Гносеологические аспекты философских проблем языкознания - Панфилов В.З.

Глава первая. ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ

§ 2. О влиянии языка на мышление, познание и культуру

Глава вторая. РОЛЬ ЕСТЕСТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ В ОТРАЖЕНИИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ И ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА

§ 2. Категории вещь, свойство и отношение в марксистско-ленинской философии и понятие языка как системы

§ 3. Роль фактора отражения действительности в формировании идеальной стороны языковых единиц различных уровней

§ 4. О некоторых аспектах соотношения лексических десигнатов и понятий

§ 5. О формах существования материальной и идеальной сторон языка

Глава третья. О НЕКОТОРЫХ УНИВЕРСАЛИЯХ ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ОБУСЛОВЛЕННЫХ ФУНКЦИЕЙ ЯЗЫКА КАК СРЕДСТВА ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ И СУЩЕСТВОВАНИЯ АБСТРАКТНОГО, ОБОБЩЕННОГО МЫШЛЕНИЯ

§ 2. Экспрессивная функция и язык как система

§ 3. Синтаксический и логико-грамматический уровни членения предложения как языковые универсалии, обусловленные структурой выражаемой им мысли

§ 4. Предикативность и модальность как языковые универсалии

§ 5. Отрицание как языковая универсалия и его роль в конституировании структуры предложения и суждения

Глава четвертая. КАТЕГОРИЯ КАЧЕСТВА В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ

§ 2. Способы выражения категории качества в языке

§ 3. К генезису категории качества и способов ее выражения в языке

Глава пятая. КАТЕГОРИЯ КОЛИЧЕСТВА В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ

§ 2. Способы выражения категории количества в языке

§ 4. Этап установления равномощности множества

§ 6. О некоторых закономерностях образования понятия и числового обозначения ’один’

§ 7. Возможность образования параллельных обозначений одного и того же числа и сравнительно-исторические исследования

§ 8. Этап «предметного» количества. Конкретный счет и конкретные количественные числительные

§ 9. Формирование понятия абстрактного количества и дальнейшее развитие количественных числительных

§ 12. Порядковое число и порядковые числительные

§ 13. Категория количества и категория грамматического числа существительных

§ 14. Категория грамматического числа в языках различных типов

§ 15. О значениях форм множественного числа и типах множеств

§ 16. К истории развития грамматической категории числа в связи с развитием категории количества

§ 17. О некоторых закономерностях развития категории количества как категории мышления и языка

Author: Панфилов В.З.

Tags: монография гносеология языкознание теория познания философский анализ

Year: 1982

Similar

Категории и законы марксистско-ленинской диалектики и язык: Сборник научно-аналитических обзоров

Философия символических форм. Том 1. Язык. (Книга света)

Основные вопросы языкознания

Философия символических форм. Том 1. Язык

Text

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
ПРОБЛЕМЫ
МАРКСИСТСКО-ЛЕНИНСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ
В. 3. ПАНФИЛОВ
ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ
ФИЛОСОФСКИХ
ПРОБЛЕМ
ЯЗЫКОЗНАНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА 1982

Монография вносит существенный вклад в разработку
ряда кардинальных проблем современного языкознания
и философии. Посвященная прежде всего гносеологическим
аспектам философских проблем языкознания, т. е. проб¬
леме язык и познание, она представляет интерес для ши¬
роких кругов лингвистов и философов, а также семиотиков,
поскольку понятие языкового знака является центральным
в этой науке. В книге оригинально разработан также ряд
проблем, исследованием которых занимаются психологи и
этнографы (генезис и развитие человеческого мышления и,
прежде всего, таких его категорий, как количество и ка¬
чество) .
Глава, в которой устанавливаются закономерности раз¬
вития категории количества, представит также интерес
для математиков, занимающихся историей развития счета.
Ответственный редактор
академик Г. В. СТЕПАНОВ
4602000000-356
042 (02)-82
КБ-61-6-1981. © Издательство «Наука», 1982 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ
Институт языкознания АН СССР публикацией данной
книги начинает серию монографий под общим названием
«Проблемы марксистско-ленинского языкознания» (ру¬
ководители д. ф. н. В. 3. Панфилов и академик Г. В. Сте¬
панов). В этой серии выйдут следующие монографии:
1) «Гносеологические аспекты философских проблем
языкознания»; 2) «Онтология языка как общественного
явления»; 3) «Взаимоотношение языка и мышления»;
4) «Классики марксизма-ленинизма о языке»; 5) «Зако¬
номерности развития языка»; 6) «Общая методология и
частные методы языкознания».
Запланированные в этой серии книги посвящаются
теоретическим и прежде всего философским вопросам
языкознания, которые, имея в виду логику развития
самого языкознания как пауки, а также социальные по¬
требности общества, представляются наиболее актуаль¬
ными для современной лингвистики и вместе с тем суще¬
ственно значимыми для других общественных наук:
для философии в связи с необходимостью дальнейшей
конкретной разработки ленинской теории отражения,
категорий диалектической логики и исторического мате¬
риализма, а также критики таких ведущих направлений
современной буржуазной философии, как лингвистиче¬
ская философия, экзистенциализм и герменевтика; для
семиотики, поскольку понятие языкового знака является
центральным в этой науке; для психологии и этнографии
в связи с проблемой генезиса и развития человеческого
мышления и др.
Подготовка этой серии монографий ведется группой
философских проблем Института языкознания с уча¬
стием сотрудников других подразделений института. Ряд
разделов монографий выполняется научными сотрудни¬
ками других академических учреждений, а также пре¬
подавателями вузов страны.
Настоящее издание, которым открывается серия, пред¬
ставляет собой значительно переработанную и расширен¬
1*
3

ную монографию того же автора, опубликованную
в 1977 г. под заглавием «Философские проблемы языко¬
знания. Гносеологические аспекты». Автор учел те заме¬
чания и пожелания, которые были высказаны в много¬
численных рецензиях, вышедших на эту книгу в отече¬
ственных и зарубежных лингвистических и философских
журналах, а также во время ее широкого обсуждения
с участием лингвистов и философов, которое состоялось
в Институте языкознания АН СССР в декабре 1978 г.
В частности, автор постарался развить и обосновать свою
точку зрения по вопросу о сущности языкового знака,
по проблеме форм существования материального и иде¬
ального в языке, где наиболее дискуссионным является
вопрос о «выносе» идеального за пределы субъекта со¬
знания в процессе общения и различных форм матери¬
альной и духовной деятельности человека, о так назы¬
ваемой материализации идеального. Этот вопрос в насто¬
ящее время обсуждается также не только в философии,
но и в психологии и кибернетике.
В главу третью добавлены новые разделы о преди¬
кативности, модальности и отрицании как языковых уни¬
версалиях. Разработка этих проблем имеет существенное
значение не только для теории предложения, но и суж¬
дения как формы мышления. В этой же главе значи¬
тельно развиты положения о синтаксическом и логико¬
грамматическом уровнях членения предложения и рас¬
смотрен вопрос об их соотношении как об одном из пара¬
метров типологического исследования языков.
По сравнению с предшествующим изданием допол¬
нены также и некоторые другие разделы книги.
В. 3. Панфилов
Г. В. Степанов

ВВЕДЕНИЕ
Большее или меньшее внимание философским проблемам
языкознания уделялось на всех этапах его развития,
начиная с античности. Особое значение разработка этих
проблем приобретает в переходные периоды, когда язы¬
кознание в целом и в особенности теоретическое языко¬
знание переживает кризисное состояние. Именно такой
этап наступил и в развитии современного языкознания
Обнаружилось, что так называемые нетрадиционные на¬
правления в языкознании (различные направления
структурализма в его последовательных формах, хом-
скианство, неогумбольдтианство в его европейской и аме¬
риканских разновидностях) не оправдали тех надежд,
которые возлагались на них их сторонниками. В настоя¬
щее время, по-видимому, едва ли кто из лингвистов
всерьез воспринимает декларации сторонников этих на¬
правлений о том, что они (направления) знаменуют
радикальную революцию в области теории и что в их
рамках будут достигнуты такие результаты в исследова¬
нии языков, которые по своей значимости можно будет
сравнить с успехами в физике после создания теории
относительности и квантовой физики. Многолетняя прак¬
тика лингвистических исследований приверженцев этих
направлений показала, что эвристическая ценность ме¬
тодов исследования, базирующихся на философских
принципах указанных направлений, оказалась весьма
скромной и что применение этих методов не привело
к открытию каких-либо новых, ранее неизвестных, фун¬
даментальных свойств языка как объективного явления.
Поэтому неизбежно возникает вопрос о научной состоя-
1 Это обстоятельство осознается и многими зарубежными линг¬
вистами. Так, в 1977 г. по материалам XI Международного линг¬
вистического конгресса (1972) был выпущен сборник «Языкозна¬
ние на распутье» (Lingvistics at the crossroads. Padova; Lake
Bluff (III), 1977); см. также: Botha R. P. On the analysis of lin¬
guistic argumentation. — In: Assessing linguistic arguments.
N. Y., 1976 и др.
5

тельности философских основ этих направлений и на¬
стоятельная необходимость в разработке философских
проблем языкознания на базе марксистско-ленинской фи¬
лософии. В настоящее время данный вопрос приобрел
особую остроту также и потому, что в последние десяти¬
летия ряд направлений современного зарубежного языко¬
знания весьма тесно сомкнулся с такими ведущими те¬
чениями современной буржуазной философии, как нео¬
позитивизм и отчасти экзистенциализм. Это следует ска¬
зать и о наиболее последовательных формах структу¬
рализма (соссюрианство, глоссематика, дескриптивная
лингвистика), и о неогумбольдтианстве в его европей¬
ской и амерпканских разновидностях. При этом нельзя
не отметить, что указанные направления получили доста¬
точно широкую поддержку и распространение также и
в советском языкознании.
Круг вопросов, связанных с разработкой философ¬
ских основ языкознания, весьма широк, и сама область
исследования еще не может считаться в достаточной сте¬
пени ясно определенной. Известно, что предметом фило¬
софии являются наиболее общие законы развития при¬
роды, человеческого общества, мышления и познания.
Исходя из этого, к числу философских проблем языко¬
знания следует отнести исследование проявлений такого
рода законов в развитии языка, как объективного явле¬
ния и познавательной деятельности человеческого мыш¬
ления, которая направлена на него. В соответствии с этим
философские проблемы языкознания могут быть подраз¬
делены на два цикла: 1) проблемы онтологии языка;
2) проблемы, характеризующие наиболее общие прин¬
ципы исследования языка, базирующиеся на тех или
иных теоретико-познавательных установках. Второй
цикл целесообразно обозначить как методологические
проблемы 2 языкознания, выделив его тем самым из дру¬
гих философских проблем языкознания.
2 Термины «философские проблемы» и «методологические проблемы»
нередко употребляются как синонимы или сближаются по их
значениям и философами, и представителями конкретных наук,
работающими в соответствующих областях. Отсутствие достаточно
четкой дифференциации этих терминов едва ли можно считать
нормальным. Поэтому автор настоящей работы и счел возможным
предложить данное выше определение термина «методологические
проблемы», рассматривая его как рабочее.
6

К онтологическому циклу философских проблем, наи¬
более актуальных для современного языкознания, отно¬
сятся: 1) роль субстанциональных моментов и систем¬
ных отношений в конституировании качественной опре¬
деленности языковых единиц всех уровней; 2) степень
самостоятельности языка как достаточно сложной иерар¬
хически организованной системы и, в частности, соот¬
ношение лингвистических и экстралингвистических фак¬
торов (мышления и общества) в образовании и разви¬
тии языка, соотношение языковой системы и языковых
функций и нек. др.; 3) проблема знаковости языковых
единиц и в особенности вопрос о том, является ли зна¬
ковой по своей природе идеальная сторона билатераль¬
ных языковых единиц, и какую роль в их конституиро¬
вании играет фактор отражения объективной действи¬
тельности, с одной стороны, и их внутрисистемные отно¬
шения, с другой.
Структуральное направление в языкознании, решая
эти проблемы, выдвинуло следующие три принципа:
1) язык есть совокупность, сеть отношений, и языковые
единицы всех уровней есть всецело продукт тех отноше¬
ний, в которых они находятся в языковой системе, так
что их качественная определенность целиком порожда¬
ется этими отношениями; 2) язык есть имманентное яв¬
ление, т. е. он не подвержен воздействию экстралингви¬
стических факторов, а поэтому при исследовании должен
рассматриваться в себе и для себя (fur sich und an sich)
и при объяснении языковых явлений не должны при¬
влекаться экстралингвистические факторы, т. е. социаль¬
ные факторы и мышление; 3) язык есть система знаков,
и в том числе знаковой природой характеризуется иде¬
альная сторона языковых единиц. При этом второй и
третий принципы есть лишь логические следствия из
первого, который, следовательно, является определяющим
в системе теоретических построений этого направления.
В философском плане такое понимание природы языка,
которое дается в первом принципе, может быть охарак¬
теризовано как антисубстанционализм, или релятивизм3,
так как здесь тем самым утверждается не только при¬
3 Панфилов В. 3. О соотношении внутр ил ингвистических и эк¬
стралингвистических факторов в функционировании и развитии
языка. — В кн.: Теоретические проблемы современного совет¬
ского языкознания. М., 1964, с. 77.
7

мат отношения над субстанцией (точнее, вещью), но и
эта последняя сводится к отношениям.
В советском языкознании структурализм по этим
принципам возник как своего рода антитеза тому направ¬
лению в языкознании, которое получило название «но¬
вое учение о языке». Для наиболее крайних представи¬
телей данного направления было характерно если не
отрицание, то недостаточный учет относительной
самостоятельности языка как общественного явления,
наличия у него внутренних законов его организации и
развития, стремление объяснить все языковые явления
и их развитие экстралингвистическими факторами, т. е.
социальными факторами и мышлением. Одной из основ¬
ных задач языкознания (и в том числе советского) явля¬
ется выработка такой концепции о языке, которая, учи¬
тывая относительную самостоятельность языка, вме¬
сте с тем показала бы и то решающее воздействие,
которое оказывает его функциональная сторона, т. е.
в конечном счете социальные факторы и мышление, на
его организацию и развитие.
Дальнейшей разработки требуют и другие вопросы
онтологии языка, которым в отдельные периоды разви¬
тия советского языкознания уделялось большое внима¬
ние, но которые в последние десятилетия почти пере¬
стали быть предметом исследования. Это — проблема за¬
конов развития языка. Известно, что данная проблема
была центральной в «новом учении о языке», где выдви¬
галась и разрабатывалась идея единства глоттогониче¬
ского процесса, наличия общих закономерностей в раз¬
витии всех языков мира и принцип стадиальности, со¬
гласно которому все языки в процессе своего истори¬
ческого развития переходят от одной стадии, т. е. от
одного качественного состояния к другому. В ходе линг¬
вистической дискуссии 1950 г. как вульгарно-социологи¬
ческий был подвергнут справедливой критике тезис
Н. Я. Марра о том, что язык претерпевает коренные
ломки-взрывы в связи со сменой общественно-экономи¬
ческих формаций, что, впрочем, логически вытекало из
принципа о надстроечном характере языка, который раз¬
делялся всеми советскими лингвистами — участниками
этой дискуссии.
Однако взамен этого критиками Н. Я. Марра было
выдвинуто не менее ошибочное положение о том, что
язык якобы развивается лишь эволюционным путем и
8

не переживает скачков в своем развитии. При этом упу¬
скалось из виду, что закон перехода количественных
изменений в качественные путем скачка — всеобщий,
в равной мере действующий и в природе, и в обществе,
и что отсутствие взрывов в ходе исторического развития
в языке не свидетельствует об отсутствии скачков, т. е.
переходов от одного качественного состояния к другому
в развитии языка, так как взрыв — быстрая смена одного
качественного состояния другим — есть лишь одна из
форм скачка, который в других случаях может осуще¬
ствляться на протяжении столетий. Поэтому нельзя счи¬
тать оправданным, что в ходе критики «нового учения
о языке» была отброшена и сама идея стадиального раз¬
вития языков, а также положение о наличии общих зако¬
номерностей и этапов в развитии всех языков, т. е. поло¬
жение о единстве глоттогонического (языкотворческого)
процесса. Это, конечно, не означает, что могут быть при¬
няты те конкретные схемы стадиального развития язы¬
ков, которые в свое время предлагались представителями
«нового учения о языке» и которые ими неоднократно
пересматривались. Здесь речь идет лишь о самом прин¬
ципе. Что же касается конкретного решения данной
проблемы, то в настоящее время для этого создались
более благоприятные условия, во-первых, потому, что
сейчас предпринимаются серьезные усилия по изучению
языка как системы с определением ее ведущих звеньев
и, во-вторых, потому, что за последние два десятилетия
достаточно далеко продвинулось изучение языков раз¬
личной типологии. Очевидно также, что для выполнения
этой задачи необходимо проводить широкие исследова¬
ния в целях установления тех экстралингвистических
факторов, которые играют роль в переходе от одной
языковой системы к другой и в особенности той роли,
которую в этих процессах играет историческое развитие
человеческого мышления. В связи с необходимостью раз¬
работки этой проблемы на первый план в настоящее
время выдвигаются следующие вопросы: место языка
среди общественных явлений; социальная обусловлен¬
ность происхождения и развития языка; исторические
типы общностей людей и язык; причины и характер
количественных и качественных изменений в языке; ка¬
чественные ступени (стадии) в развитии языка и зако¬
номерности его развития; совершенствование языка в про¬
цессе его исторического развития; диалектическое про¬
9

тиворечие между функциональным назначением языка
и системными факторами его организации как источник
постоянного процесса развития языка; соотношение линг¬
вистических и экстралингвистических факторов в раз¬
витии языка и нек. др.
Первым и основным вопросом методологического
цикла является вопрос о том, представляет ли собой язык
объективное явление, и если так, то каковы формы его
существования. Известно, что в языкознании достаточно
широко распространены взгляды, согласно которым язык
как предмет языкознания формируется исследователем,
что он есть лишь система взглядов исследователя на
речь, или что та или иная принятая исследователем
система описания и есть сам язык (подмена языка-объ¬
екта метаязыком), а выделяемые лингвистами языковые
единицы имеют чисто конвенциональный характер. Та¬
кого рода субъективно-идеалистический взгляд на при¬
роду языка, в частности, развивался С. К. Шаумяном.
Так, по мнению С. К. Шаумяна, всякий конкретный
язык «должен считаться собирательным конструктом» 4,
а под конструктами им имеются в виду «абстрактные
понятия, которые не выводимы непосредственно из на¬
шего чувственного опыта» 5. Из этого следует, что язык
есть лишь система понятий того или иного исследова¬
теля, а не некое объективно существующее явление.
Специфика языка по сравнению, например, с хими¬
ческими или физическими явлениями как предметами
исследования химии и физики состоит в том, что он дей¬
ствительно является продуктом человеческого мышления
и познания, однако в том и только в том смысле, что
в нем фиксируются (в той или иной мере) результаты
познавательной деятельности специфически человеческого
мышления, направленной на объективную действитель¬
ность. Но результаты этой абстрагирующей деятельности
человеческого мышления, будучи объективирован¬
ными в языке, предстают перед исследователем-лингви¬
стом как независимые от него явления, о которых в ходе
4 Шаумян С. К. Структурная лингвистика как имманентная теория
языка. М., 1958, с. 23. Ср. также следующее его утверждение:
«Метод структурной лингвистики может быть назван методом
постулирования лингвистических конструктов» (там же,
с. 24; разрядка наша. — В. П.).
5 Там же, с. 16.
10

познавательной деятельности, направленной на них, он
создает абстрактные понятия как своего рода метапоня¬
тия. Очевидно, что неразграничение того и другого ряда
явлений недопустимо, а в философском отношении озна¬
чает явную уступку субъективно-идеалистического харак¬
тера тем более, что язык наряду с идеальной стороной
имеет также и материальную сторону.
От того, как решается вопрос об объективности суще¬
ствования предмета исследования, зависит решение ко¬
ренного методологического вопроса о критериях истин¬
ности научного знания. В структуральном направлении
языкознания (и не только языкознания) широкое рас¬
пространение получило положение о том, что должна
быть принята любая система описания языка, если она
удовлетворяет требованию быть внутренне непротиворе¬
чивой, последовательной, вытекающей из принятых ак¬
сиом, и простоты (экономности) и даже элегантности!
При этом, поскольку сам предмет исследования, т. е.
язык, рассматривается лишь как система лингвистиче¬
ских конструктов, созданных исследователем, вопрос
о том, соответствует ли то или иное описание самому
языку, теряет всякий смысл. Так, например, тем же
С. К. Шаумяном был сформулирован в качестве основ¬
ного методологического принципа так называемый прин¬
цип консеквентности, который гласит: «В рамках
данной теории невозможно допускать ло¬
гические противоречия, поэтому, приняв
те или иные положения теории за истин¬
ные, мы обязаны считать истинными и все
вытекающие из данных положений след¬
ствия, независимо от того, подтвержда¬
ются ли эти следствия эмпирическими
фактами или нет»6. Нетрудно видеть, что этот
методологический принцип есть не что иное, как лишь
несколько модифицированный принцип экономии мыш¬
ления Маха и Авенариуса, в свое время подвергнутый
В. И. Лениным уничтожающей критике в его классиче¬
ской работе «Материализм и эмпириокритицизм». Логи¬
ческим следствием охарактеризованной выше трактовки
проблемы о критериях истинности лингвистических (или
других) исследований является принцип эпистемологи-
* Шаумян, С, К, О сущности структурной лингвистики. —ВЯ,
1956, № 5, с. 46.
И

ческого плюрализма, множественности знания (теорий).
И. А. Мельчук формулирует это положение следующим
образом: «...вообще нет оснований исключать такую
ситуацию, когда некоторое явление в том или ином кон¬
кретном языке может быть описано по-разному, причем
все описания оказываются — в рамках принятой системы
понятий — одинаково адекватными и (более или менее)
одинаково экономными. В такой ситуации строго до¬
казать (в точном смысле слова) неприемлемость одной
трактовки или полное превосходство другой, не меняя
исходную frame of reference, абсолютно невоз¬
можно7. И далее: «Оказавшись перед возможностью
альтернативного описания... исследователь — прежде чем
пытаться доказать неприемлемость одного и преиму¬
щество другого решения — должен выяснить, не имеет ли
здесь место принципиальная неединственность трактовки,
т. е. не являются ли альтернативные способы описания
формально эквивалентными (в рамках принятой им си¬
стемы понятий и средств) и одновременно — приблизи¬
тельно одинаково простыми. При наличии подобной си¬
туации надо либо менять исходную систему понятий
(добавлять новые критерии или требования и т. п.),либо
смириться с невозможностью строго доказать необходи¬
мость какой-то одной трактовки» 8. Все эти рассуждения
о критериях истинности (правильности) описания и
эпистемологическом плюрализме идут в русле логического
позитивизма и глоссематики, наиболее близкой к нему
из всех других направлений структурализма.
Данная трактовка вопроса о критерии истинности
лингвистических исследований дополняется также поло¬
жением, что решающее условие прогресса научного зна¬
ния есть создание метаязыка науки. Так, например, по
мнению Ю. Д. Апресяна, для современной семантики
центральной является «проблема семантического языка,
который в действительности является ее
единственным предметом... Поэтому эволюция
от понятия семантики как науки о значении слова к по¬
нятию семантики как науки о семантических языках —
7 Мельчук И. А. К проблеме выбора описания при неединствен¬
ности морфологических решений. — В кн.: Фонетика. Фонология.
Грамматика. К семидесятилетию А. А. Реформатского. М., 1971,
с. 211.
• Там же, с. 219.
12

реальный прогресс в лингвистике» (разрядка наша. —
В, П.) 9. Связь этого положения с основным тезисом
одного из направлений неопозитивизма — лингвистиче¬
ской философией в том, что язык есть единственная дан¬
ная человеку реальность, подлежащая философскому
анализу, совершенно очевидна.
Непротиворечивость и последовательность описания,
действительно, есть необходимые условия его истинности.
Однако его логическая правильность не составляет д о-
статочного условия его истинности. Последним явля¬
ется его объективность, т. е. наличие соответствия опи¬
сания самому объекту — языку, соответствия, устанавли¬
ваемого в процессе практики. «Точка зрения жизни,
практики, — писал В. И. Ленин, — должна быть первой
и основной точкой зрения теории познания» 10. Поэтому
выработка методов исследования языка, которые бы по¬
зволяли устанавливать, соответствует ли та или иная
лингвистическая теория языку как объективному явле¬
нию, всегда была и остается одной из основных задач
языкознания, а в связи с этим приобретает особую акту¬
альность проблема соотношения методологии и методов
лингвистического исследования. В частности, одним из
важных аспектов этой проблемы является вопрос о роли
формальных методов исследования языка в их соотно¬
шении с содержательным анализом, вопрос о пределах
применимости и эвристической ценности формальных ме¬
тодов в языкознании. Он приобретает существенное зна¬
чение также и в связи с прикладными задачами языко¬
знания — созданием искусственных языков для машин¬
ной обработки информации, алгоритмов машинного пере¬
вода и др. Что касается задачи создания языков науки
и в том числе метаязыка лингвистики, то, во-первых,
не отрицая важности этой задачи, нет оснований припи¬
сывать ее выполнению решающую роль в прогрессе
науки и в том числе языкознания; а во-вторых, есте¬
ственные языки уже включают в себя метаязыки, выра¬
ботанные для описания языка-объекта, к области кото¬
9 Апресян Ю. Д. Эволюция понятия «лингвистическая семантика».
В кн.: Материалы Всесоюзной конференции по общему языкозна¬
нию. Самарканд, 1966, с. 38—39. См. также: Мельчук И. А.
Формализация языка лингвистики. — В кн: Материалы к кон¬
ференции «Взаимодействие искусственных и естественных язы¬
ков». М., 1972, с. 2.
19 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 145.
13

рых, например, относится вся лингвистическая термино¬
логия (язык, слово, предложение и т. п.), и речь может
идти лишь о дальнейшем ее усовершенствовании.
Таков далеко не полный перечень тех философских
проблем, которые мы обозначили как методологические.
Однако круг философских проблем языкознания не
ограничивается двумя выделенными выше циклами, что
связано со спецификой языка как объективного явления.
Язык в широком смысле этого слова, включая не только
естественные человеческие языки, но и всякого рода ис¬
кусственные (вспомогательные знаковые системы, исполь¬
зуемые в науке, технике и т. п., созданные учеными
вспомогательные языки типа эсперанто и др.), представ¬
ляет собой необходимое средство осуществления и суще¬
ствования абстрактного, обобщенного мышления и рацио¬
нальной ступени человеческого познания, направленного
на объективную действительность, человеческое обще¬
ство, само человеческое мышление и позпапие. В языке,
в его лексических и грамматических значениях, в той
или иной степени фиксируются результаты человеческого
познания. История развития языков, их лексических зна¬
чений и грамматических категорий так или иначе отра¬
жает историческое развитие человеческого мышления и
познания. Именно поэтому В. И. Ленин называл историю
языка наряду с историей отдельных паук, умственного
развития ребенка и животных в числе тех областей, из
которых должна сложиться теория познания и диалек¬
тика. Таким образом, исследование роли языка в позна¬
вательной деятельности человеческого мышления, его
роли в отражении объективной действительности и в этой
связи проблемы языкового знака, развития языка и в осо¬
бенности языковых значений и категорий как отражения
развития познания и его категорий (качество, коли¬
чество, пространство, время и т. п.) является
необходимым компонентом исследования законов разви¬
тия человеческого мышления и познания, составной
частью теории познания любой философской системы.
Именно этот круг философских проблем яз ы к о з н а-
ния, который вместе с тем включается в гносеологию
как один из разделов собственно философии прежде
всего и рассматривается в данной монографии.
Этот же цикл проблем в настоящее время является
той областью, где обнаруживаются наиболее тесные связи
между некоторыми современными зарубежными направ¬
14

лениями в языкознании и философии, связи такого ха¬
рактера, когда философские направления опираются на
те лингвистические данные, которые получают соответ¬
ствующие направления в языкознании, а последние в свою
очередь используют в качестве философской базы эти
направления в философии. Так, например, положение
о языке как феномене, характер которого определяет
тип мышления его носителей и результаты познаватель¬
ной деятельности человека, объединяет лингвистическую
философию с неогумбольдтианством, структурализмом и
т. д. Поэтому разработка названных выше проблем сего¬
дня имеет важное значение как для философии, так
и для языкознания (также семиотики). Вместе с тем
исследование названных выше аспектов языка дает воз¬
можность выявить и некоторые общие законы развития
языка — одного из наиболее специфических обществен¬
ных явлений, т. е. его некоторые онтологические харак¬
теристики, представляющие собой проявление наиболее
общих законов развития природы, человеческого обще¬
ства, познания и мышления. В частности, в настоящей
монографии дается анализ понятий языка как системы,
ее соотношения с языковыми функциями, той роли, ко¬
торую играют системные отношения в формировании
качественной определенности языковых единиц и пре¬
жде всего языковых значений и т. д.
Существующие в современном языкознании направ¬
ления отличаются друг от друга не только по тем обла¬
стям исследования, которым оказывается в них преиму¬
щественное внимание, не только по тем конкретным ме¬
тодам исследования, которые в них используются, но
между ними нередко имеются глубокие принципиальные
различия, различия в их философских основах11. По¬
этому утверждение некоторых лингвистов о единстве
всей современной лингвистики не только лишено каких-
либо оснований, но и помешает ее дальнейшему про¬
грессу, который может быть достигнут посредством не
эклектического объединения всех этих направлений,
а критического преодоления свойственных им односто-
ровностей, абсолютизации роли тех или иных лингвисти¬
ческих и экстралингвистических факторов, выявления
11 См. об этом: Философские основы зарубежных направлений
в языкознании. М., 1977.
15

«рациональных зерен» в каждом из них. Существенную
роль в этом может также сыграть критический анализ
философских основ данных направлений, разработка ко¬
ренных проблем языкознания па базе диалектического и
исторического материализма. Автор будет считать свою
задачу выполненной, если он в какой-то степени способ¬
ствовал этому, написав настоящую монографию.
В заключение несколько слов о термине «философские
проблемы языкознания».
В английском языке есть три составных термина,
которыми обозначается область исследования, имеющая
отношение и к философии, и к языкознанию: philosophy
of language, linguistic philosophy и philosophy of lingui¬
stics 12, что на русский язык соответственно переводится
как «философия языка», «лингвистическая философия»
и «философия языкознания». Термином «лингвистиче¬
ская философия» обозначается одно из направлений нео¬
позитивистской философии, согласно основному положе¬
нию которой язык есть единственная данная человеку
реальность, и вся совокупность философских проблем
может быть решена посредством логико-лингвистического
анализа языковых единиц и речевых произведений (слов,
словосочетаний, предложений и т. п.). Ясно, что было бы
нецелесообразно употреблять этот термин применительно
к той области исследования, которая рассматривается
в настоящей работе. Нам не кажется также правомерным
использование здесь и термина «философия языка», ко¬
торый получил широкое хождение среди советских языко¬
ведов и отчасти философов. Этот термин, по-видимому,
возник при переводе немецкого термина Sprachphiloso-
phie, а не английского philosophic of language. Однако
немецкий термин скорее следовало бы перевести на рус¬
ский язык как «философия о языке», а не «философия
языка». Очевидно, что говорить о философии языка
как объективно существующего явления в такой же мере
неправомерно, как например, о философии камня
или стула, или микромира и макромира. Если обратиться
к другим аналогичным областям человеческого знания,
то мы увидим, что в соответствующих случаях, когда
12 См. анализ этих терминов в работах: Vendler Z. Summary: Lin¬
guistics and the a p r i о г i. — In: Philosophy and linguistics.
London, 1971; Parret H. Discussing language. The Hague — Pa¬
ris, Mouton, 1974 (в разделе, принадлежащем Ж. Буверессу).
16

речь идет о выявлении наиболее общих закономерностей
исследуемых ими объектов и закономерностей их позна¬
ния, говорят о философских проблемах биологии или
физики и т. п., или философских проблемах естество¬
знания в целом, но не о философии живого или фило¬
софии макромира и микромира. Имея в виду эти обстоя¬
тельства, мы используем в настоящей работе термин
«философские проблемы языкознания», а не «философия
языка» 13. Что касается русского эквивалента английского
термина (philosophy of linguistics «философия языкозна¬
ния»), также используемого некоторыми советскими ав¬
торами 14, то он прежде всего ассоциируется с разделом
метатеории у таких авторов, как Рассел, Витгенштейн и
Карнап. Поэтому, хотя термин «философия языкознания»
сам по себе (т. е. по его внутренней форме) и не вызы¬
вает возражений, мы также не сочли возможным исполь¬
зовать его в настоящей работе.
13 В недавно вышедшей работе Е. Альбрехта (Albrecht Е. Sprache
und Philosophic. Berlin, 1975) в том же значении используются
аналогичные по своей внутренней форме термины на немецком
языке: «die philosophischen Probleme der Sprachtheorie» и «die
philosophischen Probleme der Sprache». Кроме того, ее автор упот¬
ребляет и термины «die Sprachphilosophie», и «die Philosophie
dor Sprache», которые имеют у него два значения: 1) философские
проблемы языкознания и 2) лингвистическая философия. См.
также: Albrecht Е. Bestimmt die Sprache unset Weltbild? Zur
Kritik der gegenwartigen burgerlichen Sprachphilosophie. Ber¬
lin, 1972.
14 А. С. Мельничук, используя его как синоним термину «философ¬
ские проблемы (вопросы) языкознания», отмечает вместе с тем,
что он «может иметь и особое значение, касающееся философского
осмысления роли и задач языкознания, его места в общей сис¬
теме наук»: (см., например: Мельничук А. С. Философские воп¬
росы языкознания — ВЯ, 1975, № 5, с. 12).
2 В. 3. Панфилов

Глава первая
ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ
ПРОБЛЕМЫ ВЗАИМООТНОШЕНИЯ
ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ1
§ 1. Проблема взаимоотношения языка,
мышления, познания
в неогумбольдтианском языкознании,
в неопозитивистской философии
и некоторых направлениях семиотики
Связь языка и мышления, их взаимодействие признается
в самых различных лингвистических и философских на¬
правлениях. Однако вопрос о характере этой связи,
о роли, которую играет каждое из этих явлений в про¬
цессе их взаимодействия, продолжает оставаться дис¬
куссионным и решается с принципиально различных
позиций. Между тем от того, как решается вопрос о ха¬
рактере связи языка и мышления, зависит не только
научная концепция о сущности языка и мышления,
о сущности человеческого познания, но это имеет прин¬
ципиальное значение и при решении проблемы о статусе
культуры человеческого общества, о факторах, опреде¬
ляющих ее развитие.
Культура в широком смысле этого слова определяется
как совокупность материальных и духовных ценностей
общества и подразделяется на материальную и духов¬
ную. Как совокупность материальных и духовных цен¬
ностей общества она опосредована мыслительной дея¬
тельностью человека, в связи с чем в этом смысле воз¬
никает вопрос о ее зависимости от мышления. Поскольку
же человеческое мышление так или иначе взаимодей¬
ствует с языком, неизбежным становится и вопрос о ха¬
рактере взаимоотношения, языка мышления, познания
1 См. также: Панфилов В. 3. Культура, мышление и язык. — Док¬
лады советских социолингвистов на VIII всемирном социологи¬
ческом конгрессе. М., 1974, с. 22—33; Он же. Язык, мышление,
культура. — ВЯ, 1975, № 1, где изложены основные принци¬
пиальные положения настоящей главы.
18

и культуры, который имеет принципиальное значение
для широкого круга общественных наук: философии,
социологии, этнографии, языкознания и др., предметом
исследования которых являются названные выше яв¬
ления.
Тот факт, что мышление манифестируется посред¬
ством многочисленных языков, существенно отличаю¬
щихся друг от друга по своему грамматическому строю,
совокупности значений, зафиксированных в их лексике и
грамматических формах, послужило основанием для тео¬
рий, согласно которым язык является определяющим
фактором по отношению к мышлению, его познаватель¬
ной деятельности, а следовательно, и культуре.
В той или иной форме такого рода теории развива¬
лись в некоторых направлениях языкознания и семио¬
тики, а также философии и социологии. В языкознании
эта точка зрения была детально разработана пеогумбольд-
тианством в двух его разветвлениях — американском и
европейском.
Концепция В. Гумбольдта о взаимоотношении языка
и мышления характеризуется следующими основными
моментами. В. Гумбольдтом впервые в достаточно отчет¬
ливой форме было сформулировано положение о том, что
язык есть не только средство общения, но и необходимое
условие осуществления процессов абстрактного, обобщен¬
ного мышления. «Умственная деятельность — совершенно
духовная, глубоко внутренняя и проходящая бесследно
посредством звука речи материализуется и становится
доступной для чувственного восприятия. Деятельность
мышления и язык представляют поэтому неразрывное
единство. В силу необходимости мышление всегда свя¬
зано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности и
представление не может превратиться в понятие. Нераз¬
рывная связь мышления, органов речи и слуха с языком
обусловливается первичным и необъяснимым устройством
человеческой природы»2. В. Гумбольдт подчеркивает
далее, что мышление «про себя» также может происходить
только с помощью языка. Так, он пишет: «Даже и не ка¬
саясь потребностей общения людей друг с другом, можно
а Humboldt W. Uber die Kawi-Sprache auf der Insel Java, nebst
einer Einlei tung fiber die Verschiedenheit des menschlichen Sprach-
baues und ihren Einflu В auf die geistige Entwickelung des Men-
schengeschlechts. I. Belrin, 1836, S. LXVI.
2е
19

утверждать, что язык есть обязательная предпосылка
мышления и в условиях полной изоляции человека»3.
Однако ему же принадлежит положение, что в неразрыв¬
ном единстве, которое образуют язык и мышление, опре¬
деляющая роль принадлежит языку. «Язык, — писал
он, — есть орган, образующий мысль» 4.
Из тезиса о том, что язык оказывает решающее воз¬
действие на мышление, является основным фактором, опре¬
деляющим его характер, его становление и развитие,
неизбежно следует вывод, что язык определяет также ха¬
рактер познавательной деятельности человеческого мыш¬
ления, ее результаты в целом, т. е. мировоззрение.
Хотя точке зрения В. Гумбольдта по этому вопросу свой¬
ственны и известные противоречия и колебания, он пи¬
шет: «Но в образовании и употреблении языка находит
свое выражение характер субъективного восприятия
предметов. Возникающее на основе этого восприятия слово
не есть простой отпечаток предмета самого по себе, но
его образ, который он создает в душе. Так как ко всякому
объективному восприятию неизбежно примешивается
субъективное, то каждую человеческую индивидуальность,
независимо от языка, можно считать носителем особого
мировоззрения. Само его образование осуществляется
посредством языка, так как слово в противоположность
душе превращается в объект всегда с примесью собствен¬
ного значения и таким образом привносит новое своеобра¬
зие. Но в этом своеобразии, так же как и в речевых зву¬
ках, в пределах одного языка наблюдается всепроникаю¬
щая тождественность, а так как к тому же на язык одного
народа воздействует однородное субъективное начало,
то в каждом языке оказывается заложенным свое миро¬
воззрение. Если звук стоит между предметом и челове¬
ком, то весь язык в целом находится между человеком
и воздействующей на него внутренним и внешним обра¬
зом природой... Так как восприятие и деятельность че¬
ловека зависят от его представлений, то его отношение
к предметам целиком обусловлено языком. Тем же самым
актом, посредством которого он из себя создает язык, он
отдает себя в его власть; каждый язык описывает вокруг
народа, которому он принадлежит, круг, из пределов ко¬
3 Там же, с. LXIX.
4 Там же, с. LXVI.
20

торого можно выйти только в том случае, если вступаешь
в другой круг» 5.
Эти положения концепции В. Гумбольдта о языке как
факторе, определяющем характер человеческого мышле¬
ния, его познавательной деятельности и мировоззрения,
получили дальнейшее развитие в американской этно¬
лингвистике (американском направлении неогумбольдти-
анства) и в европейском направлении неогумбольдтиан-
ства. Одной из причин, способствовавших возникнове¬
нию этого направления в американском языкознании, не¬
сомненно послужило то, что изучение языков американ¬
ских индейцев, проводившееся в широких масштабах
американскими лингвистами, выявило, что данные языки
значительно отличаются по своему грамматическому
строю и лексическому составу от индоевропейских, быв¬
ших доселе основным предметом исследования языкове¬
дов. Уже один из основоположников научного изучения
индейских языков Ф. Боас отмечал, что «языки разли¬
чаются не только по характеру составляющих их фоне¬
тических элементов и по звуковым группам, но также
и по группам идей, находящих выражение в фиксирован¬
ных фонетических группах»6. Исследованием индейских
языков занимались также Э. Сепир и Б. Уорф — осново¬
положники американского направления пеогумбольдти-
анства, известного как гипотеза лингвистической относи¬
тельности Сепира—Уорфа. Сущность взглядов Э. Сепира
по данному вопросу характеризует следующее его выска¬
зывание, впоследствии взятое Б. Уорфом в качестве эпи¬
графа к одной из его основных работ по этой проблеме
(«Отношение норм поведения и мышления к языку»):
«Люди живут не только в объективном мире вещей и не
только в мире общественной деятельности, как это обычно
полагают; они в значительной мере находятся под влия¬
нием того конкретного языка, который является средст¬
вом общения для данного общества. Было бы ошибочным
полагать, что мы можем полностью осознать действи¬
тельность, не прибегая к помощи языка, или что язык
является побочным средством разрешения некоторых
частных проблем общения и мышления. На самом же деле
«реальный мир» в значительной степени бессознательно
6 Там же, с. LXXIV—LXXV.
e Boas F. Handbook of American Indian Languages. Pt 1. Washing¬
ton, 1911, c. 24.
21

строится на основе языковых норм данной группы... Мы
видим, слышим и воспринимаем так или иначе те или
другие явления главным образом благодаря тому, что
языковые нормы нашего общества предполагают данную
форму выражения». Эти взгляды Э. Сепира получили свое
дальнейшее развитие прежде всего в работах Б. Уорфа,
а затем А. Хаймса и др.
Гипотеза Сепира—Уорфа выдвигает следующие основ¬
ные положения. Во-первых, утверждается, что язык опре¬
деляет характер (тип) мышления, сам его логический
строй. Так, говоря о соотношении грамматического строя
языка и процесса логического мышления, Б. Уорф пишет:
«Было установлено, что оспова языковой системы любого
языка (иными словами, грамматика) не есть просто ин¬
струмент для воспроизведения мыслей. Напротив, грам¬
матика сама формирует мысль, является программой и
руководством мыслительной деятельности индивидуума,
средством анализа его впечатлений и их синтеза. Форми¬
рование мыслей — это не независимый процесс, строго ра¬
циональный в старом смысле этого слова, но часть грам¬
матики того или иного языка и различается у различных
народов в одних случаях незначительно, в других —
весьма существенно, так же как грамматический строй
соответствующих народов» 7
Иначе говоря, гипотеза Сепира—Уорфа отрицает об¬
щечеловеческий характер мышления, наличие общего для
всех людей логического строя мышления.
Во-вторых, согласно этой гипотезе характер познания
действительности зависит от того, на каких языках мыс¬
лят познающие субъекты, так что при коренных разли¬
чиях языков, которыми они пользуются, процесс их по¬
знавательной деятельности и его результаты также будут
существенно отличаться друг от друга. «Мы расчленяем
природу в направлении, подсказанном нашим родным
языком, — пишет Б. Уорф. Мы выделяем в мире явлений
те или иные категории и типы совсем не потому, что они
(эти категории и типы) самоочевидны; напротив, мир
предстает перед нами как калейдоскопический поток
впечатлений, который должен быть организован нашим
сознанием, а это значит в основном — языковой системой,
хранящейся в нашем сознании. Мы расчленяем мир, ор¬
7 Уорф Б. Наука и языкознание. — В кн.: Новое в лингвистике,
I. М., 1960, с. 174.
22

ганизуем его в понятия и распределяем значения так,
а не иначе в основном потому, что мы участники согла¬
шения, предписывающего подобную систематизацию. Это
соглашение имеет силу для определенного языкового кол¬
лектива и закреплено в системе моделей нашего языка» 8.
В связи с высказыванием Б. Уорфа следует сразу же
заметить, что сегментацию, расчленение мира в процессе
абстрактного познания неправомерно ставить в полную
зависимость от языка хотя бы уже потому, что расчлене¬
ние действительности осуществляется на уровне чувствен¬
ного познания не только у людей, но и у животных, не
обладающих языком, что проявляется в так называемом
опредмечивании ощущений, в такой характерной особен¬
ности восприятия, как его целостность — та или иная
совокупность ощущений объединяется в одном образе
восприятия как результат воздействия различных свойств
какого-либо отдельного предмета. Эта характерная осо¬
бенность восприятия в психологии определяется следую¬
щим образом: «... объект восприятия, будучи комплекс¬
ным раздражителем, обладающим разными признаками
и состоящим из разных частей, воспринимается все же
как единое целое. Компоненты этого целого могут дей¬
ствовать или одновременно, или последовательно (одно¬
временные и последовательные раздражения)... Во всех
этих случаях комплексный раздражитель выступает
все же как единое целое» 9.
Логическим следствием из положения о полной зави¬
симости характера познания действительности от языка
является третий принцип гипотезы Сепира—Уорфа, со¬
гласно которому человеческое познание не имеет объек¬
тивного, общезначимого характера. Б. Уорф формулирует
его как принцип относительности. «Мы сталкиваемся,
таким образом, с новым принципом относительности, —
8 Там же, с. 174—175, см. также с. 190. Нельзя нс отметить почти
текстуальное совпадение этих высказываний Б. Уорфа о потоке
впечатлений, или ощущений, которые мы получаем от действи¬
тельности, и их сегментации, организации благодаря языку с выс¬
казываниями Маха п других позитивистов о потоке ощущений
и их организации субъектом в комплексы ощущений.
9 Психология. Под ред. А. А. Смирнова и др. М., 1956, с. 145—146.
Существенно при этом, что у человека в некоторых патологи¬
ческих случаях целостность восприятия может нарушаться без
каких-либо нарушений его способности к абстрактной мысли¬
тельной деятельности.
23

пишет он, — который гласит, что сходные физические
явления позволяют создать сходную картину вселенной
только при сходстве или по крайней мере при соотноси¬
тельности языковых систем» 10.
Как мы видим, отождествление языка и мышления,
содержательной стороны языковых единиц и содержания
человеческого сознания приводит Б. Уорфа и его после¬
дователей к выводам философского (гносеологического)
значения. Философские позиции этих авторов могут быть
определены как агностицизм, а точнее говоря, как своего
рода лингвистический агностицизм или идеализм.
Вместе с тем нельзя не отметить, что взгляды Б. Уор¬
фа на связь языка и мышления не лишены противоре¬
чий. Так, он считает, например, возможным процесс мыш¬
ления без языка: «Мои собственные наблюдения дают
мне право утверждать, что язык, несмотря на его огром¬
ную роль, напоминает в некотором смысле внешнее
украшение более глубоких процессов нашего сознания,
которые уже наличествуют, прежде чем возникнет любое
общение, происходящее при помощи системы символов
или сигналов, и которые способны моментально создать
такое общение (хотя оно и не будет истинным соглаше¬
нием) без помощи языка или системы символов. Я упо¬
требляю здесь слово «внешний» (superficial) в том же
смысле, в каком все химические реакции могут быть
названы внешними по отношению к внутриатомным, или
электронным, процессам. Однако никто не сделает из
этого вывода, что химия не важна; в самом деле, суть
этого высказывания в том, что наиболее внешнее может
быть в действительности наиболее важным» н.
Если согласиться с Б. Уорфом, что язык есть нечто
внешнее по отношению к глубинным процессам сознания,
то в таком случае остается неясным, как язык может
10 Уорф Б. Указ, соч., с. 175. Аналогия между принципом относи¬
тельности в теории А. Эйнштейна, согласно которому простран¬
ственные величины объектов и скорость течения времени зави¬
сят от величины скорости данной движущейся системы, и прин¬
ципом зависимости «картины мира» от характера языка, как это
декларирует Б. Уорф и другие представители этого направления,
не имеет сколько-нибудь существенных оснований хотя бы уже
потому, что в первом случае речь идет о закономерностях самой
объективной действительности, а во втором — о процессах поз-
знания объективной действительности субъектом.
11 Там же, с. 190—191.
24

оказывать определяющее влияние на мышление. Анало¬
гия: язык — мышление, химические процессы — внутри¬
атомные процессы никак не может подкрепить указан¬
ного положения Б. Уорфа.
В другом месте он утверждает, что язык отражает мас¬
совое мышление и изменяется в связи с его изменением
(см. ниже), т. е. активная роль в соотношении «язык —
мышление» отводится уже не первому, а второму его
члену.
Основные положения европейского неогумбольдтиан-
ства (Л. Вайсгербер, Г. Гольц, Г. Ипсен, П. Гартман
и др.) по вопросу о соотношении языка, с одной стороны,
мышления и познания, с другой стороны, во всем сущест¬
венном оказываются весьма близкими к гипотезе Се¬
пира—Уорфа, о чем, например, свидетельствует следую¬
щее высказывание Л. Вайсгербера: «Дело не только
в том, что явления прокладывают себе путь к восприятию,
но существенно и как они представлены сознанию. В этом
и заключается сфера языкового воздействия: вычленение,
разделение, упорядочение, оценка — это и есть средства
духовного преобразования, которые определяют путь от
мира «вещей» к миру познанного бытия. Так же и суж¬
дению, которое скрыто содержится в каждом таком вос¬
приятии и осознании явлений, придают определенную
направленность заранее данные языковые средства» 12.
В этом направлении неогумбольдтианства13 язык также
рассматривается не как орудие, средство осуществления
мышления, в той или иной степени адекватно отражаю¬
щего объективную действительность, а как некий проме¬
жуточный мир (Zwischenwelt, иначе Wirklichkeit) ме¬
жду объективной действительностью (AuBenwelt, иначе
Sein, Realitat) и мышлением, сознанием (Innenwelt, иначе
BewuBtsein), характер которого определяет тип мышле¬
ния, так что мышление каждого народа имеет чисто на¬
12 Weisgerber L. Von den Kraften der deutschen Sprache III. — Die
Muttersprache im Aufbau unserer Kultur, 2. Aufl. Dusseldorf,
1957, S. 35.
13 Weisgerber J. L. Muttersprache und Geistesbildung. Gottingen,
1929; Idem. Die Sprache unter den Kraften des menschlichen Da-
seins. Dusseldorf, 1949; Idem. Vom Weltbild der deutschen Sprache.
Dusseldorf, 1950; Idem. Das Gesetz der Sprache. Heidelberg, 1951;
Idem. Verschiebungen in der sprachlichen Einschatzung von Mensc-
hen und Sachen. К din — Opladen, 1958 и др.
25

циональные черты, и его развитие целиком определяется
имманентным развитием национального языка.
Для Вайсгербера язык есть «первичная действитель¬
ность», и человек по существу познает не объективную
действительность, существующую вне и независимо от
него, а тот язык, носителем которого он является. Ни
одна из различаемых Вайсгербером ступеней человече¬
ского познания — чувственная и рациональная (причем
вторая рассматривается как совершенно независимая от
первой) — не дает, по его мнению, объективного знания
о действительности; каждый народ имеет специфическую
«картину мира», характер которой определяется тем язы¬
ком, носителем которого он является.
Положение о субъективности человеческого знания
тесно увязывается Вайсгербером с принципом произволь¬
ности языкового знака — этот последний, по его мнению,
есть своего рода результат «произвола духа» и своей иде¬
альной стороной не отражает объективной действитель¬
ности.
Во многом опираясь в своих философских принципах
на философию символических форм Э. Кассирера, Л. Вайс-
гербер и здесь следует за ним. «Однако символические
знаки, — писал Э. Кассирер, — которые предстают перед
нами в языке, в мифе, в искусстве не только есть нечто,
необходимое, чтобы затем сверх этого бытия получить
еще определенное значение, но, наоборот, в них возни¬
кает всякое бытие только из значения. Их (знаков. —
В. П.) содержание целиком и полностью поглощается
в функции означающего. Сознание наличествует, чтобы
схватить целое в отдельном, а не само отдельное, кото¬
рое должно быть дано как таковое; в самом сознании
создаются определенные конкретно-мыслительные содер¬
жания как выражения определенных комплексов значе¬
ний» 14.
Если учесть, что, отождествляя язык и мышление, со¬
держательную сторону языковых единиц и содержание
человеческого сознания, Л. Вайсгербер по существу не
выделяет понятие как что-то существующее наряду с язы¬
ковыми значениями, то положение о произвольности иде¬
альной стороны языковых единиц не может не привести
его к выводу о субъективности человеческого познания
14 Cassirer Е. Philosophic der symbolischen Formen. T. I. Berlin.
1923, S. 42.
26

вообще, к отрицанию того, что в процессе познания чело¬
век с той или иной степенью адекватности отражает объ¬
ективную действительность, существующую вне и незави¬
симо от него 15.
Общие принципиальные установки с этими двумя на¬
правлениями неогумбольдтианства имеет то течение в се¬
миотике, которое рассматривает естественные (и искус¬
ственные) языки как модель мира, однозначно определи
ющую познавательную деятельность человека, пли
утверждает, что та или иная научная теория и вообще че¬
ловеческое знание есть лишь система знаков.
Эти направления в языкознании и семиотике идут
в общем русле с экзистенциалистской герменевтикой10
и двумя основными течениями философии неопозити¬
визма — общей семантикой и лингвистической филосо¬
фией, общим для которых является тезис о языке как
единственной данной человеку реальности. Но особую
близость с неогумбольдтианством и рассмотренным выше
течением семиотики обнаруживают указанные направле¬
ния неопозитивизма. Представители этих направлений
объявляют язык единственным предметом исследования
философии. По их мнению, философские проблемы воз¬
никают в результате непонимания языка, его неправиль¬
ного употребления, и для их решения достаточно описать
фактическое употребление языка, связанное с этими проб¬
лемами. Как чисто языковая рассматривается ими и проб¬
лема человеческого знания вообще и вопрос об его истип-
пости, в частности. «Тот факт, — утверждает Л. Витгеп-
штейп, — что мир есть мой мир, проявляется в том, что
границы языка (единственного языка, который пони¬
маю я) означают границы моего мира» 17. Далее, если вна¬
чале Л. Витгенштейн исходил из того, что язык так или
иначе отражает действительность, то в последующем ос¬
новным тезисом лингвистической философии становится
16 Критический анализ теории Л. Вайсгербера дается также в ра¬
ботах: Ермолаева Л. С. Неогумбо л ьдтианское направление
в современном буржуазном языкознании. — В кн.: Проблемы
общего и частного языкознания. М., 1960; Гухман М. М. Лин¬
гвистическая теория Л. Вейсгербера. — В кн.: Вопросы теории
языка в современной зарубежной лингвистике. М., 1961; Чес¬
ноков П. В. Неогумбольдтианство. — В кн.: Философские ос¬
новы зарубежных направлений в языкознании. М., 1977.
1в Ильенков Э. В. Гегель и герменевтика. — ВФ, 1974, № 8.
17 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958, с. 81.
27

противоположное утверждение о том, что язык вообще не
отражает действительность 18.
Гипотеза Сепира—Уорфа была подвергнута критике
и в том числе в американской лингвистике19. Вместе
с тем она получила поддержку, и после смерти Б. Уорфа
(1941) были предприняты попытки ее дальнейшего обо¬
снования и развития. Д. Хаймс, принимая принцип лин¬
гвистической относительности Б. Уорфа, дополнил его
принципом функциональной относительности языков, со¬
гласно которому между языками существует различие
в характере их коммуникативных функций20. Однако если
Б. Уорф полагал, что языковые различия являются при¬
чиной различий в мировоззрении, культуре и характере
мышления носителей соответствующих языков, то
Д. Хаймс считал, что различия в использовании языка
обусловлены социальными факторами и в том числе от¬
ношением носителей языка к его использованию. Другой
американский социолингвист У. Брайт предпринял по¬
пытку установить корреляцию между социальной диф¬
ференциацией языка и структурными, и функциональ¬
ными различиями его социальных подразделений. Рас¬
сматривая в этой связи семантические различия кастовых
диалектов (брахманского и небрахманского) тамильского
языка, У. Брайт пытался увязать их с различием «по¬
знавательной ориентации» носителей данных диалектов21.
Гипотеза Сепира—Уорфа получила довольно широкий ре¬
зонанс и вне лингвистики. Характерно в этом отношении
следующее высказывание писателя Бернара Дадье (Берег
18 См. подробнее: Albrecht Е. Bestimmt die Sprache unser Welt-
bild? Zur Krilik der gegenwartigen biirgerlichen Sprachphilosop-
hie. Berlin, 1972, S. 41—48, 72—101.
19 См., например: Блэк M. Лингвистическая относительность.
(Теоретические воззрения Бенджамена Ли Уорфа.) — В кп.:
Новое в лингвистике, I, с. 199—212 (первоначально опубликована
в: The philosophical review, v. LXVIII, 1959, N 2); Percival K.
A reconsideration of Whorf’s hypotesis. — Anthropological Lin¬
guistics, v. 8, 1966, N 8.
20 Hymes D. On two types of linguistic relativity. — Sociolinguistics.
Hague, 1966.
21 Bright W. Language, social stratification and cognitive orientation,
Explorations in sociolinguistics. — International journal of Ame¬
rican Linguistics, v. 33, 1967, № 4. О взглядах Д. Хаймса
и У. Брайта см. подробнее: Швейцер А. Д. Вопросы социологии
языка в современной американской лингвистике. Л., 1971,
с. 31-39.
28

Слоновой Кости): «Как известно, -- пишет он, — языки
стремятся воссоздать структуру чувственного мира. Как все
социальные явления, они представляют собой попытку
человека упорядочить хаос, внести порядок в беспорядок
восприятия, придать форму бесформенному. Но каждый
язык делает это по-своему, разными путями приходя
к одинаковым результатам. Когда два языка вступают
в контакт и как бы соперничают в одном индивиде, то
это означает, в сущности, что в контакт и конфликт при¬
ходят два видения мира... Здесь есть все основания по¬
лагать, что переход от одного языка к другому может
вызвать в мышлении глубокие потрясения» 22. Более того,
по мнению Б. Дадье, остается открытым вопрос о том,
что «каждый язык является носителем самостоятельной
системы мышления» 23. Гипотеза Сепира—Уорфа как на¬
учно достоверная теория пропагандируется и на страни¬
цах научно-популярных изданий24. Хотя и не столь ши¬
рокое распространение получила также концепция
Л. Вайсгербера и других представителей европейского
неогумбольдтианства. «Живучесть» американского и ев¬
ропейского неогумбольдтианства объясняется рядом при¬
чин. Во-первых, пока еще не существует достаточно раз¬
работанной теории, которая бы на большом фактическом
материале с привлечением широкого круга самых раз¬
личных языков показала, в какой мере язык оказывает
обратное воздействие на мышление, что, несомненно,
имеет место. Во-вторых, неогумбольдтианство в языко¬
знании представляет собой лишь одно из проявлений по¬
зитивистских тенденций, в той или иной мере свойствен¬
ной различным отраслям науки в капиталистических
странах. Наконец, неогумбольдтианство в языкознании,
а также указанные выше направления в семиотике, имея
в качестве своей философской базы неопозитивизм,
в свою очередь используются в качестве специального на¬
учного обоснования философии неопозитивизма, в связи
с чем эти направления в языкознании и семиотике по¬
лучили и получают поддержку и широко используются
аа Дадье Б. Люди между двумя языками. — Иностр, лит., 1968,
№ 4, с. 245-246.
23 Там же, с. 248.
24 См., например: Анисимов А. Пространство мысли. — Техника
молодежи, 1971, № 3. Автор этой статьи, в частности, утверж¬
дает: «Возможно только конечное количество типов языка.
И у каждого языка своя логика, свое видение мира» (с. 44).
29

представителями неопозитивистской философии. «Генезис
и эволюцию гипотезы Сепира—Уорфа, — как справед¬
ливо писал в этой связи Г. А. Брутян, — нельзя понять
вне связи с неопозитивистской концепцией языка. Фи¬
лософское кредо Уорфа, в работах которого эта гипотеза
нашла свое логическое завершение, фактически созвучно
трудам таких неопозитивистов, как Л. Витгенштейн,
А. Кожибский и др. В то же время сама гипотеза Сепи¬
ра—Уорфа не могла не способствовать распространению
тех философских концепций языка, которые именно
в языке усматривают первопричину если не всех, то мно¬
гих общественных явлений внелингвистического харак¬
тера» 25. Вместе с тем, оценивая научное значение кон¬
цепции, развиваемой в неогумбольдтианском языкозна¬
нии, было бы неправильно не учитывать, что существуют
некоторые реальные факты в области соотношения языка,
мышления, познания и культуры, которые привели к ее
возникновению, и что ошибка представителей этой кон¬
цепции заключается в том, что значение указанных фак¬
тов было ими абсолютизировано. Уместно в этой связи
напомнить следующее высказывание В. И. Ленина о гно¬
сеологических корнях идеализма: «Философский идеализм
есть только чепуха с точки зрения материализма грубого,
простого, метафизичного. Наоборот, с точки зрения диа¬
лектического материализма философский идеализм есть
одностороннее, преувеличенное, iiberschwengliches (Die-
tzgen) развитие (раздувание, распухание) одной из чер¬
точек, сторон, граней познания в абсолют, оторванный
от материи, от природы, обожествленный... Познание че¬
ловека не есть (respective не идет по) прямая линия,
а кривая линия, бесконечно приближающаяся к ряду
кругов, к спирали. Любой отрывок, обломок, кусочек этой
кривой линии может быть превращен (односторонне пре¬
вращен) в самостоятельную, целую, прямую линию, ко¬
торая (если за деревьями не видеть леса) ведет тогда
в болото, в поповщину (где ее закрепляет классо¬
вый интерес господствующих классов). Прямолинейность
25 Брутян Г. А. Гипотеза Сепира—Уорфа. Ереван, 1968, с. 39.
Органическая близость неогумбольдтианства с такими направ¬
лениями философии неопозитивизма, как общая семантика и лин¬
гвистическая философия, хорошо показана Е. Альбрехтом
(см.: Albrecht Е. Op. cit.).
30

и односторонность, деревянность и окостенелость, субъ¬
ективизм и субъективная слепота voila гносеологические
корни идеализма» 26.
§ 2. О влиянии языка на мышление,
познание и культуру
Язык действительно оказывает известное влияние на мы¬
шление и познавательную деятельность человека. Во-пер¬
вых, язык обеспечивает саму возможность специфически
человеческого, т. е. абстрактного, обобщенного мышления
и познания. Во-вторых, в языке в той или иной мере фи¬
ксируются результаты предшествующих этапов познания
действительности (в значениях слов, в его грамматиче¬
ских категориях и т. п.). Очевидно, что предшествующий
уровень познания действительности, в определенной сте¬
пени зафиксированный в языке, не может пе оказывать
известного влияния на последующие этапы познаватель¬
ной деятельности человека, на сам подход познающего
субъекта к объектам действительности, в частности,
в связи с категоризацией мира в языке. Поэтому можно
говорить о своего рода языковой апперцепции, проявляю¬
щейся в той активной роли, которую язык играет в по¬
знании.
И здесь существует глубокая аналогия между той ак¬
тивной ролью, которая принадлежит языку в процессе
абстрактного, обобщенного познания, и апперцепцией
в процессе чувственного познания объективной действи¬
тельности. Апперцепция в последнем случае проявляется
в зависимости восприятия от общего содержания психи¬
ческой деятельности человека. «Восприятие всегда в той
или иной степени дополняется и опосредствуется имею¬
щимися знаниями, прошлым опытом. В силу этого чело¬
век и воспринимает действующие на него раздражители
как определенные предметы действительности: деревья,
дома, других людей и т. д. Вне опоры на прошлый опыт
восприятие чего бы то ни было как определенного пред¬
мета или явления действительности было бы невозможно.
То, что никак не связано с прежним опытом, с уже полу¬
ченными знаниями, воспринимается как нечто неопреде-
2в Ленин В. И. Полн. собр. соч., т, 29, с. 322.
31

ленное, как что-то, чего нельзя отнести к определенной
категории предметов» 27.
Человеческое познание в целом не является пассив¬
ным, зеркальным отражением объективной действитель¬
ности. Оно имеет активный характер и происходит в про¬
цессе взаимодействия человека и среды. На уровне чувст¬
венного познания его активность, в частности, проявля¬
ется в таком свойстве восприятия, как константность
восприятия величины, формы и цвета предмета, когда,
например, субъективно предмет воспринимается как один
и тот же по своей величине, хотя он находится на раз¬
личных расстояниях от человека и его изображение на
сетчатке глаза не может вследствие этого не иметь раз¬
личной величины.
Диалектический характер абстрактного, обобщенного
познания действительности заключается, в частности,
в том, что в процессе адекватного отражения действи¬
тельности человеческое мышление на каких-то этапах по¬
знания должно абстрагироваться от всей сложности по¬
знаваемых объектов, рассматривать их только в некото¬
рых свойствах, непрерывные процессы и явления рас¬
сматривать как дискретные и т. п., т. е. как бы констру¬
ировать некие идеальные объекты, абсолютизируя от¬
дельные объективно существующие свойства объектов.
В. И. Ленин, указывая на эти моменты субъективно¬
сти человеческого познания, писал: «Мы не можем пред¬
ставить, выразить, смерить, изобразить движения, не
прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив,
не омертвив живого. Изображение движения мыслью
есть всегда огрубление, омертвление, — и не только
мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и
всякого понятия.
И в этом суть диалектики. Эту-т о суть и выражает
формула: единство, тождество противоположностей»28.
В. И. Ленин подчеркивал также, что человеческому позна¬
нию свойствен активный характер. «Подход ума (че¬
ловека) к отдельной вещи, снятие слепка ( = понятия)
с нее, — писал он, — не есть простой, непосредствен¬
ный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный,
зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета
27 Психология, с. 144. Ср. понятие апперцепции у А. А. Потебни:
Потебня, А. А. Мысль и язык. Одесса, 1922, с. 91 и сл.
28 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 233.
32

фантазии от жизни; мало того: возможность превращения
(и притом незаметного, несознаваемого человеком пре¬
вращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (in
letzter Instanz = 6ora). Ибо и в самом простом обобще¬
нии, в элементарнейшей общей идее («стол» вообще)
есть известный кусочек фантазии» 29.
В частности, для человеческого мышления на опреде¬
ленных этапах познания оказывается необходимым рас¬
сматривать свойства предметов или действия как само¬
стоятельно существующие предметы, что является при¬
чиной таких языковых явлений, как субстантивация,
конверсия или образование посредством особых морфем
абстрактных существительных типа русских краснота
и т. п. Именно в связи с этим в языке существуют такие
общеграмматические значения, как предметность или
действие, под которые подводятся соответственно не
только реально существующие предметы типа стол и т. п.
или реальные действия типа бежать и т. п., но и качества
(ср. краснота), действия (ср. писание, бег) или состояния
(ср. находиться) и т. п.
Таким образом, в языке, в языковых средствах фи¬
ксируются моменты субъективности процесса человече¬
ского познания. Исследование этих аспектов языка, не¬
сомненно, имеет весьма существенное значение для вы¬
явления закономерностей человеческого познания, а также
его исторического развития. Нельзя не учитывать здесь
также и того, что в том диалектически противоречивом
единстве, которое образуют язык и мышление, при опре¬
деляющей роли мышления язык представляет собой от¬
носительно самостоятельное явление30, обладающее не¬
которыми внутренними законами своей организации и
развития. По указанным причинам язык, действительно,
не может не оказывать известного обратного влияния на
мышление и познавательную деятельность человека. При¬
ведем один пример. Есть языки с конкретным счетом:
при счете различных предметов (длинных, круглых пред¬
метов, людей и т. п.) в них употребляются различные
числительные, которые, следовательно, указывают не
29 Там же, с. 330.
30 Подробнее см.: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышле¬
ния. М., 1971. Есть перевод этой книги на немецкий язык: Pan¬
filov V. Z. Wechselbeziehungen zwischen Sprache und Denken.
Akademie-Verlag. Berlin, 1974; Max Hueber Verlag. Munchen, 1975.
3 В. 3. Панфилов
33

только на количество исчисляемых предметов, но и на их
качественную характеристику. Анализ показывает, что
такого рода числительные состоят из собственно количе¬
ственных обозначений, общих для всех соответствующих
числительных, и вторых компонентов, которыми они и
отличаются друг от друга. Такого рода конкретные чи¬
слительные возникли в результате перерастания в слож¬
ные слова словосочетаний, образованных из уже ранее
возникших абстрактных количественных обозначений и
названий предметов счета (см. подробнее ниже,
гл. 5 § 8.). Возникнув по внутренним законам развития
самого языка, такие конкретные числительные, очевидно,
не могут не оказывать известного влияния на сам ха¬
рактер количественных представлений носителей соответ¬
ствующих языков. Однако в неогумбольдтианстве,
а также в общей семантике, лингвистической философии
и примыкающих к ним направлениях семиотики это об¬
ратное влияние языка на мышление и человеческое по¬
знание абсолютизируется, чрезмерно преувеличивается,
почему эти теории и оказываются несостоятельными.
Если гносеологическим истоком предшествующих на¬
правлений идеалистической философии является абсолю¬
тизация активности человеческого сознания, мышления,
в силу чего сознание, идеальное превращается в них в са¬
мостоятельную сущность, в субстанцию, то в неогумбольд¬
тианстве, как и в смыкающихся с ним направлениях не¬
опозитивизма и экзистенциализма, в результате абсолю¬
тизации активной роли языка в процессе познания,
абсолютизации роли языковой апперцепции в такую
самостоятельную сущность, в единственно данную чело¬
веку реальность превращается язык. В конечном счете
в обоих случаях это происходит потому, что не учитыва¬
ется роль практики, практической деятельности человека
как источника, движущей силы и критерия истинности
человеческого познания. Практика, впервые включенная
в материалистическую теорию познания на марксистско-
ленинском этапе ее развития, рассматривается в ней как
чувственно-материальная деятельность, направленная на
изменение форм объективной реальности, будь то при¬
родной или социальной31. В. И.Ленин писал, что «...вся
человеческая практика должна войти в полное «опреде-
в1 Копнин IT. В. Диалектика, логика, наука. М., 1973, с. 98.
34

ление» предмета и как критерий истины и как практиче¬
ский определитель связи предмета с тем, что нужно че¬
ловеку» 32.
Практическая деятельность людей, в конечном счете
служащая целям удовлетворения их потребностей, опре¬
деляет направления познавательной деятельности чело¬
веческого мышления, выбор объектов познания. Различие
в материальных и духовных потребностях, существующее
между носителями различных языков, не может не при¬
вести поэтому и к известному различию между сферами
значений, зафиксированных в соответствующих языках
(принцип избирательности).
Зависимость, производность идеального и в том числе
языковых значений от материального, от объективной
действительности также проявляется в практической дея¬
тельности людей. Практика, понимаемая как обществен¬
но-историческая деятельность человеческих коллективов,
выступает как критерий истинности человеческого позна¬
ния, в ее ходе выявляется, соответствуют ли объективной
действительности и в какой мере результаты познаватель¬
ной деятельности человеческого мышления и в том чи¬
сле те, которые зафиксированы в виде языковых значе¬
ний33. Именно поэтому язык, сфера языковых значений
не может оказывать решающего влияния ни на характер
человеческого мышления, ни на результаты его познава¬
тельной деятельности.
Специальные экспериментальные данные показывают,
в частности, что языковая апперцепция, играя известную
роль в процессе познания объективной действительности,
в конечном счете всегда может быть преодолена в этом
процессе, т. е. она отнюдь не определяет жестко и одно¬
значно результаты познавательной деятельности чело¬
веческого мышления. Такого рода опыты34 проводились
с восприятием и запоминанием цветов носителями двух
82 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 42, с. 290.
88 Характерно, что своей новой работе (Zwcimal Sprache. Dus¬
seldorf, Schwann, 1973) Л. Вайсгербер, в значительной степени
пересматривая изложенную выше концепцию, в частности, не
исключает опытной верификации «языкового» знания о реаль¬
ной действительности.
84 См., например: Lenneberg Е., Roberts J. The language of Expe¬
rience. Bloomington, 1966; Буй динь Mu. Взаимоотношения
языка, культуры и национальной специфики психики в позна¬
вательной деятельности. Автореф. канд. дис. М., 1973.
3*
35

таких языков, которые по-разному сегментировали одну
и ту же область цветового спектра посредством своих
лексических обозначений. Так, например, если в русском
языке синий и голубой цвета обозначаются двумя раз¬
личными словами, то в английском и немецком языках
они называются одним словом — соответственно blue и
Ыаи, а во вьетнамском языке одним словом xanh называ¬
ются сразу три цвета — зеленый, синий и голубой, каж¬
дый из которых в русском языке имеет свое название.
Наличие отдельных словесных наименований для тех или
иных участков спектра облегчает их различение и запо¬
минание, однако и то, и другое происходит и при их от¬
сутствии, так как носитель соответствующего языка так
или иначе фиксирует их посредством речевых произведе¬
ний, соотнося соответствующий цвет с цветом конкрет¬
ного предмета. Правда, в этом случае испытуемому требо¬
валось больше времени на различение и запоминание
цветов по сравнению с тем испытуемым, в языке которого
каждый из соответствующих цветов имел свое отдельное
словесное обозначение. Такого рода данные позволили
Э. Леннебергу сделать вывод о том, что носитель того или
иного языка «не связан семантикой своего естественного
языка: мало доказательств, что слова тиранически гос¬
подствуют над познанием» 35.
Та решающая роль, которую играет отражение объек¬
тивной действительности в формировании языковых зна¬
чений, «языковой картины мира», и, наоборот, отсутствие
какой-либо однозначной, жесткой зависимости от послед¬
ней результатов познавательной деятельности человече¬
ского мышления особенно наглядно проявляются в тех
случаях (своего рода естественных экспериментах), когда
тот или иной язык в силу определенных исторических
причин получает распространение в таких районах зем¬
ного шара, природные и социальные условия которых
существенным образом отличаются от тех, где жили его
носители раньше. Это, например, имело место, когда ис¬
панский язык получил распространение в Америке после
ее завоевания испанцами. Как хорошо показал Г. В. Сте¬
панов36, при наложении той «языковой картины мира»,
36 Lenneberg Е. Н. Biological foundation of language. N. Y., 1967,
c. 354.
36 Степанов Г, В. Испанский язык в странах Латинской Америки.
М., 1963, с. 51-62.
36

которая сформировалась в испанском языке на родине
его носителей, т. е. на Пиренейском полуострове, на те
новые природные и социально-экономические условия,
в которых испанцы оказались в Америке, испанский язык
стал претерпевать существенные изменения: зафиксиро¬
ванные в нем и прежде всего, конечно, в лексике значе¬
ния стали приводиться в соответствие с теми новыми ре¬
алиями, в которых оказались его носители, что в конеч¬
ном счете привело к существенным сдвигам в лексической
системе испанского в Америке, в результате чего между
лексическими системами испанского языка на Пиреней¬
ском полуострове и в Южной Америке возникли значи¬
тельные различия. Богатый фактический материал, при¬
веденный Г. В. Степановым в этой работе, наглядно сви¬
детельствует, таким образом, что «языковая картина
мира» отнюдь не представляет собой некую самодовлею¬
щую, имманентную сущность.
В-третьих, рациональное зерно в теории неогумбольд-
тианства состоит также в том, что набор значений, фи¬
ксируемых в идеальной стороне языковых единиц и его
грамматических категориях, в известной степени варьи¬
руется от языка к языку, и в этом отношении в конкрет¬
ных языках проявляется своего рода избирательность37,
которая определяется факторами разного рода. Эта из-
87 Здесь кажется уместным обратить внимание на то, что на уровне
чувственного познания также существует избирательность вос¬
приятия, которая заключается в преимущественном выделении
одних объектов (или одних свойств, признаков, качеств предме¬
тов) по сравнению с другими. Избирательность восприятия оп¬
ределяется субъективными (отношение человека к воздействую¬
щим на него предметам, прошлый опыт человека, его психическое
состояние в данный момент) и объективными факторами (осо¬
бенности самих раздражителей, внешних условий восприятия
и др.).
Имея в виду объективные факторы, некоторые психологи выд¬
вигают понятие различимости как определенной количественной
характеристики процесса различения, приуроченной к опреде¬
ленной степени различия в самих объектах (см., например: Кос¬
сов Б. Б. Проблемы психологии восприятия. М., 1971, с. 28 и сл.).
Поскольку чувственное и абстрактное, обобщенное познание
человека совершается в их постоянном взаимодействии и взаимов¬
лиянии, избирательность на одном уровне познания не может
оказывать влияния на другой уровень познания. При этом можно
предполагать, что принцип избирательности на ступени чув¬
ственного познания оказывал тем более сильное влияние на ре¬
зультаты абстрактного, обобщенного познания, чем на более низ¬
кой ступени развития было это последнее.
37

бирательность, в частности, несомненно, связана с раз¬
личием природных и социально-экономических условий,
в которых живут носители соответствующих языков, на
что уже обращалось внимание многими исследовате¬
лями38, и в особенности с практическими потребностями
носителей соответствующего языка (ср. специализация
названий снега у народов Крайнего Севера и ее отсутст¬
вие для названий цветковых растений, не имеющих для
них жизненно важного значения; наличие 13 названий
для бамбука во вьетнамском языке при одном лишь на¬
звании в русском языке и т. п.).
Однако содержание сознания носителей того или
иного языка отнюдь не сводится к набору значений, за¬
фиксированных в языковых единицах и грамматических
категориях. Посредством ограниченного в каждом языке
набора языковых единиц носитель соответствующего
языка выражает в речи и такое мыслительное содержа¬
ние, которое непосредственно не закреплено за какой-
либо отдельной языковой единицей (ср. противоположное
утверждение Л. Вайсгербера о том, что существует лишь
то понятие, которое закреплено за отдельной языковой
единицей).
Представители неогумбольдтианства и примыкающих
к ним направлений семиотики и философии не учитывают,
что содержание нашего сознания и содержательная сто¬
рона речи отнюдь не сводится к сумме значений тех язы¬
ковых единиц, посредством которых репрезентируется
сознание или которые используются в речи39. Именно
88 Интересно отметить, что, пытаясь объяснить специфические
черты, свойственные, по его мнению, той «картине мира», кото¬
рую дает язык хопи, в частности, в том, что касается временных
представлений их носителей. Б. Уорф вынужден поставить их
в зависимость от природных и социально-экономических усло¬
вий (Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. —
В кн.: Новое в лингвистике, I, с. 160).
89 На это обстоятельство в свое время обращал внимание уже
В. Гумбольдт: «Потребность в понятии и его последующее
образование всегда должны предшествовать слову, которое
есть выражение понятия на ступени его совершенной ясности.
Но остановиться на одном этом взгляде и все различие языков
сводить только к этой стороне — значило бы попасть на такой путь,
который никогда не приведет к истинной оценке языка. Изме¬
рять круг понятий народа в определенную эпоху — это само
по себе дело крайне ненадежное. . ..здесьсамо собой приходит
мысль, что большая часть понятий, особенно нечувственной
природы, . . . может выражаться в этих языках описательно,
38

в этом и состоит лингвистическая слабость указанных
направлений.
Ни существенные типологические различия языков,
проявляющиеся в структуре слова и предложения,
а также характере грамматических категорий, ни дейст¬
вительно имеющие место различия в сфере значений, за¬
крепленных за языковыми единицами различных языков,
не оказывают такого решающего влияния на мышление
их носителей, которое бы приводило к созданию особых
типов мышления, различий в самом их логическом строе,
в законах их мышления40.
Более того, наличие типологических различий между
языками не исключает существенной общности этих
языков, позволяющей рассматривать различные конкрет¬
ные языки как представителей одного рода — человече¬
ского языка. Выявление этого общего, присущего всем
конкретным языкам, давно уже является одной из основ¬
ных задач языкознания, и ее решение осуществлялось и
в рамках логического направления языкознания, ведущего
свое начало от логической грамматики (и логики) Пор-
Рояля, и в рамках теории понятийных категорий О. Ес-
либо посредством метафор, для нас непривычных и потому ос¬
тающихся неизвестными» (Humboldt W. Op. cit., S. XXXV).
40 См., об этом: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышле¬
ния, с. 66—112; Он же. Языковые универсалии и типология пред¬
ложения. — ВЯ, 1974, № 5. Б. Уорф, Л. Вайсгербер и их после¬
дователи, выдвигая положение о различии «языковых картин
мира», определяющих, по их мнению, характер мышления и поз¬
нания, основывались на различии в содержании одноименных
грамматических категорий и в наборе лексических значений
в различных языках.
В последние годы ставится вопрос о том, что существенны
те типологические черты языков, которые проявляются в об¬
ласти языкового содержания, а не формы его выражения (так
называемая контенсивная типология). Очевидно, однако, что
сами по себе различия в содержании грамматических категорий
(когда, например, в одном языке грамматическую категорию
числа образуют единственное и множественное число, а в другом
языке в нее входит также и двойственное число) как и различия
в наборе лексических значений не могут послужить основанием
для типологической характеристики языков. В этой области
типологических исследований кажется более перспективным
искать различия в типе, структуре содержания грамматических
категорий и лексических значений разных языков. В этой связи
ниже нами будет рассмотрена структура значения грамматичес¬
кой категории числа в языках различных типов, а также проб¬
лема ее исторического развития (см. гл. V § 13).
39

персена и И. И. Мещанинова, а в последние десятилетия
оно получило свое выражение в теории языковых или
лингвистических универсалий. При этом многие типоло¬
гические различия языков могут быть представлены как
результат различной реализации универсалий, свойствен¬
ных слову и предложению всех языков.
Очевидно далее, что если бы язык (или другие знаковые
системы) жестко, однозначно определял характер мыш¬
ления и познания действительности, невозможно было бы
ни развитие мышления, ни развитие познания. В этом
случае невозможно было бы также объяснить источник,
причины развития и самого языка.
Непоследовательность различных представителей нео-
гумбольдтианства проявляется в том, что они допускают
возможность перехода человека к новому типу мышле¬
ния и новым языковым средствам41, что противоречит
декларируемому ими положению о жесткой запрограм¬
мированности мышления тем языком, на котором оно
осуществляется.
Ясно, что само создание сопоставительного языкозна¬
ния (contrastive linguistics), в задачу которого, по мне¬
нию Б. Уорфа, входит «изучение наиболее важных раз¬
личий в языках — в грамматике, логике и в общем ана¬
лизе ощущений»42, становится возможным только по¬
тому, что родной язык исследователя отнюдь не опреде¬
ляет так жестко и однозначно, как это декларирует
Б. Уорф, его мышление и его познавательную деятель¬
ность — ведь только в этом случае он может уловить раз¬
личия исследуемых языков и сравнивать те «картины
мира», которые дает каждый из них.
Аналогичным образом и те задачи, которые ставит
перед наукой вообще и языкознанием в частности
Л. Вайсгербер (вскрыть «несоответствия между языко¬
вым познанием и чистым познанием», освободить чело¬
века от «языкового реализма» и от навязываемых чело¬
веку языком категорий времени и пространства; изучить
«миропонимание» каждого языка, его влияние на мышле¬
ние соответствующего народа с тем, чтобы человек смог
выйти за пределы этого «миропонимания» и т. п.), — мо¬
гут быть выполнены только при том условии, если мыш¬
41 См., например: Уорф Б. Отношение норм поведения. . .с. 189—190.
42 Там же, с. 192.
40

ление человека способно выйти за пределы содержатель¬
ной стороны языковых единиц.
В противовес принципу лингвистической от¬
носительности Б. Уорфа Г. А. Брутяном был вы¬
двинут принцип лингвистической дополни¬
тельности, который формулируется им следующим
образом: «В процессе познания в связи с активной ролью
языка и в силу его специфических особенностей возни¬
кает языковая картина мира. Она в целом и в главном
совпадает с логическим отражением в сознании людей.
Но при этом сохраняются периферийные участки в язы¬
ковой картине мира, которые остаются за пре¬
делами логического отражения, ив качестве
словесных образов вещей и лингвистических моделей от¬
ношения между ними варьируются от языка к языку в за¬
висимости от специфических особенностей последних. Че¬
рез вербальные образы и языковые модели происходит
дополнительное видение мира; эти модели выступают как
побочный источник познания, осмысления реальности и
дополняют нашу общую картину знания, корректируют
ее. Словесный образ сочетается с понятийным, лингви¬
стическое моделирование мира — с логичес¬
ким его отображением, создавая предпосылки
воспроизведения более полной и всесторонней картины
окружающей действительности в сознании людей»43
(здесь и далее разрядка наша.— В. П.). В данной фор¬
мулировке принципа лингвистической дополнительности
прежде всего обращает на себя внимание положение
о том, что языковая картина мира, дополняющая его ло¬
гическое отражение, носит экстралогический характер.
Это положение повторяется Г. А. Брутяном неоднократно.
«Языки, — пишет он в другом месте, — по-своему преоб¬
разуют итоги мыслительной деятельности, создают побоч¬
ные представления, которые содержат экстралогиче-
ские информации, дополняющие в том или ином смысле
результат логического познания» 44. Из высказывания сле¬
дует также, что язык создает у своего носителя не только
особую картину мира, но и преобразует результаты его
мыслительной деятельности, носящей логический харак¬
тер. Говоря в этой связи о той роли, которую играет изу¬
чение иностранных языков, Г. А. Брутян утверждает:
43 Брутян Г, А. Указ, соч., с. 57.
44 Там же, с. 50.
41

«Каждый новый иностранный язык меняет фокус рас¬
смотрения окружающего нас мира, направляет наше вни¬
мание на новые аспекты источника ранее воспроизведен¬
ного знания, выступает как дополнительный, экстрало-
гический фактор осмысления всего того, что происхо¬
дит вокруг нас» 45.
Тезис о наличии особой, языковой картины мира, но¬
сящей внелогический характер, обусловлен другим прин¬
ципом концепции Г. А. Брутяна, принципом имманент¬
ности языка. Так, он пишет, что «... именно в процессе
познания возникает и развивается мир языковых пред¬
ставлений, который обусловлен имманентными за¬
конами данного языка, в силу чего этот мир сохраняет
свою относительную самостоятельность» 46. Г. А. Брутян,
в частности, полагает, что развитие языка происходит
по своим законам, независимо от развития мышления:
«Связь между названием предметов и их природой, ме¬
жду грамматическими конструкциями и реальными отно¬
шениями не может выступать как непосредственная, она
опосредована категориями мышления, понятийным соста¬
вом, логическими конструкциями, которые и выступают
как непосредственные аналогии действительности. Назва¬
ние же предметов, становление грамматических моделей
и категорий обусловлены внутренними имманентными за¬
конами развития живых, разговорных языков и сохра¬
няют свою относительную самостоятельность в процессе
познания» 47.
Принцип лингвистической дополнительности Г. А. Бру¬
тяна в совокупности приведенных выше основных поло¬
жений представляется весьма спорным. Как мы видим,
в основе его лежит тезис о независимости языка от мыш¬
ления или, по крайней мере, языка от логического мыш¬
ления, а также тезис об имманентном характере языка,
а этот последний является основным и в гипотезе Се¬
пира—Уорфа, а также в основных направлениях струк¬
турализма. Ниже (см. гл. II) мы попытаемся показать,
что, хотя язык и представляет собой относительно само¬
стоятельное явление, основным фактором, определяющим
формирование языковых значений, является отражение
объективной действительности в процессе познавательной
46 Там же, с. 55.
45 Там же, с. 53.
47 Там же, с. 32.
42

деятельности человеческого мышления, имеющего логи¬
ческий характер. При этом выявляется та решающая
роль, которую играет развитие категорий мышления,
в частности, таких, как качество и количество, в станов¬
лении и развитии соответствующих областей лексики
(языковых обозначений качественных и количественных
признаков предметов и явлений объективной действи¬
тельности) и грамматических явлений и категорий та¬
ких, как категория грамматического числа и т. п.
(см. гл. IV и V). Далее, если принять положение, что
языковая картина мира имеет внелогическое происхож¬
дение, то возникает вопрос, как в этом случае она может
в основном совпасть с той картиной мира, которую чело¬
век получает в результате логического отражения. Оста¬
ется также неразъясненным и вопрос, используется ли
язык в процессе логического отражения действительно¬
сти, и если используется, то как оно может осуществ¬
ляться, когда содержательная сторона языковых единиц
и грамматических категорий имеет внелогический харак¬
тер. Наконец, не может считаться достаточным и факти¬
ческое обоснование принципа лингвистической дополни¬
тельности — Г. А. Брутян в этой связи ссылается лишь
на факты различия внутренней формы слов, выражаю¬
щих одни и те же понятия в различных языках.
К тому же здесь необходимо учитывать, что, во-первых,
значение слова не сводится к его внутренней форме, а во-
вторых, последняя не является предметом мысли, в вы¬
ражении которой принимает участие данное слово48.
48 Следует отметить, что позднее Г. А. Брутян существенным обра¬
зом пересмотрел свою концепцию лингвистической дополни¬
тельности. В частности, он отказался от принципа имманент¬
ности языка, о чем можно судить по следующему его высказы¬
ванию: «. . . главное содержание наших слов, предложений,
языковых обозначений составляет их концептуальное ядро,
лексико-предметный смысл, или, выражаясь в самой общей форме,
информацию (информация? — В. П.) логического характера»
(Брутян Г. А. Лингвистическое моделирование действительности
и его роль в познании. — ВФ, 1972, № 10, с. 87). Что касается
дополнительных, собственно языковых наслоений на это концеп¬
туальное ядро, то к их числу Г. А. Брутян относит экспрессивно¬
стилистическую информацию, эмоциональное созначение, образ¬
ность, внутреннюю форму слова; он полагает также, что в этом
играют роль и такие языковые явления, как синонимия и поли¬
семия (там же, с. 85—91). Иначе говоря, в качестве собственно
языковых компонентов здесь называются те, по которым зна¬
чение слова обычно отграничивается от понятия. Очевидно, од-
43

Из того понимания соотношения языка и мышления,
языка и познавательной деятельности, которое развива¬
ется в рассмотренных выше направлениях языкознания,
семиотики и философии, логически следует вывод о том,
что язык определяет не только характер мышления, по¬
знавательной деятельности человека, но и тип, нормы
культуры и в конечном счете структуру и развитие са¬
мого человеческого общества. В языкознании данная
точка зрения последовательно развивалась в работах
Л. Вайсгербера, который полагал, что структура общества
и его история полностью определяются языком и историей
его развития. Правда, Л. Вайсгербер, отступая от этого
своего основного принципа, был вынужден признать и
обратное влияние общества на структуру языка.
Явную непоследовательность проявлял в этом вопросе
Б. Уорф. Так, с одной стороны, он говорит о прямой и
достаточно жесткой зависимости культуры от языка: «Что
было первичным — норма языка или норма культуры?
В основном они развивались вместе, постоянно влияя
друг на друга. Но в этом содружестве природа языка яв¬
ляется тем фактором, который ограничивает его свободу
и гибкость и направляет его развитие по строго опреде¬
ленному пути. Это происходит потому, что язык является
системой, а не просто комплексом норм. Структура боль¬
шой системы поддается существенному изменению очень
медленно, в то время как во многих других областях
культуры изменения совершаются сравнительно быстро.
Язык, таким образом, отражает массовое мышление; он
реагирует на все изменения и нововведения, но реагирует
слабо и медленно, тогда как в сознании производящих
изменения это происходит моментально»49.
Однако в другом месте он же говорит о наличии ме¬
жду языком и культурой лишь определенного рода свя¬
зей. «Между культурными нормами и языковыми моде¬
лями, — пишет он, — существуют связи, но не корреляции
или прямые соответствия... В некоторых случаях ма¬
неры речи составляют неотъемлемую часть всей куль¬
туры, хотя это и нельзя считать общим законом, и суще-
нако, что наличие такого рода дополнительных по сравнению
с понятием компонентов в значении слова едва ли дает основание
для того, чтобы говорить об особой наряду с логической языко¬
вой картине мира.
49 Уорф Б. Отношение норм поведения. . с. 164.
44

ствуют связи между применяемыми лингвистическими
категориями, их отражением в поведении людей и теми
разнообразными формами, которые принимает развитие
культуры» 50. Бесспорно, что, поскольку язык и культура,
равно как и мышление, относятся к числу явлений со¬
циальных, общественных по своей природе, между ними
существуют определенные связи. Несомненно также, что
язык, оказывая известное обратное влияние на мышле¬
ние, тем самым не может не оказывать воздействия и на
культуру. Однако вопрос о их соотношении может быть
решен только с учетом того места, которое каждое из
этих социальных явлений занимает в жизни общества.
Как отмечает П. Н. Федосеев, базис и надстройка,
в соотношении которых (как и в развитии общества в це¬
лом) базис в конечном счете является определяющим
фактором, хотя на него в свою очередь оказывает извест¬
ное воздействие надстройка, не охватывают всей совокуп¬
ности общественных явлений. Исторический материализм
выдвигает более широкие понятия — понятие материаль¬
ной культуры и понятие духовной культуры, которые
исчерпывают всю сферу общественных явлений51. Язык,
не будучи надстроечным явлением, представляет собой
весьма сложное явление. «В самом деле, — пишет
П. Н. Федосеев, — язык обслуживает не только сферу ду¬
ховной культуры, он непосредственно связан с производ¬
ством, обслуживает процессы труда, процессы производ¬
ства. Далее, он непосредственно связан с социальными
отношениями, обслуживает их; он есть орудие общения,
орудие борьбы и выступает, следовательно, как составной
элемент социальной сферы. К тому же в языке есть иде¬
альная и материальная сторона. Но все-таки следует при¬
знать, что язык в основе своей — явление духовной куль¬
туры» 52.
Будучи одним из компонентов духовной культуры об¬
щества, язык не может оказывать решающего влияния
не только на материальную культуру общества, но и на
остальные компоненты его духовной культуры. Очевидно,
•° Там же, с. 168.
51 См.: Федосеев П. Н. Некоторые вопросы развития советского
языкознания. — В кн.: Теоретические проблемы современного
советского языкознания. М., 1964, с. 34.
62 Там же. — Б. Уорф также считает язык «своего рода неотъемле¬
мой частью нашей культуры» (Уорф Б. Отношение норм поведе¬
ния. . с. 139).
45

что язык придает некоторые специфические националь¬
ные черты непосредственно лишь тем явлениям духовной
культуры общества, которые выражаются посредством
него. Однако национальная специфика этих компонентов
духовной культуры не исчерпывается теми чертами, ко¬
торые обусловлены языковым способом ее выражения.
Известно, например, что произведения художественной
литературы сохраняют некоторые специфические нацио¬
нальные особенности и при переводе па другой язык.
Как компонент духовной культуры язык занимает
в ней особое место. Материальная и духовная культура
общества есть продукт деятельности человека как суще¬
ства социального и разумного, обладающего специфиче¬
ским способом позпания окружающей его действительно¬
сти в виде абстрактного, обобщенного мышления. В этом
смысле духовная и материальная культура опосредованы
человеческим мышлением. Но язык выступает как необ¬
ходимое средство осуществления специфически человече¬
ского мышления, без которого оно пе могло бы возник¬
нуть, хотя бы уже потому, что пе могло появиться в ре¬
зультате простого биологического развития предков че¬
ловека, а есть продукт их социального развития, усло¬
вием которого является постоянное общение членов че¬
ловеческого общества, а оно осуществлялось прежде всего
посредством языка. В этой связи язык выступает как не¬
обходимое условие становления, развития и функциони¬
рования других компонентов культуры, как необходимое
средство ее сохранения и передачи от поколения к по¬
колению и, следовательно, в известном смысле может рас¬
сматриваться как условие возникновения и существова¬
ния человеческой цивилизации в целом.
Однако, подобно тому как географическая среда, бу¬
дучи необходимым условием существования человече¬
ского общества, тем не менее, не есть определяющий фа¬
ктор его развития, а таковым является материальное
производство, подобно этому и язык не может рассматри¬
ваться в качестве фактора, определяющего характер и
развитие человеческого мышления и познания, а также
культуры человеческого общества, хотя он и оказывает
на них известное воздействие.

Глава вторая
РОЛЬ ЕСТЕСТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ
В ОТРАЖЕНИИ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ
И ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА1
§ 1. К проблеме языкового знака
Возможность абстрактного, обобщенного мышления и
познания обеспечивается наличием материальной сто¬
роны языковых единиц, которые выступают своего рода
посредниками между познающим субъектом и познавае¬
мыми объектами, благодаря чему процесс абстрактного,
обобщенного мышления приобретает в известной мере са¬
мостоятельный характер по отношению к непосредствен¬
ным воздействиям внешней действительности.
Знаковый характер материальной стороны языковых
единиц, т. е. отсутствие подобия между материальной
стороной языковой единицы и ее идеальной стороной (де¬
сигнатом), а следовательно, и теми явлениями объектив¬
ной действительности (денотатом), с которыми она соот¬
носится, является необходимым условием осуществления
процессов абстракции и обобщения, образования обоб¬
щенного по своему характеру десигната.
Если бы материальная сторона языковых единиц не
обладала знаковой природой, то не существовало бы
принципиального различия между характером отражения
действительности в процессе чувственного познания и
того способа отражения, необходимым средством осущест¬
вления которого является язык.
В определение знака обычно включается2 два при¬
1 См. также Панфилов В. 3. Отражательная функция языка. —
Всесоюзная научная конференция по теоретическим вопросам
языкознания 11 ноября 1974 г. Тезисы докладов и сообщений пле¬
нарных заседаний. М., 1974; Он же. Роль естественных языков
в отражении действительности и проблема языкового знака. —
ВЯ, 1975, № 3.
• Так, например, в «Философской энциклопедии» знак определя¬
ется следующим образом: «Знак (англ, sign, фр. signe, neM.Zeic-
hen, итал. signe) — материальный чувственно воспринимаемый
предмет (явление, событие, действие), выступающий в познании
и общении людей в качестве представителя нек-рого предмета
47

знака: 1) знаком является материальный чувственно вос¬
принимаемый предмет; 2) этот предмет указывает, от¬
сылает к другому предмету, выступая в качестве его
представителя, т. е. обозначает другой предмет. По
определению Гегеля, «знак есть непосредственное созер¬
цание, представляющее совершенно другое содержание,
чем то, которое оно имеет само по себе» 3. Собственные
свойства знака как материального чувственно восприни¬
маемого предмета нерелевантны по отношению к тому
предмету, который он представляет, но они необходимы
для того, чтобы тот или иной знак мог функционировать
как отличный от других знаков. В этой связи Гегель раз¬
граничивает знак от символа. «Знак, — писал он, — отли¬
чен от символа, последний есть некоторое созерцание,
собственная определенность которого по своей сущности и
понятию является более или менее тем самым содержа¬
нием, которое оно как символ выражает; напротив, когда
речь идет о знаке как таковом, то собственное содержание
созерцания и то, коего оно является знаком, не имеют
между собой ничего общего»4.
В рамках гносеологической постановки вопроса знак
(знаковость) противопоставляется образу, кото¬
рый в отличие от знака сходен с тем, что он отражает,
подобен ему.
Материальная сторона билатеральных языковых еди¬
ниц характеризуется всеми указанными выше призна¬
ками знака; она, являясь материальным чувственно вос¬
принимаемым предметом, указывает, отсылает к другому
предмету, не обладая каким-либо сходством с этим пред¬
метом. Говоря о знаковой функции материальной стороны
языковых единиц, обычно указывают на то, что оно ре¬
презентирует предмет в процессе коммуникации, т. е. что
она указывает, обозначает этот предмет для участников
акта коммуникации, т. е. для говорящего и слушающего.
Следует, однако, подчеркнуть, что знаковая функция ма-
или предметов, свойства или отношения предметов и используе¬
мый для приобретения, хранения, преобразования и передачи
сообщений (информации, знаний) или компонентов сообщений
к.-л. рода» (Философская энциклопедия, т. 2. М., 1962, с. 177).
• Гегель Г. Соч., т. III. М., 1956, с. 265.
4 Там же, с. 265—266. Указанное здесь различие является настолько
существенным, что едва ли целесообразно считать символы раз¬
новидностью знаков, или включать в знаки так называемые
иконические знаки, как это делалось в последующей традиции.
48

териальной стороны языковых единиц естественных язы¬
ков (или элементов других знаковых систем) является
необходимым компонентом и условием также и процес¬
сов абстрактного, обобщенного мышления и познания.
Возможность абстрагирования и обобщения создается
только благодаря тому, что материальная сторона языко¬
вых единиц (или элементов других знаковых систем) ре¬
презентирует предметы того или иного рода, с кото¬
рыми она не имеет какого-либо сущест¬
венного подобия или сходства. Только в силу
отсутствия этого сходства материальная сторона той или
иной языковой единицы может репрезентировать пред¬
меты, хотя и обладающие общими для всех них призна¬
ками, но вместе с тем отличающиеся друг от друга
по каким-либо иным признакам, репрезентировать их
как один предмет в виде образа5. Материальный ха¬
рактер одной из сторон языковых единиц есть условие
осуществления и существования этого идеального образа
как продукта той формы высокоорганизованной материи,
каковой является человеческий мозг. Здесь также находит
свое проявление вторичность идеального и первичность
материального6.
По этому вопросу существует и в последнее время
получает распространение противоположная точка зре¬
ния, согласно которой язык возникает лишь как средство
общения и он якобы является необходимым средством
осуществления мышления лишь в актах внешне выражен¬
ной речи7. Что же касается мышления «про себя», иначе
5 См. также: Панфилов В. 3. К вопросу о соотношении языка
и мышления. — В кн.: Мышление и язык. М., 1957, с. 147—154;
(Резников Л. О. Гносеологические вопросы семиотики. Л., 1964;
с. 12. Л. О. Резников здесь отмечает: «Отсутствие сходства с обоз¬
начаемым предметом является большим достоинством знака, ибо
именно благодаря этому он служит наилучшим средством для
отвлечения тех или иных существенных признаков и обобщения
предметов по этим признакам» (там же, с. 16—17).
6 См. также: Панфилов В. 3. К вопросу о соотношении. . .,
с. 117-118.
7 См., например: Мельников Г. П. Проблемы логико-грамматичес¬
кого членения предложения. — Первая Всесоюзная конферен¬
ция по теории и практике перевода (функциональный стиль науч¬
ной и технической литературы). Каунас, 1975, с. 132—133. При
этом Г. П. Мельников опирается на известные высказывания
И. П. Бодуэна де Куртенэ о возможности внеязыкового мышле¬
ния наряду с языковым.
4 В. 3. Панфилов
49

говоря, мышления в процессе внутренней речи, то оно,
по мнению сторонников этой точки зрения, в принципе
может осуществляться и нередко осуществляется без ис¬
пользования языка, т. е. по существу без какой-либо
внутренней речи8. Из этого следует, что язык не явля¬
ется необходимым средством осуществления процессов че¬
ловеческого мышления. Таким образом, в соответствии
с этой точкой зрения: 1) материальная, знаковая сторона
языковых единиц не является обязательным, органичес¬
ким компонентом человеческого мышления; 2) это по¬
следнее может осуществляться в чисто понятийной форме
без использования идеальной стороны языковых единиц
и, в частности, значений слов, не совпадающих с соот¬
ветствующими понятиями; 3) связь языковых единиц
с соответствующими единицами мышления имеет чисто
внешний, ассоциативный характер. Из этих положений
следует также, что если язык и играет какую-то роль
в возникновении и развитии человеческого мышления, то
лишь в той мере, в какой он обеспечивает обмен инфор¬
мацией между его носителями. Очевидно, что при подоб¬
ной постановке вопроса не может быть и речи о том, что
язык оказывает какое-либо обратное влияние на мышле¬
ние и, следовательно, взаимодействие между мышлением
и языком должно рассматриваться как однонаправлен¬
ное — лишь мышление воздействует на язык, но обрат¬
ное не имеет места. С этих позиций нельзя объяснить, по¬
чему при общности понятийного мышления всех совре¬
менных народов, достигших приблизительно одного и
того же уровня социального и духовного развития, их
языки нередко в той или иной степени отличаются друг
от друга по своей семантике, по характеру зафиксирован¬
ного в ней «членения действительности». Самое сущест¬
венное, однако, заключается в том, что это положение
о возможности чисто понятийного мышления вне актов
коммуникации, т. е. мышления, в процессе которого зна¬
чения языковых единиц естественных языков (или еди¬
ниц каких-либо других знаковых систем) не высту¬
пали бы как его органические компоненты, не опирается
на какие-либо фактические данные, полученные в ре¬
зультате самонаблюдения или экспериментов.
Изложенная здесь концепция взаимоотношения языка
и мышления иногда дополняется так называемой кибер-
8 См., например: Общее языкознание. Формы существования языка,
М., 1970, с. 40—43, 54-55.
50

нетической моделью мышления. Согласно последней оно
есть иерархически организованная система чувственно¬
наглядных образов, в основании которой находятся чув¬
ственно-наглядные образы как результат непосредствен¬
ного воздействия действительности на органы чувств,
а пад ними надстраиваются образы все большей степени
обобщения, но также чувственно-наглядные по своей
природе. Иначе говоря, здесь полностью отрицается ка¬
кое-либо принципиальное различие между чувственной и
рациональной ступенью мышления и познания, между
образом восприятия и представления того или иного кон¬
кретного предмета и понятием об этом предмете и т. д.
Между тем, как нам уже приходилось отмечать9, сла¬
бость концепции о неразрывном единстве языка и мыш¬
ления, развивавшейся в советском языкознании и фило¬
софии в 30—50 годы, состояла именно в том, что при
этом ие учитывалась неоднородность процессов мышле¬
ния — наличие мышления в чувственно-наглядных обра¬
зах, с одной стороны, и абстрактного, обобщенного мыш¬
ления, осуществляемого в логических формах (поня¬
тиях, суждениях и т. п.), с другой. В частности, различие
между этими двумя видами мышления состоит как раз
в том, что мышление в чувственно-наглядных образах,
являющихся результатом непосредственного воздействия
объектов действительности на органы чувств, пе нужда¬
ется в знаках, которые бы репрезентировали соответст¬
вующие объекты, так что ассоциации между этими обра¬
зами и материальной стороной языковых единиц лишь
возможны, но не обязательны. При этом в каждом языке
существует немало и таких слов, которые вообще не ассо¬
циируются с какими-либо чувственно-наглядными обра¬
зами (ср., например, такие слова, как закон, норма, материя,
действительность, думать, мысль и т. п.). В то же время
абстрактное, обобщенное мышление, не будучи резуль¬
татом такого непосредственного воздействия объектов дей¬
ствительности на наши органы чувств, возможно лишь на
основе знаков, их репрезентирующих. Различие между
двумя указанными типами мышления не учитывается и
сторонниками той концепции, которая отрицает органи¬
ческую связь языка и мышления, в частности, когда они
на основании действительно имеющих место фактов чув¬
ственно-наглядного мышления (или приобретшей рефлек-
• Панфилов В. 3. К вопросу о соотношении. . ., с. 119—154.
9*
51

торный характер деятельности человека) без использо¬
вания языка делают вывод о том, что вообще всякий вид
мышления может не опосредоваться языком, происхо¬
дить без языка или знаков иного рода.
Положение о том, что язык, материальная сторона ко¬
торого обладает знаковым характером, является необхо¬
димым средством осуществления и существования абст¬
рактного, обобщенного мышления и что этот тип мышле¬
ния в отличие от чувственно-наглядного мышления не
может осуществляться без языка, нашло свое эксперимен¬
тальное подтверждение в исследованиях последнего деся¬
тилетия, в частности, сотрудников лаборатории патофи¬
зиологии центральной нервной системы Института эво¬
люционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова
АН СССР и некоторых американских ученых. Эти ис¬
следования выявили, что правое и левое полушария
мозга человека «заведуют» разными типами мышления:
у правшей первое из них «заведует» чувственно-нагляд¬
ным мышлением, которое происходит без вербальных
средств, а второе, т. е. левое, — абстрактным, обобщенным
мышлением, которое осуществляется лишь на базе есте¬
ственного языка (или, добавим, знаковых систем иного
рода). Специалисты отмечают, «что в восприятии кон¬
кретных, наглядных явлений действительности ведущая
роль принадлежит правому полушарию мозга, а словес¬
ное обобщение этих явлений осуществляется левым. В ус¬
ловиях угнетения одного из них восприятие окружаю¬
щего парадоксальным образом расслаивается. Если „от-
ключено" правое, пациенты легко оперируют формаль¬
ными сведениями, но не способны оценить конкретную
ситуацию. Они правильно называют больницу, в которой
находятся, и не в состоянии найти свою палату, свою
постель, не узнают привычных помещений и знакомый
персонал. Они, не колеблясь скажут, какой сейчас месяц
и год, но, глядя в окно и видя яркое солнце, голые де¬
ревья и сугробы снега, не могут разобраться, лето на
дворе или зима, какое время дня, какая погода. Противо¬
положные особенности ориентировки обнаруживаются
при угнетении левого полушария: человек не помнит,
в какой он больнице, не может назвать месяц и год, но
хорошо ориентируется в наглядной ситуации»10. Было
10 Балонов ЛДеглинВ., Трауготт Н. Проникая в тайны мозга. —
Правда, 1976, 27 июня.
52

выявлено также, что при угнетении левого полушария
избирательно нарушается словесная, а при угнетении
правого — образная память. Характерно при этом, что
у животных и в том числе у обезьян такой специализа¬
ции полушарий головного мозга нет и, следовательно, она
является специфической особенностью человека, развив¬
шейся у него в процессе эволюции11. Это, несомненно,
объясняется тем, что абстрактное, обобщенное мышление
есть специфически человеческое явление, возникшее
у него вместе с возникновением языка 12, так как «только
на базе такой системы символов, или, как теперь при¬
нято говорить, на базе знаковой системы, могло разви¬
ваться абстрактное теоретическое мышление» 13.
Данные по онтогенезу также свидетельствуют в пользу
концепции о языке как необходимом средстве осуществ¬
ления абстрактного, обобщенного мышления. Так, отмеча¬
ется, что, с одной стороны, пик языковой способности
наступает в 4—5-летнем возрасте (обучение иностранным
языкам наиболее успешно происходит в этот период),
а с другой — за первые 4 года жизни, по данным неко¬
торых исследователей, формируется до 50% интеллекта
человека. Иначе говоря, развитие языка и мышления
в онтогенезе происходит параллельно.
Естественные эксперименты, когда дети оказывались
вне человеческого общества с раннего возраста до 10 и
более лет («Маугли»), также подтверждают эту точку
зрения. Вновь попав в человеческое общество, такие «Ма¬
угли» в лучшем случае усваивали лишь отдельные слова
человеческого языка и уровень развития их интеллекта,
несмотря на постоянные контакты с людьми, оставался
весьма низким. Такого рода естественные эксперименты
позволяют сделать, по крайней мере, три вывода: 1) су¬
ществуют определенные биологические предпосылки фор¬
мирования языковой способности; 2) биологическая ос¬
нова языковой способности развивается в детстве под
влиянием социальных факторов, в процессе общения
с взрослыми; иначе говоря, непрерывность действия
11 Там же, см. также: Лурия А. Р. Основы нейропсихологии. М.
1973, с. 171, 222—227; Милнер П. Физиологическая психология.
М., 1973, с. 305-316.
12 См. об этом подробнее: Панфилов В. 3. К вопросу о соотноше¬
нии. . ., с. 150—151.
13 Деглин В. Функциональная асимметрия — уникальная особен¬
ность человека. — Наука и жизнь, 1975, Хе 1, с. 112.
53

социальных факторов является условием сохранения и
развития биологической основы языковой способности и
формирования языка и речевой деятельности как родо¬
вого признака homo sapiens; 3) язык и абстрактное, обоб¬
щенное мышление развиваются в неразрывной связи и
образуют органическое единство. Итак, знаковая природа
материальной стороны языковых единиц естественных
языков (или материальные знаки иных знаковых си¬
стем) обеспечивает саму возможность абстрактного,
обобщенного мышления 14.
Говоря о знаковой природе материальной стороны
языковых единиц, следует вместе с тем отметить, что
между нею и значением языковой единицы существуют
определенного рода корреляции. Во всех языках есть зву¬
коподражательные слова 15, которые возникают как ими¬
тация тех или иных звуков окружающей человека дейст¬
вительности. Этот слой лексики во всех языках занимает
периферийное положение; к тому же оказывается весьма
относительной и та имитация природных звуков, которой
они обязаны своим возникновением, о чем свидетельст¬
вует, в частности, то обстоятельство, что звукоподража¬
тельные слова, имитирующие одни и те же природные
звуки, нередко существенно отличаются друг от друга
14 Мы не имеем возможности остановиться здесь на характере ма¬
териальной стороны в процессе внутренней речи в ее отличии от
таковой же в актах коммуникации. См. об этом: Соколов А. Н.
Внутренняя речь и мышление. М., 1968, с. 99—101; Панфилов В. 3.
Роль естественных языков в отражении действительности. . .,
с. 36—37. Последними исследованиями физиологов установлено,
в частности, что специфически человеческая словесная инфор¬
мация фиксируется в мозгу человека наряду со смысловым (се¬
мантическим), также акустическим и управляющим кодами, при¬
чем «слово фиксируется в акустическом коде не как выражение
какого-либо понятия, но как сложный звуковой сигнал — код
возникает и в том случае, если слово хорошо знакомо, и в том,
если оно незнакомо совсем». При этом отмечается, что «изуче¬
ние физиологических принципов кодирования в мозгу произ¬
носимых слов позволило решить и „обратную" задачу: расшиф¬
ровывая кодовые характеристики, распознавать слова, „произ¬
носимые" мысленно» (Бехтерева Н. Новое в изучении мозга че¬
ловека. — Коммунист, 1975, № 13, с. 91—93), из чего сле¬
дует, что код материальной стороны язы¬
ковых единиц в той или иной форме су¬
ществует и в процессе внутренней речи.
16 В ряде языков они образуют весьма многочисленный слой лексики.
См., например: Киле Н.Б. Образные слова нанайского языка.
Л., 1973; Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 2.
М.—Л., 1965, с. 197—205, и мн. др.
54

в различных языках. Важно и то, что звукоподражатель¬
ные слова (как и другие виды изобразительных слов) не
лишены способности к обобщению: каждое из них обоз¬
начает природные звуки какого-либо одного рода, диапа¬
зон различий между которыми, однако, может быть весьма
широким. Иначе говоря, наблюдаемые в этих случаях эле¬
менты звукового символизма не нарушают знаковой
функции материальной стороны слов этого слоя лексики.
Корреляция между материальной стороной языковой
единицы и выражаемым ею значением проявляется также
в том, что определенного типа отношения между значе¬
ниями языковых единиц находят соответствие в опреде¬
ленного рода отношениях материальных сторон этих язы¬
ковых единиц. Такого рода соответствия наблюдаются
для широкого круга языков:
1) если значениями различных слов или форм одного
и того же слова фиксируется различие в количестве пред¬
метов, многократности (обычности) —однократности дей¬
ствия, степени интенсивности того или иного качествен¬
ного признака, близости — удаленности в пространствен¬
ном и временном отношении. Так, в ряде языков форма
множественного числа существительных образуется пу¬
тем удвоения его основы; во многих языках форма не¬
единственного числа образуется специальным ненулевым
показателем, в то время как форма единственного числа
имеет нулевой показатель. Во многих языках значение
обычности и многократности действия также выражается
удвоением основы глагола. Есть языки, в которых подоб¬
ным же образом образуется форма слова, выражающая
высшую степень интенсивности какого-либо качествен¬
ного признака; в других языках эта форма слова полу¬
чает те или иные приращения за счет аффиксов по срав¬
нению с формой слова, фиксирующей исходную степень
этого признака. В ряде языков большая степень удален¬
ности какого-либо объекта выражается посредством уд¬
линения гласного соответствующего указательного место¬
имения и т. п.
2) они имеют место также, если значения различных
слов обнаруживают семантическую близость друг к другу.
В этом случае между звуковыми обликами соответствую¬
щих слов нередко также существует известная близость.
Как нам уже приходилось отмечать16, определенного
w Панфилов В, 3. К вопросу о соотношении. . ., с. 164.
55

рода корреляции между обеими сторонами языковой еди¬
ницы наблюдаются также и в процессе исторического раз¬
вития языка. Так, развитие грамматических морфем из
знаменательных слов сопровождается опрощением их
звукового облика (выпадениями гласных и согласных и
иного рода усечениями звуковой стороны); то же самое
происходит, когда производные и в особенности сложные
слова теряют свою внутреннюю форму. Как отмечает
Т. В. Гамкрелидзе в статье, специально посвященной
этому вопросу, в подобных случаях «отношения на уровне
означаемых индуцируют специфический характер отно¬
шений между означающими» и «в этом смысле можно го¬
ворить о мотивированности отношений между означаю¬
щими через отношения между соответствующими означае¬
мыми» 17. В такого рода корреляциях проявляется общая
зависимость любой знаковой системы от той области дей¬
ствительности, по отношению к которой она в этом каче¬
стве функционирует. Как справедливо отмечает Л. О. Рез¬
ников, «понятие условности связи знака и значения, соб¬
ственно говоря, и выражается в том, что структура какой-
либо области предметов действительности может быть
обозначена в различных изоморфных друг другу знаковых
системах, которые все так или иначе детерминированы
структурой данной области и теряют какое бы то ни было
значение вне связи с ней» 18. Таким образом, отсутствие
подобия между материальной стороной и значением каж¬
дой языковой единицы в отдельности, а следовательно,
первой из них и тем предметом, который эта языковая
единица обозначает, не только не исключает, но, наоборот,
предполагает, что материальные стороны языковых единиц
всего языка детерминированы той объективной действи¬
тельностью, с которой они соотносятся как система знаков.
Иначе говоря, произвольность материальной стороны
каждой языковой единицы не означает, что структура
всей совокупности материальных сторон языковых еди¬
ниц того или иного естественного языка никак не обуслов¬
лена характером той объективной действительности, в от¬
ношении которой эта совокупность функционирует как
знаковая система,
1Т Гамкрелидзе Т, В. К проблеме «произвольности» языкового знака.
ВЯ, 1972, № 6, с. 37. Вопрос о том, правомерно ли рассматри¬
вать значение языковой единицы как означаемое языкового
знака, нами рассматривается ниже.
18 Резников Л, О. Указ, соч., с. 15.
56

Вместе с тем можно высказать предположение, что
существует известный параллелизм между степенью раз¬
вития способности к абстракции и обобщению и сте¬
пенью отхода материальной стороны языковых единиц
от символичности (иконичности).
Наиболее дискуссионным продолжает оставаться во¬
прос о природе второй, идеальной стороны билатеральных
языковых единиц. И это не случайно, так как данный
вопрос имеет кардинальное методологическое значение не
только для языкознания, но и для ряда других наук
(философии, семиотики, психологии и др.).
В рамках теорий, полагающих, что билатеральная
языковая единица является языковым знаком в целом,
идеальная сторона языковой единицы (значение, десиг¬
нат) также рассматривается как знаковая по своей при¬
роде, т. е. утверждается, что она пе является образом
(в гносеологическом смысле) тех явлений объективной
действительности, с которыми эта языковая единица со¬
относится.
Сторонники указанной точки зрения считают даже,
что положение о знаковой природе идеальной стороны
языковых единиц вполне согласуется с марксистско-ле¬
нинской теорией познания и что противоположная точка
зрения есть дань вульгарно-материалистическому под¬
ходу к решению этой сложной проблемы. Так, например,
А. А. Белецкий пишет: «Пожалуй, те, которые говорят
о слове (или какой-либо другой величине семантического
уровня), как о (лингвистическом) знаке познаватель¬
ного знака (!!—В. П.), ближе к творческому мар¬
ксизму, чем те, которые в смысловой стороне языковых
величин видят только „образы предметов"» (разрядка
наша. — В. П.). И далее: «... всякая действительность
(включая и человеческое сознание) познаваема, однако
полагаю, что вопрос о познаваемости или непознаваемости
действительности не имеет отношения к вопросу о смысло-
ной стороне языкового знака» 19. С подобного рода утвер¬
ждениями трудно согласиться.
В самом деле, естественный язык выступает как необ¬
ходимое средство осуществления абстрактного, обобщен¬
ного человеческого мышления и познания, а поэтому
результаты этого познания не могут быть принципиально
19 Белецкий А. А. Знаковая теория языка. — В кн.: Теоретиче¬
ские проблемы современного советского языкознания. М., 1964,
с. 41.
57

иной природы, чем идеальная сторона языковых единиц.
Ведь содержание понятий выражается посредством слов
или словосочетаний, содержание суждения — посред¬
ством предложения, и если эти языковые единицы явля¬
ются знаками в обеих их сторонах — материальной и
идеальной, — то и содержание понятий и суждений,
содержание мышления человека, его сознание также не
может не быть знаковым по своей природе. Высказыва¬
ется мнение, что из принципа знаковости билатеральных
единиц в целом еще не следует, что человеческое мышле¬
ние и познание также является знаковым, так как формы
чувственного познания объективной действительности
(ощущения и восприятия) являются результатом ее непо¬
средственного воздействия на органы чувств и, следова¬
тельно, не зависят от языка20. Не говоря уже о том, что
процессы чувственного и абстрактного, обобщенного по¬
знания происходят в постоянном взаимодействии друг
с другом, положение о знаковом характере второго из них
и незнаковом — первого означает лишь, что на высшей
ступени человеческого познания результаты его низшей
ступени преобразуются таким образом, что приобретают
знаковый характер. Итак, из положения о знаковом ха¬
рактере идеальной стороны языковой единицы неизбежно
следует вывод (его и делают многие авторы) о знаковом
характере специфически человеческого, т. е. абстрактного,
обобщенного познания, вывод о том, что в процессе этого
познания не происходит отражения объективной действи¬
тельности.
В некоторых направлениях современной семиотики,
ведущей свое начало от Ч. Пирса, вразрез с предшествую¬
щей философской традицией21 в понятие «знак» наряду
20 См., например: Ермолаева Л. С. Неогумбольдтианское направле¬
ние в современном буржуазном языкознании. — В кн.: Проб¬
лемы общего и частного языкознания. М., 1960, с. 64.
21 Эта философская традиция представлена такими учеными, как
Гегель, Гельмгольц и др. В марксистско-ленинской теории от¬
ражения разграничение, противопоставление знака образу
(в гносеологическом смысле) является одним из центральных
ее пунктов. В. И. Ленин, критикуя теорию иероглифов Гельм¬
гольца, Плеханова и их последователей, писал: «Бесспорно,
что изображение никогда не может всецело сравняться с мо¬
делью, но одно дело изображение, другое дело символ, услов¬
ный знак. Изображение необходимо и неизбежно предполагает
объективную реальность того, чтд «отображается». «Условный
знак», символ, иероглиф суть понятия, вносящие совершенно
ненужный элемент агностицизма» (Ленин В. И. Полн. собр. соч.,
58

со знаком в собственном (узком) смысле включаются
также неязыковые иконические знаки (знаки-копии),
которые в отличие от первых обладают сходством, подо¬
бием с теми объектами, в отношении которого они высту¬
пают в знаковой функции22. При таком расширении
объема понятия «знак» идеальная сторона языковой еди¬
ницы также может рассматриваться как знаковая по
своей природе. Иначе говоря, при этом подходе не только
ее материальная сторона, но и билатеральная языковая
единица в целом может определяться как «знак». Однако
возникает вопрос, насколько оправдан такой подход и
какова его философская основа. Остается фактом, что
материальные стороны двусторонних языковых единиц
действительно обладают знаковой природой, так как у них
нет сходства, подобия с теми объектами, в отношении
которых они выполняют знаковую функцию, что является
условием ее осуществления. Имеющиеся во всех языках
изобразительные и в особенности звукоподражательные
слова, которые обладают некоторыми чертами сходства
с соответствующими объектами, как уже говорилось выше,
в принципе не меняют этого положения. В то же время
идеальные стороны языковых единиц имеют существен¬
ные черты сходства, подобия с соответствующими объек¬
тами, и, следовательно, им не свойственна знаковая
в собственном смысле этого слова природа. Таким обра¬
зом, под понятием языкового знака, если таковым считать
билатеральную языковую единицу в целом, подводятся
совершенно различные в этом отношении сущности. Но
как в свое время остроумно заметил Ф. Энгельс, «... мыш¬
ление, если оно не делает промахов, может объединить
элементы сознания в некоторое единство лишь в том слу¬
чае, если в них или в их реальных прообразах это един¬
ство уже до этого существовало. От того, что сапожную
щетку мы зачислим в единую категорию с млекопитаю-
т. 18, с. 248). В. И. Ленин подчеркивает, что когда речь идет
о познании действительности, Ф. Энгельс не говорит ни о симво¬
лах, ни о иероглифах, а о копиях, снимках, изображениях, зер¬
кальных отображениях вещей (там же, с. 244—245).
22 Критический анализ этого направления в семиотике и расшири¬
тельного понимания знака, когда под ним имеют в виду любую
вещь, явление, свойство и т. п., которые в определенной ситуа¬
ции могут быть источником информации для субъекта о другой
вещи, явлении, свойстве и т. п., дается в интересной статье
Л. И. Ибраева (Ибраев Л. И. Надзнаковость языка (К проблеме
отношения семиотики и лингвистики). — ВЯ, 1980, Xs 1).
59

щими, — от этого у нее еще не вырастут молочные
железы» 23.
Вместе с тем нельзя не видеть и того, что операция
подведения под понятие языкового знака и материальной,
и идеальной стороны языковой единицы имеет совершенно
определенный философский (гносеологический) смысл:
в этом случае или по существу снимается сама проблема
того, отражается ли объективная действительность в язы¬
ковых значениях, а в конечном счете и человеческим
мышлением, поскольку язык является средством его осу¬
ществления и существования, или даже делаются выводы
о знаковом характере человеческого знания в целом.
Идеальной стороне билатеральной языковой единицы
нет оснований приписывать знаковую природу также и
потому, что она не может выполнять и не выполняет
знаковой функции. Ведь идеальное, которое имеет в виду
говорящий в процессе высказывания в этом своем каче¬
стве, само по себе не воспринимается слушающим и
поэтому не может представлять, замещать что-либо для
слушающего24. Более того, в том отрезке речевой цепи,
который локализуется между говорящим и слушающим,
имеются только звуковые волны, т. е. только материаль¬
ные стороны языковых единиц. Идеальные стороны била¬
теральных языковых единиц в этом отрезке речевой цепи
не присутствуют, поскольку, как и всякое идеальное, они
не могут существовать вне той высшей формы материи,
вне того субстрата, продуктом которого они являются, т. е.
вне мозга говорящего и слушающего. И лишь только по¬
тому, что у говорящего и слушающего как у носителей
одного и того же языка, с соответствующими материаль¬
ными сторонами языковых единиц связываются прибли¬
зительно одни и те же значения, слушающий, как носи¬
тель того же языка, воспринимая первые из них, затем
ассоциирует с ними приблизительно те же значения, что и
говорящим, благодаря чему, а не непосредственному
восприятию значений языковых единиц, и достигается
23 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 41.
24 Поэтому то определение знака у Соссюра, согласно которому
он есть «двусторонняя психическая сущность», представляющая
собой «комбинацию понятия и акустического образа» (Сос-
сюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М., 1933, с. 78. — Разрядка
наша. — В. П.), оказывается несостоятельным также п в этом
отношении.
60

взаимопонимание между собеседниками25 (см. об этом
подробнее ниже). Чтобы избежать идеалистического ре¬
шения вопроса не только о природе языкового значения,
но и самого человеческого познания, которое предпола¬
гают концепции, объявляющие знаком билатеральную
языковую единицу в целом, многие авторы (как лингви¬
сты и специалисты по семиотике, так и философы), сохра¬
няя положение о знаковой природе билатеральной языко¬
вой единицы в целом, вторую, нематериальную сторону
языковой единицы (десигнат, значение, обозначаемое),
предлагают рассматривать как отношение материальной
стороны языковой единицы к соответствующим явлениям
объективной действительности (денотату) или понятию
о них, или к тому и другому одновременно 26.
25 Ср. следующее высказывание А. А. Потебни, в котором он раз¬
вивает соответствующее положение В. Гумбольдта: «Правда,
что содержание, воспринимаемое посредством слова, есть только
мнимоизвестная величина, что думать при слове именно то, что
другой, значило бы перестать быть собою и быть этим другим,
что поэтому понимание другого в том смысле, в каком берется
это слово, есть такая же иллюзия, как например, будто мы видим,
осязаем и проч, самые предметы, а не свои впечатления; но,
нужно прибавить, что это величественная иллюзия, на которой
строится вся наша внутренняя жизнь» (Потебня А. А. Мысль
и язык. Одесса, 1922, с. 110). Нельзя не отметить, что само по
себе верное положение, согласно которому слушающий непосред¬
ственно не воспринимает те значения слов, которые связывает
говорящий с соответствующими звуковыми комплексами, А. А. По¬
тебня обосновывает с позиций субъективного идеализма.
Весьма интересные соображения по этому поводу высказы¬
вал Н. Крушевский. Он, во-первых, отмечал, что «... доступ¬
ные нашим чувствам слова и предложения суть только субсти¬
туты недоступных непосредственно чувствам мыслей. . .» Во-
вторых, он указывал, что материальные стороны слова и пред¬
ложения могут быть связаны в какой-то мере с различными мыс¬
лями не только у говорящего и слушающего, но даже и у каждого
из них в разное время. В-третьих, по мнению Н. Крушевского,
такая неопределенность языковых единиц обуславливает раз¬
витие самого языка в целом (Крушевский Н. Очерк науки о языке.
Казань, 1883, с. 10—13).
2в По-видимому, одним из наиболее ранних в советской лингви¬
стике определений подобного рода является определение значе¬
ния, данное В. Н. Волошиновым: «Значение является выраже¬
нием отношения знака, как единичной действительности, к дру¬
гой действительности, им замещаемой, представляемой, изобра¬
жаемой. Значение есть функция знака, поэтому и невозможно
представить себе значение (являющееся чистым отношением
функцией) существующим вне знака, как какую-то особую,
самостоятельную вещь» (Волошинов В. Н. Марксизм и философия
языка. Л., 1929, с. 36). В дальнейшем эта точка зрения разви-
61

При этом, однако, остается неразъясненным, почему
отношение материальной стороны языковой единицы к де¬
нотату или понятию включается как ее вторая сторона
в состав языковой единицы; ведь, очевидно, что отношение
не может быть компонентом только одного из членов от¬
ношения. Далее, если, например, значение слова есть от¬
ношение его материальной стороны к понятию или дено¬
тату, или тому и другому одновременно, то должно быть
столько различных отношений этого рода, сколько суще¬
ствует различных лексических значений. Но очевидно, что
на самом деле во всех случаях указанное отношение
в принципе остается одним и тем же — звуковая сторона
слова стол относится к соответствующему денотату или
понятию так же, как и звуковая сторона слова стул отно¬
сится к понятию 'стул’ или денотату этого слова
и т. п.27 — во всех подобных случаях это отношение будет
отношением знаковой функции.
Самое существенное здесь, однако, заключается в том,
что мыслящий субъект может относить материальную сто¬
рону языковой единицы к тем или иным явлениям объек¬
тивной действительности (за одним исключением, о ко¬
тором ниже) только при условии знания совокупности
валась многими советскими авторами (см. например: Мельни¬
чук А. С. Что понимается под языковым знаком. — В кн.: Zeic-
hen und System der Sprache. Bd. II. Berlin, 1962; Мальцев В. И.
Значение и понятие. — В кн.: Проблема значения в лингвис¬
тике и логике, вып. 1. М., 1963; Мельничук А. С. О природе
лингвистического знака. — В кн.: Теоретические проблемы со¬
временного советского языкознания. М., 1964; Абрамян Л. А,
К вопросу о языковом знаке. — В кн.: Вопросы общего языко¬
знания. М., 1964; Он же. Гносеологические проблемы теории зна¬
ков. Ереван, 1965; Чикобава А, С. К вопросу о взаимоотношении
мышления и речи в связи с ролью коммуникативной функции. —
В кн.: Язык и мышление. М., 1967; Чесноков П.В. Слово и соот¬
ветствующая ему единица мышления. М., 1967; Баженов Л. Б.,
Бирюков Б, В, Семиотика и некоторые аспекты проблемы языка
и мышления. — В кн.: Язык и мышление. М., 1967 и др.). За
рубежом концепция значения как отношения знака к предмету
(референту) развивалась в неопозитивистской философии,
а также некоторыми представителями копенгагенской школы
структурализма и др.
27 Солнцев В, М. Язык как системно-структурное образование.
М., 1971, с. 104—105; Савченко А, Н, Язык и системы знаков. —
ВЯ, 1972, № 6, с. 25. Ср. также следующее высказывание
А. А. Ветрова: «Знак, поскольку он является знаком, отсылает
к предмету. И с этой стороны все знаки именно как знаки абсо¬
лютно одинаковы» (Ветров А, А, Семиотика и ее основные проб¬
лемы. М., 1968, с. 32).
62

общих признаков этих явлений, т. е. при наличии у него
в мозгу их образа (в гносеологическом смысле). Как
отмечает Л. О. Резников, «.. .отношение знака к предмету
опосредовано значением знака, т. е. тем отражением
предмета, носителем которого знак является»28. Однако
следует отметить, что в этом отношении имеется сущест¬
венное различие между собственными и нарицательными
именами. Употребление нарицательного имени для обо¬
значения какого-либо единичного конкретного объекта
возможно и в том случае, если тот или иной субъект не
имеет предварительного знания о том, что это имя отно¬
сится к данному конкретному объекту, благодаря наличию
у субъекта образа объектов данного рода.
В то же время наименование какого-либо конкретного
объекта собственным именем возможно лишь при условии
знания субъектом того, что соответствующий объект яв¬
ляется денотатом этого собственного имени, т. е. факта
отнесенности последнего к этому объекту.
Таким образом, положение о том, что значение (де¬
сигнат) языковой единицы есть отношение к денотату ее
материальной стороны, по-видимому, можно считать
справедливым только применительно к собственным име¬
нам, однако с той оговоркой, что поскольку эта отнесен¬
ность осуществляется мыслящим субъектом, то правиль¬
нее будет говорить о десигнате того или иного собствен¬
ного имени как знании того, что данное собственное
имя относится к данному единичному объекту. Как писал
А. Черч, «... собственное имя всегда есть или, по край¬
ней мере, всегда считается чьим-то именем», «... собст¬
венное имя обозначает, или называет то, чьим именем оно
является»29. Иначе говоря, различие между нарицатель¬
ным и собственным именем состоит в том, что если значе¬
ние (десигнат) первого есть образ (в гносеологическом
смысле) объектов того или иного рода и не предполагает
знания всех объектов данного рода, к которым оно отно¬
сится, то значение (десигнат) второго есть лишь знание
того, что оно (собственное имя) называет, обозначает со¬
ответствующий единичный объект. «Знание о наличии
предмета, называемого собственным именем, и есть значе¬
ние последнего» 30 — пишет Л. О. Резников.
88 Резников Л. О. Указ, соч., с. 50.
29 Черч 4. Введение в математическую логику, вып. 1. М., 1960
с. 17-18.
80 Резников Л. О. Указ, соч., с. 66.
63

Трактовка значения языковой единицы как ее отноше¬
ния к денотату приводит по существу к устранению из
языковой сферы идеального как результата отражатель¬
ной деятельности человеческого мышления, поскольку
реальными компонентами знаковой ситуации в этом случае
остаются лишь денотат и материальная сторона язы¬
ковой единицы. Тем самым из знаковой ситуации исклю¬
чается и человек как субъект познавательной деятель¬
ности, а это в конечном счете приводит к тому, что теря¬
ется различие между языковым знаком как компонентом
познавательной деятельности человека, направленной на
существующую вне него действительность, и самой этой
действительностью, первичной по отношению к языковому
знаку31. Таким образом, определение значения как от¬
ношения знака к денотату приводит к выводам идеали¬
стического характера.
Выше уже говорилось о существенных логических
изъянах в определении значения как отношения знака
к понятию. Л. О. Резниковым отмечен еще один его ло¬
гический недостаток. Он пишет: «Но что собою представ¬
ляет отношение знака к отражению предмета в сознании?
Это отношение состоит в том, что знак является матери¬
альным средством выражения (воплощения, фиксирова¬
ния) этого отражения (образа, понятия). Следовательно,
сказать, что значение есть отношение знака к отраже¬
нию, — это все равно, что сказать: значение есть выраже¬
ние отражения в знаке, ибо в этом выражении и состоит
отношение между ними» 32.
Итак, трактовка значения языковой единицы как от¬
ношения ее материальной стороны к денотату или поня¬
тию не только не соответствует его природе, но и оказы¬
вается по самой своей сути весьма уязвимой в логическом
отношении, а также в том, что касается тех философских
принципов, на которых она (эта трактовка) зиждется.
Отражение действительности, если исходить из опреде¬
ления понятия отношение, можно рассматривать как один
из его видов. Однако это не означает, что нет оснований
для постановки дилеммы: значение языковой единицы
есть или отражение действительности (денотата), ее образ
81 Ср. концепцию нейтрального монизма Д. Мида, согласно кото¬
рой изначально существующий «нейтральный материал» диф¬
ференцируется на материальное и идеальное лишь в зависимости
от их роли в знаковой ситуации.
83 Резников Л. О. Указ, соч., с. 52.
64

(в гносеологическом смысле) или отношение ее мате¬
риальной стороны к денотату. Между этими двумя точ¬
ками зрения сохраняется принципиальное различие и при
указанном подходе к решению этой дискуссионной про¬
блемы. Ведь отражение действительности в значении
идеальной стороны языковой единицы есть такое ее отно¬
шение к какому-либо объекту действительности (дено¬
тату), которое предполагает наличие образа (в гносеоло¬
гическом смысле) соответствующего объекта действитель¬
ности (денотата), в то время как согласно второй точке
зрения в этом случае есть лишь отношение, а точнее го¬
воря, отнесение материальной стороны языковой единицы
к денотату в соответствующей знаковой ситуации, но нет
образа (в гносеологическом смысле) того денотата, кото¬
рый именуется этой языковой единицей.
В последнее время А. С. Мельничук33 выдвинул кон¬
цепцию, в которой делается попытка объединить понима¬
ние значения билатеральной языковой единицы как об¬
раза (в гносеологическом смысле) денотата и его понима¬
ние как отношения ее материальной стороны к денотату
и/или понятию о нем. По его мнению, наряду с психи¬
ческим образом обозначаемого объекта (причем образ не
является знаковым по своей природе и с психологической
точки зрения может рассматриваться в качестве содержа¬
ния знака, хотя и пе является одной из его сторон)
в идеальную сторону двусторонней языковой единицы
входит еще значение, обладающее знаковой природой и,
таким образом, наряду с материальной стороной представ¬
ляет собой одну из сторон самого языкового знака. Эта
сторона языкового знака определяется как отношение его
материальной стороны к обозначаемой знаком сущности,
т. е. к самому объекту и/или понятию об этом объекте.
При этом утверждается, что таким образом определяемое
значение знака будет специфичным, особым для каждого
знака, так как, по его мнению, различаются друг от друга
те отношения, в которых языковые знаки находятся
к обозначаемым объектам34. Материальные стороны дву¬
сторонних языковых единиц, действительно, представ¬
ляют, замещают, т. е. находятся в знаковом отношении
к различным классам объектов. Исключением здесь явля-
33 См.: Мельничук А. С. [рец. на кн.:] Панфилов В. 3. Философ¬
ские проблемы языкознания. — ВЯ, 1978, № 4.
84 См.: Там же, с. 133.
5 в. 3. Панфилов
65

ются синонимы, которые относятся к одному и тому же
классу объектов. Однако нельзя согласиться с тем,
что характер знакового отношения, как это полагает
А. С. Мельничук, будет различным в силу того, что отли¬
чаются друг от друга как сами материальные стороны
двусторонних языковых единиц, так и те классы объектов,
с которыми они соотносятся. Ведь, как уже говорилось
сущность знаковой функции материальной стороны дву¬
сторонней языковой единицы не определяется ее конкрет¬
ными свойствами. Наоборот, эти ее конкретные свойства
нерелевантны для природы знакового отношения и они,
следовательно, не могут оказывать влияния на характер
последнего. Наличие во всех языках собственных имен
и синонимов убедительно свидетельствует об этом. В са¬
мом деле, собственные имена по своим конкретным мате¬
риальным свойствам отличаются друг от друга. Различ¬
ными свойствами обладают и те объекты, с которыми они
соотносятся. Однако при всем этом едва ли можно утвер¬
ждать, что собственные имена имеют лексические значе¬
ния или во всяком случае значения, сопоставимые по
своему характеру со значениями нарицательных имен, и
что они отличаются друг от друга по этим своим «значе¬
ниям». Каждое собственное имя, в отличие от нарицатель¬
ного имени, выступает в чисто знаковой функции, как
своего рода метка единичного объекта, а не класса объ¬
ектов. Поэтому, хотя оно и может соотноситься со мно¬
гими объектами (и притом с объектами самой различной
природы (ср. Катюша как имя женщины и как название
реактивного миномета), его невозможно употребить в ро¬
довом значении, в то время как нарицательное имя, фикси¬
руя признаки, общие для всего класса объектов, которые
оно обозначает, употребляется для указания как на еди¬
ничный объект данного класса объектов, так и на весь
этот класс объектов (см. об этом также гл. 5, § 15, где
анализируется значение формы множественного числа
собственных имен).
Что же касается синонимов, то их значения близки
или тождественны (абсолютные синонимы), хотя они и
имеют различные материальные звуковые облики. Оче¬
видно, что если бы характер знакового отношения зависел
от свойств материального облика слова, то синонимов во¬
обще не могло бы быть в языке.
Такого рода языковые факты свидетельствуют о том,
что знаковая функция материальной стороны языковой
66

единицы, т. е. функция представления, замещения ею для
мыслящего субъекта той или иной обозначаемой сущ¬
ности, в принципе остается одной и той же, независимо от
тех различий, которые существуют как между материаль¬
ными сторонами языковых единиц, так и между обозна¬
чаемыми пми сущностями. Очевидно далее, что двусто¬
ронние языковые единицы отличаются друг от друга
прежде всего потому, что в их идеальные стороны вклю¬
чаются образы (в гносеологическом смысле) тех объектов,
которые обозначаются ими, но эти образы, в отличие от
их материальных сторон, не являются знаковыми по своей
природе.
Языковой знак представляет собой весьма сложное,
диалектически противоречивое явление. С одной стороны,
он обращен на внешнюю действительность или, шире, на
нечто, находящееся вне него, поскольку он выступает
в качестве заместителя представителя каких-либо ее пред¬
метов или явлений, будучи сам одним из материальных
явлений действительности. С другой стороны, языковой
знак выполняет эту функцию лишь постольку, поскольку
в этом качестве он выступает для субъекта, обладающего
абстрактным, обобщенным мышлением. Вне соотношения
с субъектом языковой знак, как и любой другой знак,
представляет собой лишь одно из материальных явлений.
Далее, наличие языкового знака обеспечивает самую воз¬
можность абстрагирования и обобщения, производимых
субъектом в процессе мышления, его познавательной дея¬
тельности, направленной на другие объекты действи¬
тельности. В этом проявляется познавательная роль язы¬
кового знака, и по этой своей роли он выделяется среди
других явлений действительности. С другой стороны, язы¬
ковой знак играет социальную, коммуникативную роль.
В процессе общения он выступает в качестве заместителя,
представителя каких-либо объектов действительности не
только для говорящего, но и для слушающего. Его соци¬
альное назначение выполняется лишь постольку, по¬
скольку он выступает для носителей одного и того же
языка в качестве заместителя, представителя одних и тех
же объектов действительности и тех идеальных образов
(в известной степени варьирующихся у носителей одного
и того же языка), которые являются результатом их отра¬
жения. Социальная, коммуникативная функция языкового
знака состоит и в том, что он должен способствовать вы¬
работке хотя бы приблизительно одинаковых образов, со¬
5*
67

здаваемых в процессе познания действительности, у всех
носителей соответствующего языка. Иначе говоря, благо¬
даря наличию языкового знака сам процесс познания объек¬
тивной действительности также приобретает социальный,
общественный характер. В этом, в частности, состоит одно
из существенных различий между познавательной дея¬
тельностью человека и животных. Таким образом, языко¬
вой знак, сам по себе имеющий чисто материальный ха¬
рактер, является одним из необходимых условий создания
идеальных образов предметов и явлений действительности.
Более того, хотя каждый языковой знак в отдельности не
имеет подобия, сходства с языковым значением и тем
классом объектов, с которым он соотносится, структура
языка как системы знаков, т. е. как системы материаль¬
ных сторон языковых единиц, ориентирована на струк¬
туру самой действительности и систему отражающих ее
языковых значений и, следовательно, в известной степени
система идеальных сторон языковых единиц материализу¬
ется в языке как системе знаков и лишь в этой уже мате¬
риализованной форме идеальное выступает как интерсубъ¬
ектное явление (см. об этом ниже, § 5 наст, главы).
§ 2. Категории вещь, свойство и отношение
в марксистско-ленинской философии
и понятие языка как системы
Положение о знаковой природе билатеральной языковой
единицы в целом логически вытекает из той концеп¬
ции о сущности языка, согласно которой языковые еди¬
ницы есть лишь продукт тех отношений, в которых они
находятся в языковой системе, так что их качественная
определенность целиком порождается этими отношениями.
Аналогичным образом и принцип рассмотрения языка как
имманентного явления представляет собой лишь логиче¬
ское следствие данного понимания природы языковых
единиц и языка в целом. В философском плане такой
подход к сущности языка и языковых единиц может быть
охарактеризован как антисубстанционализм, или реляти¬
визм35, поскольку здесь утверждается не только примат
36 См. также: О соотношении синхронного анализа и исторического
изучения языков. М., 1960, с. 114—115. Не следует смешивать
термин «релятивизм» (синоним термину «антисубстанциона¬
лизм»), употребляемый здесь в онтологическом смысле для ха-
68

отношения над субстанцией, но эта последняя сводится
к отношениям. Такое понимание сущности языка и язы¬
ковых единиц идет в общем русле с неопозитивистской
философией, отождествляющей значение с отношением
между знаками, абсолютизирующей логико-синтаксиче¬
скую трактовку значения.
В последние годы было предпринято немало попыток
если не доказать, то декларировать, что подобный подход
к языку, развиваемый в структуральном языкознании, не
только не противоречит диалектическому материализму,
но даже представляет собой конкретное применение его
основных принципов к исследованию языка36.
Понятия системы и структуры, действительно,
широко использовались в произведениях К. Маркса и
Ф. Энгельса. «Уразумение того, — писал Ф. Энгельс, —
что вся совокупность процессов природы находится в си¬
стематической связи, побуждает науку выявлять эту си¬
стематическую связь повсюду, как в частностях, так и в це¬
лом. Но вполне соответствующее своему предмету, исчер¬
пывающее научное изображение этой связи, построение
рактеристики одного из философских направлений, основным
принципом которого является утверждение о примате отношения,
а не субстанции, с гносеологическим термином «релятивизм»,
который употребляется для характеристики того направления
в гносеологии, которое отрицает, что в процессе человеческого
познания достигается объективная истина, и утверждает, что
человеческое знание имеет относительный характер. Кроме того,
есть, также «релятивизм этический» и «релятивизм» в области
эстетики. Об этом приходится напоминать, так как некоторые линг¬
висты, как например С. К. Шаумян, не разграничивают двух
первых терминов (Шаумян С. К. Философские вопросы теоре¬
тической лингвистики. М., 1971, с. 149—151). В частности, необ¬
ходимо отметить, что термин абсолютное соотносится с термином
релятивное только в пределах гносеологической постановки
вопроса, т. е. когда речь идет о гносеологическом релятивизме.
Поэтому приводимое С. К. Шаумяном (указ, соч., с. 151) выска¬
зывание В. И. Ленина о том, что «... в (объективной) диалектике
относительно (релятивно) и различие между релятивным и аб¬
солютным. Для объективной диалектики в релятивном есть аб¬
солютное. Для субъективизма и софистики релятивное только
релятивно и исключает абсолютное», не может служить подкреп¬
лением релятивистских (=антисубстанционалистских) взглядов
С. К. Шаумяна, так как в нем речь идет об отличии марксистско-
ленинской гносеологии от гносеологического релятивизма, или,
как его называет В. И. Ленин в приведенной выше цитате, со¬
фистики, субъективизма.
86 В этом отношении особенно много усилий прилагал С. К. Шау¬
мян.
69

точного мысленного отображения мировой системы, в ко¬
торой мы живем, остается как для нашего времени, так
и на все времена делом невозможным» 37. Образцом си¬
стемного анализа экономики капиталистического общества
является «Капитал» К. Маркса. Имея в виду это обстоя¬
тельство, можно сказать, что структурный метод, получив¬
ший в последние десятилетия широкое распространение
в языкознании, этнографии, литературоведении и некото¬
рых других общественных науках, не может претендовать
на оригинальность.
Более того, понятия системы и структуры могут рас¬
сматриваться как производные от такого диалектического
принципа, как принцип всеобщей связи и взаимообуслов¬
ленности явлений. Однако между пониманием системы и
структуры, которое развивалось в структуральном языко¬
знании, и марксистским пониманием системы и струк¬
туры существуют глубокие принципиальные различия.
С точки зрения структурализма как определенного линг¬
вистического направления языковые явления на всех
уровнях представляют собой результат тех отношений,
в которых они находятся друг к другу, так что качествен¬
ная определенность языковых явлений целиком определя¬
ется этими отношениями. Иначе говоря, если понимать
под системой совокупность определенным образом соотно¬
сящихся элементов, каждый из которых обладает качест¬
венной определенностью, проявляющейся в его отноше¬
ниях с другими элементами, а под структурой — одни от¬
ношения этих элементов38, то оказывается, что в рамках
структурального направления в языкознании язык по
существу отождествляется со структурой, а понятие
системы становится излишним. По другому рассматри¬
37 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 20, с. 35—36; см. также с. 392,
513 и др.
38 Мы не имеем здесь возможности остановиться на различных ис¬
толкованиях терминов «система» и «структура» в современном
языкознании. Глубокий и всесторонний анализ нетерминоло¬
гических и терминологических значений слов «система» и «струк¬
тура дается в статье А. С. Мельничука «Понятия системы и струк¬
туры языка в свете диалектического материализма» (В кн.:
Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М., 1970),
к которой мы и отсылаем читателя. В этой статье выявляются,
в частности, и те философские принципы, которые лежат в ос¬
нове того или иного понимания системы и структуры, развивае¬
мого в различных направлениях языковедения и некоторых
других областях научного знания.
70

вается вопрос о роли отношении в создании качественной
определенности объектов в марксистской философии.
С позиций диалектического материализма отношение
есть всегда отношение вещей по какому-либо свойству,
присущему каждой из них. Не существует отношения вне
отношения вещей. Как писал К. Маркс, «способность
вещи есть... нечто внутренне присущее вещи, хотя это
внутренне присущее ей свойство может проявляться
только... в ее отношении к другим вещам» 39. Эта точка
зрения диалектического материализма противопоставля¬
ется положению объективного идеализма об особой,
«надвещественной», реальности отношений. Но именно по¬
ложение о языке как сети отношений, которая формирует
«субстанцию» (звуковую и семантическую), и для которой
характер «вещной» формы ее воплощения безразличен,
является методологической, философской основой структу¬
рального направления языкознания или по крайней мере
таких его течений, как соссюрианство, глоссематика,
дескриптивная лингвистика40 и др.
89 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 26, ч. 3, с. 143. Ср. также следую¬
щее высказывание Гегеля о соотношении этих категорий: «Вещь
обладает свойствами} они суть, во-первых, ее определенные от¬
ношения с другим} свойство имеется лишь как некоторый спо¬
соб отношения друг к другу; оно поэтому есть внешняя рефлексия
и аспект (die Seite) положенности вещи; но, во-вторых, вещь
в этой положенности есть в себе} она сохраняет себя в соотно¬
шении с другой; следовательно, если существование отдает
себя в жертву становлению бытия и изменению, то это затраги¬
вает лишь некоторую поверхность вещей; свойство не теряется
в этом изменении. Вещь обладает свойством вызывать то пли иное
в другом и проявляется своеобразно в своем соотношении с дру¬
гими вещами. Она обнаруживает это свойство лишь при условии
наличия соответствующего характера другой вещи, но оно вместе
с тем ей свойственно и есть ее тождественная с собой основа; это
рефлектированное качество называется поэтому свойством» (Ге¬
гель. Соч., т. V. Наука логики. М., 1937, с. 581—582).
40 Дескриптивная лингвистика по сравнению с двумя первыми на¬
правлениями структурализма занимает как бы особое положение,
так как, во всяком случае, некоторые ее представители наряду
с отношениями выделяют в языке также и качественно опреде¬
ленные элементы, находящиеся в этих отношениях. Однако
в основе предложенного в этом направлении принципа дистри¬
бутивного анализа языка, согласно которому для описания
языковой единицы необходимо и достаточно ус¬
тановить ее синтагматические связи в речевой цепи, также ле¬
жит тезис о том, что языковая единица есть порождение тех от¬
ношений, в которых она находится в синтагматическом ряду.
Близость дескриптивной лингвистики и глоссематики при всем
71

Противопоставляя структуральный подход к анализу
языка таковому же с позиций «наивного реализма»,
Л. Ельмслев писал: «.. .и рассматриваемый объект, и его
части существуют только в силу этих зависимостей; рас¬
сматриваемый объект как целое может быть определен
только через их общую сумму; каждая из его частей мо¬
жет быть определена только через зависимости, связыва¬
ющие ее с другими соотносимыми частями следующего
уровня, и через сумму зависимостей, которые связывают
части этого следующего уровня друг с другом. При таком
рассмотрении «объекты» наивного реализма, с нашей
точки зрения, являются не чем иным, как пересечением
пучков подобных зависимостей. Иными словами, объекты
могут быть описаны только с их помощью и могут быть
определены и научно рассмотрены только таким путем.
Зависимости, которые наивный реализм рассматривает
как вторичные, предполагающие существование объектов,
становятся с этой точки зрения первичными, предопреде¬
ляемыми взаимными пересечениями. Постулирование объ¬
ектов как чего-то отличного от терминов отношений явля¬
ется излишней аксиомой и, следовательно, метафизиче¬
ской гипотезой, от которой лингвистике предстоит освобо¬
диться» 41. Другой представитель этого направления
в языкознании X. И. Ульдалль, определяя свои позиции
в широком философском плане, писал: «С научной точки
зрения вселенная состоит не из предметов или даже «ма¬
терии», а только из функций, устанавливаемых между
предметами; предметы же в свою очередь рассматрива¬
ются только как точки пересечения функций. «Материал»
как таковой совершенно не принимается в расчет, так что
научная картина мира представляет собой скорее диа¬
грамму, чем картину» 42.
различии исходных предпосылок этих двух направлений струк¬
турализма отмечалась неоднократно. Так, например, А. Мар¬
тине писал: «Несмотря на весьма различные теоретические пред¬
посылки и теоретический аппарат, реляционная трактовка еди¬
ниц содержания Ельмслевом и разработка морфемных классов
блумфильдианцами, основанная на сходстве дистрибуции, прак¬
тически идут в одном и том же направлении» (Martinet A. Struc¬
tural linguistics. — Anthropology Today. Chicago, 1953, S. 581).
41 Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка. — В кн.: Новое
в лингвистике, I, 1960, с. 283; см. также с. 333, 337 и др.
43 Ульдалль X, И. Основы глоссематики. — Там же, I, с. 400;
см. также с. 404, 414.
72

Отношения (зависимости — по Л. Ельмслеву, функ¬
ции — по X. Ульдаллю), действительно, имеют статус
реального существования, но лишь постольку, по¬
скольку они есть отношения вещей. Диа¬
лектика вещи, свойства и отношения состоит именно
в том, что не существует отношений помимо вещей, но не
существует и вещей, их свойств вне отношений. Анали¬
зируя понятие стоимости, К. Маркс писал, что «свойства
данной вещи не возникают из ее отношения к другим ве¬
щам, а лишь обнаруживаются в таком отношении»43.
В самом деле, когда устанавливается отношение ра¬
венства по весу двух различных предметов (например,
1 кг чая и 1 кг железа в виде гири), то тяжесть этих
обоих предметов существовала до того, как они были по¬
ставлены в это отношение — она является результатом
земного притяжения. Аналогичным образом отношение
равенства по стоимости 1 кг чая и 10 м материи не озна¬
чает, что стоимость в этих предметах появилась в резуль¬
тате установления этого отношения — она была создана
одинаковыми в обоих случаях затратами труда, общест¬
венно необходимого для производства соответствующих
потребительских стоимостей.
Конечно, вещи могут вступать друг с другом и в кау¬
зальные, причинно-следственные отношения, т. е. взаимо¬
действовать друг с другом таким образом, что это при¬
водит к изменению их качественной определенности. Од¬
нако такого рода взаимодействия возможны только как
взаимодействия вещей, а не пучков «надвещественных»
отношений. Очевидно, что сам принцип, согласно кото¬
рому качественная определенность вещей, находящихся
в тех или иных отношениях, целиком создается этими от¬
ношениями, содержит в себе логическое противоречие.
В самом деле, как нечто, само по себе не обладающее
какими-либо свойствами, той или иной качественной опре¬
деленностью, может так воздействовать на другое нечто,
находящееся с ним в определенных отношениях, что со¬
здает качественную определенность этого второго нечто
и обратно?
Очевидно также, что и сами отношения могут носить
различный характер лишь потому, что они есть отно¬
шения вещей, различных по своей качественной опре¬
деленности.
45 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 67.
73

Кроме того, следует отметить, что причинно-следствен¬
ные отношения по самой сути своей исключаются из того
понятия языка как системы, которое развивается в струк¬
туральном языкознании, и в лучшем случае учитываются
в этом направлении лишь при диахроническом подходе
к исследованию языка. С. К. Шаумян и некоторые другие
лингвисты утверждают, что разделяемый ими тезис
о языке как сети отношений вполне совместим с марк¬
систско-ленинской философией. «Встречается мнение,—
пишет С. К. Шаумян, — что изучение элементов языка
как пучков отношений будто бы представляет собой про¬
явление идеализма, поскольку в этом случае лингвистика,
дескать, отрывает отношения от материи.
В действительности, — продолжает он, — это мнение
в корне ошибочно. Оно основано на произвольном суже¬
нии философского понятия материи» 44. Из дальнейших
рассуждений С. К. Шаумяна следует, что, поскольку
«с точки зрения диалектического материализма понятие
материи ничего другого не означает, как объективную
реальность, существующую вне нашего сознания», то и
отношения должны включаться в понятие материи, так
как они тоже существуют объективно45.
С. К. Шаумян так и пишет: «Если верно, что единст¬
венным свойством материи, с признанием которого связан
диалектический материализм, есть свойство быть объек¬
тивной реальностью, то становится ясным, что характери¬
стика лингвистических единиц, как пучков отношений, не
дает никакого повода утверждать, что „материя исчезла,
остались одни отношения"»46. Правда, уже в следующем
предложении С. К. Шаумян утверждает, что отношения
есть одно из свойств материи47, что, конечно, далеко не
одно и то же — быть материей или быть лишь одним
из ее свойств (в частности, одним из свойств материи
является и психическое, идеальное). Нетрудно показать
полную несостоятельность попытки С. К. Шаумяна при¬
мирить структуралистский тезис о языке как сети отно¬
шений с диалектическим материализмом. Во-первых,
С. К. Шаумян, по-видимому, не стал бы отрицать, что
язык включает в себя как материальную, так и идеаль¬
ную сторону, а следовательно, и разного рода отноше¬
44 Шаумян С. К, Указ, соч., с. 149.
44 Там же, с. 150.
44 Там же.
42 Там же.
74

ния — между его материальными и идеальными элемен¬
тами и между теми и другими. Ясно поэтому, что, если
даже мы и будем рассматривать язык как сеть отношений,
он никак не может считаться только материальным явле¬
нием, как это следует из рассуждении С. К. Шаумяна.
Данные рассуждения, таким образом, представляют собой
очередную попытку «снять противопоставление идеаль¬
ного и материального, подобно тому как в свое время
Э. Мах и другие позитивисты пытались это сделать путем
введения понятия элемент, якобы нейтрального по от¬
ношению к понятию материального и идеального.
Во-вторых, категория отношения коррелирует
с категориями вещи и свойства, а не материи,
как это полагает С. К. Шаумян, и тезис о языке как сети
отношений не может быть принят с позиций марксистско-
ленинской философии потому, что он противоречит од¬
ному из ее основных положений, согласно которому отно¬
шения, хотя они и существуют объективно, есть всегда
отношения вещей. И как бы ни изменялись наши
физические представления о материи и ее строении по
мере углубления человеческого позпапия, это не приведет
к тому, что различение понятий вещь и отношение поте¬
ряет свое основание.
Наконец, следует заметить, что понятие материи
с точки зрения марксистско-ленинской философии вклю¬
чает не только тот признак, что опа есть объективная ре¬
альность, существующая вне нашего сознания, но и дру¬
гой признак, а именно, что она как объективная реаль¬
ность «дана человеку в ощущениях его, ... копируется,
фотографируется, отображается нашими ощущениями,
существуя независимо от них» 48. Отношения, так же как
и вещи, отражаются человеком, однако лишь постольку
и потому, что они есть отношения вещей, — без вещей,
сами по себе отношения не могли бы воздействовать на
наши органы чувств, не могли бы восприниматься, отра¬
жаться человеком.
Понимание языка как системы, развиваемое в структу¬
ральном языкознании, оказывается уязвимым также и
в другом отношении. Диалектический принцип всеобщей
связи и взаимообусловленности предполагает, что язык,
как и все другие общественные п природные явления,
не является чем-то изолированным, самостоятельным, а,
48 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 131; см. также с. 276.
75

наоборот, в своем существовании и развитии подвержен
воздействию неязыковых явлении, нелингвистических
факторов, к числу которых прежде всего относятся чело¬
веческое мышление, познающее действительность, и об¬
щество. Между тем структуральное направление в языко¬
знании, абсолютизируя роль отношений, в которых на¬
ходятся друг к другу языковые единицы, в формировании
их качественной определенности, постулируя принцип
имманентности языка, отрицает связи, отношения и вза¬
имодействия языковых явлений с неязыковыми, т. е. огра¬
ничивает действие принципа связи и взаимодействия
лишь пределами языка. Тем самым абсолютизируется та
относительная самостоятельность, которая, действительно,
свойственна языку как системе. Эта абсолютизация при¬
водит к тому, что функциональная сторона языка, его
функции быть средством осуществления и существования
абстрактного, обобщенного мышления и средством обще¬
ния рассматриваются как чисто внешние для его статуса,
как системы. Приводимое в обоснование такого подхода
к языку положение о том, что любая наука становится
таковой только тогда, когда предмет ее исследования при¬
обретает гомогенный характер (так называемый принцип
гомогенности) 49, находится в очевидном противоречии
с закономерностями развития науки, в частности, с фак¬
том формирования и успешного развития в последнее
десятилетие ряда «промежуточных» наук (биохимии, био¬
физики, физической химии и т. п.), а также с тем фактом,
что преимущественными точками «роста» современной
науки являются области, промежуточные между уже вы¬
делившимися науками.
Возникает также вопрос об эвристической ценности
того подхода к исследованию языка, который базируется
на его понимании как сети отношений (зависимостей,
функций). Некоторые авторы, указывая на несостоятель¬
ность такого понимания языка, вместе с тем склонны
оправдывать те методы, которые на нем основываются.
Так, например, А. А. Ветров пишет: «Формальные иссле¬
дования лингвистических (языковых? — В. П.) явлений
(их описание через отношение друг к другу, а не посред¬
49 См., например: Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики. М.. 1933,
с. 39; Ельмслев Л. Указ, соч., с. 266—267; Улъдалль X. И. Указ,
соч., с. 403; Шаумян С. К. О сущности структурной лингвистики. —
ВЯ, 1956, № 5, с. 44.
76

ством значений) есть факт науки, проверенный и под¬
твержденный практикой (автоматический перевод), и
нельзя игнорировать этот факт лишь на том основании,
что некоторые лингвисты подводят под него порочную
философскую базу (бихевиоризм Л. Блумфильда, идеа¬
лизм в истолковании отношений у глоссематиков)»50
(разрядка наша. — В. П.). Говоря далее о философской
базе глоссематики в ее отношении к применяемым
в этом направлении методам исследования, А. А. Ветров
пишет: «Их ошибка заключается не в характере лингви¬
стической практики, а в способе ее философского обосно¬
вания. Признавать имманентные отношения между эле¬
ментами языковой системы нужно и полезно. Но совсем
не потому, что, как думают глоссематики, всякая действи¬
тельность (в том числе и язык) целиком сводится к отно¬
шениям, так сказать, растворяется в них. На самом деле
отношения составляют лишь одну из сторон действитель¬
ности (включая и язык), и их познание необходимо в той
мере, в какой раскрытие одной из сторон предмета спо¬
собствует познанию предмета в целом»
Зависимость между философскими принципами того
или иного направления в науке и применяемыми в ней
методами исследования, действительно, может иметь
весьма сложный и опосредованный характер. В частности,
применяемые па практике методы исследования нередко
базируются не на декларируемых в том или ином направ¬
лении ошибочных философских принципах, а имплицитно
предполагают совсем иные и приемлемые философские
основания. Если учитывать конкретные лингвистические
исследования в дескриптивной лингвистике и глоссема-
тике, то здесь также выявляется сложная картина соот¬
ношения философских принципов и методов исследования.
Однако это соотношение оказывается совсем не тем, ка¬
ким оно представляется А. А. Ветрову. В глоссематике,
как отмечает и А. А. Ветров, основным философским
принципом является положение о языке как сети «над¬
вещественных» отношений. Основной методологический
постулат этого направления — для полного описания язы¬
ковых явлений всех уровней языка в целом необхо¬
димо и достаточно учитывать лишь синтагматиче-
м Ветров А, А. Методологические проблемы современной лин¬
гвистики. М., 1973, с. 13—14,
и Там же, с. 15.
П

ские отношения языковых единиц — есть лишь следствие
указанного выше понимания сущности языка. Несостоя¬
тельность этого постулата состоит не в том, что при описа¬
нии языковых единиц не нужно учитывать их синтагмати¬
ческие связи, а в том, что такой учет предполагается
достаточным для того, чтобы дать их исчерпы¬
вающее описание, не обращаясь ни к их значению, ни
к «вещной» природе их материальной стороны. Вместе
с тем в конкретной исследовательской практике предста¬
вители глоссематики, и в том числе сам Л. Ельмслев, от¬
ступали от этого постулата и учитывали при исследовании
языка и значение, и акустически-артикуляционпые харак¬
теристики материальной стороны языковых единиц, по¬
скольку только па основе учета их синтагматических
отношений дать их адекватпое описание оказалось невоз¬
можным, что в дальнейшем выявил также и практиче¬
ский опыт машинного перевода. Тем самым была про¬
демонстрирована также несостоятельность философских
основ глоссематики, на которых базировался указанный
выше методологический постулат. Иное соотношение ме¬
жду философскими основами и предлагаемыми методами
исследования выявляется для дискриптивной лингвистики
(см. с. 71—72 паст, работы).
Оправдывая такой подход к языку, когда описываются
лишь отношения языковых единиц, А. А. Ветров про¬
водит апалогпю между формальной логикой и лингвисти¬
кой. Он пишет: «Как изучает логические законы совре¬
менный логик? Путем построения формальных систем. Но
строя формальную систему (скажем, исчисление высказы¬
ваний), логик отвлекается от отношения символов сис¬
темы к вещам и образам вещей в сознании (т. е. от зна¬
чений). Логик рассматривает отношение символов друг
к другу. Он имеет дело непосредственно с отношениями
символов в рамках системы, с отношениями, имманент¬
ными системе, а не с вещами, обозначаемыми символами,
не с явлениями, внешними системе. И никому в голову
не придет теперь обвинять логика, изучающего формаль¬
ные системы, в идеализме. Ведь с методологической точки
зрения нет никакой разницы между лингвистом, который
строит алгебру языка, вводя определенные символы и рас¬
сматривая отношения между ними при абстрагировании
от их значения, и логиком, который, конструируя алгебру
логики, описывает символы, образующие ее, а затем уста¬
навливает между ними чисто формальные отношения, не
78

ссылаясь при этом на значения»52. С этим высказыва¬
нием А. А. Ветрова трудно согласиться, так как между
логиком и лингвистом-формалистом, например привержен¬
цем глоссематики, есть существенное различие именно
с методологической точки зрения. В самом деле, хотя
предметом формальной логики являются только логиче¬
ские формы мышления, логические связи
высказываний, никто из представителей материали¬
стической логики не считает, что их исследованием исчер¬
пывается также и содержательная сторона высказываний
и нашего мышления в целом. В отличие от этого форма¬
лист-лингвист, исследуя отношения языковых единиц, по¬
лагает, что тем самым он дает исчерпывающее описание
этих единиц и в том числе их значении, так как, по его
мнению, языковое значение есть всецело продукт этих им¬
манентных для языка отношений. Конечно, можно, как
это предлагает вслед за некоторыми лингвистами
А. А. Ветров, ограничить лингвистические изыскания об¬
ластью смысловых структур, или структур значений53,
понимаемых как есть отношений языковых единиц, а
проблему сущности значения (смысла) передать в веде¬
ние семиотики. Однако здесь неизбежно возникает вопрос
о том, насколько закономерно такое разграничение об¬
ластей исследования лингвистики и семиотики, если язы¬
ковое значение не сводится к отношениям языковых еди¬
ниц, а что дело обстоит именно так, признает и сам
А. А. Ветров 54.
Тенденция рассматривать методы исследования языка
как нечто независимое от философских принципов, лежа¬
щих в основе понимания сущности языка, проявляется
у А. А. Ветрова и в трактовке соотношения собственно
лингвистического и кибернетического подхода к исследо¬
ванию языка. Так, справедливо отмечая, что «процедура
использования метода семантических множителей не от¬
ражает реальных процессов языковой практики человека»,
А. А. Ветров полагает вместе с тем, что «в области ма¬
шинного перевода он может оказаться весьма плодотвор¬
ным» б5. И далее он пишет: «Лингвист в данном случае
стремится не к такому описанию естественного языка,
Там же,
с.
14.
Там же,
с.
85—86.
Там же,
с.
15.
Там же,
с.
81.
79

которое в первую очередь являлось бы отображением его
реальной структуры и процедур его использования
в реальной практике языкового общения, а к описанию,
которое было бы наиболее адекватным, например, с точки
зрения точности перевода, осуществляемого кибернетиче¬
ской машиной. Адекватность же описания
в этом смысле не всегда совпадает с отра¬
жением реальных свойств языка»56 (раз¬
рядка наша. — В. П.). Логику подобного рассуждения
в рамках марксистско-ленинской философии понять
трудно. В самом деле, здесь неизбежно возникает вопрос,
как то или иное описание языка, не являющееся адек¬
ватным отражением реальных его свойств, может по¬
лучить успешное применение в такой практической дея¬
тельности, как машинный перевод, т. е. полностью оправ¬
дать себя на практике, которая, как известно, и выступает
в конечном счете как критерий истинности человеческого
знания.
Итак, нередко весьма сложный и опосредованный ха¬
рактер соотношения философских принципов того или
иного направления в языкознании и применяемых в нем
методов исследования не дает оснований рассматривать
последние как нечто независимое от первых или считать,
что те или иные методы, базирующиеся на ошибочном
понимании сущностных характеристик языка, могут тем
не менее быть оправданы ввиду их мнимой практической
эффективности57.
§ 3. Роль фактора отражения действительности
в формировании идеальной стороны
языковых единиц различных уровней
Основанный на чисто реляционном подходе тезис о языке
как имманентном явлении, а о его составляющих языко¬
вых единицах как знаковых по своей природе в обеих их
сторонах позволяет рассматривать язык не как орудие,
посредством которого осуществляется абстрактное, обоб¬
щенное мышление и в сознании человека отражается объ-
•• Там же, с. 81—82.
*7 О соотношении философских принципов, лежащих в основе по¬
нимания языка как предмета языкознания, и методов его ис¬
следования, см. также: Общее языкознание. Методы лингвисти¬
ческих исследований. М., 1973, с. 257—288.
80

ективная действительность, а как такое явление, которое
жестко определяет сам характер (тип) мышления, его
логический строй и результаты познания человеком объ¬
ективной действительности. Такого рода понимание языка
в его отношении к мышлению, человеческому познанию
и действительности, как уже отмечалось (см. выше, гл. I),
развивается в неогумбольдтианстве (европейском и аме¬
риканском), в общей семантике и лингвистической фило¬
софии, которые являются ведущими направлениями нео¬
позитивизма, а также в экзистенциалистской герменев¬
тике и в некоторых направлениях семиотики. «Для всех
этих течений, — отмечает Ф. П. Филин, — характерна
общая черта — возведение языка как системы знаков
в абсолют, своеобразная магия языка»58.
Аналогичным образом в эстетике и литературоведении
получили широкое распространение взгляды, согласно
которым произведения искусства представляют собой
особого рода знаковые системы, основной чертой которых
является их имманентность, их самодовлеющий харак¬
тер 59.
Как отмечает М. Б. Храпченко, в структуральном
литературоведении существуют два направления. Пред¬
ставители первого из них (Й. Мукаржевскии и др.)
утверждают, что литературно-художественное произведе¬
ние есть система знаков, так как основным его средством
является словесный знак. Сторонники второго направле¬
ния (Ю. Лотман и др.) полагают, что художественная ли¬
тература обладает своим специфическим «языком», над¬
страивающимся над словесным знаком 60.
При всех различиях этих двух направлений их объ¬
единяет положение о том, что художественная литература,
будучи имманентной знаковой системой, не является
специфической формой отражения действительности.
Как пишет М. Б. Храпченко, «такое умозаключение
обусловлено даже не известной совокупностью фактов,
68 Филин Ф. П. О некоторых философских вопросах языкознания. —
В кн.: Ленинизм и теоретические проблемы языкознания. М.,
1970, с. 9.
•• История возникновения, основные этапы развития этой концеп¬
ции в эстетике и литературоведении, а также ее интересный
и убедительный критический анализ дается в кн.: Барабаш Ю.
Вопросы эстетики и поэтики. М., 1973.
w Храпченко М. Б. Семиотика и художественное творчество. —
В о пр. лит., 1971, № 9.
6 В. 3. Панфилов
81

а тем распространенным в наше время «знаковым фети¬
шизмом», с которым, в частности, связано стремление
видеть в семиотике современную гносеологию» 6I.
Тенденция абсолютизировать роль знаков и знаковых
систем находит свое наиболее яркое выражение в той
точке зрения, согласно которой всякое знание и в том
числе научное знание есть лишь определенным образом
организованная система знаков — «язык», не имеющий
отношения к объективной действительности, т. е. в свое¬
образной форме идеализма, который можно назвать линг¬
вистическим (или шире: семиотическим).
Внутренняя слабость концепций, в основе которых ле¬
жит принцип имманентности, абсолютной независимости
знаковой системы того или иного рода состоит в том, что
этот принцип находится в явном противоречии с основ¬
ным понятием семиотики — понятием знака. Сущность
знака, его основная функция заключается в том, что он
представляет, замещает нечто, находящееся вне этого
знака и той знаковой системы, к которой он принадлежит.
Поэтому не может быть такой знаковой системы, кото¬
рая была бы замкнута на саму себя и компоненты кото¬
рой ни с чем не соотносились бы вне нее. Как пишет
М. Б. Храпченко, «знак, который ничего не обозначает и
существует будто бы вне связи с материальной действи¬
тельностью или определенными представлениями, наме¬
рениями людей, реально знаком не является. Он потому
11 Там же, с. 80. О размерах «знакового фетишизма» и его социаль¬
ной направленности в современной буржуазной науке можно
судить по следующему высказыванию: «. . . социологи говорят
о том, что в последнюю четверть XX века человеческое общество
из «металлургического» превратилось в «семиургическое», иными
словами, на смену системе, основой кото¬
рой были производство, распределение
и обмен товаров, придет система, где пред¬
метом производства, распределения и об¬
мена станут знаки и символы (свидетельством
приближения такой эпохи считают, например, возрастание зна¬
чимости упаковки, товарных знаков и т. д. в производстве по¬
требительских товаров).
Унаследованные от XIX века теории не могли, что вполне
понятно, учесть воздействия этого феномена, к изучению кото¬
рого экономисты и социологи только приступили.
Но сейчас с появлением видеозаписи, правомерно спросить:
не становится ли уже в порядок дня рождение новой экономи¬
ческой науки — исследование роли знаков?» (разрядка наша. —
В. П.) Дьезед А. Видеозапись и жизнь. — Курьер ЮНЕСКО,
1974, октябрь, с. 33).
82

и носит название знака, что обозначает собой какие-то
объекты, идеи, действия. Без такой связи знак теряет
свой смысл, свое значение»62.
В достаточно отчетливой форме принцип, согласно ко¬
торому языковая единица в целом и ее идеальная сто¬
рона, в частности, является всецело продуктом ее отно¬
шений к другим языковым единицам, был сформулиро¬
ван в языкознании Ф. де Соссюром. Определяя языковой
знак как комбинацию понятия и акустического образа,
или, иначе, означаемого и означающего63, и указывая,
что «связь, соединяющая означающее с означаемым, про¬
извольна», Ф. де Соссюр делал из этого вывод о произ¬
вольности языкового знака в целом64.
Однако если не сводить сущность языкового знака
к связи означающего и означаемого65, то из самого факта
ее произвольности, состоящей в том, что между означаю¬
щим и означаемым нет никакого подобия, по-видимому,
еще пе следует, что признак произвольности будет свой¬
ствен не только означающему, но и означаемому.
И у Ф. де Соссюра мы находим иное обоснование прин¬
ципа произвольности означаемого как компонента языко¬
вого знака. Говоря об означаемом, Соссюр оперирует тер¬
минами «понятие» («идея»), «значение» и «значимость»
( = «ценность»). Под «значением» он имеет в виду «по¬
нятие», взятое в его отношении к акустическому образу,
в2 Храпченко М. Б, Указ, соч., с. 72—73. Ср. утверждение прези¬
дента Международной ассоциации семиотики Э. Бенвениста
о том, что семиотика принципиально не интересуется отноше¬
нием знака с референтом и языка с действительностью в целом
(см.: Benveniste Е. La forme et le sens dans le langage. — Recher-
ches sur les systems signifiants. Symposium de Varsovie 1968,
presentees par J. Rey-Debove. The Hague — Paris, 1973, p. 95).
w Соссюр Ф. де. Указ, соч., c. 78.
64 Там же, с. 79.
66 Как об этом можно судить по некоторым его высказываниям,
сам Ф. де Соссюр отождествлял отношение, связь означаемого
и означающего со знаком (см., например, указ, соч., с. 114).
Отношение между материальной и идеальной стороной языковой
единицы не может рассматриваться как языковой знак хотя бы
уже потому, что оно само по себе не способно выступать в зна¬
ковой функции, замещать, представлять что-либо, существую¬
щее вне языкового знака. К тому же при таком определении язы¬
кового знака материальная и идеальная сторона языковой еди¬
ницы все равно рассматриваются как компоненты языкового
знака, что никак не следует из определения знака как отношения
этих ее сторон.
6е
83

т. е. к означающему66. То же самое «понятие», но рас¬
сматриваемое уже в его отношении к другим компонентам
языковой системы того же порядка, определяется им как
«значимость» 67. Именно понятие значимости оказывается
центральным в соссюровской теории языкового знака и
сущности языка в целом. Именно из того понимания зна¬
чимости, которое развивается Ф. де Соссюром, и следует
вывод о произвольности не только означающего, но и
означаемого.
«Говоря, что они (значимости. — В. П.) соответствуют
понятиям, — пишет Ф. де Соссюр, — следует подразуме¬
вать, что эти последние чисто дифференциальны, т. е.
определены не положительно своим содержанием, но от¬
рицательно своими отношениями с прочими элементами
системы. Характеризуются они в основном именно тем,
что они — не то, что другие»68.
В другом месте Ф. де Соссюр утверждает, что «значи¬
мости остаются целиком относительными» и их «единст¬
венное обоснование ... сводится к обычаю и общему
согласию» 69, что «язык не может не быть системой чи¬
стых значимостей» (ценностей)»70.
Такое понимание роли фактора системности в консти¬
туировании означаемого языкового знака (как, впрочем,
и означающего) вытекает из развиваемой им концепции
о сущности мышления в его отношении к языку и дей¬
ствительности. «Характерная роль языка в отношении
мысли, — пишет Соссюр, — не заключается в создании
материального звукового средства для выражения идей,
но в том, что он служит посредником между мышлением
и звуком и притом таким образом, что их объединение
неизбежно приводит к обоюдному разграничению единиц.
Мышление, хаотичное по природе, принуждено уточ¬
няться, разлагаясь... все сводится к тому в некотором
роде таинственному явлению, что «мысль — звук» требует
наличия делений, и что язык вырабатывает свои еди¬
ницы, оформляясь между двумя бесформенными мас-
м Соссюр Ф. де. Указ, соч., с. 78, 114.
в7 Там же.
в8 Соссюр Ф. де. Указ, соч., с. 116. Этот тезис Ф. де Соссюра повто¬
ряет в своем докладе на симпозиуме по семиотике в Варшаве
в 1968 г. Э. Бенвенист: «Быть дифференциальным и быть значи¬
мым — это одно и то же» (Benventste Е. op. cit., с. 95).
в9 Соссюр Ф. де. Указ, соч., с. ИЗ.
70 Там же, с. 112.
84

сами» 71. В другом месте Ф. де Соссюр выражается еще
более определенно. «Взятое само по себе, — пишет он, —
мышление похоже на туманность, где ничто не разграни¬
чено» 72.
Таким образом, по Ф. де Соссюру, язык как система
значимостей, сводимая к сети отношений, играет опре¬
деляющую роль по отношению к мышлению, так что все
возникающие в мышлении разграничения, т. е. понятия,
суждения и т. п., есть не результат в той или иной сте¬
пени адекватного отражения действительности, а резуль¬
тат воздействия на него языка. Следовательно, здесь Ф. де
Соссюр выступает как предшественник концепции о со¬
отношении языка мышления, познания и действитель¬
ности, которая в последующий период получила развитие
в неогумбольдтианстве и неогумбольдтианской этнолинг¬
вистике, общей семантике и лингвистической философии,
а также в некоторых направлениях семиотики.
Итак, в понимании Ф. де Соссюра идеальная сторона
языковой единицы (означаемое), сводимая им в конечном
счете к значимости (valeur), является произвольной в том
смысле, что она не есть результат отражения объектив¬
ной действительности, поскольку представляет собой все¬
цело продукт имманентных внутрисистемных языковых
отношений73. Сам Ф. де Соссюр выразил эту мысль в сле¬
дующей итоговой формулировке: «Произвольность и диф-
ференциальность суть два соотносительных качества»74
Выдвигаемое Ф. де Соссюром наряду с понятием про¬
извольности языкового знака понятие его относительной
мотивированности лежит совсем в иной плоскости и
здесь не существует той антиномии, которая усматрива¬
лась в последующей традиции. В самом деле, ведь язы¬
ковой знак объявляется Ф. де Соссюром мотивированным
на том основании, что некоторые языковые единицы по
71 Там же.
72 Там же.
78 Этот аспект концепции Ф. де Соссюра о произвольности язы¬
кового знака обычно не учитывается. Так, например, Л. А. Аб¬
рамян, утверждая, что «языковой знак произволен в том смысле,
что его «внешняя» сторона не обусловлена его «внутренней»
стороной, — ни тем, что он обозначает, ни тем, что он выражает»
(Абрамян Л. А. Гносеологические проблемы теории знаков.
Ереван, 1965, с. 122), полагает, что «ничего иного принцип про¬
извольности знака, как он представлен в «Курсе общей линг¬
вистики», не означает» (там же, с. 128, прим. 20).
74 Соссюр Ф. де. Указ, соч., с. 217.
85

своему происхождению связаны с другими языковыми
единицами75. Очевидно, что такого рода мотивирован¬
ность не ограничивает, как это полагал Ф. де Соссюр,
произвольности языкового знака. Ведь под последней по¬
нимается характер его отношения к обозначаемому
объекту, а под мотивированностью — характер его отно¬
шения с другими языковыми знаками (наличие у него
ассоциативных и синтагматических связей с последними).
Иногда под мотивированностью языкового знака имеют
в виду, что связь двух сторон языкового языка не уста¬
навливается заново каждым конкретным носителем соот¬
ветствующего языка, а усваивается им от представителей
предшествующего поколения носителей этого языка и
в психике человека выступает как необходимая76.
Понимаемая таким образом мотивированность языкового
знака также не может сопоставляться с его произволь¬
ностью как отсутствием подобия, сходства обозначающего
с обозначаемым и с тем объектом, который представляется,
замещается им (языковым знаком).
Получив широкое распространение в различных на¬
правлениях языкознания, принцип значимости и базирую¬
щийся на нем принцип произвольности и материальной,
и идеальной стороны языковой единицы послужил,
в частности, теоретической основой метода дистрибутив¬
ного анализа, согласно которому для установления качест¬
венной определенности языковых единиц различных уров¬
ней достаточно учесть их дистрибуцию, т. е. то окруже¬
ние, в котором они выступают в синтагматическом ряду.
Известно, что предпринимались попытки на этом же
принципе построить и алгоритмы машинного перевода
с одного языка на другой.
Практика лингвистических исследований и опыт ма¬
шинного перевода показали, что языковое значение не¬
возможно определить не только на основе учета синтагма¬
76 Там же, с. 127 и сл.
76 Беменист Э. Общая лингвистика. М., 1974, с. 92.
Наиболее последовательно этот принцип Ф. де Соссюра раз¬
вивается в глоссематике Л. Ельмслева, для которого, в частности,
значение есть чисто контекстуальное явление (Ельмслев Л,
Указ, соч., с. 303). Нашел он поддержку и в неогумбольдтианской
этнолингвистике Б. Уорфа, по мнению которого язык имеет
алгебраическую природу и объект лингвистики есть мир отно¬
шений (Whorf В. Language, thougth and reality. N. Y., 1956,
a. 231, 259), и в других лингвистических направлениях.
86

тических связей77, но и всей совокупности системных
связей соответствующих языковых единиц, и что, следо¬
вательно, идеальная сторона языковой единицы не может
рассматриваться только как продукт ее отношений с дру¬
гими языковыми единицами.
Характерно, что представители американской дескрип¬
тивной лингвистики, пытавшиеся вначале исключить
значение при описании языковых единиц, ограничиваясь
лишь их дистрибуцией, впоследствии были вынуждены
признать неизбежность обращения к нему при исследо¬
вании языковых единиц всех уровней. При этом был вы¬
двинут тезис о наличии в значении двух компонентов —
референтного (referential meaning) и дифференциального
значений (differential meaning), из которых собственно
лингвистическим признавалось лишь последнее. 3. С. Хар¬
рис характеризовал его следующим образом: «Эмпири¬
чески определено, что во всех описанных языках мы
можем обнаружить некоторую часть высказывания, кото¬
рая тождественна с частью какого-то другого высказы¬
вания. Тождество в данном случае не следует интерпре¬
тировать как физическую идентичность, но только как
способность заменяться, не вызывая при этом изменения
в реакции говорящего, слышавшего данное высказывание
до и после замены... Привлекая критерий реакции слу¬
шателя, мы тем самым начинаем ориентироваться на «зна¬
чение». .. Нечто подобное, видимо, неизбежно, во всяком
случае на данной ступени развития лингвистики»78.
На практическую несостоятельность чисто дистрибу¬
ционного подхода к описанию языковых единиц некото-
77 Ср. следующее высказывание И. А. Мельчука: «. . . вопрос о воз¬
можности полностью описать язык чисто дис¬
трибутивными методами остается откры¬
тым; однако путь к решению проблемы
идет не через философские контроверзы,
а через деловое экспериментирование, к о-
торое только и может показать, в какой степени чисто дистрибу¬
тивное описание языка будет удовлетворительным» (разрядка
наша. —В. П.). Мельчук И. А. [рец. на кн.:] Автоматизация
в лингвистике. — ВЯ, 1968, № 1, с. 143—144. Очевидно, что
при своевременном осознании философской, методологической
несостоятельности релятивистского понимания языка, на кото¬
ром базируются как концепция о возможности полного описа¬
ния языка чисто дистрибутивными методами, так и соответству¬
ющие алгоритмы машинного перевода, не было бы нужды при¬
бегать к «деловому экспериментированию», потребовавшему
больших затрат времени, материальных средств и духовных сил.
78 Harris Z. 8. Structural linguistics. Chicago, 1961, p. 20.
87

рые лингвисты указывали уже на VIII Международном
съезде лингвистов79, а на IX съезде эта точка зрения
уже получила широкую поддержку.
Итак, идеальная сторона билатеральных языковых
единиц, имея ту же онтологическую природу, что и со¬
держание абстрактного, обобщенного мышления, форми¬
руется в связи с отражением объективной действитель¬
ности, является образом (в гносеологическом смысле).
Рассматривая вопрос о природе языкового значения, —
знаковое оно или незнаковое — следует также иметь в виду
следующее наиболее существенное в философском отно¬
шении обстоятельство: один из аспектов материалистиче¬
ского решения основного философского вопроса о первич¬
ности материального и вторичности идеального состоит
в том, что идеальное, будучи продуктом мозга как
формы высокоорганизованной материи, вместе с тем явля¬
ется результатом отражения вне и независимо от чело¬
века существующей действительности и в этом смысле
также вторично по отношению к ней. Это положение
имеет силу и в отношении той формы идеального, кото¬
рую представляет собой идеальная сторона языковых
единиц. Вторичность этой формы идеального как про¬
дукта мозга состоит также и в том, что она есть результат
отражения действительности и, следовательно, не может
не быть подобной этой действительности. Положение же
о произвольности (знаковой природе) идеальной стороны
языковых единиц предполагает, что она, не будучи по¬
добна объективной действительности, независима от нее и,
следовательно, не является вторичной по отношению к ней,
т. е. в его основе лежит идеалистическое решение вопроса
о соотношении материального и идеального. Итак, идеаль¬
ная сторона языковой единицы, будучи образом тех пред¬
метов объективной действительности, с которыми она
соотносится, в отличие от ее материальной стороны не
является произвольной и, следовательно, знаковой по
своей природе. Этой природой обладает лишь материаль¬
ная сторона языковой единицы, ввиду чего языковым зна¬
ком следует считать не языковую единицу в целом, а лишь
ее материальную сторону, т. е. языковой знак представ¬
ляет собой не двустороннюю, а одностороннюю сущность.
2® Dlderichsen Р. The importance of distribution versus other crite¬
ria in linguistic analysis. — Proceedings of the Eighth Internati¬
onal Congress of linguistics. Oslo, 1958, p. 194—213.
88

«Знак (языковой. — В. П.) есть выражающее: он мате¬
риален; значение есть выражаемое: оно идеально. Между
знаком и значением, с одной стороны, и объективной
действительностью — с другой, существует другое отно¬
шение. Это — отношение обозначения для знака и отно¬
шение отражения для значения знака. Знак есть обозна¬
чающее, объективная действительность — обозначаемое;
значение знака есть отражение, объективная действи¬
тельность — отражаемое» 80.
Говоря о том, что фактор отражения действительности
играет решающую роль в формировании идеальной сто¬
роны языковых единиц, было бы неправильно вместе
с тем отрицать, что в этом известную роль играет также
фактор системности языковых явлений, в связи с чем
в ней наряду со значением, являющимся результатом
отражения объективной действительности, следует выде¬
лять значимость как результат действия фактора
системности81 (в таком случае идеальную сторону язы-
80 Ломтев Т. П. О природе значения языкового знака. — ВФ,
1960, № 7, с. 130. Точка зрения на языковой знак как на односто¬
роннюю сущность развивается также в следующих работах:
Резников Л. О. Указ, соч., Ветров А. А. Семиотика и ее основные
проблемы; Солнцев В. М. Указ, соч., и ряде др. Как односто¬
ронняя сущность рассматривается языковой знак А. Г. Волковым
(Волков А. Г. Язык как система знаков. М., 1966) и некоторыми
другими авторами, однако на том основании, что сама языковая
единица типа слова, с их точки зрения, также является односто¬
ронней.
81 См. также: Panfilov V. Z. Reflecting function of natural lan¬
guages. — Proceedings of the IV International Congress for logic,
methodology and philosophy of science. Bucharest, 1971. Здесь ка¬
жется уместным привести следующее высказывание В. Гум¬
больдта: «Язык — одновременно изображение и знак, он не
только результат действия предметов, но и не только продукт
произвола говорящего» (ffumboldt W. Uber das vergleichende
Sprachstudium in Beziehung auf die verschiedenen Epochen der
Sprachentwicklung. — Gesammelte Werke, 3. Berlin, 1841—1852,
S. 264). Отметим, что принцип выделения двух компонентов язы¬
кового значения, которое, однако, прозводилось на иных осно¬
ваниях, был выдвинут в свое время В. И. Абаевым (Абаев В. И.
Язык как идеология и язык как техника. — В кн.: Язык и мыш¬
ление. II. Л., 1934; Он же. Еще о языке как идеологии и как тех¬
нике.— В кн.: Язык и мышление. VI—VII. М.—Л., 1936; Онже;
Понятие идеосемантики. — В кн.: Язык и мышление. М.—Л.,
1948). Ср. также высказывание Н. А. Слюсарэвой, основываю¬
щейся на работах Ж. Мунэна и Т. де Мауро, о необходимости
разграничения лингвистической семантики и семантики отра¬
жения, первая из которых исследует значения номинативных
89

ковой единицы в целом можно было бы назвать языковым
значением, или десигнатом).
Роль каждого из этих компонентов, т. е. значения и
значимости в конституировании идеальной стороны язы¬
ковых единиц, будет неодинаковой на различных языко¬
вых уровнях.
Так, на морфемном уровне существует немало морфем,
по существу полностью лишенных значений, которые бы
представляли собой отражение каких-либо сторон объек¬
тивных явлений, и их идеальная сторона сводится к зна¬
чимости. Таковы, например, в современном русском языке
морфемы, выражающие род существительных, род, число
и падеж у прилагательных, род, число у глагола, т. е.
морфемы с чисто формальной функцией.
В образовании идеальной стороны других единиц мор¬
фемного уровня фактор отражения, однако, играет основ¬
ную роль. Таковы, например, морфемы, выражающие
число у существительных или вид и время у глагола
в русском языке, и т. п. Наконец, можно выделить и
морфемы такого типа, в образовании идеальной стороны
которых играет роль как фактор отражения, так и фак¬
торы системного характера. К ним относятся, например,
некоторые морфемы, выражающие залоговые отношения.
Так, формами действительного и страдательного залогов
глагола выражаются одни и те же отношения действи¬
тельности (ср. Рабочие построили дом и Дом построен
рабочими). Различие между действительным и страда¬
тельным залогами состоит лишь в том, что в первом слу¬
чае субъект и объект действия выражаются соответст¬
венно подлежащим и прямым дополнением, а во втором
случае соответственно — косвенным дополнением и под¬
лежащим. Иначе говоря, оба эти залога глагола и две
соответствующие конструкции предложения можно рас¬
сматривать как два различных языковых способа пред¬
ставления одних и тех же отношений действительности.
На более высоком языковом уровне, каковым является
лексический, в конституировании идеальной стороны лек¬
сических единиц определяющую роль играет фактор
отражения объективной действительности, хотя ей в той
слов и их сочетаний, и относится к языкознанию, а вторая —
отражение действительности в сознании человека независимо от
языка и входит в теорию познания и психологию(Слюсарева Н. А.
Проблемы лингвистической семантики. — ВЯ, 1973, № 5 с. 15).
90

или иной степени могут быть свойственны и реляцион¬
ные моменты82.
Таким образом, методологическая несостоятельность
той трактовки языка в целом и идеальной стороны языко¬
вых единиц, в частности, которая развивалась Ф. де Сос-
сюром и в последующей традиции, состоит в абсолютиза¬
ции относительной самостоятельности языка в его отно¬
шении к мышлению, познающему объективную дей¬
ствительность, в абсолютизации фактора системности
языка, тех реляционных свойств, которые в той или иной
степени присущи языковым единицам как элементам язы¬
ковой системы.
В одном из направлений семантических исследований
(Ю. Д. Апресян, А. К. Жолковский, И. А. Мельчук и др.)
декларируется принцип, согласно которому каждое лек¬
сическое значение представляет собой набор элементар¬
ных смыслов, или семантических множителей подобно
тому, как фонема есть совокупность дифференциальных
признаков. Предполагается при этом, что количество та¬
ких элементарных смыслов (семантических множителей),
к тем или иным комбинациям которых могут быть све¬
дены, например, лексические значения всего словарного
состава языка, является ограниченным и исчисляется не¬
сколькими сотнями (при этом одним и тем же автором и
тем более разными авторами называются разные цифры).
Иначе говоря, утверждается, что сотни тысяч лекси¬
ческих значений таких развитых языков, как, например,
русский или английский могут быть сведены к различным
комбинациям нескольких сот элементарных смыслов.
Так, например, значение русского глагола брать рассмат¬
ривается как состоящее из трех элементарных смыслов
заставлять, иметь и сам, в соответствии с чем оно опре¬
деляется как «заставлять себя иметь»; значение русского
глагола лишать определяется как «заставлять кого-то
переставать иметь», т. е. как комбинация из четырех
элементарных смыслов и т. п.83 Утверждается далее,
что «существует некий не данный нам в прямом наблю¬
дении семантический язык, или «язык мысли» 84, словарь
83 Этот вопрос детально рассматривается в статье: Будагов Р. А.
Категория значения в разных направлениях современного язы¬
кознания. — ВЯ, 1974, № 4.
88 Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной линг¬
вистики. М., 1966, с. 254.
84 Там же, с. 253; ср. также утверждение Ю. Д. Апресяна о том,
что на семантическом языке «мысль записывается и хранится
91

которого и составляют элементарные смыслы (семанти¬
ческие множители, семантические признаки, семантиче¬
ские компоненты) 85. Наконец, по мнению представителей
этого направления, «... производство осмысленного пред¬
ложения можно представить как перевод с семантического
языка на естественный, а понимание предложения — как
перевод с естественного языка на семантический» 86.
Реальность такого семантического языка и приписы¬
ваемой ему роли в процессе производства и восприятия
речевых произведений представляется, однако, весьма
проблематичной. Известно, что уже на этапе чувствен¬
ного познания образ восприятия того или иного предмета
не представляет собой механической суммы тех ощуще¬
ний, которые являются результатом воздействия на органы
чувств его отдельных сторон — образу восприятия
свойственна так называемая целостность (см. выше,
гл. I), которая нарушается лишь в патологических слу¬
чаях, когда ощущения от отдельных сторон предмета
не объединяются в едином образе этого предмета, вслед¬
ствие чего крайне затрудняется его узнавание. Mutatis
mutandis это может быть сказано и о таком абстрактном
и обобщенном образе, каковой представляет из себя
значение слова. Говоря о реальном процессе речепроиз¬
водства, А. А. Ветров справедливо пишет: «Человек про¬
износит те слова, которые ассоциативно связаны с пред¬
метами, данными ему в ощущении и представлении.
Следовательно, источник его слов — умственные образы,
пробуждающие соответствующие слова по законам ассо¬
циации, а не искусственный семантический язык, с ко¬
торого будто бы осуществляется перевод на естественный
язык»87. Точно так же и в процессе восприятия речи
у человека обычно сразу же возникают значения тех
слов, которые использованы в соответствующем речевом
произведении, а не так называемые «элементарные
смыслы». Более того, «...даже если при усвоении содер¬
жания слова, — пишет А. А. Ветров, — нам приходится
прибегать в повседневной практике к перечислению при¬
знаков, в качестве метаязыка выступает не искусствен-
в психике человека» (Апресян Ю, Д. Экспериментальное иссле¬
дование семантики русского глагола. М., 1967, с. 9).
86 Апресян Ю. Д. Идеи и методы. . ., с. 254.
86 Там же, с. 253.
87 Ветров А, А. Методологические проблемы. . ., с. 80.
92

ный семантический язык с весьма ограниченным числом
единиц, носящих технический характер..а все тот же
естественный язык» 88.
Теория семантического языка и его словаря элементар¬
ных смыслов уязвима также и в другом отношении. Если
признавать, что как лексические значения, так п эле¬
ментарные смыслы есть результат отражения объективной
действительности, то неизбежно возникает вопрос, какое
онтологичесоке обоснование имеет такое понимание при¬
роды лексического значения. Очевидно, что оно зиждется
на том предположении, что все бесконечное множество
предметов, явлений и т. п., которые отражаются в лекси¬
ческих значениях, являются комбинацией ограниченного
набора свойств, отношений и т. п., набора, также исчис¬
ляемого лишь несколькими сотнями. Едва ли такое пред¬
положение имеет какие-либо реальные основания.
В этой связи кажется уместным сослаться также на
опыт логических исследований понятий, насчитывающих
уже не одну сотню лет. Известно, что, рассматривая со¬
держание понятия как совокупность признаков, отра¬
жающих существенные свойства соответствующих пред¬
метов, явлений и т. п., логика не ставит перед собой
задачу свести содержание всех понятий к тем или иным
комбинациям ограниченного по своему количеству на¬
бора признаков. Это, конечно, не означает, что в содер¬
жании понятий нет таких признаков, которые были бы
общими для целого ряда из них. Уже категории Аристо¬
теля (субстанция, количество, качество и т. п.) фикси¬
руют такие наиболее общие признаки. Общие признаки
фиксируются также содержанием различных родовых
понятий. Однако, едва ли даже в принципе кажется воз¬
можной постановка задачи свести содержание сотен ты¬
сяч понятий к тем или иным комбинациям нескольких
сот элементарных признаков, хотя содержание каждого
понятия и включает в себя ограниченное количество
таких признаков. То же самое, по-видимому, будет спра¬
ведливым и в отношении лексических значений: даже
если в каждом лексическом значении выделяется лишь
ограниченное количество признаков, все лексические зна¬
чения того или иного языка принципиально невозможно
свести к нескольким сотням такого рода признаков.
Даже фонема не есть простая механическая сумма
88 Там же, с. 80.
93

дифференциальных признаков. Тем более такой чисто
механистический подход, неприемлем при исследовании
языковой семантики.
Один из основных иерархических принципов органи¬
зации языка состоит в том, что значение единицы его
высшего яруса не является простой суммой значений,
образующих ее единиц низшего яруса. Так, значение слова
не сводится к значениям его образующих морфем — здесь
имеет место своего рода «приращение» значения слова
по сравнению со значениями его составляющих морфем.
Конкретное содержание предложения, будучи уже при¬
надлежностью речи, а не языка, также не сводится
к значениям тех слов, которые входят в его состав89.
Уязвимым в рассматриваемой концепции языкового
значения является и само понятие элементарного смысла,
так как критерий элементарности смысла не яв¬
ляется сколько-нибудь определенным. Аналогия с соотно¬
шением химических элементов и химических соединений
едва ли может здесь что-либо прояснить. Если химиче¬
ский элемент является элементом потому, что он дей¬
ствительно входит как компонент в более сложные
вещества, то невозможно объяснить, почему какое-либо
значение, рассматриваемое как компонент другого зна¬
чения, является элементарным по сравнению с этим
последним и не может в свою очередь быть расчленено
на какие-либо другие «элементарные смыслы». Так, на¬
пример, едва ли можно объяснить, почему значение рус¬
ского глагола заставлять будет элементарным, а значение
глагола брать — не элементарным. Как отмечает А. А. Вет¬
ров, элементарные смыслы не определяются и берутся
как данное, в то время как «в естественном языке нет
элементов..., смысл которых был бы не раскрыт» 90. Та¬
ковы существенные слабости гипотезы семантического
языка и составляющих его элементарных смыслов91.
89 Панфилов В. 3. О соотношении внутрилингвистических и эк-
стралингвистических факторов в функционировании и развитии
языка. — В кн.: Теоретические проблемы современного советс¬
кого языкознания. М., 1964, с. 89. Ср. также: Павлов В. М.
Проблема языка и мышления в трудах Вильгельма Гумбольдта
и неогумбольдтианском языкознании. — В кн.: Язык и мышле¬
ние. М., 1967, с. 156, 161.
90 Ветров А. А. Указ, соч., с. 80—81.
91 Серьезный критический анализ опыта применения этой гипо¬
тезы в лексикографической работе, а также некоторых ее теоре¬
тических принципов дается в кн.: Котелова П. 3. Значение
слова и его сочетаемость. Л., 1975.
94

§ 4. О некоторых аспектах соотношения
лексических десигнатов и понятий
Если в конституировании идеальной стороны таких
языковых единиц, как слово, определяющую роль играет
фактор отражения объективной действительности, а вместе
с тем и прежде всего объективная действительность отра¬
жается в таких единицах абстрактного, обобщенного
мышления, как понятия, то возникает вопрос об отноше¬
нии этих двух форм отражения действительности в про¬
цессе мышления и познания, вопрос о том, не предпола¬
гает ли такого рода допущение двух параллельных видов
отражения 92.
Прежде всего следует указать, что теоретически вполне
допустимо положение о наличии нескольких уровней
структурно-семантической организации абстрактного,
обобщенного мышления и познания (ср. в этой связи на¬
личие кратковременной и долговременной памяти).
Можно полагать, что наряду с системой десигнатов, фик¬
сируемых лексикой языка, существует система понятий,
поскольку средством ее фиксации и экспликации явля¬
ются не только такие языковые единицы, как слова, но
и речевые произведения в виде свободных словосочетаний
и предложений, конкретное содержание которых является
принадлежностью не языка, а речи.
Поэтому можно предполагать, что система понятий,
фиксируемая и эксплицируемая как словами, так и рече¬
выми произведениями указанного типа, будет значительно
больше по объему, чем система лексических десигнатов.
Уже сам факт различия по объему систем понятий и
лексических десигнатов предполагает, что при отсутствии
изоморфизма между ними существуют определенные
различия между соответствующими понятиями и лекси¬
ческими десигнатами.
При этом фактор системности оказывает особое воз¬
действие на характер лексических десигнатов, поскольку
системные свойства слова проявляются на ряде уровней
(лексическом, семантическом, морфологическом, синтак¬
сическом и, наконец, стилистическом) 93.
92 На этом основании некоторые авторы отрицают, что наряду
с понятиями существуют также и значения слов.
93 См. об этом подробное: Котелова Н. 3. Указ. соч.
95

Отсутствие изоморфизма между системой понятий и
системой языковых значений в целом, конечно, не исклю¬
чает случаев, когда языковые десигнаты могут быть
весьма близкими или даже совпадать с соответствующими
понятиями (ср., например, значения терминологических
слов или значения такого слоя лексики, как количествен¬
ные числительные).
Одна из основных ошибок концепции неогумбольд-
тианства в обеих его разновидностях — европейской
(Л. Вайсгербер и его последователи) и американской
(гипотеза Сепира—Уорфа) состоит именно в том, что из
несомненного факта несовпадения систем лексических
значений (по принятой здесь терминологии — лексиче¬
ских десигнатов) различных языков в этой концепции
делается прямолинейный вывод о различии систем поня¬
тий носителей этих языков, в основе чего лежит тезис
о тождестве системы лексических десигнатов языка и
системы понятий его носителей. Конечно, между систе¬
мой понятий носителей одного языка и системой понятий
носителей другого языка существуют определенные и
нередко весьма существенные различия, однако эти раз¬
личия не могут рассматриваться как результат различий
систем лексических десигнатов соответствующих языков
хотя бы уже потому, что определенные различия есть
между системами понятий носителей одного и того же
языка или даже между системами понятий одного и
того же индивида в различные периоды его жизни.
Высказывается мнение, что различие между понятием
и значением слова (десигнатом в принятой здесь термино¬
логии) состоит в том, что понятие в совокупности со¬
ставляющих его содержание признаков изоморфно соот¬
ветствующему объекту действительности (денотату) в со¬
вокупности характеризующих его признаков, в то время
как десигнат и денотат не находится в изоморфном отно¬
шении друг к другу, так как десигнат отражает лишь
некоторую часть присущих денотату признаков94. Под
изоморфным отношением двух систем имеют в виду та-
•4 Эта точка зрения, по-видимому, восходит к концепции А. А. По¬
тебни о ближайшем (формальном) значении слова и его дальней¬
шем значении (понятии), из которых предметом языкознания
является лишь первое (Потебня J. А. Из записок по русской
грамматике, т. Т—II. М., 1958, с. 19—20). Она получила разви¬
тие в ряде работ (см., например: Кацнельсон С. Д. Содержание
слова, значение и обозначение. М.—Л., 1965, с. 18 и сл.).
96

кие случаи, когда «каждому элементу первой системы
соответствует лишь один элемент второй и каждой опера¬
ции (связи) в одной системе соответствует операция
(связь) в другой и обратно»95. Очевидно, однако, что
изоморфное соотношение между понятием и денотатом
в принципе осуществляется лишь как предел человече¬
ского познания и можно говорить лишь о непрерывном
процессе приближения к такому их соотношению (иными
словами — к абсолютной истине) в ходе человеческого
познания, так что на каждом его этапе то или иное поня¬
тие адекватно отражает лишь некоторые из признаков
денотата, т. е. достигается лишь относительная, а не абсо¬
лютная истина. Таким образом, едва ли есть основания
считать, что если понятие и денотат находятся в изоморф¬
ном соотношении друг с другом, то десигнат и денотат
в отличие от этого не находятся в таком соотношении.
Там не менее, понятия и десигнаты слов существенным
образом отличаются по той их роли, которую они играют
в процессах мышления. Так, суждение как форма мыш¬
ления, фиксирующая относительно законченный акт
мысли в его субъектно-предикатной структуре, в ка¬
честве своих компонентов включает пе десигнаты слов,
а понятия, и слово в составе предложения, выражающего
суждение, обладает лишь способностью выразить поня¬
тие как структурный компонент этой формы мышления96.
Далее следует отметить, что содержание абстракт¬
ного, обобщенного мышления в целом исчерпывается
содержанием речи (внешне выраженной или внутренней),
однако это последнее не сводится к сумме десигнатов
языковых единиц, используемых в процессе речи.
Таким образом, существование наряду с понятиями,
суждениями и другими неязыковыми категориями также
и языкового десигната, в формировании которого опре¬
деляющую роль играет фактор отражения объективной
действительности, не означает, что есть два самосто¬
ятельных, параллельных и независимых друг от друга
вида отражения действительности.
Вместе с тем необходимы дальнейшие исследования,
которые бы более конкретно показали, каковы роль и
соотношение указанных рядов явлений в едином про¬
цессе человеческого мышления и познания.
95 Философский словарь. М., 1968, с. 107.
96 См. подробное: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышле¬
ния. М., 1971, с. 6—10, а также с. 114 и сл. наст, работы.
7 В. 3. Панфилов
97

§ 5. О формах существования материальной
и идеальной сторон языка
Языковая единица (типа слова) как единство материаль¬
ной и идеальной сторон существует в том отрезке рече¬
вой цепи, который локализуется или в мозгу говорящего,
или мыслящего субъекта (внутренняя речь) и включает
в себя кинестезические раздражения от органов речи
(материальная сторона) 97 и идеальную сторону в виде
образов (в гносеологическом смысле), пли опа (языковая
единица) локализуется в мозгу слушающего и включает
в себя раздражения от органов слуха и кинестезические
раздражения от скрыто артикулирующих органов речи
(материальная сторона) и идеальную сторону в виде
тех же образов.
Противопоставление идеальной и материальной сто¬
рон языковых единиц в этих отрезках речевой цепи не
имеет абсолютного характера, так как идеальная сторона
является продуктом определенных физиологических (ма¬
териальных) процессов в головном мозгу человека и про¬
тивостоит материальной стороне лишь постольку, по¬
скольку она является результатом отражения вне и не¬
зависимо от субъекта существующей действительности.
По мнению А. С. Мельничука, понимание языкового
знака, resp. языковой единицы, как единства материаль¬
ной и идеальной сторон вызывает серьезные теорети¬
ческие трудности. Он пишет: «Вряд ли можно под не¬
разрывной связью понимать такое соотношение двух
сторон одного и того же единого объекта (а именно таким
является знак), при котором одна сторона объекта при¬
надлежала бы к сфере материального, объективного,
другая же — к сфере идеального, субъективного. Такое
соотношение не могло бы обеспечить конкретного един¬
97 Существует мнение, что в процессе внутренней речи «функцию
знака выполняет его чувственный образ» (Резников Л. О. Указ,
соч., с. 9), т. е. что в этом случае якобы есть лишь психический
образ материальной стороны языковых единиц. Эксперименталь¬
ные исследования показывают, однако, что в процессе внутрен¬
ней, как и в процессе внешне выраженной речи, хотя и в значи¬
тельно более слабой форме, чем в этой последней, также имеют
место кинестезические раздражения от скрыто артикулирующих
органов речи (см., например: Соколов А . Н. Указ, соч., с. 99—101).
У говорящего или субъекта внутренней речи психические об¬
разы звучащих слов факультативно, действительно, могут иметь
место, но они представляют собой лишь вторичное явление.
98

ства объекта и означало бы, что знак представляет собой
теоретически неопределенную связь двух разнородных
сущностей — материальной субстанции и идеального по¬
нятия или представления»98. Здесь не учитывается,
однако, что идеальная сторона языковой единицы как
продукт мозга говорящего (мыслящего, если иметь в виду
внутреннюю речь) или слушающего является резуль¬
татом определенных физиологических, т. е. материаль¬
ных, процессов в головном мозгу и ее связь с материаль¬
ной стороной языковой единицы осуществляется, следо¬
вательно, на уровне материальных по своей природе
явлений. Нужно иметь в виду также, что противопостав¬
ление материального и идеального не является абсолют¬
ным и имеет смысл только в пределах основного фило¬
софского вопроса.
Рассматривая вопрос об отношении между материаль¬
ным и идеальным в широком теоретическом плане, сле¬
дует отметить, что взаимодействие психического (идеаль¬
ного) и материального постоянно осуществляется в орга¬
низме человека, причем активной стороной в этом про¬
цессе может быть и психическое.
Отрезок речевой цепи, локализующийся между гово¬
рящим и слушающим, включает в себя только материаль¬
ную сторону языковых единиц в виде определенным об¬
разом организованных звуковых волн. Иначе говоря,
в этом отрезке речевой цепи функционирует только зна¬
ковая сторона языковых единиц. Не включая в себя
идеальной стороны, данный отрезок речевой цепи вместе
с тем несет в себе определенную информацию, также
материальную по своему характеру, благодаря чему, по-
видимому, в мозгу слушающего и возникают те же, что
и у говорящего или в той или иной степени близкие ему
образы как идеальная сторона соответствующих языко¬
вых единиц.
Языковая единица (типа слова) вне акта коммуника¬
ции или внутренней речи локализуется в мозгу как следы
в памяти человека в нейронах и нейронных связях го¬
ловного мозга, в которых кодируется ее идеальная сто¬
рона (образ в гносеологическом смысле) и ее материаль¬
ная сторона (кинестезические раздражения от артикули¬
98 Мельничук А. С. О природе лингвистического знака. — В кн.:
Теоретические проблемы советского языкознания. М., 1964,
с. 136.
7*
99

рующих органов речи), а также слуховой образ звучащего
слова.
Существует точка зрения, согласно которой объектив¬
ность языка как общественного явления проявляется
в его интерсубъектном существовании, в существовании
вне и помимо тех индивидуумов, которые пользуются
этим языком. Так, отвергая как абстрактный объекти¬
визм подход к языку как социальному явлению, свойст¬
венный Ф. де Соссюру и его последователям, В. Н. Во-
лошинов полагал, что «действительность слова, как и
всякого индивидуального знака расположена между ин¬
дивидами» 99 и что «действительной реальностью языка —
речи является не абстрактная система языковых форм
и не изолированное монологическое высказывание и не
психофизиологический акт его осуществления, а социаль¬
ное событие речевого взаимодействия, осуществляемое
высказыванием и высказываниями» 10°. Детально разви¬
вается понимаемый таким же образом принцип объек¬
тивности существования языка как общественного явле¬
ния Л. Анталом. Он пишет: «... язык — это вторая форма
объективности. Эта вторая форма есть социальная объек¬
тивность и может быть также названа объективной реаль¬
ностью, так как она удовлетворяет основному определе¬
нию объективности, именно, что она существует не в со¬
знании индивидов, но обособленно от него и независимо
от него» 101. Он же утверждает далее, что «вместилищем
языка пе может быть сознание индивида» 102. Теория
языка «как знаковой, или семиотической системы, объ¬
ективно существующей вне отдельного
человека, в общении индивидов, т. е. имею¬
щей и п териндивидуально е, социальное
существование»103 (разрядка наша. — В. П.) раз¬
деляется также Ю. С. Степановым и некоторыми другими
авторами 104. Положение об интерсубъектном существова¬
98 Волошинов В. Н. Указ, соч., с. 22.
100 Там же, с. ИЗ.
101 Antal L. Questions of meaning. The Hague, 1963, S. 12.
102 Там же, с. 10.
103 Степанов Ю. С. Проблема общего метода современной лингвис¬
тики. — Всесоюзная научная конференция по теоретическим
вопросам языкознания. Тезисы докладов и сообщений пленар¬
ных заседаний. М., 1974, с. 126.
104 Следует отметить, в частности, что эта точка зрения разделя¬
ется п некоторыми психологами. Так, например, С. Л. Рубин¬
штейн писал по этому поводу следующее: «Психологический
100

нии языка является основой теории Карла Поппера о так
называемом третьем мире 105. По мнению К. Поппера, на¬
ряду с первым миром — миром физических объектов или
физических состояний и вторым миром — миром состоя¬
ний субъективного сознания, или умственных состояний,
или поведенческих предрасположений к действию суще¬
ствует еще третий мир, мир объективных теорий, объек¬
тивных проблем и доказательств, или иначе мир объек¬
тивного знания 106 без познающего субъекта. В то время
как второй мир есть мир субъекта, третий мир, по мне¬
нию К. Поппера, есть уже знание без субъекта знания
(it is knowledge without a knowing subject) 107. Различая
традиционную эпистемологию, которая, по его мнению,
занимается вторым миром, или знанием в субъективном
смысле и потому иррелевантна для исследования науч¬
ного знания, и объективную эпистемологию, которая
исследует третий мир, К. Поппер утверждает, что эта
последняя может многое дать для понимания второго
мира, субъективного мыслительного процесса ученого, но
обратное не имеет силы108. Рассматривая этот вопрос
в более широком плане, К. Поппер полагает, что если
друг с другом взаимодействуют как первые два мира, так
и последние два из них, то первый и третий мир, т. е.
мир физических состояний и мир объективного знания не
могут взаимодействовать друг с другом 109. Центральным
аспект имеется только у речи. Психологический подход к языку
как таковому не применим; это в корне ошибочный психологизм,
т. е. неправомерная психологизация языковедческих явлений»
Рубинштейн Л. С. Бытие и сознание. М., 1957, с. 165; см. также:
Он же. Принципы и пути развития психологии. М., 1959, с. 105).
Эта точка зрения была подвергнута обоснованной критике
А. Н. Леонтьевым и А. А. Леонтьевым. «. . . Признание обще¬
ственной природы языка, объективности и специфического ха¬
рактера законов, управляющих им. — писали они, — так же
не исключает возможности психологического подхода к языко¬
вым явлениям, как, например, признание социальной обуслов¬
ленности психики и специфичности ее законов не исключает
возможности физиологического подхода к психическим явле¬
ниям» (Леонтьев А. Н., Леонтьев А. А. О двояком аспекте язы¬
ковых явлений. — Науч. докл. высшей школы. «Философские
науки», 1959, № 2, с. 117).
105 Popper К. R. Objective knowledge. — An Evolutionary ap¬
proach. Oxford, 1974.
106 Там же, с. 106, 108.
107 Там же, с. 109.
108 Там же, с. 111 — 112.
109 Там же, с. 155.
101

в теории третьего мира К. Поппера является положение об
его автономности, хотя он и не отрицает, что он есть про-
дукт человека110. Наконец, К. Поппер утверждает, что
этот третий мир есть прежде всего языковой мир, что без
языка, который подобно орудию развивается вне тела,
не может быть объекта для нашего критического обсужде¬
ния, т. е. мира объективного знания111.
Таким образом, принцип интерсубъектного суще¬
ствования языка является важнейшей частью дуалистиче¬
ской философии К. Поппера, попытавшегося объединить
в ее рамках «наивный реализм», т. е. материализм и объ¬
ективный идеализм, причем сам К. Поппер признает,
что его «третий мир» имеет много общего с платоновским
миром идей или абсолютной идеей Гегеля.
Действительно, есть широкий круг общественных по
своей природе явлений, которые существуют вне инди¬
видов, составляющих данное общество, как отчужденные
результаты их деятельности. Таковы, например, объекты
материальной культуры человечества, включая произво¬
дительные силы.
Язык также принадлежит к числу общественных явле¬
ний. Однако его социальная природа проявляется не
в том, что он существует вне индивидов, а в том, что
существует в головах индивидов, которые как носители
специфически человеческого мышления и того средства
его осуществления и существования, каковым является
язык, представляют собой продукт социального, обще¬
ственного развития, являются социальными сущест¬
вами.
Человеческое мышление «существует только как ин¬
дивидуальное мышление многих миллиардов прошедших,
настоящих и будущих людей» 112. Аналогичным образом
тот или иной язык существует как язык индивидов, обра¬
зующих данную языковую общность.
Принцип, согласно которому язык существует как
интерсубъектное явление, предполагает, что вне мозга
человека находится не только материальная, но и идеаль¬
ная сторона языковых единиц. Но если решать этот
вопрос материалистически, а не с позиций платоновского
110 Там же, с. 118.
111 Там же, с. 120.
112 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 87.
102

объективного идеализма, то «нельзя отделить мышление
от материи, которая мыслит» из.
Ф. Энгельс, критикуя такое понимание мышления,
сознания, при котором они принимаются «за нечто дан¬
ное, заранее уже противоположное бытию, природе»,
писал: «Но если, далее, поставить вопрос, что же такое
мышление и сознание, откуда они берутся, то мы уви¬
дим, что они — продукты человеческого мозга и что сам
человек — продукт природы, развившийся в определенной
среде и вместе с ней» 114.
Специально рассматривается этот вопрос В. И. Лени¬
ным в его работе «Материализм и эмпириокритицизм».
Один из основных постулатов эмпириокритиков, претен¬
дующих на преодоление противоположности материализма
и идеализма, гласил: «Наш мозг не есть обиталище, се¬
далище, созидатель, не есть инструмент или орган, но¬
ситель или субстрат и т. д. мышления» 115. По мнению
представителей этого позитивистского направления фи¬
лософии, естествоиспытатели и философы, рассматри¬
вающие мышление, психическое как функцию мозга, со¬
вершают незаконную интроекцию, «делая из составной
части (реальной) среды составную часть (идеального)
мышления» 116.
Характеризуя философскую сущность этих высказы¬
ваний Авенариуса, В. И. Ленин писал: «... Авенариус
на деле чуточку иными словами защищает тот же иде¬
ализм: мысль не есть функция мозга, мозг не есть орган
мысли, ощущения не функция нервной системы...» 117.
И далее: «Учение об интроекции есть путаница, прота¬
скивающая идеалистический вздор и противоречащая
естествознанию, которое непреклонно стоит на том, что
мысль есть функция мозга, что ощущения, т. е. образы
внешнего мира, существуют в нас, порождаемые дейст¬
вием вещей па наши органы чувств» И8.
113 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 2, с. 143. Эта формулировка дается
К. Марксом, характеризующим материалистические взгляды
Гоббса. Позднее она повторяется Ф. Энгельсом во «Введении
к английскому изданию» его работы «Развитие социализма от
утопии к науке» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. т. 22, с. 301).
114 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 34; см. также т. 21
с. 285-286.
115 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 84—85.
116 Там же, с. 86.
117 Там же.
118 Там же, с. 88.
103

Показывая несостоятельность попытки махистов «пре¬
одолеть» противоположность материализма и идеализма
путем введения понятия элемент, якобы «нейтрального»
в отношении материального и идеального, В. И. Ленин
указывал также: «... если элементы суть ощущения, то
вы пе вправе принимать ни па секунду существование
„элементов" вне зависимости от моих нервов, от моего
сознания» 119.
Эти высказывания В. И. Ленина достаточно опреде¬
ленно говорят о том, что с позиций материалистической
философии мысль, идеальное, психическое 12°, будучи
функцией, высшим продуктом мозга как особым образом
организованной материи, не может существовать вне
этого своего материального субстрата, т. е. в отрыве от
мозга, независимо от мозга. Иначе говоря, вторичность
идеального, психического проявляется не только в том,
что оно есть результат функционирования одной из форм
материи, т е. мозга, по и в том, что как продукт этой
формы материи оно не может существовать вне нее,
иначе говоря, не может приобрести независимость от
нее и после своего возникновения в результате ее функ¬
ционирования. Говоря о сущности материалистического
и идеалистического решения этого вопроса, В. И. Ленин
далее пишет: «Материалистическое устранение „дуализма
духа и тела" (т. е. материалистический монизм) состоит
в том, что дух не существует независимо от тела, что дух
есть вторичное, функция мозга, отражение внешнего
мира. Идеалистическое устранение „дуализма духа и
тела" (т. е. идеалистический монизм) состоит в том, что
дух не есть функция тела, что дух есть, следовательно,
первичное, что „среда" и „Я" существуют лишь в нераз¬
рывной связи одних и тех же „комплексов элементов"» 121.
119 Там же, с. 50.
12<> Терминами «психическое» и «идеальное» обозначается одно
и то же явление, но взятое в различной связи; первый из них
употребляется, когда оно рассматривается как функция мозга,
а второй, когда акцентируется его отношение к внешней дей¬
ствительности как ее образа (в гносеологическом смысле).
121 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 88. Из специальных ра¬
бот последних лет, посвященных вопросу о соотношении мозга
и психического (идеального), в которых защищается материа¬
листическое положение о существовании психического (идеаль¬
ного) только в мозгу человека, можно сослаться также на кн.:
Дубровский Д. И. Психические явления и мозг. М., 1971 (см.,
в частности, с. 83, 90 и др.).
104

В марксистской философии идеальное, психическое
также рассматривается как одно из свойств материи.
Как писал В. И. Ленин, «не в том состоят эти (матери¬
алистические.— В. П.) взгляды, чтобы выводить ощу¬
щение из движения материи или сводить к движению
материи, а в том, что ощущение признается одним из
свойств движущейся материи» 122.
Очевидно, что в этой своей сущности свойства дви¬
жущейся материи, идеальное, психическое не может су¬
ществовать независимо, быть отделенным от той формы
материи, т. е. мозга, свойством которой оно является.
Вместе с тем здесь следует иметь в виду и другую
сторону этой сложной проблемы соотношения матери¬
ального и психического. Будучи свойством мозга как
высокоорганизованной формы материи, психическое не
сводится к физиологическим процессам, в нем протекаю¬
щим. Противоположная точка зрения приводит к отри¬
цанию реальности идеального как отражения действи¬
тельности и ее логическим завершением является поло¬
жение о том, что характер идеального (психического)
целиком определяется устройством органов чувств и
мозга человека, т. е. в конечном счете это приводит к от¬
рицанию объективного характера человеческого позна¬
ния, отрицанию того, что в его процессе достигается
объективная истина. Такого рода философская позиция
определяется как физиологический идеализм 123.
Идеальная сторона языковых единиц также не может
существовать вне мозга человека, продуктом которого она
является. Противоположное же утверждение предпола¬
гает, что идеальное имеет независимое от материи суще¬
ствование и эта точка зрения находит свое логическое
завершение как в основном принципе двух ведущих на¬
правлений неопозитивизма — общей семантики и лингви¬
стической философии, — согласно которому язык есть
единственная данная человеку реальность, так и в кон¬
цепциях неогумбольдтианской лингвистики и глоссема¬
тики, в которых язык рассматривается как некая незави¬
симая от индивида и его мышления сущность.
Материальные стороны языковых единиц и речевых
произведений организованы в соответствии с системой
122 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 41; ср. также следующее
высказывание В. И. Ленина: «Значит, ощущения не есть нечто
первичное, а есть одно из свойств материи?» (там же, с. 38).
123 Там же, с. 151.
105

идеального, зафиксированного в языке, знаковую функ¬
цию в отношении которого они выполняют. В этой мате¬
риализованной форме происходит вынос идеального за
пределы сознания. Однако идеального как такового вне
мыслящего субъекта, вне сознания не существует и су¬
ществовать не может. Вне субъекта сознания оно суще¬
ствует лишь в данной материализованной форме. Но и
в этой форме идеальное существует лишь как возмож¬
ность и оно ставится действительностью только для мыс¬
лящего субъекта, воспринявшего его в этой материализо¬
ванной форме. Вне же связи с субъектом сознания
материализованная форма идеального представляет собой
чисто материальное явление. Даже человеком то или иное
речевое произведение воспринимается лишь как некая
последовательность материальных звуков, если он совсем
не знает соответствующего языка. Поэтому нельзя согла¬
ситься с теми авторами, которые, говоря о выносе идеаль¬
ного за пределы субъекта сознания в процессе его дея¬
тельности, полагают, что это идеальное существует вне
мыслящего субъекта как таковое, в чистом виде, а не
в материализованной форме. Такая точка зрения пред¬
ставляет собой явную уступку объективному идеализму
платоно-гегельянского толка.
При этом нельзя не учитывать специфический харак¬
тер материализации идеального в системе материальных
сторон языковых единиц по сравнению с материализацией
идеального в предметах материальной культуры, как на¬
пример, орудиях труда. В силу знакового характера
материальной стороны языка в каждом языке эта мате¬
риализация имеет специфический характер и материали¬
зованное в ней идеальное существует как возможность
только для носителей каждого данного языка, в то время
как идеальное, материализованное в предметах мате¬
риальной культуры, в той или иной степени восприни¬
мается носителями и иной культуры.
Проблема существования идеального как такового вне
своего материального субстрата, каковым является чело¬
веческий мозг, возникает также, когда обсуждается
вопрос о характере процессов, имеющих место в электрон¬
но-вычислительных машинах, производящих те или иные
операции, в какой-то степени аналогичные мыслительной
деятельности человека. Очевидно, что в такого рода слу¬
чаях электронно-вычислительная машина оперирует лишь
с материальными знаками, вводимыми в нее человеком,
106

но в ней не происходит мыслительных, идеальных по
своей природе процессов. На выходе в результате такого
рода операций машины человек также получает лишь
определенным образом организованные материальные
знаки, которым он приписывает то или иное идеальное
содержание, исходя из того идеального содержания, кото¬
рое он связывал с введенными в ЭВМ материальными
знаками и программой операций над ними. Утвержде¬
ние же о том, что ЭВМ мыслит или что во всяком случае
будет мыслить так называемый «искусственный интел¬
лект», не учитывает того положения диалектического
материализма, согласно которому мысль, идеальное, пси¬
хическое может быть продуктом лишь той высшей формы
организации материи, каковой является мозг. Поскольку
и ЭВМ, и будущий «искусственный интеллект» по срав¬
нению с мозгом представляют собой принципиально иную
форму организации материи, их так называемые «мысли¬
тельные» операции не могут пе иметь принципиально
иной природы, чем мысль как продукт мозга. Психика,
как совершенно правильно отмечает О. К. Тихомиров,
есть «качественно своеобразное явление, возникающее на
определенной стадии развития материи и обладающее но¬
выми свойствами по отношению к материи, еще не про¬
шедшей этого развития»124. К тому же следует под¬
черкнуть, что мозг человека есть в значительной мере
продукт социального развития, а «сознание не просто
обусловлено функционированием мозга или даже отра¬
жением внешнего мира, оно предполагает взаимодействие
людей, общество» и как социальный феномен «в прин¬
ципе не может быть сведено к его физиологической ос¬
нове» 125.
На принципиальное различие, существующее между
функционированием ЭВМ и человеческого мышления,
указывают и специалисты по кибернетике. Так,
акад. А. И. Берг отмечает, что «машины не мыслят — и
вряд ли будут мыслить» 12в.
124 Тихомиров О. К. Философско-психологические проблемы ис¬
кусственного интеллекта. — Труды IV Международной объе¬
диненной конференции по искусственному интеллекту. 11. Пси¬
хологические аспекты искусственного интеллекта. М., 1975,
с. 54.
126 Оэйерман Т. И. Размышляя о предстоящем философском кон¬
грессе. — ВФ. 1978, № 7, с. 139.
126 После выступления «Коммуниста». — Коммунист, 1978, № 10,
с. 127.
107

Еще более определенно по этому поводу высказыва¬
ется С. Попов. «Роботы, — пишет он, — имитируют выс¬
шие проявления умственных операций, и когда мы гово¬
рим о функциональном подобии деятельности «искус¬
ственного интеллекта» и человеческого мозга, то имеем
в виду результат этой деятельности, цель, то есть внеш¬
нюю функцию сложной системы, не вдаваясь в анализ
природы обеспечения самой функции, а выражение «ин¬
теллект» в данном случае не более чем метафора». И да¬
лее: «Что же касается роботов и «искусственных интел¬
лектов». . ., то все это лишь весьма отдаленно напоминает
природные процессы. Как правило, достигается только
внешнее функциональное подобие деятельности живых
организмов и человека, но не воспроизведение сущност¬
ных принципов действия их органов» 127.
Наконец, следует отметить, что в общей психологии
некоторыми авторами также выдвигается тезис об интер¬
субъектном существовании психического. Этот подход,
определяемый как социологизаторский, является в та¬
кой же мере несостоятельным, как и противоположный
ему биологизаторский подход, не учитывающий роли со¬
циальных факторов в становлении и существовании спе¬
цифически человеческих психических явлений. Как отме¬
чает Б. Ф. Ломов, «в психологии такой подход ведет
к идеалистическому пониманию природы психических
явлений, к утверждению их существования вне времени
и пространства, вне материального субстрата, к попыткам
рассматривать индивидуальное сознание как некоторую
производную от взаимодействия сознаний, от абстрактно
понимаемой культуры» 128. Столь же неприемлем социоло¬
гизаторский подход и в языкознании. Итак, в акте ком¬
муникации при восприятии речи говорящего знаковую
функцию выполняют только материальные стороны язы¬
ковых единиц.
Проблема понимания в процессе общения возникает
именно потому, что слушающий воспринимает не мысль
своего собеседника как таковую, а лишь материальную,
знаковую сторону языковых единиц, которая вызывает
127 Попов Е. Роботы — помощники в делах человеческих. — Ком¬
мунист, 1979, № 15, с. 89.
128 Ломов Б. Ф. Соотношение социального и биологического как
методологическая проблема психологии. — ВФ, 1976, № 4,
с. 86.
108

у него мысль, приближающуюся по своему содержанию
к мысли говорящего в той степени, в какой у обоих со¬
беседников оказываются общими те языковые значения,
которые закреплены у каждого из них за материальной
стороной языковых единиц, посредством которых выра¬
жается соответствующая мысль.
Вместе с тем тот факт, что мышление человека и
идеальная сторона языковых единиц существует только
в неразрывной связи со своим материальным субстра¬
том — человеческим мозгом, не означает, что они не пред¬
ставляют собой реальное явление. Как писал В. И. Ле¬
нин, «. . . противоположность материи и сознания имеет
абсолютное значение только в пределах очень ограничен¬
ной области: в данном случае исключительно в пределах
основного гносеологического вопроса о том, что признать
первичным п что вторичным. За этими пределами отно¬
сительность данного противоположения несомненна» 129.
Мышление, психическое, идеальное (и, в том числе,
идеальная сторона языковых единиц) субъективно, по¬
скольку они есть продукт мозга мыслящего субъекта, не
существуют вне мозга как своего субстрата, и являются
отражением вне и независимо от него существующей дей¬
ствительности. Однако мышление одного индивида и
идеальная сторона используемых им в процессе мышле¬
ния языковых единиц для другого индивида предстает
как реальное явление, существующее вне и независимо
от него.
В. И. Ленин, отвечая идеалисту Уорду, утверждав¬
шему, что с точки зрения материализма дух якобы пред¬
ставляет собой менее реальное явление, чем материя, пи¬
сал: «Это, конечно, сплошной вздор, будто материализм
утверждал «меньшую» реальность сознания. . .» 13°.
Очевидно, что как свойство особым образом организо¬
ванной материи, т. е. мозга, идеальное, психическое
реально уже потому, что объективно существует сам
мозг131. Реальность психического проявляется, в частно¬
129 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 151.
130 Там же, с. 296, см. также с. 257.
131 Некоторыми авторами в этой связи предлагается разграничи¬
вать субъективную и объективную реальность и рассматривать
мысль, идеальное как субъективную реальность, противопостав¬
ляемую объективной реальности, существующей вне и неза¬
висимо от человека. Это разграничение мы и принимаем в нас¬
тоящей работе.
109

сти, в том, что психическое (идеальное) оказывает свое
влияние на физиологические процессы, происходящие
в мозгу и в организме человека в целом.
В процессе коммуникации реальность идеальной сто¬
роны языковых единиц в мозгу говорящего манифестиру¬
ется для слушающего их материальной стороной в виде
звуковых волн, возникающих в результате артикуляции
органов речи говорящего (см. выше). Эта материальная
сторона выступает, таким образом, своего рода эффектор¬
ным компонентом тех психических процессов, в ходе ко¬
торых используются соответствующие языковые единицы.

Глава третья
О НЕКОТОРЫХ
УНИВЕРСАЛИЯХ ПРЕДЛОЖЕНИЯ,
ОБУСЛОВЛЕННЫХ ФУНКЦИЕЙ ЯЗЫКА
КАК СРЕДСТВА ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ
И СУЩЕСТВОВАНИЯ АБСТРАКТНОГО,
ОБОБЩЕННОГО МЫШЛЕНИЯ1
§ 1. Языковые универсалии
и языковые функции
Языковые универсалии есть такие свойства или законо¬
мерности, которые присущи всем естественным языкам.
Нередко языковые универсалии определяются как
«обобщенные высказывания о тех свойствах и
тенденциях, которые присущи любому языку и разделя¬
ются всеми говорящими на этом языке»2 (разрядка
наша. — В. П.). Очевидно, что те свойства и закономер¬
ности, которые присущи самим естественным языкам,
будучи познанными лингвистами, отражаются ими в форме
тех или иных понятий об этих явлениях. Однако язы¬
ковыми универсалиями будут сами явления, свойствен¬
ные всем естественным языкам, а не те понятия (выска¬
зывания), которые создаются о них исследователями.
По этой же причине, имея в виду свойства и закономер¬
ности, общие всем естественным языкам, правильнее го¬
ворить о языковых, а не лингвистических
универсалиях. Этот вопрос не является чисто термино¬
логическим — смешение этих двух планов — универсалий
как свойств и закономерностей, присущих самим языкам,
и универсалий, как понятий, которые создаются о них
в лингвистике — приводит к ошибкам, в частности, в тех
классификациях универсалий, которые даются некото¬
1 Основные положения настоящей главы были ранее изложены
в статье «Языковые универсалии и типология предложения». —
ВЯ, 1974, № 5.
2 Гринберг Д., Осгуд Ч., Дженкинс Д. Меморандум о языковых
универсалиях. — В кн.: Новое в лингвистике, V. М., 1970, с. 31.
111

рыми исследователями. Так, например, в классификации
Б. Л. Успенского выделяются дедуктивные и индуктив¬
ные, абсолютные и статистические, простые и сложные,
синхронические и диахронические языковые универ¬
салии, универсалии языка и речи и, наконец, языковые
универсалии по уровню абстракции3. Если при выделе¬
нии дедуктивных и индуктивных универсалий, а также
универсалий по уровню абстракции дается характери¬
стика универсалий как понятий, а также способов
их образования, то разграничение остальных видов
универсалий основывается на характере самих, объек¬
тивно присущих языкам свойств и закономерностей.
Существование универсалий в языках обусловлено
различными факторами и в том числе (и прежде всего)
общностью таких основных 4 языковых функций, как экс¬
прессивная и коммуникативная. Первая из них есть
использование языка как средства осуществления и су¬
ществования абстрактного, обобщенного мышления; вто¬
рая есть использование языка как средства передачи
информации от одного индивида к другому по различным
каналам связи.
Под экспрессивной функцией нередко понимают ис¬
пользование языка для выражения эмоций. Однако при
этом не учитывается, что в самих языковых средствах
фиксируются скорее не сами эмоции, а мыслительное со¬
держание о них — именно оно в соответствующих слу¬
чаях входит как в лексические значения, так и в зна¬
чения грамматических морфем — словообразовательных
(таковы, например, в русском языке многочисленные
словообразовательные суффиксы, выражающие эмоцио¬
нальную оценку) или словоизменительных (таковы, на¬
пример, в нивхском языке суффиксы, образующие формы
выражения эмоций у глаголов и существительных). Не¬
посредственное же выражение эмоций осуществляется
в речи в основном посредством различного рода инто¬
наций (гнева, радости, восхищения и т. п.), а также
порядка слов (эмфазы). Как средство выражения эмоций
обычно рассматриваются также междометия. Однако из-
8 Успенский Б. А. Проблема универсалий в языкознании. — Новое
в лингвистике, V. М., 1970.
4 Очевидно, что некоторые другие языковые функции, выделяе¬
мые рядом исследователей, такие, как фатическая, поэтическая,
металингвистическая и другие, во всяком случае не могут рас¬
сматриваться как основные наряду с двумя вышеназванными
функциями.
112

вестно, что одно и то же по своему фонемному составу
междометие в зависимости от того, с какой интонацией
оно произносится, может выражать самые разнообразные
и нередко даже противоположные по своему характеру
чувства. Это говорит о том, что средством непосредствен¬
ного выражения эмоций в такого рода случаях также
оказывается интонация. Видимо, лишь когда междоме¬
тия возникают в речи как непосредственная реакция
в связи с тем или иным психофизиологическим состоя¬
нием организма, их можно рассматривать как средство
выражения эмоций, не опосредованных мыслительной
деятельностью. Таким образом, эмоции находят свое
выражение в языке, в его лексике и грамматике, лишь
опосредствуясь мышлением, а сфера их непосредственного
выражения оказывается весьма узкой, ограничиваясь
эмфазой, интонацией и междометиями в случаях их упо¬
требления в речи, рассмотренных выше. Поэтому едва ли
целесообразно, выделяя коммуникативную и экспрессив¬
ную как две основные функции языка, иметь в виду
под последней использование языка для непосредствен¬
ного выражения эмоций. Рассматривая этот вопрос в ге¬
нетическом плане, существенно отметить также следу¬
ющее. В человеческой речи в качестве носителей инфор¬
мации выступают двоякого рода средства: словесные и
просодические (в том числе интонация). Генетически
наиболее древними из них, несомненно, являются послед¬
ние. Так, известно, в частности, что различные звуковые
сигналы высокоорганизованных животных со стадным
образом жизни дифференцируются друг от друга по¬
средством интонационных модуляций голоса. Об этом же
свидетельствуют и данные онтогенеза: интонационные
средства воспринимаются и усваиваются детьми значи¬
тельно раньше, чем у них начинается формирование сло¬
весной речи. Таким образом, просодические средства,
будучи более древними, чем словесные средства, оказы¬
ваются общими для человека и животных и, следова¬
тельно, специфически человеческими являются лишь сло¬
весные средства передачи информации.
Известная независимость просодических средств от
словесных, проявляющаяся и в синхронном плане, о чем
уже говорилось выше, базируется на том, что у большин¬
ства людей просодические средства функционально свя¬
заны с иным полушарием головного мозга, чем словесные
средства. Так, у правшей просодические средства свя-
8 В. 3. Панфилов
из

завы с правым полушарием головного мозга, а словесные
средства — с его левым полушарием.
Экспрессивная функция в данном выше понимании
(в иной терминологии — интраиндивидуальная, гности¬
ческая, познавательная функция) имеет ряд тесно связан¬
ных между собой сторон, или проявлений. Эта функ¬
ция языка находит свое осуществление: 1) поскольку
язык есть средство, обеспечивающее саму возможность
специфически человеческого абстрактного, обобщенного
мышления; 2) в той мере, в какой язык выступает как
средство формирования и выражения конкретных мыслей;
3) поскольку в языке, в идеальной стороне языковых
единиц фиксируются результаты познавательной деятель¬
ности носителей данного языка (в этой связи говорят
об аккумулятивной способности языка). Язык играет
существенную роль в познавательной деятельности че¬
ловеческого мышления, во-первых, потому, что он обес¬
печивает возможность осуществления процессов мышле¬
ния, направленных на познание действительности, во-вто¬
рых, потому, что идеальная сторона языковых единиц
является средством фиксации результатов познавательной
деятельности человеческого мышления. Это, однако, не
дает основания выделять особую познавательную, или
гностическую функцию языка, поскольку последняя свой¬
ственна человеческому мышлению, а язык — лишь орудие,
которое используется в процессе ее осуществления.
Дискуссионным является вопрос о соотношении ком¬
муникативной и экспрессивной функций языка, вопрос
о той роли, которую играет каждая из них в конституи¬
ровании сущностных характеристик языка. В частности,
широкое распространение имеет точка зрения, согласно
которой ведущая роль отводится коммуникативной функ¬
ции, и она квалифицируется как главная языковая
функция. Эта точка зрения не кажется, однако, в доста¬
точной мере обоснованной. Прежде всего здесь возникает
вопрос о том, в какой мере каждая из этих функций
может рассматриваться как самостоятельная по отноше¬
нию к другой, т. е. осуществляется ли каждая из них
самостоятельно, изолированно от другой. Следует сказать
прежде всего, что экспрессивная функция языка осуще¬
ствляется как в актах коммуникации, так и в процессе
внутренней речи. Иначе говоря, экспрессивная функция
языка может осуществляться и раздельно от коммуника¬
тивной функции.
114

В то же время коммуникативная функция языка
может быть осуществлена только вместе с осуществле¬
нием его экспрессивной функции, поскольку любой акт
коммуникации может считаться состоявшимся только
в том случае, если мысль, выраженная языковыми сред¬
ствами одним индивидом в целях ее сообщения другому
индивиду, воспринимается этим последним.
В генезисе, т. е. па начальных этапах развития языка
и абстрактного, обобщенного мышления, коммуникатив¬
ная и экспрессивная функции, по-видимому, были нераз¬
дельны, так как интериоризация языковых средств в про¬
цессе осуществления абстрактного, обобщенного мышле¬
ния вне актов общения, вероятно, есть позднейшее явле¬
ние. Таким образом, на этих этапах развития языка и
мышления акты осуществления абстрактного, обобщен¬
ного мышления, не имеющие целью передачу соответ¬
ствующей информации, и те же акты, имеющие эту цель,
могли, по крайней мере в основном, совпадать по тем
языковым средствам, которые в них использовались. Раз¬
личия в языковых средствах между внутренней и внешне
выраженной речью, наблюдаемые на современном этапе
развития языка и мышления, видимо, являются результа¬
том длительного исторического развития.
Потребностью осуществления актов коммуникации,
функционированием языка как средства общения обус¬
ловлено немало сущностных характеристик языка, та¬
ких, как явления избыточности, которые, по-видимому,
в значительной мере снимаются во внутренней речи, уни¬
версалии в области фонетического строя и др.
В то же время многие фундаментальные черты языка
обязаны своим существованием его функции быть средст¬
вом осуществления и существования абстрактного, об¬
общенного мышления.
§ 2. Экспрессивная функция
и язык как система
Хотя одной из основных функций языка и является его
использование как средства осуществления абстракт¬
ного, обобщенного мышления, воздействие этой функции
на язык, иначе говоря, воздействие мышления на язык
не является прямолинейным и однонаправленным, а но¬
сит достаточно сложный и опосредованный характер. Как
8е
115

нами уже отмечалось, «язык и мышление образуют
такое диалектически противоречивое единство, в котором
язык, при определяющей роли мышления, представляет
собой относительно самостоятельное явление, в свою оче¬
редь оказывающее определенное обратное воздействие
на мышление» 5.
Диалектическое противоречие между языком и мыш¬
лением проявляется в наличии известного несоответствия
между языком и мышлением и, в частности, в наличии
известного отставания языка от мышления, в некотором
несоответствии между его экспрессивной функцией и
возможностями ее осуществления на каждом данном
этапе развития языка как системы. Эта относительная
самостоятельность языка возникает именно вследствие
того, что язык представляет собой систему с достаточно
сложной организацией. И обратно, о языке как системе
правомерно говорить только в том случае, если он явля¬
ется относительно самостоятельным явлением, которому
свойственны некоторые внутренние законы своей органи¬
зации и развития.
Языку, в частности, свойствен иерархический прин¬
цип его организации, который заключается в том, что
единицы его низшего уровня выступают как составные
компоненты единиц его более высокого уровня таким
образом, что единица более высокого уровня является
не простой, механической суммой единиц низшего уровня
языка, а характеризуется по сравнению с последними не¬
которым новым качеством. Так, фонемы, из которых обра¬
зуются морфемы, сами по себе не имеют значений, но
морфемам уже свойственны определенные языковые зна¬
чения.
Статус языковой системы предполагает далее, что «по¬
ведение» его элементов не определяется однозначно и
прямолинейно фактами экстралингвистического по¬
рядка — мышлением и обществом — в этом играют свою
роль также и факторы внутрисистемного характера.
Язык возникает как средство осуществления абст¬
рактного, обобщенного мышления и как средство общения.
На первоначальных этапах его развития это его функ¬
5 Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971
с. 3 (см. также перевод этой работы па немецкий язык: Panfi¬
lov V. Z. Wechselbeziehungen zwischen Sprache und Denken. Aka-
demie—Verlag. Berlin, 1974. В переводе па немецкий язык эта мо¬
нография в 1975 г. вышла также в Max Hueber Verlag).
116

циональное назначение, несомненно, оказывало более не*
посредственное влияние на его структуру, чем в после¬
дующие периоды, когда он приобрел достаточно слож¬
ную организацию. Здесь кажется уместным провести
аналогию с возникновением жизни на Земле. Первона¬
чальные, элементарные ее формы, несомненно, в гораздо
большей степени были подвержены воздействию внешней
среды, чем последующие, более высоко организованные.
Имея достаточно сложную организацию, язык также
приобретает относительную самостоятельность и незави¬
симость от мышления и только в конечном счете он
должен удовлетворять этому своему функциональному
назначению. Очевидно, что более прямая и непосред¬
ственная связь между его функциональным назначением
и его организацией должна иметь место на тех его
уровнях, единицы которых непосредственно использу¬
ются в актах осуществления мысли и общения, т. е. па
его высших уровнях. В то же время его низшие уровни,
единицы которых выступают лишь как компоненты еди¬
ниц соответствующих высших уровней, не подвержены
такому непосредственному воздействию его функциональ¬
ного назначения и их развитие имеет более автономный
характер. Таковы, например, фонема, сама по себе не
несущая никакого значения, и морфема, значение кото¬
рой не соотносится с какой-либо формой мышления.
В силу такого более автономного характера низших уров¬
ней языка могут возникать несоответствия между орга¬
низацией языка и его функциональным назначением.
Так, например, к этому могут привести разного рода
фонетические изменения, подчиняющиеся чисто внутрен¬
ним факторам, или «размывание» границ между морфе¬
мами в составе слова, следствием чего является переход
от агглютинативной структуры слова к флективной, а за¬
тем и возникновение аналитических форм слова и т. п.
Возникающее при этом противоречие, несоответствие
между функциональным назначением языка и его струк¬
турой снимается, разрешается всегда в пользу функцио¬
нального назначения языка — в нем возникают такого
рода изменения, которые обеспечивают выполнение его
функционального назначения. Противоречия между язы¬
ком как системой и его экспрессивной функцией возни¬
кают также и, видимо, чаще всего в связи с развитием
его функций, развитием мышления, в результате чего
наличные языковые средства не удовлетворяют в доста¬
117

точной мере своему функциональному назначению. Та¬
кого рода явления наблюдаются, например, при разви¬
тии числовых обозначений и числительных как части
речи в связи с развитием категории количества как кате¬
гории мышления (см. ниже).
Противоречия, несоответствия, возникающие между
языком как системой и мышлением, его экспрессивной
функцией, являются одним из основных факторов раз¬
вития языка. В этом плане представляет интерес ана¬
логия с тем, как соотносится с внешней средой живой
организм. Между организмом и внешней средой сущест¬
вует равновесие (гомеостаз), постоянно нарушаемое в ре¬
зультате изменения среды и самого организма. Но живой
организм имеет регуляторный механизм, который всякий
раз стремится восстановить это равновесие. Чем более
сложную организацию имеет живой организм, тем более
автономный характер он приобретает по отношению
к среде, к ее воздействиям. Это можно проиллюстриро¬
вать следующим примером. У млекопитающих и птиц
поддерживается постоянная температура тела независимо
от температуры внешней среды в отличие от земноводных
и пресмыкающихся, температура тела которых изменя¬
ется вместе с изменением температуры среды. Это стано¬
вится возможным благодаря тому что млекопитающие и
птицы имеют регуляторный механизм, поддерживающий
эту постоянную температуру.
В единстве языка и мышления также обнаруживается
своего рода способность к регуляции, которая позволяет
восстанавливать соответствие между функциональным на¬
значением языка и его системной организацией, когда
данное соответствие нарушается вследствие изменения
той или иной стороны этого единства.
§ 3. Синтаксический и логико-грамматический
уровни членения предложения
как языковые универсалии,
обусловленные структурой
выражаемой им мысли
Мышление всего современного человечества по своим
законам, а также формам и категориям (формы и катего¬
рии, однако, могут иметь различную степень развития)
является однотипным.
118

Л. Леви-Брюль в свое время выдвинул концепцию
об особых законах мышления так называемых перво¬
бытных людей, мышление которых, по его мнению, не
соблюдает формально-логических законов, т. е. законов
тождества, противоречия, исключенного третьего и до¬
статочного основания, а подчиняется закону партици-
пации (сопричастности). Решая вопрос о характере зако¬
нов мышления первобытных6 людей, следует иметь
в виду, что, хотя формально-логические законы мышления
обусловлены свойствами самого бытия, необходимо разли¬
чать два критерия их нарушения: нарушение законов
мышления в рамках системы понятий данного индивида,
т. е. самого субъекта мышления (субъективный крите¬
рий) и их нарушение тем же индивидом, если исходить
из системы понятий другого индивида, более адекватно
отражающего эту действительность (объективный крите¬
рий). Очевидно, что если в системе понятий того или
иного индивида какие-либо свойства объективной дейст¬
вительности отражены неадекватно, то вопрос о наруше¬
нии законов мышления данным индивидом может быть
решен различно в зависимости от используемого крите¬
рия.
В этой связи и выявляется несостоятельность концеп¬
ции Л. Леви-Брюля, поскольку, говоря о нарушении фор¬
мально-логических законов мышления первобытным чело¬
веком, он имеет в виду не сложившуюся у него систему
понятий, а лишь систему понятий современного человека,
более адекватно отразившую объективную действитель¬
ность. Однако он не учитывает, что субъективно процесс
мышления самого первобытного человека в этих случаях
может происходить в полном соответствии с формально¬
логическими законами мышления, и лишь если исходить
из системы понятий современного человека, можно гово¬
рить о том, что эти законы мышления нарушаются перво¬
бытным человеком. Иначе говоря, неразличение субъек¬
тивного и объективного критерия нарушения законов
мышления и явилось причиной ошибочной концепции
• Вслед за Л. Леви-Брюлем и другими учеными под первобытными
людьми мы имеем в виду пе предков современных людей типа
неандертальцев и т. п., а представителей нецивилизованных об¬
ществ, стоящих на низкой ступени общественного развития, ко¬
торые имеют столь же длительную историю своего развития, как
и современные им цивилизованные народы.
119

Леви-Брюля о том, что мышление первобытного человека
якобы не подчиняется формально-логическим законам7.
Вместе с тем нельзя принять и концепцию К. Леви-
Стросса, который по существу снимает вопрос о каких-
либо качественных различиях мышления «первобытных»
людей и мышления современного человека, а тем самым
и вопрос о качественном развитии человеческого мышле¬
ния в его филогенезе8. Так, если, по-видимому, можно
говорить об общности форм и категорий для мышления
всех современных людей, т. е. как цивилизованных, так
и «первобытных» людей, то степень развития этих форм
и категорий мышления оказывается у них различной.
Если обратиться, например, к категории количества, ко¬
торую Гегель определял как снятое качество9, то языко¬
вые данные позволяют наметить ряд этапов в ее разви¬
тии, наблюдаемых у «первобытных» и цивилизованных
народов и представляющих собой как бы различные сте¬
пени или ступени снятия качества (см. подробнее гл. V).
Есть основания говорить также, что такая форма мыш¬
ления, как суждение, свойственная мышлению всех со¬
временных народов, по степени своего развития, по су¬
ществующим ее разновидностям не может рассматри¬
ваться как одинаковая у всех них. Так, развитие форм
сложного предложения, отмечаемое многими исследовате¬
лями для ряда языков 10, несомненно, свидетельствует об
обогащении форм выражаемого посредством этих предло¬
жений суждения, а также умозаключения. Далее, в неко¬
торых языках отрицательные и бесконечные суждения
типа Это не есть человек и Это есть не человек переда¬
ются одним и тем же предложением. Так, в нивхском
языке оба эти суждения будут выражаться одним и
тем же предложением hud' н'ивх hadox q^ayd'. То же са¬
мое явление наблюдается в кабардинском и адыгейском
языках.
Языковые данные дают основание говорить о сущест¬
7 О формально-логических законах мышления первобытных лю¬
дей и критериях их нарушения см. подробнее: Панфилов В, 3.
Указ, соч., с. 84—112.
8 См. также: Будагов Р. А. Ф. Энгельс и некоторые проблемы языко¬
знания. — В кн.: Энгельс и языкознание. М., 1972, с. 17—18.
9 Гегель. Энциклопедия философских наук, ч. 1. Логика. М.—Л.,
1929, с. 170.
10 См., например: ЯкубинскийЛ. П. История древнерусского языка.
М., 1953, с. 266—268.
120

венном историческом изменении содержания и объема
языковой категории модальности, из чего следует, что
и модальная характеристика суждения как формы мыш¬
ления за соответствующий период также испытала суще¬
ственные изменения.
В некоторых языках глагольное сказуемое исторически
включало вначале слово со значением 'вещь’, 'нечто’,
'что-то’ или 'некто’, 'кто-то’, затем местоименный пока¬
затель, и лишь в дальнейшем обозначение действия как
признака не осложнялось такого рода субстантивными
показателями, т. е. выступало как атрибут. Это дает
основание предполагать, что форма выражаемого здесь
суждения развивалась от чисто объемного соотношения
логических субъекта и предиката — включения логиче¬
ского S как класса в более широкий класс, обозначаемый
логическим Р, — к атрибутивному соотношению логиче¬
ских S и Р, когда логический Р приписывается логиче¬
скому S как его признак11. Такой путь развития глаголь¬
ного сказуемого прослеживается Н. А. Баскаковым
в тюркских языках 12.
Аналогичным образом в нивхском языке до настоящего
времени наиболее употребительна в функции сказуемого
глагольная форма на -д'. Она обладает рядом именных
черт: суффиксом -д' оформляются указательные место¬
имения, глаголы в этой форме легко субстантивируются
и только в данной форме они получают суффикс мн. числа
-ку~-уу ~-гу ~-ху, который это же значение выражает
у имен существительных, а также местоимений. Есть
основание предполагать также, что сам суффикс -д'
именного происхождения.
Однако те изменения в степени развития некоторых
форм и категорий мышления, о которых можно судить на
основании этнографических и лингвистических данных,
имея в виду «первобытные» и цивилизованные народы,
или историческое развитие мышления носителей какого-
либо языка, восстанавливаемое лингвистами по тем дан¬
ным, которые дает его история, и охватывающее в лучшем
11 Возникает вопрос, нет ли какой-либо зависимости между раз¬
витием такой формы мышления, как суждение, и развитием
концепции суждения в истории логики (объемное и атрибутив¬
ное понимание суждения в античной логике, его трактовка в ло¬
гике отношений и т. д.).
12 Баскаков И. А. К вопросу о структуре сказуемого в тюркских
языках. — Советская тюркология. Баку, 1972. с. 76.
121

случае период в несколько тысячелетий, не нарушают
единства типа мышления, а проявления такого рода изме¬
нений в языке, очевидно, не могут привести к переходу
от одного типологического состояния языка к другому.
К числу универсалий, обусловленных функцией языка
как средства осуществления и существования абстракт¬
ного, обобщенного мышления, могут быть отнесены нали¬
чие слова и предложения как языковых единиц, прису¬
щих всем языкам мира. Их наличие во всех языках мира
связано с тем, что понятие и суждение являются формами
мышления, свойственными всему человечеству.
Одна из основных задач типологических исследований
языков — выявление таких языковых универсалий, раз¬
личные способы реализации которых в конкретных
языках могут послужить основанием для типологической
классификации языков.
Для типологической характеристики и классификации
языков в некоторых теориях использовались различия
в структуре слова, в других же теориях в этих же целях
использовались различия в структуре предложения. Вы¬
явление соотношения различных типологических призна¬
ков, их значимости для характеристики структуры язы¬
ка в целом также является одним из условий осуществле¬
ния типологической классификации языков.
Возникает вопрос, какое соотношение существует
между структурой слова и структурой предложения как
двумя различными типологическими признаками языков.
В целях типологической характеристики языков пред¬
ставляется достаточным использовать два признака струк¬
туры слова13: технику, способ объединения в составе
слова его конституирующих морфем и степень синтетизма,
т. е. то, в какой мере различные грамматические значе¬
ния выражаются в составе самого слова или вне его.
Выделяя далее агглютинацию и флексию с ее двумя раз¬
новидностями, т. е. фузионной и внутренней как два
основных способа соединения морфем в составе слова,
а аналитизм, синтетизм и полисинтетизм как три степени
синтетизма, можно характеризовать языки в зависимости
от того, какой признак из каждой этой группы является
для них ведущим. В зависимости от этого тот или иной
язык будет определяться как или аналитическо-агглюти-
13 См. об этом: Панфилов В. 3. О задачах типологических ис¬
следований и критериях типологической классификации язы¬
ков. — ВЯ, 1969, № 4.
122

нативный, пли аналитическо-флективный, или синтети-
ческо-агглютинативный, или синтетическо-флективный,
или полисинтетическо-агглютинативный или, наконец, как
полисинтетическо-флективный.
В особый языковый тип нередко выделяются инкорпо¬
рирующие языки, к которым относят некоторые палео¬
азиатские (чукотский, корякский, алюторский и ке-
рекский) и индейские языки. Инкорпорирование есть об¬
щее (суффиксальное или префиксально-суффиксальное)
оформление синтаксической группы (определения и опре¬
деляемого, дополнения и сказуемого, обстоятельства и ска¬
зуемого)^ пределах которой зависимый член (или члены)
выступает в форме основы, сохраняя свое лексическое
и общеграмматическое значение, а также возможность
синтаксических связей со словами вне этой синтаксиче¬
ской группы14. Зависимые компоненты образуемого таким
образом инкорпорированного комплекса могут получать
и самостоятельное морфологическое оформление, т. е. вы¬
ступать вне этого комплекса, оставаясь зависимым чле¬
ном синтаксической группы.
Инкорпорирование есть лишь один из видов группо¬
вого аффиксального оформления синтаксической группы.
В языках синтетическо-агглютинативного типа встреча¬
ются и такие случаи, когда в синтаксической группе, со¬
стоящей из однородных членов, падежный суффикс при¬
соединяется только к последнему из них (тюркские
языки, нивхский и др.). В некоторых «инкорпорирующих
языках» наряду с инкорпорированием возможно и такое
групповое оформление, когда зависимый член выража¬
ется словоформой, а не основой слова. Так, например,
в чукотском языке суффиксальное или префиксально-суф¬
фиксальное оформление имеют составные числительные,
хотя их компоненты выступают не в форме основы,
а в форме слова 15.
Разного вида групповое оформление возникает исто¬
рически 16 и существует прежде всего благодаря тому,
14 Панфилов В. 3. Об определении понятия слова. — Морфоло¬
гическая структура слова в языках различных типов. М.—Л.,
1963, с. 141-145.
15 Скорик П. Я. Грамматика чукотского языка, ч. I. М.—Л., 1961,
с. 393-395.
16 Так, например, П. Я. Скорик, рассматривая вопрос об истори¬
ческом развитии грамматического строя чукотского языка,
приходит к следующему выводу: «...процесс образо¬
вания аффексальных форм в чукотском
123

что аффиксы в этих языках объединяются с корневыми
морфемами по способу агглютинации и сохраняют боль¬
шую самостоятельность, чем во флективных языках.
Иначе говоря, инкорпорирование, шире — общее оформ¬
ление синтаксической группы — обусловлено в указанных
языках агглютинацией и все они по характеру структуры
слова являются языками синтетическо- или полисинте¬
тическо-агглютинативного типа. Существование в «ин¬
корпорирующих языках» инкорпорирования как особого
способа выражения синтаксических отношений между за¬
висимым и ведущим членом синтаксической группы и па¬
раллельных построений тех же синтаксических групп,
но уже с самостоятельным морфологическим оформле¬
нием их зависимых членов создает некоторые специфиче¬
ские черты этих языков лишь на уровне структуры пред¬
ложения в том, что касается способов выражения его
синтаксического и логико-грамматического членения 17 и
дифференцированного выражения различных отношений
его компонентов. Такого рода специфические черты
дают основание рассматривать «инкорпорирующие языки»
как особую группу лишь внутри синтетическо- или поли¬
синтетическо-агглютинативных языков.
И. И. Мещаниновым была разработана типологическая
классификация языков, основанная на различии в струк¬
туре предложения. Он полагал, что общим для всех язы¬
ков является выражение в составе предложения отноше¬
ний субъекта и действия, отношений действия к объекту
действия, т. е. объектных, и атрибутивных отношений,
или отношений признака к предмету и действию. Эти от¬
ношения, так же как и соответствующие члены предло¬
жения, свойственны структуре предложения всех языков
и образуют, как считал И. И. Мещанинов, общеязыковой
субстрат. Различия же в структуре предложения различ¬
ных языков обнаруживаются в связи с различием в спо¬
собах выражения этих общих отношений и способах
оформления членов предложения. На этом основании
И. И. Мещаниновым были выделены языки с аморфной,
языке, о бс л о в л енн ый определенным по¬
рядком слов в его раннем предложении,
привел к возникновению эргативной кон¬
струкции и инкорпоративных комплек¬
сов одновременно» (Скорик П. Я. О постепенном раз¬
вертывании и совершенствовании грамматического строя. —
Труды Ин-та языкознания АН СССР. IV, 1954, с. 252).
17 Панфилов В. 3. Взаимоотношения языка и мышления, с. 126—127.
124

синтаксико-морфологической, флективно-аналитической,
аналитической и морфологической конструкциями пред¬
ложения 18.
При этом прослеживается прямая зависимость между
структурой слова и этими типами структур предложения.
Так, аморфная конструкция предложения, в которой зна¬
чение члена предложения в основном определяется по его
функции в составе предложения и иногда по относящимся
к нему служебным словам, выделяется в языках аналити¬
ческо-агглютинирующего (пли, по старой терминологии, —
аморфного) типа, например, в китайском или бирман¬
ском. Синтаксико-морфологическая конструкция, в кото¬
рой члены предложения получают специальные мор¬
фемы, присоединяемые к нему по способу агглютинации,
оказывается свойственной языкам сиптетическо-агглюти-
пативпого типа, например, монгольскому и т. п.
Выражение в составе предложения отношений актан¬
тов к действию фиксирует структуру мысли (суждения),
рассматриваемую в одном из направлений современной
математической логики как пропозициональная, или ло¬
гическая функция.
При такой трактовке суждения и его структуры гла¬
гольное сказуемое будет выражать n-местпый предикат,
а аргументы этой функции будут выражаться подлежа¬
щим и дополнениями, обозначающими субъект и объект
действия. Фиксируемая здесь структура суждения пере¬
дается формулой А (х) или А (х, у...), поскольку про¬
позициональная функция может иметь один или более
аргументов, т. е. предикат в ее составе может быть или
одноместным или многоместным. Ср. предложения: Иваи
идет и Иваи любит Петра. В первом из них предикат
(идет) является одноместным и имеет при себе только
один аргумент (Иван), а во втором предикат (любит)
является двухместным и имеет при себе два аргумента
(Иван, Петра),
Отношения актантов к действию, которые представ¬
ляют собой один из видов пропозициональной функции,
а также способы их языкового выражения давно исследу¬
ются языкознанием в составе предложения как залоговые
или им подобные отношения, а также как отношения,
выражаемые в таких конструкциях предложения, как
номинативная и эргативная.
18 Мещанинов И, И. Структура предложения. М.—Л., 1963.
125

Но общим, универсальным для предложений во всех
языках является выражение в их составе не только от¬
ношений актантов к действию, но и субъектно-предикат¬
ного отношения, т. е. отношения логического субъекта
и предиката, выделяемых в суждении традиционной ло¬
гикой. Структура суждения как пропозициональной, или
логической функции и его субъектно-предикатная струк¬
тура имеют между собой существенные различия и не сов¬
падают друг с другом. Если не считать ее самостоятель¬
ным членом связку, очень часто не получающую в пред¬
ложении самостоятельного словесного выражения, то вто¬
рая из названных структур имеет только два члена —
субъект и предикат, что выражается формулой S есть Р.
В отличие от этого первая из указанных структур в за¬
висимости от того, является ли предикат одноместным
или многоместным, может состоять из двух или более
членов. Так, например, субъектно-предикатную струк¬
туру суждения Иван любит Петра, если в выражающем
его предложении ни один из его членов не получает логи¬
ческого ударения, образуют два члена — субъект, выра¬
женный подлежащим Иван, и предикат, выраженный
группой сказуемого любит Петра. Структура того же
суждения, рассматриваемого как пропозициональная
функция, будет состоять уже из трех членов — двухмест¬
ного предиката, выраженного глагольным сказуемым лю¬
бит и двух аргументов, выраженных соответственно под¬
лежащим Иван и дополнением Петра [формула А (х, у)].
Второе различие между этими двумя структурами заклю¬
чается в том, что в суждении, денотатом которого яв¬
ляется одна и та же ситуация, аргументы и п-местный
предикат будут всегда выражаться одними и теми же по¬
нятиями (в суждении Иван любит Петра любит всегда
будет выражать двухместный предикат, а Иван и Петра
всегда будут выражать аргументы), в то время как субъ¬
ектно-предикатное членение этой мысли может изме¬
няться. Так, например, в суждении Иван любит Петра
при логическом ударении на дополнении Петра оно будет
выражать логический предикат, а логический субъект
будет выражаться уже синтаксической группой Иван
любит. Следовательно, с этой точки зрения одно и то же
по своему синтаксическому составу предложение может
выражать различные суждения как форму
мысли с субъектно-предикатной струк¬
турой, но суждение как пропозициональ¬
126

ная функция останется при этом одним и
тем же.
Следует также указать, что целый ряд моделей предло¬
жения выражает мысли, которые не имеют субъектно¬
предикатной структуры, но обладают структурой сужде¬
ния как пропозициональной функции. Так, двусоставные
предложения типа Наступила весна; Грачи прилетели
и т. п., которые без логического выделения какого-либо
из членов предложения (ср.: Весна — наступила; Насту¬
пила — весна) являются одночленными фразами (по тер¬
минологии Л. В. Щербы), т. е. выражаемые ими мысли
пе имеют субъектно-предикатной структуры19, в то же
время они выражают суждения как пропозициональную
функцию, структура которых состоит из одноместных
предикатов (соответственно наступила и прилетели) и ар¬
гументов (соответственно весна и грачи).
Точно так же, если некоторые модели безличных пе-
однословпых предложений типа Градом побило рожь всегда
выражают суждение как пропозициональную функцию
(побило — двухместный предикат, градом и рожь — ар¬
гументы), то фиксируемые ими мысли имеют субъектно¬
предикатную структуру лишь при логическом выделении
какого-либо из членов этого типа предложений (Рожь
побило — градом; Градом побило — рожь).
В этом отношении представляют интерес также и дру¬
гие модели односоставных предложений и предложений
без сказуемо-подлежащной структуры (типа Сапоги —
в пыли и т. п.).
Наконец, субъектно-предикатная структура суждения
и его структура как пропозициональной функции по-раз¬
ному соотносятся с синтаксической структурой его вы¬
ражающего предложения: если выразителем одного
из элементов субъектно-предикатной структуры может
быть любой член предложения, то для предиката и аргу¬
ментов суждения как пропозициональной функции в этом
отношении есть определенные ограничения. Так, опреде¬
ление или наречное обстоятельство как член предложе¬
ния не может выражать ни один из этих компонентов
суждения как пропозициональной функции. Правда, по-
видимому, определение может выражать только один из
компонентов и субъектно-предикатной структуры сужде-
91 См. подробнее: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мыш¬
ления, с. 155—160.
127

ния, а именно логический предикат, но не логический
субъект. Этот вопрос, однако, нуждается в дальнейших
исследованиях применительно к разным синтаксическим
моделям предложения.
Приведенные выше данные свидетельствуют о том,
что существуют два уровня структуры суждения как
формы мысли, выражаемой предложением: субъектно-пре¬
дикатная структура и его структура как пропозициональ¬
ной функции. Иначе говоря, не существует такой ди¬
леммы, что суждение есть или пропозициональная функ¬
ция (некоторые направления современной формальной
логики), или оно есть форма мысли с субъектно-преди¬
катной структурой (традиционная, аристотелевская ло¬
гика). Каждая из этих структур мысли обусловлена одной
из объективно присущих ей сторон, а именно: если суж¬
дение как пропозициональная функция фиксирует ту или
иную объективную ситуацию, образуемую какими-либо
объектами в их отношениях, то субъектно-предикатная
структура обусловлена направленностью, ходом позна¬
ния данной ситуации. С этим связана большая лабиль¬
ность субъектно-предикатной структуры, проявляющаяся
в том, что одной и той же ситуации, фиксируемой в суж¬
дении как пропозициональной функции, может соответ¬
ствовать несколько различных субъектно-предикатных
структур, поскольку ход познавательного процесса, от¬
ражающего эту ситуацию, может измепяться. В самом
деле, в качестве исходного, отправного пункта познания
одной и той же ситуации могут выступать ее различные
компоненты, что и приводит к перестройке субъектно¬
предикатной структуры отражающей эту ситуацию мысли.
В этом, в частности, проявляется субъективная сторона
познавательной деятельности человеческого мышления.
Лингвистическим подтверждением факта наличия
двух уровней структуры суждения может служить то об¬
стоятельство, что в составе предложения определенными
языковыми средствами фиксируется и структура сужде¬
ния как пропозициональной функции, и его субъектно¬
предикатная структура, благодаря чему предложение и
имеет два уровпя членения — синтаксический и логико-
грамматический 20.
20 В последние годы проблема выражения в структуре предложе¬
ния структуры суждения как пропозициональной функции раз¬
рабатывалась Т. П. Ломтевым. Ломтев при этом полагал, что
сущность суждения как формы мысли полностью исчерпывается
128

Существует точка зрения, согласно которой субъект
и предикат суждения всегда выражаются соответственно
понятиями о предмете (субстанции) и его признаках
(акциденции), а в предложении — языковыми катего¬
риями подлежащего и сказуемого. Эта точка зрения осно¬
вана на представлепии о том, что познание является пас¬
сивным процессом отражения объективной действитель¬
ности, т. е. в ее основе лежит метафизическое понимание
этого процесса, свойственное всему домарксовскому мате¬
риализму. Но, как показал еще Гегель, а затем с пози¬
ций диалектического материализма К. Маркс, Ф. Энгельс
и В. И. Ленин, познание есть активная деятельность по¬
знающего субъекта, а не зеркальное, мертвое отражение
объективной действительности. Наиболее очевидным об¬
разом активный характер познавательной деятельности
человека проявляется в создании понятий о неких идеаль¬
ных объектах вроде понятий идеального газа, абсолютно
упругого или жесткого тела, чистого химического эле¬
мента и т. п. в таких науках, как физика и химия, или
понятия идеального языкового типа (языка—эталона)
вроде «чистого» синтетическо-агглютипативного или син-
тетическо-флективного языка в языкознании. При этом
«законы, формулируемые в этих науках, непосредственно
относятся уже не к реальным эмпирическим объектам;
они описывают некий идеальный „чистый** случай, от¬
влекаясь от сложности реальной ситуации, конкретного
эксперимента или наблюдения: идеальный газ, абсолютно
упругие или жесткие тела, чистые химические элементы.
Объективный мир при всем желании трудно стало пред¬
ставлять себе в виде „смеси**, подобных объектов. Скорее
напрашивается мысль, что объекты эти — „вырожденные
его анализом как пропозициональной функции и что субъектно¬
предикатная структура, выделяемая в аристотелевской тради¬
ции, не входит в состав суждения как формы мысли. Поэтому
им отрицается также, что актуальное (логико-грамматическое)
членение предложения обусловлено структурой выражаемого
предложением суждения(см., в частности, его последнюю мо¬
нографию: Ломтев Т. П. Предложение и его грамматические ка¬
тегории. М., 1972, с. 8—37). Близкую точку зрения по этому
вопросу развивает также С. Д. Кацнельсон (Кацнельсон С. Д.
О категории субъекта предложения. — В кн.: Универсалии и ти¬
пологические исследования. М., 1974). Выше изложены сооб¬
ражения, которые, по нашему мнению, дают основание рассмат¬
ривать субъектно-предикатную структуру в качестве одной из
сторон суждения как формы мышления. См. также: Панфи¬
лов В. 3. Взаимоотношение языка и мышления, с. 113—166.
9 В. 3. Панфилов
129

случаи44 реальных ситуаций (подобно механическому дви¬
жению без трения). Но ведь это значит, что формули¬
ровки фундаментальных исследований — отнюдь не слеп¬
ки естественных, природных связей»21. Более того, как
отмечает тот же автор, «современная фундаментальная
паука переходит от конструирования идеальных образцов
явлений, происходящих в природе, к исследованию объ¬
ективных возможностей, выявлению того, что разрешено
законами природы...»22. В. И. Ленин подчеркивал также,
что субъективная сторона познавательного процесса яв¬
ляется его обязательным компонентом. Так, приведя вы¬
сказывание В. Гегеля о том, что «познание, желающее
брать вещи так, как они есть, впадает при этом в проти¬
воречие с самим собой», В. И. Ленин замечает: «Очень
верно!» 23.
В процессе познания направленность познавательпого
процесса, ход мысли при отражении одних и тех же яв¬
лений объективной действительности не являются посто¬
янными. Исходными для того или иного мыслительного
акта могут быть не только предметы, но и признаки,
в результате чего в качестве субъекта суждения могут
выступать не только понятия о предметах, но и понятия
о признаках, и, наоборот, в качестве его предиката не
только понятия о признаках, но и о предметах. Соответ¬
ственно в предложении логический субъект может выра¬
жаться не только подлежащим — именем существитель¬
ным в именительном, абсолютном или эргативном паде¬
жах, но и другими членами предложения — сказуемым,
обстоятельством или дополнением. Подобным же образом
и логический предикат может выражаться не только ска¬
зуемым, но и другими членами предложения. Потребность
использовать в познавательном процессе понятие о при¬
знаке в качестве субъекта суждения, когда признак, сле¬
довательно, выступает как предмет мысли, а понятие
предмета — в качестве предиката суждения приводит
к тому, что в языке названия признаков могут выступать
в той же форме, как и названия реальных, конкретных
предметов, т. е. как существительные и, наоборот, назва¬
ния предметов — как названия признаков. Этим объяс-
81 Зотов А. Соотношение фундаментальных и прикладных иссле¬
дований — актуальные аспекты. — Коммунист, 1979, № 10,
с. 61.
Там же, с. 62.
и Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 216.
130

няются, с одной стороны, образование в самых различ¬
ных языках посредством самых разнообразных словообра¬
зовательных средств (аффиксов, внутренней флексии,
конверсии и субстантивации) таких разрядов существи¬
тельных, как абстрактные типа русских краснота и т. п.,
а с другой стороны, такого рода случаи, когда, например,
в ряде языков любое имя в функции сказуемого стано¬
вится глаголом, получая особый словообразовательный
аффикс и словоизменительные формы глагола. Так, на¬
пример, в эскимосском языке имеем: юк 'человек’,
юг-у-к’ 'это есть человек’: малг'ук 'два’, малг'уг-у-к
'это есть два’ и т. п.24
В самодийских языках имя, выступающее в функции
сказуемого, спрягается как глагол и ему свойственны
в этой функции категории лица и времени, которые вы¬
ражаются теми же формами, что и у глагола. Однако
в отличие от эскимосского языка в самодийских языках
имя в функции сказуемого не получает особого словооб¬
разовательного суффикса; наоборот, в этих языках глагол
в отличие от имени включает специальную морфему, ко¬
торая происходит от глагола 'быть’25.
То направление грамматических исследований (так
называемый семантический синтаксис) 26, представители
которого пытаются прямолинейно свести структуру пред¬
ложения к структуре ситуации, по поводу которой оно
высказывается, в конечном счете также базируется на
понимании познавательного процесса как зеркального,
мертвого отражения, а в его крайних формах — по су¬
ществу на бихевиористском понимании языка и речевой
деятельности по схеме «стимул—реакция», не оставляю¬
щей места для мысли и языкового значения как чего-то
относительно самостоятельного по отношению к действи¬
тельности и материальным языковым формам.
Если брать наиболее часто повторяющуюся ситуацию,
составляющими которой являются субъект действия,
объект действия и само действие, то активность позна¬
вательного процесса, направленного на ситуацию этого
24 Меновщиков Г. А. Грамматика языка азиатских эскимосов, ч. II.
Л., 1967, с. 23-27.
25 Терещенко Н. М. Грамматические категории глагола в самодий¬
ских языках. — В кн.: Типология грамматических категорий.
М., 1975, с. 153—154.
26 См., например: Мельчук А. И. Опыт теории лингвистических
моделей «смысл-текст». М., 1974, с. 16—17, 32—35.
9*
131

типа, в частности, проявляется в том, что об одной и
той же ситуации могут быть высказаны различные пред¬
ложения при одном и том же его лексическом составе,
отражающем ее составляющие компоненты. Эти предло¬
жения могут отличаться по своей залоговой характери¬
стике (ср., например: Дом построен рабочими и Рабочие
построили дом). Сущность грамматической категории за¬
лога состоит не только в том, что она фиксирует различ¬
ные отношения актантов к действию, но также и в раз¬
личии хода познания и языковых способов выражения
этих отношений. Именно поэтому, как нам уже приходи¬
лось отмечать27, не могут считаться адекватными те оп¬
ределения залога, согласно которым залог «обозначает
отношения между субъектом действия (производителем
действия) и объектом, находящие свое выражение в фор¬
ме глагола»28. Природе этой грамматической категории,
как нам представляется, в большей мере соответствует
следующее определение: категория залога глагола харак¬
теризует то или иное соотношение подлежащего (грамма¬
тического субъекта) и дополнения (грамматического объ¬
екта) с субъектом и объектом действия, определяемое
глаголом и приуроченное к его определенной форме29.
27 Панфилов В. 3. О залоге глагола в нивхском языке. — В кн.:
Вопросы грамматики. М.—Л., 1960, с. 103—121; Он же. Грам¬
матика и логика. М.—Л., 1963, с. 64—68.
28 Грамматика русского языка, ч. 1. М., 1952, с. 412. Это определе¬
ние залога буквально или с небольшими изменениями, не затра¬
гивающими его существа, повторяется в большинстве граммати¬
ческих исследований по самым различным языкам (см. также:
Грамматика современного русского литературного языка. Мм
1970, с. 351.)
2® Панфилов В. 3. О залоге глагола в нивхском языке. — В пос¬
ледние годы этот же принцип соотношения двух рядов явлений —
синтаксических членов предложений и семантических катего¬
рий субъекта и объекта действия — кладется в основу опреде¬
ления залога и рядом других авторов. См., например: Холодо-
вич А. А. Залог. — В кн.: Категории залога. Л., 1970, с. 13;
Xраковский В. С. Активные и пассивные конструкции в языках
эргативного строя. — ВЯ, 1972, № 5, с. 40, особенно примеч. 21.—
Последний автор, однако, расширяет понятие залога и включает
в эту категорию не только случаи, когда различия в соотношении
этих двух рядов явлений сопровождаются различием глаголь¬
ных форм, но и все иные способы их маркировки в составе пред¬
ложения (указ, соч., с. 41). Нами последние случаи в категорию
залога не включались (см.: Панфилов В. 3. Грамматика и ло¬
гика, с. 68). Представляется более оправданным вслед за И. И. Ме¬
щаниновым сохранить термин «залог» за случаями лишь морфо¬
логической маркировки соответствующих значений в глаголь-
132

Существование эргативной и номинативной конструк¬
ций предложения, которые отличаются друг от друга
падежами подлежащего и прямого дополнения, выражаю¬
щими субъект и объект действия, а также характером
их выражения в форме глагольного сказуемого, также
связано с различием в языковых способах отражения од¬
ной и той же ситуации.
Поскольку как отношения актантов к действию, так
и субъектно-предикатные отношения, образующие два
уровня выражаемой в предложении мысли, получают оп¬
ределенное формальное выражение в структуре предло¬
жения, можно выделить два уровня его структуры, два
вида его членения — синтаксическое и логико-граммати¬
ческое (иначе, актуальное, коммуникативное) 30.
Традиционный синтаксис, рассматривая структуру
предложения, ограничивался лишь синтаксическим члене¬
нием предложения. К тому же подлежащее и сказуемое
как главные члены этого уровня членения трактовались
в терминах логических понятий субъекта и предиката.
Следы такой трактовки до сих пор сохраняются в тех
определениях, которые даются этим членам предложения
не только в школьных, но и в научных грамматиках.
Структура предложения, образуемая его логико-грам¬
матическим членением, как и формальные языковые сред¬
ства, используемые па этом уровне членения предложе-
ной форме, включая их наряду со случаями выражения этого
типа значений иными способами в более широкую понятийную
категорию залоговости (ср. термины «время» и «темпоральность»,
«вид» и «аспектуальность» у А. В. Бондарко).
80 Последний термин кажется самым неудачным, так как логико¬
грамматическое членение предложения имеет место не только
в процессе коммуникации, но и во внутренней речи.
Некоторые авторы непосредственно увязывают синтакси¬
ческое и логико-грамматическое (актуальное) членение пред¬
ложения с двумя основными языковыми функциями, а именно
соответственно с экспрессивной и коммуникативной (см., напри¬
мер: Распопов И. II. Актуальное членение и коммуникативно¬
синтаксические типы повествовательных предложений в русском
языке. Автореф. докт. дис. М., 1964, с. 9; Адмони В. Г. Типоло¬
гия предложения и логико-грамматические типы предложения. —
ВЯ, 1973, № 2, с. 48), с чем едва ли можно согласиться. В самом
деле, как синтаксическое, так и логико-грамматическое членение
предложения обусловлены структурой выражаемой в предложе¬
нии мысли, т. е. экспрессивной функцией и есть основание ста¬
вить вопрос лишь о том, что языковые средства выражения этой
структуры в акте коммуникации и в процессе внутренней речи
могут быть различными.
133

ния, по существу не включались в предмет исследования
синтаксиса. В этой связи в известной мере затрагивался
лишь вопрос о роли логического ударения и порядка
слов31.
За последние десятилетия положение изменилось
здесь коренным образом — этому виду членения предло¬
жения и формально-языковым средствам его выражения
в языкознании (и, отчасти, в логике) стало уделяться
серьезное внимание. Тем самым понятие синтаксиса как
раздела грамматики расширяется. Однако следует иметь
в виду, что существует принципиальное различие между
синтаксическим и логико-грамматическим членением
предложения.
Синтаксическое членение коррелирует со структурой
суждения как пропозициональной функции. Но между
этими двумя видами структур нет взаимнооднозначного
соответствия. Так, в синтаксической структуре предложе¬
ния наряду с подлежащим, дополнениями (прямым и
косвенным) и сказуемым выделяются также и такие вто¬
ростепенные члены предложения, как определение и не¬
субстантивное обстоятельство, которые сами по себе,
в отдельности, не выражают каких-либо структурных
компонентов суждения как пропозициональной функции,
т. е. предиката и его аргументов, а входят лишь в со¬
став синтаксических групп (подлежащего, сказуемого,
дополнений), выражающих последние. Поэтому этот вид
членения предложения целесообразно, как и раньше,
называть синтаксическим, а не логико-синтаксическим.
В отличие от этого логико-грамматическое членение
предложения изоморфно субъектно-предикатной струк¬
туре мысли, выражаемой предложением. Логико-грамма¬
тическое членение предложения и есть субъектно-преди¬
катная структура мысли, компоненты которой маркиро¬
ваны определенными формальными языковыми средст¬
вами. Субъектно-предикатная структура мысли как ло¬
гическая структура выделяется в качестве особого явле¬
ния лишь в той мере, в какой мы абстрагируемся от ука¬
занных формальных языковых средств. Поэтому было бы
неверно рассматривать логико-грамматическое членение
как явление, промежуточное между мыслью и ее структу-
11 Лишь в некоторых работах общетеоретического характера этому
явлению уделялось достаточно большое внимание. См., напри¬
мер: Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960, с. 315—361.
134

рой, с одной стороны, и предложением как языковой еди¬
ницей, с другой. Это следует особо подчеркнуть, по¬
скольку такая ошибочная трактовка концепции логико¬
грамматического членения предложения, сформулирован¬
ной нами в 1962 г., неоднократно высказывалась в лингви¬
стической и философской литературе.
Из сказанного следует также, что термин логико-грам¬
матическое членение вполне отвечает природе обозначае¬
мого им явления: на этом уровне членения предложения
субъект и предикат как структурные элементы мысли,
выраженной им, маркируются разнообразными граммати¬
ческими средствами, варьирующимися до известной сте¬
пени от языка к языку. Набор этих грамматических
средств лишь отчасти совпадает с теми, которые исполь¬
зуются на синтаксическом уровне членения предложения.
Поэтому даже при чисто формальном подходе граммати¬
ческие средства выражения логико-грамматического чле¬
нения предложения должны составить особую область ис¬
следования. При этом между последними формально-язы¬
ковыми средствами и используемыми на уровне синтак¬
сического членения предложения, происходит постоянное
взаимодействие, не говоря уже о том, что некоторые из
них, как, например, порядок слов, функционируют и на
том и на другом уровне.
Наиболее существенным образом различие между
синтаксическим и логико-грамматическими уровнями чле¬
нения предложения проявляется в том, что тождество или
различие предложений па одном из этих уровней не озна¬
чает их тождества или различия на другом уровне.
Выше уже приводились примеры на такие случаи,
когда одна и та же синтаксическая структура с одним
и тем же лексическим составом может иметь различное
логико-грамматическое членение, т. е. когда тождество
предложения на синтаксическом уровне членения не
означает еще его тождества на логико-грамматическом
уровне.
Возможны и обратные случаи, когда предложения од¬
ного и того же лексического состава, но различные по
своей синтаксической структуре, могут иметь одно и
то же логико-грамматическое членение, т. е. выражать
одно и то же суждение на уровне его субъектно-преди¬
катной структуры. Так, ср.: 1) Завод выпустил новые
машины; 2) Заводом выпущены новые машины; 3) На
заводе выпущены новые машины (примеры А. Л. Пум¬
135

пянского). Если ни один из членов этих предложений не
выделяется логическим ударением, то логический субъ¬
ект в них соответственно будет выражаться подлежащим
завод, косвенным дополнением заводом, обстоятельством
места на заводе, а логический предикат синтаксическими
группами сказуемого выпустил новые машины и выпу¬
щены новые машины.
В то же время, любое из этих предложений может
иметь неодинаковую логико-грамматическую структуру,
если, например, посредством логического ударения будут
выделяться его различные члены. Так, ср.: 1) Завод
выпустил новые машины-, 2) Завод выпустил новые
машины. В первом из этих предложений логический
предикат выражается подлежащим завод, во втором —
синтаксической группой прямого дополнения новые ма¬
шины.
В различных языках логико-грамматическое членение
выражается многообразными способами. Поэтому возни¬
кают вопросы о том, может ли различие в способах
выражения этого членения использоваться как один из
типологических признаков, в каком отношении этот при¬
знак находится к структуре слова и как соотносится ло¬
гико-грамматическое членение предложения с его син¬
таксическим членением в разных языках.
Анализ языковых средств, используемых для марки¬
рования субъектно-предикатной структуры мысли, выра¬
жаемой в устной речи в предложении, употребленном
в акте коммуникации32, а также для маркирования пре¬
дикативности и модальности, характеризующих эту
мысль, показывает, что их характер находится в опреде¬
ленной зависимости от характера структуры слова в том
или ином языке.
Так, в языках синтетическо-агглютинативного, напри¬
мер в нивхском и тюркских языках, или полисинтети¬
ческо-агглютинативного типа, например в абхазском,
в этих целях широко используются морфологические
средства и в том числе специальные морфемы, выступаю¬
щие как компоненты слова и присоединяемые к нему по
способу агглютинации. Характерной особенностью многих
32 Предложение, функционирующее во внутренней речи, струк¬
тура выражаемой в нем мысли и языковые стредства маркирова¬
ния этой структуры на ее обоих уровнях требуют специального
рассмотрения.
136

из этих языков является то, что используемые в целях
выделения логического предиката морфемы и служебные
слова имеют как бы универсальный характер — они вы¬
ступают в этой функции при любом члене предложения
и независимо от того, какую морфологическую форму он
имеет. Иначе говоря, способам языкового выражения
субъектно-предикатной структуры суждения в языках
этого типа свойственны те же типологические черты,
которые находят свое проявление в сфере структуры
слова в целом.
Набор формальных языковых средств, используемых
в языках аналитическо-агглютинативного типа в целях
выделения логического предиката, по своему характеру
оказывается близок к тому, что используется в этих
целях в языках полисинтетическо- или синтетическо-аг-
глютинативных. Однако отличие состоит здесь в том, что
в языках второго типа, т. е. полисинтетическо- или синте-
тическо-агглютинативных, больший удельный вес зани¬
мают специальные морфемы, выступающие как компо¬
ненты слова, в то время как в языках первого типа, т. е.
аналитическо-агглютинативных, их удельный вес среди
прочих средств оказывается меньшим и более значитель¬
ную роль в них играют служебные слова. Второе су¬
щественное отличие между языками этих двух типов со¬
стоит в том, что функциональная нагрузка — выражение
логического предиката или субъекта, падающая на то или
иное слово, в языках второго типа не приводит к измене¬
нию грамматической природы этого слова даже в тех
случаях, когда оно оформляется специальными морфе¬
мами. В языках первого типа, т. е. аналитическо-агглю¬
тинирующих, в этих случаях возможно изменение грам¬
матической природы самого слова, что, например, имеет
место в китайском языке при присоединении к слову, вы¬
ражающему действие и передающему логический субъект,
суффикса -ды, который превращает глагол в имя.
В отличие от языков синтетическо-агглютинативных,
полисинтетическо-агглютинативных и отчасти аналити¬
ческо-агглютинативных, в которых в выражении логиче¬
ской структуры суждения большую роль наряду с логи¬
ческим ударением и, отчасти, порядком слов играют раз¬
нообразные морфологические средства (специальные мор¬
фемы как компоненты соответствующего слова, различ¬
ного типа служебные слова — модальные слова, указы¬
вающие на ту или иную степень достоверности содержа¬
137

ния предложения с точки зрения говорящего, слова с вы¬
делительно-ограничительным значением, слова с отрица¬
тельным значением и т. п.), в языках синтетическо-флек-
тивных в выполнении этой функции большую роль играет
логическое ударение, а также различные классы служеб¬
ных слов, включая частицы (слова с субъективно-модаль¬
ным значением типа русских конечно, вероятно, может
быть и т. п., ограничительно-выделительные слова типа
русских только, лишь, именно, даже, слова и частицы
с отрицательным значением типа русского не) и, как
дополнительное средство, порядок слов. Типичным пред¬
ставителем такого рода языков является русский язык.
Аналогичным образом обстоит дело и в аналитическо-
флективных языках типа английского. Таким образом,
в отношении языков синтетическо-флективного типа и,
в меньшей степени, аналитическо-флективного типа бу¬
дет справедливым положение о том, что в них существует
не прямая, а обратная зависимость между структурой
слова и способами выражения логико-грамматического
членения предложения, так как этот вид членения пред¬
ложения маркируется в отличие от грамматических зна¬
чений не в составе слова, а вне слова, т. е. аналитически.
Для иллюстрации сказанного приведем примеры из ки¬
тайского (аналитическо-агглютинирующего), нивхского
(синтетическо-агглютинирующего) и русского (синтети¬
ческо-флективного) языков38: 1) кит. Та канъ чжунго бао
Он читает китайскую газету’; 2) кит. Та кань-ды шы
чжунго бао 'Он китайскую газету читает’; 3) нивх.
Иф ман'д'у витуы У РУ-д-ра 'Он читает китайскую
газету’; 4) нивх. Иф ман'д'у витуыра й-уру-д' 'Он
китайскую газету читает’; 5) нивх. Иф ман'д'у вшпуы
уру-бар 'Он конечно, читает китайскую газету’; 6) нивх.
Иф ман'д'у витуш ha6ap й-уру-д' 'Он читает, ко¬
нечно, китайскую газету’.
В предложении 1 на китайском языке логический пре¬
дикат выражается глагольным сказуемым кань 'читает’;
в китайском предложении 2 логический предикат выра¬
жается прямым дополнением чжунго бао 'китайскую га¬
зету’; вследствие этого к глаголу кань 'читать’, оказав¬
шемуся в составе логического субъекта, присоединяется
33 Способы выражения логико-грамматического членения предло¬
жения с привлечением широкого круга языков рассматриваются
также в кн.: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышле¬
ния, с. 113—138.
138

суффикс -ды с номинативным значением, а перед логиче¬
ским предикатом, выраженным именной группой чжунго
бао 'китайская газета’ вставляется связка шы. По-русски
эта фраза означает: 'Им читаемое есть китайская га¬
зета’. В предложении 3 на нивхском языке логический
предикат выражается глагольным сказуемым уру-д' 'чи¬
тает’ и к нему присоединяется специальная предикатив¬
ная морфема -ра; в предложении 4 на нивхском языке
логический предикат выражается группой прямого допол¬
нения ман'д'у витуы 'китайская газета’, вследствие чего
к ней присоединяется предикативная морфема -ра, а гла¬
гол дается в форме изъявительного наклонения на -д' и
к его основе префигируется местоименный показатель
объекта й-. В предложении 5 на нивхском языке, которое
в отличие от предшествующих предложений характери¬
зуется категорической модальностью, глагол, выражаю¬
щий логический предикат, оформляется суффиксом кате¬
горического наклонения -бар; в предложении 6 с той же
модальной характеристикой логический предикат выра¬
жается группой прямого дополнения, вследствие чего
после этой группы ставится вспомогательный глагол
ha-д' 'быть’ в форме категорического наклонения, а гла¬
гол й-уру-д' дается в форме изъявительного наклонения,
как в предложениях 3 и 4.
Как мы видим, во всех эквивалентных предложениях
на русском языке изменения в логической нагрузке членов
предложения сопровождаются лишь переносом логиче¬
ского ударения и, факультативно, изменением порядка
слов, а в предложениях с модальностью категорической
достоверности перемещается также служебное модальное
слово конечно — оно обычно непосредственно примыкает
к члену предложения, выражающему логический преди¬
кат.
Анализ материалов языков различной типологии пока¬
зывает, что, как и в случае синтаксического членения
предложения, между способами выражения логико-грам¬
матического членения предложения и структурой слова
существует корреляция такого рода, которая не позволяет
рассматривать структуру слова и структуру предложения
как независимые типологические признаки.
Из сказанного следует далее, что наряду с морфологи-
зацией членов предложения, обслуживающей их функции
на синтаксическом уровне, в языках имеет место также
морфологизация знаменательных компонентов предложе¬
139

ния, являющаяся средством выражения их функций на
логико-грамматическом уровне. Использование морфоло¬
гических средств в целях их маркирования на логико¬
грамматическом уровне членения предложения обычно
не имеет каких-либо ограничений, связанных с принад¬
лежностью слов, выражающих эти компоненты, к тому
или иному грамматическому классу, а также с характе¬
ром грамматических категорий, свойственных этим сло¬
вам. Так, не говоря уже о логическом ударении, посред¬
ством которого может быть выделен логический предикат,
выраженный любым знаменательным компонентом пред¬
ложения 34, почти столь же универсальный характер
в этом отношении во всех языках имеют различного рода
модальные служебные слова, а также служебные слова
со значением ограничения типа русских только, лишь
и т. п. Что касается специальных морфем, используемых
в этих целях во многих языках, то сфера их функциони¬
рования также оказывается весьма широкой. Так, напри¬
мер, в нивхском языке показатель логико-грамматиче¬
ского предиката в предложениях с модальным значением
простой достоверности суфикс -та ~ -ра ~ -да может
быть присоединен к любому знаменательному слову
в любой словоизменительной форме за исключением при¬
частия в функции определения.
В отличие от этого связь между функцией знамена¬
тельных слов на синтаксическом уровне и их принадлеж¬
ностью к тому или иному грамматическому классу носит
более жесткий характер. Правда, следует оговориться, что
такого рода соотношение имеет место в языках синтети¬
ческого типа. В языках же, где синтетические черты
получили незначительное развитие, как, например, бир¬
манском, выделяются особые частицы, которые как пока ¬
затель того или иного синтаксического члена предложе¬
ния могут выступать при словах, относящихся к раз¬
личным грамматическим классам.
Соотношение синтаксического и логико-грамматиче¬
ского членения предложения носит различный характер
в языках различной типологии. В синтетических языках
34 В частности, В. М. Солнцев обратил мое внимание на то, что в ки¬
тайском предложении та канъ-ды шы чжунго бао *Он китай¬
скую газету читает’, синтаксическая структура которого при¬
ведена в соответствие с логико-грамматическим членением, это
соответствие может быть нарушено путем переноса логического
ударения.
140

в силу морфологизации членов предложения имеются
значительные расхождения между этими двумя видами
членения предложения. В исследованиях по аналитиче¬
ско-агглютинативным языкам типа китайского, где отсут¬
ствует четко выраженная морфологизация членов пред¬
ложения, является дискуссионным и вопрос о признаках
синтаксических членов предложения, и они обычно ха¬
рактеризуются по тем функциям, которые ими выпол¬
няются в качестве элементов структуры мысли, фикси¬
рующей или отношения актантов к действию, или субъ¬
ектно-предикатные отношения. Что касается логико-грам¬
матического членения предложения, то оно несомненно
играет в этих языках значительно большую роль в кон¬
ституировании структуры всего предложения, чем в язы¬
ках синтетического типа.
Применительно к языкам аналитическо-агглютинатив¬
ного типа будет справедливым по крайней мере то утвер¬
ждение, что степень противопоставленности синтаксиче¬
ского и логико-грамматического уровня членения пред¬
ложения в них будет меньшей, чем в синтетических
языках.
Между синтаксическим и логико-грамматическим
уровнями членения предложения осуществляется посто¬
янное взаимодействие, что в конечном счете связано
с взаимодействием структуры суждения как пропозицио¬
нальной функции и его же субъектно-предикатной струк¬
туры. Это взаимодействие является одной из основных
причин, определяющих структуру предложения как язы¬
ковой единицы в языках самых различных типов. Иссле¬
дования и инвентаризация моделей предложений, сущест¬
вующих в каждом языке, не могут не учитывать этого
обстоятельства, поскольку они (модели предложения)
формируются как результат суммирующего воздействия
этих двух факторов, нередко не совпадающих по своей
направленности.
Есть языки, в которых оба этих фактора в том, что
касается структуры предложения, действуют в значи¬
тельной мере автономно, поскольку для маркирования
субъектно-предикатной структуры суждения в них ис¬
пользуется такой набор формальных языковых средств,
который не приводит к какому-либо существенному из¬
менению синтаксического членения предложения, корре¬
лирующего со структурой суждения как пропозициональ¬
ной функции. Это прежде всего языки синтетическо-аг-
141

глютинативного типа (тюркские35, нивхский и др.).
В этих языках при несовпадении направленности дейст¬
вия названных выше факторов модели предложения обра¬
зуют, таким образом, две достаточно автономных струк¬
туры — синтаксическое и логико-грамматическое членение
предложения.
К такого же рода языкам относятся и языки синте-
тическо-флективного типа. Между языками того и дру¬
гого типа, однако, существует важное различие: если
в языках синтетическо-агглютинативного типа в марки¬
ровании логико-грамматического уровня членения пред¬
ложения большую роль играют морфологические средства
того же типа, что и те, которые участвуют в формирова¬
нии синтаксического уровня членения предложения (мор¬
фемы как компоненты самого слова), то в языках синте-
тическо-флективного типа на первом из этих уровней
членения предложения средства флективной морфологии
не используются. Вместе с тем следует отметить, что
в языках обоих типов на логико-грамматическом уровне
членения предложения используются и такие универсаль¬
ные для всех языков средства как логическое ударение,
служебные слова с субъективно-модальным, отрицатель¬
ным и выделительно-ограпичительпым значениями,
а также порядок слов.
Однако есть языки, в которых оба уровня членения
предложения автономны по отношению друг к другу в го¬
раздо меньшей степени, чем в языках сиптетическо-
флективного и синтетическо-агглютинативного типа.
Выше уже рассматривались языки аналитическо-агглюти¬
нативного типа, в которых изменение логико-грамматиче¬
ского членения предложения приводит к изменению и его
синтаксической структуры.
Перестройка синтаксического уровня членения в связи
с изменением логико-грамматического членения происхо¬
дит и в таких языках полисинтетическо-агглютинативного
типа, как абхазо-адыгские. Так, в абхазском языке, если
логический предикат выражается не глагольным сказуе¬
мым, а каким-либо другим членом предложения, то по¬
следнее сочетается со связкой ауп, а глагольное сказуе¬
мое получает инфинитную форму. Примеры: 1) Нина
5 См.: Каримова 3. Р. Логико-грамматическое членение простого
предложения современного узбекского языка в сопоставлении
с английским. Автореф. канд. дис. М., 1981.
142

ашкол ахъ дцеит 'Нина ушла в школу’; 2)Наналоуп
ашкол ахъ ицаз 'В школу ушла Нина’; 3) Нина ашкол
ахъ ауп дахьцаз 'Нина в школу ушла’. Во втором
предложении логический предикат выражается подлежа¬
щим Нина, при котором стоит связка л-о-уп (л-классный
показатель этого члена предложения), бывшее же гла¬
гольное сказуемое получило инфинитную форму ицаз
(местоименный префикс и- также указывает на слово
Нина). В третьем предложении логический предикат вы¬
ражается обстоятельством ашкол ахъ ауп, при котором
стоит та же связка ауп, а бывшее глагольное сказуемое
получило инфинитную форму. Ни в форме ицаз, ни
в форме дахьцаз это глагольное слово не может высту¬
пать в функции сказуемого простого предложения, так
что два последних предложения являются формально
законченными только благодаря наличию тех членов
предложения, которые выражают логический предикат.
Об этом свидетельствует тот факт, что в этих предложе¬
ниях можно опустить все члены предложения, не выра¬
жающие логический предикат, но они, тем не менее,
будут формально законченными, в то время как если опу¬
стить член предложения, выражающий логический преди¬
кат, они перестанут быть предложениями. Таким обра¬
зом, в этих случаях глагольная форма, хотя она и выра¬
жает предикат сказуемого как пропозициональной функ¬
ции, тем не менее она лишается свойства придавать фор¬
мальную завершенность предложению как языковой еди¬
нице. В этой форме глагольное слово может выступать
лишь в функции сказуемого придаточного предложения,
например: Нина дахьцаз, сара избеит 'Я увидела, что
Нина идет’36. Проведенный здесь анализ примеров из
абхазского языка позволяет сделать некоторые важные
выводы. Во-первых, приведенные примеры показывают,
что изменение логико-грамматического членения предло¬
жения приводит к существенной перестройке синтакси¬
ческого уровня членения предложения: глагольное ска¬
зуемое, переставая быть выразителем логического преди¬
ката, изменяет свое качество как синтаксический член
88 Примеры на абхазском языке и соответствующие разъяснения
по ним автор получил от Т. П. Шакрыл, за что он выражает ей
сердечную благодарность. См. также: Шакрыл Т. П. Категория
наклонения в абхазском языке. Тбилиси, 1981, с. 15—80.
К сожалению, автор не имел возможности использовать резуль¬
таты исследования, представленные в книге Т. П. Шакрыл,
в настоящей монографии.
143

предложения. Во-вторых, еще раз подтверждается выдви¬
нутое нами положение 37 о том, что предикативность как
отнесенность содержания предложения к действительно¬
сти есть категория логико-грамматического уровня члене¬
ния предложения. В-третьих, это наглядно свидетельст¬
вует, что предложение как языковая единица получает
свою завершенность именно на этом уровне членения
предложения. Вместе с тем следует указать, что, по¬
скольку соответствующая глагольная форма продолжает
оставаться выразителем предиката структуры суждения
как пропозициональной функции, а остальные два члена
предложения — выразителями его аргументов, хотя один
из них одновременно выражает предикат на уровне субъ¬
ектно-предикатной структуры суждения, невозможно та¬
кое предложение, в котором при сохранении последних
членов предложения это глагольное слово было бы опу¬
щено. Лишь в случае, когда в предложении сохраняется
только тот его член, который выражает предикат, можно
опустить и глагольное слово. Но в этом случае суждение
как пропозициональная функция уже вообще не выража¬
ется предложением такого состава.
В языках синтетическо-флективного и особенно ана¬
литическо-флективного типа (в последних с относительно
твердым порядком слов) существуют особые предикато¬
выделительные конструкции, в возникновении которых
проявляется тенденция маркировать субъектно-предикат¬
ную структуру мысли, когда ее компоненты (логические
S и Р) не выражаются соответственно подлежащим (или
его синтаксической группой) и сказуемым (или его син¬
таксической группой). На наличие такого рода конструк¬
ций как средства устранения противоречий между «грам¬
матическим и психологическим сказуемым» указывал
еще Г. Пауль. Так, по материалам немецкого языка им
приводились конструкции типа: Christen sind es, die es
getan haben 'Те, которые сделали это, — христиане’38.
Особенно многочисленны разновидности указанного рода
конструкций в аналитическо-флективном английском
языке. Это предложения с инверсией подлежащего в по¬
зицию сказуемого с вводящим there (There is a book on
the table 'На столе книга’; ср. The book is on the table
'Книга на столе’), предложения с инверсией любого
37 Панфилов В. 3. Грамматика и логика. М.—Л., 1963, с. 44—45.
33 Паулъ Г. Принципы истории языка. М., 1960, с. 341.
144

члена предложения с оборотами it is... that (who,
when, which, where) (It was Popoff who invented radio
’Радио изобрел Попов’ ; It was a week after the concert
that he rediscovered Madeline Fox (S. Lewis) ’А через
неделю после концерта он вновь открыл Маделину Фокс’)
и мн. др.39
При этом, если в предложениях с вводящим there
логический предикат выражается инвертированным под¬
лежащим простого предложения, то в случаях второго
рода он выражается главным предложением сложнопод¬
чиненного предложения, а логический субъект — его при¬
даточным предложением. Иначе говоря, в последних слу¬
чаях расхождение между синтаксическим и логико-грам¬
матическим членением как бы снимается на более высо¬
ком структурном уровне — уровне сложного предложения.
Диалектический характер этого снятия состоит в том, что
как логический предикат, так и логический субъект вы¬
ражаются всем составом соответственно главного и прида¬
точного предложений, каждое из которых имеет подле¬
жащно-сказуемостную структуру (в главном предложении
имеется формальное подлежащее, выраженное местоиме¬
нием it).
В языках этого типа существуют также и специальные
субъектно-выделительные (темо-выделительные) конст¬
рукции. В русском языке это конструкции типа: Что ка¬
сается Иванова, то...
Итак, в языках самых различных типов осуществля¬
ется постоянное взаимодействие двух уровней структуры
предложения — синтаксического и логико-грамматиче¬
ского. В процессе такого взаимодействия находят свое раз¬
решение противоречивые тенденции, обусловленные не¬
обходимостью маркирования двух уровней структуры
суждения — его субъектно-предикатной структуры и его
структуры как пропозициональной функции. Выявляется
различная степень автономности каждого из уровней чле¬
нения предложения в языках различных типов. В этой
связи можно говорить и о различной степени их противо¬
поставленности, что связано с характером тех формально¬
языковых средств, которые вырабатываются в каждом
языке в целях маркирования компонентов каждого из
уровней членения предложения.
Говоря об известной автономности двух уровней чле-
18 Шевякова В. Е. Современный английский язык. Порядок слов,
актуальное членение, интонация. М., 1980, с. 124 и сл.
10 В. 3. Панфалов
145

нения предложения, необходимо иметь в виду то сущест¬
венное обстоятельство, что в большинстве случаев субъ¬
ект и предикат выражаются соответственно подлежащим
(синтаксической группой подлежащего) и сказуемым
(синтаксической группой сказуемого). Более того, подле¬
жащее как синтаксический член предложения вырабаты¬
вается в языке как специфическая форма выражения не
только субъекта действия как одного из аргументов
п-местного предиката, но и логического субъекта как ком¬
понента субъектно-предикатной структуры суждения.
При этом следует отметить, что если в языках номинатив¬
ного типа подлежащее имеет одну и ту же форму как при
переходных, так и при непереходных глаголах, т. е. вы¬
ражает не только субъект действия, но и носителя дейст¬
вия, то в языках эргативного типа при переходных гла¬
голах оно может иметь особую форму эргативного (кос¬
венного по происхождению) падежа, в то время как при
непереходных глаголах оно имеет форму абсолютного па¬
дежа, в каковой выступает и прямое дополнение в эрга¬
тивной конструкции предложения. Иначе говоря, в язы¬
ках эргативного типа одна из форм подлежащего форми¬
руется под воздействием того фактора, что она становится
выразителем субъекта действия как одного из аргументов
n-местного предиката. В языках же номинативного типа
эргативным конструкциям соответствуют пассивные кон¬
струкции типа русской Дом построен рабочими, трр субъ¬
ект действия выражается косвенным дополнением, а не
подлежащим. Правда, следует иметь в виду, что в неко¬
торых языках эргативного типа (например, хантыйском)
при переходных глаголах возможны три параллельные
конструкции — номинативная, эргативная и пассивная40.
Заканчивая рассмотрение вопроса о характере соотно¬
шения логико-грамматического и синтаксического члене¬
ния предложения в языках различных типов, следует от¬
метить, что оно подчиняется одной общей закономерно¬
сти: логико-грамматическое членение предложения об¬
служивает только субъектно-предикатную структуру суж¬
дения; в отличие от этого синтаксическое членение при
совпадении направленности действия обоих уровней
структуры суждения обслуживает не только структуру
суждения как пропозициональной функции, но и его
субъектно-предикатную структуру. Что касается факто¬
40 Панфилов В. 3. Грамматика и логика, с. 61—63, 79—80.
146

ров, определяющих историческое становление синтакси¬
ческого уровня членения предложения, то в их числе
должна быть названа не только необходимость формаль¬
но-языкового выражения структуры суждения как про¬
позициональной функции, но и необходимость такого же
выражения субъектно-предикатной структуры того же
суждения.
Представляет интерес, в частности в связи с взаимо¬
действием двух уровней членения предложения, также
вопрос о соотношении различных формально-языковых
средств маркирования субъектно-предикатной структуры
мысли. Этот вопрос почти еще совсем не был предметом
специального исследования. В свое время применительно
к синтаксическому уровню членения предложения
А. М. Пешковский сформулировал ряд законов, характе¬
ризующих соотношение интонационных и морфологиче¬
ских средств, применяемых на этом уровне членения пред¬
ложения41. Эти положения в известной степени имеют
силу и применительно к логико-грамматическому члене¬
нию предложения.
Во-первых, во всех языках в целях маркирования ло¬
гического предиката используется логическое ударение,
т. е. один из видов интонации и в этом смысле оно явля¬
ется универсальным средством. При этом в предложениях
с модальностью простой достоверности (см. ниже, с. 169)
по своей роли опо идентично всем другим формально-язы¬
ковым средствам, используемым в этих же целях.
Во-вторых, логическое ударение в некоторых случаях
вступает в противоречие с морфологическими средствами,
являющимися показателями логического предиката. Так,
например, в нивхском языке логическим ударением
в качестве выразителя логического предиката может быть
маркировано определение к имени, тем не менее глаголь¬
ное сказуемое при этом оформляется предикативной мор¬
фемой -та~-ра~-да в повествовательном предложении
или вопросительной частицей -ла в вопросительном пред¬
ложении 42. В этих случаях, таким образом, наступает
полный разрыв между логическим ударением и предика¬
тивной морфемой и последняя полностью теряет свою зна¬
41 Пешковский А. М. Интонация и грамматика — В кн.: Избран¬
ные труды. М., 1959.
42 Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышления, с. 121 —
122.
10*
147

чимость маркера логического предиката. Аналогичных
случаев на синтаксическом уровне членения, по мнению
А. М. Пешковского, не бывает. Если иметь в виду, что
подлежащее (синтаксическая группа подлежащего) и ска¬
зуемое (синтаксическая группа сказуемого) чаще всего
выражают соответственно логический субъект и предикат,
то во всех случаях, когда синтаксическое и логико-грам¬
матическое членения предложения не совпадают и, в част¬
ности, при этом в качестве маркера логического преди¬
ката используется логическое ударение, также происхо¬
дит расхождение между функциями разного вида грам¬
матических средств, используемых на каждом из этих
уровней членения предложения.
В-третьих, на логико-грамматическом уровне членения
предложения, как и на синтаксическом уровне его чле¬
нения, действует тот принцип, который А. М. Пешков-
ский обозначил как принцип замены, сформулированный
им следующим образом: «чем яснее выражено какое-либо
синтаксическое значение чисто грамматическими сред¬
ствами, тем слабее может быть его интонационное выраже¬
ние (вплоть до полного исчезновения), и, наоборот, чем
сильнее интонационное выражение, тем слабее может
быть грамматическое (тоже вплоть до полного исчезно¬
вения) » 43. Это положение имеет силу и применительно
к логико-грамматическому уровню членения предложения
и притом в двояком отношении. Как уже отмечалось
выше, есть такого типа языки, в которых морфологиче¬
ские средства маркирования логического предиката раз¬
виты слабее, чем в языках иного типа. В связи с этим ло¬
гическое ударение играет в них большую роль, чем в по¬
следних. При наличии возможности в том или ином языке
маркировать логический предикат параллельно посред¬
ством логического ударения или морфологическими и син¬
таксическими средствами, использование этих двух по¬
следних средств сопровождается ослаблением логического
ударения (вплоть до его исчезновения) и, наоборот, в этих
целях может быть использовано только одно логическое
ударение без применения каких-либо морфологических
или синтаксических средств.
Выражение отношений актантов к действию и субъ¬
ектно-предикатных отношений, образующих два различ¬
ных уровня структуры суждения, есть универсалии4<,
43 Пешковский А. М. Указ, соч., с. 181.
148

обусловленные функцией языка как средства осуществле¬
ния абстрактного, обобщенного мышления.
Модели предложения, существующие в каждом кон¬
кретном языке, не ограничиваются только теми, в кото¬
рых выражаются эти два вида отношений, т. е. отноше¬
ния актантов к действию и субъектно-предикатные отно¬
шения. Так, не имеют субъектно-предикатной структуры
мысли, выраженные безличными однословными предло¬
жениями, типа русских Вечереет, Холодно и т. п. или без¬
личными предложениями с формально-грамматическим
подлежащим типа немецких Es regnet; Man sagt или ан¬
глийских It is cold и т. п., или односоставными номина¬
тивными предложениями типа русских Тишина. То же
самое следует сказать о двусоставных предложениях, вы¬
ражающих одночленную мысль, типа русских Пошли па¬
роходы и т. п.
Помимо безличных однословных предложений, вне
сферы действия второй универсалии (отношения актантов
к действию) остаются все модели предложения без гла¬
гольного сказуемого или сказуемого, выраженного сло¬
вами со значением состояния, т. е. предложения типа рус¬
ских У него ни кола, ни двора*, Иван лучше Петра*, Иван
брат Петра и т. п. Однако следует отметить, что во мно¬
гих моделях такого типа также выражаются отношения,
но иного рода, чем отношение актантов к действию.
Иначе говоря, суждение как пропозициональная функция
выражается не только в моделях предложения, в которых
отражается отношение актантов к действию, но и во всех
других моделях предложения, в которых отражаются
иного типа отношения, чем отношение актантов к дейст¬
вию, т. е. во всех моделях предложения, служащих для
выражения класса суждений отношения в целом (aRb) 45.
44 Вторая пз этих универсалий нами рассматривается также
в кн.: Панфилов В. 3. Грамматика и логика, особенно с. 74—78;
Он же. Взаимоотношение языка и мышления, особенно с. 219—231.
45 На основе различий в характере отношений действительности,
получающих свое отражение в виде обобщенных грамматических
значений компонентов предложения в их взаимосвязи, а также
различий в форме необходимых компонентов предложения В. Г. Ад-
мони выделяет ряд логико-грамматических типов предложения
(в нем. яз.). В логике принято различать логические и внелоги¬
ческие отношения. Под первыми имеются в виду наиболее об¬
щие отношения, которые определяют сами логические формы
мышления. Так, например, отношение принадлежности признака
предмету конституирует суждение как форму мышления. Вне¬
логические отношения в отличие от этого входят в содержание
149

Говоря об известной ограниченности сферы действия
двух рассматриваемых универсалий в том, что касается
охвата ими различных моделей предложения в конкрет¬
ных языках, вместе с тем нельзя не учитывать, что в нее
входят основные и наиболее употребительные модели
каждого языка. Будучи общими для всех языков, эти уни¬
версалии отличаются по способам их выражения в струк¬
туре предложения каждого языка. При выявлении номен¬
клатуры моделей предложения каждого языка должна
учитываться не только та структура, которая служит для
выражения отношения актантов к действию, как это
обычно делается, но и структура предложения на его ло¬
гико-грамматическом уровне членения, а также соотно¬
шение этих двух видов членений (структур) предло¬
жения.
Устанавливается зависимость между способом выра¬
жения рассматриваемых универсалий и характером струк¬
туры слова в различных языках. Эта зависимость сущест¬
вует потому, что по крайней мере формообразование слова
обслуживает синтаксические отношения в широком смы¬
сле этого слова — морфология стоит на службе синтаксиса
мысли. В. Г. Адмони, не учитывая этого различия между логи¬
ческими и внелогическими отношениями, под логическими имеет
в виду всякого рода отношения достаточно общего характера,
которые отражаются в содержании мысли, но не конституируют
ее форму, т. е. слово логический употребляется им как синоним
слова мыслительный (Адмони В. Г. Структура предложения. —
В кн.: Вопросы немецкой грамматики в историческом осве¬
щении. Л., 1935; Он же. Типология предложения. — В кн.:
Исследования по общей теории грамматики. М., 1968; Он же.
Типология предложения и логико-грамматические типы предло¬
жения. — ВЯ, 1973).
Следует также отметить, что под типом предложения В. Г. Ад¬
мони понимается модель предложения, а под типологией пред¬
ложения имеется в виду классификация моделей предложения
того или иного конкретного языка, но не типологические раз¬
личия между структурой предложений в различных языках.
Здесь, как и в более ранних работах, под логико-граммати¬
ческим членением (уровнем) предложения имеется в виду струк¬
тура предложения, образуемая в результате маркирования грам¬
матическими средствами (логическим ударением, специальными
морфемами, служебными словами и т. п.) субъектно-предикат¬
ной структуры суждения, выраженного предложением. Пос¬
кольку отношение субъекта и предиката суждения выражает от¬
ношение принадлежности признака предмету, т. е. логическое
отношение, употребление термина «логический» в этом случае
является вполне правомерным.
150

и в том числе «синтаксиса» логико-грамматического чле¬
нения предложения.
Существует также определенная зависимость между
характером структуры слова в том или ином языке и ха¬
рактером его грамматических категорий, например, между
факультативностью и облигаторностью употребления
отдельных ее форм, возможностью и невозможностью со¬
четания в пределах одной словоформы двух или более по¬
казателей различных частных значений одной и той же
грамматической категории и др.46
Существенно при этом, что зависимость между струк¬
турой слова, структурой предложения и характером грам¬
матических категорий имеет каузальный характер, а не
характер логической импликации.
Типологическая классификация языков может опи¬
раться на различие в способах выражения универсалий.
Структура слова является своего рода фокусом, в ко¬
тором проявляются различия в способах выражения раз¬
личных универсалий. Это дает основание для выбора
структуры слова в качестве основного типологического
признака. Вместе с тем при типологических исследова¬
ниях необходимо учитывать и другие, связанные со струк¬
турой слова признаки, такие, как различия в структуре
предложения и в характере грамматических категорий,
тем более, что их корреляция со структурой слова имеет
достаточно сложный характер. При этом одной из обла¬
стей типологических исследований может быть не только
выявление различных способов выражения синтаксиче¬
ского членения предложения, но и его логико-грамматиче¬
ского членения, а также характера соотношения и, в част¬
ности, степени расхождения этих двух различных уров¬
ней членения предложения в языках разных типов. Не
исключено также, что степень относительной самостоя¬
тельности языка и его отдельных уровней в том единстве,
которое оно образует с мышлением, может быть различ¬
ной для языков разных типов и эта проблема также мо¬
жет быть предметом типологических исследований.
Универсалии рассматриваемого типа являются такими
глубинными свойствами языков, которые обусловлены об¬
щей всем им функцией. Именно поэтому предметом типо¬
логии являются различия в способах выражения этих уни¬
46 Коротков Н. Н., Панфилов В. 3. О типологии грамматических
категорий. — ВЯ, 1965, № 1.
151

версалий и в качестве типологических признаков законо¬
мерно выступают такие признаки, как структура слова и
структура предложения, которые многими лингвистами
в последнее время квалифицируются как чисто внешние,
не имеющие существенного значения для типологической
характеристики языков.
§ 4. Предикативность и модальность
как языковые универсалии
Неотъемлемой принадлежностью субъективной стороны
познавательного процесса, направленного на ту или иную
ситуацию, является предикативность, определяемая как
отнесенность содержания предложения к действитель¬
ности47, т. е. тот признак предложения, благодаря кото¬
рому оно становится относительно законченным актом
высказывания (или мысли, если иметь в виду внутрен¬
нюю речь) о действительности.
Как отмечал П. В. Чесноков, «вторичность человече¬
ского сознания по отношению к бытию обусловливает не¬
обходимость соотнесения мыслей с фактами объективной
действительности, без чего невозможен акт мышления и
речи. Это соотнесение состоит... в мысленном указании
на наличие отношения мысли к какому-либо факту дейст¬
вительности. ..»48.
Иная точка зрения на природу предикативности раз¬
вивалась Т. П. Ломтевым. Во-первых, по его мнению, пре¬
дикативность есть свойство не предложения, а выражае¬
мого им высказывания. «Предикативность, — пишет он, —
есть общее глобальное логическое свойство всякого вы¬
сказывания, выраженного любым предложением». Во-вто¬
рых, предикативность приписывается им структуре суж¬
дения как пропозициональной функции. «В современной
логике, — пишет Т. П. Ломтев, — структуру означаемого
предложения рассматривают как систему с отношениями.
47 Под действительностью здесь имеется в виду не только объек¬
тивная действительность, существующая вне человека, но и лю¬
бые объекты, по поводу которых совершается акт высказывания
(или мысли), и в том числе всякого рода идеальные объекты,
являющиеся продуктом человеческого мышления.
48 Чесноков П. В. Предикативность и модальность как семанти¬
ческие признаки предложения. — В кн.: Единицы морфологии
и синтаксиса в семантическом аспекте. Ростов н/Д., 1979, с. 20.
152

Предполагается, что отношение имеет предикативный ха¬
рактер и содержит места для предметов» 49.
Предикативность есть и свойство мысли, и, в той мере,
в какой она имеет определенные языковые показатели,
свойство предложения, выражающего эту мысль. Мысль
и языковая единица, ее выражающая, приобретают свой¬
ство предикативности, поскольку осуществляется акт ее
отнесения к действительности. Но так как этот акт отне¬
сения включается в субъективную сторону познаватель¬
ного процесса, направленного на ту или иную ситуацию,
предикативность оказывается принадлежностью мысли
на уровне ее субъектно-предикатной структуры и соот¬
ветственно на уровне логико-грамматического членения
предложения.
На уровне синтаксического членения предложения
в отличие от этого функционирует не категория предика¬
тивности, а категория сказуемости50. Сказуемость есть
свойство сказуемого как члена предложения, являюще¬
гося наряду с подлежащим его организующим центром и
характеризуемого в каждом языке определенными грам¬
матическими признаками.
Предикативность свойственна всем типам предложе¬
ния и в том числе тем, которые не имеют логико-грамма¬
тического членения, например, односоставным безличным
предложениям типа русских Светает; Холодно и т. п. или
двусоставным предложениям типа Наступила весна, ко¬
49 Ломтев Т. П. Предложение и его грамматические категории.
М., 1972, с. 27, 23.
60 См. об этом подробнее: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка
и мышления, с. 166—174. Разграничение понятий предикатив¬
ности, сказуемости и глагольности, однако, на иных основаниях
проводилось также И. И. Мещаниновым. Предикативность
рассматривалась им как более широкая (понятийная) категория,
чем сказуемость, так как она находит свое выражение и при пол¬
ном инкорпорировании, когда отсутствует деление предложения
на его члены. Сказуемость, в свою очередь, оказывалась более
широкой категорией, чем глагольность, поскольку в качестве
сказуемого может выступать не только глагол, но и другие,
а именно именные части речи (см.: Мещанинов И. И. Предика¬
тивность, сказуемость и глагольность (По материалам инкор¬
порирующих языков). — Вести. ЛГУ, 1946, № 4—5; Он же.
Глагол. М.—Л., 1948). При этом следует отметить, что в настоя¬
щее время местоименные показатели субъекта действия в составе
инкорпорированного комплекса специалистами по таким
инкорпорирующим языкам, как чукотский и корякский, опреде¬
ляются как его грамматические, а не лексические компоненты,
в связи с чем полного инкорпорирования в этих языках не ус¬
матривается.
153

торые определялись Л. В. Щербой как одночленные
фразы. В предложениях, имеющих логико-грамматиче¬
ское членение, предикативность осуществляется в преди¬
кативном отношении, т. е. в отношении между логико¬
грамматическим субъектом и предикатом.
В отличие от этого сказуемость свойственна только
тем типам предложения, в которых выделяется сказуемое
как член предложения. Наряду со сказуемостью целе¬
сообразно выделять сказуемостное отношение. Сказуе¬
мость осуществляется в сказуемостном отношении, свой¬
ственном двусоставным предложениям, т. е. предло¬
жениям, в которых есть и подлежащее, и сказуемое
как главные члены синтаксического уровня членения
предложения. Следовательно, в отличие от предика¬
тивного отношения сказуемостное отношение есть от¬
ношение, устанавливаемое между подлежащим и сказуе¬
мым предложения. Таким образом, если предикативное
отношение есть принадлежность логико-грамматического
уровня членения предложения, то сказуемостное отно¬
шение характеризует синтаксическое членение предложе¬
ния. Следовательно, в предложениях, в которых не сов¬
падают логико-грамматическое и синтаксическое членение
предложения расходятся также предикативное и сказуе¬
мостное отношение51. Поэтому такого типа предложение,
т. е. его структура и конституирующие его признаки, по¬
лучает завершение только на уровне его логико-грамма¬
тического членения.
Выделение предикативности (предикативного отноше¬
ния) как специфического признака предложения про¬
изводится также при сопоставлении с атрибуцией (атри¬
бутивным отношением). Существует точка зрения, согласно
которой сущность предикации (предикативного отноше¬
ния) состоит в обобщении, поскольку в составе суждения,
выражаемого предложением, логический предикат всегда
выражает более широкое (родовое) понятие, чем логиче¬
ский субъект и, таким образом, происходит включение
понятия о предмете мысли (S) в более широкое понятие,
являющееся предикатом суждения. Иначе говоря, эта
точка зрения основывается па объемном понимании суж¬
дения, которое некогда развивалось в логике. Действи¬
тельно, существует класс суждений, в которых предикат
См. об этом также: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка
и мышления, с. 166—174.
154

выражает более широкое понятие, чем субъект, и послед¬
ний, таким образом, включается в первый, как, например,
в суждениях: Кит — млекопитающее} Железо — металл
и т. п. Если иметь в виду только предложения, выражаю¬
щие этот тип суждений, то атрибуция (атрибутивное от-
ношепие) в отличие от предикации (предикативного от¬
ношения) будет представлять собой уже не акт обобще¬
ния, а акт конкретизации. В самом деле, в любом атри¬
бутивном словосочетании определение конкретизирует
значение определяемого слова (большой дом, зеленый
лист и т. п.).
Однако эта точка зрения не учитывает, что существует
немало типов и таких суждений, в которых предикат не
является более общим понятием, чем субъект, и в кото¬
рых, следовательно, не осуществляется какое-либо обоб¬
щение, включение класса в класс. К числу таких сужде¬
ний относятся:
1) суждения, в которых предикат как и субъект вы¬
ражает единичное понятие52, например: Этот человек
Иванов} Иванов — председатель сегодняшнего собрания}
Москва — столица СССР и т. п.;
2) суждения, в которых выражаются различного рода
отношения (пространственные, временные и т. п.), на-
62 Утверждение о том, что предикатом может быть только общее
понятие, иногда пытаются подкрепить ссылками на Г. Гегеля,
который писал, что «субъект есть по своему смыслу прежде
всего единичное, а предикат всеобщее» (Гегель Г. Энциклопе¬
дия философских наук, т. I. Наука логики. М., 1974, с. 353).
При этом не учитывается, однако, концепция Г. Гегеля о сужде¬
нии в целом. По Гегелю, «суждение есть расщепление понятия
самим собой» (Гегель Г. Наука логики, т. II, Субъективная ло¬
гика или учение о понятии. — В кн.: Гегель. Соч., М., 1939,
т. VI, с. 60), и поэтому противоположение субъекта и предиката
как единичного или особенного всеобщему является относитель¬
ным. «В дальнейшем развитии суждения, — писал он, — субъект
не остается только непосредственно единичным, а предикат не
остается только абстрактно всеобщим ; субъект и предикат полу¬
чают затем и другое значение: предикат получает значение осо¬
бенного и единичного, субъект — значение особенного и всеоб¬
щего» (Гегель Г. Энциклопедия философских наук, т. I. Наука
логики, с. 353—354). В этой связи Гегель отрицал также право¬
мерность попытки рассматривать отношение всеобщего, особен¬
ного и единичного как преимущественно количественное и пока¬
зал ограниченность концепции объемного соотношения понятий,
отметив, что в ней «имелось в виду возведение — или на самом
деле скорее низведение — способов логических отношений в не¬
которое исчислением (Гегель Г. Наука логики, т. II, с. 50; см.
также с. 51—52).
155

пример: Москва южнее Ленинграда’. Иван старше Иетра\
Эльбрус ниже Эвереста и т. п. Едва ли можно считать,
что в соответствующих случаях предикат обозначает
класс городов, которые находятся южнее Ленинграда,
класс гор, которые ниже Эвереста или тем более класс лю¬
дей, которые старше Петра;
3) суждения, в которых предикат есть понятие о ка¬
ком-либо признаке, характеризующем предмет мысли, на¬
пример: Эта материя красная’, Волк бежит и т. п. Оче¬
видно, что такого рода суждения и акты предикации не
предполагают наличия в мышлении говорящего понятия
о классе красных предметов, понятия о классе бегущих
животных и т. п.
В этих случаях предикат, выражая понятие о приз¬
наке, характеризующем предмет мысли, скорее конкрети¬
зирует понятие об этом предмете мысли, включая в него
некоторый дополнительный признак. Таким образом, есть
случаи, когда в акте предикации, как и акте атрибуции
происходит конкретизация понятия, выступающего в ка¬
честве логического субъекта суждения, а не его обобще¬
ние;
4) так называемые бесконечные суждения, т. е. суж¬
дения с отрицательным предикатом, в которых полностью
отрицается наличие какого-либо отношения между субъ¬
ектом и предикатом и предикат которых вообще не имеет
какого-либо определенного объема, например: Кит есть
не-рыба. В этом суждении предикат в принципе может
быть отнесен к любому объекту кроме рыбы (см. об этом
подробнее ниже, с. 184 и сл.).
Следовательно, акт предикации может сопровождаться
не только обобщением понятия, являющегося логическим
субъектом суждения, но и его отождествлением с логиче¬
ским предикатом, когда тот и другой представляют собой
единичные понятия (см. примеры первого типа), конкре¬
тизацией логического субъекта (см. примеры третьего
типа), полным отрицанием какого-либо отношения между
логическим субъектом и предикатом (см. примеры четвер¬
того типа),установлением того или иного вида отношений
между логическим субъектом и предикатом, не предпо¬
лагающим включения класса в класс (см. примеры вто¬
рого типа). Поэтому есть все основания полагать, что
сущность акта предикации (предикативного отношения)
не может быть сведена к акту обобщения. Рассматривае¬
мая здесь противоположная точка зрения базируется на
156

концепции объемного понимания суждения и соотноше¬
ния его структурных компонентов, которая была подверг¬
нута в логике обоснованной критике и которая, как это
показано выше, не учитывает наличия многих видов суж¬
дений, характеризуемых иными типами отношений своих
структурных компонентов, чем включение класса в класс.
Более того, наличие такого рода суждений наглядно де¬
монстрирует, что включение класса в класс есть отноше¬
ние, которое как дополнительное наслаивается на
основное отношение, характеризующее природу суждения
вообще лишь в некоторых видах суждения.
Вместе с тем проведенный выше анализ показывает,
что функция предикации и функция атрибуции сущест¬
венно различны и что первая из них значительно шире
второй, поскольку атрибуция не способна выразить неко¬
торые типы отношений, которые выражаются посредст¬
вом предикации. Из этого следует, что было бы непра¬
вильно сводить предикацию (предикативное отношение)
к атрибуции (атрибутивному отношению), как это иногда
делают. Рассматривая предикативное и атрибутивное от¬
ношение как два типа синтагматических отношений в ге¬
нетическом плане, есть основание полагать, что первое из
них, по всей вероятности, предшествует второму, т. е. что
атрибутивное отношение развивается на базе предикатив¬
ного отношения.
О принципиальном отличии предикации (предикатив¬
ного отношения) от атрибуции (атрибутивного отноше¬
ния) свидетельствует и тот факт, что далеко не каждая
предикативная конструкция может быть преобразована
в атрибутивное словосочетание. Это, например, можно
сказать хотя бы о некоторых предложениях, выражаю¬
щих суждение, предикат которого представляет собой бо¬
лее общее (родовое) понятие по отношению к субъекту.
Так, предложение Золото — металл не может быть преоб¬
разовано в атрибутивное словосочетание металлическое
золото.
Существует точка зрения, согласно которой категория
предикативности, помимо интонации, которая в этой
функции используется во всех языках, получает свое вы¬
ражение в категориях времени, лица и модальности. Это
положение кажется обоснованным в том, что касается со¬
отношения категорий модальности и предикативности,
чего, однако, нельзя сказать о соотношении предикатив¬
ности с категориями времени и лица. В самом деле, есть
157

языки, в которых категория лица не свойственна даже
глаголу (как, например, в китайском), не говоря уже
о других частях речи, выступающих в функции или по¬
зиции сказуемого. В других языках, как, например
в нивхском, глагол, который характеризуется многочис¬
ленными наклонениями, изменяется по лицам только в по¬
велительном наклонении. В тех же языках, в которых ка¬
тегория лица свойственна глаголу, существует немало
моделей безглагольных предложений, в которых лицо ни¬
как не выражается. Так, ср. русские предложения: На
улице холодно; У него ни кола, ни двора; Пожар\ и т. п.
Точно так же обстоит дело и с категорией времени53.
Даже в тех языках, где она свойственна глаголу, сущест¬
вуют такие модели глагольных предложений, в которых
она не получает выражения. Так, например, в русских
предложениях Сумма внутренних углов треугольника
равна 180°; Атом состоит из элементарных частиц глагол
употребляется во вневременном значении, хотя фор¬
мально он и стоит в настоящем времени. Самое же су¬
щественное заключается в том, что в соответствии с этой
точкой зрения предикативность сводится к глагольности
или, в лучшем случае, к сказуемости. Но предикативность
и сказуемость при несовпадении логико-грамматического
и синтаксического членений предложений также будут не
совпадать, даже если учитывать только их приурочен¬
ность к тем или иным членам предложений и, следова¬
тельно, предикативность в такого рода случаях получит
свое выражение вне категорий времени и лица, свойст¬
венных глагольному или именному сказуемому54. Что ка¬
сается соотношения категорий предикативности и мо¬
дальности, то и здесь оказывается много неясного в связи
с тем, что понятие модальности является одним из самых
дискуссионных. Модальность — одна из наиболее слож¬
ных языковых категорий. Пожалуй, нет другой катего¬
рии, о природе и составе частных значений которой вы¬
сказывалось бы столько различных и противоречивых то¬
чек зрения, как о категории модальности55. Болыпинст-
63 См. об этом: Мещанинов И. И. Глагол.
54 См. подробнее: Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мыш¬
ления, с. 172—174.
65 О категории модальности см. также: Панфилов В. 3. Категория
модальности и ее роль в конституировании структуры суждения
и предложения. — ВЯ, 1977, № 4; Бондаренко В. Н. Виды мо¬
дальных значений и их выражение в языке. Автореф. канд. дне.
158

вом лингвистов в ее состав включаются значения, самые
разнородные по своей сущности, функциональному назна¬
чению и принадлежности к уровням языковой структуры,
вследствие чего категория модальности лишается всякой
определенности. Между тем эта проблема имеет сущест¬
венное значение не только для лингвистики, но и для ло¬
гики, так как категория модальности принадлежит к той
области языковых явлений, где их связь с логическим
строем мышления оказывается наиболее непосредствен¬
ной56. Известно, что модальность в равной мере является
предметом исследования и языкознания, и логики. И если
в первом модальность включается в число наиболее су¬
щественных характеристик предложения как языковой
единицы, то во второй она рассматривается в качестве су¬
щественного признака суждения как формы мышления.
Поэтому апализ языковой категории модальности может
проводиться лишь в тесной связи с анализом логической
категории модальности и той формы мышления, которой
она свойственна, т. е. суждения, вопроса и побуждения.
Весьма широкое понимание категории модальности
развивали, в частности, ПТ. Балли, Э. Бенвенист, В. В. Ви¬
ноградов и мн. др. Ш. Балли, выделяя в эксплицитном
предложении, представляющем, по его определению,
«наиболее логическую форму» сообщения мысли, две ча¬
сти — диктум и модус, полагает, что первая из них кор-
релятивна представлению, воспринятому чувствами, па¬
мятью или воображением, а вторая — той психической
М., 1977; Он же. Аналитические и синтетические способы вы¬
ражения модальности в немецком языке. — Иностр, яз. в школе,
1978, № 4; Он же. Виды модальных значений и их выражение
в языке. — Филол. науки, 1979, № 2; Он же. О содержании кате¬
гории наклонения в описательных грамматиках. —Изв. АН СССР
СЛЯ, т. 39, 1980, № 6.
58 В последние годы о тесной связи языкознания и логики, в част¬
ности, при исследовании модальности все чаще начинают го¬
ворить как зарубежные логики, так и лингвисты. См., например:
Hintikka J. Grammar and logic: some bordline problems. — In:
Approaches to natural language: Proc, the 1970 Stanford workshop
on grammar and semantics. Dordrecht—Boston: Reidel, 1973. —
VTII, p. 197; Fenstad J. E. Models for natural languages. — In:
Essays on mathematical and philosophical logic. Dordrecht etc.,
1979; Lakoff G. Linguistics and natural logic. — Synthese. Dor¬
drecht, 1970, vol. 22, N 1/2. В советском языкознании и логике
исследование проблем, общих для них или сближающих обе
науки, нп прерывалось и в тот период, когда усиленно пропаган¬
дировался тезис, что язык есть имманентное явление и его необ¬
ходимо рассматривать «в себе и для себя» (fur sich und and sich).
159

операции, которая проводится мыслящим субъектом над
этим представлением57. Модус представляет собой «глав¬
ную часть предложения, без которой не может быть пред¬
ложения, а именно, выражение модальности»58. Харак¬
тер этой психической операции, находящей свое выраже¬
ние в модусе предложения, Ш. Балли определяет следую¬
щим образом: «Мыслить — значит реагировать на пред¬
ставление, констатируя его наличие, оценивая его или
желая... мыслить — значит вынести суждение, есть ли
вещь или ее нет, либо определить, желательна ли она или
нежелательна, либо, наконец, выразить пожелание, чтобы
она была или не была... В первом случае выражается
суждение о факте, во втором — суждение о ценности
факта, в третьем — проявление воли»59. Модус в свою
очередь расчленяется Ш. Балли на модальный глагол (на¬
пример, думать, радоваться, желать), который представ¬
ляет собой аналитическое и логическое выражение мо¬
дальности, и модальный субъект60. При такой трактовке
модуса у III. Балли в числе модальных включаются зна¬
чения, по которым дифференцируются сообщение, вопрос
и побуждение как различные виды коммуникации, эмоции
и в том числе те, которые выражаются междометиями, и,
наконец, те значения, которые можно определить как
субъективно-модальные61. Как три «формы модальности
предложения» рассматривает утвердительные, вопроси¬
тельные и повелительные предложения Э. Бенвенист62.
В советском языкознании на исследования по проб¬
леме модальности значительное влияние оказала статья
В. В. Виноградова «О категории модальности и модаль¬
ных словах в русском языке», впервые опубликованная
в 1950 г. Категория модальности определяется здесь
В. В. Виноградовым следующим образом: «Каждое пред¬
ложение включает в себя как существенный конструктив¬
ный признак модальное значение, т. е. содержит в себе
указание на отношение к действительности. Любое це¬
лостное выражение мысли, чувства, побуждения, отражая
67 Балли Ш. Обтцач лингвистика и вопросы французского языка
М., 1955, с. 44.
68 Там же, с. 44.
69 Там же, с. 43.
80 Там же, с. 45.
61 Там же, с. 43—62.
62 Бенвенист Э. Общая лингвистика. М., 1974, с. 140.
160

действительность в той или иной форме высказывания,
облекается в одну из существующих в данной системе
языка интонационных схем предложения и выражает одно
из тех синтаксических значений, которые в своей сово¬
купности образуют категорию модальности»63.
В соответствии с этим В. В. Виноградовым и его по¬
следователями наряду с действительно модальными в ка¬
честве таковых квалифицировались также: 1) значения,
по которым дифференцируются различные виды комму¬
никации, т. е. сообщение, вопрос и побуждение64; 2) ут¬
верждение и отрицание, по которым дифференцируются
утвердительные и отрицательные предложения65; 3) эмо¬
циональное отношение говорящего к содержанию сооб¬
щения66; 4) некоторые значения типа Aktionsart, как, на¬
пример, представление признака как интенсивного или
длящегося, и целый ряд других значений67. При таком
подходе категория модальности становится весьма аморф¬
ной — по существу в нее попадают все те языковые яв¬
ления, которые по тем или иным причинам не находят
места среди других грамматических или лексико-грамма¬
тических категорий. Они имеют совершенно различную
языковую природу и поэтому их невозможно охватить
даже самыми широкими определениями категории мо¬
дальности типа: «модальность выражает отношение со¬
держания сообщения к действительности» или «модаль¬
ность выражает отношение говорящего к содержанию со¬
общения». Так, например, под эти определения едва ли
можно подвести различные виды коммуникации, диффе¬
ренцирующиеся по целевой установке говорящего, или
объективную модальность (см. ниже). Правомерность
63 Виноградов В. В. О категории модальности и модальных словах
в русском языке. — В кн.: Виноградов В. В. Избранные труды.
Исследования по русской грамматике. М., 1975, с. 55.
84 В. В. Виноградов рассматривает в этом ряду также и восклица¬
тельные предложения (см.: Виноградов В. В. Указ, соч., с. 60).
85 См., например: Реформатский А. А. Введение в языкознание.
М., 1960, с. 268; Адмони В. Г. Введение в синтаксис современ¬
ного немецкого языка. М., 1958, с. 163—164; Он же. Синтаксис
современного немецкого языка. Л., 1973, с. 32; Современный
русский язык. Морфология. М., 1952, с. 284.
88 См., например: Грамматика русского языка, II. Синтаксис,
ч. 1. М., 1954, с. 368; Грамматика современного русского лите¬
ратурного языка, М., 1970, с. 611.
87 Грамматика современного русского литературного языка, с. 611;
Пете И. Типы синтаксической модальности в русском языке. —
Studia Slavica, 16, № 3—4, 1970, с. 226.
11 В. 3. Панфилов
161

включения названных выше четырех видов грамматиче¬
ских значений в категорию модальности вызывает серь¬
езные сомнения. Прежде всего следует отметить, что
повествовательные и вопросительные, утвердительные и
отрицательные предложения или предложения, в кото¬
рых выражается различное эмоциональное отношение
говорящего к содержанию сообщения, могут дифференци-
ровагься по субъективной модальности, указывающей на
степень достоверности высказывания с точки зрения го¬
ворящего (см. об этом подробно ниже), т. е. в каждом
из этих типов предложения может выражаться простая,
проблематическая и категорическая достоверность. Ср.:
Отец пришел; Отец, вероятно, пришел; Отец, конечно,
пришел; Отец пришел?; Отец, вероятно, пришел?; Отец,
конечно, пришел? и т. д.
Не только предложения—сообщения, но также и пред¬
ложения—вопросы могут дифференцироваться и по объ¬
ективной модальности.
Этот факт свидетельствует о том, что субъективная
и объективная модальность и те значения, по которым
предложения дифференцируются в зависимости от целей
коммуникации, от эмоционального отношения говорящего
к содержанию сообщения, от наличия утверждения или
отрицания относятся к разноплановым явлениям, выде¬
ляются на различных основаниях и, следовательно, не
могут объединяться в пределах одной языковой катего¬
рии. Иначе говоря, при указанном выше подходе к выде¬
лению категории модальности нарушается основное тре¬
бование, которое должно соблюдаться при образовании
любого научного понятия о том или ином классе явлений,
а именно явления, подводимые под одно понятие, должны
иметь какие-либо общие для всех них существенные
признаки68.
Едва ли также можно принять ту точку зрения, со¬
гласно которой различные виды коммуникации указы¬
вают на соответствие или несоответствие содержания
68 См. также: Panfilov V. Z. Grammar and Logic, с. 64—69; Он же.
Взаимоотношение языка и мышления, с. 174 и сл. На неодно¬
родность частных значений, включаемых в категорию модаль¬
ности при таком широком ее понимании обращали внимание
и другие лингвисты (см., например: Адамец П. К вопросу о моди¬
фикациях (модальных трансформациях) со значением необхо¬
димости и возможности. — Ceskoslovenska rusistika, XIII, 1968,
№ 2, с. 88).
162

предложения действительности, т. е. что в них по су¬
ществу выражаются значения того же типа, что и раз¬
личные виды субъективной модальности. По мнению
сторонников этой точки зрения, в повествовательном пред¬
ложении с той или иной степенью достоверности конста¬
тируется соответствие содержания предложения действи¬
тельности, в вопросительном — несоответствие содержа¬
ния предложения действительности, устраняемое путем
изменения (обогащения) этого содержания, а в побуди¬
тельном — несоответствие действительности содержанию
предложения, устраняемое путем изменения действитель¬
ности. Представляется, что целевая установка вопроси¬
тельного предложения и выражаемой им мысли заключа¬
ется в том, что говорящий ставит вопрос, какова та или
иная ситуация в целом (общий вопрос) или каковы эле¬
менты этой ситуации, но не в констатации несоответст¬
вия содержания предложения действительности. Не
только повествовательные предложения, но и вопросы
фиксируют какие-то элементы знания о действительно¬
сти. Именно поэтому, по мнению некоторых логиков, нс
только предложения—сообщения, но и предложения-
вопросы могут быть как истинными, так и ложными.
Что же касается предложений—побуждений, то в них
выражается побуждение изменить ту или иную ситуацию,
которая предполагает наличие определенных знаний об
этой ситуации в момент выражения побуждения говоря¬
щим. Поэтому, например, не будет иметь смысла выска¬
зывание Закрой форточку!, если в момент речи форточка
закрыта или она отсутствует. Иначе говоря, вопрос и по¬
буждение включают пресуппозицию, которая содержит
определенные знания о том или ином компоненте дейст¬
вительности, по поводу которого говорящий ставит вопрос
или который он предлагает изменить собеседнику, а не
указывают на несоответствие действительности выражае¬
мых ими мыслей.
Итак, коммуникативная установка говорящего, его
эмоциональное отношение к содержанию высказывания
и субъективная модальность, хотя и могут быть отне¬
сены к актуализирующим компонентам высказывания,
однако, их языковая природа и их роль в конституиро¬
вании структуры предложения настолько различны, что
объединить их в пределах одной грамматической или
лексико-грамматической категории модальности не пред¬
ставляется возможным.
11*
163

Для многих лингвистов (и логиков) бесспорно мо¬
дальными являются два типа значений: объективная (оп¬
тологическая) и субъективная (персуазивная) модаль¬
ности. Первая из них отражает характер объективных
связей, наличных в той или иной ситуации, па которую
направлен познавательный акт, а именно связи возмож¬
ные, действительные и необходимые. Вторая выражает
оценку со стороны говорящего степени позпанности этих
связей, т. е. она указывает на степень достоверности
мысли, отражающей данную ситуацию, и включает проб¬
лематическую, простую и категорическую достоверности.
Фиксируя оценку со стороны говорящего степени познан-
ности отражаемых в мысли связей объективной действи¬
тельности, субъективная модальность наряду с направ¬
ленностью познавательного процесса характеризует его
субъективную сторону.
Иначе говоря, в субъективной модальности самым
прямым образом проявляется познавательная установка
говорящего, т. е. она имеет гносеологический характер.
Отдавая себе отчет в том, что его мысли есть результат
отражения действительности, он соотносит их с этой дей¬
ствительностью и указывает на степень их соответствия
действительности, степень их достоверности. Следова¬
тельно, субъективная модальность как языковой (и ло¬
гический) факт обязана своим существованием тому об¬
стоятельству, что человек осознает вторичность своих
мыслей по отношению к действительности, т. е. мыслит
как стихийный материалист или, как обычно предпочи¬
тают говорить представители идеалистического направле¬
ния в философии, в этом проявляется его «наивный реа¬
лизм».
В субъективно-модальной характеристике предложе¬
ния прежде всего и проявляется предикативность как
актуальный процесс отнесения мысли, выражаемой пред¬
ложением, к действительности. Она наряду с некоторыми
другими характеристиками предложения такими, как
коммуникативная установка говорящего, его эмоциональ¬
ное отношение к содержанию предложения, составляет
прагматический аспект предложения как языковой
единицы.
Объективная, или онтологическая, модальность полу¬
чает свое выражение на уровне синтаксического члене¬
ния предложения. Ее языковыми показателями являются:
164

1) наклонение глагола69; так, например, в русском языке
действительная связь выражается изъявительным накло¬
нением глагола, а сослагательным наклонением в предло¬
жениях типа Если бы он пришел вчера, то мы успели бы
закончить свою работу выражается неосуществившаяся
возможность, т. е. указывается на такую связь, которая
могла бы быть при наличии определенных условий, на
самом деле, однако, не имевших места. Есть языки (на¬
пример, тюркские, нивхский70 и др.), где существуют
особые формы условного наклонения глагола, указываю¬
щие на действие, совершение или несовершение которого
является условием для осуществления или неосуществле¬
ния другого действия, выраженного глаголом—сказуемым
главного предложения. В некоторых языках существует
особое долженствовательное наклонение, которое указы¬
вает на необходимую связь, как, например, в турецком
языке 71. 2) Многочисленные модальные глаголы типа не¬
мецких konnen, diirfen, sollen, miissen, русских мочь,
должен и т. п., а также слова типа русских действи¬
тельно, возможно, надо, необходимо и т. п., в большин¬
стве своем относимых к категории состояния. Например:
В твердом теле возможно распространение упругих волн;
Он действительно образованный человек.
Глаголы типа русских хотеть, желать и т. п. или же
немецких wollen, которые также обычно квалифициру¬
ются как модальные, в отличие от приведенных выше
глаголов своими лексическими значениями не указывают
69 Здесь следует иметь в виду, что, как отмечал И. И. Мещанинов,
в некоторых языках наклонение свойственно не только глаголу,
но и именному сказуемому. «Таким образом» — писал он, —
наклонением . . . придется считать морфологически выраженную
передачу модальных оттенков сказуемого. В тех языках, в кото¬
рых изменение по наклонениям свойственно всякому сказуемому,
оно оказывается категориею сказуемости (общепредикативною
категориею), в тех же, в которых наклонение выступает только
в глагольной форме, оно выступает вербальною категориею.
И в том, и в другом случаях его получает глагол или наряду
с другими частями речи как выразителями сказуемости или же
как один из выразителей сказуемости» (Мещанинов И. И. Гла¬
гол. М.—Л., 1948, с. 80).
70 См.: Дмитриев Н. К. Грамматика башкирского языка. М.—Л.,
1948, с. 166—170; Кононов А. Н. Грамматика современного уз¬
бекского литературного языка. М.—Л., 1960, с. 232—234; Пан¬
филов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 2. М.—Л., 1965,
с.125-126.
71 См.: Кононов А. Н. Грамматика современного турецкого лите¬
ратурного языка. М.—Л., 1956, с. 244—245.
165

на характер объективных связей и, следовательно, не
выражают модальных значений72. Об этом свидетельст¬
вуют предложения типа Он должен (за)хотеть сделать
эту работу, в которых модальный глагол должен соче¬
тается с глаголом (за)хотетъ. Это же следует сказать
о специальных грамматических показателях с аналогич¬
ными значениями, как, например, о нивхском суффиксе
-ины со значением намерения (Иф ви-ины-д' 'Он хочет
(собирается) пойти’).
Собственно грамматический характер выражение объ¬
ективной модальности получает лишь в формах наклоне¬
ния глагола. Модальные глаголы и слова типа возможно,
выступая в предложении как полнозначные слова, явля¬
ются компонентами его конкретного содержания наряду
с другими знаменательными словами предложения, и,
сочетаясь с другими знаменательными глаголами, не об¬
разуют аналитической формы последних.
В пределах объективной модальности следует разли¬
чать алетическую и деонтическую (нормативную) модаль¬
ности. Различие между ними состоит в том, что в случае
алетической модальности в предложении фиксируется
возможность и необходимость с точки зрения реальных
(физических) условий и состояний73, как, например,
в предложении Любое тело, брошенное вверх со ско¬
ростью ниже первой космической, должно упасть на
землю. В случае же деонтической модальности в пред¬
ложении выражаются возможность и необходимость
с точки зрения общественных норм, этических принципов
и т. п., как, например, в предложениях: Он должен (обя¬
зан) вмешаться в это дело; Поэтом можешь ты не быть,
но гражданином быть обязан (Некрасов). Первый из
этих двух видов объективной модальности изучался еще
72 Следует, однако, отметить, что в некоторых случаях немецкое
wollen может употребляться для выражения долженствования
(в сочетании с инфинитивом пассива) (как, например: Diese
Krankheit will sorgfaltig behandelt werden ’Эту болезнь необ¬
ходимо тщательно вылечить'), а также для выражения сомнения,
т. е. субъективной модальности, например, Die Frau will das
nicht gewupt haben 'Женщина утверждает, что она якобы этого
не знает’ (см.: Крашенинникова Е. А. Модальные глаголы в не¬
мецком языке. М., 1954, с. 58—61).
73 Следует отметить, что ряд авторов в пределах алетической мо¬
дальности выделяет логическую и физическую модальности
(см. об этом: Слинин Я. А. Теория модальностей в современной
логике. — В кн.: Логическая семантика и модальная логика.
М., 1967).
166

классической формальной логикой, выделявшей суждения
ассерторические (суждения действительности), проблема¬
тические (суждения возможности) и аподиктические
(суждения необходимости). Второй же из них исследу¬
ется в настоящее время в неклассической, деонтической
логике74. Оба эти вида объективной модальности выра¬
жаются в языке и лексическими, и грамматическими
средствами. При этом, хотя один и тот же языковый спо¬
соб может использоваться для выражения и того, и дру¬
гого вида, существует тенденция к их специализации.
Так, в немецком языке, в котором существует развитая
система модальных глаголов, глаголы diirfen 'сметь, иметь
разрешение’ и sollen 'быть должным, быть обязанным’
преимущественно выражают соответственно возможность
и необходимость (долженствование) с точки зрения норм
самого субъекта и общественных установлений, а глаголы
коппеп 'мочь, иметь возможность, быть в силах’ и miis-
sen 'быть должным’ преимущественно выражают соот¬
ветственно возможность и необходимость с точки зрения
объективных условий. Вместе с тем глагол konnen не¬
редко употребляется в функции глагола diirfen, а глагол
miissen в функции глагола sollen, т. е. в тех случаях,
когда речь идет о возможности (разрешении) и необхо¬
димости (долженствовании), обусловленных чужой во¬
лей 75.
Что касается грамматических средств, то они исполь¬
зуются преимущественно для выражения алетической
разновидности объективной модальности. Так, в самых
различных языках выделяются такие наклонения глагола,
как изъявительное, сослагательное и условное, первое из
которых указывает па действительную связь, а последние
два — на связь возможную. Деонтическая же модальность
формами наклонения выражается сравнительно редко —
лишь в некоторых языках, как уже отмечалось, в этих
целях используется долженствовательное наклонение. На¬
конец, следует отметить, что, по-видимому, в одном и
том же предложении может быть выражена и алетиче-
ская, и деонтическая объективная модальности. Так,
в предложении Он должен был бы пойти домой в 7 часов,
но не успел к этому времени закончить всю работу фор-
74 См., например: Ивин А. А. Некоторые проблемы теории деон¬
тических модальностей. — В кн.: Логическая семантика и мо¬
дальная логика. М., 1967; Он же. Логика порм. М., 1973.
76 См.: Крашенинникова Е. А. Указ. соч.
167

мои сослагательного наклонения выражается алетическая
модальность неосуществившейся возможности, а словом
должен — деонтическая модальность.
Субъективная (персуазивная) модальность выража¬
ется на уровне логико-грамматического членения предло¬
жения. Как уже отмечалось, логико-грамматический уро¬
вень обусловлен активностью познавательного процесса,
направленного на то или иное явление действительности.
Этот субъективный момент в ходе любого познавательного
акта проявляется, в частности, в том, что говорящий
оценивает степень достоверности формирующейся у него
мысли о действительности. При этом такого рода субъек¬
тивная оценка степени достоверности мысли, выражаемой
соответствующим предложением, может не совпадать
с тем, в какой мере эта мысль на самом деле соответст¬
вует действительности. Иначе говоря, степень достовер¬
ности выражаемой в предложении мысли с точки зрения
говорящего и ее истинность представляют собой разные
величины. Так, например, какое-либо суждение, характе¬
ризуемое субъективной модальностью категорической
достоверности, может быть не только истинным, но и
ложным.
Оценка степени достоверности мысли с точки зрения
субъекта мысли на уровне логико-грамматического члене¬
ния получает свое формально-грамматическое выраже¬
ние. В русском языке средствами его выражения явля¬
ются интонация и служебные слова с модальными зна¬
чениями типа может быть, вероятно, несомненно, конечно
и др. Такого рода модальными словами выражаются зна¬
чения проблематичности и категоричности высказывания,
и они в составе русского предложения интонационно и
обычно позиционно тяготеют к тому члену предложения,
который выражает логико-грамматический предикат. Ср.:
Отец, может быть, придет и Может быть,
отец придет. В языках иного типа, чем русский, как,
например в синтетическо-агглютинативных в этих целях,
кроме модальных слов и частиц, используются также спе¬
циальные формы наклонения глагола. В нивхском языке,
например, есть специальные формы проблематического
и категорического наклонений. Так, ср.: 1) Ытык п‘ры-
ныд'увр иа^ало^Оте^, может быть, придет’; 2) Ыты-
кувр йа^ало п'рыныд' 'Может быть, отец придет’;
3) Ытык п‘рыныуитлэ 'Отец, конечно, придет’;
4) Ытык кауитлэ п’рыныд' 'Конечно, отец придет’.
168

Кроме того, в нивхском языке значение проблематично¬
сти выражается специальным суффиксом -бын'эво, причем
глагол оформляется в этом случае показателем изъяви¬
тельного наклонения глагола, например Ытык п' ры-бын'-
эво-д' 'Отец, вероятно, придет’. Проблематическое (воз-
можностное, предположительное) наклонение глагола или
иные формы последнего с тем же значением выде¬
ляются во многих языках, например, в некоторых финно-
угорских, тюркских, самодийских76 и др. Формы глагола
со значением категоричности, уверенности говорящего
в достоверности содержания высказывания есть в тюрк¬
ских 77 и некоторых других языках.
Значение простой достоверности на уровне логико¬
грамматического членения предложения при его совпаде¬
нии с синтаксическим членением выражается формой
изъявительного наклонения глагола78, которая, следова¬
тельно, в этом случае вместе с тем выражает также одно
из значений объективной модальности, а именно указы¬
вает на действительную связь.
При несовпадении же этих двух уровней членения
изъявительное наклонение глагола выражает только объ¬
ективную модальность действительности, а показателем
субъективной модальности простой достоверности стано¬
вится интонация.
Как проблематическая, так и категорическая модаль-
пости могут иметь несколько степеней. Так, в русском
языке проблематическая достоверность имеет своего рода
шкалу от наименьшей до наибольшей степени достовер¬
ности, крайние значения которой выражаются, например,
словосочетаниями с модальными значениями мало веро¬
ятно и весьма вероятно или вполне вероятно™.
78 См.: Грамматика финского языка. М.—Л., 1958, с. 159—163;
Керш Г. М. Саамский язык. Л., 1971, с. 200—201; Кононов А. Н.
Грамматика современного турецкого литературного языка,
с. 234—235; Он же. Грамматика современного узбекского лите¬
ратурного языка, с. 229—230; Терещенко Н. М. Синтаксис са¬
модийских языков. Л., 1973, с. 143.
77 См.: Кононов А. Н. Грамматика современного турецкого лите¬
ратурного языка, с. 248—249; Он же. Грамматика современного
узбекского литературного языка, с. 230—232.
78 По мнению Д. Лайонза, повествовательные предложения с гла¬
гольным сказуемым в изъявительном наклонении «лишены мо¬
дальности («не маркированы» по категории наклонения)» (Лай-
онз Д. Введение в теоретическую лингвистику. М., 1978, с. 325).
79 Panfilov V. Z. Grammar and Logic, с. 75; Бондаренко В. Н. Виды
модальных значений. . ., Автореф. канд. дис. с. 12.
169

В отличие от объективной модальности, отражающей
характер связей в самой действительности и потому
являющейся составной частью конкретного содержания
предложения, субъективная модальность не есть резуль¬
тат отражения объективной действительности. Она выра¬
жает лишь ту оценку адекватности этого отражения, ко¬
торая дается субъектом мысли, т. е. указывает на сте¬
пень достоверности содержания предложения с его точки
зрения. Следовательно, она не является компонентом кон¬
кретного содержания предложения и выступает лишь как
формально-грамматическое значение независимо от того,
выражается ли она специальными морфемами или слу¬
жебными словами с модальным значением. Поэтому, как
нам уже приходилось отмечать, предложения, передаю¬
щие одно и то же конкретное содержание, но различаю¬
щиеся по выражаемой в них субъективной модальности,
образуют формально-грамматическую парадигму. Что же
касается выражаемых такими предложениями мыслей, то
субъективная модальность выступает как их формальная
характеристика, иначе говоря, в зависимости от различия
по субъективной модальности они дифференцируются по
своей форме.
В этом отношении иначе обстоит дело с объективной
модальностью. Как формально-грамматическое значение
она выступает только в тех случаях, когда выражается
формально-грамматическими показателями, как напри¬
мер, наклонением глагола. Выражаясь же модальными
глаголами и словами типа необходимо, возможно и т. п.,
она является компонентом конкретного содержания пред¬
ложения. К тому же здесь следует иметь в виду, что,
например, предложения, в которых выражаются действи¬
тельная и необходимая связи, нередко никак не диффе¬
ренцируются в языковом отношении. Ср. следующие два
предложения: Я живу в Москве и Земля вращается во¬
круг Солнца. Хотя в первом из них констатируется дей¬
ствительная, а во втором необходимая связь, эта послед¬
няя не выражается каким-либо особым языковым спо¬
собом. Поэтому возникает вопрос о том, во всех ли слу¬
чаях можно рассматривать суждения о действительных
(ассерторические), возможных (проблематические) и не¬
обходимых (аподиктические) связях как формально-ло¬
гические разновидности этой формы мысли.
Синтаксическое и логико-грамматическое членения
предложения нередко не совпадают: логико-грамматиче-
170

ский субъект может выражаться не подлежащим или
группой подлежащего, а каким-либо другим членом пред¬
ложения, а логико-грамматический предикат — не ска¬
зуемым или группой сказуемого, а иным членом предло¬
жения. При этом обнаруживается весьма сложная кар¬
тина соотношения объективной и субъективной модаль¬
ностей, функционирующих соответственно на синтакси¬
ческом и логико-грамматическом уровнях членения пред¬
ложения. Предложение при одной и той же объективной
модальности на синтаксическом уровне членения может
иметь различную субъективную модальность на уровне
ее логико-грамматического членения. Так, во втором из
приведенных выше нивхских предложений, в котором
логико-грамматический предикат выражается подлежа¬
щим, оно оформлено показателями проблематической мо¬
дальности (частицей увр и служебным словом йауало),
а глагол-сказуемое дается в изъявительном наклонении;
в четвертом же предложении логико-грамматический
предикат оформлен показателем категорической досто¬
верности (после него ставится вспомогательный глагол
had' 'быть’ в категорическом наклонении), а глагол-ска¬
зуемое дается в том же изъявительном наклонении. То
же самое наблюдается и в русском языке. Так, напри¬
мер, в предложениях: 1) Если бы он пришел, я бы ему
сказал; Если бы он пришел, я бы, вероятно, ему ска¬
зал; 3) Если бы он пришел, я бы, конечно, ему сказал
при наличии объективной модальности пеосуществив-
шейся возможности на синтаксическом уровне во всех
трех предложениях, субъективная модальность в каж¬
дом из них будет особой: в первом — простая достовер¬
ность, во втором — проблематическая, в третьем — кате¬
горическая. Характерно при этом, что в нивхском языке
проблематическое наклонение глагола образуется от
формы изъявительного наклонения на -д' путем присо¬
единения к последней модальной частицы увр и поста¬
новки в постпозиции к пей модального слова йауало,
в то время как форма категорического наклопения обра¬
зуется присоединением суффикса -бар или -уитлэ непо¬
средственно к основе глагола.
Весьма показательным для их соотношения и той
роли, которую играют субъективная и объективная мо¬
дальности в конституировании структуры предложения,
является тот факт, что при совпадении синтаксического
и логико-грамматического членения простого предложе¬
171

ния может получить выражение только одна субъектив¬
ная модальность80. Так, в нивхском предложении Ытык
п'рыныуитлэ 'Отец, конечно, придет’ глагол, выража¬
ющий логический предикат, дается в категорическом
наклонении, а объективная модальность каких-либо по¬
казателей не имеет. Если взять предложение с тем же
составом знаменательных слов при несовпадающем син¬
таксическом и логико-грамматическом членении Ытык
кауитлэ п'рыныд' 'Конечно, отец придет’, то здесь бу¬
дет уже иное положение. В этом предложении логиче¬
ский предикат выражается подлежащим, поэтому при
80 Ср. точку зрения авторов «Грамматики современного русского
литературного языка» (М., 1970), согласно которой обязательными
для каждого предложения являются лишь объективно-модальные
значения (с. 542), а субъективно-модальные включаются в пред¬
ложение лишь факультативно и могут характеризовать только
часть предложения. При этом к субъективно-модальным значе¬
ниям авторы относят «значения усиления (подчеркивания, ак¬
центирования), экспрессивной оценки, уверенности или неуве-
ренностп (определенности или неопределенности), принятия или
непринятия (согласия или несогласия) и ряд других» (с. 611).
Таким образом, к субъективно-модальным здесь причисляются
значения самого различного характера. Аналогичным образом
авторы поступают, когда ими определяется круг объективно¬
модальных значений. «Простое предложение, — указывается
здесь, — обладает своей собственной системой формальных
свойств, позволяющих ему специальными грамматическими сред¬
ствами обозначать, что то, о чем сообщается, или реально осу¬
ществляется в настоящем, прошедшем или будущем, или же
мыслится как ирреальное, т. е. возможное, желаемое, должное
или требуемое» (с. 542). Полагая далее, что реальность выража¬
ется синтаксическим индикативом в настоящем, прошедшем
и будущем временах, например: В доме тишина и т. д., а ир¬
реальность синтаксическими ирреальными наклонениями, не¬
определенными во временном отношении, авторы приводят в ка¬
честве примеров следующие предложения, в которых, по их
мнению, «осуществлено отнесение того же сообщения в план
возможного, желаемого, требуемого». В доме была бы тишина;
Была бы в доме тишина\ Пусть в доме будет тишииа\ (там же).
С указанным пониманием объективной модальности трудно сог¬
ласиться. Во-первых, неясно, почему значения желания, дол¬
женствования и требования должны рассматриваться как ир¬
реальные, т. е. недействительные, если в соответствующих слу¬
чаях фиксируется факт наличия желания, долженствования и
требования. Во-вторых, значения желания и требования вообще
не кажется правомерным рассматривать как разновидности
объективной модальности. Такие разновидности объективной
модальности, как возможность, долженствование (необходимость)
выражаются, как уже отмечалось выше, не только формами накло¬
нения (хотя бы и синтаксического), но и другими способами.
172

нем ставится вспомогательный глагол ha-д' в форме ка¬
тегорического наклонения, а глагольное сказуемое, яв¬
ляющееся логическим субъектом, дается в форме изъ¬
явительного наклонения, указывающего на действитель¬
ную связь. В соответствующих же предложениях на рус¬
ском языке категорическая модальность выражается мо¬
дальным словом конечно, а глагол-сказуемое дается
в изъявительном наклонении, формой которого в каждом
случае указывается только на объективную модальность
действительности.
Еще более интересная картина выражения объектив¬
ной и субъективной модальностей наблюдается в слож¬
ноподчиненном предложении нивхского языка. Прежде
всего следует отметить, что в нивхском языке глаголы-
сказуемые придаточного и главного предложения могут
быть в форме различных наклонений, выражающих объ¬
ективную модальность. Так, в сложноподчиненном пред¬
ложении Иф нымр п^рыоца, н'ыгг ггагтынчп виныд'фор
'Если бы он пришел вчера, то мы пошли бы на охоту’
глагол-сказуемое придаточного предложения п рысца
'если бы пришел’ дается в форме условного наклонения,
а глагол-сказуемое главного предложения виныд'фор
'пошли бы’ — в форме сослагательного наклонения (ви-
ны-д'-фор\ ви — основа глагола «идти», -ны — суффикс
будущего времени, -д' — суффикс изъявительного накло¬
нения, -фор — суффикс сослагательного наклонения).
При изменении субъективной модальности главного пред¬
ложения приведенного сложноподчиненного предложения
на проблематическую или категорическую, глагол-сказуе¬
мое первого из них получает только их показатели и
лишается показателя сослагательного наклонения, выра¬
жающего объективную модальность. Так, ср.: 1) Иф нымр
п'рыоца, н'ытг тгасгысгт винылойауало'Если бы он пришел
вчера, то мы, может быть, пошли бы на охоту’; 2)
Иф нымр п'рыоца, н'ыгг ггаггыггт виуитлэ 'Если бы он
пришел вчера, то мы, конечно, пошли бы на охоту’. В
первом из приведенных нивхских предложений глагол-
сказуемое главного предложения виныло оформляется
частицей ло со значением неопределенности и после не¬
го ставится модальное слово йауало!йаоцало со значением
проблематичности; во втором из них глагол-сказуемое
главного предложения дается в форме категорического
наклонения, показателем которого является суффикс
-уитлэ. В соответствующих предложениях русского языка
173

глагол-сказуемое главного предложения стоит в форме
сослагательного наклонения, а субъективная модальность
проблематичности и категоричности выражается соответ¬
ственно словами может быть и конечно, т. е. в каждом из
них выражается и объективная и субъективная модаль¬
ности. Нивхские же примеры свидетельствуют о том, что
субъективная модальность, а следовательно, и субъектно¬
предикатная структура в соответствующих случаях пред¬
ставляются более существенными характеристиками суж¬
дения как формы мысли, чем объективная модальность
и его (суждения) структура как пропозициональной
функции.
Возникает также вопрос, являются ли субъективная
и объективная модальности специфическим признаком
предложения как языковой единицы. П. В. Чесноков об¬
ратил внимание па то, что объективная модальность вы¬
ражается пе только в предложении, но и в словосоче¬
тании, как например: спортсмен, переплывший реку (дей¬
ствительная связь), спортсмен, способный переплыть
реку (возможная связь), неизбежность ускорения при
свободном падении тела (необходимая связь). «По¬
этому, — пишет П. В. Чесноков, — вряд ли целесооб¬
разно квалифицировать объективную модальность как
тип модальности предложения: лучше говорить просто
о выражении объективной модальности в предложе¬
нии» 81. Из этого следует, по его мнению, что лишь субъ¬
ективная (логико-грамматическая) модальность, которая
представляет собой порождение всей структуры предло¬
жения, составляет его важнейший дифференциальный
признак, т. е. признак, по которому предложение как
языковая единица отграничивается от таких языковых
единиц, как словосочетание. Следует, однако, сказать,
что и субъективная (логико-грамматическая) модаль¬
ность выражается не только в предложении и, следова¬
тельно, также не является его специфическим признаком
как языковой единицы. Так, субъективная модальность
может выражаться в обособленных определительных сло¬
восочетаниях и причастных оборотах82. Например: Этот,
81 Чесноков П. В. Предикативность и модальность как семанти¬
ческие признаки предложения, с. 30.
82 Применительно к тюркским языкам на это обстоятельство обра¬
щает внимание Н. А. Баскаков. «Категории времени и модаль¬
ности, — пишет он, — не являются исключительно признаками
только сказуемого, они могут быть присущи также любому члену
174

по-видимому, некогда красивый человек, сейчас выгля¬
дел безобразно; Этот человек, вероятно, недавно пере¬
несший какую-то тяжелую болезнь, еле стоял на ногах.
Конечно, в такого рода предложениях, осложненных
обособленными определительными оборотами, и субъек¬
тивная, и объективная модальности получают свое выра¬
жение и в основном составе предложения. Так, глаголь¬
ные сказуемые этих предложений, выражающих логико¬
грамматический предикат, имеют форму изъявительного
наклонения глагола, которая совмещает в себе значения
субъективной модальности простой достоверности и объ¬
ективной модальности действительности, а указанные
обороты сами по себе не имеют интонации предикатив¬
ности — она также приурочена к основному составу пред¬
ложения. Кроме того, нельзя не учитывать при этом, что
как объективная, так и субъективная модальность полу¬
чают свое полное выражение только в составе предло¬
жения и только предложения могут свободно образовы¬
вать законченный парадигматический ряд по выражае¬
мым в них разновидностям объективной и субъективной
модальности. В частности, как это показывают приве¬
денные П. В. Чесноковым примеры на выражение объ¬
ективной модальности в составе словосочетания, в этих
случаях наблюдаются ограничения на выражение мо¬
дальных значений и способов их выражения сравнительно
со случаями, когда она выражается в составе предло¬
жения. Так, словосочетание спортсмен, переплывший
реку не имеет коррелятивного с ним словосочетания,
в котором выражалась бы модальность необходимости.
Можно полагать также, что и субъективная, и объ¬
ективная модальность исторически получают свое раз¬
витие в составе предложения и лишь в дальнейшем в мо¬
дифицированном виде и с известными ограничениями они
начинают функционировать и в составе словосочетаний
особого типа.
Характер соотношения синтаксического и логико¬
грамматического членения предложения зависит от типо¬
логических особенностей языка. Этим определяется также
и та роль, которую играют субъективная и объективная
модальности в конституировании структуры предложе-
предложения, выраженному причастием» (Баскаков Н. А. Ис¬
торико-типологическая характеристика структуры тюркских
языков. М., 1975, с. 94).
175

ния 83. В общей форме, по-видимому, будет справедливым
положение о том, что в языках аналитическо-агглютина¬
тивных и синтетическо-агглютинативных субъективная
модальность при своем выражении оказывает гораздо
большее влияние на структуру предложения, чем в язы¬
ках синтетическо-флективного типа. Так, например,
в нивхском языке есть особые проблематическое и кате¬
горическое наклонения, в то время как в русском языке
соответствующие значения выражаются модальными сло¬
вами, которые не оказывают никакого влияния на харак¬
тер (оформление) членов предложения. При несовпаде¬
нии синтаксического и логико-грамматического членений
предложения в нивхском языке показатели проблемати¬
ческой и категорической модальности отходят к тому
члену предложения, который выражает логико-граммати¬
ческий предикат, а глагол-сказуемое дается в изъяви¬
тельном наклонении. В отличие от этого в русском языке
при изменении субъективной модальности предложения
глагольное сказуемое не претерпевает каких-либо из¬
менений.
При изменении логико-грамматического членения
предложения и субъективной модальности еще большую
перестройку претерпевает предложение в языках анали¬
тическо-агглютинирующего типа, как, например, в ки¬
тайском. Иначе говоря, в языках различной типологии
объективная и субъективная модальности, как и соот¬
ветствующие уровни членения предложения, на которых
83 На существенные типологические различия языков в том, что
касается способов выражения модальных значений, обращал
внимание уже И. И. Мещанинов. «. . . Глагол агглютинирую¬
щих языков,— писал он, — являясь носителем самых разнообраз¬
ных выражений модальности, в самой своей форме устраняет
необходимость широкого использования слов для передачи мо¬
дальных оттенков сказуемого. То, что требуется его содержанием,
уже в значительной степени, а иногда и исчерпывающе, переда¬
ется глагольной аффиксацией и оказывается выраженным в слож¬
ном оформлении одного слова. Флексия в этом отношении много
уже. Число наклонений во флективных языках меньше и легче
поддается учету. Вместе с тем растет разнообразие обстоятель¬
ственных слов, передающих в сказуемом то, что остается непере-
данным в глагольной форме флективного окончания. При таких
условиях аморфные языки вовсе не выделяют наклонений, но
в то же время не лишаются возможности передачи самых раз¬
нообразных модальных оттенков в сказуемом различными прие¬
мами словосочетаний и интонации» (Мещанинов И. И. Глагол,
с. 75).
176

они функционируют, играют различную роль в консти¬
туировании структуры предложения.
Между значениями субъективной и объективной мо¬
дальности и способами их языкового выражения не су¬
ществует резкой грани. Суждения о возможных, действи¬
тельных и необходимых связях также могут фиксировать
различные ступени человеческого познания одного и
того же явления. Так, если до последнего времени мы
могли высказывать о жизни на Марсе лишь суждения
возможности (Жизнь на Марсе возможна), то не исклю¬
чено, что результатом последующих исследований Марса
будет уже суждение о действительных связях — На Марсе
есть жизнь. Поэтому об одном и том же явлении дей¬
ствительности мы можем высказывать, например, как
суждение возможности, так и проблематическое сужде¬
ние. Так, ср.: Жизнь на Марсе возможна и На Марсе,
возможно, есть жизнь. Для выражения того и другого
вида модальности нередко могут использоваться одни и
те же языковые средства. Так, например, русское пред¬
ложение Отец может завтра прийти в зависимости от
контекста может означать: 1) 'Отец в состоянии (имеет
возможность) завтра прийти’ и 2) 'Отец, может быть,
завтра придет’. Таким образом, в этом предложении
слово может в первом случае выражает объективную
модальность, а во втором — субъективную модальность
проблематичности.
Аналогичным образом ведут себя модальные глаголы
и в других языках. Так, например, в немецком языке
модальные глаголы diirfen, konnen, sollen и miissen,
обычно используемые для выражения объективной мо¬
дальности, в некоторых случаях указывают на субъек¬
тивную модальность проблематичности. Так, предложе¬
ние Er kann hier sein в зависимости от контекста озна¬
чает: 1) 'Он имеет возможность быть здесь’; 2) 'Он,
вероятно, здесь’. Предложение Er muB hier sein озна¬
чает 'Он, наверное, здесь’ и т. д.84
Выражая субъективную модальность, модальные гла¬
голы выполняют уже чисто грамматическую функцию.
Возможны и такие случаи, когда для выражения субъек¬
тивной модальности проблематичности и объективной мо¬
дальности возможности используется одно и то же мо¬
84 См., например: Крашенинникова Е. А. Указ, соч., с. 24—27,
35, 38, 71—72, 86—88.
12 В. 3. Панфилов
177

дальное слово, например: Возможно (может быть),
жизнь на Марсе возможна.
В этом отношении представляет интерес также функ¬
ция частицы бы (б) в русском языке. Обычно отмеча¬
ется, что в сочетании с глагольной формой на -л (а) она
образует сослагательное наклонение глагола, выражающее
один из видов объективной модальности. Например: Он
приехал бы домой уже вчера. Но вместе с тем частица
бы (б) в русском языке используется в качестве сред¬
ства выделения логико-грамматического предиката. Так,
наряду с приведенным выше предложением, в котором
логико-грамматический предикат выражен глагольным
сказуемым, возможны следующие предложения: Он бы
приехал домой уже вчера; Он домой бы приехал уже
вчера; Он уже вчера бы приехал домой. В этих пред¬
ложениях логико-грамматический предикат соответ¬
ственно выражается подлежащим он бы, обстоятельством
места домой бы и обстоятельством времени вчера бы.
Таким образом, частица бы (б) выступает не только
в качестве компонента аналитической формы сослага¬
тельного наклонения глагола, одним из значений кото¬
рого является объективная модальность возможности, но
и может выполнять определенную функцию на логико¬
грамматическом уровне членения предложения, которое
характеризуется модальностью простой достоверности.
В предложениях, где выражается субъективная модаль¬
ность проблематичности или категоричности, в соответ¬
ствующих случаях частица бы (б) может сочетаться как
с членом предложения (подлежащим, обстоятельством ме¬
ста или обстоятельством времени), выражающим логико¬
грамматический предикат, так и с глагольным сказуемым,
не выражающим логико-грамматический предикат. Так,
ср. например: Вероятно, он бы приехал домой уже
вчера и Вероятно, он приехал бы домой уже вчера.
Такая синкретичность языкового выражения субъектив¬
ной и объективной модальностей, как и возможность пе¬
рехода одного вида модальности в другой в процессе
человеческого познания, по-видимому, послужили одной
из причин того, что они недостаточно четко разграни¬
чивались в истории логики и что вопрос о модальности
как формальном признаке суждения решался весьма
противоречиво, поскольку каждый из названных видов
модальности в этом отношении играет различную роль.
Очевидно, что взаимодействие субъективной и объектив¬
178

ной модальностей и способов их языкового выражения
должно быть предметом специального исследования,
а между тем этой проблеме до настоящего времени уде¬
лялось очень мало внимания.
Для характеристики категории модальности в обще¬
теоретическом плане представляет несомненный интерес
также исследование фактов структурного и функциональ¬
ного взаимодействия категории модальности с другими
актуализирующими компонентами высказывания такими,
как категория времени, значения, по которым дифферен¬
цируются виды коммуникаций, и др. Такого рода взаи¬
модействие имеет место и к частным случаям его про¬
явления можно отнести:
1) Ограничения, существующие для их сочетаемости
в составе одного предложения. Так, например, в русском
языке глагол изменяется по временам только в изъяви¬
тельном наклонении; в повелительном и сослагательном
же наклонениях категория времени глаголу не свой¬
ственна. Иначе говоря, целевая установка побудитель¬
ности и модальное значение, характеризующее неосуще-
ствившуюся возможность (например, в предложении
Если бы ты прочел эту книгу, то она бы тебе понрави¬
лась), не сочетаются с таким актуализирующим компо¬
нентом высказывания, как категория времени.
2) Модификацию одного из актуализирующих ком¬
понентов при его сочетании с другим актуализирующим
компонентом. Так, модальные слова, выражающие в по¬
вествовательных и вопросительных предложениях кате¬
горичность и проблематичность содержания высказыва¬
ния, при целевой установке побудительности, и притом
если логико-грамматический предикат выражается гла¬
гольным сказуемым, указывают не на степень достовер¬
ности, а на степень категоричности требования говоря¬
щего, на силу побуждения (ср.: Пожалуй, закрой окно;
Закрой окно; Конечно, закрой окно) 85. При этом в та¬
кого типа предложениях при глагольном сказуемом упо¬
требляются далеко не все модальные слова со значением
проблематической достоверности. Так, например, невоз¬
можно сказать Вероятно, закрой окно, но ср.: Пожалуй,
закрой окно. Но модальные слова, выражающие степень
86 На материалах японского языка это явление хорошо исследовано
И. В. Головниным (см.: Головнин И. В. Содержание и объем
категории модальности в японском языке. — В сб.: Японская
филология. М., 1968).
12*
179

достоверности мысли, сохраняют это свое значение в тех
случаях, когда логико-грамматический предикат выража¬
ется не сказуемым, а каким-либо другим членом пред¬
ложения. Например: Закрой, вероятно, окно; Закрой,
конечно, окно. Ср. также: Конечно, ты закрой окно
{Вероятно, ты закрой окно едва ли возможно).
3) Синкретичность форм их выражения. Так, формой
изъявительного наклонения глагола в определенных слу¬
чаях (при совпадении синтаксического и логико-грамма¬
тического членения предложения) даже в агглютинатив¬
ных языках выражается и субъективная, и объективная
модальность, а, кроме того, также и целевая установка
высказывания.
§ 5. Отрицание как языковая универсалия
и его роль в конституировании
структуры предложения и суждения
Большинство формальных языковых средств, маркирую¬
щих логико-грамматическое членение предложения, ис¬
пользуется только на этом уровне. Но некоторые из них,
как, например, порядок слов, функционируют на обоих
уровнях членения предложения. Это же следует сказать
и о различных формальноязыковых средствах, выражаю¬
щих отрицание, которым в последнее десятилетие в языко¬
знании стало уделяться серьезное внимание в связи с тем,
что они играют большую роль в конституировании струк¬
туры предложения.
Противопоставление утвердительных и отрицательных
предложений прослеживается во всех известных лингви¬
стам языках, хотя способы выражения отрицания и варь¬
ируются от языка к языку.
При этом отрицание играет значительную роль в кон¬
ституировании структуры предложения и па его логико¬
грамматическом и синтаксическом уровнях членения. На¬
личие или отсутствие отрицания в предложении опреде¬
ляет качество суждения, выражаемого предложением, —
в логике различие утвердительных и отрицательных суж¬
дений определяется как их формальное различие по ка¬
честву.
Вместе с тем отрицание оказывает влияние и на струк¬
туру выражаемой в предложении мысли. В частности,
отрицание используется в качестве одного из языковых
180

средств маркирования логического предиката как компо¬
нента субъектно-предикатной структуры мысли. Так, на¬
пример, в русском языке одно и то же по своему лексиче¬
скому и синтаксическому составу предложение Охотник
не приезжал домой вчера будет иметь различное логико¬
грамматическое членение в зависимости от того, к какому
члену предложения относится отрицательная частица не 86.
Ср.: 1) Охотник приезжал вчера не домой; 2) Охотник
приезжал домой не вчера; 3) Не охотник приезжал
домой вчера. В первом из приведенных предложений ло¬
гико-грамматическим предикатом становится обстоятель¬
ство места не домой, во втором — обстоятельство времени
не вчера, а в третьем — подлежащее не охотник благо¬
даря тому, что отрицательная частица не относится к ним.
При этом частица не играет различную роль в выделе¬
нии логико-грамматического предиката предложения
в зависимости от того, к какому члену предложения она
относится. Ее наличие при подлежащем, дополнении и
обстоятельстве является показателем того, что соответ¬
ствующий член предложения выступает в функции логико¬
грамматического предиката. По в качестве показателя
логико-грамматического предиката, когда он выражается
пе сказуемым, используются, как уже отмечалось выше,
и другие средства, в частности, логическое ударение, ча¬
стицы с выделительно-ограничительным значением, мо¬
дальные слова и др.
Поэтому возможны и такие случаи, когда при сказуе¬
мом есть отрицательная частица не, но логико-граммати¬
ческий предикат выражается не им, как это принято счи¬
тать87, а другим членом предложения, который в этом
своем качестве маркируется или выделительно-ограничи-
тельпой частицей, или модальным словом, или каким-
либо другим способом. Таким образом, в такого рода слу¬
чаях отрицательная частица не уже не является маркером
86 Иные способы выражения отрицания, характер выражаемых
ими значений и их роль в конституировании структуры пред¬
ложения и суждения могут быть предметом специального моно¬
графического исследования.
87 Так, еще Г. Пауль полагал, что «психологическим сказуемым
постоянно является также и та часть предложения, связь ко¬
торой с остальными частями отрицается с помощью особой час¬
тицы» (Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960, с. 341).
Это положение в ином терминологическом оформлении повторя¬
ется и в работах современных авторов, посвященных роли от¬
рицания в конституировании структуры предложения.
181

логико-грамматического предиката. Здесь, следовательно,
проявляется общая закономерность, состоящая в том, что
сказуемое (синтаксическая группа сказуемого) выступает
в функции логико-грамматического предиката только во
всех тех случаях, когда нет какого-либо специального по¬
казателя этого последнего при каком-либо другом члене
предложения. Это обусловлено тем, что в синтетическо-
флективном русском языке сказуемое как член предложе¬
ния чаще всего выражает логико-грамматический пре¬
дикат, является как бы его преимущественным пред¬
ставителем. Поэтому оно не нуждается в специальных
показателях этой своей функции — такие показатели не¬
обходимы для маркирования лишь других выступающих
в ней членов предложения, для которых она не является
специфической.
Так, например, в приведенном выше предложении
Охотник не приехал домой вчера логическим ударением
может быть выделено или подлежащее охотник, или об¬
стоятельство места домой, или обстоятельство времени
вчера и соответственно в функции логико-грамматического
предиката будут выступать они, а не сказуемое вместе
с относящимися к нему обстоятельствами, хотя при нем
и стоит отрицательная частица. Аналогичным образом
каждый из этих членов отрицательного предложения мо¬
жет быть выделен в качестве логико-грамматического
предиката посредством постановки при нем модальных
слов, выражающих различные субъективно-модальные
значения. Например: Вероятно, охотник не приезжал
домой вчера; Вероятно, домой охотник не приезжал
вчера; Вероятно, вчера охотник не приезжал домой.
Более того, наличие отрицательной частицы не при
каком-либо несказуемостном члене также еще не всегда
свидетельствует о том, что этот член предложения выра¬
жает логический предикат. Так, при наличии отрицатель¬
ной частицы не при каком-либо несказуемостпом члене
другой несказуемостный член тем не менее будет выра¬
жать логический предикат, если он выделяется логиче¬
ским ударением или к нему относится модальное слово
с субъективно-модальным значением, или выделительно¬
ограничительная частица. Ср.: Охотник не домой приезжал
вчера; Вероятно, вчера охотник не домой приезжал;
Только вчера охотник не домой приезжал.
Таким образом, в отличие от логического ударения,
модальных слов указанного типа и ограничительно-выде-
182

лительных частиц, функционирующих только на логико¬
грамматическом уровне членения предложения, отрица¬
тельная частица не в русском языке функционирует не
только на этом, но и на синтаксическом уровне членения
предложения.
Возникает вопрос, как должно характеризоваться ка¬
чество суждения, выражаемого предложением, с одной
стороны, в тех случаях, когда частица не функционирует
па синтаксическом уровне членения, а с другой стороны,
в тех случаях, когда она функционирует на логико-грамма¬
тическом уровне членения.
Если иметь в виду, что синтаксический уровень члене¬
ния предложения коррелирует со структурой суждения
как пропозициональной функции, а логико-грамматиче¬
ский уровень членения — с субъектно-предикатной струк¬
турой того же самого суждения, то вопрос может быть
поставлен иначе, а именно: определяется ли качество
суждения (т. е. является ли оно утвердительным или от¬
рицательным) по характеру его структуры на первом из
этих уровней или на втором? В формальной логике этот
вопрос в достаточно эксплицитной форме по существу не
только не рассматривался, но даже и не ставился.
Проанализируем с этой точки зрения следующую се¬
рию предложений: 1) Охотник не приезжал домой вчера;
S) Охотник не приезжал домой вчера; охотник
приезжал домой вчера; 4) Вероятно, охотник
не приезжал домой вчера; 5) Только охотник не при¬
езжал домой вчера.
Если иметь в виду субъектно-предикатную структуру
суждений, выражаемых этими предложениями, то она
в наиболее логически эксплицированной форме может
быть представлена, как это принято делать в логике, сле¬
дующими предложениями: 1) Охотник не есть приезжав¬
ший домой вчера; 2) Не приезжавший домой вчера есть
охотник; 3) Приезжавший домой вчера есть не охотник;
4) Не приезжавший домой вчера, вероятно, есть охотник;
5) Не приезжавший домой вчера есть только охотник.
Если квалифицировать суждение как утвердительное
или отрицательное, учитывая, что отрицание отно¬
сится или не относится к связке (мы отвлекаемся здесь
от того, является ли она самостоятельным членом сужде¬
ния или включается в предикат), то в качестве отрица¬
тельного может рассматриваться только то из них, кото¬
рое выражается предложением с глагольным сказуемым
183

в отрицательной форме, выступающим вместе с обстоя¬
тельством места и времени в качестве логико-грамматиче¬
ского предиката. Иначе говоря, отрицательным по своему
качеству будет только суждение (1), оба уровня струк¬
туры которого не расходятся, т. е. оно выражается пред¬
ложением, в котором логико-грамматический предикат
совпадает со сказуемым (синтаксической группой сказуе¬
мого). Остальные три суждения (2), (4), (5) будут утвер¬
дительными на уровне их субъектно-предикатной струк¬
туры, но отрицательными на уровне их структуры как
пропозициональной функции. Иначе говоря, если при на¬
личии отрицательной частицы не у глагольного сказуемого
подлежащее выделяется в качестве логико-грамматиче¬
ского предиката посредством логического ударения, мо¬
дального слова или выделительно-ограничительной ча¬
стицы только, то суждение, выражаемое соответствующим
предложением, несмотря на наличие в нем отрицания, на
уровне субъектно-предикатной структуры будет утвер¬
дительным.
Особое положение в этом отношении занимает сужде¬
ние (3). В выражающем его предложении частица не
переместилась в препозицию к подлежащему, которое
в силу этого стало выражать логико-грамматический пре¬
дикат. В результате, вместо исходного отрицательного
суждения (1), мы получили тот вид суждения, который
был впервые выделен И. Кантом и определялся им как
бесконечное суждение88.
Точку зрения И. Канта, согласно которой бесконечное
суждение есть особый вид суждений наряду с утверди¬
тельным и отрицательным, поддержал Г. Гегель. В клас¬
сификации суждений Гегеля, наряду с отрицательным и
утвердительным суждениями выделяется третий тип суж¬
дений, включающий в себя две разновидности: а) сужде¬
ние, в котором выражается пустое тождественное отно¬
шение: Лев есть лев и б) суждение, в котором выража¬
ется полнейшее несоответствие между субъектом и пре¬
дикатом: Дух не есть слон. Отличие отрицательного суж¬
дения типа Роза не красна от бесконечного типа Роза не
верблюд, по Г. Гегелю, состоит в том, что в первом «субъ¬
ект еще отнесен к предикату, который благодаря этому
оказывается относительно всеобщим и лишь определен¬
ность которого подвергается отрицанию („роза не
88 Кант И. Критика чистого разума. П., 1915, с. 71.
184

красна“ — подразумевает, что она все же обладает цве¬
том.во втором, который он именует также отрица¬
тельно-бесконечным суждением, между субъектом и пре¬
дикатом уже нет более никакого отношения89. Возражая
против мнения, согласно которому бесконечное суждение
есть некое искусственное образование, бессмысленный
курьез, а не реально существующая разновидность суж¬
дения как формы мысли, Гегель пишет: «Однако на са¬
мом деле мы должны рассматривать это бесконечное суж¬
дение не только как случайную форму субъективного
мышления; оно оказывается, наоборот, ближайшим диа¬
лектическим результатом предшествующих непосредст¬
венных суждений (положительного и просто-отрицатель¬
ного суждений), конечность и неистинность которых
в нем явно выступают наружу»90. Ф. Энгельс, отмечая
диалектический характер гегелевской классификации
суждений, также выделял среди них бесконечное сужде¬
ние 91.
Вопрос о выделении бесконечного суждения как осо¬
бого формального типа наряду с утвердительным и отри¬
цательным в последующей логической традиции не полу¬
чил общепризнанного решения. Большинство логиков
рассматривало его как разновидность отрицательных суж¬
дений. Следует, однако, отметить, что хотя в современ¬
ной формальной логике отрицательные и бесконечные
суждения не выделяются в самостоятельные формальные
типы, тем не менее среди отрицательных суждений раз¬
личают соответственно суждения с внешним и внутрен¬
ним отрицанием.
Языковые данные в известной мере могут служить
подтверждением правильности точки зрения Канта и Ге¬
геля. Во всяком случае во многих языках различие ме¬
жду отрицательным и бесконечным суждением может
быть выражено путем формального различия соответству¬
ющих предложений. Так, в русском языке, хотя при
именном сказуемом связка быть в настоящем времени
обычно опускается, возможны такие предложения, как
89 Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. I Наука
логики. М., 1974, с. 358; ср. также: Он же. Наука логики. Т. П.
Субъективная логика как учение о понятии. — В кн.: Гегель
Соч., М., 1939, т. VI, с. 79—81.
90 Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. I, с. 358.
91 Энгельс Ф. Диалектика природы. — В кн.: Маркс К., Энгельс Ф.
Соч., т. 20. М., 1961, с. 538.
185

Кит не есть рыба и Кит есть не-рыба, выражающие со¬
ответственно отрицательное и бесконечное суждения.
Вместе с тем в некоторых языках (абхазско-адыгских,
нивхском и др.) различие между этими двумя видами
суждений не находит формального языкового выражения.
Так, в нивхском языке двум русским предложениям Это
не есть человек и Это есть не-человек соответствует только
одно предложение 1гыд' н'ивх hadox q'ayd', в котором от¬
рицание выражено аналитически сочетанием инфинитив¬
ной формы глагола had' 'быть’ (-дох — суффикс да¬
тельно-направительного падежа) и отрицательного
глагола q^ayd'.
Что понятия типа не-рыба. не-человек и т. п. действи¬
тельно существуют и играют определенную роль в про¬
цессе человеческого познания и мышления, об этом сви¬
детельствуют и такого рода факты, что в языках с имен¬
ными классами существуют не только показатели «поло¬
жительных», но и «отрицательных» понятий. Так,
например, в абхазском языке есть особые морфологиче¬
ские показатели именных классов человека и не-человека.
Исследователями дагестанских языков установлено,
что в ряде из них, имена и прежде всего в форме мн.
числа, подразделяются только на два класса — человек
(личность) и не-человек (не-личность), в других — на
классы мужчин и не-мужчин, в который включаются не
только не-человек, т. е. предметы, животные и т. п., но и
женщины. Во многих языках (в русском, в некоторых
дагестанских и др.) выделяется также категория одушев¬
ленности—неодушевленности, в основе которой лежит
разделение всех объектов на одушевленные и неодушев¬
ленные.
Существенно при этом, что исторически во многих
дагестанских языках наблюдается развитие именных
классов от многочисленной системы (классы мужчин,
женщин, несколько классов неодушевленных предметов)
к двучленной системе человек (личность) и не-человек
(не-личность) или одушевленные—-неодушевленные пред¬
меты, т. е. объем «отрицательного» понятия как бы
расширяется 92.
В других языках (как, например, в нивхском), в ко¬
торых существуют несколько систем числительных (иногда
•а Хайдаков С. М. Принципы именной классификации в дагестанс¬
ких языках. М., 1980.
186

до 30), каждая из которых употребляется при счете объ¬
ектов определенного рода (длинных, плоских, круглых
предметов, людей, животных и т. п.), есть и такая сис¬
тема числительных, которая используется при счете всех
остальных объектов, у которых едва ли можно найти ка¬
кой-либо общий для всех них признак. Аналогичным обра¬
зом в языках (как например в китайском и других язы¬
ках Юго-Восточной Азии), где с числительными сочета¬
ются особые суффиксы-классификаторы, указывающие на
вид исчисляемых объектов, наряду с теми из них, кото¬
рые имеют достаточно определенное, «положительное»
значение, есть и такой, который представляет собой по¬
казатель объектов, не объединяемых каким-либо общим
для всех них признаком, если не считать таковым то, что
все они являются предметами или вещами. Таким обра¬
зом, в языковом мышлении носителей этих языков тоже
функционируют понятия типа не-человек, не-рыба и т. п.
Противники выделения бесконечного суждения как
его особой формальной разновидности, стоящей в одном
ряду с утвердительными и отрицательными суждениями,
указывают на то, что выражения типа не-рыба, не-чело-
век не обозначают каких-либо отдельных, самостоятель¬
ных понятий, так как каждое из такого рода понятий,
если признать их существование в человеческом мышле¬
нии, должпо было бы иметь неограниченный объем: не-
рыба обозначает все, кроме рыбы, не-человек обозначает
все, кроме человека и т. п.93 Следует прежде всего заме¬
тить, что этот аргумент основан на объемном понимании
суждений и соотношения его субъекта и предиката, а оно
пе имеет силы и по отношению ко многим типам утверди¬
тельных суждений. Так, когда утверждается Этот лист
зеленый, то у говорящего тоже нет в мысли понятия
о классе всех предметов, которые обладают зеленым цве¬
том. К тому же граница между «отрицательными» и «по¬
ложительными» понятиями не является абсолютной. Так,
в русском языке многие слова, включающие в свой состав
в качестве приставки то же самое не (нехороший, непри¬
ятель и т. п.), обозначают «положительные» понятия,
г. е. обладающие вполне определенным содержанием, и
имеют синонимы, не включающие в свой состав эту при¬
ставку (нехороший-плохой, неприятель-враг).
Историки русского языка отмечают, что отрицатель¬
93 Lotze II. System der Philosophic. Tl. 1. Leipzig, 1874, S. 61—62.
187

ная частица не и приставка не- имеют различное проис¬
хождение. А. О. Шахматов писал по этому поводу сле¬
дующее: «.. .при именных сказуемых возможно двоякое
понимание предложения — ив утвердительном, и в от¬
рицательном смысле: он не ловкий и он неловкий
(il riest pas adroit и il est maladroit)*, он мне не приятель
и он мне неприятель*, это зависит прежде всего от утраты
русским языком настоящего времени глагола быть и в по¬
ложительной, и в отрицательной форме; в этой послед¬
ней 3-е лицо единств. (нЪ, н^сть) нашло себе замести¬
теля в отрицании не: он не хорош восходит к онъ н%
хорошъ, с одной стороны, а с другой, — к онъ есть нехо-
рошъ. Точно так же заместителем 3-го лица единств. н%,
нЪсть в значении существует, находится явля¬
ется отрицание не: он не в городе — он нЪ в города»
Иначе говоря, по А. А. Шахматову, глагол быть в отри¬
цательной форме в 3-м л. ед. ч., с помощью которого об¬
разовывались отрицательные предложения, с некоторого
времени стал замещаться отрицательной частицей не;
вместе с тем в этот период в русском языке функциони¬
ровала и приставка не-, с которой по своей роли сближа¬
ется частица не в бесконечных суждениях (не-человек,
не-рыба и т. п.).
Возвращаясь к суждению (3), его можно квалифици¬
ровать в зависимости от того, признается или не призна¬
ется существование бесконечного суждения, или как бес¬
конечное, или как отрицательное на уровне его субъ¬
ектно-предикатной структуры; в то же время па уровне
его структуры как пропозициональной функции оно явля¬
ется утвердительным.
Выше уже отмечалось, что большинство специали¬
стов по формальной логике рассматривает этот тип суж¬
дений как разновидность отрицательных суждений. Нам
представляется, что проведенный выше анализ дает до¬
статочные основания для того, чтобы определять его как
утвердительное на уровне его структуры как пропози¬
циональной функции и как бесконечное па уровне его
субъектно-предикатной структуры.
Заметим, однако, что при решении такого рода вопро¬
сов необходимо учитывать характер тех «отрицательных»
понятий, которые выступают в функции предиката.
В частности, очевидно, что понятие типа не-он в силу
94 Шахматов А. А. Синтаксис русского языка. Л., 1941, с. 482.
188

специфики местоименной семантики соотносимого с ним
«положительного» понятия он имеет существенно иную
природу, чем «отрицательные» понятия типа не-верблюд,
не-охотник, и т. п., соотносимые с конкретными пред¬
метными понятиями верблюд, охотник и т. п. Этот вопрос
нуждается в специальном рассмотрении.
Анализ приведенных выше случаев функционирова¬
ния отрицания на двух уровнях членения предложения
и на соответствующих им уровнях структуры выражае¬
мого им суждения показывает, таким образом, что во¬
прос о качестве суждения не может быть решен одно¬
значно: суждение как пропозициональная функция мо¬
жет иметь иное качество, чем суждение как субъектно¬
предикатная структура, т. е. они могут не совпадать по
качеству, поскольку могут не совпадать предикативность
(предикативное отношение) и сказуемость (сказуемост¬
ное отношение). Представляется, что этот факт необхо¬
димо учитывать, когда в логике суждения классифици¬
руются по форме.
Аналогичным образом в языкознании при квалифи¬
кации предложений как утвердительных и отрицатель¬
ных также не учитывается, что отрицание функциони¬
рует на двух уровнях его членения. Так, в последней
академической грамматике русского языка95 различа¬
ются два вида отрицательных предложений с факульта¬
тивным отрицанием, т. е. предложений, в которых отри¬
цание может быть и может не быть, а именно общеотри-
цательпые предложения и частноотрицательпые предло¬
жения. К первым относятся предложения, в которых
отрицание находится «при сказуемом или главном члене,
выражающем предикативный признак». Это прежде всего
предложения типа Брат не ходил вчера в библиотеку.
Ко вторым причисляются предложения, в которых отри¬
цание относится к носителю признака или времени и
месту, но не отрицается само действие. Это прежде всего
предложения типа: 1) Не брат вчера ходил в библиотеку;
2) Брат ходил не вчера в библиотеку; 3) Брат ходил
вчера не в библиотеку. По мнению автора этого раздела
названного труда, предложения первого типа являются
общеотрицательными потому, что через отрица¬
ние предикативного признака отрицается и вся та ситуа¬
ция, о которой сообщается в предложении. В предложе-
®Б Русская грамматика. Т. II. Синтаксис. М., 1980.
189

ниях же второго типа «отрицание относится не к ситуа¬
ции в целом, а лишь к какой-то ее части, т. е. имеет
частный характер», почему эти предложения и опреде¬
ляются как частно-отрицательные96. Далее ав¬
тор раздела пишет, что «член предложения с частным
отрицанием, как правило, является ремой». Наконец,
отмечается, что при наличии противопоставления «част¬
ный характер может иметь отрицание и при сказуемом
(Он не ходил в библиотеку, а ездил)» и что в этом слу¬
чае глагольное сказуемое также «выполняет функцию
ремы»97. Как это следует из вышеприведенных выска¬
зываний, вопрос о роли отрицания в конституировании
структуры предложения решается здесь в рамках кон¬
цепции так называемого семантического синтаксиса, для
которой характерно прямолинейное соотнесение семанти¬
ческой структуры предложения со структурой той ситуа¬
ции, по поводу которой высказывается предложение. При
этом упускается из виду, что одна и та же ситуация
может быть по-разному отражена мыслью человека и
что даже одна и та же мысль может быть выражена
различными по своей структуре предложениями, хотя бы
и имеющими один и тот же лексический состав. Говоря
о роли отрицания в этой связи, прежде всего следует
заметить, что отрицание есть компонент мысли и выра¬
жающего ее предложения и потому неправомерно утвер¬
ждать, что если отрицание находится перед каким-либо
членом предложения, то отрицается обозначаемый им
компонент ситуации (или вся ситуация в целом). Так,
например, предложение Брат не ходил в библиотеку
вчера при выделении посредством логического ударения
слова вчера будет эквивалентно по выражаемой им мысли
предложению Не вчера брат ходил в библиотеку (Брат
ходил в библиотеку, но не вчера), хотя в первом из них
отрицание находится при глагольном сказуемом и, таким
образом, если следовать точке зрения автора, оно должно
рассматриваться как общеотрицательное, а во втором
отрицание находится при обстоятельстве времени и, сле¬
довательно, оно является частноотрицательным. Говоря
о ремовыделительной функции отрицания, автор этого
98 Ср. у О. Есперсена, который различает нексусное и специальное
отрицание (Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958,
с. 381-383).
97 Русская грамматика. Т. II, с. 408.
190

раздела академической грамматики не учитывает также,
что в данной функции в каждом языке используется
совокупность самых разнообразных средств, так что
в функции ремы (логико-грамматического предиката)
может выступать не тот член предложения, при котором
находится отрицание, а другой члеп предложения, мар¬
кируемый в этом качестве каким-либо иным предикато¬
выделительным языковым средством. Так, например,
в предложении Только он не вчера, а сегодня пришел
к нам в функции логико-грамматического предиката вы¬
ступает подлежащее он, маркером чего является выде¬
лительно-ограничительное слово только. Аналогичным об¬
разом, в предложении, приводимом автором раздела как
пример общеотрицательного предложения, поскольку ча¬
стица не находится перед входящим в состав сказуемого
служебным глаголом (Из всего экипажа только один
водитель не был ранен) на самом деле логико-граммати¬
ческим предикатом является группа подлежащего один
водитель, о чем свидетельствует наличие при нем того
же выделительно-ограничительного слова только.
Если учитывать, что отрицание может функциониро¬
вать на двух уровнях членения предложения — синтак¬
сическом и логико-грамматическом (актуальном), то ана¬
лизируемая в академической грамматике совокупность
фактов о роли отрицания в конституировании структуры
предложения получит иную трактовку. Так, из приведен¬
ных выше примеров только предложение Брат не ходил
вчера в библиотеку, определяемое в академической грам¬
матике как общеотрицательное, является отрицательным
как на уровне синтаксического, так и логико-граммати¬
ческого членения, поскольку оба этих его уровня члене¬
ния совпадают. Что же касается предложений (1), (2),
(3), то на уровне синтаксического членения и структуры
суждения как пропозициональной функции они являются
утвердительными. В самом деле, как уже отмечалось,
синтаксическое членение предложения коррелирует со
структурой суждения как пропозициональной функции,
а во всех трех предложениях предикат этого уровня
структуры суждения выражается сказуемым, при кото¬
ром нет отрицания. Если же соотносить структуру пред¬
ложения и выраженной им мысли с ситуацией, о которой
высказывается предложение, как это делает автор дан¬
ного раздела академической грамматики (а с ситуацией
коррелируют указанные уровни структуры суждения и
191

предложения, которые на этих уровнях являются утвер¬
дительными), то соответствующие предложения рассмат¬
ривать как частноотрицательные нет оснований. Что же
касается логико-грамматического (актуального) члене¬
ния предложения, то оно, как уже отмечалось, фиксирует
ход, направленность познавательного процесса, отражаю¬
щего ту или иную ситуацию, ввиду чего его субъектно¬
предикатная структура может выражаться различными
компонентами предложения, хотя бы оно и высказыва¬
лось по поводу одной и той же ситуации. Именно на
этом уровне членения предложения функционирует от¬
рицательная частица не в предложениях (1), (2), (3).
В этих предложениях синтаксическое и логико-грамма¬
тическое членения расходятся и отрицательная частица
не, маркируя в каждом из этих предложений логико¬
грамматический предикат, который не совпадает со ска¬
зуемым, находится перед соответствующим членом пред¬
ложения (не брат, не вчера, не в библиотеку).
Следует также отметить, что нельзя считать удач¬
ными и термины общеотрицательные и частно¬
отрицательные предложения. В логике под обще-
отрицательными суждениями имеют в виду такие суж¬
дения, в которых предикат отрицается в отношении всего
объема субъекта, т. е. они являются отрицательными по
качеству и общими по количеству (Все советские граж¬
дане не хотят войны; Ни один советский человек не хо¬
чет войны); частноотрицательными же являются сужде¬
ния, в которых предикат отрицается в отношении части
объема субъекта (Некоторые птицы не летают). Таким
образом, в академической грамматике эти же термины
при классификации предложений употребляются совсем
в другом значении, чем в логике. Это едва ли оправдано,
если учесть соотносительность терминов предложение
и суждение.
Выше было рассмотрено функционирование отрица¬
ния в повествовательных предложениях, выражающих
суждения в собственном смысле этого слова, или, как их
определяют некоторые логики, суждения-сообщения.
В вопросительных предложениях, выражающих сужде¬
ние-вопрос, в этом отношении отмечаются некоторые спе¬
цифические особенности. Так, в вопросительных предло¬
жениях, где логический предикат выражается сказуемым
(группой сказуемого), противопоставление между отри-
192

цанием и утверждением нейтрализуется98. Ср.: 1) Ты
пойдешь домой? 2) Ты не пойдешь домой? Примени¬
тельно к такого рода случаям положение, выдвигавшееся
в традиционной формальной логике, согласно которому
суждение-вопрос в отличие от суждения-сообщения не
содержит в себе утверждения или отрицания, кажется
оправданным. Однако оно оказывается ошибочным, если
иметь в виду случаи, когда логический предикат выра¬
жается не сказуемым, а каким-либо другим членом пред¬
ложения и в этом качестве маркируется, например, логи¬
ческим ударением или модальным словом со значением
той или иной степени достоверности или выделительно¬
ограничительным словом. Ср.: 1) Ты не пойдешь домой?
Ты пойдешь домой? 2) Только ты не пойдешь домой?
Только ты пойдешь домой? 3) Вероятно, ты не
пойдешь домой? Вероятно, ты пойдешь домой? В от¬
рицательном и утвердительном предложениях каждой
пары логический предикат выражается не сказуемым,
а подлежащим, которое маркируется логическим ударе¬
нием (1), выделительно-ограничительным словом только
(2), модальным словом вероятно со значением проблема¬
тичности (3). При этом в каждой из приведенных пар
отрицание функционирует только на уровне синтаксиче¬
ского членения предложения; на уровне же логико-грам¬
матического членения предложения, включающие отри¬
цательную частицу не, будут утвердительными, как и
предложения, не включающие ее. Таким образом, во всех
трех случаях первое предложение каждой пары противо¬
поставляется как отрицательное второму как утверди¬
тельному лишь на синтаксическом уровне их членения,
коррелирующему со структурой суждения-вопроса как
пропозициональной функции. Иначе говоря, здесь отме¬
чается то же явление, что и в аналогичных случаях
функционирования отрицания в повествовательных пред¬
ложениях, выражающих суждения-сообщения (см. выше).
Следовательно, отрицание при глагольном сказуемом
играет иную роль в вопросительных предложениях по
сравнению с повествовательными только в тех случаях,
98 Вместе с тем между этими предложениями существует и некото¬
рое различие. Так, вопросительное предложение, включающее
отрицательную частицу не, имеет оттенок вежливости, какового
не имеет вопросительное предложение без этой частицы.
13 в. 3. Панфилов
193

когда синтаксическое и логико-грамматическое членения
каждого из этих видов предложений совпадают.
Отрицательная частица не в вопросительных предло¬
жениях, как и в повествовательных, может относиться не
к глагольному сказуемому, а какому-либо другому члену
предложения. Благодаря этому соответствующий член
вопросительного предложения становится выразителем
логического предиката подобно тому, как это имеет ме¬
сто в аналогичных случаях в повествовательных предло¬
жениях. Примеры: 1) Домой пойдешь не ты? 2) Ты
не домой пойдешь?
Противопоставление между отрицанием и утвержде¬
нием в такого рода вопросительных предложениях как
и в случае, когда логический предикат выражается ска¬
зуемым (синтаксической группой сказуемого), также
снимается. Ср.: 1) Домой пойдешь не ты? Домой пой-
Ъешь ты? 2) Ты недомой пойдешь? Ты пойдешь до¬
мой?
Таким образом, если в соответствующих случаях в по¬
вествовательных предложениях, выражающих суждения-
сообщения, отрицательная частица не изменяет качество
этого последнего па уровне его субъектно-предикатной
структуры (см. выше), то в рассмотренных случаях
качество суждения-вопроса на уровне его субъектно-пре¬
дикатной структуры остается одним и тем же незави¬
симо от того, есть ли при логико-грамматическом преди¬
кате отрицательная частица не или ее нет.
Следует, одпако, отметить, что есть один тип сужде¬
ний-сообщений и выражающих их повествовательных
предложений, в которых противопоставление утвержде¬
ния и отрицания, как и в суждениях-вопросах и выра¬
жающих их вопросительных предложениях, хотя и
в меньшей степени, также снимается, что ранее, на¬
сколько мне известно, вообще не отмечалось ни в логике,
ни в языкознании. Это касается так называемых опре¬
деленных частноутвердительных и частноотрицательных
суждений. В логике было установлено", что слово неко¬
торые в суждениях типа Некоторые студенты этой группы
занимаются спортом может быть употреблено в смысле
«по крайней мере некоторые, а может быть, и все»,
а при логическом ударении на этом слове в смысле
•• Васильев И. А. О частных суждениях, о треугольнике противо¬
положностей, о законе исключенного третьего. Казань, 1910.
194

«только некоторые». Но если взять предложения Только
(=лишъ) некоторые студенты этой группы занимаются
спортом и Только ( = лишь) некоторые студенты этой
группы не занимаются спортом, то окажется, что их
противопоставление как утвердительного и отрицатель¬
ного в значительной степени снято и они выражают
весьма близкие по содержанию мысли и, следовательно,
нет оснований рассматривать выражаемые ими сужде¬
ния-сообщения как различающиеся друг от друга по
формальному признаку качества. В самом деле, предло¬
жение и выражаемое им суждение Только некоторые
студенты этой группы занимаются спортом имеет в каче¬
стве презумпции (пресуппозиции) предложение и выра¬
жаемое им суждение Некоторые студенты этой группы
не занимаются спортом; слово только в первом суждении
является формальным маркером этой пресуппозиции;
в свою очередь презумпцией предложения и выражаемого
им суждения Только некоторые студенты этой группы
не занимаются спортом будет суждение Некоторые сту¬
денты этой группы занимаются спортом, причем слово
только в первом суждении этой пары выполняет ту же
функцию в отношении ее второго суждения 10°. Анало¬
гичным образом обстоит дело с соответствующими логи¬
ческими кванторами и в других языках (einige в немец¬
ком, quelques во французском и т. д.).
В логике установлено, что отношение противоречия
существует между частноутвердительным (I) и общеот¬
рицательным (Е) суждением и между частноотрицатель¬
ным (0) и общеутвердительным (А). Но если брать
определенные частноутвердительные и частноотрицатель¬
ные суждения, то окажется, что с общеотрицательным
суждением (Е) в отношении противоречия будет нахо¬
диться не только частноутвердительное (I), но и частно¬
отрицательное (0) и, наоборот, с общеутвердительным
суждением (А) в этом отношении будет находиться не
только частноотрицательное (0), но и частноутвердитель¬
ное суждение (I). Так, например, в отношении противоре¬
чия к общеутвердительному суждению Все студенты за¬
нимаются спортом будет находиться не только опреде-
100 О презумпции (пресуппозиции) и средствах ее формального мар¬
кирования в предложении см., в частности: Ежова Г. В. О фор¬
мальном маркировании пресуппозиции в предложении.— В кн.:
Проблемы синтаксиса и структуры слова. М., 1979.
13*
195

ленное частноотрицательное суждение Только некоторые
студенты не занимаются спортом, ио и определенное
частноутвердительное суждение Только некоторые сту¬
денты занимаются спортом. Это последнее суждение, как
и второе, тоже несовместимо с первым и оба они не мо¬
гут быть одновременно истинными.
Приведенные примеры представляют интерес также
и в другом отношении. Выше уже отмечалось, что вы¬
делительно-ограничительные частицы типа только, лишь,
даже и т. п. являются одним из формально-языковых
средств маркирования логического предиката. Возникает
вопрос, выполняет ли эту функцию слово только, когда
оно относится к логическому квантору некоторые. При
его положительном решении в качестве логико-грамма¬
тического предиката должен был бы рассматриваться
компонент только некоторые студенты этой группы,
а логико-грамматического субъекта — группа сказуемого
занимаются спортом. В таком случае суждение Только
некоторые студенты этой группы занимаются спортом
не было бы основания квалифицировать как частное, по¬
скольку частными суждениями являются те, в которых
содержание предиката относится лишь к части объема
субъекта. Решение этого вопроса затрудняется тем, что
слово только или его эквивалент лишь в указанных слу¬
чаях непосредственно относятся к логическому квантору,
но не слову, участвующему в выражении конкретного
содержания суждения.
Что касается побудительных предложений, то следует
отметить, что в отличие от вопросительных функция от¬
рицательной частицы не в них таких существенных из¬
менений не претерпевает, т. е. остается в своей основе
той же, что и в повествовательных предложениях.
Итак, отрицание, как это показано на примере функ¬
ционирования частицы не в русском языке, играет суще¬
ственную роль в конституировании структуры предложе¬
ния как языковой единицы и суждения (логемы) как
формы мысли. Как и некоторые другие формально-язы¬
ковые средства, оно функционирует и на синтаксическом,
и на логико-грамматическом уровне членения предложе¬
ния и на соответствующих им уровнях структуры суж¬
дения (логемы) — его структуры как пропозициональной
функции и его же субъектно-предикатной структуры.
В силу этого вопрос о том, является ли предложение и
суждение-сообщение утвердительным или отрицательным,
196

т. е. вопрос о его качестве, может быть решен только
с учетом этого обстоятельства: отрицательным является
лишь то предложение и выражаемое им суждение-сооб¬
щение, в котором соответственно оба уровня членения и
оба уровня структуры не расходятся, т. е. когда преди¬
каты обоих уровней структуры суждения выражаются
сказуемым (его синтаксической группой) с отрицатель¬
ной частицей не. В этих случаях отрицательная частица
не функционирует на обоих уровнях членения предло¬
жения и структуры выражаемого им суждения (Охотник
вчера не приезжал домой).
В тех же случаях, когда указанные уровни членения
предложения и структуры им выражаемого суждения
расходятся, т. е. когда предикаты каждого из уровней
структуры суждения выражаются различными членами
предложения (п- местный предикат глагольным сказуе¬
мым, а предикат субъектно-предикатной структуры —
каким-либо другим членом предложения), предложение
при наличии в нем отрицательной частицы не будет от¬
рицательным па уровне его синтаксического членения и
утвердительным или бесконечным па уровне его логико¬
грамматического членения.
Отрицательная частица не выполняет неодинаковые
функции в различных видах коммуникации, т. е. в пред¬
ложениях-сообщениях, предложениях-вопросах и пред¬
ложениях-побуждениях. Так, в предложениях-вопросах,
в которых логический предикат маркируется отрица¬
тельной частицей не, противопоставление между такого
рода отрицательным предложением и соответствующим
утвердительным нейтрализуется (ср.: Он приезжал
не домой ? Он приезжал домой ?). В отличие от этого
в предложениях-сообщениях противопоставление между
утверждением и отрицанием в известной мере снимается
только в тех из них, которые выражают определенные
частные суждения (ср.: Только ( = лишь) некоторые сту¬
денты этой группы занимаются спортом и Только ( = лишь)
некоторые студенты этой группы не занимаются спор¬
том). В предложениях-побуждениях отрицательная ча¬
стица не выполняет ту же функцию в конституировании
качества выражаемой мысли (отрицательность в проти¬
воположность утвердительности), как и в предложениях-
сообщениях.
Наряду с указанной функцией отрицательная частица
не используется также как показатель логического пре¬
197

диката субъектно-предикатной структуры, выражаемой
предложением мысли: она маркирует в этом качестве
глагольное сказуемое (его синтаксическую группу), если
нет какого-либо другого показателя логического преди¬
ката при ином члене предложения; она маркирует в этом
качестве любой несказуемостный член предложения, если
нет какого-либо специально используемого для этого по¬
казателя логического предиката при другом несказуемост¬
ном члене предложения (ср.: Охотник вчера не при¬
езжал домой; Вчера охотник не домой приезжал]
Вероятно, вчера охотник не приезжал домой; Ве¬
роятно вчера, охотник не домой приезжал).

Глава четвертая
КАТЕГОРИЯ КАЧЕСТВА
В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ
§ 1. Категория качества
как категория мышления
Под категориями мышления, или логическими кате¬
гориями имеются в виду «наиболее общие, основные по¬
нятия и существенные определения объекта познания]
они выражают универсальные, высшие формы обобщения
бытия и познания»1. К числу логических категорий от¬
носятся категории материи; качества, количества и меры;
пространства и времени; сущности и явления; формы и со¬
держания; причины и следствия; необходимости и слу¬
чайности; всеобщности, особенности и единичности; аб¬
страктного и конкретного; логического и исторического;
системы и структуры и нек. др. По определению В. И. Ле¬
нина, категории мышления представляют собой «ступеньки
выделения, т. е. познания мира, узловые пункты в сети,
помогающие познавать ее (природу. — В. П.) и овладе¬
вать ею»2.
Вся познавательная деятельность человека, направ¬
ленная на объективную действительность, так же как и ее
результаты, осуществляется в форме логических кате¬
горий. Логические категории, будучи отражением основ¬
ных закономерностей объективной действительности, об¬
наруживают тесную взаимосвязь друг с другом, что яв¬
ляется отражением взаимосвязи всех явлений объектив¬
ной действительности.
Степень взаимосвязанности этих категорий различна,
в связи с чем логические категории группируются
в «гнезда», в которые объединяются наиболее тесно свя¬
занные друг с другом категории. Такие «гнезда», например,
образуют категории: вещь — свойство — отношение (см.
1 Спиркин А. Г. Происхождение сознания. М., 1960, с. 329.
2 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 85.
199

выше, гл. II, § 2); качество — количество — мера; про¬
странство — время и др.
В частности, говоря об отношении категорий качества
и количества, Ф. Энгельс отмечал: «. . .количество и ка¬
чество соответствуют . . . друг другу взаимно и обоюдо¬
сторонне»3.
Категории мышления современного человека есть про¬
дукт длительного исторического развития. По мере
углубления познания человеком объективной действитель¬
ности изменяется не только их содержание, но возникают
и новые категории. «Если все развивается, — писал
В. И. Ленин, — ... то относится ли сие к самым общим по¬
нятиям и категориям мышления? Если нет, значит, мыш¬
ление не связано с бытием. Если да, значит, есть диалек¬
тика понятий и диалектика познания, имеющая объек¬
тивное значение»4.
Ступени, этапы в развитии категорий мышления пред¬
ставляют собой ступени, этапы в познании человеком
объективной действительности.
Таким образом, логические категории «есть итог
и вместе с тем орудие познавательной деятельности че¬
ловека»6.
Исследование истории развития человеческого по¬
знания и, в частности, категорий мышления представляет
собой одну из важнейших задач марксистско-ленинской
философии, ее теории познания и диалектики. «История
мысли с точки зрения развития и применения общих
понятий и категорий логики — voila се qu’il faut (вот,
что нужно!)»6. При этом В. И. Ленин указывал, что ис¬
тория языка наряду с историей отдельных наук, ум¬
ственного развития ребенка и животных составляет те
области, «из коих должна сложиться теория познания
и диалектика»7.
И исторически, т. е. с точки зрения последователь¬
ности их становления и развития, и логически, т. е. с точки
зрения последовательности их применения в процессе
познания современного человека, между категориями
мышления существует определенная зависимость. Так,
3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 385.
4 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 229.
б Борисов В. Н. Уровни логического процесса и основные направ¬
ления пх исследования. Новосибирск, 1967, с. 172.
6 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 159.
Там же, с. 314.
200

В. И. Ленин писал: «Сначала мелькают впечатления,
затем выделяется нечто, — потом развиваются понятия
качества (определения вещи или явления) и коли¬
чества. Затем изучение и размышление направляют
мысль к познанию тождества — различия — основы — сущ¬
ности versus явления, — причинности etc. Все эти мо¬
менты (шаги, ступени, процессы) познания направляются
от субъекта к объекту, проверяясь практикой и приходя
через эту проверку к истине (=абсолютной идее)»8.
Иначе говоря, категория качества, предшествуя ка¬
тегории количества, по началу своего формирования
в процессе исторического развития мышления человека,
вместе с тем выступает и как начальный этап познава¬
тельной деятельности человека, направленной на ка¬
кой-либо предмет или явление объективной действитель¬
ности. В самом деле, познание может быть направлено
на количественную определенность каких-либо объектов
только после того, как они выделены из окружающей дей¬
ствительности как качественно определенные. «Для опе¬
рирования категорией количества необходимо распола¬
гать категорией качества, хотя реально не существует
качества без количества, и наоборот»9. В процессе уста¬
новления количественной определенности этих объектов
мышление в дальнейшем отвлекается от их качествен¬
ной определенности, рассматривая их как качественно
однородные объекты. Однако предварительным условием
выделения их как объектов, подлежащих определению
с количественной стороны, является их выделение как
отдельных предметов, имеющих свои границы, а это воз¬
можно только при условии установления их качествен¬
ной определенности.
Из существующих определений категории качества
представляется наиболее адекватным следующее: «Ка¬
чество — это определенность объекта, составляющая внут¬
реннее основание всех его изменений. Качество есть то,
благодаря чему предмет на протяжении какого-то вре¬
мени является тождественным самому себе предметом,
в той или иной степени отличным от других предметов
и с коренным изменением чего он перестает быть тако¬
8 Там же, с. 301.
• Спиркин А. Г. Указ, соч., с. 331. См. также: Ефимов В. И. Опре¬
деление качества и количества как системы дефиниций. Ростов
н/Д., 1973, с. 9.
201

вым — становится другим предметом»10. В приведенном
определении фиксируются две существенные черты ка¬
чественной определенности: 1) будучи качественно опре¬
деленным, один предмет отличается от других предметов,
благодаря чему предметы отграничиваются друг от друга
и между ними существует отношение различия и; 2) будучи
качественно определенным, тот или иной предмет сохра¬
няет тождество с самим собой и при некоторых претер¬
певаемых им изменениях; различие предмета на различ¬
ных этапах его развития фиксируется в познании только
благодаря тому, что на каждом из них он является ка¬
чественно определенным. Понимаемая таким образом ка¬
чественная определенность предмета составляет онтоло¬
гическое основание формально-логического закона тож¬
дества 12.
Дискуссионным продолжает оставаться вопрос о со¬
отношении категорий качество и свойство. Как уже ука¬
зывалось, эти категории входят в различные «гнезда»
категорий: если категория качество объединяется с ка¬
тегориями количество и мера, то категория свойство —
с категориями вещь и отношение. Однако между катего¬
риями качество и свойство также существует тесная вза¬
имосвязь. Рассматриваемая как один из членов своей
подсистемы («гнезда») категорий, категория свойство
обычно определяется через два других члена этой под¬
системы. Так, Гегель определял свойства вещи как
«. . .ее определенные соотношения с другим; свойство
имеется лишь как некоторый способ отношения друг
к другу»13. Этот аспект категории свойство обычно учи¬
тывается и во всех тех ее определениях, которые даются
10 Спиркин А. Г. Указ, соч., с. 340.
11 Некоторыми авторами при определении категории качества учи¬
тывается только эта первая черта. Так, например, И. С. Тимо¬
феев определяет эту категорию следующим образом: «Качество
в методологическом плане есть определенность предмета позна¬
ния, устанавливаемая в отношениях тождества и различия с дру¬
гими предметами, при целостном рассмотрении признаков»
(Тимофеев И. С. Методологическое значение категорий «каче¬
ство» и «количество». М., 1972, с. 18).
12 Панфилов В. 3. Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971,
с. 86—87. Тесная связь существует и между другими категориями
мышления, с одной стороны, и логическими формами и законами
мышления, с другой. Она была выявлена прежде всего в рабо¬
тах Канта и Гегеля, а затем и в последующей философской тра¬
диции (см.: Борисов В. Н. Указ, соч., с. 174—181).
13 Гегель. Соч., т. V, М., 1937, с. 581.
202

в марксистских работах, посвященных категориям мыш¬
ления 14. Вместе с тем тот же Гегель рассматривал свой¬
ство и как рефлектированное качество1Б. Определение
категории свойство через категорию качество и обратно
получило широкое распространение и в работах по марк¬
систско-ленинской философии. Так, например, по мне¬
нию С. Г. Шляхтенко, «свойство определяется как выра¬
жение данного качества в отношении к другим качест¬
вам»16. Нередко качество понимается как единство свойств
(или существенных свойств) вещи. Как справедливо от¬
мечает И. С. Тимофеев, при таком понимании категории
свойство она включается в подсистему категорий ка¬
чество — количество — мера, а это нарушает тот прин¬
цип классификации категорий, согласно которому она
относится к подсистеме вещь — свойство — отношение 17.
Выход из этих трудностей некоторые авторы видят в том,
чтобы рассматривать качество предмета как основу су¬
ществования его свойств, но не совокупность этих
свойств 18.
Таким образом, проблема соотношения категорий ка¬
чество и свойство в том, что касается их взаимоотношения
и того места, которое они занимают в системе категорий
мышления, продолжает оставаться спорной и требует
дальнейших исследований. При всем этом не вызывает,
однако, сомнения тот факт, что познание качественной
определенности предмета совершается лишь в процессе
выявления отношений данного предмета к другим пред¬
метам окружающей человека действительности и что исто¬
рически человек постигал то или иное качество посред¬
ством сравнения одного предмета с другим, о чем, в част¬
ности, убедительно свидетельствуют языковые данные об
историческом развитии названий конкретных качеств.
14 См., например: Философская энциклопедия, т. 4. М., 1967,
с. 569; Ильин В. В. Онтологические и гносеологические функции
категорий качества и количества. М., 1972, с. 11—12; Ефи¬
мов В. И. Указ, соч., с. 27 и др. работы.
15 Гегель. Соч., т. V, с. 582.
16 Шляхтенко С. Г. Категории качества и количества. Л., 1968,
с. 24.
17 Тимофеев И. С. Указ, соч., с. 61—62.
18 Ефимов В, И, Указ, соч., с. 25.
203

§ 2. Способы выражения категории качества
в языке
Качественная характеристика предмета или действия, или
состояния в той или иной форме получает выражение
во всех языках. Во многих языках качественные признаки
предметов выражаются посредством значительного слоя
лексики, составляющего особый грамматический разряд
слов — часть речи прилагательное, а качественные при¬
знаки действия или состояния — посредством особого
лексико-грамматического разряда другой части речи —
наречий, а именно, качественных наречий. Типичными
представителями такого рода языков являются, например,
индоевропейские языки. Прилагательные и качествен¬
ные наречия выделяются также и в других генетических
группировках языков — в тюркских, тунгусо-маньчжур¬
ских, финно-угорских, некоторых палеоазиатских и др.
Однако по своему составу, по своим грамматическим свой¬
ствам и тому месту, которое они занимают в системе час¬
тей речи, эти грамматические разряды слов в различных
языках не представляют собой чего-то однородного. Так,
например, в русском языке часть речи прилагательное
составляют: 1) качественные прилагательные, обозна¬
чающие качество предмета, могущее проявляться с раз¬
личной степенью интенсивности (типа желтый, высокий
и т. п.); 2) относительные (включая притяжательные)
прилагательные, обозначающие свойства предмета че¬
рез его отношение к другому предмету или действию
(ср.: медный, деревянный', волчий, отцов', висячий, ото¬
пительный). С некоторыми изменениями та же картина
наблюдается и во многих других индоевропейских язы¬
ках. В отличие от этого в тюркских языках лексико-грам¬
матический разряд относительных прилагательных не
получил сколько-нибудь значительного развития: в этих
языках совсем нет притяжательных прилагательных и есть
лишь небольшое количество относительных. Вместо этого
свойство предмета по принадлежности и, в большинстве
случаев, его свойство по отношению к другому предмету
в тюркских языках выражается существительным, вы¬
ступающим в функции определения к другому сущест¬
вительному в так называемой изафетной конструкции
204

типа башкирской тимер юл 'железная дорога’, букв.:
'железо дорога’19.
Иной в сравниваемых языках оказывается и грамма¬
тическая характеристика общих для них качественных
прилагательных. Если в русском языке качественные
(как и относительные) прилагательные в порядке согла¬
совательной функции с определяемым существительным
получают грамматические показатели рода, числа и па¬
дежа, то в тюркских языках качественные прилагатель¬
ные, сочетаясь с определяемыми ими существительными
по способу примыкания (а не согласования, как в рус¬
ском языке), не получают показателей падежа и числа,
которые свойственны существительному как части речи.
Вместе с тем в тюркских языках оказываются более раз¬
виты, чем в русском языке, те формы качественных при¬
лагательных, которые выражают количественную харак¬
теристику интенсивности выражаемых ими признаков.
Если в русском языке различаются формы трех степеней
сравнения — положительная, сравнительная и превос¬
ходная, то в тюркских языках наряду с ними существуют
формы интенсива, которые «выражают наличие усилен¬
ного свойства или качества в том или ином предмете,
без сравнения данного предмета с другим, имеющим то же
самое качество и свойство»20. Характерно при этом,
что одним из способов выражения интенсивности ка¬
чества, т. е. наличия его в большой мере, является удвое¬
ние прилагательного, что находит аналогии в использо¬
вании способа удвоения существительных для выражения
множественного числа (см. ниже, гл. V, § 15).
При всех возможных различиях прилагательных от
существительных в таких языках, как индоевропейские,
тюркские и других прилагательное обнаруживает в них
близость к существительному и другим именным частям
речи, а не к глаголу. Во многих других языках, однако, слова
со значением качества занимают совсем иное положение
в системе частей речи, чем в вышеуказанных. Так, в ряде
языков Юго-Восточной Азии слова, обозначающие ка¬
чественные признаки, по своим грамматическим свой¬
ствам тяготеют не к именам, а к глаголам. В индонезий¬
19 Исхаков Ф. Т. Имя прилагательное. — В кн.: Исследования по
сравнительной грамматике тюркских языков, ч. II. Морфоло¬
гия. М., 1956, с. 155—156; Дмитриев Н. К. Грамматика баш¬
кирского языка. М.—Л., 1948, с. 79—80.
10 Исхаков Ф. Т. Указ, соч., с. 165.
205

ском языке специалистами среди полнозначных слов вы¬
деляются существительные и предикативы, а последние
состоят из трех подклассов: переходные и непереходные
глаголы и прилагательные. При этом между существи¬
тельными и предикативами устанавливается различие
по их синтаксической функции и сочетаемости с отрица¬
тельным и служебным словами, а также по их лексическому
значению 21.
На типологически аналогичных основаниях в кхмер¬
ском языке выделяются те же два больших класса зна¬
менательных слов — имена и предикативы. Последние
в свою очередь подразделяются на глаголы, модальные
глаголы, качественные глаголы и прилагательные. При
этом, поскольку прилагательные в отличие от остальных
разрядов предикативов характеризуются как отсутствием
некоторых собственно глагольных грамматических зна¬
чений (завершенного вида, будущего времени), а также
некоторых форм и конструкций (инфинитива, пассивной
конструкции), так и своими специфическими чертами (они
могут в отличие от глаголов удваиваться), они рассматри¬
ваются внутри этого класса как особая часть речи22.
На субстантивы и предикативы подразделяются неслу¬
жебные слова в языке чжуан. В последние наряду с гла¬
голами и местопредикативами также включаются при¬
лагательные 23.
Большую близость к глаголу, а не к имени обнаружи¬
вают слова со значением качества также в таких языках,
как китайский, корейский, японский, тайский, вьет¬
намский и качинский. Специалисты по этим языкам или
включают слова с качественными значениями в состав
глагола как части речи, или, выделяя их в отдельную
часть речи прилагательное, объединяют с глаголами в бо¬
лее широкий класс знаменательных слов-предикативов 24.
11 Алиева Н. Ф., Аракин В. Д., Оглоблин А. К., Сирк Ю. X. Грам¬
матика индонезийского языка. М., 1972, с. 108—109.
22 Горгониев Ю. А. Грамматика кхмерского языка. М., 1966,
с. 111 — 113.
23 Москалев А. А. Грамматика языка чжуан. М., 1971, с. 102—107.
24 Драгунов А. А. Исследования по грамматике современного ки¬
тайского языка. М.—Л., 1952, с. 10—И, 159—160: Мазур Ю. Н.
Корейский язык. М., 1960, с. 60—61; Мальков Ф. В. Сходство
и различия предикативных прилагательных и глаголов в корей¬
ском языке. — В кн.: Корейский язык. М., 1961, с. 149—181;
Киэда М. Грамматика японского языка. М., 1958, т. I, с. 129—132;
235—267; Морев Л, Н. Об объеме категории глагола в тайском
206

Если в большинстве из указанных языков, характе¬
ризующихся незначительным развитием синтетических
средств, слова с качественным значением сближаются
с глаголами прежде всего на основе общности синтакси¬
ческой роли (самостоятельное функционирование в ка¬
честве предиката без участия связки) и сочетаемостных
свойств, то в нивхском языке, в котором синтетические
средства выражения грамматических значений весьма
развиты, слова, соответствующие русским качественным
прилагательным, сближаются с глаголами по своим морфо¬
логическим категориям, что и дало основание рассматри¬
вать их не как особую часть речи, а как один из лексико¬
грамматических разрядов глаголов — качественные гла¬
голы 2б. Так, в нивхском языке качественные глаголы,
как и собственно глаголы (некачественные), характери¬
зуются такими глагольными категориями, как залог,
вид, время, наклонение и имеют ту же самую систему
форм (финитные, причастную, деепричастные и инфини¬
тивную). Общими у качественных и некачественных гла¬
голов являются также формы выражения количественной
модификации действия и выделительная форма. Вместе
с тем внутри глагола как части речи качественные гла¬
голы выделяются в особый лексико-грамматический раз¬
ряд, так как характеризующие их глагольные категории
и формы имеют некоторые специфические черты по сравне¬
нию с таковыми же у некачественных глаголов в том, что
касается соответствующих грамматических значений и спо¬
собов их выражения 26. В частности, некоторым глаголь¬
ным категориям качественных глаголов свойственна
своего рода «дефективность», выражающаяся в том, что
отдельные частные значения этих грамматических кате¬
горий и способы их выражения возможны только у не¬
качественных глаголов — это касается категории накло¬
нения и вида27. Некоторые отличия между качествен¬
ными и некачественными глаголами отмечаются также
языке. — В кн.: Языки Китая и Юго-Восточной Азии. М., 1963»
с. 34—42; Станкевич Н. В. О границах категории прилагатель¬
ного во вьетнамском языке. — Учен. зап. ЛГУ, № 305, 1961,
вып. 2, с. 43—49; Пузицкий Е. В. Качпнский язык. М., 1968,
с. 82-83.
2Б Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 2. М.—Л., 1965,
с. 11.
ав Там же, с. 11, 64—89.
27 О тайна Г. А. Слова со значением качества в нивхском языке. —
ВЯ, 1976, № 3, с. 112-116.
207

и в области словообразования. При наличии указанных
различий между этими двумя лексико-грамматическими
группировками глаголов в области морфологии общими
для них являются общеграмматическое значение действия
и синтаксические функции. Итак, нивхские слова, обо¬
значающие качества и соответствующие русским качест¬
венным прилагательным типа красный, большой, длин¬
ный ит. п., будучи глаголами, обозначают качественные
признаки как действия, как процесс, протекающий во
времени. Иначе говоря, в нивхском языке слова типа
пасулад', пилд\ кылд' и т. п. соответственно означают
'быть красным’, 'быть большим’, 'быть длинным’ и т. п.
Такого же рода глаголы, обозначающие качественные
признаки, обнаруживаются и в некоторых других язы¬
ках СССР. Так, например, в одном из самодийских язы¬
ков — ненецком выделяются следующие качественные
глаголы: няръя(сь) 'быть красным’, париде(сь) 'быть чер¬
ным’, нгамняла (сь) 'быть вкусным’, мэбецъ 'быть могу¬
чим’, ныхыць 'быть сильным’, сядоць 'быть красивым’,
мерець 'быть быстрым’ и т. п.28 Mutatis mutandis это же
может быть сказано и о значениях соответствующего
разряда слова в тех языках Юго-Восточной Азии, в ко¬
торых они также в той или иной степени больше тяготеют
к словам, обозначающим действия, чем к словам, именую¬
щим предметы.
Таким образом, в современных языках, слова, обозна¬
чающие качественные признаки предметов, в системе ча¬
стей речи занимают различное положение: в одних языках
(индоевропейские, тюркские и др.) они характеризуются
именными чертами, в других (многие языки Юго-Восточ¬
ной Азии, нивхский и др.) — по своим грамматическим
свойствам они тяготеют не к имени, а к глаголу. Сте¬
пень их близости к имени или глаголу в указанных язы¬
ках оказывается также различной (ср., с одной стороны,
индоевропейские и тюркские языки, а с другой стороны,
нивхский и те языки Юго-Восточной Азии, в которых
прилагательные и глаголы объединяются в более широкий
разряд предикативов). Это позволяет говорить о наличии
двух основных тенденций в развитии слов с качественным
значением: в одном случае они сближаются со словами,
обозначающими предметы, в другом — со словами, име-
18 Терещенко Н. М. Материалы и исследования по языку ненцев.
М.-Л., 1956, с. 174—175.
208

нующими действия. Очевидно, что возможность разви¬
тия этого разряда слов в том или другом направлении ко¬
ренится в самой природе их лексических значений.
Л. П. Якубинский, основываясь на исследовании исто¬
рии развития этого разряда слов в древнерусском языке,
отметил эту двойственную природу слов, обозначающих
качественные признаки. Он писал: «Качественные прила¬
гательные обозначают такой признак или свойство пред¬
мета который можно условно назвать подвижным при¬
знаком или свойством, в том смысле, что признак или
свойство, обозначаемое качественными прилагательными,
может содержаться в предмете в большей или меньшей
степени, может возникать в нем или исчезать в известной
постепенности; в связи с этим именно стоит наличие сте¬
пеней сравнения у качественных прилагательных (отно¬
сительные их не имеют), а также соотнесенность их с гла¬
голами; ср. красный—краснее, краснеть*, белый-белее,
белеть*, добрый—добрее, добреть и т. п.; при относитель¬
ных прилагательных соотнесения с глаголами нет; гла¬
голы вроде каменеть, деревенеть стоят при прилагатель¬
ных относительных, употребляемых в значении качест¬
венных. . . В связи с этим следует особенно подчеркнуть
соотнесенность качественных прилагательных с катего¬
рией времени: стол (есть) красный — это подлинное
настоящее время, так как рядом с ним может стоять про¬
шедшее — стол был красным. . . (но полинял, постепенно
потерял свой признак красноты) и будущее — стол бу¬
дет красным (когда я его покрашу)»29. И далее: «Качествен¬
ное прилагательное бесспорно связано многими нитями
с предикатом-сказуемым и одной из его категорий —
категорией времени; с предикатом связывают
качественные прилагательные признаки, объединяющие
его с глаголом, этим предикатом по преимуществу, ти¬
пичным для славянских языков предикатом»30.
Эта близость слов, обозначающих качественные при¬
знаки и действия (или состояния), наглядно проявляется,
в частности, в том, что в нивхском языке есть немало таких
глаголов, которые обозначают и качество, и соответствую¬
щее действие, а также качество и состояние. Так, напри¬
мер, в нивхском языке к первой группе глаголов отно¬
29 Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953,
с. 218.
30 Там же, с. 219.
44 В. 3. Панфилов
209

сятся уанад' 'быть белым’ и 'побелеть’; кэгград' 'быть ве¬
селым и 'веселиться’; полмд' 'быть слепым’ и 'ослепнуть’;
у мд1 'быть злым’ и 'злиться, сердиться’; q'opd' 'быть бо¬
гатым’ и 'разбогатеть’; нууид' 'быть первым’ и 'опере¬
жать’, 'идти впереди’; чолад' 'быть бедным’ и 'обеднеть’;
huuMd' 'быть старым’ и 'постареть’; т'эзд' 'быть слабым’
и 'ослабнуть’; чомсомуд' 'быть молчаливым’ и 'молчать’
и целый ряд других.
Ко второй группе глаголов относятся: вуквукуд’ 'быть
темным’ и 'темно’; кууыд' 'быть просторным’ и 'просторно’;
отайд' 'быть тесным’ и 'тесно’; тыкт' 'быть теплым’
и 'тепло’; т^ыд' 'быть далеким’ и 'далеко’; Ьон'цад'
'быть просторным’ и 'просторно’; лэщд’ 'быть скользким’
и 'скользко’ и нек. др.
Наконец в нивхском языке есть группа глаголов, ко¬
торые совмещают лексические значения качества, дей¬
ствия и состояния, например: к^унуд' означает 'быть свет¬
лым’, 'рассветать’, 'светиться’, 'светло’; /гыд' — 'быть
темным’, 'темнеть’, 'темно’.
Вместе с тем следует отметить, что некоторые из таких
глаголов имеют общие основы и с существительными
(например, слово к* у ну д’ имеет общую основу со словом
к^уну 'рассвет’, 'утренняя заря’) и что в нивхском языке
вообще выделяется значительный слой существительных
и глаголов, находящихся друг к другу в отношении кон¬
версии 31. Этим самым обнаруживается, что качественные
и некачественные глаголы имеют определенные связи
также и с именами. Что касается способов выражения
свойств предмета по его отношению к другому предмету,
то здесь в нивхском языке на первый план выступает имя
существительное. В нивхском языке совсем нет относи¬
тельных прилагательных (исключая притяжательные).
В соответствующих случаях употребляется имя существи¬
тельное в абсолютном падеже, выступающее в синтакси¬
ческой функции определения, например: выт' ху 'железная
стрела’, букв.: 'железо стрела’; ытыкрыф 'отцовский дом’,
букв.: 'отец дом’ и т. п. Выступая в функции определения,
имя существительное не становится прилагательным и, со¬
храняя свое общеграмматическое значение предметности,
в свою очередь может получать определения, например:
31 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1. М.—Л.,
1962, с. 69—71.
210

н'ыт ытык рыф 'нашего отца дом’, букв.: 'мы отец дом’32.
В этом отношении нивхский язык сближается с тюркскими,
в которых к именам относятся также и слова, обозначаю¬
щие качественные признаки.
В нивхском языке отсутствие относительных прилага¬
тельных восполняется словообразовательными средствами,
когда названия тех или иных свойств образуются путем
словосложения двух компонентов, одним из которых яв¬
ляется существительное, для которого это свойства наи¬
более характерно, а в качестве второго выступают гла¬
голы со значениями 'быть похожими на что-либо’, 'быть
многочисленным чем-либо’ и др. Поскольку вторым, ве¬
дущим компонентом такого сложного слова выступает
глагол, то и все сложное слово является глаголом. При¬
ведем несколько групп таких сложных глаголов:
I. д^эдталад' 'быть хитрым, лукавым’ (q^9q 'лиса’,
толад' 'быть похожим’), уанталад' 'быть бессовестным’
(qau 'собака’ + талад'), чтайталад' 'быть красивым’ (чтай
'картина’ + талад'), н'арталад' 'быть зловредным’ (н'ар
'крыса’ + талад').
II. к^ыстард' 'быть счастливым везучим’ (к^ыс 'счастье’,
тард’ 'быть жирным’), чэмтард' 'быть с крупными чер¬
тами лица’ (чэм 'черты лица’+тглрд'), к^идортард' 'быть
сутулым’ (к^идор — не этимологизируется).
III. п* лытгвалад' 'быть пепельного цвета’ (п^лытг
'зола’ валад' 'быть похожим по цвету’), наувалад' 'быть
бледно-кремового цвета’ (науи 'рыбьи молоки’ + валад'),
н'лайзвалад' 'быть зеленым’ (н'лайз 'зелень’ + валад'),
пилаалстащйощвалад' 'быть цвета шиповника’, 'быть розо¬
вым’ (пилаалс 'шиповник’, таодйоо] 'цветок’ + валад'),
члывалад’ 'темно-голубой’ (члы 'небо’ + валад'), эвpqвaлaд'
'быть желтым’ (эвру 'трут’ + валад'), тымвалад' 'бордо¬
вый’ (тым 'клюква’ + валад') и др.
IV. т’ылабалн'убарад' 'быть синим’ (т^ыла 'далекий’,
бал^пал 'гора’, н'у-д' 'смотреть’), -барад' быть подоб¬
ным чему-либо), пулксп^ыт'ийбарад' 'быть честным, спра¬
ведливым’ (пулкс 'жолудь’, п^ыт-т' 'расколоться’,-барад'
'быть подобным чему-либо’ и др.
V. пын'хпаркт' 'быть жидким’ (пын'х 'похлебка’,
-паркт'—варкт'^-баркт' 'содержащий ч.-л., имеющий
ч.-л.’), отиваркт' 'быть густым’ (оти 'гуща’ + варкт'), тар-
варкт' 'быть кровянистым’ (тар 'кровь’ + варкт'), пуспаркт'
82 Панфилов В. 3. Там же, с. 34, 128—129.
14е
211

'быть сорным’ (пус 'сор’ + паркт'), ча%паркт' 'бытьводяни-
стым’ (ча^ 'вода’ + паркт'), к^утиваркт' 'быть дырявым’
(к^ути 'дыра’, 'отверстие’ + варктУ т'омбаркт' 'быть
маслянистым’ (т'ом 'жир’ + баркт') и др.
Следует отметить, что в качестве первого компонента
такого рода сложных качественных глаголов может вы¬
ступать и глагольная основа: I. хэзбиггрд' 'быть сговор¬
чивым’ (хэз-д' 'говорить’, пиггрд' 'быть дешевым’ <
* 'быть доступным’), умбиггрд' 'быть раздражительным’
(ум-d' 'сердиться’ + пшгрдУ тобшгрд' 'быть плаксивым’
(mo-д' 'плакать’ + пшгрд') и др.; II. валт'магггд' 'быть
лживым’ (валт'т' 'лгать’+лш/ггд' 'быть сильным, мо¬
гучим’), вамагггд' 'быть драчливым’ (ва-d' 'драться’ +
матгдУ ср. q^oojaMamd' 'быть умным, хитрым’, где пер¬
вым компонентом является существительное q^oofa 'ум’33.
Отсутствие относительных прилагательных теми или
иными способами восполняется и в других языках. Так,
в упоминавшемся уже выше ненецком языке при помощи
словообразовательных суффиксов от существительных об¬
разуются особые существительные, которые указывают
на соответствующее свойство предмета:
1) уподобительные существительные с суффиксом
-раха!-лаха, например: нибяраха 'подобный игле’, 'игло¬
подобный’; сармикарха 'похожий на волка’, 'волкоподоб-
ный’; падяраха 'подобный желчи’, 'зеленый’; сюнраха
'подобный пару’, 'голубой’ и т. п.;
2) существительные со значением обладания соответ¬
ствующим предметом с суффиксом -савэй1-завэй1-цавэй,
например; тосавэй 'с крылом’, 'крылатый’; лэсавэй
'с костью’, 'костлявый’, нэсавэй 'с женщиной’, 'с женой’,
'женатый’; тэсавэй 'с оленем’, 'оленный’ и т. п.;
3) существительные со значением обладания соответ¬
ствующим предметом во множестве с суффиксом -лянгг,
например: пэлянгг 'каменистый’, хойлянгг 'гористый’,
пэдарлянгг 'лесистый’, сарёлянгг 'дождливый’ и др.;
4) существительные со значением нахождения в со¬
ответствующем месте или промежутке времени с суф¬
фиксами -хы!-гы /-кы, -ы, -нгы, -ний, -ий, например:
вархы 'находящийся на берегу’, вынггы 'находящийся
в тундре’, тангы 'летний’ и т. п.34
33 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 2, с. 30—31;
Отаина Г. А. Качественные глаголы в нивхском языке. Автореф.
канд. дис. Л., 1972, с. 10.
34 Терещенко Н. М. Указ, соч., с. 158—161.
212

Таким образом, способы выражения категории ка¬
чества в современных языках по своей языковой природе
оказываются весьма различными, хотя и существуют не¬
которые общие тенденции, проявляющиеся во многих
языках.
§ 3. К генезису категории качества
и способов ее выражения в языке
Возникновение и развитие специфически человеческого,
т. е. обстрактного, обобщенного мышления, совершалось
в процессе практической деятельности человека. Решаю¬
щую роль в этом, в частности, играла его трудовая дея¬
тельность зб. В процессе общественно-трудовой деятель¬
ности происходило формирование и категорий человече¬
ского мышления и в том числе таких, как качество, коли¬
чество и т. д. «Человек в своем труде практически исполь¬
зует и тем самым познает свойства одной вещи (орудие)
для овладения, выявления и познания свойств другой
вещи»36. В процессе труда человек познавал и использо¬
вал не только такие качества вещей, которые им присущи
от природы, независимо от его деятельности, но и созда¬
вал новые качества, ранее несвойственные соответствую¬
щим природным объектам, как, например, при изготовле¬
нии орудий труда, воздействии при помощи орудий труда
на объекты его трудовой деятельности и т. д.
Предметы окружающей действительности как отдель¬
ные объекты в виде образов восприятия и представления
выделяются уже на чувственной ступени познания, что,
как уже отмечалось, проявляется в так называемом
опредмечивании ощущений, в такой особенности вос¬
приятия, как его целостность (см. выше, гл. I § 1).
Этап развития чувственного познания свойствен не
только человеку, но и высшим животным. Этап чув¬
ственно-наглядного отражения действительности сам по
себе не мог привести к возникновению языка, так
как образы восприятия и представления, будучи резуль¬
татом воздействия на органы чувств предметов окружаю¬
36 См. подробнее: Панфилов В. 3. К вопросу о соотношении языка
и мышления. — В кн.: Мышление и язык. М., 1957; Он же.
Взаимоотношение языка и мышления, с. 15—65.
6 Спиркин А. Г. Указ, соч., с. 343.
213

щей действительности, не нуждаются в языковых формах
своего существования и выражения. Язык возникает
как средство осуществления и существования абстракт¬
ного, обобщенного мышления. Поэтому словесные обоз¬
начения предметов, их качеств, действий и т. п. могли
возникнуть лишь в связи с формированием соответствую¬
щих понятий, хотя бы и самых элементарных.
Можно предполагать, что возникающие словесные
обозначения первоначально употреблялись как для обо¬
значения предмета, так и действия и, что, следовательно,
возникновение различий между именами и глаголами есть
позднейшее явление37. Проявления такой первоначаль¬
ной неотдифференцированности имени и глагола в той или
иной степени обнаруживаются во всех языках. В языках
со слабой степенью синтетизма и агглютинативной тех¬
никой соединения морфем в составе слова границы между
37 Ср.: Wundt W. Volkerpsychologie. Eine Untersuchung der En-
twicklungsgesetze von Sprache, Mythys und Sitte. Bd. 2. Die
Sprache, Zweiter Teil, Leipzig, 1922, S. 8—9. В. Вундт отмечает
здесь, что на определенных этапах развития языка были нечеткими
не только границы между прилагательными п существительными,
но и между именем в целом, и глаголом, и что в некоторых совре¬
менных языках слово одновременно обладает именным и гла¬
гольным значением. Тем не менее он полагает, что, поскольку
процесс пли состояние, как и свойство, может мыслиться только
в связи с понятием о предмете как их носителе, пмя является пер¬
вичным. Однако едва ли есть основания думать, что существовал
такой этап в развитии мышления, когда оно оперировало только
понятиями о предметах, так как эти последние не могут быть
образованы без учета их свойств и тех процессов и состояний,
которые ими претерпеваются.
В процессе развития человеческого познания п мышления
логические категории, отражающие какие-либо взаимосвязанные
и взаимообусловленные черты объективной действительности,
также формируются во взаимной связи друг с другом — фор¬
мируются как целое «гнездо» категорий. «Но в этом «гнезде»
одна из категорий оказывается основной, тогда как другие ка¬
тегории формируются лишь в зачаточном состоянии и только
в дальнейшем процессе познания получают полное развитие»
(Борисов В. Н. Указ, соч., с. 183). В «гнезде» категорий вещь
(предмет) — свойство (включая и действие) — отношение та¬
кой основной категорией является первая из них. Однако и на
ранних этапах ее формирования она предполагает, хотя бы и в за¬
чаточном состоянии, остальные категории этого «гнезда». По¬
этому можно думать, что на постулируемых этапах развития
языка слова наряду с предметными значениями как основными
выражали также сопутствующие значения о свойствах (вклю¬
чая и действия).
214

частями речи как грамматическими классами слов вообще
оказываются весьма нечеткими. Во-первых, в языках
указанного типа значительное число знаменательных слов
выступает в функциях, свойственных различным частям
речи, т. е. по терминологии некоторых авторов, является
поливалентным. По этой причине лексический состав
этих языков разбивается лишь на частично не пересе¬
кающиеся грамматические классы слов, т. е. объемы этих
классов слов, если употреблять здесь логическую термино¬
логию, являются частично перекрещивающимися. Во-вто¬
рых, в данных языках части речи слабо противопостав¬
ляются друг другу по своим морфологическим призна¬
кам — имеющиеся здесь различия в основном относятся
к области несинтаксического формообразования, причем
последнее по сравнению с языками синтетического типа
в них также весьма слабо представлено. Поэтому при вы¬
делении частей речи в этих языках значительная роль
отводится синтаксической функции слов и их сочетае¬
мостным свойствам. В-третьих, в языках этого типа наб¬
людается значительно меньшее количество случаев рас¬
хождения между общеграмматическим и лексическим
значением слова, чем в языках с развитым синтетизмом
(ср. рус. краснота—лексическим значением которого
является качественный признак, а общеграмматичес¬
ким — предметность; бег — лексическим значением ко¬
торого является действие, а общеграмматическим — пред¬
метность и т. п.) и лексическое (вещественное) значение
слова в языках первого типа играет большую роль в оп¬
ределении его грамматической природы, чем в языках
второго типа 38.
Хотя в языках синтетическо- или полисинтетическо-
агглютинирующего типа границы между частями речи и,
в частности, между именами и глаголами оказываются
более четкими, однако и в них обнаруживается немало
объединяющих их признаков. В этих языках благодаря
весьма развитому синтаксическому и несинтаксическому
формообразованию части речи более четко отграничива¬
ются друг от друга по своим морфологическим свойствам
и в них в отличие от аналитическо-агглютинирующих
38 См., например: Коротков Н. Н. Основные особенности морфо¬
логического строя китайского языка (Грамматическая природа
слова). М., 1968, с. 375—398; Горгониев Ю. А. Указ. соч. с. 100—
116; Москалев А. А. Указ, соч., с. 102—107 и др.
215

языков нет сколько-нибудь значительного слоя лексики,
которая является полифункциональной. Однако в этих
языках наблюдается значительное количество случаев,
когда слова, принадлежащие к разным частям речи, имеют
общие основы и, следовательно, отличаются друг от друга
только формообразующими парадигмами. Так, наличие
общих именных и глагольных основ отмечается в финно-
угорских , тунгусо-маньчжурских, тюркских, палеоазиат¬
ских, кавказских и некоторых других языках этого типа.
В. И. Лыткин, указывая, что в ряде финно-угорских язы¬
ков «основы отдельных имен и глаголов совпадают» и к тому
же в них возможны и такие случаи, «когда бессуффиксная
форма может использоваться одинаково и как форма гла¬
гола, и как имени, ср. fagy 'мороз’ и 'морозит’, les 'за¬
сада' и 'караулит’», рассматривает эти случаи как следы
доуральской неразделенности имени и глагола, которые
получили дифференциацию лишь в прауральском языко¬
вом состоянии". Значительное количество общих гла¬
гольных и именных основ, т. е. основ находящихся в от¬
ношении конверсии, зафиксировано в тюркских языках 40.
Существенно при этом, «что в древнетюркском языке
глагольно-именных основ больше, чем в современных язы¬
ках, и что по мере приближения к нынешнему состоянию
их количество постепенно уменьшается» 41. В связи с этим
высказывается предположение, «что в тюркском праязыке
почти любой первичный корень обозначал и предмет и дей¬
ствие-состояние, т. е. был синкретичным»42. При такой
постановке вопроса можно говорить о значительной бли¬
зости между древним состоянием синтетическо-агглютини-
рующих языков и современным состоянием аналитическо-
агглютинирующих языков. Значительное количество об¬
щих именных и глагольных основ зафиксировано в эски¬
мосском языке 43. В нивхском языке, в отношении кото¬
рого данные внутренней реконструкции позволяют го¬
39 Основы финно-угорского языкознания (вопросы происхожде¬
ния и развития финно-угорских языков). М., 1974, с. 214.
40 Deny J. Grammaire de la langue Turque (dialecte osmanli). Pa¬
ris, 1921, c. 539; Юнусалиев Б. M. Киргизская лексикология.
I. Фрунзе, 1959, с. 67 и сл.; Щербак А. М. К вопросу о проис¬
хождении глагола в тюркских языках. — ВЯ, 1975, № 5.
41 Щербак А. М. Указ, соч., с. 19.
42 Там же, с. 22.
43 Меновщиков Г. А. Грамматика языка азиатских эскимосов,
ч. 2. Л., 1967, с. 16-20.
216

ворить о том, что некогда он был языком аналитическо-
агглютинирующего типа, количество общих именных
и глагольных основ весьма велико и есть основания пред¬
полагать, что ранее их было еще больше 44. К ним, на¬
пример, относятся: ны 'дело’, ны-д' 'делать’, к’ыр 'го¬
лод’ и к’ыр-д' 'голодать’, тп^ыи 'сон’ и т'ыи-д’ 'сниться’,
к^уну 'заря’, 'рассвет’ и к'уну-д’ 'быть светлым, про¬
зрачным’ и мн. др.
О первоначальной неотдифференцированности имени
и глагола, по-видимому, свидетельствует и тот факт, что
и при наличии развитого синтаксического и несинтакси¬
ческого формообразования у имен и глаголов, некоторые
из таких форм оказываются для них общими или харак¬
теризуются промежуточными именными и глагольными
чертами. Так, например, в нивхском языке форма мно¬
жественного числа, вопросительные формы, формы выра¬
жения неопределенности и эмоций образуются у имен
и глаголов посредством одних и тех же грамматических
показателей; отмечаются единичные случаи, когда видовым
показателем законченного действия, оформляются су¬
ществительные; форма изъявительного наклонения на -д'
обладает рядом именных особенностей и т. д.45
Весьма показательны в этом отношении также мате¬
риалы эксимосского языка, где любое имя, выступая
в функции сказуемого, присоединяет глаголообразующий
суффикс и получает соответствующее глагольное оформле¬
ние, например, юк 'человек’, юг-у-к’ 'он есть человек’48.
Итак, по-видимому, с известной долей вероятности
можно предполагать, что на первоначальных этапах раз¬
вития языков одно и то же слово употреблялось как для
обозначения предмета, так и для обозначения действия.
Правда, остается открытым вопрос о том, все ли слова об¬
ладали этим свойством полифункциональности или необ¬
ходимо допустить и существование таких слов, которые
по самому характеру своего лексического значения не
могли быть полифункциональными. Во всяком случае
бесспорно, что дифференциация имени и глагола есть пер¬
вый этап формирования грамматических классов слов.
Если говорить о позднейших этапах грамматической
дифференциации словарного состава языков, то здесь
44 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 68—71.
46 Панфилов В. 3, Указ, соч., ч. 2, с. 12—13, 111—113 и др.
48 Меновщиков Г. А, Указ, соч., с. 24 и сл.
217

общепринята точка зрения, согласно которой слова, обо¬
значающие качественные признаки, возникают на основе
слов, обозначающих предметы. Эта точка зрения разви¬
валась прежде всего специалистами по индоевропейским
языкам. А. А. Потебня сформулировал ее следующим об¬
разом: «Различие между существительным и прилагатель¬
ным не исконно. Прилагательные возникли из существи
тельных, т. е. было время, оставившее в разных индоевро
пейских языках более или менее явственные следы и до¬
ныне, когда свойство мыслилось только конкретно, только
как вещь»47. По мнению К. Бругмана, прилагательных
не было в праиндоевропейском и они начали возникать
в индоевропейских языках в результате адъективации
существительных48. Рассматривая проблему возникно¬
вения прилагательных в связи с формированием понятий
о качественных признаках, Л. П. Якубинский писал:
«Имя прилагательное есть часть речи, обозначающая
свойства-признаки предметов. Оно развивается на ос¬
нове синтаксической категории определения. Естест¬
венно, что предпосылки развития определения (прилага¬
тельного) создаются лишь по мере того, как говорящие
научаются выделять те или иные свойства предметов,
сравнивая эти предметы между собой, познавая один
предмет через другой. . . Так как свойства предметов
раскрываются через другие предметы, то первоначально
названия тех или иных свойств — это не что иное, как
название предметов, которые с точки зрения говорящих
являются преимущественными носителями этого свойства
или признака. . . Отсюда ясно, что на первоначальном
этапе развития определения нет и не может быть речи об
особой категории слов, выражающих признаки предме¬
тов, — выразителем свойств является та же граммати¬
ческая категория имен, названий предметов. Отсюда ясно
также, что в своем генезисе все прилагательные являются
47 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике, т. III. М.
1968, с. 69.
48 Brugmann К., Delbruck В. Grundriss der vergleichenden Gram-
matik der indogermanischen Sprachen, Bd. II. Strassburg, 1911,
S. 653; см. также Жирмунский В. M. Происхождение категории
прилагательных в индоевропейских языках в сравнительно-грам¬
матическом освещении. — Изв. АН СССР, ОЛЯ, т. 5, 1946,
вып. 5; Кацнельсон С. Д. Историко-грамматические исследова¬
ния. I. Из истории атрибутивных отношений. М.—Л., 1949,
с. 141—277; Сравнительная грамматика германских языков,
т. IV. М., 1966, с. 11 — 15.
218

относительными, семантически производными от какого-то
названия предмета, через отношение к которому характе¬
ризуются другой или другие предметы»49. Точка зрения,
согласно которой между существительными и прилага¬
тельными существует глубокая генетическая связь, имеет
серьезные фактические и теоретические основания. Правда,
в этом случае, по-видимому, было бы более правильным
говорить не о формировании прилагательных на основе
существительных, а о первоначальном син¬
кретизме имени, в результате позднейшей дифференциа¬
ции которого возникают и существительные, и прилага¬
тельные. Такого рода подход к решению этой проблемы
можно усмотреть у А. А. Потебни, который, отмечая, что
«различие между существительным и прилагательным
в языке, доступном наблюдению, в историческое время
уменьшается по направлению к прошедшему», вместе
с тем указывал, что «в существительном в том же направ¬
лении от нас увеличивается атрибутивность»60. В этой
связи он, в частности, обратил внимание на то, что «из¬
редка, преимущественно в простонародн. и стар, языках,
встречаются степени (сравнения. — В. П.) от сущ.»61
(бережке 'ближе к берегу’ и т. п.). Л. П. Якубинский
отмечает, что «в ряде случаев сравнительная степень от
прилагательных формально образуется не от прилага¬
тельного, а от соответствующего существительного: ниже
образовано от низ]ъ (низ]е), а не от низък (было бы
низъче). . .»62 Здесь можно сослаться также и на нивхс¬
кий язык, в котором в единичных случаях формы выра¬
жения количественной модификации действия, свойствен¬
ные в нем качественным и некачественным глаголам, из¬
редка образуются от существительных, например, ha-
ман'а% 'старуха’, кэман'а%-йо'староватая женщина’63.
О первоначальном синкретизме существительных и при¬
лагательных свидетельствуют следующие языковые дан¬
49 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 210.
60 Потебня А, А, Указ, соч., с. 37. Вместе с тем Потебня полагал,
что прилагательные образовались от существительных (см. также,
с. 59—60).
61 Там же, с. 37. О степенях сравнения у существительных см.
также: Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958, с. 88.
62 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 211.
63 Ф. Брюно обратил внимание на то, что даже в современном фран¬
цузском языке степени сравнения могут быть образованы одина¬
ковым образом от прилагательных, наречий и существительных
(Brunot F. La pensee et la langue. Paris, 1936, c. 682—694).
219

ные: 1) Во многих языках отмечаются случаи, когда один
из омонимов обозначает предмет, а второй — качествен¬
ный признак. Так, например, в татарском языке такими
омонимами являются: кук 'синий’, 'голубой’ и 'небо’;
кара 'черный’ и 'чернила’; э^ылы 'теплый’ и 'тепло’ (су¬
ществительное), 'тепло’ (наречие); сыук, а также сал-
кын, означающие 'холодный’, 'морозный’ и 'холод’,
'мороз’ и т. п.54 Такого же рода факты отмечаются в не¬
нецком 66 и некоторых других языках. 2) Этимологический
анализ многих прилагательных обнаруживает их гене¬
тическую связь с существительными. При этом, конечно,
нужно разграничивать случаи, когда эта связь явля¬
ется результатом первоначального синкретизма имени,
от таких случаев, когда прилагательные образованы от
существительных. 3) Грамматические формы прилагатель¬
ных индоевропейских языков возводятся к общеименным.
«Все форманты, — пишет В. М. Жирмунский, — полу¬
чившие в дальнейшем значение специфических признаков
этой категории, явились результатом позднейшего от¬
бора и спецификации общих именных аффиксов»56. Как
отмечает Л. П. Якубинский, «глубокая связь между су¬
ществительными и прилагательными в славянских язы¬
ках грамматически выражается прежде всего в том, что
склонение прилагательных кратких, т. е. древнейшего
слоя прилагательных, тождественно со склонением су¬
ществительных основ на -о, -а;. . .»57 4) В индоевропейских
языках широкое распространение имели конструкции
типа жар-птица^ царь-девица и т. п., в которых первый
член указывал на качественный признак того предмета,
который обозначался ее вторым членом, а, как писал
А. А. Потебня, «путь от существительного к прилагатель¬
ному есть атрибутивное употребление существитель¬
ного»58. При этом необходимо отметить, что случаи употреб¬
ления синкретичного имени то в функции определения,
то в функции определяемого следует отграничивать от
такого рода случаев, когда существительное может упот¬
ребляться в функции определения и определяемого при
наличии существительных и прилагательных как осо¬
64 Исследования по сравнительной грамматике тюркских языков,
ч. II. Морфология, с. 144—145.
55 Терещенко Н. М. Указ, соч., с. 163.
66 Сравнительная граммматика германских языков, т. IV, с. 12.
67 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 211.
58 Потебня А. А. Указ, соч., с. 62.
220

бых частей речи (как, например, в тюркских языках)
или существительных и качественных глаголов (как,
например, в нивхском языке).
Генетическая связь существительных и прилагатель¬
ных, подтверждаемая материалами многих языков, по¬
лучает свое объяснение в связи с генезисом и развитием
категории качества как категории мышления. Выделе¬
ние того или иного качественного признака одного пред¬
мета возможно лишь при его сравнении с другим предме¬
том. Сравнение представляет собой универсальную опе¬
рацию в процессе человеческого познания в целом69
и, в частности, оно является необходимой предпосылкой
и установления количественной определенности предме¬
тов объективной действительности (см. ниже, гл. V § 4.).
В процессе выделения того или иного качественного приз¬
нака предмета в результате сравнения какой-либо из
предметов начинает выступать как его наиболее харак¬
терный носитель, т. е. как своего рода эталон, с которым
отождествляются по соответствующему качественному при¬
знаку другие предметы. Поэтому название этого предмета
вместе с тем выступает и как название того качественного
признака, эталоном-носителем которого он является.
Следы такого состояния и обнаруживаются во многих
языках как явления первоначального синкретизма имени,
или омонимии, когда один из омонимов именует предмет,
а второй — наиболее характерный для него качественный
признак (см. выше, гл. IV § 3). На новом этапе языкового
развития при наличии сформировавшихся различных
именных частей речи та же операция сравнения и выделе¬
ние предметов-эталонов того или иного качественного
признака приводит к тому, что названия соответствующих
качественных признаков образуются от соответствующих
существительных посредством разнообразных языковых
средств (ср., например, образование относительных прила¬
гательных от существительных в русском языке или при-
59 Вопрос о роли сравнения в познании специально рассматрива¬
ется в ряде работ. См., например: Горский Д. П. Вопросы аб¬
стракции и образования понятий. — М., 1963; Плотников А. М.
О роли сравнения в процессе образования понятий. — Учен,
зап. ЛГУ. Сер. филос. наук, 1967, № 285, вып. 17; Он же. Ге¬
незис основных логических форм. Л., 1967, с. 86—88; Бар¬
тон В. И. Развитие сравнения в процессе познания. — В кн.:
Философские исследования. Минск, 1970.
221

веденные выше случаи на образование слов с качествен¬
ным значением в ненецком языке).
Вместе с тем следует отметить, что именное происхож¬
дение качественных обозначений в языках, по-видимому,
не является единственно возможным путем их генезиса.
Выше уже приводились соответствующие данные по язы¬
кам Юго-Восточной Азии и нивхскому, которые свидетель¬
ствуют о том, что слова, обозначающие качественные при¬
знаки в этих языках, обнаруживают тесную связь со
словами, обозначающими действия, т. е. глаголами. Так,
в нивхском языке, как уже отмечалось, слова-наименова¬
ния качественных признаков обладают теми же граммати¬
ческими категориями и формами, что и слова-наименова¬
ния действий и составляют вместе с последними общую
часть речи — глагол, внутри которой они образуют лишь
особую лексико-грамматическую группировку. Из этого
следует, что слова-наименования качественных призна¬
ков обнаруживают генетические связи не только с су¬
ществительными, но и с глаголами. Иначе говоря, если
в одной группе языков прилагательное как именная часть
речи выделяется из первоначально синкретичного имени,
противопоставляемого глаголу, и в дальнейшем продол¬
жает пополняться за счет словообразований от суще¬
ствительных (хотя и не только от них), то в другой
группе языков слова-наименования качественных признаков
в своем генезисе объединяются со словами-наименованиями
действий и образуют с ними одну общую часть речи —
глагол (нивхский язык) или, отличаясь от глаголов оп¬
ределенной совокупностью признаков, тем не менее ока¬
зываются ближе к нему, чем к имени и составляют с ним
более широкую грамматическую группировку предика¬
тива. Таким образом, после расщепления первоначально
синкретичного слова на две отличающиеся друг от
друга грамматические группировки слов — имя и гла¬
гол дальнейшее развитие шло различными путями: в од¬
них языках первоначально синкретичное имя, обозначаю¬
щее и предмет, и качественный признак, послужило
источником возникновения существительных и прилага¬
тельных как двух самостоятельных именных частей речи;
в других языках слова-наименования качественных приз¬
наков генетически оказались связанными не с синкретич¬
ным именем, а со вторым членом этой первоначальной
оппозиции — синкретичным глаголом. Эта первоначаль¬
ная синкретичность глагола сохраняется в нивхском языке,
222

в котором немалое число глаголов одновременно именуют
и качественные признаки, и собственно действие (на¬
пример: тузд' означает 'быть холодным’ и 'остывать’;
%ад' — 'быть горьким’ и 'горчить’; кон^ад' — 'быть
пустым’ и 'опустеть’; кыимд’ — 'быть старым’ и 'поста¬
реть’; чэвчэвод' — 'быть мокрым’ и 'намокнуть’; т'эзд’ —
'быть слабым’ и 'ослабнуть’ и мн. др. Существенно при
этом, что и образующиеся в дальнейшем прежде всего
путем словосложения новые наименования качественных
признаков также получают глагольные черты (например:
ауулд' 'быть скуластым’ (из а? 'скулы’, улд' 'быть вы¬
соким’), к'ысн'ард’ 'быть счастливым, везучим’ (из к’ыс
'счастье’, wapd' 'быть жирным’), т^лывалад' 'быть го¬
лубым’ (из т^лы 'небо’, валад' 'быть какого-либо цвета’)
и т. п.
Близость слов-наименований качественных признаков
к глаголам в языках Юго-Восточной Азии также, по-ви-
димому, связана с первоначальным синкретизмом гла¬
голов в этих языках.
Говоря о двух линиях развития слов-наименований
качественных признаков, следует, по-видимому, иметь
в виду, что в конкретных языках на различных этапах
их развития они обе в той или иной мере могли существо¬
вать одновременно и та или иная из них могла иметь лишь
преимущественное значение. Так, например, в нивхском
языке отмечаются случаи, когда качественный глагол
и существительное имеют общую основу и можно думать,
что качественный глагол образован от существительных
(например: паелла 'медь’ и пащла-д' 'быть красным’).
Наличие второй линии развития слов-наименований
качественных признаков, представленной в нивхском
языке и языках Юго-Восточной Азии, дает основание для
предположения, что она обусловлена пониманием качест¬
венного признака не как статичного, а как процессуаль¬
ного признака. Как уже отмечалось (см. выше, гл. IV § 3),
момент процессуальности в понимании качественных при¬
знаков в той или иной мере присущ также и носителям
тех языков, в которых они обозначаются прилагатель¬
ными — об этом, в частности, свидетельствует наличие
степеней сравнения прилагательных, а также соотно¬
сительных прилагательных и глаголов типа красный—
краснеть.
Понятия об уже абстрагированных от своих предме¬
тов-носителей качественных признаках на первых эта-
223

пах не имели такой степени общности как в современных
языках, т. е. они были более конкретными. Качественные
признаки одной и той же природы получали различные
названия, если они характеризовали предметы разного
рода или были представлены в них с различной степенью
интенсивности. По-видимому, пережитки такого состоя¬
ния сохраняются и в некоторых современных языках.
Так, например, в нивхском языке существуют различные
названия одного и того же цвета предмета, животного и че¬
ловека: 1) вылвылд' 'быть черным’ (о предметах), ыурд'
'быть черным’ (о животных), пиуд', валвиуд', 'быть смуг¬
лым’, 'быть чернокожим’ (о человеке); 2) уанад', уалцалад'
'быть белым’ (о предметах), чаггдг 'быть белым’ (о живот¬
ных), товд' 'быть белым (белокожим)’ (о человеке); 3) паор-
лад' 'быть красным’ (о предметах), пард' 'быть красным’
(о животных), валващд' 'быть краснокожим’ (о человеке)
и др.
Весьма дифференцированно выражается в нивхском
языке понятие о равенстве, одинаковости по какому-либо
признаку: варуд' 'быть одинаковым по количеству’,
валкрэд' 'быть одинаковым по высоте’, нытыд' 'быть
одинаковым по возрасту’, ггызид' 'быть одинаковым по
размеру’, рацад' 'быть одинаковым по толщине’, рурггуд'
'быть одинаковым по форме’, ныкыд' 'быть одинаковым
по длине’, выкыд' 'быть одинаковым по оконечности’,
ггалад' 'быть одинаковым в целом’.
Аналогичным образом слово mod' 'быть толстым’
употребляется, когда речь идет об округлых предметах
вроде дерева, а слово виркырд' 'быть толстым’ — когда
речь идет о плоских предметах вроде доски; слово
кэркэрд' 'быть острым’ употребляется, когда речь идет
о естественном свойстве, а слово — т'ун'д' — когда го¬
ворится о наточенном ноже и т. п.в0
Такого рода пережитки первоначальной конкретности
качественных названий следует отграничивать от их
дифференциации, возникающей во всех языках вследствие
тех или иных практических потребностей (ср., например,
детализацию названия цветов в некоторых видах произ¬
водства — текстильном и т. п.).
Как уже отмечалось, один и тот же качественный при-
60 Богатый фактический материал по качественным глаголам в нив¬
хском языке см.: Отаина Г. А. Качественные глаголы в нивхс¬
ком языке. Автореф. канд. дис.
224

знак, но с различной степенью интенсивности проявле¬
ния также мог обозначаться самостоятельными лексемами.
Так, ср. в нивхском: лауад' 'быть тепловатым’, q^aeyd'
'быть теплым’, q'aed' 'быть жарким, горячим’. В после¬
дующие периоды развития языка на смену этому способу
выражения различий в степени интенсивности одного и того
же качественного признака приходит грамматический
способ — изменение формы одного и того же слова,
изменение по так называемым степеням сравнения прила¬
гательных или формы количественной модификации ка¬
чественного действия (нивхский язык). Вместе с тем можно
предполагать, что явления супплетивизма, наблюдаемые
в ряде языков при образовании степеней сравнения при¬
лагательных, связаны с предшествующим этапом разви¬
тия языков, когда различия в степени интенсивности ка¬
чественного признака фиксировались различием в самих
лексемах.
Наибольшей абстрактности развитие категории каче¬
ства достигает на той ступени, когда выделенные на пред¬
шествующих этапах ее развития качественные признаки
начинают мыслиться в отрыве от своих носителей, как
своего рода самостоятельные сущности, т. е. предметно.
Это находит свое выражение в языках в том, что от слов
с качественным значением, будь то прилагательные, каче¬
ственные глаголы или предикативы, образуются суще¬
ствительные, общеграмматическим значением которых как
части речи является предметность. К такого рода
существительным относятся абстрактные существитель¬
ные типа русских краснота, белизна, глубина, ширина
и т. п. Применительно к тем языкам, которые пережили
этап первоначального синкретизма имени, когда одно
и то же слово обозначало и предмет, и наиболее характер¬
ный для него качественный признак, а затем период фор¬
мирования прилагательных как особой части речи, воз¬
никновение такого рода абстрактных существительных
представляет собою своего рода отрицание отрицания,
т. е. здесь наглядно демонстрируется один из законов
диалектики.
Формирование абстрактных существительных, обо¬
значающих качественные признаки, представляет собой
длительный и сложный процесс. В частности, существуют
языковые данные, которые говорят о том, что первона¬
чально они имели более конкретные значения. Так,
например, в нивхском языке абстрактные существитель-
15 В. 3. Панфилов
225

ные типа вэр-с 'ширина’, кыл-с 'длина’, вэу-с 'глубина’
образованы от качественных глаголов вэр-д' 'быть широ¬
ким’, кыл-д' 'быть длинным’, вэу-д' 'быть глубоким’ при
помощи локативного суффикса -d-рш, т. е. первона¬
чально, они имели значения соответственно 'широкое
место’, 'длинное место’, 'глубокое место’. Более того
существительные, образованные от некоторых качествен¬
ных глаголов при помощи другого локативного суффикса
-ф, rq сих пор имеют два значения: вэр-ла-ф 'ширина’
и 'широкое место’; ула-ф 'высота’ и 'высокое место’
(вэр-д' 'быть широким’, ул-d' 'быть высоким’)61.
В этой связи следует также отметить, что в различ¬
ных языках развитие такого рода абстрактных сущест¬
вительных, обозначающих качественные признаки, не
достигло одинаковой степени (ср., например, некоторые
палеоазиатские и индоевропейские языки).
w Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 43—44, 47.

Глава пятая
КАТЕГОРИЯ КОЛИЧЕСТВА
В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ
§ 1. Категория количества
как категория мышления
Мыслительная категория количества как и категория
качества есть отражение одного из наиболее общих свойств
самого бытия, каковым наряду с качественной является
его количественная определенность. Иначе говоря, мыс¬
лительная категория количества есть результат отраже¬
ния количественной определенности бытия. Поэтому «ка¬
тегория количества является универсальной, т. е. логи¬
ческой категорией, необходимой ступенькой познания
действительности»1. Можно принять следующее опреде¬
ление количественной определенности самого бытия: «Ко¬
личественная определенность есть величина наличности
чего-либо, которая в результате сравнения (включая
счет, измерение, вычисление) может быть выражена
приблизительно (в формулах со значениями ^>, >,
<, <^) или практически точно (в числах, равенствах)»2.
Количественная определенность в объективной дей¬
ствительности предстает, с одной стороны, как дис¬
кретное, прерывное количество, а с другой сто¬
роны, — недискретное, непрерывное ко¬
личество. Первое из них определяется посредством счета,
а второе — посредством измерения. Соответственно этому
в мыслительной категории количества выделяются два
основных момента — число и величина и, сле¬
довательно, содержание этой категории представляет
собой единство этих двух моментов. Эта точка зрения
в истории философии развивалась уже Аристотелем3,
1 Философская энциклопедия, т. 2. М., 1962, с. 552.
2 Ефимов В. И. Определения качества и количества как системы
дефиниций. Ростов н/Д, 1973, с. 81—82.
3 Так, ср. следующее определение этой категории, данное Аристо¬
телем: «Количеством называется то, что делимо на составные
части, каждая из которых, будет ли их две или больше, есть по
природе что-то одно и определенное нечто. Всякое количество
15* 227

затем Декартом, Кантом и Гегелем. Нашла она поддержку
и в современных работах по философии, посвященных
категориям мышления 4.
Число является результатом определения мощности
множества как дискретной совокупности объектов того
или иного рода. В отличие от этого величина есть резуль¬
тат измерения интенсивности непрерывного количества
(например, каких-либо непрерывных признаков), и она
наряду с другими средствами также может получить вы¬
ражение в числе.
В истории математики получили развитие две концеп¬
ции понятия числа. Одна из них (логическая) исходит
из того, что число отражает некоторые реальные свойства
самой действительности, и она получила свое завершение
в учении Фреге-Рассела, согласно которому число есть
свойство, общее для всех классов, между членами кото¬
рых существует о дно-однозначное соответствие.
Вторая, так называемая порядковая концепция числа,
исходит из того, что число как таковое приобретает свое
значение лишь постольку, поскольку оно занимает опре¬
деленное место в конкретной системе. «В связи с воз¬
можностью двоякого подхода к числу, а именно, к числу
как свойству равномощных множеств, и, с другой сто¬
роны, как к объекту, находящемуся в отношении к дру¬
гим объектам (в частности, рассматриваемому как элемент
натурального ряда), существуют два понятия числа:
количественное и порядковое число»6.
И количественное, и порядковое число отражают
объективные свойства дискретного количества. Данные
по истории развития языков позволяют восстановить пути
есть множество, если оно счислимо, а величина — если измеримо.
Множеством же называется то, что в возможности делимо на
части не непрерывные, величиной — па части непрерывные;
а из величин непрерывная в одном направлении есть длина, не¬
прерывная в двух направлениях — ширина, непрерывная в трех
направлениях — глубина. Из всех этих количеств ограниченное
множество есть число, ограниченная длина — линия, ограничен¬
ная ширина — плоскость, ограниченная глубина — тело» (Арис¬
тотель. Метафизика. — Соч. в 4-х томах, т. 1. М., 1975, с. 164—
165). См. также: Аристотель. Категории. М., 1939, с. 14.
4 См., например: Ильин В. В. Онтологические и гносеологические
функции категорий качества и количества. М., 1972, с. 49; Ти¬
мофеев IT. С. Методологическое значение категорий «качество»
и «количество». М., 1972, с. 101.
6 Ильин В. В. Указ, соч., с. 55.
228

познания этих свойств дискретного количества, резуль¬
таты которого, в частности, отражаются в образовании
в языке соответственно количественных и по¬
рядковых числительных. При этом, поскольку по¬
рядковые числительные возникают в языке позднее, чем
количественные, можно сделать вывод, что установление
отношений чисел, места каждого из них в системе в про¬
цессе человеческого познания во всяком случае не может
предшествовать установлению числа как общего свойства
равномощных множеств (см. об этом подробнее гл. V § 12).
Категория количества — одна из наиболее абстрактных
категорий мышления современного человека, и ее обус¬
ловленность объективной действительностью носит наибо¬
лее опосредованный характер. Именно поэтому в самых
различных направлениях идеалистической философии она
использовалась как пример и доказательство того, что
категории мышления являются якобы продуктом чистого
разума. Выявляя гносеологический источник идеалисти¬
ческой точки зрения на категории мышления и, в част¬
ности, категорию количества, Ф. Энгельс писал: «Как
и во всех других областях мышления, законы, абстрагиро¬
ванные из реального мира, на известной ступени развития
отрываются от реального мира, противопоставляются
ему как нечто самостоятельное, как явившиеся извне
законы, с которыми мир должен сообразоваться»6.
Критикуя точку зрения Дюринга, объявившего, что
основные формы бытия и понятия чистой математики
имеют внеопытный, априорный характер, Ф. Энгельс
указывал: «Чистая математика имеет своим объектом
пространственные формы и количественные отношения
действительного мира, стало быть — весьма реальный
материал. Тот факт, что этот материал принимает чрезвы¬
чайно абстрактную форму, может лишь слабо затушевать
его происхождение из внешнего мира»7.
Рассматривая вопрос о происхождении таких понятий,
как число и фигура, Ф. Энгельс отмечал: «Понятия числа
и фигуры взяты не откуда-нибудь, а только из действи¬
тельного мира. Десять пальцев, на которых люди учились
считать, т. е. производить первую арифметическую опера¬
цию, представляют собой все, что угодно, только не про¬
дукт свободного творчества разума. Чтобы считать,
6 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 38.
7 Там же, с. 37.
229

надо иметь не только предметы, подлежащие счету, но
обладать уже и способностью отвлекаться при рассмат¬
ривании этих предметов от всех прочих их свойств кроме
числа, а эта способность есть результат долгого, опираю¬
щегося на опыт, исторического развития»8.
Лингвистические данные по истории образования и раз¬
вития числительных, категории грамматического числа
и других языковых явлений, служащих средством выра¬
жения количественных представлений в самых различ¬
ных языках, этнографические данные по счету так назы¬
ваемых первобытных народов, наконец, данные по детской
психологии подтверждают эти положения Ф. Энгельса
и позволяют наметить те основные этапы, через которые
прошла в своем развитии категория количества как кате¬
гория абстрактного, обобщенного мышления. Вместе с тем
история развития тех языковых явлений, которые яв¬
ляются средством выражения категории количества в языке
и прежде всего лексических обозначений количественных
понятий и категории грамматического числа, показывает,
что решающую роль в их развитии играет развитие мыс¬
лительной категории количества, как отражения некото¬
рых основных свойств самой объективной действитель¬
ности. Анализ исторического развития указанных языко¬
вых явлений убедительно свидетельствует также, что
языковые значения формируются как отражение объек¬
тивной действительности в процессе познавательной дея¬
тельности человека, в той или иной мере фиксируют ее
результаты.
§ 2. Способы выражения категории количества
в языке
Категория количества разнообразными грамматическими
и лексическими средствами получает свое выражение во
всех современных языках. Во всех языках существуют
лексические обозначения определенных количеств, т. е.
чисел. При этом, если в некоторых языках этот разряд
слов ограничивается несколькими или даже одним наз¬
ванием чисел в пределах первого десятка, то в большин¬
стве языков он получил значительное развитие, выделив¬
шись в самостоятельную часть речи — числительные.
8 Там же.
230

Точно так же во всех языках существуют лексические
обозначения неопределенных количеств, в которых, од¬
нако, фиксируется степень мощности множеств или раз¬
личие в величине, когда речь идет о непрерывном коли¬
честве. Так, например, в английском языке словами
many 'много’ и few 'мало’ фиксируется различие в сте¬
пени мощности множеств, а словами much 'много’, little
'мало’ — различие в величине, и они в отличие от первых
сочетаются с названиями веществ, а не предметов. Коли¬
чественные понятия передаются и такими обычно место¬
именными словами, как русские все, некоторые, всякий,
каждый и т. п. Они выражаются также и в системе личных
местоимений, где обычно противопоставляются формы
единственного и множественного числа, а в некоторых
языках — единственного, двойственного и множествен¬
ного числа. Система притяжательных местоимений в од¬
них языках или поссесивные формы существительных
в других также связаны с выражением категории коли¬
чества. Во многих языках существуют специальные сло¬
вообразовательные средства, с помощью которых выра¬
жаются идеи уменьшительности и увеличительности того
объекта, название которого дается исходным существи¬
тельным. Таковы, например, в русском языке суффиксы
-ок / -ик /-чик с уменьшительным значением и суффиксы
-ин(а), -ищ- с увеличительным значением (ср. домик,
домок и домина, домище). В эвенкийском языке эти раз¬
личия передаются более дифференцированно: посред¬
ством суффикса -кан выражается уменьшительность по
размеру (олло-кон 'маленькая рыба’), а посредством суф¬
фикса -ткан — уменьшительность по возрасту (оллоткон
'рыбка’); кроме того, в этом языке суффиксами -мия,
-кун выражается увеличительность (дю-мия 'домище’,
а суффиксом -какун выражается значение усиления ка¬
честв, присущих данному предмету (аси-какун 'настоя¬
щая женщина’)9. Такого рода словообразовательными
средствами выражается, следовательно, различие в ве¬
личине, а не числе.
В большинстве языков существует грамматическая
категория числа, которая обычно включает единственное
и множественное число, а в некоторых языках наряду
с ними также двойственное и даже тройственное число.
9 Василевич Г. М. Очерки диалектов эвенкийского (тунгусского
языка. Л., 1948, с. 28.
231

Основными категориальными ее значениями у существи¬
тельных является единичность (один предмет) и множе¬
ственность (больше, чем один предмет), а в тех языках,
где есть двойственное и тройственное число — двоич¬
ность (два предмета) и троичность (три предмета). Кроме
того, или особыми словообразовательными суффиксами,
или самим лексическим значением существительного может
выражаться собирательное множество (ср. рус. тряпка—
тряпье и стадо, толпа и т. п.). В языках, где не выделя¬
ется особая грамматическая категория числа, тем не ме¬
нее, существуют не только лексические, но и особые грам¬
матические средства выражения множественности (см.
ниже, гл. V § 13).
В системе глагола количественные представления также
получают самое разнообразное выражение. Значения
однократности—многократности, мгновенности—длитель¬
ности и им подобные во многих языках выражаются
или видовыми формами глагола, или словообразователь¬
ными средствами, указывающими на способ действия
(Aktionsart). Личными окончаниями глаголов в одних
языках, специальными грамматическими показателями
числа в других языках, субъектно-объектными показате¬
лями — в третьих, классными показателями — в четвер¬
тых и некоторыми другими средствами количественные
представления также получают свое выражение в гла¬
голе.
Различие в степени интенсивности признака предмета
или действия во многих языках выражается особыми фор¬
мами соответствующих разрядов слов (формами степеней
сравнения прилагательных и наречий, как например
в русском, формами выражения количественной модифи¬
кации качественных глаголов, как например в нивхском
языке 10 и т. п.). Этими формами, таким образом, фикси¬
руются различия в области не дискретного количества,
т. е. в величине.
Данный выше далеко не полный обзор многообразных
способов выражения категории количества в языке пока¬
зывает, что она пронизывает всю систему языка: и его
лексику, и его грамматику. Анализ всех этих способов
в их историческом развитии и в связи с развитием кате¬
гории количества как категории мышления может соста¬
10 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 2. М,— Л.,
1965, с. 79—85.
232

вить предмет ряда специальных исследований. В настоя¬
щей работе мы ограничиваем свою задачу анализом гене¬
зиса и эволюции числовых лексических обозначений
и категории грамматического числа, имея в виду, что
данные языковые явления представляют собой основную
сферу проявления исторического развития этой катего¬
рии мышления.
§ 3. Непосредственно-чувственное восприятие
дискретного количества (множества)
Существует точка зрения, что становление категории
количества начинается с непосредственного чувственного
восприятия количества того или иного конкретного мно¬
жества, так что различие в количественной характери¬
стике тех или иных конкретных множеств фиксируется
в чувственно-наглядных образах этих множеств. Такого
рода точка зрения развивалась, в частности, Л. Леви-
Брюлем, который находил пережитки этого состояния
у так называемых первобытных народов. «Уже у неко¬
торых животных, — пишет Л. Леви-Брюль, — в отно¬
шении очень простых случаев отмечена способность подоб¬
ного рода. . . Если мы вспомним, что, по словам боль¬
шинства наблюдателей, память первобытных людей «фе¬
номенальна» (выражение Спенсера и Гиллена), «грани¬
чит с чудом» (Шарльвуа), то тем больше оснований ду¬
мать, что они легко могут обходиться без имен числи¬
тельных. Благодаря привычке каждая совокупность пред¬
метов, которая их интересует, сохраняется в их памяти
с той же точностью, которая позволяет им безошибочно
распознавать след того или иного животного, того или
иного лица. Стоит появиться в данной совокупности
какому-нибудь недочету, как он тотчас будет ими обна¬
ружен. В этом столь верно сохраненном в памяти пред¬
ставлении число предметов или существ еще не дифферен¬
цировано: . . . ничто не позволяет выразить его отдельно.
Тем не менее, качественно оно воспринимается или,
если угодно, ощущается.
Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в седле,
осматриваются вокруг, и если не хватает хотя бы одной из
многочисленных собак, которых они содержат, то они при¬
нимаются звать ее. . .» 11
11 Леви-Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930, с. 121.
233

Аналогичным образом высказывается по этому во¬
просу Э. Кассирер. «Здесь это индивидуальные мно¬
жества, — пишет он, — которые распознаются и отли¬
чаются один от другого по какому-либо индивидуальному
признаку. «Число» множества выступает, поскольку о нем
вообще можно говорить, не в форме определенной из¬
меренной числовой величины, но как некоего рода кон¬
кретное представление числа, как некое наглядное ка¬
чество, которое связано с вначале еще полностью не-
расчлененным общим впечатлением от множества» 12. Этот
этап в развитии счета, пережиточно наблюдаемый у не¬
которых «первобытных» народов, по мнению представи¬
телей данной точки зрения, находит свое отражение и
в языках этих народов.
«То, что первобытное мышление выражает в языке, —
пишет Л. Леви-Брюль, — это — не числа в собственном
смысле слова, а совокупности-числа, из которых оно не
выделило предварительно отдельных единиц. . . оно (мыш¬
ление. — В, П) представляет себе совокупности существ
или предметов, известные ему одновременно и по своей
природе и по своему числу, причем это последнее
ощущается и воспринимается, но не
мыслится отвлеченно»13 (разрядка наша. —
В. П.). Эта точка зрения нашла известную поддержку
и среди математиков. Так, например, И. Г. Башмакова
и А. П. Юшкевич, опираясь на Л. Леви-Брюля, полагают,
что на первой стадии развития категории количества
«численность воспринимается как одно из свойств сово¬
купности предметов, характеризующее эту совокупность
наряду с другими свойствами: цветом, формой, размером
и т. д.» 14
Исследования по зоопсихологии и детской психологии
показывают, что непосредственное восприятие количест¬
венной стороны конкретных множеств и их различий
в количественной характеристике наблюдается как уже
у животных, так и у детей в раннем возрасте 1б.
12 Cassirer Е, Philosophic der symbolischen Formen, T. I. «Die Sprache».
Berlin, 1923, S. 187. См. также: FettweisE. Das Rechnen der Na-
turvolker. Leipzig—Berlin, 1927.
13 Леви-Брюль Л. Указ, соч., с. 129.
14 Башмакова И. Г., Юшкевич А. П. Происхождение систем счис¬
ления. — В кн.: Энциклопедия элементарной математики, т. I.
М., 1951, с. 18.
16 См., например: Рогинский Г. 3. Навыки и зачатки интеллекту¬
альных действий у антропоидов (шимпанзе). Л., 1948, с. 147—148;
234

Работы последних лет дают основание говорить, что
такое непосредственное восприятие количественной сто¬
роны тех или иных множеств свойственно не только при¬
матам, но и другим млекопитающим (например, собакам),
а также птицам. При этом такого рода факты нередко
ошибочно расцениваются, особенно в научно-популярной
литературе, как доказательство наличия способности
счета у этих животных.
Непосредственное восприятие количества было свой¬
ственно также и первобытным предкам современных
людей, свойственно оно и современным цивилизованным
и нецивилизованным народам. Однако способность не¬
посредственного восприятия количества имеет одно су¬
щественное ограничение — такого рода восприятие воз¬
можно лишь в тех случаях, когда соответствующие
множества состоят не более чем из 7—9 предметов.
Экспериментальные исследования показали, что такого
рода ограничение обусловлено емкостью тех каналов,
по которым соответствующие раздражители поступают
через органы чувств человека (или животных). В статье
Дж. А. Миллера, подводящей итоги соответствующих
экспериментальных исследований, констатируется, что
емкость этих каналов такова, что человек способен без
подсчета правильно определять различие в количестве
тех или иных раздражителей, воздействующих на какой-
либо из органов чувств, только в том случае, если этих
раздражителей будет семь с возможными отклонениями
в ту или иную сторону на два, т. е. в пределах 7 ±2 1в.
Дж. А. Миллер, в частности, отмечает, что в свете
этого факта получает объяснение то обстоятельство, что
фонема может иметь не более 10 различительных призна¬
ков 17;
То большое место, которое занимает число 'семь’
в мировоззренческих представлениях, в особенности пер¬
вобытных людей, также, по-видимому, может быть по¬
ставлено в связь с этим ограничением емкости каналов
Ладыгина-Котс И. Н. Развитие психики в процессе эволюции
организмов. М., 1958, с. 220; Яблоков Л. А. Восприятие мно¬
жества и счет при формировании первоначальных понятий
о числе. Автореф. канд. дис. М., 1951, с. 3.
16 Miller G. A. The magical number seven, plus or minus two: some
limits on our capacity for processing information. — The Psyc¬
hological review, v. 63, 1956, N 2.
17 Там же, с. 89.
235

связи, по которым информация поступает через органы
чувств. Об особой мировоззренческой роли числа 'семь’
свидетельствуют многочисленные факты. Это число было
сакральным в шумерских мифах: судьбы вселенной ре¬
шают семь старших богов и богинь, перед подземным
царством расположены семь ворот, судьбами умер¬
ших в подземном царстве распоряжаются семь су¬
деб, всемирный потоп длится семь дней и т. д. В эт¬
нографических исследованиях, в частности Б. Фролова,
отмечается, что это число играет большую роль в космо¬
гонических представлениях сибирских народов (семь
миров, семь морей, семь небес, семь матерей-
прародительниц, семь трав-родоначальниц и семь
трав, исцеляющих от болезней, семь душ человека,
воскрешение через семь дней и т. п.). «Магическая»
роль отводится числу 'семь’ и у других пародов (Аме¬
рики, Африки, Новой Зеландии и др.). Установлено,
что в палеолитических орнаментах Сибири их элементы
объединяются в группы по 5, 7, 10 и 14 элементов, т. е.
в основе этих группировок лежат числа 'пять’ и 'семь’.
Итак, непосредственное восприятие количества пред¬
метов без операции счета может иметь место у «первобыт¬
ных» людей только в тех случаях, когда количество пред¬
метов, составляющих то или иное конкретное множество,
является небольшим. Что же касается больших количеств,
то «первобытные» люди не потому замечают отсутствие
одной лошади в большом стаде или собаки в большой
своре, что они непосредственно ощущают разницу в коли¬
честве, а потому, что они хорошо знают каждую лошадь
в стаде или собаку в своре 18.
Существенная слабость рассматриваемой точки зре¬
ния на характер первоначального этапа развития катего¬
рии количества состоит также в том, что категория коли¬
чества является категорией абстрактного, обобщенного
мышления и, следовательно, чувственно-наглядный спо¬
соб отражения количественной характеристики конкрет¬
ных множеств предметов может рассматриваться лишь
как историческая предпосылка ее возникновения, но не
как начальный этап в ее развитии. Как справедливо от¬
18 См., например: Боас Ф. Ум первобытного человека. М.—Л.,
1926, с. 84. Ср. также: «Не общее число своих собак держит в па¬
мяти эскимос, но отдельные представления о белой собаке с чер¬
ными крапинками, о собаке, родившейся в голодную зиму, и т. п.»
(Васильев А. В. Целое число. Л., 1922, с. 4—5).
236

мечает И. С. Тимофеев, «в чувственно-непосредственном
восприятии количества по существу еще нет перехода
от качества к количеству» 19.
Несостоятельным оказывается также и то положение
сторонников этой точки зрения, что чувственно-наглядные
образы тех или иных конкретных множеств якобы выра¬
жаются в языках первобытных народов, получая в них
соответствующие обозначения. Язык возникает как сред¬
ство осуществления и существования абстрактного, обоб¬
щенного содержания мышления, но не его чувственно¬
наглядного содержания и необходимой связи между чувст¬
венно-наглядными образами и словами не существует 20.
Что же касается фактов существования в «первобытных»
и непервобытных языках многих рядов числительных,
каждый из которых употребляется при счете лишь опре¬
деленных предметов, или индивидуализированных на¬
званий для отдельных устойчивых совокупностей пред¬
метов типа русского дюжина, на которые обычно ссыла¬
ются сторонники этой точки зрения, то, как показывает
анализ, они получают иное объяснение, чем это пола¬
гают Л. Леви-Брюль, Э. Кассирер и др. (см. ниже,
гл. V § 8).
§ 4. Этап установления равномощности
множества
Начальным этапом становления категории количества
как категории абстрактного, обобщенного мышления
является такой этап, на котором устанавливалась лишь
равночисленность или равномощность конкретных мно¬
жеств предметов, когда предметы, составляющие эти мно¬
жества, приводились во взаимно-однозначное соответ¬
ствие 21. Этот этап развития категории количества за¬
свидетельствован у «первобытных» народов 22. Исследо¬
19 Тимофеев И. С. Указ, соч., с. 110.
20 См. об этом: Панфилов В. 3. К вопросу о соотношении языка
и мышления. — В кн.: Мышление и язык. М., 1957; Он же.
Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971.
21 Яновская С. А. О так называемых «определениях через абстрак¬
цию». — Сборник статей по философии математики. М., 1936,
с. 110; Горский Д. П. Вопросы абстракции и образование поня¬
тий. М., 1961, с. 232 и сл.
22 В опытах американского ученого X. Фестера после длительного
обучения операцию соотнесения членов одного множества с чле-
237

ватели этих народов отмечают, что многие из них имеют
числительные лишь в пределах первого десятка, а не¬
которые — лишь числительные 'один’, 'два’. Поэтому
в тех случаях, когда они имеют дело с конкретными
множествами, которые состоят из большего количества
предметов, чем то, которое находит свое обозначение в чис¬
лительных, они по существу устанавливают лишь равно-
численность этих множеств. Многочисленные факты та¬
кого рода собраны в книге Леви-Брюля «Первобытное
мышление».
«Гэддон, — пишет Леви-Брюль, — отлично видел,
что. . . здесь нет ни числительных, ни чисел в собствен¬
ном смысле. Здесь речь идет о своего рода памятной
книжке, об особом методе, позволяющем в случае на¬
добности получить данную сумму. «Существовал, — го¬
ворит он, — другой способ счета: начинали с мизинца
левой руки, от него переходили к безымянному пальцу,
затем к среднему, к указательному, к большому, потом
к кисти, к сочленениям плеча, к плечу, к левой стороне
груди, к грудной кости, к правой стороне груди и кон¬
чали мизинцем правой руки (всего получалось 19). На¬
звания для чисел являются просто названиями частей
тела, а отнюдь не числительными. На мой взгляд эта си¬
стема могла употребляться лишь в качестве вспомогатель¬
ного средства для счета, подобно тому, как пользуются
веревочкой с узелками, но отнюдь не в качестве ряда
действительных чисел. Локтевое сочленение (куду) может
означать 'семь’ или 'тринадцать’, и я не мог выяснить,
обозначает ли куду действительно одно или другое из этих
чисел: в деловых сношениях туземец только вспомнит,
до какой части своего тела он дошел при подсчете пред¬
метов, и, воспроизведя счет начиная со своего левого
мизинца, он всегда вновь найдет искомое число» аз. Сле¬
дует только отметить, что в этом, как и других аналогич¬
ных случаях, которые приводятся в книге Леви-Брюля,
счет в собственном смысле этого слова не происходит а4,
нами другого множества смогли производить также два шимпанзе;
при этом наибольшее множество, с которым они производпли
эту операцию, состояло пз сем и объектов.
и Леви-Брюль Л. Указ, соч., с. 124.
м Это обстоятельство не учитывается и некоторыми другими ав¬
торами. Так, например, Л. П. Якубинский пишет: «Некоторые
народности, располагающие довольно развитой системой кон¬
кретного ручного счета, располагают, однако, ничтожно малым
238

а имеет место лишь установление равномощности мно¬
жеств, в силу чего словесное обозначение какого-либо
члена конкретного множества и не имеет определенного
числового значения.
Интересные свидетельства такого же рода, касаю¬
щиеся коренного населения Австралии, приводятся
в книге Уильяма Бакли. «Перед уходом, — пишет он, —
охотники, следуя обычаю, нанесли на руки штрихи,
чтобы по ним определять, сколько дней они будут отсут¬
ствовать; то же самое сделал один из тех, кто оставался
в лагере. Стирая каждый день штрих, он будет знать,
сколько прошло времени» 2б.
Операции установления равночисленности или равно¬
мощности конкретных множеств наблюдаются также у де¬
тей младшего дошкольного возраста. Так, когда им пред¬
лагается по готовому образцу числовой фигуры «сделать
такую же» (или «так же») без указания на количество
предметов, которые образуют эту фигуру, ее воспроизве¬
дение «при сохранении пространственного расположения
ее элементов во всех случаях производилось путем мо¬
заичного дробления множества на простейшие компоненты
и зрительного сопоставления вычлененных компонен¬
тов» 2в. Именно этим объясняется тот факт, что для детей
этого возраста «счет. . . еще не является средством опре¬
деления количества, и они не понимают, что последнее на¬
званное числительное указывает на общее количество
сосчитанных предметов» 27.
Установление равночисленности двух множеств, об¬
разуемых качественно отличными друг от друга пред¬
метами, предполагает способность абстрагироваться от
качественных различий предметов, составляющих эти
множества. Вместе с тем на этом этапе еще не произво¬
дилось установление количества, числа предметов тех
множеств, которые приводились во взаимно-однозначное
соответствие.
количеством числительных, т. е. названий отвлеченных чисел»
(Якубинский Л. П. История древнерусского языка. М., 1953,
с. 221).
26 Бакли У. Австралийский Робинзон. М., 1966, с. 49; см. также
с. 32 и 40.
2в Яблоков Л. А. Указ, соч., с. 7.
27 Корзакова Е. И. Усвоение операций счета детьми дошкольного
возраста. Автореф. канд. дис. М., 1951, с. 5.
239

§ 5. Этап выделения множества-эквивалента
(множества-эталона)
и возникновение понятий
об определенных количествах (числах).
Закономерности образования
числовых обозначений
Выбор того или иного множества конкретных предметов
в качестве эталона, или эквивалента, по отношению
к которому устанавливалась равночисленность других
конкретных множеств, представлял собой следующий
этап в становлении категории количества. В качестве
такого эквивалента, или эталона, первоначально исполь¬
зовались более чем одно конкретное множество. Так,
в этой функции использовались пальцы рук и ног и дру¬
гие части человеческого тела, камешки, палочки и т. п.
Э. Кассирер отмечает, что «исходным пунктом для уста¬
новления различий числовых, равно как и пространст¬
венных отношений, является человеческое тело и отсюда
они переносятся на весь чувственно-наглядный мир» 28.
Действительно, человеческое тело и особенно пальцы рук
и ног как эталон, в отношении которого устанавливалась
равномощность других конкретных множеств, занимает
совершенно особое место, среди других множеств, ис¬
пользуемых как эталоны. Каждая из частей человече¬
ского тела, будучи качественно отличной от других
и имея свое индивидуальное словесное обозначение,
могла выступать как конечный член множества-эталона,
если подсчет количества предметов, составляющих дан¬
ное конкретное множество, заканчивался указанием на
соответствующую часть человеческого тела. Очевидно,
что в отличие от частей человеческого тела члены таких
множеств, как палочки или камешки, не обладают этими
свойствами.
Выделение эталонов, по отношению к которым уста¬
навливалась равночисленность всех других множеств,
привело к возникновению понятий об определенных ко¬
личествах, т. е. чисел, так как «число можно определить
как общее свойство всех равномощных друг другу мно¬
жеств» 29.
18 Cassirer Е. Op. cit., р. 183.
88 Яновская С. А. Указ, соч., с. 111.
240

В качестве названий возникающих понятий о тех или
иных определенных количествах при этом использова¬
лись:
1. Названия множеств-эталонов (эквивалентов). Как
уже неоднократно отмечалось30, числительное 'пять’
происходит от слов со значением 'рука’, и это положение
справедливо для большинства языков. Так, например,
в нивхском языке собственно количественное обозначе¬
ние *т'о 'пять’ сопоставляется со словами то-т 'рука’,
ты-мк 'кисть руки’, то-тк 'локоть’ и, другими словами,
производными от того же корня 31. В эскимосском языке
числительное талъимат 'пять’ образовано от слова
талъик 'рука’32. Аналогичным образом в чукотском
языке числительное мытлыцэн 'пять’ сопоставляется
со словом мынгытлыцын 'рука’ 33 и т. п. В некоторых
языках числительное 'десять’ букв, означает 'две руки’
(ср. чукотское мынгыткэн 'десять’, мынгыт 'руки’)34.
В ряде языков от слов со значением 'человек’, 'самец’,
'мужчина’ происходит числительное 'двадцать’. Так,
в чукотском языке цликкин 'двадцать’ сопоставляется
со словом цлик 'мужчина’, 'самец’ЗБ; в эскимосском
языке числительное югинак' 'двадцать’ букв, означает
'весь человек’ (юк 'человек’+ суф. -ина(к’) со значением
'весь’, 'целиком’, 'полностью’)зв. Ф. Ковач, в отличие
от ранее предложенной этимологии венгерского husz
'двадцать’ ('два’+'десять’), этимологизирует это числи¬
тельное как 'человек’, мужчина’ 37. На ту большую роль,
30 См., например: Fettweis Е. Das Rechnen der Naturvolker. Leip¬
zig—Berlin, 1927, S. 62—63; Salzmann Z. A Method for Analy¬
zing Numerical Systems, Word, v. 6, 1950, N 1, S. 80; Baum-
gartl D. Bemerkungen zu hohen Zahlwortern, Zeitschrift fur
vergleichende Sprachforschung, B. 70, H. 3/4, Gottingen, 1952,
S. 242—243; Menniger K. Zahlwort und Ziffer (Eine Kulturge-
schichte der Zeit), В. I. Zahlreiche und Zahlsprache, 2. Aufl. Got¬
tingen, 1957, S. 46 и сл.; Лафарг П. Соч., т. Ill, с. 54.
31 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1. М.—Л.,
1962, с. 208-209.
32 Меновщиков Г. А. Грамматика языка азиатских эскимосов,
ч. 1, М.-Л., 1962, с. 287.
33 Скорик П. Я. Грамматика чукотского языка, ч. I. М.—Л., 1961,
с. 387.
34 Там же.
36 Там же.
36 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 290.
37 Kovacs F. 1st das ungarische Zahlwort husz 'viginti’ eine Zusam-
mensetzung? — Acta linguistica Academiae Scientiarum Hunga-
ricae, v. VIII, Fasciculus 2—4, 1958.
16 B. 3. Панфилов
241

которую играла рука при счете и образовании числовых
обозначений, указывает и тот факт, что в некоторых
языках слово 'считать’ этимологически связано с обозна¬
чением пальца. Так, например, в чукотском языке слово
рылг-ык 'считать’ имеет общий корень со словом рылг-
ылгын 'палец’38; В нивхском языке слова й-ур-у-д' и
й-ур-у-т'у-д' 'считать’ имеют общую корневую морфему
со словом й-ур-д' 'идти следом за ч.-л. или к.-л.’, 'следо¬
вать по ч.-л.’ (й местоименный префикс — показатель
объекта действия, -у — суффикс, при помощи которого
образуются прямо-переходные глаголы, -т'у — суффикс
со значением многократности действия). Эти сопоставле¬
ния говорят о том, что операция счета вначале происхо¬
дила путем соотнесения членов исчисляемого множества
с членами множества-эталона, каковым были пальцы
рук и ног. Характерно, что та же корневая морфема -ур
входит в состав названия единиц в числительных, боль¬
ших 'десяти’ (например: Mxoqp naqp-yp-к 'одиннадцать’
в XXVI системе) 39.
Роль, которую играет рука при счете, отмечается почти
всеми исследователями «первобытных» народов. В част¬
ности, интересное свидетельство приводится Н. Н. Мик¬
лухо-Маклаем: «Излюбленный способ счета состоит в том,
что папуас загибает один за другим пальцы рук, причем
издает определенный звук, напр., бе, бе, бе . . . Досчитав
до пяти, он говорит: ибон-бе (рука). Затем он загибает
пальцы другой руки, снова повторяя бе, бе. . ., пока
не дойдет до самба-бе и самба-али (одна нога, две ноги).
Если нужно считать дальше, папуас пользуется паль¬
цами рук и ног кого-нибудь другого»40.
2. Названия соответствующих членов множеств-экви¬
валентов, если оно состояло из неоднородных объектов
и каждый из них имел свое индивидуальное обозначение,
или описательные выражения, которые указывали на
какие-либо члены множества-эквивалента. Так, напри¬
мер, в амурском диалекте нивхского языка числительное
'девять’ букв, означает 'один находящийся’, а в восточно¬
сахалинском диалекте 'один—пять’, что при ручном счете
соответственно понималось 'один (палец) не загнут’, 'один
38 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 387.
39 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 187—188.
40 Миклухо-Маклай Н. Н. Собр. соч., т. III, ч. I. М.—Л., 1951,
с. 176.
242

(палец) остался’ и 'один (палец) до пяти на другой руке’ 41.
В эскимосском языке числительное 'четыре’ букв, озна¬
чает 'скатывающийся (по отношению к среднему пальцу
руки)’ 42.
3. Слово или словосочетание, указывавшее на то дви¬
жение при счете, которое совершалось при достижении
соответствующего члена данного множества — эквива¬
лента, или которым заканчивался подсчет. Так, в эски¬
мосском языке числительное 'шесть’ букв, означает
'переход имеющий’ (т. е. при счете на пальцах рук пере¬
ход к счету на пальцах второй руки), 'семь’ букв, озна¬
чает 'второй имеющий переход’, 'восемь’ этимологизи¬
руется как 'третьим другую сторону имеющий’, 'девять’ —
'как четвертым другую сторону имеющий’ и, наконец,
'десять’ букв, означает 'верх’, 'верхний’, поскольку
при окончании счета на пальцах рук считающий подни¬
мал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал
поднятые вверх пальцы левой руки 43. В языке индейцев
Шуар 'пять’ букв, означает 'кончил руку’, а 'десять’ —
'закончил две руки’.
4. То или иное сочетание уже возникших количест¬
венных обозначений. Этот способ получил весьма широ¬
кое применение в самых различных языках. При таких
с четаниях количественных обозначений выражалась или
операция сложения, или вычитания, или, наконец, опе¬
рация умножения соответствующих чисел. При этом
сама эта операция чаще всего не получала какого-либо
языкового обозначения. Приведем примеры на образова¬
ние числовых обозначений (в основном в пределах первого
десятка) путем каждой из этих операций. 1) В языке
индейцев Шуар числовое обозначение 'три’ букв, озна¬
чает 'два — один’; в чукотском языке числительные
'шесть’ 'семь’, 'восемь’, 'девять’ соответственно озна¬
чают 'один — пять’, 'два—пять’, 'три—пять’ и 'че¬
тыре — пять’44; в кетских языках числительные 'во¬
семь’ и 'девять’ имеют по два варианта и соответственно
означают 'пять — три’ (или 'два — без — десять’) и
'пять — четыре’ (или 'один — без — десять’) 46 и т. д.
2) В финно-угорских языках числительные 'восемь’ и 'де-
41 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 210—211.
42 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 287.
43 Там же, с. 288—289.
44 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 388.
45 Дульвон А, П. Кетский язык. Томск, 1968, с. 128—129.
16*
243

вять’ соответственно этимологизируются как 'два — де¬
сять’ и 'один — десять’ 4в; в селькупском языке один
из вариантов числительного 'восемь’ букв, означает
'двойки не имеющий десяток’ 47, в латинском языке числи¬
тельные duodeviginti 'восемнадцать’ и undeviginti 'де¬
вятнадцать’ этимологизируются как 'два из (от) двад¬
цати’ и 'один из (от) двадцати’ и т. д. 3) Числительное
'восемь’ этимологизируется как 'два — четыре’, т. е.
'два раза по четыре’ в нивхском 48 (мины < *ми 'два’,
*ны 'четыре’) и в самодийских языках 49.
Принцип умножения широко используется при обра¬
зовании числительных, кратных 'десяти’ и 'ста’.
Числительные некратные 'десяти’ обычно образуются
путем сочетания названий соответствующего количества
десятков и соответствующего количества единиц. Так,
в нивхском языке в XXVI системе числительное Mxoqp
н'адрурк 'одиннадцать’ букв, означает 'десять один
следующий’, числительное Mxoqp мэурурк 'двенадцать’ —
'десять два следующих’ и т. д. до 'девятнадцати’ вклю¬
чительно 50. В эскимосском языке числительное к^улям
атпасик’ сипнык’лъюку 'одиннадцать’ букв, означает 'де¬
сять один с лишком’, к* у лям малг^ук сипнык'лъюкык
'двенадцать’ — 'десять два с лишком’ и т. д. до 'девят¬
надцати’ включительно 51. Аналогичным образом в чу¬
котском языке мынгыткэн ыннэн парол 'одиннадцать’
букв, означает'десять — один лишний’, мынгыткэн цирэк
парол — 'двенадцать’ — 'десять — два лишних’ и т. п.В2
По схеме 'десять’+'один’ и т. д., в которой сложение
'десяти’ и соответствующего количества единиц выража¬
ется тем или иным языковым способом, образованы также
числительные в ряде финно-угорских языков (марийском
и мордовском), в адыгейском, грузинском, старояпон¬
ском, в таких индоевропейских языках, как русский,
латышский и т. д.63 Название 'десяти’ в подобного рода
46 Основы финно-угорского языкознания (Вопросы происхожде¬
ния и развития финно-угорских языков). М., 1974, с. 282—283.
47 Прокофьев Г. Н. Числительные в самодийских языках. — Со¬
ветский Север, 1939, № 4, с. 12.
48 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 210.
49 Прокофьев Г. П. Указ, соч., с. 12.
60 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 187—190.
61 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 282—283.
62 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 388—389.
68 Серебренников Б. А. Вероятностные обоснования в лингвистике.
М., 1974, с. 190-194.
244

числительных второго десятка дается лишь факульта¬
тивно, например, в том же нивхском языке, а также
в эвенском б4. Оно может опускаться в числительных от
'одиннадцати’ до 'четырнадцати’ и в чукотском языке бб;
В некоторых языках в настоящее время название 'десять’
в такого рода числительных вообще не дается, например
в ненецком, литовском и др. Во многих языках операция
сложения 'десяти’ и соответствующего количества еди¬
ниц не выражается каким-либо языковым способом,
и их названия сочетаются простым соположением. Та¬
ковы, например, числительные второго десятка в китай¬
ском, вьетнамском, тюркских, некоторых финно-угор¬
ских (коми и удмуртский), в семитских и других языках 56.
При образовании числительных между 'десятью’ и
'двадцатью’ может использоваться и иной принцип —
принцип отрицания последующего числительного. Так,
в том же чукотском языке один из вариантов числитель¬
ного 'четырнадцать’ (акылгынцавкыльэн) букв, означает
'не пятнадцатый’, а числительного 'девятнадцать\э^ли^-
цэвкылъин) — 'не двадцатый’ 57.
Большое количество случаев производности числи¬
тельных первого десятка от других числительных этого же
разряда зафиксировано в группе родственных индейских
языков атапасков. По данным В. Д. Хаймса, в некоторых
языках этой группы числительное 'шесть’ включает
числительное 'один’ или 'три’; числительное 'семь’ —
числительное 'два’ или 'три’, или 'четыре’; числительное
'восемь’ включает или числительное 'три’, или 'два’,
или числительное 'четыре’; числительное 'девять’ вклю¬
чает числительное 'один’ или 'четыре’; числительное
'шесть’ включается в состав числительного 'семь’ и/или
числительного 'восемь’ б8. Интересно также отметить,
что в некоторых из этих языков числительное 'пятнад¬
цать’, как и в чукотском языке, не является производным
от каких-либо других числовых обозначений.
64 Цинциус В. И. Очерк грамматики эвенского (ламутского) языка.
М., 1947, с. 119.
55 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 389.
56 Серебренников Б. А. Указ, соч., с. 188—189.
67 Скорик П. Я. Указ. соч.
68 Hymes V. D. Athapaskan numeral systems. — International
Journal of American Linguistics, v. 21, 1955, N 1, s. 26—45.
Такого же рода данные приводятся в статье: Salzmann Zdenek.
Method for Analyzing Numeral Systems. Word, 1950, N 6.
245

Этимологии числительных в самых различных язы¬
ках показывают, что многие из них восходят к словам
со значением 'много’. Так, например, в нивхском языке
таким образом этимологизируются собственно количест¬
венные обозначения в составе числительных 'два’, 'шесть’,
'десять’, 'сто’ б9. В кетском языке аналогичную этимоло¬
гию имеет числительное 'семь’в0. Очевидно, что слова,
к которым восходят такого рода числительные, перво¬
начально представляли собой названия каких-то кон¬
кретных множеств-эквивалентов.
По-видимому, общей закономерностью является то,
что числительные, обозначающие большие числа, обычно
восходят к словам, являющимся названиями вещей, ко¬
торые встречаются в большом количестве или предста¬
вляют собой большую массу. Так, слав, тьма обозначает
'10 000’, санскр. samudra 'океан’ — 10 000 000 000, salilа
'морской поток’ — 100 000 000 000; в древнеегипетском
числительное 'миллион’ обозначалось иероглифом для
головастика, числительное 'тысяча’ обозначалось иеро¬
глифом для лотоса 61, нивх, н'эмда 'тысяча’, по-видимому,
сопоставляется со словом н'эм% 'комар’ и т. п.62
Исследователи самых различных языков отмечают
морфологическую неоднородность количественных чис¬
лительных. Так, например, В. Я. Брим пишет: «Следует
отметить, что эти слова, хотя и составляют одну, единую
психологическую систему, все-таки не образуют соот¬
ветственно общую морфологическую категорию, наоборот,
они отличаются друг от друга очень сильно по своему
морфологическому строению. Между отдельными чле¬
нами этого ряда никакой грамматической связи не сущест¬
вует. . .
Получается впечатление, что соединение отдельных
числительных в один ряд не есть — как бы «органиче¬
69 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 205—213.
80 Дулъзон А. П. Указ, соч., с. 127.
61 Thieme Р. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache.
Wiesbaden, 1954, c. 18 и сл.; Дегтерева T. А. Формы проявле¬
ния семасиологических законов. — В кн.: Законы семантиче¬
ского развития в языке. М., 1961, с. 19—20.
82 В этом отношении представляет интерес также п следующий спо¬
соб обозначения большого количества в нивхском языке, отме¬
ченный нами в фольклорном тексте: Пилкыр н'о u'aqp тый
н'лами еолгги hap а имыд' ’Большущий амбар один, а также по¬
ловину мари (место в тайге, где пасутся олени. — В. П.) оле¬
ней (ему) отдал’.
246

ский» — процесс, происшедший под влиянием и давле¬
нием представления о единой психологической категории
имен числительных. Такая ассоциация существовала не¬
сомненно при формации порядковых, имеющих одинако¬
вые суффиксы. Но образование «ряда» простых числи¬
тельных, вероятно, есть дело простого случая. Надо
думать, что этот ряд складывался постепенно и случайно
с большими колебаниями при выборе отдельных терми¬
нов. Об этом свидетельствует разнообразие морфологиче¬
ского построения и дублеты для отдельных чисел. . .
Таким образом, этот, казалось бы цельный, ряд рас¬
падается па отдельные изолированные слова, связанные
между собой помимо значения вряд ли чем иным, как
случаем, привычкой и традицией» вз.
Морфологическая разнородность количественных чис¬
лительных объясняется отсутствием единой линии в про-
исхождении числовых обозначений, разнообразием мно¬
жеств-эталонов и их наименований, от которых происхо¬
дят различные числовые обозначения.
§ 6. О некоторых закономерностях
образования понятия
и числового обозначения один’
Особый интерес представляет собой происхождение число¬
вого обозначения 'один’. По крайней мере для некоторых
языков обнаруживается связь этого обозначения с место¬
имениями. Так, в нивхском языке собственно количест¬
венное обозначение *н'и в составе числительных 'один’
всех 26 систем сопоставляется с личным местоимением
н'и 'я’ 64.
К. Е. Майтинская, исходя из типологических сооб¬
ражений, высказала предположение, «что личное место-
имение н'и и числительное н'и восходят к общему источ¬
нику — к указательной частице, имевшей также и не¬
определенное значение. . .» 6б. В нивхском языке, дейст-
63 Брим В. А. Система числительных в германских языках. —
В кн.: Языковедные проблемы по числительным, т. I. М., 1927,
с. 159—160. См. также: Виноградов В. В. Русский язык. М.—Л.,
1947, с. 291 и сл.
64 См. подробнее: Панфилов В. 3, Грамматика нивхского языка,
ч. 1, с. 204.
вб Майтинскал К. Е. Местоимения в языках разных систем. М.,
1969, с. 209.
247

вителыю, есть указательная частица -н'и, которая при¬
соединяется к глаголу в форме на -д', когда обращается
внимание собеседника на какое-либо действие (например,
йамайа, пыиму пыид'-н'и 'Смотри, самолет летит’), а также
входит в состав некоторых местоименных наречий с ука¬
зательным значением (например, тпо-н'и 'вот этот’,
ho-н'-н'и 'вот этот’, 'вон тот’) в6. Таким образом, вполне
возможно, что личное местоимение н'и 'я’, собственно
количественное обозначение *н'и 'один’ имеют общее
происхождение с указательной частицей -н'и. Однако
если говорить о последовательности их возникновения,
то, по-видимому, собственно количественное обозначе¬
ние *н'и 'один’ непосредственно восходит к личному
местоимению н'и 'я’, а не к указательной частице -н'и.
Следует также заметить, что значение последней, будучи
ориентированным на выражение пространственного от¬
ношения того или иного объекта или явления к говоря¬
щему, хотя и является весьма абстрактным, оно вместе
с тем не может по самой сути своей быть неопределенным
(абстрактность=^=неопределенности).
Числительные 'один’ ряда индоевропейских языков
(лат. Onus, др.-ирл. беп, гот. ains, прус, ainan, лит. vienas,
латыш, viens и др.) возводятся к архетипу *oinos/einos,
который имел местоименное происхождение с возможным
первоначальным значением 'сам’, 'один’ в7. Каждый из
компонентов этого архетипа в отдельности *oi-/ei- и
*-по- также происходит от местоимений с указательным
значением 68.
Аналогичное происхождение имеют числительные
'один’ в индоиранских языках. В их составе выделяется
тот же компонент *ei-/*oi-, а также компоненты *-ио-
и *-qo-. Первый из этих компонентов А. Мейе рассматри¬
вает как корень местоимения со значением указания на
отдаленный от говорящего объект в9.
Числительные 'один’ ряда других индоевропейских
языков, возводимые к архетипу *sem- (*sm-, *som-),
68 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 245—246.
67 Прокош Э. Сравнительная грамматика германских языков.
М., 1957, ч. 312; Мажюлис В. П. Индоевропейская система чис¬
лительных. — ВЯ, 1956, № 4, с. 54.
88 Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских
языков. М.—Л., 1938, с. 333; Brugmann К. Grundrip der verglei-
chenden Grammatik der indogermanischen Sprachen, Strapburg,
1897, S. 336.
89 Мейе А. Указ, соч., c. 333.
248

по своему происхождению связываются с местоимением
в значении 'сам’ 70.
Связь числительных 'один’ с указательными местоиме¬
ниями в финно-угорских языках отмечалась рядом авто¬
ров. Так, о связи венгерского egy 'один’ с местоименным
указательным корнем i-/e- писали Д. Пайжу и К. Е. Май-
тинская 71. Д. Лако установил, что хантыйское числи¬
тельное it 'один’ первоначально имело значение 'этот
вот’ 72. Наконец, в специальной работе Э. Эрнитса пред¬
принята попытка доказать, что числительные 'один’
всех финно-угорских языков восходят к местоименному
корню с указательным значением 73.
В качинском языке числительное langai 'один’ состоит
из двух компонентов 1а и ngai 74, причем этот последний
полностью совпадает с местоимением ngai 'я’, а первый
компонент, по-видимому, отождествляется со словом 1а,
указывающим на мужской пол, и с некоторыми существи¬
тельными употребляется в значении 'один’ самостоя¬
тельно. Иная семантическая линия развития прослежи¬
вается при этимологическом анализе числительного ата-
сик’ 'один’ в эскимосском языке. Г. А. Меновщиков вы¬
деляет в этом числительном основу ата- со значением
'отец’, 'глава (какого-либо коллектива, общества, семьи)’
и суффикс с орудийным значением -си(№) 7б.
Этимологический анализ числительных 'один’ в са¬
мых различных языках показывает, таким образом, что
понятие 'один’ формировалось в неразрывной связи и на
основе процесса выделения человека из окружающей его
действительности, осознания им своего собственного 'я’
как нечто обособленного и противопоставляемого всем
остальным предметам внешнего мира и остальным членам
той человеческой общности, к которой он принадлежал.
«Сознание, — пишут К. Маркс и Ф. Энгельс, —
конечно, есть вначале осознание ближайшей чувственно
70 Там же, с. 177.
71 Pais D. Zur Frage der Angehorigen der finnisch—ugrischen Demon-
strativ pronomina *u ~ * о und *i ~ *e. AL Hung. VIII, 1958,
S. 159—172; Майтинская К. E. Указ, соч., с. 236.
72 Lako Gy. Ungari egy 'iiks’ ja soome ensimmainen 'esimene’ arvso-
nade etiimoloogilisest seosest. «Nonaginta, Johannes Voldemar
Veski 90, siinnipaevaks 27. juunil 1963». Tallin, 1963, S. 184—188.
73 Эрнитс Э. К происхождению числительного 'один’ в разных
семьях языков. — В кн.: Советское финно-угроведение, 1973, № 3.
74 Пузицкий Е. В. Качинский язык. М., 1968, с. 57.
76 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 285.
249

воспринимаемой среды и осознание ограниченной связи
с другими лицами и вещами, находящимися вне начинаю¬
щего осознавать себя индивида».76 Аналогичное положе¬
ние высказывает В. И. Ленин: «Перед человеком сеть
явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не
выделяет себя из природы. Сознательный человек вы¬
деляет. . .» 77.
Факт этимологической разноплановости числительные
в самых различных языках и перебои в семантической
линии развития числовых обозначений (например, в нивх¬
ском языке 'пять’ связано с понятием о руке, 'шесть’
с названием какого-то множества предметов, 'девять’
опять связано с рукой и т. д.), подтверждая положение
о том, что в качестве множеств-эквивалентов использова¬
лись не только человеческое тело и его части, но и дру¬
гие конкретные множества, вместе с тем говорит о том,
что и после возникновения тех или иных количественных
понятий рука продолжала использоваться при счете.
Только в силу этого в дальнейшем при образовании поня¬
тий о больших количествах могли использоваться слова,
связанные с ручным счетом 78.
§ 7. Возможность образования параллельных
обозначений одного и того же числа
и сравнительно-исторические исследования
Рассматриваемый этап развития категории количества
нашел свое отражение в фактах возникновения несколь¬
ких параллельных обозначений для отдельных чисел,
76 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 29.
77 Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 29, с. 85.
78 «Числительные системы всего мира, — отмечал Э. Тэйлор, —
по действительным схемам своего расположения, распространяют
и подкрепляют воззрение, что счет по пальцам рук и пог был пер¬
воначальным методом счисления у человека, принятым и выра¬
женным в языке. . . Теперь, хотя в большей части известных язы¬
ков в самих числительных не замечается прямого обращения
к ручным и ножным пальцам, к рукам и ногам, но самые схемы
пятеричного, десятичного и двудесятичного счета остаются
в виде свидетельства, что подобный ручной и ножной счет был
их первоначальным основным методом» (Тейлор Э. Б. Первобыт¬
ная культура, т. I. 2-е Изд. СПб., 1896, с. 231; см. также:
с. 216—223). О связи числовых обозначений и систем счета с че¬
ловеческим телом см. также Pott Fr. Die Sprachverschiedenheit in
Europa. «An den Zahlwortern nachgewiesen, sowie die quinare
und vigesimale Zahlmethode». Halle, 1868; Sommer F. Zum Zahl-
wort. Munchen, 1951, и мн. др.
250

а также в возникновении в пределах грамматической ка¬
тегории числа различных значений собирательного тина,
учитывающих качественные особенности их составляю¬
щих объектов.
То или иное определенное количество могло получить
больше, чем одно название, так как в качестве множеств-
эквивалентов могли выступать несколько одинаковых
в количественном отношении совокупностей предметов.
Так, например, в нивхском языке понятие 'пять’ связано
с *хон 'много’ и *т'о 'рука’, а понятие 'два’, выражаясь
собственно количественным обозначением *ми, связано
также со словом mowpmf 'двойняшки’ 79. В орокском
языке в значении 'один’ употребляется числительное
гёда, гйда, но вместе с тем в нем есть и общетунгусо¬
маньчжурское умуке, употребляемое в значении 'только
один’ 80. В чукотском языке понятие 'один’, выражаясь
числительным ыннен, связано также с первым компонен¬
том числительного цонъачгынкэн 'девять’, букв, 'один
рядом’ (отодвинут) и повторительного числительного
дун-эче 'один раз’ 81. В китайском языке понятие 'два’
выражается двумя числительными: лян и эр, в качинском
языке—числительными lahkwang и ni 82. В языке чжуан
понятие 'один’ выражается числительными It 3 и dew х,
понятие 'два’ — числительными sorj 1 и qej 6, понятие
'пять’ —числительными ha3 и rju 4, понятие 'шесть’ —
числительными убк 3 и 1бк3 83.
Несколько обозначений одного и того же количества
возникали также и потому, что при формировании соот¬
ветствующего количественного понятия в качестве и с-
ходной точки отсчета нередко использова¬
лись несколько уже существующих числовых обозна¬
чений. Так, в чукотском языке число 9 обозначается
числительными цыръамытлъщэн букв, 'четыре+пять’ и
амынгытцавкылъэн букв.: 'не десятый’; число 14 обозна¬
79 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 205—211.
80 Языки народов СССР, т. V, с. 76, 179.
81 Сведения ио чукотскому языку нами получены от П. Я. Скорика.
82 См.: Драгунов А. А. Исследования по грамматике современного
китайского языка. М.— Л., 1951, с. 197.
83 Москалев А. А. Грамматика языка чжуан. М., 1971, с. 149.
Конечно, здесь следует иметь в виду, что некоторые из парал¬
лельных числовых обозначений могут быть результатом заим¬
ствования.
251

чается числительными мынгыткэн цырац парол букв.:
'десять четыре лишних’ и акылгынцавкылъэн букв.: 'не
пятнадцатый’; число 19 обозначается числительными кыл-
гынцэн цырац парол букв.: 'пятнадцать четыре лишних’
и эцлиццэвкылъин букв.: 'не двадцатый’ 84.
В чаплинском диалекте эскимосского языка число 15
обозначается как словом акимигак^ так и сочетанием
слов к'улям талъимат сипнык'лъюку букв.: 'десять
пять слишком’; в языке гренландских эскимосов число
20 обозначается двояким способом: arfersaneq talimat
букв.: 'процесс перехода пяти’ (что указывало на пере¬
ход счета с одной ноги на другую и его окончание) и inuk
navdlugu букв.: 'человек целиком’ 8б. В ненецком языке
числительные второго десятка имеют три варианта и,
например, варианты числительного 'одиннадцать’ букв,
означают 'один вне десятка’, 'другого (или второго)
десятка (его) один’ и 'от десятка излишествующая (или
чрезмерная) единица’ 86.
Таким образом, возникновение параллельных обозна¬
чений одного и того же количества представляет собой
весьма распространенное явление. Эта закономерность
образования числовых обозначений не принимается во
внимание при сравнительно-исторических исследованиях.
Так, например, из факта отсутствия общего индоевропей¬
ского архетипа числительного 'один’ при общности архе¬
типов числительных 2—10 делается вывод, «что числи¬
тельное '1’ образовалось гораздо позднее, чем числитель¬
ное '2’—'10’ и даже '100’. . . что понятие числа '1’ и его
название возникли в период «распада» (или в крайнем
случае в начале периода «распада») индоевропейского
языкового единства» 87. При этом не учитывается, что
понятие 'один’ в индоевропейском праязыке могло свя¬
зываться с несколькими названиями, и закрепиться в даль¬
нейшем за разными названиями в различных индоевро¬
84 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 388—389.
86 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 289, 290.
86 Прокофьев Г. Н. Указ, соч., с. 18—19.
87 Мажюлис В. П. Индоевропейская децимальная система числи¬
тельных. — ВЯ, 1956, № 4, с. 54. Аналогичную точку зрения
по этому поводу высказывал также С. П. Обнорский (Обнор-
ск й С. П. Заметки по русским числительным. М., 1935, с. 329).
Отметим, что, вопреки утверждению В. П. Мажюлиса и Фет-
твайза, на которого он ссылается, понятие ‘один’ возникает
у детей, во всяком случае, не позднее, чем понятие ’два’ (Яб¬
локов Л. А. Указ, соч., с. 8).
252

пейских языках. В этом отношении индоевропейские
языки не представляют исключения. Так, например,
общий архетип числительного 'один’ отсутствует в само¬
дийских языках — в этой группе языков особое по своему
происхождению числительное 'один’ имеет селькупский
язык 88. Отсутствие общих числовых обозначений в пре¬
делах той или иной группировки языков рассматрива¬
ется как одно из свидетельств того, что языки этой груп¬
пировки не являются родственными (этот аргумент, на¬
пример, используется противниками точки зрения о род¬
стве алтайских языков), или как доказательство того,
что соответствующие числовые обозначения начали воз¬
никать после распада языковой общности (это, например,
утверждается в отношении самодийских и финно-угор¬
ских языков).
При учете рассмотренной выше закономерности обра¬
зования числовых обозначений в эти выводы также мо¬
гут быть внесены определенные коррективы.
Что же касается самого утверждения о более позднем
возникновении понятия 'один’ и его языкового обозна¬
чения по сравнению с понятиями о больших количествах
и их обозначениях, то оно едва ли может быть признано
справедливым.
Прежде всего следует сказать, что выделение, обособ¬
ление какого-либо объекта из той или иной их совокуп¬
ности является условием познавательной деятельности
человеческого мышления вообще, обеспечивающим саму
возможность сравнения одного объекта с другим по его
качественной характеристике. Как пишет в этой связи
А. Ф. Лосев, «... количественное обозначение неколиче¬
ственного предмета дает очень много, поскольку все не¬
количественные предметы, т. е. все качества, уже для
одного того, чтобы отличаться друг от друга, должны
быть прежде всего чем-то одним, чем-то другим, чем-то
третьим и т. д. Не считая стол за некую единицу и так же
не считая стул за некую единицу, мы вообще не можем
сравнивать между собой, не можем отличать одну от дру¬
гой, не можем приписывать им разные свойства, т. е.
вообще не можем их воспринимать и мыслить» 89. Такое
88 Прокофьев Г. Н. Указ, соч., с. 6.
89 Лосев А. Ф. О пределах применимости математических методов
в языкознании. — В кн.: Ленинизм и теоретические проблемы
языкознаний. М., 1970, с. 194.
253

выделение, обособление одного объекта из той или иной
их совокупности имеет место уже на ступени чувственного
познания — как известно, уже на этой ступени происхо¬
дит так называемое опредмечивание ощущений, что про¬
является в такой особенности восприятия, как его це¬
лостность (см. выше, гл. I, § 1).
Далее, выделение единичного объекта из какого-либо
конкретного множества является также необходимой
предпосылкой установления взаимно-однозначного соот¬
ветствия каких-либо двух множеств предметов на первом
этапе развития категории количества и образования по¬
нятий о количествах, больших чем 'один’, на дальней¬
шем этапе ее развития. «Для того, чтобы могло возник¬
нуть понятие числа, — пишет С. А. Яновская, — необ¬
ходимо наличие реальных вещей и их совокупностей (мно¬
жеств) и действенное (практическое) отношение человека
к ним, состоящее в умении комбиниро¬
вать вещи в множества, различать
внутри множества как целого отдель¬
ные элементы и приводить эти мно¬
жества в соответствие друг с д р у-
г о м» 90.
§ 8. Этап «предметного» количества.
Конкретный счет и конкретные
количественные числительные
Можно предположить, что этап установления равночис-
ленности в истории возникновения счета должен был
привести к возникновению многих рядов или систем
последовательно возрастающих числительных, каждый
из которых использовался при счете в соответствии с ка¬
чественными особенностями исчисляемых предметов.
Такого рода предположение как будто подтвержда¬
ется тем, что во многих языках (в ряде индейских язы¬
ков, языков Океании и в одном из палеоазиатских язы¬
90 Яновская С. А. Указ, соч., с. 114 (разрядка наша. — В. П.),
Ср. следующее высказывание Леви-Брюля: «То, что первобыт¬
ное мышление выражает в языке, это — не числа в собственном
смысле слова, а совокупности — числа, из которых оно
не выделило предварительно отдельных
единиц» (Леви-Брюль Л. Указ, соч., с. 129; разрядка наша. —
В. П.).
254

ков — нивхском (гиляцком) действительно существует
несколько систем числительных, каждая из которых
употребляется при счете лишь предметов определенного
рода. По мнению многих ученых, числительные этого
типа возникли на том этапе развития счета, когда поня¬
тие количества еще не выделялось, а существовали лишь
понятия о количествах тех или иных конкретных пред¬
метов.
«. . . на примитивных ступенях развития языка, —
пишет Э. Кассирер, — повсюду обнаруживается, что
числовые обозначения непосредственно сливаются с обо¬
значениями вещей и свойств. То же самое обозначение
одновременно служит как для выражения свойств пред¬
метов, так и для выражения его числовой определенности
и его числового характера. . .» 91.
Ссылаясь в этой связи на язык острова Фиджи, в ко¬
тором существуют специальные слова для обозначения 2,
10, 100 и 1000 кокосовых орехов или 10 лодок, 10 рыб
и т. п., на язык северо-американских индейцев цимшиан,
где есть специальные числительные для счета длинных,
мелких и др. предметов, Э. Кассирер далее утверждает,
что «дифференциация рядов чисел (Zahlreihen) . . . прак¬
тически может быть неограниченной» 92.
Леви-Брюль, используя такого рода факты для под¬
тверждения своей теории об особом, дологическом мыш¬
лении «первобытных» народов, утверждает следующее:
«Эти факты сводятся, как мы думаем, к общему пред¬
расположению мышления низших обществ. Так как
абстракции этого мышления являются всегда скорее
индивидуализирующими, чем обобщающими, то оно на
известной ступени своего развития образует имена чис¬
лительные, однако это не числительные in abstracto,
как те, которыми пользуемся мы. Это всегда имена чис¬
лительные определенных разрядов существ и предме¬
тов» 93.
Особенностями мышления объясняет такого рода факты
также и Б. М. Кедров: «На ранней ступени своего раз¬
вития оно (человеческое сознание. — В. П.) еще не на¬
училось мыслить отвлеченными числами, так что коли¬
чественные характеристики нераздельно сливались с ка-
91 Cassirer Е. Op. cit., с. 189.
92 Там же. Аналогичное утверждение мы находим у Леви-Брюля
(Указ, соч., с. 130).
98 Леви-Брюль Л. Указ, соч., с. 130—131.
255

чественнои определенностью подсчитываемых предметов,
как это имеет место при оперировании именованными
числами. Более того, первоначально в языке отсутство¬
вали сами имена числительные; количественная харак¬
теристика сливалась нераздельно с будущим именем
существительным (например, у некоторых северных наро¬
дов еще до сих пор сохраняются в языке самостоятель¬
ные слова для обозначения одного оленя, двух оленей
и т. д.; у некоторых народов, живущих в пустынях, та¬
кие же слитные слова существуют для обозначения од¬
ного, двух и большего числа верблюдов)» 94.
Эта точка зрения разделяется также некоторыми мате¬
матиками. Так, Р. Курант и Т. Роббинс пишут в этой
связи следующее: «... абстрактный характер идеи числа
становится ясным только на очень высокой ступени ин¬
теллектуального развития. В глазах детей числа всегда
остаются соединенными с самими осязаемыми объек¬
тами — допустим пальцами или камушками; с другой
стороны, и первобытные языки обнаруживают конкретное
понимание числа: для обозначения предметов различных
типов употребляются различные сочетания числительных
слов» 9б.
Представляется, однако, что тот этап в развитии кате¬
гории количества, когда лишь устанавливалась равночис-
ленность тех или иных конкретных множеств, не мог
привести к возникновению многих рядов последовательно
возрастающих числовых обозначений, каждый из кото¬
рых (рядов) использовался бы при счете лишь определен¬
ных предметов. В самом деле, выбор множества-эквива¬
лента с учетом специфики предметов множества, равно-
численность которого устанавливалась, мог привести
к возникновению последовательно возрастающих чис¬
ловых обозначений только в том случае, если каждый
из членов множества-эквивалента был строго индивидуа¬
лизирован по своим качествам и, следовательно, назва¬
нию. Но, во-первых, практически это могло иметь место
только в отношении единичных множеств-эквивалентов
(части человеческого тела, но не камешки, палочки и т. п.).
04 Кедров Б. М. О повторяемости особого рода в процессе разви¬
тия. — Филос. науки, 1959, № 1, с. 59. См. также: Спиркин А. Г.
Формирование абстрактного мышления на ранних ступенях раз¬
вития человека. — ВФ, 1954, № 5, с. 68—69.
96 Курант Р., Роббинс Т. Что такое математика. М.—Л., 1947,
с. 20—21.
256

Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные
по своим качествам члены множества, равночисленность
которого устанавливалась, соотносились бы с различ¬
ными по своим качествам членами множества-эквива¬
лента. А это противоречит самой идее учета качественной
специфики членов равномощного множества, так как
сама операция установления равночисленности возможна
лишь при отвлечении от качественных особенностей чле¬
нов обоих множеств.
Тот факт, что конкретный счет и конкретные числи¬
тельные, указывающие не только на количество, но и на
вид исчисляемых предметов, существуют лишь в некото¬
рых языках первобытных народов (из всех палеоазиат¬
ских языков только в нивхском, но не в эскимосском,
или чукотском, или кетском, или юкагирском; из много¬
численных индейских языков лишь в языке цимшиан,
дене и нек. др. и т. п.), также не может получить объясне¬
ния с той точки зрения, которая развивалась в этой связи
Э. Кассирером и другими авторами. Ниже будет показано
также, что все соответствующие конкретные числительные
различных рядов, или систем, т. е. все числительные со
значением 'один’ или все числительные со значением
'два’ и т. п. включают в свой состав общий компонент,
который и передает понятие о соответствующем количе¬
стве, т. е. понятие об 'одном’, 'двух’ и т. п. и, следова¬
тельно, надо искать другие причины возникновения
конкретных числительных, чем те, которые называют
сторонники этой точки зрения.
Выделение эталонов, или эквивалентов, по отношению
к которым устанавливалась равночисленность остальных
конкретных множеств, знаменовало собой возникновение
понятий об определенных количествах, что могло иметь
место только при условии возникновения способности
отвлечься от качественных особенностей предметов, со¬
ставляющих то или иное множество, и выделить их коли¬
чественную характеристику. Вместе с тем на этом этапе
развития категории количества понятия об определенных
количествах еще не мыслились в отрыве от понятий о кон¬
кретных предметах, составляющих это количество и,
следовательно, еще не существовало абстрактного счета,
т. е. такого счета, при котором числовые обозначения
не сопровождались бы названиями предметов счета. Так,
например, один из исследователей корякского языка
С. Н. Стебницкий отмечает, что, хотя в этом языке и су-
17 В. 3. Панфилов
257

ществуют только такие числительные, которые употреб¬
ляются при счете предметов любого рода, «коряк не мыс¬
лит понятия 'три’ или какого-либо другого числа вне
его отношения к какому-либо предмету, отвлеченно» 9в.
П. Я. Скорик пишет, что в 20-х годах при обучении чук¬
чей арифметике ему пришлось столкнуться с большими
трудностями, так как «чукчи (и дети, и взрослые) совер¬
шенно не понимали арифметических действий с отвлечен¬
ными числами (ыннэн 'один’, цирэц 'два’ и т. д.) и хорошо
их усваивали в связи с конкретными предметами или
при обозначении чисел как предметов (ыннэнычъын 'еди¬
ница’, цирэ^ычъын 'двойка’ и т. д.)» 97.
Следовательно, существовал такой этап в развитии
м Стебницкий С. Н. Объяснительная записка и перевод к учеб¬
нику арифметики для 1-го класса корякской школы, ч. 2. Л.,
1933, с. 4.
97 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 386, прим. 273. Правильность этих
наблюдений П. Я. Скорика и сделанных им выводов счел воз¬
можным оспаривать Л. С. Бархударов. «Нам представляется,
однако, — пишет он. — что дело совсем не в недостаточной разви¬
тости понятия числа у чукчей, а в особенностях грамматического
строя чукотского языка, в котором, по-видимому, существуют
два класса числительных: один из них употребляется исключи¬
тельно атрибутивно, т. е. в функции зависимого члена при глав¬
ном слове — существительном («в связи с конкретными предме¬
тами»), а другой субстантивно, т. е. в независимой от существи¬
тельного позиции. . .
Разница между этими классами числительных является,
стало быть, конструктивно (синтаксически)
обусловленной и, тем самым, семанти¬
чески немотивированной (разрядка наша. —
В, П.). Трудности, с которыми столкнулся П. Я. Скорик при обу¬
чении чукчей арифметике, объясняются, видимо, не особеннос¬
тями мышления чукчей, а тем, что он ошибочно пытался употреб¬
лять атрибутивные (приименные) числительные в формулах ариф¬
метических действий, т. е. в независимой синтаксической позиции,
в то время как грамматические нормы чукотского языка допус¬
кают в этой позиции употребление только субстантивных форм.
Этому способствовало также ошибочное отождествление чукот¬
ских атрибутивных числительных с русскими один, два, три
и пр., которые, как известно, могут употребляться и атрибутивно,
и субстантивно, а чукотских субстантивных числительных —
с русскими существительными двойка, тройка и т. д.» (Барху¬
даров Л. С. К вопросу о грамматических значениях и их передаче
при переводе. — Иностр, яз. в школе, 1972, № 3, с. 19). Сле¬
дует заметить, что столь категорическое суждение Л. С. Барху¬
дарова ни в коей мере не соответствует фактам. Во-первых,
между числительными ыннэн ’один’ цирэ^ ’два’и т. п. и существи¬
тельными (а не числительными, как это полагает Л. С. Барху¬
даров) ыннэн-ычъ-ын ’единица’, цирэ^-ычь-ын ’двойка’ и т. п.
258

категории количества, когда уже возникшие числовые
обозначения употреблялись только в сочетании с назва¬
ниями тех или иных конкретных предметов счета, т. е.
счет был «предметным».
Наличие во многих языках числительных, которые
включают в свой состав не только собственно количест¬
венные обозначения, но и компоненты, возводимые к на¬
званиям предметов счета, а также суффиксов-классифика¬
торов или слов-классификаторов, или счетных слов обу¬
словлены этим этапом развития категории количества.
Как уже отмечалось выше, такого типа числительные
есть в некоторых индейских языках (цимшиан, дене и др.),
языках Океании и в нивхском. В нивхском языке (амур¬
ском диалекте) нами зафиксировано 26 систем различных
числительных 98, каждая из которых до недавнего вре¬
мени употреблялась лишь при счете предметов опреде¬
ленного рода (см. табл.).
Анализ числительных различных систем до 'пяти’
включительно показывает, однако, что все они состоят
существует различие в семантике — первые обозначают лишь
количество, а вторые помимо количественного признака выра¬
жают также предметность, подобно русским счетным существи¬
тельным двойка, тройка и т. п. При этом, опять же как и
в русском языке, чукотские существительные типа цирэ^-ычь-ын
’двойка’ образованы от соответствующих числительных при по¬
мощи суффикса -ычь-, который используется также для образо¬
вания существительных от глаголов, имен качественного состо¬
яния и существительных (например: ты^эк ’расти’, тыцо-чъ-
ын ’растение’) (Скорик П. Я. Указ, соч., с. 336—338). Во-вто¬
рых, в чукотском языке существительные типа цирэ^ычъ-ын
’двойка’ при абстрактном счете (по Л. С. Бархударову — субстан¬
тивно) никогда не употреблялись и не употребляются и в этой
функции в настоящее время употребляются числительные ыннэн
’один’, цирэ^ ’два’ и т. п.
•8 О числительных в нивхском (гиляцком) языке смотри также:
Штернберг Л. Я, Образцы материалов по изучению гиляцкого
языка и фольклора. — Изв. АН, т. XIII, 1900, № 4, с. 409—410;
Крейнович Е. А. Гиляцкие числительные. Л., 1932. В первой из
этих работ отмечается наличие в нивхском языке 7 систем чис¬
лительных, во второй — 24 системы числительных. В книге
«Нивхгу» А. Е. Крейнович приводит числительные восточно¬
сахалинского диалекта нивхского языка. По сравнению с при¬
веденными ниже в таблице системами числительных амурского
диалекта в этой работе дополнительно даются числительные для
счета жердей, на которых сушится юкола, и числительные для
счета связок травы, которая кладется в обувь (Крейнович Е. А,
Нивхгу. М., 1973, с. 162). Можно предполагать, что ранее ко¬
личество систем числительных в нивхском языке не ограничива¬
лось теми, которые зафиксированы в настоящее время.
17*
259

Системы числительных в нивхском языке
Порядковый
номер
системы
I
II
III
IV
числитель¬
ные для
счета
лодок (му)
нарт (т'у)
связок
юколы (ар)
ручных
четвертей
(jwa)
ОДИН
н'им
н'ирш
н'ар
н'ма
Два
мим
мирш
мэр
мэма
три
т'эм
т'эрш
т' ар
т'ма
четыре
ным
нырш
ныр
ныма
пять
т'ом
т' орш
т'ор
гп ома
шесть
wax
wax
way ар
way м а
семь
wumk
wumk
waMK ар
waMK ма
восемь
минр
минр
минр ар
минр ма
девять
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн ар
н'ын'бэн ма
десять
мхо
мхо
мхор
мхо ма
Порядковый
номер
системы
V
VI
VII
числитель¬
ные для
счета
ручных саженей
(а)
связок корма
для собак (хуви)
прутьев
с нанизанной
корюшкой
один
н'а
н'ууви
u'waq
Два
мэ
миуви
Mdwaq
три
т'а
т'эуви
m'waq
четыре
ны
нууви
нwыq
пять
т’ о
т’оуви
т' owaq
шесть
ayu/way а
wa(x) хуви
waywaq
семь
амги
wum(k) хуви
waMKwaq
восемь
мины а
мин(р) хуви
MUHpwaq
девять
н'ын'бэн а/н'авин а
н'ын'бэн ууви
н' ын' 6oHwaq
десять
мхо а
мхо ууви
Mxowaq
260

П родолженив
Порядко¬
вый номер
системы
VIII
IX
X
XI
числи¬
тельные
для
счета
прутьев
с наниванной
корюшкой (дос)
неводов
снастей
для ловли
тюленей
и калуги
неводных
ячей
ОДИН
н'цос
н'вор
н'фат
н' иу
Два
мэцос
М9в0р
мэфат
миу
три
m'cfoe
т'фор
т'фат
т'эу
четыре
но/ыс
нвур
нфыт
нуу
пить
m'oqoc
т'овор
т*офат
т' оу/т'ои
шесть
waxqoc
way вор
wax фат
wax
семь
womkq[oc
WOMKOOp
waмкфam
wa.4K
восемь
мин(д)р qoc
минроор
минрфат
минр
девять
н'ын'бэн qoc
н'ын'б9нвор
н’ын’бэнфат
н'ын'бэн
десять
MXO CfOC
мховор
мхофат
мхоу
Порядко¬
вый номер
системы
XII
XIII
XIV
XV
числи¬
тельные
для
счета
неводов
и сеток для
рыбной ловли
неводных
полос
прядей веревки
количества
пальцев
при измерении
толщины сала
один
н'90
Hf9puiq9
н'лай
н’и(у)ит'
Два
М90
М9ршд9
мэлай
ми(у)ит'
три
тг9о
т'эримр
т' лай
т'ъ(у )ит'
четыре
нуу
ныршуэ
нлый
ну(у)ит'
пять
т’ оу
т'оршуэ
т'олай
т*о(у )ит'
шесть
wax
wayлaй
семь
womb
waMKAau
восемь
минр
минрлай
девять
н'ын'бэн
н'ын'бэнлай
десять
мхоу
мхолай
261

П родолжение
Порядковый
номер
системы
XVI
XVII
XVIII
числитель¬
ные для
счета
семейств (чу)
шестов
мест (йивф)
ОДИН
н'изчу
н'ла
н'авр
Два
мизчу
мала
мэвр
три
т'эзчу
т'ла
т'авр
четыре
нызчу
нлы
нывр
пять
т'озчу
т' ола
т'овр
шесть
way су
way ла
way (йивф)
семь
womk су
waмглa
waMK (йивф)
восемь
мин(д)р чу
минрла
мин(д)р (йивф)
девять
н'ын'бэн чу
н'ын'бэнла
н'ын'бэн (йивф)
десять
мхо су
мхола
мховр
Порядковый
номер
системы
XIX
XX
XXI
XXII
числитель¬
ные для
счета
парных пред¬
метов
кедровых
и еловых
досок
тонких плоских
предметов
длинных
предметов
один
nacq/н' eacq
н'эт'
н'рах
н'эх
Два
мэвсу
мэт'
мэрах
мэх
три
т'фасу
т'эт'
т'рах
т'эх
четыре
нвысу
ныт'
нрых
ных
пять
т' овасу/т* овсу
т'от'
т' орах
т'ох
шесть
way eacq
wayam’
way р ах
wax
семь
womk eacq
waMsam'
waMzpax
waMK
восемь
мин(д)р eacq
минрэт'
минррах
минр
девять
н'ын'бэн eacq
н' ын' бэнэт'
н'ын'бэнрах
н'ын'бэн
десять
мхо eacq
мхоэт'
мхорах
мхох
262

Окончание
Порядковый
номер
системы
XXIII
XXIV
XXV
XXVI
числитель¬
ные для
счета
мелких
округлых
предметов
людей
животных
предметов
разно¬
образней
формы
один
н'ик
н'ин!н'эн
н'ын'
н' aqp
Два
мик
МЭН
мор
M3qp
три
т' эх
т aqp
т'ор
т' aqp
четыре
ных
ныр
нур
ныкр
пять
т' ох
т'ор
т'ор
m'oqp
шесть
wax
wax
wax
wax
семь
wumk
WOMK
wumk
wumk
восемь
минр
минр
минр
минр
девять
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн
десять
мхох
мхо
mxow/mxoc
Mxoqp
из двух компонентов: первый из них общий для соответ¬
ствующих числительных всех систем, а второй, будучи
общим у всех числительных до 'пяти’ данной системы,
специфичен для каждой системы, и соответствующие чис¬
лительные различных систем отличаются друг от друга
прежде всего своими вторыми компонентами. Вторые ком¬
поненты числительных всех систем (показатели систем)
являются (или восходят) названиями предметов счета
и сами по себе не передают количественных значений ".
Количественные значения выражаются лишь первыми
компонентами числительных различных систем и лишь
они, следовательно, представляют собой собственно коли¬
чественные обозначения.
Некоторые отличия, наблюдаемые между собственно
количественными обозначениями соответствующих чис¬
лительных, получаемые в результате простого отбрасы¬
вания показателей систем, не являются изначальными,
будучи результатом последующих фонетических процес¬
сов (выпадения гласных и их ассимиляции по действовав¬
шей некогда в нивхском языке гармонии гласных).
99 Следует, однако, отметить, что некоторые из показателей сис¬
тем обозначают определенную в количественном отношении со¬
вокупность предметов (см. подробнее ниже).
263

Первоначальный фонетический облик собственно ко¬
личественных обозначений до ’пяти’ сохраняется, напри¬
мер, в числительных I и II систем: их показатели -м
и -рш соответственно восходят к му ’лодка’ и т^у ’нарта’
(т'^рш после гласного первого компонента), огласовка
которых не могла изменить огласовку первых компонен¬
тов этих числительных (ср. IV систему, где показатель
системы ма переводит гласный и собственно количествен¬
ного обозначения *ми ’два’ в а — мэма). Таким образом,
собственно количественными обозначениями до ’пяти’
являются: *н'и 'один’, *ми ’два’, *т’э ’три’, ^ны ’четыре’,
★т'о 'пять’. Значения 'шесть’, ’семь’, ’восемь’, ’девять’,
'десять’ во всех системах числительных связаны соответ¬
ственно с wax (ayu в V системе), womk (амги в V), минр
(мины в V), нын'бэн/н'ын’бин, мхо. Во многих системах
числительные 'шесть’, 'семь’, ’восемь’, ’девять’, ’десять’
включают в свой состав показатели систем.
Существенно при этом, что собственно количественные
обозначения до 'пяти’ перестали употребляться как от¬
дельные слова или по крайней мере выделяться в их зна¬
чении сознанием говорящих из состава соответствующих
числительных 'один’, ’два’ и т. д. относительно недавно:
они входят в состав числительных, кратных 'ста’, обо¬
значая в них соответствующее количество сотен, а также
выделяются из состава так называемых повторительных
числительных (н'-ршак ’однажды’, мэ-ршк 'дважды’,
т'-ршак 'трижды’, н-ршык ’четырежды*, то-ршак 'пять
раз’); кроме того, собственно количественное обозначение
*ни 'один’ входит в состав дробного числительного
н'лами 'одна вторая’, букв, 'одна половина’ (н' < *н'и
’один’; лами 'половина’).
Таким образом, есть основания утверждать, что нивх¬
ский язык уже пережил этап, когда все предметы счита¬
лись при помощи одних и тех же числительных, каковыми
были собственно количественные обозначения, и что, сле¬
довательно, современный конкретный счет, т. е. счет при
помощи отличающихся друг от друга соответственно ха¬
рактеру предметов счета числительных, представляет со¬
бой позднейшее явление.
История образования современных конкретных чис¬
лительных в нивхском языке представляется следующим
образом.
Выступая в прошлом при словах, обозначавших раз¬
личные предметы счета, числительные, в тот период имев-
264

шие форму собственно количественных обозначений, об¬
разовывали с ними синтаксические сочетания определе¬
ние + определяемое. При этом, как и в словосочетаниях
количественных числительных с существительными в совре¬
менном нивхском языке, синтаксическая связь собственно
количественных обозначений (числительных) с назва¬
ниями предметов счета выражалась путем примыкания:
собственно количественные обозначения (числительные),
выступавшие в функции определения, не получали ни¬
каких морфологических показателей выражения их зави¬
симости от определяемого, выраженного существитель¬
ным, и эта зависимость выражалась лишь порядком слов.
По правилу нивхского синтаксиса определение пред¬
шествует определяемому. Числительные, имеющие в своем
составе собственно количественные обозначения и пока¬
затели систем, также построены соответственно модели
синтаксических сочетаний определение + определяемое: соб¬
ственно количественные обозначения, как определения
в прошлом, во всех числительных стоят на первом
месте, показатели систем, как бывшие определяемые, —
на втором.
Слова, с которыми сочетались собственно количест¬
венные обозначения, называли предметы, занимающие
большое место в жизни нивхов, т. е. такие предметы, не¬
обходимость в счете которых возникала наиболее часто.
Так как собственно количественные обозначения (чис¬
лительные) в этот период еще не могли употребляться без
названия предмета счета, они образовывали с ними ус¬
тойчивые словосочетания, которые затем превращались
в сложные слова.
Этот процесс до сих пор еще не закончился. Так, на¬
пример, если первые пять числительных для счета лодок
следует рассматривать как этимологически сложные слова,
хотя в генезисе они представляли собой синтаксические
сочетания собственно количественных обозначений со
словом му 'лодка’, то при счете от 'шести’ до 'десяти’
слово му 'лодка’ сочетается с собственно количествен¬
ными обозначениями уже в качестве определяемого имени.
При счете до 'пяти’ предмет счета, т. е. 'лодка’, может
быть назван еще раз, хотя указание на него уже содер¬
жится в соответствующих числительных, например: му
н'им (букв.: 'лодка одна лодка’), му мим (букв.: 'лодка
две лодки’) и т. д.; при счете же от 'шести’ до 'десяти’
слово му 'лодка* может называться то после соответствую**
265

щего собственно количественного обозначения, то перед
ним, хотя правилом здесь является первое.
В этом отношении аналогичную картину представляют
собой и числительные некоторых других систем (II, III,
IV, V, VI, VIII, XVI и XIX).
Хотя собственно количественные обозначения после
'пяти’ существуют в нивхском языке как самостоятельные
слова и в ряде систем сочетаются с соответствующими
показателями систем как самостоятельными словами,
в других системах числительных они образуют с соот¬
ветствующими показателями сложные слова, поскольку
эти показатели не употребляются как самостоятельные
слова. Таковы числительные VII, IX, X, XIV, XVII,
XX и XXI систем.
В процессе перехода синтаксических сочетаний соб¬
ственно количественных обозначений с знаменательными
словами — названиями предметов счета в сложные слова,
который имел место при образовании числительных раз¬
личных систем, происходили фонетические изменения
соответствующих компонентов. Так, в большинстве слу¬
чаев имело место выпадение гласных одного из компонен¬
тов, иначе говоря, происходил процесс стяжения образо¬
вавшегося таким образом сложного слова обычно до од¬
ного слога 10°.
При переходе синтаксических сочетаний собственно
количественных обозначений со знаменательными сло¬
вами, обозначавшими предметы счета, в лексические
образования происходили также и иные усечения послед¬
них 101.
Как уже отмечалось, собственно количественные обо¬
значения после 'пяти’ и в настоящее время не во всех си¬
стемах числительных получают те показатели систем, ко¬
торые мы находим в составе числительных соответствую¬
щих систем до 'пяти’. Так, например, все числительные
для счета людей, начиная с 'шести’, не включают пока¬
зателя этой системы 102. Такая резкая грань между чис¬
лительными до 'пяти’ включительно и числительными
100 Аналогичные процессы отмечаются и при образовании сложных
существительных.
101 Так, например, значительные изменения претерпел показатель
XV системы.
108 Исключением является числительное минр ’восемь’, включаю¬
щее показатель -р этой системы, который сохраняется в составе
соответствующего числительного почти всех систем.
266

после 'пяти’ некоторых систем, по-видимому, говорит
о том, что длительное время счет не шел дальше 'пяти’ 103.
Что число 'пять’ некогда было предельным, об этом,
в частности, свидетельствует также и то, что собственно
количественное обозначение 'шесть’ восходит к слову со
значением 'много’ 104. По-видимому, за длительный пе¬
риод существования счета только до 'пяти’ синтаксиче¬
ские сочетания собственно количественных обозначений
с некоторыми знаменательными словами настолько ус¬
пели лексикализоваться, что знаменательные слова, усе¬
ченные в их составе до показателей систем, перестали вы¬
деляться из их состава сознанием говорящих и поэтому
после того, как возник счет после 'пяти’, уже не могли
присоединяться к собственно количественным обозначе¬
ниям. Так, по-видимому, обстояло дело с числительными
XVIII, XXII, XXIII, XXIV, XXVI систем. Так как
различные системы числительных возникали неодновре¬
менно и некоторые из них возникли уже в тот период,
когда счет велся после 'пяти’, то при образовании числи¬
тельных этих систем названия предметов счета сочетались
уже и с собственно количественными обозначениями
после 'пяти’. Этим, видимо, и объясняется то, что в от¬
личие от таких систем, как для счета людей, показатели
некоторых систем сочетаются и с числительными боль¬
шего порядка (например, в IV, V и др. системах).
Кроме того, здесь, очевидно, играл роль и характер
показателя системы, и прежде всего то, сохранялось ли
в языке соответствующее ему знаменательное слово.
Образование, по крайней мере, числительных некоторых
систем относится к весьма раннему периоду развития нивх¬
ского языка и нивхского народа, о чем свидетельствуют
этимологии показателей этих систем. Так, например,
показатель XXIII системы -к сопоставляется со словом
к1ы 'топор’, которое имеет общий корень с глаголами
хы-вд' 'рубить’, хы-зд' 'копать’, хы-мзд' 'закопать’. Эти
сопоставления позволяют сделать вывод, что показатель
-к этой системы восходит к названию каменного орудия,
которым рубили, копали и т. п. По-видимому, столь же
103 Ср.: Штернберг Л. Я. Указ, соч., с. 410. Е. А. Крейнович раз¬
личие между числительными до 'пяти’ и после 'пяти’ связывает
с развитием торговли у нивхов (Крейнович Е. А. Нивхский
(гиляцкий) язык. — В кн.: Языки и письменность народов Се¬
вера, ч. 1, с. 204).
104 Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. 1, с. 209—210.
267

раннее происхождение имеют XXIV и XXV системы, по¬
казатели которых н, н' и р/рш отождествляются с слово¬
образовательными суффиксами, при помощи которых
образовано значительное количество существительных —
названий людей и животных, а также некоторые место¬
имения (вон 'житель деревни’ (от во 'деревня’); дан 'со¬
бака’, ср. qa^ 'передовая собака на бегах’; ар 'самец’;
up 'мать’; эр 'отец’; мэр/мир 'мы’ и др.)1И.
Вокруг некоторых систем числительных в нивхском
языке происходит группировка имен существительных,
обозначающих предметы счета, которые имеют какой-
либо общий признак 10в.
Деление в нивхском языке имен существительных на
классы имеет многочисленные аналогии в ряде других
языков (почти во всех языках Дагестана, в языках банту
и др.).
Однако если в этих языках деление имен существитель¬
ных на классы является существенной чертой их грамма¬
тического строя, и система классных показателей исполь¬
зуется для выражения отношений различных членов
предложения, то в нивхском языке деление имен сущест¬
вительных на классы не получает какого-либо граммати¬
ческого использования.
Генетически деление имен существительных на классы
в нивхском языке обусловлено историей сложения совре¬
менных числительных.
Как уже указывалось, собственно количественные
обозначения, сочетаясь с названиями предметов счета,
постепенно образовывали с ними такие лексические еди¬
ницы, которые передавали не только понятия количества,
но были связаны также и с выражением различных пред¬
метных значений.
Числительные до 'пяти’ ряда систем до настоящего
времени в полной мере сохраняют предметные значения,
указывая на соответствующее количество какого-либо
одного вида предметов. Таковы, например, числительные
II системы для счета нарт, III — для счета связок юколы,
IV — для счета ручных четвертей, V — для счета ручных
саженей, VI — для счета связок корма для собак и дру-
105 Панфилов В. 3. Указ, соч., с. 199—202.
106 Исключение в этом отношении представляет собой класс имен
существительных, объединяемых вокруг XXVI системы числи¬
тельных.
268

гих систем до 'пяти’ включительно. Показатели тех си¬
стем числительных, вокруг которых имена существитель¬
ные группируются в классы, восходят, как это обнаружи¬
вают их этимологии, к словам, которые имели достаточно
широкие значения и впоследствии послужили основой
для образования целого ряда других слов с конкретным
значением.
В силу этого с возникающими числительными раз¬
личных систем получили возможность сочетаться слова
с такими более конкретными значениями, которые оказы¬
вались производными или близкими к значениям, пере¬
даваемым словами, исходными для вторых компонентов
этих числительных.
Так, в зависимости от сочетаемости с числительными
той или иной системы стали образовываться различные
группировки имен существительных.
Различные системы числительных возникли не потому,
что в нивхском языке существовало деление имен сущест¬
вительных на классы, наоборот, это деление было обу¬
словлено тем, что в нивхском языке по внутренним за¬
конам его развития начали складываться системы разли¬
чающихся друг от друга числительных. Этот вывод,
в частности, подтверждается фактом существования в нивх¬
ском языке XVIII системы, числительные которой до
'пяти’ включительно вообще не сочетаются с существи¬
тельными, а также фактом существования таких систем
числительных, которые используются при счете предметов
только одного рода (II, III, IV, V, VI, VII, VIII и др.).
Специфические черты семантики нивхских количест¬
венных числительных обусловливают некоторые их грам¬
матические особенн сти.
Так как все числительные до 'пяти’ включительно,
будучи в генезисе сложными словами, связаны с выраже¬
нием не только количественных, но и предметных значе¬
ний, названия предметов счета, сочетающиеся с ними,
по существу выступают при них как определения и соот¬
ветственно этому занимают препозиционное положение
(например: му н'им букв.: 'лодка одна (лодка)’, тп^у н’ирш
букв.: 'нарта одна (нарта)’ и т. п.). В отличие от этого,
числительные после 'пяти’ чаще всего выступают при со¬
четании с существительными в позиции определения,
т. е. занимают препозиционное положение, что также по¬
лучает свое объяснение в истории образования числитель¬
ных. Как уже отмечалось выше, числительные многих
269

систем после 'пяти’ не включают в свой состав соответ¬
ствующих показателей и, следовательно, не связаны с вы¬
ражением предметных значений. Числительное после
'пяти’ тех систем, которые, включая соответствующие
показатели, тем не менее выступают в позиции опреде¬
ления, по-видимому, возникли в тот период, когда пред¬
метные значения показателей этих систем были в значи¬
тельной степени ослаблены.
К нивхским числительным типологически близки чис¬
лительные в языке цимшиан 10 7, где также существуют
различные системы числительных для счета предметов
различного рода (плоских, круглых, длинных предметов,
лодок, людей, а также мер). Наряду с этим в языке цим¬
шиан есть числительные «для простого счета», а числи¬
тельные остальных систем, как отмечал уже Ф. Боас,
образованы из основ и суффиксов — показателей си¬
стем 108.
Леви-Брюль приводит следующие числительные со
значением 'три’ из другого индейского языка — дене:
тха 'три вещи’, тхане 'три лица’, тхат 'три раза’,
тхатоэн 'в трех местах’, тхаух 'тремя способами’, тхайл-
тох 'три предмета вместе’, тхоэлтох 'три лица вместе’,
тхахултох 'три раза вместе’109. Все они включают об¬
щий корень тха, который и означает 'три’.
Как отмечает К. К. Уленбек, по своему характеру
к нивхским числительным близки также числительные
в языке северо-американских индейцев вашо (washo)
и в некоторых аустронезийских языках чаморро (cha-
тогго) и др.110
Типологически сходная картина наблюдается также
в некоторых индейских языках Мексики. Так, по сведе¬
ниям К. Келлерш, многочисленные классификаторы
(classifiers) (автором выделено 78 классификаторов) при¬
соединяются к основам с количественными значениями
197 На близость нивхских числительных к числительным в языках
северо-американских индейцев впервые обратил внимание
Л. Я. Штернберг (Штернберг Л. Я. Указ, соч., с. 410).
Boas F. Handbook of American Languages, pt. 1. Washington,
1911, p. 396-397.
899 Леви-Брюль Л. Указ, соч., с. 130.
110 Uhlenbeck С. С. Zu den einheimischen Sprachen Nord-Amerikas.
Anthropos, Bd. V, 1910, H. 4, S. 784-786.
ш Keller Kathryn C. The Chontai (Mayan) numeral system. — In¬
ternational journal of American Linguistics, v. 21, 1955,
S. 258-275.
270

в индейском языке чонтал (Ghontal), апо данным У. Оли111,
то же самое имеет место в родственном этому первому ин¬
дейском языке чол (chol). Характерно при этом, что
в языке чол один из классификаторов (-p’ehl) является
неспециализированным, т. е. числительные, включающие
его в свой состав, употребляются при счете самых разнооб¬
разных предметов (ср. нивхский язык, где числительные
XXVI системы с показателем -др/-кр также употребля¬
ются при счете предметов разнообразной формы, и язык
цимшиан, в котором также есть система числительных,
которая используется при счете всех предметов, за исклю¬
чением плоских, круглых и длинных предметов, людей,
лодок, мер и связок шкур, для счета которых есть особые
системы числительных).
По данным П. Гамбруха, в языке науру (Маршаль¬
ские острова) существует около 25 различных систем чис¬
лительных, каждая из которых употребляется лишь при
счете предметов определенного рода (живых существ;
растений и цветов; лодок, посуды для питья; листьев
и перьев; цепей и шнурков; длинных больших предметов;
частей предметов, поделенных вдоль; частей предметов,
поделенных поперек; частей предметов, поломанных по
всякому; связок кокосов и бананов; ночей и дней; куч
каких-либо предметов и т. п.). Все соответствующие чис¬
лительные 25 систем имеют общие корни, отличаясь друг
от друга своими вторыми компонентами, которые П. Гам-
брух называет суффиксами-классификаторами 118.
В одном из тунгусо-маньчжурских языков — эвен¬
кийском наряду с количественными числительными, упо¬
требляющимися при счете самых разнообразных объектов,
выделяются также производные от них «собирательные»
числительные для счета дней (с суф. -лла), хозяйств
(с суф. -ну (-нну)), направлений (с суф. -муса), предметов
(с суф. -рагда), людей (с суф. -ни), животных (с суф.
-нгна), возраста (с суф. -чи), возраста важенок (послед¬
ние образуются от основ порядковых числительных при
помощи суф. -вдяни) П4.
Аналогичное явление отмечается в эвенском языке.
Здесь от количественных числительных также образо¬
111 Aulie Wilbur. Hich—layered numerals in chol (mayan). — In¬
ternational Journal of American Linguistics, v. 23, 1957, N 4.
ш Hambruch P. Die Sprache von Nauru. Hamburg, 1914, S. 29—30.
114 Василевич Г. M. Указ, соч., с. 30—31.
271

ваны особые «собирательные» числительные для счета:
1) копытных животных, 2) юрт и хозяйств, 3) копыльев
нарт, названий игральных карт, числа очков в игре
и др.115 Следы дифференциации числительных, производ¬
ных от одного и того же корня с количественным значе¬
нием, в зависимости от вида исчисляемых предметов об¬
наруживаются также и в некоторых других языках. Так,
в кетском языке при счете одушевленных предметов упо¬
требляется числительное кок 'один’, а при счете неоду¬
шевленных предметов — числительное кус 'один’11в. При
счете большего количества предметов употребляются
уже одинаковые числительные.
Высказано предположение, что в финно-угорском пра¬
языке в зависимости от характера предметов счета имела
место дифференциация числительных 'один’ и 'два’.
На основании сравнительно-исторического исследования
числительного 'один’ в современных финно-угорских
языках сделана попытка реконструировать числитель¬
ные 'один’ в финно-угорском праязыке — ими будут:
1) 2) 3) ^-п 117.
В китайском языке (байхуа) существуют собственно
числовые обозначения (числительные), которые употреб¬
ляются при счете всех предметов, а также при абстракт¬
ном счете. Однако во всех случаях, когда указывается
на количество каких-либо конкретных предметов, между
числительными и существительными вставляются так на¬
зываемые счетные слова, или суффиксы-классификаторы
(их в китайском языке более 40), которые указывают на
вид исчисляемых предметов 118. Таким образом, в отличие
от рассмотренных выше случаев в китайском языке соб¬
ственно количественные обозначения существуют и как
самостоятельные слова (числительные); иначе говоря,
хотя в китайском языке, как и в указанных выше языках,
собственно количественные обозначения всегда должны
были сопровождаться названиями предметов счета, это
не привело к тому, что они слились с последними и пере¬
стали выделяться в качестве самостоятельных слов, как
это произошло, например, в нивхском языке. То же самое,
116 Цинциус В. И. Указ, соч., с. 124—128.
118 Дульзон А. П. Указ, соч., с. 123.
117 Emits Е. Typen von 'eins’ in der finnisch-ugrischen Ursprache. —
Советское финно-угроведение, 1975, № 1.
118 См.: Люй Шу-сян. Очерк грамматики китайского языка, т. II,
ч. 1. М., 1965, с. 5—10; Драгунов А, А, Указ, соч., с. 43—57.
272

по-видимому, следует сказать о японском и дунганском
языках, в которых числительные при сочетании с сущест¬
вительными, как и в китайском языке, сопровождаются
счетными словами. В языке чжуан существует несколько
десятков слов-классификаторов, с которыми существи¬
тельные, обозначающие «невещества», сочетаются вся¬
кий раз, когда посредством числительных называется ко¬
личество соответствующих предметов. При этом, как
в китайском языке, числительные в языке чжуан могут
употребляться при абстрактном счете, т. е. вне сочетаний
с существительными и словами-классификаторами 119.
Счетные слова, или слова-классификаторы, сущест¬
вуют также и в индонезийских языках в таких, как индо¬
незийский, минангкобау, макассарский и сумбавский.
В ряде других индонезийских языков (мальгашский,
тагальский и др.) это явление в настоящее время уже не
наблюдается 12°.
Из числа представителей других языковых семей в этой
связи следует также упомянуть о персидском языке, в ко¬
тором насчитывается несколько десятков счетных слов121.
Совершенно особое место в этом отношении занимают
некоторые семитские языки как, например, арабский
литературный язык, в котором количественные числи¬
тельные имеют две формы — мужскую и женскую 122.
В тех языках, в которых при счете всех предметов упо¬
треблялись одни и те же числительные, они также вначале
указывали не только на количественный признак, но
имели и предметное значение. Этот факт отмечается, на¬
пример, в отношении общеславянского и древнерусского
языков. Так, Л. П. Якубинский пишет следующее: «Два,
три, четыре выступают в общеславянском и древнерус¬
ском как определения — прилагательные, согласующиеся
с соответствующим существительным в роде, числе и па¬
деже. . . В то же время числительные пять и выше явля¬
ются еще существительными, управляющими другими
существительными; при них соответствующее существи¬
тельное стоит в род. пад. мн. числа; пять челов^къ, пять
столовъ и пр. как пятёрка человек, пяток яиц, копа яиц,
119 Москалев А. А. Указ, соч., с. 119—127.
120 Аракин В. Д. Индонезийские языки. М., 1965, с. 119—120.
121 Галунов Р. Нумеративные слова в персидском языке. — В кн.:
Языковедные проблемы по числительным, т. I. М., 1927.
122 Юшманов Н. В, Грамматика литературного арабского языка.
Л., 1928, с. 81.
18 В. 3. Панфилов
273

коробка папирос и т. п., т. е. числительное пять явля¬
ется собственно не названием отвлеченного числа, а обо¬
значением конкретной совокупности и со¬
ответствует современному пятёрка, пятак и т. п. Два,
три, четыре являются более отвлеченным обозначением
количества, обозначением количественного признака
предмета, в то время как пять и др. сами еще являются
предметными обозначениями совокупности из пяти, шести
ит. п. предметов. Мы наблюдаем на этом примере посте¬
пенное развитие отвлеченного ряда числительных; два,
три, четыре являются уже подлинными числительными,
названиями отвлеченных чисел, определений; пять,
шесть и др. — еще сохраняют конкретность обозначения
числа, хоть могут быть применены к любым предметам
и в этом смысле являются отвлеченными» 123.
Такого рода слова, выражающие количественные при¬
знаки, сохраняя свое предметное значение, имели в древне¬
русском языке ту же грамматическую природу, что и су¬
ществительные. Л. П. Якубинский отмечает: «Пять и др.
являются в древнерусском подлинными существитель¬
ными; они склоняются, как существительные основ на
-1, — правда, только в единственном числе, хотя, напри¬
мер, десять имеет и склонение во множественном числе.
Но дело не только в этом; пять и др. как существитель¬
ные могут иметь при себе определения и согласуются с гла¬
голом в роде и числе; по-древнерусски вполне возможна
фраза: третья пять пришла» 124.
Интересно, что в некоторых языках, как например,
дравидийских, числительные (до 'пяти’) до сих пор со¬
хранили категорию рода 12Б.
В языках «первобытных» и непервобытных народов
есть также индивидуализированные названия устойчи¬
вых в количественном отношении совокупностей предме¬
тов. Таковы, например, нивхские ар 'связка юколы обычно
из 25 парных юколин’ 126, хуви 'связка корма для собак
123 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 221.
124 Там же, с. 221—222.
136 Андронов М. С. Дравидийские языки. М., 1965, с. 57—58.
128 В различных районах заселения нивхов количество юколин
в связке (ар) могло быть и иным. Так, по сведениям, получен¬
ным Е. А. Крейновичем в с. Вайда на Амуре, каждая связка
юколы, приготовленная из горбуши, состояла из 96 юколин;
каждая связка юколы, приготовленная из летней кеты, состояла
из 72 юколин; и, наконец, каждая связка юколы, приготовлен-
274

обычно из 50 одинарных юколин’ (hapq), *фат 'веревка
саженной длины, к которой обычно привязывалось
50—60 крючков (к'итыУ и нек. др.; немецкие Man-
del 'копна из 15—16 снопов,’ Stiege '20 штук’ (ср.
англ, score), Schock '60 штук’, (первоначально копна из
60 снопов), Wall '80 штук’ (преимущественно в рыбо¬
торговле; восходит к готск. walus 'палка’, т. е. по числу
рыб, носимых на одной жерди) и др.127; русские пара,
дюжина (ср. англ, dozen в том же значении) и аналогич¬
ные по своему значению слова во многих других язы¬
ках 128. Такого типа количественные обозначения, как
и рассматриваемые выше числительные, также употреб¬
ляются при счете только предметов определенного рода.
Однако в отличие от последних они не образуют последо¬
вательного числового ряда и обусловлены в своем возник¬
новении иными причинами.
Следует прежде всего отметить, что, по-видимому, до¬
статочно определенное количественное значение они полу¬
чают только в тех языках, где уже существуют числитель¬
ные, как обозначения соответствующих количеств. Оче¬
видно, что определенное числовое значение таких назва¬
ний возникло на основе уже существующих числовых
обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, про¬
изводстве ит. п. фигурировали устойчивые в количест¬
венном отношении совокупности предметов. На это об¬
стоятельство указывает уже Тэйлор: «При счете раков
и мелкой рыбы они (летты. — В. П.) бросают их по три,
и потому слово mettens 'бросание’ получило значение 3;
камбала же вяжется партиями в тридцать штук, и слово
kahlis 'веревка’ получило значение этого числа» 129.
Получив такое вполне определенное количественное зна¬
чение, некоторые из таких индивидуализированных на¬
званий совокупностей предметов могли впоследствии даже
вытеснить основное числовое обозначение. Такова, на¬
пример, история возникновения в русском языке числи¬
тельного сорок, вытеснившего первоначальное четыре-
ная из осенней кеты, состояла из 60 или 40 юколин (Крейно-
вич Е. А. Нивхгу, с. 465).
187 Брим В, А. Указ, соч., с. 157—158; Шкловский В. Б, Число¬
вое значение яйца в романо-германском. — В кн.: Языковые
проблемы по числительным, с. 134, прим. 1.
188 Примеры на такого рода слова приводятся, в частности, Э. Б. Тей¬
лором (Тейлор Э. Б. Указ, соч., с. 226—228).
“• Там же, с. 228.
18е
275

десяти. Как отмечает Л. А. Булаховский, «нет серьезных
оснований сомневаться в том, что это первоначально имя
существительное с материальным значением «рубаха»:
в «сорок» или «сорочек» вкладывалось 40 шкур соболей
на полную шубу» 130. Близкую точку зрения высказывал
по этому поводу и Л. П. Якубинский: «Числительное
сорокъ первоначально было специализированным коли¬
чественным словом для обозначения сорока шкурок, со¬
ставлявших комплект для пошивки шубы (типа таких спе¬
циализированных количественных слов, как копа — 60 яиц
и т. п.). То обстоятельство, что число сорок было каким-то
рубежом в ряду чисел первой сотни, занимая какое-то
особое место в этом ряду, способствовало замене названия
четыредесяте особым названием сорок» 131.
Аналогичным образом в селькупском языке название
для 'десяти’ в числительных, кратных '10’, возводится
к слову со значением 'связка’, поскольку связка из
10 шкурок являлась меновой единицей в торговых сноше¬
ниях 132.
В тех же языках, где еще нет соответствующих число¬
вых обозначений, такие индивидуализированные назва¬
ния совокупностей предметов не могут иметь определен¬
ного числового значения и, по-видимому, в процессе тор¬
говли, обмена и т. п. устанавливалась лишь равномощ-
ность ими обозначаемых совокупностей предметов с мно¬
жествами-эквивалентами.
§ 9. Формирование понятия
абстрактного количества
и дальнейшее развитие
количественных числительных
Возникновение в языке числительных, употребляющихся
при абстрактном счете, переход от различных типов соби¬
рательной множественности к абстрактной дистрибутив¬
ной множественности в пределах грамматической кате¬
гории числа (см. ниже), свидетельствуют о следующем
этапе в развитии категории количества. На этом этапе
130 Булаховский А. А. Исторический комментарий к литературному
русскому языку. Харьков—Киев, 1936, с. 136.
131 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 223.
132 Прокофьев Г. Н. Указ, соч., с. 13—14.
276

средством установления равночисленности, или равно-
мощности, становится уже число как таковое, и, следо¬
вательно, категория количества как бы освобождается
от влияния категории качества и достигает высшей степени
абстрактности 133.
В тех языках, где было образовано несколько систем
числительных, первоначально употреблявшихся при счете
только предметов определенного рода, это находит свое
проявление в том, что одна из систем числительных начи¬
нает вытеснять остальные системы и употребляться как
при счете таких предметов, для которых в этой функции
ранее использовались особые системы числительных,
так и при абстрактном счете. Так, например, в нивхском
языке эту роль в настоящее время приняла на себя
XXVI система числительных; нивхи среднего и млад¬
шего поколений из 26 систем числительных употребляют
лишь некоторые (XXVI, XVIII, XIX, XXIV, XXV) 134.
Возможность использования числительных XXVI си¬
стемы при счете таких предметов, которые ранее счита¬
лись при помощи особых числительных, создалась пото-
тому, что показатель этой системы восходит к слову, обо¬
значавшему понятие об объекте вообще, а не о каком-либо
конкретном объекте, что и раньше числительные данной
системы использовались при счете таких предметов, кото¬
рые не имеют между собой никакого сходства. Числитель¬
ные указанной системы характеризуются единой морфо¬
логической структурой, все они, кроме числительных,
133 Существует примечательная аналогия между развитием кате¬
гории количества и развитием форм стоимости, которую просле¬
живает в своем «Капитале» К. Маркс. Действительно, развитие
форм стоимости идет от простой, или случайной формы стои¬
мости, когда приравнивались между собой два любых продукта
труда, через развернутую форму стоимости, когда один продукт
труда приравнивается ко многим другим продуктам труда,
к всеобщей форме стоимости, когда в качестве мерила стоимости
всех остальных продуктов труда выступает лишь один.
Развитие категории количества также начинается с того,
что устанавливалось взаимно-однозначное соответствие любых
двух множеств конкретных предметов, т. е. как бы от простой
формы стоимости.
На завершающем этапе развития категории количества
выделяется всеобщий эквивалент, мерило количества в виде
числа и его языкового выражения в виде числительных, что
соответствует этапу выделения всеобщей формы стоимости
(ср.: Яновская С. А. Указ, соч., с. 115—116).
134 Ср. индейские языки чол и цимшиан.
277

кратных 100 и 1000 и числительных 6, 7, 8, 9, включают
в свой состав показатель системы -цр/-кр, что также спо¬
собствует процессу вытеснения остальных систем. В настоя¬
щее время XXVI система числительных используется
также при абстрактном математическом счете и, очевидно,
что при нивхско-русском двуязычии основной массы
нивхов под влиянием норм русского языка все остальные
системы числительных в нивхском будут вытеснены
XXVI системой.
Изменяются и синтаксические нормы сочетания числи¬
тельных с существительными. Числительные до 'пяти’
в сочетаниях с существительными все чаще, особенно
в речи младшего поколения, начинают выступать в пре¬
позиции, т. е. в функции определения.
Аналогичный процесс наблюдается в китайском языке.
Многочисленные суффиксы-классификаторы начинают вы¬
тесняться в нем суффиксом-классификатором гэ, который
связан с выражением предметности вообще. В связи с этим
сокращается также и количество классов имен существи¬
тельных, которые поглощаются нейтральным классом 18Б.
В других языках, где вследствие различия в источни¬
ках происхождения числовых обозначений им была
свойственна различная грамматическая природа, этот
этап развития категории количества вызывает выравнива¬
ние их грамматических свойств и приводит к тому, что
они теряют признаки тех частей речи, из которых пере¬
шли в данный разряд слов. В частности, В. В. Виногра¬
дов отмечает, что благодаря освобождению от влияния
категории предметности и вследствие влияния математи¬
ческого мышления числительные (по крайней мере с че¬
тырех) ряда западноевропейских языков (латинского,
греческого, французского, немецкого и английского) в на¬
стоящее время уже «лишены морфологического разнооб¬
разия», в то время как в русском языке, где прослежи¬
ваются аналогичные тенденции, они еще не достигли этой
ступени развития 13в.
В русском, как и в других славянских языках, число¬
вые обозначения в процессе их выделения в особую
часть речи претерпели существенные изменения в своей
грамматической характеристике. Так, во всех славянских
185 Драгунов А. А. Исследования по грамматике современного ки¬
тайского языка. М.—Л., 1952, с. 52—53.
ш Виноградов В. В. Русский язык, с. 288—291.
278

языках этот разряд слов утратил свойственную ему ранее
категорию грамматического числа, и она пережиточно
сохранилась лишь у отдельных слов (ср. числовую кор¬
реляцию в род. падеже ста — сот)137.
«Другое общее явление в развитии числительных—
утрата грамматического рода. В праславянском языке
слова 1,2, 3, 4 согласовывались с существи¬
тельными в роде. Слова же 5 и далее были существи¬
тельными и поэтому обладали грамматическим р о-
д о м. Это старое родоразличение было славянскими
языками утрачено, сохранившись в полной мере лишь
за словом 1, которое не принадлежало к числительным
как особой части речи» 138.
Таким образом, отмечается общая для всех языков
тенденция к выделению количественных числительных
как «системы специальных слов, общее значение которых
количество, мыслимое как число»13 9. Эта тенденция
осуществляется в различных языках в разной степени,
что определяется как степенью развития категории коли¬
чества у носителей соответствующих языков, так и вну¬
тренними законами их развития. Приведенные выше
данные показывают, вместе с тем, что закономерности
образования числовых обозначений и количественных
числительных в самых различных языках получают свое
объяснение прежде всего в связи с выявленными выше
закономерностями и этапами развития категории коли¬
чества как категории абстрактного, обобщенного мыш¬
ления 14°.
137 СупрунА. О русских числительных. Фрунзе, 1959, с. 123—125.
Ср. ненецкий язык, в котором числительные до настоящего вре¬
мени могут ставиться во мн. числе.
138 Там же, с. 125.
139 Тимофеев И. С. Указ, соч., с. 125.
140 Здесь следует предупредить против одной распространенной
ошибки, когда от языковых фактов делаются выводы непосредст¬
венно в плане характеристики мышления. При таком подходе
не учитывается, что языковые явления в своем развитии всегда
в известной степени отстают от развития соответствующих мыс¬
лительных явлений, в чем, в частности, проявляется относитель¬
ная самостоятельность языка как системы. Степень этого от¬
ставания вследствие специфичности внутренних законов раз¬
вития каждого языка может быть различной для различных язы¬
ков. Поэтому, например, меньшая грамматическая однородность
количественных числительных в русском языке по сравнению
с рядом других индоевропейских языков не может послужить
основанием для вывода о различной степени развития категории
количества у носителей соответствующих языков.
279

§ 10. О системах счета (счисления)
в связи с развитием числовых обозначений
(количественных числительных)
Говоря о системах счета (счисления) тех или иных наро¬
дов, обычно имеют в виду принцип образования числовых
обозначений (количественных числительных) соответст¬
вующего языка, а именно при этом исходят из того, какие
из них являются непроизводными (узловыми) от каких-
либо других числовых обозначений (количественных чис¬
лительных) и, наоборот, какие входят в состав производ¬
ных числовых обозначений (количественных числительных).
Так, например, поскольку в большинстве индоевро¬
пейских языков, числительные кратные 'десяти’ обра¬
зуются путем сочетания названий соответствующего ко¬
личества единиц и 'десяти’, говорят, что в этих языках вы¬
ражается десятиричная система счисления (счета); в то же
время, поскольку, например, во французском языке под
влиянием кельтского субстрата некоторые числительные
(quatre-vingts) 'восемьдесят’, букв.: 'четыре-двадцать’) об¬
разованы путем сочетания названий соответствующего
количества единиц и 'двадцати’, являющегося непроизвод¬
ным, говорят, что во французском языке отчасти выражается
и двадцатеричная система счета. Во многих языках
имеется несколько таких числовых обозначений, ко¬
торые, будучи сами непроизводными, входят в состав
других числовых обозначений. Выше уже приводились
многочисленные иллюстрации такого рода явлений в са¬
мых различных языках. В чукотском языке числитель¬
ные от 'шести’ до 'девяти’ образованы из числительного
'пять’ и числительных, обозначающих соответствующее
количество единиц. Этот ряд числительных построен,
следовательно, на принципе пятеричной системы счета.
Но 'десять’ в этом языке уже не производно от числитель¬
ного 'пять’, и названия чисел кратных 'десяти’ в преде¬
лах 'ста’ в большинстве случаев являются производными
от числительного 'десять’. Итак, в основе здесь лежит
уже десятеричный принцип счисления, исключая, однако,
числительное 'двадцать’, которое является непроизвод¬
ным от 'десять’. Отступления от десятеричного принципа
счисления наблюдаются в чукотском языке также и в пре¬
делах второго десятка, так как, во-первых, непроизводным
является числительное 'пятнадцать’, а, во-вторых, один
из вариантов числительного 'четырнадцать’ букв, озна¬
280

чает 'не пятнадцатый’, числительного же 'девятнадцать’ —
'не двадцатый’. С участием непроизводного от числитель¬
ного 'десять’ числительного уликкин 'двадцать’ в чукот¬
ском языке образуются также числительные третьего
десятка (ср., например, цликкин ыннэн парол 'двадцать
один’, букв.: 'двадцать один лишний’ и т. д.), числитель¬
ное 'тридцать’ (уликкин мынгыткэн парол, букв.: 'двад¬
цать десять лишних’) и все последующие, так что числи¬
тельное ^ли^ликкин 'четыреста’, до недавнего времени
бывшее предельным, букв, означает 'двадцать двадцать’.
При образовании этого ряда используется также и числи¬
тельное кылгынкэн 'пятнадцать’ (например: ^ликкин кыл-
гынкэн ыннэн парол 'тридцать шесть’, букв.: 'двадцать
пятнадцать один лишний’)141.
В нивхском языке в пределах первого десятка непро¬
изводными от других числительных являются только
'один’, 'два’, 'три’, 'четыре’, 'пять’, 'шесть’. Числитель¬
ные же 'семь’, 'восемь’, 'девять’, 'десять’ уже образованы
с участием названных выше числительных 142. Следова¬
тельно, применительно к числительным первого десятка
нивхского языка вообще трудно говорить о каком-либо
едином принципе счисления. В то же время при образова¬
нии нивхских числительных, начиная от 'одиннадцати’
и выше, последовательно выдерживается десятеричный
принцип счисления, который не нарушается тем, что та¬
кие числа, кратные 'десяти’, но более высокого порядка,
как 'сто’ и 'тысяча’ обозначаются числительными, не
являющимися производными соответственно от 'десяти’
и 'ста’.
В одном из дагестанских языков — лезгинском чис¬
лительные в пределах второго десятка до 'девятнадцати’
включительно образуются на основе десятеричного прин¬
ципа счисления. Однако числительные 'шестьдесят’ и 'во¬
семьдесят’ образованы в этом языке от числительного
'двадцать’, являющегося непроизводным от числитель¬
ного 'десять’, и букв, означают соответственно 'три —
двадцать’ и 'четыре — двадцать’ 143. Здесь, таким обра-
141 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 387—391.
142 См. подробнее: Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка,
ч. 1, с. 204—214.
143 Жирков Л. И. Грамматика лезгинского языка. Махачкала, 1941,
с. 104. См. также: Хайд а ко в С. М. Сравнительно-сопоставитель¬
ный словарь дагестанских языков. М., 1973, с. 39—40, 114—117.
В последней работе аналогичное явление отмечается в большин¬
стве дагестанских языков.
281

зом, в основе лежит двадцатеричный принцип счета 144.
По крайней мере для большинства языков с достаточно
развитой системой числовых обозначений (количествен¬
ных числительных) будет справедливым утверждение
о том, что в основу их числовых обозначений (количест¬
венных числительных) не положен какой-либо один прин¬
цип счисления — будь то пятеричный, восьмеричный 14Б,
десятеричный, двенадцатеричный 14в, двадцатеричный или,
наконец, шести десятеричный.
Общим правилом здесь, по-видимому, будет другое,
а именно: при образовании языковых обозначений чле¬
нов последовательно возрастающего числового ряда не
соблюдается какой-либо единый принцип счисления и раз¬
личные отрезки этого числового ряда построены на раз¬
личных принципах счисления. Это обстоятельство гово¬
рит о том, что установление места того или иного числа
в числовом ряду, т. е. в его соотношении с другими чис¬
лами (порядкового числа), представляет собой итог
длительного и сложного исторического развития катего¬
рии количества. Поэтому не наблюдается прямой зависи¬
мости между количеством узловых (непроизводных) чис¬
лительных и системой счета, которая развивалась у дан¬
ного народа 147. Иначе решается вопрос о системах счета,
если отвлечься от этимологических значений количест¬
венных обозначений, а исходить лишь из того, как соот¬
носятся сами обозначаемые числа. Оказывается, что у мно¬
144 Высказано не лишенное основания предположение, что в языках
с «вигезимальной системой счета» не существует различий при
обозначении пальцев рук, с одной стороны, и пальцев ног, с дру¬
гой, в то время как в языках с децимальной системой счета они
могут иметь как общие, так и различающиеся названия (Эдель¬
ман Д. И. К генезису вигезимальной системы числительных. —
ВЯ, 1975, № 5, с. 34—35). Это объясняется, видимо тем, что
при счете на пальцах рук и ног отсутствие различия в их языко¬
вом обозначении создает возможность рассматривать двадцать
пальцев как множество, предельное на каком-то этапе развития
счета.
146 Предположение о существовании восьмеричного счета выска¬
зывается, например, в отношении дравидийских языков (Андро¬
нов М. С, Указ, соч., с. 58—59).
148 Как следы двенадцатеричной системы может рассматриваться,
например, наличие слов и выражений типа dozen 'дюжина’,
gross ’гросс’, ’двенадцать дюжин’, great gross ’двенадцать гроссов’;
ср. также систему мер и денежную систему у англичан (1 фут=12
дюймам, 1 шиллинг=12 пенсам).
147 Ср.: Тимофеев И. С, Указ, соч., с. 124.
282

гих народов такой числовой ряд строится на одном ос¬
новании. Так, например, нивхская система счета сама
по себе последовательно десятеричная. Более того, в струк¬
туре нивхских числительных выдерживается позиционный
принцип — значение каждого компонента производного
числительного зависит от того места, которое он занимает
среди других компонентов последнего. Это проявляется
в том, что сначала даются названия единиц высшего,
а затем низшего разряда (например, Mxoqp н'аурурк
'одиннадцать’ букв, означает 'десять один следующий’,
Mxoqp мэурурк 'двенадцать’ — 'десять два следующие’
и т. п.). В отличие от этого, например, в русском языке
этот принцип нарушается при образовании числительных
второго десятка. Так, русское одиннадцать букв, озна¬
чало 'один на десяти’, двенадцать — 'два на десяти’
и т. д. Следует отметить, что в праславянском языке
порядок следования компонентов производных числи¬
тельных типа 'двадцать два’ или 'сто двадцать’ не был
устойчивым и в различных славянских языках лишь
с течением времени закрепился тот или иной порядок
их следования — позиционный или непозиционный 148.
Из сказанного следует, что, решая вопрос о характере
системы счета у того или иного народа на современном
этапе его развития, было бы неправильно исходить из
этимологических значений числовых обозначений, а не
из строения того числового ряда, который он исполь¬
зует при счете.
§ 11. Ступени развития счета
Выделение единичного объекта как качественно опре¬
деленного и отграниченного благодаря этому от других
объектов является условием не только самой операции
установления равночисленности как первого этапа выра¬
ботки понятий об определенных количествах, т. е. чис¬
лах, но и таких операций мышления, как анализ, синтез
и обобщение 149. Как уже отмечалось, дискретность, раз¬
деленность действительности на отдельные так или иначе
отграниченные друг от друга объекты, фиксируется уже
148 Супрун А. Указ, соч., с. 128.
140 Поэтому не кажутся достоверными сообщения о том, что недавно
обнаруженное на острове Минданао первобытное племя таса-
даев совсем не знает числительных, т. е. у него не существует
даже понятия 'один’.
283

на этапе ее чувственного познания в такой особенности
восприятия, как его целостность. Поэтому формирование
понятия 'один’ не может не предшествовать возникнове¬
нию понятий о следующих членах числового ряда, т. е.
понятий о 'двух’, 'трех’ и т. п. При этом, однако, возни¬
кает вопрос о том, противопоставлялось ли уже возник¬
шее понятие 'один’ понятию о столь же определенном ко¬
личестве, т. е. понятию 'два’ или вначале оно соотносилось
с понятием о неопределенном количестве, т. е. с понятием
'много’. Первой точки зрения придерживался, в част¬
ности, Л. П. Якубинский: «В австралийских языках,
в языках Новых Гебрид и Меланезии, в языках Новой
Гвинеи мы находим в употреблении наряду со множест¬
венным числом в собственном смысле или без него формы
двойственного, тройственного и даже того, что следо¬
вало бы назвать четверным числом.
Объясняется это тем, что понятие множественности
вообще есть высокая абстракция, и ее развитию в мысли
и языке предшествует эпоха, когда господствует поня¬
тие конкретной множественности, т. е. двойственности,
тройственности, четверности и т. п. По мере роста ряда
отвлеченных чисел, который у многих первобытных на¬
родов не превышает трех, четырех, развивается и поня¬
тие много вообще в противоположность «одному»; перво¬
начально один противопоставляется двум, трем, четы¬
рем. . . С отодвиганием все дальше числа-предела. . .
становится невозможным сохранение особых показателей
для каждого вида множественности. Прежняя система
конкретной множественности становится громоздкой и
лишней и в силу этого исчезает. В этом случае, как
и в других, грамматическое развитие идет от первобытно¬
конкретного строя к обобщенному, отражая прогресс
человеческой мысли» 1б°.
Л. П. Якубинский прав в том отношении, что совре¬
менное понятие множественности есть результат длитель¬
ного исторического развития, и, что, следовательно, не оно
противопоставлялось некогда возникшему числовому по¬
нятию 'один’. Однако есть достаточно оснований для пред¬
положения, что возникшее числовое понятие 'один’ пер¬
воначально соотносилось не с понятием 'два’, а с поня¬
тием о множестве, которое первоначально мыслилось как
'не-один’^'больше чем один’.
160 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 171.
284

Ф. Энгельс писал, «... что единица и множественность
являются нераздельными, проникающими друг друга
понятиями и что множественность так же содержится
в единице, как и единица в множественности» 1б1. Диалек¬
тическая связь этих понятий подчеркивается и в спе¬
циальных исследованиях, посвященных категории коли¬
чества 1Б2. Существуют достаточно убедительные языко¬
вые данные, которые также позволяют утверждать, что
понятие 'один’ возникло вместе с понятием 'не-один’
(Умного’). Так, по данным Л. Конанта, ботокудам было
известно только числительное 'один’, а затем они говорили
'много’ 1б3. В ряде языков числительное 'два’ этимологи¬
зируется как 'много’. Особый интерес в этом отношении
представляет этимология нивхского собственно количест¬
венного обозначения *ми 'два’. Оно сопоставляется с лич¬
ными местоимениями 1-го лица не только двойственного
числа, но и инклюзивных форм множественного числа.
Форма личного местоимения 1-го лица двойственного
числа восточно-сахалинского местоимения мэ1г 'мы (двое)’
состоит из корня *мэ и суффикса -н^-н, что подтверждается
следующими сопоставлениями: н'и 'я’ и н'ъиг 'мы (без
вас)’ (ам. д.)*; н'и 'я’ и н'ин 'мы (без вас)’ (в.-с. д.); чи
'ты’, чшг 'вы’ (ам. д.); чи 'ты’, чин 'вы’ (в.-с. д.), иф 'он’,
иен1 'они’. Из этих сопоставлений следует, что личные
местоимения множественного числа образованы от соот¬
ветствующих личных местоимений единственного числа
при помощи суффикса -wl-н. 'Мы’ не есть 'много я’,
а группа лиц, в которую включается и говорящий, а 'вы’
не есть 'много ты’, а группа лиц, в которую включается
и собеседник. Поэтому суффикс -itI-нъ составе этих место¬
имений является показателем репрезентативного типа
множества, которое получает обозначение по одному
из его представителей. Таким образом, суффикс -гг/-н
в составе рассматриваемого личного местоимения двойст¬
161 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 20, с. 575.
162 См., например: Ильин В. В, Указ, соч., с. 55.
163 Conant Levi L. Primitive Number systems. Annual Report of the
Board of Regents of the Smithsonian Institution. Washington,
1893, S. 586. Следует, однако, указать, что по более поздним
сведениям П. Шмидта ботокуды считают до 'двух’ (Schmidt Р. W.
Die Sprachfamilienjund Sprachkreise der Erde. Heidelberg, 1926,
S. 45.)
♦ Здесь и далее приняты следующие сокращения диалектов и го¬
воров: ам. д. — амурский диалект; в.-с. д. — восточно-сахалин¬
ский диалект; с.-с. д. — северо-сахалинский диалект; з.-с. г. —
западно-сахалинские говоры амурского диалекта.
285

венного числа не имеет значения двойственности, и оно
связано с корнем мэ. Аналогичным образом форма этого
местоимения в амурском диалекте нивхского языка
мэгэ/мэги 'мы (двое)’ расчленяется на два компонента —
корень мэ и -гэ/-ги, причем последний отождествляется
с суффиксом -кэ—уэ—гэ^ -хэ/-ки~ -уи ~ -ги—хи (ам. д.),
-кин —/ин гин —хин (в.-с. д. и с.-с. д.) — показателем
связи однородных членов предложения, а также сов¬
местного участия в действии (ср. также имн1, имуи (ам. д.)
'они’, где во второй форме мы находим тот же суффикс).
Этот суффикс в составе мэгэ/мэги начинается со звон¬
кого смычного, что говорит о том, что исторически ему
предшествовал сонант1б4. В восточно-сахалинском диа¬
лекте это местоимение имеет форму мэн1. По-видимому,
личное местоимение 1-го лица двойственного числа амур¬
ского диалекта мэгэ/мэги было образовано путем присое¬
динения соединительного суффикса к этой последней форме,
т. е. к мэн1, которая таким образом, была общей для этих
двух диалектов нивхского языка.
Северо-сахалинская форма мэмак 'мы (двое)’ также
состоит из двух компонентов: корня мэ и компонента
мак, который, по-видимому, сопоставляется со слово¬
образовательным суффиксом некоторых произ водных су¬
ществительных (ты-мк 'кисть руки’, ту-мк 'орудие для
выкапывания корней’ (з.-с. г.), ср. тот 'рука’, тотк
'локоть’ и другие производные от корня то).
Анализ различных форм личного местоимения 1-го
лица двойственного числа показывает, таким образом,
что они образованы от корня мэ. При этом вторые компо¬
ненты этих форм не несут значения двойственности, из
чего следует, что оно связано с корнем мэ. Итак, корень
мэ различных форм личного местоимения 1-го лица двой¬
ственного числа отождествляется с собственно количест¬
венным обозначением *ми '2’.
Двойственное число в его противопоставлении единст¬
венному и множественному могло возникнуть только
при условии существования понятия числа '2’. Поэтому
*ми '2’ не может рассматриваться как результат разви¬
тия значения, которое связано с корнем ми/мэ личного
местоимения 1-го лица двойственного числа, наоборот,
личное местоимение 1-го лица двойственного числа в его
164 О закономерностях чередования начальных согласных см.:
Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, с. 14—17.
286

первоначально общей для двух нивхских диалектов форме
мэгг было образовано при помощи суффикса -/тот *ми '2’.
С *ми '2’ сопоставляется также личное местоимение
1-го лица множественного числа мирн/мэрн (в.-с. д.),
мэр (ам. д.) 'мы (с вами)’.
Восточно-сахалинские формы этого местоимения окан¬
чиваются на уже выделенный выше суффикс -н/-1г, кото¬
рый исторически имела и амурская форма этого место¬
имения. Компонент -р этих местоимений, по-видимому,
восходит к слову, передававшему понятие о живом су¬
ществе вообще как человеке, так и животном (ср. эр
'отец’,'дядя’, up 'мать’; ар 'самец’; числительные мор
'два’, т'ор 'три’, нур 'четыре’ для счета животных,
а также числительные ныр 'четыре’, т'ор 'пять’ для счета
людей; некоторые названия живых существ, как, напри¬
мер, т'ат'эр 'чайка-мартын’) ш. Таким образом, зна¬
чение множественности в составе инклюзивного местоиме¬
ния 1-го лица множественного числа связано с тем же
корнем ми/мэ.
По-видимому, с корнем ми/мэ сопоставляется также
суффикс с собирательным значением -м, выделяемый из
собирательных числительных мэн-м 'вдвоем’, m'aqp-м
'втроем’ и т. д., образованных от соответствующих коли¬
чественных числительных XXIV системы мэн 'два’,
m'aqp 'три’ и т. д„ и некоторых других слов с собиратель¬
ным значением (сык, сык-м 'все’; у'аз-м ловушка на лисиц
и волков в виде развилки, ср. q'ac 'столб’; тун', тун'-м
'палец’, 'пальцы’; п'уд-м 'мошка’, кыл-м 'малина’,
тут-м 'грязь’ и др.) 1бв.
Из сопоставления корня *ми 'два’ и того же корня
в составе различных форм личного местоимения 1-го
лица двойственного числа и инклюзитивных форм личного
местоимения 1-го лица множественного числа, а также
суффикса -м с собирательным значением, следует, что его
первоначальным значением является значение множест¬
венности. Следовательно, существовал такой этап в раз¬
витии счета у нивхов, когда сформировались только два
количественных понятия: *н'и '1’ (от н'и 'я’) и *ми
'не-один’ « 'много’. При дальнейшем развитии счета
слово, обозначавшее понятие 'не один’ 'много’, т. е.
ми/мэ, было использовано для наименования вновь воз-
166 См. подробнее: Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка,
ч. 1, с. 59—61.
16в Там же с. 102.
287

никшего числового понятия, т. е. понятия '2’. Такой
путь возникновения числовых обозначений из слов со зна¬
чением 'много’, как уже отмечалось (см. гл. V § 5), весьма
обычен. При этом на том этапе, когда корень ми!мэ имел
значение 'много’, от него были образованы различные
формы инклюзивного личного местоимения 1-го лица мно¬
жественного числа; в дальнейшем от того же корня, по¬
лучившего значение '2’, были образованы различные формы
личного местоимения 1-го лица двойственного числа.
Аналогичный путь развития прошла в древнегреческом
языке форма двойственного числа существительных. Как
отмечает И. М. Тройский, в древнегреческом языке
эта форма первоначально употреблялась, когда речь
шла о небольшом количестве, и в этом своем значении
противопоставлялась другой форме множественного числа,
которая использовалась, когда речь шла о большом ко¬
личестве 1б7.
Как отмечает Г. М. Василевич, сохранившийся в вер-
холенских говорах эвенкийского языка суффикс двой¬
ственного числа -mi получил значение двойственности
из «семантики личного местоимения 1 л. мн. ч. вкл. ф.
мит < Mizmi > MiiHmi или мут < мунтг . . ., которое
первоначально обозначало я + ты, я + он, т. е. я + другое
лицо (первый вариант), мы + ты, мы + он (второй, более
поздний, вариант)» 1б8.
В истории развития некоторых языков отмечаются и
явления как будто противоположного характера. Так,
например, форма именительно-винительного двойствен¬
ного числа существительных на -а древнерусского языка
в современном русском языке получила значение имени¬
тельного падежа множественного числа сначала сущест¬
вительных со значением парности, а затем и названий не¬
парных предметов (ср. рукав-а, берег-а и т. п., но и го-
род-a и т. п.)1б9. Аналогичные процессы имели место и
в других индоевропейских языках 1в0. Однако такого рода
явления не могут быть истолкованы в том смысле, что зна¬
167 Тройский И. М. К семантике множественного числа в греческом
и латинском языках. — Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук,
1946, вып. 10, с. 70—71. Аналогию этому мы находим в одном
из папуасских языков (гадсуп), в котором одна из форм грам¬
матического числа до сих пор употребляется как в значении трой¬
ственного, так и в значении множественного числа.
168 Василевич Г. М. Указ, соч., с. 119.
169 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 171—172.
180 Иванов В. В. Хетский язык. М., 1963, с. 129.
288

чение множественности развивается из значения двой¬
ственности и это последнее по времени своего возникнове¬
ния предшествует первому. В указанных выше случаях
мы имеем дело с переосмыслением отдельных форм
двойственного числа, поскольку последнее, существовав¬
шее в этих языках наряду со множественным числом,
постепенно исчезает и в них остается только единственное
и множественное число (исключение в этом отношении
из славянских языков представляют лишь лужицкие
и словинский). К тому же некоторые формы двойственного
числа в этих языках приобретают значение и единствен¬
ного. Так, например, в том же русском языке родительный
падеж единственного числа существительных, сочетаю¬
щихся с числительными три и четыре, есть результат
переосмысления именительно-винительного падежа двой¬
ственного числа на -а (ср. два стол-а, три стол-а, четыре
стол-а)161.
Начальный этап развития счета, когда при наличии
понятия 'один’ и ему противопоставляемого 'не-один’
(« 'много’) возникает также понятие 'два’, во многих
языках находит свое проявление в том, что числовые обо¬
значения выше 'двух’ образуются путем комбинации чи¬
словых обозначений 'один’ и 'два’. Вместе с возникнове¬
нием числового обозначения 'два’ возникает и счет как
таковой. И. А. Бодуэн де Куртенэ по этому поводу писал
следующее: «До тех пор, пока существовало только пред¬
ставление 1, не могло быть и речи о количественном мыш¬
лении. Только появление понятия 2 сделало возможным
возникновение счета и арифметики. В языковом мышлении
два является числом высокого напряжения, поддерживае¬
мого постоянно напоминающей о себе двойственностью,
парностью и противоположностью как в физическом, так
и в общественном и в индивидуально-психическом мире.
Это положило начало особому числу, в отличие от един¬
ственного и множественного числа»162.
По свидетельству некоторых исследователей «перво¬
161 Якубинский Л. П. Указ, соч., с. 172.
162 Бодуэн де Куртенэ И. А. Колпчественность в языковом мышле¬
нии. — В кн.: Избранные труды по общему языкознанию, т. II.
М., 1963, с. 315. Это высказывание И. А. Бодуэна де Куртенэ
не может быть признано полностью справедливым, так как ко¬
личественное мышление, несомненно, есть уже на том этапе, когда
имеются понятия 'один’ и 'не-один’ 'много’); однако он прав
в том отношении, что счет возникает лишь после того, когда на¬
ряду с понятием 'одип’ возникает понятие 'два’.
19 В. 3. Панфилов
289

бытных» народов число 'два’ было предельным у ряда
из них. Так, например, Е. Феттвайз сообщает, что только
до 'двух’ считали семангпигмеи (Semangpygmaen) Ма¬
лаккского полуострова и индейцы племени конибос
(Conibos) в Южной Америке. Интересно, что по данным
того же автора сакаи Малаккского полуострова, счи¬
тающие до 'трех’, соответствующее числовое обозначение
употребляют также и в значении 'много’ 1б3.
Если переход от количественных понятий 'один’ —
'не-один’ к количественным понятиям 'один’ — 'два’ —
'много’, по-видимому, является общей закономерностью
в развитии количественных понятий, то при дальнейшем
развитии счета у различных народов в качестве предель¬
ных могли выступать различные числа 1б4, в частности,
потому, что у них использовались различные множе¬
ства-эталоны. По-видимому, у многих народов на одном
из этапов развития счета предельным было число 'пять’,
о чем, например, может свидетельствовать, что: 1) число¬
вое обозначение 'шесть’ этимологизируется как 'много’;
2) числовые обозначения до 'пяти’ обнаруживают некото¬
рые специфические черты по сравнению с таковыми же
после 'пяти’. Так, например, в нивхском языке: 1) если
собственно количественное обозначение *т'о 'пять’ по
своему происхождению связано с названием 'рука’, то
163 Fettweis Э. Das Rechnen der Naturvolker. Leipzig. Verlag und
Druck von B. G. Teubner. Berlin, 1927, S. 44—45.
134 E. Кассирер, основываясь на том, что понятия ’один’, ’два’,
’три’ и их соответствующие языковые обозначения формиру¬
ются в связи с личными местоимениями я, ты, он, выска¬
зывает предположение, что счет сначала велся до ’двух’, а за¬
тем предельным числом было ’три’ (Cassirer Е. Указ, соч., с. 201).
Выше приведены соответствующие данные, позволяющие счи¬
тать, что предельность числа ’два’ на первом этапе развития
счета является общей закономерностью развития категории ко¬
личества у всех народов. Однако такого рода данных нет в от¬
ношении числа ’три’; здесь можно лишь констатировать, что
это число было когда-то предельным только у некоторых наро¬
дов. Ранее тот же тезис о существовании такого этапа в разви¬
тии счета у всех народов, когда предельным было число ’три’,
выдвинул Узенер (Usener Н. Dreiheit. — Ein Versuch mytho-
logischer Zahlenlehre. Rheinisches Museum, 1903, v. 58, S. 1—48,
161—218, 324—364). Узенер при этом исходил из того, что у мно¬
гих народов это число носит мистический характер. Критики этого
положения Узенера указывали, что, во-первых, такой мисти¬
ческий характер у многих народов имеет не это, а другие числа,
а во-вторых, когда предельным является то или иное число,
после него при счете всегда употребляется слово со значением
’много’ (см. Леви—Брюль Л. Указ, соч., с. 136—138).
290

собственно количественное обозначение *ira 'шесть’ эти¬
мологизируется как 'много’; 2) если количественные
числительные до 'пяти’ включают в свой состав показатели
систем, то в отличие от этого их включают лишь некото¬
рые количественные числительные после 'пяти’, чем
объясняется и различие синтаксической позиции тех и
других числительных (см. выше, гл. V § 8). В кетском
языке предикативные формы числительных до 'пяти’,
с одной стороны, и после 'пяти’, с другой стороны, об¬
разуются различными способами 1вб.
В качестве предельных на том или ином этапе разви¬
тия счета у разных народов выступали и другие числа пер¬
вого десятка, однако такие этапы также не были об¬
щими для всех них. Так, например, по сведениям К. Кел¬
лер, в языке индейцев чонтал есть числительные только
до 'шести’ включительно 166, в кетском языке числительное
'семь’ употребляется также в значении ’много’ 167 и,
следовательно, у кетов число 'шесть’ также было когда-то
предельным и т. д. В дравидийских языках со словами,
обозначавшими тот или иной вид множества объектов,
обнаруживают этимологическую связь несколько числи¬
тельных первого десятка 168, что позволяет выделить со¬
ответствующее количество ступеней развития счета у но¬
сителей этих языков. Таким образом, этимологический
анализ числительных различных языков и некоторые
другие языковые данные дают возможность в той или
иной степени восстановить этапы развития счета у каж¬
дого из носителей соответствующего языка.
§ 12. Порядковое число
и порядковые числительные
Количественное число отражает свойство, общее равно¬
мощным множествам. В языке оно выражается прежде
всего количественными числительными. В отличие от
этого порядковое число, фиксирующее отношения нерав¬
номощных множеств, выражается в языке порядковыми
числительными. Хотя «существование неравномощных
множеств связано с существованием равномощных мно¬
166 Дулъзон А. П. Указ, соч., с. 124.
iee Keller Kathryn С, Op. cit.
167 Дулъзон А. П. Указ, соч., с. 127.
168 Андронов М. С. Указ, соч., с. 59.
19*
291

жеств» 169, познанию отношений между неравномощными
множествами, установлению места того или иного мно¬
жества в ряду других множеств, исторически, по-видимому,
предшествует выявление количественного числа как
свойства равномощных множеств. В истории развития
соответствующих языковых явлений это находит свое
проявление в том, что, во-первых, в ряде языков, имею¬
щих в той или иной степени развитую систему количест¬
венных числительных, совсем нет порядковых числи¬
тельных; во-вторых, порядковые числительные в тех
языках, где они есть, образуются от количественных чи¬
слительных.
Так, например, нет порядковых числительных в нивх¬
ском языке (его амурском диалекте), если не считать
порядковых числительных нууи 'первый’, 'передовой’
и п^ор 'первый’, которые не соотносятся с количествен¬
ным числительным 'один’. Для указания на то место,
которое занимает тот или иной предмет в ряду других
предметов, в этом диалекте используются сложные опи¬
сательные выражения. Так, чтобы указать на первый дом
в верхнем (по течению реки) конце деревни, употребля¬
ется выражение к'эур ых п'и дыф, на второй дом —
к'эур ых п'и дыф т'ый эрищ п'и дыф (букв.; 'в верх¬
нем конце деревни находящийся дом, еще (за ним)
находящийся дом’). Существуют также некоторые инди¬
видуализированные названия тех или иных объектов по
месту, занимаемому ими постоянно в том или ином их
объединении. Так, например, первая собака в упряжке
называется нууис 'передовой’, 'вожак’, вторая — латп-
рат, третья—латрат apuiq п^ид' (букв.: 'находящаяся
за латрат’ом).
В отличие от амурского диалекта в восточно-сахалин¬
ском диалекте указание на порядковое место того или иного
объекта передается словами, образованными от коли¬
чественных числительных путем прибавления суффикса
изъявительного наклонения глагола -д и соединитель¬
ного гласного и 17°. При этом, однако, эти производные
слова, как правило, употребляются в заместительной функ¬
ции, т. е. вместо имени существительного, и крайне редко
выступают в функции определения.
169 Ильин В. В. Указ, соч., с. 55.
170 Данные по восточно-сахалинскому диалекту нивхского языка
нами получены от Г. А. Ота ины
292

По существу описательным способом выражаются по¬
рядковые понятия в дагестанских языках. Как отме¬
чает Л. И. Жирков, в таких дагестанских языках, как
лезгинский, табасаранский и других, они обозначаются
путем сочетания количественных числительных с прича¬
стной формой глагола со значением 'сказанный’, 'назван¬
ный’, 'называемый’, так что такого рода сочетания бук¬
вально означают 'один называемый’, 'два называемый’
и т. п.171 Таким образом, в дагестанских языках наблю¬
дается лишь становление порядковых числительных как
особого лексико-грамматического разряда слов.
По данным Б. Уорфа, весьма своеобразно соотносятся
количественные и порядковые числительные в языке
хопи. В этом языке количественные числительные, а также
форма множественного числа существительных, как от¬
мечает Б. Уорф, употребляются только тогда, когда речь
идет о реальных множествах предметов (например, о де¬
сяти лошадях, о семи человеках и т. п.) 172, т. е. о дискрет¬
ном количестве. В то же время в отличие от индоевропей¬
ских языков количественные числительные и форма мно¬
жественного числа существительных в языке хопи не
употребляются, когда речь идет о воображаемых (по тер
микологии Б. Уорфа) множествах типа десять дней.,
десять ударов колокола и т. д., которые не образуют реаль¬
ного множества 173, т. е. множества, состоящего из одно¬
временно существующих предметов. Иначе говоря, ко¬
личественные числительные и форма множественного числа
существительных в языке хопи не используются, если
речь идет о непрерывном количестве, т. е. о величине.
В этих случаях вместо количественных числительных
выступают порядковые, так что английским выражениям
типа they stayed ten days 'они пробыли десять дней’
в языке хопи соответствуют выражения, буквально озна¬
чающие 'они прожили до одиннадцатого дня’, 'они уехали
после десятого дня’. Таким образом, порядковые числи¬
тельные в языке хопи используются, если речь идет лишь
о последовательно сменяющих друг друга явлениях, но
не о месте того или иного предмета в ряду других предме¬
тов, образующих данное множество.
171 Жирков Л. И. Указ, соч., с. 105. Он же. Табасаранский язык.
М.—Л., 1948, с. 95.
172 Уорф Б. Л. Отношение норм поведения и мышления к языку. —
В кн.: Новое в лингвистике. I. М., 1960, с. 141—143, 154—155.
173 Там же, с. 142, 154.
293

В большинстве языков, имеющих количественные
числительные, есть также и порядковые числительные.
Как уже говорилось, они тем или иным способом образуют¬
ся от первых и занимают в них как лексико-граммати¬
ческий разряд слов самое различное положение (это каса¬
ется и их принадлежности к той или иной части речи). Од¬
нако во многих языках порядковые числительные 'первый’
и, реже, 'второй’ образуются не от количественных числи¬
тельных, а от основ с другими значениями. Как правило,
порядковое числительное 'первый’ в этих случаях или
совпадает, или является производным от слов со значением
'вначале’, 'раньше (во временном отношении)’, 'впереди
(в пространственном отношении)’. Так, нивхское нууи
'первый’ употребляется также в значениях 'вначале’,
'раньше’ и 'впереди’ и в этих своих значениях может полу¬
чать даже деепричастное оформление. Точно так же нивх¬
ское п’ор 'первый’, вместе с тем, употребляется в значении
'вначале’. В эскимосском языке порядковое числи¬
тельное сивулик' 'первый’ образовано от основы сиву-
'быть впереди’ 174. В корякском языке порядковое чис¬
лительное витку-кин 'первый’ является производным
от наречия времени витку 'сначала’, 'впервые’ 176 (ср.
близкородственный чукотский язык, в котором это
числительное образовано от количественного числитель¬
ного ыннэн 'один’). Аналогичным образом в ряде индо¬
европейских и финно-угорских языков это числитель¬
ное этимологизируется как 'находящийся впереди’,
'передний’, 'раньше’, 'сначала’17в. В языке суахили
-a kwanza 'первый’ образовано от глагола -anza 'начи¬
нать’ 177.
В некоторых языках существуют параллельно поряд¬
ковые числительные 'первый’, одно из которых образо¬
вано от соответствующего количественного числительного,
а другое — от основ с указанным выше значением. Это,
например, имеет место в некоторых тюркских 178, тун¬
гусо-маньчжурских 179, кетском 180 и др. языках.
174 Меновщиков Г, А, Указ, соч., ч. I, с. 292.
176 Жукова А, Н. Грамматика корякского языка. Л., 1972, с. 176.
176 Серебренников Б. А, Указ, соч., с. 187; в работе даются сводные
данные по этим языковым семьям.
177 Мячина Е. Н. Язык суахили. М., 1960, с. 26.
178 См., например: Дмитриев Н. К. Грамматика башкирского языка.
М.-Л., 1948, с. 95.
179 См., например: Цинциус В, И. Указ, соч., с. 121.
180 Дулъзон А, П. Указ, соч., с. 138—139.
294

Порядковое числительное 'второй’ в тех языках, где
оно не является производным от соответствующего коли¬
чественного числительного, этимологически связано со
словами, имеющими значение 'другой’, 'следующий’,
'находящийся рядом’. Так, в эскимосском языке в этом
значении употребляется слово алъх’а, которое имеет
также значение 'другой’, слово илян'а, вторым значе¬
нием которого является 'другой’, и тун'ли, означающее
также 'находящийся рядом’181. Со значением 'другой’
связано числительное 'второй’ в ряде индоевропейских
языков (лит. antras, латыш, otrs, рус. второй и нек. др.).
В отличие от этого латинское secundus 'второй’ этимоло¬
гически связано с глаголом sequor 'следую’. Этимологи¬
ческая связь порядкового числительного 'второй’ со
словами, имеющими значение 'другой’, устанавливается
также в ряде финно-угорских языков182.
Этимологический анализ числительного 'первый’ в тех
языках, в которых оно не является производным от коли¬
чественного числительного 'один’, показывает, таким
образом, что его первоначальное значение возникает как
результат отражения временной последовательности тех
или иных явлений и (или) пространственного соотношения
предметов объективной действительности. В некоторых
языках отражение пространственного соотношения пред¬
метов и, видимо, реже временного соотношения явлений
лежит также в основе первоначального значения поряд¬
кового числительного 'второй’. Таким образом, фор¬
мирование первоначальных значений этих порядковых
числительных происходит в связи с познанием временных
и пространственных соотношений явлений и предметов
объективной действительности. Категория количества тесно
связана с категориями пространства и времени: то или
иное конкретное множество предстает или как совокуп¬
ность определенным образом расположенных в простран¬
стве объектов, или как совокупность явлений, следую¬
щих друг за другом во времени; кроме того, и сама про¬
странственная протяженность того или иного предмета
или любой временной промежуток имеют свою величину.
Поэтому переход от того или иного временного или
пространственного значения к значению порядкового
числительного 'первый’ или 'второй’ представляется
181 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 292.
182 Серебренников Б. А. Указ, соч., с. 187.
295

вполне закономерным. По-видимому, этот переход совер¬
шается, когда вслед за понятием количественного числа
начинает формироваться и понятие порядкового числа.
В некоторых языках наряду с этим от соответствующих
количественных числительных, образуются порядковые
числительные и, таким образом, каждое из понятий
'первый’ и 'второй’, получает по два или более словесных
обозначений; в других языках порядковые числительные
'первый’ и 'второй’, не образованные от соответствующих
количественных числительных, постепенно вытесняются
теми, которые являются производными от последних (ср.
в этом отношении близкородственные чукотский и коряк¬
ский языки); наконец, в третьих языках возникающие
понятия о соответствующих порядковых числах могли
с самого начала обозначаться только порядковыми числи¬
тельными, образованными от соответствующих количест¬
венных.
Установление места каждого возникающего числового
понятия в ряду других числовых понятий представляло
собой длительный и сложный процесс. Он находил свое
проявление в образовании не только порядковых числи¬
тельных, но и тех количественных числительных, которые
строились на основе ранее возникших. Как уже отмеча¬
лось, то или иное конкретное число могло получать
и более чем одно языковое обозначение. При этом здесь
возможны такие случаи, когда при образовании какого-
либо числового обозначения исходным выступало более
чем одно уже существующее числовое обозначение. Так,
например, в чукотском языке есть два числительных
'четырнадцать’: мынгыткэн цырац парол, букв.: 'десять
четыре лишних’ и акылгынуавкылъэн, букв.: 'не пятнад¬
цатый’. Иначе говоря, количественное понятие 'четырнад¬
цать’ при своем возникновении соотносилось и с коли¬
чественным понятием 'десять’, и с количественным поня¬
тием 'пятнадцать’. В этом и аналогичных случаях на¬
глядно проявляется та сторона развития категории ко¬
личества, которая связана с установлением места того
или иного числа в числовом ряду, в системе уже воз¬
никших числовых понятий.
296

§ 13. Категория количества и категория
грамматического числа существительных
Категория количества и прежде всего прерывного (дис¬
кретного) количества помимо числовых обозначений лек¬
сического характера находит свое выражение также в ка¬
тегории грамматического числа. В языках, где существует
только единственное и множественное число, посредством
форм грамматического числа выражается лишь различие
между единичным объектом и множеством объектов,
причем последнее может быть самой различной мощ¬
ности 183. Однако в некоторых современных языках на¬
ряду с формами единственного и множественного числа
существуют также формы двойственного, реже тройствен¬
ного числа, совсем редко четверного числа. Таким об¬
разом, в этих языках категория грамматического числа
фиксирует не только различие между единичным объектом
и множеством объектов, но и определенное количество
объектов, а именно, два или три. Так, например, наряду
с формами единственного и множественного числа имеют
форму двойственного числа существительных такие языки,
как корякский, эскимосский, ненецкий, тибетский, се¬
митские, некоторые папуасские и др. При этом степень
выраженности двойственного числа в грамматической си¬
стеме языка в целом может быть самой различной. Так,
в нивхском языке идея «двойственности» находит свое
выражение лишь в личных местоимениях 1-го лица,
а именно в этом языке есть личные местоимения 1-го лица
единственного, двойственного и множественного числа
(среди последних различаются инклюзивные и эксклю¬
зивные). В отличие от нивхского в ненецком языке форму
двойственного числа имеют существительные, указатель¬
ные, определительные, вопросительные местоимения, а
183 В некоторых языках формами грамматического числа фикси¬
руется также различие между множествами различной мощ¬
ности. Так, в одном из папуасских языков (асмат) существует
особая форма существительных, которая употребляется, когда
речь идет о небольшом множестве (паукальное число). Э. Касси¬
рер, основываясь на данных Добрицхофера, сообщает, что в языке
абипонов существуют две формы множественного числа — одна
из них употребляется, когда речь идет о небольшом количестве
предметов (от двух до девяти), а вторая используется, когда речь
идет о большем количестве предметов, т. е. свыше 'девяти’
(Cassirer Е. Op. cit., р. 193).
297

также порядковые числительные и причастия. Кроме того,
в ненецком языке особую форму двойственного числа
3-го лица имеет глагол, изменяющийся по непереходному
типу спряжения, именные сказуемые в форме 3-го лица,
а в глагол, изменяющийся по переходному типу спряже¬
ния, включается показатель двойственного числа объекта
действия 184. Особая форма двойственного числа в ненец¬
ком языке есть также в системе лично-притяжательных
форм существительных. В корякском языке двойственное
число имеют существительные, их лично-предикативные
формы, лично-предикативные формы имен деятеля, прила¬
гательные в функции определения и их лично-предикатив¬
ные формы, слова, обозначающие состояние, порядковые
числительные, слова-заместители, личные, указательные
и вопросительные местоимения. Кроме того, в корякском
языке в парадигме спряжения глагола есть особые пока¬
затели 1-, 2- и 3-го лица двойственного числа субъекта
действия, а в парадигме переходного глагола — особые
показатели 1-, 2- и 3-го лица двойственного числа объекта
действия 18Б. Столь же последовательно проводится идея
«двойственности» через всю грамматическую систему эс¬
кимосского языка 18в.
Во многих языках, где в настоящее время нет двой¬
ственного числа или оно сохраняется в них лишь пережи-
точно, исторически оно также имело место, как, напри¬
мер, в индоевропейских языках. Как уже отмечалось,
весьма редкое явление представляет собой тройственное
число существительных. Оно отмечается в некоторых
папуасских языках (ава, гадсуп и др.) и меланезийских 187.
Существует определенная закономерность в соотно¬
шении форм единственного, двойственного, тройственного
и множественного числа, которая формулируется в виде
следующей универсалии: «Нет языка, который, имея
тройственное число, не имел бы двойственного. Нет
языка, который, имея двойственное число, не имел бы
множественного» 188.
184 Терещенко Н. М. Материалы и исследования по языку ненцев.
М.-Л., 1956, с. 38—45.
185 Жукова А. Н. Указ, соч., с. 126—129, 134—136, 140, 163—165,
170, 177, 185, 190—193, 235—236.
186 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 124.
187 Cassirer Е. Op. cit., р. 205.
188 Гринберг Дж. Некоторые грамматические универсалии, пре¬
имущественно касающиеся порядка значимых элементов. —В кн.:
Новое в лингвистике. V. М., 1970, с. 139.
298

Если во всех современных языках есть числовые обо¬
значения лексического характера, то категория граммати¬
ческого числа в отличие от этого не является универ¬
сальной. Существует ряд языков, в которых граммати¬
ческая категория числа существительных отсутствует. Не
было грамматической категории числа в древнеяванском
языке — языке кави. Существительное здесь в зависимости
от контекста соотносилось с одним или с несколькими
предметами. В случае необходимости они лишь сочетались
с теми или иными словами, передававшими количествен¬
ные понятия (satunggal 'один’, akweh 'много’, sing 'каж¬
дый’ и т. п.). Кроме того, для выражения идеи множест¬
венности в этом языке иногда использовался также способ
удвоения существительных 189.
В китайском языке существительное само по себе обоз¬
начает «не отдельный индивидуальный предмет, а неко¬
торую совокупность однородных предметов —
предмет, взятый как «класс», вроде русских: 'домашняя
птица’, или 'красная рыба’» 19°. Когда возникает необхо¬
димость конкретизировать, какая часть того или иного
класса предметов имеется в виду, при соответствующих
существительных ставятся слова с количественным зна¬
чением типа цзигэ 'несколько’, сюйдо 'много’ и т. п.
Вместе с тем в китайском языке существует и морфоло¬
гический способ такого рода конкретизации, а именно
в этих целях в китайском употребляется суффикс -мэнь,
который присоединяется к существительному, когда речь
идет о нескольких предметах. Однако этим суффиксом
могут оформляться лишь существительные, обозначающие
лица. Кроме того, посредством этого же суффикса от лич¬
ных местоимений единственного числа образуются соот¬
ветствующие личные местоимения множественного числа.
Однако оформление этим суффиксом существительных
категории лиц и в меньшей мере личных местоимений яв¬
ляется факультативным. Соответствующие существитель¬
ные оформляются суффиксом -мэнь обычно лишь в тех
случаях, когда на количество лиц не указывается какими-
либо другими средствами. Существительное этого лексико¬
грамматического разряда не может оформляться суффик¬
сом -мэнь, когда оно употребляется в родовом значении191.
189 Теселкин А. С. Древнеяванский язык (кави). М., 1963, с. 41—42 .
100 Драгунов А, А, Указ, соч., с. 44.
191 Коротков Н. Н, Основные особенности морфологического строя
китайского языка. М., 1968, с. 272—275.
299

«Употребление бессуффиксального существительного для
обозначения нескольких лиц настолько распространено,
что является скорее правилом, чем исключением. В этих
условиях . . . трудно говорить даже об относительной,
частичной противопоставленности бессуффиксальной фор¬
мы форме суффиксальной (с -мэнъ)» 192. Все эти факты дают
серьезные основания для вывода, что в китайском языке
нет категорий грамматического числа существительных,
образуемой оппозицией форм единственного и множествен¬
ного числа 193. Вместе с тем в китайском языке существует
система средств, которая дает возможность указать на
множественность объектов, обозначаемых существитель¬
ным, что позволяет некоторым авторам выделять функцио¬
нально-семантическую, или понятийную категорию «кван-
титативности» 194. Так, помимо названных выше лекси¬
ческих способов актуализации количественной стороны
объектов, обозначаемых существительным, такую же роль
в китайском языке выполняют указательные местоимения
чжэ 'это’ и на 'то’, которые оформляются специальной
морфемой се, если определяемое ими существительное
обозначает не единичный предмет. Ту же функцию в ки¬
тайском языке выполняет повтор (удвоение) счетного сло¬
ва, а также его удвоение в сочетании с числительным
и 'один’ и, наконец, удвоение односложного существи¬
тельного 195. В индонезийском языке существительное
обозначает как родовое понятие (класс предметов), так
и единичного представителя этого класса. Эта форма су¬
ществительного определяется как форма неопределенной
множественности. Ей противопоставляется форма опре¬
деленной множественности, образуемая посредством ре¬
дупликации существительного, которая употребляется,
когда речь идет не о всем классе, а о нескольких предста¬
вителях этого класса, обозначаемого соответствующим
существительным. Основываясь на этом, некоторые авторы
определяют данные формы существительных не как формы
категории грамматического числа, а как формы категории
множественности 19в.
192 Там же, с. 276.
193 Коротков II. II. Указ, соч., с. 285.
194 Там же.
196 Там же, с. 272-273, 282—283.
196 Алиева II. Ф., Аракин В. Д., Оглобин А. К., Сирк Ю. X. Грам¬
матика индонезийского языка. М., 1972, с. 201.
300

Нет грамматической категории числа существительных
и в одном из тайских языков — чжуан. Здесь существи¬
тельные подкласса «невещества» вне сочетания с класси¬
фикаторами обычно не выражают ни значения единичности,
ни значения множественности и не могут сочетаться с коли¬
чественными числительными. Сочетаясь с классифика¬
тором существительное того же разряда не только приоб¬
ретает способность получать количественные определения,
выраженные числительными, но и в зависимости от кон¬
текста указывать или на единичный предмет, или на мно¬
жество предметов данного рода. При наличии классифи¬
катора количественная отнесенность существительного
(значение множественности того или иного типа) может
конкретизироваться также некоторыми специальными спо¬
собами — путем его сочетания со словом, имеющим зна¬
чение группового множества, посредством редупликации
классификатора или самого существительного, если оно
является односложным, и т. п.197 В целом, однако, в языке
чжуан также отсутствует сколько-нибудь определенно
выраженная оппозиция форм единственного и множест¬
венного числа существительных.
Итак, не всякое изменение формы существительного,
связанное с выражением различий в количестве предметов,
им обозначаемых, означает, что в данном языке сущест¬
вует грамматическая категория числа. Наличие лишь
одной грамматической формы, выражающей количест¬
венную характеристику предметов (их множественность),
и второй формы, нейтральной в этом отношении, еще не
создает грамматической категории числа.
§ 14. Категория грамматического числа
в языках различных типов
В тех языках, в которых есть грамматическая категория
числа существительных, по своему характеру она также
оказывается различной, и эти различия в той или иной мере
сопряжены с типологическими особенностями языков.
Если в языках аналитическо-агглютинирующего типа,
например китайском, существующие способы морфоло¬
гического выражения различий в количестве предметов
вообще не конституируют грамматической категории числа,
197 Москалев А. А. Указ, соч., с. 119—127, 114—145.
301

то эти категории, с одной стороны, в языках синтетическо-
агглютинирующего типа, а с другой стороны, в языках
синтетическо-флективного типа характеризуются по срав¬
нению друг с другом рядом существенных особенностей
не только в том, что касается морфологических способов
их выражения, но и в характере их составляющих част¬
ных значений, по факультативности или обязательности
их выражения в составе слова, наконец, по типу образуе¬
мых ими оппозиций198. Представляется целесообразным
в этой связи остановиться на грамматической категории
числа в полисинтетическо- и синтетическо-агглютинирую-
щих языках (прежде всего в нивхском) и в синтетическо-
флективных языках (в основном в русском).
В нивхском языке парадигму грамматической катего¬
рии числа образуют лишь единственное (точнее — общее)
и множественное число. Исключение в этом отношении
составляют только личные местоимения первого лица,
в сфере которых противопоставляются единственное,
двойственное и множественное число, а также формы по¬
велительного наклонения глагола, среди которых вы¬
деляются формы 1-го лица двойственного и множествен¬
ного числа.
Единственное число существительных (как и других
частей речи) выражается формой, внешне совпадающей
с основой. Множественное число существительных чаще
всего выражается путем присоединения к основе существи¬
тельного суффикса -ку — -уу гу ~ -ху (ам. д.), -кун ~
уун -гун хун (в.-с. д.), за которым обычно следуют
остальные формообразующие суффиксы существительных.
Этот же суффикс используется для выражения множест¬
венного числа и у других частей речи. Так, посредством
этого суффикса образуется множественное число глаголов
в форме на -д', а также множественное число некоторых
разрядов местоимений (указательных, вопросительно-от¬
носительных, неопределенных и др.). Хотя большинство
личных местоимений множественного числа образовано от
соответствующих местоимений единственного числа при
198 См. также: Панфилов В. 3. О происхождении склонения в нивх¬
ском языке (К проблеме происхождения аффиксов и грамматиче¬
ских категорий в агглютинативных языках). — Тезисы докладов
«Понятие агглютинации и агглютинативного типа языков».
Л., 1961, с. 28—32; Он же. О происхождении склонения в нивх¬
ском языке. — ВЯ, 1963, № 3; Коротков Н. Н., Панфилов В. 3.
О типологии грамматических категорий. — ВЯ, 1965, № 1.
302

помощи особого суффикса -тг (ср.: н'и 'я’, ншг 'мы’;
чи 'ты’, чъиг 'вы’; *им, иф 'он’, имн\ uew 'они’), они также
могут принимать суффикс множественного числа, т. е.
имеем: н'ъиг, h'whwj 'мы’; чын\ чыгггу 'вы’; имн, йен1,
UMirey, ив^ггу 'они’. Множественное число существитель¬
ных, кроме того, может выражаться путем удвоения их
основ. Категория грамматического числа охватывает
в нивхском языке большинство лексико-грамматических
разрядов существительных и в том числе вещественные
существительные и собственные имена людей (антропо¬
нимы), хотя в отношении двух последних разрядов она
отчасти приобретает уже и словообразовательную функ¬
цию. В нивхском языке эта категория не свойственна лишь
абстрактным существительным типа чолад' 'бедность’,
вэрс 'ширина’ и т. п., топонимическим названиям и нек. др.
В отличие от русского языка в нивхском нет сущест¬
вительных, которые бы употреблялись только в форме
множественного числа, т. е. существительных pluralia
tantum. Специфика оппозиции, образуемой формами един¬
ственного (общего) и множественного числа в языках того
типа, к которому относится нивхский, состоит в том, что
оформление существительного показателем множествен¬
ного числа является факультативным, в силу чего форма
единственного числа употребляется не только в тех случаях,
когда речь идет о единичном предмете, но и когда речь
идет о множестве, образуемом соответствующими предме¬
тами. Это и дает основание рассматривать форму существи¬
тельных с нулевым показателем как форму общего числа.
Существительные в нивхском языке часто не оформляются
суффиксом множественного числа, хотя речь идет о мно¬
жестве предметов, особенно в тех случаях, когда они вы¬
ступают в форме косвенных падежей, будучи тем или иным
второстепенным членом предложения. Приведем примеры:
1) hoyam н'ивугу к'ууир хатиуд'ууда 'Тогда люди, стрелами
стреляя, (его) убили’ (к'ууир 'стрелами’ — косвенное до¬
полнение в форме творительного падежа в ед. числе);
2) Ат’ик ырк пилра. Палрох мырра, чолкай хура, т‘о%
к^ура q^omp к^ура 'Младший брат уже большой. В лес
ходит, оленей убивает, лосей убивает, медведей убивает’
(чолнай 'оленей’ — прямое дополнение в ед. числе,
'лосей’ — прямое дополнение в ед. числе); 3) П'нанакхэ
п'ат'икхэ панд'уу. Ватпик тигытгд'. Винанак парк тывун
hyMd' 'Старшая сестра со своим младшим братом жили,
а младший брат на зверей охотился’ (/га 'на зверей’ —
303

прямое дополнение в ед. числе); 4) hoqap ылт'уу каливуд'ту.
О'отр ггарлагут т'йркир эспт'уу 'Потом слуги (его) драз¬
нили. Как медведя палками его кололи’ (т'йркир 'пал¬
ками’ — косвенное дополнение в творительном падеже
в ед. числе). В отличие от этого в сочетании с опре¬
делительным местоимением сык 'все’ существительные
обычно даются в форме множественного числа. Примеры:
1) Имаруху сык тол шурин кун'д'ит^авэ 'Ее кости все около
воды сложите’ (имаруху 'ее кости’ во мн. числе., сык 'все’);
2) Иф им/г т'ур п'уф кызрор нын'фку сык hyp мэрх
йут'ид' 'Он, раскопав то место, где они разводили огонь,
засунул все кости туда вовнутрь’ (ггын'фку сык 'все кости’,
существительное }гын'ф 'кость’ во мн. числе). Нередко,
однако, имеют место случаи факультативного оформле¬
ния существительного суффиксом множественного числа
и в тех случаях, когда оно выступает в функции подлежа¬
щего. При этом проявляется и вторая специфическая осо¬
бенность категории грамматического числа в языках
рассматриваемого типа — необязательность согласования
в числе подлежащего и сказуемого. Приведем примеры:
1) Т'аур н'ивх уурыт мырд'ра 'Три человека вместе пошли
(в лес)’ (т'аур 'три’, н'ивх 'человек’ (подлежащее) в ед.
числе, мырд'ра 'пошли (в лес)’ (сказуемое) в ед. числе);
2) Юж т'аурш hawaH йагггут н'ивх пандныд'wa? 'Когда
три солнца, люди как будут жить (букв.: расти)?’ (н'ивх
'люди’ (подлежащее), пандныд'та (сказуемое) 'расти’ стоят
в ед. числе); 3) Инафуху п'ут йан'мад'. Ыныйэ, уан тамд'3
уан пот'урд' 'Его товарищи выйдя смотрят, ой, собак
много, собаки красивые’ (шгафуху его товарищи (подле¬
жащее) во мн. числе, йан'мад' 'смотрят’ (сказуемое)
в ед. числе; уан 'собаки’ (подлежащее) в ед. числе; тамд'
'много’, пот'урд' 'красивые’ (сказуемое) в ед. числе);
4) Иы н'ивугу лумр к‘уд', кысккут ихта 'Эти люди соболей
убили, мало убили’ (н'ивугу 'люди’ (подлежащее) во мн.
числе, лумр 'соболей’ (прямое дополнение) в ед. числе),
к'уд' 'убили’ (сказуемое) в ед. числе; 5) Кы умгуин ныр
н'ивх муд'ра 'У этой женщины четыре человека умерли’
(ныр 'четыре’, н'ивх 'человек’ (подлежащее) в ед. числе),
муд'ра 'умерли’ (сказуемое) в ед. числе). Как это сле¬
дует из приведенных примеров, возможны следующие слу¬
чаи: 1) подлежащее стоит во множественном числе, ска¬
зуемое — в единственном; 2) подлежащее стоит в един¬
ственном числе, сказуемое — во множественном; 3) и под¬
лежащее, и сказуемое стоят в единственном числе, хотя по
304

смыслу требуется множественное число как сказуемого,
так и подлежащего.
Из примеров 1 и 5 видно также, что, сочетаясь с ко¬
личественными числительными выше 'одного’, существи¬
тельные могут выступать и в большинстве случаев высту¬
пают в форме единственного числа. Аналогичным образом
сказуемое, выраженное глаголом в форме на -д', обычно
не присоединяет к себе суффикса множественного числа,
если подлежащее данного предложения выражено соче¬
танием существительного с количественным числитель¬
ным выше 'одного’.
Значение множественности, передаваемое существи¬
тельным в форме единственного числа, выясняется или из
контекста данного высказывания, или по форме сказуемого,
когда оно дается в форме множественного числа, хотя
подлежащее стоит в форме единственного числа, или по
тому и по другому, вместе взятым. Суффикс множест¬
венного числа обязательно присоединяется к именам суще¬
ствительным только в случаях: а) когда значение множест¬
венности не подсказывается контекстом данного высказыва-
вания или глаголом-сказуемым, если существительное
является подлежащим того же предложения; б) когда
высказывающийся почему-либо хочет особенно подчерк¬
нуть это значение, например: Эна чоуу п* %атп'п'yam'
чоуу hu нивх эсуад'ра 'Другую рыбу, разную рыбу, этот
человек не принимает’. Следует отметить, однако, что
в настоящее время не без влияния норм русского языка,
особенно в речи младшего поколения, оформление суще¬
ствительного суффиксом множественого числа, а также
согласование в числе подлежащего и сказуемого, выра¬
женного глаголом в форме на -д', становится все более
обязательным. Это положение распространяется и на те
случаи, когда имя существительное сочетается с коли¬
чественным числительным больше 'одного’.
Существительное в форме единственного числа может
быть употреблено также и в родовом значении, т. е. обо¬
значать весь класс предметов как таковой без какого-либо
указания на объем этого класса предметов. Примеры:
1) H'uw барк т'йр(киры) чоуиры чин1 доныд'ра 'Мы сами
дровами и рыбой вам будем помогать’ [т'йркиры 'дровами’,
букв.: 'деревом’ (косвенное дополнение в творительном па¬
деже в ед. числе); чоуиры 'рыбой’ (косвенное дополнение
в творительном падеже в ед. числе)]; 2) К1итт виныцар
ларш пилра лурш малуора 'Убежали бы, (но) волна боль-
20 В. 3. Панфилов
305

шая, льда много’ (ларш, 'волна’, лурш 'лед’, 'льдина’
стоят в ед. числе). В нивхском языке нет продуктивных
форм образования существительных с собирательным
значением, подобных русским типа тряпьё (ср. тряпка —
тряпки), студенчество (ср. студент — студенты) и т. п.
которые бы противопоставлялись формам единственного
и множественного числа тех же существительных. В этом
языке в составе существительных выделяется лишь ряд
омертвелых суффиксов с собирательным значением (см.
ниже, гл. V § 15). Однако соответствующие существитель¬
ные нередко сохраняют значение собирательности. Вместе
с тем от них образуется также и форма множественного
числа. Если соотносительную с ней форму без суффикса
множественного числа рассматривать как форму единст¬
венного числа, то у соответствующих существительных
она будет связана с выражением значения собирательности.
Таким образом, существительное в форме единственного
числа в нивхском языке может указывать: 1) на какой-либо
отдельный, единичный предмет (единичность); 2) на
такую совокупность предметов, которая мыслится как
одно целое, как образующая единство, которое по своим
свойствам отличается от каждого из составляющих его
объектов (собирательное множество); 3) на разделительное
множество тех или иных однородных или мыслимых как
однородные предметов (разделительное множество). Кроме
того, существительное в этой форме может быть употреб¬
лено в родовом значении. Таким образом, форма су¬
ществительного, внешне совпадающая с его основой,
по существу, должна рассматриваться как форма об¬
щего числа 199. Грамматическая категория числа в нивхс¬
ком языке в типологическом отношении весьма близка к та¬
ковой же во многих языках. Так, в тюркских языках
форма единственного числа существительных также сов¬
падает с его основой, а показателем множественного числа
является суффикс -лар/-лер (в его различных вариантах),
который «может быть приложим к любой грамматической
категории». При этом, как и в нивхском языке, форма
единственного числа «может функционировать и по линии
единственного, и по линии множественного числа». Ана-
109 О категории грамматического числа в нивхском языке смотри
подробнее: Панфилов В. 3. Грамматическое число существи¬
тельных в нивхском языке. — Докл. и сообщен. (Ин-т языкоз-
нан. АН СССР), XI. М.—Л., 1958; Он же. Грамматика нивхского
языка, ч. I.
306

логичным образом в сочетании с количественными числи¬
тельными выше 'одного’ тюркское существительное дается
в форме единственного числа. Наконец, в тюркских язы¬
ках не является обязательным и согласование в числе
подлежащего и сказуемого 200.
Факультативность выражения множественного числа
имеет место и в языках абхазо-адыгской группы, языках
полисинтетическо-агглютинативного строя. Здесь подле¬
жащее, выраженное существительным, может стоять в един¬
ственном числе и в таких случаях, когда речь идет о том
или ином множестве соответствующих объектов. Так,
например, в кабардино-черкесском имеем ц1ыхуым йэш!
'Человек строит’ и ц1ыхуым йаш! 'Люди строят’, где
в обоих предложениях подлежащее стоит в форме един¬
ственного числа, в то время как сказуемое во втором пред¬
ложении имеет форму множественного числа. Таким об¬
разом, в абхазо-адыгских языках категории граммати¬
ческого числа также не свойственна согласовательная
функция. В убыхском языке той же генетической группы
противопоставление единственного и множественного числа
вообще осуществляется только в одном падеже — эрга¬
тивном, в других падежах и в том числе именительном
такого противопоставления вообще не бывает. Исходя
из этого, специалисты по данной группе языков приходят
к выводу, что парадигму грамматической категории
числа существительных в них образуют не единственное
и множественное число, а общее и множественное число.
Иначе обстоит дело в этих же языках с грамматическим
числом глаголов. В убыхском языке грамматическую ка¬
тегорию числа глагола составляют формы со значением
единственности, множественности и коллективности. В то
же время в кабардино-черкесском языке выражение мно¬
жественного числа глагола, так же как и существитель¬
ных, является факультативным, если подлежащее уже
имеет форму множественного числа, например: Ар матхэ
'Он пишет’ и Ахэр матхэ 'Они пишут’. Более того, в ка¬
бардино-черкесском языке, как и в нивхском, возможны
и такие случаи, когда и именное подлежащее, и глагольное
сказуемое даются в форме единственного числа, хотя
речь идет о множестве соответствующих объектов, что
200 Дмитриев Н. К. Категория числа. — В кн.: Исследования по
сравнительной грамматике тюркских языков, ч. II. Морфоло¬
гия. М., 1956, с. 65, 68—71.
20*
307

устанавливается по контексту201. С другой стороны,
есть языки, в которых противопоставление единственного
и множественного числа осуществляется последовательно,
однако оно охватывает весьма ограниченную сферу грам¬
матических форм слов. Так, в чукотском языке оппозиция
единственного и множественного числа существительных
последовательно осуществляется в именительном падеже,
но она же нейтрализуется во всех косвенных падежах
существительных, обозначающих не-человека 202. В эрзя-
мордовском языке в основном и притяжательном склоне¬
ниях единственное и множественное число существи¬
тельных различается только в именительном и вини¬
тельном падежах; в остальных же падежах они не проти¬
вопоставляются. Однако в том же языке в указательном
склонении единственное и множественное число разли¬
чаются последовательно 203. Таким образом, факуль¬
тативность выражения оппозиции единственного и мно¬
жественного числа, свойственная грамматической ка¬
тегории числа или во всех сферах, или лишь в той или иной
сфере ее функционирования, имеет место в широком кругу
языков синтетическо-агглютинативного или полисинте¬
тическо-агглютинативного типа.
В этом, в частности, состоит ее специфика по сравнению
с языками синтетическо-флективного типа. Так, в русском
языке, относящемся к языкам данного типа, форма един¬
ственного числа существительного в тех случаях, когда
речь идет о множестве соответствующих предметов, упо¬
треблена быть не может — в этих случаях существитель¬
ное всегда дается в форме множественного числа, если,
конечно, оно изменяется по числам. Иначе говоря, фор¬
мальное выражение множественного числа в этих случаях
является облигаторным, а не факультативным. Столь же
облигаторный характер имеет функционирование грамма¬
тической категории числа и в сфере других частей речи
и в том числе таких, которые, выступая в функции тех или
иных членов предложения, получают соответствующие
формы в порядке согласования. В целом сфера функцио¬
нирования грамматической категории числа в русском
языке как языке синтетическо-флективного типа оказыва¬
201 К у махов М. А. Число и грамматика. — ВЯ, 1969, № 4.
202 Скорик П. Я. Указ, соч., с. 140.
203 Бубрих Д. В. Историческая грамматика эрзянского языка.
Саранск, 1953, с. 44—45.
308

ется шире, чем, например, в нивхском — языке синте¬
тическо-агглютинативного типа. В то же время в нивхском
языке категория грамматического числа за некоторыми
исключениями охватывает все лексико-грамматические
разряды существительных, тогда как в русском значи¬
тельное количество существительных (singularia tantum
и pluralia tantum) оказывается вне сферы функциониро¬
вания этой категории. Поскольку в русском языке выра¬
жение множественного числа существительных, вовле¬
ченных в сферу функционирования грамматической ка¬
тегории числа, имеет облигаторный характер, форма един¬
ственного числа существительных не может указывать на
множественность объектов. Поэтому в отличие от нивхского
языка в русском форма единственного числа или соотно¬
сится с реальной единичностью, или используется в тех
случаях, когда существительное употреблено в родовом
значении, т. е. безотносительно к объему соответствующего
класса предметов, но не может быть употреблена, когда
речь идет о дискретном множестве предметов. Однако
и в русском языке у форм единственного и множествен¬
ного числа существительных некоторые значения оказы¬
ваются общими. Так, в родовом значении существительное
употребляется не только в единственном, но и во множест¬
венном числе. Ср.: Студенту нужен хороший учебник
и Студентам нужен хороший учебник; Что волки жадны,
всякий знает, волк евши, никогда костей не разбирает
(И. А. Крылов, Волки и овцы). При этом в последние
десятилетия отмечается тенденция к широкому употреб¬
лению в родовом значении именно существительных
во множественном числе, особенно в научной литературе
(например: Бабочки — отряд насекомых и т. п.) 204.
Поскольку существительное, употребленное в родовом
значении, будь то в форме единственного или множествен¬
ного числа, не содержит указания на количество предме¬
тов, это значение по существу не включается в число
значений грамматической категории числа. Итак, по своей
структуре — соотношению значений, выражаемых формой
единственного (или общего) числа, с одной стороны,
и формой множественного числа, с другой, граммати¬
204 Арбатский Д. И. Множественное число со значением разно¬
родности (неоднородности) предметов. — Учен. зап. Казанского
пед. ин-та, вып. 96. Вопросы теории и методики изучения рус.
яз. Казань, 1971, с. 152—158.
309

ческая категория числа в синтетическо-флективных язы¬
ках обладает некоторыми специфическими чертами по
сравнению с таковой же в языках синтетическо-агглюти-
нативного типа.
В последнее время обоснованность выделения в язы¬
ках последнего типа грамматической категории числа,
включающей форму с нулевым показателем, некоторыми
авторами (В. Г. Гузевым и Д. М. Насиловым) 206 была
поставлена под сомнение. При этом приводятся следующие
аргументы: 1. Поскольку форма существительного с ну¬
левым показателем употребляется как в значении един¬
ственного, так и в значении множественного числа,
она вообще стоит вне категории числа; 2. В языках рас¬
сматриваемого типа в отличие от синтетическо-флективных
языков грамматическое число не имеет согласователь¬
ной функции, а именно, эта функция является наиболее
существенным признаком грамматической (морфологи¬
ческой) категории20в. Рассмотрим каждый из этих ар¬
гументов, начав со второго. В этом вопросе В. Г. Гузев
и Д. М. Насилов исходят из того понимания морфоло¬
гической категории, которое было развито С. Д. Кац¬
нельсоном. Отмечая, что «в содержательном плане формы
числа далеко не всегда выражают «значение» числа»,
С. Д. Кацнельсон полагает поэтому, что морфологиче¬
скую категорию следует определять «как ряды словоформ,
объединенных категориальной функцией» 207. Что касается
категории числа, то, по мнению С. Д. Кацнельсона, «ос¬
новной функцией, объединяющей все без исключения
формы числа, является функция согласования в числе» 208
и в этом отношении она подобна категории рода или класса.
Однако указанное определение морфологической кате¬
гории едва ли можно принять. Во-первых, и в языках
синтетическо-флективного типа немало таких граммати¬
ческих категорий (например, вид и время в русском языке),
которые не выполняют согласовательной функции и, следо¬
вательно, эта последняя не может рассматриваться как
конституирующий признак грамматической категории.
Еще в большей мере это касается языков синтетическо-
206 Гузев В. Г., Насилов Д. М. К интерпретации категории числа
имен существительных в тюркских языках. — ВЯ, 1975, № 3.
208 Там же, с. 98—100 и др.
207 Кацнельсон С. Д. Типология языка и речевое мышление.
Л., 1972, с. 27.
208 Там же.
310

агглютинативного типа, в которых согласовательная функ¬
ция не свойственна едва ли не большинству выделяемых
в них грамматических категорий. Так, например, в нивх¬
ском языке этой функции не имеет даже наклонение гла¬
гола (исключая повелительное). Во-вторых, рассматри¬
ваемое определение морфологической категории по суще¬
ству заключает в себе тавтологию: грамматическая ка¬
тегория числа есть ряды словоформ, согласующихся
по ч и с л у. И очевидно, что для того, чтобы выделить
эти ряды словоформ, мы должны обратиться к выражае¬
мым ими значениям, или, по терминологии С. Д. Кац¬
нельсона, к основной содержательной функции этой ка¬
тегории — квантитативной актуализации 209. Тот факт,
что формы числа не во всех случаях выполняют функцию
квантитативной актуализации, не представляет собой
какого-либо исключительного явления: полисемия или
омонимия свойственна не только лексике, но и граммати¬
ческим формам любого языка.
Столь же уязвимым оказывается и первый аргумент,
приводимый сторонниками рассматриваемой точки зре¬
ния. Следует прежде всего сказать, что слабый, немар¬
кированный член оппозиции многих грамматических ка¬
тегорий оказывается способным выражать не только
какое-либо специфическое для него частное значение дан¬
ной категории, но и значение маркированного члена оп¬
позиции той же категории и в этом отношении форма
существительных с нулевым показателем, рассматриваемая
как член парадигмы грамматического числа, не пред¬
ставляет собой исключения. В частности, в этом отношении
особенно показательна форма основного (абсолютного)
падежа как в нивхском, так и в тюркских языках — она
выступает в этих языках в значениях ряда косвенных
падежей 21°. Наконец, языковые факты свидетельствуют
о том, что в языках рассматриваемого типа форма с нуле¬
вым показателем вовлечена в парадигму грамматического
числа — как уже отмечалось, при подлежащем в форме
общего числа глагол-сказуемое может стоять во множест¬
венном числе, а это говорит о том, что в данном случае
209 Там же, с. 28.
210 Севортпян Э. В. Категория падежа. Исследования по сравни¬
тельной грамматике тюркских языков, ч. И. Морфология.
М., 1956; Панфилов В. 3. О происхождении склонения в нив¬
хском языке.
311

имеет место квантитативная актуализация соответствую¬
щего существительного, выступающего в функции подлежа¬
щего, и оно также выражает значение множественности 2И.
§ 15. О значениях форм множественного числа
и типах множеств
Форма множественного числа существительных обычно
выступает как сильный (маркированный) член оппозиции,
образуемой ею вместе с формой единственного (или об¬
щего) числа. В отличие от формы единственного (или об¬
щего) числа существительных, которая во многих языках
имеет нулевой показатель, форма множественного числа
во всех языках выражается ненулевым показателем 212.
Если обратиться к характеру соотношения значений, вы¬
ражаемых, с одной стороны, формой единственного числа,
а с другой стороны, формой множественного числа суще¬
ствительных, то здесь, за редкими исключениями213,
не наблюдается такого рода случаев, когда бы форма мно¬
жественного числа могла выражать значение единичности,
специфичное для формы единственного числа, в то время
как обратное, т. е. выражение формой единственного
числа значения дистрибутивной множественности, спе¬
цифичного для формы множественного числа, имеет место
в весьма широком круге языков. Вместе с тем форме
211 Ср. следующее высказывание: «Между тем с грамматической
точки зрения главным критерием выделения формы общего числа
может служить лишь сочетаемость одной и той же формы под¬
лежащего с формами и ед. и мн. числа сказуемого или с фор¬
мами другого (синтаксически зависимого от подлежащего)
члена синтагмы или предложения» (Кумахов М. А. Указ, соч.,
с. 67).
212 Гринберг Дж. Некоторые грамматические универсалии, пре¬
имущественно касающиеся порядка значимых элементов. —
В кн.: Новое в лингвистике, V, М., 1970, с. 139.
213 Так, в японском языке после возникновения в нем суф. -домо
со значением множественности оформленное им существитель¬
ное с течением времени стало использоваться не только для вы¬
ражения множественности, но и единичности (Холодович А. А.
Категория множества в японском в свете общей теории мно¬
жества в языке. — Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук, вып. 10,
1946, с. 27—28). Следует, однако, сказать, что в японском языке
(как и китайском) категория грамматического числа сущест¬
вительных в лучшем случае находится лишь в процессе станов¬
ления.
312

множественного числа существительных, как и форме един¬
ственного числа, свойственна полисемия.
I. Категориальным значением формы множественного
числа существительных, во всяком случае в большинстве
современных языков, является значение разделительной,
или дистрибутивной, множественности — существитель¬
ное в этой форме указывает на то, что соответствующий
предмет представлен в количестве, большем чем один
экземпляр, причем члены этого множества мыслятся как
однородные, а само множество как незавершенное, не¬
законченное.
Дистрибутивное множество выражается в языках раз¬
личными грамматическими способами (посредством спе¬
циальных суффиксов; флективных окончаний, наряду
с этим выражающих и другие грамматические значения —
падежа, рода; внутренней флексии; удвоением основы
и др.). В одном и том же языке дистрибутивное множество
может выражаться несколькими способами. При этом
идея разделительности множества, его подразделенности
на отдельные предметы в наиболее чистом виде, по-види¬
мому, выражается посредством удвоения основы сущест¬
вительного 214. Этот способ выражения дистрибутивной
множественности имеет довольно широкое распространение
в современных языках и, вероятно, еще более широко
использовался в этих целях на более ранних этапах их
исторического развития. Так, удвоение основы существи¬
тельного для этого используется в индонезийских 215,
в семито-хамитских 216, в некоторых языках Юго-Восточной
Азии (например, в китайском, чжуан и бирманском) 217
и нек. др. В нивхском языке удвоение основы существи¬
214 Из этого правила есть и исключения. Так, в чукотском языке
путем неполного удвоения основы существительного (и при этом
только в прямом падеже) образуется не форма множественного,
а форма единственного числа; этот способ используется в чу¬
котском языке наряду с безаффиксным и суффиксальным обра¬
зованием этой формы. В то же время в чукотском языке суще¬
ствительное, являющееся результатом полного удвоения кор¬
невой морфемы, сохраняет свою основу неизменной во всех па¬
дежах и в форме обоих чисел (Скорик П. Я. Грамматика чу¬
котского языка, с. 143—147).
216 Аракин В. Д. Указ, соч., с. 98; Теселкин А. С.. Алиева Н. Ф.
Индонезийский язык. М., 1960, с. 23.
216 Дьяконов Н. М. Семито-хамитские языки. М., 1965, с. 63.
217 Коротков Н. Н. Указ, соч., с. 284—285; Москалев А. А. Указ,
соч., с. 145; Маун Маун Ньун, Орлова И. А., Пузицкий Е. В.,
Тагу нова И. М. Бирманский язык. М., 1963, с. 53.
313

тельного также является одним из способов выражения
множественного числа существительных, применяемом
в нем наряду с суффиксальным.
В противоположность суффиксальному способу выра¬
жения множественности удвоение основы существитель¬
ного используется только для выражения дистрибутивного
типа множества и притом в таких случаях, когда под¬
черкивается подразделенность того или другого множества
на отдельные его члены в пространственном или временном
отношении, т. е. когда сообщается не столько о факте су¬
ществования данной совокупности предметов, сколько о тех
единичных предметах, которые ее образуют, так, ср:
1) Н'ытык н'ивун'ивх к'рыурыд' 'Мой отец работал на
людей, (служил, обслуживал людей)’ (имеется в виду:
сначала на одного, затем на другого и т. д.); 2) Н'ытык
н'ивугу к‘рыурыд' 'Мой отец работал на людей’ (имеется
в виду: одновременно на несколько человек).
Дистрибутивный характер множества, выражаемого
путем удвоения основы существительного, очевиден в осо¬
бенности в тех случаях, когда существительному в форме,
образованной путем удвоения, в русском языке соответ¬
ствует сочетание определительного местоимения «каж¬
дый» с соответствующим именем существительным. При¬
меры: 1) Иф уркурк чотгытгд' 'Он каждую ночь ловит
рыбу’ {уркурк 'каждую ночь’); 2) Иф ан'ан' п^рыфрыд'
'Он приезжает каждый год’ {ан'ан' 'каждый год’; п'рыфрыд'
'приезжает’ в форме вида многократности действия,
также образованной путем удвоения основы глагола
п1ры-д' 'прибывать’, 'приезжать’, 'приходить’). Воз¬
можны случаи, когда множественное число существи¬
тельного выражается сразу двумя способами — удвоением
основы существительного и присоединением суффикса
множественного числа. Например: Иф н'ивун'ивугу к1эз-
к1эзд' 'Он говорил людям’ {н'ивх 'человек’, -гу суффикс
мн. числа; к‘эзк1эзд' 'говорил’ в форме вида многократ¬
ности действия, образованной путем удвоения основы
глагола).
II. Вторым значением формы множественного числа,
также широко представленным в языках разных типов,
является значение собирательного множества, или зна¬
чение собирательности. Форма множественного числа
есть лишь один из способов выражения этого значения.
Оно может выражаться также формой единственного числа
существительных и особыми грамматическими формами
314

существительных (ср. рус. тряпка — тряпки — тряпьё
и им под.). Кроме того, существует еще лексический спо¬
соб выражения собирательности, когда само лексическое
значение слова включает это значение как один из своих
компонентов (ср. рус. толпа, стадо, народ и т. п.). Как
при грамматическом, так и при лексическом выражении
собирательности существительное обозначает какую-либо
совокупность предметов как единство, качественная опре¬
деленность которого не сводится к качественной опре¬
деленности его образующих объектов. Следовательно,
в отличие от дистрибутивного типа множества, которое
не обладает какой-либо качественной определенностью,
отличной от качественной определенности каждого из его
членов и формой выражения которого в ее противопостав¬
лении форме единственного числа фиксируется лишь раз¬
личие в количестве (больше, чем один предмет данного
рода — один предмет данного рода), собирательный тип
множества по существу имеет иную предметность, чем
соотносимая с ним единичность. Таким образом, в тех
языках, где имеются особые формы выражения собиратель¬
ности наряду с формами выражения единичности и ди¬
стрибутивного множества, они противопоставляются этим
последним в словообразовательном плане.
О. Есперсен отмечал, что «собирательность в логи¬
ческом отношении, с одной стороны, есть единичность,
а с другой — множественность» 218.
Действительно, в логике на основании различий в ко¬
личестве предметов, мыслимых посредством понятий,
выделяются понятия общие, единичные и собиратель¬
ные 219 или, что кажется более правильным, — общие и
единичные понятия индивидов и единичные понятия соби¬
рательных единств, или, иначе, собирательные понятия 22°.
При этом дается следующее определение последних:
«Так называются единичные понятия, предмет которых
мыслится не просто как индивидуальный предмет, а как
такой, который состоит из определенной совокупности
предметов, образующей некоторое определенное един¬
ство. . . Особенность единичных понятий собирательных
единств состоит в следующем: все, что может утверждаться
218 Есперсен О. Философия грамматики. М., 1958, с. 225.
210 Асмус В, Ф. Логика. М., 1947, с. 37.
220 Логика. М., 1956, с. 46 (этот раздел названного труда также
написан В. Ф. Асмусом).
315

о предметах этих понятии, утверждается не относительно
каждого в отдельности предмета, который составляет эле¬
мент единства, но только об этом единстве как целом» 221.
Говоря о тех признаках, которые сближают собиратель¬
ные понятия, с одной стороны, с общими понятиями,
а с другой, — с единичными, В. Ф. Асмус пишет: «Соби¬
рательные понятия соединяют в себе свойства общих и
единичных понятий. Так же как общие понятия, они ох¬
ватывают или представляют целый класс предметов. Так
же как посредством единичных понятий, посредством
собирательных понятий мыслится некий единый предмет.
Однако мыслимый посредством них единый предмет
существует в качестве единого только для мысли. В дей-
ствительньсти единство его складывается из множества,
причем реально существует — в качестве предмета —
именно множество, а не единство» 222. Различие между ди¬
стрибутивным и собирательным множеством заключается
также в том, что первое из них в принципе есть множество
неопределенное, незавершенное, а второе — множество
определенное, законченное. Как справедливо отмечал
Д. В. Бубрих, «... собирательное имя обозначает неко¬
торую совокупность как более или менее законченную,
чего нельзя сказать о множественном числе имени» 223.
По мнению А. А. Реформатского, «с точки зрения
соотношения языка и мышления — это один из самых за¬
гадочных парадоксов: как же множественное передается
через единственное?» 224. Отмеченная выше близость со¬
бирательных понятий, с одной стороны, к общим понятиям,
а с другой стороны, к единичным понятиям объясняет
221 Там же.
222 Асмус В. Ф. Указ, соч., с. 37. Понимание собирательности как
единства во множестве широко представлено и в русской грам¬
матической традиции. Так, А. А. Потебня определяет собира¬
тельность как «сплошное множество, понятое как единица»
(Потебня А. А. Из записок по русской грамматике, т. III.
М., 1968, с. 26). А. А. Шахматов определяет ее как «собрание лиц
или предметов, рассматриваемое как одно целое» (Шахма¬
тов А. А. Очерк современного русского литературного языка.
М., 1955, с. 14). Аналогичное определение дается также В. В. Ви¬
ноградовым (Виноградов В. В. Русский язык. М., 1947, с. 156).
В. А. Богородицким (Богородицкий В. А. Общий курс русской
грамматики. М., 1935, с. 115) и др. авторами.
223 Бубрих Д. В. Указ, соч., с. 211. См также: Холодович А. А.
Указ, соч., с. 30—31.
224 Реформатский А. А, Число и грамматика. — В кн.: Вопросы
грамматики. М.—Л., 1960, с. 394.
316

этот «парадокс», как и тот факт, что собирательное мно¬
жество может выражаться как специфическими для него
грамматическими формами типа русского студенчество,
так и грамматическими формами единственного и множест¬
венного числа существительных.
Двойственная природа собирательных понятий объяс¬
няет также и тот факт, что существительному с лекси¬
ческим или грамматическим собирательным значением
свойственна противоречивая грамматическая природа.
О. Есперсен писал по этому поводу следующее: «Дву-
сторонность имен собирательных проявляется и в их грам¬
матических особенностях; они представляют собой един¬
ства и как таковые могут употребляться не только с пред¬
шествующим а или one, но и в форме множественного
числа, как другие исчисляемые существительные: two
flocs 'два стада’, many nations 'много наций’ и т. п.
С другой стороны, они обозначают множественность,
а поэтому могут сочетаться с глаголом и предикативом
во множественном числе (Му family аге early risers; La
plupart disent; также и во многих других языках) и соотно¬
ситься с таким местоимением, как they 'они’. . . . Иногда
имя собирательное может обнаруживать обе стороны
в одном и том же предложении: This (ед.) family аге (мн.)
unanimous in condemning him. И в этом не следует
усматривать ничего нелогичного или «антиграмматичес-
кого» (как это представляется Суиту; см. «New English
Grammar», § 116). Это лишь естественное следствие двой¬
ственной природы таких слов».225. Употребление сказуе¬
мого во множественном числе при подлежащем, выражен¬
ном существительным с лексическим значением собира¬
тельности, отмечается, например, также в древнерусском
языке: Дружина моя сему смЪятися начнутъ (Лавр,
летоп. под 965 г.); Чюдъ дата плеща (Новогор. летоп. под
1242 г.)22в. При этом в первом примере местоименное
определение к подлежащему, выраженному собиратель¬
ным существительным дружина, дается в отличие от
сказуемого не во множественном, а в единственном числе.
Языковое значение собирательности, поскольку оно
обусловлено некоторыми общими свойствами человече¬
ского мышления, а именно наличием собирательных
понятий, являющихся одной из разновидностей понятия
226 Есперсен О, Указ, соч., с. 225—226.
22в Богородицкий В, А, Указ, соч., с. 115.
317

как формы мышления, присуще всем языкам независимо
от их типологических различий. Однако между языками
обнаруживаются определенные различия в объеме и
способах выражения значения собирательности, а также
в характере соотношения его со значениями единичности
и множественности. Проиллюстрируем это положение на
материалах нивхского и некоторых других языков синте¬
тическо-агглютинативного типа, с одной стороны, и на
материалах русского языка как представителя языков
синтетическо-флективного типа, с другой стороны.
В отличие от русского языка, где значение собиратель¬
ности имеет особые грамматические способы своего вы¬
ражения, противопоставляемые формам выражения еди¬
ничности и множественности (ср.: студент — студенты —
студенчество] тряпка — тряпки — тряпьё и т. п.) и
имеющие продуктивный характер, в нивхском языке
выделяется лишь ряд омертвелых суффиксов собиратель¬
ности.
1) Конечный суффикс с собирательным значением
-мГв выделяется из состава некоторых собственно соби¬
рательных и не имеющих в настоящее время этого зна¬
чения существительных. К ним относятся: п‘удм 'мошка’,
кылм 'малина’, чылм 'ладонь’, тарм 'ребро’, к^ызм 'бо¬
ярышник’, qaqMlqaqe 'костяника’, тазов 'кишки’, q‘a3M
'ловушка на волков и лисиц в виде развилки’ и др.
Отметим, что этот же суффикс входит также в состав
собирательных числительных мэнм 'двое’, 'вдвоем’,
т'аурм 'трое’, 'втроем’ и т. д., образованных при помощи
него от соответствующих количественных числительных.
Он сопоставляется также с собственно количественным
обозначением *ми 'два’ и первым корневым элементом
личных местоимений 1-го лица двойственного числа и
инклюзивных форм множественного числа (см. выше,
гл. V § И).
2) Конечный суффикс -ск!~кс вычленяется из су¬
ществительных: Киск 'конопля’ 'крапива’; 'матаус’; лвиск
'опорки (обувь)’; ср. и-лви-д' 'одевать обувь на босую
ногу’; т1фыск 'еловые ветки’; киск 'ряска’; чиск 'войлок’;
тыке 'кустарник’; ср. такс 'прут’; токе — название
одного из видов кустарника, из которого делают мунд¬
штуки; тулке 'настил из жердей в доме старого образца,
на котором содержался медведь’; туке 'съедобный корень’
и нек. др.
318

3) Конечный компонент -рк(-ршк)/-кр имеют не¬
сколько собственно собирательных существительных,
а именно: тырк 'цыновка из камыша’, 1гуршк 'чаща’,
т'ыкр 'богульник’, т'вирк 'желчь’, 'горечь’ и др. Возможно,
что этот суффикс по своему происхождению является фо¬
нетическим вариантом предыдущего (-ск/-кс) (в нивхском
языке имеют место соответствия рш^с).
4) Конечный суффикс -ус выделяется из следующих
существительных: нонус 'чаща’, т'ынус 'настил нарты’,
кыус 'зубы’, таус 'узор’ и др.
При этом, как нам уже приходилось отмечать, суф¬
фиксы -ск/-кс, рк(-ршк)Гкр и -ус являются вторичными,
будучи образованы в результате комбинации первичных
суффиксов с собирательным значением -d-ршГр и -к!-у 227.
5) Большая группа существительных имеет общий
конечный компонент -ки, однако лишь немногие из них
в настоящее время могут рассматриваться как собственно
собирательные или вещественно собирательные, — ср.:
кэуки 'ольха’, куйки 'тальник’, эрки 'морошка’, qo-
цки 'бузина’, оуки 'гуща’, койки 'черная смородина’,
карки 'пихта’, чолки 'олень’, тэки 'горбуша’, qamz
'навага’, к'руки 'кулик’, лыски 'овод’, паки 'сима’
(рыба из породы лососевых) и др.
6) Ряд существительных имеет общий конечный ком¬
понент -р, однако, как и в предыдущем случае, лишь не¬
которые из них имеют собирательное значение и в на¬
стоящее время: hbiyp 'икринка’, 'икра’, huyp 'желудок’,
кыур 'шкура’, 'кожа (о животных)’, н'аур 'крыса’, еэаур
'сова’, т1а^р 'бурундук’ и др.
7) Конечный компонент -ви имеет несколько как
собирательных, так уже и потерявших это свое значение
существительных: муви 'блюдо из мятых ягод с сахаром или
сметаной’ (ср. мос 'холодец’), хуви 'связка корма для
собак’, кави 'сверток’, кыси 'гнездо’, т‘ави 'осина’,
т'иви 'шиповник’, q'aeu 'снег’ (в.-с. д.).
Ряд суффиксов с собирательным значением выделяется
в эскимосском (полисинтетическо-агглютинативном) языке
(-л$ун, -мкы, -йогац и нек. др.) 228, в чукотском и коряк¬
ском (синтетическо-агглютинативных) языках (ср. чук.
227 Панфилов В. 3. Нивхско-алтайские языковые связи. — ВЯ,
1973, № 5, с. 5—6.
228 Меновщиков Г. А. Способы выражения единичности и множест¬
венности в языках различного типа. — ВЯ, 1970, № 1, с. 86.
319

-рэт рат, -гинив — гэнэв, -мк, -тку ~ -тко и др.) 229
и других палеоазиатских языках. Интересно при этом
отметить, что чукотские собирательные суффиксы -тку —
тко и -гинив — -гэнэв используются для образования
существительных, которые отличаются по степени мощ¬
ности обозначаемых ими собирательных множеств: со¬
бирательные существительные с первым суффиксом обо¬
значают множества большой мощности, со вторым же —
множества небольшой мощности.
В тунгусо-маньчжурских языках (также языках син-
тетическо-агглютинативного типа) существует ряд про¬
дуктивных суффиксов с собирательным значением, по¬
средством каждого из которых образуются существитель¬
ные, составляющие определенную семантическую группи¬
ровку имен собирательных:
1) названия совокупностей, сообществ по общему ме¬
стонахождению (суф. -у, -ка^ > -аи, сау);
2) названия совокупностей частиц вещества и т. п.
(суф. -кеа, > -хса > -са -с ha и т. п.);
3) название совокупностей мелких предметов (суф.
-кта > -тта > -та > -т);
4) названия шкур животных (суф. -кса > -хса >
> -са > -с);
5) названия совокупностей, расположенных в опреде¬
ленном направлении (суф. -лта)\
6) названия побочных результатов действия (суф.
*-маса > -мса > -мн'а).
Кроме того, как и в нивхском языке, в тунгусо-мань¬
чжурских языках вычленяется также ряд омертвелых суф¬
фиксов с собирательным значением 23°.
Точно так же ряд суффиксов с собирательным значением
выделяется в монгольских языках. При этом существи¬
тельные с одним и тем же собирательным суффиксом
в ряде случаев образуют семантическую группировку.
Так, например, суффикс -уана -гене входит в существи¬
тельные — названия небольших животных, а также ра-
229 Скорик П. Я. Грамматика чукотского языка, ч. 1, с. 317,
319—320, 322; Жукова А. Н. Указ, соч., с. 82—83.
280 Цинциус В. И. Множественное число имени в тунгусо-мань¬
чжурских языках.— Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук, вып. 10,
1946, с. 96. См. также: Benzing J. Die Tungusischen Sprachen.
Wiesbaden, 1956, c. 68—74.
320

стений, произрастающих в большой массе 231. Что каса¬
ется других групп существительных в монгольских язы¬
ках, включающих в свой состав какой-либо из суффиксов
с собирательным значением, то в настоящее время уже
трудно определить тот семантический принцип, который
лежал бы в основе каждой из них.
Собирательные суффиксы в той или иной мере продук¬
тивные или непродуктивные и омертвелые в более или ме¬
нее значительном количестве выделяются также и в дру¬
гих языках этого типа, а именно, в тюркских и финно-
угорских 232. Так, в сводной работе Б. А. Серебренникова
для финно-угорских языков выделяется десять, а для тюрк¬
ских языков — восемь суффиксов собирательной множе¬
ственности, часть которых входит в состав существитель¬
ных, образующих определенные семантические группи¬
ровки 233. В связи с этим Б. А. Серебренников высказывает
следующее предположение: «Обилие суффиксов собира¬
тельной множественности в древних уральских, тюркских
и монгольских языках совершенно определенно указывает
на то, что каждый такой суффикс, по крайней мере перво¬
начально, обозначал собирательную множественность осо¬
бого класса имен предметов, отличающегося от других по¬
добных классов определенными признаками. В таком слу¬
чае каждый суффикс одновременно выполнял двойную
функцию: он выражал собирательную множественность,
указывая, что в языке по линии собирательной множествен¬
ности существовало классное деление, т. е. понятие соби¬
рательной множественности существовало не вообще,
а применительно к определенному классу предметов» 234.
Возвращаясь к нивхскому языку, следует отметить,
что так как в этом языке в настоящее время нет специ-
231 Котвич В, Исследование по алтайским языкам. М., 1962,
с. 72—74. См. также: Poppe N. Plural Suffixes in the Altaic
Languages. UAJAb, Bd. XXIV, H. 3-4, 1952.
232 Кононов A. H. Показатели собирательности—множественности
в тюркских языках. Л., 1969; Бубрих Д. В. Древнейшие чис¬
ловые и падежные формы имени в финно-угорских языках. —
В кн.: Язык и мышление М.—Л., 1948; Он же. Историческая
грамматика эрзянского языка, с. 211—212; Он же. Происхож¬
дение именного словоизменения в финно-угорских языках. —
В кн.: Керт Г. М. Дмитрий Владимирович Бубрих. Л., 1975,
с. 63—72. Серебренников Б. А. Вероятностные обоснования в ком¬
паративистике. М., 1974, с. 158—165.
233 Серебренников Б. А. Указ, соч., с. 159—164.
234 Там же, с. 165.
Ч* 91 В. 3. Панфилов
321

альных продуктивных аффиксов с собирательным значе¬
нием, в нем нет также и особой категории собиратель¬
ности и соответствующие значения выражаются в рамках
грамматической категории числа. При этом существитель¬
ные с лексическим значением собирательности (как и ве¬
щественно собирательные) обнаруживают некоторые осо¬
бенности в характере значений форм единственного и мно¬
жественного числа по сравнению с существительными
несобирательными (не имеющими лексического значения
собирательности), т. е. они не являются только лексико¬
семантической группировкой.
Существительные с лексическим значением собиратель¬
ности по характеру значений форм единственного и мно¬
жественного числа подразделяются на две подгруппы.
1. К первой из них относятся существительные алс
'ягодника’, 'ягоды’, huyp 'икринка’, 'икра’, aq^M 'гра¬
динка’, 'град’, кыврки 'волос’, 'волосы’ (о животных);
тгытгг 'волос’, 'волосы’ (о человеке), ма/ 'песчинка’,
'песок’, к‘у 'дробинка’, 'дробь’, алщас 'бусинка’, 'бусы’,
iraqp 'снежинка’, 'снег’, пус 'соринка’, 'сор’, п'удм 'мбш-
ка’, 'мошка’, чтяр 'травинка’, 'трава’, ацащс 'принад¬
лежность’, 'принадлежности какого-либо ремесла’, п^отс
'какая-либо принадлежность’, 'принадлежности для шитья’
чоныгс 'какая-либо принадлежность’, 'принадлежности
для рыбной ловли’, hayac 'какая-либо часть одежды’,
'одежда’, пузх 'что-либо из того, во что одевается и чем
покрывается покойник, а также все это в совокупности’,
ун'рш/ун'с 'что-либо из посуды вообще’ и многие другие.
Эти существительные в форме единственного числа
указывают как на единичный предмет (в рус. языке им
обычно соответствуют существительные со значением
единичности на -ин(а), -инк(а) и др.), так и на совокуп¬
ность, на собирательное множество, образуемое из соот¬
ветствующих предметов. Причем в одних случаях такая
совокупность образуется из однородных предметов (см.,
например, к‘у 'дробинка’, 'дробь’, алс 'ягодина’, 'ягоды’
и т. п.), а в других — из предметов, хотя и имеющих одно
и то же назначение, но, тем не менее, отличающихся друг
от друга (п1отс 'какая-либо принадлежность для шитья,
а также принадлежности для шитья вообще’, чон'ын'С
'какая-либо принадлежность для рыбной ловли, а также
принадлежности для рыбной ловли вообще’, унрш 'что-
либо из посуды, а также посуда вообще’ и т. п.). Все при¬
веденные выше существительные, употребляясь в зна¬
322

чении единичности, могут сочетаться с количественными
числительными, т. е. подлежат счету (например: алс
н'ик 'одна Ягодина’, hwyp н'ик 'одна икринка’, алцас н'ик
'одна бусинка’, hay ас H'aqp 'какая-либо одна принадлеж¬
ность одежды’, ащацс H'aqp 'одна из принадлежностей
какого-либо ремесла’ и т. п.). В отличие от этого в рус¬
ском языке могут сочетаться с количественными числи¬
тельными лишь соответствующие существительные со
значением единичности (бусина, бусинка и т. п.). Часть
из нивхских может сочетаться с количественными числи¬
тельными, употребляясь также и в собирательном зна¬
чении (аорщс H'aqp 'один набор принадлежностей какого-
либо ремесла’, nlomc H'aqp 'один набор принадлежностей
для шитья’ и т. п.) — это те из существительных рас¬
сматриваемой группы, которые в форме единственного
числа обозначают как единичный объект, так и совокуп¬
ность объектов, хотя и используемых для одной цели,
но и различающихся между собою.
Все рассматриваемые имена существительные оформ¬
ляются также суффиксом множественного числа, указы¬
вая на совокупность предметов, т. е. имеют собирательное
значение. Так, ср.: 1) кэман'х илу hayac имыд' — Ола\
Ты hayac к1эйа. hocyop иф эвр хэд' Хэнман hu hayac сык
т'ус мирх тывуд' 'Старуха отдала ему замшевую одеж¬
ду. — Сынок! Эту одежду одень. Тогда он (ее), взяв, одел.
Когда одел, эта одежда вся с мясом срослась’ (букв.:
'вся в мясо вошла’) (собирательное сущ. hayac 'одежда’
во всех трех предложениях дается в форме ед. числа и упот¬
реблено в собирательном значении, о чем можно заключить
по последнему предложению, где оно сочетается с определи¬
тельным местоимением сык 'все’); 2) hoopp вумгу сык
вауаску вахт'вахт'ур пыузд', Чуз Ьауаско чуз гиуо ршыкр
йах хэгуд' 'Потом его жена все его одежды порвала и вы¬
бросила. Новую одежду и новую обувь принесла (и) его
заставила одеться’ (собирательное сущ. hayac в первом
предложении употреблено в собирательном значении в фор¬
ме мн. числа (вауаску 'его одежды’), во втором пред¬
ложении — в собирательном значении, будучи оформлен¬
ным соединительным суф. -ко у о го хо (Ьауаско),
имеющим также значение множественности).
Те имена существительные этой группы, которые в фор¬
ме единственного числа указывают как на единичный пред¬
мет, так и на такую совокупность, которая образуется из
однородных предметов, в форме множественного числа мо¬
21*
323

гут указывать на дистрибутивное множество, состоящее
или из единичных предметов, или из нескольких совокуп¬
ностей таких предметов. Так, например, форма множест¬
венного числа существительного алс может означать 'ягоды’,
'ягодинки’, а в сочетании с определением п1%ат'п1%ат'
(п'хат'п‘%ат' алску) означает 'ягоды разных сортов’.
Возможность употребления формы множественного
числа для указания на несколько совокупностей не исклю¬
чена и для тех существительных, которые в единственном
числе обозначают совокупность, образованную из различ¬
ных предметов. Например: hoofam мэн н'ивх п'^ауаску
ботот к^лырх п1ута п1(]г)ауху бота эхт мыуд'ра 'Тогда
два человека свои одежды взяв, на улицу вышли, свои
шапки взяли, домой пошли’. Иначе говоря, в этих случаях
множественное число указывает на множество (дистрибу¬
тивное) высшего порядка, каждый из членов которого
в свою очередь представляет собой собирательное множе¬
ство.
Одной из разновидностей собственно собирательных
существительных являются парные существительные. В ни¬
вхском языке в форме единственного числа они обычно
указывают на совокупность, образуемую двумя одинако¬
выми предметами, но иногда также и на один из членов
этой парной совокупности. К этим существительным от¬
носятся следующие: тымк 'рука’, 'руки’, тот 'рука’, 'ру¬
ки’, ныт'х 'нога,’ 'ноги’, ки 'сапог’, 'сапоги’, 'обувь’,
мын'д'х 'торбаз’, 'торбаза’, ваму 'рукавица’, 'рукавицы’,
п'ан' 'наколенник’, 'наколенники’, нын'к 'щека’, 'щеки’,
н'ах 'глаз’, 'глаза’, нос 'ухо’, 'уши’, чылм 'ладонь’,
'ладони’, эн' 'лыжина’, 'лыжи’, ывн' 'весло’, 'весла’,
мизиур 'уключина’, 'уключины’, т'иф 'след’, 'следы’ и др.
Исторически существительные этого типа в форме
единственного числа указывали только на парное един¬
ство и, по-видимому, не использовались как обозначение
одного члена этой совокупности; свидетельством этого
является тот факт, что и в настоящее время, когда требуется
указать на один из членов данного единства, эти
существительные в ряде языков обычно сочетаются со
словом половина (ср. нивх, н'ах н'васу 'глаз’ букв.: 'глаз
одна половина’, монг. drogeli nidiin 'глаз’ букв.: 'половина
глаз’, венг. fel szemmel 'одним глазом’, букв.: 'половиной
глаз’ и т. п.) 23Б.
236 Козин С. А. К вопросу о показателях множественности в мон¬
гольском языке. — Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук, вып. 10,
324

Однако в настоящее время в нивхском языке парные
существительные в форме единственного числа исполь¬
зуются также и для обозначения единичного предмета,
т. е. лишь одного из членов парного единства. 1) Коцор
п'и тымкхир т'онр т'ара, нух тумура, мур нос тулкура
'Тогда он своей рукой по голове ударил, в иглу пре¬
вратился, в лошадиное ухо пролез’ (парные существи¬
тельные тымк 'руки’, нос 'уши’ употреблены в значении
единичности в форме ед. числа); 2) Иф ит1арар вир йай-
мад'. Т'ыр эру тымк ам п'ауытадымк ршад' 'Он, напротив
нее подойдя, смотрит. Правую руку, руку, на которую
кольцо надето, жарит’ (парное существительное тымк
'руки’ употреблено в значении единичности в форме
ед. числа).
Так как в форме единственного числа парные существи¬
тельные обычно указывают на совокупность, состоящую
из двух объектов, в тех случаях, когда речь идет о такой
совокупности, в форме множественного числа они упот¬
ребляются редко, если акцентируется момент дистрибу¬
тивности этой совокупности. Например: 1) hu т^омуир
сыкы тгыт'хку тотху хэдрд' 'Этим жиром все руки и ноги
натер’ (парные существительные н'ыт'х 'нога’, тот 'рука’
употреблены во множественном числе, поскольку особо
подчеркивается, что натирается каждая нога и рука);
2) Мэр ггафд-мачала озиныд' — т'ынршын'ы — тымхху
ныт'хху кэтвд’ 'Наш товарищ — парень хотел встать —
не может — руки и ноги приклеились’ (парные существи¬
тельные тымк 'руки’, н'ыт'х 'ноги’ употреблены во мно¬
жественном числе, так как подчеркивается, что приклеи¬
лась каждая рука и нога).
Употребляясь в форме множественного числа, сущест¬
вительные этого типа обычно указывают на такое дистри¬
бутивное множество, которое состоит больше чем из
одной парной совокупности соответствующих предметов.
Например: Плайу н'ахку эугур майод'. 'Горящие глаза
быстро приближаются (речь идет о волчьей стае)’.
Таким образом, в нивхском языке существительные
собственно собирательные первого типа в единственном
1946, с. 121—122; Новикова К. А, Очерки диалектов эвенского
языка, ч. I. М.—Л., 1960, с. 139; Серебренников Б. А, Истори¬
ческая морфология пермских языков. М., 1963, с. 93; Пенги-
тов Н, Т. Сопоставительная грамматика русского и марий¬
ского языков. Йошкар-Ола, 1958, с. 53—54; Есперсен О, Указ,
соч., с. 218.
325

числе употребляются в значении единичности и собира¬
тельности, а в форме множественного числа как в зна¬
чении собирательности, так и в значении дистрибутивной
множественности, в то время как несобирательные суще¬
ствительные в единственном числе употребляются в зна¬
чении единичности и дистрибутивной множественности,
а во множественном числе лишь в значении дистрибу¬
тивной множественности. Следовательно, противопостав¬
ление этих двух семантических групп существительных
имеет также и грамматический характер — по значениям
форм единственного и множественного числа.
2. Ко второй подгруппе собственно собирательных
существительных относятся те из них, которые в форме
единственного числа употребляются только в собира¬
тельном значении, а именно существительные: йэс 'пучок’,
нухт' 'упряжка собак’, икс 'упряжка, обычно из 9-ти
собак’, тан 'домочадцы’, лэлэ 'родня’, уалад' 'зелень’,
узу 'ельник’, hypuiK 'чаща’, ггыкс 'кустарник’, кивстамлаф
'березняк’, кыптамлаф 'черемушник’ и нек. др. Оформ¬
ляясь суффиксом множественного числа, некоторые из
них также выражают собирательное значение. Например:
1) Иф п'лэлэуудох к'инну д' 'Он к своей родне хорош’
(собирательное существительное лэлэ 'родня’ во мн. числе);
2) Ты уалад'уу урд'уу 'Эта зелень хороша’ (собиратель¬
ное существительное уолад' 'зелень’ во мн. числе); 3) Н'ыт
дату алз наш вид'уу 'Наши домочадцы пошли за ягодами’
(собирательное существительное тан 'домочадцы’ во
мн. числе). Другие же в форме множественного числа ука¬
зывают на дистрибутивное множество, каждый из членов
которого представляет из себя совокупность каких-либо
предметов (узууу 'ельники’, кивстамлафку 'березняки’
и т. п.).
В русском языке, языке синтетическо-флективного
типа, по сравнению с нивхским языком прослеживаются
некоторые специфические особенности не только в том,
что касается способов выражения значения собиратель¬
ности, их соотношения с грамматической категорией числа,
но и в самом объеме и структуре этого значения.
1) Поскольку понятие собирательности занимает про¬
межуточное положение между понятиями единичности
и дистрибутивной множественности, в русском языке,
так же как и в нивхском, оно может выражаться и формой
единственного, и формой множественного числа сущест¬
вительных, изменяемых по числам. Так, ср.: 1) Изве-
326

дал враг в тот день немало, Что значит русский бой удалый
(Лермонтов); 2) Враги знают, что ни одно нарушение на¬
ших границ не останется безнаказанным.
К существительным, которые, изменяясь по числам,
во множественном числе могут иметь собирательное значе¬
ние, в русском языке относятся: а) названия людей по
национальности, профессии, роду занятий и т. п. (англи¬
чане, немцы', журналисты, писатели и т. п.); б) названия
овощей и плодов (абрикосы, помидоры и т. п.); в) назва¬
ния парных предметов и другие потенциальные pluralia
tantum (ботинки, сапоги', волосы, кружева)23в.
2) Собирательное значение в русском языке выража¬
ется также некоторыми существительными pluralia tan¬
tum, которые не имеют соотносительных форм единствен¬
ного числа. К ним, например, относятся: алименты,
всходы, дебри, деньги, джунгли, зеленя, кудри и др.237
3) В русском языке существует также продуктивный
способ образования существительных с собирательным
значением посредством специальных словообразователь¬
ных суффиксов. Этот способ выражения собирательных
значений не имеет отношения к грамматической категории
числа. К таким словообразовательным суффиксам с со¬
бирательным значением относятся: а) суф. -й, посред¬
ством которого образуются существительные с собира¬
тельным значением «группа однородных лиц или пред¬
метов» (бабьё, мужичьё, зверьё, вороньё, дубьё, палочьё)',
б) суф. -н(я), посредством которого образуются существи¬
тельные с собирательным значением «группа одинаковых
лиц, названных мотивирующим словом» (солдатня, ма¬
тросня и т. п.); в) суф. -ий, при помощи которого образу¬
ются существительные с собирательным значением «группа
лиц, названных мотивирующим словом» (братия, пионе¬
рия и т. п.); г) суф. -ик(а), образующий существительные
со значением «совокупность явлений, названных мотиви¬
рующим словом» (символика, методика и т. п.) и нек. др.238
Все образованные таким образом собирательные существи¬
тельные в большинстве своем употребляются только
в единственном числе, т. е. принадлежат к singularia
tantum.
238 Грамматика современного русского литературного языка. М.,
1970, с. 326.
237 Там же, с. 324.
238 Там же, с. 126—128.
327

4) Наконец, в русском языке есть также значитель¬
ная группа существительных с «лексической собиратель¬
ностью» типа толпа, стадо и т. п. Такого рода собиратель¬
ные существительные включаются в сферу действия грам¬
матической категории числа, так как наряду с формой
единственного числа они имеют и форму множественного
числа, которая указывает на множество совокупностей
(толпа — толпы, стадо — стада и т. п.).
Поскольку в отличие от нивхского языка в русском
существительные с собирательным значением не могут
одновременно употребляться в значении единичности,
этот пробел восполняется в нем в сфере словообразования:
от существительных с собирательным значением посред¬
ством ряда словообразовательных суффиксов образуются
существительные со значением единичности. К таким
суффиксам относятся: -ин(а) (ср. горох — горошина, клюк¬
ва — клюквина и т. п.), -инк(а) (ср. икра — икринка,
чай — чаинка и т. п.), -к(а) (ср. редис — редиска, мор¬
ковь — морковка и т. п.) и нек. др.239
Многие из образованных таким образом существи¬
тельных со значением единичности вовлечены в сферу
действия грамматической категории числа и от них обра¬
зуются формы множественного числа (икринка — ик¬
ринки, но дернина — * дернины).
Итак, в русском языке категория собирательности
оказывает значительное воздействие на сферу функцио¬
нирования категории грамматического числа, выводя за
ее пределы значительное количество существительных.
В отличие от этого в нивхском языке, где собирательные
понятия имеют более широкую сферу выражения, чем
в русском языке, это не оказывает влияния на емкость
категории грамматического числа существительных, сфера
действия которой в этом языке по указанной причине
оказывается более широкой, чем в русском языке. То же
самое следует сказать и о других языках синтетическо-
или полисинтетическо-агглютинативного типа. Так, в эс¬
кимосском языке все существительные, образованные
посредством суффиксов с собирательным значением, имеют
формы всех трех чисел, которые составляют в нем грамма¬
тическую категорию числа, а именно, формы единствен¬
ного, двойственного и множественного числа 24°. За неко-
239 Там же, с. 128—129.
240 Меновщиков Г. А. Указ, соч., с. 123.
328

торыми исключениями попадают в сферу функциониро¬
вания грамматического числа и образованные посред¬
ством специальных суффиксов с собирательным значением
собирательные существительные в корякском языке —
в этом языке они также имеют формы всех трех чисел —
единственного, двойственного и множественного.
3. К собирательному типу множества в некоторых от¬
ношениях близок так называемый репрезентативный, или
заместительный тип множества241, также выражаемый
в некоторых языках формой множественного числа суще¬
ствительных. Этот тип множества выражается лишь соб¬
ственными, а также нарицательными именами, обозна¬
чающими лица. Форма множественного числа антропо¬
нима или нарицательного существительного, обозначаю¬
щего лицо, указывает на то, что данное лицо находится
в группе других лиц. Таким образом, эта группа лиц полу¬
чает определенную характеристику по данному лицу, это
последнее как бы представляет и объединяет их. Выражае¬
мый в данном случае тип множества сближается по своему
характеру с собирательным множеством, поскольку и
здесь делается упор не на собственно количественную ха¬
рактеристику, а на то, что данная совокупность объектов
с качественной стороны представляет собой одно целое и
каждый из ее членов не имеет тех свойств, которые имеет
все целое. Но между этими случаями есть и различие, со¬
стоящее в том, что если члены собственно собирательного
множества равноправны в отношении их участия в созда¬
нии качественной определенности всего множества, то
в данном случае все множество получает характеристику
по одному из его членов, который обозначается соответ¬
ствующим собственным именем или нарицательным су¬
ществительным, обозначающим лицо. По существу форма
множественного числа в этих случаях придает существи¬
тельному местоименную функцию, так как та или иная
группа лиц выделяется посредством указания на один из
241 Термин был предложен А. А. Холодовичем, выделившим этот
тип множества в японском языке. (Холодович А. А. Очерки по
японскому языку. — Учен. зап. ЛГУ. Сер. филол. наук, вып. 10,
1946, с. 179). О. Есперсен называет его «приблизительным мно¬
жественным числом» (plural of approximation). «Когда в одной
форме, — пишет он, — объединяется несколько предметов или
лиц, не принадлежащих в точном смысле к одному виду, мы
будем называть ее формой «приблизительного множественного
числа». (Есперсен О. Указ, соч., с. 220).
92 В. 3. Панфилов
329

членов этой группы, и ее характеристика сводится к ука¬
занию на то, что соответствующее лицо находится в ее
составе. Тот же тип множества выражается личным место¬
имением 1-го лица множественного числа. Это местоиме¬
ние, как и собственные имена в форме множественного
числа, указывает не на множество 'я’, а на группу лиц,
среди которых находится и 'я’ и которая определяется по
этому признаку. Личное местоимение 2-го лица множе¬
ственного числа также в одном из своих значений указы¬
вает не на множество говорящих, а на то, что собеседник
находится в группе лиц. Характерно при этом, что в не¬
которых языках эти местоимения образуются от соответ¬
ствующих местоимений 1- и 2-го лица единственного числа.
Так, ср. нивх.: н'и'я’ и н’ы-тг 'мы’, чи 'ты’ п чы-w 'вы’.
Репрезентативный тип множества, выражаемый фор¬
мой множественного (или двойственного) числа антро¬
понима или нарицательных существительных, обозначаю¬
щих лица, представлен в сравнительно ограниченном
круге языков: японском, нивхском, корякском и нек. др.
В японском языке этот тип множества выражается
путем присоединения к антропонимам и нарицательным
именам, обозначающим лица, суффикса -тати. Так,
например, имеем Савада-тати 'Савада и его товарищи’,
Судзуки-тати 'Судзуки и его товарищи’ и т. п.242
По мнению А. А. Холодовича, в этих случаях мно¬
жественное число указывает «на собрание множества
единиц, группирующихся вокруг выделенной из этого
множества единицы, которая репрезентирует^ представ¬
ляет или заменяет любую другую единицу, входящую во
множество, на основании качественного тождества всех
этих единиц» 243. По-видимому, это мнение А. А. Холодо¬
вича нуждается в некотором уточнении: репрезентативный
тип множества не предполагает обязательного качествен¬
ного тождества всех его образующих членов. Об этом сви¬
детельствуют соответствующие данные из других языков.
Так, в нивхском языке возможность репрезентирования
каким-либо одним членом целой группы лиц не обуслав¬
ливается однородностью всех ее членов. Приведем при¬
меры: 1) Хэвгунгу тарщот вииныд' 'Хевгун с товарищами
собираются идти в лес охотиться’ (собственное имя
Хэвгун употреблено во мн. числе и указывает на группу
242 Холодович А. А. Очерки . . ., с. 177—178.
243 Там же, с. 179.
330

лиц, руководителем которых является Хэвгун); 2) Мыи-
гукху алз tram алс малуо ршып рд'ту 'Мыигук с товари¬
щами, за ягодами пойдя, ягод много принесли’ (женское
имя Мыигук употреблено во мн. числе и указывает на
группу лиц, среди которых находится Мыигук) 244.
Употребляясь в форме множественного числа, имя
собственное может указывать на такую группу лиц, кото¬
рая состоит из членов одного семейства. В нивхском языке
в этом случае во множественном числе обычно ставится
собственное имя главы семьи.
Как уже отмечалось, репрезентативный тип множества
может выражаться также формой множественного числа
существительных нарицательных, обозначающих лица.
Таким образом, формой множественного числа этих
существительных может быть выражено и репрезентатив¬
ное, и дистрибутивное множество.
Репрезентативный тип множества выражается в нивх¬
ском языке как наиболее широко используемым суффиксом
множественного числа -ку — -ту — -гу — -ху, так и об¬
щим с ним по своему происхождению суффиксом -ко(н) —*
уо(н) — -гон — -хо(н).
Приведем примеры: 1) Вапакху тыв ызгон ин"та арак
рата 'Его тесть с товарищами и хозяин дома с домочад¬
цами ели, пили водку’ (сущ. вапак 'его тесть’ стоит во
мн. числе, ыз 'хозяин’ оформлено суф. -ко(н) — . . .);
2) Йынкуин вытыкху дыф пойуыт^ад' 'Перед ним виднеется
дом его родителей’ (сущ. вытык 'его отец’ стоит в форме
мн. числа и указывает не на несколько отцов, а на отца
с матерью) 246; Н'и п'рыта Кэмарку кырта 'Я пришел,
старики (старик со старухой) остались’ (во мн. числе
стоит сущ. кэмар 'старик’, ср. рус. старик — старики
в смысле отец и мать)\ 4) П‘апакхудох п1ан'хкэ утрыт
лахт вид'ту 'К родственникам жены вместе с женой пошли’
244 Необходимо при этом отметить, что до недавнего времени у нив¬
хов не было фамилий в собственном смысле этого слова и каждый
член семьи имел свое имя, которое не распространялось на дру¬
гих членов этой семьи и, в том числе, на детей. Поэтому формы
мн. числа собственных имен ранее могли иметь только отме¬
ченное выше значение и не могли указывать на членов семьи,
носящих одну фамилию типа русских Орловы, Ивановы и т. п.
245 По нивхской терминологии родства отцом (ытык) называются
все младшие родные братья отца, а также братья всех степеней
родства. Поэтому мн. число существительного ытык 'отец’ мо¬
жет обозначать также и несколько отцов. Какое именно выра¬
жается значение, каждый раз выясняется из контекста.
22*
331

(форму мн. числа имеет сущ. п'апак 'свой тесть’ в смысле
'тесть и его семья’).
В некоторых случаях, когда все лица той или иной
группы, за исключением одного, могут рассматриваться
как тождественные друг другу, форму множественного
числа может получить как обозначение одного из этих
тождественных друг другу лиц, так и обозначение отли¬
чающегося от всех них лица. Здесь, таким образом, имеет
место нечто аналогичное конструкции русского типа
мы с братом в смысле я и брат и т. п. Например: hoyam
шгафуху-мачалагу вапакху йанрд'уу 'Тогда его товарищи-
парни с его тестем удивились’ (в форме мн. числа стоят
сущ.: иггафу 'его товарищ’, мачала 'парень’ (приложение
к первому), вапак 'его тесть’; форма мн. числа последнего су¬
ществительного обозначает 'тесть со своими спутниками’,
на которых уже ранее указывалось формой мн. числа сущ.
иггафу 'его товарищ’, мачала 'парень’).
Общий по своему происхождению с суффиксом мно¬
жественного числа суффикс -ко(н) уо(н) гон ~ хо(н)
присоединяется к существительным обычно в тех случаях,
когда выражается значение совместного и притом равно¬
правного участия предметов в том или ином действии или
в качестве субъектов, или орудий, или объектов действия
и когда каждое из этих существительных — однородных
членов предложения, указывает на множество предметов.
Вместе с тем форма соответствующего существительного
может указывать не только на обозначенный им предмет,
но косвенно и на другой предмет (или предметы), так или
иначе участвующий в этом действии. Причем иногда су¬
ществительное (или местоимение), обозначающее один
из таких предметов, может опускаться, и, таким образом,
на этот предмет косвенно будет указывать лишь форма дру¬
гого существительного, оформленного суффиксом -ко ~
-уо -го ~ -хо. Здесь, следовательно, опять выража¬
ется репрезентативный тип множества. Кроме того, в не¬
которых случаях, когда в действии на равных правах
участвуют две группы разнородных предметов, суффикс
-ко(н) ~ -уо(н) го(н) хо(н) наряду с суффиксом
-ку — -уу гу ху может выступать в качестве офор¬
мителя одного из соответствующих существительных.
Примеры: 1) Вапакху тыв ызгон т1у ршыкт'уу 'Тесть со
своими спутниками и хозяин дома с домочадцами нарту
занесли’ (сущ. вапак 'его тесть’ оформлено суф. мн. числа
•ку — уу гу ху, а сущ. ыз 'хозяин’ — суф. -ко(н) ~
332

~ уо(н) ~ -го(н) ~ -хо(н))\ 2) hoyam кы умгугон вид'уу
'Тогда с этой женщиной пошли (сущ. умгу оформлено суф.
-ко(н) ~ -уо(н) ~ -хо(н) и содержит косвенное указание
на иной субъект действия, обозначение которого в виде
существительного (местоимения) опущено); 3) hoofam
имттгон вара уурыт мырд'уу 'Потом вместе с ними (в лес)
пришли’ (местоимение имя1 'они’ оформлено суф. -кон ~
уон ~ -гон ~ -хон и косвенно указывает на другой
субъект действия, непосредственное обозначение кото¬
рого в виде существительного (местоимения) опущено);
4) Н'ъыг кэмаркон уурыт вид' 'Мы идем вместе со стари¬
ком’ (сущ. кэмар 'старик’ оформлено суф. -кон, а не суф.
-кэ . . ., поскольку оно косвенно указывает на субъект
действия, который обозначается местоимением н'ыт 'мы’
и которое в свою очередь указывает также и на тот субъект
действия, который непосредственно обозначается сущ.
кэмар 24в); 5) Оус тырурот вара п^длауон рон'т ин'тэ
кэмар к'эс п'уррэ 'Гостинцы развязав, вместе со своим сы¬
ном ели, старик новости рассказывал’ (сущ. п^дла оформ¬
лено суф. -кон — . . . и косвенно указывает на другой
субъект (старик) действия, непосредственное обозначение
которого в этом предложении опущено); 6) П'ат'икхон
п^нанакхон эзму барк вал^т кумд'уу 'Младший брат (с же¬
ной) и его старшая сестра (с мужем) радуясь друг с дру¬
гом сердечно жили’ (сущ. п'ат’ик 'ее младший брат’ и
п'нанак 'его старшая сестра’ оформлены суф. -кон ~
поскольку первое из них в этой форме указывает на млад¬
шего брата и его жену, а второе — на старшую сестру и
ее мужа).
Репрезентативный тип множества получает свое вы¬
ражение в пределах грамматической категории числа
также и в корякском языке. Так, в этом языке антропо¬
нимы и нарицательные существительные, обозначаю¬
щие лица, оформляясь суффиксом двойственного
числа —нти1-нтэ, «обозначают 'названное лицо совместно
с кем-либо’ или реже 'два лица, носящие одно и то же
имя’» 247. Например: 'Татантэ якоянтацэ митив’ 'Дядя
(с младшим братом) завтра утром пойдут в табун оленей’
(татантэ 'дядя’ — в форме двойственного числа, по¬
248 Ср. соответствующее русское выражение мы с братом в смысле
я и брат, где субъект действия брат обозначается не только
соответствующим существительным, но на него указывает
также и местоимение мы.
847 Жукова А. Н. Указ, соч., с. 128.
333

скольку речь идет о дяде с младшим братом). Из языков
других генетических группировок, в которых при оформле¬
нии имени собственного суффиксом множественного числа
также может выражаться репрезентативный тип множе¬
ства, следует указать на тюркские языки 248. В них, од¬
нако, это явление развито, по-видимому, в меньшей сте¬
пени, чем в рассмотренных выше палеоазиатских языках.
В эскимосском языке, когда выражается репрезента¬
тивный тип множества, к существительному присоединя¬
ется особый суффикс -нку, а затем это существительное
оформляется суффиксом множественного -т или двой¬
ственного числа -к. Так, например, форма собственного
имени Куйапа-нку-т может означать 'люди Куяпы’,
'семья Куяпы’ 249. Таким образом, в эскимосском языке
выражение репрезентативного типа множества, как и
выражение собирательного типа множества, осуществля¬
ется специальными грамматическими средствами, не от¬
носящимися к грамматической категории числа.
Анализ различных случаев выражения репрезента¬
тивного типа множества показывает, что суффикс множе¬
ственного или двойственного числа, как и при выражении
множества собирательного типа, здесь не является чисто
формообразующим. Присоединяя суффикс множествен¬
ного или двойственного числа, существительные, обозна¬
чающие лица, в том числе и собственные имена, указывают
в этих случаях не на множество соответствующих лиц, а на
группу лиц, среди которых находится и то лицо, которое
обозначается существительным в форме единственного
числа. При этом имена существительные нарицательные,
обозначающие лица, в форме множественного или двой¬
ственного числа передают понятие о данном конкретном
человеке, а также содержат указание (без раскрытия их
качеств, свойств) на группу лиц, среди которых находится
этот первый. Собственное же имя в форме множественного
или двойственного числа, не раскрывая понятия ни об
одном индивидууме, лишь называет одного из соответ¬
ствующей группы лиц и содержит общее указание на
остальных членов этой группы, среди которых находится
именованный член этой последней. Таким образом, при¬
248 Кононов А. Н. Грамматика современного турецкого литератур¬
ного языка. М.—JL, 1956, с. 69.
249 Меновщиков Г. А. Способы выражения единичности и множест¬
венности в языках различного типа, с. 86.
334

соединяясь к собственному имени, суффикс множествен¬
ного или двойственного числа сообщает ему дополнитель¬
ное местоименное значение общего указания (без раскры¬
тия их признаков) на целый ряд других объектов, так или
иначе отличающихся от того предмета, который обознача¬
ется этим собственным именем, когда оно дается в форме
единственного числа.
4. Специфический характер приобретает функциони¬
рование грамматической категории числа и, в частности,
ее множественного (в некоторых языках и двойственного)
числа в сфере вещественных или вещественно собиратель¬
ных существительных типа вода, нефть, грязь, мука, земля,
белила и т. п. Объектам, обозначаемым существительными
этой лексико-грамматической группировки, свойственно
непрерывное количество и они, следовательно, подлежат
измерению, но не счету. Поэтому можно было бы ожидать,
что существительные этой лексико-грамматической груп¬
пировки окажутся и вне сферы действия категории грам¬
матического числа. Действительно, во многих языках и,
в частности, в индоевропейских большинство такого рода
существительных не изменяются по числам и они являются
либо singularia tantum (ср. рус. вино, водка, железо, крупа,
масло, мед и т. п.), либо pluralia tantum (ср. рус. белила,
дрова, дрожжи, духи, макароны, обои, чернила и т. п.).
При этом, как отмечает О. Есперсен, «там, где в одном
языке употребляется единственное число, в другом может
употребляться множественное» 2б0. Так, например, англий¬
ским lees 'осадок’, dregs 'отбросы’, имеющим форму мно¬
жественного числа в немецком соответствует Hefe в един¬
ственном числе 2б1. О. Есперсен отмечает также, что в упо¬
треблении некоторых существительных возможны коле¬
бания между двумя числами (например, coal и coals 'уголь’
brain и brains 'мозг’ и 'мозги’) . Вместе с тем в индо¬
европейских языках некоторые вещественные существи¬
тельные имеют формы обоих чисел. Однако в такого рода
случаях между формами единственного и множественного
260 Есперсен О. Философия грамматики, с. 230.
261 А. А. Потебня еще ранее отметил это в отношении таких род¬
ственных языков, как славянские, с одной стороны, и литовского
и латышского, с другой: единственному числу в первых во мно¬
гих случаях соответствует множественное число во вторых
(Потебня А, А, Значения множественного числа в русском
языке. Филол. зап., вып. V -- 1887, с. 26 и сл.).
262 Есперсен О, Указ, соч., с. 230.
335

числа имеются лексические расхождения, т. е. изменение
по числам здесь играет уже словообразовательную роль.
Так, например, в русском языке существительные веще¬
ственные в форме множественного числа указывают на:
1) виды, сорта соответствующих веществ, например:
вино — вина (столовое, крепленое, десертное и т. п.);
масло — масла (растительное, животное, техническое и
т. п.): 2) на большую величину по массе или объему (на¬
пример, вода — воды, песок — пески и т. п.) 263.
Если в русском и других индоевропейских языках
по числам изменяется лишь ограниченное количество
вещественных существительных, то в некоторых других
языках, например в палеоазиатских, самодийских, индей¬
ских, по числам изменяются все вещественные существи¬
тельные. Сравнивая в этом отношении языки SAE и ин¬
дейские, Б. Уорф писал: «Законы наших языков часто
заставляют нас обозначать материальный предмет слово¬
сочетанием, которое делит представление на бесформенное
вещество плюс та или иная его конкретизация (форма)»254
(имеются в виду словосочетания типа glass of water 'ста¬
кан воды’, bag of flour 'мешок муки’ и т. п. — В. П.).
Иное положение в индейских языках, где «в каждом кон¬
кретном случае water 'вода’ обозначает определенное коли¬
чество воды . . .», а поэтому «нет необходимости уточнять
их смысл названиями сосудов или различных форм, если,
конечно, форма или сосуд не имеют особого значения в дан¬
ном случае» 2Бб. Отсюда следует, что в индейских языках
«все существительные обозначают отдельные предметы и
имеют единственное и множественное число» 25в. Остано¬
вимся на выражении и значениях грамматического числа
существительных вещественных в нивхском языке. К ним
относятся: ча^ 'вода’, чох 'сок’, т‘ом 'жир’, т1ох 'сера’,
ггох 'жир’, тафт' 'соль’, ова 'мука’, paq 'крупа’, т'ус
'мясо’, тамх 'табак’, выт/ 'железо’, тота 'серебро’,
айс 'золото’, тыус 'медь’, пацла 'медь’, сэта 'сахар’,
мос 'холодец’, п'лыггк 'зола’, кис 'грязь’, орми 'земля’,
'глина’, т'утм 'глина’, 'ил’, ом 'кора’, т^н' 'уголь’,
253 Грамматика современного русского литературного языка, с. 324.
234 Уорф Б. Отношение норм поведения и мышления к языку. —
В кн.: Новое в лингвистике. I. М., 1960, с. 144.
236 Уорф Б. Указ, соч., с. 145.
233 Там же, с. 144.
336

пос 'материя’, чарб 'шелк’ и др. Эти существительные
имея форму единственного числа, обозначают какое-либо
однородное вещество, все части которого имеют те же свой¬
ства и названия, что и целое. Получая форму множествен¬
ного числа, они обычно указывают или на несколько ви¬
дов (сортов) того или иного вещества, или на то, что дан¬
ное вещество заключено в нескольких сосудах, или на
то, что имеется несколько его кусков, или, наконец, на
несколько предметов, состоящих из данного вещества.
Таким образом, в большинстве случаев существительные
вещественные ставятся во множественном числе в тех слу¬
чаях, когда соответствующие вещества представлены в не¬
скольких пространственно отделенных друг от друга ем¬
костях. Приведем примеры: 1) hw штурму радху, овагу,
тафтп'чу, т‘омчу т‘ор п'рыд' 'Этот пароход привез крупу
(несколько сортов и много мешков), муку (несколько сор¬
тов и много мешков), соль (много мешков), жир (несколько
сортов и много сосудов)’; 2) Ча^ку ырк кы/гд' 'Вода уже
замерзла’ (имеется в виду, что вода замерзла в несколь¬
ких реках, озерах и т. п.); 3) Тыртп1хын сотому Ьумд'
'На столе лежит сахар (несколько кусков)’; 4) Иф puairga
айску йивд’ 'У него есть много золота (золотых вещей)’;
5) Ват’ик нгаггъигр выкын вын'иррэ т'уску Кэрэ, дан аррэ,
т’йр т^арэ 'Когда его младший брат охотился, старший
брат мясо варил, собак кормил, дрова колол’ (веществен¬
ное существительное т'ус 'мясо’ дано в форме мн. числа,
поскольку имеется в виду, что мясо варилось неоднократно
и разных сортов); 6) Тывунан йаймад'. Н'о ми лэлэ чард'.
Пасу эрд мауу овагу радху чаррг. Пасд эрд hayacKO чарбуо
чарра 'Войдя смотрит. В амбаре совсем полно. Одна сторона
юколой, мукой, крупой полна. Другая сторона одеж¬
дой, шелком полна’ (вещественные существительные ова
'мука’, рад 'крупа’ даются в форме мн. числа, поскольку
этим подчеркивается разнообразие видов и количество
емкостей, содержащих эти вещества).
Таким образом, при оформлении вещественных су¬
ществительных суффиксом множественного числа изме¬
няется их лексическое значение, которое не является тож¬
дественным их лексическому значению, когда они имеют
форму единственного числа. Правда, следует отметить,
что и в этой последней форме наряду со своим основным
значением — обозначением вещества вообще — они могут
употребляться и в переносном значении, как указание на
определенную меру данного вещества (один сосуд с жи¬
337

ром, один мешок муки и т. п.). Но отличие здесь состоит
в том, что в форме множественного числа они не обозна¬
чают какое-либо вещество вообще, но всегда содержат
указание на меру этого вещества.
Что касается типа множества, выражаемого формой
множественного числа вещественных существительных,
то в тех случаях, когда они указывают на множество сор¬
тов и видов того или иного вещества, оно по своему ха¬
рактеру приближается к дистрибутивному, однако в от¬
личие от последнего не предполагает однородности состав¬
ляющих его объектов.
Благодаря тому, что имена существительные веще¬
ственно собирательные могут указывать не на то или иное
вещество вообще, а на его конкретную форму, они сочета¬
ются с количественными числительными и в этом отноше¬
нии существенным образом отличаются от аналогичного
разряда существительных в русском языке. Так, напри¬
мер, по-нивхски возможно сказать выт' H'aqp, выт'
Mdqp, выт' m'aqp и т. д. — букв.: 'одно железо’, 'два же¬
леза’, 'три железа’ и т. д.
Наконец, следует отметить, что в форме множествен¬
ного числа некоторые из вещественных существительных
указывают на то, что соответствующее вещество пред¬
ставлено в большом количестве, большом объеме. Таковы,
например: п1лы}гк, п'льигкху 'зола’, кис, киску 'грязь’
и нек. др. Эти существительные не могут сочетаться с ко¬
личественными числительными, т. е. обозначаемые ими
предметы не подлежат счету. Форма множественного числа
вещественных существительных в этих случаях, следова¬
тельно, имеет иную функцию, чем выражение дискретного
количества, которая является ее специфической и основ¬
ной функцией. Иначе говоря, формы единственного и мно¬
жественного числа в этих случаях хотя и фиксируют раз¬
личие в количестве, однако оно выражается не в дискрет¬
ных величинах. Это различие в значениях единственного
и множественного числа вещественных существительных,
таким образом, по своему характеру оказывается близким
к тому, которое выражается формами степеней сравнения
прилагательных.
Как уже отмечалось, категория грамматического числа
свойственна вещественным существительным и в ряде
других языков. Форму единственного и множественного
числа они имеют в чукотском языке, а в корякском, кото¬
рый имеет три числа, изменяются по трем числам: един¬
338

ственному, двойственному и множественному 267. Точно
так же форму всех трех чисел имеют существительные этой
лексико-грамматической группировки в эскимосском, не¬
нецком и хантыйском языках 2б8. При этом в указанных
языках формами множественного и двойственного числа
вещественных существительных выражается тот же са¬
мый круг значений, что и в нивхском.
В тюркских языках посредством оформления ве¬
щественных существительных суффиксом множественного
числа -лар выражается ряд значений, связанных с изме¬
нением лексического значения этих существительных,
благодаря чему они приобретают также и значение мно¬
жественности. Так, в форме множественного числа суще¬
ствительные вещественные в тюркских языках указывают:
1) на множество сортов, разновидностей соответствую¬
щего вещества; 2) на распределенность вещества в про¬
странстве. Кроме того, в этой форме они могут указывать
и на обилие соответствующего вещества 2б9.
§ 16. К истории развития
грамматической категории числа
в связи с развитием категории количества
Грамматический строй любого языка есть результат дли¬
тельной абстрагирующей деятельности человеческого мыш¬
ления. Грамматические значения по самой своей природе
не могут не иметь абстрактного и в той или иной степени
обобщенного характера. Поэтому не кажется оправданной
та точка зрения, которая рассматривает возникновение
грамматической категории числа как результат непосред¬
ственно-чувственного восприятия количественной харак¬
теристики конкретных множеств предметов. Эта точка
зрения была, в частности, высказана И. С. Тимофеевым.
Говоря об этапах развития категории грамматического
числа, он пишет: «Сначала мышление и язык человека не
имели форм противопоставления абстрактного «одного»
867 Скорик П. Я, Грамматика чукотского языка, ч. I. с. 154; Жу¬
кова А. Н. Указ, соч., с. 131—132.
868 Меновщиков Г. А. Способы выражения единичности и множе¬
ственности в языках различного типа, с. 84; Терещенко Н. М.
Указ, соч., с. 41—43; Терешкин Н. И. Очерки диалектов хан¬
тыйского языка, ч. 1. М.—Л., 1961, с. 62.
888 Гуаев В. Г., Насилов Д. М. Указ, соч., с. 108.
339

абстрактному «многим». Поэтому первоначально развива¬
лись формы, в которых конкретное «одно» противопостав¬
лялось конкретным «многим». При этом конкретные мно¬
гие «два», «три», «четыре» были доступны чувствен¬
ному восприятию, а поэтому могли быть выражены в лю¬
бых формах мысли и языка задолго до изобретения счета
как такового» 2в0. И далее: «Являясь единственными сред¬
ствами различения количества, конкретные мысли типа
«одно—два», «одно—три» и т. д. стимулировали развитие
языковых форм конкретного единственного и конкретного
множественного числа (двойственного, тройственного и
т. д.)» 261. Из приведенного здесь высказывания следует
также, что, по мнению И. С. Тимофеева, грамматическая
категория числа сформировалась до того, как возникли
соответствующие числовые обозначения 'один’, 'два’,
'три’ и т. д.
Выше (гл. V § 3) уже говорилось о том, что этап
непосредственно-чувственного восприятия количества не
мог привести к возникновению каких бы то ни было чис¬
ловых обозначений. Язык по самой своей природе возни¬
кает как средство осуществления абстрактного, обобщен¬
ного мышления, а чувственно-наглядные образы сами по
себе не нуждаются в языковых средствах их становления
и фиксации. Этап непосредственно-чувственного восприя¬
тия каких-либо конкретных множеств предметов и уста¬
новления количественных различий между ними есть лишь
предпосылка формирования категории количества как
категории абстрактного, обобщенного мышления. Но при
отсутствии на этом этапе понятий об определенных коли¬
чествах ('один’, 'два’, 'три’ и т. п.) и соответствующих
числовых обозначений лексического характера не могли
возникнуть и грамматические формы, которые бы фикси¬
ровали эти понятия в пределах грамматической категории
числа. Те или иные грамматические значения и соответ¬
ствующие формы их выражения не могут возникнуть
в языке, если эти значения предварительно не получали
того или иного выражения в лексической системе языка.
Существует немало языковых данных, которые свидетель¬
ствуют о том, что грамматическая категория числа, вклю¬
чающая единственное, двойственное, тройственное число,
160 Тимофеев И. С. Методологическое значение категорий «каче¬
ство» и «количество», с. 116.
181 Там же, с. 117.
340

могла возникнуть только в том случае, если уже существо¬
вали лексически выраженные понятия 'один’, 'два’, 'три’.
Известно, что существуют языки, в которых есть в той
или иной степени развитая система лексических обозна¬
чений числовых понятий, но нет грамматической катего¬
рии числа. Таковы, например, некоторые языки Юго-
Восточной Азии (китайский, чжуан и др.), в которых есть
лишь определенные грамматические средства выражения
множественности, но нет грамматической категории числа.
В то же время неизвестны случаи противоположного ха¬
рактера, т. е. когда при наличии грамматической катего¬
рии числа в языке не существовало хотя бы несколь¬
ких числовых обозначений в пределах первого десятка.
О том же свидетельствует и история развития некоторых
языков. Так, специалистами по индоевропейским языкам
(например Н. Д. Андреевым) установлено, что граммати¬
ческая категория числа возникла в них в тот период, когда
уже существовало несколько числовых обозначений.
Если говорить о последовательности возникновения
частных грамматических значений при формировании
грамматической категории числа, то она также оказыва¬
ется иной, чем это предполагает И. С. Тимофеев. Выше
(гл. V § И) уже отмечалось, что первоначальным этапом
в процессе абстрактного познания дискретного количества
является образование понятий 'один’ и 'больше чем один’
(^'много’). Этимологический анализ показывает, что
числовое обозначение 'два’ в ряде языков возникает как
результат переосмысления того слова, которое обозначало
понятие 'больше чем один’ (^'много’). Из этого следует,
что и возникающая грамматическая категория числа консти¬
туируется на основе оппозиции не форм со значением единич¬
ности и двоичности, а форм со значением единичности и
множественности. И лишь затем во многих языках воз¬
никают также формы двойственного или даже тройствен¬
ного числа, причем доказано, что во всяком случае в ряде
языков для выражения двойственного числа используется
грамматическая форма, ранее выражавшая множествен¬
ное число 262. В этой связи нельзя не учитывать также того
обстоятельства, что если множественное число есть во всех
языках, которые имеют грамматическую категорию числа,
m Тройский И, М. К семантике множественного числа в гре¬
ческом. • ., с. 69—71.
341

то в отличие от этого двойственное число (и тем более трой¬
ственное) свойственно далеко не всем этим языкам, даже
если учитывать и их историческое прошлое. В этом отно¬
шении особенно показательны те случаи, когда двойствен¬
ное число есть в одном из близкородственных языков, но
его нет в другом из этих языков. Так, например, двойствен¬
ное число (наряду со множественным) есть в корякском
языке, но его нет в чукотском и отсутствуют какие-либо
достоверные данные, которые бы давали основание пред¬
полагать, что этот последний утратил его на каком-то
этапе своего развития.
В нивхском языке двойственное число есть лишь
у местоимения 1-го лица; существительным и другим ча¬
стям речи оно не свойственно и не сохранилось каких-
либо данных, которые бы позволили считать, что они ха¬
рактеризовались им ранее.
Вместе с тем следует отметить, что двойственное число
существовало в широком круге языков, но одна из тенден¬
ций развития категории грамматического числа состоит
в том, что оно постепенно было утрачено большинством из
них, как например, почти всеми индоевропейскими язы¬
ками. Эта тенденция к утрате двойственного числа прояв¬
ляется и в настоящее время в тех языках, где оно пока еще
существует. Так, например, в современном ненецком языке
эта тенденция проявляется в том, что вместо падежных
форм двойственного числа имени все чаще употребляются
падежные формы единственного числа в сочетании с чис¬
лительным сидя 'два’, а также множественное число
имени 263.
Грамматической категории числа свойственна опреде¬
ленная структура, т. е. тот или иной тип соотношения зна¬
чений, выражаемых формами единственного и множествен¬
ного числа или единственного, двойственного и множе¬
ственного числа для тех языков, в которых существуют
не два, а три числа. Следует отметить, что, во-первых, эта
структура будет неодинаковой в языках разных типов,
а во-вторых, она может изменяться в процессе историче¬
ского развития одного и того же языка. Выше уже отме¬
чалось, что существуют языки, в которых грамматическая
категория числа отсутствует, хотя в них и существуют
некоторые не только лексические, но и грамматические
268 Терещенко Н. М. Указ, со., с. 50.
342

способы обозначения множественности объектов. В таких
языках форма существительного, не имеющая каких-либо
грамматических показателей числа, не образует оппози¬
ции с теми грамматическими формами существительного,
посредством которых указывается на множественность
объектов, поскольку эта первая форма безразлична, ней¬
тральна к количественной характеристике тех объектов,
которые обозначаются этим существительным, и она упо¬
требляется в родовом значении. Такого рода явления наб¬
людаются прежде всего в языках аналитическо-агглюти¬
нирующего типа (китайский и некоторые другие языки
Юго-Восточной Азии). В языках синтетическо- или поли¬
синтетическо-агглютинирующего типа формам множествен¬
ного числа существительного, которыми указывается на
множественность соответствующих объектов, обычно также
противостоит форма существительного с нулевым показа¬
телем. Эта форма используется для указания не только
на единичность, но и на множественность объектов. Кроме
того, она может употребляться также и в родовом значе¬
нии. В отличие от языков аналитическо-агглютинирую¬
щего типа такая форма с нулевым показателем в языках
синтетическо-агглютинирующего типа вовлечена в оппо¬
зицию с формами существительных, имеющими специаль¬
ные показатели множественности. Об этом, в частности,
свидетельствует тот факт, что, если существительное
в форме с нулевым показателем указывает на множествен¬
ность объектов, глагол—сказуемое в порядке согласова¬
ния с ним также может получить форму множественного
числа. В оппозиции с формами множественного числа
форма существительного с нулевым показателем высту¬
пает как ее слабый, немаркированный член — она может
выражать значение множественности, специфичное для
первых, но обратное невозможно. Поэтому форма суще¬
ствительного с нулевым показателем в языках рассматри¬
ваемого типа скорее является формой общего, а не един¬
ственного числа. Характерным для грамматической кате¬
гории числа в языках рассматриваемого типа является:
1) широта сферы ее функционирования для существитель¬
ных — по числам не изменяется лишь ограниченное число
его лексикосемантических группировок, так что в этих
языках есть лишь сравнительно немногочисленный разряд
существительных singularia tantum и, как правило, сов¬
сем или почти нет существительных pluralia tantum;
2) ее ущербность для других частей речи и в особенности
343

при ее использовании в согласовательной функции —
в этих языках она не имеет облигаторного характера.
В языках синтетическо-флективного типа, в которых
единственное и множественное число выражается флектив¬
ными показателями, имеет место иной тип соотношения
приуроченных к ним значений. Форма единственного
числа в них также может употребляться в родовом зна¬
чении и в этом частном случае оказывается нейтральной
по отношению к числовым противопоставлениям. Однако
специфическим для нее является значение единичности,
и она не может употребляться в значении дистрибутивной
множественности, что имеет место в языках синтетическо-
агглютинативного типа.
В языках этого типа невозможны также и случаи
противоположного характера, когда бы форма множествен¬
ного числа существительных употреблялась в значении
единичности. Этому не противоречит факт существования
в этих языках существительных pluralia tantum типа рус¬
ских ножницы, ворота ит. п., которые обозначают единич¬
ные объекты, состоящие из нескольких частей. Эти суще¬
ствительные не изменяются по числам и, следовательно,
эти их формы не входят в оппозицию, образуемую в пре¬
делах грамматического числа. В отличие от языков синте-
тическо-агглютинирующего типа грамматическая кате¬
гория числа в языках флективно-синтетического типа ха¬
рактеризуется также: 1) менее широкой сферой своего
функционирования среди существительных — в языках
этого типа значительно больше существительных singularia
tantum, чем в языках синтетическо-агглютинативного
типа, а с другой стороны, в них существует большое коли¬
чество существительных pluralia tantum; 2) облигатор-
ностью своего функционирования в порядке согласования
в сфере других частей речи (прилагательных, глаголов
и т. п.).
Представляет интерес сопоставление тех отношений,
которые существуют между значениями, выражаемыми
категориальными формами в пределах одной граммати¬
ческой категории, с видами отношений понятий, выделяе¬
мых логикой. Следует прежде всего заметить, что невоз¬
можно свести все многообразие типов отношений катего¬
риальных грамматических значений к типу родо-видовых
отношений (значение грамматической категории в целом —
родовое понятие, частные значения грамматической кате¬
гории — видовые понятия) или к отношению противопо¬
344

ставления «двух (и более) взаимоисключающих друг друга
по значению рядов (или групп) форм» ав4.
Так, например, если общее значение категории вида
в нивхском языке (характеристика способа протекания
действия во времени и пространстве) можно рассматри¬
вать как родовое по отношению к частным видовым зна¬
чениям (значениям видов законченности действия, про¬
долженного или длительного действия, многократности
действия, обычности действия), которые, не будучи про¬
тивоположными по своему характеру, тем не менее не
совпадают друг с другом хотя бы частично, т. е. находятся
в отношении соподчинения к общему для них родовому
понятию и в отношении взаимоисключения друг к другу,
то между значениями различных падежей существует иной
тип отношения. В отличие от предыдущего этот тип отно¬
шения частных категориальных значений нельзя подвести
под какой-либо из устанавливаемых формальной логикой
типов отношений понятий по содержанию и объему. В са¬
мом деле, отношение немаркированного (слабого) члена
оппозиции к маркированному члену оппозиции в падежной
системе нивхского языка не является отношением подчи¬
нения. Во-первых, немаркированный член оппозиции не
может выражать значения маркированного члена во всех
тех случаях, когда употребляется этот последний, а во-вто¬
рых, хотя значение немаркированного члена оппозиции
является более широким, чем значение маркированного,
оно не расчленяется на два таких значения, которые
могли бы рассматриваться как видовые, т. е. находились бы
в отношении соподчинения друг к другу. Значения немар¬
кированного и маркированного члена оппозиции рассма¬
триваемого типа не являются и перекрещивающимися,
т. к. в принципе значения маркированного члена могут
выражаться и немаркированным членом оппозиции2вб.
Третий тип отношений значения грамматической кате¬
гории и частных категориальных значений устанавлива¬
ется в пределах грамматической категории числа в язы¬
ках синтетическо-агглютинирующего типа, как например
нивхском. Здесь в оппозиции, образуемой формами един-
ам Штелинг Д. А. О неоднородности грамматических категорий. —
ВЯ, 1959, № 1, с. 56, 63.
2М См. подробнее: Панфилов В. 3. О происхождении склонения
в нивхском языке. (К проблеме происхождения аффиксов и ста¬
новления грамматических категорий в агглютинативных язы¬
ках.) — В кн.: Склонение в палеоазиатских языках. Л., 1974.
23 В. 3. Панфилов
345

ственного и множественного числа, сильным (маркирован¬
ным) членом является вторая из них. Образуясь посред¬
ством специального суффикса или путем удвоения имени,
эта форма выражает различные типы множественности
(собирательной и дистрибутивной). Форма единственного
числа, характеризуясь нулевым показателем, является
слабым, немаркированным членом оппозиции и употреб¬
ляется не только в тех случаях, когда имя обозначает
единичный объект, но и тогда, когда оно обозначает мно¬
жество объектов, что может находить свое эксплицитное
выражение в том, что соотносимое с ним сказуемое дается
в форме множественного числа. Таким образом, форма
единственного числа в нивхском языке по существу, как
уже отмечалось, является формой общего числа и, следо¬
вательно, ее значение соизмеримо со значением граммати¬
ческой категории числа в целом. Иначе говоря, родовое
понятие, фиксируемое грамматической категорией как
таковой, здесь выражается также и одной из двух катего¬
риальных форм, а, следовательно, лишь одна из них, т. е.
форма множественного числа, имеет назначение выра¬
жать собственно видовое значение. Таким образом, отно¬
шение двух членов оппозиции в пределах грамматической
категории числа нивхского языка построено не на основе
принципа или-или.
В то же время в отличие от этого в языках синтети¬
ческо-флективного типа частные категориальные значения
грамматической категории числа частично совпадают.
Так, например, в русском языке в родовом и в собиратель¬
ном значениях употребляется и форма единственного и
форма множественного числа. Следовательно, отношение
частных категориальных значений здесь по своему типу
оказывается тем же, каковым является отношение пере¬
крещивающихся понятий. Исследование типов отношений
частных категориальных значений грамматических кате¬
горий представляет несомненный интерес не только в плане
соотношения языка и мышления, но и в целях установле¬
ния характера эволюции форм понятий.
Возвращаясь к вопросу о двух видах структур грам¬
матической категории числа, следует отметить, что их
зависимость от типологической характеристики языка
(синтетическо-(полисинтетическо)-агглютинирующий или
синтетическо-флективный) наглядно демонстрируется исто¬
рией развития некоторых языков, в процессе которого про¬
изошла смена средств выражения грамматического числа
346

существительных одного типа на другой. Так, в древне¬
иранских языках грамматическая категория числа суще¬
ствительных, включающая единственное, двойственное
и множественное число, выражалась флективными окон¬
чаниями, одновременно являющимися показателями па¬
дежа и рода. Соответственно этому она обладала теми чер¬
тами структуры, которые свойственны языкам синтети¬
ческо-флективного типа. В процессе своего исторического
развития иранские языки, как и другие индоевропейские
языки, постепенно утратили двойственное число. Коренные
изменения претерпели средства выражения единственного
и множественного числа. В связи с общим процессом ут¬
раты именных флексий форма единственного числа суще¬
ствительных в новоиранских языках стала выражаться
нулевым показателем, а место флективных показателей
множественного числа в них заняли агглютинативные суф¬
фиксы. Это вызвало перестройку структуры грамматиче¬
ской категории числа. Если в древнеиранских языках
форма единственного числа не могла выражать значение
дистрибутивной множественности, то в новоиранских
языках, имея нулевой показатель, она стала употребляться
как в значении единичности, так и в значении дистрибу¬
тивной множественности. Таким образом, в новоиранских
языках единственное число по существу превратилось
в общее число и заняло в оппозиции со множественным чис¬
лом место слабого (немаркированного) члена. Вместе с этим
категория грамматического числа в новоиранских языках
в значительной мере утеряла и свою согласовательную
функцию. Если в древнеиранских языках нарушение согла¬
сования в числе было исключением, то в новоиранских
языках оно становится обычным явлением2вв. В связи
с этим произошло также сужение сферы действия грамма¬
тического числа. «В древнеиранских категорией числа
охвачены все именные части речи, включая числительное.
В новоиранских (типа персидского и таджикского) кате¬
гория числа все больше становится отличительной струк¬
турной чертой имени существительного (не считая некото¬
рых местоимений)» 26 7.
Та последовательность перехода от одной структуры
грамматического числа к другой, которая имела место
авв Опыт историко-типологического исследования иранских язы¬
ков, т. II. М., 1975, с. 200—249.
а«7 там же> с< 249.
23*
347

в ходе развития иранских языков, по-видимому, не может
считаться основной или тем более единственной линией
развития грамматической категории числа, поскольку
в истории развития языков, вероятно, чаще происходил
переход от синтетическо-агглютинативного к синтети-
ческо-флективному типу, чем от последнего к первому.
Одним из направлений развития грамматической ка¬
тегории числа существительных (как и других граммати¬
ческих категорий) является сфера ее функционирования.
Как уже отмечалось, в ряде современных языков (палео¬
азиатских, самодийских, некоторых финно-угорских и др.)
в сферу функционирования грамматической категории
числа входят все вещественные существительные, которые
регулярно изменяются в них по числам. В современных
индоевропейских языках большинство существительных
этого типа являются или singularia tantum, или pluralia
tantum. Лишь часть из них имеет формы обоих чисел,
причем их изменение по числам сопровождается измене¬
нием и их лексического значения. Однако иное положение
с этим лексико-грамматическим разрядом существитель¬
ных наблюдается на более древних этапах развития этих
языков. Во всех индоевропейских языках вещественные
существительные некогда так же изменялись по числам,
как они изменяются по числам в современных палеоазиат¬
ских и других названных выше языках 2б8. Как уже отме¬
чалось, в палеоазиатских и других языках вещественные
существительные в форме множественного числа указы¬
вают на то, что соответствующее вещество представлено
в виде каких-либо конкретных разновидностей (несколько
сортов или видов вещества, несколько кусков или емко¬
стей (сосудов, мешков и т. п.) с этим веществом) или в боль¬
шой массе. Следовательно, можно предполагать, что исто¬
рической предпосылкой вовлечения вещественных суще¬
ствительных в сферу функционирования грамматической
категории числа было более конкретное представление
о веществе. Иначе говоря, изменения в сфере функциони¬
рования грамматической категории числа, которые имели
место применительно к вещественным существительным,
по-видимому, в той или иной мере связаны с развитием
понятия вещества 269.
268 Дегтярев В. И. Формирование категории вещественности. —
ВЯ, 1971, № 6.
282 См. также: Панфилов В. 3. Грамматика нивхского языка, ч. I,
с. 109—110, прим. 51; Дегтярев В. И. Указ, соч., с. 62. Как
348

Одним из существенных факторов развития категории
грамматического числа существительных является истори¬
ческое развитие понятия множественности. Установлено,
что многие языки на более ранних этапах своего развития
имели значительное количество грамматических показа¬
телей собирательной множественности. Каждый из таких
показателей, по-видимому, оформлял существительные,
обозначающие определенный тип собирательного множе¬
ства в зависимости от качественных особенностей его со¬
ставляющих объектов. В процессе дальнейшего истори¬
ческого развития языков отмечаются две тенденции: 1) по¬
степенное стирание семантических различий между по¬
казателями собирательных множеств; 2) перерастание
некоторых показателей собирательных множеств в пока¬
затели дистрибутивного типа множества 270. Говоря о по¬
следней тенденции, следует иметь в виду, что она не предпо¬
лагает полного исчезновения грамматических показате¬
лей собирательных множеств, т. к. собирательное понятие
остается одной из форм понятия человеческого мышления
и на современном этапе его развития. Поэтому и в совре¬
менных языках существуют лексические и грамматические
способы выражения собирательности, и в том числе в пре¬
делах грамматической категории числа. При этом нередко
один и тот же грамматический показатель употребляется как
в значении дистрибутивной, так и собирательной множе¬
ственности. Такова, например, функция тюркского пока-
пишет здесь В. И. Дегтярев, «вещественность как обобщенное
понятие вещества складывается исторически на базе конкрет¬
ной предметности, на основе понятия о предмете или явлении,
мыслимых конкретно. Первоначальные значения имен веществен¬
ных «аморфны», в их предметно-логическом содержании не раз¬
граничены четко вещественность и предметность».
270 Это явление отмечается для языков, принадлежащих к самым
различным генетическим и типологическим группировкам.
См., например: Gr0nbech R. Der tiirkische Sprachbau, I. Kopen-
hagen, 1936, S. 57—69; Есперсен О. Философия грамматики,
с. 226; Тройский И. М. К семантике множественного числа
в греческом. . ., с. 62; Цинциус В. И. Множественное число
имени в тунгусо-маньчжурских языках, с. 113; Бубрих Д. В.
Древнейшие числовые и падежные формы имени в финно-угор¬
ских языках. — В кн.: Язык и мышление, XI, с. 79, 86; Опыт
историко-типологического исследования иранских языков,
т. II, с. 210; Панфилов В, 3. Грамматика нивхского языка,
ч. I, с. 93—96 и мн. др. работы.
349

зателя множественного числа -лар 271, чувашского -сем 272
и т. д. Едва ли также есть основания предполагать, что
существовал такой этап в развитии языков, когда грамма¬
тическая категория числа не включала бы значения ди¬
стрибутивной множественности. Понятие дистрибутивной
множественности является необходимой предпосылкой
формирования числовых понятий уже на этапе установле¬
ния равномощности множеств (см. гл. V § 4). Что же каса¬
ется способов грамматического выражения этого понятия,
то, по-видимому, наиболее древним из них было удвоение
основы существительного или парные слова, что отмеча¬
ется специалистами по языкам, принадлежащим к раз¬
личным генетическим и типологическим группировкам 273.
§ 17. О некоторых закономерностях развития
категории количества
как категории мышления и языка
Категория количества как категория абстрактного, об¬
общенного мышления прошла в своем развитии ряд
этапов, получивших отражение прежде всего в этапах
развития числительных и грамматического числа. Чув¬
ственно-наглядный способ отражения количественной ха¬
рактеристики конкретных множеств предметов, общий
у человека с животными, является исторической пред¬
посылкой возникновения категории количества, но не ее
первым этапом развития, и этот способ не получает ка¬
кого-либо выражения в числительных и категории грам¬
матического числа (ср. точку зрения Л. Леви-Брюля,
271 Кононов А. Н. Грамматика современного узбекского языка.
М.-Л., 1960, с. 78.
272 Кононов А. Н. Показатели собирательности—множественности
в тюркских языках, с. 4; Сергеев В. И. Способы выражения
множественности в чувашском языке. Автореф. канд. дис.
М., 1973, с. 6.
278 См., например: Рифтин А. П. Из истории множественного
числа. — Учен. зап. ЛГУ № 69. Сер. филол. наук, 1946, с. 40;
Цинциус В. И. Множественное число имени в тунгусо-мань¬
чжурских языках, с. 76; Дьяконов И. М. Семито-хамитские языки.
М., 1965, с. 60, 63; Теселкин А. С, Древнеяванский язык (кави).
М., 1963, с. 41—42; Аракин В. Д. Указ, соч., с. 98; Маун Маун
Нъун, Орлова И. А., Пузицкий Е. В., Тагунова И. М. Указ,
соч., с. 52—53; Дмитриев Н. К. Категория числа. — В кн.:
Исследования по сравнительной грамматике тюркских языков,
ч. II, с. 68-69.
350

Э. Кассирера и др.). На начальном этапе развития кате¬
гории количества устанавливалась лишь равномощность
конкретных множеств предметов, когда предметы, состав¬
ляющие эти множества, приводились во взаимно-однознач¬
ное соответствие, что предполагает способность абстраги¬
роваться от качественных различий предметов, состав¬
ляющих эти множества. На этом этапе еще не производи¬
лось установление количества как числа предметов тех
множеств, которые приводились во взаимно-однозначное
соответствие. На втором этапе развития этой категории
происходит выделение некоторых множеств конкретных
предметов в качестве эталона, или эквивалента, по отно¬
шению к которым устанавливалась равночисленность всех
других конкретных множеств, что приводит к возникнове¬
нию понятий об определенных количествах, т. е. чисел.
В качестве их названий стали использоваться названия
множеств-эквивалентов (например, числительное 'пять’
происходит в большинстве языков от слов со значением
'рука’), соответствующего члена множества — эквива¬
лента, если оно состояло из неоднородных объектов и
каждый из них мог получить свое индивидуальное обозна¬
чение (например, в нивхском языке числительное 'девять’
букв, означает 'один находится’, что при ручном счете
означало 'один палец не загнут’) и т. п.
В качестве множества — эквивалента могли выступать
несколько количественно равных совокупностей предме¬
тов и поэтому одно и то же число могло получить больше
чем одно название (ср. числительное 'один’ в индоевропей¬
ских языках), что необходимо учитывать при сравни¬
тельно-исторических исследованиях. Хотя на втором этапе
развития этой категории и возникли понятия об опреде¬
ленных количествах, они еще не мыслились в отрыве от
понятий о конкретных предметах, составляющих это ко¬
личество, и поэтому при счете числовые обозначения всегда
сопровождались названиями предметов счета. Наличие во
многих языках (многие индейские языки, язык науру,
нивхский (гиляцкий) и др.) числительных, которые вклю¬
чают в свой состав не только собственно количественные
обозначения, но и компоненты, возводимые к названиям
предметов счета, а также суффиксов-классификаторов
(китайский, японский, дунганский и др.) обусловлено этим
этапом развития категории количества. По-видимому,
с этим же этапом связано возникновение различных форм
собирательности существительных, каждая из которых
351

была приурочена к выражению собирательного множества
определенного типа в соответствии с его качественными
особенностями по сравнению с другими типами собиратель¬
ных множеств.
На третьем этапе развития категории количества про¬
исходит полное абстрагирование от качественных особен¬
ностей предметов счета, что находит свое выражение в воз¬
никновении числительных, употребляющихся при абстракт¬
ном счете, в унификации их грамматических свойств в про¬
цессе их становления в качестве особой части речи и, на¬
конец, в переходе от различных типов собирательной
множественности, учитывающих качественные особен¬
ности их составляющих объектов, к абстрактной дистри¬
бутивной множественности в сфере грамматической кате¬
гории числа и к таким формам выражения собирательной
множественности, между которыми в большинстве слу¬
чаев уже трудно установить какое-либо различие, свя¬
занное с качественными особенностями объектов, входя¬
щих в состав соответствующих собирательных множеств.
Между этими этапами развития категории количества
существует принципиальное, качественное различие 274.
Это необходимо иметь в виду тем археологам и историкам
математики, которые предпринимают попытки реконструи¬
ровать характер количественных представлений палеоли¬
тических предков человека. В этой связи ими привлека¬
ются такие памятники материальной культуры эпохи
палеолита, в которых обнаруживается то или иное коли¬
чество зарубок, нарезок, насечек и т. п., или памятники
палеолитического искусства, в которых находят те или
иные комбинации линий, ямок, пятен и т. п. Сами по себе эти
факты еще не дают оснований для вывода о том, что палео¬
литические предки человека имели понятия о таких
определенных количествах, т. е. числах, как 5, 7, 14 и
т. п., соответственно количеству обнаруженных исследо¬
вателем зарубок, пятен и т. п. и уже умели считать в пре¬
делах нескольких десятков. То или иное количество
зарубок, насечек и т. п. могли наноситься на орудия, фи¬
гурки и т. п. и на том этапе развития категории коли¬
чества, когда палеолитические предки человека были спо-
а7< См. об этом также более ранние работы: Панфилов В. 3. К ис¬
тории счета (нивхские количественные числительные). — НДВШ.
Филол. науки, 1959, № 4; Он же. Категории мышления и языка.
Становление и развитие категории количества в языке. — ВЯ,
1971, К2 5.
352

собны устанавливать лишь равномощность двух или более
множеств, но не имели понятий о числах и, следовательно,
не умели считать или считали только до очень небольшого
предела, например, до 2 (см. об этом § И). Следовательно,
те выводы относительно способности человека эпохи па¬
леолита к счету, которые делают археологи 276 и историки
математики, основываясь на такого рода палеолитических
памятниках материальной культуры и искусства, должны
быть пересмотрены с учетом закономерностей развития
категории количества.
Переход к высшему этапу в развитии мыслительной ка¬
тегории количества не приводит автоматически к исчез¬
новению ее предшествующих этапов: соответствующие
каждому из них способы установления количества по тем
или иным причинам могут применяться параллельно в те¬
чение длительного периода. Так, например, при возникно¬
вении понятий чисел 'один’ и 'два’ количественная сторона
конкретных множеств ббльшей мощности продолжала оп¬
ределяться только посредством установления его равно-
мощности с другими множествами-эквивалентами. Сле¬
довательно, в этом случае применялся генетически более
ранний способ установления количественной стороны, но
не производился счет, как это полагают некоторые этно¬
графы.
Так, например, Н. А. Бутинов говорит в этой связи
о двух видах счета у некоторых первобытных народов.
«Папуас берет, — пишет он, — из груды один кокосовый
орех и откладывает отдельно, а из кучи палочек — одну
палочку и кладет ее в сумку. Счет идет по принципу:
один считаемый предмет — один считающий предмет.
Множество орехов равно множеству положенных в сумку
палочек. Папуас знает как много у него орехов, хотя и не
знает, сколько. Он знает количество, но не знает числа»
(курсив наш. — В. П.)27в. Н. А. Бутинов полагает далее,
что счет производился человеком уже в эпоху палеолита,
свидетельством чего, по его мнению, являются палеоли¬
276 См., например: Фролов Б, А. Числа в графике палеолита. Но¬
восибирск, 1974. Характерно, что в обширную библиографию
работ, в той или иной степени имеющих отношение к проблеме
счета, которую Б. А. Фролов дает в монографии, он счел воз¬
можным не включить указанные выше и некоторые другие наши
статьи, непосредственно посвященные развитию мыслительной
категории количества.
276 Бутинов Н. А. Один, два, три. — Знание — сила, 1980, № 9,
с. 42.
353

тические изображения того или иного количества фигурок
человека рядом с изображением животного (медведя, би¬
зона и т. п.) 277. О счете правомерно говорить только при¬
менительно к тем случаям, когда используются понятия
об определенных количествах (числах) и их соответствую¬
щие языковые обозначения. Папуас же в том случае,
о котором пишет Н. А. Бутинов, не считает, а устанав¬
ливает лишь равномощность двух множеств. Палеолити¬
ческие изображения того или иного количества фигурок
человека сами по себе еще не свидетельствуют, что человек
эпохи палеолита умел считать.
В качестве исходного пункта для предпринятой нами
реконструкции путей, этапов развития мыслительной ка¬
тегории количества было использовано то логическое оп¬
ределение числа, которое было дано Фреге-Расселом. Логи¬
ческий анализ понятия числа как наиболее развитого этапа
развития категории количества и привлечение языковых
и этнографических данных дали возможность восстано¬
вить закономерности исторического развития этой мысли¬
тельной категории. Определение числа Фреге-Расселом
как общего свойства равномощных множеств включает
в себя в свернутом виде указание на исторический путь
формирования понятия числа — от простого установления
равномощности двух любых множеств к выделению мно¬
жеств-эталонов, или эквивалентов, в соотношении с кото¬
рыми устанавливалась мощность любых других множеств,
и последующему формированию понятий об определенных
количествах, т. е. числах и их языковых обозначений, т. е.
числительных. Тем самым демонстрируется также дей¬
ствие принципа соотношения логического и исторического,
как он формулируется в марксистско-ленинской филосо¬
фии.
277 Там же, с. 43.

ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие 3
Введение 5
Глава первая
ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПРОБЛЕМЫ ВЗАИ¬
МООТНОШЕНИЯ ЯЗЫКА И МЫШЛЕНИЯ 18
§ 1. Проблема взаимоотношения языка, мышления и позна¬
ния в неогумбольдтианском языкознании, в неопозити¬
вистской философии и некоторых направлениях семио¬
тики 18
§ 2. О влиянии языка на мышление, познание и культуру . . 31
Глава вторая
РОЛЬ ЕСТЕСТВЕННЫХ ЯЗЫКОВ В ОТРАЖЕНИИ ДЕЙ¬
СТВИТЕЛЬНОСТИ И ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА 47
§ 1. К проблеме языкового знака 47
§ 2. Категории вещь, свойство и отношение в марксистско-
ленинской философии и понятие языка как системы ... 68
§ 3. Роль фактора отражения действительности в формирова¬
нии идеальной стороны языковых единиц различных
уровней 80
§ 4. О некоторых аспектах соотношения лексических десиг¬
натов и понятий 95
$ 5. О формах существования материальной и идеальной
сторон языка 98
Глава третья
О НЕКОТОРЫХ УНИВЕРСАЛИЯХ ПРЕДЛОЖЕНИЯ,
ОБУСЛОВЛЕННЫХ ФУНКЦИЕЙ ЯЗЫКА КАК СРЕД¬
СТВА ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ И СУЩЕСТВОВАНИЯ АБ¬
СТРАКТНОГО, ОБОБЩЕННОГО МЫШЛЕНИЯ .... 111
§ 1. Языковые универсалии и языковые функции 111
§ 2. Экспрессивная функция и язык как система 115
355

§ 3. Синтаксический и логико-грамматический уровни члене¬
ния предложения как языковые универсалии, обуслов¬
ленные структурой выражаемой им мысли 118
§ 4. Предикативность и модальность как языковые универса¬
лии 152
§ 5. Отрицание как языковая универсалия и его роль в кон¬
ституировании структуры предложения и суждения 180
Глава четвертая
КАТЕГОРИЯ КАЧЕСТВА В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ 199
$ 1. Категория качества как категория мышления 199
§ 2. Способы выражения категории качества в языке . . . 204
§ 3. К генезису категории качества и способов ее выражения
в языке 213
Глава пятая
КАТЕГОРИЯ КОЛИЧЕСТВА В МЫШЛЕНИИ И ЯЗЫКЕ 227
§ 1. Категория количества как категория мышления . . . 227
§ 2. Способы выражения категории количества в языке 230
§ 3. Непосредственно-чувственное восприятие дискретного
количества (множества) 233
§ 4. Этап установления равномощности множества .... 237
§ 5. Этап выделения множества-эквивалента (множества-
эталона) и возникновение понятий об определенных ко¬
личествах (числах). Закономерности образования чис¬
ловых обозначений 240
$ 6. О некоторых закономерностях образования понятия и
числового обозначения ’один’ 247
$ 7. Возможность образования параллельных обозначений
одного и того же числа и сравнительно-исторические
исследования 250
$ 8. Этап «предметного» количества. Конкретный счет и
конкретные количественные числительные 254
§ 9. Формирование понятия абстрактного количества и даль¬
нейшее развитие количественных числительных ... 276
§ 10. О системах счета (счисления) в связи с развитием
числовых обозначений (количественных числительных) 280
§ 11. Ступени развития счета 283
§ 12. Порядковое число и порядковые числительные .... 291
356

§ 13. Категория количества и категория грамматического
числа существительных 297
§ 14. Категория грамматического числа в языках различных
типов 301
§ 15. О значениях форм множественного числа и типах мно¬
жеств 312
§16. К истории развития грамматической категории числа
в связи с развитием категории количества 339
§ 17. О некоторых закономерностях развития категории ко¬
личества как категории мышления и языка 350

Владимир Зиновьевич Панфилов
ГНОСЕОЛОГИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ
ФИЛОСОФСКИХ
ПРОБЛЕМ
ЯЗЫКОЗНАНИЯ
Утверждено к печати
Институтом языкознания Академии наук СССР
Редактор издательства А. И. Кучинская
Художник А. Г. Кобрин
Художественный редактор Т. П. Поленова
Технический редактор Р. Г. Грузинова
Корректоры Д. Ф. Арапова, Е. 3. Осипова
И Б № 25465
Сдано в набор 20.04.82
Подписано к печати 30.09.82
Формат 84хЮ81/м>
Бумага типографская Кв 1.
Гарнитура обыкновенная.
Печать высокая.
Усл. печ. л. 18.9. Уел. кр.-отт. 18,9.
Уч.-изд. л. 20,9. Тираж 2000 экз. Тип. зак. 1370.
Цена 3 руб.
Издательство «Наука»
117864 ГСП-7, Москва В-485, Профсоюзная ул., 90
Ордена Трудового Красного Знамени
Первая типография издательства «Наука»
199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12

В ИЗДАТЕЛЬСТВЕ «НАУКА»
ГОТОВЯТСЯ К ПЕЧАТИ:
Будагов Р. А.
ЯЗЫК - РЕАЛЬНОСТЬ - ЯЗЫК.
15 л. 1 р. 50 к.
Исходя из основ марксистско-ленинской философии, автор
исследует язык как орудие общения между людьми в об¬
ществе. Показывает, как окружающая пас действитель¬
ность воздействует на язык и способствует его развитию.
Автор обосновывает свои положения на материале рус¬
ского, французского, итальянского и других европейских
языков. Для специалистов-филологов, преподавателей вузов
и аспирантов.
Серебренников Б. А.
О МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОМ ПОДХОДЕ
К ЯВЛЕНИЯМ ЯЗЫКА
19 л. 2 р. 30 к.
В монографии с материалистической точки зрения автор
подходит к решению узловых языковедческих проблем,
таких, как социальная проблема языка, проблема знака
и значения, идиоэтнического и универсального в языках
мира.
Для лингвистов — научных работников, преподавателей,
аспирантов, студентов старших курсов.

Для получения книг почтой заказы просим направлять
по адресу:
117192 Москва В-192, Мичуринский проспект, 12;
197110 Ленинград П-110, Петрозаводская ул., 7;
480091 Алма-Ата, ул. Фурманова, 91/97 («Книга — почтой»);
370005 Баку, ул. Джапаридзе, 13;
320005 Днепропетровск, проспект Гагарина, 24 («Книга —
почтой»);
734001 Душанбе, проспект Ленина, 95 («Книга — почтой»);
335009 Ереван, ул. Туманяна, 31;
664033 Иркутск, ул. Лермонтова, 289;
252030 Киев, ул. Ленина, 42;
252030 Киев, ул. Пирогова, 2;
252142 Киев, проспект Вернадского, 79;
252030 Киев, ул. Пирогова, 4 («Книга — почтой»);
277001 Кишинев, ул. Пирогова, 28 («Книга — почтой»);
343900 Краматорск Донецкой обл., ул. Марата, 1;
660049 Красноярск, проспект Мира, 84;
443002 Куйбышев, проспект Ленина, 2 («Книга — почтой»);
192104 Ленинград, Д-120, Литейный проспект, 57;
199164 Ленинград, Таможенный пер., 2;
196034 Ленинград, В/О, 9 линия, 16;
220012 Минск, Ленинский проспект, 72 («Книга — почтой»);
103009 Москва, ул. Горького, 8;
117312 Москва, ул. Вавилова, 55/7;
630076 Новосибирск, Красный проспект, 51;
630090 Новосибирск, Академгородок, Морской проспект, 22
(«Книга — почтой»).

3.3. ПАНФИЛОВ