Средние века: Сборник. Выпуск 78 (4)

Tags: средние века (v – xv вв) сборник средние века

ISBN: 978-5-02-040087-0

Year: 2017

Similar

Средние века: Сборник. Выпуск 78 (3)

Средние века. Сборник. Выпуск 79 (4)

Средние века: Сборник. Выпуск 78 (1-2)

Средние века: Сборник. Выпуск 77 (3-4)

Text

УДК 94(100)“653”
ББК 63.3(0)4
С75
Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА, д-р истории М. ДЫГО,
академик РАН С.П. КАРПОВ, к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ,
д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА, д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. М.А. ЮСИМ
д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (составитель и ответственный секретарь)
Редакционный совет:
д.и.н. М.В. БИБИКОВ, д.и.н. М.В. ВИНОКУРОВА,
д-р истории П. ГИРИ, д.и.н. А.А. ГОРСКИЙ, д-р истории Р. ДЕСИМОН,
д-р истории Р. ЛЕ ЖАН, д.и.н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.-корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ, д.и.н. В.И. УКОЛОВА,
д.и.н. И.С. ФИЛИППОВ, чл.-корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ,
д-р истории К. ЭСТЕПА ДИЕС
Бригадиры к.и.н. Н.И. АЛТУХОВА, А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта издания – к.и.н. Г.А. ПОПОВА
Рецензенты:
доктор исторических наук А.Ю. СЕРЕГИНА
кандидат исторических наук Т.П. ГУСАРОВА

ISBN 978-5-02-040087-0

© Институт всеобщей истории РАН, 2017
© Цатурова С.К., составление, 2017
© Российская академия наук и издательство
«Наука», продолжающееся издание
«Средние века» (разработка, оформление),
1942 (год основания), 2017
© ФГУП Издательство «Наука», редакционноиздательское оформление, 2017

ОТ РЕДАКТОРА
Дорогие коллеги!
Наш выпуск открывается разделом, посвященным раннему
Средневековью. Так получилось, что этот период сейчас обойден
вниманием отечественных исследователей, к тому же не так часто,
как хотелось бы, мы публикуем переводы источников. Поэтому
с особым удовлетворением мы представляем нашим читателям
публикацию интересного правового документа – «Закона фризов».
Вторая статья раннесредневекового раздела носит во многом
теоретический характер. На основании документов, происходящих
из папской канцелярии VIII в., А.А. Королев рассматривает процесс
становления так называемого патримония Св. Петра и включается
в историографическую дискуссию о характере этого политического
образования.
По сложившейся традиции гуманисты занимают почетное место
в нашем журнале. Гуманистическая среда, «республика ученых»,
объединявшая всю Европу, отличалась противоречивым характером
межличностных отношений. Гуманисты провозглашали всеобщую
любовь и братство между людьми знания, но вместе с тем не жалели уксуса и желчи, когда в друзьях начинали видеть соперников. Но
на сей раз статья Д.В. Кирюхина снимает с Эразма Роттердамского
хотя бы одно обвинение: что он, превознося придворного поэта
Бернара Андре, якобы адресовал ему злобную эпиграмму. Миру
придворных во Франции посвящен любопытный анализ коллекции карандашных портретов школы Франсуа Клуэ, предпринятый
К.В. Сошниковой. Идентифицируя конкретных персонажей, сопоставляя наиболее известные коллекции, автор пытается понять цель
и время их составления.
В следующем году историки будут осмыслять важную круглую
дату – четырехсотлетие начала Тридцатилетней войны. Это важнейшее событие, сопоставимое по своему размаху с мировыми войнами, предопределило дальнейшее развитие Европы. Тридцатилетняя
война способствовала ускорению процессов формирования европейских наций, установлению принципа веротерпимости и складыванию системы европейского равновесия в рамках «большой
Европы». В этом выпуске журнала «Средние века» каждая из

П.Ю. Уваров

трех статей, посвященных XVII в., развивает одну из этих линий.
Формирование немецкой национальной идеи в горниле тягчайших
испытаний военно-конфессионального конфликта рассматривается
в статье А.В. Лазаревой. Республика Соединенных провинций давно осуществляла политику веротерпимости на практике, однако теоретическое осмысление этого опыта, по-видимому, стало возможным в связи с окончанием Тридцатилетней войны, как показывает
П.Ю. Князев на примере сочинений П. и Й. де ла Куров. Глобальный
военный конфликт первой половины XVII в. ускорил формирование
европейской дипломатии, которая опиралась на институт иностранных резидентов, стремившихся предоставить своим правительствам
наиболее полную информацию о международных процессах. Таким
русским резидентом в Речи Посполитой был стольник В.М. Тяпкин.
Б.Н. Флоря, анализируя донесения стольника, показывает, насколько важным для правительства Алексея Михайловича было определение возможного места России в системе складывающихся международных союзов.
Данный выпуск оказался урожайным на дискуссии. Текст
С.Е. Федорова и А.А. Паламарчук имеет смешанный характер. Это,
с одной стороны, ответ на отзыв Д.Г. Федосова, опубликованную
в 2015 г. (Вып. 76 (3–4)), а с другой стороны, рецензия на второе
издание его монографии «Рожденная в битвах: Шотландия до конца
XIV века» (СПб.; М., 2014). На страстный текст Д.Г. Федосова, написанный порой, по мнению авторов, тоном, недопустимым с точки
зрения академической среды, коллеги, руководствуясь принципом
Талиона, ответили не менее страстной статьей, выдержанной, с точки зрения некоторых членов редколлегии нашего журнала, в столь
же недопустимом тоне. Отношение скотов и англов издавна отличались драматизмом. Но помимо «обмена любезностями» в тексте
есть важные рассуждения о современной британской историографии и, что самое важное, о проблемах истории загадочных пиктов,
о которых мало известно российскому читателю.
Несмотря на категоричное утверждение, вынесенное в заглавие
следующей статьи этой рубрики, никто из четырех авторов, к счастью, не сомневается в существовании Средневековья. Речь идет о
важном разговоре, начатом в Институте всеобщей истории РАН и
посвященном как проблемам исторической беллетристики, так и
весьма щекотливому вопросу взаимоотношений истории и мифа.
Говоря о разделе рецензий, мы не можем не задуматься об исторической терминологии. Так, в рецензии А.Г. Еманова на книгу о
Крестовых походах, поднимается вопрос о термине «пропаганда»

От редактора

применительно к Средним векам. Это слово кажется нам принадлежащим Новейшему времени, но на самом деле оно было в ходу уже
у Отцов Церкви. Как совместить кажущийся анахронизм с лингвистическим долгожительством данного термина?
Другой пример. В одной из рецензий О.И. Тогоевой подробно
рассматривается новое издание книги писем, посвященных спорам
о «Романе о розе». Это великое произведение XIII в. (кстати, не так
давно ставшее известным российскому читателю сразу в двух переводах, каждый из которых по-своему дискуссионен) вдохновляло
многих мыслителей позднего Средневековья. В частности, интенсивный спор о женских добродетелях и пороках, описанных в романе, развернулся в начале XV в. в Париже. Его инициировала придворная дама итальянского происхождения, сегодня считающаяся
одной из родоначальниц феминизма. Весь вопрос в том, как передать ее имя на русском языке. По традиции, разделяемой и автором
рецензии, ее зовут Кристиной Пизанской, но дело в том, что к городу Пизе она не имела никакого отношения. Она родилась в Венеции,
а ее отец был родом из местечка Пиццано (Pizzano), неподалеку от
Болоньи. Как называть ее? Если считать, что вся деятельность этой
дамы связана с Францией, то было бы логично использовать производную французскую форму – Кристин де Пизан (если бы она была
действительно из города Пизы, то ее звали бы Кристин де Пиз).
Право же, проблема транслитерации заслуживает специального
блока статей в «Средних веках» или организации круглого стола.
* * *
Рецензии, а также остальные материалы и отклики присылайте по адресам: sector-sv@list.ru и revue.srednie.veka@gmail.com
или 119334 Москва, Ленинский проспект, д. 32а, Институт всеобщей истории РАН, редакция журнала «Средние века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века» и
другие книги можно приобрести в издательстве «Наука» (телефон
(495) 334-76-79, факс (495) 334-98-59).
Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru.
П.Ю. Уваров

CONGRATULATIO
РЕДКОЛЛЕГИЯ И РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ ЖУРНАЛА
«СРЕДНИЕ ВЕКА», СОТРУДНИКИ ОТДЕЛА
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКОГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ ИВИ РАН
поздравляют с юбилеем Лорину Петровну Репину, доктора исторических наук, члена-корреспондента Российской академии наук,
профессора, заведующую Отделом интеллектуальной истории,
главного научного сотрудника Института всеобщей истории РАН и
многолетнего члена редакционного совета журнала «Средние века».
Лорина Петровна Репина, выпускница кафедры истории Средних веков исторического факультета Московского государственного
университета им. М.В. Ломоносова, ученица Е.В. Гутновой, внесла
большой вклад в развитие отечественной медиевистики. Ее труды
по истории Англии в Средние века, по истории средневекового города и социальной истории широко востребованы и пользуются авторитетом.
В эпоху перемен и слома традиционных методологий Лорина
Петровна органично обратилась к поиску и осмыслению новых
путей развития исторического знания. Огромный опыт практикующего историка и прекрасная школа отечественной медиевистики
предопределили новый взлет творческих свершений в области историографии и истории исторического знания.
Л.П. Репина обратилась к новым на тот момент в отечественной
науке темам: гендерной истории, исторической памяти и образам
прошлого в различных культурах и в разные эпохи. Благодаря ее
научным и организаторским усилиям появились и успешно существуют такие авторитетные периодические издания как «Диалог со
временем: Альманах интеллектуальной истории» и «Адам и Ева».
Новым этапом в научной деятельности Лорины Петровны
стало основание в 2001 г. Российского общества интеллектуальной истории, которое со временем распространилось по регионам
Российской Федерации и теперь имеет 36 отделений. Это общество регулярно проводит конференции, научные семинары и издает
«Вестник РОИИ».
Научный авторитет Лорины Петровны нашел международное
признание: она многие годы входит в состав Международной комис-

Congratulatio

сии по истории городов; в 2015 г. она избрана представлять Россию
в бюро Международного конгресса исторических наук (МКИН).
Лорина Петровна Репина – прекрасный педагог. Многие годы
она преподает в Российском государственном гуманитарном университете (РГГУ). Под ее руководством защищен ряд кандидатских
диссертаций, она автор целого ряда учебных пособий по истории
исторического знания.
Мы желаем Лорине Петровне здоровья, счастья и дальнейших
творческих побед!

К ЮБИЛЕЮ ЮРИЯ ЕВГЕНЬЕВИЧА ИВОНИНА
26 августа 2017 г. исполнилось семьдесят лет крупному российскому историку, доктору исторических наук, профессору, заслуженному деятелю науки Российской Федерации, заведующему кафедрой всеобщей истории Смоленского государственного университета Юрию Евгеньевичу Ивонину. Его научная и педагогическая
работа разнообразна и плодотворна. Им написано 11 книг и множество статей и рецензий, число которых приближается к пятистам.
Родившись в семье военнослужащего группы советских войск
в Германии, Юрий Евгеньевич не сразу обратился к исследованию
истории этой страны. Вначале он интересовался историей раннего христианства, затем историей Англии XVI в., и только с конца
70-х – начала 80-х годов прошлого века он целиком ушел в изучение
истории международных отношений и истории Священной Римской империи в раннее Новое время. Основные результаты этих исследований изложены им в трех томах еще не законченного проекта
«Универсализм и территориализм: Старая империя и территориальные государства Германии в раннее Новое время 1495–1806».
Ученик известного санкт-петербургского англоведа профессора
Валентины Владимировны Штокмар, Ю.Е. Ивонин не оставил английских штудий, время от времени публикуя статьи, главы в популярных книгах и учебниках, касающиеся английской истории. Юрий
Евгеньевич многократно стажировался в германских университетах
и научных центрах, выступал с докладами на конференциях в США,
Великобритании, Германии, Польше. По его инициативе в Смоленске был проведен ряд международных конференций с участием зарубежных историков. Большое внимание профессор Ю.Е. Ивонин
уделяет подготовке специалистов по истории раннего Нового времени, более десяти его учеников стали кандидатами наук.
Мы желаем Юрию Евгеньевичу новых интересных работ, успехов и, конечно, крепкого здоровья.
Друзья и коллеги

К ЮБИЛЕЮ БОРИСА НИКОЛАЕВИЧА ФЛОРИ
В этом году исполняется 80 лет доктору исторических наук,
члену-корреспонденту Российской академии наук, профессору
исторического факультета МГУ, заведующему Отделом истории
Средних веков Института славяноведения РАН Борису Николаевичу Флоре. Перечислять научные заслуги юбиляра можно очень
долго, но мы этого делать не будем. Мы ценим Бориса Николаевича как одного из старейших авторов и заинтересованного члена
редакционной коллегии «Средних веков».
Борис Николаевич вошел в состав редколлегии «Средних веков» в 1990 г. Тогда, в 53-м выпуске обновленный состав редколлегии опубликовал свое видение того, как должен развиваться журнал. Каждый выступал со своим предложением, а вот что
рекомендовал Борис Николаевич: «в издании должен быть значительный раздел рецензий и аннотаций... чтобы в нем своевременно фиксировались действительно наиболее важные новинки
западной литературы. Следовало бы продолжить практику публикации источников (желательно до того не публиковавшихся) и
сведений об источниках, хранящихся не только в архивах Москвы
и Ленинграда, но и Советского Союза в целом. Если бы “Средние
века” выступали как организатор и координатор этой работы и
систематически помещали такого рода материалы, это бы повысило интерес к изданию за рубежом. Думается, что этому могла
бы способствовать и более широкая публикация работ по истории
связей Руси (а затем России, Украины и Белоруссии) со странами
Западной Европы, связей как политических, так экономических и
культурных. Хотелось бы видеть в сборнике работы по истории
церкви, а также по истории идеологии, культуры, общественной
мысли (в частности, государственно-правовых теорий) не только
эпохи Возрождения»1.
Прошло 27 лет. С одной стороны, все эти предложения остаются актуальными, с другой – мы очень много сделали в этом
направлении. И трудно назвать историка, который способствовал
развитию этих направлений лучше, чем сам Борис Николаевич.
Он обладает уникальным набором качеств: это глубокий и
оригинальный специалист по истории Центральной и Восточной
Европы, по истории Древней Руси в широком смысле этого слова
1

От редколлегии // Средние века. М., 1990. Вып. 53. С. 17.

К юбилею Бориса Николаевича Флори

и, что для нас особенно важно, превосходный медиевист и прекрасный знаток архивов.
Сюжет, который постоянно находится в центре внимания Бориса Николаевича и для которого он все время открывает новые
источники, – международные связи России с западными странами. С этой темой он дебютировал на страницах «Средних веков»
в 1973 г. (Вып. 36), и, как следует из содержания нынешнего номера, он остается ей верен.
Борис Николаевич Флоря – прекрасный педагог, которому
удалось создать первоклассную научную школу. Неудивительно,
что и его ученики становятся одними из лучших наших авторов,
потому что они воспитаны в убеждении, что средневековая история может быть только компаративной. Это дает возможность им,
русистам, находить все новые аспекты сопоставления русского
общества и других средневековых социумов.
Борис Николаевич – отзывчивый и доброжелательный человек.
Редколлегия и редакционный совет журнала «Средние века»,
сотрудники Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН желают юбиляру здоровья и счастья, хороших книг и способных учеников!

ВЛАСТЬ И ПРАВО В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

УДК 94(363)
Г.И. Борисов
РАННЕСРЕДНЕВЕКОВЫЙ ЗАКОН ФРИЗОВ:
ЛОКАЛЬНЫЕ ПРАВОВЫЕ ОБЫЧАИ КАРОЛИНГСКОЙ
ЭПОХИ
Впервые публикуется на русском языке перевод с латыни
раннесредневекового права фризов (Lex Frisionum), снабженный
вступительной статьей и примечаниями. Кодификация правовых
обычаев фризов была проведена около 800 г. при Карле Великом
в рамках исправления и записи законов (leges) народов, населявших каролингскую империю. Написанный на вульгарной латыни
Lex Frisionum содержит ряд формул и выражений, характерных
для королевских капитуляриев и христианских авторов поздней
Античности и раннего Средневековья, а равно слова и выражения
на древнегерманском. Как источник, закон дает ряд ценных сведений по религии, сельскому хозяйству, постройкам и правовой
культуре фризов в раннекаролингскую эпоху.
Ключевые слова: варварские законы, закон фризов, фризы, право, кодификация,
Карл Великий.

THE EARLY MEDIEVAL FRISIAN LAW:
LOCAL LEGAL CUSTOMS FROM
THE CAROLINGIAN AGE
This is the first Russian translation of early medieval Frisian law
published with introduction and commentary. The codification of Frisian law was carried out ca. 800 AD under Charlemagne in a process
of recording and correction of leges used by the gentes that inhabited the Carolingian empire. Written in Vulgar Latin, the text of the
Lex Frisionum contains a number of formulas and expressions typical
for the king’s capitularies and Christian authors of the late Antiquity

Г.И. Борисов

as well as some old-Germanic words. Besides, the text is a valuable
source on valuable information on Frisian religion, agriculture, architecture and legal culture in the age of Charlemagne.
Keywords: leges barbarorum, Lex Frisionum, Frisian law, codification, Charlemagne.

Территория Фризии в раннее Средневековье считается одной
из наиболее примечательных контактных зон между культурами
романизированного и варварского миров. Корпус источников по ее
истории относительно невелик, но особняком среди них стоит единственный нормативный текст – Lex Frisionum1. Закон фризов входит
в число leges – записей на латинском языке правовых обычаев варваров, сделанных в V – начале IX в. С 1860–1870-х годов некоторые
отечественные историки и правоведы называли их «правдами» по
аналогии с Русской Правдой, хотя никакого сравнительного анализа
западноевропейских и древнерусского памятников не проводилось.
В середине 1920-х годов этот термин был без какого-либо критического осмысления взят М.Н. Покровским и в 1933–1937 гг. закрепился в историографии под идеологическим давлением2. Поэтому,
а также из источниковедческих соображений, в настоящем исследовании мы следуем точному переводу латинского Lex Frisionum как
Закон фризов, вместо традиционного названия «Фризская правда».
Закон фризов выделяется из общего ряда leges по нескольким причинам. Во-первых, его единственная известная средневековая рукопись была утеряна, и текст дошел до нас лишь в печатном издании
середины XVI в., а во-вторых, в исследовательской литературе было
установлено, что закон является неоконченной или даже черновой
записью ранней каролингской эпохи3.
Фризией, в отличие от современной провинции Фрисландия в
Нидерландах, называли страну, растянутую по побережью Северного
моря от реки Синкфал (совр. залив Звин) в дельте Рейна до нижнего
течения Везера. Фризские торговцы и моряки были широко известны в северной Европе, свободные крестьяне составляли основную
массу населения страны4. В меровингскую эпоху многие писатели
Обзор источников см.: Vries O. Geschichte der Friesen im Mittelalter: West- und
Ostfriesland // Handbuch des Friesischen / Hrsg. von H. Munske. Tübingen, 2001.
S. 538–550.
2
Подробно об этом будет изложено в специальной статье.
3
Eckhardt K.A. Die Entstehung der Lex Frisionum von Ph. Heck // Göttingische Gelehrte Anzeigen. Göttingen, 1928. Bd. 7. S. 343–346; Siems H. Studien zur Lex
Frisionum. Ebelsbach, 1980. S. 220–221, 368.
4
Lebecq S. Marchands et navigateurs frisons du haut Moyen Âge. Lille, 1983. Vol. 1.
1

Раннесредневековый закон фризов…

локализуют здесь королевство Frisia magna, из его правителей хорошо известен только король Радбод. Около 690 г. св. Виллибродом
было основано епископство Утрехт5, а к 719 г. Пипин Геристальский
отвоевал у Радбода территорию от Звина до озера Фли (озеро Флево
античных источников, совр. залив Эйзель). В 734 г. майордом Карл
Мартелл подчинил центральную Фризию до ручья Лаубах (совр.
Лауэрс в провинции Фрисландия), открыв для миссионерской деятельности земли восточных фризов. В 785 г., после подавления
восстания последних, примкнувших к саксам Видукинда, Карл
Великий окончательно включил в свою державу территории западнее Везера. Большую роль в этом сыграло привлечение франками
на свою сторону фризской знати, самым известным представителем которой считается св. Лиудгер и его потомки – Лиудгериды6.
Поэтапное политическое подчинение Фризии и ее христианизация
обусловили к 800 г. сочетание в праве, культуре и религиозных
обрядах фризов христианских и языческих черт. Установившийся
порядок продержался в каролингской Фризии недолго: уже в 810 и
814 гг. норманны совершили первые набеги на эти земли, а после
ежегодных нападений в 830-е годы вся территория расселения фризов перешла под их фактический контроль. В тексте Lex Frisionum
нашли свое отражение многие из названных выше особенностей
развития этого региона в раннюю каролингскую эпоху.
Lex Frisionum сохранился в единственной печатной копии – в
издании правовых средневековых памятников, подготовленном в
1557 г. швабским историком Иоганном Герольдом7. В это собрание
вошли почти все континентальные leges (кроме вестготских кодификаций), а также свод капитуляриев аббата Ансегиза и памятник
феодального права XI в. Liber Papiensis в позднесредневековой
редакции. Исследователи полагают, что Герольд издал текст Lex
Fritze W. Zur Entstehungsgeschichte des Bistums Utrecht: Franken und Friesen
690–734 // Rheinische Vierteljahrsblätter. 1971. Bd. 35. S. 114–115, 130 sqq.
6
Angenendt A. Liudger: Missionar – Abt – Bischof im frühen Mittelalter. Münster,
2005. S. 129–131.
7
Originum ac germanicarum Antiquitatum Libri, Leges uidelicet, Salicae…Opera vero Basilii Ioannis Herold. Basileae, 1557. Р. 131–148. Об этом издании и
подготовке его текста см.: Борисов Г.И. Издание Leges barbarorum 1557 г. в
типографии Хенрика Петри // Средние века. 2017. Вып. 78 (1–2) С. 170–188.
См. также: Борисов Г.И. Как точно был издан Lex Frisionum? К критике текста
базельского издания правовых средневековых памятников 1557 г. // Индоевропейское языкознание и классическая филология – XX: Материалы чтений
памяти И.М. Тронского. СПб., 2016. Т. 1. С. 108–116. Полное источниковедческое исследование этого издания в настоящий момент находится в стадии
подготовки в моей диссертации.

Г.И. Борисов

Frisionum по средневековой правовой рукописи, хранившейся в
библиотеке знаменитого бенедиктинского монастыря Фульда и утерянной некоторое время спустя8. Текст упоминался несколько раз в
XVI–XVIII вв., однако эти сведения почти не дают сейчас возможности реконструировать его историю9. Тем не менее, черновой характер единственного сохранившегося экземпляра свидетельствует
о том, что утраченный рукописный протограф если и не был той
первичной записью Закона при Карле Великом, то был одним из гипотетических списков с нее или ее копии.
Издание Герольда послужило источником для всех последующих публикаций Lex Frisionum. Первым памятник в 1613 г. перепечатал Фридрих Линденброг, позднее текст Герольда без существенных изменений переиздавался более десяти раз в XVIII–XX вв.
Первые поправки, основанные на критике текста, внес в Закон
фризов К. фон Рихтхофен10, впоследствии большой вклад в исследование памятника внесли историки права Ф. Патетта, Ф. Гекк и
К.А. Экхардт. Последний еще в 1930-х годах подготовил критическое издание закона, однако оно увидело свет лишь в 1982 г.11. Данная
публикация Lex Frisionum остается не только последним переизданием памятника, но и последней публикацией leges в MGH в целом.
Все существующие издания Закона XIX–XX вв. были сделаны на
основе принципов публикации довоенного времени и неоднократно подвергались серьезной критике12; за основу для перевода был
выбран наиболее близкий к средневековому протографу текст из издания Герольда 1557 г. (без так называемой «вставки Влемара»13),
для верной интерпретации ряда слов и выражений я обращался к
публикации 1982 г.
Siems H. Op. cit. S. 79–86.
Ibid. S. 49–53.
10
Richthofen K. von. Friesische Rechtsquellen. Berlin, 1840; Lex Frisionum / Ed.
K. von Richthofen. Hannoverae, 1863 (MGH LL; T. 3). Р. 631–700.
11
Patetta F. La «Lex Frisionum»: Studi sulla origine e sulla critica del testo. Tоrinо,
1893. P. 14–22; Heck Ph. Die Entstehung der Lex Frisionum. Stuttgart, 1927; Lex
Frisionum / Hrsg. von K.A. Eckhardt, A. Eckhardt. Hannoverae, 1982 (MGH. Fontes iuris; T. 12).
12
Hartmann W. Brauchen wir neue Editionen der Leges? // Mittelalterliche Texte: Überlieferung – Befunde – Deutungen. Hannover, 1996. S. 233–245. (MGH.
Schriften; T. 42).
13
11 статей под заглавием «Haec iuditia Vvlemarus dictavit», вероятно, по ошибке перенесенные из Lex Frisionum в Lex Thuringorum при подготовке издания к печати. В любом случае, сейчас их статус представляется неясным.
См. Siems H. Op. cit. S. 118–128.
8
9

Раннесредневековый закон фризов…

Текст был разделен на параграфы Герольдом, ему же принадлежит и нумерация титулов, в переводе все надежно доказанные и вероятные добавления издателя приводятся в круглых скобках, параграфы
и титулы сохранены для удобства пользования текстом. Отдельные
слова, необходимые для понимания текста, но отсутствующие в нем,
добавляются в квадратных скобках. В примечаниях по возможности
дается объяснение неясных мест, выражений и терминов.
Закон переводился на немецкий язык К.А. Экхардтом; этот перевод, опубликованный в издании 1982 г., содержит несколько неверных прочтений и уже сильно устарел. Кроме того, существует
перевод Lex Frisionum на нидерландский язык14. Полностью на русском языке закон до настоящего времени не издавался.
В настоящее время большинство ученых считают, что весь текст
был записан единовременно в 802/803 гг. при реформе leges, проведенной по указанию Карла Великого (в современной историографии в силу их специфичности утвердился термин leges-реформы)15.
Аргументы в пользу этой датировки учитывают как политическую
обстановку в регионе на рубеже VIII–IX вв., так и косвенные свидетельства других источников о реформе и денежно-весовых системах
каролингской державы. Важное место в законе отводится королевской
власти и местным элитам, привилегированное положение которых
было подтверждено христианской церковью. Датировка 802/803 гг.
полностью согласуется с данными, полученными из анализа языка:
латинские формулы и термины памятника очень близки языку каролингских капитуляриев начала IX в.16. Само титульное название Закон
фризов (Lex Frisionum) также относится к раннесредневековой традиции, особенно широко распространившейся во франкской державе, называть перечни наказаний латинским словом lex, восходящим,
в свою очередь, к императорским законам (leges) поздней Римской
империи17. Указание на сильное франкское влияние в законе дает и
an der Tuuk L. De Friezen: De vroegste geschiedenis van het Nederlandse kustgeV
bied. Utrecht, 2011. S. 251–271.
15
Bremmer R.H.Jr. The Children He Never Had; The Husband She Never Served:
Castration and Genital Mutilation in Medieval Frisian Law // Castration and Culture in the Middle Ages / Ed. by L. Tracy. Woodbridge, 2013. P. 108–109.
16
См., например: Capitulare missorum 802. № 35 // Сapitularia regum Francorum /
Ed. A. Boretius. Hannoverae, 1883. T. 1. P. 104. (MGH Сapit.; T. 1); Capitulare
legibus additum 803. № 39 // Ibid. P. 111–114; Capitulare legi Ribuariae additum
803. № 41 // Ibid. P. 117–118.
17
См.: Wormald P. Leges barbarorum: Law and Ethnicity in the Post-Roman West //
Regna and Gentes: The Relationship between Late Antique and Early Medieval Peoples and Kingdoms in the Transformation of the Roman World / Ed. by H.-W. Goetz,
14

Г.И. Борисов

изучение древнегерманских терминов, встречающихся как в заглавиях, так и в статьях Закона фризов. По последним исследованиям большинство из них принадлежит к древневерхненемецким (франкским)
формам и лишь несколько могло относиться к древнефризским18.
Одной из наиболее интересных особенностей Lex Frisionum
является то обстоятельство, что несмотря на декларацию в заглавии, что закон относится ко всем фризам, в тексте правовые обычаи
жителей существенно разнятся в зависимости от локальной территории проживания. Границы областей определены естественными
преградами – реками Синкфал, Фли (озеро Флево античной традиции, совр. Эйзель), Лаубах и Везер и, по единодушному мнению
современных исследователей, отражают неравномерность христианизации в разных частях Фризии к 800 г.19. О кодификаторах Lex
Frisionum нам известно немного: наиболее подробно на основании
изучения прологов и статей из отдельных leges их работу проанализировал К. Модзелевский20. В их число входили и два знатока древних законов Саксмунд и Влемар, упоминаемые в Законе фризов как
люди «говорящие» право21.
Представленный текст является одним из важнейших источников для изучения общества каролингской Фризии. Важность социальной стратификации была подчеркнута кодификаторами уже в
самом начале закона. В первых четырех титулах Lex Frisionum все
население Фризии было разделено на четыре социальные группы – местную знать (nobiles), лично свободных людей (liberi), членов общества, чья свобода была ограничена по варварскому праву
(liti) и рабов (зависимых, servi, mancipii). Важнейшее значение для
закрепления социального неравенства имел денежный эквивалент
социального статуса человека – вергельд или, в случае раба из западной и центральной Фризии, компенсация22. Вторым по важности показателем социального статуса было закрепленное в Законе
J. Jarnut, W. Pohl, S. Kashke. Brill, 2003. P. 21–53. (Transformation of the Roman
World; Vol. 13).
18
Versloot A.J. Die «friesischen» Wörter in der Lex Frisionum // Us Wurk. 2015.
Т. 64. S. 1–10; Niederhellmann A. Arzt und Heilkunde in den frühmittelalterlichen
Leges. Berlin; New York, 1983. S. 28–29, 303–304.
19
Vries O. Op. cit. S. 538–542; Blok D.P. De Franken in Nederland. Haarlem, 1979.
S. 63–122.
20
Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004. S. 49–51.
21
Ibid. S. 55–59.
22
Esders S. Wergeld und soziale Netzwerke im Frankenreich // Verwandtschaft, Name
und soziale Ordnung (300–1100) / Hrsg. von S. Patzold, K. Ubl. Berlin, New York,
2014. S. 141–160.

Раннесредневековый закон фризов…

число так называемых «соприсяжников» – близких к тяжущемуся
людей, готовых принести вместе с ним очистительную клятву в
суде. В институте соприсяжников хорошо видны горизонтальные
связи, пронизывавшие фризское общество. Термины для соприсяжников – sacramentales, iuratores или coniuratores – употребляются несистематично, неизвестны нам и сами клятвенные формулы.
Особый интерес представляет подробное описание в Законе статуса
лита. Как убедительно показал это на материале варварских законов К. Модзелевский, литом назывался отпущенник по варварскому праву, т.е. бывший раб, остававшийся под властью господина, –
в отличие от раба, освобожденного по праву римскому23.
Эти первые четыре титула формируют основу для всего последующего текста, так как от размеров возмещения и денежно-весовых единиц кодификаторы отталкивались в дальнейшем. Смена
стратегии записи Закона хорошо видна после четвертого титула,
подводящего итог определению вергельдов и ординарных возмещений (композиций) для людей всех четырех социальных статусов:
в последующих статьях положение человека часто дифференцируется только по его свободному или зависимому статусу. В тексте
Lex Frisionum сохранилось много следов неотредактированной,
черновой записи24. Его структура определялась как установками
кодификаторов по стратификации общества (социальный статус и
вергельд), так и другими причинами: мнемотехникой, позволявшей
запоминать статьи в определенной последовательности, и участием в процессе записи нескольких лиц. Вмешательство некоторых
из них хорошо видно в главах XVIII (церковные постановления)
или Add. Sap. XI (языческие нормы). Деление текста на две части –
Закон и так называемое Additio Sapientum, принятое в старой историографии, после того, как было доказано, что второе заглавие вместе с нумерацией титулов появилось лишь в раннее Новое время25,
следует считать неверным. Структура закона и противоречия в нем
(главы L. Fris. V и VI, L. Fris. XXII и Add. Sap. II/III, L. Fris. VIII,
1–2 и Add. Sap. IX и т.д.) позволяют предположить, что составители
даже не перечитывали первую часть полностью, а лишь присутствовали при ее записи и слышали ее, чтобы потом исправить не устраивавшие их положения. Окончание закона фразой haec hactenus
Филиппов И.С. Варварская Европа, «Солидарность» и цивилизованный Запад:
Заметки о книге: Modzelewski K. Barbarynska Europa. W-wa: Wydawnictwo Iskry, 2004 // Средние века. 2010. Вып. 71 (3–4). С. 407–408.
24
См.: Lex Frisionum: II,9; 5,1; 5,2; 9,9; 10,1; Additio Sapientum: I,3; III,59 etc.
25
Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. S. 56–59.
23

Г.И. Борисов

(лат. – довольно на этом), после детального описания языческого
ритуала, также подчеркивает незавершенный характер записи. При
этом, обе части тесно связаны друг с другом как общим упоминанием имен Влемара и Саксмунда, так и лексикой. Свидетельства об
исправлении и дополнении первой части во второй подтверждают
предположение, что весь текст был записан в два приема, разделенные небольшим промежутком времени.
Содержащиеся в Законе фризов сведения могут быть использованы для изучения сельского хозяйства, быта, питания и архаических религиозных обычаев населения Фризии; исследования
последних лет во многих случаях подтверждают их26. Одной из
наиболее интересных областей, информацию о которой можно почерпнуть в Lex Frisionum, является правовая культура в контактной зоне римского и варварского мира. Представления кодификаторов о судебных разбирательствах включали в себя обязательный
общественный контроль над ними, соблюдение священного молчания во время ритуалов и судебных процедур, апелляцию к различным авторитетам, в том числе христианской церкви, к ритуальной практике основанной на Библии, королевской власти, а также,
вероятно, мифологии.
БИБЛИОГРАФИЯ
Борисов Г.И. Издание Leges barbarorum 1557 г. в типографии Хенрика Петри // Средние века. 2017. Вып. 78 (1–2) С. 170–188.
Борисов Г.И. Как точно был издан Lex Frisionum? К критике текста
базельского издания правовых средневековых памятников 1557 г. // Индоевропейское языкознание и классическая филология – XX: Материалы чтений памяти И.М. Тронского. СПб., 2016. Т. 1. С. 108–116.
Филиппов И.С. Варварская Европа, «Солидарность» и цивилизованный Запад: Заметки о книге: Modzelewski K. Barbarynska Europa.
W-wa: Wydawnictwo Iskry, 2004 // Средние века. 2010. Вып. 71 (3–4).
С. 400–415.
26

ehlsen H. Der Einfluss des Alten und Neuen Testaments auf die RechtsentwickN
lung in der Spätantike und frühen Mittelalter bei den germanischen Stämmen //
Leges – Gentes – Regna: Zur Rolle von germanischen Rechtsgewohnheiten und
lateinischer Schrifttradition bei der Ausbildung der Frühmittelalterlichen Rechtskultur / Hrsg. von G. Dilcher, E.-M. Distler. Berlin, 2006. S. 216–218; Prummel W.
The Significance of Animals to the Early Medieval Frisians in the Northern Coastal
Area of the Netherlands: Archaeozoological, Iconographic, Historical and Literary
Evidence // Environmental Archaeology. 2001. Vol. 6. P. 73–86; Siems H. Op. cit.
S. 334–350.

Раннесредневековый закон фризов…

Angenendt A. Liudger: Missionar – Abt – Bischof im frühen Mittelalter.
Münster, 2005.
Annales regni Francorum // MGH SS rer. Germ. Hannover, 1895. Bd. 6 /
Hrsg. von F. Kurze.
Blok D.P. De Franken in Nederland. Haarlem, 1979.
Bremmer R.H.Jr. The Children He Never Had; The Husband She Never
Served: Castration and Genital Mutilation in Medieval Frisian Law // Castration and Culture in the Middle Ages / Ed. by L. Tracy. Woodbridge, 2013.
P. 108–130.
Сapitularia regum Francorum / Ed. A. Boretius. Hannoverae, 1883. T. 1.
(MGH Сapit.; T. 1).
Eckhardt K.A. Die Entstehung der Lex Frisionum von Ph. Heck // Göttingische Gelehrte Anzeigen. Göttingen, 1928. Bd. 7. S. 343–346.
Esders S. Wergeld und soziale Netzwerke im Frankenreich / Hrsg. von
S. Patzold, K. Ubl // Verwandtschaft, Name und soziale Ordnung (300–1100).
Berlin; New York, 2014. S. 141–160. (Reallexikon der Germanischen Altertumskunde; Ergänzungsband 90).
Fritze W. Zur Entstehungsgeschichte des Bistums Utrecht: Franken und
Friesen 690–734 // Rheinische Vierteljahrsblätter. 1971. Bd. 35. S. 107–
151.
Hartmann W. Brauchen wir neue Editionen der Leges? // Mittelalterliche
Texte: Überlieferung – Befunde – Deutungen. Hannover, 1996. S. 233–245.
(MGH Schriften; T. 42).
Heck Ph. Die Entstehung der Lex Frisionum. Stuttgart, 1927. (Arbeiten
zur deutschen Rechts- und Verfassungsgeschichte; Bd. 6).
Henstra D.J. Het problem van de geldbedragen in de Lex Frisionum //
Fon jelde: Opstellen van D.J. Henstra over middeleeuws Frisia / Bez. door
A.T. Popkema. Groningen, 2010. S. 47–70.
Lebecq S. Marchands et navigateurs frisons du haut Moyen Âge. Lille,
1983. Vol. 1.
Lex Frisionum / Hrsg. von K.A. Eckhardt, A. Eckhardt. Hannoverae,
1982. (MGH, Fontes iuris; T. 12).
Lex Frisionum / Ed. K. von Richthofen. Hannoverae, 1863 (MGH LL;
T 3).
Modzelewski K. Barbarzyńska Europa. Warszawa, 2004.
Nehlsen H. Der Einfluss des Alten und Neuen Testaments auf die Rechtsentwicklung in der Spätantike und frühen Mittelalter bei den germanischen
Stämmen // Leges – Gentes – Regna: Zur Rolle von germanischen Rechtsgewohnheiten und lateinischer Schrifttradition bei der Ausbildung der Frühmittelalterlichen Rechtskultur / Hrsg. von G. Dilcher, E.-M. Distler. Berlin,
2006. S. 203–218.
Niederhellmann A. Arzt und Heilkunde in den frühmittelalterlichen
Leges. Berlin; New York, 1983. (Arbeiten zur Frühmittelalterforschung;
Bd. 12).

Г.И. Борисов

Originum ac germanicarum Antiquitatum Libri, Leges uidelicet, Salicae… Opera vero Basilii Ioannis Herold. Basileae, 1557.
Patetta F. La «Lex Frisionum»: Studi sulla Origine e sulla Critica del
Testo. Tоrinо, 1893. P. 1–90. (Memorie della reale Academia delle Science
di Torino; Serie II, Tomo 43).
Prummel W. The Significance of Animals to the Early Medieval Frisians in the Northern Coastal Area of the Netherlands: Archaeozoological,
Iconographic, Historical and Literary Evidence // Environmental Archaeology. 2001. Vol. 6. P. 73–86.
Richthofen K. von. Friesische Rechtsquellen. Berlin, 1840.
Siems H. Studien zur Lex Frisionum. Ebelsbach, 1980. (Abhandlungen
zur Rechtswissenschaftlichen Grundlagenforschung; Bd. 42).
Van der Tuuk L. De Friezen: De vroegste geschiedenis van het Nederlandse kustgebied. Utrecht, 2011. S. 251–271.
Versloot A.J. Die «friesischen» Wörter in der Lex Frisionum // Us Wurk.
2015. T. 64. S. 1–10.
Vries O. Geschichte der Friesen im Mittelalter: West- und Ostfriesland //
Handbuch des Friesischen / Hrsg. von H. Munske. Tübingen, 2001. S. 538–
550.
Wormald P. Leges barbarorum: Law and Ethnicity in the Post-Roman
West // Regna and Gentes: The Relationship between Late Antique and Early
Medieval Peoples and Kingdoms in the Transformation of the Roman World /
Ed. by H.-W. Goetz, J. Jarnut, W. Pohl, S. Kashke. Brill, 2003. P. 21–53.
(Transformation of the Roman World; Vol. 13).

УДК 94(363)(093)

ЗАКОН ФРИЗОВ (LEX FRISIONUM)
ПЕРЕВОД И КОММЕНТАРИЙ
Начинается закон фризов и это ординарное возмещение [ущерба].
Об убийствах (титул I)1.
(§ 1) Если знатный человек убьет знатного, то пусть возместит2
80 солидами3, из которых две части принадлежат наследнику убитого, а третья его ближним родственникам.
(§ 2) И если он будет отрицать, что он убил его, пусть даст клятву, призвав с собой 11 человек того же статуса4.
(§ 3) Если знатный человек убьет свободного, то пусть уплатит
53 солида и 1 денарий; а если будет отрицать, пусть даст клятву с
7 соприсяжниками. Между Лаубахом и Везером с 5, и с этой стороны Фли так же5.
(§ 4) Если знатный человек убьет лита, то пусть возместит его
хозяину 27 солидами без одного денария, и родственникам убитого
9 солидами, за вычетом третьей части одного денария; а если будет
отрицать, пусть оправдает себя с тремя соприсяжниками.
Между Лаубахом и Везером и с этой стороны Фли с двумя.
Между Лаубахом и Везером и за Фли пусть даст клятву с 236.
Неизвестно, принадлежат ли латинские названия глав Герольду или же он просто копировал имевшиеся в рукописи.
2
Componere, compositio – в правовых памятниках каролингского времени означает «возмещать, платить» и «возмещение».
3
Денежно-весовые системы в Законе давно уже стали предметом споров и породили большую литературу, см.: Siems H. Studien zur Lex Frisionum. Ebelsbach, 1980. S. 222–264 (Abhandlungen zur Rechtswissenschaftlichen Grundlagenforschung; Bd. 42); уверенно можно сказать лишь то, что не следует видеть
в солидах, денариях и т.д. реальные монеты. Выплаты осуществлялись в их
натуральном эквиваленте, который устанавливался сторонами.
4
Статус в Законе передается словом condition. См. также: Гл. 1,8; 1,13; 1,20
и т.д.
5
Почти все фразы с географическими границами, разделявшими Фризию на части, выделены в издании Герольда курсивом – обычным способом украшения
текста в XVI в.; исключение составляет лишь упоминание ручья Лаубах в статье XVIII, 1, которое доказывает происхождение этих локализаций из текста
протографа. Как правило, кодификаторы ставили эти фразы после текста, к которому они относятся.
6
Относится к статье ниже.
1

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 5) Если свободный человек убьет знатного, то пусть возместит 80 солидами; если же будет отрицать, пусть с 17 [соприсяжниками] даст клятву.
(§ 6) Если он убьет свободного человека, то пусть уплатит 53 солида и один денарий; а если будет отрицать, пусть даст клятву с
одиннадцатью соприсяжниками.
(§ 7) Если убьет лита, то пусть возместит его хозяину 27 солидами за вычетом одного денария, а родственникам убитого 9 солидами, за вычетом третьей части одного денария; а если будет отрицать,
пусть даст клятву с пятью соприсяжниками.
(§ 8) Если лит убьет знатного человека, то пусть так же возместит 80 солидами; если же будет отрицать, пусть себя оправдает с
35 соприсяжниками такого же статуса.
Между Лаубахом и Везером и с этой стороны Фли пусть даст
клятву с 47.
(§ 9) Если он убьет свободного человека, то пусть уплатит 53 солида и один денарий; а если будет отрицать, пусть даст клятву с
23 соприсяжниками.
(§ 10) Если убьет лита, пусть возместит его хозяину 27 солидами без одного денария, а родственникам убитого 9 солидами, за вычетом третьей части одного денария; и если будет отрицать, пусть
вдвенадцатером [с соприсяжниками] даст клятву.
Между Фли и Синкфалом вергельд знатного 100 солидов, свободного 50, лита 25 солидов три денария новой монетой7.
Между Лаубахом и Везером вергельд знатного человека 106 солидов и два денария, свободного 53 солида и денарий, лита 26 солидов и половина тремисса8.
(§ 11) Если какой-либо человек, знатный, свободный, лит или
другой раб убьет раба, то пусть возместит за это то, во что его оценят, и хозяин его пусть даст клятву, что сам назначил цену.
(§ 12) Если же любой из вышеупомянутых лиц будет отрицать,
что совершил это убийство, или то, что за раба назначили достаточную цену, он должен оправдать себя большей или меньшей клятвой9.
Некоторые исследователи видят в «новой монете» указание на серебряный денарий, принятый в каролингской державе в 794 г., некоторые – денарий, установленный в 768 г. Henstra D.J. Het problem van de geldbedragen in de Lex Frisionum // Fon jelde: Opstellen van D.J. Henstra over middeleeuws Frisia / Bez. door
A.T. Popkema. Groningen, 2010. 47–70.
8
См. примеч. 29.
9
Размер клятвы определялся числом соприсяжников или, если речь не шла об
убийстве, предметами, на которых приносилась присяга. См. II, 4; II, 5; II, 7;
II, 8; III, 5; III, 6 и т.д.
7

Закон фризов (Lex frisionum)…

Между Лаубахом и Везером у него [раба] свой вергельд.
(§ 13) Если раб убьет знатного человека, свободного или лита, и
его хозяин не будет знать об этом, то какого бы статуса ни был убитый человек, пусть хозяин раба даст клятву, что он не отдавал такого
приказания, и уплатит штраф за своего раба в двойном размере.
(§ 14) Если же раб скажет, что он исполнял приказ своего хозяина, и хозяин не будет это отрицать, будь он знатный, свободный или
лит, пусть уплатит так, как если бы убил своей рукой.
(§ 15) А если раб будет отрицать, что совершил это, пусть хозяин принесет за него клятву.
(§ 16) Если как убитый, так и хозяин раба – знатные люди, пусть
последний даст клятву с тремя соприсяжниками.
(§ 17) Если убитый был свободным человеком, пусть хозяин
раба принесет две трети от указанной клятвы, с двумя знатными и
одним свободным.
(§ 18) Если он был литом, пусть даст вполовину меньшую клятву с одним литом.
(§ 19) Если хозяин раба – свободный человек, а убитый – знатный, пусть хозяин раба даст за раба клятву с шестью соприсяжниками.
(§ 20) А если убитый был с ним одного статуса, то есть свободным, пусть он [хозяин раба] даст клятву с тремя такими же свободными.
(§ 21) Если был литом, пусть он [хозяин раба] даст клятву с одним свободным.
Между Лаубахом и Везером: хозяин раба пусть клянется, а если
будет платить, то как если бы убил его сам.
О причинении зла10 (титул 2).
(§ 1) Если знатный человек коварно склонит другого человека к
убийству знатного, и убийца сбежит, пусть тот, кто его подстрекал,
уплатит третью часть цены человека11.
(§ 2) Если же убийца не сбежит, то он ничего не платит, но пусть
терпит только вражду родственников убитого12 до тех пор, пока не
сможет добиться их дружбы.
(§ 3) Если же скажут, что он это сделал, а он будет это отрицать,
то пусть, в случае если убийца сбежит, даст клятву с тремя соприForresni. Здесь и далее все древнегерманские термины приводятся в примечаниях.
11
Здесь и далее leudis – цена человека.
12
Faida.
10

Закон фризов (Lex frisionum)…

сяжниками; если же убийца [находится] в пределах страны13, пусть
не клянется, но только терпит вражду родственников убитого до тех
пор, пока не сможет снова добиться примирения с ними каким-либо
образом.
(§ 4) Если скажут, что знатный подстрекал свободного человека
[к убийству], пусть возместит третью часть цены, если убийца будет находиться вне страны; если же [убийца] находится в пределах
страны, то он ничего не платит; а если он будет отрицать свою вину,
как в случае со знатным, пусть даст на треть меньшую клятву по
причине более низкого статуса свободного человека.
(§ 5) Если такое же преступление будет приписано литу и убийца будет отсутствовать, то пусть [лит] даст клятву, как выше в случае со свободным, вполовину меньшую, и, если он не сможет отрицать, пусть заплатит третью часть цены убитого; а если убийца
будет [находиться] внутри страны, как мы сказали выше, пусть подстрекатель не клянется и не платит цену убитого, но терпит вражду
родственников убитого, пока с ними не помирится.
(§ 6) Если скажут, что свободный человек совершил такое преступление против знатного, пусть он, как и знатный, оправдает
себя клятвой, увеличив на треть [число соприсяжников] к вышеупомянутой клятве знатного; если же он не сможет отрицать свою
вину, а убийца будет отсутствовать, пусть он [подстрекатель] уплатит третью часть цены убитого; если же убийца будет находиться
в пределах страны, пусть [подстрекатель] не клянется, и не платит,
но только терпит вражду родственников убитого, пока не добьется
примирения с ними.
(§ 6*14) Если такое же преступление будет приписано свободному человеку, то пусть он даст клятву вчетвером [с соприсяжниками], а если убийца убежит, то пусть возместит третью часть его
цены, если не сможет отрицать; если же убийца будет [находиться]
в пределах родины, то пусть и не клянется, и не платит что-либо, но
лишь пребывает во вражде, как [сказано] выше, пока не добьется с
родственниками убитого примирения.
(§ 7) Если будет так же обстоять дело с литом, то он должен
будет поклясться вполовину меньшей клятвой; а если он не сможет
отрицать и убийца сбежит, как мы сказали выше, то пусть уплатит
третью часть его цены; если убийца не сбежит, пусть подстрекатель
Важное свидетельство территориального принципа применения права в раннее Средневековье.
14
Повтор параграфа 6 является ошибкой Герольда при нумерации. См. примеч. 6.
13

Закон фризов (Lex frisionum)…

не клянется, не платит что-либо, но только, как выше сказано, терпит вражду родственников убитого.
(§ 8) Если лит будет обвинен в том же самом преступлении в
отношении знатного человека, то пусть он даст вполовину большую
клятву, чем должен дать [свободный] со знатным. Если же он не
сможет отрицать, а убийца будет отсутствовать, то пусть исполнит
все, как было описано выше о других лицах.
Если будет совершено такое же преступление в отношении свободного, пусть он даст вполовину большую клятву, чем свободный
при убийстве свободного; если же он не сможет отрицать свою вину,
а убийца сбежит, то пусть возместит третью часть цены убитого, и
все надлежит исполнить, как было сказано выше.
(§ 9) Если он будет обвинен в отношении лита, то пусть в числе
четверых даст клятву; если же он будет отрицать, а убийца убежит,
то, что описано выше, следует исполнить в надлежащем порядке.
Это добавил Влемар:
Если кто будет подстрекать к краже раба, рабыни, лошади, быка,
овцы или какого-либо рода животного или чего-либо, что бы человек ни имел необходимого, оружия, одежды, любых хозяйственных
принадлежностей и имущества другого человека15. Если тот, кто
украл, покинет страну, то подстрекатель должен выплатить третью
часть возмещения; если же он захочет отрицать свою вину, то должен оправдать себя клятвой, с большим или меньшим [числом соприсяжников] в зависимости от вида имущества; если [вор] не убежит, то подстрекатель и не клянется, и не платит, а только пребывает
во вражде с тем, чье имущество он отнял.
Кража16 (титул 3).
(§ 1) Если обвинят знатного человека в том, что он совершил
кражу, и он захочет отрицать, пусть с пятью соприсяжниками даст
клятву.
(§ 2) Если же он не сможет отрицать, пусть вернет украденное в
двойном размере и возместит королю 80 солидов, то есть свой вергельд, в качестве платы за мир.
(§ 3) Если свободный человек будет уличен в краже и захочет
отрицать, то пусть вшестером с равными свободными даст клятву;
Характерный пример незаконченной, неотредактированной записи: первое
предложение в статье состоит только из протасиса (условия), без необходимого в таких случаях аподосиса (судебного решения). Между тем это предложение слишком велико, чтобы быть названием отдельной главы.
16
Thiubda.
15

Закон фризов (Lex frisionum)…

если же сознается, то пусть возвратит украденное в двойном размере, и королю в качестве платы за мир свой вергельд.
(§ 4) Лит, согласно своему положению, во всем пусть сделает
так же, то есть пусть даст клятву вшестером [с соприсяжниками];
или вернет то, что украл, в двойном размере; и пусть возместит свой
вергельд королю в качестве платы за мир.
(§ 5) Если раба обвинят в том, что он украл какую-то вещь, пусть
его хозяин поклянется на своей одежде.
(§ 6) А если вещь будет большой ценности, то пусть клянется на
мощах или же пусть раба приведут к Божьему суду кипящей водой.
(§ 7) Если раб будет уличен на суде или сознается, пусть хозяин
раба возместит то, во что будет оценена похищенная вещь. Раб должен быть избит, если хозяин не захочет выкупить его шкуру 4 солидами.
(§ 8) Если кто-либо будет застигнут во время кражи и уличен
тем, кто его застиг, и будет отрицать свою вину, пусть они оба принесут клятву и будут поодиночке приведены к Божьему суду кипящей водой. Если тот, кто был обвинен в краже, будет уличен, пусть
уплатит свой вергельд королю, и выкупит свою руку 60 солидами, и
пусть выплатит возмещение за кражу в одинарном размере.
(§ 9) Если один, назвав другого вором, оклеветал его и был изобличен на суде кипящей водой, пусть выкупит свою руку 60 солидами.
Об убитом чужом рабе или домашнем животном (титул 4).
(§ 1) Если кто-либо убьет чужого раба, то пусть возместит его в
соответствии с тем, как его оценит хозяин.
(§ 2) Равным образом лошади, быки, овцы, козы, свиньи и всякое движимое имущество из живых существ, используемое человеком, за исключением собаки, пусть оплачиваются в зависимости от
их оценки владельцем.
(§ 3) Если же будет отрицать, пусть даст клятву в соответствии
с тем, как решит судья.
Это между Лаубахом и Синкфалом.
(§ 4) Собаку, применяющуюся при ястребиной охоте17, или маленькую охотничью собаку, которую называют ищейкой, пусть возместит 4 солидами.
(§ 5) Ту же, которая может убить волка, тремя солидами.
(§ 6) Ту, которая облаивает, но убить не может, двумя солидами.
17

В тексте: canem acceptoricium.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 7) Собаку-сторожа скота пусть возместит солидом.
За Лаубахом собаку, применяющуюся при ястребиной охоте – 818,
ищейку – 12, сторожа скота или дома – 4, облаивающую волка – 8.
(§ 9) А ту, которая ничего не делает, но только лежит во дворе
или в деревне, пусть возместит одним тремиссом.
О людях, которые могут быть убиты без штрафа (титул 5).
(§ 1) Поединщика и того, кто будет убит в поединке, прелюбодея, вора, если он будет застигнут во рве при попытке сделать подкоп под чужой дом, того, кто захочет поджечь чужой дом, держа в
руке факел, так что огонь коснется крыши или стены дома, того, кто
разрушит храм, и новорожденного, убитого матерью19.
(§ 2) И если какая-либо женщина сделает это, пусть уплатит
свою цену королю, а если будет отрицать, то пусть даст клятву с
5 соприсяжниками20.
О неведении статуса супруга (титул 6).
(§ 1) Если свободная женщина выйдет замуж за лита, не зная,
что он лит, и о нем донесут, что он лит, то, если она сможет в числе
шестерых [присягающих] дать клятву, что не сожительствовала с
ним, после того, как она узнала, что он лит, пусть она и дети, которых она родила, останутся свободными.
(§ 2) А если она не сможет поклясться, то станет вместе с детьми одного статуса21 со своим мужем.
О пожаре22 (титул 7).
(§ 1) Если кто-либо подожжет чужой дом, пусть оплатит в двойном размере сам дом и все, что было в нем сожжено.
(§ 2) А если он принудит хозяина выйти из горящего дома и
убьет, то пусть возместит его [убийство] девятикратно, какого бы
Ошибка, допущенная при печати. Цифра 8 (в издании Герольда – VIII) обозначает номер параграфа, поставленный издателем Герольдом между строк
рукописи и принятый наборщиком за вставку. См. примеч. 6.
19
Еще один сохранившийся яркий пример неотредактированного текста первичной записи: все лица, которых можно было безнаказанно убить, указаны
в винительном падеже. Соответственно, перед ним подразумевался прямой
вопрос о таких лицах, на который был получен ответ.
20
Прямое противоречие предыдущей статье и еще одно свидетельство неотредактированного характера сохранившегося текста.
21
In compositionem. Следует читать in conditionem.
22
Brand.
18

Закон фризов (Lex frisionum)…

он ни был положения, знатный ли, свободный или лит. Это постановление следует из королевского эдикта23.
За Лаубахом пусть девятикратно возместит свой вергельд за
мир.
О грабеже24 (титул 8).
(§ 1) Если кто-либо отнимет силой какую-либо вещь, должен
вернуть ее в двойном размере и возместить 12 солидами, то есть
36 денариями, в качестве платы за мир.
За Лаубахом пусть возместит в одинарном размере.
(§ 2) И свой вергельд в качестве платы за мир.
О распутстве25 (титул 9).
(§ 1) Если какая-либо женщина развратным образом сочетается
с человеком, то пусть уплатит свой вергельд королю. Это относится
к знатной и свободной.
(§ 2) А литка – своему хозяину.
(§ 3) Если та, с кем какой-либо человек предавался разврату, будет рабыней и девственницей, пусть тот, кто ее обесчестил, возместит ущерб ее хозяину 4 солидами, то есть 12 денариями.
(§ 4) А если она была ранее обесчещена другим, – 3 солидами.
(§ 5) А если тот, кто ее изнасиловал, будет третьим, – двумя солидами.
(§ 6) А если четвертым – 1 солидом.
(§ 7) Если пятым – один тремисс; и сколько бы их потом ни было,
пусть они возмещают только 1 тремисс. Это повинный тремисс.
(§ 8) Если кто похитит девочку девственницу и, обесчестив, отпустит, пусть в качестве наказания уплатит ей ее вергельд, а если
она будет свободная или знатная – также и королю.
(§ 9) Третий26 вергельд – отцу или опекуну девочки.
(§ 10) Если же девочка будет литка, то пусть удовлетворит ее
уплатой ее вергельда, а хозяину ее возместит 10 солидами.
(§ 11) Если [человек] возьмет в жены свободную женщину,
против желания ее родителей или того, кто имеет над ней власть,
Указание на несохранившийся капитулярий. См.: Филиппов И.С. Проблема
представительности средневековых собраний источников // Люди и тексты:
Исторический альманах. М., 2013. 2013: Историческое знание в контексте
книжной культуры. С. 89; о капитуляриях: Мереминский С.Г. Капитулярии //
Православная энциклопедия. М., 2012. Т. 30. С. 555–559.
24
Notnumfti.
25
Farlegani.
26
Подразумевается третий вергельд к случаю, указанному в IX, 8.
23

Закон фризов (Lex frisionum)…

то пусть возместит ее опекуну 20 солидами, то есть 60 денариями.
(§ 12) А если женщина будет знатная, 30 солидами.
(§ 13) А если она будет литка, принуждается выплатить 10 солидов ее хозяину.
(§ 14) Если знатный или свободный человек силой отнимет чтолибо у свободного, то пусть вернет эту вещь на место или подобную
ей другую и возместит совершенное преступление 24 солидами, и
принуждается выплатить свой вергельд королю.
(§ 15) А если знатный или свободный человек отнимет что-либо
у знатного силой, он будет принужден искупить содеянное вполовину большим возмещением и пусть, как выше, выплатит свой вергельд королю.
(§ 16) Применение силы между литами должно быть оплачено
вполовину меньшим возмещением ущерба; сверх этого – вергельдом королю.
(§ 17) Если раб отнимет что-либо силой, то пусть хозяин возместит стоимость отнятой вещи за раба, как если бы он сам отнял
ее, и выплатит королю 4 солида, то есть 12 денариев, в качестве
вергельда раба.
О свидетелях (титул 10).
(§ 1) Если какой-либо человек принесет ложную клятву над мощами святых, то пусть возместит свой вергельд королю, а другим
вергельдом выкупит свою руку; о его соприсяжниках27: пусть каждый выплатит свой вергельд.
О лите (титул 11).
(§ 1) Если свободный человек добровольно или в силу необходимости будет вынужден отдать себя в качестве лита в личную зависимость знатному, свободному или литу и после он захочет отрицать,
что сделал это, пусть тот, о ком известно, что он владел им в качестве лита, скажет: «Либо я сделаю тебя моим литом, поклявшись с
шестью моими соприсяжниками, или с семью, или с десятью, или с
двенадцатью, или даже с двадцатью, либо ты со своими соприсяжниками должен освободить себя из-под моей власти». И если после
этого тот пожелает дать клятву, пусть клянется и освободится от зависимости. А если не захочет дать клятву, пусть тот, о ком известно,
27

См. примеч. 15, 19, 20.

Закон фризов (Lex frisionum)…

что он владел им, даст клятву, как установлено, и обладает им так
же, как другими своими литами.
(§ 2) Если лит выкупит себя у хозяина за собственные деньги и
проживет один, два, три или сколько угодно лет в статусе свободного, и будет оклеветан хозяином в незаконности своего положения,
пусть, когда хозяин ему скажет: «Ты не выкупил себя, и я не даровал тебе свободу», ответит: «Либо своей клятвой с шестью соприсяжниками, или двенадцатью, или двадцатью, или – если захочет
сказать – с тридцатью, обрати меня в зависимость, либо дай мне с
моими соприсяжниками – столькими-то или столькими-то – освободиться от этого обвинения». Если тот, кто был его хозяином, с таким
же числом людей, сколько было выставлено против него, захочет
дать клятву, пусть получит его в зависимость; если же нет, пусть
второй клянется и остается в статусе свободного.
(§ 3) Если же обвинитель или тот, кому было предъявлено обвинение, представит для проведения таинства клятвы только себя и
скажет: «Я один желаю дать клятву, и, если ты осмелишься, отрицай мою клятву и приготовься скрестить со мной оружие», – пусть
сделает так. Если другому это будет угодно, пусть первый клянется,
а другой отрицает его клятву, и пусть они выйдут на поединок. Это
было установлено и в главе выше.
О преступлении рабов (титул 12).
(§ 1) Если скажут, что раб украл какую-либо вещь большой ценности или причинил значительный вред, его хозяин должен дать
клятву на мощах святых за эту вещь.
(§ 2) А если будет предъявлено обвинение по меньшим кражам
и вреду, совершенным рабом, он может дать клятву на одежде или
имуществе.
О разврате с рабыней (титул 13).
(§ 1) Кто предастся разврату с чужой рабыней, которая не умеет ни доить, ни молоть и которую называют «прислуживающей за
столом»28, должен выплатить ее хозяину штраф в 12 солидов.
О человеке, убитом в толпе (титул 14).
(§ 1) Если какой-либо человек будет убит во время беспорядков или в толпе народа, и убийцу нельзя будет узнать вследствие
множества присутствовавших, тому, кто желает потребовать за него
28

Bortmagad.

Закон фризов (Lex frisionum)…

возмещение, разрешается задержать по подозрению в убийстве до
семи человек и каждому из них предъявить обвинение. Каждый из
обвиненных должен очистить себя клятвой с одиннадцатью соприсяжниками29. Тогда их следует отвести к христианскому храму и
бросить над алтарем жребий. Если же рядом не случится церкви,
то над мощами святых. Жребии должны быть следующие: два из
срезанной ветки, какие называют «побегами»30, из которых один помечается знаком креста, а другой оставляется чистым. Обернутые
сверху чистой шерстью жребии кидают над алтарем или мощами
святых. Священник, если он присутствует, или, если его нет, невинный ребенок, должен взять с алтаря один из этих жребиев; и тогда,
если те семеро, которые обвиняются в убийстве, были обвинены
справедливо, Бог, которому должно молиться, покажет это явным
знаком. Если он31 возьмет обозначенный крестом, то те, кто клялся,
невиновны; если же он возьмет другой, пусть каждый из семерых
сделает свой жребий, то есть палочку из ветки, и пометит своим
знаком, чтобы его могли узнать как он сам, так и окружающие.
Тогда жребии оборачиваются чистой шерстью и возлагаются на алтарь или мощи святых; и священник, если он присутствует, а если
нет, то, как сказано выше, невинный ребенок пусть возьмет каждый
из них по очереди с алтаря и обратится к узнавшему свой жребий.
Чей жребий ему случилось вытащить последним, тот должен выплатить возмещение за убийство, а другие, чьи жребии были вытащены раньше, получают оправдание.
(§ 2) А если на первой жеребьевке будет вытащен обозначенный
крестом, то семеро, которые клялись, как мы сказали ранее, невиновны. Если истец захочет обвинить в том же убийстве других, то
каждый из обвиненных должен оправдать себя клятвой с двенадцатью соприсяжниками; и этого тому, кто требует возмещения, будет достаточно, и он не может больше никого принудить к метанию
жребия.
Этот закон соблюдается между Лаубахом и Фли.
Кроме того, между Фли и рекой Синкфалом для подобного случая существует такой обычай:
(§ 3) Тот, кто требует возмещение за убийство, пусть даст клятву
на мощах святых, что он не будет обвинять по этому делу никакого
другого человека, кроме тех, которые им были заподозрены; и тогда
один ли будет тот, кто ранил убитого, или двое, или трое, или четСр. I, 2.
Tenos.
31
Т.е. священник
29
30

Закон фризов (Lex frisionum)…

веро, пусть он обвинит их в убийстве. Но хотя бы их было двадцать
или тридцать, обвинения должны быть предъявлены не больше, чем
семи. Каждый из тех, кто был обвинен, пусть поклянется с одиннадцатью соприсяжниками и пусть после клятвы выявит невиновного испытанием кипящей водой, то есть Божьим судом. Кто первым
клянется, пусть выходит к испытанию первым и так поочередно.
Кто будет уличен на испытании, тот пусть выплатит возмещение за
убийство и свой двойной вергельд королю; другие соприсяжники,
как было сказано выше о ложной клятве.
Между Лаубахом и рекой Везером в отношении подобного дела
существует такой обычай:
(§ 4) Требующий возмещения за убийство пусть обвинит одного
человека, говоря, что он убийца его родственника и что он должен
выплатить ему цену убийства. И если тот ответит и скажет, что он хочет очистить себя клятвой с соприсяжниками, пусть обвинивший его
скажет, что хочет обвинить его в общественном собрании. И пусть
сделает так: обвинит его перед судьями, а если обвиненный не сможет
это отрицать, пусть покажет на другого, который будет предоставлен
им в качестве виновника убийства. Он должен сделать это так:
(§ 5) Пусть выведет человека, которого пожелает, и поклянется,
«что этот человек повинен в убийстве, в котором обвинили меня»,
держа его за край плаща. А тот, если он не захочет отрицать эту
клятву, пусть клянется и выходит на поединок против истца со своим оружием. Кто из них в этом поединке будет уличен и признается,
пусть платит возмещение за убийство.
(§ 6) А если он будет убит, пусть его ближайший наследник выплатит возмещение за убийство.
(§ 7) В этом споре, однако, каждому разрешено выставить вместо себя на поле поединщика, если он сможет его найти. Если поединщик, получающий плату, будет убит, тот, кто его нанял, пусть
платит 60 солидов, то есть три фунта, королю и, сверх этого, выплачивает цену убитого человека.
Это соблюдается в той же области32.
О возмещениях вергельдом (титул 15).
(§ 1) Возмещение за знатного человека – 11 фунтов старыми денариями.
(§ 2) Возмещение за свободного – 5 с половиной фунтов старыми денариями.
32

Относится к тексту ниже.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 3) Возмещение за лита – 2 фунта и 9 унций, из которых две
части принадлежат хозяину, третья родственникам лита.
(§ 4) Возмещение за раба – 1 фунт и 4 с половиной унции.
Между Лаубахом и Синкфалом.
О плате за мир (титул 16).
(§ 1) За убийство доля господина в качестве платы за мир составляет 30 солидов. Этот солид состоит из трех денариев.
Это запрет33 (титул 17).
(§ 1) Если кто-либо затеет ссору в военном походе, он должен
возместить в девятикратном размере ущерб, который нанесет, и господину девятикратно в качестве платы за мир34.
(§ 2) Кто убьет человека во дворе герцога, в церкви или в переднем зале храма, должен уплатить его девятикратный вергельд и
девятикратно в качестве платы за мир господину.
(§ 3) Если кто-либо убьет королевского или герцогского посла,
так же возмещает его девятикратно; и девятикратно господину в качестве платы за мир.
(§ 4) Кто, собрав с враждебной целью отряд, окружит виллу35
или дом другого, тот, кто собрал и привел других, пусть выплатит
вергельд королю, а из тех, кто за ним последовал, пусть каждый платит по 12 солидов; и тому, кто понес убыток, если таковой имеется,
пусть он будет возмещен вдвое.
По ту сторону Лаубаха – в единичном размере.
(§ 5) Кто продаст раба язычникам, пусть будет принужден заплатить свой вергельд королю.
О дне Господнем (титул 18).
(§ 1) Кто будет работать в день Господень по ту сторону Лаубаха
повинен заплатить 12 солидов, в других местах Фризии – 4 солида.
(§ 2) Если это будет делать раб, пусть он будет избит, или хозяин
его возместит 4 солидами.
Hoc bannus est.
Свидетельство об активном участии населения Фризии в военных походах
Карла Великого. Впервые упоминаются в 789 г.: Annales regni Francorum //
MGH SS rer. Germ. Hannover, 1895. Bd. 6 / Hrsg. von F. Kurze. S. 84.
35
Вилла – сельское поселение, в том числе совокупность рассредоточенных
усадеб; возможно, под этим термином подразумевается терпен – укрепленное
жилище на холме в центральной и восточной Фризии, хорошо известное по
археологическим раскопкам.
33
34

Закон фризов (Lex frisionum)…

Об убийстве ближайших родственников (титул 19).
(§ 1) Если кто убьет своего отца, то теряет наследство, которое
ему должно было принадлежать.
(§ 2) Если кто убьет своего брата, пусть платит его ближайшему
наследнику или сыну, или дочери, а если никого из них не будет, то
платит своему отцу или своей матери, или брату, или своей сестре;
если же никого из них нет, то пусть платит королю.
Об убийстве с отягчающими обстоятельствами36 (титул 20).
(§ 1) Кто убьет заложника, пусть заплатит за него в девятикратном размере.
(§ 2) Если какой-либо человек совершит убийство и скроет его,
это называется «убийство с отягчающими обстоятельствами» 37, и
он должен возместить его девятикратным вергельдом; если же он
будет отрицать, пусть даст клятву с 35 соприсяжниками.
(§3) Если раб убьет своего хозяина, то умерщвляется с особой
жестокостью. Так же и лит.
О похищении (титул 21).
(§ 1) Если какой-либо человек, или знатный знатного либо свободного, или свободный свободного либо знатного продаст за пределы родины, пусть уплатит возмещение, как если бы он его убил,
или пусть добивается его возвращения из изгнания. А если тот, кто
был продан, вернется обратно и встретит того, кто злодейским образом его продал, пусть [продавший] возместит ему ровно вдвое то,
во что он был оценен, и 12 солидов королю.
По ту сторону Лаубаха – свой вергельд.
О ранах38 (титул 22).
(§ 1) Если кто-либо в гневе ударит другого по голове так, что тот
оглохнет, пусть возместит 24 солидами.
(§ 2) Если он сделается немым, но слышать сможет, пусть возместит 18 солидами.
(§ 3) Если кто-либо другого ударит таким образом, который называется «ударом с шишкой»39, пусть возместит половиной солида.
(§ 4) Если же кровь прольется, возместит 1 солидом.
36
37
38
39

Mordrito.
Mordritum.
Dolg.
Durslegi.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 5) Если ударит так, что череп будет виден, пусть возместит
двумя солидами.
(§ 6) Если выколет глаз, пусть возмещает 12 солидами.
(§ 7) Если мечом коснется оболочки, которой окружен мозг,
пусть возместит 18 солидами.
(§ 8) Если сама оболочка будет разрублена, так что может вытечь мозг, пусть возместит 24 солидами.
(§ 9) Если кто-либо отрежет другому ухо, пусть возместит 12 солидами.
(§ 10) Если нос отрежет, пусть возместит 24 солидами.
(§ 11) Если все поперечные морщины на лбу кто-либо порежет
ударом, пусть возместит двумя солидами.
(§ 12) Если порежет нижние, пусть возместит 4 солидами.
(§ 13) Если третью, которая на уровне глаз находится, – двумя
солидами возместит.
(§ 14) Если порежет бровь, пусть двумя солидами возместит.
(§ 15) Если веки, верхние или нижние повредит, пусть возместит двумя солидами.
(§ 16) Если проколет нос, пусть возместит 15 солидами.
(§ 17) Если ранящим ударом обрежет усы, возместит двумя солидами.
(§ 18) Если попадет в челюсть, пусть возместит 6 солидами.
(§ 19) Если выбьет один зуб из передних, пусть возместит двумя
солидами.
(§ 20) Если выбьет один из угловых зубов, пусть возместит тремя солидами.
(§ 21) Если выбьет один из коренных зубов, пусть возместит
4 солидами.
(§ 22) Если будет поранено горло, пусть возместит 4 солидами.
(§ 23) Если сломает поперечное ребро, пусть возместит двенадцатью солидами.
(§ 24) Если рука выше локтя будет сломана ударом, пусть возместит 12 солидами.
(§ 25) Если ниже локтя одна кость будет сломана, пусть возместит 6 солидами.
(§ 26) Если обе кости будут сломаны, пусть возместит 12 солидами.
(§ 27) Если будет перерублена кисть в том суставе, который прилегает к руке, пусть возместит 45 солидами.
(§ 28) Если отрубит большой палец, пусть возместит 13 солидами и одним тремиссом.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 29) Если отрубит указательный, пусть возместит 7 солидами.
(§ 30) Если отрубит средний, пусть возместит 7 солидами без
одного тремисса.
(§ 31) Если отрубит безымянный, пусть возместит 8 солидами.
(§ 32) Если отрубит мизинец, пусть возместит 6 солидами.
(§ 33) Если отрубит все 5 пальцев, пусть возместит 41 солидом.
(§ 34) Отрубленная ладонь кисти возмещается 4 солидами.
(§ 35) Если ударят какой-либо палец из четырех самых длинных
в верхнем суставе так, что из раны потечет влага, которую называют
суставной жидкостью40, он будет возмещен 1 солидом.
(§ 36) Если это случится в нижерасположенном суставе, он будет возмещен двумя солидами.
(§ 37) Если в третьем суставе, он будет возмещен тремя солидами.
(§ 38) Если это будет сделано в соединении кисти и локтя, пусть
возместит 4 солидами.
(§ 39) Если то же будет сделано в локте, пусть возместит 4 солидами.
(§ 40) Если это будет сделано в верхней точке, которая соединяет руку с плечевым суставом, пусть возместит 4 солидами.
(§ 41) Если верхний сустав в большом пальце, пусть возместит
двумя солидами.
(§ 42) Если в нижнем, возмещается тремя солидами.
(§ 43) Если у соединения кисти и большого пальца, пусть возместит 4 солидами.
(§ 44) Если в локте – 4, если в плечевом суставе, пусть возместит также 4 солидами.
(§ 45) Если кто-либо ударит другого в глаз так, что тот не сможет
видеть, пусть возместит 20 солидами и двумя тремиссами.
(§ 46) Если он вырвет весь глаз, пусть возместит половину его
вергельда.
(§ 47) Если кто-либо проткнет грудь другому, пусть возместит
12 солидами.
(§ 48) Если ударит мечом в грудную клетку, то есть в перикард,
пусть возместит 18 солидами.
(§ 49) Если проколет грудную клетку, пусть возместит 24 солидами.
(§ 50) Если поранит перепонку, называемую диафрагмой41, на которой находятся печень и селезенка, пусть возместит 18 солидами.
40
41

Lidu uuagi
Mithridri.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 51) Если проколет ее же, пусть возместит 24 солидами.
(§ 52) Если ранит в живот, пусть возместит 12 солидами.
(§ 53) Если поранит кишки, – 18, если проколет, пусть возместит
24 солидами.
(§ 54) Если напротив желудка поранит, пусть возместит 12 солидами.
(§ 55) Если коснется мечом желудка, так, что нанесет рану, – 18,
и если он будет проколот, пусть возместит 24 солидами.
(§ 56) Если кишки выступят из раны и снова будут возвращены
внутрь, уплачивается 4 солида сверх штрафа за рану; если выступит
какой-либо жир, так что будет отрезан, возмещается 4 солидами.
(§ 57) Если кто-либо отрубит другому мужской половой орган,
пусть возместит свой вергельд.
(§ 58) Если вырвет одно яичко, половину вергельда, если оба,
пусть возместит весь.
(§ 59) Если яичко выступит через рану и таким же образом будет возвращено на свое место, пусть возместит 6 солидами, помимо
штрафа за ранение.
(§ 60) Если ранит бедро выше колена и сломает или разрубит
поперечную кость, пусть возместит 12 солидами.
(§ 61) Если будет отрублена половина берцовой кости ниже колена, – 6 солидами, если вся, – 12 солидами возмещается.
(§ 62) Если вся ступня будет отрублена, пусть возместит 45 солидами.
(§ 63) Если отрубит большой палец ноги, пусть возместит 8 солидами. Если ближний [к нему] палец, – 7, если третий, – 6, если четвертый, – 5, если пятый, – пусть возместит 4 солидами. Остальная
часть ноги, которая между берцовой костью и пальцами находится,
возмещается 15 солидами.
(§ 64) Если будет течь влага из суставов пальцев, как выше было
написано о руке, так же возмещается и в отношении ноги.
(§ 65) Если кто-либо схватит в гневе другого за волосы, пусть
возместит 4 солидами, и 12 солидов в качестве платы за мир королю.
(§ 66) Рана длиной в расстояние между большим и согнутым в
суставе указательным пальцами, но не входящая в этот промежуток, возмещается 4 солидами; та, [длина] которой полностью [равна] длине промежутка, то есть насколько указательный и большой
пальцы могут быть раздвинуты, возмещается 6 солидами.
(§ 67) Которая длиной в расстояние между большим и средним
пальцами, возмещается 8 солидами.

ми.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 68) Которая будет длиной от локтя до запястья, – 12 солида-

(§ 69) Которая будет длиной от локтя до верхней точки большого пальца, возмещается 18 солидами.
(§ 70) Которая будет длиной в полный локоть, то есть до верхней
точки вытянутых пальцев, возмещается 24 солидами; которая больше этого будет, не оплачивается.
(§ 71) Если из раны вылетит кость, такая, что, бросив ее на щит
через общественную дорогу, можно будет услышать его звон, возмещается 4 солидами.
(§ 72) Если две кости вылетят, добавляется два солида, то
есть 6.
(§ 73) Если три вылетят, добавляется [еще] один солид.
(§ 74) Если она будет меньше, чем такая, что, бросив ее на щит
через общественную дорогу, можно было бы услышать [звук], выплачивается вполовину меньше возмещение.
(§ 75) Три, четыре или больше ран, нанесенные одним ударом,
измеряются и возмещение выплачивается в соответствии с их длиной; если же три, четыре или сколько бы ни было ран будут сделаны
столькими же ударами, возмещение платится в соответствии с длиной той из них, которая будет большей; остальные оставляют.
(§ 76) Если кисть, которую ударили, будет висеть увечная, платится половина, от того, что должно платиться, если она была бы
отрублена; нога так же, палец – так же, какой бы ни был, палец на
ноге – так же.
(§ 77) Если рука будет отрублена возле плечевого сустава, платится 53 солида и тремисс.
(§ 78) Если рука будет висеть увечная, половина [того что] если
бы была отрублена платится.
(§ 79) Как о руке и кисти, так и о ноге и ступне пусть будет установлено.
(§ 80) Если из раны выступит легкое, возмещается четырьмя солидами сверх суммы за рану.
(§ 81) Если дыхание из самой раны будет выходить, возмещается 8 солидами.
(§ 82) Кто наложит руку на свободного человека и безвинно его
свяжет, пусть возместит ему 15 солидов и отдаст 12 солидов королю
в качестве платы за мир.
(§ 83) Если кто-либо толкнет другого возле стоячей воды и уронит так, что тот погрузится в воду, пусть возместит 4 солидами и в
качестве платы за мир – два солида.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 84) Если кто проколет руку или ногу другого, пусть возместит
6 солидами.
(§ 85) Кто пронзит стрелой или каким-либо метательным оружием челюсть с той или иной стороны вместе с языком, пусть возместит 15 солидами.
(§ 86) Кто пронзит оба бедра с мошонкой, также пусть платит
15 солидов.
(§ 87) Если кто-либо вытащит человека, случайно упавшего в
воду, пусть получит 4 солида вознаграждения.
(§ 88) Если кто-либо коснется груди свободной женщины и не
своей [жены], пусть уплатит 4 солида и два солида в качестве платы
за мир.
(§ 89) Если схватит ее за половой орган, пусть платит 4 солида и
два солида в качестве платы за мир.
(Эпилог)42
Это все относится к свободным людям. Возмещение знатного
человека за раны, удары и за все, что выше описано, составляет на
треть больше. Возмещение лита в ранах, в ударах, увечьях и во всем
описанном выше вполовину меньше, чем свободного человека.
(Дополнение мудрых)43
Влемар
О мире между враждующими (титул 1).
(§ 1) Человек, находящийся с другим во вражде, охраняется в
церкви, в своем доме, идя в церковь, возвращаясь из церкви, идя в
день судебного разбирательства, возвращаясь с судебного разбирательства. Кто нарушит этот мир и убьет человека, пусть возместит
девятикратно 30 солидами.
(§ 2) Если ранит, девятикратно 12 солидов платит королю.
(§ 3) Если кто-либо украдет лошадь или быка, разрушит покрытие жилища, карается смертью или выкупает свою жизнь штрафом44.
Возмещение ран (титул 2).
(§ 1) Если кто-либо отрубит другому руку, пусть возместит
25 солидами и 5 денариями.
Вероятно, добавлено Герольдом.
Вероятно, добавлено Герольдом.
44
Свидетельство чернового текста; не совсем ясно, о ком идет речь.
42
43

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 2) Если отрежет указательный палец в нижней части, пусть
возместит 6 солидами.
(§ 3) Если отрежет средний в том же соединении, – 4 солидами
и половиной.
(§ 4) Если безымянный палец, – 7 солидами; если мизинец, – то
5 солидами.
(§ 5) Большой палец, отрубленный полностью, возмещается так,
как если бы все 4 пальца были отрублены, то есть 22 солидами и
половиной.
(§ 6) Отрубленные ладони возмещаются 4 солидами; если отрубленная рука, упав, коснется земли, этот случай оплачивается
4 солидами.
(§7) Если какой-либо палец будет отрублен в верхнем суставе,
выплачивается третья часть его возмещения.
(§ 8) Если будет отрублен в нижнем, выплачиваются две части
возмещения.
(§ 9) Если в месте сочленения, то есть весь будет отрублен, возмещается полным платежом.
(§ 10) Если не будет отрублен, но будет покалечен и непригоден, – половиной.
Это все возмещается в тройном размере (титул 3).
(§ 1) Ступня, отрубленная полностью, возмещается как кисть, то
есть тремя и 50 солидами и тремиссом.
(§ 2) Большой палец ноги оплачивается одиннадцатью солидами и четвертой частью солида.
(§ 3) Ближний к большому палец оплачивается тремя солидами.
(§ 4) Второй возмещается двумя солидами и двумя частями солида, третий – так же, четвертый – так же.
(§ 5) Если будет отрублена третья часть пальца, уплачивается
третья часть платежа.
(§ 6) Если две части, уплачиваются так же две части.
(§ 7) Если весь, платится весь платеж.
(§ 8) Если кто-либо другого ударит по голове так, что тот станет
глухим и немым, трижды 50 и три солидами и тремиссом возмещается; если одно, а не оба случится, половину штрафа платит.
(§ 9) Если отрубит все ухо, возмещается трижды 12 солидами.
(§ 10) Если будет отрублен нос, пусть возместит трижды по 20
и два солида и тремисс.
(§ 11) Если будет проколота одна сторона носа, пусть возместит
трижды по 4 солида.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 12) Если и хрящ будет проколот, пусть возместит трижды по
8 солидов.
(§ 13) Если же оружие выйдет из другой части, так что будут
сделаны три отверстия, возмещается трижды по 12 солидов.
(§ 14) Если будет проколота челюсть, возмещается трижды по
четыре солида.
(§ 15) Если будет перерезана поперек бровь, возмещается трижды по 4 солида.
(§ 16) Если ударом будет нанесено увечье внешнему виду, которое можно будет увидеть на расстоянии 12 шагов, то что называют
«обезображиванием лица»45, возмещается трижды по четыре солида.
(§ 17) Если будут отрезаны волосы из бороды или усов, пусть
возместит трижды по четыре солида.
(§ 18) Если будут задеты ударом глаз или рот так, что будут искажены, пусть возместит трижды по четыре солида.
(§ 19) Если будет разрезано веко, возмещается трижды по четыре солида.
(§ 20) Три морщины на лбу, если они будут разрезаны поперек,
возмещаются трижды по 12 солидов.
(§ 21) Если одна, – трижды по 4 солида.
(§ 22) Если человек получит такой удар по голове от другого,
что не сможет выдерживать ни холод, ни жар из-за раны, возмещается трижды по 4 солида.
(§ 23) Если кто-либо ударит другого по голове так, что будет
проломлен череп, пусть возместит трижды по 12 солидов.
(§ 24) Если из раны вылетят кости такой величины, что, бросив
их на щит, человек, отстоящий на 12 шагов, может услышать [его
звон], за первую возместит трижды по 4 солида, за вторую трижды
по два, за третью трижды по одному солиду.
(§ 25) Если кто-либо ударит другого так, что оружие воткнется в
кость, пусть возместит трижды по три солида.
(§ 26) Если кость покажется, но не будет задета, пусть возместит
трижды по солиду и тремиссу.
(§ 27) Кость, которая будет разрублена оружием, возмещается
трижды по 4 солида.
(§ 28) Ребро, если оно будет разрублено, возмещается трижды
по три солида.
45

Vuilitiuam.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 29) Если не будет разрублено, но будет задето или проткнуто,
возмещается трижды по солиду и тремиссу.
(§ 30) Если кто-либо ударит другого сквозь ребро так, что рана
заденет внутренности, пусть возместит трижды по 12 солидов.
(§ 31) Если желудок или кишки будут проколоты так, что из
раны выступит кал, пусть возместит трижды по 24 солида.
(§ 32) Если кто-либо в соединение каких-либо членов ударит
так, что из раны пойдет влага, которую называют суставной жидкостью46, пусть возместит трижды по четыре солида.
(§ 33) Если кто-либо другого ударит так, что из разреза кости
потечет костный мозг, пусть возместит трижды по четыре солида.
(§ 34) Если кто-либо поранит другого и сам перетянет ему рану,
чтобы вылечить рубец, и не стянет ровно остальную плоть, то что
называется «рубцеванием»47, пусть возместит трижды по 4 солида.
(§ 35) Если рука или голень будет ударена и из-за самого удара потеряет свою толщину, которую прежде имела, что называют
«сухотой»48, пусть возместит трижды по 4 солида.
(§ 36) Кто выбьет один из передних зубов, пусть возместит
трижды по два солида.
(§ 37) Если из угловых, – трижды по три солида.
(§ 38) Если из коренных зубов, – трижды по четыре солида.
(§ 39) Если кто-либо вырвет волосы на голове другого, пусть
возместит трижды по 4 солида.
(§ 40) Если схватит его за волосы, также пусть возместит трижды по 4 солида.
(§ 41) Кто толкнет другого в воду так, что тот погрузится, пусть
возместит трижды по 4 солида.
(§ 42) Кто ударит другого дубинкой так, что будет синяк, пусть
возместит трижды по солиду и семиссу.
(§ 43) Если так, что кровь появится, пусть возместит трижды по
солиду.
(§ 44) Если кто-либо поцарапает другого ногтями, и выступит
водообразная влага без крови, что называют «царапиной»49, пусть
возместит трижды по 10 фризских денариев50.
(§ 45) Если кто-либо ранит другого в спину или в грудь так, что
рану будет невозможно вылечить, а через отверстие потечет гной,
пусть возместит трижды по 12 солидов.
Liduuuagi.
Sipido.
48
Smelido.
49
Cladolg.
50
Значение этой денежно-весовой единицы полностью не ясно.
46
47

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 46) За всякий член, по которому ударили так, что ослаб, и
стал бесполезным, возмещается половина от того, что должно выплатить, если бы он был отрублен целиком.
(§ 47) Если кто-либо вырвет глаз, пусть возместит трижды по
40 солидов.
(§ 48) Если вырвет не глаз, но зрачок, пусть возместит трижды
по 20 солидов.
(§ 49) Если кто-либо нанесет одним ударом другому две, три
или больше ран и захочет отрицать, что он нанес так много ран одним ударом, тому, кто был ранен, позволено дать клятву в одиночку,
в том, что ему было нанесено столько ран одним ударом и получить
возмещение так же, как за большую рану; всякая рана должна быть
оплачена согласно своей длине.
(§ 50) Если длина будет равна всем суставам указательного
пальца, возмещается одним солидом.
(§ 51) Если двум суставам указательного пальца, – двумя солидами.
(§ 52) Если двумя суставами и половиной третьего, – тремя солидами.
(§ 53) Если всему указательному палцу, – 4 солидами.
(§ 54) Если размер раны будет больше длины указательного
пальца, то, что будет прибавляться между указательным и большим, – 5 солидами.
(§ 55) Если будет прибавляться ниже сустава большого пальца, – 6 солидами.
(§ 56) Если и выше будет прибавляться, – что называют
«отрезок»51, то есть имеющий длину одного сустава, пусть возместит трижды по 8 солидов.
(§ 57) Если длина будет равна расстоянию между растянутыми
большим и средним пальцами, возмещается трижды по 12 солидов.
(§ 58) Если длина будет больше, следует снова прибегнуть к суставам указательного пальца и измерять, и, как выше, будет прибавляться и возмещение солидами.
У западных фризов между Фли и Синкфалом сколько унций
будет длина раны, столькими солидами выплачивается возмещение, пока не дойдет до 50 и трех солидов и тремисса; тогда знатный человек будет оплачен ста и 6 солидами и двумя тремиссами
простого возмещения. Между Везером и Лаубахом так же. Рука и
нога так же.
51

Smelo.

Закон фризов (Lex frisionum)…

Эти судебные решения продиктовал Саксмунд,
(§ 59) что, глаз должен быть оплачен 25 солидами52.
(§ 60) Кто вырвет у другого яички, – трижды по 50 три солида и
один тремисс.
(§ 61) Если проколет конечность выше локтя или бедра, пусть
возместит трижды по 6 солидов.
(§ 62) Если проколет конечность под локтем или голенью, пусть
возместит трижды по три солида.
(§ 63) Если проколет нос, трижды по 12 солидов.
(§ 64) Если проколет одну стенку, – по 6.
(§ 65) Если проколет одну челюсть, – по 6 солидов.
(§ 66) Кто столкнет другого в реку или в какую-либо глубокую
воду так, что тот не сможет коснуться ногами дна, но должен будет
плыть, пусть возместит трижды по 12 солидов.
(§ 67) Кто спасет другого в воде от опасности, пусть получит
4 солида вознаграждения.
(§ 68) Если лошадь или бык или какое-либо животное нанесет
человеку рану, хозяин его присуждается к штрафу в единичном размере, согласно характеру раны, и выплачиваются три части этого возмещения, а от четвертой части он освобождается. Между Везером и
Лаубахом все возмещение выплачивается в единичном размере.
(§ 69) Если какой-либо человек держит в руке оружие и случайно попадет другому в любое место, без желания того, у кого оно в
руках, пусть возместит в единичном размере в соответствии с характером раны.
(§ 70) Подобно и мальчик, которому еще нет 12 лет, если нанесет кому-либо рану, пусть возместит в единичном размере.
(§ 71) Все эти штрафы для свободных людей.
(§ 72) Для знатных людей вполовину больше.
(§ 73) Для литов вполовину меньше.
Между Фли и Синкфалом солид содержит два с половиной денария в новой монете. Между Везером и Лаубахом солид составляют два новых денария.
(§ 74) Если будет отрезан язык, платится половина вергельда.
(§ 75) Если кто-либо выкопает умершего человека и затем чтонибудь возьмет, возмещает, как при краже.
Влемар говорит:
(§ 76) Если какой-либо свободный похитит жену другого против закона, пусть вернет ее и уплатит трижды по 50 три солида и
52

Сохранившаяся в тексте связь между заглавием и судебным решением.

Закон фризов (Lex frisionum)…

тремисс за свой поступок, и свой вергельд королю в качестве платы
за мир.
(§ 77) Если кто-либо вступит в незаконный брак, пусть будет отделен от своей жены и позволено как ему, так и женщине, вступить
в брак в соответствии с законом.
(§ 78) Если же они будут разделены и снова сойдутся, пусть оба
заплатят свой вергельд.
Между Лаубахом и между Фли три денария новой монетой составляют солид.
О преграждении пути (титул 3*).
(§ 1) Если свободный человек остановит свободного на дороге
и незаконно преградит путь или захочет что-либо отобрать, пусть
возместит трижды по четыре солида; или если будет отрицать это,
один раз клянется своей рукой.
О том кто сбросит с лошади другого (титул 4).
(§ 1) он платит тому так, как если бы ударил его дубинкой: пусть
выплатит возмещение в половину солида.
Об убийстве женщины (титул 5).
(§ 1) Если кто убьет женщину, пусть уплатит за это в соответствии с ее статусом, так же, как должен платить за мужчину такого
же статуса.
Саксмунд
О преграждении реки (титул 6).
(§ 1) Если кто-либо преградит общественную дорогу на реке,
пусть возместит 12 солидами.
Влемар
О делах с убежавшими (титул 7).
(§ 1) Если раб, служанка, конь, бык или какое-либо животное,
убежавшее из своего дома, будет найдено у другого [человека] и он
будет отрицать, что требует хозяин, пусть вернет или то, что принял,
или другое такое же, или цену этого, а за кражу уплатит королю свой
вергельд.
О залогах (титул 8).
(§ 1) Если кто-либо возьмет в залог раба или лошадь, и этот раб
совершит у него какой-либо проступок – это дело того, у кого находится раб, а не того, кто отдал его в залог.

Закон фризов (Lex frisionum)…

(§ 2) А если кто-либо силой отберет чужого раба под предлогом залога, который называют описью имущества должника, и тот
причинит какой-либо убыток, отнявший должен выплатить штраф
согласно нанесенному ущербу53.
О возмещении (глава 9).
(§ 1) Насилие и воровство возмещаются в двойном размере и
вергельд за мир.
Об ответственности (титул 10).
(§ 1) Если человек предоставит другому человеку свою лошадь
или какое-либо другое имущество, пусть вернет хозяину ее такого
же качества, [как] ему было предоставлено; и если случайно вернет
более худшую, платит тому столько, на сколько его вещь была ухудшена.
(§ 2) Если же лошадь, которая была предоставлена, лягнет или
случайно убьет того, в чьих руках находится, никто за это не платит.
Это за Лаубахом.
О почитании храмов (титул 11).
(§ 1) Кто разрушит храм и похитит оттуда что-либо из святынь,
то его приводят к морю и на песке, который обыкновенно скрывает
морской прилив, прокалывают ему уши, оскопляют и приносят в
жертву тем богам, чей храм он осквернил.
Довольно об этом.
Пер. и комм. Г.И. Борисова

О практике залога в обществе каролингской эпохи см.: Kosto A. Hostages in the
Carolingian World (714–840) // Early Medieval Europe. 2002. Vol. 11, 2. P. 123–
147.

УДК 94(450)“7”

А.А. Королев

ПАСТЫРЬ, СОБСТВЕННИК, ПРАВИТЕЛЬ:
К ИНТЕРПРЕТАЦИИ ПАПСКОЙ РИТОРИКИ
В VIII ВЕКЕ
Проблема происхождения папского государства издавна привлекает внимание
историков. Наличие противоречивых гипотез о возникновении «автономного
имперского округа» под властью папы и возможном существовании независимого церковного государства во многом связано с неоднозначными свидетельствами источников. Политические реалии описывались сочетаниями таких понятий,
как «государство», «Римская церковь», «божественное поручение» и «пастырское попечение», которые постепенно приобретали новые значения, отражавшие идеологию папской администрации. При помощи особых терминов создавался тройственный образ папской власти, включавший пастырские обязанности, права собственности и властные полномочия. Искусное использование
терминологии позволило папству обозначить политическую независимость апостольского престола, избегая как разрыва с имперской традицией, так и присвоения императорского достоинства.
Ключевые слова: раннесредневековое папство; раннесредневековая Италия;
папское государство; политическая риторика.

SHEPHERD, PROPRIETOR, RULER: TOWARDS THE
INTERPRETATION OF PAPAL RHETORIC IN THE EIGHTH
CENTURY
The problem of the origins of the Papal State has already generated an impressive
amount of scholarly writing. The variety of opinions regarding the emergence of an
‘autonomous imperial district’ controlled by the pope and the possible existence of a
sovereign ecclesiastical state mainly stems from the peculiarly ambiguous testimony
of the contemporary sources. The political reality was expressed by the combination
of such notions as ‘the imperial state’, ‘the Roman Church’, ‘divine commission’,
and ‘pastoral care’, which gradually acquired new meanings to serve the needs of the
developing papal administration. It is possible to highlight the expressions shaping the
threefold image of papal authority, composed from pastoral responsibility, proprietary
rights, and ‘public’ functions. The skilful employment of these terms allowed the
papacy to define the independent status of the apostolic see, while avoiding either a
decisive break with the imperial tradition or the appropriation of the imperial title.
Keywords: Early Medieval Papacy; Early Medieval Italy; Papal State; political
rhetoric.

А.А. Королев

События, происходившие в Средней Италии в первой половине и середине VIII в., привлекают особое внимание историков раннесредневековой церкви и особенно папства. «Разворот» Римской
церкви от Византии к западным «варварам» вызвал необратимые
изменения в христианской ойкумене, хотя не все эти последствия
проявились одномоментно. Ускорилось культурное и политическое расхождение между латинским Западом и греческим Востоком.
Византия лишилась важнейшего форпоста, который обеспечивал
ее влияние в Западном Средиземноморье. Потеря «Старого Рима»
способствовала идеологическому отрыву константинопольской империи от ее латинских корней. Сокращение контактов с папским
престолом привело к замыканию византийской религиозной традиции. В то же время укреплялись связи Рима с заальпийскими регионами, где все сильнее чувствовалось политическое и религиозное
влияние папства. Благодаря тесному сотрудничеству каролингских
монархов с папским престолом стало возможным провозглашение
империи Каролингов. Включение Рима в систему «варварских» государств способствовало осознанию единства латинского христианского мира.
На протяжении VIII в. с политической арены исчезли основные
силы, действовавшие в Италии, — королевство лангобардов и византийский экзархат с центром в Равенне. Северная Италия вошла
в состав державы Каролингов, а на юге удержались лангобарды и
византийцы. Между ними возникло новое политическое образование с центром в Риме. Начало этих перемен обычно связывается
с понтификатом Григория II (715–731), когда византийская администрация была сметена восстанием, непосредственной причиной
которого, по-видимому, стало повышение налогов. Конфликт папы
с императором из-за иконоборчества, попытки византийцев расправиться с понтификом, конфискация владений Римской церкви
на Сицилии, изъятие из папской юрисдикции церковных диоцезов
в Южной Италии и в Иллирике – все это способствовало росту
враждебности между Римом и Константинополем. Кризисом византийской власти воспользовались лангобарды, которые попытались объединить Италию под своим господством. В страхе перед
этой угрозой папа Григорий III (731–741) воззвал к майордому Карлу Мартеллу, но франкский правитель, связанный с лангобардами
военным союзом, не спешил помочь Риму. Понтификат Захарии
(741–752) прошел в напряженных дипломатических контактах с королем лангобардов Лиутпрандом и его преемниками, что позволило
приостановить лангобардскую экспансию. Но уже при Стефане II

Пастырь, собственник, правитель

(752–757) падение Рима вновь казалось неминуемым. Не получив
реальной помощи из Константинополя, понтифик отправился в королевство франков, чтобы склонить на свою сторону Пипина Короткого. Его миссия завершилась успехом: в результате двух военных походов франки сломили наступательное рвение лангобардов
и передали понтифику города бывшего византийского экзархата,
включая Равенну. Стефан II не только помазал Пипина на царство,
но и провозгласил его «патрицием римлян», тем самым возложив
на франкских правителей обязанность защищать папский престол.
Преемником Стефана II стал его брат Павел I (757–767), продолживший его политический курс, который включал конфронтацию с
Константинополем, сдерживание лангобардов и налаживание прочных отношений с франкскими королями – защитниками и покровителями Римской церкви.
Примерно так может выглядеть самое краткое изложение обстоятельств, при которых папский престол вышел из подчинения
Византии и приобрел политическую самостоятельность1. Почти все
исследователи согласны с тем, что в первой половине VIII в. были
заложены основы автономии папской области – территориально-политического образования во главе с римским понтификом. Однако
среди историков нет единодушия в оценке этих событий. Уже давно
ведутся дискуссии о целях и задачах, которые ставили перед собой
участники событий – папский престол, франки, лангобарды, византийцы. Историки по-разному отвечают на вопрос, когда именно Рим
отделился от Византии, намеренно ли папы пошли на разрыв2 или
же они действовали спонтанно, под давлением обстоятельств3. Так,
Э. Каспар считал, что папское государство зародилось как «автономный округ в составе империи», населенный представителями
м.: Bertolini O. Roma di fronte a Bisanzio e ai Longobardi. Roma, 1941. P. 435–
С
582; Haller J. Das Papsttum: Idee und Wirklichkeit. Stuttgart, 1950. Bd. 1: Die
Grundlagen. S. 345–465; Ullmann W. A Short History of the Papacy in the Middle
Ages. 2nd ed. L., 2003. P. 45–57; Richards J. The Popes and the Papacy in the
Early Middle Ages, 476–752. London; Boston, 1979. P. 216–232; Noble Th.F.X. The
Republic of St. Peter: The Birth of the Papal State, 680–825. Philadelphia, 1984.
P. 15–112; Moorhead J. The Popes and the Church of Rome in Late Antiquity. London; New York, 2015. P. 261–293.
2
Ullmann W. The Growth of Papal Government in the Middle Ages: A Study in
the Ideological Relation of Clerical to Lay Power. 2nd ed. L., 1970. P. 44–86; Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter.
3
Miller D.H. The Roman Revolution of the Eighth Century: A Study of the Ideological Background of the Papal Separation from Byzantium and Alliance with the Franks // Mediaeval
Studies. 1974. Vol. 36. P. 79–133; Llewellyn P. The Popes and the Constitution in the Eighth
Century // English Historical Review. 1986. Vol. 101. P. 42–67.
1

А.А. Королев

«римской национальности» и находившийся под защитой франков4.
И. Халлер также полагал, что «номинальная верховная власть императора» над папским Римом совмещалась с «франкским протекторатом». Идея политической независимости, по мнению Халлера,
в VIII в. была чужда папам5. О. Бертолини подчеркивал временный,
переходный характер первоначальной папской области: это был
«автономный национально-политический организм», который впоследствии превратился в «суверенное национальное римское государство»6. Еще более сложное определение предложил В. Ульманн:
он писал о «владении, признанном публичным правом, управляемом
понтификами по образцу монархического режима и находящемся
под защитой светской власти». Согласно Ульманну, папский патримоний – земельные владения Римской церкви – получил международное признание, а затем и фактическую независимость, хотя, как
считал историк, «не вполне корректно» именовать эту структуру государством7. С точки зрения П. Тубера, патримоний Римской церкви
со временем приобрел признаки государства, за исключением полного суверенитета8. Однако Т. Ноубл пришел к выводу, что папы
создали не «национальный округ» и не «автономный организм», а
полноценное государство во главе с апостолом Петром и его земным
представителем, обладавшее суверенитетом, административным
аппаратом и даже войском9. По мнению Д. Миллера, новое папское
государство отождествлялось с «настоящей» Римской империей,
хотя вместо земного императора ее верховным правителем был
« Eine autonome Reichsgebiet römischer Nationalität» (Caspar E. Pippin und die
römische Kirche: Kritische Untersuchungen zum fränkisch-päpstlichen Bunde im
VIII Jahrhundert. Berlin, 1914. S. 145–149, 161–169, 198; ср.: Idem. Geschichte
des Papsttums von den Anfängen bis zur Höhe der Weltherrschaft. Tübingen, 1933.
Bd. 2. S. 738–740).
5
Haller. Das Papsttum. Bd. 1. S. 438–439.
6
«Un nuovo organismo politico nazionale autonomo… un nuovo stato sovrano, nazionale e romano» (Bertolini O. Roma. P. 536, 543–544; ср.: Arnaldi G. Alle origini
del potere temporale dei papi: Riferimenti dottrinari, contesti ideologici e pratiche
politiche // La Chiesa e il potere politico dal Medioevo all’età contemporanea / Ed.
G. Chittolini, G. Miccoli. Torino, 1986. P. 45–46; Cadili A., Arnaldi G. Le donazioni
e la formazione del «Patrimonium Petri» // Costantino I: Enciclopedia Costantiniana
sulla figura e l’immagine dell’imperatore del cosiddetto editto di Milano. Roma,
2013. Vol. 2. P. 523–540).
7
Ullmann W. The Growth. P. 51–52, 57, 64.
8
Toubert P. Les structures du Latium médiéval: Le Latium méridional et la Sabine du
IXe siècle la fin du XIIe siècle. Rome, 1973. T. 2. P. 935–941.
9
Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 325–334.
4

Пастырь, собственник, правитель

св. Петр10. При этом многие историки полагали, что папы до последнего момента поддерживали византийскую власть, чтобы предотвратить анархию и захват италийских земель лангобардами.
Отношения с империей были разорваны только тогда, когда стали
очевидными ее беспомощность или нежелание помочь италийцам11.
В работах последних десятилетий высказывается другая точка
зрения на возникновение папской области. Акцент в ней поставлен
не на правовом статусе этих земель, а на экономических факторах,
которые способствовали их объединению под властью папы12. Церковь была единственным властным институтом в Риме, которому
удалось выжить после распада Римской империи и разрушительной
войны между византийцами и готами. В эпоху византийского господства сфера полномочий Римского епископа распространялась
на обеспечение продовольствием городского населения, полностью
зависимого от внешних поставок. Рим снабжался продуктами из
церковных владений, важнейшие из которых к началу VIII в. находились на Сицилии13. В то же время Сицилия была самым значимым
источником продовольствия и для Константинополя14. Считается,
что сицилийский патримоний был конфискован византийцами из-за
восстания в Италии и сопротивления папы Григория II иконоборчеMiller D.H. The Roman Revolution.
ertolini O. Il problema delle origini del potere temporale dei papi nei suoi presB
upposti teoretici iniziali: Il concetto di «restitutio» nelle prime cessioni territoriali
(756–757) alla Chiesa di Roma // Miscellanea Pio Paschini: Studi di storia ecclesiastica. Roma, 1948. . Vol. 1. P. 129–134; Richards J. The Popes and the Papacy.
P. 226, 230–232; Finck von Finckenstein A. Rom zwischen Byzanz und den Franken
in der ersten Hälfte des 8. Jahrhunderts // Festschrift für E. Hlawitschka zum 65. Geburtstag / Hrsg. K. Schnith, R. Pauler. Kallmünz, 1993. S. 23–36; Close F. De l’alliance
franco-lombarde à l’alliance franco-pontificale : Sur la mention de l’appel de Grégoire III
(739) dans l’historiographie carolingienne // Francia. 2010. Bd. 37. P. 1–24; ср.: Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 28–40; Llewellyn P. The Popes and the Constitution. P. 58–59, 62.
12
Наиболее полно эту точку зрения изложил М. Костамбейс, опираясь на работы Ф. Марацци о патримонии св. Петра и К. Аццары об отношении папского
престола к монархической идеологии (Costambeys M. Property, Ideology and the
Territorial Power of the Papacy in the Early Middle Ages // Early Medieval Europe.
2000. Vol. 9. P. 367–386; ср.: Idem. Power and Patronage in Early Medieval Italy:
Local Society, Italian Politics and the Abbey of Farfa, c. 700–900. Cambridge; New
York, 2007. P. 56–60).
13
См., например: Durliat J. De la ville antique à la ville byzantine: Le problème des
subsistances. Rome, 1990. P. 134–160.
14
Prigent V. Le rôle des provinces d’Occident dans l’approvisionnement de Constantinople (618–717): Témoignages numismatique et sigillographique // Mélanges de
l’École française de Rome: Moyen-Âge. 2006. T. 118. P. 269–299.
10
11

А.А. Королев

ской политике15. По другой гипотезе, Римская церковь окончательно
лишилась своих лучших владений лишь при папе Захарии, возможно, из-за признания в Риме легитимности константинопольского узурпатора Артавазда16. Так или иначе, к середине VIII в. утрата
самой доходной части церковного патримония разрушила систему
снабжения Рима, сложившуюся еще в эпоху поздней Античности, и
вынудила папский престол принимать экстренные меры17. Начиная
с понтификата Григория II расширялась сеть диаконий – городских
пунктов хранения и распределения продовольствия, которые постепенно переходили под контроль папской администрации и получали в свое распоряжение определенные земельные владения18. Церковные земли в Лации, по преимуществу отданные в долгосрочную
эмфитевтическую аренду, позволяли папе содержать войско и наращивать политическое влияние, но не приносили достаточный и
стабильный доход. Поэтому при Захарии в окрестностях Рима устраиваются домускульты – крупные сельскохозяйственные поместья, продукция которых помогала обеспечивать город продовольствием19. Однако эти меры не могли полностью возместить ущерб,
нанесенный Римской церкви действиями константинопольского
правительства. Когда византийский экзархат распался и его территория перешла под контроль лангобардов, папы с помощью франков завладели этими землями в качестве компенсации за утраченный
сицилийский патримоний20.
См., например: Zuckerman C. Learning from the Enemy and More: Studies in
«Dark Centuries» Byzantium // Millennium. 2005. Bd. 2. P. 94–101.
16
Prigent V. Les empereurs isauriens et la confiscation des patrimoines pontificaux
d’Italie du Sud // Mélanges de l’École française de Rome: Moyen-Âge. 2004.
T. 116. P. 557–594; о признании Артавазда в Риме см.: Bertolini O. I rapporti
di Zaccaria con Costantino V e con Artavasdo // Archivio della Società romana di
Storia patria. 1955. Vol. 78. P. 1–21.
17
Costambeys M. Property. P. 385–387; ср.: Marazzi F. Il conflitto fra Leone III Isaurico e
il papato fra il 725 e il 733, e il «definitivo» inizio del medioevo a Roma: Un’ipotesi in
discussion // Papers of the British School at Rome. 1991. Vol. 59. P. 231–257.
18
См.: Bertolini O. Per la storia delle «diaconiae» romane dalle origini sino all fine
del secolo VIII // Archivio della Società romana di Storia patria. 1947. Vol. 70.
P. 1–145; Durliat J. De la ville antique à la ville byzantine. P. 164–183.
19
Marazzi F. I «Patrimonia Sanctae Romanae Ecclesiae» nel Lazio (secoli IV–X):
Struttura amministrativa e prassi gestionale. Roma, 1998. P. 235–261; Idem. Il
«Liber Pontificalis» e la fondazione delle «domuscultae» // Mededelingen van het
Nederlands Instituut te Rome. 2003. Vol. 60–61. P. 167–188; ср.: Noble Th.F.X.
Morbidity and Vitality in the History of the Early Medieval Papacy // The Catholic
Historical Review. 1995. Vol. 81. P. 531–532.
20
Masai F. La politique des Isauriens et la naissance de l’Europe // Byzantion. 1963. T. 33.
P. 203–207; ср.: Prigent V. Les empereurs isauriens. P. 594.
15

Пастырь, собственник, правитель

Взгляд на проблему с точки зрения италийской экономики позволил Ф. Марацци охарактеризовать Римскую церковь в начале VIII в.
как «частную» организацию, обладавшую важными «публичными»
функциями. Экономические трудности вынудили ее расширить сферу своих полномочий и превратиться в «публичный институт»21. По
мнению М. Костамбейса, папская область представляла собой своеобразную сеньорию: основой власти римских понтификов было
право собственности на патримоний. Для управления земельными
владениями сформировался центральный административный аппарат, который вершил суд, контролировал войско и взимал налоги.
Костамбейс подчеркивает идеологические различия между папской
и королевской властью: в VIII в., по мнению исследователя, папа не
воспринимал себя как короля и не стремился присвоить монархические атрибуты22. В папской власти совмещались функции «куриала,
епископа и сеньора», поэтому ей трудно дать исчерпывающую характеристику23. Указывая на слабые стороны такого подхода к проблеме, Т. Ноубл отметил, что он фактически игнорирует наличие
в папской области властных структур и централизованной администрации, обладавшей «публичными» функциями. С точки зрения
исследователя, это позволяет говорить о папе римском не только как
о собственнике-землевладельце, но и как о правителе государства24.
Особую точку зрения на становление светской власти римских
понтификов сформулировал О. Бертолини. Отрицая наличие папской
государственности, исследователь полагал, что территории, полученные апостольским престолом от Пипина Короткого, были включены
в состав патримония Римской церкви. Однако на этих территориях
располагались земельные владения, не принадлежавшие папскому
престолу, в частности, патримоний Равеннской архиепископской
кафедры25. Для разрешения проблемы Бертолини обратился к терминологии римских источников, в которых действия понтификов
описываются как выполнение религиозного долга – пастырского попечения о жителях Рима и всей Италии26. Так, папа Захария, если
arazzi F. Il conflitto. P. 256–257; ср.: Durliat J. De la ville antique à la ville
M
byzantine. P. 179–183.
22
Costambeys M. Property. P. 378–382; ср.: Masai F. La politique des Isauriens. P. 207–
208.
23
Costambeys M. Property. P. 395–396.
24
См. рецензию Т. Ноубла на книгу М. Костамбейса «Власть и патронат в раннесредневековой Италии»: Αmerican Historical Review. 2009. Vol. 114. P. 1129–1130.
25
Bertolini O. Gli inizi del governo temporale dei papi sull’esarcato di Ravenna //
Archivio della Società romana di Storia patria. 1966. Vol. 89. P. 29–30.
26
Bertolini O. Il problema. P. 166–167.
21

А.А. Королев

верить его жизнеописанию, был готов отдать жизнь «ради спасения
римского народа»27. Папа Стефан II «расширил пределы государства
(rempublicam dilatans), и весь народ Божий, порученных ему свыше
разумных овец, он, добрый пастырь, душу свою полагая, совершенно
от вражьих козней избавил»28. По мнению Бертолини, представление о папской ответственности за судьбу всех жителей Италии, а не
только римлян, сложилось при Стефане, который поставил свой религиозный долг выше политической лояльности императору и начал
действовать вразрез с византийскими интересами29. Таким образом,
согласно Бертолини и его последователю Дж. Арнальди, папская государственность возникла благодаря совмещению «экклезиологических» идей и права собственности на церковный патримоний. В основу светской власти понтификов была положена идея пастырского
попечения, которая развивалась в двух направлениях: папа возложил
на себя обязанность заботиться не только о духовной жизни, но и
о материальном существовании своих подопечных; сфера его ответственности охватывала не только Рим, но и все бывшие византийские
земли в Италии30.
Обилие противоречивых трактовок можно отчасти объяснить
состоянием источников. Важнейший источник сведений о Римской
церкви в этот период – папские жизнеописания в сборнике «Liber
Pontificalis», созданные очевидцами, а возможно, и непосредственными участниками событий. В этих биографиях, предназначенных для
широкого распространения, была представлена «официальная» позиция апостольского престола31. Однако, несмотря на общий апологетический настрой папских жизнеописаний, из них трудно понять,
проводили ли римские понтифики целенаправленную политику, и
Le Liber Pontificalis / Éd. L. Duchesne. P., 1886. T. 1. P. 427, 435.
Ibid. P. 455; см.: Bertolini O. Il problema. P. 103–104.
29
Bertolini O. Il problema. P. 108, 129–132.
30
Ibid. P. 106–109; ср.: Arnaldi G. Alle origini. P. 62; Idem. Preparazione delle lampade e tutela del gregge del Signore: Alle origini del papato temporale // La Cultura:
Rivista di filosofia, letteratura e storia. 1986. Vol. 24. P. 53–54.
31
Duchesne L. L’historiographie pontificale au huitième siècle // Mélanges d’archéologie et d’histoire. 1884. T. 4. P. 232–273; Ullmann W. The Growth. P. 55; Bertolini O. Il «Liber Pontificalis» // La storiografia altomedievale. Spoleto, 1970. P. 387–
455; Cosentino S. Potere e autorità nell’esarcato in età post-bizantina // L’heritage
byzantin en Italie (VIIIe–XIIe siècle). Roma, 2012. Vol. II: Les cadres juridiques
et sociaux et les institutions publiques. P. 284–287. О распространении папских
биографий см.: Bougard F. Composition, diffusion et réception des parties tardives
du «Liber pontificalis» romain (VIIIe–IXe siècles) // Liber, Gesta, histoire: Écrire
l’histoire des évêques et des papes de l’Antiquité au XXIe siècle / Éd. F. Bougard,
M. Sot. Turnhout, 2009. P. 139–143.
27
28

Пастырь, собственник, правитель

если проводили, то какие цели они ставили перед собой. То же можно сказать о папских посланиях франкским правителям, включенных
в сборник «Codex Carolinus», который был составлен по распоряжению Карла Великого в 791 г.32 Многие из этих текстов, особенно
послания Стефана, написанные между 755 и 757 гг., и созданные по
их образцу послания Павла, представляют собой яркие образцы дипломатической риторики. Для них характерен пышный, выспренный
стиль с обилием описательных и иносказательных выражений, с монотонным повторением «знаковых» формул. Некоторые сообщения
римских источников можно скорректировать благодаря другим италийским сочинениям, прежде всего «Книге равеннских понтификов»
историка Агнелла. Франкские и византийские источники скупы на
подробности и нередко дают диаметрально противоположные оценки событий. Например, византийцы полагали, что отделение Рима от
империи было спровоцировано иконоборчеством33, тогда как франки
видели главную причину в лангобардской агрессии. Однако и франки, и византийцы воспринимали действия понтификов как резкую
смену политической ориентации, переход из-под власти константинопольского императора под защиту короля франков.
Следует упомянуть о склонности некоторых исследователей
использовать такие источники, статус которых остается неясным.
В первую очередь это послания папы Григория II византийскому императору Льву III, в которых усматривают истоки римской дипломатической риторики середины VIII в.34 Автор посланий настаивал на
строгом разделении духовной и светской власти в духе геласианской
концепции35, указывал на упадок византийского господства в Италии
и даже угрожал императору войной с «варварскими» правителями Запада. Однако подлинность обоих посланий, известных только в греческой версии, не доказана36. При анализе папской политики VIII в.
odex Carolinus / Ed. W. Gundlach // Epistolae Merovingici et Karolini aevi. BerC
lin, 1892. T. 1. P. 469–657. (MGH. Epistolae; 3).
33
Обзор мнений о влиянии иконоборчества на папскую политику см.: Scholz S.
Politik – Selbstverständnis – Selbstdarstellung: Die Päpste in karolingischer und
ottonischer Zeit. Stuttgart, 2006. S. 24–45.
34
См., например: Ullmann W. The Growth. P. 45–48.
35
См.: Ziegler A. Pope Gelasius I and His Teaching on the Relation of Church and
State // Catholic Historical Review. 1942. Vol. 27. P. 412–437; Ronzani R. La lettera
«Famuli uestrae pietatis» di Gelasio di Roma all’imperatore Anastasio (CPL 1667,
Ep. 8) // Augustinianum. 2011. Vol. 51. P. 501–549.
36
На подлинности этих посланий настаивали: Caspar E. Papst Gregor II. und der
Bilderstreit // Zeitschrift für Kirchengeschichte. 1933. Bd. 52. S. 29–89; Miller D.H.
The Roman Revolution. P. 107–108; Grotz H. Beobachtungen zu den zwei Briefen
Papst Gregors II an Kaiser Leo III // Archivum Historiae Pontificiae. 1980. Vol. 18.
32

А.А. Королев

нередко используют трактат «Постановление Константина» (Constitutum Constantini), в котором изложена легенда о Константиновом даре37. Время, место и цель создания этого трактата до сих пор окончательно не установлены. По самой распространенной гипотезе, он был
написан в третьей четверти VIII в.38, но предлагались и более поздние
датировки. Чаще всего местом создания трактата считают Рим, но соответствие изложенных в нем представлений папской идеологии того
времени вызывает определенные сомнения. Так или иначе, в VIII в.
легенда о Константиновом даре не вызывала интереса у папского окружения, и в каролингской державе она получила известность только
в составе Лжеисидоровых декреталий39.
Cохранившиеся свидетельства о положении папской области в
VIII в. носят неоднозначный характер. На признание византийской
власти могут указывать упоминание имени императора в формулах
датировки папских документов (эта практика окончательно прекращается лишь при папе Адриане, между 772 и 781 гг.)40, чеканка
монеты от имени как понтифика, так и императора (также до понтификата Адриана)41, обычай отсылать политических преступников
P. 9–40; Idem. Weitere Beobachtungen zu den zwei Briefen Papst Gregors II. an
Kaiser Leo III. // Ibid. 1986.Vol. 24. P. 365–275; Noble Th.F.H. The Republic of
St. Peter. P. 33. Подлинность посланий отрицали: Gouillard J. Aux origines de
l’iconoclasme: Le témoignage de Grégoire II? // Centre de recherches d’histoire et
civilisation byzantines: Travaux et Mémoires. P., 1968. T. 3. P. 243–307; Michels H.
Zur Echtheit der Briefe Papst Gregors II. an Kaiser Leon III. // Zeitschrift für
Kirchengeschichte. 1988. Bd. 99. S. 376–391; Azzara C. L’ideologia del potere
regio nel papato altomedievale (secoli VI–VIII). Spoleto, 1997. P. 236–239.
37
См., например: Caspar E. Pippin und die römische Kirche. S. 185–189, 202; Ullmann W. The Growth. P. 58–61, 74–86; Masai F. La politique des Isauriens. P. 211–
214.
38
Fuhrmann H. Das frühmittelalterliche Papsttum und die konstantinische Schenkung // Settimane di studio del Centro italiano di studi sull’alto medioevo. 1973.
Vol. 20. P. 257–292.
39
Bertolini O. Il problema. P. 167–170; Arnaldi G. Alle origini. P. 55–57, 65; Idem.
Preparazione. P. 47–49, 56–57; Cosentino S. Potere e autorità. P. 285–286.
40
Poole R.L. Imperial Influences on the Forms of Papal Documents // Proceedings of
the British Academy. 1917–1918. Vol. 8. P. 237–241; Schramm P.E. Die Anerkennung Karls des Großen als Kaiser (bis 800): Ein Kapitel aus der Geschichte der mittelalterlichen «Staatssymbolik» // Idem. Kaiser, Könige und Päpste: Gesammelte
Aufsätze zur Geschichte des Mittelalters. Stuttgart, 1968. Bd. 1. S. 223–225; Zuckerman C. Learning from the Enemy. P. 85–94. – Трудно согласиться с Т. Ноублом,
который отрицал значение подобных формул (Noble Th.F.X. The Republic of St.
Peter. P. 133–134, 289).
41
Morrisson C., Barrandon J.-N. La trouvaille de monnaies d’argent byzantines de
Rome (VIIe–VIIIe s.): Analyses et chronologie // Revue numismatique. 1988. T. 30.
P. 149–165; Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 289–290.

Пастырь, собственник, правитель

в Константинополь (в последний раз это произошло в 772 г., вскоре
после избрания папы Адриана)42. Таким образом, до конца VIII в.
папы не стремились продемонстрировать свою независимость от
византийского императора. Этот вывод очевидным образом противоречит другим фактам: римские понтифики не только не подчинялись императору, но и завладели при помощи франков бывшими
византийскими территориями, вопреки противодействию Константинополя.
Для интерпретации событий, связанных с отделением Рима от
Византии, особенно важны термины, с помощью которых в римских источниках описывались властные прерогативы и сфера полномочий римского понтифика. Точное значение многих терминов
трудно определить. Такие понятия, как «государство» (res publica) и
«собственность» (res, propria), утратили прежнюю определенность и,
казалось, использовались хаотично, без всякого порядка. Смысл понятий «власть» (ditio, dominium) и «права» (iura, iustitia) менялся в
зависимости от контекста. Старые термины адаптировались для описания непривычного положения, в котором оказался папский Рим43,
однако, по-видимому, так и не приобрели четкого значения44. Они
использовались в текстах, связанных с деятельностью Григория III,
но чаще всего подобные термины фигурируют в посланиях и в биографии Стефана II, главным образом в связи с переговорами между
папой и франками. В качестве примера можно привести сообщение о
крепости Галлезе, которую Григорий III «повелел включить в святое
государство, в состав возлюбленного Христом римского войска»45.
Обычно термин «государство» (res publica) относился только к империи: именно ее папа Григорий называл «святым государством»46,
хотя при Стефане II речь шла уже о «праве собственности государ ertolini O. Roma. P. 671–675; Idem. Gli inizi. P. 29–30; Hallenbeck J.T. Paul AfiB
arta and the Papacy: An Analysis of Politics in Eighth-Century Rome // Archivum
Historiae Pontificiae. 1974. Vol. 11. P. 33–54.
43
Bertolini O. Il problema. P. 129–140, 155–156; Ullmann W. The Growth. P. 53,
57–61; Richards. The Popes and the Papacy. P. 232; Miller D.H. The Roman Revolution. P. 118–119; Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 46–48; Delogu R. I
Romani. P. 202–208.
44
См., например: Haller J. Das Papsttum. S. 417; Bertolini O. Il problema. P. 127–
132; Bougard F. La prosopopée au service de la politique pontificale: Genèse et
postérité de la lettre de saint Pierre aux Francs (Codex Carolinus, 10) // Revue
d’histoire de l’Église de France. 2012. T. 98. P. 257–258.
45
…In conpage sanctae reipublicae atque corpore Christo dilecti exercitus Romani
annecti precepit (Le Liber Pontificalis. P. 420–421).
46
Например: Epistolae Merovingici et Karolini aevi. Berlin, 1892. T. 1. P. 702.
(MGH. Epistolae; 3).
42

А.А. Королев

ства святой Божьей церкви»47. Фактически крепости, которые получал понтифик, переходили под его власть, хотя нормы римского права, которое действовало в византийской Италии, не предусматривали
частного владения городами48. Первоначально понтифик, принимая
власть над укрепленными пунктами (castra), действовал как имперское должностное лицо. Так, Григорий II велел «неаполитанскому
дуксу и народу» захватить крепость Кумы, а затем выплатил за нее
компенсацию лангобардскому герцогу. Однако через некоторое время
король Лиутпранд «возвратил и подарил... апостолам Петру и Павлу»
укрепление Сутри: термин «donatio» указывает на то, что крепость
перешла под власть папы. Двусмысленность содержится и в сообщении о том, как Захария получил в дар от Лиутпранда города, ранее
отторгнутые лангобардами от Римского дуката. Отдельно от городов
названы церковные патримонии (сельские владения), также переданные «в дар» (sub donationis titulo); укрепление Чезена понтифик получил «для государства» (parti reipublice)49.
Определяя принадлежность городов, папские биографы использовали туманные выражения, которые могли относиться и к империи50, и к церковному патримонию, воспринимавшемуся как автономное территориальное образование51. Различие между статусом
городов и сельского патримония неочевидно: и те, и другие принадлежали апостолу Петру, хотя города относились то ли к Римскому
дукату, то ли к «святому государству», а патримоний находился в
собственности или во владении папского престола. Высказывалось
мнение, что понтифики получали города на том же юридическом
основании, что и патримоний в Коттиевых Альпах, возвращенный
королем Арипертом II «в собственность» (iuri proprio) апостола Петра и Римской церкви52. «В вечное владение... папы и святой Римской
церкви» (iure perpetuo… possidendas) из собственности государства
(iuris existentes publici) перешли земельные владения, которые император Константин V подарил папе Захарии53.
Начиная с понтификата Стефана II граница между «публичной»
и «частной» собственностью полностью стирается: «город Равен« …Proprietatis sancte Dei ecclesie reipublice restituenda iura» (Le Liber Pontificalis. P. 449).
48
Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 25–26, 32, 43, 54.
49
Le Liber Pontificalis. P. 402, 407, 426–429, 431.
50
Duchesne L. Les premiers temps. P. 27.
51
Moorhead J. The Popes and the Church of Rome. P. 264; ср.: Caspar E. Pippin.
S. 184, 199.
52
Bertolini O. Il problema. P. 137–139; см.: Le Liber Pontificalis. P. 385.
53
Le Liber Pontificalis. P. 433.
47

Пастырь, собственник, правитель

на, относящийся к нему экзархат и прочие государственные земли»
подлежали возвращению «собственнику», на них распространялось
«право собственности государства святой Божьей церкви», или владельческие права «блаженного Петра, святой Римской церкви, всех
будущих понтификов апостольского престола»54. Именно в таких
терминах, если верить биографам Стефана II, были сформулированы договоры между папой, франками и лангобардами. О «городах
и землях блаженного Петра и государства святой Божьей церкви»
говорится в посланиях Стефана55. Столь же неопределенные выражения использовались при папе Павле: «святая Божья церковь и эта
провинция», «города нашего Римского государства», «наши города
и патримонии блаженного Петра»56. Двусмысленность окончательно исчезает лишь к понтификату Адриана, когда римский понтифик единолично распоряжался «государственной собственностью»
(iuris publici palatini) в Равенне57.
Отсутствие четкого различия между политической властью, правом собственности и пастырским долгом заметно в том, как папы и
их биографы формулировали задачи, стоявшие перед Римской церковью. Первоначально речь шла о возмещении имущественного
ущерба, который лангобарды наносили папской области. Так, папа
Григорий III призывал Карла Мартелла защитить Римскую церковь
и ее паству от врагов, которые «грабили имущество святых апостолов и разоряли... народ». Разорение патримония вызвало недостаток
средств на «содержание и прокормление бедняков Христовых и на
возжжение светильников», т.е. на обслуживание римских храмов58.
Не получив помощи от франков, папа начал самостоятельно наводить порядок в Италии. При Захарии обеспечение мира (quies) и
безопасности (securitas), «спасение» (salus) и «освобождение» (liberatio) италийских земель и их населения становятся обязанностями понтифика59. Папа Стефан II вновь требует от франков защиты
(defensio) Римской церкви и народа, их «освобождения» (liberatio,
redemptio), обеспечения законных прав (iustitia) и выгоды (utilitas)
ropria sanctae Dei ecclesiae reipublice Romanorum… ciuitates [in] potestate beati
P
Petri et iure ecclesie Romanae uel pontifici apostolice sedis... (Le Liber Pontificalis.
P. 446, 449, 451–454).
55
Epistolae. P. 489–490, 492–493, 495, 505–506, 541–542.
56
Ibid. P. 518, 520, 525, 541–542.
57
Marazzi F. I «Patrimonia». P. 279–280; Costambeys M . Property. P. 378.
58
Epistolae. P. 476–479; ср.: Arnaldi G. Alle origini. P. 50–55; Idem. Preparazione.
P. 41–47.
59
Le Liber Pontificalis. P. 427, 429–430, 431, 435, 443.
54

А.А. Королев

церкви, поддержания мира и безопасности в Италии60. При Павле I
входит в употребление еще одно понятие – «возвеличение церкви»
(exaltatio ecclesiae), которое объявляется долгом не только короля и
народа франков, но и всех христиан61. Для понтификов и их окружения достоинство Римской церкви, свобода жителей Рима и всей
Италии, неприкосновенность церковных владений стали равнозначными понятиями.
Терминология римских источников позволяет выделить три составляющих папской власти в VIII в. – государственность, собственность и пастырское попечение. Идея государственности выражалась, прежде всего, термином «государство римлян» (res publica Romanorum), который обычно использовался в сочетании с термином
«святая Божья церковь» (sancta Dei ecclesia). «Государство римлян»
появляется в посланиях Стефана II, составленных в 755–757 гг.62, и
в описании переговоров понтифика с Пипином Коротким63. Сочетание «церковь – государство» почти всегда стоит в родительном
падеже, и лишь в послании Стефана III (769 или 770 г.) оно читается
как «церковь государства римлян»64. Этот термин позволял отделить новое политическое сообщество италийцев от византийских
греков и лангобардов65. В то же время он содержал не вполне ясное
указание на преемственность между империей и автономной папской областью66. Идея преемственности выражалась и в фиктивном
возрождении имперских властных органов, например, сената (упоминается сразу же после кончины Стефана II в 757 г.)67 и городской
префектуры (впервые упоминается в 772 г.)68.
Ibid. P. 440, 442; особенно часто в посланиях Пипину Короткому: Epistolae.
P. 488–507. — Ср. выражения «utilitas ecclesiae» и «religionis defensio» в письме Бонифация папе Захарии (Die Briefe des heiligen Bonifatius und Lullus /
Hrsg. M. Tangl. Berlin, 1916. P. 83. (MGH. Epistolae selectae, 1)).
61
Epistolae. P. 518–520, 523, 528, 530–532, 535–536 и далее.
62
Epistolae. P. 489, 493, 497, 506.
63
Causa (redemptionis) beati Petri et rei publice Romanorum (Le Liber Pontificalis.
P. 447–449).
64
Epistolae. P. 560; см.: Caspar E. Pippin. S. 199; Ullmann W. The Growth. P. 57;
Arnaldi G. Preparazione. P. 50.
65
Ullmann W. The Growth. P. 61–64; Miller D.H. The Roman Revolution. P. 117–
118; Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 95–97.
66
См., например: Duchesne L. Les premiers temps. P. 51–52; Cosentino S. Potere e
autorità. P. 282.
67
Costambeys M. Property. P. 391; Delogu P. I Romani. P. 208–211.
68
Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 236–239; cp.: Costambeys M. Property.
P. 394.
60

Пастырь, собственник, правитель

Однако понятия, казалось бы, связанные с государственностью,
на самом деле имели более широкое значение69. Верховным главой
«государства римлян» был апостол Петр, которого на земле представлял папа Римский. С практической точки зрения интересы апостола Петра, папы, Римской церкви и «государства римлян» полностью совпадали70. Всем этим субъектам приписывается право собственности (ius, proprietas), которое распространялось на города и
земли, ранее входившие в состав империи. Нечестивый лангобардский король не желал «ни пяди земли вернуть блаженному Петру
и святой Божьей церкви государства римлян», но франки отняли у
него землю и «вернули», или «подарили», апостолу и папе «в вечное владение и распоряжение»71. «Духовная мать, святая церковь»
получила города, земли, «патримонии», поместья (saltora), «владения» (possessiones), которые некогда «состояли под единой властью
и господством» (sub unius dominii ditione)72. Термин «императорская
власть» (imperialis ditio) использован в описании переговоров Пипина Короткого с византийцами весной 756 г., когда Римская церковь
(potestas beati Petri, ius ecclesiae Romanae, pontifex apostolice sedis)
впервые открыто противопоставила себя Византийской империи73.
Понятие «ditio», равнозначное понятию «potestas», обозначало и
власть франкского майордома74, и церковную юрисдикцию епископа75. Однако к папской власти или юрисдикции этот термин применялся лишь изредка. Например, в «Постановлении Константина»
говорится о переходе всех западных «провинций, мест и городов»
под власть (potestati et ditioni) папы, однако в похожей фразе, которую использовал папа Адриан, власть понтифика обозначена лишь
как «potestas»76.
Еще один термин, который мог использоваться в разных контекстах, – «хирограф», т.е. «собственноручно подписанное обязательство». Так папа Григорий III назвал обязательства перед апостолом
Петром и Римской церковью, которые подписывали при рукоположении италийские епископы. Опираясь на эти документы, папа
Ср.: Caspar E. Pippin. S. 202–203.
Bertolini O. Il problema. P. 134–140.
71
Epistolae. P. 489; Le Liber Pontificalis. P. 454.
72
Epistolae. P. 505–506.
73
Le Liber Pontificalis. P. 452–453; ср.: Bertolini O. Il problema. P. 140–147.
74
Die Briefe. P. 87; Epistolae. P. 505.
75
Epistolae. P. 700, 705, 707–708.
76
Epistolae. P. 587; см.: Fried J. Donation of Constantine and Constitutum Constantini: The Misinterpretation of a Fiction and Its Original Meaning. Berlin; New York,
2007. P. 39–44.
69
70

А.А. Королев

требовал, чтобы епископы помогли ему остановить лангобардскую
экспансию77. Позднее Стефан II применил термин «хирограф» к
обязательству короля Пипина передать ему бывший экзархат: королевский «хирограф» предъявит на Страшном суде апостол Петр; такую же грамоту вместе с ключами от городских ворот возложил на
гробницу апостола франкский представитель аббат Фульрад78.
Сочетание политической власти и права собственности дополнялось идеей пастырского служения римского понтифика. Как справедливо отметил О. Бертолини, во главе «государства римлян» стоял
не монарх, а «добрый пастырь», который не столько правил своими
подданными, сколько проявлял жертвенную заботу о своей пастве79.
Римляне-италийцы были «собственным», или «особенным», народом апостола Петра и Римской церкви80. Выражение «populus peculiaris» несколько раз повторяется в посланиях папы Григория III
майордому Карлу Мартеллу81 и затем многократно – в посланиях
Стефана II. Отношения между понтификом и его паствой/подданными были основаны на идее божественного «поручения» (commissio), которая появляется в текстах при папе Захарии. Понтифик
вел трудные переговоры с лангобардами как «истинный пастырь
народа, вверенного ему Богом». Жители Равенны встретили его как
своего пастыря, который явился спасти погибающих овец82. Защита народа, в том числе от притеснений лангобардов, была прямой
обязанностью духовного пастыря83. При Стефане II, который «неустанно» заботился «обо всем Равеннском экзархате и всем народе
италийской провинции»84, земли Средней Италии находились уже
в сфере ответственности папы. Распространение папской «опеки»
на весь экзархат О. Бертолини справедливо связывал с неоднократ ie Kanonessammlung des Kardinals Deusdedit / Hrsg. V. Wolf von Glanvell. PadD
erborn, 1905. S. 138–139; см.: Bougard F. La prosopopée. P. 112–113; тексты
епископских «cautio» и «indiculum» см.: Liber diurnus Romanorum pontificum /
Ed. Th. E. ab Sickel. Wien, 1889. P. 74–81.
78
Epistolae. P. 492; Le Liber Pontificalis. P. 454.
79
Bertolini O. Il problema. P. 150–152; Idem. Gli inizi. P. 30; Arnaldi G. Alle origini.
P. 60; Idem. Preparazione. P. 39–40, 52; Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter.
P. 327.
80
Ср. предположение, что «peculiaris populus» – это «пекулий», который Римская церковь в лице папы получила от Бога или от византийского императора
(Llewellyn P. «Peculiaris populus» in Two Papal Letters of the Early Eighth Century // Archivum Latinitatis Medii Aevi. 1979/1980. Vol. 42. P. 133–137).
81
Epistolae. P. 477–478.
82
Le Liber Pontificalis. P. 427, 429–430, 435; ср.: Epistolae. P. 709, 711–712, 714.
83
Epistolae. P. 477–478, 713, 715.
84
Le Liber Pontificalis. P. 444–445, 455.
77

Пастырь, собственник, правитель

ными выступлениями италийцев в защиту римского понтифика.
Демонстрация единства и сплоченности воинства и народа «всей
Италии» вокруг папского престола была реакцией на попытки византийских властей, начиная с Юстиниана II, устранить неугодных
им понтификов85.
Исследователи, пытавшиеся разобраться в хитросплетениях
папской риторики VIII в., как правило, приходили к выводу об отсутствии четкой границы между сферами «публичного» и «частного», между политической властью и правом собственности. Слияние пастырских и политических функций Римского епископа можно рассматривать как признак разложения геласианской концепции,
требовавшей строгого разделения духовной и светской власти. Тесное, вплоть до слияния, сотрудничество «священства» и «царства»
было созвучно византийским представлениям того времени. Так, в
предисловии к «Эклоге», изданной предположительно в 741 г., говорится о «пастырском служении» императора, подобном служению
апостола Петра86. Равеннский архиепископ, как «добрый пастырь,
заботящийся о порученных ему овцах», должен был оказывать содействие византийским властям и верно служить императору87.
О служении (seruitium) «святому государству и императорам» писал и папа Григорий IIΙ88. В его жизнеописании и в биографиях его
преемников подчеркивается непоколебимая преданность этих понтификов «Римской империи»89.
Таким образом, появление «гибридной» папской идеологии можно связывать с византийским влиянием. Однако совмещение пастырских обязанностей с правом собственности и определенными «пу ertolini O. Il problema. P. 120–125; ср.: Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter.
B
P. 15–18. – Ср. также мнение, что объем территориальных притязаний папского престола определялся сферой «митрополичьей» юрисдикции Римского епископа в пределах позднеантичного гражданского диоцеза Субурбикарная Италия (Arnaldi G. Alle origini. P. 66–70; Idem. Preparazione. P. 54–563; Cadili A.,
Arnaldi G. Le donazioni).
86
…Πρὸς ἀυτὸν ἀγαπήσεως ἡμῶν ἐποιήσατο κατὰ Πέτρον, τὴν κορυφαιοτάτην τῶν
ἀποστόλων ἀκρότητα, ποιμαίνειν ἡμᾶς κελεύσας τὸ πιστότατον ποίμνιον (Ecloga:
Das Gesetzbuch Leons III. und Konstantinos V. / Hrsg. L. Burgmann. Frankfurt am
Main, 1983. S. 160); ср.: Cosentino S. Potere e autorità. P. 283–284.
87
Грамота императора Константа II об автокефалии Равеннской церкви, 666 г.:
MGH: Scriptores rerum Langobardicarum. Hannover, 1878. P. 351; Cosentino S.
Constans II, Ravenna’s Autocephaly and the Panel of the Privileges in St. Apollinare in Classe: A Reappraisal // Aureus: Τόμος αφιερωμένος στον καθηγητή
Ευάγγελο Κ. Χρυσό. Αθήνα, 2014. P. 167–169.
88
Epistolae. P. 702. – Ср. служение франков апостолу Петру (Ibid. P. 489).
89
См., например: Le Liber Pontificalis. P. 404–407.

А.А. Королев

бличными» функциями восходило к реалиям поздней Античности,
когда епископ был не только руководителем христианской общины, но
нередко и патроном своего города. В Риме ответственность епископа
за благополучие горожан существенно увеличилась после византийско-готской войны, из которой древняя имперская столица вышла в
состоянии тяжелого кризиса. Именно это имел в виду папа Григорий
Великий, сетуя на тяготы своего служения: «После того как я возложил пастырское бремя на плечи сердца своего, не могу более хранить
сосредоточенность, разрываясь среди множества забот... Я вынужден
заниматься решением дел гражданских, скорбеть о занесенном над
нами мече варваров, опасаться волков, которые угрожают пастве, вверенной моему попечению. Приходится заниматься и делами хозяйственными, чтобы не испытывали нужды живущие по уставной дисциплине: то стойко терпеть расхитителей, то противиться им, стараясь
действовать с любовью... Как могу я одновременно размышлять о том,
что необходимо братьям, неусыпно оберегать города от вражеского
меча и следить, чтобы внезапное нападение не привело к погибели
граждан?..»90.
В первой половине VIII в. в папском окружении возобладало
мнение, что политическая самостоятельность была необходима
апостольскому престолу для выполнения его духовных и светских
обязанностей91. Однако мысль о провозглашении независимого государства, подобного «варварским» монархиям, оставалась чуждой
руководству Римской церкви, которое не решилось пойти на разрыв
с имперской традицией. Это видно, в частности, из особенностей
употребления терминов «populus» и «gens». Как правило, население Рима, Равенны, Константинополя и других городов империи
обозначается словом «populus»92. Франки, лангобарды, германские
племена и сарацины почти всегда именуются «gentes»93. На разли regorius Magnus. Homiliae in Hiezechihelem. I. 11. 6, 26 (Sancti Gregorii Magni
G
Homiliae in Hiezechihelem prophetam / Ed. M. Adriaen. Turnhout, 1971. P. 171,
182). (CCSL; 142).
91
Ср.: Bertolini O. Roma. P. 542, 564–565; Ullmann W. The Growth. P. 45, 65–66;
Miller D.H.. The Roman Revolution. P. 109; Noble Th.F.X. The Republic of St.
Peter. P. 328.
92
Epistolae. P. 493, 496–497, 502–506, 509, 524–526, 700, 713; Le Liber Pontificalis. P. 371, 374, 391–392, 402, 409, 415, 427, 431–432, 434–435, 440–444, 463,
471–472, 475, 479.
93
Epistolae. P. 477, 488–489, 493–497, 501–506, 508, 517, 520, 699, 702, 712–713;
Die Briefe. P. 72, 173, 189, 192, 195, 202, 235–236; Le Liber Pontificalis. P. 383,
397–398, 431, 433, 442, 444, 472, 479. – Ср. исключения: словом «populus» обозначены германцы (Die Briefe. P. 35, 42–43, 68), франки (Epistolae. P. 491, 526,
547) и даже лангобарды (Ibid. P. 515; Le Liber Pontificalis. P. 451). Ср. устойчивые
90

Пастырь, собственник, правитель

чие между обоими терминами не влияет даже особое положение
франков – лучшего из народов, находившегося в духовном родстве с «братьями»-римлянами (мотив духовного родства, появившийся при Стефане II, постоянно присутствует в посланиях Павла I). Лангобарды, напротив, представлены как вероломный, преступный и нечестивый народ (nefanda, perfida, nec dicenda gens).
Однако «варварские» народы, добрые или дурные, неизменно
противопоставляются носителям имперской традиции. Впоследствии к «варварам» причислили даже «греков» – византийцев, которые пытались разрушить союз между понтификом и франкским
королем. Уже папа Стефан жаловался на «пагубное коварство
греков», их враждебное отношение к церкви. В посланиях Павла
фигурируют уже злобные еретики – «нечестивейшие греки, враги
святой Божьей церкви и гонители православной веры». Наконец,
папа Адриан не только называл византийцев «нечестивыми» и
«богоненавистными», но в 776 г. отнес «греков» и «сарацин» к
числу «gentes»94.
Добавление имперской тематики к традиционным представлениям о пастырском служении и патрональных обязанностях епископа позволило В. Ульманну реконструировать идеологическую схему,
в которой папа рассматривался как верховный правитель христианского мира, а император – как его помощник и защитник95. По мнению Д. Миллера, папы провозгласили «Римское государство» истинной империей избранного народа – христиан, которую возглавлял апостол Петр96. Тем не менее, как кажется, следует предпочесть
иную точку зрения: хотя «Римское государство» явно соотносилось
с империей, нет оснований считать, что папа рассматривал себя
как «настоящего» императора97. Идеологическое оформление римской автономии представляло серьезную трудность, тем более что
папы, как справедливо отметил П. Ллуэллин, стремились сохранить
как можно больше элементов прежнего порядка98. Сохраняя неопределенную связь «Римского государства» с империей, папы приступили к восстановлению централизованной административной
системы, отличавшейся от системы управления патримонием. Как
выражения «populus infidelis», «populus/plebs a Deo commissus», а также «populus» в значении «паства»: Die Briefe. P. 42, 71, 91, 104, 109, 118, 121, 124.
94
Epistolae. P. 506, 536, 539, 551, 585, 590, 591, 593.
95
См., например: Ullmann W. The Growth. P. 85–86.
96
Miller D.H. The Roman Revolution. P. 119–125.
97
Arnaldi G. Preparazione. P. 54–55, 62–63; ср.: Bertolini O. Il problema. P. 150–155.
98
Llewellyn P. The Popes and the Constitution. P. 64.

А.А. Королев

отметил Т. Ноубл, население Средней Италии подчинилось власти
понтифика, потому что остро нуждалось в политических, административных и хозяйственных ресурсах папского престола99. Однако
уже вскоре началось отторжение папской власти в таких городах,
как Равенна, где властные полномочия переходили в руки местных
епископов и знати100. Апостольский престол столкнулся и с другими непредвиденными последствиями политической самостоятельности: усилением влияния военной аристократии, притоком знати
в состав церковного клира, ожесточенной борьбой политических
группировок и хронической нестабильностью, которая заставляла
понтификов все больше полагаться на покровительство франков101.
После Стефана II выборы каждого нового папы сопровождались
фракционными конфликтами и нередко кровавыми столкновениями, поэтому папской бюрократии с трудом удавалось поддерживать
преемственность политического курса102. Консолидация светской
знати вызвала к жизни идею независимого «королевства римлян»
(regnum Romanorum), которое фактически противопоставлялось
папскому клерикальному режиму103.
Высказывалось мнение, что римские понтифики заплатили за
свою политическую самостоятельность «сужением кругозора» в
ущерб глобальной религиозной миссии104. Однако, пытаясь обеспечить комфортные условия жизни в Италии, папы не забывали, что
Рим был духовным центром христианского мира, хранилищем истинной веры и церковной традиции. Деятельность Григория II и его
преемников не ограничивалась строительством «государства римлян» и защитой своего «особенного народа». Папы вели полемику
против византийского иконоборчества и созывали соборы для решения вопросов, связанных с вероучением и церковной дисциплиной.
Они не только поддерживали контакты с христианскими правителяNoble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 253.
ertolini O. Gli inizi. P. 25–35; Cadili A., Arnaldi G. Le donazioni; Cosentino S.
B
Potere e autorità. P. 287–295.
101
См., например: Noble Th.F.X.. The Republic of St. Peter. P. 210–211, 236–239;
Llewellyn P. The Popes and the Constitution; Costambeys M. Property. P. 391–392;
Hartmann F. L’«Adelspapsttum» nel secolo VIII // Rivista di storia della Chiesa in
Italia. 2009. Vol. 63. P. 363–377.
102
См., например: Hallenbeck J.T. Pope Stephen III: Why Was He Elected? // Archivum Historiae Pontificiae. 1974. Vol. 12. P. 287–299.
103
Delogu P. I Romani.
104
Arnaldi. Alle origini. P. 63; Idem. Preparazione. P. 55; Cadili Ф., Arnaldi G. Le
donazioni.
99
100

Пастырь, собственник, правитель

ми Запада, но и руководили миссией Бонифация, заложившей основы каролингских церковных преобразований.
Епископ Рима издавна совмещал обязанности духовного пастыря, распорядителя церковной собственностью и политического
администратора. Исследователи справедливо указывали на консерватизм папского окружения, бережно хранившего старинные традиции105. Привыкшее не самостоятельно действовать, а лишь реагировать на внешние вызовы, папство стремилось к равновесию между
традицией и новациями. Накопленный опыт в сфере управления и в
области политической риторики позволил папскому престолу выйти из трудного положения, которое сложилось на границе Запада и
Востока. Однако приверженность старине не позволила понтификам разорвать связь с имперской традицией и сделать окончательный выбор в пользу невиданной прежде церковной государственности.
БИБЛИОГРАФИЯ
Arnaldi G. Alle origini del potere temporale dei papi: Riferimenti dottrinari, contesti ideologici e pratiche politiche // La Chiesa e il potere politico
dal Medioevo all’età contemporanea / Ed. G. Chittolini, G. Miccoli. Torino,
1986. P. 45–71.
Arnaldi G. Preparazione delle lampade e tutela del gregge del Signore:
Alle origini del papato temporale // La Cultura: Rivista di filosofia, letteratura e storia. 1986. Vol. 24. P. 38–63.
Bertolini O. Roma di fronte a Bisanzio e ai Longobardi. Roma, 1941.
Bertolini O. Il problema delle origini del potere temporale dei papi nei
suoi presupposti teoretici iniziali: Il concetto di «restitutio» nelle prime cessioni territoriali (756–757) alla Chiesa di Roma // Miscellanea Pio Paschini:
Studi di storia ecclesiastica. Roma, 1948. Vol. 1. P. 103–171.
Bertolini O. Gli inizi del governo temporale dei papi sull’esarcato di
Ravenna // Archivio della Società romana di Storia patria. 1966. Vol. 89.
P. 25–35.
Bougard F. La prosopopée au service de la politique pontificale: Genèse
et postérité de la lettre de saint Pierre aux Francs (Codex Carolinus; 10) //
Revue d’Histoire de l’Église de France. 2012. T. 98. P. 249–284.
Cadili A., Arnaldi G. Le donazioni e la formazione del «Patrimonium
Petri» // Costantino I: Enciclopedia Costantiniana sulla figura e l’immagine
105

oble Th.F.X. The Republic of St. Peter. P. 209; Idem. Morbidity and Vitality; ср.:
N
Caspar E. Pippin. S. 203; Arnaldi G. Alle origini. P. 60–63; Idem. Preparazione.
P. 55, 62–63; Costambeys M. Property. P. 381.

А.А. Королев

dell’imperatore del cosiddetto editto di Milano. Roma, 2013. Vol. 2. P. 523–
540.
Caspar E. Pippin und die römische Kirche: Kritische Untersuchungen
zum fränkisch-päpstlichen Bunde im VIII. Jh. Berlin, 1914.
Close F. De l’alliance franco-lombarde à l’alliance franco-pontificale:
Sur la mention de l’appel de Grégoire III (739) dans l’historiographie carolingienne // Francia. 2010. Bd. 37. P. 1–24.
Cosentino S. Potere e autorità nell’esarcato in età post-bizantina // L’heritage byzantin en Italie (VIIIe–XIIe siècle). Roma, 2012. Vol. II: Les cadres
juridiques et sociaux et les institutions publiques. P. 279–295.
Costambeys M. Property, Ideology and the Territorial Power of the
Papacy in the Early Middle Ages // Early Medieval Europe. 2000. Vol. 9.
P. 367–386.
Delogu P. I Romani e l’Impero (VII–X secolo) // Three Empires, Three
Cities: Identity, Material Culture and Legitimacy in Venice, Ravenna and
Rome, 750–1000: Volume Offered to Chris Wickham as a Gift for His 65th
Birthday. Turnhout, 2015. P. 191–225.
Duchesne L. L’historiographie pontificale au huitième siècle // Mélanges
d’archéologie et d’histoire. 1884. T. 4. P. 232–273.
Duchesne L. Les premiers temps de l’État pontifical. P., 1904.
Durliat J. De la ville antique à la ville byzantine: Le problème des subsistances. Rome, 1990.
Finck von Finckenstein A. Rom zwischen Byzanz und den Franken in der
ersten Hälfte des 8. Jahrhunderts // Festschrift für Eduard Hlawitschka zum
65. Geburtstag / Hrsg, K.R. Schnith, R. Pauler. Kallmünz, 1993. S. 23–36.
Haller J. Das Papsttum: Idee und Wirklichkeit. Stuttgart, 1950. Bd. 1:
Die Grundlagen.
Llewellyn P. «Peculiaris populus» in Two Papal Letters of the Early
Eighth Century // Archivum Latinitatis Medii Aevi. 1979/1980. Vol. 42.
P. 133–137.
Llewellyn P. The Popes and the Constitution in the Eighth Century //
English Historical Review. 1986. Vol. 101. P. 42–67.
Marazzi F. Il conflitto fra Leone III Isaurico e il papato fra il 725 e il
733, e il «definitivo» inizio del medioevo a Roma: Un’ipotesi in discussion //
Papers of the British School at Rome. 1991. Vol. 59. P. 231–257.
Marazzi F. I «Patrimonia Sanctae Romanae Ecclesiae» nel Lazio (secoli IV–X): Struttura amministrativa e prassi gestionale. Roma, 1998.
Masai F. La politique des Isauriens et la naissance de l’Europe // Byzantion.
1963. T. 33. P. 191–221.
Miller D.H. The Roman Revolution of the Eighth Century: A Study of
the Ideological Background of the Papal Separation from Byzantium and Alliance with the Franks // Mediaeval Studies. 1974. Vol. 36. P. 79–133.
Noble Th.F.X. The Republic of St. Peter: The Birth of the Papal State,
680–825. Philadelphia, 1984.

Пастырь, собственник, правитель

Noble Th.F.X. Morbidity and Vitality in the History of the Early Medieval Papacy // The Catholic Historical Review. 1995. Vol. 81. P. 505–540.
Prigent V. Les empereurs isauriens et la confiscation des patrimoines
pontificaux d’Italie du Sud // Mélanges de l’École française de Rome: Moyen-Âge. 2004. T. 116. P. 557–594.
Ullmann W. The Growth of Papal Government in the Middle Ages:
A Study in the Ideological Relation of Clerical to Lay Power. 2nd ed. L., 1970.
Zuckerman C. Learning from the Enemy and More: Studies in «Dark
Centuries» Byzantium // Millennium. 2005. Bd. 2. P. 79–135.

ПРИДВОРНЫЕ И ГУМАНИСТЫ

УДК 94(410)“1485/1603”

Д.В. Кирюхин

ТВОРЧЕСКОЕ И ЭПИСТОЛЯРНОЕ НАСЛЕДИЕ
ЭРАЗМА РОТТЕРДАМСКОГО И БЕРНАРА АНДРЕ
В КОНТЕКСТЕ ЛИЧНЫХ
ВЗАИМООТНОШЕНИЙ АВТОРОВ
В статье рассматривается вопрос личных взаимоотношений Эразма Роттердамского и придворного поэта первых Тюдоров, учителя наследников английского
престола, Бернара Андре. В отечественной историографии считается, что авторы испытывали открытую неприязнь друг к другу. Данный тезис основывается
на тексте язвительной эпиграммы Эразма, однако при детальном рассмотрении
творческого и эпистолярного наследия обоих авторов становится понятным, что
данная эпиграмма была написана Эразмом совсем на другого человека. Автором
приводятся впервые переведенные на русский язык хвалебные стихотворения
Эразма на труды Андре, которые позволяют сделать вывод о том, что отношения
гуманистов были далеки от враждебных, во всяком случае – при жизни последнего.
Ключевые слова: Эразм Роттердамский, Бернар Андре, Западноевропейский
гуманизм, придворная поэзия.

CREATIVE AND EPISTOLARY HERITAGE OF ERASMUS
OF ROTTERDAM
AND BERNARD ANDRE IN THE CONTEXT
OF THE AUTHORS’ PERSONAL RELATIONSHIP
The article deals with the question of personal relationship between Erasmus of
Rotterdam and the court poet of the first Tudors, the teacher of the heirs of the English
throne, Bernard Andre. Russian historiography states that the authors were openly
hostile to each other, this thesis is based on the text of the caustic epigram by Erasmus,
but with a detailed examination of the creative and epistolary heritage of both authors,
it becomes clear that the epigram was written by Erasmus on a completely different
person. The author presents translated into Russian for the first time the eulogies

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

by Erasmus for André’s writings, which lead to the conclusion that the humanist
relations were far from hostile, at least during the latter’s lifetime.
Keywords: Erasmus of Rotterdam, Bernard Andre, Western European humanism,
court poetry.

Распространение гуманизма во второй половине XV в. в Западной Европе знаменовало небывалый всплеск международной коммуникации в интеллектуальной, как придворной, так и
университетской среде. Свидетельством этому стало появление
большого числа совместных работ авторов-гуманистов из разных
стран, развитие эпистолярного жанра, который служил основным
средством письменной коммуникации, выражения симпатий и
антипатий коллег по перу. Одним из средств борьбы становятся сами литературные произведения рассматриваемого периода,
а также отзывы на них других авторов, чаще всего написанные в
виде хвалебных (или, наоборот, разгромных) эпиграмм, которые
выступали аналогом рецензирования, широко распространенного
в современном научном сообществе.
Западная историография довольно подробно рассматривает не
только биографии ведущих гуманистов Италии, Франции и Англии рубежа XV–XVI вв., но и обращается к изучению вопросов
их литературного творчества и истории взаимоотношений. Число
подобных работ очень многочисленно, среди них отметим труды
Р. Вейсса1, Д. Карлсона2, Т.Б. Дейчера3. Кроме того, специфике общения правителя и представителей придворной интеллектуальной
среды, основным центром которой с воцарением династии Тюдоров в 1495 г. становится королевский двор, посвящены исследования Г. Киплинга4. Особенности государственного заказа в свете
дипломатических отношений Англии и Франции рассматривают
1

Weiss R. Cornelio Vitelli in France and England // Journal of the Warburg Institute.

1939. № 2. Р. 223–224. О К. Вителли см. также: Clough С.H. Thomas Linacre,
Cornelio Vitelli, and Humanistic Studies at Oxford // Linacre Studies: Essays on the
life and work of Thomas Linacre c. 1460–1524 / Ed. by F. Maddison, M. Pelling,
Ch. Webster. Oxford, 1977. P. 1–23; Clough C.H. New Light on Cornelio Vitelli and
Humanistic Studies at Oxford University in the late Fifteenth Century // The Ricardian. 2000. Vol. XII. P. 94–119.
2
Carlson D. The Occasional Poetry of Pietro Carmeliano // Aevum. 1987. Anno 61,
Fasc. 3. P. 495–502.
3
Deutscher Th.B. Andrea Ammonio of Luca // Contemporaries of Erasmus: A Biographical Register of the Renaissance and Reformation / Ed. P.G. Bietenholz, Th.B. Deutscher.
Toronto, 2003. Vol. 1. Р. 48–50.
4
Kipling G. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage // In Patronage in the Renaissance / Ed. Guy F. Lytle and Stephen Orgel. Princeton, 1982. P. 117–164.

Д.В. Кирюхин

зарубежные исследователи Д. Карлсон5 и С.Дж. Ганн6. Среди работ, посвященных придворному поэту Б. Андре, следует назвать
в первую очередь материалы Дж. Гейрднера7 и Д. Хоббинса8.
В 2017 г. появляется первый перевод труда Б. Андре «История жизни и достижений Генриха VII» («De Vita atque Gestis Henrici Septimi
Historia») на русский язык9, которому предшествуют два перевода
латинского манускрипта, впервые изданного Дж. Гейрднером10, на
английский язык – Д. Саттон11 и Д. Хоббинса12. Историография о
жизни и творческом наследии Эразма Роттердамского весьма обширна. Среди зарубежных публикаций в первую очередь стоит отметить использованные нами издания под редакцией К. Рэдэйка13,
П.С. Аллена, одного из составителей 12-томного «Opus epistolarum»
Эразма14, и трехтомник «Современники Эразма» под общей редакцией Т.Б. Дейчера15. В отечественной науке интерес к личности
Эразма и его современников сохранился вплоть до настоящего времени, без сомнения, заслуживающими внимания являются труды
С.П. Маркиша16, А.Н. Немилова17, книга «Эразм Роттердамский и
arlson D. Politicizing Tudor Court Literature: Gaguin’s Embassy and Henry VII’s HuC
manists’ Response // Studies in Philology. 1988. Vol. 85, № 3 P. 279–304.
6
Gunn S.J. The Courtiers of Henry VII // The English Historical Review. 1993. Vol. CVIII,
№ 426. P. 23–49.
7
Gairdner J. Andreas Bernard // Dictionary of National Biography. L., 1885–1900.
P. 398–399.
8
Hobbins D. The Poet Laureate as Stabilizer: Bernard André and the Vita Regis
Henrici Septimi // Enarratio. 1997. Vol. 4. P. 61–79.
9
Андре Бернар. История жизни и достижений Генриха VII / Пер. с лат., вступ.
ст., коммент. Д.В. Кирюхина. М.; СПб., 2017.
10
André B. Historia Regis Henrici Septimi a Bernardo Andrea Tholosate Conscripta, necnon Alia Quaedam ad Eundem Regem Spectantia. L., 1858.
11
André B. De Vita atque Gestis Henrici Septimi Historia / Transl. by D.J. Library
of Humanistic Texts at the Philological Museum of University of Birmingham’s
Shakespeare Institute, The University of California, Irvine. [Электронный
ресурс] URL: http://www.philological.bham.ac.uk/andreas/ (дата доступа:
08.10.2017).
12
André B. The Life of Henry VII / Transl. & Introduced by D. Hobbins. N. Y., 2011.
13
The Poems of Desiderius Erasmus / Introduced and Edited by Dr. C. Reedijk.
Leiden, 1956.
14
Opus epistolarum Des. Erasmi Roterodami: denuo recognitum et auctum / Ed. by
P.S. Allen, H.M. Allen and H.W. Garrod. Oxford, 1906–1958. Vol. I. Ep. 23, 11.
15
Contemporaries of Erasmus: A bibliographical register of the Renaissance and Reformation / Ed. by P.G. Bietenholz, Ass. Ed. by Th.B. Deutscher. Toronto; Buffalo;
London, 1985. Vol. 1–3.
16
Маркиш С.П. Знакомство с Эразмом из Роттердама. М., 1971.
17
Немилов А.Н. Немецкие гуманисты XV века. Л., 1979.
5

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

его время»18, в исследованиях последних лет авторы обращаются к
малоизвестным в отечественной науке материалам поэтического и
эпистолярного наследия нидерландского гуманиста19.
Биография Эразма (1469–1536), широко представленная в исследовательской литературе, довольно хорошо известна. Эразм,
незаконнорожденный сын священника, родился 28 октября в г. Гауда неподалеку от Роттердама. По окончании обучения в местной
начальной школе он продолжил получать образование в школе, созданной общиной «Братья общей жизни». В 1492 г. он принял сан
священника в Августинском монастыре. Вскоре благодаря блестящим интеллектуальным способностям и широкому кругу познаний
Эразм Роттердамский смог покинуть монастырь и работать секретарем у епископа Камбре. В 1495 г. покровитель направил его в Парижский университет для изучения богословия, и несколько лет он
прожил во Франции. В 1499 г. Эразм предпринял поездку в Англию,
где преподавал в Оксфордском университете и получил возможность познакомиться с английским придворным и университетским
интеллектуальным сообществом. Первым значительным сочинением Эразма Роттердамского стали «Пословицы» («Adagia»), изданные в 1500 г. За два года до их издания подобный труд был опубликован итальянским автором Полидором Вергилием (1470–1555),
работавшим при дворе короля Генриха VII. Написанное в 1501 г. и
впервые опубликованное в 1503 г.20 программное сочинение Эразма
«Оружие христианского воина» («Энхиридион»)21 оказало большое
влияние на его современников. Предприняв очередную поездку в
Англию, Эразм Роттердамский в 1505 г. отправился в Италию, где
прожил два года, в Туринском университете гуманист получил степень почетного доктора богословия. Третье путешествие в Англию
ознаменовалось в творческой биографии Эразма Роттердамского
Эразм Роттердамский и его время / ред. В.М. Володарский, А.Н. Немилов,
И.Н. Осиновский, Л.С. Чиколини, А.Э. Штекли и др. М., 1989.
19
Григорьева Е.А., Софронова Л.В. Compendum Vitae Эразма Роттердамского:
автобиография ренессансного ученого // Научные ведомости Белгородского
гос. ун-та. Серия: История, политология. Белгород, 2014. С. 60–67; Софронова Л.В., Хазина А.В., Куликов А.О. Письмо Эразма Роттердамского Жану Дезмарэ // Преподаватель. XXI век. М., 2014. С. 259–269.
20
Григорьева И.Л. Представление Эразма о человеке (по трактату «Enchiridion
militis christiani») // Средние века. М., 1983. Вып. 46. С. 184–197; Осиновский И.Н. «Энхиридион» Эразма и некоторые особенности его интерпретации
в тюдоровской Англии // Эразм Роттердамский и его время. С. 185–196.
21
Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Эразм Роттердамский.
Философские произведения / пер. с лат. Ю.М. Кагана. М., 1986. С. 90–217.
18

Д.В. Кирюхин

написанием сатиры «Похвала глупости», опубликованной в 1509 г.
Названные сочинения выдвинули его в число авторитетнейших богословов своего времени. Его мнение в сфере гуманитарных наук
было непререкаемым. Эразм Роттердамский состоял в переписке
со многими выдающимися личностями и в течение нескольких лет
преподавал греческий язык в Кембриджском университете. В 1513 г.
ученый уехал на два года в Германию, где путешествовал по разным
городам, однако в 1515 г. снова направился в Англию. Эразм еще
не раз отправлялся в поездки, однако свои последние годы связал с
Базелем, где скончался 12 июля 1536 г.
Что касается Бернара Андре22 (1450–1522), то сравнительно
мало сведений достоверно установлено о его жизни до появления в
Англии. Известно, что он родился в г. Тулузе около 1450 г., получил
степень доктора канонического и гражданского права и вскоре стал
монахом августинского ордена. Исходя из его сочинений, не вызывает сомнений, что Андре был прекрасно знаком с произведениями
античных классиков, а также своих коллег по перу – гуманистов.
Несмотря на то, что многие из современников Андре называют его
слепым, плохое зрение не помешало не только его литературному
творчеству, но и прекрасной карьере при английском королевском
дворе. Хотя вопрос о первой встрече короля Генриха VII (1457–1509)
и его верного апологета Бернара Андре является дискуссионным до
сих пор, Андре в годы правления основателя династии Тюдоров и
его сына Генриха VIII (1491–1547) занимал должности придворного поэта, «королевского историографа», учителя принцев Артура и
Генриха, а также латинского секретаря короля. Хотя считается, что
последние дни Андре провел в отдаленном от двора монастыре,
скорее всего Андре продолжал свою литературную деятельность.
Традиционной считается точка зрения, согласно которой авторы
недолюбливали друг друга, а Эразм даже посвятил Андре язвительную эпиграмму «На слепого корректора трагедии», приблизительно
датированную между 1499–1506 гг.23, следующего содержания:
Бернар Андре, создававший свои произведения во время правления первых
Тюдоров в Англии, использовал в манускриптах в качестве подписи латинизированный вариант своего имени – «Bernardus Andreas», в современной зарубежной историографии и переводах его произведений используется написание «Bernard André».
23
Составитель издания стихотворений Эразма К. Рэдэйк объясняет данную датировку следующим образом. Впервые эпиграмма была напечатана в 1506/1507 г., а
возможная связь с Б. Андре позволяет обозначить верхнюю границу для датировки – 1499 г., – год визита Эразма в Англию, во время которого он познако22

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

«Что же так часто, читатель, везде ты погрешности видишь?
Тот, кто корректором был, света не видел уже»24.
Наиболее известное издание стихотворений Эразма на русском
языке 1983 г. содержит комментарий, что данные строки адресованы слепому придворному поэту Бернару Андре из Тулузы, «автору истории Генриха VII и комментариев к Теренцию, Вергилию и
Стацию» 25. Как отмечает составитель примечаний и автор переводов Ю.Ф. Шульц, Андре преподавал в Оксфорде в 1486 г. Подобный
вывод в отечественном издании был сделан вслед за комментарием
в издании трудов Эразма 1956 г., в котором нидерландский ученый
К. Рэдэйк впервые сопоставил эту эпиграмму с именем Андре, как
возможного адресата, поскольку тот был слеп. Однако при этом составитель признался, что ничего не известно об издании каких бы
то ни было трагедий, в комментировании которых принял участие
Андре, и против которых данная эпиграмма могла быть направлена26.
Как отмечает зарубежный исследователь Г. Турнуа27, вне всяких
сомнений, человеком, о котором писал Эразм в этой эпиграмме, был
вовсе не Б. Андре, а Каролюс Фернандус, фламандский гуманист из
Брюгге, игравший большую роль в кругу гуманистов Парижа, объединенных Робером Гагеном (1433–1501). Хотя слепота Каролюса
Фернандуса вызывает сомнения у некоторых исследователей28, маловероятно, что Эразм располагал более точными сведениями об
этом, чем Иоганн Тритемий (1462–1516). Последний был другом
Каролюса Фернандуса, а в книге «О церковных писателях» («De scriptoribus ecclesiasticis»)29, вышедшей в Базеле в 1494 г., Иоганном
Тритемием констатируется его слепота30. В данном труде было учтено
около 9 тысяч произведений и упомянуты 963 автора, которые были
мился с Дж. Скелтоном и, возможно, с самим Андре (The Poems of Desiderius
Erasmus. P. 257.)
24
Эразм Роттердамский. Иоанн Секунд: Стихотворения / пер. с лат. Ю.Ф. Шульца, С.В. Шервинского. М., 1983. С. 135.
25
Там же. С. 292.
26
The Poems of Desiderius Erasmus. P. 256.
27
Tournoy G. Two poems written by Erasmus for Bernard Andre // Humanistica
Lovaniensia. 1978. Vol. 27. P. 45–51.
28
Berliere U. La congregation Benedictine de Chezal-Benuit // Revue Benedictine.
1900. Т. 17. P. 261–274, 337–347.
29
Johannes Trithemius. De scriptoribus ecclesiasticis. P., 1512.
30
Arnold C.K. Johannes Trithemius (1462–1516) // Quellen und Forschungen zur Geschichte des Bistums und Hochstiftes Würzburg. Würzburg, 1971. Bd. 23. S. 91.

Д.В. Кирюхин

расположены в хронологическом порядке с краткими биографическими заметками. Книга «О церковных писателях» Иоганна сводит
воедино и продолжает до конца XV в. работы своих предшественников, это первый печатный библиографический словарь, имевший
справочное назначение.
Почти сразу же после прибытия в 1485 г. Иеронима Бальба
(Джеронимо или Джироламо Бальби) (1460–1535) в Париж, Каролюс
Фернандус становится его другом. Бальб посвящает ему несколько
своих стихотворений31, одно из них в качестве комментария размещается в конце книги Каролюса Фернандуса «Epistole familiares»32.
Сохранилось также несколько их писем друг к другу33, но, что еще
более важно, совместно Бальб и Каролюс готовят и публикуют
издание трагедий Сенеки34. В 1487 г. для этого издания Бальб готовит вступительную статью («argumenta»), а Каролюс – сопроводительное письмо и стихотворение для читателя35. Вероятнее всего, Эразм познакомился с этой книгой, как и с другими работами
Иеронима Бальба, в 1489 г., в письме, датированном этим годом, он
просит Корнелия Герарда (ум. ок. 1529 г.) прислать работы Бальба36.
Г. Турнуа предполагает, что, вероятнее всего, экземпляры книг прошли через руки Арнольда Бостия (1445–1499), которому Каролюс
Фернандус собственноручно отправил несколько трудов Бальба и
свою «Epistole familiares»37. Можно сделать вывод, что знакомство
Эразма с работами Бальба, среди которых было и издание трагедий
Сенеки, произошло в период между 1489–1490 гг.
Однако если рассмотренная эпиграмма посвящена не Бернару
Андре, а Каролюсу Фернандусу, означает ли это, что Андре и Эразм
вовсе не общались и никогда не пересекались в среде своих современников-гуманистов? Оба автора, безусловно, были лично знакомы друг с другом, более того, об их, можно сказать, дружеских отношениях свидетельствуют два стихотворения Эразма, посвященные
Андре, которые вплоть до настоящего времени не были переведены
на русский язык.
ieronymi Balbi… Opera poetica, oratoria ac politicomoralia / Ed. by J. de Retzer:
H
2 vols. Vienna, 1791–1792. I, 181–186, carm. 83, 87, 91, 98.
32
C. Fernandi… Epistole familiares. Paris: U. Gering, c. 1488. f. d.iiii.r
33
Ibid. ff. c.vii.v – d.ii.r
34
L.A. Senecae Cordubensis tragediae. Paris: J. Higmann, W. Prepositus and W. Hopyl. C. 1487.
35
Tournoy G. The Literary Production of Hieronymus Balbus at Paris // Gutenberg
Jahrbuch. 1987. P. 70–77.
36
Opus epistolarum Des. Erasmi Roterodami. Vol. I. Ep. 23, 11. P. 47–52.
37
Tournoy G. Two poems written by Erasmus for Bernard Andre. P. 45–51.
31

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

Один из сохранившихся манускриптов38 комментариев Б. Андре
к «Граду Божьему» («De civitate Dei») св. Августина (354–430), которые были составлены Андре в 1499–1502 гг., содержит, помимо
традиционных для работ Андре его собственных стихотворений,
посвященных принцу Артуру Уэльскому (1486–1502) (старшему
сыну короля Генриха VII), важную автобиографическую информацию. Так, мы можем узнать о дружбе Андре с Дж. Бартоном
(ум. 1498 г.) и несколькими епископами, важное место среди которых занимает епископ города Или Джон Алкок (1430–1500), которого автор называет своим патроном. Что еще более важно, манускрипт содержит хвалебный стихотворный комментарий от Эразма:
Богослов Эразм Роттердамский на комментарии
почтенного Б. Андре Тулузского, королевского поэта, к труду
Аврелия Августина
О Граде Божьем
О Августин, великий наставник и толкователь Святого Писания, До настоящего времени Град твой был так ужасно искажен и заполнен тьмой ошибок, Что для необученных глаз стал
совершенно непонятен. Но вот Бернар трудом многих ночей
Сделал все видимым снова посредством своих ясных комментариев, Так что теперь все совершенно понятно даже почти
слепцу39.
Весьма сомнительно, что в последней строке содержится намек
на самого Андре, ведь речь в данном случае идет о доступности и
понятности книги для читателя, кроме того, Андре, вероятнее всего,
был слеп не частично, а полностью.
Точно датировать данное стихотворение непросто, из переписки Эразма мы знаем, что около 1511 г., когда тот надолго оставался в Англии, у него едва ли было желание искать встречи с Андре,
руды Б. Андре, помимо «Истории жизни и достижений Генриха VII», выТ
державшей несколько переизданий, сохранились в нескольких манускриптах:
Paris, Arsenal MS 360, в Британской библиотеке: Cotton MSS Domitianus A
XVIII and Julius A III – IV; Royal MSS 12 A X, 12 B XIV, 16 E F II; Hatfield,
CP 277; Oxford, New College, MS 287.
39
«Erasmi Roterodami theologi in commentarios D.B. Andree Tholozani poete regii
super opus Aurelii Augustini de Civitate Dei. | Doctor Augustine, sacre celebris
auctor pagine, | Tua gravi scalebat antehac Civitas caligine | Et parum liquebat oculis impericioribus. | Ecce Bernardus labore plurimarum noctium | Luculentis sic retexit cuncta commentariis, | Ut queant vel lusciosis perspici dilucide.» // Collected
works of Erasmus: Poems / Transl. by C.H. Miller, ed. and ann. by H. Vredeveld.
Toronto; Buffalo; London, 1993. Vol. 85 & 86. P. 344.
38

Д.В. Кирюхин

поскольку Эразм задолжал ему некоторую сумму40. Г. Турнуа также высказывает гипотезу о том, что данное стихотворение можно
датировать 15 годами позднее первого визита Эразма в Англию
(т.е. 1514 г.), поскольку отдельные листы манускрипта были написаны спустя какое-то время после воцарения короля Генриха VIII41. В заглавии Эразм именует себя «theologus», это дает нам возможность
предполагать, что стихотворение было написано им после 1506 г.
Благожелательное отношение Эразма к своему коллеге вполне объяснимо. Эразм впервые посетил английское королевство летом 1499 г.
В то время он был молодым, подающим надежды автором, который
искал поддержки от более могущественного покровителя. Тогда же
Бернар Андре занимал особое положение при дворе: ему принадлежала должность придворного поэта и учителя наследника английского
престола принца Артура. Осенью того года Эразм сопровождал сэра
Томаса Мора (1478–1535) при посещении дворца Элтем, где обучались юные принцы Артур и его младший брат Генрих (будущий король
Генрих VIII). Там он познакомился с учителем принца Генри – придворным поэтом Джоном Скелтоном (1460–1529) и, вполне возможно,
с самим Андре, хотя принц Артур во время визита во дворце отсутствовал. Вскоре после этой встречи Эразм адресовал хвалебную «Песньимпровизацию» Дж. Скелтону42, а названные шесть строк, комментирующие труд Андре, вполне могли появиться в тот же период.
Если проводить сравнительный анализ двух стихотворных произведений Эразма, – язвительной эпиграммы и стихотворения на
комментарии Б. Андре к «Граду Божьему», – то, как мы видим, возможная слепота адресата, которая неизменно упоминается Эразмом,
приобретает противоположную коннотацию. Похвала Эразма имела,
безусловно, особенную ценность в свете авторитета Св. Августина
и его труда в гуманистической среде. Труд Андре мог быть и негативно встречен представителями интеллектуальных элит, однако,
возможно из-за установленных связей и положения придворного
автора, этого не произошло. Внимательное и расчетливое отношение к коллегам и их трудам со стороны Андре можно заметить в
тексте его «Истории жизни и достижений Генриха VII». Во многом
благодаря его упоминаниям и приведенным цитатам мы имеем свидетельства о работе раннетюдоровской пропаганды, которая наиболее ярко продемонстрировала себя в ходе дипломатического кон pus epistolarum Des. Erasmi Roterodami. Vol. I. Ep. 243, 1. 52. P. 487; ep. 248,
O
29–33. P. 495; ep. 254, 1–2. P. 500.
41
Tournoy G. Two poems written by Erasmus for Bernard Andre. P. 45–51.
42
Эразм Роттердамский. Иоанн Секунд: Стихотворения. С. 132–133.
40

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

фликта 1491 г. с представителем второго французского посольства
Р. Гагеном. В главе «Другое посольство из Франции» (посольство,
возглавляемое Р. Гагеном, было вторым) Андре подробно пишет о
своих коллегах, находившихся в это время при английском дворе и
защитивших честь короля, оскорбленного стихотворным произведением «Французский оратор Гаген против англичан» («Gaguinus
Orator Gallus contra Anglos»)43.
Первым «защитником» Б. Андре называет итальянца Джованни
Джильи (1434–1498)44, который охарактеризован автором как человек
«с огромным опытом в делах как людских, так и божественных»45.
Кроме того, благожелательных эпитетов и упоминания заслужили в
«Истории жизни…» Андре Пьетро Кармелиано из Брешии (1451–
1527)46 и Корнелио Вителли, который прибыл к английскому двору
во время первого французского посольства47. Не забывает добавить
отрывки из своих стихотворений и сам Андре, поскольку он, «…будучи одним из поэтов группы, написал против него (т.е. Р. Гагена. –
Д.К.), но не несколько строф, как другие, а примерно сотню оных,
поскольку нет никого смелее на свете, нежели плохой поэт»48.
Вторым стихотворением Эразма, посвященным Б. Андре, становятся строфы, сопровождающие книгу «Христианские гимны»
(«Hymni Christiani»)49, напечатанную в Париже в 1517 г. В посвящении королю Генриху VIII Андре пишет, что его труд был написан и завершен им в 1509 г. Книгу сопровождают хвалебные стихотворения многих известных современников Андре: близкого друга
Эразма, Андреа Аммонио (1478–1517), итальянского клирика и поэта, также занимавшего должность латинского секретаря английского короля, Публио Фаусто Андрелини (1462–1518), Уильяма Лили
(1468–1522), Томаса Мора и самого Эразма. Стихи последнего, веThuasne L. Roberti Gaguini Epistole Et Orationes. P., 1903. l: 77–87.
См. подробнее: Кирюхин Д.В. Участие итальянской интеллигенции в миграционных процессах раннего Нового времени: семья Джильи // Интеллигенция и
мир. 2016. № 2. С. 76–84.
45
Андре Бернар. История жизни и достижений Генриха VII. С. 80.
46
См. подробнее: Кирюхин Д.В. Придворный поэт Пьетро Кармелиано и политика государственного меценатства двора ранних Тюдоров // Собирательство и
меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А.В. Доронин, О.Ф. Кудрявцев.
М., 2015. С. 192–196.
47
Weiss R. Cornelio Vitelli in France and England // Journal of the Warburg Institute. 1939.
Vol. 2. P. 223–224.
48
Андре Бернар. История жизни и достижений Генриха VII. С. 81.
49
Bernard Andre. Hymni Christiani. Paris: J. Bade, 1517.

Д.В. Кирюхин

роятнее всего, были написаны в начале 1517 г., известно, что Эразм
в это время возвращался в Англию.
Шестистрочное стихотворение Эразма Роттердамского
на гимны Бернара Андре Тулузского, – королевского поэта
Меонийский певец и фракийский Орфей однажды
Пели ритмичные гимны пустым божествам.
Лира ж Бернара поет истинным святым согласно порядку50,
Даря удовольствие и используя всевозможные ритмы51.
Прочти их, коль благочестье и дело Небес близки твоему сердцу,
Эти стихи услаждают уши, они укрепляют разум52.
Если в первом, приведенном ранее, стихотворении Эразм лишь
отдает должное потраченному времени и силам своего коллеги ради
благородного дела, называя его работу «трудом многих дней и ночей», то здесь его заслуги он ставит выше, чем наследие известнейших античных авторов – Гомера и Орфея. Первый назван Меонийским певцом, так Гомера называли Вергилий и Гораций, так как тот
был уроженцем Меонии (Лидии) в Средней Азии. Вслед за Диодором Сицилийским Эразм пишет об Орфее как о фракийце. Впрочем,
данные сравнения являются своего рода штампом: достаточно обратиться к «Песне-импровизации» Дж. Скелтону, написанной осенью
1499 г., в которой мы находим следующие строфы: «И уступает
тебе | Сам Родопейский Орфей со своею простертой кифарой…» и
«Пред Меонийцем Гомером так греки в долгу, так, | Вергилий, Мантуя – перед тобой…»53 Отмечает Эразм и разнообразие труда Андре, в качестве вывода помещая строфу о том, что «Христианские
гимны» не просто «услаждают уши, они укрепляют разум», что для
автора-гуманиста является наилучшей похвалой.
Много вопросов вызывает общепринятая в западной историографии точка зрения о том, что после смерти Андре Эразм
То есть согласно порядку литургического года (примеч. пер.).
«…используя всевозможные ритмы» – речь идет о разнообразных стихотворных размерах, используемых Андре в своей книге, в основе которых лежит
прежде всего определенный ритмический принцип. В оригинале эпиграммы
Эразм употребляет слово «metrum» (лат.) – стихотворный размер.
52
«In hymnos Bernardi Andreae Tolosatis poetae regii Erasmi Roterodami Hexasthicon. | Maeonius vates ac Thracius Orpheus olim | Hymnidicis cecinit numina vana
modis. | Bernardina chelys verso canit ordine divos, | Gaudens omniiugis divariare
metris. | Haec lege, cui pietas, cui sunt coelestia cordi: | Illa iuvant aures, haec refovent animum.» // Collected works of Erasmus: Poems. P. 150.
53
Эразм Роттердамский. Иоанн Секунд: Стихотворения. С. 132–133.
50
51

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

отзывался о нем весьма нелестно54, что делается на основе рассмотренной эпиграммы и письма Эразма 1531 г., в котором тот
упоминает о конфликте между Б. Андре и Томасом Линакром
(1460–1524). В 1499 г. Т. Линакр публикует перевод трактата
Прокла Диадоха (412–485) «Сфера» («Σφαῖρα»), посвященный
принцу Артуру, учителем которого с 1496 г. был Андре. В 1501 г.
Линакр прибывает в Оксфорд. По мнению Эразма, именно Андре
настроил короля Генриха VII против Линакра, обвинив последнего в плагиате, якобы засвидетельствовав существование выполненного ранее неизвестным автором перевода «Сферы». При
этом сам Эразм признает существование более раннего перевода,
хотя и не может назвать автора, отзываясь о нем как о творении
более низкого качества.
По мнению некоторых исследователей, мотивом для Андре
выступить против коллеги был страх перед конкурентом потерять
свою должность учителя юного принца55. Впрочем, это положение
можно оспорить. Прежде всего, к 1501 г. Андре уже не был учителем Артура, об этом свидетельствует текст «Истории жизни и достижений Генриха VII», работа над манускриптом которого была
начата Андре после 22 августа 1500 г. Кроме того, система обучения
наследника престола сама по себе предполагала последовательную
смену педагогов, так сам Андре сменил на этом посту предыдущего
учителя – Джона Реда (1509–1557), который занимался с принцем
до достижения им 10-летнего возраста56.
Как бы то ни было, даже если перевод Линакра и был отрицательно оценен самим королем с подачи Андре (который мог быть
прав относительно текста Линакра: плагиат и обвинения в нем в гуманистической среде конца XV – начала XVI в. были явлением очень
распространенным для представителей интеллектуальной элиты),
конфликт, если таковой и имел место, разрешился со смертью принца Артура 2 апреля 1502 г. После воцарения Генриха VIII в 1509 г.
Т. Линакр сделал блестящую карьеру, став королевским врачом, и
практиковал медицину в Лондоне, его пациентами были самые известнейшие государственные деятели и прелаты своего времени,
включая епископа Винчестера Ричарда Фокса (ок. 1448–1528), архиепископа Кентерберийского Уильяма Уорхэма (ок. 1450–1532) и
Contemporaries of Erasmus. Vol. 1. P. 52–53.
Catalogus Translationum et Commentariorum: Mediaeval and Renaissance Latin
translations and commentaries, annotated lists and guides / Ed. in chief V. Brown,
Ass. Ed. J. Hankins, R.A. Kaster. Washington, D.C., 2003. Vol. VIII. P. 26.
56
Андре Бернар. История жизни и достижений Генриха VII. С. 66.
54
55

Д.В. Кирюхин

кардинала Томаса Уолси (1473–1530). Все это было бы невозможным, имей Линакр по вине Андре сомнительную репутацию, к тому
же, как известно, Б. Андре был учителем и принца Генри.
Симпатии Эразма в данном конфликте на стороне Линакра легко объяснимы, ведь последний был не только учителем
Т. Мора, дружба Эразма с которым хорошо известна, но и хорошим другом самого Роттердамца. Впрочем, эпитеты, которыми
в своем письме Эразм награждает Андре, можно назвать относительно сдержанными, Эразм дважды называет его «льстецом»
(«adulator») и лишь однажды «обманщиком» («impostor»)57, в
остальном лишь пересказывая историю, согласно которой перевод Линакра из-за влияния Андре не получил благожелательного
отклика короля. Составитель издания Эразма «Opus Epistolarum»
П.С. Аллен в комментарии к этим строкам отмечает, что «возможно, сам Линакр попытался сместить Андре с поста педагога»58.
Почему же Эразм вспомнил об этом конфликте через 30 лет? Биограф Т. Линакра Дж.Н. Джонсон (1787–1823) объясняет антипатию по отношению к Андре, которую Эразм продемонстрировал
лишь после смерти коллеги, своего рода местью за не забытое
Роттердамцем происшествие, когда он не смог оплатить денежный долг, а также критикой Андре перевода «Гекубы» Эврипида,
который был выполнен Эразмом59. В любом случае, данные строки были впервые опубликованы более чем через десять лет после
даты предположительной смерти Б. Андре. Можно лишь предположить, что Эразм решил открыто высказаться после смерти коллеги по перу, когда ему ничего не угрожало ни от самого Андре,
ни его возможных учеников и сторонников.
Таким образом, благодаря двум ранее неизвестным для отечественной историографии стихотворениям Эразма Роттердамского, написанным на произведения Б. Андре60, можно опровергнуть ошибочное утверждение о враждебном отношении авторов друг к другу.
Эпиграмма, которая, как считалось, адресована Андре, о чем свидетельствует зарубежный исследователь Г. Турнуа, была обращена
против другого адресата – Корнелиуса Фернандуса, вероятно, также
Opus epistolarum Des. Erasmi Roterodami. Vol. IX. Ep. 2422, 67–71. P. 108.
Ibid. Ep. 2422, 67–71. P. 108.
59
Johnson N.J., M.D. The Life of Thomas Linacre… / Ed. by R. Graves. L., 1835.
P. 172.
60
Opera Omnia Desiderii Erasmi Roterodami: Recognita et adnotacione critica instructa notisque illustrate. Amsterdam; London; New York; Tokyo, 1995. Ordinis
primi. Tomus Septimus. P. 23.
57
58

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

бывшего слепым. Кроме того, последний известен как составитель
совместно с Дж. Бальбо изданий трагедий Сенеки, с которыми сам
Эразм был, безусловно, знаком. Причины подобного отношения
Эразма и вопрос личных взаимоотношений данных авторов требует отдельного внимания. Как свидетельствуют рассмотренные поэтические произведения Эразма, его отношения с Бернаром Андре,
английским придворным поэтом, бывшим долгое время латинским
секретарем короля и учителем юных принцев – наследников престола, были далеки от открытого противостояния. Эразм прекрасно понимал авторитет и вес своего коллеги при английском королевском
дворе, поэтому в его работах, обращенных к Андре и опубликованных при жизни поэта, мы находим весьма лестные эпитеты. Кроме
того, и сам Андре прекрасно ориентировался в интеллектуальной
среде своего времени и снискал уважение среди своих товарищей
по перу.
БИБЛИОГРАФИЯ
Андре Бернар. История жизни и достижений Генриха VII / пер. с
лат., вступ. ст., коммент. Д.В. Кирюхин. М.; СПб., 2017.
Григорьева Е.А., Софронова Л.В. Compendum Vitae Эразма Роттердамского: автобиография ренессансного ученого // Научные ведомости
Белгородского гос. ун-та. Серия: История, политология. 2014. С. 60–67.
Григорьева И.Л. Представление Эразма о человеке (по трактату «Enchiridion militis christiani») // Средние века. М., 1983. Вып. 46.
С. 184–197.
Кирюхин Д.В. Придворный поэт Пьетро Кармелиано и политика государственного меценатства двора ранних Тюдоров // Собирательство и
меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А.В. Доронин, О.Ф. Кудрявцев. М., 2015. С. 192–196.
Кирюхин Д.В. Участие итальянской интеллигенции в миграционных
процессах раннего Нового времени: семья Джильи // Интеллигенция и
мир. 2016. № 2. С. 76–84.
Маркиш С.П. Знакомство с Эразмом из Роттердама. М., 1971.
Немилов А.Н. Немецкие гуманисты XV века. Л., 1979.
Осиновский И.Н. «Энхиридион» Эразма и некоторые особенности его интерпретации в тюдоровской Англии // Эразм Роттердамский
и его время / ред. В.М. Володарский, А.Н. Немилов, И.Н. Осиновский,
Л.С. Чиколини, А.Э. Штекли и др. М., 1989. С. 185–196.
Софронова Л.В., Хазина А.В., Куликов А.О. Письмо Эразма Роттердамского Жану Дезмарэ // Преподаватель. XXI век. М., 2014. С. 259–269.
Эразм Роттердамский. Иоанн Секунд: Стихотворения / пер. с лат.
Ю.Ф. Шульца, С.В. Шервинского. М., 1983.

Д.В. Кирюхин

Эразм Роттердамский. Оружие христианского воина // Эразм Роттердамский. Философские произведения / пер. с лат. Ю.М. Кагана. М.,
1986. С. 90–217.
Эразм Роттердамский и его время / ред. В.М. Володарский, А.Н. Немилов, И.Н. Осиновский, Л.С. Чиколини, А.Э. Штекли и др. М., 1989.
André B. Historia Regis Henrici Septimi a Bernardo Andrea Tholosate Conscripta, necnon Alia Quaedam ad Eundem Regem Spectantia. L., 1858.
André B. De Vita atque Gestis Henrici Septimi Historia / Transl. by D.J. Sutton // Library of Humanistic Texts at the Philological Museum of University of
Birmingham’s Shakespeare Institute: The University of California, Irvine, 2010.
[Электронный ресурс.] URL: http://www.philological.bham.ac.uk/andreas/
(дата доступа: 08.10.2017).
André B. The Life of Henry VII / Transl. & Introduced by D. Hobbins. N. Y.,
2011.
Arnold C.K. Johannes Trithemius (1462–1516) // Quellen und Forschungen zur Geschichte des Bistums und Hochstiftes Würzburg, 1971. Bd. 23.
Berliere U. La congregation Benedictine de Chezal-Benuit // Revue
Benedictine. 1900. Т. 17. P. 261–274, 337–347.
Bernard Andre. Hymni Christiani. Paris: J. Bade, 1517.
Carlson D. The Occasional Poetry of Pietro Carmeliano // Aevum. 1987.
Anno 61, Fasc. 3. P. 495–502.
Carlson D. Politicizing Tudor Court Literature: Gaguin’s Embassy and
Henry VII’s Humanists’ Response // Studies in Philology. 1988. Vol. 85, № 3.
P. 279–304.
Catalogus Translationum et Commentariorum: Mediaeval and Renaissance Latin translations and commentaries, annotated lists and guides. Washington, D.C., 2003.Vol. VIII / Ed. in chief V. Brown, Ass. Ed. J. Hankins,
R.A. Kaster.
C. Fernandi… Epistole familiares. Paris: U. Gering, c. 1488.
Clough С.H. Thomas Linacre, Cornelio Vitelli, and Humanistic Studies
at Oxford // Linacre Studies: Essays on the life and work of Thomas Linacre
c. 1460–1524 / Ed. by F. Maddison, M. Pelling, Ch. Webster. Oxford, 1977.
P. 1–23.
Clough C.H. New Light on Cornelio Vitelli and Humanistic Studies
at Oxford University in the late Fifteenth Century // The Ricardian. 2000.
Vol. XII. P. 94–119.
Collected works of Erasmus: Poems / Transl. by C.H. Miller, ed. and
ann. by H. Vredeveld. Toronto; Buffalo; London, 1993. Vol. 85 & 86.
Contemporaries of Erasmus: A bibliographical register of the Renaissance and Reformation / Ed. by P.G. Bietenholz, Ass. Ed. by Th.B. Deutscher.
Toronto; Buffalo; London, 1985. Vol. 1.
Deutscher Th.B. Andrea Ammonio of Luca // Contemporaries of Erasmus:
A Biographical Register of the Renaissance and Reformation / Ed. Peter G. Bietenholz, and Th.B. Deutscher. Toronto, 2003. Vol. 1. Р. 48–50.

Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского…

Gairdner J. Andreas Bernard // Dictionary of National Biography. L.,
1885–1900. P. 398–399.
Gunn S.J. The Courtiers of Henry VII // The English Historical Review.
1993. Vol. CVIII, № 426. P. 23–49.
Hieronymi Balbi… Opera poetica, oratoria ac politicomoralia / Ed. by
J. de Retzer: 2 vols.Vienna, 1791–1792.
Hobbins D. The Poet Laureate as Stabilizer: Bernard André and the Vita
Regis Henrici Septimi // Enarratio. 1997. Vol. 4. P. 61–79.
Johannes Trithemius. De scriptoribus ecclesiasticis. Paris: Bertholdo
Rembolt, 1512.
Johnson N.J., M.D. The Life of Thomas Linacre… / Ed. by R. Graves.
L., 1835.
Kipling G. Henry VII and the Origins of Tudor Patronage // Patronage
in the Renaissance / Ed. Guy F. Lytle and Stephen Orgel. Princeton, 1982.
P. 117–164.
L.A. Senecae Cordubensis tragediae. Paris: J. Higmann, W. Prepositus
and W. Hopyl. C. 1487.
Opera Omnia Desiderii Erasmi Roterodami: Recognita et adnotacione
critica instructa notisque illustrate. Amsterdam; London; New York; Tokyo,
1995. Ordinis primi: Tomus Septimus.
Opus epistolarum Des. Erasmi Roterodami: denuo recognitum et auctum /
Ed. by P.S. Allen, H.M. Allen and H.W. Garrod. Oxford, 1906–1958. Vol. I.
The Poems of Desiderius Erasmus / Introduced and Ed. by Dr. C. Reedijk.
Leiden, 1956.
Thuasne L. Roberti Gaguini Epistole et Orationes. P., 1903.
Tournoy G. Two poems written by Erasmus for Bernard Andre // Humanistica Lovaniensia. 1978. Vol. 27. P. 45–51.
Tournoy G. The Literary Production of Hieronymus Balbus at Paris //
Gutenberg Jahrbuch. 1987. P. 70–77.
Weiss R. Cornelio Vitelli in France and England // Journal of the Warburg
Institute. 1939. № 2. Р. 219–226.

УДК 94(44).028+7.034(44)

К.В. Сошникова

СБОРНИКИ ПОРТРЕТОВ ДВОРА ФРАНЦИСКА I
КАК ОБРАЗЕЦ КНИЖНОЙ КУЛЬТУРЫ XVI ВЕКА
Статья посвящена сборникам карандашных портретов членов двора Франциска I (1515–1547). На примере сборников, хранящихся в Эрмитаже, в Российской национальной библиотеке и в библиотеке Межан в Экс-ан-Провансе автор
определяет их значение для французской культуры XVI в. и касается вопросов
идентификации изображенных персонажей.
Ключевые слова: французский Ренессанс, французское искусство, Франциск I,
Франция XVI в., школа Клуэ, искусство книги эпохи Ренессанса.

THE PORTRAIT COLLECTION OF THE COURT
OF FRANCIS I AS AN EXAMPLE OF A BOOK CULTURE
OF 16TH CENTURY
This article is devoted to the portrait collection of the court of Francis I. Being the
copies of Clouet’s school of drawings, those portraits were popular throughout the
16th century. Those collections survived as a keepsakes, that bounds date from the 16th
century, or as a separate drawings. The author defines their importance for the French
culture of the 16th century in case of the collections of Carl Cobenzl at the Hermitage, the album of the Russian National Library, purchased by Peter P. Dubrovsky and
the album of Méjan library (Aix en Provence). Even though these portraits haven’t
the great artistic and cultural value on technique of performance, its significance as a
historic source is in no way inferior to the original.
The investigation of the album of the Russian National Library led to the conclusion
that such portrait galleries were not so much a disorderly collection of the paintings
as an art object that was made on command. The author singles out tree groups of
the characters which are illustrated in these portraits: the king and other members of
the royal family (his first wife Claude of France and her relatives, his second wife
Eleanor of Austria, his mother Louise of Savoy and his sister Margaret of Navarre),
the nobles representatives and the members of the royal court, the maids of honour.
Through the depiction of the court of Francis I, this genre flourished under the regency of Catherine de Médicis. To a great extent, that is due to her will to imitate the
political behavior of her father-in-law.
The issue of identification of represented personages is also given attention. The author
compares different collections of portraits, particularly the inscriptions lost in these
drawings, in order to define the hero of the portrait signed Le Conte de Tonnerre.
Keywords: French Renaissance, French art, France in the 16th century, Francis I,
Clouet’s school, art of the Renaissance book.

Сборники портретов двора Франциска I…

В отделе рукописей Российской национальной библиотеки хранится альбом1, на титульном листе которого сделана надпись рукой
XVI в. «Портреты двора Франциска I и других» (Portraits | de la Cour |
de Francoïs Premïer | et Autres). На изящных рисунках, собранных
в этом альбоме, запечатлен цвет французской аристократии XVI в.
Похожие портреты есть в собрании Отдела рисунков Эрмитажа,
хранятся в европейских музеях и библиотеках. Эти сборники портретов не только являются изобразительным источником, но и могут
пролить свет на особенности ренессансной рукописной книги.
Традиции карандашного портрета во Франции, зарождавшегося в
XIV–XV вв., в XVI в. были развиты художниками Жаном и Франсуа
Клуэ, Жоффруа Дюмустье, Бенжаменом Фулоном и продолжены чередой их последователей. Со времени правления короля Франциска I
(1515–1547) мода на «карандаши», или crayons (créons), как их называли в ту эпоху, приобрела немалый размах. Такую популярность у
французского общества этот жанр снискал по ряду очевидных причин.
Возможность быстро получить портрет, благодаря наметанной руке и
зоркому глазу мастера2 весьма похожий на модель, способствовала появлению сотен рисунков, входящих в настоящее время в состав коллекций многих музеев Европы. Отличительной особенностью школы
карандашного портрета XVI в. является его реалистичность. Каждый
рисунок характеризуется если не точностью передачи черт персонажа,
то стремлением изобразить лицо модели как можно ближе к натуре.
Внимание французских художников к настроению, душевному состоянию человека позволил закрепить за работами Клуэ и их последова ОР РНБ. Fr.F.XIII.4. Сборник состоит из 76 полулистов, почти все из них парные. На бумаге заметны два вида водяных знаков (по форме – кисть, держащая
шестилистный цветок): первый по типу схож с № 155972 (датируется 1534,
г. Париж) из Каталога водяных знаков Г. Пиккарда (Hauptstaatsarchiv Stuttgart.
Bestand J 340, Wasserzeichensammlung Piccard. [Электронный ресурс]: Piccard
Online. URL: http://www.piccard-online.de/detailansicht.php?PHPSESSID=&kl
assi=019.002.009.009&ordnr=155972&sprache (дата доступа – 5.08.2016)) и с
№ 11175 (датируется ок. 1540, г. Перпиньян) из: Briquet C.-M. Les Filigranes:
Dictionnaire historique des marques du papier, dès leur apparition vers 1282
jusqu’en 1600. Genève, 1907. Vol. 3), второй – с № ES-VLC-ONT 368 из коллекции филиграней Муниципального архива Онтеньенте (Испания) (датировка
отсутствует). Это позволяет полагать, что рукопись могла быть создана в годы
правления Франциска I. Переплет рукописи, содержащий золотое тиснение
в виде медальона с полыми альдами, мы датируем 60–70-ми годами XVI в. –
эпохой регентства Екатерины Медичи. Владелец сборника до ее приобретения П.П. Дубровским неизвестен, однако на его авантитуле есть надпись «a
drouau». Она может указывать на имя ее владельца (некого Друо) или на ее
местонахождение.
2
Мальцева Н.Л. Французский карандашный портрет XVI века. М., 1978. С. 7.
1

К.В. Сошникова

телей выражение «психологический портрет». На протяжении XVI в.
у школы Клуэ появлялись неизвестные подражатели, которые пытались не только передать манеру их рисунка, но в качестве источников
использовали не натуру, а уже законченные работы. Произведения художников-копиистов стали составлять целые сборники. Некоторые из
них дошли до нас в изящных переплетах, и представляется важным
рассмотреть такие сборники более подробно как образцы ренессансной рукописной книги.
В начале царствования Франциска I, вплоть до битвы при Павии (1525), карандашные портреты не были так популярны при его
дворе и играли роль не более чем эскизы для портретов маслом, которые заказывал король3. Но уже в 1525–1526 гг. появляются первые
сборники портретов французской знати, представлявшие собой копии оригинальных рисунков Жана Клуэ. Во внимании Франциска I
к crayons, жанру, который в XVI в. приобрел самостоятельное значение и стал важной составляющей французской культуры, угадывается страстное увлечение монарха искусством и собирательством,
в чем, по-видимому, можно видеть влияние ренессансной культуры
Италии, с которой правитель Франции смог близко познакомиться
за годы Итальянских войн.
К этому времени формируется основная часть коллекции короля-мецената, главной составляющей которой стали произведения
флорентийских и римских мастеров4. Среди них были и рисунки
итальянских художников (ныне хранятся в Лувре), и объединенные
в тетради или отдельные листы с карандашными набросками (вошли в состав коллекций Амброзианской и Тривульцианской библиотек в Милане). Собрание картин Франциска I (многие из них были
унаследованы от Людовика XII (1498–1515)) пополнялось не только
благодаря дипломатическим подаркам, но и посредством покупок,
которыми занимались специальные агенты по приобретению художественных ценностей. Франциск I обустраивал на итальянский
лад свою загородную резиденцию в Фонтенбло, где работали такие
мастера, как Франческо Приматиччо, Россо Фьорентино, Бенвенуто
Челлини и Себастьяно Серлио5. Во Франции провел свои последние
годы жизни Леонардо да Винчи. Это активное вмешательство, исхоZvereva A. Portraits dessinés de la cour des Valois: Les Clouet de Catherine de
Médicis. P., 2011. P. 47.
4
Scailliérez C. François Ier et ses artistes: dans les collections du Louvre. P., 1992.
Р. 21–22.
5
Демидова М.А. Идеальная резиденция ренессансного правителя: Дворец Фонтенбло эпохи Франциска I. М., 2010. С. 54–55.
3

Сборники портретов двора Франциска I…

дящее из гуманистической Италии, оказало определяющее влияние
на развитие культурной жизни французского двора и на формирование при нем собственной школы живописи, в частности портретного жанра.
В 30-е годы XVI в. портреты членов королевского двора Франциска I становятся предметом коллекционирования, их объединяют
в сборники, книги-альбомы. Важным обстоятельством, способствовавшим развитию придворного карандашного портрета, стал переезд
в 1532 г. в Англию немецкого художника Ганса Гольбейна Младшего, ставшего впоследствии придворным живописцем Генриха VIII
(1509–1547). Помимо известных портретов маслом он создает серию карандашных зарисовок английской знати, которая получила
название «Виндзорские портреты»6. Реалистичность изображенных
персонажей, практически фотографическая точность рисунка, в котором угадывается психологическое состояния героя, его настроение – все это было сродни произведениям Жана и Франсуа Клуэ. Это
сходство даже послужило причиной определенного замешательства
при атрибуции портретов французской школы7. До сих пор остается спорным вопрос, могли ли встречаться Ганс Гольбейн и Жан
Клуэ (ряд исследователей говорят о влиянии немецкого художника
на стиль Клуэ8), но так или иначе во Франции спрос на подобные
работы резко возрос, особенно в правление Генриха II (1547–1559).
При его супруге, Екатерине Медичи, страстно увлекавшейся коллекционированием предметов искусства и заказывавшей портреты
близких к ней людей, была собрана внушительная картинная галерея. Известно, что она владела коллекцией из 551 портрета, которая
перешла по наследству к ее внучке Кристине Лотарингской, а затем
рассеялась по всей Европе9. На протяжении XVI в. неизвестными
художниками-копиистами создавались реплики этих рисунков, являвшиеся, по всей видимости, собственностью не королевской се Портреты долгое время считались утерянными, пока в XVIII в. не были найдены в сундуках Виндзорского замка.
7
Так, в XVIII в. портреты из коллекции Екатерины Медичи экспонировались
и выставлялись на продажу Игнасио Энрико Хагфордом как картины Ганса
Гольбейна Младшего. Та же судьба постигла рисунок «Портрет молодой женщины» (Эрмитаж, Кабинет рисунков, инв. № 3894) из собрания Карла Кобенцля, подписанный его племянником Hans Holbein.
8
Ffolliott S. Clouet, Jean (c. 1485–1540/41) and François (c. 1516–1572) // Renaissance
and Reformation, 1500–1620: A Biographical Dictionary. L., 2001. P. 88.
9
О судьбе этой коллекции см.: Zvereva A. La collection de Catherine à travers les
siècles: «Una cassetta quadra» // Eadem. Portraits dessinés de la cour des Valois:
Les Clouet de Catherine de Médicis. P., 2011. P. 173–193.
6

К.В. Сошникова

мьи, а представителей двора. По технике исполнения эти реплики
не представляют большой художественной ценности по сравнению
с произведениями Жана и Франсуа Клуэ, но их значимость как исторических источников не уступает оригиналам.
Часть сохранившихся сборников карандашных портретов XVI в.
дошла до наших дней в переплетах того времени, а остальные – в
разрозненном виде (например, серия портретов из собрания К. Кобенцля в Эрмитаже). Изучив подробно сборник рисунков из коллекции Дубровского в РНБ, мы обнаружили, что исследуемый нами
альбом состоит не из одинарных работ, сшитых в переплет, а в основном из парных листов. В сборнике были пустые страницы, хотя
и пронумерованные так же, как и те, которые содержали рисунки.
Это позволяет нам предположить, что подобные альбомы были не
столько хаотичным собранием рисунков, сколько выполнялись под
заказ.
Как видно из списка тех, чьи портреты были объединены в альбоме из Отдела рукописей РНБ10, выбор изображенных лиц опре10

В списке персонажей, изображенных на портретах из сборника ОР РНБ.
Fr.F.XIII.4, после указания имени и титула указываем номер страницы. Идентификация была проведена нами методом изучения надписей из разных
сборников портретов и генеалогических древ посредством сопоставления
рисунков данного сборника с другими коллекциями. Мы также опирались
на труды Э. Моро-Нелатона и Л. Димье (см.: Moreau-Nélaton É. Les Clouet
et leurs émules. P., 1924. Vol. 3; Dimier L. Histoire de la peinture de portrait en
France au XVIe siècle. Paris; Bruxelles, 1926. Vol. 3).
1) Франциск I, король Франции (2); 2) Луиза Савойская, мать Франциска I (3); 3) Клод Французская, первая супруга Франциска I (4); 4) Элеонора Австрийская, вторая супруга Франциска I (5); 5) Генрих II Наваррский,
король Наварры (6); 6) Маргарита Наваррская, сестра Франциска I, супруга
Генриха II Наваррского (7); 7) Рене Французская, младшая дочь короля Людовика ХII и Анны Бретонской, герцогиня Шартрская и Монтаржи, герцогиня
Феррары (9); 8) Мария Тюдор, дочь короля Генриха VII и Елизаветы Йоркской, третья супруга Людовика ХII (11); 9) Клод I Лотарингский, 1-й герцог
де Гиз (13); 10) Луи Лотарингский, граф де Водемон (14); 11) Изабелла д’Альбре, супруга Рене I де Рогана, виконта де Рогана и принца Леонского (15);
12) Диана де Пуатье (16); 13) Мария д’Ассиньи, фрейлина королевы Клод и
королевы Элеоноры (17); 14) Артюс Гуффье, сеньор де Буази и д’Уарон, главный распорядитель французского двора, советник Франциска I (18); 15) Оде
де Фуа, виконт де Лотрек, военачальник, наместник герцогства Миланского,
маршал Франции (1511) (19); 16) Мария д’Альбре, графиня Ретеля, графиня
Неверская, супруга Карла II, графа Неверского (20); 17) Анна Французская,
старшая дочь Людовика XI и Шарлотты Савойской (21); 18) Шарль де Бурбон, принц де Ла-Рош-сюр-Йон (23); 19) Понс д’Алейрак, барон д’Эгремон
(24); 20) Сюзанна де Бурбон-Монпансье, дочь Людовика I де Бурбон-Вандом
и Луизы де Бурбон (25); 21) Жанна Ангулемская, графиня Бар-сюр-Сен, сво-

Сборники портретов двора Франциска I…

делялся знатным происхождением и положением при дворе. Героев рисунков можно распределить по нескольким группам, в которых персонажи будут располагаться в основном иерархически, но
иногда и в хаотичном порядке. В первой такой группе представлены
портреты короля Франциска I, его матери, двух жен и ближайших
родственников, а также сестры и предков королевы Клод Французской, которая была дочерью предыдущего французского монарха
Людовика XII.
Во вторую группу объединены портреты представителей знатных родов, членов королевского двора, унаследовавших или получивших титул, по которому они владели определенным герцогством, баронством или сеньорией Франции: представители родов
д’Альбре, де Бюэй, де Бросс, де Шандьо, де Те, Лотарингского дома,
баронства Эгремон, княжества Ла-Рош-сюр-Йон, графств Тоннер,
Бриссак и Ла Рошфуко, сеньории Буази, виконства Лотрек. Все они
занимали важные государственные посты. Клод I Лотарингский,
1-й герцог де Гиз, Артюс Гуффье, главный распорядитель двора,
Оде де Фуа, наместник Миланского герцогства, бок о бок с Франциском I сражались в битве при Мариньяно. Рядом с мужчинами
почти в равном количестве представлены и женщины, которым по
наследству перешел тот или иной титул. Поскольку члены одного
дная сестра Франциска I и Маргариты Наваррской (незаконная дочь графа
Карла Ангулемского и Антуанетты де Полиньяк) (27); 22) Филиппа де Монтеспедон, дама де Бопрео, Шемийе, Пассаван, принцесса де Ла-Рош-сюр-Йон
(28); 23) Жан VI де Бюэй, граф де Сансер, главный виночерпий Франции,
племянник Луи IV де Бюэй, сын Шарля де Бюэй и Анны Полиньяк (30);
24) Луи IV де Бюэй, граф де Сансер, шевалье, главный виночерпий короля,
сын Жака де Бюэй (31); 25) Луиза де Клермон-Таллар, графиня де Тоннер,
герцогиня д’Юзес, фрейлина Екатерины Медичи (33); 26) Клод де Юссон /
Людовик II де Юссон, граф де Тоннер (35); 27) Эме Мотье де Ла Файет (жена
бальи г. Кана), госпожа де Лонгре, супруга Франсуа де Сийи (37); 28) Луи
де Шандьо, господин де Бюсси, шевалье, капитан привратной стражи (39);
29) Луиза де Полиньяк, госпожа де Флеак, госпожа дю Фу (40); 30) Жан IV де
Бросс, герцог д’Этамп и де Шеврёз, граф де Пантьевр, супруг Анны де Пислё
(42); 31) Жанна де Бросс, сестра Жана IV де Бросс (44); 32) Анна Манрике,
фрейлина королевы Элеоноры (45); 33) Шарль де Коссе, граф де Бриссак,
военный, маршал Франции (1550 г.) (46); 34) Беатриса Пачеко, графиня д’Антремон, фрейлина королевы Элеоноры (48); 35) Жан де Те, военачальник,
командующий артиллерией (49); 36) (предположительно) Гийом Пуайе, канцлер Франции / Джованни (Жан) Карраччиоло, принц Мельфийский / Андреа
Дориа, принц Мельфийский / Гийом Постель, гуманист (50); 37) Агнесса Сорель, возлюбленная Карла VII (51); 38) Франсуа II, принц де Марсийак, барон
де Вертёй, граф де Ла Рошфуко (52); 39) Анна де Полиньяк, супруга Шарля де
Бюэй, супруга Франсуа II, графа де Ла Рошфуко (54).

К.В. Сошникова

рода или носящие один титул расположены преимущественно друг
за другом, то догадки относительно пустующих страниц рукописи
кажется возможным разрешить, прибегнув к изучению генеалогических древ.
Третья группа — это портреты королевских фрейлин, число
которых в XVI в. увеличивалось по мере того, как разрастался королевский двор. В первой книге «О дамах» Брантом писал, что их
«прекрасная и большая компания, по крайней мере, значительная
их часть, сопровождала свою королеву [Екатерину Медичи]», а при
дворе состояло не меньше трехсот дам11. Во второй книге он продолжал: «<…> королева-мать властной рукой поддерживала своих
фрейлин и приближенных к ней сеньор и – если с ними что-нибудь
приключалось, – ограждала от всяческих сплетников, покушавшихся на их добрые имена <…>»12. В свите Екатерины Медичи находилось не менее 40 дам13, и среди них – Диана де Пуатье, фаворитка
Генриха II, и Луиза де Клермон-Таллар; их портреты представлены
в сборнике, хранящемся в коллекции Дубровского. Остальные дамы
на этих портретах были преимущественно компаньонками Элеоноры Австрийской, за исключением Эме Мотье де Ла Файет, которая
состояла в свите Маргариты Наваррской и даже стала одной из рассказчиц ее новелл в «Гептамероне» под именем Лонгарина.
Тот факт, что в собрании портретов из коллекции Дубровского представлены копии портретов знатных французов, занимавших
высокие государственные посты и состоявших при дворе Франциска I, говорит о том, что альбом, вероятно, создавался не только как
коллекция рисунков, но и как воспоминание об эпохе блестящего
короля-рыцаря, которого сменил его сын, Генрих II. Екатерина Медичи, сама коллекционировавшая портреты и принятая Франциском I в свою «маленькую банду», питала особое уважение к свекру.
Это нашло отражение в адресованном Карлу IX письме-инструкции
от 1563 г., в котором королева-мать повествует об этикете и порядках при дворе у предыдущих монархов14. Копируя в период своего
регентства модель политического поведения Франциска I, она вспоминала устои его двора. И, возможно, именно это стало одной из
Brantôme. Des dames // Oeuvres completes de Pierre de Bourdeille seigneur de
Brantome / Ed. L. Lalanne. P., 1873. T. 7. P. 379.
12
Брантом. Галантные дамы: Пер. с франц / общ. ред., вступ. ст. и коммент.
А.Д. Михайлова. М., 1998. С. 278.
13
Zvereva A. Portraits dessinés de la cour des Valois: Les Clouet de Catherine de
Médicis. P., 2011. P. 94.
14
Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции в XVI–
XVII веках. СПб., 2004. С. 31.
11

Сборники портретов двора Франциска I…

причин появления копий портретов Франциска I и его придворных –
в альбомах с портретами «воскрешался» двор покойного монарха.
Однако не все герои портретных сборников, в том числе и альбома из собрания Дубровского, жили при Франциске I. Таким исключением является Агнесса Сорель15, портрет которой представлен на fol. 51 сборника из РНБ.
Рисунки с изображением возлюбленной короля Карла VII встречаются и в других сборниках карандашных портретов, по всей видимости, они выполнены с несохранившегося рисунка Жана Фуке или
с правой створки его же «Меленского диптиха». Портрет А. Сорель
из сборника рисунков, хранящегося в РНБ, несущественно отличается от других копий, но при этом содержит интересную деталь –
контуры ее лица обведены толстой линией сангиной. Это позволяет предположить, что к этому рисунку причастен не один только
художник. Появление среди дам и кавалеров, живших во времена
Франциска I, женщины, блиставшей при дворе в прошлом веке, не
соотносится с названием сборника («Портреты двора Франциска I и
других»), его идеей и вызывает вопросы. Наиболее вероятной причиной включения ее портрета в альбом представляется желание составителя создать идеализированный образ А. Сорель, которой восхищался Франциск I, сам в определенной степени стремившийся
возвеличить свою фигуру16.
В 1640 г. писатель и историк Шарль Сорель публикует роман под
названием «Одиночество и философская любовь Клеомеда». Там
рассказывается любопытная история, связанная с портретом этой
дамы: «Веское свидетельство того, чем мы обязаны этой Агнессе, заключено в стихах, которые король Франциск I написал для нее. <…>
Обнаружив книгу с различными карандашными портретами у Катерины (Элен) д’Анже, жены Артюса де Буази, главного распорядителя
французского двора, который находил удовольствие в живописи, он
сочинил для каждого из них девизы или стихи и среди прочих четверостишие для прекрасной Агнессы, написанное его собственной
рукой; и по сей день мы можем видеть его в этой книге, хранящейся
В сборнике представлены портреты двух придворных, для которых она является предком в третьем и четвертом колене, – Луи IV де Бюэй и Жана VI де
Бюэй, состоявших виночерпиями на службе у Франциска I.
16
Примером тому служат «Комментарии о Галльской войне» Франсуа Демулена, где проводится параллель между Юлием Цезарем и Франциском I. На
страницах «Комментариев…», иллюстрированных Жаном Клуэ и Годфруа ле
Ботавом, представлены их встречи, запечатленные в аллегорических миниатюрах, и воображаемые диалоги с книгой «Записки о Галльской войне».
15

К.В. Сошникова

в кабинете редкостей»17. Приведенные строки находят подтверждение в реально существующей книге с рисунками Франциска I и его
придворных – сборнике из библиотеки Межан в Экс-ан-Провансе18.
Четверостишие к «прекрасной Агнессе» располагается на fol. 28v,
а под портретом на fol. 29r находится надпись la belle Anys той же
рукой готическим курсивом первой половины XVI в., но текст стихотворения несколько отличается от того, что приводит Ш. Сорель.
В своем исследовании, посвященном этому сборнику, библиотекарь
Этьен-Антуан Руар, сравнив сохранившиеся варианты этого стихотворения и указав на весьма посредственное исполнение портретов,
содержащихся в сборнике из библиотеки Межан, предположил, что
это собрание является лишь копией того альбома, о котором идет
речь в романе Ш. Сореля19. Все эти факты указывают на то, что существовал спрос на подобные альбомы, которые могли одновременно
служить средством прославления французского монарха и способствовать идеализации его образа, но также и представлять зрителю
определенный круг дворян, поэтов и ученых – лиц, соответствующих
гуманистической среде королевского двора.
Важной составляющей сборников карандашных портретов является текст, имеющий на рисунках «второй руки» пояснительный
характер в виде указания титула и в редких случаях рода персонажа.
В сборнике из коллекции Дубровского надписи заглавными буквами выполнены коричневыми чернилами и по своему стилю схожи с
теми, что остались не обрезанными на рисунках из Первого петербургского сборника Эрмитажа, датированного 60-ми годами XVI в.
Вероятно, эти надписи были исполнены с оглядкой на те пометы,
которые делали секретари Екатерины Медичи, собиравшей и систематизировавшей рисунки20: в некоторых надписях содержатся
указания имени, родовой фамилии изображенного персонажа, в
Sorel Ch. La Solitude et l’amour philosophique de Cléomède, premier sujet des
Exercices moraux de M. Ch. Sorel, conseiller du Roy & Historiographe de France.
P., 1640. P. 326–327.
18
Aix-en-Provence, Bibliothèque Méjanes, Ms. 442 (Rés ms. 20). Электронное
факсимиле рукописи доступно: [Электронный ресурс] http://www.e-corpus.org/
eng/notices/9977-Portraits-de-Fran&ccedil-ois-Ier-et-des-princes-princesses-&amppersonnes-notables-de-la-Cour-dessin&eacute-sic-au-naturel-par-une-dame-de-lam&eci....html (дата доступа – 6.06.2017).
19
Rouard É.-A. Notice d’un recueil de crayons, ou portraits aux crayons de couleur,
enrichi par le roi François Ier de vers et de devises inédites, appartenant à la Bibliothèque Méjanes d’Aix: François Ier chez Mme de Boissy. P., 1863. P. 39–46.
20
Подробнее о надписях на портретах из собрания Екатерины Медичи см.: Zvereva A. Portraits annotés par les secrétaires de Catherine de Médicis // Eadem. Les
Clouet de Catherine de Médicis: chefs-d’œuvre graphiques du Musée Condé. P.,
17

Сборники портретов двора Франциска I…

других – рода его деятельности. Но если надписи, сделанные по
указанию Екатерины Медичи, выполнены прописью и несколько
небрежно, то ровные буквы в сборнике в соответствии с эстетическими принципами книги. Для современного исследователя надписи
становятся ценнейшим материалом, позволяющим провести идентификацию персонажей портретов и исправить те ошибки, которые
возникают при работе с такими непростыми источниками.
В ходе работы с портретами из коллекции Дубровского в поле
нашего зрения оказался рисунок из Второго петербургского сборника Эрмитажа, известного как «Портрет дю Тюренна»21. Этот
портрет обрезан и приклеен на лист бумаги, на котором сделана
надпись, вероятно, рукой XVIII в.: Le Conte de Tonnerre, «граф де
Тоннер». Авторы каталога «Французский рисунок XV–XVI веков
в собрании Государственного Эрмитажа»22 указывают, что эта надпись ошибочна23, а на портрете изображен виконт дю Тюренн, посланник Франциска I в Риме. Мы полагаем, что при составлении
подписей к портретам, попавшим в Петербург в 1768 г., их прежние владельцы24 руководствовались надписями, сохранявшимися на
2002. P. 56–57; Eadem. Conserver, annoter et organiser // Eadem. Portraits dessinés de la cour des Valois: Les Clouet de Catherine de Médicis. P., 2011. P. 153–162.
21
Санкт-Петербург, Эрмитаж, ОР, инв. № 2932.
22
Французский рисунок XV–XVI веков в собрании Государственного Эрмитажа: Альбом / сост. и аннот. Т.Д. Каменской и И.Н. Новосельской; вступ. ст.
Т.Д. Каменской. Л., 1969.
23
Мнение авторов каталога об ошибочности этой надписи основано, по-видимому, на утверждении Л. Димье, который настаивал на том, что вместо графа
де Тоннер на рисунке изображен Франсуа II де ла Тур (1497–1532), виконт де
Тюренн. В споре с другим историком искусства А. Бушо, предполагавшим
обратное, Димье опроверг три выдвинутых его противником довода. Первый
довод касался датировки костюма изображенного персонажа 1540 г., т.е. уже
после смерти дю Тюренна, второй опирался на отсутствие сходства рисунка с
подписью «де Тоннер» с портретом Франсуа II де ла Тура, который приписывается Клуэ и в настоящее время хранится в Музее Конде. Согласно третьему
доводу, рисунки «второй руки» содержат указание именно на титул графа
(conte) де Тоннера, а не виконта. Димье считал сборники Валори и Детайер,
где персонаж обозначен как дю Тюренн, более значимыми, чем собрания Юксель, Карм, Клерамбо, Бетюн и Дубровского, где он фигурирует как де Тоннер. См.: Dimier L. Histoire de la peinture de portrait en France au XVIe siècle.
Paris; Bruxelles, 1926. Vol. 3. P. 50–51.
24
До 1768 г. рисунки принадлежали коллекционеру Карлу Кобенцлю, который
поручил своему племяннику Филиппу систематизировать их. Филипп наклеивал их на бумагу, монтировал и приклеивал картуши с именами предполагаемых художников, а также составил каталог, в котором были указаны порядковый номер рисунка, имя художника и краткое описание изображенных на
портретах (см.: Новосельская И.Н. Французский рисунок XV–XVI веков в со-

К.В. Сошникова

рисунках до того, как эти надписи обрезали, или ознакомились с
другой коллекцией французских рисунков. Изображения, схожие
с портретом графа де Тоннера, помещенного на fol. 35 сборника
Дубровского, имеются также в коллекциях Оранж (23), Юксель
(13), Карм (33), Института (29), Клерамбо (8), Бетюн (24) и Фонтет I (34). В коллекции Фонтет I из музея Эшмола в Оксфорде25
в левом верхнем углу листа находится надпись XVIII в. Claude
de Husson26. Клод де Юссон действительно носил титул графа де
Тоннера, унаследовав его от своего отца Людовика I де Юссона (? –1508). Но на каком основании была сделана эта надпись,
остается неясным. После гибели Клода де Юссона 24 февраля
1525 г. в битве при Павии титул графа де Тоннера унаследовал
его брат Людовик II (ок. 1502–1537). Портреты «второй руки» из
указанных сборников имеют сходство с рисунком Жана Клуэ из
музея Конде (изображенный там персонаж идентифицирован как
Людовик II де Юссон)27, и можно предположить, что на рисунке из Отдела рукописей РНБ также представлен один из братьев. Утверждение составителей каталога «Французский рисунок
XV–XVI веков в собрании Государственного Эрмитажа» вызывает сомнение из-за выявленной нами особенности сборника Дубровского – большинство портретов расположены в определенной последовательности. Так, рисунок с подписью LE CONTE
DE TONNOERE (fol. 35) следует за fol. 33 с портретом Луизы де
Клермон-Таллар, которая также носила титул графини де Тоннер,
и пустой страницей (fol. 34). Поэтому изображенный персонаж
скорее всего не виконт дю Тюренн.
Сборники карандашных портретов французской школы, представляющие собой серии рисунков с изображением приближенных
короля, начали составляться при Франциске I, а апогеем создания
подобных альбомов стала эпоха Генриха II и Екатерины Медичи.
брании Эрмитажа = Le dessin francais des XV et XVI siècles dans les collections
du musee de l’Érmitage. СПб., 2004. С. 6–7).
25
Oxford, Ashmolean Museum, WA1863.5.34.
26
Э. Моро-Нелатон был убежден в ошибочности этой надписи и полагал, что
изображенный персонаж похож скорее на Франсуа дю Белле (1502–1553), кузена поэта «Плеяды» Жоашена дю Белле (См.: Moreau-Nélaton É. Les Clouet
et leurs émules. P., 1924. Vol. 3. P. 227). Однако Франсуа дю Белле не носил
титул графа Тоннера, в отличие от своей супруги Луизы де Клермон-Таллар
(брак с дю Белле был ее первым браком).
27
Chantilly, Musée Condé, MN 192. Работа датируется 1537 г. См.: Zvereva A.
Portraits dessinés de la cour des Valois: Les Clouet de Catherine de Médicis. P.,
2011. P. 256.

Сборники портретов двора Франциска I…

Эти портретные галереи являются не только изобразительным, но
важным историческим источником. Благодаря подобным коллекциям мы можем увидеть, как выглядел тот или иной член королевского
двора и понять, чье присутствие подле французского короля рассматривалось как желательное и заказчиками портретов, и самим монархом. Кроме того, галереи рисунков служили одним из способов
репрезентации королевской власти и королевского двора, средством демонстрации его величия. Дошедшие до нас в разрозненном
виде или в переплетах своего времени, эти собрания передавались
по наследству и, возможно, были предназначены для подарков или
для продажи. Надписи, выполненные на оригиналах рисунков Клуэ,
по всей видимости, служили источником для комментариев на их
репликах. Эти собрания могли играть роль «богато иллюстрированных» изданий, потом получивших название кипсеки. Наконец, они
могли выполнять и функцию альбомов, куда дамы собирали автографы стихотворений и рисунки (альбомы получили широкое распространение в XVI в.). Все это позволяет рассматривать портретные
галереи двора Франциска I как особую составляющую рукописной
ренессансной книги, а также как часть придворной культуры XVI в.
БИБЛИОГРАФИЯ
Брантом. Галантные дамы: Пер. с франц. / общ. ред., вступ. ст. и
коммент. А.Д. Михайлова. М., 1998.
Демидова М.А. Идеальная резиденция ренессансного правителя:
Дворец Фонтенбло эпохи Франциска I. М., 2010.
Мальцева Н.Л. Французский карандашный портрет XVI века. М.,
1978.
Новосельская И.Н. Французский рисунок XV–XVI веков в собрании
Эрмитажа = Le dessin francais des XV et XVI siècles dans les collections du
musee de l‘Ermitage. СПб., 2004.
Французский рисунок XV–XVI веков в собрании Государственного
Эрмитажа: Альбом / сост. и авт. аннот. Т.Д. Каменская и И.Н. Новосельская; авт. вступ. ст. Т.Д. Каменская. Л., 1969.
Шишкин В.В. Королевский двор и политическая борьба во Франции
в XVI–XVII веках. СПб., 2004.
Brantôme. Des dames // Oeuvres completes de Pierre de Bourdeille seigneur de Brantome / Ed. L. Lalanne. P., 1873. Т. 7.
Briquet C.-M. Les Filigranes: Dictionnaire historique des marques du
papier, dès leur apparition vers 1282 jusqu’en 1600, avec 39 figures dans le
texte et 16112 fac-similés de filigranes. Genève, 1907. Vol. 3. P. 427–620.
Dimier L. Histoire de la peinture de portrait en France au XVIe siècle.
Paris; Bruxelles, 1926. Vol. 3.

100

К.В. Сошникова

Ffolliott S. Clouet, Jean (c. 1485–1540/41) and François (c. 1516–
1572) // Renaissance and Reformation, 1500–1620: A Biographical Dictionary. L., 2001. P. 87–88.
Moreau-Nélaton É. Les Clouet et leurs émules. P., 1924. Vol. 3.
Rouard É.-A. Notice d’un recueil de crayons, ou portraits aux crayons
de couleur, enrichi par le roi François Ier de vers et de devises inédites, appartenant à la Bibliothèque Méjanes d’Aix: François Ier chez Mme de Boissy.
P., 1863.
Scailliérez C. François Ier et ses artistes: dans les collections du Louvre.
P., 1992.
Sorel Ch. La Solitude et l’amour philosophique de Cléomède, premier
sujet des Exercices moraux de M.Ch. Sorel, conseiller du Roy & Historiographe de France. P., 1640.
Zvereva A. Les Clouet de Catherine de Médicis: Chefs-d’œuvre graphiques du Musée Condé. P., 2002.
Zvereva A. Portraits dessinés de la cour des Valois: Les Clouet de Catherine de Médicis. P., 2011.

РЕЛИГИЯ, ЯЗЫК И ВОЙНА В ЕВРОПЕ XVII ВЕКА

УДК 94(430).041

А.В. Лазарева

«СОЮЗ МЕЧА И ЯЗЫКА»: РАЗВИТИЕ НЕМЕЦКОЙ
НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ В ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ
XVII ВЕКА
Статья посвящена становлению немецкой национальной идеи в эпоху Тридцатилетней войны (1618–1648). В это время краеугольным камнем национальной
идеи в германских землях стала борьба за создание литературного языка и его
использование.
Ключевые слова: Тридцатилетняя война, Мартин Опиц, языковые общества,
национализм, Германия

«THE UNION OF THE SWORD AND LANGUAGE»:
DEVELOPMENT OF THE GERMAN NATIONAL IDEA
IN THE FIRST HALF OF THE 17TH CENTURY
The article is devoted to the development of the German national idea in the era of
Thirty Years’ War (1618–1648), which cornerstone was the struggle for the creation
of a literary language and its use. Specificity of the German nationalism of the early
modern time is attributed to the influence of the Thirty Years’ War.
In comparison with its western neighbors the national idea in Germany developed
unevenly. The main leitmotifs of the German national idea were the antiquity and
uniqueness of the German people and its «original» language. These dominant in German
national thought problems received new comprehension under the influence of the Thirty
Years’ War, giving rise to the following researchers to talk about «cultural patriotism»,
or the German «cultural nation». The tragedy of the Thirty Years’ War, the «national
awakeners» – German intellectuals, primarily poets and writers – were associated with
the decline of the traditions and culture of the German principalities, whose visual
expression for the poets was the spoilage of the language. That is, contamination of the
native language by foreign borrowings, characteristic of the German principalities half
of the 17th century. There was a specific linguistic situation: the language of the nobility
was French, the language of intellectuals was Latin in Germanic lands in the early
17th century. That situation existed despite the powerful impetus for the development
of the German language after the translation of the Bible by Luther, and to turn it into a
literary one. On the eve of the 1618’s disaster German poets declared their war against

102

А.В. Лазарева

everything that, in their opinion, offended the traditions of the German nation and led to
the decline of the «German spirit». This struggle received its final development during
the Thirty Years’ War. Under the influence of war the whole surrounding world turned to
German poets into enemies, and the traditional appeal to Latin or to the Romance group’s
languages for poetry began to be perceived as self-abasement. The greatest German poets
of the Baroque period, such as M. Opitz, J.G. Sottel, G.Ph. Harsdoerffer, J. Klaj, in their
writings engaged in controversy, urging compatriots to use the German language in all
spheres of life and proving its equality, as well as superiority, among other European
languages. Such rhetoric aroused the linguistic consciousness of the intellectuals in the
German principalities and contributed to the formation of the national identity
Keywords: The Thirty Years’ War, Martin Opitz, Language Societies, Nationalism,
Germany

Заложенные эпохой Ренессанса фундаментальные основы представлений о нациях в Европе, безусловно, имели не только свои
региональные особенности, но и значительную хронологическую
разницу. Особым примером здесь могут служить немецкие земли и
княжества, в которых национальная идея вплоть до XVIII в. «не развивалась поступательно и равномерно, а скорее толчками и в определенных, как правило, кризисных ситуациях»1. Одной из важнейших
вех для развития национальной идеи стало XVII столетие, которое
ознаменовалось грандиозной европейской катастрофой – Тридцатилетней войной (1618–1648). Именно немецкие территориальные
княжества были главным театром военных действий, что наложило неизгладимый отпечаток на мировоззрение и мироощущение
немцев. С одной стороны, под влиянием общеевропейских тенденций развития национальной идеи раннего Нового времени2, но с дру Медяков А.С. Национальная идея и национальное сознание немцев // Национальная идея в странах Запада в Новое время / под ред. В.С. Бондарчука. М., 2005.
С. 405. Ср.: Langewiesche D. Nation. Nationalismus. Nationalstaat in Deutschland und
Europa. München, 2000; Jeismann M. Das Vaterland der Feinde: Studien zum nationalen Feindbegriff und Selbstverständniss in Deutschland und Frankreich 1792–1918.
Stuttgart, 1992; Kriegserfahrungen, Krieg und Gesellschaft in der Neuzeit, neue Horizonte der Forschung / Hrsg. von Georg Schild; Anton Schindling. Paderborn u.a., 2009.
2
Подробнее см.: Национальная идея в странах Запада в Новое время. К сожалению, в отечественной историографии эта коллективная монография до
сих пор остается практически единственным обобщающим исследованием,
в котором поднимается тема европейского национализма Нового времени. В
последнее время большой вклад в изучение феномена становления наций в
Европе вносит проект Санкт-Петербургского государственного университета
«Historia nationem gignit» (руководитель проекта – д.и.н., профессор С.Е. Федоров). Недавно вышел сборник статей, подготовленный участниками проекта:
Нации и этничность в гуманитарных науках: Этнические, протонациональные и национальные нарративы: формирование и репрезентация / под ред.
А.Х. Даудова, С.Е. Федорова. СПб., 2017; готовятся новые издания.
1

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

103

гой – из-за исторических реалий немецких княжеств и Священной
Римской империи в целом, немецкая национальная идея начала свое
развитие с апелляций к «языковому сознанию» и борьбе за выработку норм литературного языка. Пионерами этого процесса стали
поэты и писатели XVII в., которые опирались на наследие Мартина
Лютера и гуманистов, однако ужасы Тридцатилетней войны привели к появлению новых нюансов в национальных представлениях.
Первые ростки немецкой идеи нации появились в эпоху гуманизма. Гуманисты были нацелены на решение накопившихся в ходе
религиозного и политического кризиса вопросов, в числе которых
все больше внимания уделялось представлениям о немцах, их месту
в европейской истории, политике, культуре3. Виллибальд Пиркгеймер (1470–1530), Себастьян Брант (1457–1521), Ульрих фон Гуттен
(1488–1523), Иоганн Авентин (1477–1534), Филипп Меланхтон
(1497–1560), и другие «в противовес церковному и культурному
преобладанию итальянцев стремились доказать равноправие, если
не превосходство немцев»4. В эпоху гуманизма был собран основной багаж знаний и стереотипов, которые стали фундаментом для
немецкого национализма Нового времени.
Особое значение для немецкой национальной идеи в дальнейшем имели сочинения Ульриха фон Гуттена. Он был «выдающимся мастером сатиры, риторики, политической публицистики, самой
светской по своим взглядам фигурой среди гуманистов Германии»5.
В произведениях последующих поколений немцев Гуттен почитался как «достославный немецкий патриот и благородный рыцарь
Германии, который боролся с иноземным игом»6, «герой и избавитель». Его произведения, в частности «Будитель немецкой нации», имели широкое хождение в начале XVII в. и неоднократно
переиздавались7. «Национализм» Гуттена, как заметил немецкий
Подробнее см.: Доронин А.В. Историк и его миф: Иоганн Авентин (1477−1534).
М., 2007. На примере наследия Авентина в монографии прослеживается влияние гуманизма на формирование немецких национальных мифов и подчеркивается вклад гуманистов в становление национальной мысли в Европе.
4
Медяков А.С. Указ. соч. С. 399. Ср.: Hartwig W. Nationalismus und Bürgerkultur
in Deutschland. Göttingen, 1994. S. 25–27.
5
Володарский В.М. Культура Германии в конце XV–XVI вв. // История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения. М., 1999. С. 133.
6
Klaj J. Lobrede der Teutschen Poeterey. Nürnberg, 1648. S. 14.
7
Hutten U. Auffwecker der teutschen Nation: an alle hohe und niedere Ständte deß
Heyligen Reichs; Sampt eygentlicher, wahrer Beschreibung ... deß römischen bäpstlichen Hoffwesens // Weyland von dem ... Poeten Ulrich von Hutten vor 120 Jahren
... in Truck verfertiget ... nunmehr ... widerholet. 1630. HAB. A: 65.1 Pol. (2).
Впоследствии термином «будитель» будут называть первых идеологов нацио 3

104

А.В. Лазарева

историк Вольфганг Хартвиг, во-первых, имеет светский характер
и порывает с христианским универсализмом, а во-вторых, направлен на мобилизацию масс8. Со стремлением к объединению немцев
связан один из важнейших заложенных Гуттеном импульсов, впоследствии ставший магистральным направлением для развития
немецкой национальной идеи. Впервые в немецкой истории Гуттен,
представитель знати, традиционно писавшей на латыни, обратился
к своим соотечественникам на родном языке, что будет вектором
национального развития немецких княжеств в последующем столетии: «Теперь я взываю к Отечеству: немецкая нация, говорю на
твоем языке, чтобы отомстить за несправедливость»9. Пробуждение
«языкового сознания» и становление норм немецкого литературного языка можно считать главной особенностью немецкой национальной идеи раннего Нового времени.
Если в XVI в. эта тема лишь заявила о себе, то ее настоящий
расцвет приходится на первые десятилетия XVII в. «Языковое сознание» было выражением «культурного патриотизма»10. Проблема
нальной идеи в странах Центральной Европы. Этот термин свяжут в первую
очередь с пробуждением чешского национального самосознания в монархии
Габсбургов. Так говорили о деятелях чешской культуры конца XVIII – первой
половины XIX в., которые вели активную борьбу за возрождение чешского
языка, науки и литературы. В середине XX в. в историографии национализма «будителями» стали называть всех представителей образованных кругов,
которые первыми выступили за национальные ценности. Подробнее см.: Нации и национализм / Б. Андерсон, О. Бауэр, М. Хрох и др.; пер с англ. и нем.
Л.Е. Переяславцевой, М.С. Панина, М.Б. Гнедовского. М., 2002.
8
Hartwig W. Op. cit. S. 25.
9
Цит. по: Hartwig W. Op. cit. S. 12.
10
В историографии проблемам становления национальных представлений через
языковое сознание уделяется достаточно важное место. Особую роль эта проблема играла в трудах Б. Андерсона (Андерсон Б. Воображаемые сообщества:
Размышления об истоках и распространении национализма. М., 2001 (1-е
изд. – 1983)), а своего расцвета достигла в 90-е годы ХХ в. (См., например:
Nationale und kulturelle Identität: Studien zur Entwicklung des kollektiven Bewußtseins in der Neuzeit / Hrsg. von B. Giesen. Frankfurt am Main, 1991; Dichter
und ihre Nation / Hrsg. von H. Scheuer. Frankfurt am Main, 1993; Intertextualität
in der Frühen Neuzeit: Studien zu ihrer theoretischen und praktischen Perspektiven / Hrsg. von W. Kühlmann, W. Neuber. Frankfurt am Main, 1994). Многие работы были посвящены терминологическому осмыслению феномена
национализма. Например, в исследовательской литературе прочно укрепился термин «культурный патриотизм» (См.: Huber W. Kulturpatriotismus und
Sprachbewußtsein: Studien zur deutschen Philologie des 17. Jahrhunderts. Frankfurt am Main, 1984. S. 20–21. Ср.: Garber K. Zur Konstitution der europäischen
Nationalliteraturen: Implikationen und Perspektiven // Nation und Literatur im
Europa der frühen Neuzeit: Akten des I. Internationalen Osnabrücker Kongresses

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

105

целенаправленной разработки норм литературного немецкого языка
вышла в сочинениях немецких литераторов начала XVII в. на первый план. Любовь и уважение поэтов этого времени, а если шире,
то эпохи Тридцатилетней войны, к родному языку дало право позднейшим исследователям называть эту группу интеллектуалов «патриотами языка»11. Именно в родном языке поэты видели то начало,
которое может сплотить немцев, в познании и совершенствовании
языка для них заключалась и любовь к родине. «Немецким языком»
в XVII в. называли наддиалектный восточносредненемецкий (язык
так называемых «саксонских земель) вариант письменного языка,
вобравший в себя особенности средненемецких и южнонемецких
диалектов12. На рубеже веков в немецких землях сложилась специфическая языковая ситуация: языком ученого сообщества считалась латынь, а языком знати – французский. Немецкий же язык в
zur Kulturgeschichte der Frühen Neuzeit / Hrsg. von K. Garber. Tübingen 1989.
S. 1–55; Kühlmann W. Martin Opitz: Deutsche Literatur und deutsche Nation. Heidelberg, 2001; Riemenschneider H. Sprachpatriotismus: Nationale Aspekte in der
literarischen Kultur des deutschen Barock // Dichter und ihre Nation. S. 38–52).
Сегодня обращение к языковому сознанию в исследованиях по национализму
по-прежнему играет заметную роль. В марте 2017 г. в Санкт-Петербурге
прошла конференция «Язык и пространство этнокультурного диалога», по
результатам которой готовится сборник статей. В зарубежной историографии
внимания заслуживает обобщающий труд Н. Ламмерхаузен-ван-Дойерсен,
посвященный лингво-национальным проблемам в Германии в раннее Новое
время (Lammerhausen-van-Deuersen N. Rhetorische Selbstporträts: nationale
Selbstdarstellung in der deutschen Literatur der Frühen Neuzeit. Amsterdam,
2007).
11
Этот термин встречается во многих работах, посвященных становлению норм
литературного немецкого языка и роли литераторов в этом процессе. См.:
Ahlzweig C. Muttersprache-Vaterland: Die deutsche Nation und ihre Sprache. Opladen, 1994. S. 53; ср.: Die deutsche Akademie des 17. Jahrhunderts Fruchtbringende Gesellschaft: kritische Ausgabe der Briefe, Beilagen und Akademiearbeiten
(Reihe I), Dokumente und Darstellungen (Reihe II) / Hrsg. K. Conermann, A. Herz
u.a. Berlin, 2016.
12
Подробнее см.: Москальская О.И. История немецкого языка. М., 1959.
Ср.: Ahlzweig C. Op. cit. S. 54–65. В трудах немецких интеллектуалов
восточносредненемецкий вариант письма получил определение «главного»
языка. Итоговой обобщающей работой в данной сфере в эпоху Тридцатилетней
войны стал фундаментальный труд Юстуса Георга Шоттеля «Подробное и
обстоятельное исследование немецкого главного языка» (Ausführliche Arbeit von der Teutschen HaubtSprache, 1663). В своем сочинении Шоттель,
признавая, безусловно, наличие различных диалектов в германских землях,
апеллировал к существованию «общего, единого главного немецкого языка»,
из которого происходят все «основные» значения и формы (этимоны) немецкого языка.

106

А.В. Лазарева

начале XVII в., не имея еще литературных норм, переживал период
засорения иностранными заимствованиями. В такой обстановке немецкие поэты предложили свои рецепты для «оздоровления Германии». Вопрос об использовании родного языка стал краеугольным
камнем немецкой национальной идеи раннего Нового времени в
целом. Исходным импульсом в данном контексте была дискуссия
о ренессансной латыни. Первый шаг в этом направлении был сделан латинским трактатом известнейшего немецкого поэта Мартина
Опица (1597–1639) под названием «Аристарх, или о пренебрежении
к немецкому языку» (1617)13.
Трактат Опица имел широкий резонанс. Он вызвал бурный восторг у образовавшегося в 1618 г. в немецких землях первого языкового общества – «Плодоносящего общества», ставившего своей
целью выработать нормы литературного языка для немецких княжеств14. Практически все немецкие поэты в XVII в. (да и позднее),
начиная разговор о немецком языке, в той или иной степени апеллировали к Опицу. Это позволило некоторым современным исследователям предложить своеобразную схему развития национальной
идеи через призму языкового патриотизма. Первой составляющей,
согласно утверждению немецкого историка и лингвиста Хубера, является «фаза уравнивания», которая подразумевает равенство «немецкого языка с традиционной латынью». Следующим пунктом
идет появление элементов «превосходства» родного языка над другими. Третьей фазой развития «родного языка» можно считать его
«легитимацию», под которой понимается создание определенных
литературных нормативов15.
В своем трактате Опиц поднял ряд тем, которые в будущем
станут основополагающими для развития немецкой национальной
идеи вплоть до XIX в. Главными проблемами стали, во-первых,
идея чистоты немецкого языка, во-вторых, идея заложенной в нем
силы, и, в-третьих, идея немецкой свободы, отраженная через язык.
Opitz M. Aristarchus sive de contemptu linguae teutonicae. Buntzlau, 1617.
О языковых обществах подробнее см.: Володарский В.М. Культура Германии в XVII веке // История культуры стран Западной и Центральной Европы в
XVII веке / под ред. Л.М. Брагиной, В.М. Володарского, Т.П. Гусаровой. СПб.,
2017. С. 303–304. Ср.: Sprachgesellschaften, Sozietäten, Dichtergruppen: Arbeitsgespräch in der Herzog August Bibliothek Wolfenbüttel, 28.–30. Juni 1977: Vorträge
und Berichte / Hrsg. F. van Ingen. Hamburg, 1978; Stoll Ch. Sprachgesellschaften im
Deutschland des 17. Jahrhunderts: Fruchtbringende Gesellschaft, Aufrichtige Gesellschaft von der Tannen, Deutschgesinnte Genossenschaft, Hirten- und Blumenorden an
der Pegnitz, Elbschwanenorden. München, 1972.
15
Huber W. Op. cit. S. 230.

13
14

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

107

К этим идеям Опиц пришел, размышляя о роли латыни для
немецкой поэзии. К началу XVII в. немцы считали дурным тоном писать стихи на немецком языке, пользовались для стихосложения классической латынью или же французским. В
духе традиций Возрождения трактат Опица апеллировал к образцам классической древности, однако провозглашал необходимость использования родного языка для стихосложения.
Опиц упрекал тех, кто писал стихи на латыни в недостаточном
знании древних авторов, в их неверном понимании, которое
вело к «лишению латыни ее изысканной врожденной красоты и ее осквернению ложным убранством»16. Латынь – «чарующая богиня» по Опицу – таким образом «теряет свою чистоту» и скоро попросту исчезнет17. Неверное, поверхностное изучение и использование «великого языка древности» Опиц
считал одним из главных пороков современности. Именно от
этой темы он и перешел к противопоставлению латыни и немецкого языка, утверждая, что поэзия на родном языке может звучать
лучше, понятнее и красивее. Опиц одним из первых противопоставил понятия lingua materna и lingua latina18.
Первым шагом в этом противопоставлении была попытка уравнять оба языка. Родной язык однозначно воспринимался Опицем
и его последователями наследником языка германцев. Такая преемственность обеспечивала немецкому законную древность, что в
представлениях поэтов раннего Нового времени считалось красноречивым доказательством равенства и весомости родного языка по
отношению к латыни: «Они (германцы) обладали языком, который
соответствовал их образу жизни, давая их делам могущественную
силу и особенную власть»19. Латынь, в свою очередь, была фундаментом римского могущества20, как доказывал Опиц. Многие соратники Опица, продолжая развивать идею равенства немецкого и латыни, пошли дальше. Так, другой немецкий поэт, соратник Опица,
Георг Филипп Гарсдёрффер21, говорил об общем происхождении
Opitz M. Op. cit. P. 107.
Ibid. P. 108.
18
Ibid.
19
Ibid. P. 106.
20
Ibid.
21
Гарсдёрффер Георг Филипп (1607–1658) – один из ведущих немецких писателей, поэтов и интеллектуалов эпохи Тридцатилетней войны. Основатель «Пегницкого цветочного и пастушьего ордена» – языкового общества,
ставившего своей задачей пропаганду широких культурно-патриотических
ценностей, активный деятель «Плодоносящего общества». Главные работы
16
17

108

А.В. Лазарева

немецкого, французского и итальянского языков22. Это должно было
привлечь к немецкому тех, кто злоупотреблял заимствованиями из
романских языков, считая их более благозвучными и достойными.
Франция, Италия (писал Опиц) дали миру прекрасных поэтов. «К
нашему стыду и позору, Италия подарила так много таких, как Петрарка и Ариосто, Франция так много таких, как Маро, Ронсар и
других значительных поэтов. И даже Нидерланды способны на благородный поэтический порыв»23. Важным доказательством равенства немецкого и латыни поэты считали возможность адекватного
перевода с одного языка на другой. «Дух наших слов и строение наших предложений такое размеренное, такое удачное, что возможно
передать и степенное достоинство испанцев, и свободолюбие итальянцев, и изысканность и словоохотливость французов»24. Одним
из главных аргументов в доказательствах равенства немецкого языка и латыни были, безусловно, апелляции к переводу Священного
писания, причем речь шла не только о переводе Библии Лютером.
Основываясь на наследие Лютера, «патриоты языка» считали, что
перевод Библии на немецкий придал ему святости, «потому что
древнееврейский и греческий являются священными языками, поскольку на них составлены Ветхий и Новый Заветы. Каждый язык,
который с помощью перевода доносит “слово Божье”, освящается
таким образом»25. Факт перевода Библии на немецкий язык подтверждал, согласно распространенному мнению, что именно этот
язык мог претендовать на первенство в Европе, так как он был первым «национальным» языком, на который был сделан перевод, а
Германия стала первой страной, в которой «родной язык» вторгся
Гарсдёрффера посвящены современному ему состоянию немецкой филологии и культуры. Мыслитель составил свой толковый словарь основных понятий культуры Германии эпохи Тридцатилетней войны (Poetischer Trichter: Die
Teutsche Dicht- und Reimkunst, ohne Behuf der Lateinischen Sprache in IV. Stunden einzugiessen. Nürnberg, 1650–1653), пользовавшийся большим уважением
у интеллектуалов XVII–XVIII вв. Автор многочисленных переводов с латыни
и французского на немецкий язык.
22
Harsdörffer G.Ph. Nathan und Jothan. Nürnberg, 1659. Bd. 1–2. S. 187.
23
Opitz M. Op. cit. P. 112–113.
24
Ibid. P. 111.
25
Ahlzweig C. Op.cit. S. 40. Ср.: Besch W. Die Rolle Luthers für die deutsche
Sprachgeschichte // Sprachgeschichte: Ein Handbuch zur Geschichte der deutschen Sprache und ihrer Erforschung / Hrsg. von W. Besch. Berlin; New York,
2000. Bd. 2. S. 1713–1745; Herz A. Bibelübersetzung als Akkord der Sprachen;
Deutscher Sprachheld Luther // Luthermania Ansichten einer Kultfigur / Hrsg. von
H. Rößler. Wolfenbüttel, 2017. S. 328–332, 333–338. (Ausstellungskataloge der
Herzog August Bibliothek; 99).

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

109

в самую священную область – область религии. Опиц утверждал,
ссылаясь на швейцарского гуманиста Мельхиора Гольдаста, что
еще «1200 лет назад у христиан германских земель видели священные книги с параллельным текстом на латыни и родном языке»26.
Перевод Библии Лютером в своих научных сочинениях не обошел
вниманием ни один последователь Опица.
Передача «святости» немецкому языку лишала латынь, а вместе с
ней и все романское власти как над умами немцев, так и над их делами. Использование «порочной» латыни для Священного Писания,
по общему мнению поэтов, становилось совершенно неприемлемым.
Известный немецкий писатель Ганс Якоб Кристофель Гриммельсгаузен приветствовал перевод Библии на немецкий язык: «Переведи на
немецкий: “Бог создал первого человека | И нарек его Адам |/ И эти
четыре буквы говорят нам | Что он был взят от четырех концов мира”.
И неужели в таком виде сложнее поверить подобному происхождению
первого человека?»27. Люди, молящиеся на том же языке, на котором
они говорили, по мнению мыслителей, сильнее ощущали свою принадлежность к данному народу28, его традициям и обычаям, что способствовало формированию национального самосознания. Речь шла уже
о противопоставлении всего «лютеровско-немецкого и всего католически-латинского, но оно постепенно охватило и немцев-католиков»29.
Утверждая свое право на национальный перевод Библии, немецкие поэты пришли к идее превосходства родного языка. Первенство родного языка над другими они выводили, выдвинув ряд
специфических тезисов, которые в целом образовывали единую
цепь. Эти тезисы стали, в сущности, лейтмотивом практически всех
историко-филологических трактатов эпохи Тридцатилетней войны.
Первой идеей в данном ряду стала идея о «природности» немецкого
языка. Следующим звеном была мысль о его «чистоте» и «силе».
Немецкий язык, по мнению литераторов, был самым природным,
самым естественным из всех европейских языков. Само звучание
немецких слов наибольшим образом соответствовало тем звукам,
которые существуют в природе. Родной язык, как писал Гарсдёрффер, «рычит как лев, ревет как вол, бурчит как медведь, блеет как
овца, хрюкает как свинья, лает как собака, шипит как змея,.. мяукает
Opitz M. Op. cit. P. 112.
Grimmelshausen H.J.Ch. Der Teutsche Michel. Frankfurt am Main, 1636. S. 34–
35.
28
Ibid. S. 176.
29
Simon H. Geschichte der deutschen Nation: Wesen und Wandel des Eigenverständnisses der Deutschen. Mainz, 1968. S. 244.
26
27

110

А.В. Лазарева

как кошка, гогочет как гусь,.. журчит и шумит с водой, шепчет с ручьями, жужжит с пчелами, грохочет с громом, сгибается и потрескивает как горящее полено, лязгает как железо – и воспроизводит
все звуки, какие только можно услышать»30. Мотив «природности»
немецкого языка присутствует также в трудах двух других поэтов
и крупнейших интеллектуалов эпохи Тридцатилетней войны Иоганна Клая31 и Юстуса Георга Шоттеля32. Клай подчеркивал: «Наш
язык ярко сверкает, сияет и лучится, свищет и бушует, бряцает и
трещит,.. ревет и рычит, воркует и мурлыкает»33. Практически продолжал мысль соратников Шоттель: «Слово “гром” ([donər]. – А.Л.),
когда вылетает из немецкого рта, прорывается силой речи и дает
почувствовать всю силу самой природы в ее чистоте и богатстве»34.
Литераторы создавали красочные метафорические образы, которые
могли бы привить любовь и уважение к немецкому языку: «Наш
главный язык подобен большому приносящему плоды дереву, которое глубоко пустило свои корни в землю и питает свои артерии ее
соком и влагой. Это дерево, таким образом, является частью природы, которая без него не мыслима»35. В утверждении «природности»
немецкого языка латентно содержалась заявка на его превосходство
Harsdörffer G.Ph. Op. cit. S. 344.
Клай Иоганн (1616–1656) – видный деятель немецкой культуры эпохи Тридцатилетней войны. Поэт, философ, филолог. Вместе с Г.Ф. Гарсдёрффером
основал в Нюрнберге «Пегницкий цветочного и пастушьего орден». Одним из
первых среди писателей поколения Тридцатилетней войны составил «Похвалу немецкому стихосложению» (Lobrede der teutschen Poeterei, 1644), в которой
выдвинул идею не только самобытности и древности родного языка, но также
его превосходства над другими. Стихи Клая неоднократно печатались на иллюстрированных листовках Тридцатилетней войны, благодаря чему имели очень
широкое хождение. Его поэма о Вестфальском мире стала своеобразным патриотическим гимном всему «немецкому» (Geburtstag des Friedens, 1650).
32
Шоттель Юстус Георг (1612–1676) – крупнейший немецкий лингвист и филолог эпохи Тридцатилетней войны. Член «Плодоносящего общества». Работа
Шоттеля «Подробное и обстоятельное исследование немецкого главного языка» (Ausführliche Arbeit von der Teutschen HaubtSprache, 1663) стала одним
из сочинений, повлиявших на развитие немецкой филологии раннего Нового
времени. Шоттель разработал целую систему, доказывая древность и первенство немецкого языка. Он собирал немецкие поговорки, переводил на родной
язык крылатые изречения древних авторов, анализировал исторические данные, стремясь обосновать необходимость широкого использования немецкого
во всех общественных сферах. Труды Шоттеля оказали сильное влияние на
немецких просветителей.
33
Klaj J. Op. cit. S. 14.
34
Schottel J.G. Ausführliche Arbeit von der Teutschen HauptSprache. Hamburg,
1663. Bd. 1–2. S. 64.
35
Ibid. S. 68.
30
31

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

111

над другими, так как они автоматически должны были мыслиться
как более «искусственные». Подобный подход получил развитие и
в дальнейшем.
Связь немецкого языка с природой свидетельствовала о его
«чистоте», потому что природа изначально не несла на себе отпечатка человеческих пороков. Стремясь укрепить эту мысль, «патриоты языка» начали отмежевываться от родства европейских языков, противопоставляя немецкий другим языкам. В отличие от языков романской группы, как указывал Клай, немецкий язык уходил
своими корнями не в латынь, а в более древние кельтские языки:
«Можно заключить, что кельтские слова попали к грекам, а от них
к римлянам, так что кельтские, то есть немецкие слова украшали
латынь»36. Соответственно немецкий язык был «чище (курсив мой. –
А.Л.), звучнее и глубже»37 латыни. Немецкие поэты утверждали, что
французский, испанский, итальянский несли на себе печать слабости и разложения позднего этапа римской истории, в то время как
«благородные предки немцев» «еще в те далекие времена всячески
избегали порока»38. «Наши смелые и не знающие поражений предки германцы единственные смогли противостоять в открытой битве римлянам, покорителям мира. Богиня народов и стран, Римская
империя, не смогла завоевать сердца германцев»39. Таким образом,
в сочинениях поэтов, немецкий был по сути единственным в мире
языком, лишенным отпечатка «порочности римлян».
Подчеркивая «чистоту» родного языка, мыслители пытались
обосновать закономерность и непреложность его «силы». Они искали ответ на вопрос, почему именно немецкий язык, во-первых,
несет в себе силу, а во-вторых, что дает основание их родному языку претендовать на уважение другими европейскими народами. Уже
одна «независимость» от латыни придавала силы немецкому языку.
По мнению Шоттеля, «в самих немецких словах и даже буквах заключена сила (курсив мой. – А.Л.)»40. Сила родного языка прививалась ему поколениями: это был язык победоносных воинов, «гордо
несших на древке свое благородное знамя»41. Каждая победа предков закаляла немецкий язык, это стремились показать поэты в своих
сочинениях.
36
37
38
39
40
41

Klaj J. Op. cit. S. 7.
Ibid.
Schottel J.G. Op. cit. S. 145.
Opitz M. Op. cit. P. 105.
Schottel J.G. Op. cit. S. 59.
Klaj J. Op. cit. S. 27.

112

А.В. Лазарева

Такие построения немцев во многом сформировались под влиянием Тридцатилетней войны. Война существенно укрепила и усилила такую характерную для немецкой национальной идеи черту,
как претензию на обладание особыми моральными качествами и добродетелями. Подобная претензия служила своего рода компенсацией за очевидное политическое бессилие раздробленной Германии
перед лицом мощной Франции – главного на тот момент «зеркала»
национального самосознания немцев. Война же продемонстрировала политическую силу Франции и слабость Германии максимально наглядно, заставив немецких литераторов искать национальное
убежище в немецкой добродетели и культуре. Отсутствие конкретных достижений и успехов заставляли интеллектуалов создавать
своеобразные, порой даже шовинистские концепции собственного
исторического прошлого, фундаментом для которых было лишь мифическое моральное и нравственное превосходство.
Особое распространение в кругах немецких литераторов получили метафорические и аллегорические изображения родного языка в виде «чистой и незапятнанной девы», как выразился Шоттель42.
Эту же мысль можно найти и у Клайя: «Поражает красота и величие
немецкого языка, который является чистой (курсив мой. – А.Л.) и
непорочной девой»43. Мотив «чистоты» использовался для подчеркивания «единственной правильности» родного языка, т.е. подразумеваемое сравнение с Пречистой Девой, Девой Марией, придавало
ему не только мощь и величие, которых в силу своего происхождения были лишены другие европейские языки, но также вновь подчеркивало связь немецкого языка с Богом. Аллегорическое изображение языка в виде девы нашло свое выражение в появлении термина Muttersprache44.
Однако эта «незапятнанная дева», по общему мнению поэтов
начала XVII в., страдала от своего бедственного положения, и ее подлинная красота была сокрыта под «чудовищным уродством»: «Представьте себе благородного облика девушку с чистыми непорочными
мыслями и надеждами. Соберите ей волосы в высокую прическу и
увенчайте эту вершину золотым ободом. Теперь – это римская девушка. Потом покройте ее плечи испанской накидкой, сшитой из
тонкого итальянского льна. Наденьте на нее просторное французское
платье, и получится ничтожная мушка в слоновьей шкуре. Такая девушка больше похожа на безумную менаду, чем на стыдливую ним42
43
44

Schottel J.G. Op. cit. S. 21.
Klaj J. Op. cit. S. 19.
Opitz M. Op. cit. P. 117.

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

113

фу. Такая судьба обрушилась и на наш язык, и не по его вине, а по
вине близких»45. Так Опиц описал главную проблему использования
немецкого языка – его засорение иностранными заимствованиями.
Верхушка немецких княжеств по большей части не просто говорила и писала на латыни и французском, редко используя немецкий.
Речь шла о засорении и смешении разных языков, особенно остро
ощущавшемся под влиянием Тридцатилетней войны. Литераторы
считали, что именно война в наибольшей степени поощрила немцев
на использование иностранных слов: «С началом войны к нам стали
проникать чужие слова, такие как marchiren вместо шагать, bataille
вместо битвы, распространившиеся потом и на другие сферы. Разве
это не всеобщий позор, что мы должны учиться и перенимать слова
у иностранцев?», – писал Клай46. Первостепенной практической задачей для деятелей языковых обществ стала, таким образом, борьба
против смешения немецкого языка с другими, в основном, языками
романской группы. «Это была борьба за самоутверждение собственного существования в противовес сильному романо-французскому
культурному влиянию в эпоху барокко и абсолютизма, которая характеризует весь <…> XVII в. и до сегодняшнего дня в описаниях немецкой истории служит доказательством возрастающего национального чувства», – как считает Г. Зимон47. К 20-м годам XVII в. языковая ситуация в Германии, по мнению части интеллектуалов, стала
угрожающей: «новая латынь» и «немецкий французский»48 заменили собой немецкий язык для дворянства и высших слоев общества49.
Не владея в полном объеме необходимым для знания иностранного
языка словарным запасом, немецкая знать стремилась показать свою
образованность, постоянно вставляя в речь отдельные иностранные
слова: «Некоторые господа в соответствии с придворной модой и из
желания выделиться имеют обыкновение примешивать к речи массу
ненемецких слов, которые ни они сами, ни кто-либо другой не может
понять, не говоря уже об их правильном употреблении. Как это глупо, когда немец без всякой нужды говорит на чужом языке, когда бы
Ibid. P. 110.
Klaj J. Op. cit. S. 24.
47
Simon H. Op. cit. S. 244–245. Ср.: Riemenschneider H. Op. cit. S. 39; Garber K. Op. cit.
S. 21.
48
«Новой латынью» называли смесь немецкого и латинского языков; «немецким французским» – постоянное употребление немцами слов из французского языка. И «новая латынь», и «немецкий французский» получили отрицательные коннотации.
49
Langer H. Hortus bellicus: Der Dreissigjähriege Krieg: Eine Kulturgeschichte.
Leipzig, 1982. S. 192.
45
46

114

А.В. Лазарева

он мог многократно красивее и понятнее изъясняться на родном»50.
Модным считалось употребление иностранных корней и добавление
к ним немецких окончаний. В итоге, происходило искажение немецкого языка, немецкие слова стирались, а им на смену приходили непонятные заимствования. Немецкий язык, как писал Шоттель, «терял свою чистоту»51.
В сочинениях немецких поэтов и публицистов эпохи Тридцатилетней войны «родному языку» приписывалось гораздо большее, чем
просто средство общения. Немецкий язык подразумевал, во-первых,
прирожденную «немецкость», т.е. комплекс положительных, изначально заложенных в каждом немце качеств; во-вторых, немецкий
язык отражал немецкий национальный дух. Именно в языке поэты,
писатели, публицисты видели отражение «немецкой сути».
Все эти качества, присущие родному языку, поэты хотели приумножать и культивировать, поэтому в своих сочинениях «патриоты языка» обрушились с жесткой критикой на тех, кто его засорял.
Наиболее излюбленным приемом критики стала ирония и насмешка: «Я хочу высмеять тех, – писал Гриммельсгаузен, – кто чужие
языки любит и почитает больше, чем тот, которому они научились
у матери, и показывает такой нелепой вычурностью, что они хотели
бы отречься от своего происхождения и зарекаются использовать
немецкий»52. Кроме попыток иронизировать над происходящим
поэты стремились показать горечь и трагизм сложившейся ситуации. «Мы же в нашей тяге к иностранщине наш врожденный, совершенный, чистый, богатейший словами родной язык превращаем
в раба… Тем самым немецкий язык делаем безъязыким, немецкий
дух – бездушным», – писал Ю.Г. Шоттель53. Интеллектуалы видели,
что порча языка является лишь одним из звеньев утраты национальной самобытности и «изменения своей сущности»54. Тема потери
свободы вместе с потерей родного языка нашла отклик и у других
поэтов. Немцы «добровольно продали себя в рабство иностранцам»,
используя в языке иностранные заимствования: «Покуда в нашем
языке | не появились нелепые слова | и не заняли в нем господствующего положения, | Германия процветала. | Эти слова принесли с
собой чуму, голод, кровь и войну», – писал Гарсдёрффер55. Отказ
50
51
52
53
54
55

Grimmelshausen H.J.Ch. Op. cit. S. 69.
Schottel J.G. Op. cit. S. 32.
Grimmelshausen H.J.Ch. Op. cit. S. 52.
Schottel J.G. Op. cit. S. 167.
Ibid. S. 53.
Harsdörffer G.Ph. Op. cit. S. 97.

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

115

немцев от своего культурного наследия и использование иностранных традиций стали, по мнению интеллектуальной элиты, одним
из решающих «грехов немцев», за которые Бог послал на них войну. Военные неудачи поэты связывали также с потерей собственного языка: именно иностранные заимствования отнимают у немцев
волю к победе, потому что «нельзя без ущерба для себя, влиться в
чужую форму», не утратив при этом важную составляющую своего
могущества56. Немецкие литераторы эпохи Тридцатилетней войны
проводили в данном случае четкую грань, по одну сторону которой
была сила родного языка, а по другую – слабость, которую несло в
себе все чужое.
Отказ от использования родного языка получил продолжение в
теме богоотступничества. С одной стороны, восприятие войны как
Божьей кары было типичным для представлений раннего Нового
времени57, а с другой – отказ от языка, данного Богом, понимался как
один из тяжелейших грехов. Шоттель писал: «Этот язык, о, немцы,
ваши предки получили от Бога и передали через многие поколения
вам»58. Именно немецкий язык, такой природный, чистый и сильный, немецкие писатели и поэты открыто называли «языком Бога».
Бог заключает в себе силу природы, значит, божественным может
быть лишь тот язык, который наиболее адекватно передает природные звуки, считали они. Ни один из других европейских языков не
может сравниться в этом с немецким: «Другие европейские языки
пытались воспроизвести то, что под силу было лишь немецкому
языку, но не смогли и признали его главенствующее положение»59.
Шоттель развил мысль о том, что превосходство немцев над другими было заложено изначально: их происхождение имело божественный характер, соответственно и их язык является более совершенным по сравнению с другими60. Такое мнение разделялось многими
немецкими литераторами и учеными. Апелляция к Божьей воле,
сотворившей немцев и их язык, была одним из главных козырей в
защите национальной самобытности. Более того, немецкий в наследии «патриотов языка» предстает не только как язык, полученный
немцами от Бога, но и как язык, на котором «говорит Создатель».
Ibid. S. 168.
Подробнее см.: Лазарева А.В. «Дочь греха»: образ Тридцатилетней войны
(1618–1648 гг.) в немецкой публицистике XVII века // Исторические исследования: журнал исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова. М.,
2013. № 1. С. 38–60.
58
Schottel J.G. Op. cit. S. 1120.
59
Harsdörffer G.Ph. Op. cit. S. 312.
60
Schottel J.G. Op. cit. S. 98.
56
57

116

А.В. Лазарева

Теоретически обосновывая главные позиции немецкого языка,
своей основной практической задачей «патриоты языка» считали
формирование у общества любви к немецкому языку. Любовь и уважение к родному языку казались им неотъемлемой частью патриотического воспитания, а также залогом возвращения Германии прежнего могущества. Постоянно подчеркивалась уникальность «немецкой нации» и ее языка: «Наш немецкий язык, распространенный на
большой территории, глубокий, чистый, прекрасный, полный искусства и тайн, принесен не вульгарным ветром ограниченных возможностей; он должен быть изучен прилежанием и трудом, с тем,
чтобы постичь, как оригинальные понятия облечь в настоящее немецкое убранство, чтобы можно было привить слушателю любовь
и познакомить его с нашим языком»61. Эти рассуждения помогали
немецкой интеллектуальной элите доказывать необходимость широкого использования родного языка. Шоттель писал: «Немецкое
золото лежит в немецких горах (курсив мой. – А.Л.)»62, т.е. в первую очередь необходимо изучение родного языка, а не обращение к
языкам иностранным. Он перевел также на немецкий самые часто
употребляемые латинские слова, показывая «красоту звучания их
на родном языке»63. Поэт доказывал, что немецкий язык настолько
богат, что заменять немецкие слова и выражения на заимствованные из других языков не следует.
Мыслители понимали, что прививать любовь и уважение к
родному языку следует не на пустом месте. Поскольку немецкому языку необходимо было «очищение», литераторы активно
занялись разработкой норм немецкого языка. «Патриоты языка»
показывали, что без языка невозможно существование государства. Только общий язык был, по мнению литераторов, залогом
как прошлого величия, так и будущего процветания. Они считали, что посредством выработки своих норм литературного языка,
создания вокруг родного языка «святого нимба» и восприятия его
практически как живого организма, можно вернуть немцам чувство самоуважения, а вместе с ним и независимость от других
европейских стран.
В литературной пропаганде «неповторимости и уникальности»
немецкого языка современные лингвисты увидели специфическое
выражение языкового сознания в конце XVI – первой половине
Ibid. S. 10.
Ibid. S. 114.
63
Ibid. S. 109.
61
62

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

117

XVII в.64 Именно в родном языке поэты видели то начало, которое
могло сплотить немцев, в познании и совершенствовании языка для
них заключалась и любовь к родине, в то время как пренебрежение
немецким воспринималось как оскорбление, нанесенное всей Германии.
Язык, по мнению мыслителей, сам по себе являлся сплачивающим фактором и вел к процветанию и уважению европейских наций, как доказывал пример соседей Империи65. Объективно язык
также способствовал развитию национальной идеи, поскольку
создание единого коммуникативного пространства является основополагающим фактором для формирования общей культуры, которая могла бы восприниматься как «национальная»66. Таким образом, если сконцентрировать внимание на «культурном» аспекте
языка, то стандартизацию языковых норм и форм, ведущую к
формированию единого коммуникативного пространства можно воспринимать через призму национального культурного строительства. Для немецких литераторов во времена пренебрежения
родным языком на первое место вышла борьба за его «очищение»
и необходимое для этого воспитание чувства любви, уважения и
гордости им. Это был путь, который вел к мыслям о превосходстве немецкого языка, а, значит, и о величии всей «немецкой нации».
Любовь к родному языку последующие исследователи назвали «языковым патриотизмом». Одной из главных составляющих
немецкой национальной идеи в трудах поэтов-«патриотов языка» начала XVII в. был немецкий язык. Борьба за его чистоту и
выработка норм литературной речи стали их основной работой.
В родном языке литераторы видели основу немецкой самобытности. Его искажение и желание говорить на других языках они воспринимали как «добровольное рабство» и старались во что бы то
ни стало помешать этому процессу. Через тему родного языка и
борьбу за его «очищение» от иностранных заимствований немецкие литераторы пришли к мысли о «чистоте» немецкой нации, о ее
связи с Богом и богоизбранностью. Основной упор в представлениях о немцах поэты и публицисты делали на культурный аспект,
Ahlzweig C. Op.cit. S. 53.
В первую очередь речь шла об Англии и Франции, где становление абсолютных монархий способствовало развитию культурной консолидации и выработке норм литературного языка. В то же время укрепление абсолютистских
режимов укрепляло государства и приносило успех в международных делах.
66
Подробнее см.: Андерсон Б. Указ. соч. С. 89–105.
64
65

118

А.В. Лазарева

на единство языка и традиций, общности нравов и происхождения.
Вернуть себе лавры великой империи, потерянные, по мнению поэтов, в начале XVII в., Германия могла не оружием. «Мечей, шпаг и
копий» было недостаточно для возвращения прежнего величия. Для
этого было необходимо возрождение родного языка. Г.Ф. Гарсдёрффер написал притчу, в которой рассказывалось о споре о первенстве
между пером – «языком весов справедливости» – и мечом – «защитой добродетели». Перо и меч не могли решить, в какой же руке Германии, в правой или в левой, им полагалось находиться. Спор рассудила сама Германия, призывая к миру и утверждая, что и меч, и
перо ей одинаково дороги. Как поэтично выразился Г.Ф. Гарсдёрффер, без одной из двух составляющих Германия погибнет, потому
что она – это союз «меча и языка»67.
БИБЛИОГРАФИЯ
Андерсон Б. Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и
распространении национализма. М., 2001.
Володарский В.М. Культура Германии в конце XV–XVI вв. // История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения. М., 1999.
С. 114–158.
Володарский В.М. Культура Германии в XVII веке // История культуры стран Западной и Центральной Европы в XVII веке / Под ред.
Л.М. Брагиной, В.М. Володарского, Т.П. Гусаровой. СПб., 2017. С. 295–
327.
Доронин А.В. Историк и его миф: Иоганн Авентин (1477−1534). М.,
2007.
Лазарева А.В. «Дочь греха»: образ Тридцатилетней войны (1618–
1648 гг.) в немецкой публицистике XVII века // Исторические исследования: журнал исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.
М., 2013. № 1. С. 38–60.
Медяков А.С. Национальная идея и национальное сознание немцев //
Национальная идея в странах Запада в Новое время / под ред. В.С. Бондарчука, М., 2005. С. 394–458.
Нации и национализм / Б. Андерсон, О. Бауэр, М. Хрох и др.; пер. с
англ. и нем. Л.Е. Переяславцевой, М.С. Панина, М.Б. Гнедовского. М.,
2002.
Ahlzweig C. Muttersprache-Vaterland: Die deutsche Nation und ihre
Sprache. Opladen, 1994.
Die deutsche Akademie des 17. Jahrhunderts Fruchtbringende Gesellschaft: kritische Ausgabe der Briefe, Beilagen und Akademiearbeiten
67

Harsdörffer G.Ph. Op. cit. S. 333.

«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи…

119

(Reihe I), Dokumente und Darstellungen (Reihe II) / Hrsg. von C. Conermann, A. Herz u. a. Berlin, 2016.
Garber K. Zur Konstitution der europäischen Nationalliteraturen: Implikationen und Perspektiven // Nation und Literatur im Europa der frühen
Neuzeit: Akten des I. Internationalen Osnabrücker Kongresses zur Kulturgeschichte der Frühen Neuzeit / Hrsg. von K. Garber. Tübingen, 1989.
S. 1–55.
Grimmelshausen H.J.Ch. Der Teutsche Michel. Frankfurt am Main,
1636.
Hartwig W. Nationalismus und Bürgerkultur in Deutschland. Göttingen,
1994.
Harsdörffer G.Ph. Nathan und Jothan. Nürnberg, 1659. Bd. 1–2.
Huber W. Kulturpatriotismus und Sprachbewußtsein: Studien zur
deutschen Philologie des 17. Jahrhunderts. Frankfurt am Main, 1984.
Hutten U. Auffwecker der teutschen Nation: an alle hohe und niedere
Ständte deß Heyligen Reichs; Sampt eygentlicher, wahrer Beschreibung...
deß römischen bäpstlichen Hoffwesens / Weyland von dem ... Poeten Ulrich
von Hutten Vor 120 Jahren ... in Truck verfertiget ... nunmehr ... widerholet.
1630.
Jeismann M. Das Vaterland der Feinde: Studien zum nationalen Feindbegriff und Selbstverständniss in Deutschland und Frankreich 1792–1918.
Stuttgart, 1992.
Klaj J. Lobrede der Teutschen Poeterey. Nürnberg, 1648.
Kriegserfahrungen, Krieg und Gesellschaft in der Neuzeit, neue Horizonte der Forschung / Hrsg. von G. Schild, A. Schindling. Paderborn u. a.,
2009.
Kühlmann W. Martin Opitz: Deutsche Literatur und deutsche Nation.
Heidelberg, 2001.
Lammerhausen-van-Deuersen N. Rhetorische Selbstporträts: nationale
Selbstdarstellung in der deutschen Literatur der Frühen Neuzeit. Amsterdam,
2007.
Langer H. Hortus bellicus: Der Dreissigjähriege Krieg: Eine Kulturgeschichte. Leipzig, 1982.
Langewiesche D. Nation. Nationalismus. Nationalstaat in Deutschland
und Europa. München, 2000.
Opitz M. Aristarchus sive de contemptu linguae teutonicae. Buntzlau,
1617.
Riemenschneider H. Sprachpatriotismus: Nationale Aspekte in der literarischen Kultur des deutschen Barock // Dichter und ihre Nation / Hrsg. von
H. Scheuer. Frankfurt am Main, 1993. S. 38–52.
Schottel J.G. Ausführliche Arbeit von der Teutschen Hauptsprache.
Hamburg, 1663. Bd. 1–2.
Simon H. Geschichte der deutschen Nation: Wesen und Wandel des Eigenverständnisses der Deutschen. Mainz, 1968.

120

А.В. Лазарева

Sprachgesellschaften, Sozietäten, Dichtergruppen: Arbeitsgespräch in
der Herzog August Bibliothek Wolfenbüttel, 28.–30. Juni 1977: Vorträge und
Berichte / Hrsg. von F. van Ingen. Hamburg, 1978.
Stoll Ch. Sprachgesellschaften im Deutschland des 17. Jahrhunderts:
Fruchtbringende Gesellschaft, Aufrichtige Gesellschaft von der Tannen,
Deutschgesinnte Genossenschaft, Hirten- und Blumenorden an der Pegnitz,
Elbschwanenorden. München, 1972.

УДК 94(492)“16”

П.Ю. Князев

ОТ ПРАКТИКИ К ТЕОРИИ: ПРОБЛЕМА
ВЕРОТЕРПИМОСТИ В СОЧИНЕНИЯХ ПИТЕРА
И ЙОХАНА ДЕ ЛА КУРОВ
В статье рассматривается отношение нидерландских публицистов XVII в. Йохана (1622–1660) и Питера (1618–1685) де ла Куров к проблеме религиозной
терпимости. Автор рассматривает как обоснование публицистами необходимости религиозной терпимости, так и особенности трактовки данного принципа в
сочинениях мыслителей. Автор приходит к выводу, что важную роль в сочинениях П. и Й. де ла Куров играло представление о связи религиозной терпимости
и развития торговли. Отстаивая в своих сочинениях принцип веротерпимости,
публицисты, тем не менее, стремились сохранить особые привилегии реформатской общины.
Ключевые слова: Республика Соединенных провинций, П. и Й. де ла Куры,
идея религиозной терпимости в раннее Новое время.

FROM PRACTICE TO THEORY: THE PROBLEM OF
RELIGIOUS TOLERATION
IN THE WORKS OF PIETER AND JOHAN DE LA COURT
The article deals with the idea of religious tolerance in the works of Johan (1622–
1660) and Pieter (1618–1685) de la Court, two 17th century Dutch pamphleteers. The
author examines how religious tolerance was justified by the publicists and studies
the peculiarities of the interpretation of this principle in the writings of the Dutch
thinkers. The author comes to the conclusion that the idea of the connection between
religious tolerance and the growth of trade played an important role in the writings of
P. and J. de la Court. The pamphleteers nevertheless sought to preserve the privileges
of the Reformed community.
Keywords: The Dutch republic, P. and J. de la Court, idea of religious tolerance in
the Early Modern period.

Проблема религиозной терпимости – один из важных вопросов,
поднятых в общественной мысли раннего Нового времени. Эпоха Реформации и последовавших за ней «конфессионализации» и
межрелигиозного размежевания – это время религиозных войн и
столкновений представителей различных конфессиональных групп,
самыми известными из которых являются религиозные войны

122

П.Ю. Князев

во Франции (1562–1598 гг.) или ожесточенное противостояние
католических и протестантских сил в период Тридцатилетней войны (1618–1648 гг.). В раннее Новое время появляются различные
модели сосуществования конфессиональных групп, и знаменитый
принцип «cujus regio, ejus religio» мог по-разному проявляться в
различном историческом контексте. Возникшая в ходе Нидерландской революции Республика Соединенных провинций представляла
собой страну, где сосуществование католичества и различных форм
протестантизма требовало серьезного осмысления современниками. Эту проблему в своих сочинениях осветили известные публицисты середины XVII века – братья Йохан (1622–1660) и Питер
(1618–1685) де ла Куры1.
Творчество братьев Де ла Кур долгое время не являлось объектом пристального внимания историков. Осложняло изучение их
наследия и то, что имя самих Де ла Куров было отчасти забыто: к
примеру, работы братьев в XVIII в. выходили за авторством великого пенсионария Голландии Йохана (Яна) де Витта (1625–1672).
На такое издание ссылался в своей 24-й главе «Капитала» и Карл
Маркс2. Однако уже историк Роберт Фрёйн поднял проблему важности и самодостаточности творчества Де ла Куров и вклада Де
Витта в создание их сочинений3. Т. ван Тейн обратил внимание на
экономические взгляды Питера де ла Кура4. Взгляды публицистов
были также проанализированы в работах В. ван Бунге и М. ван Гелдерена5.
В отечественной историографии существует и другой вариант написания фамилии De la Court – «Де ла Курт». См.: Чистозвонов А.Н. Социальная природа
нидерландского бюргерства при феодализме и в период перехода от феодализма к капитализму // Социальная природа средневекового бюргерства XIII–
XVII вв. / под ред. А.Н. Чистозвонова. М., 1979. C. 15–50; Шатохина-Мордвинцева Г.А. Соединенные провинции Нидерландов в 1650–1672 гг. и политика
Йохана де Витта // Средние века. М., 2010. Вып. 71 (1–2). С. 281–312.
2
Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд.: В 50 т. M., 1960. Т. 23 / пер.
И.И. Скворцова-Степанова. С. 766.
3
Fruin R. Het aandeel van den raadpensionaris de Witt aan het Interest van Holland
van Pieter de la Court // De Gids. 1865. № 29. Blz. 459–465.
4
Tijn Th. van. Pieter de la Court van Leiden: zijn leven en zijn economische denkbeelden: Doctoraalscriptie. Amsterdam, 1952.
5
Bunge W. van. From Stevin to Spinoza: An Essay on Philosophy in the Seventeenth
Century Dutch Republic. Leiden, 2001. P. 87–88; Gelderen M. van. Turning Swiss?
Discord in Dutch Debates // The republican alternative: the Netherlands and Switzerland compared / Ed. by A. Holenstein, Th. Maissen, M. Prak. Amsterdam, 2008.
P. 161–165.

От практики к теории: проблема веротерпимости…

123

Во второй половине ХХ в. основным подходом к исследованию
воззрений Де ла Куров стало сравнение творчества мыслителей с
сочинениями как нидерландских, так и зарубежных авторов. Данного подхода придерживались Э. Хайтсма Мюлье, Х. Блом и Э. Коссманн6. Монография А. Вестстейна представляет собой попытку
рассмотреть эволюцию политической риторики братьев Де ла Кур в
общеевропейском контексте7. Автор оценивает влияние на Де ла Куров как идей Гоббса и Макиавелли, так и современных Де ла Курам
нидерландских мыслителей (к примеру, влияние моральной философии и политики Ф. Бюрхерсдейка или риторики М.З. Боксхорна).
Говоря о «делакуровской» концепции веротерпимости, исследователь отмечает противоречивость последней8.
В англоязычной историографии тема творчества Де ла Куров была
затронута в трудах Дж. Израэла, М. Питри, Дж.Л. Прайса и С. Шамы9.
Немецкий историк Х. Шиллинг рассматривает взгляды Де ла Куров в
контексте «радикально-республиканской» идеологии, развивавшейся
в Соединенных провинциях. Исследователь видит важнейшим обоснование Де ла Курами республиканского порядка10.
Выдающийся отечественный историк-нидерландист А.Н. Чистозвонов отмечал, что основной целью П. де ла Кура (де ла Курта)11
являлась борьба с наследием «средневековой корпоративности»,
препятствовавшим развитию капиталистических отношений12. По
Haitsma Mulier E.O.G. The myth of Venice and dutch republican thought in the
Seventeenth century. Assen, 1980. P. 120–169; Kossmann E.H. Politieke theorie
in het zeventiende-eeuwse Nederland. Amsterdam, 1960. Blz. 37–43; Idem. Political thought in the Dutch Republic: three studies. Amsterdam, 2000. P. 72–73;
Blom H.W. Spinoza en De la Court: Politieke wetenschap in de zeventiende eeuw //
Mededelingen vanwege het Spinozahuis. Leiden, 1981. № 42; Idem. Causality and
morality in politics: the rise of naturalism in Dutch seventeenth-century political
thought. Rotterdam, 1995. P. 16–17.
7
Weststeijn A. De radicale republiek: Johan en Pieter de la Court, dwarse denkers uit
de Gouden Eeuw. 2e druk. Amsterdam, 2013.
8
Ibid. Blz. 229–233.
9
Israel J.I. The Dutch Republic: Its Rise, Greatness and Fall, 1477–1806. Oxford,
1995. P. 759–760, 786; Petry M. Hobbes and the Early Dutch Spinozists // Spinoza’s Political and Theological Thought / Ed. by C. de Deugd. Amsterdam, 1984;
Price J.L. The Dutch republic in the seventeenth century. N. Y., 1998. P. 141–142;
Schama S. The Embarrassment of riches: an interpretation of Dutch culture in the
Golden age. N. Y., 1987. P. 124, 254–256.
10
Schilling H. Der libertär-radikale Republikanismus der holländischen Regenten =
Ein Beitrag zur Geschichte des politischen Radikalismus in der frühen Neuzeit //
Geschichte und Gesellschaft. Göttingen, 1984. Jg. 10, H. 4. S. 530.
11
Чистозвонов А.Н. Указ. соч. C. 40–42.
12
Там же. С. 41.
6

124

П.Ю. Князев

мнению другой отечественной исследовательницы, Г.А. Шатохиной-Мордвинцевой, творчество Де ла Куров можно в определенной
степени считать отражением «реальной политики» Йохана де Витта13.
Как заметил Х. Блом, Де ла Куры были не «учеными мужами»,
но типичными «философами из бюргерской среды»14. Отец братьев,
Питер (Пьер) де ла Кур – старший15, происходил из числа протестантских эмигрантов из Южных Нидерландов, в 1613 г. он переехал в
Лейден16 на фоне как межрелигиозного противостояния на Юге, так и
возможностей, которые открывал рост сукнодельческого производства в этом городе. Сыновья Де ла Кура получили свое образование в
Лейденском университете, который являлся важнейшим в Северных
Нидерландах центром науки и просвещения. Основанный в 1575 г.,
университет вскоре воспитал своих талантливых профессоров, совместивших в преподавании логики, моральной философии, политики и
других дисциплин классическое наследие с веяниями времени. Братья Де ла Кур интересовались как современными им мыслителями,
такими как Декарт и Гоббс, так и авторами классического «республиканского» канона, от Тацита до Гвиччардини и Макиавелли17. Позднее они унаследовали дело отца, получая прибыль благодаря сукнодельческим мануфактурам и торговле тканями18.
Середина XVII в. в Соединенных провинциях ознаменована
глубокими политическими переменами. После смерти статхаудера
Виллема (Вильгельма) II Оранского изменилось политическое устройство Республики19. Юный наследник статхаудера был лишен
власти20. В связи с этим два десятилетия между 1651 и 1672 гг.
получили название эпохи «истинной свободы», или «первого бесстатхаудерного периода». В нидерландском обществе существовал
запрос на осмысление политического устройства государства, активизировалось противостояние между партией оранжистов (сторон Шатохина-Мордвинцева Г.А. Указ. соч. С. 293.
Blom H. Op. cit. P. 158.
15
Bronnen tot de geschiedenis van de Leidsche textielnijverheid / Verz. door
N.W. Posthumus: In 6 dl. Gravenhage, 1914. D. IV. Blz. 429.
16
Geschiedenis van Holland. In 3 dl. Hilversum, 2002. D. II / Red. T. de Nijs en
E. Beukers. Blz. 194.
17
Blom H. Causality and morality. P. 158–159.
18
Bronnen tot de geschiedenis van de Leidsche textielnijverheid. Deel IV. Blz. 429.
19
Подробнее см.: Шатохина-Мордвинцева Г.А. Указ. соч. С. 281–312.
20
Подробнее о статусе дома Оранских в этот период см.: Redefining William III:
the impact of the King-Stadholder in international context / Ed. E. Mijers, D. Onnekink. Aldershot, 2007.
13
14

От практики к теории: проблема веротерпимости…

125

ников Оранской династии), и их противников, на стороне которых
оказались и вышеупомянутые лейденские публицисты. Во второй
половине 1650-х годов Йохан решает посвятить себя написанию политического трактата, где были бы обобщены его взгляды, однако
в ходе работы в 1660 г. он тяжело заболел и умер, оставив брату
архив, который был скорее всего творчески переработан Питером
при издании «Политических рассуждений, изложенных в шести
книгах»21, а также повлиял на его собственные взгляды22.
Стоит отметить, что сочинения Де ла Куров были ориентированы на достаточно широкую аудиторию и выходили на нидерландском языке. Им характерны наличие острых и смелых полемических суждений, которые нередко излагались в форме занимательных
историй, анекдотов, стихотворений или даже басен. Братья Де ла
Кур в своих произведениях часто употребляли различные стили
речи, а в некоторых случаях для передачи своих идей использовали
четверостишья23. Не менее важно и то обстоятельство, что Лейден в
данный период времени был одним из центров книжной торговли24,
что облегчало публицистам поиск своего читателя как в своем городе, так и за его пределами.
В 1660-е годы творчество Питера де ла Кура было замечено влиятельными регентами Голландии, в числе которых находился и великий пенсионарий Йохан (Ян) де Витт, с которым Питер был знаком25 и сотрудничал26. Де Витт до определенной степени содействовал изданию работ братьев, одновременно с тем мог участвовать в
переработке текстов, если не добавляя в них свои мысли, то удаляя
из произведений неугодные его режиму пассажи27.
Еще одним доказательством популярности сочинений Де ла
Куров служит число изданий их трудов. К примеру, трактат «Рас [De la Court J., De la Court P.] Politike Discoursen, handelende in Ses onderscheide Boeken van Steeden, Landen, Oorlogen, Kerken, Regeeringen en Zeeden.
Amsterdam: Ciprianus van der Gracht, 1662.
22
Именно в этом и состоит причина, почему лучше говорить о братьях Де ла
Кур как о соавторах: определить, кому из братьев принадлежит авторство ранних сочинений Де ла Куров предоставляется крайне сложным.
23
[De la Court P.] Aanwysing der heilsame politike Gronden en Maximen van de Republike van Holland en West-Vriesland. Leiden; Rotterdam: Hakkens, 1669. Blz. 82.
24
Strien-Chardonneau M. van. Leiden, metropool der muzen en tuin van Holland //
De zeventiende eeuw. 2006. № 22. Blz. 172–173.
25
Brieven aan Johan de Witt. Amsterdam, 1922. Deel II. Blz. 109–112.
26
Brieven uit de correspondentie van Pieter de la Court en zijn verwanten (1661–
1666) / Uitg. door J.H. Kernkamp // Bijdragen en Mededelingen van het Historisch
Genootschap. 1956. Deel 70. Blz. 102–103.
27
Weststeijn A. Op. cit. Blz. 37–38.
21

126

П.Ю. Князев

суждения о государстве, или О политическом равновесии»28 выдержал пять изданий между 1660 и 1662 гг., «Интерес Голландии
или основы голландского благосостояния» был за этот же период
переиздан девять раз. Историческое сочинение «История правления
графов Голландских» после 1662 г. увидело свет в четырех изданиях, а «Политические рассуждения, изложенные в шести книгах» в
1662–1663 гг. выдержали три издания29. Трактат «О благотворных
основах и принципах политического устройства Республики Голландии и Западной Фрисландии» был в эпоху «истинной свободы»
издан как минимум дважды, в 1669 и 1671 гг.30 Эти цифры говорят
об успехе сочинений братьев и потребности в переизданиях, которые осуществляли не только «официальные» типографии: имели
место и пиратские копии изданий31, приносившие их создателям
неплохой доход.
Подписываться своим настоящим именем Питер де ла Кур считал опасным, почему сочинения братьев выходили анонимно. Тем
не менее, иногда от полного своего имени он оставлял только инициалы – «Д.К.» («D.C.», т.е. «Де ла Кур»; похожим образом позднее
издавались и работы Спинозы, где автор значился как «B.d.S.»32).
П. де ла Кур подписывался также как «V.D.H.», что можно было бы
прочитать как «Van den Hove», буквальный нидерландский перевод фамилии авторов; это имя указано на титульном листе трактата
«Интерес Голландии или основы голландского благосостояния»33.
Выпуск анонимных или зашифрованных под псевдонимом изданий
был вполне обычной стратегией в Нидерландах того времени34. После того как в 1672 г. Вильгельм III Оранский получил титул статхаудера и «первый бесстатхаудерный период» завершился, Питер де
ла Кур некоторое время жил за границей и воздерживался от публикации антиоранжистских сочинений. Тем не менее, незадолго до
смерти публициста (наступившей в 1685 г.) была опубликована его
[De la Court J., De la Court P.] Consideratien van Staat, ofte Politike Weeg-schaal.
Amsterdam: Jacob Vinckel, 1662.
29
Blom H.W. Op.cit. P. 157–160
30
Ibid.
31
Weststeijn A. Op.cit. Blz. 40–43.
32
Spinoza: een leven volgens de rede. Rotterdam, 2000. Blz. 421.
33
[De la Court P.] Interest van Holland, ofte gronden van Hollands-welvaren. Amsterdam: Cyprianus vander Gracht, 1662.
34
Visser P. Godtslasterlijck ende pernicious: De rol van boekdrukkers en boekverkopers in de verspreiding van dissidente religieuze en filosofische denkbeelden in Nederland in de tweede helft van de zeventiende eeuw. Amsterdam, 1996. Blz. 12–13.
28

От практики к теории: проблема веротерпимости…

127

«Книга басен»35, в которой при помощи «эзопова языка» обосновывались республиканские идеи.
Братья де ла Кур были далеко не первыми мыслителями, защищавшими идею веротерпимости в Республике Соединенных провинций. Одним из самых известных сторонников религиозной терпимости в революционных Нидерландах был известный литератор
и мыслитель, последователь Эразма36 Дирк Корнхерт (1522–1590).
Публицист стал свидетелем гонений за веру как со стороны католиков, так и со стороны протестантов, что только укрепило его в
стремлении добиться мирного сосуществования различных конфессий. Устами одного из своих героев, гонимого за веру, Корнхерт
выражает идею, что «вера – это Божий дар» (een gave Godes) и что
никто, ни сам герой, ни его преследователи, не способен принудить
Его этот дар ниспослать насильно (dat ick noch niemandt Gode die
salighe gave moghen ontweldighen)37.
Другим важным защитником «свободы веры» был Симон Эпископиус, сторонник арминианства. Он выражал похожие идеи: по
его мнению, положенная в основу государственной политики терпимость к различным конфессиям была критерием «истинной свободы» (rechte vryheyt)38. Эпископиус также отмечал, что «свобода
веры» должна быть не избирательной, но «всеобщей» (gemeen)39,
распространяясь на различные конфессиональные и социальные
группы.
Поддерживая неприятие «насилия», Де ла Куры разделяли взгляды Корнхерта и Эпископиуса. Братья сближают и даже отождествляют понятия «свободы» (Vryheid) и «терпимости» (Tolerantie)40.
Настоящее христианство, как утверждал Питер де ла Кур, выступает против принуждения других людей41. В трактате «О благотворных основах и принципах» Де ла Кур писал, что преследование ина [De la Court P.] Sinryke Fabulen, verklaart en toegepast tot alderley zeede-lessen,
dienstig om waargenoomen te werden in het menschelijke en burgerlijke leeven.
Amsterdam: Hieronymus Sweerts, 1685.
36
D.V. Coornhert (1522–1590): polemist en vredezoeker: bijdragen tot plaatsbepaling en herwaardering. Amsterdam, 2010. Blz. 185.
37
Coornhert D.V. Het kruyt-hofken. Amsterdam: J.A. Colom, 1630. [Электронный
ресурс]. URL: http://www.dbnl.org/tekst/coor001kruy02_01/. Дата обращения:
01.08.2017. Fol. lxxviiv.
38
[Episcopius S.] Vrye godes-dienst, of t’samen-spreeckinghe tusschen Remonstrant
en Contra-Remonstrant. 1627. S. l. Blz. 44.
39
Ibid. Blz. 44–45.
40
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 82.
41
[De la Court P.] Sinryke Fabulen. Blz. 329.
35

128

П.Ю. Князев

комыслящих является признаком не истинной, но ложной религии
(valsche Religie)42, в то время как истинная вера в этом не нуждалась.
Более того, терпимость и свобода религии только подчеркивала «ясность и истинность» реформатства.
Одной из разделяемых Де ла Курами идей был осторожный антиклерикализм: в числе пороков Церкви они, подобно Макиавелли43 и Гоббсу44, усматривают упадок нравов, который связывают со
стремлением духовенства к власти и господству45. Тем не менее,
осуждая отдельных деятелей Реформатской церкви, к которой они
принадлежали, Де Ла Куры считали, что власти должны были содействовать распространению реформатства среди жителей страны,
не принадлежащих к Церкви, однако не действовать методами принуждения (dwang)46.
Публицисты считали, что несправедливо преследуются по религиозным причинам те, кто желает «почитать Бога таким образом,
как они считают нужным»47. Братья Де ла Кур отмечают наличие
разных уровней проявления религиозной нетерпимости: как просто
отлучение от Церкви (excommunicatie)48, так и более суровые формы
преследования, связанные с лишением «неверных» свободы, собственности и даже жизни49. Такая практика представлялась Де ла
Курам опасной. По мнению публицистов, власть Церкви следовало,
наоборот, ограничить властью государства: именно в ведении политических властей должна была находиться «potestas coercendi»50,
дисциплинарная власть и возможность наказывать, так как лишь
светские власти братья Де ла Кур признавали носителями суверенитета.
Необходимо отметить, что Де ла Куры связывали политику религиозной терпимости с экономическим развитием и ростом торговли.
По мнению братьев Де ла Кур, было важно предоставить желающим
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 66–68.
См.: Макиавелли Н. Рассуждения о первой декаде Тита Ливия / пер. Р. Хлодовского // Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982. С. 409–410.
44
См.: Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. М., 1991. Т. II / пер. А. Гутермана и Н. Федорова. C. 93.
45
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 60–64, 65.
46
Sinryke Fabulen. Blz. 367. Со схожих позиций «принуждение» критиковал и
Дж. Локк, см.: Локк Дж. Опыт о веротерпимости. 1667 г. // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. М., 1988. Т. III / пер. Ю.М. Давидсона, Е.С. Лагутина, Ю.В. Семенова, Н.А. Федорова и др. C. 72.
47
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 59.
48
Ibid. Blz. 63.
49
Ibid.
50
Ibid. Blz. 60–61.
42
43

От практики к теории: проблема веротерпимости…

129

переселиться в Голландию иностранцам (Vreemdelingen) право проживать в этой провинции51. Де ла Куры считали целесообразным даровать всем жителям Голландии бόльшую религиозные терпимость,
чем существовала в тот момент в соседних странах, чтобы привлечь
переселенцев из этих государств52. Это могло содействовать развитию экономики, ведь речь у Де ла Куров в этом контексте шла
скорее о владельцах мануфактур, рыбаках, торговцах53. Привлекая
квалифицированных специалистов, Голландия скорее выигрывала,
чем проигрывала, соревнование с другими странами и провинциями54. Преследование инаковерующих, наоборот, могло повлечь за
собой экономические трудности. По мнению братьев Де ла Кур, так
случилось с немецкими торговыми городами Любеком, Кёльном и
Ахеном (Lubek, Colen en Aken), где со времен Реформации религиозные конфликты и принуждение привели к эмиграции многих полезных этим городам людей55.
Позиция Де ла Куров была отражением реальной практики – проводившейся в Республике Соединенных провинций прагматичной по
своему характеру политики религиозной терпимости56. Причиной такой политики было скорее стечение обстоятельств, чем реализация
северонидерландскими властями идей сторонников веротерпимости.
Высокоурбанизированная структура общества и потоки прибывавших в страну мигрантов определили специфику религиозного сосуществования. Северонидерландские власти не стремились повсеместно насадить кальвинизм силой. Это обусловило то, что в ст. XIII
Утрехтской унии говорится, что «каждый человек имеет право исповедовать свою религию и никто не будет подвергнут преследованию
из-за своих верований»57. Реформатская церковь, однако, получила
статус привилегированной, но не государственной церкви58.
Степень «толерантности» в Республике Соединенных провинций варьировалась в зависимости от времени и места, а также конIbid. Blz. 382.
Ibid. Blz. 59.
53
Ibid.
54
Ibid. Blz. 82–83.
55
Ibid. Blz. 65.
56
Frijhoff W. The Threshold of Toleration: Interconfessional Conviviality in Holland
during the Early Modern Period // Embodied belief: ten essays on religious culture
in Dutch history. Hilversum, 2002. P. 39–65.
57
De Unie van Utrecht. [Электронный ресурс] URL: http://www.republikanisme.
nl/nederland/charters-van-de-vrijheid/unie.html. Дата обращения: 01.08.2017.
58
Die Reformation in Deutschland und Europa: Interpretationen und Debatten / Hrsg.
H.R. Guggisberg und G.G. Krödel. Guetersloh, 1993. S. 487–510.
51
52

130

П.Ю. Князев

кретной конфессиональной группы. Например, католицизм ассоциировался с враждебной Испанией, что подстегивало рост антикатолических воззрений и пропаганды. Политика в отношении католиков
являлась на практике ограниченной толерантностью: их не только
не преследовали, но и разрешали проводить богослужения на дому.
Разумеется, что «домовые церкви»59 рано или поздно превращались
в места собраний большего числа людей, чем составляла одна семья,
однако власти чаще не противились подобной практике. Большей
степенью толерантности пользовались лютеране, однако у политики терпимости в отношении последних были свои границы. Весьма
значима и политика веротерпимости в Соединенных провинциях
по отношению к иудеям, которые смогли в определенный момент
времени получить возможность для строительства синагог60. Принцип веротерпимости применялся не ко всем религиозным группам.
К примеру, в 1653 г. Штаты Голландии приняли особое законодательство против всех форм социнианства61.
Говоря об обосновании религиозной терпимости в сочинениях
братьев, стоит отметить, что источником процветания государства Йохан и Питер де ла Кур считали развитие торговли и рост населения.
Торговая деятельность могла развиваться лишь в обществе, способном
обеспечить гармонию между частными и общественными интересами62. Оптимальной формой правления братья Де ла Кур считали республиканскую. Причиной, по которой публицисты отвергали монархию, было представление о том, что «единоличный правитель» может
быть подвержен страстям; такой правитель не всегда способен соотнести свои интересы с интересами общества в целом, что нарушало
гармонию между общественными и частными потребностями. Более
того, единоличное правление, по мнению братьев Де ла Кур, не благоприятствовало экономическому развитию, так как монархи нередко
собирали высокие налоги и часто вели войны63. Республика, с точки
зрения братьев Де ла Кур, должна была управляться коллегиально64, не
«собранием немногих», но «собранием способных людей»65.
Vuyk S. Inleiding // De Arminiaanse vredeskerk: redevoeringen van Jacobus Arminius (1606) en Simon Episcopius (1618) over de onderlinge verdraagzaamheid
van christenen. Hilversum, 2015. Blz. 14.
60
Religion and trade: cross-cultural exchanges in world history, 1000–1900 / Ed. by
F. Trivellato; L. Halevi and C. Antunes. Oxford, 2014. P. 152.
61
Israel J.I. The Dutch Republic. P. 911–912.
62
Sinryke Fabulen. Blz. 185.
63
Politike Discoursen. Blz. 134–135.
64
Ibid. Blz. 388.
65
Consideratien van Staat, ofte Politike Weeg-schaal. Blz. 348.
59

От практики к теории: проблема веротерпимости…

131

Де ла Куры противопоставляли республики с их «толерантным»
устройством и монархии (равно как и любые другие государства
с «единоличным правлением»), где правители чаще пытаются добиться от подданных соблюдения религиозного единообразия66.
Таким образом, Де ла Куры связали идею республики и идею веротерпимости, присущей, по мнению публицистов, государствам с
вышеупомянутой формой правления.
Де ла Куры призывали поддерживать в Республике «свободу для
представителей всех религий, отличных от реформатства» (vryheid
van allerley Religien vande Gerformeerde verscheelende)67 (или просто
«свободу для всех религий» (vryheid van alle Religien68). Стоит особо отметить, что исключение не делалось по отношению к католикам. В Республике бытовали антикатолические настроения, однако
братья Де ла Кур их не разделяли. По мнению Питера де ла Кура,
преследование католиков привело бы не только к исходу множества
мигрантов из страны, но и большого числа коренных жителей, как
аристократов и богатых людей, так и крестьян69. Более того, часть
коренного населения могла бы в таком случае выступить против правительства, и имела место угроза того, что свои же граждане предадут Голландию в руки врагов нашей страны (vianden onses Lands)70.
Отношение братьев Де ла Кур к католикам можно сравнить с
тем, как смотрели на проблему сторонники веротерпимости в другой «протестантской» стране – в Англии. Если мы обратимся к
современнму эпохе «истинной свободы» произведению, «Опыту
о веротерпимости» Джона Локка, мы увидим, что его подход был
несколько иным. Локк писал, что «паписты не должны пользоваться благом терпимости, потому что там, где они владеют властью,
они считают своей обязанностью отрицать ее за другими»71. Другой
современник братьев Де ла Кур, Дж. Гаррингтон, в своей «Республике Океания» также отмечал, что свобода вероисповедания, как и
свобода отправления религиозных обрядов, должна была быть предоставлена «всем, кроме папистов, иудеев и идолопоклонников»72.
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 425.
Ibid. Blz. 60.
68
Interest van Holland. Blz. 35.
69
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 65–66.
70
Ibid. Blz. 66.
71
Локк Дж. Опыт о веротерпимости. 1667 г. // Локк Дж. Сочинения: В 3 т. М.,
1988. Т. 3. С. 81.
72
Harrington J. The Oceana and other works of James Harrington. L., 1771. P. 81–82.
66
67

132

П.Ю. Князев

Антикатолические настроения в Англии того времени отмечают такие исследователи, как Т.Л. Лабутина и М.С. Стецкевич73, и
наличие этих настроений было общим для Англии и Соединенных
провинций. Однако Нидерланды располагали более многочисленным католическим населением. Скорее всего, взгляды братьев Де ла
Кур отражали нидерландскую и голландскую специфику, где сосуществование протестантов и католиков было необходимым (на территории Республики проживало большое число приверженцев католицизма, и даже в протестантском Лейдене, родном городе братьев,
число католиков составляло примерно 15%74).
Де ла Куры не считали полное религиозное единообразие необходимым государству. Однако в Нидерландах раннего Нового времени единообразие воспринималось некоторыми мыслителями как
элемент стабильности. Данная модель связана со взглядами Юста
Липсия75, который признавал право каждого человека на свои личные убеждения, однако религиозные практики внутри государства
должны были, с его точки зрения, быть унифицированы. Считая,
что «в едином государстве» (regnum) должна была наличествовать «одна религия» (una religio)76, в своем знаменитом трактате
«Политика» Липсий отмечал, что в государстве должно было быть
утверждено религиозное единообразие. Однако последнее необходимо было достичь, убеждая «заблудших» людей в истинности
«единой религии»77. Те же из еретиков, кто агрессивно восставал
против истинной веры, были отнесены Липсием к числу «мятежных» (turbones), и к ним необходимо было применить репрессивные
Лабутина Т.Л. Культура и власть в эпоху Просвещения. М., 2005. С. 259;
Она же. Антикатолицизм в Англии в правление последних Стюартов (1660–
1714 гг.) // Религия и политика в Европе XVI–XX вв. Смоленск, 1998. С. 33–
34; Стецкевич М.С. Антикатолицизм и британское национальное самосознание: проблемы историографии // Труды кафедры истории Нового и новейшего
времени СПбГУ. 2011. № 7. С. 156–164. О положении и общественной мысли английских католиков в XVI–XVII вв. см.: Серегина А.Ю. Политическая
мысль английских католиков второй половины XVI – начала XVII в. СПб.,
2006; Она же. Английское католическое сообщество XVI–XVII вв.: Виконты
Монтегю. М.; СПб., 2017.
74
Leiden: geschiedenis van een Hollandse stad, 1574–1795 / In 4 dl. Leiden, 2003.
D. II / Red. S. Groenveld en R. Maanen. Blz. 137–147.
75
О нем подробнее см.: Новикова О.Э. Политика и этика в эпоху религиозных
войн: Юст Липсий (1547—1606). М., 2005.
76
Lipsius J. Iusti Lipsi Politicorum sive Civilis Doctrina. Antverpiæ: Plantinus,
1599. P. 79.
77
Ibid. P. 80–81.
73

От практики к теории: проблема веротерпимости…

133

меры78. Считая, что религиозное единство способствовало внутренней стабильности государства, Липсий, в отличие от Корнхерта79,
был противником идеи всеобщей веротерпимости.
Проблема взаимоотношения свободы вероисповедания и сохранения статуса «национальных церквей» могла решаться по-разному в
различных условиях80, в случае Соединенных провинций Реформатская церковь находилась в привилегированном положении. В произведениях Де ла Куров можно наблюдать нежелание признать за всеми
религиозными общинами равный статус, что являлось отражением
сложившегося в Республике межконфессионального баланса.
С точки зрения Де ла Куров, ворота «голландского сада» были
открыты далеко не всем категориям мигрантов. Говоря о преследуемых за веру группах населения, которым следует предоставить убежище, Питер де ла Кур употреблял термин «цивилизованные люди»
(geciviliseerde menschen)81, то есть речь идет о предоставлении религиозных прав населению, способному сосуществовать с современным братьям Де ла Кур обществом.
«Диссентеры»82, как братья Де ла Кур называли не принадлежавших к реформатству верующих, не должны были проповедовать
идеи, представлявшие угрозу для стабильности республики. Более
того, по мнению публицистов, «благонадежные» диссентеры (goede
dissentierende) должны были бы быть верными правительству, следовать законам государства, а за то, что они пользовались свободой,
даже оказывать знаки благодарности (dankbaarheid) приютившему
их правительству83. По мнению Де ла Куров, такие граждане (как и
их религиозные воззрения) не должны быть заподозрены в склонности к мятежу84. Таким образом, веротерпимость не распространялась на тех иноверцев, кто не почитал законы и порядки Голландии,
а также своими учениями мог сеять в провинции смуту и нестабильность.
Ibid. P. 80.
О полемике Липсия с Корнхертом, см.: De Nave F. De polemiek tussen Justus
Lipsius en Dirck Volckertsz. Coornhert (1590): hoofdoorzaak van Lipsius’ vertrek
uit Leiden (1591) // De Gulden Passer. 1970. № 48. Blz. 1–37.
80
Zurbuchen S. Republicanism and Toleration // Republicanism: A Shared European
Heritage / Ed. by M. Van Gelderen and Q. Skinner: In 2 Vols. Cambridge, 2002.
Vol. II. P. 71.
81
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 59.
82
От лат. Dissentio – быть несогласным; ср. англ. Dissent – разногласие, расхождение во взглядах.
83
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 398.
84
Ibid.
78
79

134

П.Ю. Князев

Веротерпимость с точки зрения братьев Де ла Кур не означала
равенства всех церковных общин. Наоборот, «общественная церковь» должна была на протяжении всего времени сохранять свой
особый, привилегированный статус, который отличал ее от других
церковных организаций85. Публицисты описывают эту религию как
«общественную реформатскую религию» (publijke Gereformeerde
Religie)86. Идея веротерпимости у Де ла Куров не была связана с
политическим участием. Последнее Де ла Куры увязывали с принадлежностью к реформатской религии и «общественной церкви»,
в то время как представители других общин должны были посвятить свою деятельность другим, отличным от политики сферам (например, торговле).
Заметим, что братья Де ла Кур утверждали, что правительство
должно было обеспечить различным религиозным группам свободу
исповедовать свою веру, но лишь до тех пор, «пока это не представляет опасность для истинной Религии»87. Таким образом, вряд ли
можно считать публицистов сторонниками неограниченной веротерпимости: религиозная терпимость считалась ими полезной лишь
до тех пор, пока она не задевала интересы «общественной церкви»,
ведущей и важнейшей религиозной общины в стране.
Подводя итог, отметим, что Де ла Куры отстаивали идеал «осторожной» толерантности, распространявшейся не только на не принадлежащих к реформатской общине протестантов, но и на другие
конфессии, в том числе и на католиков. Терпимость, однако, не означала прямого вовлечения этих групп в управление государством и
равенства всех конфессий в стране.
Публицисты осуждали нетерпимость и принуждение с этической точки зрения, считая насильственное введение единообразия
следствием упадка Церкви, властолюбия духовенства или монарха.
Однако не менее важной причиной, по которой публицисты одобряли веротерпимость, являлось благоприятствование таковой торгово-экономическому развитию. Еще одним поводом введения и сохранения веротерпимости было, по мнению братьев Де ла Кур, стремление избежать внутренних конфликтов, наносящих государству
ущерб. Сравнивая позиции П. и Й. де ла Куров со взглядами Д. Корнхерта и Ю. Липсия, можно поместить концепцию веротерпимости
братьев Де ла Кур между взглядами двух вышеупомянутых мыслителей. С Корнхертом П. и Й. де ла Куров роднит акцент на непри85
86
87

Politike Discoursen. Blz. 31–32.
Aanwysing der heilsame politike Gronden. Blz. 382.
Ibid.

От практики к теории: проблема веротерпимости…

135

ятии «насилия» (dwang) и одобрение религиозной терпимости как
явления. Однако взгляды Юста Липсия, сторонника конфессионального единообразия, тоже в определенной мере близки Де ла Курам:
они одобряли политику терпимости лишь в отношении тех «диссентеров», которые не призывали к мятежу и не стремились нарушить
стабильность и «равновесие» в государстве. Веротерпимость была,
наряду с республиканским устройством, осторожной внешней политикой и поощрением торговли частью «торгово-республиканской» идеологии периода «истинной свободы».
БИБЛИОГРАФИЯ
Гоббс Т. Сочинения: В 2 т. М., 1991.Т. II / пер. А. Гутермана и
Н.А. Федорова.
Локк Дж. Опыт о веротерпимости. 1667 г. // Локк Дж. Сочинения:
В 3 т. / пер. Ю.М. Давидсона, Е.С. Лагутина, Ю.В. Семенова, Н.А. Федорова и др. М., 1988. Т. 3. C. 66–89.
Макиавелли Н. Избранные сочинения / пер. А. Дживелегова, Р. Хлодовского, Н. Томашевского и др. М., 1982.
Чистозвонов А.Н. Социальная природа нидерландского бюргерства
при феодализме и в период перехода от феодализма к капитализму // Социальная природа средневекового бюргерства XIII–XVII вв. / под ред.
А.Н. Чистозвонова. М., 1979. C. 15–50.
Шатохина-Мордвинцева Г.А. Соединенные провинции Нидерландов в 1650–1672 гг. и политика Йохана де Витта // Средние века. 2010.
Вып. 71 (1–2). С. 281–312.
Blom H.W. Spinoza en De la Court: Politieke wetenschap in de zeventiende eeuw // Mededelingen vanwege het Spinozahuis. Leiden, 1981. № 42.
Blom H.W. Causality and morality in politics: the rise of ‘naturalism’ in
Dutch seventeenth-century political thought. Rotterdam, 1995.
Brieven aan Johan de Witt: In 2 dl. Amsterdam, 1922. Dl. II.
Bronnen tot de geschiedenis van de Leidsche textielnijverheid / Verz.
door N.W. Posthumus: In 6 dl. Gravenhage, 1914. Dl. IV.
Bunge W. van. From Stevin to Spinoza: An Essay on Philosophy in the
Seventeenth Century Dutch Republic. Leiden, 2001.
Calvinism and religious toleration in the Dutch Golden Age / Ed. by
R. Po-Chia Hsia and H. van Nierop. Cambridge, 2002.
Coornhert D.V. Het kruyt-hofken. Amsterdam: J.A.Colom, 1630. [Электронный ресурс]. URL: http://www.dbnl.org/tekst/coor001kruy02_01/.
Дата обращения: 01.08.2017.
D.V. Coornhert (1522–1590): polemist en vredezoeker: bijdragen tot
plaatsbepaling en herwaardering. Amsterdam, 2010.
[De la Court J., De la Court P.] Consideratien van Staat, ofte Politike
Weeg-schaal. Amsterdam: Cyprianus van der Gracht, 1662.

136

П.Ю. Князев

[De la Court J., De la Court P.] Politike Discoursen, handelende in Ses
onderscheide Boeken van Steeden, Landen, Oorlogen, Kerken, Regeeringen
en Zeeden. Amsterdam: Ciprianus van der Gracht, 1662.
[De la Court P.] Interest van Holland, ofte gronden van Hollands-welvaren. Amsterdam: Cyprianus van der Gracht, 1662.
[De la Court P.] Aanwysing der heilsame politike Gronden en Maximen
van de Republike van Holland en West-Vriesland. Leiden; Rotterdam: Hakkens, 1669.
[De la Court P.] Sinryke Fabulen, verklaart en toegepast tot alderley
zeede-lessen, dienstig om waargenoomen te werden in het menschelijke en
burgerlijke leeven. Amsterdam: Hieronymus Sweerts, 1685.
De Unie van Utrecht. [Электронный ресурс] URL: http://www.republikanisme.nl/nederland/charters-van-de-vrijheid/unie.html. Дата обращения:
01.08.2017.
Die Reformation in Deutschland und Europa: Interpretationen und Debatten / Hrsg. H.R. Guggisberg und G.G. Krödel. Guetersloh, 1993.
[Episcopius S.] Vrye godes-dienst, of t’samen-spreeckinghe tusschen
Remonstrant en Contra-Remonstrant. 1627. S. l.
European contexts for English republicanism / Ed. by G. Mahlberg,
D. Wiemann. Burlington, 2013.
Frijhoff W. The Threshold of Toleration: Interconfessional Conviviality
in Holland during the Early Modern Period // Embodied belief: ten essays on
religious culture in Dutch history. Hilversum, 2002. P. 39–65.
Fruin R. Het aandeel van den raadpensionaris de Witt aan het Interest
van Holland van Pieter de la Court // De Gids. 1865. № 29. Blz. 459–465.
Geschiedenis van Holland. In 3 dl. Hilversum; Verloren, 2002. Dl. II /
Red. T. de Nijs en E. Beukers.
Haitsma Mulier E.O.G. The myth of Venice and dutch republican thought
in the Seventeenth century. Assen, 1980.
Israel J.I. Toleration in Seventeenth-Century Dutch and English
Thought // The Exchange of Ideas: Religion, Scholarship and Art in Anglo-Dutch Relations in the Seventeenth Century / Ed. by S. Groenveld and
M. Wintle. Zutphen, 1994. P. 13–30.
Israel J.I. The Dutch Republic: Its Rise, Greatness and Fall, 1477–1806.
Oxford, 1995.
Israel J.I. The Intellectual Debate about Toleration in the Dutch Republic // The Emergence of Tolerance in the Dutch Republic / Ed. by
C. Berkvens-Stevelinck, J.I. Israel and G.H.M. Posthumus Meyjes. Leiden,
1997. P. 3–36.
Kaplan B. Divided by Faith: Religious Conflict and the Practice of Toleration in Early Modern Europe. Cambridge (Mass.), 2007.
Kooi C. Calvinists and Catholics During Holland’s Golden Age: Heretics
and Idolaters. Cambridge, 2012.
Kossmann E.H. Politieke theorie en geschiedenis : verspreide opstellen
en voordrachten. 2e druk. Amsterdam, 1987.

От практики к теории: проблема веротерпимости…

137

Kossmann E.H. Het probleem van de vrijheid in de zeventiende-eeuwse
Nederlandse Republiek // Vergankelijkheid en continuïteit. Opstellen over
geschiedenis. Amsterdam, 1995.
Lindemann M. The merchant republics. Cambridge, 2014.
Lipsius J. Iusti Lipsi Politicorum sive Civilis Doctrina. Antverpiæ: Plantinus, 1599.
Pieter de La Court in zijn tijd: Aspecten van een veelzijdig publicist
(1618–1685) / Red. H.W. Blom, I.W. Wildenberg. Amsterdam, 1986.
Religion and trade: cross-cultural exchanges in world history, 1000–
1900 / Ed. by F. Trivellato; L. Halevi and C. Antunes. Oxford, 2014.
Schama S. The Embarrassment of riches: an interpretation of Dutch culture in the Golden age. N. Y., 1987.
Schilling H. Der libertär-radikale Republikanismus der holländischen
Regenten = Ein Beitrag zur Geschichte des politischen Radikalismus in der
frühen Neuzeit // Geschichte und Gesellschaft. Göttingen, 1984. Jg. 10, H. 4.
S. 498–533.
Strien-Chardonneau M. van. Leiden, metropool der muzen en tuin van
Holland // De zeventiende eeuw. 2006. № 22. Blz. 171–184.
Stukken betreffende Pieter de la Court, medegedeeld door Mr. J. Heemskerk Bzn. // De Gids. 1853. № 17. Blz. 510–520.
The republican alternative: the Netherlands and Switzerland compared /
Ed. by A. Holenstein, Th. Maissen, M. Prak. Amsterdam, 2008.
Tijn Th. van. Pieter de la Court van Leiden: zijn leven en zijn economische denkbeelden: Doctoraalscriptie. Amsterdam, 1952.
Tijn Th. van. Pieter de la Court, zijn leven en economische denkbeelde //
Tijdschrift voor Geschiedenis. 1956. № 69. P. 304–370.
Visser P. Godtslasterlijck ende pernicious: De rol van boekdrukkers en
boekverkopers in de verspreiding van dissidente religieuze en filosofische
denkbeelden in Nederland in de tweede helft van de zeventiende eeuw. Amsterdam, 1996.
Vuyk S. Inleiding // De Arminiaanse vredeskerk: redevoeringen van Jacobus Arminius (1606) en Simon Episcopius (1618) over de onderlinge verdraagzaamheid van christenen. Hilversum, 2015. Blz. 11–17.
Weststeijn A. De radicale republiek: Johan en Pieter de la Court, dwarse
denkers uit de Gouden Eeuw. 2e druk. Amsterdam, 2013.
Zurbuchen S. Republicanism and Toleration // Republicanism: A Shared
European Heritage / Ed. by M. Van Gelderen and Q. Skinner. In 2 Vols. Cambridge, 2002. Vol. II. P. 47–71.

УДК 94(470+438)“165/169”

Б.Н. Флоря

РУССКИЙ РЕЗИДЕНТ В ВАРШАВЕ В.М. ТЯПКИН
О МЕСТЕ РОССИИ В СИСТЕМЕ ЕВРОПЕЙСКИХ
ГОСУДАРСТВ
В статье рассматриваются предложения видного русского дипломата второй половины XVII в. о поисках сотрудничества России с австрийскими Габсбургами
и их союзниками. Предложения эти отражали реакцию В.М. Тяпкина на французскую политику в восточной части Европы, направленную на объединение
под французским протекторатом главных западных соседей России – Польши,
Швеции и Османской империи. В таком объединении В.М. Тяпкин видел опасность для России.
Ключевые слова: Россия, Франция, Габсбурги, Речь Посполитая, Швеция, Османская империя.

THE RUSSIAN RESIDENT IN WARSAW V.M. TYAPKIN
ABOUT THE PLACE OF RUSSIA IN THE SYSTEM
OF EUROPEAN STATES
This article analyses the ideas of a considerable Russian diplomat of the later 17th century – V.M. Tyapkin – about the Russia’s quest for collaboration with the Austrian
Habsburgs and their allies. These suggestions reflected his reaction to the French
policy in the Eastern Europe that was directed at the consolidation under the French
protectorate of main Western neighbours of Russia, i.e. Poland, Sweden, and the Ottoman Empire. V.M. Tyapkin considered this union dangerous for Russia.
Keywords: Russia, France, the Habsburgs, the Polish–Lithuanian Commonwealth
(Rzeczpospolita), Sweden, the Ottoman Empire.

На рубеже XVI–XVII вв. место России среди европейских государств было достаточно неопределенным. Борис Годунов стремился
поддерживать дружественные связи и с австрийскими Габсбургами,
и с Англией королевы Елизаветы. Проекты брака его дочери предполагали то близкое родство с Габсбургами, то установление таких
связей с датской королевской семьей.
События времени Смуты, связанные с попытками обращения населения России в католицизм, и происходившие в условиях тесного
сближения Польско-Литовского государства с габсбургским политическим блоком, привели к тому, что русские политики стали искать

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

139

контакты с протестантскими государствами – противниками Габсбургов1. Эта полоса в русской внешней политике закончилась событиями
Смоленской войны, когда Москва была вынуждена заключить мир, не
получив помощи от возможных союзников. Отмеченную выше ориентацию достаточно четко обозначают и заявления, и действия (например, предоставление субсидий воюющей с Габсбургами Швеции), но
мы не знаем, как вырабатывались соответствующие решения, на какие
представления они опирались и как они обосновывались.
После заключения в 1634 г. Поляновского мира наступила полоса определенного отчуждения Русского государства от европейских
дел, обозначился известный отказ от попыток вписать свою внешнюю политику в общеевропейскую политическую ситуацию. Это
отчуждение стало постепенно преодолеваться c началом русскопольской войны в 1654 г.
Об отношении русских политиков в 50–60-е годы XVII в. к различным европейским государствам позволяют судить многочисленные записки А.Л. Ордина-Нащокина, в то время одного из руководителей русской внешней политики. Знакомство с ними позволяет
очертить круг государств, которые политик рассматривал как дружественные по отношению к России. Это прежде всего Австрия, в
которой А.Л. Ордин-Нащокин видел важного союзника в борьбе с
османами2. К числу дружественных по отношению к России государств он относил также Бранденбург и Данию3. По отношению к
этим государствам, однако, такой выбор в записках никак не обосновывался. В Москве должны были иметь определенное представление о соперничестве, борьбе двух таких ведущих европейских
держав, как Австрия и Франция. Уже в начале 60-х годов XVII в.
австрийский посол Августин Майерберг говорил в Москве о враждебных по отношению к России планах французских политиков4.
Однако нет оснований рассматривать А.Л. Ордина-Нащокина как
принципиального противника Франции. Он приветствовал возможность французского посредничества на русско-польских мирных
переговорах5, а в 1668 г. во Францию было отправлено русское по Флоря Б.Н. Россия и чешское восстание против Габсбургов. М., 1986; Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского
государства. М., 1976.
2
Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа А.Л. Ордина-Нащокина и попытки ее осуществления. М., 2013. С. 197–200.
3
Там же. С. 90–92, 96–99.
4
Там же. С. 88–89.
5
Флоря Б.Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.). М.,
2010. С. 631–632.
1

140

Б.Н. Флоря

сольство с сообщением о заключении Андрусовского договора6.
В обширном письменном наследии этого русского дипломата и
политика нельзя обнаружить ни развернутых характеристик общеевропейской политической ситуации, ни тем более советов, как
использовать эту ситуацию для решения стоявших перед Россией
внешнеполитических задач.
В.М. Тяпкин, о котором далее пойдет речь в данной статье, военный, полковник, получивший чин стольника при посылке в Варшаву, был близким сотрудником А.Л. Ордина-Нащокина, выполнявшим ряд его важных поручений, но от своего патрона он мог
усвоить лишь его предпочтения по отношению к отдельным государствам, а все остальные компоненты своих взглядов должен был
вырабатывать самостоятельно.
Отсутствие внимания со стороны А.Л. Ордина-Нащокина к
общеевропейской международной ситуации, как представляется,
было связано с отсутствием в 50–60-е годы XVII в. масштабных военно-политических конфликтов на территории Западной Европы,
которые бы вели к образованию враждебных общеевропейских коалиций. В 1664 г., как известно, французские войска даже приняли
участие в войне императора Леопольда I с Османской империей.
К началу 70-х годов XVII в. положение резко изменилось. Нападение Людовика XIV на Голландию привело к выступлению против
него целой коалиции государств во главе с Австрией, в состав которой вошли Испания, Дания, Бранденбург и ряд других немецких
княжеств. В 1672 г. после нападения османов на Речь Посполитую
из Москвы в разные европейские государства были отправлены посольства с просьбами о помощи этому государству7. Возвращаясь,
посольства привезли целый ряд подробных сообщений о масштабном конфликте, охватившем западную часть Европы. Неизвестно,
был ли знаком В.М. Тяпкин с некоторыми из этих сообщений, когда
осенью 1673 г. он был назначен резидентом – постоянным русским
представителем в Польско-Литовском государстве. Во второй половине XVII в. это было первое такого рода назначение в практике
Посольского приказа. Наказ В.М. Тяпкину не содержал ни какой-либо характеристики сложившейся в Европе ситуации, ни каких-либо
связанных с этим указаний. Главной его обязанностью был сбор и
отсылка в Москву «ведомостей», которые могли бы заинтересовать
6
7

Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа… С. 209–211.
Максимов Н.Н. Идея антиосманского союза в практике русской дипломатии
в начале 70-х гг. XVII в. (1672–1673) // Славянский сборник. Саратов, 1990.
Вып. 4. С. 54–81.

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

141

правительство, «чтоб ни одна почта без ведомости от него, Василия, не приходила»8. В остальном ему предписывалось проявлять
осторожность: «в лишние речи не входить»9. Все эти особенности
инструкции дают основание полагать, что то, о чем далее пойдет
речь, есть основание рассматривать как плод инициативы первого
русского постоянного представителя в другой стране.
С соответствующей проблемой В.М. Тяпкин столкнулся очень
скоро, так как еще до его приезда в Варшаву в Речи Посполитой началось «бескоролевье», от исхода которого зависела позиция Польско-Литовского государства по отношению к европейскому конфликту. В марте 1674 г. В.М. Тяпкин прислал в Москву «полское писмо»,
в котором говорилось, что борьба идет между сторонниками двух
ориентаций – австрийской и французской. При этом отмечалось,
что «француз» (Людовик XIV) «крепкую имеет дружбу с турками и
з шведами» и хлопочет о мире между Речью Посполитой и Османской империей10. Отсылая «письмо», В.М. Тяпкин не сопроводил его
какими-либо комментариями. С приближением выборов с В.М. Тяпкиным вступили в контакты влиятельные сторонники проавстрийской ориентации в Речи Посполитой. Они предлагали поддержать
на выборах кандидатуру царевича, если он женится на вдовствующей польской королеве – сестре императора Леопольда I, что привело бы к заключению союза между Речью Посполитой, Россией и
Австрией11. Выборы, однако, выиграли не эти люди, а их противник, командующий польской армией Ян Собеский. Вскоре после его
избрания в мае 1674 г. один из литовских магнатов, воевода троцкий
М. Огинский, сообщил переводчику резидента, что Собеский, помогая Людовику XIV, намерен скорее заключить мир с Османской
империей, чтобы султан мог направить свое войско против императора, а сам намерен с частью османского войска и крымской ордой
пойти в поход на Россию12 (очевидно, для возвращения утраченных
в предшествующей войне территорий).
Это очень важное сообщение В.М. Тяпкин также отправил в
Москву без каких-либо комментариев. По-видимому, ему предстояло выяснить, насколько это сообщение соответствует действительности. В дальнейшем В.М. Тяпкин мог убедиться в правильности
Российский государственный архив древних актов (далее – РГАДА), Ф. 79
(Сношения России с Польшей). Кн. 160. Л. 36 об.
9
Там же. Л. 32.
10
Там же. Л. 105–105а.
11
Там же. Л. 228 об., 230, 231 об.
12
Там же. Л. 240 об.
8

142

Б.Н. Флоря

утверждений о тесных связях Яна Собеского с Францией. Летом
1674 г. он сообщал в Москву, что французский посол «живет в Варшаве в великой чести и любви пребывая»13. В начале сентября от
него пришло сообщение, что король и королева огорчены сообщением о потерях французского войска в войне с императором, поскольку король «во францужском короле великое себе вспоможение и
подпору покладает», в частности, в борьбе с оппозицией14. В одном
из последующих писем В.М. Тяпкин поместил описание праздника,
устроенного в Варшаве 30 августа «по совету с королевой» в знак
французских побед на войне «на взгоржение и посмех цесарскому
величеству», когда Людовик XIV был представлен в образе Геркулеса на коне, а его враги как связанные и скованные под копытами
его коня15. Неудивительно, что в июле 1674 г. В.М. Тяпкин, сообщая
главе Польского приказа А.С. Матвееву о ходе войны европейских
коалиций, отметил, что «зде сприятствуют лутче французу»16.
Нашел отражение в сообщениях В.М. Тяпкина и такой аспект
политики Собеского, как его сближение со Швецией. В присланном
им тексте «курантов» говорилось, что «короли французской и свейской зело радуются» избранию Собеского17. Затем он же сообщил
о приезде в Варшаву шведского посла18, устроившего там банкет,
на котором присутствовал французский посол19. В конце сентября
после выезда Яна Собеского на войну В.М. Тяпкин сообщал, что
«теперво при короле послы францужские и шведцкие, а иных никого не припускают быть близко»20.
Тем временем на Украине происходили важные события. С февраля 1674 г. русско-украинская армия вела военные действия на
Правобережной Украине, рассчитывая подчинить земли правобережного гетманства под османским протекторатом. Одновременно
шли переговоры о совместных действиях России и Речи Посполитой
против османов. Польские политики заверяли В.М. Тяпкина, что в
случае похода османов против русских войск польская армия ударит в тыл врагу. Однако, когда такой поход действительно начался,
Там же. Л. 323 об.–324. Тогда же ему стало известно о салюте в военном лагере Людовика XIV по случаю избрания Собеского (РГАДА. Ф. 79. Кн. 163.
Л. 39).
14
Там же. Л. 405 об.
15
Там же. Л. 412–412 об.
16
Там же. Л. 53.
17
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 242 об.
18
Там же. Л. 323 об.
19
Там же. Л. 349.
20
РГАДА. Ф. 79. Кн. 163. Л. 63.
13

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

143

польская армия не появилась на театре военных действий, и русская
армия, не получив поддержки, была вынуждена отойти за Днепр21.
Объяснение происшедшему В.М. Тяпкин искал в беседах с политиками и дипломатами. В начале сентября состоялась его беседа
с одним из главных противников Яна Собеского – виленским воеводой и гетманом М. Пацом. Тот выразил убеждение, что османы
пошли в поход против русской армии «по повелению и согласию
королевскому»22. Гетман, однако, ничего не говорил о том, как эти
действия Собеского были связаны с международной ситуацией.
Этой стороне дела уделил большое внимание бранденбургский резидент в Польше И. Ховербек, один из наиболее опытных бранденбургских дипломатов. В «тайной» беседе, состоявшейся 9 сентября,
И. Ховербек сообщил В.М. Тяпкину, что французский и польский
короли побудили шведского правителя Карла XI «войною ударить
на цесарскую и курфистровы земли» – владения союзника императора бранденбургского курфюрста Фридриха-Вильгельма. Позднее
в этой связи И. Ховербек говорил о французских субсидиях Швеции.
Чтобы царь не помешал действиям шведов, «король полскои нарочно турков и татар уговорил тайным способом» напасть на русскую
армию. Одновременно И. Ховербек говорил о намерении короля заключить мир с османами «особно самому без ведома его царского
величества». И. Ховербек настоятельно рекомендовал поддерживать «дружелюбивые ссылки» с императором и его союзниками23.
Сообщения И. Ховербека В.М. Тяпкин не сопроводил какими-либо
комментариями, но помещенные далее его собственные сообщения
показывают, что он не остался равнодушен к аргументам Ховербека.
Сообщив о том, что шведский посол, было приехавший в Гданьск,
возвращается в Варшаву, чтобы ехать к королю Яну, В.М. Тяпкин
заметил: «И тут все намерение знатно», т.е. ему стало ясно, что идет
сближение Речи Посполитой и Швеции. Далее он замечает, что в
зависимости от хода военных действий «намерение польского короля и французского промыслу будет чинитца»24. Он, таким образом,
также видел связь между французской и польской политикой.
В конце сентября резидент писал об этом уже более определенно. Он отмечал, что в лагере у короля находятся французский
См. подробнее об этом: Флоря Б.Н. Переговоры между Россией и Речью Посполитой о союзе против османов (1673–1676 гг.) // Древняя Русь: Вопросы
медиевистики. 2017. № 1. С. 63–64.
22
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 423 об.–424.
23
Там же. Л. 435 об.–437 об., 438 об.
24
Там же. Л. 437 об.–438.
21

144

Б.Н. Флоря

и шведский послы, а все его попытки выехать к королю – безрезультатны. «И то знатно, что им всем потребнейшеи французской
промысл»25. В другой части письма он сообщал, что «французским
помыслом весь двор королевской заповетрился, отнюдь никого при
нем на дворе нет иноземцов, только французы»26. В том же письме
уже от своего имени В.М. Тяпкин повторил оценки происшедшего,
данные И. Ховербеком27. Очевидно, по размышлении он пришел к
выводу об их правильности. В последующих письмах А.С. Матвееву он писал о действиях «факции французской» в Речи Посполитой,
оценивая их как враждебные по отношению к России. Так, в письме
от начала декабря 1674 г. он писал, что цель рассылаемых по стране
сообщений о событиях «Речь Посполитую от доброго желания к государству Московскому отвратить и через факцыю францужскую …
на злобу всю шляхту на московское войско привесть»28.
Хотя обязанности В.М. Тяпкина ограничивались передачей информации, в складывавшейся и, по мнению резидента, опасной для
России ситуации, он нашел нужным уже осенью 1674 г. предложить
Посольскому приказу свой план действий. Следовало бы заключить
с бранденбургским курфюрстом «на поляка и шведа союз вечной» и
уже «нынешнею зимою» договориться с императором и курфюрстом,
а также датским королем о взаимопомощи («в посилках помочь»)29.
Очевидно, что В.М. Тяпкин опасался сближения главных западных
соседей России и для противодействия их возможным акциям предлагал искать взаимодействия с государствами габсбургской коалиции (прежде всего с Империей и Бранденбургом). Дополнительным
мотивом были расчеты Тяпкина на то, что Россия сможет так добиться выхода к Балтийскому морю, – царь сможет иметь у себя на
море «войска в кораблех»30. В этом письме В.М. Тяпкина Франция
не упоминается, но для него, как представляется, было ясно, что за
сближением Польши и Швеции стоит дипломатия Людовика XIV.
В конце ноября 1674 г. он отправил в Москву текст письма французского посла к Яну Собескому с призывом начать войну с курфюр Там же. Л. 489–490. См. также в письме А.С. Матвееву: «И то, государь,
знатно, что им во всем потребнейшая французская факция». РГАДА. Ф. 79.
Кн. 163. Л. 63.
26
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 491.
27
Там же. Л. 490.
28
РГАДА. Ф. 79. Кн. 163. Л. 77.
29
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 494.
30
См. подробнее: Флоря Б.Н. Наследник А.Л. Ордина-Нащокина (русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин и балтийский вопрос) // Древняя Русь: Вопросы
медиевистики. 2016. № 1. С. 64–70.
25

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

145

стом (очевидно, в союзе со Швецией)31. В другом письме от начала
декабря он писал, что шведские войска «скоро имеют наступить на
бранденбургские державы, угождая замыслам французским»32.
В конце ноября в письме А.С. Матвееву, ссылаясь на советы
«доброхотных особ» из Речи Посполитой, В.М. Тяпкин изложил
свои соображения о действиях, которые следует предпринять на
южном направлении русской внешней политики. Следовало бы заключить с Речью Посполитой военно-политический союз против
османов, иначе Ян Собеский сможет заключить с султаном «союз
войсковой на государство Московское». Если он этого добьется,
отмечал В.М. Тяпкин, «тогда в украинских народах слаба верность
и надежда будет». После этого «швед охоч к союзу склонитца на
Московское государство с полскими народы»33. Рисовалась опасная
перспектива объединения против России ее соседей с юга и запада.
В этих письмах Франция не упоминается, но из других писем
В.М. Тяпкина видно, что, по его убеждению, политика Швеции определяется «французской завистью»34 (вероятно, к ведущей роли
Габсбургов в Германии), а сторонники французской ориентации в
Речи Посполитой враждебны России. Так о себе и своем персонале
В.М. Тяпкин писал, что «зело на них злобятся вертоглавы бесовские, францужскою завистию заповетрены»35.
В дальнейшем В.М. Тяпкин продолжал наблюдать развитие международной ситуации и вырабатывать план действий для Посольского приказа. В феврале 1675 г. в письме к А.С. Матвееву он кратко
повторял свои прежние советы. Польша, писал он, «ищет способу,
как бы с турским мир учинить и чрез францужские и швецкие факции на христианские государства ближние к себе войну подъяти».
Поэтому следует искать союза с императором и немецкими князьями36. Через месяц, в марте, когда Швеция, как союзник Франции,
вступила в войну с Бранденбургом, а император и его союзники
решили искать помощь в Москве, он обратился к А.С. Матвееву с
горячим призывом заключить союз против шведов с государствами габсбургской коалиции. В его письме «факцыя францужская и
шведцкая з двором полским» выступает как сила, враждебная России. Французский король «через резидентов и агентов» добивается
РГАДА. Ф. 79. Кн. 163. Л. 161 об.
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 639.
33
РГАДА. Ф. 79. Кн. 163. Л. 156–156 об.
34
РГАДА. Ф. 79. Кн. 160. Л. 596–597.
35
Там же. Л. 595.
36
РГАДА. Ф. 79. Кн. 173. Л. 8–8 об.
31
32

146

Б.Н. Флоря

заключения мира между Речью Посполитой и Османской империей,
чтобы затем они могли «сею весною, соединяясь, итить на государство Московское». В ответ на это он предлагает заключить союз с
государствами габсбургской коалиции. «Тогда зело опасно подобает
быти, чтоб порознь всякому государству каких трудностей не задали». Если будет заключен такой союз, и Россия, чтобы помочь союзникам, выступит против Швеции, «тогда факцыя францужская и
свейская з двором полским … до конца разрушитца и посрамлена
будет», и эта «факцыя» «под ногами у коней московских разторгнена будет».
В отличие от предшествующих текстов, в этом письме Франция Людовика XIV выступает как главный противник России,
направляющий враждебные действия ее соседей. По-видимому,
в связи с этим В.М. Тяпкин в своем письме обращал внимание
читателя на серьезный ущерб, который понесла Франция в ходе
европейской войны. Во время военных действий погибла значительная часть французского дворянства. Большой ущерб наносят
стране «купецкие войны» голландцев. Население страдает «от
великих поборов»37. Эти доводы говорили о том, что победа над
таким противником возможна.
Более полно свой план действий В.М. Тяпкин изложил в письме
к Матвееву от 1 мая 1675 г. Он сообщал, что послы, отправленные
Яном Собеским к крымскому хану, обещают скорое заключение
мира, который устраивается «чрез францужскую и свейскую факцыю». Для достижения цели «и хану, и везирю от француза даны
деньги», чтобы после заключения мира хан «наступил воевать в украинные городы царского величества». Заключение мира влечет за
собой и другую опасность. Шведы, «взявши крепкую лигу с поляки,
пойдут войною ко Пскову».
Чтобы помешать осуществлению этих планов, следует направить часть русского войска «на посилок» армии Речи Посполитой,
которая ведет войну с османами. Тогда на сейме король не мог бы
ссылаться на отсутствие русской помощи и мир с османами бы «розорвался».
Все отмеченные выше враждебные действия французских дипломатов предпринимаются, чтобы царь не мог оказать помощи противникам шведов. Именно поэтому следовало бы направить другую
часть русских войск в Ливонию38. В.М. Тяпкин подчеркивает, что
речь идет о союзе с большой, обширной коалицией: «немцы все
37
38

РГАДА. Ф. 79. Кн. 173. Л. 110 об.–113 об.
Там же. Л. 189–194.

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

147

реши (т.е. все немецкие княжества) и датцкой выходят с войски в
поле против француза и шведа»39.
К этой тематике В.М. Тяпкин вернулся в конце 1675 г. Он сообщал о намерениях Яна Собеского, «учинивши союз с турки и взяв
себе в помочь француза и шведа, … войну обратить на цесареву
землю». Хотя эти планы польского короля не были направлены непосредственно против России, резидент советовал «немецким решам защиту и посилки чинить»40. Очевидно, он полагал, что после
поражения государств габсбургской коалиции придет черед России. Поводом для посылки другого письма от 26 ноября послужила
встреча с австрийским резидентом в Польше И. Зеровским. От него
В.М. Тяпкин узнал о приезде к Яну Собескому шведского посла для
заключения договора о союзе между Францией, Речью Посполитой
и Швецией, а в перспективе – заключение союза этих государств с
османами. Далее, уже не ссылаясь на австрийского дипломата, он
сообщал о первых шагах Яна Собеского по осуществлению планов,
направленных против австрийских Габсбургов. Как он сообщал,
союзники «французов своею казною тайно ис Полши посылают в
шпегах (т.е. как шпионов) в Венгерскую землю… чтоб они в бунтах
своих против государе своего и турецкие войска на посилок себе
затягали»41.
В декабре 1675 г. В.М. Тяпкин снова с беспокойством писал о
приезде к Яну Собескому шведского посла, который прибыл «для
искания союзу с полским и францужским государствы», а также «о
союзе с королевством полским на государство Московское»42. На
собравшемся в начале 1676 г. коронационном сейме сторонники Собеского говорили, что нападение русских войск на Швецию будет
равняться нападению на Речь Посполитую, «хотя и на шведа Москва
ударит, то ж якобы и на нас»43.
В апреле 1676 г. В.М. Тяпкин снова обратился к А.С. Матвееву
с большим письмом, настаивая на принятии своего плана действий.
Он выражал готовность ехать в Москву, чтобы лично изложить
свой план царю Федору Алексеевичу. В противном случае Русскому государству грозят серьезные опасности. Сейчас, заключив мир
с османами, Собеский намерен «обратить войска на Цесарскую и
Прускую землю заедино с францужскими», но когда император и
Там же. Л. 195 об.
Там же. Л. 443.
41
Там же. Л. 448 об.–450, 454 об.–455.
42
РГАДА. Ф. 79. Кн. 178. Л. 6, 21–21 об., 40 об.–41.
43
Там же. Л. 102 об.
39
40

148

Б.Н. Флоря

курфюрст потерпят поражение, он намерен «обратить войска за помочью и посилками францужскими и шведцкими на Московское государство». В этом письме появилось и дополнительное объяснение
враждебных действий против России. Не хотят допустить похода
русской армии против османов и перехода православных народов
Балкан под русскую власть44.
В июне 1676 г. он сообщал, что в войне на Балтике «везде счастье и победа служит немецким государем, которые крепко желают
милости соседцкие и помощи… от войск великого государя»45.
В письме от июля 1676 г. В.М. Тяпкин писал о стараниях «французской факции» заключить мир с Османской империей, чтобы
«поднять турецкие силы на цесаря римского», о приезде в Польшу
французских офицеров вербовать «за францужские деньги» войска для помощи венграм, выступающим против императора. Частью
этих планов должен был стать поход крымской орды на Россию. Эти
сообщения сопровождаются в письме общей оценкой французской
политики: «французы безпрестанно в том упражняютца мысломи и
хитрыми штуками своими, чтоб над всеми государствы первенство
одержать»46.
В сентябре 1676 г., когда обозначилась перспектива скорого заключения польско-османского мира, В.М. Тяпкин указывал на возникающие опасности. Дело было не только в антирусских планах
Яна Собеского. В Речи Посполитой, в частности, в Великом княжестве Литовском существовала серьезная оппозиция планам Собеского, но в окружении короля «за ничто их противность ставят,
покладаючи себе великую надежду и оборону в великих силах короля францужского и салтана турского»47. После заключения мира
эта тема в сообщениях В.М. Тяпкина выдвинулась на первый план.
Оценивая сложившееся положение, резидент писал: «уж взял его
королевское величество над всем своим государством силу и мочь
свою тем соединением не токмо турским, но паче татарским», если
какая-либо часть шляхты станет «противиться» планам Собеского,
«то теми убо татарскими силами загрозит им королевское величество … и того ради устрашатца поляки и литва и поневоле позволят»48. Последующие сообщения позволяют полнее судить, как оценивал В.М. Тяпкин сложившееся положение.
Там же. Л. 209–210 об., 218 об., 221–221 об.
Там же. Л. 258–258 об.
46
Там же. Л. 287, 289, 292 об.
47
Там же. Л. 327 об.–328.
48
Там же. Л. 390–390 об.
44
45

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

149

Из первого сообщения В.М. Тяпкина неясно, почему османы
и татары будут так активно поддерживать короля в борьбе с оппозицией. В ноябре 1676 г. резидент сообщал, что у короля «те татарове закуплени и яко псы по своре всюды готовы», в том числе и
«на своих, которые бы на сейме противны факциям францужским
были». Последующий текст письма разъясняет, кем они «закуплены». Здесь говорится об отъезде татарского посла в Париж и о том,
что французский посол в Польше обещает хану 100 тыс. золотых
«францужского щоту»49. Таким образом, планы переворота в Речи
Посполитой при поддержке османов рассматриваются В.М. Тяпкиным как часть французской политики в восточной части Европы,
направленной на выполнение планов, которые в Париже связывали с фигурой польского короля. Планы эти, о чем уже говорилось
выше, В.М. Тяпкин считал опасными для России.
В переписке резидента с начала 1677 г. на первый план выдвинулся вопрос о подготовке Османской империи к войне с Россией.
В своих сообщениях, описывая подготовку османов к войне,
В.М. Тяпкин неоднократно выражал убеждение, что за действиями
османов стоят польский и французский дворы50.
К сожалению, о реакции в Москве на предложения резидента
сохранившиеся материалы ничего не сообщают. Некоторые документы, относящиеся ко времени сразу после заключения польско-османского мира показывают, что опасения резидента в Москве
разделяли, ожидая одновременных враждебных действий Польши,
Швеции и Османской империи51. Вместе с тем очевидно, что настойчивые предложения В.М. Тяпкина в Москве не были приняты.
Переговоры о соединении армий для войны с османами велись, но
такого соединения так и не произошло, и следствием стал заключенный в октябре 1676 г. сепаратный польско-османский мир. Весной 1676 г. Ян Собеский обвинил В.М. Тяпкина в том, что из-за его
«ссорных писем» не состоялось соединения армий двух государств,
и он на некоторое время был удален от королевского двора52, но
обвинения эти были необоснованными. В.М. Тяпкин был приверженцем такого союза, который бы расстроил французские планы.
Выступления против Швеции добивался не только В.М. Тяпкин, но
и прибывшие в Москву послы целого ряда государств габсбургской
Там же. Л. 424–425 об.
РГАДА. Ф. 79. Кн. 182. Л. 69 об., 85 об., 93.
51
См. об этом подробнее: Флоря Б.Н. Россия и мир в Журавно // Исторические
записки (в печати).
52
РГАДА. Ф. 79. 1676 г. № 4. Л. 141–142, 190.
49
50

150

Б.Н. Флоря

коалиции. Этого, однако, не произошло, и дело ограничилось военными демонстрациями на ливонской границе.
Это, однако, не умаляет значения рассмотренных сообщений, которые есть основания рассматривать как попытку дипломата допетровской Руси обдумать положение, сложившееся в Европе во время конфликта двух коалиций и предложить план действий, соответствовавший, по его мнению, интересам России. План этот отражал
его реакцию на усиление французского присутствия в восточной части Европы в 70-е годы XVII в. Здесь можно отметить и возобновление традиционного франко-шведского союза, и новое сближение
Франции и Османской империи, и вступление на польский трон Яна
Собеского, представителя профранцузской ориентации в рядах политической элиты Речи Посполитой. Благодаря усилиям французской дипломатии создавалась ось Стамбул – Стокгольм и возникала
перспектива выступления Османской империи, Речи Посполитой и
Швеции против австрийских Габсбургов и их союзников53. Такое
объединение трех государств при участии Франции В.М. Тяпкин
считал чреватым большой опасностью для России, а во Франции
видел силу, побуждающую соседей России к враждебным действиям по отношению к Русскому государству.
Правда, тексты договоров Яна Собеского и Людовика XIV от
11 июля 1675 г. и Яна Собеского с шведским королем Карлом XI от
4 августа 1677 г. не содержали постановлений, направленных против России54. Однако во французской дипломатической переписке
этих лет обсуждалась и возможность заключения польско-шведского союза против России, и возможность содействия польско-османскому соглашению против России55. Конечно, на В.М. Тяпкина
влияли враждебные по отношению к Франции австрийские и бранденбургские дипломаты, однако одним этим влиянием позицию
русского резидента нельзя объяснять. Нетрудно было видеть, что
целью французской политики было установление связей, сближение между главными соседями России – Швецией, Речью Посполитой и Османской империей. Правда, целью такого сближения для
Франции было прежде всего их выступление против австрийских
Габсбургов и их союзников, но само это сближение представляло
очевидную опасность для Русского государства, ибо они могли по Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Wrocław; Warszawa;
Kraków; Gdańsk, 1976. S. 19–22.
54
О них см.: Wójcik Z. Jan Sobieski. Warszawa, 1983. S. 236–238, 269–270.
55
Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji… S. 52; Komaszyński M. Jan III
Sobieski a Bałtyk. Gdańsk, 1983. S. 25.
53

Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин…

151

ставить перед собой иные цели, чем французская политика. В целом ряде сообщений В.М. Тяпкина отмечалось, что текущие планы
Франции и ее восточноевропейских союзников связаны с войной
против императора Леопольда I и бранденбургского курфюрста
Фридриха Вильгельма. Но резидент, как видно из его сообщений,
настойчиво размышлял над тем, каково будет положение России,
если у ее соседей не будет в Европе противовеса. Франция Тяпкиным явно не воспринималась как сила, которая могла бы содействовать сближению этих государств с Россией. Резидент, как представляется, должен был знать, что правительство Людовика XIV в 70-е
годы XVII в. не предпринимало никаких шагов для установления
дружественных отношений с Россией.
Возможным опасностям должен был помешать военно-политический союз России с государствами габсбургской коалиции. Тем
самым были бы не только устранены возможные опасности, но и
достигнуты важные внешнеполитические результаты. Во-первых,
такой союз позволил бы нанести поражение такому враждебному
соседу, как Швеция, и В.М. Тяпкин полагал, что сложившуюся ситуацию можно было бы использовать для завоевания Россией выхода к Балтийскому морю и создания русского флота на Балтике56.
Во-вторых, В.М. Тяпкин хорошо знал о существовании в Речи Посполитой влиятельных политических сил, выступавших за сближение России, Речи Посполитой и Габсбургов на почве общей борьбы
против османов. Были основания надеяться, что после заключения
союза России с государствами габсбургской коалиции и посылки
русских войск против османов создадутся благоприятные условия,
для того чтобы заставить Яна Собеского отказаться от поисков мира
с османами и попыток сближения с Османской империей. Тем самым не могло бы сложиться объединение враждебных России соседей.
Важно отметить, что В.М. Тяпкин не считал, что между интересами австрийских Габсбургов и русскими интересами нет противоречий. В одном из своих писем он писал, что государи «римские
веры» не хотят участия России в антитурецкой лиге, так как в случае похода русских войск на Балканы греки, восточные романцы и
сербы захотят вслед за украинскими казаками «соединиться» с Россией57. Но такой конфликт, как представляется, был для резидента
делом более или менее отдаленного будущего, а в настоящем выго56
57

Флоря Б.Н. Наследник А.Л. Ордина-Нащокина…
РГАДА. Ф. 79. Кн. 178. Л. 210–210 об.

152

Б.Н. Флоря

ды от союза с государствами габсбургской коалиции были для него
несомненны.
Отписки В.М. Тяпкина представляют собой первую развернутую, зафиксированную в большом количестве свидетельств реакцию русского политика на ситуацию, сложившуюся в Европе с усилением франко-австрийского соперничества и активизацией французской политики в восточной части Европы.
Так как впоследствии подобные ситуации неоднократно повторялись, было бы, вероятно, небезынтересно сопоставить оценки и
предложения В.М. Тяпкина с оценками и предложениями других
русских политиков в типологически сходных ситуациях. Но это
должно быть предметом особого исследования.
БИБЛИОГРАФИЯ
Максимов Н.Н. Идея антиосманского союза в практике русской дипломатии в начале 70-х гг. XVII в. (1672–1673) // Славянский сборник.
Саратов, 1990. Вып. 4. С. 54–81.
Поршнев Б.Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и
Московского государства. М., 1976.
Флоря Б.Н. Россия и чешское восстание против Габсбургов. М.,
1986.
Флоря Б.Н. Русское государство и его западные соседи (1655–1661 гг.).
М., 2010.
Флоря Б.Н. Внешнеполитическая программа А.Л. Ордина-Нащокина и попытки ее осуществления. М., 2013.
Флоря Б.Н. Наследник А.Л. Ордина-Нащокина (русский резидент в
Варшаве В.М. Тяпкин и балтийский вопрос) // Древняя Русь: Вопросы
медиевистики. 2016. № 1. С. 64–70.
Флоря Б.Н. Переговоры между Россией и Речью Посполитой о союзе против османов (1673–1676 гг.) // Древняя Русь: Вопросы медиевистики. 2017. № 1. С. 61–75.
Флоря Б.Н. Россия и мир в Журавно // Исторические записки (в печати).
Komaszyński M. Jan III Sobieski a Bałtyk. Gdańsk, 1983.
Wójcik Z. Jan Sobieski. Warszawa, 1983.
Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Wrocław;
Warszawa; Kraków; Gdańsk, 1976.

ДИСКУССИИ

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

О СРЕДНЕВЕКОВОЙ ШОТЛАНДИИ И НЕ ТОЛЬКО…
Жанр академической рецензии позволяет прежде всего открыть
дискуссию о научных проблемах, поднятых в том или ином издании.
Популярность этого жанра в академической среде объясняется в немалой степени тем, что размышления о воззрениях оппонента дают
возможность вынести на суд научного сообщества свое собственное
мнение на дискуссионную тему (разумеется, при условии, что такое
мнение присутствует). В том случае, когда рецензия лишена необходимого элемента научной полемики и сводится к самодовольному подсчету опечаток и недостатков работы оппонента, невольно
возникает ощущение, не являются ли причиной опубликованной
рецензии нескрываемые личные мотивы и как следствие – боязнь
вторжения конкурентов в область собственных научных интересов.
К сожалению, именно такой вывод приходится сделать о тексте,
опубликованном Д.Г. Федосовым в журнале «Средние века»1.
Автору рецензии на «Средневековую Шотландию» не удалось
скрыть личной досады от самого факта появления новой работы в
области, которую он считает им полностью освоенной. Недопустимым для академической среды является и назидательный тон рецензии, лишающий объективности весь текст и обесценивающий
таким образом критические замечания, которые можно посчитать
справедливыми или же в другом их варианте – дискуссионными.
Среди достаточно спорных утверждений нашего рецензента заметно выделяются его пространные рассуждения о динамике развития шотландской исторической науки и национальной историографии в целом. Наука, как известно, возникает в результате научной
революции и постепенно проходит стадии институционализации и
профессионализации. При этом собственно гуманитарные сферы
1

Федосов Д.Г. «Stands Scotland where is did? – Alas, poor country! almost afraid to
know itself». [Рец. на научн. изд.:] Фёдоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая
Шотландия. СПб.: Дмитрий Буланин, 2014. 352 с. // Средние века. 2015. Вып. 76
(3–4). С. 441–458.

154

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

академического знания заметно отстают от сфер естественнонаучного и точного знания.
Процесс институционализации и профессионализации исторической науки инициировали реформы, начатые в Берлинском университете не ранее 30-х годов XIX в. Германская (ранкеанская) модель профессионализации нашей науки не только стала образцом
для других европейских университетов, но и в известной степени
определила основной водораздел между институционализированной историей и тем, что принято называть непрофессиональным
(антикварным)2 историописанием.
Вопреки утверждениям нашего рецензента этот процесс наблюдался не в эпоху шотландского Просвещения, а был инициирован созданием в Эдинбургском университете кафедры шотландской истории (The Fraser Chair of Scottish History) в 1901 г. и преобразованием
ранее издававшегося на его базе журнала с весьма показательным
названием (The Scottish Antiquary, Or, Northern Notes & Queries) в
«Шотландское историческое обозрение» (Scottish Historical Review)
по образцу соответствующего английского аналога двумя годами
позднее. Недооценивает наш рецензент и значение общественнокультурных (публичных) организаций в социализации современных
шотландских историков, равно как и существующие отличия между
академической и университетской наукой3.
Не менее парадоксальным образом складываются отношения
нашего рецензента и с современной шотландской и более широко
британской историографией. Не совсем понятно, почему он видит в
нашем анализе обобщающих трудов, кстати, на сегодняшний день
исчерпывающем и естественном для такого рода исследования, «некоторый обзор новейшей шотландской историографии, но слишком
сжатый, произвольный и недостаточный». При этом критикуя нас
за, с его точки зрения, «сенсационные» и «вопиющие» выводы и
суждения, ссылается то на самого себя, то на уже изрядно устаревшие исследования (не считая не имеющей отношения к делу работы
М. Фрая, последнее датируется 1983 г.).
Судя по расширенному списку библиографии ко второму изданию его книги4, основное из вышедшего в свет за последние два с
О начальных стадиях этого явления см.: Паламарчук А.А., Федоров С.Е. Антикварный дискурс в раннестюартовской Англии. СПб., 2013.
3
Об этих отличиях см.: Neville C. Land, Law and People in Medieval Scotland.
Edinburgh, 2010. P. 1–13; Kearney H. On Being a Historian in Four Countries //
Kearney H. Contested Ideas of Nationalism and History. N. Y., 2007. P. 1–33.
4
Федосов Д.Г. Рожденная в битвах: Шотландия до конца XIV века. СПб.; М.,
2014. С. 316–323.
2

О средневековой Шотландии и не только…

155

половиной десятка лет ему все-таки известно, но удивительным образом никак не отрефлексировано в оставшемся в неизменном формате 1996 г. исследовании. При этом включенные в обновленную
таким образом библиографию монографии А. Смита, Д. Фрейзера,
Д. Броуна и в особенности А. Уолфа5 коренным образом меняют
современное представление о раннем периоде шотландской истории
и, что самое главное, ставят под сомнение подход и выводы нашего
рецензента. Опять-таки учтенные в списке исследования Р. Орама
и М. Брауна6 существенным образом трансформируют восходящие
к работам Д. Бэрроу (1924–2013) представления о шотландском феодализме и более широко – эпохе войн за независимость и в этом
смысле подтверждают, что взгляд нашего рецензента на историю
Шотландии этого периода – по меньшей мере, не единственно возможный. Должно быть в том, что в отличие от нас Д.Г. Федосов не
видит в этих и других современных работах столь очевидного повода для пересмотра собственных подхода и убеждений7, и заключается его отношение к ряду выводов в «Средневековой Шотландии»
как «вопиющим» и «сенсационным».
«Проблема/ы пиктов» – сюжет, остающийся и по сей день нетривиальным для шотландской и более широко – британской историографии. Собственно уже в эпоху Просвещения этнолингвистическая афилиация пиктов становится центральной темой в противопоставлении набиравшему в то время популярность англосаксонизму. С одной стороны, Эдвард Ллуйд (1660–1709) впервые выдвигает
идею о бриттском происхождении пиктов, иллюстрируя свои предположения анализом глосс и поэтических текстов знаменитой рукописи испанского монаха Ювенкуса (Juvencus manuscript)8, а Томас
Иннес (1662–1744) конкретизирует представление об их языке как
Smyth A. Warlords and Holy Men: Scotland AD 80–1000. Edinburgh, 1989; Fraser J.
From Caledonia to Pictland: Scotland to 795. Edinburgh, 2010; Broun D. The Irish
Identity of the Kingdom of the Scots in the Twelfth and Thirteenth Centuries.
Woodbridge, 1999; Woolf A. From Pictland to Alba: 789–1070. Edinburgh, 2008.
6
Oram R. Domination and Lordship. Scotland 1070–1230. Edinburgh, 2011;
Brown M. The Wars of Scotland: 1214–1371. Edinburgh, 2004.
7
Его фраза – «…заметные успехи археологии, других дисциплин и новейшие
труды моих британских коллег (указанные в расширенной библиографии) при
всех их бесспорных достоинствах и обилии свежих деталей… пока не побудили меня к пересмотру научных взглядов» – звучит самонадеянно и неосмотрительно (Федосов Д.Г. Рожденная в битвах… С. 16).
8
Lluyd E. Archaeologia Britannica: An Account of the Languages, Histories, and
Customs of the Original Inhabitants of Great Britain. Dublin, 1981. P. 19–23.
(1-е изд.: 1707); The Cambridge Juvencus Manuscript Glossed in Latin, Old Welsh,
and Old Irish: Text and Commentary / Ed. H. McKee. Aberystwyth, 2000.
5

156

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

менее (в отличие от древневаллийского) латинизированной форме
бриттского языка9. С другой – Джон Макферсон (1710–1765) впервые высказывается в пользу его гойдельских корней и указывает на
генетическую связь пиктов с ирландскими круитнами10. В той или
иной степени, с различными по форме и характеру доказательствами каждая из этих гипотез и по сей день определяет позиции тех
специалистов, которые придерживаются идеи о кельтском и более
широко – индоевропейском происхождении пиктов.
Нет ничего предосудительного в том, что эту идею разделяем и
мы, как и в том, что различаем, какое значение следует придавать
языку, когда определяется его соотношение с этнической группой.
Язык может рассматриваться и как особая структура, и как средство
общения, и наконец, как один из важнейших показателей такой этнической группы. Благодаря реконструкциям К. Джексона, Д. Кука,
К. Форсайт11 накоплены достаточные основания для выделения не
только структурных характеристик языка пиктов, его диалектной
(северобриттской) специфике, но и его роли в формировании определенного языкового взаимопонимания, имевшего место на севере
Британских островов. В этом смысле мы и употребляем уточняющий такую специфику термин «пиктско-бриттский»12, но и, вопреки утверждениям нашего рецензента, не отождествляем пиктов и
бриттов, хотя и считаем и тех, и других кельтскими по происхождению племенами. Рецензент очень предвзято трактует нашу фразу,
впрочем, как и другие, изъятую из контекста («…как в среде генетически однородного населения мог появиться отличный, хотя бы на
уровне внешних признаков, народ»…[к которому стали применять
такое обозначение – опущено при цитировании]), поскольку она и
9 Innes T. A Critical Essay on the Ancient Inhabitants of the Northern Parts of
Britain, or Scotland. L., 1729. P. 72–74.
10
Macpherson J. Critical Dissertation on the Origin, Antiquities, Language,
Government, Manners, Religion of the Ancient Caledonians, their Posterity, the
Picts, and the British and Irish Scots. L., 1768. P. 52.
11
Jackson K. Language and History in Early Britain. Edinburgh, 1953; Koch J.
The Loss of Final Syllables and Loss of Declension in Brittonic // Bulletin of the
Board of Celtic Studies. 1983. Vol. XXX. P. 201–233; Forsyth K. The Ogham
Inscriptions of Scotland: An Edited Corpus: Unpublished PhD Thesis. Cambridge
(Mass), 1996; Forsyth K. Language in Pictland: the Case against Non-IndoEuropean Pictish. Utrecht, 1997. (Studia Hameliana; Vol. 2).
12
Термин был впервые использован Алексом Уолфом как уточняющий коммуникативный аспект диалектного континуума на севере Британских островов,
сохранявшегося вплоть до времени правления первых Алпинидов: Woolf A.
From Pictland to Alba: 789–1070. Edinburgh, 2007. P. XIV (и далее – по всему
тексту).

О средневековой Шотландии и не только…

157

заключенное в ней «удивление» (мнение рецензента?!) относятся к
римской традиции, которая, как показано в монографии, не разделяла оба эти народа13. Собственно, все последующие рассуждения
в нашей книге связаны с анализом именно этого феномена и тех
смысловых модификаций, которые этот экзоним претерпел сначала
в римском, а затем туземном (бриттском и гэльском) восприятии.
Судить, однако, о том, как сами пикты воспринимали это название,
у нас и нашего рецензента отсутствуют какие-либо основания14.
Нет ничего предосудительного и тем более новационного и в
том, что мы употребляем термин «пикто-бриттский» и в отношении
шотландской топонимики, особенно в том случае, который касается
понимания таких генерирующих основ, как *pett, поскольку считаем язык пиктов северным диалектом бриттского или в более общем
виде – р-кельтского языка. При этом мы нигде, и вопреки утверждению рецензента, не пишем (см. с. 99–101) о совпадении границ
распространения содержащих этот элемент названий с зоной расселения пиктов, а напротив, подчеркиваем связь с «гипотетическими
границами Альбы, а в некоторых случаях и с зонами ее последующей экспансии» (c. 99); уточняющая фраза «pett»… практически не
встречается в местных названиях к югу от Форта и в районах западнее
центрального массива Шотландского высокогорья» (c. 100), и раскрывающее позицию У. Николайсена, П. МакНейла и Х. МакКуина
примечание № 204 (там же) не противоречит, а лишь уточняет ранее
особо выделенное обстоятельство.
Обозначенные именно таким образом границы распространения этого элемента разъясняют нашу позицию не только относительно природы этого слова, но и особенностей доступной для изучения информации. Идентификация этого элемента как пиктского
была связана с развитием шотландской ономастики на протяжении
Данное обстоятельство, однако, не означает, что мы не разделяем эти два народа. В частности, мы пишем о пиктах как об этническом анклаве, существовавшем сначала в составе бриттской, а затем и гэльской культуры (С. 50 –
здесь и далее ссылки на: Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия. СПб., 2014). В том же русле рассуждает и Н. Эванс: Evans N. Ideology,
Literacy and Matriliny: Approaches to Medieval Texts on the Pictish Past // Pictish
Progress: New Studies on Northern Britain in the Middle Ages / Ed. S.T. Driscoll,
J. Geddes, and M.A. Hall. Leiden, 2011. P. 45–67.
14
Единственной попыткой каким-то образом очертить возможные контуры
«пиктской» идентичности являются предположения Д. Фрейзера: Fraser J.
From Ancient Scythia to the Problem of the Picts: Thoughts on the Quest for
Pictish Origins // Pictish Progress: New Studies on Northern Britain in the Middle
Ages. P. 15–45.

158

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

XVIII – первой половины XX в., когда репертуар соответствующих
названий формировался не только с условием их точного соответствия исторической зоне обитания пиктов, но и ограничением, исключавшим из списка любые встречающиеся южнее рубежа ФортКлайд обозначения. Набор таких слов был по определению флуктуирующим, поскольку в него включались как названия (генерирующие формы), гипотетически созданные самими пиктами, так и те,
которые были заимствованы гэлами (очень редко скандинавами) и
представляли собой лексические гибриды.
Джексон, как известно, в той или иной степени признавал вторичный характер pett-содержащих названий, но считал при этом,
что сам элемент независимо от частоты заимствований так и не
стал именем нарицательным в гэльском языке15. Согласно его точке зрения, это слово оставалось частью гэльского ономастического
инструментария, но не более. Упоминаемый нашим рецензентом
Николайсен, напротив, считал pett аппелятивом и на этом основании признавал, подобно У. Уотсону16, что значительная часть pettсодержащих названий была придумана не пиктами, а гэлами и, следовательно, несла в себе иную сумму исходных значений17. Почему
же, не смотря на явное противоречие, столпы шотландской ономастики настойчиво отождествляли очевидно гэльские названия с пиктскими?!
Во-первых, сказывались определенные настроения, неизменно
питавшие интерес шотландских историков и лингвистов к сюжетам,
связанным с пиктами: об этом народе с особым пафосом писали и
говорили тогда, когда возникал вопрос об истоках шотландской государственности и в особенности тогда, когда особую роль при этом
отводили ирландским гэлам18. Во-вторых, составленные Джексоном и дополненные Николайсеном карты19, наглядно иллюстрирующие географию pett-содержащих названий, выглядели на самом
деле очень «пиктскими». В этом смысле общественное мнение, неизменно нуждавшееся в чем-то более наглядном, чем разбросанные
по «пиктской» территории каменные стелы и витрифицированные
Jackson K. The Gaelic Notes in the Book of Deer. Cambridge, 1972. P. 115, n. 3.
У. Уотсон, кстати, писал и о сохранении этого слова и в современном гэльском
языке (Watson W. The History of the Celtic Placenames of Scotland. Chippenham,
1926. P. 408).
17
Nicolaisen W. Scottish Place-Names. L., 1976. P. 151–152, 176.
18
Kidd C. The Ideological Uses of the Picts, 1707 – c. 1990 // Scottish History: The
Power of the Past / Ed. E. Cowan & R. Finley. Edinburgh, 2002. P. 169–190.
19
Jackson K. The Pictish Language // The Problem of the Picts / Ed. F.T. Wainwright.
Edinburgh, 1955. P. 146; Nicolaisen W. Scottish Place-Names… P. 176.
15
16

О средневековой Шотландии и не только…

159

форты, с легкостью идентифицировало для себя в формате одной
книжной страницы присутствие этого загадочного народа.
Не отрицая в самой сути «пиктское» происхождение формы
*pett, мы разделяем точку зрения Уотсона и Николайсена в том, что
она использовалась для генерирования шотландских топонимов в
период, когда на севере Британии доминировал гэльский язык. При
этом наше мнение расходится с позицией этих двух выдающихся
ученых в определении хронологических рамок визуализируемой
распределением этих названий территории. Мы полагаем, опираясь
на данные С. Тэйлора20, что дистрибуция pett-содержащих названий не указывает на границы исторической области, принадлежавшей говорившим на северобриттском диалекте р-кельтского языка
пиктским племенам. На самом деле речь идет о визуализации датируемой не ранее X в. обширной зоны, иллюстрирующей распространение гэлоговорящего населения в пределах территориального
ядра королевства Альба (пространство между заливами Дорнох на
севере и Форт на юге) и частично о начальных фазах его экспансии
за ее рубежами.
Разделяя точку зрения тех ученых, которые придерживаются
идеи о пиктско-бриттском характере этой генерирующей основы,
мы полагаем, что северная Шотландия до ее гаэлизации была заселена кельтскими племенами, говорившими на северобриттском
диалекте р-кельтского языка, и тем самым солидаризируемся с той
частью коллег, которые скептически относятся к докельтской или
более широко – неиндоевропейской природе происхождения пиктов – теории, сторонником которой, судя по всему, является и наш
рецензент21.
Наверное, стоит напомнить, что для Д.Г. Федосова пикты – преемники древнейшего автохтонного населения Шотландии; один из
«самых таинственных этносов (!) Европы» (с. 60); у пиктов, как водится, «два языка»: один – все-таки «галло-бриттонский, родственный валлийскому», а другой – «более древний, не индоевропейский,
шире употреблявшийся на севере, возможно, в религиозных целях»
(с. 61); «в обществе пиктов… сплетались докельтские и кельтские
черты»; при этом логично предположить, что «самая причудливая из
первых – матрилинейность в наследовании власти – не имеет аналогий в средневековой Европе и подкрепляет мнение о не индоев20

Taylor S. Pictish Place-names Revisited // Pictish Progress: New Studies on

Northern Britain in the Middle Ages / Ed. S.T. Driscoll, J. Geddes, and M. A. Hall.
Leiden, 2011. P. 67–121.
21
Федосов Д.Г. Рожденная в битвах… С. 59–66.

160

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

ропейском происхождении пиктов (c. 62); более того, у пиктов есть
«государство», а у него есть своя «история» (с. 63); наконец, пикты
«обладали несомненным общественно-политическим (!) и культурным единством» (с. 63).
Идея о неиндоевропейском происхождении пиктов была впервые выдвинута Джоном Рисом22 еще в 70-х годах XIX в., хотя отдельные предположения о сохранении архаичных форм языка на севере Шотландии высказывались и ранее23. Рис полагал,
что изобретенное римлянами название «Picti» применялось для
обозначения не только проживавших на территории Шотландии
бриттов и гойделов, но и племен докельтского происхождения.
При этом Рис считал, что практика применения этого экзонима в
отношении туземного (докельтского) населения была наиболее
точной и отражала, по его мнению, исходное значение этого термина.
Согласно его выводам, среди трех компонентов, составлявших
этнокультурный ландшафт этого региона, собственно бриттский
элемент был наиболее поздним, вытеснившим доминировавших
ранее гойделов, которые в свою очередь потеснили первоначально преобладавшее в этой области докельтское по происхождению
население. Остатки туземных племен он отождествлял с вертурионами Птолемея, а зону их максимального расселения определял
в пределах современного Ангуса.
В опубликованной в 1892 г. статье24 Рис конкретизировал свои представления о языке пиктов, выдвинув тезис о некогда господствовавшей
на обширном пространстве от Шотландии до Испании «иберо-пиктской культурной и языковой общности», последними представителями
которой во времена римского владычества в Британии оставались племена пиктов. Он усматривал в языке туземного населения Шотландии
прямую параллель с языком басков и полагал, что благодаря влиянию
этого языка галлы обрели определенный артикль.
Рис, как известно, реконструировал форму пиктского генитива,
глагол «быть», а также ряд других грамматических и лексических
характеристик. Его реконструкции были построены на материале,
полученном при расшифровке около 20 главным образом огами Rhÿs J. Celtic Britain. 4-е изд. L., 1904 (1-е изд. – 1876).
Innes C. Scotland in the Middle Ages. Edinburgh, 1860. P. 42 (предположение о сохранении в среде пиктов остатков архаичного докельтского языка);
Robertson W. Scotland under her Early Kings. Edinburgh, 1862. Vol. I. P. 337
(предположение о родстве языка пиктов с лопарским или саамским языком).
24
Rhÿs J. The Inscriptions and Language of the Northern Picts // Proceedings of the
Society of Antiquaries of Scotland. 1892. Vol. 32. P. 263–351.
22
23

О средневековой Шотландии и не только…

161

ческих надписей и других лексических форм. Уверенность Риса в
неиндоевропейском происхождении пиктов и их языка во многом
подкреплялась наличием, как тогда полагали, докельтских (в основном неинтерпретированных) топонимов на севере Шотландии и,
как представляется, растущим именно в те годы представлением о
пиктах как экзотическом народе.
После обстоятельной критики Рис признал ошибочной «баскскую» гипотезу, согласившись при этом с определяющим влиянием
бриттского языка на субстратную лексику, но не отказался от тезиса
о неиндоевропейской природе пиктского языка и его носителей25.
Судя по всему, неизменными остались и его представления о докельтской природе целого ряда приписываемых пиктам социальных
и культурных практик, в частности особо выделяемого им принципа матрилинейности26 в наследовании верховной власти27.
Идеи, сформулированные Рисом, не нашли поддержки среди
подавляющего большинства историков и лингвистов. Вплоть до появления известной работы Кеннета Джексона только Д. Джонстон,
Х. Циммер и Р. Макалистер осторожно высказывались в пользу неиндоевропейской природы самих пиктов и их языка, допуская тем
самым наиболее радикальный вариант этно-лингвистической афилиации этого народа28.
Джексон лишь в самом общем виде коснулся проблемы пиктского языка в своем фундаментальном исследовании по истории
бриттских языков (1953 г.), отметив ряд характерных для его развития, но несовпадающих с континуумом фонетических признаков29.
Rhÿs J. A Revised Account of the Inscriptions of the Northern Picts // Proceedings
of the Society of Antiquaries of Scotland. 1898/1899. Vol. 32. P. 325–398.
26
Дабы избежать впоследствии поясняющих рассуждений о принципе матрилинейности у пиктов, укажем, что в современной литературе «реальность» этого обычая подвергнута серьезному сомнению: Miller M. Matriliny
by Treaty: the Pictish foundation-legend // Ireland in Early Mediaeval Europe:
Studies in Memory of Kathleen Hughes / Ed. D. Whitelock, R. McKitterick,
and D. Dumville. Cambridge, 1982. P. 133–161; Woolf A. Pictish Matriliny
Reconsidered // Innes Review. 1998. Vol. 49. P. 147–67; Ross A. Pictish
Matriliny? // Northern Studies. 1999. Vol. 34. P. 11–22. См. также наши рассуждения об этой социальной практике: Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Средневековая Шотландия… С. 35.
27
Rhÿs J., Brynmor-Jones D. The Welsh People. L., 1923.
28
Johnston J.B. Place-names of Scotland. Edinburgh, 1908; Zimmer H. Pictish
Matriarchy // Leabhar nan Gleann – The Book of the Glens / Ed. G. Henderson.
Edinburgh, 1908. P. 8–31; Macalister R.A. Ireland in Pre-Celtic Times. Dublin;
London, 1921.
29
Jackson K. Language and History in Early Britain. P. 576–577.
25

162

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

Отказавшись тогда от детализации и предметной иллюстрации этих
отличий, он заново вернулся к конкретизации намеченной таким
образом перспективы в специально подготовленном для сборника
«Проблема пиктов» очерке30. Именно в нем на основе достаточно
поверхностной, как теперь полагают31, интерпретации сведений
Птолемея, других античных авторов, а также данных северошотландской ономастики были сделаны выводы о существовании у
пиктов двух языков. Речь шла о р-кельтском (галло-бриттонском,
близком валлийскому) и докельтском или даже неиндоевропейском,
использовавшемся далеко на севере и, по всей вероятности, для ритуальных целей. Помимо этого, было высказано предположение о
ранней дивергенции островных бриттских языков и о формировании пиктского языка из особого, отличного от составившего базу
для формирования валлийского, корнского и бретонского языков
субстрата, получившего у Джексона обозначение «Pritenic» (по аналогии с собирательным названием британских племен у Пифея).
С одной стороны, выдвинутые Джексоном положения возрождали,
казалось бы, уже изрядно подзабытую к началу 50-х годов XX в. идею
о докельтском происхождении пиктов. С другой – обрисованный в
очерке историко-культурный фон, контекстуализировавший основные
выводы исследователя, недвусмысленно указывал на его связь с доминировавшими в классической британской археологии построениями и,
в частности, взглядами на доисторическую эпоху Стюарта Пиггтотта,
написавшего для этого же издания соответствующий очерк32.
Тогда позиция классической британской археологии в отношении доисторической Шотландии определялась безраздельным господством культурно-исторической парадигмы33. Археологически
реконструируемые элементы культуры воспринимались не только как самодостаточные, но и имевшие строгую географическую
привязку. Сформировавшиеся однажды в пределах определенного
культурного круга, они распространялись за его пределами как в
совокупности, так и по отдельности, образуя функциональные субстраты с возникшими тем же путем, но при этом более архаичными
туземными «цивилизациями». Диффузия, таким образом, не исклюJackson K. The Pictish Language. P. 129–166.
Любопытны в этой связи рассуждения К. Форсайт, суммирующей ошибки и
просчеты Джексона: Forsyth K. Language in Pictland …Р. 11–27.
32
Jackson K. The Pictish Language…P. 156–157; Piggott S. The Archaeological
Background // The Problem of the Picts / Ed. F.T. Wainwright. Edinburgh, 1955.
P. 54–65.
33
Clark G. Folk-Culture and the Study of European Prehistory // Aspects of
Archaeology in Britain and Beyond / Ed. W.F. Grimes. L., 1951. P. 49–65.
30
31

О средневековой Шотландии и не только…

163

чала дивергентный по сути характер последующей эволюции, но
образуемые в результате экспансии культурные ландшафты должны
были сохранять известную специфику и отличаться многослойностью и закономерной гетерогенностью.
Поскольку среди средств такого рода культурной эволюции
особая роль отводилась колонизации, она оставалась антропологически насыщенной, а возможные комбинации элементов культуры
предполагали их строгое соответствие вполне определенным этническим реалиям. Культурная диффузия воспринималась не только
как важнейший фактор возникновения наиболее ранних форм этнокультурного единства, но и форсированного формирования этнополитических сообществ уже в доисторическую эпоху34.
Представления об источниках пиктской культуры во многом зависели от понимания более общих процессов, определявших культурную специфику северной части Британского архипелага, но при
этом зиждились на весьма фрагментарных основаниях. Недостаток
конкретного археологического материала, тем не менее, компенсировался пространным теоретизированием и проведением параллелей с характерными для континентальной Европы процессами.
Уже в работах Г. Чайлда существенным становится акцент на
образующем характере трех (атлантической, североморской и прибрежной, связанной с Ла-Маншем) культурных провинций, но только в исследованиях его ученика С. Пигготта интерпретация отмеченных такого рода влияниях культурных субстратов приобретет
законченный в концептуальном отношении характер.
Чайлд полагал, что около 200 г. до н.э. многочисленные группы
переселенцев бриттского происхождения двинулись из Галлии и пересекли Северное море. Высадившись недалеко от устья реки Тэй,
а также в прибрежных районах вблизи залива Мори, эти племена,
потеснив туземное население, оккупировали обширную территорию, простиравшуюся от залива Клайд до западного побережья Инвернесса и Аргайла. Определенная часть переселенцев заключила
союз с бригантами, возможно, к тому времени уже возглавлявшимися бриттскими вождями из числа паризиев. Не ранее 1 в. до н.э.
бриттские племена юго-запада Британии также двинулись на север
и заняли оставшуюся территорию по западному побережью совре34

Abercromby J. A Study of the Bronze Age Pottery of Great Britain and Ireland and
its Associated Grave-goods: 2 vols. Oxford, 1912; Peake H. The Bronze Age and
the Celtic World. N. Y., 1922; Cunnington M. The Early Iron Age Inhabited Site at
All Cannings Cross Farm, Wiltshire: A Description of the Excavations, and Objects
Found, by Mr. and Mrs. B.H. Cunnington, 1911–1922. Devizes, 1923.

164

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

менной Шотландии вплоть до мыса Райт (Сатерленд), повторив тем
самым маршрут неолитических колонистов II тысячелетия до н.э.
Чайлд считал, что каждый из бриттских вождей закрепил за
собой определенную территорию и возвел символизировавший ее
единство замок. Такой брох, а именно так стали называть построенное подобным образом сооружение, служил своеобразной базой для
рейдов в более богатые земли Ирландии, Англии, а также шотландского Лоуленда. Именно таким образом туземное (в представлении
этого исследователя по большей части – пиктское) население севера
Шотландии попало под длительное господство бриттских завоевателей и благодаря им обрело ранее неизвестную ему (кельтскую в
своей основе) культуру35.
Пигготт, как известно, не только расширил восходящий к исследованиям Чайлда набор исходных провинций за счет так называемого циркумполярного культурного круга, но и уточнил хронологические рамки ассимиляции неиндоевропейских по своему происхождению этнокультурных сообществ, датируя их верхнюю границу
серединой I тысячелетия до н.э. Согласно предложенной им схеме,
характерная для циркумполярного круга культура охотников и рыболовов сохраняла свое влияние на Северных и Западных островах,
а также на северо-западе и северо-востоке самой Шотландии (по
обе стороны от Глен Мора, но с большей концентрацией в области
исторической Пиктавии) вплоть до середины бронзового века, когда
она была полностью поглощена более развитой культурой атлантических земледельцев неиндоевропейского или же доиндоевропейского происхождения.
Распространение кельтских культур на севере Британских островов, помимо выделенных Чайлдом, было связано с двумя эпицентрами, располагавшимися на территории Юго-Восточной и Юго-Западной Англии, а основные волны экспансии синхронизировались
Пигготтом с эпохой позднего Гальштата (Hallstat D) и раннего Латена (La Tène I) на континенте. При этом степень ассимиляции более
архаичных культур неиндоевропейского происхождения характеризовалась им как проблематичная. Влияние кельтского субстрата
ограничивалось к концу доисторической эпохи лишь социальной
композицией местной клановой элиты и характерными для нее формами престижного обмена.
Пигготт считал, что сочетание культур различного генезиса
было определяющим и для языковой ситуации на севере Британ35

Childe V.G. The Prehistory of Scotland. L., 1935. P. 266–267.

О средневековой Шотландии и не только…

165

ских островов, остававшейся для него все-таки явлением второстепенным. В частности, он неоднократно высказывался в пользу
возможного сохранения докельтских элементов – особенно их пиктского варианта – в составе бриттских языков, но его утверждения
оставались не подкрепленными конкретными примерами констатациями. До конца своей жизни он считал историческую лингвистику
неприступным для себя доменом36.
Джексона и Пигготта связывала не только их совместная работа
в Эдинбургском университете и личная дружба, но и, по признанию
одного из них, близость научных интересов. Думается, что взгляды Пигготта на археологию доисторической Шотландии во многом
повлияли на формирование представлений Джексона о возможной
доиндоевропейской природе языка пиктов37, поскольку только они
могли объяснить отсутствие в ряде тогда остававшихся неинтерпретированными северошотландских топонимов и антропонимов
прямых кельтских (или индоевропейских) коррелятов. Вполне естественным было также, что Джексон, отказавшись от детального
анализа пиктского языка в своем фундаментальном исследовании
1953 г., вынес развернутые тезисы на обсуждение специально посвященного пиктской проблеме научного форума, рассчитывая, очевидно, на поддержку и понимание выступавшего на ней с сугубо
«археологическим» докладом Пигготта.
Со времени их совместного выступления прошли десятилетия.
Сейчас уже никто из лингвистов (за исключением Г. Айзека)38 всерьез не рассуждает ни о существовании у пиктов двух языков, ни о
докельтской или неиндоевропейской природе одного из них, пусть
даже наиболее древнего. При этом высказанная Джексоном идея о
ранней дивергенции инсулярных кельтских языков остается весьма
популярной и привлекающей внимание авторитетных лингвистов
проблемой.
В 1983 г. Джон Кук опубликовал результаты своих многолетних исследований по фонологии бриттских языков и впервые после
Джексона затронул концептуальные моменты, касающиеся понимания природы пиктского языка39. Он согласился с положением свое Piggott S. British Prehistory. Oxford, 1949; Idem. The Prehistoric Peoples of Scotland. L., 1962.
37
В пользу такого предположения: Jackson K. The Oldest Irish Tradition: A Window on the Iron Age: The Rede Lecture. Cambridge, 1964. P. 55, Note 1.
38
Isaac G. Scotland // New approaches to Celtic place-names in Ptolemy’s Geography /
Ed. J. de Hoz, E.R. Luján, P. Sims-Williams. Madrid, 2005. P. 189–214.
39
Koch J. The Loss of Final Syllables and Loss of Declension in Brittonic. P. 201–
233.
36

166

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

го предшественника о дивергенции островных бриттских языков и
привел достаточные основания для ее предположительной (фонологической) датировки началом римского вторжения в Британию и,
возможно, более ранним (на 2–3 столетия) периодом. Так или иначе,
но и в его интерпретации сохранялось представление о пиктском
языке как особом, пусть, значительно более раннем, чем у Джексона, диалекте бриттского языка. Положения Кука были восприняты сначала К. Форсайт40, его ученицей, настаивавшей при этом на
сохранении бóльшего сходства, чем различия в их фонетическом
строе, а затем и С. Тэйлором41. Именно в таком виде позиция этих
ученых определяет наиболее фундированные доказательной базой
последние значимые тенденции в отношении современной лингвистики к языку пиктов42, кстати, привлекающие серьезное внимание
не только историков, но и специалистов из смежных отраслей43.
Предложенную Пигготом модель, трактующую и объясняющую
этнокультурные и этнополитические процессы в Северной Шотландии, постигла более серьезная участь, определившая ее последовательный коллапс. Благодаря открытию в 60-х годах XX в. радиоуглеродного анализа были существенно изменены или скорректированы датировки большинства раскопанных в этом регионе поселений,
фортов и другого рода цитаделей. Критика историко-культурной
парадигмы со стороны представителей так называемой новой британской археологии привела не только к переосмыслению теории
завоеваний, но к постепенному отказу от представлений о формируемых в результате экспансии вторичных культурных областей. При
этом тезис о бриттском присутствии на севере Шотландии остался
никем не опровергнутым44.
Археологи признали непродуктивным тезис о том, что этнические группы доисторической эпохи представляли собой дискретные
с культурной и лингвистической точки зрения объединения и откаForsyth K. Language in Pictland …Р. 16–18.
Taylor S. Place names // The Oxford Companion to Scottish History / Ed. M. Lynch.
Oxford, 2001. P. 479–483.
42
Forsyth K. Pictish Language and Documents // Celtic Culture – A Historical Encyclopedia / Ed. J.T. Koch. Santa Barbara, 2006. P. 1444–1445.
43
Woolf A. Celtic Scotland: Language and Identity, Language and History: O’Donnell
Lecture. 2013. Oxford, 2013; James A.G. P-Celtic in Southern Scotland and
Cumbria: A Review of the Place-name Evidence for Possible Pictish Phonology //
The Journal of Scottish Name Studies. 2013. Vol. 7. P. 1–50.
44
Clarke G. The Invasion Hypothesis in British Archaeology // Antiquity. 1966.
Vol. 40. P. 172–189; Celtic from the West: Alternative Perspectives from
Archaeology, Genetics and Literature / Ed. B. Cunliffe, J.T. Koch. Oxford, 2010.
40
41

О средневековой Шотландии и не только…

167

зались в конечном счете от перспективы их выявления с использованием исключительно археологического материала. Принцип этнического истолкования культурной преемственности был также подвергнут справедливой критике45. Пигготт отказался первоначально
принять такого рода новации, но на закате своей научной карьеры
все-таки признал свои ранние решения ошибочными46.
В современной британской археологии уже никто не считает
пиктов потомками аборигенного населения Северной Шотландии,
равно как никто не рассуждает о сохранении в остатках их материальной культуры реликтов прежнего таинственного народа47. Напротив, различные формы так называемой «пиктской архитектуры»
трактуются как неотъемлемые проявления островной и более широко – континентальной округлой архитектуры48. Знаменитые витрифицированные форты уже не считаются изобретением пиктов, а
рассматриваются как инсулярный тип галльского в своих исходных
очертаниях оборонительного сооружения49. Благодаря исследованиям Г. и И. Хендерсон искусство пиктов утратило прежний исключительно самобытный характер и стало частью более масштабного
в своей сути географического явления50.
Продемонстрирована кельтская, имеющая при этом пространные параллели в валлийском языке, этимология названий северошотландских племен Птолемея. Реконструирована ее индоевропейская основа, включая отсутствующие у него, но появившиеся позд Archaeological Theory Today / Ed. I. Hodder. Cambridge, 2001.
Piggott S. The Coming of the Celts – The Archaeological Background // The Sixth
International Congress of Celtic Studies / Ed. G.M. Eoin. Galway, 1983. P. 138–
148.
47
Feachem R. Guide to Prehistoric Scotland. Edinburgh, 1977; MacSween A.,
Sharp M. Prehistoric Scotland. L., 1989; Pollard T., Morrison A. The Early
Prehistory of Scotland. Edinburgh, 1996; Harding D.W. The Iron Age in Northern
Britain. L., 2004; Moffat A. Before Scotland: The Story of Scotland Before History.
L., 2005; Armit I. Celtic Scotland: Iron Age Scotland in its European Context.
Edinburgh, 2016.
48
MacKie E.W. The Roundhouses, Brochs and Wheelhouses of Atlantic Scotland
c. 700 BC – AD 500: Architecture and Material Culture. Oxford, 2007. Part 2:
The Mainland and the Western Islands. (British Archaeological Reports. British
Series); Armit I. Anatomy of an Iron Age Roundhouse: the Cnip Wheelhouse
Excavations, Lewis. Edinburgh, 2006; Idem. Towers in the North: The Brochs of
Scotland. Stroud, 2003; In the Shadow of the Brochs, the Iron Age in Scotland /
Ed. B. Smith, B. and I. Banks. Stroud, 2002; Fojut N. Towards a Geography of
Shetland Brochs // Glasgow Archaeological Journal. 1982. Vol. 9. P. 38–59.
49
Ralston I. Celtic Fortifications. Stroud, 2006.
50
Henderson G., Henderson I. The Art of the Picts – Sculpture and Metalwork in
Early Medieval Scotland. Singapore, 2004.
45
46

168

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

нее обозначения. Остающиеся неидентифицированными формы
некоторых обозначений трактуются все чаще как результат неудачных или же ошибочных межязыковых «переключений» и коммуникаций51. Сохранившиеся докельтские названия ряда рек и проливов
должны восприниматься как вполне естественное, определяющееся
устойчиво консервативной природой такого рода обозначений явление. Даже такие «экзотические» проявления пиктской культуры, как
начертанные на каменных стелах надписи, потеряли дух таинственности и стали частью более пространного кельтского наследия52.
В своей рецензии Д.Г. Федосов несдержанно упрекает нас и в
том, что мы отрицаем национально-патриотический характер войн
между Англией и Шотландией в начале XIV в. Однако и сам рецензент, говоря об известных ему «неопровержимых доказательствах» «понимания современниками того, что шла война… стран и
их народов», очевидным образом смешивает понятия. Действительно, источники «полны выражений... communitas Regni Scotiae, gens,
populus или natio», но ни один из этих терминов не указывает на
«нацию» в ее модерном значении. Более того, термины gens, populus
и natio в изобилии встречаются в западноевропейских источниках,
начиная с античного периода, и при этом имеют разное (и не этническое) наполнение. В обиход средневековых мыслителей опреде Федоров С.Е. Северная Шотландия и картография Птолемея // Мнемон:
Исследования и публикации по истории античного мира. 2018 (в печати);
Falileyev A. Dictionary of Continental Celtic Place-Names. Aberystwyth, 2010;
Matasoviĉ R. Etymological Dictionary of Proto-Celtic. Leiden; Boston, 2009;
Stempel B. de. Linguistically Celtic Ethnonyms: Towards a Classification //
Celtic and Other Languages in Ancient Europe / Ed. J.L.G. Alonso. Salamanca,
2008. P. 101–118; Delamarre X. Noms de personnes celtiques dans l’épigraphie
classique. P., 2007; An Atlas for Celtic Studies: Archaeology and Names in Ancient
Europe and Early Medieval Ireland, Britain, and Brittany / Ed. J.T. Koch. Oxford,
2007; Ptolemy – Towards a Linguistic Atlas of the Earliest Celtic Place-names of
Europe / Ed. D. Parsons, P. Sims-Williams. Aberystwyth, 2000; Koch J. The Stone
of the Weni-kones [= maen gwynngwn (CA 83)] // Bulletin of the Board of Celtic
Studies. 1980–1982. Vol. 29. P. 87–89; Rivet A.L.F., Smith C. The Place-Names of
Roman Britain. Cambridge, 1979.
52
Okasha E. The Non-ogam Inscriptions of Pictland // Cambridge Medieval Celtic
Studies. 1985. Vol. 9. P. 43–70; Driscoll S. Symbol Stones and Pictish Ethnography
(Review of Symbol Stones of Scotland) // Scottish Archaeological Review. 1986.
Vol. 4. P. 59–64; Forsyth K. Language in Pictland, Spoken and Written // A Pictish
Panorama – The Story of the Picts and A Pictish Bibliography / Ed. E. Nicoll.
Balgavies, 1995. P. 7–10; Idem. Some thoughts on Pictish symbols as a formal
writing system // The Worm, the Germ and the Thorn: Pictish and Related Studies
Presented to Isabel Henderson / Ed. I. Henderson, D. Henry. Brechin; Angus, 1995.
P. 85–98.

О средневековой Шотландии и не только…

169

ления этих терминов вошли благодаря «Этимологиям» Исидора Севильского, а их понимание в целом не изменялось вплоть до раннего
Нового времени53.
Фрагмент монографии Дж. Бэрроу54, изданной еще в 1965 г., к
которому наш рецензент обращается в качестве аргумента, имеет
иной смысл, нежели тот, что приписывает ему Д.Г. Федосов. Бэрроу
справедливо указывает на изначально феодальный и аристократический характер понятия communitas regni и столь же справедливо
говорит о расширении его границ к началу правления Эдуарда III.
Нельзя не согласиться с ним в утверждении, что в Шотландии границы communitas regni были менее замкнутыми, хотя бы в силу
того, что там не сложилась устойчивая и обширная группа феодальной аристократии, подобная английскому пэрству. Однако сколь
бы широкими не постулировались границы communitas regni, само
понятие остается термином правовым, термином политическим, а
потому не может раскрывать категории этнического и национального. Наконец, сам Бэрроу пишет о том, что communitas regni было
«максимальным приближением к более поздней концепции нации
или национального государства в период, когда... королевство было,
прежде всего и преимущественно, феодальным объединением,
фьефом и, следовательно, в определенном смысле собственностью
короля»55. Именно поэтому на страницах «Средневековой Шотландии» мы сознательно отказываемся от «национально-патриотической» концепции войн между Брюсами и Плантагенетами, побор Так, термин gens означал прежде всего генетическое, генеалогическое родство, происхождение (букв. – зачатие) от общего предка; термин populus в
самом прямом смысле указывал на «множество людей», но специфическое
его значение было политико-правовым и подразумевало римских граждан (не
плебеев). Термин natio был по значению близок, но не синонимичен термину gens: согласно Исидору, natio указывало на общность места рождения, но
также сохраняло аспект семейного родства. По территориальному критерию
(место рождения) формировались нации в средневековых университетах,
буквально означавшие «землячество» См.: The Etymologies of Isidore of Seville / Ed. S.A. Barney, W.J. Lewis, J.A. Beach, O. Berghof. Cambridge, 2006.
P. 203, 208, 192.
54
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the Realm. Berkeley; Los
Angeles, 1965. P. XX–XXI.
55
Barrow G.W.S. Robert Bruce and the Community of the Realm. P. XXI. Об интерпретациях термина communitas regni также см.: Prestwich M. Parliament
and the Community of the Realm in Fourteenth Century England // Parliament and
the Community: Papers Read before the Irish Conference of Historians, Dublin
27–30 May 1981 / Ed. A. Cosgrove, J.I. McGuire, M. Prestwich. Appletree Press,
1981. P. 5–24. О европейском контексте термина см.: Reynolds S. Kingdoms and
Communities in Western Europe, 900–1300. Oxford, 1984. P. 262–273.
53

170

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

ником которой на протяжении многих лет неизменно является наш
рецензент56.
Сам термин «войны за независимость» был введен в историографический обиход Космо Иннесом57 в 1861 г.58, а в единственном числе – «война за независимость» – его впервые использовал
Уильям Бернс, сделав заглавием своей книги «Война Шотландии за
независимость: ее предвестники и последствия», опубликованной в
1874 г.59 Эти даты весьма показательны: с 1871 г. после выступления Гладстона в Абердине впервые после унии 1707 г. на повестку
дня заново ставится вопрос о возвращении Шотландии автономии
по образцу ирландского гомруля. В 1886 г. на «национальном собрании» в Эдинбурге была образована Шотландская ассоциация гомруля, главным риторическим инструментом для которой был образ
шотландской «нации»60. Это объединение стояло у истоков шотландского политического национализма, уже в XX в. институциализированного в форме политических партий антиунионистского характера. Возведенная в статус главного исторического события Средневековья, «война за независимость» должна была повториться вновь,
но уже более доступными и мирными политическими средствами.
Сохранение традиции, усматривающей в войнах Брюсов истоки
рождения шотландской нации, вполне объяснимо: определяется оно
политической конъюнктурой нереализованных по сей день национальных амбиций Шотландии; все это обуславливает патриотическую ангажированность (впрочем, совершенно непреднамеренную)
даже таких выдающихся историков современности как Д. Броун.
Говоря об образе «изначально свободной шотландской нации»
интересно также отметить (в самых общих чертах) эволюцию концепта «свободы» в западноевропейской культурной традиции. Для
человека Средневековья помимо чисто богословских коннотаций
(прежде всего свободы воли – человеческой и божественной) «свобода» оставалась понятием правовой сферы, означая в позитивном смысле ряд закрепленных за субъектом прав и привилегий.
См. главу V. Во имя свободы. Войны за независимость в кн.: Федосов Д.Г.
Рожденная в битвах… С. 221–289.
57
Космо Иннесу и его роли в становлении концепций шотландского прошлого
посвящена монография: Marsden R. Cosmo Innes and the Defense of Scotland’s
Past c. 1825–1875. L., 2014.
58
Innes C. The Sketches of Early Scotch History and Social Progress: Church Organization, the University and Home life. Edinburgh, 1861.
59
Burns W. The Scottish War of Independence: its Antecedents and Effects: 2 vols.
Glasgow, 1874–1875.
60
Morton G. Ourselves and others: Scotland 1832–1914. Edinburgh, 2012. P. 230.
56

О средневековой Шотландии и не только…

171

«Древние свободы», по поводу которых в Англии первой половины
XVII в. было сломано немало копий, означали для современников
комплекс правовых и проистекающих из них социальных привилегий, связанных преимущественно с ограниченным «политическим
классом». Иное, антропологически ориентированное звучание концепт «свободы» приобретает в эпоху Просвещения: личная свобода,
понимаемая как естественное право человека, по мысли просветителей, сама по себе должна была стать предметом политических и
конституционных гарантий. При этом параллельно с закономерной
политизацией «свободы» становятся и предметом всевозможных
популистских спекуляций, все более лишаясь содержательной правовой составляющей.
XIX столетие романтизировало личную свободу, привнеся в ее
понимание мотив противопоставления гордых одиночек, движимых
«духом свободы», насилию со стороны носителей социальной нормы. «Свобода» как самоценность, отождествляемая и просветителями, и романтиками с началом природным, противостоящим «цивилизации», в их представлении воздвигала свой оплот на отдаленных
от политических центров национальных окраинах: Шотландия с ее
«дикими» кланами, «первозданными» пейзажами и «древними обычаями» была тому самым ярким примером61.
Описанный выше процесс более или менее очевиден исследователю, знакомому с эволюцией европейской исторической и философской мысли. Очевидно и следующее: вкладывать в термин «свобода», встречающийся на страницах средневековых нарративов и
документов смыслы, характерные для пост-просвещенческой мысли – недопустимый анахронизм. Уместно также вспомнить о том,
что современная концепция личной свободы неотделима от становления и повсеместного распространения в эпоху модерна института
частной собственности, нетипичного в такой форме для феодального Средневековья.
Перейдем теперь к вопросу о «единстве» так называемой шотландской нации в период войн первых королей династии Брюсов.
Отстаиваемое нашим рецензентом утверждение о том, что в XIII в.
сложилась «шотландская народность» или даже «народ», имеющий «право на самоуправление»62 в контексте современных теорий
Rethinking British Romantic History, 1770–1845 / Ed. P. Fermanis, J. Regan. Oxford,
2014; Kidd C. Sentiment, Race and Revival: Scottish Identities in the aftermarsh of
Enlightenment // A Union of Multiple Identities, the British Isles c. 1750 – c. 1850 /
Ed. L. Brockliss, D. Eastwood. Manchester; New York, 1997. P. 110–126.
62
Федосов Д.Г. Рожденная в битвах… С. 276.
61

172

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

этничности выглядит в такой же степени неуместным анахронизмом63. (Напомним, что и современную теорию государственного
суверенитета принято возводить к Ж. Бодену, а теорию народного
суверенитета к Ж.-Ж. Руссо.)
Определенные представления о единстве действительно были
свойственны шотландской знати, пришедшей с королем Робертом
к Бэннокберну. Более того, созидание этого единства входило в династическую программу Брюсов, как впоследствии и Стюартов, как
входило оно и в цели любой средневековой европейской династии,
стремящейся удержать за собой право на трон. Можно по-разному
оценивать степень продуманности династической программы семейства Брюсов и по-разному определять успешность ее реализации, но при этом сложно отрицать, что первостепенной задачей, гарантировавшей выживаемость любой династии, являлось создание
по возможности устойчивой клиентелы. Это, в свою очередь, обеспечивало не только стабильную пополняемость феодального войска, но и приток доходов с контролируемых земель, возможность
распределять и перераспределять отчуждаемые права.
Арбротская декларация, подписанная шотландскими баронами,
была призвана решить вполне конкретную задачу, связанную с созиданием корпоративного единства, клятвенного сообщества короля и его подданных64. Упомянутая в этом документе «свобода», ради
которой сражается созидаемая корпорация короля и баронов Шотландского королевства, предполагает прежде всего невовлеченность
шотландской знати в какие-либо иные корпорации или сообщества
и является необходимым условием для поддержания легитимного
статуса этого объединения. При этом понтифик, которому была адресована декларация, становился той высшей инстанцией, которая
придавала легитимный статус корпорации подписантов и признавала их существующие права и привилегии.
Не менее эмоционально, чем идею о национально-освободительном характере войн начала XIV в., наш рецензент отстаивает
значимость Арбротской декларации как ключевого документа для
развития «шотландской нации», подчеркивая риторическую и со Доступный даже начинающему исследователю обзор современных представлений о национальном и этническом содержит учебное пособие: Федоров С.Е., Филюшкин А.И. История и теория наций и национализма. СПб.,
2016; с результатами исследований российских медиевистов можно ознакомиться в коллективной монографии: Этносы и «нации» в Западной Европе
в Средние века и раннее Новое время / под ред. Н.А. Хачатурян. СПб., 2015.
64
Эксле О.Г. Действительность и знание: очерки социальной истории Средневековья. М., 2007. С. 126–157.
63

О средневековой Шотландии и не только…

173

держательную оригинальность текста65. При этом он упускает из
виду общие места современного источниковедения. Компилятивный
характер был неотъемлемой чертой любых средневековых текстов
и документов; правильно применяемая техника компиляции легитимировала содержание текста и обеспечивала его принятие целевой
аудиторией и во многом эту аудиторию и определяло66. Более того,
подобные документы, равно как и масштабные исторические нарративы, отражали взгляд на события, свойственный той или иной
социальной группировке. Подавляющее большинство шотландских
исторических нарративов (хроники Фордуна, Боуэра, Гектора Боэция и др.) отражали провластную, династическую позицию и, соответственно, акцентировали успехи шотландских монархов – воинов-победителей, приносивших короне единство, а не разделение67.
Типичность такого конструкта для западноевропейского историописания общеизвестна.
Наша оценка Арбротской декларации как одного из наиболее
продуманных звеньев династической пропаганды Брюсов основывается именно на вышеописанных особенностях как текстуального,
так и событийного контекста. Для этой династии, как и для подобных ей династий-в-становлении (прежде всего династии потомков
герцогов Нормандских на континенте и в Британии, Плантагенетов,
нормандских властителей Сицилии)68 наиболее желательным был
«имперский» вариант развития, предполагавший не столько внутреннюю (этническую или административную) интеграцию, как полагает
Из текста книги Д.Г. Федосова «Рожденная в битвах…» (описание визита
Бальдреда Биссета в папскую курию (§ 3 главы V)) следует, что автор склонен
воспринимать содержание средневековых текстов как достоверное описание
фактов: так, о доводах Биссета, дошедших до нас в изложении Фордуна и Боуэра, говорится как об «обладавших большей исторической достоверностью».
Очевидно, в качестве доказательства этой достоверности автор «Рожденной
в битвах…» приводит слова Биссета о том, что «шотландцы происходят от
Скоты, дочери египетского фараона».
66
Подробнейший анализ техник компиляции и значение компилятивного метода для средневековой культуры см. в книге: Гене Б. История и историческая
культура Средневекового Запада. М., 2002.
67
Подробный анализ процесса «героизации героев» см.: Eriksonas L. National
Heroes and National Identities: Scotland, Norway and Lithuania. Brussels, 2004.
P. 55–165.
68
Основы данного подхода были разработаны Р. Фреймом и Р.Р. Дэвисом:
Frame R. Political Development of the British Isles, 1100–1400. Oxford, 1995;
Davies R.R. First English Empire: Power and Identities in the British Isles 1093–
1346. Oxford, 2000; также см.: The Society of Norman Italy / Ed. G.A. Loud,
A. Metcalfe. Leiden, 2002; Albu E. The Normans in Their Histories: Propaganda,
Myth and Subversion. Woodbridge, 2002.
65

174

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

наш рецензент, сколько максимальную территориальную экспансию,
подразумевавшую распространение династически ориентированных феодальных прав на этнически и политически разнородные образования и территории. Брюсы в полной мере реализовали такого
рода амбиции в их ирландской авантюре69; при этом ремонстрация,
составленная канцлером Линтоном от имени Донала О’Нила, самопровозглашенного короля Ирландии, в своем содержании во многом
предвосхищала составленную им же Арбротскую декларацию.
Любопытно отметить, что история рецепции Арбротской декларации во многом аналогична восприятию Великой хартии вольности в средневековой Англии. Так, Magna Charta практически не
использовалась в качестве политически значимого документа в этот
период70. Повторное обращение к тексту хартии состоялось лишь в
XVII в., когда английские актикварии и юристы общего права стали
использовать ее как символ «древних английских свобод» и основной аргумент в конфликте между королем и парламентом71.
Текст Арбротской декларации обрел свою популярность еще
позднее: его впервые напечатал вместе с переводом шотландский
юрист Джордж Макензи в 1680 г.72 С 1689 по 1759 г. письмо шотландцев в папскую курию было опубликовано 11 раз на латыни и
4 раза на английском языке. Своей популярностью и превращением
в национальную мифологему «арбротский документ» был обязан
росту сепаратистских настроений и противодействию парламентской унии в Шотландии первой половины XVIII в.73
В заключении хотелось бы указать на ряд парадоксов, связанных
не только с названием монографии Д.Г. Федосова, но и положенного в
основу его изложения шотландской средневековой истории принципа.
Писать о Шотландии как королевстве, «рожденном в битвах», означает, с нашей точки зрения, нивелировать специфику этого феномена и в
большой степени «затемнить» его историко-культурное своеобразие.
Состояние войны во всех ее возможных проявлениях было не только
повсеместным, но и необходимым состоянием феодального общества;
именно на войне зиждилась власть короля-сеньора, так что с этой точ Duffy S. Robert the Bruce’s Irish Wars: The Invasion of Ireland, 1306–1329. L.,
2002; Lydon J. The Impact of the Bruce’s Invasion // A New History of Ireland.
Oxford, 2008. Vol. 2: Medieval Ireland 1169–1534 / Ed. A. Cosgrove. P. 275–302.
70
Федоров С.Е. Великая хартия вольностей: контекст и сценарии последующего
восприятия // Средние века. 2016. Вып. 77 (1–2). С. 62–72.
71
Turner R. Magna Charta Through the Ages. L., 2003. P. 146–148.
72
Mackenzie G. Observations upon the Laws and Customs of Nations as to Precedency. Edinburgh, 1680.
73
Eriksonas L. National Heroes and National Identities. P. 104.
69

О средневековой Шотландии и не только…

175

ки зрения любую европейскую монархию можно справедливо считать
«рожденной в битвах»74.
Как и в любой другой европейской монархии, пограничная война была средством династического строительства и способствовала
развитию феодальных отношений. Однако вассально-сеньориальные отношения и лежащий в их основе принцип персонального и
контрактного служения не только не являлись залогом формирования этнических и уж тем более национальных общностей, но, скорее, препятствовали таким процессам. Активное строительство вассально-сеньориальных отношений, действительно имевшее место в
южной части Шотландии с XII по XIV в., предполагало усиление
связей иерархических, вертикально ориентированных, к тому же
ограниченных пределами преимущественно знатного сообщества75.
Процессы этногенеза и тем более строительства «наций», напротив, предполагают, с одной стороны, интенсификацию горизонтальных низовых связей уже не на уровне локальных сообществ,
а на межрегиональном уровне; с другой – замену модели генетического, родового единства общностью подданства, что возможно
лишь в государстве Нового времени. Преодоленное лишь к XIX в.
противоречие и взаимное неприятие между жителями шотландского Лоуленда и населением Хайленда, устойчивость клановых
(и псевдо-клановых) объединений вплоть до XVIII в. – все это свидетельствует о том, что подлинное рождение нации в Шотландии –
как, к слову сказать, и в Англии, и во всех остальных европейских
государствах – относится лишь к Новому времени.
Нам представляется, что путь к открытию подлинного историко-культурного своеобразия Шотландии лежит не в погоне за доказательствами самого раннего в истории Европы формирования «единой
шотландской нации», а, напротив, в изучении многообразия региональных культур и идентичностей, формировавшихся на севере Британии.
Распространив на эпоху Средневековья предложенную Дж. Моррилом
концепцию Британского архипелага76, мы сможем отойти от самодов Бартлетт Р. Становление Европы: экспансия, колонизация, изменения в
сфере культуры. М., 2007. С. 32–70. Заметим также, что от предпринимавшихся в романтической и националистически ориентированной историографии Франции и Испании попыток связать рождение французской и испанской
«наций» соответственно со Столетней войной и Реконкистой также были пересмотрены на современном этапе изучения процессов нациестроительства.
75
Broun D. Statehood and Lordship in «Scotland» Before the Mid-Twelfth Century //
Innes Review. 2015. Vol. 66. P. 1–71; Taylor A. The Shape of the State in Medieval
Scotland, 1124–1290. Oxford, 2016. P. 438–457.
76
Bradshaw B., Morrill J. The British Problem, c. 1534–1707: State formation in
the Atlantic Archipelago. Basingstoke, 1996; The New British History: founding a
Modern State, 1603–1715 / Ed. G. Burgess. L., 1999.
74

176

С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук

леющей схемы «четырех наций», возникшей в процессе средневековой
фиксации границ островных культурно-исторических, а затем и политико-культурных общностей. Мы усматриваем уникальность северобританского варианта развития в постепенном наслоении, миграции
и параллельном сосуществовании этнических групп (бриттов, пиктов,
гэлов, скоттов, скандинавов, англо-саксов, нормандцев), ареалы расселения которых не совпадали с политическими границами и не определялись ими – хотя бы в силу неустойчивости и условности этих границ.
Феодальные отношения (точнее, их англо-нормандский вариант)
для Шотландии были явлением, привнесенным извне, ограниченным
той территорией, которая с XI в. подверглась так называемой европеизации. Для Шотландии феодализм был, таким образом, явлением
неаутентичным и нетипичным, одним из нескольких вариантов организации характерных для этой историко-культурной области социальных связей. Ограниченность распространения и социального
применения феодальных отношений в Шотландии подводит исследователя к гораздо более масштабному вопросу о том, насколько верно
мы представляем себе степень укорененности вассально-сеньориальной системы не только в полиэтничной Британии, но и в континентальной Европе в целом. Тщательная реконструкция и анализ северобританских реалий могут стать ключом к переосмыслению облика
средневековой Европы в целом. По меньшей мере, северобританский
опыт ясно демонстрирует, что процессы формирования феодальных
монархий и процессы этнического развития Европы – явления разнопорядковые и не всегда взаимоопределяющие.
И последнее – что мы не можем обойти молчанием. Хотелось
бы напомнить Д.Г. Федосову весьма расхожую фразу: «медиевисты могут все» и в этом смысле указать на весьма условный смысл
используемых им внутрикорпоративных разграничений. Согласны
в том, что бóльшая часть научной карьеры авторов «Средневековой Шотландии» на самом деле связана с ранним Новым временем,
правда, не столько Англии, как полагает он, сколько композитарной
Британии – в широком смысле этого слова. Мы никогда не замыкались на временной перспективе XVII в. и в этом смысле оставались медиевистами, заметим, как и наш рецензент, медиевистами
с неплохим и еще остающимся классическим университетским образованием. Медиевисты на самом деле могут все, иначе было бы
трудно объяснить и принять «исход» Д.Г. Федосова в раннее Новое
время и почти в русскую историю.

УДК 930(470)“2016”

М.С. Бобкова, С.Г. Мереминский,
А.И. Сидоров, М.П. Айзенштат

«…СРЕДНЕВЕКОВЬЯ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛО…»
Французский историк Бернар Гене писал: «любому медиевисту
понятно, что Средневековья никогда не существовало: кому придет в голову засунуть в один мешок людей VII и XIV столетий?».
Да, ученому, пожалуй, такое едва ли придет в голову. Тем не менее,
для современных обывателей образ Средневековья един и пронизан
романтическими и рыцарскими мифами. В массовом современном
сознании Средневековье подвергается тотальной мифологизации, и
ни одна другая историческая эпоха в этом смысле не может составить конкуренцию Средним векам.
Вопросы, связанные с исторической мифологией и ее влиянием
на современное общество, активно обсуждаются в среде современных медиевистов. Это касается и попыток отдельных исследователей произвести деконструкцию мифов, стоящих за различными националистическими движениями1, и идущих прямо сейчас дискуссий о подмене научных исследований мифом о «белом европейском
Средневековье», происходящем под влиянием ультраправой идеологии2. Для отечественной медиевистики подобная тематика (пока?),
пожалуй, нехарактерна, однако сами споры о понятии «миф», его
соотношении с понятием «история», дискуссии, подчас весьма горячие, об «исторической мифологии» или «мифологизированной
истории» стали характерной приметой современной российской
общественной жизни. Среди профессиональных, академических
историков эта тема, конечно, тоже обсуждается, но в гораздо меньшей степени, если говорить об уровне теоретического осмысления,
а не о рассмотрении отдельных казусов. Состоявшийся 18 сентября
В качестве одного из многих примеров можно указать на книгу известного
американского исследователя Патрика Гири, адресованную, что показательно,
не специалистам, а широкому кругу читателей: Geary P. The Myth of Nations:
The Medieval Origins of Europe. Princeton, 2002.
2
См., например, дискуссии по итогам прошедшего этим летом в Лидсе очередного Международного конгресса медиевистов (International Medieval
Congress): Chan J.C. Medievalists, Recoiling From White Supremacy, Try to
Diversify the Field // The Chronicle of Higher Education [Электронный ресурс]:
(http://www.chronicle.com/article/Medievalists-Recoiling-From/240666) (дата доступа – 10.10.2017)

178

М.С. Бобкова и др.

2017 г. в Институте всеобщей истории РАН Круглый стол на тему
«История и миф» явился одной из попыток перевести обсуждение
данной проблемы в более академический регистр.
Мероприятие, организованное коллективом Центра истории исторического знания ИВИ РАН во главе с д-ром ист. наук М.С. Бобковой стало продолжением проекта «История для всех». Он был открыт
примерно год назад, осенью 2016 г., Круглым столом, посвященным
понятию «историческая беллетристика». Прошлогоднее мероприятие проходило в достаточно привычном академическом формате:
с пленарным заседанием в режиме Круглого стола и дальнейшей
работой по нескольким секциям. В этом году организаторы решили
опробовать новый, достаточно непривычный для отечественной исторической науки формат: открытая академическая дискуссия. От
привычного Круглого стола это мероприятие отличалось большим
числом участников (более 40) и широтой тематического охвата; от
конференции – отсутствием разбиения на секции и бóльшим упором на дискуссию, а не на фактический материал, представленный
в докладах.
В рамках Круглого стола прошли обсуждения шести важных
тематических блоков. После краткого приветственного слова директора ИВИ РАН д-ра ист. наук М.А. Липкина и ректора Государственного университета гуманитарных наук канд. ист. наук Д.В. Фомина-Нилова участникам и присутствовавшим в качестве гостей
и слушателей многочисленным студентам ГАУГН представили
небольшой видеоролик, подготовленный под общим творческим
руководством М.С. Бобковой. В нем интересно сочетались высказывания о соотношения истории и мифа известных отечественных
историков (И.Н. Данилевского, С.В. Мироненко), представителей
журналистики и массовой культуры, а также кадры из многих российских и зарубежных фильмов на исторические сюжеты (включая
и получившие весьма широкий резонанс, как, например, «Двадцать
восемь панфиловцев» и пресловутая «Матильда»). Такое начало
послужило хорошим толчком к началу дискуссии и одновременно
указало на не совсем привычный формат мероприятия.
В рамках обсуждения первого тематического блока «Нет ничего кроме исторического знания? Нет ничего кроме мифа?» сразу обозначилась и еще одна особенность Круглого стола – его ярко
выраженный междисциплинарный характер. Среди выступавших
были как видные историки: академик РАН, научный руководитель
ИВИ РАН А.О. Чубарьян, д-р ист. наук., главный научный сотрудник ИВИ РАН А.В. Шубин, д-р ист. наук заведующая кафедрой

«Средневековья никогда не существовало…»

179

отечественной и всемирной истории МГИМО В.И. Уколова, так
и представители других областей науки и культуры: специальный
представитель Президента РФ по международному культурному
сотрудничеству, театровед и телеведущий М.Е. Швыдкой, доктор
психологических наук, член-корреспондент РАН Б.М. Величковский, специалист в области рекламных технологий, преподаватель
ВШЭ М.Н. Дымшиц. Все они сошлись на чрезвычайной актуальности предложенной темы, ее «вечном характере». Так, А.О. Чубарьян
вспомнил, что сюжеты, касающиеся мифологизации истории, занимали важное место на состоявшемся в Москве в 1970 г. XIII Международном конгрессе исторических наук. Большинство участников дискуссии были солидарны в том, что понятие «миф» является
чрезвычайно многозначным, и невозможно, да и не нужно загонять
его в какие-либо узкие рамки3.
Две следующие тематические площадки – «Профессиональное
сообщество и миф» и «История, миф и масс-медиа» – в наибольшей мере стали продолжением Круглого стола об исторической
беллетристике. Модераторами обеих из них выступили медиевисты:
член-корреспондент РАН П.Ю. Уваров и д-р ист. наук А.И. Сидоров,
в данном случае выступавший в большей степени в другой своей
ипостаси – сотрудника и редактора целого ряда отечественных СМИ.
Среди тех, кто взял слово, был целый ряд людей, не понаслышке
знакомых с миром масс-медиа и издательской деятельностью: главный редактор журнала «Историк», канд. филол. наук В.Н. Рудаков,
директор петербургского издательства «Нестор – История» д-р ист.
наук С.Е. Эрлих, главный редактор исторического телеканала «365»
Г.Б. Трегубенко, ответственный редактор книжной серии «Воспоминания соловецких узников» священник В.В. Умнягин. Участие в
дискуссии приняли историки (как уже маститые, так и молодые),
изучающие актуальные проблемы функционирования современного профессионального исторического сообщества в России, а также
бытования внеакадемического исторического знания. Многие выступавшие акцентировали внимание на том, что научное историческое знание уже в силу своей формы не может удовлетворять запросам широкой непрофессиональной аудитории, в силу чего образующийся вакуум неизбежно заполняют иные разновидности знания
3

Многозначность понятия «миф» подчеркивается, например, и в одном из
новейших отечественных энциклопедических его определений, в «Большой
Российской энциклопедии»: Константинов А.В., Резвых П.В. и др. Миф //
Большая российская энциклопедия. Электронная версия (2017) [Электронный
ресурс]: https://bigenc.ru/philosophy/text/2218356 (дата доступа – 02.10.2017).

180

М.С. Бобкова и др.

о прошлом, в том чисе и миф. Некоторые из выступавших в этой
части (д-р ист. наук М.А. Юсим, канд. ист. наук Ю.А. Никифоров,
член-корреспондент РАН А.И. Иванчик), как участники первого тематического блока, обращались к теоретическому осмыслению понятия «миф», указывали, с одной стороны, на размытость границы
между «мифом» и «объективным описанием», а с другой, – на необходимость различать такие явления, как мифологизация истории, ее
использование как средства пропаганды и фальсификация истории.
Три оставшихся тематических блока Круглого стола – «Миф,
идеология и пропаганда», «Исторические мифы и власть» и «История, миф и идентичность» – были в большей мере посвящены конкретно-историческим преломлениям рассматриваемых проблем,
хотя и в них встречались выступления с попытками более общего
теоретического осмысления (в частности, канд. филос. наук, доцента МГУ И.П. Давыдова). Как и следовало ожидать, в первом из
этих тематических блоков основное внимание было уделено сюжетам, касающимся событий ХХ в., в особенности на отечественном
материале: событиям революций 1917 г. и последовавшей за ними
Гражданской войны (выступления канд. ист. наук. В.Б. Аксёнова,
канд. ист. наук. Н.А. Копылова), второй мировой войны (канд. ист.
наук Д.В. Суржик, д-р ист. наук А.А. Киличенков).
Зато на двух оставшихся тематических площадках и количественно, и содержательно преобладали выступления, связанные с
историей (преимущественно западноевропейской) Средних веков
и Нового времени. Так, канд. ист. наук М.В. Земляков проанализировал значение мифологических сюжетов в раннесредневековых
правовых памятниках (варварских правдах) и пришел к выводу, что
обращение к персонажам и событиям германской мифологии для
создателей этих памятников служило своеобразным противовесом
фундированности римского права, изобилующего ссылками на точные даты и формулировки юрисконсультов. Кроме того, обращение
к мифам и их героям, которые ставились в контекст христианского
образа прошлого, служило дополнительной легитимации правящих
королевских династий.
Канд. ист. нук. С.Г. Мереминский дал краткий обзор генезиса,
бытования и взаимодействия различных этноисторических мифов
в средневековой истории Англии, указав на то, что в период с XII в.
до конца Средних веков «английский» и «бриттский» мифы, несмотря на их кажущуюся несовместимость, успешно сосуществовали
и влияли друг на друга в историописании и сознании элит. Канд.
ист. наук В.В. Шишкин напомнил об исключительно важном месте,

«Средневековья никогда не существовало…»

181

которое историческая мифология (в том числе касающаяся Средних
веков) традиционно занимала и занимает в общественной жизни
Франции, приведя в пример различные подходы к фигуре Маргариты Наваррской в среде профессиональных историков и в средствах
массовой информации. Не обойден вниманием оказался также и
«немецкий миф», которому посвятила выступление канд. ист. наук
О.В. Заиченко. По ее мнению, сконструированные немецкими интеллектуалами XVI–XVIII вв. образы германского прошлого (миф
о древних германцах как о прямых предках немцев, миф о битве
в Тевтобургском лесу как о сакральном акте, ставшем катализатором общественного сознания и др.) впоследствии стали восприниматься в массовом сознании как исторические факты, способствуя
активизации национальных чувств и политическому движению за
объединение Германии. Д-р ист. наук М.П. Айзенштат обратилась к
анализу использования исторических мифов (об исконной свободе
англосаксов, о Нормандском завоевании как поворотном моменте
национальной истории и др.) в английской парламентской полемике
XVII–XIX вв. По ее наблюдению, особенно возрастал удельный вес
подобных обращений к мифологизированному прошлому в кризисные периоды. Большой интерес представлял сделанный канд. ист.
наук Е.И. Носовой анализ «бургундского мифа» как специфического исторического и историографического феномена. Особого внимания заслуживает наблюдение исследовательницы о том, что многочисленные историки, использовавшие само понятие «бургундский
миф», практически никогда не давали ему конкретного определения
и, при этом, во многих случаях некорректно воспроизводили аргументацию своих предшественников, тем самым множа историографические мифы.
Не была обойдена внимание также история Руси и славянских народов в Средневековье и раннее Новое время. Д-р. ист. наук.
О.Г. Ульянов выступил с критикой сложившихся в историографии
мифов вокруг истории принятия российскими правителями царского титула, указав на особое значение в этом процессе грамот
константинопольских патриархов. Д-р ист. наук С.В. Алексеев проанализировал мотив «обретения земли» в фольклоре и раннем историописании южных и восточных славян, показав, как эта общеславянская тема по-разному преломлялась в сербских, болгарских и
древнерусских текстах.
Тематика выступлений не ограничивалась традиционными
письменными источниками. Так, канд. ист. наук. Е.Д. Браун обратилась к анализу визуализации легенды об убийстве в Тауэре мало-

182

М.С. Бобкова и др.

летних сыновей английского короля Эдуарда IV и продемонстрировала, как на фундаменте скудных сравнительно достоверных фактов постепенно, начиная с XVI в., вырастали все новые красочные
подробности, которые, в свою очередь, со временем начинали восприниматься как «незыблемая истина» и важная часть британского
монархического мифа.
К сожалению, ограниченные временные рамки мероприятия
(работа Круглого стола продолжалась, с небольшими перерывами,
почти 10 часов!) не всегда оставляли достаточно возможностей для
дискуссии. Нет сомнения, что практически все заявленные темы в
дальнейшем заслуживают более конкретного и обстоятельного обсуждения. На это, в частности, справедливо указал один из модераторов заключительной тематической площадки, специалист по
этническим мифам д-р. ист. наук В.А. Шнирельман.
По итогам Круглого стола планируется публикация его материалов в форме коллективного труда.

РЕЦЕНЗИИ

MAZEL F. L’ÉVÊQUE ET LE TERRITOIRE: L’INVENTION
MÉDIÉVALE DE L’ESPACE (Ve–XIIIe SIÈCLE).
Paris: Edition du SEUIL, 2016. 544 p., ill.
МАЗЕЛЬ Ф. ЕПИСКОП И ТЕРРИТОРИЯ: ИЗОБРЕТЕНИЕ
ПРОСТРАНСТВА В СРЕДНИЕ ВЕКА (V–XIII вв.).
Париж: Едисьон дю Сей, 2016. 544 с., илл.1

Одним из важнейших аспектов деятельности позднеантичного и
средневекового епископа было муниципальное управление. Известно,
что епископы (будучи в каком-то смысле наследниками позднеримских
куриалов) принимали самое активное участие в управлении городом,
обеспечивая горожан хлебом, защищая их от врагов, выкупая пленных, участвуя в судопроизводстве и т.п. Нельзя сказать, что означенная
проблематика была обойдена вниманием исследователей2, и все-таки в
силу многогранности и сложности темы вопросов остается еще очень
много.
Решить хотя бы некоторые из них призвана новая книга французского историка Ф. Мазеля, вышедшая в парижском издательстве SEUIL
в 2016 г. Флориан Мазель (род. в 1972 г.) – профессор истории Средних
веков в университете Ренн-II, член научного сообщества Institut universitaire de France, работает в русле социальной истории: в сфере его
интересов лежит история феодального общества, история аристократии
Прованса и ее взаимоотношения с Церковью3. Его новая книга, как явствует из названия, посвящена проблеме епископской власти в городе
Рецензия подготовлена в рамках исследовательского проекта Православного
Свято-Тихоновского богословского института «Современные проблемы богословия священства».
2
Среди множества работ, посвященных истории романо-варварских королевств, стоит упомянуть относительно недавние монографии С. Мартен и
Р. Годдинга. Первая посвящена тому, как было организовано местное управление в Толедском королевстве вестготов VI – начала VIII в., и содержит главу,
касающуюся участия в нем епископов (см.: Martin C. La géographie du pouvoir
dans l’Espagne visigothique. Lille, 2003). Стоит также отметить, что выводы, к
которым пришла С. Мартен, важны и для рецензируемой монографии. Книга
Р. Годдинга посвящена фигуре епископа в Меровингской Галлии; отдельная
глава посвящена муниципальным обязанностям епископа (Godding R. Prêtres
en Gaule mérovingienne. Bruxelles, 2001).
3
См. Mazel F. La Noblesse et l’Église en Provence, fin Xe – début XIVe siècle. P.,
2002 (reéd. 2008); Idem. Féodalités, 888–1180. P., 2010 (reéd. 2014).
1

184

Рецензии

и в сельской округе. Хронологические рамки работы довольно широки и охватывают V–XIII вв.: от поздней Античности до григорианской
реформы и понтификата Иннокентия III (1198–1216). В фокусе исследования находятся по преимуществу франкские и затем французские
епархии Прованс, Анжу и Мэн (с. 27), что не мешает автору привлекать
для сравнения и сопоставления сведения о положении и роли епископов
в других частях Европы, например, в Толедском королевстве вестготов
(здесь автор использует уже упомянутую монографию С. Мартен).
Книга Ф. Мазеля состоит из введения, пяти глав, расположенных в
хронологическом порядке так, чтобы читатель мог проследить эволюцию статуса и властных полномочий епископа, и заключения. Карты и
схемы отдельных диоцезов (числом 31) позволяют нагляднее представить эти изменения. Исследование начинается с историографического
очерка: по мнению Ф. Мазеля, историки, изучающие административные
функции епископа в позднеантичном и средневековом мире, как правило, игнорируют вопрос о территориальной организации епархии, и
шире – о значении и использовании территории (с. 17). Между тем, очевидно, что территория не может быть организована сама по себе, без какого-либо лица, наделенного властью, в нашем случае, епископа (с. 23,
след.). Таким образом, историк подводит нас к цели своего исследования – определить, в каких условиях и в силу каких причин территория
епархии стала вдруг играть важную роль в осуществлении епископской
власти (с. 25–26). Собственно, в монографии рассматриваются способы,
с помощью которых прелаты контролировали свою епархию на протяжении длительного периода от поздней Античности до XIII в.
В первой части книги (которая занимает три главы и охватывает промежуток с V по IX в.) Ф. Мазель рассматривает различные аспекты становления и оформления территории средневековой епархии и роли епископа
в этом процессе. В первом же параграфе «Епископ и город» (L’évêque et la
cité, c. 32–38) автор затрагивает такие важнейшие вопросы, как формирование церковной структуры и «встраивание» церкви в среду позднеантичного города, не углубляясь, к сожалению, при этом в детали (возможно,
потому, что эта тема достаточно хорошо изучена). Таким образом, этот параграф, по сути, является вводным к дальнейшему исследованию.
Далее Ф. Мазель анализирует связь епископа и пространства, которая, по его словам, на протяжении V–VIII вв. была настолько тесной,
что можно говорить, будто епископ в какой-то степени являлся олицетворением города и городской общины (с. 42–43). Все ритуалы, связанные с епископом (рукоположение, въезд в город, похороны и т.п.)
играли важную роль и в организации городского пространства, делая
его сакральным (с. 44–51). В эпоху Каролингов ситуация начала меняться: с усилением власти графов епископы постепенно теряют административную власть в городе, хотя и не утрачивают ее совсем (с. 78–79).
При этом значительно усиливается политическая роль церковной элиты:
архиепископы и митрополиты становятся первыми помощниками импе-

Рецензии

185

ратора (с. 82), а, следовательно, меняется и характер их власти в городе,
ведь теперь авторитет епископа во многом зависит от его отношений с
императором и его людьми.
Во второй главе автор рассматривает, как епископ осуществлял
свою власть вне города. Стоит отметить, что здесь гораздо охотнее, чем
в предыдущем разделе, приводятся примеры и разбираются конкретные
казусы. Кроме того, расширяются и географические рамки работы: так,
помимо обращения к истории вестготов, Ф. Мазель разбирает очень
значимый для его теории конфликт между епархиями Сиены и Ареццо
из-за двадцати сельских базилик-баптистериев (с. 102–105). Автор приходит к выводу, что в этом конфликте решающим аргументом оказалась
не территориальная принадлежность базилик, а то, чей епископ рукополагал священника спорной церкви. На основании этого и других казусов
он делает вывод об ослаблении административных связей и усиление
роли связей личных.
Соответственно, епископы оказываются вынужденными искать
другие способы управления. Так, епископ обходил или объезжал церкви своей епархии (с. 114, след.); причем при тогдашнем уровне коммуникации такой способ осуществления контроля оказывался, пожалуй,
единственно возможным. Епископ обязательно посещал могилу местночтимого святого и связанных с ним священных мест, используя культ
святого для упрочения своей власти как внутри епархии, так и вне ее
(с. 119)4. Далее в этой же главе Ф. Мазель рассматривает феномен и
функции провинциального церковного собора (с. 127–143), к сожалению, ограничиваясь эпохой Каролингов. Тем не менее, в нем исследователь видит инструмент укрепления епископской власти, ведь церковный
собор VIII–IX вв. позволял епископу собрать вокруг себя представителей светской и церковной знати и утвердить перед ними свой статус
судьи и арбитра (с. 134). Вообще, взаимоотношения епископа и сеньоров, владельцев обширных земельных угодий, были довольно сложные
и противоречивые. В целом, конечно, появление крупных синьорий и
богатых частных монастырей ослабляло влияние епископа в епархии,
однако, как показывает Ф. Мазель, в реальности все зависело от расположения этих владений относительно кафедры. Так, удаленная на
несколько десятков километров синьория или монастырь не умаляли
власть епископа (с. 147), а если он становился еще и аббатом основанного императором или его приближенными монастыря, то его авторитет многократно возрастал (с. 151). Таким образом, церковная епархия
каролингской эпохи – это, скорее, не территориальное образование, а
4

На вестготском материале эту проблему исследовал С. Кастельянос. См.: Castellanos S. La capitalización episcopal del culto de los santos y trasfondo social:
Braulio de Zaragoza // Studia histórica: Historia antigua (Universidad de Salamanca). 1994. № 12. Р. 169–177.

186

Рецензии

постоянно меняющийся конгломерат священных мест, монастырей, базилик, подконтрольных конкретному епископу.
Третья глава книги посвящена проблеме перехода от античного города к средневековому диоцезу. Ф. Мазель показывает, что преемственность между ними сохранялась далеко не всегда, ведь, несмотря на то,
что оставались привычные римские топонимы, античные общественные
институты, а епископы использовали понятия римского права, однако
эти понятия и институты уже в V–VI вв. наполнились новым содержанием (с. 165–166). Здесь для автора показателен пример десятины. Анализируя связанные с ним казусы и конфликты, исследователь приходит к
любопытному выводу, что десятина не может рассматриваться как налог
(tributum) в римском смысле этого слова, потому что никакой системы
при ее сборе не существовало. Сбор десятины скорее мог служить поводом для епископа вмешаться в дела приходских церквей (с. 166–171),
таким образом, в этом случае епископа нельзя считать продолжателем
дела позднеримского магистрата. Подводя итог главы, Ф. Мазель констатирует разрыв между античным городом и средневековым диоцезом.
С его точки зрения, он был обусловлен новыми способами, с помощью
которых епископ осуществлял свою власть. Иными словами, когда город
потерял свое экономическое и политическое значение, когда административные связи уступили место личным, и епископы вынуждены были
обходить свою епархию, чтобы хоть как-то контролировать отдельные
церкви и монастыри, тогда этот переход и совершился.
Четвертая и пятая главы книги посвящены григорианской реформе
и, как следствие, упрочению статуса епископа внутри епархии. Территория постепенно упорядочивалась, например, были ограничены монастырские свободы (с. 252), установлены границы епархий (с. 259, след.),
реформирован и систематизирован сбор налогов (с. 330) и др. Очевидно, что григорианская реформа во многом была обусловлена открытием
в Западной Европе «Свода цивильного права» Юстиниана и последующим «юридическим ренессансом» (с. 284). Территориальные конфликты отныне стали решаться с помощью норм римского права, для чего
епископам потребовались документы для подтверждения их прав на ту
или иную спорную базилику. Это привело не только к открытию огромного количества старых и изготовлению новых документов, но и к тому,
что личные связи и личный авторитет, о которых говорилось в предыдущих главах, утратили свое значение при разборе дела.
Другой стороной процесса стало изменение способа управления
территорией. В XI–XII вв. епархии были разделены на архидиаконии, те
в свою очередь на декании и архипресвитерства, словом, была создана
административная сеть для управления территорией (с. 308, след.). Архидиаконами назначались преданные епископу люди, которые доносили
его волю до паствы и сообщали ему о положении дел в епархии. Ф. Мазель отмечает, что папа Иннокентий III, учившийся, между прочим,
юриспруденции в Болонье и в Париже, назвал архидиаконов «истинны-

Рецензии

187

ми глазами епископа» (с. 315). Однако епископ не был единственным
владыкой в епархии: его власть и авторитет ограничивались правителями, графами или коммунами. Епископам понадобилось реальное, вещественное воплощение их власти, каковым стали великолепные соборы,
строительство которых приходится на это же время (с. 345–347). Собор
являлся местом паломничества, сакральным центром епархии, в этом
смысле заменив собой город (civitas).
В заключительной главе Ф. Мазель рассматривает усиление папской
власти в связи с григорианской реформой. Так, применение норм римского права для решения территориальных конфликтов и вмешательство
в них папства свело на нет автономию епископов. В XI в. папы стремились лично контролировать священников. Например, Лев IX и Урбан II
регулярно выезжали из Рима в длительные поездки, и напротив, каждый епископ должен был бывать на Латеране раз в пять лет, и, хотя это
правило по понятным причинам не всегда соблюдалось, все же поездки епископата в Рим были довольно частыми (с. 345–356). Свою книгу
Ф. Мазель завершает очерком о политических претензиях усилившегося
в XII–XIII вв. папства: так, одним из проявлений этих претензий стало
появление новой модели мира – orbis christianorum с центром в Риме
(с. 360–361), однако это уже совсем другая история.
В целом, монография профессора Ф. Мазеля заслуженно вызывает
очень живой интерес. Приводимые автором многочисленные примеры
рисуют пеструю и не всегда однозначную картину жизни средневековой
епархии (преимущественно франкской). Вместе с тем книга Ф. Мазеля не оставляет ощущения нагромождения разрозненных казусов, напротив, удачно сочетает факты и теорию. Автор обращается, наверно, к
одной из «вечных» проблем исторической науки – к вопросу о переходе
от Античности к Средним векам, и предлагает свою собственную, весьма убедительную трактовку этого процесса.

Е.С. Марей

НОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ О ПРОПАГАНДЕ
КРЕСТОНОСНОГО ДВИЖЕНИЯ
ПОРТНЫХ В.Л. КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ В ПАЛЕСТИНУ (1095–1291): АРГУМЕНТЫ ДЛЯ ПРИВЛЕЧЕНИЯ
К УЧАСТИЮ.
Санкт-Петербург: Алетейя, 2017. 224 с.
(Библиотека Средних веков)
Известная не только российским, но и зарубежным медиевистам
книжная серия «Библиотека Средних веков» санкт-петербургского издательства «Алетейя», редакционную коллегию которой возглавляет академик РАН Сергей Карпов, пополнилась новой монографией о пропаганде Крестовых походов молодого сибирского медиевиста Валентина
Портных, заведующего лабораторией Древнего мира и Средних веков
Новосибирского национального исследовательского университета.
Обозначенная проблема исследования обладает очевидной актуальностью, поскольку феномен пропаганды принадлежит к тем немногим
вневременным феноменам, которые определяли как величайшие прорывы, так и сокрушительные падения человечества, начиная с первых
цивилизаций и заканчивая нашим временем. Пропаганда, если вспомнить определение Эдварда Бернейса, «отца пиара», представляет собой
искусство управления предпочтениями масс1. Действительно, от того,
кем, кому, как передаются креативные или деструктивные идеи, с помощью каких вербальных и невербальных формул, аудиальных и визуальных символов, психосемантических и поведенческих кодов, зависят
эмоциональная консолидация масс, трансформация определенно заданных настроений в совместное действие и, наконец, воплощение в жизнь
общезначимых целей. Манипулятивный характер пропаганды со всей
остротой ставит проблему суверенности личности, ее способности противостоять навязываемым извне идеологемам, благодаря просвещению,
образованию, развитию критического мышления, способности оппозиционного противодействия. Насколько значима отмеченная проблематика, говорит бурная полемика в мировой гуманитаристике вокруг книг о
пропаганде Эдварда Хермана2, почетного профессора Пенсильванского
университета, и Ноама Хомского3, почетного профессора Массачусетского технологического института.
Bernays E. Propaganda. N. Y., 1928. P. 25.
Herman E. The propaganda model revisited. N. Y., 1996 [Electronic resource].
URL: http://dx.doi.org/10.14452/MR-048-03-1996-07_8
3
Chomsky N. Propaganda and control of the public mind. [N. Y.], 1998 [Electronic
resource]. URL: http://myzuka.fm/Album/473011/Noam-Chomsky-PropagandaAnd-Control-Of-The-Public-Mind-1998
1
2

Рецензии

189

Анализ идейного содержания пропаганды на материале Крестовых
походов XI–XIII вв., предпринятый автором, представляется особенно
ценным, поскольку именно тогда, может быть, впервые со всей силой
проявились фундаментальные принципы искусства пропаганды, которые будут становиться востребованными всякий раз, когда общество
оказывается в состоянии глубокого разлада и им овладевают массовые
страхи.
Валентин Портных по-новому осмыслил обширный сохранившийся массив письменных источников эпохи Крестовых походов, выделив
пропагандистские тексты (буллы римских пап, записи проповедей –
призывов к походам, агитационные речи и письма), модально-пропагандистские (письма церковных иерархов духовенству с предписанием
проповеди креста, «образцовые проповеди», инструкции для проповедников) и косвенно-пропагандистские (трактаты пропагандистов).
Критическое осмысление Валентином Портных богатейшей мировой историографии по идеологии Крестовых походов на английском,
французском, немецком и итальянском языках позволило ему существенно продвинуться вперед в понимании идейной структуры пропаганды крестоносного движения, в выявлении всего комплекса аргументов,
способных мотивировать участие христиан разных социальных слоев
в Крестовых походах, иерархии и эволюции этих аргументов на протяжении конца XI–XIII вв. По сравнению с новейшими трудами Сьюзэн
Сруп4, профессора Ерсинус колледжа в Пенсильвании, рассматривающей Крестовые походы как акт отмщения за оскорбление Богу, работами Анн Бистед5 из университета Южной Дании, изучающей формулы
индульгенций о грехе и наказании, публикациями Уильяма Паркиса6 из
Бирмингемского университета о критическом восприятии Крестовых
походов современниками и др., молодому исследователю удалось установить, как менялось лексическое и семантическое оформление идейных стимулов крестоносного движения по мере их трансляции вниз от
высокой риторики соборов и булл понтификов до образной метафорики
проповедей рядовых священников.
Новым подходам содействовал и теоретико-методологический инструментарий, избранный автором в исследовании идейного содержания
ставрофорной пропаганды. Им продуктивно использован метод герменевтики, доведенный до филигранного совершенства Полем Рикёром7,
непревзойденным мастером интерпретаций лиминальных состояний,
основателем философии действия.
Throop S. Crusading as an act of vengeance. Farnham; Burlington, 2011.
Bysted A. The Crusade indulgence: Spiritual rewards and the theology of the Crusades, c. 1095–1216. Leiden, 2015.
6
Purkis W. Crusading spirituality in the Holy Land and Iberia c. 1095 – c. 1187.
Woodbridge, Rochester, 2008.
7
Ricœr P. Du texte à ľaction: Essais ďhermeneutique. P., 1986.
4
5

190

Рецензии

Новым по сравнению с распространяющейся в последнее время концепцией «глобальных планов» римской церкви по утверждению своей
власти на Востоке8 видится понимание сибирским медиевистом меняющихся акцентов в мотивации освобождения Святых Земель и прежде
всего Иерусалима от сарацин. Если в начале крестоносного движения
реальный Иерусалим с его архитектонически сохранявшимся Гробом
Господним выступал доминирующей целью, и все несущие крест называли себя «gens ituras ad Domini Sepulchri», сам поход определялся как
«bellum Sancti Sepulchri», и его реальное освобождение стало началом
отсчета нового времени (вот он – модус modernity!), по поводу которого
был составлен 78 псалом и введен в ежедневную литургию, то с конца
XII в. доминирующей целью стало выступать личное служение Богу,
Иерусалим же был переосмыслен в метареальном контексте как небесная прародина.
Новыми коннотациями обогащено видение «вассального аргумента» как ключевого побудительного импульса к принятию креста. Если
до XII в. фьефами Христа считались Святые Земли и Иерусалим, и их
завоевание неверными выступало решающим доводом в призвании всех
христиан как его верных вассалов к исполнению главной вассальной
обязанности – служения Небесному Сеньору, то в XIII в. фьефом Христа
стало считаться само тело каждого верующего, и он обязан был предоставить его в услужение страдающему Господу, и только в этом случае
верующий мог рассчитывать на получение вознаграждения, отпущение
грехов и вечную жизнь. Причем, как устанавливает автор, изменившиеся формы «вассального аргумента» вначале проявились в речевых
конструктах обычных проповедников крестовых походов и затем, поднявшись по вертикали, обрели более отточенные вербальные формы в
риторике церковных иерархов.
Новые акценты привнесены Валентином Портных в понимание
менявшегося статуса Крестовых походов и крестоносцев в условиях
обострявшегося противостояния Запада и Востока, когда крестоносное
движение стало подвергаться все более основательной критике. И здесь
пропаганда впервые сталкивается с оппозиционными настроениями и
контрпропагандой, и, по существу, начинается первая информационная война. Скепсис относительно божественного вдохновения крестоносного воинства в латинских текстах вначале вкладывался в уста мусульманских военачальников, которые называли латинян «нечистыми
и необрезанными» и потому лишенными богообразности. Потом этот
скепсис стал достоянием оппозиционно мысливших латинских авторов,
которые отмечали нараставшую греховность крестоносцев – грабежи
христианского населения и разрушения христианских храмов в Византии, забвение заповедей, нарушение канонов, фальсификацию стигма8

Chewedden P. Canon 2 of the council of Clermont (1095) and the Crusade indulgence // Annuarium historiae conciliorum. 2005. Vol. 37, № 2. P. 89.

Рецензии

191

тов, телесных крестов и чудес. Идеологи Крестовых походов отвечают
на этот скепсис и критику нетривиальным пропагандистским ходом.
Если в XI–XII вв. Крестовые походы сравнивались с великими походами древности Дария, Александра Македонского, и превозносились как
походы, вызванные исключительно духовными устремлениями, свободным волеизъявлением их участников, без деспотического водительства
и рабского подчинения, то в XIII в. они стали преподноситься как предсказанные в Библии, сравниваться с войнами Макковеев Ветхого завета
и превозноситься как походы нового богоизбранного воинства – крестоносцев. Впрочем, победа в этой информационной войне оказалась не на
стороне пропагандистов крестоносного движения.
Новым представляется решение Валентином Портных проблемы
индульгенций. Если первоначально грамоты об отпущении грехов предоставлялись только тем, кто принял участие в походе, то в дальнейшем
такие грамоты стали выдаваться тому, кто произносил «обет креста»,
кто только собирался в поход, но мог его и не совершить. На этой основе
получила развитие практика выкупа «обета креста». Изменился и объем
отпущений, жалуемых крестоносцам за участие в Крестовых походах.
Если в конце XI–XII вв. индульгенция давала освобождение от наказаний ада, то в XIII в. она способна была освободить от наказаний ада и
чистилища. Однако резкое повышение ставок в посмертном воздаянии
не остановило угасания крестоносного движения.
Как всякое глубокое оригинальное исследование, монография Валентина Портных стимулирует дальнейшую научную дискуссию. И дабы
включиться в нее, хотелось бы отметить некоторые полемические суждения.
Прежде всего, понятие «пропаганда» может выступать в предпринятом исследовании не только как важная научная категория, значимая для
постижения идейного обоснования того военно-религиозного колонизационного движения, которое получило название «Крестовых походов»,
но и как инструментальный термин, известный средневековой церковной жизни. Еще Цицерон в своем сочинении «De divination» использовал
герундив «propaganda»9, желая оттенить те религиозные идеи, которые
заслуживают распространения. Самый авторитетный из отцов церкви –
Августин Блаженный – применял это же отглагольное прилагательное в
отношении идей, которые должны быть воплощены в жизнь10. Термин
«propaganda» встречается в богословских сочинениях бенедиктинцев,
хорошо знавших Цицерона как транслятора Аристотеля с древнегре Cicero Marcus Tullius. De divinatione [Electronic resource]. URL: http://www.
thelatinlibrary.com/cicero/divinatione2.shtml. Lib. II. Cap. LXXII. §149.
10
Aurelius Augustinus. Contra academicos // Patrologiae cursus completes, sive
Bibliotheca universalis, integra, uniformis, commode, oeconomica, omnium SS.
Patrum, doctorum scriptorumque ecclesiasticorum qui ab aevo apostolico ad usque Innocentii III tempora floruerunt. Series Latina / acc. J.-P. Migne. P., 1845.
T. XXXII. Col. 936.
9

192

Рецензии

ческого языка на латинский, сделавших аристотелево интеллектуальное наследие достоянием схоластики, которая возвела аристотелевскую
логику в статус догмы. Арнульф Рочестерский († 1124), бенедиктинец,
последователь Шартрской школы, знаток канонического права, писал
о заслугах благочестивых королев, «которые немало потрудились ради
распространения христианской веры»11, сочтя термин «propaganda» в
этом контексте наиболее уместным. Готфрид Адмонтский († 1165), аббат бенедиктинского монастыря, помещал это же слово в одном смысловом ряду с визуально явленной божественностью12, невольно подводя к
мысли, что пропаганда представляет собой такую популяризацию идей,
в которой вербальные средства дополняются визуальными.
От бенедиктинцев и схоластов термин вошел в языковой тезаурус
нищенствующих орденов францисканцев и доминиканцев. И пропаганда как явление средневековой интеллектуальной культуры получает развитие не столько в эпоху реальных Крестовых походов с действительной
комбатацией, сколько в эпоху «духовных крестовых походов», когда на
место физическому оружию пришло метафизическое оружие – слово и
на место брутального военного столкновения пришло интеллектуальное
состязание.
Далее, достойное уважения стремление сибирского историка проследить циркуляцию пропагандистских идей от высокой риторики теоретиков крестоносного движения до образной метафорики рядовых
проповедников и обратно наталкивается на такое препятствие, как крайне низкий уровень грамотности рядового клира, граничивший с безграмотностью. Здесь невольно вспоминается Фульхерий Шартрский13,
который, не чувствуя в себе писательского призвания, взялся за перо
только потому, что во всем войске не нашлось никого, кто мог бы поведать о великих свершениях похода в Святые Земли. В такой ситуации в
пропагандистской практике должны были приобрести особое значение
не столько писанное или, еще чаще, устное слово, сколько образные фигуративные мемы, а это требует обращения уже к иному ряду источников – визуальных и вещественных.
Ernulfus Rossensis. Collectanea de rebus ecclesiae // Patrologiae cursus completes,
sive Bibliotheca universalis, integra, uniformis, commode, oeconomica, omnium
SS. Patrum, doctorum scriptorumque ecclesiasticorum qui ab aevo apostolico ad
usque Innocentii III tempora floruerunt. Series Latina / acc. J.-P. Migne. P., 1854.
T. CLXIII. Col. 1443 (monumenta piarum reginarum quae pro fide christiana propaganda non mediocriter laborarunt).
12
Godefridus Admontensis. Homiliae in festa totius anni. XXIV // Patrologiae cursus
completes, sive Bibliotheca universalis, integra, uniformis, commode, oeconomica, omnium SS. Patrum, doctorum scriptorumque ecclesiasticorum qui ab aevo
apostolico ad usque Innocentii III tempora floruerunt. Series Latina / acc. J.-P. Migne. P., 1854. T. CLXXIV. Col. 732.
13
Fulcheri Carnotensis. Historia Hierosolymitana / Hrsg. von H. Hagenmeyer. Heidelberg, 1913. S. 116.
11

Рецензии

193

Наряду с дискуссионными положениями могут быть высказаны отдельные замечания, к счастью немногочисленные.
Непривычными выглядят некоторые исторические имена. В частности, нередко упоминавшийся в монографии Гюнтер из Паириса (с. 23,
47, 53, 59, 138, 165, 179, 188) должен идентифицироваться с Гунтером
Пэрисским, более привычным в российской медиевистике. Часто фигурирующий на страницах книги Раймунд Анжильский (с. 50, 86, 92,
96–98, 101, 103, 112, 122, 135–138, 140, 144) должен восприниматься
как Раймунд Ажильский, что более понятно русскому взгляду и слуху.
Геральд Кембрийский (с. 94) лучше воспринимается как Гиральд Камбрейский. Византийский святой воин должен именоваться Феодор, но не
Теодор (с. 100, 102, 104). Рауль Каэнский (с. 96–98) предпочтительнее
распознается как Рауль Канский.
Эпизод с явлением Св. Феодора на белом коне из «Истории» Льва
Диакона произошел во время битвы при Доростоле, а не Доростоне
(с. 102).
В целом, появление монографии Валентина Портных представляет
собой заметный вклад в развитие не только российской, но и европейской медиевистики, ее выводы важны для понимания природы и смысла
крестоносного движения, решения проблем противостояния Запада и
Востока, осмысления исторических судеб христианской и мусульманской цивилизаций.

А.Г. Еманов

ОТ КАЗУСА К ГЛОБАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
PASTOUREAU M. LE ROI TUÉ PAR UN COCHON: UNE
MORT INFÂME AUX ORIGINES DES EMBLÈMES DE
LA FRANCE?
Paris: Éditions du Seuil, 2015. 233 p.
ПАСТУРО М. КОРОЛЬ, УБИТЫЙ СВИНЬЕЙ: ПОЗОРНАЯ СМЕРТЬ КАК ПРИЧИНА ВОЗНИКНОВЕНИЯ
ФРАНЦУЗСКОЙ СИМВОЛИКИ?
Париж: Эдисьон дю Сёй, 2015. 233 с.
Имя французского медиевиста Мишеля Пастуро хорошо знакомо отечественным специалистам по западноевропейской средневековой истории. Многие его книги – написанные увлекательно и с большим знанием
дела – уже переведены на русский язык и пользуются заслуженным спросом. Большинство из них посвящены столь востребованной сегодня теме
политической и правовой символики, проблемам геральдики, истории восприятия различных цветов, истории животных, и т.д.1
Новая монография автора, вышедшая в 2015 г., тем не менее, отличается от его предыдущих исследований. Посвящена она, казалось бы, весьма
незначительному событию в истории Франции, произошедшему 13 октября 1131 г. – внезапной и трагической гибели старшего сына Людовика VI
Толстого (1108–1137), принца Филиппа, помазанного на царствие еще при
жизни отца и ставшего его официальным соправителем (rex designatus) в
1129 г. Виновником прискорбного происшествия стала свинья – porcus diabolicus, как именовали ее вслед за аббатом Сугерием авторы XII–XIII вв.:
она внезапно выскочила на парижскую улицу, по которой проезжал кортеж
молодого короля, бросилась под ноги его коню и так испугала животное,
что тот сбросил своего наездника и затоптал его. Филипп, получивший серьезные ранения, был перенесен в один из ближайших домов, где и скончался в тот же день.
На первый взгляд, как отмечает М. Пастуро, данное происшествие никак не могло стать определяющим для дальнейшего хода истории (p. 9).
И, тем не менее, автор берется опровергнуть именно это впечатление. В его
умелых руках совершенно «проходной» сюжет превращается в широчай1

На русском языке см.: Пастуро М. Повседневная жизнь Франции и Англии
во времена рыцарей Круглого стола. М., 2001; Он же. Геральдика. М., 2003;
Он же. Дьявольская материя: История полосок и полосатых тканей. М., 2008;
Он же. Символическая история европейского Средневековья. СПб., 2012; Он
же. Синий: История цвета. М., 2015; Он же. Цвета нашей памяти. СПб., 2016;
Он же. Черный: История цвета. М., 2017.

Рецензии

195

шее полотно повседневной жизни средневековой Франции как в XII столетии, так и далеко за его пределами. Замысел автора поражает амбициозностью: своей работой он желает продемонстрировать, что неожиданная
и позорная, по мнению современников, смерть принца в 1131 г. явилась
непосредственной причиной включения во французский королевский герб
знакомых любому историку-медиевисту символов – золотых лилий на
лазурном фоне (p. 13–14). Начавшись как микроисторический этюд, исследование, таким образом, выходит на уровень глобальной истории – истории целой страны.
Для того чтобы доказать теснейшую связь между двумя означенными событиями, М. Пастуро обращается к изучению самых разнообразных
сторон жизни французского средневекового общества. Смерть Филиппа,
полагает он, была воспринята современниками как ясное и недвусмысленное предзнаменование грядущих непоправимых перемен в жизни страны.
Более того, она легла позорным пятном на репутацию Капетингов, в 30-е
годы XII в. все еще не слишком уверенно чувствовавших себя во главе
Французского королевства. Данное утверждение автор подкрепляет весьма
обширным экскурсом в историю всей династии: его интересуют как обстоятельства ее прихода к власти, так и деяния Людовика VI, который к началу 1130-х годов, казалось бы, упрочил свое положение, подавив многочисленные восстания местных сеньоров и наладив отношения с Церковью
(p. 17–30).
От особенностей политики и личности французского монарха
М. Пастуро логично переходит к его наследнику – принцу Филиппу, которому в 1131 г. исполнилось 15 лет. Автор справедливо отмечает, что о
его персоне историкам известно совсем немного: современники оставили
о нем самые хвалебные отзывы, однако обусловлено их появление было
лишь обстоятельствами его преждевременной и столь недостойной отпрыска знатной семьи гибели (p. 35). Поскольку рассказать что-либо еще о
самом принце не удается, М. Пастуро обращается к смежному сюжету –
к принятой во Французском королевстве на тот момент практике престолонаследия. Ведь Филипп был далеко не первым, кто стал официальным
соправителем своего отца-короля при жизни последнего. Данную традицию заложил еще Гуго Капет (987–996), и его потомки придерживались
ее вплоть до правления Филиппа II Августа (1180–1223). Что же касается Людовика VI, то ему пришлось обращаться к обычаю назначения собственного преемника даже дважды: после смерти Филиппа его соправителем был объявлен его второй сын, будущий Людовик VII (р. 32–34).
Обстоятельства внезапной гибели наследника престола побуждают М. Пастуро коснуться и такой важной проблемы, как символическая
составляющая королевской власти. Одним из излюбленных способов
(само)репрезентации любого средневекового правителя, отмечает он, была
охота. Она предоставляла прекрасную возможность не только обучить отпрыска знатного рода конной езде и владению оружием, но и продемонстрировать его силу, смелость и достоинство – качества, без которых он не

196

Рецензии

мог рассматриваться как истинный король. Как следствие, французские монархи охотились постоянно: в начале XII в., как и во времена Каролингов, –
на медведей и кабанов, в конце столетия – преимущественно на оленей
(p. 35–39). Однако принц Филипп нашел смерть не на охоте, что для общества того времени являлось бы вполне приемлемым и даже достойным: он
погиб на городской улице, по случайности и далеко не в том возрасте, когда
можно было бы ожидать. Столь ранняя смерть старшего сына Людовика VI
становится для автора поводом напомнить читателям, как вообще умирали
средневековые государи и их наследники, какова была продолжительность
их жизни и как относились к внезапному уходу правителя в мир иной его
подданные. М. Пастуро полагает, что именно преждевременный характер
смерти принца Филиппа в 1131 г. дал современникам повод расценивать ее
как позорную и бросающую тень на всю династию (p. 43–65).
Однако у подобного отношения была и еще одна весомая причина –
то, что смерть наступила по вине свиньи (p. 70). М. Пастуро позволяет
себе совершить подробнейший экскурс в историю восприятия этого животного – самого распространенного в средневековом хозяйстве, но вместе
с тем – одного из самых опасных, с кем сталкивались жители Западной
Европы. Он обращается к иудейской, мусульманской и, наконец, христианской традиции восприятия домашних свиней и диких кабанов и пытается
проследить истоки появления в откликах современников на смерть принца
Филиппа определения porcus diabolicus. В центре его внимания оказывается так называемый бестиарий дьявола, в который в разные периоды вошло
весьма существенное число самых различных животных, по тем или иным
причинам считавшихся средневековыми обывателями способными причинить зло человеку (p. 69–103). Свинья занимала в этом собрании одно
из самых почетных мест, вот почему, по мнению автора, Людовику VI и
его ближайшим советникам – аббату Сугерию и Бернару Клервоскому –
потребовалось предпринять ряд совершенно экстраординарных мер, дабы
смыть позор и вернуть расположение Господа их королевству.
Первой из них стали похороны принца Филиппа, прошедшие со всей
возможной торжественностью в Сен-Дени 15 октября 1131 г. Описание
церемонии, о которой в действительности нам мало что известно, позволяет автору совершить очередной экскурс в историю и рассказать о возникновении традиции погребения правителей именно в этом некрополе, о
ее развитии на протяжении X–XII вв. и о дальнейшей судьбе Сен-Дени как
официального места захоронения французских монархов (p. 108–112).
От похорон погибшего принца М. Пастуро переходит к следующему
шагу, предпринятому ради восстановления символического порядка, –
к коронации нового соправителя Людовика VI, его второго сына, ставшего
со временем Людовиком VII. Его помазание состоялось в Реймсе 25 октября 1131 г., в присутствии отца и огромного числа прелатов, съехавшихся в город на церковный собор. Важно, что саму церемонию провел не
архиепископ Реймсский, как уже было к тому времени заведено (и здесь
М. Пастуро вновь делает отступление, дабы вкратце поведать историю

Рецензии

197

французских коронаций до XII в.), но сам папа римский. Иннокентий II
(1130–1143) также прибыл на собор и был кровно заинтересован в поддержке со стороны Людовика VI, поскольку речь шла о низложении антипапы Анаклета II (p. 113–117) и об утверждении Иннокентия II единственным законным претендентом на пост понтифика.
Завершая рассказ о неотложных мероприятиях, посвященных попыткам изгладить из памяти современников негативное впечатление от гибели
наследника престола, М. Пастуро обращается к истории рождения «нового» Филиппа – восьмого ребенка Людовика VI и Аделаиды Савойской. По
его мнению, супруги постарались зачать своего последнего сына практически сразу после гибели первенца – зимой 1131 г. Данное предположение,
впрочем, представляется крайне спорным, поскольку мы не знаем точной
даты рождения второго Филиппа, а потому не можем верно рассчитать и
время его зачатия (p. 118). Тем не менее, история его появления на свет дает
М. Пастуро возможность рассказать об обычаях имянаречения, принятых
у французской знати, о популярности имени Филипп и его использовании
для принцев крови. Он приходит к выводу, что именно Людовик VI заложил традицию давать своим первенцам это имя – и она сохранялась на
протяжении многих десятилетий (p. 120).
Тем не менее, считает автор, усилия королевского двора по уничтожению любых воспоминаний о произошедшей по вине свиньи позорной
смерти принца оказались совершенно напрасными. Именно так, по мнению М. Пастуро, полагали современники событий, ибо очень скоро они
столкнулись с результатами правления Людовика VII (1137–1180), оказавшегося настолько неуспешным, что поневоле заставляло задуматься о том,
что Господь отвернулся от Франции. К неудачам нового монарха относились и несчастливый брак с Алиенорой Аквитанской, и долгое отсутствие
у супругов детей (особенно наследника мужского пола), и конфликты с
представителями Церкви и с местными сеньорами, и Крестовый поход,
предпринятый королем по совету Бернара Клервоского, но окончившийся
полным провалом (p. 121–129).
Именно после возвращения из Святой Земли, по мнению М. Пастуро,
у Людовика VII или у его окружения и возникла мысль о том, что династия
Капетингов проклята и следует обратиться к помощи самого могущественного небесного заступника – к Деве Марии, культ которой в XII в. набирал
силу по всей Западной Европе (p. 130). Кратко описав особенности почитания Богоматери в раннем Средневековье (p. 130–132), исследователь
переходит к доказательствам своей главной гипотезы – к обоснованию появления золотых лилий на лазурном фоне в гербе французских королей
через попытки этих последних смыть воспоминания о позорной смерти
принца Филиппа.
М. Пастуро признает, что понять, кому именно пришла в голову идея
препоручить королевство заботам Девы Марии, по сохранившимся источникам совершенно невозможно. Более того, он справедливо отмечает, что
у нас нет ни одного документа XII в., где содержался бы хоть малейший

198

Рецензии

намек на то, что подобный демарш действительно обсуждался в королевском окружении (p. 141–143). Тем не менее, он подробно рассматривает
все возможные варианты развития событий, которые подтверждали бы его
гипотезу.
Он начинает свой рассказ с описания того особого почитания, которым
окружил Пресвятую Деву Людовик VII, изначально обучавшийся в школе
при соборе Парижской Богоматери. Своему первому ребенку от Алиеноры
Аквитанской, дочери Марии, король совершенно не случайно, по мнению
исследователя, дал именно такое имя (p. 132–133). Ближайшие советники
Людовика также являлись преданными поклонниками Богоматери, хотя
каждый из них вкладывал в эту привязанность собственный смысл. Если
Сугерий, всегда и во всем остававшийся прагматиком, видел в продвижении данного культа способ усиления королевской власти, а также позиций
вверенного ему аббатства Сен-Дени, то Бернар Клервоский больше внимания уделял сугубо теологическим вопросам. Он делал особый упор на
непорочности Марии, которую та сохраняла как до зачатия Иисуса Христа,
так и во время родов и в последующей жизни. Эту тройственную чистоту, по мнению прославленного цистерцианца, символизировала лилия с ее
тремя лепестками (p. 134–138).
Даже учитывая все эти обстоятельства, как отмечает М. Пастуро, мы,
тем не менее, не в состоянии сказать, когда именно состоялся официальный переход к новой символике (p. 143). Было ли данное решение принято
накануне Крестового похода весной 1147 г., уже после возвращения из него
в ноябре 1149 г. или же в период между этими датами, когда регентом королевства являлся аббат Сугерий, остается неизвестным. Сам исследователь,
как кажется, полагает, что подготовка этого решения велась очень долго,
ведь еще ранее указанных дат образ коронованной Марии появился на обновленных в 1142–1144 гг. витражах Сен-Дени, а также – на витраже и на
тимпане портала св. Анны в соборе Парижской Богоматери (p. 143–144).
Иными словами, по мнению М. Пастуро, присвоение французскими королями новых символов власти – золотых лилий на лазурном фоне – заняло
всю вторую половину XII в., и у его истоков стояли сразу три человека –
Людовик VII, аббат Сугерий и Бернар Клервоский (p. 145–146).
Поскольку отсутствие источниковой базы не позволяет М. Пастуро
предложить более весомые доказательства высказанной гипотезы, он
вновь обращается к своему излюбленному приему – к рассказу о смежных сюжетах и углубляется в историю самих атрибутов, взятых в XII в.
на вооружение французской королевской властью. Он справедливо отмечает, что лилия была известна во Французском королевстве задолго до
Людовика VII, в частности, ее активно использовал как собственный знак
уже Карл II Лысый (843–877). Только в XI в., по мере роста почитания
Девы Марии, лилия начала ассоциироваться именно с ней: она была так
же чиста и превосходила все прочие цветы, как Богородица превосходила всех прочих женщин (p. 149–152). Таким образом, появление лилии
во французском королевском гербе, вероятнее всего, было обусловлено

Рецензии

199

не только решением Людовика VII и/или его ближайших советников, но
и общим развитием всей средневековой символики. А вот обращение к
синему (лазурному) цвету оказалось, по мнению М. Пастуро, спровоцировано выбором одного конкретного человека – аббата Сугерия. Именно
он первым заказал стекло такого оттенка для витражей обновляемой им
церкви Сен-Дени, приказав использовать драгоценный материал для изображения небесной сферы, где обитают сам Господь и Дева Мария. Спустя
несколько лет тот же цвет появился в витражах Шартрского собора и от
него получил название «шартрского синего». Однако, как замечает автор,
с исторической точки зрения, было бы справедливо именовать его «синим
цветом Сен-Дени» (p. 153–158).
Новаторский подход к изображению Божественных сил, использованный аббатом Сугерием, облегчил, по мнению М. Пастуро, вхождение лазурного оттенка во французский королевский герб. И если медиевисты до сих
пор не могут прийти к согласию относительно истоков самой геральдики
(ее краткий обзор также представлен в монографии, p. 158–167), все они
сходятся во мнении, что символика Французского королевства очень сильно
отличалась от гербов прочих правящих домов средневековой Европы. Мало
того, что она носила растительный характер и не включала изображений животных, она обладала глубоким религиозным смыслом, подтверждая статус
французского монарха как rex christianissimus (p. 167–171).
Впрочем, как справедливо отмечает автор, во второй половине XII в.
эта символика все еще находилась в стадии становления, и о ее первоначальных неизменных элементах судить сложно. Значительно проще, по
мнению М. Пастуро, попытаться понять, когда золотые лилии на лазурном
фоне превратились в устойчивый символ французской монархии. Первым
цветным изображением королевского герба на сегодняшний день принято
считать витраж из Шартрского собора, датирующийся 1216–1218 гг. На нем
представлен будущий Людовик VIII в полном боевом доспехе, сжимающий в руках щит и штандарт, украшенные лилиями на лазурном фоне. Еще
раньше – в 1211 г. – те же знаки появляются и на печати дофина. Таким образом, по мнению М. Пастуро, устойчивое использование интересующей
нас символики в самом начале XIII в. означает ее возникновение в более
ранний период, в 1150–1180 гг., т.е. во времена правления Людовика VII
или его сына, Филиппа II Августа (p. 165). Истинные причины выбора
французскими королями именно этих геральдических знаков до конца еще
не изучены, однако позорная смерть Филиппа, старшего сына и соправителя Людовика VI, в 1131 г. и стремление избавиться от воспоминаний о ней,
как полагает автор, вполне могли стать одной из них.
Собственно, памяти об этом событии и его различным интерпретациям
в последующие века и посвящена последняя глава монографии. Автор вновь
кратко напоминает читателям обстоятельства гибели принца с тем, чтобы
поведать, с какими ее неожиданными последствиями пришлось столкнуться средневековым хронистам и историкам Нового и Новейшего времени. В
частности, он подробно останавливается на проблеме хронологии правле-

200

Рецензии

ния французских монархов. Под каким номером должен был фигурировать
Филипп в истории, если он на самом деле являлся соправителем своего отца?
Как отмечает автор, вплоть до конца XVI в. погибший принц официально
считался еще одним королем Франции, а потому нужно очень внимательно
относиться ко всем более ранним источникам, в которых знакомые нам персонажи фигурируют с совершенно иной нумерацией (p. 176–180).
Что же касается второго участника событий октября 1131 г. – porcus
diabolicus, послужившего причиной гибели принца, то его история с течением времени постепенно, как демонстрирует М. Пастуро, сходит на нет.
Уже в XVII в. в свинье перестают видеть существо, которое дьявол толкает на преступления против людей. В XVIII в. акцент переносится на владельца животного, которого отныне и полагают виновным в случившемся.
Наконец, на рубеже XIX и XX вв. исследователи полностью забывают о
смерти принца Филиппа: это событие отныне принадлежит «малой истории» и не заслуживает внимания специалистов (p. 180–184).
На этих рассуждениях книга М. Пастуро заканчивается. Его гипотеза
о проникновении в королевский герб Франции золотых лилий на лазурном
фоне остается, таким образом, практически недоказанной, поскольку основывается она не на прямых, а лишь на в высшей степени косвенных источниках. Эти тексты, как кажется, отнюдь не свидетельствуют, что связь
между гибелью – пусть и позорной, пусть и вызванной презираемым существом, почитаемым дьявольским отродьем, – принца Филиппа в 1131 г.
и рождением столь хорошо знакомого нам герба французских монархов
действительно существовала, что одно событие повлекло за собой другое.
Вполне допустима и другая версия – их простое совпадение в одном, довольно небольшом отрезке времени.
Впрочем, автор исследования и сам признает, что доказательств его
теории найти практически невозможно (p. 197). Он заявляет, что вся его
работа представляет собой не более чем предположение, он всего лишь
предлагает читателям задуматься о возможной связи двух весьма разных
по своему существу фактов, о необычных, на наш современный взгляд,
истоках происхождения французского королевского герба.
Зачем же, в таком случае, написана эта книга? М. Пастуро полагает,
что изучает казус – уникальный случай из истории французского королевского дома, у которого не существовало аналогов (p. 12–14). Детальнейший
анализ гибели принца Филиппа и реакции на нее современников и потомков действительно заставляет думать о данной работе как о прекрасном
мироисторическом исследовании: оно интересно для широкого круга читателей; оно предельно приближено к реальности; оно отражает личный
опыт – как самого историка, так и его героев; наконец, оно увязывает воедино множество различных контекстов2. В рассказе об одном незначитель2

Сиарто И. Бог в деталях: Четыре аргумента в пользу микроистории // Казус:
Индивидуальное и уникальное в истории – 2017 / под ред. О.И. Тогоевой и
И.Н. Данилевского. М., 2017. Вып. 12. С. 301–307.

Рецензии

201

ном происшествии перед нами предстает история всей страны – история
средневековой Франции, ее политическая и религиозная культура, ее повседневная жизнь, картина мира ее жителей. И с этой точки зрения, новая
работа М. Пастуро как будто опровергает тезис о том, что микроисторические подходы невозможно использовать при создании «больших нарративов» и «генерализирующей» истории3.
И все же автор, как мне кажется, остается не до конца честным со
своими читателями. Прежде всего потому, что случай, о котором он рассказывает, при более внимательном рассмотрении оказывается не единичным
и не уникальным – даже для истории Франции. Как и принц Филипп в
1131 г., смерть по вине свиньи нашли Людовик V, последний из династии Каролингов, погибший во время охоты на вепря 22 мая 987 г., а также
Филипп IV Красивый, скончавшийся 29 ноября 1314 г. от ран, нанесенных
ему кабаном. И если второго случая М. Пастуро касается в своем исследовании (p. 184–188), то казус с Людовиком V остается за пределами его
рассказа, что особенно досадно, поскольку речь идет о ситуации, близкой
в политическом смысле к событиям 1131 г., – о смене династии и восшествии на французский престол Гуго Капета (p. 62–63).
Возражения вызывает и практически разговорный стиль, на который
постоянно сбивается автор при изложении материала, что заставляет видеть в его монографии скорее художественное произведение, нежели серьезное научное исследование. Рассуждать о том, что мог бы подумать тот
или иной исторический персонаж4, или о том, что было бы с Французским
королевством, не погибни принц Филипп и стань он единоличным правителем после смерти Людовика VI (p. 176), пристало в большей степени
романисту, а не историку5. Вероятно, подобные приемы способны сделать
новую книгу М. Пастуро весьма привлекательной для читателей, интересующихся историей Средневековья, однако они лишают ее научной весомости в глазах специалистов. Более того, они ставят под удар методологию
микроисторических исследований, создавая о них превратное представление как о несерьезных работах, лишенных опоры на источники и изучающих одни лишь «осколки» прошлого6. Можно, конечно, привести в пример
десятки монографий, авторы которых использовали микроисторические
Рассуждения на эту тему см., в частности, в: Уваров П.Ю. Между «ежами» и
«лисами»: Заметки об историках. М., 2015. С. 197–198.
4
См., к примеру: «Людовик VII думал, что путешествие к святым местам поможет загладить его собственные промахи, а также ошибки его отца и деда»
(p. 126); «Вот какие вопросы задавал себе Людовик VII, вернувшись домой в
ноябре 1149 г.» (p. 130).
5
О сослагательном наклонении в микроисторических исследованиях см., в
частности: Сиарто И. Указ. соч. См. также материалы дискуссии, состоявшейся в свое время в ИВИ РАН: История в сослагательном наклонении? /
Материалы подготовили П.Ю. Уваров и Е.М. Михина // Одиссей: Человек в
истории – 2000. М., 2000. С. 5–85.
6
Уваров П.Ю. Указ. соч. С. 195, 197.
3

202

Рецензии

подходы для создания впечатляющих по масштабности исторических полотен7, однако это никак не улучшает впечатление от истории о погибшем
принце и королевских лилиях…
Поражающая поначалу амбициозностью поставленной задачи и эрудицией автора, работа М. Пастуро в результате в какой-то степени разочаровывает. И все же – при всех явных и скрытых своих недостатках – это
исследование заставляет думать. Предполагать наличие связи между событиями там, где это кажется, на первый взгляд, совершенно неочевидным из-за отсутствия необходимых источников. Размышлять, насколько
нестандартными путями могла двигаться мысль наших далеких предков.
И не забывать историю о свинье, бросившейся под копыта коня и погубившей юного принца. А вдруг она и правда стала причиной глобального
пересмотра внешней и внутренней политики Французского королевства в
середине XII в. и появления совершенно новой символики в гербе правящей династии – золотых лилий на лазурном фоне?
О.И. Тогоева

Одним из лучших примеров здесь, безусловно, является «Людовик Святой»
Жака Ле Гоффа, памяти которого и посвящена новая монография М. Пастуро.
Не случайно прославленный французский медиевист еще до выхода на русском языке полного перевода его книги дал альманаху «Казус» разрешение
опубликовать введение к своему труду в качестве отдельной статьи, посвященной методологии предпринятого им исследования, в том числе сочетанию
микро- и макроподходов: Ле Гофф Ж. О биографии исторического персонажа:
(Людовик Святой) // Казус: Индивидуальное и уникальное в истории – 1999 /
под ред. Ю.Л. Бессмертного и М.А. Бойцова. М., 1999. Вып. 2. С. 101–116.

ФИЛОЛОГИЯ НА СЛУЖБЕ У ИСТОРИИ,
ИЛИ ФЕМИНИЗМ «НУЛЕВОГО УРОВНЯ»
CHRISTINE DE PIZAN. LE LIVRE DES EPISTRES DU
DEBAT SUS LE «ROMMANT DE LA ROSE» / Ed. critique par
A. Valentini.
Paris: Classiques Garnier, 2016. 381 p.
КРИСТИНА ПИЗАНСКАЯ. КНИГА ПИСЕМ, ПОСВЯЩЕННЫХ СПОРУ О «РОМАНЕ О РОЗЕ» / Критич. изд.
А. Валентини.
Париж: Классик Гарнье, 2016. 381 с.
Имя Кристины Пизанской (ок. 1364 – ок. 1431), безусловно, хорошо
знакомо каждому историку-медиевисту1. Тем не менее, отечественная историография обходит практически полным молчанием личность первой
французской поэтессы, сделавшей литературный труд не просто приятной
забавой и развлечением, но профессиональным ремеслом2. Данное обстоятельство представляется особенно досадным, если учесть, насколько
часто обращаются к творчеству Кристины Пизанской наши европейские и
американские коллеги. Не проходит и года, чтобы в каталогах библиотек
и на полках книжных магазинов не появилось новое исследование, посвященное поэтессе и тому месту, которое она занимала в истории развития
французской литературы и культуры в целом3.
О Кристине Пизанской см., в первую очередь: Autrand F. Christine de Pizan:
Une femme en politique. P., 2009.
2
Тем не менее, см.: Елизарова Е.Ю. Социально-политические взгляды Кристины Пизанской, 1364–1430 гг.: Дисс. канд. ист. наук. СПб., 2000; Она же.
Социальные и национально-патриотические взгляды Кристины Пизанской //
Вестник Сыктывкарского ун-та. Сер. 5: История, философия, политология.
2003. Вып. 4. С. 49–62; Успенская В.И. Кристина Пизанская и ее теоретическая
«реабилитация женщин» // Историк и время: К 80-летию проф. М.М. Фрейденберга. Тверь, 2004. С 100–111; Тогоева О.И. «Прения, преисполненные любезности»: Кристина Пизанская и ее оппоненты-мужчины в споре о «Романе
о Розе» // Адам и Ева:. Альманах гендерной истории. 2017. Вып. 25. С. 50–71.
См. также: Крылова Ю.П. Кристина Пизанская // Культура Возрождения: Энциклопедия. М., 2007. Т. 1. С. 851–852.
3
Из крупных работ, изданных недавно, см., в частности: Margolis N. An introduction to Christine de Pizan. Gainesville, 2011; Roche D. Poétique des ballades
de Christine de Pizan (1363–1430). P., 2013; Le Ninan C. Le Sage Roi et la clergesse : L’Ecriture politique dans l’œuvre de Christine de Pizan. P., 2013; Soleti M.A. Mediatrici di sapienza : Il riflesso della tradizione profetica e femminile in
Christine de Pizan. Napoli, 2015; Une femme et la guerre à la fin du Moyen Age : Le
Livre des faits d’armes et de chevalerie de Christine de Pizan / Etudes réunies par
1

204

Рецензии

На этом фоне несколько особняком стоит недавняя публикация, подготовленная филологом-медиевистом Андреа Валентини. Речь идет о новом издании так называемого спора о «Романе о Розе» – собрания писем,
которыми с весны 1401 г. по зиму 1402–1403 гг. обменивались парижские
интеллектуалы, представители раннего французского гуманизма Жан де
Монтрей, Кристина Пизанская, братья Гонтье и Пьер Коль и Жан Жерсон4.
Переписка эта, по единодушному мнению специалистов, явилась первыми в истории публичными дебатами, посвященными одному конкретному произведению – второй части «Романа о Розе», созданной Жаном де
Меном в конце XIII в. и носившей ярко выраженный женоненавистнический характер5. Суть развернувшегося спора сводилась к вопросам морально-нравственного толка – к обсуждению самой возможности открыто говорить об интимной жизни мужчин и женщин, об их супружеских и любовных
отношениях, как это делал в своем произведении Жан де Мен. И если Жан
де Монтрей и братья Коль рассматривали вторую часть «Романа о Розе»
как исключительно полезное с воспитательной точки зрения сочинение,
то Кристина Пизанская и поддержавший ее Жан Жерсон видели в стихах
Жана де Мена прямое оскорбление нравов, унижение статуса женщины,
т.е. продолжение и развитие существовавшей во французской литературе
мизогинной традиции. Вторая часть «Романа о Розе», по их единодушному
мнению, отнюдь не являлась «зерцалом нравственности» (mirouer de bien
vivre), как именовал ее Жан де Монтрей. Напротив, ее содержание свидетельствовало об аморальности автора, ее чтение вело к впадению в ересь,
а потому эта книга была достойна лишь уничтожения6.
D. Demartini, C. Le Ninan, A. Paupert, M. Szkilnik. P., 2016. См. также: Dulac L.
Etat présent des travaux consacrés à Christine de Pizan // Perspectives médiévales:
Trente ans de recherches en langues et littératures médiévales / Dir. par J.-R. Valette. P., 2005. Numéro jubilatoire. P. 167–190.
4
В последние годы появились полноценные научные издания многих произведений Кристины Пизанской: Christine de Pizan. Le Livre du corps de policie /
Ed. par A.J. Kennedy. P., 1998; Eadem. Epistre Othea / Ed. par G. Parussa. Genève,
1999; Eadem. Le Chemin de longue étude / Ed. et trad. par A. Tarnowski. P., 2000;
Eadem. Le Livre de l’advision Cristine / Ed. par C. Reno, L. Dulac. P., 2001;
Eadem. Le Livre du duc des vrais amants / Ed. et trad. par D. Demartini, D. Lechat.
P., 2013.
5
Lefèvre S. Roman de la Rose // Dictionnaire des lettres françaises: Le Moyen Age /
Sous la dir. de G. Hasenohr, M. Zink. P., 1992. Р. 1308–1310. Существуют два
перевода «Романа» на русский язык, однако удовлетворительными их назвать
нельзя: Панфилов Ф.М. [Рец. на книги:] Гильом де Лоррис, Жан де Мен. Роман
о Розе / пер. Н.В. Забабуровой, Д.Н. Вальяно. Ростов-на-Дону, 2001; Гийом де
Лоррис, Жан де Мён. Роман о Розе / пер. и комм. И.Б. Смирновой. М., 2007 //
Средние века. 2011. Вып. 72 (1–2). С. 430–434.
6
О возможности публичного обсуждения интимных вопросов, затронутой в
споре о «Романе о Розе», см. подробнее: Blumenfeld-Kosinski R. Jean Gerson
and the Debate on the Romance of the Rose // A Companion to Jean Gerson / Ed.

Рецензии

205

Кристина Пизанская занимала в развернувшейся полемике не просто
центральное место. Она явилась ее непосредственным инициатором, призвав на помощь не только Жана Жерсона, но и значительно более высокопоставленных персон — прево Парижа Гийома де Тиньонвиля и королеву
Франции Изабеллу Баварскую. Именно этой последней поэтесса и преподнесла собственноручно составленный и отредактированный рукописный
кодекс, содержавший ее переписку с оппонентами и названный ею «Книга
писем, посвященных спору о “Романе о Розе”».
Письма эти давно и хорошо известны как историкам литературы, так
и широкому кругу читателей, поскольку публиковались неоднократно и на
языке оригинала (среднефранцузском), и в переводах7. Наиболее авторитетным до сегодняшнего дня считалось издание Эрика Хикса (1937–2004),
американского специалиста по французской средневековой словесности,
профессора Лозаннского университета, собравшего в одном томе не только переписку непосредственных участников дебатов, но и многие другие
сочинения, имевшие отношение к этому обмену мнениями: трактат Жана
Жерсона Traictié d’une vision faite contre le Ronmant de la Rose (май 1402 г.),
тексты его проповедей Poenitemini (декабрь 1402 г.), а также послания Жана
де Монтрейя написанные им в 1401–1402 гг. и адресованные сторонним наблюдателям, с которыми он обсуждал занятую им позицию8.
Начиная с публикации Э. Хикса за перепиской Кристины Пизанской
с ее оппонентами закрепилось название «Спор о “Романе о Розе”», а противники и поклонники сочинения Жана де Мена стали именоваться родофобами и родофилами соответственно9. Исследователь уделил в своем издании большое внимание рукописной традиции «Спора» и историографии
вопроса, самым подробным образом рассмотрел как литературоведческие,
так и исторические проблемы: политический и культурный контекст, в котором протекали дебаты, особенности биографий участников спора (вопрос их личного знакомства друг с другом), последовательность появления
by B.P. McGuire. Leiden, 2006. P. 317–356; Тогоева О.И. Можно ли говорить о
запретном? Интимная жизнь людей Средневековья в пространстве публичной
полемики // Адам и Ева: Альманах гендерной истории. 2015. Вып. 23. С. 23–63.
7
Издания на языке оригинала: Les Epistres sur le Roman de la Rose von Christine
de Pizan / Hrsg. von F. Beck. Neuberg, 1888; The epistles on the Romance of the
Rose and other documents in the debate / Ed. by C.F. Ward. Chicago, 1911. Переводы: La Querelle de la rose: Letters and documents / Transl. by J.L. Baird, J.R. Kane.
Chapel Hill, 1978; Le Débat sur le Roman de la Rose / Transl. en français moderne
par V. Greene. P., 2006; Debating the Roman de la Rose: A critical anthology / Ed.
and transl. by C. McWebb. N. Y.; L., 2007. P. 107–197; Christine de Pizan. Debate
of the Roman of the Rose / Transl. by D. Hult. London; Chicago, 2010.
8
Christine de Pisan, Jean Gerson, Jean de Montreuil, Gontier et Pierre Col. Le débat
sur le Roman de la Rose / Ed. par E. Hicks. P., 1977 (réimpr.: Genève, 1996).
9
Rhodophobes (буквально «ненавидящие розу») – от греческих корней ρόδο (роза)
и φόβος (страх), rhodophiles («любящие розу») – от ρόδο (роза) и φίλος (друг): Ibid.
P. XVII.

206

Рецензии

опубликованных в «Споре» текстов, хронологию самой переписки и т.д.
Казалось бы, подобная академическая публикация раз и навсегда снимала
необходимость нового издания. И действительно, работа Э. Хикса до сих
пор являлась основой для всех без исключения монографических исследований, а также для переводов на современные языки.
Тем не менее, А. Валентини рискнул представить на суд читателей
собственную версию «Спора», во многом кардинально отличающуюся
от ставшей классической книги Э. Хикса. Различие это проявилось уже в
том, какие именно рукописи легли в основу изданий двух исследователей.
Э. Хикс использовал Ms. fr. 12779, хранящийся ныне в Национальной библиотеке Франции и считающийся самым ранним из имеющихся списков10.
А. Валентини, напротив, выбрал для работы самый поздний из них –
Ms. Harley 4431 из Британской библиотеки, датирующийся 1413 г. С его
точки зрения, этот последний крупный сборник произведений поэтессы
был составлен и отредактирован ею лично и с особой тщательностью, поскольку в начале 1414 г. она преподнесла его Изабелле Баварской. Таким
образом, как полагает издатель, все тексты были еще раз вычитаны и выправлены Кристиной, а потому мы должны рассматривать этот кодекс как
окончательную авторскую версию всех включенных в него произведений –
в том числе и писем, посвященных «Роману о Розе» (р. 13–19).
Опора на иной кодекс незамедлительно породила не только уточнения
текстологического характера, она вызвала пересмотр принятого в историографии общего названия переписки Кристины Пизанской с ее оппонентами. Если Э. Хикс использовал слово «спор» (le debat), отталкиваясь от
определения, присутствовавшего в посланиях поэтессы Изабелле Баварской, Гийому де Тиньонвилю и Пьеру Колю, то А. Валентини исходил из
того, какой заголовок Кристина предпочла дать этому собранию писем в
презентационных кодексах, подготовленных для королевы Франции и герцога Беррийского11. В обоих случаях слово «спор», по мнению исследователя, не являлось основным12, а потому он предложил использовать отныне название «Книга писем» (Livre des epistres) (p. 9) и рассматривать как
единый корпус лишь те тексты, которые сама поэтесса включила в него:
Предположительно, кодекс был создан в 1402–1403 гг.: Ibid. P. LV–LXXXIII;
Christine de Pizan. Le Livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose / Ed.
critique par A. Valentini. P., 2016. P. 8–10 (далее ссылки на это издание даются
в скобках с указанием страниц. – О.Т.).
11
Кодекс, преподнесенный Жану Беррийскому в 1408–1409 гг., вероятно, предназначался сначала для другого покровителя Кристины Пизанской – Людовика, герцога Орлеанского. Работа над рукописью началась в 1405 г., однако
после гибели герцога в 1407 г., адресата пришлось сменить (р. 16–17). Ныне
кодекс хранится в Национальной библиотеке Франции, Ms. fr. 835.
12
“Ci commence le liure des epistres du debat sus le Rommant de la Rose entre nottables personnes (British Library. Harley 4431. Vol. 2. Fol. 237); «Ci commencent
les epistres du debat sur le Romant de la rose entre notables personnes» (Bibliothèque Nationale de France. Ms. fr. 835. Fol. 87).
10

Рецензии

207

письмо-посвящение Изабелле Баварской, первое письмо Гонтье Коля,
письмо-трактат, адресованное Жану де Монтрейю, второе письмо Гонтье
Коля и ответ на него поэтессы, а также ее письмо Пьеру Колю (p. 149–208).
Таким образом, в версию переписки, подготовленную самой Кристиной
(и, соответственно, в публикацию А. Валентини), не вошли многие сочинения, имевшие отношение к развернувшейся вокруг «Романа о Розе»
полемике: тексты Жана Жерсона, письма Жана де Монтрейя, письмо-посвящение, адресованное Кристиной Гийому де Тиньонвилю, и послание к
ней Пьера Коля, в хронологическом порядке воспроизведенные в издании
Э. Хикса.
На первый взгляд, такой подход к публикации можно было бы лишь
приветствовать, поскольку перед нами предстает не весь корпус источников,
посвященных обсуждению сильных и слабых сторон второй части «Романа
о Розе», но та их последовательность, которая была важна для самой Кристины Пизанской. Таким образом, мы получаем возможность не только изучать
содержание этих писем, но и попытаться понять ту логику, которой руководствовалась поэтесса при составлении своей «Книги» как отдельного произведения, наполненного собственным смыслом.
Именно на этом аспекте и настаивает А. Валентини, критикуя Э. Хикса
за то, что тот в публикации 1977 г. «соединил несоединимое» и, возможно,
сам того не желая, ввел современных читателей в заблуждение, представив
им в одном томе все сочинения и документы начала XV в., имевшие отношение к полемике вокруг «Романа о Розе» (р. 8–9). Эти тексты никогда не
составляли единый корпус, а потому публиковать их вместе не следовало
(р. 107). Данное замечание, безусловно, справедливо – как с кодикологической, так и с источниковедческой точек зрения. Однако, если говорить об
истории интересующего нас литературного спора, то его обстоятельства
ускользают от читателя при обращении к публикации 2016 г. Издателя в
данном случае в значительно большей степени, как кажется, интересовали сугубо филологические вопросы, особенности языка Кристины Пизанской и ее оппонентов: орфография и грамматика, морфология и синтаксис,
правила использования артиклей и личных местоимений, особенности
образования отглагольных прилагательных и т.д. Анализу этих вопросов
посвящена бóльшая часть вступительной статьи А. Валентини (р. 27–106).
История же отходит в ней на второй план, что для неподготовленного читателя создает определенную проблему. Он оказывается не в состоянии понять, как именно разворачивались дебаты, как были связаны между собой
их участники и их послания друг другу, почему на письма, адресованные,
казалось бы, совершенно конкретным людям, отвечали иные персонажи13.
13

В частности, Гонтье Коль критиковал в своем послании трактат Кристины Пизанской, направленный ранее Жану де Монтрейю. Жан Жерсон отвечал на письмо Пьера Коля, полученное поэтессой. Пьер Коль, в свою очередь, читал письмо
Кристины де Монтрейю, а также трактат Жерсона, посвященный критике «Романа о Розе», и в письме поэтессе отвечал сразу на оба эти сочинения. С трактатом
канцлера Парижского университета имела возможность познакомиться и сама

208

Рецензии

А. Валентини при подготовке своей публикации, очевидно, понимал,
что подобные вопросы могут возникнуть. Не случайно он все же включил
в нее (в качестве приложения) некоторые тексты, не вошедшие непосредственно в «Книгу писем», но позволяющие более полно представить суть
спора Кристины Пизанской и ее оппонентов: письмо Гийому де Тиньонвилю, письмо Пьера Коля, а также сокращенный вариант трактата, адресованного поэтессой Жану де Монтрейю, об особенностях которого будет
сказано ниже (р. 263–348). Вынужденность и недостаточность данной
меры хорошо заметна, поскольку А. Валентини, как я уже отметила выше,
рассматривает дебаты не как историческое явление, имевшее свои начало и конец, а также совершенно определенных участников и протекавшее
в публичном пространстве. Иными словами, он не стремится представить
читателям как можно более широкий спектр мнений, которые породило
обсуждение сочинения Жана де Мена в среде парижских интеллектуалов
начала XV в. (что являлось главной целью Э. Хикса). «Книга писем» интересует его с сугубо литературной точки зрения, как законченное художественное произведение (р. 106–109).
Исходя из широко распространенного в историографии мнения об исключительно частном характере начального этапа в обмене мнениями о
«Романе о Розе»14, А. Валентини настаивает на том, что никаких публичных
дебатов вообще не велось. Полемический характер переписке придала, по
его мнению, сама Кристина Пизанская, совершенно определенным образом скомпоновав «Книгу писем» и включив в нее лишь те тексты, которые
усиливали занятую ею позицию (р. 106–107, 109). Как следствие, автор
рассматривает данное произведение как первое дидактическое сочинение
поэтессы в прозе, как первое, которое она в полной мере посвятила отношениям современных ей мужчин и женщин и, в частности, столь актуальной для нее проблеме средневековой мизогинии (р. 110).
Впрочем, по этому последнему вопросу (особенно, применительно к
полемике вокруг «Романа о Розе») А. Валентини придерживается крайне
оригинальной и противоречивой точки зрения, на анализе которой следует остановиться отдельно. Исследователь полагает (совершенно, впрочем,
справедливо), что само понятие «мизогиния» не являлось собственно средневековым изобретением, оно возникло позднее. Словари французского
языка начали фиксировать его существование с середины XVI в., однако в
поэтесса, которая цитировала его в своем послании Пьеру Колю. Подобное весьма вольное обращение с личной корреспонденцией было свойственно для эпохи
Средневековья и раннего Нового времени, подробнее о нем см.: Desmond M. The
Querelle de la Rose and the Ethics of Reading // Christine de Pizan: a Casebook / Ed.
by B.K. Altmann, D.L. McGrady. N. Y., 2003. P. 167–180.
14
См., в частности: Christine de Pisan, Jean Gerson, Jean de Montreuil, Gontier
et Pierre Col. Op. cit. Р. XXXIV, XLI; Badel P.-Y. Le Roman de la Rose au XIVe
siècle: Etude de la réception de l’oeuvre. Genève, 1980. P. 432; Brown-Grant R.
Christine de Pizan and the moral defence of women: Reading beyond gender. Cambridge, 1999. P. 8.

Рецензии

209

активное употребление оно вошло лишь в XIX в.15 Таким образом, применительно к эпохе Средневековья мы имеем дело с привнесенным конструктом,
не способным в полной мере отразить все особенности оценки отношений
мужчин и женщин в этот период (р. 117–118).
Речь, по мнению А. Валентини, следует вести не о средневековой литературной мизогинной традиции, существование которой, надо сказать,
до сего дня не подвергалось сомнению16. С его точки зрения, мы имеем
дело с обычным патриархальным укладом жизни общества (l’infrastructure
patriarchale de la société), в котором женщина по определению занимала
более низкое, нежели мужчина, положение, что находило отражение и во
многих созданных в этот период сочинениях17. С той же позиции оценивает автор и дебаты, развернувшиеся вокруг «Романа о Розе» между Кристиной Пизанской и ее оппонентами – учеными клириками, которые, по его
мнению, просто не могли выстраивать собственную систему доказательств
на каком-то ином основании. Таким образом, речь для А. Валентини идет
не о столкновении мнений нескольких мужчин и одной женщины, не об
открытых оскорблениях, которые они пытались ей нанести, но лишь о традиционном обсуждении места представительниц слабого пола в обществе
Средневековья (p. 119–125).
Подтверждение своего тезиса А. Валентини находит, в частности, в
том факте, что трактат Кристины Пизанской, содержавший жесткую критику позиции Жана де Монтрейя относительно пользы, которую может
принести чтение «Романа о Розе», дошел до нас не только в его оригинальном виде, но и в усеченной версии (р. 269–296)18. Из этого текста неизвестный нам редактор удалил все отсылки к имени автора и ее половой
принадлежности19, превратив поэтессу в мужчину, настаивающего на амо Как отмечает А. Валентини, впервые данное определение встречается в анонимном сочинении 1551 г.: Epistre de messire André Misogyne // La Louenge des
femmes. Lyon, 1551. P. 16–28. Подробнее см.: Valentini A. Gui de Mori: misogyne
ou allié de Christine de Pizan? // Romanic Review. 2010. T. 101/4. P. 593–618.
16
См., в частности, одно из последних изданий средневековой мизогинной поэзии: Carmina misogynica / Kritisch Hrsg. von T. Klein. Stuttgart, 2015.
17
Отмечу, что отказывая в существовании традиции средневековой мизогинной
литературы, А. Валентини настаивает на «мизогинном» характере «Романа о
Розе» (la misogynie du Roman de la Rose) (p. 125). Следуя его логике, необходимо, вероятно, предположить, что Жан де Мен не имел ни предшественников,
ни последователей, и Кристина Пизанская вместе со своими сторонниками
боролась отчасти с фантомами.
18
Трактат сохранился в единственной рукописи (Bibliothèque Nationale de
France. Ms. fr. 1563). Любопытно, что в том же кодексе дошла до нас и единственная копия письма Пьера Коля, отправленного им Кристине Пизанской.
Данное обстоятельство позволяет А. Валентини высказать осторожное предположение, что автором сокращенной версии трактата поэтессы был также
младший из братьев Коль (р. 123–124).
19
Наиболее показательным является начало письма, из которого редактор удалил как имя поэтессы, так и указание на ее принадлежность к слабому полу.
15

210

Рецензии

ральности Жана де Мена и на негативном влиянии, которое может оказать знакомство с его творчеством на читателей. Существование данной
версии трактата А. Валентини полагает лучшим подтверждением того, что
«Книгу писем» не следует рассматривать в рамках мизогинной традиции
(р. 123–124). Он отмечает, что на протяжении XIII–XIV вв. во Франции
появился целый ряд произведений, точно так же содержавших критику
«Романа о Розе» и написанных мужчинами: Dit de la Panthère Николя де
Марживаля (1290–1328 гг.); краткий вариант «Романа о Розе» Ги де Мари
(до 1290 г.), откуда были удалены все пассажи, ущемляющие достоинство
женщин; Cour d’Amour Матье де Пуарье (конец XIII – начало XIV в.); VoirDit Гийома де Машо (1364 г.). Все эти сочинения исследователь относит к
традиции, которую он именует «куртуазным патернализмом» (le paternalisme courtois) (р. 114–117, 125–129), к ней же он причисляет и краткую версию трактата Кристины Пизанской – как произведение, созданное якобы
мужчиной (р. 129).
Как кажется, к той же традиции, если следовать логике А. Валентини,
мы должны были бы отнести и всю «Книгу писем», во всяком случае, послания самой Кристиной Пизанской, а также ее более ранние поэтические
произведения, в которых проблема неравенства женщин и мужчин поднималась столь же энергично: L’Epistre au dieu d’Amour (1399 г.), Livre du
debat des deux amans и Livre des trois jugemens (ок. 1400 г.), Dit de la Rose
(1402 г.). Однако для этих сочинений исследователь находит свое определение. По его мнению, Кристина должна отныне рассматриваться не как
противница средневековой мизогинии, но как представительница феминизма – «феминизма нулевого уровня» (le féminisme de la vague zéro), как
определяет его автор, делая скидку на годы жизни французской поэтессы,
весьма далеко отстоявшие от «первой волны» движения женщин за свои
права, пришедшейся на XIX – начало XX в. (р. 134–138)20.
Любопытно, что, отказывая эпохе Средневековья в наличии полемики по проблеме места женщины в социуме, а историкам-медиевистам –
в праве на использование термина «мизогиния» в их штудиях, А. Валентини с той же легкостью вводит в оборот еще более современное понятие «феминизм» и образует от него весьма оригинальное «средневековое»
производное. Сложно сказать, насколько востребованными окажутся эти
теоретические построения ученого-филолога в современном гуманитарном знании. Откажутся ли историки и литературоведы от привычных им
дефиниций при анализе средневековой культуры или сочтут новые веяния
Вместо “De par moi, Cristine de Pizan, femme ignorant d’entendement et de sentement leger” (р. 155, курсив мой. – О.Т.) в усеченной версии читается “De par
moi, imgnorant d’entendement et de sentement legier” (р. 271–272).
20
Более подробно этот вопрос рассмотрен в: Valentini A. Du paternalisme courtois
au féminisme de la vague zéro: antécédents de la «Querelle du Roman de la Rose»
et originalité de Christine de Pizan // Christine de Pizan: La scrittrice e la città:
Atti del VII Convegno internazionale «Christine de Pizan» / A cura di P. Caraffi.
Firenze, 2013. P. 407–415.

Рецензии

211

лишенными всякого смысла. Как мне представляется, публикация А. Валентини в любом случае заставляет задуматься над традиционными определениями и над возможностью их использования в нашей работе.
Что же касается самой «Книги писем» Кристины Пизанской, то ее новое издание, вне всякого сомнения, будет исключительно полезным как для
специалистов, так и для заинтересованных читателей. Впрочем, использовать его, как мне кажется, придется лишь в сочетании с давней публикацией Э. Хикса, поскольку осознание целостности художественного произведения и желание представить его в первозданном виде никоим образом не
отменяет необходимости знать и понимать контекст – как литературный,
так и сугубо исторический – в котором это сочинение создавалось и воспринималось современниками.
О.И. Тогоева

SAIF L. THE ARABIC INFLUENCES ON EARLY MODERN
OCCULT PHILOSOPHY.
Basingstoke; New York: Palgrave Macmillan, 2015. VI,
277 p. (Palgrave Historical Studies in Witchcraft
and Magic)
САИФ Л. АРАБСКИЕ ВЛИЯНИЯ НА ОККУЛЬТНУЮ
ФИЛОСОФИЮ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ.
Бейсингстоук, Нью-Йорк: Пелгрейв Макмиллан, 2015. VI,
277 с. (Исследования по истории колдовства и магии)
Работа британской исследовательницы Лианы Саиф отмечает растущий научный интерес к «другим» источникам европейского Ренессанса.
Греческий элемент в культуре эпохи Возрождения известен уже достаточно хорошо, и в этой области продолжают появляться новые и важные работы – достаточно упомянуть недавнюю книгу Хана Ламерса о византийском
эллинизме в ренессансной Италии1. Еврейские же и в особенности исламские источники Ренессанса по-прежнему ждут своих исследователей. По
правде говоря, Лиана Саиф не претендует на то, чтобы своей относительно небольшой книгой заполнить лакуну – в центре ее внимания остаются
исключительно магия и астрология. Квалификация Саиф в этой области
не вызывает никаких сомнений – ученица Чарлза Бернетта, признанного
специалиста по истории рецепции исламского знания на латинском Западе, она уже долгие годы вместе с ним ведет семинар, посвященный эзотерической традиции и оккультным источникам, в Варбургском институте в
Лондоне. Наконец, и это особенно ценно, Саиф – специалист по арабской
философии и астрологии и потому смотрит на европейский Ренессанс как
будто извне, сквозь призму переносимых из исламского мира идей.
Книга разделена на 8 глав, которые образуют два смысловых блока.
Если первые четыре главы фокусируются на средневековых астрологических текстах, то вторая половина книги всецело посвящена Ренессансу, а
вернее трем выдающимся представителям ренессансной оккультной философии – Марсилио Фичино, Джованни Пико делла Мирандола и Джону Ди.
Открывая свое повествование, Саиф рассматривает три важнейших
магико-астрологических текста исламского мира – астрологические труды
Абу Ма’шара, трактат «О лучах» ал-Кинди и «Пикатрикс». Несомненным
достоинством работы Саиф можно считать то, что она подробно останавливается на философском содержании этих сочинений. Так, она показывает, каким образом Абу Ма’шар, которого можно считать главным средневековым теоретиком астрологии, соединяет в своем фундаментальном
1

Lamers H. Greece Reinvented: Transformations of Byzantine Hellenism in
Renaissance Italy. Leiden; Boston, 2016.

Рецензии

213

«Введении в астрологию» элементы аристотелизма, эллинистической
философии и мусульманского вероучения (p. 18–26). Точно так же Саиф
доказывает, что трактат «О лучах» ал-Кинди глубоко укоренен в традиции исламской философии своего времени (p. 30–36). Надо сказать, что
в своем анализе философской составляющей астрологических текстов
исламского мира Саиф «стоит на плечах гигантов» – сразу на ум приходят работы Ричарда Лэме, Питера Адамсона и ее учителя Бернетта2.
Однако доступный и, несмотря на сжатый способ подачи материала, достаточно подробный разбор этих трех сочинений достоин положительной оценки.
К сожалению, с европейским материалом дело обстоит не столь гладко. Третья глава представляет собой краткий пересказ истории переноса
исламского знания на латинский Запад и не отличается особой оригинальностью; в четвертой главе дан столь же компактный анализ рецепции исламской философии и астрологии в западноевропейской средневековой
традиции. Можно предположить, что Саиф использовала эти короткие
главы как своеобразное введение ко второй, ренессансной половине своей
книги. Если это и так, то такую попытку нельзя признать до конца удавшейся – слишком уж фрагментарной оказалась эта средневековая часть;
ввиду того, что автор сконцентрировал свое внимание на трех ключевых и
уже достаточно исследованных фигурах (Альберт Великий, Фома Аквинский, Роджер Бэкон), картина получилась чрезмерно схематичной. Кроме
того, показать какой-либо переход от Средневековья к Ренессансу Саиф не
удалось: выбор указанных персоналий привел к тому, что между ними и
первым упоминаемым ренессансным философом, Марсилио Фичино, образовалась огромная лакуна почти в двести лет. Сложно поверить, что на
протяжении столь внушительного периода времени средневековые авторы
никак не меняли своего отношения к исламской философии, астрологии и
магии.
Критерии, по которым Саиф отбирала авторов для второй, ренессансной части своей книги, остаются непонятными. Более того, если в главах
о Фичино и, отчасти Джоне Ди, Саиф удается показать, как эти мыслители
использовали восточные источники, то в случае с Пико вопрос остается
открытым: значительная часть соответствующей главы посвящена связи
каббалы и астрологии у Пико, а сходство отдельных положений в «Рассуждениях против прорицательной астрологии» и сочинениях Абу Ма’шара и
ал-Кинди вряд ли можно считать исчерпывающим доказательством влия2

Lemay R. Abu Ma‘shar and Latin Aristotelianism in the Twelfth Century: The Recovery of Aristotle’s Natural Philosophy through Arabic Astrology. Beirut, 1962;
Burnett C. Magic and Divination in the Middle Ages: Texts and Techniques in the
Islamic and Christian Worlds. Aldershot, 1996; Adamson P. Arabic Plotinus: a
Philosophical Study of the «Theology of Aristotle». L., 2002; Idem. Al-Kindi. Oxford; New York, 2007. Лэме и Бернетт также подготовили критические издания
«Большого введения в астрологию» и «О великих конъюнкциях» Абу Ма’шара
соответственно.

214

Рецензии

ния последних на творчество графа Мирандолы (p. 143). Наконец, выводы
Саиф о том, как менялись взгляды Пико на астрологию, базируются на исследовании Д. Раткина, научная ценность которого не столь однозначна3.
В главе об астрологии Фичино Саиф рассматривает хорошо известные
фрагменты из трактата «О жизни», где Фичино в числе прочих астрологических авторитетов ссылается на ал-Кинди. Попытка Саиф показать, как
трактаты «О лучах» и «Пикатрикс» были вплетены в магические спекуляции Фичино в «Трех книгах о жизни», любопытна и ценна. Пожалуй,
интересной исследовательской задачей было бы проследить присутствие
этих и прочих текстов восточно-мусульманского происхождения в остальных трудах Фичино4, хотя, разумеется, такая проблема выходит далеко за
рамки представленной книги. Наиболее же удачной в ренессансной части
мне видится глава о Джоне Ди. Кроме того, что за всем многообразием
источников, которыми пользовался Джон Ди, Саиф удается обнаружить
следы исламской философии и астрологии, чрезвычайно перспективным
и информативным мне кажется анализ рецепции трактатов Абу Ма’шара в
ренессансной Англии (p. 151–155).
Наконец, нельзя не обратить внимание на заглавие книги: хотя, как
замечает Саиф, она использует слово «арабский» для некоторого удобства,
с целью обозначить ареал происхождения интересующих ее текстов и влияний (p. 2), на мой взгляд, этот термин неуместен. Мне невольно вспоминается разговор с одной коллегой из Ирана, которая, не скрывая своего разочарования, жаловалась на европейских ученых, зачастую не делающих
никаких различий между персами, арабами и тюрками и обозначающих
всех представителей мусульманской культуры словом «арабы».
Подводя итог, можно сказать, что книга Лианы Саиф – качественное
введение в проблематику рецепции исламской философии и астрологии
в эпоху Возрождения. Не лишенное методологических недостатков, тем
не менее это исследование может служить хорошим подспорьем тем, кто
решится углубиться в изучение этого труднейшего вопроса.
О.Л. Акопян

Rutkin D. Astrology, Natural Philosophy and the History of Science, c. 1250–1700:
Studies toward an Interpretation of Giovanni Pico della Mirandola’s Disputationes
adversus astrologiam divinatricem. Ph. D. dissertation, Indiana University, 2002.
4
Такие попытки уже предпринимались: Allen M.J.B. Marsilio Ficino on Saturn,
the Plotinian Mind, and the Monster of Averroes // Renaissance Averroism and
Its Aftermath: Arabic Philosophy in Early Modern Europe / Ed. A. Akasoy and
G. Giglioni. Dordrecht, 2013. P. 81–97; Copenhaver B. Ten Arguments in Search of
a Philosopher: Averroes and Aquinas in Ficino’s Platonic Theology // The Rebirth
of Platonic Theology: Proceedings of a conference held at the Harvard University
Center for Italian Renaissance Studies (Villa I Tatti) and the Istituto Nazionale di
Studi sul Rinascimento (Florence, 26–27 April 2007), for Michael J.B. Allen / Ed.
J. Hankins and F. Meroi. Firenze, 2013. P. 155–189.
3

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
Электронные адреса для связи с авторами – sector-sv@list.ru,
revue.srednie.veka@gmail.com
Айзенштат Марина Павловна – доктор исторических наук, ведущий
научный сотрудник Центра «История исторического знания» ИВИ РАН
(г. Москва)
Акопян Ованес Львович – кандидат исторических наук, научный сотрудник Инсбрукского университета имени Леопольда и Франца (Австрия)
Бобкова Марина Станиславовна – доктор исторических наук, главный
научный сотрудник, руководитель Центра «История исторического знания» ИВИ РАН (г. Москва)
Борисов Григорий Игоревич – аспирант кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва)
Еманов Александр Георгиевич – доктор исторических наук, профессор,
заведующий кафедрой археологии, истории Древнего мира и Средних веков
Тюменского государственного университета (г. Тюмень)
Кирюхин Дмитрий Вячеславович – кандидат исторических наук, доцент кафедры иностранных языков Нижегородской государственной сельскохозяйственной академии (ФГБОУ ВО Нижегородская ГСХА)
Князев Павел Юрьевич – аспирант кафедры Новой и Новейшей истории исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва)
Королев Александр Андреевич – кандидат культурологии, научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового
времени ИВИ РАН (г. Москва)
Лазарева Арина Владимировна – кандидат исторических наук, доцент
кафедры Новой и Новейшей истории исторического факультета МГУ им.
М.В. Ломоносова (г. Москва)
Марей Елена Сергеевна – кандидат исторических наук, доцент школы
исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ «Высшая школа
экономики» (г. Москва)
Мереминский Станислав Григорьевич – кандидат исторических наук,
научный сотрудник Центра «История исторического знания» ИВИ РАН
(г. Москва)
Паламарчук Анастасия Андреевна – доктор исторических наук, старший преподаватель кафедры истории Средних веков Института истории
СПбГУ (г. Санкт-Петербург)

216

Коротко об авторах

Сидоров Александр Иванович – доктор исторических наук, старший
научный сотрудник Центра «История исторического знания» ИВИ РАН
(г. Москва)
Сошникова Ксения Владимировна – аспирант кафедры истории Средних веков Института истории СПбГУ (г. Санкт-Петербург), докторант университета Париж-Сорбонна (Paris 4)
Тогоева Ольга Игоревна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центра «История частной жизни и повседневности» ИВИ
РАН (г. Москва)
Федоров Сергей Егорович – доктор исторических наук, профессор кафедры истории Средних веков Института истории СПбГУ (г. Санкт-Петербург)
Флоря Борис Николавевич – доктор исторических наук, член-корреспондент РАН, заведующий отделом истории Средних веков Института славяноведения РАН, профессор исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва)

СОДЕРЖАНИЕ
П.Ю. Уваров
От редактора . ..................................................................................................

CONGRATULATIO
К юбилею Лорины Петровны Репиной . ........................................................

К юбилею Юрия Евгеньевича Ивонина . .......................................................

К юбилею Бориса Николаевича Флори . ........................................................

ВЛАСТЬ И ПРАВО В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Г.И. Борисов
Раннесредневековый закон фризов: Локальные правовые обычаи каролингской эпохи . ..............................................................................................
Закон фризов (Lex Frisionum) (перевод и комментарий Г.И. Борисова) .......

13
23

А.А. Королев
Пастырь, собственник, правитель: к интерпретации папской риторики
в VIII веке ………….........................................................................................

ПРИДВОРНЫЕ И ГУМАНИСТЫ
Д.В. Кирюхин
Творческое и эпистолярное наследие Эразма Роттердамского и Бернара
Андре в контексте личных взаимоотношений авторов..................................

К.В. Сошникова
Сборники портретов двора Франциска I как образец книжной культуры
XVI века . .........................................................................................................

РЕЛИГИЯ, ЯЗЫК
И ВОЙНА В ЕВРОПЕ XVII ВЕКА
А.В. Лазарева
«Союз меча и языка»: развитие немецкой национальной идеи в первой
половине XVII века . ....................................................................................... 101
П.Ю. Князев
От практики к теории: проблема веротерпимости в сочинениях Питера
и Йохана де ла Куров ......................................................................................

121

Б.Н. Флоря
Русский резидент в Варшаве В.М. Тяпкин о месте России в системе европейских государств..........................................................................................

138

218

Содержание

ДИСКУССИИ
С.Е. Федоров, А.А. Паламарчук
О средневековой Шотландии и не только . ....................................................

153

М.С. Бобкова, С.Г.Мереминский, А.И. Сидоров, М.П. Айзенштат
«…Средневековья никогда не существовало…» ........................................... . 177

РЕЦЕНЗИИ
Е.С. Марей
Mazel F. L’évêque et le territoire: L’invention médiévale de l’espace (Ve–XIIIe
siècle). Paris: Edition du Seuil, 2016. 544 p., ill.
Мазель Ф. Епископ и территория: Изобретение пространства в Средние
века (V – XIII в.). Париж: Едюсьон дю Сей, 2016. 544 с., илл. ....................

183

А.Г. Еманов
Новое исследование о пропаганде крестоносного движения
Портных В.Л. Крестовые походы в Палестину (1095–1291): аргументы для привлечения к участию. Санкт-Петербург: Алетейя, 2017. 224 с.
(Библиотека Средних веков) . .........................................................................

188

О.И. Тогоева
От казуса к глобальной истории
Pastoureau M. Le roi tué par un cochon. Une mort infâme aux origines des
emblèmes de la France? Paris: Editions du Seuil, 2015. 233 p.
Пастуро М. Король, убитый свиньей. Позорная смерть как причина возникновения французской символики? Париж: Эдисьон дю Сёй, 2015.
233 с. ................................................................................................................

194

О.И. Тогоева
Филология на службе у истории, или Феминизм «нулевого уровня»
Christine de Pizan. Le Livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose /
Edition critique par A. Valentini. Paris: Classiques Garnier, 2016. 381 p.
Кристина Пизанская. Книга писем, посвященных спору о «Романе о
Розе» / Критическое издание А. Валентини. Париж: Классик Гарнье,
2016. 381 с. ......................................................................................................

203

О.Л. Акопян
Saif L. The Arabic Influences on Early Modern Occult Philosophy. Basingstoke;
New York: Palgrave Macmillan, 2015. VI, 277 p. (Palgrave historical Studies
in Witchcraft and Magic)
Саиф Л. Арабские влияния на оккультную философию раннего Нового
времени. Бейсингстоук; Нью-Йорк: Полгрейв Макмиллан, 2015. VI, 277 с.
(Исследования по истории колдовства и магии) ...........................................

212

Коротко об авторах..........................................................................................

215

CONTENTS
P.Yu. Ouvarov
Editor’s note .....................................................................................................

CONGRATULATIO
Jubilee of L.P. Repina........................................................................................

Jubilee of Yu.E. Ivonin .....................................................................................

Jubilee of B.N. Florya . .....................................................................................

POWER AND LAW IN THE EARLY MIDDLE AGES
G.I. Borisov
The Early Medieval Frisian Law: Local Legal Customs From The Carolingian
Age ...................................................................................................................
The Law of Frisians (Lex Frisionum) (Transl. and comm. by G.I. Borisov) ...............

13
23

A.A. Korolev
Shepherd, Proprietor, Ruler: Towards the Interpretation of Papal Rhetoric
in the Eighth Century . ......................................................................................

COURTIERS AND HUMANISTS
D.V. Kiryukhin
Creative and Epistolary Heritage of Erasmus of Rotterdam and Bernard
Andre in the Context of the Authors’ Personal Relationship .............................

K.V. Soshnikova
The Portrait Collection of the Court of Francis I as an Example of a Book
Culture of the 16th Century ...............................................................................

RELIGION, LANGUAGE AND WAR IN EUROPE
OF THE 17TH CENTURY
A.V. Lazareva
«The Union of the Sword and Language»: Development of the German
National Idea in the First Half of the 17th Century ............................................

101

P.Yu. Knyazev
From Practice to Theory: The Problem of Religious Toleration in the Works of
Pieter and Johan De La Court ...........................................................................

121

B.N. Florya
The Russian Resident in Warsaw: V.M. Tyapkin about the Place of Russia
in the System of European States . ....................................................................

138

220

Contents

DISCUSSIONS
S.E. Fedorov, A.A Palamarchuk
On Medieval Scotland and not just that.............................................................

153

M.S. Bobkova, S.G. Mereminsky, A.I. Sidorov, M.P. Ayzenshtat
«... the Middle Ages have never existed…» ......................................................

177

REVIEWS
E.S. Marey
Mazel F. L’évêque et le territoire: L’invention médiévale de l’espace (Ve–XIIIe
siècle). Paris: Seuil, 2016. 544 p., ill..................................................................

183

A.G. Emanov
New Study of the propaganda of the Crusade Movement
Portnykh V.L. Krestovye pokhody v Palestinu (1095–1291): argumenty dlya
privlecheniya k uchastiyu. Saint-Petersburg, Aleteya, 2017. 224 p. (Biblioteka
Srednikh vekov) . ..............................................................................................

188

O.I. Togoeva
From a Case to Global History
Pastoureau Michel. Le roi tué par un cochon: Une mort infâme aux
origines des emblèmes de la France? Paris: Editions du Seuil, 2015. 233 p. .....

194

O.I. Togoeva
Filology at the Service of History, or Feminism of «zero level»
Christine de Pizan. Le Livre des epistres du debat sus le Rommant de la Rose /
Edition critique par Andrea Valentini. Paris: Classiques Garnier, 2016. 381 p. . .......

203

O.L. Akopyan
Saif L. The Arabic Influences on Early Modern Occult Philosophy. Basingstoke;
New York: Palgrave Macmillan, 2015. VI, 277 p. (Palgrave historical studies
in witchcraft and magic) ...................................................................................

212

Notes on contributors . ......................................................................................

215

Средние века : исследования по истории Средневековья и раннего
Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука, 1942 – .
– ISSN 0131-8780.
Вып. 78 (4) / [отв. ред. П.Ю. Уваров ; сост. С.К. Цатурова]. – 2017. –
221 с. – ISBN 978-5-02-040087-0
Очередной выпуск содержит публикацию важного источника – раннесредневекового закона фризов; перевод дополнен комментарием и исследовательской
статьей. Дискуссионным вопросам раннесредневековой истории посвящена статья
А.А. Королёва, рассматривающая процесс превращения патримония св. Петра в самостоятельное политическое образование. Гуманистическое восприятие личности,
взаимоотношения в среде интеллектуалов рассматриваются в рубрике «Придворные и гуманисты». Прямому и опосредованному влиянию Тридцатилетней войны
на конфессиональную, лингвистическую и политическую ситуацию в Европе посвящены статьи раздела «Религия, язык и война в Европе XVII века». Номер содержит разделы дискуссий и рецензий.
Для историков и широкого круга читателей-гуманитариев.

Научное издание

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 78 (4)
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Редактор М.М. Леренман
Художник В.Ю. Яковлев
Корректоры
Г.А. Терентьева, Л.М. Федорова

Подписано к печати 11.12.2017
Формат 60 × 90 1/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 14,0. Уч.-изд.л. 13,6
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru
www.naukaran.com
ФГУП Издательство «Наука» Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6