УДК 94(100) “653”
ББК 63.3(0)4
С75

Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН  П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА,
д-р истории М. ДЫГО, академик  РАН С.П. КАРПОВ,
к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ, д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА,
д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. М.А. ЮСИМ,
д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (составитель и ответственный секретарь)
Редакционный совет:
д.и.н. М.В. БИБИКОВ, д.и.н. М.В. ВИНОКУРОВА, д-р истории П. ГИРИ,
д.и.н. А.А. ГОРСКИЙ, д-р истории Р. ДЕСИМОН, д-р истории Р. ЛЕ ЖАН,
д.и.н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.‑корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ,
д.и.н. В.И. УКОЛОВА, д.и.н. И.С. ФИЛИППОВ,
чл.‑корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ
Бригадиры: Н.И. АЛТУХОВА, к.и.н. А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта издания – к.и.н. Г.А. ПОПОВА

ISBN 978-5-02-040162-4

© Институт всеобщей истории РАН, 2018
© Цатурова С.К., составление, 2018
© Российская академия наук и издательство
«Наука», продолжающееся издание
«Средние века» (разработка, оформление),
1942 (год основания), 2018
© ФГУП Издательство «Наука», редакционноиздательское оформление, 2018

ОТ РЕДАКТОРА
Дорогие коллеги!
Выпуск следующего года будет юбилейным, восьмидесятым.
Десять лет назад выход в свет номеров 70-го выпуска журнала
«Средние века» стал поводом для проведения большой читательской
конференции1. ­Тогда ­обсуждение получилось очень плодотворным
и насыщенным. ­Кстати, именно с той поры у нас появилась практика
сдвоенных номеров – иначе пришлось бы разбивать материал на несколько секвенций, практика, от которой сейчас пришлось временно
отказаться. ­Надеюсь, что мы сможем провести читательскую конференцию осенью 2019 г. А если повезет, то в дальнейшем сделаем
такие конференции более регулярными.
Сегодня мы сталкиваемся с не меньшим числом вызовов, чем
десять лет назад. Они относятся и к формам выживания нашего журнала, и к судьбам нашей дисциплины, и к определению главных направлений развития. Мы призываем читателей присылать на адрес
редакции предложения, которые могли бы помочь нам определить
повестку дня приближающейся конференции, не столько юбилейной, сколько рабочей.
Предлагаемый номер открывается статьей, посвященной памяти
нашего коллеги Карлоса Эстепе Диаса, много лет входившего в состав Редакционного совета журнала «Средние века». Но это получился не просто некролог. Рассказ о научных интересах испанского
медиевиста роднит этот текст с материалами, которые мы обычно
публикуем в разделе «Споры о главном» – о феодализме и его генезисе, об общине, о собственности.
Последние 20 лет в нашем журнале публиковалось множество
статей, посвященных самым разным аспектам по истории церкви
в Средние века. На сей раз раздел посвящен аспектам истории канониката – в высшей степени интересного и важного явления, явно
1

 Читательская конференция журнала «Средние века». День первый: Судьбы
журнала «Средние века». День второй: Что такое Средние века? День третий: Раннее Новое время и теория модернизации // Средние века. Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени. 2009. Вып. 70 (1–2).
С. 8–155.

6

П.Ю. Уваров

недооцененного не только в отечественной, но, пожалуй, и в мировой историографии.
Разделу, в который включены статьи Е.Е. Бергер и А.М. ­Астахова,
стоило бы дать заглавие: «Загадки истории», не будь оно слишком
избитым. В одном случае – поиски авторства, точнее опровержение
распространенной убежденности в том, что «бестселлер средневековой медицины» – Салернский кодекс здоровья – написал Арнольд из
Виллановы. В другом материале – детективная история из «большой
политики» о заговорах, тайных планах, шифрах.
Следующий раздел назван «Советы королевам» и формально это правильно: Томас Грэшем дает советы Елизавете Тюдор,
а Петр Рамус – Екатерине Медичи. Но сходство не только в этом.
Оба ­советчика – люди многогранные, намного опередившие свое
время. Помимо «закона Грэшема» гений монетаризма основал колледж, которому суждено было стать ядром Королевского общества
(Академии наук). Рамус не только опровергал Аристотеля и ратовал
за изучение французского языка, но дважды предлагал радикально
реформировать Парижский университет, во многом предвосхитив
грядущие ­перемены.
Раздел, посвященный истории российской медиевистики, включает разбор приснопамятной дискуссии об абсолютизме. Я могу
сравнить ее с дебатами середины 1960-х годов в Сен-Клу во Франции, которые были посвящены социальным характеристикам общества «Старого порядка». Некоторые историографы оценивали их
как «образец методологического бесплодия». Но это несправедливо.
И в дискуссии школы Эрнеста Лабрусса и Ролана Мунье, и в ­статьях
А.Я. Авреха и Л.В. Черепнина, равно как и их противников, содержалось немало наблюдений и замечаний, не устаревших и сегодня.
Главное, что дискуссии, в которых, к счастью, так и не был подведен итог и не выработано финальное решение, высоко поднимали
интеллектуальную планку, свидетельствуя о жизненной силе отечественной науки в ту пору, когда выводы специалистов по всеобщей
истории живо интересовали специалистов по истории российской.
Интервью А.Г. Еманова, затеянное как юбилейное (мы от всей
души поздравляем Александра Георгиевича, нашего давнего автора
с шестидесятилетием!), все же явно переросло каноны жанра, поскольку юбиляр рассказывает не столько о себе и о своих творческих
планах, сколько воссоздает образ отечественной науки 70–90-х годов
XX в., увиденный глазами молодого тюменского историка. Пожалуй, о всех учителях и коллегах Александр Георгиевич отзывается
в превосходной степени. По моим наблюдениям добрая половина

От редактора

7

из упомянутых им медиевистов друг с другом не разговаривали и не
разговаривают. Как все-таки важна личность мемуариста в воссоздании картины прошлого нашей корпорации!
Напоминаем, что статьи, рецензии и другие мате­риалы и отклики можно присылать по адресам: revue.srednie.veka@gmail.com
и 119334 Москва, Ленинский проспект, д. 32а, Институт всеобщей
истории РАН, редакция журнала «Средние века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века» и другие книги можно приобрести в издательстве «Наука» (телефон
(495) 334-76-79, факс (495) 334-98-59).
Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru
П.Ю. Уваров*

* Павел Юрьевич Уваров – доктор исторических наук, член-корреспондент

РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего
­Нового времени ИВИ РАН, профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Лаборатории
­социальных исследований Центра фундаментальных исследований НИУ ВШЭ
(г. Москва). E-mail: revue.srednie.veka@gmail.com

AD MEMORIAM

DOI: 10.7868/S0131878018040013

А ВСЕ-ТАКИ ФЕОДАЛИЗМ ВОЗМОЖЕН…
ПАМЯТИ КАРЛОСА ЭСТЕПЫ ДИЕСА (1949–2018)
8 августа 2018 г. ушел из жизни Карлос Эстепа Диес (1949–2018),
один из самых авторитетных специалистов по средневековой истории Кастилии и Леона, член редакционного совета журнала «Средние века: Исследования по истории Средневековья и раннего ­Нового
времени». В этом очерке хотелось бы отдать дань памяти этому
­ученому – талантливому исследователю и уважаемому коллеге.
Карлос Эстепа Диес учился и получил докторскую степень на
историко-географическом факультете в Мадридском университете
Комплутенсе. Его докторская диссертация была посвящена средневековой истории родного города – Леона1. До 1979 г. он преподавал
как внештатный профессор в Мадридском университете Комплутенсе, университетах Барселоны и Ла Лагуны, а затем получил кафедру истории Средних веков в только что образованном университете
в Леоне. Здесь он вскоре стал деканом философско-филологического
факультета и позже – первым директором Отделения исторических
наук. С 1990 г. К. Эстепа Диес работал в Институте истории Высшего совета по научным исследованиям. Как он упомянул в интервью 2013 г., уход из высшей школы был не результатом личного решения отказаться от педагогической работы в пользу исследований,
к этому привели внешние обстоятельства. Краткий рассказ об этих
обстоятельствах в этом же интервью, как мне представляется, очень
ярко характеризует жизненное и профессиональное кредо К. Эстепы Диеса: «Хотя Леон – мой родной город, но в том, что касалось
исследований по средневековой истории, там сложилась несколько нездоровая ситуация: подразумевалось, что следует демонстрировать центральное положение Леона [королевства. – Г.П.] во всех
исторических процессах, подчеркивая при этом негативную роль
Кастилии. Я не разделял такой позиции, поскольку пришел к иным
1

 В 1977 г. опубликована в виде монографии – Estepa Díez C. Estructura social de
la ciudad de León (siglos XI–XIII). León, 1977.

А все-таки феодализм возможен… Памяти Карлоса Эстепы Диеса

9

выводам в исследованиях»2. После того как историк в год празднования 800-летия первых кортесов в Леоне сначала в докладе на юбилейной конференции, а затем в статье показал, что сведения источников, которыми мы сегодня располагаем, не позволяют однозначно
интерпретировать курию 1188 г. как первые кортесы3, он не смог
продолжить педагогическую и исследовательскую работу в университете Леона и перебрался в Мадрид, в Институт истории Высшего
совета по научным исследованиям. Он посчитал невозможным изменить свои выводы в угоду местной политической конъюнктуре
и связанной с ней историографической традиции. И вместе с тем
в его позиции не было ни малейшей претензии на оппозиционность,
никаких попыток выйти за рамки научной дискуссии: только коррект­
но сформулированное аргументированное мнение опытного специалиста, историка. И поэтому, несмотря на то что к педагогической
деятельности он больше не вернулся, его неоднократно приглашали
в качестве руководителя диссертаций, в том числе и в Леонский университет. Его учениками являются такие известные историки-медиевисты, как И. Альварес Борхе, К. Хулар Перес-Альфаро, Х. Эскалона Монхе.
Карлос Эстепа Диес на первое место всегда ставил тщательную до скрупулезности работу с источниками. Но для него это был
не самодостаточный процесс, а необходимая часть решения общей
проблемы – научного описания средневекового общества. Он начинал свою работу исследователя в переломную эпоху для испанской историографии в целом, и медиевистика не была исключением.
Чаще всего для общей характеристики этого периода – 60-х годов
прошлого столетия – используют слова известного испанского историка, специалиста по истории XIX–XX вв., Ж. Фонтана, который
наз­вал происходившие в испанской исторической науке изменения
«ака­демическим урегулированием» (normalización académica). С ослаблением внешнего по отношению к академической среде идеологического давления значительно выросло разнообразие тем исследований и одновременно их количество. Активно развивались
контакты испанских исследователей с зарубежными коллегами, регулярные поездки за пределы Испании с научными целями ­постепенно
 La investigación en historia medieval hoy: Entrevista con el doctor Carlos Estepa /
Por A. Montero, J. Sebastián // Revista Historia Autónoma. 2013. N 3. P. 214.
3
 Estepa Díez C. La Curia de León en 1188 y los orígenes de las Cortes // Las Cortes
de Castilla y León, 1188–1988: Actas de la tercera etapa del Congreso Científico
sobre la historia de las Cortes de Castilla y León, León, del 26 a 30 de septiembre
de 1988. León, 1990. Vol. 1. Р. 19–40.
2

10

Г.А. Попова

превратились в устойчивую профессиональную практику4. В изучении испанского Средневековья на первое место тогда вышли экономическая и социальная история, вместе с ними большое распространение получили идеи марксизма и школы «­Анналов». Карлос
Эстепа Диес был из поколения тех историков-медиевистов, кто считал ­проблему становления и развития феодализма на землях Пиренейского полуострова ключевой для понимания и описания местных
средневековых обществ.
Во второй половине 70-х годов XX в., когда увидели свет первые публикации К. Эстепы Диеса, уже сформировались два полюса в обсуждении испанского феодализма. На одном располагались
выводы влиятельнейшего патриарха испаноязычной историографии К. Санчеса Альборноса об отсутствии феодальных структур
на большей части Пиренейского полуострова за исключением территории графств Каталонии, где они появились благодаря влиянию
франков. На другом полюсе оказались идеи А. Барберо и М. Вихиля
о разных вариантах возникновения феодальных структур и, в частности, об особенностях социальной эволюции на севере полу­
острова, приведшей к складыванию феодальных отношений. Карлос
Эстепа Диес считал, что именно благодаря знаменитой книге этих
историков «Складывание феодализма на Иберийском полуострове»5
возникло то исследовательское направление (linea de investigación),
которому он всегда следовал6, – изучение социальной, экономической и политической эволюции и формирования феодализма в королевствах Леона и Кастилии в IX–XIV вв. Историк исходил из того,
что теоретические построения следует использовать в качестве отправной точки для гипотез, которые затем проверяются на материале
источников. И суть исследовательской работы состоит не в поиске
универсальной теоретической модели, увязывающей все исторические факты, а в сборе и интерпретации данных источников для проверки изначальной гипотезы или формирования новой.
В своей первой монографии «Социальная структура Леона
XI–XIII вв.», вышедшей в 1977 г., К. Эстепа Диес попытался ­описать
 Об общем развитии исторической науки в Испании см., например: Peiró
Martín I. Historiadores en España: Historia de la historia y memoria de la profesión.
Zaragoza, 2013. Специально о медиевистике см.: La Historia Medieval en España:
Un balance historiográfico (1968–1998). Pamplona, 1999.
5
 Barbero A., Vigil M. La formación del feudalismo en la Península Ibérica. Barcelona,
1978.
6
 Estepa Díez C. El pensamiento historigráfico de Abilio Barbero // Revista de historia
Jerónimo Zurita. 1998. Vol. 73. P. 46.
4

А все-таки феодализм возможен… Памяти Карлоса Эстепы Диеса

11

городскую общину как часть общей социальной структуры, которую определял как феодальную7. История Леона в ключевой период для складывания средневекового города стала отправной точкой
для рассуждения об общей социальной эволюции на этих землях.
Такой подход получил свое развитие в серии статей, посвященных
отношениям городов с принадлежавшей им округой (alfoz)8. Карлос
Эстепа Диес показал, что власть городской общины (консехо) над
жителями и землями округи обладала ключевыми характеристиками сеньориального господства. Эта власть основывалась на праве
юрисдикции, понимаемой прежде всего как право суда над жителями земель консехо и право распоряжаться этими землями, в том
числе получать с них доход. При этом экономическая реализация
власти консехо (получение ренты, эксплуатация земель, находящихся в совместном пользовании членов общины) не охватывала всю
территорию, на которую распространялась его юрисдикция9. Существенно, что складывание этих отношений между городом и округой историк рассматривает не на примере консехо Новой Кастилии,
ставших «классическими» для изучения этой темы. Карлос Эстепа
Диес обращается к организации таких связей на локальном уровне
севера Кастилии, где городские центры нередко находились на территориях, подвластных крупным аристократическим родам. Однако
логика организации местных властных и экономических отношений
на ранних этапах развития (до XII в.) оказывается во многом похожей на ту, что легла в основу создания консехо на землях «Кастильской Эстремадуры».
Продолжив изучать возникновение отношений зависимости на
разных социальных уровнях в Кастилии К. Эстепа Диес обращается
к проблеме сельских общин (comunidad de aldea), которые он определил как основополагающий элемент в складывании раннесредневековых политических территориальных единиц. Сельская община – единица социальной организации, непосредственно связанная
с эксплуатируемой экономически территорией, которая лежит в основе интеграции структур феодальной власти и ­собственности.
 Estepa Díez C. Estructura social de la ciudad de León: Siglos XI–XIII. León, 1977.
 Estepa Díez C. El alfoz y las relaciones campo-ciudad en Castilla y León durante
los siglos XII y XIII // Studia historica: Historia medieval. 1984. N 2. P. 7–26;
Idem. El realengo y el señorío jurisdiccional concejil en Castilla y León (siglos XII–
XV) // Concejos y ciudades en la Edad Media hispánica: II Congreso de Estudios
Medievales. Madrid, 1990. P. 465–506; Idem. Las relaciones mundo rural-mundo
urbano en los reinos hispanos medievales // El Fuero de Santander y su época: Actas
del congreso conmemorativo de su VIII centenario. Santander, 1997. Р. 351–368.
9
 Estepa Díez C. El alfoz y las relaciones campo-ciudad… P. 25–26.
7

8

12

Г.А. Попова

Формирование местной знати, чья роль впоследствии выходит за
пределы локальных территориальных образований, отразилось
в источниках в связи с установлением сеньориального господства
отдельных семей над сельскими общинами. Карлос Эстепа Диес
не обнаружил в документах IX–X вв. свидетельств существования родовых структур и коллективной собственности в этих сельских общинах. По его мнению, это доказывает гипотезу А. Барберо
и М. Вихиля о возможности особого пути в складывании отношений
феодальной зависимости не на основе эволюции римского рабства,
а в результате социальной дифференциации и политической эволюции в отношениях местной родовой аристократии и сельских сообществ10.
Развитие отношений зависимости в Леоне и Кастилии X–XI вв.
К. Эстепа Диес выстраивал на основе анализа собственности и фео­
дальных прав. Для этого он предложил выделить три категории:
­
домениальная собственность, сеньориальная власть, юрисдикционная сеньория11, и использовать их не столько как теоретическую
­схему, сколько для того, чтобы вскрыть всю сложность сеньориального устройства, а также других форм и уровней зависимости и получения ренты.
В самой известной своей монографии – «Кастильские бегет­
рии» – К. Эстепа Диес, используя предложенные категории, описал сложнейшую структуру социальных отношений, сложившихся
на «земле бегетрий» в Кастилии12. Речь идет о территории Старой
Кастилии, фискальная опись которой была составлена в середине
XIV в. по приказу короля Педро Жестокого. Материалы этой описи –
так называмой «Телячьей книги бегетрий» – легли в основу исследования К. Эстепы Диеса. Главная тема книги – история складывания
бегетрии как особого типа организации сеньориальной власти. Отправной точкой для ее развития стал институт benefactoria – право
вассалов выбирать сеньора. Бегетрии возникают в течение XII в.,
когда отношения личной зависимости, характерные для benefactoria,
уступают место территориальной власти сеньоров, получавших право на долю дохода с владений вассалов и зависимых. У бегетрии, как
 Estepa Díez C. «Romanización» y «Reconquista» en la Península Ibérica: Nuevas
perspectivas. Salamanca, 1998. P. 276–278.
11
 Estepa Díez C. Entorno a propiedad dominical, dominio señorial y señorío
jurosdiccional // Espacios de poder y formas sociales en la Edad Media: Estudios
dedicados a Ángel Barrios / Ed. G. del Ser Quijano, I. Martin Viso. Salamanca,
2007. P. 67–75.
12
 Estepa Díez C. Las behetrías castellanas. Valladolid, 2003. 2 vols.
10

А все-таки феодализм возможен… Памяти Карлоса Эстепы Диеса

13

правило, был не один сеньор, а несколько. Каждый из них обладал
долей (divisa) от общего дохода с бегетрии, поэтому такие сеньоры,
составлявшие сообщество, именовались diviseros. Но существовал
и следующий уровень сеньориальной власти: главный сеньор бе­
гетрии (senior natural), избиравшийся часто из diviseros, который также получал ренту. И, наконец, на земли бегетрий распространялись
и права короля на получение дохода. Собственно, с целью описать
и зафиксировать объем прав для каждого уровня сеньориальной влас­
ти и была составлена «Телячья книга бегетрий». К моменту ее записи право выбирать и переизбирать сеньора существовало в очень
ограниченном объеме. Ограничения касались не только круга лиц,
которые могли быть избраны, но также и тех, кто участвовал в таких выборах. Чаще всего это были diviseros, а не члены сельской
общины, трудившиеся на земле бегетрии. Долями в сеньориальных
правах на получение ренты владели и ricoshombres, и представители
церкви, и консехо (как коллективный сеньор). По объему сеньориальных прав бегетрии все более начинают походить на solariego –
земли, где господствовала домениальная собственность. Главными сеньорами бегетрий, как правило, становились те, кто обладал
правом юрисдикции на той или иной территории. Сложная картина социальной организации, возникшей на землях Старой Кастилии в XII в. и просуществовавшей до начала XVI в., была описана
и проанализирована в монографии «Кастильские бегетрии» на высочайшем уровне профессионального мастерства, когда теоретические
построения складываются как результат тщательной работы с материалом источников.
Завершая этот мемориальный очерк, нельзя не упомянуть о том,
что К. Эстепа Диес был одним из немногих испанских медиевистов, поддерживавших регулярные контакты с коллегами из России.
Профессиональные связи с российскими учеными у него возникли значительно позже первой волны тогда еще советско-испанских
научных форумов историков13. Собственно, изначально интерес
К. Эстепы Диеса к России, вернее, к Советскому Союзу, был связан
с интересом к марксизму и политическим взглядам, которые в тогдашней Испании считались левыми. Он выучил русский язык, немного читал русскую художественную литературу в подлиннике,
основательно овладел русской и советской историей XIX–XX вв.,
а в конце 80-х годов побывал в Советском Союзе в туристической
13

 В Москве коллоквиумы прошли в 1981, 1985 и 1989 гг., в Испании – в 1983,
1987 и 1992 гг.

14

Г.А. Попова

поездке. За русскоязычной исторической литературой он также следил: именно по его настоянию из списка периодики, приобретаемой
мадридской библиотекой Высшего совета по научным исследова­
ниям14, в 1990–2000-е годы не исключили «Средние века», хотя все
же некоторые лакуны в коллекции возникли.
Когда российско-испанские научные связи вновь оживились
в конце 2000-х годов, К. Эстепа Диес принял участие в двух конференциях, проводившихся в Москве (в 200815 и 2017 гг.). Он проявил
большой интерес к первому тому «Истории Испании», увидевшему
свет в 2012 г., и опубликовал рецензию на него16. И, конечно, неизменно радушно встречал российских коллег, приезжавших в научные командировки в Мадрид. Почти всегда даже небольшая консультация по узкоспециальному вопросу перерастала в обстоятельную
увлекательную беседу. Благодаря блестящей эрудиции и острому
аналитическому уму собеседника возникало ощущение, что события леонской или кастильской истории тысячелетней давности обретают подлинно живое измерение, которое можно постичь и осознать
в современности.
Г.А. Попова*

 До 2008 г. – библиотека Института истории Высшего совета по научным исследованиям, затем ее собрание вошло в состав Библиотеки Томас Наварро
Томас вместе с библиотеками других исследовательских институтов, объединившихся в Центр гуманитарных и социальных наук.
15
 Текст доклада опубликован: Эстепа Диес К. Испанская медиевистика и формирование феодализма // История: Электронный научно-образовательный
журнал. 2011. Вып. 8: Новые перспективы в изучении истории Испании
[Электронный ресурс]. URL: http://mes.igh.ru/magazine/content/ispanskaiamedievistika.html (дата доступа: 1.11.2018).
16
 Estepa Díez C. [Rec. ad op.]: Vedyushkin V. A., Popova G. A. et al. Historia de
España. Vol. 1: Desde la Prehistoria hasta finales del siglo XVII. Moscú, 2012 //
Medievalismo. 2014. Vol. 24. P. 421–423.
14

* Галина Александровна Попова – кандидат исторических наук, старший науч-

ный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего ­Нового
времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: gpopova@mail.ru

КАНОНИКИ В СРЕДНИЕ ВЕКА

УДК 94(44-21)“5/11”:(264-931)::Лион

А.А. Королев*
ПРОИСХОЖДЕНИЕ КАПИТУЛА
СВ. ИРИНЕЯ И СВ. ЮСТА В ЛИОНЕ**
В Средние века капитул секулярных каноников при базилике св. Юста был одним
из важнейших церковных учреждений в архиепископстве Лион. Его происхождение
остается неясным, так как недостаток источников позволяет лишь строить предположения о том, когда возник капитул и каков был его статус в первые века его существования. В данной статье вопрос о происхождении капитула рассматривается
в контексте истории Лионского архиепископства и соседних диоцезов. Вероятно,
община клириков при базилике св. Юста возникла не позднее VII в. и в эпоху каролингской церковной реформы добилась определенной независимости от архиепископской кафедры. Однако ее автономия не имела юридических оснований и была
вызвана лишь трудностями, которые испытывали сторонники реформы, стоявшие
во главе диоцеза. Укрепление позиций кафедры позволило архиепископу восстановить контроль над капитулом и удерживать его до XII в. Данные о правовом статусе
капитула позволяют сделать вывод, что общины каноников, в отличие от монастырей, не рассматривались как самостоятельные организации, нуждавшиеся в независимости от церковных властей. В Лионском диоцезе нежелание каролингских
реформаторов даровать капитулам автономию могло быть вызвано их стремлением
к административной централизации и строгому контролю над формами культа святых, от которого зависели статус и благосостояние капитулов.
Ключевые слова: секулярные каноники, каролингские реформы, культ святых,
­Лионское архиепископство.
DOI: 10.7868/S0131878018040025

* Александр Андреевич Королев – кандидат культурологии, научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени
ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: aaalkorr@gmail.com
** Текст подготовлен при финансовой поддержке РНФ (проект 16-18-10393)
«Самоорганизующиеся структуры средневекового города: генезис, классификация, механизмы функционирования».

16

А.А. Королев

ON THE ORIGINS OF THE CHAPTER
OF SAINT-IRÉNÉE AND SAINT-JUST, LYON
This article explores the obscure origins and early development of the important but poorly documented community of canons of Saint-Irénée and Saint-Just in Lyon. The avai­
lable evidence, though sparse and inconclusive, suggests the existence of a community
of clerics serving the cemeterial basilica of Saint-Just towards the end of the Merovingian
period. Only during the Carolingian reforms the canonical community suddenly emerged
from obscurity, but its relationship to the archiepiscopal see remains unclear. There is reason to believe that the Carolingian chapter had achieved autonomy, and it tended for
a short time to remain outside the effective control of the archbishop. This could be due
to the tensions caused by the stubborn reformist policy of the diocesan leadership seeking to achieve administrative centralization. The reformers with their rigid disciplinary
code and suspicious attitudes towards common forms of the cult of saints could easily
clash with the collegiate chapter whose status and well-being depended on the veneration of local saints, such as Justus and Baldomerus. Even though the reformist stance did
not preclude Archbishop Agobard and Florus of Lyon from paying their respect to these
saints, the reformers’ patronizing of the cathedral chapter and their effort to establish the
new cult of Cyprian of Carthage as the holy patron of Lyon centred on the cathedral obviously went against the interests of the canons of Saint-Just. It was only with the accession
of more pragmatically minded Archbishop Remigius that the chapter came back under
the control of the diocesan authority. The community remained in this condition well into
the twelfth century, when its autonomy became manifest. Although the conclusions remain provisional and largely hypothetical, this essay argues that the supposed autonomy
of the early medieval chapter of Saint-Just had no legal basis, as it had been temporarily
obtained due to the difficult position of the diocesan leadership. Unlike monasteries, the
communities of clerics were not usually considered as autonomous moral persons capable
of self-government and independent management of their property. The reluctance of the
Carolingian reformers to grant autonomy could also be related to their ideological agenda,
since they regarded sanctuaries served by canons as potential hotbeds of ‘superstition’ and
moral corruption that required constant supervision.
Keywords: secular canons, Carolingian reforms, cult of saints, archbishopric of Lyon.

Программа церковных реформ в империи Каролингов включала создание общин каноников, организованных наподобие монас­
тырей. Совместная жизнь, по мнению реформаторов, не только
позволяла служителям церкви лучше выполнять свои обязаннос­
ти, но и соответствовала «каноническому» порядку церковного
устройства, ­восходившему к общине первых христиан. Институт
каноников был сформирован из различных групп духовенства, сложившихся в меровингскую эпоху. В основном это были клирики
епископских храмов, которые вошли в состав соборных капитулов,
и члены базиликальных общин, преобразованных в ­коллегиальные

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

17

капитулы1. О тех общинах, которые возникали при базиликах, сооруженных над могилами местных святых, известно немного:
они воспринимались как обслуживающий персонал, почти всегда
остававшийся в тени святилища2. Клирики, монахи и служи­телимиряне охраняли святыни, совершали богослужения и принимали паломников3. Обычно во главе общины стоял аббат, который
был одним из помощников епископа и занимал видное положение
в местной церковной иерархии4.
На бургундских землях общины клириков и монахов известны
с VI в., например, при базиликах св. Симфориана в Отёне и св. Марцелла в окрестностях Шалона5. Согласно документам VII–VIII вв.,
при базилике св. Бенигна в Дижоне жили «братья, священники,
­диаконы, чтецы и весь клир», монахи, миряне-матрикуларии и уполномоченные лица (actores, agentes)6. Такие общины существовали
и в Лионе – самом значительном церковном центре меровингской
Бургундии. Престиж Лионской кафедры был высок: ее епископ возглавлял церковную провинцию (диоцезы Отён, Лангр, Шалон и Макон), нередко занимал первое место на галльских соборах и иногда даже титуловался «патриархом»7. О древности Лионской церкви
свидетельствовали гробницы раннехристианских мучеников и праведных епископов, которые почитались в пригородных святилищах8.
 Соборные каноники («городские клирики-каноники, живущие в епископских
резиденциях») и базиликальные капитулы («монастыри, в которых канонический образ жизни некогда соблюдался или теперь соблюдается») упоминаются
в решениях Турского собора 813 г. (MGH. Concilia. T. 2, pars 1. P. 289).
2
 Meijns B. Des basiliques rurales dans le nord de la France? Une étude critique de
l’origine mérovingienne de quelques communautés de chanoines // Sacris Erudiri.
2002. Vol. 41. P. 336–338; ср.: Pietri L. Les abbés de basilique dans la Gaule du
VIe siècle // Revue d’histoire de l’Église de France. 1983. T. 69. P. 6.
3
 Beaujard B. Le culte des saints en Gaule: Les premiers temps. D’Hilaire de Poitiers
à la fin du VIe siècle. P., 2000. P. 434–439; Noizet H. Les basiliques martyriales
au VIe et au début du VIIe siècle // Revue d’histoire de l’Église de France. 2001.
T. 87. P. 331–332; Meijns B. Des basiliques rurales. P. 303–306, 312, 337.
4
 Pietri L. Les abbés de basilique. P. 25–27; Beaujard B. Le culte des saints… P. 400–
404; Noizet H. Les basiliques martyriales… P. 332–338.
5
 Noizet H. Les basiliques martyriales. P. 342–347.
6
 Chartes et documents de Saint-Bénigne de Dijon / Éd. G. Chevrier, M. Chaume.
Dijon, 1986. T. 1. P. 54–65.
7
 См., например: Coville A. Recherches sur l’histoire de Lyon du Ve siècle au
IXe siècle (450–800). P., 1928. P. 341–342, 469–473; Müller H. Die Kirche von
Lyon im Karolingerreich: Studien zur Bischofsliste des 8. und 9. Jahrhunderts //
Historisches Jahrbuch. 1987. Bd. 107. S. 226–227.
8
 Coville A. Recherches… P. 441–448, 451–455, 462–468; Beaujard B. Le culte des
saints… P. 130–133.
1

18

А.А. Королев

Археологи обнаружили остатки четырех базилик, но есть основания
считать, что в Лионе было не менее шести храмов-усыпальниц, кроме городских церквей9. Община клириков существовала при базилике св. Ницетия, которая в VI в. служила усыпальницей епископов10.
Служителей храма возглавлял «смотритель» (aedituus) или «пресвитер и аббат базилики» (вероятно, это было одно лицо)11. Однако почитаемые святыни были и в других лионских храмах, поэтому там
тоже могли существовать общины. В первую очередь речь идет о базиликах, посвященных св. Юсту и св. Иринею12. Начиная с эпохи
Каролингов обе базилики обслуживал капитул каноников – одно из
важнейших церковных учреждений в Лионском диоцезе. Об этом капитуле сохранились скудные и к тому же противоречивые сведения.
Попытка установить происхождение общины и ее статус в системе
церковной организации требует обращения к источникам разного
времени, которые следует рассматривать в контексте истории Лионского диоцеза. Это способствует заполнению лакун в раннесредневековой истории Лионской церкви и, очевидно, поможет лучше
понять формирование и развитие автономных клерикальных корпораций в эпоху раннего Средневековья.
Прежде всего необходимо определить значение базилик св. Юста
и св. Иринея в церковной жизни Лиона. На южной окраине античного города, где находились эти храмы, было сосредоточено столько
важных святынь, что местность впоследствии стали называть «святой горой» (in monte sancto)13. Эпитафии свидетельствуют о том, что
в V–VII вв. здесь, на кладбище «у мучеников» и «у святых», были
похоронены многие жители Лиона. Среди погребенных были клирики, посвященные девы и монахини, а также мальчик, который
провел семь лет «в мартирии» – очевидно, при одной из базилик14.
 Reynaud J.-F. Du mausolée à la basilique funéraire à Lyon: Saint-Just, SaintIrénée // Hortus Artium Medievalium. 2012. Vol. 18. P. 344–345.
10
 Описание гробниц сохранилось в акте визитации коллегиальной церкви СенНизье 23 августа 1308 г. (см.: Coville A. Recherches… P., 1928. P. 249–250).
11
 Pietri L. Les abbés de basilique… P. 15–16; Noizet H. Les basiliques martyriales… P. 352.
12
 И сследователи уже высказывали такое предположение. См.: Coville A.
Recherches… P. 477–478; Isaïa M.-C. L’hagiographie contre la réforme dans
l’Église de Lyon au IXe siècle // Médiévales. 2012. Vol. 62. P. 99–102.
13
 Cartulaire lyonnais / Éd. M.-C. Guigue. Lyon, 1885. T. 1. P. 9; La Mure J.-M.,
de. Histoire des ducs de Bourbon et des comtes de Forez. P., 1868. T. 3. P. 7;
Paradin G. Memoires de l’histoire de Lyon. Lyon, 1573. P. 259.
14
 Meynis D. La montaigne sainte: Mémorial de la confrérie des Saints-Martyrs de
Lyon. Lyon, 1880. P. 147, 152–153, 160, 162, 164, 165; Almer A., Dissard P.
Musée de Lyon: Inscriptions antiques. Lyon, 1892. T. 4. P. 13–16, 22, 82, 118–121,
131–132, 143–145, 148–149, 159–161, 163–164, 170–172, 174–175, 179.
9

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

19

­ ервоначально самой значимой святыней была гробница епископа
П
Юста, жившего во второй половине IV в.15 Базилика в честь святого была возведена, вероятно, на рубеже IV и V вв., но уже вскоре ее
стали перестраивать и расширять16. В V в. здесь хоронили епископов
Лионских17, несколько раз в году устраивались литургические церемонии в память о св. Юсте18. Описывая одно из таких празднований
в 469 г., Сидоний Аполлинарий упоминал о толпе паломников, собравшихся в базилике, и о торжественных богослужениях, которые
совершали клирики и монахи19. Сведения о религиозной общине при
базилике св. Юста сохранились лишь в позднейших источниках. Согласно краткой заметке в перечне архиепископов Лионских (редакция
рубежа XII и XIII вв.), «монастырь св. Юста» основал епископ Аригий,
занимавший кафедру в первой четверти VII в.20 Это сообщение трудно
проверить, однако Аригий, в отличие от других епископов VI–VII вв.,
был похоронен в базилике св. Юста21. О «монастыре св. Юста в ­Лионе»
и его аббате Вивенции упоминается в кратком житии св. Бальдомера
(Вальдомера), где описываются события меровингской эпохи. Согласно житию, в особых «кельях» при базилике жили монахи или клирики,
получавшие содержание от храма. По предложению аббата к ним присоединился благочестивый бедняк Бальдомер, который вел праведную
жизнь и получил сан субдиакона22.
 Isaïa M.-C. Histoire et hagiographie de saint Just, évêque de Lyon // Hagiographica:
Rivista di agiografia e biografia. 2012. Vol. 19. P. 1–30.
16
 См.: Archéologie médiévale. 1980. T. 10. P. 110–111; Reynaud J.-F. Lugdunum
Christianum: Lyon du IVe au VIIe siècle: Topographie, nécropoles et édifices
religieux. P., 1998. P. 204–256; Beaujard B. Le culte des saints… P. 343–345.
17
 П еречень гробниц сохранился в акте визитации коллегиальной церкви
св. Юста 29 августа 1288 г. (см.: Coville A. Recherches… P. 248–249, 443).
18
 Дни памяти святого указаны в галльской редакции Иеронимова мартиролога (конец VI в.) (Acta Sanctorum. Nov. T. 2, pars 2: Delehaye H., Quentin H.
Commentarius Perpetuus in Martyrologium Hieronymianum. Bruxelles, 1931.
P. 374, 417–418, 483–484, 555–556, 565–567).
19
 S id. Apoll. Ep. 5. 17 (Gai Sollii Apollinaris Sidonii Epistulae et carmina /
Ed. C. Luetjohann. B., 1887 (MGH. AA., 8). P. 89–91).
20
 Obituaire de l’église primatiale de Lyon / Éd. M.-C. Guigue, G. Guigue. Lyon;
Paris, 1902. P. 111; Coville A. Recherches… P. 361, 444.
21
 С деятельностью Аригия связывают перестройку базилики св. Иринея предположительно в первой половине VII в. (Reynaud et al. Saint-Irénée (Lyon): Une église
funéraire des Ve–VIIe–Xe siècles // Revue archéologique de l’Est. 2012. T. 61. P. 243–
248; о датировке строительных периодов см. также: Bouvier A. et al. Interdisciplinary
Study of the Early Building Phases of St Irénée’s Church (Lyon, France): The
Contribution of Luminescence Dating // ArcheoSciences. 2013. Vol. 37. P. 155–173).
22
 Acta Sanctorum. Febr. T. 3. P. 683–684; см.: Coville A. Recherches… P. 365;
Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 90, 100–101.
15

20

А.А. Королев

Община клириков, которая существовала в эпоху Меровингов
при базилике св. Юста, могла обслуживать и соседнюю базилику
св. Иринея23. Этот храм, находившийся примерно в 300 м от базилики св. Юста, был возведен в память о епископе Иринее Лионском, известном отце ранней церкви (II в.). Строительство базилики во второй половине V – начале VI в. приписывают деятельному
епископу Пациенту24. Примерно тогда же было записано предание
о св. Иринее: епископ обратил в христианскую веру почти всех жителей Лиона и вместе с ними принял мученическую смерть, но перед этим успел разослать проповедников в окрестные города25. Таким образом, базилика св. Иринея напоминала о том, что Лион был
древнейшим центром христианства в Галлии, освященным кровью
погибших христиан. Впоследствии сложилось убеждение, что там
покоились чудотворные мощи многих тысяч мучеников, и благодаря
этому храм св. Иринея пользовался особым почитанием26.
Первоначально галльские базилики находились под властью
епископов, которые назначали аббатов и распоряжались владениями и доходами храмов27. Клирик мог получить долю церковного имущества в качестве прекария, как, например, Австрегизил,
аббат лионской базилики св. Ницетия, которому епископ Этерий
(586/9–602/3) предоставил небольшой надел «из числа церковных
земель… для его собственных нужд»28. Однако высокопоставленные благотворители были заинтересованы в том, чтобы ограничить
 Высказывалось мнение, что при базиликах св. Иринея и св. Юста до 868 г.
существовали самостоятельные общины (Coville A. Recherches… P. 448;
Fédou R. La restauration carolingienne // Lyon / Éd. J. Gadille. P., 1983. P. 58;
Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 100), но это мнение трудно подтвердить или
опровергнуть.
24
 Reynaud J.-F. et al. Saint-Irénée (Lyon)… P. 238–243.
25
 С м., например: Straeten J., van der. Les Actes des martyrs d’Aurélien en
Bourgogne: Étude littéraire // Analecta Bollandiana. 1961. T. 79. P. 115–144;
Decourt J.-C. Constitution d’une légende hagiographique: Le «martyre» d’Irénée
de Lyon // Cahiers d’histoire. 1999. T. 44. P. 33–57; Beaujard B. Le culte des
saints… P. 217–223.
26
 La Mure J.-M. Histoire des ducs de Bourbon… P. 7–8; Corpus des inscriptions de la
France médiévale. P., 1994. T. 17: Ain, Isère (sauf Vienne), Rhône, Savoie, HauteSavoie / Éd. R. Favreau et al. P. 81–82; см. также: Quentin H. Les martyrologes
historiques du Moyen Âge. P., 1908. P. 158–159, 174–175, 219–220, 309, 384.
27
 B eaujard B. Le culte des saints… P. 427–434; Noizet H. Les basiliques
martyriales… P. 338.
28
 Vita Austrigisili episcopi Biturigi. 5 (MGH. SRM. Hannover; Leipzig, 1902. T. 4.
P. 195); ср.: Lesne É. Histoire de la propriété ecclésiastique en France. Lille; Paris,
1910. T. 1. P. 316.

23

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

21

право епископов распоряжаться имуществом церквей. Например,
в 549 г. король Хильдеберт I и королева Ультрогота запретили епископу вмешиваться в дела госпиталя, который они основали в Лионе.
На соборе в Валансе (между 583 и 585 гг.) король Гунтрамн потребовал, чтобы епископы не посягали на его дарения базиликам
св. Марцелла близ Шалона и св. Симфориана в Отёне29. В середине
VII в. королева Бальтхильда велела предоставить привилегии – королевский «иммунитет» и «свободу» от власти епископа – самым
крупным базиликальным общинам, расположенным в центральных регионах меровингского государства. Епископ отказывался от
контроля над имуществом и над персоналом базилики, но община должна была принять «святой уставной чин» и перейти в категорию монастырей30. Так, епископ Эммон Сансский в привилегиях базиликам св. Колумбы и св. Петра потребовал, чтобы члены
общин приняли монашеские правила, отказались от личного имущества и повиновались своему аббату31. Несомненно, лионские
прелаты VII в. были знакомы с практикой дарования привилегий.
Епископ Аунемунд засвидетельствовал грамоту короля Хлодвига II
об иммунитете парижской базилики св. Дионисия (654 г.)32 и две
грамоты Эммона Сансского (660 г.). Преемником Аунемунда стал
Генезий, ближайший помощник и «самый верный друг» королевы
Бальтхильды33. Поскольку в VII в. епископы Лионские сосредоточили в своих руках власть над городом и даже создали небольшое
«церковное госу­дарство»34, у них были все возможности наделять
 С м., например: Rosenwein B.H. Negotiating Space: Power, Restraint, and
Privileges of Immunity in Early Medieval Europe. Manchester, 1999. P. 43–46.
30
 См., например: Dierkens A. Prolégomènes à une histoire des relations culturelles
entre les îles britanniques et le continent pendant le Haut Moyen Âge: La diffusion
du monachisme dit colombanien ou iro-franc dans quelques monastères de la
région parisienne au VIIe siècle et la politique religieuse de la reine Bathilde //
La Neustrie: Les pays au nord de la Loire de 650 à 850 / Éd. H. Atsma. Sigmaringen,
1989. P. 388–392.
31
 Cartulaire général de l’Yonne / Éd. M. Quantin. Auxerre, 1854. Vol. 1. P. 10–
13; Deschamps P. Critique du privilège épiscopal accordé par Emmon, de Sens,
à l’abbaye de Sainte-Colombe (660, 26 août) // Le Moyen Âge. 1912. T. 25. P. 160–
164.
32
 Die Urkunden der Merowinger / Hrsg. T. Kölzer. Hannover, 2001. Tl. 1. S. 220.
(MGH. Dipl. Merov.).
33
 Vita Balthildis. 4, 14 (MGH. SRM. T. 2. P. 486–487, 501).
34
 Müller H. Die Kirche von Lyon… S. 227–233; ср.: Semmler J. Die Aufrichtung
der karolingischen Herrschaft im nördlichen Burgund im VIIIe Jahrhundert // Aux
origines d’une seigneurie ecclésiastique: Langres et ses évêques, VIIIe–XIe siècles.
Langres, 1986. P. 24–25.
29

22

А.А. Королев

свои ­базиликальные общины теми привилегиями, которыми пользовались крупные общины в Нейстрии. Однако бургундские общины
обладали лишь ограниченной автономией, за исключением базилики св. Марцелла близ Шалона, получившей привилегии еще от короля Гунтрамна35. Например, аббат базилики св. Бенигна в Дижоне
мог принимать дарения от лица общины, но таким правом обладал
и епископ, который распоряжался имуществом базилики по своему
усмотрению36. Скорее всего, общины лионских базилик тоже оставались под контролем местного епископа.
Каролингские реформы в Лионе проводились одновременно
с восстановлением структур диоцеза, пострадавших от кризиса
в «темном» VIII в.37 Карл Великий назначил на Лионскую кафед­
ру свое доверенное лицо, епископа Лейдрада (797/8–816), поручив
ему навести порядок в диоцезе, восстановить престиж древней мит­
рополии и сделать город оплотом каролингского влияния в южных
регионах Галлии38. В своем отчете Лейдрад обрисовал плачевное
состояние, в котором он обнаружил Лионский диоцез, перечислил
свои достижения и попросил императора позаботиться о продолжении реформы39. Наследники Лейдрада обеспечили преемственность
его политики: церковные преобразования продолжались при архи­
епископах Агобарде (816–840) и Амолоне (841–852), которым помогал эрудит Флор Лионский (ум. ок. 860).
 Объем этих привилегий неизвестен, хотя общину св. Марцелла упоминали
в качестве примера те епископы, которые ограничивали свои административные полномочия по отношению к монастырям, даровали монашеским
общинам право свободно распоряжаться имуществом и избирать аббата.
См., например, грамоты епископа Бургундофарона монастырю Ребе (637 г.)
и епископа Бертефрида монастырю Корби (664 г.): Leblond V., Lecomte M.
Les privilèges de l’abbaye de Rebais-en-Brie. Melun, 1910. P. 54; Krusch B. Die
Urkunden von Corbie und Levillains letztes Wort // Neues Archiv. 1906. Bd. 31.
S. 368.
36
 Semmler J. Episcopi potestas und karolingische Klosterpolitik // Mönchtum,
Episkopat und Adel zur Gründungszeit des Klosters Reichenau / Hrsg. A. Borst.
Sigmaringen, 1974. S. 336; Oexle O.G. Forschungen zu monastischen und geistlichen
Gemeinschaften im westfränkischen Bereich. München, 1978. S. 166–167.
37
 Основной причиной этого кризиса обычно считают франкскую экспансию
и жесткую политику первых Каролингов, стремившихся подорвать влияние
бургундских прелатов. См.: Semmler J. Episcopi potestas… S. 332–338, 363–
364; idem. Die Aufrichtung… P. 26–36; Müller H. Die Kirche von Lyon… S. 234–
242; Rubellin M. Église et société chrétienne d’Agobard à Valdès. Lyon, 2003.
P. 136–138.
38
 Müller H. Die Kirche… S. 242–243; Rubellin M. Église et société… P. 139–140.
39
 Опубликовано: Coville A. Recherches… P. 283–287; см.: Oexle O.G. Forschungen…
S. 134–142.
35

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

23

Деятельность епископа Лейдрада, описанная в его отчете, может
служить образцом каролингской реформы. Ко времени его назначения церковные дела были совершенно расстроены, ощущался недостаток средств и персонала, здания нуждались в ремонте. Опираясь
на поддержку императора, епископ укрепил свою власть над церковными структурами: он реформировал общины клириков и монахов,
ввел четкие правила для религиозных институтов и обеспечил их
дальнейшее существование40. Например, в пригородном монастыре
Иль-Барб епископ собрал почти сто монахов и заставил их соблюдать дисциплину в соответствии с бенедиктинским уставом. Реформированная обитель получила от императора автономию, хотя епископ сохранил за собой право посвящать аббата41. Общине клириков
при сельской базилике Сен-Рамбер-ан-Бюже епископ навязал монашеский устав на том основании, что некогда там якобы действовал
монастырь42. Городское духовенство Лейдрад объединил в общины
каноников, чтобы оно лучше соблюдало дисциплину и занималось
пастырским окормлением верующих. Центром новой структуры
диоцеза стал соборный капитул, в котором насчитывалось от 50 до
70 каноников43. Сетуя на недостаточное усердие местных уроженцев44, епископ ввел в состав капитула выходцев из других регионов
империи, прежде всего своих соотечественников-баварцев45. Вероятно, некоторых каноников перемещали в соборный капитул из малых общин46. В соборе соблюдался образцовый чин богослужения,
действовали школы певчих и чтецов с возможностью получить богословское образование (там учились, в частности, Адон Вьеннский,
 Oexle O.G. Forschungen… S. 146–157; Rubellin M. Église et société… P. 145–
152; Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 102–103.
41
 C oville A. Recherches… P. 277–280; Oexle O.G. Forschungen. S. 148–152;
Rubellin M. Église et société… P. 250–251, 253–254, 271–275.
42
Isaïa M.-C. L’hagiographie. P. 96–99.
43
 Другие епископы Бургундии, возможно, по примеру Лейдрада, тоже начинали
преобразования с организации соборного капитула и наделения его имуществом. В диоцезе Отён этим занимались епископы Модоин и Иона (Cartulaire
de l’Église d’Autun / Éd. A. de Charmasse. Paris; Autun, 1865. T. 1. P. 29–30,
32–34), в диоцезе Лангр – епископ Беттон (Chartes de l’abbaye de Saint-Étienne
de Dijon (VIIIe, IXe, Xe et XIe siècles) / Éd. J. Courtois. Paris; Dijon, 1908. P. 7–8).
44
 Coville A. Recherches… P. 284, 287.
45
 Oexle. Forschungen. S. 62; Rubellin. Église et société. P. 186–188.
46
Oexle O.G. Forschungen… S. 160–162. – В диоцезе Лангр так поступал епископ Альберик, желая пополнить состав соборного капитула и монастыря
Без, которым он оказывал покровительство (Ibid. S. 176–182; ср.: West C.M.A.
Unauthorised Miracles in Mid-Ninth-century Dijon and the Carolingian Church
Reforms // Journal of Medieval History. 2010. Vol. 36. P. 300–302).
40

24

А.А. Королев

Клавдий Туринский и Флор Лионский), а также скрипторий и биб­
лиотека.
Полный список городских капитулов сохранился в поминальной
книге аббатства Райхенау, где перечислено примерно 150 каноников, живших в Лионе при архиепископе Агобарде (около 830 г.)47. На
первом месте стоит соборный капитул во главе с самим архиепископом, после него названы капитулы св. Юста и св. Павла, руководители которых имели епископский сан, и, наконец, капитулы св. Георгия
и св. Ницетия, которыми управляли аббаты. Из этих общин в отчете
Лейдрада упомянуты только два капитула (при кафедральном соборе
и церкви св. Павла), получившие от епископа часть церковных владений «в качестве бенефиция» (in beneficio)48. Однако именно Лейдрад
построил церковь св. Георгия и отремонтировал базилику св. Ницетия, поэтому ему можно приписывать учреждение капитулов при этих
храмах. Капитулы св. Павла и св. Георгия скорее всего были созданы для пастырского окормления горожан и выполняли вспомогательные функции по отношению к кафедральному собору, хотя вряд ли
у этих церквей были собственные приходы49. Капитул при базилике
св. Ницетия был организован, скорее всего, на основе общины клириков, сложившейся в меровингскую эпоху. При этом в отчете Лейдрада
нет упоминаний о базиликах св. Юста и св. Иринея, тогда как в поминальную книгу внесены имена 16 «­каноников церкви св. Юста»50.
Отсутствие сведений об этих базиликах можно объяснить либо
лакунами в отчете Лейдрада (особенно в той его части, где говорится о распределении церковных владений)51, либо тем, что капитул
св. Юста был учрежден после составления отчета52. Есть и другое
 Опубликовано: Libri confraternitatum Sancti Galli, Augiensis, Fabariensis /
Ed. P. Piper. Berlin, 1884. P. 257–259. (MGH); Oexle O.G. Forschungen… S. 55–58.
48
 Coville A. Recherches… P. 287–288; см.: Oexle O.G. Forschungen… S. 43, 140–
144. – О получении канониками «бенефиция» от церкви упоминается в уставе
Хродеганга (гл. 29, 31) (S. Chrodegangi Metensis episcopi Regula canonicorum /
Hrsg. W. Schmitz. Hannover, 1889. S. 20–21).
49
 Территориальные приходы в Лионе упоминаются лишь при архиепископе Гебуине (1077–1082). Примерно тогда же система приходов начала складываться и в других французских городах (см., например: Comte F., Grélois E. La
formation des paroisses urbaines: Les exemples d’Angers et de Clermont (X e–XIIIe
siècles) // Médiévales. 2005. N 49. P. 57–72).
50
 Привлекает внимание небольшое количество каноников (меньше, чем в каком-либо другом лионском капитуле), но этому факту трудно дать удовлетворительное объяснение.
51
 Coville A. Recherches… P. 486–487; Rubellin M. Église et société… P. 154.
52
 Высказывалось мнение, что архиепископ Агобард сформировал из соборных
­каноников капитулы св. Георгия и св. Ницетия (Oexle O.G. Forschungen… S. 144).
47

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

25

объяснение: Лейдрад упомянул не все общины клириков, которые
существовали в Лионе, но лишь те, которые он реорганизовал и наделил имуществом53. Действительно, вполне можно допустить, что
базилики св. Юста и св. Иринея не требовали ремонта и не нуждались во владениях, которые епископ мог предоставить им «в качестве бенефиция». Капитулы св. Георгия и св. Ницетия тоже не получили имущества от Лейдрада, очевидно, потому что у них уже
были собственные владения54. Высказывалось мнение, что епископ
не видел необходимости в реорганизации общины св. Юста55, но это
представляется маловероятным. По другой версии, община оказала
сопротивление епископу, который пытался ее реформировать и поставить под свой контроль56. Однако трудно поверить, что клирики храма были в состоянии дать отпор церковным властям. Все лионские капитулы подчинялись епископу, как было предусмотрено
в законодательстве Карла Великого57. Тем не менее, есть основания
считать, что капитул св. Юста занимал особое положение. Согласно
поминальной книге, каноников возглавлял епископ Агерик, который
поставил свою подпись («епископ Ангерик») сразу после подписи
архиепископа Агобарда под решениями Лангрского собора 830 г.
Обычно Агерика рассматривают как хорепископа – помощника руководителя диоцеза, такого же, каким был его коллега Аудин, глава
капитула св. Павла58. Наличие хорепископа во главе капитула означает, что община находилась под контролем епископской кафедры59.
 Как отметил О.Г. Эксле, все капитулы, упомянутые в поминальной книге (кроме капитула св. Юста), были в той или иной мере затронуты деятельностью
Лейдрада (Oexle O.G. Forschungen… S. 146).
54
 Капитул св. Ницетия мог унаследовать владения от базиликальной общины,
а капитул св. Георгия – от женского монастыря св. Евлалии, на месте которого
была построена эта церковь (см.: Oexle O.G. Forschungen… S. 146; Rubellin M.
Église et société… P. 151, 248).
55
 Coville A. Recherches… P. 361, 444.
56
Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 99–102.
57
 Capitulare missorum generale. 21 (MGH. Capitularia regum Francorum. T. 1.
P. 95); ср.: Admonitio generalis. 73 (Ibid. P. 60); см.: Oexle O.G. Forschungen…
S. 152–157; Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 83–85.
58
 О хорепископах в Лионе см.: Beyssac J. Corévêques, suffragants et auxiliaires de
Lyon // Bulletin de la Diana. 1909. T. 16. P. 198–214; Rubellin M. Église et société.
P. 176, 188–189.
59
 Например, епископ Альберик Лангрский (ум. 838) ставил своих хорепископов
во главе капитула св. Бенигна в Дижоне (Oexle O.G. Forschungen… S. 71–72,
167, 172–173). Фактически общиной св. Бенигна руководил наместник-препозит. Впоследствии в капитуле св. Юста тоже существовала должность препозита – заместителя аббата (Paradin G. Memoires… P. 253–254).

53

26

А.А. Королев

Однако Агерик, в отличие от Аудина, всегда именовался епископом.
Вероятно, он обладал более высоким статусом, чем простой хорепископ. Некоторые исследователи отождествляли Агерика с Агариком,
архиепископом Амбрёнским, которому в 828 г. император велел принять участие в соборе под руководством Агобарда. Эта гипотеза вызывает сомнения, но ее сложно опровергнуть, прежде всего из-за недостатка сведений об упомянутых лицах60. Если капитулом св. Юста
руководил самостоятельный прелат, встает вопрос о том, насколько
епископ Лионский был способен контролировать общину каноников. На автономное положение капитула может указывать и неопределенное упоминание в акте 868 г. о дурных руководителях, которые
довели общину до плачевного состояния61.
Вряд ли капитул св. Юста был достаточно самостоятельным,
чтобы встать в оппозицию к епископу. Тем не менее, среди лионского духовенства, по-видимому, зрело недовольство политикой
руководства диоцеза, преданного идеалам каролингской реформы.
Епископов-реформаторов воспринимали как чужаков, навязанных
Лионской церкви деспотической властью. Неприязнь клириков и горожан проявилась при назначении сначала Лейдрада, а затем и Агобарда62. Подобные противоречия возникали и в диоцезе Лангр, где
епископскую кафедру тоже контролировали выходцы из Баварии,
в частности, Альберик, получивший от императора указание провес­
ти реформы63. Как о лионской, так и о лангрской оппозиции точных
сведений нет, хотя высказывалось мнение, что каноники св. ­Бенигна
пытались проявить самостоятельность по отношению к епископу
Лангра, используя для этого ажиотаж вокруг мощей и чудес неизвестного святого64.
 MGH. Concilia. T. 2, pars 2. P. 597, 682; Beyssac J. Corévêques… P. 212;
Oexle O.G. Forschungen… S. 60. – Возможно, именно от Агарика Флор Лионский получил сведения о святых, почитавшихся в Амбрёне, которые он
использовал в своем мартирологе (см.: Quentin H. Les martyrologes… P. 265,
327).
61
 Ipsa loca… negligencia quorumdam… pene fuissent ad ruinam deducta… post
alios qui pigrius quam decuerat uitam uenerabilibus locis studium adhibuerant…
(Cartulaire lyonnais. P. 6).
62
 Müller H. Die Kirche von Lyon… S. 248; Rubellin M. Église et société… P. 142–
144, 189–191; ср.: Coville A. Recherches… P. 294–295; Oexle O.G. Forschungen…
S. 134–135.
63
 Oexle O.G. Forschungen… S. 169–170; ср.: Marilier J. L’origine de quelques
évêques de Langres aux VIIIe et IXe siècles: L’emprise de la noblesse bavaroise
sur le siège épiscopal // Aux origines d’une seigneurie ecclésiastique: Langres et
ses évêques, VIIIe–XIe siècles. Langres, 1986. P. 78–88.
64
 West C.M.A. Unauthorised Miracles… P. 300–302.
60

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

27

Разногласия между руководством Лионского диоцеза и капитулом св. Юста могли быть связаны с отношением реформаторов
к церковной дисциплине и культу святых – темам, имевшим первостепенное значение для каноников. Сторонники реформы, в первую
очередь архиепископ Агобард и диакон Флор, насаждали строгие
порядки, основанные на канонических правилах. Они призывали
верующих повышать свою религиозную грамотность, так как невежество, по мнению Агобарда, было корнем всех зол65. Священники
должны были поддерживать достоинство своего сана и оказывать
влияние на мирян, поэтому реформаторы обращали особое внимание на нравственный и культурный уровень духовенства. Они отстаивали судебную власть епископа над клириками66, выступали против
частных церквей и домашних священников-капелланов67. Агобард
регулярно проводил визитации своего диоцеза, поучал духовенство
и боролся с народными суевериями68.
Высказывалось мнение, что строгий подход лионских реформаторов к религиозной практике вызывал «пассивное сопротивление»
каноников св. Юста69. Действительно, у архиепископа Агобарда
было сложное отношение к культу святых и реликвий, за которым
он признавал лишь второстепенную роль в духовной жизни христианина: поклоняться (adorare, uenerare) можно было только Богу,
а к святым – праведникам и заступникам перед Богом – следовало
относиться с почтением (honorare). Поэтому архиепископ критиковал фарисейское отношение к святым, в том числе обычай пышно
украшать их гробницы70. Полагая, что культ святых порождал суеверия и отвлекал верующих от правильной духовной жизни, Агобард
поднял тему злоупотреблений священников, которых он обвинил
в корыстной манипуляции невежеством простых верующих71. Более
 См., например: Fédou R. La restauration… P. 58–60; Rubellin. Église et société…
P. 156–159, 204–205.
66
 Zechiel-Eckes K. Florus’ Polemik gegen Modoin: Unbekannte Texte zum Konflikt
zwischen dem Bischof von Autun und dem Lyoner Klerus in den dreißiger Jahren
des 9. Jahrhunderts // Francia. 1998. Bd. 25. S. 19–38.
67
 См., например: Moore M.E. A Sacred Kingdom: Bishops and the Rise of Frankish
Kingship, 300–850. Washington, 2011. P. 304–305.
68
 Rubellin M. Église et société… P. 192–194, 196, 211–212.
69
 Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 99–100, 102.
70
 Noble T.F.X. Images, Iconoclasm, and the Carolingians. Philadelphia, 2009. P. 314–
320.
71
 Agobardus. De quorundam inlusione signorum (Agobardi Lugdunensis Opera
omnia / Ed. L. van Acker. Turnhout, 1981 (Corpus Christianorum. Continuatio
Mediaevalis; 52). P. 235–243).
65

28

А.А. Королев

подробно об этом высказался архиепископ Амолон в послании о мощах неизвестного святого, которые привлекали толпы паломников
в Дижон. Вслед за своим наставником Амолон обратил внимание
на подозрительные чудеса: вместо того чтобы помогать своим почитателям, святой запугивал их, сводил с ума и запрещал покидать
свой храм. Архиепископ видел в этом либо действия злых ­духов,
либо ­махинации каноников, которые поощряли народные суеверия к собственной выгоде. Так или иначе, святилище ­превращалось
«в дом торговли и вертеп разбойников». Амолон считал, что верующим было достаточно участвовать в приходской жизни, а святые
места следовало посещать только в определенное время, например,
в дни церковных праздников72.
По мнению М.-С. Исайи, лионские реформаторы не проявляли
интерес к агиографии и не занимались составлением или редактированием житий73. Действительно, руководители диоцеза не оставили агиографических сказаний, но они уделяли внимание культу
святых и прекрасно знали житийную литературу. Об этом свидетельствуют три «исторических» мартиролога, составленные в Лионе в каролингскую эпоху, в том числе мартиролог Флора. Заботясь
о сохранении церковной традиции, реформаторы с особым уважением относились к авторитетным отцам церкви, в том числе к местным святым, таким как «древний апостольский учитель» Ириней74
и Евхерий Лионский75. М.-С. Исайя пришла к выводу, что в житиях
святых, которые почитались в базилике св. Юста, нарисованы образы подвижников, далекие от представлений реформаторов о правильной христианской жизни и противоречившие каролингской
идеологии. Например, в житии Юста прослеживается идея превосходства аскезы и монашества над пастырским служением епископа,
а в житии Бальдомера сообщается о праведнике, который вел нищенский образ жизни и проявлял безразличие к церковной обрядности76. Эти наблюдения справедливы, но только отчасти. Их ­трудно
 MGH. Epistolae. T. 5. P. 363–368; см.: West C.M.A. Unauthorised Miracles…
P. 295–311, 300.
73
 Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 86–88.
74
 Agobardus. De iudaicis superstitionibus. 9 (Agobardi Lugdunensis Opera omnia.
P. 204); Sancti Irenaei episcopi Lugdunensis Libri quinque adversus haereses /
Ed. W.W. Harvey. Cambridge, 1857. T. 1. P. CLXXVII.
75
 См.: Quentin H. Les martyrologes… P. 159–162; Holtz L. Les hendécasyllabes de
Florus, chantre des saints martyrs Cyprien, Spératus et Pantaléon // La rigueur et
la passion: Mélanges en l’honneur de Pascale Bourgain / Éd. C. Giraud, D. Poirel.
Turnhout, 2016. P. 94–95.
76
 Isaïa M.-C. L’hagiographie… P. 90–103.
72

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

29

согласовать с хвалебными характеристиками местных святых, вышедшими из-под пера лионских реформаторов. В каролингских мартирологах Юст назван «человеком удивительной святости, обладавшим пророческим духом», а Флор посвятил стихотворную надпись
выдающимся подвигам этого «древнего отца» и его небесному заступничеству за жителей Лиона77. Жизнь св. Бальдомера, как полагает М.-С. Исайя, должна была возбудить негодование Флора, однако лионский диакон в одном из своих стихотворений с одобрением
отзывался о праведной жизни и искренней вере этого святого. Среди
добавлений Флора к мартирологу есть упоминание о чудотворной
гробнице Бальдомера, «человека Божьего», находившейся в базилике св. Юста78. Таким образом, реформаторам вряд ли можно приписывать пренебрежительное отношение к почитанию местных святых.
Столкновение интересов реформаторов и каноников св. Юста
могло быть вызвано попыткой ввести культ св. Киприана Карфагенского как небесного покровителя Лиона. Диакон Флор и другие
реформаторы питали особое уважение к св. Киприану, одному из
самых авторитетных отцов христианской церкви79. Епископу Лейдраду удалось получить мощи Киприана и древних африканских
мучеников, вывезенные франкским посольством из Африки в правление Карла Великого80. Гробница с реликвиями была установлена в кафедральном соборе, на самом почетном месте – за главным
алтарем. В своих стихотворениях Флор указывал на важность перенесения мощей Киприана и обращался к святому с мольбами
о заступничестве за всех лионских христиан во главе с архиепископом81. Почитание Киприана как покровителя Лиона соответствовало представлениям реформаторов о «правильных» святых и в то
же время повышало значимость соборной церкви в глазах верующих. Ранее чтимые святыни находились в пригородных базиликах,
 Quentin H. Les martyrologes… P. 177, 384; Flori Lugdunensis Carmina. 17 (MGH.
Poetae. T. 2. P. 547).
78
 Quentin H. Les martyrologes… P. 348, 384; Flori Lugdunensis Carmina. 19 (MGH.
Poetae. T. 2. P. 547–548).
79
 Holtz L. Les hendécasyllabes… P. 90–91; Ciccolini L. Florus témoin du texte
de Cyprien de Carthage: Questions de méthode, études de cas // Les Douze
compilations pauliniennes de Florus de Lyon / Éd. P. Chambert-Protat et al. Rome,
2017. P. 59–84.
80
 Quentin. Les martyrologes… P. 348, 393–394, 507–514; Courtois C. Reliques
carthaginoises et légende carolingienne // Revue de l’histoire des religions. 1945.
T. 129. P. 57–83; Holtz L. Les hendécasyllabes… P. 89–100.
81
 Flori Lugdunensis Carmina. 13–15, 18, 20 (MGH. Poetae. T. 2. P. 544–548).
77

30

А.А. Королев

но теперь епископский храм получил еще более важные реликвии.
По-видимому, сторонники реформы приложили немалые усилия для
утверждения культа Киприана: хотя его мощи находились в Лионе
менее ста лет82, следы особого почитания африканских святых сохранились в статутах и ординалах кафедрального собора, составленных в XII в.83
Данный экскурс показывает, что каноники св. Юста имели несколько причин для недовольства политикой реформаторов. Руководители диоцеза насаждали строгую дисциплину среди духовенства и с подозрением относились к популярным формам почитания
святых. Более того, они попытались ввести новый культ святого
покровителя Лионской церкви с центром в кафедральном соборе.
Все эти действия вступали в противоречие с интересами каноников
св. Юста, так как статус и благосостояние общины напрямую зависели от культа святых, почитавшихся в базилике.
Деятельность лионских реформаторов отрицательно сказалась
на материальном положении архиепископской кафедры. Агобард
и его помощник Флор не скрывали свои взгляды, противоречившие
политике императора Людовика Благочестивого. Резкие выступления Агобарда за единство империи, унификацию правовой системы
и ограничение прав иудеев84 принесли ему сомнительную славу демагога и авантюриста85. Когда Агобард потребовал вернуть церкви
отнятые у нее владения, он впал в опалу и оказался в политической
изоляции. Во время изгнания архиепископа (между 835 и 838/9 гг.)
в Лионской митрополии развернулась борьба между церковными
группировками. Кафедра понесла тяжелый материальный ущерб:
 Вероятно, мощи Киприана и африканских мучеников были вывезены из Лиона
по распоряжению Карла Лысого (MGH. Poetae. T. 4, fasc. 1. P. 240). О новой
гробнице св. Киприана в коллегиальной церкви в Компьене впервые упоминается в документе 918 г. (Cartulaire de l’abbaye de Saint-Corneille de Compiègne /
Éd. É. Morel. Montdidier, 1904. T. 1. P. 25).
83
 См., например: PL. T. 199. Col. 1096, 1098, 1111; Obituaire de l’église primatiale
de Lyon. P. 122–123, 135–136, 143; Collomb P. Le premier ordinaire connu de la
cathédrale Saint-Jean de Lyon (2e moitié du XIIe siècle) // Revue Mabillon. 1997.
T. 69. P. 32, 49.
84
 Высказывалось мнение, что требование Агобарда ввести правовые ограничения для иудеев были всего лишь прикрытием кампании за реституцию церковных владений, направленной против императора и знати (Heil J. Agobard,
Amolo, das Kirchengut und die Juden von Lyon // Francia. 1998. Bd. 25. S. 39–76;
возражения против этой гипотезы см.: Pezé W. Amalaire et la communauté juive
de Lyon: À propos de l’antijudaïsme lyonnais à l’époque carolingienne // Francia.
2013. Bd. 40. S. 1–25).
85
 Fédou R. La restauration… P. 52–53; Heil J. Agobard. S. 39, 41.
82

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

31

согласно грамотам императора Лотаря I, Лионская церковь некогда
славилась своими богатствами, но затем обнищала, потому что ее
владения были отняты и оказались в руках мирян86. Одни исследователи считали, что конфискации произошли при Агобарде87, другие
связывали их с конфликтом между императором Лотарем и архиепископом Амолоном88. Так или иначе, положение стало меняться только в конце правления Амолона, когда Лотарь вернул кафедре часть
конфискованных владений89.
Архиепископ Ремигий (852–875) проводил рациональную политику: он отказался от бескомпромиссной реформаторской риторики,
прекратил идеологические кампании в духе Агобарда и Флора и направил свои усилия на укрепление позиций Лионской кафедры в системе разделенной империи90. Получив архиепископскую кафедру
от Лотаря, который считал его преданным человеком, Ремигий заручился поддержкой влиятельных людей при дворе императора, а затем в качестве архикапеллана фактически управлял королевством
Карла Провансальского в союзе с графом Герардом91. Умело используя благосклонность монархов, Ремигий получал от них реституции
и дарения для своей кафедры92. Самыми заметными его приобретениями были королевские аббатства Нантюа и Савиньи, которые
Лотарь I передал ему вскоре после назначения на кафедру93. Чтобы
упрочить церковный статус Лиона, архиепископ Ремигий регулярно участвовал в соборах каролингских прелатов и проводил соборы
 Die Urkunden Lothars I. und Lothars II. / Hrsg. T. Schieffer. Berlin; Zürich,
1966 (MGH. Dipl. Karol.; 3). S. 270, 276–277, 282. См.: Lesne É. Histoire de
la propriété ecclésiastique en France. Lille, 1922. T. 2. P. 175, 182, 188, 269;
Müller H. Die Kirche… S. 244–246; Rubellin M. Église et société… P. 163–164,
202–203.
87
 Heil J. Agobard. S. 61.
88
 Schieffer T. Die Urkunden Lothars I. für Lyon // Archiv für Diplomatik. 1963/1964.
Bd. 9/10. S. 6, 9–10.
89
 Die Urkunden Lothars I. und Lothars II. S. 268; см.: Schieffer T. Die Urkunden…
S. 5–6.
90
 Müller H. Die Kirche von Lyon… S. 248–252.
91
 Poupardin R. Le royaume de Provence sous les Carolingiens (855–933?). P.,
1901. P. 14–15; Schieffer T. Die Urkunden… S. 7–8, 10–12; Rubellin M. Église
et société… P. 161.
92
 Guigue G. Les possessions territoriales de l’Église de Lyon d’après la bulle du
pape Sergius III et les diplômes carolingiens // Bulletin philologique et historique
du Comité des travaux historiques et scientifiques. 1925. P. 29–32; Fédou R.
La restauration… P. 53–55; Schieffer T. Die Urkunden… S. 2, 18–19; Rubellin M.
Église et société… P. 175.
93
 D ie Urkunden Lothars I. und Lothars II. S. 274–283; см.: Schieffer T. Die
Urkunden… S. 20–32; Rubellin M. Église et société… P. 251–252.
86

32

А.А. Королев

в своей митрополии. Возможно, именно он добился возведения на
важную Вьеннскую кафедру лионского клирика Адона94. Архиепископ Аврелиан (875–895) и другие преемники Ремигия продолжали
его политику: укрепляли свою власть, получали от монархов дарения и привилегии95, назначали своих ставленников на другие епископские кафедры96.
Нормализация положения Лионской церкви при архиепископе
Ремигии оказала непосредственное влияние на общину каноников
св. Юста. На это указывает распоряжение Ремигия о реформе капитула, датированное 868 г.97 В архиепископской «конституции» сообщается, что базилики св. Иринея и св. Юста ранее находились в благополучном состоянии, но затем пришли в упадок. Из-за дурного
руководства храмовые владения были утрачены, хотя архиепископы пытались пресечь злоупотребления. Возглавив общину, хорепископ Аудин восстановил церковные здания и жилища клириков98.
По его просьбе архиепископ разрешил передать общине часть земельных владений, выделенных на содержание хорепископа. При
этом он ограничил количество каноников – 20 человек, которые
должны были обслуживать оба храма99. Архиепископ утвердил владельческие права капитула на церкви и на земли, подаренные разными лицами100. Аудин как руководитель общины отказался от права
 PL. T. 123. Col. 9–14; Kremer W. Ado von Vienne, sein Leben und seine Schriften.
Steyl, 1911. S. 19–22, 67.
95
O exle O.G. Forschungen… S. 147; Schieffer T. Die Urkunden… S. 16, 18;
Rubellin M. Église et société… P. 255–256.
96
 Marilier J. L’origine… P. 88.
97
 Cartulaire lyonnais. P. 6–8. – Акт, известный по копии XV в., содержит лакуны и трудные для понимания места. Вероятно, при копировании поврежденного документа текст подвергся переработке, поэтому он плохо соотносится
с аналогичными актами эпохи Каролингов. Вводную и заключительную части трудно рассматривать иначе как свободный пересказ (таким образом, указанная в начале дата может быть неверной). Первоначально повествование
велось от первого лица, скорее всего, от имени Ремигия. Редактор не всегда
понимал смысл текста и существенно исказил его, о чем свидетельствуют,
в частности, плохо согласованные фразы. Несмотря на неудовлетворительную
сохранность, акт можно считать подлинным.
98
 Хотя исследователи полагают, что базилика св. Иринея подверглась реконструкции примерно в середине IX в., надежных оснований для этого нет (см.:
Reynaud J.-F. et al. Saint-Irénée. P. 224, 248–253).
99
 Забота о соотношении достатка и численности общины была характерна для
каролингской эпохи (см.: Oexle O.G. Forschungen… S. 144–145, 153–154).
100
 Упоминается в том числе десятина с виллы Генолиак; с 885 г. эта вилла значилась среди владений Лионской кафедры (Die Urkunden Karls III. / Bearb.
P. Kehr. B., 1937. S. 196). (Dipl. Germ. Karol.; 2).

94

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

33

­ аспоряжаться этими владениями в пользу каноников101 при услор
вии, что они будут усердно молиться за архиепископа и за всех лионских христиан. По указанию архиепископа акт засвидетельствовали
«аббаты, пресвитеры и прочие клирики».
Поскольку текст испорчен, трудно понять, в чем именно заключалась реорганизация капитула св. Иринея и св. Юста, когда она
началась и кто был ее инициатором. Например, утверждение, что
«общину служителей Божьих» (congregatio seruorum Dei) основал
архиепископ Ремигий, явно не соответствует действительности. Неясным остается и положение капитула до реформы102. Лионский акт
можно сопоставить с «конституцией» Исаака, епископа Лангрского (856/7–880), о преобразовании дижонского капитула св. Бенигна
в бенедиктинский монастырь. В 871 г., заручившись одобрением короля Карла Лысого и поддержкой прелатов, в том числе Ремигия Лионского, епископ Исаак восстановил обитель, якобы находившуюся
в упадке, поставил во главе ее хорепископа и гарантировал имущественные права общины103. Возможно, Исаак руководствовался примером Ремигия, который, однако, не стал заменять каноников монахами. Назначение старого проверенного служителя кафедры главой
капитула св. Юста104 свидетельствует о том, что реформа сопровож­
далась возвращением капитула под контроль архиепископа.
 Хорепископ оставил себе только право на «communio» (communionem sibi
tantum inde reseruatum). Вероятно, текст искажен, поэтому его смысл неясен.
Как правило, термин «communio» означал общие владельческие права общины, ср. «communia fratrum» вьеннского соборного капитула в 875 г. (Cartulaire
de l’abbaye de Saint-André-le-Bas de Vienne / Éd. C.-U.-J. Chevalier. Lyon, 1869.
P. 217), а также «communio fratrum» и «nostra communio» капитула св. Иринея и св. Юста в X в. (Cartulaire lyonnais. P. 8–9, 11; La Mure J.-M. Histoire des
ducs de Bourbon… T. 3. P. 8).
102
 Историки и эрудиты предлагали противоречивые толкования. Г. Параден
считал, что Ремигий в 859 или 868 г. преобразовал монастырь при базилике св. Юста в капитул каноников (Paradin G. Memoires… P. 91, 108–109,
253, 258–259). Согласно Т. Рено, Ремигий назначил в церкви св. Иринея
и св. Юста двух аббатов вместо одного (Raynaud Th. Hagiologium Lugdunense.
Lyon, 1642. P. 79). Маврист Ж. Тиру утверждал, что Ремигий около 866 г. сделал пожертвование «аббатии св. Юста» и велел каноникам соблюдать уставные правила (Gallia Christiana. P., 1728. T. 4. Col. 64).
103
 Chartes et documents de Saint-Bénigne de Dijon. P. 120–123; Chronique de
l’abbaye de Saint-Bénigne de Dijon / Éd. E. Bougaud, J. Garnier. Dijon, 1875.
P. 97–102; см.: Oexle O.G. Forschungen… S. 172–175.
104
 Хорепископ Аудин впервые упоминается под 830 г., когда он возглавлял капитул св. Павла; таким образом, он состоял на службе у трех архиепископов – Агобарда, Амолона и Ремигия (см.: Beyssac J. Corévêques… P. 206–209;
Oexle O.G. Forschungen… S. 59–62).

101

34

А.А. Королев

На подчинение капитула архиепископской кафедре указывают
также более поздние сведения о руководителях и об имущественном положении общины. В лионском капитуле, как и в монастыре
св. Бенигна, руководство общиной вскоре перешло от хорепископа
к аббату. Высказывалось мнение, что аббат, живший при базилике
св. Юста, возглавлял также каноников кафедрального собора и все
городское духовенство. Такое положение, согласно Ж. Бейсаку, сохранялось до второй половины XI в. или начала XII в., когда «аббатство св. Юста» было преобразовано в коллегиальную церковь и получило самостоятельность105. Эта гипотеза не очень убедительна.
Община каноников св. Иринея и св. Юста во главе с аббатом упоминается в немногочисленных актах X–XI вв.106, тогда как среди
каноников соборного капитула первые места занимали препозит
и декан107. Поскольку в XI–XII вв. в городских капитулах практиковалось совмещение должностей и бенефициев, соборные каноники могли быть аббатами св. Юста108. Согласно статутам XII в., аббат св. Юста имел право участвовать в важнейших литургических
церемониях, а каноники этого храма занимали второе место пос­
ле членов соборного капитула109, как было и в каролингскую ­эпоху.
Хотя папская привилегия 1170 г. утвердила за канониками право
избирать аббата и контролировать его имущественные сделки110,
должность аббата пытались присвоить архиепископы Лионские111.
Чтобы сохранить автономию капитула, фактическое руководство перешло к выборному обедиенциарию (в большинстве других капитулов этой должности соответствовала должность декана). Каноники
и ­должностные лица, включая архиепископа-аббата, были связаны
 eyssac J. Abbés du Chapitre de Lyon et abbés de Saint-Just // Revue d’histoire de
B
Lyon. 1913. T. 12. P. 401–412; ср.: Rubellin M. Église et société… P. 382.
106
 Cartulaire lyonnais. P. 11–12; La Mure J.-M. Histoire des ducs de Bourbon…
P. 7–8; Cartulaire de l’abbaye de Savigny suivi du Petit cartulaire de l’abbaye
d’Ainay / Éd. A. Bernard. P., 1853. T. 1. P. 251. – Г. Параден утверждал (возможно, ошибочно), что аббатов могло быть двое – один при церкви св. Иринея, другой при церкви св. Юста (Paradin G. Memoires… P. 259).
107
 См. архиепископские акты 949 и 978 гг. (Cartulaire de l’abbaye de Savigny…
T. 1. P. 37–38; Recueil des chartes de l’abbaye de Cluny / Éd. A. Bernard,
A. Bruel. P., 1880. T. 2. P. 505–505).
108
 Obituaires de la province de Lyon. P., 1933. T. 1 / Éd. G. Guigue, J. Laurent. P. 82,
84, 99. (Recueil des Historiens de France. Obituaires; 5); Obituarium Lugdunensis
ecclesiae / Éd. M.-C. Guigue. Lyon, 1867. P. 181, 183; ср.: Rubellin M. Église et
société… P. 367, 401–402.
109
 PL. T. 199. Col. 1094; Obituaire de l’église primatiale de Lyon. P. 116, 121.
110
 Cartulaire lyonnais. P. 62–64.
111
 Paradin G. Memoires… P. 126, 227; La Mure J.-M., de. Histoire ecclesiastique du
diocese de Lyon. Lyon, 1671. P. 383.
105

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

35

клятвой ­соблюдать внутренние правила, привилегии и имущественные права капитула112. Таким образом, в XII в. капитул св. Юста приобрел все признаки административной автономии.
В каролингскую эпоху земельные владения общины св. Иринея
и св. Юста были обособлены от владений Лионской церкви. Об этом
свидетельствует не только жалоба на дурных руководителей в акте Ремигия, но и упоминание «земли св. Иринея» в 856 г.113 Начиная с 80-х
годов IX в. в документах фигурирует «земля св. Юста»114. В грамоте
короля Карла Простоватого, адресованной архиепископу Аврелиану
и Лионской церкви (885 г.), сообщается о дарении нескольких участков земли «церкви св. Иринея на содержание служащих там каноников»115. Поскольку дарение не было оформлено особым документом, можно сделать вывод, что владения капитула считались частью
патримония кафедры, хотя их нельзя было отнять у каноников. Напротив, архиепископ мог пополнить имущество капитула и даровать
ему привилегии. Так, в 926 г. архиепископ Ансхерик освободил от
церковной дани (ceruitium) четыре храма, принадлежавшие капитулу, за исключением ценза в пользу соборной церкви116. Архиепископ
Гвидон I в 932 г. уступил каноникам десятину с храмов св. Иринея
и св. Юста и с окрестной территории, находившейся во владении капитула117. Капитул получал владения в дар118 и сдавал их в пожизненную аренду119. Однако, прежде чем заключить договор с графом
Артальдом, который выразил желание сделать пожертвование при условии его погребения и вечного поминовения в храмах капитула, община должна была заручиться согласием архиепископа и соборных
каноников120. Таким образом, капитул св. Юста не обладал полной
имущественной автономией, хотя владельческие права архиепископа
и общины св. Юста были четко разделены. По-видимому, именно это
 Изд.: Cartulaire lyonnais. P. 26–28. Клятва архиепископа засвидетельствована лишь с 1290 г., хотя Д. Мейнис полагал, что упоминание о «канониках
св. Иринея и св. Юста» позволяет датировать ее более ранним временем
(Meynis D. La montaigne sainte. P. 39–40).
113
 Cartulaire de l’abbaye de Savigny… T. 1. P. 25–26.
114
 Ibid. P. 5–6, 127, 134; T. 2. P. 602–603.
115
 Die Urkunden Karls III. S. 196; Recueil des actes des rois de Provence (855–928) /
Éd. M. Prou, R. Poupardin. P., 1920. P. 53, 73.
116
 Paradin G. Memoires… P. 115.
117
 Cartulaire lyonnais. P. 8–9.
118
 Ibid. P. 9–10; Paradin G. Memoires… P. 115.
119
 Cartulaire lyonnais. P. 11–12. Ср. дарение аббата Адемара монастырю Савиньи: Cartulaire de l’abbaye de Savigny… T. 1. P. 251; La Mure J.-M. Histoire
ecclesiastique… P. 382–383.
120
 La Mure J.-M. Histoire des ducs de Bourbon… T. 3. P. 7–8.
112

36

А.А. Королев

обстоятельство позволило архиепископу Гуго из Ди (1082–1106) отобрать у капитула церковь св. Иринея и основать при ней небольшую
общину регулярных каноников121.
Недостаток точных сведений позволяет лишь выдвигать гипотезы о происхождении и развитии капитула св. Иринея и св. Юста.
Представленная здесь интерпретация источников во многом опирается на известные факты из истории Лионской церкви и на данные
о базиликальных общинах в соседних диоцезах. Рассматривая отрывочные свидетельства и пытаясь поставить их в исторический контекст, можно сделать вывод о преемственности церковной общины
между меровингской и каролингской эпохами. Косвенные данные позволяют утверждать, что община при базиликах св. Иринея
и св. Юста возникла не позднее VII в. Ни тогда, ни впоследствии она
не пользовалась автономией, потому что руководители Лионской
церкви всегда стремились удержать в своих руках контроль над церковными учреждениями. Иногда положение епископа становилось
непрочным, и тогда его власть над общиной ослабевала. Вероятно,
такая ситуация сложилась при архиепископах Агобарде и Амолоне:
приверженность идеалам церковной реформы осложняла их отношения как с монархами, так и со своими подчиненными. Но даже
если эти прелаты на время утратили контроль над общиной св. Иринея и св. Юста, самостоятельность каноников не имела законных оснований, и прежний порядок вскоре был восстановлен. Когда Ремигий ввел новые правила для каноников и предоставил им земельные
владения, община вновь перешла под власть архиепископа.
Можно назвать две причины, по которым капитул св. Иринея
и св. Юста не смог изменить свой статус в системе церковной организации. Допуская автономию монашеских общин, меровингские
прелаты и впоследствии лионские реформаторы отказывали в ней
каноникам. С точки зрения церковных властей, общины клириков
не были самостоятельными организациями, способными к само­
управлению и полноправному распоряжению имуществом. Другая
причина была связана с принципами каролингской реформы. Архиепископы оказывали покровительство соборному капитулу, желая
сделать из него оплот церковной культуры и реформаторской идеологии. Напротив, базилики святых они считали рассадниками невежества и суеверий, «домами торговли», где царили алчность и обман. Поэтому лионские прелаты были далеки от мысли позволить
общинам каноников жить своей жизнью.
121

 Obituaires de la province de Lyon. T. 1. P. 117–118; см.: Rubellin M. Église et
société… P. 384.

Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе

37

БИБЛИОГРАФИЯ
Beaujard B. Le culte des saints en Gaule: Les premiers temps: D’Hilaire de
Poitiers à la fin du VIe siècle. P., 2000.
Beyssac J. Abbés du Chapitre de Lyon et abbés de Saint-Just // Revue
d’histoire de Lyon. 1913. T. 12. P. 401–412.
Beyssac J. Corévêques, suffragants et auxiliaires de Lyon // Bulletin de la
Diana. 1909. T. 16. P. 198–214.
Bouvier A. et al. Interdisciplinary Study of the Early Building Phases of
St Irénée’s Church (Lyon, France): The Contribution of Luminescence Dating //
ArcheoSciences. 2013. Vol. 37. P. 155–173.
Collomb P. Le premier ordinaire connu de la cathédrale Saint-Jean de Lyon
(2e moitié du XIIe siècle) // Revue Mabillon. 1997. T. 69. P. 13–51.
Coville A. Recherches sur l’histoire de Lyon du Ve siècle au IXe siècle (450–
800). P., 1928.
Decourt J.-C. Constitution d’une légende hagiographique: Le «martyre»
d’Irénée de Lyon // Cahiers d’histoire. 1999. T. 44. P. 33–57.
Fédou R. La restauration carolingienne // Lyon / Éd. J. Gadille. P., 1983.
P. 50–61. (Histoire des diocèses de France; 16).
Heil J. Agobard, Amolo, das Kirchengut und die Juden von Lyon // Francia.
1998. Bd. 25. S. 39–76.
Holtz L. Les hendécasyllabes de Florus, chantre des saints martyrs Cyprien,
Spératus et Pantaléon // La rigueur et la passion: Mélanges en l’honneur de Pascale Bourgain / Éd. C. Giraud, D. Poirel. Turnhout, 2016. P. 89–100.
Isaïa M.-C. Histoire et hagiographie de saint Just, évêque de Lyon // Hagiographica: Rivista di agiografia e biografia. 2012. Vol. 19. P. 1–30.
Isaïa M.-C. L’hagiographie contre la réforme dans l’Église de Lyon au IXe
siècle // Médiévales. 2012. Vol. 62. P. 83–104.
La Mure J.-M., de. Histoire ecclesiastique du diocese de Lyon. Lyon, 1671.
Lesne É. Histoire de la propriété ecclésiastique en France. Lille; Paris, 1910.
T. 1; Lille, 1922. T. 2.
Marilier J. L’origine de quelques évêques de Langres aux VIIIe et IXe siècles: L’emprise de la noblesse bavaroise sur le siège épiscopal // Aux origines d’une seigneurie ecclésiastique: Langres et ses évêques, VIIIe–XIe siècles.
­Langres, 1986. P. 78–88.
Meijns B. Des basiliques rurales dans le nord de la France? Une étude critique de l’origine mérovingienne de quelques communautés de chanoines //
­Sacris Erudiri. 2002. Vol. 41. P. 301–340.
Meynis D. La montaigne sainte: Mémorial de la confrérie des Saints-Martyrs de Lyon. Lyon, 1880.
Müller H. Die Kirche von Lyon im Karolingerreich: Studien zur Bischofsliste des 8. und 9. Jahrhunderts // Historisches Jahrbuch. 1987. Bd. 107. S. 225–
253.
Noble T.F.X. Images, Iconoclasm, and the Carolingians. Philadelphia, 2009.

38

А.А. Королев

Oexle O.G. Forschungen zu monastischen und geistlichen Gemeinschaften
im westfränkischen Bereich. München, 1978.
Paradin G. Memoires de l’histoire de Lyon. Lyon, 1573.
Pietri L. Les abbés de basilique dans la Gaule du VIe siècle // Revue
d’histoire de l’Église de France. 1983. T. 69. P. 5–28.
Quentin H. Les martyrologes historiques du Moyen Âge. P., 1908.
Reynaud J.-F. Du mausolée à la basilique funéraire à Lyon: Saint-Just,
Saint-Irénée // Hortus Artium Medievalium. 2012. Vol. 18. P. 341–352.
Reynaud J.-F. et al. Saint-Irénée (Lyon): Une église funéraire des Ve–VIIe–
e
X siècles // Revue archéologique de l’Est. 2012. T. 61. P. 223–258.
Rubellin M. Église et société chrétienne d’Agobard à Valdès. Lyon, 2003.
Schieffer T. Die Urkunden Lothars I. für Lyon // Archiv für Diplomatik.
1963/1964. Bd. 9/10. S. 1–41.
Semmler J. Die Aufrichtung der karolingischen Herrschaft im nördlichen
Burgund im VIIIe Jahrhundert // Aux origines d’une seigneurie ecclésiastique:
Langres et ses évêques, VIIIe–XIe siècles. Langres, 1986. P. 19–40.
Semmler J. Episcopi potestas und karolingische Klosterpolitik // Mönchtum,
Episkopat und Adel zur Gründungszeit des Klosters Reichenau / Hrsg. A. Borst.
Sigmaringen, 1974. S. 305–395.
West C.M.A. Unauthorised Miracles in Mid-Ninth-century Dijon and the
Carolingian Church Reforms // Journal of Medieval History. 2010. Vol. 36.
P. 295–311.
Zechiel-Eckes K. Florus’ Polemik gegen Modoin: Unbekannte Texte zum
Konflikt zwischen dem Bischof von Autun und dem Lyoner Klerus in den
dreißiger Jahren des 9. Jahrhunderts // Francia. 1998. Bd. 25. S. 19–38.

ИТАЛЬЯНСКИЕ ШТУДИИ:
В ПОИСКАХ АВТОРОВ И СМЫСЛОВ

УДК 930(47).084:61(091)::Салерно

Е.Е. Бергер*
«ШКОЛА САЛЕРНСКАЯ ТАК КОРОЛЮ АНГЛИЧАН
НАПИСАЛА…»: АВТОР, АДРЕСАТ И ДАТИРОВКА
САЛЕРНСКОГО КОДЕКСА ЗДОРОВЬЯ
В советской историографии укоренилось ошибочное мнение, что Арнальдо из Виллановы является автором Салернского кодекса здоровья. В статье опровергается эта
точка зрения и рассматриваются основные версии по поводу авторства и датировки
данного памятника.
Ключевые слова: средневековая медицина, Салернский кодекс здоровья, Арнальдо
де Вилланова, Салернская медицинская школа.
DOI: 10.7868/S0131878018040037

«THE WHOLE SCHOOL OF SALERNO WROTE
FOR THE ENGLISH KING…»: AN AUTHOR, A RECIPIENT,
AND DATING OF REGIMEN SANITATIS SALERNITANUM
In the Soviet historiography a point of view became entrenched that Arnaldo de Villanova
was the author of Regimen sanitatis Salernitanum. The article disproves this thesis and
analyses the main versions of authorship and dating of this source.
Keywords: medieval medicine, Regimen sanitatis Salernitanum, Arnaldo de Villanova,
Salerno medical school.

В истории средневековой медицины трудно переоценить роль
Салернской школы. Расположенная в Южной Италии, она оказалась на перекрестке разных цивилизаций, языков и медицинских
* Елена Евгеньевна Бергер – кандидат исторических наук, старший научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: lenaberger67@gmail.com

40

Е.Е. Бергер

т­ радиций и послужила местом их синтеза. По всей Европе и за ее
пределами высоко ценились медики, прошедшие обучение в этой
«civitas hippocratica». В Салерно сохранялись, переводились и комментировались величайшие медицинские труды древности. Расцвет
школы пришелся на время первых Крестовых походов, и это не случайное совпадение: в Салерно осуществлялся синтез медицинских
традиций. Благодаря Салерно Европа познакомилась не только с античным врачеванием, но и с достижениями медицины халифатов.
Когда в Европе рождались университеты, основой медицинского образования стали те античные и арабские тексты, которым посчастливилось попасть в орбиту Салерно1, и даже после того как Салернская
школа начала склоняться к упадку, она наложила неизгладимый отпечаток на облик европейской медицины. Трактаты салернских врачей пользовались огромной популярностью, но наиболее известным из них был так называемый Regimen sanitatis Salernitanum, или
­Салернский кодекс здоровья, известный также под названиями Flos
medicinae и Medicina Salernitana.
Во всех советских и постсоветских учебниках истории медицины написано, что автором этого величайшего памятника ­Салернской
школы является Арнальдо из Виллановы. «Лучшим ­сочинением
­Салернской врачебной школы за всю ее тысячелетнюю историю признается небольшая поэма «Салернский кодекс здоровья» (Regimen
Sanitatis Salernitanum). Ее автор Арнальдо из Виллановы, прославленный ученый, врач и алхимик Средневековья, а впоследствии –
магистр Университета в Монпелье»2.
В данной статье предпринимается попытка проверить истинность этого утверждения, а также проследить, каким образом устанавливались авторство и датировка Салернского кодекса
здоровья.
Regimen sanitatis – весьма популярный средневековый жанр.
В трудах этого типа излагаются основные правила здорового образа жизни, как его понимала средневековая медицина, прежде всего
важнейшие указания по гигиене и диететике. Такого рода труды,
указывает П. Сотрес3, появились во второй половине XIII в. и получили максимальное распространение в позднее Средневековье.
 Jacquart D. La scolastique médicale // Histoire de la pensée médicale en Occident.
P., 1995. Vol. 1: Antiquité et Moyen Âge / Sous la dir. de M.D. Grmek. P. 175–210.
2
 Сорокина Т.С. История медицины: В 2 т. 13-е изд., перераб. и доп. М., 2018.
Т. 1. С. 266.
3
 Sotres P.G. Les régimes de santé // Histoire de la pensée médicale en Occident. P.,
1995. Vol. 1: Antiquité et Moyen Âge / Sous la dir. de M.D. Grmek. P. 264–266.
1

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

41

Чаще всего кодексы здоровья писались на латинском языке, но со
второй половины XIV в. стали появляться переводы на национальные языки. Как правило, они имели конкретного адресата, и тогда в тексте могли упоминаться его телосложение, болезни, социальное положение и пр. Так, один из вариантов Regimen sanitatis
предназначался Хайме II Арагонскому; его авторство уверенно
атрибутируется Арнальдо из Виллановы. Сохранилось несколько рукописей этого кодекса4. Конкретного, хотя и весьма загадочного, адресата, имеет и Салернский кодекс, о чем будет сказано
ниже. Но существовали также и общие, так называемые «университетские» кодексы здо­ровья, которым не была свойственна такая
­индивидуализация.
В соответствии со структурой текста исследователи выделяют
три основных типа Regimen sanitatis. Первый тип происходит из Салернской школы, в нем описываются основные факторы, приносящие вред организму, и средства борьбы с ними. Другая традиция
берет начало в Толедо, эти кодексы концентрируются на особенностях телосложения и правилах гигиены. Наконец, третья группа,
неясного происхождения, описывает уход за каждым органом тела
в отдельности. Но помимо этого существует целая группа Regimen
sanitatis, лишенных какой-либо четкой внутренней ­структуры,
к ­таким и ­относится Салернский кодекс здоровья. Такие тексты
чаще всего ­анонимны.
Сочинения в жанре Regimen sanitatis, как правило, были написаны прозой, но иногда составлялись в стихах, и самый известный –
как раз Салернский кодекс здоровья. С поэтической точки зрения он
представляет собой образец так называемого сarmen leonis, т.е. час­
тично рифмованного гекзаметра.
Это памятник средневековой дидактической поэзии, небольшого размера, состоявший приблизительно из 100 (в разных изданиях
число варьируется) небольших глав (строф), но со временем он прирастал в размерах, и есть версии, в которых содержится 300 и более
строф. Содержание Regimen sanitatis в целом сводится к ­правилам
4

 Biblioteca National de España. MSS10078 – Arnau de Vilanova. Lo regiment de
sanitat la qual l’onrat maestre de Vilanova ha ordonat al molt alt senyor rey d’Aragon;
e mestre Bg. [Berenguer] Sariera Furgia ha treladat de latí en romanç e ay enadit aquest
prolech quis sequís. [Между 1401 и 1500 ?] (рукопись оцифрована и находится в открытом доступе [Электронный ресурс] URL: http://bdh.bne.es/bnesearch/
detalle/bdh0000174959 (дата доступа: 23.10.2018)). Одно из относительно недавних изданий: Arnaldi de Villanova Regimen sanitatis ad regem Aragonum // Idem.
Opera medica omnia. Barcelona, 1996. Vol. 10. Pars 1.

42

Е.Е. Бергер

здорового образа жизни. Это общие указания по ­режиму (1–6),
­причем последние два раздела посвящены правилам питания,
­далее – замечания о пользе и вреде различных продуктов (7–79),
последний раздел – о питьевом режиме; здесь и знаменитая строка
о диете: Fortior est meta medicinae certa diaeta, «Высший закон медицины – ­диету блюсти неуклонно»5 (52) и об ограниченности врачебного искусства (Contra vim mortis, non tale medicamen in hortis,
«Видно, от смерти в садах никакого не сыщешь лекарства» (56));
далее о поведении в разные времена года (80), краткие сведения по
анатомии и физиологии человека согласно Галену (81–91), о правилах кровопускания (92–102). Среди гигиенических предписаний
важно отметить требования умываться каждое утро, проделывать
регулярные физические упражнения и даже чистить зубы – рекомендации, идущие вразрез с общеизвестным мифом об упадке гигиены
в Средневековье; телесная чистота входила в понятие здорового образа жизни, никаких соображений о «вреде воды» в Regimen sanitatis
Salernitanum мы еще не встретим, «водобоязнь» пришла в Европу
позже6.
На какую аудиторию был рассчитан Салернский кодекс здо­
ровья? С учетом пищевых рекомендаций, включавших в себя множество видов мяса (телятина, баранина, свинина, курятина, мясо
вальдшнепов, каплунов, фазанов, куропаток), рыбы (щука, окунь,
треска, камбала, форель), молоко козье, верблюжье (!), овечье, коровье, а также сыр, фрукты, орехи, можно сделать вывод, что соблюдать эти правила в полном объеме мог только человек высокого
­социального статуса. Текст имел конкретного адресата, и этот адресат, хотя и неизвестен доныне, явно не относился к категории неимущих. Но Салернский кодекс здоровья оказался востребованным не
только этим адресатом и не только узкой медицинской аудиторией,
а широким кругом читателей.
Почему же из всех Regimen sanitatis наибольшую известность
приобрел именно труд Салернской школы? Это может объясняться несколькими причинами. Во-первых, все медицинские труды,
выходившие из Салерно, изначально привлекали к себе внимание.
Но в Regimen sanitatis Salernitanum мы наблюдаем, так сказать,
 Все строфы Салернского кодекса здоровья даны в переводе Ю.Ф. Шульца по
изд.: Арнольд из Виллановы. Салернский кодекс здоровья, XIV в. / пер. с лат.
Ю.Ф. Шульца; под ред. В.Н. Терновского. М., 1964.
6
 См.: История тела: / под ред. А. Корбена, Ж.-Ж. Куртина, Ж. Вигарелло; пер.
М. Неклюдовой, А. Строговой. В 3 т. М., 2012. Т. 1: От Ренессанса до эпохи
Просвещения.
5

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

43

­единство формы и содержания: гигиенические и диетические рекомендации изложены в легкой и доступной форме, стихами, они легко запоминаются. Весьма вероятно, что потребность в Салернском
кодексе здоровья испытывали и студенты-медики, которые во все
времена и по сей день любят зарифмованные строки, облегчающие
запо­минание7.
Трудно согласиться с авторами, называющими Салернский кодекс здоровья «медицинской библией Средневековья»8, – если таковая и была, то это скорее «Канон врачебной науки» Авиценны, –
но все же Салернский кодекс здоровья – очень авторитетное издание,
которое занимало вполне определенную нишу. Много веков его популярность была сопоставима с афоризмами Гиппократа.
Поскольку на протяжении нескольких столетий текст копировался, комментировался, дополнялся, а затем, с изобретением книгопечатания, и тиражировался, то ясно, что различные варианты
того, что называется Салернским кодексом здоровья, существенно
отличаются друг от друга. Текст постепенно «вырастал», в нем
появлялись новые строфы, и, например, Flos medicinae, который
приводит в своем издании С. де Ренци9, весьма существенно отличается от первоисточника. В издании де Ренци более 2000 строф,
и изначальный текст (102 строфы) кажется мелкими вкрапле­
ниями.
Многочисленные исследователи, изучавшие Regimen sanitatis
Salernitanum, задавались вопросами о его датировке и авторстве.
Малое количество сохранившихся рукописей (до изобретения книгопечатания) затрудняет возможность точной датировки. На первый
взгляд, сам текст дает подсказку, но при ближайшем рассмотрении
это скорее затрудняет, чем облегчает задачу.
7

 Cр. стихотворные строки, с помощью которых студенты-медики запоминают
черепно-мозговые нервы:
Я обонял (I) и зрел (II), и глазом двигал (III),
И блок (IV) тройничный (V) разом отводил (VI).
Лицом (VII) и слухом (VIII), и языкоглоткой (IX)
Блуждая (X), шел добавочной (XI) походкой,
Под языком (XII) все нервы находил.

  (латинские названия этих же нервов выучиваются благодаря мнемоническому
двустишию: Об Орясину Осел Топорище Точит А Факир Асфальт Грызя Выть
Акулой Хочет).
8
 Regimen sanitatis salernitanum. Code of Health of the School of Salernum / Trad.
by J. Ordronaux. Philadelphia, 1870. P. 12.
9
 Collectio Salernitana, ossia Documenti inediti, e trattati di medicina appartenenti
alla Scuola medica salernitana / A cura di S. de Renzi. Napoli, 1852–1856. Vol. 1–4.

44

Е.Е. Бергер

Большинство известных рукописных и печатных изданий
­Салернского кодекса здоровья начинаются следующим образом:
Anglorum regi scripsit tota schola Salerni:
si vis incolumem, si vis te reddere sanum,
curas tolle graves: irasci crede profanum:
parce mero, coenato parum: non sit tibi vanum
surgere post epulas: somnum fuge meridianum:
non mictum retine, nec comprime fortiter anum.
Haec bene si serves, tu longo tempore vives
si tibi deficiant medici, medici tibi fiant
haec tria: mens laeta, requies, moderata diaeta.
Школа салернская так королю англичан написала:
Если ты хочешь здоровье вернуть и не ведать болезней,
Тягость забот отгони и считай недостойным сердиться.
Скромно обедай, о винах забудь, не сочти бесполезным
Бодрствовать после еды, полуденного сна избегая.
Долго мочу не держи, не насилуй потугами стула.
Будешь за этим следить – проживешь ты долго на свете.
Если врачей не хватает, пусть будут врачами твоими
Трое: веселый характер, покой и умеренность в пище.
(пер. Ю.Ф. Шульца)

Естественно, если бы удалось определить, какому английскому королю предназначен текст, проблема датировки была бы решена. Первые попытки ответить на этот вопрос предпринимались
в XVII в. Рене Моро (1587–1656), профессор (а некоторое время
и декан) медицинского факультета Парижского университета в период Фронды, в 1625 г. осуществил издание Салернского кодекса
здоровья с комментариями10 (издание было посвящено кардиналу
Ришелье). По мнению Моро, rex anglorum, о котором идет речь, – это
Роберт Нормандский, сын Вильгельма Завоевателя, участник первого Крестового похода. Моро основывается на сообщении в хронике
Ордерика Виталия, что на пути в Святую Землю Роберт останавливался в Салерно в 1098 г. и высоко оценил салернских медиков.
Во время похода он был ранен стрелой в руку и на обратном пути
снова остановился в Салерно, где ему лечили рану и написали для
10

 M oreau R. Schola Salernitana, de Valetudine tuenda: Opus nova methodo
instructum, infinitis versibus auctum, Commentariis Villanovani, Curionis,
Crellii & Costansoni Illustratum. Adjectae sunt Animadversiones novae et copiosae
Renati Moreau Doctoris medicinae Parisiensis. P., 1672.

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

45

него Салернский кодекс здоровья. Это предположение могло бы считаться вполне логичным, если бы не тот факт, что Роберт не был
английским королем в период посещения Салерно и не стал им впоследствии. С другой стороны, Роберт Нормандский провозгласил
себя королем после смерти брата11, и салернские медики вполне
могли не разбираться в подробностях британской политики. Однако, если Моро делает такой вывод только на основании сообщений
хронистов, что Роберт Нормандский был в Салерно и лечился там,
то это аргумент явно необходимый, но недостаточный. Автором же
Regimen sanitatis Salernitanum Моро уверенно называет Джованни
Милано, салернского медика XI в.
Многие исследователи в дальнейшем принимали версию Моро.
Но если Салернский кодекс здоровья написан действительно для
Роберта Нормандского (ок. 1054–1134), то ясно, что не Арнальдо
из Виллановы (1240–1311) является его автором: текст и предполагаемого автора в этом случае разделяют почти три столетия. Кроме того, биографы Арнальдо из Виллановы утверждают, что его
жизнь была связана с Арагонским двором и со школой Монпелье.
И в таком случае непонятно, зачем ему было писать Салернский
кодекс.
Сальваторе де Ренци ссылается на исследователей итальянской
литературы, не все из которых разделяют мнение Моро об английском короле12. В самом деле, при сравнительном анализе рукописей можно обнаружить аргументы и про, и контра. Лодовико Антонио Муратори (1672–1750), знаменитый итальянский историк,
в «Antiquitates Italiae…» утверждает, что, с его точки зрения, рукопись адресована Эдуарду III13, другие авторы называют Эдуарда Исповедника, а иногда и Альфреда Великого. Все это очевидно приводит к большому разбросу в датировках. Впрочем, в рукописном
отделе Парижской библиотеки есть рукопись 1402 г., начинающаяся
строкой «Roberto regi scripsit schola tota salerni» (курсив мой. – Е.Б.).
В другой же рукописи значится не rex anglorum, а rex francorum,
и здесь также называется список кандидатур от Карла Великого до
Филиппа II Августа14.
Таким образом, вопрос о датировке нельзя считать окончательно решенным. Важно учитывать мнение авторитетного ­немецкого
 Ordericus Vitalis. The Ecclesiastical History of England and Normandy. L., 1853.
 Renzi S. de. Storia documentata della Scuola medica di Salerno. Napoli, 1857.
P. 270.
13
 Ibid. P. 270–271.
14
 Ibid. P. 267–268.

11

12

46

Е.Е. Бергер

историка К. Зудгофа, который на основе работы с рукописями
­Салернского кодекса здоровья, пришел к выводу, что упоминание об
английском короле – позднейшая вставка, а текст появился на свет
не в XI в., а существенно позже: «“Regimen Sanitatis Salernitatum”,
о котором так много говорилось, представляет собою не что иное,
как попытку воскресить старый блеск Салернской школы; в 15-м
и 16-м веках этот “Regimen” пользовался большой известностью
и широким распространением, но в манускриптах 14-го и 15-го веков его роль очень скромна, а в более раннюю эпоху о нем вообще не слышно… “Anglorum Regi scripsit tota schola Salerni”, которое
многих ввело в заблуждение, представляет собой, по-видимому, чистейшую выдумку мистификатора, очень симпатизировавшего тогда
южноитальянскому Арагону»15. Действительно, если предположить,
что версия Зудгофа верна, то без первой строки композиция не нарушится, смысл не утратится. И в таком случае датировка еще более
затруднена.
Но почему же рукопись Салернского кодекса здоровья так часто связывается с именем Арнальдо де Виллановы, который жил
в XIV в.? Действительно, во многих изданиях – уже печатных, конца XV–XVI в. – в заголовках встречается его имя.
Вот венецианское издание 1480 г. На обложке написано: Regimen
sanitatis cum expositionе magistri Arnaldo de Villa nova Cathellano
noviter impressus16. Арнальдо де Вилланова назван там отнюдь не
автором, но комментатором (cum expositionе); таким же образом его
роль определяется в более развернутом вступлении: Incipit regimen
sanitatis Salernitanum excellentissimum pro conversatione totius humani
generis perutilissimum: necnon a magistro Arnaldo de Villa nova
Cathellano omnium medicorum viventium géma utiliter: ac secundum
omnium antiquorum medicorum doctrinam veraciter expositum:
noviter correctum ac emendatum per egregissimos ac medicinae artis
peritissimos doctores Montispessulani regentes. Anno M.CCCL.XXX
predicto loco actu moram trahentes.
Книгопечатание дало возможность изменить верстку текста
и четко отделить стихотворный текст от комментариев. Существует много изданий в таком формате. Так выглядит, например, первая
страница упомянутого венецианского издания (рис. 1).
 Зудгоф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения / пер. с нем. М.,
1925. C. 39.
16
 Regimen sanitatis cum expositione magistri Arnaldi de Villanova Cathellano
noviter impressus. Venetiis: impressum per Bernardinum Venetum de Vitalibus,
1480.
15

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

Рис. 1. Первая страница венецианского издания 1480 г.
Париж, Национальная библиотека Франции.

[Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k58504p

47

48

Е.Е. Бергер

Совершенно очевидно, что стихи и комментарии принадлежат
разным авторам, хотя бы потому, что комментатор часто использует
конструкции типа «автор хочет сказать».
Выдающийся американский историк науки Л. Торндайк называет среди прочих трудов Арнальдо де Виллановы комментарии
к Салернскому кодексу здоровья17. Он отмечает и принципиальные
расхождения автора и комментатора: так, например, Арнальдо не
согласен с мнением, что апрель, май и сентябрь – месяцы, находящиеся под влиянием луны, и тогда не следует проводить крово­
пускание18.
Особый интерес представляет лионское издание19 конца XV в.,
где текст стихов приведен на латинском языке, а комментарии
­Арнальдо де Виллановы переведены на французский. Автор перевода неизвестен. В этом издании стихи и комментарии не столь четко отделены версткой, но «разделителем» служит разность языков.
Еще одно издание (рис. 2), предположительно начала XVI в., находящееся в Национальной библиотеке Франции, начинается следующим образом: Regimen sanitatis salernitanum necnon a magistri
arnoldi de nova villa feliciter incipit20. Союз necnon – «а также» –
по-видимому, тоже грамматически отделяет Салерно от комментатора. В верстке стихи от комментариев отделяет размер шрифта
(рис. 2).
Начиная с XVII в. текст не только многократно переиздавался, но
комментировался и подвергался исправлениям и дополнениям. Одно
из первых критических изданий выполнил уже ­упоминавшийся
Р. Моро21. Это издание – одно из самых интересных и корректных
в XVII в. Моро сохранил все гигиенические рекомендации Кодекса,
изложил и собственные взгляды по этому вопросу, но самое главное – издал многочисленные комментарии к тексту, в числе прочих комментаторов (Жан Курион, Жакоб Крель и другие) назвав
 Thorndike L. History of Magic and Experimental Science. N. Y., 1923. Vol. 2.
P. 847.
18
 Ibid. P. 856.
19
 Regimen sanitatis Salernitanum cum commento: Le regime tres utile et tres
proufitable pour conserver et garder la santé du corps humain. [Lyon: Jean Du
Pré], 1491.
20
 A rnaud de Villeneuve (1240?–1311). Incipit regimen sanitatis salernitanum:
excellentissimum per consevatione sanitatis totius humani generi perutilissimum
([Reprod.]) / necnon a magistro Arnaldo de Villa Nova,… [s.n.] (Lugduni?), 1500.
21
 См.: Siraisi N. History, Medicine, and the Traditions of Renaissance Learning. Ann
Arbor, 2007. P. 129–130.
17

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

Рис. 2. Страница издания начала XVI в. (?).
Париж, Национальная библиотека Франции.

[Электронный ресурс] URL: https://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k52921x

49

50

Е.Е. Бергер

и ­Арнальдо из Виллановы: Arnaldus Villanovanus operis salernitani
vindex et illustrator.
Доказательством востребованности и известности Regimen
sanitatis Salernitanum в XVII в. можно считать тулузское издание
1650 г., выполненное в жанре бурлеска22. Автор в сатирических стихах вволю поиздевался и над предполагаемым английским королем, и над предлагаемыми рецептами: в век Мольера врачи были
излюбленной мишенью насмешек. Помимо посвящения Скаррону,
«королю поэтов», издание адресовано также и Ги Патену, декану
медицинского факультета Парижского университета и предполагаемому прототипу комедии Мольера «Мнимый больной», вошедшему
в историю своим яростным неприятием новейших медицинских открытий, в первую очередь – кровообращения.
В XIX в. появились классические комментированные издания,
прежде всего С. де Ренци. Еще и тогда Regimen sanitatis воспринимался не как исторический памятник, а как вполне актуальный
рецептурный сборник, пособие по медицине. Сальваторе де Ренци,
итальянский историк медицины, оставивший классические издания
по истории Салернской школы, приводит перечень 119 печатных изданий (последнее из названных им изданий вышло в 1846 г.), и даже
если этот список неполон, все равно это говорит о чрезвычайной
востребованности текста. В издании де Ренци дается расширенный
вариант Салернского кодекса, под названием Flos medicinae, из нескольких тысяч стихотворных строк. Немецкий исследователь К. Зуд­
гоф впоследствии отмечал: «Этот “Florilegium”, прозванный “Flos
medicinae” уже в рукописях, сильно увеличился в объеме и превратился в детальный компендий всей медицины. Его стихи все более
и более отдалялись от старой стихотворной формы, и великолепное
сооружение в 3520 стихов, разделенное на 10 отделов и многие главы, которое мы находим у де Рензи, так же отличается от Салернской
школьной мудрости, как большой ботанический сад от цветущего
лугового участка в глетчерах Альп или в горной долине Аппенинских гор у Валломброза»23. Карл Зудгоф, один из самых скрупулезных исследователей средневековых медицинских рукописей, характеризуя творчество Арнальдо из Виллановы, в частности, пишет:
 L’École de Salerne: Avec la traduction burlesque du docteur Martin (Nouvelle
édition revue pour le latin sur les meilleurs textes et pour la traduction sur l’édition
originale de 1650, augmentée de deux suppléments latins traduits ou annotés et
d’extraits des anciens commentateurs). P.: A. Delahaye, 1875.
23
 Зудгоф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения. С. 38–39. Цитата
приведена с сохранением особенностей и орфографии перевода.
22

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

51

«Он не счел ниже своего достоинства собрать медицинские стихи,
составленные в Салерно и других местах Запада, … из этих стихов
он составил практический компендий, содержащий в стихах ряд муд­
рых советов и наставлений, касавшихся образа жизни с врачебной
точки зрения. Эта книжка, освободившись с течением времени от
подробного комментария в прозе, которым ее снабдил Арнальд, существовала в течение многих веков, сделавшись руководством к здоровому образу жизни не только для одних врачей, причем имя автора
было забыто»24.
Итак, крупнейшие европейские исследователи данного памятника сходятся во мнении, что Арнальдо из Виллановы не является его автором. Наиболее четко это формулирует французский врач
и историк науки Ш. Даремберг: он также считает, что первый вариант рукописи появился в XI в., дополнялся и переписывался до XV в.
Автора текста невозможно установить, подчеркивает исследователь,
поскольку это коллективный труд всей Салернской школы25.
Разумеется, в 1846 г. переиздания Салернского кодекса здоровья не прекратились, они продолжаются по сей день. Последние издания, которые мне встретились, – итальянское 2005 г. и испанское
2010 г.26 Продолжается и активная научная работа по исследованию
памятника, по его датировке, определению авторства, поиску новых
рукописей. В Италии ведется большой научный проект по изучению
наследия Салернской школы27.
В нашей стране впервые на Салернский кодекс обратил внимание С.Г. Ковнер, автор «Истории средневековой медицины», увидевшей свет в начале ХХ в. Ковнер характеризует Regimen sanitatis
Salernitanum в рубрике «Анонимные сочинения салернской школы»:
«Известно свыше 150 рукописей, содержащих эту поэму. Она переведена почти на все европейские языки, но до сих пор неизвестны ни
имя автора, ни в точности время возникновения ее… Самая ­древняя
 Там же. С. 43.
 D aremberg Ch. Histoire des sciences médicales: comprenant l’anatomie, la
physiologie, la médecine, la chirurgie et les doctrines de pathologie générale:
depuis les temps historiques jusqu’à Harvey. P., 1870. T. 1. P. 263–264.
26
 L’arte del vivere sano: Il «Regimen sanitatis salernitanum» e l’età moderna / A cura
di P. Capone. Milano, 2005; Flos Medicine (Regimen Sanitatis Salernitanum) /
Ed.V. Frutos González. Valladolid, 2010.
27
 La ‘Collectio Salernitana’ di Salvatore de Renzi: Convegno internazionale,
Università degli Studi di Salerno, 18–19 giugno 2007 / A cura di D. Jacquart e
A. Paravicini Bagliani. Firenze, 2008. Д. Жакар справедливо указывает, что этот
труд Ренци теперь – источник не столько по Салернской школе, сколько по
истории науки конца XIX в.
24

25

52

Е.Е. Бергер

редакция принадлежит Арнольду Вилланове (1300–1363). Он не выдает себя за автора, но, по-видимому, ему знаком был если не подлинник, то первоначальная редакция поэмы. До него встречаются
выдержки из этой поэмы в произведениях салернских авторов, древнейшая – в “Женских болезнях” Тротулы… Нигде не упоминаются
ни имя автора, ни заглавие произведения, откуда взята цитата»28.
При этом в другом разделе той же книги Ковнер дает другие
даты жизни Арнальдо де Виллановы – 1235–1312, сообщает, что
он родился в Испании, учился в Монпелье29, среди его сочинений
называет Regimen sanitatis ad inclytum regem Aragonum и еще…
­Салернский кодекс здоровья.
После монографии Ковнера Салернский кодекс здоровья долгое время не привлекал внимания отечественных исследователей.
Только в середине ХХ в. он был впервые переведен на русский язык,
причем в прозе30. Рижские исследователи, выполнившие перевод,
определенно утверждают: «Установить год сочинения этой поэмы
невозможно. По древней традиции считается, что поэма написана
для Роберта герцога Нормандского, сына Вильгельма Завоевателя,
который якобы посетил Салерно во время первого крестового похода
и вторично на обратном пути в 1099 году… Известный автор медицинских трудов Арнольд Вилланова, по-видимому, собирал имевшиеся в конце 13 и начале 14 века списки и дополнил их своими стихами и комментариями. В настоящее время весьма затруднительно
установить, что в дошедших до нас списках представляет собой оригинальный труд медиков Салерно и что прибавлено позже». Рижане
использовали издание кодекса 1954 г.31
В советском учебнике по истории медицины М.П. Мультановского об интересующем нас памятнике сказано следующее:
«­Широкой известностью в средние века в Западной Европе пользовался “Салернский санитарный регламент”, популярный сборник правил индивидуальной гигиены, который был составлен
в XI веке в стихотворной форме на латинском языке и неоднократно издавался»32. В учебниках Ф.Р. Бородулина, М.К. Кузьмина и др.
­Салернский ­кодекс здоровья вовсе не упоминается.
 Ковнер С.Г. История средневековой медицины. Киев, 1903. Вып. 1–2. С. 378–
379.
29
 Там же. С. 403.
30
Иоффе М.И., Черфас Л.М. Салернское руководство по вопросам здоровья // Из
истории медицины / под ред. П.И. Страдыня и др. Рига, 1960. Т. 3. С. 197–214.
31
 Die Kunst sich gesund zu erhalten: Regimen sanitatis salernitanum / Deutsche
Nachdichtung, mit Einleitung und Anmerkungenvon R. Schott. Salerno, 1954.
32
 Мультановский М.П. История медицины: Учебник. М., 1961. С. 71.
28

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

53

В 1964 г. вышел в свет стихотворный перевод Салернского кодекса, выполненный выдающимся филологом Ю.Ф. Шульцем, профессором кафедры латинского языка 2-го Медицинского института им. Н.И. Пирогова, под редакцией В.Н. Терновского33. В издании
Шульца и Терновского написано следующее:
«В начале XIV века он (Арнальдо де Вилланова), изучая труды салернской школы, изложил в стихах медицинское кредо этой
школы в области диететики и предотвращения заболеваний. Он составил… небольшую поэму в 390 стихотворных строк, ставшую
широко известной под названием Regimen sanitatis salernitanum или
Medicina Salernitana. Труд этот, изданный впервые в 1480 г., затем
много раз переиздавался и был переведен на многие европейские
языки»34. Авторы предисловия изящно обходят проблему: даже
если предположить авторство Арнальда, то с начала XIV до конца
XV в. труд должен был существовать в рукописном виде, о рукописях – ни слова. Если же внимательно читать хотя бы рижское издание, где исследователи относят составление кодекса ко времени
Роберта Нормандского, то рукописная традиция удлиняется еще на
два столетия.
Идею об принадлежавшем Арнальдо из Виллановы авторстве
Салернского кодекса разделял также П.Е. Заблудовский, автор статьи «Арнальдо де Вилланова» из Большой медицинской энциклопедии: «Из литературного наследия Арнальдо наряду с руководствами по практической медицине “Breviarium” (“Краткий обзор”)
и “Parabolae” (“Сопоставления”) наиболее ценный труд – стихо­
творное переложение (начало 14 века) практических наставлений салернской врачебной школы 9–10 веков “Regimen Sanitatis
Salernitanum” (“Салернский кодекс здоровья”)»35.
На примере Салернского кодекса здоровья ясно видно, как изобретение книгопечатания выводит на новый уровень сохранность
текста. А вот в советской историографии в ХХ в. словно бы повторяются все те же средневековые, догутенберговские формы передачи информации, открытия утрачиваются, а ошибки тиражируются.
Научный путь текста в нашей стране оказался извилистым: сначала классическая монография С.Г. Ковнера, где Салернскому кодексу уделено значительное внимание; в 1925 г. на русский язык была
 Арнольд из Виллановы. Салернский кодекс здоровья, XIV в. / пер. с лат.
Ю.Ф. Шульца, под ред. В.Н. Терновского. М., 1964.
34
 Там же. С. 12.
35
Заблудовский П.Е. Арнальдо из Виллановы // Большая медицинская энциклопедия. М., 1978. Т. 2. С. 165.
33

54

Е.Е. Бергер

­ ереведена «История средневековой медицины» К. Зудгофа, ­выводы
п
которой основаны на серьезных источниковедческих исследова­
ниях; затем много лет почти полного забвения; перевод М. Иоффе
и Л. Черфаса; издание Ю.Ф. Шульца и В.Н. Терновского – с прекрасным стихотворным переводом, но крайне небрежно выполненной
вступительной статьей; Большая медицинская энциклопедия и учебник Т.С. Сорокиной, где допущенные ошибки «законсервировались»
и вошли в курсы лекций и учебные пособия; наконец, современные
научно-популярные работы и сайты, посвященные здоровому образу жизни, где Салернский кодекс в переводе Ю.Ф. Шульца служит
историческим «обрамлением», а Арнальдо из Виллановы прочно утвердился в качестве автора текста36.
Несмотря на огромное количество литературы, создается впечатление, что памятник еще ждет не только серьезного текстологического анализа, но и некоего врачебного заключения: какие факторы
продлили до нашего времени жизнь одной из самых популярных
книг эпохи Средневековья.
БИБЛИОГРАФИЯ
Арнольд из Виллановы. Салернский кодекс здоровья, XIV в. / пер. с лат.
Ю.Ф. Шульца, под ред. В.Н. Терновского. М., 1964.
Заблудовский П.Е. Арнальдо из Виллановы // Большая медицинская энциклопедия. М., 1978. Т. 2. С. 165.
Зудгоф К. Медицина средних веков и эпохи Возрождения / пер. с нем.
М., 1925.
Иоффе М.И., Черфас Л.М. Салернское руководство по вопросам здоровья // Из истории медицины / под ред. П.И. Страдыня и др. Рига, 1960.
Т. 3. С. 197–214.
История тела: В 3 т. / под ред. А. Корбена, Ж.-Ж. Куртина, Ж. Вигарелло; пер. М. Неклюдовой, А. Строговой. М., 2012. Т. 1: От Ренессанса до
эпохи Просвещения.
Ковнер С.Г. История средневековой медицины. Киев, 1903.
Вып. 1–2.
Мультановский М.П. История медицины: Учебник. М., 1961.
36

 «Как правильно питаться, каков должен быть распорядок дня, что необходимо
делать, чтобы чувствовать себя бодрым и веселым – этими вопросами задаются не только люди в XXI веке. Их поставил, а что самое главное – дал на
них ответ врач и философ Арнольд еще в XIV веке. Салернский кодекс здоровья – это древние секреты здоровья и успеха, которые остаются актуальными
и по сей день» – [Электронный ресурс] URL: http://www.habit.ru (дата доступа: 23.10.2018).

«Школа Салернская так королю англичан написала…»

55

Сорокина Т.С. История медицины: В 2 т. 13-е изд., перераб. и доп. М.,
2018. Т. 1.
Arnaldi de Villanova Regimen sanitatis ad regem Aragonum // Idem. Opera
medica omnia. Barcelona, 1996. Vol. 10, pars 1.
Arnaud de Villeneuve (1240?–1311). Incipit regimen sanitatis salernitanum:
excellentissimum per consevatione sanitatis totius humani generi perutilissimum
([Reprod.]) / necnon a magistro Arnaldo de Villa Nova,… [s.n.] (Lugduni?),
1500.
L’arte del vivere sano: Il «Regimen sanitatis salernitanum» e l’età moderna /
A cura di P. Capone. Milano, 2005.
La ‘Collectio Salernitana’ di Salvatore de Renzi: Convegno internazionale,
Università degli Studi di Salerno, 18–19 giugno 2007 / A cura di D. Jacquart e
A. Paravicini Bagliani. Firenze, 2008.
Collectio Salernitana, ossia Documenti inediti, e trattati di medicina
appartenenti alla Scuola medica salernitana / A cura di S. de Renzi. Napoli,
1852–1856. Vol. 1–4.
Daremberg Ch. Histoire des sciences médicales: comprenant l’anatomie,
la physiologie, la médecine, la chirurgie et les doctrines de pathologie générale:
depuis les temps historiques jusqu’à Harvey. P., 1870. T. 1.
L’École de Salerne: Avec la traduction burlesque du docteur Martin
(Nouvelle édition revue pour le latin sur les meilleurs textes et pour la traduction
sur l’édition originale de 1650, augmentée de deux suppléments latins traduits
ou annotés et d’extraits des anciens commentateurs). P., 1875.
Flos Medicine (Regimen Sanitatis Salernitanum) / Ed.V. Frutos González.
Valladolid, 2010.
Jacquart D. La scolastique médicale // Histoire de la pensée médicale en
Occident. P., 1995. Vol. 1: Antiquité et Moyen Âge / Sous la dir. de M.D. Grmek.
P. 175–210.
Die Kunst sich gesund zu erhalten: Regimen sanitatis salernitanum /
Deutsche Nachdichtung, mit Einleitung und Anmerkungenvon R. Schott.
Salerno, 1954.
Moreau R. Schola Salernitana, de Valetudine tuenda: Opus nova methodo
instructum, infinitis versibus auctum, Commentariis Villanovani, Curionis,
Crellii & Costansoni Illustratum. Adjectae sunt Animadversiones novae et
copiosae Renati Moreau Doctoris medicinae Parisiensis. P., 1672.
Ordericus Vitalis. The Ecclesiastical History of England and Normandy.
L., 1853.
Regimen sanitatis cum expositione magistri Arnaldi de Villanova Cathellano
noviter impressus. Venetiis, 1480.
Regimen sanitatis Salernitanum cum commento: Le regime tres utile et tres
proufitable pour conserver et garder la santé du corps humain. [Lyon: Jean Du
Pré, 1491].
Regimen sanitatis salernitanum: Code of Health of the School of Salernum /
Trad. by J. Ordronaux. Philadelphia, 1870.

56

Е.Е. Бергер

Renzi S. de. Storia documentata della Scuola medica di Salerno. Napoli,
1857.
Siraisi N. History, Medicine, and the Traditions of Renaissance Learning.
Ann Arbor, 2007.
Sotres P.G. Les régimes de santé // Histoire de la pensée médicale en
Occident. P., 1995. Vol. 1: Antiquité et Moyen Âge / Sous la dir. de M.D. Grmek.
P. 257–281.
Thorndike L. History of Magic and Experimental Science. N. Y.; L., 1932.
Vol. 2.

УДК 94(460+450)“1460”::(044)(003.07)

М.А. Астахов*
РАСШИФРОВАННОЕ ПИСЬМО ХУАНА II АРАГОНСКОГО:
ТАЙНЫЙ ПЛАН ЗАХВАТА ГЕНУИ**
В статье представлены дешифровка и перевод малоизвестного письма 1460 г. короля Хуана II Арагонского, которое находится в архиве Санкт-Петербургского института истории РАН, а также описан авторский метод взлома распространенного в
Средние века шифра пропорциональной замены. Восстановленный латинский текст
посвящен проекту по захвату Генуи совместными усилиями, предложенному арагонскому королю миланским герцогом Франческо Сфорцей. Генуэзская республика
в 1460 г. находилась под управлением герцога Лотарингского Жана II, начавшего
годом ранее войну с неаполитанским королем Ферранте I, племянником Хуана II.
Ключевые слова: средневековые шифры, Арагонская Корона, Генуя, Неаполи­
танское королевство, Анжуйская династия, Хуан II Арагонский, Франческо I Сфорца.
DOI: 10.7868/S0131878018040049

THE DECIPHERED LETTER OF JOHN II OF ARAGON:
A SECRET PLAN TO CAPTURE GENOA
The article presents the decipherment and translation of a little-known letter (1460)
of King John II of Aragon found in the archive of the Saint Petersburg Institute of ­History
of Russian Academy of Sciences. The author demonstrates his own approach to the decoding of the homophonic substitution cipher, which was popular in the Middle Ages. The resulting Latin text reveals the secret plan to capture Genoa proposed to the ­Aragonese King
by Francesco Sforza, Duke of Milan. The Republic of Genoa in 1460 was under control
of John II, Duke of Lorraine, who launched war a year earlier against Neapolitan King
Ferdinand (Ferrante) I, nephew of John II of Aragon.
Keywords: medieval ciphers, Crown of Aragon, Genoa, Kingdom of Naples, Angevin
dynasty, John II of Aragon, Francesco I Sforza.

* Марат Андреевич Астахов – аспирант кафедры истории Средних веков
и раннего Нового времени исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва). E-mail: marat1089@mail.ru
** За неоценимую помощь, оказанную при подготовке данной статьи, автор благодарит д.и.н. И.И. Варьяш и к.и.н. Е.Г. Домнину; за содействие в архивных
поисках – к.и.н. А.В. Чиркову.

58

М.А. Астахов

ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ОПИСАНИЕ ДОКУМЕНТА
Письмо короля Хуана (Жоана) II Арагонского, содержащее шифрованный текст, хранится в Западноевропейской секции Научно-­
исторического архива Санкт-Петербургского института истории
РАН (СПбИИ РАН) (Коллекция 14. Картон 292. № 12)1. Судя по печатям на документе, он попал в обширную коллекцию академика
Н.П. Лихачева (1862–1936) из собрания итальянского историка и нумизмата Дамиано Муони (1820–1894): вероятно, русский ученый
приобрел его в ходе одного из многочисленных путешествий в Италию в конце XIX – начале XX в. Можно предположить, что, помимо королевского автографа, Н.П. Лихачева данное письмо заинтересовало именно наличием криптографического материала: известно,
что в своих трудах он иногда обращался к зашифрованным источникам2, а также коллекционировал образцы греческого и латинского
письма на предметах прикладного искусства с целью сопоставления различных по времени и месту бытования посвятительных надписей, заклинательных формул и тайнописи3. Однако специального
исследования по интересующему нас источнику академик не проводил, ограничившись лишь установлением даты его создания (1460 г.)
Во время своих научных поездок в Ленинград (1982, 1983 гг.)
на грамоту обратил внимание выдающийся испанский медиевист
Эмилио Саес (1917–1988), однако из-за гибели ученого в автокатастрофе она так и не была расшифрована. В посмертном издании
испанских документов из ленинградского архива, осуществленном сыном Эмилио – филологом и палеографом Карлосом Саесом
(1953–2006), представлено лишь описание внешнего вида письма
1460 г. с небольшим комментарием по содержанию незашифрован Западноевропейская секция Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН (ЗЕС НИА СПбИИ РАН). Коллекция 14: Акты
и письма политических деятелей Испании IX–XIX вв. Картон 292. № 12. Л. 1r,
1v, 2r, 2v.
2
 С таростин Е.В. Тайнопись в системе архивоведческих знаний // Студії
з архівної справи та документознавства. Київ, 2004. Т. 12. С. 241. См., например, расшифровку Н.П. Лихачевым тайнописи, использованной в одной из рукописей «Псалтири следованной» (1586) из коллекции библиофила первой половины XVII в. К.И. Лихачева: Лихачев Н.П. Генеалогическая история одной
помещичьей библиотеки. СПб., 1913. С. 18–21.
3
 Залесская В.Н. Памятники византийской и поствизантийской эпиграфики //
Из коллекций академика Н.П. Лихачева: Каталог выставки. СПб., 1993. С. 66;
Пудов Г.А. О предметах из коллекции Н.П. Лихачева в Отделе народного искусства Русского Музея // Петербургский исторический журнал. СПб., 2016.
№ 1 (9). С. 271.
1

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

59

ного латинского введения (без его публикации) и указанием на то,
что оставшаяся бóльшая часть грамоты зашифрована4. Следует отметить, что Э. Саес, по всей видимости, не обратил внимания на
то, что в документе, помимо открытого латинского текста в начале,
есть небольшое незашифрованное окончание, содержащее традиционную формулу прощания, а также дату (23 мая 1460 г.) и указание места составления документа (Барселона), за которым следует
зашифрованный постскриптум. Поэтому в публикации источника
дата его составления указана в квадратных скобках со следующим
­комментарием: «В ­читаемой части дата не указана, однако Лихачев ­датирует 1460 годом»5.
Королевское письмо написано на двух (точнее полутора) листах
бумаги без каких-либо водяных знаков (филиграней, по определению Н.П. Лихачева). Первый лист заполнен текстом с двух сторон
(34 строки на первой странице и 32 на второй), второй лист обрезан пополам, также использованы обе страницы (16 и 6 строк соответственно)6. Открытый латинский текст на первой (15 начальных
строк и 1 слово на 16-й строке) и третьей (половина 4-й, 5-я, 6-я
и половина 7-й строки) страницах написан канцелярским курсивом7
с использованием сокращений-контракций и двух видов знаков препинания, соответствующих, по всей видимости, современным запятой и точке. Не только большая часть имен собственных, но и некоторые значимые слова пишутся с заглавной буквы (Rex, Regnum,
Marchio, Episcopus, Trirremes), в написании последних наблюдаются вариации, особенно в «A» и «E»: первая пишется то как обычная заглавная «А», то как увеличенная строчная «a», причем все
в формах одного и того же слова «Aragonum»; вторая – то как обычная заглавная «E», то как буква, похожая на украинскую «Є» – эта
разница хорошо видна в словосочетании «Elnensis Episcopus», где
 Sáez E., Sáez C. El fondo español del Archivo de la Academia de las Ciencias de
San Petersburgo. Alcalá de Henares, 1993. P. 122, doc. N72.
5
 Ibid.: «No está datado en la parte inteligible, pero Lijachev lo fecha en 1460».
6
 Второй лист был разрезан пополам, вероятно, еще во время составления документа. Его нижняя часть не сохранилась, восстановить ее содержание не представляется возможным. По всей видимости, там могла находиться часть текста
(по крайней мере на это косвенно указывает крошечная чернильная отметина в нижней части листа), которую король впоследствии решил исключить из
окончательного варианта письма. Однако однозначно утверждать это нельзя,
поскольку сохранившийся фрагмент, судя по расшифровке, не обрывается на
полуслове, его последнее предложение обладает смысловой законченностью.
7
 Об этом подробнее: Люблинская А.Д. Латинская палеография. М., 1969. С. 132–
135.
4

60

М.А. Астахов

первая ­заглавная обычная, вторая – оборотная. В то же время некоторые имена собственные не имеют прописных букв: «ferdinando»,
«uenerabilis in christo».
Среди наиболее часто встречающихся контракций: выпадение
«oste» и «ost» в формах притяжательного местоимения «noster» (обозначается надписной волнистой чертой); выпадение «s» в формах
местоимения «ipse» (обозначается надписной волнистой чертой);
частое выпадение конечного «m» в формах винительного падежа
(«aliquam», «consilium», «ciuitatem» обозначается надписной волнистой чертой); выпадение буквосочетания «er» в некоторых словах
(«per», «generalem», обозначается либо надписной волнистой чертой, либо нижним подчеркиванием, как в случае с предлогом «per»,
имеющим приблизительно такой вид – «ϼ»); выпадение «re» в некоторых словах («miсtere», «inpresenciarum», обозначается надписным
символом, похожим на латинскую строчную букву «a») и т.д.
К числу орфографических характеристик текста можно отнес­
ти неразличение букв «u» и «v» (везде как «u»), отсутствие со­
четания «ae» (везде как «e»), замена «ti» на «ci» («confidencia»,
«eciam», «experienciam», «in seruicio»); специфическое написание
слова «donech», обусловленное в данном случае, видимо, влиянием старокаталанского языка, где в конце слов буквосочетание
«ch» обозначало звук «к» (в современном каталанском сохраняется в традиционном написании ряда фамилий: например, крупнейшего валенсийского поэта XV в. Аузиаса Марка – «Ausiàs March»;
до начала XX в. могло встречаться и в нарицательных именах –
«amich» вместо современного «amic»). Впрочем, справедливости
ради, стоит отметить, что написание «donech» присутствовало в текс­
тах, составленных и в других частях латинского Запада, прежде
всего в Италии. Так в венецианском трактате XV в. по живописи,
миниатюре, производству керамики и другим искусствам помимо
«donech» встречаются и другие необычные формы с «ch» вместо
«c», причем не только в конце слов: «tunch», «reduch», «rubeschat»,
«chuchurbita»8.
Возвращаясь к орфографическим особенностям письма Хуана II, следует отметить написание слова «триремы» с двумя «rr»:
«trirremibus» вместо классического латинского «triremibus». В этом,
на наш взгляд, также следует видеть влияние романских языков
8

 Tosatti B.S. Il manoscritto veneziano: Un manuale di pittura e altre arti, miniatura,
incisioni, vetri e vetrate e ceramiche – di medicina, farmacopea e alchimia del
Quattrocento. Milano, 1991. P. 123, 165, 230.

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

61

­ иренейского полуострова, тяготеющих к употреблению раскатиП
стого удвоенного «rr» в подобных случаях сочетания двух корней:
в современном испанском «trirreme», каталанском «trirrem» в противоположность итальянскому «trireme», французскому «trirème».
В пользу нашего предположения говорит и то, что подавляющее
большинство латинских текстов (рукописных и инкунабул) более
позднего времени (конец XV – XVII вв.), где встречается написание
данного вида кораблей с двумя «rr», происходит именно из Испании. При этом в зашифрованной части текста писец вернулся к более классичес­кому написанию «triremes» с одной «r».
Специфическими чертами орфографии документа, встречающимися как в открытом тексте, так и в тайнописи, также являются
написание глагола «mittere» и его производных как «mictere» и использование нестяженных форм глагольных приставок («obmiсtere»
вместо «omittere»). Форма «mictere» служит примером так называемой обратной графики (graphie inverse), не имеющей под собой этимологических оснований (и поэтому даже названной немецким филологом П. Штольцем «неуклюжей» – «ungeschickt») и отражающей
чисто фонетический процесс: в данном случае противоположный
обычному для средневекового латинского языка стяжению «c» перед
«t»9. В различных текстах, особенно в итальянских, начиная с раннего Средневековья встречаются схожие по происхождению формы
наподобие «lictera» (вместо «littera»), «actrivit» (вместо «attrivit»)10.
К лексико-грамматическим особенностям исследуемого источника можно отнести характерное для дипломатической переписки
частое употребление канцеляризмов, особенно слова «названный»,
«упомянутый» («dictus»). В целом текст, как открытый, так и зашифрованный, написан на довольно хорошем латинском языке, с использованием различных грамматических конструкций (accusativus cum
infinitivo, conjugatio periphrastica, условные обороты и т.д.).
Стоит отметить сравнительно редкое в более ранее время
(до XV в.) употребление классицизмов (например, orator, triremes).
Здесь необходимо обратить внимание не столько даже на фигуру
короля, сколько писца, который непосредственно составил документ и зашифровал необходимую его часть. Как показала в своей
 Stolz P. Handbuch zur lateinischen Sprache des Mittelalters. München, 1996. Bd. 3.
S. 199–200, Fn. 249.
10
 Norberg D. Manuel pratique de latin médiéval. P., 1968. Цит. по доступному нам
португальскому переводу: Norberg D. Manual prático de latim medieval. Rio de
Janeiro, 2007. P. 166, nota 3.
9

62

М.А. Астахов

­ онографии испанская исследовательница М.Л. Пардо Родригес, по
м
мере развития нотариального дела в XIV–XV вв., ­обслуживавшего
все ­более разнообразные интересы монархов и феодалов, писец становился квалифицированным посредником нанимавшего его сеньора
в деле составления документации (mediador documental cualificado)11.
Это были профессионалы своего дела, владевшие несколькими языками, и, прежде всего, латынью, ответственные не только за написание,
но и за хранение и систематизацию создаваемых грамот.
В нашем случае составителем документа являлся королевский
писец Пере д’Олиет (Pere, Petro, Petrus d’Oliet). Сведений о нем
очень мало. Судя по сохранившимся документам из Архива Арагонской Короны в Барселоне, он поступил на службу к Хуану II приблизительно в 1449 г.12, когда последний был еще королем Наварры
и затем (с 1454 г.) – генеральным наместником в землях Арагонской
Короны13 (lloctinent general de la Corona d’Aragó) своего брата Альфонсо V Великодушного (1416–1458), фактически переселившегося в Неаполь после его завоевания. К моменту составления письма 1460 г. д’Олиет работал в королевской канцелярии свыше 10 лет.
­Известно также, что он был одним из писцов Хуана II, составлявших
пространные латинские преамбулы к различного рода документам,
в которых были отражены королевские представления по ряду вопросов из области экономики, управления, права, культуры, морали
и т.д. В тематике подобного рода преамбул прослеживается довольно заметное влияние итальянского гуманизма. Кроме того, среди их
составителей и, возможно, даже королевских соавторов числился
итальянский гуманист Антонио Джеральдино (Antonio Geraldino),
который вместе со своим братом переехал на Пиренейский полу­
остров и поступил на службу к арагонскому монарху14. Все эти обстоятельства позволяют, хотя бы отчасти, объяснить использование классицизмов в королевском письме 1460 г. гуманистическим
 Mutgé Vives J. Reseña: María Luisa Pardo Rodríguez: Señores y escribanos:
El notariado andaluz entre los siglos XIV y XVI. Sevilla: Secretariado de
Publicaciones de la Universidad de Sevilla, 2002 // Anuario de Estudios
Medievales. 2006. № 36 (2). P. 953–954.
12
 Salicrú i Lluch R. Documents per a la història de Granada del regnat d’Alfons
el Magnànim (1416–1458). Barcelona, 1999. P. 439–442, doc. N363, 364, 365.
13
 С 1436 г. был генеральным наместником Альфонсо V в Арагоне и Валенсии, с 1454 г. – во всех владениях Арагонской Короны на Пиренейском полу­
острове.
14
 Ruiz Calonja J. Valor literario de los preámbulos de la Cancillería real catalanoaragonesa en el siglo XV // Boletín de la Real Academia de Buenas Letras de
Barcelona. 1955–1956. Vol. 26. P. 206, 220.
11

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

63

в­ лиянием, которое также прослеживается и в употреблении итальянизированных форм (spedire вместо expedire).
В конце документа, на 4-й странице, после даты, указания места
и постскриптума стоит подпись короля Хуана II. Ее аутентичность
легко подтверждается по другим автографам этого правителя, например, в грамоте от 17 августа 1458 г., хранящейся в муниципальном архиве арагонского города Уэска15. В нашем документе подпись
имеет несколько сокращенный вид, что усложняет прочтение, однако на основании коллекции королевских автографов, которую собрал
испанский палеограф Х. Муньос и Риверо (1851–1890), ее содержание восстанавливается как «Yo, el Rey Juan» или «Yo, el Rey Joan»16.
По данным изданного альбома (1887), такая формула была характерна для арагонских королей, начиная с Хуана I Охотника (1387–
1396)17 и вплоть до конца XV в.
На первом листе документа (в нижней половине первой страницы
слева и, соответственно, в нижней половине второй страницы ­справа)
имеется округлый след, по всей видимости, от восковой печати.
ШИФР И СПОСОБ ДЕШИФРОВКИ
Шифр состоит из видоизмененных латинских букв (с дополнительными элементами), цифр, геометрических фигур (например,
треугольник), сочетания точек и других значков, морфология которых неясна. Между словами сохранены пробелы, что существенно
облегчает работу дешифровщика.
При шифровке текста использовано свыше 70 различных символов. В алфавитах латинского или любого средневекового и современного романского языка количество букв, по крайней мере, в два
раза меньше, даже с учетом снабженных диакритическими знаками. Следовательно, очевидно, что для шифровки отдельных букв использовалось сразу несколько символов, т.е. был применен так называемый шифр пропорциональной замены. Он предполагает, что
замена букв осуществляется несколькими символами пропорционально частоте использования этих букв в открытом тексте18.
 [ Электронный ресурс] URL: http://opacaraimagenes.aragon.es/4c/52/
AHPHU_12136_0002_A.jpg (дата обращения: 05.11.2018).
16
 Muñoz y Rivero J. Firmas de los reyes de España: (desde el siglo IX hasta nuestros
días). Madrid, 1887. N91–92.
17
 Ibid. N87. У кастильских королей вообще начиная с Санчо IV (1284–1295).
См.: Ibid. N 36.
18
 Адаменко М.В. Основы классической криптологии: секреты шифров и кодов.
М., 2012. С. 93.
15

64

М.А. Астахов

Первое описание принципа подобного шифрования встречается
в трактате секретаря авиньонского антипапы Климента VII ­Габриеле
де Лавинде «Книга шифров» (или «Трактат о шифрах», «Liber
zifrarum»), составленном между 1379 и 1383 гг., а первые полные
алфавиты с соответствующими каждой букве значками для замен
появились к началу XV в.19 Дальнейшее развитие шифр пропорциональной замены получил в труде итальянского гуманиста Леона Баттисты Альберти (1404–1472) «О принципах составления шифров»
(De componendis cifris, 1465). Для большей надежности автор предлагал использовать пустые, не несущие смысловой нагрузки значки,
а также упростить орфографию: например, отказаться от шифрования сочетания «qu» двумя символами в пользу одного20. Последняя
идея оказалась особенно важной для дешифровки нашего документа, о чем мы подробнее скажем ниже.
Первым этапом взлома зашифрованного текста является установление языка, на котором он был написан. В 1474 г. секретарь миланского герцога и служащий тайной канцелярии папской курии Франческо (Чикко) Симонетта (1410–1480) создал трактат по криптоанализу,
в котором на основании своих наблюдений за частотой встречаемости окончаний и служебных слов в латыни и итальянском привел ряд
практических рекомендаций по различению этих языков в зашифрованных методом замены текстах. Так, Ф. Симонетта отмечал, что
большинство итальянских слов оканчиваются на гласные, тогда как
латынь демонстрирует гораздо большее разно­образие окончаний. В то
же время для латинского языка, в отличие от итальянского, нехарактерно частое повторение 1-, 2-, 3-буквенных слов21.
В нашем случае мы имеем дело с письмом, написанным на территории Арагонской Короны, где документы создавались, как правило, на латыни или старокаталанском. В последнем, в отличие от
итальянского, но подобно латыни окончаниями могли быть практически любые гласные и согласные буквы, что делает анализ частоты
их встречаемости на конце слов малополезным.
Подсказку дает сам текст, в котором незашифрованные части
текста, в том числе отдельные предложения посреди шифрованного
 Balard M. Le chiffre à la chancellerie ducale de Gênes dans la seconde moitié
du XVe siècle // Colloque de Reims, septembre 1983: La communication dans
l’histoire: Tricentenaire de Colbert. 1985. P. 170. (Travaux de l’Académie
Nationale de Reims; Vol. 164).
20
 Русецкая И.А. История криптографии в Западной Европе в раннее Новое
­время. СПб., 2014. С. 70–71.
21
 Русецкая И.А. Указ. соч. С. 75.
19

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

65

текста написаны на латыни. Для шифров XV–XVI вв. вообще было
характерно сочетание зашифрованного и открытого текста ввиду
трудоемкости самого процесса шифрования: именно такая ситуация наблюдается, например, в личных письмах начала XVI в. итальянского дипломата, находившегося на службе у Тюдоров, Томмазо Спинелли22. Практика работы с канцелярскими документами
и дипломатической перепиской Арагонской Короны показывает, что
двуязычные тексты встречаются очень редко: вкрапления второго
языка иногда бывают при цитировании или в устойчивых фор­мулахклише. Открытый латинский текст, а также незначительная частота
встречаемости коротких, особенно однобуквенных слов (в случае
с старокаталанским мы бы часто имели дело с предлогом «a», союзами «е» и «o») позволило с высокой долей вероятности предположить, что в нашем случае мы имеем дело с текстом, полностью составленном на латыни – что в итоге оказалось верным.
Непосредственно взлом средневековых шифров обычно осуществляется методом частотного анализа, предложенным еще
в IX в. арабским ученым Абу Йусуфом аль-Кинди23. По тексту страницы из любой незашифрованной книги, написанной на предполагаемом языке шифра, устанавливается частота встречаемости тех
или иных букв. Затем выполняется количественный анализ значков
в шифре и соотносится с алфавитом предполагаемого языка, в котором буквы распределены по частоте встречаемости. Например,
историк Е.Г. Домнина исследует итальянские и английские шифры
XV–XVI вв. именно с помощью такого метода24. Особенно успешно
применима такая тактика при дешифровке шифров простой замены
(когда 1 символ открытого текста шифруется одним символом тайнописи).
Однако при работе с нашим текстом мы исходили из того, что
примененный в нем шифр пропорциональной замены как раз и был
нужен для того, чтобы исказить данные по частоте встречаемости
и тем самым затруднить взлом. Уровень встречаемости гласных в индоевропейских языках в целом выше, чем согласных, а ­применение
для зашифровки гласных бóльшего числа символов, чем для согласных, в значительной степени нивелирует частотные различия. Кроме
 Домнина Е.Г. Шифры в дипломатии ранних Тюдоров: на материале личной переписки Томмазо Спинелли // Искусство и культура Европы эпохи Возрождения и раннего Нового времени: Сборник трудов в честь В.М. Володарского.
М.; СПб., 2016. С. 259–260.
23
 Адаменко М.В. Указ. соч. С. 90–91.
24
 Домнина Е.Г. Указ. соч. С. 260.
22

66

М.А. Астахов

того, могли быть использованы и значки-«пустышки». В нашем случае, как показала в дальнейшем дешифровка, гласные шифровались
четырьмя символами, а согласные – двумя – четырьмя.
Вероятно, при допущении того, что несколько похожих друг на
друга значков могут кодировать одну и ту же букву, и игнорировании различий между ними при подсчете, частотный анализ мог бы
быть результативным. Скажем даже больше: в итоге оказалось, что
действительно многие (но не все!) сходные по своей форме символы, отличающиеся друг от друга только отдельными дополнительными элементами, шифровали одни и те же буквы. Однако на этапе
дешифровки мы решили не позволять себе такого смелого предположения и считать даже немного отличающиеся друг от друга значки
отдельными элементами. В любом случае историку, работающему
со средневековыми шифрами, будет нелишним вначале применить
частотный анализ, а затем, в случае если распределение символов
окажется практически равномерным, пробовать другие подходы.
Мы же, с самого начала отказавшись от подсчета частоты встречаемости, пошли по иному пути: каталогизации символов. Пронумеровав их, мы создали таблицу в программе Microsoft Excel, в которой
каждое слово шифра с помощью получившихся цифр записывалось
с новой строки. Для такого рода простой компьютерной дешифровки было вполне достаточно внести в таблицу данные только одной
шифрованной страницы, на которой, по визуальному впечатлению,
встречается 90–95% всех использованных символов.
В ходе работы с получившимся файлом существенным подспорьем стали замечания Л.Б. Альберти о буквосочетании «qu»
(в ­открытом латинском тексте нашего документа не наблюдается
различения между «v» и «u», две эти буквы всегда записываются
как «u») и Ф. Симонетты – о необходимости учета лингвистических
особенностей языка при дешифровке.
При внимательном рассмотрении зашифрованного текста мы
обнаружили, что один значок (похожий на своеобразную лигатуру
греческих букв «тау» и «омикрон»: το) всегда употреблялся только в начале слова или на третьем месте с конца (как в сочетании
«-que», которое пишется слитно с предыдущим словом). Данное
­наблюдение позволило идентифицировать названный символ как
«q», а все варианты следующих за ним символов – как «u». В сочетании «…- qu + 1 буква» в большинстве случаев идет буква «e»,
за исключением шестибуквенных форм «aliqui», «aliqua» и «aliquo».
Данные исключения нам не подходят, поскольку в таблице мы

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

67

с­ талкиваемся с двумя пятибуквенными сочетаниями, у которых не
может быть другого окончания, кроме как «…-que».
После произведенной замены в таблице появилось пятибуквенное слово-палиндром, имевшее следующий вид: 2-u‑17-u‑2.
В латинском языке существует только одно широко распространенное слово, отвечающее данным критериям, это 1-е лицо множественного число глагола «esse» – «sumus». Таким образом, была
дешифрована часть символов, соответствующих буквам «s» и «m».
Сравнение форм «q-u‑41-m», «41-7-q-u-e» и «s‑7-41-35-u-u-m» дает
наиболее вероятные слова «quam», «atque» и «statuum», а, следовательно, символ для «a» и целых два символа для «t». Форма «u‑33s-t‑20-u-m» соответствует словy «uestrum», что приводит к открытию еще двух символов: для буквы «r» и еще одного для буквы «е».
Таким образом, работа дешифровщика средневековых шифров
сродни разгадыванию кроссворда без подсказок. Внося дешифрованные символы, мы получали все новые и новые сочетания открытых букв и значков, которые можно было однозначно интерпретировать. Не удалось установить значение только нескольких одиноко
стоящих символов. Использование таблицы Microsoft Excel позволяло видеть текст «в перспективе». В итоге нам удалось дешифровать весь текст на первой странице и в дальнейшем с помощью полученного ключа прочесть и остальные за исключением нескольких
одиночных значков.
Впоследствии, благодаря помощи Е.Г. Домниной, удалось
установить точное происхождение шифра – канцелярия миланских герцогов Сфорца. Он был включен Франческо Транкедини
(ок. 1441 – ок. 1491), наставником которого был уже упоминавшийся Ф. Симонетта25, в трактат-коллекцию шифров, рукопись
которого ныне хранится в Австрийской национальной библиотеке (Codex Vindobonensis 2398. Fol. 23r)26. Соответственно, автором
 См. доклад Е.Г. Домниной на конференции в Линчёпингском университете (Швеция, 2018 г.): Domnina E. Nicodemo Tranchedini’s Diplomatic Cipher:
New Evidence. Linköping, 2018. P. 5 [Электронный ресурс] http://www.ep.liu.
se/ecp/149/007/ecp18149007.pdf (дата обращения: 05.11.2018). Франческо был
сыном Никодемо Транкедини (1413–1481), одного из наиболее преданных дипломатов династии Сфорца.
26
 Рукопись опубликована два раза в 1970 г. в Австрии и Италии: Diplomatische
Geheimschriften: Codex Vindobonensis 2398 der Oesterreichischen Natio­
nalbibliothek / Hsg. W. Höflechner. Graz, 1970; Cerioni L. La Diplomazia sforzesca
nella seconda metà del Quattrocento e i suoi cifrari segreti. Roma, 1970. Vol. I–II.
В доступном Е.Г. Домниной итальянском издании дано факсимиле венской рукописи, в котором наш шифр опубликован на странице 23.
25

68

М.А. Астахов

нашего шифра является либо сам Ф. Симонетта, либо его ученик
Ф. ­Транкедини: они оба так или иначе на протяжении долгих лет
были секретарями династии Сфорца и занимались криптографией27.
Данные рукописи Ф. Транкедини показывают, что нам с помощью примененного компьютерного метода удалось правильно дешифровать практически все (95%) символы. Оставшиеся одиночные
значки кодировали слова «Papa» (это значение угадывалось и до обращения к трактату), «Neapolis», «exercitus» и «galee». Пятый одиночный символ оказался пустым. Стоит также отметить, что арагонский писец, по всей видимости, изменил значение одного из значков,
довольно часто встречающегося в грамоте: у Транкедини он указывал на правителя Наварры, тогда как в королевском письме шифровал просто букву «t».
Знание одиночных символов позволило уточнить отдельные моменты в тексте исследованного нами документа, хотя и не повлияло
существенно на понимание его общего смысла – таким образом, изначально примененный нами компьютерный метод обработки шифра пропорциональной замены дал действительно плодотворные результаты. Тем не менее установление точного происхождения шифра
из канцелярии герцогов Сфорца позволяет с высокой степенью уверенности говорить об адресате письма, о котором речь пойдет ниже.
ИСТОРИЧЕСКИЙ КОНТЕКСТ И КОММЕНТАРИЙ
Из письма 1460 г. становится известно о планах Хуана II Арагонского по защите от анжуйских войск Неаполитанского королевства
(Regnum Sicilie citra Farum28), которым управлял его племянник Ферранте (Фердинанд) I Неаполитанский (1458–1494). Последний был
 Работая с шифрами Ф. Симонетты и трактатом Ф. Транкедини, потомок первого из них историк Марчелло Симонетта расшифровал и использовал в своей
публикации множество тайных писем итальянских правителей эпохи Ренессанса, происходящих в том числе и из архива Санкт-Петербургского института истории РАН. См. подробнее: Simonetta M. Rinascimento segreto: Il mondo
del Segretario da Petrarca a Machiavelli. Milano, 2004.
28
 Буквально «Королевство Сицилия по эту сторону Фаро». Фаро («Маяк») –
средневековое название Мессинского пролива (Boca de Far, Faro di Messina).
Собственно остров Сицилия обозначался как «ultra Farum» (например, в титулах арагонских королей: Dei gracia Rex Aragonum et Sicilie citra et ultra Farum).
Подобное разделение «Сицилий» произошло после Сицилийской вечерни
1282 г., когда непосредственно остров Сицилия перешел под власть Арагонской Короны, а Неаполитанское королевство, как часть Сицилийского, осталось до XV в. под властью Анжуйской династии. В дальнейшем, в XIX в. факт
разделения XIII в. найдет отражение в названии Королевства обеих Сицилий
(итал. Regno delle Due Sicilie).
27

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

69

внебрачным сыном Альфонсо V Великодушного. Не сумев сохранить в полной мере достигнутую его отцом силу королевской власти,
Ферранте с трудом противостоял мятежной знати, которую поддерживали и его внешние враги, прежде всего Анжуйская династия, претендовавшая на всю Южную Италию. Позднее, после смерти короля
в 1494 г., французы начали поход в Италию для возвращения неаполитанского трона, что положило начало Итальянским войнам29.
Известно, что Альфонсо V Великодушный практически всю
свою жизнь конфликтовал с теми или иными итальянскими государствами, стремясь как можно прочнее укрепиться на Апеннинском
полуострове. Главными его врагами были Анжуйская династия,
у которой он отнял Неаполитанское королевство, и в особенности –
Генуэзская республика. Начиная с конца XIII в., по мере развития
каталонской торговой и военной экспансии, Арагонская Корона
и Генуя конфликтовали за Сардинию и Корсику, права на которые
в 1297 г. папа Римский Бонифаций VIII (1294–1303) передал арагонскому королю Хайме (Жауме) II (1291–1327) в обмен на отказ от
Сицилии30. Также между двумя государствами шла борьба за сферы
влияния в мусульманской Испании и Северной Африке, куда Республика начинает проникать с начала XIII в.31, и в особенности в XIV–
XV вв. за Гранадский эмират32, а также – в Латинской Романии и на
Эгейском море33. В целом можно утверждать, что зоной их конфликта было все пространство Средиземного моря.
Особенно обострились отношения в годы правления Альфонсо V Великодушного. Вообще фигура этого короля в современной
историографии не без основания, но в то же время и не без определенного преувеличения воспринимается как главное воплощение,
квинтэссенция угрозы генуэзским интересам в Средиземноморье34.
 Брагина Л.М. Италия в Средние века и раннее Новое время: V–XVII вв. М.,
2015. С. 156.
30
 Garí B. La connotación estructural del conflicto entre Genova y la Corona de
Aragón en el siglo XIV // Saggi e documenti. Genova, 1985. Vol. 6. P. 293–294.
31
 Pistarino G. Tra Genova e Granada nell’epoca dei Nazari // Presencia italiana en
Andalucía, siglos XIV–XVII: Actas del III Coloquio hispano-italiano (La Rábida,
1986). Sevilla, 1989. P. 192–193.
32
 Об этом детально в книге: Salicrú i Lluch R. El sultanato nazarí de Granada,
Génova y la la corona de Aragón en el siglo XV. Granada, 2007.
33
 Карпов С.П. Латинская Романия. СПб., 2000. С. 104, 114.
34
 Salicrú i Lluch R. Manifestacions i evolució de la rivalitat entre Gènova i la
Corona d’Aragó a la Granada del segle XV, un reflex de les transformacions de
la penetració mercantil // Acta historica et archaeologica mediaevalia. Barcelona,
2002–2003. N 23–24. P. 576.
29

70

М.А. Астахов

На итальянские кампании государь возлагал особые надежды, поскольку обстановка внутри собственной страны накалилась: кортесы
стали требовать регулярного созыва, независимости суда от короля, права аннулировать королевские решения, если они шли вразрез
с Барселонскими обычаями и т.п.35
К началу правления (1416) Альфонсо V Сицилия и Сардиния
входили в состав Арагонской Короны, а вот Корсика с 1401 г. полностью перешла под управление генуэзцев. Именно с этого острова арагонский правитель начал свои итальянские походы: в 1420 г.
он напал на Корсику, захватил и разграбил многие генуэзские колонии. Однако в 1435 г. войска Республики Святого Георгия наголову разгромили Альфонсо V в битве при Понце (Понсе), вернув
контроль над островом36. Несколько раз король предпринимал попытки взять Неаполь, где партия бездетной королевы Джованны
(Иоанны) II (1414–1435) поддерживала его как возможного претендента на престол в противовес герцогу Людовику III Анжуйскому (1417–1434). Тем не менее, из-за конфликта с прибывшим
в Неаполь (1421) Альфонсо V королева уже в 1423 г. назначила
своим наследником Людовика, а после его смерти (1434) и перед
собственной кончиной (1435) – его младшего брата, лотарингского герцога Рене Доброго (1431–1453). Арагонскому королю после
многочисленных злоключений все-таки удалось захватить Неаполь
(1442), добиться от Святого Престола права на Неаполитанское
королевство и провозгласить в нем наследником своего бастарда
Ферранте37.
Отношения Альфонсо V c генуэзцами, придерживавшимися
в неаполитанском конфликте последовательной антиарагонской
позиции, обострились до предела после падения Константинополя (1453). От сбежавших из гибнущего города каталонцев до
короля дошли слухи, что якобы именно предатели-генуэзцы открыли ворота туркам38. В 1456 г., через год после заключения
мирного договора с Генуей, Альфонсо написал дожу и властям
 Варьяш И.И. Арагонская Корона в XV в. // История Испании. М., 2012. Т. 1 /
отв. ред. В.А. Ведюшкин, Г.А. Попова. С. 342–343.
36
 Варьяш О.И. Итальянцы в пиренейских городах // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / отв. ред. А.А. Сванидзе. М., 1999. Т. 1: Феномен
средневекового урбанизма. С. 236.
37
 Варьяш И.И. Указ. соч. С. 344.
38
 Ferrer i Mallol M.T. I Genovesi visti dai Catalani nel Medioevo: Da amici a
nemici // Genova una «porta» del Mediterraneo / A cura di L. Gallinari. Genova,
2005. Vol. 1. P. 171.
35

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

71

Республики крайне резкое письмо, в котором обвинил генуэзцев
в чуть ли не ежедневных противозаконных поставках оружия,
осадных машин и ­продовольствия мусульманам («Macumettanis
quotidie arma, tela, tormenta, commeatum contra ius fasque
sumministrando»)39.
Позиция короля по отношению к генуэзцам имела скорее политическое, нежели религиозное обоснование. Альфонсо V, как и его
предшественники, поддерживал активные связи с мусульманской
Гранадой и государствами Северной Африки. Разумеется, в данном
случае речь идет об обвинениях в поставках именно запрещенных
товаров, под категорию которых, согласно папским буллам, попадало не только оружие, но также и товары «двойного назначения»: например, древесина, которая могла быть использована для постройки
боевых кораблей, или железо, служившее для производства вооружения40. Однако многие христианские купцы, будучи «макиавеллистами до Макиавелли»41, предпочитали игнорировать эти запреты,
а их сюзерены, получавшие свою долю от торговли запрещенными
товарами, закрывали на это глаза.
Сам же Альфонсо V, конфликтуя с Кастилией, не исключал
возможности использования военной помощи гранадцев, а также
поставок им вооружений и войск в случае атаки на них со стороны кастильцев42. В свою очередь генуэзцы, активно торговавшие
с Гранадой, не поставляли ей запрещенные товары в XV в. уже не
столько из-за предписаний Святого Престола, сколько чтобы не разозлить кастильского короля, которого они рассматривали как союзника в борьбе с Арагонской Короной43. В конечном счете, как писала А.А. Сванидзе, в истории и культуре развитого Средневековья
дихотомия «я и другой» приобрела характер «свой и чужой» через
 Pistarino G. Genova e Barcellona: incontro e scontro di due civiltà // Atti del
I Congresso Storico Liguria – Catalogna. Bordighera, 1974. P. 119–120.
40
 Гайдук И.В. Европа и ислам в истории: сосуществование, сотрудничество
и взаимовлияние // Взаимодействие культур и социумов в контексте всемирной истории. М., 2007. С. 196.
41
 Гуревич А.Я. Средневековый купец // История – нескончаемый спор: Медиевистика и скандинавистика: статьи разных лет. М., 2005. С. 352.
42
 Астахов М.А. Мирные договоры в истории дипломатических отношений Арагонской Короны и Гранадского эмирата во 2-й половине XIV – 1-й половине XV в. //
Проблемы истории и культуры средневекового общества:. Материалы XXXVI Всероссийской межвузовской конференции студентов, аспирантов и молодых ученых
«Курбатовские чтения». СПб., 2016. Вып. XXXVI, ч. II. С. 22–23.
43
 Garí B. La advertencia del fin: Génova y el reino de Granada a mediados del
siglo XV // Presencia italiana en Andalucía, siglos XIV–XVII: Actas del
III Coloquio hispano-italiano (La Rábida, 1986). Sevilla, 1989. P. 181.
39

72

М.А. Астахов

посредство отношений «сторонник (друг) – враг»: некто не потому
враг, что чужой, а потому чужой, что враг44.
События 1460 г., отраженные в письме Хуана II и непосредст­
венно предшествовавшие им, подробно описаны у Никколо Макиавелли в его «Истории Флоренции»45. После гневного письма
к генуэзцам, Альфонсо V в 1456 г. решил напасть на Республику
с суши и моря, стремясь передать власть в ней поддерживавшей
его семье Адорно. Правивший в тот момент дож Пьетро Фрегозо Младший (1450–1458) обратился за помощью к французскому королю Карлу VII (1422–1461) с обещанием передать Геную
под его сюзеренитет. Король, приняв предложение, послал в Геную лотарингского герцога и претендента на неаполитанский престол Жана II Анжуйского (1453–1470), которому его отец, упоминавшийся выше Рене Добрый, передал права на Лотарингию
и ­Неаполь (Кн. 6, гл. XXXV).
Альфонсо V Великодушный умер 27 июня 1458 г., оставив своим наследникам Хуану II и Ферранте не только многочисленные
владения, мечты и грандиозные проекты (например, крестового
похода для отвоевания Византии), но и начавшийся военный конфликт с Генуей и анжуйцами. Как пишет Макиавелли: «Ферранте,
унаследовавший неаполитанский престол, был в великом смущении, ибо теперь у него в Италии появился новый весьма грозный
враг, а в верности многих своих баронов он сомневался…» (Кн. 6,
гл. XXXVI).
В свою очередь отметим, что отношения дяди и племянника
также, вероятно, нельзя назвать безоблачными, хотя бы потому, что
Хуан II, предупреждая всякие притязания Ферранте, после смерти
брата поспешил объявить, что Арагон и Сицилия, отделенная по
воле Альфонсо V от Неаполя, обручены навеки и неразрывно46. Но
в то же время, как следует из текста письма, арагонский король еще
до наступления анжуйцев позаботился о поддержании обороноспособности в Неаполитанском королевстве, посылая племяннику боевые корабли. Кроме того, известно, что Хуан II направил 8 октября 1458 г. из Сарагосы послание ко всем итальянским правителям
 Сванидзе А.А. Проблемы идентичности в процессе общественных игр: «свой»
и «­чужой» // Сванидзе А.А. Грани Средневековья: калейдоскоп. М., 2013. С. 112–113.
45
 Макьявелли Н. История Флоренции / пер. Н.Я. Рыковой; общ. ред., послесловие и коммент. В.И. Рутенбурга. Л., 1973. Далее в тексте статьи ссылки на
данное издание даны в тексте, в круглых скобках, с указанием номера главы
и книги.
46
 Норвич Дж. История Сицилии / пер. В. Желнинова. М., 2018. С. 182.
44

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

73

и ­государствам, в котором объявил, что отныне будет заниматься
­делами племянника, как если бы тот был ему сыном47. Таким образом, становится понятна фраза из письма короля: «…нашему племяннику, который нам как дражайший сын…».
До октября 1459 г. ситуация в Италии складывалась в пользу
Ферранте. Миланский герцог Франческо I Сфорца (1447–1466),
хотя и конфликтовал с его отцом Альфонсо V, однако, опасаясь
претензий анжуйцев на миланский престол48, поддержал арагонскую династию и послал на помощь в Неаполь войска. Он также
убедил папу Римского Пия II (1458–1464) признать за Ферранте
права на Неаполитанское королевство: дело в том, что предыдущий папа Каликст III (1455–1458) хотел после смерти Альфонсо V
отдать Неаполь во владение своему племяннику Пьетро Лодовико
Борджа, а новый понтифик Пий II (Энеа Сильвио Пикколомини),
«пренебрегая личными страстями», по просьбе герцога Миланского, дал согласие на коронацию Ферранте (Кн. 6, гл. XXXVI).
Она произошла в начале февраля 1459 г. в кафедральном соборе
города Барлетта в Апулии, вдали от Неаполя, в весьма скромной
обстановке, что, как отмечается в итальянской историографии,
свидетельствовало о набирающем обороты политическом кризисе
в ­Неаполитанском королевстве49.
На руку Ферранте играло и то, что генуэзский дож после прибытия в Республику Жана II Анжуйского начал конфликтовать с последним, обвиняя того в недостаточной благодарности, а затем и вовсе бежал в Милан, планируя на этот раз свержение лотарингского
герцога. Неаполитанский король не преминул воспользоваться сложившейся ситуацией и послал подмогу к Пьетро Фрегозо. Жан II,
узнав об этом, призвал из Франции подкрепление. Когда дож со сторонниками вернулся в Геную, то был убит (14 сентября 1459 г.), а Рес­
публика была полностью подчинена анжуйцам. Лотарингский герцог не простил неаполитанскому королю поддержки оппозиционной
партии в Генуе и в октябре 1459 г. начал против Неаполя военный
 «Manifestando aquellas (potencias y ciudades) como vos entendamos haver en
reputación de fijo e tomar cargo specialissimo de vuestra casa, honra e stado». Цит.
по: Vicens Vives J. Fernando el Católico: Príncipe de Aragón, rey de Sicilia 1458–
1478: (Sicilia en la política de Juan II de Aragón). Madrid, 1952. P. 58, nota 63.
48
 С естра последнего миланского герцога из рода Висконти – Филиппо Мариа
(1412–1447) – была женой Людовика Орлеанского, анжуйцы рассматривали
ее как законную наследницу миланского престола.
49
 Vitale G. Ritualità monarchica, cerimonie e pratiche devozionali nella Napoli
aragonese. Salerno, 2006. P. 18.
47

74

М.А. Астахов

поход при активном участии подчиненного ему генуэзского флота
(Кн. 6, гл. XXXVII).
В середине октября – начале ноября Жан II вместе с войском
беспрепятственно переправился в Кастелламмаре дель Волтурно
(Castellammare del Volturno) вблизи от Неаполя. Герцог тем не менее
не решился начинать поход на Неаполь зимой, ожидая пополнения
своей армии за счет сил мятежной неаполитанской знати, возглав­
ляемой князем Таранто Джованни Антонио Орсини50.
Недовольные существенным увеличением налогов при Альфонсо V, бароны начали бунтовать еще в первый год правления
Фер­ранте. Одни рассматривали в качестве альтернативы Ферранте
старшего сына Хуана II, Карла Вианского, о котором мы скажем подробнее ниже, другие ностальгировали по временам Анжуйской династии, третьи выступали за то, чтобы добиваться бóльших привилегий от правящего государя. В ходе дальнейших событий, восстаний
1459–1464 гг., отдельные представители знати по нескольку раз меняли свою политическую ориентацию, так что миланский посол при
неаполитанском дворе Антонио да Треццо (Antonio da Trezzo) отметил, что им нельзя доверять ни на один день. Впрочем, довольно
сильную партию в Неаполе составляли и выходцы из Арагонской
Короны и Сицилии, в целом поддерживавшие короля Ферранте51.
Помимо непостоянства знати, обстановка усугублялась еще
и за счет начавшихся народных волнений в южной части Неаполитанского королевства – Калабрии, которые в советской историо­
графии называли даже «крестьянской войной». Эти восстания
поддерживались отчасти Генуей и Жаном Анжуйским, а также приближенными к ним неаполитанскими баронами, чего больше всего
опасался Ферранте52. Помимо этого, к крестьянам в ­Калабрии присоединялись и отдельные города53. В итоге, к началу лета 1460 г.
Ферранте фактически контролировал лишь сам город ­Неаполь
и его окрестности54.
 icens Vives J. Op. cit. P. 59; Ilardi V. The Italian League, Francesco Sforza, and
V
Charles VII (1454–1461) // Studies in the Renaissance. Chicago, 1959. Vol. 6.
P. 155–156.
51
 Shaw Ch. Barons and Castellans: The Military Nobility of Renaissance Italy.
Leiden; Boston, 2014. P. 182–185.
52
 Кацман И.С. Крестьянское восстание в Калабрии 1459 года // Итальянское
возрождение. Л., 1966. С. 69–70.
53
 Рутенбург В.И. Итальянский город от Раннего Средневековья до Возрождения. Л., 1987. С. 91.
54
 Ilardi V. Op. cit. P. 156.

50

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

75

Итак, именно в разгар кампании герцога Лотарингского, сопутствовавшей внутренним волнениям в Неаполитанском королевстве,
и написано письмо Хуана II, датированное 23 мая 1460 г., т.е. до
поражения Ферранте I Неаполитанского от анжуйцев и повстанцев
в битве при Сарно (7 июля 1460 г.).
Обратимся теперь непосредственно к тексту документа. Королевское послание адресовано некоему государю («союзнику
и ­другу»55) от которого с важными вестями в Барселону прибыл
епископ города Эльн (катал. Elna, франц. Elne), который тогда был
частью графства Руссильон, принадлежавшего Арагонской Короне,
а с 1659 г. по Пиренейскому миру отошедшего к Франции. Ввиду
секретного характера документа большинство личных имен в нем
не называются, однако их вполне можно восстановить на основании
исторического контекста.
Государь, приславший посланника к арагонскому королю, был,
по всей видимости, миланский герцог Франческо I Сфорца. Именно
он, как указывал Макиавелли, последовательно поддерживал Ферранте, даже после поражения войск неаполитанского правителя при
Сарно, и стремился изгнать анжуйцев из Генуи (Кн. 6, гл. XXXVIII).
Отметим также, что долгое время, с 1455 по 1469 г., при неаполитанском дворе с дипломатической миссией пребывал уже упоминавшийся Антонио да Треццо56, сыгравший важнейшую роль
 «…afinis et amice noster carrisime…» – однозначно перевести слово «af(f)inis»
довольно тяжело. В классической латыни оно означало «находящийся в родстве, свойстве» и «соседний, смежный» (Дворецкий И.Х. Латинско-русский
словарь. М., 2006. С. 38). Однако Хуан II и Франческо Сфорца не были родственниками, а их владения не граничили друг с другом. Наиболее вероятно,
что здесь подразумевается «родственный, близкий по духу», т.е. «союзник».
Показательным примером в данном случае является хрисовул (1483) титулярного императора Византии Андрея Палеолога, в котором кастильскому дворянину, графу Осорно, Педро Манрике разрешалось носить оружие и инсигнии
константинопольских императоров. Среди прочего в титуле кастильца, который не состоял с Андреем Палеологом ни в родстве, ни в свойстве, указано
«affinis noster carissimus». См. Регель В.Э. Хрисовулл императора Андрея Палеолога 13 апреля 1483 г. // Византийский временник. СПб., 1894. Т. 1, вып. 1.
С. 158.
56
 Стоит отметить, что Антонио да Треццо отсылал в Милан из Неаполя в том
числе и зашифрованные письма с использованием сложного шифра подстановки (с заменой целых слогов одним символом). Их дешифровка, проведенная в СССР, несколько облегчалась тем, что в миланской герцогской канцелярии была подписана часть знаков (27 из 110) тайнописи, по-видимому, для
удобства чтения. Остальные символы были подобраны с помощью частотного
анализа и подстановки по смыслу. См.: Кацман И.С. Указ. соч. С. 52–53.
55

76

М.А. Астахов

в ­укреплении взаимоотношений двух государей. В целом, как отмечается в современной историографии, политика миланского герцога
была для неаполитанского короля ориентиром в собственных внутренних и внешних делах, а сам Франческо Сфорца вплоть до самой
смерти (1466) оставался для Ферранте надежным союзником57.
Кроме того, на миланского герцога в качества адресата письма
Хуана II, как уже отмечалось выше, указывает и само происхождение шифра – из канцелярии Сфорца.
Особое внимание следует уделить фигуре понтифика, который,
как мы узнали из книги Макиавелли, по просьбе герцога Милан­
ского признал за Ферранте в начале 1459 г. права на неаполитанский трон. В письме Хуана II Пий II, помимо прямого обозначения
с ­помощью одиночного символа, шифровавшего слово «Papa», фигурирует как «блаженнейший господин» (beatissimus dominus). Обычно именно к римским понтификам короли в письмах обращались
с использованием титулов «святейший» (sanctissimus), «блаженнейший» (beatissimus), «благочестивейший» (piissimus)58.
С другими могущественными государями Италии отношения
у Ферранте не складывались: Венеция не желала усиления власти
арагонцев на Апеннинском полуострове, а также претендовала на
принадлежавшие Неаполитанскому королевству земли Абруцци
и Апулия на адриатическом побережье; во Флоренции были сильны
проанжуйские настроения59.
Епископ города Эльн – это Хуан (Жоан) Маргарит и Пау (Joan
Margarit i Pau, годы жизни 1422–1484, епископ Эльна с 1453, Жироны – с 1462, кардинал с 1483). Выходец из города Жирона, он изучал
каноническое и гражданское право в Болонье и впоследствии около
30 лет находился на дипломатической службе (ambaixador ambulant)
у трех арагонских королей (Альфонсо V, Хуана II и Фернандо II),
представляя их интересы перед различными итальянскими государями и Святым престолом.
Именно он представлял Хуана II на Мантуанском соборе
(июнь 1459 – январь 1460), созванном для организации кресто Dover P.M. Royal Diplomacy in Renaissance Italy: Ferrante d’Aragona (1458–
1494) and his Ambassadors // Mediterranean Studies. University Park, 2005.
Vol. 14. P. 58, 61, 64, 93.
58
 Polak E.J. Medieval and Renaissance Letter Treatises and Form Letters. Leiden;
Boston, 2015. P. 72, 386, 551.
59
 Nunziante E. I primi anni di Ferdinando d’Aragona e l’invasione di Giovanni
d’Angiò // Archivio storico per le province napoletane. 1892. Vol. 17, fasc. 1.
P. 308–310.
57

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

77

вого похода против османов и возвращения Константинополя.
Во главе арагонского посольства Хуан Маргарит и Пау прибыл
в Мантую 12 ­августа 1459 г. и находился там по январь 1460 г.
На соборе особенно ярко проявилась близость арагонской и миланской позиций и стало понятно, что главная роль в предстоящем мероприятии будет отведена именно Арагонской Короне
в союзе с миланским герцогом при благословении папы, а главным портом, откуда должна отправиться экспедиция, станет Неаполь. Недовольные чрезмерной ­благосклонностью Пия II к Хуану II и Франческо Сфорце, Генуя и Венеция отказались от участия
в походе, а французские представители вместо обсуждения основного дела спорили с папой о Прагматической санкции 1438 г.,
предполагавшей независимость галликанской Церкви от Святого
престола60.
В разгар обсуждения подготовки к крестовому походу стало
известно о начале наступления лотарингского герцога и генуэзцев
на Неаполь61. Застигнутый врасплох, король Хуан II поручил Хуану Маргариту и Пау посетить нескольких правителей итальянских
государств (в частности, известно о посещении арагонским послом
Флоренции) для привлечения их на свою сторону против анжуйцев.
Примерно между октябрем 1459 и январем 1460 г. дипломат встретился с миланским герцогом Франческо Сфорцей, который, как
видно из зашифрованного письма, предложил нанести удар по тылу
анжуйских войск, т.е. по Генуе. Кроме того, он отметил, что Арагонская Корона в случае захвата Генуи не только отрежет анжуйские
войска, увязшие в Италии, но и сможет возвратить себе Корсику,
отнятую Республикой Святого Георгия у арагонцев в начале XV в.
(«…рассказал нам названный почтенный епископ города Эльн, присланный от вас: о необходимости захвата Генуи и возвращения нам
нашего королевства Корсика…»).
Еще до возвращения посла из Италии, как следует из текста
письма, король Хуан II направил к племяннику в Неаполь двух
 ate R.B. Joan Margarit i Pau, Cardinal-Bishop of Gerona: A Biographical Study.
T
Manchester, 1955. P. 23–24.
61
 На самом деле о приготовлениях лотарингского герцога в Генуе к вторжению
в Неаполитанское королевство Хуана II еще в середине сентября 1459 г., т.е.
за полтора месяца до начала кампании, информировал Педро де Урреа (Pedro
de Urrea), арагонский дипломат в Милане. Однако монарх предпочел не ввязываться в конфликт с Генуей и не наносить превентивного удара из-за действовавшего мирного договора (tregua), а также из-за того, что Республика
снабжала Неаполь продовольствием. См. Vicens Vives J. Op. cit. P. 59–60.
60

78

М.А. Астахов

с­ ановников: главного байла62 (baiulum Aragonie generalem) Арагона
(составной части Арагонской Короны) и маркиза Герахии (Gerachii
Marchionem), для того чтобы они передали неаполитанскому государю мнение арагонского короля и остались в услужении у Ферранте.
Главный байл Арагона, о котором идет речь в письме Хуана II,
это Мартин де Лануса Старший63 (Martín de Lanuza el Mayor), который занимал эту должность более 40 лет, с 1439 по 1481 г. Он
принадлежал к древнему знатному арагонскому роду, представители которого получали высшие чины в Арагоне вплоть до конца
XVI в64. О жизни Мартина достаточно подробно известно из фундаментального труда испанского историка XVI в. Херонимо де Суриты (Jerónimo de Zurita, 1512–1580) «Анналы Арагонской Короны»
(Anales de la Corona de Aragón)65.
Для нас важно, что Мартин де Лануса выступал посредником
между неаполитанским и арагонским королями в 1458 г., когда отдельные неаполитанские бароны после смерти Альфонсо V просили
Хуана II самому стать королем Неаполя вместо племянника. Тогда
арагонский король, сославшись на трудности в метрополии, призвал
баронов подчиниться Ферранте, поручившись, что тот будет править милосердно и не допускать жестокостей (de Zurita, lib. XVI,
cap. XLIX). Вероятно, вышеназванное посредничество официала означало то, что еще со времен Альфонсо V между его сыном Ферранте и Мартином де Лануса установились доверительные отношения,
 Байл (baile, bayle, battle) – королевский официал муниципального управления, исполнявший административные, судебные и военные функции. Главный байл (baile general) руководил финансовой и административной частью
всего королевского патримония в одной из частей Арагонской Короны (всего
таких главных байлов было четверо – в Арагоне, Каталонии, Валенсии и на
Балеарских островах) и стоял над обычными байлами, составлявшими при
нем совет – байлию (battlia).
63
 Известен также Мартин де Лануса Младший (el Menor) – племянник главного байла.
64
 Gascón Pérez J. Los Lanuza en la sociedad aragonesa: servicio al rey, linaje y
patrimonio // Estudios sobre la sociedad aragonesa en la Edad Moderna. Zaragoza,
2014. P. 134. Также в данной работе (Ibid. P. 141) можно посмотреть составленное автором на материале многочисленных источников генеалогическое
древо рода Лануса.
65
 Для цитирования мы использовали электронную версию, опубликованную
научным обществом Фернандо Католика в Сарагосе: Anales de Aragón de
Jerónimo de Zurita / Ed.Á. Canellas López [Электронный ресурс] https://ifc.dpz.
es/recursos/publicaciones/24/48/ebook2473.pdf (дата обращения: 05.11.2018).
Далее ссылки в тексте даются в круглых скобках с указанием книги и главы
из Анналов.
62

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

79

и этим и объясняется, что Хуан II, после начала кампании гер­цога
Лотарингского, посылал советником в Неаполь именно главного
байла Арагона.
Маркиз Герахии (Gerachii Marchionem) – это Джованни I Вентимилья (Giovanni I Ventimiglia), маркиз Джерачи (Geraci), области
на Сицилии на территории современной провинции Палермо (коммуна Джерачи–Сикуло, итал. Geraci Siculo) так же, как и Мартин
де Лануса, верно служивший на протяжении долгих лет арагонским
монархам66.
В конце зимы – начале весны 1460 г. Хуан Маргарит и Пау вернулся в земли Арагонской Короны для того, чтобы рассказать королю обо всем, что ему удалось узнать в Италии и о предложении
Франческо Сфорцы. По всей видимости, посланник не застал правителя в Барселоне и известил его через гонцов о положении дел
только в общих чертах, поскольку Хуан II ответил миланскому герцогу, как следует из письма, лишь в конце мая после личной встречи
с епископом Эльна в Барселоне. У короля были причины для отъезда: необходимо было собрать средства, чтобы выполнить взятые им,
а еще ранее Альфонсо V67, обязательства по участию в крестовом
походе против турок, о чем папа Римский стал настойчивее напоминать с весны 1460 г.68 Однако, что самое главное, обострившаяся внутренняя ситуация в Арагоне и Наварре побуждала правителя
к решительным действиям и подавлению там мятежей.
О последнем Хуан II намекает в письме: «И хотя у нас и происходят в настоящее время в королевствах Арагона и Наварры
 О нем очень подробно в книге: Cancila O. I Ventimiglia di Geraci (1258–1619).
Palermo, 2016. T. 1. P. 95–186.
67
 Об этом подробно в книге: Navarro Sorní M. Calixto III Borja y Alfonso El
Magnánimo frente a la cruzada. Valencia, 2003. Кроме того, стоит отметить,
что король Альфонсо V, как и многие ренессансные правители, верил в различного рода предзнаменования и гороскопы, а свое правление (подобно
предшественникам, начиная с XIV в.) воспринимал как мессианское. В одном из анонимных сборников пророчеств (1449), популярных при его дворе,
предсказывалось скорое появление летучей мыши, которая с XIII в. считалась в Арагонской Короне символом победы над мусульманами (даже изображалась поедающей приверженцев пророка Мухаммада). Главными врагами
мира ислама для Альфонсо V были турки, поскольку с Гранадой и Северной Африкой у него выстраивались ровные отношения. Особенно актуальным
это пророчество стало после падения Константинополя в 1453 г. См. подробнее: Aurell M. Messianisme royal de la Couronne d’Aragon // Annales. Histoire,
Sciences Sociales. 1997. Vol. 52 (1). P. 141.
68
 Miranda Menacho V.-C. El príncipe de Viana en la Corona de Aragón (1457–1461):
Tesis doctoral. Barcelona, 2011. P. 255.
66

80

М.А. Астахов

и в других наших землях и краях довольно значительные события, и было бы важно, чтобы мы в тех краях некоторое время
задержались». Здесь речь идет, несомненно, о конфликте короля со своим старшим сыном Карлом Вианским (1421–1461) и его
сторонниками – основной причине гражданской войны в Наварре
и предпосылке к гражданской войне в Каталонии. В рамках данной статьи мы не имеем возможности подробно останавливаться
на этом многолетнем конфликте, которому посвящен не один десяток исследований. ­Отметим только, что лишенный своим отцом
прав на престолонаследие (1455) в пользу младшего единокровного брата Фернандо (­будущего Фернандо II Католика), Карл решил обратиться за помощью к дяде Альфонсо V в Неаполь, последний отправил к Хуану послов и просил смягчить отношение
к сыну69.
После смерти Альфонсо V положение Карла осложнилось: новый король Неаполя не хотел ему помогать, не желая вступать в конфликт с дядей, холодный прием ожидал и на Сицилии. 20 августа
1459 г. Карл прибыл на Мальорку, откуда направил к отцу послов
с целью обговорить дальнейшие взаимоотношения и возможное восстановление в правах. После долгих переговоров 26 января 1460 г.
Хуан II в «Барселонском соглашении» (Concordia de Barcelona) объявил о прощении Карлу (но не о восстановлении всех наследственных прав) и разрешил поселиться в любой точке Арагонской Короны, за исключением Наварры и Сицилии (где у принца было много
сторонников)70.
28 марта 1460 г. Карл Вианский приехал в Барселону. Король,
находившийся в это время в Наварре, усмиряя сторонников принца
(особенно в городе Памплона), не имел возможности лично встретить сына. Однако до него дошли слухи о большой симпатии барселонского патрициата к Карлу, что не могло не обеспокоить монарха:
13 апреля 1460 г. король адресовал первым лицам Барселоны послание, в котором потребовал относиться к Карлу не как к наследнику,
а как к обычному инфанту71. Ситуацию осложняло и то, что в апреле
1460 г. в Барселоне должны были собраться кортесы, перенесенные
из-за отсутствия в городе Хуана II на середину мая, а затем на июнь.
 Варьяш И.И. Указ. соч. С. 344.
 Miranda Menacho V.-C. La estancia del Príncipe de Viana en Mallorca (1459–
1460) // Príncipe de Viana. 2005. Vol. 66, N 235. P. 429–432.
71
 «…exhibició de honor e preheminència, sinó solament aquella que poria o deuria
ésser feta a un altre infant fill nostre que no fós fill primogènit». См.: Miranda
Menacho V.-C. El príncipe de Viana… P. 646, doc. N 31.
69

70

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

81

Они должны были поднять трудные для короля вопросы о взаимоотношениях с сыном, а также, что не менее важно, о целесообразности
больших затрат на готовившийся крестовый поход против османов
и войну с анжуйцами и генуэзцами72.
Именно в такой напряженной обстановке Хуан II, по всей видимости, решил пойти на некоторые уступки Карлу и поддерживавшим его барселонцам. С апреля 1460 г. он позволил сыну фактически
быть наместником в Барселоне и проводить назначения некоторых
официалов по своему усмотрению. 14 мая отец, ­вернувшийся из
­усмиренной на время Наварры, и сын наконец встретились и тор­
жественно, во главе процессии, въехали в Барселону73.
При этом, несмотря на улучшение отношений с Хуаном II,
Карл не отказался от намерений во что бы то ни стало вернуть себе
права наследника престола, хотя бы и с помощью иностранных государей, и тайно отправлял посольства, главным образом в Португалию и Кастилию. После того как арагонский король узнал о секретных переговорах принца с кастильским королем Энрике IV
о заключении брака с инфантой Изабеллой (будущей Католической королевой), он приказал арестовать сына (2 декабря 1460 г.),
спровоцировав тем самым нападение кастильцев на Наварру по
приглашению сторонников Карла, а также восстание в Барселоне74.
Дальнейший ход событий мы рассматривать не станем и вернемся
к концу мая 1460 г.
Частично решив некоторые проблемы и временно помирившись
с сыном, Хуан II, встретившись с послом во второй половине мая
1460 г., смог, наконец, осознать насколько опасным является положение дел в Италии и ответил на предложение Франческо Сфорцы.
К тому времени миланский герцог уже начал сухопутные операции
против анжуйцев, а восстания знати и крестьян в Неаполитанском
королевстве приняли угрожающий размах. Идея захвата Генуи и удара в тыл анжуйским войскам пришлась государю по душе, и в зашифрованном письме он детально обрисовал план будущей кампании. С этим посланием в конце мая 1460 г. и был отослан в Италию,
в Милан и Рим, Хуан Маргарит и Пау, причем по суше, опоздав на
отплытие кораблей флота арагонского адмирала Берната де Виламари́ (Bernat de Vilamarí, ум. в 1463), который находился в пути на
 Vicens Vives J. Juan II de Aragón (1398–1479): Monarquía y revolución en la
España del siglo XV. Barcelona, 1953. P. 203–204, 229.
73
 Miranda Menacho V.-C. El príncipe de Viana… P. 243–250.
74
 Варьяш И.И. Указ. соч. С. 345.
72

82

М.А. Астахов

­ ардинию и держал курс на Неаполь для того, чтобы принять учаС
стие в крестовом походе75.
План короля заключался в том, чтобы объединить в Неаполе флот из метрополии (главным образом, Барселоны) и Сицилии, куда в числе прочего были отозваны корабли «из восточных
земель». Речь идет, по всей видимости, о кораблях каталонцев,
очень часто корсаров76, постоянно присутствовавших в восточной
части Средиземноморья. Уже упоминавшийся адмирал де Виламари в годы правления Альфонсо V практически регулярно осуществлял морские экспедиции в этот регион, поставляя на рынки
Испании турецких и ­арабских рабов77, а также построил морскую
базу на греческом острове Мейисти, или Кастелоризоне (катал.
Castellroig), переданном родосскими госпитальерами во владение Альфонсо V в 1450 г.78 Одним из судовладельцев «из восточных земель», чье имя названо в постскриптуме, был Суэро де Нава
(Suerus, Suero de Naua), ходивший в экспедиции на Родос и Кипр
еще при ­Альфонсо V79.
Арагонский король в постскриптуме пишет миланскому герцогу о том, что предложил племяннику направить к Генуе 16 трирем,
которые уже имелись в его распоряжении, видимо, в качестве авангарда для устрашения или отвлечения внимания: чтобы оттянуть обратно часть анжуйских войск и генуэзского флота от Неаполя. Стоит
также отметить, что папа Римский фигурирует только при упоминании советов, данных Ферранте касательно обороны и защиты войск,
из текста письма неизвестно о его отношении к проекту Франческо
Сфорцы и Хуана II по захвату Генуи и Корсики.
Основной тип корабля, упоминаемый в письме, – это триремы,
которые представляли собой разновидность галеи с тремя гребцами
с каждой стороны на банках (перекладинах между бортами). Экипаж таких судов составлял от 140 до 250 человек80. ­Отмечаются
 Tate R.B. Op. cit. P. 25–26
 Колотова О.Е. Каталанское пиратство в Эгеиде (конец XIV–XV вв.) // Античная древность и Средние века. Екатеринбург, 2001. Вып. 32. С. 309–317.
77
 Marinescu C. La politique orientale d’Alfonse V d’Aragon, roi de Naples (1416–
1458). Barcelona, 1994. P. 193–194.
78
 Об этом подробно с публикацией источников: Duran i Duelt D. Kastellórizo,
una isla griega bajo dominio de Alfonso el Magnánimo (1450–1458): colección
documental. Barcelona, 2003.
79
 Marinescu C. Op. cit. P. 229–230; Dispacci sforzeschi da Napoli / A cura di
F. Senatore. Salerno, 2004. Vol. II: 4 luglio 1458–30 dicembre 1459. P. 369–370.
80
 Карпов С.П. Путями средневековых мореходов: Черноморская навигация
­Венецианской республики в XIII–XV вв. М., 1994. С. 18–21.
75

76

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

83

и ­просто галеи без дополнительного обозначения. В частности,
в пост­скриптуме сказано о двух галеях патрона Суэро де Навы.
Как показала история, король Хуан II несколько опоздал с началом военных приготовлений весной 1460 г. Анжуйцам и повстанцам удалось разгромить Ферранте в битве при Сарно (7 июля
1460 г.), хотя уже к концу лета – началу осени 1460 г. объединенный
в ­Неаполе флот адмирала Берната де Виламари разгромил генуэзский и анжуйский флот около места высадки лотарингского герцога
в Кастелламмаре дель Волтурно, о чем арагонский монарх написал
Франческо Сфорце 20 сентября81.
Как утверждает Макиавелли, герцог Миланский и папа Римский, всерьез испугавшись завоеваний анжуйцев, активно помогали ­Неаполю. В самой Генуе вспыхнуло восстание, подогретое из ­Милана, против Жана Анжуйского, его «надменности
и ­алчности». Герцог Лотарингский был выдворен из города, не помог ему даже подоспевший с подкреплением отец Рене Добрый
(Кн. 6, гл. XXXVIII).
Расшифровка письма короля Хуана II позволяет уточнить важную деталь: миланский герцог не просто помог королю Ферранте
и арагонцам, с которыми он изначально враждовал82, отразить атаку анжуйцев, но и предложил Арагонской Короне свой план действий по захвату, и, вероятно, разделу генуэзских владений: Корсика отходила бы к Хуану II, а в самой Генуе миланец поставил
бы своих сторонников. Арагонский король, несмотря на сложную
ситуацию внутри страны и взятые обязательства по участию в крестовом походе, посчитал нужным пойти на это. Его позиция, на
наш взгляд, объясняется не только желанием помочь племяннику,
но и необходимостью победоносной войны, которая, как казалось
и кажется правителям во все эпохи, может решить внутренние проблемы или хотя бы отложить их урегулирование на неопределенный срок.

81
82

 Vicens Vives J. Fernando el Católico… P. 61–62, nota 76.
 На данный факт, как на свидетельство «переменчивости времен и дел человеческих» («la varietà de’tempi e delle cose del mondo»), указывает знаменитый
итальянский историк Франческо Гвиччардини (1483–1540) в «Истории Италии» (Guicciardini F. Storia d’Italia. Libro I, capitolo IV). См. недавно изданный полный перевод данного произведения: Гвиччардини Ф. История Италии / пер., примеч., вступ. ст. М.А. Юсима: В 2 т. М., 2018.

84

М.А. Астахов

БИБЛИОГРАФИЯ

Источники
Гвиччардини Ф. История Италии / пер., примеч., вступ. ст. М.А. Юсима: В 2 т. М., 2018.
Западноевропейская секция Научно-исторического архива Санкт-Петербургского института истории РАН (ЗЕС НИА СПб ИИ РАН). Коллекция
14: Акты и письма политических деятелей Испании IX–XIX вв. Картон 292.
№ 12. Л. 1r, 1v, 2r, 2v.
Макьявелли Н. История Флоренции / пер. Н.Я. Рыковой; общ. ред., послесловие и коммент. В.И. Рутенбурга. Л., 1973.
Anales de Aragón de Jerónimo de Zurita / Ed.Á. Canellas López [Электронный ресурс] URL: https://ifc.dpz.es/recursos/publicaciones/24/48/ebook2473.
pdf (дата обращения: 05.11.2018).
Sáez E., Sáez C. El fondo español del Archivo de la Academia de las
Ciencias de San Petersburgo. Alcalá de Henares, 1993.

Литература
Адаменко М.В. Основы классической криптологии: секреты шифров
и кодов. М., 2012.
Астахов М.А. Мирные договоры в истории дипломатических отношений Арагонской Короны и Гранадского эмирата во 2-й половине XIV –
1-й половине XV в. // Проблемы истории и культуры средневекового общества: Материалы XXXVI Всероссийской межвузовской конференции
студентов, аспирантов и молодых ученых «Курбатовские чтения». СПб.,
2016. Вып. XXXVI, ч. II. С. 13–33.
Брагина Л.М. Италия в Средние века и раннее Новое время: V–XVII вв.
М., 2015.
Варьяш И.И. Арагонская Корона в XV в. // История Испании. М., 2012.
Т. 1 / отв. ред. В.А. Ведюшкин, Г.А. Попова. С. 341–352.
Варьяш О.И. Итальянцы в пиренейских городах // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / ОТВ. ред. А.А. Сванидзе. М., 1999.
Т. 1: Феномен средневекового урбанизма. С. 235–237.
Гайдук И.В. Европа и ислам в истории: сосуществование, сотрудничество и взаимовлияние // Взаимодействие культур и социумов в контексте
всемирной истории. М., 2007. С. 192–206.
Гуревич А.Я. Средневековый купец // История – нескончаемый спор:
Медиевистика и скандинавистика: статьи разных лет. М., 2005. С. 321–
365.
Домнина Е.Г. Шифры в дипломатии ранних Тюдоров: на материале личной переписки Томмазо Спинелли // Искусство и культура Европы

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

85

эпохи Возрождения и раннего Нового времени: Сборник трудов в честь
В.М. Володарского. М.; СПб., 2016. С. 254–268.
Карпов С.П. Путями средневековых мореходов: Черноморская навигация Венецианской республики в XIII–XV вв. М., 1994.
Карпов С.П. Латинская Романия. СПб., 2000.
Кацман И.С. Крестьянское восстание в Калабрии 1459 года // Итальянское возрождение. Л., 1966. С. 47–80.
Колотова О.Е. Каталанское пиратство в Эгеиде (конец XIV–XV вв.) //
Античная древность и Средние века. Екатеринбург, 2001. Вып. 32. С. 309–
317.
Люблинская А.Д. Латинская палеография. М., 1969.
Норвич Дж. История Сицилии / пер. В. Желнинова. М., 2018.
Русецкая И.А. История криптографии в Западной Европе в раннее
­Новое время. СПб., 2014.
Рутенбург В.И. Итальянский город от Раннего Средневековья до Возрождения. Л., 1987.
Сванидзе А.А. Проблемы идентичности в процессе общественных игр:
«свой» и «чужой» // Сванидзе А.А. Грани Средневековья: калейдоскоп. М.,
2013. С. 105–113.
Старостин Е.В. Тайнопись в системе архивоведческих знаний //
Студії з архівної справи та документознавства. Київ, 2004. Т. 12. С. 241–
247.
Aurell M. Messianisme royal de la Couronne d’Aragon // Annales. Histoire,
Sciences Sociales. 1997. Vol. 52 (1). P. 119–155.
Balard M. Le chiffre à la chancellerie ducale de Gênes dans la seconde
moitié du XV e siècle // Colloque de Reims, septembre 1983: La communication
dans l’histoire: Tricentenaire de Colbert. Reims, 1985. P. 169–187. (Travaux de
l’Académie Nationale de Reims; Vol. 164).
Cancila O. I Ventimiglia di Geraci (1258–1619). Palermo, 2016. T. 1.
Cerioni L. La Diplomazia sforzesca nella seconda metà del Quattrocento e
i suoi cifrari segreti. Roma, 1970. Vol. I–II.
Diplomatische Geheimschriften: Codex Vindobonensis 2398 der
Oesterreichischen Nationalbibliothek / Hsg. W. Hoeflechner. Graz, 1970.
Dispacci sforzeschi da Napoli / A cura di F. Senatore. Salerno, 2004. Vol. II:
4 luglio 1458–30 dicembre 1459.
Dover P.M. Royal Diplomacy in Renaissance Italy: Ferrante d’Aragona
(1458–1494) and his Ambassadors // Mediterranean Studies. University Park,
2005. Vol. 14. P. 57–94.
Duran i Duelt D. Kastellórizo, una isla griega bajo dominio de Alfonso el
Magnánimo (1450–1458): colección documental. Barcelona, 2003.
España sagrada: Teatro geográfico-histórico de la Iglesia de España. Madrid,
1865. T. 49.

86

М.А. Астахов

Ferrer i Mallol M.T. I Genovesi visti dai Catalani nel Medioevo: Da amici a
nemici // Genova una «porta» del Mediterraneo / A cura di L. Gallinari. Genova,
2005. Vol. 1. P. 137–174.
Garí B. La connotación estructural del conflicto entre Genova y la Corona
de Aragón en el siglo XIV // Saggi e documenti. Genova, 1985. Vol. 6. P. 285–
306.
Garí B. La advertencia del fin: Génova y el reino de Granada a mediados
del siglo XV // Presencia italiana en Andalucía, siglos XIV–XVII: Actas del
III Coloquio hispano-italiano (La Rábida, 1986). Sevilla, 1989. P. 179–189.
Gascón Pérez J. Los Lanuza en la sociedad aragonesa: servicio al rey,
linaje y patrimonio // Estudios sobre la sociedad aragonesa en la Edad Moderna.
Zaragoza, 2014. P. 117–141.
Ilardi V. The Italian League, Francesco Sforza, and Charles VII (1454–
1461) // Studies in the Renaissance. Chicago, 1959. Vol. 6. P. 129–166.
Ladero Quesada M.A. El ejercicio del poder real en la Corona de Aragón:
instituciones e instrumentos de gobierno (siglos XIV y XV) // En la España
Medieval. 1994. N 17. P. 31–93.
Marinescu C. La politique orientale d’Alfonse V d’Aragon, roi de Naples
(1416–1458). Barcelona, 1994.
Miranda Menacho V.-C. La estancia del Príncipe de Viana en Mallorca
(1459–1460) // Príncipe de Viana. 2005. Vol. 66, N 235. P. 429–448.
Miranda Menacho V.-C. El príncipe de Viana en la Corona de Aragón
(1457–1461): Tesis doctoral. Barcelona, 2011.
Muñoz y Rivero J. Firmas de los reyes de España: (desde el siglo IX hasta
nuestros días). Madrid, 1887.
Navarro Sorní M. Calixto III Borja y Alfonso El Magnánimo frente a la
cruzada. Valencia, 2003.
Norberg D. Manual prático de latim medieval. Rio de Janeiro, 2007.
Nunziante E. I primi anni di Ferdinando d’Aragona e l’invasione di
Giovanni d’Angiò // Archivio storico per le province napoletane. 1892. Vol. 17,
fasc. 1. P. 299–357, 564–586, 731–779.
Pardo Rodríguez M.L. Señores y escribanos: El notariado andaluz entre los
siglos XIV y XVI. Sevilla, 2002.
Pistarino G. Genova e Barcellona: incontro e scontro di due civiltà // Atti
del I Congresso Storico Liguria – Catalogna. Bordighera, 1974. P. 81–122.
Pistarino G. Tra Genova e Granada nell’epoca dei Nazari // Presencia
italiana en Andalucía, siglos XIV–XVII: Actas del III Coloquio hispano-italiano
(La Rábida, 1986). Sevilla, 1989. P. 191–228.
Polak E.J. Medieval and Renaissance Letter Treatises and Form Letters.
Leiden; Boston, 2015.
Ruiz Calonja J. Valor literario de los preámbulos de la Cancillería real
catalano-aragonesa en el siglo XV // Boletín de la Real Academia de Buenas
Letras de Barcelona. 1955–1956. Vol. 26. P. 205–234.

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

87

Salicrú i Lluch R. Manifestacions i evolució de la rivalitat entre Gènova i la
Corona d’Aragó a la Granada del segle XV, un reflex de les transformacions de la
penetració mercantil // Acta historica et archaeologica mediaevalia. 2002–2003.
N 23–24. P. 575–596.
Salicrú i Lluch R. El sultanato nazarí de Granada, Génova y la la corona de
Aragón en el siglo XV. Granada, 2007.
Shaw Ch. Barons and Castellans: The Military Nobility of Renaissance
Italy. Leiden; Boston, 2014.
Simonetta M. Rinascimento segreto: Il mondo del Segretario da Petrarca a
Machiavelli. Milano, 2004.
Stolz P. Handbuch zur lateinischen Sprache des Mittelalters. München,
1996. Bd. 3.
Tate R.B. Joan Margarit i Pau, Cardinal-Bishop of Gerona: A Biographical
Study. Manchester, 1955.
Vicens Vives J. Fernando el Católico: Príncipe de Aragón, rey de Sicilia
1458–1478: (Sicilia en la política de Juan II de Aragón). Madrid, 1952.
Vicens Vives J. Juan II de Aragón (1398–1479): Monarquía y revolución en
la España del siglo XV. Barcelona, 1953.
Vitale G. Ritualità monarchica, cerimonie e pratiche devozionali nella
Napoli aragonese. Salerno: Laveglia Сarlone, 2006.

ПРИЛОЖЕНИЕ № 1
При публикации документа контракции для облегчения чтения восстановлены. Знаки препинания в незашифрованной части расставлены в соответствии с оригиналом, в зашифрованной – по смыслу. В незашифрованной
части сохранена орфография, в том числе написание отдельных знаковых
слов с заглавной буквы, а некоторых личных имен – со строчной. В зашифрованной части, изначально не учитывавшей регистр, мы старались
сохранить принцип написания отдельных значимых слов (с прописной буквы – подобно тому, как они представлены в открытом тексте), а все имена
собственные писали исключительно с заглавных букв.

Латинский текст королевского письма 1460 г.
Незашифрованный текст:
Rex Aragonum Sicilie Nauarre rex83 etc. Illustrissime princeps afinis et amice
noster carrisime. Sicut per litteras nostras superioribus diebus significauimus uobis
83

 Единственный случай употребления слова «rex» и его производных в открытом тексте со строчной буквы.

88

М.А. Астахов

cognito aduentu Lothoringie ducis ad Regnum Sicilie citra Farum Illustrissimo
Regni illius Regi ferdinando nepoti ut nostro carissimo filio, Illustrem et magnificos
nostros consiliarios Gerachii Marchionem et baiulum Aragonie generalem cum
aliquibus Trirremibus dimisimus mentem nostram et consilium significaturos et in
eius mansuros seruicio. Non enim intelleximus aduentum ducis eiusmodi donech
maritima uasa cum quibus transf[r]etauerat Ianuam peterent et usque adeo non
opus fuisset alias maiori numero mictere trirremes cum hiis enim quas Rex ipse
habebat et quibus mictebamus satis maritima loca nobis in tuto esse uidebantur.
Et licet in Regnis Aragonum et Nauarre ac aliis terris nostris ac aliis partibus satis
ampla negocia nobis inpresenciarum occu[r]rerent et expediret in partibus illis
aliquam moram duceremus, de rebus tamen dicti Regis cerciores efecti pro ipsis
consulendis Barchinonam ciuitatem petere disposuimus. Ibique uenerabilis in
christo pater et noster dilectus orator et consiliarius Elnensis Episcopus nostram
attigit presenciam per quem de omnibus occurrentibus efecti fuimus cerciores. Fuit
nobis Illustrissime princeps
Зашифрованный текст:
periocundum ab eo audire beatissimi domini nostri Papae et uestre celsitudinis
erga statum dicti Regis constans amplissimum et liberale ppositum84. Non enim
ambigimus alicuius potencie uiribus Regem ipsum superari posse quando se
auxiliis uestrum85 atque nostris perseueranter tueatur ad que non minus quam
ad personarum et propriorum statuum conseruacionem notis consideracionibus
add[u]essuri sumus et res ipsa non solum nos omnes inuitat sed compellit. Nos
igitur operam damus quam primum Triremes quas pro nunc armatas habemus
ad Regem ipsum miсtamus ac spectabili Regni nostri Sicilie uiceregi iam per
antea atque iterato mandamus omnia uasa maritima et signanter galeas aliquorum
nostrorum subditorum ex partibus orientis de nostro mandato reductas Neapolim
mandet et alias non obmiсtimus uias parare quibus Regem ipsum iuuare ac rebus
suis consulere possimus. Dictus beatissimus dominus noster et uos non minus
constancia quam uoluntate ducti soliciti esse debuistis ac facitis quam primum
exercitum miсtere, consulere et solicitare Regem non solum circa terresles86
copias curam habeat sed exercitum maritimum conseruare non obmiсtat. Ea
uero que nobis dictus uenerabilis Elnensis Episcopus retulit ex parte uestra de
Ianua habenda et nostro Corsice Regno nobis restituendo ad que uo[s] animum
si id nos suadendum et consulendum duxerimus habere dicit, talia nostro arbitrio
inducantur que et pro auxilio Regis predicti et pro tuendis aс ampliandis nostrorum
dominiis et quod in primis uidetur pro expell[e]ndis Turcis quorum Ianuenses sunt
 Лишнее удвоение начальной буквы в слове «positum».
 Вероятно, uestris.
86
 terrestres.
84
85

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

89

ministri. Quando manus cristianorum fidelium ipsorum nefandis operacionibus
ab inuasione et defensione Turcorum coll[i]gantur maiora aut pociora neque
in mentem uenire neque reperiri potuissent. Parta enim Ianua eciam obsessa
auxilia non solum substra[h]untur sed spes omnis subducitur inimicis et ideo non
solum pro habenda Ianua operam dare sed [uiribus] totis conari87 celsitudinem
uestram consulimus suademus et toto eciam cordis afectu obsecramus. Uos
igitur Illustrissime princeps qui tantarum rerum experienciam habetis ea omnia
facile comprehendere potuistis et melius execucioni acomodabitis. De huus88 et
aluus89 amplissime incedet instructus dictus uenerabilis Elnensis Episcopus quem
spedite90 dimiсtemus interea uero illa agere celsitudo uestra agere91 curet que
prouidencie sue circa ea expedire uidebuntur.
Незашифрованный текст:
Et si aliqua fuerint eidem in partibus istis grata et accepta nobis singulari
confidencia rescribat. Datum in nostra ciuitate Barchinone die xxiii Maii anno a
natiuitate domini Millesimo Quadrigentesimo Sexagesimo. Post datam.
Зашифрованный текст:
Scribimus inter cetera dicto Regi Ferdinando quod nobis uidetur optimum
fuisset illas Triremes sexdecim quas habet miсteret Ianue ripariam. Quando ille
due galee (…)92 Sueri de Naua que ut aссepimus reducte de nostro mandato ab
orientis partibus sunt in nostro Sicilie Regno et quatuor quas nos iam armatas
habemus in partibus istis circa quarum expedicionem intendimus et de proximo
miсtemus. Sufficiencius et comodius prouidere poterit inuadere et alia necessaria
facere quam si disperse fuissent notis de se causis semper tamen a dicti domini
nostri et uestri consilio neque di[s]cedere Regem ipsum suademus.
Незашифрованный текст:
Datum ut suppra.
Подпись короля Хуана II Арагонского: [Yo, el Rey Juan]
P[etrus] d’Oliet Secretarius.

 Наиболее вероятно, что здесь пропущено слово «uiribus» из распространенного средневекового дидактического выражения «uiribus totis conari» – «стараться всеми силами».
88
 hiis.
89
 aliis.
90
 expedite.
91
 Вероятно, лишний повтор глагола «agere».
92
 Пустой значок.
87

90

М.А. Астахов

Перевод
Незашифрованный текст:
Король Арагона, Сицилии, Наварры и т.д. Светлейший государь, дражайший наш союзник и друг! Как мы уже сообщили вам в нашем прошлом
письме, мы, когда узнали о вторжении герцога Лотарингского в королевство Сицилии по эту сторону Фаро, отправили к Фердинанду, светлейшему королю того королевства, нашему племяннику, который нам как дражайший сын, наших славных советников – сиятельного маркиза Герахии
(Джерачи) и главного байла Арагона – и несколько трирем, дабы те передали наше мнение и совет и были бы у него в услужении. Однако мы ничего не знали о вторжении герцога до тех пор, пока корабли, на которых
он переправлялся, не достигли Генуи93. А до этого не было необходимости
посылать большее число трирем94, так как нам представлялось, что тех, что
сам король95 имел, и тех, что мы посылали, достаточно для защиты морских портов96. И хотя у нас и происходят в настоящее время в королевствах
Арагона и Наварры, и в других наших землях и краях, довольно значительные события97, и было бы важно, чтобы мы в тех краях некоторое время
задержались, однако, когда стало известно о делах названного короля, мы
решили вернуться в город Барселону, дабы обсудить их. И здесь предстал
перед нами досточтимый во Христе отец и наш возлюбленный посланник98
и советник – епископ города Эльн, от которого обо всем произошедшем
нам стало известно.
Зашифрованный текст:
Было нам, светлейший государь, приятно от него услышать о неизменно наищедрейшем отношении и благосклонном расположении блаженнейшего господина нашего Папы99 и вашего высочества к делам названного
короля. Мы, конечно, не сомневаемся в том, что сам король может одолеть
 Можно предположить, что король узнал о начале похода герцога Лотарингского от разведчиков в Генуе, которые доложили о возвращении в главный порт
Республики кораблей, переправивших войска анжуйцев в окрестности Неаполя (ноябрь 1459 г.). В то же время, как мы указали выше, о военных приготовлениях Жана II Хуану II было известно с сентября 1459 г., однако с ответными
действиями король промедлил.
94
 В Неаполитанское королевство, к королю Ферранте.
95
 То есть король Ферранте.
96
 Неаполитанского королевства.
97
 То есть восстания сторонников Карла Вианского.
98
 «Orator» и в Античности, и в Средние века мог обозначать посланника с устными поручениями.
99
 Речь идет о Пие II (Энеа Сильвио Пикколомини).
93

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

91

мощь и силу кого угодно, пока он непрестанно оберегаем с вашей и нашей
помощью. Но, тем не менее, мы должны подумать о сохранении жизни его
подданных и благополучии его владений, к чему данное дело не только
нас всех приглашает, но и обязывает. И поэтому мы заняты тем, чтобы как
можно скорее отправить к королю те триремы, которые уже снаряжены,
а также светлейшему вице-королю нашего королевства Сицилия, как и ранее100, снова приказываем отослать в Неаполь весь морской флот и особенно галеи некоторых наших подданных, отозванные по нашему приказу
из восточных земель. И мы не упускаем возможности подготовить другие
средства, с помощью которых названному королю сможем помочь и о делах
его позаботиться. Названный блаженнейший господин наш и вы, сподвигнутые не только решимостью, но и благосклонностью, ощутив необходимость встревожиться101, приказываете как можно скорее послать войско102,
а также убеждаете и призываете короля, дабы он не только о наземных
­войсках позаботился, но и не упустил возможности сберечь флот. А о том,
что рассказал нам названный почтенный епископ города Эльн, присланный
от вас: о необходимости захвата Генуи и возвращения нам нашего королевства Корсика, к чему вы, как он говорит, весьма стремитесь нас склонить, –
то о сем мы рассудили, что это было бы важно и ради помощи названному
королю, и ради защиты и расширения наших владений, и главное – ради
изгнания турок, которым генуэзцы суть слуги. Когда силы верных христиан вследствие их103 нечестивых действий, а также для защиты от вторжения турок будут объединены – большего или лучшего невозможно было бы
придумать или изобрести. Когда Генуя будет взята или хотя бы осаждена,
враги не только перестанут получать помощь104, но и будут лишены всякой
надежды. И поэтому советуем и предлагаем вашему высочеству, и со всем
сердечным жаром заклинаем не просто помогать в деле захвата Генуи, но
стараться всеми силами. Вы, светлейший государь, кто имеет опыт в стольких делах, все это легко смогли понять и еще лучше осуществите. О том
и о другом будучи подробнейшим образом осведомлен, поедет достопочтенный епископ города Эльн, которого в скором времени к вам отошлем,
 Вероятно, имеется в виду начавшаяся еще до кампании герцога Лотарингского подготовка к крестовому походу против турок, отправной точкой которого
должен был стать Неаполь.
101
 Узнав о захвате власти в Генуе герцогом Лотарингским и о начале им кампании против короля Ферранте.
102
 По всей видимости, на помощь к Ферранте или для осады Генуи.
103
 То есть генуэзцев, которые помогли герцогу Лотарингскому переправиться
к Неаполю.
104
 Именно через контролируемую им Геную Жан II получал подкрепления из
Франции.
100

92

М.А. Астахов

а ваше высочество пусть тем временем позаботится обо всем, что вашей
предусмотрительности покажется нужным для успеха этого дела.
Незашифрованный текст:
И если вашему высочеству105 в этих краях будет что-нибудь желанно
и угодно, пусть с особенным доверием нам отпишет. Дано в нашем городе
Барселона 23-его дня мая в год от Рождества Господня 1460-й. После написанного.
Зашифрованный текст:
Пишем помимо прочего названному королю Фердинанду106, что нам
представляется, что было бы лучше всего, если бы он эти шестнадцать
трирем, которые у него есть, послал к берегам Генуи. Что касается тех двух
галей, принадлежащих Суэро де Нава, отозванных по нашему приказу из
восточных земель и, как нам известно, находящихся в нашем королевстве
Сицилия, а также четырех, что у нас уже снаряжены в этих землях107 –
с ними мы готовим поход и в самое ближайшее время отправим. Он108 сможет подготовиться более основательно и подобающе, и напасть, и сделать
все необходимое, нежели если бы они109 были рассеяны. Наконец, по само
собой разумеющимся причинам, мы убеждаем этого короля не отказываться от совета, данного названным нашим господином и вами110.
Дано [в тот же день], как указано выше.
Я, король Хуан.
П[етр] д’Олиет, секретарь

 В латинском тексте «eidem» – «ему же». Поскольку в подобных формулах
прощания в переписке отправитель обычно вновь обрался к адресату, то логично предположить, что данное местоимение указывает именно на герцога
Миланского.
106
 Король сообщает миланскому герцогу о том, что параллельно пишет своему
племяннику Ферранте.
107
 Т.е. в Барселоне.
108
 Король Ферранте.
109
 Корабли.
110
 См. выше по тексту: совет королю Ферранте, данный папой и Франческо
Сфорцей, беречь сухопутные войска и флот.
105

Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского

ПРИЛОЖЕНИЕ № 2

Шифрованный алфавит

93

СОВЕТЫ КОРОЛЕВАМ XVI ВЕКА

УДК 94(420)“1544/1574”::Томас Грэшем

М.А. Александрова*
СТРАХИ ТОМАСА ГРЭШЕМА И РЕПУТАЦИОННЫЕ
ИГРЫ АНГЛИЙСКИХ МОНАРХОВ
С ИНОСТРАННЫМИ КРЕДИТОРАМИ
В СЕРЕДИНЕ XVI ВЕКА**
В статье рассматриваются особенности подчиненного положения короны по отношению к купцам антверпенской биржи, где английские монархи брали займы с 1544
по 1574 г. Источником для исследования стала деловая переписка английского королевского финансового агента в Нидерландах, купца Томаса Грэшема (1519?–1579)
с государственными деятелями. Он служил Эдуарду VI, Марии Тюдор и Елизавете
Тюдор. Корреспонденция позволяет оценить, какие идеологические мотивы формировали отношение английских правителей к практике иностранных займов. Томас
Грэшем стремился убедить английских правителей в том, что для получения доступа к ­неограниченным кредитным ресурсам необходимо было поддерживать положительную финансовую репутацию у иностранных кредиторов. Отчасти ему это удалось. Однако, по всей видимости, в XVI в. английские монархи не были готовы даже
ради неограниченных финансовых ресурсов поступиться королевской прерогативой,
­чтобы играть в репутационные игры, и предпочли эту практику прекратить.
Ключевые слова: XVI век, Англия, экономическая история, королевские займы,
иностранные кредиторы, репутация, Томас Грэшем
DOI: 10.7868/S0131878018040050

* Мария Александровна Александрова – стажер-исследователь научно-­
учебной лаборатории медиевистических исследований, директор Центра
поддержки научно-образовательной и международной деятельности факультета ­гуманитарных наук НИУ ВШЭ (г. Москва). E-mail: malexandrova@hse.ru.
** В данной научной работе использованы результаты проекта «Символическое
поведение в Средние века и раннее Новое время», выполненного в рамках
Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ в 2018 г.

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

95

GRESHAM’S FEARS AND REPUTATION GAMES
OF THE ENGLISH MONARCHS WITH FOREIGN
MONEYLENDERS IN THE MIDDLE OF THE 16TH CENTURY
This article investigates features of the subject position of the English monarchs in relation to the merchants of the Antwerp bourse where they borrowed money between 1544
and 1574 when they quitted the foreign borrowing having found it irksome. The thirty
years that the English borrowed money internationally allow looking at the mechanisms
of how the absolutist monarchs dealt with the consolidated merchant community that
was formed in Antwerp in the 16th c. and at what created uneasiness in their relationship.
The study is based on the correspondence of the English royal financial agent in the Nether­
lands, merchant Thomas Gresham (1519?–1579) with the English statesmen. He served
Edward VI, Mary Tudor and Elizabeth Tudor. This correspondence helps investigate the
understanding of the rules of the foreign borrowing on the part of a merchant, as well as
on the part of the absolutist monarchs. The analysis shows that whereas the international
merchant community functioned on the ground of the reputation concept, according to
which a borrower could get credit only if they proved to be a trustworthy partner, be it
even a monarch, the English crown tended to deal with foreign creditors in the same way
as with its own subjects within the royal prerogative. Gresham tried to teach his masters
that it was the reputation that mattered in acquiring access to unlimited credit resources
on the foreign market. However, these resources did not seem so appea­ling to the English
crown in the 16th century, so that it preferred to quit foreign borrowing rather than play
the reputation games.
Keywords: sixteenth century, England, Economic History, royal borrowing, foreign moneylenders, reputation, Thomas Gresham.

XVI век стал периодом крупных займов европейских правителей. Эти займы были вызваны необходимостью финансировать
многочисленные и затяжные войны1. В середине века испанский
и французский монархи объявили о банкротстве по своим долгам2.
 Ehrenberg R. Capital & Finance in the Age of the Renaissance: A study of the
Fuggers and their Connections. Fairfield (NJ), 1985 [репринт: N. Y., 1928; 1-е изд.
1922, на нем. яз.].
2
 В недавней работе – Drelichman M., Voth H.-J. Lending to the Borrower from
Hell: Debt, Taxes and Default in the Age of Philip. Princeton, 2014 – убедительно
показано, что вопреки принятому в литературе мнению банкротства испанского короля Филиппа II (1556–1598) не привели к разорению кредиторов. Исследователи опубликовали расчеты, доказывающие, что почти все кредиторы
остались с прибылью после погашения реструктуризированного, т.е. выплаченного в течение более длительного периода, чем планировалось изначально, долга (однако неизвестно, считали ли сами купцы прибылью проценты,
полученные в рассрочку, с потерей значительного времени). О займах французского короля Генриха II (1547–1559) и его ­сюринтенданте ­королевских
1

96

М.А. Александрова

Английские правители этого не сделали, хотя они также получали
кредиты от европейских финансистов на антверпенской бирже3 в течение 30 лет4, с 15445 по 15746 г. Очевидно, объемы военных расходов испанских7 и французских8 королей, с одной стороны, и английских монархов9 – с другой, были несравнимы. Тем не менее,
обращает на себя внимание другое. Одновременно с займами у иностранцев английские правители использовали принудительные займы у населения внутри королевства10. Английские короли практиковали банкротство ранее: например, Эдуард III (1327–1377) объявил
о банкротстве, изгнав итальянских кредиторов из страны11. В XVI в.,
вместо того чтобы оказывать давление на купцов и пересматривать
финансов Альбицци дель Бене (?–1563), см.: Baudouin-Matuszek M.-N.,
Ouvarov P. Banque et Pouvoir au XVIe siècle: La Surintendance des Finances
d’Albisse Del Bene // Bibliothèque de l’École des Chartes. 1991. Vol. 149.
P. 253–256. О банкротстве Генриха II см.: Gallais-Hamonno G. The Stupendous
Modernity of the First Government Loan for Institutionals in 1555. Working Papers
CEB09–039.RS. ULB: Université Libre de Bruxelles, 2009; Orlandi A. Le Grand
parti: Fiorentini a Lione e il debito pubblico francese nel XVI secolo. [Firenze],
2002.
3
 В XVI в. антверпенская биржа стала средоточием финансовой ­деятельности
в северо-западной Европе. О значении Антверпена в этот период см.:
Bindoff S.T. The Greatness of Antwerp // The New Cambridge Modern History.
Cambridge, 1958. Vol. 2. P. 50–69; Vander Wee H. The Growth of the Antwerp
Market and the European Economy (Fourteenth–Sixteenth Centuries). The Haque;
Louvain, 1963. 3 vols.
4
 Outhwaite R.B. The Trials of Foreign Borrowing: The English Crown and the
Antwerp Money Market in Mid-sixteenth Century // Economic History Review.
1966. Vol. 19, N 2. P. 289–305.
5
 Эту практику ввел Генрих VIII (1509–1547) также для покрытия военных расходов: Richardson W.C. Stephen Vaughan, Financial Agent of Henry VIII: A Study
of Financial Relations with the Low Countries. Baton Rouge, 1953.
6
 Outhwaite R.B. Op. cit. P. 305.
7
 Bernal A.-M. Monarquía e Imperio. Barcelona; [Madrid], 2007.
8
 P otter D.L. A History of France, 1460–1560: The Emergence of a Nation-State.
L., 1995; Baumgartner F.G. Henry II, King of France 1547–1559. Durham,
1988.
9
 Dietz F.C. English Public Finance, 1485–1641. L., 1964 [1-е изд. – 1920]. Vol. 1:
English Government Finance, 1485–1558.
10
 Dietz F.C. Op. cit.; Царёва Ю.И. Финансовая политика Тюдоров (1485–1603):
Автореф. дисс. … канд. ист. наук. М., 2017.
11
 Fryde E.B., Fryde M.M. Public Credit, with Special Reference to North-Western
Europe // The Cambridge Economic History of England. Cambridge, 1971 [1-е
изд. – 1963]. Vol. 3: Economic Organization and Policies in the Middle Ages / Ed.
by M.M. Postan, E.E. Rich, E. Miller. P. 430–472; Hunt E.S. A New Look at the
Dealings of the Bardi and Peruzzi with Edward III // Journal of Economic History.
1990. Vol. 50, N 1. P. 149–162.

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

97

свои обязательства, воспользовавшись статусом, английская корона
вовсе прекратила практику внешних займов после 1574 г.12 Р.Б. Аутуэйт выявил, что причиной этого стали дороговизна обслуживания
займов и то, что короне не нравилось в отношениях с иностранными кредиторами быть в подчиненном положении13. Однако, во‑первых, кредиты всегда были (и остаются) недешевым удовольствием14.
Во-вторых, Аутуэйт, говоря о подчиненном положении короны, имел
в виду ряд неудобств, которые доставляла необходимость производить финансовые операции на бирже для получения займа: зависимость от изменчивого вексельного курса15, уязвимость перед ловкими дельцами, которые стремились снизить вексельный курс, чтобы
нажиться на английской королеве, риски, связанные с транспортировкой драгоценных металлов, невозможность пролонгировать заём
в каждой ситуации, когда это было нужно короне, поскольку средства в любой момент могли понадобиться кредитору для более выгодной инвестиции, и тогда он мог отказать в продлении кредита.
Но эти же ограничения должны были сковывать и других монархов,
обращавшихся к иностранным кредиторам16. Объяснение Аутуэйта
кажется недостаточным. В чем же было особенным подчиненное положение английской короны по отношению к иностранным купцам
в середине XVI в.? Каковы были причины такого положения, как его
можно охарактеризовать?
 Outhwaite R.B. Op. cit. P. 289–290.
 Ibid. Op. cit. P. 305.
14
 Кроме того, в правление Елизаветы проценты на займы для английских правителей на антверпенской бирже были ниже, чем в правление Генриха VIII:
до того, как Грэшем взял ситуацию под контроль: не было никакой систематизации установления процентов, в качестве займов предлагалось купить
с отложенной оплатой драгоценности или другие товары по завышенной цене,
так что разница с ценой, по которой эти товары можно было продать, далеко
превосходила 12–14% елизаветинских займов. Richardson W.C. Op. cit. ­Важно
понимать, что, для людей не из финансовой сферы любой процент на заём
может восприниматься несправедливым. В разные эпохи устанавливались
свои «нормативы» справедливых процентов, которые не имеют ничего общего с объективной действительностью. Подробнее останавливаться на вопросе субъективности установления процента на займы здесь не представляется
возможным.
15
 Этот термин употребляется в переводе Ф. Броделя: Бродель Ф. Материальная
цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. М., 2007. Т. 3: Время
мира. С. 378–379, и означает изменчивый курс одной монеты на другую и
представляет собой цену векселя.
16
 Альбицци дель Бене занимался теми же вексельными переводами для французской короны, что и финансовый агент английских монархов Т. Грэшем, см.:
Baudouin-Matuszek M.-N., Ouvarov P. Op. cit.
12
13

98

М.А. Александрова

Ответить на эти вопросы поможет деловая переписка купца Томаса Грэшема (1519?–1571), английского королевского финансового
агента в Нидерландах с 1551 г.17 до середины 1560-х годов с государственными деятелями Англии. Переписка хранится в английских Национальных архивах в Кью, в коллекции государственных
бумаг. В XIX в. была предпринята публикация государственных бумаг в виде подробных описей. Корреспонденция Грэшема вошла
в издание «Calendar of State Papers, Foreign Series»18, а также была
частично опубликована в двухтомной биографии Грэшема19. Кроме
того, некоторые документы цитируются в других изданиях20. Всего
около 700 документов, в том числе письма, написанные Грэшемом
или адресованные ему, а также те, в которых о нем упоминается. Непосредственная переписка включает королевские поручения и отчеты Грэшема о предпринимаемых в Антверпене шагах и взятых или
отданных суммах. Корреспонденция Грэшема послужит в данном
случае косвенным источником, поскольку от правителей в этой корреспонденции имеются только поручения, тогда как письма Грэшема
содержат его суждения и рекомендации, опасения и страхи, которые
могли в той или иной степени влиять на королевскую политику в отношении заимствований. Но главное, в них отражаются неписанные
правила поведения заёмщика на антверпенской бирже, которые приходилось соблюдать монархам.
В начале своей карьеры, в 1552 г., когда подошел срок платежа по очередному кредиту, Грэшем получил королевское поручение, в котором разъяснялось, что «король желал бы выплатить
 Blanchard I. Gresham, Sir Thomas (c. 1518–1579) // Oxford Dictionary of National
Biography. Oxford, 2004. Vol. 23. P. 767.
18
 Опись переписки в издании: Calendar of State Papers. Foreign Series, of the
Reign of Mary / Ed. by W.B. Turnbull. L., 1861; Calendar of State Papers. Foreign
Series: of the Reign of Elizabeth I, 1558–1589 / Ed. by J. Stevenson, A.J. Crosby
et al. L., 1863–1950. 23 vols; здесь: Calendar of State papers. Foreign, 1553–8
(1861), 1558–9 (1863), 1559–60 (1865), 1560–61 (1865). Далее – CSPF, затем
указываются годы соответствующего тома и номер документа.
19
 Burgon J.W. The Life and Times of Sir Thomas Gresham. L., 1839. 2 vols.
20
 См., например, Ehrenberg R. Op. cit. P. 254; Schanz G. Englische Handelspolitik
gegen Ende des Mittelalters, mit besonderer berücksichtigung des zeitalters der
beiden ersten Tudors Heinrich VII. und Heinrich VIII. Leipzig, 1881. 2 Bde;
Tudor Economic Documents / Ed. by R.H. Tawney, E. Power. L., 1924. Vol. 2:
Commerce, Finance and the Poor Law. P. 144–153. В них встречаются документы из коллекции рукописей Лансдаун, хранящейся в Британской библиотеке. Некоторые другие издания, в которых встречаются документы, связанные
с деятельностью Грэшема, можно найти в: Jones N. God and the Moneylenders:
Usury and Law in Early Modern England. Oxford, 1989. P. 52–54.
17

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

99

в срок причитающийся платеж, но поскольку времена настали
смутные, то ему приходится распорядиться своими ресурсами таким образом, что по причине разных весомых и существенных обстоятельств он вынужден израсходовать деньги, приготовленные
для платежа по долгу, на другое». И далее, что важно, составители поручения писали, что его величество, Эдуард VI (1547–1553),
не сомневался, что кредиторы Фуггеры сочтут эти соображения
приемлемыми, и «не забудут те преимущества и выгодные сделки, которые они ­заключали с его величеством и по которым всегда
получали полные суммы в срок»21.
Грэшем отличался смелостью нрава и позволял себе открыто не
соглашаться с королевским мнением. В ответ он написал, что «если
по этому вопросу не будут найдены другие решения, то он попросит об отставке, поскольку иначе он будет покрыт позором и дискредитирован, и навсегда потеряет доверие [как купец, в своих собственных делах в Антверпене], но главное, лишь бы и король не
потерял репутацию и доверие из-за этого, особенно в другой стране»22. Заметим, что Грэшему не предлагали отказаться от уплаты
долга или объявить о банкротстве, его просили лишь договориться
об отсрочке платежа, но даже это вызвало столь резкую реакцию.
Очевидно, что высказанная «угроза отставки» – это часть риторического приема, который Грэшем использовал с целью убедить
государственных деятелей сделать так, как он считал правильным.
Вторая же часть риторического приема состояла в объяснении, что
в тот момент репутация Эдуарда VI была лучше репутации императора: император не мог получить кредит даже под 16%, а английский король брал займы на антверпенской бирже, судя по корреспонденции Грэшема, под 12–14%. Грэшем ­выражал ­надежду, что
 «…how desirous the King’s Majesty would be to have now, at their day, made
ready payment of the money due; but that in this troublesome time of the world,
it behoveth his Majesty so to consider his estate, that for divers great and weighty
considerations, his Majesty otherwise is moved to employ the same money which
was prepared for their payment. And therefore his Majesty doubted not but the said
Fulkers will be content to think this consideration reasonable, and not forget the
benefits and good bargains they had had of the King’s Majesty, with good and true
payments at all times made» (цит. по: Burgon J.W. Op. cit. Vol. 1. P. 87).
22
 «In consideracyone whereof, if there be none other ways takynne forthewith, this
ys to most humbly beseche your Grace, that I maye be dischargyd of this offyce
of Agentshipe. For otherwise I see in the end I shall resseve shame and discredit
therebye, to my utter undoing for ever: wyche ys the smallest matter of all, so that
the King’d Majesty’s [honour] and creditt be not spotted therebye, and specially in
a strange country» (British Library. Cotton. MS. Galba. B. XII. fol. 209, цит. по:
Burgon J.W. Op. cit. Vol. 1. P. 92).
21

100

М.А. Александрова

так оно и будет впредь23. Этим примером он показывал, что заёмщик, будучи даже самого высокого статуса, при низком уровне репутации терял возможность занимать деньги на бирже.
Эти мотивы повторяются на протяжении всей карьеры Грэшема. 19 августа 1555 г. он выслал королеве Марии запись всех дней
­платежей и имен кредиторов, напомнив, что подходит срок погашения первого займа и что следить за этим – важнейшее дело для сохранения финансовой репутации королевы. Грэшем настаивал, что
если она позаботится о своей репутации сейчас, то превзойдет в кредите доверия всех правителей. Свою позицию он пояснял так: «нет
ни одного государя, который за пределами своего королевства обладал бы таким кредитом доверия, какой имеет она». И если следить
за репутацией, то так может быть всегда24. При королеве Елизавете, в сентябре 1561 г., когда на бирже случился кризис из-за того,
что сразу несколько монархов не совершили выплат по своим обязательствам, Грэшем писал государственному секретарю Елизаветы Уильяму Сесилу (1520 или 1521–1598) о своей надежде, что тот
проследит, чтобы королева выплатила 20 000 фунтов долга на ближайшей ярмарке в ноябре. Это, по его мнению, «окажет королеве
и королевству бесценную услугу, учитывая, что кредит всех остальных государей приостановлен» (credit is stopped)25. В 1563 г. он писал Сесилу, что если королева не может найти 23 465 фунтов 9 шиллингов 8 пенсов, чтобы полностью выплатить долг кредиторам, то
предоставление хотя бы 10000 фунтов в тот момент было бы ценнее,
чем стоила бы королеве вся сумма (имея в виду, что репутация стоит
дороже денег)26.
Очевидно, Грэшем транслировал идеи, которые были характерны для купеческого сообщества. Но насколько английская корона воспринимала эту логику на протяжении тридцатилетия займов
в Антверпене, точнее, в период службы Грэшема? Рассмотрим несколько свидетельств. В феврале 1556 г. Грэшем был вынужден выполнить поручение королевы и пролонгировать заём в 40 000 фунтов. Однако он отказался выполнить поступившее следом поручение
 «at this present his [Edward VI’s] credit is better than the Emperor’s, whyche
I praye to the livinge God, long to contynew. For the Emperor geveth xvi per cento,
and yet no monny to be gotten» (Ibid.).
24
 «no Prince living can go out of his own dominions and obtain such credit as she
has, and may have always if the thing be looked to» (CSPF 1553–1558, N 403.
P. 181. От Грэшема королеве Марии. Антверпен, 19 августа 1555 г.).
25
 CSPF 1561–1562. N 531. P. 319–320. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 23 сентября 1561 г.
26
 CSPF 1563, N 1388. P. 589. От Грэшема Сесилу. Интвуд, 10 ноября 1563 г.
23

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

101

пролонгировать еще 30 000 фунтов. Вместо этого, в нарушение королевского приказа, он на свой страх и риск взял половину суммы
в долг у купца и своего друга Арта фан Далле на полгода. Этим он
хотел удовлетворить часть кредиторов и писал королеве, что больше
ничего пролонгировать не получится. Он настаивал на незамедлительной выплате оставшихся 15000 фунтов «к удовольствию кредиторов ее величества». К этому он не преминул добавить, что «удовлетворение кредиторов сослужит ей хорошую службу, значительно
улучшив ее репутацию по всему свету»27. Мы не знаем дальнейшей
судьбы оставшихся 15 000 фунтов, однако известно, что между мартом 1556 г. и декабрем 1557 г. Грэшем не служил королеве в деле организации займов. Возможно, вышеописанный эпизод стал причиной отстранения Грэшема. Так или иначе этот казус демонстрирует,
что правительство Марии Тюдор не воспринимало всерьез увещевания Грэшема, коль скоро он оказывался в ситуации, при которой был
готов пойти на риск и ослушаться королеву.
В правление Елизаветы отношение к рекомендациям Грэшема
относительно своевременной выплаты долгов изменилось. В королевских поручениях о займах заметен иной подход. Приведу два
примера. В апреле 1559 г. Грэшем получил распоряжение пролонгировать заём. Особо оговаривалось, что сделать это нужно, только
если это не повредит репутации королевы28. В августе 1559 г. Грэшему было поручено тайно выяснить настроения кредиторов и понять,
кто из них категорически против пролонгаций, а кто готов продлить
заём под определенный процент29. Так, мы видим, что идея поддержания хорошей финансовой репутации была по меньшей мере созвучна с курсом финансовой политики в отношении займов в начале правления Елизаветы. Нельзя сказать, что Грэшем повлиял на
королевскую политику, поскольку поручения такого рода появились
уже в первой половине 1559 г., притом, что Елизавета наследовала трон в ноябре 1558 г. Стоит отметить, однако, что Сесил служил
государственным секретарем до восшествия на престол Елизаветы
Тюдор, между 1550 и 1553 гг., как раз в то время, когда Грэшем угрожал отставкой, если корона не расплатится по долгам. Хотя между Грэшемом и Сесилом тогда не было прямой переписки, государственный секретарь должен был знать о делах финансового агента,
и, по всей видимости, он благосклонно относился к его действиям
 CSPF 1553–1558, N 474. P. 211–212. От Грэшема королеве Марии. Антверпен,
24 февраля 1555/56 г.
28
 CSPF 1558–1559, N 513. P. 207. Поручение для Грэшема. 10 апреля 1559 г.
29
 Ibid., N 1295. P. 517–518. Поручения для Грэшема. 31 августа 1559 г.
27

102

М.А. Александрова

и ­рекомендациям, коль скоро уже на следующий день после смерти
королевы Марии Сесил включил в список вопросов, которыми следовало тотчас заняться, пункт: «Дела Грэшема. Долговые обязательства30». Так, вероятно, идеи Грэшема были восприняты елизаветинским правительством через посредство Сесила.
Несмотря на это, Грэшем продолжал регулярно писать и королеве Елизавете о положительном влиянии своевременной оплаты
долгов на финансовую репутацию короны. С 1559 г. (первые письма Грэшема в адрес нового правительства) по 1564 г. (когда количество писем от Грэшема свелось к минимуму) из 90 писем Грэшема
прямые и косвенные упоминания об этом содержатся в 25 письмах
(27%). Для сравнения, при Марии Тюдор (с 1553 по 1558 г.) из 54
писем Грэшема такие упоминания содержатся в 15 письмах (27%).
Настойчивость и регулярность повторений свидетельствуют, по-видимому, о том, что поддержание финансовой репутации так и не стало само собой разумеющимся даже в правление Елизаветы.
Важно понимать, что из рассматриваемой переписки мы едва
ли можем достоверно реконструировать полный и детальный список полученных и возвращенных долгов. Иногда мы находим сведения о получении некоторой суммы в долг, но не имеем сведений
о ее возврате (в срок или с задержкой, с ущербом для репутации
короны или нет), иногда, наоборот, есть данные только о возврате
суммы. Грэшем лишь настаивал на том, что долги надо возвращать
вовремя, но его славословие в адрес королевы, желавшей изыскать
способы, чтобы выплатить долги в срок и тем самым поддержать
свою репутацию, отнюдь не говорит о действительном намерении
короны. Из адресованного Грэшему письма королевы Елизаветы
от 16 апреля 1560 г. мы узнаем о том, что она была готова покрыть
выплаты по займам в мае за счет сделки с английскими купцамиавантю­ристами31 на 25 000 фунтов32. В тот же день Грэшем, еще не
зная, очевидно, о письме королевы, писал Сесилу, что он не мог произвести сколько-нибудь значимый платеж, поскольку в Антверпене
наблюдалась острая нехватка денег. По его мнению, у королевы не
оставалось другого выхода для сохранения ее кредита доверия, кроме как заключить сделку с английскими купцами на 25 000 фунтов.
 Ibid., N 5. P. 2. Памятки Сесила. 18 ноября 1558 г.
 Крупнейшая из привилегированных английских купеческих компаний, торговавших с континентом. Относится к числу «старых компаний», в отличие
от появляющихся с середины XVI в. акционерных компаний, занимавшихся
торговлей на дальние расстояния.
32
 CSPF 1559–1560, N 1010. P. 543–544. От королевы Грэшему. 16 апреля 1560 г.
30

31

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

103

Грэшем надеялся, что Сесил уже заключил эту сделку, ведь «если
эта сумма будет выплачена, об этом станут говорить на весь христианский мир к чести королевы»33. 21 апреля, получив письма королевы от 16 (процитировано выше) и 17 апреля (не сохранилось),
Грэшем узнал о ее согласии заключить сделку с купцами-авантюристами, но только в том случае, если сам Грэшем уверен, что сможет
найти такую же сумму тотчас же, если она понадобится королеве.
Грэшем не мог этого обещать и вновь написал, что все равно пойдет
на это ради сохранения своей репутации, которую он поставил под
удар ради королевы34. В письме от 30 апреля Грэшем все еще выражал надежду, что Сесил уже договорился с купцами о 25 000 фунтах, и сообщал, что сам известил купцов-авантюристов, что деньги
должны быть выплачены 20 или 25 мая35. В письме от 2 мая Грэшем вновь напоминал Сесилу, что выплата этих 25 000 фунтов будет
способствовать укреплению репутации английской короны, и добавлял, что, согласно его собственным данным, управляющий компании купцов-авантюристов уже обратился к купцам с запросом на
эту сумму36. 12 мая 1560 г. Грэшем писал Сесилу, что 25 000 фунтов, которые королева вскоре выплатит (точнее, очевидно, обещание этой выплаты), премного улучшили ее репутацию37. Наконец, из
письма от 14 мая 1560 г. становится ясно, что английские купцы так
и не дали взаймы королеве искомую сумму38, и иностранный заём
очевидно не был погашен в срок. Иными словами, Грэшем выдавал
желаемое за действительное и придавал деловой репутации короны
большее значение, чем сама Елизавета.
Из вышесказанного может сложиться впечатление, что Грэшем
высоко ценил возможность получения иностранных займов. Но это
не так. Когда королева Елизавета взошла на престол, Грэшем изложил
ей свое видение финансовой политики королевства, где среди прочих
была рекомендация брать как можно меньше займов у иностранцев39.
В другой статье я анализировала систему взглядов Грэшема, которая была основана на защите интересов королевства за счет притока драгоценных металлов, обеспечения независимости ­королевства
 Ibid., N 1011. P. 544–545. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 16 апреля 1560 г.
 Ibid., N 1052. P. 572–573. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 21 апреля 1560 г.
35
 Ibid., N1102. P. 607–608. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 30 апреля 1560 г.
36
 CSPF 1560–1561, N 21. P. 11–12. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 3 мая 1560 г.
37
 Ibid., N 84. P. 48–51. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 12 мая 1560 г.
38
 Ibid., N 93. P. 55–56. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 14 мая 1560 г.
39
 S ir Thomas Gresham to Queen Elizabeth, on Finance (декабрь 1558) //
Burgon J.W. Op. cit. Vol. 1. Appendix N 21. P. 483–486.
33
34

104

М.А. Александрова

от Антверпена, и создания ареола могущества вокруг королевства,
в частности, за счет обретения финансовой независимости40. Иными словами, хорошая репутация не была целью, но лишь средством
для демонстрации силы королевства. В 1569 г. Грэшем писал Елизавете: «Я бы надеялся, что королева сейчас не станет использовать
иностранцев, но только своих собственных подданных, так что он
[жестокий наместник Нидерландов в 1567–1573 г. герцог Альба]
и все остальные государи увидят, какой она могущественный пра­
витель»41.
Забота о финансовой репутации короны проявляется в письмах
Грэшема поистине навязчивой идеей. Если в периоды напряженной
военно-политической обстановки, в частности, когда герцог Альба
устраивал массовые казни и конфискации имущества в Нидерландах, Грэшем связывал финансовую репутацию английской короны
с мощью королевства, то в период спокойного сосуществования
­Англии с соседями он находил другие аргументы в пользу ее поддержания. В августе 1553 г., когда королева Мария только вступила
на престол, Грэшем, доказывая новой королеве свою незаменимость,
сообщил, что, когда он «только занял эту должность, кредит доверия
его величества по ту сторону пролива был мал, но перед смертью короля его репутация была на таком высоком уровне как у иностранных, так и у его собственных купцов, что он мог получить [в долг]
любую сумму [курсив мой. – М.А.], которую бы только пожелал»42.
Иными словами, он обещал короне доступ к неограниченным кредитным ресурсам в случае правильного поведения на бирже. Этот
мотив, на мой взгляд, был нов для своего времени, потому что и обстоятельств его появления – необходимости взаимодействия с консолидированным купеческим сообществом на антверпенской бирже –
до сих пор не существовало.
 А лександрова М.А. Купцы и королевские займы в Англии середины XVI в.
в проектах Томаса Грэшема // Средние века. 2013. Вып. 74 (3–4). С. 172–
203.
41
 «…I would wishe that the Queene’s Majestie in this time shuld not use anny
strangers, but her own subjects; wherebie he, and all other princes, maie see what
a Prince of power she ys» (BL Lansdowne MS12/8. Цит. по: Burgon J.W. Op. cit.
Vol. 2. P. 340–341). Также приведено в: Ehrenberg R. Op. cit. P. 254; Ashton R.
The Crown and the Money Market, 1603–1640. Oxford, 1960. P. 188.
42
 «toke this servis in hande, the Kinge’s Majestie’s credit on the other syde was
small; and yet, afore his deathe, he was in such credit both with strangers and his
own marchaunts, that he myght have had for what some of monny he had desyred»
(цит по: Burgon J.W. Op. cit. Vol. 1. P. 117).
40

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

105

Действительно, антверпенская биржа в XVI в. стала местом, где
купцы собирались каждый день, в отличие от средневековых ярмарок, своего рода «биржевым центром43». Такая плотность взаимодействия способствовала быстрому распространению информации,
в частности, о поведении заёмщиков44. Кроме того, антверпенская
биржа пользовалась целым рядом иммунитетных прав, позволявших
купцам относительно свободно вести торговую и финансовую деятельность, так что принуждение – исключительно в узкоспециализированных вопросах торгово-финансовой деятельности – было минимизировано45. Здесь столкнулись логика купцов и логика монархов.
Задача Грэшема состояла в том, чтобы привести их к общему знаменателю, чем он и занимался, давая свои рекомендации в письмах.
Для купца правило своевременного возврата долгов было самоочевидным, поскольку на этом строилась свободная циркуляция финансовых потоков, но монархи исходили из того, что у них могут быть
особые обстоятельства – «объективные» препятствия для соблюдения сроков платежей. То, что антверпенский рынок не мог учитывать
«особых» обстоятельств королей, возможно, было одним из главных
неудобств и источником зависимого положения английской короны
в отношениях с иностранными купцами в середине XVI в.
Для сравнения, Филипп II и Генрих II во многих случаях достигали договоренностей о займах в пределах своих владений46. Кроме того, их потенциальные иностранные кредиторы вели дела на
этих территориях, так что государи имели возможность предложить
иност­ранцам дополнительные гарантии возврата долга, привилегии,
иммунитеты, тогда как у английских королей и королев не было такого преимущества, поэтому им в большей степени приходилось
приспосабливаться к правилам биржи и заботиться о финансовой
репутации.
До сих пор речь шла о займах у иностранных купцов. Распространялись ли, в представлении Грэшема, такие принципы взаимодействия с антверпенскими купцами на купечество в целом? Для
 Ehrenberg R. Op. cit.
 В другой статье (Александрова М.А. Купцы и королевские займы) описан интересный эпизод, когда финансист Лазарь Тухер не хотел давать английской
королеве деньги под 12%, поскольку знал, что не так давно она брала в долг
под 13%. Тухер считал, что его деньги не дешевле других.
45
 То, что политическая власть «не вмешивалась» в финансовую деятельность
антверпенской биржи, стало необходимым условием для накопления капиталов, получаемых финансовыми способами.
46
 Как и английские монархи, они искали кредиторов через своих агентов на
биржах: первый – на той же антверпенской и на других, второй – на лионской.
43

44

106

М.А. Александрова

прояснения этого вопроса нужно сравнить все вышесказанное с тем,
как Грэшем видел ситуацию внутри королевства. Он полагал, что
со стороны короны было бы весьма разумно использовать своих
собственных купцов, потому что в случае невозможности выплатить деньги английским купцам в срок, долг можно было бы легко
пролонгировать за определенный процент47. Для привлечения ресурсов английских купцов Грэшем разработал схему – так называемый «метод Грэшема»48: королева могла арестовать товары купцов,
погруженные на корабли для отправки на континент, и вынудить
купцов согласиться предоставить ей заём на определенную сумму
с арестованных товаров по курсу, выгодному королеве и невыгодному купцам, тогда как вернуть эти деньги королева должна была
по другому курсу, вновь с выгодой для нее самой, а не для купцов.
Грэшем рассчитывал, что эти действия помогут повысить курс фунта стерлингов в Антверпене, что тоже было выгодно королеве, но
невыгодно купцам49. «Метод Грэшема» применялся несколько раз50
и представлял собой схему обирания английских купцов51. Такие
«займы» у английских торговцев использовались, в частности, для
покрытия долгов иностранным купцам. Когда английские купцы отказывались «помогать» королеве, Грэшема это очень злило. Однажды он писал Сесилу, что дал понять купцам-авантюристам, отказавшимся предоставить деньги, что такие «неестественные действия»
(unnatural proceedings) по отношению к королеве могут повлечь за
 CSPF 1560–1561, N 384. P. 210. [2 августа] 1560 г. Памятки Грэшема для
У. Пэрри.
48
 «Метод Грэшема» подробно описан в Buckley H. Sir Thomas Gresham and
the Foreign Exchanges // Economic Journal. 1924. Vol. 34, N 136. P. 589–601.
См. также Outhwaite R.B. Op. cit.; Бродель Ф. Указ. соч. С. 378–379; Александрова М.А. Купцы и королевские займы. С. 188–189.
49
 П одробнее о выгоде определенной динамики курса обмена для разных сторон и о возможности внешнего воздействия на курс обмена см.:
Outhwaite R.B. Op. cit.; De Roover R. An Essay on Early English Mercantilism,
with the Text of Sir Thomas Gresham’s Memorandum for the Understanding of
the Exchange. Cambridge (Mass.), 1949; Unwin G. The Merchant Adventurers’
Company in the Reign of Elizabeth // Studies in Economic History: Collected
papers / Ed. by R.H. Tawney. L., 1927. P. 154–156; Tawney R.H. Introduction //
Wilson T. A Discourse upon Usury, by Way of Dialogue and Orations. L., 1925.
P. 43, n. 216.
50
 CSPF 1559–1560, N 1102. P. 607–608. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 30 апреля 1560 г.; CSPF 1560–1561, N 21. P. 11–12. От Грэшема Сесилу. Антверпен,
3 мая 1560 г.
51
 «Изобретение» этого метода доказывает, что прямого способа поставить ресурсы английских купцов на службу короне по каким-либо причинам не существовало. Эти причины требуют отдельного изучения.
47

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

107

собой арест52 их товаров, и просил Сесила довести эту информацию до их сведения со своей стороны53. Английские купцы несли
убытки, и Грэшем это ­осознавал, ­однако это не мешало ему считать,
что все это делается на благо королевства. Так, предложив однажды вновь воспользоваться своим методом и получить, помимо займа, еще и выгоду от искусственно установленной разницы курсов,
Грэшем писал, что «за каждый потерянный пенни через двенадцать
месяцев купцы получат два благодаря дешевизне иностранных товаров, скота и зерна, так что этот метод не станет проблемой для королевства, разве что для купцов, что в любом случае доставит меньше
вреда»54.
В то же время отношение Грэшема к английским купцам было
патерналистским. По его мнению, не только английские купцы
должны помогать монарху, но и монархам следует создать благоприятные условия для деятельности купцов. Например, уже
в 1560 г. Грэшем выступал за разрешение взимать процент на
займы, что было запрещено в Англии (с небольшим перерывом
между 1545 и 1552 гг.) до разрешающего статут 1571 г.55, одобренного, очевидно, не без его влияния. Грэшем считал, что под
процент королева могла бы найти значительно больше денег внутри королевства56, не прибегая к обременительным займам у иностранцев, которых нельзя контролировать и которым нельзя ставить свои условия. Кроме того, ­Грэшем настаивал на постройке
 По всей видимости, речь идет не о полной конфискации, а о временном взятии под контроль королевы («the queen would take all their commodities of
cloths and kerseys into her own hands») с целью заставить купцов делать то,
что нужно.
53
 CSPF 1560–1561, N 93. P. 55–56. От Грэшема Сесилу. Антверпен, 14 мая
1560 г.
54
 « without vexing of the realm, but only the merchants, which in any case can do
less hurt» (CSPF 1560–1561, N 384. P. 210. [2 августа] 1560 г. Памятки Грэшема для Пэрри). Подробнее о том, как Грэшем предлагал короне использовать английских купцов см. Александрова М.А. Купцы и королевские займы.
С. 188–193.
55
 О б истории принятия этого статута см. Jones N. Op. cit. Запрет на займы
внутри королевства никак не сказывался на выплате процентов иностранным кредиторам. Кроме того, в исключительных случаях, когда купцам удавалось заключить с короной сделку о займе под процент, она могла выдавать им освобождение от запрета, распространявшееся только на эту
сделку: Burgon J.W. Op. cit. Vol. 1. P. 157. Вопрос об особенностях взаимодействия английской короны с английскими купцами в середине XVI в.
недостаточно изучен.
56
 CSPF 1560–1561, N 84. P. 48–51. Грэшем Сесилу. Антверпен, 12 мая 1560 г.
52

108

М.А. Александрова

биржи в ­Лондоне. Мы почти ничего не знаем об этом из деловой
корреспонденции Грэшема57. Известно, что она была сооружена
частично за его собственный счет и ­частично за счет подписного
­займа58, – он с готовностью пошел на это, поскольку, очевидно,
верил, что привлечение ­международных купцов и капиталов в королевство ­будет способствовать созданию контролируемого «рынка». Фернан Бродель писал: «Именно против Антверпена Грэшем
в 1566–1568 гг. основывал то, что станет Лондонской биржей»59.
Грэшем не меньше Елизаветы боялся пагубной зависимости от
Антверпена.
Чтобы не переоценивать картину, выстроенную на основании
написанного самим Грэшемом, и не наделять ее излишней материальностью60, отметим, что биржа, которую в 1571 г. посетила
королева Елизавета, пожаловав ей статус «королевской биржи»
(The Royal Exchange), о чем сохранилось свидетельство в хронике Дж. Стау (ок. 1525–1605)61 и в пьесе автора шекспировской
эпохи Хейвуда (ок. 1574–1641)62, не стала играть сколько-нибудь
значимой роли в XVI в. Нет свидетельств того, что биржа в Лондоне стала средоточием английских или, тем более, иностранных капиталов. Статут 1571 г. о разрешении процента на займы
почти не повлиял на взаимодействие английской короны со своими купцами. Известно, что из 461 000 фунтов, взятых в долг английской короной в Англии с 1575 г. (после погашения последнего иностранного займа в 1574 г.) до конца правления Елизаветы
(1603 г.), только 85 000 фунтов были получены под процент,
остальной суммой королева воспользовалась бесплатно63. Более
того, никакого системного применения взгляды и мнения Грэшема не нашли и позже, вплоть до Славной революции и создания
 Лишь в двух письмах коротко упоминаются хозяйственные дела, связанные со
строительством биржи: CSPF 1566–1568, N 642. P. 116. От Грэшема Сесилу.
Рингсхолл в Суффолке, 13 августа 1566 г. и CSPF 1566–1568, N1137. P. 216.
От Джона Морралла Грэшему. Антверпен, 27 апреля 1567 г.
58
 Sharpe R.R. London and the Kingdom. L, 1894. Vol. 1. P. 494, 497–498.
59
 Бродель Ф. Указ. соч. С. 377. Идея создания биржи в Лондоне принадлежит
отцу Грэшема, Ричарду Грэшему, см.: Sharpe R.R. Op. cit. Vol. 1. P. 494.
60
 В словаре национальных биографий Англии про Грэшема сказано, что он был
скорее мастером саморепрезентации, нежели выдающимся финансовым деятелем, оказывавшим влияние на финансовое положение Англии, каким себя
изображал: Blanchard I. Op. cit.
61
 Stow J. The Chronicles of England from Brute unto this present year of Christ
1580. L, 1592. P. 1149–1150.
62
 Heywood T. If You Know Not Me, You Know Nobody. L., 1605.
63
 Outhwaite R.B. Op. cit. P. 305.
57

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

109

банка Англии и системы английского государственного долга64:
после 1672 г. ­английский ­король Карл II (1660–1685) «не возвратил вовремя предоставленные банкирами деньги, но и отменил проценты по ним (впрочем, все завершилось судебным про­
цессом)»65.
На вопрос, почему иностранные займы прекратились именно в 1574 г., рассматриваемая корреспонденция не дает ответа.
Грэшем уходит с финансовой сцены значительно раньше этой
даты. Количество писем, имеющих отношение к Грэшему, резко ­сокращается с 1568 г.66 Герцог Альба прибыл в Нидерланды
в конце августа 1567 г., сокращение переписки с 1568 г. коррелирует с этим событием. Обстоятельства заёмной деятельности
с 1568 г. до выплаты последнего иностранного займа в 1574 г. неясны. Отметим, что отношения Англии с Испанией, в чьих владениях находились Нидерланды с Антверпеном, стали ухудшаться
с начала 1560-х годов, когда появилось понимание того, что у Филиппа II с Елизаветой Тюдор не сложится таких же теплых отношений, как с Марией Тюдор. В 1563 г. был введен ряд взаимных
ограничений торговли между Англией и Нидерландами67. Это,
с одной стороны, не мешало Грэшему продолжать свою деятельность в Антверпене, с другой стороны, сделало ее более рискованной – вплоть до угрозы для жизни Грэшема, если бы он был
пойман с контрабандой драгоценных металлов или вооружения68
(на экспорт которого он прежде также мог получить паспорт).
Займы на бирже продолжали оформлять даже тогда, когда в Нидерландах разгорелось иконоборческое и освободительное движение в 1566 г. Параллельно с этим велись поиски нового места
для дислокации английских купцов, и в 1567 г. оно было найдено
 Dickson P.G.M. The Financial Revolution in England: A Study in the Development
of Public Credit, 1688–1756. L., 1967.
65
 Бродель Ф. Указ. соч. С. 399.
66
 Для сравнения: в коллекции государственных бумаг 44 документа от 1566 г.,
57 документов от 1567 г. и затем 4 документа от 1568 г., 7 документов от
1569 г., 3 документа от 1570 г., 5 документов от 1571 г., 5 документов от 1572 г.
и одно письмо с упоминанием Грэшема в 1577 г.
67
 Tudor Royal Proclamations. 3 vols / Ed. by P.L. Hughes, J.F. Larkin. New Haven,
1964–1969. Vol. 2: The Later Tudors 1553–1587. N 521, 523, 530, 537, 546, 553.
68
 Александрова М.А. Буллионизм в действии: проблема королевских займов
и транспортировки денежных средств в Англию в середине XVI века // Проблемы истории и культуры средневекового общества: Материалы XXXV всероссийской научной конференции «Курбатовские чтения» (1–4 декабря
2015 г.). СПб., 2017. С. 98–105.
64

110

М.А. Александрова

в Гамбурге69. Однако центром торговли, который мог бы заменить
Антверпен, Гамбург так и не стал.
Отказ короны от иностранных займов в 1574 г. показывает, что
в целом Англия во второй половине XVI в. могла обходиться своими ресурсами. Взаимодействие английских монархов с иностранными купцами на антверпенской бирже было ситуативным явлением,
а не системным. Английский пример показывает, в какой ситуации
оказывался абсолютный монарх, когда ему приходилось взаимодействовать с консолидированным (каким оно стало в XVI в.) сообществом иностранных финансистов, функционировавшим вне его территории. На антверпенской бирже были созданы условия для того,
чтобы капиталы купцов увеличивались. Увеличение капиталов было
возможно только благодаря относительно либеральным порядкам
и иммунитетам, действовавшим на бирже. Желавший приобщиться
к этим растущим финансовым ресурсам должен был соблюдать правила биржи (без этого было невозможно приумножение финансовых
ресурсов). Как удалось выяснить, условия предоставления займов
на антверпенской бирже казались английским монархам ставящими
их в подчиненное положение не только из-за необходимости производить дорогостоящие и обременительные финансовые операции,
как это определил Р.Б. Аутуэйт, но и, что не менее важно, в идеологическом плане: короне приходилось «доказывать» свое право на
получение кредита через поддержание положительной финансовой
репутации на равных с купцами, и это, очевидно, ставило под угрозу традиционную социальную иерархию, которую можно видеть на
примере взаимодействия английских королев со своими собственными купцами и которая опиралась на представления о королевской прерогативе70. Функционирование купеческого сообщества
в Антверпене было основано на репутации, информации и доверии.
Английская монархия XVI в., с одной стороны, не обладала социальными и идеологическими механизмами для построения долгосрочных отношений с этим сообществом, с другой стороны, видела
риски и не считала необходимым поддерживать новый тип финансовых ресурсов, которые появлялись и разрастались только благодаря
поддержке политической власти и признанию доминирующей роли
 Palliser D.M. The Age of Elizabeth: England under the Later Tudors 1547–1603.
N.Y., 1983. P. 286.
70
 О королевской прерогативе в Англии см.: Holdsworth W.S. The Prerogative
in the Sixteenth Century // Columbia Law Rewiew. 1921. Vol. 21, N 6. P. 554–
571; McGlynn M. The Royal Prerogative and the Learning of the Inns of Court.
Cambridge, 2003.
69

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

111

экономических «законов» над социальными и политическими соображениями, какими бы обширными эти ресурсы ни представлялись.
В XVI в. английская корона еще могла позволить себе пренебречь
финансовыми ресурсами этого сообщества и в определении характера своего поведения остаться в рамках королевской прерогативы.
БИБЛИОГРАФИЯ
Александрова М.А. Купцы и королевские займы в Англии середины
XVI в. в проектах Томаса Грэшема // Средние века. 2013. Вып. 74 (3–4).
С. 172–203.
Александрова М.А. Буллионизм в действии: проблема королевских займов и транспортировки денежных средств в Англию в середине
XVI века // Проблемы истории и культуры средневекового общества: Материалы XXXV всероссийской научной конференции «Курбатовские чтения»
(1–4 декабря 2015 г.). СПб., 2017. С. 98–105.
Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–
XVIII вв. М., 2007. Т. 3: Время мира.
Царёва Ю.И. Финансовая политика Тюдоров (1485–1603): Автореф.
дисс. … канд. ист. наук. М., 2017.
Ashton R. The Grown and the Money Market, 1603–1640. Oxford, 1960.
Baudouin-Matuszek M.-N., Ouvarov P. Banque et pouvoir au XVIe siècle:
La surintendance des finances d’Albisse Del Bene // Bibliothèque de l’École des
chartes. 1991. Vol. 149. P. 253–256.
Baumgartner F.G. Henry II, King of France 1547–1559. Durham, 1988.
Bernal A.-M. Monarquía e Imperio. Barcelona; [Madrid], 2007.
Bindoff S.T. The Greatness of Antwerp // The New Cambridge Modern
History. Cambridge, 1958. Vol. 2. P. 50–69.
Blanchard I. Gresham, Sir Thomas (c. 1518–1579) // Oxford Dictionary of
National Biography. Oxford, 2004. Vol. 23. P. 767–771.
Buckley H. Sir Thomas Gresham and the Foreign Exchanges // Economic
Journal. 1924. Vol. 34, N 136. P. 589–601.
Burgon J.W. The Life and Times of Sir Thomas Gresham. L., 1839. 2 vols.
Calendar of State Papers. Foreign Series, of the Reign of Mary / Ed. by
W.B. Turnbull. L., 1861.
Calendar of State Papers. Foreign Series, of the Reign of Elizabeth I, 1558–
1589 / Ed. by. J. Stevenson, A.J. Crosby et al. L., 1863–1950. 23 vols.
De Roover R. An Essay on Early English Mercantilism, with the Text of
Sir Thomas Gresham’s Memorandum for the Understanding of the Exchange.
Cambridge (Mass.), 1949.
Dickson P.G.M. The Financial Revolution in England: A Study in the
Development of Public Credit, 1688–1756. L., 1967.

112

М.А. Александрова

Dietz F.C. English Public Finance, 1485–1641. L., 1964 [1-е изд. – 1920].
Vol. 1: English Government Finance, 1485–1558.
Drelichman M., Voth H.-J. Lending to the Borrower from Hell: Debt, Taxes
and Default in the Age of Philip. Princeton, 2014.
Ehrenberg R. Capital & Finance in the Age of the Renaissance: a Study of
the Fuggers and their Connections. Fairfield (NJ), 1985 [репринт – N. Y., 1928;
1-е изд. – 1922 на нем. яз.].
Fryde E.B., Fryde M.M. Public Credit, with Special Reference to NorthWestern Europe // The Cambridge Economic History of England. Cambridge,
1971 [1-е изд. – 1963]. Vol. 3: Economic Organization and Policies in the
Middle Ages / Ed. by M.M. Postan, E.E. Rich, E. Miller. P. 430–472.
Gallais-Hamonno G. The Stupendous Modernity of the First Government
Loan for Institutionals in 1555. Working Papers CEB09–039.RS. ULB:
Universite Libre de Bruxelles, 2009.
Heywood T. If You Know Not Me, you Know Nobody. L., 1605.
Holdsworth W.S. The Prerogative in the Sixteenth Century // Columbia Law
Review. 1921. Vol. 21, N 6. P. 554–571.
Hunt E.S. A New Look at the Dealings of the Bardi and Peruzzi with
Edward III // Journal of Economic History. 1990. Vol. 50, N 1. P. 149–162.
Jones N. God and the Moneylenders: Usury and Law in Early Modern
England. Oxford, 1989.
McGlynn M. The Royal Prerogative and the Learning of the Inns of Court.
Cambridge, 2003.
Orlandi A. Le Grand parti: Fiorentini a Lione e il debito pubblico francese
nel XVI secolo. [Firenze], 2002.
Outhwaite R.B. The Trials of Foreign Borrowing: The English Crown and
the Antwerp Money Market in Mid-Sixteenth Century // Economic History
Review. 1966. Vol. 19, N. 2. P. 289–305.
Palliser D.M. The Age of Elizabeth: England under the Later Tudors 1547–
1603. N. Y., 1983.
Potter D.L. A History of France, 1460–1560: The Emergence of a NationState. L., 1995.
Richardson W.C. Stephen Vaughan, Financial Agent of Henry VIII: A Study
of Financial Relations with the Low Countries. Baton Rouge, 1953.
Schanz G. Englische Handelspolitik gegen Ende des Mittelalters, mit
besonderer berücksichtigung des zeitalters der beiden ersten Tudors Heinrich VII.
und Heinrich VIII. Leipzig, 1881. 2 Bde.
Sharpe R.R. London and the Kingdom. L, 1894. 2 vols.
Tawney R.H. Introduction // Wilson T. A Discourse upon Usury, by Way of
Dialogue and Orations. L., 1925.
Tudor Economic Documents / Ed. by R.H. Tawney, E. Power. L, 1924.
Vol. 2: Commerce, Finance and the Poor Law.

Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры...

113

Tudor Royal Proclamations. 3 vols / Ed by P.L. Hughes, J.F. Larkin. New
Haven, 1964–1967. Vol. 2: The Later Tudors 1553–1587.
Unwin G. The Merchant Adventurers’ Company in the Reign of Elizabeth //
Studies in Economic History: Collected papers / Ed. by R.H. Tawney. L., 1927.
P. 133–220.
Van der Wee H. The Growth of the Antwerp Market and the European
Economy (Fourteenth-Sixteenth Centuries). The Hague; Louvain, 1963. 3 vols.

УДК 94(44)“15”::Пьер де ла Раме

К.В. Смирнова*
ПЬЕР ДЕ ЛА РАМЕ И ИЗУЧЕНИЕ
ФРАНЦУЗСКОГО ЯЗЫКА В XVI ВЕКЕ
(НА ОСНОВЕ АНАЛИЗА «ПОСВЯЩЕНИЯ ЕКАТЕРИНЕ
МЕДИЧИ» ИЗ ВСТУПИТЕЛЬНОЙ ЧАСТИ
«ГРАММАТИКИ» 1572 г.)**
В статье рассматривается один из аспектов становления французского языка как
национального на примере отрывка из «Грамматики» 1572 г. философа Пьера де
ла Раме. Проблема унификации французского языка занимает одно из ключевых
мест в интеллектуальной деятельности образованной части французского ­общества.
­Филологи, философы, теологи, врачи и издатели одновременно обращаются к проб­
лемам языка в поисках путей к его «улучшению», для того чтобы французский язык
смог составить конкуренцию латыни.
Ключевые слова: история французского языка, Пьер де ла Раме, французские
грамматики XVI в., национальное самосознание.
DOI: 10.7868/S0131878018040062

PIERRE DE LA RAMEE AND STUDY OF FRENCH
LANGUAGE IN THE 16th CENTURY
An aspect of development of French language as national is considered in the article on
the example of a fragment from the «Grammaire» (1572) by the philosopher Pierre de
la Rame. One of the most noticeable topics discussed among the French intellectuals
was one about unification of French language. The problem of unification of the French
language occupied a key place in the intellectual activity of the educated part of French
society. Philologists, philosophers, theologians, doctors and publishers and publishers ­simultaneously addressed the problem of the French language in search of ways to
­improve it, so that the French language could compete with Latin.
Keywords: history of French language, Pierre de la Rame (Petrus Ramus), French grammars of the 16th century, national identity.
* Ксения Вячеславовна Смирнова – аспирантка кафедры истории Средних
­веков исторического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова (г. Москва).
E-mail: jokey08@mail.ru
** Исследование выполнено при поддержке РФФИ, проект 17-01-00107-ОГН
«Феномен унификации в истории переходных эпох».

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

115

XVI век стал первым в истории Франции периодом жарких споров о состоянии родного языка, и именно к этому времени относится
начало становления письменной нормы французского литературного
языка. В это время труды по грамматике французского языка создавали
не только ученые, имевшие непосредственное отношение к вопросам
языка и литературы (поэт Жак Пелетье, филолог Этьен Доле, грамматист Луи Мегре и др.), но и гуманисты-книгоиздатели (представители издательского дома Этьеннов), теолог Теодор де Без, медик Жак
­Дюбуа, философ Пьер де ла Раме.
Возросший интерес к проблемам языка отражает новую ступень развития общественного сознания, связанную с проблемой
самоидентификации и новым поиском национальной идентичности, что было сопряжено с размышлениями о прошлом и настоящем своей страны, ее народе, об особенностях культуры и традиций1. Языковая ситуация становится предметом забот и со стороны
королевской влас­ти. С конца XV до середины XVI в. французская
корона ­издает ряд законов, относящихся к употреблению французского языка в судебной и административной сферах. Наибольшую
известность из них получил ордонанс Виллер-Котре, изданный в августе 1539 г. королем Франциском I (1494–1547). Ордонанс положил начало новому этапу в истории не только французского языка,
но и всего французского королевства2. И хотя данный закон не посвящен непосредственно французскому языку (об этом говорится
лишь в двух статьях из 192), будучи, прежде всего, «Королевским
ордонансом в отношении ­судопроизводства», его значение для дальнейшей ­судьбы французского и региональных языков, а также латыни чрезвычайно ­велико. Языковая политика французской монархии
в это время – предмет спе­циального исследования, в контексте же
заявленной темы важно подчеркнуть, что особый интерес интеллектуальной среды к вопросам французского языка во многом стал ответом на изменения, которые происходили с подачи монархии.
 О подходах современных отечественных специалистов к этим вопросам см.
в коллективных трудах: Социальная идентичность средневекового человека /
под ред. А.А. Сванидзе, П.Ю. Уварова. М., 2007; Этносы и «нации» в Западной Европе в Средние века и раннее Новое время / под ред. Н.А. Хачатурян.
СПб., 2015.
2
 О значении ордонанса Виллер-Котре см.: Brunot F. Histoire de la langue française
dès origines à 1900. P., 1927. T. II: Le seizième siècle. P. 30–32; Peyre H. La royauté
et les langues provincials. P., 1933; Boulard G. L’ordonnance de Villers-Cotterêts:
Le temps de la claret et la stratégie de temps (1539–1992) // Revue Historique.
1999. T. 301. P. 57; Lusignan S. La langue des rois au Moyen âge: Le français en
France et en Angleterre. P., 2004.
1

116

К.В. Смирнова

Следует отметить, что практически одновременно (в середине
XV–XVI в.) в различных уголках Европы начинает активно развиваться филологическая мысль. Новое отношение к языковому наследию проявилось в появлении грамматических трудов, посвященных
подробному описанию народных языков. Среди важнейших трудов
следует назвать «Грамматику тосканского языка» (1440) Л.Б. Альберти3, «Грамматику испанского языка» (1492) А. Небрихи4, «Краткую грамматику английского языка» (1586) У. Буллокара5, автора
первого описания грамматического строя английского языка.
С 30-х годов XVI в. появляется множество грамматик и описаний французского языка, наиболее известные: «Введение во
французский язык» (1531) Ж. Дюбуа6, «Способ наиболее верного перевода с одного языка на другой» (1540) Э. Доле7, «Защита
и прославление французского языка» (1549) Ж. дю Белле8, «Трактат
о французской грамматике» (1550) Л. Мегре9, «Диалог об орфографии и произношении во французском языке» (1550) Ж. Пелетье10,
«Трактат о французской грамматике» (1557) Р. Этьенна11, «Два диалога о новом французском языке, итальянизированном и перелицованном куртизанами» (1578) А. Этьенна12, «О правильном произношении во французском языке» (1584) Т. де Беза13.
Сопоставление этих сочинений демонстрирует, что ученые
были знакомы друг с другом или, по крайней мере, знали о существовании работ соотечественников, ссылались на них. Своеобразная «интертекстуальность», присущая текстам грамматик,
 lberti L.B. Grammatica della lingua Toscana // Idem. Opere volgari / A cura di
A
C. Grayson. Bari, 1973. Vol. 3. P. 175–193.
4
 Nebrija A. de. Gramática de la lengua castellana. Salamanca, 1492.
5
 Bullokar W. Booke at large (1580) and Bref grammar for English (1586) / With an
introd. by D. Bornstein. N. Y., 1977.
6
 Iacobi Sylvii Ambiani. In lingvam gallicam isagoge. P., 1531.
7
 Dolet E. La Manière de bien traduire d’une langue en l’autre. Lyon, 1540.
8
 Du Bellay J. La Deffence, et illustration de la langue françoyse (1549) / Édition
et dossier critiques par J.-Ch. Monferran. Deuxième édition revue et augmentée.
Genève, 2008.
9
 Meigret L. Le tretté de la grammère françoeze. P., 1550.
10
 Peletier J. Dialogue de l’orthographe e prononciation françoese, departi an deus
livres / Éd. par J. et E. de Marnef. Poitier, 1550.
11
 Estienne R. Traicté de la Grammaire Francoise (1557) / Éd. commentée par
C. Demaizière. P., 2003.
12
 Estienne E. Deux dialogues du nouveau français italianizé, et autrement desguizé,
principalement entre les courtisans de ce temps. P., 1885.
13
 Bèze Th. de. De Franciae linguae recta pronuntiatione. Genevae: Apud Eustathium
Vignon, 1584.
3

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

117

свидетельствует не только об остроте и актуальности языковой
проблемы в ­королевстве, но и о возникновении особого интеллектуального сообщества, обсуждающего проблемы развития французского языка. Эти авторы заимствуют друг у друга понятия,
так, А. Этьен использует словосочетание Л. Мегре «естественный
французский» (françois nayf) для обозначения чистого французского языка, не испытавшего влияния итальянизмов14. Частыми
являются прямые и косвенные отсылки к тому или иному автору (как в случае с «Диалогом» Ж. Пелетье, в котором главными
участниками выступают сам Пелетье и Т. де Без, ведущие активную полемику по вопросам возможных путей реформирования
языка). ­Публикуются «ответы» на критику, например, «Ответ Луи
Мегре на апологию Жака Пелетье» (La Reponse de Louis Meigret à
l’apologie de Jacques Pelletier) (1550), в которой Мегре оспаривает
несправедливые, на его взгляд, замечания Пелетье.
Но в одном сочинении предпринимается попытка дать обзор
если не всех, то большинства работ, стремящихся внести вклад
в развитие языка с точки зрения систематизации его норм и правил.
Речь идет о «Грамматике» видного деятеля французского гуманизма, философа, логика и математика Пьера де ла Раме (1515–1572).
Следует отметить, что существует две традиции в написании
имени философа: латинизированная – Петрус Рамус и французская –
Пьер де ла Раме. Поскольку в данной статье приводится попытка осветить вопрос, касающийся филолого-лингвистических изысканий
ученого в отношении французского языка, то мы отдаем предпочтение французскому варианту его имени.
П. де ла Раме принадлежал к древнему, но обедневшему роду.
Получив степень магистра искусств, он занялся преподавательской
деятельностью сначала в коллеже дю Ман и в коллеже Аве-Мария
(Сollège de Hubant dit de l’Ave Maria) в Париже, затем стал принципалом коллежа Ла Прель, а уже к концу 40-х годов XVI в. получил
должность профессора языка, красноречия и философии в коллегии
публичных королевских лекторов15.
Рассматривая творческий путь Пьера де ла Раме с точки зрения его научных изысканий в области французского языка, следует
отметить, что предложенные им преобразования (например, учение
 Подробнее см.: Swiggers P. Les «Deux Dialogues du nouveau langage François»
de H. Estienne (1578): Une approche sociolinguistique. P., 2001. P. 6.
15
 Подробнее о профессиональной деятельности Пьера де ла Раме см.: Autour de
Ramus, le combat / Études réunies et présentées par K. Meerhoff et J.-Cl. Moisan.
P., 2005.
14

118

К.В. Смирнова

о частях речи16) оказались практически невостребованными. Успеху
в продвижении его идей, как философских, так и лингвистических,
препятствовало сначала его демонстративное сопротивление авторитету средневековой схоластической традиции, затем сочувствие
протестантам, увенчавшееся переходом в кальвинизм в 1561 г. В конечном счете, конфессиональный выбор стал причиной его трагической гибели в 1572 г. во время погромов, последовавших в Париже
после Варфоломеевской ночи, а не утихавшие религиозные распри
привели к тому, что на несколько десятилетий идеи П. де ла Раме,
как приверженца еретического учения, оказались под запретом. Однако нельзя с полной уверенностью отрицать, что именно неортодоксальность научно-философских взглядов стала одной из определяющих причин его перехода в новую церковь. Известно, что в 40-х
годах XVI в. деятельности П. де ла Раме покровительствовал кардинал Лотарингский (впоследствии сторонник введения инквизиции во Франции и ярый противник гугенотов), которому удавалось
смягчить остроту противоречий между Сорбонной и П. де ла Раме17.
Впоследствии ученый не раз был вынужден бежать из Парижа с началом войн, сопровождавшихся гонениями на гугенотов, но возвращался по заключении очередного перемирия. В протестантском
лагере у П. де ла Раме также было много противников из-за радикальной критики аристотелевой логики, продолжавшей ­оставаться
краеугольным камнем учебных центров любой конфессиональной
принадлежности.
П. де ла Раме был королевским лектором в красноречии и философии (позже получив звание королевского лектора математики),
являлся сторонником гуманистической реформы всей системы изучения «свободных искусств». Помимо нашумевших трактатов по
логике, он выступил как реформатор изучения грамматики, составил латинскую (Grammatica latina18, 1548) и греческую (Grammatica
Graeca19, 1560) грамматики.
 Подробнее о лингвистическом аспекте вопроса см.: Михайлова Е.Н. Теория
частей речи в трудах Пьера де ла Раме: (к вопросу о маргинальных парадигмах в истории языкознания) // Альманах современной науки и образования.
Тамбов, 2008. №  8. С. 122–125.
17
 Подробнее об этом см.: Demaizière C. Le cardinal de Lorraine protecteur de
Ramus // Le mécénat et l’influence des Guises: Actes du colloque organisé par le
Centre de Recherche sur la Littérature de la Renaissance de l’Université de Reims
et tenu à Joinville du 31 mai au 4 juin 1994. P., 1997. P. 365–380.
18
 Ramus P. Grammatica latina. Parisiis: Apud Andream Wechelum, 1558.
19
 Petri Rami Grammatica graeca quatenus a Latina differt. Parisiis: Apud Andream
Wechelum, 1567.
16

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

119

Его французская «Грамматика» выдержала 2 издания: в 1562
и 1572 гг. Оба варианта, как и большинство других сочинений
П. де ла Раме, были отпечатаны известным парижским печатником – гуманистом Андре Вехелем. Издания весьма отличаются друг
от друга по многим параметрам. Не совпадает орфографическая
манера письма: текст 1562 г. полностью отпечатан в орфографии
П. де ла Раме (с преобладанием тенденции фонетической орфографии), например, название написано, как «Gramère», в то время как
издание 1572 г. употребляет традиционную орфографию, называясь
«Grammaire». Вводная часть и первые семь глав издания 1572 г. отпечатаны в классической традиции французской орфографии, но начиная с восьмой главы, текст выстраивается в два столбца: первый
продолжает изначальную манеру, а второй, по смыслу полностью
дублирующий первый, отпечатан с сохранением орфографии автора, в соответствии с принципами первого издания. Почему авторская
орфография появляется практически в середине сочинения, начиная
главу о числе имени существительного, в то время как предыдущие
главы также рассматривали различные грамматические категории,
остается невыясненным. Можно предположить, что автор не успел
унифицировать окончательный вариант текста. Он погиб 26 августа
1572 г., и текст был опубликован издателем (самому Андре Вехелю
удалось чудом спастись во время резни) в том виде, в котором ее оставил П. де ла Раме. Очевидным остается лишь то, что подобная демонстрация фонетического типа письма была призвана показать легкость
его прочтения и удобство в написании.
Второе издание «Грамматики» отличатся от первого своей композицией, наличием нескольких новых глав, а также более пространной вводной частью. В «Грамматике» 1562 г. есть лишь краткое обращение к читателю, в котором намечены основные мысли П. де ла
Раме; в издании 1572 г. они появятся в более развернутом виде.
Специального внимания заслуживает посвящение королеве-матери Екатерине Медичи, начинающееся перечислением имен исследователей французского языка, современных автору, и раскрывающее поставленные им цели. Ниже приводится перевод начального
отрывка посвящения:
Мадам20, я предложил вам во Введении в математику21 один из прекраснейших монументов из бывших когда-либо на земле и ­открыл
вам тем самым очень простое средство, прошу Вас соблаговолить
 Это отрывок из Вступления, в котором П. де ла Раме обращается к ­Екатерине
Медичи.
21
 «Петра Рамуса Введение в математику, описанное в трех книгах» – Рetri Rami
prooemium mathematicum in tres libros distributum. P., 1566.
20

120

К.В. Смирнова

­ оразмышлять об этом. В воле Вашего Величества возвести для франп
цузского дворянства величественное здание, я же постараюсь наметить содержимое этого здания22, описывая свободные искусства, и начну с галльской или французской грамматики, в старину прославленной
нашими друидами, нашими королями Хильпериком23 и Карлом Великим, недавно словно вызволенной из преисподней великим королем
Франциском, трактуемой различными способами некоторыми авторами. Жак Сильвиус24, который скончался в должности королевского
профессора медицины, преподнес ее [грамматику] королеве Леоноре25
при ее восшествии на престол26 и постарался исправить сложности
[неправильное использование] нашего письма и сделать [так], чтобы оно соответствовало речи, как явствует из начертаний шрифтов27,
тогда изображенных Робером Этьенном28 и используемых во всей
 Автор прибегает к игре слов – чрезвычайно многозначное слово «corps» можно перевести и как «тело», и как «корпус», и как «здание». В данном случае
речь идет именно о здании (corps d’hostel), но далее говорится о «душе», как
если бы речь шла о теле.
23
 Король Хильперик I провел реформу римского алфавита, добавив в него новые буквы, необходимые для записи германской речи. Об этом факте пишет Григорий Турский в «Истории франков»: «Он [Хильперик] же прибавил
и буквы к нашему алфавиту, то есть w, как у греков, ае, the, uui, разослал
во все города своего королевства письма [с требованием], чтобы так учили детей и чтобы текст старинных книг был стерт пемзой и переписан
наново».
24
 Жак Дюбуа (лат. Jacobus Silvius, 1478–1555) – французский врач и грамматист. Автор большого числа трактатов по анатомии, комментариев к сочинениям Парацельса и Галена, а также первой грамматики французского языка,
напечатанной во Франции, трактата «Введение в галльский язык» (In linguam
gallicam isagōge, 1531), вышедшего в типографии Р. Этьенна.
25
 Очевидно, речь идет об Элеоноре Австрийской (1498–1558), второй жене
Франциска I.
26
 Свадьба Элеоноры Австрийской с Франциском состоялась летом 1530 г., грамматика Сильвиуса датируется 1531 г.
27
 Вероятно, речь идет о шрифтах Гарамон. Это название семейства гарнитур,
основанных на рисунках французских типографов XVI в. Клода Гарамона
и Жана Жаннона. Клод Гарамон получил широкую известность в 1540-е годы,
после того как он разработал греческий шрифт по заказу короля Франциска I
для использования в серии книг Робера Этьенна. Позднее «Гарамоном» римских типов пользовался французский суд; шрифт оказал значительное влияние на типографию по всей Франции и Западной Европе.
28
 Робер Этьенн (1503–1559) – парижский книгопечатник и лексикограф, продолжавший дело своего отца Анри Этьенна, положившего начало известной
типографской династии Франции. Королевский печатник с 1539 г. Составитель французско-латинского словаря 1539 г. и автор «Трактата о французской
грамматике» (Traité de la grammaire française, 1557).
22

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

121

г­ рамматике. Жоффруа Тори29, хозяин «Разбитого горшка»30, тогда – королевский печатник, выпустил в свет некий трактат31. Доле32 написал
об этом ­кое-что, в частности, о точках и апострофах, но продолжение
этого труда33, самое значительное и славное, богатое и многообразное
принадлежит Луи Мегре34, хотя он вовсе не убедил полностью всех
в том, что он утверждал относительно орфографии. Жак Пелетье35
очень тонко рассуждал об орфографии, следуя не начертаниям шрифтов [Р. Этьенна], но мнениям Сильвиуса и Мегре. Гийом Дезотель36
решительно оспаривал эту точку зрения, для того чтобы защитить и сохранить общепринятое письмо. Тогда мы, вдохновленные столь похвальной затеей, сделали свой шаг, стремясь показать, что наш язык
способен на столь тонкую отделку и украшение, которых другие языки
 Жоффруа Тори (1480–1533) – писатель, художник-гравер и издатель. Королевский печатник с 1530 г. Работал корректором в типографии Анри Этьенна-­
старшего, позднее создавал шрифты для Р. Этьенна.
30
 В 1518 г. Ж. Тори открыл на Малом мосту в Париже книжную лавку под вывеской «Разбитый горшок» (Pot Cassé).
31
 Вероятно, речь идет о главном сочинении Ж. Тори «Цветущий луг» (Champ
Fleury, 1529), в котором автор выражает свое отношение к природе прекрасного, в частности, к книге и шрифту как искусству. Название «Цветущий луг»
служит метафорой букв, покрывающих страницу, подобно лугу, усеянному
цветами. Пэлсгрейв знал об этом труде и упоминал его в своей ­грамматике:
Palsgrave J. L’éclarcissement de la langue française. P., 1852. [Электронный
­р есурс]. URL: http://gallica.bnf.fr/ark:/12148/bpt6k508215/f49.image (дата
­обращения: 1.11.2018).
32
 Этьен Доле (1509–1546) – гуманист, печатник и издатель. Автор нескольких
трактатов, объединенных в одно издание (1540): «Способ наиболее верного
перевода с одного языка на другой» (La maniere de bien traduire d’une langue en
aultre); «О пунктуации во французском языке» (De la punctuation de la Langue
Françoyse) и «Об ударении в нем» (Des accents d’ycelle).
33
 Примечательно, что П. де ла Раме в процессе регулирования и совершенствования французского языка видит общее дело всех интеллектуалов, в которое
каждый вносит свой вклад, согласно своим интересам и роду деятельности.
34
 Луи Мегре (ок. 1510–1558) – французский грамматист, сторонник фонетической реформы языка. Автор «Трактата, касающегося общего пользования французским письмом» (Traité touchant le commun usage de l’escriture
françoise, 1542) и «Трактата о грамматике французского языка» (Le tretté de la
grammère françoise, 1550).
35
 Жак Пелетье дю Ман (1517–1582) – поэт, переводчик, математик и грамматист, один из видных представителей литературного объединения «Плеяда».
Автор «Диалога об орфографии и произношении во французском языке, состоящего из двух книг» (1550), в котором предложил собственную систему
фонетического письма.
36
 Гийом Дезотель (1529–1581) – поэт, один из участников «Плеяды». Противник орфографической реформы, предложенной Л. Мегре. Автор сочинения
«Возражение Гийома Дезотеля на яростную защиту Луи Мегре» (Replique de
Guillaume Des Autelz aux furieuses defenses de Louis Meigret, 1551).
29

122

К.В. Смирнова

никогда не имели. Самые последние [новые грамматисты] избежали
всяких пререканий и составили нечто вроде учения, каждый по ­своей
затее. Жан Пило37, Жан Гренье38, Антуан Коши39 на латыни, Робер
Этьенн на латыни и на французском: Жоашен дю Белле40, истинный
Катулл французов, выпустил в свет «Прославление» французского языка. Затем Анри Этьенн41 написал о сходстве французского языка с греческим, и я ничуть не сомневаюсь (если он приступит к этому исследованию), что он даст нам столь же богатое сокровище французского
языка, как он дал нам [­сокровище] греческого языка. Недавно Ж.А. де
Баиф42 ­по-ученому и доблестно принялся за проблему правописания
и сильно его поколебал своими живыми и содержательными убеждениями. Таким образом, мы видим, что сорок прошедших лет рассматривался этот процесс об истинном письме43; и что теперь напомнить мои
прежние суждения – значит пробудить все благородные умы, предающиеся словесности, и заставить их подумать о своей родине, и считать
ее достойной их бдений и штудий, и щедро передать ей плод своих
 Жан Пило (?–1592) – французский грамматист. Автор труда «Устройство галльского языка» (Gallicae linguae institutio, 1550).
38
 Жан Гарнье (Jean Garnier, однако в тексте «Грамматики» его имя записано как
Grenier) – французский грамматист. Автор труда «Устройство галльского языка» (Institutio Gallicae linguae, 1558).
39
 А нтуан Коши (1535–1600) – французский грамматист, автор «Галльской
грамматики» (Grammatica gallica, 1570) и написанной позднее и потому неизвестной П. де ла Раме «Французской грамматики» (Grammaire française,
1586).
40
 Жоашен дю Белле (1522–1560) – французский поэт, один из главных идеологов поэтического объединения «Плеяды». Автор «Защиты и прославления
французского языка» (La Deffence et Illustration de la Langue Francoyse, 1549),
ставшей манифестом «Плеяды». Провозглашая обновление национальной
­поэзии, патриотические мотивы и подражание лучшим образцам античности,
«Защита» получила признание не только во Франции, но и во всей Европе, будучи переведенной на многие европейские языки. Яркий национальный окрас
трактата задал новый вектор развития французской литературной традиции
на многие десятилетия.
41
 Анри II Этьенн (1528–1598) – издатель, филолог, гуманист; старший сын
Р. Этьенна. Автор многочисленных сочинений о французском языке. В данном случае П. де ла Раме имеет в виду «Трактат о согласии французского языка с греческим» (Traité de la conformité du langage français avec le grec, 1569).
Также автор знаменитого трактата «Два диалога о новом французском языке, итальянизированном и перелицованном куртизанами» (Deux dialogues du
nouveau langage française italianizé et autrement desguisé, principalement entre
les courtisans de ce temps, 1578).
42
 Жан-Антуан де Баиф (1532–1589) – писатель, член литературного объединения «Плеяда». В своих трудах, посвященных стихосложению на французском
языке, выступал в защиту фонетической реформы в орфографии.
43
 Буквально – «процесс находился на столе».
37

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

123

трудов, стремясь показать изящество и сладость французского языка,
который манит иностранцев учить его с таким же любопытством, как
мы учим в наших школах греческий и латынь44.

Итак, излагая причины, которые побудили его составить свой
труд, П. де ла Раме перечисляет тринадцать фамилий наиболее известных современников (Р. Этьенн, Ж. Тори, Э. Доле, Л. Мегре,
Ж. Пелетье, Ж. Дюбуа, Г. Дезотель, Ж. Пило, Ж. Гарнье, А. Коши,
44

 «Madame, ie vous ay propose au proeme de Mathematique ung des beaulx
monuments qui fut iamais sur terre, et vous en ay ouvert ung tresample moyen,
Vous y penseres sil vous plaist. Cest a vostre Maieste, de dresser pour la noblesse
de France, ung corps dhostel si magnifique: de ma part ie mestudieray de tracer
quelque lineament de lame de ce corps en descrivant les arts liberaulx, et
commenceray par la Grãmaire Gaulloyse ou Francoyse anciennemēt celebree par
nos Druides, par nos Roys Chilperic et Charlemaigne, naguere comme revoquee
des enfers par le grand Roy Francoys, traictee en diverses facons par plusieurs
autheurs. Iacques Sylvius, qui est decede en la profession Royalle de Medicine, la
presenta a la Royne Leonor a son advenement, et tascha de reformer labus de nostre
scripture, et faire quelle convint a la parole, comme appert par les characters lors
figures par Robert Estienne, et practiques par toute la Grammaire. Geoffroy Tory,
maistre du pot casse, lors imprimeur du Roy, en mit en lumiere quelque traicte.
Dole ten a compose quelque partie, comme des poins et apostrophes, mais la
conduitte de ceste oeuvre plus haulte et plus magnifique et de plus riche et diverse
estoffe est proper a Loys Megret, combine quil nayt point persuade entierement
a ung chascun ce quil pretendoit touchant lortographe. Iacques Pelletier a debate
subtillement ce poinct d’orthographe, en ensuivant, non pas les characters, mais
les conseil de Sylvius, et de Megret. Guillaume des Autels la fort combattu, pour
deffendre et maintenir lescripture vulgaire. Lors esmeus dune si louable entreprise
nous en fismes aussi quelque coup dessay, tendants a demõstrer que nostre langue
estoit capable de tout embellissement, et aornement, que les aultres langues ayent
iamais eu. Les plus recens ont evite toute controverse, et ont faict quelque forme de
doctrine chascun a sa fantasie. Iean Pilot, Iean Grenier, Anthoine Caucie en Latin,
Robert Estiēne en Latin et en Francoys: Ioachim du Bellay, le vray Catulle des
Francoys, a mis en lumiere une illustration de la langue Francoyse: Depuis Henry
Estienne a escrit la conformite du langaige Francoys avec le Grec, et ne doubte
point (sil sadonne a cest estude) quil ne nous donne ung aussi riche tresor de la
langue Francoyse, comme il nous a donne de la langue Grecque. Naguere I.A. de
Baif a doctement et vertuesement entreprins le point de la droicte scripture, et la
fort esbranle par ses vives et pregnantes persuasions. Par ainsi nous voyons que
depuis quarante ans enca, ce process pour vrayemēt escripre, a este sur le bureau; et
que maintenant de reprendre ces miēnes arres anciennes cest reveiller tous nobles
esprits addonnes aulx lettres, et les provoquer a penser de leur patrie, et la reputer
digne de leurs veilles et estudes, et de luy communiquer liberallement le fruict de
leurs labeurs, se proposant devant les yeulx une grace et doulceur du Francoys,
qui invite les estrangers a lapprēdre aussi curiesemēt, que nous apprenons en
nos escolles le Grec et Latin» (Ramee P., de la. Grammaire. P.: De l’imprimerie
d’André Wechel, 1572. P. 13–17).

124

К.В. Смирнова

Ж. Дю Белле, А. II Этьенн, Ж.-А. де Баиф), которые в той или иной
степени занимались разработкой проблемы родного языка. В их числе оказались не только грамматисты в собственном смысле слова,
как, например, Ж. Дюбуа и Л. Мегре, но также граверы и издатели
(Ж. Тори и Р. Этьенн). Их биографии тесно переплетены, и практически во всех случаях эти люди были знакомы друг с другом лично.
Многие из них имели прямое или косвенное отношение к Плеяде
(как в случае с Ж. Пелетье и Ж.-А. де Баифом), некоторые были вхожи в круг Маргариты Наваррской, чей двор был центром французского гуманизма.
Помимо того, что каждый из них был ярым сторонником использования французского языка в литературе, в том числе и в духовной, некоторых объединяло общее сочувствие церковной реформе (некоторые из них впоследствии стали адептами новой
реформированной церкви). Печальная кончина постигла лишь
Э. Доле. Анри Этьенн успел покинуть Францию, но был подвергнут символической казни. Однако даже те из них, кто оставался
в лоне католицизма, терпимо относились к «еретикам». Жоашен
дю Беле, секретарь и родственник кардинала, называет Э. Доле
«очень рассудительным человеком в вопросе о нашем народном
языке»45. Католик Ж. Пелетье, на протяжении долгого времени сохранял дружбу с главой кальвинистской церкви Женевы Теодором
де Безом, фигуре которого отведена значительная роль в его грамматическом трактате46.
Круг авторов, отмеченных П. де ла Раме, достаточно широк. Однако в него, очевидно, не вошел ряд имен, без которых обычно не
обходятся очерки о французских грамматистах XVI в.47: Шарль де
Бовель «Книга о различии народных языков и разнообразии французского языка» (Liber de differentia vulgarum linguarum et Gallici
sermonis varietate, 1533)48, Габриэль Мёрье «Французская грамматика, содержащая ряд замечательных правил, подлинных и необходимых для тех, кто хочет выучить этот язык» (La grammaire françoise
contenante plusieurs belles reigles propres et necessaires pour ceulx qui
 « …qu’Étienne Dolet, homme de bon jugement en notre vulgaire…»
(Du Bellay J. Op. cit. P. 144).
46
 Подробнее о взаимоотношениях Т. де Беза с Ж. Пелетье см.: Davis N.Z. Peletier
and Beza Part Company // Studies in the Renaissance. 1964. Vol. 11. P. 188–222.
47
 Подробнее о французских грамматистах XVI в. см.: Demazière C. La grammaire
française au XVIe siècle: les grammairiens picards. P., 2008.
48
 Caroli Bovilli Samarobrini Liber de differentia vulgarum linguarum et Gallici
sermonis varietate. Parisiis: Ex officinal Roberti Stephani, 1533.
45

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

125

desirent apprendre ladicte langue, 1557)49, Жан Боске «Основы или
установления французского языка, необходимые для того, чтобы научить молодых людей в совершенстве и естественно понимать, говорить и писать на этом языке» (Elemens ou Institutions de
la langue françoise, propres pour façonner la jeunesse à parfaictement
et nayvement entendre, parler et escrire icelle langue, 1586)50, Теодор де Без «О правильном произношении во французском языке»
(De Francicae Linguae Recta Pronuntiatione, 1584), Жиль Дювэ «Как
правильно изучать, читать, произносить и говорить по-французски»
(An introductorie for to lerne, to rede, to pronounce and to speke French
trewly, 1532)51 на английском языке и Джон Пэлсгрейв «Объяснение французского языка» (L’esclarcissement de la langue francoyse,
1530)52.
Попробуем понять логику использования «фигур умолчания»
в предисловии П. де ла Раме.
Отсутствие упоминания Ж. Боске можно объяснить тем обстоятельством, что его грамматика вышла в свет в 1586 г., уже после
смерти П. де ла Раме (хотя имеются сведения о существовании издания 1560-х годов, которое не дошло до нас). Заметим, что сочинение
Ж. Боске было опубликовано в Монсе, откуда родом был сам Боске
(графство Эно, вошедшее в состав Бургундии в XV в. и находившееся под властью Габсбургов), и, вполне вероятно, если оно и было
известно П. де ла Раме (в редакции 1560-х годов), то в посвящении
королеве-матери он мог о нем не упоминать из «патриотических»
соображений.
Умалчивание имени Габриэля Мёрье, помимо того, что он также
был подданным испанской монархии, можно объяснить спецификой
его деятельности, которая была связана с местом его пребывания.
Родом из Авена (Авен-сюр-Эльп), в 1550 г. Мёрье перебрался в процветающий Антверпен, крупный торговый и деловой центр. Понимая всю важность владения иностранными языками в подобном
«мегаполисе» (ко второй половине XVI в. численность населения
 Meurier G. La grammaire françoise contenante plusieurs belles reigles propres
et necessaires pour ceulx qui desirent apprendre ladicte langue (1557) / Édition
commentée par C. Demazière. P., 2005.
50
 Bosquet J. Elemens et Institutions de la langue française, propres pour façonner
la jeunesse à parfaictement et nayvement entendre, parler et eſcrire icelle langue.
Mons: Chez Charles Michel, 1586.
51
 Du Guez G. An introductorie for to lerne, to rede, to pronounce and to speke French
trewly. P., 1852.
52
 Lesclarcissement de la langue francoyse compose par maistre Jehan Palsgrave. P.,
1530.
49

126

К.В. Смирнова

Антверпена составляла около 100 тысяч человек), куда стекались
торговцы и ремесленники со всей Европы, Мёрье открыл языковую
школу. Его интерес к языковой проблеме, вероятно, был обусловлен
в большей степени стремлением упростить именно коммерческие
связи и финансовые отношения, которые занимали ключевое место
в жизни города53. Этим во многом объясняется и то обстоятельство,
что его собственные изыскания в области французского языка (будь
то словари, учебные пособия или грамматики) изобилуют примерами составления деловых переписок, квитанций и векселей, страховок и пр.54 В связи с этим П. де ла Раме мог не рассматривать фигуру
Мёрье, как значимую именно в деле развития национальной словесности, поскольку ориентация в первую очередь на сугубо практические нужды и, что немаловажно, его испанское подданство, отличали его от тех людей, которых приводит в пример П. де ла Раме.
Два других иностранца – Ж. Дювэ и Дж. Пэлсгрейв, занимавшиеся изысканиями в области французского языка, жили и работали
при дворе Тюдоров; вполне вероятно, что П. де ла Раме мог не знать
их труды, написанные в другой стране.
Может ли это свидетельствовать о наличии сугубо национальной общности, внутри которой разрабатывались проблемы французского языка? Во всяком случае, П. де ла Раме даже во время Религиозных войн отказывался от выгодных приглашений за пределами
Франции.
Но почему П. де ла Раме не упомянул о Теодоре де Безе? Потому
ли, что он женевец, или потому, что с 1564 г. он фактически возглавил кальвинистскую церковь? Возможно, но в условиях Сен-Жерменского мира, подписанного 8 августа 1570 г., когда адмирал Колиньи
заседал в королевском совете, гугеноты были амнистированы и сам
П. де ла Раме был восстановлен в правах, упоминание о де Безе не
могло считаться недопустимым. Не воспринимали его во Франции
и как иностранца – он участвовал в сугубо «национальном»» коллоквиуме в Пуасси в 1561 г. Может быть дело в том, что грамматический
трактат Т. де Беза будет опубликован лишь в 1584 г.? Однако некоторые идеи этого лидера кальвинистов в отношении судьбы французского языка уже обсуждались в середине XVI в. Он был одним из
главных героев «Диалога об орфографии и произношении во французском языке» 1550 г. Ж. Пелетье. В этом сочинении Т. де Без, противник идей Ж. Пелетье, рассуждал о французском языке с ­позиций
53
54

 Demazière C. Op. cit. P. 131.
 Ibid.

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

127

консерватора и защитника латыни как главной составляющей французского языка (как и других романских языков). Закономерно возникает вопрос о достоверности передачи Ж. Пелетье рассуждений
Т. де Беза, на который трудно дать однозначный ответ. Однако стоит заметить, что некоторые мысли Т. де Беза о реформе французского языка (они касаются его приверженности традиционной орфографии), нашедшие отражение в «Диалоге…», звучат во введении к его
трагедии «Жертвоприношение Авраама», изданной в 1550 г. на французском языке. Это обстоятельство выделяет фигуру Т. де Беза среди
современников, которые в основе своей выступали за реформу орфографии и отказ от этимологического письма55. Не исключением
был и П. де ла Раме. Его позиция (если вспомнить предложенное им
фонетическое письмо) в значительной степени противостояла идеям
Т. де Беза, что, в конечном счете, и могло стать причиной отказа упоминать консервативно настроенного, по его мнению, оппонента.
Труднее всего объяснить отсутствие упоминания фигуры
Ш. де Бовеля. Предположение о том, что его работа не подходит под
категорию грамматик, не выдерживает критики, поскольку в перечне
П. де ла Раме присутствует упоминание Ж. дю Белле, автора «Защиты
и прославления французского языка», которая так же далека от жанра
грамматики, как и «Книга о различии народных языков и разнообразии французского языка» Ш. де Бовеля. Оба сочинения представляют
собой вариант пространных рассуждений о природе и истоках французского языка, его возможностях и особенностях. Возможно, причину игнорирования следует искать в биографии самого Ш. де Бовеля
и его отношении ко французскому языку. Его сочинение, как и большинство других работ, написано на латыни, однако и это обстоятельство вряд ли может выступать критерием отбора для П. де ла Раме,
в перечень которого входят по крайней мере четыре автора (Ж. Пило,
Ж. Гренье, А. Коши и Ж. Дюбуа), чьи грамматики французского языка написаны на латыни. Гораздо более важным может быть то обстоятельство, что по сравнению с теми, кого П. де ла Раме упомянул
в качестве участников «процесса об истинном языке», Ш. де Бовель
теснее всех был связан с Парижским университетом. Ученик Жака
Лефевра д’Этапля, он с начала XVI в. преподавал в Парижском университете. Если вспомнить отношения П. де ла Раме с университетской корпорацией, критику и неприятие его идей теологами и магистрами свободных искусств, вполне вероятно, что игнорирование
55

 Этимологическое письмо – вид письма, в котором сохранена его этимологическая структура, например: франц. scripture с сохранением букв S и P вместо
écriture, что позволяет четко видеть происхождение от лат. scribere.

128

К.В. Смирнова

фигуры теолога Ш. де Бовеля могло быть демонстративным актом
со стороны П. де ла Раме. В то же время, если обратиться к содержательной стороне вопроса и рассмотреть представления Ш. де Бовеля о французском языке, окажется, что он является сторонником
этимологического письма. Само название его труда – «Книга о различии народных языков и разнообразии французского языка; какие
слова у французов являются искусственными и неисконными, или
варварскими; какие по происхождению восходят к латинскому языку;
о предположительном происхождении французских имен» (Liber de
differentia vulgarium linguarum et Gallici sermonis varietate; quae voces
apud Gallos sint factitiae et arbitrariae vel barbarae; quae item ab origine Latina manarint; de hallucinatione Gallicanorum nominum) – говорит
о том, что именно происхождению французского языка посвящена
значительная его часть. Кроме этого, одно из главных утверждений де
Бовеля заключалось в том, что любое изменение языка есть его порча, и, следовательно, для народных языков невозможно создать грамматическую систему, подобную грамматикам древних языков. Такая
обособленная позиция оставляет в стороне трактат Ш. де Бовеля, который практически не упоминается в образованных кругах со второй
половины XVI в.
Сторонник фонетического письма, как наиболее простого и рационального, П. де ла Раме критикует традиционное этимологическое письмо, объясняя свою позицию следующим образом:
Это [этимологическое] написание – ужасное и громоздкое изображение слова: поэтому маленькие дети, женщины и иностранцы, то есть
те, кто имеет природную простоту, и кто не запутан нашими прекрасными этимологическими доводами, после того, как они овладеют нашими буквами, не смогут читать наше письмо, и мы будем осуждаемы
ими по разумной и справедливой причине, главным образом иностранцами, интересующимися изучением нашего языка56.

И продолжает:
Таким образом, когда буквы, которые являются знаками, без всякой
двусмысленности объявят себя их [слов] обозначениями, тогда мы
56

 «Ceste escripture est une horrible et prodigieuse image de la parolle: de sorte que
les petits enfans, les femmes, les estrangers, cest a dire ceulx qui ont le simple
naturel, et qui ne sont embrouilles de nos belles raisons etymologiques, apres quils
ont entendu la vertu de nos letres, ne peuvent lire nostre escripture, et sommes icy
blasmes par eulx a bonne et juste raison, principallement par les estrangers curieux
dapprendre nostre langue» (Ramee P., de la. Op. cit. P. 52).

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

129

­ удем освобождены от упреков, и наше письмо станет простым для
б
детей, женщин и всех наций57.

П. де ла Раме, выступая за отказ от этимологического письма,
стремится открыть более широкий доступ к первой ступени образования – обучению чтению и письму. И хотя он «принижает» женщин и иностранцев, приравнивая их к детям (имеющим «природную
простоту»), можно предположить, что в приведении в соответствие
устной и письменной речи и упрощении их норм автор видит путь
к распространению элементарных знаний (навыков чтения и письма) во французском обществе, а также способ облегчить изучение
языка иностранцам. Поскольку подобные сюжеты не занимали центрального места в грамматических сочинениях, то им не уделялось
особенного внимания. Но то обстоятельство, что они, хотя и в виде
проговорок, упоминаются в текстах, свидетельствует о том, что проблемы доступа к образованию, к получению элементарных знаний,
уже «витали в воздухе».
Еще одной особенностью, выделяющей П. де ла Раме среди современников, служит его отношение к языку. В «Грамматике» появляются идеи о народе, как главном носителе, или «держателе»,
языка:
Согласно мнению Платона, Аристотеля, Варрона и Цицерона, народ
является суверенным сеньором своего языка и держит его как аллод,
и не должен признавать никакого другого сеньора58.

Пьер де ла Раме приводит в пример именно этих мыслителей,
каждый из которых внес особый вклад в развитие своего родного,
в данном случае – греческого и латинского языка59. Он выбирает
весьма необычную метафору, сравнивая язык с аллодом, который
 «Par ainsi quand les letres qui sont les signes, declareront evidament sans ambiguite
leurs significations, alors nous serons absous de ce blasme, et nostre escripture sera
aisee aux petits enfans, aux femmes, a toutes nations» (Ibid. P. 52–53).
58
 «Selon le jugement de Platon, Aristote, Varron, Ciceron le peuple est souverain
seigneur de sa langue, et la tient comme un fief de franc aleu, et nen doit
recognoissance a aulcun seigneur» (Ibid. P. 30).
59
 Лингвистические изыскания Платона нашли отражение в его диалоге о языке – «Кратиле», посвященном возможности познания вещей через их имена.
Аристотель также занимался вопросами языкознания, рассматривая грамматические категории в тесной связи с логикой, его взгляды оказали значительное
влияние на определение и классификацию грамматических категорий. Особое
место в римском языкознании занимает Марк Теренций Варрон. В своем трактате «О латинском языке» он пишет о необходимости изучения частей речи
тремя науками – этимологией, морфологией и синтаксисом.
57

130

К.В. Смирнова

обозначает неотчуждаемую и неотделимую собственность. Ла
Раме выступает за естественное развитие языка как живого организма, формирующегося по собственным законам и правилам, при
этом отмечая, что язык – это достояние всего народа, что противоречит устоявшимся представлениям о владении языками, древними или современными, как элементе элитарного знания. Развивая
идею о том, что народ является суверенным сеньором своего языка,
П. де ла Раме добавляет:
Школа [последователей] данного учения находится вовсе не среди
­аудиторий профессоров еврейского, греческого и латыни в Парижском
университете, как полагают эти замечательные этимологи, она находится в Лувре, во Дворце, на Рынке, на Гревской площади, на площади
Мобер60.

Автор называет различные места скопления весьма пестрой по
своему социальному составу массы людей, стремясь противопоставить широкие слои населения в качестве носителей национального
языка, высокоученым магистрам Университета. Начав с резиденции
королевского двора, П. де ла Раме указывает на три части, образующие Париж: Правый берег – «Город», остров Ситэ, Левый берег –
Университет. Город представлен «Чревом Парижа», крытым рынком,
и Гревской площадью – местом, где кипела жизнь, разгружались корабли, заключались сделки, нанимали на работу поденщиков. Ситэ
представлен Дворцом правосудия, где судебные слушанья велись
на французском языке, продавались книжные новинки, адвокаты
обсуждали последние новости61. Левый берег – площадью Мобер,
главной рыночной площадью Левого берега, местом театральных
постановок и публичных казней, а также местом проделок студентов, покидавших соседние коллегии62.
Приведенный отрывок из введения «Грамматики» 1572 г. является уникальным в своем роде, хотя бы потому, что попыток осветить
деятельность предшественников и современников для составления
полноты картины (в данном случае несовершенства ­французского
 «Lescole de ceste doctrine nest point es auditoires des professeurs Hebreus, Grecs,
et Latins en luniversite de Paris comme pensent ces beaux etymologiseurs, elle est
au Louvre, au Palais, aux Halles, en Greve, a la place Maubert» (Ramee P., de la.
Op. cit. P. 30).
61
 Подробнее о статусе Дворца в Средние века см.: Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII–XV веков. М., 2012.
С. 454; Уваров П.Ю. Под сводами Дворца правосудия: Юридические коллизии
во Франции XVI века. М., 2017. С. 15–18.
62
 Balelon J.B. Paris au XVIe siècle. P., 1986. P. 242–243.
60

Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке

131

языка), в это время не предпринималось. В этой связи интерес представляет концепция «varietas» («разнообразие»), предложенная
Л.М. Баткиным для характеристики специфики эпохи Возрождения, согласно которой, «разнообразие» может осуществляться лишь
в форме перечня. В каждый момент перечисления «разнообразие»
перестает быть предикатом и становится конкретным и особенным
«вот этим», субъектом63. Именно поэтому в работах гуманистов перечисление подчас полностью заменяет описание явления и как бы
снимает вопрос о необходимости объяснения того, что представлено
в перечне64. В своем экскурсе П. де ла Раме практически не конкретизирует деятельность этих людей, в лучшем случае кратко характеризуя основное направление их работы, а большей частью ограничиваясь лишь указанием их имен. Подобный прием был знаком
средневековым авторам, о чем подробно пишет М.М. Бахтин в своем
главном труде, посвященном творчеству Франсуа Рабле: «Длинные
перечисления имен, названий или нагромождение глаголов, эпитетов, перечисления, занимающие иногда по нескольку страниц, были
обычны в литературе XV и XVI веков»65.
Обилие деталей и наличие нетипичных для подобного типа труда подробностей и уточнений в приведенном отрывке свидетельствуют о желании автора наглядно продемонстрировать актуальность языковой проблемы в королевстве.
Данный отрывок демонстрирует наличие интеллектуального
сообщества, внутри которого существовали тесные личные связи
и подчас разворачивалась острая академическая полемика. То обстоятельство, что зачастую эти люди имели весьма опосредованное
отношение к языку и, тем не менее, писали свои труды в формах
учебников, пособий, открытых посланий или же диалогов, лишь
подтверждает, что проблема формирования единого французского
(национального) языка была одной из наиболее актуальных в XVI в.
На примере трудов вышеназванных ученых можно видеть, как французский язык вступает в новую фазу развития, занимая особое место
в жизни образованной части общества, а проблема его изучения занимает одно из центральных мест в интеллектуальной мысли эпохи.
 аткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого
Б
мышления. М., 1990. С. 129.
64
 Михайлова Е.Н. Принцип varietas в лингвистической традиции французского
Возрождения // Альманах современной науки и образования. Тамбов, 2010.
№ 11/1. С. 159.
65
 Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья
и Ренессанса. М., 1990. С. 195.
63

132

К.В. Смирнова

БИБЛИОГРАФИЯ
Баткин Л.М. Леонардо да Винчи и особенности ренессансного творческого мышления. М., 1990.
Бахтин М.М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1990.
Кацнельсон С.Д. Категории языка и мышления: Из научного наследия.
М., 2001.
Михайлова Е.Н. Теория частей речи в трудах Пьера де ла Раме: (к воп­
росу о маргинальных парадигмах в истории языкознания) // Альманах
­современной науки и образования. Тамбов, 2008. № 8. С. 122–125.
Михайлова Е.Н. Принцип varietas в лингвистической традиции французского Возрождения // Альманах современной науки и образования. Тамбов, 2010. № 11/1. С. 159–161.
Социальная идентичность средневекового человека / под ред. А.А. Сванидзе, П.Ю. Уварова. М., 2007.
Уваров П.Ю. Под сводами Дворца правосудия: Юридические коллизии
во Франции XVI века. М., 2017.
Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во
Франции XIII–XV веков. М., 2012.
Этносы и «нации» в Западной Европе в Средние века и раннее Новое
время / под ред. Н.А. Хачатурян. СПб., 2015.
Autour de Ramus, le combat / Etudes réunies et présentées par K. Meerhoff
et J.-Cl. Moisan. P., 2005.
Balelon J.B. Paris au XVIe siècle. P., 1986. (Nouvelle histoire de Paris).
Boulard G. L’ordonnance de Villers-Cotterêts: Le temps de la claret et la
stratégie du temps // Revue historique. 1999. Vol. 609. P. 45–100.
Brunot F. Histoire de la langue française des origines à 1900. P., 1927. T. II:
Le seizième siècle.
Demaizière C. Le cardinal de Lorraine protecteur de Ramus // Le mécénat et
l’influence des Guises: Actes du Colloque organisé par le Centre de Recherche
sur la Littérature de la Renaissance de l’Université de Reims et tenu à Joinville
du 31 mai au 4 juin 1994. P., 1997. P. 365–380.
Demazière C. La grammaire française au XVIe siècle: les grammairiens
picards. P., 2008.
Davis N.Z. Peletier and Beza Part Company // Studies in the Renaissance.
1964. Vol. 11. P. 188–222.
Graves F.P. Peter Ramus and the Educational Reformation of the Sixteenth
Century. N. Y., 1912.
Lusignan S. La langue des rois au Moyen âge: Le français en France et en
Angleterre. P., 2004.
Peyre H. La Royauté et les langues provinciales. P., 1933.
Swiggers P. Les «Deux Dialogues du nouveau langage François» de
H. Estienne (1578): Une approche sociolinguistique. P., 2001.

ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ

УДК 930.2(47)“1968/1972”:[94(4)“15/17”+141.133]

Л.В. Ландина*
ДИСКУССИЯ 1968–1972 ГОДОВ ОБ АБСОЛЮТИЗМЕ:
ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ СПУСТЯ**
В центре внимания автора – дискуссия об абсолютизме 1968–1972 гг., сыгравшая
важную роль в советской историографии, однако до сегодняшнего дня не осмысленная в полной мере. Насколько правомерны существующие оценки дискуссии?
Почему советские историки не выработали общих решений по проблемам абсолютизма? Было ли это возможно в принципе? В каких областях дискуссия выходила
за рамки заявленной проблематики? Какое значение имели ее итоги для последующего изучения европейского абсолютизма? Ответы на эти и ряд других вопросов,
содержащиеся в статье, раскрывают новые аспекты дискуссии 1968–1972 гг. и ведут
к пересмотру устоявшихся стереотипов в ее оценке.
Ключевые слова: западноевропейский абсолютизм, российский абсолютизм, методология, дискуссия, советская историография, медиевистика, концепция «равновесия», дворянство, буржуазия, социальная история.
DOI: 10.7868/S0131878018040074

THE 1968–1972 DEBATES ABOUT ABSOLUTISM:
FIFTY YEARS LATER
The author focuses on the 1968–1972 absolutism discussion, which played a significant
role in Soviet historiography, but has not been fully understood to this day. Is the present
assessment of the debate legitimate? Why did Soviet historians not work out common
* Лариса Владимировна Ландина – кандидат исторических наук, доцент
­кафедры истории Беларуси и музееведения Белорусского государственного
университета культуры и искусств (г. Минск). E-mail: larisa-hist@mail.ru
** Автор благодарит заведующего Отделом западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН чл.-корр. П.Ю. Уварова за предос­
тавленную возможность работы с документами архива, а также сотрудников
Отдела за помощь в подборе и копировании материалов.

134

Л.В. Ландина

solutions to the absolutism problems? Was it possible at all? In which areas did the discussion go beyond the stated problems? What was the significance of its results for the
following study of European absolutism? The answers to these and several other questions contained in the article reveal new aspects of the 1968–1972 discussion and lead to
a revision of established assessment stereotypes.
Keywords: West-European absolutism, Russian absolutism, methodology, debates,
­Soviet historiography, medieval studies, the concept of «balance», nobility, bourgeoisie,
social history.

Эпиграфом для этой статьи могли бы послужить известные
строки о том, что большое видится на расстоянии. Однако увидеть и понять – вещи разные, не говоря уже о необходимости различных ракурсов и масштабов рассмотрения. К дискуссии об абсолютизме 1968–1972 гг. это имеет самое прямое отношение. Ее
результаты всегда оценивались сдержанно-скептически и не раз
обесценивались, до сегодняшнего дня они не осмыслены в полной
мере. Об этой дискуссии упоминали не раз – и ее непосредственные
участники, и те, кто обращался к историографии исследования абсолютизма. К числу наиболее корректных оценок можно, например,
отнести мнение, высказанное в 1993 г. А.Н. Медушевским: «Дискуссия об абсолютизме показала, что вопросы складывания предпосылок, утверждения и развития абсолютизма в России вызывают
различные трактовки в историографии и нуждаются в дальнейшем
изучении»1. К однозначному выводу о бесполезности этой дискуссии в 1996 г. пришел Ю.А. Сорокин: «Дискуссия 1968–1972 гг. зашла в тупик, историки так и не смогли договориться об определении
термина “абсолютизм”… Однако наиболее острыми были споры
о причинах возникновения и движущих силах российского абсолютизма, так и не приведшие к выработке единой позиции»2. В 1999 г.
Сорокин подводит итог споров советских историков: «после 1972 г.
изучение теоретических аспектов проблем абсолютизма молчаливо было признано бесперспективным»3. Даже с учетом методологического кризиса конца 1990-х годов такие оценки были упрощенными. На их фоне особенно ценным выглядит мнение о дискуссии
 Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России: Сравнительное историческое исследование. М., 1993. С. 24.
2
 Сорокин Ю.А. О понятии «абсолютизм» // Исторический ежегодник. [Электронный ресурс]. 1996. С. 4–16. URL: http //metodich/ru/download/istoricheskijejegodnik‑1996-god-stranici‑4-16-omskij-gosudar.doc. [дата доступа: 06.05.2018].
3
 Сорокин Ю.А. Российский абсолютизм в последней трети XVIII в. Омск, 1999.
С. 29.
1

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

135

В.Ю. Захарова, высказанное в 2008 г. Отмечая жесткие методологические рамки дискуссии и ее во многом схоластический характер, Захаров считает, что «дискуссия в целом оказалась достаточно
плодотворной. В научный оборот был введен значительный массив
новых источников, определены основные подходы к выявлению
социальной и политической сущности российского самодержавия,
этапов его становления и развития»4. Однако это лишь один из ракурсов оценки дискуссии – ее место и роль были значительно масштабнее. Сегодня, когда прошло пятьдесят лет от начала дискуссии,
наступил момент по-другому расставить акценты в определении ее
значи­мости – очень многое произошло с тех пор, и «на расстоянии»
в полвека дискуссия 1968–1972 гг. предстает в несколько ином свете.
Да, тогда историки не смогли выработать общее мнение о генезисе, социальной базе и определении абсолютизма. Но постараемся
ответить лишь на некоторые вопросы. Как возникли обсуждаемые
во время дискуссии проблемы? Почему специалистам не удалось
прийти к общей позиции? Возможно ли это было в принципе?
Ко времени дискуссии об абсолютизме советские историки уже
более четверти века руководствовались тем, что абсолютизм – это
дворянское государство, классовая основа которого определялась
концепцией «равновесия». В наиболее законченном виде эта концепция была представлена в 1941 г. С.Д. Сказкиным в статье «Маркс
и Энгельс о западноевропейском абсолютизме»5.
Приводя развернутые выдержки из классиков марксизма, Сказкин утверждал, что абсолютная монархия возникает в переходные
эпохи, когда старые сословия разлагаются, а средневековое сословие горожан складывается в класс буржуазии, и ни одна из спорящих
сторон не взяла еще перевеса над другой. По причине такого равновесия сил дворянства и буржуазии государственная власть получает
известную самостоятельность по отношению к обоим классам как
кажущаяся посредница между ними6. Это была социологическая модель абсолютизма, в которой правовой его аспект был минимизирован. Основой для идеи «равновесия» служили высказывания классиков марксизма. Фактических данных для аргументации зачастую
не требовалось. В основу статьи С.Д. Сказкина лег одноименный
 Захаров В.Ю. Абсолютизм и самодержавие: соотношение понятий // Информационно-гуманитарный портал «Знание. Понимание. Умение». 2008. № 6.
[Электронный ресурс] URL: www.zpu-journal.ru/e-zpu/2008/6/Zakharov/ (дата
доступа: 23.11.2018).
5
 Сказкин С.Д. Маркс и Энгельс о западноевропейском абсолютизме // Ученые
записки Московского гор. пед. ин-та. 1941. Т. 3, вып. 1. С. 3–25.
6
 Там же. С. 12–13.
4

136

Л.В. Ландина

доклад, который обсуждался в дискуссии, прошедшей весной 1940 г.
в Ученом совете Института истории Академии наук СССР7. Итог
достаточно бурному обсуждению подвел А.Д. Удальцов: «Доклад
т. Сказкина представляет собою, я бы сказал, блестящее изложение
взглядов Маркса и Энгельса. Здесь были приведены едва ли не все
цитаты, которые характеризуют абсолютную монархию, и они в докладе связаны в красивой, достаточно разработанной форме»8. Таким образом, дискуссия 1940 г. завершилась, и была принята общая
точка зрения. В 1968–1972 гг. этого не произошло. Почему?
Дискуссия вызревала давно и была индикатором состояния советской исторической науки, испытывавшей на себе, с одной стороны, частичную либерализацию эпохи «оттепели», а с другой – смягченный, но не ослабевающий идеологический контроль. В июне
1965 г. в Москве проходила Всесоюзная дискуссия, посвященная
переходу России от феодализма к капитализму. Как показали выступления ее участников, уже тогда было высказано мнение об отсутствии «равновесия» или компромисса между интересами дворянства
и купечества в XVII–XVIII вв.9
В 1966 г. А.Н. Чистозвоновым была представлена его концепция абсолютизма. Это произошло 8 апреля на объединенном заседании секции «Генезис капитализма» и сектора Средних веков
и 11–13 мая на научной сессии в Институте истории Академии наук
СССР10. А.Н. Чистозвонов, ни в коей мере не подвергая сомнению
 Обсуждение проблем абсолютизма проходило в два этапа – на заседаниях
16 марта и 10 апреля 1940 г. Ученого совета Института истории АН СССР.
В Архиве Российской академии наук сохранились стенографические отчеты
выступлений участников обоих заседаний. Примечательно, что дело озаглавлено «Стенограмма заседания ученого совета института, посвященного обсуждению проблем абсолютизма в Западной Европе в XI–XIII веках» [выделено
мной. – Л.Л.]. – Ф. 1577. Оп. 2. Ед. хр. 39. Подробное изложение обсуждения
проблем абсолютизма в марте–апреле 1940 г. см.: Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. ­Наука «убеждать…», или Споры советских историков о французском
абсолютизме и классовой борьбе: 20-е – начало 50-х гг. ХХ века. Тюмень, 2003.
С. 84–104.
8
 Стенограмма заключительного заседания Ученого совета института, посвященного обсуждению проблем абсолютизма в Западной Европе в XIII–XVII веках
10.IV.40 г. // Архив Российской академии наук (АРАН). Ф. 1577. Оп. 2. Д. 39. Л. 96 об.
9
 Переход от феодализма к капитализму: Материалы Всесоюзной дискуссии /
ред. коллегия: В.И. Шунков (отв. ред.) и др. М., 1969. С. 151.
10
 В Отделе западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени
ИВИ РАН, в частично обработанном виде, хранятся стенограмма объединенного заседания 8 апреля 1966 г. и Материалы научной сессии 11–13 мая 1966 г.
Материалы майской сессии были изданы в 1969 г. под названием «Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма».
7

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

137

концепцию классиков марксизма, высказался так: «Все эти положения совершенно правильные, и это общесоциологические положения, которые каждый историк должен иметь в виду… Но я не считаю, что они должны накладываться на исторические явления, а тем
более одно из этих положений, и превращаться в универсальный
ключ, с помощью которого можно раскрыть генезис такого сложного и запутанного явления, как абсолютизм»11. Иными словами,
­Чистозвонов предлагал перенести акцент с общей схемы «равновесия» на конкретный материал и специфику стран12. Считая главным
критерием развитость буржуазных элементов, он указывал на государства, где развивался собственно абсолютизм (Англия, Франция),
и государства с абсолютистскими формами правления (Испания,
­Австрия, Пруссия, Россия). Во втором случае происходила рецепция
абсолютистских порядков и их адаптация к потребностям феодального дворянского государства13. Наконец, о российском абсолютизме, концепции «равновесия» и борьбе буржуазии и дворянства тогда
же однозначно высказался Н.И. Павленко: «Короче говоря, эта схема, на мой взгляд, к истории России совершенно неприложима»14.
8–10 апреля 1968 г. на конференции советских и итальянских
историков в Москве вопрос абсолютизма обсуждался в качестве основного. То, что серьезная проблема существует и ее необходимо
решать, но решать в рамках советской методологии, показал сделанный на конференции доклад Л.В. Черепнина15. Черепнин начинает свое выступление с обращения к классикам марксизма, однако
эта известная методологическая преамбула сопровождается существенными оговорками. «Совершенно очевидно, – отмечает Черепнин, – что Энгельс не рассматривает здесь абсолютизм специально и всесторонне [курсив Л.В. Черепнина– Л.Л.]… Он берет здесь
 Стенограмма объединенного заседания секции «Генезис капитализма»
и сектора Средних веков Института истории Академии наук СССР 8 ­апреля
1966 г. // Архив Института всеобщей истории. Отдел западноевропейского
Средневековья и раннего Нового времени. Л. 11.
12
 Там же. Л. 7, 8.
13
 Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма: Материалы научной сессии 11–13 мая 1966 г. // Архив Института всеобщей истории. Отдел западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени.
Т. 1. Л. 140–143.
14
 Стенограмма объединенного заседания… Л. 44–45.
15
 Черепнин Л.В. К вопросу о складывании абсолютной монархии в России
(XVI–XVIII вв.) // Документы советско-итальянской конференции историков
8–10 апреля 1968 г. / Акад. наук СССР, Ин-т всеобщ. истории, Нац. ком. совет. историков; ред. коллегия: акад. С.Д. Сказкин (отв. ред.) и др. М., 1970.
С. 11–60.
11

138

Л.В. Ландина

а­ бсолютизм в уже сложившемся виде…»16. И далее: «Конечно, “равновесие” нельзя понимать как равенство на чашах весов… Это,
очевидно, соотношение сил господствующего феодального класса
и формирующегося класса буржуазии, оказывающее воздействие
на правительство, – соотношение, которое в зависимости от
конкретных условий может быть неодинаковым в разных странах и в различные периоды, отчего и абсолютные монархии развиваются по-разному. Лишь в отдельных странах и в определенные
эпохи буржуазия в системе абсолютной монархии ­приближается
по своему удельному весу к дворянству [выделено мной. – Л.Л.]»17.
Этот вывод Л.В. Черепнина был удачным методологическим маневром, расширявшим границы социологической модели. Однако
появившиеся возможности таили в себе массу вопросов. Так, если
речь идет о «соотношении сил», то что делать с «равновесием»?
Упразднить это понятие значило замахнуться на авторитет классиков марксизма.
«Как оценить соотношение старого и нового, феодального и буржуазного?»18 Этот вопрос, поставленный Л.В. Черепниным, ставит
и его оппонент – А.Я. Аврех – в статье, которая начнет дискуссию об
абсолютизме: «Гвоздем проблемы является соотношение феодального и буржуазного в природе и политике абсолютной монархии»19.
Таким образом, перед советскими историками встал вопрос определения качественных и количественных граней того, что понималось
под словами «феодальное» и «буржуазное». Как это сделать в пределах социологической модели и марксистской методологии? Более
того, возможно ли это сделать вообще?
С точки зрения Л.В. Черепнина, абсолютизм в России установился к XVIII в., а с XVI в. можно вести речь о его предпосылках20.
При этом Черепнин признает, что в России начала XVII в. не было
ни буржуазии, ни буржуазных отношений21, ни «равновесия» дворянства и буржуазии22. Но в таком случае социально-экономические процессы в России не вписывались в европейский контекст
формирования капитализма. Чтобы этого избежать, Черепнин опять
 Там же. С. 13.
 Там же. С. 13.
18
 Там же. С. 32.
19
 Аврех А.Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России // История СССР. 1968. № 2. С. 82.
20
 Документы советско-итальянской конференции историков… С. 17.
21
 Там же. С. 26.
22
 Там же. С. 48.
16
17

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

139

маневрирует. Он уравнивает понятия, похожие лишь по названию:
«Признание термина “новый период” [характеристика В.И. Ленина. – Л.Л.] равнозначным выражению “новая история” [! – Л.Л.]
вводит Русское государство (с учетом особенностей его развития)
в русло общеисторической периодизации. Россия в то время отставала в своем росте от ряда европейских стран… Однако давали себя
чувствовать и новые явления, которые исследователи характеризуют как “ростки капитализма”…»23. Таким образом, Л.В. Черепнин
объединяет и официальное видение проблемы, и то, что не совсем
в него вписывается.
На конференции проявили себя и будущие активные участники
дискуссии об абсолютизме. Первым выступил Н.И. Павленко, критикуя компромиссное видение проблемы «равновесия» Л.В. Черепниным и делая вывод, что «концепция равновесия существует сама
по себе, а факты сами по себе»24.
Такая же позиция по отношению к выступлению Л.В. Черепнина была у А.Я. Авреха. Он видел корень проблемы в желании
советских историков представить российский капитализм более
ранним, чем тот был на самом деле, и примером такого подхода
считал доклад Черепнина. «Зачатки», «ростки», «элементы» капитализма вызвали иронию А.Я. Авреха: «Итак, перед нами совершенно иной подход к исторической реальности, – саркастически
замечает Аврех, – если ее нет, она будет, а раз так, то, значит, она
есть»25.
Сарказм Авреха был обоснован. Но нужно отдать должное и Черепнину: предлагаемое им было оправданно. Широкое толкование
«равновесия» предоставляло больше возможностей для исследований советских историков. Однако теоретический простор требовал
фактологического подкрепления. Это безусловное требование было
особенно актуально в условиях 1960-х годов, когда, после долгого пренебрежения, была признана важность обращения к историческому источнику. Между тем, обращение к эмпирическому материалу для подтверждения идеи «равновесия» на российской почве
не разрешало, а скорее порождало вопросы. Это и было подмечено
А.Я. Аврехом: «Таким образом, нам предлагают считать равновесием любое соотношение… Ну, а если это соотношение выражается,
как соотношение 100:1…? В том-то и дело, что равновесие – это не
просто соотношение, а определенное количественное соотношение,
 Там же. С. 30.
 Там же.
25
 Там же. С. 220.
23
24

140

Л.В. Ландина

и если его нет, то слова о равновесии – звук пустой… Существование равновесия доказывается при помощи глаголов долженствования. Абсолютной монархии “приходится оказывать содействие нарождающейся буржуазии”; “правительство в своей политике должно
было считаться с запросами буржуазии” и “правительство не может не считаться с ними” [курсив мой. – Л.Л.]. Это, собственно,
все, чем располагает докладчик для доказательства ­существования
­равновесия»26.
Завершая выступление, Аврех изложил свои взгляды на природу абсолютной монархии, в соответствии с которыми абсолютизм в России появился задолго да капитализма и эволюционировал
в сторону буржуазной монархии27. В условиях советского историографического канона, даже со ссылками на Ленина, это было вольнодумством. Но это было еще не все.
Выступивший вслед за А.Я. Аврехом И.Ф. Гиндин заявил о существовании двух направлений в советской историографии. Одно
из них, господствующее, основывается на признании почти одновременного развития западноевропейского и российского капитализма. Другое, или новое направление, отстаивает идею гораздо более
позднего развития российского капитализма, бывшего значительно
слабее западноевропейского28. Традиционное направление и самого Л.В. Черепнина Гиндин подверг критике, вплоть до заявления
о том, что доклад Черепнина «еще не дотягивает до методологического уровня, который должен бы уже являться эталоном для оценки
всех наших работ»29.
Сторонники «нового направления» сразу же получили жесткую
отповедь у непререкаемого авторитета советской историографии –
академика М.В. Нечкиной. Им были поставлены в вину игнорирование классовой борьбы, базисных оснований абсолютизма, русского
революционного движения, динамики в рассмотрении феодализма30.
Нужно отметить, что такие споры велись в отношении российского абсолютизма. Западноевропейский же абсолютизм трактовался
канонически, в рамках «равновесия» сил дворянства и буржуазии,
что было изложено С.Д. Сказкиным в его выступлении31. Таким образом, дискуссия об абсолютизме началась гораздо раньше ее офи­
циального открытия.
 Там же. С. 220–221.
 Там же. С. 222.
28
 Там же. С. 224–226.
29
 Там же. С. 225.
30
 Там же. С. 257, 252, 253.
31
 Там же. С. 163–166.
26
27

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

141

Почему традиционная трактовка российского абсолютизма вызвала неприятие А.Я. Авреха? Исследуя внутреннюю политику российской монархии начала ХХ в., Аврех столкнулся с парадоксом.
С одной стороны, ему была очевидна несостоятельность российской
буржуазии, не сумевшей вплоть до начала ХХ в. сформулировать задачи буржуазного развития страны. С другой стороны, специальная
литература доказывала обратное. Буржуазия, которую Аврех считал
исторически непригодной, выглядела в ней как заявившая о себе уже
с XVII в. крупная экономическая и политическая сила32. Что же произошло с российской буржуазией? В своей статье «Российский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма в России», официально открывшей дискуссию, А.Я. Аврех предложил собственную
интерпретацию российского абсолютизма:
– в России не было «равновесия» между дворянством и буржуазией, последней просто не существовало для серьезного противовеса
дворянству, которое, наоборот, укреплялось и консолидировалось33.
«Три десятка мануфактур», «два-три десятка купцов-промышленников» – все это, по мнению Авреха, не показатель развития буржуазии
и капитализма34;
– абсолютизм, ввиду активности и относительной самостоятельности государства35, способен обеспечивать развитие капитализма36.
Таким образом, делает вывод Аврех, образование абсолютистского
государства есть политическое выражение образования буржуазных
связей37;
– абсолютизм – это такая феодальная монархия, которой присуща, в силу ее внутренней природы, способность эволюционировать и превращаться в буржуазную монархию38. Факторами
этого являются провозглашаемые «начала законности» и «всенародной пользы»39, рост бюрократии, способность буржуазии приспосабливаться к феодальным порядкам, а помещиков – к бур­
жуазным40;
 Рахматуллин М.А. К дискуссии об абсолютизме в России // Вопросы истории.
1972. №  4. С. 78.
33
Аврех А.Я. Русский абсолютизм… С. 88.
34
 Там же. С. 91.
35
 Там же. С. 90.
36
 Там же. С. 98.
37
 Там же. С. 92.
38
 Там же. С. 89.
39
 Там же. С. 92–93.
40
 Там же. С. 94–95.
32

142

Л.В. Ландина

– российский абсолютизм подчинил российскую буржуазию,
сделав ее экономически и политически зависимой41, поэтому сила
абсолютной монархии в России достигла крайних пределов.
Аврех, в рамках марксизма, выдвигал правомерную идею об
активной роли государства, цели и мероприятия которого совсем
не обязательно экономически и социально детерминированы. Это
было то самое творческое развитие марксизма, которое официально приветствовалось. После, заканчивая дискуссию, Аврех отметил: «В конечном итоге главный смысл моего выступления по
вопросу о ­русском абсолютизме сводится к неприятию вульгарного, упрощенного марксизма»42. Однако официальное признание
права советского историка на толкование марксизма отличалось
от реального.
Что же в концепции Авреха не укладывалось в существующий
канон? Во-первых, отрицание самой идеи «равновесия». Во-вторых,
Аврех, говоря о самостоятельности государства, вольно или невольно отодвигал роль экономического базиса с безусловно главной позиции. В трактовке Авреха не находилось место и традиционной
определяющей роли классовой борьбы. Более того, крестьянство,
ввиду его патриархальности, отсталости и царистских иллюзий расценивалось Аврехом как одна из социальных опор абсолютизма43.
И уже совершенно выпадало из дискурса советской историографии
мнение Авреха о том, что «абсолютизм идет на буржуазные преобразования в силу собственной природы. “Либерализм” в смысле
буржуазной по своему существу политики у него, если так позволительно выразиться, “в крови”»44.
Предложенная А.Я. Аврехом трактовка вызвала далеко не однозначное отношение. Сторонники «равновесия» – А.М. Давидович
и С.А. Покровский45, С.М. Троицкий46, М.Я. Волков47, А.А. Преображенский48 – представили две стратегии опровержения идей ­Авреха.
 Там же. С. 102–103.
Аврех А.Я. Утраченное «равновесие» // История СССР. 1971. №  4. С. 75.
43
Аврех А.Я. Русский абсолютизм… С. 101.
44
 Там же. С. 95.
45
Давидович А.М., Покровский С.А. О классовой сущности и этапах развития
русского абсолютизма // История СССР. 1969. № 1. С. 58–78.
46
Троицкий С.М. О некоторых спорных вопросах истории абсолютизма в России // История СССР. 1969. № 3. С. 130–149.
47
Волков М.Я. О становлении абсолютизма в России // История СССР. 1970.
№ 1. С. 90–104.
48
Преображенский А.А. О некоторых спорных вопросах начального этапа генезиса абсолютизма в России // История СССР. 1971. № 2. С. 108–117.
41
42

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

143

Одна из них – ссылка на непререкаемый авторитет классиков
марксизма. В наибольшей степени это присуще доводам А.М. Давидовича и С.А. Покровского с такой, например, аргументацией:
«Знаменитое ленинское определение абсолютизма как формы государства, являющееся классическим по своей точности, глубине
и всесторонности, А.Я. Аврех считает недостаточным…»49. Оба
­автора упрощают точку зрения Авреха, обвиняя его в трактовке абсолютизма как буржуазного государства50. В меньшей степени, но с сохранением остроты полемики, на классиков марксизма
­ссылается С.М. Троицкий: «Развивая такую оригинальную концепцию, А.Я. Аврех нисколько не смущается тем, что еще более 50 лет
назад Ф. Энгельс в “Анти-Дюринге” подверг резкой критике сходные воззрения…»51. Троицкий недоумевает, «почему это вдруг феодальное государство, каким была абсолютная монархия, при полном отсутствии элементов капитализма в хозяйстве страны начинает
проводить буржуазную политику»52.
Другой моделью аргументации были построения оппонентов
А.Я. Авреха, основанные на нарративном материале. Их цель –
создать панораму достаточно развитых для возникновения абсолютизма буржуазных отношений в России XVII – начала XVIII в.
Это демонстрируют выступления в дискуссии М.Я. Волкова53
и А.А. Преображенского 54. Торговля, купечество, посадские
люди, работающие по найму, трактуются Волковым как однозначно буржуазные явления55, а сочинения игумена Андреевского монастыря старца Авраамия – как программа буржуазных реформ56.
Приводимый фактический материал, однако, порождал массу вопросов. Если имеется некое «равновесие», то где его мерило? Торговля – это показатель именно буржуазных отношений? Где подтверждение требований купечества, которые можно было бы счесть
буржуазными? Ощущало ли себя российское купечество буржуазией
в европейском смысле слова? Российские мануфактуры на крепостном труде – явление буржуазное или феодальное?
Давидович А.М., Покровский С.А. Указ. соч. С. 58.
 Там же. С. 60.
51
 Троицкий С.М. Указ. соч. С. 133.
52
 Там же.
53
 Волков М.Я. Указ соч. С. 90–104.
54
 Преображенский А.А. Указ. соч. С. 109–117.
55
 Волков М.Я. Указ. соч. С. 93–94.
56
 Там же. С. 98–99.
49
50

144

Л.В. Ландина

Н.И. Павленко совершенно не случайно призывал обращаться к фактам: «Роль противовеса феодалам буржуазия способна выполнять лишь в том случае, когда она выступает против феодальных порядков, когда она покушается на феодальные отношения…
­Социальные силы, разумеется, нельзя взвешивать на аптекарских весах. Но сторонники тезиса “противовеса” должны располагать значительными фактами, подтверждающими декларируемый ими тезис
о том, что русское купечество XVII – первой половины XVIII в. противопоставляло себя дворянству. Между тем известен единственный
случай, когда в 1662 г. гости, торговые люди… при экстраординарных
обстоятельствах катастрофического падения курса денег ­сетовали на
то, что “ныне всякими большими и лутчими ­промыслами и торгами
владеют и промышляют духовный и воинский и судебный чин”»57.
Эти аргументы Н.И. Павленко высказал в 1970 г.
Однако так было не всегда, и сопоставление подхода к фактам
в 1970 г. и оценки роли фактов в 1940 г., когда обсуждалась проблема абсолютизма, демонстрирует разительные изменения. В 1940 г.
С.Д. Сказкин, выступая против В.В. Бирюковича, призывавшего
«броситься совершенно в открытое море фактов», назвал этот метод «совершенно неправильным». На вопрос Бирюковича «­Почему?»
был дан такой ответ: «Потому что, когда мы оперируем действительными фактами,.. мы тем самым исходим из определенных принципиальных понятий… Нам обязательно при рассмотрении исторических
фактов нужно осмыслить, как эти вопросы рассматривались Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным. В частности, в данном случае
мы должны выявить их точку зрения на такие вопросы, как вопросы абсолютной монархии, государства и т.д. Мне кажется, что при
рассмотрении таких сложных и глубоко теоретических вопросов, мы
прежде всего должны исходить из их мыслей на данный предмет»58.
Очевидно, что эпоха «оттепели», обращение к источникам, признание приоритета фактов и возможности более свободного толкования
классиков марксизма сыграли свою роль. Выявилось, что социологический подход не безграничен, что факты не укладываются в схему.
Н.И. Павленко правомерно указывал на трудность изучения социально-экономических процессов, на то, что «они развивались медленно,
 Павленко Н.И. К вопросу о генезисе абсолютизма в России // История СССР.
1970. № 4. С. 63.
58
 Стенограмма заключительного заседания Ученого совета института, посвященного обсуждению проблем абсолютизма в Западной Европе в XIII–
XVII вв. 10.IV.40 г. // Архив Российской академии наук (АРАН). Ф. 1577.
Оп. 2. Д. 39. Л. 86 об.
57

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

145

качественные грани между отдельными явлениями подчас неуловимы,
а ограниченная источниковая база исследований не всегда дает основания для изучения явлений, скрытых от глаз исследователя»59.
Подвергая критике и контраргументации выступления своих
коллег, в разной степени являющихся сторонниками идеи «равновесия», Н.И. Павленко считал, что «торжество крепостничества, равно как и абсолютизма, это торжество дворянства, противостоявшего
крупным светским и духовным феодалам. Особенность российского
абсолютизма состояла в том, что он возник на базе противоборства
сил внутри одного класса-сословия»60.
И.А. Федосов, поддержавший А.Я. Авреха в признании буржуазных тенденций в политике абсолютизма, продемонстрировал
это на примере «просвещенного абсолютизма» в России61 и заменил смысловое наполнение понятия «равновесие». По его мнению,
«равновесие – это не равенство сил двух классов, а такой уровень
социально-экономического развития, при котором четко проявляются различные тенденции этого развития, такое состояние общества,
когда государственная власть получает возможность противопоставлять одни социальные слои… другим слоям…»62. Расширенная интерпретация идеи «равновесия» высказывалась и А.Н. Сахаровым,
считавшим, что «равновесие» и связанная с ним независимость
­власти – это, согласно Энгельсу, момент исключительный63.
Таким образом, историографическая реальность показала, что
понимание «равновесия» в начале 1970-х существенно отличалось
от такового в 1940 г.
Альтернативная интерпретация генезиса российского абсолютизма, кроме проблемы соответствия идеям классиков марксизма,
включала еще один аспект. Должна ли Россия идти по пути Европы
или она самобытна, в том числе в своих государственных институтах? Марксизм однозначно включал историю России в общеевропейскую. Акцентирование же внимания на российской специфике
могло иметь далеко идущие уже не научные, а политические последствия. Речь шла о внимании к почвенничеству, евразийству и другим
 Рахматуллин М.А. Указ. соч. С. 82.
 Павленко Н.И. Указ. соч. С. 74.
61
 Федосов И.А. Просвещенный абсолютизм в России // Вопросы истории. 1970.
№ 9. С. 34–35.
62
Федосов И.А. Социальная сущность и эволюция российского абсолютизма //
Вопросы истории. 1971. №  7. С. 50.
63
 С ахаров А.Н. Исторические факторы образования русского абсолютизма //
История СССР. 1971. №  1. С. 115.
59
60

146

Л.В. Ландина

подобным, однозначно не приветствуемым в СССР идейным направлениям, акцентировавшим внимание на российской самобытности
и ставившим закономерность российских революций под сомнение.
Точка зрения А.Я. Авреха нашла поддержку, хоть и в разной
степени, у Н.И. Павленко, А.Л. Шапиро64, М.П. Павловой-Силь­
ванской65, А.Н. Чистозвонова66.
М.П. Павлова-Сильванская более других развила тезис о неприложимости к России западноевропейских моделей формирования
абсолютизма, опираясь на сравнительно-исторические выводы классиков марксизма67. Россия, по ее мнению – это вариант азиатской
деспотии, складывающейся на основе натурального хозяйства, общинной организации деревни, закрепощения крестьян и перехода
к внешней экспансии68.
Сравнительно-исторический подход в максимальной мере применил А.Н. Чистозвонов. Считая генезис капитализма синтезирующей чертой формирования абсолютной монархии, обращая особое
внимание на разнообразие форм надстройки, конкретное соотношение социальных сил и роль внешнеполитического фактора, А.Н. Чистозвонов указывал на абсолютизм в собственном смысле слова
(англо-французский вариант), и абсолютистские формы правления
(австро-прусско-русский вариант). Испанский вариант расценивался как модификация второго типа либо как промежуточный. Критерием выраженности черт абсолютизма было развитие капитализма
и перевес буржуазии. Для государств первой группы «равновесие»
приемлемо, в государствах второй группы происходила, в местных
условиях, рецепция абсолютистских порядков69.
А.Н. Чистозвонов предложил также весьма удачное в то время
определение абсолютизма, который «есть политическая надстройка
позднего феодализма, переходного периода, когда феодальная формация начинает разлагаться под влиянием буржуазных отношений.
Власть монарха в этих условиях становится более или менее не­
ограниченной (абсолютной) и приобретает известную самостоятельность действий по отношению к господствующему классу феодалов
 Шапиро А.Л. Об абсолютизме в России // История СССР. 1968. №  5. С. 69–82.
 Павлова-Сильванская М.П. К вопросу об особенностях абсолютизма в России // История СССР. 1968. №  4. С. 71–85.
66
Чистозвонов А.Н. Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма //
­Вопросы истории. 1968. №  5. С. 46–62.
67
Павлова-Сильванская М.П. Указ. соч. С. 78–81.
68
 Там же. С. 82.
69
 Чистозвонов А.Н. Некоторые аспекты… С. 58–62.
64

65

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

147

или обоим борющимся классам (феодалам и буржуазии в широком
смысле слова) в целом. Абсолютный монарх опирается на постоянную армию, подвластный ему лично управленческий аппарат (бюрократию), систему постоянных налогов и подчиняет своей политике
церковь»70.
Сторонники альтернативного понимания генезиса абсолютизма – А.Н. Чистозвонов, А.Я. Аврех, М.П. Павлова-Сильванская
и А.Д. Люблинская – в пылу полемики обвинялись не только в пренебрежительном отношении к классикам марксизма и неверных
научных выводах. Один из наиболее сильных выпадов в отношении них был сделан С.М. Троицким. В статье, направленной в основном против Чистозвонова, Троицкий обвинил его в следовании
­концепции Милюкова71, что было весьма небезопасно для советского историка. Чистозвонов ответил заметкой в пять страниц72, на четырех из которых разъяснял свою точку зрения и опровергал построения Троицкого73.
В еще большей степени ощутил идеологический нажим А.Я. Аврех. Уже на советско-итальянской конференции, когда он высказал
тезис о крестьянстве, поддерживавшем абсолютизм ввиду своей
­патриархальности и отсталости, он получил жесткое предупреждение М.В. Нечкиной, усмотревшей в этом отголоски официальной
идеологии самодержавия74.
Как вспоминал впоследствии коллега А.Я. Авреха Р.Ш. Ганелин,
после дискуссии об абсолютизме А.Я. Аврех и его коллеги оказались
причисленным к «новому направлению» и обвинялись в пересмотре
традиционных представлений о предреволюционной России. Вскоре осуществилось и предупреждение М.В. Нечкиной. Тезис Авреха
о крестьянстве как массовой опоре царизма до 1905 г. был перетолкован в утверждение о том, что царизм выражал интересы крестьянства. Ученый совет Института истории СССР АН СССР отменил
в 1974 г. принятое решение о рекомендации к печати монографии
А.Я. Авреха «Царизм и IV Дума», и книга вышла со значительным
опозданием75 [в 1981 г. – Л.Л.]. В 1975 г. была издана монография
 Там же. С. 62.
 Троицкий С.М. Указ. соч. С. 137–139.
72
 Чистозвонов А.Н. К дискуссии об абсолютизме в России // История СССР.
1971. №  3. С. 72–76.
73
 Там же. С. 72–75.
74
 Документы советско-итальянской конференции историков… С. 257.
75
 Ганелин Р.Ш. Творческий путь А.Я. Авреха // История СССР. 1990. № 4.
С. 109.
70
71

148

Л.В. Ландина

А.М. Давидовича «Самодержавие в эпоху империализма: (классовая сущность и эволюция абсолютизма в России)». В ней концепция А.Я. Авреха и его единомышленников названа методологически
ошибочной и страдающей принципиальными недостатками76. Описанные коллизии были проявлением реакции научного сообщества,
конвенциональная и идеологическая устойчивость которого оказалась поколебленной. Однако очевидно, что принимаемые в отношении «возмутителей спокойствия» меры все же были гораздо мягче,
нежели в предшествующие десятилетия, и это было показательно.
Не менее важным было и признание того, что существование различных точек зрения – это нормально.
Дискуссия была знаковым явлением. Она выявила всю сложность назревших проблем и узость социологической модели абсолютизма. Оказалось, что категории «феодального» и «буржуазного»
расплывчаты, что весьма трудно провести грань между ними и оценить их количественные и качественные составляющие. Более того,
и приводимые факты вряд ли могли дать ответы на интересующие
вопросы, так как, в конечном счете, речь шла о проблеме интерпретации данных источника. Существенные ограничения в обсуждении накладывали и методологические рамки. Можно ли было в такой ситуации требовать решения проблем и принятия единой точки
­зрения? Ответ может быть только отрицательным.
При более масштабном осмыслении дискуссии очевидно, что
она вышла за пределы ее темы и подняла более глубокий пласт вопросов. Это соотношение факта и теории, общего и особенного,
источника и его интерпретации, количественных и качественных
методов исследования. Применительно к российскому абсолютизму встали проблемы уже идеологического характера. В чем заключалась специфика российской монархии, а шире – социально-­
политического развития? Достаточно ли зрелым был российский
капитализм? Насколько закономерной была Октябрьская революция? Поставленные вопросы указывали на границы дискуссии, которые, по понятным причинам, не могли быть нарушены.
Однако было бы неверно видеть проблему результативности
дискуссии лишь в специфике советской историографии. В послевоенные десятилетия в Европе и США наблюдался очередной взлет
социальной истории. Как форма исторического исследования, направление, совокупность субдисциплин77, она была альтернативой
 Давидович А.М. Самодержавие в эпоху империализма: (классовая сущность
и эволюция абсолютизма в России). М., 1975. С. 18–19.
77
 Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история. 2-е изд., испр.
и доп. М., 2009. С. 9, 13, 14.
76

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

149

событийному историописанию и развилась на волне научно-технической революции, разработке новых теорий и моделей, технических приемов и методов верификации78. Социальная история,
по определению Л.П. Репиной, «выдвинула задачу интерпретации
исторического прошлого в терминах социальности, описывающих
внутреннее состояние общества, а также отдельных его групп и отношений между ними»79. Направленность социальной истории не
могла не вызвать интереса у советских исследователей, которые,
обратившись к источникам, стали применять методы статистического анализа. То, что между советскими и западными историками
­существовали идейные расхождения, разумеется, было важно, однако не настолько, чтобы советская историография отвергала построение социологических моделей.
Однако к началу 1970-х годов подходы социальной истории достигли своего предела. Формализация и анализ социальных процессов приводили к аннигиляции социальных макрогрупп, зашел
в тупик спор о классах и сословиях80, распадалось комплексное восприятие исторического материала. П.Ю. Уваров следующим образом сформулировал «приговор всему социально-структурному направлению»81: это «погоня за “объективным” при пренебрежении
к “субъективному”, т.е. к тому, как общество мыслило себя само;
игнорирование творческой способности исторических лиц; реификация категорий, создаваемых историком, казалось бы, для служебных целей; недооценка сложности процесса исторического познания»82. «Те, кто больше всех считали и высчитывали, осознали, что
исторической объективности нет, и что историк сам конструирует
свои факты»83, – эти слова, написанные в 1971 г. представителем
школы «Анналов» Ф. Фюре, подвели черту под очередной попыткой
создать универсальную методологию.
Советский историк, даже если и задумывался о чем-либо подобном, никогда бы не смог это высказать и тем более напечатать.
С позиций диалектического материализма, процитированное выше
было воплощением упадка буржуазной науки. Тем не менее, кризис
социологического подхода был и в советской историографии, и дис Там же. С. 14–15.
 Там же. С. 15.
80
 Уваров П.Ю. Франция XVI в.: Опыт реконструкции по нотариальным актам.
М., 2004. С. 39.
81
 Там же. С. 40.
82
 Там же.
83
 Там же.
78
79

150

Л.В. Ландина

куссия об абсолютизме – этому подтверждение. Таким образом, дискуссия 1968–1972 гг. должна рассматриваться шире – как системное
явление в контексте развития европейской историографии. С этой
точки зрения требовать от участников дискуссии выработки единой
эффективной позиции было и вовсе утопично. Другое дело, насколько отдавали себе в этом отчет советские историки.
В данном контексте дискуссия 1968–1972 гг. предстает в новом
качестве, существенно меняющем ее оценку. Несмотря на то, что
социологическая модель абсолютизма достигла кризиса, она в ходе
дискуссии была откорректирована и получила ресурс дальнейшего развития, что было продемонстрировано разработкой проблематики абсолютизма в последующее десятилетие. Все указанное ни
в коей мере не позволяет расценивать дискуссию 1968–1972 гг. как
неэффективную. Наоборот, был достигнут максимум возможного
в имею­щихся условиях.
Более того, в ходе дискуссии были предложены перспективные
направления и проблемное поле исследований. Сам факт признания
того, что идея «равновесия» неприменима к России, был в известной
мере прорывом, а понимание «равновесия» как просто некоего баланса сил дало простор для научного поиска, пусть и в рамках официального дискурса. Нельзя переоценить и предложенных во время
дискуссии сравнительно-исторического подхода, типологического
рассмотрения абсолютных монархий, новых вариантов определения
абсолютизма. Было обращено внимание на необходимость изучения
политических институтов и учета личных качеств носителей власти.
Представляется, что в свете сказанного отсутствие итоговой
единой точки зрения не выглядит серьезным аргументом в снижении результатов дискуссии даже с позиций советской историографии. А ведь именно это традиционно было ведущим аргументом
в ее обесценивании. Замечание о том, что историки так и не смогли
прийти к единой точке зрения, стабильно высказывалось как в советские, так и в постсоветские годы. Это выглядит тем более странно, что дискуссия изначально предполагает обмен мнениями и право
исследователя на собственное видение проблемы, а с 1990-х годов
вряд ли нужно было в принципе это доказывать.
Жизнеспособность предложенных в рамках дискуссии решений
не только проявилась в последующие десятилетия в расширении
спектра исследований и возможности методологического маневра.
Радикальные изменения в историографии, начавшиеся со второй половины 1980-х годов упразднили концепцию «равновесия» в модификации советской историографии, однако социологический подход

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

151

все же сохранился, несмотря на утрату им доминирующих позиций
и исчезновение ссылок на классиков марксизма. Это еще раз доказало уместность дискуссии, сигнализировавшей о целом ряде проблем. Часть их них получила развитие и разрешение на протяжении последних десятков лет, в том числе путем значительного роста
и дробления тематики исследований и изменения ценностного подхода к абсолютизму. Фоном для этого стали распадение целостности истории, ревизия понятий, возрастание релятивизма в исторической науке, что, в известной мере, дало позитивный результат. Это
было естественно – развитие предполагает кризисы, чему все мы
свидетели. Однако в равной степени естественен и обратный процесс – синтез и самоорганизация научного знания, создание некой
­упорядоченной исторической картины. Естественно, этот синтез относителен. Но не менее относительно и разнообразие предлагаемых
версий.
Применительно к абсолютизму речь идет о создании его теоретической модели, верификации терминов, панорамном исследовании государственных институтов Европы раннего Нового времени
на основе компаративного подхода. В связи с отказом от концепции
«равновесия» в том виде, в каком она была сформулирована советскими историками, все же необходимо отметить, что социологический аспект в интерпретации абсолютизма не может быть отвергнут
вообще. Это было бы неверно как с позиций плюралистической методологии, так и в отношении содержания собственно исторического нарратива. Абсолютизм представляет собой этап развития государства раннего Нового времени, когда общество имело переходный
характер от традиционного к индустриальному. Соответственно,
­налицо сложность его социальной структуры, что бы ни понималось, с учетом последних представлений, под «буржуазией» и «дворянством». В силу этого учет явлений баланса, равновесия, соотношения сил, социальной динамики и статики, наконец, гомеостаза
новоевропейского общества неизбежен для понимания государства,
направляющего его функционирование.
Создание новой интегративной теоретической модели европейского абсолютизма, включающей различные его аспекты, активизация сравнительно-исторического метода, переосмысление
терминологии с учетом имеющихся корректив представляется перспективной задачей ближайших десятилетий. Эти подходы предоставят возможность нового уровня обобщения и понимания проблематики абсолютизма и еще ожидают нашего обсуждения.

152

Л.В. Ландина

БИБЛИОГРАФИЯ
Аврех А.Я. Русский абсолютизм и его роль в утверждении капитализма
в России // История СССР. 1968. № 2. С. 82–104.
Аврех А.Я. Утраченное «равновесие» // История СССР. 1971. № 4.
С. 60–75.
Волков М.Я. О становлении абсолютизма в России // История СССР.
1970. № 1. С. 90–104.
Ганелин Р.Ш. Творческий путь А.Я. Авреха // История СССР. 1990.
№ 4. С. 102–112.
Давидович А.М. Самодержавие в эпоху империализма: (классовая сущность и эволюция абсолютизма в России). М., 1975.
Документы советско-итальянской конференции историков 8–10 апреля
1968 г. / Акад. наук СССР, Ин-т всеобщ. истории, Нац. ком. совет. историков; ред. коллегия: акад. С.Д. Сказкин (отв. ред.) и др. М., 1970.
Захаров В.Ю. Абсолютизм и самодержавие: соотношение понятий //
Информационно-гуманитарный портал «Знание. Понимание. Умение».
2008. № 6. [Электронный ресурс] URL: www.zpu-journal.ru/e-zpu/2008/6/
Zakharov/ (дата доступа: 23.11.2018).
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать…», или ­Споры
советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе:
20-е – начало 50-х гг. ХХ века. Тюмень, 2003.
Медушевский А.Н. Утверждение абсолютизма в России: Сравнительное
историческое исследование. М., 1993.
Павленко Н.И. К вопросу о генезисе абсолютизма в России // История
СССР. 1970. № 4. С. 54–74.
Павлова-Сильванская М.П. К вопросу об особенностях абсолютизма
в России // История СССР. 1968. № 4. С. 71–85.
Переход от феодализма к капитализму: материалы Всесоюзной дискуссии / ред. коллегия: В.И. Шунков (отв. ред.) и др. М., 1969.
Преображенский А.А. О некоторых спорных вопросах начального этапа генезиса абсолютизма в России // История СССР. 1971. № 2. С. 108–117.
Рахматуллин М.А. К дискуссии об абсолютизме в России // Вопросы
истории. 1972. № 4. С. 65–88.
Репина Л.П. «Новая историческая наука» и социальная история.
2-е изд., испр. и доп. М., 2009.
Сахаров А.Н. Исторические факторы образования русского абсолютизма // История СССР. 1971. № 1. С. 110–126.
Сорокин Ю.А. О понятии «абсолютизм» // Исторический ежегодник.
1996. С. 4–16. [Электронный ресурс]. URL: http //metodich/ru/download/
istoricheskij-ejegodnik‑1996-god-stranici‑4–16-omskij-gosudar.doc (дата доступа: 06.05.2018).
Сорокин Ю.А. Российский абсолютизм в последней трети XVIII в.
Омск, 1999.

Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя

153

Сказкин С.Д. Маркс и Энгельс о западноевропейском абсолютизме //
Ученые записки Московского гор. пед. ин-та. 1941. Т. 3, вып. 1. С. 3–25.
Теоретические и историографические проблемы генезиса капитализма: Материалы науч. сессии, состоявшейся в Москве 11–13 мая 1966 г. М.,
1969.
Троицкий С.М. О некоторых спорных вопросах истории абсолютизма
в России // История СССР. 1969. № 3. С. 130–149.
Уваров П.Ю. Франция XVI в.: Опыт реконструкции по нотариальным
актам. М., 2004.
Федосов И.А. Просвещенный абсолютизм в России // Вопросы истории. 1970. № 9. С 34–55.
Федосов И.А. Социальная сущность и эволюция российского абсолютизма // Вопросы истории. 1971. № 7. С. 46–65.
Черепнин Л.В. К вопросу о складывании абсолютной монархии в России (XVI–XVIII вв.) // Документы советско-итальянской конференции
историков 8–10 апреля 1968 г. / Акад. наук СССР, Ин-т всеобщ. истории,
Нац. ком. совет. историков; ред. коллегия: акад. С.Д. Сказкин (отв. ред.)
и др. М., 1970. С. 11–60.
Чистозвонов А.Н. Некоторые аспекты проблемы генезиса абсолютизма // Вопросы истории. 1968. № 5. С. 46–62.
Чистозвонов А.Н. К дискуссии об абсолютизме в России // История
СССР. 1971. № 3. С. 72–76.
Шапиро А.Л. Об абсолютизме в России // История СССР. 1968. № 5.
С. 69–82.

УДК 930(47)::А.Г. Еманов

Д.В. Байдуж*
НЕ ТОЛЬКО ЮБИЛЕЙ:
ИНТЕРВЬЮ С АЛЕКСАНДРОМ ГЕОРГИЕВИЧЕМ
ЕМАНОВЫМ
31 октября 2018 г. 60-летие отмечает А.Г. Еманов, заведующий кафедрой археологии, истории Древнего мира и Средних веков Института социально-гуманитарных
наук Тюменского университета, профессор, почетный работник высшего профессионального образования РФ, доктор исторических наук. Мы приводим запись беседы
с основоположником тюменской медиевистики.
Ключевые слова: история медиевистики, персональная история, Кафа, византинистика, итальянистика.
DOI: 10.7868/S0131878018040086

NOT MERELY A JUBILEE: INTERVIEW
WITH ALEXANDER GEORGIYEVICH EMANOV
In October, 2018 the 60 anniversary of A.G. Emanov, the head of the department of archeology, ancient and medieval history of Institute of the social humanities of the University of Tyumen, professor, the honorary employee of higher education of the Russian
Federation, the doctor of historical sciences. Here is a conversation with the founder
of the middle ages studies at Tyumen.
Keywords: Medieval studies history, personal history, Kafa, Byzantine studies, Italian
studies.

– Расскажите, пожалуйста, немного о начале своего жизненного пути: где Вы родились, чем занимались родители, и как это
повлияло на Вас в дальнейшем?
– Родной город – Тюмень. Родился здесь, люблю ее, всегда мне нравилась удивительными храмами сибирского барокко
XVIII в., ­деревянной резьбой, ажурными дымниками на старинных
* Дмитрий Валерьевич Байдуж – кандидат исторических наук, доцент ­кафедры
археологии, истории Древнего мира и Средних веков Института социально-­
гуманитарных наук Тюменского университета. E-mail: bayduzh@yandex.ru

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

155

­ еревянных зданиях. Согласно семейной легенде, мой дед – Тихон
д
Лукич (я его не видел, ибо он умер еще до Второй мировой войны) –
служил на Тихоокеанском флоте на канонерской лодке «Кореец»,
участвовал в знаменитом морском бою у Чемульпо вместе с крейсером «Варяг» с японским флотом, был в японском плену, возвратился
на родину по обмену пленными. Совсем недавно нашел подтверждение этой легенды, натолкнулся на материалы японского архива
времен Русско-японской войны, выставленные в Интернет, на списки военнопленных с крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец», записанные латиницей, и в них нашел фамилию деда, напротив
нее было отмечено, что он кавалер орденов Святого Георгия… Мой
отец – Георгий Тихонович – тоже моряк, в период Великой Отечественной войны он служил на Черноморском флоте на канонерской
лодке «Красная Абхазия», участвовал в обороне Севастополя, в эвакуации его защитников на Кавказ, в освобождении Новоро­ссийска,
Керчи, Севастополя, Одессы. Трижды был тяжело ранен, мама трижды получала на него похоронки, как по «Житию Святого Георгия» –
троекратное умирание и воскресение… Последнее ранение было
особенно тяжелым, он был отвезен далеко в тыл, в Омск, находился
в бессознательном состоянии в палате среди неопознанных и обреченных. Там его увидела и узнала мамина сестра, она и сообщила маме, что Гоша жив, помогла выходить. Возвратился отец домой
после госпиталя только в конце 1945 г. Я появился на свет через
13 лет после этого, с детства мечтал о морских путешествиях, плаваниях, носил матроску, бескозырку, тельняшку. После 8 класса даже
подавал заявление на поступление в Нахимовское военно-морское
училище в Ленинграде, проходил комиссию, но на самом последнем этапе выявились какие-то противопоказания в структуре глазного дна… В школе мне в равной степени нравились все предметы.
С удовольствием занимался и математикой, и геометрией, и химией, и биологией, участвовал в олимпиадах по многим дисциплинам,
особенно часто по иностранному языку. История запала в душу
с 5 класса, когда изучался Древний мир. Вела этот предмет Антонина Ивановна Береженцова, учитель от Бога, пожилая, седовласая; она
выделялась артистичной речью, яркой эмоциональностью, сильным
воображением, способностью передать ученикам незабываемые образы Древней Греции, Древнего Рима, которые потом много лет спустя находили подтверждение в высоконаучных 3D моделях древнегреческого полиса и древнеримской цивитас западных антиковедов.
В 9–10 классах уроки истории вел Василий Алексеевич Пойманов, тоже незаурядный педагог, эрудит, прекрасно знавший ­мировую

156

Д.В. Байдуж

культуру и словесность. Он был выходцем из Одессы, окончил историко-филологический факультет Казанского университета еще перед
войной, воевал вместе со своими первыми учениками, свободно говорил по-английски и по-французски, выделялся совершенной речью, ясной мыслью и артистическими талантами. Мне доводилось
бывать у него дома, видеть газеты и журналы на английском и французском языках, листать страницы книг из собраний сочинений выдающихся русских историков Сергея Михайловича Соловьёва, Василия Осиповича Ключевского, Евгения Викторовича Тарле из его
великолепно подобранной исторической библиотеки. Но из всего
этого интеллектуального богатства мой взор и выбор остановились
на «Библии», и учитель дал мне ее почитать… В ту пору «Библия»
была «запретной» книгой, ее нигде не было. Ее невозможно было
сыскать даже в университетской библиотеке. История библейских
патриархов, пророков, мудрость «Экклезиаста» надолго завладели
моим воображением. С младших классов был записан в три библио­
теки, читал мировую классику, начиная с Гомера, книги по истории, искусству. Особенно сильное впечатление произвели сочинения
Вальтера Скотта, его «Квентин Дорвард», «Айвенго», произведения Генрика Сенкевича, его «Камо грядеши», Александра Дюма.
В школьную пору прикоснулся к средневековому героическому эпосу, к «Песни о Роланде», «Песни о моём Сиде», хотя в школьной
программе они отсутствовали. Впрочем, глубины этих текстов открылись много позднее.
– Как Вы пришли к медиевистике?
– По окончании школы мне предсказывалось поступление на
математический факультет. И учитель математики, с которой вальсировал на выпускном балу, советовала развивать дальше математические способности. Но мое сердце склонялось к истории. Под
влиянием моего учителя обращал свои помыслы к Казани. Но коль
скоро родители мои были уже в возрасте, мама довольно часто хворала, то предпочел далеко никуда не уезжать, решил поступать в Тюменский университет, подал документы. Конкурс был безумным, но
посчастливилось попасть в число избранных.
Начало обучения на историко-филологическом факультете совпало с похоронами профессора Павла Ивановича Рощевского. Тогдашний декан В.А. Данилов вызвал к себе с нашего курса ребят постарше,
которые уже служили в армии, а из младших, кто сразу после школы – только меня. Нас отправили готовить последнее место упокоения для кумира нескольких поколений тюменского университетского
студенчества. Это были первые в моей жизни «земляные ­работы»,

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

157

­ отом доводилось работать в раскопках в археологических экспедип
циях в Сургуте, Старом Крыму, Херсонесе. Много лет спустя по архивным материалам мне удалось выяснить, что Рощевский учился
в аспирантуре у самой Ольги Антоновны Добиаш-Рождественской
в Ленинграде, свободно владел французским, готовил кандидатскую
диссертацию о Жаке Кёре, незавершенная рукопись которой сгорела
во время бомбардировки Курска, где начинал преподавательскую деятельность Павел Иванович. На факультете преподавали еще такие
профессора, как Л.Е. Файн, историк-аграрник, Д.И. Копылов, историк индустрии, В.И. Степанов, специалист по истории Крестьянской
войны под предводительством Степана Разина. Профессора проводили занятия по курсу «Введение в специальность», вели кружки по
своим научным интересам, активно приглашали к себе первокурсников. Но что-то удержало меня от этих занятий.
Мой выбор определился на втором курсе, когда Валерий Павлович Степаненко, еще без ученой степени, без каких-либо ученых
званий, всего лишь старший преподаватель, начал читать лекции по
истории Средних веков. Делал он это невероятно харизматично, темпераментно, ярко и убедительно. Он – выходец из уральской школы
византинистики, ученик М.Я. Сюзюмова, в ту пору как раз завершал
кандидатскую диссертацию об армянских государствах эпохи Крестовых походов. Степаненко выделялся острым, критическим умом,
феноменальной эрудицией, необыкновенной любовью к памятникам
книжности, изобразительного искусства, артефактам средневековой
эпохи. Собственно говоря, он и предложил мне заняться историей
средневекового Крыма, еще точнее, историей Кафы XIII–XV вв.
С кафским сюжетом довелось выступить на студенческой научной
конференции. Тогда они были масштабнее, нежели сегодня: все
историки находились в одной секции. Помимо исторической секции, выступал еще в секции по экономике, и в обеих мои доклады
были отмечены в качестве лучших. Экономический доклад о раннем
капитале было рекомендовано представить в формате лекции перед
целым курсом историко-филологического факультета в 100 человек.
Так, еще на студенческой скамье была прочитана моя первая университетская лекция. На том же втором курсе были еще олимпиады, довелось съездить в Свердловск, поучаствовать в одной из них и тоже
как-то отличиться.
– А как в Вашей судьбе появился Ленинград?
– После конференционного и олимпиадного успехов, по рекомендации Степаненко, только что защитившего кандидатскую диссертацию и оказавшегося в фаворе у университетского ­руководства,

158

Д.В. Байдуж

мне было предложено продолжить обучение в Ленинградском университете на кафедре истории Средних веков. Это был первый опыт
целевой подготовки молодых специалистов для растущего Тюменского университета. Наряду со мной, отобранного для целевой подготовки по медиевистике, был определен для совершенствования по
русскому средневековью Сергей Пашин, мой однокурсник по ленинградским штудиям; были еще талантливые студенты, отправленные
заниматься физикой, биологией, русской литературой. Мы отправились в Ленинград, объект моих еще школьных мечтаний и грез.
Мне было предложено на выбор либо еще раз поучиться на втором
курсе, либо перейти на третий курс, но с досдачей гораздо большего количества дисциплин из-за разницы в учебных планах. Но коль
скоро на втором курсе значились специальные исторические дисциплины, такие, как «Нумизматика», «Латинская палеография»,
«­Геральдика» и др., то я счел необходимым прослушать их в полном объеме, а не сдавать экстерном, одним словом, еще раз поучиться на втором курсе… Этот выбор оказался абсолютно верным.
Каждая из специальных исторических дисциплин читалась так, как
будто она была наиглавнейшей в подготовке историка вообще, а тем
паче медиевиста. «Нумизматику» представлял Всеволод Михайлович Потин, ас в определении монет западноевропейского Средневековья, член многих нумизматических обществ Европы и Америки. Лекции читались в Эрмитаже, в отделе нумизматики, который
он тогда возглавлял. Нам представлялась возможность прикоснуться к монетам, попробовать читать их легенды, определять метрологические характеристики, вес, диаметр. «Латинскую палеографию»
в течение учебного года вела Людмила Ильинична Киселева, составитель каталогов латинских средневековых рукописей, прекрасно
знавшая латиноязычное рукописное наследие Средневековья в библиотеках тогдашнего СССР. Один семестр был посвящен теории,
лекции читались в университете, на кафедре истории Средних веков.
Второй семестр – практика, мы занимались в отделе редких книг
Библиотеки Академии наук, которым в ту пору руководила Киселева. Мы пытались работать с рукописными кодексами Средних веков, пробовали читать, высказывать предположения об атрибуции.
Курс «Геральдика» читал профессор Александр Николаевич Немилов. Занятия проходили на кафедре истории Средних веков, использовались обширные коллекции слайдов. Еще больше запомнились
в исполнении того же Немилова лекции по истории средневекового
и ренессансного искусства. Часть занятий проходила в университете
на кафедре истории Средних веков, сопровождалась изумительным

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

159

видеорядом на слайдах. Но самая значимая часть занятий переносилась в Эрмитаж. Немилов необыкновенно виртуозно интерпретировал сюжеты полотен средневековых и ренессансных мастеров, когда
каждая отдельная картина воспринималась как глубокомысленный
трактат, этакое «умозрение в красках». Так мы приобщались к подлинным шедеврам искусства Средних веков и Возрождения, получали опыт самостоятельного объяснения визуальных сюжетов.
С особой ностальгией вспоминается курс «Средневековый быт»
в исполнении Николая Евгеньевича Копосова, совсем еще юного,
недавно закончившего университет, только что начавшего работать
ассистентом на кафедре. Он говорил о том, что ели и пили в Средние
века, как одевались, в каких жилищах жили… Средневековый мир
оказывался отнюдь не примитивным, вовсе не сумеречным, в нем
хватало места доброте, свету, семейному уюту, любви… Свободный
разговор сопровождался демонстрацией слайдов.
Был еще значимый курс «Римско-византийское государство
и право». Его вела Галина Евгеньевна Лебедева, тогда еще кандидат наук и доцент, активно исследовавшая кодификации Феодосия
и особенно Юстиниана, готовя докторскую диссертацию по проблемам социальной динамики ранней Византии.
Ярким событием были лекции профессора Георгия Львовича
Курбатова, тогдашнего заведующего кафедрой истории Средних веков. Он читал курсы «История Византии», «Переход от Античности к Средневековью», «Византийская культура», «Запад и Восток
в Средние века», позже превращавшиеся в сюжеты новых книг. Его
лекции преподносились в особой манере, которую я позднее определил как «экспромт». Это было свободное размышление вслух по
поводу остро дискутировавшихся тогда проблем византиноведения.
Конечно, такой экспромт был подготовлен всей его напряженной
жизнью ученого-византиноведа, проводившимися одновременно
многоплановыми исследованиями, широкой научной коммуникацией. На лекции Курбатов всегда приносил самые новые, только что
вышедшие из типографии книги, а порой какой-нибудь подлинный,
рукописный текст на среднегреческом (византийском) языке, и эти
новые и старые тексты становились отправным импульсом для очередного увлекательного экспромта. Он легко обращался к концептам
самых разных ученых из близких и далеких стран, которые были его
современниками и с кем он активно общался. Его незабываемые лекции создавали ощущение непосредственного рождения совершенно
нового знания, которым еще никто в научном мире не обладал, кроме лектора, и которым он щедро одаривал своих слушателей. Сам

160

Д.В. Байдуж

Курбатов в моменты таких озарений словно воспламенялся, и этот
невидимый интеллектуальный пламень захватывал нас.
Был еще шикарный курс по «Историографии истории Средних
веков». Его читала профессор Валентина Владимировна Штокмар.
Обстоятельно, не спеша, в течение года она рассматривала одну научную школу мировой медиевистики за другой. Она находила место
в своем курсе трудам не только академических ученых, университетских профессоров, но и таких фигур, как Вальтер Скотт, книги
которого я знал со школьной скамьи и до той поры воспринимал
их как fiction, без какой-либо источниковой основы. По этому курсу мы должны были составить систематизированную и аннотированную библиографию на карточках. В презентации профессора
Штокмар посчастливилось прослушать еще спецкурс об английском
парламенте позднего Средневековья. Этот курс позволил в деталях
представить парламентский церемониал, начиная с созыва нового
состава парламента, открытия сессий и заканчивая их закрытием
и роспуском парламента, позволял проследить порядок избрания
спикера, деятельность парламентского пристава с булавой, общее
устройство Вестминстер-холла.
Нельзя не вспомнить профессора Владимира Александровича
Якубского, крупного российского слависта и полониста. Он вел курс
«Источниковедение Средних веков», отличался острым критическим
умом, иронией. Помню, выступал у него с докладом, представил
­материалы количественной обработки лингвистических источников
по средневековому Крыму, встретил весьма обстоятельный критический разбор едва ли не каждого своего высказывания. ­Конечно же,
безгранично признателен за столь благодатное внимание.
Из приходящих профессоров самой яркой фигурой был, конечно же, Виктор Иванович Рутенбург, заведующий сектором всеобщей истории Ленинградского отделения института истории Академии наук, член-корреспондент Академии наук, член исторических
обществ Лигурии и Тосканы. Посчастливилось слушать его спецкурс «Истоки Рисорджименто», позднее облеченный в форму книги.
Именно с Рутенбургом, по совету Курбатова, я пообщался по поводу
своих кафских интересов, и он порекомендовал сконцентрироваться
на истории торговли Кафы и ограничиться концом XIII в., обеспеченным значительным массивом только что заново и более полно
опубликованных нотариальных актов. Собственно говоря, он и стал
научным руководителем моих курсовых и дипломной работ. Конечно, он был человеком необыкновенно занятым, часто бывал в заграничных командировках, входил в руководство ­международной

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

161

комиссии по истории городов, научного совета по истории мировой культуры Академии наук, возглавлял комиссию по проблемам
культуры Возрождения, руководил всеми конференциями по истории ренессансной культуры, редактировал их сборники. При этом
он всегда находил возможность читать мои рукописи, отдельные
главы курсовых работ, тезисы докладов на научные конференции.
Он неизменно оставлял множество пометок по тексту. Одну из таких рукописей он предложил отправить на всероссийский конкурс
студенческих научных работ, написал лестный отзыв. Рутенбург познакомил меня с А.С. Кантор-Гуковской, вдовой М.А. Гуковского,
дабы я поработал с уникальными итальянскими изданиями его домашней биб­лиотеки. Так я соприкоснулся с недоступными прежде
изданиями по истории генуэзских дожей, лигурийской геральдике
и нумизматике. По ходатайству Рутенбурга мне был выдан читательский билет в Библиотеку Академии наук, хотя студентов в нее тогда
не пускали, и я получил доступ к редким картам отдела картографии, к заветным инкунабулам с текстами генуэзских анналов и хроник Джорджо и Джованни Стеллы, Умберто Фольеты и Агостино
­Джустиниани, получил шанс заказывать книги по международному
­библиотечному абонементу.
Помимо этого, в Ленинграде предоставлялась возможность послушать публичные лекции самых ярких московских медиевистов
и византинистов. Так, довелось услышать в конференцзале Библио­
теки Академии наук Сергея Сергеевича Аверинцева, недавно защитившего докторскую диссертацию по ранневизантийской поэтике и пользовавшегося немыслимой популярностью. Довелось
услышать в Ленинградском отделении института истории Академии
наук Арона Яковлевича Гуревича, «категории средневековой культуры» которого ленинградская медиевистическая публика восприняла
как ретрансляцию основательно забытых «элементов средневековой
культуры» П.М. Бицилли.
Особо ценный опыт давали научные конференции. Кафедра
истории Средних веков, впрочем, как и прочие кафедры Ленинградского университета, ежегодно весной проводила конференцию. На
ней не было никакого жюри, не практиковалось определение дипломов первой, второй, третьей степени. На равных выступали и профессора, доценты, ассистенты, аспиранты, и студенты. Преподаватели и аспиранты должны были участвовать обязательно, студенты
по рекомендации научных руководителей. Это был своеобразный
публичный отчет о результатах индивидуального научного исследования за год. Открывал конференцию доклад заведующего кафедрой

162

Д.В. Байдуж

профессора Курбатова, затем следовали доклады его учеников, аспирантов, студентов, далее представлялись доклад профессора Штокмар, ее учеников, и т.д. К моим докладам проявляли живой интерес
и Георгий Львович, и Валентина Владимировна. Так, доклад о кафских двуязычных монетах Штокмар попросила почитать, а потом
посоветовала подготовить статью. Пару раз удалось съездить на студенческо-аспирантские научные конференции в Московский университет, организовывавшиеся кафедрой истории Средних веков. Их
идейным вдохновителем выступал Сергей Павлович Карпов, тогда
еще кандидат наук, старший преподаватель, замещавший З.В. Удальцову в заведовании кафедрой. Общение с ним открывало новые горизонты в изучении экономической истории Кафы XIII–XV вв. На
этих конференциях познакомился с самыми талантливыми учениками Карпова – Андреем Пономаревым, Рустамом Шукуровым, Светланой Близнюк. Открытием тех конференций стали Светлана Лучицкая и Михаил Бойцов.
Хорошим полем интеллектуального возмужания были археологические экспедиции. С 1980 г. я стал ездить в составе археологической экспедиции Эрмитажа под руководством Марка Григорьевича Крамаровского в Старый Крым, участвовал в раскопках мечети
Узбека, солхатского караван-сарая, объездил всю береговую полосу
Крыма, где были генуэзские крепости, кроме Балаклавы, поскольку
крепость Чембало попадала в запретную зону секретного военного
объекта.
Из студенческого общения ленинградской поры наибольшее
влияние оказали мои старшие друзья Андрей Березкин и Олег Чертов. Березкин – уроженец Владивостока, англовед, ученик Штокмар,
кладезь ума, тонко чувствующий искусство, как средневековое, так
и более позднее, к примеру, русского серебряного века, сегодня – доцент кафедры зарубежной и русской культуры Санкт-Петербургского университета. Он жил тогда на улице Белинского, 11, в квартире
художника Владимира Лебедева, автора карикатур на большевиков,
плакатов «Окон сатиры РОСТА» и иллюстраций детской литературы, и Ады Лазо (дочери Сергея Лазо). По сути, это была мемориальная художественная мастерская, где все дышало искусством. С ним
посещали все художественные выставки тогдашнего Ленинграда, открыли сокровища Тиссена-Борнемиса, необычные рисунки Николая
Пунина, Велимира Хлебникова… Чертов – тоже сибиряк, из Омска,
ученик Немилова, увы! трагически рано закончивший жизненный
путь. Он увлеченно занимался интеллектуальным наследием Эразма
Роттердамского, предпочитал работать архаично, как средневековый

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

163

скриптор, пользовался не технически сделанными копиями трудов
Эразма – фильмокопиями, или ксерокопиями, а собственноручно переписанными. Сегодня я должен признать, что его подход оказался
более перспективным, сейчас я уже не в силах разобрать поблекшие
фильмокопии и ксерокопии, сделанные тридцать восемь лет назад,
а рукописные выписки по-прежнему легко читаются. Благодаря Олегу Чертову я прикоснулся к исследованиям Йохана Хёйзинги, задолго до наступления интеллектуальной моды на его книги в России.
Чертов занимался переводом с латинского языка трактата Эразма
Роттердамского «О приготовлении к смерти», тогда не известного
русскому читателю.
– Вы окончили Ленинградский университет. А в аспирантуре
где учились?
– Да, окончил исторический факультет Ленинградского университета, защищал дипломную работу на кафедре истории Средних
веков. Рецензентом у меня был Лев Григорьевич Климанов, научный сотрудник сектора всеобщей истории Ленинградского отделения института истории Академии наук, в ту пору еще без ученой
степени, но обладавший основательным опытом работы с латинскими средневековыми рукописными актами, актовыми печатями. Он
очень внимательно прочел мою работу, взыскательно, по самым высоким меркам критиковал, отметил, что формула Гаусса, примененная мною для получения математически выверенных выводов, не
очень-то убеждает, ибо она исчислена Гауссом, когда ему не было
еще и шестнадцати лет и потом он ее не раз менял. После защиты
была предоставлена уникальная возможность годичной стажировки
на той же кафедре. Работал в библиотеках, в архиве Института архео­
логии, проработал фонды Императорской археологической комиссии, Государственной академии истории материальной культуры,
материалы археологических раскопок в Феодосии, начиная с 1880-х
годов, фотоархив, получал множество изданий по международному
библиотечному абонементу из библиотек Софии, Варшавы, Праги,
Бухареста, Рима, Парижа, писал статьи, участвовал в обсуждении
кандидатских диссертаций, к примеру, Валентина ­Меженина о Кипре XIV в., Ирины Воробьевой о далматинских городах под властью
Венеции. В этот период приезжал в Ленинград молодой швейцарский византинист Пауль Штрессле, готовивший докторскую диссертацию «Черное море и Константинополь в зеркале советской историографии». Он проходил тогда стажировку на кафедре истории
Средних веков Московского университета, его курировал С.П. Карпов. Мы много с ним общались, я обратил его внимание на традиции

164

Д.В. Байдуж

кавказской, украинской, молдавской историографий. Его книга по
диссертационной тематике вышла в издательстве «Peter Lang» уже
на излете СССР.
После года стажировки я продолжил обучение в аспирантуре.
Ездил в археологические экспедиции в Старый Крым, участвовал
в конференциях «Международные отношения в бассейне Черного моря в древности и Средние века» в Ростове на Дону, «Северное Причерноморье и Поволжье во взаимоотношениях Востока
и ­Запада в XII–XVI вв.» в Азове, участвовал в заседаниях кафедры, на которых обсуждались рукопись учебника Е.В. Гутновой
«Историография истории Средних веков», докторская диссертация
С.П. Карпова по истории итальянских морских республик в Южном
Причер­номорье XIII–XV вв., основанная на исследовании материалов архивов Венеции и Генуи.
– А кто был научным руководителем кандидатской диссер­
тации?
– Руководитель поменялся, поскольку Виктор Иванович в ту
пору сильно болел. Помог Георгий Львович. Он, памятуя о моем интересе к кафским монетам, порекомендовал пообщаться с Всеволодом Михайловичем Потиным. Потин принял меня по-отечески. Мне
был выписан постоянный пропуск в отдел нумизматики ­Эрмитажа.
Он поставил передо мной задачу – составить топографию всех
­известных находок кафских монет. Это потребовало заново проработать библиографии республик Кавказа, Украины, Молдавии,
­Румынии, Болгарии, выбрать все публикации об археологических
находках конца XIII–XV вв., выявить все упоминания кафских монет, как татарских, так и генуэзско-татарских, нанести выявленные
локации на карту, соотнести их со средневековыми пунктами, определить интенсивность торговых коммуникаций Кафы. Получилось
интересно.
– Как определялась тематика Вашей кандидатской дис­
сертации?
– Я приехал из Тюмени в Ленинград с наметившимся интересом к истории Кафы XIII–XV вв., привитым еще Степаненко. Этот
интерес был поддержан Курбатовым, нашел определенную целевую акцентуацию со стороны Рутенбурга. Контур будущего исследования уточнялся и корректировался в очень значимом для
меня общении с Карповым. Тогда я не знал, что над диссертацией
о Кафе много лет работала еще с довоенной поры Елена Чеславовна
­Скржинская, старший научный сотрудник в секторе Рутенбурга, но
она так и не смогла ее оформить в законченный труд. Равно как я не

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

165

знал о ­попытке исследовать историю Кафы Марэном Михайловичем
Фрейденбергом, еще в 1949 г. защищавшем в Москве дипломную
работу об этом городе, которая тоже так и не нашла более действенного продолжения. В Московском университете Сергей Павлович
Карпов и его ученики начали работать с массариями Кафы, с книгами городского казначейства 1374, 1380–1381 гг., выявленными в архиве Генуи, в которых ежедневно фиксировались доходы и расходы
городских властей. В такой ситуации исследование экономической
истории Кафы могло потребовать несколько десятилетий напряженного труда без надежды увидеть законченный значимый результат.
И здесь Потин подтолкнул меня к изучению такого вектора экономической жизни Кафы, который доселе не находил отражения в известных документальных источниках, ни в нотариальных актах, ни
в массариях. Этот северный вектор стал все более отчетливо мною
осознаваться, оформляться в идею обмена между Севером и Югом,
который в жизни Кафы занимал даже большее место, нежели обмен между Западом и Востоком. Потому я с особым благоговением
вспоминаю Всеволода Михайловича, столетие которого отмечается
в нынешнем году.
– Что было после защиты кандидатской диссертации? Были ли
другие предложения, кроме возвращения в Тюменский университет?
– Предложения были самые лестные, но я смог удержаться от
искушений. Я проходил целевую подготовку, после которой должен
был возвратиться в направивший меня университет. Меня ждали
в Тюмени, ибо Степаненко перешел в Уральский университет, на
меня рассчитывали. Уже в расписании занятий была вписана моя фамилия, и занятия по истории Средних веков не проводились вплоть
до моего приезда. Защита состоялась в ноябре 1986 г., а в начале декабря я уже был в Тюменском университете. Я читал лекции чуть
ли не каждый день, наверстывая упущенное время. Восемь лет я готовился преподавать историю Средних веков, получил опыт чтения лекций на «Малом истфаке», лекций по средневековой истории
Италии, Испании, Португалии на филологическом факультете Ленинградского университета, о которых высоко отозвался Копосов,
назвав их «профессорскими». Конечно же, было большим счастьем читать свой любимый курс. Я оказался в обстановке максимальной свободы, полной поддержки и заинтересованности. По ­моему
усмотрению определялась тематика лекций, семинаров, круг обязательных к усвоению исторических источников и монографий.
Мои первые лекции в Тюменском университете проходили при полном аншлаге, на них, кажется, присутствовали не только студенты-­

166

Д.В. Байдуж

историки 2 курса, но и много других слушателей. Весь курс целиком
изъявил желание писать курсовые работы по истории Средних веков, мне даже трудно было придумать такое количество тем. Потом
и Тюменский областной музей изобразительных искусств обратился
ко мне с предложением попробовать вести лекторий по средневековому искусству. Затем Тюменское областное отделение Всероссийского общества «Знание» заказало мне цикл лекций по искусству
Средних веков. Мне посчастливилось обрести самую благодарную,
чуткую, внимательную аудиторию. Где только я не выступал! Побывал во всех северных городах региона, выступал в леспромхозах,
на буровых установках, скотофермах, в тюрьмах… Средневековье
оказалось невероятно востребованным!
– Если вернуться к Вашему ленинградскому периоду: наверняка приезжали в качестве гостей, приглашенных лекторов какие-то
звезды зарубежной медиевистики в Ленинград? Наверняка Вы для
себя открыли какие-то новые яркие имена? И как Вы оказались
впервые за границей?
– Действительно, много было разных встреч. Наиболее сильное
впечатление произвел профессор Райнер Вольфайль из Гамбургского университета. Он приезжал в Ленинград по приглашению профессора Немилова. Вольфайль получил известность как основатель
крупного центра по изучению Реформации и Великой крестьянской
войны в Германии, он едва ли не первым начал исследовать листовки как средства визуальной массовой пропаганды идей реформаторов, использовавших технологии типографского тиражирования. Он
мог целую лекцию посвятить одной единственной гравюре 1525 г.
До сих пор в моей памяти живо возникает тот образ: социальное
древо, на ветвях которого расположены представители разных стратов тогдашнего общества, с императором и римским папой на самой
вершине и с крестьянами в самом основании, ноги и руки которых
превратились в корневую систему, питавшую все древо. Запомнился
Рольф Шпрандель, профессор Вюрцбургского университета. Он занимался социальной и экономической историей Средневековья, активно пользовался категорией «менталитет», под которым понимал
групповые представления и формы поведения. В подобной непосредственной коммуникации, действительно, звучало немало новых имен. Это Эрвин Панофски, американский медиевист немецкого происхождения, эмигрировавший в США, позднее профессор
Принстонского университета, открывший иконологию, Пол Кристеллер, американский специалист по Ренессансу также немецкого
происхождения, покинувший Германию в годы фашизма, профессор

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

167

Колумбийского университета, разработавший методику анализа ренессансных гравюр.
Ленинградский университет предоставил мне и первую возможность познакомиться с зарубежными странами. После третьего курса была ознакомительная практика, в ходе которой студенты ездили
в одну из стран Варшавского договора, знакомились с памятниками истории, музеями, художественными галереями столичных городов. Посчастливилось побывать в тогдашней Германской демократи­
ческой республике, в Берлине.
– Насколько было политизированным занятие медиевистикой
в советские годы в Ленинграде или, наоборот, медиевистика была
этаким окном в свободную науку? И как Вы впервые встретились
с иными, альтернативными объяснениями Средневековья, например, той же «Школы “Анналов”», когда Вы открыли эти новые
­явления для себя?
– Медиевистика была полем свободного интеллектуального
творчества, по крайней мере, так нам казалось в силу нашей молодости. На кафедре истории Средних веков Ленинградского университета старались обходиться без рассуждений о методологии исследования. Всегда живо актуализировалось суждение историка русского
Средневековья Б.А. Романова: «заниматься методологией истории –
всё равно, что доить козла». Методологические пассажи были внешними ритуализированными формами выражения лояльности, которые никак не влияли на дискурс российского историка-медиевиста.
С новациями «Школы “Анналов”» познакомился еще в студенческие годы, когда читал ранние труды Марка Блока и Жоржа Дюби,
более основательно соприкоснулся в аспирантские годы. Но, признаюсь, всегда чувствовал близость к методологическим исканиям
этой школы наших русских медиевистов дореволюционной поры
Л.П. Карсавина и П.М. Бицилли.
– На Вас все эти новые учения на каком этапе творчества
оказали влияние? Аспирантские годы или, может, уже на стадии
­организации тюменской медиевистики?
– Влияние оказывали разные интеллектуальные традиции, степень «новизны» которых относительна. В студенческие годы это
была неокантианская традиция, идущая от Макса Вебера, Эмиля
Дюркгейма и использовавшая методы «вживания в средневековое
прошлое», «вчувствования в прошлое». В аспирантские годы, наряду со «Школой “Анналов”», повлиял структурализм, отталкивавшийся от идей российско-австрийского лингвиста и литературоведа Николая Трубецкого и российско-американского филолога

168

Д.В. Байдуж

Романа Якобсона о структурах речевого высказывания и поведения,
а также о соотношениях «образов мира» и «образов автора». В последующие годы мне были интересны достижения и новой социальной истории, контуры которой были заданы Юргеном Коккой,
и социальной истории идей, обоснованной Альфонсом Дюпроном,
и локальной истории, предложенной Эммануэлем Леруа Ладюри,
и исторической имагологии, разработанной Хуго Дизеринком, и алие­
нологии, определенной Бернхардом Вальденфельсом, и истории памяти, представленной трудами Пьера Нора.
– Александр Георгиевич, у Вас по приезде был такой карт-бланш
на создание тюменской медиевистики, такой, какой Вы ее видите.
Как Вы наметили приоритеты тюменской медиевистики, как Вы их
задали, определили новые проблематики, как Вы работали со своими учениками первого поколения, какие темы давали? Какими виделись ее задачи в провинциальном городе?
– Советскую медиевистику составляли национально-ориентированные направления исследований средневекового прошлого –
германистика, англоведение, итальянистика, франковедение, испанистика и т.п. Единственным метанациональным направлением
представлялось византиноведение. На кафедрах истории Средних
веков ЛГУ и МГУ обязательно присутствовали представители всех
этих ведущих направлений. Помимо этих «великих» историографий,
могли реализовываться отдельными уникумами исследования в рамках «малых» историографий, к примеру, славянских, или балканских
штудий. Я себя не соотносил ни с византинистами, ни с итальянис­
тами, ни с какими-либо иными направлениями. Изучение космополитичной Кафы, где были греки и итальянцы, провансальцы и каталонцы, армяне и евреи, караимы и тюрки, татары и арабы, показало
привычное дисциплинарное деление бессмысленным. Оказавшись
в Тюмени, я еще более утвердился в этом, обратившись к таким
проблемам, как этос, иначе совокупность ценностей, норм, идеалов человеческого поведения, или чума, или природные катаклизмы
позднего Средневековья. Все эти феномены индифферентны к этническим и территориальным границам, безразличны к социальным
градациям. Скажем, мое многолетнее изучение нотариальных актов
Кафы XIII–XV вв. подвигло воспринимать их как непрерывную последовательность постоянно возобновлявшихся действий, ожиданий
и свершений, вращавшихся вокруг понятий «lucrum», «profitum»,
«foenus», «usura», «capital». И каждое из этих понятий имело как
буквальный, так и аллегорический смысл, отсылавший к невидимым прибылям и доходам для спасаемой души. Неудивительно,

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

169

что сделки заключались в дни определенных святых, а расчеты по
ним приходились неизменно на дни перед Пасхой, когда невозможно было оставаться должником без риска для спасения души. И этими сделками занимались купец и моряк, ремесленник и школьный
учитель, ученик и клирик, слуга и даже раб. Похожими качествами
выделялись и универсальные коды корпоративной эмблематики, или
константы умственной рефлексии позднесредневековых интеллектуалов. Близкий смысл обретали языковые универсалии в эпистолярном общении на разговорных языках позднего Средневековья
с использованием латиницы и греческого койне, когда начал проявлять себя lingua franca, или поведенческие тотальности в праздновании Пасхи, или же дней Св. Георгия. Подобными проблемами
и сюжетами на разном материале, на разных источниках пытались
заниматься и мои ученики. Ими прорабатывались социальные, политические, экономические вокабуларии авторов позднего Средневековья, составлялись ментальные карты мышления средневековых интеллектуалов, смысловое ядро которых определяли термины
с наибольшей частотой употребления, но где интересной оказывалась и периферия, ее верх и низ, правая и левая стороны. Наиболее
мотивированные из учеников обратились к разработке эмблематики
крупных идейных общностей, каковыми были, например, ордены.
– Как проходило Ваше развитие как интеллектуала? Есть какие-то величайшие книги, которые на Вас повлияли, авторы этих
книг? Как трансформировалось Ваше мировоззрение в посткандидатские, постаспирантские годы? Есть книги, которые сформировали Ваши интересы и взгляды? «Топ‑10 книг профессора Еманова».
– Если попытаться выделить авторов самых-самых выдающихся
книг по медиевистике, то это будут:
Марк Блок «Короли-чудотворцы»;
Аби Варбург «Великое переселение образов»;
Роберт Дарнтон «Великое кошачье побоище»;
Карло Гинзбург «Сыр и черви»;
Жак Ле Гофф «Другое Средневековье»;
Йохан Хёйзинга «Осень Средневековья»;
Эммануэль Леруа Ладюри «Монтайю»;
Отто Герхард Эксле «Действительность и знание»;
Мишель Пастуро «Символическая история европейского Средневековья»;
Эрнст Канторович «Два тела короля».
Зарубежные стажировки в Италию, Германию, Англию, Францию, Бельгию, Польшу давали возможность увидеть множество

170

Д.В. Байдуж

­ есходных исследовательских оптик, взгляд на историю не с позин
ций властвующих, доминирующих социальных сил, не с позиций
элит, каковой она пребывала вплоть до недавнего времени, а с позиций простого человека, не знавшего латыни, с позиций «безмолвных
масс», самых разнообразных групп маргиналов. Участие в конгрессах византинистов в Копенгагене, Париже, Лондоне, в конгрессах
по экономической истории в Мадриде и Буэнос-Айресе, конгрессах
медиевистов в Лидсе знакомило как с глобальными проектами крупных международных институций, так и с оригинальными исследовательскими стратегиями отдельных ученых, представляющих множественный мир современной медиевистики.
– Александр Георгиевич, Вы говорили, что за свою жизнь успели
побывать неокантианцем, структуралистом, постмодернистом,
а сейчас? Есть подобное кредо?
– Сегодня мне более предпочтительной видится теория плюриверсального сосуществования Энрике Дусселя, мексиканского антрополога, профессора Национального свободного университета
Мехико. В противовес западноцентристской доктрине, с ее принципами доминирования Запада, рационализации освобождения и одновременно иррациональной апологии насилия и геноцида, выдвигается идея равноценного существования множества других культур,
которые не могут приноситься в жертву ради какой бы то ни было
самой благой цели. Близкий смысл обретает плюритопическая тео­
рия Вальтера Миньоло, аргентинского культуролога. Оспаривая
модное на Западе учение мультикультурализма, он развивает идею
интерактивного взаимодействия множества культурных практик,
равнозначного утверждения множества топосов, с которых познается мир и которые еще вчера совершенно игнорировались.
– А что Вы относите к числу наиболее важных своих достижений? Чем Вы отметились в отечественной медиевистике 1990–
2000-х годов?
– В 1995 г. была опубликована моя книга «Север и Юг в истории коммерции: на материалах Кафы XIII–XV вв.», которая была
прореферирована Петером Шрайнером в «Byzantinische Zeitschrift».
В этом году в издательстве «Алетейя» вышла моя книга «Между
Полярной звездой и полуденным солнцем: Кафа в мировой торговле XIII–XV вв.». В ней показывается, что мир обрел глобальный характер задолго до появления этого западного термина. И решающим
фактором оказались не западные технологии, не западный политический гений, а монголо-татарское присутствие, образование новой политии Еке Монгол улус от Тихого океана до Адриатики с ее

Не только юбилей: интервью с А.Г. Емановым

171

с­ истемой ямов, личных пайцз, своеобразных лицензий на проезд,
немыслимой скоростью передвижений до 500 км в день, когда расстояние от Ханбалыка до Кафы в 10 000 км могло преодолеваться за
20 дней. Задолго до открытия трансокеанских морских путей на базарах и в караван-сараях Кафы встречались пряности с Молуккских
островов в Тихом океане и острова Сокотры в Индийском океане, клыки моржа и шкуры белого медведя с Северного Ледовитого
­океана.
– Над чем Вы работаете сейчас?
– Работаю над новой книгой «Небесный Иерусалим, или хтонический Вавилон: судьбы средневекового города Кафы». Кафа рассматривается как космополис, созданный усилиями многих народов
самой различной языковой, этнической и конфессиональной принадлежности, который выработал свою политическую форму, свое
городское право, вобравшее обычаи греков, армян, татар и евреев,
свою систему городского гражданства, где гражданами могли стать
греки и татары, евреи и караимы, тогда как на Западе последние
подвергались сегрегации и поражению в правах. Этот космополис
обладал своей системой эталонов мер и весов, денежных и счетных
номиналов, геральдикой и символикой.
(интервью взято 11.07.2018 г., Тюмень)

РЕЦЕНЗИИ И ОБЗОРЫ

СУПРИЯНОВИЧ А.Г. В СЛЕЗАХ И ВО СЛАВЕ:
ГЕНДЕР, ВЛАСТЬ И ИДЕНТИЧНОСТЬ В СРЕДНЕВЕКОВОЙ
ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЕ. М.; СПб.: Центр гуманитарных
­инициатив, 2017. 264 с. (Сер. «Mediaevalia»)
Могут ли женщина-змея, человек-волк, принцесса, а также несколько
духовных подвижниц, рыцарей, горожан и знатных дам являться объектами
одного и того же гендерного исследования? Монография Александры Геннадьевны Суприянович подтверждает: такое возможно. Автор анализирует
средневековые тексты, уделяя основное внимание гендерным ролям героев
и проявлениям эмоций.
В монографии исследовано несколько письменных памятников, различных по жанру и содержанию. Автора интересуют качества, которыми создатели текстов наделяли героев в соответствии с представлениями о свойствах образцового мужчины или образцовой женщины. В книге
словно бы преодолевается дистанция между реальными и вымышленными
персонажами; рассмотрены как персонажи рыцарского эпоса (женщина-­
оборотень Мелюзина, принц Уильям и его друг – человек-волк), так и исторические личности, в особенности женщины-мистики – святая Дуселина,
Юлиана Нориджская, Марджери Кемп.
Умение автора установить общие моменты в разнородных источниках
проявляется уже в первой главе. Что может быть общего между святой Дуселиной – христианской подвижницей, реальным историческим лицом –
и женщиной-змеей Мелюзиной – вымышленным, сказочным персонажем?
А.Г. Суприянович выявляет нечто общее для жития святой Дуселины
и ­легенды о Мелюзине. Это вопрос о том, как обе героини осуществляют
свое предназначение как женщин. Дуселина в юности была послушной дочерью и сестрой (причем отец и брат были ее духовными наставниками);
вступив на путь служения Богу, она стала духовной матерью для своих последовательниц и подопечных. Судьба Мелюзины, согласно легенде, сложилась иначе. А.Г. Суприянович интерпретирует сюжет следующим образом: Мелюзина вышла за пределы обычных ролей, которые Средневековье
отводило женщинам, присвоила мужские роли – могущественного властелина и жестокого мстителя – и заплатила дорогую цену, не сумев стать
счастливой матерью и супругой.
Герои следующей главы – существа мужского пола: человек-волк и спасенный им сын короля из средневекового «Романа об Уильяме и вервольфе».
Оба героя – носители качеств, которыми в Средние века было принято наделять идеального мужчину: Уильям и вервольф благородны, отважны, мудры.

Рецензии

173

Заключительные разделы книги посвящены женщинам-мистикам Юлиане
Нориджской и Марджери Кемп, взявшим на себя распространенную у средневековых подвижниц роль «невесты Христовой».
Героини и герои книги часто плачут; А.Г. Суприянович посвящает этой
теме специальную главу и отмечает, что слезы средневековых женщин отличались от слез средневековых мужчин. Для женщин слезы в большей
степени, чем для мужчин, были связаны с проявлением эмоций. Мужчинам же позволялось (и даже полагалось) плакать при определенных об­
стоятельствах, например, проливая слезы любви, слезы сострадания, слезы
духовного раскаяния.
Книга А.Г. Суприянович удачна во многих отношениях. Вне сомнения, автор – не только компетентный историк, но и талантливый рассказчик. Монография содержательна и интересна, ее можно рекомендовать как
опытным исследователям, так и молодым ученым. Данная книга способна
расширить кругозор читателя, познакомить с разнообразными средневековыми текстами и с некоторыми из приоритетных направлений современной
медиевистики.
Опыт исследовательской работы и прекрасное знание источников позволили А.Г. Суприянович, в числе прочего, вести продуктивную научную
полемику. Вот лишь некоторые примеры. Некоторые специалисты по гендерной истории пытались интерпретировать житие святой Дуселины в таком духе: героиня якобы преодолела отведенную ей гендерную роль, отказавшись от судьбы обычной женщины – матери и жены. А.Г. Суприянович
не соглашается с указанным мнением и считает, что Дуселина, став духовной наставницей и так называемой «вдовой Христовой», не отказалась
от традиционного предназначения супруги и матери, но, напротив, осу­
ществила его – на новом, духовном поприще (с. 32–33). В другом случае,
анализируя миф о Мелюзине, А.Г. Суприянович вступает в полемику с Жаком ле Гоффом, классиком современной медиевистики. Ле Гофф считал, что
Мелюзина – «псевдогерой», «орудие честолюбия» рыцарей, а не главная
героиня. А.Г. Суприянович возражает: Мелюзина – властная и деятельная
женщина, и ее следует расценивать как главную героиню (с. 41).
Вместе с тем, наряду с достоинствами, в книге А.Г. Суприянович имеются спорные моменты и недочеты. Отдельные высказывания автора несут на себе отпечаток стереотипов, свойственных некоторым современным
исследованиям. Так, автор неоднократно высказывает мнение, что вопрос
о гендерной идентичности – главный вопрос, интересующий историка
(см., например, с. 12). Однако, как известно, для историков важны и многие другие вопросы, например, о религиозной принадлежности, об имущественном положении, о социальном статусе тех или иных людей прошлого. В некоторых высказываниях автор преувеличивает так называемую
маргинальность средневековых женщин, например, утверждает, что у них
вообще не имелось доступа к образованию и власти (с. 93–94). Однако,
как известно, средневековые женщины порой все же выступали (и весьма
успешно) в роли правительниц, писательниц, духовных наставниц, авторитет которых признавали как женщины, так и мужчины.

174

Рецензии

В некоторых случаях хотелось бы, чтобы А.Г. Суприянович четко указала, в чем заключается ее собственный вклад в рассмотрение той или иной
проблемы. Так, в ходе исследования автор делает важный для монографии
вывод о том, что «мужской плач является весьма специфическим феноменом и заметно отличается, например, от плача женского» (с. 86). И тут же
автор делает оговорку: «Впрочем, это давно замечено и описано исследователями» (там же, примеч. 79). В данном случае нелишне было бы указать,
в чем все же заключается новизна вывода А.Г. Суприянович, ведь очевидно,
что она идет своим путем, а не повторяет сказанное предшественниками.
Вопрос относительно приоритета может возникнуть у специалистов
и при чтении разделов, посвященных Марджери Кемп. Рассматривая жизнь
и деятельность Кемп с гендерных позиций, А.Г. Суприянович не в полной
мере объясняет, в чем заключается принципиальное отличие ее книги от
более ранних исследований на данную тему. Между тем у автора имеется
известный предшественник – Д. Эрс, также рассматривающий личность
Марджери Кемп в гендерном ключе1. В принципе, Суприянович ссылается на мнения Эрса относительно некоторых вопросов (с. 106, 212). Однако
уместно было бы уточнить, в чем состоит научная новизна работы А.Г. Суприянович по сравнению с исследованиями Эрса.
Среди прочего, книга Эрса упоминается в работе Суприянович в связи
с дискуссией о роли социального статуса бюргерши в формировании идентичности Марджери Кемп. Некоторые специалисты полагали, что духовные
искания Кемп вступили в противоречие с ее социальной ролью горожанки
и предпринимательницы. В этой связи А.Г. Суприянович приводит мнение
Эрса, который, напротив, считал, что принадлежность к городской среде
и коммерческая деятельность Кемп сыграли значительную роль в формировании ее облика как духовной подвижницы (с. 106). Однако следует заметить, что у Эрса в свою очередь имелась предшественница: схожие взгляды
относительно роли социального положения и коммерческих предприятий
Марджери Кемп в формировании ее идентичности высказывала североамериканская исследовательница Ш. Делани2. К сожалению, книга Делани не
цитируется в работе Суприянович и не упомянута в библиографии.
Хорошо, что во многих случаях автор не только приводит русский перевод, но и цитирует оригинальные тексты на древних языках. Однако,
к сожалению, один из источников – житие святой Дуселины – цитируется
автором только в переводе на современный французский язык, а не на старопровансальском – том языке, на котором житие написано. Недостатки
 Aers D. Community, gender and individual identity: English writing 1360–1430. L.,
1988. Относительно исследований указанного автора см. также: Репина Л.П.
Новая культурная и интеллектуальная история // Одиссей: Человек в истории.
М., 1996. С. 35.
2
 «With Margery Kempe, one is kept constantly aware of the “cash nexus”: it pervades
her consciousness as it pervades her world, part of every human endeavor and
confrontation» (Delany S. Writing woman: Women writers and women in literature,
medieval to modern. N. Y., 1983. P. 86).
1

Рецензии

175

указанного метода дают себя знать в полной мере, когда автор проявляет
интерес не только к сюжету, но и к терминологии: современные французские лексемы, которые А.Г. Суприянович приводит в скобках (с. 25, 31)3,
по существу, не так уж полезны для анализа исторического содержания
терминов.
Отдельные неточности присутствуют в приведенных автором словах и фразах на иностранных языках. Так, имя французского историка
­Марка Блока – классика историографии XX в. – по-французски пишется,
как известно, Marc Bloch, а не Mark Block, как то указывает автор (с. 262).
­Параллельный титул дан частично на английском, частично на латыни:
«In ­lacrimas et in gloria: Gender, authority and identity in medieval Western
Europe». Однако, чтобы приведенная латинская фраза означала: «В слезах
и во славе» и являлась грамматически правильной, следовало существительное ­lacrimae («слёзы») употребить не в винительном падеже, как сделал автор, а в падеже аблатив: «In lacrimis et in gloria»).
Порой возражения вызывает стиль. Стремясь оживить повествование,
автор прибегает к иронии, употребляет современные разговорные обороты. Однако в некоторых случаях подобные эксперименты автора, пожалуй,
выглядят слишком смелыми. Так, из монографии А.Г. Суприянович мы узнаем, что в жизнеописаниях женщин-мистиков нередки «сообщения о повышенной слезливости» (с. 29). Особенно много стилистических вольностей в разделе, посвященном вымышленным героям Уильяму и вервольфу:
принцесса и ее возлюбленный, по выражению автора монографии, «пускаются в бега» (с. 63); Уильям получает «признание со стороны коня» (с. 65);
Уильям и человек-волк проявляют «необходимое для руководителя умение
налаживать отношения с людьми» (с. 71–72). Подобные шутки способны
оживить лекцию или доклад, но их использование в научной монографии
представляется спорным решением.
Таким образом, в некоторых своих аспектах книга А.Г. Суприянович
является дискуссионной. Подводя итоги исследования, автор задает вопрос: «Так чего же больше осталось в результате нашего анализа – вопросов или ответов?» (с. 254). Что ж, во всяком случае, в книге присутствует
и то, и другое. И вопросы, поставленные в монографии, и ответы, предложенные автором, интересны и полезны, способны вызвать отклик и стимулировать плодотворную дискуссию.
А.Д. Щеглов*
3

 См., например, следующее высказывание: «Чтобы подчеркнуть полноту ее
экстазов, в житии применяются эпитеты “чистый восторг” (sublime extase),
“бесконечное восхищение” (incontinent ravie)… или говорится о “сверхчеловеческих чувствах” (sentiments surhumains)» (Суприянович А.Г. В слезах и во
славе: Гендер, власть и идентичность в средневековой Западной Европе. М.;
СПб., 2017. С. 31).

* Андрей Джолинардович Щеглов – доктор исторических наук, ведущий
­научный сотрудник Центра западноевропейского Средневековья и раннего
Нового времени ИВИ РАН (г. Москва). E-mail: asheglov@mail.ru

176

Рецензии

ЕВРОПЕЙСКАЯ РЕФОРМАЦИЯ И ЕЕ ВОЗМОЖНЫЕ
АНАЛОГИ В РОССИИ. СПб.: Нестор-История, 2017. 490 с.
(Труды Санкт-Петербургского института истории РАН;
Вып. 3 (19))
Представленная в издательской аннотации как сборник трудов спе­
циалистов, главным образом, сотрудников Санкт-Петербургского института истории РАН, посвященный одному из ключевых событий европейской истории раннего Нового времени – Реформации, настоящая книга на
деле вышла далеко за рамки тематического сборника исследовательских
статей и вправе называться коллективной монографией. Шесть авторов
подготовили большие по объему аналитические работы, с полноценным
научным аппаратом, которые по своему характеру и исследовательской
манере представляют собой самостоятельные главы общей работы, охватывающие разные регионы Европы – Чехию, Швейцарию, государства
Священной Римской империи, Англию и Россию. Всех их объединяет единое целеполагание и единая логика, заключенная в самом названии книги:
­европейская Реформация представлена как масштабное социально-политическое и ­духовное общеевропейское явление, затронувшее практически все
христианские страны, не исключая православный мир.
Вместе с тем нельзя сказать, что авторы задались целью провести некое исследование в рамках исторической компаративистики; скорее – продемонстрировать, насколько реформационные идеи и практика обладали
неповторимыми особенностями в различных государствах, с одной стороны, развиваясь под воздействием общеевропейских гуманистических
тенденций, с другой – являя собой уникальное и неповторимое явление,
связанное с национальными и религиозными традициями. Такое целеполагание не исключает поиск аналогий и общих эволюционных тенденций
в истории европейской цивилизации.
В довольно большом вводном слове (с. 6–35) Сергей Александрович
Исаев, специалист в области исследований политической мысли Нового
времени, подробно информирует читателя о политической истории Реформации: возникновении и эволюции лютеранства и прочих протестантских
течений – цвинглианства, кальвинизма, англиканства, и др. Автор особенно подчеркивает, что истоки и особенности реформационного движения
в каж­дом государстве были неповторимы, равно как каждое реформационное течение отличалось от другого духовным содержанием и организационным началом и было связано с «религиозными явлениями более ранних
веков», с чем трудно не согласиться. С другой стороны, С.А. Исаев считает,
что «сама Реформация в немалой мере была результатом влияния Православия [в монографии – с большой буквы. – В.Ш.] на римско-католическую
церковь» и по этой причине не могла напрямую затронуть Русское государство в той мере, в которой с ней столкнулись иные европейские страны, поскольку русские мыслители зачастую видели в протестантских доктринах

Рецензии

177

идеи, не противоречащие устоям православия и не воспринимали их как
нечто революционное, враждебное или заведомо еретическое (с. 30–31).
Автор также использует термин «Контрреформация» (хотя его применение в последнее время подвергается критике со стороны ряда историков),
подчеркивая его традиционное значение как процесса радикальной общественно-политической и церковной католической реакции на аналогичный
радикальный характер реформационных процессов.
Сергею Александровичу Исаеву принадлежит и авторство главы, ­затрагивающей особенности реформационного движения в Англии
(с. 287–363). Анализируя вероисповедальные документы, исследователь
детально разбирает ключевые положения учений англиканской церкви, а также пресвитериан и сторонников конгрегационализма. Начиная
с «­Королевской Реформации» Генриха VIII и «Десяти статей» 1536 г.,
автор отмечает, что английская Реформация носила выраженный политический характер и была нацелена на решение конкретных государственно-церковных задач: избавления от контроля и организационно-политической зависимости от Рима и папства, обеспечения доступности
Священного Писания на английском языке. Что касается эволюции вероисповедальных актов, то, по мнению С.А. Исаева, последние со временем
все более приобретали черты церковного и общественно-государственного компромисса, от царствования к царствованию, от Тюдоров к Стюартам, напрямую влияя на внутреннее церковное устройство ­Англии
и формирование уникальной церковной догматики. В целом, авторские
выводы подтверждают сложившийся в историографии взгляд на ­существо
Реформации в Англии как религиозно-политическую инициативу королевской власти, поддержанную самими церковниками и широкими слоями ­населения.
В главе, посвященной Гуситскому движению первой половины XV в.
(с. 36–106), Павел Валентинович Крылов, посвятивший много работ
средневековой церковной жизни, подробно рассматривает политическую
историю этого движения на основе современных хроник и программных документов гуситов. В частности, подробно разбираются политические последствия принятия Йиглавских (Пражских) компактатов 1436 г.,
­малоизвестных в отечественной литературе соглашений умеренных гуситов с католической церковью. Автор настаивает, что эти компактаты определили особенный статус государственно-церковных отношений в Чехии
почти на два столетия и считает их появление национальной и общественной победой, одновременно светской и церковной. Вместе с тем отнесение П.В. Крыловым Гуситского движения к раннереформационному
движению в Европе кажется несколько преждевременным и нуждающимся в дополнительных аргументах, хотя не вызывает принципиальных возражений и также следует в русле сложившейся историографической ­традиции.
Алексей Иванович Алексеев, руководитель отдела рукописей Российской национальной библиотеки, исследователь еретических движений

178

Рецензии

в Русском государстве XV–XVI вв., свою часть монографии (с. 107–164)
посвятил вопросу о так называемой «ереси жидовствующих» 1470–1510-х
годов, попытавшись привести соответствующие европейские аналогии.
По мнению автора, появление этого течения совпало с началом общеевропейского движения за очищение церкви, развитием идей «Нового
благочестия», обращения к первоисточнику Божьих откровений – Ветхому Завету. В частности, автор склоняется к тому, что похожие процессы,
правда, несколько позже (с 1520-х годов), протекали во Франции, сначала в рамках евангелического движения. «Ересь жидовствующих» носила выраженный наднациональный характер, равно как протестантское-­
гугенотское движение во Франции, и начиналась как интеллектуальное
и духовное увлечение с последующей богословской полемикой. Оба течения – и русское, и французское, имели покровителей среди членов правящей семьи, высшего духовенства и высокопоставленных придворных.
Представляется, что и иные аргументы, приводимые А.И. Алексеевым,
в пользу правомерности сравнительных характеристик обоих движений,
объединяемых текстами Ветхого Завета и стремлением к церковному
и духовному обновлению, заслуживают внимания и подвигают исследователей искать связь между процессами в духовной и церковной жизни
западной и русской цивилизаций.
Целых три главы монографии (с. 165–286) написаны Тамарой Нико­
лаевной Таценко, специалистом по истории Германии XV–XVII вв., источниковедом и палеографом. Все эти главы посвящены трем различным протестантским течениям в Германии и Швейцарии, с подробным анализом
общих позиций и духовно-политических разногласий. Реформация в Цюрихе, связанная с именем Ульриха Цвингли, по мнению автора, была тесно
переплетена с интересами светской власти и нацелена на поддержку муниципального руководства, в отличие от Женевы, где возобладал теократический подход в организации публичной жизни, во главе с Кальвином,
фактически подчинившим себе светские власти. Т.Н. Таценко подчеркивает, что оба реформатора были похожи в стремлении опираться в своей
деятельности на Священное Писание и отвергали власть папы, но спорили
о сущности предопределения и резко отрицательно относились к Мартину
Лютеру и его учению.
Как показывает далее автор, Мартин Буцер, страсбургский реформатор, в отличие от Цвингли и Кальвина, старался быть посредником между
ними и Лютером и прочими протестантами, и пытался выбирать золотую
середину как в теологических спорах, так и в организации городской жизни, с одной стороны, настаивая на жесткой церковной/общественной дисциплине, с другой, ратуя за единение протестантского мира, что нашло свое
воплощение в Виттенбергском согласии 1536 г., заключенном в том числе
по его инициативе.
Особое внимание Т.Н. Таценко было обращено на проблему распространения в Германии кальвинизма, который иначе именуется реформатством. Автор подчеркивает причины его распространения во второй

Рецензии

179

­ оловине XVI в., говоря о том, что соратник Лютера, Филипп Меланхтон,
п
во многом способствовал сближению с Кальвином, подписавшим в итоге
Аугсбургское вероисповедание (1540). Религиозно-политический компромисс, таким образом, вкупе с начавшейся рекатолизацией, рациональностью идей кальвинизма и соответствующего образа жизни, привел к распространению учения Кальвина в Германии. Вместе с тем справедливо
отмечается, что принятие кальвинизма осуществлялось в неповторимых
формах и отличалось в разных немецких землях, что было связано с особенностями организации светской и церковной жизни в каждом отдельном княжестве, а также обусловлено политическим целеполаганием. Так,
Пфальцские правители не признавали себя кальвинистами, закрепив это
Гейдельбергским катехизисом 1563 г., в отличие от князей Гессен-Касселя и Анхальта, равно как Бранденбургского курфюрста. В любом случае,
по мнению автора, речь идет об инициативе верховных властей каждого княжества и их желании найти нужный политический и религиозный
баланс посредством церковной реформы при безусловной солидарности
немецких протестантских князей по отношению к католическому лагерю (в том числе выражаемой в поддержке гугенотов во Франции и гезов
в Нидерландах). Последнее наводит на размышления о характере и значении взаимоотношений немецких кальвинистов со швейцарскими и французскими собратьями по вере, степени и формах их взаимовлияния и поддержки, – аспекте, который, возможно, стоило осветить в более широком
ключе.
Весьма интересным представляется материал, написанный Павлом
Владимировичем Седовым, о русском церковном расколе XVII в. и его
сравнении с Реформацией XVI в. (с. 364–427). Автор выносит проблемный вопрос в название главы: «Был ли раскол XVII века в России Реформацией?». С одной стороны, действительно, существует соблазн провести
определенные параллели, поскольку и Реформация, и раскол в России привели к разделению духовного и церковного пространства, утрате монополии католической церкви в первом случае и появлению самостоятельного
сообщества верующих в государственном масштабе – в другом. Опираясь
в числе прочего на метод микроистории, П.В. Седов в итоге не увидел,
на уровне повседневной жизни отдельных семей и персонажей, характерных черт Реформации в России XVII в., подчеркнув, что речь идет о специ­
фическом русском явлении, которое не привело к кардинальным сдвигам
в общественном сознании, не изменило форму правления, не нарушило
структуру церковного управления, и т.д. Вместе с тем автор настаивает, что
раскол православной церкви свидетельствовал о том, что Россия вступала
в период своей Новой истории, и, подобно иным странам, традиционное
общество неизбежно встраивалось в новые церковно-обрядовые и политические реалии. Не оспаривая выводы автора, стоит подчеркнуть, что опора
на микроисторию, как правило, дает только промежуточные выводы, которые должны и могут быть дополнены иными исследованиями, итоги которых могут привести к противоположным заключениям. Представляется

180

Рецензии

очевидным, что Россия XV–XVII вв., несмотря на свое периферийное по
отношению к Европе положение, была прямо или косвенно вовлечена во
все ее ключевые военно- и религиозно-политические коллизии, затронувшие все русское общество.
Завершает рецензируемый труд глава, подготовленная специалистом по церковной истории России Павлом Геннадиевичем Рогозным
(с. 428–458), где автор пытается ответить на вопрос, можно ли назвать
Реформацией Синодальный и советский периоды в истории русской православной церкви, когда светская власть пыталась напрямую вмешиваться или уничтожать сам церковный институт. Отвечая на него, П.Г. Рогозный обращает внимание на исключительный консерватизм церковной
православной догматики, которая, в отличие от католицизма, не может
быть изменена и дополнена, поэтому, по его мнению, в православии невозможна ­Реформация, коренные изменения, но возможно реформирование и компромисс. Это предопределило и предопределяет, с одной стороны, слабость РПЦ, с другой – ее выживаемость и востребованность, что
­доказывают современные события.
Подытоживая, можно сказать, что подобный опыт коллективной тематической монографии, написанной профильными специалистами, представляется продуктивным и должен быть продолжен. Подготовленная
книга в значительной мере подводит историографический итог исследований Реформации и учитывает ключевые достижения отечественных
и зарубежных авторов в этой сфере. С другой стороны, в эти достижения
включен опыт изучения истории РПЦ, что значительно обогащает содержание монографии, которую могут и должны использовать специалисты
и обучающиеся как по отечественной, так и по всеобщей истории. Возможно, книга бы выиграла, если бы была дополнена материалом по истории Реформации во Франции, Нидерландах, Скандинавии или Прибалтике, но, учитывая объем включенных в нее работ, наверное, нужно было
бы написать еще один том.
Авторы не настаивают на прямых аналогах Реформации в Европе и реформационных процессов, происходивших в Русском государстве, однако,
как кажется, дают повод для плодотворных дискуссий.
В.В. Шишкин*
* Владимир Владимирович Шишкин – кандидат исторических наук, ­доцент
кафедры истории Средних веков СПбГУ (г. Санкт-Петербург). Е-mail: shivlad@
mail.ru

Рецензии

181

THE CROWN OF ARAGON: A SINGULAR
MEDITERRANEAN EMPIRE / ED. F. SABATÉ.
Leiden; Boston: Brill, 2017. XIII, 563 p.
КОРОНА АРАГОНА: СИНГУЛЯРНАЯ СРЕДИЗЕМНО­
МОРСКАЯ ИМПЕРИЯ / под ред. Ф. Сабатэ. Лейден; Бостон:
Бриль, 2017. XIII, 563 с.
Рецензируемая книга представляет собой коллективную монографию,
посвященную истории земель, подвластных королям Арагона – напрямую
или через вассальных правителей. Речь идет о северо-востоке Пиренейского полуострова, островах Западного Средиземноморья, Южной Италии,
некоторых территориях на юге Франции, а также об Афинском герцогстве
и примыкающих к нему районах Средней Греции. Книга охватывает период
с возникновения графства Арагон в начале IX в. до начала XVIII в., когда
в непростой для Филиппа V Бурбона политической обстановке в Каталонии
активизировались силы, выступавшие за расширение полномочий местных
органов власти. Несмотря на небольшие уступки со стороны Мадрида, это
движение потерпело неудачу и, вероятно, ускорило искоренение реликтов
средневековых политических образований на полуострове, в том числе в титулатуре испанских монархов: как известно, с 1707 г. их государство официально называлось «Королевство Испания». Не забывая об этой странице
истории, создатели книги сосредоточились все же на ее средневековом периоде. Упор сделан на средиземноморской империи королей Арагона, достигшей апогея с распространением их власти на Южную Италию в 1504 г.
В создании книги участвовали 16 авторов, в основном каталонских,
но также итальянских (их четверо, и все они из Кальяри – главного города
Сардинии), по одному из Великобритании, США и Франции. По-своему
удивительно отсутствие исследователей из собственно Арагона, а также
из Валенсии и Сицилии. Зато некоторые участники проекта заслуженно
пользуются международной известностью, в том числе Дэвид Абулафиа,
Ксавьер Барраль-и-Альтет и Адам Косто. Инициатором проекта и главным
редактором книги выступил Флосель Сабатэ – профессор университета каталонского г. Льейда (известного у нас также под испанским названием –
Лерида) и вице-президент Испанского общества медиевистических исследований, человек обширных знаний, разнообразных интересов и редких
организаторских способностей1.
При том, что книга с подобным названием неизбежно имеет хронологическое измерение и содержит полезные экскурсы в политическую
1

 Рецензия дает мне повод привлечь внимание к сборнику статей, который
мы недавно издали вместе благодаря его энтузиазму и неистощимой энергии: Identity and Loss of Historical Memory: The Destruction of Archives: Acts
of the conference «Revolution and Archives» (Moscow, 19–20 April, 2006) /
Ed. I. Filippov, F. Sabaté. Bern, 2017.

182

Рецензии

историю (таковы, например, очерки А. Косто о ранней истории Арагона
и П. Бенито об окситанской эпопее графов Барселоны и королей Арагона
в XII–XIII вв.), построена она, в целом, по тематическому признаку. Среди наиболее интересных разделов те, что посвящены территориальной организации, институтам и власти в испанском блоке арагонских владений
(Ф. Сабатэ), «конституционному» институциональному наследию средневековой Каталонии в раннее Новое время, когда оно противостояло абсолютизму Габсбургов и Бурбонов (А. Симон), урбанизму, промышленности
(в первую очередь, текстильной), кораблестроению, кредитным операциям, местной и заморской торговле с акцентом на Западном Средиземноморье, включая Андалусию и Магриб (А. Риера), экономическому и отчасти политическому (консулаты) присутствию каталонцев в Восточном
Средиземноморье (Д. Кулон), социальному строю и основным социальным
группам Северо-Востока Испании, включая дворянство, духовенство, буржуазию, крестьян, простых горожан, рабов и маргинальные слои, наконец
разнообразным социальным конфликтам, преимущественно XIII–XV вв.
(М. ­Бонет). Все эти проблемы анализируются с учетом специфики разных
континентальных владений Короны, а также с учетом религиозного контекста, а именно меняющегося соотношения христиан, мусульман и иудеев
(это относится в первую очередь к Валенсии, долине Эбро и Балеарским
островам), наконец с учетом демографической ситуации, прежде всего после Черной Смерти.
Особое внимание уделяется «островам» – Балеарским, Сардинии,
в меньшей мере Сицилии и Мальте. Соответствующие разделы написаны
итальянскими историками. А. Чоппи и С. Нокко посвятили свое исследование изучению того, как «арагонцы» (на деле, конечно, главным образом
каталонцы) контролировали свои заморские территории и морские коммуникации. Л. Галлинари и Э. Марти Сентаньес анализируют проблему особой идентичности островитян Западного Средиземноморья, оказавшихся в эпицентре политических конфликтов и культурных веяний. Работая
в Кальяри, все они уделяют повышенное внимание Сардинии, возможно,
с некоторым ущербом для других островов, однако, имея в виду, что информация о ней не так уж часто попадает на страницы общих исследований по истории Европы и Средиземноморья, это скорее плюс, чем минус.
Ф. ­Сабатэ также не обошел стороной проблему идентичности, одну из центральных в его творчестве, но он рассматривает ее в более широком контексте, как в географическом, так и в социокультурном, учитывающем политические, религиозные, этнические, языковые и собственно культурные
факторы. Он достаточно убедительно доказывает, что в Северо-Западном
Средиземноморье начиная с XII–XIII вв. формировалась, наряду с местными, национальными, общая – средиземноморская – идентичность, элементы которой заметны и в наши дни.
Пять разделов монографии касаются истории культуры. Рассмотрены,
конечно, не все, но все же наиболее важные аспекты, а именно: возникновение культуры трубадуров и ее соотношение с церковной культурой;

Рецензии

183

этот вопрос изучается на материале Каталонии, судьба которой до середины XIII в. во многом сходна с судьбой южных областей нынешней Франции
(И. Грифоль); романская архитектура и коррелирующее с нею изобразительное искусство Каталонии (Кс. Барраль-и-Альтет); каталонская готика
(он же); становление каталонского языка и его использование в разных слоях общества и сферах жизни (Л. Бадиа и И. Грифоль), богатейшая каталонская литература XV в. (Л. Бадиа). Эти разделы – впрочем, как и большинство других – хорошо написаны и представляют собой удачные краткие
введения в соответствующую проблематику.
Поскольку монография претендует на синтез новейших знаний о Каталонии и других землях, оказавшихся под властью Короны Арагона, можно
посетовать, что некоторым вопросам уделено меньше внимания, чем они
того заслуживали. В их числе аграрная колонизация, строительство городов
и крепостей, другие ремесла, нежели ткачество и кораблестроение, также
сфера услуг, нотариат, мореходство, муниципальная организация и даже
Церковь. Книгу, несомненно, украсила бы глава о повседневной жизни каталонского (и не только) города позднего Средневековья, другая – по истории семьи. Но справедливости ради, некоторые из этих сюжетов, например,
история Церкви или колонизация отвоеванных у мавров земель достаточно
хорошо изучены и доступны читателю в синтетических по замыслу и исполнению текстах. К тому же авторов интересовал в первую очередь феномен Арагонской империи и связанные с ним напрямую вопросы политической экспансии, заморской торговли, сосуществования в рамках одного
политического образования разных народов, религий и культур. Менее объяснимо отсутствие в книге полноценного заключения. Шестистраничный
очерк Д. Абулафиа под названием «Каталонцы и Средиземноморье», завершающий книгу, все же вряд ли может претендовать на эту роль, особенно
с учетом богатства и разнообразия вошедшего в книгу материала. Тем не
менее, книга, безусловно, удалась. Вне всякого сомнения, она является важным событием в современной медиевистике, и многие читатели наверняка
искренно поблагодарят за нее ее авторов и ее редактора.
И.С. Филиппов*
* Игорь Святославович Филиппов – доктор исторических наук, профессор
кафедры истории Средних веков исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва). E-mail: isfilippov@gmail.com

СОДЕРЖАНИЕ
П.Ю. Уваров
От редактора . .................................................................................................

5

AD MEMORIAM
Г.А. Попова
А все-таки феодализм возможен… Памяти Карлоса Эстепы Диаса (1949–
2018)................................................................................................................

8

КАНОНИКИ В СРЕДНИЕ ВЕКА
А.А. Королев
Происхождение капитула св. Иринея и св. Юста в Лионе . .........................

15

ИТАЛЬЯНСКИЕ ШТУДИИ:
В ПОИСКАХ АВТОРОВ И СМЫСЛОВ
Е.Е. Бергер
«Школа Салернская так королю англичан написала…»: Автор, адресат
и датировка Салернского кодекса здоровья ..................................................

39

М.А. Астахов
Расшифрованное письмо Хуана II Арагонского: тайный план захвата
­Генуи . ........................................................................................................... 

57

СОВЕТЫ КОРОЛЕВАМ XVI ВЕКА
М.А. Александрова
Страхи Томаса Грэшема и репутационные игры английских монархов
с иностранными кредиторами в середине XVI века ....................................

94

К.В. Смирнова
Пьер де ла Раме и изучение французского языка в XVI веке (на ­о снове
анализа «Посвящения Екатерине Медичи» из вступительной части «Грамматики» 1572 г.) . ............................................................................................

114

Содержание

185

ИСТОРИЯ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ
Л.В. Ландина (Минск, Беларусь)
Дискуссия 1968–1972 годов об абсолютизме: пятьдесят лет спустя ..........

133

Д.В. Байдуж (Тюмень)
Не только юбилей: Интервью с Александром Георгиевичем Емановым . ..

154

РЕЦЕНЗИИ И ОБЗОРЫ
А.Д. Щеглов
Суприянович А.Г. В слезах и во славе: гендер, власть и идентичность
в средневековой Западной Европе. М.; СПб.: Центр гуманитарных ини­
циатив, 2017. 264 с. (Mediaevalia) .................................................................

172

В.В. Шишкин
Европейская Реформация и ее возможные аналоги в России. СПб.:
­Нестор-История, 2017. 490 с. (Труды Санкт-Петербургского института
истории РАН; Вып. 3 (19)) . ...........................................................................

176

И.С. Филиппов
The Crown of Aragon: A Singular Mediterranean Empire / Ed. F. Sabate.
Leiden; Boston: Brill, 2017. XIII, 563 p.
Корона Арагона: Сингулярная Средиземноморская империя / под ред.
Ф. Сабате. Лейден; Бостон: Бриль, 2017. XIII, 563 с. ..................................

181

CONTENTS
P.Yu. Uvarov
Editor’s Note ...................................................................................................

5

MEMORIA
G.A. Popova
And Feudalism is Still Possible… In Memory of Carlos Estepa-Díaz (1949–
2018)................................................................................................................

8

CANONS IN THE MIDDLE AGES
A.A. Korolev
On the Origins of the Chapter of Saint-Irénée and Saint-Just, Lyon . ...............

15

ITALIAN STUDIES:
IN SEARCH OF AUTHORS AND MEANINGS
E.E. Berger
«The Whole School of Salerno Wrote for the English King…»: An Author,
a Recipient, and Dating of Regimen Sanitatis Salernitanum ............................

39

M.A. Astakhov
The Deciphered Letter of John II of Aragon: A Secret Plan to Capture Genoa.

57

ADVICE FOR QUEENS OF THE 16TH CENTURY
M.A. Aleksandrova
Gresham’s Fears and Reputation Games of the English Monarchs With Foreign
Moneylenders in the Middle of the 16th Century ..............................................

94

K.V. Smirnova
Pierre de la Ramee and Study of French Language in the 16th Century . ..........

114

HISTORY OF RUSSIAN MEADIEVAL STUDIES
L.V. Landina (Minsk, Belorussia)
The 1968–1972 Debates about Absolutism: Fifty Years Later . ........................

133

Contents
D.V. Bayduzh (Tyumen)
Not Merely a Jubilee: Interview with Alexander Georgiyevich Emanov . ........

187

154

REVIEWS
A.D. Scheglov
Supriyanovich A.G. V slesakh i vo slave: gender, vlast’ i identichnost’ v
srednevekovoy Zapadnoy Evrope. M; SPb.: Tsentr gumanitarnykh initsiativ,
2017. 264 p. (Ser. «Mediaevalia») (In Tears and in Glory: Gender, Power and
Identity in Medieval Western Europe) . ............................................................

172

V.V. Shishkin
Evropeyskaya Reformatsiya i ee vozmozhnye analogi v Rossii. SPb.: NestorIstoriya, 2017. 490 p. (Trudy Sankt-Peterburgskogo instituta istorii RAN;
Wyp. 3 (19)) (European Reformation and its Possible Analogues in Russia)....

176

I.S. Filippov
The Crown of Aragon: A Singular Mediterranean Empire / Ed. F. Sabate.
Leiden; Boston: Brill, 2017. XIII, 563 p. .........................................................

181

Средние века : Исследования по истории Средневековья и раннего Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука,
1942 – . – ISSN 0131-8780.
Вып. 79 (4) / [отв. ред. П.Ю. Уваров ; сост. С.К. Цатурова]. – 2018. –
187 с. – ISBN 978-5-02-040162-4.
Выпуск посвящен неисследованным или мало исследованным проблемам
Средневековья и раннего Нового времени. Рассматриваются вопросы происхождения института каноников, уточняется авторство такого популярного в Средние
века произведения, как «Салернский кодекс здоровья», производится расследование в отношении письма, содержащего план захвата Генуи в XV в. Анализируются принципы финансовой политики, излагаемые в письмах влиятельного
экономиста-практика XVI в. Томаса Грэшема, а также вскрываются лингвистические особенности яркого мыслителя XVI в. Пьера де ла Раме (­Рамуса).
Для историков и широкого круга читателей-гуманитариев.

Научное издание

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 79 (4)
Утверждено к печати
Редакционной коллегией журнала «Средние века»
Редактор М.М. Леренман
Художник В.Ю. Яковлев
Корректоры Е.Л. Сысоева, Т.И. Шеповалова

Подписано к печати 10.12.2018
Формат 60×901/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 12,0. Уч.-изд.л. 13,8
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: info@naukaran.com
naukapublishers.ru
ФГУП Издательство «Наука»
Отпечатано в ФГУП Издательство «Наука»
(Типография «Наука»)
121099, Москва, Шубинский пер., 6

Федеральное государственное унитарное предприятие
«Издательство «Наука»
117997 г. Москва, ул. Профсоюзная, 90
тел.: +7 (495) 276-77-35; факс: +7 (499) 724-89-24
e-mail: secret@naukaran.com
www.naukaran.com
Филиалы ФГУП «Издательство «Наука»:
Санкт-Петербургский филиал
199034 г. Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1
тел.: +7 (812) 328-39-12; факс: +7 (812) 328-00-51
e-mail: main@nauka.nw.ru
www.naukaspb.com
Новосибирский филиал
630077 г. Новосибирск, ул. Станиславского, 25
тел.: +7 (383) 343-35-45
e-mail: sib-nauka@yandex.ru
www.sibnauka.ru
Издательская фирма «Восточная литература»
121099 г. Москва, Шубинский пер., 6
тел.: +7 (499) 241-02-52
e-mail: vostok.kom@gmail.com
www.vostlit.ru

АДРЕСА МАГАЗИНОВ
«АКАДЕМКНИГА»
«Книга-почтой»
121099 Москва, Шубинский пер., 6
+7 (495) 276-75-92 доб. 5037
e-mail: ak–info@naukaran.com
www.naukaran.com
199034 Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1
+7 (812) 328-38-12
e-mail: naukaspb1@yandex.ru
Магазины «Академкнига»
с указанием букинистических отделов
660049 Красноярск, ул. Сурикова, 45
+7 (3912) 27-03-90 аkademkniga@bk.ru
117312 Москва, ул. Вавилова, 55/7
+7 (499) 124-55-00 (бук. отдел)
117997 Москва, Профсоюзная ул., 90
+7 (495) 276-11-57, доб. 1011
119192 Москва, Мичуринский проспект, 12
+7 (495) 932-74-79 (бук. отдел)
101000 Москва, Б. Спасоглинищевский пер., 8, стр. 4
+7 (495) 624-72-19 (бук. отдел)
142290 Пущино, Московской обл., МКР «В», 1
+7 (4967) 73-38-80 (бук. отдел)
199034 Санкт-Петербург, Менделеевская линия, 1
+7 (812) 328-38-12
191104 Санкт-Петербург, Литейный просп., 57
+7 (812) 273-13-98 academkniga.spb@bk.ru (бук. отдел)