Средние века: Сборник. Выпуск 78 (1-2)

Tags: средние века (v – xv вв) сборник средние века

ISBN: 978-5-02-040031-3

Year: 2017

Similar

Средние века. Сборник. Выпуск 79 (3)

Средние века. Сборник. Выпуск 80 (2)

Средние века: Сборник. Выпуск 80 (1)

Диалог со временем. Альманах интеллектуальной истории. Выпуск 65

Text

УДК 94(100) “653”
ББК 63.3(0)4
С75

Издание основано в 1942 году
Ответственный редактор чл.-корр. РАН П.Ю. УВАРОВ
Редакционная коллегия:
к.и.н. В.М. ВОЛОДАРСКИЙ, д.и.н. О.В. ДМИТРИЕВА,
д-р истории М. ДЫГО, академик РАН С.П. КАРПОВ,
к.и.н. Г.П. МЕЛЬНИКОВ, д.и.н. Е.А. МЕЛЬНИКОВА,
д.и.н. Н.А. ХАЧАТУРЯН, д.и.н. М.А. ЮСИМ,
д.и.н. С.К. ЦАТУРОВА (составитель и ответственный секретарь)
Редакционный совет:
д. и. н. М.В. БИБИКОВ, д. и. н. М.В. ВИНОКУРОВА,
д-р истории П. ГИРИ, д. и. н. А.А. ГОРСКИЙ, д-р истории Р. ДЕСИМОН,
д-р истории Р. ЛЕ ЖАН, д. и. н. В.Н. МАЛОВ, д-р истории К. МОДЗЕЛЕВСКИЙ,
чл.‑корр. РАН Л.П. РЕПИНА, д-р истории К. УИКХЕМ,
д. и. н. В.И. УКОЛОВА, д. и. н. И.С. ФИЛИППОВ, чл.‑корр. РАН Б.Н. ФЛОРЯ,
д-р истории К. ЭСТЕПА ДИЕС
Бригадиры: Н.И. АЛТУХОВА, к.и.н. А.А. АНИСИМОВА
Администратор сайта: к.и.н. Г.А. ПОПОВА
Рецензенты:
доктор исторических наук А.Ю. ПРОКОПЬЕВ,
кандидат исторических наук А.А. МАЙЗЛИШ

ISBN 978-5-02-040031-3

© Институт всеобщей истории РАН, 2017
© Цатурова С.К., составление, 2017
© Российская академия наук и издательство
«Наука», продолжающееся издание
«Средние века» (разработка, оформление),
1942 (год основания), 2017
© ФГУП Издательство «Наука», редакционноиздательское оформление, 2017

ОТ РЕДАКТОРА
Дорогие коллеги!
С 2017 г. мы собираемся вернуться к ежеквартальному выпуску журнала, поэтому этот номер «Средних веков», скорее всего,
последний сдвоенный. И еще о грустном. Из-за сложностей, за которые мы не несем ответственность, журнал «Средние века» временно выпал из списка подписки «Роспечати», но в электронном
варианте списка мы существуем с прежним подписным индексом. Если вы не сумели оформить подписку, обращайтесь в издательство «Наука», они найдут способ обеспечить вас недостающими номерами. Сообщаю также, что мы продолжаем выпускать
приложение к журналу. В 2016 г. вышло очередное приложение
к журналу «Средние века» (Выпуск 9): Шведские средневековые
законы: рукописи в Москве и Санкт-Петербурге / Вступ. ст., публ.
и пер. А.Д. Щеглова. М.: ИВИ РАН, 2016. Предыдущие выпуски
приложений у нас тоже в наличии.
Предлагаемый вашему вниманию номер открывается статьями
о средневековых гербах и связанных с ними социальных практиках. Мы уже посвящали специальную рубрику «Многоликая медиевистика» проблемам изучения средневековой эмблематики (см.:
Средние века. 2008. Вып. 69 (2). С. 103–127). В гербоведческих статьях этого выпуска открываются новые перспективы. Статья нашего казахстанского коллеги Ю.Н. Каняшина из следующей рубрики
«Культурно-исторические ландшафты Франции» также является
продолжением его прежних публикаций, касающихся классических
сюжетов аграрной и социальной истории раннего Средневековья.
Блок статей «Средневековое право: тексты и обычаи» тематически объединяется рассмотрением бытования юридических текстов. «Книга судей», известная в нашей традиции как «Вестготская правда», конечно, может рассматриваться как нормативный
документ, но на повседневном уровне в Леоно-Кастильском королевстве этот текст использовался для разрешения разнообразных
коллизий, а также он был встроен в систему обычного права, формировавшегося в это время. Что же касается городов в средневековой Англии, то «Borough Customs», строго говоря, не являются
сводом права. Воля издателя соединила разные по своему проис-

От редактора

хождению и статусу тексты: иногда это нормативные документы,
но иногда записи обычаев, причем весьма разнородных. Своеобразное сочетание нормативных документов и записей обычного
права показывает сложность правовой культуры Средневековья.
Правовая тема продолжается и в статье Г.И. Борисова, концентрирующего внимание на том, как обычное варварское право,
уже будучи записанным в Средние века, переживает еще одну метаморфозу, когда усилиями гуманистов, издателей и типографов
обретает печатную форму в XVI веке.
Рубрика «Аристотелизм и гуманизм» вполне органично объединяет статьи, уточняющие извечный вопрос: как сочетались
эллинская мудрость и христианская вера в XIV–XV вв. Статья
П.А. Рязанова представляется особо интересной тем, что восстанавливает «историческую справедливость», ведь центром изучения греческих рукописей были не только Флоренция или Неаполь, но и Милан.
Традиционная рубрика «Смежные дисциплины, соседние регионы» на этот раз посвящена истории медицины. На мой взгляд,
статья о трудах и днях великого хирурга Амбруаза Паре должна понравиться всем читателям. В рубрику входят переводы английских статей. Обращаю внимание на то, что вполне вероятно
в недалеком будущем мы будем публиковать статьи иностранных
авторов не в переводах, а на языке оригинала. Десять лет назад,
когда сборник «Средние века» только-только стал журналом, мы
обсуждали этот вопрос, сделав тогда выбор в пользу перевода,
поскольку сам процесс трансформации текста предполагает обогащение культуры. На данный момент ситуация изменилась. Теперь более важным представляется обеспечить более органичное
вхождение нашего журнала в международное сообщество.
Экономическая история представлена не авторскими статьями,
а пространными обзорами международных мероприятий, но сам уровень обсуждения этих проблем, новизна подходов к, казалось бы, традиционным сюжетам послужили основанием для того, чтобы выделить их в отдельную рубрику, повысив таким образом статус данных
публикаций. Очевидное возвращение экономической истории, происходящее в мировой медиевистике, представляется исключительно
важным явлением для нашей историографической ситуации.
Мне долго приходилось сетовать на то, что у нас плохо обстоят дела с рецензиями. В этот раз в журнале много рецензий
и на отечественные, и на зарубежные издания. И, что очень важно для издателя, одна из рецензий резко отрицательная. Однако

От редактора

задача нормализации положения дел с откликами на текущую
историческую литературу по-прежнему остается актуальной.
Если какой-нибудь внешний наблюдатель захочет ознакомиться
с отечественной или мировой медиевистикой исключительно по
нашим рецензиям, боюсь, что у него получится слишком искаженное представление. Что является «мейнстримом» современной медиевистики? Существует ли «гамбургский счет» в национальной историографии? Каково состояние современного рынка
исторических изданий, явно переживающих неожиданный бум?
Ответы на эти и подобные вопросы, надеюсь, мы будем искать
в следующих номерах «Средних веков», в какой бы форме они ни
выходили.
***
Рецензии, а также все остальные материалы и отклики присылайте
по адресу: sector-sv@list.ru или 119334 Москва, Ленинский проспект,
д. 32а, Институт всеобщей истории РАН, редакция журнала «Средние
века».
Наш подписной индекс – 18969. Журнал «Средние века»
и другие книги можно приобрести в издательстве «Наука» (телефон (495) 334-76-79, факс (495) 334-98-59).
Адрес сайта журнала – www.srednieveka.ru.
П.Ю. Уваров

ГЕРБЫ И ГЕРБОВНИКИ

УДК 929.62“12/14”

А.П. Черных
НАКАЗАНИЕ И ПОРУГАНИЕ ГЕРБА В СРЕДНИЕ ВЕКА
Наказание герба (диффамация) было визуальным и публичным, как сам институт герба. Начиная с XIII в. физическая смерть визуализировалась посредством
переворачивания щита с гербом. Для диффамации герба не стали изобретать новый способ, а воспользовались переворачиванием щита (subversio armorum) для
обозначения социальной смерти. Публичная диффамация герба была частью
общей церемонии денобилизации, в которой погребение символизировало социальную смерть человека. Наряду с этим диффамация герба выражалась в обливании черной краской, бросании на землю, волочении, топтании, совершении
других унижающих действий.
В середине XIV в. наказание герба стало применяться по отношению к различным формам предательства и клятвопреступления. В XV в. практика subversio
armorum соединилась с практикой executio in effigie, появились диффамирующие послания (infamant letter). Большей частью они выражали гражданские споры между должниками, кредиторами и поручителями. Диффамацией
наказывался не только герб, а человек, и наказание не оставалось исключительно в сфере геральдики, а относилось к важным мерам социального воздействия.
Ключевые слова: геральдика, герб, диффамация, переворачивание герба.

Для поругания и наказания герб должен быть такой социально-культурной ценностью, которая позволяет эти действия сделать не тайными, а напротив – предельно репрезентативными,
предельно публичными актами. Это вполне согласуется с тем, что
публичное выставление герба – не только для позора – было нормальным проявлением обращения с гербом, как, например, предтурнирная выставка гербов.
Определяясь с терминами, уточню, что наказание и поругание
герба посредством изменения его положения и насильственного
внесения в герб изменений называется диффамацией – обесчещиванием. Что касается термина для обозначения диффамации,
то традиционно «обесславленный» (франц. diffamé, morné) используется как характеристика геральдической фигуры (лев без

Наказание и поругание герба в Средние века

хвоста)1. Этимологически morné рассматривается как mort-né –
мертворожденный, что не лишено оснований2. Но нас интересует
не термин блазона, а обращение с гербом.
Изображения диффамированных гербов представляют собой
большую редкость: они не попадают в гербовники, их не стремятся
изображать на печатях или монете, предметах материальной культуры; большинство традиционных геральдических источников не
предоставляет никаких данных. Их мало в изображениях, есть немногочисленные данные хроник и тексты правового характера.
История изучения бесчестящих изображений, среди которых
геральдические занимают лишь часть, была начата художником-геральдистом Отто Хуппом (1859–1949)3, который за период 1379–1593 гг. обнаружил 39 таковых, из них 15 после 1500 г.
В наши дни особого внимания к изображениям, как огромному
и мало использованному корпусу источников, активно обращаются и к диффамирующим изображениям, затрагивая разные их
аспекты4. Иллюстрированный каталог этих свидетельств, который включает 200 документов 1350–1600 гг., составил М. Ленц.
Не все они содержат изображения, но многие. Каждая запись каталога включает дату, отправителя, адресата, суть спора, архивPastoureaux M. Traité d’héraldique. P., 1993. P. 362.
Во Франции существовал род де Морне, у которого в XIII в. диффамированный
лев был гласным гербом – у Бертрана de Mornay или de Mornas (1237–1241).
Однако в XVII в. у Филиппа де Морне сеньора дю Плесси-Марли их герб уже
не обнаруживал характерных признаков (burelé de gueules et d’argent au lion
brochant de sable couronné, armé et lampassé d’or).
3
Hupp O. Scheltbriefe und Schandbilder: Ein Rechtsbehelf aus dem 15. und 16.
Jahrhundert. München; Regensburg, 1930.
4
Ortalli G. La pittura infamante nei secoli XIII–XVI. Roma, 1979; Edgerton S.Y.
Pictures and Punishment: Art and Criminal Prosecution during the Florentine
Renaissance. Ithaca, 1985; Mellinkoff R. Outcasts: Signs of Otherness in Northern
European Art of the Late Middle Ages. Berkeley, 1993. 2 vol.; Cassagnes-Brouquet S.
Punir l’image: Peintures infamantes et execution d’images en France et en Italie
à la fin du Moyen Âge // Ordre moral et délinquance / Ed. B. Garnot. Dijon,
1994. P. 392‒399; Mills R. Suspended Animation: Pain, Pleasure and Punishment
in Medieval Culture. L., 2005; Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de
la trahison au Moyen Age // Actes du colloque «La trahison au Moyen Age: De
la monstruosité au crime politique (Ve–XVe siècle)» / Dir. M. Billoré, M. Soria.
Rennes, 2009. P. 331‒347; Idem. Corps ravagés, emblèmes outragés: L’utilisation
de l’emblématique dans les châtiments à la fin du Moyen Age // Actes du colloque
«Corps outragés, corps ravagés» / Dir. M. Billoré, M. Soria. Rennes, 2010.
P. 139‒154; Idem. La captation royale de l’expression emblématique à la fin du
Moyen Age // Actes du colloque «Le roi Fontaine de Justice» / Dir. B. Ribémont.
Orléans, 2012. P. 223‒240.
1
2

А.П. Черных

ные и библиографические ссылки5. Можно предположить, что
при всех его достоинствах каталог не является исчерпывающим
и возможны новые архивные находки.
Если мы обратимся к самым известным в литературе упоминаниям диффамации герба, то обнаружим, что одним из первых
и известнейших примеров является случай с наказанием в 1246 г.
Людовиком IX поведения Жана д’Авена по отношению к матери,
Маргарите, графине Фландрской. Маргарита Фландрская оставила
графство не сыновьям от первого брака с Бушаром д’Авеном, законность брака с которым была небесспорна, а детям от второго
брака с Ги де Дампьером. Оглашение судебного решения вызвало
у Жана д’Авена публичные оскорбительные высказывания в отношении матери, за что на его герб было наложено геральдическое наказание: носить гербы Фландрии с обесчещенным (morné, diffamé)
львом, т. е. лишенным когтей, языка и полового члена, поскольку
«он не был достоин иметь ни язык, ни когти, ни потомство»6.
Эта история присутствует уже у эксцентричного и очень популярного историка XVII в. Франсуа де Мезерай, автора «Истории
Франции от Фарамонда до наших дней»7. Именно на него спустя
век ссылается Энциклопедия Панкука, когда пересказывает королевский суд. Людовик сначала обратился к матери с вопросом, кого
она предпочитает наследниками, д’Авенов или де Дампьеров, на
что та ответила: «Законные дети должны иметь предпочтение» (Les
enfants legitimes doivent avoir la preference), в ответ на что старший,
Жан д’Авен вскричал во гневе: «Eh, quoi!.. seroit-je tenu plus bâtard
de la plus riche P[utaine] qui vive?». Людовик, почтительнейший из
сыновей, за это решил наказать д’Авена и льва его герба, «в знак
того, чтобы он не мог иметь ни речей, ни оружия против матери»
(pour marques qu’il ne devoit avoir ni paroles, ni armes contre la mère)8.
Lentz M. Konflikt, Ehre, Ordnung: Untersuchungen zu den Schmähbriefen und
Schandbildern des späten Mittelalters und der frühen Neuzeit (ca. 1350 bis 1600).
Mit einem illustrierten Katalog der Überlieferung. Hannover, 2004.
6
«…il étoit indigne d’avoir ni langue ni ongles ni postérité» (Eysenbach G. Histoire
du Blason et science des armoiries. Tours, 1848. P. 327 sq.).
7
Франсуа-Эд де Мезерай (1610–1683), автор: Mézeray Fr. E. de. Histoire de
France, depuis Faramond jusqu’à maintenant, œuvre enrichie de plusieurs belles
et rares antiquités et d’un abrégé de la vie de chaque règne, dont il n’était presque
point parlé ci-devant, avec les portraits au naturel des rois, régents et dauphins.
P., 1643–1651. Vol. 1–3; Mézeray Fr. E. de. Abrégé chronologique ou Extrait de
l’histoire de France. P., 1668. Vol. 1–3.
8
Encyclopédie méthodique: ou par ordre de matiéres… chez Panckoucke. Histoire.
Blason. Paris, 1784. T. I. P. 1.
5

Наказание и поругание герба в Средние века

Последующие сочинения вплоть до современного Ст. Слейтера многократно прилежно повторяют эту историю с гербом Жана
д’Авена с целью показать, что за «неблагородное» поведение обвиняемые могли увидеть свои гербы видоизмененными неким образом9.
В этой занятной истории есть несоответствия. Вряд ли король
Франции того времени имел возможность изменять по своему желанию гербы своих вассалов без их согласия. Во-вторых, невероятно, чтобы могущественный сеньор уровня Жана д’Авена смиренно согласился публично носить знак королевского произвола,
используя видоизмененные гербы графства, на которое он имел
полное право. В тексте сохранившегося решения Людовика IX
1246 г. о гербах нет ни слова. Скорее всего, эта легенда родилась
в недрах королевской канцелярии и в действительности была не
более чем формой выражения того, что при неравном разделе
наследства Людовик IX добился временного примирения между
Маргаритой и Жаном д’Авеном. Возможно, легенда появилась
в процессе канонизации Людовика IX в конце XIII в. как подтверждение того, что святой король был «почтительнейшим из
сыновей». Ни сохранившиеся печати Жана д’Авена, ни описание
XVII в. надгробия его сына в соборе Валансьена не указывают
на что-либо подобное. Эта апокрифическая история многократно
использовалась с нравоучительной целью показать, что гербы могут сделать проступок видимым всем10. Она стала кочующим из
трактата в трактат примером, увы, не имеющим подтверждения
в источниках.
Вторым случаем является диффамированный герб городка
Каштелу Родригу в Португалии (Гуарда), считающийся примером
наказания корпоративного герба. Герб диффамирован тем, что
в его гербовое поле внесен щиток с гербом королевства в перевернутом виде. История такова: во время социального кризиса
и противостояния 1383–1385 гг. близкий к кастильской границе
городок сохранил верность законной наследнице Беатриш, алкайд
замка принял сторону не того претендента на престол и не пустил
в замок Ависского магистра, будущего Жоана I, за что новый король по восшествии на трон наказал Каштелу Родригу диффамированным гербом. Но с ним тоже не все в порядке: во‑первых,
дарование королевского герба в качестве наказания – нелогич9
10

Matieu R. Le système héraldique français. P., 1946. P. 238.
Ibid.

А.П. Черных

но; во‑вторых, нелогично переворачивание королевского герба;
в‑третьих, неизвестен герб до диффамации; в‑четвертых, отсутствуют подтверждающие источники того времени с диффамированным гербом. Предположительно он был изображен в таком
виде на замковом донжоне, однако то, что удается видеть ныне, –
это герб графов Каштелу Родригу конца XVI в. Если таковой наказанный герб и существовал, то после восстановления королем
Мануэлом I разрушенного и обезлюдевшего замка в 1508 г. он был
оставлен. Дуарте де Армаш в «Альбоме крепостей» 1510 г. не рисует ничего перевернутого. Диффамированный герб появился во
второй половине XVII в.11, затем – без каких-либо объяснений –
в одном из изданий начала XVIII в.12 и, наконец, был воспроизведен с комментариями в середине XIX в.13 В наши дни у Каштелу
Родригу совсем другой герб.
Итак, оба эти пресловутых примера наказания герба на поверку оказываются весьма сомнительными. Есть еще такого же
качества упоминания о Жане де Вермандуа, осужденном за вероломство (fellonie) на то, чтобы заменить «шахматный золотой
и синий» родовой герб на «в красном поле серебряную пантеру»,
не уходящие обоснованиями ранее М. Вюльсона де Ла Коломбьера, текста середины XVII в.
Но их необоснованность не позволяет считать наказание герба не существовавшим. Что же в действительности?
В тексте «Historia Anglorum» (середины XIII в.) Матвея
Парижского присутствуют перевернутые гербовые щиты. Вопервых, это герб Болдуина де Редверс ярла Девона. Изображение размещено в том месте текста, где говорится о его смерти.
В связи с теми же обстоятельствами появляется герб Генриха
Распе Тюрингского (1247)14. По той же причине нарисованы три
перевернутых гербовых щита французских крестоносцев, убитых
в Газе15. Переворачиванием щита с гербом сопровождается упоминание о смерти Уильяма II Длинный меч в Дамиетте в 1250 г.
и других рыцарей16. Рассказ о смерти короля Шотландии Алек Metelo de Seixas M. Heráldica, representação do poder e memória da nação. Lisboa,
2011. P. 357, 365.
12
Ibid.
13
Barbosa de Vilhena I. As Cidades e Villas da Monarchia Portuguesa que teem
Brasão d’Armas. Lisboa, 1860. Vol. I. P. 106–108.
14
Mattheus Parisiensis. Historia Anglorum // British Library. Ms. Royal. MS 14.
C.VII. Fol. 140.
15
Ibid. Fol. 130v.
16
Ibid. Fol. 148v.
11

Наказание и поругание герба в Средние века

сандра II (1249) сопровождает перевернутый щит с его гербом
(Scutum regis Scociæ)17. Перевернутый щит с королевским гербом
относится к смерти Генриха I; на том же листе королевский герб
в нормальном положении – к коронации живого Стефана Блуасского18.
Связь этих изображений со смертью очевидна. И это – не изобретение Матвея Парижского, это общая краткая визуализация ухода
из социальной жизни тех или иных персонажей. В цистерцианском
монастыре Санта Мария де Паласуэлос в Испании сохранились два
саркофага с изображением перевернутых гербов, датируемые примерно 1300 г. Они принадлежат роду Телес де Менезес19. Эта визуализация смерти сохранилась вплоть до XV–XVI вв.: перевернутые гербы
усопшего присутствуют в надгробиях Фернандо Антекерского (†1416)
в монастыре Поблет в Таррагоне, инфанта Филиппа в Алькасар де
Сирга, рода Керальт в Санта Колома де Керальт.
Это были времена свободного выбора герба и обладания им,
не основанные ни на каком праве20, и потому в XIII в. перевернутые гербы ни в коей мере не могли представлять собой санкцию –
они не были связаны ни с какими наказаниями и диффамациями.
Они были связаны только со смертью.
Но смерть, оказывается, бывает разной. У того же Матвея Парижского обнаруживаем упоминание о казни в Лондоне 25 июля
1242 г. Уильяма де Мариско, англо-нормандского дворянина и пирата с острова Лэнди, сопровождаемое перевернутым и, более
того, разбитым на части гербовым щитом21. Изображен перевернутым герб Жоффруа де Мандевиля в связи со смертью и отлучением22.
Экономное Средневековье для диффамации герба не стало изобретать новый механизм, а воспользовалось уже существовавшим
для обозначения смерти, связав по обыкновению герб и его обладателя. Проделыванием неких манипуляций над гербом как «изображением имени» достигался эффект, аналогичный осуждению и казни «в
изображении» (executio in effigie). Обряд геральдической диффамаIbid. Fol. 146v.
Ibid. Fol. 46r.
19
С 1964 г. в Вальядолиде, в Музее диоцеза (Museo Diocesano y Catedralicio de
Valladolid). Один саркофаг принадлежит внуку Альфонса Телес де Менезес,
второй представителю этого же рода, но конкретнее не идентифицирован.
20
Galbreath D.L. Manuel du Blason. Lyon, 1942. P. 58.
21
Mattheus Parisiensis. Historia Anglorum. Fol. 133v.
22
Ibid. Fol. 97r.
17
18

А.П. Черных

ции, обозначаемый публичным переворачиванием щита, утвердился
в течение XIII в.23 С наказанием виновных в различных политических
преступлениях он был тесно увязан не ранее XIV в. Переворачивание
щита стало одним из самых известных наказаний герба.
Случай геральдической диффамации отмечен в 1326 г., когда
Хью Диспенсера Старшего графа Винчестера казнили в Бристоле 27 октбяря 1326 г. Поскольку он «попрал законы рыцарства»,
он подвергся наказанию в одеянии с перевернутыми его гербами, «чтобы они были запятнаны навсегда»24. Его сын, Диспенсер
Младший, был казнен 24 ноября 1326 г. в Херефорде тоже с опозориванем герба.
Нередко как пример геральдического наказания упоминается
дело английского рыцаря ломбардского происхождения Эймери
из Павии, который в 1348 г. попытался сдать г. Кале французам
за 20 000 крон. Дж. Гиллим пишет, что за это его герб был перевернут, и в синем поле его герба удалены два из шести шпорных
колёсиков (mollets)25.
К середине XIV в. наказание герба стало применяться прежде
всего по отношению к различным формам предательства и клятвопреступления, к поведению на поле боя. Л. Абло связывает это с общим
развитием военного права26. Статуты Ордена Звезды (1351 г.) предусматривают, что в случае бегства с поля боя рыцарь Ордена «будет
исторгнут из сообщества и не сможет носить таковое [орденское] одеяние, и щит с гербами благородного дома и его шлемовая эмблема будут повернуты сверху вниз»27. Subversio armorum было наказанием для
рыцарей, но, как и в случае с гербами, было принято всем обществом,
поскольку наказывалось покушение на рыцарские ценности, равные
ценностям сообщества – «переворачивание гербов прямо противоположно идее рыцарской чести»28.
Естественно, что в этой ситуации гербы могли выступать
своего рода гарантией. В 1358 г. Рауль де Реневаль «со товари Hablot L. La captation royale de l’expression emblématique à la fin du Moyen Age //
Actes du colloque «Le roi Fontaine de Justice». Orléans, 2012. P. 234.
24
«…pour qu’elles soient entachées pour toujours» (Hablot L. «Sens dessubz
dessous», Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 338).
25
Guillim J. A Display of Heraldry. L., 1611. Section I. Chap. VIII. P. 35.
26
Hablot L. La captation royale. P. 235.
27
«…sera souspendus de la compagnie et ne pourra porter tel habit, et li tournera l’ecu
en la Noble Maison ses armes et son timbre, sanz dessus dessous» (Ordonnances
des rois de France. T. II. P. 466. Цит. по: La Curne de Sainte-Palaye. Mémoires sur
l’ancienne chevalerie. P., 1759. Vol. I. P. 383).
28
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 350.
23

Наказание и поругание герба в Средние века

щи» обязался выкупить у англичан замок Пуа «под страхом» считаться «клятвопреступниками, предателями и неверными перед
всем христианским миром» и увидеть их гербы перевернутыми29.
В 1364 г. Жан де Грайи попал в плен при Кошереле и пообещал
(причем не устно, а в акте с печатью) остаться всегда «истинным
и верным пленником» Карла V и не искать сношений с королем
Наварры. В случае нарушения он готов был считаться «ложным,
дурным и неверным рыцарем, клятвопреступником и лжецом:
«в знак этого мои гербы будут повернуты и поставлены верхом
вниз»30. В 1368 г. пленный Жан де Мелэн, понуждаемый долгом,
дал обязательства, которые снабдил своими печатями и стал жертвой subversio armorum, каковое счел злоупотреблением. Суд рассудил, что применение subversio аннулирует долг Мелэна и потребовал восстановления гербов во всех местах, где они были
диффамированы31. В хартии 1388 г. братья де Монбурше обязались Жану IV герцогу Бретонскому (1339–1399) защищать замок
и крепость Сен-Бриёк под страхом того, что их «гербы будут помещены и установлены перевернутыми, без того чтобы кто-то
оные мог поместить и установить иным образом»32.
Геральдические трактаты XIV в. с их сильным юридическим
уклоном отмечают эту практику диффамации. Автор «Сна Садовника» (Songe du Vergier) в 1378 г. писал, что «никакой рыцарь
или иностранец не мог быть обязан сделать никакой [недостойной] вещи под страхом, что его гербы будут перевернуты […],
ибо это стыд любому благородному роду, когда гербы их дома
перевернуты»33. Бадо Аурео в «Трактате о гербах» (Tractatus
de armis) (ок. 1395 г.) писал о переворачивании щита в качестве наказания как о норме: «Также отметь, что когда носимые
«…parjure, traîtres et infidèles par toute la chrétienté» (Timbal P.-C. La guerre de
cent ans vue à travers les registres du Parlement (1337–1369). P., 1961. P. 297–298).
30
«…que je soie tenuz pour faux, mauvais et desloial chevalier et pour parjure et
foy mentie et que, en signe de ce, mes armes soient tournées et mises ce dessus
dessoubz» (Matieu R. Le système héraldique français. P. 233).
31
Timbal P.-C. La guerre de cent ans vue à travers les registres du Parlement. P. 307–
313.
32
«…armes estre mises et assises à revers, sans que icelles par elx ne par aultres
puissent estre mises ne assises en aultre maniere» (Lobineau G.A. Histoire de
Bretagne, composée sur les titres & les auteurs originaux. P., 1707. T. II. P. 689).
33
«…que nul chevalier ou estrangier ne se peut obliger de faire aulcune chose sur
peine que ses armes luy soyent renversées […] car c’est honte à toute noble lignée
quant les armes de leur hostel sont renversées». См.: Черных А.П. Геральдика
и право в трактате «Songe du Vergier» // Древнее право – Ius antiqvum. 1996.
М., 1996. № 1. C. 237.
29

А.П. Черных

гербы должны быть обесчещены вследствие измены, бегства,
либо вероломства, тогда его гербы должны быть нарисованы
перевернутыми…»34. В рукописи приведен рисунок перевернутого щита35.
К смыслу переворачивания щита следует отнестись со вниманием. Л. Абло считает, что практика переворачивания щита зародилась на турнирах первой трети XIV в.36 За рыцарские «преступления» рыцарь с позором должен быть исключен из турнира,
а его гербы перевернуты и брошены наземь гербовыми должностными лицами. Памятуя о том, что турнир – более чем важная вещь
в социальном смысле, переворачивание герба означает изгнание
из рыцарского сообщества. Свидетельства применения переворачивания гербов как меры возможного наказания многочисленны37, с середины XIV до начала XV в. – не менее 15 случаев38.
Для реконструкции средневековой ситуации с наказанием гербов мы подчас вынуждены обращаться к нобилитетным сочинениям XVII в., хотя это и небезопасно, учитывая нелюбовь этого
рода сочинителей к указанию источников. Известный автор Ансельм пишет, что как почтены мудрые и отважные рыцари, «так
же вероломные, предатели, убийцы и виновные в преступлении
“против величества” должны быть сурово наказаны и отмечены
позорными метками»39, «щит с их гербами должен быть публично
разбит молотом, залит чернилами или закопчен, затем проволочен
на хвосте кобылы по грязи и отбросам в знак вечного бесчестья»40.
Ряд авторов XVII–XVIII вв. утверждали, что переворачивание
щита происходит от обычая покрывать труп мертвого рыцаря его
«Item nota, quando portans arma debet dishonorari propter proditionem, fugam, vel
fidem ruptam: tunc arma sua sunt pingenda per traversum» (Bado Aureo. Tractatus
de Armis (I) // Medieval Heraldry: Some Fourteenth Century Heraldic Works / Ed.
E. Jones. Cardiff, 1943. P. 143).
35
Jean de Bado Aureo. Tractatus de armis // Oxford, Bodleian Library, Ms. Lat. misc.
E. 86. Fol. 31–32v.
36
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 351.
37
Ibid. P. 340.
38
Ibid. P. 336.
39
«De meſme les laſches, les traiſtres, les aſſaſſins, & les criminels de leze-Majeſté
eſtoient ſeuerement punis, & notez d’ignominieuſes marques» (Anselme P. Le
palais de l’honneur, contenant les genealogies historiques des illvstres maisons
de Lorraine et de Savoye, & de pluſieurs nobles Familles de France. P., 1664.
Ch. XXXV. P. 111).
40
«L’eſcu de ſes armes eſtoit publiquémient rompu auec vn marteau, effacé auec de
l’encre, ou enfumé, puis traîné à la queuë d’vne Cauale par les bouës: & par les
ordures, pour mạrque d’infamie eternelle» (Ibid. P. 112).

Наказание и поругание герба в Средние века

щитом, помещенным заострением вверх, обозначая, что тот, кому
он принадлежал, – мертв. Ш. Дю Канж связывал перевернутый
герб с исторжением из благородного сословия 41. Не противоречит этому и утверждение, что «всякий рыцарь, обесчещенный за
его дурную веру, трусость или какое-либо постыдное действие,
рассматривается равным образом как труп, лишенный всякого
чувства»42. Всякий благородный, обвиняемый в предательстве,
мог увидеть свои гербы перевернутыми и без какого-либо другого наказания43.
Смысл переворачивания, надо полагать, находится в пределах развернутой М. Бахтиным концепции средневекового верха
и низа. Оливье де ла Марш полагал ситуацию, когда герб коснулся земли, посрамлением всего рода44. Несомненно, что мы
имеем дело с визуальными интерпретациями символического.
Переворачивание точно отражает поступки, считающиеся недостойными рыцаря, – предательство сеньора, недостойное обращение с дамой – как поступки низкие, низводящие рыцаря с верха
в низ. Перевернутый щит означал смерть; перевернутые гербы
живого – его смерть этическую и социальную45.
Наряду с переворачиванием герба существовала и дополнительная практика его диффамации. Во время осады Монконтура
в 1371 г. Бертран Дю Геклен поручился землями и имуществом
уплатить выкуп за одного из пленников, но забыл урегулировать
этот долг. Тогда англичанин, некий Жанекен Лове, велел щит
с нарисованными гербами Дю Геклена привязать к хвосту коня
и затем повесить перевернутыми верхом вниз как гербы клятвопреступника. Взяв город, Дю Геклен заставил влачить его самого
и повесить в том самом месте, где его гербы были подвергнуты
унижению46.
«Arma Reversata, in degradationibus nobilium, qui feloniæ damnati erant: si quis
enim proditionis reus damnatus esset, continuo ad majorem ignominiam, nobilitate
non modo excidebat, sed et ipsius liberi nobilium prærogativa privabantur, atque
in hujusce rei signum, arma proditoris publice invertebantur, seu reversabantur»
(Du Cange Ch. Glossarium mediae et infimae latinitatis. P., 1840. T. 1. P. 396).
42
La Curne de Sainte-Palaye. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. Vol. I. P. 318–321.
Fig. 56. P. 382, note 50.
43
Matieu R. Le système héraldique français. P. 234; Hablot L. «Sens dessubz
dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 348.
44
Хёйзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988. Гл. XVII. С. 261.
45
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 348.
46
«Oy dist l’escuyer, regardés la douleur / les armes de Bertrand, ou tant a de vigeur, /
Ont penduë laidement, ainsi comme trahiteur, / et traisnée aussi au long d’un
41

А.П. Черных

В 1412 г. Парижский парламент признал виновным и осудил
герцога Лотарингского в числе прочего и за то, что тот влачил
привязанными к хвосту коня знамена с геральдическими лилиями
(судя по всему, относящимися к королю)47.
Наказание герба было тесно связано с понятием чести.
В 1433 г. Родриго де Вилльяндрандо граф де Рибадео поклялся
быть «добрым, правдивым, верным другом, союзником и доброжелателем» графу де Бофор виконту де Тюрен своими телом и честью и, что важно, в случае нарушения клятвы – обесчещиванием своих гербов (diffamation de ses armes), причем в письменном
акте, сопроводив его печатью с теми самыми гербами48. Таким образом, и сами носители гербов рассматривали их обесчещивание
как явно нежелательную вещь, наносящую ущерб общему объему
чести.
Геральдическая диффамация отмечена и в художественной литературе. Когда один из отрицательных героев романа Ж. Мартуреля «Тирант Белый» (1490 г.), Куролес Мунтальбанский послал
Тиранту Белому дерзкий вызов на поединок, то назвал его предателем и обманщиком, с угрозой, что если вызываемый Тирант
побоится принять вызов, «я велю нарисовать ваши гербы вверх
ногами и подвешу их так – вниз головою, как щит предателя…»49.
В ответ Тирант пообещал избавить его «от необходимости ездить
по дворам знатных сеньоров, вешать щиты вверх ногами»50. Далее Куролес сорвал в церкви щиты с гербами Тиранта и бросил их
наземь51, правда, после такого преступления он умер от злости,
к счастью, ибо Тирант оценил его действия как «страшное оскорбление, учиненное его гербам»52. Рыцарский роман настойчив
в утверждении рыцарских традиций.
В этом убеждает факт ненамного более ранний. В 1448 г. реальное историческое лицо, валенсийский рыцарь моссен Бернат
де Вильярик должен был встретиться в Гранаде пред королем
quarrefort, / et les ont enversées, en montrant par frenour (à grand bruit), / que
Bertrand de Glaequin a cuer de boiseours» (Chronique de Bertrand du Guesclin
par Cuvelier / Publ. par E. Charrière. P., 1839. T. 2. P. 216–217, v. 19672–19690;
La Curne de Sainte-Palaye. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. Vol. I. P. 382–383).
47
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 350.
48
Quicherat J.-É. Rodrigue de Villandrando, l’un des combattants pour l’indépendance
française au quinzième siècle. P., 1879. P. 244.
49
Мартурель Ж. Тирант Белый. М., 2005. Гл. 77. С. 103.
50
Там же. Гл. 79. С. 105.
51
Там же. Гл. 80. С. 106.
52
Там же. Гл. 77. С. 107.

Наказание и поругание герба в Средние века

Муххаматом X, согласившимся быть судьей поединка, с кастильцем Гомесом де Фигероа, которого оскорбил, назвав вилланом
и сыном пахарей (villano e hijo de labradores). Однако, будучи тяжело ранен (возможно, приспешниками Гомеса де Фигероа), де
Вильярик был препровожден в Валенсию и в результате не прибыл на ристание в назначенный день. А его торжествующий противник Гомес де Фигероа в этот самый день перевернул гербы
Берната де Вильярик, т. е. заказал их изображение, и в таком виде,
перевернутыми, выставил их в Гранаде, провез их через всю Кастилию и Валенсию53. Это вызвало серьезнейшие разбирательства на самом высоком уровне. Чтобы избавить де Вильярика от
бесчестия, пришлось вмешаться королю Альфонсо V. В результате по королевской реабилитации от 27 июня 1449 г. честь и гербы
Берната были восстановлены, а де Фигероа было запрещено выставлять их перевернутыми54. Так что в «Тиранте Белом» описана
ситуация вполне реальная.
В наказании герба нередко встречается упоминание о предательстве. Фруассар отмечает, что в 1377 г. народ Лондона, недовольный поведением герцога Ланкастерского во времена малолетства Ричарда II, «повернул его гербы верхом вниз, как если бы
он был предателем»55. В ходе военных действий Столетней войны
к началу XV в. как предателя-клятвопреступника стали расценивать и того, кто не платит за себя выкуп и, соответственно, должен подвергнуться публичному выставлению его перевернутых
гербов56. Бургундский хронист Жан Молине рассказывает, что
в 1481 г. в брабантском Хертогенбосе (франц. Буа-ле-Дюк) Филипп де Кревкёр, сеньор д’Эскердес, служивший в это время Людовику XI, был трактован как предатель, исключен из ордена и по
решению рыцарей ордена «изображение его гербов, помещенное
по случаю праздника [ордена] на хорах церкви в упомянутом Буале-Дюк, будет изъято с места, где оно помещено, и перенесено,
поставлено и прикреплено у дверей церкви, и гербы его будут
См.: Martí de Riquer. El Cavaller Bernat de Vilaric, amic d’Ausias March, lector
de Bernat Metge i admirat per Joanot Martorell // Butlletí de la Reial Acadèmia de
Bones Letres de Barcelona. 1985–1986. Vol. 40. P. 205–226.
54
Salicrú i Lluch Roser. Documents per a la història de Granada del regnat d’Alfons
el Magnànim (1416–1458). Barcelona, 1999. P. 427–430.
55
«…lui tourna ses armes ce dessus dessous, comme si il fust traistre» (Froissart J.
Chroniques / Ed. K. de Lettenhove. Bruxelles, 1867–1868. T. II. P. 117. Цит. по:
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 341).
56
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 340.
53

А.П. Черных

перевернуты и опущены»57. К этим публично обесчещенным гербам добавились гербы менее тяжко виноватого Филиппа По: они
тоже были перевернуты, но только в капелле ордена.
Имела место диффамация и по политическим мотивам. В 1408 г.
двух посланцев антипапы Бенедикта XIII (Педро де Лу́на) публично
опозорили в Париже: в одеяниях с изображением его перевернутых
гербов они были провезены в повозке по городу и поставлены у позорного столба на Ситэ58. Согласно Монстреле, серебряная перевязь
на знамени Бернара VII д’Арманьяка была знаком диффамации,
наложенным папой на одного из предков коннетабля, который якобы совершил преступление против Церкви59. Однако герба графа
д’Арманьяка с перевязью неизвестно. Возможно, это часть кампании бургундской партии для дискредитации Арманьяков.
Геральдическая диффамация как наказание нередко принимала
символические формы; в мире, где дом мятежника или стены непокорного города могли быть показательно разрушены, земля под
ними распахана и посыпана солью, все деревья в имении срезаны до
уровня роста человека (hauteur d’infamie)60, нет ничего удивительного в публичном выставлении перевернутых гербов, раскалывании
их, наказании «в изображении». Физическое отсутствие графа Робера д’Артуа, обвиненного в 1332 г. в подлоге и изготовлении фальшивых печатей61, в смысле наказания ничего не меняло – его гербы
были выставлены перед собранием пэров, что позволило считать
его присутствующим и осудить, лишив всех титулов62.
Практика subversio armorum в течение XV в. соединилась
с практикой executio in effigie63. Эти сделанные из бумаги или
«…que le tableau de ses armes, mis en posé en ceste présente feste, au choeur
de l’église collégiale dudit Bois-le-Duc, sera osté de la place où il a esté posé, et
sera porté, et mis et attaché à la porte de l’église, et ses armes renversées et mises
à rebours» (Molinet J. Chroniques / Publ. par J.-A. Buchon. P., 1828. T. 2. Chap.
LXXXIII. P. 295).
58
Monstrelet E. de. Chronique / Ed. L. Douët d’Arcq. P., 1857. T.I. Chap. 43. P. 264–265.
59
«…icelle bande, dont on faisoit, si grant feste et joye, avoit esté baillée ou temps
passé aux predecesseurs d’icelui conte, a la porter a tousjours lui et ses hoirs, pour
la condemnation d’un pape, en signe d’amende, por ung forfait que les devant diz
d’Armagnac avoient fait et commis contre l’eglise, au temps dessusdit» (Monstrelet E. de. Chronique. T. II. P. 466–467). Жан Ле Февр воспроизводит этот
пассаж хроники Монстреле практически дословно в: Le Fèvre J. Chronique /
Ed. Fr. Morand. P., 1876. T. I. P. 158–159.
60
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 335–336.
61
Ibid. P. 337.
62
Paris, BNF, ms. fr. 18437. Fol. 2r. Цит. по: Hablot L. La captation royale. P. 235.
63
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 342.
57

Наказание и поругание герба в Средние века

пергамена «изображения» были недолговечны, но скудные свидетельства имеются. Так, сразу же после присоединения Бургундии в апреле 1477 г. «художнику Тибо Ле Лёр из Дижона было
заплачено за рисование на больших бумажных листах четырех
мужских фигур, предназначенных для того, чтобы быть повешенными за ноги на четырех главных воротах города»64.
«12 октября 1477 г. лейтенант стражи превотства Брюгге приказал заплатить проживающему в Брюгге художнику Жану де Молиссону сумму в 20 турских солей за его труды в оплату того, что
он сделал и написал на 4 больших листах бумаги изображение
мессира рыцаря Жана де Шалон, принца Оранского, подвешенным за ноги на виселице, и его гербы перевернутыми, за то, что
он был предателем и не верен королю»65.
В конце XIV – начале XV в. появился новый тип документа – диффамирующие послания (lettre de diffamation, Scheltbrief).
Первый известный документ такого типа датируется 1379 г., самое старое сохранившееся письмо – 1420 г.66 Большей частью
это выражение не рыцарских конфликтов, а гражданских споров
между должниками и кредиторами. Бесчестящее изображение направлялось обвиняемому с угрозой обнародования. В случае отсутствия реакции оно становилось достоянием общественности
и расклеивалось в тавернах, на церковных дверях, у позорных
столбов, на виселице67.
Archives Departementales Côte-d’Or, Comptes généraux, B. 11413. Fol. 229 (цит.
по: Hablot L. La captation royale. P. 236). Пример этот использовала С. Кассань-Бруке (Cassagnes-Brouquet S. Punir l’image. P. 392–399).
65
«A la date du 12 octobre 1477, le lieutenant du garde de la prevote de Bourges
mande au receveur de Berry de payer a Jehan de Molisson, peintre demeurant
a Bourges, la somme de XX sols tournois pour ses peines et sallaires d’avoir
faict et peint en 4 feuilles de papier, en la grant forme, la figure de messire
Jehan de Chalon, chevalier, prince d’Orange, comme pendxi par les piedz a
ung gibet et ses armes renversees, ainsy que img traistre et desloyal auroy».
Rouen, BM, ms. 5870 (Recueil Menant), VI. f°160 (Цит. по: Van den Put A. The
Monypenny Breviary // Proceedings of the Antiquaries of Scotland. 1922. Vol. 56.
P. 108–109).
66
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 342.
67
Stuart K. Infamous Images and Defamation Letters in Late Medieval and
Early Modern Germany: [Rec. ad op:] Lentz M. Konflikt, Ehre, Ordnung:
Untersuchungen zu den Schmähbriefen und Schandbildern des späten Mittelalters
und der frühen Neuzeit (ca. 1350 bis 1600). Mit einem illustrierten Katalog der
Überlieferung. Hannover, 2014 // H-German. 2007. [Электронный ресурс].
URL.: https://www.h-net.org/reviews/showrev.php?id=12890 (дата обращения:
24.11.2016).
64

А.П. Черных

На диффамирующем послании 1438 г. Жана Лёвенштайна,
обращенном к Людовику Гессенскому68, есть и переворачивание,
и повешение. Аналогичен бесчестящий рисунок 1490 г. от имени Сайдро и Исаака Штраубингеров против Ганса Юдмана, на
котором их враг представлен подвешенным за ноги рядом с его
перевернутыми гербами69. Преступного оруженосца в уже упомянутом «Тиранте Белом» казнят, вешая его вниз головой70.
Визуализация предательства через образ главного предателя
Средневековья – повесившегося Иуды71 – шла наряду с акцентуализацией факта предательства им Христа. Упомянутый Жан
де Шалон был торжественно объявлен «государем тридцати
серебряников»72 и выдержка из приговора уточняла: «потому что
он объявлен, расцениваем и считаем навеки фальшивым, предательским, бесславным, бесчестным, подлым рыцарем, осужденным быть подвешенным за ноги»73. Рядом с его изображением
были повешены его перевернутые гербы74. Этот подход к визуализации бесчестья, когда рядом с перевернутым гербом подвешен
вверх ногами его обладатель, был общепонятен. Присутствие гербов говорит об известном социальном равенстве понятий «человек» и «герб», а также о том, что subversio armorum как наказание
не оставалось исключительно в сфере геральдики, а относилось
к важным мерам социального воздействия на человека.
Разумеется, диффамация герба не ограничивалась одним переворачиванием его, но переворачивание было каноном. При этом
были и другие примеры соотнесения герба с объектами, которые
средневековый человек считал унижающими, – на спине осла, коровы или свиньи, в заду (буквально) животного. В бесчестящем
послании 1420 г. Жана Нассауского против Жана Баварского-Эно
Der gehängte Landgraf // Archiv / Institut für Stadtgeschichte. Frankfurt am
Main. [Электронный ресурс]. URL.: http://www.stadtgeschichte-ffm.de/artikel/
landgraf.html?zoom_highlight=L%F6wenstein (дата обращения: 24.11.2016).
69
Mills R. Suspended Animation: Pain, Pleasure and Punishment in Medieval Culture.
L., 2005. P. 46–47. Копия XVII в. хранится в Bayerisches Hauptstaatsarchiv
(München).
70
Мартурель Ж. Тирант Белый. Гл. 146. С. 252.
71
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 344.
72
«prince aux trente deniers» (Lettre au Parlement de Paris donnée à Cambrai le
6 juin 1477. Цит. по: Rossignol M. Histoire de la Bourgogne pendant la période
monarchique. Dijon, 1476–1483. Dijon, 1853. P. 80).
73
«…pourquoi il est déclaré, tenu et réputé à jamais faux, traistre, diffamé, déshonoré,
vilain chevalier et condampné à être pendu aux fourches par les pieds» (Цит. по:
Cassagnes-Brouquet S. Punir l’image. P. 393).
74
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 345.
68

Наказание и поругание герба в Средние века

щит с его гербами помещен в зад свиньи75. В 1468 г. появилось
бесчестящее изображение от ландграфа Эрвина V фон Гляйхен цу
Бланкенштайн против рыцаря Вернера фон Ханштайн, на котором
гербовая печать изображена в таком же положении – помещенной
в зад коня и сопровождается красноречивой надписью: «Я наложил мою печать на зад (sur l’anus) этого старого коня, потому
что я не сдержал своего обещания, данного в акте с печатью»76.
Помимо бесчестящего изображения послание полно оскорблений
в тексте, порочащих его самого и его мать77. Для большей узнаваемости рыцарь Вернер фон Ханштайн изображен в сине-белом
одеянии, со шпорами на ногах. Суть спора – неоплаченные долги.
Письмо фон Гляйхена предназначалось для оказания давления на
ландграфа Людвига II Гессенского, которому фон Гляйхен одолжил более 2000 гульденов. При получении денег был составлен
договор с собственной подписью Людвига II, подкрепленный
подписями и печатями представителей гессенской знати, которые
согласились служить гарантами-поручителями, среди них и Вернера фон Ханштайн. Неуплата долга вызвала диффамацию поручителя78.
Средневековые свидетельства эмблематических санкций сравнительно немногочисленны. И напротив, трактаты Нового времени
переполнены упоминаниями наказаний за неблагородное поведение
благородных79. Они настаивают – и относят это к нравам и обычаям
Средневековья – что заклеймение и низвержение гербов есть самое
большое бесчестье, которое может испытать благородный человек;
копье его будет сломано, шпоры сдернуты и разбиты на куски, гербовая котта разодрана и брошена к ногам, коню его отрежут хвост80.
Wiesbaden, Hessiches Hauptstaatsarchiv. Abt. 170, N 1026; Scheubrief des Ritters
Werner von Hanstein an den Grafen Erwin von Gleichen, Herrn zu Blankenstein,
1468 März 14 // Bestand 2: Auswärtige Beziehungen Grafen von Gleichen.
Dokument 15 / DigAM (Digitale Archiv Marburg). [Электронный ресурс]. URL.:
http://www.digam.net/document.php?dok=3489 (дата обращения: 24.11.2016).
76
«Je place mon sceau sur l’anus de ce vieux cheval car je n’ai pas tenu ma promesse
donnée et scellée par un acte» (Marburg, Hessisches Staatsarchiv) (Hablot L. «Sens
dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 344).
77
Hupp O. Scheltbriefe und Schandbilder: Ein Rechtsbehelf aus dem 15. und 16.
Jahrhundert. S. 20.
78
Stuart K. Op. cit.
79
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 336.
80
«La fleſtriſſure & l’abatement des armes, eſtoit la plus grande ignominie que pouuoit
receuοir vn Gentilhomme, ſa lance eſtoit rompuë, ſes eſperons luy eſtoient arrachez,
& briſez en pieces, ſon baudrier, & ſa ceinture deſceins, ſon eſpée, & ſa maſſe
d’armes caſſée contre ſon caſque; ſon cimier, ſon volet, ſon bourlet, & ſa cotte75

А.П. Черных

П. Ансельм со ссылкой на М. Вюльсона де Ла Коломбьера описывает случай со сдавшим крепость капитаном Франже, осужденным
в Лионе. От имени гербового короля он был обвинен в вероломстве,
поэтому приговорен к лишению чести и объявлен ротюрье. «Во исполнение этого приговора возведены два эшафота, на одном из которых рыцари и экюйе, сопровождаемые герольдами с их гербовыми
коттами, и на другом капитан Франже в полном вооружении, и его щит
с гербами помещен на столб перед ним, перевернутым сверху вниз.
Рядом с Франже священники, которые поют заупокойную службу, по
окончании которой гербовые короли оглашают решение судей в отношении этого капитана. В конце каждого псалма священники делают
паузу, во время которой герольды освобождают Франже от какой-либо
части его вооружения, начиная со шлема, и крича громким голосом,
что это шлем неверного предателя Франже, и говорят то же о его гербовой котте, и так далее – мече, булаве, шпорах и, наконец, о его щите,
который они разбивают на три части молотом; и по окончании псалма
Deus laudem meam ne tacueris его спускают вниз с эшафота, объявляя
его и все его потомство ротюрье»81.
О наказании герба в контексте наказания рыцаря говорили
и А. Фавэн, и другие82, детально описывая церемонию, в ходе которой осужденный лишался герба и в виде гербовой котты, и в виде
щита. Щит с гербами осужденного подвешивался на столб в переd’armes, déchirées, foulées aux pieds, & ſon Cheual auoit la queuë coupéeſur vn
ſumier, & bien ſouuent luy & toute ſa race eſtoit declaré Roturier» (Anselme P. Le
palais de l’honneur. Ch. XXXV. P. 112).
81
«Pour l’execution de cét Arreſt, l’on fit dreſſer deux eſchaffaux, fur l’vn eſtoient les
Cheualiers & Eſcuyers, aſſiſtez des Heraults auec leurs cottes-d’armes, & ſur l’autre
eſtoit le Capitaine Franget armé de toutes pieces, & ſon eſcu blazonné de ſes armes
mis ſur vn pal, deuant luy, renuerſé la pointe en haut: aux coſtez de Franget eſtoient
des Preſtres qui chantoient l’Office des Morts, leſquel eſtant fini, les Rois-d’armes
publierent la Sentence des Iuges contre ce Capitaine. A la fin de chaque Pſeaume
les Preſtres faiſoient vne poſe, durant laquel le les Heraults dépoüillerent Franget de
quelque piece dę ſes armes, commençans par le heaume, & à meſure qu’on luy en
oſtoit quelqu’vne, les Heraults crioient à haute voix, cecy eſt le baſſinet du traiſtre
& deloyal Franget, & dirent la meſme choſe de la cotte-d’armes; qu’ils rompirent
en plusieurs lambeaux, des gantelets, du baudrier, de la ceinture, de l’eſpée, de
la maſſe-d’armes, des eſperons, & finalement de ſon eſcu, qu’ils briſerent en trois
pieces, auec vn marteau: & comme le Pſalme, Deus laudem meam ne tacueris,
fut acheué, on leietta en bas de l’eſchaffaut, ayant eſté declare roturier, & toute ſa
poſterité; & à cauſe de ſa vieillesse, on luy donna la vie ſauue (Anselme P. Le palais
de l’honneur. Ch. XXXV. P. 112–113).
82
См.: Favyn A. Le théâtre d’honneur et de Chevalerie. P., 1620. T. II. P. 1830–1833;
La Curne de Sainte-Palaye. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. Vol. I. P. 318–321.
Fig. 56. P. 319).

Наказание и поругание герба в Средние века

вернутом виде, затем разбивался герольдом на три куска. Осужденного на веревке спускали с эшафота вниз, переносили покрытым черной материей в церковь, где после заупокойной службы
он передавался в руки светской исполнительной власти, казнился
или изгонялся83. Эта публичная церемония разоружения рыцаря
с пением псалмов, чтением заупокойных молитв и изображением
погребения84 явно символизирует социальную смерть через визуализацию физической смерти и направлена на исторжение человека
из социума, одновременно с диффамацией имени и гербов.
Но надо представлять себе возможности наказания герба без лишних иллюзий. Порой речь заходит о навязываемых
Средневековью особых обозначениях нерыцарского поведения
(abatements, rebatements), суть которых в том, что в связи с проступками герб провинившегося видоизменяется полностью или
частично посредством добавления в поле определенных фигур.
Это алогичное с правовой и геральдической точки зрения изобретение – плод канцелярской геральдики, ничего общего не имеющее с жизнью. Происходящие из поздних трактатов – скорее всего
из М. Вюльсона де Ла Коломбьера, где они перечислены,85 – признаки недостойного поведения (в одном из переводов названные
почему-то «знаками отмены»86) так же смешны и бесполезны, как
попытки португальского королевского законодательства в начале
XVI в. геральдически регламентировать бесславность происхождения. Оно настаивало на том, что потомки адюльтера, инцеста
или святотатственного соития должны носить в гербе нитевидную левую перевязь, причем плод адюльтера – синюю, инцеста –
зеленую, а святотатственного соития – кровавую87. Максимально
можно допустить в этом профилактическую угрозу, а не геральдическую реальность. Эта практика в геральдическом отношении
не заслуживает доверия как плод фантазий авторов трактатов
XVI–XVII вв., например Дж. Гиллима88. Трактаты суровы и непреклонны, но обнаружить примеры фактического применения
их «законов» не удается.
Matieu R. Op. cit. P. 233.
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 336.
85
Vulson de La Colombière M. La science héroïque; Traitant de la noblesse, de
l’origine des armes, de leurs blasons & symboles. P., 1644. Ch. X: Des armes
deschargées, rompves, et tachées de nottes & marques d’infamie. P. 68–71.
86
Слейтер С. Геральдика: Иллюстрированная энциклопедия. М., 2005. С. 105.
87
Regimento ou Ordenança de Armaria // Matos A. de. Manual de heraldica portuguesa. Porto, 1942. Apéndice. § 16. P. 219, § 12. P. 222.
88
Guillim J. A Display of Heraldry. L., 1611. Section I. Chap.VIII. P. 31–36.
83
84

А.П. Черных

В полной мере развитие концепции «предательства» реализовалось позже, уже в Новое время, в связи с преступлениями «против величества», использованием диффамации герба как политического наказания. Оно подразумевало не внесение изменений,
а уничтожение самого герба. Уничтожение герба как отдельный,
но, тем не менее, очень распространенный тип обращения с гербом (и близкими к нему визуализациями), появляется на исходе Средневековья, в конце XV в. После гибели Ричарда III под
Босвортом в 1485 г. его изобразительный девиз – белый вепрь –
был почти повсеместно «изъят и спорот»89. Факты уничтожения
герба, относящиеся к социальным возмущениям, присутствуют
в «Хронике Флоренции» Дж. Виллани, есть и другие примеры.
Отдельный разряд оскорблений герба составляли оскорбления герольда в должностной одежде, которая представляет собой
прежде всего герб90. Но, собственно, метонимия в данном случае
вполне соотносима с метонимией «герб – король», когда оскорбление королевского герба рассматривается как оскорбление короля.
Примеры обесчещевания герба свидетельствуют о возраставшей власти государя в области геральдического права. Он начинает все больше контролировать сначала гербы своих вассалов,
потом подданных. Наказания гербов часто являлись решением
государя, иногда в сопровождении его совета, а позднее просто
издаваемые от его имени трибуналом маршалов; вопрос диффамации мог рассмотреть парламент. При этом наказываются исключительно благородные91, не затрагивая гербы простецов.
Отмечены попытки сформировать комплекс проступков, несовместимых с благородным статусом, которые ведут к утрате привилегий знатности и утрате самой знатности, прочитываемой как
благородство (noblesse). Диффамация герба стала обязательной
частью лишения благородного статуса не раньше, чем само наличие гербов стало восприниматься как признак этого статуса. При
этом я не касаюсь проблем правоспособности герба и его места
в правовом пространстве Средневековья, при обращении к которым обязательно придется затронуть вопросы о всеобщности или,
напротив, сословной принадлежности права на обладание гербом, поскольку это тема другая и обширнейшая.
Фрайер Ст. Геральдика: Гербы – символы – фигуры. М., 2009. С. 78.
Privilegio dado aos Reis d’Armas, Arautos e Passavantes // Matos A. de. Manual de
heraldica portuguesa. P. 212.
91
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 346.
89
90

Наказание и поругание герба в Средние века

Скажу только, что герб представлял собой часть личного
правового достояния и принудительная утрата его или умаление
посредством диффамации, конечно, относятся к правовым коллизиям, но не геральдического права, гипотетическое существование которого представляет для многих великий соблазн, а общего
права. Наказание гербов исходило от судебных или аналогичных
инстанций, а не от герольдии. Герольды в подобных процессах
могли быть участниками церемонии или консультантами, не более.
Наказание и поругание герба в Средние века связывались
с визуализацией смерти, что достигалось изменением его положения – переворачиванием (subsversio armorum). Попытки принудительных изменений в составе изображения герба успехом, как
представляется, не увенчались. Существованию «наказанных»
гербов активно противостоял обычай свободной смены герба,
действовавший в течение всего Средневековья. В эпоху вольного
усвоения герба, герба-имени, переворачивание герба как признак
физической и социальной смерти было основным видом диффамации.
Наряду с ним диффамирующее обращение с гербом состояло в обливании черной краской, привязывании к хвосту лошади,
усиливающих унижение публичных волочении и топтании. Напрашивается вывод, что посрамление герба напоминает аналогичное обращение с трупом врага.
Главный вывод состоит в том, что, разумеется, наказывался
не собственно герб, а человек. Просто герб как выражение имени,
непосредственно и очень тесно связанный с владельцем, был очевидной возможностью показать это наказание. В Средневековье,
когда герб еще не связан со статусом, этому наказанию можно
подвергнуть любого. Распространение наказания герба на других
членов рода не было обязательным. Оно существовало в соответствии со средневековой генеалогической концепцией о накоплении родом благодати: благо, совершенное индивидом шло в копилку рода, бесчестье индивида обесчещивало род.
Диффамация свидетельствует в первую очередь о месте герба в жизни общества. Безусловно, диффамация герба обращена
к обществу, в котором гербы представляют собой очевидную социальную ценность. Наказание герба должно быть визуальным
и публичным, как сам институт герба. В то же время, как писал
Р. Матьё, «было почти невозможно принудить кого-либо носить

А.П. Черных

гербы, предназначенные служить знаками бесславия»92. Практически за пределами самого акта осуждения и соответственно
диффамации герба эта мера не работала.
Вплоть до конца XV в. корона еще не имела монополии на
контроль над геральдической идентификацией. Обретение герба
не зависело от королевской воли, обладание им не было ни привилегией, ни признаком статуса. Процесс подчинения гербов короне шел через учет и контроль. В итоге наряду с временным наказанием герба (переворачиванием) появилась возможность его
полного уничтожения. В этом случае уже трудно говорить о диффамации, поскольку не остается ее носителя.
Что же касается наказания или поругания герба, то их трудно
оценить без отчетливого понимания его статуса в системе общественных представлений. При этом интересен не герб, который
наказывается, а человек, которого наказывают таким способом,
и, естественно, особенности общества, в котором в спектре наказаний присутствуют подобные. Проблема осложняется тем, что
значение герба исторически менялось, и от личного знака средневековой идентичности он стал проецированием рода и сословия;
изменилась роль верховной власти в обретении гербов. Если появилось пожалование гербов, которое позволяло почтить верного, то, соответственно, появилась возможность тем же способом –
лишением оных – и наказать неверного93. Но как наказание это
проявилось уже за хронологическими пределами Средневековья,
с началом Нового времени.
БИБЛИОГРАФИЯ
Мартурель Ж. Тирант Белый. М., 2005.
Слейтер С. Геральдика: Иллюстрированная энциклопедия. М., 2005.
Фрайер Ст. Геральдика: Гербы – символы – фигуры. М., 2009.
Хёйзинга Й. Осень Средневековья. М., 1988.
Черных А.П. Геральдика и право в трактате «Songe du Vergier» //
Древнее право – Ius antiqvum, 1996. М., 1996. № 1. С. 221–238.
Anselme P. Le palais de l’honneur, contenant les genealogies historiques des
illvstres maisons de Lorraine et de Savoye, & de pluſieurs nobles Familles de
France. P., 1664.
Bado A. Tractatus de Armis (I) // Medieval Heraldry: Some Fourteenth
Century Heraldic Works / Ed. E. Jones. Cardiff, 1943.
92
93

Matieu R. Op. cit. P. 239.
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen Age. P. 337.

Наказание и поругание герба в Средние века

Barbosa de Vilhena I. As Cidades e Villas da Monarchia Portuguesa que
teem Brasão d’Armas. Lisboa, 1860. Vol. 1–3.
Cassagnes-Brouquet S. Punir l’image: Peintures infamantes et execution
d’images en France et en Italie à la fin du Moyen Âge // Ordre moral et délinquance / Ed. B. Garnot. Dijon, 1994. P. 392‒399.
Chronique de Bertrand du Guesclin par Cuvelier / Publ. par E. Charrière.
P., 1839.
Du Cange Ch. Glossarium mediae et infimae latinitatis. P., 1840. T. 1.
Edgerton S.Y. Pictures and Punishment: Art and Criminal Prosecution
during the Florentine Renaissance. Ithaca, 1985.
Encyclopédie méthodique: ou par ordre de matiéres… chez Panckoucke:
Histoire. Blason. P., 1784. T. I.
Eysenbach G. Histoire du Blason et science des armoiries. Tours, 1848.
Favyn A. Le théâtre d’honneur et de Chevalerie. P., 1620. T. I–II.
Froissart J. Chroniques / Ed. K. de Lettenhove. Bruxelles, 1867–1868.
Galbreath D.L. Manuel du Blason. Lyon, 1942.
Guillim J. A Display of Heraldry. L., 1611.
Hablot L. «Sens dessubz dessous»: Le Blason de la trahison au Moyen
Age // Actes du colloque «La trahison au Moyen Age: De la monstruosité
au crime politique (Ve–XVe siècle)» / Dir. M. Billoré, M. Soria. Rennes, 2009.
P. 331‒347.
Hablot L. Corps ravagés, emblèmes outragés: L’utilisation de
l’emblématique dans les châtiments à la fin du Moyen Age // Actes du colloque «Corps outragés, corps ravagés» / Dir. M. Billoré, M. Soria. Rennes, 2010.
P. 139‒154.
Hablot L. La captation royale de l’expression emblématique à la fin du
Moyen Age // Actes du colloque «Le roi Fontaine de Justice» / Dir. B. Ribémont. Orléans, 2012. P. 223‒240.
Hupp O. Scheltbriefe und Schandbilder: Ein Rechtsbehelf aus dem 15.
und 16. Jahrhundert. München; Regensburg, 1930.
La Curne de Sainte-Palaye. Mémoires sur l’ancienne chevalerie. P.,
1759. Vol. I–II.
Lentz M. Konflikt, Ehre, Ordnung: Untersuchungen zu den Schmähbriefen und Schandbildern des späten Mittelalters und der frühen Neuzeit (ca.
1350 bis 1600). Mit einem illustrierten Katalog der Überlieferung. Hannover,
2004.
Lobineau G.A. Histoire de Bretagne, composée sur les titres & les auteurs originaux. P., 1707. T. II.
Matieu R. Le système héraldique français. P., 1946.
Matos A. de. Manual de heraldica portuguesa. Porto, 1942.
Mellinkoff R. Outcasts: Signs of Otherness in Northern European Art of
the Late Middle Ages. Berkeley, 1993. 2 vol.
Metelo de Seixas M. Heráldica, representação do poder e memória da nação.
Lisboa, 2011.

А.П. Черных

Mézeray Fr. E. de. Histoire de France, depuis Faramond jusqu’à maintenant. P., 1643–1651. Vol. 1–3.
Mézeray Fr. E. de. Abrégé chronologique ou Extrait de l’histoire de
France. P., 1668. Vol. 1–3.
Mills R. Suspended Animation: Pain, Pleasure and Punishment in Medieval Culture. L., 2005.
Molinet J. Chroniques / Publ. par J.-A. Buchon. P., 1827–1828. T. I–V.
Monstrelet E. de. Chronique / Ed. L. Douët d’Arcq. P., 1857–1862.
T. I–VI.
Ortalli G. La pittura infamante nei secoli XIII–XVI. Roma, 1979.
Pastoureaux M. Traité d’héraldique. P., 1993.
Quicherat J.-É. Rodrigue de Villandrando, l’un des combattants pour
l’indépendance française au quinzième siècle. P., 1879.
Riquer Martí de. El Cavaller Bernat de Vilaric, amic d’Ausias March,
lector de Bernat Metge i admirat per Joanot Martorell // Butlletí de la Reial
Acadèmia de Bones Lletres de Barcelona. 1985–1986. Vol. 40.
Rossignol M. Histoire de la Bourgogne pendant la période monarchique.
Dijon, 1476–1483. Dijon, 1853.
Salicrú i Lluch Roser. Documents per a la història de Granada del regnat
d’Alfons el Magnànim: (1416–1458). Barcelona, 1999.
Stuart K. Infamous Images and Defamation Letters in Late Medieval and Early Modern Germany: [Rec. ad op.:] Lentz M. Konflikt, Ehre,
Ordnung: Untersuchungen zu den Schmähbriefen und Schandbildern des
späten Mittelalters und der frühen Neuzeit (ca. 1350 bis 1600). Mit einem
illustrierten Katalog der Überlieferung // H-German, 2007. [Электронный
ресурс]. URL.: https://www.h-net.org/reviews/showrev.php?id=12890 (дата
обращения: 24.11.2016).
Timbal P.-C. La guerre de cent ans vue à travers les registres du Parlement (1337–1369). P., 1961.
Van den Put A. The Monypenny Breviary // Proceedings of the Antiquaries of Scotland. 1922. Vol. 56. P. 72‒110.
Vulson de La Colombière M. La science héroïque; Traitant de la noblesse, de l’origine des armes, de leurs blasons & symboles. P., 1644.

УДК 929.64“12”

Д.С. Рыжова

О ЯЗЫКЕ АНГЛИЙСКИХ ГЕРБОВНИКОВ XIII ВЕКА
Первые известные гербовники датируются XIII в. Однако они представляют
собой не привычные изображения щитов, а их текстовые описания, так называемые блазоны. На основании количественного и качественного анализа имеющихся в нашем распоряжении блазонных гербовников XIII в. можно предположить, что ведущую роль в становлении блазона как кодифицированного языка
геральдики могли сыграть герольды английских лордов.
Ключевые слова: геральдика, гербовники XIII в., блазон, средневековая Англия.

По проблеме происхождения и становления геральдики написано много, начиная еще со средневековых попыток найти ее истоки в Античности. Определить время и место зарождения гербов
пытались на основании результатов исследования нумизматики
и сфрагистики, текстовых и изобразительных источников. М. Пастуро, однако, верно писал, что проблема эта комплексная и решать ее необходимо, принимая во внимание весь свод имеющихся
материалов, не разделяя их ни по типовым, ни по географическим
параметрам1. Все же понятно, что такая монументальная задача
слишком сложна для решения в одной работе и подразумевает
изначальную проработку компонентов, каждого по отдельности.
Круг источников для данного исследования будет ограничен английскими и частично французскими геральдическими текстами, написанными до начала XIV в., однако основное внимание
будет уделено не непосредственно геральдической и генеалогической информации, указанной в этих документах, а их языку.
На основании именно лингвистического анализа, возможно,
удастся прояснить некоторые аспекты возникновения и распространения геральдики, уточнить современную языковую классификацию гербовников, а также установить, является ли качественное преобладание французского языка в ранних гербовниках
достаточным основанием для того, чтобы говорить о географической родине блазона.
1

Pastoureau M. L’apparition des armoiries en Occident: État du problème //
Bibliotheque de l’école des chartes. 1976. T. 134. P. 281.

Д.С. Рыжова

Достоверные сведения об использовании геральдических знаков имеются уже с 1150 г.2 Такая датировка подтверждается и отсутствием печатей с гербами вплоть до середины XII в. Первым
подобным источником может считаться печать сенешаля Франции Рауля I де Вермандуа на хартии 1146 г.3 Эти предположения
подтверждаются и исследованиями упоминаний квазигеральдических терминов в литературе4, где к середине XII в. щиты и изображения на них упоминаются уже в целом ряде поэм5. Блазонов6,
однако, в них нет. Первые тексты непосредственно геральдического содержания появляются в середине XIII в.
Согласно К.-Ф. Менетрье гербы как изображения родились на
немецких турнирах, откуда и те, и другие были заимствованы во
Францию, которая в свою очередь стала родиной блазона7. Возникли они не как готовая система, а как многочисленные и, вероятно, очень разнородные изображения8. Турнирная же деятельность способствовала их дальнейшему развитию и становлению
геральдики: необходимость вербального сопровождения турнира
привела к складыванию определенных правил описания изображений на гербах, что, собственно, и привело к появлению блазона. А в дальнейшем упорядоченная лексика стала и причиной
определенной систематизации рисунков9.
Однако верно ли утверждение, что блазон появился во Франции? Все кажется довольно очевидным: взяв в руки гербовник
XIII в., мы увидим, что он с наибольшей вероятностью окажется
Черных А.П. Появление гербов как проблема гербоведения и истории XII века //
Средние века. М., 2013. Вып. 74 (3–4). С. 135.
3
Mathieu R. Le système héraldique français. P., 1946. P. 16–18.
4
Bouly de Lesdain L. Études héraldiques sur le XIIe siècle // Annuaire du Conseil
héraldique de France. P., 1907. P. 190.
5
Wagner A. Heralds and Heraldry in the Middle Ages. 2nd ed. Oxford, 1956. P. 13.
6
Блазон – кодифицированный способ описания герба, используемый в случаях,
если невозможно привести изображение, например, для устного цитирования
или быстрой записи. Лексическая номенклатура блазона соотносится с графической таким образом, что не допускает разночтений. Язык блазона в каждой
европейской стране, как правило, состоит из лексики национального языка.
В Англии же геральдическая традиция подразумевала использование французского блазона. В гербовниках блазон может как сопровождать изображения,
так и являться единственным способом представления информации.
7
Ménestrier Cl.-Fr. Origines des armoiries. P., 1680. P. 115.
8
Черных А.П. Указ. соч. С. 129.
9
Pastoureau M. Traité d’héraldique. P., 1993. P. 302.
2

О языке английских гербовников XIII века

блазонным и будет написан на французском языке10. Если рассматривать ранее обозначенный круг источников, то французским он
будет в любом случае, с какой бы стороны Ламанша он не был
составлен. Англосаксонский перестал использоваться для написания документов со времен Нормандского завоевания и еще
не скоро снова станет языком документов и литературы. Таким
образом, блазоны XIII в. по сути написаны на одном языке, т. е.
основаны на одних правилах грамматики и одном лексическом
наборе.
Возникает вопрос, как же в таком случае отличить «английские» гербовники от «французских»? Анализ сведений, содержащихся в гербовниках, выявляет косвенные свидетельства,
указывающие на локализацию составителя, имя заказчика и т. д.,
а состав гербов, личности их носителей, события, которым посвящен гербовник, иногда даже особенности языка, на котором
он составлен, позволяют с достаточной уверенностью отнести их
к определенному времени и географическому региону11.
Данные, полученные в ходе исследований всех имеющихся
у нас ранних гербовников, как рисованных, так и блазонных, указывают на определенное преобладание английских гербовников
(т. е. созданных по заказу английской знати и описывающих события и персоналии Английского королевства) среди известных
нам манускриптов. Причем практически все эти источники датируются периодом правления Эдуарда I и связаны с его военной деятельностью. Из них нам известно около десятка блазонных источников, наиболее вероятно составленных на территории
Английского королевства в XIII – начале XIV в. Основной интерес для нас будут представлять так называемые гербовники «по
случаю»12, так как именно они, как правило, блазонные. Энтони
Уагнер связывает это с тем фактом, что такие гербовники создавались на месте события, пока оно происходило, и ввиду этого же
подобные гербовники достойны большего доверия, они наверняка
создавались профессионалами13. К этому списку будут относить В исторической науке принято рассматривать французский (а точнее старофранцузский) и англо-нормандский как отдельные языки, подчеркивая скорее
политическую и географическую разницу, однако с точки зрения лингвистики англо-нормандский является диалектом французского. Подробнее об этом
далее.
11
Denholm-Young N. History and Heraldry: 1254 to 1310. Oxford, 1965. P. 13.
12
Wagner A. Catalogue of English Medieval Rolls of Arms. L., 1950. P. XV.
13
Ibid. P. XIV.
10

Д.С. Рыжова

ся: Фолкиркский гербовник (1298 г.), Поэма об осаде Кэрлаверока
(1300 г.), Галлоуэйский гербовник (1300 г.), Гербовник Рождества
(ок. 1300 г.) и другие, однако существуют и более ранние блазоны, которые тоже не стоит оставлять без внимания. Логично было
бы предположить, что в отличие от источников, которые очевидно
были составлены на материковых франкоговорящих территориях
и написаны на местных диалектах французского языка, английские
гербовники будут составлены на англо-нормандском. Однако исследования показывают, что это не всегда так.
Вопрос определения языка документа, кажется, не должен
вызывать трудностей. Современные исследователи достаточно
легко отличают англо-нормандскую литературу от созданной на
материке. Существуют также работы, посвященные непосредственно языку ранних гербовников, в том числе списки и каталоги, указывающие на язык документа. В ряде этих работ в списках
чередуются гербовники на «старофранцузском» и на «англо-нормандском» и кажется, что логика их разделения понятна. Однако,
учитывая общее количество трудов по геральдике, ее лексика изучена относительно плохо. Язык ее редко интересовал исследователей, и часто упоминание, что язык оригинала – французский
(или даже старофранцузский), не дает практически никакой информации, кроме очевидной. Генри Гаф в предисловии к своему
словарю терминов A Glossary of Terms Used in Heraldry о языке блазона пишет буквально следующее: «Большинство из известных геральдических терминов происходят от старого нормандского диалекта французского языка (“Old Norman French”)
XIII и XIV вв., однако с ходом времени они получили различные интерпретации и различные способы написания. Искать же,
кто впервые использовал тот или иной термин, в каком значении,
и насколько верно его последователи переняли и использовали
его, – работа довольно бесполезная, неинтересная читателю и не
ведущая ни к каким значимым результатам»14.
Но все же исследования языка ранних английских гербовников проводились, и несколько слов о нем сказать можно.
Гербовник Гловера (1253–1258 гг.), например, дошедший до
нас в трех факсимиле XVI и XVII вв., по мнению исследователей, написан на англо-нормандском. Это можно определить по
содержащемуся в некоторых из копий архаичному блазону и нескольким словам, которые в этом же значении не употребляются
14

Gough H. A Glossary of Terms Used in British Heraldry. Oxford, 1847. P. IX.

О языке английских гербовников XIII века

далее ни в одном из английских гербовников, однако встречаются
в самом раннем французском – Гербовнике Биго15. В версии Кука,
например, трижды встречается замена barre на baston16. В версию
Харви из этих трех блазонов перешел лишь один:
53. Robert de Welle d’Argent ou deux bastons de goules besante d’or17.
(Робер де Велл В серебре две червленые полосы золотой безант.)
В следующей же строке аналогичный рисунок на щите блазонируется уже привычным нам barre:
65. Willam Mandyt dArgēt a dues barres de goulz.
(Вилльям Манди В серебре две червленые полосы.)
Блазон Уолфордского гербовника (1273–1275 гг.) принято
считать написанным на одном из материковых диалектов18. Две
имеющиеся его копии не показывают признаков англо-нормандского, геральдическая фраза упрощена:
121. Walter Malduist, d’argent a deux barres de gules19.
(Уолтер Малдуи, в серебре две червленые полосы.)
Гербовник Кэмдэна (1280 г.) вызывает сложности в определении языка. Сам гербовник представляет собой свиток с изображением 270 щитов, на обратной стороне которого присутствуют блазоны,
соответствующие 185 из них. Считается, что блазон был написан
позже даты составления гербовника. Это предположение сделано
на основании палеографических заключений: почерк автора по своей форме датируется более поздним периодом, чем изображения.
Н. Денхольм-Янг, однако, предполагает, что блазон мог быть составлен герольдом с севера Франции, где есть примеры подобного
почерка на период датировки свитка, соответственно и язык его тогда можно считать скорее материковым французским20. Точных маркеров диалекта в блазонах гербовника найти не удается:
Wagner A. Catalogue… P. 4.
Barre – дословно «брусок, полоса», baston – «палка». Перевод ранних геральдических терминов на русский язык представляет собой определенные сложности
ввиду отсутствия эквивалентных терминов в русском языке. Из-за более позднего появления геральдики в российской культуре соответствующие термины
были адаптированы к более поздней и уже сложившейся европейской терминологии. Дать точный кодифицированный перевод геральдической фразе XIII в.
невозможно и в силу того, что сами термины еще окончательно не утвердились
в своем значении. Термины bar и baston используются в современной геральдике, имеют перевод на русский язык, но обозначают уже другие фигуры.
17
Glover R. Glover’s Roll of the reign of Henry III. L., 1868.
18
Brault G. Eight thirteen-Century Rolls of Arms in French and Anglo-Norman
Blazon. Pennsylvania, 1973. P. 8.
19
Ibid. P. 41.
20
Denholm-Young N. Op. cit. P. 62.
15
16

Д.С. Рыжова

133. Munsire Johan del Boys, l’escu d’argent, od deu barres de
gules od le quarter de gules21.
(Господин Иоанн дель Буа, в серебреном щите две червленые
полосы, червленая вольная часть (дословно «четверть»)).
В тексте Фолкиркского гербовника (1298 г.) присутствуют архаичные варианты написания некоторых слов, фраза более сложная,
что позволяет судить, что блазон англо-нормандский. Интересно, что
снова встречается baston, но уже в другом значении «перевязи» 22:
5. Sir Robert FitzRoger port quartellé d’or et de gulez ou ung
baston de sable.
(Сэр Робер ФитцРоже носил [щит] пересеченный и рассеченный на золото и червлень с черной перевязью.)
Песнь об осаде Кэрлаверока (1300 г.) изначально, скорее всего, написана на одном из северных французских диалектов23. Автор больше чем в половине случаев не пользуется геральдической
терминологией, иногда даже добавляя новые эпитеты. Типичная
для геральдической фразы грамматика часто нарушается, однако
это может быть связано с тем, что текст создавался в первую очередь как литературное произведение24:
(96) Le bon Robert le FitzRoger
Vi je sa baniere arenger
Lez cele au conte en cele alee:
De or e de rouge esquartelee
O un bende tainte en noir25.
(Добрый Робер ФитцРоже, видел я, развернул свое знамя
в этом марше рядом с графским. Пересеченное и рассеченное на
золото и червлень и с черной перевязью.)
Дж. Бролт, говоря об этом тексте, обращает внимание на копию, хранящуюся в Британском музее, которая содержит ряд
характерных для англо-нормандского языка окончаний, даже нарушающих правила французского стихосложения. Однако скорее
всего именно англо-нормандская версия является копией с французского оригинала, так как содержит ошибки в блазоне. Все же
точного ответа на этот вопрос пока нет26.
Brault G. Op. cit. P. 72.
Denholm-Young N. Op. cit. P. 108.
23
Ibid. P. 59.
24
Brault G. Early Blazon: heraldic terminology in the twelfth and thirteenth centuries
with special reference to Arthurian literature. Oxford, 1972. P. 17.
25
Brault G. Eight thirteen-Century Rolls of Arms… P. 103.
26
Ibid. P. 123.
21
22

О языке английских гербовников XIII века

Как мы видим, определить язык гербовника оказалось не такой простой задачей. Здесь следует сказать кратко и о том, что
именно представляет собой англо-нормандский диалект. Самые
ранние текстовые источники, написанные на англо-нормандском,
датируются периодом, когда источников на диалекте Иль-деФранс еще не было. Многие сведения о дописьменном периоде
использования французского языка в этом регионе лингвисты
получают, исследуя прежде всего именно англо-нормандский
и другие диалекты, уже задокументированные на то время27. Также надо учесть, что основным отличием англо-нормандского от
непосредственно нормандского в литературных текстах была его
нерегулярность, т. е. сильная вариативность. Французский так
и не стал языком захваченной Англии, он активно использовался только высшими кругами аристократии, английские крестьяне
и та часть дворянства, которая проживала в районах, не контактировавших непосредственно с захватчиками, этого языка не знали
и не пользовались им. Уже в XIII в. (времени появления первых
гербовников) англо-нормандский не преподавался в школе. Нам
известно, что в это же время рыцарь Готье де Биббисворт (Gautie
de Bibbysworth) написал некий «учебник для детей господ, которые хотели бы выучить французский»28. Англо-нормандский
оказался в определенной изоляции и перестал развиваться естественным путем. Об этом свидетельствуют и структурные изменения языка: раннее сокращение падежей, монофтонгизация
дифтоногов, фонетические и грамматические упрощения. Это же
свидетельствует и о том, что англо-нормандский стал редко использоваться в устной форме29. Это сделало язык недостаточно
экспрессивным для передачи необходимой информации, говоря на языке, выученном как иностранном, а не приобретенном
с детства, люди, как правило, избегают сложных и витиеватых
грамматических конструкций, редких и эмоционально окрашенных слов, останавливается словообразование. Так и привезенный
в Англию нормандский диалект не развивался естественным образом, и ввиду его чужеродности для говорящих на нем людей
быстро упростился, потерял всю красоту живого языка и при
этом сохранил ряд устаревших признаков. Не это ли мы наблюдаем в гербовниках? Нельзя ли объяснить сухость и терминологич Menger L.E. Anglo-Norman dialect: A Manual of its Phonology and Morphology.
N. Y., 1904. P. ХХ.
28
Ibid.
29
Ibid. P. 2.

Д.С. Рыжова

ность «английского» французского блазона тем, что авторам его
лексика была чужда вдвойне, как специализированные кодифицированные слова чужого языка?
По сравнению с английскими гербовниками французские
источники показывают сильную вариативность в терминах, что
свидетельствует о неустойчивости блазона как системы. Так,
в гербовнике Биго (1254 г.) blanc встречается наравне с argent
в половине случаев, а черная финифть обозначается исключительно через noir (в то время как английские гербовники показывают стабильность использования принятых терминов финифтей
с самого раннего)30.
Также французские гербовники допускают бóльшую вариативность в написании слов. Это, конечно, не очень сильный
аргумент, учитывая отсутствие правил правописания в средневековых языках, однако в соседних блазонах попадаются очень
разные варианты написания одних и тех же слов. Английские
же гербовники показывают точность в использовании терминов,
а вариативность написания в них достаточно низкая. Таким образом, устойчивость терминологии прослеживается как раз скорее
по географическому признаку, нежели по диалектному.
На основании количественного31 и качественного32 анализа
имеющихся в нашем распоряжении гербовников XIII в. можно
сделать предположение, что ведущую роль в становлении блазона как кодифицированного языка геральдики могли сыграть
частные герольды английских лордов. Мы видим, что в XIII в.
создание списков участников тех или иных мероприятий вполне
входит в обиход и привычку английского двора, а то, что эти записи составлялись на разных диалектах французского языка, свидетельствует о привлечении иностранных герольдов. Таким образом, процесс создания геральдических текстов можно сравнить
с процессом возникновения классической средневековой рыцарской литературы, которая также складывалась при дворе Плантагенетов, собравших вокруг себя поэтов со всей Европы. Блазон
Рыжова Д.С. Металлы во французской и англо-нормандской геральдической
лексике XII–XIII вв. // Электронный научно-образовательный журнал «История». М., 2014. Вып. 8 (31). [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/s207987840000932-4-1 (дата
обращения 15.01.2016).
31
Общее число известных нам английских гербовников XIII в. превышает число
французских примерно в два раза. Подробный список гербовников см.: Черных А.П. Гербовники XIII века // Средние века. 2007. Вып. 68 (2). С. 103–110.
32
Рыжова Д.С. Указ. соч.
30

О языке английских гербовников XIII века

стал удобным для герольдов способом быстрой переписи присутствующих, в том числе и для дальнейшего изобразительного воплощения в рисованных гербовниках, требующего значительного
количества времени для изготовления.
Английский блазон с самого момента своего появления и на
протяжении первых пятидесяти лет своего существования показал активное стремление к унификации. Самые ранние источники, в отличие, кстати, от современной им литературы, показывают
относительную стабильность используемых терминов и грамматики геральдической фразы. Очевидно, что блазоны составлялись
профессиональными герольдами, которые старались подчинить
свою работу определенным, выработанным к тому моменту, правилам. Отточенная в устной практике техника блазона появилась
на пергаменте уже в сложившемся виде и, невзирая на изменения,
которые он будет претерпевать на протяжении последующих веков, в основе своей французский блазон вплоть до нашего времени останется таким, каким он сложился в XIII в.
БИБЛИОГРАФИЯ
Рыжова Д.С. Металлы во французской и англо-нормандской геральдической лексике XII–XIII вв. // Электронный научно-образовательный
журнал «История». М., 2014. Вып. 8 (31). [Электронный ресурс]. Доступ для зарегистрированных пользователей. URL: http://history.jes.su/
s207987840000932-4-1 (дата обращения 15.01.2016).
Черных А.П. Гербовники XIII века // Средние века. М., 2007.
Вып. 68 (2).
Черных А.П. Появление гербов как проблема гербоведения и истории XII века // Средние века. М., 2013. Вып. 74(3–4).
Bouly de Lesdain L. Études héraldiques sur le XIIe siècle // Annuaire du
Conseil héraldique de France. P., 1907.
Brault G. Eight thirteen-Century Rolls of Arms in French and AngloNorman Blazon. The Pennsylvania State University Press, 1973.
Brault G. Early Blazon: heraldic terminology in the twelfth and thirteenth
centuries with special reference to Arthurian literature. Oxford, 1972.
Denholm-Young N. History and Heraldry: 1254 to 1310. Oxford, 1965.
Glover R. Glover’s Roll of the reign of Henry III. L.,1868.
Gough H. A Glossary of Terms Used in British Heraldry. Oxford, 1847.
Mathieu R. Le système héraldique français. P., 1946.
Ménestrier Cl.-Fr. Origines des armoiries. P., 1680.
Menger L.E. Anglo-Norman dialect: A Manual of its Phonology and
Morphology. N. Y., 1904.

Д.С. Рыжова

Pastoureau M. L’apparition des armoiries en Occident: État du problème //
Bibliotheque de l’école des chartes. 1976.
Pastoureau M. Traité d’héraldique. P., 1993.
Wagner A. Catalogue of English Medieval Rolls of Arms. L., 1950.
Wagner A. Heralds and Heraldry in the Middle Ages. 2nd ed. Oxford,
1956.

КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛАНДШАФТЫ
ФРАНЦИИ

УДК 94(44)“9/10”

Ю.Н. Каняшин

НАЗВАНИЯ ПОЛЕЙ КАК ИСТОЧНИК
ПО АГРАРНОЙ И СОЦИАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
PAGUS MATISCONENSIS В РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Опираясь на познавательные возможности полевой топонимики одного из самых репрезентативных регионов Западной Европы, автор исследовал взаимосвязи поля как места локализации объектов недвижимости с другими компонентами формулы землеуказания. Реконструкция выявила системный характер этих
связей, равномерно и последовательно охватывающих всю территорию pagus
matisconensis. По мере того как коммуникативная система, восходящая ко времени составления ранних бургундских нормативных сводов, перестала отвечать
потребностям земельных собственников, она подверглась изменениям, которые
завершились формированием новой системы горизонтальных связей (ager). Неполнота отрицания прежней системы аграрного коллективизма в условиях новых
социальных отношений позволила включить все компоненты разновременных
систем в единую формулу локализации недвижимого имущества, известную по
документам X–XI вв.
Ключевые слова: аграрный пейзаж, pagus, pagus matisconensis, ager, villa, поле,
топонимика, система полей, раннее Средневековье.

Как нам удалось продемонстрировать в одной из предыдущих
работ1, последовательность мест локализации земельных участков, известная по документам X–XI вв.: pagus – ager – villa –
locus (поле), преломляясь в представлениях землевладельцев Маконской области об окружающем их ландшафте, являлась лишь
его собирательным образом и не вполне адекватно его воспроизводила. Закономерно встает вопрос о возникновении этой формулы. Для того чтобы установить этапы ее формирования, в центр
изучения следует поставить поле.
1

аняшин Ю.Н. Ager и Villa в системе пространственных представлений зеК
мельных собственников Маконской области X‒XI веков // Средние века. 2016.
Вып. 77 (1‒2). С. 20‒48.

Ю.Н. Каняшин

Поле – территория, где были сосредоточены парцеллы конкретной группы земельных собственников. Отношения, складывавшиеся между собственниками, определяли не только структуру землевладения, но и структуру землепользования, которая
составляла особую сферу в системе аграрного строя Средневековья2. Ее составляющие – это хозяйственное использование парцелл внутри каждого поля и хозяйственная дифференциация самих полей. В ней проявлялись менталитет общества, его система
ценностей и представления о путях хозяйствования, а также соотношение между тенденциями индивидуализма и коллективизма в области хозяйственного освоения природы. Реализация этих
начал определяла черты соответствующего аграрного пейзажа.
Используя познавательные возможности источника, нам хотелось бы бросить свет на эту сложную гамму развивавшихся
отношений и прочитать те страницы аграрной истории раннесредневекового общества Маконнэ, которые, будучи вписанными
в окружающий ландшафт, нашли выражение в коммуникативной
системе всего маконского округа. Конкретной целью предлагаемого исследования является выявление непосредственных связей
поля с другими элементами формулы землеуказания: pagus, ager
и villa3.
Местоположение отчуждавшихся объектов обозначалось преимущественно при помощи термина locus. Нередко такая территория имела определенное название (топоним). Изучение названий
полей (в тех случаях, когда они имели названия), использование
их в качестве источника открывает широкие исследовательские
перспективы4. Несмотря на то, что полевая топонимика давно
Cм.: Roupnel G. Histoire de la campagne française. P., 1974. Р. 120‒160; Bloch M.
Champs et villages // Annales d’histoire économique et sociale. 1934. T. 6.
Р. 467–489; Bloch M. Les paysages agraires: essai de mise au point // Annales
d’histoire économique et sociale. 1936. T. 8. P. 256‒273; Juillard E., Meynier A. Die
Agrarlandschaft in Frankreich // Münchener Geographische Hefte. 1955. Bd. 9. S. 5–96;
Филиппов И.С. Наследие римских землемеров в Средние века: Заметки об исследованиях последних лет // Древнее право – Ius antiquum. 2007. № 1 (19).
С. 233‒243.
3
Cartulaire de Saint-Vincent de Mâcon, connu sous le nom de livre enchaine / Publ.
par M.-C. Ragut. Mâcon, 1864 (далее – М); Recueil des chartes de l’abbaye de
Cluny / Formé par A. Bernard, publ. par A. Bruel. P., 1876–1894. T. 1–5 (далее – C).
4
Dauzat A. Les noms de lieux: Origines et évolution. P., 1926. P. 218–222; Jeanton G.
Pays de Mâcon et de Chalon avant l’an mille. Dijon; Mâcоn; Tournus, 1934‒1938.
2 vol.; Chabot G. Toponymie et Géographie: Les toponymes dérivés de la vigne en
Bourgogne // Annales de géographie. 1943. Année LII, № 289. P. 53–56.
2

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

привлекала внимание ученых5, ее использование в качестве источника для изучения интересующей нас территории стало возможным благодаря работе А. Делеажа6, хотя он и признал невозможным изучение почти четверти названий. Тем не менее,
он расшифровал смысловое значение большей части топонимов,
которые упоминались в текстах, относившихся к Маконской области, и сопоставил их с топонимами данной местности, зафиксированными в кадастрах XIX в. В полевой топонимике X в. заметно преобладали названия, связанные с окружающей средой
и сельскохозяйственной культурой, но больше, чем особенности
дикой растительности или рельефа, земледельца интересовала
почва. Этот интерес оказался воплощен в немногих, но емких названиях, характеризующих ее цвет7.
Прямая зависимость появления полевых топонимов от этапов освоения окружающей среды признается многими исследователями. Однако, анализируя изменения в номенклатуре полей,
историки, как правило, ограничивались периодом с X по XX в.8
Эволюция системы полей в пределах раннего Средневековья не
привлекла внимание ученых, так как они полагали, что эти названия недавнего происхождения и возникновение лишь немногих
из них можно отнести к первым десяти векам нашей эры9. Соответственно, произошедшие за это время изменения в области
полевой топонимики оказались неизученными.
Попытка Делеажа исследовать полевую топонимию для проникновения в ментальность бургундского общества X–XI вв.
очень плодотворна. Однако, по-нашему мнению, не все познавательные возможности этого источника были им использованы. К тому же Делеаж учитывал топонимы только тех полей, где
находились отчуждавшиеся участки. Упоминавшиеся в текстах
смежные урочища ускользнули от его внимания, и созданная им
картина оказалась неполной. Мы дополнили ее названиями поRochas A. Les noms de lieux-dits de l’arrondissement de Vienne. Tours, 1879.
P. 17–40; Gröhler H. Über Ursprung und Bedeutung der französischen Ortsnamen.
Heidelberg, 1933. Bd. 2; Johnson J. Etude sur les noms de lieu dans lesquels entrent
les éléments сourt, ville et villiers. P., 1946. Р. 7–18.
6
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne jusqu’au début du XI siècle. Mâcon, 1941.
3 vol.
7
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne. T. 1. P. 123–143.
8
Dauzat A. Les noms de lieux. P. 218–222; Degueurce P. L’évolution agricole du
Clunysois depuis un siècle d’après les cadastres successifs // Les études rhodaniennes.
1936. T. 12, N 1. P. 108‒114.
9
См.: Déléage A. La vie rurale en Bourgogne. P. 115–143.
5

Ю.Н. Каняшин

лей, пропущенных Делеажем, и выделили целую группу полей,
которые упоминались в текстах не как место расположения отчуждавшихся парцелл, а только как смежные с ними урочища.
Спустя три десятилетия после публикации книги Делеажа во
французской историографии отмечалось, что изучение регионов
с точки зрения устройства сельского пейзажа по-прежнему остается во Франции новацией. При этом наряду с аэрофотосъемкой
и тщательным изучением кадастра признавалась важность топонимических исследований. Также указывалось, что названия полей имели иногда большую информационную значимость, чем
названия населенных écarts, содержащихся в топографических
словарях10. Некоторую долю скепсиса содержат рассуждения
Ж. Дюби. Он считал, что изучение сельского пейзажа с помощью
данных топонимики удается очень редко, так как невозможность
установить время появления названий местностей почти уничтожает ценность таких данных11.
Для оценки познавательных возможностей полевых топонимов
как исторического источника необходимо учесть, что возникновение полевых топонимов – результат многосторонней деятельности аграрного коллектива. Для того чтобы конкретное поле обрело определенное название, оно должно было быть выделено из
окружающей среды как объект хозяйственной деятельности и получить в коллективном сознании однозначную характеристику, отличавшую его от других аналогичных пространственных единиц.
В то же время это результат деятельности нескольких поколений,
которые воспринимали эту характеристику и превращали возникшее на ее основе название в традиционное. Следовательно, процесс
топонимизации можно охарактеризовать как длящееся во времени
движение коллективного сознания, для носителей которого окружающая среда была потенциальным и реальным источником средств
существования. Этот комплекс представлений формировался первоначально в среде производителей как субъектов экосистемы, но
воспринимался и усваивался представителями господствующего
класса, поскольку отвечал и их жизненным нуждам12.
См.: Latouche R. Les originеs de l’économie occidentale (IV‒XI siècle). P., 1970.
Р. 50; Ср.: Dictionnaire topographique // Chavot Th. Le Mâconnais: Géographie
historique. Paris; Mâcon, 1884. P. 57–287.
11
Duby G. Avant-propos // Histoire de la France rurale. P., 1975. T. 1: La Formation
des campagnes françaises. P. 16.
12
Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа Южной Бургундии в IX‒XI веках. Алматы, 2000. C. 122–123.
10

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

В течение длительного времени топонимы сохранялись лишь
в устной традиции. Грамоты, которые их зафиксировали, упоминают о большинстве из них, сопровождая топонимы формулировкой «называемые»: in campo quam vocant, pratum quod vocatur, in
loco qui dicitur. Иногда сквозь сухой язык деловых документов
прорываются более яркие характеристики: «В поле, которое на
языке простонародья называется Blandai»13. В другом документе, оформлявшем отчуждение усадьбы, указывалось, что место
расположения этой усадьбы из-за наличия грушевых деревьев называется на языке простонародья al Perer14. Составители грамот
пытались либо переводить на латинский язык смысловое значение топонимов, либо объяснять на латыни значение топонима,
транскрибируя его звучание на разговорном языке15. Все это вместе взятое придает топонимам как источнику информации исключительное значение16.
Для изучения были взяты не все топонимы, которые встречаются на территории соответствующей pagus matisconensis.
Анализ более чем шестисот топонимов, которые упоминаются
в документах X–XI вв., требует выполнения предварительной
и довольно трудоемкой работы по их идентификации. Поэтому
мы выбрали для исследования ограниченную группу названий,
которые, на наш взгляд, наиболее выпукло демонстрируют существование окружной коммуникативной системы.
Названия самой меньшей по количеству урочищ группы воспроизводят природные качества почвы. Здесь последовательно
проводятся различия двух видов, позволяющие разделить эту
группу на две подгруппы. Одна отражает внешнее качество почвы, ее цвет, в другой внимание обращается на ее внутреннюю
структуру. В двух дарственных поля названы «красная земля»
(Rubea Terra)17. Существование нескольких полей с названием
«желтая земля» (Belucia vocant, Belusia) подтверждено их связью
с десятью населенными пунктами, расположенными в разных частях pagus matisconensis. Этот топоним применялся по отношеС 176 (910–927): In campo quem vulgo Blandai vocant; С 3804.
С 3233 (1049–1109): qui de nomine arboris piri vocatur vulgo al Perer. См также:
С 2555 (1002): vinea et maso que vulgo Liat dicitur.
15
С 1725 (986–987): Campum qui dicitur lingua vulgari Insidie locus vel Agait.
16
Chaume M. Les origines du duché de Bourgogne. Dijon, 1937. T. 2: Géographie
historique. P. 578–582; Le Roy Ladurie E., Zysberg A. Géographie des
hagiotoponymes en France // Annales. E.S.C. 1983. T. 38, N 6. Р. 1304–1319.
17
С 747, С 844.
13

Ю.Н. Каняшин

нию всего лишь к шести полям. Причем наличие землеуказательной связки villa – поле, как это утверждалось в историографии18, не
помогает топологической идентификации этих полей. Этому способствуют только наблюдения за связкой agеr – locus (поле)19. Все
эти поля, названия которых, казалось бы, должны были отражать
идею однородности почвы с точки зрения качественной оценки земли, отличались неоднородностью их хозяйственной эксплуатации.
Различное сочетание парцелл пашни, виноградника, луга, усадьбы,
леса не позволяют установить хозяйственную тенденцию, которая
могла бы быть обусловлена почвой желтого цвета.
Документы называют поле с «хорошей черной землей» (loco
que vocatur Cambonus) в долине реки Грозна20. Среди топонимов
этой тематической подгруппы звучат иногда социальные мотивы.
Один акт упоминает в качестве смежной территории поле под названием «хорошая черная земля Арлоена» (Cambonem Arloeni).
Отчуждаемый компактный участок значительных размеров авторы документа привязали к безымянному полевому массиву, расположенному in villa Jocis. Текст грамоты служит выразительным
примером нестандартного использования названий полей в коммуникативной системе округа. Обычно топонимические характеристики относились к тем полям, в которых имелись отчуждаемые
участки. Здесь же названия трех полей выполняли лишь функции
ориентиров в описании границ этого участка, раскинувшегося
«от поля, которое называется Ров Ратгона, вплоть до Черной земли Арлоена, и от этой Черной земли вплоть до речушки в Долине
Урзерия. И от этой границы вплоть до уже названной деревни
Jocis, и [далее] вплоть до пролома в скале, расположенного выше
самой деревушки»21. Природные качества отчуждаемого участка
определялись его расположением на складках местности, но составитель акта не связывал его ландшафтные особенности с качеством земли соседнего поля или с теми оценочными критериями, которые могли бы быть отражены топонимами тематической
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage et du peuplement dans la région
mâconnaise à la fin du Haut Moyen Age (IXe–XIe siècles) // Annales. E.S.C. 1984.
T. 39, N 3. P. 529–569.
19
С 76, С 376; С 384, С 2438; С 667, С 1962; С 674, С 2664; С 2136; С 891; М 233;
С 2190; С 912, С 2506, С 2476.
20
С 674; С 1002; С 2427.
21
С 1190 (965–966): in alio loco, in villa Jocis… de loco qui vocatur Fosatus Ratgonis
usque Cambonem Arloeni, et de isto Сambone usque ad guttam Vаlle Urseria, et de
isto terminio usque ad jam dictam villam Jocis, et usque ad pertusum quod est super
ipsius villule. См.: Chavot Th. Le Mâconnais: Géographie historique. Р. 161.
18

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

группы «Рельеф». Судя по описанию, отчуждаемый участок – это
целое поле, принадлежавшее одному землевладельцу, который,
отчуждая его, в полной мере использовал коммуникативные возможности приграничных топонимов-полей. При этом упомянутые названия полей были нацелены на отражение особенностей
почв, важных с хозяйственной точки зрения.
В северо-западной части округа были зафиксированы два
поля, названия которых содержат те же самые социальные мотивы: название урочища in Canpоneria, расшифровывается Делеажем как «совместная черная земля» (Chambonniere Collectif).
Поле super Campanerias было расположено по соседству22.
Другую подгруппу составляют названия полей, в которых делался
акцент на внутренней структуре почвы. Отчуждаемые участки располагались в полевых массивах: «глинистая земля» (ad Arcillerias)
в северо-западной части округа, «песчаная земля» (Campis Varenas) на
крайнем юго-западе округа на границе с Отюнуа и восточнее маконских гор, «меловая земля» (la Graya) в центре и на востоке23.
Маконские cives различали в названиях полей их многочисленные варианты, означающие также «каменистую землю». Шесть
полей с таким названием (Loperoso, Pegeria, Periolum, Pererio
Rosset) располагались в западной части Маконнэ, в центре, на
юге западной части округа, а также на крайнем юге восточной части Маконнэ24. Поле, название которого a Pedrello vocant, следует, видимо, перевести как «малое каменистое поле», попало в источник наряду с массивом «большое каменистое поле» (Grosso
Perrerio)25, которое ни при каких обстоятельствах не может быть
отождествлено с уже названными массивами. И как особое состояние каменистой земли маконские землевладельцы выделяют
«гравий». Поле Graveteria было привязано составителями к villa
Vallo, villa Galloniaco, villa Montelio, расположенными в центре
округа. В этом полевом массиве грамоты зафиксировали отчуждение четырех участков пашни и трех участков луга. Луга и пашни упоминались также в качестве смежных владений26.
Состояние почвы, противоположное сухой и каменистой земле, отражают топонимы со смысловым значением «заболоченная
С 92 (906): in agro Macigiacens, in villa Beinas…
С 438, С 1033, С 1372, С 2545; С 1081, С 1104; С 1398; С 1986; С 2273; С 232;
С 2352; С 2343; С 280, С 886; С 2208.
24
С 967, С 1581; С 1289; С 1951; С 381, С 383; С 1162; С 1484.
25
С 495; С 40 (890): in agro Maciacense.
26
С 389, С 466, С 515, С 639, С 2316. См.: Bange F. L’ager et la villa. P. 557.
22

Ю.Н. Каняшин

земля». Поля с перенасыщенной влагой почвой фиксируются на
северо-западе округа: vocatur Marchia и les Molerias vocat27. Согласно исследованию смыслового значения названия, осуществленного Делеажем, последний топоним, кроме указанного значения, также отражал идею коллективной принадлежности. Еще
одно поле с названием «заболоченный массив» (Paludas) располагалось в противоположной части округа28. Обращает на себя внимание тот факт, что реальное хозяйственное использование полей
этой группы не соответствовало заявленному в их названиях предназначению. Согласно их названиям, эти поля могли быть лесной
или луговой территорией. Между тем только в двух полях отчуждались участки луга, в двух других – пашня и виноградник. Это
свидетельствует о том, что процесс топонимизации завершился до
того, как в полях произошли указанные хозяйственные изменения.
В формировании упомянутых выше топонимов, смысловое значение которых включало критерии качественной оценки
земли, выражались, главным образом, представления коллектива маконских pagenses об организации их землевладения, но не
о принципах землепользования и хозяйствования. Делеаж небезосновательно предполагал, что широкая цветовая гамма земель
могла отражать их различный химический состав29. Утверждавшееся же в прошлом на основе длительной хозяйственной практики представление о существовании земель различного качества, по-видимому, служило основой для «уравнения шансов»
в среде землевладельцев, т. е. для справедливого распределения
земель разного качества. Поскольку такие тенденции доминировали в бургундском обществе лишь на рубеже V и VI вв., а впоследствии, к концу VI в., были уже преодолены, возникновение
этих названий следует отнести к наиболее раннему периоду топонимизации, а их поля к наиболее архаическому слою всей системы полей округа.
В значительной части топонимов была заложена идея землепользования: а) специализация (пашня, луг, пастбище, виноградник);
б) однозначность их хозяйственного использования; в) социальноправовые представления. За этими названиями опять же угадывается
деятельность аграрного коллектива, который определял назначение
каждого поля и в то же время выделял его не почвенные, а хозяйственные особенности.
С 2152; С 302; С 548.
С 1484 (979): in agro Fusciacense… a Paludas vocat.
29
См.: Déléage A. La vie rurale en Bourgogne. P. 126.
27
28

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

В номенклатуре этих названий явно доминирует идея «пашни»: «Большое пашенное поле» (Grandis Campus)30, «малое пашенное поле» (Vercherolas) и «среднее пашенное поле» (Campum
Medianum)31. Определенно, что в соседнем округе, в Шалоннэ
существовала такая же система взаимосвязанных и взаимодополняющих полей-ориентиров: большое – среднее – малое, так как
на его территории документы упоминают еще одно «большое
поле»32. Пашенные полевые массивы различались также по их
конфигурации: «длинное поле» (Longo Campo) ассоциацией маконских землевладельцев было противопоставлено «короткому
пашенному полю» (Curtum Campum)33. Современники различали
поля по внешним морфологическим признакам: «ровное, открытое пашенное поле» (Planesia), «пашенное поле с парцеллами,
огибающими холм» (Corbas и Curbatillea)34.
В номенклатуре полей значатся массивы «с парцеллами неправильной формы» (Retunda) или поля неправильной или округлой формы: Campum Rottundum, Rotundis, Redunda35. За всеми
этими омонимами скрываются совершенно разные поля, расположенные в различных частях Маконской области. Во избежание
путаницы некоторые поля, имевшие одинаковые названия, снабжались дополнительными топонимическими уточнениями. Подобное уточнение относилось к полю Rotunda ad Peredum (поле
с парцеллами неправильной формы у Передума)36, и его нельзя
признать излишним. Точно не определенное множество так называемых «круглых полей» связано с гористым рельефом, при
котором парцеллы округлялись, повторяя очертания рельефа
местности37. Иногда возникали даже поля, опоясывавшие другие
поля, например, массив Cantras38. Смысловое значение топонима a Langlo39 следует понимать как «поле, расположенное в углу
ограниченной группы полевых массивов». И по причине такого
местоположения оно не могло опоясывать несколько других полей, как поле Cantras, представляя собой его противоположность.
С 1415; С 2754; С 441 (935): in agro Maciacense… que in Marcampo…
С 1905; С 1980; С 2500.
32
С 271 (926): in pago Cabillonense… in Grando Campo vocat…
33
С 811 (951); С 707; С 2437; С 1691 (984): ad Curtum Campum…
34
С 1680; С 302; С 2430 (997–1031): in villa Flagiaco; С 2555.
35
С 280; С 2196; С 2610; С 1727; С 1694, С 2080; С 2387.
36
С 2768 (1022): in villa que dicitur Noglas… Rotunda ad Peredum.
37
Imberdis F. Le problème des champs courbes // Annales. E.S.C. 1951. T. 6. P. 77‒81.
38
С 1801, С 1802, С 2286, С 2697.
39
С 302; С 674 (945): in loco qui dicitur Ongulos…
30
31

Ю.Н. Каняшин

Оба поля располагались по разным сторонам маконского хребта.
В этих топонимах просматривается стремление землевладельцев
давать названия, выполнявшие функцию пространственных ориентиров. Такая же роль отводилась названию массива Angulos de
Vavre, расположенного на крайнем юго-западе округа. Его смысловое значение – «поле, расположенное в углу лесного массива
Vavre». Поле было выделено из лесного массива Vavre и разделено на доли среди участников его освоения. В пределах этого поля
отчуждались только доли, что свидетельствует об отсутствии там
участков, отличных от прав на лес40.
В грамотах упоминается полевой массив под названием «общая земля» (les Communias)41. Здесь обнаруживается иной подход
к формированию топонима. Индивидуальные черты и хозяйственное назначение данного поля отступили в глазах современников
на второй план перед его социально-правовой характеристикой.
Правовой статус общности, владевшей и, вероятно, использовавшей землю, стал решающим фактором в процессе топонимизации. Только на основании топонима нельзя составить представление о хозяйственном назначении данного массива. Аналогичным
образом нам неизвестно хозяйственное назначение урочища «пустошь» (ad Desertum)42. Смысловое значение данного топонима –
«земля, находившаяся вне обработки». Таковым оно по традиции
воспринималось современниками в течение длительного времени. Поле Desertum терминологически связано с пустошами, о которых упоминает еще Бургундская правда43.
В структуре полей X–XI вв. нашло отражение развитие тех
аграрных порядков, которые были зафиксированы в бургундских
нормативных сводах. Хронологически с периодом складывания
этих порядков совпадает формирование топонимов, прямо связанных с землепользованием, специализацией земельных участков (пашня, луг, пастбище, виноградник) и их хозяйственным
использованием. Значительная часть топонимов этой группы терминологически включает понятие campus или обнаруживает его
при расшифровке, что созвучно со словоупотреблением понятия
campus в Бургундской правде и с традицией называть так территориальные единицы агрикультуры. Обнаруживается прямая терС 891 (954–986): in agro Matornens… Angulos de Vavre…
С 1720 (986): in villa Vilaris, in les Communias vocat…
42
С 1004, С 1288 (970): al Desert vocat.
43
Leges Burgundionum / Ed. L.R. von Salis // Monumenta Germaniae Historica:
Leges nationum Germanicarum. Hannover, 1902 (Nachdruck – 1973). Bd. 2, Pars 1.
40
41

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

минологическая связь между campus (ager) communis, упоминающимися в бургундских законах, и полевыми массивами campus
communalis и terra communale, зафиксированными в документах
X–XI вв.44 Все эти полевые массивы были довольно равномерно размещены в той части Маконнэ, которая по своим природно-климатическим условиям лучше подходила для производства
зерновых культур. Такими районами являлись северная и западная части округа, а также юг, западнее маконского хребта. Одно
из таких урочищ, несмотря на его характеристику как «общего
поля», состояло уже из парцелл, принадлежавших разным людям45. В какой-то степени это было характерно и для других полевых массивов с аналогичным названием, в источниках прямых
сведений нет. Однако названиям полей, отражавшим однородность пашенного землепользования, были присущи и индивидуалистические мотивы. Источники зафиксировали существование двух полей, в названиях которых содержалось указание на
антропоним: «пашенное поле Андагна» (campo Andagno) и «пашенное поле Круциана» (campo Cruciano)46. Данные топонимы,
представлявшие индивидуалистическую тенденцию в процессе
топонимизации, в сочетании с «общими полями», отражавшими
противоположную идею, свидетельствуют о наличии некой внутренней борьбы маконского аграрного сообщества в процессе освоения природного ландшафта. В этом процессе участвовали все
земельные собственники округа, и их хозяйственные интересы
могли не совпадать с интересами других представителей аграрного сообщества.
Существовало большое количество урочищ, которые по внешним признакам и хозяйственным особенностям определялись как
луговые массивы. На территории округа упоминаются четыре луговых массива, как мы полагаем, средних размеров (Laprada)47. Мы не
смогли бы установить, что эти луга были средних размеров, если бы
составители актов не определили несколько массивов как «большой
луг» или «малый луг». К villa Bieria был привязан большой луговой
массив Grando Prado48. Южнее, в соседней долине, где природный
С 158; С 1661; С 1688; С 1790; С 2331; С 2429; С 2775; С 1372; С 1820; С 1171;
С 337; С 365; С 1444; С 231.
45
С 1720 (986): in villa Vilaris, in les Communias… ad alio muro manufacto…
46
С 674; С 654 (944): in agro Mediolanense…
47
С 66, С 536; С 1315; С 1222, С 2429; С 1312. См.: Bange F. L’ager et la villa.
P. 555.
48
С 202 (916): in agro Galoniacense… prado ubi in Grando Prado vocant…
44

Ю.Н. Каняшин

ландшафт определялся рекой Valosa, у подножия холма, на котором
располагалась деревня Belplan, раскинулся еще один крупный луговой массив Grande Pratrum49. Известны луговые массивы небольших
размеров. Один такой «лужок» (Preallas) числился на севере, а второй (Pradellas) располагался в противоположной стороне округа, на
крайнем юге. Третий «лужок» (Pratellas) имел типичное для луговых
массивов местоположение, поскольку двумя своими сторонами выходил к реке50. Еще один луговой массив с особыми характеристиками
«длинный луг» (Longe Prato) располагался in agro Donciacensе51. По
аналогии с зафиксированными пашенными массивами, можно предположить, что где-то на территории округа должно было находиться
поле с названием «короткий луг». Однако существование такого поля
не было зафиксировано в источниках.
Названия некоторых луговых массивов, так же как и ряда пашенных земель, были связаны с антропонимами. Причем их оказалось намного больше, чем антропонимов, связанных с понятием
«пашня»: pratum Irart, Prato Almari, prato Arierio, prato Grivorio,
prato Setorio, Prato Manenco, prato Girtilidis, prato Guino52. По
мнению Делеажа, эти топонимы получили названия от личных
имен бывших собственников данной земли53. Эта гипотеза, по нашему мнению, не обоснована. Скорее всего, поля носили имена
землевладельцев, ранее других приступивших к освоению этих
угодий и основавших там свои заимки. К такому пониманию этих
названий нас подталкивают наиболее архаические нормы бургундского законодательства, которые содержат данные о доминировании свободной нелимитированной заимки и о желании части
полиэтничного и социально неоднородного бургундского общества от нее отказаться54.
В названиях лугов часто находило отражение стремление местных жителей подчеркнуть, что эти угодья предназначались только
для общего пользования. По аналогии с так называемым «общим поС 2504 (1000): silvam et terram de Podio Corticensi, sicut aqua nomine Valosa
currit, et pratum desubtus Belplan, dictum Grande Pratrum. См.: Chavot Th. Le
Mâconnais: Géographie historique. Р. 66, 77, 276; Bange F. L’ager et la villa. P. 558.
50
С 1416; С 1484; С 2741; С 1369.
51
С 844 (953): in villa Donziago… de Longo Prato…; С 1107.
52
С 866; С 583; С 1606; С 1392; С 851; С 1374; С 1380; С 2190; С 1188; С 2424;
С 1361.
53
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne. P. 142–143.
54
Серовайский Я.Д. Изменения аграрного строя на территории Бургундии в V в. //
Средние века. 1959. Вып. 14. С. 3‒26; Каняшин Ю.Н. Структура аграрного
пейзажа. C. 163–166.
49

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

лем» Бургундской правды, эти поля назывались также «общими лугами»: ad Pratum Commune, prato communal55. Об одном из них, ad
Pratum commune in agro Ipgiacense, известно, что участок состоял из
парцелл, принадлежавших разным людям. Как использовались три
других урочища prato communi, источники не сообщают.
Другие угодья общего пользования, упоминающиеся в бургундских законах лишь обобщенно, в документах X в. выступают
также в виде отдельных массивов. Полевая топонимия зафиксировала существование специальных пастбищных угодий различного качественного достоинства (ad Pascuis)56. Это название не
включает каких-либо идей об особенностях данного угодья, кроме его целевого назначения. Можно предположить, что в момент
возникновения оно было известно местным жителям как предназначенное для общего пользования. И поэтому никаких уточнений для него не требовалось. Другое дело урочища Russido
и Rosetum57. Делеаж расшифровал этот топоним как «выгорающее
пастбище». Индивидуализированное название имело практическое значение. Такое пастбище нельзя было использовать в течение всего сезона. В определенные периоды, когда трава там выгорала, скот должен был следовать в другие места выпаса. И это не
могло не отложиться в представлениях маконских землевладельцев. Все эти урочища объединяет еще одно существенное обстоятельство. Судя по названию, они все должны быть пастбищами.
Однако ко времени их фиксации в источниках они состояли уже
из парцелл, принадлежавших различным владельцам.
Много полевых массивов с варьирующим названием
pascuario, pasturale communale фигурируют в текстах как приграничные территории полей, в которых отчуждались участки.
Очевидно, большая их часть не была еще разделена и использовалась по прямому назначению, зафиксированному в их названиях.
Нам удалось установить около дюжины таких пастбищных массивов, поразительно равномерно расположенных по всей территории pagus matisconensis и игравших заметную роль в процедуре землеуказания: pascuale, pascario communale, pasco increpito,
Pasquerio58. Такую же непосредственную связь с упоминавшимиС 2275; C 1727; C 1905; C 2340. См.: Грацианский Н.П. Бургундская деревня
в X–XII столетиях. М.; Л., 1935. С. 136‒137.
56
С 2038 (993–1048): juxta villam Donziacensem… in alio loco… ad Pascuis.
57
С 233; С 674; С 932.
58
C 139; C 1613; C 2547; C 1347; C 1506; С 2446; C 1884; C 1916; C 562; C 254,
M 274, C 2242, C 2628; M 281; C 2383; C 700.
55

Ю.Н. Каняшин

ся в Бургундской правде массивами silva communis обнаруживают
лесные урочища X–XI вв. Так называемые «общие», «народные»
или «публичные» леса имелись во многих районах Маконнэ: silva
рubliса, silva communa, bosco communali, Вosco Volgerio59.
Таким образом, в X–XI вв. в Маконской области существовало
много массивов, где, судя по их названию, землевладельцы могли
осуществлять совместный выпас скота. Одни массивы назывались
«общими землями». В отношении других массивов существует большая ясность. Это были «общие луга», «общие пастбища» и «общие
леса». Некоторые из них были уже разделены. В этом случае смысловое значение эпитета communis представляло фикцию. Но это не
было характерно для всех урочищ. Если бы они представляли совокупность частновладельческих парцелл, то в качестве смежной
территории с отчуждавшимся участком упоминались бы, возможно, парцеллы собственников. Однако современники рассматривали
данное поле как цельную территорию, выполнявшую однозначную
хозяйственную функцию. Независимо от того, когда эти урочища
вошли в состав системы полей, они формировались на основе принципов землепользования, зафиксированных Бургундской правдой.
В X–XI вв. их функциональная роль как мест общего выпаса скота
сохранялась.
Большая часть полевых массивов, названия которых отражали принципы организации землепользования, формировались
в период, примыкавший непосредственно ко времени составления Бургундской правды и Римской правды бургундов. Остальные урочища возникли позднее. К топонимизированным полям
чуть более позднего времени следует отнести урочища тематической группы «Расчистки». Через расчистки, несомненно, прошла
большая часть полевых массивов, превратившихся из элементов
природного ландшафта в сельскохозяйственные угодья, но с течением времени они обрели названия, заслонившие этот образующий акт. Появление полей, воспринимавшихся как расчистки
или новь60, следует, как нам представляется, датировать V–VI вв.
У людей этого времени еще были свежи в памяти огромные трудовые усилия, направленные на освоение этих земель, покрытых
лесом.
Названия некоторых полей, связанных с расчистками, различались по их размерам: поле Issart Granno, где производились большие
59
60

C 3243; C 109; C 698; C 2291; C 912, С 1144, С 1451, С 2506.
С 685; С 2128; С 2143.

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

расчистки, было противопоставлено двум полям, отразившим в своих
названиях идею малых расчисток (Exartellis и Insartel)61. Были также
поля, названия которых означали просто «расчистки» или расчистки
средних размеров: Exarto, Malesart62. Некоторые топонимы урочищрасчисток ассоциируются с личными именами. Три попавших в свет
источника поля были сконцентрированы в наиболее лесистой местности юго-западной части Маконнэ: Exarto Marcello, Exart Bertaldo, loco
qui dicitur Esarat Arigii63.
Все топонимы, которые условно можно объединить в тематическую группу «поля‒угодья», различным образом выражали
представления общества о принципах хозяйственного использования земли. Их характерные черты определялись дифференциацией угодий как хозяйственной основы для выделения полей
и последующим за этим актом согласованного, однозначного использования всеми земельными собственниками каждого поля‒
угодья. Названия отдельных урочищ этой группы включают идею
общности прав коллектива на их освоение. Топонимы остальных
тематических групп, которые в совокупности превалируют над
группой «поля–угодья»64, отражали уже иные подходы и ценностные отношения к земле. В них игнорируется идея хозяйственной
дифференциации угодий как принципа формирования системы
полей, а также не находят никакого отражения общественные
отношения. Анализируя каждое их наименование, мы не можем
достаточно определенно прочитать, как современники изучаемого нами процесса освоения природы намеревались использовать
каждое конкретное поле в хозяйственном отношении и какие
правовые претензии на него имелись у них в наличии. Интересы
современников процесса топонимизации сместились из области
землепользования к внеобщественным характеристикам поля.
Влияние природного фактора на процесс топонимизации нашло отражение в названиях полей, объединенных нами в тематическую группу «Дикая растительность». Их наименования отличает тенденция воспроизводить и запечатлевать ботаническое
прошлое каждого поля. Расчистки дубовых рощ, происходившие,
по мнению одного собственника, по законам короля Гундобада
С 2060; М 244; С 2343.
С 1677; С 2190; С 2365.
63
С 1148; С 2308; С 891; С 447.
64
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne. P. 932–959; Каняшин Ю.Н. Структура
аграрного пейзажа Южной Бургундии. C. 217–250.
61
62

Ю.Н. Каняшин

и отчуждавшиеся по тем же законодательным нормам65, требовали
от участников хозяйственной деятельности значительно больших
трудовых усилий, нежели приведение в хозяйственную годность
зарослей, например, кустарника или распашка поросшего луга.
В источниках упоминаются две большие дубовые рощи, расположенные в разных районах округа: в первой роще (Grandes Cassanos)
отчуждались только доли и права пользования лесом. Вторая роща
больших размеров (Cassanum Crosum) была уже распахана и даже
частично заселена66. Очень хорошо представлены в источниках
массивы под названием «дубовая роща» (Casno) и «малая дубовая
роща» (bosco qui dicitur Chasanetas). Описание объектов отчуждения и их границ свидетельствует о том, что данные урочища лишь
частично сохранили свой первоначальный лесной облик67. Это
наблюдение справедливо и в отношении Ramoncasania (дубовая
роща Рамона). На ее территории встречаются усадьбы68.
Растительность на осваиваемых территориях определяла различные почвенные качества полей. Сведения о топонимах данной тематической группы существенно помогают нам воссоздать
этапы освоения ландшафта и в целом весь процесс формирования системы полей. Урочища с названиями тематической группы
«Дикая растительность» являлись относительным новообразованием. Большая часть их названий возникла до их сельскохозяйственного освоения, когда они еще составляли зону различных
видов лесопользования и собирательства. Особое место в этой
тематической группе занимают названия лесных урочищ «большой заповедный лес» (Grossa Foreste) и «малый заповедный лес»
(Forestillia), которые находились по разные стороны маконского
хребта69. В их названиях была заложена характеристика не лесодревесного состава, а социально-политический статус земель.
Очевидно, это бывшие заповедные леса королевского фиска, которые сохранили свои названия и в период упадка королевской
власти. То же самое, по-видимому, можно сказать и об урочище
Mursalt, по определению Делеажа, – minor saltus70. Все пять парС 189 (912): in villa Vitriago… a Casania… Alia peciola est ubi vocant Elmon…
parcione mea, secundum lege mea Gonbada in mergingiva…
66
С 1963; С 2304; С 977 (955): ubi ad Cassanum Crosum vocant.
67
С 302 (927–942): al Casno vocat, С 506, С 1441, С 2354.
68
С 891 (954–986): in agro Matornens… in Ramoncasania…; С 1194.
69
С 2427; С 2424; С 3647 (1090): in silva vocabulo Forestilia.
70
См.: Dion R. Essai sur la formation du paysage rurale français. P., 1991. Р. 77–80;
Серовайский Я.Д. Права франкских королей на лес и развитие феодальной
собственности // Средние века. 1987. Вып. 50. С. 214–219.
65

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

целл урочища Mursalt (малый заповедный лес) состояли исключительно из пашни71. Напротив, объектами отчуждения в массивах «большой заповедный лес» (Grossa Foreste), «заболоченный
лес» (Vavre), «малый заповедник» (Forestilia) являлись не парцеллы, а права на доли в этих лесах. Очевидно, они еще не были разделены и, по всей вероятности, оставались на положении угодий
общего пользования. Это были лесные массивы, в которых многие представители маконской знати располагали значительными
правами собственности и соответствующими доходами. За нарушение этих прав предусматривались огромные штрафные санкции72.
Таким образом, в процессе полевой топонимизации Маконской области обнаруживаются две основные тенденции. Первая
тенденция выражалась в том, что полям давали такие названия,
в смысловом значении которых были заключены идеи коллективного землепользования и хозяйствования. Вторая тенденция выражалась в образовании топонимов со смысловым значением, игнорировавшим интересы землепользования и ориентировавшимся,
главным образом, на отражение качественной оценки полей, их
почвенно-биологических особенностей, воспоминаний о ботаническом прошлом и их местоположения на складках местности.
Почему возникли два столь различных подхода в образовании
полевых топонимов? Ведь урочища, отразившие в своих названиях идеи коллективного землепользования, несомненно, были
неоднородными по качеству почвы. Вне всякого сомнения, они
возникали в местах, где ранее господствовали различные виды
дикой растительности. Однако индивидуальные качества такого
характера почему-то не были учтены в топонимах. Основой для
наименования того или иного поля становились хозяйственные
и социальные характеристики земельных массивов.
В ходе исследования мы установили, что в X–XI вв. никакого соответствия между хозяйственным использованием парцелл
и назначением поля, определявшимся его названием, не существовало. И это явление не было новым. Реальные хозяйственные отношения и землепользование учтенных полевых массивов
определялось столкновением опять-таки двух тенденций, которые
обрели вполне очевидное стадиальное оформление. Первая тенденция предусматривала однозначное хозяйственное использова71
72

С 614, С 1493, С 1928, С 1951, С 2248.
С 2534; С 2202 (993–1048): …componat С auri libras.

Ю.Н. Каняшин

ние всех парцелл поля в соответствии с его назначением, которое
определялось названием. Эта тенденция выражалась в образовании полей, дифференцированных по хозяйственному назначению
и с однозначной структурой землепользования. Она наполняла
собой наиболее архаическую стадию, непосредственно примыкавшую к периоду бургундских правд, и нашла свое воплощение
в большей части топонимов группы «поля–угодья», которые можно рассматривать в качестве реликтов прошлого. Каждое такое
поле–угодье должно было выполнять однозначные хозяйственные
функции для создававшего его аграрного коллектива и при разделе
состоять из однотипных с точки зрения эксплуатации парцелл.
Вторая хозяйственная тенденция изначально имела в виду превращение поля в поликультурную территорию и место поселения.
Ее характеристикой было образование полей, которые не были дифференцированы с точки зрения общности интересов землепользования. Каждое из полей состояло из парцелл различных угодий (пашни, луга, виноградника) и даже усадеб. Такое поле как целостность
выполняло определенную функциональную роль в системе землевладения, но не землепользования. Это подразумевает практику
свободного хозяйственного использования парцелл каждым обладателем в соответствии с его интересами и возможностями.
В изучаемое нами время явно доминировала вторая тенденция. Ее принципы определяли теперь основу землепользования
всех, без исключения, урочищ и видоизменяли структуру хозяйственного освоения полей‒угодий, являвшихся в прошлом
ареалом влияния первой тенденции. И здесь не лишним будет
уточнить, что тенденция коллективной организации землепользования, проявлявшаяся в образовании полей одного хозяйственного назначения (архаическая стадия), имела в своей основе не
регламент, а общие и согласованные представления о хозяйственной целесообразности в деле использования конкретных массивов земли. Она вполне уживалась с уходящей в недавнее прошлое
традицией свободного землепользования, в силу которой каждый
землевладелец обладал реальным правом хозяйствовать на своем
участке в соответствии со своими интересами и возможностями
независимо от деятельности своих соседей. По этой причине господствовавший на данной территории режим землепользования
был открыт для индивидуальных инициатив и хозяйственных новаций. Важнейшим результатом практики свободного землепользования явилась открытость поля для широкомасштабного проникновения туда возделывания виноградной лозы, что оказало

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

решающее воздействие на экономику, всю совокупность социальных отношений и создавало благоприятные условия для демографического роста уже в меровингский период.
Вследствие того, что практика свободного хозяйственного использования парцелл, благодаря широкому проникновению в них
виноградников73, превращала урочище в территорию поликультуры,
прежние подходы к формированию топонимов на основе принципа
однозначного хозяйственного использования поля не отвечали уже
реалиям и поэтому утрачивали свой смысл. Это выразилось в том,
что новые поля, возникавшие в процессе дальнейшего освоения
окружающей среды, стали получать названия, которые, как правило,
не отражали особенности землепользования и социальных характеристик. Это и были топонимы тех тематических групп, которые характеризовали поля по качеству почвы и ботаническому прошлому,
т. е. не противоречившие реальному использованию поля как поликультурной территории. Пользуясь образным сравнением М. Блока,
можно сказать, что это был «новый текст» в палимпсесте полей, наложенный на его «прежние письмена»74.
Многовековой процесс формирования системы полей характеризуется, таким образом, изменяющимися подходами к образованию
топонимов. Этот процесс, корни которого уходят в V‒VI вв., продолжал интенсивно развиваться и в X–XI вв. Однако в ходе непрерывной
социализации природы были также заложены и такие принципы, которые на протяжении веков не изменялись и были присущи всем его
стадиям и всем группам топонимов. Речь идет об отражении во всех
тематических группах названий полей идеи борьбы и единства индивидуального и коллективного, а также идеи количественной характеристики полей, в пределах отдельно взятой группы названий. Поэтому
урочища получали вполне определенную и понятную многим поколениям маконских землевладельцев дополнительную характеристику:
большое (поле) – среднее (поле) – малое (поле).
Возобладание принципов аграрного индивидуализма, которые изначально
не были чужды бургундскому обществу, над конформизмом в области землепользования вполне сочеталось с новыми хозяйственными приоритетами.
Они заключались в распашке земель, отводившихся ранее под луга и пастбища. Мотивы этих изменений, протекавших одновременно с освоением лесов
и пустошей, обусловливались, с одной стороны, возраставшей необходимостью в новых землях для производственной деятельности, а с другой стороны,
относительным сокращением потребностей в кормовых ресурсах и, следовательно, в угодьях, которые их обеспечивали.
74
Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. P., 1956. T. 2:
Supplement établi par R. Dauvergne, d’après les travaux de l’auteur. Р. 47.
73

Ю.Н. Каняшин

Для объяснения этой мысли мы обратились к сопоставлению
названий полей, расположенных in agro Marсiacense и предоставляющих наиболее репрезентативный материал для такого сравнения.
Территория l’agеr de Merzé была предметом изучения в монографии
Г. Буа75. Но ни автор книги, ни его многочисленные критики76, ни
еще раньше Делеаж и Дюби77 не обратили внимания на этот принципиальный для аграрной истории сюжет. Между тем в пределах
данного agеr, как показало наше исследование, было зафиксировано более двадцати полевых массивов, имевших названия со следующими смысловыми значениями: «желтая земля», «хорошая черная
земля», «песчаная земля», «меловая земля», «совместная заболоченная земля», «большое пашенное поле», «короткое пашенное
поле», «поле с парцеллами, огибающими холм», «круглое поле»,
«угловое поле», «общая земля», «поле Андагна», «луг», «луг Сетория», «общий луг», «выгорающее пастбище», «общее пастбище»,
«общий лес», «малая расчистка», «малая дубовая роща», «дубовая
роща», «большой заповедный лес», «заболоченный лес». Обращает
на себя внимание то, что смысловое значение многих названий полей в пределах ager Marсiacensis не «прочитывается», т. е. названия
не дополняются одно другим и не образуют смысловой цельности,
а следовательно, и территориального единства. Более чем одиноко
смотрятся в этой номенклатуре «большое пашенное поле», «короткое пашенное поле», «малая расчистка», «большой заповедный
лес». Подобные названия обретают смысл только в том случае, если
где-то поблизости находятся «малое пашенное поле», «длинное пашенное поле», «большая расчистка», «малый заповедный лес».
Как мы показали, такие топонимы существовали, но за пределами agеr Marсiacensis. Если дополнить этот список недостающими названиями, зафиксированными на территории других
agri, то возникает следующая картина. Названия полей, характеризующие цвет почвы и другие ее качества, обретают недостающие краски и полноту характеристик: «желтая земля» и «красная
земля» (in agro Donziaco), «хорошая черная земля» и «хорошая
черная земля Арлоена» (in agro Ticiacense), «совместная черBois G. La mutation de l’an mil: Lournand, village mâconnais de l’Antiquité au
féodalisme. P., 1989.
76
Guerreau A. Lournand au Xe siècle: histoire et fiction // Le Moyen Age. 1990.
T. XCVI. N 3–4. Р. 519–537; см. также материалы тематического номера:
Médiévales. 1991. N 21: L’an mil: Rythmes et acteurs d’une croissance. P. 5‒112.
77
Duby G. La société aux XIе et XIIе siècles dans la région mâconnaise. P., 1971. Р. 71,
198–200, 509.
75

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

ная земля» (in agro Maciacensе), «песчаная земля» и «глинистая
земля» (in agro Maciacensе), «меловая земля» и «каменистая
земля» (in agro Prisciaco), «большое каменистое поле» (in agro
Maciacensе), «малое каменистое поле» (in agro Galloniacense),
«совместная заболоченная земля» и «заболоченная земля» (in agro
Galloniacense). Топонимы, в которых была непосредственно заложена идея землепользования, становятся более понятны: «большое пашенное поле», «малое пашенное поле» и «среднее пашенное поле» (in agro Maciacensе), «короткое пашенное поле»
и «длинное пашенное поле» (in agro Salorniacense), «поле с парцеллами, огибающими холм» и «ровное пашенное поле» (in agro
Maciacensе), «круглое поле» и «поле с парцеллами неправильной
формы у Передума» (in agro Maciacensе), «угловое поле» и «поле
с парцеллами, простирающимися вдоль других полей, и обеспечивающее доступ к ним» (in agro Ibiaco), «поле, расположенное
в углу заболоченного лесного массива» (in agro Matornens).
Топонимы, в которых была заложена идея хозяйственной
специализации соответствующих полей, обретают почти кадастровую полноту: «общая земля», «пашенное поле Круциана» (in agro Mediolanense); «поле Андагна», «общая земля»
(in agro Aginacense, in fine Ciciacensi); «луг», «большой луг»
(in agro Galoniacense, in agro Ticiacense), «малый луг» (in agro
Maciacense, in agro Fusciacense, in agro Laliacensi); «луг Сетория», «общий луг» (in agro Ipgiacense); «общий луг», «луг Маненко» (in agro Ipgiacense); «выгорающее пастбище», «пастбище»
(in agro Salorniacense, in agro Matornens); «общее пастбище»;
«общий лес», «расчистка Марцелла» (in agro Miolanense); «малая
расчистка» (in agro Rufiacense), «расчистка» (in agro Maсiacensе),
«большая расчистка» (in agro Galoniacense). Топонимы, в которых была заложена информация о ботаническом прошлом лесного массива: «малая дубовая роща», «дубовая роща», дополняются
недостающими смысловыми звеньями – «большая дубовая роща»
(in agro Itgiacense, in fine Fabriacensi), «дубовая роща Рамона»
(in agro Matornens). Это же наблюдение относится к названиям
лесных угодий, в которых были заложены социально-политические характеристики: «большой заповедный лес», «малый заповедный лес» (in agro Ciciacense). Топоним «заболоченный лес»
встречается не менее пяти раз в разных частях округа. Нам не
удалось установить лесные массивы с названием «сухой лес»,
однако не исключено, что это смысловое значение могли пере-

Ю.Н. Каняшин

давать названия полей, характеризующие заросли ольхи, рябины,
вереска, а также многочисленные каштановые и буковые рощи78.
Все эти свидетельства о масштабах деятельности по лингвосоциализации природного ландшафта, которая равномерно охватывала, без исключения, всю территорию pagus matisconensis
(in agro Marсiacense, in agro Donziacense, in agro Ticiacense, in
agro Maciacensе, in agro Prisciacense, in agro Galloniacense, in
agro Salorniacense, in agro Ipgiacense, in agro Matornens, in agro
Mediolanense, in agro Aginacense, in fine Ciciacensi, in agro Fusciacense, in agro Laliacensi, in agro Miolanense, in agro Rufiacense,
in fine Fabriacensi), позволяют нам вполне определенно утверждать, что роль поля как места локализации отчуждаемых участков
была намного значительнее, чем это первоначально и как будто
бы вполне естественно предполагалось на основе формулы землеуказания. Поля-топонимы изначально и непосредственно были
связаны только с pagus79, минуя другие компоненты формулы
землеуказания. Это, прежде всего, означает, что так называемая
иерархия землеуказания: pagus – ager – villa – locus (поле) – парцелла, была лишь конечным продуктом исторического развития
раннесредневекового общества и синтезом суммы ландшафтных
представлений маконских землевладельцев указанного исторического периода. Если ценностное отношение общества к природному ландшафту, нашедшее свое выражение в процессе полевой
топонимизации, попытаться воспринимать и оценивать в масштабах всего pagus, то окажется, что система полей на изучаемой
территории представляла не просто межселенную структуру, как
это мы утверждали прежде80. Такая характеристика в свете этого
исследования представляется уже недостаточной. Следует признать, что система полей изначально являлась окружной развивающейся структурой, которая генетически была связана с аграрными порядками периода бургундских законодательств.
Создаваемые в V–VI вв. поля не становились сразу местом жительства владельцев участков. Такую функцию выполняли многочисленные римские villaе, которые в позднеантичный период и до расселения
в них бургундов пережили частичную убыль населения. По данным
Делеажа, подавляющее большинство римских villaе сохранили свои
Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа. C. 129, 228–231.
Chaume M. Les origines du duché de Bourgogne. T. 2. P. 736–737, 744–779;
Richard J. Le pagus // Annales de Bourgogne. 1955. T. 27. P. 186–188; Champier L.
Le problème du pagus // Annales de Bourgogne. 1956. T. 28. P. 45–48.
80
Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа. С. 114–121.
78

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

прежние названия81 и до конца меровингского периода, когда отчуждение земель и описание их местоположения в поземельных актах стало
практической нормой, прочно заняли свое место в формуле землеуказания. Нет сомнения в том, что формирующийся культурный ландшафт Средневековья изначально включал в качестве структурных
компонентов villaе – «старые письмена» римского аграрного пейзажа,
но только к VII в. они нашли отражение в формуле землеуказания.
Причем роль villaе из-за наличия там церквей, в которых оформляли
грамоты отчуждения, постепенно возрастает. Возможно, что именно
к этому периоду следует отнести формирование «несамостоятельных» топонимов полей, которые, по нашему мнению, представляют
собой самый верхний слой и завершающий этап топонимизационного
процесса в масштабах округа. Такое значение, очевидно, имели следующие названия: «луг селения Буфериас» (in Pratos Buferianos), «поле
селения Безорниако» (саmpo de Besorniaco), «гора селения Багинас»
(in Monte Baines), «гора селения Варенго» (in Monte Varengo), «поле
селения Малиако» (in Cultura Maliaco)82. Одна клюнийская грамота
располагает участок в поле a Moyson discutur, как будто не упоминая
деревни, а только уточняя, что это поле находится на берегу Грозны.
Однако имеется большая серия актов церкви св. Винцента, указывающих, что речь идет о деревне Muyson или Moyson, расположенной
вдоль реки Малая Грозна83. Эти случаи землеуказания объединяет
один принцип описания, когда место полевого топонима занимает название деревни, в связи с чем их можно рассматривать как начальный
этап формирования деревенских микрополей. Названия этих полей отличает ландшафтный дуализм – отчетливое присутствие в топонимах
как поля, так и villa. В отличие от этого описания микрополя, зафиксированные более поздними грамотами, были полностью ассимилированы названием населенного пункта. Все это усиливает роль villa
в процедуре локализации земель, и потому, наряду с полями-топонимами, топонимы деревень, за которыми скрывались поля, не имеющие
названий, прочно занимают свое место в формирующейся формуле
землеуказания. Столь радикальное изменение формулы землеуказания мы связываем с возникновением на территории Южной Бургундии системы agri. Начало этого процесса, причины которого мы пока
объяснить не можем, относится, по-видимому, к рубежу VIII и IX вв.
С возникновением системы agri процедура давать названия полям, явDéléage A. La vie rurale en Bourgogne. P. 827–868.
С 654, С 1148, С 2308, С 1731, С 89 bis, C 1745, С 2545, С 2839.
83
С 1535 (980): in alio loco campum alium ubi a Moyson dicitur; C 702; С 1532,
С 3028, M 43, 44, 70, 75, 80, 112, 114, 115, 121, 122, 123, 124, 125.
81
82

Ю.Н. Каняшин

лявшаяся выражением процесса, инициируемого многими поколениями маконских pagenses, окончательно теряет свой смысл. Параллельно происходит закрепление термина agеr в системе землеуказания,
и она окончательно приобретает тот вид, который нам хорошо знаком
по документам X–XI вв.
Итак, очевидно, что изучение коммуникативной системы
pagus matisconensis как раннесредневековой формы аграрного
коллективизма было бы затруднено без предварительного прочтения «книги полей». В этой «книге», в которую земельные собственники изучаемой территории наносили «письмена» строка
за строкой на протяжении шести веков, много утраченных страниц и стертых текстов. Предпринятая нами попытка прочтения
полустертых текстов позволила обнаружить комплекс представлений ее создателей об отношении к природной среде, о формах
хозяйствования и соответствующей системе ценностей, которые
воплощались в их практической деятельности. Материальным
выражением этой деятельности являлась система полей, которая
сквозь века связывала многие поколения маконских pagenses единой канвой хозяйственных и землевладельческих связей.
Точка зрения историков XIX в. о том, что эта полевая система создавалась крестьянской общиной, аналогичной тем, которые
обнаруживаются в позднесредневековых документах, оказалась
несостоятельной. Сторонники этой теории ограничивали свой
поиск только рамками системы землепользования. Более результативным направлением решения этой задачи стал бы поиск ответа на вопрос: кто распоряжался неосвоенной землей природного
ландшафта, распределял ее, вводил в общественный оборот и являлся субъектом процесса топонимизации. Масштабы этой деятельности свидетельствуют о том, что круг этих лиц уже в VII в.
состоял из земельных собственников вотчинного типа. Поскольку территориальный радиус их активности был довольно широк
и достигал размеров округа, такое «сельское сообщество» правильнее называть «ассоциацией pagenses».
Факт возникновения новой ассоциации земельных собственников как формы аграрного коллектива меньших размеров, что
нашло выражение в системе agri, ничего принципиально не меняло в структуре землевладения. Собственниками парцелл в Бургундии X–XI вв. были, как и прежде, представители феодалов.
Они упоминаются в грамотах в качестве собственников как отчуждаемых парцелл, так и обладателей смежных с отчуждавшимися участками владений. Зафиксированные в источниках

Названия полей как источник по аграрной и социальной истории

отдельные фрагменты сеньориальных комплексов, которые являлись только частью владений их обладателей, состояли из небольших парцелл, рассредоточенных в десятках полей, имеющих
названия, и микрополях без названий, зачастую отделенных друг
от друга расстоянием до 25 км. Такая рассредоточенность владений была обусловлена тем, что формировавшаяся в раннее Средневековье крупная земельная собственность не создавала новой
структуры аграрного пейзажа, а отливалась в его традиционную
форму, представленную уже существующей системой полей, основы которой были заложены на рубеже V и VI вв. Тем самым
она закрепляла доминирующее положение последней и, соответственно, всей чересполосно-парцеллярной системы, придавая ей
лишь новую социальную окраску.
Поскольку масштабная рассредоточенность владений продолжала сохраняться и в дальнейшем, коммуникативная система
как своеобразный культурный код новой эпохи, будучи созданной
у истоков Средневековья, продолжала оставаться востребованной и в X–XI вв. Поля, возникшие в недалеком прошлом и тогда
же получившие свои названия, продолжали играть важную роль
в процедуре локализации отчуждаемых объектов недвижимости
и поэтому попали в свет более поздних источников.
БИБЛИОГРАФИЯ
Грацианский Н.П. Бургундская деревня в X–XII столетиях. М.; Л., 1935.
Каняшин Ю.Н. Структура аграрного пейзажа Южной Бургундии
в IX‒XI веках. Алматы, 2000.
Каняшин Ю.Н. Ager и Villa в системе пространственных представлений земельных собственников Маконской области X‒XI веков // Средние века. 2016. Вып. 77 (1‒2). С. 20‒48.
Серовайский Я.Д. Изменения аграрного строя на территории Бургундии в V в. // Средние века. 1959. Вып. 14. С. 3‒26.
Серовайский Я.Д. Права франкских королей на лес и развитие феодальной собственности // Средние века. 1987. Вып. 50. С. 212‒219.
Филиппов И.С. Наследие римских землемеров в Средние века: Заметки об исследованиях последних лет // Древнее право – Ius antiquum.
2007. № 1 (19). C. 235‒245.
Bange F. L’ager et la villa: structures du paysage et du peuplement dans
la région mâconnaise à la fin du Haut Moyen Age (IX–XI siècles) // Annales.
E.S.C. 1984. T. 39, N 3. P. 529‒569.
Bloch M. Champs et villages // Annales d’histoire économique et sociale. 1934. T. 6. P. 467–489.

Ю.Н. Каняшин

Bloch M. Les paysages agraires: essai de mise au point // Annales
d’histoire économique et sociale. 1936. T. 8. P. 256‒273.
Bloch M. Les caractères originaux de l’histoire rurale française. P., 1956.
T. 2: Supplement établi par R. Dauvergne, d’après les travaux de l’auteur.
Bois G. La mutation de l’an mil: Lournand, village mâconnais de
l`Antiquité au féodalisme. P., 1989.
Chabot G. Toponymie et géographie: Les toponymes dérivés de la vigne
en Bourgogne // Annales de géographie. 1943. Année LII, N 289. P. 53‒56.
Champier L. Le problème du pagus // Annales de Bourgogne. 1956.
T. 28. P. 45‒48.
Chaume M. Les origines du duché de Bourgogne. Dijon, 1937. T. 2:
Géographie historique.
Chavot Th. Le Mâconnais: Géographie historique. Paris; Mâcon, 1884.
Dauzat A. Les noms de lieux: Origines et évolution. P., 1926.
Degueurce P. L’évolution agricole du Clunysois depuis un siècle
d’après les cadastres successifs // Les études rhodaniennes. 1936. T. 12, N 1.
P. 108‒114.
Déléage A. La vie rurale en Bourgogne jusqu’au debut du XI siècle. Mâcon, 1941. T. 1.
Dion R. Essai sur la formation du paysage rurale français. P., 1991
(2e éd.).
Duby G. La société aux XIе et XIIе siècles dans la région mâconnaise. P.,
1971. (2e éd.).
Duby G. Avant-propos // Histoire de la France rurale / Éd. G. Duby,
A. Wallon. P., 1975. T. 1: La Formation des campagnes françaises.
Gröhler H. Über Ursprung und Bedeutung der französischen Ortsnamen. Heidelberg, 1933. Bd. 2.
Guerreau A. Lournand au Xe siècle: histoire et fiction // Le Moyen Age.
1990. T. XCVI, N 3‒4. P. 519‒537.
Imberdis F. Le problème des champs courbes // Annales. E.S.C. 1951.
T. 6. P. 77‒81.
Jeanton G. Pays de Mâcon et de Chalon avant l’an mille. Dijon; Mâcоn;
Tournus, 1934‒1938. 2 vol.
Johnson J. Etude sur les noms de lieu dans lesquels entrent les éléments
сourt, ville et villiers. P., 1946.
Juillard E., Meynier A. Die Agrarlandschaft in Frankreich // Münchener
Geographische Hefte. 1955. Bd. 9. S. 5‒96.
Latouche R. Les originеs de l’économie occidentale (IV‒XI siècle). P., 1970.
Le Roy Ladurie E., Zysberg A. Géographie des hagiotoponymes en
France // Annales. E.S.C. 1983. T. 38, N 6. P. 1304‒1335.
Médiévales. 1991. T. 21: L’an mil: Rythmes et acteurs d’une croissance.
Richard J. Le pagus // Annales de Bourgogne. 1955. T. 27. P. 186–188.
Rochas A. Les noms de lieux-dits de l’arrondissement de Vienne. Tours, 1879.
Roupnel G. Histoire de la campagne française. P., 1974 (2e éd.; 1re éd. –
1932).

УДК 94(44)“10”

И.С. Филиппов

МЕСТНОЧТИМЫЕ ФРАНЦУЗСКИЕ СВЯТЫЕ XI ВЕКА
И ПРОБЛЕМА КАНОНИЗАЦИИ
В ЕВРОПЕЙСКОМ КОНТЕКСТЕ1
Почему одни клирики, почитавшиеся святыми в своих общинах, были канонизированы, тогда как другие не удостоились этой чести, несмотря на энергичные
попытки этих общин и связанных с ними элит убедить Церковь утвердить культ
официально? В рамках чисто религиозного подхода ответ ясен: надо различать
святых и просто благочестивых людей. Другой подход сводим к тому, что канонизация была результатом внутрицерковной политики и более эффективных
маневров одних групп элиты по сравнению с другими. Оба эти объяснения
представляются недостаточными. Сравнение конкретных случаев, когда, при
сопоставимых заслугах, одних клириков причисляли к лику святых, а других
нет, доказывает, что критерии святости могли быть растяжимыми, и в то же время ставит под сомнение определяющую роль интриг в этом процессе. Возможно, решению проблемы поможет сравнительное изучение культурных представлений о святости и разных традиций канонизации.
Ключевые слова: местночтимые святые, святость, канонизация, сравнительное
изучение истории Церкви в Средние века.

ЛОКАЛЬНЫЕ КУЛЬТЫ И КУЛЬТЫ,
ПРИЗНАННЫЕ РИМСКОЙ ЦЕРКОВЬЮ

Речь идет о переходной эпохе, отмеченной приближением
и проведением григорианской реформы, которая существенно изменила каноническое право, в том числе процедуру канонизации,
и само понимание святости2. Перемены в представлениях на этот
Это исследование стало возможным благодаря консультациям со многими
специалистами в России и за рубежом. Особую благодарность приношу профессорам Б. Божар (Париж), Ж. Дедеяну (Монпелье), А. Косто (Нью-Йорк),
Ж.-Л. Лемэтру (Париж), Д.И. Полывянному (Иваново), А. Рюкуа (Париж),
Ф. Сабатэ (Ллейда), К. Симмз (Дублин), П. Фридману (Йель), архимандриту
Шахе Ананяну (Эчмиадзин), а также моим коллегам и ученикам в Москве:
С.Ю. Агишеву, И.И. Аникьеву, М.В. Дмитриеву, Н.Ю. Живловой, А.А. Ивлеву, П.В. Кузенкову, С.Г. Мереминскому, М.Ю. Парамоновой, В.Б. Прозорову,
В.В. Сидоровой, А.А. Ткаченко, В.С. Ярных, С.А. Яцык.
2
Vauchez A. La sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Age d’après les
procès de canonisation et les documents hagiographiques. Rome, 1981; The Invention
of Saintliness / Ed. A.B. Mulder-Bakker. L.; N. Y., 2002; Ткачев Е.В. Канонизация //
Православная энциклопедия. М., 2012. Т. 30. С. 269–359. См. также: Delooz P.
1

И.С. Филиппов

счет начались почти за столетие до понтификата Григория VII
(1073–1085) и нашли свое логическое завершение лишь полтора
столетия спустя, при Григории IX (1227–1241). Начало этого процесса относится к 993 г., когда Иоанн XV (985–996) специальной
буллой подтвердил святость Ульриха, епископа Аугсбурга, умершего в 973 г. и почитавшегося своей паствой святым со дня кончины3. Но это была та ласточка, что не делает весны. Еще в течение
многих поколений объявление святым оставалось делом местных церковных властей, конечно, при заинтересованном участии
светских элит. Показателен случай ранних клюнийских аббатов,
объявленных святыми назначенными ими же преемниками, в том
числе Одилона (ум. в 1049 г.), провозглашенного святым в 1063 г.
следующим аббатом – Гуго, впрочем, при активном участии влиятельнейшего папского легата Петра Дамиани. Но уже сам Гуго
(ум. в 1109 г.) был канонизирован непосредственно папой Каликстом II в 1120 г.4 И все же многие святые, почитаемые в это время
и позднее, официально не были признаны папством5. Официальная процедура и критерии канонизации были установлены только при Александре III (1159–1181) и Луции III (1181–1185), когда
Рим взял канонизацию в свои руки, а в документации понтификов
появился сам термин canonizatio6. Знаменитая «канонизационная
анкета», фиксирующая прижизненные и посмертные чудеса претендента на святость (с указанием свидетелей, времени и места
совершения чуда) была введена в действие Луцием III в 1185 г.
Sociologie et canonisation. Liège; La Haye, 1969; Bartlett R. Why Can the Dead Do
Such Great Things? Saints and Worshippers from the Martyrs to the Reformation.
Princeton; Oxford, 2013.
3
Jaffe Ph., Loewenfeld S. Regesta Pontificum Romanorum ab ecclesia condita ad
annum post Christum natum MCXCVIII. 2 vols. Leipzig, 1885–1888. № 3848.
4
Bredero A.H. La canonisation de saint Hugues et celle de ses devanciers // Le
gouvernement d’Hugues de Semur à Cluny. Cluny, 1990. P. 149–171.
5
Таков, например, случай Робера д’Арбрисселя. См.: Dalarun J. L’impossible
sainteté: La vie retrouvée de Robert d’Arbrissel (1045–1116), fondateur de
Fontevraud. P., 1985.
6
В булле, посвященной святости Томаса Бекета. См.: Jaffe Ph., Loewenfeld S.
Regesta pontificum Romanorum… № 12201. Первое употребление термина зафиксировано в житии св. Симеона, отшельника из Падолироне, что в округе
Мантуи, умершего в 1016 г. Похоже, что житие было написано вскоре после
его смерти. См.: La «Vita» di S. Simeone monaco / A cura di P. Golinelli // Studi
medievali. 1979. № 20. P. 786 (cap. 13): pro canonizando eiusdem sancti Symeonis
glorioso corpore…

Местночтимые французские святые XI века…

Тогда же святой был впервые канонизирован согласно новым правилам; им стал тосканский отшельник св. Гальгано7.
В 1199 г., причисляя к лику святых Уомобоно Тученги (о нем
речь еще впереди), Иннокентий III (1198–1216) сформулировал
критерии канонизации: virtus morum и virtus signorum, иначе говоря, добродетельная жизнь и подтверждающие ее знаки, т. е. чудеса. Необходимы были оба условия, поскольку добродетельная
жизнь нормальна для христианина, а чудеса мог творить и дьявол. Посмертные чудеса считались важнее прижизненных, так как
свидетельствовали о чем-то большем, чем продолжение добродетели. Потому-то так важны были перенесения мощей (в другую
местность или неподалеку) и всевозможные реликвии. Уж если
чудеса происходили и в этих случаях, святость была очевидной.
IV Латеранский собор 1215 г. постановил, что только папа может
одобрить культ и разрешить почитание мощей. Растущее вмешательство римской курии в канонизационный процесс нашло логическое завершение в «Декреталиях» Григория IX (1234 г.), где
утверждалось, что лишь папа вправе причислять к лику святых8.
В последующие десятилетия, не без влияния ученого канонического права (знатоком его был, например, Иннокентий IV) происходило уточнение процедуры канонизации. В частности, появляется комиссия по изучению жизни святого и творимых им чудес
(commissio inquisitionis), определяется набор признаков, указывающих на святость, канонизация становится одновременно юридическим актом и актом богослужения. Канонизация Франциска
Ассизского (1228 г.) стала важной вехой в стандартизации этой
процедуры. С долей условности (ведь речь идет о праве, которое продолжает развиваться и в наши дни) можно сказать, что
оформление папской канонизации происходит в первой половине
XIII в.
До Реформы провозглашение человека святым происходило согласно местным обычаям, причем критерии святости были достаточно туманными. Это создавало проблемы для Святого Престола,
вынужденного делать выбор между «подлинными» и «мнимыми»
святыми, почитаемыми в том или ином конце католического мира.
Одним из самых трудных случаев была Ирландия. В Риме сомневались, признавать ли житие даже св. Бригиты, самой почитаемой из
S usi E. L’eremità cortese: San Galgano fra mito e storia nell’agiografia toscana del
XII secolo. Spoleto, 1993.
8
См.: Яцык С.А. Формирование исключительного права понтификов на канонизацию (993–1234) // Средние века. 2016. Вып. 77 (1–2). С. 89–118.
7

И.С. Филиппов

ирландских святых9. Некоторые из ее чудес с трудом укладывались
в религиозные представления континентальных христиан.
Сходные проблемы имелись с признанием некоторых англосаксонских культов. Многие местные святые были в конце концов признаны в Риме, а значит, в той или иной мере во всех католических
странах, другие так и не удостоились официального статуса и почитались только в той местности, где данный культ и возник, редко
и в силу особых обстоятельств где-то еще. Иногда папа или, по его
поручению, легат объявлял святого только местночтимым, что не
исключало возведения его в дальнейшем в ранг общепочитаемых10.
Но очень многие святые и до, и после Реформы являлись местночтимыми без какого-либо участия папства. Яркий пример – св. Люцифер Калаританский, или Каларийский (ум. ок. 370 г.), несмотря
на немалые заслуги в борьбе с арианством (возможно, за редкое высокомерие), включенный в Римский Мартиролог лишь в 2001 г.; его
культ существовал и существует лишь на юге Сардинии11.
Многочисленные «народные святые», чья святость, по всей
видимости, соответствовала критериям той или другой страны,
были канонизированы Римом очень поздно, иногда уже в наше
время. Потрясающий и трудный для объяснения факт связан
с именем св. Торлака, епископа Скальхольта и небесного патрона
Исландии, умершего в 1193 г. Хотя его культ был почти сразу же
провозглашен на альтинге его преемником и оставался популярным в Исландии и в дальнейшем, римская курия канонизировала
Торлака лишь в 1984 г.12 Многие другие святые, почитаемые КаS harpe R. Medieval Irish Saints' Lives. Oxford, 1991; Bartlett R. Cults of Irish,
Scottish and Welsh Saints in Twelfth-Century England // Britain and Ireland 900–
1300. Cambridge, 2004. P. 67–86; Flanagan M. Th. The Transformation of the Irish
Church in the XII Century. Woodbridge, 2010.
10
Так произошло, например, со св. Рудесиндом (Росендо), епископом галисийского города Мондоньедо, умершим в 977 г. В 1191 г. он был объявлен
местночтимым святым, а в 1195 г. – святым общепочитаемым. Папа Целестин III, еще будучи легатом, организовал перенос мощей святого и санкционировал существование локального культа, а через несколько лет сам
же канонизировал Росендо. См.: Herbers K. Le dossier de saint Rosendus de
Celanova: Structure, évolution, réécriture et influence papale // Miracles, vies,
et réécritures dans l’Occident médiéval / Dir. de M. Goullet et M. Heinzelmann.
P., 2006. P. 109–120. Важно отметить, что местночтимый святой обладал
в Церкви определенным статусом, особенно очевидным в случае признания
его Святым Престолом.
11
Figus A. L’enigma di Lucifero di Cagliari. Cagliari, 1973.
12
Cormack M. The Saints in Iceland: Their Veneration from the Conversion to 1400.
Bruxelles, 1994.
9

Местночтимые французские святые XI века…

толической церковью, были признаны в том или ином качестве
через столетия после кончины. Их культы оставались в Средние
века локальными и лишенными массового притяжения. Культ
графа-крестоносца Гумберта III Савойского, умершего в 1189 г.
и беатифицированного в 1838 г., служит другим ярким примером13. Поэтому перечень святых, почитаемых сегодня Ватиканом, достаточно слабо коррелирует с тем, который существовал
в интересующую нас эпоху. В этом смысле религиозная картина
Средневековья и даже Нового времени была заметно другой, чем
в наши дни. Кроме того, в то время менее ясно различались разные уровни признания святости, а некоторые из них, как беатификация, практически не выделялись до XVI в. Отмечу также, что
в Древности и в раннее Средневековье слово sanctus не всегда означало святого; нередко его употребляли в отношении клириков,
особенно умерших, примеры чего есть и в Галлии, и в Ирландии,
и в некоторых других странах14. Не было современной четкости
и в уровнях поминовения (сегодня различаются обязательное
и факультативное поминовения, также праздник и торжество).
Ситуация также заметно отличалась от страны к стране, даже от
района к району, как, впрочем, и сейчас, но в гораздо большей
мере. Нынешняя система представлений о святости сложилась
совсем недавно, а именно с появлением в 2001 г. нового издания
Римского Мартиролога15 (первый был издан в 1583 г.), который
впервые включил местночтимых святых и блаженных, не удостоившихся пока канонизации, и во многом снял саму проблему16.
Иметь это издание под рукой удобно, но исходить из его данных,
изучая средневековые культы, значит обрекать себя и своих читателей на непонимание сути исторического исследования.
ШЕСТЬ СЛУЧАЕВ НЕПОЛНОЙ СВЯТОСТИ В ГАЛЛИИ XI в.

Существует много качественных исследований истории канонизации состоявшихся святых; намного хуже изучена история
См.: Previte-Orton C.W. The Early History of the House of Savoy: 1000–1233.
Cambridge, 1912.
14
См.: Delehaye H. Sanctus. Bruxelles, 1927.
15
Martyrologium Romanum. Città del Vaticano, 2001.
16
Впрочем, каждый диоцез вправе добавить к Мартирологу утвержденные
в надлежащем порядке приложения со списками местночтимых святых, не вошедших в издание 2001 г., в том числе числившихся в более ранних изданиях,
но сочтенных сомнительными, поскольку их деятельность и само существование не были признаны документально подтвержденными.
13

И.С. Филиппов

неофициальных культов и неудачных попыток канонизаций17. Однако процесс становления культа всегда начинался с почитания
человека в его узком кругу. Этот феномен, подробно описанный
в культурной антропологии наших дней, ясно обнаружил себя
в религиозных сообществах Средневековья. Речь идет о сплаве
разных чувств и соображений, из которых три представляются
главными: 1) искреннее почтение к более достойному собрату,
особенно к настоятелю, главе и лидеру общины; 2) страстное желание чуда и готовность, даже предрасположенность, увидеть его
в любом необъяснимом факте или отклонении от нормы; 3) намерение содействовать упрочению позиций своей общины, статус которой радикально менялся в случае признания одного из ее
членов святым.
Нередко можно констатировать лишь существование местного культа18. Иногда источники позволяют реконструировать
жизнь святого, но при этом не содержат доказательств того, что
его окружение пыталось обеспечить признание его культа со стороны папства. Таков, например, случай св. Тибо, архиепископа
Вьеннского (ум. в 1001 г.), житие которого в Средние века, видимо, никогда не было создано и чей культ не был признан папством
иначе, чем местночтимый19. Другой пример – св. Фулькран, епископ лангедокского города Лодев (ум. в 1006 г.), чье первое житие
датируется, самое раннее, серединой XII в. и почти не содержит
о нем конкретных сведений20.
Еще более загадочен случай Тьерри II, епископа Орлеанского
с 1013 по 1022 г., которого диоцезальный синод сместил, обвинив в близости к людям, сочтенным еретиками и закончившим
жизнь на костре. Тьерри смог уехать из Орлеана; вскоре он отправился в Рим просить справедливости у папы Бенедикта VIII,
но умер в пути. «Орлеанская ересь» была неотделима от борьбы
за власть между королем Робертом II Благочестивым и графом
Блуа Эдом II и их сторонниками в Церкви. Драматизма ситуации
См. все же: Goodich M. Vita perfecta: the Ideal of Sainthood in the Thirteenth
Century. Stuttgart, 1982.
18
Lot F. et soc. Vitae, passiones, miracula, translationes sanctorum Galliae necnon
alia opera hagiographica saec. XI in Gallia exarata // Archivum Latinitatis Medii
Aevi. 1942. Vol. 17. P. 5–26; Bibliotheca Sanctorum: Enciclopedia dei Santi. Roma,
1961–1970. 12 vols. В 1987–2000 гг. в двух томах были опубликованы данные
о новых канонизированных святых.
19
Duchesne L. Fastes episcopaux de l’ancienne Gaule. P., 2007 (Reéd). T. 1. P. 202.
20
Dolbeau F. Vie inédite de Saint Fulcran, évêque de Lodève // Analecta Bollandiana,
1982. T. 100. P. 515–544.
17

Местночтимые французские святые XI века…

добавляло то, что главные участники были близкими родственниками. Эта история хорошо изучена21, но редко упоминается,
что после смерти Тьерри неизвестный автор написал его житие22
и что в Орлеане, где у смещенного епископа были сторонники,
его стали почитать святым, очевидно, как невинно пострадавшего. К счастью, отдельные попытки убедить папство признать
тот или иной местный культ довольно хорошо документированы.
Разберем три жития, написанные во Франции накануне Реформы,
герои которых, несмотря на усилия их общин, так и не были канонизированы.
Первый случай связан с Аббоном из Флери (ум. в 1004 г.), чье
житие написано его учеником Аймоином, или Эмуаном, известным историком и агиографом (ум. ок. 1010 г.)23. Искреннее восхищение автора своим патроном не подлежит сомнению; убедить
читателей в его святости оказалось сложнее. Аббон нашел свою
смерть в монастыре Ла Реоль (гасконском, согласно Аймоину, но
скорее все-таки аквитанском), который был подчинен аббатству
Флери, расположенному неподалеку от Орлеана. Аббон прибыл
в Ла Реоль с целью его реформировать, что, похоже, было плохо
воспринято местными монахами: вспыхнула ссора, в ходе которой Аббон получил смертельное ранение. Аймоин не настаивает на виновности «гасконцев», зачинщиками ссоры он считает,
скорее, флерийских монахов. Конфликт начался вскоре после
приезда северян из-за фуража для их лошадей24; три дня спустя
взаимная неприязнь привела к вооруженной стычке и к трагедии.
Текст оставляет впечатление, что перед смертью Аббон (бросившийся разнимать дерущихся) мучился тем, что все же принял
участие в таком безобразии в стенах монастыря, и даже отказался
autier R.-H. L’hérésie d’Orléans et le mouvement intellectuel au début du XI
B
siècle: Documents et hypothèses // Actes du 95e Сongrès national des sociétés
savantes. Reims, 1970. Section philologie et histoire jusqu’à 1610. P., 1975. T. I:
Enseignement et vie intellectuelle. P. 63–88; Bournazel E., Poly J.-P. La mutation
féodale. P., 1991. P. 385–397; Taviani-Carozzi H. Une histoire «édifiante»: l’hérésie
d’Orléans en 1022 // Faire l’évènement au Moyen Âge. Aix-en-Provence, 2007.
P. 275–298.
22
Vita Sancti Theoderici // Acta Sanctorum Ordinis Sancti Benedicti, saec. VI. P.,
1701. Pars 1. P. 197–198. Ср.: Head Th. Hagiography and the Cult of the Saints:
The Diocese of Orleans 800–1200. Cambridge, 1990.
23
Aimoin de Fleury. Vita Abbonis, cap. 19–20 // L’abbaye de Fleury en l’an mil / Ed.
R.-H. Bautier et G. Labory. P., 2004. P. 116–127.
24
Ibid. Cap. 19: inter nostros et Wascones jurgium propter cibaria equorum ad
vesperum ortum vixque a majoribus sedatum.
21

И.С. Филиппов

от лечения. Попытка представить его смерть как мученичество
была, бесспорно, преувеличением. Но как бы ни оценивать этот
эпизод, написанное Аймоином житие плохо соответствовало тем,
еще расплывчатым, критериям святости, которые получали в это
время признание в Риме. Аббон предстает в житии как достойный
священнослужитель, как ученый человек, добрый отец своим монахам и верный солдат Церкви… Но достаточно ли этого, чтобы
считаться святым? Единственное сотворенное им чудо, упоминаемое его агиографом, а именно исцеление прокаженного25, нарушает общий тон повествования и выглядит неуклюжей вставкой,
призванной представить Аббона настоящим святым26. И все же он
признавался святым уже в Средневековье, хотя и без совершения
когда-либо какого-то официального акта канонизации.
Казус Изарна, аббата Сен-Виктор-де-Марсель, умершего
в 1047 г., более сложный. Его житие было сочинено в 1070-е годы
анонимным автором, лично не знавшим Изарна и построившим
свое повествование на рассказах старших собратьев. Ученые,
ответственные за новое издание этого текста27, которое я имел
удовольствие рецензировать для нашего журнала, полагают, что
в тексте различимы следы поминальных бесед викторинских монахов. В нем говорится об аскетизме Изарна, его стараниях по
расширению владений марсельского аббатства и отстаиванию его
сеньориальных прав, его усилиях по защите простых людей от
местных баронов, наконец, о его поездке в Каталонию, предпринятой незадолго до смерти с целью выкупить монахов аббатства
Лерин, захваченных в плен сарацинскими пиратами в 1046 г.28
Делается попытка представить Изарна чудотворцем: он исцелял
больных, чудесным образом увеличил количество провизии в монастыре и наказал нечестивцев болезнью за отказ дать ему пристанище во время поездок по Провансу. И все же наиболее показательным для понимания того, как думал агиограф, стараясь
обосновать святость марсельского аббата, является факт совсем
другого рода: тот передвигался на могучем коне, не подпускавIbid. Сap. 14.
Davril A. Le culte de saint Abbon au Moyen Age // Actes du colloque sur le millénaire de la fondation du prieuré de La Réole. Bordeaux, 1979. P. 143–158; Dachowski E. First among Abbots: The Career of Abbo of Fleury. Washington, 2008.
27
Vie d’Isarn, abbé de Saint-Victor de Marseille (XI siècle) / Présentation, édition,
traduction et notes par C. Caby, J.-F. Cottier, R.-M. Dessi, M. Lauwers, J.-P. Weiss
et M. Zerner. P., 2010.
28
Ibid. Cap. 31.
25
26

Местночтимые французские святые XI века…

шем к себе никого другого, но повиновавшемся Изарну словно
кроткий ослик29.
Для того чтобы понять смысл этого пассажа, его следует поместить в культурный контекст этой и предшествующей эпохи.
Для человека сколь-нибудь высокого положения передвижение на
осле считалось в Античности позором или унизительным наказанием. Это представление пережило Римскую империю30, но наслоилось на другое, христианское (восходящее, кстати, к ветхозаветной традиции), воплощенное в знаменитом рассказе о въезде
Христа в Иерусалим на молодом осле или ослице (Мф. 21.2–7).
Многие клирики, начиная с Мартина Турского31, восприняли этот
эпизод как модель для подражания и с достоинством, а то и демонстративно, ездили на осле. Многие важные сеньоры, среди
них кузен Карла Великого, известный как Гильом Желлонский,
избрав участь монаха, последовал его примеру32. Но не все: Бернар Клервоский, ездивший на коне, полагал, что восседает на
муле (или убедил свое окружение, что он так полагал?). Его агиограф представил это как доказательство глубокой погруженности
в спиритуальную рефлексию33. Изарн, выходец из знатного рода
(увы, детали неизвестны) и как аббат Сен-Виктор сам по себе
важный сеньор, не ощущал потребности в таких уловках и открыто выбрал коня. Но в XI в. это уже противоречило сложившемуся
обычаю, и автор жизнеописания Изарна был, очевидно, обеспокоен этим отклонением от примерного для аббата поведения, тем
более что речь шла об аббате, которого он стремился изобразить
Ibid. Cap. 29: Dederat misericors Dominus nimiae fragilitati eius equum
fonissimum… quis autem ei forte alius insideret, velut indignabundus totus in rabiem
vertebatur. Cum autem ilium subueherat, ceu asellum mitissimum praebebat.
30
Например, согласно Григорию Турскому, граф южногалльского г. Агд угрожал
местному епископу (попросившему вернуть ему церковное владение) посадить его на осла и возить на посмешище вокруг города. См.: Gregorius Turonensis. Liber in gloria martyrum, 78: infrenatum te loris circuire urbem super asinum faciam ut sis in ridiculo omnibus qui te conspexerint. См. также: Тогоева О.И.
Адюльтер – измена – искушение: Долгая история одного судебного ритуала //
Ситуативная адекватность: Интерпретация культурных кодов / Отв. ред.
В.Ю. Михайлин. Саратов; Санкт-Петербург, 2009. С. 33–43.
31
Sulpicius Severus. Dialogi / Ed.J. Fontaine // Gallus: Dialogues sur les vertus de
saint Martin. P., 2006. I, 21, 3: et qui antea pedibus aut asello ire consueverat.
32
Так же поступал его наставник Бенедикт Анианский, сын готского графа и будущий канцлер империи. См.: Vita Benedicti Anianensis / MGH. SS. Hannoverae,
1887. T. XV, Pars I. Cap. 7, 30, 39.
33
Bernardus Claraevallensis. Opera omnia. T. VI. Vita Bernardi / Ed. P. Verdeyen.
Turnhout, 2011. P. 134–211.
29

И.С. Филиппов

как святого. И коль скоро скрыть этот факт было невозможно, его
следовало отнести к славе Изарна: ведь то, что своенравный конь
слушался его, как покорный ослик, конечно же, было почти что
чудом.
Культ Изарна стал формироваться в викторинском аббатстве
вскоре после его кончины. Создание его жития в апогей григорианской реформы было решающим шагом в этом направлении.
Однако на пути к канонизации возникли препятствия, суть которых не ясна, и проект надолго застопорился. Насколько известно,
к нему вернулись всерьез лишь однажды, в понтификат Урбана V
(1362–1370), единственного аббата Сен-Виктор, ставшего папой.
Но по неясным причинам эта инициатива также не имела последствий (хотя Урбану V случалось совершать акты канонизации;
так, в 1369 г. он объявил святым своего крестного отца Елеазара
из Сабрано), и культ Изарна остался сугубо местным, ограниченным даже не Марселем, а викторинским монастырем34. Мишель
Лауэрс сказал мне, что, несмотря на все усилия, он нашел немного свидетельств культа (гимнографических и иных) старше
XVI в. даже в самом марсельском аббатстве.
Третий казус представлен фигурой Гильома из Вольпиано (ум.
в 1031 г.), реформатора северофранцузского монашества по клюнийскому образцу. Его житие было написано, видимо, в 1030-е
годы Раулем Глабером. По жанру этот текст, скорее, биографический, чем агиографический. Несмотря на разницу в общественном положении, автор и его герой были очень близки, но
потом рассорились, и Рауль покинул монастырь Сен-Бенинь-деДижон, где Гильом был настоятелем. Позднее Рауль страдал изза этого разрыва, виня себя за свой вспыльчивый нрав. Впрочем,
его текст не оставляет сомнения в том, что Гильом был суровым
пастырем, возможно, слишком суровым для кандидата в святые.
Но вскоре после смерти он явился Раулю в видении и попросил
«не покидать его»35. Так появилась биография со следами усилий
представить героя достойным причисления к лику святых.
В этом смысле житие Гильома имеет много общего с житиями
Аббона и Изарна. Но акцент в нем сделан особенно энергично на
жизни аббата-реформатора, его набожности, милосердии, справедливости, эрудиции, а также твердости в проведении Реформы.
evos J.-Cl. L’abbaye Saint-Victor au temps d’Urbain V // Provence Historique.
D
1966. T. 16, fasc. 65. P. 453–460; Amargier P. Urbain V, un homme, une vie.
Marseille, 1987.
35
Rodulfus Glaber. Opera: Vita Willelmi / Ed. J. France. Oxford, 1989. Cap. 13.
34

Местночтимые французские святые XI века…

Во всем житии, помимо почти обязательного в таких текстах видения матери героя о том, как ангелы возносят на небо ее дитя,
есть всего три эпизода, носящих откровенно агиографический характер. Рауль рассказывает, что во время перехода через Альпы,
в районе Монте Пиккириано, лошадь Гильома упала в пропасть,
но вскоре тот обнаружил ее целой и невредимой36. Имеется также
рассказ о пожилой женщине, заботам которой Гильом был поручен в детстве; когда она прижала будущего аббата к сердцу, молоко потекло из ее грудей37. Автор говорит об этом как о предвестии
святости Гильома. Но эпизод вызывает вопросы: Гильому было
уже семь лет, пожилая женщина не предназначалась ему в кормилицы и не стала таковой. Рассказ плохо продуман, хотя цель его –
показать причастность героя к чудесному – очевидна.
Наконец, житие повествует о том, как некий человек был приговорен к смерти через повешение (справедливо или нет, непонятно), но был спасен аббатом в последний миг, когда уже не дышал38. Рауль настаивает, что речь идет о настоящем воскрешении,
и подчеркивает, что этот случай не был единственным. Однако он
добавляет, что Гильом спас от такой казни многих людей в разных
местах «посредством личного вмешательства или за выкуп»39.
Последние слова, возможно, наиболее информативны. Добавлю,
что в «Историях», дописанных чуть позже, Рауль рассказывает
историю достаточно похожую, но еще более чудесную, только
без участия Гильома: некий человек был повешен разбойниками,
однако корова подставила свою спину и рога под ноги несчастного и стояла так, не двигаясь, пока люди из соседней деревни не
спасли его40. Ясно, что Рауль искал доказательства святости своего бывшего настоятеля, стараясь не нарушить пределы, если не
правды, то правдоподобия. Его аргументы не были сочтены убедительными. Культ Гильома остался местным, почитаемым лишь
Ibid. Cap. 4.
Ibid. Cap. 3.
38
Ср.: Bartlett R. The Hanged Man: A Story of Miracle, Memory, and Colonialism in
the Middle Ages. Princeton, 2004.
39
Rodulfus Glaber. Vita Willelmi. Cap. 26: Multos nempe ab hujusmodi patibuli
suspendio ас nece per diversas provincias tam interventu quam redemptionis
praecio liberavit.
40
Rodulfus Glaber. Opera: Historiarum libri quinquе / Ed. J. France. Oxford, 1989.
III, 6, 22: Sed mox ut suspendium pertulit, mirum in modum juvenca magni et
pervalidi corporis, erecto corpore cornua suspensi plantis supposuit, sicque per
triduum sine dolore visum sustinuit.
36
37

И.С. Филиппов

в Сен-Бенинь, Фекане и некоторых других монастырях, которые
он реформировал.
Во всех трех случаях налицо определенный дефицит святости,
не позволивший Риму признать эти местные канонизации. Разумеется, имелось немало других культов, которым дефицит этого рода
не помешал получить одобрение со стороны папства, но речь идет
о святых совсем иного статуса. В сомнительных случаях результат
зависел от твердости намерения общины монахов (или верующих
округи в целом) добиваться своего и от ресурсов, к которым она
имела доступ, стараясь убедить Рим в правоте своего дела.
Рассмотрим под этим углом зрения случай Сен-Виктор-деМарсель. Создание жития св. Изарна совпало с апогеем аббатства, пришедшимся на понтификат Григория VII, который сделал
викторинского аббата Ришара (скорее, Ричáрта) де Мийо (1079–
1106) своим легатом, подчинив ему огромную конгрегацию монастырей на юге Франции, в Испании и на Сардинии. В это время
Сен-Виктор уступал только Клюни. Однако почти сразу после
кончины великого папы марсельское аббатство утратило контроль над большинством зависимых обителей. Ричарт сумел сохранить статус легата и даже стал в 1106 г. архиепископом Нарбоннским. Но золотой век его аббатства миновал, а после смерти
Ричарта в 1121 г. оно вступило в период кризиса. В этих условиях
бороться за канонизацию Изарна было нереалистично. Но теперь
аббатство могло опереться как на не вызывающий сомнения
культ св. мученика Виктора, погибшего ок. 290 г. в Марселе41, так
и на культ Иоанна Кассиана (ум. ок. 435 г.), крупного богослова
и аскета, который в правление Ричарта был признан основателем
аббатства42. Оставаясь желанной, канонизация Изарна стала менее насущной, особенно с учетом более скромного статуса монастыря, по сравнению с концом XI в.
Политические маневры вокруг той или иной канонизации
составляют особый сюжет, в целом, хорошо изученный. Нужно
учитывать как давление, оказываемое лицами, заинтересованными и незаинтересованными в ее исходе, так и процессуальные
препоны на ее пути, все более реальные в эту эпоху. Не так уж
редко у Святого Престола не было других убедительных при oulinier J.-Cl. Saint Victor de Marseille: Les récits de sa passion. Città di
M
Vaticano, 1995.
42
Marrou H.-I. Le fondateur de Saint-Victor de Marseille: Jean Cassien // Provence
historique. 1966. T. 16. P. 297–308. См. также: Saint-Victor de Marseille: Etudes
archéologiques et historiques / Ed. M. Fixot et J.-P. Pelletier. Turnhout, 2009.
41

Местночтимые французские святые XI века…

чин санкционировать новый культ, кроме давления со стороны
влиятельной конгрегации или сильной светской власти. Нередко
папство сталкивалось со спорными случаями, и канонизация затягивалась на многие десятилетия. Самым знаменитым является,
наверное, казус Эдуарда Исповедника: хотя его культ стал складываться почти сразу после 1066 г., канонизация произошла лишь
в 1161 г., после повторных обращений в Рим английской церкви
и английской монархии43.
Было бы упрощением полагать, что продолжительный период
после смерти святого был необходим, чтобы набралось достаточно свидетельств о совершенных им чудесах; иногда временная
цезура позволяла забыть некоторые детали жизни святого и придать ей более подобающий облик. В этом смысле показателен
пример короля Олафа Норвежского, чья роль в христианизации
его страны является сегодня предметом оживленных дискуссий44.
Культ Олафа возник вскоре после его убийства в 1030 г., и он официально почитался в Нидаросе (современном Тронхейме) уже год
спустя. Однако первое известное нам Passio Olavi было написано
лишь в 1150–1160 гг., возможно, архиепископом Нидароса Эйнстейном Эрлендссоном (кстати, объявленным святым на местном
синоде 1229 г.), и есть немало вопросов относительно достоверности отраженных в нем событий. Канонизация Олафа была произведена в 1164 г. тем же Александром III, который санкционировал канонизацию Эдуарда Исповедника.
Если к концу XII в. Святой Престол сумел установить более
или менее одинаковые канонические нормы во всем католическом
мире, понимание святости в разных его частях оставалось весьма
различным. Почему, например, по сравнению с Францией или Германией, Испания этой эпохи дала миру намного меньше святых?
Сомнительно, чтобы это объяснялось нехваткой в Испании людей,
достойных почитания, или намного менее эффективным лоббированием испанской элитой своих интересов в Риме. По крайней мере,
эти объяснения явно недостаточны. На мой взгляд, главная причина
указанной диспропорции кроется в различных подходах к самому
феномену святости в разных странах и в расхождениях в том, что
позволяет видеть в почитаемом человеке святого.
См.: Scholz B.W. The Canonisation of Edward the Confessor // Speculum, 1961.
Vol. 36, № 1. P. 38–60; Jones L. From Anglorum basileus to Norman Saint: the
Transformation of Edward the Confessor // Studies in Medieval History. 2012.
Vol. 12. P. 99–120.
44
Winroth A. The Conversion of Scandinavia. New Haven, 2012.
43

И.С. Филиппов

ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О СВЯТОСТИ В РАЗНЫХ СТРАНАХ

Казус, заинтриговавший меня больше всего, – это казус каталонского графа Олибы (ум. в 1046 г.), аббата Риполя и Куша, в дальнейшем также епископа г. Вик. Отпрыск знатной семьи, ученый,
игравший важную роль в сохранении и распространении классической культуры, инициатор Божьего Перемирия и Божьего Мира
(по крайней мере, в Каталонии, но в этом отношении она обогнала
большинство стран Европы), один из вдохновителей успешного похода каталонцев против Кордовы в 1010 г., предрешившего судьбу
халифата, он был самым выдающимся священнослужителем по ту
сторону Пиренеев и национальным героем Каталонии45. Думаю, что
Олиба имел все шансы стать святым во Франции, в Германии, в Англии, – но не в Каталонии. Насколько известно, после его смерти
не было предпринято никаких попыток провозгласить его святым,
написать его житие, организовать паломничества к его могиле, обосновать его святость каким-то иным образом. Сохранилось лишь
краткое извещение о его кончине, написанное кем-то из его окружения, полное почтения и скорби, но без явного намерения представить его святым46. Последующие столетия ничего не изменили
в этом отношении. Олиба до сих пор не признается святым даже на
местном уровне. Неизбежен вопрос: как объяснить разительное отличие с соседней Францией? Он тем более законный, что в эту эпоху Каталония оставалась de iure частью Франции и сохраняла с ней
тесные политические, церковные и культурные связи. Достаточно
сказать, что до 1091 г. она входила, как и приморский Лангедок,
в Нарбоннское архиепископство.
Недавние исследования поставили под сомнение решающую
роль Олибы в утверждении в Каталонии новых норм общественной жизни; похоже, что эта роль была преувеличена традицией.
Кроме того, по крайней мере в начале своей церковной карьеры, он был несколько пристрастен в своих решениях, принимая
во внимание интересы своей семьи и ее союзников в большей
мере, чем можно было бы ожидать от арбитра и миротворца47.
Классической работой об Олибе остается монография: Abadal i de Vinyals R., d’.
Abat Oliba, bisbe de Vic, i la seva època. Barcelona, 1962.
46
Junyent i Subira E. Le rouleau funéraire d’Oliba // Annales du Midi. 1951. Vol. 63.
P. 249–263.
47
Farias V. Problemas cronologicos del movimiento de la Paz y Tregua catalan
del siglo XI // Acta historica et archaelogica mediaevalia. 1993–1994. T. 14–15.
P. 9–37; Kosto A. Oliba, Peacemaker // Gerbert d’Orlhac i el seu temps: Catalunya
i Europa a la fi del Ir milleni / Ed. I. Ollich i Castanyer. Vic, 1999. P. 135–149;
45

Местночтимые французские святые XI века…

Но эти препятствия на пути к святости были бы легко преодолены к северу от Пиренеев. По меркам западного христианства,
Олиба обладал всеми качествами, необходимыми для провозглашения святым своей паствой и, вероятно, Святым Престолом.
По-видимому, этот сценарий имел наилучшие шансы быть реализованным во Франции, где знать X–XI вв. считала в порядке
вещей присутствие святых в их семьях, будь то в прошлом или
настоящем, и активно поддерживала продвижение своих кандидатов в святые48. Однако в Каталонии, по крайней мере в данном
случае, такая инициатива не была даже выдвинута.
Очевидно, в Каталонии, в известной степени во всей Испании
этого времени, святым воспринимался не столько добродетельный епископ или аббат, тем более не успешный церковный политик, сколько мученик (как и повсюду) или человек, общение
с которым действительно оставляло ощущение соприкосновения
со святостью: целитель, мудрец, проникающий в душу и дающий единственно правильный совет, успокоение и уверенность,
открывающий смысл жизни, словом, человек не от мира сего,
к которому искренно тянулись и от которого ждали все новых
чудес – ведь разве все сказанное не было чудом? С другой стороны, в Испании монастырь был в первую очередь юридическим
установлением, получившим свой устав, земли и привилегии от
официальных властей. Основание его причисленным к лику святых, наличие святых среди его настоятелей и рядовых монахов
имело меньшее значение, чем во Франции, Германии и большинстве других стран Европы. Не случайно в Каталонии относительно мало монастырей, названных в честь какого-то святого, хотя
такие, конечно, есть. Самые важные посвящены Пресвятой Деве
(Арлес, Риполь, Росес, Монтсеррат, Эстани, чуть позднее Вальбона, Поблет) или кому-то из апостолов (Бургаль, Родес, Соред,
Эшалада) или архангелов (Куша) или св. Кресту (Santes Creus).
Отличие от «континентальной» Европы разительное.
Этот пример показывает, как важно анализировать каждый
конкретный случай канонизации в возможно более широком
историческом и культурном контексте. Решения, оцениваемые
Cingolani S.M. Abat Oliba, el poder i la paraula // Acta historica et archaeologica
mediaevalia. 2011–2013. T. 31. P. 115–162.
48
Ярных В.С. Святые предки и предки святых: проблема происхождения в южногалльской агиографии X–XI веков // Средние века. 2007. Вып. 68. С. 69–90.
См. также: Vauchez A. «Beata stirps»: sainteté et lignage en Occident aux XIII et
XIV siècles // Famille et parenté dans l’Occident médiéval. Roma, 1977. P. 397–406.

И.С. Филиппов

как нормальные в одной культуре, подчас воспринимаются как
недопустимые в другой. В мире, пронизанном идеями культурной антропологии, эта мысль стала универсально признаваемым
принципом. Однако неизбежно узкая в наше время специализация обычно становится препятствием для его реализации.
Перенесемся в другой конец христианского мира. Специалист по истории латинского Запада будет наверняка поражен,
узнав, что за всю свою историю Апостольская церковь Армении
канонизировала сравнительно мало святых49, всего 12 начиная
с VIII–IX вв., и что последний из них – Григор Татеваци, ученый
настоятель монастыря Татев (ум. в 1409 г.), был причислен к лику
святых в 1410 г.50 Ни геноцид 1915 г., ни массовое уничтожение
армянского духовенства в эпоху сталинизма, особенно планомерное в самой Армении, не побудили Армянскую церковь изменить свой подход к этой проблеме, по крайней мере до начала
XXI в. Лишь 23 апреля 2015 г., после долгого обсуждения, было
решено канонизировать все жертвы геноцида, без упоминания их
имен (в большинстве своем они неизвестны) и даже точного количества. Этим решением не были нарушены церковные каноны,
однако очевидно, что речь идет об очень особом акте канонизации… И в любом случае он имел место не в Средневековье.
Армянскую церковь отличало также сдержанное отношение
к канонизации мирян, особенно властей предержащих. Армянский священник как-то сказал мне: «Как царь может быть святым?
Он вынужден убивать, даже если не хочет». Исключений очень
мало, и это всегда мученики. Среди них мы находим св. Тиридата, царя, который в 301 г. объявил христианство государственной
религией Армении и стал искоренять язычество, за что, по одной
из версий, поплатился жизнью, а также трех знатных людей, погибших за веру от рук персов и арабов51.
Я насчитал 62 святых, мужчин и женщин, чьи имена известны. Нужно, впрочем,
оговорить, что некоторые из них почитаются со своими анонимными спутниками, иногда многочисленными; таков, например, случай св. Вартана, иначе Вардана, погибшего в 451 г. в битве с персами вместе с 1035 соратниками.
50
Adontz N. Les fêtes et les saints de l’Eglise arménienne // Revue de l’Orient Chrétien.
1927–1928. T. 26. P. 74–278. См. также: Kaloustian S. Saints and Sacraments of
the Armenian Church. N. Y., 1969. Некоторые исследователи настаивают на еще
одном, более позднем, акте канонизации – католикоса Мовсеса III Татеваци
(ум. в 1632 г.), санкционированном энцикликой католикоса Симеона Ереванци
в 1780 г., но ее юридическое значение спорно.
51
См.: Dédéyan G. Paladins ou martyrs? Les princes arméniens au combat // La mort du
Prince: De l’Antiquité à nos jours / Dir. J. Foa et al. Aix-en-Provence, 2016. P. 185–204.
49

Местночтимые французские святые XI века…

И католицизм, и православие, разумеется, тоже знали этот
тип святых. Среди них св. Эдмунд, король Восточных англов,
замученный в 869 г. до смерти норманнами за отказ отречься от
христианства; кстати, его житие было написано Аббоном Флерийским. Другой пример – св. Михаил Черниговский, убитый
в 1246 г. монголами по той же причине52. Однако Православная
и особенно Католическая церкви признавали святыми не только
мучеников и поборников веры, но и людей, принявших смерть
в совсем других жизненных ситуациях. Например, король Дании
Кнуд IV (ум. в 1086 г.) и его сын граф Фландрии Карл Добрый
(ум. в 1127 г.) были убиты заговорщиками на освященной земле
или вовсе перед алтарем. Другие почитались как невинно убиенные. Таковы наши Борис и Глеб, таков Вацлав Чешский, таков Эдуард Мученик, король англосаксов, заколотый кинжалом
в подростковом возрасте в 978 г., видимо, по наущению его мачехи Эльфриды, матери будущего Этельреда Нерешительного53. Но
большинство королей и князей, их жен и родственниц, чья святость была признана Римской церковью, закончило жизнь вполне
мирно. Речь идет о таких людях, как император Генрих II и его
жена Кунегунда, как Эдуард Исповедник, как Ласло I Венгерский, как жена Малькольма III Маргарита Шотландская…
Этот феномен хорошо изучен54. Но не будем забывать, что он
не был повсеместным. В Византии единственным святым императором издревле считался Константин Великий. Были попытки
объявить святыми некоторых других василевсов, например Маврикия (ум. в 602 г.), Никифора Фоку (ум. в 969 г.) или Иоанна IV
Ласкариса, свергнутого с престола в 1261 г. в день своего одиннадцатилетия Михаилом VIII Палеологом, который, дабы лишить
См.: Лаушкин A.B. К истории возникновения ранних проложных сказаний
о Михаиле Черниговском // Вестник МГУ. Сер. 8: История. 1999. № 6. С. 3–25;
Горский A.A. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых контактов
русских князей с Ордой // Средневековая Русь. 2006. Вып. 6. С. 138–154.
53
Rollason D. The Cults of Murdered Royal Saints in Anglo-Saxon England // AngloSaxon England. 1983. Vol. 11. P. 1–22.
54
Folz R. Les saints rois du Moyen Age en Occident (VI–XIII siècles). Bruxelles,
1984; Idem. Les saintes reines du Moyen Age en Occident (V–XIII siècles).
Bruxelles, 1992. См. также: Graus F. La sanctification du souverain dans l’Europe
centrale de X et XI siècles // Hagiographie, culture et sociétés. P., 1981. P. 559–572;
Ridyard S.J. The Royal Saints of Anglo-Saxon England. Cambridge, 1988;
Klaniczay G. Holy Rulers and Blessed Princesses: Dynastic Cults in Medieval
Central Europe. Cambridge, 2002; Homza M. Mulieres suadentes – Presviedčajúce
ženy: Štúdie z dejín ženskej panovníckej hagiografie v strednej a vo východnej
Európe v 10. –13. storočí. Bratislava, 2002.

И.С. Филиппов

его всяких шансов на возвращение власти, велел его ослепить;
несчастный закончил жизнь в монастыре. Но ни один из культов
злополучных монархов не получил всеобщего признания, все они
остались местными (например, культ Никифора в Великой Лавре
на Афоне) и существовали недолго. Культы императриц и дочерей императоров ждала похожая участь55. Некоторые из них были
даже включены в Константинопольский Синаксарь, но реальных
последствий для функционирования культа это не имело. Единственной императрицей, чей культ пользовался в Византии всеобщим и неизменным признанием, была св. Ирина (ум. в 803 г.),
которая, правда, чтобы достичь высшей власти, свергла и ослепила собственного сына, Константина VI, но при этом восстановила
почитание икон, что для византийского духовенства было важнее.
Проблема святости в Византии очень сложна и затемнена, как
во всем православном мире, отсутствием ясных и формальных
правил канонизации до середины XIV в. Есть основания считать,
что первым канонизированным, а не просто провозглашенным
святым, был Григорий Палама (1368 г.). Установление этих правил в это время, по крайней мере, частично связано с латинским
влиянием. Ранее император играл очень важную роль в провозглашении новых культов. Показательно, что некоторые культы
были учреждены совместным решением патриарха и императора56. При этом подавляющее большинство византийских святых
составляли представители духовенства, от патриархов и великих
богословов до простых монахов и юродивых57. Однако сдержанное отношение к канонизации монархов и мирян в целом имеет
мало общего с православием; речь идет, скорее, о культурном выборе самих греков.
Некоторые православные церкви обнаруживают тот же подход, другие его не разделяют. Так, Болгарская церковь признала
святым хана Бориса, который в 865 г. крестил свой народ. Святым
признан и его внук, царь Петр (ум. в 970 г.). Однако это, скорее,
исключения. Почти все болгарские святые были из числа духов agron G. Empereur et prêtre: Etude sur le «césaropapisme» byzantin. P., 1996.
D
P. 161–164.
56
The Byzantine Saint / Ed. S. Hackel. L., 2001; L’empereur hagiographe: Culte des
saints et monarchie byzantine et post-byzantine / Textes réunis et présentés par
P. Guran. Bucarest, 2001.
57
Gorainoff I. Les fols en Christ dans la tradition orthodoxe. P., 1983; Kobets S.
Foolishness in Christ: East vs. West // Canadian-American Slavic Studies. 2000.
Vol. 34, № 3. P. 337–363; Иванов С.А. Блаженные похабы: Культурная история
юродства. М., 2005.
55

Местночтимые французские святые XI века…

ных лиц58. Напротив, Сербская церковь признает святыми целый
ряд представителей династии Неманичей, начиная с великого князя Стефана Немани (ум. в 1199 г.) и заканчивая царем Стефаном
Урошем (ум. в 1371 г.). Отдельные сербские правители из других
родов также были причислены к лику святых, в том числе царь
Лазарь, погибший в 1389 г. на Косовом поле. При этом в средневековой Сербии было очень мало святых из среды духовенства.
Помимо св. Саввы – младшего сына Стефана Немани, ставшего
главой Сербской церкви (ум. в 1236 г.), и его сподвижника и преемника Арсения Сремаца (ум. в 1263 г.) можно назвать лишь еще
одного святого священнослужителя – отшельника Петра Коришского (ум. ок. 1275 г.), причем автор его жития, Феодосий Хиландарец, был тесно связан с Афоном, а значит, с византийской
агиографической традицией59. О том, как эти святые обрели свой
статус, известно очень мало.
Русская традиция представляет еще один вариант православного подхода к святости. Россия не знала официальной канонизации до 1547–1549 гг., но та или иная форма объявления человека
святым существовала у нас с середины XI в.60 Массовая канонизация членов правящей династии исключалась. Однако святые
из рода Рюриковичей были все же достаточно многочисленны
и составляли, по моим подсчетам, более половины всех, провозглашенных святыми в домонгольский период. Показательно,
что первыми святыми были члены именно этого рода, начиная
с Бориса и Глеба, убитых в 1015 г. и канонизированных русскими
епископами ок. 1072 г., причем речь идет о страстотерпцах, а не
о мучениках за веру. Некоторые из них ушли из жизни, предвариСм.: Besse J. Saintes figures de Bulgarie // Contacts. 1976. T. 28, № 96. P. 332–346.
Ingham N.W. Sovereign as Martyr, East and West // The Slavic and East
European Journal. 1973. Vol. 17, № 1. P. 1–17; Kampfer F. Herrscher, Stifter,
Heiliger: Politische Heiligenkulte bei den orthodoxen Südslaven // Politik und
Heiligenverehrung im Hochmittelalter / Hrsg. J. Petersohn. Sigmaringen, 1994.
S. 423–445; Polyviannyi D.I. The Cults of Saints in the Political Ideology of the
Bulgarian Empire // Fonctions sociales et politiques du culte des saints dans les
sociétés de rite grec et latin dans le Moyen Age et l’époque moderne: Approche
comparative / Ed. M. Derwich et M. Dmitriev. Wroclaw, 1999. P. 401–417; Парамонова М.Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней Руси: сравнительно-исторический анализ Вацлавского и Борисоглебского культов. М.,
2003; Поповић Д. Под окриљем светости: Култ светих владара и реликвија
у средњовековној Србији. Београд, 2006.
60
Васильев В.П. История канонизации русских святых. М., 1893; Голубинский
Е.Е. История канонизации святых в Русской Церкви. М., 1903; Лосева О.В.
Русские месяцесловы ХІ–ХІѴ вв. М., 2001.

И.С. Филиппов

тельно приняв, по своей воле или нет, монашеский сан, например
св. Игорь, бывший князь Киевский, убитый во время народного
выступления в 1147 г. Однако к концу Средних веков большинство русских святых уже составляли духовные лица высшего ранга. В целом, эта ситуация напоминала больше ту, что сложилась
в латинской Европе, с которой Русь была связана теснее, чем Болгария или Сербия.
Что наиболее отчетливо отличало в этом отношении православие от католицизма, так это очень малое количество простых
мирян, удостоившихся признания их святости, и в Средние века
это всегда были мученики за веру, иногда сподвижники князеймучеников. На Западе дело обстояло иначе. Первым простолюдином, не бывшим мучеником, которого канонизировал Рим
(в 1199 г.), был Уомобоно Тученги, богатый портной и купец из
Кремоны (ум. в 1197 г.), известный честностью в ведении дел,
щедрой благотворительностью и благочестивой жизнью женатого человека61. За ним, хотя и не сразу, последовали другие святые
из числа простых мирян.
Католический мир также не был един в представлениях о святости. Так, все святые, почитавшиеся в Ирландии, были клириками. Некоторые из них были королевского происхождения, например св. Бригита, св. Колумба или Кормак мак Куйлленнан, король
Мунстера и одновременно епископ Кашела (что в данном случае
было важнее), погибший в битве в 908 г. Он никогда не был признан святым в Риме, но его имя встречается в ирландских мартирологах, и его культ существовал в Кашеле и наверняка не только
там. Этот случай не составляет исключения, подтверждающего
правило, речь идет о факте особого рода. Ни один король или
королева, ни один другой мирянин stricto sensu не был провозглашен святым в Ирландии.
Ситуация была похожей в Италии, хотя и по совсем другим причинам. Италия произвела множество святых, возможно,
больше, чем какая-либо другая католическая страна. Исключая
несколько набожных мирян разного статуса, это всегда (и особенно в изучаемую эпоху) были представители духовенства, от
римских пап до простых монахов и отшельников. Любопытно,
что нормандские графы и короли Сицилии из династии Отвилей
не проявили интереса к тому, чтобы обеспечить кого-то из сво61

auchez A. Une nouveauté du XII siécle: les saints laïcs de l’Italie communale //
V
L’Europa dei secoli XI e XII fra novità e tradizione: sviluppi di una cultura. Milano,
1989. P. 57–80.

Местночтимые французские святые XI века…

ей семьи ореолом святости. Анжуйская династия, правда, дала
миру св. Людовика Тулузского (ум. в 1297 г.), но его взрослая
жизнь прошла в Каталонии, где под влиянием францисканцев он
отрекся от прав на корону, принял духовный сан и умер, будучи
архиепископом Тулузским. Это были его собственные решения,
к которым его семья и элита Южной Италии не имели отношения,
и культ его был французским, а не итальянским. Лишь одного
местночтимого святого – Гумберта Крестоносца, о котором уже
говорилось, выдвинула Савойская династия, причем до XIX в. не
было попыток добиться даже его беатификации. Словом, в отличие от Франции, Англии, Германии, ряда других католических
стран, знать Италии не проявляла большого внимания к этому
вопросу. В изучаемый период святыми здесь становились почти
исключительно лица духовного звания, среди которых, впрочем,
было немало людей высокого происхождения. Но если во Франции, по крайней мере, в X–XI вв. типичной фигурой священнослужителя, признанного святым, был церковный сеньор (аббат
или епископ), то в Италии святость ассоциировалась в основном
с монашеским и отшельническим аскетизмом. Это представление
сильно повлияло на подход папства к канонизации.
Что касается критериев святости, Германия той эпохи напоминала Италию больше, чем Францию. Однако в Германии при
императорах Саксонской и Салической династий культ епископов
играл более важную роль62. Отмечается некоторый параллелизм
с ролью немецкого епископата в государственных делах. В известной мере это было результатом активного миссионерства на
Востоке, которое иногда заканчивалось мученической смертью.
Такая участь ждала Адальберта Пражского и Бруно Кверфуртского, не говоря о более ранних епископах-мучениках. Роль пастыря, духовного лидера христиан данной местности, естественным
образом закрепленная за епископом, похоже, также была дольше
значима в Германии, чем во многих других странах. Показательно, что именно в Германии, несмотря на запреты Рима, дольше
всего практиковалась и епископская канонизация, без оглядки на
Святой Престол. Последний случай имел место в 1236 г., когда
епископ Пассау Рудгер объявил святым аббата Бертольда Гарстенского. Правда, это произошло в условиях противостояния
римской курии и сторонников Фридриха II, к числу которых при62

См.: Wunsch Th. Der heilige Bischof – Zur politischen Dimension von Heiligkeit
im Mittelalter und ihrem Wandel // Archiv für Kulturgeschichte. 2000. Bd. 82, № 2.
S. 261–302.

И.С. Филиппов

надлежал Рудгер, что и стоило ему в конце концов епископской
кафедры63. Таким образом, даже в странах, принадлежащих к одной конфессии, имелись различия, значимые для обсуждаемой
проблемы.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ

С учетом этих данных, неизбежно фрагментарных и даже
упрощающих проблему, следует все же иначе посмотреть на несостоявшиеся канонизации местночтимых святых XI в. Акцент
должен быть сделан на отличиях представлений о святости, преобладавших в той или иной католической стране, от тех, что вырабатывались римской курией как раз в это время.
На мой взгляд, факты, собранные в житиях Аббона де Флери, Гильома из Вольпиано и Изарна Марсельского, не позволяли
папству легко декретировать их святость, а ресурсы их общин не
позволяли преодолеть это препятствие. Но кажется ясным, что,
продвигая своих духовных лидеров в качестве святых, эти общины исходили из модели святости, характерной для религиозной
культуры Франции, которая далеко не полностью разделялась
папством XI в., не говоря уже о более позднем времени. Образ
мудрого аббата, доброго наставника своим монахам и доброго
советчика для своего светского окружения, человека, ведущего
достойную и даже праведную жизнь, имеющего несомненные
заслуги перед Церковью, оставаясь при этом важным сеньором,
отражали концепцию святости, характерную, скорее, для предыдущего столетия, ознаменованного во Франции феноменом Клюнийского движения. Но на дворе была другая эпоха, эпоха больших перемен в религиозной жизни, центр церковной реформы
переместился в Рим, где святость всегда мыслилась несколько подругому и где вдобавок в это время велико было влияние немецких идей на этот счет. Упор стали делать на духовности святого,
на его подвижничестве во имя Церкви и, конечно же, на его чудесах, как прижизненных, так и особенно посмертных. Французское духовенство восприняло эту новую модель довольно быстро,
о чем свидетельствуют официальные канонизации французских
святых, имевшие место уже в XI в., но осечки на этом пути были
неизбежны и стоили героям проанализированных житий «настоящей» святости.

См.: Яцык С.А. Формирование исключительного права понтификов… С. 113.

Местночтимые французские святые XI века…

БИБЛИОГРАФИЯ
Васильев В.П. История канонизации русских святых. М., 1893.
Голубинский Е.Е. История канонизации святых в Русской Церкви.
М., 1903.
Горский A.A. Гибель Михаила Черниговского в контексте первых
контактов русских князей с Ордой // Средневековая Русь. 2006. Вып. 6.
С. 138–154.
Иванов С.А. Блаженные похабы: Культурная история юродства. М., 2005.
Лаушкин A.B. К истории возникновения ранних проложных сказаний о Михаиле Черниговском // Вестник МГУ. Сер. 8: История. 1999.
№ 6. С. 3–25.
Лосева О.В. Русские месяцесловы ХІ–ХІ вв. М., 2001.
Парамонова М.Ю. Святые правители Латинской Европы и Древней
Руси: сравнительно-исторический анализ Вацлавского и Борисоглебского культов. М., 2003.
Поповић Д. Под окриљем светости: Култ светих владара и реликвија
у средњовековној Србији. Београд, 2006.
Тогоева О.И. Адюльтер – измена – искушение: Долгая история одного судебного ритуала // Ситуативная адекватность: Интерпретация культурных кодов / Отв. ред. В.Ю. Михайлин. Саратов; СПб., 2009. С. 33–43.
Ткачев Е.В. Канонизация // Православная энциклопедия. М., 2012.
Т. 30. С. 269–359.
Ярных В.С. Святые предки и предки святых: проблема происхождения в южногалльской агиографии X–XI веков // Средние века. 2007.
Вып. 68 (2). С. 69–90.
Яцык С.А. Формирование исключительного права понтификов на
канонизацию (993–1234) // Средние века, 2016. Вып. 77 (1–2). С. 89–118.
Abadal i de Vinyals R., d’. Abat Oliba, bisbe de Vic, i la seva època.
Barcelona, 1962.
Adontz N. Les fêtes et les saints de l’Eglise arménienne // Revue de
l’Orient Chrétien. 1927–1928. T. 26. P. 74–278.
Amargier P. Urbain V, un homme, une vie. Marseille, 1987.
Bartlett R. Cults of Irish, Scottish and Welsh Saints in Twelfth-Century
England // Britain and Ireland 900–1300. Cambridge, 2004. P. 67–86.
Bartlett R. The Hanged Man: A Story of Miracle, Memory, and
Colonialism in the Middle Ages. Princeton, 2004.
Bartlett R. Why Can the Dead Do Such Great Things? Saints and
Worshippers from the Martyrs to the Reformation. Princeton; Oxford, 2013.
Bautier R.-H. L’hérésie d’Orléans et le mouvement intellectuel au début
du XI siècle: Documents et hypothèses // Actes du 95e congrès national des
sociétés savantes. Reims, 1970. Section philologie et histoire jusqu’à 1610.
Tome I: Enseignement et vie intellectuelle. P., 1975. P. 63–88.
Besse J. Saintes figures de Bulgarie // Contacts. 1976. T. 28, № 96.
P. 332–346.

И.С. Филиппов

Bournazel E., Poly J.-P. La mutation féodale. P., 1991.
Bredero A.H. La canonisation de saint Hugues et celle de ses devanciers //
Le gouvernement d’Hugues de Semur à Cluny. Cluny, 1990. P. 149–171.
The Byzantine Saint / Ed. S. Hackel. L., 2001.
Cingolani S.M. Abat Oliba, el poder i la paraula // Acta historica et
archaeologica mediaevalia. 2011–2013. T. 31. P. 115–162.
Cormack M. The Saints in Iceland: Their Veneration from the Conversion
to 1400. Bruxelles, 1994.
Dachowski E. First among Abbots: The Career of Abbo of Fleury.
Washington, 2008.
Dagron G. Empereur et prêtre: Etude sur le «césaropapisme» byzantin.
P., 1996.
Dalarun J. L’impossible sainteté: La vie retrouvée de Robert d’Arbrissel
(1045–1116), fondateur de Fontevraud. P., 1985.
Davril A. Le culte de saint Abbon au Moyen Age // Actes du colloque
sur le millénaire de la fondation du prieuré de La Réole. Bordeaux, 1979.
P. 143–158.
Dédéyan G. Paladins ou martyrs? Les princes arméniens au combat // La
mort du Prince: De l’Antiquité à nos jours / Dir. J. Foa et al. Aix-en-Provence, 2016. P. 185–204.
Delehaye H. Sanctus. Bruxelles, 1927.
Delooz P. Sociologie et canonisation. Liège; La Haye, 1969.
Devos J.-Cl. L’abbaye Saint-Victor au temps d’Urbain V // Provence
historique. 1966. T. 16, fasc. 65. P. 453–460.
Duchesne L. Fastes épiscopaux de l’ancienne Gaule. P., 2007. T. 1.
L’empereur hagiographe: Culte des saints et monarchie byzantine et
post-byzantine / Textes réunis et présentés par P. Guran. Bucarest, 2001.
Farias V. Problemas cronológicos del movimiento de la Paz y Tregua
catalán del siglo XI // Acta historica et archaeologica mediaevalia. 1993–
1994. T. 14–15. P. 9–37.
Figus A. L’enigma di Lucifero di Cagliari. Cagliari, 1973.
Flanagan M. Th. The Transformation of the Irish Church in the
XII Century. Woodbridge, 2010.
Folz R. Les saintes reines du Moyen Age en Occident (V–XIII siècles).
Bruxelles, 1992.
Folz R. Les saints rois du Moyen Age en Occident (VI–XIII siècles).
Bruxelles, 1984.
Goodich M. Vita perfecta: the Ideal of Sainthood in the Thirteenth
Century. Stuttgart, 1982.
Gorainoff I. Les fols en Christ dans la tradition orthodoxe. P., 1983.
Graus F. La sanctification du souverain dans l’Europe centrale de X et
XI siècles // Hagiographie, culture et sociétés. P., 1981. P. 559–572.
Head Th. Hagiography and the Cult of the Saints: The Diocese of Orleans
800–1200. Cambridge, 1990.

Местночтимые французские святые XI века…

Herbers K. Le dossier de saint Rosendus de Celanova: Structure, évolution, réécriture et influence papale // Miracles, vies, et réécritures dans l’Occident médiéval / Dir. de M. Goullet et M. Heinzelmann. P., 2006. P. 109–120.
Homza M. Mulieres suadentes – Presviedčajúce ženy: Štúdie z dejín
ženskej panovníckej hagiografie v strednej a vo východnej Európe v 10. –13.
storočí. Bratislava, 2002.
Ingham N.W. Sovereign as Martyr, East and West // The Slavic and East
European Journal. 1973. Vol. 17, № 1. P. 1–17.
The Invention of Saintliness / Ed. A.B. Mulder-Bakker. L.; N. Y., 2002.
Jones L. From Anglorum basileus to Norman Saint: the Transformation
of Edward the Confessor // Studies in Medieval History. 2012. Vol. 12. P. 99–
120.
Kaloustian S. Saints and Sacraments of the Armenian Church. N. Y.,1969.
Kampfer F. Herrscher, Stifter, Heiliger: Politische Heiligenkulte bei den
orthodoxen Südslaven // Politik und Heiligenverehrung im Hochmittelalter /
Hrsg. J. Petersohn. Sigmaringen, 1994. S. 423–445.
Klaniczay G. Holy Rulers and Blessed Princesses: Dynastic Cults in
Medieval Central Europe. Cambridge, 2002.
Kobets S. Foolishness in Christ: East vs. West // Canadian-American
Slavic Studies. 2000. Vol. 34, N 3. P. 337–363.
Kosto A. Oliba, Peacemaker // Gerbert d’Orlhac i el seu temps: Catalunya i Europa a la fi del Ir mil.leni: Actes del Congres internacional, VicRipoll, 10–13 de novembre de 1999 / Ed. I. Ollich i Castanyer. Vic, 1999.
P. 135–149.
Lot F. et soc. Vitae, passiones, miracula, translationes sanctorum Galliae
necnon alia opera hagiographica saec. XI in Gallia exarata // Archivum
Latinitatis Medii Aevi. 1942. Vol. 17. P. 5–26.
Marrou H.-I. Le fondateur de Saint-Victor de Marseille: Jean Cassien //
Provence historique. 1966. T. 16. P. 297–308.
Polyviannyi D.I. The Cults of Saints in the Political Ideology of the Bulgarian Empire // Fonctions sociales et politiques du culte des saints dans
les sociétés de rite grec et latin dans le Moyen Age et l’époque moderne:
Approche comparative / Ed. M. Derwich et M. Dmitriev. Wroclaw, 1999.
P. 401–417.
Previte-Orton C.W. The Early History of the House of Savoy: 1000–
1233. Cambridge, 1912.
Ridyard S.J. The Royal Saints of Anglo-Saxon England. Cambridge, 1988.
Rollason D. The Cults of Murdered Royal Saints in Anglo-Saxon
England // Anglo-Saxon England. 1983. Vo l. 11. P. 1–22.
Saint-Victor de Marseille: Etudes archéologiques et historiques: Actes
du colloque Saint-Victor, Marseille, 18–20 novembre 2004 / Ed. M. Fixot et
J.-P. Pelletier. Turnhout, 2009.
Scholz B.W. The Canonisation of Edward the Confessor // Speculum.
1961. Vol. 36, N 1. P. 38–60.
Sharpe R. Medieval Irish Saints’ Lives. Oxford, 1991.

И.С. Филиппов

Susi E. L’eremità cortese: San Galgano fra mito e storia nell’agiografia
toscana del XII secolo. Spoleto, 1993.
Taviani-Carozzi H. Une histoire «édifiante»: l’hérésie d’Orléans en 1022 //
Faire l’évènement au Moyen Âge. Aix-en-Provence, 2007. P. 275–298.
Vauchez A. «Beata stirps»: sainteté et lignage en Occident aux XIII et
XIV siècles // Famille et parenté dans l’Occident médiéval: Actes du colloque de Paris (6–8 juin 1974). Roma, 1977. P. 397–406.
Vauchez A. La sainteté en Occident aux derniers siècles du Moyen Age
d’après les procès de canonisation et les documents hagiographiques. Rome,
1981.
Vauchez A. Une nouveauté du XII siécle: les saints laïcs de l’Italie communale // L’Europa dei secoli XI e XII fra novità e tradizione: sviluppi di una
cultura. Milano, 1989. P. 57–80.
Winroth A. The Conversion of Scandinavia. New Haven, 2012.
Wunsch Th. Der heilige Bischof – Zur politischen Dimension von Heiligkeit im Mittelalter und ihrem Wandel // Archiv für Kulturgeschichte. 2000.
Bd. 82, № 2. S. 261–302.

СРЕДНЕВЕКОВОЕ ПРАВО: ТЕКСТЫ И ОБЫЧАИ

УДК 94(460)“9/10”

Д.П. Сафронова

LIBER IUDICIORUM В ЛЕОНСКИХ ДОКУМЕНТАХ
X–XI ВЕКОВ
В статье рассматривается бытование вестготского кодекса Liber Iudiciorum в социальной практике Леонского королевства X–XI вв. Данный анализ позволяет
предположить, что использование этого свода законов не ограничивалось его
формальным цитированием в документах этого времени. В Леонском королевстве к вестготскому кодексу обращались непосредственно в ходе судебных разбирательств, и в то же время их участники едва ли воспринимали содержащиеся
в нем нормы как прескриптивные. Liber Iudiciorum имела высокий авторитет
как источник права, однако решение конфликтов в этот период основывалось
скорее на неписаных правилах, чем на установлениях lex scripta. В X–XI вв.
вестготский кодекс применялся для того, чтобы квалифицировать и описывать
те или иные действия как нарушение социального порядка, а также представлять легитимным принуждение по отношению к преступникам.
Ключевые слова: Леонское королевство, раннесредневековое право, Liber
Iudiciorum, «Вестготская правда», решение конфликтов, неписанные правила,
lex scripta.

Вестготский социальный и политический порядок был разрушен мусульманским завоеванием, однако кодифицированный
в VII в. свод законов, известный как Liber Iudiciorum (в русскоязычной традиции – «Книга приговоров» или «Вестготская правда»),
долгое время после падения вестготской монархии упоминался
в документах христианских королевств севера Пиренейского полуострова1. В грамотах Леонского королевства пик обращения к нему
приходится на X–XI вв., когда составители документов активно
ссылались на вестготские законы и приводили развернутые цитаты
из них. Не лишенный внутренних противоречий свод, скорее всеНаиболее полное издание см.: Liber Iudiciorum sive Lex Visigothorum / Ed.
K. Zeumer // Monumenta Germaniae Historica. Legum section I. Hannover, 1902.
T. I: Leges Visigothorum. P. 33–456 (далее – LI). Перевод на русский язык: Вестготская правда (Книга приговоров): Латинский текст. Перевод. Исследование /
под ред. О.В. Аурова, А.В. Марея. М., 2012.

Д.П. Сафронова

го, никогда не применялся в судебной практике регулярно и во всей
свой полноте. Liber Iudiciorum изначально не была сугубо правовым кодексом, но имела также религиозное и идеологическое значение2. В Леонском королевстве к ней обращались в новых социальных и политических условиях, которые существенно отличались
от вестготских. В период после завоевания в ситуации правового
плюрализма Liber Iudiciorum использовалась крайне избирательно
и непоследовательно3. Многие ссылки на кодекс носят сугубо технический характер, а известные по документам X–XI вв. разбирательства, например, внесудебного характера, порой входят в явное
противоречие с предписаниями вестготских законов4.
Большинство современных исследователей признают вариативность практики правоприменения в Леонском королевстве, но при
этом не ставят под сомнение правовой характер использования Liber
Iudiciorum в этот период. В представленной в этом своде римсковестготской традиции принято видеть основу, на которой формировалось новое леонское законодательство. В соответствии с нормативным подходом, который долгое время преобладал в изучении
данной проблемы, кодекс рассматривался в качестве источника прескриптивных норм, которые определяли судебную практику первых
веков Реконкисты5. Для обоснования этой точки зрения историки,
Martin C. Le Liber Iudiciorum et ses différentes versions // Mélanges de la Casa
de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 17–34; Петит К. Вестготское право VII в.:
Попытка синтеза и интерпретации / пер. А.В. Марея, Е.С. Криницыной // Вестготская правда (Книга приговоров). C. 229–242.
3
Bowman J.A. From Galicia to the Rhône: Legal practice in Northern Spain around
the year 1000 // Culture and society in medieval Galicia: A cultural crossroads at the
edge of Europe / Ed. J. D’Emilio. Leiden; Boston, 2015. P. 349–350. Более подробно тематический анализ см.: Rodiño Caramés C. A lex gótica e o Liber Iudicum
no Reino de León // Cuadernos de estudios gallegos. 1997. Vol. 44, N 109. P. 25–38,
47–49.
4
Isla Frez A. La pervivencia de la tradición legal visigótica en el reino asturleonés //
Mélanges de la Casa de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 83–84. Противоречия
такого рода неоднократно упоминались в историографии, например, см.: Prieto
Morera A. El proceso en el reino de León a la luz de los diplomas // El reino de León
en la Alta Edad Media: Ordenamiento jurídico del reino / Ed.M. Lucas Álvarez.
León, 1992. T. II. P. 482–483; Alvarado Planas J. A modo de conclusiones: el Liber
Iudiciorum y la aplicación del Derecho en los siglos VI a XI // Mélanges de la Casa
de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 116.
5
Упоминания вестготских законов в документах первых веков Реконкисты традиционно вызывали большой интерес в контексте истории права (см.: Orlandis J.
Huellas visigóticas en el derecho de la Alta Edad Media // Anuario de historia
del derecho español. 1944. N15. P. 644–658; Alvarado Planas J. El problema del
germanismo en el Derecho español (siglos V–XI). Madrid, 1997; Idem. A modo de
2

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

как правило, указывают на описанные в леонских документах судебные процедуры (чаще всего на установление свидетельских
показаний и принесение клятвы), которые они считают наиболее
очевидным проявлением римско-вестготской традиции6. Спор германистов и романистов о характере леонского права принято считать оконченным, однако вопрос о происхождении тех или иных
судебных практик по-прежнему остается на повестке дня, несмотря
на то, что его решение затруднено сугубо источниковедчески7.
conclusiones. P. 109–127; Martínez Sopena P. El uso de la Ley Gótica en el reino de
León // Remploi, citation, plagiat: Conduites et pratiques médiévales, Xe–XIIe siécle /
Eds. P. Toubert, P. Moret. Madrid, 2009. P. 97–114; Isla Frez A. La pervivencia de la
tradición legal visigótica en el reino asturleonés. P. 75–86). Данная проблема также отчасти затрагивалась в исследованиях, посвященных изучению судебного
процесса VIII–XI вв. (см.: López Ortiz J. El proceso en los reinos cristianos de
nuestra Reconquista antes de la recepción romano-canónica // Anuario de historia del
derecho español. 1942–1943. N 14. P. 190; Prieto Morera A. El proceso en el reino
de León a la luz de los diplomas. P. 381–518; Collins R. Visigothic law and regional
custom in disputes in early medieval Spain // The settlement of disputes in early
medieval Europe / Eds. W. Davies, P. Fouracre. Cambridge, 1986. P. 85–104; Idem.
«Sicut Lex Gothorum continent»: Law and Charters in Ninth- and Tenth-Century
León and Catalonia // English Historical Review. 1985. Vol. 100, N 396. P. 489–
512; Mínguez Fernández J.M. Justicia y poder en el marco de la feudalización de
la sociedad leonesa // La guistizia nell’Alto Medioevo (secoli IX–XI), 11–17 aprile
1996, Settimane 44. Spoleto, 1997. P. 491–548; Martínez Sopena P. La justicia en la
época asturleonesa: entre el Liber y los mediadores sociales // El lugar de campesino:
En torno a la obra de Reyna Pastor / Ed. A. Rodríguez. Valencia, 2007. P. 239–260).
При этом в большинстве случаев исследователей занимало вестготское правовое наследие как таковое, а не проблема бытования конкретного законодательного кодекса. В более узком плане то, как представлен текст Liber Iudiciorum
в документах IX–XI вв., отчасти анализировалось в работах, посвященных
текстуальной традиции памятника (см. примеч. 8), в то время как в исторических исследованиях практический аспект бытования рассматривался редко
и главным образом в связи с проблемой компетенции судей (см. примеч. 16).
6
Например, см.: Collins R. «Sicut Lex Gothorum continent». P. 494; Alvarado Planas J.
A modo de conclusiones. P. 117.
7
На актуальность «разграничения германских и римских элементов внутри права» указывает, например, П. Мартинес Сопена (Martínez Sopena P. El uso de la
Ley Gótica. P. 103). Современный этап обсуждения этой проблемы отличается
от предшествующей дискуссии тем, что теперь историки наряду с германскими
и римскими составляющими права выделяют также «новые» элементы, которые сформировались в результате адаптации римско-готской традиции к нуждам общества первых веков Реконкисты (например, см.: Alvarado Planas J.
A modo de conclusiones. P. 116; Isla Frez A. La pervivencia de la tradición legal.
P. 76–77). Некоторые исследователи рассматривают отличные от римской
и германской традиций элементы как проявление местной правовой культуры,
которая существовала на севере полуострова и не была подвержена их влиянию (например, см.: Mínguez Fernández J.M. Justicia y poder. P. 516–517).

Д.П. Сафронова

Во-первых, составленный в VII в. текст Liber Iudiciorum до
нас не дошел, поскольку рукописи вестготского периода не сохранились. Известный нам кодекс является либо реконструкцией
первоначального текста, либо одним из его вариантов, которые
бытовали в более поздний период. Некоторые из дошедших до
нас рукописей Liber Iudiciorum восходят именно к X–XI вв., так
что мы можем предполагать, что представляла собой текстуальная традиция данного памятника в этот период8. При этом, однако, мы не знаем, с каким именно нормативным текстом имели
дело составители леонских документов в каждом отдельном случае, поэтому сопоставление известного нам по традиции кодекса
с отраженной в грамотах X–XI вв. судебной практикой едва ли
оправданно. К тому же из-за отсутствия вестготских документальных источников мы не знаем, как этот кодекс мог применяться для разрешения конфликтов до мусульманского завоевания.
Во-вторых, общее соответствие судебной практики X–XI вв.
известному по реконструкции тексту Liber Iudiciorum, так же
как и противоречия между ними, на наш взгляд, недостаточно
показательно в том, что касается функции закона в этот период.
В ситуации явной правовой гетерогенности мы едва ли можем
определенно связывать происхождение тех или иных практик
с вестготскими законами, даже если они в них прописаны. Такие
элементы процедуры, как, например, принесение клятвы или получение свидетельских показаний, представленные в наших документах без отсылок к Liber Iudiciorum, вовсе не обязательно
являются признаком того, что современники ориентировались
при их проведении на кодекс или рассматривали эти практики
как установленные им. Если же какая-либо судебная процедура
или решение суда эксплицитно связаны в грамотах с вестготским
законом, можно ли в этом случае рассматривать Liber Iudiciorum
в качестве той нормы, которой современники в действительности
руководствовались в ходе судебных разбирательств?
Эта проблема ждет дальнейшего изучения, хотя отчасти рассматривалась в работах, посвященных текстуальной традиции кодекса. Подробнее см.: Díaz y
Díaz M.C. La Lex Visigothorum y sus manuscritos: Un ensayo de reinterpretación //
Anuario de historia del derecho español. 1976. N 46. P. 163–224; García López Y.
Estudios críticos y literarios de la «Lex Wisigothorum». Alcalá de Henares, 1996;
Попова Г.А. «Вестготская правда» («Книга приговоров»): рукописная традиция
и история издания // Вестготская правда: (Книга приговоров). С. 108–133; Она
же. Сунна христиан, Lex Visigothorum, Книга судей, Фуэро Хузго: новая жизнь
вестготского права // Historia animata: Сборник статей / под ред. И.И. Варьяш,
Г.А. Поповой, Е.Н. Кирилловой. М., 2004. Ч. 1. С. 149–150.

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

В ориентированной на процессуальный антропологический
подход историографии последних десятилетий, в частности в работах Ф. Шейетта, был поставлен вопрос о том, существовало ли
в принципе в период раннего Средневековья право как «осознанная, вербализованная система норм», которая регулярно и «рационально» применялась для решения конфликтов9. Сторонники
такой точки зрения указывают на то, что право в это время не составляло специальной области знания, а также не было отделено
от моральных и религиозных норм, обыденных правил поведения.
По словам C. Рейнольдс, оно представляло собой «недифференцированный свод правил о том, что хорошо и что плохо, и о правильных процедурах для установления этого»10. Критики этих
положений, в частности С. Уайт и В. Дэвис, напротив, утверждали, что даже те раннесредневековые разбирательства, которые
проходили вне «формального» суда и завершались соглашением
сторон, были основаны на особых «правилах», которые вовсе не
были идентичны обыденной морали или обычаям11. Хотя источники почти никогда не указывают прямо на такие «правила», сам
ход разбирательств свидетельствует о наличии неких правовых
норм, которые участники этих тяжб сочли подходящими для решения конкретного дела. Такие нормы чаще всего были неписаными и имплицитно разделяемыми в обществе, порой противоречивыми и взаимоисключающими, однако наряду с социальными
практиками (например, посредничеством или компромиссным
решением) они играли важную роль в урегулировании конфликтов.
В то же время писаные законы раннего Средневековья редко
рассматриваются историками в качестве таких «правил», поскольку
роль lex scripta в суде этого времени исследователи определяют скорее как символическую, чем как практическую. При этом Южная
Европа довольно часто приводится в историографии данной проCheyette F. «Suum cuique tribuere» // French historical studies. 1970. N 6. P. 288–
289.
10
Reynolds S. Kingdoms and communities in Western Europe, 900–1300. Oxford,
1984. P. 19. См. также: Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М.,
1984. С. 140–141.
11
White S. «Pactum… legem vincit et amor judicium»: The settlement of disputes by
compromise in eleventh-century Western France // The American Journal of Legal
History. 1978. Vol. 22, N 4. P. 281–308; Idem. Inheritances and legal arguments in
Western France, 1050–1150 // Traditio. 1987. Vol. 43. P. 55–103; Davies W. Local
participation and legal ritual in early medieval law courts // The moral world of the
law / Ed. P. Coss. Cambridge, 2000. P. 48–61.
9

Д.П. Сафронова

блемы в качестве исключения12. Применение вестготских законов
на Пиренейском полуострове в первые века Реконкисты варьировало по регионам13, но многочисленные ссылки на Liber Iudiciorum
в документации христианских королевств, в частности Леонского,
действительно свидетельствуют о том, что в основе судебных разбирательств здесь лежала вполне конкретная правовая норма, а не
неписаные «правила». Вопрос, однако, в том, что стоит за этими
упоминаниями законов. Очевидно, что многие из них представляют
собой формулы, которые были унаследованы от вестготов, и отражают не столько судебную практику X–XI вв., сколько нотариальную культуру этого времени. В научной литературе такие ссылки
и цитаты принято рассматривать как символические и противопоставлять их тем, которые предполагают правовое применение кодекса в ходе конкретных судебных разбирательств14.
По дошедшим до нас рукописям Liber Iudiciorum, выполненным на севере Пиренейского полуострова после завоевания,
а также по различным упоминаниям об этом своде в леонских
документах мы знаем, что сам текст кодекса (а не только его переложения или вестготские формулы) был в распоряжении у современников в X–XI вв., но в какой мере они использовали его
в судебной практике? Обращались ли они к тексту закона непосредственно в ходе самого разбирательства или только в момент
составления документа? Играла ли Liber Iudiciorum какую-либо
роль в разрешении конфликтов в этот период?
Wormald P. Lex scripta and verbum regis: Legislation and Germanic kingship,
from Euric to Cnut // Idem. Legal culture in the early Medieval West: Law as text,
image and experience. L., 1999. P. 24–25; Collins R. Visigothic Spain, 409–711.
Oxford, 2004. P. 223–224. Критику тезиса об исключительно символическом
значении варварских законов и аргументы в пользу их практической роли см.:
McKitterick R. The Carolingians and the written word. Cambridge, 1989. P. 37–40.
Подробнее обзор историографии на тему применения варварских законов см.:
Taylor A. Lex scripta and the problem of enforcement: Anglo-Saxon, Welsh and
Scottish law compared // Legalism: Community and justice / Ed. F. Pirie, J. Scheele.
Oxford, 2014. P. 47–49.
13
Подробнее о региональной специфике см.: Попова Г.А. Сунна христиан, Lex
Visigothorum, Книга судей, Фуэро Хузго. С. 142–155 (особенно с. 151–152).
14
Подробная классификация ссылок и цитат из Liber Iudiciorum в раннесредневековых документах была изначально разработана на каталонском материале (см.:
Zimmermann M. L’usage du Droit wisigothique en Catalogne du IXe au XIIe siècle:
Approches d’une signification culturelle // Mélanges de la Casa de Velázquez. 1973.
N 9. P. 237–238, 255–256; Idem. Écrire et lire en Catalogne: IXe–XIIe siècle. Madrid,
2003. T. II. P. 648–649). К леоно-кастильским грамотам ее применил К. Родиньо
Карамес (см.: Rodiño Caramés C. A lex gótica. P. 16–19, 21–22).
12

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

В данной статье мы попробуем проследить бытование этого кодекса в леонской социальной практике и, в частности, рассмотрим,
как процитированный в самих документах X–XI вв. текст Liber
Iudiciorum соотносится с описанными в них же судебными разбирательствами. Леонские грамоты едва ли позволяют с точностью
реконструировать проведение судебных ассамблей, тем не менее,
анализируя документы, мы можем предположить, какое значение
современники придавали вестготскому кодексу в разбирательствах,
а также как они использовали текст вестготских законов при формировании дискурса документов. Другая существенная источниковедческая проблема в исследовании этой темы заключается в том, что
известные нам судебные казусы вырваны из более широкого контекста и описаны в грамотах ретроспективно с позиции выигравшей
стороны. В нашем анализе мы исходим из того, что аргументы и обстоятельства, которые приводятся в источниках, не отражают всей
правовой ситуации, но именно они, с точки зрения современников,
являются существенными для того, чтобы разрешить конфликт.
В научной литературе можно найти высказанную К. СанчесАльборносом гипотезу о раннесредневековом «суде по Книге»
(испан. juicio del Libro), который специализировался на разбирательствах по Liber Iudiciorum и к которому участники спора могли
обратиться в ходе рассмотрения дела15. В основе этого предположения лежит аналогия с известной по гораздо более поздним (XIII–
XIV вв.) источникам практикой, которая едва ли подтверждается
ранними текстами. В X–XI вв. судьи (iudices), возможно, могли обладать некоторой специальной подготовкой, которая отличала их
от остальных участников судебных собраний16. Однако гипотеза
о специальной юрисдикции, связанной с применением вестготского
кодекса, и тем более о том, что он использовался для рассмотрения
апелляций, является анахронизмом по отношению к этому времени17. Тем не менее сама процедура обращения участников конфликта к Liber Iudiciorum находит подтверждение в раннесредневековых
источниках.
Sánchez Albornoz C. El «juicio del Libro» en León durante el siglo X y un feudo
castellano del XIII // Anuario de historia del derecho español. 1924. N 1. P. 382–390.
16
Collins R. Literacy and the laity in early medieval Spain // The uses of literacy in early
medieval Europe / Ed. R. McKitterick. Cambridge, 1990. P. 129–131; Rodiño Caramés C.
A lex gótica. P. 39–43; Isla Frez A. La pervivencia de la tradición legal. P. 81.
17
Prieto Morera A. El proceso en el reino de León. P. 444–447; Martínez Díez G. Los
fueros leoneses: 1017–1336 // El reino de León en la Alta Edad Media: Cortes,
concilios y fueros / Ed.M. Lucas Álvarez. León, 1988. T. I. P. 292. Подробнее о
более поздней (XIII–XIV вв.) практике «суда по Книге» см.: Martínez Sopena P.
El uso de la Ley Gótica. P. 114.
15

100

Д.П. Сафронова

Гипотеза К. Санчес-Альборноса была основана на известном документе 952 г. из Леонского кафедрального архива; в этой
грамоте описано разбирательство между аббатом монастыря святых Космы и Дамиана и неким Веласко Ханнисом по поводу наследования земельных владений. По словам аббата, имущество
было передано его конгрегации по завещанию Марии и Арборио.
Его противник утверждал, что эти люди завещали спорные земли ему самому, прежде чем передать их в пользу монастыря. На
ассамблее перед епископом и клиром аббат представил документы, подтверждающие его притязания на спорные владения, в то
время как Веласко Ханнис обещал подкрепить свои доводы грамотой, но не смог ее найти18. Ситуация, когда светский участник
спора, в отличие от представителя церкви, не подал письменного
свидетельства, вполне типична для этого времени. В таком случае
судьи, как правило, предписывали обладателю грамоты подтвердить ее клятвой, после чего решали дело в его пользу. В данном
казусе спор действительно был решен в пользу аббата, но ход
разбирательства был нехарактерным: оно, по словам составителя
грамоты, было проведено «так, как если бы он, [Веласко Ханнис. –
Д.С.], представил грамоту». На судебном собрании участники
тяжбы «воззвали к Книге» (proclamauerunt… ad Librum), с тем
чтобы решить конфликт, следуя ее предписаниям19. Затем в документе процитированы несколько законов из Liber Iudiciorum,
посвященных наследованию имущества. Все приведенные здесь
сентенции подкрепляют права аббата и довольно точно соответствуют данному казусу, так что этот случай цитирования можно
рассматривать как правовой20.
Colección documental del archivo de la catedral de León / Ed. E. Sáez. León, 1987.
T. I. Doc. 256 (далее – CDL I): «At uero, sedente domno episcopo cum clero in
concilio, ad Sanctum Felicem, super ripam fluminis Turio, ubi festiuitatem celebrabant, dedit Seuerus abba testamentum suum et ilium placitum, et Uelasco nichil
adibuit, set dilacionem apponebat, dicendo eo quod in recluso de illa infante suam
kartam abuisset; unde perrexit illuc cum Seuero abbate et inquisierunt una pariter
cum ilia infante suos kartarizios, et nichil inuenerunt quod in concilio prestaset».
19
Ibid.: «Et tanquam si karta presentasset in concilio, proclamauerunt se uterque ambo
ad Librum (здесь и далее курсив мой. – Д.С.), et qualem ex his Liber mandasset
stabilire, abuisset roborem et stabilitatem firmissimam sicut et de presente mox
impletum fuit in libro IIII, titulo secundo, kapitula VI…».
20
В документе процитирован текст из LI IV, 2, 20 и LI V, 2, 6, где соответственно
утверждается право завещателя распоряжаться своим имуществом и менять свою
волю на протяжении жизни таким образом, что силу имеет его последнее решение.
18

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

101

Таким образом, вместо клятвы, которая была неотъемлемым
элементом подтверждения письменных свидетельств в этот период, дело решается на основании lex scripta. Однако контекст
цитирования вестготских законов, связанный с защитой имущественных прав церкви, а также позднее происхождение самого источника, который дошел до нас в сомнительной копии XII в., свидетельствуют скорее о том, что описанное в нем обращение к Liber
Iudiciorum является результатом позднейших интерполяций.
Не случайно похожие примеры цитирования вестготских норм
о наследовании можно найти в известном своими фальсификациями овьедском картулярии Liber Testamentorum. Его составители,
чтобы подкрепить имущественные притязания кафедры, могли
в каждом отдельном казусе приводить от 3 до 5 сентенций, которые затрагивают самые разные аспекты наследственного права21.
Можно было бы предположить, что сама процедура «воззвания» участников к кодексу (proclamauerunt… ad Librum), представленная в документе 952 г., также является анахронизмом, но
подобная практика обращения к законам находит подтверждение
и в оригинальной традиции. Не связанные с интересами церкви
случаи применения Liber Iudiciorum в судебной практике можно найти в коллекции монастыря Отеро-де-Дуэньяс. Так, в оригинальном документе 21 июня 1022 г. описана тяжба по поводу
похищения служанки (cubileira) графа Фруэлы Муньоса. Представители графа выступили по этому делу с обвинениями против некого Энего, который в самом начале разбирательства признал свою вину в форме manifestum. Затем стороны договорились
о предстоящем суде: «…Мы обратимся к закону (vadamus ad lege)
с этими утверждениями и этим признанием (manifesto) [Энего. –
Д.С.]; и на третий день вернемся к судьям с законом из Libra
Iudicum; что закон указывает, то мы сделаем»22. В качестве доColección de documentos de la catedral de Oviedo / Ed. S.G. Larragueta. Oviedo,
1962. Doc. 74; Ibid.. Doc. 87. В литературе высказывались предположения, что
эрудиция, с которой составители этих грамот цитируют законы, не характерна
для данного периода и является результатом интерполяции начала XII в. (см.:
Fernández Conde F.J. El Libro de los testamentos de la catedral de Oviedo. Roma,
1971. P. 265).
22
Colección diplomática de Santa María de Otero de las Dueñas (León) (854–1037) /
Ed. G. del Ser Quijano. Salamanca, 1994 (далее – CDOt). Doc. 118: «Didago et
Enego rouoramus placitu, per manu saione Quintila, per scriptura ligauile firmitatis,
in presencia iudices nostros Pelaio Asurizi et Martino Lilazi, que vadamus ad lege
con istos asertos et isto manifesto; et in III die reuertamus ante ipsos iudices cum
lege de Libra Iudicum, que lex ordinare, et nos faciamus».
21

102

Д.П. Сафронова

полнения к этой грамоте следует цитата из кодекса, предваряемая
словами: «Мы нашли в книге III (invenimus in libra), титуле III, сентенции II: “Если свободный похитит свободную женщину…”»23.
Как и в предыдущем леонском документе, к закону здесь обратились стороны конфликта (vadamus ad lege), но разыскали его в кодексе, скорее всего, судьи или составитель документа. Процитированная норма отражает характер совершенного преступления,
хотя, возможно, расходится с казусом в деталях: закон описывает
похищение свободной женщины, тогда как в данном случае она
могла находиться в зависимости от графа.
Решение этого дела мы находим в датированном тремя днями
позднее (24 июня 1022 г.) документе из той же коллекции монастыря Отеро-де-Дуэньяс, что соответствует обязательству сторон
«вернуться к судьям на третий день»24. Судебные разбирательства в этот период, без сомнения, проходили не единовременно,
а в несколько этапов, однако в данном случае мы не можем быть
уверены, что довольно формализованные тексты из коллекции
Отеро-де-Дуэньяс отражают реальную практику: вполне возможно, что обе грамоты были составлены постфактум по результатам
одного собрания. Как бы то ни было, источник предполагает, что
обращение к закону произошло в ходе самого разбирательства до
вынесения решения, хотя и после признания вины проигравшим.
Согласно первой грамоте по этому делу, закон при этом носит
императивный характер («что закон указывает, то мы сделаем»),
однако конфликт решается скорее в соответствии с духом закона,
но не с его буквой. Процитированная в документе норма Liber
Iudiciorum предполагает, что нарушитель получает удары плетью,
а также лишается своего имущества и свободы в пользу женщины, которую похитил. В решении данного спора вопросы имущества и телесного наказания не упоминаются вовсе, а нарушитель
вместе с похищенной им женщиной, которая по собственной воле
остается с ним, признает себя зависимым от графа Фруэлы МуIbid.: «Invenimus in libra III, titulo III, et sentencia II: “Si ingenus ingenua rapit
muliere, liceat ilia uirginitate perdere et tamen non ualeat. Si uero ad inmundicia
quam uoluer[…] potueri peruenire in coniungio puele uel uidue et mulieris quam
rapuerat, per nunla conposicione iungantur et cum omnibus rebus suis tradatur ei
cui uiolentus fuerit, et […] in conspectum omnium accipia flagelorum et careant
ingenuitatis sue”». Данная цитата избирательно, но в целом достоверно отражает текст известного по реконструкции кодекса (LI III, 3, 1 (Erv)), оставляя без
внимания некоторые детали наказания, например количество ударов, которые
должен был получить преступник.
24
CDOt. Doc. 120.
23

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

103

ньоса25. Изменение статуса Энего эксплицитно связано с совершенным им преступлением, но вопреки норме, процитированной
в документе, нарушитель теряет свою свободу в пользу графа,
а не жертвы26.
Взаимодействие вестготских законов с социальной практикой
можно также проследить по другому казусу 1019 г. из коллекции монастыря Отеро-де-Дуэньяс. В этой грамоте описана тяжба
между графом Педро Флаинесом и человеком, который нарушил
власть (mandacione) этого графа, дарованную ему королем в Лорме, а также перешел к другому господину и увел у графа скот. По
этому делу стороны скрепили предварительное соглашение, с тем
чтобы «разыскать закон из Книги» (pro inquirere lege de libro)27.
Далее в документе приводится сентенция из Liber Iudiciorum
о грабеже со сговором, которая в качестве наказания предписывает компенсацию ущерба в одиннадцатикратном размере28. Хотя
Ibid.: «Enego rouoro placitum uel pactum per scriptum firmitatis [… Froila]
Monuzi et de Amuna pro ipso rapto que fecit… Pro inde rouoramus uobis
placitum ut faciamus […] ad Froila Monuzi et de sua muliere Amuna […] et nos,
si Froila Monuzi et Amuna migrarent de oc seculum […] que nos ingenui et liueri
remanescamus. Et si ego Enego et Midona, conomento Uita, de uestro mandato
exierimus, aut ad alio domno raptus fuerimus in fuga, aut ad alio domino no nos
[…]uerimus […] Froila Monuzi et Amuna fueritis, tunc abeatis licitum adprendere
nos ubi nos inueneritis…».
26
Данный документ не позволяет с точностью установить первоначальный статус жертвы похищения. В научной литературе высказывались предположения,
что до того, как эта женщина вместе с Энего признала зависимость от графа,
она была «юридически свободной», поскольку в данном казусе приводится
норма о похищении свободной (ingеnua) (см.: Astarita C. Prácticas del conde y
formación del feudalismo. Siglos VIII a XI // Anales de la Universidad de Alicante:
Historia medieval. 2003–2006. N 14. P. 49). На наш взгляд, с учетом того, каким
образом вестготские законы применялись в этот период, можно предположить,
что и до похищения жертва уже могла находиться в зависимости от графа.
27
CDOt. Doc. 87: «Teniente Pedru Flainiz mandacione de dado de reie domno
Adefonso, ic in Lorma, in suo iure cum ganado et omines, quantum in sua nodicia
resona, si se leuabit Zidi, gognomento Andrias, per uiolencia e derubit ipsa
mandacione et sakabit inde ganado de iure de Pedru Flainiz, quantum in nodicia
resona, et adflamauise Zidi ad alia podestade… Et pro tali kausa rouorauit… placido
pro inquirere lege de libro».
28
Ibid.: «Siquis ad eribiendum alios inuidare reperiuntur, ad unde cunpla sacdifacione
conpeladur exolbere». Данный парафраз очень избирательно и в искаженном
виде, но в целом адекватно отражает содержание известного нам по реконструкции вестготского закона (LI VIII, 1, 6): «Si ad diripiendum quisque alios invitasse
repperiatur. Si quis ad diripiendum alios invitaverit, ut cuiuscumque rem evertat
aut pecora vel animalia quecumque diripiat, illi, cuius res direpta est in undecuplum
que sunt sublata restituat. Hii vero, qui cum ipso fuerint, si ingenui sunt, quinos
25

104

Д.П. Сафронова

вестготский закон касается только материального ущерба, но не
власти графа, данный парафраз в целом отражает суть рассматриваемого дела. Из этого документа мы не узнаем, учитывалась
ли прописанная в данной сентенции пропорция возмещения, но
характер наказания также соответствует нормативному тексту:
нарушитель передал графу свои земли в качестве компенсации за
нанесенный ущерб29.
Таким образом, здесь мы, казалось бы, имеем дело с правовым использованием кодекса, но в то же время сам ход разбирательства и тип заключенного по его итогам соглашения (atiba)
указывают на то, что данный закон если и был задействован (как
это описывает наш источник), то скорее в качестве отправной точки для дальнейших переговоров. Урегулирование этого конфликта, которое произошло на второй судебной ассамблее, потребовало вмешательства посредников – homines boni (per colacione de
omines bonos). Заключенное с их помощью соглашение обозначено в документе термином арабского происхождения atiba (ativa),
что, возможно, отражает не только лексическую, но и правовую
эклектику этого казуса30.
Более явное расхождение между процитированным в грамоте текстом Liber Iudiciorum и судебной практикой X–XI вв.
можно найти в оригинальном документе 1020 г. из Леонского кафедрального архива. На суд короля Альфонсо V (999–1028) привели людей, совместно совершивших убийство, и заставили их
выполнить то, «что готский закон предписывал» (quod lex godiga
ordinauat)31. В связи с этим делом в источнике была процитирована норма Liber Iudiciorum, которая устанавливает смертную
solidos conponere conpellantur, aut si non habuerint, unde conponant, quinquagena
flagella suscipiant. Si vero servi hoc sine domini volumtate conmiserint, centenis
quinquagenis flagellis verberentur, et ab eis res onmis in statu reddatur».
29
CDOt. Doc. 87: «Et pro tali kausa deuenimus inde per colacione de omines bonos
ad atiba per probrias nostras uoluntades. Et dedit Zidi, gonnomento A[n]drias,
pro ipso pacto que abuit ad pactare, ubi dicet “Siquis ad eribiendu alios inuidare
reperiuntur”. Dedit pro inde in atiua terras qui sunt in terridurio Lormensis».
30
García Arias X.L. Arabismos nel dominiu llingüísticu Ástur. Uviéu, 2006. P. 140;
Lexicon latinitatis medii aevi regni Legionis (s. VIII–1230) imperfectum = Léxico
latinorromance del reino de León (s. VIII–1230) / Ed. M. Pérez González, E. Pérez
Rodríguez. Turnout, 2010. P. 81.
31
Colección documental del archivo de la catedral de León / Ed. J.M. Ruiz Asencio.
León, 1987. T. III (далее – CDL III). Doc. 772: «Et pro tali caussa perdusserunt
nos ante ille rex hic [лакуна в документе. – Д.С.] gas et dedit nos ille rex ad Cidi
Donelliz ut conplesemus nos ad eum quod lex godiga ordinauat…».

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

105

казнь за убийство со сговором32. Этот закон представлен в документе как основание для наказания, однако, вопреки приведенной
в самой грамоте сентенции, казнь была заменена на земельное
дарение в пользу указанного королем реципиента: «…Мы, которые состояли в сговоре, даруем вам за ущерб (calumnia) от этого
убийства, согласно тому, как готский закон нас принуждает (nos
lex godiga continet), где говорится в книге VI…»33. При этом составитель этого источника не указал прямо на несоответствие
такого решения закону, но показал, как обвиняемые его добились: «И мы отправили к нему [реципиенту. – Д.С.] просителей
(rogatores) Ариаса Фернандеса и Нуньо Бермудеса и всех магнатов дворца (omnen togam palacii), и [он. – Д.С.] отпустил нам
другие обвинения (calumnias)»34. Таким образом, вмешательство
авторитетных посредников привело к тому, что изменились уже
не детали установленного в Liber Iudiciorum наказания, но сам
его характер. Само существование закона рассматривалось современниками как основание для привлечения нарушителей к ответственности, при этом, однако, соответствующая норма если и использовалась в ходе решения конфликта, то сугубо формально.
В контексте слабой централизации Леонского королевства
и формирующейся политической идеологии вестготский кодекс
как инструмент принуждения, возможно, был особенно востребован в делах о мятежах. Не случайно одним из наиболее цитируемых
в этот период стал закон о тех, кто предал короля (LI II, 1, 8)35. Из
всех перечисленных в этой норме мер (телесное наказание, ссылка, потеря свободы) составители леонских документов, за редким
исключением, приводили только ту, которая предусматривает лишение имущества в пользу короля. Как неоднократно отмечалось
Ibid.: «Si ingenus occiderit ingenuum. Nam si ingenui quilibet ex gumuni consilio
omicidium … it deliuerauerit illi qui fortasse percusserint auc quoquomque hactum
ominem interfecerint morte damnandi sunt». Tекст закона, по всей видимости,
был несколько искажен составителем этого документа (или в традиции, которой он пользовался), но в целом цитата сохраняет смысл, который можно
найти в известном по реконструкции кодексе (LI VI, 5, 12): «Nam si ingenui
quilibet ex communi consilio homicidium perpetrare deliberaverint, illi, qui fortasse
percusserint aut quocumque hictu hominem interfecerint, morte damnadi sunt».
33
CDL III. Doc. 772: «…Uobis damus adque concedimus pro ipsa calumnia de ipso
omicidio quos nos fuimus in consilio, sicut nos lex godiga continet ubi dicit in libro
VI, titulo V, sententia XII…».
34
Ibid.: «Et missimus nos ad eum rogatores Arias Fredenandiz et Nuno Ueremudiz et
omnen togam palacii sicut et dimisit nobis alias calumnias».
35
Rodiño Caramés C. A lex gótica. P. 26–27, 47.
32

106

Д.П. Сафронова

в историографии, этот вестготский закон использовался в первую
очередь для того, чтобы представить легитимным изъятие земли у мятежников36. На наш взгляд, не менее важно, что кодекс
позволял также дать моральную оценку действиям предателей.
Называя их «отступниками» (refugi), «надменными» (insolentes)
и «нечестивыми нарушителями» (nefarii transgressores), следуя за
текстом кодекса, составители документов давали понять, что преступления этих людей не сводятся к материальному ущербу.
Эту сентенцию можно найти, например, в оригинальном документе 1012 г. из коллекции Отеро-де-Дуэньяс37. В данной грамоте описан суд над графом Аблабелем, который бунтовал против
короля Бермудо II (985–999). Текст закона был использован здесь
не только для обоснования изъятия у графа земель, но также при
описании совершенных им и его сподвижниками злодеяний, которое цитатой в строгом смысле не является: «…Замыслив недоброе, возбудили возмущение и волнение (sollicitaverunt…
scandalum et conturvacione) против короля в пределах его королевства (infra fines regni eius) и покинули его, и избрали другого патрона, Гарсию Фернандеса». В тексте известного нам
по реконструкции кодекса мятеж представлен таким образом:
«…Захотел бы совершить какое-либо волнение или возмущение
(conturbationem aut scandalum) против королевства нашего или
народа в пределах страны готов (infra fines patrie Gothorum)…»38.
Например, см.: Orlandis J. Huellas visigóticas en el derecho. P. 651.
CDOt. Doc. 69a: «In ipsa setencia dicit [……] uius tamen nefarie transgressoris in
regis ad integrun potestate persistant, et cui danate fuerit, ita perpetim secure possideat, ut nullus unquam succedencium regnum causam suam et gentis uiciaturus
ullatenus auferre presumat». LI II, 1, 8 (Erv): «Res tamen omnes huius tam nefarii
transgressoris in regis ad integrum potestate persistant, et cui donate fuerint, ita
perpetim secure possideat, ut nullus umquam succedentium regum, causam suam et
gentis vitiaturus, has ullatenus auferre presumat».
38
CDOt. Doc. 69a: «…Iniquo consilio sollicitaverunt contra regem scandalum et conturvacione infra fines regni eius, et derelinquerunt eum et elegerunt alius padronum,
Garsea Fredenandizi». LI II, 1, 8 (Erv): «Ut ergo tam dira temeritas tandem victa
depereat, et in huiusmodi transgressoribus manifesta scelera non relinquantur ulterius inpunita, hac omne per evum valitura lege sancimus, ut quicunque ex tempore
reverende memorie Chintilani principis usque ad annum regni nostri Deo favente secundum vel amodo et ultra ad adversam gentem vel extraneam partem perrexit sive
perrexerit aut etiam ire voluit vel quandoque voluerit, ut sceleratissimo ausu contra gentem Gothorum vel partriam ageret aut fortasse conetur aliquatenus agere, et
captus sive detectus extitit vel extiterit, seu ab anno regni nostri primo vel deinceps
quispisam infra fines patrie Gothorum quameumque conturbationem aut scandalum
in contrarietatem regni nostri vel gentis facere voluerit…».
36

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

107

В документах X–XI вв., составители которых не опирались на
текст закона, действия мятежников, как правило, изложены с использованием гораздо более простой лексики. Например, в леонской грамоте 1040 г. мятеж Феликса против Бермудо III (1028–
1037) описан скорее в категориях личной неверности: «…Оставил
господина своего и совершил мятеж (fuit in revelio), и за этот
проступок (scelus) его лишили [имущества. – Д.С.]»39. В научной
литературе неоднократно отмечалось, что леонская монархия
опиралась на понятийный аппарат вестготского права40. Нам хотелось бы обратить внимание на то, какое воплощение на практике могла иметь так называемая политика «неоготицизма».
Учитывая идеологическую значимость дел о мятежниках,
ссылки на этот закон можно было бы рассматривать как сугубо символические, т. е. как проявление так называемой ученой
традиции, а не практики правоприменения. В бóльшей части
известных нам случаев разбирательства такого рода были заочными, т. е. проходили без участия самого изменника. К тому же
рассказ о подобных казусах мы, как правило, находим в той части грамоты, которая представляет собой скорее исторический
нарратив, чем отражение судебной практики. Все это справедливо по отношению к приведенному выше документу 1012 г.; тем
не менее этот источник предполагает, что обращение к кодексу
произошло непосредственно на судебной ассамблее: «После
того как король об этом узнал, когда он находился на своем троне (solio) и все остальные на собрании (sinodo), было проведено разыскание (questio) по всей рукописи закона (volumine legis)
“О тех отступниках и надменных, кто выступит против государя,
или народа, или страны”»41. Даже если описанная таким образом процедура является не более чем риторическим приемом,
современникам такое публичное «разыскание» представлялось
в принципе возможным. Источники X–XI вв. содержат довольно
много свидетельств о том, что тексты грамот были прочитаны
вслух и изучены на судебных собраниях, тогда как поиск необColección documental del archivo de la catedral de León / Ed. J.M. Ruiz Asencio.
León, 1990. T. IV. Doc. 989: «…Et fuit ipsa corte de Felix sartore, qui relinquit
domno suo et fuit in revelio, et propter hanc scelus caruit eam…».
40
Общий обзор темы см.: Martínez Sopena P. El uso de la Ley Gótica. P. 101–102.
41
CDOt. Doc. 69a: «Et dum talia preuideret rex, sedente in solio suo, et omnis cetus
in sinodo, facta est questio per omnem volumine legis “De is contra princibem, uel
gentem, aut padriam refugi uel insolentes exsitunt”». LI II, 1, 8: «De his, qui contra
principem vel gentem aut patriam refugi sive insolentes existunt».
39

108

Д.П. Сафронова

ходимых законов в кодексе был скорее прерогативой судей (как
показывают приведенные выше примеры). В литературе высказывалось предположение, что, кроме судей, мало кто из романоязычных участников разбирательств в этот период был способен
понять сложный нормативный текст законов42. Возможно, такая
процедура публичного обращения к Liber Iudiciorum имела символическое значение; тем не менее использованная для ее описания лексика (facta est questio) предполагает, что современники
воспринимали этот кодекс как текст, а не только как материальный атрибут правосудия.
Что же касается практического применения Liber Iudiciorum
после VIII в., то принято считать, что она сохранила свое значение главным образом как процессуальный кодекс43. Составители леонских документов довольно часто подчеркивают в виде
формальных отсылок, что та или иная судебная процедура отвечает требованиям закона. В оригинальном документе 1067 г. из
коллекции монастыря Саагун можно найти развернутую цитату
из Liber Iudiciorum, которая регламентирует порядок получения
свидетельских показаний. В этой грамоте описано разбирательство по случаю поземельного конфликта между аббатом этого
монастыря Гонсало и неким Муньо Нуньесом. После того как аббат подал жалобу «в Леоне перед взором славнейшего государя
Альфонсо [VI. – Д.С.]», стороны представили свои письменные
свидетельства «перед названным королем и его судьями, и [они. –
Д.С.] нашли во II книге (invenerunt in Libro)…»44.
Далее в документе приводятся три цитаты из разных законов
кодекса, первая из которых, «О разыскании справедливости»,
предписывает основывать судебное решение на показаниях двух
Rodiño Caramés C. A lex gótica. P. 43.
López Ortiz J. El proceso en los reinos cristianos. P. 190; Zimmermann M. L’usage
du Droit wisigothique. P. 235; Isla Frez A. La pervivencia de la tradición legal.
P. 80; Alvarado Planas J. A modo de conclusiones. P. 116.
44
Colección diplomática del monasterio de Sahagún / Ed.M. Herrero de la Fuente.
León, 1988. T. II (далее – CDS II). Doc. 663: «Tunc fecerunt querimonia ipse
abbas domno Gundissaluus abba et omnem congregationem ipsius in Legione, ante
conspectu gloriosisimi principis Adefonsi… Postremo uero dederunt testamentum
ipsius superius dicte atque relatas una de Oueto et aliarum multarum scripturarum
testimonium iudicum, ante predictum regis et eius iudicibus, et invenerunt in Libro
Iudicum II, titulus IIII, sentential III, De Inuestiganda Iustitia, dicit: “Quia in
duobus testibus quod prisca legum sanxit auctoritas deuet firmare iudicium”; et alia
sententia in titulo V, sententia VII: “Deus iudex iustus”; et in titulo I, sententia V:
“Ut nulla res ab alio possessa absque iudicio usurpet”».
42

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

109

свидетелей45. Согласно нашему источнику, в ходе данного разбирательства эта норма была воспринята буквально и в точности
реализована на практике: по указанию судей аббат принес клятву
с двумя соприсяжниками. Р. Коллинз называл подобные цитаты
«банальными», поскольку предписанные ими процедуры были
известны и понятны современникам и без обращения к кодексу46.
Судебная практика этого времени очень разнообразна в плане
числа свидетелей, так что, на наш взгляд, приведенная норма,
устанавливающая их определенное количество, по крайней мере,
не воспринималась людьми того времени как единственно возможный способ решения конфликта. Этот закон, без сомнения,
был задействован здесь для того, чтобы представить легитимной
судебную процедуру, и вполне вероятно, что с этой целью судьи
могли использовать его как практическое руководство непосредственно в ходе разбирательства.
Но также нельзя исключать, что процедура была приведена
в соответствие с процитированной нормой уже на этапе составления документа; иными словами, мы здесь имеем дело скорее
с текстуальной практикой. В пользу символической интерпретации этой сентенции свидетельствует контекст, в котором она приведена. Два других процитированных здесь закона («Бог – справедливый судья» и «Чтобы не изымали никакое имущество из
чужого владения без суда») в принципе не предполагают какоголибо буквального исполнения, но постулируют общие положения
мироустройства и права соответственно47. Первая из них является
Ibid.: «De Inuestiganda Iustitia, dicit: “Quia in duobus testibus quod prisca legum
sanxit auctoritas deuet firmare iudicium”». Данный текст не имеет точного аналога в известной нам реконструкции кодекса и, возможно, представляет собой
парафраз следующего закона (LI II, 4, 3): «In duobus autem idoneis testibus, quos
prisca legum recipiendos sancsit auctoritas, non solum considerandum est, quam
sint idonei genere, hoc est indubitanter ingenue, sed etiam, si sint honestate mentis
perspicui adque rerum plenitudine opulenti». Характерно, что из всех требований, предъявляемых к свидетелям в кодексе (социальный статус, материальное положение и репутация), в традиции XI в., отраженной в этом документе,
мы находим только указание на то, что их должно быть двое.
46
Collins R. «Sicut Lex Gothorum continent». P. 494.
47
CDS II. Doc. 663: «…et alia sententia in titulo V, sentential VII: “Deus iudex
iustus”; et in titulo I, sententia V: “Ut nulla res ab alio possessa absque iudicio
usurpet”». Эти сентенции дословно совпадают с известным нам по реконструкции текстом законов соответственно LI IV, 5, 6: «Deus iudex iustus, qui
iustitiam intemporaliter diligit, non vult servire iustitiam tempori, sed tempora
potius equitatis lege concludi» и LI VIII, 1, 5: «Ut nulla res ab alio possessa absque
iudicio usurpetur».
45

110

Д.П. Сафронова

одновременно цитатой из Псалмов (Psalm 7:12), но представлена
в этом документе как выдержка из нормативного, а не сакрального текста, что наряду с прочими факторами указывает на то значение, которое современники придавали кодексу в этот период.
Леонское королевство, без сомнения, унаследовало от вестготов
высокий авторитет lex scripta, но судебная практика X–XI вв. очень
часто не соответствует предписаниям Liber Iudiciorum. Одни историки объясняли это тем, что современники недостаточно хорошо знали
вестготское право или не умели его применять48. Другие исследователи видели причину в недостатке рукописей кодекса: в их отсутствие
судьи были вынуждены восстанавливать текст по памяти49. Устная
традиция вестготского права, возможно, имела место, но источники
представляют обращение к законам скорее как разыскание по тексту,
которое судьи производили непосредственно в ходе разбирательства.
По тому, как приведенные выше документы описывают эту процедуру (invenimus in libra, inquirere lege de libro, facta est questio per
omnem volumine legis), можно допустить, что в глазах современников
эти действия не были сугубо символическими, но предполагали дискурсивное обращение к тексту. Однако даже в тех судебных казусах,
когда судьи, по всей видимости, располагали экземпляром кодекса
и могли найти в нем подходящую норму, они едва ли считали необходимым приводить ее в исполнение на практике.
Заметное исключение из этого составляют те случаи цитирования Liber Iudiciorum, которые встречаются в грамотах в связи
с проблемами церковного землевладения. Правовое применение
кодекса в таком контексте не оставляет сомнений, но доверия не
вызывает достоверность источников, которые содержат информацию о них. Дошедшие до нас в копиях XII в. документы, на наш
взгляд, отражают более поздние устремления клириков защитить
церковное имущество путем интерполяции грамот, а также присущую этой среде ученую традицию, а не судебную практику X–
XI вв.
В оригинальных грамотах этого времени вестготские законы
часто приводятся избирательно и порой в искаженном виде; и все
же процитированные в них нормы в целом отвечают сути рассматриваемых дел. Современники (по крайней мере, составители
грамот) более или менее понимали этот текст и ориентировались
в его содержании. В то же время они даже на пергамене не пыта48
49

Rodiño Caramés C. A lex gótica. P. 42.
Alvarado Planas J. A modo de conclusiones. P. 116.

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

111

лись привести решение конфликта в соответствие с буквой закона, на котором, по их же словам, оно было основано. В некоторых
случаях складывается впечатление, что процитированные в документах сентенции вовсе не учитывались при вынесении решения. Историки права часто объясняют это модификацией законов,
которая неизбежно происходит в судебной практике50. Рискнем
пойти дальше и предположить, что Liber Iudiciorum в принципе
не воспринималась современниками как норма, согласно которой
конфликт должен быть урегулирован. Даже в тех случаях, когда
судьи обращались к lex scripta, разрешение спора, по всей видимости, происходило согласно неписаным правилам.
При этом Liber Iudiciorum сохраняла свой авторитет как
источник права, но только в том смысле, что с ее помощью современники признавали и описывали те или иные действия как
нарушение социального порядка, а также представляли легитимным принуждение по отношению к преступникам. Поэтому
востребованными в X–XI вв. оказываются не многочисленные
детали правовых ситуаций, скрупулезно прописанные в вестготских законах, но самые общие положения, например, о том, что
убийцы должны понести наказание, или о том, что имущество
нельзя изъять у владельца без суда. Такая функция писаного закона, возможно, объясняет наряду с другими факторами, почему
Liber Iudiciorum чаще всего фигурирует в графском и королевском суде51. Именно здесь рассматривались дела, в которых обвинителем выступала не пострадавшая сторона, а представитель
власти; соответственно, наказание налагалось не за нанесенный
ущерб, но за нарушение социального порядка. Поэтому в первую
очередь именно графы и короли нуждались в вестготских законах, которые обосновывали их право следить за его соблюдением.
Современники использовали Liber Iudiciorum как источник
понятий для описания социального порядка, несмотря на то что
50

См. примеч. 7.
Сторонники традиционного нормативного подхода связывают это с тем, что
суд «публичной» юрисдикции (в отличие от внесудебных форм решения конфликтов) функционировал на основе кодекса, который представлял собой
единственный в этот период «публичный» свод права (Martínez Sopena P. La
justicia en la época asturleonesa. P. 240–241). Другие исследователи объясняют
это тем, что власть поддерживала обращение к кодексу потому, что он имел
идеологическое и политическое значение. И к тому же именно в графском
и королевском суде с бóльшей вероятностью могли быть люди, которые обладали необходимой для использования вестготских законов подготовкой
(Zimmermann M. Écrire et lire en Catalogne. P. 659).

112

Д.П. Сафронова

этот кодекс происходил из иной политической и социальной реальности. Некоторые из приведенных в леонских документах
нормативных цитат могут иметь религиозное значение (например, «Бог – справедливый судья»), другие подразумевают моральную оценку тех или иных действий (например, закон «О тех отступниках и надменных…»). Все же бóльшая часть таких цитат
лежит в области права. Наряду со свидетельствами источников
о бытовании кодекса в суде это дает нам основания полагать, что
обращение к Liber Iudiciorum выходило за рамки сугубо текстуальной практики. Иными словами, описанная выше функция кодекса вполне могла быть востребована не только при составлении
документов, но непосредственно в судебной практике X–XI вв.
БИБЛИОГРАФИЯ
Вестготская правда (Книга приговоров): Латинский текст. Перевод.
Исследование / под ред. О.В. Аурова, А.В. Марея. М., 2012.
Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры. М., 1984.
Петит К. Вестготское право VII в.: Попытка синтеза и интерпретации / пер. А.В. Марея, Е.С. Криницыной // Вестготская правда (Книга приговоров): Латинский текст. Перевод. Исследование / под ред.
О.В. Аурова, А.В. Марея. М., 2012. C. 229–242.
Попова Г.А. Сунна христиан, Lex Visigothorum, Книга судей, Фуэро
Хузго: новая жизнь вестготского права // Historia animate: Сборник статей / под ред. И.И. Варьяш, Г.А. Поповой, Е.Н. Кирилловой. М., 2004.
Ч. 1. С. 142–155.
Попова Г.А. «Вестготская правда» («Книга приговоров»): рукописная традиция и история издания // Вестготская правда (Книга приговоров): Латинский текст. Перевод. Исследование / под ред. О.В. Аурова,
А.В. Марея. М., 2012. C. 108–133.
Alvarado Planas J. El problema del germanismo en el Derecho español
(siglos V–XI). Madrid, 1997.
Alvarado Planas J. A modo de conclusiones: el Liber Iudiciorum y la
aplicación del Derecho en los siglos VI a XI // Mélanges de la Casa de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 109–127.
Astarita C. Prácticas del conde y formación del feudalismo: Siglos VIII
a XI // Anales de la Universidad de Alicante: Historia medieval. 2003–2006.
N 14. P. 21–52.
Bowman J.A. From Galicia to the Rhône: Legal practice in Northern Spain
around the year 1000 // Culture and society in medieval Galicia: A cultural crossroads at the edge of Europe / Ed. J. D’Emilio. Leiden; Boston, 2015. P. 343–360.
Cheyette F. «Suum cuique tribuere» // French historical studies. 1970.
N 6. P. 287–299.

Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков

113

Colección de documentos de la catedral de Oviedo / Ed. S.G. Larragueta. Oviedo, 1962.
Colección diplomática de Santa María de Otero de las Dueñas (León)
(854–1037) / Ed. G. del Ser Quijano. Salamanca, 1994.
Colección diplomática del monasterio de Sahagún / Ed. M. Herrero de la Fuente.
León, 1988. T. II.
Colección documental del archivo de la catedral de León / Ed. E. Sáez.
León, 1987. T. I.
Colección documental del archivo de la catedral de León / Ed. J.M. Ruiz
Asencio. León, 1987–1990. T. III–IV.
Collins R. «Sicut Lex Gothorum continent»: Law and Charters in Ninthand Tenth-Century León and Catalonia // English Historical Review. 1985.
Vol. 100, N 396. P. 489–512.
Collins R. Visigothic law and regional custom in disputes in early medieval Spain // The settlement of disputes in early medieval Europe / Eds.
W. Davies, P. Fouracre. Cambridge, 1986. P. 85–104.
Collins R. Literacy and the laity in early medieval Spain // The uses of
literacy in early medieval Europe / Ed. R. McKitterick. Cambridge, 1990.
P. 109–133.
Collins R. Visigothic Spain, 409–711. Oxford, 2004.
Davies W. Local participation and legal ritual in early medieval law courts //
The moral world of the law / Ed. P. Coss. Cambridge, 2000. P. 48–61.
Díaz y Díaz M.C. La Lex Visigothorum y sus manuscritos: Un ensayo de reinterpretación // Anuario de historia del derecho español. 1976. N 46. P. 163–224.
Fernández Conde F.J. El Libro de los testamentos de la catedral de Oviedo. Roma, 1971.
García Arias X.L. Arabismos nel dominiu llingüísticu Ástur. Uviéu, 2006.
García López Y. Estudios críticos y literarios de la «Lex Wisigothorum».
Alcalá de Henares, 1996.
Isla Frez A. La pervivencia de la tradición legal visigótica en el reino asturleonés // Mélanges de la Casa de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 75–86.
Lexicon latinitatis medii aevi regni Legionis (s. VIII–1230) imperfectum: Léxico latinorromance del reino de León (s. VIII–1230) / Ed. M. Pérez
González, E. Pérez Rodríguez. Turnout, 2010.
Liber Iudiciorum sive Lex Visigothorum / Ed. K. Zeumer // Monumenta
Germaniae Historica. Legum sectio I. Hannover, 1902. T. I: Leges Visigothorum. P. 33–456.
López Ortiz J. El proceso en los reinos cristianos de nuestra Reconquista
antes de la recepción romano-canónica // Anuario de historia del derecho
español. 1942–1943. N 14. P. 184–226.
Martin C. Le Liber Iudiciorum et ses différentes versions // Mélanges de
la Casa de Velázquez. 2011. Vol. 41, N 2. P. 17–34.
Martínez Díez G. Los fueros leoneses: 1017–1336 // El reino de León en
la Alta Edad Media: Cortes, concilios y fueros / Ed. M. Lucas Álvarez. León,
1988. T. I. P. 283–352.

114

Д.П. Сафронова

Martínez Sopena P. La justicia en la época asturleonesa: entre el Liber y
los mediadores sociales // El lugar de campesino: En torno a la obra de Reyna
Pastor / Ed. A. Rodríguez. Valencia, 2007. P. 239–260.
Martínez Sopena P. El uso de la Ley Gótica en el reino de León // Remploi, citation, plagiat: Conduites et pratiques médiévales, Xe–XIIe siècle /
Eds. P. Toubert, P. Moret. Madrid, 2009. P. 97–114.
McKitterick R. The Carolingians and the written word. Cambridge, 1989.
Mínguez Fernández J.M. Justicia y poder en el marco de la feudalización
de la sociedad leonesa // La guistizia nell’Alto Medioevo (secoli IX–XI),
11–17 aprile 1996, Settimane 44. Spoleto, 1997. P. 491–548.
Orlandis J. Huellas visigóticas en el derecho de la Alta Edad Media //
Anuario de historia del derecho español. 1944. N 15. P. 644–658.
Prieto Morera A. El proceso en el reino de León a la luz de los diplomas //
El reino de León en la Alta Edad Media: Ordenamiento jurídico del reino /
Ed. M. Lucas Álvarez. León, 1992. T. II. P. 381–518.
Reynolds S. Kingdoms and communities in Western Europe, 900–1300.
Oxford, 1984.
Rodiño Caramés C. A lex gótica e o Liber Iudicum no Reino de León //
Cuadernos de estudios gallegos. 1997. Vol. 44, N 109. P. 9–52.
Sánchez Albornoz C. El «juicio del Libro» en León durante el siglo X y
un feudo castellano del XIII // Anuario de historia del derecho español. 1924.
N 1. P. 382–390.
Taylor A. Lex scripta and the problem of enforcement: Anglo-Saxon, Welsh
and Scottish law compared // Legalism: Community and justice / Eds. F. Pirie,
J. Scheele. Oxford, 2014. P. 47–75.
White S. «Pactum… legem vincit et amor judicium»: The settlement of
disputes by compromise in eleventh-century Western France // The American
Journal of Legal History. 1978. Vol. 22, N 4. P. 281–308.
White S. Inheritances and legal arguments in Western France, 1050–1150 //
Traditio. 1987. Vol. 43. P. 55–103.
Wormald P. Lex scripta and verbum regis: Legislation and Germanic
kingship, from Euric to Cnut // Idem. Legal culture in the early Medieval
West: Law as text, image and experience. L., 1999. P. 1–44.
Zimmermann M. L’usage du Droit wisigothique en Catalogne du IXe au XIIe
siècle: Approches d’une signification culturelle // Mélanges de la Casa de Velázquez. 1973. N 9. P. 233–281.
Zimmermann M. Écrire et lire en Catalogne: IXe–XIIe siècle. Madrid,
2003. T. II.

УДК 94 (420).05

М.В. Винокурова

СЕЙЗИНА В ОБЫЧНОМ ПРАВЕ МАЛЫХ ГОРОДОВ
СРЕДНЕВЕКОВОЙ АНГЛИИ*
В статье исследуются вопросы, связанные с владением землей в малых городах
средневековой Англии согласно обычаям, представленным в своде правовых
норм «Borough Customs». Предметом специального рассмотрения явилось бытование сейзины – особой формы права свободного человека на владение землей
в borough, придающего ему статус полноправного горожанина, в том числе так
называемого «possession annale» – права владения сейзиной в течение года и дня,
дававшего возможность горожанину выступать в качестве лица, имеющего преимущества перед остальным населением города. В статье приведены основные
особенности процедуры ввода в сейзину (livery или delivery of seisin) – в частности, условия и критерии ввода. Важной частью работы явилось рассмотрение
правил наследования, связанных со спецификой составления завещаний при отчуждении как семейного земельного фонда, так и partis feodum; с правилами
судебных исков по поводу сейзины; с надзором за участками, временно остающимися без законного наследника; с особенностями так называемого «посмертного дара» и др. Рассматриваются и вопросы, связанные с регулированием обычаем такого явления, как частые захваты сейзины (disseisins), имевшие место
в городской повседневности, судебные иски по их поводу и некоторые другие.
Ключевые слова: Обычное право, малый город, средневековая Англия, земельное владение, сейзина, ввод в сейзину, владение в течение года и дня, иск о владении, земельные захваты, права наследования, посмертный дар, завещание на
смертном одре, временная опека сейзины, судебные отсрочки.

Среди изучаемых мною проблем очень важной является проблема, связанная с владением землей в малых городах средневековой Англии и регулированием земельных вопросов со стороны
обычного права1. Тексты обычаев дают нам основание говорить
Работа выполнена в Государственном академическом университете гуманитарных наук в рамках госзадания Минобрнауки России (проект № 33.1221.2017/
ПЧ «Этапы развития деловой письменности: Русь/Россия в сравнительноисторической перспективе»).
1
В этой статье я не обращаюсь к характеристике таких вопросов, как малые
города (boroughs) средневековой Англии (и Англии раннего Нового времени)
и особенности их правового «бытования», поскольку это уже сделано в исследованиях ряда авторов. См., например: Maitland F. The Origins of the Borough //
English Historical Review. 1896. Vol. 11. P. 13‒19; Cannon M. The Borough. L.;
N. Y., 1995; Dyer Ch. Small Towns: 1270‒1540 // The Cambridge Urban History of
Britain. Cambridge, 2000. Vol. 1: 600–1540 / Ed. D.M. Palliser. P. 305–340; Вино*

116

М.В. Винокурова

о том, что нередко в них по отношению к землевладению горожан применялся термин «сейзина» (seisin2), который использокурова М.В. Феномен «манор-город» в Англии раннего Нового времени // Она
же. Мир английского манора. М., 2004. С. 142‒157; Она же. Институт опеки
в обычном праве малых городов средневековой Англии // Средние века. М.,
2016. Вып. 77 (3‒4). С. 216‒234. В последней из упомянутых работ дана развернутая характеристика одного из основных источников по обычному праву
малых городов, на исследовании которого основывается автор данной статьи.
Это так называемые «Borough Customs» – объемная публикация обычаев малых
городов страны с XI по XVI в., включающая информацию практически по всем
вопросам повседневной жизни (правосудие и судебная система, преступления,
наказания, торговое, купеческое, морское, рыночное право, права наследования, кредиты, правила конфискации имущества за долги и пр.). В числе этих
вопросов особенно важными являются те, которые связаны с земельными городскими владениями и правовыми отношениями по их поводу; именно им
я решила посвятить данную статью. Указанная публикация появилась в начале
XX в. и была сделана ученицей Ф. Мейтленда Мэри Бейтсон (1865‒1906) – талантливой исследовательницей, к сожалению, рано ушедшей из жизни. См.:
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. L., 1904‒1906. Vol. I‒II. (Selden Society;
Vol. 17, 20). Считаю своей задачей в память о М. Бейтсон, которую Ф. Мейтленд называл «истинной дочерью Кэмбриджа», постепенно исследовать все заботливо собранные ею (по различным архивам и частным коллекциям) и затем
опубликованные тексты – задача для меня не такая уж легкая; в историографии
этот источник еще не получил полного и системного изучения.
2
Seisin(a) (англ.) – сейзина; термин ведет свое происхождение от романских глагольных форм sacire, saisire, saisiare, привнесенных в Англию в ходе Нормандского завоевания и обозначающих такое действие, как ввод во владение. Может
рассматриваться как публичный символический акт (или процедура) передачи
имущественных прав, а также как особое вещное право, регулирующее отношения между сеньором и вассалом и обеспечивающее возможность его обладателю своими действиями извлекать пользу из вещи в целях удовлетворения
собственных потребностей или интересов. В повседневности средневековой
Англии сейзина, видимо, постепенно приобретала значение «зримого выражения владельческих прав» (более всего – на недвижимость) и даже непосредственного вещного объекта (например, участка земли), обладатель которого
мог владеть, пользоваться и распоряжаться этим объектом. При этом он был
обязан определенными службами сеньору, городу или королю. Институт сейзины был подробно исследован А.А. Касатовым, в частности, показавшим, что
он был привнесен в Англию с континента в период Нормандского завоевания
и отчасти связан с континентальной инвеститурой. В отечественной дореволюционной историографии (П.Г. Виноградов, Д.М. Петрушевский) сейзина ассоциировалась в основном с правом собственности; затем этот важный феномен,
похоже, был незаслуженно забыт в нашей литературе. И лишь в 2007 г. кандидатскую диссертацию, посвященную генезису и бытованию сейзины, защитил
упомянутый выше А.А. Касатов, историк из Санкт-Петербурга, и тем самым
заново ввел «утерянное» было понятие в современную отечественную историографию. Он показал этот уникальный феномен прежде всего как особым
образом оформленную процедуру передачи владельческих прав – в отличие от

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

117

вался в различных значениях. Это мог быть, во‑первых, юридический «титул» земли; во‑вторых – процедура наделения землей
(или ввода во владение сейзиной: livery или delivery of seisin);
в‑третьих – само право владения. И действительно, в текстах
обычаев по отношению к сейзине употребляется термин «владение» (possession)3; использование слова «property» по отношению
к ней вряд ли можно считать характерным для указанного типа
документов.
Наша задача в данной статье состоит в том, чтобы максимально полно представить сведения о правовом «развитии» интересующего нас феномена, заключенные в анализируемых текстах
обычаев. В связи с этим отмечу, что ранее, в период исследования
документов по манориальной истории XIV, а также XVI – первой
трети XVII в. (как описей, так и протоколов курий), мне ни разу
не встретились какие-либо данные о сейзине; в указанных документах отсутствовало даже простое упоминание этого термина.
Поэтому я, безусловно, рада тому обстоятельству, что в текстах
обычаев, опубликованных М. Бейтсон, присутствует важный
материал, который дает возможность составить представление
о развитии сейзины – причем не только как о ритуале ввода во
владение.
Прежде чем вести речь непосредственно о проблеме сейзины, мы должны отметить некоторые особенности, связанные со
статусом ее владельцев в малых городах средневековой Англии.
Отметим, что владельцами сейзины обычно признавались свотрадиционного представления о сейзине как о собственности. См.: Касатов А.А.
Англо-нормандская сейзина XI – первой трети XIII в. и ее континентальные
истоки: Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2007. Ныне А.А. Касатов уже обсудил
(в СПбИИ РАН) монографию по указанной проблеме. Отмечу также, что на
стыке XIX‒XX вв. правовое значение сейзины было предметом исследования Ф. Мейтленда, Ф. Поллока и некоторых других классиков. См., например:
Maitland F. The Mystery of Seisin // The Collected Papers of Frederick William
Maitland / Ed. by H.A.L. Fisher. Cambridge, 1911. Vol. 1. P. 167‒188; Pollock F. An
essay on Possession of Common law. Oxford, 1888.
3
Иногда (правда, очень редко) в «Borough Customs» земельное владение свободного горожанина именуется «бургажем» (burgage). Термин «фригольд»
также встречается, но не столь уж часто. Что касается соотношения между
понятиями «сейзина» и «владение», то Ф. Мейтленд, ссылаясь на Г. Брактона,
писал о том, что сейзина и владение – это одно и то же («seisina or possession
is quite one thing»). Но сейзина – не просто владение, а владение пожалованное
или, по крайней мере, признанное сеньором (seisin is not a mere possession, but
possession given or at least recognized by the lord of the fee). См.: Maitland F. The
Mystery of Seisin. Vol 1. P. 168.

118

М.В. Винокурова

бодные горожане, из которых состояла городская община, как
правило, отличающаяся внутренним самоуправлением, руководимая должностными лицами города (мэр, бейлиф, стюард и др.)
и обладающая довольно развитой системой судебной и полицейской юрисдикции. Нередко в городских хартиях и сводах обычаев
свободные горожане, владеющие землей в городе, именовались
«фрименами» (freemen), «баронами» (barons) или даже «пэрами»
(peers)4. Иногда в их число попадали не только лица, освобожденные по грамоте сеньора, но и те беглые вилланы, которым удавалось прожить в городе год и один день. Согласно известному
средневековому обычаю, характерному, по всей видимости, не
только для Англии, но и для многих регионов континентальной
Европы, «городской воздух» действительно мог делать человека
свободным. Для того чтобы стать фрименом и обрести возможность обзавестись земельной собственностью в городе, надо
было уплатить взнос городским властям. Все это могло давать доступ на собрания городской общины и сообщало тому или иному
лицу статус свободного горожанина, имеющего право совершать
земельные сделки и вести торговлю5.
Borough Customs. Vol. II. P. 181. См. также: Анисимова А.А. «Чтобы мы могли
жить в мире»: Горожане Фордвича в тяжбе с монастырем // Право в средневековом мире. М., 2007. С. 52.
5
Отметим, что в boroughs средневековой Англии существовали также лица, проживавшие в городе, но не имевшие права доступа на упомянутые городские собрания и часто – не обладавшие землей в городе или за его пределами. Но и они
должны были нести службу королю и платить все городские подати. См. об этом:
Репина Л.П. Английский средневековый город // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / под ред. А.А. Сванидзе. М., 1999. Т. 2. С. 92‒106;
Анисимова А.А. Организация горожан в монастырских городах средневековой
Англии // Universitas Historiae: Сборник статей в честь П.Ю. Уварова. М., 2016.
С. 19‒28. Еще более своеобразным было положение «чужаков» или чужестранцев («иностранцев» – в прямом переводе, так как для их обозначения в документах чаще всего использовали слово «foreigner»). Этим термином, как известно,
обозначали многих лиц: жителей другой страны, другого города, пришельцев
из ближних или дальних маноров и т. д. – словом, любого незнакомого человека. Чужестранцем считался, по словам Ж. Ле Гоффа, «…человек, на которого
не распространялись отношения верности, подданства, кто не присягал в подчинении, кто был в феодальном обществе “ничьим человеком”» (Ле Гофф Ж.
Цивилизация средневекового Запада. М., 1992. С. 299). На этого рода людей
в правовом пространстве borough накладывались очень большие ограничения;
в частности, они лишь в исключительных случаях могли владеть сейзиной
в городе, свободно торговать и пр. и подвергались более пристрастному дознанию в судебных тяжбах.

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

119

Вопрос о земле в городском праве средневековой Англии
в целом уже являлся предметом изучения в историографии. Отметим здесь работы отечественных ученых Я.А. Левицкого,
А.А. Кирилловой, А.А. Сванидзе, Л.П. Репиной, Л.Н. Черновой,
А.А. Анисимовой, в которых изучены некоторые немаловажные
аспекты жизнедеятельности горожан, связанные с владением земельными участками в городе и его округе6. Однако проблема
сейзины в указанных работах не исследовалась.
Изучение совершенно необъятного (в исследовательском
смысле) вопроса о землевладении средневековой Англии в современной англоязычной историографии, включающего проблему сейзины, как представляется, достаточно тесно связано
с попытками определения института земельной собственности.
Так, например, для таких известных историков, как Дж. Хадсон,
Р. Палмер, С.Ф. Милсом, С. Рейнольдс и некоторых других, как
кажется, наиболее важным является юридический аспект этого
феномена, в качестве приоритета включаемого ими в систему
иерархий феодального («манориального») общества (строя). В основном не сомневаясь в наличии такой формы института «собственности», как владение, историки, тем не менее, дискутируют
о типах этих владений и степени их правовой защищенности.
Явно не интерпретируя «собственность» в качестве эквивалента имущества, хотя и признавая существование такой интерпретации в обыденном сознании, исследователи понимают этот
институт как высшее право владеть, пользоваться и распоряжаться вещными объектами в тех сферах и направлениях, которые не
запрещены юридически (обычаем или законом)7. В этой связи
евицкий Я.А. Город и феодализм в Англии М., 1987; Кириллова А.А. СвободЛ
ное земельное держание в Англии XIII в. // Учен. зап. МГПИ им. В.И. Ленина.
М., 1954. Т. 68. С. 59‒90; Сванидзе А.А. Налоговые списки Колчестера как источник по истории английского средневекового города // Средние века. 1961.
Вып. 19. С. 185‒202; Репина Л.П. Лондонские землевладельцы начала XV в.
(по данным налогового списка 1412 г.) // Городская жизнь в средневековой
Европе. М., 1987. С. 199‒219; Чернова Л.Н. Городская недвижимость лондонских олдерменов XIV‒XV веков: структура и использование // Средневековый
город. Саратов. 1998. Вып. 12. С. 94‒103; Анисимова А.А. Поземельные отношения в английском монастырском городе начала XVI века (по «Рентному списку Фавершема 1522‒1533 гг.») // Изв. Саратовского ун-та. Новая серия. 2012.
Вып. 2. (Т. 12). С. 17‒22.
7
См.: Milsom S.F. The Legal Framework of English Feudalism. Cambridge, 1977;
Palmer R.C. The Origin of Property in England // Law and History Review. 1985.
Vol. 3, N 2. P. 1‒50; Hadson J. Anglo-Norman Land and the Origins of Property //
Law and Government in Medieval England / Ed.G. Garnet and J. Hadson. Cambridge,
6

120

М.В. Винокурова

думается, что одной из самых характерных черт, присущих владельцам городской сейзины, являлась свобода владения и распоряжения имуществом – ввиду ее защищенности королевскими ассизами. В этом смысле сейзина приближалась к фригольду, была
почти эквивалентна ему8. Возможно, что сейзина и фригольд постепенно выкристаллизовывались в социальной действительности средневековой Англии как символы правовой свободы в
иерархическом мире зависимости. Именно в этом я вижу «тайну»
сейзины, ускользавшую от Ф. Мейтленда. В связи с этим стоит
также иметь в виду, что вообще понятие «сейзина» в его правовом значении было важно не столько само по себе, но и в связи
с тем, что имело прикладной смысл защиты как судами общего
права, так и специальными королевскими ассизами9.
1993. P. 198‒222. См. по этому поводу также: Касатов А.А. Институт сейзины
в системе имущественных отношений англо-нормандского королевства (XII‒
XIII вв.) // Средние века. 2012. Вып. 73 (3‒4). С. 104‒109. Отмечу также, что
этот взгляд на трактовку «собственности» в изображении современной англоязычной историографии представлен в недавно обсужденной и рекомендованной к печати монографии А.А. Касатова, посвященной институту сейзины. См.
также: Reynolds S. Fiefs and Vassals: The Medieval Evidence Reinterpreted. Oxford,
1996. Здесь мы не можем входить в подробности историографической дискуссии по поводу содержания книги С. Рейнольдс. Сошлемся в этом отношении на
недавнюю статью И.С. Филиппова. См.: Филиппов И.С. Размышления о книге
С. Рейнольдс «Феоды и вассалы» и ее восприятии в современной медиевистике // Средние века. 2015. Вып. 76 (3‒4). С. 8‒56. Непосредственно проблеме
сейзины в современной англоязычной историографии посвящено совсем немного работ. См., например: Sutherland D.W. Seisin, disseisin // Dictionary of
the Middle Ages. L., 1988. Vol. 11. P. 143‒144; Veach K.T. A Question of Timing:
Walter de Lacy’s Seisin of Meath // Proceedings of the Royal Irish Academy. 2009.
P. 165‒194.
8
Фригольд – феномен общего права Англии. Известно, что даже фригольдерыкрестьяне (не говоря уж о владельцах фригольда более высокого статуса, например, о дворянах и горожанах) могли свободно обращаться в суды общего
права – в отличие от крестьян, не имевших права фригольда, т. е., например,
держателей по копии манориальных судов. Вероятно, в этой свободе обращения в суды общего права горожан, которые «имели сейзину», и лиц, которые
держали на свободном праве фригольда (включая крестьян) и могла лежать
«нить сближения» между сейзиной и фригольдом.
9
Ф. Мейтленд в цитируемой нами статье «Mystery of Seisin» писал, что сейзина как «право и титул» была важна для защиты от вторжения и для возврата
земли в случае ее захвата. Ученый хоть и сетует на то, что загадка сейзины
«ускользает» от него, но, тем не менее, отмечает важнейший признак сейзины:
это владение, защищаемое королевскими ассизами (seisin in assize-possession).
Указанное обстоятельство действительно имело «прикладной» смысл в плане
защиты владения специальными королевскими постановлениями, имеющими
цель если не предотвратить, то уменьшить постоянные «вторжения» в сейзину

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

121

После этих наблюдений перейдем к непосредственному изложению нашего материала.
Акт ввода в сейзину, связанный с приобретением (более всего – с покупкой) земли10, чаще всего был публичным (как правило,
он происходил в городском суде с участием основных должностных лиц города11). По сути, он знаменовал собой допуск владельца
в сферу городского «бана»12, т. е. причисление его к вышеупомянутому разряду горожан, обладающих землей и, таким образом,
причастных к фундаментальным основам, составляющим иммунитетные права города. Владение сейзиной в течение года и дня
превращало участок в так называемое «possession annale», что,
как отмечено в документах, было «больше, чем простое владение
(more than mere possession)»13.
Владение сейзиной внутри borough14 давало горожанину возможность выступать в качестве лица, имеющего большие преимущества перед остальным населением (жителями города, не
обладавшими статусом горожан, и тем более – перед чужаками,
прибывавшими в borough). При возникновении спорных случаев,
(dissesins) – о чем см. ниже. Отметим, что, очевидно, сейзина, связанная с недвижимостью, была не единственной формой владения и распоряжения имуществом. Например, Ф. Мейтленд приводит пример с женщиной, которая,
чтобы доказать свое былое замужество в деле о наследовании, утверждала,
что остается в «сейзине тела своего мужа» даже после его смерти. Он пишет также, следуя высказываниям Э. Кока, что понятие сейзины, например,
использовалось при наделении дочери приданым (как движимым, так и недвижимым имуществом) со стороны ее отца, при различных формах наследования, при утверждении права вдовца на приданое его усопшей супруги при
наличии общих детей (так называемое curtsey of England). См. о последнем
понятии подробнее: Винокурова М.В. Мир английского манора. С. 239‒240.
10
О наследовании сейзины речь пойдет ниже.
11
Так было не всегда, а начиная, по нашим наблюдениям, примерно с конца
XIII – начала XIV в. До этого времени, согласно наблюдениям А.А. Касатова,
ввод во владение сейзиной осуществлялся преимущественно в границах самого земельного участка.
12
Бан – от фр. «banlieue» (пригород); в Средние века – «властная территория»
города и (или) его сеньора.
13
Borough Customs, Vol. I. P. 116.
14
Подчеркну еще раз, что в настоящей статье, ввиду специфики нашего источника, мы рассматриваем лишь правовые особенности сейзины и не касаемся
таких вопросов, как площадь земельных участков в городах и за их пределами и ренты, взимаемые с них. Эти данные имеются в нашей историографии.
См., например: Анисимова А.А. Поземельные отношения в английском монастырском городе начала XVI века. С. 17‒22; Винокурова М.В. Мир английского манора. С. 147‒155; Чернова Л.Н. Под сенью Святого Павла: деловой мир
Лондона XIV‒XVI вв. М.; СПб., 2016. С. 194‒248 и др.

122

М.В. Винокурова

связанных не с уголовными делами, а с гражданскими исками,
основой которых являлись претензии на землю иных лиц, владелец сейзины даже мог не выступать в качестве ответчика. Если
же все-таки он выступал в этом качестве в судебных делах иной
правовой направленности, то должен был лишь однажды, в самый первый раз (а не несколько раз, т. е. по каждому возникающему в течение его жизни иску), принести так называемую «клятву
о сейзине»15 в присутствии двух-трех свидетелей и старосты.
К тому же срок в «год и день», связанный с правом королевского бана, избавлял лицо, приобретшее «possession annale», от
выплаты рельефа или файна (взноса за вступление в сейзину)
бывшему владельцу данного участка16, особенно в тех случаях,
когда последний пребывал вне городских стен. В самом деле, этот
срок имел очень большое значение; он не только делал свободным бежавшего виллана17, но, как мы видим, освобождал также
и от повинностей в отношении земли. Исключением из этого об «Клятва о сейзине» (oath of seisin) – по всей видимости, некая формула, о которой упоминается, но текст которой не приводится в наших документах. Очевидно, она была важна для инициирования процессов по делам, связанным
с частыми захватами сейзины внутри borough, поскольку фиксировала сам
факт обладания землей.
16
По поводу рентных обязательств во взаимоотношениях лордов и горожан см.:
Винокурова М.В. Лорды и горожане в обычном праве малых городов средневековой Англии // Письмо и повседневность. М., 2016. Вып. 3. С. 49‒68. См.
также: Анисимова А.А. Поземельные отношения в английском монастырском
городе начала XVI века. С. 17‒22.
17
Отмечу, что один из обычаев Уотерфорда (запись1400 г.) свидетельствует о том,
что бежавший бонд или виллан даже мог делать выбор между свободой и несвободой. Этот обычай, как представляется, настолько важен, что приведу здесь
выдержку из текста и ее перевод: «…if a baron or a knight or other gentleman has
villeins…and it happens that they are born on the land of said baron or knight or other
freeman… and if he comes to the city of Waterford and does what is needful to enable
him to be within the city… as a bondsman and is in bondage a year and a day without
claim or challenge of his lord, his lord shall never be able to have claim. And if the said
bondsman wishes to advance himself beyond bondage this is to say [to be] in franchise,
then he can consider whether he will be in the franchise as a citizen or [remain] a
bondsman» (…если у барона или рыцаря или иного благородного имеются вилланы… и случится так, что они рождены на земле названных барона или рыцаря
или иного свободного… и если он [виллан. – М.В.] придет в город Уотерфорд
и как бондмен [будет] делать, что положено для того, чтобы пребывать в городе,
и пробудет в нем… как бондмен год и день без нареканий и жалоб со стороны
лорда, его лорд никогда более не сможет притязать на него. И если названный
бондмен пожелает выйти из своего состояния, т. е. приобрести свободу, он может решать, станет ли он свободным горожанином или [останется] зависимым). См.: Borough Customs. Vol. I. P. 90.
15

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

123

щего правила, по всей видимости, могли являться те случаи, когда земля не наследовалась и не покупалась, а являлась предметом
аренды (о чем см. ниже).
Значение possession annale внутри borough было настолько велико, что в некоторых из них (см., например, обычай Герефорда;
запись 1486 г.) к приобретению сейзины, вразрез с принятыми
нормами, могли допустить чужака, причем без выплаты файна за
вхождение. Условием являлась лишь уплата небольшого взноса
в 12 пенсов бейлифу – в качестве «бонуса» за любезное присутствие последнего как должностного лица, свидетельствующего
оформление сделки18.
Судя по документам, «possession annale» и официальный акт
ввода в сейзину (official livery [иногда: delivery] of seisin) были
тесно связаны. При вводе в сейзину (формула ввода в «Borough
Customs» не упомянута) вступающим во владение ею должен был
уплачиваться золотой «безант» олдермену (обычно 2 ш.) и деньги
на выпивку горожанам (drink money).
Что касается ритуала, это могла быть, как встарь, установка
шеста или прута в центре участка. Но более значимым был процесс передачи права владения. Так, Ф. Мейтленд в упомянутой
выше работе «Mystery of Seisin» замечал, что без передачи вещи
нет и передачи права19. Нередко сейзину передавали с помощью
таких символов, как палка (baculus) или нож (cultellus). При передаче церковных земель палку-символ (в этом случае выступавшую, видимо, как посох епископа, который символизировал его
пастырскую функцию), клали на алтарь церкви20. Бывало и так,
Приведем текст записи: «And if any foreigner acquire any tenement among us, he
shall give nothing for having entrance to the same but only 12 d. to our bailiff of his
courtesy, for his presence, and for witnessing the seisin» (И если некий чужестранец
приобретает некое держание там, где мы проживаем (среди нас. – М.В.), он не
должен ничего платить за вступление в него кроме 12 пенсов бейлифу за его любезное присутствие и свидетельствование об акте вступления). См.: Ibid. Vol. I.
P. 272‒273. Как видим, в некоторых boroughs к владению сейзиной допускались
даже чужаки. В документах, к сожалению, не объясняются дополнительно причины таких преференций; все же это, по всей видимости, были исключительные
случаи. Они могли объясняться любыми причинами из области повседневного.
19
« …without transfer of a thing there is no transfer of a right…». См.: Maitland F.
The Mystery of Seisin… P. 169.
20
См. обо всем этом подробнее: Касатов А.А. Меч и нож как символы ввода
во владение в Англии XI‒XIII вв. // Мир и война: культурные контексты социальной агрессии. М., 2005. С. 137‒157; Он же. Символика акта сейзины
в Англии XII в. // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 2007.
Т. XXX. С. 397‒311.
18

124

М.В. Винокурова

что акт ввода в сейзину сопровождался символической передачей
из рук в руки ключа, прута или куска дерна. Ф. Поллок и Ф. Мейтленд в своей работе «История английского права…» писали о том,
что этот дерн человек, вступающий в сейзину, должен был изъять из почвы, положить в образовавшуюся ямку два шиллинга,
а затем передать дерн стюарду или бейлифу, который произносил
формулу ввода. После этого дерн опять попадал в руки вступающего в сейзину (который после произнесения формулы уже считался новым владельцем), и, после изъятия денег из ямки, водворялся им на место21. Нередко, как свидетельствуют наши тексты,
передающий землю обводил принимающего ее вокруг участка до
начала самого ритуала передачи; собственно говоря, этот обход
границ земли можно считать первым актом ритуала.
Согласно обычаю Манчестера (запись 1301 г.), «никто не мог
вступить во владение сейзиной без ведома и присутствия старосты (reeve)»22. В других городах этого же времени (Northampton,
Preston, Waterford) обязательным считалось и присутствие 12 свидетелей – как правило, ближайших соседей. Лишь в этом случае
вступление в сейзину считалось законным (честным: «honest»).
В сейзину, согласно обычаям, не могли вступать люди, не достигшие «должного возраста» (обычно 12 лет), заключенные, а также
люди, служащие в войске и находящиеся вне страны. Эти же лица
См.: Pollock F., Maitland F. The History of English Law before the time of
Edward I. Cambridge, 1898. 2 vols. Отмечу, что в тех источниках, которые анализировал А.А. Касатов для XI – первой трети XIII в., ритуал с кусочком дерна
и ямкой не описан. См.: Касатов А.А. Англо-нормандская сейзина XI – первой
трети XIII в. и ее континентальные истоки. Это не очень удивительно для раннего времени; зато позже этот ритуал, по всей видимости, становится более
распространенным.
22
Borough Customs. Vol. I. P. 276. Здесь отметим, что вообще в своде обычаев
часто фиксируется должность старосты, который являлся одним из помощников бейлифа. Наличие этой должности в городской администрации borough,
как представляется, является еще одним доказательством тесной социальной
связи между borough и английским манором, роль старосты в администрации
которого является ведущей. Староста в средневековом borough часто «заведовал» административными делами по проведению городских судов, касающихся земельных сделок. В документах есть даже специальный раздел, касающийся ограничений, налагаемых обычаем на действия старосты в суде:
«Restrictions on the Reeve’s power to implead burgesses». Так, например, согласно обычаю, староста не мог выдвигать обвинение в адрес горожанина без
обвинителя (истца) и свидетеля (–ей). Обвиняемый, в свою очередь, при наличии истца и свидетелей, мог отвести обвинение, выдвинутое истцом и произнесенное старостой, с помощью очистительной клятвы в присутствии шести
соприсяжников. См.: Borough Customs. Vol. II. P. 30–31.
21

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

125

не могли возбуждать различного рода иски (наследственные или
иски по рентным обязательствам), связанные с городской землей.
Отметим также, что, как упоминалось выше, ввод в сейзину, по
всей видимости, к XIV в. становится более формализованным
и нередко проводится уже не на самом участке земли в borough
(как в более ранние времена), а в помещении городского суда,
иногда – на народных собраниях или на городском рынке23.
Как видно из вышеприведенного материала, процесс ввода
в сейзину в средневековой Англии был весьма схож с континентальной инвеститурой, акт которой, по сути, включал в себя ряд
описанных выше действий24. Некоторые из источников, которые
проанализировал А.А. Касатов, свидетельствуют о том, что акт
ввода в сейзину, так же, как и в случае инвеституры, сопровождался оммажем и принесением клятвы верности25 (хотя в тех
документах, о которых идет речь в данной статье, об оммаже не
упомянуто).
Что можно сказать о наследовании сейзины в малых городах
средневековой Англии?
Начнем с того, что нам встретился интересный обычай, относящийся к Кардиффу XII в. (запись 1182 г.) и свидетельствующий
о том, что наследник сейзины, в отличие от наследников, о которых идет речь в тексте упомянутого выше обычая Манчестера,
мог входить в наследство, не ставя в известность старосту или
бейлифа26. Так, при вступлении в наследство свободным городским владением он не должен был платить гериота. «Умерший
наделяет сейзиной живого» (le mort saisit le vif) – гласил обычай
borough. Так, горожане, в отличие, например, от зависимого населения средневековых маноров, были свободны от необходимости
специального признания верховенства лорда или даже короля;
Borough Customs. Vol. I. P. 271.
Об особенностях средневековой инвеституры (как «инвеституры в миру»,
так и «инвеституры в церкви») см., например: Арнаутова Ю.Е. Инвеститура в церкви: идея, практика, значение // Средние века. 2011. Вып. 72 (1‒2).
С. 22‒59.
25
Касатов А.А. Институт сейзины в системе имущественных отношений англонормандского королевства (XII‒XIII вв.) // Средние века. 2012. Вып. 73 (3‒4).
С. 104‒129.
26
Borough Customs. Vol. II. P. 80. Сам текст таков: «And if that seisin was of
inheritance…, the burgess’s heir or heirs shall enter his inheritance without making
it known to the bailiff or reeve» (…если сейзина была наследственная,.. наследник или наследники горожанина войдут в свое наследство не уведомляя
бейлифа или старосту).
23
24

126

М.В. Винокурова

при переходе земельных участков наследники их владельцев вовсе
не были обязаны платить посмертный сбор (гериот) или рельеф,
символизировавший это верховенство. Вообще seisin-shilling выплачивался при покупке или дарении городской сейзины, но не
при ее наследовании. К тому же наследнику, вступившему во владение участком после смерти и похорон отца, нередко вовсе не
требовался публичный акт ввода в наследство; он становился хозяином всего имущества путем простого действия: входа и дальнейшего присутствия в доме умершего. Это очень важно. Вспомним и здесь исследование Ф. Мейтленда, изучавшего сейзину
и хорошо знавшего труд Г. Брактона «Законы и обычаи Англии».
Ссылаясь на Брактона, он замечает, что основанием для вхождения в сейзину служила не смерть предка; самого этого факта не
было достаточно. Для наследования сейзины было важно вступление в нее; «простой физический акт вступления (вхождения)»
(The heir wasn’t put into seisin by his ancestor’s death: en entry, a real
physical entry, was necessary)27.
Исследовавший институт сейзины в англо-нормандском королевстве XI‒XIII вв. А.А. Касатов писал о том, что, согласно
Г. Брактону, сын не только принимал сейзину, но и должен был
умереть в такой сейзине (in tali saisina moriatur)28.
В подтверждение встретившегося нам в текстах обычаев правила, гласившего, что «мертвый наделяет сейзиной живого», упомянем и отмеченное А.А. Касатовым замечание Брактона о том,
что, оказывается, человек удерживал сейзину и после смерти – до
тех пор, пока его тело не отделялось от сейзины, т. е. не соединялось с землей в результате погребения. Кроме того, А.А. Ка aitland F. The Mystery of Seisin. Vol 1. P. 167‒188. Специально отмечу, что
M
Мейтленд имеет в виду не акт символической передачи прав (livery of seisin),
описанный выше, а именно вход, «вхождение» в жилище с предлежащей
к нему землей (после смерти отца).
28
Касатов А.А. «Собственность» в трактатах английских юристов XII‒XIII вв.
(к вопросу о рецепции римского права) // Древнее право – Ius antiquum, 2010.
М., 2012. № 1 (25). С. 96‒114; Он же. Понятие proprietas в трактате Генри
де Брактона «О законах и обычаях Англии» // История государства и права.
2010. № 4. C. 38‒40. Автор рассматривает концепцию «собственности» в изложении Г. Брактона и показывает, что исторически термин proprietas предлежал к античной правовой традиции, в которой этот термин определялся как
некий потенциальный набор правомочий, который должен был квалифицировать «собственника» в предстоящем судебном споре. Трактат Брактона, как
показал А.А. Касатов, продолжал традицию «расщепленной» собственности
римского права, когда правомочия принадлежали одному лицу, а фактическое
распоряжение имуществом – другому.
27

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

127

сатов, исследуя вопрос о рецепции римского права в трактатах
английских юристов XII‒XIII вв., отмечает, что важное значение
имело не только фактическое обладание вещным объектом, но
и намерение (animus) владеть (относиться к вещи как к своей).
По-видимому, именно поэтому, согласно Брактону, бывший «держащий», даже если умирал, считался владеющим, поскольку он
ведь не утрачивал намерения владеть. Во всяком случае, добавим, – не фиксировал утраты этого намерения.
Вообще же при отчуждении земель в средневековом праве
малых городов Англии, как и во многих регионах Европы того
времени, преобладало правило примогенитуры, при котором
«primum patris feodum»29 (далее – patris feodum) или «chief fee»,
т. е. наследственная часть месуагия (усадьбы), перешедшая главе
семейства от его отца, переходила к старшему сыну. Ф. Мейтленд,
анализируя в своей цитируемой здесь статье труд Г. Брактона,
пишет в этой связи, что повсюду для тех, кто имел право завещать, был важен глагол «иметь» (to have)30. Лицо, которое имело
землю, держания и любое имущество наследственного характера
(hereditaments) могло распоряжаться этим имуществом (в частности, составлять завещания) в соответствии с собственной волей.
Интересно то, что, согласно Брактону, как показывает А.А. Касатов, завещатель (а не только его наследник – как подчеркнуто
выше) при составлении завещания должен был пребывать в сейзине и умереть именно в ней31.
Земля же, приобретенная «по покупке» («by purchase») в течение жизни семейной пары, могла переходить не обязательно
к старшему сыну, а иногда – к тому лицу, которому отчуждающий хотел ее передать (это могли быть другие дети, родственники и даже соседи). Согласно обычаю, в повседневной практике
Здесь отметим, что понятие сейзины как титула владения могло относиться
не только к правам горожан, владеющих недвижимостью, но и к феоду, о чем
свидетельствует как терминология нашего источника, так и содержание статьи Ф. Мейтленда «Mystery of Seisin». Так, он, в частности, подчеркивает, что
сейзина была феноменом, присущим и благородным сословиям; существовала, например, такая ее форма как «primer seisine», то есть право короля получать доходы от феода в течение первого года. Словом, сейзина многозначна;
некто – по Ф. Мейтленду – мог быть введен в сейзину любого объекта (one can
be seised of anything).
30
«Throughout the verb used of the person who is empowered to make a will is the
verb “to have”» (Maitland F. Op. cit. P. 169).
31
Ниже мы обратимся к вопросу о наиболее желательном, согласно обычаям,
времени составления завещаний.
29

128

М.В. Винокурова

boroughs, отличавшейся относительно свободной циркуляцией
земель, можно было отчуждать землю, приобретенную путем
покупки, даже в том случае, когда у продающего ее человека не
было patris feodum. Отмечу, что общее право не содержало такой
нормы и налагало запрет на продажу купленных земель лицом,
у которого не было земель наследственных, полученных по принципу «от отца к старшему сыну».
Далее. Обязательным правилом, по обычаям boroughs, являлся
запрет на передачу «наследственной» части земли в качестве подарка или ее продажу произвольному лицу. Если по какой-то причине
сын не мог наследовать (или в семье вообще не было сына), то на
patris feodum мог претендовать род или кто-то из его членов – но не
произвольно выбранное лицо (особенно из числа чужаков)32.
Тем более не поощрялось отчуждение городского земельного
фонда (как и фонда движимости) в пользу таких слоев населения,
как евреи33. Существовал запрет на отчуждение монастырям34
и другим «религиозным учреждениям» (houses of religion). Обычай Уотерфорда (1300 г.) не рекомендовал адресовать завещания
неблагонадежным лицам; в том числе и тем, которые в случае необходимости не смогут оказать помощи городу (… to such people
as cannot aid … the city if there be need)35.
Существовали также более любопытные (и не менее важные)
обычаи. Так, например, если кто-то из сыновей бросал отца (семью)
Но существовали локальные общности, которые могли иметь свои собственные правовые «предписания». Так, например, в местечке под названием
Godmanchester (1324 г.), согласно его обычаю, за отчуждение в пользу чужака
предписывалось взимать очень высокий штраф, составлявший 13 шиллингов
4 пенса за акр земли и 3 шиллинга 4 пенса за руду (четверть акра). См.:
Borough Customs. Vol. I. P. 97. Таким образом, по всей видимости, отчуждения
земли в пользу чужестранцев все-таки могли иметь место, хотя и подвергались основательному наказанию.
33
Ibid. P. 93.
34
Так называемое «alienation in mort main» – отчуждение (в том числе продажа)
земли «в мертвую руку» церковному или благотворительному учреждению,
т. е. без права ее дальнейшего отчуждения и, таким образом, передвижения на
рынке земли. В 1279 г. при Эдуарде I (1272‒1307) был принят «Статут о мертвой руке» (по сути, он же «Статут о церковных людях»), согласно которому
отчуждение, в том числе и покупка, земли церковными учреждениями запрещалась. В тех случаях, когда этот статут нарушался, хозяин земли имел право
вновь войти во владение участком в течение года и дня.
35
Borough Customs. Vol. I. P. 95. Отметим здесь, в связи с приведенным текстом
источника, что по отношению к малым городам в них иногда – вместо термина
borough – упоминался термин city. Это слово, как принято считать, в современном английском применяется для обозначения крупных городов.
32

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

129

в трудных (mortal) обстоятельствах36 – в болезни или нищете,
а сосед или странник приходил на помощь, доставив все необходимое для жизни или ухаживая за больным, то его принимали
в семье как сына – с предоставлением права наследования. Он мог
наследовать по выбору – как patris feodum, так и землю, приобретенную «по покупке». При этом наследство оформлялось в курии
или мэрии в присутствии официальных лиц и двух свидетелей.
В случае если ближайший законный наследник сейзины отсутствовал в городе или стране, пустовавшая земля (vacant seisin)
на время его отсутствия (обычно давалось 40 дней на то, чтобы
наследник мог объявиться в городе и заявить о своих правах),
переходила в руки представителя городских властей (бейлифа)
без права пользования узуфруктом37. Если же законный наследник не объявлялся, право узуфрукта передавалось ближайшему
родственнику, но с условием в адрес городских властей хранить
права законного наследника в течение 40 лет38. Если наследник
объявлялся в течение года, то, объявившись, он мог подать иск,
связанный с реализацией своего права на землю (writ of right).
Как правило, этот иск удовлетворяли при условии выплаты chief
rent за истекший срок (т. е. той ренты, которая могла бы взиматься
с участка при условии хозяйственной эксплуатации земли). В том
случае, если наследник объявлялся в borough по прошествии срока в год и день, он не мог инициировать возврат земли на основе
простого иска о своем праве. Ему следовало войти во владение
сейзиной на основе подачи иска о вхождении («writ of entry»)
в сейзину и прохождения упомянутого выше ритуала ввода во
владение.
Надзор за участками земли, остававшимися без законного наследника (что случалось, видимо, не столь уж редко – иначе об
этом не упоминалось бы специально в сводах обычаев), поручали, как уже говорилось, представителям городских властей. Этот
надзор называли временной опекой свободно наследуемой сейзи Нередко в текстах употребляется иное выражение: urgent necessity (насущная необходимость). Оно, как правило, означало угрозу смерти от голода,
смертельные болезни вроде чумы или оспы, а также невозможность выплатить крупный долг, ведущий к разорению. В Уэльсе XIII‒XIV вв. под «urgent
needs» понимали необходимость наличия хлеба, мяса и питья, а также – суммы денег, достаточной для выплаты долга.
37
Здесь имеется в виду то, что городские власти не могли «коммерчески» использовать землю до появления наследника: получать ренты или сдавать внаем. См. обычаи Винчестера XII‒XIII вв. – Borough Customs. Vol. I. P. 233.
38
Ibid. P. 276 (См. обычаи Уотерфорда XIV в.).
36

130

М.В. Винокурова

ны (temporary wardship of vacant succession). В некоторых случаях
опекуном объявлялся временный пользователь сейзины39.
Роль опекуна сейзины, по всей видимости, не была номинальной. Так, в документах описан случай XIII в.40, когда бейлиф отказал одной из церквей в переходе к ней земельного участка, завещанного семейной парой на смертном одре (on deathbed); ни мать,
ни отец при этом не имели представления о местонахождении
единственного наследника. Отказ бейлифа, выступавшего в роли
опекуна, передать землю церкви был мотивирован запретом со
стороны обычая города завещать на смертном одре (on deathbed).
Отметим здесь, что правила завещания недвижимости на
смертном одре в boroughs средневековой Англии берут свое начало из старых обычаев англосаксонского периода и затем постепенно переходят в обычное и общее право страны. Практика
«наследственного посмертного дара» (postobit gift), как отмечал
Ф. Мейтленд, была принята до Нормандского завоевания и утвердилась после него. Причем объектом этого «наследственного
дара» была в большей степени земля, приобретенная «по покупке» (by purchase) совместно семейной парой, а не patris feodum.
Когда после Нормандского завоевания наступил период образования сеньориальных городов, то сеньор часто жаловал свободным
горожанам, наряду с правом купли-продажи земли внутри borough,
и право составлять завещания о наследовании недвижимости41.
Однако важно было проводить различие между завещанием,
написанным в течение жизни (заранее), и завещанием, которое составлялось на смертном одре. К XII–XIII вв. складывается практика
более доверять первому из этих видов завещаний. В указанное время проявление недоверия к дарственным, сделанным при смерти,
становится относительно постоянным явлением, что объяснялось,
прежде всего, опасением давления со стороны церкви на человека,
находящегося в состоянии, когда память и рассудок оставляли его.
Право завещать на смертном одре можно было реализовать,
как вырисовывается из наших документов, только в одном случае:
когда человек умирал, пребывая в состоянии «urgent necessity»42,
Интересен пример с обычаем Беверли XII‒XIII вв. – Borough Customs. Vol. II.
P. 237‒238.
40
Ibid. Vol. II. P. 95.
41
Бонды и сервы, как на континенте, так и в Англии – и это известно – не имели
такого права.
42
О пребывании в состоянии urgent necessity (настоятельной необходимости),
т. е. в нищете, болезни, долговых обязательствах и пр. и особых правах насле39

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

131

особенно будучи опутанным долговыми обязательствами, ибо
в данном случае «необходимость не знает закона» («necessity
knows no law»).43 Так, обычай Ноттингема (запись 1272 г.) разрешал завещать недвижимость на смертном одре (причем не только
мужчинам, но и женщинам) в состоянии «urgent necessity». Его
текст гласил: «Обычай города Ноттингем таков, что если мужчина или женщина имеют землю или держание, то, находясь в бедственном положении, они могут передавать его по наследству…
или продавать согласно собственной воле, даже на смертном
одре»44.
Но приведенные нормы все же были, скорее, исключением
из правила. Отметим, что общее право в конечном итоге также
отвергло практику завещания (и особенно завещания недвижимости) на смертном одре, несмотря на то, что многие жители
boroughs причисляли это старое право к числу правовых достояний города. В Англии из-за боязни возможного давления духовенства на процесс перемещения городской недвижимости (в пользу
церкви) и стагнации земельного рынка было также запрещено,
как упоминалось выше, наследование, продажа и другие формы
отчуждения «in mort main».
Следует отметить, что все описанные выше правила практически «автоматического» вхождения в сейзину относились
прежде всего к наследственным землям усопшего отца (patris
feodum). Что касается отчуждения земель, представлявших собой
совместно приобретенные (особенно купленные) угодья усилиями обоих родителей, то при их наследовании дело обстояло не
всегда просто – даже и в том случае, когда приобретенные путем
покупки земли были зафиксированы в тексте завещания в качестве наследства старшего сына. О том, что в реальной жизни все
могло быть достаточно сложно, свидетельствует описание одного
казуса, встретившегося нам в своде анализируемых обычаев45.
дования или распоряжения движимостью и недвижимостью, предоставляемых этим состоянием, упомянуто выше. См. также: Винокурова М.В. Мир
английского манора. С. 229‒251.
43
Borough Customs. Vol. I. P. 94.
44
«The custom of the borough of Nottingham is such that if a man or woman have
land or tenement he may bequeath… or sell it in urgent necessity … to whom he
will, even upon his deathbed» (Ibid. P. 95).
45
Отметим, что исследуемые нами документы представляют собой свод правовых норм; стало быть, для них казусы менее характерны, чем фиксация
текстов самих обычаев. Но иногда все же встречаются и они. См.: Borough
Customs. Vol. I. P. 107.

132

М.В. Винокурова

В тексте сказано, что однажды судьи и официальные лица
Лейстера XIV в. (1327 г.) оказались в затруднительном положении. И вот по какому поводу. Они никак не могли определить
права вдовы Элеонор Уорменхолл (Wormenhall) и ее сына Томаса
на участок земли, довольно давно (за 6 лет до описанных в документе событий) завещанный Томасу его отцом (мужем Элеонор)
Филипом (Philip) Уорменхоллом. Дело в том, что этот участок
представлял собой не наследственные земли Филипа, а угодья
(площадь не указана), приобретенные путем покупки совместно
Элеонор и Филипом еще при жизни последнего. Элеонор, назначенная Филипом исполнительницей его воли (executrix), шесть
лет хозяйствовала на этой земле и, в конце концов, решила передать участок своей дочери, сестре Томаса. Сестра уже готовилась
к вводу в сейзину, но не тут-то было. Раздосадованный Томас,
апеллируя к тексту завещания своего отца, осуществляет вторжение в сейзину и тем приводит в недоумение свою мать. Родственные отношения трещат по швам, дело выносится в суд. Судьи – в тупике. Однако после долгого раздумья и дебатов дело
решается, несмотря на наличие завещания Филипа, адресованного сыну, в пользу Элеонор. Причин тому – несколько. Во-первых,
она – вдова; во‑вторых, спорный участок был приобретен и ее
усилиями на совместные с мужем средства, к тому же хозяйственно эксплуатировался ею целых 6 лет – так рассуждали судьи. Но
самое главное состояло не в этом. Главным было то, что Томас
не осуществил немедленного официального входа в сейзину
(по описанным выше правилам) и тем самым промедлил выполнить волю своего отца.
Из содержания этого казуса можно сделать осторожный вывод о том, что, по всей видимости, в том случае, когда речь шла
о наследовании не chief fee, а купленных совместно (родителями
наследника) земель, то официальное вхождение в сейзину следовало осуществлять как можно скорее, закрепляя свое право. Насколько скоро – к сожалению, не указывается.
Далее. Какие же правила, согласно обычаям малых городов
Англии, могли действовать внутри этих поселений в случае уже
упомянутых нами так назывемых захватов (disseisins), т. е. противоправного и очень часто – насильственного – лишения человека
его законной недвижимости?
О том, что случаи такого рода нередко имели место как
в средневековых манорах Англии, так и в городах этой страны,

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

133

известно давно46. Так, в анализируемых нами документах имеется свидетельство этого, связанное с обычаем Честера и перенесенное составителем публикации в ее текст из Книги Страшного
суда (1086 г.). Согласно указанному обычаю, захватчик сейзины,
который не смог доказать ее принадлежность своей семье, роду
или самому себе, платил высокий штраф в 40 шиллингов47. Во
времена Генриха II (1154‒1189) был принят даже ряд законов, направленных против этих захватов, но они, тем не менее, продолжались на протяжении длительного времени48.
Согласно текстам обычаев, сейзина (в случае разбирательства
по поводу ее захвата) считалась принадлежащей тому, кто владел ею первоначально (who was first in possession), и должна была
быть возвращена (had to be recovered) владельцу – что удивительно – даже в том случае, если он владел ею незаконно (he who
was first in possession, whether lawfully or not, ought always first to
recover seisin). Видимо, очень важным было именно право первого владения49. Документы дают нам представление о наиболее типичной форме захвата, так называемого «disseisin by fresh force»
или «recent disseisin» (недавний захват сейзины). Речь идет о незаконном захвате именно свободного наследственного держания
(fresh force touches free tenement, fee and possession) в городе,
которое, как мы уже знаем, согласно обычаю, являлось основой
«социальной жизнедеятельности» свободного горожанина (фримена) и, как фамильное наследственное достояние, передавалось
по правилу примогенитуры. «Fresh force» по своему правовому
значению приравнивалось к «недавнему вторжению» («recent
intrusion», «recent disseisin») и должно было рассматриваться немедленно, без задержек, проволочек и применения практики от См.: Vinogradoff P. Growth of the Manor. L., 1911; Idem. Villainage in England. L.;
N. Y., 1967; Maitland F. Selected Historical Essays. Cambridge, 1975; Pollock F.,
Maitland F. The History of English Law before the time of Edward I. Cambridge,
1923; Postan M.M. The Medieval Economy and Society. L., 1972, etc.
47
Borough Customs. Vol. II. P. 231.
48
Отметим, что действие, предпринимаемое истцом по поводу незаконного
вторжения некоего лица на ту землю, которая должна была принадлежать
ему по смерти родственника (чаще всего – отца), именовалось Assize of Mort
d’Ancestor. Это была одна из «малых ассиз» (petty assizes), входивших, наряду с другими (например, «ассизой о недавнем захвате» – assize of nouvele
disseisin), в состав Кларендонских (1166), а затем Нортхемптонских (1176)
ассиз Генриха II. Об особенности сейзины как владения, защищенного ассизами, говорилось выше.
49
Borough Customs. Vol. II. P. 232.
46

134

М.В. Винокурова

срочек явки в суд (essoins)50. Согласно обычаю Килкенни (XIV в.),
в случае «fresh force» типичным являлось взимание с захватчика
земли штрафа в 5 шиллингов и дальнейшее препровождение его
(захватчика) в тюрьму51.
Нередко захваты осуществлялись в тот самый период времени, когда законный наследник не успевал вступить в наследство
по означенным выше причинам (отсутствие в стране, тюремное
заключение и пр.). Захватывающий сейзину (disseisor), как правило, осуществлял вторжение не один, а с вооруженными «помощниками».
Бывали и другие случаи, когда disseisor вытеснял законного наследника земли (disseisee), уже вступившего в наследство
и проживавшего в усадьбе, на чью землю он претендовал. Согласно обычаям большинства средневековых городов, в случае
незаконного вторжения disseisee должен был поднять крик (raise
hue and cry), затем сообщить о нарушении своего права бейлифу. Так, например, в Герефорде (XIV в.) бейлиф с помощниками
и двумя-тремя ближайшими соседями потерпевшего должен был
тотчас же бежать к месту происшествия с белым прутом в руке
и решительно выдворить того, кто посягнул на сейзину. Если посягнувшие не были вооружены, то именем власти их предписывалось выдворить тут же, на месте. Затем бейлиф во всеуслышание
объявлял, что данная сейзина переходит «в руку короля» («into
the king’s hand») до решения вопроса в законном порядке, т. е. на
основе судебного разбирательства о «захвате». Шериф должен
был также публично (демонстративно) закрыть на ключ дверь,
выходящую на улицу, и показать ключ присутствующим, подняв его вверх52. После этого disseisor53 препровождался в тюрьму
ожидать расследования (в некоторых случаях его могли отпускать
под залог).
На следующий день после произведенного захвата бейлиф
с помощниками, потерпевший, захватчик и 12 свидетелей из числа
Ibid. P. 236. Подробнее о практике essoins см. ниже.
Ibid. P. 239.
52
Borough Customs. Vol. II. P. 231, 236, 241.
53
Не следует удивляться употреблению в нашем тексте терминов disseisor
и disseisee в той форме, в какой они приведены в источниках. Это принятая
у нас историографическая практика (см., например, исследования А.Н. Савина, М.А. Барга и особенно В.М. Лавровского). Так, например, в процессе анализа сочинений Т. Литтлона В.М. Лавровский, вслед за самим Литтлтоном,
охотно и постоянно использует также термины «lessor» и «lessee»: «сдающий
в аренду» и «арендатор».
50
51

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

135

соседей ровно в 6 часов утра (обычай фиксирует время) должны
были собраться на месте происшествия, заслушать клятвы свидетелей о праве потерпевшего на участок. И только после этого ритуала определялся день судебного разбирательства (в этом случае
потерпевший имел право essoin)54.
Если же захватчик земли был вооружен (или в случае отсутствия законного наследника на территории владения), прибывший на место происшествия бейлиф должен был в присутствии
свидетелей (12 соседей) передать сейзину «в руку короля» сроком
на сорок дней. По истечении этого срока захватчик должен был
быть выдворен с сейзины вооруженными людьми (men in arms)
короля55.
Однако, если волей случая «захватчик» продержался на земле
сейзины в течение года и дня, он мог нести ответственность за
этот захват только после специального королевского постановления (the king’s writ) – причем вышедшего непосредственно по
данному делу56.
Тем не менее, в обычном праве малых городов средневековой Англии существовали и иные правила, касающиеся владения участком сейзины, приобретенной ненасильственным путем,
в течение года и дня. То есть эти правила касались земли, которая не была захвачена, а была унаследована, куплена, либо взята
в аренду. В наших документах содержатся специальные правила,
касающиеся владения сейзиной в течение года и дня (possession
for a year and a day; possession annale)57 при соблюдении указанных выше условий приобретения земли. Выше мы уже немного
писали об этом. Сущность всех этих правил, иногда весьма своеобычных в различных boroughs, сводилась к следующему.
Согласно обычаю считалось, что если человек, приобретший
сейзину одним из вышеуказанных способов, владеет ею в течение
года и дня (без нареканий со стороны городских властей или лорда58), то никакие действия окружающих (включая родственников
и свойственников), направленные на присвоение этой сейзины, или
инициирование любого судебного процесса по ее поводу, не являются приемлемыми и тем более – законными; даже в том случае,
если владеющий этой землей находится в тюрьме или за пределаBorough Customs. Vol. II. P. 243.
Ibid. P. 233‒234 (обычаи Винчестера и Ипсвича XII‒XIV вв.).
56
Ibid. P. 235.
57
Ibid. P. 270–277.
58
В источнике это условие обозначается одним словом: challenge.
54
55

136

М.В. Винокурова

ми страны59. Итак, еще раз подчеркнем очень важную особенность
поземельных отношений в городе: владение землей в borough как
минимум сроком в год и день, вне зависимости от состояния и местонахождения лица, ее приобретшего, делало землю свободной
и сообщало ее владельцу статус полноправного горожанина.
Так, например, обычай Нортхемптона (запись 1190 г.) предлагает нам следующую информацию. Если человек приобрел
землю «честно, путем покупки и согласно закону (by the law of
the town)» и владеет ею в течение года и дня, то по прошествии
этого срока (thereon) он не должен отвечать ни на какие претензии других лиц на эту сейзину – особенно в том случае, если он
в присутствии трех официальных лиц города покажет, что сделка
была совершена честно.
Обычай Винчестера XIII в. в качестве правила повседневной
жизни выдвигал установление о том, что при условии «честного»,
т. е. законного, приобретения сейзины (с участием бейлифа и свидетелей-соседей) – путем покупки или наследования – и владения
ею в течение года и дня, даже родственники не могли оспаривать
условия владения (брат не мог претендовать на участок сестры,
дядя – на землю племянника, тетка – племянницы)60. Если указанные родственники все же проявляли инициативу такого рода, то
владелец сейзины, при поддержке городских властей, мог выдвинуть против них иск о недавнем захвате (the principal {possessor}
can bring… a writ against them as in the name of fresh force)61.
Возможно, правила подобного рода несколько изменялись по
отношению к временному владению строениями и землей, арендуемыми в городе в течение года и дня (и далее). Так, рассмотрим
обычай Уотерфорда, фиксированный в своде под 1300 г. В тексте
говорится следующее. Если мужчина или женщина сдает внаем
недвижимость в виде строения, а арендатор (lessee) владеет ею
в течение года и дня (или два, или три года) и, задумав «обмануть» того, кто сдает внаем (lessor), не выплачивает ему арендной
платы, то после подачи хозяином участка иска на предмет взимания ренты, lessee может явиться в суд и произнести следующую
формулу: «Я не должен платить никакой ренты; заявляю об этом
во имя мира короля и мэра города, поскольку я владею землей
и строением более чем год и день».
См. обычаи Лондона, Тексбери, Престона, Понтекрафта и др. (записи XII в.) –
Borough Customs. Vol. II. P. 271‒272.
60
Ibid. P. 274.
61
Ibid. P. 276 (обычай Уотерфорда, 1300 г.).
59

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

137

А вот если условия аренды касались только земли на срок более чем в год и день, то lessor мог – при вышеописанных обстоятельствах – опротестовать заявление lessee и потребовать через
посредство бейлифа и 6 «lawful men» не только ренту, но и штрафа в 20 шиллингов для lessee62.
Как видим, аренда земли в течение года и дня, в отличие от
наследования или покупки сейзины, а также, по всей видимости,
аренды жилища, не являлась основанием для придания земле статуса «свободной», а ее временному владельцу – статуса полноправного горожанина (если только последний уже не являлся
им на основании владения другим участком свободной земли
в borough).
Далее. В течение нашего повествования мы неоднократно упоминали о такой возможности приобретения сейзины
в borough, как ее покупка. Обычаи обнаруживают частое перемещение земли из рук в руки не только при ее наследовании, но
и при совершении денежных сделок с сейзиной. Кому же могло,
согласно обычаям средневековых городов Англии, принадлежать
право первой покупки земли? Кто мог иметь приоритет в указанном вопросе?
Обратимся к текстам обычаев.
Начнем с самого раннего «обычая-казуса» из имеющихся в нашем распоряжении и зафиксированного для Линкольна
в «Domesday Book» (1086 г.)63. В тексте упоминается некий Годрик, сын Гарвина (Garevin), который, став монахом, без разрешения короля Вильгельма продает участок земли аббату Питерборо.
Однако возмущенные горожане в один голос заявляют, что аббат
имеет (землю) несправедливо и что, согласно обычаю и в соответствии с разрешением короля, она не должна быть предложена
никому из лиц, живущих за стенами Линкольна, но прежде всего
должна иметь адресатом одного из родственников Годрика, горожанина. Таким образом, мы узнаем, что при продаже земли на
право первой покупки мог и должен был рассчитывать один из
членов рода, к тому же живущий непосредственно в городе.
Это правило подтверждается текстами многих обычаев средневековых городов Англии и фиксируется как в XI в., так и в более
поздние времена, вплоть до XVI‒XVII вв. Так, например, обычай
Престона XII в. специально подчеркивает право (и в то же время
62
63

Ibid. P. 275.
Borough Customs. Vol. I. P. 61.

138

М.В. Винокурова

обязанность) горожанина предлагать сейзину на условиях первой
покупки ближайшему члену рода64. В Кардиффе XIII в. горожанин был обязан при продаже предлагать землю членам рода до
трех раз. И только в случае отказа он мог «делать с сейзиной то,
что ему угодно» (… might do what he likes with his seisin). Тот
же обычай существовал в Tewkesbury (запись 1183 г.), Салфорде (1230 г.), Манчестере (1301 г.), Торкси (1345 г.), Нортхемптоне XV в. и т. д.
А обычаи Уитби и Эксетера XII‒XIII вв. свидетельствуют
о том, что право первой покупки могло принадлежать также лорду (by law lord has a better right than another to buy a tenement) или
аббату – в случае, если земля продавалась в монастырском городе.
Ведь при этом условии она с меньшей вероятностью могла быть
приобретена кем-то, кто жил за пределами borough65. Обычай
Салфорда этого же времени предписывал, в случае отсутствия
родственников, не передавать право первой покупки монастырю
или другому «религиозному учреждению» («…the land may not be
sold into religion»)66.
Отметим также, что при покупке земли свободный горожанин
имел преимущество перед чужаками. Об этом, например, свидетельствуют обычаи Фордвича XIV в. и Ланкастера XVI в. В них
говорится, что любой свободный горожанин, который владеет
сейзиной в borough, а не чужак (stranger) имеет право купить любую землю и держания (lands and tenements) внутри города, если
представится такая возможность и будет желание поступить таким образом. Добавим еще, что в Ланкастере указанного времени
операции по купле-продаже свободной земли (фригольда) могли
осуществлять только фримены67.
Важной причиной, которая обусловливала продажу земли
в boroughs, по всей видимости, часто являлась ситуация так называемой «urgent necessity», о которой мы упоминали выше. Это,
как уже известно, могла быть серьезная болезнь, голод, долги,
разорение, нищета и некоторые другие причины.
Обычай Лондона XIII в. подчеркивает, что если земля продается в ситуации, когда ее хозяин разорился и обнищал, то ни наследники-сыновья, ни другие родственники не могут запретить
ему эту продажу; а вот предложить «первую цену» за нее они моIbid. Р. 62.
Ibid. P. 60–61.
66
Ibid. P. 66.
67
Ibid. P. 72.
64
65

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

139

гут. Отметим здесь же, что, согласно терминологии источников,
выражение «to pay the price» было равнозначным выражению «to
make one’s consent». И то, и другое означало согласие дать за землю «разумную цену»68. В тексте обычая Нортхемптона XII в. сказано, что в ситуации «urgent necessity» ни сын, ни дочь, ни другие
родственники (а также лорд) не могут запретить горожанину продать его землю с целью улучшения условий жизни. Земля должна
быть предложена ближайшему из родственников, и при его согласии сделка должна быть оформлена в мэрии в присутствии бейлифа и свидетелей. Если родственник (или даже лорд) отказывался
от права первой покупки, то сейзина могла быть продана кому
угодно (to any stranger), но при этом также с соблюдением вышеописанных правил продажи через мэрию. Если же вдруг эти
правила нарушались и продавец тайком (secretly) пытался продать сейзину «частным образом» (видимо, с передачей денег из
рук в руки), то его лишали права продавать69.
Отметим здесь, кстати, что на страницах наших источников
нередко встречается слово «лорд» (lord); и совершенно неудивительно, если иметь в виду «генетическую» социальную связь
манора и borough70. Тексты источников, как правило, не поясняют, о ком именно идет речь, и это тоже понятно: во‑первых, отсутствие в документах факта идентификации лица в каждом из
случаев естественным образом, просто, подчеркивает наличие
некоего слоя «феодалов в городе». Кроме того, слово «лорд» могло обозначать сеньора города или – в некоторых случаях – самого
короля.
Приведем пример, подтверждающий наличие социальной
связи между малым городом и манором, почерпнутый нами в одном из текстов, относящихся к малоизвестному местечку под
названием Kidderminster (1333 г.). По поводу этого местечка издатель документов М. Бейтсон замечает в сноске: «Kidderminster
К сожалению, в наших документах отсутствует информация о том, каким
именно образом и исходя из каких критериев в указанных случаях определялась цена участка.
69
Borough Customs. Vol. I. P. 64, 65.
70
Тема взаимоотношений лордов и держателей-горожан в малых городах Англии
очень интересна; ей уже посвящена специальная статья автора этих строк,
упомянутая выше, в которой показываются особенности этих отношений
и менее явно выраженный элемент зависимости горожан от лордов по сравнению с категориями лорд/крестьянин в манорах средневековой Англии. См.:
Винокурова М.В. Лорды и горожане в обычном праве малых городов средневековой Англии. С. 49‒68.
68

140

М.В. Винокурова

был малым городом с сильно выраженными манориальными
элементами»71. В тексте обычая подчеркиваются правила передачи земли копигольдерами в курии через лорда с уплатой файна
тем, кто принимал землю, и трехразовым провозглашением передачи (или покупки). Причем, согласно традиционным нормам
английского манора72, в Kidderminster’е земля должна была быть
адресована тому, на кого укажет передающий ее. Чаще всего (как
и в упомянутом местечке), согласно обычаю, это был ближайший
родственник (наследник), который имел «better right»73.
Об этом же праве ближайшего наследника или родственника свидетельствует обычай Нортхемптона XV в.; причем слово
«покупка» (purchase) на «староанглийский манер» приравнивается в тексте к термину «acate» или «cate». То есть: cate = acate =
purchase. В тексте обычая, повторимся, сказано, что право первой
покупки сейзины, держания или иного участка (seisin, tenement or
lond) – при продаже в ситуации «urgent necessity» – должно принадлежать члену рода, а не кому-либо еще (…his kyne allway shall
be moste nexte to aske the cate than any man ellis74). Если родственники отсутствовали или отказывались от приобретения, право
первой покупки передавалось лорду, который мог просить файн
за согласие купить. Файн именовался lods et ventes; сама же покупка земли должна была быть оформлена официальными лицами города в суде и при наличии свидетелей в течение 8 дней.
На страницах источника можно найти интересную запись,
относящуюся к XIII в.75 и касающуюся правил продажи земли
родственникам лицами, находящимися в стесненных жизненных
обстоятельствах. Согласно тексту, землю прежде всего следовало
предложить ближайшему наследнику (to the next heir)76. Причем,
Borough Customs. Vol. I. P. 70.
См. об этом: Винокурова М.В. Мир английского манора. С. 191‒201.
73
Приведем текст целиком: «And also the customary tenants there, on the land,
remaining in the lord’s hands, shall make fines… in full court, three proclamations
being made, and he who is next (of kin) according to the custom of the manor shall
have better right than another (for the same money)».
74
Сохраняем орфографию текста источника.
75
См. об этом обычай Страффорда – Borough Customs. Vol. II. P. 105. См. также:
Винокурова М.В. Мир английского манора. С. 235.
76
Может возникнуть вопрос: зачем предлагать сейзину наследнику, если он и так
должен унаследовать ее по смерти родителя? Тут все дело в обстоятельствах
«urgent necessity»: участок следует срочно продать, чтобы наладить жизнь.
Кому? Да по обычаю – в первую очередь сыну (если он достиг совершеннолетия и, возможно, завел свою семью; хотя последнее условие являлось совсем
необязательным). То есть речь в нашем повествовании идет именно об очеред71
72

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

141

если последний покупает землю, он должен обеспечить продающего родственника, находящегося в трудных обстоятельствах,
всем необходимым, включая еду и одежду (почему-то упоминается одноцветная одежда: только белая или серая). Если же он
не может сделать этого, в том числе и потому, что сам находится
в стесненных обстоятельствах (in poverty), то ему позволяется,
в свою очередь, продать участок любому другому лицу. Если ближайший наследник находился за пределами страны, но в прилегающих к ней (adjoining) регионах, его следовало ждать 40 дней; из
более отдаленных мест – 80 дней. Если же он не появился в течение этого срока, продающий мог распоряжаться землей по своему
усмотрению. А когда в отсутствие наследника на участок претендовал кто-либо из «чужаков», то наследника следовало ждать в течение указанных сроков и в этом случае; ему, наконец появившемуся
по истечении 80 дней, могли даже сделать скидку с продажной цены
по одному шиллингу с фунта77. Однако, как свидетельствует обычай
Фордвича, если родственник возвращался из дальних странствий
гораздо позже, пробыв вне Англии более года и дня, то участок мог
быть продан любому лицу. И все же, когда, наконец, этот родственник возвращался, он, несмотря на прошедшие годы, имел право
вступления в сейзину (мог требовать «возврата» (retrait) сейзины),
но должен был при этом оплатить тому человеку, который купил
участок в его отсутствие, все расходы78.
Отметим, что вдовы, находящиеся в состоянии «urgent
necessity», также, согласно обычаю, должны были предложить
при продаже вдовьей доли право первой покупки старшему (первому) из наследников. Если такового не оказывалось, то ближайшему родственнику79.
Далее. Что следовало делать в том случае, когда ближайший
родственник отказывался купить сейзину у продающего ее и пребывающего в сложных жизненных обстоятельствах человека?
В документах имеется ответ и на этот вопрос. В указанном слуности в продаже-покупки земли: сын может или отказаться, или не иметь возможности приобрести участок. Тогда наступает очередь другого ближайшего
родственника и т. д. Далее – лорда или аббата и пр. До тех пор, пока участок не
будет продан по правилам, установленным обычаем.
77
Borough Customs. Vol. II. P. 70‒71.
78
Ibid. P. 71.
79
Ibid. P. 74. См. обычай XVII в. (Tettenhall Regis, 1604 г.). По поводу вдовьего
права см. подробнее: Винокурова М.В. Имущественные права женщин в средневековой Англии // Долгое Средневековье: Сборник в честь профессора
А.А. Сванидзе. М., 2011. С. 45‒67.

142

М.В. Винокурова

чае, согласно обычаю, эти земли никогда и ни в какой, даже самой сложной ситуации, не могли быть возвращены (to recover)
ему или предложены вторично, даже тогда, когда он, нарушая
обычай, возбудит судебный иск (…his claim shall not be heard, nor
can he ever recover it [land]).
В практике правовой жизни boroughs существовал еще один
вид нарушений, косвенно связанный с имущественными правами населения, в том числе и в отношении сейзины, так называемого «nuisance»80 (лат. «nocumenta»). Указанный тип нарушений
относился к группе так называемого «minor crimes» и включал
действия, которые могли представлять угрозу здоровью, удобству
и безопасности горожан.
В текстах обычаев содержатся основания для некоторой классификации nuisance. Так, согласно текстам, приведенным в документах, можно выделить «public nuisance» и «private nuisance».
К первому типу правонарушений, как следует из названия,
можно отнести обстоятельства или действия, создававшие помехи общественному благополучию (несанкционированные городскими властями попытки создавать запруды на ручьях и речках, загрязнение воды, содержание в хлеву больных животных,
стрельба на улицах города, а также, например, содержание игорных домов, что нарушало общественные устои borough).
Ко второму типу нарушений могли относиться те, что угрожали
свободе, здоровью или комфорту владельцев городских усадеб. Это
могли быть частные случаи описанной выше практики «disseisin»,
то есть случаи нарушения частного жилого пространства: вторжения в жилище или на землю горожан, разрушение домов или взаимные претензии на части строений (балки, подоконники, выступы –
особенно там, где улицы были очень узкими). Передвижение или
снос изгородей, пагуба урожая (потрава скотом, например), порча
земли и воды в ручьях также квалифицировались как nuisance. Наличие соседей, имеющих больных (бешеных или лающих по ночам
собак) также могло считаться потенциальной возможностью осуществления nuisance. Даже маленькие дети, кричащие или бегающие по земле участка без разрешения хозяев, могли приравниваться
к «раздражающим» факторам.
Во всех указанных выше случаях (за исключением лишь прямых земельных захватов – disseisins, о которых мы достаточно
80

В переводе с английского – досада, неприятность; вообще нечто раздражающее, приносящее неудовольствие.

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

143

упоминали выше) городскому правосудию было не столь уж легко восстановить справедливость, так как нередко было сложно
в каждом конкретном случае установить истинный (reasonable)
«баланс вины» между истцом и ответчиком. Как правило, приходилось принимать во внимание следующие факторы: степень нанесенных повреждений, длительность спора по поводу того или
иного вида нарушения, природу и степень нанесенного ущерба,
мотивацию поведения нарушителя в том или ином случае, причины притязаний нарушителя на то или иное имущество и пр.
Очевидно, что средневековое обычное право было весьма
«вездесущим» и, возможно, даже более «изощренным», чем общее право. Создается впечатление, что оно учитывало все возможные «мелочи» повседневной жизни borough.
Все же, несмотря на то, что установить степень вины сторон
в случаях «nuisance» было подчас непросто, существовали определенные нормы правового поведения, присущие указанным случаям.
На месте споров по поводу «nuisance» обычно устраивались
сходы (в источниках они именуются «диспутами» – «disputes»)
сторонников противоборствующих лиц (истца и ответчика). Непременным условием было присутствие бейлифа или мэра с помощниками. Если речь шла о земельных вторжениях в сейзину,
приглашали землемера81, который обычно давал клятву вести измерения беспристрастно и в согласии с обычаем borough. Присутствовали и 12 ближайших соседей, выполнявшие роль свидетелей или соприсяжников.
В тексте свода присутствует описание интересного обычая
Фордвича XV в., связанного с клятвой в случае земельных споров или притязаний на часть дома (стены); обычая, имевшего название «Fetch and have». В присутствии вышеуказанных лиц истец и ответчик должны были тянуть жребий, и вытянувший его
должен был поставить свою правую ступню на спорный участок
земли (или выступ спорной стены) и произнести следующие слова: «This hear you, goodmen, and you, I. or W., my opponent that all
the land which I measure with my foot, or the wall which I touch with
my foot, is mine, so help me the Holy of all Holies»82.
81
82

Borough Customs. Vol. II. P. 247, 249.
Ibid. P. 251: «Слушайте, добрые люди, и ты, мой соперник (I или W), что вся
земля, которую я меряю моей ступней или стена, до которой я ею дотрагиваюсь, – мои, и да поможет мне Всевышний». Нигде в тексте не указывается,
кстати, что далее – что логично ожидать – могло следовать само описание измерения спорной площади с помощью правой ступни человека, принесшего

144

М.В. Винокурова

Далее разбирательство шло обычным образом. Если вина одной из сторон могла быть установлена на месте, на обидчика налагался штраф (размер не указан), который следовало выплатить
в течение 40 дней. Если же дело требовало дополнительного разбирательства, то оно происходило в суде по правилам, установленным в том или ином borough83.
Как в случае nuisances, так и в случаях описанных выше земельных захватов, квалифицируемых в качестве disseisin, судебные разбирательства очень часто велись на основании инициирования «иска по праву владения» (writ of right)84. Отметим, что
сами правовые понятия, такие как упомянутые «writ of wright»,
«writ of mort d’ancestor», «writ of disseisin», «writ of nuisance»,
и некоторые другие коррелировали с терминологией общего права. Трудно определить истоки рецепции терминов. С одной стороны, представляется, что в обычаи boroughs – во всяком случае,
к XIV‒XV вв. – указанная правовая терминология могла прийти из общего права, но, с другой стороны, не являлось ли само
общее право, опиравшееся на прецедент, феноменом, имеющим
истоки в обычае? Перед нами – еще один сюжет для размышления; сложная тема, требующая специального исследовательского
поиска в огромной массе синхронных источников по обычному
и общему праву.
Далее. В случае вчинения указанного вида иска, согласно
обычаям многих boroughs, судебные заседания могли созываться
до трех раз, особенно тогда, когда ответчик не являлся на заседания. Так было, например, в Лейстере XV в., где в случае неявки ответчика часто прибегали к использованию так называемого
essoin – требованию письменного или устного извинения за неклятву. Очевидно, важным было с помощью указанного ритуала, что называется, «застолбить» место. Кстати, иногда на спорную территорию в буквальном смысле ставили кол (столб).
83
По поводу разбирательств в случаях nuisance cм. также обычаи Лондона 1190 г.
(взяты М. Бейтсон, по всей видимости, из Liber Albus и Leges Burgorum),
Нортхемптона того же времени, Линкольна 1480 г., Ипсвича 1292 г. и других
поселений средневековой Англии – Borough Customs. Vol. II. P. 245‒250.
84
См. обычаи Эксетера (запись около 1282 г.), Винчестера (1280 г.), Портсмута
(1272 г.) и др. – Borough Customs. Vol. II. P. 253‒256. В Уотерфорде XIV в. правила вчинения иска «writ of right», по всей видимости, были идентичны правилам возбуждения дела согласно «writ of mort d’ancestor». В самом деле, первый
из них, «иск по праву владения», по сути дела, мог быть приравнен ко второму,
т. е. к иску о наследственном владении после смерти предшественника (предка), так как речь в обоих случаях идет об идентичном наследственном праве на
недвижимость (чаще всего фригольд или patris feodum земли иного статуса).

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

145

явку в суд и объяснению причин неявки, на основании которого
судебное заседание могло быть отложено. Если эти требования
соблюдались, но ответчик не являлся и в третий раз, то бейлиф
Лейстера, как и в вышеприведенном случае, должен был дать суровое указание прибегнуть к разрушению дома ответчика. Кстати, сама практика отсрочки или перенесения судебного заседания
также имела наименование essoin.
Отметим, что существовали несколько видов essoins. Так, ответчик мог не явиться в суд по причине болезни (excuses of the
bed of sickness); в этом случае к нему направляли комиссию, состоявшую из четырех уважаемых граждан, члены которой должны были подтвердить болезнь человека, а главное – его пребывание в постели. Существовали и случаи excuses of being overseas,
когда ответчик находился за пределами страны. Обычно ему давалось 40 дней на то, чтобы он мог приехать и явиться на заседание; если же этого не происходило, то спорная недвижимость доставалась истцу – без дальнейших выяснений обстоятельств дела.
Были и essoins по причине несения королевской службы (excuses
of the king’s service); в этом случае нужно было представить документ, удостоверяющий пребывание на этой службе. И, наконец,
иногда доходило до печально-смешного: встречались случаи, когда ответчик повреждал члены тела или проявлял какие-то болезненные симптомы по дороге на судебное заседание (excuses of
becoming ill on route).
В Лейстере XIII в. для того, чтобы судебное разбирательство по поводу долгового обязательства или иска о вторжении
(disseisin) было отложено в интересах ответчика, последнему достаточно было произнести фразу, идущую от стародавнего обычая (as formerly was the custom): «Have Law!» – и слушание дела
переносилось на следующее заседание85.
В том же городе указанного времени существовал и иной
обычай, касающийся правил отсрочки судебного заседания в случае невозможности для ответчика явиться на него. Так, нередко
тот человек, который должен был отвечать перед судом и отбывал предварительное тюремное заключение (либо пребывал на
свободе в случае внесения за него залога), т. е. ответчик, должен
был отыскать себе помощника – лицо, которое могло бы дать гарантию о явке ответчика на судебное заседание. Этот помощник
ответчика по судебным делам в случаях disseisin или nuisance
85

Borough Customs. Vol. II. P. 151–152.

146

М.В. Винокурова

именовался mainpernor; именно он мог, согласно обычаю Лейстера, несмотря на прежде данные гарантии, объявить в суде о невозможности для ответчика посетить судебное заседание, т. е. реализовать его право essoin. Отметим, что в своде документов при
описании данного обычая вместо слова essoin употребляется его
датский эквивалент: forfal86.
В Торкси XIV в. существовал даже зафиксированный в документах города «modus essoinii», т. е. общее для всех правило,
основанное на обычае, осуществлять практику ession. В своде документов записано: «And plaintiff or defendant, both alike, can have
three essoins before appearance and after appearance, in all cases of
disseisin…». Из приведенной фразы источника становится очевидным, что практика отсрочки судебных заседаний, основанная
на правиле essoin, по-видимому, была допустимой равным образом для истца и ответчика и могла инициироваться как до судебного заседания, так и после него (на предмет неявки на следующее заседание) – во всех случаях исков о захвате87.
Обычай Линкольна XIV в.88 свидетельствует о том, что
для обычного права малых городов средневековой Англии, повидимому, можно говорить и о практике «essoin après apparent»,
т. е. отсрочке, в случае необходимости, судебного заседания после
первого появления в суде истца и (или) ответчика. Essoin après
apparent представлял собой своеобразный «time-out» в судебных
тяжбах, в особенности в тяжбах по долговым обязательствам
и земельным захватам.
Интересным является обычай Фордвича (запись XV в.), свидетельствующий о равных правах свободных жителей города
и чужаков в вопросах отсрочки посещения заседаний суда при
разрешении споров по долговым обязательствам: «if a freeman
implead a stranger in a plea of debt, the stranger shall have all the
delays (essoins) against the freeman that the freeman has against the
stranger»89.
А иногда обычай был более суров: нередко за неявку на судебное заседание, связанное с разбирательством по иску о вторжении или о праве наследования, штрафовали. Так, в Корке XIV в.
Ibid. P. 152.
Ibid. P. 155. См. об этом также обычай Фордвича XV в. (Ibid. P. 157).
88
Ibid. P. 189.
89
Ibid.: «если фримен предъявит иск чужаку по долговым обязательствам, чужак
будет иметь все те же отсрочки против свободного, что и свободный против
чужестранца».
86
87

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

147

с лиц, обладавших высоким годовым доходом (100 фунтов), за
неявку в суд по иску writ of right требовали в качестве штрафа
10 шиллингов, с людей среднего достатка – 2 шиллинга, а с горожан, доход которых был ниже указанного уровня, спрашивали
шиллинг. Если этот шиллинг не мог быть выплачен, виновного
сажали в тюрьму на 4 дня90.
В Ноттингеме того же времени в качестве наказания за «стойкую» (permanent) неявку в суд могли конфисковать часть имущества нерадивого ответчика или также прибегнуть к штрафу, только более высокому, чем в предыдущем примере. Так, с виновного
спрашивали не половину фунта, а целых два – в том случае, если
его доход превышал 100 фунтов. В случае невыплаты штраф заменяли восьмидневным содержанием в тюрьме91. Сейзина же, по
справедливости, переходила к истцу. Нередко – в случае неявки
в суд более трех раз – к нарушителю применяли такое наказание
как grand distress, т. е. прибегали к полной конфискации имущества. В случае если виновный прятал свою движимость в доме,
бейлиф был обязан арестовать товары и имущество, находящиеся в комнатах, путем наложения печатей на замки комнат – естественно, все это должно было проделываться в присутствии соседей-свидетелей (понятых). Если злоумышленник взламывал
печати и стойко продолжал нарушать правила (не являлся в суд),
то только в этом случае, как указано выше, его, наконец, штрафовали или препровождали в тюрьму. Обычай был подчас, как мы
видим, весьма терпелив.
В упомянутом нами выше Фордвиче и некоторых других городах (Гастингс, Дувр, Герефорд, Лейстер) общим правилом, извиняющим неявку на судебное заседание по поводу иска о вторжении или споров о долговых обязательствах, было посещение
ярмарки и причастность к рыбному промыслу (being with the
fishing fleet). Однако и то, и другое обстоятельство должны были
быть удостоверены свидетелями92.
Для Ипсвича XIII в. зафиксирован обычай, дающий полное представление о процедуре «работы» по иску «writ of right»
для земли фригольда – с учетом практики essoins. Как отмечено в своде, для обычного права Ипсвича было характерно широкое и частое применение этой практики – согласно источнику,
«в бóльшей степени, чем это позволяло статутное право в 13-й
Ibid. P. 257.
Ibid. P. 259.
92
Ibid. P. 159‒161.
90
91

148

М.В. Винокурова

статье статута Мальборо (the Statute of Marlborough)»93. Обычай
определял здесь срок вчинения иска «writ of right» в течение двух
недель. Потерпевший от земельного захвата или какого-то вида
«nuisance» должен был принести клятву (со своей 12-й рукой, т. е.
с 11 соприсяжниками94) в том, что спорный участок действительно принадлежит ему. Тяжбу должна была разбирать специальная
судебная комиссия (жюри), состоящая из 12 человек, избираемых
из числа 24 фрименов (этот состав именуется словом «panel»,
иногда – «men’s body»), которые, в свою очередь, подбирались
четырьмя уважаемыми горожанами, не входившими в состав указанной комиссии. Обычаи Ярмута (запись 1491 г.) и Норвича рекомендовали избирать жюри из числа не 24, а 16 человек95.
Еще раз отметим здесь, что при работе с приведенной выше
информацией источников невольно поражаешься не только
тому, насколько пристальным (до мелочей) было средневековое
обычное право. В упомянутом выше контексте обращает на себя
внимание то обстоятельство, что ответчику, вина которого при
земельных захватах внутри boroughs являлась совершенно очевидной, предоставлялись столь широкие возможности и права
организовать потенциальную защиту для себя.
Он мог иметь, в частности, возможность не одноразовой,
а трехразовой отсрочки посещения заседания96 (к тому же проме Borough Customs. Vol. II. P. 254. Statute of Marlborough – свод законов, состоящий из 29 глав, и принятый в 1267 г., при Генрихе III (1216‒1272). Содержал
подтверждение некоторых статей Великой Хартии вольностей, положения
о правах наследования; правилах судебных отсрочек; нормах наложения ареста, конфискации земель и другого имущества должников (distress); номинально отменял право короля и лордов на выморочное имущество вассалов при их
живых наследниках (фактически это право продолжало существовать вплоть
до XVI в. и далее). Представляет нормы статутного права Англии в виде 4
действующих до настоящего времени статей.
94
По поводу компургации (ритуала принесения очистительной клятвы) см.: Первая городская Книга Фавершема: история и контекст составления / пер. и коммент. А.А. Анисимовой) // «Ради блага города»: Городские правовые сборники. М., 2014. С. 89‒234. (Приложение к журналу «Средние века»; Вып. 8);
Винокурова М.В. Некоторые сюжеты правовой истории малых городов средневековой Англии // Письмо и повседневность М., 2015. Вып. 2. С. 85‒102.
95
Borough Customs. Vol. II. P. 254.
96
Обычай Озерного края, отраженный в Swansea Charter, опубликованной М. Бейтсон, обнаруживает возможность для ответчиков откладывать явку на судебные
заседания даже до пяти раз; правда, промежутки между посещениями не в пример более короткие: 1 день (Borough Customs. Vol. II. P. 152). Особенностью этого
региона было предписание обычая, допускавшего практику essoin не только для
ответчиков, но и – по мере необходимости – для истцов тоже.

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

149

жутки между ними почти во всех городах были достаточно длительными и достигали 2 или 3 недель, а подчас и месяца). Сама
практика essoins также не могла, в сущности, повредить ответчику; скорее, наоборот, она работала на него, особенно, если учесть
случаи excuses of being overseas.
В тексте содержится обычай, почерпнутый М. Бейтсон из
Красной книги Колчестера (запись 1389 г.), который поражает
проявлением необычайно мягкого отношения к тем, кто был уличен во вторжении на землю или жилище горожан. Так, например,
в документе отмечено, что в манере, наиболее благоприятной для
ответчика (in a manner too favorable to the defendant) городские
власти могут предоставить ему право по меньшей мере трех неявок в суд по правилу essoin; в случае дополнительной неявки на
ответчика рекомендуется наложить «облегченную конфискацию»
в виде (всего-навсего!) сковороды или кастрюли97.
Кроме того, очевидно, что и сам принцип организации судебных заседаний по случаю захватов – на основе подачи специальных исков (writs of right), а не немедленных самосудов на
месте захвата, как в «давние» времена98, – также свидетельствует
в пользу достаточно высокого уровня «цивилизованности» обычного права в boroughs средневековой Англии.
Подводя краткий итог, следует отметить следующее.
В нашей статье мы рассмотрели немаловажный вопрос о владении землей в средневековой Англии согласно обычаям малых
городов, представленным в текстах норм и правил «Borough
Customs». Предметом специального рассмотрения явилось «правовое бытование» сейзины. Мы рассмотрели также – насколько
позволяли тексты обычаев – особенности, связанные с регулированием земельных споров со стороны обычного права. Выяснилось, что первостепенное значение в boroughs средневековой
Англии придавалось так называемому possession annale – праву
владения сейзиной в течение года и дня; possession annale давало
возможность горожанину выступать в качестве лица, имеющего большие преимущества перед остальным населением города.
Ibid. P. 156. Справедливости ради отметим, что в этом же документе содержится интересная сентенция, свидетельствующая о том, что такая мягкость
обычая к ответчику является в то же время бременем для истцов и – что примечательно! – для общего права Англии (… a hardship to many plaintiffs in the
said court and against the common law of England).
98
Упоминание о разрушении жилища захватчика сейзины как одной из форм
самосуда на месте встретилось нам всего два раза.
97

150

М.В. Винокурова

Так, владелец сейзины (в особенности, продержавшийся в своем
праве владения в течение года и дня) мог не выступать в качестве ответчика в делах, связанных с гражданскими исками и лишь
один раз (а не по каждому иску) приносил «клятву о сейзине».
Он освобождался от выплаты файна, рельефа, гериота. Мы также
рассмотрели обряд ввода в сейзину (livery или delivery of seisin),
в частности, основные условия и критерии ввода, а также особенности ее аренды и так называемое «право первой покупки».
Важной частью сведений о сейзине в ее повседневном бытовании, предоставленных источниками, явились правила наследования.
Так, удалось составить представление:
‒ об особенностях судебных исков в случае отсутствия наследников в городе в течение года и дня;
‒ о надзоре за участками, остающимися без законного наследника (назначение временной опеки сейзины);
‒ о специфике составления завещаний при наследовании сейзины (так, недоверие со стороны обычного права к завещаниям,
составленным на смертном одре);
‒ о связи посмертного дара (postobit gift) с «ситуацией крайней необходимости» (urgent necessity); так, лицам, находящимся
в указанном состоянии, обычай «разрешал» завещать или дарить
на смертном одре;
‒ о наследовании patris feodum по правилу примогенитуры
и правилах отчуждения семейного земельного фонда, приобретенного обоими родителями при жизни;
Неотъемлемой частью обычного права boroughs являлось также регулирование такого явления, как захваты сейзины (disseisins),
весьма нередко имевшие место в повседневности малых городов,
судебные иски о правах по их поводу (writs of right), а также правила essoins – отсрочек в ходе ведения дел о сейзине. Наказания
за вторжения, неявка на судебные заседания и практика так называемых «nuisances» – действий по поводу сейзины, которые могли
представлять угрозу здоровью, удобству и безопасности горожан,
также являлись «объектами», регулируемыми вездесущими обычаями малых городов средневековой Англии.
Post scriptum:
Не могу не заметить, что проблему сейзины, весьма важную по
своему социально-правовому значению, следовало бы в дальнейшем
исследовать не только на материалах обычаев boroughs, но и на
материалах земельных описей и протоколов курий в мире англий-

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

151

ского средневекового манора. В своей монографии 2004 г., посвященной манору, по разным причинам я не поставила этого вопроса. Одной из таких причин – и, кажется, самой важной – явилось
отсутствие термина «seisin», «seisina» в описях тех почти 50 маноров, которые были изучены для XVI – первой трети XVII в. и которые относились к юго-западному и северо-западному регионам
страны. Но это не означает того, что сейзину как титул владения
и ритуал ввода в него не могли зафиксировать составители описей
более раннего времени в других (или этих же) регионах Англии.
Думаю, что в отношении уже исследованных мною поместий,
может быть, стоит обратить большее внимание на феномен
фригольда, по своей правовой природе, очевидно, близкого к сейзине. Фригольда, который, как удалось показать в монографии, был
весьма обширен и гигантскими блоками сосредоточивался в руках
благородных владельцев «маноров в манорах» – в том числе и за
счет многочисленных нарушений правового порядка. Очень нередко
свободное держание «нуворишей» в аграрной сфере представало не
как наследственное, а как приобретенное за счет земли владельцев
более низкого социального статуса. Как закреплялся статус этих
новых владельцев в праве? Да и закреплялся ли он где-нибудь, кроме
описей маноров – путем простого внесения имен и условий владения в общий реестр? Соблюдался ли хотя бы отчасти ритуал ввода
во владение, подобный тому, что описан выше? И вообще, насколько тесной могла быть связь между понятиями «сейзина» и «фригольд» не только в обычном, но и в общем праве средневековой
Англии? То, что она имелась – несомненно; на это указывают как
знатоки общего права, так и тексты обычаев. Этому очень специальному, но и – бесспорно – важнейшему сюжету можно было бы
посвятить монографию, которой пока нет в нашей литературе.
Данная проблема, еще не просто не исследованная, но и не поставленная у нас, и вопросы, связанные с ней, – обширное поле работы
не только для автора этой статьи и ее коллег, но и для тех, кто –
как хочется надеяться – придет в эту область исследовательского
поиска в дальнейшем.
БИБЛИОГРАФИЯ
Анисимова А.А. Поземельные отношения в английском монастырском городе начала XVI века (по «Рентному списку Фавершема
1522‒1533 гг.») // Изв. Саратовского ун-та. Новая серия. 2012. Вып. 2.
(Т. 12). С. 17‒22.

152

М.В. Винокурова

Анисимова А.А. Организация горожан в монастырских городах
средневековой Англии // Universitas Historiae: Сборник статей в честь
П.Ю. Уварова. М., 2016. С. 19‒28.
Арнаутова Ю.Е. Инвеститура в церкви: идея, практика, значение //
Средние века. 2011. Вып. 72 (1‒2). С. 22‒59.
Барг М.А. Исследования по истории английского феодализма XI‒
XIII вв. М., 1962.
Винокурова М.В. Мир английского манора: По земельным описям
Ланкашира и Уилтшира XVI – первой трети XVII в. М., 2004.
Винокурова М.В. Феномен «манор-город» в Англии раннего Нового
времени // Она же. Мир английского манора. 2004. С. 142‒157.
Винокурова М.В. Некоторые сюжеты правовой истории малых городов средневековой Англии // Письмо и повседневность. М., 2015. Вып. 2.
С. 85‒102.
Винокурова М.В. Лорды и горожане в обычном праве малых городов
средневековой Англии // Письмо и повседневность. М., 2016. Вып. 3.
С. 49‒68.
Винокурова М.В. Институт опеки в обычном праве малых городов
средневековой Англии // Средние века. 2016. Вып. 77 (3‒4). С. 216‒234.
Касатов А.А. Англо-нормандская сейзина XI – первой трети XIII в.
и ее континентальные истоки: Дисс. … канд. ист. наук. СПб., 2007.
Касатов А.А. Институт сейзины в системе имущественных отношений англо-нормандского королевства (XII‒XIII вв.) // Средние века.
2012. Вып. 73 (3–4). С. 104–129.
Касатов А.А. Меч и нож как символы ввода во владение в Англии XI‒XIII вв. // Мир и война: культурные контексты социальной
агрессии. М., 2005. С. 137‒157.
Касатов А.А. Символика акта сейзины в Англии XII в. // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 2007. Т. XXX. С. 297‒311.
Касатов А.А. «Собственность» в трактатах английских юристов
XII‒XIII вв.: (к вопросу о рецепции римского права) // Древнее право –
Ius antiquum, 2010. М., 2012. № 1 (25). С. 96–114.
Касатов А.А. Понятие proprietas в трактате Генри де Брактона
«О законах и обычаях Англии»: (к вопросу о рецепции римского права) //
История государства и права. 2010. № 4. С. 38–40.
Кириллова А.А. Свободное земельное держание в Англии XIII в. //
Учен. зап. МГПИ им. В.И. Ленина. М., 1954. Т. 68. С. 59–90.
Лавровский В.М. Исследование по аграрной истории Англии XVII–
XIX вв. М., 1966.
Левицкий Я.А. Город и феодализм в Англии. М., 1987.
Ле Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992.
Первая городская книга Фавершема: история и контекст составления / пер. и коммент. А.А. Анисимовой // «Ради блага города»: Городские правовые сборники / сост., пер., коммент. А.А. Анисимовой

Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии

153

и Г.А. Поповой. М., 2014. С. 89–234 (Приложение к журналу «Средние
века»; Вып. 8).
Репина Л.П. Лондонские землевладельцы начала XV в. (по данным
налогового списка 1412 г.) // Городская жизнь в средневековой Европе.
М., 1987. С. 199–219.
Репина Л.П. Английский средневековый город // Город в средневековой цивилизации Западной Европы / под ред. А.А. Сванидзе. М., 1999.
Т. 2. С. 92–106.
Сванидзе А.А. Налоговые списки Колчестера как источник по истории английского средневекового города // Средние века. 1961. Вып. 19.
С. 185–202.
Филиппов И.С. Размышления о книге С. Рейнольдс «Феоды и вассалы» и ее восприятии в современной медиевистике // Средние века. 2015.
Вып. 76 (3–4). С. 8–56.
Чернова Л.Н. Городская недвижимость лондонских олдерменов
XIV–XV вв. // Средневековый город. Саратов, 1998. Вып. 12. С. 94–103.
Borough Customs / Ed. by M. Bateson. L., 1904–1906. 2 vols. (Selden
Society; Vol. 17, 20).
Cannon M. The Borough. L.; N. Y., 1995.
Dyer C. Small Towns: 1270–1540 // The Cambridge Urban History of
Britain. Cambridge, 2000. Vol. 1: 600–1540 / Ed. D.M. Palliser. P. 305–340.
Hadson J. Anglo-Norman Land and the Origin of Property // Law and
Government in Medieval England / Ed.G. Garnet and J. Hadson. Cambridge,
1993. P. 198–222.
Maitland F. The Origins of the Borough // English Historical Review.
1896. Vol. 11. P. 13–19.
Maitland F. The Mystery of Seisin // The Collected Papers of Frederick
William Maitland / Ed. by H.A.L. Fisher. Cambridge, 1911. Vol. I. P. 167–
188.
Maitland F. Selected Historical Essays. Cambridge, 1975.
Milsom S.F. The Legal Framework of English Feudalism. Cambridge,
1977.
Palmer R.C. The Origin of Property in England // Law and History
Review, 1985. Vol. 3, N 2. P. 1–50.
Pollock F., Maitland F. The History of English Law before the time of
Edward I. Cambridge, 1898. 2 vols.
Postan M. The Medieval Economy and Society. L., 1972.
Reynolds S. Fiefs and Vassals: The Medieval Evidence Reinterpreted.
Oxford, 1996.
Vinogradoff P. Growth of the Manor. L., 1911.
Vinogradoff P. Villainage in England. L.; N. Y., 1967.

КНИГА РУКОПИСНАЯ, КНИГА ПЕЧАТНАЯ

УДК 94(495)“11”

М.А. Курышева

БИБЛИОТЕКА ГРЕЧЕСКИХ МАНУСКРИПТОВ
С̣Ā‛ИДА ИБН ДАНИИЛА ИБН БИШРА XII ВЕКА*
В статье исследуются пять греческих кодексов IX–XI вв., которые были собраны и вложены в монастырь св. Екатерины неким С̣ā‛идом ибн Даниилом ибн
Бишром. Эти кодексы были помечены его арабской вкладной записью, предположительно датируемой XII в. Таким образом, у нас появляется информация
о частной библиотеке XII в., причем, принадлежащей арабоязычному собирателю «антикварных» греческих рукописей. В статье уточнены датировки и локализации всех пяти греческих кодексов. Кроме того, изучение маюскульного
фрагмента NE МГ 25 и арабской вкладной записи на нем позволяет внести существенные поправки в реконструкцию древнейшего этапа рукописной традиции сочинений Григория Назианзина. В частности, позволяет доказать существование в Византии IX в. двухтомного издания его «Слов».
Ключевые слова: палеография, кодикология, греческие рукописи, Византия,
византийские библиотеки, Григорий Назианзин, С̣ā‛ид ибн Даниил ибн Бишр,
гора Синай, монастырь св. Екатерины.

Среди маюскульных отрывков греческих рукописей, обнаруженных в 1975 г. в монастыре св. Екатерины на Синае1, есть несколько
фрагментов, имеющих арабскую вкладную запись XII в., которая уже
попадала в поле зрение исследователей, но не получила должного
внимания, правильного прочтения и необходимого толкования2.
Эта работа была бы невозможна без помощи Дмитрия Александровича Морозова,
которому мы приносим сердечную благодарность за то, что он взял на себя труд
прочитать, транскрибировать, перевести и прокомментировать сложную арабскую
вкладную запись разной степени сохранности на пяти греческих манускриптах.
1
Τα νέα ευρήματα του Σινά. Αθήναι, 1998 (= The New Finds of Sinai. Athens, 1999);
Politis L. Nouveaux manuscrits grecs découverts au Mont Sinaï // Scriptorium. 1980.
T. XXXIV, N 1. P. 5–17, Pl. 1–8; Harlfinger D., Reinsch D., Sonderkamp J.A.M.,
Prato G. Specimina Sinaitica: Die datierten griechischen Handschriften des Katharinen-Klosters auf dem Berge Sinai. 9. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1983; Géhin P.,
Frøyshov S. Nouvelles découvertes sinaïtiques: À propos de la parution de l’inventaire
des manuscrits grecs // Revue des Études Byzantines. 2000. T. 58. P. 167–184.
2
Nicolopoulos P.G., Mossay J. Le codex Sinaïticus Graecus МГ 25 // Byzantion.
2002. T. LXXII, fasc. 2. P. 484–485; Géhin P., Frøyshov S. Nouvelles découvertes
*

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

155

Всего таких рукописных фрагментов с арабской вкладной записью было выявлено до сих пор четыре:
1). Sin. gr. NE МГ 25 (Рис. 1)3 + Sin. gr. 365 (Л. 275–276)4
+ Ottob. gr. 424 + Lipsien. gr. 69/1 (Л. 1–2 об.)5. Эти фрагменты были сопоставлены по кодикологическим признакам сначала
Д. Харлфингером, а затем П. Орсини. После их работ стало ясно,
что это – отрывки целой рукописи, которая была написана одной
рукой наклонным маюскулом на пергамене большого формата
(приблизительно 390 × 295 мм) в 2 столбца по 38–42 строки текста на странице, тип разлиновки B29B2ds и 20B2n6.
Добавим, что наклонный маюскул этой рукописи – так называемый «столичного» типа; ритм письма построен на выраженном контрасте тонких и толстых линий в букве и на сочетании
широких и узких букв, которые заметно ýже, ровнее, изящнее
и заостреннее, чем в «палестинском» дукте. Характерным начертанием в данном образце является небольшая, почти не выходящая под линию разлиновки кси – в виде одного зигзагообразного
росчерка в основном тексте – , и состоящая из двух элементов
в вертикальном маюскуле схолий – . В специальной литературе
такой тип маюскула или широко датируется IX в. или относится
ко второй половине этого столетия7.
sinaïtiques… P. 172, n. 18; Orsini P. Nuovi frammenti del codice Vat. Ottob. gr. 424 //
Codices Manuscripti & Impressi. 2014. Heft 95/96. P. 8, n. 36.
3
Mossay J. Repertorium Nazianzenum. Orationes. Textus Graecus. 6: Codices
Aegypti, Bohemiae, Hispaniae, Italiae, Serbiae. Addenda et Corrigenda. Paderborn;
München; Wien; Zürich, 1998. P. 57; Τα νέα ευρήματα του Σινά… Σ. 146. Φωτ. 6;
Géhin P., Frøyshov S. Nouvelles découvertes sinaïtiques… P. 172; Nicolopoulos P.G.,
Mossay J. Le codex Sinaïticus Graecus МГ 25 // Byzantion. 2002. T. LXXII.
P. 475–496 (полное описание со всей библиографией).
4
Harlfinger D. Beispiele der Maiuscula ogivalis inclinata vom Sinai und aus Damaskus //
Alethes Philia: Studi in onore di Giancarlo Prato / A cura di M. D’Agostino e P. Degni.
Spoleto, 2010. P. 470, Taf. 13 (= f. 276r); Orsini P. Nuovi frammenti… P. 8, n. 37.
5
Orsini P. Nuovi frammenti… P. 1–7 (полное описание обеих рукописей с библиографией). Tav. 1–2.
6
Сведения взяты из статьи П. Орсини, который описывает почти идентичную
кодикологию этих отрывков, похожие элементы оформления текста и маргиналий, систему декорации и нумерации гомилий (Orsini P. Nuovi frammenti…
P. 8–9. Tab. 2).
7
О датировке применительно к рассматриваемой рукописи см. указанные работы П. Николопулоса и П. Орсини: Nicolopoulos P.G., Mossay J. Le codex
Sinaïticus Graecus МГ 25… P. 477; Orsini P. Nuovi frammenti… P. 5–6. Мы готовим специальную работу о датировке рукописей наклонного маюскула «столичного» типа, где будет обоснована более узкая датировка такого маюскула
первой половиной – серединой IX в.

156

М.А. Курышева

Рис. 1. Sin. gr. NE МГ 25. Л. 1

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

157

По содержанию эта рукопись – Слова (Гомилии) Григория Назианзина8. Таким образом, перед нами фрагмент одной из трех
древнейших дошедших до нас маюскульных рукописей произведений великого каппадокийца. Две другие маюскульные рукописи – знаменитые иллюминованные кодексы Слов Григория Назианзина – Paris. gr. 510 и Ambr. E49/50 inf.
Маюскульный фрагмент NE МГ 25 на верхнем поле первого листа (л. A1r) имеет арабскую вкладную запись человека по
имени С̣ā‛ид ибн Даниил ибн Бишр. Несмотря на значительную
загрязненность первого листа при воспроизведении в альбоме синайских фрагментов оказалось возможным прочитать имя вкладчика и саму запись9. Как предполагает Д.А. Морозов, эта арабская запись может относиться к XII в.

Hāḏā-l-muṣḥaf yataḍamman al-ǧuz aṯ-ṯānī min al-Kulūṯūtīqūn [?]
l-Iġrīġūriyūs??? | ḥabasa-h al-ḫāṭī Ṣā‛id bn Dānīl bn Bišr ‛alā Ṭūr Sīnā
fa-man aḫraǧa-h ‛an-h fa-Llāh Ta‛ālā | yudīnu-h wa-yaǧ‛al ḥaẓẓa-h
ma‛ Yūdas as-Siqaryūṭī. Amīn.
«Этот кодекс содержит вторую часть “Аколуфотикона” [?]
Григория???, | положил его грешный С̣ā‛ид сын Даниила сына
Реконструкция последовательности Слов в восстанавливаемой рукописи по
П. Орсини: 38, 39, 40, [1], 45, 44, [41], 29, [30], 31, 32, 33, 22, Ep. 102, Ep. 101,
36, 26, 42, 4, 5, 37, Ep. 22, 13, Carm. Moralia 3, Carm. Dogmatica 32, Vita (см.:
Orsini P. Nuovi frammenti… P. 11. Tab. 4). Из этой последовательности можно
выделить часть так называемой «литургической» коллекции (как правило, состоящей из двенадцати слов, но в нашем случае реконструируются только первые семь: 38–39–40–[1]–45–44–[41]), далее имеющую свой особенный вариант
с частью «богословской» коллекции (29–[30]–31) и затем – своей собственной
последовательностью слов и сочинений.
9
Ранее в историографии эта запись была неправильно понята Ж. Моссэ и интерпретирована как вклад монаха Даниила на Горе Синай (Nicolopoulos P.G.,
Mossay J. Le codex Sinaïticus Graecus МГ 25… P. 484–485). П. Жеан и С. Фрейсхов в примечании к своей работе ограничились лишь констатацией общих соображений, что арабская вкладная запись состоит из трех частей: указания
на содержание рукописи, имени вкладчика – «Sâ'id [так! – М.К.] ibn Daniel ibn
Bishr» – и формулы проклятия тому, кто унесет книгу (Géhin P., Frøyshov S.
Nouvelles découvertes sinaïtiques… P. 172, n. 18).
8

158

М.А. Курышева

Бишра10 на Горе Синай, и тот, кто вынесет его с нее, то Бог Всевышний | осудит его и сделает удел его с Иудой Искариотом. Аминь»11.
Арабская запись сохранила указание на второй том собрания аколуфий, начинающийся с полустертого заголовка в заставке и 38 Гомилии на Богоявление или Рождество Спасителя (Εἰς τὰ
Θεοφάνια εἴτουν Γενέθλια τοῦ Σωτῆρος). Таким образом, решается
принципиальный при изучении рукописной традиции сочинений
Григория Назианзина вопрос о существовании в Византии двух
томов Слов. В недавнем исследовании А.М. Бруни на основе славянских переводов Назианзина смог лишь гипотетически высказаться в пользу этой версии12. Теперь же можно констатировать,
что уже в IX в. в греческих рукописях Слов Григория Богослова
существовало разделение на два тома, содержащих разные аколуфии. Такое разделение на два тома, по-видимому, не только существовало в Византии, по крайней мере, с IX в., но и продолжалось
в XII в., когда была сделана вкладная запись13.
Соединение четырех маюскульных фрагментов этого маюскульного кодекса IX в. позволяет проследить редкую последовательность аколуфий (см. примеч. 7). Последовательность открывающих второй том первых семи Слов (38, 39, 40, [1], 45, 44, [41])
реконструируется по отрывку NE МГ 2514. А.М. Бруни отмечает
такую последовательность только для греческих рукописей XI в.
и в армянской традиции части «литургической коллекции»15. Такая последовательность еще присутствует в сохранившихся славянских рукописях XIV–XVII вв. При исследовании NE МГ 25,
становится очевидно, что такая последовательность была в греческих рукописях уже в IX в. Тем самым необходимо заново рассмотреть вопрос о том, какие греческие рукописи – маюскульные
Менее вероятны возможные варианты прочтения «Буср» и «Йуср».
Прочтение, транскрипция и перевод всех арабских записей выполнены
Д.А. Морозовым.
12
Бруни А.М. Θεολόγος: Древнеславянские кодексы Слов Григория Назианзина
и их византийские прототипы. М.; СПб., 2004. С. 190.
13
В словаре византийского греческого языка Э. Траппа в XII в. фиксируются
слова, образованные от слова ἀκολουθία (Lexikon zur byzantinischen Gräzität,
besonders des 9. –12. Jahrhunderts. Wien, 2001. Bd. 1: A–K / Hrsg. v. E. Trapp,
W. Hörandner, J. Diethart, A. Steiner-Weber, F. Shiffer, M. Cassiotou-Panayotopoulos, S. Schönauer. S. 45).
14
Nicolopoulos P.G., Mossay J. Le codex Sinaïticus Graecus МГ 25… P. 481–496.
15
Бруни А.М. Θεολόγος. Древнеславянские кодексы… С. 141–142, примеч. 43,
44; Он же. Византийская традиция и старославянский перевод Слов Григория
Назианзина. М., 2010. Т. I. С. 102.
10
11

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

159

IX в. или минускульные XI в. – являлись источниками для славянских переводов Слов Назианзина16.
А.М. Бруни постоянно подчеркивает константинопольское происхождение минускульных рукописей IX в.17, однако совершенно
игнорирует маюскульные рукописи, которые датируются примерно
тем же временем и также являются продуктом константинопольских скрипториев. Таким образом, для IX в. А.М. Бруни изучает
лишь часть дошедшей в очень фрагментированном виде традиции.
Наконец, странным образом в своем исследовании минускула IX в.
А.М. Бруни обращается даже к материалу папирусов IV–VI вв.18, пропуская тем самым весь «маюскульный этап» истории текста. На чем
основано такое решение, нам осталось неясным. В итоге, игнорирование со стороны А.М. Бруни древнейших маюскульных кодексов
IX в. Слов Григория Назианзина требует критического пересмотра
его реконструкции раннего этапа рукописной традиции.
По воспроизведениям в альбоме синайских находок арабская
вкладная запись выявлена также на следующих рукописях, которые мы указываем с уточненными датировками и кратким содержанием записи.
2). Sin. gr. NE М 153 (Рис. 2)19 – Сборник юридического содержания (Ecloga privata aucta, Procheiron nomos, Appendix Eclogae).
Вторая половина X в., пергамен, 77 листов, 230 × 183 мм. В арабской вкладной записи на первом листе содержание определено
Есть основания предполагать, что зачастую именно более древние кодексы попадали в славянский мир и использовались славянскими книжниками (о проблеме см.: Афиногенов Д.Е. Четьи минеи: энциклопедия византийской жизни
для русского читателя // Вестник истории, литературы, искусства. 2007. Вып. 4.
С. 127–139; Он же. Утраченные византийские источники в древнерусской
словесности // Тр. Отделения историко-филологических наук. 2007 / отв. ред.
акад. А.П. Деревянко. М., 2009. С. 400–422).
17
Бруни А.М. Θεολόγος. Древнеславянские кодексы… С. 54, примеч. 44 (вывод о датировании минускульного кодекса Vat. gr. 460 серединой IX в.). С. 93
(вывод о том, что самый древний материал восходит к IX в.), 95–115 (о минускульных рукописях конца IX – первой трети X в.), 116 (повтор вывода
со С. 54, примеч. 44); Bruni A.M. Sulla datazione del codice Vat. gr. 460 delle
Orazioni di Gregorio di Nazianzo // Хризограф. М., 2005. Вып. 2. С. 27 (вывод
о датировке Vat. Reg. gr. 38 концом IX в.), 30 (вывод о датировке Vat. gr. 460
серединой IX в. и его центральном происхождении); Бруни А.М. Византийская
традиция и старославянский перевод… С. 11 (вывод о датировании Vat. gr. 460
серединой IX в.), 13 (средневизантийская традиция Слов Григория Назианзина не периферийная, а центральная).
18
Бруни А.М. Византийская традиция и старославянский перевод… С. 75–114.
19
Τα νέα ευρήματα του Σινά… Σ. 180. Φωτ. 140.
16

160

М.А. Курышева

Рис. 2. Sin. gr. NE М 153. Л. 1

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

161

как «Закон царей о бракосочетаниях, наследованиях и прочие сведения». В синайском альбоме рукопись датирована XI–XII в. (см.
примеч. 18), но нам такая датировка представляется ошибочной.
Даже в приведенном отрывке видно, что минускул рукописи относится к типу почерков Perlschrift, в котором имеется немало
элементов, восходящих к почерку знаменитого константинопольского писца середины – второй половины X в. монаха Ефрема20.
3). Sin. gr. NE Х 145 (Рис. 3)21 – Лекционарий (название на первом
листе рукописи: Εὐαγγέλιον σὺν Θ[ε]ῷ ἐκλογάδην)22. XI в., бумага,
100 лл., 180/182 × 140/142 мм. В арабской вкладной записи содержание определено как «Евангелие эклогадион»23. В синайском альбоме
рукопись датирована XI–XII вв. (см. примеч. 21). Между тем рукопись можно датировать точнее – рубежом XI–XII вв., поскольку в ней
есть отдельные особенности Карахиссарской группы рукописей.
Сочетание провинциального почерка и декорации с таким ранним
использованием бумаги наводит на мысль о происхождении рукописи
из восточной провинции Византии – Палестины или Синая.
4). Sin. gr. 497 (защитные л. 3–4 об.) (Рис. 4)24 + Sin. gr. NE МГ 23
(92 лл.) (Рис. 5)25 – Синаксарь на сентябрь–октябрь. Первая половина –
середина X в., пергамен, 94 лл., 270 × 212 мм. В арабской вкладной за О нем см., например: Diller A. Notes on Greek Codices of the Tenth Century // Transactions
of the American Philological Association. 1947. Vol. 78. P. 184–188; Фонкич Б.Л. О датировке Оксфордского списка гомилий Льва Мудрого (Bodleian Library, ROWL. G 189 =
MISC. 173) // Он же. Греческие рукописи европейских собраний: Палеографические и
кодикологические исследования 1988–1998 гг. М., 1999. С. 53–55. Рис. 1–3; D’Aiuto F.
Un’attività di famiglia? Un copista «discendente del calligrafo Efrem» // Rivista di studi
bizantini e neoellenici. 2012. N.S. 48 (2011). P. 71–92.
21
Τα νέα ευρήματα του Σινά… Σ. 212. Φωτ. 186.
22
Классификация по содержанию – Gregory-Aland ℓ 2249 (см.: Elliott J.K. A bibliography
of Greek New Testament manuscripts: 3rd ed. Leiden; Boston, 2015), [Электронный
ресурс]: http://ntvmr.uni-muenster.de/liste/? ObjID=30892 (дата доступа: 01.12.2016).
23
О редком термине ἐκλογάδιον, используемом для обозначения содержания
Синаксаря или Лекционария см. диссертационную работу: Jordan C.R.D.
The Textual Tradition of the Gospel of John in Greek Gospel Lectionaries from
the Middle Byzantine Period (8th–11th Century): Ph.D. thesis. University of
Birmingham. 2009. P. 66–68, 73–74, 78.
24
Τα νέα ευρήματα του Σινά… Σ. 115. Φωτ. 40; описание рукописи Sin. gr. 497 под
номером 333, но без упоминания защитных листов, см.: Описание греческих
рукописей монастыря св. Екатерины на Синае. СПб., 1911. Т. I: Замечательные
рукописи в библиотеке Синайского монастыря и Синаеджуванийского подворья (в Каире), описанные архимандритом Порфирием Успенским. Изд. Имп.
Академии наук, исполненное на завещанные ей еп. Порфирием средства, под
редакцией и с дополнениями В.Н. Бенешевича. С. 178–182.
25
Τα νέα ευρήματα του Σινά… Σ. 96, 115, 145. Φωτ. 5.
20

162

М.А. Курышева

Рис. 3. Sin. gr. NE X 145. Л. 1

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

Рис. 4. Sin. gr. 497. Л. 3: 3

163

164

М.А. Курышева

Рис. 5. Sin. gr. NE МГ 23. Л. 5

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

165

писи, оказавшейся на защитном л. 3 в рукописи Sin. gr. 497, содержание
определено также как «Евангелие эклогадион». В синайском альбоме
рукопись датирована X–XI вв. (см. примеч. 23, 24), однако из-за того,
что она написана вертикальным маюскулом с минимальным наклоном вправо, из-за ее в целом провинциального облика и декорации
в сочетании с манерно выписанными буквами (например, обе формы
ро – , , тау – , тета – , ипсилон – , бета – ), рукопись трудно датировать. В ее письме есть явные элементы, сближающие ее с кругом
рукописей первой половины X в.: в написании, к примеру, букв пси ( )
и имеющей минускульный облик кси ( ) с характерным хвостом
и дзеты ( ) видно стремление копирующего подражать константинопольским рукописям времени Константина Багрянородного, 945–
959 гг. Поэтому эту рукопись корректнее датировать первой половиной – серединой X столетия.
Кроме перечисленных выше известных в историографии
четырех фрагментов, нами идентифицирован еще один, пятый,
фрагмент, содержащий такую же арабскую запись и происходящий из той части собрания К. Тишендорфа, которая оказалась
в Британской библиотеке. Это знаменитый кодекс, по одной из
частей которого имеющий общее название «Codex Bodleianus
Genesios» входит во все индексы рукописей Септуагинты26. Таким образом, нами выявлен пятый кодекс, входивший ранее в библиотеку этого арабского вкладчика:
5). MS. Auct. T. inf. 2. 1 (Misc. gr. 312) (написанные маюскулом 29 лл.)27 + Catabrig. Univers. Lib. Add. 1879.7 (Madan. 28644)
(по тексту примыкающий к предыдущему фрагменту л. 1, на одной стороне которого маюскул, на обороте – минускул)28 + РНБ.
Греч. 62 (написанные минускулом 146 лл.)29 + Brit. Lib. Add. gr.
См.: Swete H.B. An introduction to the Old Testament in Greek. With an Appendix
Containing the Letter of Aristeas / Ed. by H. St.J. Thacheray. Cambridge, 1902 [2009].
P. 134–135; Jellicoe S. The Septuagint and Modern Study. Winona Lake, Indiana, 1993.
P. 191–192. Ее четыре части как принадлежащие некогда библиотеке Синайского
монастыря св. Екатерины были кратко описаны В.Н. Бенешевичем, см.: Описание
греческих рукописей монастыря св. Екатерины на Синае… С. 649–650.
27
Рукопись с кратким описанием доступна для просмотра на сайте Бодлеянской
библиотеки, благодаря Polonsky Foundation Digitization Project, см.: [Электронный ресурс]: http://digital.bodleian.ox.ac.uk/inquire/p/bfaebc25-ca23–4b87–
809d‑295225775952. (дата доступа: 01.12.2016).
28
Оцифрован там же (см. примеч. 28); историю его приобретения см.: Swete H.B.
An introduction to the Old Testament… P. 135.
29
Описание см.: Гранстрем Е.Э. Каталог греческих рукописей Ленинградских
хранилищ. Вып. 2: Рукописи X века // Византийский временник. 1961. Т. 18.
С. 254 (со ссылкой на работу A. Rahlfs ошибочно отвергнуто отождествление
частей кодекса, сделанное В.Н. Бенешевичем).
26

166

М.А. Курышева

20002 (написанные минускулом 16 лл.)30 – Ветхий Завет, IX–X вв.,
пергамен, четыре части одного кодекса составляют в общей сложности 192 лл., размер равен приблизительно 330/275 × 270/210 мм
в зависимости от степени обрезания листов в каждом фрагменте.
Запись на первом листе сильно повреждена, тем не менее читается, как и в остальных: «[… поло]жил его грешный С̣ā‛ид [сын Даниила сына Бишра] на Горе Синай,[и тот кто вынесет его] с нее,
то Бог Всевышний осудит его и сделает удел его с Иудой…».
В последнее время в изучении этого кодекса наметилась тенденция относить его ко второй половине X в. и локализовать Южной
Италией31, но нам представляется, что датировка минускульного
письма этой рукописи должна оставаться в пределах последней
четверти IX – начала X столетия32, а ее маюскул требует специального изучения.
Рассмотренные пять записей на пяти кодексах – яркое свидетельство существования в XII в. небольшой, но интересной греческой библиотеки, которая принадлежала любителю древних
рукописей по имени С̣ā‛ид ибн Даниил ибн Бишр. Он вложил
эти книги в монастырь св. Екатерины на горе Синай. Таким образом, у нас впервые появляется информация о частной библиотеке XII в.33, причем, принадлежащей арабоязычному собирателю
«антикварных» греческих рукописей. По-своему замечательная
персона С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра сейчас не идентифицируется, надеемся, что наша публикация послужит первым шагом
для этого.
Мы лишь можем обратить внимание на то, что личное имя
вкладчика Ṣāʿid (произношение с очень твердым первым «С»,
долгим «а» и коротким «и») – именно в таком виде встречает Рукопись с описанием и библиографией оцифрована на сайте Британской
библиотеки: [Электронный ресурс]: http://www.bl.uk/manuscripts/FullDisplay.
aspx?ref=Add_MS_20002 (дата доступа: 24.12.2016).
31
Hutter I. Corpus der byzantinischen Miniaturenhandschriften. Stuttgart, 1982.
Bd. 3.1: Oxford, Bodleian Library. S. 26–27. № 15 (Auct. T. Inf. 2. 1). Add. 70;
Lucà S. Scritture e libri della «scuola niliana» // Scritture, libri e testi nelle aree
provinciali di Bisanzio: Atti del seminario di Erice (18–25 settembre 1988) / A cura
di G. Cavallo, G. de Gregorio, M. Maniaci. Spoleto, 1991. Vol. I. P. 386).
32
Эту датировку предложил В.Н. Бенешевич, см.: Описание греческих рукописей монастыря св. Екатерины на Синае… С. 649; Гранстрем Е.Э. Каталог греческих рукописей… С. 254. Дополнительному обоснованию этой датировки
мы собираемся посвятить отдельную работу.
33
О византийских библиотеках см.: Wilson N. The Libraries of the Byzantine World //
Greek, Roman and Byzantine Studies. 1967. Vol. 8, N 1. P. 53–80.
30

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

167

ся в средневековой мусульманской Испании. Такое имя носили
два интеллектуала, живших соответственно во второй половине X в. и в XI в. Первый из них – ученый, поэт и филолог Ṣāʿid
al-Baghdādī (950–1026), подчеркнем, что конец своей жизни он
провел на Сицилии, где и скончался34. Второй – мусульманский
историк, математик и астроном Ṣāʿid al-Andalusī (1029–1070)35.
Позже, по-видимому, это имя вышло из моды, как зачастую бывало в мусульманской ономастической традиции. Это совпадение
редкого личного имени двух испанских интеллектуалов и византийского библиофила показывает, что поиск С̣ā‛ида ибн Даниила
ибн Бишра должен идти во всех регионах Средиземноморского
мира, тем более, что уже в раннем Средневековье интеллектуалы
были в числе социальных групп, склонных к «перемене мест»36.
БИБЛИОГРАФИЯ
Афиногенов Д.Е. Четьи минеи: энциклопедия византийской жизни
для русского читателя // Вестник истории, литературы, искусства. 2007.
Вып. 4. С. 127–139.
Афиногенов Д.Е. Утраченные византийские источники в древнерусской словесности // Тр. Отделения историко-филологических наук. 2007 /
отв. ред. акад. А.П. Деревянко. М., 2009. С. 400–422.
Бруни А.М. Θεολόγος: Древнеславянские кодексы Слов Григория
Назианзина и их византийские прототипы. М.; СПб., 2004.
Бруни А.М. Византийская традиция и старославянский перевод
Слов Григория Назианзина. М., 2010. Т. I.
Гранстрем Е.Э. Каталог греческих рукописей Ленинградских хранилищ. Вып. 2: Рукописи X века // Византийский временник. 1961.
Т. 18. С. 254–274.
Описание греческих рукописей монастыря св. Екатерины на Синае.
СПб., 1911. Т. I: Замечательные рукописи в библиотеке Синайского монастыря и Синаеджуванийского подворья (в Каире), описанные архи artinez-Gros G. Ṣāʿid al-Baghdādī // The Encyclopedia of Islam. Leiden, 1995.
M
Vol. VIII: Ned–Sam. P. 868.
35
Martinez-Gros G. Ṣāʿid al-Baghdādī // Ibid. P. 867–868; Richter-Bernburg L. Ṣāʿid
al-Andalusī: Abū al-Qāsim Ṣāʿid ibn abī al-Walīd Aḥmad ibn ʿAbd al-Raḥmān ibn
Muḥammad ibn Ṣāʿid al-Taghlibī al-Qurṭubī // The Biographical Encyclopedia of
Astronomers / Ed. by Th. Hockey et al. N. Y., 2014. P. 1005–1006.
36
Ср. «реестр» средиземноморских коммуникаций VIII – середины X в. в монографии М. МакКормика (McCormick M. Origins of European Economy:
Communications and Commerce. A.D. 300–900. Cambridge, 2001. P. 16–17; 852–
972), показывающий насколько интенсивно здесь перемещались самые разные люди, а не только послы и торговцы.
34

168

М.А. Курышева

мандритом Порфирием Успенским. Издание Имп. Академии наук, исполненное на завещанные ей еп. Порфирием средства, под редакцией
и с дополнениями В.Н. Бенешевича.
Фонкич Б.Л. О датировке Оксфордского списка гомилий Льва Мудрого (Bodleian Library, ROWL. G 189 = MISC. 173) // Фонкич Б.Л. Греческие рукописи европейских собраний: Палеографические и кодикологические исследования 1988–1998 гг. М., 1999. С. 53–55. Рис. 1–3.
Bruni A.M. Sulla datazione del codice Vat. gr. 460 delle Orazioni di
Gregorio di Nazianzo // Хризограф. М., 2005. Вып. 2. С. 27–32.
D’Aiuto F. Un’attività di famiglia? Un copista «discendente del
calligrafo Efrem» // Rivista di studi bizantini e neoellenici. 2012. N.S.
48 (2011). P. 71–92.
Diller A. Notes on Greek Codices of the Tenth Century // Transactions of
the American Philological Association. 1947. Vol. 78. P. 184–188.
Elliott J.K. A bibliography of Greek New Testament manuscripts: 3rd ed.
Leiden; Boston, 2015.
Géhin P., Frøyshov S. Nouvelles découvertes sinaïtiques: À propos de la
parution de l’inventaire des manuscrits grecs // Revue des Études Byzantines.
2000. T. 58. P. 167–184.
Harlfinger D., Reinsch D., Sonderkamp J.A.M., Prato G. Specimina
Sinaitica: Die datierten griechischen Handschriften des Katharinen-Klosters
auf dem Berge Sinai. 9. bis 12. Jahrhundert. Berlin, 1983.
Harlfinger D. Beispiele der Maiuscula ogivalis inclinata vom Sinai und
aus Damaskus // Alethes Philia: Studi in onore di Giancarlo Prato / A cura di
M. D’Agostino e P. Degni. Spoleto, 2010. P. 461–477.
Hutter I. Corpus der byzantinischen Miniaturenhandschriften. Stuttgart,
1982. Bd. 3.1: Oxford, Bodleian Library.
Jellicoe S. The Septuagint and Modern Study. Winona Lake (Indiana),
1993.
Jordan C.R.D. The Textual Tradition of the Gospel of John in Greek
Gospel Lectionaries from the Middle Byzantine Period (8th–11th Century):
Ph.D. thesis. University of Birmingham. 2009.
Lexikon zur byzantinischen Gräzität, besonders des 9. –12. Jahrhunderts.
Wien, 2001. Bd. 1: A–K / Hrsg. v. E. Trapp, W. Hörandner, J. Diethart,
A. Steiner-Weber, F. Shiffer, M. Cassiotou-Panayotopoulos, S. Schönauer.
Lucà S. Scritture e libri della «scuola niliana» // Scritture, libri e
testi nelle aree provinciali di Bisanzio: Atti del seminario di Erice (18–
25 settembre 1988) / A cura di G. Cavallo, G. de Gregorio, M. Maniaci.
Spoleto, 1991. Vol. I. P. 319–387, Tav. 1–24b.
McCormick M. Origins of European Economy: Communications and
Commerce. A.D. 300–900. Cambridge, 2001.
Mossay J. Repertorium Nazianzenum. Orationes. Textus Graecus.
6: Codices Aegypti, Bohemiae, Hispaniae, Italiae, Serbiae. Addenda et
Corrigenda. Paderborn; München; Wien; Zürich, 1998.

Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра

169

Nicolopoulos P.G., Mossay J. Le codex Sinaïticus Graecus МГ 25 //
Byzantion. 2002. T. LXXII, Fasc. 2. P. 475–496.
Orsini P. Nuovi frammenti del codice Vat. Ottob. gr. 424 // Codices
Manuscripti & Impressi. 2014. Heft 95/96. P. 1–14.
Politis L. Nouveaux manuscrits grecs découverts au Mont Sinaï //
Scriptorium. 1980. T. XXXIV, N 1. P. 5–17, pl. 1–8.
Swete H.B. An introduction to the Old Testament in Greek. With an
Appendix Containing the Letter of Aristeas ed. by H. St. J. Thacheray.
Cambridge, 1902 [2009].
The Biographical Encyclopedia of Astronomers / Ed. by Th. Hockey
et al. N. Y., 2014.
The Encyclopedia of Islam. Leiden, 1995. Vol. VIII: Ned–Sam.
Wilson N. The Libraries of the Byzantine World // Greek, Roman and
Byzantine Studies. 1967.Vol. 8, N1. P. 53–80.
Τα νέα ευρήματα του Σινά. Αθήναι, 1998 (= The New Finds of Sinai.
Athens, 1999).

УДК 94(4)“15”

Г.И. Борисов

ИЗДАНИЕ LEGES BARBARORUM 1557 ГОДА
В ТИПОГРАФИИ ХЕНРИКА ПЕТРИ
В статье исследуется одна из первых публикаций leges barbarorum, напечатанная в известной базельской типографии Хенрика Петри. На примере этого издания автор ставит проблему изменений в текстах средневековых источников
при их публикации, т. е. наборе, корректуре и печати. Изучение текстов из издания leges вместе с привлечением других публикаций Герольда и типографии,
а также анализ культурно-исторического контекста позволили определить хронологическую последовательность процесса подготовки публикации в июле‒
сентябре 1557 г. Важным выводом представляется то, что, несмотря на весьма
посредственный набор и верстку книги, работа корректора позволила сохранить
тексты раннесредневековых памятников без существенных изменений.
Ключевые слова: Иоганн Герольд, Хенрик Петри, leges barbarorum, «варварские правды», Lex Frisionum, раннепечатные книги, гуманизм в Базеле.

Развитие современных текстовых процессоров, позволяющих
редактору легко исправлять текст и менять его оформление, дало
новую жизнь типографике – дисциплине, родившейся вместе
с книгопечатанием в середине XV в. Шедевры Иоганна Гутенберга всегда привлекали людей, труд которых связан с оформлением текста, будь то книжный редактор 1920-х годов или современный разработчик интернет-сайтов1. Однако ученые обратили
пристальное внимание на «человеческий фактор» в процессе
создания раннепечатной книги относительно недавно. Подробное изучение деятельности типографий и издателей раннего
Нового времени во второй половине XX в. заложило фундамент
для таких исследований: литература на эту тему необозрима2.
В отечественной медиевистике вехой служит неопубликованная
См.: Реннер П. Книгопечатание как искусство. М., 1925; Чихольд Я. Облик
книги: Избранные статьи о книжном оформлении. М., 1980; Брингхерст Р. Основы стиля в типографике. М., 2006.
2
Важнейшие работы: Steinmann M. Johannes Oporinus: Ein Basler Buchdrucker
um die Mitte des 16. Jahrhunderts. Basel, 1967; Verzeichnis der im deutschen
Sprachbereich erschienenen Drucke des 16. Jahrhunderts (далее – VD16). Stuttgart,
1983–2000. Abt. I–III; Reske С. Die Buchdrucker des 16. und 17. Jahrhunderts im
deutschen Sprachgebiet. Wiesbaden, 2007.
1

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

171

диссертация А.Л. Ястребицкой, в которой был охвачен огромный
материал по социально-экономическим отношениям и технике
в искусстве книгопечатания за первый век его существования,
преимущественно в немецких землях3. Одним из наиболее плодотворных направлений в этой области знания стало осмысление
взаимосвязи печатного текста и работы персонала типографии,
получившее от Дж. МакКензи и Р. Шартье название «социология
текста»4; к важнейшим источникам по приемам работы корректоров и наборщиков они относят и сами раннепечатные книги5.
Немаловажную роль при этом играют и смежные проблемы социально-экономической истории, в том числе связанные с изучением образования корпораций в типографском деле, предпринимательского поведения и издательских стратегий печатников
XVI в.6
Данная статья посвящена исследованию книги из наименее
изученной в этом отношении области – истории права. Вышедшее в сентябре 1557 г. из-под прессов типографии Хенрика Петри
издание давно известно в историко-правовой науке как одна из
первых и наиболее представительных печатных публикаций правовых памятников Средневековья7. В нем швабским издателем
и историком Иоганном Герольдом были собраны тексты почти всех
раннесредневековых leges barbarorum (за исключением вестготских кодификаций и Эдикта Теодориха), собрание капитуляриев
стребицкая А.Л. О формах раннекапиталистических отношений в немецком
Я
книгопечатании второй половины XV – середины XVI века: Дисс. … канд. ист.
наук. М., 1967.
4
McKenzie D.F. Bibliography and the Sociology of Тexts. Cambridge, 1986; Chartier R.
L’Ordre des livres: Lecteurs, auteurs, bibliothèques en Europe entre XIVe et XVIIIe
siècle. Aix-en-Provence, 1992; Шартье Р. Социология текстов и история в письменной культуре: Дон Кихот в книгопечатне. М., 2006.
5
Vogel S. Kulturtransfer in der frühen Neuzeit: Die Vorworte der Lyoner Drucke
des 16. Jahrhunderts. Tübingen, 1999; Grafton A. The Culture of Correction in
Renaissance Europe. L., 2011.
6
См.: Ястребицкая А.Л. Tryckerherren и Trycken/Verleger в немецком книгопечатании ХV–ХVІ вв.: предприниматели и предпринимательское поведение //
Другие Средние века. М.; СПб., 1999. С. 421–438; Немировский Е.Л. Сербские
типографии XVI в. М., 1996; Кириллова Е.Н. Корпорации раннего Нового времени: ремесленники и торговцы Реймса в ХVI–XVIII веках. М., 2007. С. 263–
278; Крылова Ю.П. Французские издатели «Рыцаря де Ла Тура» в XVI в.: своеобразие издательских стратегий // Sub specie historiae culturalis: Сборник памяти А.Л. Ястребицкой / под ред. С.И. Лучицкой. М., 2014. С. 98–107.
7
Originum ac germanicarum Antiquitatum Libri, Leges uidelicet, Salicae… Opera
vero Basilii Ioannis Herold. Basileae, 1557 (далее – Originum…; VD16 H 2549).
3

172

Г.И. Борисов

Ансегиза (IX в.) и позднесредневековая редакция памятника феодального права XI в. Liber papiensis. Рукописные протографы издания были утеряны после публикации, в их числе была и единственная известная нам рукопись Lex Frisionum. Сам Герольд
рассматривал эту книгу как возможность найти богатого покровителя для осуществления своего проекта «Записки о возникновении Германии», о чем свидетельствует и неприкрытая лесть
в предисловии архиепископам Трира, Майнца и Кёльна Иоганну
фон дер Лейену, Даниэлю Брендель фон Хомбургу, Антону фон
Шаумбургу и аббату Фульды Вольфгангу фон Озигхайму, и восхваление самого Герольда как издателя памятников «германского» прошлого в двух латинских стихотворениях. Они были
специально написаны друзьями Герольда Германом Принцером
и Вильгельмом Ксиландером и предваряют тексты средневековых
памятников8. Изучение этой книги исследователями XIX–XX вв.
сводилось по большей части к попыткам реконструкции текста
использованных в ней средневековых рукописей и почти не затрагивало культурно-историческое окружение, в котором появилось издание9. Ослабевший интерес к leges в 1970–1980-х годах
привел к тому, что новейшие разработки в методологии критики
текста10 к публикации также почти не применялись.
В историографии не принято относить Иоганна Герольда (1514–
1567) к числу знаменитых гуманистов своего времени, о некоторых
периодах в его биографии известно совсем немного11. К счастью,
зрелые годы жизни историка освещены источниками достаточно подробно. С 1539 по 1543 г. он обучался на факультете искусств Базельского университета, затем работал корректором в типографиях Базеля,
Originum. P. +2r – +5r.
Pactus Legis Salicae. I: Einführung und 80-Titel Text / Hrsg. von K.A. Eckhardt.
Göttingen, 1954. S. 236; Buchner R. Textkritische Untersuchungen zur Lex
Ribuaria. Stuttgart, 1962. S. 103. (MGH Schriften; Bd. 5); Siems H. Studien zur
Lex Frisionum. Ebelsbach, 1980. S. 98–113; Королев Г.И. Медиевистическая археография за рубежом: Труды XVI–XVIII вв. М., 2001. С. 47–48.
10
Теоретические основания и примеры см.: Metzger B., Ehrman B. The Text of
the New Testament: Its Transmission, Corruption and Restoration. Oxford, 2005
(рус. пер.: Мецгер Б.М., Эрман Б.Д. Текстология Нового Завета: Рукописная
традиция, возникновение искажений и реконструкция оригинала. М., 2012);
Казбекова Е.В. Читатели XIII–XV вв. и их отношение к ошибкам в сводах декретального права // Человек читающий: между реальностью и текстом источника. М., 2011. С. 136–162. Остается актуальной: Томашевский Б.В. Писатель
и книга: Очерки текстологии. М., 1959.
11
Burckhardt A. Johannes Basilius Herold: Kaiser und Reich im protestantischen
Schrifttum des Basler Buchdrucks um die Mitte des 16. Jahrhunderts. Basel, 1967.
8
9

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

173

в том числе самых крупных – Опорина и Хервагена, одновременно
предпринимая разыскания редких древних текстов в монастырских
библиотеках Германии, Италии и Франции12. В 1558–1559 гг. Герольд выполнял задания городского совета на Аугсбургском рейхстаге и при императорском дворе, а под конец жизни служил библиотекарем у графа Вильгельма Вернера фон Циммерна13. Всего с 1542
по 1566 год Герольд подготовил более 60 публикаций памятников
древности, их переводов и собственных сочинений на латинском
и немецком языках14, в том числе первые многотомные издания трудов Беды Достопочтенного и Франческо Петрарки. Тем не менее,
полный список публикаций гуманиста до сих пор не составлен15;
манера работы, которой придерживался Герольд, публикуя средневековые рукописи, также почти не привлекала внимание ученых.
Причиной значительного числа заметных ошибок в издании 1557 г.
считается загруженность Герольда работой, а в кругу историков
права из-за закрепившегося за гуманистом малопривлекательного
образа издателя, произвольно исправлявшего древние тексты, преобладает скорее скептический взгляд на возможность изучения книги16. В то же время исследователями не рассматривались даже бегло
изменения ее текста в типографии – во время набора и корректуры,
являвшихся последними и важнейшими для изданий XVI в. этапами
публикации.
Собрание leges вышло из-под прессов книгопечатни Хенрика
Петри (1508–1579), одного из самых образованных и могущественных горожан Базеля. Окончив Виттенбергский университет со степенью доктора медицины и вернувшись в Базель, он основал в 1528 г.
собственную типографию17. Опорой Петри были как университетBurckhardt A. Johannes Basilius Herold. S. 95–101, 267.
Ibid. S. 115–120, 249–256.
14
VD16. Stuttgart, 1997. Abt. II. Bd. 1. S. 359–360.
15
Francisci Petrarchae opera quae extant omnia. Basilea, 1554 [Henricus Petri,
VD16 P 1708]; Opera Bedae Venerabilis. Basilea, 1563 [Johannes Herwagen,
VD16 В 1418].
16
См. примеч. 9 и Die Kapitulariensammlung des Ansegis / Hrsg. Von G. Schmitz.
Hannover, 1996. S. 389‒400. (MGH Capit. N.S.; Bd. 1); Baumann G. Zwischen
Niederschrift und Drucklegung: Die Lex Frisionum und das Problem der
Überlieferung am Beispiel von Titel VIII «De notnumfti» // Alles was Recht war:
Rechtsliteratur und literarisches Recht: Festschrift für R. Schmidt-Wiegand zum
70. Geburtstag / Hrsg. von G. Schmitz, H. Höfinghoff etc. Essen, 1996. S. 17–24.
17
Это единственная из всех базельских типографий XV–XVI вв., существующая
до сегодняшнего дня (издательский дом «Schwabe»).
12
13

174

Г.И. Борисов

ские знания, так и помощь влиятельных родственников18. Важным
фактором его успеха была аккуратно проводимая политическая линия: хотя его отец, Адам Петри, первым в Базеле напечатал Новый
Завет в переводе Лютера (декабрь 1522 г.), Петри-младший старался
держаться в стороне от религиозных споров. К середине 1550-х годов он был членом городского совета, значился в числе попечителей
университетской библиотеки, нескольких церквей и школ, а за год
до публикации собрания leges (1556 г.) император Карл V пожаловал его рыцарским званием19.
Начав управлять типографией, Х. Петри изменил издательскую политику. Большое внимание стало уделяться литературе,
предназначенной для учащихся и простого люда: космографиям, словарям, переводам на немецкий язык20. В то же время вкус
к античной культуре, привитый университетским образованием,
также отразился на репертуаре книгопечатни: в числе первых изданий оказались собрание сочинений Овидия (1528, первая публикация сочинений великого римского поэта в германских землях) и Кодекс Феодосия (1529, за него издатель Иоганн Сихард
принял Бревиарий Алариха). В 1530–1540-е годы в книгопечатне
Х. Петри печатались сочинения Светония, Сенеки, Диодора Сицилийского, Полибия, Иоанна Дамаскина, Поджо Браччолини,
Лоренцо Валлы. В 1540 г. он опубликовал Географию К. Птолемея (переизданную затем в 1545 и 1552 гг.), а в 1554 г. уже упоминавшееся собрание сочинений Петрарки21. Кроме того, Х. Петри
принадлежит честь второго издания знаменитого труда Коперника, перевернувшего представления о Земле и ее месте в космическом пространстве – Об обращении земных сфер22, а также пер Отчимом Х. Петри был ученый-гебраист Себастьян Мюнстер, профессор Базельского университета и автор популярнейшей в Европе того времени Космографии. Вторым браком Х. Петри был женат на дочери бургомистра Барбаре Брандт. См.: Hieronymus F. 1488 Petri – Schwabe 1988: Eine traditionsreiche
Basler Offizin im Spiegel ihrer frühen Drucke. Basel, 1997. Bd. 1. S. 7.
19
Hieronymus F. 1488 Petri. S. 7–8. Титул был пожалован Х. Петри благодаря
лейб-врачу Карла V Андреасу Везалию. См.: Burckhardt A. Johannes Basilius
Herold. S. 104, Anm. 46.
20
Предки Х. Петри издавали в основном труды Отцов церкви, схоластические
трактаты и тексты Библии. О смене издательских стратегий в базельском книгопечатании в это время см.: Перепечкин К.В. Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена // Средние века. 2016. Вып. 77 (1–2). С. 317–340.
21
Hieronymus F. 1488 Petri. S. 7.
22
Nicolai Copernici Torinensis De revolutionibus orbium caelestium Libri VI.
Basileae. Ex officina Henricpetrina [1566, VD16 К 2100]. Первое издание вышло
в 1543 г. в Нюрнберге.
18

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

175

вой публикации Истории северных народов шведского ученого
Олауса Магнуса23. Качество изданий Х. Петри признается очень
хорошим – так, базельская публикация Истории до настоящего
времени считается одним из лучших латинских изданий этого памятника и единственным из более чем 25 изданий XVI–XVII вв.,
сохранившим нетронутым авторский текст книги24.
Одной из важнейших составляющих успеха дела Х. Петри
стало то, что он контролировал весь процесс выпуска книги
в свет: от ее набора до реализации, прежде всего, на весенней
(на Пасху) и осенней (в день св. Михаила, 29 сентября) книжных
ярмарках во Франкфурте-на-Майне25. К сожалению нам неизвестны тиражи книг того времени, по оценкам исследователей для интеллектуальной литературы в середине XVI в. они могли составлять около 300 экз. (редко достигая 1500 книг)26. Сотрудничество
с обладавшими достаточным образованием и опытом гуманистами, в числе которых был и Герольд, позволяло Петри выпускать
за год около 15 изданий. Это сотрудничество было типографу тем
выгоднее, что издатель, по обычаю того времени, не только предоставлял в типографию готовую к печати рукопись, но и сам активно участвовал в процессе подготовки книги к печати: выбирал
ее формат и шрифты, вел корректуру, а в конце работы составлял
к ней предисловие, оглавление и указатели27.
Для изучения хронологии издания книги важнейшими данными являются даты в различных ее частях – в предисловии, на
колофоне и на последнем листе издания. Из подписи Герольда
к предисловию следует, что гуманист закончил его 6 сентября
1557 г., когда книга уже была готова28. Дополнительное указание
laus Magnus. Historia Olai Magni Gothi, de gentium septentrionalium… Basileae,
O
ex officina Henricpetrina [1567, VD16 М 225].
24
Савельева Е.А. Олаус Магнус и его «История северных народов». Л., 1983. С. 88–89.
25
Van der Haegen P. Der Frühe Basler Buchdruck: Ökonomische, sozio-politische
und informationssystematische Standortfaktoren und Rahmenbedingungen. Basel,
2001. S. 70–72. Работа переплетчика в XVI в. стоила довольно дорого, и книги
обычно переплетались уже после покупки. См.: Рогачевский А.Л. Очерки по
истории права Пруссии XIII–XVII вв. СПб., 2004. С. 289–290, с дальнейшими
ссылками на специальные работы.
26
Ястребицкая А.Л. О формах раннекапиталистических отношений. С. 110.
27
Ястребицкая А.Л. Tryckerherren и Trycken/Verleger. С. 432–433; Grafton A. The
Culture of Correction. P. 6–11.
28
Originum… P. +4. А также Р. 1 и 367. Это подтверждает и строение книги:
страницы предисловия и оглавления, находящиеся в двух первых тетрадях,
напечатаны в бифолио, в то время как основная часть издания составлена из
тринионов.
23

176

Г.И. Борисов

на месяц издания характерно для базельского книгопечатания середины XVI в.: чаще всего среди таких датировок встречаются два
периода: март и август / сентябрь29. Так, из 12 книг выпущенных
типографией Петри в 1556 г., 3 были изданы в марте, а 5 – в августе /
сентябре (месяц издания остальных книг не указан); в 1557 г. тенденция не меняется: соответственно, 4 и 6 из 15. В этой информации, печатавшейся на титульном листе, нетрудно заметить рекламу
издания: книги, как и многие другие товары, были привязаны к ярмарочным циклам и новинки, изданные в марте или августе / начале сентября к весенней либо осенней ярмаркам, пользовались на
них бóльшим спросом30. То, что публикация заранее планировалась
к осенней ярмарке подтверждает и анонс издания древних правовых
памятников, сделанный Герольдом в предисловии к своему трактату о турецкой угрозе (опубликован в марте 1557 г.)31. Таким образом,
печать собрания leges была окончательно завершена в течение нескольких дней после 6 сентября, а сама книга готовилась к ярмарке
на Михайлов день 1557 г. Свидетельство о пребывании швабского
историка во Франкфурте-на-Майне в 20-х числах сентября того же
года лишь подкрепляет этот вывод32.
В то же время завершение предисловия 6 сентября означает, что
книгоиздатели должны были торопиться – до ярмарки оставалось
VD16. Abt. III. Stuttgart, 2000. S. 52. Перепечкин К.В. Развитие издательской
стратегии. С. 322. Дата на колофоне, однако, иногда могла отражать не только
реальный, но и желаемый срок окончания печати. В частности, счетная книга
базельских типографов И. Фробена и Епископия за 1557/58 г. сохранила свидетельства, что заработная плата наборщикам, корректорам и тискальщикам
выплачивалась за работу на протяжении 26 недель, т. е. в течение всего полугодия, а не только перед ярмаркой. См.: Rechnungsbuch der Froben & Episcopius,
Buchdrucker und Buchhändler zu Basel 1557–1564 / Hrsg. von R. Wackernagel.
Basel, 1881. S. 6, 8.
30
Помимо этого на титульном листе были и другие элементы рекламы, в частности, указание на ее пользу для городской элиты – богословов и юристов, т. е.
преподавателей и студентов двух важнейших факультетов Базельского университета, а также на защиту авторских прав издателя и печатника императором, что отразилось в формуле «Cum Cӕsareӕ Maiestatis gratia & priuilegio».
С рекламными же целями, на первой странице появились звучные имена вестфалов и тевтонов, законов которых в книге нет.
31
Rerum contra Turcas gestarum historiolo, dialogo conscripta, autore Basilio Iohanne
Herold. Baseleae, 1557 [Iohannus Oporinus]. P. 172. В ней в качестве ориентировочной даты выхода собрания leges указано 1 сентября. См. также: Siems H.
Studien zur Lex Frisionum. S. 78–81, особенно Anm. 143, 144, 155.
32
Сохранился текст письма гуманиста, отправленного 21 сентября 1557 г. в городской совет из Франкфурта-на-Майне: Staatsarchiv des Kantons Basel-Stadt,
Kirchenakten A3, fol. 189–194.
29

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

177

только три недели, за которые надо было отпечатать последние листы, собрать их в книгу и доставить во Франкфурт. Спешка при подготовке заключительных двух первых тетрадей книги полностью
подтверждается следами быстро сделанного и плохо проверенного
набора в оглавлении: в нем есть опечатки в номерах страниц33, нерегулярно указываются прологи и эпилоги к законам34. В то же время
издатель попытался «исправить» в нем отдельные ошибки, допущенные при печати35. Для того, чтобы понять, вел ли Герольд столь
спешно и неряшливо корректуру остальных частей книги, а равно
насколько она была важна для издания XVI в., обратимся к анализу
текста правовых памятников.
Герольд работал над изданием книги со второй половины
июля 1557 г. Этот вывод мы вправе сделать на основе предисловия к собранию leges, в котором он указал срок работы – неполных
полтора месяца36. Одновременно с этим он заканчивал работу над
изданием Гая Юлия Солина и нескольких других античных писателей, в предисловии к которому, датированном августом 1557 г.,
он также сообщал, что активно работает над изданием правовых
памятников37. Свидетельства XVI в. подтверждают, что набор объемной книги формата 2° мог занимать сопоставимый период, если
ее корректура производилась сразу после набора38; в то же время
напряженная работа над несколькими изданиями в начале августа
неизбежно должна была сказаться на качестве вычитки текста.
Работа Герольда над корректурой книги подтверждается не
только упоминаниями о ней в двух предисловиях, но и фразой
на титульном листе, в которой гуманист отметил, что издаваемые тексты были им «переписаны, исправлены (emendati) и выпущены в свет»39. Глагол emendare в данном случае обозначает
Ibid. Index, Tit.: L. Sal., 3, 48, 52, 71; L. Rib., 33; L. Alem., 7, 67; L. Bai., I‒7,
II‒13, V‒12, X‒1, XII‒8, XV‒7, XXXII; Add. Sap., 11; L. Lang., 18–21, 122;
Cap. I, 60; Cap. II, 15; Cap. III, 43, 68; Legis Caroli Quarti-I.
34
См. пролог к Lex Salica, P. 1–2; Epilogus к Lex Frisionum, P. 143; Legis
Burgundionum (так в тексте!), P. 149–150; Edicti Lutprandi (так в тексте!) regis,
P 208–209; пролог к собранию капитуляриев аббата Ансегиза, Р. 261–263;
Р. 325–329.
35
Например, пропуск Tit. XV в L. Sal.; перепутанные Tit. XXV–XXX в L. Bai.,
Cap. V; Tit. VI в L. Sax.; Tit. XIII в L. Lang.
36
Originum…, P. +4: «quod sesquimense non integro».
37
Commentaria in C. Iulii Solini polyhistora et Lucii Flori de Romanorum rebus
gestis libros. Basileae, 1557 [Henricus Petri, VD16 S6970], fol. +2r.
38
Steinmann M. Johannes Oporinus. S. 38–39.
39
Originum…P. 1.
33

178

Г.И. Борисов

именно корректорскую правку: примеры такого словоупотребления на обложках раннепечатных книг очень часты40. Однако, помимо исправления опечаток, Герольд, несомненно, относил к корректуре и другие изменения в тексте. Наиболее заметное из них
состоит в употреблении заглавных букв в начале важных, с точки
зрения гуманиста XVI в., понятий – Theologorum и Iurisconsultum
на титульном листе, Leges и Germania в предисловии и стихах,
Rex и Vueregeldum в текстах законов41. Кроме того, издатель уделял большое внимание модернизации пунктуации. На страницах собрания leges наряду с точками и запятыми можно найти
распространившиеся в письме раннего Нового времени скобки
и двоеточия, а также знаки вопроса, нехарактерные для раннесредневековых правовых текстов. Их постановка уточняет смысл
фраз и подчиняется одинаковым правилам во всех текстах книги42, тем самым подтверждая факт обработки текстов издателем
перед публикацией. Дополнительным графическим признаком,
объединяющим тексты в собрании Герольда, являются обозначающие долготу гласного акценты над такими словами, как verò,
quàm, à и т. д.43. Такие же знаки, в целом характерные для гуманистического курсива, прослеживаются и в автографах гуманиста44.
Примечателен способ передачи издателем римских цифр с операцией вычитания: IV, IX и т. д.45. В издании Герольда четверка
Grafton A. The Culture of Correction. P. 23.
Originum… Р. +1; +3r; +4r; 18.5, 134.9–10. К.А. Левинсон отмечает этот обычай в качестве одного из главных средств невербальной коммуникации, распространившихся в письме раннего Нового времени: Levinson К.А. Mode in
der Schrift: Zur graphischen Gestaltung der deutschen Handschriften in der Frühen
Neuzeit // Text als Realie / Hrsg. von K. Brunner. Wien, 2003. S. 395–406. О его
истории см.: Реннер П. Современная книга // Книгопечатание как искусство:
Типографы и издатели XVIII–XX веков о секретах своего ремесла. М., 1984.
С. 246.
42
Особенно много двоеточий и скобок в тестах закона алеманнов (Originum…
P. 62.40, 62.51, 63.40 etc.). Знаки вопроса встречаются в Законах баваров и лангобардов, а также в собрании капитуляриев (Ibid. P. 117. 27, 117.28, 254.31,
263.35, 269.34, 283.42, 288.9).
43
Originum… P. 3.13, 3.20, 3.29, 4.17, 4.21, 10.48 etc. О важности акцентуации
см.: Булатова Р.В. О надстрочных знаках и акцентных системах трех книг
Мардария – сербского печатника середины XVI в. // Исследования по сербохорватскому языку. М., 1972. С. 38–85.
44
См. письмо Герольда Бонифацию Амербаху от 13 марта 1544 г.: UB Basel, G II,
18.2. 135, а равно другие письма гуманиста: UB Basel, G II, 18.2. 136; UB
Basel, G II, 18.2. 139; UB Basel, G II, 18.2. 145.
45
Добиаш-Рождественская О.А. История письма в Средние века. М., 1987.
С. 206–207.
40
41

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

179

пишется еще на средневековый лад – IIII, а девятка уже нет – IX46.
Вероятно, именно эти изменения текстов Герольд описывал как
«исправления», emendationes, в предисловиях к изданию leges
и двух других, законченных в августе книг: помимо упомянутой
выше, в этом месяце он завершил корректуру еще над одной популярной немецкой космографией47. Таким образом, занятость
Герольда неизбежно должна была отразиться на качестве корректуры. Дабы узнать, на каком этапе работы она проявилась и в чем
состояла, следует обратиться к анализу самих текстов из книги.
Внешний вид текста издаваемой в раннее Новое время средневековой рукописи при наборе претерпевал значительные изменения
из-за активного использования в печатной книге курсива и капитального шрифта (капители), а равно комбинаций шрифтов разных
размеров. В нашем издании использовались шесть размеров шрифта
antiqua и только один курсивный, причем антиква двух самых больших размеров встречается лишь несколько раз на первых страницах
книги. Первые три строки заглавия в каждом правовом памятнике
набирались антиквой в строго соблюдаемой иерархии шрифтов48;
для последующих строк (если в них была необходимость) использовался либо курсив, либо капитель49. Литерами увеличенного размера набирались колонтитулы и пагинация, титулы глав выделялись
увеличением шрифта, а примечания давались, наоборот, самым
мелким размером антиквы. Для выделения в тексте личных имен
также использовалась капитель. При этом, предполагаемое разнообразие оформления заглавий в протографах издания, и их единообразие в печатном издании почти исключают возможность обнаружить влияние рукописных оригиналов на текст издания 1557 г.
Особенности ремесла наборщиков почти не описывались современниками. Мы знаем лишь, что типографские уставы предполагали суровое наказание за плохой набор, а примерное днев Originum… Р. 4.5, 4.40, 5.17, 7.19, 10.33 etc. Редко – формы XIV и VIIII (Ibid.
Р. 13.36).
47
Свою работу Герольд кратко описал в предисловиях к самой публикации (Ibid.
Р. +3r‒+4), а также другой, вышедшей в августе 1557 г. книге: Wunderwerck
oder Gottes unergründtliches vorbilden… fol. A IVr [Henricus Petri, VD16 W
4315].
48
Originum… P. 3.4, 39.4, 61.4, 85.4, 121.4, 127.4, 131.4, 149.4, 159.4, 205.4, 208.4,
209.4, 253.4, 263.4, 294.4, 325.4, 338.4. О шрифтах заголовков и курсиве см.:
Чихольд Я. Значение традиции в типографском искусстве // Он же. Облик книги. С. 45–46.
49
Originum… P. 3.5, 159.5 (курсивом); 39.5 (капителью); 61.5, 205.5, 208.5, 209.5,
253.5, 325.5, 338.5 (антиквой).
46

180

Г.И. Борисов

ное задание наборщика в Базеле в 1557 г. состояло из трех форм
в день50. Сведений об именах, социальном происхождении и даже
числе наборщиков в типографии Петри у нас нет. Информацию
об их работе приходится черпать в использовании ими шрифтов,
числе допущенных ошибок и особенностях в наборе печатных
форм: составлении строк и верстке.
Работа наборщика состояла, с одной стороны, в том, чтобы
строго следовать тексту издаваемой рукописи, а с другой – чтобы,
используя сокращения, знаки переноса и пробелы набрать в верстке текст и, после этого, составить из строк двухстраничную
печатную форму. Постановка знаков переноса, изображавшихся
двойной или одинарной горизонтальной чертой, не была обязательной; часто они помогали наборщику при операциях, называемых в типографике вгонкой и выгонкой, т. е. уменьшением или
увеличением интервалов между словами в строке для получения
при верстке нужного числа строк на странице. Эти приемы использовались в том числе для украшения книги путем формирования окончания текста на странице в виде постепенно сужающегося с обеих сторон уголка51. Тем не менее, в издании встречаются
чрезмерно большие пробелы52, переносы части слова на верхнюю
строку53 и «висячие» строки54, хотя, справедливости ради, надо
заметить, что избежать последних в правовом тексте с его небольшими абзацами непросто. В числе недостатков верстки отметим также «прыгающие» буквы – литеры, плохо закрепленные
при наборе и сдвинувшиеся под печатным прессом55.
Разнообразие использовавшихся при наборе книги литер косвенно указывает на то, что наборщики стремились с наибольшей
точностью перенести текст из рукописи в печатную форму. В отдельных текстах встречаются литеры k (особенно часто в законе алеманнов) и строчная v (повсеместно встречается в словах
германского происхождения из законов лангобардов); таким образом, они восходят либо к оригинальной средневековой рукописи, либо к ее списку, сделанному специально для этого издания.
Употребление отдельной литеры для лигатуры ct в раннесреднеЯстребицкая А.Л. О формах раннекапиталистических отношений. С. 122.
Originum… P. 60; 150; 207; 208; 260; 261; 347.
52
Ibid. P. 5.18, 5.41, 6.24, 7.22, 7.31, 65.15, 65.22, 156.49, 271.41, 271.42 etc.
53
Ibid. P. 119.41–42, 138.47–48.
54
Ibid. P. 28.40, 30.35, 48.42, 49.22, 57.34, 57.46, 62.53, 86.33, 126.2, 140.9, 140.36,
266.2 etc.
55
Ibid. P. 331.4.
50
51

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

181

вековой форме mulcta (лат. multa – штраф) в текстах законов саксов, тюрингов, фризов, бургундов и капитуляриев свидетельствует об отсутствии стремления у наборщика и издателя нормализировать текст в соответствии с классической орфографией. В то же
время все формы букв и лигатур в печатном шрифте неизбежно
унифицировались. К наиболее характерным примерам последовательности в этом наборщиков относятся лигатуры ij (только
в конце слова) и & (как союз)56. Из всех букв лишь s сохранила
в печатном шрифте две формы: длинную и круглую. Круглая s
использовалась существенно реже и лишь в определенных ситуациях: так, она всегда ставилась в конце слова, иногда предваряла строчную i (например, percuſsiſſet57) или литеры с верхней
выносной l, f и b (ſatisfactione, pręsbyter58). Последнее правило,
вероятно, было заимствовано из гуманистического письма, так
как ни с одной из этих букв гуманистическая s не лигировала. Таким образом, говоря о точности передачи средневекового текста
в издании 1557 г., мы можем быть уверены лишь в тщательности
выбора наборщиками самих графем и последовательности их постановки в наборе; средневековые формы букв и лигатур в нем
были безвозвратно утрачены, а особенности их постановки (индивидуальные для каждого из средневековых переписчиков) претерпели значительные изменения и подверглись унификации59.
Еще одной возможностью преднамеренно либо непреднамеренно внести при наборе изменения в текст памятника было
использование сокращений. Характерные примеры чрезмерно
насыщенных сокращениями участков текста на стр. 70, 95, 111,
116, 130, 139, 154, 185, 189, 214 и др. показывают, что главной их
функцией было облегчение для наборщика вгонки строк, если она
обусловливалась нуждами верстки60. Типы используемых контракций и суспензий были заимствованы из латинского письма
и оставались неизменными на протяжении всей книги, что также свидетельствует в пользу их полной независимости от рукописных протографов. Среди регулярно встречающихся сокраще Найденный мной пример (вероятно, ошибка) для et без лигатуры (Originum…
P. 131. 23).
57
Ibid. P. 148.8.
58
Ibid. P. 135; 137.
59
Ср. также с предисловиями и рукописными автографами Герольда (примеч. 44).
60
Наиболее часто сокращались буквы m и n (Ibid. P. 16.27, 17.36, 21.47–51, 35.9,
36.2–24, 54.8, 56.48, 57.51, 68.11–12 etc.), а равно слова «солид» и «денарий»
(P. 18.24, 18.33–35 etc.).
56

182

Г.И. Борисов

ний выделяется que в конце слова61; примечательна контракция
quod – q˚d, все шесть случаев употребления которой обусловлены
вгонкой62, а форма восходит к сокращению XII в.63 В глаза бросается то, что она использовалась только в первой половине книги
(Р. 1–158) и отсутствовала во второй (Р. 159–347), что может
косвенно указывать на работу нескольких наборщиков. Лишь
несколько сокращений могут происходить непосредственно из
средневекового протографа64, в целом же, нет оснований сомневаться, что слова в данном издании сокращались исходя из нужд
набора. Это означало не только возможность появления ошибок
из-за неверного раскрытия суспензий и контракций, но и полную
утрату для науки сокращений из рукописных протографов65.
Верстка текста характеризуется в печатной книге одинаковыми междустрочными расстояниями и числом строк на страницах.
Последнее, относимое к важнейшим правилам типографики и закрепленное в названиях знаменитых 42-строчной и 36-строчной
Библий Гутенберга, в издании Герольда не соблюдается: число
строк на его страницах варьирует от 30 до 52 и свидетельствует
Немногие найденные мной исключения: unuſquisque (Originum… Р. 10.16,
49.15); aliqumcunque (Ibid. Р. 10.27); ſibique (Ibid. P. 271.19); quibusque (Ibid.
Р. 153.23). См. также: Ibid. P. 4.17. Точности ради, последний случай не характерен: даже если число писалось словом, часть -que в нем не сокращалась:
quinque (Ibid. P. 151.44). При переносе частицы, на следующую строку сокращение раскрывалось: unuſquis-que, qualiſcū-que и uſ-que (Ibid. P. 42.5, 54.33,
56.48, 69.10, 79.49, 80.40, 87.41, 90.4, 101.11, 105.22, 112.22, 112.25, 126.27,
133.36, 137.14, 155.41, 157.49, 158.4, 157.49, 158.4, 158.27, 216.30, 269.36,
274.9, 275.15, 279.15, 287.4, 287.32, 292.7). Еще один пример: quic-quid (Ibid.
P. 104.20).
62
Ibid. P. +3v.6; 9.24; 95.40; 110.43; 133.18; 138.6; P. 198.15 (в слове q˚dlibet).
63
Cappelli A. Dizionario di abbreviature latini ed italiani. Milano, 1912. P. 307; Киселева Л.И. Письмо и книга в Западной Европе в Средние века. СПб., 2003.
С. 153. В специальных работах найти его не удалось: Seckel E. Paläographie
der juristischen Handschriften des 12. bis 15. und der juristischen Drucke des
15. und 16. Jahrhunderts // Zeitschrift Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte
Romanistische Abteilung. 1925. Bd. 45. S. 1–16.
64
Довольно часто встречается неправильное использование сокращений: reqsieris
(Originum… P. 280.15); antiqtus (Ibid. P. 304.17); quā(m) (Ibid. P. 61.21, 200.10,
217.21); autē(m) (Ibid. P. 51.43, 91.20, 116.30); 9=us: rogat(us) (Ibid. P. 36.2),
ampli(us) (Ibid. P. 36.4), plagat(us) (Ibid. P. 166.36), ſeru(us) (Ibid. P. 249.7).
О nomina sacra – d(omi)nō и d(omi)nī (Ibid. P. 189, 280.18, 312.44), см.: Lindsay W.M. Notae Latinae: An Аccount of Аbbreviation in Latin Manuscripts of the
Early Minuscule Period (c. 700‒850). Cambridge, 1915. P. 399–400; Cокращение
в виде точки вместо конечного -us (слова на -ibus), вероятно, следует отнести
именно к работе наборщика (Originum… P. 36.13, 36.18 etc.).
65
Originum… P. +3v.6.
61

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

183

о том, что предварительному распределению текста по страницам
было уделено недостаточно внимания.
Первые оттиски печатного листа (по две страницы на каждой
его стороне) передавались корректору книги. Источники свидетельствуют, что в середине XVI в. в крупнейших типографиях Базеля
практиковалась тройная корректура (т. е. окончательному варианту
предшествовали три пробных оттиска, проверяемые корректором)66.
Корректорами работали многие известнейшие гуманисты, в том
числе Иоганн Гейнлин, Иоганн Рейхлин, Себастьян Брант, Филипп
Меланхтон, Конрад Пелликан, Беат Ренан67. Лучшим корректором
считался тот, чья очень важная работа была полностью невидима
для читателя и уже в силу ее специфики единственным доступным
нам источником для изучения корректуры служит сам текст книги
и ошибки, пропущенные корректорами68. Определив причины их
возникновения и количество, можно представить себе особенности
процесса корректуры нашего издания.
Темп работы Герольда над корректурой книги объемом около
180 двойных листов, сделанной за полтора месяца, вполне соответствовал известным из других источников практикам опытных
корректоров и составлял (если считать без выходных) примерно
4 двойных листа в день. Наиболее показательным для характеристики его работы представляется число пропущенных им ошибок
наборщиков69. В тексте книги я нашел только три десятка ошибок
зрительного восприятия. Из них десять опечаток связаны с пропусками и повторами заглавных литер, а также повторением или
пропуском слога при переносе; в шести случаях литеры были
перепутаны местами – это происходило вследствие того, что наборщик видел печатную форму в неестественном, «зеркальном»
положении70. Треть ошибок появилась из-за невнимательного
Grafton A. The Culture of Correction. P. 8–10.
Hagemann R. Rechtswissenschaft und Basler Buchdruck an der Wende vom
Mittelalter zur Neuzeit // Zeitschrift Savigny-Stiftung für Rechtsgeschichte
Romanistische Abteilung. 1960. Bd. 77. S. 265–266; Ястребицкая А.Л. О формах
раннекапиталистических отношений. С. 104.
68
Grafton A. The Culture of Correction. P. 213. Большая часть из этих ошибок
была уже выявлена при издании соответствующих памятников в MGH.
69
См. подробное описание психологических причин опечаток при ручном наборе книги: Томашевский Б.В. Писатель и книга. С. 35–64.
70
Originum… P. 102.8, 102.12, 258.51, 268.29 (пропуски); P. 83.15, 309.11 (повторы). Ошибки при переносе в словах demāda-dare, mane-nere, ſufficiciat, nomimine, cul-(pa)bilis и mili-litię (Ibid. P. 27.37, 27.41, 137.35, 277.16, 336.37). Изменение порядка литер: den.ar, ſacarmē-talibus, infrar pouinciam вместо denar.,
66
67

184

Г.И. Борисов

прочтения слов с буквами u и n, а еще один раз наборщик перепутал буквы h и b71, однако уточнить, где именно эти ошибки
были сделаны впервые – в рукописи-протографе или при наборе
мы не можем. Тем не менее в двух случаях можно сделать более обоснованные предположения: в Lex Frisionum вместо слова
uulneribus дважды было напечатано mulieribus, делающее текст
бессмысленным. Здесь, скорее издатель, буквально следуя рукописи, повторил ошибку ее переписчика (либо не разобрал плохо
написанные каролингским минускулом слова). Во втором случае,
Герольд, расставлявший номера глав, допустил ошибку в законе
баваров сам: после XXIIII главы в тексте следует XXXIX72, однако, в целом, указанные выше случаи ошибок издателя, являются
очень редкими.
Малое число опечаток в тексте – всего лишь три десятка на
368 страниц – является подтверждением относительно хорошей
и тщательной корректуры книги. В то же время наши наблюдения о работе корректора станут более отчетливыми при изучении
ошибок в элементах вспомогательного аппарата, связывающих
страницы книги – пагинации, колонтитулов и реклам. Опечатки
в них заметнее для читателя, однако эта корректура требует повышенного внимания, так как корректор видел соседние страницы лишь на верхней стороне третьего двойного листа тетради,
в остальных случаях ему приходилось полагаться на свою память.
Больше всего ошибок (16) осталось незамеченными при корректуре в рекламах (кустодах), повторявших первое слово страницы
в нижнем углу предшествующей; почти половина из них (7) были
допущены на последних или первых листах тетрадей73. В пагинации страниц и колонтитулах, помогавших читателю, число неſacramētalibus, infra prouinciam, а также Tit. VX, Tit. VXI. Встречаются также перевернутые литеры (Ibid. P. 6.51, 66.16‒18, 87.23‒25). Другие случаи
следует отнести к спорным: capitali (дважды), muctetur, proptios, cabellorum,
ōmnibus, Feida, quadrupeia и fęminam (Ibid. P. 4.7, 54.30, 56.22, 57.6, 22.14,
91.31, 125.43, 130.47, 143.12).
71
Например: uniuſcuinſq, cnlpabilis (дважды), iu, qnem, nniuerſa, conſangnineus,
neganerit, iuiuriam, iuueniat, Vneguuorſin, nnimo (Ibid. P. 5.4, 12.27, 31.9, 35.16,
63.27, 105.35, 124.21, 131.8, 161.21, 161.50, 162.5, 163.13, 193.16), probibemus
(Ibid. P. 341.38).
72
Originum… P. 143.18, 143.20. Схожие ошибки: Ibid. P. 17.11, 86.31, 66.20, 95.19,
96.22, 163.50. См. также пропуск главы XV в тексте Lex Salica: Ibid. P. 10–11.
73
Ibid. P. 12; 84; 120; 168; 264; 277; 324. Вероятно, это связано с тем, что как элемент оформления книги они уже отмирали. См.: Киселева Л.И. Письмо и книга. С. 233.

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

185

точностей также возрастает именно на стыке тетрадей. Примером
служат ошибки в пагинации тетрадей H и V, в колонтитулах на
стыке тетрадей G и Н и другие, в том числе неунифицированные
написания этнонимов алеманов и баваров74. Показательна грубая
ошибка в тетради N75, где над текстом Lex Frisionum стоит колонтитул Lex Burgundionum. Очевидно, что тексты законов внешне
не отличались и для наборщика, и для корректора, и в колонтитуле страницы оказалось название того закона, который находился
в колонтитулах других страниц данной тетради. Пропущенные
или лишние слоги в колонтитулах двух листов тетради Q также
объясняются невнимательностью наборщика и корректора при
работе с данными элементами книжного оформления76.
Единственным элементом вспомогательного аппарата, подлежавшим обязательной проверке, были сигнатуры, служившие
главным ориентиром при сборке листов в тетради и затем тетрадей в книгу. Это видно уже из того, что наборщики не допустили
в них ни одной ошибки. Всего же из 44 ошибок в рекламах, колонтитулах и пагинации более чем половина (25 опечаток) являются следствием слабого знания наборщиками и корректором порядка сборки тетрадей. Примечательно, что в восьми последних
тетрадях (P. 253‒348) ошибки в колонтитулах и пагинации отсутствуют; это подтверждает предположение об улучшении набора
и корректуры во второй половине книги. В то же время опечатки
в пагинации, рекламах и колонтитулах законов алеманов, баваров, фризов и бургундов не находят соответствия в самих текстах этих leges, почти свободных от типографского брака. Лишь
30 подобных опечаток, а равно сохранение раннесредневековых
написаний свидетельствуют о тщательности проверки в текстах
законов корректором.
Работа в типографии над собранием leges 1557 г. дает нам
представление о процессе создания книги, далекой от шедевров
раннего книгопечатания: ее набор, верстка и корректура были
выполнены без особого искусства, но и без грубых ошибок, серьезно исказивших бы средневековые тексты. Значительная часть
информации, заключавшаяся в рукописях-протографах, была
утеряна: при перенесении текста из рукописей на наборную доску исчезли оригинальные сокращения и выделенные средневековыми переписчиками слова и буквы. Пунктуация подверглась
Originum… P. 61, 84, 85, 93, 95, 96, 235, 237, 239.
Ibid. Р. 146.
76
Ibid. P. 38, 183–190.
74
75

186

Г.И. Борисов

унификации, параграфы, а зачастую и главы раннесредневековых законов были выделены и оформлены издателем в соответствии с представлениями о современных ему правовых текстах.
Тезис об ослаблении внимания (или спешке) Герольда при подготовке издания подтверждается лишь частично: оно отразилось
в элементах вспомогательного аппарата при корректуре первой
половины книги в конце июля – начале августа 1557 г., когда он,
как мы знаем, завершал в типографии Петри еще две свои книги,
в которых упомянул и подготовку нашей публикации. Сильнее
заметна спешка в конце работы над собранием leges. Вызванная необходимостью представить издание древних законов на
осенней ярмарке, она отразилась в первую очередь на содержании книги: на составление двух почти обязательных элементов
книги XVI в. – указателя (Index) и листа ошибок (Еrrata), равно
как и на подробные примечания, у Герольда не хватило времени,
хотя в книге имеются подтверждения того, что они задумывались.
В то же время проделанное исследование не дает оснований говорить о произвольном исправлении или «улучшении» издателемисториком раннесредневековых текстов. Более того, их термины
и оригинальные чтения в типографии были проверены очень
тщательно и переданы дословно, без изменений и модернизации.
Едва ли могли оказать существенное влияние на точность передачи информации и типографские ошибки: число их, оставшихся после корректуры в текстах законов, относительно невелико,
а сами они легко распознаются даже среди выделяющихся своей
нерегулярностью форм раннесредневековой латыни.
БИБЛИОГРАФИЯ
Брингхерст Р. Основы стиля в типографике. М., 2006.
Булатова Р.В. О надстрочных знаках и акцентных системах трех
книг Мардария – сербского печатника середины XVI в. // Исследования
по сербохорватскому языку. М., 1972. С. 38–85.
Добиаш-Рождественская О.А. История письма в Средние века. М.,
1987.
Казбекова Е.В. Читатели XIII–XV вв. и их отношение к ошибкам
в сводах декретального права // Человек читающий: между реальностью
и текстом источника. М., 2011. С. 136–162.
Кириллова Е.Н. Корпорации раннего Нового времени: ремесленники и торговцы Реймса в ХVI–XVIII веках. М., 2007.
Киселева Л.И. Письмо и книга в Западной Европе в Средние века.
СПб., 2003.

Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри

187

Книгопечатание как искусство: Типографы и издатели XVIII–ХX веков о секретах своего ремесла. М., 1984.
Королев Г.И. Медиевистическая археография за рубежом: Труды XVI–XVIII вв. М., 2001.
Крылова Ю.П. Французские издатели «Рыцаря де Ла Тура» в XVI в.:
своеобразие издательских стратегий // Sub specie historiae culturalis:
Сборник памяти А.Л. Ястребицкой / под ред. С.И. Лучицкой. М., 2014.
С. 98–107.
Немировский Е.Л. Сербские типографии XVI в. М., 1996.
Перепечкин К.В. Развитие издательской стратегии Иоганна Фробена //
Средние века. 2016. Вып. 77 (1–2). С. 313–343.
Реннер П. Книгопечатание как искусство. М., 1925.
Рогачевский А.Л. Очерки по истории права Пруссии XIII–XVII вв.
СПб., 2004.
Савельева Е.А. Олаус Магнус и его «История северных народов».
Л., 1983.
Томашевский Б.В. Писатель и книга: Очерки текстологии. М., 1959.
Чихольд Я. Облик книги: Избранные статьи о книжном оформлении. М., 1980.
Шартье Р. Социология текстов и история в письменной культуре:
Дон Кихот в книгопечатне. М., 2006.
Ястребицкая А.Л. О формах раннекапиталистических отношений
в немецком книгопечатании второй половины XV – середины XVI века:
Дисс. … канд. ист. наук. М., 1967.
Ястребицкая А.Л. Tryckerherren и Trycken/Verleger в немецком книгопечатании ХV–ХVІ вв.: предприниматели и предпринимательское поведение // Другие Средние века. М.; СПб., 1999. С. 421–438.
Baumann G. Zwischen Niederschrift und Drucklegung: Die Lex
Frisionum und das Problem der Überlieferung am Beispiel von Titel VIII
«De notnumfti» // Alles was Recht war: Rechtsliteratur und literarisches
Recht: Festschrift für R. Schmidt-Wiegand zum 70. Geburtstag / Hrsg. von
H. Höfinghoff u. a. Essen, 1996.S. 17–24.
Buchner R. Textkritische Untersuchungen zur Lex Ribuaria. Stuttgart,
1962. (MGH Schriften; Bd. 5).
Burсkhardt A. Johannes Basilius Herold: Kaiser und Reich im
protestantischen Schrifttum des Basler Buchdrucks um die Mitte des 16.
Jahrhunderts. Stuttgart, 1967. (Basler Beiträge zur Geschichtswissenschaft;
Bd. 104.)
Cappelli A. Dizionario di abbreviature latini ed italiani. Milano, 1912.
Chartier R. L’Ordre des livres: Lecteurs, auteurs, bibliothèques en
Europe entre XIVe et XVIIIe siècle. Aix-en-Provence, 1992.
Grafton A. The Culture of Correction in Renaissance Europe. L., 2011.
Hagemann R. Rechtswissenschaft und Basler Buchdruck an der
Wende vom Mittelalter zur Neuzeit // Zeitschrift Savigny-Stiftung für
Rechtsgeschichte Germanistische Abteilung. 1960. Bd. 77. S. 241‒287.

188

Г.И. Борисов

Hieronymus F. 1488 Petri – Schwabe 1988: Eine traditionelle Basler
Offizin im Spiegel ihrer frühen Drucke. Basel, 1997. Bd. 1.
Levinson К.А. Mode in der Schrift: Zur graphischen Gestaltung der
deutschen Handschriften in der Frühen Neuzeit // Text als Realie / Hrsg. von
K. Brunner. Wien, 2003. S. 395–406.
Lindsay W.M. Notae Latinae: An Аccount of Аbbreviation in Latin
Manuscripts of the early minuscule period (c. 700‒850). Cambridge, 1915.
McKenzie D.F. Bibliography and the Sociology of Тexts. Cambridge,
1986.
Metzger B., Ehrman B. The Text of the New Testament: Its Transmission,
Corruption and Restoration. Oxford, 2005.
Pactus Legis Salicae, I: Einführung und 80-Titel Text / Hrsg. von
K.A. Eckhardt. Göttingen, 1954.
Reske С. Die Buchdrucker des 16. und 17. Jahrhunderts im deutschen
Sprachgebiet. Wiesbaden, 2007. (Beiträge zum Buch- und Bibliothekswesen;
Bd. 51.)
Seckel E. Paläographie der juristischen Handschriften des 12. bis 15. und
der juristischen Drucke des 15. und 16. Jahrhunderts // Zeitschrift SavignyStiftung für Rechtsgeschichte Romanistische Abteilung. 1925. Bd. 45.
S. 1–16.
Siems H. Studien zur Lex Frisionum. Ebelsbach, 1980. (Abhandlungen
zur Rechtswissenschaftlichen Grundlagenforschung; Bd. 42)
Steinmann M. Johannes Oporinus: Ein Basler Buchdrucker um
die Mitte des 16. Jahrhunderts. Basel, 1967. (Besler Beiträge zur
Geschichtswissenschaft; Bd. 105.)
Van der Haegen P. Der Frühe Basler Buchdruck: Ökonomische,
sozio-politische und informationssystematische Standortfaktoren und
Rahmenbedingungen. Basel, 2001. (Schriften der Universitätsbibliothek
Basel; Bd. 5.)
Verzeichnis der im deutschen Sprachbereich erschienenen Drucke des
16. Jahrhunderts. Stuttgart, 1983–2000. Abt. I–III.
Vogel S. Kulturtransfer in der frühen Neuzeit: Die Vorworte der Lyoner
Drucke des 16. Jahrhunderts. Tübingen, 1999.

АРИСТОТЕЛИЗМ И ГУМАНИЗМ

УДК 94(4)“12/13”

Б.И. Ключко

АНТРОПОЛОГИЯ МАРСИЛИЯ ПАДУАНСКОГО*
В статье рассмотрена проблема сопоставления трактата Марсилия Падуанского
«Защитник мира» и «христианского аристотелизма», с учетом отличий в идеях
Марсилия и Фомы Аквинского. Показано, что представления Марсилия Падуанского о человеке и его месте в универсуме не являются механическим соединением доктрины Аристотеля и христианства, но представляют собой оригинальную, обладающую сложной структурой антропологическую систему.
Ключевые слова: Марсилий Падуанский, «Защитник мира», христианский
аристотелизм, схоластика, аверроизм.

С конца XIX в. в течение нескольких десятилетий шла долгая дискуссия по вопросу авторства трактата «Защитник мира»1.
Некоторые исследователи этой проблемы доказывали, что первая часть трактата (diccio I) была написана Жаном Жанденским.
И хотя в настоящее время единоличное авторство Марсилия Падуанского не вызывает сомнений, побочным результатом научных
споров стало нежелание историков рассматривать этот трактат
как единое цельное произведение: в существующих работах часто
изучается только один из аспектов «Защитника мира» – политические или экклезиологические построения, вопрос евангельской
*
1

Статья подготовлена в рамках научного проекта РГНФ (№ 16-01-00108а).
Основные работы: Valois N. Jean de Jandun et Marsile de Padoue, auteurs du
«Defensor pacis» // Histoire littéraire de la France. P., 1906. T. XXIII. Р. 528; Tooley M.J.
The Authorship of the «Defensor Pacis» (Alexander Prize’ Essay, 1926) //
Transactions of the Royal Historical Society. 4th Series. 1926. Vol. 9. P. 85–106;
Riezler S. Die literarischen Widersacher der Päpste zur Zeit Ludwig des Baiers: Ein
Beitrag zur Geschichte der Kämpfe zwichen Staat und Kirche. Leipzig, 1874. S. 56;
Meyer P. Étude sur Marsile de Padoue, jurisconsulte et théologien du XIVe siècle:
Thèse. Strasbourg, 1870; Battaglia F. Marsilio da Padova e la filosofia politica del
Medio Evo. Firenze, 1928. Р. 43; Scholz R. Marsilius von Padua und die Genesis des
modernen Staatsbewusstseins // Historische Zeitschrift. 1937. Bd. 156, H. 1. S. 95;
Gewirth A. John of Jandun and the Defensor Pacis // Speculum. 1948. Vol. 23, N 2.
P. 268–270.

190

Б.И. Ключко

бедности или значение медицинского дискурса. При этом текст
Марсилия как бы разрывается: понятия и смысловые структуры
приобретают разное значение в первой и второй частях трактата.
Между тем логично предположить, что в основе всего текста «Защитника мира» лежит единая система миропонимания, получившая в историографии название «христианский
аристотелизм»2. Суть христианского средневекового аристотелизма состоит в примирении онтологии и аксиологии Аристотеля
с христианской догмой. Средневековый аристотелизм достиг своего расцвета во второй половине XIII в., когда на латинский язык
были переведены основные труды Аристотеля. Ярчайшим представителем этого интеллектуального процесса по праву считается
Фома Аквинский. Именно его философские рассуждения обычно подразумевают, когда говорят о христианском аристотелизме
второй половины XIII – начала XIV в. Между тем для Марсилия
Фома Аквинский не был непререкаемым авторитетом3, а антропология Падуанца существенно отличалась от томистской, являя
собой оригинальный вариант «христианского аристотелизма».
Долгое время парадоксальную несхожесть онтологических построений Марсилия и Фомы Аквинского объясняли тем, что Падуанец был аверроистом4. Слово «averroistae» возникло в 1270-х годах
и обозначало приверженцев идей арабского комментатора Аристотеля – Ибн Рушда (Аверроэса), чьи философские воззрения были
в то время осуждены как несовместимые с католической догмой.
ederman C.J. Aristotelianism and the Origins of «Political Science» in the Twelfth
N
Century // Journal of the History of Ideas. 1991. Vol. 52, N 2. P. 179‒194; Idem. The
Meaning of «Aristotelianism» in Medieval Moral and Political Thought // Journal of
the History of Ideas. 1996. Vol. 57, N4. P. 563‒585; Tkacz M.W. Albertus Magnus
and the Recovery of Aristotelian Form // The Review of Metaphysics. 2011. Vol. 64,
N 4. P. 735‒762.
3
Lagarde G. de. La naissance de l’esprit laïque au dèclin du moyen age. Saint-PaulTrois-Chateaux, 1934. T. II: Marsile de Padoue. Р. 71; Lewis E. The «Positivism» of
Marsiglio of Padua // Speculum. 1963. Vol. 38, N 4. P. 544; Tierney B. Hierarchy,
Consent, and the «Western Tradition» // Political Theory. 1987. Vol. 15, N 4. P. 646–
647.
4
Например, Passerin d’Entrèves A. The Medieval Contribution to Political Thought:
Thomas Aquinas, Marsilius of Padua, Richard Hooker. N. Y., 1959. Р. 48; Ley H.
Studie zur Geschichte des Materialismus im Mittelalter. Berlin, 1957. S. 449–452;
Енько А.Г. Борьба империи против светских притязаний папства в первой половине XIV века и «Defensor pacis» Марсилия Падуанского: Дисс. … канд.
ист. наук. М., 1965. С. 172; Toscano A. Marsilio da Padova e Niccolò Machiavelli.
Ravenna, 1981. Р. 24; Rella N. Vivere civile e prospettiva ecclesiologica in Marsilio
da Padova: PhD. thesis. New York University, 1999. Р. 78.
2

Антропология Марсилия Падуанского

191

Среди осужденных тогда постулатов следует выделить признание
вечности материи и единства интеллекта, отделение условных истин разума от абсолютных истин веры, принцип астрологического
детерминизма и возможность достижения счастья в земной жизни.
В XIII–XIV вв. «аверроистами» называли мыслителей, интересовавшихся только метафизическими (а не политическими или экклезиологическими) вопросами, наиболее знаменитыми из них были
Сигер Брабантский и Боэций Дакийский. При этом сам Аверроэс
в последующие века оставался наиболее почитаемым комментатором Аристотеля: его труды высоко ценились и не считались еретическими (за исключением вышеназванных тезисов). Марсилий
только один раз упоминает Аверроэса в «Защитнике мира», и именно в таком, «нееретическом контексте»5.
Почему же так много историков XIX и XX вв. считали Марсилия Падуанского «аверроистом»? Дело в том, что в историографии Нового времени появился термин «аверроизм», который
хотя и является однокоренным словом к «averroistae», однако означает нечто принципиально иное: «аверроисты» (в средневековом понимании) – это приверженцы осужденных метафизических
тезисов, иным образом никак не связанные между собой; «аверроизм» – это интеллектуальное направление, почти что «секта»,
члены которой отрицали совместимость и согласованность веры
и разума, т. е. были предвестниками современного атеизма и агностицизма. В таком виде «аверроизм» стал удобным, но бессмысленным историографическим клише, с помощью которого
можно было объединить всех мыслителей, в то или иное время
осужденных Церковью, в единый сплоченный «отряд» просветителей, боровшихся с «обскурантизмом католической реакции»6.
«Que verba exponens Averroys 2 Commento» (Defensor pacis. I.XI.3). Здесь и далее ссылки на латинский текст «Защитника мира» даны по изданию Marsilius de
Padua. Defensor pacis // Monumenta Germaniae Historica. Fontes iuris Germanici
antiqui in usum scholarum separatim editi. Hannover, 1933. Bd. 7.
6
Подобные столь резкие формулировки были характерны для марксистских историков ГДР и Советского Союза: Ley H. Studie zur Geschichte des Materialismus
im Mittelalter. Berlin, 1957. S. 445–462; Енько А.Г. Борьба империи против светских притязаний папства в первой половине XIV века и “Defensor pacis” Марсилия Падуанского. С. 56; Соколов Н.П. Зарождение антихристианского свободомыслия в средние века (XI–XV вв.) // История свободомыслия и атеизма
в Европе / под ред. Н.П. Соколова. М., 1966. С. 47; Баранов В.Ф. Политическое
учение Марсилия Падуанского и его связь с коммунальным движением Северной и Средней Италии // Учен. зап. Петрозаводского гос. ун-та им. О.В. Куусинена. 1968. Вып. 7: Исторические науки. Т. XVI. С. 125; Малашенко И.Е.
Марсилий Падуанский и Данте: преемственность философского обоснования
5

192

Б.И. Ключко

Именно таким образом возник тезис о том, что Марсилий был
аверроистом (т. е. приверженцем «аверроизма»).
При тщательном анализе текста «Защитника мира» Р. Шольц
и А. Бретт в разное время пришли к одному выводу – только два
отрывка из трактата можно считать имеющими некоторое сходство с осужденными идеями Аверроэса. Во-первых, это утверждение Падуанца о том, что религия необходима для поддержания
порядка внутри полиса (или, как называет его Марсилий, «гражданской корпорации») поскольку люди опасаясь загробного наказания стараются вести себя в соответствии с религиозными нормами7. Во-вторых, это упоминание Марсилием аристотелевской
доктрины вечного порождения материи (generatio aeterna)8, преданной парижским епископом Стефаном Орлеанским проклятию
как аверроистская ересь в 1277 г.9
Рассуждая о прагматической ценности религии, Марсилий
ссылается вовсе не на Аверроэса, а на Пифагора и Гесиода10, кроме того аналогичные идеи можно найти у Альберта Великого11.
Следовательно, в этом отрывке нет ничего «аверроистского». Что
же касается доктрины «generatio aeterna», то Падуанец лишь упоминает о ее существовании, а не солидаризируется с ней.
Признание бесполезности использования в анализе «Защитника мира» категорий аверроизма заставило исследователей искать другие причины уникальности аристотелизма Марсилия.
Именно тогда историки обратили внимание на проблему, связанную с его медицинским образованием.
Начиная с Иоанна Солсберийского органическая метафора
политического сообщества стала общим местом для средневековых мыслитетелей, писавших о проблемах власти12. Подобная
независимости светской власти // Человек, Общество, знание: Историко-философские очерки / под ред. А.С. Богомолова. М., 1981. С. 8–16; Малашенко И.Е. Данте и Фома Аквинский: два подхода к решению вопроса о соотношении светской и духовной власти // Вестн. Московского ун-та. Серия 7:
Философия. 1980. № 4. С. 67–75.
7
Defensor pacis. I.V.11.
8
«in quo maxime sustentarentur dicentes generacionem eternam» (Defensor pacis.
I.17.10).
9
Marsilius of Padua. The Defender of the Peace / Transl. by A. Brett. Cambridge,
2005. P. 28, n. 17.
10
«Esiodus, Pythagoras et aliorum antiquorum quamplures» (Defensor pacis. I.5.11).
11
Marsilius of Padua. The Defender of the Peace / Transl. by A. Brett. Cambridge,
2005. P. 28, n. 17.
12
Своеобразной кульминации такой подход достиг в так называемой «корпоративной теории» XIII–XIV вв., которая часто считается одной из важнейших

Антропология Марсилия Падуанского

193

традиция восходила к «Политике» Аристотеля, однако именно
Иоанн Солсберийский сделал метафору «анатомической», т. е.
стал соотносить каждую часть (институт) политического сообщества с определенным органом человеческого тела13. А. Эйчел,
В. Сирос и Т. Шогимен14 обратили внимание на то, что в «Защитнике мира» нет места анатомической метафоре: для Марсилия
функциональное единство политического тела не тождественно
функциональному единству тела человеческого15.
Так, Т. Шогимен заметил, что в отличие от большинства интеллектуалов своего времени, Марсилий видел целью правителя
(pars principans) не нравственное совершенствование подданных,
а поддержание баланса и смягчение эксцессов действий членов
политического сообщества. Т. Шогимен видел в этом обстоятельстве точную аналогию медицинской терапии XIII–XIV вв. Известно, что в основе схоластической медицины лежала теория
четырех элементов: огня, воды, земли, воздуха, из которых состоит весь мир, а при нарушении баланса которых в живом организме зарождается недуг, излечением которого и занимался врач,
восстанавливая утраченный баланс. В подобной трактовке Марсилий предстает уникальным мыслителем, который объединил,
как считал Шогимен, «чистую» (т. е. не подвергнутую влиянию
предпосылок возникновения территориальных государственных образований.
См.: Федоров С.Е. Универсализм vs этноцентризм: империя и монархии к исходу Средних веков // Изв. высших учебных заведений: Правоведение. 2012.
№ 6. С. 189; Он же. Имперская идея и монархии к исходу Средних веков //
Вестн. Санкт-Петербургского ун-та. Серия 2: История. 2013. № 3. С. 77–89;
Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Рубежи антикварного сознания: история и современность в раннестюартовской Англии // «Цепь времен»: Проблемы исторического сознания: Сборник статей памяти профессора М.А. Барга. М., 2005.
С. 151–197.
13
См. подробнее: Shogimen T. Medicine and the Body Politic in Marsilius of Padua’s
Defensor Pacis // A Companion to Marsilius of Padua / Ed. by G. Moreno-Riaño,
C. Nederman. Leiden; Boston, 2012. P. 89.
14
Aichele A. Heart and Soul of the State: Some Remarks concerning Aristotelian
Ontology and Medieval Theory of Medicine in Marsilius of Padua’s Defensor Pacis //
The World of Marsilius of Padua / Ed. by G. Moreno-Riaño. Turnhout, 2007.
P. 163–186; Syros V. Die Rezeption der aristotelischen politischen Philosophie bei
Marsilius von Padua: eine Untersuchung zur ersten Diktion des Defensor pacis.
Leiden; Boston, 2007. S. 55–60. (Studies in medieval and reformation traditions;
Vol. 134); Shogimen T. Medicine and the Body Politic in Marsilius of Padua’s
Defensor Pacis // A Companion to Marsilius of Padua / Ed. by G. Moreno-Riaño,
C. Nederman. Leiden; Boston, 2012. P. 71–115.
15
Shogimen T. Medicine and the Body Politic in Marsilius of Padua’s Defensor Pacis.
P. 89.

194

Б.И. Ключко

христианских схоластов) аристотелевскую философию с принципами средневековой медицины и на основе этого создал свое политико-экклезиологическое учение.
Представляется, однако, что такая интерпретация идей Падуанца является искусственной. Что такое «чистая» аристотелевская
философия в понимании современного исследователя? В ее основе
лежат нехарактерные для самого Марсилия представления о рассуждениях Аристотеля, основанные на историческом и филологическом анализе дошедших до наших дней его греческих текстов.
Никакого отношения к эпохе Марсилия такая «чистая» аристотелевская философия иметь не может. В этом смысле «средневековый
аристотелизм» – это не строгая система прочтения и интерпретации
текстов Аристотеля, а скорее общие для западноевропейских интеллектуалов XIII–XV вв. попытки согласовать античную философию
с христианским вероучением. При этом способы подобного согласования отличались у каждого мыслителя.
Попытка проанализировать, как Падуанец согласовывал онтологию и аксиологию Аристотеля с христианской догмой, даст
возможность раскрыть его индивидуальное миропонимание, воссоздать образ окружавшей его реальности. Подобная реконструкция позволит достичь одновременно двух целей.
Во-первых, будет обозначена смысловая доминанта для дальнейшего анализа «Защитника мира», поскольку любое изучение
текста всегда исходит из каких-то оснований. В случае с «Защитником мира» такие основания были внешними: одни историки исследовали конфликт светской и духовной власти в XIV в.
и обращались к произведению Марсилия, используя его мысли
как аргумент для подтверждения своих умозаключений16; другие
историки занимались историей политических учений и целенаправленно выискивали в «Защитнике мира» предвестия или зародыши политических теорий более позднего времени17. И в том,
Например: Riezler S. Die literarischen Widersacher der Päpste zur Zeit Ludwig
des Baiers.; Valois N. Jean de Jandun et Marsile de Padoue, auteurs du «Defensor
pacis». P 528–623; Scholz R. Marsilius von Padua und die Genesis des modernen
Staatsbewusstseins. S. 88–103; Lagarde G. de. La naissance de l’esprit laïque au
dèclin du moyen age; Quillet J. La philosophie politique de Marsile de Padoue.
Thèse. P., 1970.
17
Например, Friedberg E. Die mittelalterlichen Lehren über das Verhältniss von Staat
und Kirche: Augustinus Triumphus. Marsilius von Padua. Tübingen, 1868; Keller
L. Die Reformation und die älteren Reformparteien. Leipzig, 1885; Labanca B.
Marsilio da Padova riformatore politico e religioso del secolo XIV. Padova, 1882;
Emerton E. The Defensor Pacis of Marsiglio of Padua. Cambridge (Mass.), 1920;
16

Антропология Марсилия Падуанского

195

и в другом случае анализ трактата Падуанца «подгонялся» под
заранее заготовленные схемы. Такой подход, очевидно, устарел
и представляется неприемлемым: однако именно он лег в основу недавно вышедшего перевода «Защитника мира» на русский
язык18. Во-вторых, воссозданный образ миропонимания средневекового интеллектуала может оказаться решающим в изучении
социальных, культурных и политических процессов Западной Европы первой половины XIV в.
Для достижения заявленных целей будут выделены концепты («узловые точки») трактата, т. е. понятия и группы понятий,
которые сохраняют одинаковый смысл на всем протяжении текста «Защитника мира»19. Эти концепты будут рассматриваться
как связанные между собой (т. е. внутри трактата Марсилия), так
и в сопоставлении с текстами, которые могли повлиять на Падуанца во время его работы над «Защитником мира».
Центральным концептом антропологии Марсилия является
«душа» (anima). На первый взгляд, «душа» Марсилия целиком совпадает с аналогичным концептом Аристотеля, тем более, что сам
Падуанец, давая определение «душе», ссылается на него20. Наличие
«души» является неотъемлемым свойством живого организма, его
отличием от неживого. При этом, согласно Марсилию, душой обладают не только растения, животные и люди, но и политические
сообщества (гражданские корпорации)21, поскольку город или королевство – это совокупность живых людей, которая приобретает свое
автономное от них существование и, следовательно, душу.
В точности следуя Аристотелю22, Марсилий отмечает, что отличные друг от друга живые организмы обладают разными душами.
Battaglia F. Marsilio da Padova e la filosofia politica del Medio Evo; Gewirth A.
Marsilius of Padua: The Defender of peace. N. Y., 1951. Vol. 1: Marsilius of Padua
and Medieval Political Philosophy; Toscano A. Marsilio da Padova e Niccolò
Machiavelli.
18
Марсилий Падуанский. Защитник мира = Defensor pacis / пер. с фр. Б.У. Есенова; научн. ред., вступ. ст., примеч. Г.П. Лупарева. М., 2014.
19
В основе представленного исследования лежит методология дискурс-анализа, предложенная Э. Лакло и Ш. Муфф: Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony and
Socialist Strategy: Towards a Radical Democratic Politics. 2nd Ed. L.; N. Y., 2001.
20
«Vivere igitur hominis primo modo, mundanum scilicet, quandoque accipitur pro
esse vivencium, ut in 2 De Anima: Vivere viventibus est esse; quo modo vita nil
aliud est quam anima» (Defensor pacis. I.V.2).
21
«Nam ab anima universitatis civium aut eius valencioris partis formatur aut formari
debet in ea pars una primum proporcionata cordi» (Defensor pacis. I.XV.6).
22
См.: Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегреч. Н.В. Брагинской. Кн. I,
гл. 5. С. 75–76; Кн. III, гл. 10. С. 443.

196

Б.И. Ключко

Душа человека делится на «практическую» и «спекулятивную»23,
также человеческая душа делится на «растительную» (иррациональную) и «стремящуюся» (рациональную)24.
В человеческой душе изначально заложены способности25,
которые реализуются через акт (actus), т. е. действие (accio) или
страсть26 (passio) души27. Иррациональная часть души производит
«неуправляемые» акты (non imperati), рациональная же – «управляемые» (imperati)28. Человек несет ответственность только за
«управляемые» акты, которые сам контролирует. Все акты могут быть «имманентными» (immanentes), т. е. не пересекающими
границ субъекта, производящего их (например, мысли, желания
человека), и «транзитивными» (transeuntes), т. е. оказывающими
воздействие на иных субъектов29. В свою очередь «транзитивные» акты бывают полезными, нейтральными или вредными для
окружающих.
Все эти марсилиевские рассуждения в целом взяты из трактата «О душе» Аристотеля30. Однако Марсилий резюмирует их оригинальным образом: по его мнению, жизнь человека представляет
собой соотношение актов души. Если это соотношение сбалансировано (т. е. ей присуща «соразмерность» – temperamentum),
то человек находится в состоянии счастья (благой жизни). Если
же баланс нарушен («эксцесс» – excessus), то человек несчастен.
Процесс восстановления «соразмерности» Марсилий называет
«регулированием» (moderatio).
Соотношение «неуправляемых» актов души определяется
природой и может быть исправлено только с помощью врачебных средств, а соотношение «управляемых» актов регулирует
сам субъект. Более того, стратегия достижения благой жизни для
любого организма, обладающего душой (например, политического сообщества), одинакова, и состоит в восстановлении соразмерности (temperamentum) всех актов. Такая стратегия выходит
за рамки онтологических рассуждений Аристотеля и полностью
«tam practice, quam speculative anime» (Defensor pacis. I.IV.1).
«Actus qui sunt particule irracionalis et nutritive <…>actus partis racionalis et
appetitive» (Defensor pacis. II.XXX.1).
25
Аристотелевское δυνάμεις. См.: Аристотель. О душе. Кн. II, гл. 5. С. 406–407.
26
В переводе Б.У. Есенова «passio» неверно переведено как «страдание».
27
Defensor pacis. I.V.2.
28
Defensor pacis. II.VIII.2; I.V.4.
29
Defensor pacis. II.VIII.3.
30
Аристотель. О душе // Аристотель. Сочинения: В 4 т. / ред. В.Ф. Асмус. М.,
1976. Т. 1. С. 369–450.
23
24

Антропология Марсилия Падуанского

197

совпадает со стратегией схоластической медицинской терапии,
о которой уже шла речь выше.
В «Защитнике мира» человеческие акты управляются тремя
видами правил: диспозициями души31, человеческими законами
и божественным законом.
«Habitus» – это перевод на латинский язык, использованного
Аристотелем термина «ἕξεις» и воспроизводившегося в русском
варианте как «нравственные устои» или «склад души»32. В «Никомаховой этике» «ἕξεις» отделен от страстей и способностей
(δυνάμεις): «склад души» определяет у человека степень владения
им своими способностями, а способности определяют степень
подверженности страстям; при этом сами способности являются
врожденными, а склад души (нравственные устои) – приобретенным свойством человеческой души. Примерно таким же образом
«habitus» определял Цицерон, для которого, однако, он был складом не только души, но и тела33.
Марсилий рассуждает о диспозициях души (habitus) совершенно по-иному: для него «habitus anime» определен от рождения
и в этом схож с аристотелевскими способностями34. В «Защитнике мира» диспозиции души подразделяются на естественные
(не контролируемые самим субъектом) и нравственные (являющиеся мерой действий субъекта). Соответственно «habitus» играет роль внутреннего судьи, заставляющего человека совершать те
или иные акты вне зависимости от внешних наказаний или наград35.
Диспозиции душ разных людей различны и никогда не совпадают друг с другом полностью, поэтому, согласно Марсилию,
если люди хотят жить вместе, они должны поддерживать соразмерность (temperamentum) своих «транзитивных» актов (поскольку имманентные акты одного субъекта никак не могут помешать
«Диспозиция» – это использованное мною слово для перевода концепта
«habitus» в тексте трактата (по аналогии с английским переводом А. Бретт:
Brett A. Notes on the translation // Marsilius of Padua. The Defender of the Peace /
Ed. and transl. A. Brett. N. Y., 2005. P. XLV).
32
Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегреч. Н.В. Брагинской. Кн. II,
гл. 4. С. 84.
33
Cicero. De inventione I.36.
34
«materia propria officiorum diversorum, secundum quod officia nominant habitus
anime, sunt homines ex ipsorum generacione seu nativitate inclinati ad diversas
artes seu disciplinas» (Defensor pacis. I. VII.1).
35
Defensor pacis. II. VIII.4.
31

198

Б.И. Ключко

другому субъекту)36. Для этого, в свою очередь, люди должны
создать общие для всех стандарты справедливости, т. е. внешние
по отношению к каждому конкретному субъекту. Марсилий называет их «человеческими законами» (lex humana). Обязательность
соблюдения таких стандартов достигается введением наказаний
и наград (санкции), а также механизмом принуждения к исполнению человеческих законов (принуждающего суда)37. Под «lex
humana» Падуанец понимает все виды подобных стандартов, т. е.
не только собственно «законы», но и обычаи, постановления,
всенародные решения, декреталии и т. д.38 Важной особенностью
«человеческого закона» в «Защитнике мира» является то, что его
санкция должна быть исключительно земной, никак не связанной
с наказанием или воздаянием в посмертной жизни39.
Если земная жизнь человека, согласно представлениям Марсилия, целиком управляется диспозициями его души и земными
законами, то посмертное существование, разумеется, регулируется другими правилами. Нельзя забывать, что для автора «Защитника мира», как и для любого христианина, вопрос загробного
спасения играл роль едва ли не большую, чем вопрос земного
счастья. Разумеется, Аристотель вообще не мог рассматривать
этот вопрос, хотя Падуанец и отмечает, что античные мудрецы,
сами скептически относясь к возможности жизни после смерти,
считали полезным распространение среди граждан полиса убеждений, что за земные поступки ждет расплата на том свете40. Таким образом, у всех людей на земле существуют своды религиозных правил, однако, только христианам Господь дал истинный
божественный закон (lex divina)41.
Теологические представления Марсилия, оставаясь ортодоксальными, обладают значительной степенью оригинальности
по сравнению, например, с представлениями Фомы Аквинского.
Так, Аквинат сложным образом отделял божественный закон от
Священного Писания42, в то время как в «Защитнике мира» указывается, что божественный закон исчерпывающе дан христиаDefensor pacis. II.VIII.4.
Defensor pacis. II.VIII.4
38
Defensor pacis. I.X.6.
39
Defensor pacis. II.X.7.
40
Defensor pacis. I.V.11.
41
Defensor pacis. I.X.3.
42
Фома Аквинский. Сумма теологии … Вопрос 106. С. 284.
36
37

Антропология Марсилия Падуанского

199

нам в тексте Библии43. Марсилий делит божественный закон на
«древний» или «Моисеев» (lex antiqua, lex Mosaica), содержащийся в Ветхом Завете, и «евангельский» или «закон благодати»
(lex evangelica, lex gracie), который заключается в Новом Завете.
Древний закон был создан Господом сразу после грехопадения,
чтобы дать возможность людям обрести вечное спасение, однако
только Моисей получил его в полной форме44. Рождение и воскресение Сына Божьего привели к появлению «евангельского закона», который частично дополнил, частично отменил «древний
закон».
Для Марсилия божественный закон регулирует только духовную сферу человечества, и хотя он во многом совпадает
с человеческими законами, его санкция всегда отлична. Объект
человеческих законов – совокупность управляемых (imperati)
и транзитивных (transeunti) актов, в то время как объект божественного закона – совокупность всех управляемых актов, так как
христианин несет ответственность перед Богом даже за те движения своей души, которые никак не повлияли на окружающих его
людей45.
Еще одним уникальным концептом «Защитника мира» является «virtus». Только при очень поверхностном прочтении трактата может сложиться впечатление, что «virtus» в нем означает «доблесть» человека или не имеет смысловой самостоятельности.
В основе схоластического «virtus» лежат аналогичные понятия, использованные в трудах Аристотеля, Цицерона и христианской догматики. Для Аристотеля «добродетель» (ἀρετὴ) – это
склад души (ἕξις)46, при котором происходит становление добродетельного человека и при котором он хорошо выполняет
свое дело47. «Человеческих добродетелей много, однако одна
из них – рассудительность – ключевая, потому что при наличии
рассудительности, хотя это [только] одна [из добродетелей], все
[нравственные добродетели] окажутся в наличии»48. Однако АриDefensor pacis. I.XIX.4.
Defensor pacis. I.VI.3.
45
Defensor pacis. II.IX.11. Например, блуд наказывается человеческим законом
только в случае реализации субъектом своего вожделения, но вожделение без
реализации является преступлением с точки зрения божественного закона,
что прямо указано в Нагорной проповеди. См.: Мф 5:31.
46
Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегреч. Н.В. Брагинской. Кн. II,
гл. 4. С. 84.
47
Там же. Кн. II, гл. 5. C. 85.
48
Там же. Кн. VI, гл. XIII. C. 190.
43
44

200

Б.И. Ключко

стотель полагал, что у слова «ἀρετὴ» есть и более общее значение
(независимое от человека) – качество, которое придает совершенство любому явлению49. Подобное качество – это не недостаток
и не избыток, но всегда середина50.
В отличие от Аристотеля, Цицерон применял слово «virtus» только к человеку, ведь этимологически оно восходит к латинскому «vir»
(муж). Цицерон отождествлял «доблесть» (virtus) с диспозицией
души (habitus), состоящей из четырех частей: мудрости, справедливости, отваги и умеренности51. Другим отличием позиции Цицерона от
Аристотеля было то, что римский философ утверждал равноправие
этих частей и считал, что достичь «доблести» (или «добродетели»)
может каждый человек, исполняя возложенные на него обязанности,
чему и посвящена часть его трактата «Об обязанностях»52.
Св. Иероним, использовав слово «virtus» при переводе Священного Писания, тем самым включил стоицистскую традицию
в нарождавшуюся христианскую философию. Добродетели, перечисленные в Первом послании Павла коринфянам получили название «теологических» – это вера, надежда и любовь53. Добродетели, выделенные Цицероном, в христианской традиции стали
называться «кардинальными»54. Наиболее подробный анализ теологических добродетелей дал Фома Аквинский, который сложным образом отделял их, с одной стороны, от божественных добродетелей, с другой, – от человеческих добродетелей55.
То, каким образом Марсилий в «Защитнике мира» употребляет слово «virtus», демонстрирует неприятие, казалось бы, традиционного значения этого термина. Падуанец отвергает доктрину
трех теологических добродетелей, называя теологической добродетелью все, что приведет христианина к спасению, т. е. точное
следование предписаниям библейского текста56. В трактате теологическим добродетелям противопоставлены грехи.
Там же. Кн. II, гл. 5. C. 85.
Там же. Кн. II, гл. 7. C. 87–91.
51
Cicero. De inventione. II.159.
52
Цицерон. Об обязанностях / пер. с лат. В.О. Горенштейн. С. 58–158.
53
Epistula Pauli ad corinthios. I 13:13.
54
См.: Ambrosius. Expositio Evangelii Secundum Lucam Libris X Comprehensa //
Patrologiae cursus completus. Series Latina / Ed. J.P. Migne. P., 1845. T. XV. Col.
1527–1851; Augustinus. De Moribus Ecclesiae Catholicae et de Moribus Manichaeorum // Patrologiae cursus completus. Series Latina / Ed. J.P. Migne. P., 1845.
T. XXXII. Col. 1322.
55
Фома Аквинский. Сумма теологии … Вопрос 62. С. 157–175.
56
Defensor pacis. II.XIII.14.
49
50

Антропология Марсилия Падуанского

201

Нравственные добродетели для Падуанца по своему содержанию схожи с аристотелевскими и цицероновскими, но в точности не копируют их: они представляют собой две неразрывно связанные диспозиции души (habitus) – моральную доблесть
(moralis virtus) и мудрость57. В свою очередь моральная доблесть
предполагает наличие справедливости, непредвзятости и любви
к гражданскому сообществу58. Важно отметить, что, по мнению
Марсилия, целью нравственных добродетелей является гражданское счастье (т. е. благая жизнь в гражданском сообществе).
Вслед за Аристотелем Марсилий признает и активно использует еще одно значение слова «virtus» – функция органа живого организма. В таких случаях он добавляет эпитет «naturalis».
«Virtus naturalis» имеет своей целью здоровье, т. е. соразмерность
четырех элементов.
Если категории здоровья и загробного спасения не были центральным объектом рассуждений Падуанца, то результат реализации нравственной доблести (гражданского счастья) является одним из важнейших концептов «Защитника мира». «Жить хорошо»
(bene vivere) – вот на чем настаивал Марсилий в своем трактате.
При этом его представления о счастье также не были простой
компиляцией аристотелевских идей.
Для Аристотеля счастье было состоянием, достичь которое может только человек, но не низшие формы жизни. Причем счастье
представляет собой результат осознанной деятельности человека
«сообразно присущей ему добродетели»59. Счастье – это самодостаточная (αὔταρκες) жизнь60, т. е. удовлетворение всех потребностей.
По мнению Аристотеля, такая жизнь возможна только в рамках полиса (высшей формы общения людей)61, однако далеко не все граждане полиса могут быть счастливы, а только наделенные добродетелью (ἀρετὴ). Точно так же о счастье рассуждал Цицерон.
Марсилий при рассмотрении вопроса о сути земного счастья
во многом следует за греческим и римским философами: он отмечает, что «живущие гражданской жизнью не просто живут, как
Defensor pacis. I.XIV.2.
Defensor pacis. I.XIV.9.
59
Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегреч. Н.В. Брагинской // Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1983. Т. 4 / общ. ред. А.И. Доватура. Кн. I, гл. 6. C. 64.
60
Там же. Кн. I, гл. 5. C. 63.
61
Например, раб, т. е. человек, не ведущий политическую жизнь, не может быть
счастлив, поскольку рабство несовместимо с самодовлением (самодостаточностью) – см.: Аристотель. Политика / пер. с древнегреч. С.А. Жебелева // Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 4. С. 493.
57
58

202

Б.И. Ключко

делают животные и рабы, но живут хорошо, т. е. имеют возможность заниматься достойными свободного человека деяниями»62.
Вне гражданской корпорации счастье недостижимо, потому что
оно невозможно без самодостаточности, которую в свою очередь невозможно достичь в одиночку63. Таким образом, хорошая
жизнь – это гражданское счастье (civilis felicitas)64, состоящее,
во‑первых, из физического здоровья (баланса четырех элементов в организме), во‑вторых, из благих взаимоотношений людей
в рамках политической общины. Уникальность рассуждений Падуанца о счастье заключается в том, что, по его мнению, каждый
гражданин может достичь этого благого состояния65
Категория причинности в «Защитнике мира» полностью взята из «Метафизики» Аристотеля. Древнегреческий философ обозначил четыре вида причин (материальные, формальные, целевые
и действующие)66 и два значения (первичные и вторичные). Марсилий повторяет эту классификацию, добавляя, что вторичные
причины можно называть «инструментальными» и «непосредственными», а «первичные» – «отдаленными»67. Падуанец в своих рассуждениях концентрируется на анализе вторичных, т. е.
«непосредственных» причин, потому что у всех феноменов отдаленной первичной причиной является Бог, непостижимый человеческим разумом. Что же касается видов причин, то Марсилий
уделяет особое внимание действующей причине (causa effeciens),
которую он также называет «активной» (causa agens) и «фактической» (causa factiva)68.
«viventes civiliter non solum vivunt, quomodo faciunt bestie aut servi, sed bene
vivunt, vacantes scilicet operibus liberalibus» (Defensor pacis. I.IV.1).
63
Defensor pacis. I.IV.3–5.
64
Defensor pacis. I.I.7.
65
Defensor pacis. I.VII.1.
66
«Причиной называется [1] то содержимое вещи, из чего она возникает; например, медь – причина изваяния и серебро – причина чаши, а также их роды суть
причины; [2] форма, или первообраз, а это есть определение сути бытия вещи,
а также роды формы, или первообраза (например, для октавы – отношение
двух к одному и число вообще), и составные части определения; [3] то, откуда
берет первое свое начало изменение или переход в состояние покоя; например,
советчик есть причина, и отец – причина ребенка, и вообще производящее есть
причина производимого, и изменяющее – причина изменяющегося; [4] цель,
т. е. то, ради чего, например, цель гулянья – здоровье» (Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1976. Т. 1 / ред. В.Ф. Асмус, кн. V,
гл. 2. С. 146). См. также: Там же. Кн. 3, гл. 3. С. 70–71.
67
Defensor pacis. I.IX.2.
68
Defensor pacis. I.VI.10.
62

Антропология Марсилия Падуанского

203

Как справедливо заметил еще А. Гевирт, большинство современников Марсилия, писавших о проблемах власти, в центр
своих рассуждений ставили целевую причину, в то время как
Марсилий был к ней совершенно равнодушен69. Л. Фелл показал,
что Фома Аквинский вообще не использовал диалектику четырех
видов причин в своих рассуждениях о власти70. В. Сирос обратил
внимание на то, что в медицинской литературе XIII–XIV вв. средневековые медики пытались выявить «действующую причину»
всякого феномена, например, болезни. Такой подход ведет свое
начало от Галена, чьи идеи были популяризированы в Западной
Европе через арабских врачей Сицилии71.
Легче всего понять место категории причинности в марсилиевской антропологии на примере причин правителя (pars principans
или princeps) в гражданском сообществе (городе, королевстве
или империи): материальной причиной правителя являются люди
(т. е. то, из чего «состоит» правитель – это человек); формальной
причиной является диспозиция (habitus) души конкретного человека, которая предрасполагает его к тому, чтобы быть правителем; целевая причина совпадает с целевой причиной существования гражданского сообщества (т. е. достижение самодостаточной
жизни, счастья); непосредственной действующей причиной является «человеческий законодатель» (legislator humanus) и только
в случае с библейским Израильским царством – Бог.
Подводя итог анализу марсилиевской антропологии, можно
с уверенностью утверждать, что для Падуанца критерием, отделявшим живое от неживого, является наличие души. Жизнь,
в свою очередь, делится на три сферы: естественную (присущую
всему живому), гражданскую (присущую людям, живущим в политических сообществах) и вечную (присущую христианам).
Каждой сфере соответствует своя «доблесть» (virtus), т. е. благое
состояние: для естественной сферы – это здоровье, для гражданской – это гражданское счастье, для вечной – спасение. «Доблесть» всегда означает соразмерность (баланс четырех элементов в организме, баланс человеческих транзитивных актов и т. д.).
Gewirth A. Marsilius of Padua: The Defender of peace. P. 220.
Fell L. The Classical Four Causes in the Renaissance art of Law: Legislation,
Sovereignty, and State in Marsilius of Padua, Corasius, and Bodin: PhD thesis.
Columbia University, 1973. P. 52.
71
Syros V. Die Rezeption der aristotelischen politischen Philosophie bei Marsilius
von Padua: eine Untersuchung zur ersten Diktion des Defensor pacis. S. 55–60.
69
70

204

Б.И. Ключко

Марсилий подходит к вопросу о путях достижения любой
соразмерности как средневековый врач, поэтому полагает, что
здоровье можно достичь медицинским вмешательством, гражданское счастье – человеческим разумом, а спасение – верой. При
этом стратегия во всех случаях оказывается одинаковой: поиск,
выявление и воздействие на действующую, непосредственную
причину феномена.
Анализ ряда концептов «Защитника мира» показал, что представления Марсилия Падуанского о человеке и его месте в универсуме не являются механическим соединением доктрины Аристотеля и христианства, но представляют собой оригинальную,
обладающую сложной структурой антропологическую систему.
Эта система никогда специально не изучалась и потому никогда не
учитывалась исследователями творчества Марсилия Падуанского, что приводило к многочисленным ошибкам в интерпретации
его политических и экклезиологических взглядов. Самым ярким
примером подобного рода заблуждений можно считать перевод
на русский язык трактата «Защитник мира», в котором антропологические концепты оказались «размыты», и тем самым смысл
марсилиевского текста часто искажался. Например, концепт
«habitus» вообще «исчез» и в зависимости от контекста переводился как «потенциал души»72, «функция»73 или «внутренняя потребность души».74 Также исчез концепт «соразмерность» души»
(temperamentum) – в разных местах перевода он стал «порядком»75
и даже прилагательным «правильный»76. Концепт «эксцесс»
(excessus) превратился в «излишество»77, «злоупотребление»78,
«преобладание»79, «правонарушение»80. Термин «страсть» души
(passio) ошибочно переведен как «страдание», в результате чего
появился курьезный комментарий научного редактора и руководителя данного перевода Г.П. Лупарева: «Марсилий через оговорку “скорее всего” пытается подкрепить авторитетом Аристотеля
христианское понимание реальной жизни человека как страдания
арсилий Падуанский. Защитник мира = Defensor pacis / пер. с франц. Б.У. ЕсеМ
нова. С. 96, 210.
73
Там же. С. 94.
74
Там же. С. 347.
75
Там же. С. 84.
76
Там же. С. 98.
77
Там же. С. 85.
78
Там же. С. 106.
79
Там же. С. 155.
80
Там же. С. 182.
72

Антропология Марсилия Падуанского

205

его души, которая, дескать, может обрести вечное блаженство
только в потустороннем мире»81. Подобное замечание никак не
согласуется с текстом «Защитника мира». Ошибки и неточности
перевода далеко не исчерпываются этим, однако уже очевидна
их главная причина: переводчик допустил их не из-за недостатка
квалификации – он считал, что только термины, связанные с политико-экклезиологическими представлениями Марсилия, являются оригинальными, заслуживающими пристального внимания
и аккуратной трансляции. Все же остальные, по его мнению,
должны были полностью совпадать с их аналогами в аристотелевско-томистской традиции. Однако проведенный анализ показал неверность такого подхода.
Христианский аристотелизм – сложное явление XIII–XV вв.,
которое невозможно описать как единообразное приспособление
учения Аристотеля к христианской догме. Сам по себе термин
«христианский аристотелизм» (как и «аверроизм») – продукт
историографической традиции, бесполезный для современного исторического исследования. Более плодотворным представляется изучение каждого конкретного случая использования
философии Аристотеля в схоластических трудах христианских
интеллектуалов, что впоследствии должно привести не только
к корректировке устоявшихся представлений об интеллектуальной истории Европы, но и к углублению знаний о мироощущении
человека позднего Средневековья.
БИБЛИОГРАФИЯ
Аристотель. Метафизика // Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1976.
Т. 1 / ред. В.Ф. Асмус. С. 63–368.
Аристотель. О душе // Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1976. Т. 1 /
ред. В.Ф. Асмус. С. 369–450.
Аристотель. Никомахова этика / пер. с древнегреч. Н.В. Брагинской //
Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1983. Т. 4 / общ. ред. А.И. Доватура.
С. 53–294.
Аристотель. Политика / пер. с древнегреч. С.А. Жебелева // Аристотель. Сочинения: В 4 т. М., 1983. Т. 4 / Общ. ред. А.И. Доватура.
С. 375–644.
Баранов В.Ф. Политическое учение Марсилия Падуанского и его
связь с коммунальным движением Северной и Средней Италии // Учен.
81

арсилий Падуанский. Защитник мира = Defensor pacis / пер. с франц. Б.У. ЕсеМ
нова. С. 83.

206

Б.И. Ключко

зап. Петрозаводского гос. ун-та им. О.В. Куусинена. 1968. Вып. 7: Исторические науки. Т. XVI. С. 124–136.
Енько А.Г. Борьба империи против светских притязаний папства
в первой половине XIV века и «Defensor pacis» Марсилия Падуанского:
Дисс. … канд. ист. наук. М., 1965.
Малашенко И.Е. Данте и Фома Аквинский: два подхода к решению
вопроса о соотношении светской и духовной власти // Вестн. Московского ун-та. Серия 7: Философия. 1980. № 4. С. 67–75.
Малашенко И.Е. Марсилий Падуанский и Данте: преемственность
философского обоснования независимости светской власти // Человек,
общество, знание: Историко-философские очерки / под ред. А.С. Богомолова. М., 1981. С. 8–16.
Марсилий Падуанский. Защитник мира = Defensor pacis / пер. с фр.
Б.У. Есенова; научн. ред., вступ. ст., примеч. Г.П. Лупарева. М., 2014.
Соколов Н.П. Зарождение антихристианского свободомыслия
в средние века (XI–XV вв.) // История свободомыслия и атеизма в Европе / под ред. Н.П. Соколова. М., 1966. С. 35–58.
Федоров С.Е. Универсализм vs этноцентризм: империя и монархии
к исходу Средних веков // Изв. высших учебных заведений: Правоведение. 2012. № 6. С. 176–189.
Федоров С.Е. Имперская идея и монархии к исходу Средних веков //
Вестн. Санкт-Петербургского ун-та. Серия 2: История. 2013. № 3. С. 77–89.
Федоров С.Е., Паламарчук А.А. Рубежи антикварного сознания:
история и современность в раннестюартовской Англии // «Цепь времен»: Проблемы исторического сознания: Сборник статей памяти профессора М.А. Барга. М., 2005. С. 151–197.
Фома Аквинский. Сумма теологии. Ч. II–I: Вопросы 90–14 / пер.
с лат. С.И. Еремеева. Киев, 2010.
Цицерон. Об обязанностях / пер. с лат. В.О. Горенштейна // Цицерон. О старости. О дружбе. Об обязанностях / под ред. В.О. Горенштейна, М.Е. Грабарь-Пассек, С.Л. Утченко. М., 1974. С. 58–158.
Aichele A. Heart and Soul of the State: Some Remarks Concerning
Aristotelian Ontology and Medieval Theory of Medicine in Marsilius
of Padua’s Defensor Pacis // The World of Marsilius of Padua / Ed. by
G. Moreno-Riaño. Turnhout, 2006. P. 163–186.
Ambrosius. Expositio Evangelii Secundum Lucam Libris X Comprehensa //
Patrologiae cursus completus. Series Latina / Ed. J.P. Migne. P., 1845. T. XV.
Col. 1527–1851.
Augustinus. De Moribus Ecclesiae Catholicae et de Moribus
Manichaeorum // Patrologiae cursus completus. Series Latina / Ed. J.P. Migne.
P., 1845. T. XXXII. Col. 1300–1377.
Battaglia F. Marsilio da Padova e la filosofia politica del Medio Evo.
Firenze, 1928.
Emerton E. The Defensor Pacis of Marsiglio of Padua. Cambridge
(Mass.), 1920.

Антропология Марсилия Падуанского

207

Fell L. The Classical Four Causes in the Renaissance art of Law:
Legislation, Sovereignty, and State in Marsilius of Padua, Corasius, and
Bodin: PhD thesis. Columbia University, 1973.
Friedberg E. Die mittelalterlichen Lehren über das Verhältniss von Staat
und Kirche: Augustinus Triumphus. Marsilius von Padua. Tübingen, 1868.
Gewirth A. John of Jandun and the Defensor Pacis // Speculum. 1948.
Vol. 23, N2. P. 268–270.
Gewirth A. Marsilius of Padua: The Defender of peace. N. Y., 1951. Vol. 1:
Marsilius of Padua and medieval political philosophy.
Keller L. Die Reformation und die älteren Reformparteien. Leipzig, 1885.
Labanca B. Marsilio da Padova riformatore politico e religioso del
secolo XIV. Padova, 1882.
Laclau E., Mouffe Ch. Hegemony and Socialist Strategy: Towards a
Radical Democratic Politics. 2nd Ed. L.; N. Y., 2001.
Lagarde G. de. La naissance de l’esprit laïque au dèclin du moyen age.
Saint-Paul-Trois-Chateaux, 1934. Vol. II: Marsile de Padoue.
Lewis E. The «Positivism» of Marsiglio of Padua // Speculum. 1963.
Vol. 38, N 4. P. 541–582.
Ley H. Studie zur Geschichte des Materialismus im Mittelalter. Berlin,
1957.
Marsilius de Padua. Defensor pacis // Monumenta Germaniae Historica.
Fontes iuris Germanici antiqui in usum scholarum separatim editi. Hannover,
1933. Bd. 7.
Marsilius of Padua. The Defender of the Peace / Transl. by A. Brett.
Cambridge, 2005.
Meyer P. Étude sur Marsile de Padoue, jurisconsulte et théologien du
XIVe siècle: Thèse pour le baccalauréat en théologie. Strasbourg, 1870.
Nederman C.J. Aristotelianism and the Origins of «Political Science»
in the Twelfth Century // Journal of the History of Ideas. 1991. Vol. 52, N 2.
P. 179–194.
Nederman C.J. The Meaning of «Aristotelianism» in Medieval Moral
and Political Thought // Journal of the History of Ideas. 1996. Vol. 57, N 4.
P. 563–585.
Passerin d’Entrèves A. The Medieval Contribution to Political Thought:
Thomas Aquinas, Marsilius of Padua, Richard Hooker. N. Y., 1959.
Quillet J. La philosophie politique de Marsile de Padoue: Thèse pour le
doctorat ès lettres, présentée à la Faculté des Lettres et Sciences humaines de
l’Université de Paris (Sorbonne). P., 1970.
Riezler S. Die literarischen Widersacher der Päpste zur Zeit Ludwig des
Baiers. Leipzig, 1874.
Scholz R. Marsilius von Padua und die Genesis des modernen
Staatsbewusstseins // Historische Zeitschrift. 1937. Bd. 156, H. 1. S. 88–103.
Shogimen T. Medicine and the Body Politic in Marsilius of Padua`s
Defensor Pacis // A Companion to Marsilius of Padua / Ed. by G. MorenoRiaño, C. Nederman. Leiden; Boston, 2012. P. 71–115.

208

Б.И. Ключко

Syros V. Die Rezeption der aristotelischen politischen Philosophie bei
Marsilius von Padua: eine Untersuchung zur ersten Diktion des Defensor
pacis. Leiden; Boston, 2007. (Studies in medieval and reformation traditions;
Vol. 134).
Tierney B. Hierarchy, Consent, and the «Western Tradition»” // Political
Theory. 1987. Vol. 15, N 4. P. 646–652.
Tkacz M.W. Albertus Magnus and the Recovery of Aristotelian Form //
The Review of Metaphysics. 2011. Vol. 64, N 4. P. 735–762.
Tooley M.J. The Authorship of the «Defensor Pacis» (Alexander Prize’
Essay, 1926) // Transactions of the Royal Historical Society. 4th Series. 1926.
Vol. 9. P. 85–106.
Toscano A. Marsilio da Padova e Niccolò Machiavelli. Ravenna, 1981.
Valois N. Jean de Jandun et Marsile de Padoue, auteurs du «Defensor
pacis» // Histoire littéraire de la France. P., 1906. T. XXIII. P. 528–623.

УДК 94(450+495)“14/15”

П.А. Рязанов

ГРЕЧЕСКИЕ ШТУДИИ И МИЛАНСКИЙ ГУМАНИЗМ
XV – ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVI ВЕКА
В статье рассматривается проблема влияния греческих занятий на интеллектуальную жизнь ренессансного Милана и определяется роль миланского гуманизма в Возрождении и распространении интереса к греко-византийскому культурному наследию.
Ключевые слова: итальянский гуманизм, греческие штудии, византийские ученые, Милан, Мануил Хрисолор, Франческо Филельфо, Димитрий Халкокондил.

Подъем интереса к греческой словесности, наблюдавшийся
прежде всего в ренессансной Италии, происходил неравномерно
как во временном, так и в географическом планах. Судьба греческих занятий зависела от разных факторов: наличия учителей,
широты и заинтересованности аудитории, общей интеллектуальной атмосферы, патронажа и, несомненно, благосклонности
и просвещенности правителей. Осмысление полной картины
данного явления вряд ли возможно без обстоятельного изучения
специфики развития греческих штудий в отдельных центрах итальянского гуманизма. В рамках настоящей работы сделана попытка выявить особенности восприятия греческой словесности
гуманистической средой Милана.
Исследователи традиционно уделяют гораздо больше внимания
греческим штудиям во Флоренции, Риме или Венеции, так как в разное время они становились ведущими центрами в области распространения и освоения греческого знания на Западе. На их фоне заслуги миланского гуманизма могут показаться более скромными, тем
не менее, интерес к греко-византийской культуре проявился у некоторых его представителей достаточно рано. Первый, заслуживающий
особого внимания, пример может быть найден в корреспонденции
византийского ученого Димитрия Кидониса. Осенью 1386 г. он рекомендовал настоятелю константинопольского монастыря молодого
миланца по имени Павел, который хотел изучать греческий в столице империи. По словам Кидониса, Павел предпочитал Демосфена
Цицерону, Гомера Вергилию и Гесиода Лукану; имел определенные
познания в философии Платона и Аристотеля, а также был знаком
с произведениями греческих отцов церкви Василия Великого, Гри-

210

П.А. Рязанов

гория Назианзина и Иоанна Хризостома1. Отсюда следует, что перед
нами наиболее ранний задокументированный случай образовательной поездки итальянца в Константинополь, предшествовавший более
известному путешествию Гварино Веронезе2.
Первым заметным шагом на пути введения в Милане занятий греческой словесностью стал приезд византийского ученого
и дипломата Мануила Хрисолора. Он отбыл из Флоренции в Милан в марте 1400 г., чтобы встретится с императором Мануилом II
Палеологом, который лично отправился на Запад для поиска союзников против турок3. К этому времени за плечами Хрисолора
был почти трехлетний опыт успешного преподавания греческого
языка во Флорентийском университете. Как свидетельствует Баттиста Гварино, византиец находился в поле зрения миланского
герцога Джан Галеаццо Висконти еще с момента прибытия в Италию. Желая привлечь ученого, он предлагал ему солидное содержание, однако тот предпочел Флоренцию, и лишь воля императора, а не жажда золота, заставила его уехать оттуда4.
Какими соображениями руководствовался Мануил II, вызывая к себе Хрисолора? Последующие события показали, что
император оставил его в качестве своего эмиссара в Ломбардии
и дальнейшее путешествие греческого посольства по Европе происходило без участия ученого. Принимая во внимание особое расположение герцога к Хрисолору и высокую репутацию последнего, император, скорее всего, решил, что тот будет более полезен
ему в Италии. По убеждению Дж. Каммелли, поручение Мануила II состояло в сборе средств и обеспечении любой поддержки
Византии в борьбе с османами5. Это подтверждается герцогским
emetrius Cydones. Correspondance / Publ. par R.-J. Loenertz. Città del Vaticano,
D
1960. Vol. II. P. 304‒305. Ep. 360.
2
Kianka F. Demetrios Kydones and Italy // Dumbarton Oaks Papers. 1995. T. 49.
P. 109, not. 30.
3
О пребывании византийского правителя в Западной Европе см.: Васильев А.А.
Путешествие византийского императора Мануила II Палеолога по Западной
Европе (1399–1403 гг.) // Журнал Министерства народного просвещения.
СПб., 1912. Т. 39. С. 41‒78, 260‒304 (особенно С. 62‒63).
4
См. письмо Баттисты Гварино своему отцу Гварино Веронезе, бывшему
ученику и другу Хрисолора (1452 г.): Legrand E. Bibliographie hellènique, ou
description raisonnée des ouvrages publiés par des grecs aux XVe et XVIe siècles.
P., 1885. T. I. P. XXIII, not. 1, 2; Epistolario di Guarino Veronese: raccolto, ordinato,
illustrato da R. Sabbadini. Venezia, 1916. Vol. II. P. 586‒587.
5
Cammelli G. I dotti bizantini e le origini dell’Umanesimo. Firenze, 1941. Vol. I:
Manuele Crisolora. P. 117. Также: Thomson I. Manuel Chrysoloras and the early
Italian Renaissance // Greek, Roman and Byzantine Studies. 1966. Vol. 7. P. 79‒80.
1

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 211

актом от 20 февраля 1402 г., в котором Висконти призывает представителей светских и духовных властей в его владениях оказать
Мануилу II денежную помощь. Посредником закономерно выступает Хрисолор, названный в документе уполномоченным представителем и посланником императора, а также придворным герцога Висконти6.
Переезд Хрисолора в Ломбардию был очевидным успехом
Джан Галеаццо, учитывая конкуренцию и враждебные отношения герцогства с Флоренцией7. Надо полагать, что встреча ученого с герцогом и императором состоялась в Милане, после чего
Хрисолор переселился в Павию, где располагался двор Висконти.
Там он давал уроки греческой словесности придворной аудитории8. Среди его слушателей был высокопоставленный чиновник
Уберто Дечембрио, вместе с которым Хрисолор к 1402 г. подготовил для Висконти латинскую версию «Государства» Платона.
Перевод, вероятно, имел политическую подоплеку, так как монархическое устройство Милана в контексте платоновской теории идеального государства представлялось более стабильным
и справедливым, нежели устройство Флорентийской республики,
в котором при желании можно было усмотреть черты неправильных форм правления9. Первый вариант перевода выполнил сам
учитель, но в силу того, что тексту не хватало латинской утонченности, он поручил своему ученику дальнейшую работу по его
стилистическому улучшению10.
Латинская версия «Государства», несмотря на все недостатки, принесла Дечембрио славу одного из ранних переводчиков
Платона. Двадцать лет спустя он напишет диалог с аналогичным
названием «О государстве» (De re publica libri IV, 1421‒1422 гг.),
Documenti diplomatici tratti dagli archivi milanesi / A cura di L. Osio. Milano,
1864. Vol. I. P. 369‒371.
7
В письме к сыну Никколо (1452 г.) Гварино Веронезе пишет, что Хрисолор был
необходим невероятно тщеславному герцогу для украшения его двора и собственного прославления: Epistolario di G. Veronese. Vol. II. P. 583.
8
Встречающееся иногда в литературе предположение о том, что Хрисолор преподавал в университете Павии (по всей видимости, восходящее к Х. Ходи:
Hodius H. De Graecis illustribus linguae Graecae literarumque humaniorum
instauratoribus / Ed.S. Jebb. Londini, 1742. P. 15) не соответствует действительности, так как с 1398 по 1403 г. студиум находился в Пьяченце.
9
Hankins J. Plato in the Italian Renaissance. Leiden, 1990. Vol. I. P. 108‒110.
10
Garin E. Ricerche sulle Traduzioni di Platone nella prima meta del secolo XV //
Medioevo e Rinascimento: Studi in onore di B. Nardi. Firenze, 1955. Vol. 1.
P. 341‒444; Hankins J. Plato. P. 108.
6

212

П.А. Рязанов

в котором платоновские политические идеи будут вплетаться в его
рассуждения о преимуществах рационально устроенного общества,
возглавляемого мудрым государем-философом. Обязательным условием стабильного и разумного правления автор считал правильное гуманистическое воспитание принцепса и его администрации,
причем в образовательную программу включалась и греческая словесность11. Надо добавить, что переводческая деятельность Дечембрио не исчерпывалась одним платоновским диалогом. Его сын Анджело оставил короткое упоминание о неких переводах Демосфена,
Лисия и Платона, которые до нас не дошли12.
После смерти Джан Галеаццо (3 сентября 1402 г.) Хрисолор
какое-то время находился в Милане, где 29 декабря того же года
в монастыре Св. Амвросия закончил копию Фемистиева парафраза «О душе» Аристотеля13. Вскоре после этого он оставил
Ломбардию и присоединился к своему императору по пути в Константинополь. К сожалению, источники не позволяют воссоздать
общую картину влияния византийского ученого на гуманистическую культуру Милана и Павии, однако создается впечатление,
что его аудитория (за исключением Дечембрио) не проявила себя
в греческих занятиях сколь-нибудь значительным образом, в отличие от его флорентийских учеников и последователей14.
При герцоге Филиппо Марии Висконти история греческих
штудий в Милане была представлена прежде всего двумя именами – Пьером Кандидо Дечембрио (сыном Уберто) и Франческо
Филельфо. Пьер Кандидо, состоявший на придворной и дипломатической службе герцога, выучил греческий уже в зрелом возрасте, руководствуясь скопированной отцом грамматикой Хрисолора15. Между 1439 и 1442 гг. он перевел часть «Илиады» Гомера
ankins J. Plato. P. 110‒117; Viti P. Decembrio, Uberto // Dizionario biografico
H
degli Italiani. Roma, 1987. Vol. 33. P. 498‒503.
12
Angeli Decembri de Politia litteraria libri VII. Basileae, 1562. P. 51.
13
Rollo A. Problemi e prospettive della ricerca su Manuele Crisolora // Manuele
Crisolora e il ritorno del greco in Occidente / A cura di R. Maisano e A. Rollo.
Napoli, 2002. P. 50, not. 60; 68‒69, not. 142.
14
Причиной тому было и незначительное число гуманистов как при миланском
дворе, так и вообще в Италии, на что указывал еще М.С. Корелин в своем
фундаментальном труде «Ранний итальянский гуманизм и его историография» (СПб., 1914. Т. 4. С. 321‒344). Тем не менее Джан Галеаццо, придававший большое значение общественному мнению и питавший интерес к науке
и искусству, смог привлечь на свою службу нескольких видных ученых, среди
которых наиболее выделяется Антонио Лоски.
15
Epistolario di G. Veronese. Vol. III. P. 347.
11

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 213

(сохранилось пять книг из возможных двенадцати), сверяясь со
старой дословной версией Леонтия Пилата. Дечембрио держался
очень близко к оригиналу, перелагая Гомера «стих в стих». Он
отказался от гекзаметра, но все же пытался облечь прозу в более
художественную форму. Впрочем, несмотря на все усилия, автору не хватило поэтического чутья для передачи тонкостей языка
и гармонии метра, поэтому перевод не запомнился гуманистам,
а исследователи оценили работу как не выходящую за рамки дилетантизма16.
Около 1439 г. Пьер Кандидо пересмотрел и доработал латинский перевод «Государства», выполненный его отцом совместно
с Хрисолором. Эта работа получила известность за пределами
Италии, прежде всего в Испании и Англии17. Позднее Дечембрио
сделал переводы одиннадцати книг «Римской истории» Аппиана, «Истории» Диодора (49 глав книги XVI), платоновского диалога «Лисий» (De amicitia liber) и некоторых «Жизнеописаний»
Плутарха. В своей работе с греческим источником он был ближе
к средневековой практике перевода, чем Бруни или Гварино, но,
возможно, компенсировал отступления от эталонного латинского
стиля близостью к оригинальному тексту18.
В ученой деятельности Франческо Филельфо (1398–1481),
признанного мастера греческой словесности, миланский период
оказался самым продолжительным – около сорока лет. Ко времени приезда в Милан в 1440 г. он был уже достаточно известной
фигурой: глубокие познания в области греческого языка и литературы он приобрел в Константинополе19, после возвращения
в Италию преподавал классических авторов в университетах
См.: Fabiano C. Pier Candido Decembrio traduttore d'Omero // Aevum. 1949. Vol. 23.
P. 36‒51.
17
Garin E. Ricerche. P. 347‒357.
18
Fryde E.B. Humanism and Renaissance Historiography. L., 1983. P. 102‒107;
Hankins J. Plato. P. 120 etc.; Platonis Euthyphron Francisco Philelfo interprete,
Lysis Petro Candido Decembrio interprete / A cura di St. Martinelli Tempesta.
Firenze, 2009; Viti P. Decembrio, Pier Candido // Dizionario biografico degli
Italiani. Roma, 1987. Vol. 33. P. 488‒498.
19
Во время своего пребывания в византийской столице (между 1420 и 1427 гг.)
Филельфо учился у Иоанна Хрисолора (†1423), племянника знаменитого
Мануила, а затем вместе с будущим кардиналом Виссарионом у Хрисококка (Филельфо не уточняет, кто именно из трех Хрисококков – Мануил, Михаил или Георгий – был его наставником; о проблеме идентификации см.:
Ganchou Th. Les ultimae voluntates de Manuel et Iôannès Chrysolôras et le séjour
de Francesco Filelfo à Constantinople // Bizantinistica. 2005. Vol. VII. P. 253‒256).
16

214

П.А. Рязанов

Болоньи, Флоренции и Сиены, а также прославился переводами
Аристотеля, Плутарха и Ксенофонта20.
Благодаря покровительству Висконти Филельфо вошел в число первых гуманистов двора, получил миланское гражданство
и внушительное содержание. Он был связан с Павийским университетом, где какое-то время преподавал риторику, а также проявлял большой интерес к образованию миланской молодежи21.
Поскольку герцог не показывал особой тяги к распространению
классических штудий и отдавал предпочтение развлекательной
и нравоучительной литературе, Филельфо посвятил ему переведенные ранее «Изречения царей и полководцев» Плутарха. Гуманист предлагал своему покровителю не только познакомиться
с достойным свободного человека остроумием этих изречений,
но и обратить внимание на их выразительность, которая могла
способствовать усилению и украшению любой речи22.
Подобно многим интеллектуалам того времени Филельфо
питал определенный интерес к платонизму. Так, между 1429
и 1434 гг. он перевел диалог «Евтифрон», а к 1440 г. – три письма
Платона23. В 1473 г., сообразуясь с интеллектуальными ориентирами флорентийской по преимуществу неоплатонической культуры, Филельфо послал Лоренцо де' Медичи письмо-эссе «Об
идеях» (De ideis), которое заслужило похвалу главы Платоновской академии в Кареджи Марсилио Фичино24. Хотя сочинение
считается утерянным, его основные положения могут быть восстановлены на основании двух сохранившихся работ Филельфо,
относящихся к той же теме и, вероятно, связанных с ним. Примечательно, что Фичино принял точку зрения блаженного Августина на «идеи» как вечные архетипы в божественном разуме
и, отталкиваясь от трактата «De mundi anima», который ходил под
Ко времени переезда в Милан Филельфо перевел на латынь приписанную
Аристотелю «Риторику к Александру»; фрагмент «Гекубы» Еврипида; две
речи Лисия; диалог Платона «Евтифрон»; «Агесилая» и «Лакедемонскую политию» Ксенофонта; жизнеописания Ликурга и Нумы, а также «Изречения
царей и полководцев» Плутарха (Regum et imperatorum apophthegmata, 1437).
21
Adam R.G. Francesco Filelfo at the Court of Milan (1439‒1481). Oxford, 1976.
P. 15‒18.
22
Opera Omnia Desiderii Erasmi Roterodami. Leiden; Boston, 2010. Ordo IV. T. IV:
Apophthegmatum libri I‒IV / Ed. T.L. ter Meer. P. 27, not. 143. Позднее в Риме
Филельфо перевел и посвятил папе Николаю V «Apophthegmata laconica»
(1454).
23
Hankins J. Plato. P. 89.
24
Cent-dix lettres grecques de Francois Filelfe / Ed.E. Legrand. P., 1892. P. 167‒168.
20

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 215

авторством пифагорейца Тимея Локрийского, не считал Платона
первым, кто ввел само понятие «идеи»25.
Наличие среди латинских переводов Филельфо двух работ
Гиппократа может показаться необычным, поскольку гуманист не
имел медицинского образования. Вероятно, стимулом для их появления стало состояние здоровья покровительствовавшего ему
герцога Висконти, которому они и были адресованы. Так как работы Гиппократа не имели политических коннотаций, Филельфо
направил их позднее Пьеро де’ Медичи26.
Из других переводов, выполненных Филельфо за годы пребывания в Милане, известны латинские версии двух произведений
по религиозной тематике – письма Василия Великого к Григорию
Богослову о подвижнической жизни и статьи из лексикона «Суда»
о священстве Христа (обе посвященные монаху Альберто да
Сартеано)27, переводы составленных Плутархом биографий Гальбы и Отона с их посвящением Малатесте Новелло (1454) и «Киропедии» Ксенофонта, версия которой была завершена в 1467 г.
и адресована папе Павлу II в 1469 г.28 В посвятительном слове
к понтифику гуманист сделал акцент на достоинствах монархического правления и обсуждении портрета идеального государя,
созданного Ксенофонтом.
Уровень владения греческим языком, который показывал
Филельфо, – довольно редкое явление для ранних итальянских
гуманистов. Его знаменитый греческий эпистолярий, изданный
Эмилем Леграном, состоит из 110 писем, большей частью написанных в Милане, а также стихов и эпиграмм. Ссылки на гре raye J. Francesco Filelfo’s Lost Letter De Ideis // Journal of the Warburg and
K
Courtauld Institutes. 1979. Vol. 42. P. 236‒249; Wilson N.G. From Byzantium to
Italy: Greek Studies in the Italian Renaissance. L., 1992. P. 52‒53.
26
Переводы трактатов «О ветрах» (De flatibus) и «О страданиях» (De affectionibus)
относятся к 1444 г. Adam R.G. Francesco Filelfo. P. 16; Pérez Cañizares P.
Francisco Filelfo y su traducción del tratado hipocrático De affectionibus // Estudios
griegos e indoeuropeos. 2004. Vol. 14. P. 241‒253.
27
Ep. «De vita solitaria» (praef. 1445); «De sacerdotio Domini nostri Iesu Christi apud
Iudeos» (praef. 1446): Keyser J. de. Solitari ma non soli: Traduzioni umanistiche
della lettera De vita solitaria di Basilio di Cesarea // Medioevo Greco: Rivista di
storia e filologia bizantina. 2009. Vol. 9. P. 54‒65, 74‒83.
28
Catalogus Translationum et Commentariorum: Mediaeval and Renaissance
Latin Translations and Commentaries: annotated lists and guides / Ed.V. Brown,
P.O. Kristeller, F.E. Cranz. Washington, 1992. Vol. VII. P. 121‒122; Pade M. The
Reception of Plutarch’s Lives in Fifteenths-Century Italy. Copenhagen, 2007. Vol. 2.
P. 171‒174; Viti P. Filelfo, Francesco // Dizionario biografico degli Italiani. Roma,
1997. Vol. 47. P. 613‒626.
25

216

П.А. Рязанов

ческих авторов, которыми изобилуют его письма, могут использоваться как доказательство его исключительной начитанности,
однако, по мнению Н.Г. Уилсона, многие из них носят показной
характер. Нет уверенности и в том, что он прочитывал каждый
приобретенный им текст29.
В то же время Филельфо предпринимал усилия, чтобы пополнить свою обширную библиотеку более точными копиями
древних авторов, и при возможности прибегал к услугам греческих переписчиков. По крайней мере, двое из них работали над
его заказами в Милане. В 1442 г. туда прибыл Феодор Газа, недавно покинувший родину ради более заманчивых перспектив.
В течение сравнительно недолгого нахождения в Ломбардии он
скопировал для Филельфо платоновские диалоги «Государство»
и «Парменид» (Laur. 80.7), а также кодекс, включавший «Илиаду»
и «Батрахомиомахию» (Laur. 32.1)30. Другой греческий писец Димитрий Сгуропул, сотрудничавший с Филельфо в 1444–1445 гг.,
переписал для него три манускрипта, каждый из которых содержал сочинение Аристотеля: в первом (Laur. 81.13; 1444) была
«Большая этика» и трактат Псевдо-Деметрия Фалерского «О стиле» (De elocutione); во втором (Leid. Scalig. 26; 1445) – «Политика»; в третьем (Laur. 28.45; 1445) – «Механика», а также «Метафизика» Теофраста и работа Михаила Пселла «О действиях
демонов» (De operatione daemonum)31.
Несмотря на наличие в Милане ограниченного круга лиц, заинтересованных в греческих штудиях32, в течение полувека, прошедшего с момента приезда Хрисолора, там так и не появилось
учителей-эллинистов, которые заложили бы долговременные
основы для преподавания языка. Некоторый прогресс в этом отношении произошел в герцогство Франческо I Сфорцы. В 1458 г.
Филельфо пригласил к себе византийского эмигранта Димитрия
Кастреноса и обещал, что будет ходатайствовать за него перед герWilson N.G. From Byzantium to Italy. P. 51‒52.
Platonis Euthyphron. P. 10; Wilson N.G. From Byzantium to Italy. P. 53.
31
Arisoteles Graecus – Die griechischen Manuskripte des Aristoteles / Unters.,
beschrieb. von P. Moraux. Berlin; New York, 1976. Bd. 8: Alexandrien – London.
S. 186, 195, 268‒269; Sabbadini R. Le scoperte dei codici latini e greci ne’ secoli
XIV e XV. Firenze, 1905. P. 48.
32
В их числе были Чикко Симонетта, Никколо Аркимбольди, Фабрицио Эльфитео, Бартоломео Калько, Бонаккорсо Пизано, Джорджо Мерула, Грегорио
да Читтá ди Кастелло (Григорио Тифернате), который в 1456 г. преподавал
греческий в Милане.
29
30

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 217

цогом, известным своим покровительством ученым33. Кастренос
принял это приглашение и через некоторое время прибыл в Милан, где давал частные уроки греческого. Благодаря протекции
Филельфо герцог своим декретом от 9 октября 1462 г. назначил
византийца читать публичные лекции по греческой словесности
в Милане34. Однако уже в декабре того же года большая группа придворных в числе сорока семи человек, среди которых был
и Пьер Кандидо Дечембрио, обратилась к герцогу с прошением
о предоставлении этой должности Константину Ласкарису, также
уроженцу Константинополя. Просители указали, что их намерениям препятствует некий «друг» (несомненно, Филельфо), предложивший кандидатуру другого грека. Несмотря на возможные
достоинства последнего, они были убеждены, что Константин
не заслуживает того, чтобы его ученость, знания, заслуги и опыт
оценивались ниже. Неизвестно, успел ли Кастренос приступить
к своим педагогическим обязанностям, но в результате такого организованного давления 24 июля 1463 г. его конкурент был назначен герцогским декретом «ad grecas litteras publice legendum»35.
Ласкарис вырос в Константинополе, где обучался у Иоанна
Аргиропула, пережил турецкий захват столицы, был на Родосе,
потом на Крите, куда переехала его мать и родственники, и в конце 1458 г. достиг Милана. Как следует из упомянутого коллективного прошения, он преподавал там непрерывно в течение четырех
лет и своими частными занятиями заслужил высокий авторитет
Cent-dix lettres grecques de François Filelfe. P. 99‒100, 101.
Motta E. Demetrio Calcocondila, editore: Con altri documenti riguardanti Demetrio
Castreno, Costantino Lascaris ed Andronico Callisto // Archivio Storico Lombardo.
1898. Vol. 20. App. I. P. 161‒162.
35
Ibid. P. 145‒149; App. II: 162‒163. Кастренос оставался в Милане, по крайней
мере, до 1466 г. Весьма вероятно, что причиной его отъезда стала кончина
Франческо I. О его дальнейшей судьбе известно в основном из писем Филельфо: в январе 1466 г. он хлопотал за Кастреноса перед правоведом Франческо Аккольти о его назначении преподавателем греческой литературы в Сиене, в декабре того же года рекомендовал его кардиналу Виссариону. В марте
1469 г. Кастренос был в Пизе, где остановился у Бонаккорсо, будущего миланского издателя; в мае того же года и в течение следующего он жил в Урбино
при дворе Федериго да Монтефельтро; в марте 1473 г. находился в Милане.
О его последующей жизни почти ничего неизвестно: через неопределенное
время он покинул Италию и вернулся на родину: Cappelli A. Una lettera greca
di Demetrio Castreno a Francesco Filelfo // Archivio Storico Lombardo. 1894.
Vol. 21, N2. P. 160‒165; Cent-dix lettres grecques de François Filelfe. P. 137‒142,
156‒157; Legrand E. Bibliographie hellènique. Vol. I. P. CLXIII‒CLXIV.
33
34

218

П.А. Рязанов

среди местных гуманистов36. Ему также было поручено обучение
Ипполиты, дочери герцога Сфорцы, для которой он начал писать
греческую грамматику37. Кульминацией ученой карьеры Ласкариса в Милане стало его назначение официальным преподавателем греческой словесности (publicus praeceptor) 24 июля 1463 г.
Впрочем, время, в течение которого он занимал эту должность,
было очень непродолжительным: в 1465 г. Ласкарис по какой-то
причине оставил Милан и начал искать новое место. Он побывал в Ферраре, работал во флорентийской библиотеке Сан-Марко,
где ознакомился с тремя речами Горгия Леонтийского38, с июня
1465 г. по июнь 1466 г. был профессором риторики в Неаполе, затем уехал в Мессину, где оставался до своей смерти в 1501 г.
После отъезда Константина Ласкариса публичные занятия
по греческой словесности не возобновлялись в течение четверти
века. Возникает вопрос: с чем связана такая продолжительная пауза? Одну из возможных причин следует усматривать в довольно
ограниченной аудитории, состоявшей в основном из членов герцогской канцелярии. Сложность предмета, занятость учеников
и, по-видимому, отсутствие у большинства реальной мотивации
к овладению языком приводили к тому, что интерес к дисциплине быстро угасал. Не последнюю роль могла играть и «скупость
правителей», которую Константин Ласкарис называл в качестве
причины постоянных скитаний ученых-эмигрантов39. В любом
случае вплоть до последнего десятилетия XV в. Милан вряд ли
был в числе наиболее привлекательных мест для преподавателей
греческой словесности. Когда в марте 1475 г. Андроник Каллист
переехал туда из Флоренции в надежде улучшить свое материальное положение, он решил там не задерживаться и отправился во
Францию. Причем перед поездкой Каллист продал свою обширную библиотеку за двести дукатов двум гуманистам – придворному Джан Франческо делла Торре и Бонаккорсо Пизано40.
В правление Лодовико Сфорцы (il Moro) в Милане были созданы условия для систематического обучения греческой словесноMotta E. Demetrio Calcocondila. P. 146.
Legrand E. Bibliographie hellènique. Vol. I. P. LXXII.
38
Об этом он упоминает в своей работе «De scriptoribus Graecis, patria Siculis»
(Patrologiae Cursus Completes. Series graeca / Ed. J.P. Migne (далее – PG). P.,
1866. T. 161. Col. 918B).
39
Письмо к Джованни Пардо: PG. T. 161. Col. 958A.
40
Legrand E. Bibliographie hellènique. Vol. I. P. LIV‒LV; Motta E. Demetrio
Calcocondila. P. 154.
36
37

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 219

сти. В 1488 г. он попробовал возвратить Константина Ласкариса,
но тот предпочел остаться в Мессине, сославшись на состояние
здоровья. Тогда Лодовико обратил внимание на другого известного грека Димитрия Халкокондила, преподававшего во Флоренции
и пользовавшегося расположением Лоренцо де' Медичи. К этому времени Халкокондил не был в полной мере доволен своим
положением. Отчасти виной этому была растущая конкуренция
Анджело Полициано, который читал блестящие лекции по трудам
античных авторов во Флорентийском университете41.
Можно сказать, что переезд Халкокондила приобрел характер
политического события. Предложение возглавить в Милане кафедру греческой словесности было передано ему в июле 1491 г. через миланского посла Анджело Таленти. 20 августа после сложных переговоров, в которые были вовлечены дипломат Бранда да
Кастильоне и герцогский секретарь Бартоломео Калько, Лоренцо
согласился отпустить ученого грека. Миланские занятия Халкокондила начались 6 ноября со вступительного слова «in laude de
lettere»42. «Эта речь, – сообщает Калько Лодовико Сфорце, – была
очень изящна и принесла всем слушателям необыкновенное удовлетворение, доказывая очевидным образом, что у маэстро Димитрия имеются не только великие познания и эрудиция в греческой
словесности, но также и в латинской – превосходные». Из письма следует, что аудитория состояла «из нескольких советников
Несколько преувеличенный рассказ о соперничестве Полициано с бывшим
учителем см. у П. Джовио (Paulus Iovius Novocomensis Elogia doctorum virorum
ab avorum memoria publicatis ingenii monumentis illustrium. Antverpiae, 1557.
P. 64). Кроме того, ревнивое отношение к успехам Полициано демонстрирует письмо Халкокондила к Марчелло Вирджилио Адриани (Cent-dix lettres
grecques de Francois Filelfe. P. 349‒350). Об ученых занятиях Халкокондила
в Падуе и Флоренции см. в наших статьях: Рязанов П.А. Речи Димитрия Халкокондила о значении греческой словесности: (из истории греческих штудий
в ренессансной Италии XV в.) // Средние века. 2014. Вып. 75 (1‒2). С. 216‒235;
Рязанов П.А., Софронова Л.В. Византийский ученый Димитрий Халкокондил
в культурном пространстве ренессансной Флоренции // Интеллигенция и мир.
2015. № 3. С. 83‒96.
42
См. письмо Б. Калько к Лодовико Сфорце, написанное им по-итальянски
в день открытия занятий: Badini Confalonieri A., Gabotto F. Notizie biografiche
di Demetrio Calcondila // Giornale ligustico, archeologia, storia e litteratura / A
cura di L.T. Belgrano e A. Neri. Genova, 1892. Vol. XIX. P. 321‒322; Cammelli
G. I dotti bizantini e le origini dell’Umanesimo. Firenze, 1954. Vol. III: Demetrio
Calcondila. P. 107‒111; Malaguzzi Valeri F. La corte di Lodovico il Moro. Le arti
industriali, la letteratura, la musica. Milano, 1923. P. 109‒110.
41

220

П.А. Рязанов

и других придворных, а также большого числа людей, которые
предаются ученым занятиям».
Халкокондил вел в Милане два различных курса: один – публичный, другой – частный для избранных и более взрослых
учеников. Среди знатных персон его занятия посещали Джан
Джорджо Триссино, Бальдассаре Кастильоне, Лилио Грегорио
Джиральди, Бенедетто Джовио (старший брат историка Паоло
Джовио), Джованни Мариа Каттанео, Чиприано Сениле д'Анкона,
Стефано Негро ди Казальмаджоре, а также Иоганн Рейхлин, который последовал за учителем из Флоренции.
В Милане было завершено и напечатано единственное сохранившееся произведение Халкокондила – греческая грамматика «’Eρωτήματα» (1493). Конечно, это было не первое руководство по греческому языку, созданное для западных студентов.
Ему предшествовали известные грамматики Мануила Хрисолора, Константина Ласкариса и Феодора Газы, не считая учебника
Мануила Калеки (†1410), написанного почти в одно время с работой Хрисолора. Халкокондил постарался сделать добротное
практическое руководство, разбил материал на краткие и ясные
главы, изложил его в популярной форме вопроса и ответа, восходящей к грамматике Мануила Мосхопула, с использованием стандартных, но хорошо запоминающихся примеров43. Учебник был
рассчитан на начальный уровень подготовки. По этому поводу
Джовио сообщал следующее: «он опубликовал полезную работу
о началах грамматики, так как книга Феодора [Газы], хотя и была
выдающимся трудом о том же искусстве, казалась более тяжелой,
написанной для подготовленных и ученых людей»44. Учебник
Халкокондила был востребован и неоднократно переиздавался,
хотя и не достиг популярности работ Хрисолора и Ласкариса.
С конца XV в. ученые греки стали активно участвовать в работе ранних итальянских типографий в основном в качестве редакторов и корректоров греческих текстов. Считается, что первой книгой, полностью напечатанной на греческом языке, была
грамматика Константина Ласкариса, изданная в 1476 г. в Милане
критянином Димитрием Дамиласом (Demetrius Damilas) и типо iccolella F. Donati Graeci: Learning Greek in the Renaissance. Leiden; Boston,
C
2008. P. XX, 124; Pertusi A. ᾿Ερωτήματα: Per la storia e le fonti delle prime
grammatiche greche a stampa // Italia medievale e umanistica. 1962. Vol. V. P. 321–
351; Robins R.H. The Byzantine Grammarians: Their Place in History. Berlin; New
York, 1993. P. 236, 237.
44
Elogia. P. 65.
43

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 221

графом Диониджи Парравичино. После переезда во Флоренцию
Дамилас сотрудничал с Халкокондилом в качестве пуансониста
при подготовке к печати красивого первоиздания Гомера, датированного 1488 г. Это совместное предприятие, по-видимому, было
коммерчески выгодным и принесло Халкокондилу славу первоиздателя одного из самых почитаемых античных авторов.
Переселившись в Милан, ученый продолжил редактирование греческих текстов для печати, работая над editiones principes
Исократа (1493) и «Суды» (1499). Издание афинских риторов,
заложивших образцы политического красноречия, в целом соответствовало интеллектуальным предпочтениям гуманистов.
С учетом популярности Демосфена публикация его работ могла показаться предпочтительной, но Халкокондил сделал выбор
в пользу речей Исократа. Наиболее очевидной причиной является
доступность рукописей, однако содержание речей представляется
не менее важным. В них Исократ выступает сторонником монархического государства во главе с идеальным правителем, который
позволяет возвыситься наиболее достойным и заботится об общественных делах, как о своих. Исходя из этого, публикация речей
Исократа при герцогском дворе в Милане кажется вполне уместной и целесообразной, в то время как Венеция закономерно становится местом первоиздания Демосфена, обличителя тиранов
и сторонника политической свободы (тип. Альда Мануция, 1504).
Печатный выпуск Исократа содержал двадцать одну речь без
каких-либо комментариев. Текст основывался на позднейшей
рукописи. Расходы взяли на себя три герцогских секретаря, чьи
имена приведены в колофоне. Технической стороной дела занимались печатники Генрих Немец (Heinrich Scinzenzeler) и итальянец
Себастьяно де’ Понтремоли. Издание стало коммерческой неудачей, поскольку часть тиража, возможно по причине его величины,
долгое время оставалась нераспроданной. В 1535 г. оставшиеся
экземпляры были пущены в продажу в Венеции с новым титульным листом и колофоном на греческом и латинском языках, чтобы создать иллюзию нового издания45.
Несмотря на осложнения, Халкокондил решился на более
трудную задачу – публикацию византийского лексикона X в., известного как «Суда». Этот обширный лексико-этимологический
словарь с элементами энциклопедии включает значительное ко45

Catalogue of Books Printed in the XVth Century Now in the British Museum /
Ed.A. Pollard, V. Scholderer. L., 1963. Part VI. P. 767 (далее – Cat. Brit. Mus.);
Proctor R. Printing of Greek in the XVth Century. Oxford, 1900. P. 70‒71.

222

П.А. Рязанов

личество материалов из разных областей знания, однако самые
ценные сведения содержатся в статьях биографического и историко-литературного характера. Халкокондил привлек к работе двух
печатников – Джованни Биссоли (Bissolus) и Бенедетто Дольчибелли дель Манджо (Mangius), приехавших в 1499 г. из Венеции.
Так образовалось их товарищество, в которое непродолжительное
время входил миланский книготорговец Алессандро Мануччано.
Вскоре ему на смену пришли ученики Халкокондила Антонио
Мотта и Джованни Мариа Каттанео. Окончательное соглашение
между ними было нотариально заверено 13 апреля 1499 г.: Мотта
и Каттанео разделили с учителем расходы по изданию лексикона,
рукопись которого, как оговаривалось, была приобретена Халкокондилом за 25 золотых46. В греческом предисловии редактор
уверял, что добросовестно сравнил многочисленные копии, выявив и исправив немало ошибок из всех списков лексикона, но в то
же время честно признал, что некоторые места не поддавались
адекватному исправлению. Кроме того, Халкокондил дополнил
оригинальный текст «Суды» многими словами, заимствованными
им из других, не названных источников47. Как теперь установлено, эти включения черпались им из более позднего византийского
лексикона, ходившего под именем Иоанна Зонары, а также у Павла Эгинского, известного медика VII в.48
«Суда» была выпущена 15 ноября 1499 г. огромным тиражом
в 800 экземпляров. Мотта предпослал тексту лексикона две латинские эпиграммы49, Халкокондил – предисловие на греческом
языке, а Каттанео – на латыни. Книга была напечатана изящным шрифтом, специально изготовленным печатниками Биссоли и Манджо: «per quos typis in melius reformatis, additis etiam
plerisque», как сообщает Каттанео. Ее объем превысил тысячу
страниц, но, несмотря на масштабы типографского и редакторского труда, срок выполнения работы составил не более шестнадцати месяцев. «Эта книга, – пишет Халкокондил, – полезна
Cat. Brit. Mus. Part VI. P. 792; Cioni A. Bissoli, Giovanni // Dizionario biografico
degli Italiani. 1968. Vol. 10. P. 701‒703; Proctor R. Printing of Greek. P. 112‒117.
47
Prefaces to the First Editions of the Greek and Roman Classics and of the Sacred
Scriptures / Ed.B. Botfield. L., 1861. P. 232‒233.
48
Wilson N.G. From Byzantium to Italy. P. 97.
49
[I]: «Мир обязан тебя почитать бесконечно, Димитрий, – | Ты вручаешь ему
столь известный и стоящий труд, | Мотта бóльшим обязан, коль слава его – лишь
твоей отраженье, | Ту, что есть у него, ученик у тебя перенял, милый вождь».
Оригиналы первой и второй («Olim Phocis erat») эпиграмм см. у Б. Ботфилда
(Prefaces. P. 230, 231).
46

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 223

по многим причинам: она могла бы принести большую пользу
вместе с удовольствием не только пытливым и ученым юношам,
но и людям любых возрастов. <…> Она включает не только подробнейшее объяснение поэтических, риторических и просто известных по изречениям слов и выражений, коих данная книга
предлагает немало, но также многочисленные и разнообразные
сведения, в том числе и те, которые не всякий смог бы с легкостью найти в другом месте»50. В прилагаемом рекламном диалоге
между любознательным читателем и продавцом книг издатели
определили цену в три золотых монеты за экземпляр51.
К сожалению, выпуск «Суды» состоялся в очень неблагоприятное время. В 1499 г. французский король Людовик XII вторгся
в пределы герцогства и к началу сентября захватил Милан. Лодовико Сфорца смог вернуть столицу лишь в феврале следующего
года, поэтому к моменту поступления книги в продажу город находился во власти французов. Халкокондил доверил сбыт продукции миланским книготорговцам Джованни Анджело Сцинценцелеру и Джованни да Романо, однако те пытались продать книги,
руководствуясь только собственными интересами. Халкокондил,
вложивший в дело значительные средства, был вынужден обратиться с прошением к герцогу Сфорце в марте 1500 г., т. е. незадолго до того, как тот потерпел окончательное поражение и попал
в плен к французам52.
Таким образом, несмотря на то, что оба миланских первоиздания были большим достижением Халкокондила как редактора
греческой печати, они не принесли ему ощутимых материальных
выгод. Виной тому была ограниченность местного спроса на оригинальную греческую литературу по сравнению с такими набирающими силу центрами книгопечатания, как Флоренция или Венеция53. Можно полагать, что основными покупателями стали члены
герцогской канцелярии, придворные и ученики Халкокондила.
Botfield B. Prefaces. P. 233.
Ibid. P. 230.
52
Badini Confalonieri A., Gabotto F. Notizie biografiche di Demetrio Calcondila.
P. 334‒335; Motta E. Demetrio Calcocondila. P. 166.
53
Помимо того, книжный рынок предлагал латинские версии греческих классиков, доступные для менее подготовленной публики. Особо популярными были
басни Эзопа в переводе Ринуччо Аретино (миланские издания Антонио Дзаротто 1474, 1476, 1480 гг., Филиппо да Лаваньи 1480 г. и др.). В 1477 г. Арканджело Унгардо опубликовал в Милане «Киропедию» Ксенофонта в переводе
Филельфо. По крайней мере, дважды выходили здесь письма Фалариса в латинской версии Франческо Гриффолини (изд.: Филиппо да Лаваньи в 1471 г.
50
51

224

П.А. Рязанов

Пленение Лодовико Моро пагубным образом отразилось на
миланских гуманистах. Из дневника венецианского сенатора Марино Сануто известно, что Халкокондил на время оставил неспокойный Милан в поисках нового пристанища54. Когда после
смерти Джорджо Валлы в январе 1500 г. стала вакантной кафедра
красноречия в Скуоле Сан-Марко, то среди многих кандидатур
на освободившееся место рассматривались Димитрий Афинянин
и его соотечественник Константин Ласкарис. Поскольку Халкокондил не преуспел в этом деле (в феврале того же года кафедру занял Маркантонио Сабеллико), ученый прибыл в Феррару,
где тоже не смог получить место (упоминание о его нахождении
в городе относится к 28 мая). Наконец, 6 марта 1501 г. кардинал
Жорж д’Амбуаз, наместник Людовика XII в Италии, вновь закрепил за ним преподавание греческой словесности в Милане, доверяя его «учености, характеру и порядочности»55.
В письме Чиприано Сениле д'Анконы к Джан Джорджо Триссино (Милан, 2 апреля 1507 г.) содержатся любопытные подробности об изменении Халкокондилом учебной программы – вместо
«Илиады» он объявил о намерении читать лекции по гомеровским
«Гимнам». Из текста следует, что избранные ученики стремились
повлиять на выбор тематики публичных чтений, причем ревнивое
отношение Триссино к изменению программы вопреки его собственным пожеланиям поставило Халкокондила в сложное положение56:
«Я обратился к Димитрию и, когда он, опередив меня, начал
много о тебе расспрашивать, пересказал ему все то, что, по моеи Антонио Дзаротто в 1484 г.). Бонаккорсо из Пизы (Bonus Accursius) в сотрудничестве с печатниками братьями Джованни Антонио и Бениньо Онате
(de Honate) издал в Милане греко-латинский лексикон (1478 г.) и латино-греческий словарь («Vocabulista», ок. 1479‒1480 гг.) – оба в редакции Джованни
Крастоне (1478 г.); «Жизнь и басни» Эзопа (греческий текст с переводом Ринуччо Аретино, 1478 г.); трактат Сассоло да Прато о древнегреческих ударениях и дифтонгах (ок. 1479 г.); «Труды и дни» Гесиода вместе с «Идиллиями»
Феокрита (греческий текст, ок. 1480 г.); грамматику Константина Ласкариса
(1480 г.) и греко-латинскую Псалтирь (1481 г.) – обе с переводами Крастоне.
Стоит также отметить издание трудов Ксенофонта в латинских переводах
Оньибене да Лониго, Франческо Филельфо и Леонардо Бруни (Opera varia,
издатель Алессандро Минуциано, Милан, ок. 1501‒1502 гг.) и выпуск сочинений Плутарха в латинской версии Николая Секундина (Opuscula varia, типография Ульриха Scinzenzeler’а, ок. 1500 г.).
54
Marino Sanuto. Diarii / A cura di R. Fulin.Venezia, 1880. Vol. III. P. 353.
55
Badini Confalonieri A., Gabotto F. Notizie. P. 335‒336; Cammelli G. Calcondila.
P. 126.
56
Morsolin B. Giangiorgio Trissino. Firenze, 1894. P. 22, not. 1.

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 225

му мнению, могло быть передано уместно, связно и подобающим
образом. Сперва он ответил мне, что, до того как ты уехал отсюда, он узнал по некоторым признакам, что ты крайне болезненно
и безрадостно воспринял его решение читать лекции по “Гимнам”
Гомера, а не по “Илиаде”. Затем – что он сильно удивился твоим
словам: дескать, если он будет разбирать “Гимны”, ты, вероятно,
не станешь часто посещать его занятия, пока он не доведет этот
курс до конца. Наконец – что он едва бы поверил раньше, насколько легко ты возбудим и склонен к гневу. Однако я тотчас заметил,
что ты досадовал не по поводу его решения излагать “Гимны”, но
потому, что желание Фабио, человека вздорного и неотесанного,
он поставил выше твоего. Я сказал ему, что он мог бы с большой
легкостью найти лекарство от этих зол, если бы не стал подчиняться ни твоей воле, ни воле Фабио. И я попросил его, чтобы он
прочитал лекции или по Орфею, или по Аполлонию. Он же пожал
плечами и, ничего на это не отвечая, нарочно перевел разговор на
другую тему. Но к чему долго рассказывать? Как бы то ни было,
будут разбираться “Гимны”. Что же до частных занятий, Димитрий решил во всем тебе уступать и повиноваться».
В миланский период, кроме педагогической деятельности,
Халкокондил занимался переводами с греческого на латынь. Питая интерес к Галену, он перевел два его трактата, которые были
изданы уже после смерти ученого – «De oculis» (Лион, 1512)
и «De anatomicis aggregationibus» (Болонья, 1529). Этот интерес
подтверждает и письмо французского эллиниста Гийома Бюде
к Иоанну Ласкарису, гостившему у Халкокондила в 1510 г.: в нем
он просил подготовить для него копии некоторых из книг Галена,
какие есть в распоряжении Димитрия57. Неизданным остался его
перевод неполного извлечения из «Римской истории» Диона Кассия, которое было составлено византийским литератором XI в.
Иоанном Ксифилином. Халкокондил закончил его к 1504 г. и посвятил архиепископу Парижа Этьену де Понше58.
Слабо известным остается факт знакомства ученого с текстом
«Дигест». Его ученик, миланский юрист Андреа Альчато упоминает, что слышал мнение Халкокондила относительно греческих
терминов, которые должны были восполнить фрагмент 41.3.30 pr.
Большинство западных рукописей «Дигест» опускали греческие
ammelli G. Calcondila. P. 122; Delaruelle L. Répertoire analytique et chroC
nologique de la correspondance de Guillaume Budé. P., 1907. P. 1‒3.
58
Cammelli G. Calcondila. P. 132; Petrucci A. Calcondila, Demetrio // Dizionario
biografico degli Italiani. Roma, 1973. Vol. 16. P. 546.
57

226

П.А. Рязанов

слова, которыми обозначались роды тел. Халкокондил предложил
восстановить эти термины следующим образом: одно [тело] –
которое соединяется единой душой и по-гречески называется
φυσικόν («естественное»), другое – которое состоит из многих
связанных между собой вещей и называется τεχνικόν («искусственное»). С языковой точки зрения, предложение Халкокондила было достаточно разумным, однако, как позднее установил
Альчато, в подлинном тексте стояли иные термины – ἡνωμένον
(«единство») и συνημμένον («соединение»)59.
Жизнь ученого в Милане отмечена периодическими жалобами
на тяжелое материальное положение, которые он обращал к своим влиятельным заступникам. При этом профессорское жалование Халкокондила было весьма достойным и, судя по всему, его
семья не испытывала реальной нужды. Недовольство и сетования
на судьбу, скорее всего, проистекали из стремления, свойственного всем гуманистам кватроченто, жить не только в достатке, но
и с комфортом, тем более что ученые занятия Халкокондила (издательское дело и библиофилия) требовали значительных затрат.
Велики были и расходы на содержание его разросшейся семьи60.
. Andreae Alciati Mediolanensis Paradoxorum ad Pratum, libri sex etc. L., 1532.
D
P. 244: Praetermissorum, lib. II; Wilson N.G. From Byzantium to Italy. P. 97.
60
Супругой Халкокондила была неизвестная флорентийка, на которой он женился,
уже перешагнув шестидесятилетний рубеж (около 1484 г.). Возможно, именно
почтенный возраст ученого дал повод Паоло Джовио сделать некоторые намеки относительно верности этой женщины, родившей в браке десять детей: «Его
супруга по-мужски управляла семейным хозяйством, тогда как он сам был стар
и поглощен учеными занятиями, но эта свобода, которой пользовалась его на
удивление плодовитая жена, породила сомнительную молву о ее целомудренности (dubiam pudicitiae famam). Впрочем, трое сыновей полностью походили своей греческой наружностью на облик законного отца». Этими тремя, как следует
далее, были Теофил, Василий и Селевк, самый младший из детей, который «не
достиг и зрелого возраста» (Elogia. P. 65). В случае с последним Джовио допускает ошибку. Младшего сына Халкокондила звали Толомео (Птолемей): он появился на свет в 1501 г., когда его отцу было около семидесяти восьми лет. Вероятнее
всего, биограф перепутал имена двух эллинистических правителей, полководцев
Александра Великого и по аналогии назвал Птолемея Селевком.
Халкокондил сам составил акты, указывающие даты рождения своих детей
и имена их крестных: рожденные во Флоренции: Феодора (29 мая 1485);
Теофил (9 ноября 1486); Тесей (7 апреля 1489); Джованни-Базилио-Ромоло
(18 сентября 1490); в Милане: Мария (9 декабря 1492); Полиссена (12 января 1494); Кассандра (6 июля 1496); Джованни Алессандро (1 сентября 1497),
Алессио (4 апреля 1500) и Толомео (23 июня 1501). Тексты документов:
Badini Confalonieri A. Notizie. P. 288‒289, not. 3; 329‒330, not. 2; Legrand E.
Bibliographie hellènique. Vol. II. P. 304‒307.
59

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 227

Сыновья Димитрия – Теофил и Василий (Джованни-БазилиоРомоло) – пошли по стопам отца, достигнув значительных успехов в латинской и греческой словесности. Теофил какое-то время
преподавал Гомера в Павии, но был убит неизвестными незадолго
до смерти отца. Если верить Джовио, жена Димитрия Халкокондила скрыла от него смерть сына, и престарелый родитель умер
«не совсем несчастным человеком»61.
Василий, отмеченный современниками за свои дарования, изучал в Милане латынь под руководством талантливого филолога
и преподавателя Джован-Паоло Паразио, греческий – под началом
отца, а после совершенствовался в обоих языках у грека Иоанна
Ласкариса, прославившегося на Западе как ученый и дипломат.
В 1513 г. молодой человек оставил Милан и прибыл в Рим, несомненно, полагаясь на протекцию папы Льва X, который в юности
учился у его отца во Флоренции. При новом понтифике в Риме
начался подъем интереса к греческой словесности. Василий получил должность преподавателя в Сапиенце, причем его греческие занятия, согласно свидетельству Пьерио Валериано, вызвали у всех «величайшее восхищение». Многообещающую карьеру
Василия в 1514 г. оборвала смерть, вызванная лихорадкой. По
словам Паразио, юноша «ушел в пору первого цветения» и, «если
бы он пожил немного дольше, то сколько бы произрастил плодов
своего таланта!»62
Димитрий Халкокондил скончался в Милане 9 января 1511 г.
на 88-м году жизни. Современники были высокого мнения об уме
и заслугах византийского эмигранта. Альд Мануций, посвятивший Халкокондилу издание Еврипида (Венеция, 1503), писал ему
во вступительном письме: «безусловно, ты первый из всех греков
нашего времени»63 (и это притом что в «Академию» Альда, наряду с другими известными эллинистами, входил знаменитый Марк
Музурос). Джовио считает его выдающимся ученым, «усердным
грамматиком и, несомненно, человеком более мягким и честным,
Elogia. P. 65. См. также Пьерио Валериано (1477‒1558), трактат «О злополучии ученых»: Valeriano Pierio. De litteratorum infelicitate // Pierio Valeriano on
the Ill Fortune of the Learned Men: a Renaissance Humanist and his World / Ed.
J.H. Gaisser. Ann Arbor, 1999. P. 172.
62
См. письмо Паразио: Hodius H. De Graecis illustribus. P. 224–225. Также:
Cammelli G. Calcondila. P. 127‒130; Schreiner P. Calcondila, Basilio // Dizionario
biografico degli Italiani. 1973. Vol. 16. P. 541‒542; Valeriano. De litteratorum
infelicitate. P. 172. Единственной известной работой Василия стал перевод Аппиана, посвященный папе Льву X.
63
Botfield B. Prefaces. P. 265–266.
61

228

П.А. Рязанов

чем это свойственно грекам (ибо в нем не было заметно ни обмана,
ни притворства)», но все же он отмечает, что по сравнению с Полициано тот казался ученикам сухим и скучным (aridus atque ieiunus)64.
Эразм Роттердамский был еще более критичен, охарактеризовав его
как человека порядочного и образованного, но среднего в интеллектуальном плане, который не смог достичь авторитета Феодора
Газы65. В остальном гуманисты XV‒XVI вв. оставили о нем много хвалебных отзывов. Раффаэле Вольтеррано писал, что в Милане
этот ученый грек «снискал широкую известность и прославил свое
имя»66, Пьерио Валериано – что греческая словесность, процветающая в современную эпоху, в известной мере обязана ему спасением
от гибели67. Лилио Грегорио Джиральди говорил о нем, как о «поистине известнейшем толкователе авторов»68. Фичино назвал его
«disputatorem argutissimum»69, а Пьетро Альчонио – «бесспорным
принцепсом аттического красноречия»70.
Дальнейшие перспективы изучения греческой словесности
в Милане были связаны с образовательными проектами французского короля Франциска I. Став новым синьором Миланского герцогства, он решил открыть в своих владениях классическое учебное
заведение по типу греческой гимназии, учрежденной в Риме папой
Львом X (Gymnasium Caballini Montis, Gymnasium Mediceum). Причины выбора Милана в качестве места для реализации этой идеи
могут объясняться следующими обстоятельствами. С одной стороны, город оказался наиболее крупным центром гуманизма в составе
королевских владений. С другой – этот шаг должен был способствовать увеличению престижа правителя-иноземца как просвещенного
монарха-благотворителя в глазах его новых подданных. Кроме того,
данный проект предварял более амбициозные замыслы Франциска I
по созданию королевского коллежа в самой Франции.
Практическое воплощение идеи миланской коллегии для «молодых греков» было поручено Иоанну Ласкарису, который с 1516 по
Elogia. P. 64, 82.
Ep. 428 (to John Caesarius, 1516): Opus Epistolarum Des. Erasmi Roterodami / Ed.
P.S. Allen. Oxford, 1910. T. II. P. 265.
66
Volaterrani R. Commentariorum urbanorum. Basiliae, 1530. Lib. XXI. Р. 246.
67
Valeriano Pierio. De litteratorum infelicitate. P. 172.
68
Giraldi Lilio Gregorio. Modern Poets [Dialogi duo de poetis nostrorum temporum]
/ Ed.J. Grant. Cambridge, 2011. P. 110.
69
Ficino Marsilio. Platonic Theology [English & Latin] / Ed.J. Hankins; transl.
M.J.B. Allen. Cambridge, 2002. Vol. II, Book V‒VIII. P. 126.
70
Alcionio P. Medices legatus, sive De exilio: Libri duo / Praef. J.B. Mencke. Lipsia,
1707. Р. 247. (Analecta de calamitate litteratorum).
64
65

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 229

1518 г. возглавлял упомянутую греческую гимназию в Риме. Король
ассигновал ему десять тысяч ливров на необходимые расходы и еще
две тысячи ливров в год на содержание двенадцати студентов и двух
преподавателей: одного для греческого, другого для латинского языков. Предполагалось, что занятия будут проводится не только для
приглашенных учеников, но и для всех желающих.
Весной 1520 г. Ласкарис арендовал в Милане помещение для
коллегии, после чего прибыл в Венецию, откуда отправил в Грецию агентов для поиска студентов. Через некоторое время ученики
и магистры были найдены. На должность преподавателя греческого
языка Ласкарис пригласил своего родственника Антонио Эпарко,
уроженца Корфу. Однако вскоре предприятие столкнулось с серьезными материальными проблемами. Когда в 1521 г. французы были
изгнаны из Милана, Франциск I приостановил финансирование
Ласкариса и, по-видимому, охладел к прежнему замыслу. В итоге,
оставшись без поддержки главного учредителя, миланская коллегия
прекратила свое формальное существование к 1522 г.71
Мы видим, что интерес к греческому наследию, свойственный
гуманистическому мировоззрению эпохи Возрождения, отметил
и культуру миланского гуманизма. С Миланом было связано несколько крупных итальянских эллинистов, здесь бывали и трудились известные ученые-греки. И тем не менее, оценивая влияние
греческих штудий на миланскую интеллектуальную жизнь, следует проявлять осторожность. Милан не был в лидерах в области изучения греческой словесности, по крайней мере, до приезда Димитрия Халкокондила: к тому времени он был старейшим
из греческих эрудитов на Западе и, как следствие, современники
признавали за ним первенство среди других эллинистов эпохи.
Показательно, что наиболее активно греческая словесность изучалась и становилась частью интеллектуальной моды в городах,
где существовали университеты, или, как в случае с Венецией,
где были налажены контакты с греческим Востоком. В Милане не
было ни того, ни другого. Занятия греческой словесностью вводились по инициативе членов герцогского двора, которые и образовывали своего рода «придворные академии», приглашавшие учителей и ходатайствовавшие за них перед герцогами. Изменение
политической обстановки, как правило, серьезно сказывалось на
перспективах таких занятий.
71

Ceresa M. Giano Lascaris // Dizionario biografico degli Italiani. Roma, 2004. Vol. 63.
P. 785‒791; Hodius H. De Graecis illustribus. P. 258‒260; Lefranc A. Histoire du
Collège de France. Paris, 1893. P. 71‒83.

230

П.А. Рязанов

БИБЛИОГРАФИЯ
Васильев А.А. Путешествие византийского императора Мануила II
Палеолога по Западной Европе (1399–1403 гг.) // Журнал Министерства
народного просвещения. СПб., 1912. Т. 39. С. 41‒78, 260‒304.
Корелин М.С. Ранний итальянский гуманизм и его историография:
Критическое исследование. СПб, 1914. Т. IV.
Рязанов П.А. Речи Димитрия Халкокондила о значении греческой словесности: (из истории греческих штудий в ренессансной Италии XV в.) // Средние века. 2014. Вып. 75 (1‒2). С. 216‒235.
Рязанов П.А., Софронова Л.В. Византийский ученый Димитрий
Халкокондил в культурном пространстве ренессансной Флоренции //
Интеллигенция и мир. 2015. № 3. С. 83‒96.
Adam R.G. Francesco Filelfo at the Court of Milan (1439‒1481): A
Contribution to the Study of Humanism in Northern Italy: Diss. Oxford,
1976.
Alciati D. Andreae Mediolanensis Paradoxorum ad Pratum, libri sex etc.
L., 1532.
Alcionio P. Medices legatus, sive De exilio: Libri duo / Praef.
J.B. Mencke. Lipsia, 1707. (Analecta de calamitate litteratorum).
Aristoteles Graecus – Die griechischen Manuskripte des Aristoteles /
Unters., beschr. von P. Moraux. Berlin; New York, 1976. Bd. 8: Alexandrien –
London.
Badini Confalonieri A., Gabotto F. Notizie biografiche di Demetrio
Calcondila // Giornale ligustico, archeologia, storia e litteratura / A cura di
L.T. Belgrano e A. Neri. Genova, 1892. Vol. XIX. P. 321‒336.
Cammelli G. I dotti bizantini e le origini dell’Umanesimo. Firenze, 1941.
Vol. I: Manuele Crisolora; 1954. Vol. III: Demetrio Calcondila.
Cappelli A. Una lettera greca di Demetrio Castreno a Francesco Filelfo //
Archivio Storico Lombardo. 1894. Vol. 21, N 2. P. 160‒165.
Catalogue of Books Printed in the XVth Century Now in the British
Museum / Ed.A. Pollard, V. Scholderer. L., 1963.
Catalogus Translationum et Commentariorum. Mediaeval and
Renaissance Latin Translations and Commentaries: annotated lists and guides /
Ed.V. Brown, P.O. Kristeller, F.E. Cranz. Washington, D.C., 1992. Vol. VII.
Cent-dix lettres grecques de Francois Filelfe / Ed.E. Legrand. P., 1892.
Ceresa M. Lascaris, Giano // Dizionario biografico degli Italiani. Roma,
2004. Vol. 63. P. 785‒791.
Ciccolella F. Donati Graeci: Learning Greek in the Renaissance. Leiden;
Boston, 2008.
Cioni A. Bissoli, Giovanni // Dizionario biografico degli Italiani. Roma,
1968. Vol. 10. P. 701‒703.
Cydones D. Correspondance / Publ. par R.-J. Loenertz. Città del
Vaticano, 1960. Vol. II.
Decembri A. De Politia litteraria libri VII. Basileae, 1562.

Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века 231

Delaruelle L. Répertoire analytique et chronologique de la
correspondance de Guillaume Budé. P., 1907.
Documenti diplomatici tratti dagli archivi milanesi / A cura di L. Osio.
Milano, 1864. Vol. I.
Epistolario di Guarino Veronese: raccolto, ordinato, illustrato da
R. Sabbadini. Venezia, 1916. Vol. II, III.
Fabiano C. Pier Candido Decembrio traduttore d’Omero // Aevum.
1949. Vol. 23, Fasc. 1/2. P. 36‒51.
Ficino M. Platonic Theology [English & Latin] / Ed.J. Hankins; transl.
M.J.B. Allen. Cambridge, 2002. Vol. II.
Fryde E.B. Humanism and Renaissance Historiography. L., 1983.
Ganchou Th. Les ultimae voluntates de Manuel et Iôannès Chrysolôras
et le séjour de Francesco Filelfo à Constantinople // Bizantinistica. 2005.
Vol. VII. P. 195‒285.
Garin E. Ricerche sulle Traduzioni di Platone nella prima meta del sec.
XV // Medioevo e Rinascimento: Studi in onore di B. Nardi. Firenze, 1955.
Vol. 1. P. 339‒374.
Geanakoplos D.J. The Career of the Byzantine Humanist Demetrius
Chalcondyles at Padua, Florence, and Milan // Interaction of the «Sibling»
Byzantine and Western Cultures in the Middle Ages and Italian Renaissance
(330‒1600). New Haven; London, 1976. P. 231‒264.
Giraldi L. Gr. Modern Poets: [Dialogi duo de poetis nostrorum
temporum] / Ed.J. Grant. Cambridge, 2011.
Hankins J. Plato in the Italian Renaissance. Leiden, 1990. Vol. I.
Hodius H. De Graecis illustribus linguae Graecae literarumque
humaniorum instauratoribus / Ed.S. Jebb. Londini, 1742.
I diarii di Marino Sanuto / Per cura di R. Fulin. Venezia, 1880. Vol. III.
Iovius Paulus Novocomensis Elogia doctorum virorum ab avorum
memoria publicatis ingenii monumentis illustrium. Antverpiae, 1557.
Keyser J. de. Solitari ma non soli: Traduzioni umanistiche della lettera
De vita solitaria di Basilio di Cesarea // Medioevo Greco: Rivista di storia e
filologia bizantina. 2009. Vol. 9. P. 53‒83.
Kianka F. Demetrios Kydones and Italy // Dumbarton Oaks Papers.
1995. T. 49. P. 99‒110.
Kraye J. Francesco Filelfo’s Lost Letter De Ideis // Journal of the
Warburg and Courtauld Institutes. 1979. Vol. 42. P. 236‒249.
Lefranc A. Histoire du Collège de France. P., 1893.
Legrand E. Bibliographie hellènique, ou description raisonnée des
ouvrages publiés par des grecs aux XVe et XVIe siècles. P., 1885. Vol. II.
Malaguzzi V.F. La corte di Lodovico il Moro: Le arti industriali, la
letteratura, la musica. Milano, 1923.
Morsolin B. Giangiorgio Trissino. Firenze, 1894.
Motta E. Demetrio Calcocondila, editore: Con altri documenti riguardanti
Demetrio Castreno, Costantino Lascaris ed Andronico Callisto // Archivio
Storico Lombardo. 1898. Vol. 20. P. 143‒166.

232

П.А. Рязанов

Opera Omnia Desiderii Erasmi Roterodami. Leiden; Boston, 2010.
Ordinis IV. T. IV: Apophthegmatum libri I‒IV / Ed. T.L. ter Meer.
Opus Epistolarum Des. Erasmi Roterodami / Ed. P.S. Allen. Oxford,
1910. T. II.
Pade M. The Reception of Plutarch’s Lives in Fifteenths-Century Italy.
Copenhagen, 2007. Vol. 2.
Patrologiae Cursus Completes. Series graeca / Ed. J.P. Migne. P., 1866.
T. 161.
Pérez Cañizares P. Francisco Filelfo y su traducción del tratado hipocrático De affectionibus // Estudios griegos e indoeuropeos. 2004. Vol. 14.
P. 241‒253.
Pertusi A. ᾿Ερωτήματα: Per la storia e le fonti delle prime grammatiche
greche a stampa // Italia medievale e umanistica. 1962. Vol. V. P. 321‒351.
Petrucci A. Calcondila, Demetrio // Dizionario biografico degli Italiani.
Roma, 1973. Vol. 16. P. 542‒547.
Platonis Euthyphron Francisco Philelfo interprete, Lysis Petro Candido
Decembrio interprete / A cura di St. Martinelli Tempesta. Firenze, 2009.
Prefaces to the First Editions of the Greek and Roman Classics and of the
Sacred Scriptures / Ed.B. Botfield. L., 1861.
Proctor R. Printing of Greek in the XVth Century. Oxford, 1900.
Robins R.H. The Byzantine Grammarians: Their Place in History. Berlin;
New York, 1993.
Rollo A. Problemi e prospettive della ricerca su Manuele Crisolora //
Manuele Crisolora e il ritorno del greco in Occidente / A cura di R. Maisano
e A. Rollo. Napoli, 2002. P. 31‒85.
Sabbadini R. Le scoperte dei codici latini e greci ne’ secoli XIV e XV.
Firenze, 1905.
Schreiner P. Calcondila, Basilio // Dizionario biografico degli Italiani.
Roma, 1973. Vol. 16. P. 541‒542.
Thomson I. Manuel Chrysoloras and the early Italian Renaissance //
Greek, Roman and Byzantine Studies. 1966. Vol. 7. P. 63‒82.
Valeriano P. De litteratorum infelicitate // Pierio Valeriano on the Ill
Fortune of the Learned Men: a Renaissance Humanist and his World / Ed.
J.H. Gaisser. Ann Arbor, 1999.
Viti P. Decembrio, Pier Candido // Dizionario biografico degli Italiani.
Roma, 1987. Vol. 33. P. 488‒498.
Viti P. Decembrio, Uberto // Dizionario biografico degli Italiani. Roma,
1987. Vol. 33. P. 498‒503.
Viti P. Filelfo, Francesco // Dizionario biografico degli Italiani. Roma,
1997. Vol. 47. P. 613‒626.
Volaterrani R. Commentariorum urbanorum. Basiliae, 1530.
Wilson N.G. From Byzantium to Italy: Greek Studies in the Italian
Renaissance. L., 1992.

СМЕЖНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ, СОСЕДНИЕ РЕГИОНЫ
ИСТОРИЯ МЕДИЦИНЫ: ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ

УДК 61(091)“15”:: Амбруаз Паре

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

«Я ПЕРЕВЯЗАЛ ЕГО, И ГОСПОДЬ ЕГО ИСЦЕЛИЛ…»
(АМБРУАЗ ПАРЕ И ЛЕЧЕНИЕ РАН В XVI ВЕКЕ)
В статье рассматриваются методы лечения огнестрельных ран, применяемые
в XVI в., с точки зрения современной хирургии. На смену прижиганию ран с целью уничтожения «порохового яда» (И. Бруншвиг, Дж. Да Виго) пришли щадящие повязки (А. Паре), причинявшие меньше страданий раненым. Амбруаз
Паре также ввел в практику перевязку сосудов (лигатуры). Но метод прижигания не был забыт и положил начало современной диатермии.
Ключевые слова: огнестрельные раны, Амбруаз Паре, лигатуры, прижигание,
повязки.

Профессиональные историки, занимающиеся проблемами
истории медицины, часто скептически относятся к экзерсисам
профессиональных врачей на том исследовательском поле, которое, по их мнению, давно и прочно захвачено служителями Клио.
Поэтому медики нередко выслушивают справедливые упреки
историков в незнании методов работы с источниками, в слабом
владении социокультурным контекстом, в котором развивалась
история медицины, словом, в том, что от них скрыт тот «философский камень», который только и делает возможным появление
серьезных исторических работ.
С одной стороны, в таком случае есть опасность вылущивания собственно медицинской составляющей проводимого исследования и утраты его смысла. Между тем задачи, решавшиеся
хирургами, например, эпохи Средних веков, вполне могут быть
соотнесены с теми, решением которых заняты современные хирурги. Ведь процесс заживления раны, нанесенной человеку
в XVI в., и раны, полученной в веке XXI, идентичен. Поэтому
поведение современного врача-хирурга можно экстраполировать
на подобную хирургическую ситуацию в прошлом и наоборот.

234

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

Следовательно, медики, в данном случае – хирурги, имеют полное «право голоса» при решении, например, такой сугубо медицинской проблемы как: мог ли выжить средневековый больной
при применении описанного в источнике метода лечения?
С другой стороны, врача – исследователя истории – поджидает другая крайность: впасть в презентизм и рассматривать медицинские проблемы прошлого исключительно с точки зрения
настоящего. И здесь ему может помочь историк, владеющий социокультурным контекстом эпохи и направляющий медицинские
познания врача в историческое русло.
Имея опыт совместной работы, мы убеждены, что такая постановка вопроса может быть весьма плодотворна не только для
переосмысления историко-медицинских источников, но и за их
пределами. В данной статье мы сделали попытку объединить
усилия историка-медиевиста (Е.Е. Бергер) и хирурга, изучавшего в лаборатории, эксперименте и клинике различные методы
лечения ран (С.П. Глянцев), чтобы выяснить, насколько продуктивными оказались методы одного из лучших медицинских умов
XVI столетия при столкновении с «новой реальностью» того времени – огнестрельными ранами и необходимостью их лечения.
Исследования последних лет показывают, что средневековые
хирурги имели как теоретические, так и практические навыки лечения ран, нанесенных холодным оружием, и зачастую известные
им из прошлого методы приносили успех1. Но появление в XIV–
XV вв. на исторической сцене оружия нового поколения – огнестрельного – могло привести к настоящей катастрофе в хирургии,
ибо применявшиеся методы явили свою неэффективность. Перед
полевыми цирюльниками разных стран встали новые, невиданные ранее задачи: травматичность огнестрельного оружия была
несравнимо больше, чем холодного, смертность от внутренних
кровотечений и проникшей в ткани инфекции выше, а извлечение пуль и попавших в организм вместе с ними инородных тел,
а также отломков костей, осколков ядер и гранат, имело совсем
другие последствия, нежели извлечение стрелы или ее наконечника. Не случайно цирюльники этого периода разделились на тех,
кто начал изучать специфику огнестрельных ран и разрабатывать
методы их лечения, и тех, кто не видел принципиальной разницы
между ними и ранами, нанесенными холодным оружием.
1

См., например: Wounds and Wound Repair in Medieval Culture. Leyden; Boston,
2015.

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

235

Появление огнестрельного оружия подняло на новый уровень
общую атмосферу страха и апокалиптических настроений, характерную для европейца раннего Нового времени. В последнем
прижизненном издании своих «Сочинений» (1585) Амбруаз Паре
(1510–1580) в главе «Об огнестрельных ранениях» предпослал
вступление, в котором резко осудил огнестрельное оружие2. Однако Паре порицал не войну как таковую, а ее ведение «нечестными» способами, исключающими «благородство» старых добрых
кинжала или шпаги и приносящими тем самым лишние хлопоты
хирургу. Можно полагать также, что в приведенном ниже тексте
содержится скрытая цитата из ордонанса Людовика XII, назвавшего огнестрельное оружие «изобретением дьявола». Эти слова
об огнестрельном оружии стали во Франции XVI в. едва ли не
общим местом: «Ныне в ходу изящное и исправное тиснение, изобретенное в мое время по внушению Бога, тогда как пушки были
выдуманы по наущению дьявола»3.
«Артиллерию изобрел один немец из низкого сословия, рожденный на беду и погибель роду людскому, – писал Паре. – Впервые это дьявольское изобретение было применено венецианцами
в войне против генуэзцев в 1380 г., в месте, называемом Кьоджа.
<…> Изобретатель этой машины, немец из Фрайбурга по имени Константин Анцклен монах, философ и алхимик, недостоин
никакой памяти из-за беды, которую он нам принес. <…> Его
машину из бронзы и меди вначале называли бомбардой из-за производимого ею шума. <…> Массивная и тяжелая, со временем
она изменилась настолько, что ее поставили на колеса; <…> так
появились такие ужасные, разрушающие человека чудовища, как
пушки, двойные пушки, бастарды и мушкеты, <…> а также такие страшные звери, как кулеврины, серпантины и другие враги
рода человеческого <…> но есть еще и такие, которые атакуют
нашу жизнь с близкого расстояния – пистоли, или пистолеты
и т. д., а между этих двух видов – аркебузы»4.
Заметим, что в изложении Паре огнестрельное оружие приравнивается к стихийному бедствию, во всяком случае, к природному явлению: «Против артиллерии не помогают ни слова, ни
aré A. Les Oeuvres d’Ambroise Paré… divisées en vingt huict livres avec les
P
figures et portraicts, tant de l’anatomie que des instruments de chirurgie, et de
plusieurs monstres, reveuës et augmentées par l’autheur. Quatriesme Edition. Paris,
1585. (далее – Paré).
3
Рабле Фр. Гаргантюа и Пантагрюэль / пер. Н. Любимова. М., 1973. С. 189.
4
Paré. CCCCXVI.
2

236

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

песнопения, ни лавровый венок, ни даже каменная стена, хоть
бы и в 10 футов. Нет мест и времен года, которые бы от нее
спасали: молния бывает только летом, а артиллерия – и летом,
и зимой. В Скифии и холодных регионах вокруг: Тартария, Ливония, Московия, Россия и соседние страны – не бывает молний [изза холода], а в Египте – из-за сильной жары. А артиллерия – как
чума, бывает во всех провинциях земли»5.
В контексте появления новых видов оружия можно рассматривать ситуацию с хирургической литературой. Так, Н. Сирейси показала6, что в этот период трактатов по хирургии выходило даже
больше, чем по внутренним болезням, хотя хирургия со времени
отказа дипломированных врачей от проведения кровавых операций по-прежнему считалась самой отсталой и «безграмотной»
сферой медицины. Отсутствие единого языка (университетской
латыни) создавало специфику аудитории для новых книг. С одной
стороны, переход к национальным языкам должен был увеличить
число читателей за счет тех, кто не знал латыни, например, тех же
«безграмотных» цирюльников, на что указывал, например, Паре,
намеренно отказавшийся от латинского языка7. С другой стороны,
этим авторам приходилось ограничиваться рамками одной страны. Показателен в этом случае пример Германии. Итальянские
и французские труды по хирургии в переводах на немецкий язык
стали пересекать Альпы, начиная с XIV в., поэтому немецкие цирюльники-хирурги (Г. фон Пфальцпайнт, И. Бруншвиг и др.) демонстрировали знание не только своих античных предшественников, но и трактатов А. де Мондевилля, Ги де Шолиака, Дж. да
Виго, не выходя, впрочем, за пределы германоязычного ареала.
В 1497 г. немецкий аптекарь и хирург Иероним Бруншвиг
(Брауншвейгский) (1450–1533) опубликовал «Книгу об искусстве лечения раны» (Buch der Wund Artzney)8. В ней автор одним
из первых объяснил высокую смертность от огнестрельных
Paré. CCCCXVIII.
Siraisi N.G. Medieval and Early Renaissance Medicine: An Introduction to
Knowledge and Practice. Chicago, 2009.
7
«Философия Аристотеля, медицина Гиппократа и Галена были искажены переводами с греческого на латинский или арабский. Авиценна, арабский князь
медицины, разве не перевел много книг Галена на свой язык (gergon), чтобы
медицина украшала его страну? Почему же мне не позволено писать на французском языке, который благороднее любого другого?» (Paré A. Oeuvres… P. 3).
8
Brunschwig H. Das Buch der Wund Artzney: Handwirckung der Cirurgia von
Jyeronimo Brunschwick, nuew getruckt mit ordenlicher zusatzung. [Straßburg],
1513.
5
6

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

237

ранений тем, что в организм вместе с пулей попадает некий «пороховой яд», содержащийся в компонентах пороха, прежде всего
в селитре.
Логика Бруншвига понятна: в ту эпоху все необъяснимые
с точки зрения медицины причины смерти предполагали действие
некоего яда. Поэтому часто возникавшие после огнестрельных
ранений «припадки» (симптомы), как-то: лихорадка, слабость,
синюшность кожи, рвота, помутнение сознания и т. п., не укладывавшиеся в местные признаки воспаления, объясняли действием
«общего яда», попавшего в организм извне с пулей и частицами «пороховой мякоти»9 на ней. Внешний вид огнестрельных
ран, по мнению Бруншвига, также напоминал раны от ядовитых
стрел, укусов бешеных собак и ядовитых животных. Скорее всего, именно этим можно объяснить предложенный Бруншвигом
метод лечения огнестрельных ран, применявшийся еще античными врачами для лечения ран отравленных, а именно – «прижиганием», ибо считалось, что «огонь» прекращал действие яда10. Несмотря на очевидную для нас софистику такого умозаключения,
мнение Бруншвига вполне укладывалось в логику рассуждений
конца XV в. и на многие годы проникло в умы его современников и последователей, благополучно дожив до нашего времени,
конечно, с другим объяснением механизма лечебного действия,
в виде, например, диатермокоагуляции11. Одним из сторонников
учения Бруншвига был итальянский цирюльник Дж. Да Виго.
Известно, что кардинальный пересмотр теории и практики
лечения огнестрельных ран выполнил упомянутый выше Амбруаз Паре. Его вклад в хирургию стал сегодня таким же «общим местом» в исторической литературе12, но истоки «метода
Паре», его теоретическое обоснование и технические особенности в историографии не обсуждены. Кроме того, не ясна связь
с предложенным Паре методом лечения огнестрельных ран другого его нововведения – перевязки сосудов лигатурой. Обсудим
До появления гранулированного пороха пороховая смесь представляла собой
мягкой консистенции легко воспламенявшуюся и высоко адгезивную массу,
которую называли «пороховой мякотью».
10
Porter R. The Greatest Benefit to Mankind. N. Y.; L., 1998. P. 187. Прижигать
раны можно было различно – возжиганием в их отверстиях щепотки пороха
или раскаленным металлом.
11
Диатермокоагуляция – воздействие на ткани тепловым эффектом электрического тока с целью их коагуляции.
12
См., например: Мирский М.Б. Хирургия от древности до современности. М.,
2002; Ellis Н. A History of Surgery. L., 2001.
9

238

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

также и другие стороны «открытия» Паре (отказ от концепции
«порохового яда», нравственную сторону его новаторства и др.).
Свою хирургическую практику Паре начал в парижском
Отель-Дьё, где получил весьма небольшой и сугубо теоретический опыт в лечении огнестрельных ран. Работая там, он тем более не сталкивался с массовым скоплением раненых, что много
позже, в Крымскую войну 1853–1856 гг., Н.И. Пирогов назовет
«травматической эпидемией». Основным источником знаний
Паре об огнестрельной ране, с его слов, стал труд бывшего полевого цирюльника, личного врача папы Юлия II Джованни да Виго
(1450/60–1525) «Практика и хирургия» (La practique et cirurgie),
или просто «Практика». Начиная с 1514 г., этот труд в двух частях
и 14 книгах издавался на латинском, французском, немецком, итальянском, португальском и английском языках. Его последнее издание увидело свет в 1713 г. Таким образом, «Практика» Да Виго
была одним из основных источников знаний по хирургии в Европе на протяжении почти 200 лет13.
По выражению А. Мунье-Куна, Да Виго был «хирургомЯнусом»14, пропагандировавшим вполне рациональные методы
лечения бытовых травматических ран и впадавшим в «самую
варварскую архаику» в случаях с огнестрельными ранами. Однако в учении «хирурга-Януса» есть немало положений, которые
находят подтверждение в современной науке. Так, Да Виго учил,
что огнестрельная рана имеет три компонента: 1) механическое повреждение – от удара инородного тела о ткани (contusio),
2) ожог – от горячей пули и пороха (combustio) и 3) отравление –
от попадания в ткани «порохового яда» (intoxicatio). Первое очевидно для любого современного военного хирурга, второе вполне
возможно при выстреле с близкого расстояния, а третий компонент, во многом умозрительный, вызвал споры среди хирургов
середины XVI в.
a Vigo Ioannis Genvensis. Practica copiosa in arte chirurgica. Olim Julii II
D
pont. max. chirurgici clarissimi: cum indice rerum & verborum memorabilium
copiosissimo. Lugduni: Apud haeredes Jacobi Juntae MDLXI. Выходила на латинском языке (Павия, 1514; Лион, 1516, 1518, 1519, 1528, 1532, 1534, 1538, 1561),
на немецком (Grosse Wundarzney) (Нюрнберг, 1677), на французском (Париж,
1530, 1542; Лион, 1515, 1537) на итальянском (Венеция, 1540, 1576, 1582, 1560,
1568, 1598, 1610, 1639) и испанском (1627); по-видимому, сам А. Паре использовал лионское издание 1515 г. на французском языке; для данной статьи авторы использовали: Vigo G. de. La practice et cirurgie… composez par maistre
Nicolas Godin… Paris, 1542.
14
Mounier-Kuhn A. Chirurgie de guerre: le cas de Moyen Age. P., 2006. P. 263.
13

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

239

Поскольку эти воздействия различны, полагал Да Виго, то
огнестрельную рану лечить трудно. Подчеркивая, что древние
врачи не знали таких ран, чем сильно осложнили задачу современных ему хирургов, он, тем не менее, прибегнул к авторитету
Галена, наставлявшего: если присутствуют две или несколько болезней, то врачу надо лечить самую опасную. А поскольку самым,
по сути дела – смертельно опасным компонентом огнестрельной
раны Да Виго считал отравление пороховым ядом, то, согласно
Галену, первым делом такую рану следовало «обработать» чемто очень горячим, например, кипящим оливковым маслом, температура которого, по разным данным, может достигать 140оС
и выше. Для лечения раны после «прижигания» в зависимости
от ее внешнего вида Да Виго рекомендовал различные средства,
например, ячменный отвар с земляными червями, а также «пищеварительное» средство из терпентина15, розового масла и яичного
желтка16.
Нетрудно заметить, что метод обработки ран маслом по Да
Виго был основан на той же концепции «порохового яда», что
и метод их прижигания горячим металлом по Бруншвигу. Однако свое распространение и название «итальянского» он получил
благодаря авторитету и известности Да Виго, а не Бруншвига.
Кстати, мы до сих пор «прижигаем» раны йодом.
По-видимому, Паре читал лионское издание «Практики»
1515 г., поскольку именно в этом издании, во второй части книги
первой, содержится описание огнестрельных ран, а в главе 8 сказано о том, что они «отравлены» пороховым ядом. Именно на главу 8 трактата Да Виго ссылался Паре, описывая обстоятельства
своего случайного открытия. При этом он штудировал труд Да
Виго, как и подобает средневековому книжнику, заучивая текст
наизусть, пока в 1536 г. в его первом военном походе книжный
опыт не вошел в противоречие с практикой: на поле боя метод
лечения ран маслом оказался куда более травматичным и даже
трагичным, чем он виделся со страниц ученой книги.
Впервые Паре описал свой новый метод в небольшой книжке
«Метод лечения огнестрельных ранений»17, вышедшей в 1545 г.
В ней автор изложил свое видение причин, разновидностей, приТерпентин – терпентинное масло, скипидар.
Vigo G. de. La practice de cirurgie… composez par maistre Nicolas Godin. P. 224.
17
Paré A. La Méthode de traicter les playes faictes par hacquebutes et aultres bastons
à feu et de celles qui sont faictes par flèches, dardz et semblables, aussy des combustions spécialement faictes par la pouldre à canon… Paris: V. Gaulterot, 1545.
15
16

240

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

знаков и способов лечения огнестрельной раны, т. е. то, что можно
назвать «учением об огнестрельной ране» Паре. Книга выдержала несколько переизданий, что косвенно подтверждает ее востребованность. В окончательном варианте учение Паре вошло в его
«Собрание сочинений», изданное в 1575 г. и переизданное 1585 г.
Описание огнестрельных ран Паре начинает с их классификации и клиники: «Все огнестрельные раны в человеческом теле,
как простые, так и сложные, [проявляются] контузией, раздроблением [тканей], жаром и опухолью. Одни бывают в [жизненно]
важных частях, другие – в мало важных, <…> некоторые – с поражением больших сосудов – вен и артерий. <…> Бывают раны
поверхностные и глубокие, проникающие сквозь тело и его члены.
<…> Другое подразделение [ран] – в зависимости от пуль разной
величины: есть большие (например, от мушкетной пули. – Авт.),
средние (от пули, выпущенной из аркебузы. – Авт.) и маленькие,
от дроби (при стрельбе картечью. – Авт.); от материала [пули]:
чаще всего [пули льют] из свинца, иногда – из железа, бывают
также серебряные и очень редко – золотые [пули]». Последняя
классификация, возможно, подразумевает, что раны свинцовыми
пулями более «ядовиты», нежели раны пулями из благородных
металлов. Напомним, что требование обязательного извлечения
свинцовой пули как раз и было обусловлено отравлением организма находящимся в тканях свинцом. При этом Паре подчеркивал,
что величина травмы зависит от степени контузии, раздробления
тканей и наличия перелома [костей] <…>. «Если случается, что
пуля затрагивает только крайние части (касательное ранение. –
Авт.), и раненого не лихорадит, то такие раны лечить легко».
«Знаки» или, как бы мы сказали сегодня – клинические признаки (симптомы) огнестрельной раны, по Паре, суть следующие:
«Сама рана круглой формы, цвет ее краев – белый, а цвет окружающих тканей – желтый, фиолетовый или черный (зона контузии тканей. – Авт.). Раненый говорит, что в момент ранения
он почувствовал резкую и сильную боль, словно его ударили камнем или ножом. Обычно, если не задеты большие сосуды, из раны
выделяется немного крови. Затем раненый чувствует сильный
жар; боль от ушиба в зоне контузии, поскольку пуля проникает
в тело с большой силой; кожа вокруг места [входа пули] краснеет, соседние части бледнеют, затем следуют боль, воспаление,

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

241

жар, нарыв, спазм, онемение, паралич, гангрена, омертвение,
и затем наступает смерть»18.
Итак, диагноз огнестрельной раны поставлен. Что делать
дальше?
Основные принципы обработки ран Паре изложил следующим образом: «Главное – соединить разрозненные части, что
понятно даже глупцам (idiotes). [А для этого] нужно выполнить
пять основных действий: Первое – извлечь инородные тела: дерево, железо, кость; иначе рана не заживет. Второе – придвинуть [друг к другу] удаленные края. Третье – сохранить края
сдвинутыми (сомкнутыми, соединенными. – Авт.). Четвертое –
следить за температурой поврежденного органа. Пятое – корригировать осложнения (несчастные случаи), которые могут
появиться во время лечения»19.
Для осуществления первой манипуляции Паре рекомендовал
«расширить рану, чтобы обеспечить свободный выход инородного тела и удалить части одежды, волосы, ткань, бумагу20, части
сбруи, <…> осколки кости и другие предметы, которые могут
быть [в раневой полости]». Для извлечения пули Паре придумал такой метод: «Чтобы лучше извлечь пулю, надо поставить
раненого в такую позу, в какой он был в момент ранения, чтобы
мускулы и другие части указали путь». Паре подчеркивал, что
искать пулю в ране хирургу следует, по возможности, пальцем,
наощупь, не используя щупы (зонды) или иные инструменты, ибо
тогда приходит на помощь чувство осязания. Но если пуля находилась глубоко, то следовало применить зонд с закругленным
наконечником, чтобы не причинить боль раненому. Тем не менее
«часто случается, что пулю не найдешь и зондом, как это было
в битве при Перпиньяне с маршалом де Бриссаком; несколько хирургов не могли найти пулю. Тогда начал искать я, заставив раненого принять позу, в которой он был ранен, затем осторожно
исследовал части, окружающие рану, нашел опухоль и затвердение в плоти с чувством боли между 7 и 8 позвонками; там сделал
надрез, извлек пулю, и раненый выздоровел»21.
Сегодня такие манипуляции мы отнесем к неполной (частичной, нерадикальной) первичной хирургической обработке раны.
Paré. CCCCXXXI.
Paré. СССХХХIIII и далее.
20
Возможно, речь идет о бумаге, которую могли использовать в качестве пыжа,
либо о части бумажного патрона, увлеченного деформированной пулей.
21
Paré. CCCCXXXIII.
18
19

242

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

Под полной (радикальной) хирургической обработкой современные хирурги понимают широкое рассечение раны и ее карманов
до дна раневой полости с последующей обработкой ее растворами антисептиков.
В книге Паре 1545 г. приводятся также описания и изображения инструментов, с помощью которых проводились такие манипуляции. Среди них – бритвы и ножи (бистури, скальпели)22
различной формы для рассечения тканей, инструменты для разведения краев раны в стороны (шпатели, крючки), пулевые щипцы и другие инструменты (например, буравы – тирфоны) для извлечения свинцовых пуль и инородных тел, предложенный Паре
для остановки кровотечения из сосудов пинцет, напоминающий
формой голову крупной птицы, который в литературе получил название «клюв ворона», а также тонкие «пуговчатые» щупы («зонды») из мягкого металла (меди, олова или серебра) с утолщением
(«пуговкой») на конце для того, чтобы их можно было изгибать
руками для лучшего проникновения в раневой канал неправильной формы. Это утолщение, обычно из того же металла, что и сам
зонд (а также из кости), могло быть как шарообразным, так и оливообразным.
Хорошо видно, что ни о каком «ядовитом» действии пороха
и о «прижигании» огнестрельной раны металлом или вливанием
в раневой канал чего-нибудь кипящего в «правилах» Паре речи
нет. Но как раз в этом и состоял простой, но вместе с тем оказавшийся крайне эффективным подход Паре к ее лечению.
Историкам науки редко удается проследить мысль ученого
от гипотезы до открытия. Чаще всего его причины, по словам
А. Пуанкаре, можно объяснить только интуицией23. С этой точки
зрения Паре уникален: он подробно описал не только ход событий, но и путь своих мыслей, приведших к настоящей революции
в лечении ран. Его слова о лечении огнестрельных ран в сражении под Турином в 1538 г., когда из-за нехватки кипящего масла
(раненых было слишком много) он закрыл раны некоторым из
Основным режущим инструментом цирюльника-хирурга была опасная бритва, которой он брил солдат, срезал мозоли, вскрывал гнойники, рассекал раны.
Уменьшение ее размеров привело к созданию различных видов и форм «бистури», а укрепление ручки в неподвижном положении – скальпеля, предтечей
которого также является столовый нож.
23
Пуанкаре А. О науке. М., 1990. С. 405–406. Широко известен многолетний спор
Пуанкаре в конце XIX – начале ХХ в. со сторонниками логического начала
в науке, отрицавшими интуицию.
22

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

243

них повязками, а утром нашел этих солдат в значительно лучшем
состоянии, нежели тех, кому он прижег раны по Да Виго, хорошо известны историкам медицины. Приведем их еще раз в нашем
переводе: «Тогда хирургам досталось много работы; я был еще
новичком, и мне ни разу не приходилось видеть, как лечат раны,
нанесенные огнестрельными снарядами. Но я читал у Джованни
Виго в 8-й главе первой книги “О ранах”, что огнестрельные раны
отравлены, и что их следует выжигать кипящим бузинным маслом с небольшой примесью териака. Я знал, что это средство
вызывает страшную боль, и, чтобы не впасть в ошибку, хотел
узнать, как поступают другие хирурги в таких случаях. И когда
я увидел, что они вливают сильно кипящее масло в самую рану,
я вооружился мужеством и последовал их примеру. Опыт делает
человека смелым. Наконец, мне не хватило масла, и я принужден был употребить вместо него пищеварительное средство из
желтка, розового масла и скипидара. Я плохо спал ночь, боясь,
что раненые, которым я не сделал прижигания по недостатку
масла, умрут вследствие заражения. На следующий день я очень
рано отправился к раненым; сверх всякого ожидания я нашел,
что те, которых я лечил пищеварительной смесью, мало страдали: их раны не были воспалены. Те же, которым было применено лечение маслом, лихорадили, раны их были воспалены, припухли и были чрезвычайно болезненны. С тех пор я решил никогда
не подвергать прижиганию бедных солдат, раненых огнестрельными снарядами»24.
Таким образом, случай – нехватка бузинного масла – привел
Паре к новому методу лечения огнестрельных ран. Но этот случайный факт (Пуанкаре называет такой факт «голым») упал на
благодатную почву – наблюдательность («сверх всякого ожидания я нашел..») и решительность («с тех пор я решил…») хирурга,
превратившись после внесения в него нравственной компоненты
о «бедных солдатах» в факт научный. Действительно, после этого Паре никогда не пользовался для лечения ран «сильно кипящим
маслом». Однако гениальность Паре заключается не только и не
столько в замене масла повязкой, хотя и эту процедуру можно
назвать революционной. Обнаружив различие в поведении раненых «опытной» (без масла) и «контрольной» групп, Паре пришел
к выводу, что никакого яда в огнестрельной ране нет, поскольку
24

Paré. CCCLVI.

244

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

«не прижженные» раненые не подавали никаких признаков отравления.
О значимости именно этого открытия Паре для современников свидетельствует факт его посещения в Париже известного
профессора Сорбонны Якоба Сильвия: «Когда я вернулся в Париж, – писал Паре, – меня пригласил к себе на обед известный
профессор Сильвий, который очень заинтересовался тем, что
я ему доказал, что порох не является ядом (выделено нами. –
Авт.)». Примечательно, что европейски известный ученый «пригласил к себе на обед» только что вернувшегося с поля боя 26-летнего и никому пока еще не известного цирюльника. Неужели этот
случай с нехваткой масла столь быстро достиг Парижа и распространился среди его медицинской элиты? Как бы то ни было,
но вот так, сугубо опытным путем и практически случайно, по
Пуанкаре – интуитивно, Паре установил, что никаких ядовитых
свойств у пороха нет.
В «Десяти книгах о хирургии» (1564) Паре вернулся к своему «сберегательному» методу лечения ран, попытавшись подвести под него теоретическую базу. Его аргументы заключались
в следующем. Те компоненты, из которых состоит порох (селитра, сера и уголь), сами по себе и по отдельности не ядовиты,
а серу еще Гален рекомендовал в книге «О простых лекарствах»
в качестве «противоядия» при укусе бешеного животного. Огонь
же, образуемый при сгорании пороха, очищал пулю от яда, если
он там вообще был. Паре рассказал также, что пленные немцы
растворяли несколько щепоток пороха в вине и пили эту смесь,
оставаясь при этом в полном здравии. Далее Паре обсудил природу возгорания пороха и действия ударной волны, что напрямую
не относится к «пороховому яду». Но его вывод был однозначен:
в составе пороха нет ничего, что бы подпадало под понятие «яд»,
и поэтому огнестрельную рану вполне можно лечить повязкой,
содержащей лекарственные вещества.
Но прежде, чем перейти к лечению ран по Паре, остановимся
еще на одном вопросе, сформулированном выше: есть ли связь
открытия Паре с его методом остановки кровотечения лигатурой?
Мы считаем, что есть, и прямая. Дело в том, что применение при
обработке раны раскаленных предметов или кипящих жидкостей
приводило к образованию на ней струпа и остановке кровотечения из поврежденных сосудов. Известно, например, что после
ампутации культю погружали в сосуд с кипящим маслом, ткани
«сваривались», и кровотечение из сосудов культи останавлива-

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

245

лось. Устранив контакт раны с высокой температурой, Паре должен был найти альтернативный метод остановки кровотечения.
И он нашел его в истории.
Для остановки кровотечения Паре предложил, во‑первых, ампутировать конечность в пределах здоровых тканей, а во‑вторых,
заменил прижигание перевязкой сосудов прочной тесьмой – лигатурой, известной еще с глубокой древности. Так, перевязывать кровоточащие сосуды яичка при кастрации предлагал еще
А.К. Цельс (I в. н. э.), не говоря уже о применявших лигатуры
предшественниках Паре – Ги де Шолиаке и Да Виго. Помимо них
Паре упоминает и своих современников, в их числе и Андреаса
Везалия, который «в трактате о хирургии рекомендует перевязывать сосуды»25. Отвечая оппонентам, рекомендовавшим прижигание как способ остановки кровотечения после ампутации,
Паре утверждает, что правильно выполненная ампутация позволяет избежать этого: «Что же касается необходимости (как ты
говоришь26) использовать огонь после ампутации конечностей,
чтобы избежать гниения, приводящего к гангренам и омертвению, то этого не происходит, потому что нужно ампутировать
выше того, что омертвело и испорчено, как писал и приказывал
Цельс: лучше ампутировать здоровую часть, чем оставить чтолибо омертвевшее»27.
Итак, рана рассечена, пуля и инородные тела из нее удалены,
кровотечение остановлено лигатурой. Каковы дальнейшие действия? Наложить на рану повязку. Но если раненых так много,
что хирург физически не может обработать все? Как следует поступить в этом случае? Тоже наложить повязку, а затем в более
благоприятной обстановке рассекать рану и/или лечить ее под
повязкой, меняя эту повязку по мере надобности. Причем можно
лечить рану одним только полотном, но лучше нанести на него
какие-либо лекарства, чтобы рана зажила быстрее.
Все в той же книге 1545 г. о сражении под Турином Паре писал: «Когда мы заняли Турин, там нашелся хирург, известный
своими методами лечения огнестрельных ран. А поскольку я покидал страну, то он охотно поделился со мной рецептом своего
Paré. MCCVII.
«Апология» А. Паре, откуда взята эта цитата, обращена преимущественно
к Э. Гурмелену, хирургу, выступавшему против методик Паре. См.: Gourmelen E.
Réponse à l’Apologie, qui est contre lui, dans les œuvres d’Ambroise Paré. Paris:
Chez Gaspar Meturas, 1647.
27
Paré. MCCVIII.
25
26

246

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

“бальзама”. Для начала он послал меня найти двух щенков, [нескольких земляных червей], масло лилий, 6 унций венецианского
терпентина и 1 унцию алкоголя. Затем он вскипятил масло, бросил туда живых щенков, и кипятил их, пока плоть не отделилась
от костей. Он показал мне, как следует замочить червей в белом вине, чтобы они извергли землю, которая всегда есть у них
в чреве и, призвав Бога в свидетели, заявил, что это и есть его
бальзам»28.
Мы считаем, что вряд ли туринский врач лечил огнестрельные
раны одним только бальзамом, отказавшись от их прижигания.
Полагаем, что Паре обязательно бы упомянул о своем «конкуренте». Скорее всего, хирурги как раз и обсуждали варианты лечения
ран после прижигания, и Паре упомянул о «вареных щенках» как
одном из вариантов такого лечения. Характерно, что в дальнейшем для лечения огнестрельных ран Паре щенков не варил, а использовал свои рецепты, отчасти заимствованные им у Да Виго,
но счел необходимым описать также и метод туринского врача,
предоставив читателям выбрать лучший.
«Есть повязки, которые сами по себе лечебны, если, например, нужно соединить разрозненные части; другие служат для
того, чтобы нанести на них лекарство», – писал Паре. Понятно,
что этих лекарств в ту эпоху существовало, как, впрочем, существует и сейчас, множество29. Причем у каждого врача и полевого
цирюльника был свой, излюбленный рецепт. Вспомним приведенный выше бальзам туринского врача из двух свежесваренных
щенков. В книге Паре таких рецептов приведено несколько.
Например, такой: «Возьми: измельченные в порошок квасцы – 4 части, свежей айры (трава семейства злаковых. – Авт.),
римского купороса и меда из розы – по 3 части; крепкого уксуса –
сколько требуется. Вскипяти все вместе согласно правилам. Разотри полученную массу до консистенции мази. Свойства этой
мази таковы, что своим жаром и тонкостью она… притягивает жидкости, уничтожает природный жар, который вызывает
пуля, исправляет порчу жидкости».
Если провести аналогию с современными средствами для лечения ран, то мазь, «притягивающая жидкости», вполне может
быть аналогом современных мазей на водорастворимой основе,
которые способны высушивать рану за счет высокой абсорбцион28
29

Paré. CCCLVIII.
См., например: Назаренко Г.И., Сугурова И.Ю., Глянцев С.П. Рана. Повязка.
Больной. М., 2002.

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

247

ной способности входящих в них высокомолекулярных полиэтиленгликолей. Еще несколько прописей: «Лоран Жубер, замечательный врач, предлагает взять: порошок ртути, дважды прокаленный – 3 унции; жир молочного поросенка или свежее масло;
камфару, разведенную в алкоголе. Все смешать, добавив немного
масла лилии. Опыт показывает – пишет далее Паре, – что это –
замечательное лекарство. От него больная плоть начинает гноиться30 легко и быстро, без большой боли. А камфара, холодная
она или горячая, сильно этому способствует из-за ее тонкости;
к тому же камфара препятствует гниению. Некоторые заливают в рану алкоголь с добавлением жженого купороса, который
тоже препятствует гниению»31.
Эти слова Паре о противогнилостном действии некоторых лекарств просто замечательны. Ибо пройдет еще почти 400 лет, прежде чем хирурги разработают противогнилостный метод лечения
ран, назовут его антисептическим и с его помощью произведут
переворот в хирургии.
Замечание Паре о лечении ожога также звучит очень современно: «Если есть ожог от горящего пороха [при выстреле
с близкого расстояния], тогда [применяют] противоожоговые
охлаждающие средства», ибо первой помощью при ожоге с точки зрения современной комбустиологии32 также является охлаждение обожженной кожи.
Описанные лечебные смеси (бальзамы, мази и др.), как уже
было сказано, наносили на раны и покрывали кусками полотна33.
Но эти куски далее следовало закрепить на поверхности тела.
В «Пяти книгах о хирургии», вышедших в свет в 1572 г., Паре
дает характеристику так называемым фиксирующим повязкам,
удерживающим наложенные на раны лечебные средства. Их изготавливали из длинных кусков прочного и плотного хлопчатого,
льняного, пенькового или другого полотна. Длина и ширина таких
«бинтов» могла быть различной в зависимости от их назначения:
«голову бинтуют иначе, чем горло. Также и ключицы, руки, грудь,
Паре, как и все его современники, разделял мысль о существовании «целебного гноя», который, в отличие от зловредного гноя, способствует заживлению
ран.
31
Paré. CCCCXXXVIII.
32
Комбустиология – наука о лечении ожогов (лат. Combustio – ожог + logos – учение).
33
Или намазывали на кусок полотна перед его наложением на рану. Кусок полотна с нанесенной на него лекарственной массой называли «катаплазмами»
(от греч. Kataplasso – намазывать).
30

248

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

туловище,.. тестикулы, ягодицы, ноги, ступни и пальцы»34, –
утверждал Паре. При этом, в отличие от многих своих современников, он был противником корпии, поскольку считал оставляемые ею в ране волокна инородными телами, мешающими заживлению35: «Использование корпии причиняет боль, может вызвать
воспаление и нагноение, а невежественный хирург не знает, что
именно корпия вызывает его… Только богу известно, сколько
пользы я получил от того, что не использовал корпию. (Это подтверждает и Гален: что в язве – я заменяю язву на рану – ничего
не должно быть)»36.
О том, что Паре отлично знал десмургию37, говорят его слова: после закрытия раны следует «хорошо перевязать раненый
орган, поместить его в положение ему свойственное и безболезненное, если это возможно»38. Его познания клиники раневого
процесса и его осложнений (в частности, нагноения) тоже были
весьма велики: «До тех пор, пока рана не начнет гноиться, перевязывать раненого следует каждые сутки. Когда же начнется
нагноение, и, следовательно, [появятся] боль, лихорадка, беспокойство и др., повязку надо менять каждые 12 часов. Если [рана
отделяет] очень много материи, которая беспокоит больного,
повязку меняйте 3 раза в сутки. Когда количество гноя начнет
уменьшаться, то повязку меняют каждые 12 часов. Наконец,
когда рана начнет заживать, и выделения прекратятся, то достаточно менять повязку 1 раз в день, до полного выздоровления».
С чем следовало (по Паре) накладывать повязки при перевязках в процессе лечения огнестрельной раны? «Если нет подозрения на гниение и гангрену, можно обрабатывать [рану] теми же
aré A. Cinq livres de chirurgie. 1. Des bandages 2. Des fractures. 3. Des luxations,
P
avec une Apologie touchant les harquebousades. 4. Des morsures et piqueures
venimeuses. 5. Des gouttes. Par Ambroise Paré, premier Chirurgien du Roy et juré
à Paris. Paris: André Wechel, Avec privilege du Roy, 1572. Р. 2.
35
Корпия – надерганные из полотна нити («щипаная корпия») или соскобленный
с его поверхности ворс («скобленая корпия»). Средства из корпии (шарики,
турунды, кисточки и др.) в течение веков широко применялись в хирургии до
появления в конце XIX в. ваты, получаемой из хлопка. Особенность корпии
состояла в том, что при ее неправильном приготовлении и использовании отдельные нити и волокна оставались в ране и поддерживали ее нагноение.
36
Paré. СССХХХIII.
37
Десмургия – наука о перевязочных средствах (бинт, корпия, компресс, плюмассо и др.), повязках (на голову, на грудь, на кисть и др.) и технике их наложения (от греч. Desmos – связь, повязка + urgeo – дело).
38
Сегодня мы назовем это иммобилизацией.
34

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

249

маслами, [что содержались в первичной повязке, наложенной после извлечения из раны инородных тел]; можно также добавить
яичные желтки и немного шафрана <…> гной [образующийся
в огнестрельной ране] дольше сохраняет природный жар, чем при
ранах, нанесенных другими инструментами, так как пуля и воздух, который она несет с собой, разгоняют природный жар. Но
в любом случае он сохраняется 3 или 4 дня. Потом надо начать
понемногу очищать рану, используя теребинтин, растворенный
в розовой воде, или что-то подобное, чтобы уменьшить воспаление. Если время очень холодное, можно использовать коньяк,
следуя совету Галена, что зимой надо использовать лекарства
более горячие, а летом более холодные».
Далее Паре приводит несколько рецептов с терпентином, розовым маслом и миррой. «Я пробовал также ртутный порошок
со жжеными квасцами, смешанными в равной пропорции, – писал он, – и результатом часто бывал поражен».
При лечении раненого с огнестрельной раной «надо учитывать время (прошедшее с момента нанесения раны. – Авт.), темперамент пострадавшего, соответственно меняя лечение: холерика лечить иначе, чем флегматика; возраст, по-разному леча
молодого и старика. Необходимо также учесть образ жизни
больного: если он привык пить и есть много, надо назначить ему
другую диету, чем тому, кто привык пить и есть мало <…> Что
касается режима, – писал Паре, – [то я рекомендую] холодный
и влажный. [Больной] должен мало есть, особенно если он плеторический39, [он] не должен есть мясо и вино, должен находиться
в покое, ибо Цельс говорит, что покой – лучшее лекарство. Должен избегать общества женщин, ибо они вызывают страсти.
Потом очень медленно и постепенно возвращаться к обычному
образу жизни. Обычные лекарства – кровопускания и клистир.
Кровопускание нужно не всегда, клистиры – только легкие»40.
Примечательны слова Паре о том, что «когда извлечены инородные тела, хирург должен помогать Природе исцелить рану»,
или «я перевязал раненого, а Господь его исцелил». Как всякий
незаурядный врач, Паре прекрасно осознавал, что его искусство
имеет границы, что процесс излечения начинается после того, как
39
40

Плетора – отек, застой. Здесь – полный, страдающий ожирением.
aré. CCCCXLII. Учитывая то, что подавляющее большинство ран в то время
P
заживали через нагноение, кровопускание следует рассматривать как противовоспалительное средство, а клистиры – как средство, снижающее интоксикацию – отравление организма продуктами распада тканей.

250

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

хирург закончит свою работу с раной, и что результат ее дальнейшего заживления может быть непредсказуемым: Паре многократно подчеркивал, что человек может выжить после очень тяжелой
болезни и умереть от легкой.
***
Изучение медицинской литературы конца XIV – середины
XVI в. приводит к выводу, что если довольно агрессивный метод лечения огнестрельных ран прижиганием первым описал немецкий аптекарь И. Бруншвиг (1497), первое теоретическое обоснование этого метода ввел в литературу итальянец Дж. да Виго
(1515), то первое обоснование и применение противоположного
ему, сберегательного, щадящего метода лечения ран повязками
принадлежит французу Амбруазу Паре (1545).
Огнестрельное оружие и методы лечения огнестрельных ран
появились до рождения Паре, но их широкое внедрение в практику войны произошло на его глазах и при его непосредственном
участии. Действуя чисто эмпирически, не имевший университетского образования Паре, тем не менее, обладал качествами, сделавшими его реформатором: способностью к самообразованию,
наблюдательностью, решительностью в смене лечебных парадигм, смелостью в проверке своих догадок на собственном опыте, высокой порядочностью в профессии и в науке.
Несмотря на то, что открытие Паре безвредности пороха произошло в полном смысле этого слова случайно, оно дало начало
новому подходу к лечению ран, дожившему до нашего времени,
но не исключающему, впрочем, хирургических методов: первичную (до лечения повязками) и вторичную (после очищения) обработку раны ножом с последующим применением первично отсроченных или вторичных швов.
Но и конкурировавший с «французским» методом Паре «итальянский» метод Да Виго тоже не канул в Лету. Это может показаться удивительным, но некоторые немецкие врачи во время
Второй мировой войны использовали прижигание огнестрельных
ран вместо их хирургической обработки41. Хирурги всех специальностей до сих пор применяют диатермию – локальное прижигание кровоточащих сосудов42, а общие хирурги – обработку ран
иллиан Х. В тени побед: Немецкий хирург на Восточном фронте. 1941–1943.
К
М., 2005.
42
См. примеч. 11.
41

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

251

расфокусированным лучом высокоэнергетического лазера с коагуляцией ее поверхности и последующим лечением под повязкой
по принципу Паре.
Не забыта и «лигатура Паре», которую применяют для остановки кровотечения из крупных артерий и вен, как изолированно,
так и en masse, а многие из современных кровоостанавливающих
зажимов напоминают его некогда знаменитый «клюв ворона».
Есть еще один важный нюанс открытия Паре, который выше
не обсуждался, но о котором необходимо упомянуть. Не будем
забывать, что вплоть до середины XIX в. боль была непременной спутницей хирурга, манипуляции которого ассоциировались
с мучениями, сравнимыми разве что с «совестью нечестивца,
[которую] постоянно точит изнутри какой-то червь, причиняя
такую жгучую боль, какой не вызывают и прижигания»43. За столетие до Паре другой французский цирюльник-хирург, А. де Мондевилль, утверждал, что ответственность хирурга находится «на
кончиках его пальцев»44, и если при лечении внутренних болезней больной умирает, то, во всяком случае, не сразу. У хирургов
все иначе. И раненый на поле боя, и оперируемый больной может
умереть прямо под ножом хирурга, прежде всего – от болевого
шока. Еще и поэтому совершенный Паре переворот в хирургии
можно назвать революционным: своими методами он пытался избавить раненых от боли.
Более того, он пошел значительно дальше медицинских
аспектов своих нововведений, подкрепив их религиозно-нравственным выводом: «Не по-христиански жечь [рану] огнем, пока
не использованы более мягкие средства». Но это – с одной стороны. А с другой стороны, Паре утверждал, что «хирург должен
иметь руку сильную, твердую и бестрепетную, ум рассудительный и безжалостный (sic! – Авт.), иначе при лечении того, кто
попадет в его руки, он будет мягче, чем требуется, или отрежет меньше, чем необходимо; но делать все нужно так, как если
бы он не слышал криков [раненого], и не принимая во внимание
суждения обыкновенных людей, которые бранят хирургов из-за
своего невежества»45. Поэтому его слова о том, что «огонь» при альвин Ж. Наставление в христианской вере / пер. А.Д. Бакулова. М., 1998.
К
Т. 1. С. 41.
44
Mondeville H. de. Chirurgie de maitre Henri de Mondeville, chirurgien de Philippe
le Bel, roi de France, composée de 1306 à 1320 / Trad. française… par E. Nicaise.
P., 1893. P. 5‒6.
45
Paré. III.
43

252

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

менять нельзя, пока не использованы повязки, говорят о том, что
он не исключал его применение в иных ситуациях, когда лечение
повязками не помогает. Вместе с тем отказ от напрасного причинения боли раненому, нередко и без того находящемуся в состоянии травматического шока, мы считаем крайне важным шагом
средневековой хирургии к будущей «эре милосердия» – изобретению местной и общей анестезии46.
Проводя параллели с Новым временем, укажем, что и Н.И. Пирогов, испытав эфирный наркоз на Кавказе в 1847 г., писал, наряду
с медицинским, о нравственном влиянии общего обезболивания,
и не только на раненых, но и на применявший его медицинский
персонал47.
Один из исследователей творчества Паре в 1953 г. утверждал, что его герой «принадлежит не столько культуре, сколько
практике»48. Современная историография делает противоположный крен: творчество Паре исследуется почти исключительно
с литературной точки зрения и преимущественно филологами49.
Разумеется, a priori они исходят из того, что все хирургические методы, предложенные Паре и его современниками, не
находят адекватного отражения в современных хирургических
стандартах лечения огнестрельных ранений, не говоря уже о том,
что и само огнестрельное оружие изменилось до неузнаваемости.
Но человек, помимо того, что стал жить дольше, изменился мало:
раны, каким бы оружием они бы ни были нанесены – отравленной
стрелой, мечом, пулей, осколком снаряда или лучом лазера – заживают по тем же законам, что и тысячу лет назад. И кричит от
боли современный раненый точно так же, как средневековые воины. И сущность хирургии войны никуда не делась и не денется,
пока войны будут вестись каким бы то ни было оружием, «летальным» или «не летальным», а раны наносятся на поле боя, а не
в операционной.
Выше мы показали, что многие положения учения об огнестрельной ране Паре не только не утратили своей актуальности
В этой связи вспомним известный афоризм Гиппократа: «То, что не излечивается лекарствами, излечивается ножом; то, что не излечивается ножом, излечивается раскалённым железом; то, что не излечивается раскалённым железом, следует считать неизлечимым».
47
Глянцев С.П. Гений и нравственность в жизни Н.И. Пирогова // Альманах Института хирургии им. А.В. Вишневского. 2010. Вып. 5(3). С. 69‒75.
48
Delaruelle L. Preface // Paré A. Textes choisis. P., 1953. P. 2.
49
Ambroise Paré, une vive mémoire / Ed.E. Berriot-Salvadore. P., 2012. (Collection
Medic@).
46

«Я перевязал его, и Господь его исцелил…»

253

в наше время, но и широко применяются современными хирургами, естественно, на более высоком технологическом уровне.
Поэтому наш герой, хотя и «принадлежит практике»50, его практические достижения, теоретические воззрения и проповедуемые
им принципы гуманности стали одной из причин того, что интерес к нему сегодня проявляют не только историки и филологи, но
и хирурги, признавая в нем реформатора современной хирургии.
БИБЛИОГРАФИЯ
Глянцев С.П. Гений и нравственность в жизни Н.И. Пирогова //
Альманах Института хирургии им. А.В. Вишневского. 2010. Вып. 5 (3).
С. 69‒75.
Глянцев С.П. Хирургия в XVII веке: Врачи и цирюльники // Альманах истории медицины: Неизвестные и спорные страницы. М., 2014.
С. 92–109.
Кальвин Ж. Наставление в христианской вере / пер. А.Д. Бакулова.
М., 1998. Т. 1.
Киллиан Х. В тени побед: Немецкий хирург на Восточном фронте.
1941–1943. М., 2005.
Мирский М.Б. Хирургия от древности до современности. М., 2002.
Назаренко Г.И., Сугурова И.Ю., Глянцев С.П. Рана. Повязка. Больной. М., 2002.
Пуанкаре А. О науке. М., 1990.
Ambroise Paré, une vive mémoire / Ed.E. Berriot-Salvadore. P., 2012.
(Collection Medic@).
Brunschwig H. Das Buch der Wund Artzney: Handwirckung der Cirurgia
von Jyeronimo Brunschwick, nuew getruckt mit ordenlicher zusatzung.
[Straßburg], 1513.
Delaruelle L. Preface // Paré A. Textes choisis. P., 1953.
Ellis Н. A History of Surgery. L., 2001.
Gourmelen E. Réponse à l’Apologie, qui est contre lui, dans les œuvres
d’Ambroise Paré. Paris: Chez Gaspar Meturas, 1647.
Mondeville H. de. Chirurgie de maitre Henri de Mondeville, chirurgien
de Philippe le Bel, roi de France, composée de 1306 à 1320 / Trad. française…
par E. Nicaise. P., 1893.
Mounier-Kuhn A. Chirurgie de guerre: le cas de Moyen Age. P., 2006.
50

Как мы показали ранее (см.: Глянцев С.П. Хирургия в XVII веке: Врачи и цирюльники // Альманах истории медицины: Неизвестные и спорные страницы.
М., 2014. С. 92–109), «практики» (цирюльники-хирурги), стали сближаться
с «теоретиками» (дипломированными врачами) только в XVII в. Но мы считаем, что деятельность А. Паре подготовила почву для этого сближения.

254

Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев

Paré A. Les Oeuvres d’Ambroise Paré… divisées en vingt huict livres
avec les figures et portraicts, tant de l’anatomie que des instruments de
chirurgie, et de plusieurs monstres, reveuës et augmentées par l’autheur.
Quatriesme Edition. Paris, 1585.
Paré A. Cinq livres de chirurgie. Par Ambroise Paré, premier Chirurgien
du Roy et juré à Paris. Paris: André Wechel, Avec privilege du Roy, 1572.
Paré A. La Méthode de traicter les playes faictes par hacquebutes
et aultres bastons à feu et de celles qui sont faictes par flèches, dardz et
semblables, aussy des combustions spécialement faictes par la pouldre à
canon, composée par Ambroyse Paré. Paris: V. Gaulterot, 1545.
Porter R. The Greatest Benefit to Mankind. N. Y.; L., 1998.
Siraisi N.G. Medieval and Early Renaissance Medicine: An Introduction
to Knowledge and Practice. Chicago, 2009.
Vigo G. de. La practice de cirurgie… composez par maistre Nicolas
Godin. Paris, 1542.
Wounds and Wound Repair in Medieval Culture. Leyden; Boston, 2015.

УДК 61(091)“12”

У. Блэк

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ИСПОВЕДЬ КАК ВРАЧЕВАНИЕ
В XIII в. в Европе происходит одновременно становление медицинского образования и распространение исповеди для всех христиан. Эти две системы социального взаимодействия имеют сходство, поскольку обе зависели от профессионалов
(врач и священник), получавших навыки диагностики и лечения, будь то болезнь
или грех. Хотя христианские авторы использовали медицинские метафоры в религиозном контексте начиная еще с античных описаний «Христа целителя», только
около 1200 г. священник стал восприниматься как исповедник и врач, и эта формулировка стала мощным образом в руках средневековых проповедников и теологов.
Большинство историков, изучающих феномен исповеди, объясняют популярность
таких религиозно-медицинских метафор появлением 21-го канона IV Латеранского
собора, который требовал ежегодной исповеди и в котором исповеднику рекомендовалось действовать как ученому врачу, исцеляя раны греха. Но в данной статье
на материале религиозных трактатов и руководств для исповедников показано, что
использование медицинского языка началось не в 1215 г., а в середине предыдущего столетия в парижских школах, где новое амбициозное поколение клириков
изучало и теологию, и теорию медицины. Эти авторы: Алан Лилльский, Петр Кантор, Петр из Блуа, Роберт из Фламборо и другие – призывали священников представлять себя учеными медиками, владевшими галеновской гуморальной теорией,
чтобы тщательно поставить диагноз происхождения духовной болезни грешника
и назначить правильную исцеляющую дозу покаяния, которая не должна быть ни
слишком сильной, ни слишком слабой. Средневековые тексты об исповеди показывают, как медицинское знание могло распространяться среди менее образованных
священников и мирян.
Ключевые слова: исповедь, теология покаяния, гуморальная теория, медикализация, Christus Medicus.

Историкам, изучающим средневековую религию, уже давно
известно, что авторы религиозных текстов использовали медицинские образы. Так, блаженный Августин и другие Отцы Церкви уподобляли Христа врачу. Телесные образы использовались
и шире, помогая средневековым клирикам и мирянам лучше понять религиозные идеи. Но в конце ХХ в. новое поколение исследователей, вслед за Каролиной Уолкер Бинум и Джозефом Циглером, стали глубже изучать смысл использования медицинского
языка и образов религиозными авторами1. Эти исследователи по1

Из ее работ см.: Bynum C.W. Wonderful Blood: Theology and Practice in Late
Medieval Northern Germany and Beyond. Philadelphia, 2007; а также: Ziegler J.
Medicine and Religion c. 1300: The Case of Arnau da Vilanova. Oxford, 1998;

256

У. Блэк

казали, что медицинские и телесные образы, особенно начиная
с XII в., появляются в религиозных текстах не случайно, а имеют
ключевое значение для определения сути теологии и живого религиозного опыта в классическое и позднее Средневековье2.
Один из аспектов средневекового христианства, где медицинские темы обнаружены, но недостаточно исследованы, – таинство
покаяния, хорошо известное благодаря обряду исповеди. Конечно,
почти каждый историк, изучающий покаяние и исповедь, находил
применение медицинского языка в одном из самых важных документов в истории христианства: в 21-м каноне IV Латеранского собора 1215 г., известном по его начальным словам «Omnis utriusque»3.
Этот канон впервые требует, чтобы все убежденные христиане
исповедовались в грехах священнику по крайней мере ежегодно.
Исповеднику рекомендуется действовать, «как опытному врачу»,
леча и исцеляя раны греха и находя причины этого греха4. «Omnis
utriusque» – это ключевой, хотя и совершенно уникальный пример
медикализации теологии и религиозной практики в период классического Средневековья. Из многих сторон средневековой религии
священники и теологи начиная с XII в. намеренно и тщательно приMedicine, Religion and Gender in Medieval Culture / Ed. by N.K. Yoshikawa.
Woodbridge, 2015.
2
См., например: Henry of Lancaster’s Book of Holy Medicines: Le Livre de Seyntz
Medicines: The Unpublished Devotional Treatise of Henry of Lancaster / Ed.
E.J. Arnould. Oxford, 1940; Henry of Grosmont, First Duke of Lancaster. Le Livre
de Seyntz Medicines = The Book of Holy Medicines / Transl., notes and introd.
C. Batt. Tempe, 2014 (The French of England Translation Series; Vol. 8; Medieval
and Renaissance Texts and Studies; Vol. 419).
3
Например, Boyle L. The Fourth Lateran Council and Manuals of Popular Theology // The Popular Literature of Medieval England / Ed. Th.J. Heffernan. Knoxville,
1985. P. 32. (Tennessee Studies in Literature; 28); Bériou N. La confession dans les
écrits théologiques et pastoraux du XIIIe siècle: médication de l’âme ou démarche
judiciaire? // L’Aveu: Antiquité et Moyen Âge: Actes de la table ronde organisée par
l’École française de Rome avec le concours du CNRS et de l’Univerité de Trieste.
Rome 28‒30 mars 1984. Rome, 1986. Р. 270; Denery II D.G. Seeing and Being
Seen in the Later Medieval World: Optics, Theology and Religious Life. Cambridge,
2005. Р. 46‒47.
4
Decrees of the Ecumenical Councils / Ed., transl. by N.P. Tanner. Washington, 1990.
Vol. 1. P. 245. О дискуссии о правовом контексте и основе этого канона см.:
Goering J. The Internal Forum and the literature of penance and confession // The
History of Medieval Canon Law in the Classical Period, 1140–1234. From Gratian to
the Decretals of Pope Gregory IX / Ed. by W. Hartmann, K. Pennington. Washington,
2008. P. 379‒428; Meens R. Penance in Medieval Europe 600‒1200. Cambridge, 2014.
P. 190‒213; Larson A.A. Master of Penance: Gratian and the Development of Penitential
Thought and Law in the Twelfth Century. Washington, 2014. P. 436‒486.

Средневековая исповедь как врачевание

257

давали медицинский смысл именно покаянию. Под медикализацией
я понимаю использование священниками и теологами в описаниях
исповеди в трактатах о таинстве покаяния, в наставлениях для исповедников или в проповедях для клириков и мирян медицинских
образов и терминологии, взятых из ученых трактатов по медицине,
чтобы объяснить теорию и практику исповеди, в то время, когда исповедь впервые была упорядочена и стала обязательной5. Священникам во время исповеди рекомендовали представлять себя врачами, а таинства – лекарствами для излечения раны или болезни греха,
и кающиеся должны были сообщать о каждой детали своих грехов,
как если бы это было перечисление симптомов перед врачом.
По моему мнению, в этом процессе медикализации языка
сама исповедь стала медикализированным пространством, поскольку она начинает осознаваться священником и кающимся
в первую очередь в терминах и принципах физической медицины,
применяемой к духовному исцелению. Ясно, что средневековая
исповедь была в большей степени отношением между священником и кающимся, чем особым пространством. Исповедален
в большинстве церквей не существовало до XVI в., они появились в эпоху Контрреформации. Средневековые исповеди обычно
происходили лицом к лицу в церкви, в любом месте, которое священник считал подходящим. Это место, в силу того, что кающийся исповедовался там и получал отпущение грехов, становилось
новым сакральным «пространством» с его особыми правилами
и особой терминологией – местом, где божественная благодать
может быть передана через священника и получена кающимся
христианином через таинство покаяния.
Однако сказать что-либо о словах, идеях или поведении в этом
исповедальном пространстве – сложная задача. Одна из сложней5

Следует сказать несколько слов по поводу терминологии. Главные термины моего исследования – конфессионализация и медикализация. Они сходны с теми,
которые использует Мишель Фуко в «Истории сексуальности» (L’Histoire de la
sexualité (1976‒1984), издание на рус. языке – М., 1998). Но это сходство – просто языковая необходимость, а не анализ средневекового конфессионального
дискурса по Фуко. Фуко интересовался медикализацией сексуальности в Новое время в контексте секуляризированных конфессиональных технологий,
используемых современным терапевтом, психоаналитиком, врачом. Для моих
исследований важно, что средневековая медикализация относится не к телу,
а к пространству и к взаимодействию между священником и кающимся. Я использую слово «исповедь» не в контексте «технологии себя» Фуко, а как существительное, означающее одновременно реальное пространство и социальное
взаимодействие.

258

У. Блэк

ших проблем в изучении истории исповеди заключается в том,
что священники, по крайней мере, с начала XII в., были связаны
тайной исповеди. Но Александр Мюррей показал, что так называемая «печать исповеди» не была «непреодолимым препятствием», поскольку, особенно в период ок. 1200 г., есть возможность
понять, что скрывалось под тайной исповеди. Для исследования
медикализации исповеди я буду опираться на средневековые теологические трактаты о покаянии и руководства для исповедников.
Поскольку оба эти типа источников создают определенную совокупность образов, можно предположить, что именно они использовались образованными священниками на исповеди. Кроме того,
есть много других источников, которые также освещают процесс
медикализации. Самые важные из них – это проповеди, которых
в классическое Средневековье сохранилось десятки тысяч. Я начал изучать использование медицинских образов в проповедях
Мориса де Сюлли, Стефана Лангтона, Гийома Овернского и Якоба Ворагинского. Это исследование будет опубликовано позднее.
Я считаю, что введение новой системы медицинских метафор
в учение о покаянии, способствовавшее медикализации пространства исповеди, произошло главным образом в конце XII в. по ряду
причин. Во-первых, в этот период в Париже, Болонье, Оксфорде,
Кембридже, Монпелье и других местах интенсивно развивалось
обучение в растущем числе школ, которые в XIII в. слились в первые университеты6. Во-вторых, быстро распространялась новая
медицинская система, основанная на вновь открытых трудах Гиппократа и Галена, соединенных средневековыми арабскими и латинскими авторами в специфически средневековую гуморальную
теорию. Эта медицинская теория, хотя бы в упрощенной форме,
изучалась во всех главных школах Европы с конца XII в. как часть
широкой программы натурфилософии7. В-третьих, в XII в. наконец было формально определено таинство покаяния, и как кли Литература об этом движении весьма обширна; из недавних работ назовем следующие: Wei I.P. From Twelfth-Century Schools to Thirteenth-Century Universities:
The Disappearance of Biographical and Autobiographical Representations of Scholars //
Speculum. 2011. Vol. 86. P. 42‒78; Gorochov N. Naissance de l’université: les écoles
de Paris d’Innocent III à Thomas d’Aquin (v. 1200 – v. 1245). P., 2012; Young S.E.
Scholarly Community at the Early University of Paris: Theologians, Education and
Society, 1215‒1248. Cambridge, 2014.
7
Необходимое введение по поводу медицинского образования: Jacquart D.
Medical Scholasticism // Western Medical Thought from Antiquity to the Middle
Ages / Ed. M.D. Grmek. Cambridge (Mass.), 1998. P. 197‒240.
6

Средневековая исповедь как врачевание

259

рики, так и миряне все больше уповали на исповедь, что нашло
завершение в 21-м каноне IV Латеранского собора в 1215 г.
Хотя многие историки признают важность медицинской метафоры в этом контексте, лишь немногие осознали, что соединение
пенитенциальной и медицинской идей в 21-м каноне стало результатом деятельности группы ученых клириков предыдущего
поколения. Тогда по инициативе теологов, обучавшихся в парижских школах, особенно в десятилетия между III и IV Латеранским
соборами 1179 и 1215 гг., начали предприниматься попытки дать
определение исповеди и сделать ее обязательной; при этом часто
использовались медицинские образы и метафоры. В этот же период расцвел жанр pastoralia8, особых руководств для исповедников, и в них содержалось много ярких медицинских метафор.
Это не было просто литературной уступкой читателям, поскольку
изменения в метафорах отражают одновременные изменения как
в ученой медицине, так и в теологии покаяния: с одной стороны,
развивалась схоластическая медицинская теория, основанная на
гуморальных теориях Гиппократа, Галена и их арабских посредников, а с другой стороны, формировалась теология покаяния,
в которой внутреннее покаяние грешника значило столько же,
если не больше, чем действия исповедника, налагавшего внешние наказания9.
Эпистемология новой медицины и нового покаяния побудили теологов выработать новый тип медицинской метафоры, где
грехи понимались уже не как раны или не только как раны, а как
симптомы внутреннего дисбаланса души, которую следует вновь
привести к равновесию собственной волей и действиями больного, а исповедник-врач действует скорее как руководитель, исследователь причин и поставщик лекарств. В руководствах для
исповедников роли больного и врача также изменились, отражая
растущий индивидуализм, очевидный в практике и покаяния,
и медицины в XII в. И духовные грехи, и телесные болезни стано oyle L. The Inter-Conciliar Period 1179‒1215 and the Beginnings of Pastoral
B
Manuals // Miscellanea Rolando Bandinelli Papa Alessandro III / A cura di F. Liotta.
Siena, 1986. P. 45‒56; Goering J. Leonard E. Boyle and the Invention of Pastoralia //
A Companion to Pastoral Care in the Late Middle Ages (1200‒1500) / Ed. by
R. Stansbury. Leiden, 2010. P. 7‒20.
9
Классические работы по покаянию: Vogel C. Le pécheur et la pénitence au
moyen âge. P., 1969; Mansfield M.C. The Humiliation of Sinners: Public Penance
in Thirteenth-Century France. Ithaca (N. Y.), 1995; McLaughlin R.E. Truth, tradition
and history: The historiography of High/Late Medieval and Early Modern Penance //
A New History of Penance / Ed.A. Firey. Leiden, 2008. P. 19‒71.
8

260

У. Блэк

вятся в этот период более сокровенными, более индивидуальными, более неуловимыми и скрытыми, требуя тщательно сформулированных вопросов опытного и проницательного исповедника
или врача. Эти личные отношения между пациентом и практиком, отраженные в новых метафорах, существенно отличаются
от стандартного, обезличенного лечения, описанного старыми
метафорами, в которых очевидная и внешняя рана механически
излечивается вливанием целебного вина и масла.
Этот переход от старых медицинских моделей к метафорам,
взятым из новой, схоластической медицины, станет более очевидным, если мы коротко проанализируем медицинский язык, типичный для трудов о покаянии в раннее и классическое Средневековье. Многие Отцы Церкви использовали образ Christus Medicus,
Христа – врача души, и особенно был привержен этой концепции
блаженный Августин10. Отцы Церкви также часто обыгрывали
двойное значение слова salus – как «здоровье» и как «спасение» –
и описывали покаяние, евхаристию или веру в целом как лекарство. Одно из первых таких описаний можно найти у Тертуллиана, который в коротком трактате «О покаянии» утверждает, что
exomologesis, или осуществление внешних актов покаяния, мучительно, подобно тому как лечение тела может быть неприятным или болезненным, если используются прижигание или едкие
лекарства11. Тертуллиан полагает, что его слушатели понимают:
лечение часто бывает тяжелым, но боль неизбежна: цель оправдывает средства. В поздней Античности и раннем Средневековье
грехи сравниваются с ранами, а покаяние с лекарством, но эти
темы мало разрабатываются. Так происходит у Лактанция в «Бо Лк 10:30. Августин одним из первых интерпретировал этот текст аллегорически, утверждая, что самаритянин есть Христос (S. Aurelii Augustini Ennarationes
in Psalmos. 125.15). См.: Arbesmann R. The Concept of Christus medicus in Saint
Augustine // Traditio. 1954. Vol. 10. P. 1‒28; Idem. Christ the medicus humilis in
Saint Augustine // Augustinus Magister. P., 1954. Vol. II. P. 623‒629.
11
Tertullian. Treatises on Penance: On Penitence and On Purity / Transl. W.P. Le Saint.
N. Y., 1959. P. 34, 183, n 181: «… где нужно каяться, там нет несчастья, поелику
(покаяние) соделано для спасения. Несчастье быть рассекаемым и прижигаемым
железом и быть мучимым едкостью какого-либо порошка; однако чем, хотя и при
перенесении неприятности, исцеляются, то, в виду пользы врачевания, извиняют
за причиненное страдание, и рекомендуют настоящее страдание (injuriam) ради
будущей пользы…» (рус. пер. еп. Василия (Богдашевского) – Библиотека Отцов
и Учителей Церкви Западных. Киев, 1915. Т. 31. С. 63‒83. – Примеч. переводчика). Эти и подобные пассажи, возможно, доказывают, что Тертуллиан изучал
медицину, см.: Labriolle P. de. La physiologie dans l’œuvre de Tertullien // Archives
générales de médecine. 1906. Vol. 83. P. 1317‒1328.
10

Средневековая исповедь как врачевание

261

жественных установлениях»12 или у Августина в Проповеди 531
«О ценности покаяния»13. Эта последняя работа была широко
распространена в Средние века под названием «О медицине покаяния» и благодаря авторитету Августина, возможно, служила
сохранению медицинских метафор в наиболее простом виде.
Несколько веков спустя Алкуин Йоркский, советник Карла Великого, использовал медицинские метафоры в трактате о покаянии
«К отрокам Св. Мартина» «Ad pueros Sancti Martini», написанном
ок. 796 г.14 Этот труд – письмо, адресованное группе послушников,
которым дается совет вообразить себя ранеными, покорными предписаниям хорошего врача: «Вы сможете получить полное исцеление
от медицины, только если не будете скрывать от врача раны совести.
Я считаю, что пока врач не вмешается, больной не выздоровеет. Исповедь есть лекарство для ваших ран и верное средство для вашего
спасения»15. В этот ранний период, как изначально сформулировал
Августин, грехи – это просто раны, которые надо лечить, а природа
метафорической медицины не определена; для Алкуина важно то,
что раны обычно скрыты и могут быть выявлены опытным врачом.
Алкуин наставляет кающегося, что тот должен добровольно принимать лекарство исповеди, «начнется гангрена твоих ран, если ты
будешь стыдиться показать врачу свои многочисленные язвы»16.
Примерно на протяжении тысячи лет христианские авторы
в трудах о покаянии использовали тот же ограниченный набор
actantius. Divinae Institutiones. 6. XXIV: De poenitentia, de venia ac praeceptis
L
Dei: «Nemo enim potest esse tam prudens, tam circumspectus, ut non aliquando
labatur. Et idcirco Deus imbecillitatem nostram sciens, pro sua pietate aperuit
homini portum salutis; ut huic necessitati, cui fragilitas nostra subiecta est, medicina
poenitentiae subveniret».
13
Saint Augustine. Sermon 351: On the Value of Repentance // The Works of Saint
Augustine. A Translation for the 21st Century. Part III: Sermones. Vol. 10: Sermons
341‒400 / Transl. E. Hill, O.P., ed. J.E. Rotelle, O.S.A. N. Y., 1995. P. 118‒136.
14
Driscoll M.S. Ad Pueros Sancti Martini: A Critical Edition, English Translation, and
Study of the Manuscript Transmission // Traditio. 1998. Vol. 53. P. 37‒61. Учение
о покаянии Алкуина подробно проанализировано в работе: Driscoll M.S. Alcuin
et la pénitence à l’époque carolingienne. Münster, 1999. (Liturgiewissenschaftliche
Quellen und Forschungen; Bd. 81). А. Фирей анализирует этот источник в более широком контексте: Firey A. Blushing before the Judge and Physician: Moral
Arbitration in the Carolingian Empire // A New History of Penance / Ed.A. Firey.
Leiden, 2008. P. 176‒180.
15
Driscoll M.S. Ad Pueros Sancti Martini. P. 52: «Tunc enim poteris perfectum
consequi beneficium medicinae, si non celes medico tuae vulnera conscientiae.
Opinor enim, nisi interpelletur medicus, non curatur aegrotus. Confessio tua
medicina est vulnerum tuorum, et salutis tuae certissimum subsidium».
16
Driscoll M.S. Ad Pueros Sancti Martini. P. 55.
12

262

У. Блэк

медицинских аналогий: Христос подобен врачу, целителю тел
и душ, и поэтому Церковь или священник – тоже врач, исцеляющий раны греха лекарством покаяния. Эти идеи продолжают
появляться в трудах о покаянии долгое время: от Алкуина Йоркского до середины XII в., особенно в двух важнейших трудах
о покаянии этого периода, «Corrector sive Medicus»17 Бурхарда
Вормсского и «Об истинном и ложном покаянии», приписанном
Августину, но написанном в конце XI в.18 В медицинских метафорах религиозных текстов до XII в. нет указаний, каким образом
исцеляет исповедь. Такого рода вопросы не могли быть заданы
до века схоластики – только тогда клирики начали упражняться
в разделениях и подразделениях категорий по правилам Аристотеля и искать сходство между разными философскими школами. Возрождение логики на рубеже XII в. совпало с повторным
открытием рациональной, гуморальной медицины в переводах
с греческого и арабского, выполненных Константином Африканским и другими переводчиками.
Влияние философии Аристотеля и медицины Гиппократа и Галена на теологию явственно прослеживается с середины
XII в. в трудах о соотношении тела и души, написанных в соответствии с канонами Гуго из Сен-Виктора в светских школах
Шартра и Парижа цистерцианскими авторами, такими как Гийом
из Сент-Тьерри и Бернар Клервоский. Систематическое изучение
причин болезни в человеческом теле и возможных методов лечения побудило религиозных авторов к новой серии метафор для
понимания и объяснения эффектов греха, действий кающегося
и исповедника в процессе покаяния и методов, которыми покаяние избавляет от болезни греха. Например, Бернар Клервоский
urchardi Decretum XIX «Corrector sive Medicus» // Patrologiae cursus comletus.
B
Ser. Latina / Ed. J.-P. Migne. P., 1853. (далее – PL. без указания места и года
изд.). T. 140. Col. 943‒1014. См. также: Körntgen L. Canon law and the practice of
penance: Burchard of Worms’s penitential // Early Medieval Europe. 2006. Vol. 14,
N 1. P. 103‒117. Странно, но Кернтген совсем не анализирует медицинский
язык этой книги. См. также: Vogel C. Pratiques superstiteuses au début du XIe siècle d’après le Corrector sive medicus de Burchard, évêque de Worms (965‒1025) //
Mélanges E.-R. Labande: Etudes des civilisations médiévales (IXe–XIIe siècles). Poitier,
1974. P. 751–761 (переизд. в: Vogel C. En remission des péches: Recherches sur les
systemes pénitentielles dans l’Église latine / Ed.A. Faivre. Aldershot, 1994. N 10).
18
Costanzo A. Il trattato De vera et falsa poenitentia: Verso una nuova confessione:
Guido alla lettura, testo e traduzione. Roma, 2011. Можно также обратиться
к более доступному изданию Латинской патрологии Ж.-П. Миня: S. Aurelii
Augustini. De vera et falsa poenitentia ad Christi devotam Liber unus // PL. T. 40.
Col. 1113‒1130.

Средневековая исповедь как врачевание

263

в одной из проповедей на «Песнь песней» около 1140 г. описывает стадии покаяния и духовного обновления как различные лечебные мази, используя ученую медицинскую терминологию. Мазь
раскаяния – это pungitivum, причиняет боль; мазь молитвы – это
temperativum, успокаивает боль; мазь благочестия – sanativum, изгоняет болезнь19. Этот словарь и методика различения лекарств
в соответствии с их общим эффектом, а не по частным следствиям, – продукт новой, схоластической «фармакологии», заимствованной из центров медицинского образования в Южной Италии,
таких как Салерно и Монтекассино, во Франции и Англии в начале XII в.
К концу XII в. целое поколение клириков и ученых, изучивших натурфилософию и теологию в парижских школах, осознали
педагогическую ценность сходств между отношениями «врач ‒
больной» и «исповедник ‒ кающийся». Среди этих клириков Алан
Лилльский и Петр Кантор, а также Петр из Блуа, Петр из Пуатье,
Роберт из Фламборо, Уильям де Монтибус и Томас из Чобэма20.
К этим персонажам можно добавить следующее поколение теологов-епископов, учившихся в Париже: Стефана Лангтона, Гийома
Овернского, Роберта Гроссетеста и, возможно, даже папу Иннокентия III. Все они также применяли медицинские образы в проповедях и дискуссиях о покаянии. Их работы простираются в широком спектре от коротких размышлений о грехе до подробных
описаний покаянных техник и сложных теологических «сумм».
Каждый из этих авторов давал новую жизнь тысячелетней системе медико-религиозных аналогий, вырабатывая реальные и метафорические связи между исповедником и врачом, в свете новых
учений в медицине и теологии. Вдохновленные гуморальной теорией, они создали новый тип медицинской метафоры, где грехи
трактуются как симптомы внутреннего дисбаланса души, который возвращается к норме благодаря сотрудничеству кающегося-больного и исповедника-врача, ведомого божественной благодатью.
ernard of Clairvaux. Sermon 10 // Sancti Bernardi Opera / Ed.J. Leclercq,
B
C.H. Talbot, H.M. Rochais. Roma, 1957. Vol. 1: Sermones super Cantica
canticorum, 1‒35. P. 50: «Et pono diversas species unguentorum, quo ex pluribus
ea, quae potissimum sponsae uberibus congruant, eligamus. Est unguentum
contritionis, et est unguentum devotionis, est et pietatis. Primum pungitivum,
dolorem faciens; secundum temperativum, dolorem leniens; tertium sanativum,
etiam morbum expellens».
20
Кратко обо всех этих авторах см.: Payer P. Sex and the New Medieval Literature
of Confession, 1150‒1300. Toronto, 2009.
19

264

У. Блэк

Безусловным лидером этого медикалистского движения был
Петр Кантор, декан капитула собора Нотр-Дам, магистр теологии21. Он существенно повлиял на формирование пенитенциальной теологии и медицинских метафор в церкви конца XII – начала
XIII в. В монументальном трактате о теологии и практике таинств,
«Summa de sacramentis», который стал результатом его преподавания в Париже в 1180-х годах, Петр уделил больше места исповеди, чем любому другому таинству22. Он выдвигает три причины,
по которым исповедь необходима и полезна: во‑первых, исповедь
есть первая часть искупления, необходимого, чтобы заслужить
прощение; во‑вторых, исповедь священнику покажет нужное качество и продолжительность покаяния; а в‑третьих, «священник,
который есть духовный врач, может знать, какое лекарство следует прописать больному и какое покаяние назначить»23. Исповедь
необходима для собственно духовного лечения, иначе, не поговорив с кающимся, духовный врач не будет точно знать, какое
лекарство и какой силы предписать для исцеления раны греха24.
Петр утверждает, что духовные и телесные лекарства неприятны
и даже причиняют боль. Таков случай отлучения, которое Петр
называет «болью и лекарством» и описывает отлучающего прелата как одновременно «отрубающего» и «излечивающего», подобно врачу25. Однако Петр подчеркивает, что несмотря на целитель О Петре Канторе см.: Baldwin J.W. Masters, Princes, and Merchants: The Social
Views of Peter the Chanter and His Circle. Princeton, 1970. 2 vols. (особенно
P. 47‒59, 313‒343).
22
Pierre le Chantre. Summa de sacramentis et animae consiliis / Ed. J.-A. Dugauquier.
Louvain; Lille, 1954‒1967. 5 vols. (Analecta Mediaevalia Namurcensia; 4, 7, 11,
16, 21). Вторая часть «Суммы» представляет собой отдельный «Tractatus de
paenitentia et excommunicatione» (Pierre le Chantre. Summa de Sacramentis et
Animae Consiliis. Louvain; Lille, 1957. Vol. 2). В издании Ж.-А. Дюгокье 475
страниц о покаянии, 86 о крещении, 51 о евхаристии, но только 13 o соборовании и 5 о конфирмации.
23
Peter the Chanter. Summa de sacramentis. II, 130 (= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier.
Vol. 2. P. 282‒283): «Tertia causa est ut sciat sacerdos qui medicus est spiritualis
quam suo egroto debeat apponere medicinam et quam iniungere penitentiam».
24
Peter the Chanter. Summa de sacramentis. II, 2, App. I, n 4 (= Idem / Ed. J.-A.
Dugauquier. Vol. 2. P. 402): «Cum constat ipsam [penitentiam] esse frenum carnis
ex caritate, et meritoriam maioris premii, deletoriam purgatorii, cautelam contra
lapsum et medicinam, celeriorem conferentem absolucionem?»
25
Peter the Chanter. Summa de Sacramentis. II, cap. 152, ll. 89‒93 (= Idem / Ed.
J.-A. Dugauquier. Vol. 2. P. 368): «Prelatus ecclesie cum excommunicat incidit
et medetur. Excommunicatio enim dolor est et medicina. Ideoque excommunicat
prelatus ut medicinam appetat subditus, exemplo medici qui dolorem inducit ut eger
appetat medicinam et ita curetur». Эта идея также применялась к церкви в целом,
21

Средневековая исповедь как врачевание

265

ную природу отлучения или иных покаяний, они сами по себе не
являются лечением, а исцеление наступит по возвращении к священнику-врачу после покаяния26.
Современником Петра Кантора был Петр из Блуа, архидиакон
Лондона и Бата, учившийся в Париже и Туре, автор благочестивого
рассуждения под названием «О двенадцати благодеяниях горя»27.
В этом труде он подчеркивает духовную пользу всяческих бед и наказаний – концепция, которая сразу была применена в дискуссиях
о покаянии и ввела его в медицинский дискурс. Из двенадцати благодеяний нас особенно интересует третье: горе есть очищение души.
Петр из Блуа анализирует пять видов чисто физического очищения:
рвотное или кровопускание для медицинских целей, очищение золота или железа, обрезка деревьев, молотьба зерна и виноделие.
Он дольше всего останавливается на этой первой форме очищения: рвотные или кровопускания – обычные методы лечения возродившейся галенистской медицины. Когда ты страдаешь от горя,
говорит Петр, «представь, что это лечение, посланное тебе Богом,
чтобы очистить тебя от вредных жидкостей и расстроенных чувств.
Ибо подобно тому, как дурные жидкости выводятся горьким лекарством, дурные обыкновения души вычищаются горем». Он описывает Бога как разумного врача, который прописывает лекарства
и проводит процедуры в соответствии с состоянием больного и его
гуморальным телосложением: «Посему прими со смирением лекарство, посланное тебе Богом, который есть величайший врач и понимает внутреннее строение твоего сердца, поскольку знает, сколько
ты можешь вынести, и дает тебе лишь то, что принесет пользу».
Петр также объясняет, что тело очищается кровопусканием, которое
где службы должны прерваться, если там присутствует отлученный: «Certum
est quod cum excommunicatus est in ecclesia, quod eccelsa debet suspendere
celebrationem diuinorum. Hoc enim potest ei esse medicinale» (Ibid. cap. 153, ll.
41‒44; (= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier. Vol. 2. P. 373)).
26
Peter the Chanter. Summa de Sacramentis. II, App. II, cap. 12: «De effectu
excommunicationis», ll. 121‒126 (= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier. Vol. 2. P. 456):
«Excommunicatio pena est et medicina. Punit illos et corrigit corporaliter ut
medeatur spiritualiter; sicut et medicus egrum torpentem qui medicinam abhorret
sumere, facit incurrere tercianam scienter et ex industria, ut tandem morbo grauatus
recurrat ad medicum et libenter sumat medicinam quam prius abhorrescebat». Это
приложение к материалу, прежде всего об исповеди, находится только в одной
рукописи Summa.
27
Этот последний труд чаще всего приписывается Петру из Блуа, но возможно,
он принадлежит Адаму Картузианцу (также известен как Адам из Драйборо
или Адам Скот). В любом случае, мои аргументы относятся к конструированию и распространению медикализированных средств покаяния.

266

У. Блэк

он подразделяет на просто вскрытие вены и собственно флеботомию – подразделение, весьма редко встречающееся в медицинских
дискуссиях о кровопускании. Это подразделение позволяет ему
установить более явственную связь горя и покаяния: он соотносит
исповедь с изначальным вскрытием вены, а само горе от покаяния –
с флеботомией и удалением избытка поврежденных жидкостей28.
Неудивительно, что средневековый человек ассоциировал
врачей с исповедниками, ведь многие видели обоих в одно и то же
время: когда находились при смерти. Эта тенденция звать и врача, и священника на пороге смерти, характерная для средневековых христиан, прослеживается в медицинских и религиозных
документах классического Средневековья. Но если 21-й канон
IV Латеранского собора метафорически уподобляет священника
врачу, то когда это воплотилось в реальности для исповедников
и священников, авторы предписывающих документов тщательно
различали свои сферы ответственности. Например, в коротком
трактате о правильном уходе за больным Архиматтей, врач из Салерно середины XII в., предлагает врачу, войдя в дом больного,
справиться, исповедовался ли он. Если больной не исповедовался, врач должен приказать ему немедленно сделать это, поскольку, как утверждает Архиматтей, «многие болезни происходят по
причине греха и исцеляются Высшим Целителем после очищения
от скверны слезами раскаяния»29. Та же мысль повторяется, но
в религиозном контексте, в 22-м каноне IV Латеранского собора
1215 г.: врачам предписывается побуждать больных позвать «врача душ», т. е. исповедника, чтобы достичь духовного здоровья
прежде чем искать здоровья физического. Любопытно, что если
Архиматтей описывал ситуацию, в которой кающийся исцеляется
исповедью, а не медициной, то папа и его советники на IV Латеранском соборе представляли ситуацию, когда необходимы обе
формы помощи: «после того как духовное здравие вернется, обращение к телесной медицине может быть весьма полезно, ибо
когда причина удалена, пройдет и следствие».
Двойственную природу врача и священника чувствовали обе
стороны. Обе эти системы социального взаимодействия – медицина и исповедь – осуществлялись профессионалами, обученными
(Pseudo-) Peter of Blois. De duodecim utilitatibus tribulationis // PL. T. 207. Col. 989‒
1006.
29
Sigerist H.E. Bedside Manners in the Middle Ages: The Treatise De cautelis
medicorum attributed to Arnold of Villanova // Henry E. Sigerist on the History of
Medicine / Ed.F. Marti-Albañez. N. Y., 1960. P. 137‒140.
28

Средневековая исповедь как врачевание

267

вопрошанию, сочувственному выслушиванию, диагностике и лечению. И исповедники, и врачи должны были поддерживать свой
авторитет, соблюдать профессиональную этику, одушевлять веру
своих пациентов и работать в социально-конструированном пространстве, в котором направляемая беседа должна привести к более эффективному лечению тела или души. Все больше и больше
священников и врачей в этот период применяли такой конфессиональный метод лечения, и в XIII в. миряне уже ожидали скрупулезного, но доброжелательного расспроса и от тех, и от других.
Так, Томас из Чобэма, английский теолог и помощник настоятеля собора в Солсбери, также обучавшийся в парижских школах,
в период работы IV Латеранского собора разъясняет сходство покаяния и лечения в своей «Summa confessorum», энциклопедическом труде, содержащем все новейшие учения об исповеди и покаянии. Согласно Томасу из Чобэма, практика лечения и покаяния
схожи и действиями, и методами: «Ибо подобно тому, как врач
должен изучить состояние больного и выбрать лечение, которое
ему подходит, так и священник должен изучить силы и возможности кающегося и назначить покаяние в соответствии с этим»30.
Старший современник Петра из Блуа, Алан Лилльский, показывает эти «сходные действия» в «Liber poenitentialis», другом
руководстве для исповедников, написанном около 1200 г. Алан
Лилльский уподобляет прилежного исповедника добросовестному врачу31. Оба они призывают людей различного социального
статуса, страдающих от различных бед, встретиться с ним и получить помощь. Именно при описании встречи священника-вра homae de Chobham Summa confessorum. Art. 5, D. 1, q. 16 / Ed.F. Broomfield.
T
Louvain, 1968. P. 225: «Est autem in penitentia et in egritudine commune negotium.
Sicut enim debet medicus multa inquirere per indicium patientis et ita temperare
medicinam secundum quod eger potest sustinere, ita debet sacerdos inquirere
vires et facultates penitentis et secundum hoc temperare penitentiam». Согласно
сложной метафоре Томаса из Чобэма, исповедь – это лекарство, с помощью
которого излечивается нарушенный завет с Богом, в который человек вступает при крещении: Thomae de Chobham Summa confessorum. Art. 6, D. 2, q. 1 /
Ed.F. Broomfield. Louvain, 1968. P. 263: «Debet enim ostendere penitenti quantam
virtutem habeat confessio, quia ipsa est secunda tabula post naufragium. Fracto
enim federe baptismi, nullum restat remedium nisi confessio».
31
«Hic est Liber qui Corrector voctaur et Medicus, qui correctiones corporum et
animarum medicinas plenius continet et docet unumquemque sacerdotem et
simplicem, quomod vel qualiter unicuique succurrere valeat, ordinato vel sine
ordine, pauperi, diviti, puero, juveni, seni, decrepito, sano, infirmo, in omni aetate,
in utroque sexu, quo tempore presbyteri debeant vel valeant plebem sibi commissam
ad poenitentiam invitare et tamquam fidelis medicus auxilium dare».
30

268

У. Блэк

ча с грешником-пациентом Алан Лилльский показывает пользу
современной, ученой медицины для того, чтобы сделать духовные идеи конкретными и достижимыми. Как и в раннее Средневековье, священник действует как духовный врач, грешник – как
духовный пациент, и священник побуждает кающегося открыть
свое состояние. Но в изложении Алана Лилльского грехи – это не
раны, а болезни, и ученый врач душ должен провести опрос об
обстоятельствах болезни, напоминающий диагностический медицинский вопросник: продолжительность болезни, интенсивность
боли, время и место начала болезни, возраст и пол больного, причина и происхождение болезни, затем образ жизни больного и его
социальный статус, а также пульс, поведение и выражение лица.
Совершенно в духе Галена и Аристотеля Алан утверждает, что
духовный врач, если знает обстоятельства болезни и причину заболевания, может установить больному диету и режим в соответствии с силой недуга32.
Как считает Алан Лилльский, только после того как духовный
врач поймет все возможные аспекты жизни больного и картины
заболевания, он может применить подходящее покаяние. Диагностика болезни греха – это сложный процесс, но не менее сложна и разработка лечения покаянием, которое не должно быть ни
слишком сильным, ни слишком слабым, а подходить конкретному
больному. Чтобы помочь исповеднику этим предписанием, Алан
Лилльский напоминает классическое изречение, что врач «лечит противоположное противоположным», contraria contrariis33.
lain de Lille. Liber Poenitentialis. I. ii, Prologus / Ed.J. Longère. Louvain, 1965.
A
Vol. 2. P. 25: «Quomodo se debet gerere sacerdos circa peccatorem? Sacerdos
etenim debet gerere vicem spiritualis medici; subditus debet gerere vicem spiritualis
aegroti. Sicut enim materialis physicus accedens ad aegrotum primo verbis
mulcet aegrum, compatitur aegro, se conformat infirmo, verbis blanditur, salutem
pollicetur, ut aeger confidentius detegat morbi quantitatem, doloris acredinem.
Percepta vero morbi quantitate, doloris acredine, consequenter inquirit tempus
quando morbus incepit, locum ubi morbus eum arripuit, aetatem cujus aetatis sit.
Sexum etiam disquirit, causam morbi et originem, morbi diuturnitatem, vivendi
consuetudinem, personae statum, pulsus impetum, corporis gestum, faciei habitum.
Deinde cognitis morbi circumstantiis, accidentibus infirmitatis, medicus secundum
morbi quantitatem, diaetam magis aut minus extenuat, quosdam cibos vetat, alios
imperaat. Aegro vero pejus promittit nisi injuncta custodiat. Consequenter contrariis
contraria curat».
33
Это медицинское правило, один из главных принципов ученой медицины, часто приписывается секте врачей-методистов и ее основателю Темисону, но эта
идея изложена уже в «Этике» Аристотеля (Ethica. Lib. 2, cap. 3: «Medicationes
per contraria fieri consueverunt»).
32

Средневековая исповедь как врачевание

269

Связь лечения противоположностями с наказанием была впервые
(или, во всяком случае, наиболее ярко) сформулирована Григорием Великим, который использовал это в Толковании на Книгу
Иова и в проповедях, а оттуда эта идея перешла во многие более
поздние религиозные труды, включая Glossa ordinaria34. Но Алан
Лилльский не просто утверждает и развивает эту старую идею, но
также использует ее, чтобы подтвердить аргументы в своей собственной длинной второй книге о разработке покаяния. Пенитенциальные лекарства не только должны соизмеряться с состоянием
и силой кающегося пациента, но лучше всего, если они противоположны греху: «Против болезни распутства лекарства – молитва
и пост». Псалмы, чтение и бодрствование помогают против лени;
милостыня и пожертвования – лекарства против скупости и т. д.35
Лечение противоположным имеет длинную родословную, но
только в век схоластики большая и влиятельная группа теологов
систематически применяет его к покаянию. Современник Алана Лилльского, Петр Кантор, часто упоминает правило contraria
contrariis и изучает реальные, всем известные последствия его
применения. Он предписывает пост как лекарство обжоре, молчание – болтуну, постель из дерюги – любителю мягких постелей36. Таким же образом младший современник Алана Лилль regorii Magni Expositio in librum Iob sive Moralia. 24, cap. 2, n 2 // PL. T. 76.
G
Col. 287С): «Mos medicinae est ut aliquando similia similibus, aliquando contraria
contrariis curet». Григорий Великий возвращается к этой идее в 32-й гомилии на Евангелия (PL. T. 76. Col. 1232D), quoad sensum: «Celestis medicus
singulis quibusque vitiis obviantia adhibet medicamenta. Nam sicut arte medicinae
calida frigidis, frigida calidis curantur, ita Dominus noster contraria opposuit
praedicamenta peccatis». В Glossa ordinaria на Книгу Левит 25:50 (PL. T. 113.
Col. 371) говорится: «Secundum ea quae peccavit, oportuit pretium reddere ut
scilicet quod peccavit gula, ieiuno corrigat, quod garrulitas admisit, silentium
deleat, et sic contraria contrariis curantur».
35
Alain de Lille. Liber Poenitentialis. II. vii, Prologus / Ed.J. Longère. Louvain, 1965.
Vol. 2. P. 49: «Contra morbum luxuriae, orationes et jejunia sunt medicinae…
Psalmodiae et lectiones et vigiliae valent contra peccatum accediae, ut animu
excitetur a tepore, ut discat repellere otia, sectari seria. Eleemosynae et oblations
remedium sunt contra avaritiam. Asperitas habitus contra vanam gloriam, tenuitas
victus contra crapulam».
36
Peter the Chanter. Summa de Sacramentis. II, App. 1, cap. 1: «Quod penitens ad
plus tenetur quam innocens», ll. 55‒64 (= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier. Vol. 2.
Р. 393‒394): «Si contraria contrariis curantur, ergo et excessus mandatorum curari
habet excessu communis obseruancie eorumdem. Vt: si excessisti in cibo uel potu,
citra sacietatem comedas et bibas. Si in uerbo, sileas. Si in plumis nimis delectatus
es, dormias in sacco et ita de ceteris excessibus. Sed hec, scilicet ieiunia, uigilie
crebre et sordes penitencie, quandoque soluenda sunt non tantum propter peccatis

270

У. Блэк

ского и Петра Кантора в Париже, Уильям де Монтибус, который
впоследствии стал настоятелем собора в Линкольне, использует
медицинские понятия в популярном пенитенциальном стихотворении «Peniteas cito peccator», «Спеши, грешник, к покаянию»,
в котором он описывает «духовное противоядие», основанное на
гиппократовом законе противоположностей: грехи излечиваются
противоположной добродетелью37.
Но хотя Петр из Блуа, Петр Кантор и многие их современники-теологи использовали метафоры, взятые из схоластической
медицины, это не означает, что они непременно одобряли современную медицинскую практику. Петр Кантор рисует портрет
грешника, который больше заботится об этом мире, чем о том:
он «заботится больше о теле, чем о душе, бежит в Салерно, советуется с докторами, изучает гражданское право, пренебрегая божественным законом, тратит больше на тело и мир, чем на душу
и небеса»38. Сравнение этого мира с тем так же старо, как само
христианство, но Петр помещает его строго в свое собственное
время и культурную среду. Заботящийся о своем теле описан как
remissionem, uerum etiam ad cautelam propter timorem recidiuandi in peccata prius
perpetrata. Quid igitur tunc soluitur pro rapto, quando exigit carnis domatio? Nichil».
Эти пассажи о покаянии находятся в трех книгах «Суммы», но они не включены Ж.-А. Дюгокье в его издание. См.: Peter the Chanter. Summa de Sacramentis.
II, App. 1, cap. 5: «Vtrum contritio pro uno peccato tangat omnia alia», ll. 48‒53
(= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier. Vol. 2. Р. 409): «Sepe peccatur ex timore, ex coactione,
ex inopia etiam ubi nulla est delectatio. Quomodo ergo contraria contrariis curantur
uel singula peccata singulare habent antidotum, uel quomodo pena satisfactoria etiam
ad cautelam iniungitur? Sed quicquid de mensura satisfactionum obiciatur, constat
eum qui penituit in caritate et ita decessit, saluandum esse».
37
William de Montibus. Peniteas cito peccator, ll. 104‒122 // Goering J.W. William de
Montibus (c. 1140‒1213): The Schools and the Literature of Pastoral Care. Toronto,
1992. P. 131‒132. (Studies and Texts; 108).
38
Peter the Chanter. Summa de Sacramentis. II, cap. 112: «Vtrum in quantulacumque
caritate potest quis digne penitere», ll. 62‒76 (= Idem / Ed. J.-A. Dugauquier.
Vol. 2. P. 201‒202): «Sed si uentum esset ad discrimen cum teneatur quilibet
antequam Deum neget omnia postponere et derelinquere, etiam animam proximi
incomparabiliter magis quam se diligere, quomodo hec facit qui malet etiam
mortaliter peccasse quam reculas suas amisisse, et qui substantiola sua non redimit
et liberat aliquam a meretritio, tradens eam nuptui cum possit, uel qui maiorem
curam habet corporis quam animae sue, currens salernum, consulens medicos,
leges humanas addiscens, diuinas negligens, plura pro corpore et mundo quam pro
anima et celo expendens. Nonne in his exhibitio maioris operis est signum maioris
dilectionis? Soluat qui poterit, in hoc enim defitio. Si dixerit quis, hanc se nolle
tradere nuptui cum substantia sua, uel dando etiam equum suum, quia ignorat an
uelit continere, nulla est excusatio; sic ergo nec eat salernum quia ignorat an ibi
curetur».

Средневековая исповедь как врачевание

271

«бегущий в Салерно», и путешествие особенно бессмысленно,
«ибо он не знает, вылечат ли его там». Мы бросаем взгляд на
«медицинский рынок» времени Петра, когда он описывает пути,
которыми грех обращается против наших ближних из-за наших
неправедных действий. Несомненно, есть поступки, говорит он,
которые греховны потенциально, но не по существу, например,
когда мы покупаем или продаем яд, чтобы испытать силу териака
(самого популярного противоядия)39.
В заключение я хотел бы привести еще один пример, показывающий многие темы, затронутые мной. Это «Храм Божий»
Роберта Гроссетеста, написанный вскоре после IV Латеранского
собора. Гроссетест известен главным образом как епископ Линкольна с 1235 по 1253 г., но здесь особенно важно его интеллектуальное наследие: он учился в парижских школах и был каноником
и архидиаконом в Линкольнском диоцезе недалеко от вышеупомянутого Уильяма де Монтибуса. «Храм Божий» – короткое пастырское наставление с перечислением мнемонических методов
и эмблем, которые должны научить приходских священников
основам теологии, канонического права и исповеди. Гроссетест,
по-видимому, написал это между 1219 и 1225 гг., чтобы обучить
священников своей епархии40.
В этом труде Гроссетест использует две метафоры: христианин есть «Храм Божий», который построен по правилам доктрины и добродетелей и укреплен исповедью. Вторая метафора
Гроссетеста звучит так: полная исповедь подобна успешному
посещению врача. «Представь, – утверждает Гроссетест, – что
Господь подобен врачу, грешник подобен больному и раненому,
а семь молитв подобны жалобам больного. Врач назначит ему лекарство и режим, а после выздоровления и укрепления здоровья
[больной испытает] радость и за себя, и за других». Гроссетест
пытается объяснить, что «Священник – помощник врача», т. е.
eter the Chanter. Summa de Sacramentis. II, cap. 128: «Quod proximus leditur
P
exemplo nostre praue omissionis uel omissione bone actionis», ll. 93‒98 (= Idem /
Ed. J.-A. Dugauquier. Vol. 2. P. 266): «Similiter est dubitatio de toxico quod emitur
et uenditur ad probationem tyriace, an debeo alicui toxicum uendere, nisi eum sciam
uirum approbate uite, aut nisi michi fidem fecerit quod nemini illud propinabit, nec
alicui propinandum alii dabit aut uendet? An si hoc non feci reus sum homicidiorum
que inde sequentur aut sequi possunt?».
40
О деятельности английских архидиаконов, особенно в диоцезе Гроссетеста,
см.: Black W. The Medieval Archdeacon in Canon Law, with a Case Study of the
Diocese of Lincoln: Ph.D. diss. University of Toronto, 2008.
39

272

У. Блэк

Всевышнего41. Потом он добавляет (Robert Grosseteste. Templum
Dei. X. 3), что священник должен иметь книгу покаянных канонов, «чтобы знал, как отличить прокаженного от прокаженного»
(ср. Втор. 17:8). Как если бы этого подробного описания сходства было недостаточно, вслед за этим пассажем приводится таблица, показывающая связи между семью стадиями физического
излечения и семью стадиями духовного лечения42. Болезни соответствуют грехам; жалобы больного – молитвам, приготовление
тела больного перед применением лечения соответствует формированию добрых нравов (mores), ведущее к духовно здоровому
сложению (habitus); телесное здоровье подобно обладанию добродетелями и т. д. А в пассаже, следующем за этой таблицей,
Гроссетест обращается к языку медицины, чтобы подчеркнуть
и доброту, и умение духовного врача: пастырь душ работает «руками повитухи», чтобы извлечь наружу «свернувшуюся змею»,
используя вино и масло. Подготовив тело больного, он использует очистительную медицину, чтобы вернуть здоровье. После
этого больной защищен от дальнейших болезней дарами Святого
Духа, а от дальнейших ран – заповедями. Ранее Гроссетест объяснил, что «грехи называются ранами, если они нанесены извне,
а болезнями – если происходят изнутри». И в таком духе он обрисовывает даже разные уровни своей медикализированной исповеди, приравнивая каждый из семи смертных грехов к одной из
семи ран и семи болезней: леность – это паралич или омертвение
плоти, гордость – водянка или опухоль, зависть – лихорадка или
отравление и т. д.43
У поколения Гроссетеста использование таких выработанных
медицинских метафор для обучения вере стало нормой, и вслед obert Grosseteste. Templum Dei. VI. 5 / Ed.J. Goering, F.A.C. Mantello.
R
Toronto, 1984. P. 38: «Statuas igitur Deum ut medicum, peccatorem ut infirmum et
uulneratum, petitiones vij <ut> planctus informi, cui dabit medicus preparaciones,
medicinam, et post sanitatem et confirmacionem sanitatis, deinde gaudia in se et
ad alios. Huius medici sacerdos est minister, cui periculosissimum est ignorare
officium magistri».
42
Robert Grosseteste. Templum Dei. VI. 6 / Ed. J. Goering, F.A.C. Mantello. Toronto,
1984. P. 38.
43
Robert Grosseteste. Templum Dei. VI. 6 / Ed. J. Goering, F.A.C. Mantello. Toronto,
1984. P. 36: «Accidia… Paraliticus – Caro mortua», «Superbia… Ydropicus – Inflacio», «Inuidia… Febricitans – Venenum», «Ira… Demoniacus – Putredo», «Cupiditas… Insensibilis – Dolor», «Gula… Leprosus – Superfluus sanguis», «Luxuria…
Fluens sanguine – Fetor». «Nota quod peccata dicuntur uulnera quando ab alio inferuntur, et infirmitates eo quod ab interiori procedunt».
41

Средневековая исповедь как врачевание

273

ствие этого исповедь стала полностью медикализированной.
В десятилетия после IV Латеранского собора распространились
конфессиональные руководства, и почти все их авторы описывали
исповедника как врача. И хотя Христа долго сравнивали с врачом,
но теперь сам исповедник становится двойником ученого, галенистского врача, удаляющего дурные жидкости индивидуально
назначенными средствами, и это специфический продукт парижских школ конца XII в. Такой сдвиг метафор не только говорит
нам многое о новом развитии медицинской теории и пенитенциальной теологии, но также показывает изменения в образовании
клириков, новые методы для изучения христианской доктрины
и надежды и размышления мирян по отношению к вере.
(Пер. с англ. Е.Е. Бергер)
БИБЛИОГРАФИЯ
Alain de Lille. Liber Poenitentialis / Ed.J. Longère. Louvain; Lille,
1963‒1965. 2 vol.
Arbesmann R. The Concept of Christus medicus in Saint Augustine //
Traditio. 1954. Vol. 10. P. 1‒28.
Arbesmann R. Christ the medicus humilis in Saint Augustine //
Augustinus Magister. P., 1954. Vol. II. P. 623‒629.
Baldwin J.W. Masters, Princes, and Merchants: The Social Views of
Peter the Chanter and His Circle. Princeton, 1970. 2 vols.
Bériou N. La confession dans les écrits théologiques et pastoraux du XIIIe
siècle: médication de l’âme ou démarche judiciaire? // L’Aveu: Antiquité et
Moyen Âge: Actes de la table ronde organisée par l’École française de Rome
avec le concours du CNRS et de l’Univerité de Trieste. Rome 28‒30 mars
1984. Rome, 1986. P. 261‒282.
Sancti Bernardi Opera / Ed.J. Leclercq, C.H. Talbot, H.M. Rochais.
Roma, 1957. Vol. 1: Sermones super Cantica canticorum, 1‒35.
Black W. The Medieval Archdeacon in Canon Law, with a Case Study of
the Diocese of Lincoln: Ph.D. diss. University of Toronto, 2008.
Boyle L. The Fourth Lateran Council and Manuals of Popular Theology //
The Popular Literature of Medieval England / Ed. Th.J. Heffernan. Knoxville,
1985. P. 30‒43 (Tennessee Studies in Literature; 28).
Boyle L. The Inter-Conciliar Period 1179‒1215 and the Beginnings of
Pastoral Manuals // Miscellanea Rolando Bandinelli Papa Alessandro III /
Ed.F. Liotta. Siena, 1986. P. 45‒56.
Burchardi Decretum XIX: «Corrector sive Medicus» // Patrologiae cursus comletus. Ser. Latinae / Ed. J.-P. Migne. P., 1853. T. 140. Col. 943‒1014.
Bynum C.W. Wonderful Blood: Theology and Practice in Late Medieval
Northern Germany and Beyond. Philadelphia, 2007.

274

У. Блэк

Costanzo A. Il trattato De vera et falsa poenitentia: Verso una nuova confessione: Guido alla lettura, testo e traduzione. Roma, 2011.
Decrees of the Ecumenical Councils / Ed. and transl. N.P. Tanner. Washington, 1990. 2 vols.
Denery II D.G. Seeing and Being Seen in the Later Medieval World: Optics, Theology and Religious Life. Cambridge, 2005.
Driscoll M.S. Ad Pueros Sancti Martini: A Critical Edition, English Translation, and Study of the Manuscript Transmission // Traditio. 1998. Vol. 53.
P. 37‒61.
Driscoll M.S. Alcuin et la pénitence à l’époque carolingienne. Münster,
1999. (Liturgiewissenschaftliche Quellen und Forschungen; Bd. 81).
Firey A. Blushing before the Judge and Physician: Moral Arbitration in
the Carolingian Empire // A New History of Penance / Ed.A. Firey. Leiden,
2008. P. 173‒200.
Goering J. The Internal Forum and the literature of penance and confession // The History of Medieval Canon Law in the Classical Period,
1140‒1234. From Gratian to the Decretals of Pope Gregory IX / Ed.W. Hartmann, K. Pennington. Washington, 2008. P. 379‒428.
Goering J.W. William de Montibus (c. 1140‒1213) // The Schools and
the Literature of Pastoral Care. Toronto, 1992. P. 131‒132. (Studies and
Texts; 108.)
Goering J. Leonard E. Boyle and the Invention of Pastoralia // A Companion to Pastoral Care in the Late Middle Ages (1200‒1500) / Ed.R. Stansbury. Leiden, 2010. P. 7‒20.
Gorochov N. Naissance de l’université: les écoles de Paris d’Innocent III
à Thomas d’Aquin (v. 1200 – v. 1245). P., 2012.
Henry of Grosmont, First Duke of Lancaster. Le Livre de Seyntz Medicines = The Book of Holy Medicines / Transl., notes and introd. C. Batt.
Tempe, 2014 (The French of England Translation Series; Vol. 8; Medieval
and Renaissance Texts and Studies; Vol. 419).
Henry of Lancaster’s Book of Holy Medicines: Le Livre de Seyntz Medicines: The Unpublished Devotional Treatise of Henry of Lancaster / Ed.
E.J. Arnould. Oxford, 1940.
Jacquart D. Medical Scholasticism // Western Medical Thought from
Antiquity to the Middle Ages / Ed. M.D. Grmek. Cambridge (Mass.), 1998.
P. 197‒240.
Körntgen L. Canon law and the practice of penance: Burchard of Worms’s
penitential // Early Medieval Europe. 2006. Vol. 14, N 1. P. 103‒117.
Labriolle P. de. La physiologie dans l’oeuvre de Tertullien // Archives
générales de médecine. 1906. Vol. 83. P. 1317‒1328.
Larson A. Master of Penance: Gratian and the Development of Penitential Thought and Law in the Twelfth Century. Washington, 2014.
Mansfield M.C. The Humiliation of Sinners: Public Penance in Thirteenth-Century France. Ithaca (N. Y.), 1995.

Средневековая исповедь как врачевание

275

McLaughlin R.E. Truth, tradition and history: The historiography of
High/Late Medieval and Early Modern Penance // A New History of Penance /
Ed.A. Firey. Leiden, 2008. P. 19‒71.
Medicine, Religion and Gender in Medieval Culture / Ed. N.K. Yoshikawa. Woodbridge, 2015.
Meens R. Penance in Medieval Europe 600‒1200. Cambridge, 2014.
Payer P. Sex and the New Medieval Literature of Confession, 1150‒1300.
Toronto, 2009.
Pierre le Chantre. Summa de sacramentis et animae consiliis / Ed.
J.-A. Dugauquier. Louvain; Lille, 1954‒1967. 5 vols. (Analecta Mediaevalia
Namurcensia; Cahiers 4, 7, 11, 16, 21).
(Pseudo-) Peter of Blois. De duodecim utilitatibus tribulationis // Patrologiae cursus comletus. Ser. Latinae / Ed. J.-P. Migne. P., 1855. T. 207.
Col. 989‒1006.
Robert Grosseteste. Templum Dei / Ed.J. Goering, F.A.C. Mantello. Toronto, 1984.
Sigerist H.E. Bedside Manners in the Middle Ages: The Treatise De cautelis medicorum attributed to Arnold of Villanova // Henry E. Sigerist on the
History of Medicine / Ed.F. Marti-Albañez. N. Y., 1960. P. 137‒140.
Tertullian. Treatises on Penance: On Penitence and On Purity / Transl.
W.P. Le Saint. N. Y., 1959.
Thomae de Chobham. Summa confessorum / Ed. F. Broomfield. Louvain,
1968.
Vogel C. Le pécheur et la pénitence au moyen âge. P., 1969.
Vogel C. Pratiques superstiteuses au début du XIe siècle d’après le Corrector sive medicus de Burchard, évêque de Worms (965‒1025) // Mélanges
E.-R. Labande: Etudes des civilisations médiévales (IXe–XIIe siècles). Poitier, 1974. P. 751–761 (переизд. в: Vogel C. En remission des péches: Recherches sur les systemes pénitentielles dans l’Église latine / Ed.A. Faivre.
Aldershot, 1994. N 10).
Wei I.P. From Twelfth-Century Schools to Thirteenth-Century Universities: The Disappearance of Biographical and Autobiographical Representations of Scholars // Speculum. 2011. Vol. 86. P. 42‒78.
The Works of Saint Augustine. A Translation for the 21st Century. Part III:
Sermones, Vol. 10: Sermons 341‒400 / Transl. E. Hill, O.P.; ed. J.E. Rotelle,
O.S.A. N. Y., 1995.
Young S.E. Scholarly Community at the Early University of Paris: Theologians, Education and Society, 1215‒1248. Cambridge, 2014.
Ziegler J. Medicine and Religion c. 1300: The Case of Arnau da
Vilanova. Oxford, 1998.

УДК 61(091):: Просперо Альпини

Ю.В. Иванова

MENDOSA METHODICA:
ПРОСПЕРО АЛЬПИНИ О МЕДИЦИНЕ ЕГИПТЯН*
В статье рассказывается о двух основных сочинениях падуанского врача, путешественника и четвертого префекта университетского Ботанического сада Просперо
Альпини (1553‒1617): трактатах «О медицине Египтян» и «О методической медицине». Просперо Альпини может рассматриваться как основатель традиции,
в центре которой стоит утверждение превосходства европейской интеллектуальной культуры над культурами Ближнего Востока, которые мыслятся как плоды ее
рецепции и последующей деградации ее основополагающих принципов. Египетскую медицину своей эпохи Альпини рассматривает как побочную ветвь древнеримской медицинской школы методистов: учение этой школы было воспринято,
по его мнению, египтянами в период Античности и затем под воздействием целого
ряда социальных факторов претерпело ряд негативных трансформаций. Альпини
полагает, что вырождение учения методистов в Египте и – шире – отсутствие там
медицинской науки и искусства врачевания имели причины как этического характера (такие отрицательные свойства местного населения, как леность, распущенность, неспособность к самоограничениям), так и политического: автор объясняет,
почему в условиях общественного строя, зиждущегося на деспотизме и произволе
имущих и вооруженных классов, развитие наук и искусств, и даже тех из них, которые должны приносить практическую пользу, оказывается невозможным.
Ключевые слова: античные медицинские школы, наука раннего Нового времени,
медицина Египта, медицинская школа методистов, Просперо Альпини, Гален.

Обращение к творчеству Просперо Альпини (1553–1617)
представляется сейчас чрезвычайно продуктивным. Эрудит,
прославленный врач, путешественник, Альпини был одним из
величайших специалистов своей эпохи по естественной истории и истории науки и автором более десятка книг, посвященных разным аспектам медицины и ботаники. В юности отслужив
в миланской армии, в 1574 г. он принимает решение поступить
в Падуанский университет, который заканчивает в 1578 г. По окончании университета он начинает работать в маленьком городке
Кампосанпьеро близ Падуи и за два года завоевывает такую изСтатья подготовлена в ходе проведения исследования (проект № 15-05-0042)
в рамках Программы «Научный фонд Национального исследовательского университета “Высшая школа экономики” (НИУ ВШЭ)» в 2015‒2016 гг. и в рамках государственной поддержки ведущих университетов Российской Федерации «5–100».

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

277

вестность, что венецианский патриций Джорджо Эмо, назначенный консулом Светлейшей в Каире, выражает желание взять его
с собой в качестве личного врача. В 1580 г. Альпини отправляется с Эмо в Египет – это путешествие он опишет впоследствии
в начале своего труда «О медицине египтян». По возвращении
из Египта он вскоре становится личным врачом генуэзского адмирала Андреа Дориа. В период пребывания в египетской столице исполнение должностных обязанностей вполне оставляло
ему время для наблюдений над обыкновениями местных медиков
и, что не менее важно, для занятий ботаникой, с которой он прочно свяжет свою судьбу во второй половине жизни. Такое направление интересов Альпини, безусловно, объясняется характером
полученного им образования.
К моменту его поступления в университет история Universitatis
studiorum patavinae длится уже три с половиной века1. Развитию
университета в эпоху Ренессанса в значительной степени способствует близость Венеции. Богатая Венецианская республика покровительствует наукам, она финансирует университет – конечно,
не без расчета на то, что вложенные в учебное заведение деньги
вернутся сторицей из карманов многочисленных школяров, стекающихся в Падую со всех концов ойкумены. Однако и собственная коммерческая и кадровая политика университета в это время
благоприятствует его процветанию. Весьма многие ученые и эрудиты ренессансной эпохи – его выпускники2. Приток студентов
стимулируется на правительственном уровне. Молодежь привлекает выгодно отличающая Падую атмосфера свободы, которую
умеет создавать венецианское правительство3. Не в последнюю
Датой, от которой ведется ее отсчет, традиционно считается 1222 г., когда в Падую переезжает несколько десятков студентов и преподавателей Болонского университета. Сначала здесь функционирует лишь юридическая школа (Universitas
Iuristarum), но уже с середины XIII в. преподается медицина, однако факультет
свободных искусств (Universitas Artistarum) открывается лишь в 1399 г.
2
В Падуе учились Николай Кузанский, Ян Панноний, Паоло Джовио, Франческо Гвиччардини, Пьетро Бембо, Альд Мануций Младший, Никколо Перотти,
Джованни Пико делла Мирандола, Джованни Понтано, Пьер Паоло Верджерио Старший, Виллибальд Пиркхаймер, Теодор Цвингер, Николай Коперник,
Улисс Альдрованди, Джироламо Кардано, Франческо Патрици, Бернардино
Телезио, Джон Колет, Уильям Гарвей, Томас Линакр, Микаэль Сервет.
3
Вот один из фактов, позволяющих судить о мере толерантности в Падуанском
университете эпохи Ренессанса: к началу XVI в. Падуя – одно из немногих
мест, где вместе с христианами за плату позволяется не только обучать медицине евреев, не желающих принимать христианство, но и присуждать им
степени в области медицинских наук.
1

278

Ю.В. Иванова

очередь стимулом поступления в Падуанский университет служат
громкие имена его профессоров (именно здесь более семнадцати лет, с 1592 по 1610 г., преподавал Галилео Галилей), которым
приходится выдержать весьма серьезный конкурс перед тем, как
занять высокооплачиваемую кафедру. Возможно, ключевую роль
в возвышении Падуанского университета играет именно ставка
его руководства на преподавание и изучение медицины и дисциплин естественнонаучного цикла, которым в XVI‒XVII вв. суждено будет пережить период бурного развития4. Науки о природе,
теоретическая и практическая медицина имеют здесь авторитет
не меньший, чем логические штудии – еще одно направление исследований, прославившее Падую5. В XV–XVI вв. здесь преподают самые известные медики эпохи: автор трудов по анатомии,
эмбриологии и нефрологии Габриэле Дзерби (1435‒1505), хирурги Алессандро Бенедетти (1450‒1513) и Маттео Реальдо Коломбо (1516‒1559), великий анатом Андреас Везалий (1514‒1564)
и Фабрицио да Аквапенденте (1537‒1619), в 1594 г. создавший
в Падуанском университете первый регулярно действовавший
анатомический театр6. В 1545 г. при университете открывается
второй в мире Ботанический сад (в этом отношении Падую всего
на несколько месяцев опередила Пиза). Но такая должность, как
lector simplicium, т. е. специалист по медицинским свойствам растений (мы бы назвали эту область знания фармакологией), была
добавлена к – в общей сложности – тринадцати должностям преподавателей теоретической и практической медицины Падуан Слава набирающей мощь падуанской естественнонаучной школы привлекает
сюда начиная с XV столетия даже выходцев из Византии, которые традиционно считали греческое образование более совершенным, чем то, что можно
было получить в Европе (из знаменитых греков здесь учились в 1443‒1444 гг.
Иоанн Аргиропул, а в следующем столетии, в 1570-е годы, – Максим Маргуний, будущий епископ Критский).
5
Характерной особенностью Падуанского университета на протяжении всего
Чинквеченто является рост числа преподавателей свободных искусств и изучающих эти дисциплины студентов при сохранении количества преподавателей-юристов и студентов, изучающих право (24 преподавателя свободных искусств vs 20
правоведов в 1560‒1570-е годы и, соответственно, 28 vs 21 в 1590-е; при этом
в период от 1560-х до 1610-х годов общее количество принимаемых ежегодно
студентов колеблется от 1200 до 1600). О ренессансном периоде истории итальянских и, в частности, Падуанского, университетов: Grendler P.F. The Universities of
the Italian Renaissance. Baltimore; London, 2002 (о Падуе – P. 3‒41).
6
О падуанском анатомическом театре см.: Klestinec C. A History of Anatomy
Theaters in Sixteenth-Century Padua // Journal of the History of Medicine and
Allied Sciences. 2004. Vol. 59, N 3. P. 375‒412.
4

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

279

ского университета уже в 1533 г. Эту позицию Альпини займет
19 апреля 1594 г., а в 1603 г. он станет четвертым от основания
Ботанического сада его префектом.
Обращение к текстам Альпини позволяет, помимо выводов о состоянии медицинских или биологических штудий в его время, сделать в высшей степени интересные заключения относительно целого
ряда других сторон современной ему интеллектуальной культуры.
Выработанные им методы реконструкции содержания хронологически или географически далеких явлений научной мысли, обнаруживаемые в его фундаментальных трудах «О медицине египтян»7
и «О методической медицине»8, а также в нескольких небольших
сочинениях, посвященных растениям, обладающим целебными или
иными примечательными свойствами9, все еще ждут своих исследователей – историков науки. И вместе с тем, геополитическая составляющая его естественнонаучной мысли тоже представляет немалый
интерес. В определенном смысле, Просперо Альпини – переходная
rosperi Alpini Marosticensis De medicina Aegyptiorum libri IV, in quibus Multa cum
P
de vario mittendi Sanguinis Usu per Venas, Arterias, Cucurbitulas, ac Scarificationes
nostris inusitatas, deq[ue] Inustionibus, & alijs chyrurgicis Operationibus, tum de
quamplurimis Medicamentis apud Aegyptios frequentioribus, elucescunt. Venetiis:
apud Franciscum de Franciscis Senensem, M.D.XCI. В нашем исследовании мы
пользовались более удобным, на наш взгляд, изданием 1745 г.: Alpini P. De
medicina Aegyptiorum: Liber De Balsamo, et Rhapontico, ut et Jacobi Bontii
Medicina Indorum. Lugduni Batavorum: Apud Gerardum Potuliet, 1745.
8
Prosperi Alpini Marosticensis, Philosophi, Medici, et in Gymnasio Patavino
Simplicium Medicamentorum Professoris Ordinariis atq[ue] Horti Medici praefecti,
De medicina methodica libri tredecim in quibus medendi ars methodica vocata
olim maxime celebris, quae hac aetate non sine magno studiosorum medicinae &
dedecore, & damno plane desijsse visa est, denuo restituitur, atque in medicorum
commodum quadantenus ad medicinam dogmaticam conformatur. Patavij: apud
Franciscum Bolzettam, 1611. При осуществлении исследования мы пользовались
2-м изданием этого труда: Prosperi Alpini De medicina methodica libri tredecim,
in quibus medendi ars Methodica vocata olim maxime celebris, quae hac aetate
non sine magno Studiosorum medicinae & decore, & damno plane desiissa visa
est, denuo restituitur, atque in Medicorum commodum quadantenus ad Medicinam
dogmaticam conformatur. Lugduni Batavorum: Ex officina Boutesteiniana, 1719
(editio secunda).
9
Prosperi Alpini De Balsamo dialogus, in quo verissima balsami plantae, opobalsami,
carpobalsami, et xylobalsami cognitio, plerisque antiquorum atque juniorum medicorum
occulta, nunc elucescit. Venetiis: Sub Signum Leonis, M.D.XCI; Idem. De Plantis
Aegypti liber: in quo non pauci, qui circa Herbarum Materiam irrepserunt, Errores,
deprehenduntur, quorum Causa hactenus multa Medicamenta ad Usum Medicinae
admodum expetenda, plerisque Medicorum, non sine Artis Iactura, oculta, atque
obsoleta iacuerunt. Venetiis: apud Franciscum de Franciscis Senensem, M.D.XCII;
Idem. De Plantis Exoticis libri duo. Venetiis: apud Io. Guerilium, MDCXXVIIII.
7

280

Ю.В. Иванова

фигура между ориентированной на античные образцы эрудитской
историографией медицины (рецидив такого рода историографии
уже в XVII в. – трактат Германа Конринга «О древней герметической медицине египтян и новой медицине парацельсистов»10) и новой, основанной на непосредственном наблюдении и эксперименте
практикой описания врачебного искусства у экзотических народов, примерами которой могут служить сочинения Гарсии да Орта
и Якоба Бонция.
Данный очерк – введение в многогранную и сложную систему
истории и географии медицины, созданную Просперо Альпини
в двух его главных вышеназванных трудах. Быть может, именно
в силу особого положения главного персонажа нашего исследования между «древними» и «новыми» историография, посвященная
Альпини, делится на два неравномерных сегмента. С одной стороны, его оригинальные историко-медицинские концепции делают
его фигуру привлекательной для «большой» интернациональной
истории медицины11. С другой стороны, ориентация на региональный падуанский контекст и умеренную венецианскую модель культурно-политического экспансионизма (в отличие от тех же Да Орта
и Бонция, не менее привлекательных для историков империй, чем
для историков медицины) образовала вокруг его имени локальное
сообщество ревнителей локальных падуанских древностей12. В настоящей статье мы ставим себе целью лишь пунктиром показать
способы реконструкции и концептуализации истории медицинского
знания, использованные нашим автором в разысканиях, посвященных одной из трех основных медицинских школ античности, школе
методической медицины, и одному из самых известных экзотических направлений врачевания – лекарскому искусству современного
нашему автору Египта. Подробный анализ воззрений Альпини, ис ermanni Conringii De hermetica Aegyptiorum vetere et et Paracelsicorum nova
H
medicina liber unus, quo simul in Hermetis Trismegisti omnia, ac universam con
Aegyptiorum tum Chemicorum doctrinam animadvertitur. Helmestadii: Typus
Henningi Mulleri acad. Typ. sumptibus Martini Richteri. MDCXLIIX.
11
Например, в обобщающих трудах Нэнси Сираизи: Siraisi N.G. History, medicine,
and the Traditions of Renaissance Learning. Ann Arbor, 2007; Eadem. Community
of Learned Experience: Epistolary Medicine in the Renaissance. Baltimore, 2013.
12
Например, функционирующий в родном городе ученого, Маростике, с 2006 г.
исследовательский центр (Centro Studi Prospero Alpini di Marostica; [Электронный ресурс]: URL: http://www.prosperoalpini.it/index.php (дата доступа:
02.02.2017)), который был создан специально для изучения наследия Просперо
Альпини и популяризации его трудов, с 2011 г. издает серию «Alpiniana. Studi
e testi».
10

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

281

точники которых – широчайшая гуманистическая эрудиция автора
и незаурядный практический опыт, приобретенный в ходе длительных путешествий по отдаленным от Европы регионам, – не входит в наши задачи, так как предполагает совершенно иной формат
и объем исследования.
В интерпретации Просперо Альпини древнеримская методическая медицина (medicina methodica) – школа, достигшая своего
расцвета почти за полторы тысячи лет до эпохи нашего автора, –
удивительным образом отвечает тем требованиям «века гуманизма», о которых говорит Нил Гилберт в своей книге, посвященной
ренессансным учениям о методе. Гилберт видит одну из причин
появления огромного количества учений о методе в XVI – начале
XVII в. в стремлении образованной аудитории как можно быстрее
познакомиться со множеством дисциплин, как теоретических, так
и прикладных13. Особенно полезными представлялись «методики», сулившие своим читателям успешное освоение дисциплин,
не слишком популярных в гуманистической среде: например, математических наук или логики. Авторы учений о методе претендовали на то, что они предлагают способы обучения как самые
правильные, т. е. в максимальной степени отвечающие природе
постигаемой науки, так и наилегчайшие и требующие минимальных временных затрат14. Именно этому последнему требованию
соответствует «методическая» версия врачебного искусства. Альпини, детально рассмотревший самые разные, от наиболее важных до малосущественных, ее аспекты в тринадцати книгах своего труда «De medicina methodica», неоднократно отмечает, что
врачи-«методисты» эпохи имперского Рима, взявшись преподавать лекарское искусство, обещали полностью обучить ему своих
слушателей за один семестр.
13
14

Gilbert N. Renaissance Concepts of Method. N. Y., 1963. P. 71 sgg.
Кендрик Превитт цитирует в своей диссертации утверждение Габриэла Гарвея:
«Всякое Искусство или науку, будь то свободную или механическую, можно
изучить в степени, достаточной для того, чтобы вести о ней речь в обычной
беседе, за три дня, а для того, чтобы использовать ее практически и сделаться в ней профессионалом, за шесть дней; любой язык, чтобы понимать
его, – за шесть дней; чтобы говорить и писать на нем – за двенадцать. Мой
брат Джон выучился находить на небе Дома (to Domify) за два или три часа,
а определять местоположение Урана за время немногим большее. Существует
множество таких полезных вещей, ныне забытых» (Prewitt K.W. «Though This
Be Madness»: Renaissance Quarrels with Method: A dissertation submitted to the
faculty of the University of North Carolina at Chapel Hill… (manuscript). Chapel
Hill, 1997. P. 3‒4).

282

Ю.В. Иванова

Изучение текстов Альпини многое проясняет в вопросе о том,
как формировался язык науки его времени – по крайней мере,
одна из доминирующих версий ее языка. Альпини видит себя посредником между традицией, представленной преимущественно
современным ему Востоком, и историей, которую он воспринимает как господствующий способ самоосмысления европейской
культуры. Традиция – это совокупность полезных знаний и навыков, которые, с одной стороны, распространяются внутри определенной социальной группы, а с другой – конституируют саму
эту группу. В изложении Альпини такую социальную группу образуют медики, как правило, арабского происхождения, практикующие на территории Египта на протяжении всего длительного периода мамлюкского и турецкого владычества. В сочинении
«О медицине египтян» Альпини рассказывает о возникновении
традиции врачевания, распространенной в Египте в его эпоху,
о бытовании этой традиции от ее истоков до настоящего времени,
о социальных и политических условиях, определяющих перипетии ее существования, и подробнейшим образом характеризует
различные профессиональные аспекты практики современных
ему египетских врачей, а также мнения, господствующие в их
среде. Сочинение Альпини следует рассматривать в ряду современных ему или чуть более поздних сочинений о медицинских
практиках у экзотических народов – таких, например, как диалог
«Беседы о растительных средствах и лекарствах»15, опубликованный португальцем Гарсиа да Орта, или «Индийская медицина»
голландца Якоба Бонция, впервые описавшего симптомы берибери (неслучайно в издании 1745 г. «Египетская медицина» Альпини была опубликована вместе с этим трудом Бонция16). Однако
есть и одно чрезвычайно важное несходство: в отличие от колониальных чиновников Бонция и Да Орты, Альпини описывает страну, пусть и культурно и религиозно чуждую, но все же связанную
с историей Европы тысячами уз начиная по крайней мере с Геродота. Дискурс медицинского и ботанического описания «экзотического» еще не сложился – первым его образцом было упомянутое
сочинение Да Орта. Произведение падуанского медика построено
в форме диалога. Беседа ученых мужей (Альпини и его друга,
rta G. da. Colóquios dos simples e drogas he cousas medíçinais de India. Goa:
O
Joannes de Endem, 1563. См. oб этом сочинении: Cook H.J. Matters of Exchange:
Commerce, Medicine, and Science in the Dutch Golden Age. New Haven; London,
2007. P. 96‒99.
16
См. примеч. 2.
15

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

283

которого автор называет Мельхиором Гвиландином17) разворачивается в саду (том самом, префектом которого стал впоследствии
Альпини) и начинается с рассмотрения удивительного парадокса:
в той самой стране, где, по мнению многих, взошли первые семена медицинского искусства, где просияли многие прославленные
ученые медики, ныне врачебная наука почти совершенно угасла18.
В противовес многим своим современникам, адептам историософии prisca sapientia19, Альпини интересуется преимущественно
современным ему Египтом, в то время как медицина архаического, догреческого и доримского Египта предстает у него, скорее,
как собрание общих мест эрудитской историографии в духе рассказов о том, как птица ибис научила древних египтян делать себе
клизмы20. Современное Альпини состояние врачевания в Египте,
по мнению ученого, есть не что иное, как продукт вырождения
греко-римской научной медицины, причем par excellence одного
конкретного ее направления (на этом мы подробнее остановимся
позже). Поэтому то, что мы назвали традицией, становится в его
изложении языком описания, пригодным для характеристики
этой линии деградации когда-то имевшего систематический вид
и вполне авторитетного учения, созданного к тому же – что немаловажно – европейцами (а не кем-то из местных народов, сменявших друг друга на протяжении многих веков истории египетской
земли!) и в ходе заимствования лишь искаженного представителями арабского мира. Судьба египетской медицины от ее истоков
до дней Альпини – постепенные утрата и забвение рациональной
и систематической составляющих античной доктрины на фоне
возрастания удельного веса навыков, приобретаемых опытным
Melchior Guilandinus – Мельхиор Виланд (Wieland) (1520–1589), немец по
происхождению, медик и ботаник, работавший преимущественно в Италии,
с 1561 г. был префектом Ботанического сада при Падуанском университете.
18
Alpini P. De medicina Aegyptiorum… P. 1.
19
На русском языке об этом направлении историко-философской (или даже
историко-богословской) мысли эпохи Ренессанса см. фундаментальную работу: Кудрявцев О.Ф. Флорентийская Платоновская Академия: Очерк истории
духовной жизни ренессансной Италии. М., 2008 (особенно – C. 303‒322).
20
Alpini P. De medicina Aegyptiorum… P. 1. Этот же пример, как и целый ряд
других легендарных сведений из области древнейшей истории медицины,
есть, в частности, у Амбруаза Паре – см. его сочинение в переводе Е.Е. Бергер: Бергер Е.Е. Античное наследие в медицине Возрождения // Интеллектуальные традиции в прошлом и настоящем: (исследования и переводы). 2002.
№ 2. С. 33.
17

284

Ю.В. Иванова

путем и сообщаемых практикующими лекарями новичкам в процессе личного общения.
Отсутствие нормальной институционализации медицины,
равно как и подавляющего большинства других дисциплин,
в Египте – важный для Альпини момент. По его мнению, турецкая власть, среди всех наук и искусств ценящая одно лишь исламское право, не только не благоприятствует, в отличие от властей
Европы, здоровому развитию искусства врачевания, как и прочих
светских наук и искусств. Напротив, она способствует созданию
таких социальных условий, когда профессия медика оказывается
в высшей степени непрестижной и малооплачиваемой, а представления о профессиональной квалификации и авторитетном
суждении в области медицины у народа отсутствуют вовсе. Поэтому исчезает социальная разница между талантливым, знающим
врачом, с одной стороны, и, с другой стороны, знахарем-шарлатаном или «ни в чем не сведущей женщиной», если она способна, при всем своем невежестве, оказывать медицинскую помощь
при некоторых недугах (в книге Альпини это один из устойчивых типов, составляющих профессиональную среду египетских
медиков)21.
Этому дефектному состоянию медицинских штудий и практики (в которой, однако же, египтяне, по мнению Альпини, эмпирически иногда все-таки доходят до вещей, вполне достойных того,
чтобы о них узнали и европейцы) противопоставляется состояние
врачебного искусства в Европе. Европейская медицина превосходит египетскую в первую очередь тем, что у нее есть настоящая,
полноценная история, в основу изложения которой может быть
положена рациональная по своему характеру модель. Альпини
открывает в медицине важное измерение – историческое самосознание дисциплины. Историческое самосознание науки конституируется институционально: наличием научных школ. При этом
научные школы должны быть «социально видимы», т. е. обладать
бесспорными и ясно различимыми признаками своего существования: иметь собственную доктрину, распространять ее в профессиональном сообществе и популяризовать в широкой среде
потенциальных приверженцев школы; знать своих основателей
и адептов, прославивших школу своей деятельностью; производить научную литературу; принимать учеников и выпускать квалифицированных специалистов, чье профессиональное мастер21

Alpini P. De medicina Aegyptiorum… P. 1‒2.

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

285

ство было бы гарантировано авторитетом школы. По каждому из
этих значимых параметров Альпини характеризует европейские
(греко-римские) медицинские направления в сочинении о медицине методистов. Из самой композиции первой книги этого труда
явствует, что выстроенная в хронологическом порядке доксография – потребность в осмыслении собственной истории и использование именно истории как модели самопонимания – неотделима от европейской врачебной мысли. Именно поэтому теория
и практика, рефлексия и опыт в ней не отрываются друг от друга,
а гармонично сосуществуют и взаимно обогащаются на протяжении всего ее существования22. Однако эти же разделы отсутствуют или почти отсутствуют в сочинении о египетской медицине:
систематическую доксографию заменяет здесь очерк социальной
истории, позволяющий читателю понять и то, в какой степени
ущербным было развитие интеллектуальной культуры на земле
Египта, и то, что оно не могло быть иным.
У европейской медицины есть начало. Для того, чтобы его
изобразить, можно, конечно, воспользоваться аллегорией – и Альпини вспоминает кентавра Хирона, согласно преданию, впервые
обратившего внимание на полезные свойства лесных трав и начавшего всерьез изучать их. Наследником этого едва родившегося
искусства стал Эскулапий – впрочем, Макробий полагает, что он
перенял его не от Хирона, а от своего отца Аполлона. Но Альпини сразу же дистанцируется от мифологических представлений
о начале медицины в пользу более правдоподобных: «…Не Кадм
Агенорид, царь финикиян, и не потомки самофракийцев первыми начали изучать травы в тот героический век. Нет, это ассирийцы, египтяне и народы других наций, влачившие жизнь без
лекарей, принося недужных на форумы, выведывали от тех, кого
там заставали, многие средства против болезней, а равно и пути
лечения, в которых были искусны присутствовавшие, и потом помещали все эти сведения, записав их на таблицах, в храм Эскулапия или кого-либо иного из богов, чтобы способ употребления
лекарственных средств сделался всем известен»23.
Вкратце излагая дальнейшую историю врачевания, Альпини
опирается на латинские источники. Первый среди них – Катон,
обрушивающий на греческих врачей, которым путь в Рим проложил пелопоннесец Архагат, самые страшные обвинения. Впо22
23

Ibid. P. 1‒14.
Ibid. P. 1–2.

286

Ю.В. Иванова

следствии корыстолюбие лекарей-греков и их пристрастие к экспериментам и обучению на живых пациентах сделалось общим
местом в римской литературе24. Альпини, соединяя свидетельства
Катона и Плиния, говорит, что римляне, возмущенные жестокостью (crudelitate) греческих медиков, попросту изгнали их из пределов Италии, да и до появления этих лекарей они на протяжении
шести столетий обходились без них. Из всего этого наш автор заключает, что искусство врачевания изначально заключалось «in
observatione, & historia»25 – наблюдении и еще в том, для чего он
избирает весьма уместное именно в контексте его сочинения слово, изначально обозначавшее любую научную дисциплину и совокупность знаний в некоторой области, но впоследствии приобретшее гораздо более узкое и конкретное значение, привычное
не только его современникам, но и нам. Таким образом, Альпини
удается сыграть на историчности смысла самого слова historia.
В качестве самого раннего с точки зрения хронологии научного направления он упоминает «школу эмпириков» (secta Empirica),
называемую греками также «наблюдающей» и «мнемонической».
Приверженцы этого направления в медицине учили по совокупности признаков (concursu signorum) опознавать болезнь, добывать в ходе наблюдения над действием медикаментов сведения об
их полезности, сохраняя их, и продвигаться от известных фактов
к познанию неизвестных путем умозаключений по аналогии.
Вторая школа именовалась рациональной (rationalis), а также догматической (dogmatica) или даже «аналогистической»
(δογματικήν, & ̓αναλογιστικήν)26. Ее основателем принято считать
Гиппократа, который, по всей вероятности, перенял основания
этой доктрины от кротонских и киренских медиков и, усовершенствовав, создал собственное учение. Ее главный принцип состоял в том, что при лечении учтены должны были быть, по возможности, все обстоятельства, могущие влиять на здоровье тела:
географический регион проживания больного, воздух, состояние
неба, время года, качество потребляемой больным воды, свойства
его пищевого рациона, а также комплекция пациента, свойства
его «натуры» и социальные условия жизни27. Альпини отмечает,
Положение греческих врачей в Риме и отношение римлян к греческим медикам
в ярких красках изображено у Ховарда Хаггарда: Haggard H.W. From Medicine
Man to Doctor: The Story of the Science of Healing. N. Y., 2004. P. 19‒24.
25
Alpini P. De medicina methodica… P. 2.
26
Ibid.
27
Nutton V. Ancient Medicine. L., 2004. P. 124 sgg.
24

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

287

что принципы, исповедуемые догматической школой, весьма распространенной уже в глубокой древности, отнюдь не утрачивают
своей актуальности и в современной ему медицине. Их правильность лишь подтверждается с развитием медицинского знания,
и влияние догматической доктрины с ходом времени только возрастает.
Предпоследней Альпини называет «школу методистов» (secta
Methodica), основанную Темисоном Лаодикейским (31 г. до н. э. –
14 г. н. э.)28. Темисон прежде изучил доктрину рационалистов
у Асклепиада, однако все ее предписания отверг, избрав для себя
лишь одно: лечение болезни средством, которое почитается «противоположным» ей (per contraria curativas indicationes). Методическая школа процветала в период от Нерона до Антонина Пия,
и некоторые авторы считают ее основателем не Темисона, а Фессала Тралльского (ум. до 79 г. н. э.)29. Однако Альпини заявляет, что
предпочитает следовать Плинию, указывающему на Темисона и на
Векция Валента30. Изучения доктрины методистов не избегал сам
Гален, которому, по его собственному признанию, приходилось доказывать своей аудитории, что в знании учений всех медицинских
«сект» он не уступает самим их адептам. Альпини вскользь упоминает и еще одну школу античности, именуемую «сверхсочетательной» (supercompositivam, ̓επισυνθετικήν): она фигурирует в псевдоГаленовых «Медицинских определениях». Однако наш автор сразу
оговаривается, что о ней ему ничего не известно, и более всего его
интересует школа методистов, чья доктрина, славная в древности,
в его времена кажется совсем уже устаревшей.
Реконструкция учения методистов представляется Альпини
привлекательной задачей, по всей видимости, в первую очередь
Ibid. P. 187‒201.
Очерк мнений разных античных историков о том, кто был основателем методической школы и в каких отношениях друг с другом состояли Асклепиад, Темисон Лаодикейский и Фессал Тралльский, а также об особенностях
этой школы см. в «Истории медицины» Приорески: Prioreschi P. A History of
Medicine. 3d ed. Omaha, 2001. Vol. III: Roman Medicine. P. 105‒134.
30
Кроме страсти к стяжательству, римская историография (в частности, Плиний)
обвиняет греческих врачей также в разврате, который, помимо собственно
нравственных, имел еще и весьма негативные политические следствия: врач
Эвдем был любовником Ливии и отравил ее мужа, Друза Цезаря, а упомянутый нами Векций Валент имел связь с Мессалиной, которая добилась казни
Ливии и сама тоже была убита. В свою очередь, мать Ливии Агриппина при
содействии врача Ксенофона Косского отравила своего супруга, императора
Клавдия (Haggard H.W. From Medicine Man to Doctor. P. 22).
28
29

288

Ю.В. Иванова

потому, что от этой школы до его дней не дошло практически никаких прямых свидетельств31. Нет ни латинских, ни греческих,
ни даже арабских памятников методической мысли античности.
Единственные два источника, предоставляющие весьма скудную
информацию о предписаниях методической медицины, – псевдо-Галеновы «Медицинские определения» (Definitiones medicae)
и «Введение, или Лекарь» (Introductio sive Medicus). Альпини
признается, что та версия доктрины методистов, которая воспроизводится в этих источниках, представляется ему самому весьма
запутанной. Однако он не хочет упустить ничего из того, что содержится в древних книгах, и потому изложит все, что найдет
в них, целиком.
Автор «Медицинских определений» сообщает: «Методический способ есть тот, что исходит из очевидного и постигает
неизвестное. Как, например, если есть капли пота, то значит на
коже есть небольшие отверстия: явленное – это капли пота; а то,
есть ли отверстия, неизвестно»32. Основа учения методистов – существование communia evidentia, т. е. признаков, очевидных всем.
Однако под communia evidentia они понимают лишь «всеобщие
очевидности», которые имеют отношение к медицине (quae finem
medicinae sequantur), а не к другим искусствам, и некоторые из
адептов школы к этим первым очевидностям добавляют еще
и те, которые, хотя и не относятся к «цели медицины», однако
же с таковой целью согласны (eiusdem fini consentanea sint). Метод, в соответствии с доктриной школы, – это знание, во‑первых,
«всеобщих очевидностей», во‑вторых, вещей, согласных с целью
медицины, а в‑третьих, последствий (consequentia), вытекающих
из этих двух первых составляющих знания. К этому определению
метода некоторые представители школы (и в их числе уже известный нам Фессал) присовокупляют вещи, имеющие непосредственное отношение к здоровью и для него необходимые (proxima
ac necessaria… ad sanitatem). Итак, «Методическая медицина есть
познание всеобщих вещей, общезначимых и очевидных, относящихся необходимым образом к цели медицины или к здоровью»33.
«Quam provinciam nobis haud parum fore difficillimam intelligimus, quod Methodicorum apud nos non extent monumenta…» (Alpini P. De medicina methodica… P. 9).
32
Alpini P. De medicina methodica… P. 9‒10.
33
«medicinam Methodicam esse communitatum evidentium ad medicinae finem seu
ad sanitatem consequentium, & necessariarum, cognitionem» (Alpini P. De medicina methodica… P. 10).
31

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

289

Медики-методисты, стремящиеся держаться очевидностей,
упрекают приверженцев догматической школы в том, что они имеют дело с вещами темными, непостижимыми (in obscuris versari).
Два основных явления (communitates)34, от которых отталкивается мысль методистов, – это «сгущение» (или сжатие) и «разжижение» (adstrictionem & profluvium), из смешения которых возникает
третье – «жидкое и густое» (fluidum & adstrictum). Любые изменения телесного состояния бывают вызваны этими процессами,
а потому и лечение их должно состоять в усилиях по созданию
ситуации, противоположной наблюдаемому: то, что сгустилось,
следует разжижать; то, что стало слишком жидким, сгущать;
а если недуг спровоцирован совместным действием обоих процессов – определить, какой из них протекает активнее, и устранить
наибольшее из двух зол. Кроме «Медицинских определений»,
Альпини в реконструкции доктрины методистов пытается опираться еще на одно псевдо-Галеново сочинение – «Введение, или
Лекарь» (introductio & medicus), хотя и выражает сомнение в том,
что взгляды методистов действительно могли выглядеть так, как
о том сказано в этом сочинении. В «Лекаре», как и в «Определениях», речь идет о редукции любых конкретных заболеваний
к двум явлениям – adstrictum & fluentem, т. е. к communitates, или
общим местам, науки методистов, распознаваемым по внешним
проявлениям тела, а также о двух основных способах лечения,
мыслимых по противоположности в отношении наблюдаемых
симптомов. «Лекарь» сообщает, что сommunitates методисты подразделяют на претерпеваемые (passivas) – таковы уже упоминавшиеся adstrictum & fluens, обладающие у методистов значением
центральных категорий, – и лечебные (curativas): таковы действия
растворения и удержания (resolvere & tenere), а также временные
(temporales), каковые суть начало, развитие, сила или состояние,
склонность. Методисты признают и четыре communitates, относящиеся к хирургическим методам лечения, состоящим в устранении того, что чуждо (quod alienum est) природе тела. Четыре
«общих места» хирургии методистов связаны с принятым у них
разделением чуждого на два вида: внешнее (extrinsecus) и находящееся непосредственно в теле (quod in corpore est) – и последующим тройственным разделением «чуждого в теле» на перемещение членов или их частей (aliud loco alienum), требующее
34

Возможно, лучшим переводом для communitas методистов, т. е. очевидной
большинству и большинством же разделяемой истины был бы риторический
термин «общее место».

290

Ю.В. Иванова

усилий хирурга по возвращению их на надлежащее место (таковы, например, разлитие желчи, вывих или перелом), разрастания
(aliud magnitudine – опухоли разных видов) и, наконец, всякого
рода недостаточность членов (aliud defectu alienum), заключающуюся в их деформации и вытекающей из нее неспособности их
полноценно выполнять свою функцию (сюда относятся, к примеру, такие врожденные деформации, как заячья губа – leporina
labra). Кроме этих четырех хирургических communitates, методисты, согласно изложению их учения в «Лекаре», признают
также «предохранительную» (praeservatricem или, по-гречески,
profylactiken) communitas – «профилактику», т. е. cистему мер
по предотвращению вреда от негативных внешних воздействий,
в частности, отравляющих веществ, в том числе распространяемых некоторыми животными. К этому перечню из «Лекаря»
Альпини добавляет некоторые другие известные ему «общие места»: в частности, сопряжение в доктрине методистов рациона
питания (victus) с принципом adstrictum & fluens и со стадиями
болезни, а также признание зависимости между фазой болезни
и подобающим типом лечения (например, в начале болезни запрещались сгущающие средства – adstringentes). Альпини обращает
внимание на то, что методисты отказывались видеть в гуморах
и «первых качествах» (humores & qualitates primas) причины заболеваний, предпочитая вместо причин (causae) рассматривать
эффекты (effectus), потому что именно эффекты, или состояния
(affectus), по их мнению, указывали на те communitates, которые
позволяли определить дальнейший ход лечения, – оно должно
было зависеть от состояний, а не от симптомов. Так, хрупкость
и изнеженность тела указывала им на избыток fluxum, а его жесткость и твердость на преобладание adstrictum, но все те показатели, которые внимательно рассматривали оппоненты методистов,
догматики, – локализация заболевания, природа тела, время года,
географический регион и прочие обстоятельства жизни больного, – их при назначении лечения не интересовали. Завершая свой
обзор основных положений учения методистов, Альпини делает
вывод, что представители всех трех школ – догматической, эмпирической и методической – разделяли некоторые самые общие
тезисы медицины, как-то: важность показаний, обнаруживаемых
при осмотре; возможность умозаключения по аналогии, наблюдения и «истории» (historia); установление отношений подобия
и переход от подобного к подобному (ad simile transitus), способ
применения лекарственных средств (при сходных болезнях над-

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

291

лежит использовать сходные лекарства); сохранение здоровья при
помощи приема укрепляющих средств и удаления из организма
преизбыточествующих в нем веществ; избегание вредоносных
веществ ради сохранения здоровья и успешного излечения болезней; важность опытного познания в различении веществ – питательных и бесполезных, очистительных и смертоносных. Таковы
в общих чертах представления о медицинских школах древности
и, главных образом, о школе методической медицины, поддающиеся реконструкции при обращении к античным источникам.
Изложив их, Альпини предпринимает интересное исследование
философских оснований, на которых, по его мнению, могли изначально основываться communitates методистов: так, исток принципа «adstrictum & fluens» он предлагает видеть в античной доктрине об «атомах и пустоте, или разреженности и плотности», как
начале всех вещей35.
Если «Методическую медицину», которая является трудом
историческим par excellence, характеризует монологическая манера изложения, то в «О медицине египтян» Альпини преподносит свои наблюдения, сделанные во время пребывания в Египте,
и медицинские воззрения в форме диалога, обращаясь к жанру, чрезвычайно важному в истории гуманистической культуры
и практически всегда вводящему дополнительные коннотации
в предлагаемые вниманию читателя содержания36. Диалог с начала XV в. был для гуманистов формой репрезентации позиций,
коллизия которых представлялась интереснее, чем каждая из них
по отдельности. Казалось необходимым воспроизвести несколько
более или менее авторитетных концептуально завершенных мнений, чтобы из их взаимодействия или родилась истина, не совпадающая ни с одной из них, или возникло понимание важности
единовременного существования несходных, противоречащих
одно другому мнений.
Сочинение «О медицине египтян» написано в форме беседы
Просперо Альпини с его бывшим учителем, префектом Ботанического сада Падуанского университета Мельхиором Гвиландино. Сочинение «О медицине египтян» было создано почти на
«…ab illorum philosophorum opinione, quae fuit, quod rerum primordia atomi &
vacuum fuerint, vel raritas & densitas» (Alpini P. De medicina methodica… P. 14).
36
Об особой роли, которую играла в гуманистической культуре диалогическая
форма, одной из разновидностей которой была переписка, см. недавнюю работу Н. Сираизи: Siraisi N.G. Community of Learned Experience: Epistolary
Medicine in the Renaissance. Baltimore, 2013.
35

292

Ю.В. Иванова

двадцать лет раньше «Методической медицины», и Нэнси Сираизи предлагает рассматривать его как пролегомены к труду об учении методистов. Однако мы ставим себе целью не историческую,
а структурную реконструкцию концепций Альпини, поэтому намеренно говорим о «Медицине египтян» только после того, как
дали очерк идей методистов, систематически представленных
в более позднем из двух трудов.
В начале разговора Альпини рисует малопривлекательную картину истории и повседневности египетской медицины.
В Египте можно найти много мужчин и даже женщин – практикующих врачей, однако никто из них не занимается медициной
«в соответствии с некоторым методом или в манере Гиппократа» (aliqua ratione atque Hippocratice).Турки – народ, сильный не
ученостью, а оружием (non litteris, sed armis), поэтому неудивительно, что они подчинили себе изначально более образованных
и культурных египтян. У турок есть публичные школы и университеты (studia), где преподаются различные науки, и есть даже
чрезвычайно дорого обходящийся казне университет в Каире, название которого Альпини воспроизводит как Gemelzahar. Но в чести у турок в Египте из всех наук и искусств только та часть богословского учения лжепророка Мухаммеда, которая относится
к его законам и установлениям. Те, кто изучает эту науку, пользуются большим почетом и занимают высшие ступени социальной
иерархии. Они называются Cadi, их назначают на престижные
чиновничьи места (например, делают префектами провинций),
они наделены полномочиями судей в любом деле, относится ли
оно к гражданскому или церковному праву (de jure… pontificio).
Но во всех остальных науках они мало сведущи, и меньше всего
в медицине, так что, если бы венецианские послы не привозили
с собой врачей, то все аборигены вскоре оказались бы в весьма
жалком состоянии. Заработок врачей, поскольку и власть имущие, и народ питают к ним презрение, чрезвычайно мал. Во всем
Египте, по большому счету, ученых не осталось вовсе, и произошло это из-за отсутствия каких-либо преимуществ и условий благоприятствования для тех, кто пытается учиться «нецерковным»
(т. е. не связанным с исламским богословием и правом) наукам
или заниматься научной деятельностью после того, как отошло
в мир иной последнее поколение компетентных в своей дисциплине врачей. Особенно быстро исчезновение ученого сословия
сказалось в философии и медицине. Важно, что не осталось тех
наставников (professorum), которые могли бы преподавать знания,

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

293

бывшие в ходу до возникновения «варварской тирании». И вот
сложившийся в таких неблагоприятных условиях «дурной способ врачевания» (malus medendi modus) стал транслироваться из
поколения в поколение – благо, он довольно беден содержанием,
и усвоить его не составляет труда. Он причудливо сочетает в себе
много извращений (corrupta) древней доктрины, недостойных искусства Гиппократа, с полезными сведениями, представляющими собой рудименты древней медицины (veram praeclarissimorum
medicorum antiquitatem redolentia) и вполне заслуживающими
того, чтобы сделаться предметом изучения для всех интересующихся врачебным искусством, в том числе и европейцев. Альпини берется познакомить собеседника с базовыми принципами
египетской медицины, которые исповедуют все местные врачи,
и даже «женщины, невежественные как в медицине, так и во всем
остальном».
Египтяне злоупотребляют тем очень общим и широко распространенным положением медицины, согласно которому противоположное исцеляется противоположным: contraria contrariis curari.
Поэтому они, например, лечат лихорадку, по природе своей горячую и происходящую от гниения жидкостей в теле (ex humorum
putredine), охлаждающими средствами. Ни сам Альпини, ни его
собеседник не могут согласиться с этим: ведь догма европейских
медиков состоит в том, что болезни, причиняемые обструкцией
(будь то вен или других частей тела), происходящей из-за избытка жидкостей, только усиливаются от охлаждения. Собеседники
вспоминают Галена, который советовал в таких случаях использовать средства, пригодные для ликвидации обструкции, однако не
те, которые способны вызвать слишком сильный жар, ибо он может
усугубить болезнь. Египтяне же придерживаются той логики, что
болезнь причиняется тончайшими по своей природе желчными
гуморами, которые, если их охладить, станут более «плотными»
(crassiores), а это будет способствовать их скорейшей эвакуации
из организма. Египтяне должны быть, ввиду их климата, худыми
и поджарыми, однако же большинство как женщин, так и мужчин
имеют тела жирные и толстые. Это происходит оттого, что, спасаясь от жары употреблением холодных блюд, обильным питьем
воды, длительным пребыванием в расслабляющих банях, занятиями любовью, они изменяют свои врожденные темпераменты от
горячих к более холодным: от желчных к сангвиническому, а от
сангвинического – к флегматичному. За собой автор заметил то
же самое: отправляясь в Египет, он был худого сложения и горя-

294

Ю.В. Иванова

чего темперамента, а после долгого пребывания там располнел
и ожирел (carnosum effeci corpus & pingue). Египтяне в высшей
степени склонны к несварениям и болезням суставов. И лихорадки их происходят в основном не от воспаления гумора желчи,
а от некоего сырого, сродного с лимфой рода экскрементов. По
всей видимости, сочетание природных факторов предопределяет
склонность жителей этой земли к таким недугам: автор признается, что за время пребывания в Египте способность его желудка
к перевариванию пищи ослабла настолько, что впоследствии он
страдал изжогой (acidis cruditatibus vexabar). Египетских врачей
Альпини именует «льстецами» от медицины: ведь они только
«льстят» симптомам болезни, чуть ослабляя их, но игнорируют
замечание Галена в уже упоминавшейся IX книге «Метода врачевания», согласно которому следует искать причины заболевания и устранять их. Собеседники сходятся в том, что египетские
врачи, скорее, переняли все известное им из искусства лечения
от своих предков и сохранили в памяти, нежели научились этому
каким-либо разумным способом (ullo discursu, vel ratione) – восприняв от компетентных учителей систематическую доктрину,
которая содержала бы рассуждения и доказательства. Неудивительно, что египетские врачи следуют не «рационалистическому,
или догматическому пути, а пути порочному, исполненному многих заблуждений» (rationalem, vel dogmaticam medendi viam, sed
vitiatam, ac multis mendis plenam). Таких врачей Гален называл
когда-то льстецами потому, что они стремятся потакать прихотям
и похотям больного, игнорируя их вредоносное действие: разрешают добавлять в пищу вещества, возбуждающие жажду, а потом пить сколько угодно воды и есть водянистые фрукты и овощи
(арбузы, дыни, огурцы и пр.), – лишь бы больному было приятно.
Мотивируют они это тем, что природа якобы лучше знает, что
может исцелить тело, а потому все, к чему стремится тело, пойдет
ему на благо. В выборе медикаментов они поступают так же, избегая всех средств, которые могут быть отвратительны больному,
и стараются никоим образом не потревожить его тело и только
разными способами провоцируют очищение (purgatio), давая пациентам кассию, манну, тамаринд и гранатовый сок в очень маленьких дозах. Естественно, столь медленное очищение, которое
только и могут доставить подобные средства, является одной из
главных причин слишком долго длящегося выздоровления больных. Многие используют клистир, предпочитая его пероральному
приему слабительных, ибо он не так сильно тревожит организм

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

295

больного, как эти более серьезные и эффективные средства. То же
пребывание «в послушании у больных» практикуется медиками
и в хирургии. Это зло – покорность прихотям больного и стремление угодить ему, а не вылечить болезнь, – идет, по мнению
Альпини, «от варварской тирании тех, кто в древности управлял Египтом», т.е. от мамлюков, ибо до их воцарения в Египте
он был полон врачей, практиковавших «согласно догматической
доктрине и в строгом соответствии с рациональным методом»
(dogmatice summaque cum ratione). Честные и знающие медики
часто получали от этих варваров «татарско-деревенского происхождения» поношения вместо платы, ибо дикие завоеватели не
понимали преимуществ лечения по правилам науки. Мамлюки
хотели, чтобы их исцеляли быстро и не утомляли неприятными
рвотными или сильными слабительными средствами, а также воздержанием от тех удобств, к которым они привыкли (например,
испытывая жар от лихорадки, погружаться в прохладную ванну).
Особенно неприятны этим пациентам были сильнодействующие
очистительные средства. Их лекари были вынуждены часто рекомендовать им голодание: не потому, чтобы считали его полезным, а потому, что не имели возможности по-другому произвести
очищение их тел. Ведь врачи, имевшие несчастье вызвать неудовольствие больных из-за последствий употребления прописанных ими снадобий, в качестве платы в этой дикой стране порой
получали розги (verbera etiam in mercedem accipiebant). Поэтому хорошие доктора и вообще знатоки каких-либо наук в Египте после утверждения новой власти вскоре повывелись – просто
умерли или мигрировали в другие регионы – и при нынешнем господстве турок уже не появились. Тем же, кто все-таки хотел профессионально заниматься медициной, в условиях наступившего
варварства пришлось изобрести следующий способ (viam) лечения, позволявший им избегать поношений от пациентов. Сначала
они выясняли, страдает ли пациент тяжкой или легкой болезнью,
и сосредоточивались на симптомах. Для устранения симптомов
они подбирали лечение, причину болезни или игнорируя полностью, или лишь очень поверхностно ее изучив. Если же болезнь
не имела сильных проявлений (симптомов), старались лечить ее
средствами, ей противоположными: например, после того как лихорадка прекратилась, в первую очередь выписывают холодную
и изобилующую влагой пищу, потому что им легко убедить их
невежественных пациентов, что это полностью устранит болезнь.
Зная, что их пациенты склонны к кровопусканию, врачи-египтяне

296

Ю.В. Иванова

делают его весьма усердно при всякой ничтожной лихорадке.
А из лекарств они выбирают такие, которые производят охлаждающий эффект; применяют опиаты для борьбы с бессонницами
и наркотические вещества (stupefacientia) для устранения сильных болей, а также анестетики – средства, которые производят
«благодаря своей исключительной холодности» онемение в членах (quae insigni frigiditate partium sensum adimunt).
В оправдание продолжения разговора о таких неразумных медиках, каковыми предстали египтяне в начале беседы, Альпини
отмечает, что люди, не имеющие никакого представления о науке
(scientia atque doctrina ignaros homines), все же могут научиться
раскрывать опытным путем (empirice) многие тайны (secreta).
Так, принцип «противоположное – противоположным» не выглядит на практике настолько лишенным всякого разумного смысла,
как можно было бы подумать. Гален говорит о нем в гл. 12 II кн.
труда «О методе врачевания». Альпини упоминает о мнении некоторых сведущих в истории медицины людей, которые утверждают, будто практикующие этот принцип должны числиться среди приверженцев рационалистической доктрины (inter rationales
medicos), и приводит пример, который позволяет заключить, что
египетские медики все же выбирают средства лечения, по своей природе противоположные не внешним проявлениям болезни,
а ее причинам. Однако причислить этих медиков к рационалистам нельзя – как раз на том основании, что они пользуются все
тем же «общим местом» (communitas) о противоположностях.
Ибо известно, что те врачи, которые не изучают ни истории больного, ни условий его существования, ни особенностей местности его проживания, ни прочих факторов, которые могли бы повлиять на ход заболевания, называются методистами (methodicos
appellatos medicos). Однако египетский извод методистов Альпини обвиняет в том, что они недостаточно последовательны
в проведении избранного ими принципа противоположностей.
Ибо подбирать для лечения нужно такие средства, которые одновременно были бы противоположны и симптомам болезни, и ее
причинам. И если болезнь легкая (mitis), то предпочесть следует
средства, которые будут противоположны, скорее, причинам, чем
симптомам; если же болезнь мучительная и тяжелая, то искать
следует средства, противоположные именно симптомам (слово
morbus регулярно используется в значении симптомов в оппозиции morbus – causae). Так и Гален пишет в книге о методе: следует предпочитать те средства, употребление которых диктуется

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

297

первоочередной необходимостью, но при этом не пренебрегать
и теми, которые затронут болезнь на более глубоком уровне ее
развития. В то время как египтяне полностью игнорируют причины заболевания, сосредоточиваясь на его внешних проявлениях.
Отсюда и порочная практика лечения лихорадок охлаждающими
средствами, которые лишь усиливают обструкции, что особенно
пагубно в тех случаях, когда имеют место процессы гниения. Глобальная причина неудач египтян в медицине в том, что, пытаясь
следовать указаниям античных врачей – по всей видимости, методистов, – они наихудшим образом извращают путь (corrupte ac
pessime… sequantur), указанный авторитетами древности37.
Соединяя эрудицию в области истории и литературы древности с опытом египетского путешествия и компетентностью
специалиста в области медицины и естественной истории, получившего образование и работающего в одном из лучших университетов Европы, Альпини производит реконструкцию истории
египетской медицины и вплотную подходит к ее истоку – европейской рациональной науке, каковой она была на пике развития
античной цивилизации. Мы сознательно дистанцируемся от исследований искусства врачевания при мамлюкских властителях
Египта и позже в эпоху турецкого владычества – вполне можно
предположить, что состояние египетской медицины в эти периоды несколько или даже довольно сильно отличалось от того, как
его увидел и описал европеец раннего Нового времени. В центре
наших интересов стоит модель, предложенная Альпини, и способы ее создания – пусть даже в своей ущербной экзотичности она
и вовсе не соответствует никакому действительному состоянию
«ориентального» знания. Альпини помещает те сведения о врачевании у египтян, которые ему удалось добыть в ходе длительных наблюдений, в прокрустово ложе западной теории и благодаря хорошему знанию этой теории в разных ее версиях, с одной
стороны, и наблюдательности, с другой, получает историческую
картину развития египетской медицины как увечной дщери медицины европейской. Египтяне не только не создали никакой
медицинской теории сами, но еще и извратили ту европейскую
по происхождению доктрину, которая им досталась. Европейская и египетская версии медицины противопоставляются друг
другу так, как можно систематическое рациональное знание, по
отношению к которому опыт оказывается в общем-то вторичен
37

Alpini P. De Medicina Aegyptiotum… P. 3‒5.

298

Ю.В. Иванова

и служит преимущественно для подтверждения теории, противопоставить плохо упорядоченной совокупности ремесленных навыков, в приобретении и трансляции которых решающую роль
играет случайность. Достояние европейской мысли – учение методистов, пусть изначально спорное, но все равно зиждущееся
на солидных философских основаниях, – представители чуждой
цивилизации воспринимают поверхностно, лишая его этих авторитетных оснований и вычленяя из него только самые общие
принципы, да и те интерпретируя неверно или не вполне верно. Доктрина, состоящая из афоризмов, в наикратчайшей форме
представляющих вечные и непреложные, хотя и не каждому понятные истины, сопряженные друг с другом глубокими связями,
и серия навыков, усвоенных, скорее, как телесные автоматизмы,
нежели как плоды работы ума многих поколений, – это разные
вещи. Но у египтян, в отличие от европейцев, не просто нет привычки мыслить теоретически: в основе предпочитаемого ими метода лечения лежит нравственно несостоятельный принцип угождения пациенту, и все это ради стяжания платы или спасения себя
от гнева клиента и несправедливого наказания. Везде, начиная
с общения с пациентом, цель которого – устранить «неудобные»
или доставляющие страдание симптомы заболевания, и заканчивая весьма своеобразной рецепцией теоретических принципов
медицины, – в египетской культуре эпохи турецкого владычества
мы сталкиваемся с досадной вещью: неспособностью и нежеланием постигать глубинные основания видимостей, различимых
невооруженным глазом.
Учение методистов становится в изображении Альпини своеобразным краеугольным камнем: если в истории европейской
медицины оно, хотя пафос его и состоит в сосредоточении на
внешних проявлениях заболевания, все равно остается философски фундированным и на самом деле вписывается в ряд других
концепций, обладающих сходной структурой, то египтяне изначально перенимают его, прельщаясь в нем, как можно думать,
лишь кажущейся быстротой избавления от болезненных ощущений. Основа жизни ускользает от них, и этому способствует
в первую очередь политическая организация их жизни: тирания невежества и господство ложной религии, извращающей
дух нормального человеческого сообщества, попирающей права
граждан и препятствующей развитию наук и искусств. Труд Альпини, медика и естествоиспытателя, попадает в контекст контрреформационных политических учений, в которых общим ме-

Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян

299

стом была неспособность мусульманских народов к нормальной
политической жизни и созданию того, что европейцы называли
respublica – устроенным на разумных основаниях, зиждущимся
на общеобязательных законах государством, где политическая,
т. е. направляемая и осуществляемая совместными усилиями
граждан жизнь является необходимым условием развития наук
и искусств, которому способствует свободная деятельность всех
членов общества.
БИБЛИОГРАФИЯ
Бергер Е.Е. Античное наследие в медицине Возрождения // Интеллектуальные традиции в прошлом и настоящем: (исследования и переводы). 2002. № 2. С. 274‒287.
Кудрявцев О.Ф. Флорентийская Платоновская Академия: Очерк
истории духовной жизни ренессансной Италии. М., 2008.
Cook H.J. Matters of Exchange: Commerce, Medicine, and Science in
the Dutch Golden Age. New Haven; London, 2007.
Gilbert N.W. Renaissance Concepts of Method. N. Y., 1963.
Grendler P.F. The Universities of the Italian Renaissance. Baltimore;
London, 2002.
Haggard H.W. From Medicine Man to Doctor: The Story of the Science
of Healing. N. Y., 2004.
Klestinec C. A History of Anatomy Theaters in Sixteenth-Century Padua //
Journal of the History of Medicine and Allied Sciences. 2004. Vol. 59, N 3.
P. 375‒412.
Nutton V. Ancient Medicine. L., 2004.
Prewitt K.W. «Though This Be Madness»: Renaissance Quarrels with
Method: A dissertation submitted to the faculty of the University of North
Carolina at Chapel Hill… (manuscript). Chapel Hill, 1997.
Prioreschi P. A History of Medicine. 3d ed. Omaha, 2001. Vol. III:
Roman Medicine.
Siraisi N.G. History, medicine, and the Traditions of Renaissance
Learning. Ann Arbor, 2007.
Siraisi N.G. Community of Learned Exlerience: Epistolary Medicine in
the Renaissance. Baltimore, 2013.

УДК 61(091)“1538”:: Андреас Везалий

В. Наттон

«ГОД ВЕЛИКОГО ПЕРЕЛОМА»:
ВЕЗАЛИЙ В 1538 ГОДУ
В 1538 г. Андреас Везалий издал два взаимодополняющих труда для студентов:
«Шесть анатомических таблиц» и «Принципы анатомии…». Первый из них хорошо известен, второй же до недавнего времени был почти полностью забыт.
Вместе они показывают быстрое развитие идей Везалия о человеческом теле,
а также его способности как анатома и художника. Он по-своему понимал, как
использовать книгопечатание: в плане тиражирования и в том, что касалось возможностей, которые оно предоставляло для редактирования. Недавно найденные заметки Везалия показывают, как он менял свою точку зрения о новом издании «Принципов анатомии…» и продвигался к созданию совершенно другого
анатомического трактата.
Ключевые слова: Андреас Везалий, «Шесть анатомических таблиц», Иоганн
Гюнтер фон Андернах, история анатомии, преподавание медицины, Ян ван
Калькар, книгоиздание.

В 1538 г. Андреас Везалий, незадолго до этого приглашенный
в Падуанский университет преподавать, издал два труда по анатомии, чтобы помочь своим студентам: «Tabulae sex anatomicae»
(Шесть анатомических таблиц)1 и «Institutiones anatomicae secundum Galeni sententiam» (Принципы анатомии, согласно мнению
Галена)2 – исправленное издание книги, написанной его учителем
Иоганном Гюнтером3. Эти публикации дополняют одна другую.
Одна является визуальным образом анатомических и физиологических знаний Везалия, другая – словесным изложением, объясняющим и расширяющим то, что напечатано в «Шести таблицах…».
«Шесть таблиц…» хорошо известны: уже в 1874 г. появилось фак esalius A. Tabulae sex anatomicae. Venetiis: B. Vitali, 1538 (далее – Tabulae
V
sex; пер. на англ.: Singer Ch., Rabin Ch. A Prelude to Modern Science: Being a
Discussion of the History, Sources and Circumstances of the ‘Tabulae anatomicae
sex’ of Vesalius. Oxford, 1946).
2
Institutionum Anatomicarum secundum Galeni sententiam ad candidatos Medicinæ
Libri quatuor, per Ioannem Guinterium Andernacum medicum, ab Andrea Vuesalio
Bruxellensi, auctiores & emendatiores redditi. Venetiis: D. Bernardini, 1538 (далее –
Institutiones; пер. на англ. яз.: Principles of Anatomy according to the Opinion of
Galen by Andreas Vesalius and Johann Guinter / Ed. by V. Nutton. L.; N. Y., 2017).
3
Guinter von Andernach J. Institutionum anatomicarum secundum Galeni sententiam
libri quatuor. Parisiis: S. de Colines, 1536.
1

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

301

симильное издание, в 1946 г. трактат был переведен и прокомментирован, тогда как исправленные «Принципы анатомии…» до недавнего времени не изучались4. К счастью, сохранился принадлежавший
Везалию экземпляр «Принципов анатомии…» с его собственноручными пометками (около 250), некоторые из них делались, повидимому, для следующего издания. При сопоставлении этих двух
работ видно, как быстро развивалась мысль Везалия как анатома5.
К тому же они проливают свет на эпизоды жизни и деятельности
этого ученого, которые не привлекали должного внимания исследователей, в том числе и потому, что особое значение придавалось, как
правило, самому знаменитому труду Везалия «De humani corporis
fabrica» (О строении человеческого тела»)6, имевшему огромное
значение в истории анатомии. В данной статье исследуются эти работы 1538 г., в том числе и для того, чтобы показать контекст, в котором появился труд «О строении человеческого тела».
В 1537 г. Андреас Везалий, закончив медицинский факультет
в университете Лувена, принял решение отправиться в Падую
и там писать диссертацию по медицине. У него уже была репутация анатома: в Париже он ассистировал на частных и публичных
лекциях по анатомии своему учителю Иоганну Гюнтеру, в Лувене проводил самостоятельные вскрытия на публике7. Первая публикация Везалия – «Парафраз» медицинского трактата средневекового арабского врача Ар-Рази8 – познакомила старомодных
лувенских профессоров с новыми медицинскими идеями, исходившими из Парижа. Но Лувен уже не удовлетворял амбициозного
Первое факсимильное издание было осуществлено в Лондоне в 1872 г. для сэра
Уильяма Стирлинг-Максвелла, затем было несколько переизданий.
5
Nutton V. More Vesalian Second Thoughts: The Annotations to the Institutiones
Anatomicae Secundum Galeni Sententiam, 1538 // Gesnerus. 2015. Vol. 72. P. 94–
116, см. также подробные примечания к: Principles of Anatomy…
6
Vesalius A. De humani corporis fabrica libri septem. Basileae: J. Oporinus, 1543
(далее – Fabrica; пер. на англ. яз.: Vesalius A. On the Fabric of the Human Body /
Transl. by W.F. Richardson, J.B. Carman. San Francisco; Novato, 1998–2009.
5 vols.; Vesalius A. The Fabric of the Human Body / Transl. by D.H. Harrison,
M.H. Hast. Basel, 2013).
7
Заметка Везалия (Institutiones. P. 62; Principles of Anatomy… Р. 67, note 3) подтверждает, что он был прозектором на приватных, а также на публичных лекциях Гюнтера. См. также: O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546.
Berkeley; Los Angeles, 1964. Р. 56–60.
8
Vesalius A. Paraphrasis in nonum librum Rhazae medici arabis clariss. ad regem
Almansorem, de singularum corporis partium affectuum curatione. Lovanii:
R. Rescius, 1537. См.: Compier A.H. Rhazes in the Renaissance of Andreas Vesalius //
Medical History. 2012. Vol. 56. P. 3–25.
4

302

В. Наттон

молодого человека. В то время Падуя привлекала студентов со всей
Западной Европы, а падуанские профессора, прежде всего Джамбаттиста да Монте, славились умением адаптировать тексты Галена к современным условиям. Собираясь в Падую, Везалий оставил
исправленный экземпляр «Парафраза», чтобы ее напечатал Роберт
Винтер в Базеле, который гораздо более Лувена подходил для того,
чтобы книга распространилась по всей Европе9.
Когда он прибыл в Падую, неизвестно. Статуты Падуанского университета требовали, чтобы получению докторской степени предшествовал период практических занятий, и возможно, за
несколько месяцев до получения степени он проводил вскрытия
у Никколо Массы в соседней Венеции10. Репутация, которую он
уже завоевал в Падуе, и его предыдущие исследования привели
к тому, что сразу после получения докторской степени 5 декабря
1537 г. он получил должность лектора по хирургии с поручением
на следующий день провести официальное ежегодное университетское вскрытие. У него не оставалось времени, чтобы подготовить учебный материал для студентов, и он порекомендовал им
короткий учебник Гюнтера «Institutiones anatomicae», изданный
в предыдущем году11. Это был хороший выбор. Он сам слушал
в Париже лекции, которые легли в основу этого учебника, и почти
наверняка принимал в них участие как прозектор. Сама книга была
короткой и ясной, в ней сводились воедино основные положения
галеновской анатомии, причем более удачно, чем в любой другой
из известных в то время книг. Ахиллини12 был слишком короток,
М. Бисбрук и О. Стено полагают, что дата, указанная в базельском издании – март
1537 г. – верна, если предположить, что Везалий получил оттиски от Ресция в Лувене и немедленно послал их с исправлениями Винтеру, но мне кажется это неправдоподобным (а также неэтичным со стороны Везалия). Дата, указанная в базельском издании, почти наверняка ошибочна. См.: Biesbrouck M., Steeno O. The
Paraphrasis in nonum librum Rhazae: First book by Vesalius / Trad. K. Debbasch.
2014. Р. 7–8 в электронном проекте: La Fabrique de Vésale et autres textes / Ed.,
transcrip. et trad. par J. Vons and St. Velut. 2014. [Электронный ресурс]: http://www.
biusante.parisdescartes.fr/vesale (дата обращения: 6.12.2016).
10
Масса позднее утверждал, что автор труда «О строении человеческого тела»
учился у него, но непонятно, имел ли он в виду его книги, лекции или практические занятия. См.: Massa N. Epistolae medicinales et philosophicae. Venetiis:
F. Bindoni et M. Pasini, 1550. Fol. 58r.
11
См.: O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546. P. 80.
12
Achillini A. De humani corporis anatomia. Venetiis: G.A. Di Sabio, 1521 (пер.
на англ.: Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy: Biography, Translations,
Documents. Philadelphia, 1975. (Memoirs of the American Philosophical Society;
Vol. 104). Р. 42–65).
9

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

303

Бенедетти13 слишком заумен, Лагуна14 слишком велеречив, Беренгарио да Карпи15 местами устарел, Масса16 был труднодоступен,
поскольку его издали в Венеции совсем недавно. Некоторые детали курса Везалия или, точнее, курсов, поскольку он также начал
лекции по хирургии, описаны одним из его слушателей, Витусом
Тритонием; эти записи частично сохранились в Вене17. В своих
лекциях Везалий сделал два важных изменения. Вопреки университетским статутам, которые требовали, чтобы лектор зачитывал
вслух пассажи из «Анатомии» Мондино де Луцци, прозектор показывал и уточнял детали на трупе, а хирург проводил вскрытие,
Везалий все делал сам18. Для своих хирургических лекций он сделал чертеж, чтобы объяснить фразу в галеновском описании кровопускания, а во время анатомических вскрытий демонстрировал
схему, которую, как говорил студентам, собирался печатать, чтобы показать хотя бы нервы, вены и артерии19. Он с лихвой выполнил свои обещания в 1538 г.
enedetti A. Historia corporis sive Anatomice. Venetiis: B. Guerraldo. 1502 (пер.
B
на англ.: Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy: Biography, Translations,
Documents. P. 81–137; пер. на итал.: Benedetti A. Historia corporis sive Anatomice /
A cura di G. Ferrari. Firenze, 1998).
14
Laguna A. Anatomica methodus, seu de sectione humani corporis contemplatio.
Parisiis: I. Keruer, 1536 (пер. на англ.: Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy.
Biography, Translations, Documents. P. 265–294).
15
Berengario da Carpi J. Isagogae breves… in anatomiam humani corporis. Bologna:
H. de Benedictis, 1522 (пер. на англ.: Berengario da Carpi J. A short Introduction
to anatomy (Isagogae Breves) / Transl. by L.R. Lind, with anatomical notes by
P.G. Roofe. Chicago, 1959). Поздние издания Беренгарио да Карпи (Страсбург,
1530, Венеция, 1535) показывают, что другие высоко ценили его «Isagogae
breves», или возможно, не одобрялось его болонское издание?
16
Massa N. Anatomiae liber introductorius. Venetiis: F. Bindoni et M. Pasini, 1536
(пер. на англ.: Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy: Biography, Translations,
Documents. P. 174‒253).
17
O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546. P. 80‒83, tabl. 16.
18
Возможно, это было не так необычно, как считал Везалий. В Павии
в 1510‒1511 гг. молодой галенист Маркантонио Делла Торре (ум. 1511) одновременно читал лекции и вскрывал трупы казненных преступников, как
свидетельствует его ученик Паоло Джовио (Giovio P. Elogia virorum literis
illustrium. Basil.: P. Perna, 1577. Р. 73).
19
Tabulae sex. Р. 1 (= Singer Ch., Rabin C. A Prelude to Modern Science… P. 1);
также см.: Kusukawa S. Picturing the Book of Nature: Image, Text and Argument
in Sixteenth-Century Human Anatomy and Medical Botany. Chicago; London,
2012. P. 185‒188. Далее он осветил значение термина «κατ᾿ίξιν» в: Vesalius A.
Epistola, docens venam axillarem dextri cubiti in dolore laterali secandam et
melancholicum succum ex venae portae ramis ad sedem pertinentibus, purgari.
Basileae: R. Winter, 1539. Sig. C1v‒C4v (пер. на англ.: Vesalius Bruxellensis A.
13

304

В. Наттон

Везалий был не первым, кто сопровождал лекции собственными рисунками, хотя, если верить его предисловию к «Шести
таблицам…», это не было правилом ни в Падуе, ни где-либо еще.
Там, где изображения тела использовались, они были, как правило, схематичны и служили в основном для запоминания. Средневековые изображения тела в сериях из пяти или девяти рисунков
часто привязывались к тексту так, чтобы привести пример и подтвердить сказанное словами20. Например, в рукописи WMS49 из
лондонской библиотеки Уэллкома (Wellcome Library) изображение раненого человека соответствует странице, на которой объясняется, какие раны излечимы, а какие смертельны. Такие рисунки
также курсировали отдельно от текста и чаще всего с минимумом
подписей. Но «Шесть таблиц…» Везалия сопровождались значительным количеством научного текста и должны были использоваться параллельно с устным объяснением на лекции в качестве
более убедительного подтверждения сказанному. Как и гораздо
более известные иллюстрации из трактата «О строении тела…»,
они должны были придать вес тому, что говорит Везалий21. Изображение человеческого тела не только подтверждало истинность
того, что Везалий показывал во время вскрытия, но в свою очередь добавляло новый материал, а также готовило слушателей
к предстоящему устному объяснению. Это было неотъемлемой
частью всего показа, тогда как иллюстрации к комментариям
Беренгарио да Карпи, сделанным в 1521 г. к тексту Мондино де
Луцци, были помещены в конец книги, отдельно от рассуждений,
The Bloodletting Letter of 1539: An Annotated Translation and Study of the
Evolution of Vesalius’s Scientific Development / Ed. J.B. de C.M. Saunders,
Ch.D. O’Malley. N. Y., 1947. P. 55‒59). Если судить по реакции слушателей,
схема кровопускания была более анатомической, чем ранняя иллюстрация в:
Brissot P. Apologetica disceptatio qua docetur per quae loca sanguis mitti debeat
in viscerum inflammationibus, praesertim in pleuritide. Parisiis: S. Colinaei, 1525
и отличалась от иллюстрации в: Vesalius A. Epistola… Sig. F1r (= Vesalius
Bruxellensis A. The Bloodletting Letter of 1539… P. 72).
20
“Ein teutsch puech machen”: Untersuchungen zur landessprachlichen Vermittlung
medizinischen Wissens / Hrsg. G. Keil. Wiesbaden, 1993. S. 172‒401; Jones P.M.
Image, Word and Medicine in the Middle Ages // Visualising Medieval Medicine
and Natural History, 1200‒1550 / Ed. by J.A. Givens, K.M. Reeds, A. Touwaide.
Aldershot, 2006. P. 1‒24.
21
Ч. Синджер и Х. Рабин, переведя и издав «Шесть таблиц…» Везалия (Singer Ch.,
Rabin C. A Prelude to Modern Science…), сделали доступным его труд, который сохранился только в трех экземплярах: в Глазго, Венеции и Кремоне
(Biblioteca Statale di Cremona. SA. Ab 6.15). См. также: Kusukawa S. Picturing
the Book of Nature… P. 185‒188.

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

305

к которым они относились, а в анатомическом учебнике Массы
1536 г. изображения вообще были напечатаны отдельно22. Таким
образом, само вскрытие и получавшееся в итоге описание тела
вовлекали студентов в рассматривание, но более подробно и тонко, чем «Anatomia sensata» Беренгарио да Карпи23.
Везалий был тогда не единственным, кто использовал рисунки
как обязательную часть в изучении анатомии. Изображения черепа, изданные в 1536 г. марбургским профессором Иоганном Дриандером, не только необычайно подробны, но и являются четким
руководством по процессу вскрытия. В 1538 г. Везалий их высмеял, но в 1540 г. он отнесся к ним более благосклонно24. В Париже
такие профессора, как Якоб Сильвий, выступали против применения рисунков при объяснении функций тела, но другой член
факультета, Шарль Этьенн, опирался на свой иллюстрированный
учебник анатомии, который соперничал с трудом Везалия по замыслу, но не по исполнению25. В книге Этьенна, опубликованной
только в 1545 г., двумя годами позже, чем «О строении тела…»
Везалия, однако начатой, вероятно, в 1537 или 1538 г., в описание
человеческого тела было включено много изображений новых
вскрытий, но большая часть этих рисунков оказалась слишком
мала, на них не были видны такие мелкие детали, как на гравюRoberts K.B., Tomlinson J.D.W. The Fabric of the Body: European Traditions of Anatomical Illustration. Oxford, 1992; Cazort M., Kornell M., Roberts K.B. The Ingenious
Machine of Nature: Four Centuries of Art and Anatomy. Ottawa, 1996; Laurenza D. La
ricerca dell’armonia: Rappresentazioni anatomiche nel Rinascimento. Firenze, 2003.
23
См.: Immagini per conoscere: Dal Rinascimento alla Rivoluzione scientifica / A cura
di F. Meroi, Cl. Pogliano. Firenze, 2001; Zergliederungen: Anatomie und Wahrnehmung in der frühen Neuzeit / Hrsg. von A. Schirrmeister unter Mitarbeit von M. Poszgai. Frankfurt am Main, 2005. Bd. 9, Heft 1/2: Zeitsprünge: Forschungen zur frühen
Neuzeit. О Беренгарии да Карпи см.: French R.K. Berengario da Carpi and the use
of commentary in anatomical teaching // The Medical Renaissance of the Sixteenth
Century / Ed. by A. Wear, R. French, I. Lonie. Cambridge, 1985. P. 42‒75.
24
Dryander J. Anatomia capitis humani. Marpurgi: E. Cervicornus, 1536 (пер. на
англ.: Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy… Р. 298‒303). См. также:
Laurenza D. La ricerca dell’armonia… P. 81‒82. Критику Дриандера Везалием
в 1538 г. см.: Institutiones. Fol. 73r (= Principles of Anatomy… P. 136). О более
поздней точке зрения Везалия см.: Eriksson R. Andreas Vesalius’ First Public
Anatomy at Bologna 1540: An Eye-witness Report by Baldasar Heseler medicinae
scolaris together with His Notes on Matthaeus Curtius’ Lectures on Anatomia
Mundini. Uppsala; Stockholm, 1959. P. 218–219.
25
Kusukawa S. Picturing the Book of Nature… P. 184‒185, 233‒237. Заметим, что,
согласно Ноэлю дю Файлю, Этьенн использовал в лекциях «фигуры и портреты» (O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546. Р. 49, неверно
применяя «сходства и подобия», в дополнение к устному изложению.
22

306

В. Наттон

рах книг «О строении тела…», «Эпитоме»26 или даже «Шесть
таблиц…»27. Очевиден контраст с листами очень большого формата во всех трех публикациях Везалия, не говоря о больших гравюрах «О строении тела…» с изображением мозга или отдельных позвонков. Здесь читатель рассматривает анатомируемое
тело почти, как если бы он присутствовал при вскрытии, в книге
«О строении тела…» ему помогают буквы внутри иллюстрации,
указывающие не только на подписи, но и на объяснения в тексте.
Но в 1538 г. это было еще делом будущего28.
Сложнее определить другой вопрос приоритета: отношение
иллюстраций «Шести таблиц…» 1538 г. к другим анатомическим
печатным иллюстрациям. Чарльз Синджер считает, что первые
три гравюры со схематичными изображениями половых органов,
вен и артерий являются новаторством Везалия, но это некоторое
преувеличение, поскольку такие схемы, хоть и примитивные, часто встречались в средневековых рукописях29. Но иллюстрации
в «Шести таблицах…» были выполнены более точно и детально, чем это делалось раньше. Это было немедленно признано,
и «Шесть таблиц…» стали сразу копироваться, начиная с 1539 г.
и далее. Везалий жаловался своему печатнику Йоханнесу Опорину на плагиат, «пиратские» переиздания его труда, вышедшие
в Аугсбурге, Париже, Кёльне, Страсбурге, Марбурге и Франкфурте30. Не совсем ясно, знал ли Везалий об издании в 1536 г. парижским печатником Кретьеном Вешелем его «Osteotome.i. ossium
corporis humani divisio, ex Galeno praecipue collecta» – двух отдельных листов с изображениями скелета спереди и сбоку и названиями костей на полях – и принимал ли он участие в подготовке этой
публикации. Второе издание появилось в 1538 г., в том же году
позднее его заменили напечатанные Вешелем три изображения,
взятые непосредственно из «Шести таблиц…»31. Стен Линдберг
«Эпитоме», краткое изложение содержания «О строении тела…», было опубликовано несколькими месяцами позже – Vesalius A. De humani corporis
fabrica librorum Epitome. Basileae: J. Oporinus, 1543 (примеч. переводчика).
27
Talvacchia B. Taking Positions: On the Erotic in Renaissance Culture. Princeton,
1999; Laurenza D. La ricerca dell’armonia… Р. 92‒99.
28
Везалий подчеркивал важность этих замечаний в письме своему издателю
Й. Опорину (Fabrica. Р. VII).
29
Singer Ch. Some Vesalian Problems // Bulletin of the History of Medicine. 1945.
Vol. 17. P. 430‒434; Singer Ch., Rabin C. A Prelude to Modern Science… Р. V.
30
Fabrica. Р. VIII.
31
Carlino A. Paper Bodies: A Catalogue of Anatomical Fugitive Sheets, 1536–1687 //
Medical History. Supplement. 1999. Vol. 19. P. 46‒51.
26

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

307

считает, что есть связь между техническими терминами, использованными в «Osteotome…» и в «Шести таблицах…», и полагает,
что Везалий знал о более раннем издании и что Гюнтер, а возможно, и сам Везалий участвовали в этой работе32. Везалий в предисловии к «Шести таблицам…» утверждал, что такие рисунки
были неизвестны в Падуе. Это указывает, что он знал и о происходившем в других местах. Вероятно, Вешель был извещен о том,
как проходили в Париже анатомические лекции Гюнтера и других
профессоров, хотя, возможно, и не те занятия, на которых зимой
1535‒1536 гг. Везалий был прозектором33. Но даже если Вешель
первым решил публиковать такие отдельные гравюры, они не
были ни столь подробны, ни столь специфически ориентированы,
как гравюры Везалия, рассчитанные на студенческую аудиторию,
и не имели такого влияния.
«Шесть таблиц…» необычны еще и тем, что сделаны для сопровождения лекций. Они не просто перечисляют изложенное,
как большинство печатных лекций, а помогают понять то, что
только предстоит узнать. Присутствовавшим на лекциях Везалия предлагалось использовать «Шесть таблиц…» для подготовки к тому, что им предстояло увидеть, и для проверки того, что
лектор собирался сказать. Конечно, они могли прочесть это и после лекции, но возможность получить основную информацию заблаговременно возникла впервые: Везалий иначе понимал связь
между тем, что услышано и прочитано, и тем, что увидено.
Интерес Везалия к визуальному также связан с его собственными замечательными способностями, а также дружбой со многими художниками. Он сам имел верный глаз, способный не только видеть в теле то, что никто ранее не видел, но и обнаруживать
ошибки в гравюрах книги «О строении тела…», настолько мелкие, что их легко пропустить невооруженным глазом, а смотреть
на них лучше, сильно увеличив на экране компьютера34. Твердой
рукой хирурга Везалий исправлял мелкие ошибки и вычерчивал
штрихи на странице, и к 1539 г. он закончил две иллюстрации, ко indberg St. Chrestien Wechel and Vesalius: Twelve unique medical broadsides
L
from the Sixteenth Century // Lychnos, Lärdomshistoriska Samfundets Årsbok.
1953. Vol. 9. P. 62‒68.
33
Любая дискуссия осложняется тем, что единственный сохранившийся экземпляр 1536 г. исчез, когда Линдберг искал его, поэтому он не смог провести
сравнение двух изданий. Он предположил, что они были идентичны, если же
нет, то связь с изданием Гюнтера 1536 г. становится еще менее значительной.
34
Примеры приводятся в: Nutton V. Vesalius Revised: His Annotations to the 1555
Fabrica // Medical History. 2012. Vol. 56. P. 415–443.

308

В. Наттон

торые должны были сопровождать рассуждение о нервах, и планировал другие для описания мускулов и внутренних органов35.
Некоторые из этих зарисовок послужили основой для трудов Яна
ван Калькара (ум. 1546) в «Шести таблицах…» и, возможно, оказались и на страницах «О строении тела…» или, по крайней мере,
предшествовали более умелым изображениям в этой книге.
То, что для иллюстрирования своей работы Везалий выбрал
Калькара, бесспорно свидетельствует о его близких отношениях с художниками и о глубоком знании живописи. Знакомство
с миром искусства началось, вероятно, еще в его родной Фландрии: отец был связан с имперским двором, значит, Везалий не
мог не знать многих художников, которые работали при дворе
и в богатых городах. У его родственников, семьи Стелла, также
имелись художественные наклонности, впоследствии некоторые члены этой семьи стали известными художниками36. Выбор
в 1536 г. Калькара, единственного среди художников Везалия, кто
достоверно является автором иллюстраций, может объясняться
их прежним знакомством в Брюсселе, но этот выбор также доказывает, что Везалий умел привлекать талантливых соавторов.
Калькар недавно приехал в Италию, но был достаточно успешен,
чтобы заплатить за издание «Шести таблиц…», и достаточно
одарен, чтобы войти в круг Тициана, а затем получить высокую
оценку от Джорджо Вазари в его «Жизнеописаниях…»37. Другие
художники, иллюстрировавшие позднее «Fabrica» и «Эпитоме»,
были равно талантливы. Даже если не сам Тициан, как часто
esalius A. Epistola, docens venam axillarem dextri cubiti in dolore laterali secandam
V
et melancholicum succum ex venae portae ramis ad sedem pertinentibus, purgari.
Basileae: R. Winter, 1539. Sig. H5r (= Vesalius Bruxellensis A. The Bloodletting
Letter of 1539… P. 88‒89).
36
О семье Стелла см.: Roth M. Andreas Vesalius Bruxellensis. Berlin, 1892. S. 452‒
453.
37
Singer Ch. Some Vesalian Problems. P. 426‒438; Gregory Sh. Vasari and the
Renaissance Print. Farnham, 2012. P. 65‒66; Kornell M. Jan Steven van Calcar
(c. 1515 – c. 1546), Vesalius’s illustrator // The Illustrated Body: Andreas Vesalius
and the Fabrica in the Age of Printing / Ed.R. Canalis, M. Ciavolella (в печати).
Я благодарен д-ру М. Корнелл за возможность ознакомиться с ее неопубликованной работой. Ч. Синджер и Х. Рабин (Singer Ch., Rabin C. A Prelude to
Modern Science… Р. 44) предполагают, что сам Везалий платил за издание,
и таким образом некоторую прибыль получил и Калькар. Если верно предположение Шоулана, что фронтиспис делал Сальвати (Choulant J.L. History and
bibliography of anatomic illustration in its relation to anatomic science and the
graphic arts / Transl., ed. by M. Frank. Chicago, 1920. P. 170), то это еще один
пример покровительства недавно прибывшему художнику в Венеции.
35

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

309

считают, являлся создателем многофигурного фронтисписа, этот
художник владел портретным мастерством, умением выстроить
композицию со сложным расположением фигур, некоторые почти
наверняка с аллегорическими посланиями38. Позы «мускульного
человека», вписанные в пейзаж североитальянских гор, показывают осведомленность в новейших художественных течениях.
Поразительны фигуры Адама и Евы в «Эпитоме», которые сочетают классическую традицию с почти маньеристским удлинением тела39. Учитывая постоянное внимание Везалия к деталям, его
выбор художников не мог быть случайным и характеризует его
собственные интересы и связи с миром искусства.
Другая публикация Везалия того же года, «Принципы анатомии, согласно Галену», были пересмотром учебника его парижского учителя Иоганна Гюнтера фон Андернаха для сопровождений лекций по анатомии в 1538‒1539 гг. Публиковать новое
издание чьей-то чужой работы со значительными изменениями –
сомнительная задача, как признает Везалий в предисловии, взывая к доброй воле Гюнтера. Он объясняет свое поведение двумя
причинами: многочисленные просьбы окружающих (риторика,
регулярно встречающаяся и у Галена) и плохое качество первого
издания. Если он беспокоился об этом, значит, его сильно подвел
печатник, Бернардино, который оставил неисправленными некоторые опечатки и добавил очень много своих, как показывает
лист Errata. Но ясно также, что Везалий принимал во внимание
возможность публикации исправленной версии той же работы.
Базельское издание «Парафраза» содержит несколько изменений
по сравнению с тем, что появилось на несколько месяцев раньше
в Лувене, и эти изменения не сводятся к исправлению опечаток40.
Публикации одного и того же произведения в разных местах случались часто, поскольку отдельные издатели, пользуясь отсутствием законов об авторском праве, выпускали свое издание того,
что хорошо продавалось в другом месте, и автор редко принимал
в этом участие, даже если, как в этом случае, переиздание могло
S imons P., Kornell M. Annibal Caro’s after-dinner speech (1536) and the question
of Titian as Vesalius’s illustrator // Renaissance Quarterly. 2008. Vol. XLI, N 4.
P. 1069‒1097.
39
Cazort M., Kornell M., Roberts K.B. The Ingenious Machine of Nature: Four
Centuries of Art and Anatomy. Ottawa, 1996. P. 87‒89, 133‒135.
40
Biesbrouck M., Steeno O. The Paraphrasis in nonum librum Rhazae: First book by
Vesalius. Р. 7‒8.
38

310

В. Наттон

найти более широкий спрос41. Но недавно опубликованные пометки Везалия в его личном экземпляре «Принципов анатомии…»
показывают, что почти сразу он планировал издать пересмотренную версию42. В этих пометках исправлены опечатки с наставлением издателю, например, где поместить указания на полях,
опущенные в первом издании, добавлены новые заголовки и новые комментарии к тексту. Так, например, Везалий осуждал других анатомов за отказ поверить в существование фасциальной
мембраны под кожей, добавляя: «неверно» (falso) (Institutiones.
Fol. 7r) к комментарию, который он ввел в издание 1538 г. Он подчеркивал собственное открытие надкостницы черепа, описывая ее
как «нечто, никем доселе не обнаруженное» (Institutiones. Fol. 72v).
Но он упоминал лишь о немногих новых анатомических наблюдениях. Неудивительно, если бы эти замечания почти сразу были
опубликованы, а вместо этого Везалий обращается к печатнику,
давая словесные указания и оставляя пометки о том, что он хочет
исправить или добавить43.
Как показывают две серии недавно найденных пометок, Везалий никогда не оставался удовлетворен тем, что он опубликовал. Возможно, он планировал переиздание «О строении тела…»
и «Эпитоме» вскоре после того как они появились в 1543 г., поскольку некоторые книги были исправлены и ориентировочно
должны были начать продаваться в начале 1550-х годов44. Когда
книга «О строении тела…» вышла в свет в 1555 г., второе издание было серьезно изменено по сравнению с первым: усовершенствованы гравюры, и значительно исправлен текст. Но и этого
Везалию было недостаточно, поскольку он сделал еще 2000 исправлений в своем экземпляре, готовя 3-е издание. Некоторые из
Дата второго издания «Принципов анатомии…», предпринятого Мельхиором
Сессой в Падуе, неизвестна, поскольку в книге дата не указана (дата 1538 г.
в экземпляре библиотеки Уэллкома (EPB2968) вставлена позже). Публикация
не авторизована Везалием, так как ни одно из его исправлений не было учтено, пока в 1538 г. не появились Errata.
42
Nutton V. More Vesalian Second Thoughts… P. 94–116; также см.: Principles of
Anatomy…
43
На Fol. 37r, linea 9 оболочка женских яичников теперь описана как тонкая мембрана, а на Fol. 72v, linea 9 Везалий добавляет «связки» (vasa <et ligamenta>)
к сосудам, которые проходят через череп, чтобы помочь формировать перикраний. На Fol. 72r, linea 13 он замечает, что есть нервы и мышцы, которые
формируют строение лба и губ, но каждого по-разному.
44
O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546. P. 269‒270. В этой
главе (P. 269‒282) дается много примеров изменений, сделанных Везалием
в 1555 г., большая часть переведена в: Vesalius A. The Fabric of the Human Body.
41

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

311

этих изменений касаются исправления опечаток, другие носят
стилистический характер, а остальные – смысловой. Очень редкие исправления основаны на новых вскрытиях, но многие из них
отражают стремление Везалия объяснить как можно точнее словами, что он видел или чувствовал, когда проводил вскрытие или
изучал кость45.
Переработанное издание, включившее столь существенные
изменения, было огромной редкостью для медицинского текста, хотя для студенческих учебников по праву или теологии это
становилось все более обычным. Пересмотр медицинских книг
обычно сводился к исправлению опечаток или иногда к введению
дополнительного материала отдельными блоками. Ренессансные издания средневекового учебника по медицине «Артицелла» могли, например, включать издания или переиздания новых
переводов стандартного текста параллельно с самыми обычными
средневековыми текстами или, как в издании Рабле Афоризмов
Гиппократа 1532 г.46, греческий текст давался как приложение47.
До Везалия единственным медицинским автором раннего Нового времени, который делал серию исправленных или расширенных изданий, был Джованни Манардо, но издатели его «Epistulae
medicinales» просто прибавляли новые книги или главы к тому,
что уже было издано, и не вносили исправлений или дополнений
в изначальный текст. Требуя существенных изменений, Везалий
по-своему понимал, что может (или должно) делать книгопечатание48.
Nutton V. Vesalius Revised: His Annotations to the 1555. P. 415–443.
Rabelais Fr. Hippocrates, Aphorismorum… sectiones septem. Lyons: S. Gryphius,
1543.
47
Arrizabalaga J. The Death of a Medieval Text: The Articella and the Early Press //
Medicine from the Black Death to the French Disease / Ed. by R. French, J. Arrizabalaga, A. Cunningham, L. García Ballester. Aldershot; Brookfield, 1998.
P. 184‒220.
48
Nutton V. Vesalius and His Publishers // La Fabrique de Vésale: La mémoire
d’un livre / Ed.J. Vons. P., 2016. P. 27–36. Переиздание «О строении тела…»
не обычное, поскольку оно не было ориентировано на студенческий «рынок» и не имело коммерческого успеха, несмотря на то что сам Везалий его
финансировал. Когда в 1567 г. Й. Опорин продал свою типографию, много
экземпляров «О строении тела…» осталось непроданными (Steinmann M.
Johannes Oporinus, ein Basler Buchdrucker um die Mitte des 16. Jahrhunderts.
Basel; Stuttgart, 1967. S. 113‒114; Steinmann M. Aus den Briefwechsel des Basler
Druckers Johann Oporinus // Basler Zeitschrift für Geschichte und Altertumskunde.
1969. Bd. 61. S. 200‒201).
45
46

312

В. Наттон

«Принципы анатомии…» также суть переход от анатомии, которую он изучал в Париже, к тому новому, что нашло отражение
в книге «О строении тела…». Текст ясен, хорошо организован
и, хотя не всегда выполняет данные автором обещания, является точным изложением новой галенистской анатомии. Это существенная педагогическая новация, как подтверждают его переиздания и исправления, и что признавал сам Везалий49. На первых
лекциях в Падуе в 1537 г. он хвалил описание лицевых мускулов, данное в «Принципах анатомии…»; так, вместо того, чтобы
подробно рассказывать на лекции о третьей паре церебральных
нервов, он решил, что может просто отослать студентов к написанному Гюнтером. Его труд, вероятно, был тесно связан с тем,
что Везалий сам слышал и к чему добавил по крайней мере одно
новое открытие. Некоторые фрагменты подлинника Гюнтера записал секретарь во время лекции, на которой Везалий был прозектором. Указатели, такие как haecce (Guinter von Andernach J.
Institutionum anatomicarum… P. 105; Institutiones. Fol. 83r), призывают слушателей «посмотреть сюда», и когда им предлагают
вскрывать «таким образом», слышна речь лектора (или даже прозектора). На странице 64 Гюнтер упоминает совсем недавнее открытие, сделанное «сейчас» (hodie). Его комментарии к вскрытию глазного яблока также указывают на что-то происходящее на
его глазах, даже если он был лишь наблюдателем. Если именно
это молодой Везалий слышал в Париже, можно видеть исходную
точку, с которой начиналось его развитие, ведь многие изменения,
введенные им в 1538 г., указывают на то, что по крайней мере тогда он разделял основные мысли своего учителя50.
Хотя в предисловии Везалий делал упор на некомпетентность
своего первого издателя, главный импульс к пересмотру дали его
собственные открытия, которые дополняли открытия его учителя или противоречили им. Везалий подчеркивает свой опыт
анатома в трех ведущих университетах (Institutiones. Fol. +iiir),
Х.М. Кушинг перечисляет разные издания и репринты Гюнтера. См.: Cushing H.M.
A Bio-Bibliography of Andreas Vesalius. Hamden; London, 1962. P. 44‒51.
50
До последнего года на удивление мало внимания уделялось изданию 1538 г. –
несколько страниц в стандартных биографиях (Roth M. Andreas Vesalius
Bruxellensis. S. 455; O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546.
P. 80‒81) и единственная статья (Drizenko A. Les Institutions Anatomiques de
Jean Guinter d’Andernach (1487–1574) et André Vésale (1514–1564) // Histoire
des Sciences médicales. 2011. Vol. 45. P. 321–328). Новый английский перевод
и комментарии (Principles of Anatomy…), надеюсь, освободят этот том от ложной репутации, что это лишь слегка исправленное переиздание.
49

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

313

и многие его исправления явно появились в результате этой деятельности, а также многочисленных вскрытий млекопитающих
и рептилий. Он часто обращается к тому, что сам мог видеть или
осязать, добавляя свои собственные эмпирические наблюдения
к книжному знанию, полученному у наставника. Исправления
Везалия существенны и идут значительно дальше простых исправлений опечаток или того, что обнаружили историки медицины ранее. Некоторые из них относительно тривиальны, например, исправления ошибок печатника в букве S (Ibid. Fol. 32v)
или изменение порядка мышц во введении (Ibid. Fol. 7r‒v) для
приведения их в соответствие с прилагаемым описанием, но
многие другие дополняют Гюнтера. Такие дополнения исходят
из его собственного опыта вскрытий животных и человека или
из применения этих методов на практике, например, совет зашивать раны (Ibid. Fol. 9r) и рассуждение об асците (Ibid. Fol. 13v).
Часто, например, при описании репродуктивной системы (Ibid.
Fol. 29r‒42v) небольшие исправления и дополнения требовали
большого опыта, достигнутого за очень немногие годы51. Нескольких примеров достаточно, чтобы показать, насколько значительны были исправления.
Появились новые рекомендации о правилах проведения
вскрытий. Тело следует сначала положить на спину, удалить все
волосы, затем вырезать пупок, чтобы использовать его позднее
в демонстрациях (Ibid. Fol. 6v). Трудно отделить сухожилия второй пары мышц (Ibid. Fol. 8r), нужно стараться не перепутать разные слои брюшной полости (Ibid. Fol. 9r). Анатомирование гортани сложно и может быть предпринято только после практики на
крупных животных (Ibid. Fol. 66r)52.
Он проводит скрупулезный эксперимент, чтобы показать,
насколько желудок может расширяться от принятия пищи (Ibid.
Fol. 57v), и подробно объясняет, как анатомировать глазное яблоко, что является, по-видимому, его собственным изобретением.
И, возможно, также из чтения, если Ч. Синджер и Х. Рабин (Singer Ch., Rabin C.
A Prelude to Modern Science… P. lxi) правильно предполагают знание сделанного Н. Массой описания предстательной железы (Massa N. Anatomiae liber
introductorius. Venetiis: F. Bindoni et M. Pasini, 1536. Fol. 34r‒36r (пер. на англ.:
Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy. Biography, Translations, Documents.
P. 198‒201). Позднее Масса заявил, что автор «О строении тела…» учился
у него, но теперь считает себя умнее древних (Massa N. Epistolae medicinales
et philosophicae. Venetiis: F. Bindoni et M. Pasini, 1550. Fol. 58r).
52
Ср.: Galen. De motibus dubiis. 11, 21‒22 (= Galen. On Problematical Movements /
Ed.V. Nutton. Cambrige, 2011. P. 170‒171).
51

314

В. Наттон

Но не каждый способен следовать его устному совету (Ibid. Fol. 96r),
что мелкие нервы руки лучше наблюдать на гниющей плоти53.
Везалий сделал и новые наблюдения54. Окончания прямых абдоминальных мышц иногда перекрещиваются, так что правый
прилегает к левой лобковой кости и наоборот (Ibid. Fol. 8v), и есть
мембрана на концах уретры, которая позволяет жидкости вытекать,
но препятствует ее возвращению (Ibid. Fol. 33r). Он более точно
указывает положение прямой мышцы живота (Ibid. Fol. 8v) и дает
новую информацию о сонных артериях (Ibid. Fol. 55v), длине матки (Ibid. Fol. 37r) и мышцах кистей (Ibid. Fol. 90v) и ступней (Ibid.
Fol. 102r)55. Комментарий о женском обрезании у египтян (Ibid. Fol. 37r)
показывает его круг чтения, а также интерес, который сохранился
и в 1550-х годах56. Он использует животных при вскрытиях более
широко и более обоснованно, чем Гюнтер. Положение сальника часто отличается у человека и у обезьяны (Ibid. Fol. 14r), слепая кишка
у сонь имеет удивительные возможности (Ibid. Fol. 15r), а печень
у рептилий расположена с левой стороны (Ibid. Fol. 21r). У человека, в отличие от животных, легкое может прирастать к левой стороне
грудной клетки (Ibid. Fol. 61v)57. Комментарий Везалия о непарной
вене у обезьян и собак, а также у человека (Ibid. Fol. 53v), не только
дополняет то, что говорит Гюнтер на стр. 64, но также претендует
на то, чтобы быть его собственным открытием.
Подавляющее большинство изменений Везалия – это дополнения, а не исправления, и каждое не более двух или трех строк.
Френсис Ван Глаббек напомнил мне, что в 1540 г. анатомические демонстрации в Болонье пришлось прекратить, поскольку зловоние стало слишком велико, и предположил, что у Везалия было снижено обоняние, что позволяло
ему продолжать вскрытия в таких условиях.
54
А. Дризенко (Drizenko A. Les Institutions Anatomiques de Jean Guinter
d’Andernach (1487–1574) et André Vésale (1514–1564). P. 324) неверно приписывает открытие Азелли поджелудочной железы Везалию (Institutiones.
Fol. 16r): он просто переместил изначальный комментарий Гюнтера в другое
место (Guinter von Andernach J. Institutionum anatomicarum secundum Galeni
sententiam libri quatuor. Parisiis: S. de Colines, 1536. P. 17). В исправленном
издании Гюнтер вернул его на место (Anatomicarum institutionum ex Galeni
sententia libri IIII, per Joannem Guinterium Andernacum medicum. Nunc recens ab
ipso auctore & recogniti & aucti… Basileae: R. Winter. 1539. P. 14).
55
Принятие им идеи двухкамерной матки (Institutiones. Fol. 36r) показывает плохое знание женской анатомии. Он пересмотрел свои взгляды во время подготовки «О строении тела…».
56
Nutton V. Vesalius Revised: His Annotations to the 1555. P. 429‒431.
57
В 1540 г. на вскрытиях в Болонье Везалий использовал собак, чтобы показать
много органов тела, недоступных для него в теле мужчины, которое уже вскрыли.
53

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

315

Но некоторые дополнения более существенны. Абзац, где Гюнтер
описывает ветви воротной вены, расширен на несколько страниц
и включает детальное описание артериальной системы брыжейки
(Ibid. Fol. 24v‒27v) наряду с советами, как ее вскрывать58. Гораздо
больше информации дано о мышцах плеча (Ibid. Fol. 46r‒47r) и бедра (Ibid. Fol. 99r‒v), а также тех мышц, которые приращены к подъязычной кости (Ibid. Fol. 66v‒67r). В других абзацах поднимаются
вопросы, которые он затронет в своей последней работе, например,
связь между пульсацией и движениями сердца (Ibid. Fol. 58v). Он
также больше озабочен трудностями в обобщениях на основе одного или двух вскрытий, указывая своим читателям (Ibid. Fol. 93r),
что им не следует придавать слишком большое значение различиям
в расположении вен на тыльной части кисти59.
Везалий был особенно горд одним из своих открытий. В начале книги III Гюнтер, описывая череп, отмечал, что под кожей
головы, ниже мясистого, мышечного слоя, находится мембрана,
которую называют pericranios, или periostios, окружающая череп
с обеих сторон и дающая начало твердой мозговой оболочке. Если
этот слой удалить, под ним ясно виден сам череп60. В своем исправлении Везалий удалил первое упоминание periostios и начал
с наблюдения, что вторая мембрана, pericranios, находится ниже
periostios, «которая есть обычное покрытие всех костей» (Sub
ea periost{r}<i>os omnibus ossibus corporis commune tegumentum
est) (Institutiones. Fol. 72v). В позднейшем примечании к этой
странице он отметил, что это открытие есть «нечто, доселе никем не виденное», и на анатомической демонстрации в Болонье
в 1540 г. оно было встречено с энтузиазмом присутствовавшими
итальянцами61. Он повторил свое заключение, что pericranium
Ч.Д. О’Малли неверно считает, что новая глава включала описание селезенки
(Institutiones. Fol. 24r‒v), и описывает всю главу как полностью относящуюся
к селезенке (O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514–1546. P. 94); он
также неправ, утверждая, что Везалий внес изменения в рассуждения Гюнтера
о rete mirabile (Institutiones. Fol. 80r‒v). Отметим также существенное исправление гюнтеровского описания полой вены (Ibid. Fol. 52v‒54v).
59
Н. Сирейси показывает, как развивались идеи Везалия в двух изданиях
«О строении тела…» (Siraisi N.G. Medicine and the Italian Universities, 1250–
1600. Leiden; Boston; Köln, 2001. P. 287‒327).
60
Guinter von Andernach J. Institutionum anatomicarum secundum Galeni sententiam
libri quatuor. Parisiis: S. de Colines, 1536. P. 106.
61
Eriksson R. Andreas Vesalius’ First Public Anatomy at Bologna 1540… P. 218‒219.
Этот комментарий мог быть добавлен в 1539 г. в ответ на переиздание Гюнтера того же года; можно предположить, что это было его открытие.
58

316

В. Наттон

и periosteum – это разные вещи, в книге «О строении тела…», но
несколько более красноречиво (Fabrica. P. 627).
Однако точно определить, что именно он открыл или, говоря иначе, что именно его предшественники понимали под
pericranium, не так легко. Мысль Ч. Синджера, что две мембраны,
идентифицированные в «О строении тела…», – это (истинный)
перикраний с наружной стороны черепа и периостальная мембрана на внутренней, основана на неправильном переводе, к тому же
она противоречит тому, что сказано в «Принципах анатомии…»,
и идеям Галена (и других)62. Периостальная мембрана Везалия
находится на внутренней поверхности черепа, и поскольку Везалий утверждал, что нашел нечто ниже (средневекового) перикрания, «что было похоже на надкостницу других костей», он почти
наверняка говорил о современном перикрании. Средневековый
перикраний в его понимании – это нечто другое и четко идентифицируется в «О строении тела…» (Fabrica. P. 627) с эпикраниальным апоневрозом, или galea aponeurotica, названным так
потому, что, говоря словами средневекового латинского переводчика Галена, «череп имеет твердое покрытие, подобное шлему,
galea, который охватывает голову»63. Этот широкий сухожильный
слой, видимый ниже мясистого слоя черепа, едва ли может быть
надкостницей черепа, т. е. современным перикранием, а предшественники и соперники Везалия не исследовали дальше64.
Ч. Синджер (Singer Ch. Vesalius on the Human Brain. London; Oxford; New York,
1952. P. 17); У.Ф. Ричардсон и Дж.И. Кармэн (Vesalius A. On the Fabric of the
Human Body / Transl. by W.F. Richardson, J.B. Carman. San Francisco; Novato,
2009. Vol. 5. P. 173), Д.Х. Харрисон и М.Х. Хаст (Vesalius A. The Fabric of the
Human Body. P. 1266), а также М. Катани и С. Сандроне (Catani M., Sandrone S.
Brain Renaissance from Vesalius to Modern Neuroscience. Oxford, 2015. P. 56)
считают, что выражение Везалия «sub ea» (под ним) относится к слою ниже
средневекового «перикрания».
63
Galen. De iuuamento membrorum IX, 5: testa continet coopertorium durum sicut
galea quae continet caput (Galen. Opera omnia. Venetiis: P. Pincius, 1490. Sig. ff
viiv), вариант греческого текста De usu partium IX,1: III,685 K. Cр.: Dryander J.
Anatomia capitis humani. Marpurgi: E. Cervicornus, 1536. [Pl. ante] Fol. 8r.
64
Лагуна объясняет причину такого пренебрежения: «Сам череп покрыт двойной
оболочкой. Одна, ближайшая к черепу, жилистая и очень жесткая, выходит, конечно, из толстой мембраны мозга, через которую идут швы, как некие нити.
Другая оболочка мясистая, так что своей кровью и теплом она может умерять
жесткость и сухость черепа, увлажняя его. Но столь близко друг от друга находятся эти оболочки, что едва можно разделить их. Так, Гален повсюду называет обе оболочки perikranion и periostion, т. е. оболочки, окружающие кости.
Чтобы они не оставались оголенными в любое время и так не были повреждены из-за сурового воздуха, эти оболочки укреплены со всех сторон очень

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

317

Изменения, сделанные в изначальном тексте учебника Гюнтера и в заметках, показывают, как Везалий использует новую
информацию и из книг, и из наблюдений, сделанных помимо его
учителя и Галена. Некоторые могут быть датированы очень точно,
как его комментарий о слепой кишке сони (Institutiones. Fol. 15r),
которую он видел в Венеции в конце 1537‒1538 г., но другие просто отражают его растущий опыт вскрытия тел человека и животных. Хотя в дальнейшем он планировал писать другие книги,
в 1538 г. он мог еще рассматривать свою работу, как находящуюся
внутри галеновской традиции, и собирался сохранить заголовок
книги Гюнтера. Но в его записях прослеживается значительное
изменение плана. В то время как ранние пометки явно предназначались для печатника следующего издания, то поздние – полностью личные, часто относившиеся к пассажам Галена, которые
позже будут обсуждаться в «О строении тела…». Экземпляр Везалия стал записной книжкой, содержавшей материал для будущего использования в другом проекте.
Пересмотренная версия «Принципов анатомии…», как
и «Шесть таблиц…» – все еще сплав средневекового знания и науки раннего Нового времени. Она выходит за рамки средневекового, включив гораздо больше деталей из анатомических трудов
Галена, которые не были легко доступны до 1525 г. и часто цитировались Гюнтером в переводах, сделанных им самим лишь несколькими годами ранее. «Принципы анатомии…» гораздо подробнее «Шести таблиц…» излагают то, во что верил Везалий. По
сути, это все еще – как и следует из заглавия – галеновская анатомия, и почти все нововведения были приняты Гюнтером в его
собственной редакции 1539 г. Многое пересмотрено Везалием,
например описание ног в книге IV, и это показывает, насколько
далеко галенисты, даже в Париже, были готовы зайти в принятии
критики галеновской анатомии65.
Контраст с системой аргументов Везалия в «О строении
тела…» 1543 г. существенен, даже если согласиться с Х. Барсия
Гойанесом, что в риторике Везалия все еще скрывается Гален66.
В рассматриваемый период он перешел от анатомии, основанной
больше на вскрытиях животных, чем человека, к программным
густыми волосами» (Laguna A. Anatomica methodus, seu de sectione humani
corporis contemplatio. Parisiis: I. Keruer, 1536. P. 61–62 (= Lind L.R. Studies in
pre-Vesalian Anatomy. Biography, Translations, Documents. P. 292–293)).
65
Principles of Anatomy… P. 42‒45.
66
Barcia Goyanes J. El mito de Vesalio. Valencia, 1994.

318

В. Наттон

заявлениям о необходимости создания анатомии именно человека, как в Александрийской школе. Проблемы, сформулированные
в 1538 г., были решены в 1543 г. и особенно в 1555 г., а некоторые
из его более ранних тезисов, бегло очерченных в 1538 г., стали
более аргументированными. В то же время многое из того, что
Везалий сформулировал в 1538 г. (кое-что в противоречии со своим учителем), он исправил в 1543 г., встретив резко негативную
реакцию невежественных галенистов, чьи взгляды он отвергал.
Такие поступки не могли не вызвать гнев у тех, кто, подобно
Якову Сильвию и Яну Корнарию, обвинили его в недостатке уважения, а то и в непочтительности к своим учителям и к Галену
и напоминали, насколько великодушным был Гюнтер в 1539 г.
по отношению к неавторизованному переизданию своей книги.
Единственным знаком разрыва был отказ Гюнтера поместить имя
Везалия на титульном листе, тогда как на титульном листе 1538 г.
имя Везалия было напечатано большим и жирным шрифтом, значительно крупнее, чем имя Гюнтера67.
Две публикации Везалия 1538 г. дополняют друг друга, как
и было задумано. Вместе они показывают, каким образом, подобно другим анатомам этого времени, молодой Везалий открывал
путем анатомирования неизвестные ранее органы тела или то, что
противоречило словам его великого греческого предшественника. Кроме того, Везалий стремился распространить собственную
мысль быстро, ясно и эффективно посредством книгопечатания.
Легко провести прямую линию от этих работ к великой «О строении тела…» 1543 г. и признать, что книги и иллюстрации, задуманные и осуществленные в 1538‒1539 гг., изначально должны
были составить часть такого же тома (или томов). Но это значит
недооценить, как сильно изменились представления Везалия
в 1539‒1540 гг., что видно по его пометкам, и сколь многого он
достиг в 1537‒1538 гг. Уже тогда он оценил возможности книгопечатания и проявил редкий талант анатома. Оба его произведения показывают, что Везалий не только умел вскрывать трупы, наблюдать и описывать как словами, так и используя изображения,
но и быстро ассимилировал обнаруженное и помещал это в более
широкий контекст. Исправления, которые он сделал в тексте Гюнтера, показывают, насколько далеко он продвинулся за считанные
месяцы, а его пометки демонстрируют, что процесс продолжал67

ieronymus F. Theophrast und Galen – Celsus und Paracelsus: Medizin, NaturphiH
losophie und Kirchenreform im Basler Buchdruck bis zum dreissigjährigen Krieg.
Basel, 2005. S. 286‒290.

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

319

ся. В 1538 г. он уже был достаточно уверен в себе, чтобы начать
планировать собственную книгу или книги по анатомии. Результат, возможно, не во всем напоминал «О строении тела…», но он
больше не изучал анатомию «согласно мнению Галена», а создавал то (если мы правильно расшифровываем пометки), что содержало и его критику. В 1543 г. он печатно отверг многое из того,
во что верил в 1538 г. или даже позже, и это только один из примеров его горячего стремления добиться правильного положения
вещей. Никто из его современников не проявляет такого таланта,
такой настойчивости или такого желания использовать новые течения в искусстве и книгопечатании, как Везалий, – комбинация,
которая в определенной степени объясняет успех «О строении
тела…», становится видна впервые в 1538, переломном, году68.
(пер. с англ. Е.Е. Бергер)
БИБЛИОГРАФИЯ
Achillini A. De humani corporis anatomia. Venetiis: G.A. Di Sabio, 1521.
Arrizabalaga J. The Death of a Medieval Text: The Articella and the
Early Press // Medicine from the Black Death to the French Disease / Ed. by
R. French, J. Arrizabalaga, A. Cunningham, L. García Ballester. Aldershot;
Brookfield, 1998. P. 184‒220.
Barcia Goyanes J. El mito de Vesalio. Valencia, 1994.
Benedetti A. Historia corporis sive Anatomice. Venetiis: B. Guerraldo, 1503.
Benedetti A. Historia corporis sive Anatomice / A cura di G. Ferrari. Firenze, 1998.
Berengario da Carpi J. Isagogae breves… in anatomiam humani corporis. Bologna: H. de Benedictis, 1522.
Berengario da Carpi J. A Short Introduction to Anatomy / Transl. by
L.R. Lind; with Anatomical Notes by P.G. Roofe. Chicago, 1959.
Biesbrouck M., Steeno O. The Paraphrasis in nonum librum Rhazae:
First book by Vesalius / Trad. K. Debbasch. 2014. В электронном проекте:
La Fabrique de Vésale et autres textes / Ed., transcrip. et trad. par J. Vons and
St. Velut. 2014. [Электронный ресурс]: http://www.biusante.parisdescartes.
fr/vesale (дата обращения: 6.12.2016).
Carlino A. Paper Bodies: A Catalogue of Anatomical Fugitive Sheets,
1536–1687 // Medical History. Supplement. 1999. Vol. 19. P. 46‒51.
68

Я выражаю благодарность Фабрицио Биготти и Валерии Финуччи за комментарии к ранней редакции этой статьи и Стюарту Роузу за разрешение использовать этот экземпляр «Принципов анатомии…».

320

В. Наттон

Catani M., Sandrone S. Brain Renaissance from Vesalius to Modern
Neuroscience. Oxford, 2015.
Cazort M., Kornell M., Roberts K.B. The Ingenious Machine of Nature:
Four Centuries of Art and Anatomy. Ottawa, 1996.
Choulant J.L. History and bibliography of anatomic illustration in its
relation to anatomic science and the graphic arts / Transl., ed. by M. Frank.
Chicago, 1920.
Compier A.H. Rhazes in the Renaissance of Andreas Vesalius // Medical
History. 2012. Vol. 56. P. 3‒25.
Cushing H.M. A Bio-Bibliography of Andreas Vesalius. Hamden; London, 1962.
Drizenko A. Les Institutions Anatomiques de Jean Guinter d’Andernach
(1487–1574) et André Vésale (1514–1564) // Histoire des Sciences médicales. 2011. Vol. 45. P. 321–328.
Dryander J. Anatomia capitis humani. Marpurgi: E. Cervicornus, 1536.
«Ein teutsch puech machen»: Untersuchungen zur landessprachlichen
Vermittlung medizinischen Wissens / Hrsg. G. Keil. Wiesbaden, 1993.
Eriksson R. Andreas Vesalius’ First Public Anatomy at Bologna 1540:
An Eye-witness Report by Baldasar Heseler medicinae scolaris together with
His Notes on Matthaeus Curtius’ Lectures on Anatomia Mundini. Uppsala;
Stockholm, 1959.
French R.K. Berengario da Carpi and the use of commentary in anatomical teaching // The Medical Renaissance of the Sixteenth Century /
Ed.A. Wear, R. French, I. Lonie. Cambridge, 1985. P. 42‒75.
Galen. Opera omnia. Venetiis: P. Pincius, 1490.
Giovio P. Elogia virorum literis illustrium. Basil.: P. Perna, 1577.
Gregory Sh. Vasari and the Renaissance Print. Farnham, 2012.
Guinter von Andernach J. Institutionum anatomicarum secundum Galeni sententiam libri quatuor. Parisiis: S. de Colines, 1536.
Guinter von Andernach J. Anatomicarum institutionum ex Galeni sententia libri IIII… Nunc recens ab ipso auctore & recogniti & aucti… Basileae: R. Winter. 1539.
Hieronymus F. Theophrast und Galen – Celsus und Paracelsus: Medizin,
Naturphilosophie und Kirchenreform im Basler Buchdruck bis zum dreissigjährigen Krieg. Basel, 2005.
Immagini per conoscere: Dal Rinascimento alla Rivoluzione scientifica /
A cura di F. Meroi, C. Pogliano. Firenze, 2001.
Jones P.M. Image, Word and Medicine in the Middle Ages // Visualising Medieval Medicine and Natural History, 1200‒1550 / Ed. J.A. Givens,
K.M. Reeds, A. Touwaide. Aldershot, 2006. P. 1‒24.
Kornell M. Jan Steven van Calcar (c. 1515 – c. 1546), Vesalius’s illustrator // The Illustrated Body: Andreas Vesalius and the Fabrica in the Age of
Printing / Ed.R. Canalis, M. Ciavolella (в печати).
Kusukawa S. Picturing the Book of Nature: Image, Text and Argument in Sixteenth-Century Human Anatomy and Medical Botany. Chicago; London, 2012.

«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году

321

Laguna A. Anatomica methodus, seu de sectione humani corporis contemplatio. Parisiis: J. Kerver, 1536.
Laurenza D. La ricerca dell’armonia: Rappresentazioni anatomiche nel
Rinascimento. Firenze, 2003.
Lind L.R. Studies in pre-Vesalian Anatomy: Biography, Translations,
Documents. Philadelphia, 1975. (Memoirs of the American Philosophical
Society; Vol. 104).
Lindberg S. Chrestien Wechel and Vesalius: Twelve unique medical
broadsides from the Sixteenth Century // Lychnos, Lärdomshistoriska Samfundets Årsbok. 1953. Vol. 9. P. 50‒74.
Massa N. Anatomiae liber introductorius. Venetiis: F. Bindoni et M. Pasini, 1536.
Massa N. Epistolae medicinales et philosophicae. Venetiis: F. Bindoni et
M. Pasini, 1550.
Nutton V. Vesalius Revised: His Annotations to the 1555 Fabrica // Medical History. 2012. Vol. 56. P. 415–443.
Nutton V. More Vesalian Second Thoughts: The Annotations to the Institutiones Anatomicae Secundum Galeni Sententiam, 1538 // Gesnerus. 2015.
Vol. 72. P. 94–116.
Nutton V. Vesalius and His Publishers // La Fabrique de Vésale. La mémoire d’un livre / Ed.J. Vons. P., 2016. P. 27–36.
O’Malley Ch.D. Andreas Vesalius of Brussels, 1514‒1546. Berkeley;
Los Angeles, 1964.
Principles of Anatomy according to the Opinion of Galen by Andreas
Vesalius and Johann Guinter / Ed. by V. Nutton. L.; N. Y., 2017.
Rabelais Fr. Hippocrates, Aphorismorum… sectiones septem. Lyons:
S. Gryphius. 1543.
Roberts K.B., Tomlinson J.D.W. The Fabric of the Body: European Traditions of Anatomical Illustration. Oxford, 1992.
Roth M. Andreas Vesalius Bruxellensis. Berlin, 1892.
Simons P., Kornell M. Annibal Caro’s after-dinner speech (1536) and the
question of Titian as Vesalius’s illustrator // Renaissance Quarterly. 2008.
Vol. XLI, N 4. P. 1069‒1097.
Singer Ch. Some Vesalian Problems // Bulletin of the History of Medicine. 1945. Vol. 17. P. 426–438.
Singer Ch. Vesalius on the Human Brain. London; Oxford; New York,
1952.
Singer Ch., Rabin Ch. A Prelude to Modern Science: Being a Discussion
of the History, Sources and Circumstances of the «Tabulae anatomicae sex»
of Vesalius. Oxford, 1946.
Siraisi N.G. Medicine and the Italian Universities, 1250–1600. Leiden;
Boston; Köln, 2001.
Steinmann M. Johannes Oporinus, ein Basler Buchdrucker um die Mitte
des 16. Jahrhunderts. Basel; Stuttgart, 1967.

322

В. Наттон

Steinmann M. Aus den Briefwechsel des Basler Druckers Johann Oporinus // Basler Zeitschrift für Geschichte und Altertumskunde. 1969. Bd. 61.
S. 103‒203.
Talvacchia B. Taking Positions: On the Erotic in Renaissance Culture.
Princeton, 1999.
Vesalius A. Paraphrasis in nonum librum Rhazae medici arabis clariss.
ad regem Almansorem, de singularum corporis partium affectuum curatione.
Lovanii: R. Rescius, 1537.
Vesalius A. Tabulae anatomicae sex. Venetiis: B. Vitalis, 1538.
Vesalius A. Epistola, docens venam axillarem dextri cubiti in dolore laterali secandam et melancholicum succum ex venae portae ramis ad sedem
pertinentibus, purgari. Basileae: R. Winter, 1539.
Vesalius A. De humani corporis fabrica libri septem. Basileae: J. Oporinus, 1543 (2-е изд. – Basileae: J. Oporinus, 1555).
Vesalius A. De humani corporis fabrica librorum Epitome. Basileae:
J. Oporinus, 1543.
Vesalius A. On the Fabric of the Human Body / Transl. by W.F. Richardson, J.B. Carman. San Francisco; Novato, 1998–2009. 5 vols.
Vesalius A. The Fabric of the Human Body / Transl. by D.H. Harrison,
M.H. Hast. Basel, 2013.
[Vesalius A.], Guinter J. Institutionum Anatomicarum secundum Galeni
sententiam ad candidatos Medicinæ Libri quatuor, per Ioannem Guinterium
Andernacum medicum, ab Andrea Vuesalio Bruxellensi, auctiores & emendatiores redditi. Venetiis: D. Bernardini, 1538.
Vesalius Bruxellensis A. The Bloodletting Letter of 1539: An Annotated
Translation and Study of the Evolution of Vesalius’s Scientific Development
/ Ed. J.B. de C.M. Saunders, Ch.D. O’Malley. N. Y., 1947.
Wechel Ch. Osteotome.i. ossium corporis humani divisio, ex Galeno
praecipue collecta. Parisiis: C. Wechel, 1536.
Zergliederungen: Anatomie und Wahrnehmung in der frühen Neuzeit /
Hrsg. von A. Schirrmeister unter Mitarbeit von M. Poszgai. Frankfurt am
Main, 2005. Bd. 9, Heft 1/2: Zeitsprünge: Forschungen zur frühen Neuzeit.

CORRIGENDA

А.Ю. Виноградов, М.И. Коробов

ГОТСКИЕ ГРАФФИТИ ИЗ МАНГУПСКОЙ БАЗИЛИКИ
2 марта 2016 г. благодаря любезному содействию сотрудников Бахчисарайского музея-заповедника нам удалось произвести
аутопсию и новое фотографирование двух фрагментов карниза
с готскими граффити из Мангупской базилики, опубликованными в выпуске 76 (3‒4) журнала «Средние века» (С. 58‒75). Как
результат, в наши предварительные чтения граффити необходимо
внести следующие поправки, не меняющие общего смысла и значения найденных надписей.
I.1. Строки с 4 по 6 читаются следующим образом:
SALDA vacat LEIKA AINN[S]
USSTOÞ
UNDAIWIṆṢ
sildaleika ainns
usstoþ
und aiwins
«… чудеса. Один воскрес навеки…»
Следует отметить ритмическую структуру ´ains us ´stoþ und
´aiwins | us ‘dauþaim jah in ’midjungard-, ассонансы u, ai, и, вероятно, o – au, если последние совпадали в произношении автора в результате монофтонгизации дифтонга, и аллитерацию на d, а также созвучие ains: aiwins и внутреннюю рифму usstoþ [us:´to:θ]:
us dauþaim [us‘do:θe: m].
Сочинение гимнографического текста (не имеющего греческого прототипа) на тему «Христос воскресе из мертвых» ad hoc
хорошо объяснило бы незаконченность надписи и ее богословское своеобразие. Противопоставление «мертвых» и «[живущих]
в среднем мире» (см. гот. midjungards и его германские параллели) может отражать двоеверие, составляющее параллель двуязычию крымских готов, однако оно хорошо объяснимо не только из
языческого мировоззрения, но и из христианской гимнографической и гомилетической топики.

324

А.Ю. Виноградов, М.И. Коробов

I.2. В конце надписи читается не имя, а указательное местоимение (артикль) муж. рода в генитиве ед. числа и начало следующего слова:
Þ ISWI
þis wiВ греческих надписях с формулой «Господи помоги рабу Твоему…» имени инвоканта может предшествовать только обозначение церковного статуса («пресвитеру», «архидиакону»1). Возможно, здесь стояло также w(e)ihins (священника) или обозначение
светской профессии, например, *w(e)inagardjins (виноградаря)
(см. I.4). То, что вместо диграфа -ei-, обозначавшего долгий гласный [i:], здесь стоит -i-, обозначавшее краткий гласный, может
отражать специфически крымскоготское фонетическое развитие,
а именно сокращение долгого гласного в позиции после анлаутного w-. Против lapsus calami говорит аналогичное явление в I.4.
I.3. Последняя читающая перед обломом буква – это не О, а D
без правого штриха, похожая на D в I.4:
WIND
windВероятно, это начало слова или личного имени на Wind- (гот.
winds ‘ветер’ = греч. ἄνεμος) или Win(i)- (прагерм. *weniz (друг))
с утратой соединительного гласного.
I.4. На камне читаются многие восстановленные нами буквы,
а строка 2 выглядит несколько иначе, чем предполагалось:
DAMJA[..]USUSWINAG
damja[na]us vacat2 us w(e)inag[ardjam?]
«Дамиана, из виног[радарей?]».
Имя Дамиан (< греч. Δαμιανός) встречается и в II.1 (см. комм.).
Его носил митрополит Готии в 1427 г. (IOSPE3. Т. V, N241, 249)3.
Оно засвидетельствовано также на ранневизантийском надгробии из Херсона (IOSPE3. T. V, N63). О wei- > wi- см. комм. к I.2.
Clara Rhodos: Studi e materiali pubblicati a cura dell’ Istituto storico-archeologico
di Rodi. Rhodes, 1928. Vol. 1, N103; Jerphanion G., de. Une nouvelle province
de l’art byzantin, les églises rupestres de Cappadoce. P., 1936. Vol. II/1, N 172;
Haspels C.H.E. The Highlands of Phrygia: Sites and Monuments. Princeton; London, 1971. Vol. 1, N77.
2
Vacat вызван вырезанным ранее спиралевидным рисунком.
3
IOSPE³ (Inscriptiones antiquae Orae Septentrionalis Ponti Euxini graecae et
latinae) – электронная публикация 3-го издания Корпуса древних надписей Северного Причерноморья. Т. V: Византийские надписи Северного Причерноморья. 2015. [Электронный ресурс]: http://iospe.kcl.ac.uk/corpora/byzantine/indexru.html (дата доступа: 10.10.2016).
1

Готские граффити из Мангупской базилики

325

Winag- может быть топонимом или обозначением профессии
(«виноградарь»). Кажущееся странным выражение jah frawaurtis
(окончание генитива -is хорошо читается на камне) «и грешнику»
после имени инвоканта известно в средневизантийской эпиграфике (καὶ ἁμαρτωλῷ)4.
II.1. Имя в конце строки, в конце формулы «Господи, помоги
рабу Твоему» читается следующим образом:
DAMJAN
damjan[aus]
«Дамиана».
Об имени Дамиан см. комм. к I.4. Возможно, что это одно и то
же лицо, хотя надписи выполнены разными руками.

J erphanion G., de. Une nouvelle province de l’art byzantin, les églises rupestres de
Cappadoce. P., 1925. Vol. I/1, N 7.

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ

УДК 930(47)“192/193”

Л.В. Ландина

ПОНЯТИЕ АБСОЛЮТИЗМА
В СОВЕТСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ 1920–1930-х ГОДОВ:
ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ИЛИ ДИСКРЕТНОСТЬ?
В статье речь идет о степени преемственности и дискретности методологических трансформаций концепта абсолютизма в первые советские десятилетия,
формировании концепции «равновесия» и роли в этом различных методологических направлений. Показаны особенности этого процесса в отношении абсолютизма в Западной Европе и в России, а также причины, по которым названный комплекс проблем не был озвучен в полной мере.
Ключевые слова: западноевропейский абсолютизм, Старый порядок, методология, концепция «равновесия», преемственность, дискретность, теория «торгового капитала», дореволюционная историография, советская историография.

Работа, посвященная методологии и историографии – традиционно неоднозначным и дискуссионным областям исторической науки, ставит автора в весьма сложное положение. Суть
его выражает вопрос: что, собственно, нового автор собирается
сказать, вынося в заголовок проблематику абсолютизма? Историографическая рефлексия абсолютизма уже стала самостоятельным полем исследований. И это совершенно не удивительно.
Абсолютизм – и как форма государственного устройства, и как
специфический социальный и культурный феномен – является
одной из центральных проблем истории раннего Нового времени. Достаточно вспомнить, что «регулярное государство» в этот
период контролировало не только общественную, но и в значительной сфере частную жизнь, создав при этом особую политическую культуру. Только за последние годы вышли работы
академического уровня таких авторов, как В.Н. Малов1, П.Ю. Ува1

алов В.Н. Три этапа и два пути развития французского абсолютизма // ФранМ
цузский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 86–128. См. также: Он же. Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653. М., 2009.

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

327

ров2, А.В. Чудинов3, С.К. Цатурова4, Л.А. Пименова5. Проблема
западноевропейского абсолютизма была затронута в ряде сюжетов коллективного третьего тома «Всемирной истории»6, а затем
стала одной из обсуждаемых тем во время круглого стола, посвященного этому изданию7. И, наконец, можно ли вообще сделать
какие-то существенные добавления в понимание процессов, проходящих в советской историографии 1920‒1930-х годов, и формирование концепции «равновесия» после «Науки “убеждать”…»
С.В. и Т.Н. Кондратьевых8?
Тем не менее, предлагаемый в данной статье сюжет, при кажущейся его очевидности, все же никогда не комментировался
в полной мере, несмотря на то что, возможно, осознавался в научном сообществе. Речь идет о специфическом характере измене варов П.Ю. Французский король, его суды и его подследственный (дело
У
Филиппа Кавелье, 1546–1553) // Искусство власти: Сборник в честь проф.
Н.А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 236–257.
3
Чудинов А.В. «Королевское самодержавие» во Франции: история одного
мифа // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию
Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 259–293.
4
Цатурова С.К. Король Франции и его чиновники: (Своеобразие реализации
принципа абсолютной власти Quod principi placuit) // Французский ежегодник
2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М.,
2005. С. 129–149; Она же. «Парламент при своем возникновении был государственным собранием»: истоки политических притязаний парламентариев:
(размышления о своеобразии французской монархии // Средние века. 2014.
Вып. 75 (3‒4). С. 9–42.
5
Пименова Л.А. Власть монарха абсолютна, но не произвольна: Людовик XVI
и парламенты в 1774 г. // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 195–222.
6
Всемирная история: В 6 т. М., 2013. Т. 3: Мир в ранее Новое время / отв. ред.
В.А. Ведюшкин, М.А. Юсим.
7
Раннее Новое время и «Всемирная история» в шести томах: размышления над
страницами третьего тома: (Материалы круглого стола, состоявшегося в Институте всеобщей истории РАН 11‒12 декабря 2013 г.) // Средние века. 2014.
Вып. 75 (3‒4). С. 324–386.
8
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать», или споры советских
историков о французском абсолютизме и классовой борьбе: 20-е – начало 50-х
годов ХХ века. Тюмень, 2003. См. также: Кондратьева Т.Н. Проблемы французского абсолютизма в отечественной медиевистике 20-х – начала 50-х годов
ХХ века: Дисс. … канд. ист. наук. Омск, 2002; Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев – интерпретатор французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева
(1905–1972). М., 2005. С. 68–85; Они же. Б.Ф. Поршнев в дискуссии о роли
классовой борьбы в истории (1948–1953) // Французский ежегодник 2007: Советская и французская историография в зеркальном отражении: 20-е – 80-е
годы ХХ века. М., 2008. С. 34–54.
2

328

Л.В. Ландина

ний концепта западноевропейского абсолютизма в 1920‒1930-х
годах, о происхождении концепции «равновесия» и о причинах,
по которым отнюдь не все в этом кругу вопросов было предметом
рассмотрения и обсуждения.
Исследование развития концепта европейского абсолютизма
от появления в «русской школе» до сегодняшнего дня дает возможность панорамного, системного видения. Парадоксальные
на первый взгляд выводы о методологической преемственности
дореволюционной и советской трактовок западноевропейского абсолютизма выявились при сопоставлении оригинальных
текстов и послуживших для их написания источников. Неужели никто не замечал вполне очевидного? Оказалось, что это не
совсем так.
С.В. Кондратьев и Т.Н. Кондратьева справедливо отмечают, что
абсолютистская проблематика досталась советской историографии
от дореволюционных ученых, которые могли использовать понятия
«абсолютизм» и «старый порядок» как синонимы и никогда не пренебрегали социальной проблематикой9. Однако собственно анализ
дореволюционных трактовок абсолютизма в задачи авторов «Науки “убеждать”…» не входил. В написанной ими позднее статье
о Б.Ф. Поршневе высказанная в их монографии мысль была выражена еще раз: «Сегодня бытует мнение, что советская историография
кардинально пересмотрела дореволюционную концепцию абсолютизма. Но так ли это? Очевидно, что номенклатура поставленных
советской наукой вопросов в значительной мере совпадала с дореволюционной… Советских историков, как и их предшественников, интересовали идентичные вопросы: когда абсолютизм возник?
Чьи интересы выражал? Как складывались отношения государства
с различными сословиями/классами? Какую эволюцию/этапы абсолютизм пережил? Как связан абсолютизм и имевшие место в Европе “буржуазные” революции? Расхождения были в ответах»10.
Несмотря на приведенную здесь же лапидарную характеристику
дореволюционного концепта абсолютизма, исследователей занимают все же другие эпохи и персоналии.
В «Науке “убеждать”…» наиболее тщательно и образно проработаны 1930‒1950-е годы, для которых авторы не жалеют красок и используют обширные архивные материалы. Методологический же переход 1920-х годов выглядит несколько схематично.
9
10

Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать»… С. 241.
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев – интерпретатор французского абсолютизма. С. 68–69.

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

329

Поворот к трактовке абсолютизма как государства «торгового
капитала» не был столь резок, работы 1920-х годов показывают
богатую методологическую палитру. Концепт же западноевропейского абсолютизма демонстрирует парадоксальную устойчивость, несмотря на радикальную смену ценностей в исторической науке Советской России.
Изданная в 1920 г. работа обобщающего характера А.Г. Вульфиуса структурно и концептуально, по сути, принадлежит дореволюционной традиции11. В характеристике Нового времени господствует позитивистская многофакторность. Абсолютизм занимает
одно из центральных мест, второй период Новой истории так и назван – «эпоха расцвета абсолютизма и усиления буржуазии»12. Несмотря на реверанс в сторону новой методологии и теории экономического материализма, «развитой впервые с гениальной силой
Карлом Марксом в его знаменитом труде “К критике политической экономии” (1859), являющейся как бы введением к еще более
знаменитому “Капиталу”» (здесь и далее курсив мой. – Л.Л.)13,
увидеть в данной работе какие-либо концептуальные инновации
проблематично. И тем удивительнее выглядит сходство выкладок
Вульфиуса с будущими характеристиками советской историографии (разумеется, с поправкой на дискурс периода). Итак, согласно А.Г. Вульфиусу, в Новое время «в жизни политической решающим фактором выступает повсеместное усиление монархической
власти, вплоть до полного торжества абсолютизма… в жизни
социальной наблюдается, с одной стороны, превращение старой
полунезависимой феодальной знати в совершенно подчиненное
в политическом отношении, но привилегированное в сословном
отношении поземельное дворянство, а с другой – развитие буржуазного сословия; в жизни экономической характерное явление
заключается в нарождении первых форм капиталистического
хозяйства в производстве и торговле»14. Еще более поразителен
такой пассаж об абсолютизме: «Там, где она достигает полного
успеха, абсолютная монархическая власть вступает в теснейшую связь с дворянством и становится на страже его сословных
привилегий и преимуществ. Этим как бы компенсируется потеря
дворянством прежней феодальной независимости. Буржуазия,
которая в конце Средних веков была еще верною союзницей моВульфиус А.Г. Западная Европа в Новое время. Пг., 1920.
Там же. С. 27.
13
Там же. С. 14.
14
Там же. С. 17–18.
11

330

Л.В. Ландина

нархической власти, оттесняется на второй план, т. е. попадает в положение, совершенно не соответствующее ее растущему
богатству и значению. Отсюда неизбежность сословной розни
между дворянством и буржуазией, розни, которая очень сильно
будет чувствоваться в XVIII в. во Франции и составит один из
мощных двигателей Великой Французской Революции»15. Это написано вовсе не историком-марксистом. Но где здесь хоть один
тезис, с которым бы не были согласны советские медиевисты?
Литература по всеобщей истории переходных 1920-х годов – это
в основном работы обобщающего плана, что иллюстрирует методологически разнообразный учебный сборник «Англия и Франция на
исходе XVIII в. (Экономика и идеология)»16, в котором авторы представляли разные поколения и школы. Молодыми исследователями
Я.М. Захером и А.П. Вигдорчик была написана глава «Экономическое положение Франции накануне революции». Она выраженно
марксистская, что, разумеется, ново. Глава начинается с утверждения о противоречии производительных сил и производственных
отношений. Франция показана экономически отсталой страной, не
имевшей предпосылок для аграрного капитализма, а в политическом отношении «типичным самодержавно-бюрократическим государством», где действовал принцип «нет земли без сеньора»17.
Выраженное негативное отношение к абсолютизму, как системе, исчерпавшей свой потенциал и приведшей к буржуазным революциям, логичное для марксистов, тем не менее, унаследовано
от дореволюционных историков. Оно останется в советской медиевистике и новистике и по инерции сохранится в дальнейшие годы.
Эта преемственность, не комментируемая советскими историками,
выявлена и проанализирована А.В. Чудиновым18. Отмеченная им
ценностная преемственность, несколько неожиданная, совершенно
не случайна. Она очевидна из общего неприятия абсолютной монархии как системы и либералами, и марксистами в России.
Методологическое разнообразие демонстрировало, например, «Падение абсолютизма в Западной Европе» Е.В. Тарле.
Здесь и выводы социологии о том, что «физическая и психическая сила общественных масс» управляется «условиями произТам же. С. 21–22.
Англия и Франция на исходе XVIII в.: (Экономика и идеология). Пг., 1922.
17
Там же. С. 69–75.
18
Чудинов А.В. Указ. соч. С. 259–293.
15
16

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

331

водства и распределения экономических благ»19, и распространение абсолютизма на Древний Восток, Персию, эллинистические
государства, Рим и Византию20, по схеме Н.И. Кареева. Согласно
Тарле, абсолютизм становился вредным для общества «с того самого момента, как становился бесполезен»21. Для абсолютизма
реформирование есть отказ от своей неограниченной природы,
т. е. «самоубийство». Поэтому свержение абсолютизма происходит революционным путем22.
Неоднократно переиздаваемая «Новая история» Р.Ю. Виппера трактовала абсолютизм вполне традиционно – как неограниченную власть короля и назначаемых им чиновников, возможную
вследствие бессилия штатов и разъединения сословий23. Абсолютизм воплощал Старый порядок – строй, основанный на закрепленном сословном неравноправии, защищаемом государственной властью, охраняющей «интересы немногих»24. В наиболее
полной трехтомной версии «Учебника истории» указывается на
возможность абсолютной монархии «взять в свои руки управление главными источниками страны, особенно в области торговли
и промышленности»25, и приводится уже традиционная трактовка
социальной направленности абсолютизма: «Опрокидывая политическое влияние высших классов, монархия оставила в силе их
социальные привилегии»26.
В работе, написанной в 1925 г. и представляющей собой подборку источников по истории раннего Нового времени, С.Д. Сказкин
также отождествляет абсолютизм и Старый порядок во Франции27.
При этом влияние дореволюционной интеллектуальной традиции на
С.Д. Сказкина было определяющим, несмотря на набирающий силу
марксизм. Это очевидно из прилагаемого списка литературы. Здесь
Н.И. Кареев, А.Н. Савин, П.Н. Ардашев, Е.В. Тарле, М.А. Рейснер,
а также А. де Токвиль, И. Тэн, А. Сорель и… ни одного представи арле Е.В. Падение абсолютизма в Западной Европе: Исторические очерки.
Т
М., 2010. С. 6.
20
Там же. С. 11–14.
21
Там же. С. 53.
22
Там же. С. 33–34, 40.
23
Виппер Р.Ю. Новая история: [в 2 кн.]. М., 1923. Кн. 1: Новая история: 1500–
1789. С. 105‒106.
24
Там же. С. 204.
25
Виппер Р.Ю. Учебник истории: [в 3 кн.]. Рига, 1925–1928. Ч. ІІІ: Новое время.
С. 159.
26
Там же.
27
Сказкин С.Д. Старый порядок во Франции. М.; Л., 1925. С. 5.
19

332

Л.В. Ландина

теля марксистского направления28. Е.В. Тарле в те годы марксистом
не считался, как и сам С.Д. Сказкин. Об этом свидетельствует замечание М.Н. Покровского в библиографии к статье об абсолютизме
в Большой Советской энциклопедии29.
Согласно С.Д. Сказкину, возникновение абсолютизма связано с условиями хозяйственной жизни и культурным подъемом.
Во Франции, где абсолютизм достиг максимальной силы, интересы внешней защиты и право на налогообложение дали в руки
королей огромные финансовые средства. При этом французский
абсолютизм при своем возникновении не встретил особенного
сопротивления ни со стороны феодальной знати, ни со стороны еще слишком слабой буржуазии, ни со стороны пассивного
земледельческого населения. «Правительство и двор.., – отмечал Сказкин, – скоро превратились в самодовлеющую величину,
в своеобразную формацию, выполнявшую функции управления
и вершившую дела, сообразно со своими интересами, ложно отождествляемыми с интересами государства, с осуществлением
идеи общего блага»30. В своем стремлении уравнять всех в повиновении, французский абсолютизм склоняется к деспотизму,
«правда, без особого успеха, ибо протест против абсолютизма
растет непрерывно»31. Во Франции после Кольбера королевские,
династические интересы выступают резче, правительство становится дорогостоящим и плохо действующим. Его союз с финансовой буржуазией неизбежно влечет к задолженности, постоянно
возрастающему дефициту, с одной стороны, и хищнической эксплуатации податного населения – с другой. «Окруженное непрерывно растущей силой новых общественных слоев, того третьего
сословия, которое скоро “станет всем”, правительство становится слишком дорогим, невежественным, презираемым, и, в конце
концов, ненужным»32.
Сопоставим интерпретацию С.Д. Сказкина и характеристику
социальной опоры абсолютизма, данную Н.И. Кареевым в «Западноевропейской абсолютной монархии…». «В теории абсолютизм
должен был осуществлять “общее благо”, на практике после собственного своего интереса на первый план он выдвигал интересы
привилегированных сословий, совокупность которых для него,
Там же. С. 8.
Покровский М.Н. Абсолютизм // БСЭ. 1-е изд. М., 1926. Т. 1. Стб. 90.
30
Сказкин С.Д. Указ. соч. С. 6.
31
Там же. С. 7.
32
Там же.
28
29

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

333

в сущности, и составляла нацию»33, – отмечает Кареев. Кареев, в
русле современной ему историографии, ведет речь об антагонизме
между аристократией и буржуазией, погубившем сословно-представительные учреждения, и о принципе «разделяй и властвуй», благодаря которому абсолютная монархия обрела «один из устоев своей
прочности»34. Далее Кареев справедливо указывает на двойственность социальной опоры абсолютизма, когда власть должна была
удовлетворять бывшие столь часто противоречивыми требования
военно-землевладельческой знати и класса, обладавшего торговыми
и промышленными капиталами. Здесь же речь идет о феодальных
привилегиях, тормозивших развитие новых сил, и о преимуществах,
выпадавших на долю последних, но задевавших привилегированных. Наконец, Н.И. Кареев предельно ясно характеризует политику
лавирования и поиска социальной устойчивости властью при абсолютизме: Нужно было угождать и тем, и другим, в то же время
ведя свою собственную линию, причем часто симпатии правительства были на стороне дворянства, а расчет пользы диктовал необходимость содействовать осуществлению стремлений буржуазии.
Пока власть более или менее искусно лавировала между двумя основными тенденциями тогдашнего общества, позиция абсолютизма
была более или менее непоколебимою… В общем счете абсолютная
монархия все-таки больше тяготела к дворянству и содействовала
развитию купечества, откуда повсеместно “буржуазный” характер
всех революций, направленных против абсолютизма»35.
Приведенные фрагменты, несомненно, дают немалую пищу
для размышлений. Трактовка С.Д. Сказкина показывает характерное для марксизма смещение акцентов с правового на социологический подход. Однако дальнейший анализ текстов приводит
к достаточно неожиданным результатам. Например, в свое время советская историография особенно настаивала на неприятии
абсолютизма как «надклассового» государства, обвиняя в этом
российских дореволюционных историков. Однако в приведенных
фрагментах «надклассовость» скорее присутствует в трактовке
С.Д. Сказкина, когда он ведет речь об абсолютизме, как о самодовлеющей величине. Разумеется, данный факт можно объяснить
переходным периодом в формировании Сказкина как историка ареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII и XVIII веК
ков: Общая характеристика бюрократического государства и сословного порядка общества Старого порядка. СПб., 1908. С. 270–271.
34
Там же. С. 271.
35
Там же. С. 271–272.
33

334

Л.В. Ландина

марксиста. Но не менее, если не более важно другое – то, что еще
в 1908 г. Н.И. Кареев сформулировал, по сути, концепцию «равновесия» с пониманием абсолютизма как дворянского государства. Концепция же «равновесия» традиционно позиционировалась как достижение именно советской исторической науки. Как
же было в действительности?
К чему приводит сопоставление текстов, должных отражать,
как думается, разные концептуальные реалии? Кроме перенесения
акцента с правового на социологический подход, иных изменений нет. Преемственность явно превалирует над дискретностью.
Тем не менее, преждевременно делать выводы без рассмотрения
западноевропейского абсолютизма как государства «торгового капитала». Теория «торгового капитала», как одна из модификаций
марксизма, в сочетании с мессианским и конфронтационным дискурсом, выступает как попытка принципиального разрыва с дореволюционной историографией. Насколько она удалась?
Методологической основой общественных наук в 1920-х годах
служила концепция А.А. Богданова. В соответствии с ней, общественное развитие обусловлено экономическими отношениями и проходит
три стадии: первичное натуральное хозяйство, меновое хозяйство
и социально-организованное хозяйство. Стадии менового хозяйства
соответствует феодализм, по Богданову, – некая базовая форма, выступающая как исходная и для европейского крепостничества, и для
античного рабства, и для восточной деспотии36. По этой причине понятно, почему советские историки 1920-х годов находили «торговый
капитализм» везде, от Римской империи да Китая37.
По Богданову, феодализм характеризуется раздробленностью,
феодальными войнами и иерархией, в которой король – не глава государства, а только последнее звено в цепи феодалов38. С течением
времени экономические связи порождали политические, крупные
феодалы покоряли мелких, князья и короли начинали «собирать
земли»39. Так сложились обширные «абсолютно-монархические»
организации, способные обеспечить на время ход развивающейся
меновой жизни40. Центральной фигурой этого периода выступал
купец. Это и был торговый капитализм41, время расцвета абсолютБогданов А.А. Краткий курс экономической науки. Пг., 1922. С. 60.
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать»… С. 38–39.
38
Богданов А.А. Указ. соч. С. 39.
39
Там же. С. 77–87.
40
Там же. С. 87.
41
Там же. С. 96.
36
37

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

335

ной монархии42. Роль последней состояла в объединении страны,
уничтожении «остатков феодализма», усмирении непокорных феодалов, подавлении крестьянских выступлений43.
Статья об абсолютизме М.Н. Покровского, главы советской
исторической науки, является официальным видением проблемы.
Согласно Покровскому, абсолютизм есть форма государственного устройства на основе торгового капитализма. Для европейских
стран она соответствует периоду первоначального накопления, по
Марксу, XV–ХVIII вв.44 Особый акцент делается на насильственном характере абсолютистского государства, которое, согласно
Марксу, призвано «облегчить процесс превращения феодального
способа производства в капиталистический и сократить его переходные стадии»45.
Абсолютизм – это надстройка периода «торгового капитализма». По форме это «чисто личная власть», обусловленная «колоссальной силой денег»46. При этом абсолютизм личности «на самом
деле прикрывал собою абсолютизм торгового капитала»47. Соответственно, государственные деятели периода абсолютизма – марионетки в руках торгового капитала. Данный тезис Покровский
заострил в пропагандистском духе 1920-х годов. «Обществу казалось, что личность монарха “создает эпоху”: именно в это время
сложились такие названия, как “век Людовика XIV”, “век Петра”,
“век Екатерины” и т. п., которые с таким трудом удается вытравлять современным программам и учебникам истории… Эти
лица были… такими же марионетками в руках капитала, как и современные буржуазные министры. Личная по форме власть была…
властью класса. Естественно, что и существовала она, пока нужно
было классу. Когда задача “первоначального накопления” была разрешена…, буржуазия стала тяготиться абсолютизмом…»48.
Данная схема с максимально развитой социологической
и классовой составляющей, идеологически акцентированная,
подчеркивающая насильственный характер превращения феодального способа производства в капиталистический, концептуально нова. Всевластие торгового капитала, монархи как его
Там же. С. 103.
Там же. С. 104.
44
Покровский М.Н. Указ. соч. Стб. 87.
45
Там же.
46
Там же. Стб. 88.
47
Там же. Стб. 89.
48
Там же. Стб. 89–90.
42
43

336

Л.В. Ландина

марионетки, а также абсолютизм как буржуазное государство –
все это в совокупности выглядит разрывом с дореволюционной
традицией.
В то же время мы видим уже знакомую генерализацию абсолютизма, присутствующего не только в Европе, но и, по словам
автора – всюду49. Традиционны также датировка и атрибуты абсолютной монархии. Ничем не отличается от дореволюционной
и негативная оценка абсолютизма. Тем не менее, баланс между
преемственностью и дискретностью отчетливо смещен в сторону
последней.
В обобщающих работах 1920-х годов по всеобщей истории
идея «торгового капитализма» находилась на пике методологической конъюнктуры. Так, в обширном нарративе Н.Н. Розенталя – «Истории Европы в эпоху торгового капитализма» введение
начинается определением: «“Торговым капитализмом” называется такой общественный строй, при котором экономическое
и политическое господство в обществе принадлежит классу торговых капиталистов»50. Описывая денежное хозяйство позднего Средневековья, Розенталь утверждает, что «там, где процесс
обуржуазивания феодалов наталкивается на ряд препятствий, там
он обычно нуждается в абсолютной монархии, т. е. такой форме
государственной власти, которая является наиболее концентрированной формой общественного насилия»51. В работе «Западноевропейском средневековье» этот тезис поясняется: «С развитием
капиталистических отношений в Европе непрерывно возрастала
конкуренция между национальными группировками господствующих классов и обострялись внутренние социальные противоречия… В области политической жизни эти обстоятельства привели
к замене неустойчивых форм сословно-монархического и республиканского строя железным режимом личной диктатуры. Необходимыми предпосылками для возникновения абсолютизма являлись деньги и войско»52.
Данное суждение Н.Н. Розенталя не лишено основания, тем
более в сочетании с риторикой борьбы и диктатуры. Обстановка
1920-х годов, полная максимализма и экспериментов, привела советского историка к еще более радикальному выводу: «УничтоТам же. Стб. 87.
Розенталь Н.Н. История Европы в эпоху торгового капитализма. Л., 1927. С. І.
51
Там же. С. 23.
52
Розенталь Н.Н. Западно-европейское средневековье. Л., 1925. Ч. II: Позднее
средневековье. С. 72.
49
50

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

337

жение политической власти феодалов и установление абсолютизма могут рассматриваться как своеобразная форма буржуазной
революции»53. Так, по Розенталю, буржуазными революциями
являются приход к власти во Флоренции партии Медичи, установление абсолютизма в Испании и Португалии54. Во Франции
в XV в. обладающая постоянным войском королевская власть
смогла «нанести решительный удар феодализму и успешно завершить раннюю буржуазную революцию»55.
Обобщающая «История Западной Европы до эпохи промышленного капитализма» В.Д. Преображенского не менее красноречива. Говоря об экономических предпосылках образования
абсолютных монархий, Преображенский утверждает: «Торговый
капитал и зарождавшийся капиталистический способ производства были заинтересованы в создании обширного и сильно централизованного государства… Только обширная, объединяющая
всю нацию и сильно централизованная монархия могла взять на
себя задачи охраны торговли и устройства торговых путей, а также задачи борьбы за рынки и захват новых торговых путей… Как
орудие торгового капитала выдвигаются крупнейшие из феодалов – короли»56.
Охарактеризованные выше работы действительно выглядят
своего рода методологическим рывком, особенно в отношении
абсолютизма как буржуазной революции. Однако не стоит это
переоценивать. Если абсолютизм – это государство, где власть
принадлежит торговым капиталистам, то возникает вопрос, кто
такие эти «торговые капиталисты»? Н.Н. Розенталь отвечает на
этот вопрос так: «Наряду с купцом, посредническую функцию
выполняет и феодал-землевладелец; собирая с зависимого от него
населения оброки и стремясь превратить их в деньги, он сам…
втягивается в торговлю. Многие крупные торговые капиталисты
вышли из рядов феодальной знати. Вместе с разбогатевшими
купцами и промышленниками “неблагородного” происхождения,
они образовали новый общественный класс – буржуазию, который и утвердил свое господство на развалинах феодализма»57.
Розенталь Н.Н. История Европы в эпоху торгового капитализма. С. 23.
Там же. С. 17, 23, 25–26.
55
Там же. С. 61–62.
56
Преображенский В.Д. История Западной Европы до эпохи промышленного
капитализма. Харьков, 1931. С. 272.
57
Розенталь Н.Н. История Европы в эпоху торгового капитализма. С. 3.
53
54

338

Л.В. Ландина

В.Д. Преображенский называет абсолютную монархию «национальной» и считает ее дворянско-купеческим государством58.
Далее он указывает на весьма важное обстоятельство: «Говоря
о трех классических формах эксплуатации, Энгельс соответственно наметил три основных типа государства: античное – рабовладельческое, феодальное – крепостническое и современное –
капиталистическое. Легко заметить, что изучаемая политическая
форма ни к одному из этих типов не подходит… Государство
данной эпохи приобретает полуфеодальный и полукапиталистический характер…»59. Наиболее же концентрированно позиция
В.Д. Преображенского звучит так: «На дворянско-торгово-капиталистическое государство история возложила миссию создания внешней и внутренней обстановки, благоприятствующей
обогащению, росту экономической мощи этих классов, наилучшим образом обеспечивающего эксплуатацию трудящихся масс
в интересах социальных верхов. Дворянство при этом во всем
должно было послушно идти за капиталистами, несмотря на
внешние знаки социального превосходства. Эти новые государства можно назвать национальными монархиями»60.
С.В. и Т.Н. Кондратьевы, характеризуя концепцию В.Д. Преображенского, говорят об отступлении в ней от схемы Покровского и формировании идеи «равновесия»61, и это справедливо.
Идея кажущейся независимости государственной власти и «равновесия» озвучена В.Д. Преображенским, пусть и с опорой на
К. Каутского и Ф. Энгельса62. Это еще «двухклассное» государство, приемлемое дореволюционной историографией, но не признаваемое советской марксистской. В ближайшей перспективе
принятия формационной схемы, где государство, как аппарат
классового насилия, будет выражать волю одного господствующего класса, требуемые коррективы будут сделаны. Здесь уместно привести известную цитату К. Маркса из «Морализирующей
критики и критизирующей морали» полностью и с продолжением: «Современная историография доказала, что абсолютная монархия возникает в переходные эпохи, когда старые феодальные
сословия разлагаются, а средневековое сословие горожан склаПреображенский В.Д. История Западной Европы. С. 275.
Там же. С. 276–277.
60
Преображенский В.Д. Происхождение современных государств Европы. М.;
Л., 1927. С. 33.
61
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать»… С. 42–43.
62
Преображенский В.Д. Происхождение современных государств. С. 34–35.
58
59

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

339

дывается в современный класс буржуазии, и ни одна из спорящих сторон не взяла еще перевеса над другой. Таким образом,
элементы, на которых зиждется абсолютная монархия, никоим
образом не являются ее продуктом, наоборот, они образуют ее социальную основу, историческое происхождение которой слишком
известно, чтобы говорить о ней здесь»63.
Итак, что же в итоге? Во-первых, концепция «равновесия» по
факту присутствует, хотя еще не имеет названия. С другой стороны, не повторил ли Преображенский того, что уже было высказано о характере абсолютистского государства дореволюционными историками? Подобные методологические нюансы приводят
к достаточно четким выводам. Например, о том, что даже такая
радикальная попытка разрыва с дореволюционной традицией,
как «школа Покровского», в проблематике западноевропейского
абсолютизма была относительна. Да и могло ли быть по-другому,
если марксизм, принятый на вооружение советской исторической
наукой – результат развития той самой европейской буржуазной
историографии, о которой говорит Маркс? Тем не менее, советские историки считали своим долгом от нее отмежеваться, хотя
и не всегда удачно. В данном случае это привело к известному
казусу с усечением трех первых слов вышеприведенной цитаты,
подмеченному С.В. и Т.Н. Кондратьевыми64.
На рубеже 1920‒1930-х годов «школа Покровского» была развенчана, а затем отвергнута. «Методологическая волна» в виде
концепции «торгового капитала» схлынула, оставив после себя
уже существующую, но еще не оформленную до конца концепцию «равновесия». Дать ей название и вписать в новую формационную схему – вот в чем состояла задача советских историков в 30-х годах, красочно и исчерпывающе описанная в «Науке
“убеждать”…».
Эта задача была выполнена – появилась каноническая концепция «равновесия», в соответствии с которой абсолютизм являлся
дворянским государством эпохи позднего феодализма. В наиболее полном виде она была сформулирована в статье С.Д. Сказкина
«Маркс и Энгельс о западноевропейском абсолютизме», изданной
в 1941 г., согласно которой сущностью всякой феодальной монархии, в том числе и феодально-абсолютистской, является диктату аркс К. Морализирующая критика и критизирующая мораль: (к истории неМ
мецкой культуры) // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Отд.1: Публицистика,
философия, история. М.; Л., 1929. Т. 5. С. 212.
64
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать»… С. 111.
63

340

Л.В. Ландина

ра класса феодалов65. Таковой концепция «равновесия» останется
на долгие годы. Так, в апреле 1968 г. С.Д. Сказкин в выступлении
на советско-итальянской конференции еще раз подтвердил это:
«Мы, советские историки, ставим в качестве основного вопроса
по абсолютизму и в Западной Европе, и в России вопрос о социальной основе абсолютизма и отвечаем на него так: абсолютизм
есть последняя форма феодального государства дворянства в условиях экономического подъема класса буржуазии…»66. Принципиально важным для советской историографии была борьба
дворянства и буржуазии, взаимно ослаблявших друг друга, что
способствовало усилению королевской власти. Против же идеи
«социального равновесия» как консенсуса С.Д. Сказкин, разумеется, выступал категорически против. Он пояснял: «Дело вовсе
не в том, что определенные слои дворянства срастаются с определенными слоями буржуазии – создается своего рода мир между
двумя классами, и на этом мире будто бы покоится абсолютизм –
как раз наоборот, именно потому, что интересы этих двух классов
непримиримы, центральная власть, лавируя между ними, и приобретает на время некоторую самостоятельность по отношению
к ним обоим»67.
Сейчас уместно обратиться к вопросам проблематики абсолютизма, общим для дореволюционных и советских историков
и сформулированным С.В. и Т.Н. Кондратьевыми68. Ответы на
эти вопросы, как оказалось, также близки. В обоих случаях западноевропейский абсолютизм – это государство переходной
к капитализму эпохи, власть опирается на буржуазию и дворян
и лавирует между ними, в конечном же итоге и в дореволюционной, и в советской историографии это – государство дворянское.
Разница – в смене преимущественно правового подхода на социологический, императивах классовой борьбы и «одноклассного»
государства, хотя то, что «абсолютная монархия все-таки больше
тяготела к дворянству»69, отмечал еще Н.И. Кареев. Что же в итоге? Преемственность доминирует.
казкин С.Д. Маркс и Энгельс о западноевропейском абсолютизме // Учен.
С
зап. Московского гор. пед. ин-та. 1941. Т. 3, вып. І. С. 8–9.
66
О проблеме абсолютизма в Европе: [выступление на советско-итальянской
конференции историков] // Архив Российской академии наук (далее – АРАН).
Ф. 1472. Оп. 1. Д. 25. Л. 1.
67
Там же. Л. 2.
68
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев – интерпретатор французского абсолютизма. С. 69.
69
Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия. С. 272.
65

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

341

Почему данный сюжет не получил надлежащего освещения?
В известном смысле этот вопрос можно считать риторическим.
Советские историки, отмежевываясь от дореволюционной историографии, хоть и демонстрировали уважение к ней, однако
любую преемственность категорически отвергали. Так, на заседании Ученого Совета Института истории АН СССР 15 октября
1948 г. Н.А. Сидорова озвучила главную опасность для советских
медиевистов. Она заключается в «проникновении буржуазной
идеологии в наши ряды, в ряды советских историков. Формы
проникновения этой буржуазной идеологии и заражения ею отдельных товарищей, работающих на историческом фронте, самые разнообразные. Это и низкопоклонничество перед западной
наукой, и преклонение перед традициями, идущими от буржуазной науки… У нас имеет место и совершенно слепое, некритическое отношение к своим учителям»70. На том же заседании
М.М. Смирин расставил акценты так: «Однако необходимо ведь
помнить, что при всех своих заслугах старая русская медиевистика оставалась буржуазной наукой, не марксистской, и, следовательно, враждебной марксистской науке, и поэтому говорить
здесь о какой-то прямой связи, о продолжении линии дореволюционной медиевистики в советской медиевистике – это глубокая
ошибка, потому что цели, задачи и направление советской медиевистики – совершенно другие. Ведь мы, советские медиевисты,
имеем своей задачей понять большой отрезок исторического времени с V до XVII века… с точки зрения современного трудового
советского народа, который борется за коммунизм, который строит коммунизм…»71.
Подобная позиция сохранилась и впоследствии. Вот обсуждение монографии Е.В. Гутновой «Историография средних веков
с середины XIX в. по 1917 г.: (учебное пособие)». З.В. Удальцова,
как сильную сторону работы, отмечает: «В учебном пособии четко
и убедительно прослеживается развитие в медиевистике рассматриваемого периода двух противоположных исторических мировоззрений – марксистского и буржуазного. Хорошо показана их
борьба и противоположные тенденции их развития: марксистское
направление в историографии все время развивалось прогрессивно, все более укрепляло свои позиции, тогда как буржуазное
историческое мировоззрение все более запутывалось в острых
Стенограмма заседания Ученого Совета Института истории АН СССР от
15 октября 1948 г. // АРАН. Ф. 1577. Оп. 2. Д. 192. Л. 60, 61.
71
Там же. Л. 41, 42.
70

342

Л.В. Ландина

внутренних противоречиях, шло к своему кризису, начавшемуся
на рубеже XIX и XX веков»72.
Разумеется, что при таких установках привлечь внимание к теме
преемственности было чревато немалыми неприятностями. Тем не
менее, она была, и, как показывает развитие концепта западноевропейского абсолютизма, была значительна. Дискретность возрастала
бы (до известного момента) при развитии «школы Покровского».
Однако последняя была отвергнута, причем данный сюжет, на первый взгляд, изученный, также представляет интерес.
Советская интерпретация западноевропейского абсолютизма
могла бы еще раз подвергнуться радикальному изменению. Это
произошло на рубеже 1940‒1950-х годов, когда Б.Ф. Поршневым
продвигалась идея классовой борьбы как движущей силы общественного развития. Данный сюжет, образно и полно раскрытый
в книге «Наука “убеждать”…»73, показывает не только подводные течения и сплетение личных и карьерных интересов в советской научной среде. Весьма важно то, что, предотвратив новую радикальную ломку, советские историки, в первую очередь
С.Д. Сказкин, удержали оптимальную ситуацию, предоставлявшую возможность методологического маневра. В условиях идеологического канона это был максимум возможного.
И все же почему «бытует мнение, что советская историография кардинально пересмотрела дореволюционную концепцию
абсолютизма»74? Данное утверждение верно. В отношении российского абсолютизма. До Октябрьской революции существовали
различные его интерпретации – от монархической до марксистской. Наиболее же влиятельной была государственная школа с известной идеей «закрепощения сословий государством» и постепенного их освобождения.
После Октябрьской революции все иные трактовки истории
России, кроме марксистской, стали неприемлемы. И если в интерпретации западноевропейского абсолютизма, явления достаточно
далекого от российского общества территориально и хронологи Протокол совместного заседания кафедры истории средних веков исторического факультета МГУ и сектора истории средних веков Института всеобщей
истории АН СССР 24 мая 1972 г. // АРАН. Ф. 1900. Оп. 1. Д. 90. Л. 24, 25.
73
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать»… С. 182–241. См. также: Они же. Б.Ф. Поршнев в дискуссии о роли классовой борьбы в истории
(1948–1953). С. 34–54.
74
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев – интерпретатор французского абсолютизма. С. 69.
72

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

343

чески, была воспринята характерная для либеральной историографии ценностная и концептуальная основа, то в отношении
российской монархии наблюдалась совершенно иная ситуация.
Во-первых, свергнутая российская монархия в принципе могла
быть только негативной. Во-вторых, дворяне и крестьяне – это два
антагонистических класса, и оба они не могли быть закрепощены
государством, как орудием диктатуры дворян. В-третьих, трактовки европейского и российского абсолютизма, ранее различные, должны были быть сведены в единую формационную схему,
с классовой борьбой и правомерностью революций. Это и было
сделано путем включения российского абсолютизма в концепцию
«равновесия». Наконец, необходимо было создать общую марксистскую картину исторического развития, объединяющую в нем
Европу и Россию, что и было реализовано в 1920–1930-х годах.
Таким образом, прошедшая значительный путь формирования, имплицитно существующая в российской либеральной
историографии, а затем в «школе Покровского», концепция «равновесия» не являлась собственным творением советской историографии. Благодаря советским историкам в 1930-х годов концепция
«равновесия» обрела свое каноническое воплощение – название,
набор цитат классиков марксизма для обоснования, содержание,
проблемное поле с социально-экономической доминантой и вытесненными на периферию государственно-правовыми вопросами. Что же касается дискретности, то она была определяющей
в трактовке российского абсолютизма.
Было бы неверно утверждать, что созданная советскими историками трактовка европейского государства раннего Нового времени кардинально отличалась от дореволюционной. В развитии
концепта западноевропейского абсолютизма в первые советские
десятилетия возобладала преемственность. Остается лишь добавить, что исследование рефлексии концепта абсолютизма в российской историографии ХХ в. несомненно, выявит новые, ныне
малоизученные, аспекты.
БИБЛИОГРАФИЯ
Англия и Франция на исходе XVIII в.: (Экономика и идеология). Пг.,
1922.
Богданов А.А. Краткий курс экономической науки. Пг., 1922.
Виппер Р.Ю. Новая история: [в 2 кн.]. М., 1923. Кн. 1: Новая история: 1500–1789.

344

Л.В. Ландина

Виппер Р.Ю. Учебник истории: [в 3 кн.]. Рига, 1928. Ч. ІІІ: Новое
время.
Всемирная история: В 6 т. М., 2013. Т. 3: Мир в ранее Новое время /
отв. ред. В.А. Ведюшкин, М.А. Юсим.
Вульфиус А.Г. Западная Европа в Новое время. Пг., 1920.
Кареев Н.И. Западноевропейская абсолютная монархия XVI, XVII
и XVIII веков: Общая характеристика бюрократического государства
и сословного порядка общества Старого порядка. СПб., 1908.
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Наука «убеждать», или Споры
советских историков о французском абсолютизме и классовой борьбе:
20-е – начало 50-х годов ХХ века. Тюмень, 2003.
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев – интерпретатор
французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005.
С. 68–85.
Кондратьев С.В., Кондратьева Т.Н. Б.Ф. Поршнев в дискуссии
о роли классовой борьбы в истории (1948–1953) // Французский ежегодник 2007: Советская и французская историография в зеркальном отражении: 20-е – 80-е годы ХХ века. М., 2008. С. 34–54.
Кондратьева Т.Н. Проблемы французского абсолютизма в отечественной медиевистике 20-х – начала 50-х годов ХХ века: Дисс. … канд.
ист. наук. Омск, 2002.
Малов В.Н. Три этапа и два пути развития французского абсолютизма // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 86–128.
Малов В.Н. Парламентская Фронда: Франция: 1643–1653. М., 2009.
Маркс К. Морализирующая критика и критизирующая мораль:
(к истории немецкой культуры) // Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Отдел 1: Публицистика, философия, история. М.; Л., 1929. Т. 5.
Пименова Л.А. Власть монарха абсолютна, но не произвольна: Людовик XVI и парламенты в 1774 г. // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М.,
2005. С. 195–222.
Покровский М.Н. Абсолютизм // БСЭ. 1-е изд. М., 1926. Т. 1.
Стб. 87–90.
Преображенский В.Д. Происхождение современных государств Европы. М.; Л., 1927.
Преображенский В.Д. История Западной Европы до эпохи промышленного капитализма. Харьков, 1931.
Раннее Новое время и «Всемирная история» в шести томах: размышления над страницами третьего тома (Материалы круглого стола, состоявшегося в Институте всеобщей истории РАН 11‒12 декабря
2013 г.) // Средние века. 2014. Вып. 75 (3‒4). С. 324–386.
Розенталь Н.Н. Западно-европейское средневековье. Л., 1925. Ч. II:
Позднее средневековье.

Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов

345

Розенталь Н.Н. История Европы в эпоху торгового капитализма. Л.,
1927.
Сказкин С.Д. Старый порядок во Франции. М.; Л., 1925.
Сказкин С.Д. Маркс и Энгельс о западноевропейском абсолютизме //
Учен. зап. Московского гор. пед. ин-та. 1941. Т. 3, вып. І. С. 3–25.
Тарле Е.В. Падение абсолютизма в Западной Европе: Исторические
очерки. М., 2010.
Уваров П.Ю. Французский король, его суды и его подследственный: (дело Филиппа Кавелье, 1546–1553) // Искусство власти: Сборник
в честь проф. Н.А. Хачатурян. СПб., 2007. С. 236–257.
Цатурова С.К. Король Франции и его чиновники: (Своеобразие реализации принципа абсолютной власти Quod principi placuit) //
Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции: К 100-летию
Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 129–149.
Цатурова С.К. «Парламент при своем возникновении был государственным собранием»: истоки политических притязаний парламентариев: (размышления о своеобразии французской монархии) // Средние
века. 2014. Вып. 75 (3‒4). С. 9–42.
Чудинов А.В. «Королевское самодержавие» во Франции: история
одного мифа // Французский ежегодник 2005: Абсолютизм во Франции:
К 100-летию Б.Ф. Поршнева (1905–1972). М., 2005. С. 259–293.

«ПАЛЬЦЫ КУПЦА ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВЫПАЧКАНЫ
В ЧЕРНИЛАХ»: ЭХО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ

УДК 930(4)“2016”

М.А. Александрова

КРУГЛЫЙ СТОЛ «ЦЕНА ИНФОРМАЦИИ В ЭКОНОМИКЕ
РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ»
17–18 ноября 2016 г. в Институте Саксо (Saxo Institute) Копенгагенского университета (Дания) состоялся круглый стол «Цена
информации в экономике раннего Нового времени» (The Costs of
Information in the Pre-Modern Economy), организованный членами
Рабочей группы по позднесредневековой экономической истории
(Arbeitskreis für spätmittelalterliche Wirtschaftsgeschichte1) Ангелой Хуанг (Копенгаген, Дания), Таней Скамбракс (Мангейм, Германия) и Уллой Кюпта (Базель, Швейцария). Рабочая группа организует круглый стол уже четвертый год.
Доклады участников были посвящены истории Ганзы, Англии, Германии, Нидерландов и Польши XV‒XVIII вв. При этом
пленарный доклад, прочитанный проф. Стивеном Марксом
(Steven Marks) из Клемсонского университета (штат Южная Каролина, США), показал, что намерения организаторов не ограничивались изучением истории обмена коммерческой информацией в позднее Средневековье – раннее Новое время, а состояли
в выяснении природы капитализма на указанном материале.
Проф. Ст. Маркс, автор книги «The Information Nexus: Global
Capitalism from the Renaissance to the Present»2, в своем докладе
не согласился с распространенным тезисом антрополога Джека
Гуди 3 о том, что капитализм, точнее, его черты – накопление капитала, коммодификацию, частную собственность, разделение
Сайт: http://www.wirtschaftsgeschichte.org/.
Marks S. The Information Nexus: Global Capitalism from the Renaissance to the
Present. Cambridge, 2016.
3
См., например, его работу о капитализме: Goody J. Capitalism and Modernity:
The Great Debate. Cambridge, 2004.
1
2

«Пальцы купца должны быть выпачканы в чернилах»…

347

труда, наемный труд и свободу от вмешательства государства, –
можно обнаружить везде и во все времена и что он не объясняет,
почему Европа стала развиваться «успешнее» и «интенсивнее»
других регионов мира с XVII в. Проф. Ст. Маркс предложил
свою теорию о том, что отличает капитализм от не-капитализма:
особые формы обращения с информацией, а именно, интенсивность информационного обмена и открытость информации для
публики. Докладчик напомнил, что, в отличие от других упомянутых выше черт капитализма, распространение газет и повышенный интерес к статистике в XVII‒XVIII вв. действительно
можно обнаружить только в Европе, поэтому именно эту черту
можно считать отличительной для европейского развития в раннее Новое время.
По докладу были высказаны сомнения, что информация имеет значение только в рамках так называемого финансового капитализма, т. е. для финансового взаимодействия, но, вероятно, не
столь значима для организации производства, поэтому особым
отношением к информации нельзя определять систему капитализма в целом. Проф. Ст. Маркс уточнил, что в XIX в. изменения
в информационном поле способствовали увеличению контроля
над наемными рабочими. В дискуссии также были предприняты попытки искать капитализм там, где указанные выше черты
вступают в действие одновременно, поскольку, например, наемный труд без частной собственности не дает такого социального
эффекта, как одновременное наличие двух этих черт. Вспомнили
также Ф. Броделя, который определял капитализм не как рыночные, а как «антирыночные силы», наделявшие компании способностью быть выше рынка, манипулировать ценами, информацией
и т. д.
Эмпирический раздел круглого стола открыл доклад Ангелы
Хуанг (Angela Huang), постдокторанта Копенгагенского университета (Дания). А. Хуанг изучает ганзейские книги писем (Letter
Books) из архива города Брауншвейга. Она намеревается ввести
в оборот такие типы источников, как доверенности (Letters of
Procuration) и свидетельства о рождении (Letters of Birth). Письма первого типа были призваны подтвердить, что обозначенный
в них человек действительно является торговым представителем
указанного купца. Письма второго типа служили для подтверждения законнорожденности купца, от которой во многом зависела
репутация торговых людей. Цель А. Хуанг – показать кооперацию
в отношениях между участниками позднесредневековых рынков,

348

М.А. Александрова

а не противодействие и конкуренцию, как было принято показывать до сих пор. В своем исследовании А. Хуанг намеревается
проверить гипотезу о том, что городские власти, отвечавшие за
выпуск вышеупомянутых писем, снижали информационные издержки, способствовали облегчению междугороднего обмена информацией (о купцах) и способствовали процветанию экономической активности. Так, если этот тезис будет доказан, можно будет
утверждать, следуя теории новой институциональной экономики,
что городские власти создавали неформальные институты, которые снижали издержки и обеспечивали базу для экономического
развития.
Анна Паулина Орловска (Anna Paulina Orlowska), сотрудница Польской Академии наук, рассматривала в докладе стратегии
купцов, торговавших крупным рогатым скотом (быками) на польских ярмарках XV и XVI вв. В только что начатом исследовании
А.П. Орловска использует системы картографирования, благодаря которым она уже обнаружила следующее: ярмарки на территории Польши в указанный период проходили четырежды в год,
каждая следующая южнее предыдущей; судя по таможенным источникам, перемещение быков происходило не по пути ярмарок
с севера на юг, а с востока на запад, на экспорт в Германию. Вопросы вызывает тот факт, что на этом пути практически не было
разрешенных ярмарок. Судя по всему, запреты на торговлю вне
ярмарок систематически нарушались.
Улла Кюпта (Ulla Kypta), PhD, преподаватель университета
Базеля (Швейцария), изучает торговых представителей как информационных посредников между городами. Ее исследование сосредоточено на торговых представителях купцов Южной и Северной
Германии в Антверпене в первой половине XVI в. Докладчица задалась вопросом о том, что было выгоднее, нанимать представителя из
собственного города или найти человека из города, в котором было
необходимо открыть представительство? В первом случае требовалось учесть временные издержки на то, чтобы освоиться и собрать
необходимую информацию в новом для представителя городе, во
втором – нужно было учесть издержки на организацию наблюдения
за нанятым и малоизвестным нанимателю представителем. В обсуждении доклада был вновь поднят вопрос об институциональных
решениях, которые помогали снижать информационные издержки,
таких, как оформление доверенностей, о которых говорила А. Хуанг, а также была затронута тема доверия, trust, которая определила
последующие дискуссии круглого стола.

«Пальцы купца должны быть выпачканы в чернилах»…

349

Оле Майнерс (Ole Meiners), аспирант Университета Мюнстера (Германия), прочитал доклад «Неформальный обмен информацией и установление системы доверия в XV и XVI вв. в ганзейской купеческой сети». Учеными признается, что в условиях
отсутствия системы институционального доверия (institutional
trust) большое значение внутри сети ганзейских купцов имело персональное доверие (personal trust). Однако вопрос о том,
как возникало и чем именно поддерживалось персональное
доверие в среде ганзейцев, не поднимался в литературе. Опираясь на работу М. Мосса, О. Майнерс применил к корпусу
корреспонденции ганзейских купцов теорию обмена дарами,
чтобы ответить на этот вопрос. Оле Майнерс предположил, что
в условиях неопределенности информационный обмен происходил по принципу обмена дарами, т. е. за информацию полагалась встречная услуга, необязательно информационная.
Партнерская лояльность также могла быть таким встречным
даром.
Аске Лаурсен Брок (Aske Laursen Brock) начал в университете Кента (Великобритания) исследование на тему «Монополия на информацию? Английская Ост-Индская компания и ее
персонал». В докладе он сосредоточился на колониальной торговле Англии в XVII в. и на механизмах передачи информации
о новых рынках, влиявшей на принятие решений в компаниях,
торговавших с Ост- и Вест-Индией. В докладе нашли отражение распространенные акценты историографии последних лет,
а именно, было подчеркнуто участие женщин (жен, дочерей, сестер) в коммуникации о новых рынках между директорами компаний, а также возрастающее значение кофеен как центров такой
информации.
Мария Александрова, менеджер Лаборатории медиевистических исследоваий Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ и аспирантка МГУ имени М.В. Ломоносова, в своем докладе показала, какую роль информация
играла в деятельности Т. Грэшема, английского королевского
финансового агента в Нидерландах, направленной на обеспечение иностранных займов для английской короны. Из переписки
Т. Грэшема с английскими государственными деятелями можно
заключить, что он придавал информации большее значение, чем
она имела на самом деле. Он считал, например, что сокрытие информации об объемах обменных сделок на Антверпенской бирже может влиять на курс обмена иностранной монеты, что не-

350

М.А. Александрова

возможно. С другой стороны, он добивался от своих правителей
соблюдения условий сделок, своевременной выплаты по долгам
и распространения на бирже информации, что они не испытывают потребности в деньгах, чтобы, создав их положительный
образ в глазах кредиторов, обеспечить доступ к кредиту на более
выгодных для его правителей условиях, т. е. под более низкий
процент. Т. Грэшем приучал английских монархов к тому, что
доступ к кредитным ресурсам зависел от их финансовой репутации, которая строилась на основании распространяемой на бирже информации.
Штефан Гайслер (Stefan Geißler), PhD Гейдельбергского
университета (Германия), сотрудник Политехнического университета Цюриха (ETC Zürich, Швейцария), представил заключительный доклад на тему «Газета Ллойда – источник глобальной информации?» Широко известна страховая компания
Ллойда, однако от деятельности Ллойда сохранились также
и такие источники, как газета Ллойда (Lloyd’s List) и реестр
Ллойда (Lloyd’s Register). В газете Lloyd’s List, выпускавшейся
с начала XVIII в., была собрана информация о передвижениях
кораблей. Ллойд изобрел систему, при которой многие купцы
добровольно стали его информаторами: встретив тот или иной
корабль в море и переговорив с ним сигнальным языком, купец
отправлял к Ллойду из ближайшей гавани гонца с информацией, когда и на каких координатах он встретил тот или иной корабль. Эта информация публиковалась. Она позволяла хозяину
корабля узнать, что на определенную дату его корабль был все
еще цел и продолжал движение. В газете Ллойда публиковалась
такая информация, как маршруты кораблей, новости с моря, сообщения о кораблекрушениях и жертвах. Газета была доступна
всем членам сети Ллойда, состоявшей из его агентов, которые
не получали за свои сообщения платы. В редких случаях доступ
к газете открывался и для людей со стороны. В реестре Ллойда
публиковалась информация другого характера, а именно, тип,
вес, размер корабля, имя капитана, и часто владелец, а также
состояние корабля. Доступ к реестру Ллойда предоставлялся за
высокую цену и был строго органичен. Штефан Гайслер намеревается ввести в научный оборот публикации Ллойда как источник по глобальной морской истории и привлечь внимание
к неочевидным вопросам: как стало понятно, что за информацию, содержащуюся в реестре Ллойда, купцы будут платить

«Пальцы купца должны быть выпачканы в чернилах»…

351

большие деньги; какая информация важна для торговли на дальние расстояния, а какая – нет?
Таким образом, основными темами круглого стола стали неформальные институты доверия (trust, credit), формализация института представительства, формирование информационных сетей, и отбор информации, важной для коммерческого сообщества.

УДК 930(450)“2016”

М.А. Рябова

МЕДИЕВИСТИКА НА XIV ВСЕМИРНОМ КОНГРЕССЕ
ИСТОРИКОВ БУХГАЛТЕРСКОГО УЧЕТА
25‒27 июня 2016 г. в городах Пескаре и Кьети (Италия,
провинция Абруццо) прошел XIV Всемирный конгресс историков бухгалтерского учета (14th World Congress of Accounting
Historians, WCAH; далее –конгресс), организованный Университетом им. Габриэле д’Аннунцио (Università degli Studi «Gabriele
d’Annunzio», Chieti-Pescara) при поддержке Итальянского общества истории бухгалтерского учета (Società Italiana di Storia della
Ragioneria, SISR) и Академии историков бухгалтерского учета
(Academy of Accounting Historians, AAH). Конгресс собрал более
200 участников, представивших 98 секционных докладов; 10 из
них подготовили отечественные ученые, уступив по этому показателю лишь коллегам из Италии (26), Турции (18) и Великобритании (11). В состав российской делегации вошли В.Я. Соколов
и И.Н. Львова (Санкт-Петербургский государственный экономический университет); Д.А. Львова, Ю.Н. Гузов, С.Н. Карельская
и Е.И. Зуга (Санкт-Петербургский государственный университет); М.И. Кутер, М.М. Гурская, Р.А. Багдасарян и А.М. Мусаэлян (Кубанский государственный университет); М.А. Вахрушина, Д.В. Назаров и М.И. Сидорова (Финансовый университет при
Правительстве РФ), а также М.А. Рябова (МГУ имени М.В. Ломоносова).
Пленарное заседание, которое проводилось в театре «Марручино» (г. Кьети), открыл ректор Университета им. Габриэле
д’Аннунцио Кармине Ди Илио (Carmine Di Ilio); затем с приветственным словом к собравшимся обратились президент Итальянского общества истории бухгалтерского учета Роберто Ди
Пьетра (Roberto Di Pietra)1 и председатель Оргкомитета конгресса Массимо Сарджакомо (Massimo Sargiacomo, Университет им. Габриэле д’Аннунцио). С пленарными докладами выступили П. Миллер (Peter Miller, Лондонская школа экономики
1

См. опубликованный текст этой речи: Di Pietra R. Opening speech at the World
Congress of Accounting Historians // Contabilità e cultura aziendale: Rivista della
Società Italiana di Storia della Ragioneria. 2016. Fasc. 1. P. 7–9.

Медиевистика на XIV Всемирном конгрессе историков…

353

и политических наук), Г. Дж. Превиц (Gary J. Previts, Университет Кейс Вестерн Резерв, Школа менеджмента Уэзерхед)
и С.П. Уокер (Stephen P. Walker, Эдинбургский университет,
Школа бизнеса).
В секционных докладах и обсуждениях рассматривался широкий спектр сюжетов по истории бухгалтерского учета: историография, биографии выдающихся теоретиков учета, эволюция
ведения книг, учет в государственных учреждениях, а также в благотворительных и религиозных организациях, учет в условиях
военных конфликтов и тоталитарных режимов, история финансовой отчетности, аудита, бухгалтерской профессии и др.
Хронологические рамки дискуссии охватывали период с 3-го
тысячелетия до н. э. по наши дни. Подробное изложение всех
состоявшихся выступлений было бы излишним ввиду тематики настоящего журнала, а также благодаря наличию детальных
аналитических обзоров, опубликованных в недавнее время на
страницах ведущих профессиональных изданий в области бухгалтерского учета 2. Однако автор считает необходимым обратить внимание коллег-медиевистов и источниковедов на проблемы изучения средневековых счетных книг, поставленные на
этом форуме, дабы тем самым пригласить историков к участию
в их решении и способствовать мобилизации интеллектуальных
сил отечественной науки в преддверии следующего, 15-го конгресса, который пройдет в 2020 г. в Санкт-Петербурге, на базе
Санкт-Петербургского государственного экономического университета.
Интерес специалистов по истории бухгалтерского дела
к Средневековью обусловлен во многом тем, что именно этот
период был отмечен возникновением метода двойной бухгалтерии, по сей день лежащего в основе мировой практики ведения
учета. В общих чертах его принципы сформировались в городах
Северной и Средней Италии в XIII‒XV вв.3, тогда как система Гурская М.М., Зуга Е.И., Карельская С.Н. 14-й Мировой конгресс историков
бухгалтерского учета // Аудиторские ведомости. 2016. № 8. С. 80‒93; Сидорова М.И. XIV Всемирный конгресс историков бухгалтерского учета // Учет.
Анализ. Аудит: Международный научно-практический журнал. 2016. № 5.
С. 137‒141.
3
См., например: Besta F. La Ragioneria. Seconda edizione riveduta ed ampliata
col concorso dei professori Vittorio Alfieri, Carlo Ghidiglia, Pietro Rigobon. Milano, 1916. Parte prima: Ragioneria generale. Vol. III. P. 273–349; de Roover R.
Aux origines d’une technique intellectuelle : La formation et l’expansion de la
comptabilité à partie double // Annales d’histoire économique et sociale. 1937. T. 9,

354

М.А. Рябова

тическое изложение правил метода было впервые опубликовано математиком Лукой Пачоли в знаменитом «Трактате о счетах
и записях», вышедшем в Венеции в 1494 г.4 Проблема генезиса
двойной бухгалтерии, его путей и факторов являлась одной из
центральных для истории учета со времени становления этой
дисциплины в конце XIX в., однако наиболее острая дискуссия
по данному вопросу развернулась в 20‒70-е годы прошлого века
и была спровоцирована тезисом Вернера Зомбарта о существовании прямой связи между этим методом учета и рождением современного капитализма 5.
Хотя в последние десятилетия исследования по проблеме велись
с меньшей интенсивностью, целый ряд докладов, сделанных на прошедшем конгрессе, свидетельствует о продолжающемся поиске новых подходов к интерпретации итальянских бухгалтерских документов XIII‒XV вв. В первую очередь необходимо отметить выступление
на тему «Время и бухгалтерский учет в Средние века», подготовленное итальянскими учеными С. Адамо (Stefano Adamo) и Р. Фазьелло (Roberta Fasiello) в сотрудничестве с британцем Д. Александером
(David Alexander). Отталкиваясь от критики тезиса, предложенного
В. Зомбартом, авторы демонстрируют влияние, которое оказало на
эволюцию бухгалтерского учета изменившееся в XIII‒XIV вв. отношение делового человека ко времени. Говоря о появлении в этот период так называемого «времени купца», рассматриваемого в качестве
экономического ресурса, исследователи опираются на концептуальные достижения школы «Анналов», и не случайно в библиографии
доклада важное место занимают работы Ж. Ле Гоффа. Осознание
ценности времени сопровождалось в Тоскане возникновением новых
форм ведения бизнеса, прежде всего крупных банковских и торговых
№ 44. P. 171‒193; № 45. P. 270‒297; Melis F. Storia della ragioneria: Contributo
alla conoscenza e interpretazione delle fonti più significative della storia economica.
Bologna, 1950. P. 401‒539; Zerbi T. Le origini della partita doppia: Gestioni aziendali e situazioni di mercato nei secoli XIV e XV. Milano, 1952; Martinelli A. Notes
on the Origin of Double Entry Bookkeeping // Abacus. 1977. Vol. 13, Is. 1. P. 3‒27;
Соколов Я.В., Соколов В.Я. История бухгалтерского учета. М., 2004. С. 43‒56;
Кутер М.И. Введение в бухгалтерский учет: Учебник. Краснодар, 2012.
С. 23‒62; Sangster A. The Genesis of Double Entry Bookkeeping // The Accounting
Review. 2016. Vol. 91, № 1. P. 299‒315.
4
См. русские издания этого источника: Пачоли Л. Трактат о счетах и записях /
пер. Э.Г. Вальденберга. СПб., 1893; Пачоли Л. Трактат о счетах и записях / под
ред. Я.В. Соколова. М., 2001; Пачоли Л. Трактат о счетах и записях / под ред.
М.И. Кутера; пред., ст. Я.В. Соколова. Москва; Краснодар, 2009.
5
Зомбарт В. Современный капитализм. М., [1904]. Т. 1: Генезис капитализма /
пер. с нем. под ред. В. Базарова и И. Степанова. С. 359‒364.

Медиевистика на XIV Всемирном конгрессе историков…

355

компаний (compagnie), которые имели десятки филиалов в различных городах и функционировали на основании учредительного договора, перезаключаемого каждые 3–5 лет. В совокупности эти факторы порождали необходимость в регулярной финансовой отчетности
и способствовали созданию все более совершенных ее инструментов, а в конечном итоге – внедрению системы двойной бухгалтерии,
подразумевавшей периодическое балансирование книг.
В отечественной науке изучением итальянских счетных книг
эпохи позднего Средневековья занимается научная школа Кубанского государственного университета, возглавляемая М.И. Кутером. В трех докладах, подготовленных ее представителями для
конгресса в Пескаре, нашли отражение сильные стороны этого
коллектива, прежде всего умение работать с архивными материалами и применение новаторского метода логико-аналитического
моделирования, позволяющего визуализировать механизм бухгалтерской проводки. В презентации М.И. Кутера, М.М. Гурской
и М.А. Маринони (Marco Angelo Marinoni) под названием «Единый алгоритм формирования финансового результата до двойной
бухгалтерии (на примере компаний Датини и Альберти и в работе
Жака Савари (1675))» авторы сначала реконструировали способ,
использованный для определения общего итога хозяйственной
деятельности в книгах авиньонского филиала компании Датини
за 1410 г., а затем сопоставили полученную схему с той, которая
была описана Рэймондом де Рувером на основе документов компании Альберти за 1302‒1329 гг., и с инструкциями французского
экономиста, правоведа и коммерсанта Жака Савари, изложенными в трактате «О совершенном торговце». Доклад М.И. Кутера,
М.М. Гурской и Р.А. Багдасарян «Ранние практики формирования финансовой отчетности в средневековой Италии» был посвящен анализу бухгалтерских документов, принадлежавших
компаниям Франческо ди Марко Датини в Пизе (1382‒1400 гг.)
и в Барселоне (1393‒1401 гг.). На примере этих записей исследовались функции пробного баланса, впервые возникающего в
книгах пизанского филиала за 1394 г.; было установлено, что
он служил бухгалтеру в качестве промежуточного звена для
подготовки финансового отчета, направляемого собственнику
предприятия. Наконец, в выступлении на тему «Изучение системы ведения книг накануне появления двойной бухгалтерии»
М.И. Кутер, М.М. Гурская и А.М. Мусаэлян обратились к ранним документам компании Датини в Авиньоне, охватывающим
период 1363‒1368 гг. Используя их, авторы сумели пролить свет

356

М.А. Рябова

на назначение и способ ведения нескольких малоизученных типов счетных книг – «книги заметок» («Ricordanze»), мемориала
(«Memoriale») и кассовой книги («Entrata e Uscita»).
М.А. Рябова, представлявшая на конгрессе МГУ им. М.В. Ломоносова, изложила в своем докладе результаты изучения ею двух
бухгалтерских рукописей, характеризующих деятельность венецианской торговой фирмы братьев Соранцо и известных под названиями
«libro real nuovo» (1406‒1434) и «libro vechio real» (1410‒1416). Как
было доказано в выступлении, первая из этих книг является компиляцией, подготовленной специально нанятым счетоводом по случаю
тяжбы между купцами Соранцо и их племянником. Документы процесса, обнаруженные исследовательницей в Венецианском архиве,
свидетельствуют о том, что libro real nuovo привлекалась одной из
сторон для аргументации собственной позиции, а потому включенные в книгу материалы с высокой долей вероятности были специальным образом отобраны и отредактированы.
Тематика докладов, посвященных эволюции бухгалтерского
учета в позднее Средневековье, получила продолжение в выступлении Ч.Р. Бейкера (Charles Richard Baker), сосредоточившего внимание на фигуре Якоба Фуггера-младшего (1459‒1525),
главы банковского и торгового дома аугсбургских Фуггеров
в 1510‒1525 гг. Ученый считает важным фактором успехов, достигнутых этим персонажем на протяжении его карьеры, реорганизацию бизнес-империи Фуггеров по итальянскому образцу,
подразумевавшую, в частности, внедрение в практику учета
принципов двойной бухгалтерии, усвоенных Якобом во время
пребывания в Венеции в 1473‒1487 гг. Хотя Ч.Р. Бейкер не вводит в научный оборот новых источников, его сообщение демонстрирует пути и механизмы распространения деловых практик
в Европе XV‒XVI вв. и тем самым помогает вписать изучение
истории бухгалтерского учета в более широкий исторический
контекст.
Отдельную секцию конгресса образовали доклады, объединенные темой личности и наследия Луки Пачоли (ок. 1446/7‒1517) –
упомянутого выше автора первого печатного труда о методе двойной
бухгалтерии. Дискуссию открыл А. Сангстер (Alan Sangster), который подверг переосмыслению представления о мотивах, побудивших этого деятеля к написанию «Трактата о счетах и записях», и его
вкладе в развитие педагогики. В своем выступлении исследователь
создал яркий образ Пачоли как гуманиста и интеллектуала, стоящего
в одном ряду с лучшими умами своего времени, преданного идеалам

Медиевистика на XIV Всемирном конгрессе историков…

357

Ренессанса и стремившегося к накоплению и распространению знания. Включив в руководство по математике («Summa de arithmetica,
geometria, proportioni et proportionalità») трактат с изложением правил
двойной бухгалтерии, Пачоли произвел переворот в преподавании
последней, поскольку практики, бывшие ранее достоянием узкого
круга профессионалов и осваиваемые «на рабочем месте», оказались
отныне доступны для самостоятельного изучения. В докладе Г. Стоунера (Greg Stoner) анализировался подход Пачоли к учету товаров,
основанный на методе непрерывной инвентаризации. Сопоставив его
с современными вариантами решения той же задачи, исследователь
пришел к выводу, что способ, описанный ренессансным математиком,
отличается большей наглядностью и может быть использован в учебном процессе для объяснения студентам сути двойной бухгалтерии.
Заседание завершила презентация Д. Рэкка (Joshua Racca) и Ф. Бэдуа
(Frank Badua), в которой деятельность Луки Пачоли рассматривалась
в свете предложенной Томасом Куном концепции научных революций. Авторы интерпретировали распространение двойной бухгалтерии в качестве признака новой парадигмы квантитативного знания,
формировавшейся в Западной Европе начиная с эпохи Ренессанса.
По их мнению, этот интеллектуальный процесс, обозначаемый термином «quantification paradigm shift», изменил в лучшую сторону отношение к извлечению прибыли и способствовал радикальному повышению социального статуса деловых людей.
Несомненный интерес для медиевиста представляют некоторые из докладов секции «Религия». Коллектив итальянских ученых в составе Р. Трекваттрини (Raffaele Trequattrini), Р. Ломбарди (Rosa Lombardi), А. Лардо (Alessandra Lardo), Б. Куоццо
(Benedetta Cuozzo) и М. Пальмаччио (Matteo Palmaccio) поделился результатами своей работы с пятью счетными книгами
аббатства Монтекассино, охватывающими периоды 1459‒1464,
1504‒1507 и 1614‒1620 гг. Исследователи декларировали свою
принадлежность к так называемому «контекстуализирующему»
направлению в истории бухгалтерского учета, сложившемуся
в 80-е годы XX в. благодаря усвоению специалистами в этой
области идей Мишеля Фуко, а именно тех подходов, которые
французский философ описал терминами «археология знания» и «генеалогия власти»6. В соответствии с заявленными
6

Hopwood A.G. On trying to study accounting in the contexts in which it operates //
Accounting, Organizations and Society. 1983. Vol. 8, № 2/3. P. 287–305; Napier C.J.
Research Directions in Accounting History // The British Accounting Review. 1989.
Vol. 21, Is. 3. P. 244–247.

358

М.А. Рябова

методологическими принципами, авторы устанавливают связь
между изменениями, произошедшими в ведении счетных книг
после присоединения аббатства Монтекассино к конгрегации
св. Джустины в 1504 г., и трансформацией властных отношений, существовавших внутри монастыря. Под иным ракурсом
рассматривают бухгалтерские записи религиозных учреждений С. Сервалли (Stefania Servalli) и М. Сарджакомо (Massimo
Sargiacomo). Их презентация была посвящена перспективам,
которые открывает анализ счетных книг для реконструкции социального пространства бенедиктинских монастырей и способов его демаркации.
Как показал прошедший конгресс, изучение средневековых
бухгалтерских записей в мировой науке не ограничивается материалами западноевропейских архивов. Так, коллеги из КНР
С. Сун (Xiaoming Song) и Д.Л. Чань (James L. Chan) выступили
с докладом о расшифровке бухгалтерских документов «Ли», обнаруженных в одной из пещер близ оазиса Дуньхуан на Великом
шелковом пути и датируемых периодами династий Тан и Сун
(618‒1279 гг.). Ряд сообщений по проблемам учета в Средние
века подготовила турецкая делегация, возглавляемая на конгрессе выдающимся ученым О. Гювемли (Oktay Güvemli). Так, исследователи Н. Караташ (Nilüfer Karataş), А. Апалы (Ali Apalı)
и И. Бекджи (İsmail Bekci) познакомили коллег с двумя бухгалтерскими трактатами, созданными в XI в. при дворе сельджукского султана Малик-шаха I (1072‒1092). Первый из них, известный
под названием «Siyasetname» (1077‒1078), содержит инструкции
по ведению учета в государственном хозяйстве, тогда как второй – «Kabusname» (1082) – предназначен для частного сектора.
Ф. Дж. Эрташ (Fatih Coşkun Ertaş), Х.И. Алпаслан (Halil İbrahim
Alpaslan) и Й. Акдемир (Yucel Akdemir) проследили на основании анатолийских документов второй половины XIV – конца
XV в. процесс формирования бухгалтерского метода мердибан
(от персид. «лестница»). Зародившись в Аббасидском халифате,
этот способ учета служил для целей государственного управления и налоговой администрации сначала в Сельджукской, а затем
и в Османской империи.
В целом, представленные на конгрессе исследования по истории бухгалтерского учета в Средние века со всей очевидностью
демонстрируют преимущества междисциплинарного подхода
в этой области научного знания. Стремление профессиональных
экономистов к работе с архивными материалами и контексту-

Медиевистика на XIV Всемирном конгрессе историков…

359

альной трактовке счетных книг, несомненно, найдет отклик со
стороны историков-медиевистов, для которых овладение технической стороной учета является важным условием правильного
понимания бухгалтерского источника и заключенной в нем информации.
БИБЛИОГРАФИЯ
Гурская М.М., Зуга Е.И., Карельская С.Н. 14-й Мировой конгресс
историков бухгалтерского учета // Аудиторские ведомости. 2016. № 8.
С. 80‒93.
Зомбарт В. Современный капитализм / пер. с нем. под ред. В. Базарова и И. Степанова; с пред. И. Степанова. М., [1904‒1905]. Т. 1‒2.
Кутер М.И. Введение в бухгалтерский учет: Учебник. Краснодар,
2012.
Пачоли Л. Трактат о счетах и записях / пер. Э.Г. Вальденберга. СПб.,
1893.
Пачоли Л. Трактат о счетах и записях / под ред. Я.В. Соколова. М.,
2001.
Пачоли Л. Трактат о счетах и записях / под ред. М.И. Кутера; пред.,
ст. Я.В. Соколова; ст. и прил. М.И. Кутера, М.М. Гурской, К.М. Кутера.
Москва.; Краснодар, 2009.
Сидорова М.И. XIV Всемирный конгресс историков бухгалтерского учета // Учет. Анализ. Аудит: Международный научно-практический
журнал. 2016. № 5. С. 137‒141.
Соколов Я.В., Соколов В.Я. История бухгалтерского учета. М.,
2004.
Besta F. La Ragioneria. Seconda edizione riveduta ed ampliata col concorso dei professori Vittorio Alfieri, Carlo Ghidiglia, Pietro Rigobon. Milano, 1916. Parte prima: Ragioneria generale. Vol. III.
de Roover R. Aux origines d’une technique intellectuelle: La formation et l’expansion de la comptabilité à partie double // Annales d’histoire économique et sociale. 1937. Vol. 9, № 44. P. 171‒193; № 45.
P. 270‒297.
Di Pietra R. Opening speech at the World Congress of Accounting Historians //
Contabilità e cultura aziendale: Rivista della Società Italiana di Storia della Ragioneria. 2016. Fasc. 1. P. 7‒9.
Hopwood A.G. On trying to study accounting in the contexts in which
it operates // Accounting, Organizations and Society. 1983. Vol. 8, № 2/3.
P. 287‒305.
Napier C.J. Research Directions in Accounting History // The British
Accounting Review. 1989. Vol. 21, Is. 3. P. 237‒254.
Martinelli A. Notes on the Origin of Double Entry Bookkeeping //
Abacus. 1977. Vol. 13, Is. 1. P. 3‒27.

360

М.А. Рябова

Melis F. Storia della ragioneria: Contributo alla conoscenza e interpretazione delle fonti più significative della storia economica. Bologna, 1950.
Sangster A. The Genesis of Double Entry Bookkeeping // The Accounting
Review. 2016. Vol. 91, № 1. P. 299‒315.
Zerbi T. Le origini della partita doppia: Gestioni aziendali e situazioni di
mercato nei secoli XIV e XV. Milano, 1952.

ХРОНИКИ

УДК 930(47)“2016”

В.В. Шишкин

ЗАСЕДАНИЕ ОТДЕЛА РУКОПИСЕЙ
РОССИЙСКОЙ НАЦИОНАЛЬНОЙ БИБЛИОТЕКИ
(САНКТ-ПЕТЕРБУРГ)
ПЕТР ПЕТРОВИЧ ДУБРОВСКИЙ (1754–1816) – ПЕРВЫЙ
ХРАНИТЕЛЬ ДЕПО МАНУСКРИПТОВ
7 декабря 2016 г. в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки под председательством заведующего,
д. и. н. А.И. Алексеева, состоялось заседание в честь основателя
и первого хранителя рукописного отдела – Депо манускриптов –
П.П. Дубровского, который занимал этот пост с 1805 по 1812 г.
Фигура П.П. Дубровского – русского дипломатического агента во
Франции в 1777–1792 гг., выполнявшего секретные поручения
двора и сумевшего собрать и вывезти из революционной Франции огромное количество средневековых рукописей и автографов, уже при его жизни стала легендой. Страстный коллекционер,
преданный друг, просветитель и патриот своей страны, он оставил яркий след в истории библиотечного дела и стоял у истоков
систематического изучения западноевропейских и восточных рукописей в России. В память о 200-летии со дня кончины П.П. Дубровского, исследователи из Российской национальной библиотеки (РНБ), Санкт-Петербургского государственного университета
(СПбГУ) и Санкт-Петербургского Института истории РАН (СПб
ИИ РАН) представили свои доклады, касающиеся биографии первого хранителя, а также сообщения о результатах своей работы
с отдельными рукописями и автографами.
Доклад О.Н. Блескиной (РНБ) «Петр Петрович Дубровский
и библиотека Залуских» посвящен его деятельности на посту
главного хранителя Депо манускриптов Императорской Публичной библиотеки и основан на документальных архивных материалах. Особое внимание при этом уделено вкладу П.П. Дубров-

362

В.В. Шишкин

ского в работу по разборке, организации хранения и подготовке
инвентаря рукописной части польской библиотеки братьев Залуских, перемещенной в новое здание библиотеки из Аничкова
дворца осенью 1801 г. и численно превосходящей коллекцию
самого Дубровского в десять раз. В докладе подчеркивается,
что Петр Петрович добросовестно исполнял свои обязанности
хранителя и проявлял заботу обо всех вверенных ему манускриптах, не разделяя их на «свои» и «чужие». За семь лет работы в Депо манускриптов он принял на хранение 11010 кодексов
Залуских, организовал их размещение и расстановку в шкафах
соответственно формату и классификации, составил карточный
каталог на эти рукописи и организовал работу по составлению
инвентарной описи собрания; атрибутировал и описал некоторые рукописи, заказал переплеты для ветхих кодексов. При
этом ни карточного каталога, ни описи собственного собрания
Дубровский сделать не успел, ибо был отстранен от занимаемой должности новым директором библиотеки А.Н. Олениным
5 апреля 1812 г.
Доклад А.В. Сиренова (СПбГУ) «План Депо манускриптов первой половины XIX в.» посвящен обнаруженному в личном фонде палеографа и хранителя рукописей Публичной библиотеки А.И. Ермолаева (1779–1828) рукописному плану, на котором изображено Депо
манускриптов таким, как оно выглядело во времена П.П. Дубровского. Уникальность этого плана в том, что все существующие изображения Депо относятся ко времени после 1852–1853 гг., когда Публичная библиотека была переведена из ведения Министерства народного
просвещения в Министерство императорского двора. В связи с этим
было увеличено финансирование библиотеки и проведен ремонт,
в частности, рукописного отдела, в результате чего он принял ныне
существующий вид. А в первой половине XIX в., как можно определить по плану из архива А.И. Ермолаева, Депо манускриптов, занимая нынешний зал № 2 Отдела рукописей, имело квадратную форму.
Судя по конфигурации изображенных на плане шкафов, ни один из
них до наших дней не сохранился по крайней мере в современных
интерьерах Отдела рукописей.
Сообщение Н.А. Елагиной (РНБ) «Рукописи из королевских
и великокняжеских собраний в коллекции П.П. Дубровского»
касается выявления кодексов, принадлежавших разным европейским монархам периода Средневековья и раннего Нового времени. Докладчик отметила, что П.П. Дубровский, судя по всему,
тщательно отбирал рукописи для своей коллекции, уделяя вни-

Заседание отдела рукописей Российской национальной библиотеки…

363

мание не только их древности, редкости текстов, художественному оформлению кодексов, но и их происхождению. В настоящее
время выделены 32 рукописи, принадлежавшие правителям различных европейских государств, членам их семей или представителям младших ветвей правящих династий.
Автор подчеркивает, что большинство выделенных рукописей некогда входили в состав королевской библиотеки Франции.
В числе их владельцев были французские короли XIV–XVI вв. –
Карл V, Карл VIII, Людовик XII, Франциск I, Карл IX, Генрих III,
а также королева Анна Бретонская, регентши Франции Анна де
Боже и Луиза Савойская. Также можно утверждать, что ряд ценнейших кодексов находился в составе библиотек английских королей, герцогов Бургундских, герцогов Миланских, королей Наварры, Неаполя, и др.
Доклад А.В. Чирковой (СПб ИИ РАН) «Древнейшие папские
грамоты XI–XIII вв. из архива аббатства Сен-Жан-де-Винь в коллекции П.П. Дубровского» посвящен пяти актам из документальной подборки, хранящейся в фонде 971 под шифром «Автограф 59».
Это небольшое собрание, оформленное П.П. Дубровским в бархатный переплет оливкового цвета, включает восемь «булл», т. е.
привилегии и постановления Апостольского престола, уснащенные вислой свинцовой печатью и изданные открытым способом,
в отличие от запечатанных прикладной восковой печатью папских
бреве, объединенных коллекционером в другой переплет – «Автограф 58». В отличие от подборки папских бреве, буллы были
соединены П.П. Дубровским без какой-либо хронологической
и тематической последовательности. Помимо подлинных посланий Бонифация VIII 1297 г., Сикста IV 1471 г. и Климента VIII
1599 г., касающихся французского духовенства, в переплет включены пять грамот, адресованных обители уставных каноников
Сен-Жан-де-Винь (Saint-Jean-des-Vignes), основанной около
1076 г. вблизи городских стен Суассона. Речь идет о «большой
привилегии» Урбана II, датированной 11 января 1089 г., недатированном послании того же папы (1088–1099), посланиях Каликста II 1121–1124 гг., Александра III 1163–1164 гг. и Климента IV
1266 г., с прикрепленной позднее буллой Климента VII.
Все грамоты подтверждают права суассонских каноников выбирать священников в подчиненных им приходах по собственному усмотрению из числа членов их обители. Два последних
документа – несмотря на отсутствие печати в первом случае,
и подлог печати во втором – являются несомненными подлинни-

364

В.В. Шишкин

ками, которые до публикации А.В. Чирковой 2007 г.1 оставались
для исследователей истории этого аббатства неизвестными. Самый древний документ – привилегия Урбана II 1089 г., прежде
атрибутированная А.В. Чирковой как подлинник, была в 2011 г.
определена Й. Дальхаусом как высококачественная подделка
(angebliches Original), копирующая особенности индивидуальной
манеры лиц, удостоверивших оригинал Урбана II, и просигнатора
римской курии Иоанна из Гаэты2. Исходя из этой атрибуции, послания Урбана II и Калиста II, прежде определенные А.В. Чирковой как подражающие папской канцелярской манере копии XII в.,
можно рассматривать как такие же подделки, вероятно, призванные восстановить часть утраченного монастырского архива. Судя
по архивным пометам на других грамотах из архива Сен-Жан-деВинь, ныне хранящимся в Париже и Орлеане, три древнейшие
грамоты из коллекции Дубровского в XIII в. воспринимались как
подлинники.
В докладе М.Г. Логутовой (РНБ) «“Апологии” Эразма Роттердамского и рукописи из собрания П.П. Дубровского» исследуются
два документа, отражающих ход полемики, в которую Эразм был
вовлечен в середине 1520-х годов. Речь идет о защите изданного
им в 1516 г. параллельного греческого и латинского текстов Нового Завета. Известно, что греческий текст был составлен им на основе нескольких греческих рукописей; латинский вариант представлял собственный перевод гуманиста с греческого языка. Свое
издание Эразм назвал не Новым Заветом, а Novum instrumentum,
diligenter ab Erasmo Roterodamo recognitum et emendatum. Католические теологи отрицали саму возможность исторического
и филологического подхода к текстам Св. Писания в качестве необходимого инструмента для правильного и точного понимания
их смысла. В 1522 г. друг и бессменный издатель произведений
Эразма, базельский печатник Иоганн Фробен выпустил сборник
из семи «Апологий» Эразма.
Chirkova A. Papsturkunden fün französische Kirchen aus Sammlungen in Sankt
Petersburg (11–13. Jahrhundert) // L’acte pontifical et sa critique / Ed. par R. Große.
Bonn, 2007. P. 265–294. (Studien und Dokumente zur Gallia Pontificia=Études et
documents pour servir à une Gallia Pontificia; Bd. 5)
2
Dahlhaus J. Rota oder Unterschrift: Zur Unterfertigung päpstlicher Urkunden
durch ihre Aussteller in der zweiten Hälfte des 11. Jahrhunderts (Anhang: Die
Originalurkunden der Päpste von 1055 bis 1099) // Papsturkunden des frühen
und hohen Mittelalters / Hrsg. von I. Fees, A. Hedwig, Fr. Roberg. Leipzig, 2011.
S. 249–303.
1

Заседание отдела рукописей Российской национальной библиотеки…

365

Есть основания полагать, подчеркивает автор, что в начале
1526 г., когда травля со стороны теологов достигла апогея, Эразма занимала мысль собрать все свои «Апологии» в одной книге.
Основание для такого предположения дает сохранившийся в составе автографов Дубровского список из записанных столбиком названий, написанных к тому времени двадцати «Апологий»
Эразма. Список озаглавлен: «Mutator ordo»; в верхнем левом углу
почерком XVII в. выведено: «Erasmi Roterodami manus»3. Вопрос
о принадлежности документа перу Эразма остается открытым,
поскольку воспроизведения всех автографов, в том числе и хранящееся в той же папке письмо Эразма от 1527 г., написаны беглым
гуманистическим курсивом, тогда как письмо списка относится
к типу гуманистического канцелярского курсива первой половины XVI в., точнее к его разновидности, подражающей книжному
шрифту, и представляет более ранний этап развития этого типа
письма, соответствующего середине 20-х годов XVI в. Возможно,
список был составлен если не самим Эразмом, то его секретарем
или издателем.
Вместе с тем отмечается, что хранящееся рядом со списком
письмо к доктору богословия Анри Боттею (Botteus) является
бесспорным и опубликованным автографом Эразма 22 декабря
1527 г.4 В нем Эразм сообщает Боттею о смерти своего верного
друга – печатника Иоганна Фробена, и также пишет, что вместе
с сыном покойного Иеронимом Фробеном продолжает издавать
полное собрание произведений Августина. Здесь же он сетует,
что гораздо более, чем испанцы, обвинившие его в ереси по
100 пунктам, доставляет ему неприятности война с Парижским
университетом и лично Ноэлем Бедье, синдиком факультета теологии, – тем самым, благодаря которому два года спустя был
сожжен гуманист Луи де Беркен. Сравнение оригинала этого
автографа письма с изданным вариантом показывает разночтения в орфографии. Таким образом, два небольших документа из
собрания П.П. Дубровского затрагивают чрезвычайно важную
сферу деятельности Эразма Роттердамского и позволяют проследить начальный этап его полемики с лагерем католических
теологов.
В докладе К.В. Сошниковой (СПбГУ) «Сборники портретов двора Франциска I как образец книжной культуры XVI в.»
3
4

Автограф 140, № 48.
Автограф 140, № 47.

366

В.В. Шишкин

исследуется рукопись с собранием карандашных портретов
XVI в., на которых изображены Франциск I (1515–1547), члены
французской королевской семьи и придворные 5. Этот сборник
был привезен П.П. Дубровским вместе с другими рукописями
из Франции, которые поступили в основанное им Депо манускриптов. Отмечается, что при Франциске I, покровительствовавшем искусствам, портретный жанр становится очень популярным и приобретает самостоятельное значение; король
неоднократно заказывает портреты членов своего двора у художника Жана Клуэ. Наряду с его оригинальными рисунками,
а затем и работами его сына Франсуа, появляются портреты так
называемой второй руки, выполненные неизвестными художниками-копиистами. По качеству своего исполнения они уступают оригиналам, но имеют важную историческую ценность. Их
объединяли в рукописные книги-альбомы, коллекционировали
и передавали по наследству.
Рукопись Дубровского является одним из подобных сборников-реплик рисунков школы Клуэ. Два водяных знака на бумаге этого альбома позволяют утверждать, что рисунки могли
быть исполнены еще при жизни самого Франциска I, в 30–40-е
годы XVI в., а его переплет относится к более позднему времени – 60–70-м годам XVI в. Изучение этой рукописи позволило
автору предположить существование особого замысла заказчика – собрать в одном сборнике изображения определенных лиц,
возможно, некоего круга персонажей, часть портретов которых отсутствуют по неизвестной причине (не были написаны),
поскольку в рукописи остались пустыми пронумерованные
страницы.
В.В. Шишкин (СПбГУ) представил сообщение «Церемониал
дома королевы Франции в XVI в. (по рукописи РНБ)», построенное на исследовании сохранившегося в составе коллекции
Дубровского уникального сборника королевских регламентов
XVI‒XVII вв., регулирующих повседневные церемонии двора – Регламент дома короля и его главных служб (Reglement de la
maison du Roi et des principaux officiers servans en icelle)6.
Анализ этих документов позволил автору прийти к заключению, что особенностью французской придворной церемониальной жизни XVI в. было наличие внутренних самостоятельных
5
6

Portraits de la cour françoise de François Ier et autres. Фр. Fr. XIII. № 4.
Фр. F. II. № 29.

Заседание отдела рукописей Российской национальной библиотеки…

367

церемоний, которые отчасти были предписаны, отчасти организованы самостоятельно королевами Франции, и которые подчеркивали величие младшего венценосца, равно как всей французской монархии. Они повторяли церемонии, связанные с самим
монархом, были тесным образом вплетены в большой придворный и государственный церемониал и претендовали на публичность вслед за церемониями, в которых участвовал король.
Исследуемые регламенты демонстрируют очевидную профессионализацию службы в доме королевы и постоянное увеличение
штата ее дома, регулярное совершенствование церемониальных
норм двора.
Совместный доклад О.В. Васильевой и О.М. Ястребовой
(РНБ) «Первые читатели восточных рукописей собрания Дубровского» основан на данных турецких приписок на кодексах,
датированных периодом с 1808 по 1810 г., т. е. между созданием
Депо манускриптов (1805) и открытием Библиотеки для публики
(1814). 13 таких читательских помет выявлены на 9 мусульманских рукописях.
Эти записи четко делятся на две группы. Первая насчитывает 9 анонимных помет, датированных периодом с 26 марта 1808
по 8 июня 1809 г. Максимально полные приписки содержат название сочинения и имя автора, данные о том, что книга была
взята из «Русской библиотеки», прочитана за несколько дней
и возвращена, приводится дата по хиджре и по юлианскому календарю и указан город – Петербург. Самые краткие пометы содержат только дату по хиджре. Не исключено, что первыми читателями были турецкие военачальники, перешедшие на сторону
России в первый период русско-турецкой войны 1806–1812 гг.
и имевшие основание не называть свих имен. Особое внимание
ими было уделено орнаментированному свитку-амулету начала
XV в., содержащему каллиграфически исполненный текст Корана и молитв.
Что касается витиеватых пространных надписей на двух
арабских и двух персидских рукописях, то они сделаны в 1810 г.
известным турецким государственным деятелем, политическим
эмигрантом капудан-пашой (адмиралом) Рамиз-пашой (1774–
1813), который находился в Петербурге с декабря 1809 по сентябрь 1810 г. Из записей явствует, что он изучал книги, но нет
сведений, что он их выносил из библиотеки.
Определенно, все эти записи были сделаны читателями не
по своей инициативе, а по просьбе первого хранителя – П.П. Ду-

368

В.В. Шишкин

бровского. Такая практика сохранялась некоторое время после
его ухода из библиотеки (правда, только для выходцев из стран
Востока) и была прекращена к середине XIX в.
Остается искренне поблагодарить всех докладчиков-соавторов этого сообщения за помощь при его составлении.

РЕЦЕНЗИИ И ДИСКУССИИ

«ДИДАСКАЛИКОН», ИЛИ ПРЕВРАТНОСТИ ПЕРЕВОДА
ГУГО СЕНТ-ВИКТОРСКИЙ. ДИДАСКАЛИКОН.
ОБ ИСКУССТВЕ ОБУЧЕНИЯ / ПЕР. С ЛАТ. ЯЗ., СТАТЬЯ
И КОММЕНТ. А.А. КЛЕСТОВА. М.; СПБ.: ПЕТРОГЛИФ,
2016. 336 С.
Когда в руки историку средневековой культуры попадает книга под
названием «Дидаскаликон», сердце его наполняется радостью, ведь
речь идет не просто об очередном «источнике», но о памятнике мысли и словесности первостепенного значения. Гуго Сен-Викторский (ок.
1096–1141) прожил относительно короткую жизнь, но за двадцать лет
преподавания сумел стяжать авторитет, выходивший далеко за пределы
Парижа, авторитет, по счастью, поддержанный его наследниками в знаменитой Сен-Викторской школе. Если наследие Шартра зачастую приходится собирать по крупицам, то сочинения Гуго, пусть и претерпевшие
изрядную редакторскую правку уже во второй половине XII в., в целом сохранили авторство, не забытое в веках. Не случайно уже аббат Ж.-П. Минь
в «Латинской патрологии» (Т. 175–176) смог представить этого крупного мыслителя пусть в не критическом издании, но достаточно полно.
В наследии Гуго с «Дидаскаликоном» по значению и красоте сравнится, пожалуй, лишь второй его шедевр, «Таинства христианской веры»
(De sacramentis christianae fidei), также давно нуждающийся в переводе.
«Дидаскаликон», написанный, видимо, в конце 1120-х годов, принадлежит к числу самых светлых и одновременно репрезентативных и влиятельных памятников Ренессанса XII столетия.
Однако уже обложка книги настораживает: автор назван здесь Гуго
Сент-Викторским (курсив мой. – О.В.), хотя ни от кого не секрет, что
каноникат Св. Виктора (Сен-Виктор) находился под Парижем, а никак
не в Англии. Заглядывая внутрь, читатель видит, что в сопроводительной статье используется правильное написание, а в колонтитуле над
текстом «Дидаскаликона» – на английский лад. Представляется, конечно, невнимательность безымянного корректора или макетировщика
Я.В. Быстрова. Недоумение возрастает во время чтения анонимного обращения «К читателю» (С. 3‒4), изобилующего элементарными грамматическими ошибками, за которые снижают оценку уже в средней школе.
Из куцей информации контртитула мы узнаем о финансовой поддержке
Федеральной целевой программы «Культура России» (2012–2018 гг.),
что позволяет надеяться на то, что над книгой все же работали, при-

370

Рецензии и дискуссии

чем не бесплатно. Наконец, наличие ISBN удостоверяет, что перед нами
именно книга, а не самиздат.
На следующем этапе нам хочется узнать, кому мы обязаны таким
подарком, но в книге не найти сведений о том, кто такой А.А. Клестов,
за исключением того, что он «петербургский медиевист» (С. 4) и что он
благодарен сотрудникам РНБ «за помощь и поддержку в подборе библиографического материала» (С. 249). Переводчик «Дидаскаликона»
вовсе не обязан быть увенчанным какими-либо академическими лаврами, но читатель все же имеет право знать, кто отвечает за предлагаемый ему текст. В 2008 г. Александр Анатольевич Клестов защитил под
руководством Д.В. Шмонина кандидатскую диссертацию по истории
философии под названием «Классификация наук в учении Гуго СенВикторского в контексте “интеллектуального ренессанса” XII века»
в санкт-петербургской Русской христианской гуманитарной академии,
где, кажется, работает по сей день1, опубликовал целый ряд фрагментарных, но все же важных переводов различных средневековых авторов,
в том числе таких сложных, как Бернард Клервосский2. Таким образом,
из отрывочных сведений складывается впечатление, что переводчик
и комментатор, что называется, «в теме».
Как верно замечает переводчик (С. 249), он первым представляет
русскому читателю полный перевод «Дидаскаликона», выполненный по
не идеальному, но все же качественному критическому изданию, сделанному в США в 1930-х годах Чарльзом Баттимером3. Кроме того, он вроде бы учитывает английский (Дж. Тейлора), французский (М. Лемуана)
и итальянский (В. Ликкаро) переводы, из которых первый – наиболее
удачный и научно фундированный. И то, и другое, помимо пространной сопроводительной статьи (С. 159–247), подробного комментария
(С. 248–318) и библиографии на основных языках (С. 319–331), завидно отличает это издание от того фрагментарного перевода, по которому
наши студенты могли до сих пор знакомиться с этим памятником: речь
идет о первых трех из шести книг, переведенных более двадцати лет
Впрочем, открытые сведения противоречивы: в публикации 2012 г. (Клестов А.А.
Жизнь и труды Гуго Сен-Викторского // Церковь и время: Научно-богословский и церковно-общественный журнал. 2012. № 3 (60). (Электронный
ресурс, режим доступа на официальном сайте Московской патриархии свободный): https://mospat.ru/church-and-time/1345 (дата обращения – 06.12.2016)),
представляющей собой примерно половину сопроводительной статьи к рассматриваемой книге, в качестве места работы автора указан Институт истории христианской мысли Российской христианской гуманитарной академии в СанктПетербурге, но этот институт на сайте этой академии обнаружить не удается…
2
Бернард Клервоский. О любви к Богу. О благодати и свободном выборе / пер.
А.А. Клестова, Ю.А. Ромашева. СПб., 2009.
3
Hugo de Sancto Victore. Didascalicon. De studio legendi / Ed. Ch. Buttimer. Washington, 1936. А.А. Клестов, однако, ошибочно принял серию «Studies in Medieval and Renaissance Latin» за журнал.
1

Рецензии и дискуссии

371

назад Ю.П. Малининым для антологии педагогической мысли Средневековья. А.А. Клестов упоминает этот перевод, но не дает ему никакой
оценки, не выражает собственной переводческой и исследовательской
позиции. Перевод Ю.П. Малинина действительно был сделан по «Латинской патрологии» Ж.-П. Миня, что не могло не отразиться на смысле,
а комментарий был сведен к минимуму. Эта грустная ситуация не была
исправлена и в переиздании этого фрагмента – пусть важного, но все
же лишь фрагмента – в антологии, подготовленной через несколько лет
С.С. Неретиной4. Тем не менее, перевод Ю.П. Малинина, не бесспорный, нельзя назвать поверхностным или непродуманным, хотя бы потому, что этот замечательный историк средневековой Франции занимался
интеллектуальной историей и понимал, что он переводит5. Его перевод
сыграл важную роль если не в настоящей рецепции Гуго, то в подготовке этой рецепции, поэтому любой новый перевод, на наш взгляд, должен
учитывать как находки, так и ошибки перевода предшествующего.
Среди крупных мыслителей своего поколения Гуго выделяется ясностью стиля. Как всякий уважающий себя и традицию магистр, он
владеет приемами риторики, но ни «расцвечивание», ни иносказание,
ни сознательное затемнение мысли ему не близки, о чем он сам не раз
высказывается. Разделяя сомнения некоторых своих современников,
он подтрунивает над теми, «кого мы привыкли называть философами:
они поднаторели в плетении словес вокруг короткого вопроса, умеют
двусмысленностями затемнить самую ясную мысль, или наоборот, сведя
к чему-то одному разные краски и формы, пишут единую картину»6. За
этой иронией, в целом довольно мирной (Гуго – не ретроград!), стоит
и стилистический, и интеллектуальный выбор. Ясность, простота выражения предполагает и ясность, простоту содержания. Перевод такого
памятника средневековой мысли должен учитывать этот выбор, если он
претендует на верность оригиналу. От А.А. Клестова, автора диссертации о Гуго, мы вправе ожидать понимания этой элементарной составляющей работы переводчика и историка философии. Чтобы нашему читателю стало ясно, что из этого получилось, приведем два пространных
уго Сен-Викторский. Семь книг назидательного обучения, или ДидаскалиГ
кон // Антология педагогической мысли христианского Средневековья / сост.
В.Г. Безрогов, О.И. Варьяш. М., 1994. Т. 2. С. 52–93; Антология средневековой мысли: Теология и философия европейского Средневековья / научн. ред.
С.С. Неретина. СПб., 2001. Т. 1. С. 298–341.
5
См. библиографию трудов Ю.П. Малинина в кн.: Малинин Ю.П. Франция в эпоху позднего Средневековья: Материалы научного наследия / сост. М.В. Аникиев, А.Ю. Карачинский, В.В. Шишкин. СПб., 2008. С. 445–447.
6
«…illorum etiam scripta quos nunc philosophos appellare solemus, qui et brevem
materiam longis verborum ambagibus extendere consueverunt, et facilem sensum
perplexis sermonibus obscurare, vel etiam diversa simul compilantes quasi de multis
coloribus et formis unam picturam facere» (Hugo de Sancto Victore. Op. cit. III, 4.
P. 55).
4

372

Рецензии и дискуссии

фрагмента с латинским оригиналом. Оба они посвящены теме «размышления» или медитации, ключевой в эпистемологии Викторинца. В первом случае (Кн. III, X) мы можем сопоставить переводы Ю.П. Малинина
и А.А. Клестова, предполагая, что второй перевод учитывает первый, во
втором случае А.А. Клестов был первопроходцем, и мы оценим его собственный стиль. Я сознательно сохраняю все странности этого перевода, включая несовпадение падежей и удивительную пунктуацию, понимая, что часть ответственности за эти странности лежит и на издателе,
взявшемся перевод публиковать. Наконец, оба фрагмента я представлю
и в моем переводе, чтобы стало понятно, как, на мой взгляд, каждый из
них должен трактоваться.
Didascalicon. III, X7.
«Meditatio est cogitatio frequens cum consilio, quae causam et originem,
modum et utilitatem uniuscuiusque rei prudenter investigat. meditatio
principium sumit a lectione, nullis tamen stringitur regulis aut praeceptis
lectionis. delectatur enim quodam aperto decurrere spatio, ubi liberam
contemplandae veritati aciem affigat, et nunc has, nunc illas rerum causas
perstringere, nunc autem profunda quaeque penetrare, nihil anceps, nihil
obscurum relinquere. principium ergo doctrinae est in lectione, consummatio
in meditatione, quam si quis familiarius amare didicerit eique saepius vacare
voluerit, iucundam valde reddit vitam, et maximam in tribulatione praestat
consolationem. ea enim maxime est, quae animam a terrenorum actuum
strepitu segregat, et in hac vita etiam aeternae quietis dulcedinem quodammodo
praegustare facit. cumque iam per ea quae facta sunt eum qui fecit omnia
quaerere didicerit et intelligere, tunc animum pariter et scientia erudit et
laetitia perfundit, unde fit ut maximum in meditatione sit oblectamentum.
tria sunt genera meditationis. unum constat in circumspectione morum, aliud
in scrutatione mandatorum, tertium in investigatione divinorum operum.
mores sunt in vitiis et virtutibus. mandatum divinum, aliud praecipiens,
aliud promittens, aliud terrens. opus Dei est, et quod creat potentia, et quod
moderatur sapientia, et quod cooperatur gratia. quae omnia, quanta sint
admiratione digna, tanto magis quisque novit, quanto attentius Dei mirabilia
meditari consuevit».
Дидаскаликон. Кн. III, гл. Х. О размышлении
Перевод Ю.П. Малинина8
«Размышление – это рассуждение человека, который с помощью советов благоразумно исследует причины и начала, образ существования
и пользу какой-либо вещи. Начало размышлению кладет чтение, но оно
не должно сковываться какими-либо правилами и предписаниями. Ведь
размышление должно приносить наслаждение, когда свободная мысль,
озирая некоторое пространство, созерцает истину и проникает в при7
8

Hugo de Sancto Victore. Op. cit. P. 59–60.
Антология средневековой мысли. С. 335 (в нумерации, принятой в этом издании, Гл. XI).

Рецензии и дискуссии

373

чины то одних, то других вещей, погружаясь в их глубинную сущность
и не оставляя ничего сомнительного и неясного. Начинают учение с чтения, а завершают его размышлением. И тот, кто научится любить науку
и будет ей почаще предаваться, сделает радостной жизнь, а в тяготах обретет высшее утешение. А высшим утешением является такое, которое
уводит душу от суеты земных дел и позволяет ей уже в этой жизни вкусить сладость небесного покоя. И если человек научится через сотворенные вещи размышлять и понимать творца, душа его равным образом
и наукой будет просвещена, и радостным покоем обеспечена, поэтому
высшее наслаждение обретается размышлением. Есть три вида размышления. В одном случае изучаются нравы, во втором – различные заповеди, в третьем – божественные деяния. В нравах различаются пороки
и добродетели. Божественные заповеди бывают предписывающими, запрещающими и разрешающими. Божественные деяния созидают потенции, эти деяния направляются мудростью, и им сопричастна благодать.
Всем этим человек тем сильнее способен восхищаться, чем лучше он
это познал и научился размышлять об удивительных деяниях Бога».
Перевод А.А. Клестова (С. 73–74)
«Размышление есть мышление, связанное с согласием, каковое
тщательно исследует причину, источник, направление и пользу всякой
вещи. Размышление берет начало в чтении, но не ограничивает себя его
правилами и предписаниями. Чтобы созерцать истину, ему нравится
пробегать открытые пространства, на которых оно полагает в полной
свободе свой острый взгляд; размышление любит связывать повсюду
причины вещей, пронзать взором то, что является глубоким, не оставляя
ничего двусмысленным и темным. Следовательно, точка отсчета в учении пребывает в чтении, его полнота – в размышлении, потому что, если
любим мы мыслить, и если решились посвятить себя размышлению,
то оно научит нас восхитительной жизни, и в вышних будет исполнено
утешения. Действительно, более всего размышление оберегает душу от
хаоса земной деятельности и позволяет в этой жизни, как предварение,
иметь сладость вечного отдохновения. Потому размышление есть то,
что позволяет исследовать все и научает пониманию; так что душа уже
источает знания, исполняется радостью, и в размышлении о высших обретет отдохновение. Есть три рода размышления: один – в рассмотрении нравов, другой – в углублении в заповеди и третий – в исследовании
Божиих дел. Нравы включают пороки и добродетели. Божии заповеди
предписывают, предвидят, предполагают, наставляют. Дело Божие есть
то, что творится усилием, что управляется мудростью и что согласуется
с благодатью. Чем более мы познаем это, тем более учимся размышлять
о чудесах Божьих, и о том, сколь достойны те восхищения».
Перевод О.С. Воскобойникова
«Размышление есть постоянное благоразумное рассуждение о причине и происхождении, образе существования и пользе всякой вещи.
Оно берет начало в чтении, но не ограничивается его правилами и пред-

374

Рецензии и дискуссии

писаниями: размышление приносит радость, когда парит на просторе,
свободно созерцает истину, и то находит различные причины, то проникает в глубинную суть вещей, ничего не оставляя двусмысленным или
темным. Следовательно, начало науки – в чтении, а завершение – в размышлении: тот, кто по-настоящему полюбит размышление и станет часто предаваться ему, обретет в жизни радость, а в горести – лучшее утешение. Ведь именно размышление, в первую очередь, оберегает душу
от мирской суеты и позволяет уже в этой жизни предвкусить сладость
вечного покоя. Научившись в сотворенном искать и познавать Того, Кто
всё сотворил, он душу свою наполнит знанием и радостью, поэтому
размышление – великая отрада. Есть три рода размышления. Один изучает нравы, другой углубляется в заповеди, третий исследует божьи
дела. Нравы включают в себя пороки и добродетели. Среди божьих заповедей одни предписывают, другие обещают, третьи устрашают. Дело
Бога и в том, что творит Сила, и в том, что устрояет Мудрость, и в том,
что соделает Благодать. Сколь всё это достойно удивления, всякий поймет тем вернее, чем внимательнее он будет размышлять над чудесами
божьими».
Что показывает такое сопоставление? А.А. Клестов, в отличие от
Ю.П. Малинина, увидел, что размышление не связано правилами именно чтения, regulis aut praeceptis lectionis (которым, собственно, посвящен
«Дидаскаликон»), а не «какими-либо правилами». Но велики и потери: «радостная жизнь», iucunda vita, становится почему-то «восхитительной»; «утешение в горести» становится «утешением в вышних»
(maximam in tribulatione praestat consolationem); путь к богопознанию
через изучение твари (per ea quae facta sunt eum qui fecit omnia quaerere
didicerit et intelligere), мысль, исключительно важная и типичная как
для Гуго, так и для его современников и вообще для всей христианской
традиции, превращается в «то, что позволяет исследовать все и научает
пониманию», а душа становится не получателем этого знания, а его «излучателем». И Малинин, и Клестов почему-то не поняли, каковы заповеди: если Малинин перевел terrens (буквально «устрашающая») как «разрешающая», то Клестов просто увеличил число заповедей до четырех,
сделав их набор и вовсе бессмысленным. Наконец, обоих поставил в тупик opus Dei, в результате читатель вообще не поймет, чем, собственно,
в понимании Гуго, занят Творец. По-моему, речь идет о троичном распределении функций, при котором Сила, Мудрость и Благодать, предикаты божества, совместно, в полном согласии, действуют, «устрояют»,
«соделают» наш мир. Славянизмы, которые предлагаю я, можно, естественно, заменить чем-то более обыденным, но важно понимать смысл
приставки «co-», указывающей на единство действия, со-трудничество
в лоне троичного божества. Такая схема, многое объясняющая в мироздании через догмат Троицы, очень важна для Гуго – в особенности
для Гуго, но вовсе не только для него. Именно поэтому я бы предложил писать здесь «Сила», «Мудрость» и «Благодать» с большой буквы,

Рецензии и дискуссии

375

как предикаты Бога, хотя понимаю, что Гуго, правоверный христианин,
не видит в них неотъемлемые качества или функции конкретных лиц
Троицы, но всей Троицы, нераздельной и неслиянной. В любом случае,
переводить здесь potentia как «усилие», мягко говоря, – ересь во всех
смыслах этого слова. Представляется, что А.А. Клестов попросту игнорирует перевод Ю.П. Малинина, потому что в большинстве случаев его
перевод дальше от смысла, чем перевод более ранний. Но что самое
удивительное, игнорирует он и отличный, ясный, как сам Гуго, перевод
Тэйлора!
Перейдем ко второму фрагменту.
Didascalicon. VI, XIII. De meditatione hic esse praetermittendum9
«Et iam ea quae ad lectionem pertinent, quanto lucidius et compendiosius
potuimus, explicata sunt. de reliqua vero parte doctrinae, id est, meditatione,
aliquid in praesenti dicere omitto, quia res tanta speciali tractatu indiget, et
dignum magis est omnino silere in huiusmodi quam aliquid imperfecte dicere.
res enim valde subtilis est et simul iucunda, quae et incipientes erudit et
exercet consummatos, inexperta adhuc stylo, ideoque amplius prosequenda.
rogemus igitur nunc Sapientiam, ut radiare dignetur in cordibus nostris et
illuminare nobis in semitis suis, ut introducat nos ad puram et sine animalibus
cenam».
Перевод А.А. Клестова (С. 150)
Дидаскаликон. Кн. VI, гл. XIII. О размышлении, его не следует
оставлять без внимания
«Ну, а теперь то, что касается размышления, изложено сколь возможно ясно и кратко. Размышление, это, ведь, иная часть науки и я заканчиваю, поскольку этот предмет столь важен и требует столь особенного изучения, что уж лучше сохранять полное молчание, чем говорить
не основательно. Размышление есть тонкая и удивительная материя,
научающая и воспитывающая тех, кто продвинулся в обучении. Тема
еще письменно не обработана и есть повод взяться за нее. Теперь же,
попросим Мудрость, чтобы она просветила нас в сердцах наших, освятила нам путь в нас самих, чтобы продвинуть нас к трапезе чистой и не
плотяной».
Перевод О.С. Воскобойникова
Гл. XIII. О размышлении здесь говорить не следует
«Итак, мы по возможности ясно и кратко изложили то, что касается
чтения. О втором же разделе науки, т. е. о размышлении, я здесь говорить не буду, поскольку такой важный предмет нуждается в специальном разъяснении и лучше умолчать о нем вовсе, чем говорить поверхностно. Материя эта одновременно тонкая и радостная, новичков она
учит, а опытных совершенствует. Стиль ее пока не отточен, тем более
стоит за нее взяться. Поэтому сейчас попросим Мудрость, да воссияет
9

Hugo de Sancto Victore. Op. cit. P. 130.

376

Рецензии и дискуссии

в сердцах наших и да просветит нас на путях своих, чтобы привести нас
к трапезе чистой и неживотной».
Как можно видеть, уже название главы понято переводчиком превратно, потому что ему пришло в голову вставить в него отрицательную
частицу. В первой же строке lectio, «чтение», т. е., собственно, предмет
«Дидаскаликона», становится «размышлением», из-за чего весь дальнейший текст теряет смысл. Между тем, отказываясь в своем введении
в науку говорить о высшей ступени ее, медитации, Гуго подчеркивает,
что она дарит радость (а вовсе не «удивление») и новичкам, incipientes,
и опытным ученым, consummatos. Читателя собьет с толку славянизм
«плотяная», принятый Синодальным переводом Библии для обозначения привязанности человека к плоти, в описании трапезы, cena pura et
sine animalibus, буквально «без животных», т. е. постной. Из комментария Тэйлора10 А.А. Клестов узнал – и привел эту информацию в своем комментарии, противореча сам себе в переводе (С. 314), – что речь
идет о цитате из псевдо-герметического «Асклепия», которым тогда уже
все зачитывались. Гуго же языческую цитату превращает в настоящую,
искреннюю христианскую молитву – и в этом он настоящий гуманист,
сродни своим сверстникам из Шартра или Абеляру, интеллектуалам, по
отношению к которым он, однако, предпочитал сохранять некоторую
дистанцию. Переводчик вроде бы почувствовал, что речь обретает тональность молитвы, но, как ребенок, не понимает разницы между «освещать» и «освящать»…
Продолжать этот опыт текстологической археологии – значит злоупотреблять терпением читателя: несуразностей, анахронизмов и самых
невообразимых стилистических курьезов хватает на всех страницах.
Два пробных «шурфа» вынуждают нас сделать неутешительный вывод,
что переводчик не понимает текст, который он переводит, а автор диссертации – предмет своего исследования. Не случайно и в сопроводительной статье нельзя найти двух латинских слов подряд без орфографической ошибки. Вывод об элементарной безграмотности (как в латыни,
так и в русском) неутешителен еще и потому, что А.А. Клестов все же
кое-что знает и понимает и в Гуго, и в культуре его времени, которой он
посвятил компилятивную первую главу своей диссертации. Например,
комментарий к «Дидаскаликону», неудобный хотя бы из-за отсутствия
ссылок в тексте, не полностью переписан из изданий Баттимера и Тэйлора. Там можно найти пространные цитаты из западных исследований, появившихся позже. Однако эти цитаты, такие же безграмотные,
как основной текст, также показывают, что автор обычно не понимает,
что к чему. В целом же облик критического аппарата, лишенного какого-либо единообразия, показывает, что источников Гуго, как античных,
так и христианских, наш комментатор никогда не видел, а ссылки взяты
10

The Didascalicon of Hugh of Saint-Victor: A Medieval Guide to the Arts / Transl.
by J. Taylor. N. Y.; L., 1961. P. 225.

Рецензии и дискуссии

377

в первозданном виде из Тэйлора, Роже Барона, Шеню и еще нескольких
авторов, которых он в свое время удостоил внимания. Даже в библиографии не найти ни одного названия книги или статьи, набранного без
ошибки, не говоря уже о ГОСТе, которому, казалось бы, должна была
подчиняться диссертация.
В океане плохих переводов встречаются случаи, когда информативная сопроводительная статья хоть как-то сглаживает провал издания.
Перед нами не тот случай. Статья «Гуго и его “Дидаскаликон”» наполовину (до раздела «Тривиум и квадривиум») просто воспроизводит
опубликованную несколько лет назад статью о Гуго, что еще полбеды,
наполовину пытается вписать «Дидаскаликон» в культуру всего Средневековья. И все бы хорошо, но Кассиодор оказывается «сенатором Римской империи остготов» (C. 190), Чарльз Хаскинс, видимо, по аналогии
с местом битвы, – «Гастингсом» (C. 238), Геррада Ландсбергская – «Герардом из Лансберга» (C. 218), И.С. Эриугена (sic!) оказывается современником Алкуина (C. 200), Ахен – «Окс-де-Шапель» (C. 182, даже не
Экс-ла-Шапель, что было бы хоть как-то объяснимо), Лан – «Лаоном»
(ошибка, впрочем, распространенная). На этом фоне превращение историков де Геллинка в «Геллинка», де Либера в «Либера», а Божуана, напротив, в «де Божуана» выглядит невинной шалостью. Но объясните
мне, что представляют собой «традиционные птолемеистские представления о природе в духе Августина» (C. 217)? Как именно «группа
магистров в Шартрской школе» не позволила «утопить себя в волнах
безудержного морального аллегоризма» (C. 216)? Кто их «топил»? И что
такое безудержный моральный аллегоризм? Он отличен от морального
аллегоризма, кем-то сдерживаемого? Что такое «качествование природы», которое вроде бы должно сводиться (в представлении Гуго, читавшего «Тимея» в переводе Халкидия) к огню, воздуху, воде и земле
(C. 215)? И самое загадочное: «Нормативным режимом существования знания было тогда текстуальное строение и его оро-аккустическое
функционирование» (C. 196).
Многое в этом хаосе можно было бы, наверное, объяснить общей
«неряшливостью» и нежеланием привести научный аппарат в маломальски пристойный вид, хотя в приличном вузе за это отправляются на доработку и курсовые на первом курсе. Но «оро-аккустическое
функционирование», «качествование природы» и подобные образцы
абракадабры нуждаются в каком-то источниковедческом объяснении.
Единственное объяснение всей этой несуразицы, по-моему, можно искать лишь в азартном использовании гугл-транслита или еще какого-то
электронного помощника. Целые абзацы, особенно в разделах, посвященных, как принято говорить, «контексту», выглядят именно такой
бездумной калькой иностранных слов, иногда (но не всегда!) складывающихся в словосочетания и даже целые фразы.
Много лет назад один из моих учителей, академик С.П. Карпов, както сказал, что иное издание исторического источника не открывает его

378

Рецензии и дискуссии

для науки, а, напротив, закрывает. К сожалению, он был прав. Перед
нами, безусловно, тяжелый, неизлечимый случай, аналоги которому
найти можно, но, по счастью, довольно редко. Однако, повторю, наличие ISBN на контртитуле делает ученический подстрочник, злой волею
судеб попавший на печатный станок, книгой, а наличие ссылок, пусть
корявых, такой книге дает видимость научного издания. Ее тираж, 500
экземпляров, некогда грошовый, в наше время вполне делает погоду,
а значит, велика опасность, что толковый издатель уже не возьмется издавать нормальный перевод, который все же, хочется верить, появится.
А значит, нам следует вместе думать о средствах борьбы с шарлатанством.
О.С. Воскобойников

ИАКОВ ВОРАГИНСКИЙ. ЗОЛОТАЯ ЛЕГЕНДА / ПЕР.
С ЛАТ. И.И. АНИКЬЕВА, И.В. КУВШИНСКОЙ. М.:
ИЗДАТЕЛЬСТВО ФРАНЦИСКАНЦЕВ, 2017. Т. 1. 527 с.
Русский перевод «Золотой легенды», которая занимает исключительное место в истории средневековой литературы, заслуживает особого внимания. На первый взгляд, удивительно, что это произведение,
еще в Средние века переведенное на многие европейские языки, только
сейчас впервые издается на русском языке. Однако «Золотая легенда»,
как и другие «новые легендарии», столь популярные на средневековом
Западе, вряд ли могла претендовать на то место, которое в православной традиции занимали различные синаксари, прологи и Четьи Минеи,
а в России в последние триста лет – «Книга житий святых» митрополита
Димитрия Ростовского и ее переложение на русский язык1. Стоит отметить, что сочинение Димитрия, во многом основанное на латинских
и польских источниках, отчасти принадлежит к той же традиции западноевропейских агиографических сводов, что и «Золотая легенда»2. Тем
более важным кажется издание русского перевода «Золотой легенды»
спустя более чем семьсот лет после кончины ее создателя.
Вступительная статья «Иаков Ворагинский и его книга» (С. 5–23)
посвящена биографии автора «Золотой легенды» – доминиканца Иакова
из Варацце, который занимал должности приора Ломбардской провинции (с 1267) и регента (с 1283 по 1285) своего ордена, а в последние годы
жизни был архиепископом Генуи (с 1292 до кончины в 1298 г.). Кроме
обзора церковно-политической деятельности и литературного творчества Иакова, авторы приводят сведения о литературном контексте «Золотой легенды». Речь идет прежде всего о «новых легендариях» – объемных суммах для проповедников, которые создавались в XIII–XIV вв.,
главным образом доминиканцами. Составители этих легендариев, самым популярным из которых стала «Золотая легенда», выполняли важнейшую обязанность «братьев-проповедников» из ордена св. Доминика – проповедовать и наставлять христиан. Переводчики справедливо
указывают на значение проповеди для доминиканцев, о котором писал
Гумберт из Романа, пятый генеральный настоятель ордена и старший современник Иакова. Проповедником был и сам Иаков из Варацце: кроме
«Золотой легенды» и «Генуэзской хроники», он составил три сборника
проповедей. В «новых легендариях» были собраны сказания о литургических праздниках, изложенные простым и доступным языком, но в то
же время демонстрировавшие поистине энциклопедическую эрудицию
Жития святых на русском языке, изложенные по руководству Четьих-Миней
св. Димитрия Ростовского. М., 1902–1911. Т. 1–12.
2
Thomson F.J. St Demetrius Tuptalo and His «Liber Vitarum Sanctorum» // Analecta
Bollandiana. 2014. T. 132. P. 306–421.
1

380

Рецензии и дискуссии

составителей (С. 18). Эта особенность сближает «новые легендарии»
с гигантской энциклопедией еще одного доминиканца, Винцентия из
Бове, и особенно с историческим разделом его труда (С. 13–14).
Иаков и его коллеги опирались на богатую гомилетическую традицию, на схоластические богослужебные толкования (например, «Сумму о богослужениях» Иоанна Белета) и на агиографические эпитомы,
нередко восходившие к каролингским «историческим» мартирологам
(С. 12). Так, в основу доминиканского мартиролога был положен мартиролог монаха Узуарда, составленный в IX в. На содержание «Золотой легенды» повлияли орденские богослужебные книги, созданные в 1250-х
годах, при Гумберте Романском, и в первую очередь доминиканский
лекционарий оффиция3. При его составлении был использован самый
ранний из «новых легендариев» – «Краткое изложение деяний и чудес
святых» мецского доминиканца Жана де Майи (С. 11–12).
Как справедливо отмечают переводчики, «Золотая легенда» – не
просто сборник рассказов о святых, но, скорее, «сумма о времени», как
выразился Ж. Ле Гофф (С. 14). Хотя в большинстве глав речь идет о святых – отсюда заглавие «Жития святых» или «Легенда о святых» – в центре внимания Иакова находились важнейшие праздники темпорального
цикла, прежде всего Рождество, Пасха и Пятидесятница. Именно таким
праздникам посвящены самые пространные разделы легендария, в которых Иаков демонстрирует «схоластические построения с четко организованной системой объяснений, доказательств и примеров» (С. 15).
Тем не менее, литургический год Иакова, разделенный на пять частей,
заполняют дни памяти святых, главным образом древних мучеников,
святителей и подвижников. Праздников в честь святых, живших в XII–
XIII вв., почти нет в «Золотой легенде» (в первый том русского перевода
вошли сказания о святых Фоме Кентерберийском (С. 104–107) и Петре
Мученике (С. 367–380)). Форма легендария, состоявшего из сокращенных сказаний о святых, позволяла более эффективно донести до проповедников и читателей материал, собранный из разнообразных агиографических произведений. Во многом по этой причине «Золотая легенда»
получила самое широкое распространение (известно более 1200 рукописей, С. 16) и почти что заменила традиционные легендарии, в которых содержались оригинальные сказания о святых.
К сожалению, при подготовке рецензируемого издания были использованы не все основные работы о «Золотой легенде», которая
с 1980-х годов стала предметом повышенного внимания историков
и филологов4. Это замечание касается прежде всего многочисленных
Le Sanctoral du lectionnaire de l’office dominicain (1254–1256): Édition et étude
d’après le ms. Rome, Sainte-Sabine XIV L1 / Éd. A.-É. Urfels-Capot. P., 2007.
4
Среди работ этого времени следует упомянуть монографию А. Буро (Boureau A.
La Légende dorée: Le système narratif de Jacques de Voragine († 1298). P., 1984)
и коллективный труд: «Legenda aurea»: Sept siècles de diffusion: Actes du
3

Рецензии и дискуссии

381

статей Дж.П. Маджони, который изучал различные версии «Золотой
легенды»5, источники6 и литературные особенности отдельных сказаний. Маджони впервые подготовил критическое издание «Золотой легенды», точнее, окончательной авторской редакции этого произведения:
он использовал пять рукописей, отобранных из 70 самых ранних манускриптов7. Поэтому утверждение переводчиков, что издание Маджони
основано лишь на одной рукописи «Золотой легенды» (С. 14, 22), кажется несправедливым. Неясно, почему переводчики считают, что Т. Грессе
в 1846 г. впервые опубликовал «Золотую легенду» (С. 14), так как далее
говорится о многочисленных более ранних изданиях (С. 20). Следовало
бы также пояснить, какая версия «Золотой легенды» представлена в издании Б. Хойптли, по которому выполнен перевод: с одной стороны, это
издание основано на публикации Грессе, которая в целом воспроизводит раннепечатную версию XV в., с другой стороны, в нем использованы ранние рукописи, в том числе имеющие ломбардское происхождение
(С. 22, 465). Как отмечено в комментарии, некоторые сказания, включенные в эту публикацию, отсутствуют в авторской редакции «Золотой
легенды» (С. 496–497, 503–504, 506).
Первый том настоящего перевода включает почти половину сказаний «Золотой легенды» – от Адвента до праздника мучеников Гервасия и Протасия (19 июня). Хотя в столь масштабной работе (более
400 страниц) неточности и упущения кажутся неизбежными, в переводе
не удалось обнаружить таких недостатков, которые потребовали бы отдельного упоминания. Перевод достаточно точен, отличается хорошим
стилем, вниманием к корректной передаче специфической религиозной
терминологии и в целом оставляет благоприятное впечатление.
Перевод сопровождается комментарием, в котором указаны источники, использованные Иаковом (особый указатель помещен на С. 514–
523), и приведены некоторые данные из истории почитания отдельных
святых (в том числе выдержки из каролингских мартирологов). Среди
прочего в комментарии упоминается о влиянии «Золотой легенды» на
иконографию святых, а на цветной вклейке представлены миниатюры
из роскошной иллюминированной рукописи, созданной в конце XIII в.
во Франции (San Marino (CA). Huntington Library. HM 3027). Следует,
однако, отметить некоторые досадные упущения, которые было бы несложно устранить. Цитируя источники, использованные Иаковом, переводчики ссылаются в основном на устаревшую «Латинскую патролоcolloque international sur la «Legenda aurea», texte latin et branches vernaculaires,
à l’Université de Québec à Montréal / Éd.B. Dunn-Lardeau. Montréal; Paris, 1986.
5
Например: Maggioni G.P. Le molte «Legende auree»: Modificazioni testuali e
itinerari narrativi // De la sainteté à l’hagiographie: Genèse et usage de la «Légende
dorée»” / Éd.B. Fleith, F. Morenzoni. Genève, 2001. P. 15–40.
6
Например: Maggioni G.P. La littérature apocryphe dans la «Légende dorée» et dans
ses sources immédiates // Apocrypha. 2008. Vol. 19. P. 146–181.
7
Iacopo da Varazze. Legenda Aurea / Ed. G.P. Maggioni. Firenze, 1998. P. XIV–XV.

382

Рецензии и дискуссии

гию»; в большинстве случаев это оправданно, потому что новейшие
издания текстов не всегда доступны, однако Иеронимов мартиролог,
как нам кажется, следовало бы цитировать только по изданиям Дж.Б. Де
Росси – Л. Дюшена или А. Кантена – И. Делеэ, помещенным в ноябрьских томах «Acta Sanctorum». Большинство имен и географических названий переданы корректно, за исключением имени «Винцентий», которое выглядит то как «Викентий» (С. 486), то как «Винсент» (С. 487).
Бросается в глаза странная форма «Узуард Сен-Викентский» (С. 466):
можно было просто пояснить, что Узуард был монахом парижского аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Вряд ли уместно передавать имя папы Дамаса как «Дамасий» (С. 492; следует также отметить, что среди сочинений Дамаса, опубликованных А. Ферруа, нет гимна в честь св. Агаты8).
Прилагательное «Трайецентский» (С. 246) по-русски должно звучать
как «Траектский» (от названия города Моза-Траект – Маастрихт). Название флорентийской церкви в честь св. Миниата может выглядеть либо
как «Сан-Миниато», либо как «Сан-Миньято», но ни в коем случае не
«Сан-Миниято» (С. 496). Неясно, почему валлонский топоним Harveng
должен звучать как «Харвенг» (С. 485, 512). Под «Кентерберийским аббатством» (С. 475) подразумевается вовсе не аббатство св. Августина
в Кентербери, а кафедральный собор, при котором существовал бенедиктинский приорат. Вероятно, из-за опечатки деятельность Григория
Турского отнесена к концу IX в. (С. 467), но приведенная здесь же датировка апокрифических «Деяний Андрея и Матфия» серединой II в. явно
ошибочна: это произведение было создано по меньшей мере на двести
лет позднее, а Евсевий Кесарийский вспоминал о другом сочинении –
«Деяниях Андрея»9.
Отдельно следует упомянуть высокий эдиционный уровень издания: книга оформлена со вкусом, отличается аккуратной версткой
и почти полным отсутствием опечаток. Остается только пожелать, чтобы переводчики и издатели не остановились на достигнутом и не замедлили с публикацией оставшейся части «Золотой легенды». Возможно, в следующем томе найдется место для алфавитного указателя имен
и географических названий, отсутствие которого вызывает определенное сожаление.
А.А. Королев

8
9

Epigrammata Damasiana / Ed.A. Ferrua. Città del Vaticano, 1942.
Виноградов А.Ю. Андрея и Матфия деяния // Православная энциклопедия. М.,
2001. Т. 2. С. 406–408.

MEMORIA И АРИСТОКРАТИЯ ПУАТУ В XII ВЕКЕ
ГАЛКОВА И.Г. ЦЕРКВИ И ВСАДНИКИ: РОМАНСКИЕ
ХРАМЫ ПУАТУ И ИХ ЗАКАЗЧИКИ. М.: НЛО, 2015. 400 с.;
ИЛЛ. (СЕРИЯ «ОЧЕРКИ ВИЗУАЛЬНОСТИ»)
Недавно вышедшая в серии «Очерки визуальности» издательства
НЛО книга искусствоведа, кандидата исторических наук И.Г. Галковой
приглашает нас перенестись почти на 900 лет назад в прошлое. Монография, о которой пойдет речь, посвящена архитектурно-историческим
особенностям романских храмов Пуату и инициировавшим их заказчикам.
Автор акцентирует внимание на двух не самых больших и не самых известных храмах XII в. Южного Пуату: Сен-Пьер в городке Ольнэ
(Онэ) и Сент-Илер в Меле. Они оба интересны оригинальным, но весьма распространенным в этих краях плоским западным фасадом и любопытным образом оказавшейся над входом фигурой всадника. Между
тем необходимо сразу отметить, что перед нами не искусствоведческая
работа, а сугубо историческая, поскольку автора интересует не только и не столько декор, сколько социальная модель общества XII в., при
которой могли сложиться условия именно для такой трактовки облика
храма. Таким образом, в центре внимания И.Г. Галковой прежде всего
воля заказчика, пожелавшего, чтобы находящаяся в его ведении церковь
приняла именно такой вид. В процессе исследования автор выдвигает
и обосновывает гипотезу, согласно которой обе изученные церкви являются образцами родовых усыпальниц знати, посредством которых
оформлялась светская культурная традиция.
Для решения поставленной нелегкой задачи архитектурный декор не
мог быть единственным источником (хотя конструктивные черты, метки
на камнях и пр. имели принципиальное значение для исследования). Автор привлекает многочисленные актовые источники, среди которых монастырские и соборные картулярии с их дарственными грамотами, разрешениями на строительство, хартиями, связанными с конфликтными
ситуациями, а также прочие документы, способствующие осмыслению
контекста строительства церквей в целом. Среди привлеченных повествовательных источников – хроники монастырей с ценнейшей информацией об их основании и церковных по(пере-)стройках, а также жития и деяния святых и деятелей церкви. Дополняют корпус источников
эпистолярные тексты, использование которых имеет свои особенности,
поскольку этот жанр весьма специфичен для изучаемой эпохи.
Книга состоит из двух частей, разделенных на главы. Первая посвящена феномену заказа храма в целом в XI‒XII вв. и роли заказчика,
с учетом контекста социальной ситуации, связанной с постройкой новой
или перестройкой имеющейся церкви. Однако автор начинает эту часть
все же с описания храмов в Меле и Ольнэ, представляя все имеющиеся

384

Рецензии и дискуссии

документальные свидетельства об истории их создания и последующей
перестройки в XII в. Оба здания сейчас являются основными достопримечательностями небольших городков, в которых они расположены, но
в целом мало чем отличаются от прочих пуатевинских храмов этого времени. По мнению автора, церкви удивительно схожи даже на фоне однотипности региональной архитектурной традиции. Их сходство, близкое
и одинаковое расположение (за стеной замка) позволяет предположить,
что за этим, возможно, кроется общая история возникновения обоих храмов. И.Г. Галкова считает важным попытаться восстановить эту
историю как ради осмысления ситуации во всем Пуату, вызвавшей появление самобытной архитектурной традиции, которая до сих пор не
получила однозначной историографической трактовки, так и ради понимания множества разноплановых аспектов исторической реальности,
вызвавшей к жизни идею создания, а точнее, переделки прежних церквей.
Представив основные имеющиеся в ее распоряжении сведения об
обеих церквах, автор предлагает читателю обширное отступление от
основного сюжета, чтобы понять, кто и почему строил церкви в XII в.
и как это было связано с григорианской реформой. И.Г. Галкова уделяет
пристальное внимание терминологии документов, поскольку для уяснения специфики роли заказчика церкви необходимо понять, что подразумевала под собой инициатива создания церкви. Собственно, для начала необходимо отметить множественность тезауруса для обозначения
в сохранившихся текстах самого понятия «церковь»: это многозначное
«ecclesia», «basilica», «oratorium», «capella», «locus venerabilis», даже
«monasterium», и вместе с тем «opus» как совокупность архитектурного убранства храма. Сложнее обстоит дело с пониманием деятельности
заказчика, выраженной в документах. Само волеизъявление актора не
было вполне осмыслено средневековой культурой этого времени, поэтому свидетельства о нем чаще можно получить лишь опосредованно,
через описательные термины. Так, в текстах источников присутствуют
глаголы «aedificare», «construere», «facere», которые, однако, могут относиться не только к инициатору работ, но и к самому мастеру. Более определенно роль заказчика проявляется в выражениях «inchoavit aedificare»,
«coepit reaedificare», «commendavit aedificare», «facere rogavit» и пр.
И.Г. Галкова отмечает, что всей совокупности терминов, используемых
при обозначении деятельности заказчика, присуща созидательная идея,
что особенно проявляется в текстах, свидетельствующих об осмыслении самого церковного строительства. Так, она отмечает несколько
функций, которые выполняло создание церкви: это упорядочение внешнего мира как функция власти; упорядочение внутреннего мира в рамках спасения души. Особо автор выделяет строительство храма как дар
Богу и святым, поскольку в дар приносится само здание до его освящения, а также как символ последующего перехода в Царствие Небесное.

Рецензии и дискуссии

385

Кто же мог стать заказчиком строительства церкви в это время?
И.Г. Галкова намечает две основные социальные стратегии: когда инициатива по (вос)созданию церкви берется по собственной воле (обычно
это случай светских заказчиков), и когда она была связана с людьми,
в чьей компетенции находился храм, т. е. духовными лицами. Источники
свидетельствуют, что обе группы включали людей самого разного социального статуса. Среди заказчиков-мирян ожидаемо – правители и светская аристократия. Вместе с тем сохранились редчайшие для этого времени сведения о поддержке строительства незнатными мирянами, хотя
в этом случае речь шла в основном о финансовом или физическом участии в работах, нежели о первоначальной инициативе (С. 111). Священнослужители – архиепископы и епископы, аббаты и приоры – более других, разумеется, упоминаются в текстах как инициаторы строительства.
Нередко встречаются сообщения об общественной инициативе монахов
и каноников. В этой связи интересны случаи личной инициативы строительства храма, предпринятой монахом или каноником (чаще нерегулярным). Автор логично нащупывает здесь «мирской след», увязывая
основание церкви и предшествующую жизнь монаха в миру, и, в частности, его самоидентификацию как представителя той или иной семьи.
Однако эту связь, как представляется, стоило четче обозначить, указав
на аристократическое происхождение этих духовных лиц.
В рассуждения о фигурах заказчиков в целом в XI‒XII вв. вписывается попытка определить и инициаторов строительства анализируемых
церквей в Меле и Ольнэ. С одной стороны, это небольшие подчиненные
церкви, чья перестройка или ремонт были вполне рядовым явлением,
в то время как, с другой стороны, оба здания являются «выдающимися
произведениями», скрывающими в своем конструктивном и декоративном решении много загадок (С. 129). Некто, имеющий особенный художественный вкус, отнесся с исключительным вниманием к процессу
перестройки обоих зданий, переосмыслив их в новом ключе. Кто это
мог быть и какую цель он преследовал? Сохраняя интригу, И.Г. Галкова постепенно ведет за собой читателя, разматывая клубок событий
девятивековой давности. Церковь Сент-Илер в Меле с конца XI в. находилась во владении монастыря Сен-Жан д’Анжели, а храм Сен-Пьер
в Ольнэ – соборного капитула Пуатье. Их перестройка, кто бы ни был
ее инициатором, не могла происходить без ведома церковных властей,
в чьем диоцезе они находились. Однако в источниках сохранились лишь
отрывочные косвенные сведения об участии аббата монастыря в реконструкции Сент-Илер, и то только на первом ее этапе. В отношении же
Сен-Пьер участие епископа и капитула предстает и вовсе гипотетическим. Деятельность светской стороны, заинтересованной в обновлении
церкви, чуть лучше освещена в источниках. Семья Мэнго, владельцы
замка Мель, около которого располагался храм, на протяжении нескольких поколений выступали донаторами и, так или иначе, проявляли интерес к храму, который был их собственностью до 1080 г., когда они

386

Рецензии и дискуссии

подарили его монастырю Сен-Жан д’Анжели. Что касается церкви СенПьер, то некогда она принадлежала двум семействам – виконтам Ольнэ
и Рабиолям, шателенам замка Дампьер, находящимся, что немаловажно
для данного исследования, в родстве с сеньорами Меля. Однако об их
строительной активности не сохранилось никаких свидетельств. Между
тем автор нимало не расстраивается из-за отсутствия конкретных фактов, но пытается рассмотреть саму возможность участия бывших владельцев обеих церквей в процессе перестройки зданий.
Период григорианской реформы, отменявшей светское владение
храмами, представляется чрезвычайно интересным для истории церкви в целом и для данного исследования в частности. Сеньоры дарили
«свои» церкви, целиком или по частям, иногда забирали обратно (нередко насильственно) или выкупали; кто-то, не в силах расстаться с храмом, откладывал вступление в права собственности духовными властями до своей смерти. Подобные ситуации были широко распространены
и нашли свое отражение в случаях с Ольнэ и Мелем. Переходя из рук
в руки, церкви продолжали сохранять связь с бывшими владельцами на
протяжении нескольких поколений. В этом смысле очень важно понимание той или иной конкретной церкви как двоякого объекта. С одной
стороны, это храм в своем материальном воплощении: некогда построенное здание, отданное в дар Богу и святым («здание-произведение»
в интерпретации автора). С другой стороны, ecclesia как совокупность
прав и прилежащих к нему объектов собственности, приносящих доход, на который имеет право его владелец. Таким образом, светские сеньоры-основатели храма, передавая права на церковные доходы новому
владельцу, продолжали заботиться о самом здании в рамках актуализации своего дара и продолжения коммуникации со святыми.
В рамках вопроса о строительной активности заказчиков храма
И.Г. Галкова рассматривает немаловажную проблему мотивации их деятельности, высказывая интересные наблюдения. Духовные лица формулируют причину своей инициативы не только как ожидание спасения
души и отпущения собственных грехов, но и как заботу о пастве, вверенной их попечению, поскольку священник несет ответственность за грехи всей общины и будет отвечать за них на Страшном суде (С. 154‒155).
Совсем иное отражение находят в документах интенции мирян. Если
в случаях с церковными заказчиками речь идет об осмысленных религиозных побуждениях, изложенных знающим грамоту клиром, то намерения мирян были не всегда отрефлексированы. Их подчас смутные желания направлялись в русло необходимого благочестия и обрамлялись
принятыми риторическими формулировками. В пример автор приводит
историю виконта Гетенока, нашедшую отражение в хартии монастыря
Редон (С. 159). Виконт решил посоветоваться с монахами, «в какой день
и час и на каком основании» ему построить замок. Неопределенным
астрологическим размышлениям виконта монахи придали духовный
смысл, пояснив, что «Христос есть фундамент всех добрых начинаний».

Рецензии и дискуссии

387

В итоге инициатор строительства оказался «направляемым духом Божьим», а монахам была обещана часть замка под приорат.
По всей видимости, другие мотивы строительной деятельности мирян установить весьма сложно по сохранившимся документам, поскольку
И.Г. Галкова лишь гипотетически упоминает, что, вероятно, существовали
мотивы, связанные с социальным статусом, родом и памятью о нем, необходимость поддерживать контакт с религиозными институциями. Однако
на этом этапе исследования у читателя возникает недоумение, почему не
рассматривается вопрос о ветхости зданий той или иной церкви, особенно
учитывая, что главные «персонажи» исследования – храмы в Меле и Ольнэ – были как раз «перестроены», как пишет автор. То есть они существовали задолго до того, как подверглись уникальному архитектурному переосмыслению. С трудом верится, что отсутствуют какие-либо документы,
в которых говорится о необходимости поновления уже имеющихся зданий,
пришедших в негодность за давностью лет. Также в этой главе отсутствуют упоминания о назревшей необходимости в расширении здания церкви
как о возможном мотиве перестройки (об этом будет говориться в первой
главе второй части). Автор пытается следовать логике исследования и сохранять интригу до нужного момента, однако, у читателя остается ощущение недосказанности и излишней лаконичности.
От анализа феномена заказа церквей в XI‒XII вв. автор переходит ко
второй части книги, где рассматривает собственно архитектурную составляющую своих основных источников – церквей Сен-Пьер в Ольнэ
и Сент-Илер в Меле, вписав это в контекст развития романской архитектуры в регионе Пуату и внешних влияний на строительство церквей
в то время. Оба храма, как отмечает И.Г. Галкова, были расположены на
одном из основных паломнических путей в Сантьяго-да-Компостела –
Турской дороге, и это определяло их бытование. В XII в. складывался
тип паломнической церкви, во многом под влиянием конгрегации Клюни. Для него было свойственно расширение привычного пространства
храма за счет кругового обхода хора и многочисленных капелл вокруг
апсиды. Паломнический стиль нашел свое отражение и в скульптурной
иконографической программе портала (тимпан с фигурой Христа и пр.).
Исследователи определяют два периода развития монументального искусства в Пуату: конец X – конец XI в. и XII в. Если первому периоду было свойственно возведение массивных монастырских церквей со
скупым декором, то во второй мы наблюдаем строительство небольших
приходских храмов с разнообразным скульптурным убранством. Автор
отмечает два элемента декора церквей XII в., о которых будет идти речь
дальше: это плоский фасад-экран и большая фигура всадника, расположенная на нем. Однако не все «клюнийские» скульптурные традиции
нашли свое отражение в регионе, в частности, упоминаемый выше тимпан не нашел своего применения в местных храмах, вместо которого
использовались архивольты. Во второй половине XII в. на смену романскому стилю уже приходит анжуйская готика.

388

Рецензии и дискуссии

Изучая архитектурный декор храмов в Ольнэ и Меле, И.Г. Галкова отмечает определенные черты сходства. Церковь Сен-Пьер в Ольнэ
была построена целиком в XII в. взамен обветшавшего – или разрушенного после освящения нового – здания. Храм Сент-Илер в Меле претерпел две строительных кампании, и в той части, что была перестроена
в XII в., он удивительно схож с соседним храмом Ольнэ как в общем
конструктивном решении, так и в деталях, но при этом несколько отличается в скульптурном убранстве. Оба храма объединяют принципы организации и размещения скульптурных элементов, имеются некоторые
повторы в иконографии, однако они отличаются по стилистике: СенПьер украшен более разнообразно и изысканно, нежели мельский храм.
Автор делает интересное наблюдение: похоже, что заказчики двух перестроек Сент-Илер (конец XI и XII вв.) имели совершенно разные представления о целях строительства, в то время как заказы XII в. в СентИлер и Сен-Пьер кажутся весьма близкими по замыслам (С. 186‒187).
И.Г. Галкова берется анализировать тексты источников, прежде всего
хартий и хроник, чтобы выяснить, что представлял собой процесс заказа
строительства, и как предпочтения заказчика могли находить отражение
во внешнем облике храма.
Светские и церковные заказчики по-разному вовлекались в процесс
создания храма. Миряне чаще всего ограничивались финансированием
процесса (передача земель и дохода с них, угодий для строительных
нужд, изредка выдача конкретных денежных сумм). Церковные власти
строили храмы за счет своих доходов, нередко недостаточных, что заставляло их изыскивать дополнительные ресурсы. Они же занимались
организацией всего процесса строительства, даже если заказчиком был
мирянин. Светские сеньоры редко оставляли свои пожелания по этому
поводу, хотя автор обнаруживает в источниках интересные исключения. Герцогиня Эмма, упоминаемая в хронике Майезе, сама приглашала
мастеров и обсуждала с ними подробности работ. Чрезвычайно внимателен к ходу строительства аббатской церкви был граф Ги-Жоффруа
Гийом, как о том свидетельствует хроника Монтьернеф (С. 191‒192, на
С. 202 он же упомянут как герцог Аквитании). Сведений о вовлеченности в дело духовных лиц и их эмоциональном отклике на это сохранилось существенно больше. Причину этого И.Г. Галкова видит в том,
что светские заказчики не участвовали в написании текстов, авторами
которых были монахи. Кроме того, духовенство находилось в рамках
привычной ему социальной роли, поэтому нет ничего удивительного
в том, что аббат Сугерий или Бернвард, епископ Хильдесхаймский, придирчиво отбирают мастеров на разные виды работ или рисуют самостоятельно эскизы мозаики пола (С. 195‒196), в то время как для мирянина
вопрос постройки церкви был существенно отдален от его обычных дел.
Между тем, как отмечает И.Г. Галкова в следующей главе, именно
заказчик, а не мастер, создавший строение, считался автором церкви как
произведения. Известны случаи, когда светский заказчик оправдывал

Рецензии и дискуссии

389

это звание, будучи инициатором проекта: как архитектурного ансамбля
храма, так и его внутреннего убранства (например, как уже упоминавшийся Ги-Жоффруа Гийом или вдова графа Намюра Альбера). В целом,
с точки зрения автора, это обозначение вполне уместно, если иметь
в виду авторство идеи. Заказчики так или иначе изъявляли свою волю,
хотя обычно опосредованно. Они могли давать указания на определенных мастеров, которых нужно было пригласить или на элементы декора,
которые следовало воспроизвести.
Лишь в этот момент, со всей возможной тщательностью рассмотрев
контекст, в который вписывалось создание храма в XI‒XII в., автор постепенно подводит читателя к кульминационной точке своего повествования ‒ кто же мог стоять за возведением церквей в Меле и Ольнэ? На
первом этапе строительства мельский храм вполне соответствует типу
паломнической церкви, а миряне участвовали в этом процессе лишь как
донаторы. Второй этап больше интересует автора. Анализ декора более
поздней западной части Сент-Илер приводит ее к выводу, что на иконографическую программу влияли как раз миряне. Перестройка церкви не
увеличила ее размеры, скульптурный декор не несет активной дидактической нагрузки, но служит скорее смысловому обогащению храма, что
касается и фигуры всадника на фасаде. Это же относится и к Сен-Пьер
из Ольнэ. В пользу светского вклада в строительство говорит то, что
старый храм был снесен, а на его месте возведен новый. Церковные власти обычно ограничивались ремонтом здания, принципиально стремясь
сохранить работу своих предшественников. Кроме того, храм располагался на существенном расстоянии от церкви-патрона, собора Пуатье.
Оба храма, судя по всему, строились одной артелью, поскольку метки
на камнях во многих случаях совпадают. Однако пуатевинский собор
выстроен в стиле анжуйской готики, привнесенной в регион Генрихом
Плантагенетом, в то время как Сен-Пьер строится в рамках местной
романской традиции. Институции, владеющие Сен-Пьер и Сент-Илер,
отличало слишком многое (монастырь в одном случае и соборный капитул – в другом), в то время как храмы весьма схожи. Бывшие же светские
владельцы обоих храмов жили рядом с ними. Более того, их объединяли родственные отношения и узы общих дел, о чем свидетельствуют
многочисленные грамоты, заверенные ими совместно.
Для подтверждения своей гипотезы И.Г. Галкова рассматривает две
существенные особенности обоих строений: фигуру всадника на фасаде
и входную башню, существовавшую до перестройки в мельском храме. Интересно, что на рубеже XI и XII вв. так называемый фасад-экран
резко сменил входные башни, принятые в архитектуре региона, причем
как на стадии проектов, так и в уже существующих зданиях, обозначив
тем самым резкий перелом традиции. Связано это было с тем, что, как
обнаруживает автор, в процессе церковной реформы была запрещена
фортификация храмов, в том числе наличие колоколен. Упразднение
башен происходило по воле духовных властей, нередко возбуждая кон-

390

Рецензии и дискуссии

фликт с мирянами. Подобное вмешательство светских заказчиков в авторский замысел И.Г. Галкова считает «знамением времени» и «одной
из конкретных форм ограничения их свободы самовыражения и роста
значимости организующей роли заказчиков-прелатов» (С. 236). Таким
образом, если западная часть церкви Сен-Пьер и была перестроена по
воле светского заказчика, то происходило это явно под неусыпным контролем властей монастыря.
Другим объектом для всеобъемлющего анализа, по сути подводящего итог всем предыдущим размышлениям автора, становится массивная фигура всадника на коне, попирающая маленького скорченного
человечка, располагавшаяся на фасадах церквей Меля и Ольнэ, а также
многих других в регионе Пуату-Сентонж. Обе скульптуры в настоящий
момент практически полностью утрачены, однако сам факт их наличия
и рисунки более позднего времени позволяют на этом основании делать некоторые немаловажные выводы. Доминирующая над всем прочим рельефом фигура на фасаде получала самые разные трактовки. Согласно одной из наиболее обоснованных версий, перед нами император
Константин, борющийся с язычеством. Действительно, в некоторых
источниках от XII до XIX в. подобную скульптуру называли «Константином», однако, что он делает на фасадах множества церквей, посвященных разным святым, да еще в различном скульптурном обрамлении
(еще один всадник, женские фигуры и пр.) – неизвестно. И.Г. Галкова
развивает и обосновывает выдвинутую некогда ее предшественниками
идею о том, что всадники на фасаде представляются не чем иным, как
репрезентацией заказчика церкви. В период, о котором идет речь, образ
императора Константина, властью утверждающего христианство, стал
весьма востребованным и сделался одной из основ светской религиозности. Согласно картуляриям, в регионе, где встречаются всадники на
фасадах, имя «Константин» было чрезвычайно распространено по сравнению с остальной Францией и Европой в целом. Определяющим в этой
гипотезе является то, что подобные изображения находятся на печатях
сеньоров региона. Более того, там же встречаются и парные изображения, которые некогда соседствовали с всадником на фасадах: Самсон со
львом, женские фигуры и пр. Это приводит автора к выводу, что изображения на фасадах являлись родовыми знаками знатных семейств,
представители которых были заказчиками строительства. Это был своеобразный коллективный идеализированный портрет представителя рода.
Отвечая на вопрос, зачем же понадобился аристократам XII в. семейный портрет при входе в храм, И.Г. Галкова усматривает в подобной
репрезентации идею скульптурного надгробия, напоминавшего живым
о необходимости молиться за ушедших в мир иной. Заступничество
оставшихся имело в сознании средневекового человека существенное
значение, о чем явственно свидетельствуют сохранившиеся надгробные
эпитафии. В храмах Меля и Ольнэ с внешней стороны церковных стен,
в аркосолиях, имеются погребения. Чем ближе к входу в храм распола-

Рецензии и дискуссии

391

гались подобные погребения, тем большее количество прохожих могло
их видеть и помолиться за их душу, поэтому донаторы даже оговаривали, что желают упокоиться «под Константином» (С. 269), отождествляя,
в том числе, себя с ним. С точки зрения автора, в случаях с исследуемыми храмами перед нами сознательная организация родовых усыпальниц родственных семейств Каделон, Рабиоль и Мэнго, где покоились
их предки и где предстояло найти вечный покой и им. А мотив всадника именно в это время был осмыслен как репрезентация представителей рода и вынесен на фасад построенной им церкви. Автор отмечает
важность того, что светские сеньоры специально отдали храмы в дар,
чтобы память сохранялась за пределами семейного круга и поддерживалась «профессионально», в церковной среде, поскольку «только будучи
представленной широкой аудитории и признанной в обществе, семейная
память обретала объективную ценность и обеспечивала представителям
рода их аристократический статус» (С. 284). А как оказывается, сеньорам из Ольнэ, Меля и Дампьера это было чрезвычайно важно. Фортуна постепенно перестала им благоволить. Создание фамильного храма,
церкви-некрополя, должно было поддержать в них представление о значимости их угасающего рода и способствовать закреплению позиций
в среде местной аристократии.
Таким образом, исследование И.Г. Галковой представляет собой
тщательнейший анализ становления феномена родовой церкви в Западной Европе XI‒XII вв., который к началу Нового времени станет широко
распространенным атрибутом репрезентации аристократических семей.
Книга написана в прекрасном академическом стиле, без ложного
наукообразия. Она будет доступна широкому кругу читателей. Большим
плюсом книги является методика изложения, хотя с непривычки во вкус
входишь не сразу: автор целенаправленно ведет читателя за ходом своей исследовательской мысли. Поначалу что-то кажется повторами или
скачками, но постепенно ощущаешь практически личное присутствие
самого автора, который рассказывает – со всеми отступлениями и нюансами – историю своего путешествия в Пуату XII в.
Однако продолжением достоинств нередко являются недостатки. На
фоне такого явного присутствия автора в тексте отчетливо проступает
отсутствие… людей в книге. Только в последней главе появляются реальные «Рено», «Пьеры» и «Гийомы» с их стремлениями, желаниями,
неудачами. Разумеется, они есть во всей книге, но автор ведет повествование в основном безлично и обобщенно: «сеньоры такие-то», «один
из заказчиков», «по сообщениям некоторых хартий» и т. п., оставляя
подробности за скобками, а любопытство читателя неудовлетворенным.
А ведь за текстами стоят живые люди. Источники XI‒XII вв., как показывает сама же И.Г. Галкова своим виртуозным анализом поставленной проблемы, не так глухи, как можно было бы подумать. Подобный
подход вызывает разочарование, усугубленное отсутствием перевода на
русский язык латинских текстов, приведенных в сносках. Между тем,

392

Рецензии и дискуссии

как уже говорилось выше, книга будет интересна не только историку.
Этому способствует и сам сюжет, и манера рассказа автора, а также
многочисленные иллюстрации и комментированные генеалогии, где за
каждым Мэнго, Каделоном или Рамнульфом скрывается целая жизнь
аристократа средней руки из замка на Турской дороге…
В заключение остается высказать сожаление, что подобная книга
выходит в оставляющем желать лучшего полиграфическом исполнении:
мягкая, не слишком эстетично оформленная обложка, мелкий шрифт,
отсутствие сквозной нумерации сносок, черно-белые иллюстрации. Но,
к огромному сожалению, эти недостатки свойственны большинству
книг этой серии. Будем надеяться, что И.Г. Галкова продолжит свои исследования пуатевинской аристократии и ее строительных устремлений, и мы увидим новый достойный труд автора в столь же его достойном оформлении.
Ю.П. Крылова

HANDYSIDE PH. THE OLD FRENCH WILLIAM OF
TYRE. Leiden; Boston: Brill, 2015. 280 p. (The Medieval
Mediterranean: Peoples, Economies and Cultures, 400–1500;
Vol. 103)
ХЭНДИСАЙТ Ф. СТАРОФРАНЦУЗСКАЯ ВЕРСИЯ
ХРОНИКИ ГИЙОМА ТИРСКОГО. ЛЕЙДЕН; БОСТОН: ИЗД-ВО
БРИЛЛ, 2015. 280 с. (Серия «Средневековое Средиземноморье: Люди, экономики и культуры, 400‒1500; Т. 103)
Эта диссертация, защищенная в университете Кардиффа (Великобритания), является значительным вкладом в изучение хроники Гийома
Тирского и ее рецепции в средневековом обществе. Как известно, хроника представляет собой важнейший источник по истории Крестовых
походов и латинского Востока. Отметим, что латинский оригинал не был
хорошо известен в Средние века – сохранилось лишь девять рукописей
первоначального текста. Зато хроника стала чрезвычайно популярной
в период между XIII и XV вв. благодаря ее переводу на старофранцузский язык. В этой версии она получила название L’Estoire d’Eracles
(«История Ираклия»), по имени византийского императора, который
в VII в. отвоевал у персов Честной Крест и потому рассматривался как
своего рода протокрестоносец.
Сохранилось более 50 рукописей старофранцузской версии хроники Гийома Тирского, причем многие из них иллюминированные. Надо
сказать, что «История Ираклия» не привлекала большого внимания историков, которые рассматривали ее просто как перевод латинского текста и по сути игнорировали многочисленные дополнения и изменения,
внесенные в текст переводчиком и продолжателями старофранцузской
хроники. Следует признать, что и два ныне существующих издания источника (одно было осуществлено П. Парисом в 1879–1880 гг., другое
представлено в серии «Собрание историков Крестовых походов» (1844))
нельзя назвать вполне надежными, так как они основаны на очень небольшом числе рукописей L’Estoire d’Eracles. Труд Филиппа Хэндисайда
представляет собой систематическое исследование самого текста старофранцузской хроники и ее рукописной традиции. В конечном итоге исследование автора книги будет иметь своим результатом новое критическое издание этого важнейшего памятника истории Крестовых походов.
Книга состоит из двух больших разделов: в первом автор анализирует ключевые различия между латинским и старофранцузским текстами хроники с целью выявить, кто был автором перевода и каковы были
мотивы его творчества, во втором он обсуждает рукописную традицию
старофранцузского текста.
В первом разделе своей диссертации автор доказывает, что многие
дополнения к латинскому тексту, присутствующие в большинстве ру-

394

Рецензии и дискуссии

кописей L’Estoire d’Eracles, были осуществлены самим переводчиком.
Хотя в целом старофранцузская версия представляет собой достаточно
близкий к оригиналу перевод, тем не менее переводчик внес существенные изменения в текст с тем, чтобы сделать его более доступным для
мирян. В частности, он удалил большую часть материала, относящегося
к истории Церкви, так как эти сведения не представляли большого интереса для его светских читателей. Он также изъял большую часть ссылок
на Священное Писание и античных авторов, труды которых были хорошо знакомы столь образованному человеку, каким был Гийом Тирский,
но вряд ли были известны светской аудитории. Бросается в глаза, что
многие внесенные переводчиком в латинский текст сведения касаются
французских крестоносцев, и очень часто его интерпретация событий
значительно отличается от той, которая дается в латинском оригинале
(Рассказ о деяниях рыцаря Рено Шатильонского в этом смысле особенно
примечателен). В своем сочинении переводчик неизменно демонстрирует горячую лояльность французской монархии. В фокусе его повествования – рыцари и бароны, происходящие из Французского королевства. Кроме того, он постоянно употребляет термин Francia и явно
хорошо осведомлен о событиях, происходивших в то время в стране,
что вкупе с другими фактами позволяет идентифицировать его как выходца из северной Франции. Ф. Хэндисайд пытается доказать, что перевод хроники Гийома Тирского следует рассматривать в контексте историографической традиции, которая формировалась в конце правления
французского короля Филиппа II (1180–1223). Возможно, как считает
автор исследования, перевод был осуществлен в период между взятием
крестоносцами Дамиетты во время Пятого крестового похода в ноябре
1229 г. и смертью Филипа II в 1223 г. – т. е. в период, отмеченный повышенным интересом к крестовому походу в западном обществе.
Во втором разделе своей книги Ф. Хэндисайд ставит перед собой
задачу создание стеммы (родословного древа) манускриптов старофранцузской хроники Гийома Тирского. Весьма затруднительной делает
задачу исследователя то обстоятельство, что популярная хроника дошла
до нас в огромном количестве рукописей. Надо сказать, что многие из
них содержат полный текст старофранцузской хроники. В идеале было
бы необходимо проанализировать все копии хроники с тем, чтобы определить, какую версию текста следует использовать в качестве базового манускрипта. Но Хэндисайд выделяет прежде всего содержащиеся
во всех рукописях несколько глав, содержание которых он тщательно
анализирует с целью разработки стеммы. Историк воспользовался системой, разработанной профессором Питером Эдбери – известным
специалистом по Крестовым походам и учителем Хэндисайда. Тот уже
тщательно сравнивал рукописи и выявил две большие группы – манускрипты, созданные в Западной Европе, с одной стороны, и изготовленные в художественном ателье Акры – с другой. Используя оригинальные
методы, в разработке которых он проявил большую изобретательность,

Рецензии и дискуссии

395

Хэндисайд усовершенствовал и развил далее схему П. Эдбери. В частности, он неслучайно отобрал пять пассажей из хроники, которые в разных рукописях очень существенно отличаются как друг от друга, так
и от тех манускриптов, в которых старофранцузский текст ближе всего
к латинскому оригиналу. Анализируя эти фрагменты, Ф. Хэндисайд выявляет сложные взаимоотношения между рукописями, что помогает ему
построить новую стемму.
Одним из достоинств работы Хэндисайда является то, что он позволяет читателям заглянуть в свою творческую лабораторию: подробно рассказывает о том, как работает, с какими трудностями встречается
в процессе изучения манускриптов. Он также предлагает на страницах
своей диссертации переводы оригинальных старофранцузских и латинских текстов, что значительно облегчает восприятие методов его анализа. Остается только пожалеть о том, что он не воспользовался интересной книгой Р.К. Швингеса1, посвященной анализу представлений
Гийома Тирского об исламе. В этой книге была осуществлена одна из
первых попыток систематического сравнения латинской хроники Крестовых походов и ее старофранцузской версии.
В заключение отметим, что, хотя книга посвящена весьма сложному
и специальному сюжету, всякий, кто хоть раз соприкоснулся с замечательной хроникой Гийома Тирского, прочтет ее с большим удовольствием. И нам остается ожидать нового издания «Истории Ираклия».
С.И. Лучицкая

S chwinges R.C. Kreuzzugsideologie und Toleranz: Studien zu Wilhelm von Tyrus.
Giessen, 1973.

ГАБДРАХМАНОВ П.Ш. ПРИОТКРЫТЫЙ СРЕДНЕВЕКОВЫЙ КОДЕКС: ЗАГАДКИ ОПИСАНИЯ АЛТАРНЫХ
ТРИБУТАРИЕВ В АББАТСТВЕ СВ. ПЕТРА В ГЕНТЕ
XIII ВЕКА. М.: ИВИ РАН, 2016. КНИГА II. 305 с.
Монография Павла Шавкатовича Габдрахманова является одновременно и логическим продолжением, и своеобразным итогом его
многолетнего исследования обширного корпуса деловых документов
из архива монастыря св. Петра в Генте. Первая часть монографии, опубликованная в 2012 г., была посвящена изучению свитка с именами алтарных трибутариев аббатства1. Теперь же в центре внимания автора
оказался относительно небольшой кодекс XIII в. (объемом в 48 листов
in‑8°) с описью нескольких сотен семей алтарных трибутариев, может
быть, самый загадочный и трудный для понимания текст среди всех,
с которыми П.Ш. Габдрахманову довелось иметь дело. Он был создан
около 1238 г., но продолжал активно формироваться и редактироваться,
по крайней мере, до начала XIV в. – времени внесения в рукопись последних дополнений (additamenta) (С. 41–42).
Этот памятник достаточно давно известен в исторической науке, но
в силу своей специфической природы и крайне скудного содержания почти
не вызывал интереса со стороны международного академического сообщества и потому был практически не изучен (С. 20). Кодекс, который хранится сегодня в Гентском государственном архиве, до недавнего времени оставался неопубликованным, а на его данные вообще ссылались крайне редко.
Между тем, как показывает П.Ш. Габдрахманов, перед нами вполне оригинальный (и даже уникальный – С. 62), сложно сконструированный документ, полный загадок и противоречий, ставящий перед исследователем
множество вопросов, на которые далеко не всегда удается дать сколько-нибудь удовлетворительные ответы. По мере сил и возможностей автор такие
ответы предлагает, но признает, что чаще они остаются в поле предположений и вероятностей (С. 54–59, 71–72, 75, 83, 142, 175 и др.). Это, однако,
ни в коей мере не умаляет достоинств и значимости проделанной работы,
ибо, как справедливо отмечает П.Ш. Габдрахманов, заметить «странные
неясности» и правильно поставить по ним вопросы – уже полдела на пути
их разрешения (С. 258).
В структурном отношении монография состоит из шести глав. Вначале рассмотрены вопросы об авторах кодекса и времени его появле1

абдрахманов П.Ш. Странный средневековый свиток: Загадки описания алГ
тарных трибутариев в аббатстве св. Петра в Генте XIII в. М.: ИВИ РАН, 2012.
Кн. I. См. также рецензию на это исследование: Крылова Ю.П. Тайна фламандского списка: Рец. на кн: Габдрахманов П.Ш. Странный средневековый свиток:
Загадки описания алтарных трибутариев в аббатстве св. Петра в Генте XIII в.
М.: ИВИ РАН, 2012. Кн. I // Средние века. 2013. Вып. 74 (1–2). С. 374–379.

Рецензии и дискуссии

397

ния (Гл. I. С. 28–42), а также о целях создания регистра и источниках,
которыми пользовались его составители (Гл. II. С. 43–63). Далее автор
переходит к изучению пространства рукописи и ее композиционной
структуры (Гл. III. С. 64–83). И наконец, останавливается на комплексе
вопросов, посвященных описанию структур родства, соотношению родословных и тронков (матрилинейных групп), разновидностям тронков,
их связям между собой, лакунам в их описании, дублированию тронков
и т. д. (Гл. IV–VI. С. 84–257).
Монография П.Ш. Габдрахманова представляет собой очень редкий
по нынешним временам пример обстоятельного источниковедческого
исследования одного единственного памятника. Сегодня на такое решаются немногие – процесс слишком трудоемкий, а результат порой не
самый впечатляющий. Между тем, именно в таком «тотальном источниковедении» нагляднее всего проявляется и уровень академического
профессионализма, и оригинальность исследовательского мышления.
Тем более что данный подход предполагает не только полную сосредоточенность на конкретном источнике, но и активное использование
широкого круга других материалов для более глубокого и точного понимания главного текста. В теоретическом отношении П.Ш. Габдрахманов
опирается на прочный фундамент исторической антропологии. Автор
задается целью показать, что вполне заурядный регистр нескольких тысяч алтарных трибутариев адекватно отражает сложную картину мира
конкретной эпохи, основные особенности ментальности его создателей
и в этом смысле ничем не отличается от любого другого средневекового
текста в максимально широком толковании данного термина (С. 263–
264). С поставленной задачей П.Ш. Габдрахманов уверенно справляется.
Автор стремится к максимально полной и последовательной де(а затем ре-) конструкции документа. Ведь прежде чем «разговорить»
источник, следует понять, как именно он «сделан». Павел Шавкатович
Габдрахманов справедливо полагает это необходимым условием последующего правильного истолкования его содержания, без чего невозможно дальнейшее использование полученных данных при реконструкции
описываемой в документе исторической («внетекстовой») реальности.
Он последовательно рассматривает такие вопросы, как авторское целеполагание, источниковая база, имевшаяся в распоряжении составителей,
порядок и внутренняя логика, общие принципы и конкретные приемы
конструирования текста. Иными словами, отталкиваясь от того, что написано, он стремится понять, зачем это было написано и как именно
это было сделано (С. 17–19). Данный подход предлагает существенно
иной взгляд на административные документы. Взгляд, позволяющий
превратить привычные нам источники по социально-экономической
истории в оригинальные культурно-антропологические свидетельства
минувших эпох. В современной медиевистике давно заявлено о необходимости такого историко-культурного разворота в отношении докумен-

398

Рецензии и дискуссии

тального материала, но в практической плоскости до сих пор сделано,
на удивление, мало (С. 26). В этом смысле монография П.Ш. Габдрахманова заслуживает быть отмеченной особо.
Содержание кодекса из архива гентского аббатства св. Петра оставляет исследователю совсем немного пространства для маневра. В сущности, перед нами сухое, хаотичное и непоследовательное, а в ряде
случаев откровенно противоречивое описание родовых групп (тронков)
алтарных трибутариев. Таковым оно представляется современному ученому, но составители (кантор Лаврентий и его преемники) полностью
отдавали себе отчет в том, что именно они делают, и вдобавок достаточно свободно ориентировались в «запутанном» тексте (С. 155). Данное
обстоятельство побуждает П.Ш. Габдрахманова к поиску возможных
путей для корректного прочтения содержания кодекса.
Автор последовательно рассматривает порядок текстуальной локализации тронков во времени и пространстве (С. 64–83, 183–227), анализирует типы и формы позднейших additamenta в разных частях рукописи (С. 123–142), обращает внимание на различные типы двойного
описания одних и тех же родовых групп (С. 143–182). Существенным
представляется наблюдение П.Ш. Габдрахманова относительно особенностей хронологических параметров описания тронков. В иных случаях
«время родства» не просто останавливается, но «сжимается», а то и вовсе обращается вспять вне всякой видимой глазу современного исследователя логики (С. 233–256). Попутно автор делает ряд важных наблюдений относительно лексики, используемой при описании родственных
связей. В частности, выдвигает интересное предположение, что под термином filia составители кодекса подразумевали не только «дочерей», но
вообще любых потомков по женской линии, порой весьма отдаленных
(С. 249). А само слово позволяло им оперативно фиксировать сам факт
родства, не вдаваясь в детали хронологии.
Для более полного и корректного описания структур родства, приведенных в регистре гентского кодекса, автор обращается к другим документам из того же собрания. Много важной информации ему удается
почерпнуть в картуляриях, поместных описях, некрологах и особенно
грамотах, более ранних и современных кодексу, а иногда и вовсе составленных людьми, которые имели отношение к его созданию. Иные
грамоты, как удалось доказать П.Ш. Габдрахманову, были использованы при составлении кодекса.
На основании проведенного исследования автор приходит к выводу о выраженной амбивалентности монастырского регистра алтарных
трибутариев (С. 233). Отмечается, что рукопись могла быть предназначена для решения различных задач: она учитывала реальных и потенциальных плательщиков, закрепляла юридические права монастыря на
своих трибутариев, фиксировала размеры и сроки платежей. Таким образом, мы имеем дело одновременно с административным, правовым
и финансовым документом (С. 59–63). Именно этим обстоятельством

Рецензии и дискуссии

399

объяснялась «нелогичная» и противоречивая структура кодекса. Однако
она вовсе не представлялась таковой создателям.
П.Ш. Габдрахманов приходит к выводу, что для корректного прочтения сведений, собранных в «заурядной» и мало понятной гентской
рукописи (равно как и во многих других деловых документах, фиксирующих структуру родственных связей), исследователю необходимо
разобраться в основных дискурсах отображения и описания родства,
которые были характерны для конкретной исторической эпохи (С. 265).
Монография дополнена пространным Приложением объемом почти
430 страниц, из-за чего его пришлось публиковать отдельно. Его основу
представляет собственно регистр алтарных трибутариев из гентского кодекса, снабженный обстоятельным историческим, источниковедческим,
палеографическим, лингвистическим и кодикологическим комментарием исследователя. П.Ш. Габдрахманов постарался сделать публикацию
максимально приближенной по формату к оригинальной рукописи с ее
многочисленными additamenta, исправлениями, уточнениями и умолчаниями. Следует отметить, что это первая академическая публикация
данного памятника в мировой исторической науке. С настоящего момента можно утверждать, что он, наконец, введен в полноценный научный оборот. Кроме того, в Приложении приведены многочисленные
таблицы и схемы различных родословных и тронков, описанных как
в самом кодексе, так и в других документах, прежде всего, монастырских грамотах.
Исследовательская часть исполнена виртуозно. А техника источниковедческого анализа, предельно ясная и логичная, в методологическом
отношении заслуживает внимания уже сама по себе, даже независимо от
конечного результата. Работ такого уровня сегодня почти не встретить
ни в отечественной, ни в зарубежной медиевистике.
Однако в этой «олдскульной» фундаментальности кроется, как ни
парадоксально, и главный недостаток работы. Сторонний читатель, потратив изрядное количество времени и сил, возможно, в конце концов,
разберется в хитросплетениях родства нескольких сотен семей фламандских крестьян, но вряд ли сумеет самостоятельно выйти на серьезные
обобщения историко-культурного характера. Автор же ему в этом не помощник. Между тем было бы очень полезно рассказать – пусть и в самом общем виде, – о фламандской деревне XIII в., о характере и динамике взаимоотношений между аббатством и населением монастырской
округи, о тех, кто отвечал за такое взаимодействие с обеих сторон,
о внутренних механизмах и внешней регламентации данного процесса,
о структуре монастырской familia, о порядке работы монастырской канцелярии, о принципах создания административно-хозяйственных документов в данное время и в данном месте и т. д. Блестящее исследование
можно было предварить хотя бы небольшим очерком истории аббатства
св. Петра, к слову, переживавшего во второй половине XIII в. непростые
времена. Благодаря этому у книги оказалось бы куда больше потенци-

400

Рецензии и дискуссии

альных читателей, которые могли бы транслировать полученные знания
на проблематику собственных штудий. Разумеется, кое-какую информацию можно отыскать в увесистых сносках, но задачу это не сильно
облегчает.
Все та же академическая сдержанность заставляет автора аккуратно
обходить стороной целый ряд захватывающе интересных сюжетов, о которых он сам же и заявляет. Например, мы так ничего и не узнаем о трибутарных отношениях как форме религиозной жизни средневековых
мирян, преимущественно женщин, или как о типе средневековых социальных коммуникаций, облаченных в религиозную оболочку (С. 32).
Остается лишь надеяться, что эти и многие другие сюжеты станут предметом дальнейших исследований П.Ш. Габдрахманова, столь же глубоких, ярких и содержательных.
А.И. Сидоров

МИФ ИЛИ ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЖАННЫ Д’АРК?
ТОГОЕВА О.И. ЕРЕТИЧКА, СТАВШАЯ СВЯТОЙ:
ДВЕ ЖИЗНИ ЖАННЫ Д’АРК. М.; СПб.: Центр гуманитарных
инициатив, 2016. 576 с.
«А за плечом – товарищ мой крылатый
Опять шепнет: Терпение, сестра!»
Марина Цветаева. «Руан»

Публикация в России нового исследования о Жанне д’Арк, бесспорно, событие. Тем более, когда это не популярное или квази-сенсационное чтиво, а серьезный научный труд. В основе книги О.И. Тогоевой –
докторская диссертация, ставшая подведением итогов ее многолетних
исследований различных аспектов мифа и реальной истории французской национальной героини. В опубликованных ею многочисленных
статьях подробнее, чем в книге, исследуется каждый поворот, каждый
новый нюанс темы1. В этом плане книга суммирует и обобщает (сказать – «кратко» – о книге объемом в 576 страниц было бы неправомерно) эти исследования автора. Нельзя не отметить блестящее владение
автором историографическим контекстом: по каждому вопросу или отдельному аспекту истории Жанны существует гигантская литература,
и О.И. Тогоева искусно ее использует, в чем-то соглашаясь и добавляя
свои аргументы, а в чем-то умело споря с ней.
О.И. Тогоевой был избран новаторский аспект темы: изучение
формирования мифа о Жанне д’Арк и составляющих его элементов на
большом временном отрезке – с появления ее на политической сцене
в XV в. и до конца XIX в., кануна канонизации. Этот выбор автора органично вписывается в одно из наиболее актуальных и востребованных
направлений в современной исторической науке – возвращение к человеку и его сознанию, к миру его чувств, представлений и верований как
к действенному фактору функционирования общественной системы2.
Книга выстроена по хронологическому принципу: пять глав предстают
как отдельные этапы в складывании мифа – появление Жанны в Шиноне и допросы в Пуатье (1429 г.), судебный процесс и казнь (1431 г.),
официальная реабилитация (1455‒1456 гг.), XVI‒XVII вв. и, наконец,
XVIII‒XIX вв.
Новый взгляд на классический сюжет обеспечил автору возможность сделать ряд безусловных научных открытий. Так, едва ли не самый сложный и щекотливый вопрос – о «голосах» Жанны – приобрел
В разделе Библиография упоминаются 37 статей автора, посвященных этой
теме (С. 543‒544, 559).
2
Возможно, в связи с отсутствием в книге полноценного историографического
обзора данное обстоятельство никак не оговорено.
1

402

Рецензии и дискуссии

органичность и «естественность» через включение его в традицию женского профетизма XIV‒XV вв. Ключом к анализу материалов сначала
допросов Жанны в Пуатье 1429 г., затем ее осуждения в Руане в 1431 г.
и реабилитации в 1455‒1456 гг. автором была сделана процедура «различения духов» (discretio spirituum), по которой и строились, как доказывает автор, все три процесса. Это потребовало от О.И. Тогоевой
исследовать историю складывания процедуры различения духов начиная с Нового Завета до Жана Жерсона и решений Констанцского собора (1414‒1418 гг.), тем более что французы в этом вопросе занимали
лидирующие позиции. В этом контексте чрезвычайно важными представляются аргументы автора в пользу выбора властями именно церковного суда для решения участи Жанны, поскольку в силу ряда процессуальных норм светский суд провести было невозможно. Кроме того,
автором впервые столь детально исследованы юридические основания
процесса осуждения Жанны в 1431 г. через призму выработки правовых критериев понятия «колдовства» и его соотношения с «ересью».
О.И. Тогоева показывает драматичную борьбу церковных судей в Руане
с парижскими теологами и представителями Парижского университета за квалификацию «преступлений» Жанны: судьи в Руане склонялись
к колдовству, Париж, занимая позицию «рационализма», настаивал на
ереси. Этот спор поставлен автором в контекст углубленного изучения
ранних ведовских процессов во Франции и в Западной Европе в целом.
Не менее важным аспектом исследования становится соотнесение
описаний поведения и слов Жанны с мотивом сказки, когда логика текстов, с которыми исследователь имеет дело в данном случае, – будь то
допросы в Пуатье 1429 г., суд в Руане 1431 г. или показания свидетелей
на реабилитационном процессе 1455–1456 гг., – строится по фольклорному канону истории сказочного героя: предсказание его появления,
неясное происхождение, переоблачение, троекратное испытание, чудесные деяния – в данном случае, узнавание Карла, открытие «секрета»,
пророчество об освобождении Орлеана, его осуществление и т. д.
Впервые в историографии обратившись с такой полнотой к бытованию мифа о Жанне д’Арк в XVI‒XVII вв., О.И. Тогоева убедительно
доказывает ошибочность распространенного представления о забвении
образа героини в период раннего Нового времени. Напротив, как показывает автор, история подвига Жанны была вполне востребована в «героическую» и не менее трагическую эпоху Религиозных войн и смуты.
Но изменился сам исторический дискурс, сменилась его парадигма под
влиянием итальянского гуманизма: центральной фигурой становится
монарх и его военные победы, а Жанна лишь «обрамляет» или оттеняет
героический портрет государя. В это время не только не были забыты,
но напротив, получили продолжение и переосмысление возникшие при
жизни Жанны сюжеты. Так, ношение Жанной мужского костюма, обоснованное еще Жаном Жерсоном как прямая необходимость, было востребовано в произведениях итальянских и французских историков и гу-

Рецензии и дискуссии

403

манистов, поскольку теперь вместо простой пастушки Жанна становится
Девой-Воином (Virago), сопоставляется с амазонками, уподобляется
Минерве / Афине и Юдифи. В новой ипостаси Жанны антикизирующий
дискурс эпохи Ренессанса умело сочетался с образом Богородицы-защитницы и покровительницы града. В этом разделе книги иллюстративный ряд, весьма содержательный для исследования в целом, наиболее наглядно демонстрирует трансформации мифа о Жанне. Ее история
и судьба переосмысливались в этот период в контексте новой трактовки
роли Провидения, фортуны и пророка; актуализировалась и проблема
колдовства в связи с усилением демономании и охотой на ведьм. Наконец, «католическое Возрождение» во Франции вновь сделало акцент на
святости Жанны. Квинтэссенцией всего этого сложного этапа в оформлении мифа о Жанне стала поэма XVII в. Жана Шаплена «Девственница
или Освобожденная Франция».
Эта поэма, вернее, ее неудача обозначила переход к новой трактовке
образа французской героини в XVIII – первой половине XIX в., бесспорным символом которой является произведение Вольтера. Оно оказывается, в трактовке О.И. Тогоевой, не столько «снижением» героического
дискурса предшествующей эпохи, сколько усилением тенденции к рационализму, которая, в свою очередь, предвосхитила трактовки образа
Жанны в XIX в. как национальной героини и символа «народного духа»
Франции. В этом последнем разделе книги особый научный интерес
представляет обращение автора к панегирикам, составлявшимся в Орлеане: впервые они исследованы в полном объеме и в контексте складывания местночтимого культа Жанны. Начиная со снятия осады Орлеана
в 1429 г. и на протяжении веков здесь никогда не забывали Жанну и ее
подвиг, веками праздновали день освобождения города, разыгрывали
мистерии, поставили ей первый памятник; отсюда же, усилиями епископа Феликса Дюпанлу, исходил и запрос на канонизацию «святой спасительницы Франции».
В целом, исследование О.И. Тогоевой истории складывания и бытования мифа о Жанне д’Арк являет собой сложную картину развития
и трансформации самой культуры Франции на протяжении пяти веков,
показывая не поступательное движение, а разные грани образа героини,
актуализированные в различных культурных контекстах. Казус Жанны
становится зеркалом, отражающим гигантские процессы трансформации культуры, идеологии и политических представлений во Франции XV‒XIX вв., в целом – поступь «Большой Истории». По сути, авторы текстов и картин не столько раскрывают нам новые черты Жанны,
сколько сама героиня книги «всматривается» в конкретную культуру
и выявляет составляющие ее элементы.
Представленный беглый анализ книги О.И. Тогоевой, разумеется,
не исчерпывает всего многообразия затронутых в исследовании проблем, упоминаемых произведений и авторов. Помимо богатого содержания книги, нельзя не отметить тщательную грамотность в использова-

404

Рецензии и дискуссии

нии терминологии, аккуратность в обращении со сложными материями,
подкупающую осторожность в гипотезах и выводах. Книга читается
удивительно легко, несмотря на сложность исследуемых сюжетов. Подчас эта легкость обманчива, поскольку автор явно исходит из знания читателем основных фактов жизни и посмертной славы Жанны, которые
причудливым образом рассыпаны по тексту книги. Особо стоит сказать
о поразительной нейтральности всего тона исследования, отличающего его от традиционных работ, прежде всего французских, неизбежно
пристрастных и несвободных от национальной и патриотической мифологии. В данном случае удачно сработал пресловутый «эффект вненаходимости», дарующий российскому ученому большую свободу и объективность. Правда, в случае Жанны д’Арк это, пожалуй, уникальное
исключение; ее судьба и миф мало кого оставляли равнодушным. Немаловажным объяснением этому может служить и сам исследовательский
путь О.И. Тогоевой, «провенанс», сказала бы я, если бы этот термин
не был апроприирован в русской традиции исключительно искусствоведами. Ведь она является крупным специалистом по средневековому
правосудию и занималась, по большей части, уголовными процессами,
фигуранты которых редко у кого могли вызвать сочувствие. По сути,
к истории Жанны д’Арк автор отнеслась как к самому известному уголовному процессу западноевропейского Средневековья, как к казусу, из
которого вырос национальный миф и новая католическая святая.
Как настоящее историческое исследование, книга О.И. Тогоевой не
только дает ответы, но порождает новые вопросы и наталкивает на размышления. Позволю себе поделиться некоторыми из них.
Для начала мне придется отступить от неписаного правила добротной рецензии – не писать о том, чего у автора нет. В данном случае считаю это оправданным, поскольку усматриваю в том, о чем О.И. Тогоева
не пишет, ключ к пониманию сути ряда возникших у меня возражений.
Оттолкнемся от части подзаголовка книги – «ставшая святой». Вроде
бы правильно: автор лишь подводит исследование к моменту запроса на
канонизацию, показывая, как этот запрос сложился, и дальнейшее представляется «делом техники». Но это не совсем верно, и объяснение автора – к началу кампании по канонизации она воспринималась как святая
во французском обществе (С. 18) «хромает». Дело в том, и О.И. Тогоева
это хорошо показывает, что восприятие Жанны как святой сложилось
уже при ее жизни, практически с самого появления на политической
сцене. И в той или иной форме оно сохранялось на протяжении веков.
В этом смысле выражение «ставшая святой» выглядит неправомерным
в качестве обозначения вектора развития и конечного результата долгого формирования мифа о национальной героине, которую уже «светоч
богословия» Жан Жерсон в 1429 г. называл святой, а после процесса
реабилитации в этом тем более никто не сомневался. Это особенно досадно, поскольку автор не приводит, хотя бы кратко, с какой именно
«формулировкой» была канонизирована Жанна д’Арк, есть ли там упо-

Рецензии и дискуссии

405

минание об «истинном пророке». А ведь это важно, особенно в контексте формулы ее осуждения в 1431 г. Найденный удачно О.И. Тогоевой
ключ к анализу всех трех процессов вокруг Жанны – различение духов –
представлен как один из обязательных этапов канонизации любого святого (С. 79). Но это не так, если только не понимать под этой процедурой непременный сбор информации о канонизируемом человеке, т. е.
инквизиционное по форме расследование о его жизни, нравах и деяниях. Прежде всего, поскольку канонизация при жизни в принципе была
невозможна, и допросы в Пуатье в 1429 г. никак не могли преследовать
эту цель даже гипотетически. Но и не все же святые были «пророками»,
как может показаться из рассуждений автора. В этой связи, жаль, что
нет сопоставления с процессом канонизации другого мирянина – единственного «святого» монарха Франции Людовика IX, который не был
«пророком», а канонизирован был за праведную жизнь и за образцовое
исполнение своей монаршей миссии, что, в известном смысле, сближало его с Жанной.
Исследовательский подход О.И. Тогоевой предопределил сознательно сделанный ею выбор – переместить на обочину сюжета политическую составляющую пророчеств, миссии и мученичества Жанны.
Вроде бы политический контекст предельно ясен и не заслуживает особого внимания, но в ткани самого исследования он подчас совсем исчезает, а зря. Между тем, хотя в церквах Франции ныне стоят статуи
Жанны как небесной покровительницы страны, нет сомнений, что она
являет собой символ «политической нации» французов.
Этот сознательный выбор автора с особой яркостью проявился в исследовании хода процесса осуждения Жанны в 1431 г. Проводя подробный текстологический анализ допросов Жанны, О.И. Тогоева постоянно
отмечает ее «ошибки» и «оговорки» в ответах, намеренное «провоцирование» судей (С. 134), невольное предоставление им материала для
квалификации ее как «обычной ведьмы» (С. 135), когда сами ее ответы
«подсказывали врагам тактику» ее осуждения (С. 137). Желая уйти от
политически мотивированных интенций предшественников и понять
«реальность», О.И. Тогоева невольно становится на точку зрения судей,
вынесших Жанне приговор. В части анализа процесса 1431 г. доминирует попытка понять их логику, вне политической ангажированности,
словно бы Жанна имела шанс спастись, если бы была похитрее или меньше говорила о Дереве фей в Домреми и т. д. Хотя запись допросов (вопрос – ответ) дает возможность понять и логику допрашиваемой, автор
не видит в словах Жанны ничего, кроме ошибок. Автор упрекает Жанну
в «регулярном нежелании» отвечать, хотя, например, ее фраза «Я ничего не знаю об этом» (С. 145) – это не отказ, это ответ. О.И. Тогоева искусно обнаруживает в ответах Жанны поговорки, присловья, афоризмы
(С. 146‒147), которые явно были понятны обеим сторонам, так что это
тоже были ответы, а не уловки. Наконец, ее «Уповаю на Господа», а не
на судей, вполне объяснимо, ведь эти судьи, по мнению Жанны, – ее

406

Рецензии и дискуссии

враги и враги Франции (С. 149). Квинтэссенцией такой позиции автора представляется избранное для книги название: «Еретичка, ставшая
святой». Оно лишь отчасти похоже на название недавней книги, вышедшей во Франции «От еретички к святой»3: там оба «определения» равноправны, а в данном случае слово «еретичка», поставленное на первое
место, выглядит как констатация «факта».
При этом автор не оговаривает, что в документах по осуждению
Жанны мы имеем дело с записью, которую вели ее враги – пособники
режима «двойной монархии», и эта запись могла быть «подредактирована» в нужном ключе. Любопытно, что далее сама О.И. Тогоева обоснованно критикует Жюля Кишра за то, что он принял документы судебного
процесса 1431 г. за «стенограмму», а слова Жанны – за ее «собственные,
никем не редактированные» (С. 438). Зато «редактирование» и подведение материалов под требуемый итог являются лейтмотивом анализа
О.И. Тогоевой процесса реабилитации Жанны в 1455‒1456 гг. Здесь автор постоянно отмечает «умышленную редактуру» свидетельских показаний (С. 194‒200), «замалчивания» неудобных фактов ради сознательного «конструирования» образа святой. На счет этой позиции автора
я бы отнесла и включение в интереснейший иллюстративный материал
книги обсценных гравюр (Илл. 33‒34) к поэме Вольтера. Дело не столько в том, что они оскорбляют вкус и несколько снижают высокий стиль
книги, сколько в самом их происхождении: они появились в пиратских
изданиях, естественно – английских, да и сам Вольтер с омерзением от
них отрекался.
Между тем для «восстановления оптики» достаточно задаться простым вопросом: мог ли приговор судей в Руане быть иным? Лишь на
С. 162 вскользь упоминается заведомая задача судей – осудить и казнить
Жанну; мы вдруг попутно узнаем, что судьи элементарно обманули ее,
что в тексте приговора содержались также ложные или недоказанные
обвинения (С. 151‒152), наконец, позднее подробно приведены и все
процессуальные ошибки суда в Руане (С. 183‒187). Утверждение автора,
что якобы целью процесса 1431 г. была борьба с засильем лже-пророков
(С. 166‒167), не обманула даже современников, ей просто никто не поверил, например, пробургундски настроенный Парижский горожанин
(С. 169). За Жанной пристально и взволнованно следили во всех частях
Запада, о чем свидетельствуют тщательно собранные О.И. Тогоевой документы эпистолярного и летописного характера, ее судьба интересовала многих игроков на политической сцене, немало влиятельных лиц
желали ее спасения, так что суд в Руане был в центре внимания. Кстати,
отсечение политического контекста всей эпопеи Жанны, акцент на визионерских или мифологических аспектах ее слов и действий несколько
искажает реальную обстановку, в которой вообще могла появиться та3

De l’hérétique à la sainte: Les procès de Jeanne d’Arc revisités: Actes du colloque
international de Cerisy (1er‑4 octobre 2009) / Ed. par Fr. Neveux. Caen, 2012.

Рецензии и дискуссии

407

кая героиня. Речь не только о массированной патриотической пропаганде, венцом которой, по словам Б. Гене, и стала Жанна д’Арк; речь о беспрецедентой активности всех сословий французского общества в этот
трагический момент, и особой роли сельских общин в деле защиты родины, что придает органичность патриотическому «позыву» скромной
пастушки4.
И тут мы подходим к очень важному и чрезвычайно ценному фрагменту исследования О.И. Тогоевой, посвященному острой полемике
между судьями в Руане и парижскими теологами и правоведами. Детально проведенный анализ и предоставленные материалы имеют, на
мой взгляд, еще более глубокий смысл, чем тот, о котором пишет автор.
Разумеется, не вызывает сомнений констатируемая автором разница
между ними в трактовке «колдовства» – судьи в Руане воспринимали его
как реальные преступные действия, а в Париже оно считалось разновидностью иллюзии, насылаемой дьяволом, т. е. ересью. Но почему парижские эксперты так настаивали на квалификации преступлений Жанны исключительно как ереси? Только ли из упрямого желания судебно
закрепить свою трактовку «колдовства»? Не было ли в этой настойчивости и политической подоплеки – желания избежать казни девушки,
наделавшей столько шума по всей Европе? Ведь ересь не всегда подразумевала смертный приговор – от нее можно было отречься, и казнь
была бы заменена пожизненным заключением. После публичного отречения Жанны от своих «заблуждений» на кладбище в Сент-Уэне 24 мая
1431 г. судьям явно пришлось прибегнуть к ловушке – заставить Жанну
вновь надеть мужской наряд, чтобы констатировать «впадение ее вновь
в ересь» и только таким способом казнить.
Парижские правоведы и теологи явно спутали им все карты, вместо помощи чинили препятствия, а из 24 отзывов теологов-экспертов
в 15 вообще содержался отказ высказываться однозначно по делу. Но
они действовали, на мой взгляд, в согласии с тем смятением и робкой
надеждой на кардинальное изменение ситуации, которые возникли во
властных кругах «английской Франции», где снятие осады Орлеана
в 1429 г. явилось водоразделом и началом смелого противостояния, например, Парижского парламента, режиму «двойной монархии»5. Кста Об этой активности сельских коммун напомнила Н.А. Хачатурян, говоря о процессе формирования национального самосознания в средневековой Западной
Европе. См.: Хачатурян Н.А. Проблема этносов и протонаций в контексте социально-экономической и политической эволюции средневекового общества
в Западной Европе // Этносы и «нации» в Западной Европе в Средние века
и раннее Новое время / под ред. Н.А. Хачатурян. СПб., 2015. С. 32‒34.
5
Об этом подробнее см.: Цатурова С.К. Офицеры власти: Парижский парламент
в первой трети XV века. М., 2002. С. 177‒178. Так же трактовал поведение парижских парламентариев после 1429 г. и Этьен Пакье. См. об этом: Huppert G.
Naissance de l’histoire en France: les «Recherches» d’Estienne Pasquier //
Annales. E.S.C. 1968. N 1. P. 91.
4

408

Рецензии и дискуссии

ти, понимание окружением короля Карла VII сложности ситуации, в которой находились судьи на процессе в Руане, может объяснить и такую
«несообразность» процесса реабилитации Жанны в 1452‒1456 гг., когда
«ответчиками» были назначены только уже умершие члены суда 1431 г.,
хотя в живых оставались и другие судьи (С. 181).
И последнее, о чем хотелось бы высказаться. Избранный О.И. Тогоевой аспект исследования принес бесспорные достижения, прежде
всего в понимании духовного-религиозного и мифологического контекстов эпопеи Жанны д’Арк. Особую значимость этому подходу придает
стремление автора уйти от чрезмерного «рационализма» предшествующей историографии. Но «обратное движение» автора – увидеть во всем
и повсюду миф – также подчас выглядит избыточным. Выходит так, что
изначально в головах участников присутствуют различные легенды,
мифологемы, топосы, в памяти всплывают порталы церквей или фрагменты священных текстов, а затем они под них выстраивают свои речи
и писания. В известной мере это справедливо, но получается, что зачастую они сознательно лгут, как, например, жители деревни Домреми
на реабилитационном процессе или сама Жанна на допросах, правда, не
всегда понятно зачем. К тому же, речи Жанны и ее соседей из Домреми убедительно свидетельствуют о новом качестве сознания жителей
сельского мира во Франции XV в. – о самоуважении, об определенной
степени свободы, о гражданской ответственности и смелости.
В итоге, на мой взгляд, «миф о Жанне» выдержал испытание и не
претерпел существенных изменений после проведенного автором анализа. Он оказался удивительно «герметичным», ни убавить, ни прибавить к нему ничего не получается. Жила-была девушка, уверилась
в своей миссии, смогла убедить в этом опытных воинов и власти предержащие, помогла снять осаду с Орлеана и короновать короля в Реймсе, погибла от рук врагов, но главное ее пророчество – англичане будут
изгнаны с французской земли – исполнилось, и всё это сделало ее национальной героиней и святой. По сути, миф и оказался реальностью,
что придает книге О.И. Тогоевой дополнительную актуальность в свете
нынешних споров в российском обществе о соотношении исторических
мифов и «подлинной» истории.
С.К. Цатурова

ROSSER G. THE ART OF SOLIDARITY IN THE MIDDLE
AGES: GUILDS IN ENGLAND 1250–1550. OXFORD:
OXFORD UNIVERSITY PRESS, 2015. 256 p.*
РОССЕР ДЖ. ИСКУССТВО СОЛИДАРНОСТИ В СРЕДНИЕ
ВЕКА: ГИЛЬДИИ В АНГЛИИ 1250–1550. ОКСФОРД,
ИЗДАТЕЛЬСТВО ОКСФОРДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, 2015.
256 с.
Автор книги – известный медиевист, одним из основных исследовательских интересов которого является средневековая городская история.
Его интересует «человеческий аспект» средневекового урбанизма, то,
как строились отношения горожан друг с другом. Начав изучение этой
темы с города Вестминстера еще в 1989 г., он продолжил серию исследований относительно английских и европейских гильдий и братств,
уделяя особое место позднесредневековой и ренессансной Италии.
Объектом данного исследования являются многообразные и весьма
многочисленные средневековые общности1, известные современникам
в Англии как гильдии и братства2, в других частях Европы обозначаемые при помощи местных эквивалентов слова «братство». Представляли они собой добровольные объединения, связанные клятвой и материальным взносом (обычно умеренным), которые характеризовались
социальной разнородностью. При всем многообразии целей и характера
деятельности в целом для них было характерно сочетание религиозных,
социальных, политических и экономических целей. При этом религиозные цели присутствуют неизменно и выражены наиболее ярко. Гильдии
не стоит смешивать с приходскими общинами, так как от последних их
отличала добровольность объединения и обычно более широкий территориальный охват.
Хотя братства были характерным явлением для средневековой Европы в целом, Дж. Россер сосредотачивает свое внимание на английских
гильдиях. При этом автор, наряду с английским материалом, приводит
множественные примеры из других регионов – прежде всего Италии,
а также Франции, Германии, Нидерландов. Материал исследования
также опровергает распространенное в историографии представление
Текст подготовлен за счет гранта РНФ (проект 16-18-10393) «Самоорганизующиеся структуры средневекового города: генезис, классификация, механизмы
функционирования».
1
По весьма консервативным подсчетам в Англии действовало около 30 тыс.
гильдий, хотя они были неравномерно распределены по территории королевства.
2
На протяжении всей книги Дж. Россер употребляет слова «гильдия» и «братство» как взаимозаменяемые термины.
*

410

Рецензии и дискуссии

о корреляции между наличием сильных добровольных объединений
и неразвитостью государственных институций региона. Об этом свидетельствует бурное развитие гильдий в Англии – регионе, характерной
особенностью развития которого было наличие достаточно централизованного государства.
Хронологические рамки исследования – с конца XIII до начала
XVI в. – применимы не только для Англии, но и для Европы в целом.
Гильдии появились раньше означенного периода, но именно в конце
XIII в. можно говорить о массовости этого явления. Верхняя граница
определяется Актом парламента о роспуске гильдий в Англии (1547 г.),
хотя Дж. Россер обозначает некоторые аспекты их дальнейшей трансформации.
Тема гильдий/братств отнюдь не нова для историографии, но особенностью исследования Дж. Россера является интерес к гильдиям не
как к структурам (которые, кстати, с трудом поддаются четкой категоризации), а как к формам, способствовавшим развитию социальных, политических и моральных воззрений людей; он обращается к мотивам
и амбициям тех, кто составлял и поддерживал гильдии. Таким образом,
точное институциональное определение становится не столь важным,
тем более что, как отмечает историк, источники, которые обычно созданы в рамках уже формализованных институций, имеют тенденцию
придавать им более конкретные черты, чем было на самом деле. В данном случае братство берется как одна из «воображаемых структур»
(«imaginative structures», термин Поля Строма), через которую средневековые люди понимали и активно формировали свой мир. Это также позволяет автору уйти от теоретических споров об индивидуалистической
и коммунитарной моделях общества, споров, которые наложили свой
отпечаток на изучение средневековых гильдий.
Динамику отношений между «общиной» и «индивидуумом» необходимо исследовать в определенном историческом контексте. Одной
из исходных гипотез данного исследования является предположение,
что средневековая гильдия существовала в решающий момент встречи
индивидуального и коллективного, участие в гильдии создавало брешь
в границе собственного «я», так как отдавало предпочтение межличностным отношениям над личными интересами. В то же время средневековые люди осознавали, что формирование «общины» (объединения)
не было простой целью и существовало множество препятствий для ее
реализации.
Книга состоит из шести глав, в каждой из которых рассматриваются
отдельные аспекты изучаемой проблемы.
В первой главе – «Иммунитет» – поднимается вопрос о самодостаточности отдельного человека, его способности к выживанию. Автор
приводит взгляды различных философов и мыслителей по данному поводу, начиная от Аристотеля. Здесь же сформулированы основные задачи
и установки данного исследования. Дж. Россер исходит из утверждения,

Рецензии и дискуссии

411

что одной из важных причин распространения гильдий в означенный
период были изменившиеся экономические и социальные условия (материальные обстоятельства), связанные с возросшей мобильностью населения (что особо чувствовалось в городах), а также с ростом нестабильности и ощущения незащищенности в результате множественных
кризисов XIV в., вызванных в том числе и Черной смертью.
Однако не менее важными оказываются и изменения в религиозноэтических представлениях средневековых людей (глава «Этика»). Братства рассматриваются как средство для воспитания и внедрения в повседневную жизнь определенной этики – моральной цели, направленной
на спасение индивида, которое оказывается возможным только при помощи коллективных усилий. Такие представления о спасении стали
результатом изменения мировоззрения в целом и, в частности, новой
оценки соотношения усилий мирян и Церкви в деле спасения. Более
четкое разделение на клириков и мирян в результате Григорианской реформы, а также формирование представлений о том, что клирики не подают должный пример христианской жизни, способствовали выработке
более активной позиции для мирян. Дополнительным стимулом к этому
было и отставание возможностей организации церковной пастырской
службы от потребностей, вызванных демографическим ростом городского населения. Это приводило к появлению альтернативных путей
культивирования этических ценностей. Немаловажным в этом процессе оказывается появление нищенствующих орденов и их активная проповедническая деятельность, благодаря которой теологические разработки (например, учение о коллективном теле Церкви как воплощении
Божественного в мире) становились достоянием более широкого круга
людей. Одновременно происходит распространение идеи о более активной роли отдельного человека в спасении: необходимости принять на
себя личную ответственность за достижение морального идеала христианина. Но развитие добродетели мыслилось возможным лишь в активном взаимодействии с другими людьми. Таким образом, основной
функцией гильдии было создание особой обстановки, благоприятствующей укреплению христианских этических ценностей в результате регулярных взаимодействий между членами гильдии и другими людьми.
Основной целью была не столько раздача благотворительности, сколько
стремление сделать эту раздачу естественной частью поведения членов
гильдии, что позволит им вырасти в моральном отношении (активная
благотворительность).
Мотиваций для благотворительности средневековых гильдий была
частично забота о своей душе и возможность получить молитвы от
тех, кому они помогли. Но в то же время со временем растет забота
о том, чтобы эффективно предоставлять помощь именно тем, кто в ней
действительно нуждается, зачастую сделав выбор в пользу известных
(«своих») людей. Участие в гильдии давало одновременно и чувство защищенности (помощь братьев и сестер друг другу, гарантия социальной

412

Рецензии и дискуссии

респектабельности), и заставляла сильнее осознавать уязвимость человеческой судьбы (через личное соприкосновение с людьми, нуждающимися в помощи).
Третья глава обращается к теме дружбы, воспитание которой было одним из главных мотивов деятельности гильдий. В контексте введенного
христианством понятия «любви ко всем», дружбу – любовь к предпочитаемому другу – стали понимать как средство для достижения любви ко всем
и к Богу, а также как средство, помогающее преодолеть эгоизм и индивидуальную изоляцию. Через взаимную открытость друг другу происходила трансформация человека: через любовь к ближнему, а следовательно –
к Богу, предпринималась попытка вернуть Ему должное за неизмеримые
дары творения и искупления. Любовь (а вместе с ней и дружба) была средством достижения мира, а также крепким основанием для всего социального порядка. Отсюда стремление гильдий, для которых мир был одной из
заявленных целей, культивировать идеалы дружбы и укреплять дружескую
среду среди своих членов. При этом узы братства воспринимались как желаемые и добровольные (свобода принятия решения о вступлении в гильдию или об уходе из нее). Кроме того, не следовало вступать в гильдию
из-за материальных интересов («своекорыстная дружба», по Аристотелю),
хотя в реальности все гильдии давали определенные преимущества. Существовало стремление воспитывать среди членов дружбу, которая была
активной и истинно любящей («третий тип» дружбы, по Аристотелю).
В изменившихся социальных обстоятельствах семейные связи ослабляются (хотя и не теряют полностью своего значения) и гильдия предлагает им
альтернативу в виде сообщества друзей, которое оказывается более гибким
и лучше адаптируется к новым условиям.
Еще одним важным аспектом изучения Дж. Россера становится
гильдейский праздник, который представляет собой воспроизведение
личной приверженности членов их объединению (общине друзей) –
глава 4. В то же время во время праздника (или пира) наиболее ярко
проявляются два парадокса гильдий. Во-первых, отношения между
индивидом и группой диктуют необходимость подавления собственных интересов ради общих, а также открытость отдельного человека
для взаимодействия и влияний других людей. И в то же время личная
мотивация каждого члена является одновременно и источником существования общины. Во-вторых, гильдия как община с ограниченным
составом с неизбежностью была открыта для отношений со всем человечеством. Гильдии давали достойное положение человеку, готовому
пойти на жертву собственных интересов ради коллективной и более высокой цели взаимной любви. При этом гильдии также выступали как
пример для вдохновения других людей, что особенно ярко выражалось
в таких действиях, как публичная благотворительность, процессии,
театрализованные постановки.
Праздник был воплощением гильдии в действии, где риторика равенства членов гильдии и их совместной деятельности позволяла уста-

Рецензии и дискуссии

413

новить отношения между людьми разного происхождения или экономического статуса, устанавливая новые связи солидарности и патроната.
В то же время Дж. Россер анализирует церемониал ежегодных праздников гильдий и проводит параллель с сакральными ритуалами Церкви.
Активная роль мирян на гильдейском празднике была именно тем элементом, который пытались исключить из литургии последовательные
реформы IX–XIII вв.
Пятая глава рассматривает жизненное значение доверия и его особую значимость для горожан в нестабильном мире позднесредневековой Европы. Отсутствие правовых контрактов и системы публичной
ответственности делали положение жителей более уязвимым. Экономические отношения зиждились во многом именно на доверии. Моральные условия членства в гильдии рассматриваются как основа доверия,
кредитоспособности. Со временем вовлеченность гильдий в кредитные
операции увеличивается; гильдии предоставляют льготные (или даже
беспроцентные) кредиты своим членам.
Попутно Дж. Россер рассматривает некоторые устойчивые в историографии представления о цехах, одной из форм объединения горожан. Затронув мельком вопрос об экономической функции цехов, характерных для них консерватизма, неравенства и гендерной политики,
исследователь более подробно обратился к вопросу о классическом противопоставлении «мастеров» и «подмастерьев». Он подчеркивает, что
обе категории оставались гетерогенными группами с изменяющимися
и частично совпадающими интересами, а общая нестабильность означала возможную смену положений, ремесленное производство означало
сложное сотрудничество между ними. В пользу этого свидетельствует
и наличие мастеров среди членов «братств подмастерьев». Кроме того,
важной проблемой является ситуация с источниками, так как довольно позднее время и обстоятельства их создания требуют очень внимательного отношения к интерпретации содержащейся в них информации
и осторожности с проецированием на более раннее время. В любом
случае историку надлежит осознать их ограниченность, так как они не
могут полностью описать городской труд.
Другой важной проблемой является определение границ общины,
а также отношение ее к маргинальным слоям. Появление такого феномена как «гильдии бедных людей» связано с попыткой дистанцироваться от чужаков-мигрантов.
Наконец, шестая и последняя глава призвана дать понимание термина «община», которое будет свободно от романтизации, зачастую присущей «коммунальным штудиям». Деятельность гильдий рассматривается
как принятие общей ноши, а также осознание необходимости отложить
в сторону личные интересы ради общей цели. Социальная добродетель
коренится в концепции общего человеческого долга. С этим согласуется
и этимологическое ядро слова «община»: совместное (cum) принятие
ноши или ответственности (munis). Здесь воспроизводится известная со

414

Рецензии и дискуссии

времен Античности идея об активной роли человека в обществе, которая была адаптирована христианскими мыслителями. В ее основание
легло представление о чувстве должного Богу за дар творения.
Характерное для историографии восприятие общины как закрытой
организации, привязанной к определенному территориальному и социальному ядру, связано с процессом формализации и институционализации, в результате которой гильдейская община оказывается конкретизированной, получив бюрократическое определение и материальную
стабильность. На самом же деле община средневековых гильдий определяется общим чувством коллективной ответственности, которое разделяли ее члены.
Особое значение, которое в определенном контексте может получить гильдия, Дж. Россер подробно рассматривает на примере одного
города – Абингдона. В Англии в контексте малых городов зачастую существовало только одно братство, но это единственное братство могло
подняться как проводник практической политики города и средство выражения его политической идентичности. Образ и практическая сфера
деятельности такой гильдии часто были наиболее полной формой реализации общины в более широком, инклюзивном смысле. Реформация
и основание заново гильдейской благотворительности (после роспуска
гильдий в 1547 г.) как законно конституированных корпораций и гражданских советов сильно изменили моральную основу, на которой эти работы производились. Однако была утеряна не только идея деятельности
на пользу душ предков членов братства, пребывающих в чистилище,
но, что более важно, исчезло чувство того полноценного участия и сопричастности, которое ранее было характерно для всех членов гильдии,
каким бы ни было их положение в обществе.
Построение солидарности рассматривается не как легко достижимый результат существования идеализированной естественной общины, а как результат осознанный, и с трудом полученный, а то и не полученный вообще.
В то же время автор очень аккуратен и осторожен в своих заявлениях и больше ставит вопросов, чем реально дает ответов. Изменение
ракурса исследования позволяет ему несколько иначе посмотреть на
конкретные аспекты истории гильдий и поставить под сомнение выводы
и утверждения, сделанные в рамках традиционного подхода. Дж. Россер
настаивает на том, что необходимо более серьезно относиться к риторике, используемой гильдиями в своих документах, видя в заявленных
целях не просто набор христианских штампов, а реально существующие задачи, смысл которых он раскрывает на страницах своего исследования.
А.А. Анисимова

MEMORIA

ДЖОНАТАН РАЙЛИ-СМИТ
(1938–2016)
13 сентября 2016 г. на 79-м году жизни скончался крупнейший британский историк, Джонатан Райли-Смит, вклад которого в изучение
истории Крестовых походов и латинского Востока трудно переоценить.
И дело не только в том, что он являлся автором почти десятка монографий и сотен статей, посвященных разным аспектам крестоносного
движения. Райли-Смит останется в истории науки как оригинально
мыслящий ученый, сумевший по-новому взглянуть на многие феномены и события той эпохи, которая уже более двух веков привлекает
внимание историков; ему удалось открыть совершенно новые перспективы в изучении тематики, всегда считавшейся оплотом традиционных
подходов к истории. Его новые нетривиальные интерпретации истории
Крестовых походов, изложенные им в многочисленных работах с присущей его исследовательскому стилю ясностью и убедительностью,
оказали огромное влияние на историков разных национальных школ.
Излюбленными темами Райли-Смита были дефиниция Крестовых походов, мотивы участия в них средневековых людей, история колонизации
Востока и др. Уже в первой его крупной монографии «What were the
Crusades?» ученый в новом ключе переосмыслил крестоносное движение: он вышел за традиционные рамки рассмотрения истории Крестовых походов – от Первого крестового похода 1095 г. до падения Акры
в 1291 г., включив в общую картину крестоносного движения Испанию
и Балтийский регион, походы против еретиков в южной Франции и военные кампании против турок-османов. В книгах «The First Crusade and
the Idea of Crusading» (1986) и «The First Crusaders: 1099–1131» (1996)
он открыл новую нетривиальную тему, использовав такой источник, как
хартии, для анализа различных мотивов участия крестоносцев, являвшихся членами семейных кланов, в военно-религиозных экспедициях
на Восток. Тем самым он внес крупный вклад в изучение средневековой
религиозности.
Еще одна важная тема его творчества – история рыцарства и военно-религиозных орденов, главным образом госпитальеров (Дж. РайлиСмит был членом Мальтийского ордена). Этой теме была посвящена одна из его последних книг «The Knights Hospitaller in the Levant
c. 1070–1301», увидевшая свет в 2012 г. В этом труде он перешел от изучения военно-административной истории к изучению различных форм
религиозной жизни рыцарей. Исчерпывающее исследование структуры

416

Memoria

знати и рыцарства в Иерусалимском королевстве было представлено им
в книге «The Feudal Nobility and the Kingdom of Jerusalem» (1973).
В разное время он был профессором университетов в Сент-Эндрюс,
Кембридже и Лондоне, где преподавал курсы средневековой истории
и готовил специалистов по Крестовым походам. Дж. Райли-Смит имел
многочисленных учеников в разных странах мира – Великобритании,
США, Израиле и др. Под его руководством были защищены более
30 докторских диссертаций. Сегодня ученики его учеников, новое поколение историков, продолжают развивать те направления исследования, которые были открыты Райли-Смитом. В последнее время историк руководил грандиозным проектом по изданию хартий латинского
Востока («Regesta Regni Hierosolymitani»), который даст возможность
исследователям получить доступ к разнообразным источникам по истории Крестовых походов и латинского Востока. Можно думать, что книги ученого послужат мощным импульсом к открытию новых сюжетов
средневековой истории, так как, несомненно, Райли-Смит в своих исследованиях всегда выбирал нехоженые тропы.
С.И. Лучицкая

ПАМЯТИ Т.Ю. СТУКАЛОВОЙ
(1958–2017)
16 января 2017 г. после недолгой тяжелой болезни скончалась
Татьяна Юрьевна Стукалова, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела нумизматики Государственного Исторического музея. Она была признанным специалистом в области медиевистики
и вспомогательных исторических дисциплин и одним из наиболее авторитетных знатоков монет Средневековой Европы.
Татьяна Юрьевна Стукалова родилась 17 декабря 1958 г. в Москве
в семье служащих. После окончания школы она поступила в медицинское училище № 24, которое с отличием закончила в 1978 г. Затем
Татьяна Юрьевна почти два года работала фельдшером. Однако любовь
к истории оказалась сильнее.
В 1980 г. Т.Ю. Стукалова стала сотрудником Отдела нумизматики
Государственного Исторического музея и навсегда связала свою жизнь
с Музеем. Она прошла достойный путь: придя на работу в 1980 г. лаборантом, в 1986 г. стала младшим научным сотрудником, затем в 1992 г. –
научным сотрудником, в 1997 г– старшим научным сотрудником,
а с 2004 г. – ведущим научным сотрудником Отдела нумизматики ГИМ.
Но в связи с реорганизацией штатного расписания ГИМ в 2015 г. она
вновь вернулась на прежнюю должность старшего научного сотрудника.
В 1985 г. Татьяна Юрьевна окончила исторический факультет Московского государственного университета им. М.В. Ломоносова по кафедре «История Средних веков», специальность «Франция». Ее учителями были известные и талантливые ученые – профессора Е.В. Гутнова
(1914–1992) и С.П. Карпов, доцент Т.П. Гусарова.
В 1996 г. Т.Ю. Стукалова блистательно защитила в МГУ кандидатскую диссертацию «Сеньоры Шартрэна и Берри в X – начале XIV в.
(историко-нумизматическое исследование)». Научным руководителем
работы была профессор Н.А. Хачатурян, видный специалист в области
политической, социальной и институционной истории средневековой
Франции. В день защиты оппоненты – д. и. н. М.П. Сотникова (Отдел
нумизматики Гос. Эрмитажа) и к. и. н. А.П. Черных (Институт всеобщей
истории РАН) – высказали мнение, что каждый из трех разделов диссертации (геральдика, генеалогия и нумизматика) даже по отдельности
достоин искомой ученой степени.
Тема исследования была важна не только для отечественной, но
и для зарубежной медиевистики, потому что даже во Франции не существовало такого комплексного исследования монетной чеканки сеньоров
Шартрэна и Берри, рассмотренной наряду с генеалогией и геральдикой
правящих родов. Это усложнило и заметно увеличило работу Татьяны
Юрьевны, но, вместе с тем, позволило создать глубокое научное произведение.

418

Памяти Т.Ю. Стуловой

Много времени и сил Т.Ю. Стукалова уделяла развитию и популяризации нумизматики, геральдики и других вспомогательных дисциплин. В 1988–1998 гг. она читала курс лекций «Введение в западноевропейскую нумизматику Средних веков» на кафедре истории Средних
веков исторического факультета МГУ.
В 1980-х годах Т.Ю. Стукалова была бессменным ученым секретарем Проблемного совета по нумизматике ГИМ, регулярные заседания
которого стали основой для организации самостоятельных конференций. В 1993–1999 гг. Татьяна Юрьевна являлась ученым секретарем
Всероссийских нумизматических конференций, осуществляла работу
по подготовке и организации форумов, при этом взяв не себя обширную
переписку с иногородними участниками.
В 1995 г. Т.Ю. Стукалова была избрана индивидуальным членом Нумизматического комитета Международной организации музеев (ICOM)
и не раз участвовала в зарубежных форумах Комитета и Международных Конгрессах по нумизматике.
Круг научных интересов Т.Ю. Стукаловой был весьма широк. Она
опубликовала около 170 научных работ по истории Средних веков, нумизматике, геральдике, сфрагистике, архонтологии, генеалогии, вексиллологии.
Особое место в ее обширной научной деятельности занимает архонтология – новая ветвь исторической науки, вспомогательная историческая дисциплина, находящаяся еще на стадии формирования. Архотнология занимается изучением государственных должностных лиц
разного уровня – от самых высоких (глав государств) до мелких служащих. Впервые в России эта новая вспомогательная историческая дисциплина получила четкое обоснование в книге Т.Ю. Стукаловой «Введение в средневековую французскую архонтологию» (М., 2001), которая
стала первым опытом изучения основных должностей во Франции в течение 12 столетий: от меровингского государства (VI – середина VIII в.)
до Великой Французской революции 1789 г. Главное внимание было
уделено периоду Средневековья (XI–XV вв.).
Другим ярким примером безупречной научной работы Татьяны
Юрьевны Стукаловой стало издание на русском языке книги аббата
Сугерия «Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108–1137)»
(М., 2006). Подлинный знаток средневекового текста, она сумела передать в своем переводе многие особенности авторского изложения. Переводу предшествовала подробная биография автора, обзор и характеристика его литературного наследия. Археографический раздел содержит
детальные сведения об истории труда Сугерия, его рукописи, публикациях и посвященных ему исследований. Большое значение имеют выполненные Т.Ю. Стукаловой подробные комментарии, которые воссоздают полноценное представление об эпохе, а биографический словарь,
географический указатель и генеалогические таблицы представляют
собой самостоятельные ценные справочники. Даже в подборе иллю-

Памяти Т.Ю. Стуловой

419

страций к этой книге Татьяна Юрьевна показала глубокое знание самых
разнообразных исторических памятников и источников. На иллюстрациях представлены различные храмы, замки, доспехи, знамена, печати,
гравюры.
Следует отметить присущую Т.Ю. Стукаловой честность историка,
для которого существуют только проверенные факты, а не веяния сиюминутной конъюнктуры. Например, в год помпезного празднования
1000-летия Казани Татьяна Юрьевна оказалась среди тех немногочисленных специалистов, кто не побоялся публично выразить сомнения
в правильности самой методики определения возраста города на основании единичной находки не известно когда сделанной свинцовой имитации чешской монеты X в., а выполненный Т.Ю. Стукаловой анализ
самого нумизматического предмета не оставил никаких сомнений в его
более поздней датировке.
Такой вдумчивый и требовательный подход к своей работе можно
видеть в других книгах и статьях Татьяны Юрьевны. Вместе с тем она
всегда была доброжелательным коллегой и помощником для провинциальных или начинающих исследователей, которые не имели доступа
к редким монетам или книгам. Но к амбициозным невеждам Т.Ю. Стукалова относилась весьма строго, что всегда было заметно по ее вопросам и замечаниям на научных форумах, статьям и рецензиям.
Проявляемые Татьяной Юрьевной в дружеском кругу тонкий юмор
и ирония нашли отражение на страницах придуманной с ее участием
в 1995 г. ежегодной однодневной юмористической газеты «Нумизматические ведомости», которую члены оргкомитета каждый раз готовили
к началу очередной Всероссийской нумизматической конференции. В те
годы, когда конференцию (и, следовательно, газету) делали москвичи,
Т.Ю. Стукалова неизменно выступала в роли «безответственного секретаря» редакции газеты и в качестве автора «около-научных» юмористических статей.
Серьезная научно-редакторская работа Татьяны Юрьевны связана
с работой в редколлегии Сборников тезисов Всероссийских нумизматических конференций (1995–1997, 1999, 2005, 2015 гг.), в редакционном совете Международного нумизматического альманаха «Монета»
(1993–2003 гг.); в качестве члена редколлегии «Бюллетеня Семинара по геральдике и вспомогательным историческим дисциплинам им.
Е.И. Каменцевой» (с 2003 г.), научного сборника «Номизма» (с 2010 г.),
в редколлегии сборников материалов докладов и сообщений Нумизматических чтений ГИМ (с 2013 г.).
Глубокие и обширные знания Т.Ю. Стукаловой имели очень большое значение для сохранения высокого научного уровня этих изданий,
оказывали заметное влияние на начинающих исследователей, которые
включались в работу нумизматических и геральдических форумов.

420

Памяти Т.Ю. Стуловой

Т.Ю. Стукалова являлась почетным членом Всероссийского геральдического общества и имела ряд неофициальных наград научных конференций и семинаров.
Скоропостижная кончина Татьяны Юрьевны Стукаловой стала неожиданным и горестным событием для всех, кто ее знал. Друзья и коллеги сохранят о ней самую светлую и благодарную память.
С.В. Зверев

SUMMARIES

Aleksandr Tchernik
DEFAMATION AND PUNISHMENT OF ARMS
IN THE MIDDLE AGES
Defamation of coat of arms was as visual and public as heraldry itself.
Since the 13th century physical death was visualized by turning the shield
with the arms upside down. The same means (subversio armorum) was
adopted for defamation of arms to show social death of its bearer. Public
defamation of arms was a part of a denobilisation ceremony, where symbolic
funerals showed the person was dead for society. Along with that, defamation
could be conducted through pouring black paint over the shield, throwing it
on earth, dragging it, trampling on it, or other shaming activities.
In the beginning of the 14th century defamation of arms started being a
penalty for treason and perjury. In the 15th century subversio armorum was
combined with executio in effigie. It is also the time of appearance of infamant
letters, which mostly showed civil disputes between debtors, creditors, and
guarantors. Defamation in such letters was done in appliance not only to the
shield, but to the man himself, so it was no longer a heraldic punishment, but
an important means of social interaction.
Keywords: heraldry, coat of arms, defamation, subversio armorum.

Daria Ryzhova
LANGUAGE OF ENGLISH THIRTEENTH-CENTURY ROLLS
OF ARMS
First known heraldic rolls date back to the 13th century. However they are
nothing like the rows of painted shields we are used to, but show a plain text
describing those shields, which is called blazon. Quite often it is difficult to
work with such texts: to date them, to define their author or country of origin,
or even to know the accuracy of the copy made, as most of the original rolls
are lost. However, the investigation is not impossible and even necessary. Indirect data, as names of people listed, can help us define the country of origin
and such analysis shows certain predominance of English rolls (practically
all created during the reign of King Edward I) over the French ones.
As Anglo-Saxon ceased to be used as official language after the Norman
Conquest, it is no surprise that all of those heraldic texts mentioned are written
in French, however not all English rolls are Anglo-Norman. What’s important

422

Summaries

is that compared to rolls created on the continent, the English ones prove to be
more stable in their grammar and special vocabulary, which indicates earlier
development of heraldic nomenclature in England. The analysis of the language
of thirteenth-century rolls gives ground to suggest that it was English heraldry
to inspire development of blazon and heraldry as a whole.
Keywords: heraldry, 13th century rolls of arms, blazon, medieval England.

Yury Kanyashin
APPELLATION OF FIELDS AS A SOURCE FOR AGRARIAN
AND SOCIAL HISTORY OF PAGUS MATISCONENSIS IN THE
EARLY MIDDLE AGES
Using the cognitive possibilities of field toponymy of one of the most
representational regions of the Western Europe, the author has studied connections between a field as a location of real property and other components
of the formula of land denomination. The reconstruction has revealed a systematic character of these connections, evenly and consistently encompassing the whole territory of pagus matisconensis. As communication system
dating back to the time of compilation of early Burgundian normative codes
ceased to meet the requirements of landowners, it was subjected to changes
that concluded with the formation of a new system of horizontal connections
(ager). Incompleteness of negation of the previous system of agrarian collectivism by new social relationships allowed to include all components of
nonsimultaneous systems in a united formula of localisation of real property
known from the 10th–11th century sources.
Keywords: agrarian landscape, pagus, pagus matisconensis, ager, villa,
field, toponymy, system of fields, early Middle Ages.

Igor Filippov
FRENCH LOCAL SAINTS OF THE 11TH CENTURY
AND THE PROBLEM
OF CANONIZATION IN THE EUROPEAN CONTEXT
The question why some clerics regarded as holy persons, at least in their
communities, were canonized whereas others were never awarded this honour
despite serious efforts of these communities to assure their canonization, has
a very simple answer in the frame of purely religious reasoning: true saints
should be distinguished from virtuous people who are not saints. However this explanation doesn’t seem sufficient just as the opposite one according to which canonization is a result of political games within the Church

Summaries

423

and more efficient maneuvers of some groups of clerics and laymen compared to those of other groups, less efficient and lucky. Particular case studies prove that satisfying the established criteria of holiness wasn’t always
the crucial point and that, on the contrary, we often lack proof that intrigues
played a decisive role in canonization. Perhaps the answer to the question
about the reasons of «deficient sanctity» ought to be looked for in the cultural
perceptions of certain groups of clerics and of their lay entourages. In brief,
it’s basically a matter of comparative studies of particular ideologies, which
need to be considered in a large geographical and chronological context.
Keywords: locally venerated saints, sanctity, canonization, comparative
study of Church history in the Middle Ages.

Daria Safronova
LIBER IUDICIORUM AND THE LEONESE CHARTERS
OF THE10TH–11TH CENTURIES
The article intends to examine the role of the Visigothic Code known
as the Liber Iudiciorum in the holding of judicial assemblies in the kingdom
of León. The analysis of the social practice of the 10th–11th centuries reveals
that the use of the Code was not limited to citations from it in the documents;
rather, it was also applied directly in dispute settlement. Altbough Liber Iudiciorum still had authority as a source of law, its regulations were not treated
as prescriptive. It was by unwritten rules rather than leges scriptae that conflicts
were eventually resolved in the 10th–11th centuries. The Liber Iudiciorum was
used to qualify and depict an action as a disruption of social order and to present
the perpetrator’s sentence as law-based.
Keywords: Leonese kingdom, early medieval law, Liber Iudiciorum,
Visigothic Code, dispute settlement, unwritten rules, lex scripta.

Marina Vinokurova
SEISIN IN THE CUSTOMARY LAW OF SMALL TOWNS
OF THE MEDIEVAL ENGLAND
The paper offers a number of problems, connected with possession of
land in the boroughs of medieval England, – according to the customary law.
Special attention is given to the problem of seisin (including so called «possession annale») – a peculiar right in land and a form of land possession
in medieval borough, determined a free and competent status of medieval
burger. Conditions and peculiar features of livery (delivery) of seisin are also
taken into consideration as well as rights of inheritance (specificity of wills,
postobit gift, will on deathbed, temporary wardship of seisin, etc.). Writs of

424

Summaries

right concerning disseisins and peculiarities of nuisances in medieval boroughs are also researched.
Keywords: Customary law, borough, medieval England, land possession,
seisin, livery (delivery) of seisin, possession annale, writ of right, disseisins,
inheritable rights, postobit gift, deathbed will, temporary wardship of seisin,
essoin, primogeniture.

Marina Kurysheva
ṢĀ‛ID B DĀNĪL B BIŠR’S LIBRARY OF GREEK
MANUSCRIPTS IN THE 12TH CENTURY
In this paper I present the investigation of five Greek manuscripts of the 9th–
11 centuries, which were collected and deposited at the Monastery of St. Catherine by the person named Ṣā‛id b Dānīl b Bišr. These manuscripts were
marked by his Arabic record, presumably dating back to the 12th century. Thus,
we have a trace of the private library of the 12th century, owned by an Arabicspeaking collector of «antique» Greek manuscripts. In the paper the dating and
localization of all five Greek codes were clarified. In addition, the study of the
majuscule fragment NE MG 25 and the Arabic record on it allows us to make
substantial amendment to the reconstruction of the ancient stage of the manuscript tradition of works of Gregory of Nazianzus: establishing the existence in
the 9th century Byzantium a two-volume edition of Nazianzus’ Homilies.
Keywords. Paleography, Codicology, Greek manuscript, Byzantium,
Byzantine libraries, Gregory of Nazianzus, Ṣā‛id b Dānīl b Bišr, Saint
Catherine’s Monastery, Mount Sinai.
th

Grigory Borisov
THE COLLECTION OF LEGES BARBARORUM 1557
IN THE H. PETRI’S PRINTING HOUSE
The article deals with one of the first editions of the leges barbarorum,
prepared by the German humanist Johann Herold in 1557 and published by
the printing house of Henric Petri in Basel. The unique character of this edition is determined by the fact that among the texts prepared for publication
was the Lex Frisionum, which only manuscript was lost after that. A full
research of Herold’s publications was never carried out, although German
historians made an attempt to estimate the quality of the edition. The author
scrutinizes the stages of the text editing i. e. composition, proofs and printing.
This analysis allowed to date the process of preparing the text for publication
more precisely to July – September 1557. The imperfection of the edition
is determined by the peculiarities of the Early Modern print techniques and

Summaries

425

the hurry at the end of the corrector’s work. Despite the moderate quality of
composition and makeup Herold’s work permitted the transmission of the
Early Medieval laws without significant flaws.
Keywords: Johann Herold, Henric Petri, leges barbarorum, Lex
Frisionum, early modern editions of medieval texts, humanism in Basel.

Boris Kliuchko
THE ANTHROPOLOGY OF MARSILIUS OF PADUA
There is no debate in historical studies that the philosophical basis of the
«Defensor Pacis» is the combination of the ideas of Aristotle with the Christian doctrine – «Christian Aristotelianism». However, the ideas of Marsilius
of Padua and St. Thomas Aquinas are quite different. For a long time historians have explained this difference by the fact that Marsilius was the Averroist,
but at the moment this statement is unfounded. Modern researchers have paid
attention to Marsilius’s medical education and noticed the similarity of some
analogies and metaphors in his «Defensor Pacis» with the medieval scholastic
medicine. On this basis, this article analyses the key concepts of the treatise, and
attempts to reconstruct of the Marsilius of Padua’s anthropology. For Marsilius
all living things have a soul. Life is divided into three areas: natural (inherent
in all living things), civil (inherent in the people living in political communities) and eternal (inherent in Christians). Each area has its own «virtue» (a good
state): it is health for natural area, civil happiness for civil area, and salvation
for eternal area. «Virtue» always means proportionality (balance of four elements in the body, balance human transitive acts, and so on). Health can be
achieved by medical intervention, civil happiness by human mind, and salvation
by faith. Logic in all cases is similar: search, identification, and impact on the
effective immediate cause of phenomenon. The author shows that the Marsilius
idea about man and his place in the universe is not a mechanical connection of
the Aristotle’s doctrine and Christianity, but an original anthropological system
with a complex structure.
Keywords: Marsilius of Padua, Defensor Pacis, Christian Aristotelianism, scholasticism, averroism.

Pavel Riazanov
GREEK STUDIES AND HUMANISM OF RENAISSANCE MILAN
IN 15TH – FIRST QUARTER OF THE 16TH CENTURY
This article is devoted to a problem of influence of the Greek studies on
intellectual life of the Renaissance Milan and a role of Milanese humanism
in the course of revival and growing of interest in Greek-Byzantine cultural

426

Summaries

heritage. The development of Greek studies in Milan depended on local
features, such as ducal patronage, absence of university, lack of Church’s
essential support unlike Rome and remoteness from Greek-Byzantine world
in contrast to Venice. Nevertheless, some progress of Milanese humanism
is rather noticeable on the general background of the Greek learning in the
Renaissance Italy.
Keywords: Italian humanism, Greek studies, Byzantine scholars, Milan,
Manuel Chrysoloras, Francesco Filelfo, Demetrius Chalcondyles.

Elena Berger, Sergey Glyantsev
«I BANDAGED HIM, AND THE LORD CURED HIM…»
(AMBROISE PARÉ AND TREATMENT OF WOUNDS
IN THE 16TH CENTURY)
This article examines the treatment of gunshot wounds used in the 16th
century from the point of view of modern surgery. Instead of cauterizing
the wounds with the aim of destroying the «gunpowder poison» (I. Brunswig, John. da Vigo) came gentle bandages (A. Paré), causing less pain to
the wounded. Paré also introduced the ligature of vessels. But combustion
method was not also forgotten and became the origin of modern diathermy.
Keywords: gunshot wounds, A. Paré, ligatures, cauterizing, bandages.

Winston Black
THE MEDIEVAL CONFESSIONAL AS A MEDICALIZED SPACE
The thirteenth century in Europe witnessed both the birth of formal
medical education in the West and the growth and spread of confession for
all Christians. These two systems of social interaction are not unrelated, for
both depend on professionals (physician and priest) trained in forms of diagnosis and treatment, whether of illness or of sin. While Christian authors had
employed medical metaphors in religious contexts since the first descriptions
of “Christ the Healer” in Antiquity, it was only in the decades around 1200
that the equivalency of priest as confessor and physician was made explicit
and became a powerful image in the hands of later medieval preachers and
theologians. Most historians of confession explain the popularity of such religious-medical metaphors with reference to Canon 21 of the Fourth Lateran
Council of 1215, which required annual confession, and in which the confessor is advised to act like a learned physician, treating and curing the wounds
of sin. Yet, as I will demonstrate through a study of theological treatises and
confessional manuals from this era, the application of medical language to
the confessional did not begin in 1215, but rather over the preceding half cen-

Summaries

427

tury in the schools of Paris, where a new and ambitious generation of clergy
was trained in both theology and medical theory. These clerical authors, who
includes Alan of Lille, Peter the Chanter, Peter of Blois, Robert of Flamborough, and others, encouraged priests to imagine themselves as learned
physicians, trained in Galenic humoral theory, who carefully diagnose the
nature of a penitent’s spiritual disease, and provide a correct and curative
dose of penance that was neither too weak nor too strong. Medieval writings
on confession thus provide evidence of how the medical knowledge of higher
education may have spread to less learned priests and to the laity.
Keywords: confession, theology of penitence, humoral theory,
medicalisation, Christus Medicus.

Yulia Ivanova
MENDOSA METHODICA: PROSPERO ALPINI ABOUT
EGYPTIAN MEDICINE
The article deals with a specific approach to the exotic (Egyptian) medical tradition, set forth by a Paduan physician, traveller and fourth prefect of
the Paduan botanical garden Prospero Alpini (1553–1617). The study claims
that Prospero Alpini may be considered as a founding father of a long-term
tradition, affirming the predominance of the European intellectual culture
over its Eastern counterpart on the ground of the secondary and degenerative
character of the latter. Alpini accuses Arabic physicians of being only inferior
imitators and impenitent prodigal sons of the great Ancient tradition of the
so-called «methodical medicine». This intellectual deficiency is represented
as being connected with particular ethical flaws (laziness, heightened sensitivity, petulance) and depraved political consciousness: the despotic manners of the upper classes merge with their particular effeminacy, undermining
moral habits required for good healing (endurance, fortitude, readiness for
ascetic behaviour).
Keywords: medical schools of Roman antiquity, science of Pre-Modern
Time, medicina Aegyptiorum, medicina methodica, Galenus, Prospero
Alpini.

Vivian Nutton
1538, A YEAR OF VESALIAN INNOVATION
In 1538 Vesalius issued two complementary works for students, the
Six Anatomical Plates and his Principles of Anatomy. The former is well
known, the latter almost entirely neglected until recently. Together they show
the rapid development of Vesalius’ ideas on the body as well has his own

428

Summaries

abilities as a dissector and artist. He was also unusual in his appreciation
of what the printing press could do, in the multiplication of images and in
the possibilities it offered for revision. Newly discovered notes by Vesalius
also show him changing his mind about a new edition of the Principles and
moving towards a very different anatomical treatise.
Keywords: Andreas Vesalius, «Six Anatomical Plates», Johan Guinter
von Andernach, history of anatomy, teaching of medicine, Jan van Calcar,
book publishing.

Larisa Landina
THE CONCEPT OF ABSOLUTISM IN THE SOVIET
HISTORIOGRAPHY
OF 1920s–1930s: CONTINUITY AND DISCONTINUITY
The author draws attention to a number of aspects in the «balance»
concept formation that has long been practically out of the research analysis.
It is a degree of continuity and discontinuity of the absolutism concept
methodological transformation in the first Soviet decade, the formation of the
«balance» concept and the role of the various methodological directions. In
addition, the features of this process in relation to West European and Russian
absolutism are shown, as well as the reasons why mentioned complex of
problems has not been made public in full.
Keywords: Western European absolutism, the old order, the methodology,
the concept of «balance», continuity, discontinuity, the theory of «commercial
capital» pre-revolutionary historiography, Soviet historiography.

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ
Электронный адрес для связи с авторами – sector-sv@list.ru
Александрова Мария Александровна – аспирантка кафедры истории
Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова, менеджер Лаборатории медиевистических
исследований Школы исторических наук факультета гуманитарных
наук НИУ ВШЭ (г. Москва)
Анисимова Анна Александровна – кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья
и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва)
Бергер Елена Евгеньевна – кандидат исторических наук, старший
научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва)
Блэк Уинстон (Black Winston) – PhD (University of Toronto), профессор истории в Assumption College (Вустер (Массачусетс), США)
Борисов Григорий Игоревич – аспирант кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета МГУ
им. М.В. Ломоносова (г. Москва)
Виноградов Андрей Юрьевич – кандидат исторических наук, доцент
Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ
(г. Москва)
Винокурова Марина Владимировна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья
и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва)
Воскобойников Олег Сергеевич – доктор истории (docteur en histoire,
EHESS, Paris), кандидат исторических наук, доцент кафедры истории
Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова, ординарный профессор Школы исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ (г. Москва)
Глянцев Сергей Павлович – доктор медицинских наук, профессор по
специальности «хирургия», заведующий отдела истории сердечно-сосудистой хирургии Научного центра сердечно-сосудистой хирургии им. А.Н. Бакулева РАМН (г. Москва)
Иванова Юлия Владимировна – кандидат филологических наук, доцент Школы филологии факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий научный сотрудник Института гуманитарных историко-теоретических исследований им. А.А. Полетаева НИУ ВШЭ (г. Москва)

430

Коротко об авторах

Каняшин Юрий Николаевич – кандидат исторических наук, ведущий
научный сотрудник Центра политического анализа при Институте азиатских исследований (г. Алма-Ата, Казахстан)
Ключко Борис Игоревич – кандидат исторических наук, ведущий
библиотекарь Российской национальной библиотеки (г. Санкт-Петербург)
Коробов Максим Игоревич – независимый исследователь (г. Иркутск)
Королев Александр Андреевич – кандидат культурологии, научный
сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва)
Крылова Юлия Петровна – кандидат исторических наук, старший
научный сотрудник Центра «История частной жизни и повседневности»
ИВИ РАН (г. Москва)
Курышева Марина Александровна – кандидат исторических наук,
старший научный сотрудник Центра палеографии, кодикологии и дипломатики ИВИ РАН (г. Москва)
Ландина Лариса Владимировна – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Беларуси и музееведения Белорусского государственного университета культуры и искусств, докторант кафедры
истории Нового и Новейшего времени Белорусского государственного
университета (г. Минск, Белоруссия)
Лучицкая Светлана Игоревна – доктор исторических наук, руководитель Центра исторической антропологии ИВИ РАН (г. Москва)
Наттон Вивиан (Nutton Vivian) – PhD (Selvyn College, Cambridge),
почетный профессор Университетского колледжа Лондона (Великобритания)
Рыжова Дарья Сергеевна – младший научный сотрудник, аспирант
Центра гербоведческих и генеалогических исследований ИВИ РАН
(г. Москва)
Рябова Мария Александровна – научный сотрудник кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени исторического факультета
МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва)
Рязанов Павел Александрович – кандидат исторических наук, доцент
Приволжского филиала Российского государственного университета
правосудия (г. Нижний Новгород)
Сафронова Дарья Павловна – аспирантка кафедры истории Средних
веков и раннего Нового времени исторического факультета МГУ им.
М.В. Ломоносова (г. Москва)
Сидоров Александр Иванович – доктор исторических наук, старший
научный сотрудник Центра «История исторического знания» ИВИ РАН
(г. Москва)
Уваров Павел Юрьевич – доктор исторических наук, членкорреспондент РАН, руководитель Отдела западноевропейского Средневековья и раннего Нового времени ИВИ РАН, профессор Школы
исторических наук факультета гуманитарных наук НИУ ВШЭ, ведущий

Коротко об авторах

431

научный сотрудник Лаборатории социальных исследований Центра
фундаментальных исследований НИУ ВШЭ (г. Москва)
Филиппов Игорь Святославович – доктор исторических наук, профессор кафедры истории Средних веков и раннего Нового времени
исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова (г. Москва)
Цатурова Сусанна Карленовна – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Отдела западноевропейского Средневековья
и раннего Нового времени ИВИ РАН (г. Москва)
Черных Александр Петрович – кандидат исторических наук, руководитель Центра гербоведческих и генеалогических исследований ИВИ
РАН (г. Москва)
Шишкин Владимир Владимирович – кандидат исторических наук,
доцент кафедры истории Средних веков Института истории СПбГУ
(г. Санкт-Петербург)

СОДЕРЖАНИЕ
П.Ю. Уваров
От редактора . ..................................................................................................

ГЕРБЫ И ГЕРБОВНИКИ
А.П. Черных
Наказание и поругание герба в Средние века . .............................................

Д.С. Рыжова
О языке английских гербовников XIII века ..................................................

КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКИЕ ЛАНДШАФТЫ ФРАНЦИИ
Ю.Н. Каняшин (Алма-Ата, Казахстан)
Названия полей как источник по аграрной и социальной истории pagus
matisconensis в раннее Средневековье ...........................................................

И.С. Филиппов
Местночтимые французские святые XI века и проблема канонизации
в европейском контексте . ...............................................................................

СРЕДНЕВЕКОВОЕ ПРАВО: ТЕКСТЫ И ОБЫЧАИ
Д.П. Сафронова
Liber Iudiciorum в леонских документах X–XI веков . ..................................

М.В. Винокурова
Сейзина в обычном праве малых городов средневековой Англии . .............

115

КНИГА РУКОПИСНАЯ, КНИГА ПЕЧАТНАЯ
М.А. Курышева
Библиотека греческих манускриптов С̣ā‛ида ибн Даниила ибн Бишра
XII века ............................................................................................................

154

Г.И. Борисов
Издание leges barbarorum 1557 года в типографии Хенрика Петри .............

170

АРИСТОТЕЛИЗМ И ГУМАНИЗМ
Б.И. Ключко (Санкт-Петербург)
Антропология Марсилия Падуанского ..........................................................

189

Содержание
П.А. Рязанов (Нижний Новгород)
Греческие штудии и миланский гуманизм XV – первой четверти XVI века . ..

433

209

СМЕЖНЫЕ ДИСЦИПЛИНЫ, СОСЕДНИЕ РЕГИОНЫ:
ИСТОРИЯ МЕДИЦИНЫ: ПРАКТИКА И ТЕОРИЯ
Е.Е. Бергер, С.П. Глянцев
«Я перевязал его, и Господь его исцелил…» (Амбруаз Паре и лечение ран
в XVI веке) ......................................................................................................

233

У. Блэк (Вустер, Массачусетс, США)
Средневековая исповедь как врачевание (пер. с англ. Е.Е. Бергер) .............

255

Ю.В. Иванова
Mendosa methodica: Просперо Альпини о медицине египтян ......................

276

В. Наттон (Лондон, Великобритания)
«Год великого перелома»: Везалий в 1538 году (пер. с англ. Е.Е. Бергер) .......

300

CORRIGENDA
А.Ю. Виноградов, М.И. Коробов
Готские граффити из Мангупской базилики .................................................

323

ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МЕДИЕВИСТИКИ
Л.В. Ландина (г. Минск, Белоруссия)
Понятие абсолютизма в советской историографии 1920‒1930-х годов:
преемственность или дискретность? .............................................................

326

«ПАЛЬЦЫ КУПЦА ДОЛЖНЫ БЫТЬ ВЫПАЧКАНЫ
В ЧЕРНИЛАХ»: ЭХО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ
М.А. Александрова
Круглый стол «Цена информации в экономике раннего Нового времени» .....

346

М.А. Рябова
Медиевистика на XIV Всемирном конгрессе историков бухгалтерского
учета ................................................................................................................

352

ХРОНИКИ
В.В. Шишкин (Санкт-Петербург)
Заседание Отдела рукописей Российской национальной библиотеки
(Санкт-Петербург): Петр Петрович Дубровский (1754–1816) – первый
хранитель Депо манускриптов ........................................................................ 361

РЕЦЕНЗИИ И ДИСКУССИИ
О.С. Воскобойников
«Дидаскаликон», или превратности перевода
Гуго Сент-Викторский. Дидаскаликон. Об искусстве обучения / пер. с лат.
яз., статья и коммент. А.А. Клестова. М.; СПб.: Петроглиф, 2016. 336 с. . ......

369

434

Содержание

А.А. Королев
Иаков Ворагинский. Золотая легенда / пер. с лат. И.И. Аникьева, И.В. Кувшинской. М.: Издательство францисканцев, 2017. Т. 1. 527 с. . ...................

379

Ю.П. Крылова
Memoria и аристократия Пуату в XII веке
Галкова И.Г. Церкви и всадники: Романские храмы Пуату и их заказчики.
М.: НЛО, 2015. 400 с.; илл. (Серия «Очерки визуальности») ......................

383

Лучицкая С. И.
Handyside Ph. The Old French William of Tyre. Leiden; Boston: Brill, 2015.
280 p. (The Medieval Mediterranean: Peoples, Economies and Cultures, 400–
1500; Vol. 103)
Хэндисайт Ф. Старофранцузская версия хроники Гийома Тирского. Лейден; Бостон: Изд-во Брилл, 2015. 280 с. (Серия «Средневековое Средиземноморье: Люди, экономики и культуры», 400‒1500; Т. 103) . .......................

393

А.И. Сидоров
Габдрахманов П.Ш. Приоткрытый средневековый кодекс: Загадки описания алтарных трибутариев в аббатстве Св. Петра в Генте XIII века. М.:
ИВИ РАН, 2016. Книга II. 732 с. ....................................................................

396

С.К. Цатурова
Миф или подлинная история Жанны д’Арк?
Тогоева О.И. Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк. М.;
СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016. 576 с. ....................................

401

А.А. Анисимова
Rosser G. The Art of Solidarity in the Middle Ages: Guilds in England 1250–
1550. Oxford: Oxford University press, 2015. 256 p.
Россер Дж. Искусство солидарности в Средние века: гильдии в Англии
1250–1550. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 2015.
256 с. ................................................................................................................

409

MEMORIA
С.И. Лучицкая
Дж. Райли-Смит (1938–2016) .........................................................................

415

С.В. Зверев
Памяти Т.Ю. Стукаловой (1958–2017) . .........................................................

417

SUMMARIES . .................................................................................................

421

КОРОТКО ОБ АВТОРАХ................................................................................

429

CONTENTS
P.Yu. Ouvarov
Editor’s Note ....................................................................................................

ARMS AND ROLLS OF ARMS
A.P. Tchernik
Defamation and Punishment of Arms in the Middle Ages .................................

D.S. Ryzhova
Language of English Thirteenth Century Rolls of Arms . ..................................

CULTURAL AND HISTORICAL LANDSCAPES OF FRANCE
Yu.N. Kanyashin (Alma-Ata, Kazakhstan)
Appellation of Fields as a Source for Agrarian and Social History of Pagus
Matisconensis in the Early Middle Ages ...........................................................

I.S. Filippov
French Local Saints of the 11th Century and the Problem of Canonization in
the European Context.........................................................................................

MEDIEVAL LAW: TEXTS AND CUSTOMS
D.P. Safronova
Liber Iudiciorum and the Leonese Charters of the 10th–11th Centuries ..............

M.V. Vinokurova
Seisin in the Customary Law of Small Towns of the Medieval England............

115

A HAND-WRITTEN BOOK, A PRINTED BOOK
M.A. Kurysheva
Ṣā‛id bn Dānīl bn Bišr’s Library of Greek Manuscripts in 12th Century . ..........

154

G.I. Borisov
The Collection of Leges Barbarorum 1557 in the H. Petri’s Printing House .....

170

ARISTOTELIANISM AND HUMANISM
B.I. Kliuchko (Saint Petersburg)
The Anthropology of Marsilius of Padua ..........................................................

189

P.A. Riazanov (Nizhny Novgorod)
Greek Studies and Humanism of Renaissance Milan in 15th – First Quarter
of the 16th Century ............................................................................................

209

436

Contents

ADJACENT DISCIPLINES AND NEIGHBOURING REGIONS:
HISTORY OF MEDICINE: PRACTICE AND THEORY
E.E. Berger, S.P. Glyantsev
«I Bandaged him, and the Lord Cured him…» (Ambroise Paré and Treatment
of Wounds in the 16th Century) .........................................................................

233

W. Black (Worcester, MA, USA)
The Medieval Confessional as a Medicalized Space (transl. from English by
E.E. Berger) . ....................................................................................................

255

Yu.V. Ivanova
Mendosa methodica: Prospero Alpini about Egyptian Medicine .......................

276

V. Nutton (London, United Kingdom)
1538, a year of Vesalian innovation (transl. from English by E.E. Berger) .......

300

CORRIGENDA
A. Yu. Vinogradov, M.I. Korobov
Gothic Grafitto Inscriptions from Mangup Basilica ..........................................

323

FROM THE HISTORY OF MEDIEVAL STUDIES
L.V. Landina (Minsk, Belarus)
The Concept of Absolutism in the Soviet Historiography of 1920s–1930s:
Continuity and Discontinuity.............................................................................

326

«FINGURES OF A MERCHANT SHOULD BE STAINED
WITH INK»: ECHO OF ECONOMIC HISTORY
M.A. Aleksandrova
Round Table «The Costs of Information in the Pre-Modern Economy» ............

346

M.A. Ryabova
Medieval Studies at 14th World Congress of Accounting Historians . ................

352

CHRONICLES
V.V. Shishkin (Saint Petersburg)
Meeting of the Department of Manuscripts, the Russian National Library
(Saint Petersburg): Petr Petrovich Dubrovsky (1754–1816) – the First Keeper
of the Manuscripts’ Depot . ...............................................................................

361

REVIEWS AND DISCUSSIONS
O.S. Voskoboynikov
«Didascalion», or Mishaps of Translation
Gugo Sent-Viktorsky. Didaskalion. Ob iskusstve obucheniya / per. s lat. yaz.,
stat’ya i comment.A.A. Klestova. Moscow; St.-Petersburg: Petroglif, 2016. 336 p.
(Hugh of Saint Victor. Didascalion, or On the Study of Reading) .....................

369

Contents

437

A.A. Korolev
Iakov Voraghinsky. Zolotaya legenda / per. s lat. I.I. Anik’eva, I.V. Kuvshinskoy. M.: Izdatelstvo frantsiskantsev, 2017. T. 1. 527 p. (Jacobus de Varagine.
Golden Legend) ................................................................................................

379

Yu.P. Krylova
Memoria and Aristocracy of Poitou in the 12th Century
Galkova I.G. Tserkvi i vsadniki: Romanskie khramy Puatu i ikh zakazchiki.
Moscow: NLO, 2015. (Churches and Horsemen. Roman Churches of Poitou
and their Orderers) . ..........................................................................................

383

S.I. Luchitskaya
Handyside Ph. The Old French William of Tyre. Leiden; Boston: Brill, 2015.
280 p. (The Medieval Mediterranean: Peoples, Economies and Cultures,
400–1500; Vol. 103) .........................................................................................

393

A.I. Sidorov
Gabdarakhmanov P. Sh. Priotkryty srednevekovy kodeks: Zagadki opisaniya
altarnykh tributariev v abbatstve Sv. Petra v Ghente XIIIgo veka. Moscow:
IVI RAN, 2016. Kniga II. 732 p. (A Medieval Codex Half-Open: Puzzles of
Descriptions of Altar’s Tributaries of St. Peter’s Abbey in the 13th-Century
Ghent) . .............................................................................................................

396

S.K. Tsaturova
Myth or a Genuine Story of Jean d’Arc?
Togoeva O.I. Eretichka, stavshaya svyatoy: Dve zhizni Zhanny d’Ark. Moscow; St. Petersburg: Tsentre gumanitarnykh initsiativ, 2016. 576 p. (A Heretic
Become a Saint. Two Lives of Jean d’Arc) .......................................................

401

A.A. Anisimova
Rosser G. The Art of Solidarity in the Middle Ages: Guilds in England 1250–
1550. Oxford: Oxford University press, 2015. 256 p.........................................

409

MEMORIA

S.I. Luchitskaya
Jonathan Riley-Smith (1938–2016) . .................................................................

415

S.V. Zverev
In Memory of T. Yu. Stukalova (1958–2017) ....................................................

417

SUMMARIES . .................................................................................................

421

NOTES ON CONTRIBUTORS ........................................................................

429

Средние века : исследования по истории Средневековья и
раннего Нового времени / Ин-т всеобщей истории РАН. – М. : Наука,
1942 – . – ISSN 0131–8780.
Вып. 78 (1–2) / [отв. ред. П.Ю. Уваров ; сост. С.К. Цатурова]. –
2017. – 437 с. – ISBN 978-5-02-040031-3.
Выпуск открывается постоянной рубрикой «Соседние регионы, смежные
дисциплины». На этот раз на страницах журнала представлена история средневековой медицины. В рубрике рассмотрены соотношение исповеди и медицинской диагностики, представления о теле и душе в медицинской литературе,
критика медицинских авторитетов в эпоху Возрождения, полемика хирургов
XV–XVI вв. об огнестрельных ранах и соперничество корпораций хирургов
с университетскими медиками. Авторами являются как отечественные историки
и медики, так и специалисты из США, Франции и Великобритании. В выпуске
также представлен тематический блок по средневековой геральдике. Анализируется художественный язык английских гербовников и подробно рассматривается практика поругания герба в Средние века. Продолжается серия публикаций,
посвященных аграрной истории в раннее Средневековье и средневековой ономастике. Особое место в номере уделено такой важной проблеме, как история
саморегулирующихся городских сообществ в Средние века. Как всегда, в номере присутствует раздел, посвященный истории отечественной медиевистики,
а также большой раздел, посвященный дискуссиям и рецензиям.
Для историков и широкого круга читателей-гуманитариев.

Научное издание

СРЕДНИЕ ВЕКА
ИССЛЕДОВАНИЯ
ПО ИСТОРИИ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
И РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Выпуск 78 (1–2)
Утверждено к печати
Ученым советом
Института всеобщей истории
Российской академии наук
Редактор М.М. Леренман
Художник В.Ю. Яковлев
Корректоры Е.Л. Сысоева, Т.И. Шеповалова

Иллюстрации воспроизведены
в соответствии с предоставленными
оригиналами
Подписано к печати 05.07.2017
Формат 60×90 1/16. Гарнитура Таймс
Печать офсетная
Усл.печ.л. 27,5. Уч.-изд.л. 29,5
Тип. зак.
ФГУП Издательство «Наука»
117997, Москва, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.com
www.naukaran.com
ФГУП Издательство «Наука»
Отпечатано в ФГУП Издательство «Наука» (Типография «Наука»)
121099, Москва, Шубинский пер., 6