МИХАИЛ ГЕРЧИК
и з д i т к л г» с т в о „в в л а р у с ь - минск 19'7 о
Герчик М.
Солнечный круг. Повесть. Минск, «Вела-
русь, 1970.
240 с. с илл. 115 000 экз. 49 к.
О жизни ребят одного двора, о пионерской друж-
бе, о романтике подлинной и мнимой рассказываем
новая повесть Михаила Герчика.
7-6-3	1’2
263-70	Г 41
Михаил Наумович Герчик. Солнечный круг. Изда-
тельство «Беларусь». Минск, Ленинский проспект, 79.
Редактор В. Идельсон. Художник В. Тарасов. Худо-
жественный редактор В. ТКиженко. Технический ре-
дактор Г. Калечиц. Корректор Л. Миронова.
АТ 22651. Сдано в набор 23/XII 1969 г. Подп. к печати
20/IV 1970 г. Тираж 115 000 экз. Формат 84X108V32.
Бумага тип. М 2. Усл. печ. л. 12,6. Уч.-изд. л. 11,57.
Зак. 2115. Цена 49 коп.
Полиграфический комбинат им. Я. Коласа. Минск,
Красная, 23,
Часть первая
Я ДЕЛАЮ ОТКРЫТИЕ
Теперь я понимаю, что пережил Христофор Колумб,
когда открыл Америку. Со мной самим недавно случилось
что-то похожее. Правда, я открыл не огромный материк,
а небольшой поселок на окраине нашего города, и открыл
не для других, другие, может, про него давно знали, а
для себя, но... Но все равно я долго чувствовал себя име-
нинником и ни капельки не страдал от того, что мое от-
крытие не будет записано золотыми буквами в анналы
истории. Уверен, что Колумб тоже особенно не думал об
истории. Он больше думал о всяких там сокровищах да
пряностях, а уж история сама позаботилась, чтоб люди
и через сотни лет помнили его имя.
В большом городе можно, наверно, прожить всю
жизнь, но все равно обязательно найдется такое местеч-
ко, где ты не только ни разу не бывал, но никогда о нем
3
и не слышал. Я, например, и попятил не имел, что у нас
есть такой Северный поселок, пока мы туда пе перееха-
ли, хотя был уверен, что знаю свой город вдоль и поперек.
Отец рассказывал, что Северный поселок вырос в
последние годы, когда нашему городу стало тесно в ста-
рых границах. Его и теперь строят — куда ни глянь, всю-
ду в небо тянутся долговязые краны, высятся горы раз-
рытой, развороченной земли, а от рева панелевозов в ок-
нах жалобно звенят стекла.
Раньше на месте Северного поселка была деревня
Слепня. Кое-что от нее еще уцелело: несколько кособоких
деревянных домишек, которые лепятся, дожидаясь сноса,
возле пятиэтажных корпусов, и старые сады. В Слепне
когда-то жили знаменитые садоводы, их яблоки славились
на всю республику, и строители — вот молодцы! — по-
старались сохранить все деревья, какие только было мож-
но. Например, у нас во дворе осталось двенадцать яблонь,
четыре вишни и груша. И еще одна яблоня росла под
окнами. Правда, к тому времени, когда мы переехали,
она засохла, видно, от старости, зато остальные были
хоть куда: зеленые, развесистые, с толстыми, узловаты-
ми ветками. Не то что чахлые прутики, которые садят во
дворах других новых домов!
Во всем остальном Северный поселок ничем не отли-
чался от новых городских микрорайонов. Такие же ши-
рокие улицы и разноцветные скамеечки возле автобус-
ных остановок, магазины с огромными, во весь этаж,
окнами, и крупнопанельные дома-близнецы: того и гля-
ди, заблудишься да по ошибке в чужой зайдешь... И все-
таки было на Северном что-то свое, особенное, чего не
найдешь ни в одном уголке города. Не планировка, не
архитектура и даже не сохранившиеся во дворах старые
деревенские сады, а названия. Именно из-за них я и по-
чувствовал себя Колумбом.
Сообразить, почему поселок назвали Северным, не со-
ставляло особого труда — он расположен на северной
4
окраине города. Глянули строители на компас и назвали,
чего там мудрить. Ну, а потом...
В первый же день, когда мы переехали, отец сказал:
— Запомни наш новый адрес, Тима: Арктическая, 8,
квартира 41.
Я засмеялся.
— Поселок Северный, улица Арктическая... И захо-
тел бы, так не забудешь.
После обеда, кое-как расставив по углам вещи, мы
пошли погулять. Вернее, не столько погулять, сколько
разведать, где магазины, школа, сапожная мастерская,—
у меня как раз запросили каши ботинки.
С Арктической мы свернули направо. Я прочел на уг-
ловом доме табличку и зачмыхал носом: «улица Таймыр-
ская». Отец погрозил мне пальцем и сделал каменное ли-
цо. Однако не успели мы дойти до конца квартала, как его
губы растянулись в улыбке: впереди простирался прос-
пект Челюскинцев.
Возле продуктового магазина «Айсберг» я уже за-
смеялся, ничуть не заботясь о приличии. Отец как-то то-
ненько захихикал, но тут же оборвал себя и на всякий
случай торопливо оглянулся. Зато в проезде Георгия Се-
дова он захохотал во все горло, а у кафе «Снежинка», на
улице Ангарской, мы оба долго выли от восторга.
Обессиленные, изнемогающие, мы добрались до авто-
бусной остановки «Роза ветров» п повалились на скамей-
ку. Я визжал, а может, даже хрюкал, потому что смеять-
ся больше просто не мог, и старушку, рядом с которой
мы уселись, словно ветром сдуло: наверно, она посчитала
нас за сумасшедших.
Немного отдохнув, мы мужественно продефилировали
по улицам Руальда Амундсена и О. ТО. Шмидта, потом
купили мороженого в павильоне «Белый медведь» возле
кинотеатра «Енисей», новые ботинки в детском магазине
«Пингвин» и порошки от головной боли в аптеке, кото-
рая называлась просто «Аптека». В этой «Аптеке» мы
5
пришли к выводу, что «крестным отцом» Северного посел-
ка был или какой-то морской волк, всю жизнь пропла-
вавший в арктических и антарктических водах, а под
старость бросивший якорь в нашем городе, или человек
необычайно последовательный и целеустремленный. Раз
поселок Северный, значит, никакими другими частями
света здесь и пахнуть не должно! И точка. Интересно,
какое название он придумает для аптеки? «Полярная
звезда» или «Тунгусский метеорит»?.. А может, так ос-
тавит? Без названия?
По дороге домой мы заглянули в 4-й переулок Лаза-
рева и Беллинсгаузена. Был он узеньким — двум маши-
нам не разойтись — и тихим, со старыми дуплистыми ли-
пами вдоль скрипучих дощатых тротуаров — сквозь ще-
ли выбивались зеленые чубчики травы. В палисадниках
перед деревянными домиками буйно цвели мальвы,
георгины, сквозь кусты сирени не разглядеть было окон.
Казалось, этот переулок перенесли сюда из какой-то
сказки, со сцены театра, что ли, и отгородили невидимой
стеной от всего остального мира, так был он непохож па
все, что мы до сих пор увидели на Северном поселке.
Только телевизионные антенны над крышами были оди-
наковыми и там и тут. Последний целиком сохранив-
шийся уголок старой Слепни...
Мы прошли немного вглубь. У невысокого забора на
лавочке дремал старик. Несмотря на жару, старик был в
потёртой зимней шапке и толсто подшитых рыжих ва-
ленках. Услышав наши шаги, он открыл глаза и добро-
душно кивнул, словно старым знакомым.
Мы поздоровались, сели на нагретую скамейку, и я
осторожно спросил:
— Дедушка, а почему ваш переулок так называет-
ся — Лазарева и Беллинсгаузена? Как он раньше назы-
вался?
— Раней? — Дед пожевал ввалившимися губами и
полез в карман за куревом.— Раней он, сынок, Липовым
6
прозывался. Бишь, липы какие! Лет по сто, а то и болей.
А перехристили, чтоб, значит, не забывали хороших лю-
дей, Лазарева и этого самого... Белисгазена. Про него я
тебе, к примеру, ничего не скажу, такого не ведал, бре-
хать не буду, а вот товарищ Лазарев, Петр Егорыч, пра-
вильный был мужик. Отсюдова родом, со Слепни. Мы
в империалистицкую разом службу служили, а как выш-
ла революция, Петр Егорыч всем нашим полком ко-
миссарил. Под Перекопом голову сложил, вечная ему
память.
Мы с отцом молча переглянулись. Старик перехватил
мой взгляд и насупился.
— Не веришь? Бот и внуки мои не верють. Смеются
над старым. Это, говорят, мореплаватели такие были, в
их честь, мол... Выходит, красный комиссар Петр Егорыч
Лазарев, который за Советскую власть голову сложил,
недостойный, чтоб его именем какой-то переулок назы-
вался?! Да я самую лучшую улицу Лазаревской прозвал
бы! А то придумают — прошпект «Роза ветров»... Тьфу,
чтоб ты провалилась!
Старик сплюнул себе под ноги и, шаркая валенками,
ушел во двор.
Эх, встречусь я когда-нибудь с его внуками, я им за-
дам историю с географией. Будут знать, как над таким
мировецким дедом смеяться!
И вновь мы шагали по нашему слишком уж «Север-
ному» поселку, и я думал, что, будь моя воля, уже сегод-
ня сделал бы так, как говорил дед. Переименовал бы ну
хоть вот эту, зеленую и прямую, как стрела, Таймырскую
в улицу красного комиссара Петра Егорыча Лазарева и
доску такую повесил, чтоб с тем, с другим Лазаревым, не
путали, хотя я его, конечно, тоже очень уважаю. Все-
таки человек Антарктиду открыл, не шуточка. Но родил-
ся-то он не здесь, не в бывшей Слепне, которая вот-вот
начисто исчезнет с лица земли, и Перекопа он не брал.
Куда там Антарктиде с Перекопом равняться! Ну, а что
7
от этого наш «север» чуть-чуть «потеплеет», так ведь ни-
чего страшного не произойдет. Правда?
Видно, встреча со стариком растревожила и отца. Ког-
да мы вернулись домой, он сказал:
— Такие пироги, Тима, давай мы про этого деда и его
комиссара в райисполком напишем. Вон сколько новых
улиц строится, скоро для них «северных» слов не хва-
тит.
И мы написали. А через неделю получили ответ. Что-
то в таком роде, что, мол, нецелесообразно дублировать
названия улиц, а то от этого проистекает одна путаница
и неудобство для почтальонов.
Такие пироги, как говорит отец.
НЕМНОГО О ПРОШЛОМ
Па Северный поселок мы переехали примерно через
юд поело того, как умерла мама. Отцу долго не удавалось
обменян, нашу старую квартиру, а оставаться в ней мы
по хотели ('лишком уж плохо нам жилось в этой квар-
тире в последнее время. Куда пи ткнешься, все напоми-
нает о маме. Зажжешь газ, чаю согреть — тут она стря-
пала, а вмятинка на краю стола — это след от мясорубки.
Сколько раз просила: «Тима, сынок, перекрути мясо,
котлет нажарю». А я — ломоть в руки и — дёру на ули-
цу. Эх, дурак, дурак, трудно было тебе помочь ей, да?
Сейчас, кажется, день и ночь эту машинку крутил бы, да
никто не попросит... Или выйдешь на балкон — в этих
ящиках мама цветы сажала. Летом оплетет фасоль весь
наш балкон, аж до четвертого этажа по веревочкам взбе-
рется; жара, а у нас — тень, пчелы гудят... А я в цветах
ничего не смыслю, отец тоже; вот и торчат эти ящики
пустые, как бельмо на глазу.
А вон в том углу мы с мамой ставили елку. Новый
год был у пас самым главным праздником: мамин день
8
рождения. Мама пекла пироги — ух, вкусные! — а мы с
папой ей подарки готовили да под руками вертелись, осо-
бенно я. Теперь ничего этого нет — ни мамы, ни елки,—
не ставим мы больше с отцом елку. Правда, пироги слу-
чаются, тетка Горислава, папина сестра, иногда прино-
сит, но что это за пироги... Их с мамиными даже сравни-
вать нельзя.
Я долго не мог привыкнуть открывать дверь своим
ключом. Прибежишь из школы и к звонку: дзынь, дзынь!
Открывай, мама, есть хочется! И вдруг словно громом
тебя ударит и ты похолодеешь весь: да там же нет ни-
кого, дома! Хоть на весь мир звони, никто не откроет!
И так жутко станет, что вылетишь на улицу и слоняешь-
ся, пока отец не придет с работы, только бы одному в
пустой квартире не быть.
Отчетливо, будто вчера это случилось, помню, как
маму привезли из больницы, как тетка Горислава зачем-
то обтягивала наше зеркало черной материей. Кусок был
мал, материя трещала под теткиными короткими толсты-
ми пальцами, и нестерпимо блестело на черном ее золо-
тое кольцо. В квартире толпились соседи. Мужчины
вздыхали и мяли в руках шапки, женщины плакали...
А я забился в ванную, натянул на голову старое пальто
и заткнул пальцами уши, чтоб ничего не видеть и не слы-
шать. Я знал, что люди умирают, что миллионы людей
погибли на войне, но никогда не задумывался над этим.
Мама казалась мне вечной, как солнце, как река, как я
сам. И вдруг я понял, что на земле нет ничего вечного,
что я тоже когда-нибудь умру, и это было так бессмыс-
ленно и страшно, что мне захотелось умереть сейчас же,
немедленно, чтобы не видеть маминого заостренного,
какого-то чужого лица и сложенных на груди желтых
рук. Зачем жить, если все равно тебя где-то подкараули-
вает смерть, и тебя, и самых лучших на свете людей,
таких, как моя мама, и какого-нибудь бывшего эсэсовца,
и никто, никто не сможет от нее отвертеться!..
9
Не знаю, что я с собой сделал бы, если б пе отец. Он
зашел в ванную, опустился рядом на пол, мы оба на-
крылись с головой моим пальто и сидели, прижавшись
друг к другу, долго-долго. Он ничего не говорил, только
дышал часто и тяжело, как загнанная лошадь, и я чув-
ствовал, что у него вздрагивают плечи. И мне так жалко
его стало, и его, и себя, и всех, что я. заплакал. Заплакал
навзрыд, задыхаясь под душной теснотой пальто, потому
что это страшно несправедливо, когда умирают люди, ко-
гда умирает мама, а тебе всего двенадцать, и ты не зна-
ешь, как без нее прожить даже день...
Потом в ванную зашла тетка Горислава. Она сдерну-
ла с нас пальто и сердито прошипела:
~ Глеб, это неприлично. Ты должен принимать собо-
лезнования. Ивановы принесли такой красивый венок...
— Иди ты к черту вместе с ними,— хрипло выдохнул
отец.
Мама терпеть не могла этих Ивановых, лучших тет-
киных приятелей,— и тетка выскочила из ванной, громко
хлопнув дверью. Отец еще немножко посидел и тоже
вышел, больно сжав мое плечо. Я очень боялся, что сей-
час он произнесет какие-нибудь деревянные слова насчет
того, что надо держаться, надо быть мужчиной, но он
промолчал, и я буду всю жизнь благодарен ему за это.
После похорон отец уговорил меня пожить у тетки
Гориславы.
— Квартира у нее большая, своих детей нету, тихо-
спокойно... Она за тобой знаешь как смотреть будет!
И постирает, и заштопает, и накормит вкусно. А глав-
ное — не будет так одиноко, Тима, такие пироги. Я к вам
каждый вечер заходить буду, хоть на душе спокойнее
станет, что ты присмотрен. А что она немного нудная,
так не обращай на это внимания, она ведь тебя любит...
Все-таки не чужой человек.
Я поддался на эти уговоры, меня тогда чему хочешь
уговорить- можно было, но уже через неделю здорово об
10
этом пожалел. Потому что в большой теткиной квартире
хорошо жилось только немецкой полированной мебели.
Она холила свои шкафы, секретеры и серванты, словно
маленьких детей: натирала их всякими пастами, прикры-
вала чехлами и кружевными салфетками, осторожно сни-
мала пыль специальными байковыми тряпочками. Стои-
ло мне невзначай облокотиться на какую-нибудь тумбу,
как тетка менялась в лице,— это ж может помутнеть по-
лировка! У нее было два глубоких мягких кресла и чер-
това дюжина стульев, но сидели мы на табуретках; на
стулья в особо торжественных случаях усаживали гостей.
Уроки я делал на кухне, но и там она подстилала на стол
по три газеты, чтоб, не дай бог, па пластик не капнули
чернила.
Она так и ходила за мной с тряпкой, как за шкодли-
вым котом, и я чувствовал, что если поживу здесь по-
дольше, то однажды не выдержу: возьму молоток — и от
всего этого музейного великолепия только щепки по*
летят.
Как-то я простудился, и ко мне пришли ребята из на-
шего класса. Они не знали, что у нас нужно разуваться
у порога, потому что польский лак для паркета — это
«ужасный дефицит», и ввалились в комнату прямо в бо-
тинках. Они бесцеремонно подтащили к моей тахте
стулья и кресла, и мы весело болтали, пока тетка не
пришла с работы: она работала бухгалтером в каком-то
строительном тресте. Увидев ребят, тетка остолбенела.
Я подумал, что она сейчас раскричится на весь дом, но
вместо зтого она вдруг.*., улыбнулась.
— К нашему Тимочке ребятки пришли... — Голос у
тетки был мягким и ласковым, а пальцы торопливо и зло
мяли ремешок сумочки.— Какие хорошие, сознательные
ребятки... Такие никогда не бросят товарища в беде,
правду я говорю? — «Ребятки» побагровели и уныло по-
весили головы.— Я очень рада, Тимочка, что у тебя такие
замечательные друзья. Только почему вас так мало? Раз,
11
два, три... всего восемь. Вы в следующий раз всем клас-
сом приходите. Это ничего, что вы натопчете, я потом
приберу, мне ведь не привыкать — убирать...
— Тим, мы, пожалуй, пойдем,— тихонько сказала
Натка — от обиды у нее задрожали губы.
— Обождите меня на дворе, я пойду с вами, только
оденусь...
Ребята гуськом потянулись в коридор. Не попадая
руками в рукава рубашки, я начал торопливо одеваться.
Тетка бросила сумочку в кресло и накинулась на меня:
<— Ты куда? С ума сошел, а?! У тебя температура,
сейчас же ляг в постель!
Я молча рванул рубашку так, что посыпались пуго-
вицы. Тогда тетка заплакала.
— Ну и уходи, уходи... Ты злой, неблагодарный че-
ловек. Я из кожи лезла, чтоб тебе было хорошо, чтобы ты
научился любить и ценить красивые вещи, а ты... Тебе
ничего не дорого! Даже не предложил этой орде разуть-
ся! Правду говорят: какая матка, такое и дитятко...
Я сглотнул слюну и поднял голову. Она стояла по-
среди комнаты, прижимая руки к груди,— чем-то неуло-
вимо похожая на папу: то ли мягким овалом лица и боль-
шими синими глазами, то ли вот этим жестом — он тоже
прижимал руки к груди, когда волновался, и я, нп к селу
ни к городу, подумал, что наверно, вот так она стояла и
тогда, когда от нее ушел муж, дядя Сережа, и говорила
ему такие же обидные и подлые слова.
Не зашнуровав ботинки, я выбежал на улицу. Что с
того, что она родная папина сестра и они одинаково при-
жимают к груди руки, когда волнуются? Все равно —
она похожа на отца, как банное мыло на реактивный са-
молет!
Отец был дома. Увидев меня, расхристанного, взлох-
маченного, он испугался, а когда я все рассказал ему,
долго сидел за столом, обхватив руками голову. Потом
негромко проговорил:
12
— Ладно, Тима, будем жить одни. Как сумеем, так
и проживем. Ложись в постель, я врача вызову, ты весь
горишь...
Мой отец — человек очень добрый, но слабохарактер-
ный. Тетка Горислава не раз говорила ему: «Если б те-
бе мой характер, ты бы горы свернул!» Но он посмеивал-
ся и отвечал, что не собирается сворачивать горы, пото-
му что от этого бывают землетрясения.
Я не вникал в их разговоры; пока жила мама, мне не
было до этого никакого дела. Я любил своего отца, нам
было хорошо и радостно с ним, а кому принес хоть ка-
пельку радости железобетонный характер тетки Гори-
славы?
Но вскоре после того, как я удрал от нее, я понял, что
слабый характер — это плохо.
Мне тяжело об зтом вспоминать, да тут уж ничего не
сделаешь — я хочу во всем разобраться, а помочь некому.
И вот что не дает мне покоя. Когда отцу было четырнад-
цать лет, гестаповцы за связь с партизанами замучили и
расстреляли бабушку, его маму. Тогда он отвел Горисла-
ву на хутор к дальним родственникам, а сам ушел в пар-
тизанский отряд. Он мог отсидеться на том хуторе до кон-
ца войны, но вместо этого чистил котлы на партизанской
кухне, помогал ухаживать за ранеными, а потом стал
разведчиком и связным. В шестнадцать его взяли в под-
рывники: у меня и теперь мурашки ползают по телу, ког-
да отец начинает вспоминать, как они взрывали фашист-
ские эшелоны. Значит, тогда у него не был слабый
характер, слабохарактерные — трусы, а отца наградили
орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу», пусть
только кто-нибудь попробует сказать, что он трус! А по-
том, после войны... Ремесленное, вечерняя школа, завод,
заочный институт... Помню, засыпаю — он сидит за чер-
тежной доской, просыпаюсь — шуршит страницами учеб-
13
ника. И так — шесть лет подряд... Отец смеялся, что за
это время я посмотрел куда больше фильмов, чем он; и
правда, у него всегда не хватало времени, он зубрил ка-
кие-то немецкие глаголы, даже когда брился. Намылит
щеки, а сам смотрит в бумажку — она возле зеркала
кнопкой была приколота. А на кой черт, спрашивается,
ему нужна была такая мука, он ведь и простым рабочим
зарабатывал не мало! Разве мог слабохарактерный чело-
век все это осилить? Это я — слабохарактерный, не полу-
чается задача — сдую у ребят, сам ни за что над. ней
биться не стану, а он-то пи. у кого не сдувал! Так что,
Может, это вовсе и не слабохарактерность, что он запил
после смерти матери, может, это что-то совсем другое?
Впрочем, как бы оно ни называлось, мне от этого было
не легче.
Раньше я сроду не видел отца пьяным. Когда у нас
собирались гости, он выпивал рюмку-другую и становил-
ся еще более веселым, оживленным, любил петь песни...
Но чтоб он напился, как, например, напивался Бабусь-
кин, наш сосед, мастер по ремонту холодильников,—
этого я даже представить себе не мог.
Зимние вечера были длинными и тоскливыми. Пока
жила мама, я и не предполагал, как тоскливы могут быть
зимние вечера. Отец надумал перебрать нашего «Моск-
вича». Особой нужды в этом не было. Машину мы ку-
пили лишь прошлым летом, когда он получил на заводе
большую премию... И я понимал, что он просто хочет
чем-то занять время. Правда, я обрадовался: вот уж ког-
да изучу все как следует!' Баранку крутить я уже нем-
ного умел, а вообще-то в шоферском деле ничего не
смыслил.
Вот тогда я стал замечать, что отец все позже и поз-
же приходит с работы. Спотыкаясь, он брел за мной в
гараж, показывал, как устроено рулевое управление или
водяной насос, но у него заплетался язык. Иногда, за-
пнувшись на полуслове, он замолкал, прижимался щекой
14
к рулю и плакал. Беззвучно, страшно, трясясь всем те-
лом. Наплакавшись, он обнимал меня и. запинаясь, го-
ворил:
— Такие пироги, Тима, такие пироги, сынок...— И
от него несло водочным перегаром.
Ну что я мог с ним сделать?.. Тоже плакать? Угова-
ривать?
Плакал. Уговаривал.
А толку...
Вскоре мне надоело ходить в гараж — кому это нуж-
но... Сидеть, ничего не делая, можно и дома. По крайней
мере, тепло. Пропади она пропадом, та машина!..
Вначале отец стеснялся меня и дома не пил. Потом
стал приносить водку домой. Он совсем перестал за собой
следить. Я сам кое-как стирал ему сорочки и гладил кос-
тюмы, но он, казалось, не замечал этого; ходил в гряз-
ном и мятом, даже побриться забывал.
Однажды прибежала тетка Горислава — она не загля-
дывала к нам с тех пор, как я от нее ушел,— и со злорад-
ством рассказала мне, что у отца неприятности на работе.
Тетка дождалась его, долго и уныло пилила, а он смотрел
куда-то в угол мутными трезвыми глазами и послушно
кивал головой — жалкий, с грязновато-серой щетиной.
Я чувствовал, что ее слова отскакивают от него, как от
стенки горох.
Когда она наконец убралась, отец крепко потер ру-
ками виски и молча пошел на кухню. Достал откуда-то
из-за буфета бутылку водки, отломал кусок хлеба и кол-
басы и присел к столу. Я взял второй стакан и сел на-
против. Открыл бутылку, налил дополна ему, потом себе,
приподнял стакан и сказал:
— Будь здоров!
Он оторвал от стола воспаленные глаза и с интересом
посмотрел на меня, словно впервые увидел. Водка была
холодная, но стакан обжигал мне пальцы, будто я дер-
жал раскаленный уголь. Я чувствовал — еще мгновение,
15
и я ого уроню. Но тут он вздрогнул, словно про-
снулся:
— Сейчас же поставь стакан! Ты что, ошалел?
— Ни капельки.— Я пожал плечами.— Будем пить
вместе. Вместе веселее... К тому же я сегодня ничего не
жрал, ты не оставил мне ни копейки на еду. Поехали,
что ли, а то у меня от твоей колбасы слюнки текут.
Резким ударом отец выбил у меня из рук стакан, вод-
ка прыснула на стену, зазвенело разбитое стекло.
— Убью! — Он схватил меня за грудки и рванул так,
что рубашка расползлась, будто бумажная.— Убью па-
разита!
Поднатужившись, я разжал его руки — он здорово
сдал в последнее время, а главное, был еще совсем трез-
вый, и я ни капельки его не боялся.
— Пожадничал, да? — Я подобрал осколки покрупнее
и бросил в помойное ведро.— Побоялся, что тебе мало
останется?
Отец вытер со лба пот, подергал засаленный галстук—
на шее у него кручеными веревками набрякли жилы —
и глухо сказал:
— Тима, как ты со мной разговариваешь?
Ио меня будто бешеная собака укусила.
— А как ты мне прикажешь с тобой разговаривать! —
заорал я.— Как мне дальше жить, если мамы нету, а ты
каждый день приходишь пьяный?! Ты будешь пить, и я
буду, так и знай! Думаешь, я денег не достану? Украду,
а достану. Пропадать, так с музыкой. Или в детский дом
меня отдай, по крайней мере, буду знать, что ни матери
у меня нет, ни отца!
Я. выпалил все это ему в лицо, словно пулю' за пулей
всаживал в него, думая только об одном — чтоб не разре-
веться, иначе все пропало. Я смотрел ему прямо в глаза,
и он первым отвел взгляд в сторону. Осторожно перелил
водку из своего стакана в бутылку, взял ее двумя паль-
цами за горлышко и поставил в буфет.
16
17
— Ладно, хватит болтать.— Острый кадык вспарывал
кожу на его горле, словно он никак не мог сглотнуть что-
то вязкое.— Хватит болтать, когда-нибудь ты все это
поймешь. Я любил маму больше всех на свете, это един-
ственная женщина, понимаешь?.. Единственная! Больше
нету и никогда не будет. Ты еще маленький, ты не по-
нимаешь, что это такое: потерять самого любимого, само-
го верного человека.— Он отвернулся и втянул голову в
плечи.— Я себе места не могу найти, Тима, будто все за-
леденело во мне. А напьюсь — и вроде оттаивает, и вроде
легче становится. Хоть заснешь ночью...
— У меня ведь тоже не десять матерей было — од-
на...— Я стянул с себя порванную рубашку.— Одна-един-
ственная, и больше никогда не будет... И я понимаю, что
это такое: потерять самого дорогого человека, не такой я
уж маленький, ты не думай... Я здорово вырос за это
время, ты просто не заметил.
Отец задумчиво катал в руках хлебный шарик.
— А ты и впрямь вырос,— наконец сказал он,—
Я действительно этого просто не заметил. Прости меня,
Тима...
Ночью меня разбудил какой-то шорох. Я чуток при-
открыл глаза и увидел отца. Он подошел к моей кровати,
сел и тихонько погладил меня по голове. Рука у него бы-
ла горячая и влажная, и мне захотелось прижаться к ней
щекой, но я сдержался и притворился, что сплю. Он сидел
возле меня долго, пока не рассвело. Я заснул, а когда
проснулся, он уже собирался на работу: до синевы вы-
бритый, в отглаженном костюме и начищенных туфлях,
подтянутый и строгий, как при маме. Только лицо у него,
было каким-то помятым и глаза красными, воспаленны-
ми,— наверно, от бессонной ночи.
С тех пор я каждый вечер поджидал его у заводской
проходной. Мы вместе шли домой, обедали, а затем от-
правлялись то в кино, то на каток, то снова в гараж.
А по воскресеньям уезжали за город на лыжах.
18
Больше я отца пьяным не видел. Та бутылка так и
стояла в буфете, пока я ее однажды не выкинул. Но
иногда на него находила такая тоска, что было страшно
смотреть. Он метался из угла в угол, трогал всякие без-
делушки, перебирал старые мамины фотокарточки, ка-
кие-то полуистлевшие письма... Как загипнотизирован-
ный, часами смотрел в одну точку.. И глаза у него ста-
новились мутными, будто он силился увидеть что-то да-
лекое-далекое...
Но все это было еще на старой квартире. А как раз к
тому времени, когда я закончил шестой класс, мы пере-
ехали на улицу Арктическую. Там я и открыл для себя
Северный поселок.
НАШ ДВОР. ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Это только скучные люди считают двор обыкновенным
куском земли между домами. Для таких людей все дворы
одинаковы. Один побольше, другой поменьше, на одном
растут яблони, на другом — тополя, тут есть беседки для
забивания «козла», зато там оборудованы спортивная
площадка и песочницы для малышей... А вообще, какая
разница! И не знают они, эти скучные люди, что дворы
отличаются друг от друга больше, чем боровики от му-
хоморов. Ведь каждый — это целая страна, маленькая,
но независимая и свободолюбивая. Как всякая страна,
двор имеет свои границы, бдительно охраняемые от вра-
гов, свои законы и порядки, которые никто не вправе
переступить, если не хочет за это поплатиться. В ней
живут свои герои — об их подвигах сочиняют легенды!—
и свои трусы, которых все презирают, свои работяги и
тунеядцы, задиры, фантазеры, чемпионы и даже те, о
ком говорят: «Ни рыба ни мясо». Дворами управляют
свои вожаки, одними — сильные, другими — умные, а
иногда их с треском свергают и назначают новых. Без
19
никакого обсуждения и голосования. Просто так. Я и сам
толком не понимаю, как получается, что вчерашний во-
жак, которому никто слова поперек не решался сказать,
вдруг становится нулем без палочки.
Свой старый двор на Комсомольской я знал куда луч-
ше, чем правописание безударных гласных. Я был его
подданным с тех пор, как начал что-то соображать, и к
шестому классу чувствовал себя в нем как рыба в воде.
Но он остался далеко, на противоположном конце горо-
да. Теперь мне предстояло принять другое подданство,
жить совсем в другой стране.
И я стал внимательно и настороженно присматривать-
ся к «аборигенам».
Наш новый двор имел форму квадрата, его очерчи-
вали четыре длинных стоквартирных дома. Один выходил
фасадом на Арктическую, другой — на Полярную, тре-
тий — на разрытый пустырь: там строили новый корпус
завода электроприборов. Сам завод тянулся на добрых
полкилометра справа, сверкая стеклянными стенами це-
хов; с юго-запада к нему подходила железнодорожная
ветка. Время от времени на ней появлялся игрушечный
тепловозик с несколькими вагонами и платформами и
свистел простуженным свистком, пока перед ним не рас-
пахивали железные ворота. Четвертый дом, тот, в кото-
ром жили мы, пялился окнами на молодой парк, в глуби-
не которого белел заводской Дворец культуры с бетонным
козырьком над главным входом.
Спланирован наш двор очень просто. Под окнами —
узкая лента цветников, кусты, тоненькие тополя, выщер-
бленный зеленый штакетник. Вкруговую — асфальтовая
дорожка с выходом на Арктическую и Полярную. За ней,
островком, те самые яблони, вишни и груша, о которых
я уже говорил, правее — детская площадка с песочница-
ми, беседкой, тремя поломанными качелями и горкой, на
которой протирают штаны малыши. В восточном углу
лепятся три металлических гаража (средний наш), перед
20
ними — ровная выбитая
площадка. Для футбола
маловата, но побегать за
мячом можно. Вот, пожа-
луй, и все.
Первый, с кем я позна-
комился, был Витька Кры-
севич.
Я стоял в очереди за
молоком, когда к прилавку
вдруг протиснулся какой-
то рыжий лохматый паре-
нек в расстегнутой клет-
чатой ковбойке с закасан-
ными рукавами, прямо
перед моим носом сунул
продавщице чек и бидон
и проникновенным голо-
сом сказал:
— Тетенька, поскорее,
пожалуйста, а то мне завтра в кино, так я вчера на поезд
опоздаю... Скорсе-с-е...
Продавщица с удивлением посмотрела на него, нали-
ла три литра молока и только тогда громко расхохота-
лась. Вслед за ней рассмеялась оцепеневшая от такого
веселого нахальства очередь. Но рыжий уже подхватил
свой бидон и, даже не улыбнувшить, с достоинством на-
правился к выходу.
Я догнал его, мы пошли рядом. Вдруг он крутнул го-
ловой, будто хотел меня боднуть, и озорно подмигнул.
У него были разноцветные глаза: левый серый, а правый
голубой.
—- Ловко я ее?
— Ловко,— улыбнулся я.— Мне на самом деле пока-
залось, что ты на поезд опаздываешь.
— Всем так кажется.— Он перекинул бидон в левую
21
руку, и молоко плеснуло ему на линялые техасы — когда-
то, похоже, они были черными.— Дай-ка мне лучше в
зубы, чтоб дым пошел.
— Что-о? — Я вытаращился, точь-в-точь как та иро-
давщица.
— Закурить дай, что-о...— передразнил он.— Эх ты,
темнота!
— А ты рыжий и конопатый,— обиделся я: скулы у
мальчишки были усыпаны крупными веснушками.
— За рыжую волосину дают литр керосину, а за каж-
дую веснушку — самолет, ружье и пушку,— ловко от-
футболил он.— Вот тресну тебя сейчас по кумполу, ста-
нешь зеленым в фиолетовую полосочку.
Я смерил его глазами: мы были одинакового роста,
правда, он пошире в плечах, поплотней, но ничего, голы-
ми руками меня не возьмешь.
— Попробуй!
— А чего пробовать? Тресну и — привет от рваных
штиблет. Меня Виктором зовут, а тебя?
— Тимкой,— вконец растерялся я. Ну и человек! То
драться собирается, то знакомится.— Тимофеем.
— Значит, Тимох! — Витькина физиономия аж залос-
нилась от удовольствия.— Тимох, Тимох посеял горох,
сел на порог и ловит блох! — заорал он на весь двор,
подпрыгивая и кривляясь.— Ох, Тимох, слопал целый
пирог, залез в сапог, полежал и сдох!
— А ты, оказывается, поэт,— с деланным безразли-
чием произнес я — глупые частушки задели меня за жи-
вое.
— Я, брат, все, что хочешь: и швец, и жнец, и в дуду
грец! — Витька шмыгнул облупленным носом и далеко
цвыркнул сквозь редкие зубы.— Тимох, а, Тимох, это вы
в квартиру старой Ковалихи переехали?
Я остановился и поставил бидон с молоком на траву.
— Ну, мы. А если ты еще раз меня так назовешь, бу-
дем драться.
22
— Вот тебе раз! — искренне удивился Витька.— На
дразнилки одни только дураки обижаются. Ты что, дурак,
Да?
Я не выдержал и рассмеялся.
— Значит, не совсем дурак,— удовлетворенно заметил
он.— Меня, например, хоть горшком называй, только в
печь не ставь. Зеленая лайба — это ваша?
У меня опять вытянулось лицо — нет, с ним просто
невозможно разговаривать!
— Ну, машина! «Москвич».— Витька подфутболил
порванной кедой камень и запрыгал на одной ноге.— Уй,
машина-паровоз, айн кабина, цвай колёс! Нет, Тимох, ты
не темный. Ты серый... Серый, как валенок! Совсем не
понимаешь человеческого языка. Ничего, мы тебя про-
светлим...
Слова пз этого рыжего клоуна сыпались, как пшеница
из порванного мешка, но чувствовалось — он парень что
надо, и я решил с ним не ссориться.
— А ты в neii что-нибудь кумекаешь, в машине? Ба-
ранку крутить умеешь?
— Учусь,— неопределенно ответил я.— А «Москвич»
наш не зеленый. Называется — цвета морской волны.
Витька не обратил на мою поправку никакого внима-
ния.
— А я ушами умею шевелить. Не веришь? Во, смотри!
Он надул щеки и быстро-быстро зашевелил оттопы-
ренными ушами.	.
Они у него тоже были облеплены веснушками, только
меньшими, чем на скулах.
У меня, наверно, был довольно глупый вид, потому
что Витька прыснул от удовольствия.
— Ты в какой класс перешел? В седьмой? И я в седь-
мой. Хочешь, будем вместе сидеть? Только ты в «А»
записывайся, а то в «Б» одни зубрилки да подлизы. А в
нашем — ничего народ: один плачет, другой скачет, тре-
тий песенки поет.
23
У него была какая-то потребность говорить в рифму.
К месту, не к месту, лишь бы фраза получалась круглая
и звонкая, как мяч.
— Идет,— согласился я,— запишусь в ваш, в «А».
Если там еще хоть пара таких, как ты, с вами не соску-
чишься.
— Порядок в танковых частях! — Витька довольно
улыбнулся,— А скучать я не люблю, это ты прав. Ну, я
побег, а то мамка с меня шкуру сдерет и зонтик сошьет.
Я в третьем подъезде живу, квартира 67-я. Заходи в го-
сти, пиши письма, только не доплатные. Правда, заходи.
Я тебя с Калерпей-Кавалерией-Артиллерией познакомлю,
с сестричкой своей. Вместе учиться будем, она тоже в
седьмой перешла.
Последние слова он выкрикнул уже из своего подъ-
езда. А минут через двадцать ворвался к нам и потащил
меня во двор.
На площадке возле гаражей четверо ребят играли в
деньги. Витька перехватил тяжелую свинцовую биту, по-
ставил на кон пятак, отошел к черте и, почти не прице-
ливаясь, метнул. Бита попала прямо в столбик монет, и
они разлетелись в разные стороны.
— Буц! — завистливо воскликнул мальчишка с длин-
ными поповскими волосами: смешная челка лезла ему в
глаза, и он то и дело дергал головой, как копь.— Тебя,
Крыса, ни в какую игру нельзя принимать, в два счета
облопошишь.
Витька собрал пятаки и небрежно сунул в карман.
— Не век же тебе над Казиком измываться,— насмеш-
ливо кинул он.— Любишь кататься, люби саночки возить.
Знакомьтесь, братики-матросики, это новенький из 41-й
квартиры. Тимкой зовут. А это,— он кивнул в сторону
длинногривого,— Африкан-младший.
— Младший? — удивился я.— А что, есть еще и стар-
ший?
— Есть! — радостно завопил Витька. Казалось, он
24
только и ждал этого вопроса.— Его папаша, Африкан
Гермогенович Боровик. Между прочим, наш домоуправ,
не кто-нибудь.
— Кончай! — Африкан-младший сжал кулаки.
— Уже кончил,— тут же согласился Витька.— Ну,
ладно, ладно, не дуйся. Отдам я тебе твой поганый пятак,
больно надо... Это — Казик-Хлеборезка. Если б он так
играл в футбол, как решает задачки по алгебре, мы бы
кубок «Кожаного мяча» завоевали, а так фигу с маслом,
даже в районный финал не пролезли. Вон тот фитиль —
Ростик. Полностью — Ростислав. «Расти и славься», зна-
чит. Вот он и вырос с коломенскую версту. Запросто в ки-
но «Детям до шестнадцати...» ходит. А еще наш Ростик
филателист, аквариумист, моделист, велосипедист...
— Мели, Емеля, твоя неделя,— лениво перебил его
Ростик, дочерна загорелый, мосластый, в белой шелковой
майке, шароварах и синих прорезиновых тапочках.— Вот
бы к твоему языку моторчик приспособить, ты б, навер-
но, не меньше Братской ГЭС энергии вырабатывал.
Ребята захохотали, Витька — громче всех.
— Ну, про Братскую — это ты загнул. Что ни гово-
ри — крупнейшая в мире. Днепрогэс — другое дело. Кто
там у нас остался? Ты, Жека? Жека, подай мальчику руч-
ку. Не хочет, а! Не желает! Ладно, черт с тобой, грубиян
невоспитанный. Вот и вся наша компания, Тимох.
— Что ж ты про Калерию-Холерию забыл? — Афри-
кан подкинул биту, поймал и протянул мне.— Слышь,
ты... Тимох. Сыграем, а? По пятачку или по гривенничку?
Я сразу скис и принялся вдумчиво изучать носки сво-
их ботинок.
— На деньги не играю.
Я понимал, что отказ ставит меня перед ребятами в
неловкое положение, но ничего не мог с этим поделать.
— Вот как? — Африкан пригладил свою пижонскую
челку и повернулся к Витьке.— Зачем ты привел к нам
этого маменькиного сынка? Отве...
25
— Моя мама умерла,— перебил я Африкана.— А от-
цу я дал слово, что не буду играть на деньги, и не буду.
— Слово дал!—широко усмехнулся Африкан.—Знаем
мы эти штучки. Лучше скажи, что трусишь.
— Чего пристал к человеку? — примирительно сказал
Жека.— Ты, Тим, не обращай на него внимания. Он на
деньги жадный, оттого всех и уговаривает играть. Сколь-
ко ты сегодня выиграл, Таракан?
— Не твое дело.— Африкан дернул за козырек Же-
киной кепки.— Больше, чем ты проиграл.
— Бросьте цапаться.— Ростик растолкал их.— На-
шли из-за чего...
— Тогда пусть хоть стойку на турнике сделает,— не
унимался Африкан.— Может, он и турника боится?
Чего ж нам с таким гусем знаться...
Ребята как-то странно переглянулись.
Я вскипел.
— Стойку? Сейчас я тебе покажу стойку!
— А может, в другой раз? — неуверенно пробормотал
Витька, но я уже повернулся и решительно пошел к тур-
нику.
Турник был как турник, не очень высокий, с железной
перекладиной. Правда, под ним стояла лужина, нужно
было прыгать с разбегу и, соскакивая, следить,
чтоб не угодить в воду. Я подумал, что именно здесь за-
рыта собака: Африкан, наверно, ждет, что я сорвусь. Не
дождется, не на того напал! Не такие лужи перепрыги-
вали.
Я поплевал на руки, разбежался, подпрыгнул и...
грохнулся вниз под оглушительный хохот, свист и мя-
уканье Bceii пятерки. В турнике была перепилена трубка,
они, паразиты, вставили в нее тонкую палочку, чтоб дер-
жалась, вот в чем дело. А как я повис, она и хрустнула.
— Не злись,— сказал Витька, помогая мне выбраться
из лужи.— Водяные процедуры закаляют организм и
способствуют лучшему перевариванию пищи.
26

— Сам дурак! — Я мрачно растер на лице грязь и
поплелся домой мыться, а они ржали мне вслед.
«РЫЖАЯ КОМАНДА» И ОСТАЛЬНЫЕ
Было самое начало июня, первые дни каникул. Солнце
жгло так, что листья на тополях вдоль дорог пожухли и
свернулись в трубочки. Деревья стояли серые от пыли.
В нашем дворе спасали яблони — каждый вечер мы пе-
ретаскивали под них целый океан воды. Асфальт таял,
словно мороженое, казалось, что тротуары больны оспой,
так их истыкали острые женские каблуки. Небо будто
выгорело: ни облачка, ни тучки аж до горизонта, одна
только белесая синь да уже с самого восхода раскаленное,
красное, как кирпич, солнце.
По утрам я забегал к Крысевичам.
Во дворе, за глаза, Крыссвичей называли «рыжей ко-
мандой». И на самом деле все они, как на подбор, были
ну просто удивительно рыжие. Павел Петрович, Витькин
отец,— червонно-рыжий, чуть ли не черный, Людмила
Мироновна — огненно-рыжая, будто пламя костра, сам
Витька — какой-то буровато-рыжий, Калерия — золоти-
сто-рыжая, а маленький Вовка — просто рыжо-рыжий.
Все рыжие, и все конопатые, и все говорили в рифму,
даже маленький Вовка. Едва я появлялся на пороге, он
начинал молотить ложкой по столу и вопить во все горло:
— Лела-холела, встлецай кавалела! — Вовка не выго-
варивал буквы «р» и «ч».
Вначале я готов был от этих воплей сквозь землю про-
валиться, но потом привык, тем более что тут-то начина-
лось самое интересное. Лера немедленно хлопала Вовку
по круглой толстой физиономии и заявляла:
— Замолчи, дурак, а то получишь еще не так!
Вовка кидался в рев. Из кухни выглядывала Людмила
Мироновна и принималась наводить порядок:
28
— Тише, подшиванцы, батьку разбудите. Кому сказа-
но — не вой... У человека выходной, а ему в родном доме
покоя нету! Проходи, Тимочка, не обращай на этого беса
внимания, поорет да перестанет.
— Не беса, а балбеса,— поправляла Калерия.— Бес-
балбес, под кобылу подлез...
Но Вовка и не думал сдаваться.
— Зених и невеста — кислое тесто! — выкрикивал он,
тараща на меня круглые, как путовки, глаза. Букву «ж»
этот розовый чумазый поросенок тоже не выговаривал.
Калерия награждала Вовку подзатыльником и убега-
ла к матери на кухню. Витька падал на диван и катался
от хохота.
— Цирк! — стонал он.— Фольклор! Устное народное
творчество! Мам, а, мам, давайте этим летом выпускать
стенгазету! Такие таланты пропадают, и никто о нас, бед-
ных, не знает...
— Ты сначала научись диктовки без двоек писать, а
потом будешь газеты выпускать! — из второй комнаты
выходил заспанный Павел Петрович. Он весело подми-
гивал мне и потирал руки.— За вами разве что на клад-
бище отдохнешь, башибузуки несчастные. Что-то
я проголодался, мать. Что есть в печи, все на стол
мечи...
Я довольно скоро сообразил, что это у Крысевичей
такая игра, и начал с удовольствием подыгривать им. Ну
конечно, игра. Вот тетка Горислава — она ведь тоже иг-
рает. Разве можно как-нибудь еще назвать ее беготню с
тряпками вокруг своих шкафов, сервантов и пуфиков?!
Правда, тетка Горислава играет в музей, где любая ерун-
да — это не ерунда, а экспонат, где все вещи спрятаны
под стеклянными колпаками, и люди надевают на обувь
тряпичные тапочки, чтоб не поцарапать какой-нибудь
распрекрасный паркет, а рыжие Крысевичи играют в риф-
мы. Играют с удовольствием, подзадоривая друг друга,
потому что они веселые и счастливые люди и им хочется,
29
чтобы рядом с ними все были тоже веселыми и счастли-
выми.
А теткина игра нудная, тоскливая.
Потому что она сама такая.
Каждый играет в свою игру.
Но первое время я принимал все это за чистую монету
и с ужасом пытался себе представить, как Павел Петро-
вич выступает на профсоюзном собрании у себя в строй-
тресте — он маляр и председатель месткома, или Витька
и Калерия отвечают уроки. Ну, историю и географию —
это еще хоть с трудом, но понять можно. «На нас напал
Наполеон, а мы его прогнали вон!» Отечественная вой-
на 1812 года. «На Урале есть у нас нефть, руда, свинец
и газ»,— полезные ископаемые Уральского хребта. Но
как быть с физикой, спряжением глаголов, геометрией?
Ага, вспомнил: «Пифагоровы штаны во все стороны рав-
ны». Так, что ли?
Чепуха это все! Когда Крысевичи не играют, они раз-
говаривают как обычные нормальные люди. Все. Даже
маленький Вовка. Только иногда что-нибудь само собой
срифмуется — по привычке...
Витька и Калерия — близнецы. Однако они очень раз-
ные, даже рыжи по-разному. И вообще, Витька плотный,
коренастый, лицо у него круглое, как сковородка, и отто-
пыреные уши. Калерия же тоненькая и длинноногая,
и глаза у нее вовсе не разноцветные, а зеленые, как
трава. «Кошачьи глаза», — посмеивается Людмила Миро-
новна.
Собственно, Калерией ее никто не называет, даже ма-
ма. Зовут Лерой, Калей. Зато я не знаю ни одной дев-
чонки, у которой было бы столько кличек. Основная: «Ка-
лерия-Кавалерия-Артиллерия». И дополнительные: «Хо-
лерин» и просто «Холера» или «Холела», как говорит
Вовка. Правда, кроме Витьки и Вовки, ее почти никто не
дразнит. Жека как-то рассказывал мне, что Лера дерется
не хуже брата; однажды за «холеру» она так отлупила
30
Казика, что он после
этого ее по имени-отче-
ству называл. Соврал,
наверно...
Прошла всего неде-
ля, как я лягушкой
шлепнулся с турника,- и
я держался настороже,
опасаясь нового подво-
ха. Однако, то ли ребя-
та пока ничего не при-
думали, то ли решили
оставить меня в покое,
молчаливо признав за
своего, но больше ни-
кто меня не задевал.
Видно, еще и потому,
что я очень быстро по-
дружился с Крысевича-
ми — главными в этой
компании заводилами.
Постепенно я узнал поближе и других: Казика, Жеку,
Ростика и Африкана. Сейчас я обо всех о них немного
расскажу.
Казик — добрейшее на свете существо; маленький,
толстый, как кадушка, с пухлыми румяными щеками и
узенькими щелками-глазами. Глядя на него, никогда не
скажешь, что он уже перешел в седьмой класс, от си-
лы — в пятый. У Казика вечно оттопыриваются карма-
ны, набитые булками, бубликами, печеньем или просто
кусками батона: совершенно фантастический у человека
аппетит. Когда ни встретишь, обязательно что-нибудь жу-
ет. Из-за этого его и прозвали «Хлеборезкой». На кличку
он не обижается, он вообще, кажется, не обижается ни
на что и ни на кого, кроме своей мамы, которая от утра
до ночи твердит о том, что ему надо похудеть. Заслышав
31
разговор на эту тему, Казик начинает краснеть, пыхтеть
и тут же старается куда-нибудь удрать.
Он очень любит малышей, и все малыши с нашего
двора ходят за ним табуном. Казик рассказывает им сказ-
ки, мастерит деревянные пистолеты и делится своими
неисчерпаемыми запасами булочек и пряников. Может,
это потому, что он в семье один? Хотя нет, я ведь тоже
один, а терпеть не могу возиться с малышами. Помню,
назначили вожатым октябрят, так я от них на второй
день сбежал. Просто Казик очень добродушный, вот в чем
дело. И у нас им все командуют. А малыши сами подчи-
няются ему беспрекословно.
Родители Казика преподают русский и белорусский
языки в электротехникуме. Их квартира похожа на биб-
лиотеку: книжные полки стоят даже в коридоре. Узнав,
что я люблю читать, Казик затащил меня к себе. Я взял
«Белое безмолвие» Джека Лондона. Хорошая книжка.
А еще у них пропасть всяких приключенческих книг:
Жюль Верн, Майн Рид, Беляев, Мавр, Ефремов... Они
всем дают читать, не жалеют. Только Валентина Иванов-
на, мама Казика, просит, чтоб пе рвали и не пачкали. Тут
она, как скала: увидит, что измазал книгу,— больше не
проси, не получишь.
С Жекой меня подружила машина. Дело в том, что
Жекин отец собирается купить «Москвича», после работы
он частенько заглядывает к нам в гараж потолковать с
моим отцом. Сам Антон Александрович шофер, работает
на пятитонном автокране. Раньше, в каникулы, он ча-
стенько брал Жеку с собой, чтоб не болтался во дворе без
дела, рассказывал ему о разных машинах, давал подер-
жать баранку. Наверно, поэтому Жека просто помешался
на автомобилях. Он знает все марки автомашин и разли-
чает их по звуку мотора, как некоторые различают по
голосам птиц. Любимая Женина книга — «Автомобиль
«Москвич» модели 407. Конструкция и техническое обслу-
живание». Он таскает здоровенный замусоленный том на
32
пляж и в лес и, по-моему, уже вызубрил его наизусть, как
стихотворение. Не человек, а автомобильный справочник.
Своими вопросами Жека даже моего отца иногда ставит
в тупик, хотя он куда как хороню машину знает, а обо
мне уж и говорить нечего. Едва он открывает рот, я тут
же поднимаю руки. Жека сердится и называет меня лобо-
трясом: как же, иметь свою машину и до сих пор не вы-
учить ее назубок! Уж он-то бы...
С кем мне немного не по себе, так зто с Ростиком. Ему
тринадцать, как и мне. Ростик длинный — на голову вы-
ше любого из нас, худой, как «шкилет». Рубашка и ша-
ровары висят на нем, словно на вешалке. Рядом с Рости-
ком можно пробыть целый день и не услышать от него
даже десяти слов: насупится п молчит, будто воды в рот
набрал.
Я думал, что он чем-то болен. Оказалось, ничего по-
добного — здоров, как бык. Однажды мы затеяли бороть-
ся, так он, шутя, припечатал нас к земле одного за дру-
гим, даже пикнуть никто не успел. Только с Африканом
они разошлись вничью, по ведь Африкан на два года
старше.
Меня смущал его взгляд, долгий пристальный взгляд,
от которого я невольно оборачивался. Казалось, Ростик
присматривается ко мне, старается понять, что я за пти-
ца. А согласитесь, это не очень приятно, когда тебя рас-
сматривают, словно какую-то амебу под микроскопом: так
и тянет сморозить что-нибудь глупое.
Куда быстрее, чем к Ростику, я привязался к его отцу.
Дядю Костю знала в любила вся ребятня из нашего и
соседних дворов: он продавал мороженое в, стеклянной
будочке возле магазина «Айсберг». Целыми днями он си-
дел в своей будочке, весело расхваливая эскимо, пломбир
и молочное, и возле него всегда толпился народ. А за бу-
дочкой стояла коричневая инвалидная коляска — дяде
Косте на фронте немецким снарядом оторвало обе
ноги.
2 Зак. 2115
33
По утрам и вечерам Рос-
тик, как аист, вышагивал за
этой коляской, помогая отцу
перебираться через рытвины
и незасыпанные канавы: воз-
ле «Айсберга» заложили но-
вый дом и перекопали все
вокруг. Он отмыкал стеклян-
ную будочку, и пока отец
устраивался там на высоком
табурете, выносил из мага-
зина пакеты с мороженым,
сухой лед, собирал и сжигал
в большом жестяном ящике
бумажки-обертки. Иногда,
когда дяде Косте нужно бы-
ло отлучиться, набросив на
плечи белый халат, Ростик
сам занимал его место и
продавал мороженое, только
никаких шуток-прибауток от пего нельзя было услышать.
Он деловито пересчитывал медяки, давал сдачу, выужи-
вал из пакетов батончики, эскимо, пломбир, как всегда
угрюмый и молчаливый, и мы старались в это время не
подходить к будочке, потому что чувствовали: ему будет
неприятно. Да и другие ребята, взяв мороженое, тороп-
ливо отходили, будто не покупали его, а крали. И лишь
когда возвращался дядя Костя, возле стеклянной будоч-
ки вновь становилось весело и шумно.
В жаркие дни мы объедались мороженым чуть не до
ангины, Ростик никогда не попробовал ни кусочка. Каза-
лось, он ненавидит мороженое. А может, так оно и было
на самом деле?
— Трудно ему,— уклончиво ответил Витька, когда я
однажды спросил, почему Ростик всегда замкнутый и
хмурый.— Очень он за отца переживает. Это дядя Костя
34
на людях такой веселый,
а дома бывает по-вся-
кому...
Если мы все свои кар-
манные деньги оставляли
в будочке дяди Кости, то
Ростик просаживал их в
тире. А деньги у него бы-
вали: отец частенько да-
вал то полтинник, а то и
рубль. И тогда Ростик от-
правлялся стрелять.
Тир устроили в старом
автобусе возле кинотеатра
«Енисей». Одна пулька
стоила две копейки. Рос-
тик сразу брал два-три де-
сятка, становился за оби-
тую железом стойку, ши-
роко расставив ноги, и
прижимал к плечу отполированный приклад пневмати-
ческой винтовки. А затем, побледнев от напряжения, он
всаживал пулю за пулей всегда в одну и ту же мишень:
толстомордого фашиста в болотном френче со свастикой
и железным крестом. В тире было полно всяких интерес-
ных мишеней: игрушечные самолетики сбрасывали взры-
вавшиеся с треском бомбы, искусственные спутники пос-
ле удачного выстрела вращались вокруг земли, прыгали
звери и взлетали птицы, но Ростик стрелял в одного и
того я^е фашиста, и когда фашист падал, перевертываясь
кверху ногами, заведующий тиром, ставил его на место,
потому что знал: никакие другие мишени Ростика не ин-
тересуют.
Он никогда не радовался меткому выстрелу и не огор-
чался, если случалось промазать. Он стрелял так же хму-
ро и сосредоточенно, как продавал вместо отца мороженое
2*
35
или гонял с нами на площадке мяч. Истратив все деньги,
откладывал винтовку и уходил, и мы молча уходили вслед
за ним.
Бот ты и попробуй подружиться с таким человеком...
То ли дело — Африкан! Этот — весь как на ладони.
Едва увидев его в первый раз, я тут же понял, что Афри-
кан — обыкновенный пижон, из тех пижонов, которые
водятся в любом дворе. Все в нем было не настоящее, пи-
жонское: и поповская грива иод знаменитых «бцтлов»,
и гитара, обклеенная лакированными красотками^ выре-
занными из журналов,— он всюду таскал эту гитару с со-
бой, хотя почти не умел играть,— и расклешенные внизу
штаны с широченным поясом, и даже манера говорить,
чуть картавя и растягивая слова.
Африкану было лет пятнадцать, в четвертом и шестом
классах он сидел по два года и еле-еле переполз в
седьмой.
Больше всего па, свете он мечтал бросить школу и
выучиться на мастера по ремонту телевизоров.
— Вот это, братцы, работенка! — захлебываясь, гово-
рил Африкан.— Знаете, как они калымят! Ни один про-
фессор столько не имеет. А что! Очень даже просто. Те-
левизор — машина сложная, а люди — лопухи, что они
в этом деле понимают?! Он придет, поковыряется, прово-
док запаяет, а потом в квитанциях рисует, что себе хочет.
Будто он там всю Требуху перебрал. Пойди проверь! Или
новую деталь вытащит, а старую — на ее место. А те, ду-
раки, его благодарят, на радостях трояк лишний сунут.
Так что чихал я на вашу науку, еще посмотрим, кто луч-
ше жить будет.
— Как же ты без науки мастером станешь? — посме-
ивался Витька.— Телевизор — это ж физика, радиоэлек-
троника, а пе просто трояки сшибать. А у тебя что по
физике? Тройка с двумя минусами? Так что пустые твои
мечты, Африкан. Ты лучше на гитаре научись играть
прилично, в какой-пибудь оркестр запишешься. Говорят,
36
гитаристы тоже ничего зарабатывают. Конечно, не так,
как мастера по телевизорам, но подходяще.
Мы хохотали, а Африкан обиженно встряхивал гривой
и уходил.
— Ну и тин! — удивленно таращил глаза Казик.—
Вот бы сюда какого мастера телевизионного, чтоб ему за
такие слова морду набил. А то он все человечество готов
в подлецы записать.
Африкан очень заботился о своей внешности. Его
страшно огорчало красное родимое пятно на левой щеке,
похожее на растопыренную ладошку. Однажды он сказал
мне, что нынешним летом поедет с отцом в Москву, и
там ему сделают пластическую операцию.
— Зачем это тебе? — удивился я.— Ты и так писаный
красавчик.
Африкан покраснел от удовольствия.
— Честно?
Я вспомнил, как шлепнулся из-за него в лужу под
гогот всей компании, и с готовностью подхватил:
— Факт, честно! Ты знаешь на кого похож? На Ква-
зимодо. Только у него такой шикарной прически не было
и гитары. Помнишь?
— Помню,— неуверенно ответил Африкан. По-моему,
он вспомнил какого-то киноактера с похожей фамилией,
только не героя романа Виктора Гюго, он и не слыхал,
наверно, об этом романе.— Но без пятна будет еще луч-
ше, правда ведь?
— Разумеется! — Я клятвенно прижал руки к гру-
ди.— Без пятна ты будешь похож на самого Полифема.
Африкан подергал себя за гривку — вот кто был се-
рым, как валенок! — и смущенно пробормотал:
— И я так думаю. А вообще ты хороший парень, Ти-
мох. Зря я на тебя взъелся. Дай лапу.
Я пожал его потную руку, и мне вдруг стало неприят-
но, что я так зло над ним пошутил. Но совесть грызла
мейя недолго. Через полчаса этой же рукой Африкан пре-
37
больно заехал мне в ухо: Лера подробно растолковала
ему, что Квазимодо и Полифем вовсе не звезды амери-
канского кино.
Даже на речку Африкан ходил в шерстяных штанах,
в белой шелковой рубашке с отложным воротничком и в
желтых польских сандалетах, хотя все мы, от Леры до
Казика, щеголяли в кедах, выгоревших ковбойках и тре-
нировочных шароварах или техасах. Самое смешное, что
и рубашка, и штаны у Африкана всегда были в жирных
пятнах.
Ну, что еще можно сказать о таком человеке? Пижон,
да и только.
АФРИКАН РАЗВЛЕКАЕТСЯ
Обычно, отправляясь на реку, мы брали с собой ка-
кой-нибудь еды. А потом складывали все кульки, и каж-
дый ел, что хотел.
В тот раз, когда случилась вся эта история, Витька и
Лера выпросили у мамы добрый кусок сала и с полведра
картошки.
Не знаю, как вы, а я ничего на свете не едал, вкусней
печеной бульбы и жареного на рожнах сала. Только
вспомню — слюнки бегут. Вкуснятина...
До Березы было километра два с половиной — полча-
са ходьбы. Серовато-синяя, еще не замутненная сточны-
ми водами, река огибала наш поселок плавной дугой, вся
в зарослях верб и лозы, между которыми, как желтые
заплаты, лежали песчапые пляжп. Левый берег был низ-
ким, плоским, далеко к самому горизонту тянулись вдоль
него заливные луга, правый обрывался к воде крутыми
глиняными террасами. Ласточки-береговушки источили
эти террассы своими гнездами, со стороны казалось, буд-
то на них развесили сушить огромную рыбачью сеть. На
поверхность, словно сказочные змеи, выползали узлова-
тые корни деревьев. Между ними били роднички с такой
38
холодной водой, что от нее даже в самый знойный день
начинали пыть зубы и деревянел, становился непослуш-
ным язык.
По реке деловито ползали буксиры, таская длинные
плоты или толкая огромные баржи, груженные рудой,
углем, минеральными удобрениями. Рядом с баржами
буксиры выглядели козявками. Их рубки были выкраше-
ны в ядовитый канареечный цвет, а над палубами трепы-
хало выстиранное белье или покачивались, вялясь на
солнце, длинные вязанки рыбы.
Река расступалась перед баржами, перед грузовыми
и пассажирскими теплоходами и обрушивала на берег
высокие стеклянные валы воды. Они вдребезги разбива-
лись о песок и звенящим потоком сбегали назад, а мы,
отплыв подальше, раскачивались на волнах, как на ка-
челях.
Все было хорошо, да только Витькин рюкзак с салом
и картошкой не давал Казику покоя. Он все крутился на
берегу, чмокал губами, а часов в одиннадцать не выдер-
жал и заканючил:
— Братцы, пошли за хворостом. Кишки марш играют.
— Кишки марш играют, бульбы с салом желают! —
эхом откликнулся Витька. Оя весь зарылся в горячий
песок, только вихры пламенели на макушке.— Потерпи,
солнце высоко, до вечера далеко...
— А чего терпеть? — неожиданно поддержала Казпка
Лера.— Пока хвороста насобираем, пока картошка испе-
чется... Вставайте, лежебоки!
Набрать на нашем берегу хвороста для хорошего кост-
ра было и впрямь не так-то просто. Рыбаки и всякий ту-
ристский люд уже давно прочесали все вокруг, подобра-
ли каждую сухую веточку.
— Махнем на тот берег,— предложил Ростик.— Там
хвороста —- завались.
На правом, высоком берегу, за узкой полоской лозня-
ка темнел густой сосновый бор.
. за
— За морем телушка — полушка, да перевоз дорог,—
засмеялся Жека.— Как мы его переправим? Лодки-то
нету.
— Вплавь,— бросил Ростик, вытянул ремень из брюк
и пошел к берегу: он уже, видно, израсходовал всю днев-
ную норму слов.
Не скажу, чтобы предложение Ростика очень уж при-
шлось мне по вкусу. Река тут широкая, с сильным и
быстрым течением, а я хотя и не плохо плаваю, но устал
ведь уже. Вот сколько в воде барахтаемся! Подхватит,
закрутит — поминай как звали!
Я неохотно приподнялся, раздумывая, что лучше: от-
кровенно струсить или все-таки попробовать переплыть,
но тут Африкан дернул меня за руку.
— Не ходи, я знаю, где можно набрать дров. Здесь
близко. Пойдем вместе.
На воде дрожали солнечные блики, похожие па радуж-
ные мазутные пятна. Среди них, как поплавок, ныряла
черная голова Ростика: он плыл брассом, делая ровные,
мощные гребки. Витька, Лера, Казик и Жека тянулись за
ним на сажепках в облаке сверкающих брызг. Они за-
метно отставали. Но даже их я уже не догнал бы. Мне
не очень хотелось идти с Африканом, но неудобно же
валяться па пляже, когда все работают...
— Пошли,— я тоже вытянул из штанов ремешок,—
показывай, где твои дрова.
Срезая дугу, мы двинулись напрямик к повороту. На
Африкане были полосатые плавки и скрученное чалмой
полотенце, шел он легко, быстро, я еле за ним поспевал.
За поворотом берег еще больше понизился, и мы вышли
на луг. Луг был кочковатый, болотистый, трава выма-
хала такая, что мы спрятались в ней с головой. Над ред-
кими купами лозы кружили белогрудые чибисы, где-то
рядом надрывался дергач, от треска кузнечиков заклады-
вало уши. Сухие желтые метелки щекотали кожу, обсы-
пали какой-то липкой пыльцой, вскоре от нее начало
40
зудеть все тело. Неподвижный воздух был густым и при-
торно-сладким, будто мы попали на парфюмерную фаб-
рику. Торфяная тропинка пружинила и проседала под
ногами, ямкп от следов наливались черной коломутпой
водой.
Постепенно становится суше, выходим на бугорок.
Вдруг Африкан поднимает палец: тс-с! Еще несколько
шагов — и за густыми кустами лозы я вижу полевой,
вернее, луговой стан. На круглой вытоптанной площадке
под двумя черными закопченными котлами дымит ко-
стер, невдалеке — какие-то ящики, наверно, с продукта-
ми, цинковый блестящий бидон, пара ведер. Левее —
навес: па березовые колья натянут большой кусок выго-
ревшего брезента; под навесом — сколоченные из обстру-
ганных досок стол и лавки, сосновые чурбачки. Горкой
высится посуда, прикрытая полотняным полотенцем.
Ближе к кустам, возле двух похожих па недометанные
стога шалашей, стоит телега; пегая кобыла, привязанная
за недоуздок к колесу, лениво отмахивается хвостом от
надоедливых оводией. На стане ни души, только какая-
то пичуга нахально прыгает по ящикам в поисках съест-
ного.
— Вон дрова, видишь,— шепнул Африкан.
Аккуратно уложенная поленница виднелась справа от
пас, кустами к пей можно подобраться вплотную, не рис-
куя быть замеченными.
— Еще чего придумал — дрова воровать,— разозлил-
ся я.— Пошли назад.
. Африкан улыбнулся.
— Псих ненормальный, какое ж это воровство! Смот-
ри. сколько у них — на месяц хватит. А тут работы иа
неделю, от силы иа десять дней, я знаю. Все равно потом
рыбаки растаскают.
Из дальнего от нас шалаша вышла пожилая женщина
в белой, с синими горошинами косынке, завязанной узлом
под подбородком. Подошла к котлам, приподняла крышку
41
на одном, помешала поварешкой, попробовала, шумно
дуя на варево. Подцепила на коромысло ведра и пошла
к реке по воду.
— Давай,— подтолкнул .меня Африкан.— Теперь в
самый раз.
Отступать было некуда. Мы быстро набрали по охапке
дров и потащили назад. Отойдя шагов десять, Африкан
положил свои дрова на траву.
— Погоди минутку, я сейчас.— И исчез.
Ждать его я не стал. Правда, через несколько минут
он меня догнал, веселый* и запыхавшийся.
— Шире шаг!
Мы уже были недалеко от своих, когда повстречались
с белобрысым мальчонкой, чуть побольше Витькиного
Вовки. Он тащил ореховые удочки и ведерко, в ведерке
.плескалось с десяток плотичек и окуньков и ладный,
граммов на четыреста, голавль.
— На что ловил? — полюбопытствовал Африкан.
— На кузнечика,— шмыгнул носом мальчонка и по-
краснел от удовольствия.
Ребята встретили нас веселыми воплями. Они приво-
локли груду хвороста и несколько жердей, но их добыча
даже в сравнение не шла с нашей. Хворост что —
пшик! — и сгорел. А чтобы испечь как следует картош-
ку, дрова нужны, жар.
— Где достали? — Витька тут же принялся сдирать
кору со звонкого березового полешка.
— На кудыкиной горе,— подмигнул мне Африкан.—
Где достали, там уже нету.
— На сенокосе украли,— проворчал Ростик,— обор-
моты...— Оказывается, у него еще было в запасе четыре
слова.
Витька занялся костром, а мы. с Африканом помчались
купаться. Обжигающе-холодной показалась мне после
душного лугового пекла вода, я яростно растирался пес-
ком, чтоб смыть желтую пыльцу и липкие крошки коры,
42
а потом с разбегу нырял прямо в солнце, покачивавше-
еся па легкой ряби у берега, и, наверно, купался бы, по-
ка не поспеет картошка, если б не услышал Лерин
голос:
— Эн, ребята, сюда-а! — размахивала она косынкой.—
Скорее!
Я обернулся, и у меня стало сухо во рту. Возле на-
шего костра стояла та самая женщина в белой, с синими
горошинами косынке. За руку она держала мальчонку-
рыболова.
Первая мысль, какая пришла мне в голову,— удрать.
Выйти на берег и рвануть, чтоб ветер в ушах засвистел.
Но я тут же понял, что ничего из этого не получится. Во-
первых, там одежда, а во-вторых,, почему из-за меня
должен отдуваться один Африкан? Крали-то дрова вме-
сте... Да п в конце концов не такое уж мы преступление
совершили, чтоб удирать. Вот ведь жадина эта тетка, из-
за двух охапок дров в такую даль по жаре тащиться не
поленилась!
— Это они, бабушка, они! — крикнул рыболов, едва
мы вылезли из воды.— Я их своими глазами видел!
— Ах вы, сукины дети! —накинулась на нас женщи-
на.— Где ж ваша совесть! Ну, дрова покрали, так уж
черт с вамп, если у вас ручки-ножки поотсыхалп, чтоб
всякого ломачья насобирать. А зачем ясе вы мне весь
обед загубили?! Скоро ж косари придут, чем я их кормить
буду? Жеребцы вы, тунеядцы несчастные, сами вон ка-
кие ряжки нажрали да на песочке прохлаждаетесь, а лю-
ди работают, аж с них по десять потов сходит, да из-за
вас еще п голодными останутся...
— Какой обед? — растерялся я и посмотрел иа Афри-
кана. Он заботливо расчесывал свою гриву, будто все это
его совершенно не касалось.— Что такое?
— Да кто его знает,— наконец ухмыльнулся он.—
У нее там что-то подгорело или выкипело, наверное, а
она на нас свалить хочет.
43
— Это у меня подгорело?! — Женщина уперла руки
в бока и пошла на Африкана, как танк. Он благоразумно
попятился.— Это у меня выкипело?! Ах ты, собачьи твои
глаза... Да я тебя сей же час...
— Стоп, стоп, тетка! — закричал Африкан, подхватив
гитару и заслоняясь ею, как щитом.— Ишь, расходилась...
— Тетенька, а что они сделали? — осторожно спроси-
ла Лера.
— Что сделали? — резко повернулась к ней тетка.—
В котел с картошкой тушеной бутылку уксусной эссенции
вылили и две пачки сахара всыпали, вот что. Все варево
испоганили, в рот не возьмешь.
От изумления у меня отнялся язык, я даже слова не
мог выговорить. А Африкан спокойно жмурился иа солн-
це и дергал струны гитары. Ах, как мне вдруг захотелось
трахнуть его этой гитарой по голове!..
— Ребята,— наконец выдавил я,— поверьте...
— Это тебе-то верить!..— Женщина сдернула с голо-
вы косынку, волосы у нее были черные, с седыми прядя-
ми.— Пошли, Митенька, что с ними разговоры разгова-
ривать...
— Погодите! — закричала Лера.— Погодите! У пас
есть картошка. И сало. Может, еще не поздно что-нибудь
приготовить? Правда, у нас маловато...
— Хватает у нас и картошки, и сала.— Повариха вы-
терла косынкой раскрасневшееся лицо,— Да только ко-
гда ты что теперь сготовишь? Вон уже где солнце, пока
соберешься, ужинать пора — пе обедать...
— Мы вам начистим целый воз картошки! — загоре-
лась Лера.— Правда, ребята?! Вы нам только ножи дай-
те, у нас своих всего два. Нас семеро, да вы, да Митень-
ка... Пока будем чистить, вода закипит. В кипяток опу-
стим — раз! — и готово.
— А им что — так и обойдется? — непреклонно спро-
сила повариха.— Это ж котел картошки с мясом — коту
под хвост... И главное — за что?
44
— Не обойдется,— пообещала Лера и так глянула на
меня, что я съежился.— Мы с них за это шкуру спустим.
Потом. Сами.
— Ну, что ж,— повариха пригладила на макушке у
мальчонки вихор,— ваши нашкодничали, вы и помогай-
те. Нельзя в сенокос людей на сухомятке держать, йог не
потянут.
— Пошли,— вздохнул Витька.— Все па фронт! — Он
сгреб в охапку рюкзак и одежду.— За мной, братики-мат-
росикп! Впере-е-ед!
На пляже остались только я, Африкап и Ростик. Ро-
стик засыпал песком костер.
— Чего стоите? — буркнул он.— Догоняйте. Да дро-
ва прихватите, шпана несчастная...
Я даже не подивился такому красноречию — не до то-
го. Значит, Ростик считает и меня виноватым?! Нет, та-
кого я стерпеть не могу.
Я подошел к Африкану
и изо всей силы стук-
нул его по физиономии.
Оп тут же дал мне сда-
чи, и мы покатились по
песку.
Ростик кое-как рас-
тащил нас, наградив
обоих увесистыми ту-
маками.
— Свинья ты, — тя-
жело дыша, сказал я
Африкану. — Я думал,
ты просто пижон, а ты
грязная, бессовестная
свинья.
— Лопух, — ух-
мыльнулся Африкан,
облизывая разбитую
губу. — Все вы лопухи. — Он подобрал отлетевшую в
сторону гитару, заботливо сдул с нее песок и легонько
тронул струны.— Подумаешь, уже и пошутить нельзя!
Представляю, как она скривилась, когда попробовала эту
картошку! Ха-ха-ха!
— За такие шутки людей нужно убивать на месте из
рогатки...— Ростик закинул за плечо свой рюкзак и на-
брал охапку дров.— Пошли, Тим, разве ж это человек!..
И я поплелся .за ним к костру.
...Мы чистили картошку в четырнадцать рук, не раз-
гибаясь, а маленький Митя подкладывал в костер дрова..
Бежали и бежали веселыми серпантинами очистки, с глу-
хим стуком падали в ведро картофелины, солнечные зай-
чики прыгали на влажных лезвиях ножей. Жарило солн-
це, звенели кузнечики, пахло подсыхающей травой, от
костра тянуло горьковатым дымком. А на душе у меня
было погано-погано. Я все думал и не мог понять, зачем
он так поступил. Специально ведь вернулся, не поленил-
ся вернуться, чтобы навредить людям, которые не сдела-
ли ему ничего плохого. Зачем?..
Я отложил нож и недочпщенную картофелину.
— Ребята, честное слово, я даже не видел, когда он
это сделал, я отошел с дровами... Клянусь вам, если б я
мог подумать, я не пустил бы его. Ну, поверьте...
— А чего не поверить? — Витька сосредоточенно вы-
ковыривал в картофелине глазкн.— Будто мы этого Та-
ракана не знаем... будто впервой он нас под монастырь
подводит... Ну да ничего, теперь мы с ним за все рассчи-
таемся.— Витька взмахнул поясом, как саблей, словно
показывая, как мы рассчитаемся с Африканом.— Под-
наясмите, братцы, мало осталось.— И пронзительно — на-
верное, в городе было слышно! — запел:
Эх, картошка, объеденье-денье-денье,.
Пионеров идеал-ал-ал.
Тот не знает наслажденья-денья-денья,
Кто картошки не едал-дал-дал!
46
Мы начистили полный котел картошки, помогли пе-
ремыть, поднесли дров и воды и ушли, хотя оттаявшая
повариха долго уговаривала нас остаться пообедать с кос-
цами. Почему-то всем расхотелось есть, даже Назину,
ТАИНСТВЕННОЕ ПИСЬМО
Я спускаюсь в подвал, нащупывая ногами ступеньки,
и в душе ругаю себя за то, что не сообразил захватить
фонарик или, на худой конец, коробок спичек, хотя за-
просто мог догадаться, что они мне понадобятся. Темно,
хоть ты глаз выколи, а я не совсем уверен, что не на-
рвусь иа какую-нибудь провокацию.
На тринадцатой ступеньке лестница кончается. Я по-
ворачиваюсь направо, выставив вперед руки, делаю два
коротких шажка и упираюсь в обитую железом дверь.
Пока все сходится с таинственным письмом, которое
я получил сегодня утром. Прибыло оно довольно необыч-
ным способом: я читал на тахте, когда в открытую бал-
конную дверь влетел камень, вдребезги разбил лампоч-
ку — хорошо, что мы с отцом еще люстрой не обзавелись,
вот был бы помер! — и шлепнулся па пол. Камень был
обернут листком бумаги в клеточку. Развернув ее, я уви-
дел следующее послание:
47
«Шифровка,— догадался я и прикусил от любопытст-
ства кончик языка.— Сейчас разберемся, что в ней напи-
сано!»
Я очень люблю всякие ребусы и головоломки. Зара-
зился я этим от отца: он может целый вечер рыться в сло-
варях и энциклопедиях, отыскивая какую-нибудь гору
в Африке из тринадцати букв или химическое соединение
из девяти. У него это называется «гимнастика ума». Ко-
гда прибывает «Огонек», мы сразу же беремся за послед-
нюю страницу, даже если в номере печатается новая по-
весть Жоржа Сименона о комиссаре Мегрэ.
Я достал бумагу, карандаш и принялся за работу.
IlTaKj шифровка. Чтобы прочитать ее, нужно найти
ключ—систему, по которой переставлены буквы. Четыре
строчки букв, не разделенных на слова; ни одного знака
препинания. Значит, знаки пропущены или тоже зашиф-
рованы какими-то буквами — не может быть, чтоб в таком
длинном предложении, если даже оно одно, не стояло ни
запятых, ни тире, ни двоеточия...
Попробуем прочесть записку через одну букву: «сгдя-
да...» — не годится.Шифровал, определенно, Витька, боль-
ше некому, а уж он придумает что-нибудь посложней.
Через две буквы... «саязц...» — какая-то тарабарщина!
Через три, четыре и пять букв... Через одну, затем —
через две, через три... ни одного нормального слова!
«Ах ты, рыжая команда!» —разозлился я и попробо-
вал прочесть записку слева направо: «ниттрик...»
Любой другой пришел бы от этой белиберды в отчая-
ние, но я решил быть мужественным и терпеливым. По-
пробуем рассмотреть шифровку еще раз. Нет ли в ней
хоть одной группы букв, которые образуют слово? Есть!
«Трек», «трит» «той», «ум», «что», «все»... Прекрасно!..
А что, собственно, прекрасного? Что с ними делать, с
Этими словами? Каким образом в Витькиной записке мо-
жет оказаться слово «той»? На «той» он меня пригла-
шает, что ли? Или на «трек»?
48
Я еще с полчаса составлял слова, подбирая буквы про-
извольно, пока не понял, что это совершенно бессмыслен-
ное занятие: из букв шифровки можно насоставлять столь-
ко всяких слов, что их хватит на толстенную книгу, и
ещо тысяч пятьдесят останется.
«Спокойно, Тимка, спокойно! — сказал я сам себе, по-
тому что мне вдруг отчаянно захотелось обернуть этим
листком камень, который еще валялся па полу, и вы-
швырнуть' его за балкон, туда, откуда прилетел.— Глав-
ное при разгадывании головоломок — система. А у тебя
никакой системы нету. Хватаешься, за что придется, ко-
нечно, из этого ничего не получится».
Значит, система. А какая? С чего начинали разгады-
вать такие шифровки самые знаменитые детективы на-
стоящего и прошлого? Например, судья Жаррикес из ро-
мана Жюля Верна «Жангада»?
Я быстренько разыскал книгу и открыл ее на том ме-
сте, где сын Жоама Дакосты Бенито приносит судье Жар-
рикесу зашифрованный документ. Так... Прежде всего
судья сосчитал буквы и установил, как часто они повторя-
ются. Что ж, это не так уж сложно. В моей шифровке сто
двадцать букв: четыре строки по тридцать. Сейчас под-
считаем, как часто они повторяются.
Я расчертил лист бумаги и составил такую таблицу:			
С-3	3-1	Р-8	Ч—3
Д-8	B-G	Е—9	М—2
Г—1	Ц—2	К-3	Е—2
А—8	Т—12	Л—4	П-1
Ь—4	И—И	Ы—1	Щ-1
Я—2	0—9	Й-1	Ф—1
Н-11	.X—2	Ш-1	Ж-1
У-2
Использовано 29 букв алфавита; всего 120 букв.
Что же дальше сделал всемирно знаменитый судья
Жаррикес? Расположил все буквы в алфавитном порядке?
Пожалуйста. По сравнению с подсчетами это семечки...
49
А-8	3-1	0-9	Х-2
В-6 .	И-11	И—1	Ц-2
Г-1	Й-1	Р-8	Ч-З
Д-8	К-3	С-3	Ш-1
Е—9	Л-4	Т-12	Щ-1
Ё—2	М—2	У—2	Ы-1
Ж-1	Н-11	Ф—1	Ь-4
			Я-2
Затем я занялся гласными и согласными. По Жюлю
Верпу выходило, что нормальное соотношение гласных
и согласных букв — один к четырем. А что у меня?
Еще одна таблица:
А-8, Е-9, Ё—2, И-11, 0-9, У-2, Ы-1, Я-2.
Итого: 8 гласных, которые повторяются 44 раза.
120 и 44. Больше одной трети..Соотношение явно не-
нормальное.
Я сломал карандаш и забегал по комнате. Рыжий ду-
рень! Конспиратор! «Золотой жук»! Составляет шифров-
ку, а сам пе знает даже такой чепухи, как нормальное
соотношение гласных п согласных букв!
Какие буквы повторяются чаще всего? Значит, так:
Т-12; И-11; Н—11; 0-9; Е-9; А-8; Д-8; Р-8;
В-6; Ь—4; Л-4; С-3; К-3; Ч-З; Я-2; Ц-2: Х-2;
М—2; Е—2; У—2; Г, 3, Ы, И, Щ, И, Ш, Ф, Ж—1.
Чаще всего повторяется буква «Т». Предположим, что
«Т» — это не «Т», а какая-то другая буква. Если Вить-
ка выбрал шифр, при котором одна буква постоянно за-
меняется другой,— например, вместо «А» пишут «Я» или
«1Ц», или любую иную букву, но постоянно одну и
ту же,— то буква «Т» должна соответствовать самой рас-
пространенной, наиболее часто встречающейся в русских
словах букве. А какая буква самая распространенная?
Заглянем в «Жапгаду». Тем более что и там буква «Т»
повторялась чаще всего. Итак: «...во французском и анг-
лийском языках это, конечно, была бы буква «Е»; у италь-
янцев — «И» или «А»; у португальцев же «А» или «О».
50
— А в русском?! — заорал я и грохнул книгой об
стол.— В русском какая буква чаще всего встречается?
Не мог же Витька писать эту чушь на французском, ан-
глийском, итальянском или португальском... Он и рус-
ский-то знает на двойку с плюсом! — Меня такое зло ра-
зобрало, что я чуть не заплакал.— Эх, судья Жаррикес!
Столько языков знал, не мог выучить русского!
Я завалился па тахту и взял «Тома Сойера». Но пе-
ред моими глазами так и прыгали все те же: СДГАДЬ...
Буквы казались мне маленькими хитрыми человечками,
они злорадно ухмылялись, корчили рожи и говорили
противным Витькиным голосом: «Что, выкусил? Эх ты,
серый...»
Нет, не будет мне покоя, пока не разгадаю эту тара-
барщину.
Пришел отец.
Вечером он должен был ехать в командировку и вер-
нулся с работы пораньше.
— Чего накуксился, будто лягушку проглотил? —
Он выложил из портфеля свертки с едой.— Давай пере-
кусим, я копченой колбаски купил.
— Не хочется.— Я отвернулся к степе: рассказать
или нет? Отец-то, пожалуй, разгадает. Но вдруг там что-
пнбудь такое... этакое...
— Ты что, заболел? — Отец пощупал мой лоб.— Тем-
пературу мерил?
«Рассказать! — решил я.— А то и впрямь свихнуть-
ся можно».
— Посмотри ту бумажку.
— Какую? Эту? А как ты лампочку разбил?
— Не я... Тот, кто ее сюда забросил.
— Интересно.— Он повертел в руках бумагу.— Шиф-
ровка. Буквы подсчитал?
— Там мои таблицы, посмотри.
Отец отодвинул локтем свертки и углубился в табли-
цы. Я стал за его спиной.
51
— Все правильно,— покусывая карандаш, наконец
сказал он.— На чем же ты остановился?
— Нужно заменять одни буквы другими, делать но-
вый алфавит. Ты знаешь, какая буква чаще всего встре-
чается в русских словах?
— Понятия не имею.— Отец почесал карандашом ви-
сок.— Кажется, «К». А почему ты думаешь, что нужно
составлять новый алфавит?
Я застонал:
— Это не я думаю! Это думает судья Жаррикес! Не
мог же Витька сам придумать этот шифр, он его навер-
няка откуда-то слямзил! И скорее всего — из «Жангады».
— Это роман Жюля Верна? Ах, вот он! Ну-ка, дай
сюда...
Чиркая карандашом на полях, отец внимательно пе-
речитал главы, где судья разгадывает шифровку, и за-
думался.
— Слушай, Тима, давай рассуждать логично. Запис-
ка адресована тебе, я такие не получал уже лет двадцать.
Она должна начинаться с обращения и заканчиваться
подписью. Факт?
— Может быть,— уклончиво ответил я.
— Что тебя во дворе называют Тимофеем — исклю-
чается.— Он хитро взглянул на меня, я засмеялся.—
Как тебя дразнят?
— Тимох.
— Гм... Не так уж плохо. Меня в детстве дразнили
«Каланча».
— Почему? — удивился я.
— Кто его знает. Наверно, потому, что долговязым
был. Ну, ладно, не будем отвлекаться. Предположим, за-
писка начинается со слова «Тимох». А как она может
быть подписана?
— Писал Витька, я в этом почти не сомневаюсь.
Дразнят его «Крыса», «Рыжий»...
— «Крыса» — это от фамилии? Ну да, Крысевич...
. 52
Глупо и обидно. Не думаю, чтобы он подписался такой
кличкой. Остаются «Рыжий» и «Витька»... Добавим на
всякий случай сюда «Виктор», хотя это весьма и весьма
сомнительно. Итак, первые пять букв шифровки должны
соответствовать слову «Тимох». Что мы там имеем?
«СДГАД...», где «С» — это «Т», «Д» — «И», «Г» —
«М», «А» — «О»...
— А куда ты второе «Д» денешь?—ехидно спросил
я.— Не может же одна буква обозначать и «И» и «X»!
Это будет совсем другой шифр, цифровой! Тот, каким
судья Жаррикес в конце концов и прочел записку.
— М-да, не пойдет... Ну, а слово «Рыжий»? Все пять
последних букв разные: «Я, О, В, С, Е». Попробуем?
— Валяй,— уныло пробормотал я.— У меня уже го-
лова раскалывается. Хоть бы какой намек на ключ... Бес-
смыслица...
— Вообще ты, конечно, прав,— согласился отец, то-
ропливо записывая буквы.— Но ведь наши дешифро-
вальщики находили ключи к самым сложным шифрам
важнейших немецких документов... Опять ничего не вы- -
шло. Проверим слово «Витька».
— Так-то — дешифровальщики, а то — мы с тобой,—
вздохнул я.
— Так то — матерые фашистские разведчики и шта-
бисты, а то — ученик шестого класса,— усмехнулся отец.
И так, усмехаясь, он составлял и переставлял эти про-
клятые буквы, и постепенно улыбка начисто сползла с его
лица.
— Ничего не получается,— наконец признался он,—
Использовать цифровой метод, не зная, какие цифры вы-
брал тот, кто писал записку,— дело безнадежное: можно
набрать сотни и сотни тысяч вариантов. Чтобы все их
проверить, нужна электронная вычислительная машина,
на это даже самой длинной человеческой жизни не хватит.
Так что, сынок, не огорчайся, давай лучше расшифруем
нашу колбасу, думаю, что с этим мы справимся гораздо
53
успешнее. А потом ступай к Виктору и скажи ему, что по-
сылать друзьям шифровки без ключа — это просто... гм...
не годится.
Отец отодвинул листки в сторону и нарезал колбасу.
Пахла она так аппетитно, что я потянулся за куском. За-
дел рукавом записку и совершенно отчетливо увидел сло-
во: «сегодня». Это было настолько неожиданно, что я за-
жмурился и замер, так и не дотянувшись до колбасы: а
вдруг открою глаза и ничего не увижу!
— Хлеба возьми,— сказал отец,— и не стой столбом:
голодный останешься.
Я осторожно приоткрыл глаза и в узкую щелочку раз-
глядел все то же: «сегодня». Оно никуда не исчезло,
не растворилось, не испарилось, но я на всякий случай
прочел еще несколько слов, чтоб уж быть абсолютно уве-
ренным, что разгадал шифр правильно, а потом бессильно
шлепнулся на стул и захохотал, завизжал, зарычал, замо-
лотил ногами по полу...
— Что с тобой, Тимка? Опять эта шифровка?
— Какие же мы, папка, дураки,— простонал я.—•
Считали, переставляли, придумывали разные системы...
Да Витьке они и не снились! Это же обыкновенный зиг-
заг, шифр для первоклассников. Зигзаг, понимаешь?
— Ничего не понимаю.— Отец пожал плечами и потя-
нулся к шифровке, но я быстренько сунул ее в карман.
— Извини, но это — секрет. Я не имею права его рас-
крывать. А шифр я тебе объясню на любом примере. Я по-
чему-то сразу не обратил внимания, что буквы написаны
в два ряда. Впдал, строчки стоят одна под одной, а меж-
ду рядами — две пустые клеточки. Теперь берется любая
фраза. Например: «Сегодня папа едет в командировку»,—
и записывается в две строчки, вот так:
сгдяаадткмниок
еонппеев о адрву.
Сообразил, как ее надо читать? По диагонали, вверх-вниз,
вверх-вниз... А следующая фраза заполнит промежутки,
54
и, если читать не зигзагом, а подряд, получается бессмыс-
лица. Понятно?
— Понятно,— улыбнулся отец, щедро намазывая кол-
басу горчицей.— Все гениальные изобретения и открытия
обычно предельно просты. Но я сегодня действительно
уезжаю в командировку. Я уважаю твои секреты, однако,
согласись, должен хотя бы знать, что в них нет ничего
дурного. Иначе я просто не имею права уезжать.
— Я тебе даю честное слово, что в этом нет ничего
плохого,—• в рифму, почти как Витька, сказал я.— По-
верь, я охотно дал бы тебе это прочесть, если бы не при-
каз. Это ведь не мой секрет...
— Ладно, ладно,— отец подвинул мне бутерброд,—
я тебе верю.
В записке было написано: «Сегодня в двадцать один
третий тринадцать вниз два длинных три коротких па-
роль щит и мечь ответ черная стрела шифровку уничтож
немедленно все». Слова «меч» и «уничтожь» были написа-
ны с ошибками. Теперь я мог голову дать наотрез, что
автор шифровки — Витька, хоть он под ней и не подпи-
сался.
Значит, так: в девять часов вечера я должен зайти
в третий подъезд, по тринадцати ступенькам спуститься
в подвал, пайти там железную дверь, постучать, как
условлено, назвать пароль п...
...И вот она, эта дверь, холодит кончики моих пальцев,
и я стучу два раза с расстановкой, три — подряд, готовый
к тому, что сейчас за ней раздастся оглушительный хо-
хот, но вместо этого слышу свистящий шепот:
— Пароль?
То ли это темнота на меня подействовала, то ли таин-
ственный голос, но я вдруг почувствовал, что у меня му-
рашки поползли по коже. Я наклонился туда, где долж-
на была находиться замочная скважина, и прошипел:
— Пароль — «щит и меч». Ответ?
— «Черная стрела».
55
ЗАГОВОРЩИКИ
В двери с тихим скрежетом повернулся ключ, я толк-
нул ее, шагнул вперед и услышал справа от себя чье-то
прерывистое дыхание.
— Восемь шагов прямо и налево,— сказал все тот же
голос, и я подумал, что дозорный положил камешек за
щеку, чтоб его не могли узнать; вообще-то голос похож
на Жекпн.
Еще раз пожалев, что не взял фонарик, я коснулся ле-
вой рукой бетонной стенки, изрытой круглыми раковина-
ми, и осторожно, шаркая ботинками по земле, пошел
вперед.
«Неужели они снова решили меня разыграть? — ду-
мал я, напряженно всматриваясь в темноту.— Натянули
поперек прохода веревку? Налили смолы или краски?
А может, какая-нибудь яма? Нет, не должно бы. Где-то
тут сарайчики, какая яма...»
Затхлый, застоявшийся воздух першил в горле, щеко-
тал в носу. Стена была шершавой и пыльной, на руку на-
липала паутина, один раз из-под ладони скользнуло что-
то быстрое, противное, но я побоялся оторвать руку, чтоб
пе потерять направление. Держась у степы, я, по крайней
мере, назад смогу выбраться, если почувствую, что дело
плохо...
Под ботинками скрипели мелкие камешки, битое стек-
ло. Над головой, в канализационной трубе, глухо булька-
ла вода. Издали доносился непонятный, загадочный шо-
рох. За спиной учащенно дышал невидимый часовой. И я
почувствовал себя средневековым заговорщиком, который
пробирается глухими катакомбами па встречу с друзьями.
Не хватало только черного плаща и кинжала.
Сделав положенные восемь шагов, я нащупал вытяну-
той вперед рукой, что степа кончилась, осторожно повер-
нул влево и... отшатнулся. Волосы дыбом встали у меня
па голове, и я зажал рот, чтоб не закричать от ужаса: из
56
чернильной темноты прямо на меня смотрел пустыми
глазницами оскалившийся череп с перекрещенными под
ним костями. Череп светился зловещим зеленоватым све-
том, словно срисованный с трансформаторной будки, но
срисованный так здорово, что мог бы напугать кого
угодно.
Но уже через мгновение я взял себя в руки. Вы жде-
те, что я закричу и ринусь назад, как сопливая девчонка?
А сами будете ржать и улюлюкать мне вслед?! Дудки,
не дождетесь! Знаем мы эти штучки, сами такие делали.
Добавили в зеленую краску фосфора, вот оп и светится в
темноте. Конечно, от неожиданности испугаться можно,
но вида я вам не подам, даже не ждите!
В это время за моей спиной раздался голос часового:
— Он пришел, командор!
— Пусть войдет! — откликнулся кто-то из глубины —
Витька, наверно, кому ж еще у нас носить такой пышный
титул! — и череп исчез. Распахнулась дверь, на которой
он был нарисован, и в узком проеме блеснул свет.
Я вошел, готовый к любым неожиданностям, и оста-
новился на пороге небольшого сарайчика. Его освещала
только одна свеча, коптившая, как паровоз; по углам ле-
жали густые тени, рассмотреть, что там находится, было
невозможно. В центре стоял облупленный кухонный сто-
лик, немножко не соответствовавший торжественности
момента, за пим, в полумраке,— четыре неподвижных,
как статуи, фигуры со скрещенными на груди руками,
в белых балахонах и с масками на лицах. Маски были то-
же размалеваны фосфорной краской, и я невольно улыб-
нулся: эта мрачная компания словно сошла со страниц
приключенческих книг о пиратах и привидениях, она за-
просто могла бы запять первое место на любом новогод-
нем карнавале! Но я тут же постарался придать своему
лицу серьезное выражение, тем более что из-за моей спи-
ны выступил е!це один тип и присоединился к стоящим
за столом.
57
Ростислава и Казика я узнал мгновенно: одип самый
длинный, другой самый маленький. Похоже, что часовым
была Лера — вот обормоты, не мог кто-нибудь из ребят в
темноте поторчать, заставили девчонку, а сами тут из се-
бя капитанов Флинтов и Робин Гудов изображают! Ну,
а кто из оставшихся двоих Витька, а кто — Жена?
Несколько минут вся пятерка молча смотрела на ме-
ня, словно я с лупы свалился, а не пришел по их пригла-
шению, и я так же молча смотрел на них.
Игра начинала мне нравиться: очень уж не похожа
на те, в какие мы играли в моем старом дворе, в пионер-
ском лагере, в школе... А он молодец, Витька, котелок хо-
рошо варит! С выдумкой...
Молчание и взаимное разглядывание затягивалось.
Наконец командор подал голос:
— Ты знаешь, где ты находишься?
Как я и предполагал, Витька стоял в центре, слева от
него был Ростик, справа — Жека. Витька старался гово-
рить мужественным басом, но это ему не удалось: голос
сорвался и зазвенел,— наверно, командор волновался
больше всех. Я великодушно сделал вид, что не заметил
«петуха», скрестил, как и они, на груди руки и вздернул
подбородок.
— Зпаю! Я нахожусь в логове бесстрашных пиратов,
заговорщиков и искателей приключений, командор!
«Бесстрашным искателям приключений» понравился
мой ответ, и Витька восторженно завопил:
— Ага, что я вам говорил? Не такой уж он и серый...
Обидная для меня реплика явно не была предусмотре-
на церемониалом, и Ростик коротко ткнул командора ку-
лаком в бок. Тот поперхнулся и закашлялся.
— Тимка,— Жениным голосом сказала маска с оска-
ленными зубами и фосфоресцирующими кругами — дыр-
ками для глаз,— с тех пор, как ты появился у нас во дво-
ре, мы все время следили за тобой. Ты не ябеда — никому
не нажаловался, что мы тебе подстроили такую штуку с
58

турником. Не жадина — делишься своими книгами и
марками и не ешь на пляже из кулька. Не трус — не сбе-
жал, когда случилась эта история с картошкой. Мы все —
еще с пятого класса — члены тайной организации, кото-
рая называется «Вперед!». Хочешь ли ты быть членом
этой организации?
— Хочу,— твердо ответил я.— Но название мне не
нравится. Скучное. •
— Правильно! — воскликнула Лера.— Я им все вре-
мя твержу, что название скучное и никуда не годится,
только разве они послушаются!
— Лерка, заткнись! — грозно рявкнул командор, раз-
досадованный тем, что мы так отозвались о названии, над
которым он, наверно, не одну ночь ломал голову.— А то
живо по шее заработаешь!
. — А этого ты не хотел? — Под носом у отшатнувше-
гося Витьки вырос кукиш.— Я клятву давала? Давала!
Значит, не имеешь никакого полного права...
Чувствуя, что вся церемония моего посвящения в
«члены тайной организации» может оказаться под угро-
зой, командор капитулировал.
— А что ты предлагаешь?
— Не знаю, нужно подумать. Может, ответ на па-
роль? «Черная стрела». Ничего, а?
— Вот-вот... Я то же самое говорила! — подхватила
Лера.— Такая книжка у Стивенсона есть, «Черная стре-
ла». Я и пароль оттуда взяла...
— Замолчи, рыжая зараза! — Витька стукнул по сто-
лу и подул на кулак.— Поступило предложение переиме-
новать тайную организацию «Вперед!» в «Черную стре-
лу». Кто за? Раз, два... пять. Кто против? Один я. По
большинству голосов наша организация отпыпе называет-
ся «Черная стрела».
Не знаю, решались ли у пиратов и заговорщиков столь
важные вопросы, как переименование организации, от-
крытым голосованием, по, наверняка, такая демократия,
СО
как у нас, им и не снилась. Чтоб командор безропотно
подчинился рядовым флибустьерам, для этого нужно бы-
ло не только иметь широкую и покладистую натуру, но
еще и глубоко уважать пионерские порядки.
— Повторяй за мной клятву.— Витька поднял сжа-
тую в кулаке руку и торжественно произнес: — Вступая
в тайную организацию «Вне...» Тьфу, ты... только пута-
ницы наделали! Вступая в тайную организацию «Черная
стрела», я клянусь быть смелым и справедливым, защи-
щать своих товарищей, ие подличать, бороться с я'бедами
и подлизами, любить свой двор и следить, чтоб в нем не
заводились всякие гады. Клянусь хранить тайны «Черной
стрелы» и беспрекословно подчиняться приказам коман-
дора. Если же я, как подлый предатель, нарушу эту клят-
ву, пусть меня все презирают и никто даже руки не по-
даст. Все.
Я тоже произнес это «все». Лера тихонько прыснула,
Витька молча погрозил ей кулаком.
Пока я говорил, Ростик достал из стола какую-то бу-
магу, почиркал в ней, а когда я кончил, вытащил булавку,
подержал над свечой и старательно вытер копоть.
— Подпиши. Кровью.
Это был зашифрованный зигзагом текст клятвы, вме-
сто слова «Вперед!» Ростик в.писал: «Черная стрела». Вы-
водя внизу свою фамилию, я еще подумал, что не мешало
бы выбрать шифр посерьезнее, а то однажды у нас могут
быть из-за. этого серьезные неприятности, по вспомнил,
как сегодня сам полдня бился над ним вместе с отцом,
и успокоился. А собственно, чего опасаться? Что в ней
плохого, в этой клятве?
Ростик подул па мою подпись и спрятал бумагу где-то
в складках своего балахона. Витька хлопнул в ладоши.
Лера и Казик натянули мне на лицо картонную маску с
резинкой, на плечи набросили старую простыню. Я стал
полноправным членом тайной организации «Черная
стрела».
61
— Садитесь,— сказал Витька,— и давайте снимем эти
балахоны. Душно, я уже весь вспотел. Ты можешь не сни-
мать,— милостиво разрешил он мне, но я с удовольстви-
ем стащил с лица тесноватую маску: в подвале и так не-
чем было дышать.— Переходим ко второму вопросу.—
Витька выхватил у Леры косынку и вытер лицо.— Об
исключении из рядов организации Африкана-Таракана.
Казик, доложи.
Мы расселись на хромоногие табуретки и продавлен-
ные стулья, которые жильцы выбросили за ненадобно-
стью, а ребята притащили сюда.
— А чего тут докладывать?! — Казик достал сушку,
повертел, в руках, вздохнул и снова засунул в карман,—
У Козловых из 21-й квартиры в почтовом ящике газеты
сжег — это раз. Ткачукам шашку, которой клопов морят,
подкинул, чуть пе позадыхалпсь все от дыма—два. Прав-
да, его за эту шашку отец выдрал по первой категории,
но все равно считается. Про школу говорить? — Казик
обвел взглядом ребят.
— Не надо, когда это было...— проворчал Ростик.
— Две недели назад.— Злополучная сушка снова очу-
тилась у Казика в руках. Глядя на него, можно было по-
думать, что он просто умирает с голоду.— Ну, тогда оста-
ется картошка...
— А почему вы его не позвали? — Стул подо мной за-
скрипел так жалобно, что я ухватился за край стола.
— Записку послали, не пришел.— Витька поплевал на
пальцы и снял с оплывающей свечи нагар,— Вот что, бра-
тики-матросики, предлагаю Африкана-Таракана из на-
ших славных рядов исключить. Разъяснительную работу
с ним мы сто раз за последние два года проводили — плю-
ет он на наши разъяснения. Кто за мое предложение, под-
нимите руки. Единогласно. А во-вторых, предлагаю соста-
вить против него хорошенький заговор.
— Какой заговор...— Ростик сжал костлявые кула-
ки.— Отлупить, чтоб десятому заказал, и весь разговор.
62
— Не годится! — возразил Жека.— Всем скопом на
одного наваливаться нечестно, хоть он себе и Африкан,
а поодиночке он любому надает, даже тебе.
Наступило молчание. Да, один па один нам с ним не
справиться. Очень заманчивое предложение, но — не
пойдет.
— Есть идея! — Казик чуть не подавился своей суш-
кой— он все же как-то умудрился ее.схрустеть.— Давай-
те пошлем ему штук тридцать доплатных писем. Выберем
какую-нибудь самую нудную книгу, будем переписывать
по страничке и каждый день посылать. И смешно, и Аф-
рикану насолим.
— Так ты ему в насолишь...— покрутил головой Вить-
ка.— Он одно-два письма получит, а потом раскусит это
дело и брать не будет.
— У вас еще фосфор остался? — Я больше пи капель-
ки не доверял своему стулу и решил лучше постоять.—
Кто череп рисовал? Ты, Лера? Вот и нарисуй ему такой
же на дверях. Днем не видно...
— ...а вечером — тем более,— улыбнулась Лера.— Не
знаешь, что ли,— у них па площадке дпем п ночью лам-
почка горпт свечей па двести. И потом, он сразу догада-
ется, чья это работа. Дома баня такая будет... Слушайте
меня, мушкетеры, я зпаю, что нужно сделать! Я такое
придумала, что ппкто из вас не придумает, даже если вы
будете думать сто лет и три месяца. Недавно Африкан
притащил домой лягушек и до смерти напугал Анну Ми-
хайловну, свою маму. Она рассказывала, что с ней чуть
обморок не случился от страха. Давайте наловим сто-
нет, двести лягушек, а если повезет, то и пароч-
ку ужей, и напустим ему полную квартиру. А за такие
штучки...
— Африкану будет вздрючка! — с ликованием выпа-
лил Витька.
Конечно, это была гениальная идея. Мы единогласно
проголосовали за нее и пошли по домам. Как раз вовре-
63
мя: с тихим шипением погасла догоревшая свечка. Зато
череп на двери нашего штаба вспыхнул; он глядел нам
вслед пустыми глазницами и скалил страшные зубы.
ОХОТНИКИ ЗА ЛЯГУШКАМИ
Далеко в луга уходит извилистая старица — бывшее
русло Березы. Она густо забита камышом и аиром, затя-
нута у топких берегов зеленой бархатистой ряской. Из
ряски торчат желтые кувшинки и белые лилии. В воздухе
толкутся комары, зудят, зудят... К вечеру комары сбива-
ются в высокие шевелящиеся столбы — будто серый дым
из труб. Оглушительно бахают щуки — тут к ним не так-
то просто подступиться. На спиннинг не возьмешь — по
зарослям блесну пе протянешь, разве что на живца с ре-
зиновой лодчонки. Да в ту о коряги распороть можно. По-
этому рыбаков на старице почти пе видать.
Тут заповедное царство лягушек. И здоровенных, в
два кулака, буро-зеленых, с круглыми выпученными гла-
зами, и средних, и попрыгунчиков-лягушат, и юрких, по-
хожих на черные лакированные шарики с хвостиками,
головастиков. Хоть ты лопатой греби. Днем они больше
молчат, занятые охотой на комаров и мошек, разве что
иногда погорланят для разминки, зато на заходе солнца...
На заходе солнца начинается большой лягушачий кон-
церт. Лягушки орут на тысячи голосов, будто у них,
у всех разом, разболелись животы, а доктор Айболит со
своими лекарствами нестерпимо опаздывает, и от крика
этого отчаянного даже птицы смолкают — куда им с эта-
кой тьмутараканью тягаться!
Мы выбрались за лягушками не назавтра, как догова-
ривались, а только на послезавтра: Людмила Мироновна
затеяла стирку, Лера ей помогала, а по всей справедли-
вости идти без нее не годилось. Свободный день ушел па
то, чтоб как следует вооружиться для предстоящей охо-
64
ты. Ростик и Шека раздобыли вместительную лозовую
кошелку с крышкой, Витька где-то стащил несколько ре-
ек и моток медной проволоки, а Лера выпросила у матери
кусок марли. Пока мы проводили на берегу рекогносци-
ровку, она с Казпком смастерила четыре отличных сачка,
а в корзину наложила мокрой травы.
Бедный, бедный Африкан-Таракан! И пе знаешь ты и
не ведаешь, какую страшную кару готовит тебе «Черная
стрела»! А придумала ее, эту кару, рыжая разбойница в
баскетбольных кедах «Два мяча», в такой же, как у бра-
та, только в синюю и белую клетку, ковбойке с закатан-
ными рукавами и в синих, подвернутых до колен шарова-
рах. На голове у этой рыжей разбойницы желтый плато-
чек, из-под пего выбились и торчат в разные стороны две
тощие косички, завязанные не капроновыми бантами,
а какими-то вылинявшими тряпочками, и зеленые глаза
ее горят жаждой мести. Я тебе пе завидую, Африкан,
честно, пе завидую.
Я уже где-то говорил, что Лера п Витька — близнецы,
по-моему, этого достаточно, чтобы попять, что опа — свой
парень. Не то что, например, Наташка Калита, в которую
я по уши влюбился в пятом классе. Я ей даже записочки
писал, хоть верьте, хоть нет. У нее такая коса была... Зо-
лотистая, как солома, ниже пояса... Увидишь, сразу руки
чешутся, так и хочется дернуть. С этой косы все и нача-
лось. Я дергал, дергал, а однажды написал: «Наташа, да-
вай с тобой дружить!» А она обрадовалась. «Давай»,—
говорит. Вообще-то я понимаю: кому охота, чтоб тебя за
косу дергали?!
Так вот, эта Наташка была очень красивая девочка.
А как шикарно одевалась! Она даже в поход пошла в уз-
кой черной юбке и красных остроносых туфлях. «Девоч-
кам неприлично ходить в шароварах»,— сказала Наташка
таким противным голосом, что все наши девчонки по-
краснели, будто они пришли голые. Зато ж и намучилась
она в походе. Мозоли набила, как подушки. А как через
3 Здк. 2115
65
ручей перепрыгивала! Мы чуть не надорвались. После
этого похода вся моя любовь закончилась...
Нет, Лера не такая. Опа в своих кедах и шароварах
в сто раз красивое Наташки. Наташка — просто наряжен-
ная кукла, а Лера — человек!
— Эй, лягушатники! — вдруг заорал Жека, бесцере-
монно прервав мои размышления о вещах куда более воз-
вышенных, чем охота па лягушек.— Хватит лынды бить,
работать пора!
— За работу, детвора, лягушат ловить пора! — тут
же зарифмовал Витька и с сачком наперевес ринулся к
воде.— Пусть дрожит Африкан, злой усатый таракан!
Мы бодро двинулись за своим славным командором.
После нескольких неудачных попыток, я подцепил
сачком тощего захудалого лягушонка и с торжествующим
воплем потащил на «приемный пункт» к Лере. Лера смор-
щилась и решительно забраковала мою добычу.
— Пусть плывет, подрастет, папу с мамой приве-
дет...— Она вытряхнула лягушонка в воду и приоткрыла
кошелку.— Смотри, какую здоровенную Ростик выловил!
Давай, давай, Тима, работай...
Иэ Лериной мечты наловить сто или двести лягушек,
как впрочем и из моей уверенности, что па старице их
можно лопатой грести, получился пшик. Лягушек было
много — тысячи! — но попробуй-ка их поймать, если но-
ги вязнут в грязи выше колен, того и гляди с головкой
нырнешь, а они, проклятущие, прыгают ничуть не хуже
олимпийских чемпионов! Часа через полтора, грязные,
как трубочисты, с трудом наловив двадцать пять штук,
мы закончили охоту — надоело. Решили, что и двадцати
пяти более чем достаточно, чтоб надолго испортить Аф-
рикану настроение. Кое-как отмылись от грязи и разва-
лились на траве. Нужно было придумать, как хоть этих
доставить по назначению.
Африкан жил на четвертом этаже. Если бы речь шла
о том, чтоб подкинуть одну-две лягушки, все было бы
66
просто: Лера могла зайти к ним, будто по делу, и... поря-
док. Хотя все равно на нее могло пасть подозрение, а это-
го допустить никак нельзя. Наш заговор держится на том,
чтобы родители Африкана были абсолютно уверены, что
лягушек принес именно он. Как же проникнуть к ним в
квартиру?
Весь гениальный Лерин план повис на тоненькой ни-
точке. Мы растерянно поглядывали на кошелку со свои-
ми пленницами в удивлялись, почему сразу не подумали,
как доставить лягушек в квартиру Африкана. Казалось,
главное — наловить, а там пусть хоть сами на четвертый
этаж скачут...
— Давайте выпустим их в озеро к чертям собачьим,—
вздохнул Витька.— Всю жизнь вам твержу: послушаем
Лерку п сделаем наоборот, обязательно толк будет. А вы...
Лера даже не огрызнулась. Она лежала, подперев ост-
рыми кулаками подбородок, и покусывала камышинку.
Казик с готовностью подхватил кошелку и потащил к во-
де. Но тут опа вскочила и накинулась на него:
— Сейчас же поставь на место! Ну, кому говорю!
Ишь, какие быстрые! Давайте еще подумаем.
Мы думали. Скорее, делали вид, что думаем. Во вся-
ком случае, я.
Вечерело. За дальним лесом садилось солнце — огром-
ный малиновый шар уже коснулся верхушек деревьев и
поджег пх. Комары были лютые, как тпгры-людоеды;
давно, видно, они не ужинали с таким аппетитом, как се-
годня. Низко над водой плыли белесые клочья тумана.
Лягушки голосили, оплакивая своих близких и дальних
родственников, наши же пленницы сидели в кошелке
тихо, наверно, с перепугу. Пролетел аист, медленно
взмахивая розовато-белыми крыльями. В камышах, у то-
го берега, испуганно закрякала дикая утка.
— Может, попробовать залезть с кошелкой по водо-
сточной трубе? — негромко сказал Ростик.— Сейчас жар-
ко, они на ночь балконную дверь не закрывают...
з*
67
— А как ты до их балкона доберешься, когда водо-
сточная труба метров на пятнадцать в стороне? — всей
пятерней почесал затылок Витька,— Опа возле нашей
квартиры проходит, пе перелезешь...
Лера выплюнула камышинку и села на корточки.
— Ребята, я придумала. Тима живет как раз под
Африканом, с его балкона наверх залезть даже я, пожа-
луй, смогла бы. Ну, для подстраховки можно веревку при-
вязать...
— А Тимкин отец? — Жека задумчиво строгал палоч-
ку,— Он же вытурит пас. И потом, лезть нужно поздно
почыо, когда все спят. Я не смогу, ребята. И так в десять,
в начале одиннадцатого придешь, мать тарарам устраива-
ет, а если еще ночью... шкуру спустит.
— И я не смогу.— Казик извлек из кармана булку,
разломал на пять равных частей и кинул нам по куску.—
У меня от высоты головокружение. Горная болезнь назы-
вается, что ли... Мы пошли как-то раз с папой на «колесо
обозрения», так я чуть живой оттуда выбрался.
— Какой может быть разговор! — с жаром восклик-
нул я. — Я сам это сделаю. Смотрите, как мирово
получается! Отец сейчас в командировке, дома я
один. Я к ним и залезу. А лишние люди тут только поме-
шают.
— Дудки, я тебе не помешаю! — Витька подтянул к
себе корзину и обхватил ее обеими руками.— Я пойду с
тобой. Я — командор и отвечаю за всю операцию. Мало
ли что... четвертый этаж все-таки. В крайнем случае хоть
подстрахую. Да ты не фыркай, я у мамки отпрошусь.
Скажу, что у тебя заночую: мол, один ты, и все
такое...
— Вот это ты зря! — Лера громко хлопнула себя по
щеке, и на свете доброй дюжиной комаров стало меньше.
Правда, лично я этого не почувствовал.— У Африкана
шум поднимется — мама сразу тебя на чистую воду выве-
дет. А вместе с тобой и Тиму.
68
— Так что, по-твоему, он один должен лезть! — рас-
свирепел Витька.— А если сорвется? Я ловчее его, я по
водосточной трубе сто раз лазил, и с балкона на балкон
тоже. Помнишь, точно такой случай был: у Гвоздевых
Томка замкнулась, ключ в двери оставила, а сама засну-
ла. Они стучат, гремят, чуть дверь не высадили, а она
спит себе без задних пог. Хотели уже за слесарем посы-
лать, замок выламывать. А я с нашего на их балкон пере-
лез и открыл. Было?
— Было,— согласилась Лера. По-моему, это первый
случай, когда она хоть в чем-то согласилась с братом.—
Но ты послушай: я же не говорю, чтоб Тима один лез.
Ты ложись спать дома, а ночью я тебя разбужу. Ты к Ти-
ме поскребешься, он тебя впустит. Только смотри, чтоб не
заснул! — грозно повернулась она ко мне.— Потом я тебе
снова дверь открою, и все будет тип-топ. В случае чего —
я ни я и кошка не моя...
— Это «алиби» называется,— сказал Казпк.— Желез-
ная штука. Все бандиты стараются таким алиби запас-
тись.
Мы засмеялись. Витька вскочил, сгреб Леру, как мед-
ведь, и закружил вокруг себя.
— Золотая ты моя сестричка! — заорал он.— Рыжая,
хорошая, на козу похожая!..
Лера хохотала и дрыгала ногами. А я вдруг с завистью
подумал: жалко, что у меня нет такой сестры.
Наконец Витька отпустил ее. Лера подхватила кошел-
ку п насмешливо бросила:
— А кто говорпл: «Послушаем Лерку п сделаем на-
оборот»?
— Понятия не имею! — Витька недоуменно вздернул
плечами.— Ты, Казик? Ну, тогда Жека. Нет? Ну, тогда...
тогда, не знаю. Только не я!..
Когда мы возвращались домой, солнце уже скрылось
за лесом, на мокрую от росы траву легли длинные тени.
Трепещи, Африкан, близятся час расплаты!
69
ОПЕРАЦИЯ «КВА КВА»
Предполагалось, что отец пробудет в командировке
три-четыре дня, но когда мы все вместе ввалились к нам,
уверенные, что в квартире никого нет, он был уже дома.
Что-то у них там, куда он ездил, не было еще готово, ка-
бели не подведены, что ли. Я всегда очень радовался, если
он приезжал пораньше, а тут просто посинел от расстрой-
ства. Это ж надо, а! Родной отец, а так подводит...
Обескураженные, ребята столпились у порога.
— Что будем делать? — шепнул Витька.— Может, от-
ложим?
— Ни в коем случае! Балкон в моей комнате, прихо-
ди, я буду тебя ждать. Давай кошелку..
Я поставил кошелку в ванной, в углу, для маскировки
придвинул стиральную машину, а сверху положил гряз-
ное белье.
— О чем вы там шушукались? — спросил отец.—
Против кого заговор затевали?
— Против земляники,— не моргнув глазом, ответил
я.— Думаем завтра в лес сходить.
— А что, уже поспела? — Он потер колючую щеку.—
Скоро в отпуск поедем, а то лето пролетит — не заме-
тишь. Чем ты тут занимался без меня?
Мы немного поговорили, поужппалп, и он лег спать:
устал с дороги. А я отправился в свою комнату.
Убедившись, что отец заснул, я вытащил кошелку,
немного раздвинул прутья, чтоб лягушки не задохнулись,
и стал придумывать, как убить время, пока придет Вить-
ка. Операцию «Ква-ква» мы назначили па самую темную
пору — половину третьего. Конечно, можно было не му-
читься, а завести будильник и преспокойно лечь спать,
но я побоялся, что трезвон разбудит отца в все пойдет на-
смарку. Значит, нужно бодрствовать.
Странно, но именно в эту ночь мне нестерпимо захо-
телось спать. От зевоты ломило челюсти, голова так и
70
липла к столу. Меня даже зло взяло. 'Бывало, мама гнала
в постель в девять, так я еще полночи крутился, думая о
недочитанной книге или вспоминая всякие смешные ис-
тории, и завидовал взрослым, которые могут не спать хоть
до утра, а теперь, когда нужно дождаться Витьку,, готов
захрапеть на голом полу, сунув под голову кулак.
В одиннадцать я до пояса вымылся холодной водой.
Помогло, но ненадолго. В двенадцать сделал гимнастику
с гантелями и еще раз умылся. В час сел решать задачу
в четырнадцать вопросов из задачника для пятого клас-
са. В задаче зерно пересыпалось из вагонов1 в элеватор,
из элеватора в вагоны, шуршало, струилось, глаза слипа-
лись, а стрелку на часах, казалось, припаяли к одному
месту — совсем не двигалась.
В половине второго я вынес в коридор табурет и сел
под дверью. Теперь стоило мне задремать, и я тут же
тюкался затылком в железную ручку. Перед носом я дер-
жал палку с зажимом, ее называют «хозяйка-лентяйка».
Это на тот случай, если, засыпая, я не откинусь назад,
а подамся вперед. Тогда я тюкнусь об эту палку,
И все-таки я заснул. Заснул самым бессовестным об-
разом, упершись лбом в эту самую' «хозяйку-лентяйку».
Мне даже сон успел присниться. Будто бежит по лугу
рыжая-рыжая Лера, в клетчатой ковбойке с закасанными
рукавами, подбегает ко мне да как трахнет меня по спине,
да как зашипит Витькиным голосом:
— Тимка-а, вставай, засоня, развалился, как фон-
барон!
Я вскочил, чуть не перевернув табуретку,— это ко-
мандор приоткрыл дверь, которую я предусмотрительно
отпер, и угостил меня увесистым тычком.
— Скребусь, скребусь, чуть весь подъезд не разбу-
дил! — проворчал Витька.
Я виновато промолчал, хотя между лопатками горело.
А в другой, как говорится, ситуации я ему показал бы,
как руки распускать.
71
Мы па цыпочках прошли в мою комнату. Зажженная
настольная лампа для светомаскировки стояла у меня под
кроватью. В зыбком полумраке я увидел, что Витькино
лицо прикрыто размалеванной фосфором маской, а на ру-
ки натянуты длинные, до локтей, женские перчатки.
— А это зачем? — удивился я.
— Чтоб отпечатки пальцев не остались. Лерка где-то
выкопала.
— Какие отпечатки?
— На балконе, балда! У этого Африкана отец знаешь
какой! Милицию может вызвать, если что заподозрит.—
Витька вытащил из-за пазухи моток бельевой веревки.—
Давай лягушек.
Посвечивая фонариком, я принес из ванны кошелку.
— Уж не поснули ли они там? — Витька приложил к
кошелке ухо.— Что-то больно тихо.
— Не может быть,— уверенно ответил я.— Я им не-
много прутья пораздвигал, чтоб воздух проходил.
— Что-о? — Витька
подпрыгнул, будто его со-
бака укусила, открыл
крышку и суиул в кошел-
ку руку. Пошарил, поша-
рил и — достал одного ма-
ленького лягушонка. —
Все. Больше нету.
— А где остальные?—
покрываясь холодным по-
том, спросил я. Вряд ли
можно было придумать в
моем положении более
глупый вопрос.
— У вас в квартире,
ясно где. Если только ты
их за ужином не сло-
пал, — съязвил Витька.
72
— Но я же думал...
— Индюк тоже думал, а потом из пего суп сварили.—
Витька посдвигал в кошелке прутья.— Сквозь такие ды-
ры коты могли пролезть, не то что лягушки. Побоялся,
что им воздуха не хватит! Да сюда тебя засадить — не за-
дохнешься!
— Что же теперь делать! — с ужасом пролепетал я.—
Они ж, наверное, разбрелись повсюду. Дверь-то в ванную
была открыта...
— Что делать, что делать... Давай фонарик, попробу-
ем выловить.
Витька снял маску, перчатки, и мы начали облаву.
Сначала, прикрывая фонарик полой куртки, обшари-
ли ванную. Улов оказался обнадеживающим: восемь
штук — два тритона, шесть квакушек. Забились под сти-
ральную машину и сидят себе тихонько, с обстановкой
осваиваются. А одна так даже в таз залезла, где отцовы
рубашки намочены. Приспособилась...
У меня немного отлегло на сердце. С тем маленьким
лягушонком уже девять, значит, осталось всего шестна-
дцать. В коридоре выудили еще три, четвертую — в моей
комнате иод кроватью. Уселась и таращится на лампу,
как на солнце.
— Во второй комнате сам ищи.— Витька вручил мне
фонарик.— Проснется отец — соврешь что-нибудь, а ме-
ня увидит — пропало дело. Еще подумает спросонья, что
воришка какой... Да поживей, а то скоро светать начнет.
Я по-пластунски пополз в папину комнату, насторо-
женно прислушиваясь к каждому шороху. А вдруг сейчас
заорет какая-нибудь дурным голосом, вот будет номер!
Откликнутся ей те, что в корзине, и пойдет потеха! Я ша-
рил по углам, под шкафом и столом и проклинал в душе
Лерину затею. Где-то рядом со мной притаилось еще две-
надцать лягушек и тритонов, может, какая уже к отцу на
тахту запрыгнула,— тахта низкая, одеяло до пола спол-
зает,— попробуй сейчас всю эту гадость отыскать!
73
— Скоро ты, растяпа? — свирепо прошептал Витька
пз-за двери.
Я понял, что больше медлить нельзя, и пополз назад —
от Витькиного шепота подозрительно заворочался отец.
В кепке у меня трепыхалась жалкая добыча — две ля-
гушки.
— Пятнадцать,— удовлетворенно заметил командор,
усаживая их в кошелку.— Значит, у вас пасется еще де-
сять. Ничего, это даже к лучшему. В случае чего вали на
Африкана: мол, не только себе приволок, но и вам под-
кинул.— Витька натянул перчатки и маску.— Пошли.
— Я полезу!
Он покачал головой.
— Ничего не будет, полезу я. У меня с Африкашей
старые счеты. Да и сорваться ты можешь без привычки.
Мы осторожно вышли на балкон — петли двери' я еще
с вечера щедро залил подсолнечным маслом. Ночь была
душной, безветренной. Высоко в небе плавал осколок лу-
ны, перемигивались звезды. Где-то в 4-м или 5-м переул-
ке Лазарева — Беллинсгаузена, как заведенная, тявкала
собачонка; в тишине далеко разносился звонкий лай.
Слева стояло зарево — это светились корпуса завода
электроприборов, работала третья смена.
Я перегнулся через ограду, и у меня засосало под ло-
жечкой. Глубоко внизу, куда глубже, чем днем, лежала
земля, даже верхушки гонких тополей не достигали на-
шего балкона. Лезть нужно было еще выше, на четвер-
тый этаж. А не случился бы и у меня приступ горной бо-
лезни, если б я все-таки настоял на своем? М-да...
Командор тоже посмотрел вниз, но вид темно-синей
пропасти не произвел на него никакого впечатления. Он
лихо цвыркнул сквозь зубы и приказал:
— Тащи табуретку.
Став на табурет, Витька дотянулся до Африканова
балкона и продел за железный прут веревку. Сунул мне
конец, стал, пошатываясь, на ограду, на мгновение повис
74
на руках между небом и землей, извиваясь, как уж, и
исчез. И почти тут же резко дернулась в моих руках ве-
ревка. Привязав к ней корзину с лягушками, я тоже дер-
нул. Корзина плавно пошла вверх.
Я прижался к влажной от росы решетке, чувствуя, как
в тело впиваются железные прутья, и затаил дыхание.
Но ни звука не доносилось с четвертого этажа, все так
же тихо было вокруг, одна лишь собачонка не могла уго-
мониться. Только время вдруг ускорило свой бег: кажет-
ся, прошла уже целая вечность, почему же не возвраща-
ется командор?
— Вить,— не выдержал я и дернул за веревку.
II в это время раздался пронзительный визг:
— Ой, мамочка, мамочка!..
У меня все оборвалось в груди. От страха я даже не
заметил, как Витька черной тенью скользнул вниз, вы-
дернул веревку и растянулся на балконе.
— Ложись!
Повторять своп приказ дважды ему не пришлось.
Наверху послышались шаркающие шаги, и сонный
женский голос испуганно произнес:
— Что с тобой, сынок? Или приснилось что?
— Приснилось...— жалобно захныкал	Африкан.—
Будто что-то холодное такое, липкое — шлеп! — по лицу...
— Я ж тебе говорила пе есть столько блинчиков на
ночь,— раздраженно сказала Африканова мама.— На-
елся, вот и снится неведомо что, глупство всякое. Спи...
Я зажал рот рукой, чтоб не рассмеяться.
Снова зашаркали шаги, скрипнула дверь в спальню —
сквозь открытый балкон был хорошо слышен каждый
звук,— и Витька подтолкнул меня в бок. Мы переползли
в комнату, сели друг против друга па пол и затряслись от
беззвучного смеха.
— Чистая работа! — Вптька сунул в карман перчат-
ки и маску.— Я и не думал, что в него попаду. Сам пере-
пугался, когда он заорал. Там, на балконе, Африканова
75
куртка висела, так я в карманы по одной положил. Коме-
дия! Ну, я пошел, а то еще Лерка заснет, как ты,— домой
не заберусь. Корзина пусть у тебя постоит, Ростик как-
нибудь заберет.
Я выпустил Витьку и запер за ним дверь.
Можно считать, что операция «Ква-ква» началась бле-
стяще. Интересно, как она закончится?
ПОД НУЛЕВКУ
Вернувшись, я тщательно перетряс свою постель и с
головой закутался в одеяло. Мысль о десяти повыловлен-
ных лягушках, которые сейчас преспокойно разгуливали
по нашей квартире, не давала мне покоя, в ушах звучал
жалобный голос Африкана, и заснул я, когда уже погас-
ли звезды, а окно стало серым-серым.
Утром меня поднял растерянный, изумленный голос
отца. Я открыл глаза и увидел, что он держит в руках
свой шлепанец, а в шлепанце, важная и невозмутимая,
как китайская императрица, сидит толстенная лягушка.
«Осталось девять»,— механически подумал я.
— Ты мне не скажешь, что это такое? — Отец подо-
шел к моей кровати, держа перед собой шлепанец, словно
редкую хрустальную вазу.
Я приподнялся па локте и как можно невозмутимее
ответил:
— По-моему, лягушка. А ты как думаешь?
— Сам вижу, что лягушка, а пе страус эму.— Отец
поджал босую ногу и пошевелил пальцами.— Но почему
она не в болоте, а в моем шлепанце?
— Совершенно не представляю.— Я сунул руку под
кровать за своими тапочками и... кувыркнулся на пол.—
Ай!
— Что такое? — присел на корточки отец.
Я разжал кулак.
76
—- Лягушка.
— Как, еще одна? — От неожиданности он выронил
свой шлепанец. Его лягушка сделала сальто-мортале и
бодро поскакала в угол.— Держи ее!
Я поймал. Осталось восемь.
— Кошмар! — Отец пригладил взъерошенные воло-
сы.— Представляешь, просыпаюсь, сую ногу в шлепанец,
а там что-то как завозится, как зашевелится... Бр-р-р!
Теперь вторая... Значит, ты вправду не знаешь, как они
к нам попали?
— Вправду не знаю.— Я выудил свои тапочки и, пре-
жде чем обуть, старательно вытряс их.
— Но это хоть все или еще не все? — не унимался
отец.
— Ты мне задаешь смешные вопросы, папка. Отку-
да ж я знаю? Раз есть две, может быть и десять.— На вся-
кий случай я решил его подготовить.
77
— Логично. Только это не логика, такие пироги, это
же мистика чистейшей воды. Тимка, не заставляй меня
ломать голову над такой ерундой. Признавайся, ты при-
тащил их для террариума, и они у тебя разбежались
или...
Я поднял кверху палец.
— Послушай. Кажется, мы сейчас все поймем.
В квартире у Африкана бушевал ураган в восемна-
дцать баллов. Знаю, знаю, что баллов всего двенадцать,
но разве это были те баллы? Это были те еще баллы, и мо-
жете мне поверить на слово, что было их никак не меньше
восемнадцати. Пусть мне даже поставят по географии
двойку, все равно я от этого не отступлюсь.
Над нашими головами раздавался топот, словно сквозь
чащу продиралось стадо бизонов. Скрипела сдвигаемая со
своих мест мебель, слышался визг, писк, рев... Мамаево
побоище, нашествие гуннов на Римскую империю, послед-
ний день Помпеи...
Мы выскочили на балкон и задрали головы. Над нами,
словно реактивные самолеты, пролетели две лягушки,
а затем загремел мощный бас Африкана Гермогеновича:
— Фулиган! Молчать! Я тебя кормлю, пою, одеваю,
обуваю, а ты в дом всякую гадость таскать! Запо...— Аф-
рикан Гермогсновпч запнулся, и еще одна лягушка со-
вершила путешествие с небес на землю, как ее знамени-
тая сестра из славной старой сказки.
— Папочка, это не я! — верещал Афрпкан-млад-
ший.— Честное слово, не я...
— Брешешь, стервец, не сами ж они залетели на чет-
вертый этаж. Это Mi тебе не вороны, у них крыльев не-
ту! — громыхал Африкан Гермогенович.— И в тот раз ты
эту гадость в дом приволок, и теперь — твоя работа. Ма-
ло над родителями измываешься, по два года в одном
классе штаны протираешь, со всех сторон жалобы на те-
бя идут, так ты еще вон что вытворяешь! Лохмы отрастил,
стиляга паршивый, дрынкалку себе завел...— Наверху
78
снова что-то грохнуло, дзвынькнуло, и вдреоезги разоитая
гитара повисла па тополе, зацепившись порванными стру-
нами за ветку, а вслед за ней вылетела еще одна лягуш-
ка.— Родного батьку па посмешище выставлять!..
Отец затащил меня в дом, но все равно было слышно
каждое слово. Попробуй не услышать, если чуть ни на
все балконы повыскакивали встревоженные люди.
— Теперь ты понимаешь, откуда лягушки? Африкан,
видно, н нам подкинул. Двери-то все открыты, вот они и
разбрелись ио квартире,— сдерживая смех, невозмутимо
сказал я.
— Скверный мальчишка,— пробормотал отец и схва-
тил меня за руку.— Смотри, еще одна!..
«Семь!» — мысленно поправил я его п кинулся в по-
гоню за беглянкой.
А наверху шторм не прекращался. Там тоже продол-
жалась охота, и Африкан Гермогеновпч драл Африкана-
младшего, как Сидорову козу. Мы были отмщены, но вдруг
мпе стало как-то не по себе: ужасно, когда кто-то оказы-
вается без вины виноватым, даже если это такой тип, как
Африкан-Т аракан.
История с лягушками па этом не закончилась. Не ду-
маю, что Африкану удалось переубедить отца, но, отлу-
пив его, Африкан Гермогенович решил заодно распра-
виться и со всеми нами. Ему уже давно мозолила глаза
площадка перед гаражами, на которой мы гопяли мяч, и
ои решил соорудить там еще две беседки, чтобы навсегда
покончить с жалобами на разбитые окна и вытоптанные
клумбы.
С утра, расстроенный и хмурый, он пришел на пло-
щадку с несколькими рабочими, а вскоре на машине под-
везли п выгрузили груду досок и столбов.
Весть о покушении на единственный принадлежавший
нам кусок двора мигом облетела все четыре дома, и возле
гаражей собралась целая толпа мальчишек. Нечего и го-
ворить, что «Черная стрела» в полном составе прилетела
79
одной из первых. Мы стояли и молча смотрели, как домо-
управ собственноручно размечает площадку, выгоражи-
вая узкий проезд для машин.
Припекало. Просторный парусиновый пиджак на ло-
патках Африкана Гермогеновнча потемнел, из-под кап-
роновой, с дырочками, шляпы градом катил пот. Разме-
тив место для беседки, он разогнул спину и обвел нас сер-
дитым взглядом.
— Чего, понимаешь, стоите? А ну, марш гулять, не
мешайте работать! Для вас стараешься, горб гнешь, де-
фицитный материал переводишь, а вы, понимаешь, толь-
ко под ногами путаетесь да фулигапите...
Он полез в карман и вместе с носовым платком выта-
щил... лягушку: Витька ошибся, на балконе висела но
. Куртка Африкана-младшего, а пиджак Африкана Гермо-
геновича. Лягушка мгновение посидела у него па ладони,
словно прикидывая, куда лучше удрать, потом лихо со-
скочила и поспешила к кустам.
Толпа взорвалась оглушительным хохотом. Африкан
Гермогенович дико посмот-
рел на лягушку, будто это
была, по крайней мере, гре-
мучая змея и он только что
избежал смертельной опас»
ностп, выронил платок и по-
пятился. И тут, на свою бе-
ду, па глаза ему попался
Африкан-младший. Он не
смеялся, нет — видно, еще
не забыл об утреннем штор-
ме, по все-таки ухмылялся,
и челка тряслась у пего над
глазами.
Лицо АфриКапа Гермоге-
новича налилось кровью, а
глаза засверкали.
80
— А-а-а! — Он цепко
схватил сына за руку. —
Смеяться?! Над батькой
смеяться! Ах ты, поганец
долгогривый! В парикма-
херскую! Под нулевку! Я
тебя научу, понимаешь,
как родителей ува-
жать!..— И потащил Аф-
рикана младшего в парик-
махерскую.
Африкан пахал землю
ботинками и ревел на
весь двор! Еще сильнее,
чем утром. Но отец не об-
ращал на его слезы ника-
кого внимания. Он тащил
Африкана, Как трактор, и
все разбегались перед ни-
ми, а затем, посмеиваясь,
шли сзади. Не одной только «Черной стреле» насолил
Африкан, все хотели быть свидетелями его позора.
Вскоре на пятачке, где еще недавно разыгрывались
футбольные баталии, выросли две новые беседки.
С неделю Африкан-младший отсиживался дома, на-
верно, привыкал к своей «лысине» и переживал. Потом,
как-то утром, появился, в берете, надвинутом на самые
брови. В руках он держал хозяйственную сумку. Помахи-
вая этой сумкой, Африкан направился к нам.
Мы стояли возле Витькиного подъезда и рассматрива-
ли марки: Казику отец где-то достал монгольских марок,
очень красивых — прямоугольных, ромбиками, квадрат-
ных... Когда Африкан подошел, Казик спрятал марки в
карман.
Африкан облинял, как петух, у которого в драке вы-
щипали хвост. Странно было видеть его большие оттопы-
81
репные уши и белую незагоревшую полоску вокруг бе-
рета.
Мы немножко постояли молча, словно рассматривали
друг друга. Потом Афрпкан хрппло сказал:
— Радуетесь, да? Ладно, радуйтесь... Я вам этого ни-
когда не прощу. Особенно тебе, рыжая крыса, так и знай.
А мы вообще-то нисколько не радовались. Нам было
даже как-то неловко перед ним, мы никогда не думали,
что отец так унизят его перед всеми, и, если бы Африкан
заговорил с нами, как человек, мы бы от души ему посо-
чувствовали. Но угрожать...
Витька сжал кулаки, и глаза у него стали узкими, как
щелочки.
— Не ходите, детки, в Африку гулять! — кривляясь,
проблеял он.— Там живет усатый, мрачный великан,
страшный и ужасный таракан...
— Таракан, таракан, тараканище! — дружно подхва-
тили мы — мы нисколечко его не боялись.
А зря...
ЧЕРНЫЕ КРЕСТЫ
Шло лето, знойное, душное, с редкими грохочущими
грозами, с терпкой горьковатой земляникой и кислыми,
как уксус, яблочками на яблонях в нашем дворе. В пио-
нерские лагеря никто из нас пе поехал. Жека и Казик со-
бирались, но на третью смену, Ростик, Витька и Лера
попозже думали съездить к бабушкам, а я ждал, когда
пойдет в отпуск отец: мы решили махнуть па «Москвиче»
в Ленинград. Ну, а пока мы держались своей компанией.
По-прежпему каждое утро встречались у Крысевичей,
ходили на реку, обменивались друг с другом книгами,
марками, резались в лапту — никак не могли подыскать
подходящий для футбола пустырь.
Отец разрешил мне брать ключи от гаража, и иногда
мы собирались там. Железный гараж за день накалялся
82
так, что нечем было дышать, удушливо пахло бензином
и маслами, ио зато на полках лежала пропасть всяких
инструментов, сбоку стоял небольшой верстачок с тиска-
ми, и мы мастерили всякую всячину: самопалы, наконеч-
ники для стрел, парусные яхты, а Витька до слез смешил
нас бесконечными рассказами о том, как он воюет с Ле-
рой и Вовкой.
Однажды я снова получил шифровку. Она была корот-
кой — всего семь слов: «Сегодня в восемь пароль Африка
ответ Австралия». Я сразу догадался, что шифровала Ле-
ра. Витька никогда не позволил бы себе написать: «Сего-
дня в восемь». Он написал бы: «Сегодня в двадцать ноль-
ноль». По-военному.
Захватив фонарик, я спустился в подвал. На этот раз
часовым был Жека. Я назвал пароль. Жека впустил меня
и с лязгом закрыл дверь.
— Опаздываешь! — недовольно прошипел он.— Тор-
чи тут из-за тебя...
Я примерно догадывался, зачем командор собирает
«Черную стрелу». В последние дни в нашем доме только
и разговоров было, что о каких-то хулиганах, которые за-
брались в подвал и очистпли несколько сарайчиков. Про-
бои повыдирали «с мясом», мы бегали смотреть. Видно,
поддевали ломиком, как ты его иначе вырвешь...
Пропала куча всякой всячины. У кого — новенькие
коньки с ботинками, у кого — санки, у кого — ящик с
елочными игрушками. Но больше всего взломщики охо-
тились за пустыми трехлитровыми банками. В которых
всякие компоты консервируют. Тетя Вера из 19-й кварти-
ры плакалась, что только у нее сперли двадцать одну
штуку.
— Это ж шестьдесят три литра яблок со сливами мож-
но было поставить!..— всплескивала она руками.— Шесть-
десят три скулы им в бок, паразитам, где ж я теперь ба-
нок напасусь?! Без ничего на зиму останусь...
Африкан Гермогенович вызвал милицию. Усатый
83
старшина осмотрел развороченные косяки, записал, что
у кого пропало, цыкнул на нас, чтоб не ходили следом,
и ушел. Мы думали, что он сейчас вернется с собакой-
ищейкой, будут снимать отпечатки пальцев, и вообще
начнется интересное кино, но ничего не случилось —
усатый старшина словно в воду канул. Как и тети-Вери-
ны банки. А раз так,. Витька, очевидно, решил, что поис-
ками преступников должны заняться мы сами.
Я не ошибся.
Все уже были в сборе. На столе оплывала новая стеа-
риновая свеча. Мы напялили маски, завернулись в бала-
хоны — так было интересней, таинственней,— и коман-
дор поднял руку, требуя тишины.
— Братики-матросики,— торжественно сказал ои.—
Объявляю «Черную стрелу» на военном положении. Бое-
вая готовность номер один. Казик, убери ватрушку, а то
Я тебе в ухо дам. Все вы знаете, что в нашем дворе заве-
лась шайка подлых людишек, которые бессовестно гра-
бят мирных жителей. Подозрение падает на всех пас. Все
прямо так и говорят, что это сделали пацаны. Милиция
собаку пожадничала. Что из этого следует? — Витька об-
вел иас пылающим взглядом.— А из этого следует, что
мы сами должны найти вредптелей-банкопохитителей и
устроить им харакири. Кто за это предложение, прошу
поднять руки.
Предводитель тайной организации «Черная стрела»
был неисправимым бюрократом!
— Единогласно. Поехали дальше. Предлагаю опера-
ции по выслеживанию и ликвидации вреднтелей-банко-
похитителей присвоить кодовое наименование «Луч-1».
— А почему не «Звезда-2»,— ехидно протянул Казик.
Обычно он безропотно соглашался со всем, что предлагал
командор, но сегодня его, видно, обидела Витькина репли-
ка насчет ватрушки.— Или ие «Север-3»? Я лично думаю,
что это даже лучше — на Северном поселке проводить
операцию с кодовым наименованием «Север-3».
84
— Ну, пуска!! себе «Север»,— растерялся Витька.—
А ватрушку ты все равно убери, иначе я ее реквизирую!
— «Луч» так «Луч», «Север» так «Север»,— прими-
рительно сказал Ростик и подтянул на плечи сползавший
балахон.— Главное — как эту шпану выследит!;?
— Нужно поспрашивать ребят из других домов,—
предложила Лера.— Не может быть, чтоб зто кто-то из
нашего. У нас, вроде, нету таких. Ну, Африкан... Так он
сейчас тише воды, ниже травы...
— Я придумал, как их выследить! — Витька развер-
нул на столе большой лист бумаги.— Смотрите сюда: это
план нашего подвала. Сегодня целый день рисовал. У нас
пять подъездов. В каждом подъезде по двадцать квартир
и по двадцать сарайчиков. И еще по такому закоулку, как
иаш. В сараи ходы общие, а в закоулки — отдельные.
Теперь так... Где стоят черные кресты, эти сарайчики
взломали. Один в первом подъезде, один во втором и два
в четвертом. Третий и пятый почему-то пе тронули. По-
пасть в подвал можно
двумя путями: через
двери и через вентиля-
ционные...
Договорить Витька
ре успел. Дверь в наш
штаб с треском распах-
нулась, порывом ветра
задуло свечу, и в то же
мгновение два нестер-
пимо ярких фонаря
ослепили нас, словно
расстреляли в упор.
— Вот где они, по-
нимаешь, голубчики!—
загремел под низкими
сводами бас Африкана
Гермогеновича. — По-
85
пались, курицыны дети, ворюги паршивые! Полюбуй-
тесь, граждане родители, па ваших деток! Малолетние
преступники, понимаешь, а не советские школьники!
Именно преступники!..
Я отпрянул к стене и сорвал маску. Я ничего не ви-
дел: два снопа света выдавливали слезы, резали глаза, и я
закрыл лицо краем балахона.
— Не закрывайся, не закрывайся, все равно, понима-
ешь, откроем! Бандиты, а?! Смотрите на них, граждане,
смотрите!
— Опустите фонари! — крикнул Витька.— Постойте
минутку, мы вам сейчас все объясним.
— Нет, это вы постойте! — Африкан Гермогенович
опустил фонарь и оттолкнул Витьку.— Стоять, тебе гово-
рят! Это что? Планик, понимаешь! — Он схватил со сто-
ла разрисованный лист.— Вот вам п вещественное дока-
зательство, граждане родители! Первое! А скоро, понима-
ешь, еще будут.
Глаза привыкли к
резкому свету, и я раз-
глядел за Африканом
Гсрмогеновичем своего
и Витькиного отцов и
тетю Веру из 19-й квар-
тиры.
— Ну, какое ж это
доказательство, — про-
ворчал Павел Петрович
и посветил на план.—
Детская мазня...
— Мазня! — вос-
кликнул Африкан Гер-
могенович. — А вы по-
смотрите на эти кре-
сты! Это ж ограблен-
ные сараи. 19, 34, 66 и
86
73... Планомерное, понимаешь, ограбление! Уголовщи-
на!.. А какой вы сегодня очистить собрались?
— Это неправда,— сказал я, скорее обращаясь к свое-
му и Витькиному отцам, чем к Африкану Гермогенови-
чу.— Мы никого не обчищали. Мы просто играем.
А план... Мы сами хотели этих жуликов поймать, для то-
го и составили.
— А вот сейчас мы проверим, понимаешь, прове-
рим! — Африкан Гермогенович зажег свечу, она зыбко
замерцала в сильном свете фонарей.— Становитесь сю-
да, к столу, и не трепыхайтесь. А то буду вынужден при-
менить физическое воздействие! Глеб Борисыч, Павел
Петрович, Вера Ивановна, давайте-ка сюда поближе.
Сейчас мы обследуем эту бандитскую берлогу, и вы
сами, понимаешь, убедитесь в правильности моей инфор-
мации.
Фонари обежали голые стены и уперлись в левый
дальний угол. Там горой был свален всякий хлам: старый
продавленный диван, огромная кадка из-под фикуса, по-
ломанные полки...
Мы как-то не обращали на этот хлам внимания — ле-
жит и лежит, места в сарае хватало. К тому же пыли там
было, паутины...
Африкан Гермогенович отважно сунул руку в кадку и
вытащил оттуда... две трехлитровые банки.
— Впдал-миндал! — Банки тоненько звякнули в ти-
шине.— Что я вам говорил? Вот ваши баночки, Вера Ива-
новна, видно, понимаешь, реализовать не успели. Гля-
дишь, и еще кое-что найдем...— И он ловко вытащил из
кадки длинную елочную гирлянду. Прямо как фокусник
в цирке.
— Тима, что это такое? — Отец наклонился надо
мной.— Что это? Ты же дал честное слово, Тима... ты же
поклялся...
— Сами видите, что — вещественные доказатель-
ства.— Африкан Гермогенович выудил из-за дивана тон-
87
кий кривой ломик.— А вот и орудие, так сказать, ихнего
производства!
Ломик был наш. Только сегодня утром отец спраши-
вал, не видал ли я его — зачем-то понадобился; я отве-
тил, что не видал. Как он здесь очутился?
Павел Петрович с интересом рассматривал ломик.
— Фомка, а! Настоящая бандитская фомка. И где
только выпороли?..
И тут отец наотмашь ударил меня по лицу, повернул-
ся и вышел.
Я отлетел к стене и схватился за вспыхнувшую щеку.
Я не почувствовал боли, хотя рука у отца была тяжелая.
Я стерпел бы любую боль, и заплакал я не от боли, а от
обиды, потому что так несправедливо со мной еще никто
и никогда не поступал. Я бросился за пим, чтобы объяс-
нить, как все случилось, чтобы он понял, что нельзя так,
не разобравшись, но Павел Петрович остановил меня:
— Постой, субчпк-голубчик, успеешь с козами па
торг. Давай уж до конца исследуем, каких вы тут дров
наломали.
А Африкан Гермогенович выставлял на середину все
новые и новые банки. Из-за дивана, из кухонного столи-
ка, из-за поломанных стульев...
Кто это сделал? Неужели Африкан? Конечно, он, кто
же еще! Рассчитался с нами за лягушек!.. Но иа кой ему
понадобилось стаскивать сюда столько всякого барахла?
Ведь достаточно было двух-трех банок, чтоб мы на весь
двор прослыли взломщиками. Это ведь опасно — одному
перетаскать из разных подъездов такую кучу всякой вся-
чины, запросто засыпаться можно... А если он был ие
один?.. А если это вообще не Афрнканова работа?..
И вдруг мне все стало безразлично. Я опустился на
пол и прижался щекой к холодной бетонной стене. Афри-
кан — не Африкан... ну вас всех к шутам! Что хотите,
со мной делайте, плевать я на это хотел! Но как мог отец
мне не поверить, какое он имел право? Конечно, и ломик,
88
и банки, и вообще все это так неожиданно... Но Павел
Петрович не спешит лупить Витьку и Леру! Я ж никогда
не обманывал его... Вернее, не то что совсем не обманы-
вал, а никогда не обманывал подло, чтоб от этого стало
плохо кому-то другому,— разве что эти дурацкие лягуш-
ки... Отец знает, что я пе жулик, не хулиган... почему он
так легко, так быстро поверил? Он пе должен был верить,
несмотря ни на что... Если бы он верил мне всегда. Зна-
чит, он всегда мне не верил, .а только притворялся! Вот
если бы пришли ко мне и сказали: «Твой отец вор!»
Я рассмеялся бы им в лицо и сказал, что они его с кем-то
перепутали. А если бы они сказали: «Смотри, вот какая-
то чужая штука, мы нашли ее у твоего отца в кармане!
Теперь ты веришь, что он вор?» И я бы ответил: «Нет, не
верю и никогда не поверю! Лучше поищите того, кто под-
сунул эту штуку отцу в карман, потому что мой отец не
может быть вором. Понимаете, не может! Как не может
быть изменником Родины. Или не заступиться за слабого,
пли солгать!» И если бы они спросили: «Почему ты так
веришь ему?» — я ответил бы: «Потому что он — мой
отец. Я знаю его сто лет, он не может быть подлецом!»
И больше я ничего не стал бы говорить, но я не отказался
бы от своих слов, даже если б меня резали на куски.
А он мне не верит... И какая разнила, что там еще
найдет Африкан Гермогенович, скорей бы все это кончи-
лось, чтоб вырваться отсюда, хоть в детскую комнату
милиции, хоть в тюрьму, только бы вырваться!..
За столом, на обороте Витькиного плана, так стара-
тельно вычерченного и разрисованного, Африкан Гермоге-
нович сочинял акт или протокол, не знаю, как это назы-
вается. Кончив писать, он прочитал нам эту длинную
бумагу, из которой было ясно, что мы воры, бандиты,
взломщики, и только учитывая малолетний возраст, нас
нужно не колесовать или сварить живьем в смоле, а всего-
навсего повесить. Бумага заканчивалась огромным спис-
ком найденных вещей, кои надлежало вернуть владель-
89
цам. Нечего и говорить, что мы наотрез отказались ее
подписать.
— И не надо, понимаешь, и не надо! — Африкан Гер-
могенович бережно свернул бумагу в трубочку.— Свиде-
телей достаточно. Надежные свидетели, ваши ж папаши.
В милиции живо подпишете, все, как есть, выложите. А в
подвал вы больше и носа не сунете, уж я, понимаешь, об
этом позабочусь. Все, можете идти.
ОДНИ НЕПРИЯТНОСТИ
Говоря словами древнего летописца, в тот вечер в
квартирах членов «тайной организации «Черная стрела»
«...сеча была зла и ужасна».
Правда, меня отец больше не трогал, даже не зашел
ко мне. Зарывшись лицом в подушку, я слышал сквозь
стену, как он ходил по комнате, натыкаясь на стулья.
Переживал...
«Так тебе и надо! — думал я.— Хоть всю ночь рас-
хаживай, не жалко. И вообще... вот удеру я из дому, бу-
дешь тогда знать. А что, запросто удеру! Подговорю еще
Витьку, чтобы одному не так скучно было, и махнем мы
куда-нибудь в Сибирь. Поступим в ремесленное, выучим-
ся на бульдозеристов или еще на кого... не пропадем!
А тем временем усатый старшина найдет настоящих жу-
ликов, которые сараи взломали,— хотел бы я тогда на
тебя посмотреть! Что ты тогда скажешь? И будет тебе
так плохо, как мне сейчас, и ты здорово пожалеешь, что
при всех трахпул меня по лицу. А я, как узнаю про это,
тебе из Сибири телеграмму пришлю. Что, мол, я тебя про-
щаю, и все такое прочее. Чтоб ты не очень-то пережи-
вал... А впрочем, ни в какое нас ремесленное не примут —
мало каши ели. Словят на первой же станции и пришлют
домой. А как теперь дома жить? Все пальцами будут по-
казывать: «Воры! Воры!» Это если не посадят. А то ведь
90
и посадить могут, вон какой протокол, или как он там
называется, Африкан Гермогепович настрочил... А что —
все улики налицо. Все против нас, даже злосчастный
план подвала с черными крестами над ограбленными са-
райчиками. Хотя, пет, посадить вроде бы не должны...
Милиция — опа разберется! Опа не такие дела распуты-
вала! Эх, майора бы Пронина сюда! Или комиссара Мегрэ!
Тот лишь огляделся бы, подумал-, закурил свою трубку и
сказал: «А подать сюда Ляпкипа-Тяпкина... тьфу ты, Аф-
рикапа-Таракаиа!» И точка. Африкан сразу раскололся
бы, как орех,— спорить могу, что он в эту историю заме-
шан! Откуда, как не от него, Африкан Гермогенович все
узнал?!»
Вот так я думал, ворочаясь в кровати, а отец ходил за
степей, как заведенный, натыкаясь на стулья. II мне вдруг
стало жалко его, и Витьку с Лерой, и всех наших ребят.
Ну, почему так несправедливо устроен мир? Ты хо-
чешь — как лучше, а получается — наоборот! Если бы не
зашел отец, я, наверное, додумался бы до того, что и Аф-
рикана пожалел...
Отец сел на край моей кровати, как когда-то, попра-
вил скомканное одеяло и закурил.
— Тима, расскажи мне все-все. Только по правде.
— Я хотел рассказать там, в подвале...— Я отвернул-
ся к стене,— Но ты даже слушать меня не стал. Все рав-
но ты мне не веришь.
— Я всегда верил тебе и очень хочу поверить сейчас...
очень! Я погорячился, извини. Ну, хочешь, я завтра по-
зову всех ребят и при них попрошу у тебя прощения?!
Я сам себя презираю за то, что ударил тебя, но когда я
увидел этот ломик... это же наш ломик... у меня в глазах
потемнело. Что вы там все-таки делали, в подвале? Что
это за маски, черепа, балахоны? Откуда там появились
краденые вещи? Это ведь какой-то ужас. Я думаю, ты гу-
ляешь где-то во дворе, и вдруг врывается Африкан Гер-
могеновпч. «Ваш сын — грабитель!»—ни больше, ни
91
меньше. «Идемте, сейчас мы их накроем на месте пре-
ступления, будете, понимаешь, свидетелем!» Можешь
представить мое состояние! И мы приходим, и — «на-
крываем»... Я понимаю: если ты не виноват, тебе обидно.
Но ты, пожалуйста, не молчи, потому что из одной неспра-
ведливости рождается другая, а когда их становится
слишком много...-— Он покрутил головой и прикурил но-
вую сигарету,— Одним словом, выкладывай все как на
духу.
Разыгрывать обиженного принца не было смысла, и я
рассказал все без утайки. Как с Африканом дрова таскал
и что из этого вышло, про «Черную стрелу», лягушек и
Витькин план... Он слушал меня и курил сигарету за си-
гаретой — просто нечем стало дышать от дыма.
— И эту грязную конуру вы называете своим «шта-
бом»? — Отец закашлялся и открыл форточку.— В этой
дыре, среди хлама и мусора, вы обсуждали свои дела и
давали торжественные клятвы?! Ну, мой милый, мне про-
сто стыдно за вас! Тем более что среди вас есть девчонка.
Как она могла мириться с такой грязью, со всей этой за-
валью?А Людмила Мироновна еще как-то говорила, что
ее Калерия — трудолюбивая девочка и уж такая чистю-
ля... Хороша, чистюля, нечего сказать!
— Да нет же, она сто раз предлагала нам все
убрать! — кинулся я защищать Леру.— Это мы не согла-
шались: я, Витька... Ну как ты не понимаешь: если б мы
начали выносить мусор, все сразу догадались бы про наш
штаб. И не стало бы никакой тайны.
— М-да...— пожевал губами отец.— Тайна — это, ко-
нечно...— Он грустно усмехнулся.— Но ты понимаешь,
Тима, подозрение будет висеть на вас, пока не найдут
истинных виновников.
— Понимаю,— ответил я.— Но ведь ты мне в конце
концов поверил?! Пожалуй, и Витьке с Лерой поверят —
смешно же думать, что девчонка взламывала чужие са-
раи. Если что, ты поговори с их родителями, а, пап! Они
92
мировые ребята, Витька с Лерой, клянусь тебе... А «вре-
дителей-банкопохитителей» мы найдем. Обязательно!
— Ну что Ж, мы с Павлом Петровичем постараемся
вам помочь.— Отец встал и направился к двери.— Спо-
койной ночи. Между прочим, пока ваш штаб закрыт на
«переучет», можете собираться у нас. Только ради бога
нс жгите свечей — пожар устроите. Правда, это
не так романтично, как в грязном, душном подвале, но
все-таки...
Назавтра по приказу Африкана Гермогеновича мы с
родителями собрались в «доминошной» беседке. Я, Вить-
ка и Лера пришли с отцами, Ростик и Казик — с мама-
ми. Наши — ничего, даже шутили, а у мам были испу-
ганные, заплаканные глаза. Особенно у Казиковой, Ва-
лентины Ивановны, маленькой, худенькой... Казик опре-
деленно весил раза в два больше ее. Валентина Иванов-
на крепко держала Казика за руку, словно боялась, что
вот сейчас он вырвется и тут же побежит грабить людей
и взламывать чужие сараи.
Африкан Гермогенович вытащил «протокол» и торжест-
венным басом сказал, что, учитывая наше чистосердеч-
ное раскаяние — когда и кто успел «покаяться», ума не
приложу! — а также юпый возраст, он решил дело в ми-
лицию не передавать, а отдать нас па поруки родителям.
Родители обязаны в складчину или как договорятся воз-
местить ущерб за ненайденные и приведенные в негодное
состояние вещи — не нашли ботинки с коньками и была
разбита пропасть елочных игрушек,— а также хорошень-
ко выпороть нас, дабы впредь неповадно было. Ни нам,
ни другим.
Он назвал сумму, и мамы торопливо полезли в ко-
шельки за деньгами.
— Подождите,— сказал Павел Петрович,— мы с
Глебом Борисычем не согласны. Мы расспросили своих
детей и верим, что они ни в чем не виноваты. И от меня
вы не получите ни копейки. Дело не в троячке или пя-
93
терке; если мы заплатим, мы согласимся, что наши де-
ти — воры. А я с этим ну никак согласиться не могу.
— Ия тоже.— Отец положил мне на плечо руку.—
Конечно, очень великодушно с вашей стороны, Африкан
Гермогенович, что вы решили не сообщать в милицию
о столь блистательном разоблачении банды малолетних
преступников, которое мы провели вчера под вашим ру-
ководством, но ведь там о факте взлома сарайчиков уже
знают. И, наверное, разбираются. Правда, дело такое пу-
стяковое, что и без милиции можно обойтись, мы в сво-
ем дворе лучше людей знаем, да и ребята вот... И мы
должны пе просто замять это неприятное для , всех нас
«дело», но обязательно найти настоящих виновников и
снять с ребят несправедливое обвинение.
— Значит, понимаешь, того, что мы вчера видели,
мало? — Африкан Гермогенович чуть не задохнулся от
возмущения.-— Я к вам с открытой, понимаешь, душой,
чтобы неприятностей не было — все-таки, понимаешь,
соседи! — а вы еще своих деток- выгораживать! Да
если это, — он угрожающе потряс «протоколом», —
в милицию йередать, их же запросто в трудколонию
упекут...
— Не надо в милицию! — испуганно воскликнула Ва-
лентина Ивановна.— Миленький Африкан Гермогенович,
пе надо. Я заплачу, я сама заплачу за всех, только от-
дайте мне эту проклятую бумагу! — Она совала Африка-
ну Гермогеновичу деньги, а тот растерянно хлопал гла-
зами.
— Мама! — Казик, чуть не плача, потянул ее на-
зад.— Что ты делаешь, мама?! Я ж тебе сто раз говорил,
что мы ни в чем не виноваты!
— Виноваты ли не виноваты, я об этом и думать не
хочу! Я хочу только одного — чтобы тебя оставили в по-
кое. Эти хулиганы доведут тебя до тюрьмы, вот увидишь...
Если ты меня хоть чуть-чуть жалеешь, ты больше никог-
да не будешь с ними связываться...
94
Казик покраснел и надулся так, что, казалось, вот-вот
лопнет. На носу у него выступили капельки пота.
— Они не хулиганы, а мои друзья! — крикнул он.—
А ты... а ты...
Казик выскочил из беседки как ошпаренный. Витька,
Ростик и Лера бросились за ним. Я остался: интересно,
чем закончится этот разговор?
Валентина Ивановна тоже было рванулась за ребята-
ми, но бессильно опустилась иа скамеечку, закрыла лицо
руками и заплакала.
— Зря вы сына обидели,— Павел Петрович достал
платок и принялся сосредоточенно протирать очки.—
И наших — тоже. Хорошие они ребята п друзья настоя-
щие. Да таким сыном, как ваш Казимир, гордиться мож-
но, а вы плачете.
— Гладьте, гладьте их по головкам!—Африкан Гер-
могенович скомкал «протокол» и сунул в карман.— Гладь-
те больше, они вас, понимаешь, еще пе так порадуют!
Я своего через день деру, а вон каким балбесом растет!
Одним словом, граждане, какое будет решение? Брать
мне с Валентины Ивановны деньги на покрытие недоста-
чи, чтоб, понимаешь, людям ущерба пе было, или...
— Берите! — всхлипнула Валентина Ивановна.— По-
жалуйста, возьмите...
Отец развернул меня па сто восемьдесят градусов и
шлепнул пониже спины:
— Ступай к ребятам, здесь мы сами разберемся.
Ребят я нашел в парке завода электроприборов — там
есть в заборе дырка, мы всегда через нее лазаем. Они си-
дели в рядок на скамейке под яблоней. /Кока строгал па-
лочку. Казик уныло жевал сплющенный пирожок — от
огорчения он даже забыл поделиться с друзьями. Лера
что-то чертила прутиком на земле. Витька и Ростик сиде-
ли просто так.
Я подсел сбоку. Витька скосил на меня разноцветные
глаза.
95
•— Дела...— шмыгнул он облупленным нбсом и взло-
хматил свою рыжую Чуприну.— «Дело было вечером, де-
лать было нечего...» А ведь нам теперь этих жуликов,
кровь с носа, поймать нужно. Дома как дома, а пока их
не выловят, во дворе нам житья не будет. Это факт.
— Давайте поговорим с Африканом,— предложил я.—
Голову наотрез даю — это он нам подстроил.
— С Африканом говорить не о чем.— Казик повертел
в руках огрызок пирожка и закинул в траву.— Ничего
мы от него не добьемся. Сами давайте придумаем.
— Но Витька так и не досказал нам свой план! —
вспомнила Лера.— Или он уже не годится?
— Почему ж... годится...— Витька оглянулся по сторо-
нам п, убедившись, что нас никто не подслушивает,—
разве воробей на ветке! — сгреб меня и Ростика за пле-
чи: — Давайте поближе.
Мы сбились в тесный кружок.
В ЗАСАДЕ
Как Витька уже говорил, в наш подвал можно по-
пасть двумя путями: через двери и через вентиляционные
люки. Двери сейчас закрыты намертво — Африкан Гермо-
геновпч установил сверхпрочные и сверхнадежные замки
и на каждый этаж дал по ключу. Кому надо, берут друг
у друга. Детям ключи давать запрещено под страхом...
уж не знаю чего. Значит, остаются лишь вентиляционные
люки. Вообще это никакие не люки, а узкие щели в фун-
даменте, почти у самой земли. Правда, пролезть сквозь них
можно запросто. Раньше эти щели были заделаны прово-
лочной сеткой, сейчас она осталась только со стороны дво-
ра, с фасада — повыдирали. Таких пезаделапных дыр
четыре.
План командора был проще пареной репы. Он заклю-
чался в том, что «вредители-банкопохитители» еще обяза-
тельно к нам наведаются. Они не примирятся с тем, что
06
почти вся их добыча пропала, и тут-то мы их выследим.
Значит, нужно установить круглосуточное наблюдение за
вентиляционными люками и за Африканом — может, хоть
случайно, наведет па след.
При слове «круглосуточное» ребята приуныли.
— Постойте! — вдруг воскликнул Жека.— А зачем
круглосуточное? Мы ведь как считаем? Что в сараюшки
лазили такие же пацаны, как мы. Ну, может, немного
постарше. Им ведь тоже родители по ночам разгуливать
не дают. Да и вообще, почему вы думаете, что они взла-
мывали замки ночью, а не днем? Ночью тихо, любой шо-
рох слышен, а это ж падо пробои из гнезд драть... Треск,
скрежет... А днем, когда все на работе, одни бабки да ма-
лые дома,— им лафа! И если уж следить, то нужно пе по
ночам, а днем.
— Умница ты, Жека! — Лера засмеялась и хлопну-
ла Жеку по плечу.— Я всегда говорила, что ты — самый
умный!
Жека просто расцвел от удовольствия. Витька фырк-
нул. Казик и Ростик с облегчением вздохнули. А в ме-
ня будто бес вселился. То ли оттого, что сам не смог до-
думаться до такой простой мысли, то ли оттого, что Ле-
ра ему так засмеялась, «умнице», а он покраснел...
— Чепуха,— сказал я.— Где это видано — чтобы
днем!.. Нужно и по ночам дежурить.
— Ну и дежурь!— надулся Жека.
Еще бы! А то я на его месте не надулся бы!
— Ну и буду! — отрезал я.
Командор решил добиться порядка давно проверен-
ным способом.
— Кто — чтоб дежурить только днем? Газ, два, три,
четыре... Кто против? Один. По большинству голосов де-
журим с утра до вечера, пока спать идти. Вопросы есть?
— Все равно буду ночью дежурить! — уперся я, как
козел.—' Я сам их выслежу, а вы...
Витька, побледнел.
4 Зак. 2115	07
— Это что — бунт, да? Все — дураки, а ты один ум-
ный? Ты клятву давал?.,
— Не кипятись,— хмыкнул Ростик.— Одно другому
не мешает. Если отец его отпустит, пускай дежурит
ночью. Зато мы его от дневного дежурства освободим.
Это счастье, что Ростик вмешался, мы бы с Витькой
определенно поссорились. А сейчас это было совсем ни
к чему. Ои, наверное, тоже понял, что ссориться не сто-
ит, и махнул рукой:
— Ладно, дежурь. Если что — сразу дуй к нам. Три
звонка — ия буду во дворе.
...И вот, весь день прослонявшись с ребятами вокруг
дома,— экая радость, что они освободили меня от днев-
ного дежурства, в запас мне бпать, что ли! — теперь я со-
всем один. Сижу, как ворона, в кустах за забором парка
и пялю глаз на фасад нашего дома. Натяпул на голову
куртку и дрожу. Не от страха — от холода. Никогда не
думал, что такие свежие стоят ночи. Впору не куртку —
шубу надевать. Предлагал отец свитер — не послушался,
балбес, а сейчас жалею.
Одно за другим в доме гаснут окна. Только наши све-
тятся и будут светиться всю ночь. И балконная дверь
будет открыта до утра, даже если вдруг ударит мороз.
Так мы договорились с отцом: заметив что-нибудь подо-
зрительное, я брошу камень. И отец тут же придет мне
на помощь.
Это очень хорошо, что светятся наши окна и где-то
за ними не спит папа. Он, наверное, стоит сейчас, при-
жавшись щекой к стеклу, смотрит в темноту и покури-
вает в кулак, для маскировки. А в руке у меня — при-
личный каменюка и в кармане два, на тот случай, коль
вдруг не попаду. От этой мысли мне становится чуточ-
ку теплее и смелее. А что... Ночь темная, хоть глаз вы-
коли, луны и в помине нет, да и звезд почти не видно —
неужели завтра дождь будет? А деревья в парке шумят,
шумят... А капли росы с куста мне за шиворот капают,
98
капают... Холодные... Да, попробуй выспди целую ночь
в такой обстановке. Нет, чтоб подменить товарища пли
вместе посидеть! Все веселее... Спят, обормоты, без зад-
них ног, а еще друзья называются... Отец говорил вме-
сте подежурить или сменить к утру, а я — куда там.
Гордость, видите ли, не позволила! Тоже еще выискался
испанский гранд! Может, те взломщики уже давно сами
выследили меня. Вон как подозрительно кусты в том уг-
лу шевелятся! Подползут, накинутся, я и пикнуть не
успею, не то что камень бросить! А ведь если б Лера
Жеку не похвалила, я, наверное, тоже дрыхнул бы сей-
час в своей постели. Между прочим, что мне до этой Леры,
спрашивается, до этой Калерип-Кавалерии-Артнллерии и
так далее? И чего я ею там, на старице, когда лягушек
ловили, так восхищался? Подумаешь... Обыкновенная
девчонка. Правда, шустрая, веселая, заядлая и вообще—
свой парень, конечно. Но разве это причина, чтоб мелкой
дрожью дрожать в насквозь мокром кусте?! Первая ночь...
а сколько пх еще может быть? Пять? Семь? Десять?
Кто ж их знает, этих «баикопохптителей», когда они со-
изволят снова прийти, чтобы я их выследил, прославился
на весь двор и чтоб Лера хлопнула меня по плечу, как
Жеку, и сказала: «Ты у нас, Тима, самый смелый. Я в
этом никогда не сомневалась».
Вдруг у меня екнуло и оборвалось сердце: из-за дома
выскользнули два силуэта и, крадучись, пошли вдоль фа-
сада. Они довольно отчетливо выделялись на фоне серой
стены, во всяком случае я без труда разглядел, что один
долговязый, куда длинней нашего Ростика, а второй ма-
ленький, с меня.
Я сжал камень так, что онемели пальцы: они! Надо
же, чтоб человеку так сказочно, так фантастически по-
везло! В первую же ночь накрыть преступников! То-то
утру я им носы, этим «умникам»!
Между тем двое прошли вдоль фасада и остановились
возле центрального вентиляционного люка. «Значит, се-
4*
99
годня решили взяться за сараи третьего подъезда! —
прикинул я.— Конечно, ведь там они еще не бывали!»
Я весь подался из своего куста и затаил дыхание.
Ну, давайте же! Лезьте ж скорее, субчики-голубчики,
черт вас побери, сейчас мы вас накроем! Сейчас мы с ва-
ми расправимся!
Длинный снял с себя пиджак — смутно забелела в
темноте его рубашка. «Пижон! — подумал я.— Он же
там перемажется! Нашел куда наряжаться!» Теперь мне
уже не было холодно, я весь пылал, будто сидел не в мок-
ром кусте, а на раскаленной печи. Меня била дрожь, но
это была совсем не та дрожь, что пять минут назад.
Вот оно... начинается! Долговязый накинул свой пид-
жак на плечи маленькому. Значит, полезет один. Второй
будет стоять «на стрёме». Что ж, тем лучше, отец схва-
тит долговязого, а с этим я справлюсь сам!
И тут, вместо того чтобы честно лезть взламывать
100
сараи третьего подъезда, «подлые воришки»... принялись
целоваться.	"
Они целовались и шептались, шептались и целова-
лись, а я готов был от злости выть и кататься по земле,
потому что по шепоту узнал тетю Машу, молоденькую
продавщицу из нашего магазина, и брата Ростика —
Александра, который недавно демобилизовался.
Выследил... Накрыл... Прославился...
Я долго ждал, когда Маше и Александру надоест
шептаться и целоваться, но им почему-то не надоедало.
Потом я ждал, что они найдут себе какое-нибудь другое
место, получше, чем под окнами всего дома, по им поче-
му-то не хотелось искать другого места. И тогда я понял,
что мне здесь больше нечего делать: эти двое будут охра-
нять наши сараи, как самые бдительные часовые, до ут-
ра. Так что, если даже взломщики и решат совершить
набег нынешней ночью, ничего у них не выйдет.
,101
И я с чистой совестью отправился спать. Тем более
что снова замерз, как тютька.
Отец напоил меня горячим чаем и сказал, что я по-
ступил разумно.
Прошло два дня. Это были какие-то глупые, беско-
нечно длинные дни, когда мы с утра до вечера валялись
в парке, возле того куста, где я сидел в засаде, и тара-
щились па вентиляционные люки. Мы даже есть ходили
по очереди, и книжки командор запретил с собой прино-
сить, чтобы случайно не прозевать этих растреклятых
воришек; Скука была неимоверная. Думаю, если бы это
продлилось еще с недельку, в «Черной стреле», как пи-
шут в газетах, случился бы «государственный перево-
рот». В крайнем случае — «правительственный кризис».
Но на паше счастье вскоре все закончилось.
Тот самый усатый старшина, который, конечно, не
был ни майором Прониным, нп комиссаром Мегрэ, кото-
рый пи у кого не снимал отпечатки пальцев и даже не
подумал вызывать собаку-пщейку, все-таки нашел ви-
новников всех наших неприятностей. Ими оказались двое
ребят из соседнего долга, Олег Пунтик и Алик Котел.
Когда-нибудь я расскажу о них подробнее. Олег н Алик
признались, что взломали в нашем доме сараи, а все ба-
рахло перенесли и спрятали в груде старой мебели, что-
бы потом, когда утихнет шум, вынести. Как Жека и
предполагал, делали они это днем, а вовсе не ночью.
Ломик они подобрали возле нашего гаража: видно, либо
я, либо отец забыли его убрать.
Родителей Пунтпка и Котла оштрафовали, и они
вернули Валентине Ивановне деньги, которые та отдала
за разбитые игрушки. Нашлись и коньки — Олег при-
прятал их в другом месте для себя.
Мы ходили именинниками. Даже Африкан Гермоге-
нович с чувством пожал нам руки и пробормотал что-то
насчет одного битого, за которого двух небитых дают.
Одпако рассказать, откуда он узнал, что украденные ве-
.102
щи спрятаны в нашем «штабе», и как умудрился при-
-вести родителей именно тогда, когда мы там собрались,
наотрез отказался, хотя и Павел Петрович, и мой отец
долго распытывали его. «Служебная тайна,— усмехался
Африкан Гермогенович.— Хороший домоуправ должен
знать, что у него, понимаешь, в подвалах делается...»
Но через несколько дней раскрылась и эта «тайна».
Котел и Пунтик жестоко отлупили Африкана,
— За что вы его? — спросил Витька.
Олег сплюнул себе под ноги.
— За то, что гад! Сам все барахло в вашей конуре
спрятать посоветовал и ключ дал, а потом сам своего
папашу навел, предатель! Зря мы про него тому старши-
не не рассказали, пусть бы и им штраф влепили...
«КОРОЛЬ УМЕР - ДА ЗДРАВСТВУЕТ КОРОЛЬ!»
— Ну, теперь вы реабилитированы полностью! —У
отца даже на лице было написано, как он рад, что вся эта
история наконец закончилась.
— Нет, не полностью,— возразил я.— Нам еще не
вернули штаб-квартиру.
— Эту конуру? — Отец удивленно вздернул брови.—
Да зачем она вам? Чудаки... Какой смысл собираться в
грязном темном подвале, когда у нас такой прекрасный,
такой благоустроенный двор!
— Такой прекрасный двор...— с горечью повторил
я.— Но для нас в нем нет ни кусочка места. Это же ие
двор, а одно сплошное «нельзя». Вроде немецкого приказа
в оккупированном городе. Нас отовсюду гонят, ты просто
этого не замечаешь. Возле деревьев играть нельзя — по-
ломаете! Возле цветников нельзя — вытопчете! Возле
столбов, где белье сушат, нельзя — перепачкаете? На
площадке, которую вы называете детской, тоже нель-
зя — там одни песочницы да качели для малышей, стоит
103
нам появиться, как няньки накидываются на нас, словно
цепные собаки! У нас было что-то вроде футбольного по-
ля, но и то Африкан Гермогенович застроил «доминош-
ными» беседками... Наш «прекрасный благоустроенный
двор» — просто липа, нам от вашего «благоустройства»
нет никакой радости. А в подвале мы чувствовали себя
хозяевами. Ни один Африкан Гермогенович не стоял у
нас над душой, мы могли потрепаться, поиграть, приду-
мать что-нибудь интересное. Если его не вернут, нам бу-
дет житься в сто раз хуже и скучнее.
— М-да...— Мой пылкий монолог привел отца в за-
мешательство.— Но ведь есть еще детский сектор Дворца
культуры завода электроприборов. Ты сам как-то рас-
сказывал, сколько там всяких замечательных кружков
и секций для ребят. Есть стадион — там тоже работают
с подростками. Наконец, насколько я знаю, при школе
открыт городской пионерский лагерь. Почему бы вам не
пойти туда?
— Потому что в городском лагере скучно, еще скуч-
нее, чем в загородном. Мы пару раз ходили. Они пока на
реку выберутся, полдня и нету. Слоняются по двору, как
сонные мухи, книжки читают, играют в шахматы... Хва-
тит с нас этого добра, когда учеба начнется... И вообще,
если хочешь знать, по-моему, городские лагеря приду-
мали не для детей, а для родителей: чтоб вам спокойней
работалось, чтоб вы знали, что мы под присмотром и не
болтаемся по улицам...
— Ну, это ты передергиваешь! — рассердился отец.—
Страна тратит миллионные средства, чтоб организовать
ваш отдых, а вы от всего носы воротите, как, извини ме-
ня, пресытившиеся свиньи от полного корыта. То вам
плохо, это не нравится! Я помню, нас, деревенских ребят,
привезли на экскурсию во Дворец пионеров. Мы все лето
работали: пасли коров и телят, пропалывали лен, сгреба-
ли сено, собирали колоски, и колхоз премировал нас этой
поездкой. Мечтали поехать все, а машина могла взять
104

только двадцать человек. Сколько было споров, слез, пере-
живаний... Мы ходили по этому Дворцу, как по музею,
с открытыми ртами. У пас в школе даже электричества
не было, все четыре класса сидели в одной комнате каж-
дый ряд — класс, и учила нас одна учительница, Ольга
Константиновна... А тут ребята сами мастерили планеры
и модели пароходов, у них был огромный зал, где они са-
ми показывали кино, и оранжерея со всякими невидан-
ными растениями... Я и сейчас помню, как мы возвраща-
лись домой и Олыа Константиновна говорила, что когда-
нибудь такие Дворцы будут у всех советских ребят. У нас
ничего не было, а мы жили весело, дружно и мечтали о
таких Дворцах пионеров. У вас есть все, а вы только хны-
чете да брюзжите.
— Конечно,— усмехнулся я,— у вас ничего не было.
Не было леса, где вы строили шалаши и играли в красных
и белых... Не было коней, которых вы гоняли в ночное,
и костров с печеной картошкой... Не было речки Живры,
где вы ловили в норах раков, купались и путешествовали
на плотах... Не было садов и огородов, которые вы опу-
стошали по ночам... У вас ничего не было... Но у вас бы-
ла свобода, а у нас ее нету. Нами все командуют: вы, во-
жатые, дворники, пенсионеры... И все считают, что они
лучше нас знают, что нам интересно, а что нет, и чем мы
должны заниматься утром, днем и вечером. Да ты пойми,
я не могу ходить по Дворцу пионеров, как по музею, будь
он распрекрасный! Я прихожу туда работать, трени-
роваться, заниматься в кружке — и больше мне там нече-
го делать. Я ведь тебе не говорил, что кружки — это пло-
хо, кружки — это здорово, уж я-то знаю, сам штук восемь
сменил. И секции — это здорово, особенно если попадет-
ся хороший тренер. Но сколько они занимают времени?
Четыре, ну, шесть часов в неделю от силы. Зимой еще
уроки, а летом?.. Летом мы целые дни во дворе. Во дво-
ре, который называется: «Нельзя». И, пожалуйста, не
думай, что наши ребята побоялись бы какой-нибудь рабо-
106
ты. Ты же знаешь, что в Залесье я почти не отставал от
местных мальчишек и на прополке, и на сенокосе, и гу-
сей пас, и телят... Витька с Лерой и Ростик тоже расска-
зывали, что у бабушек в деревне они каждый день что-
нибудь делали. Так это в деревне... Ну, а здесь что нам
делать, в городе? Металлолом собирать? Макулатуру?
А нам еще чего-то хочется, понимаешь? Поговори, панка,
с Африканом Гермогеновичем, пусть вернет нам подвал.
Страна миллионы тратит, а вам какого-то подвала
жалко...
Отец слушал, не перебивая, и задумчиво барабанил по
столу пальцами. Он-то хоть слушать умел. А другие,
чуть что: «Цыц, заткнись, не твоего ума дело, сопляк!»
И точка. И весь разговор. Потом он поднял голову, и гла-
за его как-то подозрительно блеснули.
— Какое у вас высшее командное звание?
— Командор,— растерялся я.
— А кто командор? Конечно, Виктор Крысевпч!
Я кивнул.
— Ну так вот, пойди и передай своим мушкетерам,
или как вы там себя называете: я добуду для вас ключи
от подвала. Но при одном условии: если вы выберете ме-
ня командором вместо Виктора.
— Тебя? — Я чуть язык от удивления не проглотил.—
Шутишь?
— Клянусь плавниками акулы, шпагой д’Артаньяна
и картой капитана Флинта — грозы Южных морей, я го-
ворю совершенно серьезно! — торжественно произнес
отец, а глаза его смеялись.
— Или ты думаешь, что я буду худшим командором,
чем Виктор?
Я пожал плечами.
— Ты все испортишь. Даже если не шутишь. Ты хо-
чешь — будто вожатым, да? Так у нас вожатых хватает.
И вроде тебя уже были. Производственники... Правда,
немного помоложе. Пришли, наговорили с три короба, на-
107
обещали кучу всякой всячины — только мы их и видели.
Раздразнили, а сами...
— Слушай, о чем мы с тобой дискутируем? — сердито
оборвал меня отец.— По-моему, вопрос о том, быть мне
или не быть командором «Черной стрелы», не в твоей
компетенции. Я хочу сказать, что это решаешь не один
ты, а вся организация. Вот и поговори с ними. А еще луч-
ше — притащи их всех сюда.
Я пошел, ио у меня заплетались ноги. Боялся, что
ребята расхохочутся мне в лицо. К моему удивлению, они
и глазом не моргнули. Будто взрослые люди, инженеры
уже сто раз набивались к пам в командоры «Черной стре-
лы».
— Пусть побалуется,— усмехнулся Ростик.— Лишь
бы подвал отвоевать.
— Правильно,— поддержал его Витька.— Глеб Бо-
рисыч — человек занятый, ну, поваляет дурака, вреда ж
от этого не будет... А штаб-квартпра нам — во! — и про-
вел ребром ладони по горлу.
У меня от стыда горели уши, но я промолчал. Отец
сам заварил эту кашу, сам пусть и расхлебывает.
Он встретил нас по-военному подтянутый и строгий.
Даже не пригласив ребят сесть, с места в карьер спросил:
— Вам Тима передал мои условия?
— Передал,— за всех ответила Лера.
— Вы их принимаете?
Витька замялся.
— Говори, не бойся. Или жалко с высоким званием
расставаться?
— Мне не жалко,— командор обиделся,— но есть
порядок... Вы пе можете стать нашим командором, пока
вы не член тайной организации «Черпая стрела». А за
что вас принимать? Что вы такого для нас сделали?
Ну и нахал ои, однако, этот Витька! А я что сделал,
когда меня принимали?..
Но отец не обиделся.
108
— Ты прав, для «Черной стрелы» я еще ничего не
сделал. Но у меня есть несколько предложений. Первое:
я договорюсь с Африканом Гермогеновичем насчет под-
вала и, не поаже чем через два дня, вручу вам ключи.—
Он выглянул в окно.— Второе: вы уже завтра сможете
играть в футбол на своей площадке. Третье: к осени я вас
научу водить машину. Есть и четвертое, но я его прибе-
регу — какой смысл раскрывать перед вами все карты,
если я не знаю даже, примете вы меня в организацию
или пет? Ну, как, этого .достаточно уважаемым флибу-
стьерам?
— Достаточно! — завопил Жека, которого одно слово
«машина» делало невменяемым.
Но Витька тут же дернул его за руку:
— Не лезь вперед батьки в пекло! А вы нас не на-
дуете, Глеб Борисович? А то ведь обещаика-цацанка, а
дураку радость...
— Спросите у Тимы, обманывал ли я его хоть раз в
жизни.
Ребята повернулись ко мне, я отрицательно покачал
головой.
— А меня вы тоже научите водить машину? — осто-
рожно спросила Лера.
— Обязательно. Я ведь сказал — всех. Разве что кро-
ме Тимы, он уже водит нашего «Москвича» вполне уве-
ренно.
— II вы дадите клятву и распишетесь кровью, как
мы? — Казик аж запыхтел от удовольствия.
Вот тут-то отец смутился.
— Видите лп, я предпочел бы расписаться обыкновен-
ной ручкой. Тем более что у меня есть шариковая ручка
с красной пастой. Может, в порядке исключения...
— Никаких исключений! — сурово сказал Витька,—
Это будет нечестно.
— Хорошо,— вздохнул отец,— я дам клятву и распи-
шусь собственной кровью. Как все. Я хочу, чтоб у нас
109
все было честно. Кстати, надеюсь, что такие вещи, как при-
ем в организацию новых членов и весь ритуал, хранятся
в величайте!! тайне?
— Могила! — проворчал Ростик.— Можете не сомне-
ваться,
Я стоял в сторонке н посмеивался про себя. Какое
счастье, что Африкан Гермогенович «реквизировал» наши
маски и балахоны, ребята обязательно облачили бы отца
в этот дурацкий наряд. И еще я думал, что сейчас и у нас
с ним появится своя игра. Только бы опа в конце концов
не стала такой же нудной, как игра тетки Гориславы.
Съедят меня ребята...
Между тем все были чрезвычайно серьезны.
— Притащи ночник,— приказал мне командор.
Я зажег маленький грибок, и Ростик выключил люстру.
Теперь мы стояли посреди комнаты в густом полумраке —-
черные лохматые тени колебались на светлых стенах.
— Тимка, говори,— послышался Лерип голос.
Я шагнул вперед.
— Ребята, я знаю своего отца давно. Столько, сколько
знаю себя. По-моему, он достоин быть членом «Черной
стрелы».
Лера недовольно поморщилась. Наверно, она ждала,
что я произнесу целую речь.
— Я про тебя и то больше сказал,раздраженно шеп-
нул Жека — он всегда говорил то, что Лера лишь соби-
ралась сказать.
Я отвернулся — стану я еще здесь комедию ломать...
>— Так,— помолчав, произнес Витька.— Кто за то, что-
бы принять Глеба Борисовича Ильина в члены тайной
организации «Черная стрела», поднимите руки. Единоглас-
но. Повторяйте за мной слова клятвы. А ты, Ростик, за-
шифруй для подписи.
Отец повторял за Витькой клятву, подняв сжатую в
кулак руку, а глаза его продолжали смеяться, хотя сам он
был серьезен, будто приносил воинскую присягу. Он не
ПО
улыбался даже там, где речь шла о подлизах и ябедах.
Потом невозмутимо проколол себе палец булавкой — Рос-
тик «продезинфицировал» ее над зажженной спичкой, вы-
вел внизу на листке: «Г. Ильин» и завитушку. Ребятам
это понравилось, особенно завитушка.
— Поехали дальше.— Витька передал клятву на хра-
нение Ростику.— Предлагаю вместо себя командором
«Черной стрелы» выбрать Глеба Борисовича. Кто за? Еди-
ногласно.— Витька вздохнул и вдруг рассмеялся.— Вот и
все, командор. Командуйте.
Точно как в «Принце и нищем» Марка Твена: «Король
умер — да здравствует король!»
Новый командор с чувством пожал руку ушедшему в
отставку.
— Первая команда будет такая — время уже позднее,
идите-ка, друзья мои, спать. Завтра в восемь ноль-ноль
встреча во дворе.
— Так я и знал,— уныло протянул Казик.— Старшим
только дай власть, сразу спать погонят.
Поскучнели и остальные ребята. Почему-то все ждали,
что отец сразу же выдумает порох или что-нибудь в этом
духе. Во всяком случае спать не отправит. Отец заметил
это.
— Ладно, мушкетеры, не вешайте носов. Как говорит-
ся, назвался груздем, полезай в кузов. Назначаю операцию
под кодовым названием «Статус-кво». Сегодня в час три-
дцать минут ночи приходите на бывшее футбольное поле.
Приходят только те, кто не проспит и кому удастся неза-
метно... подчеркиваю — незаметно! — улизнуть из дому.
Кого перехватят родители — оставайтесь в постелях, ина-
че поставите под угрозу срыва всю операцию. Сбор в бесед-
ке. Пароль: «Динамо», ответ: «Спартак». Все. Вопросы
есть?
— Нет вопросов, товарищ командор! — гаркнули мы,
хотя по недоуменным лицам нашим можно было запросто
догадаться, что таинственное словечко «Статус-кво» для
411
пас — тайна за семью печатями. Одпако отец сделал вид,
что не догадался, а спрашивать мы не решились, чтобы не
попасть впросак.
— Вот кому сейчас лафа, так это Тимке,— с завистью
сказал Жека.— Братцы, а что, если и моего батю в «Чер-
ную стрелу» вовлечь! — И первый расхохотался над таким
нелепым предложением.
Жека даже не предполагал, как он недалек от истины.
Кстати, этого не предполагал и никто из нас. Мы твердо
договорились в половине второго ночи быть в беседке, что-
бы принять участие в операции с мудреным названием:
«Статус-кво» — и ребята разошлись по домам.
ЧТО ТАКОЕ «СТАТУС-КВО»
Я уже говорил, что Жекин отец, Антон Александрович,
шофер по профессии и заядлый автомобилист в душе. Он
очень подружился с моим отцом. Как я с Жекой. А может,
и больше. Плотный, с головой круглой, как луковица, с ко-
роткими черными волосами «ежиком» и маленькими цеп-
кими глазами, Антон Александрович нравится мне тем,
что даже пяти минут не может посидеть спокойно. Суетит-
ся, трогает всякие инструменты, перекладывает их с места
на место...
Я в кабине целыми днями сижу, как мумия,— сме-
ется он,— дома мне подвигаться надо, а то мхом обрасту.
Вместе с Жекой и моим отцом он часами ковыряется
в моторе нашего «Москвича». Они горячо обсуждают раз-
ные модели машин, типы подвесок и смазочных масел.
Иногда Антон Александрович раскрывает «Атлас шоссей-
ных дорог СССР», и мы до хрипоты спорим о маршрутах
наших будущих совместных путешествий. Нас с отцом
тянет на запад — в Прибалтику, а их на восток — в Сибирь,
на озеро Байкал. Думаю, к тому времени, когда они купят
машину, мы как-то договоримся.
112
Антон Александрович часто ездил в командировки —
мало ли на какой стройке может срочно понадобиться мо-
гучий автомобильный кран. И вот, когда ему нужно было
уезжать рано утром, чтоб к началу работы уже быть на
месте, Антон Александрович не отгонял свою машину в га-
раж, а ставил у себя под окнами — они жили на первом
этаже, в 62-й квартире.
В ту ночь, на какую была назначена операция «Статус-
кво», его машина тоже ночевала дома. Позже я догадался,
что именно ее-то и высматривал отец, когда рассказывал,
что сделает для «Черной стрелы».
Но все это, как говорится, не сказка, а присказка. Сказ-
ка будет впереди.
Ровно в половине второго ночи я, стараясь даже дверью
не скрипнуть, вышел из дому. Отца уже нс было, он ушел
немного раньше, наказав мне до назначенного срока и но-
са на двор не казать.
Моросил дождь, теплый, не по-летнему мелкий. До-
ждинки шелестели в листьях яблонь. На асфальтовой до-
рожке масляно поблескивали лужи — свет падал с лестнич-
ных клеток. Пригибаясь, я двинулся к беседкам.
— Стой! — окликнул меня Лерин шепот.— Пароль?
— «Динамо». Ответ?
— «Спартак». Заходи, здесь сухо.
В беседке уже были Лера, Витька и Ростик. Вскоре
подошли Казик и Жека.
— Еле удрал,— проворчал Жека.— Пришлось через
окно лезть. Что-то на моего батьку сегодня бессонница на-
пала. То — чуть головой к подушке — и спит, хоть ты из
дома выноси, а то проснулся в двенадцать и какую-то
книжку читает. Я под простыню одеяло свернутое засунул.
Ну, если хватится, влетит мне, братцы!
— А я знаю, что такое «Статус-кво»,— сказал Ка-
зик.— Это дипломатический термин такой, я в словаре
вычитал. Означает: «Оставить все, как было, без изме-
нений...»
113
— Чепуха на постном масле! — Витька оглушительно
чихнул и испуганно схватился за нос.— Это я не тебе,
Казик, мы с Леркой тоже в словарь смотрели. Это я к тому,
как мы восстановим нашу площадку, чтоб без изменений?
Что мы с этими беседками сделаем? А вдруг командор их
подпалить задумал?! Вот это был бы цирк!
— Ошалел! — возмутился я.— Ты что же, моего отца
дураком считаешь?!
— Может, Глеб Борисович их перенести хочет? — Лера
зябко поежилась.— Эту — в тот угол, ту — под яблони,
вот вам и «Статус-кво».
— Они ж тяжеленные, роту солдат надо, чтоб такую
бандуру перетащить...— Необычно многословным был
Ростик, от бессонницы, что ли?
— Пожевать бы сейчас...— Казик мечтательно чмок-
нул губами.— Ребята, никто с собой ничего не захватил?
В это время за домом глухо заурчал мотор.
•— Батька! — испуганно прошептал Жека.— А вдруг
заметил, что меня дома нет?!
Обогнув гаражи, машина подъезжала к нашей беседке.
Шла она медленно, чуть покачиваясь на выбоинах и
освещая себе дорогу одними только подфарниками. Как
мощный хобот, несла она перед собой стрелу крана, под-
тянутую к бамперу стальными тросами.
— Братцы! — воскликнул Жека, но Ростик тут же
ладонью зажал ему рот — от такого крика все четыре
дома всполошиться могут! — Братцы! — прошептал Же-
ка.— Да это ж...
Он оттолкнул Ростика и выскочил ид беседки чуть не
под колеса притормозившей машины.
— Пароль? — послышался из кабины строгий голос
моего отца.
— «Пахтакор!» — обалдело выпалил Жека.— «Кай-
рат!»
От волнения он перепутал все на свете.
— «Динамо», лопух,— не выдержал Витька, опаса-
.114
ясь, что Жека, пока вспомнит пароль, чего доброго, пере-
берет всю турнирную таблицу класса «А»!
Антон Александрович хрипло рассмеялся:
— Эх ты, конспиратор... И окно за собой не закрыл...
Мы, как кошки, вскарабкались на беседку по скольз-
ким от дождя переплетениям планок. Машина заурчала,
и над нами повис ее мощный хобот с крючьями, иа кото-
рые  впору ловить китов. Мы надежно закрепили их под
верхними перекладинами. Посвечивая фонариком, отец
проверил и скомандовал:
— Вниз и — в сторону! Быстро! — Слез сам и махнул
рукой: — Пошел помалу...
Натянулись тросы, и автокран мягко, как пушинку,
приподнял беседку над землей. Даже доски не скрипну-
ли. Убедившись, что крючья надежно удерживают ее,
Антон Александрович медленно тронул машину с места.
Отец шел впереди, показывая дорогу, и через несколь-
ко минут они затащили эту беседку прямо под яблони, и
поставили так здорово — ни одной веточки не сломали.
Будто припечатали. Только капли с шумом обрушились
на крышу. Не зря отец говорил, что Антон Александро-
вич — классный специалист.
Точно таким же способом была переставлена в даль-
ний угол двора и другая беседка. И наша площадка при-
обрела первоначальный вид. Лишь земля была чуть по-
светлее там, где они стояли, да груды щепок белели.
— Немедленно собрать до единой щепочки! — распо-
рядился отец.— Не должно остаться никаких следов!
Антон Александрович осторожно развернулся и, поми-
гав нам фарами, выехал со двора. Вскоре гул его машины
растаял. А дождь все шел и шел, приглаживая площадку,
и смывал следы беседок.
Когда все щепки были собраны и снесены за гаражи
на пустырь, отец приказал нам построиться.
— За участие в успешном проведении операции «Ста-
тус-кво» объявляю личному составу «Черной стрелы» бла-
115
годарность! А теперь — марш по домам, да постарайтесь
не разбудить родителей. Отвага и верность!
— Дружба и честь! — хором ответили мы.
ДЕНЬ ЧУДЕСНЫХ ПРЕВРАЩЕНИЙ
Около восьми утра мы заняли наблюдательный пункт
за гаражами — очень уж не терпелось увидеть, как будет
выглядеть Африкан Гермогенович, обнаружив, что бесед-
ки, будто «по щучьему велению», разъехались в разные
стороны и снова высвободилась площадка для ненавистного
футбола.
Африкан Гермогенович в это утро, как назло, не спе-
шил на работу. Только в десятом часу он вышел из подъ-
езда и бодро двинулся по дорожке к выходу на Полярную.
Он был в своем неизменном пиджаке — уже начинало
припаривать — и капроновой шляпе с дырочками, под
мышкой — потрепанный ученический портфель. Наверно,
с этим портфелем еще Африкан-младший ходил в первый
класс, сейчас у него немецкая папка с квадратными руч-
ками. Африкан Гермогенович шагал, не оборачиваясь по
сторонам, целеустремленной походкой занятого человека,
который хорошо знает, куда и зачем идет. Мы приуныли:
неужели столько времени потрачено впустую и никакого
«цирка», как говорит Витька, не будет?
Наверно, ничего и не было бы, если б не Витькина на-
ходчивость. Он сунул в рот пальцы и оглушительно, на
весь двор, свистнул.
Африкан Гермогенович будто споткнулся об этот свист
и резко повернулся.
Мы выглядывали из-за гаража и тряслись от смеха.
Но главного-то он еще пе замечал!	, .
Наконец, кажется, заметил. Потому что вдруг протер
глаза и быстро-быстро завертел головой. Растерянно пере-
ложил портфель из одной руки в другую и, приподнимаясь
1'16
на цыпочки, пошел к площадке прямо по сверкающим
лужицам. Казалось, он вынюхивал наши следы. Но сле-
дов не было — их смыл дождь.
Где до сегодняшнего дня стояли беседки, Африкан
Гермогенович определил безошибочно. А потом... А по-
том он выронил портфель, побагровел и исполнил на этом
месте что-то вроде военного индийского танца, которому
можно, было бы дать кодовое наименование «Бумеранг».
Он приседал и кружился, подскакивал и размахивал ру-
ками, что-то угрожающе выкрикивал... Не хватало только
головного убора из орлиных перьев и томагавка для сни-
мания скальпов, чтобы сходство с индейцем, выходящим
на военную тропу, было полным.
Затем Африкан Гермогенович помчался к беседке, ко-
торая очутилась под яблонями. Навалился на нее плечом
так, что затылок стал малиновым, но беседка стояла не-
рушимо, как гранитный утес. Попыхтев, он понял, что
сдвинуть это сооружение с места, а тем более перетащить
метров на шестьдесят в сторону, не оставив никаких сле-
дов, не удалось бы даже всем мальчишкам нашего двора.
Напрасно в то утро дожидались в домоуправлении при-
ема люди, напрасно надрывался телефон — Африкан Гер-
могенович и пе собирался идти на работу. Он бегал от
беседки к беседке, непонятно зачем измерял расстояние
между ними коротенькими шажками, а портфель его си-
ротливо мок в лужице. И набегал бы он, видно, много-
много километров, так и не сообразив, какая это нечис-
тая сила закинула беседки в разные концы двора, если
бы вдруг не появилась еще одна «фигура», круто повер-
нувшая ход событий в другую сторону.
На «фигуру» просто невозможно было не обратить вни-
мания. Во-первых, она прикатила в новенькой голубой
«Волге». А во-вторых, скажите, много ли вы видели людей,
у которых на левом боку болталось бы три фотоаппарата,
причем один — с объективом в два кулака толщиной и
полметра длиной, на правом — кинокамера и сумка на
117
молниях со всякими кино- и фотопринадлежностями, а на
груди — портативный магнитофон: белой и красной змей-
ками выползали из-под черного футляра проводки, а ма-
ленький микрофончик был засунут в верхний кармашек
пиджака. Мы, например, видели такого впервые. Думаю,
что Африкан Гермогенович — тоже.
Навьюченный, как верблюд, человек вылез иэ машины,
небрежно щелкнув дверкой,— казалось, «Волга» вздохну-
ла от облегчения и приподнялась на рессорах! — и напра-
вился прямо к домоуправу. Выглядел он немного помоложе
моего отца: здоровенный, с плечами чемпиона мира по
классической борьбе, с толстыми оттопыренными губами
и высокими залысинами.
— Если не ошибаюсь, управляющий Третьей ЖКК
Африкан Гермогенович Боровик? — «Фигура» достала из
внутреннего кармана крохотный, утонувший в ладони
блокнотик и шариковую авторучку размером с березовое
полено и нацелила ее на нашего домоуправа, как копье.
Мы навострили уши.
— Так точно, Боровик! — Африкан Гермогенович вы-
тянул руки по швам, глаза его блуждали, перебегая с ди-
ковинной авторучки на кино-фото-магпитоаппараты,—
С кем, понимаешь, имею честь...
— Специальный корреспондент редакции программ для
детей и юношества Белорусского радио Александр Лап-
тев.— «Фигура» что-то записала в блокнотике и сунула
его вместе с авторучкой в карман, а взамен вытащила ко-
ричневую книжечку.— Вот мои документы.
Африкан Гермогенович замахал руками:
— Да что вы, понимаешь, какие могут быть докумен-
ты! Хорошего человека за версту видать! В каком, изви-
няюсь, жапре работаете? Очерк, фельетон?..
— Во всяких,— пошевелил чемпионскими плечами
Александр Лаптев.— Радиогазета «Юные ленинцы», «Ро-
мантики», сатирическая передача «Усмешка»... Надеюсь,
слыхали?
118
— Еще быГ — Лицо Африкана Гермогеновича озарила
лучезарная улыбка, будто он наконец-то встретил после
- двадцатилетпей разлуки родного брата.— Частенько, по-
нимаешь, слышу вашу фамилию, товарищ специальный
корреспондент... Как, бишь?..
— Александр Лаптев,— повторил корреспондент.
— Правильно, Лаптев! — Африкан Гермогенович схва-
тил его руку и затряс так, что все аппараты на корреспон-
денте ходуном заходили.— Рад, душевно рад! Вещаете,
значит? ,
— Вещаем! — Александр Лаптев пошевелил пальцами,
словно они у него слиплись от пылкого рукопожатия, вы-
тащил из кармашка микрофон, расстегнул футляр магни-
тофона и щелкнул каким-то рычажком. Из своего укрытия
мы видели, как медленно закрутились кассеты.— Так вот,
дорогой Африкан Гермогенович, к нам на радио пришла
весть о прекрасном начинании, которое родилось в вашем
домоуправлении. По вашей инициативе вот в этом, напри-
мер, дворе, где мы с вами сейчас находимся, была прове-
дена большая работа по организаций досуга детей. Рас-
скажите нам, пожалуйста, с чего все началось? — И он су-
нул домоуправу под нос микрофон.— Прошу.
Африкан Гермогенович отшатнулся от микрофона, как
от спущенного с цепи волкодава.
— Это что... так, понимаешь, сразу? Без подготовки? —
испуганно пробормотал он.— Так сразу и говорить?
— Говорите, говорите, Африкан Гермогенович! Нужно,
чтобы радиослушатели услыхали живой голос человека,
не скованный шпаргалками, полный раздумий и эмоций.—
Корреспондент зажал микрофон в кулаке.— Говорите. Что
не надо, мы потом вырежем.
— Ну, раз так...— Африкан Гермогенович вытер лоб
и откашлялся.— Уважаемые граждане и гражданки...
— Зачем же так официально? — Микрофон снова уто-
нул в кулаке корреспондента.— Скажите просто: «Дорогие
ребята...» -
119
— Дорогие ребята...—Африкан Гермогенович вздох-
нул, закрыл глаза, собираясь с мыслями, и скороговоркой
выпалил: — За истекший период вверенное мне ЖКК про-
делало некоторую работу. План сбора квартирной платы
выполнен на...
— Да не так,— мягко остановил его корреспондент.—
Детей не интересует, как вы выполнили план сбора квар-
тирной платы. Расскажите, как вы позаботились об орга-
низации их досуга.
— Дорогие ребята....— Африкан Гермогенович ошалело
посмотрел на корреспондента.— Дорогие ребята...— В го-
лосе его послышались рыдания.— Дорогой товарищ, вы-
ключи эту машинку, а то у меня, понимаешь, разрыв серд-
ца случится...
— Да вы не волнуйтесь...— Корреспондент щелкнул
рычажком, и магнитофон остановился.— Я ведь не прошу
вас рассказать об устройстве синхрофазотрона, мы говорим
о вещах, хорошо знакомых и близких вам. Вот есть двор,
во дворе живут дети. Что делает вверенная вам ЖКК, что-
бы детям жилось лучше, веселее?
120
— Да стараемся, понимаешь, в меру своих сил и воз-
можностей...— пробормотал Африкан Гермогенович, за-
травленно глядя на вновь завертевшиеся кассеты.— Де-
тишки, они что ж... они внимания требуют. Дети — цветы
жизни, это я вам прямо скажу.
— Глубокая мысль,— улыбнулся Лаптев.— Надеюсь,
вы знакомы с последним постановлением об организации
работы с детьми во дворах и при домоуправлениях? Не-
давно было опубликовано.
— А как же, дорогой товарищ! — неожиданно взбо-
дрился Африкан Гермогенович.— Прорабатывали, пони-
маешь, прорабатывали... Очень, я вам скажу, полезное и
своевременное постановление! Где это оно у меня? — Он
похлопал себя по карманам и скосился на лужу, где все
еще квасился его портфель.— На работе забыл...
— Неважно,— поспешил его успокоить корреспон-
дент.— Главное, что вы это постановление не только, как
вы выразились, «проработали», а уже начали практически
осуществлять!
— М-м...—• Бедному Африкану Гермогеновичу явно не
хватало кислорода.— Кое-что, конечно, есть. Песочнипы
соорудили, зеленые насаждения... Беседки вот... Маловато,
конечно... текучка заедает! Ремонт, вывозка мусора, под-
готовка к отопительному...
— Не скромничайте, Африкан Гермогенович! — Возле
них вдруг появился отец. Ума не приложу, откуда он взял-
ся.— Извините, что вмешался, но наш домоуправ — чело-
век чрезвычайно сдержанный, и нам было бы просто обид-
но, если бы из-за этого общественность пе узнала, какую
огромную заботу проявляет он о наших детях.' Позвольте
представиться, товарищ корреспондент,— инженер Ильин
из дома номер восемь.
— Очень приятно.— Лаптев горячо пожал отцу руку.
Мне почему-то показалось, что корреспондент страшно об-
радовался, когда увидел моего отца. Уж даже не знаю
почему.— Вы знаете, товарищ Ильин,- это — примета вре-
121
мепи: настоящие герои всегда скромны, заполучить у них
интервью — огромный труд...
— Если позволите, я вам охотно помогу.— Отец гово-
рил в миг рофон живо и бойко, будто всю жизнь только
этим и занимался.— Кстати, о конкретных делах. Вот
здесь, на этом самом месте, еще вчера стояли две беседки.
Конечно, для благоустройства двора беседки — вещь по-
лезная. Но Африкан Гермогенович, как рачительный хо-
зяин и друг детей, прикинул, что их запросто можно пере-
двинуть туда и сюда,— отец помахал руками,— и таким
образом для мальчишек высвободится превосходное фут-
больное поле, которое, со временем, можно превратить в
небольшой дворовый стадион. И ведь что главное, товарищ
корреспондент?! Главное — та потрясающая оператив-
ность, с какой Африкан Гермогенович проводит свои планы
в жизнь. Еще вчера поздно вечером я видел эти беседки
вот здесь, а сегодня утром они уже оказались вон там. Это
просто какое-то волшебство... Когда вы только успели,
Африкан Гермогенович?
Домоуправ подозрительно взглянул на отца, но тот
расплывался в такой восхищенной, такой искренней улыб-
ке, что он снова полез в карман за платком.
— Сам не понимаю,— потерянно пробормотал Африкан
Гермогенович и вытер лысину.— Убей меня гром, Глеб
Борисыч, если я хоть что-нибудь понимаю...
— Великолепно! — воскликнул корреспондент.— Кста-
ти, вы не находите, что с точки зрения архитектурно-пла-
нировочной перенос этих беседок совершенно закономе-
рен. Для них найдено наиболее подходящее место; по-мое-
му, сейчас они придают вашему двору какой-то неповтори-
мый облик. Это свидетельствует не только о практическом
уме, но и о тонком вкусе Африкана Гермогеновича!
— Совершенно верно! — подхватил отец.— Очень точ-
но определены места. Наверно, не обошлось без совета с
архитекторами, а, Африкан Гермогенович?
Африкан Гермогенович потупился.
122
— Да уж с кем надо посоветовались... Однако, товарищ
Ильин, мы и сами с усами... понимаем, что к чему, футбол
так футбол, что ты с этим будешь делать. Пацаны, они...
простите, мальчишки, они такой народ: хлебом не корми,
а дай кому-нибудь мячом окно вылупить. Или, опять же,
зеленые насаждения поломать. Однако раз надо — что ж...
Вот и в последнем постановлении, как совершенно пра-
вильно заметили товарищ специальный корреспондент...
как, бишь, ваше фамилие...
— Александр Лаптев,—• терпеливо повторил корреспон-
дент.
— Вот-вот, как вы совершенно правильно заметили,
так гори оно огнем... Постановления, онц ж для того и при-
нимаются, чтоб их выполнять! Пусть хоть все окна пе-
ребьют!..
. — Не нужно сгущать краски, Африкан Гермогено-
вич.— Корреспондент дружески похлопал его по плечу.—
Кто в детстве не бил мячом окон! Расскажите нам лучше
о других ваших начинаниях.
Крутилась пленка в магнитофоне, и микрофон торчал
перед носом Африкана Гермогеновича, как голова кобры,
изготовившейся для смертельного прыжка. Он отступил
назад и умоляюще посмотрел на отца. И даже мы на рас-
стоянии поняли этот безмолвный вопль о помощи, этот
отчаянный SOS, последнюю надежду терпящего бедствие
домоуправа.
Отец решительно взял из рук корреспондента микро-
фон.
— О конкретных начинаниях Африкана Гермогенови-
ча можно было бы рассказывать много. Я приведу только
один пример. По его предложению детям передано пусто-
вавшее подвальное помещение. Скоро силами жильцов и
самих ребят там будет оборудована пионерская комната.
Вы представляете, сколько энергии и изобретательности
прпдется приложить нашему домоуправу, чтобы достать
необходимые для ремонта этого помещения половые дос-
\ 423
ки, раствор, цемент, масляные и клеевые краски, провода
для электроосвещения, лампы дневного света!.. А сколько
забот у Африкана Гермогеновича впереди! Закончится ре-
монт, и потребуются столы, верстаки, наборы инструмен-
тов, . настольные игры...
— Вы с ума сошли! — прошипел Африкан Гермогено-
вич и Дернул отца за полу пиджака.— Это же афера, где
я вам все это возьму! — И он схватился за голову, забыв и
о корреспонденте, и о микрофоне.
— Только без паники,— обернувшись, ответил отец.—
Держите марку, на вас смотрит вся республика! — И снова
улыбнулся в микрофон.— Конечно, вы сами понимаете,
что на все это нужны средства, и при том средства нема-
лые. Но Африкан Гермогенович прекрасно знает, как их
изыскать, и сам вам об этом расскажет.— Он просто на-
сильно сунул микрофон Африкану Гермогеновичу.— По-
жалуйста.
Африкан Гермогенович зажал микрофон в кулаке и,
дыша, как рыба, выкинутая на песок, завопил:
— Остановите эту машинку, прошу вас!
— Не могу,— невозмутимо ответил корреспондент и
нацелился на него кинокамерой.— Нас интересует вопрос
о средствах, так сказать, о материальной базе превращения
убогих подвалов в прекрасные пионерские комнаты. Съем-
ки для специального выпуска пионерского телевизионного
журнала. Прошу вас.
Кинокамера застрекотала, и Африкан Гермогенович
присмирел, как укрощенный мустанг.
— Средства, конечно, есть,— одернув на себе пиджак,
вдруг сказал он отчетливым человеческим голосом.—
Средства у нас в ЖКК, понимаешь, для такого дела най-
дутся. На работу с детьми финансовые органы разрешают
отчислять два процента от квартплаты, а это, скажу я вам,
дорогие товарищи, сумма — дай бог... прошу прощения, не-
маленькая. Хватит и на верстаки, и на инструменты, и на
эти самые... лампы дневного света. Ну, доски, гвозди, це-
124
мент и другой строймате-
риал, включая масляные
краски,— это мы, конеч-
но, у себя найдем. Вот на-
счет мягкого инвентаря
сказать не могу, нужно с
бухгалтером посоветовать-
ся. Однако, чтоб не было
это пустым пустозвонст-
вом, прямо заявляю: об-
щественность должна
крепко поработать — на
такие ремонты фонда за-
работной платы не преду-
смотрены. И тут уж, пони-
маешь, как говорится, кар-
ты в руки нашему дорого-
му товарищу Ильину. Как
он есть за это дело первейший болельщик, то пускай по-
могает домоуправлению поставить это дело на должную
высоту. А иначе ничего, кроме разговоров, не получится.
У меня все. Спасибо за внимание.
— Великолепно! — Александр Лаптев выключил кино-
камеру и сунул в футляр.— Прекрасная речь, Африкан
Гермогенович! А теперь я попрошу вас назвать сроки, ко-
гда мы сможем прийти и увидеть, как осуществляются
ваши слова на деле. Вы знаете, я думаю не ограничиваться
коротким репортажем. Похожу, понаблюдаю, как у вас
пойдут дела, побеседую с детьми, с родителями... Дело в
том, что у пас такпе пионерские комнаты уже созданы
прп многих домоуправлениях, так что рассказывать просто
о факте открытия еще одной было бы неинтересно. А вот
показать, как она возникает, каких трудов это стоит, по-
жалуй, здорово. Так когда вы прикажете мне прийти,
чтоб попасть в самый разгар работ? Только попрошу вас
особенно не тянуть, такого материала с нетерпением ждут
125
тысячи детей и взрослых во всех уголках нашей респуб-
лики.
Африкан Гермогенович поскреб затылок и вопроси-
тельно посмотрел на отца.
— Если сегодня во второй половине дня начнут под-
возить материалы, пожалуй, за недельку управимся,—
подумав, сказал тот.
— Ничего не выйдет, понимаешь,—отрезал Африкан
Г ермогенович. — Мало — недельку... Давайте дней де-
сять, товарищ специальный корреспондент, раньше, пони-
маешь, не получится.
•— Все ясно,— улыбнулся Александр Лаптев.— Значит,
товарищи, через десять дней я буду у вас, и мы продолжим
этот чрезвычайно интересный разговор. А передачу с ваше-
го двора я сегодня же включу в план работы редакции.
Салют!
Он пожал руки отцу и Африкану Гермогеновичу, заки-
нул свою амуницию на заднее сиденье машины и укатил.
Исчез. Растаял. «Как мимолетное виденье, как...» Тьфу ты,
черт!.. А отец и Африкан Гермогенович стояли посреди
двора, растерянные и ошеломленные, и молча смотрели
друг на друга. И, растерянные, ошеломленные, сгрудились
мы за гаражом, не зная, смеяться нам или плакать.
Наконец Африкан Гермогенович подобрал свой порт-
фель и в сердцах вытер его о полу пиджака.
•— Эх, Глеб Борисыч, Глеб Борисыч, заварили мы с то-
бой, понимаешь, кашу,— уныло пробормотал оп,— И кто
тебя за язык тянул! Так все было тихо, спокойно, никаких
тебе волнений, а ты...
— Что ж мне еще оставалось, дорогой Африкан Гер-
могенович! — Отец прижал к груди руки.— Сказать, что
у нас ничего не делается? Так ведь ославят на всю респуб-
лику! Я передачи этого Лаптева сколько раз слышал, язы-
чок у него подвешен, дай бог! Видали, как вооружен! Од-
них фотоаппаратов три! Вон тем, с длинным объективом,
за полкилометра можно снимать. Вы, скажем, и не знаете
126
его, и не видите, а он — щелк, и готово! Такому палец в
рот не клади — руку откусит. Да и неправда это, что у нас
ничего не делается, зачем же прибедняться! Беседки пе-
ренесли, площадку ребятам высвободили...
— В том-то, понимаешь, и дело, что не знаю я, какой
черт их перенес,— жалобно простонал Африкан Гермогепо-
впч.— Я ж их тоже вчера на своих местах видел, а сегод-
ня... Какое-то наваждение... будь ты проклято, какая-то,
понимаешь, нечистая сила...
— Ничего, Африкан Гермогенович,— протянул ему
сигарету отец.— Что пи делается — все к лучшему. Без
этих беседок нам с вамп вообще не о чем было бы говорить.
— К лучшему, к лучшему...— Африкан Гермогенович
взял сигарету и шумно высморкался.— Он же через де-
сять дней снова приедет, паразит! Наставит свою механи-
ку: давай! дава'й! Не зря мне сегодня всю ночь вороны
снились. Правильно жипка сказала: не к добру это, ох, не
к добру!
— Не волнуйтесь, Африкан Гермогенович. Еще на всю
республику прогремите! Давайте ключи от подвала да под-
возите материалы. Все сделаем. Я с сегодняшнего дня в
отпуске, Павла Петровича мобилизуем, Антона Алексан-
дровича, пацанов соберем,— сделаем!
— Прогремлю...— Домоуправ сунул отцу ключи от под-
вала.— Не прогремлю, а загремлю... С должности загрем-
лю, это, понимаешь, точней. Так ты уж тут шуруй, Глеб
Борисыч, шуруй, милый. Одной мы с тобой веревкой свя-
заны... лентой этой магнитофонной, чтоб она у него по до-
роге сгорела... А я побег, это ж еще голову скрутишь, по-
ка материалы достанешь да машину выцарапаешь!
Он умчался, мелко семеня ногами и прижимая локтем
намокший портфель.
А отец докурил сигарету, затоптал окурок и повернул-
ся к гаражам:
— Давайте сюда. И — живо, я ведь знаю, что вы под-
слушивали!
.127
КОНЕЦ «ЭПОХИ ПЛАЩА И КИНЖАЛА»
Мы вышли. Отец посмотрел на меня и улыбнулся.
— Чего скис? Жалеешь, что в Ленинград не поедем?
Не жалей, лето еще длинное, может, поспеем.— Он покру-
тил на пальце ключи и кинул Витьке:— По-моему, я вы-
полнил и второе свое обещание, товарищ экс-командор.
Правда, мне помог случай в лице этого симпатичного кор-
респондента, однако и случаем не каждый сумеет восполь-
зоваться, не так ли?
— Я не сумел бы, товарищ командор! — У Витьки да-
же веснушки от радости сияли, как новенькие копеечные
монетки.— А откуда этот Александр Лаптев узпал про
нашу площадку?
— Сорока на хвосте принесла! — засмеялся отец.—
Журналисты, они, брат, все знают, такая у них профес-
сия.
— Хорошая профессия,— вздохнула Лера.— А сколько
у него аппаратов всяких!.. Все, ребята, вырасту — обяза-
тельно журналисткой стану!
— Ну и становись! — ни с того ни с сего разозлился
Жека.— И не такая уж она хорошая, как тебе кажется!
Подумаешь, навешал цацок... По-моему, шофером куда ин-
тересней!
— Факт! — промычал Казик с набитым ртом.— Вон у
меня отец...
— Погодите, не ссорьтесь! — поднял руку отец.—
Сейчас главное — побыстрее оборудовать нашу штаб-
квартиру. Куй железо, пока горячо...
— Какая ж это будет штаб-квартира...— Ростик смор-
щился, будто надкусил яблоко-дичку.—-Вы ж сказали —
пионерская комната.
— А ты хотел, чтобы я тут же выложил ему про «Чер-
ную стрелу»?! — рассердился отец.— Кукиш с маслом
мы б тогда получили, а. не ключи от подвала. Да еще с
придачей в виде горы стройматериалов, которых, мы не
128
достали бы ни за какие деньги! Надо мозгами шевелить,
а вы в основном ушами хлопаете. Тимка, дуй за фопари-
.ком.
...Мы не были в подвале с того самого вечера... ну, вы
помпите с какого. И вот снова дохнуло на меня землей,
спертым воздухом, запахом гнилой картошки. Я шел впе-
реди, светил; ребята и отец двигались за мной.
За поворотом я уже не ахнул, как когда-то при виде
оскаленного черепа. Сорванная с петель дверь валялась
в стороне. На столе стоял оплывший огарок свечи. Гряз-
ной грудой тряпья валялись паши балахоны и маски.
Отец чиркнул спичкой, зажег огарок.
— Да, при таком освещении не очень разгонишься.
Взял у меня фонарик и вышел. Походил, светя на сте-
ны, потом крикнул:
— Тима, у нас в гараже моток шнура есть. Притащи
его сюда. Заодно захвати отвертку, плоскогубцы, молоток,
зубило и изоляционной ленты. Казик, ступай с ним, по-
можешь. Виктору раздобыть патрон, лампочку побольше,
ватт на сто пятьдесят — двести и полдесятка роликов.
Хоть из-под земли! — прикрикнул он, заметив, что Витька
открыл рот, чтоб что-то сказать.— Только в подъездах ие
шарить, узнаю — голову оторву. Ростик, сбегай на стройку,
выпроси пару горстей алебастра. Лере подобрать в этом
хламе несколько табуреток покрепче. Все. Действуйте.
— Есть! — хором ответили мы и сыпанули из подвала.
Я и Казик со своим поручением справились довольно
просто: моток провода лежал на третьей полке слева, там
же была и лента, инструменты — в двух ящиках. У отца в
в гараже порядок — не то что в нашей штаб-квартире! Од-
нако Витька обернулся быстрее. Когда мы пришли, он уже
был там. Патрон Витька выдрал из старой настольной лам-
пы, ролики «конфисковал» у Вовки-маленького — пред-
ставляю, какой там сейчас стоит рев! Завозился только
Ростик. Но минут через десять появился и он, как мукой
обсыпанный алебастром.
5 Зак. 2115
129
•— Споткнулся,— проворчал Ростик.— Пришлось воз-
вращаться...
. В глубине подвала отец нашел выход электропровод-
ки. Померили — провода хватало.
— Присоедините патрон. Только заизолируйте как
следует.
К столу, где лежали патрон, шнур и лента, никто не
бросился — мы нерешительно переминались с ноги на ногу.
— Интересно! — ядовито засмеялся отец.— Корсары...
бронзовый век... Давай, Тима, мы ж с тобой электротех-
нику проходили...
— Так то — в машипе, а патроны я не собирал,—
уклонился я от почетного поручения.
Кто его знает, еще подсоединишь не там, где надо...
— Ученье — свет, а неученых тьма,— вздохнул отец.—
Эх вы, братики-матросики. Смотрите, здесь же делать не-
чего...
Мы посмотрели: действительно, нечего делать!..
М-да...
Отец продернул второй конец шнура под верхний на-
личник двери и вытащил в проход. Возле разводной короб-
ки стал на табурет.
— Тим, посвети.
На плоскогубцы были натянуты толстые резиновые
трубки. Я знал, что это — изоляторы, они не пропускают
тока, но все-таки, когда отец начал сдирать с концов про-
,вода старую изоляционную ленту и голубые искры посы-
пались у него из-под рук, у меня по коже мурашки по-
ползли — а вдруг трахнет! Я светил ему фонариком, тон-
кий луч вырывал из темноты лишь его длинные крепкие
пальцы, желтые от сигарет, и тоненькие концы проводов,
а ребята стояли у меня эа спиной и дышали мне в затылок.
Было жарко и хцекотно.
Потом, взгромоздившись на кухонный столик, я, Вить-
ка и Ростик по очереди долбили дырки, а Жека выструги-
вал из деревяшки пробки для роликов. Зубило неохотно
130
вгрызалось в железобетон, в глаза сыпалась цементная
крошка, и мы вытягивали шеи и крутили головами, как
гусаки. А отец стоял сбоку и спокойно покуривал.
Свеча догорела. Свет от фонарика был совсем слабым,
мы посбивали пальцы. А ведь достаточно было ввинтить
лампочку, и стало бы светло, как днем. Но отец об этом
даже слышать не хотел.
— Успеется,— посмеивался он.— Могли же вы при та-
ком свете составлять заговоры и чесать языки, умейте п
поработать. Это так, времянка, внутреннюю проводку за-
делаем, вот тут вы у меня поработаете!
Я уж не знаю, сколько времени прошло: наверно, с
полдня, потому что, когда мы наконец закончили работу,
у Казика уже не осталось ничего съестного, и он только
чмокал губами. Пробки были поставлены на алебастре,
ролики — на шурупах, натянут шнур. В хлипком свете фо-
нарика с потолка сползала белая витая змея с черной го-
ловкой — патроном.
Грязные, измученные, мы молча столпились вокруг
стола. Отец достал из кармана лампочку и выключил фо-
нарик. Стало темно и тихо, только в проходе, в канализа-
ционных трубах, булькала вода.
— Слушайте меня, флибустьеры и мушкетеры! — тихо
и торжественно сказал отец. У меня под ложечкой засосало
от его голоса.— Слушайте своего командора. Сейчас я за-
жгу электрический свет. Люди шли к нему многие тысяче-
летия через муки и страдания, и чего только не было у них
на пути... Рабство, нагайка надсмотрщиков и костры ин-
квизиции, эпидемии и страх перед таинственной и непонят-
ной природой... Они шли через героические восстания и ве-
личайшие открытия, когда человек учился познавать себя
и окружающий мир. Одно поколение сменяло другое, а
люди шли и шли к свету. Потому что люди не могут в тем-
ноте, в темноте себя хорошо чувствуют только кроты.
Слушайте меня, члены «Черной стрелы», слушайте
своего командора, а вы уже имели возможность убедиться,
5*
131
что я слов на ветер не бросаю. Сейчас я зажгу электриче-
ский свет. И в то мгновение, когда цоколь лампочки кос-
нется щеток патрона, произойдет огромное историческое
событие: закончится эпоха «плаща и кинжала», оскален-
ных черепов и мусорной свалки, клятв, скрепленных
кровью, и балахонов, разрисованных фосфорными крас-
ками. Все это казалось интересным и таинственным при
свете стеариновой свечи, при свете двухсотваттной элек-
трической лампочки это так же нелепо, как, например,
космический корабль, построенный из досок и фанеры,—
он никогда не взлетит.
Но не думайте, что электрический свет убивает роман-
тику, и тайну, и приключения. Если бы это было так, люди
никогда не стремились бы к свету. Ведь каждому хочется
прожить жизнь ярко и интересно, и не только детям снятся
алые паруса бригантин... Мы с вами придумаем сотни по-
настоящему интересных дел, от нас будут трепетать все
подлизы и ябеды, трусы и лжецы. Мы не назовем благо-
родным словом «операция» какую-нибудь ерунду, вроде
уборки мусора во дворе: если понадобится, мы будем про-
сто убирать свой двор, потому что это действительно нуж-
ное дело, но операция — это совсем другое. Это риск и
опасность, хитрость, смелость и находчивость.
Я все сказал. Выбирайте сами: свет или тьма? Если
тьма — я снимаю с себя звание командора «Черной стре-
лы»: мне -неинтересно командовать людьми, которые хотят
загнать жизнь под обложки старых книг, я хочу, чтобы
книги делались по жизни. Этот подвал останется за вами —
я никогда не нарушаю своих обещаний. Собирайтесь, напя-
ливайте своп балахоны, занимайтесь чепухой. А я соберу
других ребят, и точно в таком же помещении, например
в первом подъезде, мы оборудуем новую штаб-квартпру.
И вы жестоко позавидуете пам, потому что вам очень скоро
осточертеют деревянные кинжалы и охота на лягушек,—
клянусь плавниками акулы, шпагой д’Артаньяна и картой
Острова сокровищ, которую составил капитан Флинт!
132
Вы выбрали, флибустьеры? Свет пли тьма?!
Мы молчали. Мы понимали, что сейчас, в эти. мгнове-
ния, от нас уходит что-то большое и важное, и очень свет-
лое, несмотря на тусклые свечи... Это «что-то» сдружило
нас и как-то отличало от других ребят в нашем дворе.. Нам
до боли жалко было «эпохи плаща и кинжала, оскаленных
черепов п мусорной свалки», как сказал отец, и в то же
время мы понимали, что вырастаем из всего этого, как вы-
растаем из старых штанов и курток.
Я верил отцу. Конечно, он может напридумывать столь-
ко всякой всячины, что пам и не спилось, и это будет дей-
ствительно интересно, но ребята не знали его так, как я,
а главные здесь были оии — ребята. И я решил: как они,
так п я.
Вот когда я впервые понял Витьку с его вечным голо-
сованием, которое порой смешило, а порой раздражало
меня: хотелось просто услышать приказ командора! Но
Витька знал, что па одних приказах далеко не уедешь,
что стоит пам хоть разок расколоться — и пропала вся
игра. Он знал, оп чувствовал это, наш славпый экс-ко-
мандор!
И он же первый сказал:
— Я — за свет.
— Свет!
— Свет!!
— Свет!!! — заорали мы на весь подвал: видно, все
ждали Витькиного решения.
Отца, наверно, тоже поволновали эти бесконечные ми-
нуты в густой чернильной тьме: он с облегчением вздохнул
и засмеялся:
— Да будет свет!
И ввинтил лампочку.
Будто само солнце вспыхнуло и разорвалось под по-
толком на тысячи кусочков, и я зажмурился, потому что
Свет таким тугим полотнищем хлестнул по глазам, что,
казалось, можно ослепнуть.
133
•— Да здравствует солнце, да скроется тьма! — заво-
пила Лера.
Я открыл глаза.
Для ликования не было никаких причин.
При мне мы собирались в штаб-квартире три раза, но
только сейчас я смог ее по-настоящему рассмотреть. Это
было довольно просторное, вытянутое в длину помещение
с низким нависающим потолком из железобетонных пере-
крытий. Толстые, источенные раковинами плиты ограни-
чивали его с трех сторон, четвертая стена, внутренняя,
была выложена из красного кирпича, дверная коробка ско-
лочена из неоструганных досок. Отец не зря назвад наш
штаб грязной конурой — пе один, наверно, год служил он
свалкой для отживших свой век, ненужных вещей. Соб-
ственно, мы и раньше знали, что это — не Голубой зал
Дворца пионеров, но тусклый свет свечей и фонариков не
позволял нам увидеть все помещение целиком. Двухсот-
ваттная лампочка беспощадно высветила даже самые
дальние углы, затянутые лохмотьями серой паутины, и
открывшаяся картина не наполнила наши сердца востор-
гом и энтузиазмом.
На земляном полу валялись выдранные ржавые пружи-
ны, битый кафель, кирпич, осколки стекла, клепки от рас-
сохшихся бочонков, у стен, в глубине, было настоящее
кладбище припудренных пылью старых диванов, желез-
ных кроватей, кособоких шкафов и прочей рухляди.
— Мерзость запустения...— оглядевшись, пробормотал
отец и потер подбородок.— Авгиевы конюшни... Вот что,
мушкетеры, ступайте-ка домой обедать и переодеваться.
Захватите с собой всех ребят, какие только встретятся,—
сами мы тут слишком долго провозимся. Задача ясна?
— Ясна,— вразнобой ответили мы.
В это время в подвале послышался громкий мужской
голос:
— Эн, кто тут старшой? Идите материалы принимать!
— Иду, иду! — повеселел отец.
134
И ШТУКАТУРЫ МЫ, и плотники...
На пустыре за домом мы разожгли костер и кидаем в
него весь хлам, который вытащили из подвала. Огонь
жадно лижет сухое дерево, жарко трещит, плюется искра-
ми, а мы стоим вокруг, чумазые, только зубы блестят, и
довольно улыбаемся.
— Гори, гори ясно, чтобы не погасло! — затягивает
Витька козлиным голосом, доламывая колченогую кушет-
ку.— Превратят сарай в дворец смелые мальчишки...—
Витька замолкает с открытым ртом и отчаянно стучит себя
по лбу: ему явно не хватает рифмы.
— Замолчи ты наконец, рыжий хвастунишка! — закан-
чивает Лера, и мы только что в костер не валимся от хо-
хота.
Весь хлам и мусор вынесены, паутина сметена. В на-
шей штаб-квартире пусто и голо, как в осеннем лесу.
Остались лишь стол и две табуретки ненадежней — они
нам служат вместо козел, да груда стройматериалов: ра-
створа, мела, цемента, красок, шпаклевки... На днях под-
везут доски.
Руководит ремонтом Павел Петрович, Витькин отец,
«главремрук», как мы его называем. Он снабдил нас ин-
струментом: шпателями — маленькими железными и дере-
вянными лопаточками, мастерками, кистямп, паралоновым:
валиком на длинной палке, которым красят стены,— и
теперь только похаживает да покрикивает.
Мне достается чаще всех.
— Ну кто ж так работает, глиняные твои руки, дере-
вянная голова! Что же ты шпатель двумя пальчиками дер-
жишь, возьми его как следует, не бойся, не сломается!!
Это ж тебе не эскимо на палочке... рабочий инструмент!
Не лепись, пе зевай, поровнее растирай...
Я и Витька подшпаклевываем потолок, Ростик, Жека и
Лера — стены, Валпк, Андрей и Наташа — ребята, кото-
рые помогали нам вытаскивать мусор,— штукатурят кир-
135
личную перегородку. Мы еще не рассказали им о «Черной
стреле», это для них вроде испытательного срока. Если
пройдут — примем, хотя вся троица перешла всего в ше-
стой класс. «Вы закиснете, если пе будете расти»,— ска-
зал отец. Видимо, оп прав: больше ребят — интереснее.
Шпаклевать — это очень просто. Набираешь шпателем
шпаклевки — такая серая вязкая каша — и шлеп на рако-
вину. Потом растираешь. Бетон делается гладким-глад-
ким. Вот только шея здорово болит, потому что голову
приходится все время задирать, когда потолок шпаклюешь,
и пальцы быстро немеют. Немножко поработаешь — шпа-
тель из рук валится. Будто он целый пуд весит. Тогда
Лера устраивает «физкультминутки».
— Внимание! — кричит она и вытягивает руки.— Де-
лай за мной! Потолок мы шпаклевали, наши пальчики
устали, а сейчас мы отдохнем — шпаклевать опять начнем!
Мы сжимаем и разжимаем пальцы, как первоклашки.
А что — помогает...
В самый разгар работы в подвал заглядывает Африкан
Гермогенович.
— Здорово, орлы? Как дела? — бодро спрашивает он.
— Дела идут, контора пишет...— хмурится Павел Пет-
рович.
— Какую имеете нужду? — Африкан Гермогенович с
готовностью достает из кармана пухлую записную книжку.
— Доски нужны. Пока не настелем пол и пе сделаем
дверь — никакого фронта работы. Топчемся на пятачках.
•— Все ясно! Завтра, понимаешь, будут доски. Что еще?
— Срочно нужен электрошнур для внутренней провод-
ки, иначе задержится перетирка потолка и стен, чстырех-
метровая жестяная труба или листов десять оцинкован-
ной жести, вентилятор, чтоб сделать вытяжку, клеевая ли-
монная краска...— перечисляет Павел Петрович, и Афри-
кан Гермогенович хватается за голову.
— Вентилятор! — стонет он.— Оцинкованная жесть!..
Лимон! А мраморные колонны вам не нужны? У меня на
136
складе парочка завалялась,.могу, понимаешь, подбросить!..
Да это ж дефицит, понимаешь, дефицит, ты ж сам строи-
тель, должон знать!
— Колонны нам не нужны,— пожимает плечами Павел
Петрович.— Архитектурными излишествами, а также не-
нужным украшательством не занимаемся. А без вытяжки
тут дышать нечем. Детворе нужны всегда...
— Солнце, воздух и вода! — не сговариваясь, подхва-
тываем мы.
Африкан Гермогенович багровеет.
— Издеваетесь! — Его громыхающий бас прокатыва-
ется по всему подвалу.— Шуточки строите?!
Мы хором кидаемся его успокаивать:
— Да что вы, Африкан Гермогенович! Да у нас и в
мыслях не было!.. Да разве мы себе такое позволим!..
— Ладно, ладно, фармазоны,— отходит он.— Грабьте
меня, пользуйтесь случаем — транжирьте государственные
денежки. А почему моего жеребца здесь нету? Непорядок,
непорядок, нельзя от коллектива отрываться. Сейчас вза-
шей пригоню. Уж ты, Павел Петрович, его тоже вовлеки,
нечего хвосты собакам крутить, раз, понимаешь, общест-
венность вкалывает. А вентилятор я вам добуду, валяется
где-то списанный. Антон Александрович его до дела дове-
дет. Физкульт-црпвет и наилучшне пожелания!
On исчезает, а вскоре в берете, натянутом на самые
брови, является Афрпкап-младший.
Хмуро оглядывается.
— Зачем звали?
— Звалп? — удивляется Павел Петрович.— По-моему,
ты сам пришел...
Африкан ковыряет носком туфли землю.
— Так я п уйти могу...
— Пожалуйста, мы никого силой не держим.— Павел
Петрович поправляет на голове пилотку из газеты, берет
молоток и зубило — он рубит канал для внутренней про-
водки.
137
Мы молча работаем. Все делают вид, что не обращают
на Африкана никакого внимания. Он идет к двери, оста-
навливается. Потом садится на табуретку, закидывает ногу
на ногу, насмешливо щурится.
— На, помахай! — вдруг говорит Павел Петрович и
сует ему молоток.— Гони строго по этой линии, мне с твоим
отцом насчет досок поговорить нужно.— И выходит.
Африкан вертит в руках молоток, косится на нас. Мы
отворачиваемся. Тогда он подходит к стене, приставляет
зубило, нерешительно бьет. Скользнув по бетону, зубило
с лязгом падает. Смешно, но мы терпим. Он поднимает
зубило, бьет еще раз. По пальцу. С яростью швыряет ин-
струмент и, сунув палец в рот, убегает.
— Во всем нужна сноровка, закалка, тренировка! —
вопит ему вслед Лера.— Это тебе не уксус в тушеную
картошку лить!
Вкалываем мы, как невольники на плантации. Правда,
у нас все это немного иначе организовано. Рабочий день
начинается в половине девятого. Опоздал — штраф: сегод-
ня за баранку машины ты уже не сядешь, даже если все
Остальное время будешь показывать образцы трудового
героизма. Перевыполнил норму — премия: лишних два-
дцать минут наш «Москвич» в твоем распоряжении. На лу-
гу у реки, куда мы уезжаем с двенадцати до четырех,—
отец отвозит нас двумя рейсами — ты можешь, сколько
влезет, терзать его под руководством командора, а это —
такое удовольствие, что нам то и дело повышают нормы.
Мы, понятно, орем и возмущаемся, но у отца ничего не
выкричишь — дисциплина. Не нравится — уходи, никто не
держит. Африкан ведь ушел, и — ничего...
С реки возвращаемся в четыре и работаем до семи. Но
вто только так считается. Если ребята не заняты дома,
все, поужинав, снова приходят в подвал, напяливают га-
зетные пилотки, рабочую одежду и — поехали до девяти
вечера. После девяти остаются только родители, нам за-
прещено.
138
Больше всего мы намучились с полом. Вернее, насти-
лать пол было не очень сложно, а вот подготовить для не-
го доски — слезы горькие. Привезли их нестроганые, раз-
ной длины, сыроватые. Пока перетаскали — замучились,
а потом попробуй-ка вручную острогай!
— Дареному коню в зубы не смотрят! — сказал Павел
Петрович и принес с работы три рубанка и два фуганка.—
Давайте в две смены, что ж ты сделаешь...
Он сколотил что-то вроде верстака, и мы принялись
день за днем набивать себе на руках кровавые мозоли.
Сырое дерево забивало рубанки и фуганки, оно то струи-
лось теплой шуршащей стружкой, то рвалось, дыбилось, и
доску приходилось крутить так и этак, чтоб хоть немнож-
ко привести в подходящий вид. А главное, сколько мы ни
пыхтели, груда досок не убывала, хоть ты ее керосином
облей и подожги.
Отчаявшись, мы принялись уговаривать отца и Павла
Петровича, что нам вовсе пи к чему деревянный пол, что
мы вполне успешно обойдемся земляным, но они обозвали
пас лодырями и тунеядцами, и на этом дискуссия закон-;
чилась.
Через пару дней к нам снова завернул Африкаи-млад-
ший. Постоял, прислонившись плечом к дверям и засунув
руки в карманы, огляделся...
У Леры забило рубанок. Она выковыривала стружку
щепочкой, но стружка засела плотно, п Лера только поре-
зала себе руку. Со зла бросила рубанок на верстак, села
п заплакала.
Африкан подошел, взял рубанок. Легонько стукнул
по корпусу молотком — ножи выскочили. Продул, вставил
ножи, зажал клип.
—- На, шуруй!
— Не видишь, что у меня рука порезана! — накину-
лась на него Лера.— Трудно тебе одну доску дострогать!
— Не надо, я сделаю,— сказал Жека. Он работал ря-
дом, за вторым верстаком.
139
— Без сопливых обойдется.— Африкан поглубже на-
тянул .берет.— А ну-ка, подвинься...
Он работал до двенадцати. Не поднимая головы, не от-
кликаясь на шутки — строгал и строгал, а из-под его бе-
рета грязными дорожками стекал пот. В двенадцать отец
сказал:
— Первым сегодня машину водит Африкан. Заслу-
жил.
— Нужна мне ваша машина, как зайцу стоп-сигнал,—
лениво ответил Африкан и вразвалочку пошел к двери.—
После обеда когда приходить? К четырем? Ладно, приду.
Однако не пришел, хотя Лера специально сбегала за
ним.
— С Олегом Пунтиком в карты дуется,— сказала опа.—
Смеется: ишачьте, ишачьте, работа дураков любит...
Когда пол был настлан, Павел Петрович съездил с от-
цом к себе в ремстройконтору и привез строгальную ма-
шину. За два часа он начисто выстрогал весь пол. Доски
стали гладкими, как стекло.
Мы просто позеленели от злости: целую неделю зани-
мались бессмысленной работой!
— Что же ты ее сразу не мог привезти?! — орал Вить-
ка и тряс машину, будто она была виновата, что мы на-
били себе полные пригоршни мозолей и уставали так, что
едва добирались до кроватей.
— Мог,— усмехнулся Павел Петрович.— Не хотел. За-
то вы теперь с рубанком умеете обращаться, с фуганком,
с рейсмусом... От работы, субчики-голубчики, еще никто
не умирал, целы будете и вы. Лучше подметите и выне-
сите стружку, олифить будем.
Не буду описывать, как мы белили потолок и красили
стены,— Африкан Гермогенович все-таки раздобыл нам
пару килограммов «дефицитного лимона», и штаб-квартира
стала желтенькой с чуть приметным зеленоватым оттен-
ком,— как устанавливали люминесцентные лампы, мон-
тировали вытяжку и красили пол — это была обычная
140
работа, трудная, грязная, до седьмого пота, насквозь про-
солившего наши рубашки, и заняла она не десять; как
предполагалось, дней, а добрых полмесяца. За это время
у нас дважды появился Александр Лаптев, «товарищ
специальный корреспондент». Правда, теперь он приез-
жал не на шикарной «Волге», а на автобусе и из всей ку-
чи аппаратов возил только магнитофон. И мы рассказы-
вали ему, как идет работа, а Африкан Гермогенович про-
изнес целую речь, посвященную «нашим замечательным
общественникам» — отцу и , Па вл у Петровичу, а также
самому себе.
А что — справедливо. Ничего бы мы без его помощи
не сделали. И дощечки не достали бы...
Наконец наступил день, когда мы замкнули штаб-
квартиру, чтоб прийти в нее только через неделю, когда
высохнет на полу краска. Мы уже мечтали о том, как це-
лую неделю беззаботно проваляемся на пляже, но не тут-
то было. Командор придумал нам новую работу.
Часть вторая
ЧЕТВЕРТАЯ ЗАТЕЯ КОМАНДОРА
По-моему, научиться водить машину не сложнее, чем,
например, научиться кататься на велосипеде. Что ни го-
ворите: одно дело — два колеса, а другое — четыре. Опять
же, ногами педали крутить не нужно. Помню, сколько я
синяков и шишек набил, сколько спиц из ободов высадил,
сколько «восьмерок» сделал, пока наловчился с горем по-
полам объезжать все столбы, ямы и деревья, которые по-
чему-то упорно лезли под колеса моего велосипеда,—•
страх! А машина... Отец несколько раз показал мне что
к чему, и я поехал. Не верите? Ну, смотрите...
Наш «Москвич» стоит на большом, ровном, как стол,
лугу, с которого уже скошена трава, и мы толпимся сбоку,
поглядывая сквозь опущенное стекло на Жеку. Жека си-
дит за рулем. На щеках у него от волнения горят красные
142
пятна, и руки на пластмассовой баранке чуть вздрагивают.
Это — плохо. Шоферу волнение противопоказано. Шофер
должен быть спокойным и уверенным в себе и в своей ма-
шине,— вот первая заповедь, которую отец вдалбливает
нам каждый день. Поэтому он и не дает Жеке команды
трогаться, ждет, пока тот успокоится, и рассказывает ему
что-то смешное. Что — мы не слышим, отец говорит впол-
голоса. Он сидит рядом с Жекой, для страховки, хотя на
этом лугу никакой страховки не нужно — вокруг ни ду-
ши, ни столба, пи камня, а тормоза надежные.
Постепенно Жека успокаивается. Отец кивает: «По-
ехали!» Жека включает зажигание, отпускает ручной тор-
моз. Затем выжимает сцепление, включает первую ско-
рость и нажимает на акселератор. Машина трогается.
Правда — толчком: Жека слишком резко отпустил педаль
сцепления. Мотор глохнет. Ну, что ж, все сначала: зажига-
ние, сцепление, скорость, газ. Порядок. Счастливого пути.
Самое трудное для меня лично — переключать скоро-
сти: никак не могу научиться отпускать сцепление плавно,
мягко. Как ни странно, лучше, чем у всех, это получается
у Леры. И машина у нее не «рыскает», как вот сейчас у
Жеки, из стороны в сторону, а идет по кругу ровненько,
как по ниточке. Только мне да ей отец разрешает включать
четвертую передачу и ездить со скоростью до 40 километ-
ров. Ребята пока держат километров 20—30.
Сделав два круга, Жека тормозит. И тормозит он пока
очень резко, нужно было чуть пораньше сбросить газ,
тогда машина сама остановилась бы прямо возле нас. Вид-
но, об этом ему отец и говорит. Но все равно Жека счаст-
лив. Его губы так растягивает улыбка, что он сам себе
на ухо пошептать может.
— Ребята! — кричит Жека, вытирая о штаны потные
ладони.— Она же слушается руля лучше, чем Витька па-
шей классной! Чуть тронешь влево — и она влево, вправо...
— И она вправо! — насмешливо подхватывает Витька.
Мы все уже привыкли к тому, что машина послушна
143
каждому твоему движению, один Жека никак не может
привыкнуть.
— Садись, Ростик, твоя очередь,-— говорит отец и
устало улыбается.
Так вот, научиться водить машину по широкому и ров-
ному, как стол, лугу — дело не хитрое. А ты попробуй
провести ее по дороге, где мимо проносятся сотни других
машин, где па каждом шагу висят грозные знаки, где пря-
мо тебе под колеса может выскочить коза или какая-ни-
будь растяпа-девчонка, которой начихать на всякие там
правила уличного движения... Или в городе, по улицам...
Пет, об этом мы и не мечтаем. Для этого нужно дождать-
ся, когда тебе исполнится восемнадцать лет и ты закон-
чишь автошколу. Потому что водить машину —* это даже
не полдела, а так — одна десятая. Нужно знать ее, нужно
уметь по гулу мотора определить, чем она больна, от лю-
бой болезни вылечить, нужно... Впрочем, далеко я зайду,
если начну перечислять все, что нужно, чтобы стать на-
стоящим шофером.
И все-таки нам интересно. Чертовски интересно водить
по кругу нашего «Москвича», уступая друг другу очередь
за баранкой, и смазывать его, и свирепо надраивать вос-
ковой пастой, и до оранжевых кругов в глазах накачи-
вать колеса, и клеить старые камеры... Особенно когда
рядышком — река и ты можешь в любую минуту оку-
нуться в прозрачную воду.
Так вот, замкнув на замок нашу штаб-квартиру, мы
до самого вечера только этим и занимались: гоняли по
лугу машину и купались. Затем Лера достала наши
кульки с едой, и тут командор сказал:
— У нас в запасе дней семь-восемь, нужно дать крас-
ке высохнуть как следует. У меня идея: давайте отпра-
вимся на это время путешествовать.
— На машине? — У Жекп загорелись глаза.
— Нет, на плоту, — ответил отец. — Во-первых, в ма-
шине всем нам будет тесновато, а во-вторых, на плоту
Ш
интереснее. Увидим больше. Рыбу будем ловить, загорать,
купаться. Если доберемся до Крупицы, свояку вас в наш
бывший партизанский лагерь. Согласны?
— Еще бы! — выдохнул Витька. — Только на плот
бревна нужны, а где их возьмешь?
— Бревна есть. — Ростик сжал в руке вареное яйцо
так, что оно хрустнуло и сплющилось.-— Возле кинотеатра
старые бараки рабочие рушат, неужели десяток бревен
пожалеют?
— Не пожалеют,— сказал отец.— Я тоже эти бараки
имел в виду. Утром с прорабом говорил: можно хоть два
десятка бревен взять. И досок старых, и гвоздей. Только
одно условие: самим выломать и самим вывезти.
— Я папу попрошу, пусть грузовую машину доста-
нет, — вскочил Жека. — У них на базе любые машины
есть, договорится...
— Вот и прекрасно, — улыбнулся отец. — Так что —
поработаем?
У нас еще ныли мозоли па руках от шпателей, рубан-
ков и кистей, но хотел бы я видеть человека, который от-
кажется от такой работы! Наверно, это самый выдаю-
щийся тунеядец на всем земном шаре. К счастью, среди
нас таких не водится. Отправиться в путешествие па
плоту по Березе — да об этом можно было только меч-
тать!
Все сразу засобирались домой. Про ужин забыли. Один
лишь Казик уныло жевал бутерброд.
— Не отпустит меня мама, — сказал он с набитым
ртом. И глаза у Казика были такие, словно он вот-вот
заплачет.
— Ничего, я с ней поговорю, — пообещал отец. — Под
мою ответственность, может, отпустит.
— Не отпустит.— Казик упрямо мотнул головой и
взял пирожок с капустой. — Я ее знаю... — Он откусил
полпирожка и басом прогудел:— А я тогда удеру из до-
MJ4 вот и все.
145
•— Там видно будет, — уклончиво сказал отец. — Ну,
собирайтесь. Нужно еще инструмент раздобыть, голыми
руками там много не наработаешь.
Назавтра, часов в восемь утра, до зубов вооруженные
ломами, кирками, топорами и гвоздедерами, мы пришли
к старым баракам. По два в ряд, они стояли в низине, за
кинотеатром, друг против Друга, четыре длинных, призе-
мистых барака с розоватыми облезлыми стенами. Местами
со стен обвалилась штукатурка, сквозь частую решетку
дранки виднелись черные, подгнившие доски. Людей из
бараков уже выселили, поснимали рамы и двери, и теперь
они смотрели на нас черными провалами оконных прое-
мов, словно дожидаясь, когда их разберут на дрова, а буль-
дозеры разровняют площадку под новый дом.
Несколько рабочих снимали битый шифер и куски
проржавевшей жести с крыши крайнего барака. Снизу им
что-то говорил невысокий плотный человек в куртке и
сбитой на затылок серой кепке.
Это и был прораб.
Завидев нас, он подошел и пожал отцу руку.
— Подмога пришла? Однако, ничего не будет, брат-
цы. Идите в домоуправление, договаривайтесь с началь-
ством. Получил вчера строжайший приказ: ни одной
щепки отсюда на сторону не давать.
— Как же это так, — растерялся отец. — Да мы ж
с вами вчера...
— Правильно, — перебил его прораб, — вчера утром
говорили. А приказ я получил вечером. Да вы не смотрите
на меня так, — взмолился он. — Что мне, гнилья этого
жалко, что ли? Разрешит Боровик — хоть все четыре ба-
рака вывозите; баба с воза, коню легче. А не разрешит—
не обессудьте. Знаете его... Припишет расхищение социа-
листической собственности, ходи потом, доказывай, что'
ты не верблюд...
Прораб дернул за козырек свою кепку и отошел к ба-
раку,
146
— Дела-a,— озадаченно протянул отец.— Ну, что ж,
пошли к Африкану Гермогеновичу.
В узком коридорчике перед дверью домоуправа толпи-
лись люди. Мы заняли очередь. Стоять пришлось долго.
А когда перед нами остался только один человек, Африкан
Гермогенович сам выкатился из кабинета.
— Товарищи, больше сегодня приема не будет! — с
порога сказал он.— Вызывают на совещание.
— Товарищ Боровик, — поймал его за рукав отец, —
всего два слова...
Африкан Гермогенович щелкнул ключом в двери.
— Не могу, дорогой, в следующий раз. Начальство
вызывает, и без того, понимаешь, опаздываю.
— Тогда пойдемте, — вдруг усмехнулся отец. — Дела
у нас такие, что мы их и на ходу сможем решить.
Африкан Гермогенович вздернул подбородок и снисхо-
дительно посмотрел на отца.
— Ничего я, дорогой, на ходу решать не буду. У меня
для этого служебный кабинет есть. Видишь,— он ткнул
коротким пальцем в жестяную табличку, — прием посети-
телей ежедневно от 9 до 13. Завтра в это время и прихо-
дите. Общий привет!
Боровик энергично махнул рукой и засеменил по ко-
ридору. Но мы сгрудились у дверей, наставив на него свои
ломы и кирки, и он, побагровев, заорал на все домоуправ-
ление:
— А это что еще здесь, понимаешь, за детский сад?
А ну, марш по домам, не мешайте людям работать!
Мы стояли, как глухонемые, загородив проход, и вид
у нас был, наверно, достаточно решительный, потому что
Боровик растерянно затоптался на месте: не расшвыри-
вать же нас, чтобы выйти из домоуправления, а уступать
дорогу мы явно не собираемся.
Кто-то из женщин из начавшейся было расходиться
очереди засмеялся. Африкан Гермогенович густо побагро-
вел и нервно глянул на часы.
10*
147
Отец снова осторожно тронул его за локоть.
— Разрешите нам взять десяток старых бревен и до-
сок со старых бараков, — сказал он. — Нам больше ничего
не надо.
Африкан Гермогенович подозрительно закрутил- голо-
вой.
— Опять, понимаешь, какую-то авантюру затеяли?
Под моими окнами голубятню построить хотите? Или кос-
модром?..
.— Что вы, —- засмеялся отец. — Наоборот, я хочу ре-
бят со двора увезти. В путешествие на плоту. А матери-
ала нету. Разрешите, Африкан Гермогенович. Мы и ва-
шего сына с собой возьмем.
— А он у меня к брату в деревню едет, так что нам,
понимаешь, это дело нп к чему. — Боровик снова посмот-
рел на часы, — Ни бревен, ни досок я вам не дам. Они де-
нег, понимаешь, стоят. Люди на дрова покупают. Или как
материал для ремонта. Имеете желание, выпишите в бух-
галтерии, оплатите, потом возьмете. Вот так. — И он с та-
кой прытью ринулся к дверп, что мы невольно расступи-
лись.
— Да,— вздохнул Витька,— плакало наше путеше-
ствие...
— Ничего подобного, — резко сказал отец. — Погоди-
те, я зайду в бухгалтерию.
В бухгалтерии отец пробыл минут пятнадцать. Вышел
веселый, с бумажкой на три кубометра старых бревен и
досок.
— Сейчас, оплачу, к вечеру нужно будет у Африкана
Гермогеновича подписать и — порядок. Завтра начнем
работу.
— Много платить? — проворчал Ростик.
— Мало, — засмеялся отец. — Больше разговоров, чем
денег.
— Все равно,— сказал Ростик,— мы вам все отдадим.
До копейки. Я на почте объявление видел. Им почтальоны
148
нужны, «Вечернюю газету» разносить. Берут и школьни-
ков. Вернемся, заработаем денег и рассчитаемся.
— Очень рад, — пожал плечами отец. — Но об этом
мы поговорим потом.
День пропал впустую. Заседание у Африкана Гермоге-
новича затянулось, на работу он так и не вернулся. При-
шлось идти к нему домой, чтоб подписал разрешение.
Назавтра мы снова направились к баракам. Прораб, не
читая, сунул бумажку в карман.
— Больше вопросов не имею. Отбирайте все, что вам
нужно. Только глядите не поубивайте друг дружку. Вон
с того крайнего барака и начинайте.
Прежде чем приступить к работе, мы облазили весь ба-
рак, прикидывая, что пригодится для плота. Годились по-
ловые доски, потолочные балки, угловые столбы.
— На целую флотилию трех кубов хватит, не то что
па один плот.— Отец достал складной метр и занялся ка-
кими-то подсчетами. Потом расставил нас по местам. Он,
Ростик и Витька должны были подпиливать столбы и бал-
ки, я и Жека — взрывать полы, Лера — выравнивать
гвозди.
Мы с Жекой зашли в крайнюю комнатку. Была она
небольшой, шага три с половиной в длину, четыре в ши-
рину, поклеенной еще не успевшими выгореть голубыми,
с серебристыми цветочками, обоями. В левом углу стояла
печка с плитой, плита и дверцы уже были выдраны. На
полу валялись какие-то бумажки, мусор, пластмассовый
голыш с оторванной рукой. Совсем недавно здесь жили
люди. У них была маленькая девочка. Опа играла с этим
голышом, а когда уезжала, наверно, забыла. А может, про-'
сто бросила? В повой квартире у нее будут новые игруш-
ки. А вот я почему-то больше люблю старые. Мы, когда
переезжали, все оставили, но я несколько своих самых
старых игрушек взял...
— Ну, давай начинать, что ли, — сказал Жека. — Чего
ты задумался?
149
— Да так как-то... — Я поднял голыша и выкинул в
окно. — Тут люди жили, а мы — ломать...
— Эх ты, чудак! — Жека всадил лом в хрустнувшую
доску.— Сразу видно, что сам в бараке не жил. А мы жи-
ли, знаю... Когда наш барак сносили, у всех просто празд-
ник был. Мамка плакала от радости. Да я их все готов
поломать, чтоб ни одного на земле пе осталось!
— Я вовсе не об этом... — пробормотал я. — Ладно,
поехали. Да не кроши доски, они нам еще пригодятся.
Ломать — не строить, ломать легче. Подцепил кпркой
доску, подналег — трррр! — трещат, вылазят из балки
гвозди. Щипцами их— раз, два!— и за окно, Лере. А она
себе железяку какую-то приспособила и стучит молот-
ком — на весь Северный поселок звон идет. Веселый звон,
серебряный...
К концу дня мы запасли столько бревен, досок и гвоз-
дей, что их и впрямь хватило бы на целую флотилию. За-
тем подкатил ЗИС-130 — Антон Александрович уговорил
приятеля-шофера помочь нам. Мы быстро погрузили свою
добычу в кузов и через четверть часа очутились па реке.
У нас уже давпо было на примете подходящее местеч-
ко для «верфи» — узкий заливчик с песчаным дном, на-
дежно укрытый от посторонних глаз густыми зарослями
лозы. Когда шофер уехал, мы тут же торжественно назва-
ли заливчик «бухтой Удачи», будущий плот — «Кон-Ти-
ки-2» и с жаром принялись обсуждать проект строитель-
ства, предложенный командором.
ПОДНИМАЕМ ПАРУСА
— Внимание! Команде «Кон-Тики» по местам сто-
ять! — на всю округу разносится зычный голос отца, и
эхо подхватывает: «ать», «ать», «ать»! Он высится на
корме, у бизань-мачты, едва не упираясь головой в
рею,— никогда в жизни пе видел я отца в таком удиви-
тельном наряде. Голова наискосок повязана огненно-
150
красной косынкой, на груди — и где только выкопал? —
трещит полосатая матросская тельняшка, на ногах — вы-
соченные рыбацкие ботфорты. На широком кожаном поясе
с надраенным якорем болтается вместо кортика охотничий
нож в чехле, за плечом — малокалиберка, в уголке рта
торчит погасшая трубка с головой какого-то страшилища.
Насмешливые глаза сурово прищурены и устремлены
вдаль.
Наш командор похож на предводителя шайки отваж-
ных корсаров, и в смысле живописности мы мало чем ему
уступаем. Правда, у нас нет таких шикарных косынок,
наши головы прикрыты от палящего солнца завязанными
по углам носовыми платками, зато мы по пояс голые, чер-
ные, будто начищенные гуталином, от загара, босые, в под-
касанных до колен штанах. Общий вид несколько портит
Лера — на ней круглая соломенная шляпа с огромными
полями, ковбойка в желтую и зеленую клетку и синие ве-
лосипедные штаны на молниях. На боку у Леры толстая
сумка с красным крестом. Медикаментов столько, будто
каждый из нас всю эту неделю должен питаться только
пилюлями п антибиотиками.
— По местам стоять, с якоря сниматься! — рявкает
командор, и мы с Витькой, поднатужившись, выволаки-
ваем из воды угловатую булыжину, которая служит «Кои-
Тики-2» якорем.
— Вперед помалу!
Жека и Ростик налегают на шесты.
— Поднять флаг и парус!
Лера, сломя голову, кидается к мачте и дергает за хит-
роумно переплетенные концы. Над мачтой взлетает голу-
бой треугольник флага с черной стрелой, а следом медлен-
но разворачивается сшитый Людмилой Мироновной из
четырех простыней и перекрашенный алый парус, в цент-
ре которого нарисована белилами -симпатичная физионо-
мия Кон-Тики. Парус мы подняли для форсу — ветер
ваблудился где-то у «ревущих сороковых», не ближе.
151
Торжественное отплытие нашего плота происходит,
как говорится, при огромном стечении народа. Надо ж бы-
ло, чтоб именно в это время в «бухту Удачи», где обыч-
но, кроме нас, не бывало ни души, нелегкая принесла ре-
бят из городского лагеря купаться. Рассыпавшись по бе-
регу, они смотрят на плот, на нас, на нашего командора
и на все, что мы делаем, как на бесплатное цирковое
представление с участием Карандаша, Олега Попова и
Никулина.
— Эй вы, мокроступы! На полубаке кашу раздают!
— Капитаны кислых щей! Будете топиться, держитесь
эа воду!
— Пижоны, коров на берегах не распугайте!
— Откройте Америку! Через форточку!
Это еще далеко не самые обидные шуточки, которыми
они нас осыпают, как репейником. Мы с молчаливым до-
352
стопнством несем тяжкое бремя славы. Кричат-то они от-
чего? От зависти, понятно!
Бообще-то, по-честному говоря, если бы мы были не
на плоту, а на берегу, вряд ли и мы сохранили бы серьез-
ность и невозмутимость, столь подобающие незабываемо-
му моменту отплытия отважного экипажа из пяти корса-
ров и командора в пепзведаппые голубые просторы.
Я говорю: из пяти, потому что родители Казика все-таки
вырвали из наших славных рядов своего рыдающего сы-
на и влепили ему двадцать с гаком суток... пионерского
лагеря «Сосны». Ходатайство отца о передаче Казика «на
поруки» было отклонено Валентиной Ивановной самым
решительным образом.
Так вот, мы готовы были поверить, что «Кон-Тики-2»
способен вызвать, мягко говоря, улыбку: несмотря на все
153
наши старания, плот получился излишне громоздкий и не-
уклюжий. Конечно, окажись у нас под руками бальсовые
деревья, все было бы по-другому. Но, поскольку снаря-
жать экспедицию на Амазонку нам не по карману да и
времени маловато, пришлось обойтись «местным материа-
лом». Он страдал только одним недостатком: очень уж
разнокалиберными были бревна и по длине, и по толщине,
и это не могло не сказаться на конструкции.
В силу разных важных причин манильские тросы для
вязки плота нам пришлось заменить обыкновенными
бельевыми веревками, а медные гвозди — необыкновенно
ржавыми железными. Так нужно ли удивляться, что
«Кон-Тики-2» похож на своего знаменитого предка, как
балалайка на гусеничный трактор! Тем более что мы во-
все не собираемся покорять Тихий или там Атлантический
океан. С нас хватит и акватории Березы. Сами понимаете,
зазнайство, переоценка собственных сил — это к добру не
приводит...
Сооружая свой плот, мы не столько заботились о кра-
соте его линий, сколько об устойчивости и плавучести.
Переворачиваться, утешая себя мыслью, что в Березе не
водятся аллигаторы... нет уж, увольте! Поэтому мы оснас-
тили его своеобразной воздушной подушкой — четырьмя
камерами от трактора «Беларусь». Конечно, от этого плот
проигрывал в смысле маневренности — камеры торчали
по бортам, как огромные бублики, — но уж зато устойчи-
вость у него была — мое почтение! Эти камеры могли спа-
сти нас даже от самого свирепого шторма, если таковой
вдруг случится, но... не от насмешек нечаянных «болель-
щиков». И мы мужественно решили не обращать на них
внимания.
Итак, наш плот имел метров шесть в длину и три
с половиной в ширину, водоизмещение, вернее, вес груза,
который плот мог нести, не затонув, я даже не берусь
подсчитать. Во всяком случае, по-моему, мы могли при-
хватить с собой слона средних размеров, и ему не угро-
154
Жала бы опасность завершить свой жизненный путь на
дне Березы.
В центре, завернутые в брезент и прпнайтованные
веревками, лежали наши рюкзаки с запасом продуктов на
неделю и одеждой; самые необходимые вещи: палатка,
спички, фонарь, ножики, котелки и ведро — были уложе-
ны в два ящика, надежно приколоченные к палубе, чтобы
случайно не смыло водой. В третьем ящике стояла паяль-
ная лампа и канистра с бензином — на тот случай, если
мы решим варить еду, не причаливая к берегу. Для этого
на корме обит жестью специальный пятачок.
— Лево руля!
Я немного отвлекся воспоминаниями и описаниями —
ведь отплытие продолжается!
Мы с Витькой налегли на румпель — длинную жерди-
ну с приколоченной на конце доской-лопастью, но плот,
как Капризный жеребец, почему-то повернул не налево,
а направо. Потом его вообще развернуло поперек течения
и стало потихоньку крутить на одном месте.
— Шесты! — Отец сам бросился к румпелю и мощ-
ным гребком выровнял плот. Но в это время Жека во-
гнал свой шест в песчаное дно. Плот дернулся влево, вы-
скользнул из-под Жеки, и он повис на своем шесте по-
среди реки к неописуемому удовольствию «болельщиков»,
как соломенное чучело, вопя дурным голосом и дрыгая
ногами.
Если бы Жека не дрыгал ногами, мы тут же сняли бы
его, а так шест медленно наклонился, и он плюхнулся
в воду, окатив нас целым водопадом брызг.
— Человек за бортом! — Лера схватила надувной
резиновый круг, «конфискованный» у Вовки-маленького
(по-моему, они только тем и занимаются, что «конфиску-
ют» у него все игрушки!) для нужд экспедиции, и ловко
кинула Жеке.
Смех на берегу перешел в рев. Командор схватился
за голову и протяжно застонал. Мы с Витькой повалились
155
на корму, как парализованные. Плот снова начало раз-
ворачивать.
— Внимание! — Лицо у отца стало цвета его косын-
ки.— Право руля!
Жека подплыл к плоту. Ростик подам ему руку и вы-
тащил на палубу.
Отфыркавшись, тот запрыгал на одной ноге, чтоб вы-
тряхнуть из уха воду.
Берег уже не смеялся и но выл. Берег сопел и икал.
— Пр-р-р-р-р-екратить! Еще право руля! Пр-р-р-рямо!
— Прямо пойдешь, голову свернешь! — вдруг громко,
с подъемом произнес густой мужской голос: это неожи-
данно заговорил транзисторный приемник «Атмосфера-2»,
привязанный к мачте. Утром мы полчаса не могли выжать
из него ни звука и, наверно, оставили включенным, теперь
его прорвало! — Налево повернешь...
Командор метнул на транзистор такой злобный взгляд,
что тот испуганно поперхнулся, будто живой человек,
прохрипел еще что-то и замолчал.
На этот раз уже, как потом выяснилось, до самой
своей гибели.
— Лево руля! Еще лево!
Наконец-то маневр был выполнен по всем правилам.
Плот выровнялся, легкий ветерок зашлепал обвисшим па-
русом, и течение медленно потащило нас вперед, подаль-
ше от хохота, свиста и оскорбительных воплей всякой су-
хопутной публики.
Отец стащил с головы пиратскую свою косынку и вы-
тер пот.
— Команда... Босяки вы, а не мореходыТ Отплыть по-
человечески не сумели! Перед всем честным народом опо-
зорились!
Мы промолчали и дружно налегли на шесты.
Плот идет нормально.
Командор снова повязывает голову косынкой — жар-
ко! — и уже мягче, добрее говорит:
156
— Авральное состояние отменяется: Жене и Ростику
заступить на вахту. Остальным отдыхать.
Я уступаю Жеке скользкий шест, боком прохожу на
нос, ложусь на теплые доски и опускаю в воду руки.
Медленно, словно во сне, на меня наплывает зыбкая ли-
ния горизонта. Где-то за отмелями, за кучерявыми куста-
ми лозы, за вербами, которые по колено забрели в воду,
небо сливается с рекой. Река там синее неба, на быстрине
она завивается белыми бурунчиками. Слева медленно тя-
нутся уставленные стогами луга; стога похожи на каких-
то огромных серых птиц, присевших отдохнуть перед даль-
ней дорогой. Правый берег и здесь крутой, лесистый,
кое-где на поворотах подмытые деревья обрушились вниз,
их зеленые вершины купаются в реке, а корни еще изо
всех сил цепляются за землю. Солнечные блики дрожат
на воде и слепят глаза, и вода чуть слышно журчит меж-
ду бревен, обгоняя нас, и по ней косматыми табунами
плывут облака...
И так тихо, так хорошо было вокруг, что, уж не знаю
отчего, у меня к горлу комком подступили слезы. Навер-
но, оттого, что я подумал о маме: как здорово было бы,
если б сейчас она сидела на плоту рядом со мной... Все
на свете: и облака эти, и реку, и солнечные блики, и звон-
кие голоса птиц — отдал бы я, чтоб только увидеть
ее... это так жестоко, так несправедливо, что ее нет с
нами...
Я лежал, прижавшись щекой к влажным от брызг
и теплым доскам, и солнце жгло мне затылок, а потом
на него опустилась тяжелая папина ладонь. Видимо, он
догадался, о чем я думаю, а может, и сам в это время
думал о маме, потому что сел рядом и чуть слышно ска-
зал:
— Вот так, Тимка... Вот такие пироги, сынок... И ни-
чего с этим не сделаешь. Давай, брат, ополосни лицо
и смени Ростика, он устал.
157
ПО ОБВИНЕНИЮ В ШПИОНАЖЕ
К первому прибрежному селу, Нивкам, мы подплы-
ваем с трепетом — еще слишком свежи в памяти прово-
ды, которые нам устроили в «бухте Удачи», и мы опаса-
емся, что встреча будет не лучше. Мы давно свернули
парус: из-за полного безветрия он абсолютно бесполезен,
а зверская морда бога солнца лишь привлекает к нам по-
вышенное внимание. Жека предложил спустить флаг —
может тогда нас оставят в покое, но тут уж мы возмути-
лись. Дудки! Пусть свистят, пусть орут, пусть тычут
пальцами — флаг мы не спустим!
Растерявшийся от дружного отпора, Жека поспешно
взял свое купитулянтское предложение назад.
Как мы и предполагали, наш «дредноут» очень заин-
тересовал местных мальчишек. Примерно за полкиломет-
ра от деревни нас встретила целая армада плоскодонок,
челнов-долбленок и даже одна моторка. Они окружили
плот кольцом, как почетный экскорт. Мы внутренне при-
готовились отбить первую атаку.
Однако ребята были настроены миролюбиво. Они на-
перебой расспрашивали, кто мы и куда держим путь,
сколько бревен ушло на плот и как устроено рулевое
управление, рассказали, где нужно опасаться мелей. Они
проводили нас до первого поворота и умчались, ловко вы-
гребая против течения, а у нас отлегло на душе: все-таки
неприятно быть мишенью для насмешек.
— Это ж люди! — сказал Ростик.— А то — дикари!
И мы охотно с ним согласились.
Солнце уже клонилось к закату, когда мы причалили
и стали на привал. Отдали якорь, надежно привязали
плот к скрипучей, изогнутой, как лук, сосне и вышли на
сушу. Мы пробыли на шаткой палубе больше полдня,
и первое время нас покачивало, как заправских морских
волков.
Мы быстро насобирали хвороста и разожгли костер.
158
Пока дежурные, Лера и Жека, варили кашу из гречневых
концентратов со свиной тушенкой, разбили палатку, на-
таскали сена. Пообедали, а заодно и поужинали — пол-
ведра каши как корова языком слизнула, напились чаю.
Спать еще было рано. Отец и Ростик разбирали удоч-
ки и спиннинги, дежурные спустились к реке с посудой.
А мы с Витькой пошли в разведку — нужно же осмотреть
место, где мы проведем первую ночь!
Между соснами вилась усыпанная хвоей тропинка.
Вечерело. На западе сбились в кучу легкие розоватые
облака, солнце садилось в них, как в подушку. Тени от
деревьев стали длинными, они покачивались на потемнев-
шей у берега воде. Над рекой потянулись прозрачные па-
утинки тумана. Вдалеке глухо рявкнул гудок теплохо-
да — мы даже вздрогнули от неожиданности.
Попетляв над берегом, тропинка круто нырнула в лес
и неожиданно вывела нас к высокому кирпичному забору.
За ним был пионерский лагерь. Мы догадались об этом
еще до того, как услышали голоса ребят, разглядели флаг,
обвисший на тонкой мачте, и разноцветные домики под
соснами. Просто мы хорошо знали, что такие неприступ-
ные, как стены средневековых замков, заборы строят толь-
ко вокруг пионерских лагерей.
Мы решили обойти лагерь — а вдруг наткнемся на
что-нибудь интересное? — и осторожно двинулись вдоль
забора.
Территорию лагерь занимал большую. Мне уже надо-
ело зря бить ноги, как Витька дернул меня за рукав.
— Тс-с-с...
На углу, упиравшемся в густой молодой ельник, вид-
нелось какое-то сооружение. Покатая крыша чуть-чуть
поднималась над забором. Оттуда доносились два голоса:
один — изнутри сооружения, унылый, и страшно знако-
мый, другой — со двора, петушиный ц задиристый.
Мы с Витькой подползли поближе и прижались к
стене.
159
— Слушай, Толик, будь человеком» раздобудь что-ни-
-буДь пожевать...— отчетливо услышали-мы ноющий толос,
посмотрели друг на друга и улыбнулись: да это ж Ка-
зйк! — И что это у вас за лагерь такой паршивый, что
человека голодом морят! Называется, ужин принесли —
даже коту червяка заморить не хватит!
— Вот обжора! — удивился Толик.— Тебе ж нормаль-
ную порцию дали. Я, например, свою не съел. Котлета
осталась...
— Котлета...— застонал Казик.— Где она? Давай ее
сюда!
— Нету,— засмеялся Толик.— Дежурные унесли.
— Ну да, лучше собакам выкинуть, чем человеку от-
дать,— с горечью вздохнул наш бедный голодный друг.
— А ты не человек. Ты шпиён и диверсант,— злорад-
но ухмыльнулся Толик.— Тебя вообще кормить не нужно.
Чтоб не шпиёнил.
Мы с Витькой насторожились. Вот тебе раз! Казик —
шпион и диверсант! Кажется, что-то интересное...
— Толик, я больше никогда не буду шпионить! —
торжественно и мрачно сказал Казик.— Чтоб мне больше
ни одного пирожного не съесть, если вру. Добудь мне где-
нибудь кусок колбасы и батон, и, когда меня выпустят,
я отдам тебе за это свой ножик. У тебя в жизни не было
такого ножика. В нем два лезвия, вилка, ложка, шило,
штопор и ножницы. И перламутровая ручка с колечком.
— Пой, пташечка, пой...— недоверчиво протянул То-
лик.— Хочешь, чтоб я с поста ушел. А слыхал, что мне
начальник штаба приказал? «Глаз с двери не спускай,
потому что это очень важный шпиён и диверсант». Рас-
скажи свои военные тайны, тогда, может, я тебе и прине-
су колбасы. Мне мамка в воскресенье краковской привез-
ла. Целое кольцо.
— Да ты что, ошалел! — возмутился Казик.— Чтоб
я своих ребят предал?! Да я лучше с голоду опухну и по-
крою ваш лагерь несмываемым позором. А колбаса у тебя
160
сгниет, ты ж ее и за всю смену не съешь. Принеси, а...
Никто не заметит, что ты с поста уходил. Я буду тихо си-
деть, как мышь. А ножик отличный, тебе все завидовать
будут.
Наступила пауза: Толик задумался.
— Ладно, кидай свой ножик,— наконец сказал он.
— Я ж тебе сказал: после игры. Когда ваши на меня
накинулись; я его под камень сунул. Выпустят — возьму
и сразу тебе.
Толик присвистнул.
— Так я тебя тогда и увижу! Нет, посиди уж голод-
ный. Мне колбаса самому пригодится. Она копченая, дол-
го не портится.
— Значит, ты мне не веришь? — заревел оскорблен-
ный до глубины души Казпк.— Да знаешь ли ты, кот в
сапогах, что я еще никогда не нарушал своего слова! —
Казик громко, на весь лес, сглотнул слюну.— Ну и пода-
вись ты своей колбасой. Дождусь, пока ты сменишься,
потерплю, пусть другому мой ножичек достанется. Не
все ж такие недоверчивые ишаки, как ты.
Ругань подействовала — Толик заколебался.
— Почему ж —другому? — протянул он.— У другого,
может, и нет ни фига. Вечером в воскресенье наши ребя-
та все в кучу свалили, что родители привезли, и зараз
поели. А я свою колбаску припрятал. Мало когда поже-
вать захочется...
— Знаешь что,— перебил его Казик,— не хочу я тво-
ей припрятанной колбасы. Понятно? Меня от нее вытош-
нило бы, вот что я тебе скажу.
— Ладно, ладно,— проворчал часовой, чувствуя, что
перламутровый ножик с двумя лезвиями, вилкой, ножни-
цами, шилом и штопором безвозвратно уплывает от не-
го.— Сейчас притащу. А ты мне скажешь, где тот камень,
под которым ты ножик спрятал, я его сам найду.
Казик промолчал.
Под ногами у Толика зашуршала хвоя, затрещали су-
6 Зак. 2115
161
хие ветки. Витька подсадил меня, и я осторожно заглянул
за забор. Чернявый мальчишка, класса, должно быть, из
четвертого-пятого — нашли кого поставить караулить
Казика! — повесив за плечо деревянное ружье, впри-
прыжку шел в глубь лагеря.
Витькина голова тоже вынырнула над забором. Мы
огляделись.
Казик сидел в кирпичной будке, пристроенной прямо
к забору. Видно, раньше в ней был какой-то склад, пото-
му что дверь закрывалась на тяжелую завалу, а узкое
оконце над дверью было зарешечено. Решетку затянула
паутина. Надежная каталажка, ничего не скажешь. Мож-
но и такого растяпу-часового ставить.
Мы спрыгнули назад. Витька осторожно постучал ка-
мешком в стену.
— Казик, ты нас слышишь?
— Ну вот, уже от голода слуховые галлюцинации на-
чинаются,— пробормотал Казик.— Нет, не возьму я его
колбасу. А может, взять?.. А ножик не отдам. Будет знать,
. жадина...
— Казик, это не галлюцинации.— Я тоже постучал ка-
мешком.— Это мы с Витькой. Наши все на плоту, мы
стали на привал недалеко отсюда и случайно на тебя
нарвались. Как ты сюда попал?
— Тимка! — заорал Казик.— Витька! Неужели это
вы, ребята?!
— Не ори, а то сюда сбежится весь лагерь,— проши-
пел Витька.— Скоро вернется тот лопух, твой часовой, а
нам еще нужно выработать план действий. За что тебя
посадили?
— Я вам сейчас все расскажу, ребята! — Голос у Ка-
зика вздрагивал от возбуждения.— А у вас с собой по-
жевать ничего нету? В этом лагере так погано кормят.
В нашем мне всегда давали две порции...
— Ты зря теряешь время...— разозлился я.— Сейчас
тебе принесут еды. Отвечай на наши вопросы.
162
— А что тут отвечать...— вздохнул Казик.— Это ла-
герь «Орленок», наш подальше, километра за полтора.
Прямо по этой тропинке. У нас с ними военная игра.
Завтра утром — решающий штурм. Я — начальник раз-
ведки. Мы у пих сегодня все разнюхали — и где засады,
и где огневые точки, и минные поля... А потом я вло-
пался...
— Как?
— Черт меня к столовой понес... Понимаете, дело к
обеду, есть охота — ужас! А у пих пончики жарили. Са-
мые мои любимые, с яблочным повидлом. Ну, я и не вы-
держал. Пробрался кустами, а на подоконнике, в кухне,
целая гора. Окно открыто,- я — раз! — штук пять, а тут
на меня их ребята как: навалятся! Оказывается, они уже
давно за мной следили. Вот и все. А пончики в песок упа-
ли, так их п затоптали...
— С тобой еще кто-нибудь был? — спросил Витька.
— Саша и Костя, они удрали. А план со всеми обозна-
чениями у меня остался. Я его под стельку сандалеты
засунул, они не нашли... Слушайте, ребята, вы меня от-
сюда не вызволите, это факт. Иначе, чем через дверь, из
этой каталажки не вылезешь, а ключ у их начальника
штаба, у физрука...
— А как же ты собираешься колбасу получить? —
перебил я Казика.
— Через решетку, тут стекло выбито. Послушайте,
дело пе в этом. Мой план обязательно должен попасть
к нашим, от этого зависит завтрашнее наступление. По-
смотрите: если Толика еще не видно, пусть кто-нибудь пе-
релезет через забор. Я выброшу мою сандалету. Дуйте
в наш лагерь. Пароль: «Ракета», отзыв: «Подосиновик».
Там все нарисовано понятно, они разберутся. А после
игры обменяют пленных, и я прибегу к вам.
— Лады! — ответил Витька.— Тимка, подсади.
Я сел на корточки. Он залез иа меня и потянулся к
краю забора. И в это мгновение на нас набросилась целая
6*
163
толпа мальчишек. Мы и ахнуть не успели, как оказа-
лись связанными по рукам и по ногам.
— Ни звука!—грозно сказал парень в синем трени-
ровочном костюме.— Дима, Андрей... реквизируйте у ла-
зутчика сандалеты.
— Казик, уничтожь план! — заорал Витька, ужом
извиваясь под тремя мальчишками, которые, мешая друг
другу, зажимали ему рот.— Уничто...
Когда нас втащили в каталажку, двое мальчишек тер-
зали новые Казиковы сандалеты. Сам он стоял в углу
и что-то торопливо жевал.
— Растяпы! — крикнул парень.— Сейчас проглотит
план. Забрать!
Мальчишки бросили подранные сандалеты п навали-
лись на Казика. Он сопел и пыхтел, а потом вдруг вы-
плюнул на пол целый ком бумаги.
— Вот дурак... Если б это наш план, а чего мне ваш
есть? Фу, гадость... Можете брать, теперь он мне ни
к чему.
— Верно,— согласился парень и повернулся к сво-
им.— Ну, я был прав, когда велел оставить засаду? Я
ведь вам говорил, что это,— он кивнул на Казика,—
важная птица, и они обязательно попробуют его выру-
чить. Значит, пароль — «Ракета»? А отзыв — «Подосино-
вик»? — Парень нехорошо усмехнулся.— Немедленно на-
править разведчиков в расположение противника. Выбе-
рите ребят поменьше, прошмыгнут — никто и не запо-
дозрит.
Мы с Витькой потирали намятые бока п подавленно
молчали. Вот так влипли! Не только Казика пе выручили,
а еще больше подвелп: ведь это из-за нас они узнали па-
роль! И как теперь самим выбраться?
— Послушайте,— сказал я парню,— мы не имеем
к вашим лагерям никакого отношения. Мы приплыли на
плоту «Кон-Тики-2» п должны завтра на рассвете дви-
нуться дальше. Раз так все получилось, вы нас отпусти-
164
те и играйте сами. Мы обещаем хранить полный нейтра-
литет.
— Вон как ты заговорил! — засмеялся мальчишка, ко-
торого называли Андреем.— А чего ж вы сразу о нейтра-
литете не подумали? Ведь если бы мы вас не поймали,
они бы завтра нас разгромили. И только потому, что вы
бы передали план. Так что по законам военного времени
вы арестованы до окончания боевых действий.
— Но тогда хоть сообщите на плот, что вы пас аре-
стовали,— проворчал Витька.— Темнеет, они будут вол-
новаться. Еще подумают, что с нами что-нибудь случи-
лось...
— Это другое дело,— согласился парень в спортивном
костюме.— Передадим. Ну, все, ребята, засада снимается.
Пойдемте разрабатывать операцию. Замкни их как сле-
дует, Андрей. Принесите батона п колбасы главному шпи-
ону. А Толика, за то что пост оставил, от игры отстра-
нить. С выговором на линейке.
— Нового часового поставить?
— Не нужно. Отсюда они не выберутся, даже если те,
с плота, решат их выручить.
Они вышли. Залязгали запоры. Мы все трое перегля-
нулись и понурили головы.
— Когда эта вся ерунда закончится? — сердито спро-
сил я у Казика.
— Завтра часов в одиннадцать,— ответил он.
— Вы не огорчайтесь, ребята... Вместе веселее, од-
ному мне совсем плохо было. А еды они скоро много при-
тащат! На всех хватит!
— Иди ты со своей едой! — отмахнулся Витька.—>
Неужели отсюда невозможно удрать?
— Абсолютно! — пробормотал Казик.— Как из Петро-
павловской крепости. Я уже тут все осмотрел.
Принялись за осмотр и мы: к счастью, перед уходом
Андрей пас развязал. Никакой это был не склад, а про-
сто сторожка: вдоль степ стояли ведра для мытья полов,
1G5
бачки с керосином, лампы... На полке я нащупал коробку
спичек и зажег одну лампу: в сторожке уже было суме-
речно.
Витька подергал дверь, подтянулся и потряс решетку.
С таким же успехом он мог трясти высоковольтную мач-
ту. Витька спрыгнул и заметался по «кутузке».
— Думайте,— прошипел он.— Думайте! Мы обяза-
тельно должны удрать! Нужно предупредить твоих, чтоб
сменили пароль,— хорошенькую свинью мы им подло-
жили!
Мы думали. О чем? Я, например, о головомойке, ко-
торую нам устроит отец,— из-за нашего ареста срывался
весь график движения. Витька, конечно, о том, как от-
сюда выбраться. О чем думал Казик, я не знаю, но спо-
рить готов, что не о побеге.
— Эй вы! — вдруг послышалось за дверью.— Держи-
те! — Ив оконце влетел объемистый сверток.
Казик поймал его и зашуршал бумагой.
— Не хотите? Ну, ладно, тогда я сам перекушу.
— Я знаю, что нужно сделать! — шепотом сказал
Витька, когда Казик расправился со свертком и затих,
растянувшись па полу,— Нужно рыть подкоп. Тут клад-
ка в один кирпич, ну, в полтора... Запросто подкопаем.
Только как оторвать доску от пола?
— А это что? — вскочил Казик и ткнул пальцем под
полку.
Под полкой, будто специально для нас приготовлен-
ные, лежали кирка с длинной ручкой и куча граблей.
— Чудаки! — Витька аж затрясся от смеха.— Куда
они нас посадили! Вот умора!.. Не пройдет и двадцати ми-
нут, как мы будем на свободе...
Пронзительно звонко пропел горн свою песню: «Спать,
спать, спать по палатам! Спать, спать, спать всем ребя-
там!» Но нам было не до сна. Мы поставили зажженную
лампу на пол п уселись вокруг нее. Нужно было обождать,
пока лагерь заснет.
16С
— Ну, как тебе в твоих «Соснах» живется? — спросил
Витька у Казика.
— Нормально.— Наевшись, Казик заметно повеселел.
— Вожатый хороший. Купаться водит, игру вот за-
теял. Ну, и шамовка соответствующая. Конечно, пе то что
у вас на плоту, но жить можно.
Мы немного поболтали, а затем Витька встал и осто-
рожно поддел киркой крайнюю от стены доску.
— Лезь к окну и следи за лагерем,— приказал он Ка-
зику.
— Есть,— ответил тот, подтянул какой-то ящик п при-
лип к решетке.— Давай действуй, никого нету.
Витька налег на кирку. Доска сухо затрещала.
— Смелей,— подзадорил его Казик.— Они уже все
дрыхнут без задних ног.
Витька так рванул доску, что кпрка слетела с ручки,
и он грохнулся па пол, чуть не опрокинув лампу. Я по-
мог ему встать. Морщась от боли, Витька протянул мне
ручку кирки.
— Попробуй ты. Ну и инструмент...
Я насадил кирку, подергал в одном месте, в другом,
и доска отскочила. Под ней была земля. Можно рыть под-
коп.
— Сдери верхний слой,— шепнул Витька,— Дальше
должен быть песок. Место высокое, сосняк... 
Разрыхлив киркой верхний слой и обрубив старые
сосновые корпи, я выгреб землю. Получилась приличная
ямка.
Вскоре мы уже углубились настолько, что кирку при-
шлось снова спять с рукоятки, иначе было не повернуть-
ся. Песок выгребали руками, щепками, крышками от ба-
нок с керосином.
Работали по очереди, на всякий случай кто-нибудь
торчал у решетки.
Если разобраться, мы подкапывались под забор. Оп
ведь и служил пашей темнице задней стеной. Здесь даже
167
фундамента не было, так что дело у нас шло довольно
быстро. Минут через двадцать — тридцать лаз был готов.
Я первым протиснулся сквозь него, за мной — Казик, за-
мыкающим — Витька. Прижимаясь к мокрой от росы
траве, мы заползли в ельник и только там почувствовали
себя в полной безопасности.
— Ну, теперь держитесь! — Витька взъерошил волосы,
вытряхивая из пих песок и шильпик, и погрозил кулаком
в сторону лагеря.— Мы вам устроим военную игру...
— Ничего, не будет,— послышался в темноте голос
отца, такой неожиданный, что мы от испуга прижались
друг к другу.— Мы сохраним нейтралитет.— Отец посве-
тил фанариком, и мы увидели рядышком с собой под
елочками Ростика, *Леру и Жеку.— Мы как раз ломали го-
лову, как вас выручить, но коль вы выбрались сами,—
тем лучше. Казик пусть отправляется в лагерь, а мы —
на плот. На рассвете снимаемся с якоря. Не будем вме-
шиваться в чужую игру, мы только все испортим.
— Глеб Борисович,— взмолился Казик,— возьмите
меня на плот.
— Не могу, брат,— ответил отец.— Дисциплина есть
дисциплина. И потом — завтра ваш лагерь пойдет в бой.
Если ты не вернешься, это будет просто дезертирство.
Казик запыхтел от огорчения.
— Тогда погодите,— прошептал он.— Там ведь остал-
ся план всех укреплений «Орленка», правда, он немного
пожеванный, но я все восстановлю! Сейчас я за ним сла-
заю.
— Но это будет несправедливо...— начал было отец,
однако я перебил его:
— Это будет справедливо. Им удалось узнать пароль,
Казик унесет план. Постой, я сам его притащу, а то ты
еще застрянешь в дырке...
Уходя, мы забыли погасить лампу, и я без труда нашел
мокрый комок бумаги. Эх, и пожалеет завтра тот Андрей,
что не унес его!
1G8
А потом мы проводили Казика до лагеря и сами об-
ходной тропинкой двинулись к плоту.
Жалко, что отец объявил нейтралитет, мы б этому «Ор-
ленку» показали, как нужно играть!
ВЫСТРЕЛ НА ЗАРЕ
Отплыли мы па рассвете: побоялись, что ребята из
«Орленка» хватятся, прибегут и всыплют нам за подкоп
и все остальное. Быстро уложили палатку, собрали одея-
ла, посуду и снялись с якоря.
Река подхватила плот на своп упругие плечп и медлен-
но понесла его сквозь зыбкий вязкий туман к далеким
кострам, разгоравшимся на востоке. Вдоль реки, как вдоль
длинного коридора, тянуло влажным низовым ветром. Мы
накинули на плечи одеяла, вывернули поближе к фарвате-
ру, чтоб случайно не наткнуться на мель, П поставили па-
рус. Парус поймал ветер и надулся от радости, наверно,
ему уже давно надоело висеть толстой колбасой под реей.
В предутренних сумерках он казался не алым, а черным,
и отсыревший флаг хлопал над ним тяжелым глухариным
крылом. Веселее зажурчала под бревнами стылая вода, и
вскоре наша стоянка, оба лагеря с их «войной», «шпиона-
ми» и «каталажкой» остались далеко за поворотом.
Отец с Ростиком ладили на корме спиннинги. Витька
выбивал чечетку в «вороньем гнезде», высматривая встреч-
ные суда и баржи, чтобы заблаговременно отвернуть к
берегу,— бочка гудела где-то вверху глухо, как барабан.
Лера дремала, свернувшись калачиком на сене, мы с Же-
кой несли вахту у руля.
Так мы плыли без происшествий и приключений, а не-
бо над нами серело, словно какой-то добродушный толстяк-
маляр подмешивал и подмешивал в густую синеву белила,
и костры на востоке разгорались все жарче, подсвечивая
снизу перистые облака, и в этом дрожащем свете одна за
1G9
другой медленно гасли звезды. Слева и справа от фарва-
тера покачивались бакены, у них слезились и мутнели зе-
леные II красные от бессонницы глаза. Со свистом рассекая
воздух, звонко шлепались блесны, а потом Витька перестал
выбивать в бочке чечетку и закричал:
— Ребята, солнце всходит!
За черными ольховыми кустами, за серым луговым
разнотравьем, за фиолетово-сизым ячменным косогором
медленно всходило солнце. Оно проклюнуло горизонт, как
желтый пушистый цыпленок яйцо, и во все стороны от него
брызнули веселые лучи, до блеска отмытые холодной ро-
сой. Будто подожженный, вспыхнул наш парус, и бог солн-
ца древних полинезийцев, намалеванный на нем, широко
улыбнулся солнцу, и зыбкая дорожка перечеркнула реку,
словно ножом вспоров порозовевший туман.
— Солнышко, солнце, выгляни в оконце! — Витька в
своей бочке словно ошалел; я подумал, что вот сейчас он
высадит днище и рухнет на палубу.— Там твои детки ку-
шают котлетки! А у нас котлеток нет, у пас тушенка на
обед...
В этой восторженной пулеметной трескотне я рас-
слышал как кто-то сдавленно прошептал:
— Ой, мамочка-мама...
Голос был незнакомым, хриплым. Я скосился и увидел
Леру. Она стояла у мачты, вытянувшись на цыпочках,
словно хотела заглянуть за линию горизонта, туда, откуда
выкатывался п выкатывался мохнатый огненный шар, и
прижимала кулаки ко рту, наверно, чтобы не закричать,
а глаза у нее были — как два солнца, и растрепанные ры-
жие волосы, в которые набились сухие травинки,— солн-
це, и даже веснушки — по маленькому круглому солнцу.
Меня просто жаром обдало, такая она вся была солнечная.
И мне захотелось сделать что-то такое... такое... Что-то не-
обыкновенное! Засвистеть во всю мочь, чтобы над рекой
закачались кусты! Заорать, чтоб эхо донесло мой голос до
самого Черного моря! Забраться к Витьке в «воронье гпе-
170
Бдо» и ласточкой прыгнуть оттуда в воду! Чтоб Лера ото-
рвала глаза от солнца, и взглянула на меня, и улыбнулась
мне, а может, даже похлопала по плечу, как когда-то Жеку.
Но я не засвистел, не закричал и пе прыгнул в воду. На
костыле, вколоченном в мачту, висела малокалиберная
Я сорвал ее и, не целясь, выстрелил.
Я не видел пролетавшую над плотом чайку — она вы-
нырнула откуда-то из-под солнца, белая, с черными пе-
рышками на груди, с поджатыми красными лапками,— и
не думал, что попаду в нее. Я вообще ни о чем не думал,
нажимая на крючок малокалиберкн. Просто нажал, и чай-
ка, даже не сложив крыльев, вдруг изменила линию поле-
та: пошла круто вниз и камнем рухнула в воду прямо у
нас за кормой.
И стало тихо, будто все .оцепенели. И чайка медленно
плыла за нами, не приближаясь, но и не отставая, по те-
перь это уже была не белая птица с черными перышками
171
на груди, а что-то непонятное, похожее на ком смятых
газет,
— Что ты наделал! — Лера закричала так пронзитель-
но, что у ное сорвался голос, она поперхнулась и засипе-
ла: — Что ты наделал?!
Лера стояла у мачты, прижав кулаки ко рту, как и не-
сколько секунд назад, но все ее веснушки погасли, и глаза
погасли, и рыжие лохматые волосы с сухими травинками
погасли, и была она не солнечная, а серая, будто не в чай-
ку, а в нее выстрелил я в упор из этой проклятой малока-
либерки.
Отец бросил спиннинг, даже не выбрав из воды всю
жилку, и взял у меия винтовку. Он взял ее за ствол двумя
руками, размахнулся и изо всей силы ударил прикладом
о бревна. Удар был что падо — приклад разлетелся вдре-
безги, а ствол у прицельной рамки согнулся дугой. Затем
он молча выкинул остатки малокалиберки в воду.
— Зря вы это, Глеб Борисыч,— не оборачиваясь, ска-
зал Ростик. Он широко отвел правую руку со спиннингом,
и тяжелая блесна, рыбкой сверкнув на солнце, шлепнулась
под самыми кустами у берега.— И ты, рыжая коза, но го-
лоси, тут и так воды хватает. Ружья для того и делаются,
чтоб стрелять. Хорошая была винтовочка... И выстрел хо-
роший. Отличный выстрел... Я ж видел — он даже не при-
целился.
За один раз Ростик сказал больше, чем порой за целый
день. Но, кажется, никто, кроме меня, не обратил на это
внимания.
— Подлый выстрел...— угрюмо ответил отец, подобрал
свой спиннинг и принялся сматывать жилку.— Бессмыс-
ленный, никому не нужный, а оттого подлый вдвойне.
— Никому не нужный...— повторил Ростик.— Значит,
если бы это была не чайка, а утка, которую можно съесть,
все было бы в порядке?
— Нет,— отрезал отец.— Это была бы подлость, даже
если бы над нами летел ястреб-стервятник...
172
— Ну...— протянул Жека,— это вы загнули. Тоже
сравнили...
— А я не сравниваю. Я удивляюсь. Неужели вы не по-
нимаете, что оборвать в такое утро дурацким выстрелом
жизнь... неважно, чью: птицы, зверя — на это способен
только ничтожный, жестокий человек...
— Только фашист...— просипела Лера и вытерла ру-
кавом лицо.
— Я не нарочно,— подавленно пробормотал я.— Я не
думал...
— Погоди,— перебил меня Ростик.— Такое утро, дру-
гое утро... Вы меня извините, Глеб Борисыч, но это смеш-
но... Тысячи охотников в «такое» утро убивают тысячи
всяких птиц и зверей. Что ж, по-вашему, все они подлецы?
— Я этого не говорю.— Отец потер небритую колючую
тцеку; я вдруг заметил, что щетина у него серая и виски
будто солью присыпаны: седой...— Я никогда не охотился
и не понимаю этой страсти, хотя, наверно, в ней что-то
есть. Я не понимаю этого, я выбросил бы все ружья к чер-
тям собачьим, если уж тебя интересует мое мнение. Я при-
знаю только два случая, когда человек может убивать: за-
щищаясь от хищного зверя или добывая себе пищу. Все
остальное — дерьмо: слепой азарт и мясозаготовки.
А стрельба по тому, что просто украшает землю — вдвой-
не дерьмо, подлость и преступление.
— Я с вамп не согласен.— У Ростика сузились глаза
и еще больше заострилось лицо.— Мы ведь мужчины. А у
настоящего мужчины должны быть твердая рука и меткий
глаз.
— II доброе сердце,— сказал отец.— Обязательно доб-
рое сердце. Иначе никакой это не настоящий...
— Ио ведь на земле еще полным-полно фашистов...—
Ростик оперся на спиннинг, как на палку, и исподлобья
смотрел на отца.— Они могут снова полезть на нас. И мы
должны уметь стрелять, чтоб они опять не дошли до самой
Москвы... Чтоб отцы других ребят не ездили на инвалид-
173
пых колясках, как мой,.. А мы хнычем над убитой чайкой,
будто девчонки...— Ростик презрительно покосился в Ле-
рину сторону; она стояла, привалившись к мачте и закрыв
лицо руками.— Вы ведь взяли винтовку не затем, чтоб она
висела на мачте для украшения нашего плота?
— Конечно, нет.—- Отец сел на бревна и свесил в воду
босые ноги.— Я тоже хочу, чтоб вы умели стрелять и росли
настоящими мужчинами. И малокалиберку я взял, чтоб
научить вас стрелять. Но не по птицам, не по зверью, а по
мишеням. Вот ты говорил о фашистах... У нас в отряде
был Миколка Лунев, сын командира. Чуть постарше вас,
в 1943 году ему исполнилось пятнадцать, и Миколку при-
няли в комсомол. Однажды в разведке он подобрал и при-
тащил в лагерь щенка. Уж не знаю, чья пуля раздробила
ему заднюю лапу, партизанская или немецкая, одним
словом, когда Миколка подобрал щенка, тот истекал
кровью. Миколка разорвал рубашку и перевязал ему лапу.
А в лагере доктор Софья Максимовна сделала щенку опе-
рацию. Гипса у нас пе было и в помине, и она положила
его лапку в лубки — Миколка сам выстрогал две подходя-
щих дощечкп. Он возился со своим щенком, как нянька:
кормил, купал, на ночь брал к себе на нары. Он жалел
его — ведь щенок был инвалидом! Молока у нас не хватало
даже для тяжелораненых, но Софья Максимовна каждый
день приносила Миколке кружечку: весь госпиталь остав-
лял по капельке для щенка... Господи, боже мой, и хоть
бы тот щенок был каким красивым, породистым, что ли!
А то пегий, лопоухий, шелудивый, а морда, ну такая глу-
пая, глянешь — оторопь берет! Это ж надо такой уроди-
ной родиться! К тому же лапка плохо срослась, так и ко-
вылял на трех.
Отец замолчал и поболтал ногами в воде. Долго раску-
ривал свою трубку.
— А что дальше? — спросил Витька из «вороньего
гнезда».
— Ничего.— Отец окутался облаком дыма.— Осенью
174
сорок третьего началась блокада. Мы уходили Мурашков-
скими болотами, группа, в которой был Миколка, прикры-
вала отряд. Они бились до последнего патрона, а стрелять
Миколка умел... Сколько их там полегло, фашистов, пока
его вражья пуля не нашла... А ведь он за всю свою жизнь
ни одного воробья из рогатки не подстрелил, ни одной
белки не «ухлопал», ни одной утки не «срезал», хотя и был
ворошиловским стрелком. Нет, Ростислав, нельзя ради
баловства стрелять в птиц и зверей и быть хорошим, чест-
ным человеком. Если хочешь знать, самыми лучшими сол-
датами бывают не злые и жестокие люди, а добрые: им
есть за что воевать. Например, такие, как твой отец. Он
ведь очень добрый человек. А солдатом был настоящим.
Вот такие пироги...
— Кончайте,— сказал я.— Кончайте этот разговор, я
ведь не хотел ее убивать. Я сам не знаю, как это полу-
чилось, я хотел просто выстрелить... ну, вроде как салю-
товать солнцу. Она вылетела прямо из-под солнца, я ее
даже не видел. В жизни я не стал бы в нее стрелять...
что ж мне теперь — топиться, что лп?! Ну, дайте мне по
морде, но перестаньте тянуть душу...
— А все-таки хорошая была винтовочка, зря вы ее
поломали...— проворчал Ростик, он будто и не слышал
моих слов.
— Пожалуй, зря,— неожиданно согласился отец.—
Я и Тиму когда-то ударил зря, выходит, опять погорячился.
Думал, что нарочно. Нервы, брат... Понимаешь, я просто
бешеный становлюсь, когда такое вижу. Вот, думаю, пара-
зиты! Научи их стрелять, так они... Ладно, давай спиннпн-
говать, неужто ни одной щучки на поджарку не вытащим?
Я лег на палубу и с головой завернулся в одеяло. «На
палубе матросы курили папиросы, а бедный Чарли Чаплин
окурки подбирал...» — вынырнула откуда-то и намертво
прилипла веселая песенка, и я замотал головой, чтоб от
нее избавиться, но из этого ничего не вышло. Песенка зву-
чала все громче и громче, ее насвистывал маленький груст-
175
ный человечек с усиками, в мятом котелке и в подранных
штиблетах, а потом подхватили скрипки, и это было так
невыносимо, что я зажал зубами край одеяла. Почему я,
черт меня подери, такой невезучий! Вечно влипну в какую-
нибудь историю... Я даже переживать не умею, как все лю-
ди: хочу ругать себя за чайку, а в голову лезет всякая
дребедень, и никуда от нее не деться, хоть ты волком вой!
«На палубе матросы курили папиросы, а бедный...» — буд-
то в каждом ухе по маленькому патефончику, а иголки за-
ело, и пластппки крутятся на одном месте. С чего бы это
Ростик так разговорился? Он ведь сам муравья не обидит,
обойдет. У него в сарайчике два кролика живут. Ангор-
ские. Толстые, пушистые, как подушки. Как-то крольчиха
заболела, так Ростик чуть с ума не сошел. Вычитал в ка-
кой-то книжке, что полынь помогает, к черту на кулички
за той полынью бегал. В ветеринарную лечебницу возил...
«...а бедный Чарли Чаплин окурки подбирал. Тара-тара-та-
там...» Как это он сказал: «...чтоб они опять не дошли до
самой Москвы...» Я вспомнил Ростика в тире. Вот он сто-
ит, широко расставив ноги и прижав к плечу приклад вин-
товки, бледный от напряжения, и целится не в зверя, не в
птицу — в того толстомордого фашиста, который принес
столько горя и дяде Косте, и Ростику, и всем нашим лю-
дям. Вот кого он ненавидит: того фашиста! И всех фаши-
стов на земле, тех, кого не перебили до конца в сорок
пятом. И все мы их ненавидим, хоть и не всаживаем пу-
лю за пулей в жестяную мишень. Нет, Ростик, больше они
никогда не дойдут до Москвы! Мы им переломаем ноги
раньше, чем они сделают хоть один шаг по нашей земле.
Это точно. Не веришь моему отцу, спроси у своего. И во-
обще... «На палубе матросы курили папиросы...» Ой, ма-
мочка-мама, чего я поучаю Ростика, если сам в себе разо-
браться не могу? Ну, что, мне так уж жалко ту чайку? Нет,
винтовку жальче, если по совести. И выстрел был мировец-
кий. Правда, нечаянный, и гордиться тут особо нечем, а
подумаешь, и вроде защекочет что-то: приятно. Выходит,
176
я на самом деле скверный человек, только притворяюсь
хорошим? «...а бедный Чарли Чаплин окурки собирал,
Т ара-тара-татам...»
Под байковым одеялом было душно, колко и потно.
В рот налезли тысячи волосинок и кололись, словно я
проглотил ежа или гнездо с осами. И я подумал, как это
было бы здорово, если бы ученые сделали такую машину,
вроде рентгеновского аппарата. Чтоб запихнуть в нее че-
ловека, посветил, поколдовал и — все ясно-понятно и но
над чем голову ломать. Этот — хороший человек, а этот <—
гад и подонок, и никаких дураков, то есть никаких сомне-
ний. И чтобы каждому выдавали такую табличку: «отл.»,
«хор.», «поср.», «пл.». А для всяких предателей, доносчи-
ков, убийц, фашистов: «очень пл.». Одним словом, кол с
минусом. Вот такие пироги. И какая бы тогда настала за-
мечательная жизнь! Всех «пл.» и «очень пл.» собрали бы
в кучу и отправили па необитаемый остров, чтоб опи там
перевоспитывались. А если они и поубивают друг друга —
тоже не беда, человечество от этого не пострадает. «На па-
лубе матросы курили папиросы, а бедный Чарли...» Ну,
тех, кто «поср.», подтягивали бы до уровня четверочников
и пятерочников, как у нас в школе. Конечно, они бы ис-
правлялись, а куда ты денешься, если тебя будут окру-
жать одни только хорошие и очень хорошие люди! И во-
обще, как влепят тебе табличку «пл.», тогда запоешь!
Интересно, а какую табличку выдала бы та машинка
мне? Конечно, я не самый распоследний гад, это ясно. Но
и на «хор.», пожалуй, не вытяну. Вот чайку убил, и вооб-
ще... Пожалуй, больше, чем на «поср.», рассчитывать не
приходится. Да, не очень весело... «...а бедный Чарли
Чаплин окурки подбирал. Тара-тара-татам...»
Уж не знаю, до чего я додумался б, видно, вообще за-
ехали бы шарики за ролики, если бы вдруг не раздался
восторженный голос Ростика:
— Есть! Щука есть! Щу-ка-а!
Этот торжествующий вопль будто разбудил меня. Я вы-
7 Зак. 2115
177
пырнул из-под своего одеяла и задышал всей грудью, слов-
но с другой планеты вернулся. Солнце уже поднялось куда
как высоко — с самой гонкой сосны не дотянешься! Туман
таял под ним, как снег, и росой с прибрежных кустов сте-
кал в реку. За кормой что-то плюхалось, взметало брызги,
удплшце в руках у Ростика ходило ходуном и выгибалось
дугой, тормоз катушки визжал, как моторный катер, вид-
но, щука попалась здоровенная! Все толпились на корме,
только Витька сверху, из «вороньего гнезда», подавал со-
веты и указания:
— Отпусти, отпусти чуток, а то жилку порвет! Поводи,
поводи ее! Чтоб воздуха заглотнула, она тогда сразу мягче
станет! Ох, и крокоднлище ж! Держите его, иначе эта за-
раза в воду стянет!
Ростик стоял, широко расставив ноги и чуть откинув-
шись назад, и метр за метром накручивал на барабан зве-
нящую жилку. Щука то уходила в глубину, то резко бро-
салась к берегу, к кустам, и тогда Ростик немного отпускал,
чтоб она и впрямь не порвала жилку, но затем снова под-
тягивал «крокодила» все ближе и ближе. Когда до плота
оставалось метров пятнадцать, щука вдруг свечой вы-
прыгнула из воды и ввинтилась в воздух. Мы ахнули, когда
увидели ее: не рыба — полено. Изогнувшись, она замотала
головой, словно хотела избавиться от блесны, и тяжело
плюхнулась назад. Ростик резко наклонил удилпще вниз
и отпустил катушку.
— Врешь, не уйдешь! — шептал он, и у него горели
уши.
Видно, рыбина потратила на прыжок все своп силы,
потому что всплыла и пошла за жилкой, как бревно, толь-
ко хвостом чуть пошевеливала. Отец подставил сак, щука
равнодушно вошла туда до половины, п он, поднатужив-
шись, вывернул ее на плот.
— Килограммов двенадцать, не меньше,— отдуваясь,
сказал отец.— Поздравляю, брат, и завидую: сроду таких
не ловил.
178
Я таких ие только сроду не ловил, но и не видел, да и
все наши ребята тоже. Это и не щука даже была, а вправду
крокодил. Наверно, на Березе такая разновидность щучь-
их крокодилов водится, а ученые о них и не подозревают!
Ну, подумайте сами, что это за щука: больше метра в дли-
ну, чешуя у хребта — в трехкопеечную монету, сама зеле-
новато-бурая, будто мхом обросла, пасть — футбольный
мяч войдет, а из пасти, как усы, оборванные поводки сви-
сают. Да опа железом нашпиговала, будто в нее прямой на-
водкой из пушки лупили! И как она Ростиков, поводок не
порвала!
— Я забросил, а тут — «борода»...— Ростик все еще
сжимал в руках спиннинг, он просто задыхался от счастья,
от редкостной своей удачи.— Ну, распутал кое-как, а блес-
на-то тянулась потихоньку. Поднял рывком со дна, вдруг
как ударит! Чуть удилище ие вышибло! Все, думаю, пла-
кала моя блесепка! Засела, видно, на корче, буду тянуть,
пока не оборвется или якоря не обломаются. А потом
повернул ручки — сама пошла. Пронесло... А она как рва-
нет, как рванет...
Он осторожно провел рукой по хребту рыбины, стрях-
нул слизь и счастливо рассмеялся. А щука тяжело шеве-
лила жабрами и судорожно зевала: не хотел бы я сунуть
руку в эту пасть, до отказа набитую острыми, как бритва,
зубами.
Отец косплея па щуку, а сам шлепал и шлепал блесной.
Вытащил щуренка, граммов на триста, еще одного, такого
же, потом окуня. Смотал жилку и усмехнулся.
— Да, такое чудо не часто удается заарканить. Ишь,
и меня зуд разобрал!
— А может, мы ее назад в реку выпустим? — У Рости-
ка хитро блеснули глаза-.— По вашей же теории... Тоже —
украшение... ну, не земли, так воды, какая разница...
Отец выбил о палубу трубку.
— А что,— спокойно сказал он,— можно б и выпу-
стить. Толку с нее, как с козла молока. Мясо жесткое, де-
*7*
179
ревянное, на уху мелочь, что я вытащил, в сто раз вкус-
ней. Вреда от этой щуки особого в реке не было, опа ж там
вроде как санитар... Но теперь выпускать опасно. Блесна
твоя глубоко засела, пока тащил, все у нее там порвало. До-
стать не достанешь, обрезать — голодной смертью помрет.
Болеть будет, еще других рыб заразит...— Отец сунул пу-
стую трубку в рот.— Щуки и всякой другой рыбы в реке
много, спиннингами да удочками ее не повытяпешь. А зве-
ря или птицу любую можно выбить. Дай только ружья
таким шалопутам... Думаешь, зря государство заповедники
да заказники создает? Чтоб люди и через сто лет могли
увидеть зубра или там осестра не только па картинке.
И спорить тут не о чем, такие пироги. Охота есть охота,
рыбалка есть рыбалка... А убийство есть убийство, и иначе
гго не назвать. Давайте поворачивать к берегу, вон ме-
стечко подходящее. Пора завтрак готовить. Кто у нас се-
годня главные кашевары? Тима и Виктор? Ну-ну... А из
щуки мы чучело сделаем. Поставим в своей штаб-квартире,
пусть все любуются и завидуют.
БРАКОНЬЕРЫ
К полудню жара и духота стали просто невыносимыми.
Мы разделись до плавок, но все равно было такое ощуще-
ние, что ты в парной, закутанный в горячие влажные про-
стыни. На плоту оставался только вахтенный, остальные,
уцепившись за бревна, мокли в воде, вялые и сонные, слов-
но рыбы на кукане. Ветер снова улетел к «гремящим соро-
ковым», флаг обвис, парус сморщился — старым и брюзг-
ливым стало у «Кон-Тики» лицо, будто и ему было жарко.
Ласточки-береговушки черными тенями летали над самой
водой, предвещая дождь, но небо было чистым и блеклым,
как застиранная простыня. Только где-то за тридевять
земель, у самого горизонта, громоздились безобидные рых-
лые облака, похожие на стадо давно не стриженных бара-
180
нов. Отец то и дело с тревогой поглядывал на них и нако-
нец приказал дневальному, Жеке, поворачивать к берегу.
Мы было взбунтовались: ведь нам еще плыть да плыть! —
но отец, видно, вспомнил про свое командорское звание и
мигом подавил бунт.
— Разговорчики! — рявкнул он.— Идет гроза, нужно
выбрать защищенное место, разбить палатку, хорошенько
заякорить плот, натаскать хвороста. Работы часа на пол-
тора — успеть бы... Вы мне своп анархистские замашки
бросьте, флибустьеры, на рее вздерну!
Можно смело сказать, что с того «исторического» мгно-
вения, когда вспыхнувшая в подвале двухсотваттная лам-
почка положила конец «эпохе плаща и кинжала», мы все
реже и реже вспоминали о тайной организации «Черная
стрела», а отца называли командором, только когда хотели
подразнить. Слишком много всякой всячины навалилось
на нас: ремонт штаб-квартиры, езда па «Москвиче», раз-
борка барака, строительство плота, а теперь еще это путе-
шествие, с приключениями и без... Будешь тут помнить
о каких-то детских играх!
Из-за дальнего поворота навстречу нам выскочил пас-
сажирский теплоходик. Был он весь таком аккуратный,
беленький, чистенький, словно игрушечный. Пассажиры
толпились на палубе, махалл пам руками, смеялись. Ка-
питан, молодой, загорелый, с тоненькими черными усика-
ми, в белой нейлоновой рубашке с подвернутыми рукавами
и щегольской фуражке с крабом и лакированным козырь-
ком — картинка, а пе капитан! — высунулся из рубки,
сдернул с носа зеркальные светофильтры и крикнул:
— Эй, на плоту! Куда путь держите?
— К острову Пасхи! — сложив руки рупором, заорал
Витька.
— Счастливого плаванья! Не напоритесь на рифы в
проливе Лаперуза!
Ах, какой он был остроумный, этот лакированный ка-
питан! Лера даже сделала ему книксен и послала грациоз-
181
пый воздушный поцелуй. Люди на палубе схватились за
животы, а капитан скрылся в рубке п сердито загудел.
Обиделся... Не понимает, чудак, изящного обращения!
Волны, разбежавшиеся от теплоходика, захлопали по
нашему плоту упругими ладонями, изо всех сил пытаясь
взобраться на палубу. Дудки, мало каши ваша посудина
ела! Вот когда утром и вечером «Ракета» пролетает — это
другое дело. Тут мы сами удираем подальше. В первый раз
не успели — все барахло намокло. Пришлось потом по ван-
там развешивать, сушить. «Цирк!» — хохотал Витька.
Нет, тут и доказывать нечего: путешествовать на пло-
ту — это здорово. Особенно когда лежишь на палубе, под-
стелив душистого сена и чуть не уткнувшись лицом в воду,
и ловишь взглядом шустрых, как ртутные шарики, маль-
ков, слюдяной блеск песчинок на дне, мерное пошевелива-
ние водорослей, протянувших откуда-то из глубины осьми-
ножьи щупальца... Или когда запрокинешься на спииу, и
река -укачивает тебя, и кажется, ты ощущаешь, как мед-
ленно поворачивается земля вокруг своей осп, и река, и плот
вместе с нею, и все плывет, плывет, а жаворонок как повис
над головой черной точкой, так и висит, будто гвоздем
к небосводу прибитый... Но когда мимо проносятся «Раке-
ты», а обычные тпхошлепы-теплоходы и даже буксиры-
толкачи проходят по фарватеру воплощением человеческой
мечты о скорости, потому что сам-то ты. ползешь медлен-
ней, чем на волах, ты вдруг начинаешь завистливо цокать
языком и с ученым видом рассуждать о дизельных и реак-
тивных двигателях, лошадиных силах, воздушных подуш-
ках и прочих достижениях отечественного, а также зару-
бежного судостроения. И счастье твое, если в это время
капитан или командор илота — называй, как хочешь! —
сидит на корме, посасывая трубку. Потому что тихоходней-
ший десяток обшитых досками бревен опять начинает тебе
казаться самым уютным, надежным и интересным местом
на земле... извиняюсь, на воде.
Так вот, мы подвернули к правому берегу и поползли,
182
подталкиваясь шестами и высматривая место для стоянки.
И вдруг оттуда, где река словно бы уходила под землю,
потому что прямо по курсу широкой полосой поднимались
лозовые и ивовые джунгли, донесся протяжный и глубо-
кий, как вздох, взрыв: бум-м-м!
— Уже гремит? — удивилась Лера и, приложив к гла-
зам козырьком ладонь, посмотрела на небо.
— Не похоже.— Отец выбил о край бревна трубку и
бросил па брезент.— Или у берега рвут корчи, илп... Или
это своеобразное завершение нашего утреннего разговора.
Слушайте приказ. Виктору, Жеке и Лере подогнать плот
вон к тому лесочку п стать па привал. Времени пе терять,
готовиться к грозе, и нешуточной. Старшим назначаю Вик-
тора. Ростик и Тпма — за мной.
Пригнувшись, он пырнул с плота и размашисто по-
плыл к берегу. Мы с Ростиком переглянулись и бросились
за ним.
Цепляясь за коренья, отец выбрался наверх и подал
мне руку.
— Бежим наискосок, срежем дугу.
Еслп бы мы сообразили обуть кеды! Про носки, напри-
мер, я уже пе говорю, хотя они тоже нисколько не по-
мешали бы нам доплыть до берега, но кеды... Их и искать
не нужно было, стояли возле ящика с паяльной лампой и
бензином, ну, что стоило хоть на ходу схватить!.. А так —
колючая иссохшая трава, острые камни, растопыренные,
словно ежи, сосновые шишки... И некогда присматривать-
ся, куда лучше поставить ногу, быстрей, быстрей, длинны-
ми прыжками, и вдруг будто током прошьет — такая боль!
Подожмешь на мгновение йогу, а на одной далеко не уска-
чешь, и снова во весь дух вперед! Потому что еще раз
бумкнуло там, за поворотом, здорово бумкнуло...
Вот и лесок, где приставать Витьке с ребятамп, молодой
сосонник, чистый, будто подметенный. Но это только ка-
жется, что он будто подметенный. Сквозь междурядья вда-
ли проблескивает река, но какие ж они длинные, эти меж-
183
дурядья! И как больно, наотмашь, хлещут ветки, а хворост
стреляет под ногами, и каждая хворостинка сделана из од-
них лишь острых сучков, а шишек в тысячу, нет, в милли-
он раз больше, чем там, на открытом месте. И губы сухие,
шурпатые, по ним больно провести языком, и дышешь,
как та Ростикова щука на плоту, потому что расстояние
в полкилометра с такой скоростью мы не бегали даже на
школьном стадионе. Мы вообще не бегали на стадионе
расстояний в полкилометра,— шестьдесят метров, сто от
силы, а где они остались, те сто? Не там ли, где я спотг
кнулся о камень, сбил ноготь и содрал кожу с локтей? Или
там, где Ростик наступил на колючую проволоку? Краем
глаза я видел, как он подпрыгнул и вскрикнул, а потом
отбросил эту проволоку и, прихрамывая, побежал дальше.
Кажется, именно тогда я его обогнал. Он здорово бегает,
ничего пе скажешь, да и я не слабак — стометровку за
12,6 по секундомеру, но за отцом мы оба не смогли угнать-
ся. Ноги у него железные, что ли, у отца,— шишки так
и выпрыгивают из-под пяток, будто выстреленные...
Мы отстали от отца метров на двадцать. Задыхаясь, ска-
тились с обрыва и очутились по пояс в воде: здесь глубина
начиналась прямо у берега. С ногами творилось что-то не-
понятное: сначала будто обдало кипятком, через мгнове-
ние стало так легко, хоть ты беги этой же дорогой назад,
а затем они тупо заныли.
Но прислушиваться к этому не было ни времени, ни
возможности.
Мимо нас вниз по течению медленно плыла рыба. Мы
стояли не в воде, а в рыбном месиве, в котле с ухой, только
больно уж необычной формы был этот котел, и выхлебать
его не смог бы ни один обжора в мире. Вывернутые взры-
вом из омута, оглушенные, покачивались в этом «котле»
лещи, плоские и широкие, как лопаты; тусклым старинным
серебром отливала их чешуя. Догорали ярко-красные плав-
ники окуней-горбылей.. Полосатые щуки и щурята каза-
лись деревянными и раскрашенными — хоть бы одна зат
184
шевелилась! Под силу это оказалось только золотистому
язю, он вдруг сделал несколько судорожных движений хво-
стом и плавниками и опустился вниз, исчез, но метров че-
рез восемь вода снова вытолкнула его на поверхность, слов-
но не принимала, словно не нужен он был реке, такой бес-
помощный, такой вялый, и язь, и уже не язь...
И всех этих королей, принцев, князей и разбойников
речных глубин окружала блистательная свита из плот-
вы, красноперок, подъязиков и подлещиков, уклеи и
прочих безродных верховодок. И было их — маленьких,
очень маленьких, крохотных, совсем мальков — как
шильника в сосновом бору: белая дымчатая полоса.
Остолбеневпше, мы смотрели на эту рыбную похорон-
ную процессию, когда снизу, из-за кустов, послышался
скрип уключин п вынырнула синяя плоскодонка. В плоско-
донке было двое. Один в стянутом к затылку коричневом
берете и желтой шелковой майке, греб, он сидел к нам спи-
ной. Второй — чернявый, в расстегнутой на волосатой гру-
ди зеленой тенниске, заправленной в черные, до колен, тру-
сы, стоял на корме. В руках у него был сак. Этим саком,
как огромным дуршлагом, он торопливо процеживал реку и
швырял рыбу в лодку. Он был так занят этой работой, что
даже не заметил пае.
— Поворачивайте к берегу.— Отец был бледным и спо-
койным, только голубая жилка часто-часто билась на
шее.— Вы арестованы.
Чернявый от неожиданности присел. Второй выронил
весла и обернулся.
— Африкан! — Я почувствовал, что задыхаюсь, как в
том сосняке, когда в междурядьях уже проблескивала
река, а воздуха ие хватало даже на пять шагов.— Афри-
ка-а-ан!
— Тимка... Ростик...— Африкан вскочил. Лодка угро-
жающе закачалась, и он снова шлепнулся в лодку, успев
повернуться к нам лицом.— Глеб Борисыч... Как вы сюда
попали?! Откуда вы?
185
— К берегу! — повторил отец и шагнул поглубже —
течение потащило лодку назад, к кусту.
— Что, племяш, никак, знакомые? — просипел черня-
вый, удерживая лодку коротким кормовым веслом, и я
вдруг догадался, что это — брат Африкана Гермогеновича,
тот самый, к которому Таракан уехал в деревню: то-то уди-
вительно знакомым показалось мне его лицо! — Суседи?!
Слава те, господи! До смерти напужали... Орут, что тебе
рыбоохрана.— Он снова заработал саком.— Лады, лады,
не надсаживайтесь — поделимся. Чего уж там... Одно сло-
во — суседи. Не стойте, раззявившнсь, подбирайте, что
покрупней, да на берег... Тут на всех хватит! Подгреби,
Африкаша, вон еще сколь несет. Своп люди — помиримся.
Африкан поерзал на лавке и взялся за весла. Он не
верил, что мы — «свои люди», он знал, что этому никогда
не бывать: мы чужее чужих. Но рыба еще плыла, и жаль
было упускать добычу. И он начал грести, неудобно занося
вперед весла и забирая к фарватеру, а сам не сводил с нас
настороженных, юлящих глаз.
И тут мы совершили ошибку. Нужно было прикинуться,
что от нас и впрямь можно откупиться десятком-другим
рыбин, и мы взяли бы их голыми руками: руки-то у нас,
действительно, были голые. Но отец не умел пли не захотел
прикидываться.
— Немедленно поворачивайте к берегу, а то я утоплю
вас вместе с вашим корытом! — сжав кулаки, гаркнул
он,— Ах ты, тварь ползучая, свояков вздумал искать!,
Считаю до трех. Раз!..
— Вона ты как заговорил! — набычился чернявый.—
Хреновые у вас суседи, Африкаша. Ну-ну, попробуй уто-
пи... Только гляди, чтоб самому раков не кормить!
— Два!
Чернявый отложил сак, нагнулся и вскинул ружье.
— Где два, там и три! Валяй, если жить надоело.
Сухо щелкнули взведенные курки, и два черных ство-
ла, как два застывших зрачка, уставились на отца. Между
186

нами не было и пятнадцати метров, промахнуться с такого
расстояния невозможно.
— Ах ты, сволочь! глухо сказал отец и шагнул впе-
ред и в сторону, чтоб отойти от нас.— Ружьем грозишь...
Он пригнулся, словно для броска, но я схватил его за
руку. Я вцепился в его руку мертвой хваткой, я повис на
нем, чуть не сбив его с ног, и тут пронзительно заверещал
Африкан:
— Дядя Клава, положь ружье! Положь ружье!
Африкан закачал лодку, и чернявый пошатнулся.
— Так ведь я понарошке, Африкаша,— хрипло за-
смеялся он.— Стану я об это дерьмо гадиться...
У меня почему-то стали ватными ноги. Я разжал паль-
цы на отцовской руке, и на меня начала медленно опроки-
дываться Береза. Она вставала на дыбы вместе с плоско-
донкой, с прибрежными кустами, с поредевшими рыбами
на воде, и я отступил перед этой громадой, споткнулся и
упал. Ростик подхватил меня под мышки if потащил к бе-
регу, а отец глубоко вдохнул воздух и нырнул. В то же
мгновение чернявый дернул пускач — впопыхах мы даже
пе заметили подвесного мотора, прикрытого пиджаком,—
и лодка рванула к левому берегу во все свои лошадиные
силы.
— Съел?! — захохотал чернявый, когда отец вынырнул
в растерянно закрутил головой.— То-то жа, голоштанная
команда...
Отец повернул назад. Пошатываясь, вышел на берег.
У него глубоко запали глаза и дергались губы.
— Все равно не уйдете... Хоть сто моторов ставьте. Под
землей найдем.
— Не докажете! — Лодка описала дугу и лихо про-
летела мимо нас.— Не пойман — пе вор! А вам нас спой-
мать — кишка тонка!
Набирая все большую скорость, плоскодонка скрылась
за кустом. Африкан торопливо вытаскивал из уключин
весла.
,188
— Хоть бы катерок какой...—- заскрипел зубами отец,
сел на песок и сжал руками виски.— Хоть какая бы посу-
дина. II как только решились, гады,— средь бела дня... Вот
они, твои «настоящие мужчины», Ростик. Сильные, сме-
лые... С ружьями, с моторами, со взрывчаткой... Всю зем-
лю готовы себе в карман запихнуть, после них хоть трава
не расти...
Ростик угрюмо молчал. На потемневшей реке редкими
искрами вспыхивали оглушенные мальки. Обычно ожив-
ленная, как большая дорога, сейчас река была пустын-
ной — ии тарахтения буксирного движка, ни комариного
звона катерного мотора. Будто вымерло все от истока до
устья пли заснуло.
— Из какой оп может быть деревни, этот «дядя Кла-
ва»? — вслух подумал я.— Много тут до Крупицы дере-
вень, отец?
— Четыре,— ие поднимая головы, ответил он.— За-
речье, Хвойники и Сычково на правом берегу, Бобры на
левом.
— Зайдем во все четыре! — проворчал Ростик.— Не
иголки, не затеряются. Тем более — фамилию знаем.
— Верно,— встрепенулся отец.— А теперь — к плоту.
Вон какая туча наползла...
Сизая набрякшая туча уже затянула полиеба, в пей
глухо ворочался с боку на бок гром. Тугим полотнищем
хлестнул ветер, закачал кусты, погнал по воде крупную
рябь. Мы побежали вдоль берега назад к повороту, где над
густыми сосенками лисьим хвостом метался столб рыжего
дыма: ребята разожгли костер.
КРУГОМ ВОДА...
Пока мы добежали до плота, от ясного солнечного дня
не осталось и следа. Стало темно и зябко, будто сумерки
опустились на землю. Потом вдруг послышался протяжный
189
треск. Казалось, что ветер выдирает на крутояре огромное
дерево; не выдержав напора, трещат, рвутся его корни.
На бегу я задрал голову и увидел это дерево: его густая
огненно-зеленая крона, искрясь, раскачивалась прямо над
вами, ствол раскалывал небо., а перепутанные оборванные
корни свешивались за горизонт. Дерево пульсировало, но
по ветвям, стволу, корням его бежал не живой сок земли,
а разряд электричества, наверно, он был мощнее всех элек-
тростанций мира, вместе взятых. Когда молния наконец
погасла, пз края в край прокатился такой грохот, что мы,
не сговариваясь, прижались к глинистому обрыву. Вот так,
наверно, грохотало, когда тысячи наших орудий разом по-
вели огонь по Берлину. Пли когда стартует космический
корабль... Или когда взрывают атомную бомбу... о
Подхлестнутая ветром, река бежала к устью, словно
тоже спешила удрать от грозы. На серой воде крутились
вырванные кусты, охапки сена, доски, коряги. Звонко
щелкнули первые капли дождя, упругие, как мячики, они
подскакивали вверх-вниз, примериваясь, как бы это по-
лучше, поудобнее устроиться. А затем, будто из дырявой
бочки, хлынул ливень.
Река вспенилась, побелела, как крутой кипяток, аж пар
закурился над ней. Она приступом шла на наш берег, ва-
лила с ног, и мы поскорей вылезли по осклизлому склону
наверх.
— В палатку! — приказал отец, а сам побежал к плоту,
взбесившаяся река готова была утащить наш «дредноут»
вместе с сосной, к которой он был привязан.
Палатка темнела чуть в стороне от берега, между де-
ревьями, но мы и не подумали свернуть туда, пока вместе
с отцом не убедились, что плот закреплен надежно. Разве
что лопнут все три каната или впрямь выкорчует сосну,
но ведь тогда и мы ничего не сделаем — руками такую ма-
хинищу не удержишь. Пет, не похоже, высоко стоит сосна,
воде туда не добраться. Да и канаты надежные...
Продрогшие, исхлестанные дождем и ветром, исцара-
490
паиные, мы на четвереньках вползли в палатку. И как же
там было тепло, сухо, уютно! Ребята разбили палатку по
всем правилам: туго натянули, глубоко забили колышки,
обкопали ровиком, чтоб сбегала вода, устлали еловыми лап-
ками п сеном. В центре, подвешенный за сучок, весело
подмигивал фонарь «летучая мышь», в термосе был горя-
чий чай, п вся наша одежда, совершенно сухая, горкой вы-
силась на рюкзаках с харчами. Когда они все это успели,
черти еловые!
— Молодцы! — Отец присел на корточки и растирался
полотенцем.— Объявляю благодарность с занесением в су-
довой журнал.
Витька подкрутил в «летучей мыши» фитиль.
— А что у вас?
— А у нас в квартире газ,— не выдержала, откликну-
лась Лера.— Рассказывайте поскорее, не томите...
Мы прихлебывали пз кружек обжигающе горячий чай
и рассказывали про встречу с Африканом п его «дядей
Клавой». А дождь стегал по упругим бокам палатки, и от
блеска молний лица у ребят становились синими, страш-
ными, как у книжных привидений, и без остатка раство-
рялся в этом полыхании желтый язычок фонаря.
Гроза прошла так же внезапно, как и налетела. Вдруг
разом выгорели молнии, словно полностью разрядились
небесные аккумуляторы. Отдалился гром — теперь это бы.-
ла не артиллерийская канонада, не старт космического ко-
рабля, а просто где-то за рекой, на лесных делянках, раз-
валивались штабеля бревен. Только ветер гнал по небу
рваные тучи, как пастух гонит стадо коров, да шумел в со-
сониике, собирая с хвоинок себе на бусы дождевые капли.
Мне казалось, что гроза бушует целую вечность, что
уже, наверно, ночь или поздний вечер, по в палатке вдруг
начало светлеть, светлеть, п, когда мы вылезли наружу,
из-за последней тучки вынырнуло солнце. Оно было еще
куда как высоко. Небо на глазах набрякало синевой, буд-
то гром выколотил из него всю пыль, а ливень хорошенько
191
выстирал и выполоскал, и после утреннего удушья было
так свежо, что покалывало внутри.
Река потемнела, вздулась, по всему откосу наперегонки
в нее сбегали мутные ручейки. На другом берегу, вытянув
длинные клювы и высоко поднимая голенастые ноги, важ-
но расхаживали два аиста, время от времени они задирали
головы и громко клекотали.
— Что будем делать? — Отец глядел на реку и почесы-
вал затылок.— Хорошо бы остаться здесь на ночлег, место
обжитое. Да и вода к утру спадет. Оставайтесь, а...
— А вы? — Жека расковырял пошире сток и спустил
воду, собравшуюся в ровике вокруг палатки.
— А я скокну в Заречье, в сельсовет. Это недалеко,
километров пять-шесть. К ночи вернусь. Если задер-
жусь — не маленькие, сами заночуете. Надо Mi браконьер-
ской ухи отведать, такие пироги.
— Fie пойдет,— надулся Витька.— Берите и нас с
собой. А то как самое интересное, так без пас...
— Что ж тут интересного? — удивился отец.— Это ж
не цирк, — Это — нужда, понимаешь? Нельзя мимо таких
вещей проходить...
— Вам нельзя, а нам можно, да? Мы из этого Африка-
на-Таракана котлету сделаем!
— При чем тут ваш Африкан... Он, что ли, взрывчатку
доставал? Наоборот, выстрелить не дал.
— Потому что струсил.— Ростик выдернул кол-распор-
ку, палатка сразу обвяла, завалилась одним боком.— Оп
трус. Такой же, как его дядька. Поплыли, Глеб Борисыч,
чего время терять.
— Поплыли так поплыли! — махнул рукой отец,— Да-
вайте укладываться.
Уложились.
Увязались.
Отдали концы.
Плывем.
Но это уже не беззаботная прогулка, когда можно ле-
192
жать, свесившись над водой, и высматривать, как на дне
вспыхивают песчинки. Тихую, ленивую Березу словно под-
менили. Она крутит наш плот, как ей только хочется, швы-
ряет от одного берега к другому, она смеется над нашим,
румпелем и жалкими потугами отца хоть как-то держаться
курса. Как угорелые, носимся мы вдоль бортов, отпихи-
ваясь шестами от рогатых корчей п обросших мхом валу-
нов — лишь по белым бурупчикам можно догадаться, где
они подкарауливают нас. Отец тревожно глядит вперед
и хмурится: для любого встречного судна мы сейчас, как
для машины пьяный велосипедист посреди шоссе,— попро-
буй угадай, куда его понесет в следующее мгновение.
Резкий толчок валит нас на палубу. Румпель выбило —
тяжелая жердина пролетает над плотом, как копье, и вспа-
хивает воду впереди нас. Бревна скрипят, словно их дерут
тупые пилы,— мы с ходу влетели на каменистый пере-
кат,— сквозь разъехавшиеся доски пузырями выдавливает-
ся вода.
Соскакиваем. Воды чуть повыше колена. Валуны
скользкие от водорослей, оступишься — запросто сломаешь
ногу.
Облегченный, плот чуток приподнимается, мы толка-
ем его, а за перекатом карабкаемся наверх.
— Без руля и без ветрил! — смеется Витька, и у него
блестят разноцветные глаза.— А мачта гнется и скрипит!
Нет, мачта не гнется. Скрипит, это точно, но не гнет-
ся. Пока...
— Надо кончать это безобразие! — Отец выхватывает
у Леры шест.— К берегу заворачивайте, к берегу.
Мы тычемся в воду шестами и не достаем дна.
— Ах ты, матушка Береза-река, до чего ж ты широка,
глубока! — горланит Витька, размахивая бесполезным
шестом.
— Сделай нам, Береза, одолжение! Помоги нам из-
бежать плотокрушенпя! — словно только и ждала, под-
хватывает Лера.
193
Крутой поворот. Мы проходим его по прямой, как на-
бравший скорость на спуске паровой каток. Река остается
справа, а пас несет в заболоченную старицу. Ростик и Же-
ка пробуют удержать плот, но у них вырывает шесты —
увязли в грязи, не вытащишь.
Подминаем иод себя правым бортом ольховый куст. Ле-
вый утюжит остролистый аир, топит желтые кувшинки,
ножом-секачом врубается в камыш.
Стоп!
Приехали.
Дальше, как говорится, некуда.
Вода, вода...
Кругом вода.
Кругом вода,
Но это ие беда! —
поет Витька. Он весь, словно изнутри подожженный, так
и светится. Рад-радешенек, что мы попали в такой пере-
плет. Да п все мы, пожалуй, рады. Это ж все-таки путе-
шествие по реке, а не по карте! Одни лишь отец не разде-
ляет нашего развеселого настроения.
— М-да...— ворчит он, оглядываясь и умипая пальцем
в трубке табак.— Трепачп вы несчастные, послушал вас —
теперь покукуем. Подвязывайте штаиы у щиколоток да
обувайтесь, чтоб ноги не поранить, полезем в болото тя-
нуть бегемота... Ты оставайся,— кивает он Лере, заметив,
что та тоже затягивает шнурки на кедах.— Хватит п этих
ломовиков, сиди.
— Ну да! — Лера независимо встряхивает косичками,
лихо прыгает с плота и по грудь проваливается в тряси-
ну.— Ой, мамочка!
Мы хохочем. Отец вытаскивает Леру, испуганную,
сверху донизу облепленную жирной торфяной грязью, и
машет нам кулаком.
— Не огорчайся, выберемся па реку — помоешься. Сей-
час они все через эту процедуру пройдут. Предположим,
что эти грязи лечебные и мы приехали на курорт...
19-4
Он поспихпвал нас с плота, как лягушек, и ухнул сле-
дом.
...Да, нелегкая это работа — из болота тащить бегемота.
Грязь вязкая, как расплавленный асфальт, она засасыва-
ет нас, сдирает штаны, расшнуровывает кеды. Сделаешь
полшага, всунешь руки до плеч в липкую кашу, подтянешь,
и — еще полшага.
— Раз-два, взяли! — кричит Жека, красный от натуги.
•— Три-четыре, сама пошла! — откликается Витька,
шмыгая облупленным носом.
А «сама» идти пе хочет. Не желает, и весь сказ.
До чистой воды метров пять-шесть. Надсаживаются на-
смерть перепуганные нашим вторжением лягушки. Под
руками шныряет всякая любопытствующая живность:
жучки, паучки...
«Др-р-р!..». — трещит на корче Ростикова рубашка.
— Букси-п-и-пр!
Лера влетает по перекладинам на мачту, стукается го-
ловой о «воронье гнездо», кричит и машет косынкой, а
грязь стекает с нее и комками шлепается па палубу.
Шум движка стихает, сквозь траву мы видим, как бук-
сир подворачивает к нашему берегу и останавливается па
почтительном расстоянии.
— Что там стряслось? — На носу стоит старик в соло-
менном брыле и серой косоворотке. У него дремучая спу-
танная борода от самых<; глаз и трубный сиплый голос —
чисто водяной!
— Кораблекрушение! — кричим мы.— Помогите!
— Плыви который, дам конец,— гудит «водяной».
Чавкая грязью, отец продирается к реке. Подплывает.
— Чего вас нелегкая в старицу занесла? — Старик ки-
дает на воду «конец» — тонкий железный трос.
— Руль сорвало! — Отец вылавливает трос.— На бра-
коньера охотимся. Рыбу глушил. Клава Боровик — может,
слыхали?
— Какой Клава... Клавдий он.— Старик мнет свою бо-
195
роду, кулак у него размером с кочан капусты.— Посудина
у вас неподходящая для такой охоты. За ним той неделей
рыбный надзиратель Фролпков за сети на моторке летал —
не уловил. Вяжи конец, выдернем — тады погуторим.
Отец привязал трос, мы влезли на плот.
Держитесь, ребята. Дава-а-ай!
Дед повернулся к рубке:
— Помалу, Янка, а то растребушим всю ихнюю соору-
руженшо.
Буксир запыхтел погромче и попятился. «Коп-Тики-2»
с хрустом и скрипом пополз на чистую воду. Старик по-
вернул ручку лебедки и перевесился через черный облез-
лый борт.
— Сычковский он, той «Мухомор». Над берегом, на
круче, пятистенка его стоит, спытаете — любой покажет.
Как дело было?
Отец рассказал.
— За Глуховским перекатом рванул.— Старик пожевал
впалыми губами.— Богатеющее на всю Березу место. Ви-
ры там, лещ жирует, в стаи сбивается. Ведает реку, не на-
шего бога сын, при ней выкормился. Лезьте наверх, до-
ставим вас до Сычкова. А то еще в какое болото занесет.
За буксиром тянулась лодчонка. Рядом с пей мы при-
вязали плот. Цепляясь за размочаленную узловатую верев-
ку, взобрались на палубу. Обшитая железными листами,
она была заставлена бухтами троса и толстого кабеля, ка-
кими-то бочками и мерно вздрагивала под ногами. Мы
протиснулись между бочками п подошли к рубке.
— Давай, Янка, припаздываем,— махнул рукой дед и
поглубже насунул свой брыль.
Молодой парень в пятнистой от масла тельняшке кив-
нул нам из-за четырехугольного стекла, и буксир затарах-
тел па всю реку.
— Мы тому «Мухомору» прошлым летом за взрывчат-
ку крепкую баню делали.— Старик упрямо называл Боро-
вика «Мухомором».— Аж слезу пустил, каялся. Правда, с
196
того часу вроде не гремело. Теперь, гляди, опять за старое
взялся, нечистая сила.
Отец сел на бухту, набил трубку и протянул деду ки-
сет. Тот покачал головой.
— Не балуюсь, девятый год как кинул. Кашель заби-
вает. А взрывчатку он. видать, у лесников достал: нм вы-
дают — корчи рвать. Там и следы шукайте. На реке «Му-
хомора» ущучить трудней. У пего мотор — зверь, другого
такого на всю Березу днем с огнем не сыщешь. Как вре-
жет — соли ему на хвост насыпь. Особливо с вашей по-
судины. Вот так, братка... Пока мы до Сычкова доскрипим,
он рыбу сховает и — чихал на тебя с высокой колокольни.
Вещественной доказательствы нету? Нету...
— Будут доказательства, — упрямо сказал отец. —
Найдем.
— Дай бог.— Дед сделал рулевому какой-то знак, и
буксир начал забирать к левому берегу.— Мужик он хит-
рый, как змеюка, голыми руками не возьмешь. Я вам так
скажу — нечего вам в Сычкове делать. Хочешь, доставим
прямо в Крупицу, к рыбному надзирателю Фроликову. А с
ним уж добивайтесь до прокурора. Судпть «Мухомора» за
браконьерство надо — от это будет правильно!
Старше замолчал и вдруг весело чмыхнул:
— Да отмойтесь хоть, а то ненароком самих зааресту-
ют. Чисто черти болотные...
БРАТЬЯ
Мы не послушались совета капитана буксира деда Ка-
стуся и под вечер причалили неподалеку от Сычкова. Толь-
ко попросили его рассказать обо всем инспектору Фроли-
кову — пусть подъедет сюда. Не то чтоб мы все-таки рас-
считывали найти у «дяди Клавы» «вещественную доказа-
тельству», но...
— Я в глаза его подлючие посмотреть хочу,— сказал
отец.— Он же на меня ружье поднял, гад.
197
Хата Боровика стояла на отшибе от деревни: дед Ка-
стусь показал нам ее еще издали. И вовсе никакая не хата,
а здоровенный домище под железной крышей, обшитый
тесом и покрашенный масляной краской. Он смотрел на
реку с высокого бугра пятью большими окнами, в них дро-
жало и плавилось заходящее солнце, и отблески желтыми
пятнами лежали на синих наличниках и зеленых кустах
сирени в палисаднике. Палисадник обнесен невысоким
штакетником, зато сразу за ним — вдоль всего двора с са-
дом — тянулся глухой горбылевый забор, опутанный по-
верху двумя рядами колючей проволоки.
— Хоромы,— проворчал дед Кастусь, помогая нам от-
вязывать плот.— А сам с семьей в истопке ютится. От мая,
почитай, и до сентября. Набил катухов — все под дачни-
ками. Зашибалистый «Мухомор»...
 На якорь мы стали в узкой бухточке. Над самой водой
свешивали ветви старые дуплистые вербы. У них были
такие корявые, скрученныс-перекрученные стволы, будто
деревья от долгого и слишком уж близкого соседства с во-
дой заболели ревматизмом.
— Кто подежурит? — Отец вытащил из рюкзака чи-
стую рубашку, встряхнул и, поморщившись, сунул на-
зад — мятая, словно теленок изжевал.— Ладно, сойдет и
так, не на свадьбу,— буркнул он.
— Я,— напросился Жека.— Ребята с Тараканом и без
меня общий язык найдут, почитаю лучше.
Жека читал все ту же увлекательнейшую книгу под на-
званием: «Автомобиль «Москвич» модели 407. Конструк-
ция и техническое обслуживание». Ну, как не пойти на-
встречу такому целеустремленному человеку!
Подъезд к дому «дяди Клавы» был со стороны деревни.
Хорошо накатанная дорожка ответвлялась от проселка и
упиралась в высокие ворота, как веснушками, осыпанные
черными шляпками болтов; слева к воротам лепилась ка-
литка, окованная полосками железа. Все добротное, тяже-
лое, ставленное па века.
198
Отец толкнул калитку, и мы вошли во двор.
Двор размером с футбольное поле делился на две не-
ровные части плетнем. На меньшей, прилегавшей к дому,
вдоль противоположной стороны забора, стояли в ряд-
рубленый сарай, обтянутый толыо навес и низенькая ха-
тенка с высокой трубой — баня. Немного сбоку — ко-
лодец с воротом, на добела выскобленной скамеечке стоя-
ло окованное толстыми обручами ведро с водой: вдруг не-
стерпимо захотелось пить. Чуть в сторонке — сложенная
из кирпича печурка. Печурка топилась, две женщины в са-
рафанах колдовалп над кастрюлями. Мужчина в пижаме
сидел на корточках перед открытой дверцей и подкидывал
в огонь щепки. У крыльца играли ребятишки лет четырех-
пяти.
За плетнем с нацепленными на палки глиняными
гладышами тянулся молодой сад. Под ближней к нам
яблоней виднелся стол, накрытый белой скатертью и уста-
вленный всякой снедыо. «Дядя Клава», Африкан Гермоге-
нович, Африкаша, толстая женщина в цветастом платье и
толстая девчонка в сарафане ужинали.
Но все это мы рассмотрели потом, а вначале, когда
вошли, я, например, вообще ничего не увидел, кроме оска-
ленной и жаркой собачьей пасти. Бурая овчарка с белым
треугольником на груди беззвучно рванулась к нам, но ко-
роткая цепь отбросила ее назад, к конуре. Она переверну-
лась в воздухе и снова прыгнула — так и клацнули жел-
тые клыки! — и столько силы, столько ярости было в ее
прыжке, что, казалось, вот-вот лопнет цепь или ошешшк,
и пес бросится на нас.
— Джек, назад! Назад, тебе сказано! — «Дядя Клава»
встал из-за стола и неторопливо направился к нам: крас-
ный, будто распаренный, все в той же зеленой, расстег-
нутой на груди тенниске, в темно-синих штанах-галифе и в
хромовых сапогах. Он пе семенил, как Африкан Гермоге-
нович, ставил ноги твердо, вбивая каблуки в землю, и
прищуренные глаза его смотрели спокойно, выжидающе.
199
Овчарка глухо заворчала и попятилась. «Дядя Клава»
потрепал се по жёсткому загривку.
— Зачем пожаловали? Ежели насчет дачи, то не могу,
до конца сезона все сдадепо.— Он прикидывался, что впер-
вые нас видпт.— Попытайте по селу, может, где при-
строитесь.
— Нам дача не нужна,— ответил отец.— Мы так... в
гости. Или не ждал?
— Незваный гость хуже татарина,— ухмыльнулся оп
и открыл калитку.— Скатертью дорожка.
— Вон ты какой, Клавдий Боровик...— Отец весь по-
добрался.— Думаешь, что п управы на тебя не найдется?
— Глеб Борисыч, дорогой, какими судьбами! — послы-
шалось радостное восклицание. Африкан Гермогеновнч в
своем неизменном полотняном пиджаке колобком катился
через двор, сладко жмурясь и облизывая жирные губы. Оп
с жаром потряс отцу руку и подмигнул нам.— А я гляжу,
понимаешь, кто там препожаловал? А это ты! Да не
один — с целым выводком. Проходите, дорогие вы мои,
знакомьтесь... Клавдлк, брат мой младший.
— Уже знакомы. Удосто...
— Вот и распрекрасно,— перебил отца Африкан Гермо-
гепович.— Путешествуете, значит?! Хорошее мероприятие.
Вот бы всех башибузуков с нашего двора пособирать да в
лес, да на речку... Все бараки на плоты поотдавал бы! А то,
которые в лагеря не поехали, только схулиганят... У нас
же, понимаешь, чистый рай для всяких путешествиев! Ка-
кие места есть...
— Одним сегодня меньше стало. Ваш брат, Африкан
Гермогеновнч, постарался. Сколько он рыбы сегодня за
Глуховским перекатом уничтожил — никто и сосчитать не
сумеет. Судить его будем.
«Дядя Клава» коротко засмеялся.
— А ты сначала докажи, потом пужай.
— За тем и пришел, чтоб доказать.
— С чем пришел, с тем и уйдешь!
200
Африкан Гермогенович всплеснул руками.
— Глеб Борисыч, милый, да что ты, понимаешь, гово-
ришь! Какой же тебе Клавдик браконьер?! Не браконьер
он, ,а тракторист-механизатор, труженик, можно сказать,
колхозного изобилия. Господи, да что тебе — делать нече-
го, чтоб свой заслуженный трудовой отпуск, понимаешь,
на всякое глупство портить! Половину ты на подвал угро-
бил, а вторую — по судам будешь тягаться?! Ах, чудак ты,
чудак, орден тебе за это, что ли, навесят? Ты лучше по-
слушай, какой этот корреспондент прохвост! Ходил, ездил,
одной пленки, понимаешь, с пуд перевел, тоже ж, наверно,
штука дефицитная. А передал про нас, ну, двадцать слов.
Я-то думал — распишет! — а он, кошкин сын, даже фами-
лий не назвал. Ни твоей, ни, понимаешь, моей... Вот тип,
а? Мы к нему с чистой душой и, понимаешь, энтузиазмом,
а он...
Африкан Гермогенович подхватил отца под руку и по-
тащил к плетню. Гремучий бас его притих, стал мягким и
вкрадчивым.
— Глеб Борисыч, брось ты это дело, по-соседски, по-
товарищески тебя прошу. Ну, побаловался человек, так
ведь, кроме тебя, свидетелей нету... А нам с тобой, пони-
маешь, рядом век вековать. Как это говорится: живи сам
и давай жить другим. Вот, скажем, квартирку тебе под-
ремонтировать — так это я с дорогой душой. И лаку поль-
ского добудем, и белилов югославских. Или там картошеч-
ки на зиму припасти, яблочков, той же рыбки к столу —
Клавдик завсегда обеспечит, и цену божескую возьмет, не
то что некоторые шкуролупы. Плюнь ты на эту самодея-
тельность, в реке рыбы много, на наш век хватит. Пошли,
понимаешь, лучше к столу, тяпнем по маленькой, закусим,
чем бог послал. Рыбка, она, понимаешь, плавать любит...
И Африкан Гермогенович жизнерадостно хохотнул.
Отец стряхнул его руку, как стряхивают черт знает
откуда взявшегося клопа, и потер локоть.
— Послушайте, Африкан Гермогенович,— медленно, с
201
расстановкой сказал он,— это я корреспонденту посовето-
вал к нам приехать. Чтоб легче и быстрей с его помощью
детям подвал отвоевать. И беседки я с Антоном Алексан-
дровичем тон ночью переставил... Я вас обхитрить хотел,
жалко было нервы и время тратить, чтоб убедить вас сде-
лать то, что вам по службе положено. Сколько это за вами
походить пришлось бы, чтоб килограмм белпл или доску
выпросить? Ой, много! А мы — люди занятые, нам на ерун-
ду тратиться жалко. Вот я, грешным делом, и подумал:
зачем стену лбом пробивать, если ее обминуть можно? Хи-
трил я с вами, а с вамп хитрить нельзя! И обходить вас
нельзя! С вамп, Африкан Гермогенович, и с братцем ва-
шим драться падо. Так, чтоб кровь из носу фонтаном... И не
жалеть на это ня времени, пи нервов...
Он говорил и шел на Африкана Гермогеновича, будто
вот сейчас, немедленно собирался осуществить свою угро-
зу, и тот пятился, пятился назад, пока не уперся в коло-
дезный сруб. На лбу у него выступил пот, губы вздраги-
вали, словно он силился что-то сказать, но перезабыл все
слова.
— Ты мне за это заплатишь! — наконец выкрикнул
Африкан Гермогенович, брызгая слюной.— Ты мне за все
заплатишь, и твой корреспондент тоже! Жулики... Про-
хиндеи!..
— Поговорили? —Клавдий Гермогенович дернул пса
за ошейник, п оп упруго вскочил на лапы.— Слышу, важ-
нецкий получился разговор. А теперь — вон! Да поживей,
голоштанная команда, собаку спущу!
— Не таким собакам хребты ломали,— спокойно отве-
тил отец.— Пошли, ребята.
Мы медленно брели напрямик к плоту. Отсюда, с ко-
согора, сквозь черные изогнутые вербы виднелась его мач-
та с подвязанным под реей парусом. От реки тянуло сырым
ветром и гниющими водорослями. Где-то за деревней за-
звенел катер.
Отец пригладил ладонью волосы.
202
— Ставьте палатку, ужинайте, да про меня не забудь-
те. Фроликов, видно, только завтра утром приедет, пойду
пока кое с кем переговорю.— П легко зашагал к дощатой
пристани.
РАЗГОВОР У КОСТРА
Сидим перед палаткой у костра, едим все ту же гречку
с тушенкой и кормим комаров. Если бы кашей... С ра-
достью всю отдали бы. Не жрут они каши, кровопийцы!
А главное — ничего не боятся. Ни дыма, ни огня, ни ре-
пудийа. Акклиматизировались! Приспособились!
Отца нет, дежурить никто не пошел — чего там дежу-
рить, если до плота метров пятнадцать — двадцать, кому
он нужен... Потрескивает хворост, стреляет в небо искра-
ми, а за круглым освещенным пятачком топчется ночь.
Словно слепой, отгородились мы костром от всего мира,
п ничего не видно сквозь эту стену. Зато слышен каждый
шорох. Никакой звукоизоляции. Скрипят вербы над бух-
той — на ревматизм жалуются, сыро им, тоскливо. Река
берег обшлепывает, приглаживает — шлеп да шлеп... На
косогоре, у Боровиков, петух заголосил — голос заспан-
ный, с хрипотцой. Наверно, вспугнули, райо еще петь пе-
тухами, пи один в селе не откликнулся. Где-то ниже по
течению буксирный движок залопотал: ни дпем пи ночью
пет покоя речным капитанам.	•
Острый Лерин локоть упирается мне в бок. Лера ле-
жит, подкормившись и сунув под щеку руку, и смотрит в
костер, а завитушки у нее над лбом тугие и рыжие, как
жар.
— Ты на меня не злишься за чайку?
Лера молчит. Словно не слышит.
— Не злись...
Она вздергивает подбородок. Завитушки откидываются,
но тут же, как тугие пружинки, возвращаются назад.
203
— Тимк, а, Тимк... Вот ты когда-нибудь думал, отчего
все так получается?
— Что получается?
— Ну... одни люди хорошие, а другие — плохие. Од-
ни — смелые, добрые, честные, а другие — трусливые,
жадные, обманщики. Те — умные, а те — дураки. А еще
есть пьяницы, бандиты, браконьеры... Отчего это так по-
лучается, а, Тимк?
— По-всякому,— уклончиво отвечаю я.— Умные —
это просто. Учатся здорово, читают много — потому и ум-
ные. А которые наоборот — те дураки.
— Не скажи.— Жека сует в костер сухую еловую
лапку, опа взрывается, как ракета.— Вот у меня дед — он
только свою фамилию подписывать умеет. Да и то печат-
ными буквами. Выходит, по-твоему, он дурак? Да к нему,
если хочешь, ученые агрономы на «Волгах» приезжают.
Он каждую травинку по фамилии знает, каждую птаху по
голосу. И когда дождь будет, и когда жито сеять, и как ко-
рову отходить, если она молодым клевером объелась...
— А про синхрофазотрон не знает! — смеется Витька,
выскребая миску.— Эх ты, каша — пища наша, кто тебя
выдумал...
— Много ты про синхрофазотроны знаешь,— пожимает
плечами Жека.— Я ж сказал — неграмотный он. А умный.
Умнющий! А можно быть ученым и таким дубарем, по-
искать — не найдешь.
— Он умный потому, что старый.— Ростик подтянул к
подбородку колени и ссутулился.— Сколько твоему деду?
Семьдесят восемь? Он всю науку от жизни взял. А ты по-
пробуй найди сейчас молодого, по неграмотного — обяза-
тельно серый. Точно, точно!
— А я не согласный,— фыркает Витька.— Это люди
просто родятся такими. Я где-то читал, что в каждом че-
ловеке есть такие штучки, гены называются. От них все
зависит. Как они там, в тебе, перетасуются, такой ты и
получишься. Дурак или умный, трус или смелый, рыжий
204
или чёрный, сапожник или профессор по атомной энер-
гии. И точка.
— Закрой поддувало и пе сифонь,— вспоминаю я вы-
читанную где-то на железнодорожной станции смешную
фразу.— Ну, может, еще черным или рыжим — это твои
гены умеют. А чтоб сапожником пли профессором — ими
люди сами делаются. Вот пусть хоть сто раз в тебе все
перетасуется па профессора, а упрут тебя в джунгли, как
Маугли, п останешься лопухом недоразвитым. Таблицы
умножения знать не будешь, не то что атомов.
— Слушай,— говорит Витька, и у него смеются глаза;
в зыбком свете костра они кажутся не разноцветными, а
черными,— вспомни ты «Конька-горбунка», если уж про
Маугли вспомнил. «У крестьянина три сына. Старший
умный был детина. Средний был п так и сяк. Младший
вовсе был дурак». Он, конечно, самый умный оказался, но
это неважно. Почему они такие разные? У одного ведь
крестьянина... А нас с Леркой возьми. У нее по арифмети-
ке пятерки, задачки, как семечки, грызет, а я, бывает, аж
посинею, пока решу. Думаешь, она больше меня ариф-
метикой занималась? Ничего подобного. Или вот по му-
зыке. Она па пианино дрыпкает, а я только па пении рот
открою, Марья Константиновна в сумочку за валерьянкой
лезет. Так прямо п говорит, что у Лерки к музыке природ-
ные способности, а мне слои на ухо наступил. Если б это
от одних только людей зависело, завтра все стали бы хо-
рошими п передовыми, кому охота плохим жить! Все в
космонавты записались бы...
— Не...— замотал головой Жека.— Мой батька так па
своем автокране и остался бы. Ни фига мы еще пе знаем,
чтоб в этом разобраться. Тут и от природы, и от этих са-
мых генов, наверно, и от людей. Но вот Пушкиным, Циол-
ковским либо Репиным, это, по-моему, народ родиться. По-
тому что вон сколько всяких людей — п поэтов, и ученых,
и художников. А Пушкин — один. И Циолковский — один.
И Репин...
205
— Ну, ладно...— Лера прикусывает губу.— Пушкин,
Репин, Циолковский... Но ведь это так просто: не красть,
не подличать, пе обижать слабых, не жить чужим горбом,
не рвать себе куска пожирней... Ведь для этого вовсе не
нужно быть гением, нужно быть просто человеком. Самым
обыкновенным. Почему есть люди, которые не хотят быть
людьми? Неужели не настанет время, когда на земле не
будет ни одного «дяди Клавы»? Ни одного подонка, пре-
дателя, фашиста?!
— Обязательно настанет, Лера, обязательно! — Отец
вошел в освещенный круг — мы даже не заметили, когда
он вернулся,— сел на корточки и протянул к огню руки.—
Это будет время прекрасных людей. Они и тогда, наверно,
будут разными: умными и недалекими, красивыми и не
очень, спокойными и вспыльчивыми... Но всех их объеди-
нит самое замечательное человеческое качество — доброта.
Ты сможешь подойти к любому человеку, ты впервые в
жизни увидишь его и ничего не будешь о нем знать, кроме
главного — это хороший человек. Люди не свалились с лу-
ны, люди живут на земле тысячи и тысячи лет. От того
первобытного человека, который жил в пещере и ел сырое
мясо, до нас — дальше, чем до самой далекой звезды. Но
разве назовешь людьми тех дикарей, что придумали ду-
шегубки и Майданен, делали абажуры из человеческой
кожи и сбросили атомную бомбу на Хиросиму?! Вот ведь
какая штука получается... Мир, в котором мы живем, ме-
няется куда быстрее, чем мы сами, и ни сверхзвуковые
самолеты, пи телевидение, ии атомные электростанции, пи
умнейшие машины и станки, какие только создало чело-
вечество, самп по себе никого еще ие сделали счастливым,
умным, добрым, честным. Они служат добру или злу
одинаково равнодушно. А людей делают счастливыми и
несчастными другие люди. Мир всегда разделяла бар-
рикада, по одну ее сторону те, кто хочет, чтоб все были
братьями, а по другую — те, кто мечтает превратить людей
в рабов, кто хотел бы заграбастать всю землю. И битва
200
между ними идет тысячи лет. Но никогда еще на земле не
было столько прекрасных людей, как сейчас, и с каждым
годом их становится все больше. Худо, неуютно возле них
всякой нечисти. Она приспосабливается, пятится в свои
норы, и вымирает в них, как вымерли мамонты...
Костер догорал. Из-под раскаленных угольев еще вы-
рывались хлипкие языки пламени, но по краям они уже
затягивались золой. Возле палатки чернела груда хвороста,
ио никому не хотелось за ним подниматься. Было тихо, ноч-
ная темень все туже и туже стягивала кольцо.
— И коммунизм наступит не тогда, когда у нас будет
много машин, у нас их и теперь немало, и не тогда, когда
молочные реки потекут в кисельных берегах, а когда на
земле не останется ни одного плохого человека. Потому
что коммунизм — это, прежде всего, хорошие люди, а уже
потом — все остальное.
Отец потирал над костром озябшие руки. Ростик сгор-
бился, уткнув подбородок в кололи. Жека и Витька лежа-
ли головами друг к другу, опершись на локти. Лера свер-
нулась калачиком, у нее были закрыты глаза.
Я тоже закрыл глаза. II увидел перед собой баррикаду.
Она пересекала весь земной шар, как черный обруч ме-
ридиана на глобусе. Мы стояли за этой баррикадой, плечо
к плечу,— отец, Лера, Витька, Ростик, Жека, Казик, я,
миллионы и миллионы людей. Белых, желтых, черных,
Всех национальностей, какие только есть на свете.
А по другую сторону баррикады жались всякие подонки.
Белые, желтые, черные, в полоску, в крапинку... И мы —
не мальчишки, а солдаты. Потому что любому гаду когда-
то было тринадцать лет, и, может, он стал бы совсем дру-
гим, если бы еще тогда с ним беспощадно сражались его
товарищи.
Набив свою трубку, отец прикурил от уголька. Усмех-
нулся.
— Что ж вы плот без охраны бросили? Сколько сей-
час? Ого, без малого двенадцать. Тима, Виктор, заступайте
207
на вахту. В три вас сменят Жека и Ростик, общий подъ-
ем в шесть, завтра у нас горячий день. Пароль: «Костер»,
отзыв: «Звезда». Все. Перекусить вы мне что-нибудь оста-
вили или сами все слопали?
— Оставили,— глухо ответила Лера. — Сейчас подо-
грею.
...Посвечивая фонариками под ноги, идем с Витькой
на вахту. «Собачья вахта» — так ее называют моряки, с
двенадцати до трех больше всего спать хочется. Да ладно
уж, в крайнем случае окунемся.
От плота па сушу мы перекинули доску. Точно помню.
Но где она? А где сам плот?
Тонкие лучи фонариков обегают заливчик, дробятся
на дегтярной воде.
Нету нашего плота.
Исчез.
Испарился.
Улетучился.
— Сюда-а! — отчаянно кричим мы с Витькой и сами
бежим к палатке.
ПОЖАР
Ростик и Жека выхватили из костра горящие головни.
Смоляки коптили, как неисправные керогазы, но света да-
вали побольше наших фонариков. Желтые вытянутые
языки дрожащими пятнами легли на воду, и мы столпи-
лись у берега, словно надеялись рассмотреть следы «Кон-
Тики-2» или того, кто похитил наш плот.
Что его угнали, в этом мы не сомневались. Шварто-
вался Витька. Никто лучше его не умел вязать хитрые
морские узлы; уж коль они удержали плот во время гро-
зы, когда взбесившаяся река, казалось, вот-вот в клочья
порвет канаты, то теперь... В узкой бухточке почти не
ощущалось течения. Жека бросил на середину кусок ко-
208
ры, и, освещенная факелами, она покачивалась на месте.
Даже если бы мы не привязали плот к вербам, сам он
уплыть отсюда никак не смог бы.
— Интересная	история...— озадаченно проговорил
отец.
Мы подавленно молчали.
— Это они! — Ростик кивнул в сторону косогора, на
котором стоял дом «дяди Клавы».— Ну, я им, гадам, сей-
час...— И серой тенью нырнул под вербу.
Отец в два прыжка догнал его и притащил назад.
— Еще чего не хватало! — сердито проворчал он.—
Доказательства у нас есть? Никаких. А без доказательств,
сами видели, как с ними разговаривать. Да и не они это,
может... Какой им смысл? Если бы мы их уже на чистую
воду вывели — другое дело, хоть как отомстить постара-
лись бы. Но мы ведь еще ничего не сделали... Нет, с нами
задираться Боровикам никакого расчета нету.
— Африкану расчет не нужен, он и без расчета любую
пакость сделает! — рвался Ростик.— Плохо вы его зна-
ете...
— Хватит! — прикрикнул отец,— Давайте лучше ре-
шать, что делать. Видимо, нужно подождать до утра, в
такую темень вести поиски бессмысленно.
— Его до утра черт-те куда уволочет,— хмуро бросил
Жека.— Ищи-свищи...
— Не думаю,— пожал плечами отец.— Разве что кто-
то будет управлять. Река здесь извилистая, если пустили
по течению, обязательно где-то близко к берегу прибьется.
Что у нас там осталось?
— Все...— упавшим голосом произнесла Лера.— Про-
дукты, рюкзаки с одеждой и обувью, аптечка, паяльная
лампа, бензин... Никто ведь не думал...
— М-да...— запыхтел трубкой отец.— Ну, что ж, утро
вечера мудренее. Дежурство за ненадобностью отменяется,
пошли к палатке. А то и ее утащат.
— Постойте! — Витька не принимал участия в раз-
8 Зак. 2115
209
говоре. Вооружившись фонариком, он ползал на брюхе по
песку.— Ростик прав — это сделал Африкан. У меня есть
доказательство.
— Да ну?! — Мы чуть не навалились на него всей гурь-
бой.— Какое?
— Вот какое! — Витька посветил себе на руку, и мы
увидели выпуклую черную пуговицу, облепленную блест-
ками песка.— Это пуговица с куртки Африкана. Видите,
на ней рисунок, как на футбольном мяче, только у него
такие пуговицы на куртке.
— Нат Пинкертон,— сказал я и пробежал пальцами
по своим пуговицам, как по клавишам баяна.— Шерлок
Холмс...
— Ну-ну...— Витька сжал кулаки.— Кто еще?
— Майор Пронин! — Я просто не мог остановиться.—
Комиссар Мегрэ! Спасибо за находку, а то я думал, что
так и придется без пуговицы щеголять. А может, это я
угнал плот?
Витька подергал меня за полу куртки, тщательно
сравнил пуговицы и плюнул.
— Держи, неряха... Нашел где терять!
— Пойдемте спать, сыщики,— засмеялся отец.— На
рассвете двинем вниз по течению на попеки.
— На своих двоих? — вздохнул Жека.
— На своих двоих.
С шипением погасли в воде догоревшие факелы, и мы
уныло поплелись наверх. Поднялись на бугор, и тут я уви-
дел вдали на реке какую-то яркую точку. Не знаю почему,
но у меня вдруг тревожно заныло сердце.
— Смотрите! — крикнул я.— Что это?
Отец оглянулся и схватил меня за плечо.
— Что-то горит! Неужели наш плот? Ростик, к палат-
ке! Не оставляй ее ни на секунду! — И он побежал к бе-
регу.
Мы рпнулись за ним.
Вдоль берега шла хорошо утоптанная тропинка. Она
210
смутно белела в темноте. Бежать было легко, не то что
утром, и теперь я почти не отставал от отца.
Миновали пристань — черный пустой дебаркадер со
сходнями, справа потянулись огороды, слева — густые
кусты. Они начисто заслонили от нас реку. Было тихо.
Слышался лишь топот пог и тяжелое дыхание.
Наконец огороды кончились, начался затяжной подъ-
ем. Я оглянулся: ребята растянулись цепочкой. Лера от-
стала. Ничего, как-нибудь дотопает, уже недалеко.
Обогнули поворот. У противоположного берега по-
лыхал огромный кострище. Отец пе ошибся: засев в ка-
мышах, горел наш плот. Огонь был таким ярким, что за
ним исчезли звезды: пригодилась поджигателям наша
канистра с бензином! Языки пламени вырывались из
центра и тянулись к мачте, перевивая ее тугими бездым-
ными жгутами. Веревки, поддерживающие на рее тол-
стую колбасу паруса, перегорели, и он развернулся: ко-
гда ветер сбивал огонь в сторону, можно было разглядеть
в тлеющем тряпье суровую сморщенную физиономию
Кон-Тики. «Растяпы,— казалось, говорил он нам.— Про-
моргали плот...»
Всплеснула вода — это отец пырнул с берега, по тут
раздался глухой взрыв: наверно, взорвалась паяльная
лампа. В небо взметнулся огненный дождь. Огонь вспых-
нул еще жарче, в воду обрушились горящие обломки, ре-
ка зашипела. Красные тени заметались по ней, как испу-
ганные птицы.
В воде было теплей, чем па берегу. Дегтярно-черная
под кручей, опа сипела к середине и казалась багровой у
плота. Подплыть к нему было невозможно — метрах в
восьми уже забивало дыхание, обжигало лицо. Я попро-
бовал поднырнуть: может, хоть что-нибудь удастся спа-
сти! Высунул голову у самого борта, но тут же рванул
назад: возле плота вообще было сущее пекло. К тому же
он во все стороны стрелялся раскаленными угольями, они
летали над рекой, как трассирующие пули.
8*
211
Рядом со мной плюхались Витька, Лера и Жека. Силь-
ное течение сносило их к повороту, к черным зарослям
камыша и осоки.
Пронзительно заскрипела и наклонилась подгоревшая
мачта.
— Осторожно! — крикнул отец: его голова виднелась
в стороне от нас, у кормы.— Выходите на отмель.
Мы поплыли к берегу, возле которого засел плот. Ед-
ва успели выбраться на песок, как мачта рухнула. Сизый
дым задернул все вокруг, а когда он рассеялся, огонь
опал.
По мелководью мы подошли к плоту.
«Кон-Тики-2» больше не существовал. Дощатая па-
луба обгорела, у кормы, где были сложены наши рюкза-
ки с одеждой и припасами, еще плясали огоньки. Обгоре-
ли и лопнули огромные камеры, сгорел парус. Сгорели
удочки и спиннинги, Ростикова щука, из которой мы так
и не успели сделать чучело, отцовы ботфорты и Витькин
транзистор «Атмосфера-2» — нам не удалось больше за-
212
ставить его заговорить, несмотря на все Витькины ста-
рания.
Черпая ладонями воду, мы залили тлеющие уголья.
Нечего было и думать тащить обгоревший плот пошло
против течения к месту стоянки. Да и какой от него
был бы нам теперь прок... Ведь не только плот — все на-
ше путешествие сгорело. Никуда мы дальше этого Сыч-
кова не уплывем и в партизанском лагрре не побываем,
да и как еще домой доберемся — вот вопрос...
По знаку отца мы поплыли на другой берег. За кус-
тами я выкрутил одежду: меня знобило. Куртку отдал
Лере: платье прилипло у нее к телу, а переодеться было
не во что — шаровары и ковбойка там остались, в рюк-
заке.
Еще несколько минут мы стояли на берегу и молча
смотрели, как дымится наш плот.
— Теперь вы верите, что это сделал Африкан? — на-
конец сказал Витька,
Отец коротко кашлянул.
— Он или «дядя Клава», больше некому.
— А вы ж говорили — им с нами задираться расчета
нету...
Отец вздохнул и обвел нас долгим взглядом.
— Выходит, ошибся. А может, нам и вправду не нуж-
но было с ними связываться? Ну, устроили они за Глу-
ховским перекатом рыбье кладбище, а нам-то какое де-
ло? Наша она, что ли, рыба? Общая она, вроде как ничей-
ная. Плыли бы себе да и плыли... Еще, глядишь, возле
них на поджарку разжились бы... И плот был бы целый,
и барахлишко наше...
— Что вы говорите, Глеб Борисович! — Голос у Ле-
ры дрожал, несмотря на мою куртку, у нее зуб на зуб не
попадал.— Как это мы могли бы плыть да плыть... Да
мы ж себя на всю жизнь за людей перестали бы считать!
Чтоб у нас на глазах такая подлость делалась, а мы от-
ворачивались!..
213
— Значит, все правильно.— Отец обнял Леру и при-
жал к себе.— В одном только мы виноваты: сразу де-
журных у плота не поставили. С дисциплиной у нас пока
слабовато, мушкетеры, вот что я вам скажу. Да и кто мог
предположить... Зато крепче запомните, что зло — оно с
кулаками. Ну да ничего, и у нас кулаки есть, так что еще
повоюем. Посмотрим, кто кого... А пока пошли назад,
тут больше делать нечего. Обсушимся, что-нибудь при-
думаем. Да и Ростику там не так тоскливо будет. Умира-
ет, наверно, бедняга, от любопытства...
ИНСПЕКТОР ФРОЛИКОВ
Есть такая поговорка: «Беда одна не ходит, с собой
другую водит». Эту поговорку будто специально для нас
придумали. Вот уж и вправду, как посыпались на нас
неприятности в день отплытия, так и провожают всю
дорогу. Только успевай поворачиваться. «Каталажка»,
подстреленная чайка, встреча с «дядей Клавой» и его
племянничком, гибель плота со всеми нашими припаса-
ми и снаряжением — было от чего пасть духом.
Но больше всего нас угнетало чувство собственного
бессилия. У нас на глазах эти гады опустошили за Глу-
ховским перекатом реку, у нас из-под носа увели и со-
жгли плот, а мы ничего не можем доказать. Мокрые,
озябшие, мы молча сидим у костра, не зная, что делать,
а они где-то за забором посмеиваются над нами или, на-
смеявшись, уже храпят, и чихать им на нас с самой высо-
кой колокольни.
Да, тяжелые оказались у зла кулаки, а паши... Что в
них проку, в наших кулаках, после драки...
От пашей одежды валил пар. Ночь медленно плыла
над нами, высвечивая себе путь яркими точками звезд,
и лунная дорожка пробивалась к реке сквозь черные кус-
ты, стекая с неба дрожащим серебристым ручьем.
214
— Они должны сегодня ночью вывезти рыбу,— вдруг
сказал отец.— Затащили они ее домой или припрятали
где-то на берегу? Скорее всего, припрятали, квартиран-
тов побоялись бы. Там у них снимает дачу один инже-
нер, мой знакомый, он говорил, что Клавдий и Африкан
рыбы домой не приносили. Они должны вывезти ее сего-
дня, иначе рыба пропадет...— Отец говорил вполголоса,
будто советовался сам с собой, не зная, какое принять
решение. Казалось, он просто забыл о нас, о том, что мы
сидим рядом с ним у костра.— Не для себя ведь глуши-
ли, для рынка... На себя два заряда тратить ие стали бы,
одного б хватило. Значит...
— Значит,— перебил его Витька,— их нужно пере-
хватить. Давайте устроим возле дома засаду. Они выйдут
к утреннему теплоходу с рыбой, а мы их — цап! — и го-
тово!
— Нашел дурачков,— послышался из кустов густой
басовитый голос.— Так они тебе теплоходом и поплы-
вут...
Ошеломленные, растерянные, мы вскочили на ноги.
Отец направил в кусты тонкий луч фонарика.
— Кто идет? — хрипло крикнул он.
— Свои, свои! — В кустах затрещало, и к костру вы-
шел невысокий мужчина в телогрейке, подпоясанной
ремнем с якорем на бляхе, в кепке, надвинутой на самые
глаза, и в блестящих резиновых сапогах. За плечом у че-
ловека, стволом вниз, висело охотничье ружье, на левом
боку — потрепанная полевая сумка. Он окинул нас быст-
рым взглядом и подал отцу руку.— Инспектор рыбоохра-
ны Фроликов. Явился, так сказать, по вашему вызову.
— Здравствуйте,— улыбнулся отец.— Ну и напугали
вы нас! Значит, вы считаете, что они повезут рыбу авто-
бусом?
— У него мотоцикл есть.— Фроликов снял ружье и
присел поближе к огню.— ИЖ с коляской. Ну, рассказы-
вайте...
215
Фроликов слушал и покусывал травинку. При свете
костра я увидел, что он еще совсем молод, не старше
Александра, брата Ростика. Круглолицый, с золотистым
пушком на щеках, с белыми выгоревшими бровями, «рыб-
ный надзиратель» нисколько не походил на грозных ин-
спекторов, каких я рисовал в своем воображении. Он,
видно, и сам чувствовал это, оттого и кепку так низко на
лоб надвинул и говорить старался рокочущим басом, что-
бы выглядеть постарше.
— Ясно,— сказал Фроликов, когда отец закончил
рассказ.— Это ваша бригантина там, у поворота, дого-
рает?
— Наша,— кивнул отец.
— Их работа.— Фроликов поскреб подбородок.— Ну,
ничего, и за это ответят. А вы не горюйте, братва,— ве-
село подмигнул он нам.— Сейчас главное — «рыбачков»
не проворонить. Возьмем их, я вас на своей моторке до
самой Крупицы подкину. Палатка у вас есть, ложки-
миски уцелели, рюкзаков и харчей на дорогу добудем.
Сходите в партизанский лагерь, а назад вас дед Кастусь
на своем буксире отвезет. За милую душу прокати-
тесь...— Фроликов усмехнулся, и на щеках у него появи-
лись глубокие ямочки.— Вот так. Давайте лучше прики-
нем, что делать будем. Скоро светать начнет, самое время
«Мухомору» свою добычу вывозить.
— А у вас какой-нибудь план есть? — осторожно
спросил Витька.
— Есть.— Фроликов встал и снова забросил за плечо
ружье.— Вдоль реки, вверх по .течению, метров на четы-
реста тянутся кусты; если они припрятали рыбу — зна-
чит, где-то здесь. Дальше не спрячешь — открытое место.
Вот там-то вы, Глеб Борисович, устроите засаду. Ваша
задача — не пропустить мотоцикл. Дорога вдоль самого
берега идет, справа — вода, слева — круча, никуда он не
денется. Выйдете на дорогу — остановится, людей давить
не осмелится. Люди — не рыба, шкурой отвечать при-
216
дется... Я с двумя Шерлоками Холмсами буду его тут
выслеживать. Все ясно?
— Ясно,— ответили мы.
— Кто останется со мной?
Мы с Витькой первыми вскочили на ноги. Фроликов
снова подмигнул нам и сдвинул свою кепку на затылок.
— Годится. Гасите, хлопцы, костер. А вы,— кивнул
он отцу,— идите на дорогу и шпарьте, пока кусты не кон-
чатся.
— Есть! — ответил отец, как солдат отвечает коман-
диру.— За мной, ребята. Только — тихо, а то вспугнем
раньше времени.
Через мгновение они растаяли в кустах.
Мы с Витькой тут же забросали костер дерном и вы-
тянулись по стойке смирно, ожидая дальнейших прика-
заний.
—. Сворачивайте палатку.— Фроликов размял в паль-
цах сигарету.— Вы знаете, что мне покоя не дает? Зачем
им ваш плот угонять понадобилось, поджигать его? Вы ж
их заметить могли?! Скажем, могли дежурного оставить...
Почему они па такой риск пошли, вы над этим задумы-
вались, а?
— А чего тут думать,— проворчал Витька, выдерги-
вая колышки.— Отомстить они нам хотели, это ж как
дважды два... Вот и отомстили!
— А мне думается, ты не совсем прав.— Фроликов
закурил, пряча огонек в кулаке.— Только ради того, что-
бы отомстить вам, не стали бы опи себя под удар под-
ставлять. Никакого им расчета не было сейчас с вами
связываться. Наоборот, чем быстрее вы отсюда убрались
бы, тем для них лучше. А они, выходит, сами вас к Сыч-
кову привязали: куда вы денетесь без плота? Еще боль-
ше против них обозлитесь... Что-то тут не то, братцы вы
мои, что-то не то. Мне кажется, совсем другой вывод из
этого можно сделать. А вот какой?
Мы с Витькой молча переглянулись: нам даже в го-
217
лову не приходило — искать какие-то другие выводы.
И чего он мудрит, этот Фроликов? Ясно же, что Африкан
й его дядюшка просто рассчитались с нами, воспользовав-
шись тем, что мы, растяпы, не оставили на плоту дежур-
ного.
— А вывод мы Можем сделать лишь один,— задумчи-
во сказал Фроликов,— они вас отсюда хотели выкурить.
Очень вы неудобное, с их точки зрения, место для стоянки
выбрали. Нежелательно им было, чтобы вы на этом месте
оставались, понятно? А ради этого и рискнуть стоило.
Они ведь на что рассчитывали? Что вы возле плота и за-
ночуете. Ну, какой вам на самом деле смысл был оттуда
сюда тащиться? Никакой логики... А в чем логика? Чтоб
дождаться рассвета да побыстрей увидеть, что осталось,
что погибло, что можно в порядок привести... Так я рас-
суждаю или ие так?
— Так,— ответил я п прикусил губу. Смутная догад-
ка обожгла меня. Я уже понял, к чему клонит Фроликов,
но боялся в это поверить. Слишком уж просто все полу-
чалось, неожиданно просто, и было обидно до слез, что
мы сами не смогли до этого додуматься, что ничего бы,
наверно, не сделали, если бы не вылез медведем из кустов
к нашему костру «рыбный надзиратель», которого, на
наше счастье, прислал из Крупицы капитан буксира дед
Кастусь.— Выходит, они спрятали рыбу где-то здесь, не-
подалеку от нашей стоянки...
Фроликов кашлянул и прикрыл рот рукой.
— Все-таки дошло! Вот и я так думаю. Иначе в этом
поджоге нет никакого смысла. Хулиганство, да и только.
А «Мухомор» слишком хитер, чтобы бессмысленно риско-
вать. За одно боюсь: не забрали ли они свою добычу, по-
ка вы к плоту бегали?
— А у пас Ростик оставался,— сказал Витька.— Он-
то не пропустил бы...
— Ну, что ж, значит, нужно все изобразить так, буд-
то вы клюнули на их удочку.— Фроликов затоптал оку-
218
рок и набрал охапку хвороста.— Нагружайтесь топли-
вом, там собирать времени не будет.
Лохматые облака задернули луну, ветер шумел в кус-
тах, заглушая наши шаги, и ни огонька не было в окнах
угрюмого дома на бугре, и ниже, там, где темнели дома
деревни. На повороте, где виднелись неясные очертания
нашего плота, мы быстро установили палатку и разожгли
костер. Сухой, как порох, хворост ярко вспыхнул в ночи,
и Фроликов удовлетворенно сказал:
— Вот теперь порядок. А они знали, где плот палить;
сверху это место — как на ладони. Погодите, я сырого
подкину, чтоб до утра огонь не погас. Чтоб уж «Мухо-
мор» не сомневался, что вокруг пальца вас обвел.
Он притащил с берега два толстых сосновых чурбака
и кинул в огонь. Затем сделал знак рукой, и мы пошли
назад.
Неподалеку от бухточки, где вчера вечером «Кон-Ти-
ки-2» стал на свою последнюю стоянку, Фроликов оста-
новился.
— Поднимись вверх к дороге,— сказал он мне.— За-
маскируйся в кустах и наблюдай. Если что-нибудь заме-
тишь — тихонько свистни. Витька будет неподалеку,
я тоже, услышим. Нужно взять под обзор побольше мес-
та, чтобы ни> со стороны деревни, ни с реки незамеченным
никто подойти не мог.— Фроликов положил мне на плечо
руку.— Не боишься один остаться?
— Еще чего,— разозлился я.— Да что я вам — дев-
чонка, что ли!
— Тогда давай действуй.
Он с Витькой пошел дальше вдоль берега, а я нырнул
в кусты.
Есть такое время перед рассветом, когда особенно
сгущается темнота. Блекнут звезды, и луна скрывается
где-то за дальним лесом, и не темно-синим, а черным ка-
жется небо, и Млечный Путь тает на нем, как иней под
первыми лучами солнца. Холодом тянет с реки, и холод-
219
ная роса стекает за ворот при каждом неосторожном
движении, и все вокруг наполнено шорохами, вздохами,
чьими-то таинственными неразличимыми голосами. И ты
прекрасно понимаешь, что это не волки и не медведи кра-
дутся сквозь чащобу за твоей спиной, и не разбойники,
готовые тебя убить,— скорее всего бормочет и хлопает
спросонья крыльями какая-нибудь птица, но все равно
как-то неуютно становится и хочется к ребятам, к отцу,
к живому и радостному свету костра...
Я выбрал себе наблюдательный пункт за толстенной
сосной, которая высилась неподалеку от дороги: сквозь
редкий подлесок можно было различить серую ленту,
сползавшую вниз, к реке. Отсюда хорошо был виден дом
«Мухоморов»: огромным стогом сена темнел он на бугре,
вот-вот его должна была осветить первая зорька. Я долго
не сводил глаз с этого бугра, прижавшись к теплой шер-
шавой коре сосны, а потом почувствовал, что у меня от
усталости подкашиваются ноги, и сел на мягкий шиль-
вик. Мы обязательно поймаем «Мухомора». Поймаем с
«вещественными доказательствами», и тогда он получит
по заслугам. «Не таким собакам хребты ломали!» —вспо-
мнил я слова отца и усмехнулся: никуда не денешься,
«дядя Клава», сломаем и тебе хребет.
Сосна была теплой, казалось, она впитала в себя днем
солнечные лучи, а теперь понемножку отдавала их. Моя
рубашка высохла у костра, ио все-таки меня знобило.
Скорей бы солнце встало, окоченеешь до утра...
И вдруг я услышал вверху какой-то подозрительный
шорох. Я задрал голову и обмер: сверху по сосне, цепля-
ясь за сучья, ко мне спускался... Африкан. Он держал в
зубах огромного золотистого язя, и язь бил его хвостом
по лицу: шлеп, шлеп... «Вот чудеса,— подумал я,— от-
куда он тут взялся? Когда он залез на эту сосну, ведь я
уже вон сколько времени сижу под ней! Неужели они
там, наверху устроили свой тайник?»
Нужно было свистеть и звать на помощь, но я не мог
220
даже руки поднять, даже привстать. Я лежал на боку и
смотрел на Африкана и на красавца язя, которого он ежи
мал зубами, и Африкан смотрел на меня и ухмылялся
На нижнем сучке он присел и сверху вниз бросился на
меня.
Я рванулся в сторону и... открыл глаза.
Уже рассвело. Ветер торопливо гнал по небу набряк-
шие облака, стирая последние остатки ночи. По земле
стлался туман, реденький, прозрачный, как паутина. На
дороге, неподалеку от меня, стоял мотоцикл. Какой-то
человек в длинном брезентовом плаще торопливо укла-
дывал в коляску мотоцикла черный мешок. С мешка на
дорогу тоненькими струйками стекала вода.
«Проспал! Проспал, проворонил,— подумал я.— Про-
воро-ии-и-ил!»
Я вскочил на ноги. Человек уже застегивал ремни
чехла. Видимо, подо мной хрустнула ветка — он огля-
нулся.
Это был «дядя Клава».
— Стой! — сдавленно крикнул я и бросился к доро-
ге.— Сто-о-ой!
«Мухомор» вскочил в седло. Пронзительно, на весь лес
застрекотал мотор. Мотоцикл рванул с места, как вчера
рванула моторка, и... заглох. Прокатился с десяток мет-
ров по инерции и замер.
Я выбежал на дорогу.
— Сюда-а! — кричал я.— Все сюда а!
Вдали на дороге выросла фигура Фроликова. Он бе-
жал к нам, срывая с плеча ружье.
«Дядя Клава» лихорадочно крутил ручки мотоцикла.
Но машина стояла, как мертвая. Тогда он вдруг соскочил
с нее и двинулся на меня.
Я был всего в нескольких шагах от него и уже не мог
остановиться. На какое-то мгновение я увидел его глаза,
налитые кровью, а вслед за тем его кулак обрушился мне
на голову.
221
ПУТЕШЕСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Идем по болоту, перепрыгивая с одной истлевшей
кладки на другую, спотыкаясь па кочках, и черпая густая
жижа чавкает и хлюпает у нас под ногами. Стоит чуть
оступиться, сойти в сторону, и опа взрывается, забрасы-
вая нас грязью, словно шрапнелью. Пот заливает глаза.
Рюкзак с такой силой оттягивает плечи, будто набит кир-
пичами или сырым речным песком. Чтоб не упасть, сги-
баюсь крюком. Тупо поет в затылке — хорошо треснул
меня «дядя Клава», ничего не скажешь. Если бы пе
подоспели Фроликов и Витька, убил бы, наверно...
Трудна дорога в бывший партизанский лагерь. Тучей
звенят комары, какая-то мелкая мошкара забирается за
шиворот, сквозь прилипшую от пота рубашку жигают
оводнп. Как ударит, словно током все тело прожжет.
И до привала еще далеко, километра два, не меньше.
Давно осталось позади Сычково, голубая лепта реки,
наш черный, обуглившийся плот, на котором уже никто
никогда не отправится в дальнее плавание. Его разберут
на дрова, чтоб пе вынесло течением на фарватер да не
наскочил какой-нибудь буксир. Всего три дня пес он нас
на своей широкой спине по красавице Березе, а жалко,
словно бросили не груду обгоревших бревен и досок,
а живого человека, верного и надежного друга.
Наверно, оттого, что нужно вглядываться в каждую
кочку, прежде чем сделать следующий шаг, оттого, что
жарит солнце и губы пересохли от жажды, вчерашние
события кажутся далекими-далекими, будто их вовсе не
было, будто они приснились мне там, под сосной, как
приснился Африкан с золотистым язем в зубах. Не было
ни короткой свалки на дороге, ни перевернутого мото-
цикла, ни глухо прогремевшего выстрела, ни запыхав-
шихся ребят и отца, прибежавших нам па подмогу, ни
здоровенных рыбин, хлынувших из мешка в песок, ни
толпы возмущённых людей, которые провожали нас до
222
самого сельсовета по длинной деревенской улице... Но
все это было, было, и истошно голосила жена «Мухомо-
ра», призывая на нас все земные и небесные напасти,
и брызгал слюной Африкан Гермогенович, размахивая
кулаками перед лицом отца, и «дядя Клава» долго не мог
подписать бумагу, которую составил инспектор Фроли-
ков,— у него дрожали руки. А потом это все наконец за-
кончилось, и Фроликов повез нас на своей моторке в
Крупицу, хотя, по совести говоря, нам уже никуда не
хотелось, ни в какие походы — только домой, так все
устали и измотались.
Моторка неторопливо скользила по реке, огибая золо-
тые плесы, солнце дробилось в прозрачной воде на тыся-
чи маленьких солнц, и встречные буксиры весело гудели
нам, словно знали, что это именно мы помогли Фролико-
ву поймать «Мухомора», и благодарили нас за это от име-
ни Березы. И потихоньку мы пришли в себя и развесели-
лись. Особенно всех потешал «фонарь», который мне
успел «подвесить» «дядя Клава». Я смеялся вместе с ни-
ми, пока пе увидел свою физиономию в осколке зеркала,
которое нашлось у инспектора; после этого мне стало не
до смеха: здоровый синяк, лиловый с фиолетовым отли-
вом, превратил мой левый глаз в узкую щелочку...
В Крупице Фроликов достал три вместительных рюк-
зака, притащил нам с десяток банок консервов и груду
всяких концентратов. Кое-что мы прикупили: к счастью,
бумажник с деньгами отец пе оставил па плоту, а взял с
собой. Переночевали в палатке на сене и рано утром,
когда солнце еще не высушило росу, пошли к партизан-
скому лагерю. А теперь оно уже вон куда забралось, то
солнце, чуть не в зенит, по до Сухой выспы еще дале-
ко — у самого горизонта синеет сосновый остров, окру-
женный унылой равниной. Тускло блестит вода в преда-
тельских «окнах», попади в такое — засосет, если никто
пе поможет выбраться. Шуршат сухие метелки ситника.
Купами зеленеет осока. Там, где чуть посуше, полно
223
брусничника и клюквы. На ходу срываем твердые зеле-
ные ягоды, от них деревянеет язык, но зато пропадает
жажда.
В зарослях кустарников, на редких кривых березках
звенят птицы. Им-то что, им-то не нужно месить эту
грязь.
Нет, как хотите, а на плоту путешествовать куда ин-
тереснее!
— Это позавчерашняя гроза нам аукается,— говорит
отец, с трудом выдирая ногу из трясины.— До нее тут
суше было. И вообще — не пищать! Вам еще что — пол-
дороги посуху прошли. Часть болот уже осушили, видали,
какие возле Крупицы хлеба! А раньше кругом такие пи-
роги были... Веспой да осенью чуть не вплавь от самой
околицы пробирались.
Редкими купами по болоту стоят осины, их стволы
заплыли серыми осклизлыми лишаями, обросли мхом.
— Если мне не изменяет память,— останавливается
отец,— вон в той осине есть небольшое дупло. Там во
время войны был наш «почтовый ящик» — связные
оставляли записки с разными сведениями. Ну-ка, про-
верьте, а вдруг и сейчас что лежит.
Мы бредем к одинокому дереву, хотя никто не верит,
что в его дупле может что-нибудь сохраниться. Прошло
чуть не четверть века — шутка сказать! Но проверить
интересно, отчего ж не проверить!
Лера подходит к осине немножко раньше нас. А вот
и дупло. Ничего себе — небольшое! Дырища — залезть
можно. Влажная, черная... А вдруг в ней уж притаился
или гремучка?..
Лера переминается, затем решительно сует руку
вглубь. Рука погружается выше локтя. Лера шарит, ша-
рит в дупле, а мы обступили ее и заглядываем через
плечо.
— Есть! — вдруг кричит она и выхватывает руку,
словно нечаянно нащупала проводок от мины. Осторожно
224
разжимает пальцы, и мы видим у нее на ладони винтовоч-
ный патрон. Боевой патрон с пулей, бурый от ржавчины.
Витька выхватывает патрон и выворачивает пулю.
Она выходит легко: металл проржавел и разлезается, как
картон. В патроне ничего нет, пусто.
— Вовнутрь клали записку.— Отец отвернулся и
смотрит куда-то в сторону.— Тут ведь сыро, а в патроне
записка оставалась сухой...
Он берет патрон и прячет в карман.
И снова — болото, без конца и края. Хотя нет, уже
виден край: все ближе и ближе молодой подлесок, все
меньше пружинит земля.
С трудом волоча ноги, входим в рябую ольховую тень.
...И вот он перед нами — бывший партизанский ла-
герь. Большая, вытянутая в длину поляна. В центре —
братская могила, обнесенная невысокой железной оградой.
Остроугольный цементный обелиск с красной звездой, за
ее левый луч зацепилась сухая сосновая ветка с шиш-
кой,— и длинный ряд фамилий на белой, в розовых про-
жилках, мраморной доске. Третья сверху: «Лынев Н. А.»,
Миколка Лынев, сын командира, тот самый, который
подобрал и выходил подстреленного щенка. Это он со
своими товарищами прикрывал огнем партизан, проби-
вавшихся из огненного кольца.
Я закрыл глаза и вдруг отчетливо увидел в этом
скорбном списке свою фамилию. Вернее, фамилию моего
отца. «Ильин Г. Б.» Она вполне могла стоять рядом с
фамилией Миколки Лынева: Миколка и отец были друзь-
ями и одногодками и на все операции ходили вместе. А в
тот раз командир оставил сына в группе прикрытия,
а отца послал в группу, выносившую раненых. Отец упер-
ся, он хотел остаться вместе с Миколкой, но командир
сказал, что расстреляет его за невыполнение приказа. Вот
как это случилось, мне сам Андрей Никитич Лыпев ко-
гда-то про это рассказывал. Я еще маленький был, а по-
мню. И отец выполнил приказ, и группа прикрытия тоже
225
выполнила приказ, и вот все они лежат в братской могиле,
все до одного, и отец лежал бы с ними рядом, если бы
его не послали выносить раненых, и на доске была бы
выбита его фамилия...
Сколько раз я слышал эти слова: «Они погибли за вас,
за ваше счастье...» Но только здесь, у этой братской моги-
лы, я до жути отчетливо понял, что это такое. Вот похо-
ронены люди, которые погибли за моего отца, за его
боевых товарищей, за меня. Все они погибли за меня.
Чтоб я мог жить, учиться, радоваться солнцу, путешест-
вовать на плоту. Чтоб мой отец стал инженером, нала-
живал свои автоматические линии, рассказывал мне о да-
леких боях... Они погибли за меня, а я... я должен за них
жить. Я должен сделать все, что смогли бы, что должны
были сделать они. Я — их вечный должник, и мой отец,
и все мои друзья.
«Они погибли за вас...» — это, оказывается, очень по-
нятно. Нужно только молча постоять возле невысокой
оградки и немного подумать. О жизни. О людях. О себе.
И еще нужно спросить самого себя: «А ты, если придет-
ся, сможешь так? Не струсишь?» И ответить: «Не струшу.
Смогу».
По краю поляны, под рыжими соснами, стоят обвалив-
шиеся, взорванные немцами землянки. За много лет зем-
лянки совсем заплыли песком. Толстым одеялом лежит
на них прелая хвоя. Обугленные бревна торчат в разные
стороны, как орудийные стволы.
— Тут был наш штаб.— Отец показывает на длин-
ный бугор, по которому разбежались молодые елочки.—
А вот тут,— он поворачивается к северу,— жили мы, под-
рывники и разведчики
Две сосны, две родные сестры растут от одного корня
над бывшей отцовской землянкой,— одна толстенная,
другая тонкая, как хлыст. Тонкая змеей обвила толстую,
и где-то вверху густо переплелись их кроны. Отец под-
ходит к соснам, прижимается небритой щекой к шерша-
226
вой коре и гладит ее, а я не свожу с него глаз. Я пред-
ставляю, как он вместе с Миколкой Линевым возвра-
щался с задания, как вон там, за опушкой, их окликали
дозорные, а затем, доложив командиру про взорванный
эшелон, они шли сюда, под эти сосны. Мне не нужно рас-
капывать землянку, пусть ребята раскапывают, я и так
знаю ее не хуже, чем нашу квартиру. Слишком часто
вспоминал про нее отец. Я знаю, что дверь была низкой,
чтоб войти, даже им, мальчишкам, приходилось сгибать-
ся в три погибели. Вела она в яму, обыкновенную яму с
бревенчатыми стенами, чуть поднимавшимися над зем-
лей,— единственное оконце пропилили в крыше. Долго
не могли достать стекла, в дожди дыру затыкали тряпка-
ми. К зиме бревна, служившие крышей, засыпали землей
и шильником. А с оконца по очереди сметали снег.
В землянке жило шесть человек, нары стояли вдоль
узкого прохода в два этажа. В центре — печурка из желез-
ной бочки. Хорошая печурка, чуть-чуть хвороста подбро-
сишь — аж загудит, докрасна раскалится. Зато к утру
остынет — иней на трубе. Отец спал на «втором» этаже,
под самой крышей: сколько он себе шишек во время тре-
вог набил — ужас! Никак привыкнуть не мог, что брев-
на — над самой головой.
А что это там Витька нашел? Котелок помятый... Мо-
жет, отцов? Нет, свой он узнал бы.
В лагере мы пробыли весь день. Раскапывали землян-
ки, бродили по оплывшим траншеям, лазили в окопы, на
сосны, служившие партизанам наблюдательными пункта-
ми, слушали воспоминания отца о блокаде сорок третьего
года. Как-то незаметно зашел разговор о том, что мы бу-
дем делать, когда вернемся домой. Надо разметить фут-
больное поле, отремонтировать качели и сделать «гигант-
ские шаги». И еще — собрать книги для библиотеки —
отличную библиотеку можно устроить в нашей штаб-
квартире, весь двор за книгами приходить будет! — и
организовать всякие кружки: фото, радио, ну и, конечно,
227
автомобильный. Игры купим и фильмоскоп — малышам
кино пускать. Потом — обязательно собаку завести, ов-
чарку, хоть одну на всех, и рыбок, и кроликов, и голу-
бей... Голубятню во дворе построим, у нас под окнами.
А что, очень даже просто. Столбов натаскаем, досок и —
построим. Павел Петрович поможет, такую голубятню
отгрохаем — весь Северный поселок позавидует. А зи-
мой каток зальем во дворе. Проводку протянем, чтоб свет
был, и ворота хоккейные, настоящие... Хватит нашим
портфелям за все отдуваться!
И так это мы здорово размечтались, что даже пе заме-
тили, как над лесом опустилась темнота. И тогда отец
старыми партизанскими тропами повел пас на «железку».
Я никогда пе забуду той ночи. Какая-то фантастиче-
ская машина времени вдруг перенесла пас почти па
четверть века назад, и я почувствовал себя пе Тимкой
Ильиным, обычным мальчишкой из обычного двора,
а Тимофеем Ильиным, партизаном-подрывником. Лямки
рюкзака, как и утром, резали плечи, но теперь мне каза-
лось, что в нем лежат пе консервы и концентраты, а жел-
тые бруски тола и моток бикфордова шнура. Стоило трес-
нуть под ногой ветке, как я невольно вздрагивал,— вот
сейчас из-за того куста полоснет немецкий автоматчик.
А когда мы вышли к железнодорожному полотну и на
нем внезапно вырос силуэт человека, я тут же отпрянул
в кусты. Словно это был пе путевой обходчик, нетороп-
ливо возвращавшийся домой, а фашистский часовой. По-
моему, со всеми ребятами происходило что-то похожее.
Во всяком случае, все тут же залегли.
— Вот так мы лежали в кустах, а часовые ходили
вдоль насыпи навстречу друг другу,— шепотом говорил
отец.— Пост размещался вон там, в будке, мы ее два раза
забрасывали гранатами, а немцы отстраивали. Поворот,
и место высокое, оттуда обзор хороший. Вот так... Мы
оставались в кустах, а кто-нибудь один полз к самому по-
лотну, чтоб- снять часового.
228
Ветер гнал по небу облака, время от времени они- мяг-
кой шторой задергивали луну, и тогда становилось тем-
но, хоть ты глаз выколи. Но затем лупа выныривала, и мы
видели, как дрожат на рельсах маслянистые блики. Где-
то далеко, у самого горизонта, упала звезда. Она прочер-
тила небосклон, как ракета, как сигнал к бою. И в то же
мгновение за поворотом вспыхнули три огненных глаза и
глухо застонала земля: шел поезд.
Он пролетел мимо нас, весело постукивая на стыках и
сверкая освещенными окнами,— дальняя у него дорога...
А когда-то... Когда-то точно так же спешил на восток не-
мецкий поезд. Он вез на фронт танки, пушки, солдат...
И отсюда, с того места, где я сейчас лежу, прижимаясь к
жесткой траве, мой отец рывком метнулся на полотно,
а его товарищи сжали автоматы, чтобы в случае чего при-
крыть огнем. Глухо вскрикнул часовой, и на насыпи вы-
росли расплывчатые тени. А затем они исчезли в этих
же кустах, потому что за поворотом уже тяжело стонала
земля. И тот поезд никуда не ушел. Огненный взрыв пар-
тизанской мины расколол ночную тишину, вздыбились и
полезли друг на друга вагоны и платформы, со страшным
грохотом обрушиваясь под откос...
Счастливого тебе пути, поезд! Как это здорово, что ты
мчишь по мирной земле, что ты везешь наших людей,
а не чужих солдат, что мы лишь представляем себя пар-
тизанскими подрывниками...
«ТОЛЬКО НИКАКИХ ГЛУПОСТЕЙ...»
Ровно через неделю после исторического отплытия
«Кон-Тики-2» в голубые просторы Березы мы возврати-
лись домой.
Фроликов, как и обещал, устроил нас на буксир. Пра-
вда, не к деду Кастусю, дед ушел далеко в низовья, а к
другому капитану, молодому парню, и тот доставил нас
229
прямо в «бухту Удачи», откуда мы так недавно отча-
ливали.
— Завтра соберемся в штабе,— сказал отец, когда мы
ввалились во двор.— А сейчас — всем мыться и отды-
хать.— Он до хруста потянулся и мечтательно добавил: —
Двадцать часов просплю, не меньше. За весь отпуск ото-
сплюсь.
Ребята сочувственно переглянулись: действительно,
спать нашему командору пришлось маловато. И во время
ремонта, и во время путешествия.
К нашему возвращению у отца от отпуска осталось
всего восемь дней. Однако отоспаться как следует ему не
удалось. Помешало письмо, которое я выудил вместе с
кипой газет из почтового ящика. Отец прямо в подъезде
прочел письмо и поскреб затылок.
— Вовремя прибыли.— Он обиженно оттопырил гу-
бы и сунул письмо в карман.— Отзывают из отпуска.
Просят завтра утром быть на заводе, такие пироги. При-
дется ехать в Гомель, срочная работа.
Я засмеялся.
— Что ж ты — такой незаменимый?
•— Да ну тебя! — Отец забрал газеты и пошел по лест-
нице.— Иван Сергеевич, напарник мой, заболел. Белье в
прачечную отнесешь?
— Отнесу, не беспокойся. Не забудь ключ от штаба
оставить. Начнем пока сами что-нибудь делать.
— А он в буфете, там же, где ключи от гаража и ма-
шины.
Мы по очереди долго плескались в ванне, вначале
отец, затем я, и когда я вылез, растираясь мохнатым по-
лотенцем, отец уже спал, уткнувшись лицом в подушку.
Лег и я. Не включая света, долго лежал в сгущаю-
щейся темноте и день за днем вспоминал все путешест-
вие. И хохот ребят-«болельщиков» на берегу при отплытии
«Кон-Тики-2», и чайку, камнем рухнувшую в воду на
восходе солнца, и взрыв, всколыхнувший реку, и унылое
230
болото, по которому мы пробирались на Сухую выспу,
и долгие разговоры у вечерних костров... И мне казалось,
что за одну эту неделю я повзрослел больше, чем за весь
минувший год.
Когда я проснулся, отца уже не было. На письмен-
ном столе лежали деньги и записка: «Убери квартиру,
отнеси в прачечную белье, купи еды. Вернусь дней через
пять-шесть. Будь здоров. Папа».
Я умылся, застлал постель, затем принялся за убор-
ку. Повсюду — на полу, па подоконниках, на книжных
шкафах — толстым слоем лежала пыль. Удивительно,
откуда она берется? Как проникает сквозь двойные ра-
мы, сквозь плотно закрытые двери? Всего неделю не были
дома, а теперь — только успевай тряпку прополаскивать
да воду менять.
Стоя среди сверкающих лужиц, я раздумывал, с ка-
кого угла начать мыть пол, когда в квартиру без стука
ворвался Витька.
Взлохмаченный, взъерошенный, он еще из коридора
крикнул:
— Отец дома?
— Уехал,— ответил я.— В командировку.
— Надолго? — Витька поскользнулся на мокром по-
лу и чуть не влетел в таз с водой.— Он же в отпуске.
— Отозвали. Дней на пять.— Я предусмотрительно
отодвинул таз.— А что случилось?
— Все пропало... Африкан в нашем штабе склад
устроил.
— Какой склад? — удивился я.— Когда он успел? Да
и вообще — ключ от подвала ведь у нас.
— Успел, пока мы в Крупице по болотам лазили.
А ключ... У него таких ключей завались! Наш замок
гвоздем можно было отомкнуть. А ты его попробуй! За-
пломбировал...
— Подожди, не кричи.— Я торопливо натянул кеды
на мокрые ноги,— Пошли посмотрим.
231
Подвал был ярко освещен. У двери штаба, запертой
на висячий замок, стояли Лера, /Кека и Ростик. Они уны-
ло поглядывали на эмалированную табличку, привинчен-
ную к доскам:
«Склад. Посторонним не входить».
Я подергал замок.
Железо глухо лязгнуло.
— Вот так...— вздохнул Жека.— А мы, дураки, ста-
рались...
Витька сжал кулаки.
— Это он нам за своего братца мстит. Мало плота
показалось. Вот возьму сейчас ломик и выдеру этот за-
мок к чертям собачьим вместе с пломбой, будет тогда
знать...
— Не стоит,— рассудительно сказал Ростик.— Хо-
чешь, чтоб пас опять в краже со взломом обвинили? Кто
его знает, что он сюда понаставил, пришьет что-либо, то-
гда оправдывайся...
— А может, Африкан Гермогенович в городе? Давай-
те сходим к нему,— предложила Лера.— Поговорим...
Должна ж у него быть хоть капля совести!
— Была у собаки хата, а у «Мухоморов» совесть,—
проворчал Витька.— Он с нами п говорить пе станет. Са-
ми мы ничего не добьемся, нужно Глеба Борисовича
ждать.
Витька грохнул со зла ногой в замкнутую дверь и по-
шел домой. А мы с Лерой все-таки отправились в домоуп-
равление: лучше же, чем просто сидеть и ждать. Но там
никого не было, кроме старенькой бухгалтерши. Загляды-
вая сквозь очки в какую-то длиннющую ведомость, она
неторопливо перекидывала па счетах костяшки.
— В отпуске Африкан Гермогенович,—сказала бухгал-
терша, оторвав глаза от своей ведомости.— С неделю на-
зад к брату в деревню уехал. На двадцать четыре рабочих
дня. Правда, дня два назад, было заглянул на часок, но
опять уехал. А вы по какому вопросу?
232
Мы ие стали объяснять ей свой «вопрос», а поскорей
выскочили на улицу.
— Мы — туда, ой — оттуда, мы — оттуда, он — ту-
да! — ухмыльнулся Жека.— Ну, куда мы теперь? Может,
тоже в Сычково?
— В райком комсомола,— предложила Лера.
Секретарь райкома, загорелая девушка в белой блузке
с комсомольским значком, усадила нас вокруг своего сто-
ла. Покусывая кончик карандаша, внимательно выслуша-
ла длиннющий Лерин рассказ. Что-то записала у себя на
календаре. Улыбнулась.
— Все уладится, ребята. Но придется обождать, пока
ваш домоуправ вернется из отпуска.
— Но ведь это еще дней двадцать ждать! — завопил я.
— Что ж поделаешь, ребята.— Секретарь тряхнула ко-
ротко подстриженными волосами.— Сами понимаете:
склад, материальные ценности... Без него никто ие откро-
ет. Правда, мы попробуем вашего Африкана Гермогенови-
ча вызвать, но твердо ие обещаю.— Она встала и пожала
нам руки.— Только никаких глупостей ие делайте, а то
сами себе навредите. Договорились?
— Договорились,— за всех ответила Лера.
Прошло два дня. Два длинных скучных дня. Мы соби-
рались то у пас, то у Крысевичей, пытались чем-то заня-
ться, ио все валилось из рук.
В довершение ко всему испортилась погода. Зарядил
нудный, совсем осенний дождь. Даже мяч ие погоняешь.
Не унывала только Лера. Чтобы растормошить нас,
она где-то выкопала две старые географические карты и
предложила сделать большого змея. Я открыл гараж, и
мы принялись клеить раму. Вдруг Витька присвистнул и
отложил стамеску: из своего подъезда вышел Африкан-
младший.
Мы думали, что он в Сычкове, оказывается, нет, вер-
нулся в город.
Африкан постоял, задрав голову и поглядывая на низ-
233
кие тучи, затем поднял ворот плаща и направился прямо
к нам. Подошел, прислонился к косяку.
— Здорово, братики-матросики!
— Привет от рваных штиблет,— буркнул Витька.
— Что, накрылся ваш штаб? — Африкан ухмыльнул-
ся и щелчком сбил с рукава плаща дождинку.— Делали
штаб, а получился склад...
Мы молча переглянулись. Витька засопел, но тоже
сдержался.
— Это — что, это еще цветочки...— Африкан изо всех
сил старался вызвать нас на разговор.— Вот вернется ба-
тя из отпуска, ягодки будут. Ои вам устроит веселую
'жизнь! Осенью на площадке деревья посадят. Точно-точ-
но. Это не беседки, их автокраном на другое место не пе-
ретащишь. И гаражи снесут. Придется Глебу Борисовичу
свою машину под балконом ставить...
— Чему ты радуешься?— в упор глядя на Африкана,
сказал я.— Что твой отец — плохой человек, этому, да?
Так тебе ж плакать надо, а не радоваться. Если б у меня
был такой отец, я от него в детдом удрал бы. Дурак ты,
Африкан, и больше никто.
— От дурака слышу! — взвизгнул Африкан — видно,
мои слова задели его за живое.— Батя к вам, как к людям
отнесся, а вы... Доносчики, вот кто вы!
— Врешь! — Витька схватил стамеску и так решитель-
но шагнул к Африкану, что тот отшатнулся.— Врешь, мы
не доносчики! Мы прямо сказали, что вы — подлецы! Ме-
лочные вы людишки, и месть ваша мелочная. Чихали мы
на нее! Проваливай отсюда, пока по шее не надавали, не
о чем нам говорить.
— Мало каши ели! — Африкан сунул руки в карманы
и повернулся на каблуках.— Адью, братики-матросики.
Ауфидерзейн.
Он ушел.
А мы. еще немного повозились со змеем и отправились
в кино: работа явно не клеилась.
234
сквозь дождь И ТУМАН
На время, пока отец в командировке, Людмила Миро-
новна разрешила Витьке ночевать у нас, чтоб мне не было
так скучно. Пришел он поздно, часов в девять, и мы засе-
ли за шахматы. Не успели доиграть вторую партию, как
пронзительно зазвенел звонок. Кто б это мог быть? Не-
ужели Ростик или Жека?
Я открыл. За дверью стояли Африкан-младший и Ан-
на Михайловна, его мама.
— Заходите,— растерялся я.
Они вошли, и Анна Михайловна тут же прислонилась
к стене, хватая открытым ртом воздух. Казалось, она вот-
вот упадет. Промокший платок сбился у нее на затылок,
пряди волос прилипли к щекам, с плаща стекала вода.
Африкан стоял чуть сзади, насупившись и прикусив ниж-
нюю губу. Видно было, что оба чем-то взволнованы.
— Папа дома? — отдышавшись, спросила Анна Ми-
хайловна.
-— В командировке,— ответил я.
— Пошли,— сказал Африкан и дернул мать за рукав.
Анна Михайловна закрыла лпцо руками и заплакала.
Громко, навзрыд. Я аж перепугался.
— Что случилось? Зачем вам отец?
— Долго рассказывать,— покачал головой Африкан.—
Пошли, ма...
. — Куда ты ее тащищь? — крикнул Витька.— Она ж
чуть на ногах держится! Пройдите, Анна Михайловна,
присядьте.— Он взял ее за руку и повел в комнату.
Вздрагивая от слез, она послушно пошла за Витькой и тя-
жело опустилась в кресло,— Тимка, подай воды. Что
с вами?
— У Африкана Гермогеновича... сердечный приступ.—.
Стакан дрожал в руках Анны Михайловны, и вода вы-
плескивалась ей на плащ, будто он был еще недостаточно
мокрым.— Это ж в такой спешке выехал — лекарства не
235
взял. А как его сейчас отве-
зешь? Мы с Африкашей уже
полгорода обегали. Последний
теплоход в семь сорок ушел, а
автобус — еще раньше, в пять
пятнадцать. Такси не идут —
далеко, мол, им всего на сорок
километров от города разреша-
ется, а в Сычково почти шесть-
десят. Вот мы и подумали: мо-
жет, Глеб Борисович...
— Пошли, мам...—Африкан
шмыгнул носом и оглушитель-
но чихнул.—Чего ты им все это
рассказываешь? Они ж рады...
— Замолчи!—крикнула Ан-
на Михайловна.— Не могут лю-
ди чужой беде радоваться.—
Она затрясла головой и снова
начала плакать.— Дай хоть ми-
нутку посидеть, а то у самой
сердце выскочит.
— Да вы ие волнуйтесь, Анна Михайловна,— сказал
я.— В Сычкове медпункт есть, фельдшер, а в Крупице —
целая больница. Найдут там для Африкана Гермогенови-
ча лекарство.
— То-то, сынок, и дело, что такого не найдут.— Анна
Михайловна вытерла краем платка лицо.— Раз уж теле-
грамму отбили: вези, мол, срочно лекарство, значит, их-
нее ие помогает.— Она подняла голову и с надеждой по-
смотрела на меня.— Тимочка, голубчик ты мой, а может,
ты сам нас подкинешь? Дорога туда хорошая, асфальто-
вая, всей-то езды часа два в оба конца, а Африкаша гово-
рил, что ты машину не хуже шофера водишь. Выручи, ми-
лый. А уж я тебе за это, сколько скажешь, заплачу... По-
мрет ведь Африкан Гермогенович, не доживет до утра,..
236
У меня гулко, на всю комнату, стукнуло и оборвалось
сердце.
— Боюсь, Анна Михайловна,— запинаясь, ответил я.—
Дождь сейчас, туман... Я еще сам, без отца, никогда не
ездил, даже в хорошую погоду. А в такую он меня н
близко к баранке не подпустил бы. Вы но думайте, мне
машины пе жалко... Я вас боюсь не довезти.
— Пошли! — в четвертый раз крикнул Африкан.— Че-
го ты перед ними унижаешься?! Я ж тебе говорил ие хо-
дить сюда! Это из-за пих отец, из-за них...
— Постойте! — Витька усадил привставшую Анну Ми-
хайловну в кресло.— У вас же есть хороший, настоящий
шофер. Сейчас я сбегаю за Антоном Александровичем.
— Попробуй,— я почувствовал, что сердце у меня вер-
нулось на прежнее место и стало легче дышать.— Это бы-
ло бы самое лучшее. Скажи, что ключ от зажигания и тех-
нический талон дома. Но оп не поедет на чужой машине,
ие имеет права.
— А оставлять умирать человека «»п имеет право? —
рявкнул Витька и выскочил из квартиры.
Африкан все еще топтался у двери.
— Пройди,— сказал я.— Сядь.
Ои покачал головой и отвернулся. По его лицу текли
слезы. А может, это были следы дождя?
В подъезде хлопает дверь, и мы, все трое, вздрагива-
ем. Нет, шагов на лестнице ие слышно, это кто-то с перво-
го этажа. Что он, заблудился, Витька? Квартиру Антона
Александровича найти ие может? Почему они так -долго
не идут? А вдруг и Жениного отца нет дома? Тогда что
делать? Сесть за руль самому? Да я же врежусь в первую
встречную: полоснет фарами включенными по глазам,
ослепит и — вдребезги! Или — на мокром асфальте рас-
крутит, вынесет на левую сторону да какому-нибудь гру-
зовику — под колеса... И пикнуть не успеешь. Мало что я
там хвастался,, какой из меня водитель... Это когда зна-
ешь, что отец рядом, что ои в любую секунду руль вывер-
237
нет и с тормозами управится, тогда и повоображать мож-
но. Но если все-таки Аптона Александровича нету? Или
он откажется? Да нет, не должен отказаться, не такой он
человек! А все же? Останусь только я... Поведу или
струшу?
Снова хлопает дверь, и снова мы вздрагиваем. Бух-
бух-бух!— грохочут на лестнице шаги, и в квартиру вле-
тает Витька. За ним входит Антон Александрович.
— Лекарство с Собой? — спрашивает он у Анны Ми-
хайловны.
Она поспешно достает из кармана пузырек.
— Давай ключи.— Это уж мне.— Машина заправле-
на?
— Не знаю. Во всяком случае, в багажнике должны
быть две запасные канистры.
Антон Александрович проводит рукой по своему ежи-
ку и стряхивает с ладони дождинки.
— Поехали. Если инспектор остановит, скажем, пусть
сам везет.— Он подмигивает мне и берет ключи.— Слупит
с нас твой батька шкуру за такое самоуправство. Кварти-
ру замкни как следует.
Мы выходим к гаражу. Антон Александрович звякает
в потемках ключами. Дождь еле моросит, но зато туман
такой, что освещенные окна домов расплылись пятнами.
— Погодка...— ворчит Антон Александрович, хлопая
дверцей машины.— Хороший хозяин собаку не выгонит.
Едем. Анна Михайловна сидит впереди, рядом с Анто-
ном Александровичем, мы втроем — сзади. Сидим, тесно
прижавшись друг к другу плечами, и я чувствую, что Аф-
рикан дрожит, словно ему холодно. Еще бы, такая у че-
ловека беда! Я не думаю, я просто не могу думать о том,
сколько раз он нас подводил, сколько мы перетерпели из-
за него и Африкана Гермогеновича, все это чепуха по
сравнению с тем, как сейчас должно быть горько и труд-
но ему: где-то в Сычкове, за шестьдесят километров от-
сюда, умирает отец... И я крепче прижимаюсь к Африка-
238
ну плечом, я чуть не наваливаюсь на него, чтоб передать
ему часть своего тепла: мне кажется, что от возбуждения
я весь горю, как раскаленная печь. И Африкан постепен-
но перестает дрожать, он откидывается на сидепье и за-
крывает глаза.
«Дворники» старательно и неутомимо сгребают со
смотрового стекла дождевую пелену. Аптон Александро-
вич подался вперед, он похож па черную нахохлившуюся
птицу. Большие, как лопаты, руки спокойно лежат на ба-
ранке, плечи сведены, чуть серебрится в тусклом свете
лампочек па приборной доске короткий ежик. Вокруг —
белесое месиво. В нем растаяли очертания улиц — по ка-
кой это мы едем, не могу узнать,— утонули дома. Редкие
встречные машины идут медленно, словно паощупь, вре-
мя от времени они тревожно вскрикивают, будто заблу-
дившиеся в лесу дети. От крика этого у меня по спине по-
лзут мурашки: все еще никак пе могу избавиться от ощу-
щения, что ие Жекин отец, а я сам сижу за рулем и вгля-
дываюсь в вязкий туман.
Выходим на магистраль.
— Сейчас пост ГАИ,— негромко говорят Аптон Алек-
сандрович. — Если пронесет — тогда все в порядке. Если
пет... — И включает четвертую скорость.
Мы цепенеем. Мы боимся дышать, будто по шуму на-
шего дыхания там, в милицейской будке, смогут опреде-
лить, что пас обязательно нужно задержать. Л это —лшп-
ние объяснения, это потерянное время: cko.ui.ko его уже
потеряли Африкан и Анна Михайловна, пока метались по
городу!
Справа от дорогп, пробивая туман, светится желтый
фонарь. Под ним смутно темнеют силуэты каких-то ма-
шин. Вот они уже остались позади. Растаяли. Исчезли.
— Пронесло! — Антон Александрович вытирает рука-
вом лоб и добавляет газа.— Через часок будем на месте.
И тут рука Африкана клещами сжимает мою руку.
—- Ребята,— бормочет ои, и я вижу, как блестят бел-
239
ки его глаз,— это все я, ребята... И с сарайчиками, и с
плотом, и со штаб-квартирой... Но я больше никогда, слы-
шите, никогда...
— Ладно, кончай,— свистящим шепотом отвечает
Витька.— Будто мы не догадывались! А мы тебе лягу-
шек подкинули. Вот так...
* * *
Лето пролетело как один день. Не успели оглянуться,
а сверкающий солнечный круг уже замкнулся. «Детки, в
школу собирайтесь, петушок пропел давно...» Сколько мы
со своим командором когда-то планов насочиняли, а успе-
ли сделать — с гулькин нос. Ну, качели для малышей,
книжек с полсотни собрали, рыбок завели — три аквари-
ума. А голубятню еще не достроили, нигде мелкой желез-
ной сетки не достанем. И собаки еще нету. Правда, Афри-
кан пообещал привезти из Сычкова щенка — помните, ка-
кой у «дяди Клавы» на цепи волкодавище сидел? Ну, вот,
чтоб от такой собаки щенка заполучить, можно и потер-
петь, пока Африкан к своему дядьке выберется. Во вся-
ком случае, конуру мы уже соорудили. Роскошная кону-
ра, просто дворец, а не. собачья будка!
За браконьерство Клавдия Гермоген овича судили. Мы
выступали на суде как свидетели. В тюрьму его не поса-
дили, но оштрафовали как следует. Десятому закажет!
Вот и все. А сегодня мы идем в школу: Витька, Лера,
Ростик, Жека, Казик, Африкан и я. Все вместе. В 7-й
класс «А». Мы выходим из своих подъездов медленно и
важно, чуть помахивая новенькими портфелями, прохо-
дим мимо качелей, мимо покосившихся футбольных ворот,
мимо яблонь, на которых уже давным-давно нет ни одного
яблочка, а потом срываемся и бежим во весь дух, как пер-
воклашки, которым не терпится поскорее сесть за парты.
И когда я оборачиваюсь, я вижу возле беседки наших от-
цов. Они стоят, курят и молча глядят нам вслед.
240
SO
X
Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ
Музей детских книг DjVu/PDF
sh eba.spb.pu/bi в