Author: Ольминский М.С.   Ленин В.И.   Меринг Ф.   Крыленко Н.В.   Плеханов Г.В.   Еремеев К.С.   Луначарский А.В.   Воровский В.В.   Кузнецов И.В.   Скворцов-Степанов И.И.   Горький А.М.   Вилькина Л.Н.   Спандарян С.С.   Бедный Демьян   Шаумян С.Г.   Роднов Дм.  

Tags: литературоведение  

Year: 1981

Similar

Большевистские издательские дела в 1905-1907 гг. Мои воспоминания

Литературная критика

Поэзия в большевистских изданиях 1901-1917

Дела света и дела тьмы

Text 
                    
БИБЛИОТЕКА «ЛЮБИТЕЛЯМ РОССИЙСКОЙ СЛОВЕСНОСТИ»

ИЗ ЛИТЕРАТУРНОГО НАСЛЕДИЯ

ЧАСТЬ
ОБЩЕПРОЛЕТАРСКОГО
ДЕЛА
Литературная критика
в дореволюционных большевистских изданиях

«Современник»
Москва
1981


8Р1
4-25

Предисловие, составление и примечания
пр оф. И. В. Кузнецова

'ПРЕДИСЛОВИЕ, СОСТАВЛЕНИЕ, ПРИМЕЧАНИЯ.
©ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВРЕМЕННИК», ¡981 г.


ЗА ПАРТИЙНОСТЬ И МАСТЕРСТВО
ПРОЛЕТАРСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
Характеризуя политическую газету как партийный орган, В. И. Ленин
неизменно отмечал огромное значение публикации на ее страницах литератур­
ной критики, которую он считал одной из форм политического воспитания
широких масс трудящихся. Поэтому, как редактор большевистских изданий,
он всемерно добивался, чтобы литературно-критические статьи являлись
органической, составной частью партийных газет, чтобы литературная крити­
ка, поэзия и проза были неразрывно слиты с большевистской партийной
работой по подготовке великой русской революции. В письме к А. М. Горь­
кому ют 7 февраля 1908 года, особо отмечая важность литературной критики
в газете, он писал: «Во сколько раз выиграла бы и партийная работа через
газету, не столь одностороннюю, как прежде, — и литераторская работа,
теснее связавшись с партийной, с систематическим, непрерывным воздействием
на партию! Чтобы не «набеги» были, а сплошной натиск по всей линии, без
остановки, без пробелов, чтобы с.-д. большевики не только нападали по час­
тям на всяких оболтусов, а завоевывали все и вся...» 1
Связанная непосредственно с политическими вопросами, литературная
критика занимала достойное месю во всех большевистских газетах и жур­
налах, начиная с «Искры» — родоначальницы большевистской прессы. Имен­
но «Искра» помогла сложиться в цельное направление большевистским взгля­
дам на литературный процесс, на ее страницах была всесторонне обоснована
политика партии в области литературы. Деятельность «Искры» — яркий и
поучительный пример борьбы за высокую идейность литературы, за ее мас­
совость, народность, за реализм. Газета в то же время вела самую непри­
миримую борьбу с антиреалистическими концепциями в области эстетики и
критики.
Характерная особенность искровских литературных и театральных рецен­
зий, отмечает в своем исследовании «Ленинская «Искра» и литература»2
в. X Максимова, в том, что они порой органически вводились в статьи и
1 Ленин В И. Поли. собр. соч., т. 47, с. 134.
2 См.: Максимова В. А. Ленинская «Искра» и литература, М„
«Наука», 4975, с. 41.

3


другие материалы, посвященные практическим вопросам партийной работы.
Действительно, специальных статей и рецензий на художественные произве­
дения в «Искре» немного. Мало их было и в издававшемся одновременно
с «Искрой» журнале «Заря». В рецензии на роман фон Поленца «Крестья­
нин», помещенной в последнем, четвертом номере журнала, Г. В. Плеханов
свидетельствует: «До сих пор в «Заре» почти не было отзывов о беллетри­
стических произведениях. В будущем их, вероятно, появится очень немного:
недостаток места заставляет нас ограничиваться в нашем обзоре новых книг
литературными произведениями, имеющими более близкое отношение к со­
циализму» 1.
Однако впоследствии литературная критика заняла в большевистских
изданиях значительное место. Особенно много статей по вопросам литерату­
ры и искусства опубликовано в «Правде», «Звезде», «Социал-демократе»,
«Мысли», «Просвещении» и «Новой жизни». Анализ этих материалов свиде­
тельствует, что главное их направление — борьба за коммунистическую пар­
тийность пролетарской литературы. Много внимания уделялось пропаганде
реалистических традиций русской классической литературы, последовательно
велась борьба против литературного распада (особенно в годы реакции),
постоянной была тема воспитания пролетарских писателей и поэтов.
Высоко оценивая культурное наследие прошлого, А. М. Горький отмечал,
что русский народ при наличии самых ужасных условий создал удивительную
литературу, живопись и музыку, которой восхищается весь мир. «Гигант
Пушкин, величайшая гордость наша и самое полное выражение духовных сил
России, — пишет А. М. Горький, — а рядом с ним волшебник Глинка и пре­
красный Брюллов, беспощадный к себе и к людям Гоголь, тоскующий Лер­
монтов, грустный Тургенев, гневный Некрасов, великий бунтовщик Толстой
и больная совесть наша — Достоевский; Крамской, Репин, неподражаемый
Мусоргский, Лесков, все силы, всю жизнь потративший на то, чтобы создать
«положительный тип» русского человека, и, наконец, великий лирик Чайков­
ский и чародей языка Островский...
Все это грандиозное создано Русью менее чем в сотню лет. Радостно, до
безумной гордости волнует не только обилие талантов, рожденных Россией
в XIX веке, но и поражающее разнообразие их... Мы имеем право гордиться
разнообразием фантастически прекрасного горения русской души, и да укре­
пит оно нашу веру в духовную мощь страны» 2.
Трудно переоценить роль передовой русской литературы в развитии
революционного движения в России. В книге «Что делать?» В. И. Ленин
писал: «...роль передового борца может выполнить только партия, руководи­
мая передовой теорией. А чтобы хоть сколько-нибудь конкретно представить
себе, что это означает, пусть читатель вспомнит о таких предшественниках
русской социал-демократии, как Герцен, Белинский, Чернышевский и блестя­
щая плеяда революционеров 70-х годов; пусть подумает о том всемирном

1 «Заря», 1902 (август), № 4, с. 247.
2 Горький А. М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 24. М., Гослитиздат, 1953,
с. 184.

4


значении, которое приобретает теперь русская литература...» 1 Русскую про­
грессивную литературу, развитие которой шло под знаменем Белинского,
Герцена, Чернышевского, Добролюбова, всегда отличало беззаветное служе­
ние делу освобождения народа. Именно с этих позиций и освещала больше­
вистская пресса творчество классиков русской литературы. «Борцами
с крепостной неволей» называет «Правда» русских писателей, начиная с
Кантемира, Новикова и Радищева, кончая Некрасовым, Тургеневым, Салты­
ковым-Щедриным.
Значение таких писателей, как А. И. Герцен, в подготовке русской рево­
люции определил в своих трудах В. И. Ленин. В статье «Памяти Герцена»,
увидевшей свет на страницах центрального органа партии — газеты «Социалдемократ», читаем: «Чествуя Герцена, пролетариат учится на его примере
великому значению революционной теории; — учится понимать, что беззавет­
ная преданность революции и обращение с революционной проповедью к наро­
ду не пропадает даже тогда, когда целые десятилетия отделяют посев от жат­
вы; — учится определению роли разных классов в русской и международной
революции. Обогащенный этими уроками, пролетариат пробьет себе дорогу
к свободному союзу с социалистическими рабочими всех стран, раздавив ту
гадину, царскую монархию, против которой Герцен первый поднял великое
знамя борьбы путем обращения к массам с вольным русским словом-»2.
У В. И. Ленина мы находим высокую оценку литературной деятельности
В. Г. Белинского, особенно его знаменитого «Письма к Гоголю» как одного
из лучших произведений бесцензурной демократической печати, сохранивших
на долгие времена свое актуальное значение. Немало в ленинских работах
страниц, посвященных Н. Г. Чернышевскому. «От его сочинений веет духом
классовой борьбы», — писал В. И. Ленин, особо отмечая, что Чернышев­
ский «был замечательно глубоким критиком капитализма, несмотря на свой
утопический социализм»3.
Вслед за В. И. Лениным с глубоким анализом творчества революционных
демократов выступали В. В. Воровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольмин­
ский и другие. Среди этих публикаций большой интерес представляет статья
Н. В. Крыленко «Памяти Н. А. Добролюбова», напечатанная в декабре
1911 года в «Звезде». Бывают эпохи, пишет он, которые врезаются в память
неизгладимыми чертами, которые как бы затвердевают в памяти народа.
К их числу относит публицист и эпоху 60-х годов, именуя ее эпохой «вели­
ких реформ», «великих порывов». «Эпоха эта, — говорится в статье, — пред­
ставляется нам светлой и прекрасной, чуть ли не доходящей до значения
Великой французской революции»4. Именно в эту эпоху сумели возвыситься
на недосягаемую высоту два крупнейших ее представителя — Чернышевский
и Добролюбов, сумевшие в пределах своей исторической действительности
провидеть и указать зарю будущего. В статье последовательно проводится
мысль, что каждый из них внес свою лепту в великое дело революционного

1
2
3
4

Ленин
Ленин
Ленин
«Звезда»,

В. И.
В. И.
В. И.
1911,

Поли. собр. соч., т. 6, с. 25.
Поли. собр. соч., т. 21, с. 261—262.
Поли. собр. соч., т. 25, с. 94.
22 декабря(1912, 4 января).
5


воспитания- масс. Характеризуя Н. А. Добролюбова как литературного кри­
тика, Н. В. Крыленко особо акцентирует внимание на его великой' роли как
общественного деятеля. «Его знаменитые статьи, — подчеркивает публицист, —
«Что такое обломовщина?» и «Когда же придет настоящий день?» — статьи,
которые и теперь нельзя читать без внутреннего трепета, лучше всяких слов
обнаружат перед читателем великую роль Добролюбова в развитии русского
самосознания... Радикал и демократ по убеждениям, социалист-народник в
программе максимум, Добролюбов близко подходил к Марксу своей филосо­
фией истории и был интуитивным представителем классовой точки зрения
в тактике. Прежде и после всего Добролюбов был общественный деятель,
и его знамя и лозунги отчасти явились предвестниками русского марк­
сизма» ‘.
О том, что в русскую литературу вместе с Добролюбовым «хлынула це­
лая рать молодых людей», полных энергии, жажды дела, веры в светлое
будущее, впечатляюще показал в своей статье в журнале «Просвещение»
Б. В. Воровский. Пред нами предстает один из величайших русских социа­
листов, равный Чернышевскому.' Миросозерцание Добролюбова, по мнению
критика, отличается замечательной стройностью и цельностью, оно все про­
никнуто тем единством, без которого немыслимо научное миропонимание.
«Конечно, — заключает В. В. Воровский, — марксизм подвел под шаткую
систему Добролюбова прочное основание учения о развитии производительных
сил и, сообразно времени и новому «горючему материалу», сделал другие
тактические выводы. Но по духу своего учения, по методу мышления, по
глубине анализа Добролюбов ближе к современному марксизму, чем к своим
якобы преемникам 70-х и 80-х гг.» 2.
Подлинный пример применения марксистских принципов к живому лите­
ратурному материалу являют выступления о классиках русской литературы
М. С. Ольминского, который особенно высоко ценил Салтыкова-Щедрина.
Публикации М. С. Ольминского в «Правде», «Просвещении» и других изда­
ниях воссоздают образ писателя-сатирика, всю жизнь призывавшего не по­
гружаться в текущие мелочи, а вырабатывать идеалы будущего, руковод­
ствоваться этими идеалами. Хотя М. Е. Салтыков-Щедрин не был пролетар­
ским писателем, замечает М. С. Ольминский, он принадлежит к числу тех
немногих писателей, память о которых будет дорога и священна для всех
сознательных рабочих, как дорога для них память о Белинском, Добролю­
бове, Некрасове, Глебе Успенском. Характеризуя идейное содержание и ре­
волюционную направленность гениальной сатиры великого русского писателя,
М. С. Ольминский проникновенно заключал: «Не суждено было ему, умер­
шему в 1889 году, видеть подъем и расцвет рабочего движения, не суждено
было изобразить пролетария-борца, творящего новую жизнь. Но сам этот
пролетарий-борец долго еще будет черпать художественное наследие и
умственную пищу из творений великого русского социалиста-утописта.
И ставя Щедрину памятник на площади, пролетарий-борец не забудет по­
ставить ему и другой, более ценный памятник, не на площади, а в своем
1 «Звезда», 1911, 22 декабря (1912, 4 января).
2 «Просвещение», 1912, № 2, январь, с. 13.

6


сознании, обогащенном и просветленном сочинениями М. Е. Салтыкова» \
Статьи М. С. Ольминского о Салтыкове-Щедрине — ценный вклад в об­
щий фонд трудов о писателе-сатирике. Отмечая, что литературная критика
М.. С. Ольминского не только проливает свет на процесс выработки коммуни­
стического принципа в области художественной литературы и художественной
критики, но и является для нас опорным пунктом для дальнейшей нашей
работы, А. В. Луначарский писал: «Не только ни один критик, который будеть. впредь писать о Салтыкове-Щедрине, не сможет пройти мимо работ
Ольминского, но и читатель, который хочет иметь право называть себя обра­
зованным коммунистом, образованным советским гражданином и который
поэтому должен воспринять в себя значительную часть оставленных Щедри­
ным сокровищ, должен будет знакомиться с ним через посредство Ольмин­
ского» 2.
В критических выступлениях по вопросам литературы большевистская
печать отводила значительное место стихотворным произведениям тех авто­
ров, поэтическая дума которых была неразлучна с думой народной. В их
числе были Н. П. Огарев, Н. А. Некрасов, И. С. Никитин, Т. Г. Шевченко,
Леся Украинка, Акоп Акопян и другие, сумевшие выразить душу народа, его
борьбу за свободу. Чаще всего литературная критика рассматривала произ­
ведения великого русского поэта Н. А. Некрасова. В статьях «Н. А. Некрасов
(к 35-летию со дня смерти)», «Некрасов и деревня», «Некрасов в деревне»,
«Доля женщины-крестьянки», опубликованных в «Правде», перед читателями
предстал поэт, который, как подчеркивалось в газете, был не только спут­
ником, но и союзником пролетариата в революционной борьбе. «Правда»
видит в поэзии Н. А. Некрасова источник бодрости и радости борьбы, что в
условиях нарастания революционного подъема имело особенно важное значе­
ние. «...Если кто трудится и борется в надежде на светлое будущее, — чита­
ем в одном из выступлений «Правды», — какой бы черный и неблагодарный
труд ни утомлял его к концу рабочего дня, нужен его душе отдых, и свет­
лый праздник мысли, и поддержка дружеского сочувствия... Пусть позовет он
к себе Некрасова, пусть перечтет его страницы, полные горячей любви к че­
ловеку, — и с этих страниц вольются в утомленную душу такое тепло и такая
жажда иной, лучшей жизни, что захочется снова работать, снова бороть­
ся...»3. Газета печатает немало отзывов читателей о своем любимом поэте,
особенно отзывов из деревни, где даже неграмотные учили его стихи наи­
зусть. «Как воздух необходим для дыхания, как солнце необходимо для
согревания, так и Некрасов необходим для широких масс!» — говорится в
одном ’ИЗ отзывов.
Для дальнейшего просвещения пролетариата, поднятия его классового
самосознания умело использовала большевистская печать и творчество
И. С. Никитина, талантливого певца крестьянской жизни, лично изведавшего
пучину горя народного. К числу писателей — друзей рабочего класса болыпе-

1 Ольминский М. Статьи о Салтыкове-Щедрине. М., Гослитиздат,
1959, с. 100.
2 Луначарский А. В. Критика и критики. М., Гослитиздат, 1938,
с. 268.
3 «Правда», 1912, 29 декабря.

7


вистская печать относит и таких поэтов, как Леся Украинка. В связи с се
кончиной в 1913 году «Правда» поместила написанный М. С. Ольминским
некролог. Представив поэтессу как друга рабочих, он писал: «Леся Украинка,
стоя близко к освободительному общественному движению вообще и проле.’
тарскому в частности, отдавала ему все силы, сеяла разумное, доброе, веч­
ное. Нам надо сказать ей спасибо и читать ее произведения,, печатавшиеся в
лучших украинских журналах»1. Пропагандируя свободолюбивую поэзию
Леси Украинки, Акопа Акопяна и. других выдающихся национальных поэтов,
большевистская печать сплачивала на борьбу с царизмом' трудящихся всех
национальностей.
Из всех литературных тем, освещавшихся в большевистской печати, пер­
вое место, бесспорно, занимает тема жизни и деятельности Л. Н. Толстого.
Это отчетливо проявляется уже в «Искре»: речь о нем идет в 25 номерах из
51 2. Статьи о Л. Н. Толстом публиковались в «Социал-демократе», «Звезде»,
«Мысли», «Рабочей газете», «Нашем пути», «Пролетарии», «Бакинском рабо­
чем», «Современной жизни». Шесть статей о творчестве гениального худож­
ника написал В. И. Ленин: «Лев Толстой, как зеркало русской революции»,
«Л. Н. Толстой», «Л. Н. Толстой и современное рабочее движение», «Толстой
и пролетарская борьба», «Герои «оговорочки», «Л. Н. Толстой и его эпоха»,
четыре статьи опубликовал в большевистских изданиях Г. В. Плеханов: «Сме­
шение представлений», «Карл Маркс и Лев Толстой», «Заметки публициста
«Отсюда и досюда», «Еще о Толстом». Со статьями о Л. Н. Толстом высту­
пали также С. Шаумян, С. Спандарян, И. И. Скворцов-Степанов. Все назван­
ные публикации связаны с двумя важными датами общественно-политичес­
кой жизни России: с 80-летним юбилеем Толстого (1908) и смертью писа­
теля (1910).
Толстой — один из любимых писателей В. И. Ленина. При чтении его
статей о Толстом невольно приходят на память воспоминания А. М. Горь­
кого:
«Как-то пришел к нему и — вижу: на столе лежит том «Войны и мира».
— Да, Толстой! Захотелось прочитать сцену охоты, да вот вспомниЛі
что надо написать товарищу. А читать — совершенно нет времени. Только
сегодня ночью прочитал вашу книжку о Толстом.
Улыбаясь, прижмурив глаза, он с наслаждением вытянулся в кресле и,
понизив голос, быстро продолжал:
— Какая глыба, а? Какой матерый человечище! Вот это, батенька, худож­
ник... И знаете, что еще изумительно? До этого графа подлинного мужика в
литературе не было.
Потом, глядя на меня прищуренными глазками, спросил:
— Кого в Европе можно поставить рядом с ним?
— Некого.
И, потирая руки, засмеялся довольный» 3.
Никто, как Ленин, не сумел раскрыть величайшее значение творчества

1 «Рабочая правда», 1913, 30 июня.
2 См.: Максимова В А. Ленинская «Искра» и литература, с. 106.
3 Горький А. М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 17, с. 38—39.
8


Толстого, охарактеризовав его «как шаг вперед в художественном развитии
всего человечества» Ч И никто, как Ленин, не дал такой резкой и беспощад­
ной, критики'слабых сторон толстовского мировоззрения. В статье «Лев Толстойк как зеркало русской революции» читаем: «Противоречия в произведе­
ниях, взглядах, учениях, в школе Толстого — действительно кричащие. С одной
стороны, гениальный художник, давший не только несравненные картины рус­
ской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы. С другой
стороны — помещик, юродствующий во Христе. - С одной стороны, беспощад­
ная критика. капиталистической эксплуатации, разоблачение правительствен­
ных насилий, комедии суда и государственного управления, вскрытие всей
глубины противоречий между ростом богатства и завоеваниями цивилиза­
ции и ростом нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой сторо­
ны, — юродивая проповедь «непротивления злу» насилием»2.
В результате глубочайшего анализа творчества Толстого В. И. Ленин
показал в своих статьях, что писатель был выразителем идей и настроений
русского крестьянства в период между 1861 и 1905 годами. Противоречия во
взглядах Толстого, особо подчеркивает В. И. Ленин, действительно зеркало
тех противоречивых условий, в которые поставлена была историческая дея­
тельность крестьянства в революции 1905—1907 годов.
Положительное значение имели статьи о Толстом Г. В. Плеханова. В го­
ды реакции либерально-буржуазные публицисты объявили Толстого учителем
человечества, создателем новой «человеческой религии». Плеханов нанес
сокрушительный удар по всем, кто хотел «дополнить». Толстым Маркса,
вскрыл всю пропасть, отделяющую марксизм от «толстовщины». Одобритель­
но отозвался о статьях Г. В. Плеханова В. И. Ленин. В письме А. М. Горь­
кому он сообщал: «Насчет Толстого вполне разделяю Ваше мнение, что лице­
меры и жулики из него святого будут делать. Плеханов тоже взбесилсявраньем и холопством перед Толстым, и мы тут сошлись. Он ругает за это
«Нашу Зарю» в ЦО (следующий номер), я в «Мысли»...»3
Следует, однако, заметить, что Г. В. Плеханову не удалось дать верной
классовой оценки творчества Толстого, поскольку он решительно отрицал
связь его творчества с революцией. Иное у В. И. Ленина: о Толстом он
пишет как «о зеркале русской революции», делая свои выводы на основе
конкретного анализа эпохи Толстого. «Сопоставление имени великого худож­
ника с революцией, — пишет В. И. Ленин, — которой он явно не понял, от
которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным,
и искусственным. Не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает
явления правильно» 4. И тут же следует доказательное разъяснение: «...если
перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из су­
щественных сторон революции он должен был отразить в своих произве­
дениях» 5.
Ленинские статьи, рассеивая ложь либералов о Толстом как «учителе

1 Ленин В.'И.
2ЛенинВ И.
3 Ленин В. И.
4 Л е н и н В. И.
’Там же.

Поли.
Поли.
Поли.
Поли.

собр.
собр.
собр.
собр.

соч., т. 20, с. 19.
соч., т. 17, с. 209.
соч., т. 48, с. 12.
соч., т. 17, с. 206.
9


жизни», подводили ж. единственно правильному выводу: только тогда добьет­
ся русский народ освобождения, когда поймет, что не у Толстого надо ему
учиться добиваться лучшей жизни, а у класса, значения которого не пони­
мал Толстой и который единственно способен разрушить ненавистный Толсто?
му старый мир, — у пролетариата *.
Самое пристальное внимание в большевистской печати уделялось
А. М. Горькому. Творчеству великого пролетарского писателя посвящены
выступления В. В. Воровского, А. В. Луначарского, К. С. Еремеева, С. Ша­
умяна. Глубокую оценку роману А. М. Горького «Мать» и другим его произ­
ведениям дал В. И. Ленин. Уже в «Искре», другом и соратником которой в
борьбе за освобождение трудящихся являлся любимый писатель пролетар­
ских масс, в статье «Начало демонстраций» В. И. Ленин писал: «В Нижнем
небольшая, но удачно сошедшая демонстрация 7-го ноября была вызвана
проводами Максима Горького. Европейски знаменитого писателя, все оружие
которого состояло — как справедливо выразился оратор нижегородской
демонстрации — в
свободном
слове,
самодержавное
правительство
высылает без суда и следствия из его родного города. Башибузуки
обвиняют его в дурном влиянии на нас, — говорил оратор от имени всех рус­
ских людей, в ком хоть капля стремления к свету и свободе, — а мы заявля­
ем, что это было хорошее влияние...»2 Величие А. М. Горького как писателя,
отмечается в выступлениях большевистской прессы, в том, что он пытается
отобразить особенности психики новых людей, борющихся в современном
обществе за новую правду.

* * *

Исходя из учения К. Маркса и Ф. Энгельса о классовой природе искус­
ства в классовом обществе, В. И. Ленин в первой легальной бельшевистской
газете «Новая жизнь» указал на необходимость «выдвинуть принцип пар­
тийной литературы, развить этот принцип и провести его в жизнь в возможно
более полной и цельной форме»3. В своей программной статье «Партийная
организация и партийная литература» он убедительно показал, в чем этот
принцип партийной литературы состоял. «Не только в том, — подчеркивалось
в статье, — что для социалистического пролетариата литературное дело не
может быть орудием наживы лиц или групп, оно не может быть вообще ин­
дивидуальным делом, не зависимым от общего пролетарского дела. Долой
литераторов беспартийных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное
дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком»
одного единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в
движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Литератур­
ное дело должно стать составной частью организованной, планомерной,
объединенной социал-демократической партийной работы» 4.

1
2
3
4

См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 71.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 5. с. 370.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 12, с. 100.
Т а м ж е, с. 100—101.
10


Принцип партийности выдвигался В. И. Лениным во имя создания сво­
бодной литературы, свободной от капитала, свободной от карьеризма, свобод­
ной от буржуазно-анархического индивидуализма. Предвидя, что найдутся
истеричные интеллигенты, пылкие сторонники свободы, противники подчине­
ния коллективности такого тонкого, индивидуального дела, как литературное
творчество, В. И. Ленин отвечал этим буржуазным индивидуалистам, что их
речи об абсолютной свободе — одно лицемерие. В статье неопровержимо
доказывалось, что в обществе, основанном на власти денег, не может быть
свободы реальной и действительной. «Свободны ли вы, — пишет В. И. Ленин, — от вашего буржуазного издателя, господин писатель? от вашей бур­
жуазной публики, которая требует от вас порнографии в рамках и картинах,
проституции в виде «дополнения» к «святому» сценическому искусству?
Ведь эта абсолютная свобода есть буржуазная или анархическая фраза (ибо,
как миросозерцанье, анархизм есть вывернутая наизнанку буржуазность).
Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Свобода буржуаз­
ного писателя, художника, актрисы есть лишь замаскированная (или лице­
мерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от содер­
жания.
И мы, социалисты, разоблачаем это лицемерие, срываем фальшивые вы­
вески, — не для того, чтобы получить неклассовую литературу и искусство
(это будет возможно лишь в социалистическом внеклассовом обществе), а
для того, чтобы лицемерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией,
литературе противопоставить действительно свободную, открыто связанную
с пролетариатом литературу» *.
.Борьба за действительно свободную, открыто связанную с пролетариатом
литературу и является одним из основных направлений литературной кри­
тики в большевистской печати. Ее вели В. В. Воровский, А. В. Луначарский,
М. С. Ольминский, К. С. Еремеев, Демьян Бедный, А. М. Горький. В их
выступлениях неизменно проводилась ленинская мысль о том, что беспар­
тийность в буржуазном обществе есть лишь лицемерное, прикрытое, пассив­
ное выражение принадлежности к партии эксплуататоров.
Из многочисленных выступлений указанных авторов особого внимания
заслуживает статья А. В. Луначарского «Задачи социал-демократического
художественного творчества», опубликованная большевистским легальным
журналом «Вестник жизни» в январском номере за 1907 год. Вся статья была
утверждением того, что социал-демократическое творчество должно сущест­
вовать, будет существовать и что оно уже имеет свои задачи. Отдавая дань
величайшего уважения первому пролетарскому писателю — А. М. Горькому,
А. В. Луначарский выражает уверенность в том, что близость части интел­
лигенции к пролетариату должна будет породить социал-демократическую
беллетристику, а затем и живопись, и скульптуру, так как вне пролетариата
возможно только либо примирение с позорной действительностью, либо бес­
плодный протест, ибо вне пролетариата нет силы, способной «оружие крити­
ки» превратить в «критику оружием» и в социальное творчество. Надо
открыть восхищенным взором душу пролетария, призывает публицист, от1 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 12, с. 103—104.
Н


крыть, как бесценное золото, для того чтобы радостно ковать из него чудес­
ные шедевры, снова подчеркивая, что открывать этот клад начал А. М. Горь­
кий.
Заканчивая статью, А. В. Луначарский особо выделяет: «Итак, я утверж­
даю: в общем интеллигенции легче, гораздо легче, выдвинуть из среды своей
художника-социалиста, чем пролетариату, в общем естественнее, что красоту
нового строя душевного, а через него и красоту нового мира первыми увидят
Марксы беллетристики, Энгельсы кисти и Лассали резца. И до них, может
быть и даже несомненно, облегчат им путь более скромные, но не менее
искренние и нужные работники искусства.
Конечно, художник должен свободно избрать себе задачу. Но дело кри­
тика указывать назревающие задачи. Быть может, это облегчит художнику
его выбор. Осветить все углы современности светом беспощадной критики,
но не критики отчаянного отщепенца, а критикой сознательного врага старого
мира во имя Любимого нового»1.
Борясь оружием литературной критики за действительно пролетарское
искусство, большевистская печать последовательно развенчивала продажный
характер буржуазных литераторов, клеветавших по наущению своих хозяев
на тех, кто свое партийное перо отдал борьбе за освобождение народа.
В ноябре 1909 года целый ряд клеветнических выступлений по адресу
А. М. Горького и А. В. Луначарского был помещен в московских буржуазных
газетах, в том числе в газете крупного финансиста Рябушинского «Утро
России». Всем «чернильным холопам», продавшимся своим хозяевам «за пу­
дики мучки», «залепил публичную оплеуху» со страниц большевистского
журнала «Вестник труда» И. И. Скворцов-Степанов. «Осенью 1909 года, —
вспоминал он впоследствии, — я воспользовался нашей газетой «Вестник
труда», чтобы залепить публичную оплеуху всей «обозной сволочи», которая
тогда царила в буржуазной печати... С товарищами, которых трепали на
страницах газет, я был связан тогда и по партии и лично. Я поддался своего
рода «парламентскому кретинизму» и решил, что как человек, выдвигавший­
ся от нашей партии кандидатом во II и III Государственные думы... я обя­
зан дать решительный отпор гнусным газетным гиенам и шакалам, которые
следуют за бандами контрреволюции» 2.
Так появилась статья «Капитал й газеты», в которой на основе ленин­
ских установок о партийности литературы публицист гневно заклеймил про­
дажность буржуазных литераторов. Капитал, подчеркивает И. И. СкворцовСтепанов, создает армию чернильных рабов, от которых требуется одно:
поставлять ходкий товар. Отстаивая высокие принципы партийного литера­
тора, он с достоинством писал: «Быть литературным пролетарием вовсе не
значит быть литературным рабом: работать на литературный капитал вовсе
нс значит торговать убеждениями. Белинский, один из величайших русских
критиков, всю свою жизнь оставался пролетарием, или, точнее, кустарем,

' Луначарский А. Собр. соч. в 8-ми т., т. 7. М., Гослитиздат, 1967,
с. 166.
2 Степанов И. От революции к революции. Сб. статей. 1905—1917 гг.
М.—Л., Госиздат, 1925, с. 15—16.

12


который работал на скупщика, на Краевского, издававшего «Отечественные
записки». Но здесь капиталист подчинялся пролетарию, здесь пролетарий
определял всю литературную сторону. Краевский заведовал хозяйственной
частью журнала и получал барыши; Белинский пользовался журналом, как
средством пропаганды своих убеждений» Ч Партийный литератор должен
быть таким, заключает И. И. Скворцов-Степанов, чтобы никакой капитал не
смел посягнуть на его убеждения, чтобы вся его деятельность была борьбой
за свои идеалы.
Страстными поборниками пролетарского искусства выступали М. С. Оль­
минский и К. С. Еремеев. Их статьи в «Звезде» и «Правде» внесли достойный
вклад в процесс выработки коммунистических принципов в области художест­
венной литературы и литературной критики. И здесь следует прежде всего
выделить статью М. С. Ольминского «Поход против М. Горького». Великий
пролетарский писатель выступил в 1913 году с протестом против постановки
инсценировки «Бесов» Ф. ЛЕ Достоевского в Художественном театре. И вся
буржуазная пресса не упустила случая ополчиться против всемирно извест­
ного писателя, потому что на вопросе о Достоевском, как подчеркивает
М. С. Ольминский, столкнулись два мира: пролетарский и буржуазный. Про­
летарский мир в лице М. Горького выступил против соглашения с реакцией,
против антисемитизма, против неблагородства человеческой души. Против
него — другой мир, готовый обниматься и с реакцией и с антисемитизмом,
готовый продать свое «благородство души» первому, кто пожелает выступить
покупателем. «На этом примере, — делает вывод М. С. Ольминский, — рабо­
чие должны учиться понимать те, далеко не благородные вожделения, кото­
рые обычно кроются под пышными фразами о святости искусства и о чистом
искусстве» 2.
Рабочий читатель энергично откликнулся на выступления М. Горького и
М. С. Ольминского. В «Правду» поступило много писем, объединенных единой
мыслью: с Горьким все, с кем будущее. «Мы, рабочие-учащиеся, — гово­
рится в одном из писем в редакцию, обращенном к М. Горькому, — обсудив
ваше выступление против постановки «Бесов» на сцене Художественного
театра, искренне присоединяемся к вашему протесту. Пусть на вас льют
помои все, кто утратил настоящую идейную почву. Грязь, брызжущая от
писаний литераторов из «Биржевки», не запятнает пролетарского певца —
поэта низов. Вместе со всеми настоящими демократами мы протестуем про­
тив ничем неприкрытого цинизма всех этих крикунов, которые осмелились
перед лицом всего русского общества из-за угла напасть на вас»3.
Глубокие мысли о классовости искусства находим в выступлении
К. С. Еремеева в связи с выходом в 1914 году сборника пролетарских писа­
телей. Даже те поэты, разъясняет К. С. Еремеев, которые создают фантасти­
ческие грезы или рисуют сказочные дали незнакомых стран, не могут отор­
ваться от действительности. Их грезы всегда отображают психологию н
идеалы того или иного класса, той или иной социальной группы. В статье

1 «Вестник труда», 1909, № 2, 12 декабря.
2 «За правду», 1913, № 3, 4 октября.
3 «За правду», 1913, № 23, 30 октября.
13


убедительно раскрыта суть буржуазного декадентского искусства. Писателидекаденты, подчеркивает автор, в своих произведениях отражают психоло­
гию умирающей буржуазии, они даже в грезах рисуют контуры лишь более
прикрашенного, идеализированного буржуазного мира, неизменно обосновы­
вают грубую животную жизнь буржуа, его эротические похождения. Совер­
шенно другая психология у борющихся общественных групп. У классов,
шествующих вперед, заинтересованных в создании нового строя, иное миро­
ощущение. Писатели и поэты этих групп, заключает свою, мысль К. С. Ере­
меев, являются неумолимыми критиками всего старого и зовут вперед,
к борьбе за светлое будущее.
Подлинным гимном пролетарскому искусству звучала опубликованная в
«Вестнике жизни» статья Франца Меринга «Фердинанд Фрейлиграт». Она
была посвящена 30-летию со дня смерти поэта «Новой Рейнской газеты», ко­
торую редактировали К. Маркс и Ф. Энгельс. На рост художественного
таланта поэта, отмечается в статье, сильно повлияла его дружба с К. Марк­
сом. «Следы гения Маркса, — пишет Ф. Меринг, — можно непосредственно
доказать в целом ряде стихотворений Фрейлиграта. Некоторые из них мож­
но понять вполне только в связи с одновременно опубликованными статья­
ми Маркса»*. Глубокое духовное сотрудничество с К. Марксом помогло
поэту создать песни, ставшие близкими сердцу немецкого рабочего. Эти
песни, подчеркивается в заключение статьи, «моложе и новее, чем все «моло­
дые» «новые» современные поэты» 2.
Еще ярче образ передового борца, пролетария-поэта воссоздан в
ленинской статье «Евгений Потье». Одним из самых великих пропагандистов
посредством песни назвал В. И. Ленин автора бессмертного гимна пролета­
риев всех стран — «Интернационала». «Эта песня, — читаем в статье, — пере­
ведена на все европейские и не только европейские языки. В какую бы страну
ни попал сознательный рабочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы
чужаком ни чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от роди­
ны, — он может найти себе товарищей и друзей по знакомому напеву
«Интернационала» 3.
Ленинские идеи партийности искусства являлись основой в борьбе за
пролетарскую литературу в местных и в национальных большевистских изда­
ниях: в них перепечатывались отдельные положения ленинской статьи «Пар­
тийная организация и партийная литература», публиковались содержательные
выступления, раскрывавшие всю важность искусства для народа в великой
борьбе за освобождение труда. В статьях «О Горьком», «Кое-что о религии
Л. Н. Толстого» С. Шаумяна, «Благородное негодование» С. Спандаряна и
др., опубликованных в закавказских большевистских Изданиях, воздается
должное тем писателям и поэтам, которые впервые в армянской литературе
заговорили о страданиях, муках и стремлениях трудящегося люда. Немало
строк посвящено А. М.. Горькому, который, достигнув верхов литературной
славы, сделавшись кумиром читающей публики, пришел в своем естественном
1 «Вестник жизни», 1906, № 2, 10 апреля, с. 24.
2 Т а м же, с. 25.
3 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 273.

14


развитии к рабочим, «принес им свой художественный талант, стал е ними
под одно знамя, сделался их певцом и бытописателем» *.
Развитие принципов реалистического пролетарского искусства требовало
самого беспощадного изобличения растлевающего влияния реакционного ис­
кусства. Временное торжество контрреволюции в стране после поражения
первой русской революции вызвало литературный распад. Появилась целая
орава модных писателей, критиковавших и разносивших марксизм, воспе­
вавших предательство и половой разврат под видом культа личности. Уста­
навливая прямую связь между политической и. литературной реакцией,
В. В. Воровский в статье «О буржуазности модернистов» писал: «...если
будущему историку литературы придется характеризовать нашу теперешнюю
модную беллетристику и критику, ему придется указать, что этот больной
цветок родился на почве общественной реакции среди части интеллигенции,
разочаровавшейся в общественных вопросах, бросившейся очертя голову в
личные, вернее, физические наслаждения, но не могущей простить неразоча­
рованным своего прежнего очарования» 2.
Впав в мистику и эротизм, ренегатская литература в противовес горь­
ковскому: «Человек — это звучит гордо» — стала доказывать, что «чело­
век от природы подл». Проповедникам скептицизма, пессимизма, призывав­
шим «так же часто менять мировоззрение, как ботинки», дал достойную отпо­
ведь со страниц «Новой жизни» А. М. Горький. Клеймя ренегатов и преда­
телей революции, он в «Заметках о мещанстве» писал: «...ренегаты, опьянен­
ные мстительной злобой, цинично плясали разнузданный танец торжества
своего над могилами павших героев, а мещане, безразличные, наслаждались
покоем и крепким порядком в серой мгле все победившей пошлости, — в эту
пору государство снова хлопотливо стягивало грудь народа железными обру­
чами рабства...» 3
Наиболее полным выражением идеологии распада явилась «веховщина».
Подчеркивая родство идеек веховпев с разбродом среди интеллигенции,
В. И. Ленин в статье «О «Вехах» отмечал: «Вехи» — крупнейшие вехи на
пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма во­
обще с русским освободительным движением, со всеми его основными зада­
чами, со всеми его коренными традициями» 4. Сокрушительный удар по идео­
логии политического и литературного распада В. И. Ленин нанес в статье
«Еще один поход на демократию», опубликованной в «Невской звезде» в
1912 году. Изобличая литературно-критическую линию кадетско-веховского
журнала «Русская мысль» и выступавших на ее страницах" А. Щепетова,
П. Струве, Ф. Сологуба, Б. Садовского, 3. Гиппиус и других сторонников
подновленной программы «веховщины», он писал: «Особенно нестерпимо
бывает видеть, когда субъекты, вроде Щепетова, Струве, Гредескула, Изгоева и прочей кадетской братии, хватаются за фалды Некрасова, Щедрина и
т. п. Некрасов колебался, будучи лично слабым, между Чернышевским и
‘ШаумянС. О Горьком. — «Современная жизнь», 1911, № 1,26 марта.
2 Воровский В. В. Литературно-критические статьи. М., Гослитиздат,
1956, с. 183.
3 Г о р ь к и й А. М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 23, с. 359.
4 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 19, с. 168.

15


либералами, но все симпатии его были на стороне Чернышевского. Некрасов
по той же личной слабости и грешил нотками либерального угодничества, но
сам же горько оплакивал свои «грехи и публично каялся в них:
Не торговал я лирой, но бывало,
Когда грозил неумолимый рок,
У лиры звук неверный исторгала
Моя рука...

~

«Неверный звук» — вот как называл сам Некрасов свои либерально­
угоднические грехи. А Щедрин беспощадно издевался над либералами и
навсегда заклеймил их формулой: «применительно к подлости».
Как устарела эта формула в применении к Щепетовым, Гредескулам и
прочим веховцам! Дело теперь совсем не в том, чтобы эти господа применя­
лись к подлости. Куда тут! Они сами по своему почину, на свой лад,
исходя из неокантианства и других модных «европейских» теорий, построили
свою теорию «подлости» *,
Беспощадно развенчивал декадентов М. С. Ольминский. Примечательно
в этом отношении его выступление в «Правде» «Искусство Ф. Сологуба».
Противопоставляя подлинную народную поэзию Н. А. Некрасова упадочни­
ческим стишкам Сологуба, публицист доказательно проводит мысль о том,
как далек великий русский поэт от так называемого «чистого» искусства.
«Некрасова, — пишет он, — еще никто никогда не оскорблял обвинением
в служении чистому искусству». И тут же приводит ряд стихов Некрасова
и низкопробных писаний Сологуба, чтобы еще ярче предстал перед читателя­
ми контраст между подлинным искусством и бульварными стишками пред­
ставителя «чистого» искусства Сологуба. Процитировав целиком его стихо­
творение «Три девы», М. С. Ольминский заключал, что в этом произведении
предстает во всей красе поэт «чистого» искусства Сологуб — не то подвы­
пивший буржуазный саврас, не то плюгавый и похотливый «культурный»
старикашка. «Стихотворение «Три девы», — заключает публицист, — грязное
в нравственном отношении произведение. Но не удивляйтесь, читатель, этому:
все-таки оно произведение «чистого» искусства. С названием здесь произошло
то же, что и с названием политических партий: грязь свойственна «чистому»
искусству в не меньшей мере, чем коварство и корысть свойственны «правым»
политическим партиям» 2.
Столь же непримирим был М. С. Ольминский и к другим бесчисленным
бульварного толка беллетристам, которым реакционная критика прощала
любые художественные несовершенства их творений, лишь . бы они «хоро­
шенько жарили» по людям 1905 года. К числу таких героев дня принадлежал
украинский буржуазный писатель-националист В. Винниченко. М. С. Ольмин­
ский не замедлил представить его подлинное лицо читателям. В статье
«Беллетрист» Винниченко» обстоятельно показано, почему с ним так усердно
носится кадетская печать: «Русская мысль», «Современное слово» и другие

1 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 84—85.
2 «За правду», 1943, 10 октября.
16


издания — за клевету на революционеров, за пасквили, которые из чувства
брезгливости вряд ли будут читать.
Красноречивую оценку «беллетристу» Винниченко дал В. И. Ленин.
В письме к Инессе Арманд о романе В. Винниченко «Заветы отцов» он писал:
«Прочел сейчас... новый роман Винниченко, что ты прислала. Вот ахинея
и глупость! Соединить вместе поболоше всяких «ужасов», собрать воедино и
«порок» и «сифилис» и романическое злодейство с вымогательством денег
за тайну (и с превращением сестры обираемого субьекта в любовницы) и
суд над доктором! Все это с истериками, с вывертами, с претензиями на
«свою» теорию организации проституток. Сия организация ровно из себя
ничего худого не представляет, но именно автор, сам Винниченко, делает из
нее нелепость, смакует ее, превращает в «конька» *. Здесь важно заметить,
что именно этот роман Винниченко получил в устах буржуазных критиков
весьма лестную оценку, расценивших его как «хорошее подражание» До­
стоевскому. «Подражание есть, — замечает в том же письме В. И. Ле­
нин, — ...и архискверное подражание архискверному Достоевскому. По
одиночке бывает, конечно, в жизни все то из «ужасов», что описывает
Винниченко. Но соединить их все вместе и таким образом — значит
малевать ужасы, пужать и свое воображение и читателя, «забивать» себя
и его.
Мне пришлось однажды провести ночь с больным (белой горячкой)
товарищем — и однажды «уговаривать» товарища, покушавшегося на само­
убийство (после покушения) и впоследствии, через несколько лет кончившего-таки самоубийством. Оба воспоминания а Іа Винниченко. Но в обоих слу­
чаях это были маленькие кусочки жизни обоих товарищей. А этот претенци­
озный махровый дурак Винниченко, любующийся собой, сделал отсюда
коллекцию сплошь ужасов — своего рода «на 2 пенса ужасов». Бррр... Муть,
ерунда, досадно, что тратил время на чтение» 2.
Критикуя таких, как Винниченко, большевистская печать вскрывала не
только их отталкивающий натурализм, сочетаемый с мистикой, но и их глу­
бокий реакционный смысл. В романах, подобных «Заветам отцов», подчерки­
вается в большевистской литературной критике, можно усмотреть явное
стремление реакции, запугав человека, дезорганизовать его волю к борьбе за
свое освобождение.
Литературный распад сильно проявился в ликвидаторской беллетристике,
направленной против «подполья», против большевиков и представлявшей из
себя, по оценке «Правды», смесь пасквиля с наивным вздором. Именно та­
кими были произведения на страницах легальной ликвидаторской «Новой
рабочей газеты». В одном из ее номеров появился рассказ Н. Тасина «Гриш­
ка социал-демократ», вызвавший решительный протест читателей «Правды»,
которые единодушно заявляли, что рассказам с подобными выпадами против
социал-демократов место лишь в черносотенных изданиях. По поводу этого
рассказа со специальной статьей выступил М. С. Ольминский, заявивший, что
появление подобного пасквиля не является случайным. Арцыбашев, Сологуб,

1 Ленин В. И. Поли собр. соч., т. 48, с. 294.
8 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 48, с. 295.

17


Винниченко — все давали в обилии материал «для беспардонного зубоскаль­
ства» *.
Образцом иудиной литературы назвала этот рассказ «Правда». Подобные
рассказы лишний'раз свидетельствовали, что буржуазные интеллигенты, киш­
мя кишевшие в революции 1905 года, ушли от рабочего движения. Показы­
вая, как произошел этот отлив, М. С. Ольминский пишет: «Отдельный человек
может совершить измену и предательство, ничем не прикрашивая своего
поступка. Но для целого общественного слоя — да еще умственно развито­
го — необходимы мостики и прикрасы, чтобы и самое предательство было
как бы не предательством, а служением чему-то высокому. Таким мостиком
или прикрасой издавна являлась в истории теория чистого искусства, искус­
ства для искусства. По этой теории на первом плане должно быть не содер­
жание, а форма... И вот в литературе недавних лет читатели стали ценить
«только талант». А талантливыми считались как раз те произведения, которые
помогали совершать предательство без лишних, укоров совести» 2.
Что лозунг чистого искусства лишь прикрытие для «рыцарей мракобесия,
реакции и предательства» — ярко раскрыл в своих выступлениях в «Звезде»
Демьян Бедный. В статьях «Их лозунг», «Критическая гримаса», «Юбиляры»,
«Маскарад благотворительности», критикуя мещанскую пошлость 3. Гиппиус,
А. Белого, А. Аверченко и других, поэт писал: «Всякий раз, когда в нашем
благословенном отечестве жизнь становится невмоготу, когда миазмами раз­
ложения отравлен воздух и нечем дышать, — в пору наибольшего единения
печального бесправия с диким произволом, — постоянно и неизменно, с ка­
кой-то роковой неизбежностью, снова и снова в русской литературе выдви­
гается — под тем или иным флагом — один и тот же лозунг: искусство для
искусства. На этот раз, начертав его на своем картонном щите, выступил
с ним Андрей Белый, пресловутый горемычный бард и сумбурный теоретик
российского чахлого символизма»3.
«Горемычным бардам» и «сумбурным теоретикам» символизма, господам
-кафешантана из «Сатирикона», большевистские публицисты неизменно про­
тивопоставляли здоровое, реалистическое творчество Горького, давали высо­
кую оценку произведениям И. А. Бунина, А. Н. Толстого, С. Н. Сергеева-Ценского. В статьях «Литература и демократия», «Возрождение реализма» и
других выступлениях в «Правде» особо отмечалось, что на арену обществен­
ной жизни выступил новый социальный класс, в недрах которого идет колос­
сальный творческий процесс. Газета акцентирует внимание на том, что
рабочей и крестьянской демократии исторически предназначено обновить Рос­
сию, что лишь ее представителям удастся вписать в историю русской лите­
ратуры яркую и красивую страницу после тех бледных и неярких страниц,
которые вписывались в нее последние годы размякшей интеллигенцией.
«Реализм побеждает и должен победить, — читаем в одной из статей
К. С. Еремеева. — Ему принадлежит будущее, с ним связывают свою судьбу
лучшие деятели литературы» 4.

1
2
3
4

«Правда труда», 1913, 7 сентября.
Т а м же.
«Звезда», 1912, 4 (17) марта.
«Путь правды», 1914, 26 января.
13


Неразрывная связь между подлинным искусством и завоевывающим 'но­
вую жизнь пролетариатом подчеркивалась также в выступлениях по вопросам
театра, кино, живописи, музыки. Регулярно театральная жизнь освещалась в
«Новой жизни», в «Правде». В годы нового революционного подъема в «Прав­
де» были помещены статьи «Современный *еатр и рабочие», «Рабочий театр
в Петербурге», «Театр в деревне», «Развлечение для народа», «Чем воспи­
тывать народ», «Кинематограф и рабочие» и т. д. Случалось, что рецензии на
постановки, в которых показывалось полное бесправие рабочих в буржуаз­
ном мире, заканчивались прямым призывом к революционной борьбе. Приме­
чательна в этом отношении опубликованная в московской большевистской
газете «Наш путь» рецензия на постановку в театре Корша драмы Г. Хейерманса «Гибель «Надежды», заканчивавшаяся следующим обращением к чи­
тателям: «Погибла шхуна «Надежда», разбиты надежды жен и матерей.
Но не погибнет наша надежда. Наш корабль крепок. Бойко стучат машины,
вздуваются паруса от попутного ветра. Имя ему — Марксизм. По бурным
волнам, не боясь ни бури, ни рифов, он домчит нас в царство свободы. Сме­
лее, товарищи, за руль, к машинам, к парусам и на славные вахты!» Ч
Велика роль большевистской печати в воспитании рабочих-литераторов:
только в «Звезде» и «Правде» с 1910 по 1914 год их выступило около
четырехсот. О том, какое воздействие оказывала «Правда» на начинающих
писателей и поэтов, свидетельствует А. Сурков: «На страницах «Правды»
прочел я впервые хлесткие, злые, понятные моему сильно униженному и
оскорбленному сердцу сатирические стихи и басни Демьяна Бедного. На стра­
ницах же «Правды» прочел я и первые стихи о рабочей жизни. Под влия­
нием этого написал сам несколько стихотворений, подражающих стихам
пролетарских поэтов, и послал их в «Правду»...» 2

Характеризуя В. В. Воровского как литературного критика, А. В. Луна­
чарский заметил, что его статьи не просто один из моментов истории, что
его критику следует рассматривать двояко: с точки зрения той роли, кото­
рую он сыграл во время появления его статей, и с точки зрения той цен­
ности, которую имеют его статьи в настоящее время 3. Эти слова полностью
применимы ко всей литературной большевистской критике, продолжающей
оказывать самое, благотворное влияние на творческое развитие советской
литературы и искусства, помогающей бороться за идейность литературы, за
высокое художественное мастерство, за укрепление ее связи с практикой
коммунистического строительства.
Все более возрастает роль советской литературы и искусства в воспи­
тании советского „человека, активного строителя коммунистического общества.
В постановлении ЦК КПСС «О дальнейшем улучшении идеологической,

1 «Наш путь», 1913, 12 сентября.
2 СурковА. Соч. в 2-х т., I. г. М., Гослитиздат, 1954, с. 10.
3 См.: Луначарский А. В. Критика и критики. М.., Гослитиздат, 1938,
с. 205—206.

19


политико-воспитательной работы» о программных целях нашей партии в облас­
ти формирования коммунистического сознания советских людей сказано:
«Эти цели — воспитание всех трудящихся в духе высокой идейности и пре­
данности социалистической Родине, делу коммунизма, коммунистического
отношения к труду и общественной собственности, полное преодоление пере­
житков буржуазных взглядов и нравов, всестороннее, гармоническое развитие
личности, создание подлинного богатства духовной культуры» 1. В свете этих
задач советская литературно-художественная критика призвана глубоко
анализировать явления, тенденции и закономерности современного художест­
венного процесса. Глубине социального анализа в сочетании с эстетической
взыскательностью и учит большевистская литературная критика, осново­
положником которой является великий Ленин.
Проф. И. В. Кузнецов

1 О дальнейшем улучшении идеологической, политико-воспитательной ра­
боты. Постановление ЦК КПСС от 26 апреля 1979 года. КПСС о средствах
массовой информации и пропаганды. М., Политиздат, 1979, с. 344.

20


«ИСКРА»

Из статьи:
«НАЧАЛО ДЕМОНСТРАЦИЙ»
Две недели тому назад мьт отмечали 25-летие первой соци­
ально-революционной демонстрации в России 6 декабря 1876 г.
на Казанской площади в Петербурге1 и указывали на громад­
ный подъем демонстрационного движения в начале истекающего
года. Мы говорили, что демонстранты должны выставить более
определенный политический лозунг, чем «земля и воля»
(1876 г.)2, — более широкое требование, чем «отмена Времен­
ных правил» (1901 г.). Таким лозунгом должна быть полити­
ческая свобода, таким общенародным требованием должно быть
требование созыва народных представителей.
И вот мы видим уже, что демонстрации возобновляются по
самым различным поводам и в Нижнем, и в Москве, и в Харь­
кове. Возбуждение повсюду растет, и необходимость объединить
его в один поток против самодержавия, сеющего везде произвол,
угнетение и насилие, становится все настоятельнее. В Нижнем
небольшая, но удачно сошедшая демонстрация 7-го ноября была
вызвана проводами Максима Горького. Европейски знаменитого
писателя, все оружие которого стояло — как справедливо вы­
разился оратор нижегородской демонстрации — в свободном
слове, самодержавное правительство высылает без суда и след­
ствия из его родного города. Башибузуки обвиняют его в дур­
ном влиянии на нас, — говорил оратор от имени всех русских
людей, в ком есть хоть капля стремления к свету и свободе, —
а мы заявляем, что это было хорошее влияние. Опричники бес­
чинствуют тайно, а мы сделаем их бесчинства публичными и
открытыми. У нас бьют рабочих, отстаивающих свои права на
лучшую жизнь, у нас бьют студентов, протестующих против про­
извола, у нас давят всякое честное и смелое слово! — Демонст­
рация, в которой участвовали и рабочие, закончилась торжест­
венной декламацией студента: «падет произвол, и восстанет
народ, могучий, свободный и сильный!».
21


В Москве Горького ждали на вокзале сотни учащихся, и
перепуганная полиция арестовала его среди пути в вагоне, за­
претила ему (несмотря на особо данное прежде разрешение)
въезд в Москву и заставила прямо проехать с Нижегородской
дороги на Курскую. Демонстрация по поводу высылки Горького
не удалась, но 18 числа произошла, без всякой подготовки, не­
большая демонстрация студентов и «посторонних лиц» (как
выражаются наши министры) перед домом генерал-губернатора
по поводу запрещения вечера в память Н. А. Добролюбова, со
дня смерти которого минуло 17 ноября 40 лет. Представитель
самодержавной власти в Москве был освистан людьми, кото­
рым, как и всей образованной и мыслящей России, дорог писа­
тель, страстно ненавидевший произвол и страстно ждавший
народного восстания против «внутренних-турок» — против само­
державного правительства...
«Искра», 1901, № 13, 20 декабря.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 5 е. 369—370.

ПОСВЯЩАЕТСЯ
ЧИТАТЕЛЮ-ДРУГУ
«Паче всего люби родную литературу и звание литератора
предпочитай всякому другому», — писал Салтыков, умирая,
своему сыну.
Мы сказали бы так: превыше всего ставь достоинство и честь
свободной человеческой речи и, любя родную литературу,
звание революционера предпочитай всякому другому.
История печатного слова в России — скорбная история бес­
конечных поношений и утонченного издевательства. В само­
державном застенке неустанно пытали и пытают музу писа­
теля — «эту бледную, в крови, кнутом иссеченную музу». И ес­
ли порой — в кои веки — ей легче становится жить и вольгот­
ней дышать, то лишь потому, что где-то раздалось — властно и
страстно — революционное «слово и дело». Обрати­
тесь к прошлому: «в «вольностях» «Современника»1 и «Русско­
го слова»2, в цензурной реформе 1865 года вы услышите явст­
венный звон герценовского «Колокола»э. И если в 1880—1881 го­
дах на литературу неожиданно пахнуло мимолетной «весной»,
то знайте — это; народовольческая когорта самоотверженных
пронеслась блестящим, но скоро меркнущим метеором по тем­
ному небу русской действительности.
Куда же оно скрылось, это вещее слово, где обаяние под­
полья? Не подлежит сомнению, в наше смутное время тревож­
ных ожиданий и колеблющихся надежд революционер —- не в
фаворе, его действие происходит за. кулисами исторической
сцены, не слышимое и не видимое большою публикой, и слово
его не гудит, сзывая свободных духом людей,
22


Как колокол на башке вечевой
Во дни торжеств и бед народных!

Серое время, мелкие люди, — еще недавно слышался ропот.
Какой-то исторический антракт: былое завершилось катастро­
фой, грядущее сбирается с силами. Бродят стихии, вершится
кротовая работа, но когда же, когда настанет момент, и тай­
ное сделается явным, и вялость антракта уступит мессо героиз­
му всероссийской трагедии?
Нам, русским социал-демократам, не мешало бы призаду­
маться над доносящимся ропотом. Правые вчера, мы можем
оказаться виноватыми завтра и, не став рулевыми движения,
захлебнуться в его бурных волнах.
Дети мрачной годины, мы вышли когда-то на работу при
брезжущем свете едва занимавшегося утра. Все спало вокруг
или бормотало спросонья, когда мы начали строительство. Ка­
мень за камнем возводили мы здание, крепили фундамент и, на­
щупывая каждый свой шаг, проторяли дорогу, подвигаясь впе­
ред, к увенчанию нашего здания.
Вместе с грудой разбитых иллюзий нам досталась в наследие
от прошлого память о тех, чья...
Песнь бесследно пролетела
И до народа не дошла...

Тени погибающих стояли перед нами, немолчно звенело в
ушах: слава застрельщикам, первым борцам, увлекающим мас­
сы и вдохновляемым ими. Но зато — горе тем, кто замкнется
в кружках, изойдет в партизанском геройстве. Их встре­
тит — сдержанный шепот либеральных похвал и проводит в
могилу — лобзание Иуды. В решительную минуту раб выдаст
героя и юркнет в свою теплую нору... Становитесь в шеренги
великого войска, стройно и в ногу идущего к цели. Все за одно­
го и один за всех: воинствующий пролетариат постоит за себя,
отомстит свои жертвы...
Русская жизнь — аморфное целое, над которым парит дух
наглого хищника и самодержца-бюрократа. В атмосфере еле
тлеющего сознания и сознающего себя бессилия протекал —
медленно, но верно — процесс кристаллизации нового об­
щественного элемента. Конечно, стороннему наблюдателю (из
породы строгих критиков) видны были одни неприглядные фор­
мы и серые краски процесса: какая скука, какая проза! Копейка
на рубль — и это лозунг!..
И в то самое время, как платонический любовник революци­
онной эстетики будировал растущее движение, социал-демокра­
ту было по горло работы — в лаборатории русской революции.
Так много мелкой, невидной, но засасывающей работы, что не
всегда удавалось ему, когда нужно, взглянуть за стены своей
лаборатории. Его глаз, прикованный к одному месту и обо­
23


стренный в уловлении деталей, становился порой близоруким и
терял общественную перспективу. Но эта беда была, полубедой
до тех пор, пока безысходный, казалось, застой мертвил все жи­
вое, луч сознания пробирался ползком в обывательские головы,<
и каждый «сверчок» на Руси знал только «шесток», дарованный
ему — от начальства. Тогда лаборатория была — целый мир,
самодовлеющий и цельный.
Положение стало иным, лишь только забродило кругом.
Свист казацкой нагайки действительнее красноречивых речей и
сознательней пения — любой революционной сирены. Пробив
толстую кору равнодушия, он «ударил по сердцам с неведомой
силой» и всколыхнул обывательскую трясину. Вопрос о «правах
человека и гражданина», политический вопрос, встал —
ярко и неотразимо — перед пестрой толпой негодующего люда.
Он встал перед студентом, забритым в солдаты; перед рабочим,
пришедшим платить свой долг молодежи; перед писателем, на­
казанным за то, что в нем заговорил голос чести; перед всем
тем народом, не желавшим бесстрастно созерцать человеческую
бойню и за это — избитым. Он встал — и взвалил на социалдемократа тяжелую ношу. Кому много дано, с того много спро­
сится. Годами слагавшейся социал-демократии дано то, чего не
имеет никто — в среде русской оппозиции: даны элементы орга­
низации. Придя к перекрестку, на котором сошлись многообраз­
ные пути общественного движения, социал-демократия должна
учесть свой баланс и подвести итог приобретенному. Окажется
ли она на высоте положения, вровень ответственному моменту
переживаемой истории? В ее руках бесценное орудие — пресса —
заостренное и отточенное на зло самодержавно-чиновной клике.
Передовой пролетариат эмансипировал себя от цензурной
указки, ему надлежит понести теперь эту свободу и другим —
в среду всех недовольных. А для этого надо — усовершен­
ствовать орудие, приведя его в соответствие с усложненной
задачей, — надо уметь вонзать нож анализа во все изгибы дей­
ствительности, надо уметь отражать многогранность ее — под
своим углом зрения. Готова ли к этому социал-демократия?
Газетное дело — хоровое дело, оно спорится в руках не
солистов, а запевал подхватывающего хора. И плохо придется
певцу-писателю, который не услышит за собой согласной под­
держки хористов-читателей. Читатель-друг, читатель-сотруд­
ник — необходимый устой писателя: болеет один, хворает дру­
гой, страдает все целое. Как Салтыков молил когда-то читателя:друг, защити! так и теперь социал-демократу писателю прихо­
дится взывать: друг, помоги, вперяй свой пытливый взор во все
живущее и неси свободному станку сконцентрированную боль,
подслушанный стон, страдальческий крик твоей родины. Шире
кругозор, надо вдаль учиться смотреть!
И только тогда, когда социал-демократия во всеоружии
24


подойдет к узловому пункту истории, раздастся опять давно
забытое вещее слово, и революционера будут чтить на Руси все
те, кому дорого имя — свобода!
«Искра», 1901, № 3, апрель.

Из статьи:
«ДЕМОНСТРАЦИЯ
ПО ПОВОДУ ВЫСЫЛКИ М. ГОРЬКОГО»
...Между тем толпа, перейдя Оку, вышла на Большую Пок­
ровку (главная улица города) и прошла ее всю с пением тек
же песен. В шествии участвовало до 150—200 чел. Преобладала
серая, ремесленная мастеровая публика. Время — восьмой час.
Через короткие промежутки в толпе кричали: «М. Горький
сослан, сослан за правду! Да здравствует М. Горький!» Крики
«ура!» и пение. Трамваи останавливались, и пассажирам объяс­
няли, в чем дело. Против театра, на площади, возобновились
крики из толпы: «М. Горького выслали!». С панели отчетливый
громкий голос: «За что?» — «За свободное слово! За правду!
Да погибнет весь существующий порядок!» и т. д. В конце По­
кровки, против здания думы, шествие остановилось. Здесь была
сказана бойкая речь, выслушанная при глубокой, торжествен­
ной тишине и покрытая неистовыми криками: «Да здравствует
М. Горький!» Свежий молодой голос оратора смело бросал сло­
ва, звонко отдававшиеся в этом богатом резонансом месте. Ора­
тор обращался к рабочим и мастеровым, которые были в толпе.
Он объяснял им, по какому поводу произошла демонстрация.
Горький сослан за то же, говорил оратор, за что вот уже 40 лет
гибнут в тюрьмах, на каторге, в ссылке тысячи лучших людей:
за правду, за обличение безобразных условий нашей жизни.
У него было одно оружие — перо, одна сила — мысль, высказы­
ваемая в свободном слове, — и за это свободное слово он вы­
слан. Те, которые заставили его. удалиться отсюда, считают, что
Горький оказывал дурное влияние на здешнее общество, на
молодое поколение. А мы говорим, что это было хорошее влия­
ние, и нашей демонстрацией мы показываем, как мы любим
Горького за его свободное слово. Мы любим и чтим его за тот
живой, бодрый, как бы зовущий к свободе дух, которым про­
никнуты все его произведения.
«Искра», 1901, № 13, 20 декабря.

ОСКОРБЛЕНИЕ ВЕЛИЧЕСТВА
Нашим читателям известно, что гроза, разразившаяся над
газетой «Россия» \ вызвана была фельетоном, озаглавленным
«Господа Обмановы» и изображающим глупую помещичью
25


семью, как огня боящуюся всяких новшеств и стремящуюся
к поддержанию стародворянских, крепостнических идеалов. Рус­
ская и заграничная публика поняла это дело в том смысле, что
Николай II узнал себя в барчонке Нике-Милуше и «высочайше»
повелел строго наказать виновных. Выходило, что наш само­
державен и сам находит, что портрет его удачно написан. И это
заставляло вспомнить известную эпиграмму Пушкина, заканчи­
вающуюся словами:
В полученьи оплеухи
Расписался мой дурак...

Наши официозы почувствовали обидный для царя комизм
этого положения, и вот в «Journal de Geneve» от 9 февраля по­
явилась заметка, идущая, очевидно, из русского источника и по­
ясняющая, что не царю, а «полиции» принадлежит почин в
наказании газеты «Россия», а что сам царь был даже «смущен»
(peiné), когда узнал об этом деле.
Это, может быть, и так. Но неужели автор заметки вообра­
жает, что положение Николая II перестает быть комичным?
Подумайте только! В газете появляется фельетон, осмеивающий
глупых дворян Обмановых и издевающийся над глупым дворян­
ским сынком Николой-Милушей, а «полиция» кричит во все­
услышание: «Обмановы — это Романовы, а Ника-Милуша —
это Его величество император и самодержец всея России Нико­
лай II». Очень хорошо. Поистине бесподобно: точь-в-точь как в
анекдоте, рассказанном когда-то, если не ошибаемся, в одном
из «Листков «Народной воли»: два человека проходят мимо го­
родового, причем один из них, продолжая ранее начатый раз­
говор, восклицает: «да он набитый дурак». Городовой немедлен­
но схватывает его за шиворот и тащит в участок. — За что? —
За оскорбление Величества. Вы говорите — он дурак. — Да
разве же я про царя это? — Толкуйте! Знаем мы, кто у нас
дурак-то набитый!
Полиция хочет защищать честь своего повелителя и сама
самым недвусмысленным образом оскорбляет «Величест­
во». Вот оно — усердие не по разуму!
Р. S. Для читателей, которым неизвестно содержание пресло­
вутого фельетона в «России», будет небезынтересно узнать, что
вызвало гнев начальства.
Автор (Амфитеатров) 2 рассказывает родословную дворян­
ской семьи гг. Обмановых. Прадед Никандр Парфимович (Ни­
колай Павлович?) — «бравый майор в отставке с громовым
голосом, с страшными усищами и глазами навыкате, с зубодро­
бительным кулаком». Сын его, Алексей Никандрович (Алек­
сандр Николаевич?), «явившись в Большие Головотяпы как раз
в эпоху эмансипации, оказался одним из самых деятельных и
либеральных мировых посредников. Имел грустные голубые гла­
26


за, говорил мужикам «вы» и развивал уездных львиц, читая им
вслух «Что делать?». Считался красным и даже чуть ли не
корреспондировал в «Колоколе»... Умер двоеженцем, и не под
судом только* потому, что умер». Сын его Алексей Алексеевич
(Александр Александрович?), женатый на Марине Филипповне
(Марии Федоровне?), признавал только один орган печати —
«Гражданин», и, по свидетельству местных дворян, «дворянство
наше только при нем и свет увидало. Высоко знамя держал-с!».
Сына своего Никанора, или в просторечии «Нику-Милушу»,
держал в строгости. Просился Ника, по окончании гимназии, в
университет,^— «родитель посмотрел на него холодными тяже­
лыми глазами навыкате:
— Зачем? Крамол набираться? — и пустил сына по военной
службе.
Ника, тайком от отца, почитывал «Русские Ведомости»3, но
читать ему приходилось урывками, так как при входе отца он
закрывал газету «Гражданином»4. В результате такого учения
у молодого дворянина в голове получалась каша, и он часто
путался, приписывая кн. Мещерскому5 либеральные взгляды, а
«Русским Ведомостям» реакционные.
На этом заканчивается «преступный фельетон». Вместо
обещанного продолжения подписчики «России» узнали, что их
газета «сама собой» закрылась. Официального прекращения не
последовало. Автор и издатель (г. Сазонов) высланы; первый,
по слухам, в одну из северных губерний. Этой расправой с уме­
ренно-либеральной газетой наш «Ника-Милуша», вероятно, хо­
тел показать, что ему не чужды повадки царственного прароди­
теля Никандра Парфимовича Обманова.
«Искра», 1902, № 16, 1 февраля.

ПО ПОВОДУ СМЕРТИ
г. и. успенского
24 марта умер Глеб Иванович Успенский. Давно уже пере­
стал он писать, давно замерли всякие надежды на его выздоров­
ление, и тем не менее у него найдутся никогда лично не встре­
чавшиеся с ним читатели, на которых весть о его смерти произ­
ведет впечатление утраты близкого человека, игравшего когда-то
значительную роль в его собственной судьбе. Г. И. Успенский
неизмеримо больше всех легальных писателей 70-х и 80-х годов
сказал влияние на ход нашего революционного движения. Его
деревенские очерки конца 70-х годов, совпадая с личными впе­
чатлениями ходивших в народ революционеров, содействовали
крушению первоначального анархически-бунтарского народни­
чества. Еще большее значение имели некоторые из его произ­
ведений 80-х годов, в которых мыслитель, сливаясь с художни­
27


ком, на нескольких страницах, иногда в нескольких строках на­
мечал самые глубокие выводы, сообщая им непосредственную
убедительность художественного наблюдения действительности.
Первым русским марксистам-революционерам, то есть тем марк­
систам, для которых марксизм был не только научной, теорией, а
теоретической основой практической программы, эти очерки
Г. Успенского помогали конкретно выяснять и себе и другим
свою практическую теорию.
Сам Г. Успенский был и остался народником в том смысле,
что для него не было типа человека лучше, желаннее крестья­
нина, живущего при натуральном хозяйстве, но, глубоко прав­
дивый художник и мыслитель, он вечно показывал нам всю не­
возможность революционной программы, приуроченной к этому
типу, и в то же время как нельзя яснее показывал также и без­
надежность мечтаний о сохранении как любимого типа, так и
всего старого быта и старых крестьянских учреждений при но­
вых экономических условиях.
Для самого Г. Успенского эти противоречия были безвыход­
но трагическими. Но для многих из его читателей они расчища­
ли путь к принятию нового революционного мировоззрения, ука­
завшего выход.
Если бы Г. Успенский присутствовал при возрождении рево­
люционного движения под знаменем социал-демократии, он не
смог бы, вероятно, стать на нашу сторону. Ему помешала бы
безнадежная любовь к исчезающему типу старого крестьянина;
но не смог бы он стать и тем нежелающим понимать, безусловно
враждебным противником, какими оказались в большинстве
случаев его былые сотрудники по журнальной деятельности.
Во всяком случае, социал-демократы всегда будут любить и
читать Г. И. Успенского,
*как
одного из тех глубоко искренних
наблюдателей и мыслителей, которые, где бы ни была их лю­
бовь — в прошедшем или в будущем, — в силу своей великой
правдивости помогают все большему и большему выяснению
того единственного пути, который идет через социальную рево­
люцию пролетариата.
«Искра», 1902, № 20, 1 мая.

ИЗ ДЕРЕВНИ
*
ИЗ ТВЕРСКОЙ ГУБ... Использованная в городе литература
постоянно течет в деревню, и не только брошюрки и газеты, но
и такая специфически городская литература, как прокламации
Тверского комитета по поводу стачек на той или иной фабрике.
Редкий рабочий не уносит с собой листка или книжки, и при
* Печатается в сокращении.

28


встречах с рабочими перед праздниками интеллигентам постоян­
но приходится слышать просьбу: «дайте для деревни что-нибудь
почитать». Неизвестные добровольцы часто раскидывают и
расклеивают городские прокламации на телеграфных столбах,
воротах, колодцах. Такое распространение прокламаций вызва­
ло даже набег голубых мундиров на одну деревню. Они поголов­
но всех допрашивали, но уехали ни с чем. Некоторые листки
находят читателей; так, например, майские (конференции и
Тверского комитета) охотно читались по деревенским чайным,
и к обладателям листков приходили с просьбой дать на про­
чтение. Но вообще крестьяне против таких листков: «о нас
пишите, — говорят они, — а из-за этих листков только в поли­
цию тягают». Комитетом была сделана попытка удовлетворить
потребность деревни в своих листках; была издана листовка:
«Как царские слуги заботятся о крестьянах». В одной деревне
ее прочитали на сходе, и крестьяне много толковали о ней. «Но
чего же Комитет о нас не пишет, спрашивали они (в листке
говорится о расправе с тамбовскими и саратовскими крестьяна­
ми), ведь и нас помещики притесняют за потравы». Зато отлич­
но шли и идут издания Аграрно-Социалистической Лиги и мно­
гие произведения городской нелегальной литературы. Случайно
попавший в деревню экземпляр «Ткачей» Гауптмана1 шел бук­
вально на расхват. Бойко шли переизданные (под давлением
нужды в литературе для деревни) на гектографе «Пауки и му­
хи» Либкнехта2, «Стачка лжи», «Хитрая механика». Огромным
успехом пользуются «Песни борьбы»3. Нередко в деревне можно
услышать хоровое пение песен из этого сборника. Случается
встретить крестьян, цитирующих из него целые страницы. Лиш­
ний раз приходится убедиться, какое могучее средство воздей­
ствия имеет на массу революционная песня. Она всегда проло­
жит дорогу листку, брошюре, книге... Любопытно отметить, что
иногда нелегальная литература развивает вкус к хорошей ле­
гальной книге. Одно лицо, близко стоящее к деревне, рассказы­
вало нам о крестьянине Андроне Т., который побывал в Питере
извозчиком и вынес оттуда пристрастие к лубочным изданиям.
Попали ему в руки «Песни борьбы» и некоторые другие вещи.
Теперь он с презрением отзывается о своих прежних литератур­
ных вкусах и требует хорошей «заправской» книжки.
«Искра», 1902, № 29, 1 декабря.


«ЗАРЯ»

О РОМАНЕ ФОН-ПОЛЕНЦА «КРЕСТЬЯНИН»1
Крестьянин. Роман Вильгельма фон-Поленца. Перевод с немецкого В. Велички­
ной. С предисловием графа Льва Нико­
лаевича Толстого. Издание «Посредни­
ка», для интеллигентных читателей,
Москва, 1902.
До сих пор в «Заре» почти не было отзывов о беллетристи­
ческих произведениях. В будущем их, вероятно, появится очень
немного: недостаток места заставляет нас ограничиваться в на­
шем обзоре новых книг' литературными произведениями, имею­
щими более близкое отношение к социализму. Но роман фонПоленца «Крестьянин» хорошо изображает те самые стороны
общественной жизни, о которых так много говорится в социали­
стической и вообще в социально-политической литературе. Это —
чрезвычайно интересная экскурсия в области «аграрного воп­
роса». Нам хочется обратить на нее внимание наших чита­
телей.
Зажиточный крестьянин Траугот Бютнер, всю жизнь рабо­
тавший, не покладаючи рук, со всем своим семейством и всю
жизнь остававшийся верным религии «сбережения», мало-пома­
лу попадает в руки ростовщиков, совершенно лишается своего
имущества и, наконец, обнищавший и всеми заброшенный, ве­
шается на дереве. Такова фабула романа. Эта фабула послужи­
ла фон-Поленцу поводом для тонкого анализа психологии совре­
менных немецких крестьян средней руки. Перед нами, как
живые, выступают эти закаленные, неутомимые труженики, ко­
торые чувствуют, что из-под их ног ускользает почва, делают
судорожные, почти инстинктивные движения для того, чтобы
сохранить равновесие, но в конце концов сознают свое бессилие
в борьбе с неведомой им безличной силой. «У Траугота Бютнера, — говорит фон-Поленц, — было только тупое чувство, смут­
ное сознание, что над ним совершается большая несправедли­
вость. Но кто мог бы сказать: как и кем? Кого должен был он
обвинять? Это-то и было жутко, что объяснения нельзя было
найти. Беда пришла в потемках, и он не знал даже, откуда.
Люди получили право на него самого и на его собственность, —
чужие, незнакомые люд«, имени которых он не знал и два года
30


тому назад. Он не сделал никакого зла этим людям и только
принял от них помощь, которую они ему навязывали сами. А из
этого какими-то непонятными ему оборотами и махинациями
выросли права, которые беспомощно отдавали его в руки этих
людей. И сколько бы он ни ломал себе голову, ему невозможно
было понять во всем объеме того, что произошло».
В романе фон-Поленца непосредственной причиной разорения
Траугота Бютнера являются евреи Гаррасовиц и Шенбергер.
Это обстоятельство может навести на мысль о том, что социаль­
ная философия романиста не лишена некоторой примеси анти­
семитизма. Но мы не думаем, чтобы он предпочитал христиан­
ских капиталистов еврейским. Христианин трактирщик Эрнст
Кашель вышел у него еще менее привлекательным типом, чем
ростовщики-евреи. К Дому же в его романе ярко изображается
именно безличная, сила капитала, действие которой было бы
нелепо относить на счет какой-нибудь отдельной расы. Вот по­
чему мы, не останавливаясь далее на этом вопросе, попросим
читателя заметить, как хорошо обнаружена у фон-Поленца при­
чинная зависимость между экономическим бытом крестьян, с од­
ной стороны, и их психологией — с другой. В той местности, где
живет со своей семьей Траугот Бютнер, — очевидно, это один
из уголков так называемой Остэльбии, — крестьянин является
мелким самостоятельным производителем, который хотя и по­
сматривает на батраков с высокомерным презрением, но все-та­
ки еще не считает себя представителем высшего класса. Высший
класс представлен там крупным титулованным землевладель­
цем, которого крестьяне называют барином и в котором они, по
преданию, сохранившемуся еще от времен крепостного права,
видят самого опасного своего неприятеля. Иное находим мы в
той части Саксонии, куда младший сын Траугота Бютнера, от­
ставной унтер-офицер Густав, отправляется на летние полевые
работы. Здесь «немногочисленные крестьяне были настоящими
господами. Они разъезжали верхом и в экипажах, как настоя­
щие помещики, жили в больших, прекрасных домах и посылали
своих детей в городские школы. Когда они сходились, то гово­
рили друг другу «вы», и ни один из этих больших господ не
позволил бы себе есть за одним столом со своими работниками».
Классовые предрассудки проникают в голову крестьянина все­
го сильнее там, где его собственное сословие, вследствие разви­
тия противоречий, коренящихся в его экономическом по­
ложении, подразделяется на два класса: класс людей, живущих
эксплуатацией чужой рабочей силы, и класс людей, продающих
свою собственную рабочую силу.
Очень хорошо изображен фон-Поленцом консерватизм, свой­
ственный современному немецкому крестьянину. Отец Траугота
Бютнера, Леберехт Бютнер, «ни за что не хватался с поспеш­
ностью, даже и за хорошее. Его крестьянская сметливость под31


сказывала ему, что прежде надо еще посмотреть да выждать,
дать другим вытащить каштаны из огня, не заводить у себя
ничего, что другие раньше не испробовали, и идти несколько
сзади тех, кто шел впереди. Только с осторожностью и обдуман­
ностью приступал он к новшествам. Он довольствовался синицей
в руке и предоставлял другим гоняться за журавлями в небе».
Но Леберехт Бютнер все-таки был человеком, выдающимся по
уму, энергии и предприимчивости. А его сын, главный герой
романа, уже знакомый нам Траугот Бютнер, человек средний и
потому более типичный представитель своего сословия, ^высту­
пает перед нами как чистокровный консерватор. «Старый Бют­
нер не был мечтателем, — говорит автор. — Его интерес всегда
был направлен к самой строгой и трезвой действительности, а
тяжелая работа не оставляла ему досуга для каких-либо фанта­
зий или пустых мечтаний. Но одно только было глубоко заложе­
но в его душе: своими мыслями он много жил в прошлом. Прош­
лое для него было постоянным спутником настоящей его жизни
и говорило с ним понятным ему языком... Прошедшее составляло
для него не только любимый уголок его души, но оно даже
решающим образом действовало на все его дела. Своей волей,
намерениями и поступками он был связан со своими предками...
при этом он почти никогда не говорил о прошлом. Всякие рас­
суждения, поскольку они не служили определенной практичес­
кой цели, он считал праздным занятием».
Если бы человек, настроенный таким образом, взялся за
общественную деятельность, то он, естественно, захотел бы
«повернуть назад колесо истории». Но он слишком погружен в
свои личные интересы, чтобы взяться за такую деятельность.
В его глазах она тоже есть праздное мечтание.
Немецкий крестьянин Траугот Бютнер очень многими черта­
ми своего характера поразительно напоминает русского кресть­
янина Ивана Ермолаевича, фигурирующего в одном из очерков
покойного Г. И. Успенского и изображенного — мимоходом ска­
зать — с еще большим художественным талантом. В таком
сходстве нет ничего удивительного: сходные социальные при­
чины естественно порождают сходные психические последствия.
Но сходство это могло бы, в случае нужды, послужить одним
из ручательств за то, что оба эти характера верны действитель­
ности.
Если бы общественные условия, создающие типы, подобные
Трауготу Бютнеру, оставались неизменными в течение многих
тысяч лет, то и психология этих типов не изменилась бы ни на
волос. Но Германия — не Китай, и потому консерватизм Бютнера не избавил его от «новых веяний». Эти новые веяния вторг­
лись в его жизнь в виде новых приемов борьбы за существова­
ние и, разорив его хозяйство, сделали из его старшего сына
Карла жалкого деревенского пропойцу, а его самого толкнули,
32


как мы уже знаем, на самоубийство. Его младший сын, уже
упомянутый выше Густав, идет сперва на летние работы в Сак­
сонию, а потом попадает в крупный городской центр, где его,
варвара, жившего до тех пор вне великих духовных интересов
цивилизованной жизни, постепенно захватывает поток великого
общественного движения. Его бывший сослуживец и неизменный
приятель, веселый беззаботный кутила Гешке, сильно затрону­
тый социал-демократической пропагандой, ведет его на собрание
«безработных», где перед его глазами открывается новый, неви­
данный им мир: «Густав был совершенно озадачен. Ведь они
имели вид тех самых нищих и бродяг, которых он не раз отго­
нял от дверей отцовского дома. А теперь со стыдом он должен
был сознаться, насколько эти скромные люди превосходили его.
Как умело находили они слова, чтобы выразить свои мысли!
Они описывали свое бедственное положение, сообщали то, что
личным опытом они добыли и узнали на фабриках, в шахтах
или на большой дороге. Они говорили о бессердечии богачей,
говорили и о жестокости работодателей! Потом они описывали
страдания своих семей. И на мрачном фоне настоящего тем яр­
че блестела картина будущего: их требования, их смелые на­
дежды и ожидания того, что должно наступить — равенство,
награда за их страдания, счастье, — тот земной рай, который
предсказывали им их учителя и сияние которого уже светилось
в их глазах. Слова этих людей тронули сердце Густава, он
почувствовал, что та нужда, которую они описывали, была как
бы его собственной. Он был весь на их стороне. Он понял то,
что одушевляло их. Это было общее дело. Одна общая всем
надежда, один дух, одна мысль находили отражение во взоре их
глаз, владели выражением их лиц, их движениями, их языком.
Одна идея наполняла их, укрепляла их дух, воспламеняла их
одушевление, их надежду, поднимала их выше самих себя и
заставляла казаться каждого в отдельности выше, чем на самом
деле был... Настоящее было для них, как мрачное подземелье,
отдаленное глубиною от всякой красоты, озаряющей поверх­
ность. Взоры их неподвижно были обращены к тому небольшому
далекому отверстию вверху, откуда к ним проникали лучи сол­
нечного света и тепла; туда вверх стремились они».
Служа в армии, Густав не раз слышал; конечно, нападки на
социал-демократов, и слово «красный» сделалось у него бранной
кличкой. Теперь он увидел свое заблуждение.
«Одно стало ему ясно в этот вечер: это были неплохие люди.
Не злоба и подлость руководили ими, — их влекло то же стрем­
ление, которое одушевляло и его, и всякого другого смертного,
это — желание лучшей участи».
Раз увидев свет, Густав уже не мог от него отвернуться.
Его потянуло на другие собрания. «Он слышал речь знаменитого
депутата рабочей партии в рейхстаге. Через Гешке он познако2 Часть общепролетарского дела

33


милея с некоторыми членами партии. Он узнал о существовании
могучего, широко распространенного союза, власть которого
глубоко проникла во все эти жизненные отношения. И чем боль­
ше он видел, тем больше притягивало его к себе то, что он
узнавал. Он как будто стал на краю самого водоворота. Он чув­
ствовал, что водоворот захватил его, противился ему, но все бо­
лее и более втягивался в роковой круг».
Фон-Поленц ничего не говорит в своем романе о своих соб­
ственных социально-политических взглядах. Но по некоторым
признакам мы решаемся с уверенностью сказать, что он далеко не
социал-демократ. Попадаются в его описаниях даже черточки,
заставляющие думать, что хотя он и описывает рабочие собра­
ния, как школу высокого нравственного идеализма, но в глубине
души он не совсем еще отделался от взгляда на пролетария,
как на существо, лишенное всяких нравственных устоев. Тем
дороже для нас та дань справедливости, которую он заплатил
нашей партии в Германии. Социал-демократия несет в трудя­
щуюся массу свет сознания и огонь.великой, благородной стра­
сти. Какая общественная роль может быть выше этой?
Очень интересно отметить и это психологическое наблюде­
ние: чтобы принять участие в великом освободительном движе­
нии нашего времени, крестьянин должен покинуть свою кресть­
янскую точку зрения и перейти на точку зрения пролетариата.
Граф Л. Н. Толстой написал к роману фон-Поленца преди­
словие, в котором он, очень расхвалив это действительно достой­
ное похвалы художественное произведение, говорит о том, како­
ва должна быть настоящая литературная критика. Он — большой
враг -тех критических статей, которые пишутся собственно не
о художественных произведениях, а только по поводу их. Но
его предисловие само представляет собой критическую статью, в
которой очень мало говорится о романе фон-Поленца и очень
много именно по поводу его.
У нас нет под рукой немецкого подлинника «Крестьянина».
Поэтому мы не знаем, везде ли точно перевела его г-жа В. Ве­
личкина. Мы видим только, что она превосходно владеет нашим
могучим, гибким и богатым языком. А это «по нынешним вре­
менам» уже большая заслуга со стороны переводчика.
Г. П. (Г. В. Плеханов)
«Заря», 1902, № 4, август.
Плеханов Г. В. Соч., т. 11, с. 392—397.


«НОВАЯ ЖИЗНЬ»

ПАРТИЙНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
И ПАРТИЙНАЯ ЛИТЕРАТУРА
Новые условия социал-демократической работы, создавшиеся
в России после октябрьской революции \ выдвинули на очередь
вопрос о партийной литературе. Различие между нелегальной и
легальной печатью, — это печальное наследие эпохи крепост­
нической, самодержавной России, — начинает исчезать. Оно
еще не померло, далеко нет. Лицемерное правительство нашего
министра-премьера еще бесчинствует до того, что «Известия
Совета Рабочих Депутатов» 2 печатаются «нелегально», но, кроме
позора для правительства, кроме новых моральных ударов ему,
ничего не получается из глупых попыток «запретить» то, чему
помешать правительство не в силах.
При существовании различия между нелегальной и легаль­
ной печатью вопрос о партийной и непартийной печати решался
крайне просто и крайне фальшиво, уродливо. Вся нелегальная
печать была партийна, издавалась организациями, велась груп­
пами, связанными так или иначе с группами практических
работников партии. Вся легальная печать была не партийна, —
потому что партийность была под запретом, — но «тяготела» к
той или другой партии. Неизбежны были уродливые союзы, не­
нормальные «сожительства», фальшивые прикрытия; с вынуж­
денными недомолвками людей, желавших выразить партийные
взгляды, смешивалось недомыслие или трусость мысли тех, кто
не дорос до этих взглядов, кто не был, в сущности, человеком
партии.
Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства,
рабьего языка, идейного крепостничества! Пролетариат положил
конец этой гнусности, от которой задыхалось все живое и све­
жее на Руси. Но пролетариат завоевал пока лишь половину
свободы для России.
Революция еще не закончена. Если царизм уже не в силах
победить революции, то революция еще не в силах победить
царизма. И мы живем в такое время, когда всюду и на всем
2*

35


сказывается это противоестественное сочетание открытой, чест­
ной, прямой, последовательной партийности с подпольной, при­
крытой, «дипломатичной», увертливой «легальностью». Это
противоестественное сочетание сказывается и на нашей газете:
сколько бы ни острил г. Гучков насчет социал-демократической
тирании, запрещающей печатать либерально-буржуазные, уме­
ренные газеты, а факт все же остается фактом, — Центральный
Орган Российской социал-демократической рабочей партии,
«Пролетарий»3, все же остается за-дверью самодержавно-поли ­
цейской России.
Как-никак, а половина революции заставляет всех нас при­
няться немедленно за новое налаживание дела. Литература
может теперь, даже «легальное быть на 9/іо партийной. Лите­
ратура должна стать партийной. В противовес буржуазным
нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, торга­
шеской печати, в противовес буржуазному литературному ка­
рьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму и погоне за
наживой, — социалистический пролетариат должен выдвинуть
принцип партийной литературы, развить этот принцип и про­
вести его в жизнь в возможно более полной и цельной форме.
В чем же состоит этот принцип партийной литературы? Не
только в том, что для социалистического пролетариата литера­
турное дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно
не может быть вообще индивидуальным делом, не зависимым
от общего пролетарского дела. Долой литераторов беспартий­
ных! Долой литераторов сверхчеловеков! Литературное дело
должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и
винтиком» одного единого, великого социал-демократического
механизма, приводимого в движение всем сознательным аван­
гардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать
составной частью организованной, планомерной, объединенной
социал-демократической партийной работы.
«Всякое сравнение хромает», говорит немецкая пословица.
Хромает и мое сравнение литературы с винтиком, живого дви­
жения с механизмом. Найдутся даже, пожалуй, истеричные
интеллигенты, которые поднимут вопль по поводу такого сравне­
ния, принижающего, омертвляющего, «бюрократизирующего»
свободную идейную борьбу, свободу критики, свободу литера­
турного творчества и т. д., и т. д. По существу дела, подобные
вопли были бы только выражением буржуазно-интеллигентского
индивидуализма. Спору нет, литературное дело всего менее под­
дается механическому равнению, нивелированию, господству
большинства над меньшинством. Спору нет, в этом деле без­
условно необходимо обеспечение большего простора личной
инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и
фантазии, форме и содержанию. Все это бесспорно, но все это
доказывает лишь то, что литературная часть партийного дела
36


пролетариата не может быть шаблонно отождествляема с дру­
гими частями партийного дела пролетариата. Все это отнюдь
не опровергает того чуждого и странного для буржуазии и бур­
жуазной демократии положения, что литературное дело должно
непременно и обязательно стать неразрывно связанной с осталь­
ными частями частью социал-демократической партийной рабо­
ты. Газеты должны стать органами разных партийных органи­
заций. Литераторы должны войти непременно в партийные орга­
низации. Издательства и склады, магазины и читальни, биб­
лиотеки и разные торговли книгами — все это должно стать пар­
тийным, подотчетным. За всей этой- работой должен следить
организованный социалистический пролетариат, всю ее контро­
лировать, во всю эту работу, без единого исключения, вносить
живую струю живого пролетарского дела, отнимая, таким обра­
зом, всякую почву у старинного, полуобломовского, полуторгашеского российского принципа: писатель пописывает, читатель
почитывает.
Мы не скажем, разумеется, о том, чтобы это преобразование
литературцого дела, испакощенного азиатской цензурой и евро­
пейской буржуазией, могло произойти сразу. Мы далеки от
мысли проповедовать какую-нибудь единообразную систему или
решение задачи несколькими постановлениями. Нет, о схематиз­
ме в этой области всего менее может быть речь. Дело в том,
чтобы вся наша партия, чтобы весь сознательный социал-демо­
кратический пролетариат во всей России сознал эту новую за­
дачу, ясно поставил ее и взялся везде и повсюду за ее решение.
Выйдя из плена крепостной цензуры, мы не хотим идти и не
пойдем в плен буржуазно-торгашеских литературных отноше­
ний. Мы хотим создать, и мы создадим свободную печать не в
полицейском только смысле, но также и в смысле свободы от
капитала, свободы от карьеризма; — мало того: также и в
смысле свободы от буржуазно-анархического индивидуализма.
Эти последние слова покажутся парадоксом или насмешкой
над читателями. Как! закричит, пожалуй, какой-нибудь интел­
лигент, пылкий сторонник свободы. Как! Вы хотите подчинения
коллективности такого тонкого, индивидуального дела, как лите­
ратурное творчество! Вы хотите, чтобы рабочие по большинству
голосов решали вопросы науки, философии, эстетики! Вы отри­
цаете абсолютную свободу абсолютно-индивидуального идейно­
го творчества!
Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идет о партийной
литературе и ее подчинении партийному контролю. Каждый
волен писать и говорить все, что ему угодно, без малейших огра­
ничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен
также прогнать таких членов, которые пользуются фирмой пар­
тии для проповеди антипартийных взглядов. Свобода слова и
печати должна быть полная. Но ведь и свобода союзов должна
37


быть полная. Я обязан тебе предоставить, во имя свободы слова,
полное право кричать, врать и писать что угодно. Но ты обязан
мне, во имя свободы союзов, предоставить право заключать или
расторгать союз с людьми, говорящими то-то и то-то. Партия
есть добровольный союз, который неминуемо бы распался сна­
чала идейно, а потом и материально, если бы .он -не очищал себя
от членов, которые проповедуют антипартийные взгляды. Для
определения же грани между-партийным и антипартийным слу­
жит партийная программа,'.служат тактические резолюции пар­
тии и ее устав, служит, наконец, весь -опыт международной
социал-демократии, международных добровольных союзов .■про­
летариата, .постоянно включавшего в свои партии отдельные
элементы или .течения, не совсем последовательные, не совсем
чисто марксистские, не совсем правильные, но также постоянно
предпринимавшего периодические «очищения» своей партии. Так
будет и у нас, господа сторонники буржуазной «свободы кри­
тики», внутри партии: теперь партия у нас сразу становится
массовой, теперь мы переживаем крутой переход к открытой
организации, теперь к нам войдут неминуемо многие непоследо­
вательные (с марксистской точки зрения) люди, сможет быть,
даже некоторые христиане, может быть, даже некоторые мисти­
ки. У нас крепкие желудки, .мы твердокаменные марксисты. .Мы
переварим этих непоследовательных людей. Свобода емысли и
свобода критики внутри партии никогда не заставят нас забыть
о свободе группировки людей н вольные союзы, называемые
партиями.
Во-вторых, господа буржуазные индивидуалисты, мы долж­
ны сказать вам, что ваши речи об.абсолютной свободе одно лице­
мерие. В обществе, основанном,на власти денег, в обществе, .где
нищенствуют массы трудящихся и тунеядствуют торетки бога­
чей, не может быть «свободы» реальной и действительной. Сво­
бодны ли вы от вашего буржуазного издателя, господин писа­
тель? от вашей буржуазной публики, которая требует от вас
порнографии в рамках и картинах, .проституции в виде «допол­
нения» к «святому» сценическому искусству? Ведь эта абсолют­
ная свобода есть буржуазная или анархическая фраза (ибо, как
миросозерцание, анархизм есть вывернутая наизнанку бур­
жуазность).. Жить в обществе и быть свободным от обще­
ства нельзя. Свобода буржуазного писателя, художника, ак­
трисы есть лишь замаскированная (или лицемерно маскируе­
мая) зависимость от денежного мешка, от .подкупа, <от содер­
жания.
И мы, социалисты, разоблачаем это лицемерие, срываем
фальшивые вывески, — не для того, чтобы получить .неклассовую литературу и искусство .(.это будет возможно .лишь в социа­
листическом внеклассовом обществе)., а для доле, -чтобы .лице­
мерно-свободной, а на деле связанной с буржуазией, дитералуре
38


противопоставить действительно свободную; открыто5 связанную
с пролетариатом литературу.
Это будет свободная литература7, потому что ife корысть и
не карьера, а идея социализма и сочувствие- трудящимся будут
вербовать новые и новые силы в ее ряды: Это будет свободная
литература, потому что- она будет служить не пресыщенной
героине, не скучающим и страдающим от ожирения «верхним
десяти тысячам», а миллионам и десяткам миллионов трудящих­
ся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее будущность.
Это- будет свободная литература, оплодотворяющая последнее
слово революционной мысли человечества опытом и живой ра­
ботой социалистического пролетариата, создающая постоянное
взаимодействие между опытом прошлого (научный социализм,
завершивший развитие социализма от его примитивных, утопи­
ческих форм)1 и опытом настоящего (настоящая борьба товари­
щей рабочих).
- За работу же, товарищи! Перед нами трудная’ и новая, но
великая и благодарная задача — организовать обширное, раз­
ностороннее, разнообразное литературное дело в тесной и не­
разрывной связи с социал-демократическим, рабочим движением«
Вся социал-демократическая литература должна стать партий­
ной. Все1 газеты, журналы^ издательства и т. д. должны принять­
ся немедленно за реорганизационную работу, за. подготовку
такого положения, чтобы они входили'целиком’на тех- или- иных
началах в те или иные партийные организации. Только тогда
«социал-демократическая» литература станет таковой на самом
деле, только тогда1 она сумеет выполнить свой долг, только тог­
да она сумеет и. в рамках буржуазного общества’ вырваться из
рабства у буржуазии и слиться с движением действительно
передового и до- конца революционного класса.
«Новая жизнь», 1905', № 12'; 12 ноября.
Ленин В'. И. Поли. собр. соч., т. 12, с. 9'9—105.

СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ
И БЕСПАРТИЙНАЯ РЕВОЛЮЦИОННОСТЬ
i
Революционное движение в России, охватывая быстро новые
и новые слои населения, создает целый ряд беспартийных орга­
низаций. Потребность в- объединении прорывается тем с боль­
шей силой, чем дольше ее давили и преследовали. Организации,
в том или ином-,, часто неоформленном виде, возникают постоян­
но, причем характер их чрезвычайно оригинален. Тут нет резких
рамок, подобных-’ рамкам европейских организаций. Профессио­
нальные- союзы принимают политический характер. Политичес­
кая борьба сливается с экономической, — напр., в виде стач­
39


ки, — создавая слитные формы временных или более или менее
постоянных организаций.
Каково значение этого явления? Каково должно быть отно­
шение к нему социал-демократии?
Строгая партийность есть спутник и результат высокоразви­
той классовой борьбы. И, наоборот, в интересах открытой и
широкой классовой борьбы необходимо развитие строгой пар­
тийности. Поэтому партия сознательного пролетариата, социалдемократия, вполне законно воюет всегда с беспартийностью и
неуклонно работает над созданием принципиально выдержан­
ной, крепко сплоченной социалистической рабочей партии. Ра­
бота эта имеет успех в массах по мере того, как развитие капи­
тализма раскалывает весь народ все глубже и глубже на
классы, обостряя противоречия между ними.
Вполне понятно, что настоящая революция в России поро­
дила и порождает так много беспартийных организаций. Рево­
люция эта — демократическая, т. е. буржуазная по своему
общественно-экономическому содержанию. Революция эта
ниспровергает самодержавно-крепостнический строй, освобождая
из-под него строй буржуазный, осуществляя, таким образом,
требования всех классов буржуазного общества, будучи в этом
смысле революцией общенародной. Это не значит, конечно,
чтобы наша революция не была классовой; конечно, нет. Но она
направляется против классов и каст, отживших и отживающих
с точки зрения буржуазного общества, чуждых этому обществу,
мешающих его развитию. А так как вся хозяйственная жизнь
страны стала уже во всех основных чертах буржуазной, так как
гигантское большинство населения живет уже на деле в буржу­
азных условиях существования, то противореволюционные эле­
менты, естественно малочисленные до мизерности, являются
поистине «горсткой» по сравнению с «народом». Классовый ха­
рактер буржуазной революции проявляется, поэтому, неизбежно
в «общенародном», неклассовом, на первый взгляд, характере
борьбы всех классов буржуазного общества против самодержа­
вия и крепостничества.
Эпоха буржуазной революции отличается и в России, как и
в других странах, сравнительной неразвитостью классовых про­
тиворечий капиталистического общества. Правда, в России ка­
питализм развит теперь значительно выше, чем в Германии
1848 года, не говоря уже о Франции 1789 года, но не подлежит
сомнению, что чисто капиталистические противоречия еще в
очень и очень сильной степени заслоняются у нас противоречия­
ми «культуры» и азиатчины, европеизма и татарщины, капита­
лизма и крепостничества, т. е. на первый план выдвигаются
такие требования, выполнение которых разовьет капитализм,
очистит его от шлаков феодализма, улучшит условия жизни и
борьбы и для пролетариата, и для буржуазии.
40


В самом деле, если всмотреться в те требования, наказы,
боііапсез *, которые в бесчисленном множестве составляются
теперь в России на каждом заводе, в каждой канцелярии, в
каждом полку, в каждой команде городовых, в каждой епархии,
в каждом учебном заведении и проч., и проч., то мы легко уви­
дим, что громадное большинство их чисто «культурные», еслиможно так выразиться, требования. Я хочу сказать, что это
собственно не специфически классовые требования, а требова­
ния элементарно правовые, требования, не разрушающие капи­
тализм, а, напротив, вводящие его в рамки европеизма, избав­
ляющие капитализм от варварства, дикости, взятки и прочих
«русских» пережитков крепостного права. В сущности и проле­
тарские требования ограничиваются в большинстве случаев
такими преобразованиями, которые вполне осуществимы в рам­
ках капитализма. Пролетариат российский требует сейчас и
немедленно не того, что подрывает капитализм, а того, что очи­
щает его и ускоряет, усиливает его развитие.
Разумеется, особое положение пролетариата в капиталисти­
ческом обществе ведет к тому, что стремление рабочих к соци­
ализму, союз их с социалистической партией прорывается с сти­
хийной силой на самых ранних ступенях движения. Но собст­
венно социалистические требования стоят еще впереди, а на
очереди дня — демократические требования рабочих в политике,
экономические требования в пределах капитализма в экономике.
Даже пролетариат делает революцию, так сказать, в пределах
программы-минимум, а не программы-максимум. О крестьянст­
ве, этой гигантской, всеподавляющей своей численностью, массе
населения, нечего и говорить. Его «программа-максимум», его
конечные цели не выходят за пределы капитализма, который
еще шире и пышнее развернулся бы при переходе всей земли ко
всему крестьянству и ко всему народу. Крестьянская революция
есть в настоящее время буржуазная революция, — как бы ни
«оскорбляли» эти слова сентиментальное ухо сентиментальных
рыцарей нашего мещанского социализма.
Очерченный характер происходящей революции порождает
беспартийные организации вполне естественно. Отпечаток внеш­
ней беспартийности, видимость беспартийности неизбежно при­
обретается при этом всем движением в целом — но только види­
мость, конечно. Потребность в «человеческой», культурной жиз­
ни, в объединении, в защите своего достоинства, своих прав
человека и гражданина охватывает все и вся, объединяет все
классы, обгоняет гигантски всякую партийность, встряхивает
людей, еще далеко-далеко не способных подняться до партий­
ности. Насущность ближайших, элементарно-необходимых прав
и реформ отодвигает, так сказать, помыслы и соображения
* жалобы. — Ред.

41


о? чем*либа дальнейшем. Увлечение происходящей борьбой, увле­
чение необходимое к законное, без которого невозможен успех
борьбьц заставляет идеализировать эти. ближайшие, элементар­
ные цели, рисует их: в розовом свете, облекает даже их иногда
в; фантастический костюм; простой демократизм, дюжинный
буржуазный' демократизм, принимается за социализм и зачис­
ляется «по; ведомству» социализма. Все и вся как будто «бес­
партийно»; все и вся как будто свивается в одном; «освободи­
тельном» (на деле: освобождающем все буржуазное общество)
движении; все и вся приобретает легкий, легонький- налет «социализма», особенно благодаря передовой роли социалисти­
ческого пролетариата в демократической борьбе.
Идея беспартийности не. может не одерживать при таких
условиях известных временных побед. Беспартийность не может
не становиться модным лозунгом, — ибо мода беспомощно та­
щится в хвосте у жизни; а самым «обычным» явлением полити­
ческой поверхности именно и кажется беспартийная организа­
ция, беспартийный демократизм, беспартийный стачкизм, бес­
партийная революционность.
Спрашивается теперь, как должны относиться к этому факту
беспартийности: и к этой идее беспартийности сторонники, пред­
ставители разных, классов? — должны не в субъективном смыс­
ле; а в объективном, т. е. не в том смысле, как следует к этому
относиться, а в том смысле, какое отношение к этому факту
неизбежно складывается в зависимости от интересов и точек
зрения различных классов.
п

Как мы уже показали, беспартийность есть порождение —
или, если хотите, выражение-— буржуазного характера нашей
революции. Буржуазия не может не тяготеть к беспартийности,
ибо отсутствие партий среди борющихся за свободу буржуазно­
го общества означает отсутствие новой борьбы против этого
самого буржуазного общества. Кто ведет «беспартийную» борь­
бу за свободу, тот либо не сознает буржуазного характера, сво­
боды, либо освящает этот буржуазный строй, либо откладывает
борьбу против него, «усовершенствование» его до греческих
календ *. И наоборот, кто сознательно или бессознательно стоит
на стороне буржуазного, порядка, тот не может не чувствовать
влечения к идее беспартийности.
В обществе, основанном на делении классов, борьба между
враждебными классами неизбежно становится, на известной
ступени ее развития, политической борьбой. Самым цельным,
полным и оформленным выражением политической борьбы
классов является борьба партий. Беспартийность есть равноду­
шие к борьбе партий. Но это равнодушие не равняется нейтра­
42


литету, воздержанию от борьбы, ибо в классовой борьбе не мо­
жет быть нейтральных; «воздержаться» нельзя в капиталисти­
ческом обществе от участия в обмене продуктов или рабочей
силы, А обмен неминуемо порождает экономическую борьбу, .а
вслед за ней и борьбу политическую. -Равнодушие к борьбе
отнюдь не является, поэтому, на деле отстранением от борьбы,
воздержанием от нее .или нейтралитетом. Равнодушие есть мол­
чаливая поддержка того, кто силен, того, кто господствует. Кто
был равнодушен в России к самодержавию до -его падения во
время октябрьской революции, тот молчаливо поддерживал
самодержавие. Кто равнодушен в современной Европе к гос­
подству буржуазии, тот молчаливо поддерживает буржуазию.
Кто равнодушно - относится к идее о буржуазном характере
борьбы за свободу, тот молчаливо поддерживает господство
буржуазии в это й борьбе, господство буржуазии в рождающейся
свободной России. Политическое безразличие есть политическая
сытость.’ «Безразлично», «равнодушно» относится к пуску хлеба
человек сытый; голодный же всегда .будет «партийным» в во­
просе о куске хлеба. «Безразличие и равнодушие» к куску хлеба
означает не то, чтобы человек не нуждался в <хлеб.е, а то, что
человеку всегда обеспечен хлеб, что он никогда не нуждается
в хлебе, что он .прочно пристроился к «партии» сытых. Беспар­
тийность в буржуазном обществе есть лишь лицемерное, при­
крытое, пассивное выражение принадлежности к партии сытых,
к партии господствующих, к партии эксплуататоров..
Беспартийность есть идея буржуазная. Партийность есть
идея социалистическая. Это положение, в общем и целом, при­
менимо -ко всему буржуазному обществу. Конечно, надо уметь
применять эту общую истину к отдельным частным -вопросам и
частным случаям. Йо забывать эту истину в такое время, когда
все буржуазное общество в целом восстает против крепостни­
чества и самодержавия, значит совершенно отказываться на
деле от социалистической критики буржуазного общества...
«Новая жизнь», 1905, № 22 и 26, 26 ноября и 2 декабря.
Ленин В. ;И. Поли. собр. соч., т. 12, с. 133—138.

ЗАМЕТКИ О МЕЩАНСТВЕ
і

Мещанство — это строй души современного представителя
командующих классов. Основные ноты мещанства — уродливо
развитое чувство собственности, всегда напряженное желание
покоя внутри и вне себя, темный -страх перед всем, что так или
иначе может вспугнуть этот покой, и настойчивое стремление
скорее объяснить себе все, что колеблет установившееся равно43


весне души, что нарушает привычные взгляды на жизнь и на
людей.
Но объясняет мещанин не для того, чтобы только понять
новое и неизвестное, а лишь для того, чтобы оправдать себя,
свою пассивную позицию в битве жизни.
Отвратительное развитие чувства собственности в обществе,
построенном на порабощении человека, может быть, объясняет­
ся тем, что только деньги как будто дают личности некоторую
возможность чувствовать себя свободной и сильной, только
деньги могут иногда охранить личность от произвола всесильно­
го чудовища — государства.
Но объяснение — не оправдание. Современное государство
создано мещанами для защиты своего имущества — мещане же
и дали государству развиться до полного порабощения и иска­
жения личности. Не ищи защиты от силы, враждебной тебе, вне
себя: умей в себе самом развить сопротивление насилию.
Жизнь, как это известно, — борьба господ за власть и ра­
бов — за освобождение от гнета власти. Темп этой борьбы
становится все быстрее, по мере роста в народных массах чувст­
ва личного достоинства и сознания классового единства инте­
ресов.
Мещанство хотело бы жить спокойно и красиво, не принимая
активного участия в этой борьбе, его любимая позиция — мир­
ная жизнь в тылу наиболее сильной армии. Всегда внутренно
бессильное мещанство преклоняется пред грубой внешней силой
своего правительства, но если — как мы это видели и видим —
правительство дряхлеет, мещанство способно выпросить и даже
вырвать у него долю власти над страной, — причем оно делает
это, опираясь на силу народа и его же рукой.
Оно густо облепило народ своим серым, клейким слоем, но
не может не чувствовать, как тонок этот холодный слой, как
кипят под ним враждебные ему инстинкты, как ярко разгорает­
ся непримиримая, смелая мысль и плавит, сжигает вековую
ложь...
Этот натиск энергии снизу вверх возбуждает в мещанстве
жуткий страх пред жизнью, —• в корне своем это страх перед
народом, слепой силой которого мещанство выстроило громозд­
кое, тесное и скучное здание своего благополучия. -На тревож­
ной почве -этого страха, на предчувствии отмщения, у мещан
вспыхивают торопливые и грубые попытки оправдать свою роль
паразитов на теле народа — тогда мещане становятся Мальту­
сами, Спенсерами, Лебонами, Ломброзо, — имя им легион...
В будущем, вероятно, кто-то напишет «Историю социальной
лжи» — многотомную книгу, где все эти трусливые попытки
самооправдания, собранные воедино, представят собой целый
Арарат бесстыдных усилий подавить очевидную, реальную исти­
ну грудами липкой, хитрой лжи.
44


Мещане всегда соблазняются призрачной возможностью
доказать самим себе и всему миру, что они ни в чем не вино­
ваты.
И доказывают более или менее многословно и скучно, что в
жизни существуют необоримые, роковые законы, созданные бо­
гом, или природой, или самими людьми, что по силе этих зако­
нов человек может удобно устроиться только на шее ближнего
своего и что если все рабочие захотят есть котлеты — на земле
не хватит быков...
Противоречия между народом и командующим классом —
непримиримы. Каждый человек, искренно желающий видеть на
земле торжество истины, свободы, красоты, должен бы, по мере
сил своих, работать в пользу быстрейшего и нормального раз­
вития этих противоречий до конца, ибо в конце этого процесса
пред всеми людьми с одинаковой очевидностью встает и пре­
ступность нашего общественного устройства, и ясная для всех
невозможность дальнейшего существования его в современных
формах...
Мещанство всегда пытается задержать процесс нормального
развития классовых противоречий.
Когда в жизни усиливается трение враждебных сил, мещане
тревожно прячут головы под крыло какой-либо примирительной
теории. Уклоняясь от личного участия в борьбе, мещанин ста­
рается ввести в нее более или менее авторитетное третье лицо и
возлагает на него защиту своих мещанских интересов. Раньше он
ловко пользовался для своих целей богом; задавив бога устрой­
ством церкви, обратился к науке, везде стараясь найти доказа­
тельства необходимости для большинства людей подчиниться
меньшинству.
Каждый раз, когда на светлом и величественном храме на­
уки появляется какая-то темная, подозрительная плесень, так и
знайте — это мещанин коснулся храма истины своей нахальной,
нечистой рукой...
Науку родили опыт и мысль человечества, она есть свобод­
ная сила, которую трудно подчинить интересам мещанства, —
в науке не нашлось доводов, оправдывающих бытие мещанства,
напротив — чем дальше она развивается, тем более ярко осве­
щает вред паразитизма...
На почве усиленных попыток примирить непримиримое у
мещанина развилась болезнь, которую он назвал — совесть.
В ней есть много общего с тем чувством тревожной неловкости,
которое испытывает дармоед и бездельник в суровой рабочей
семье, откуда — он ждет — его могут однажды выгнать вон.
В сущности и совесть все тот же страх возмездия, но уже
ослабленный, принявший, как ревматизм, хроническую форму...
Эта особенность мещанской души позволила мещанину создать
новое орудие применения — гуманизм, — это нечто вроде рели­
45


гии, но ле так цельно и красиво: тут есть немного логики, не­
много доброго чувства, жалости и много наивности и всего боль­
ше христианского стремления дать людям, вместо хлеба насущ­
ного, мыльные пузыри. В конце концов это милостыня народу,
довольно жалкие и пресные крохи, великодушно брошенные бо­
гатым Лазарем своему бедному тезке... Это не имело успеха,
народ не насытился, не стал более кротким и по-прежнему, хотя
я безмолвно, но очень косо смотрел голодными глазами, как
пожирались плоды его труда... Было ясно — гуманизм не может
служить для мещан орудием защиты против напора справедли­
вости...
Мещанин любит говорить народу: «возлюби ближнего своего,
как самого себя», но под ближним всегда подразумевает только
себя самого и, поучая народ любви, оставляет за собою право
жить за счет чужого труда — незыблемым.
Когда мещанство убедилось, что народ не хочет быть гуман­
ным и учение Христа не примиряет рабочего с его ролью раба,
навязанной ему государством, — оно почувствовало и гуманизм,
и религию, как излишний балласт в своей тесной квадратной,
маленькой душе, оно захотело освободить себя от этого бал­
ласта — отсюда и начался отвратительный процесс разложения
мещанской души.
Нужно было видеть пьяную радость мещан, когда Ницше1
громко заговорил о своей ненависти к демократии!
Им показалось, что вот, наконец, явился некий Геркулес,
он очистит авгиевы конюшни мещанской души от серой путани­
цы понятий, освободит из мелкой и пестрой сети чувствований,
которую они так долго и усердно и бездарно плели своими ру­
ками, которая связала их взаимно друг друга отрицающими
нитями, — я хочу, но я не должен, я должен, но я не хочу, —■
связала и привела в тупик бессильного отчаяния — я не могу
жить. Мещанство немедленно сделало из Ницше идола, заклю­
чив всю многообразную душу его в один жуткий крик:
— Спасайтесь, как сможете. Мир погибает, ибо идет демо­
кратия!
Но это был крик .агонии самого мещанского общества, изды­
хающего от утомления в поисках хотя бы и дешевого, но проч­
ного счастья, хотя бы и скучного, но устойчивого покоя, тесного,
но твердого порядка. Может быть, Ницше был гений, но он не
мог сделать чуда, не мог влить новую горячую кровь в изношен­
ные жилы и огнем своей души не мог пережечь мелких лавоч­
ников в аристократов духа. Призыв к самозащите пал на бес­
плодную почву — мещанство живет чужим трудом и может
бороться только чужими руками...
Раньше оно могло покупать людей на службу себе деньгами,
позднее подкупало их обещаниями и всегда обманывало. Теперь,
когда люди начали понимать свои личные интересы, их трудно
46


обмануть. Люди все более резко делятся на два непримиримых
лагеря — меньшинство, вооруженное всем, что только; ;может
защищать его, большинство, у которого только одно* оружие —
руки и одно желание — равенство. Направо стоят бесстрастные,
как машины, закованные в железо рабы капитала, они привык­
ли считать себя хозяевами жизни, а на самом деле это — без­
вольные слуги холодного, желтого дьявола, имя которому —
золото. Налево все быстрее сливаются в необоримую дружину
действительные хозяева всей жизни, единственная живая сила,
все приводящая в движение, — рабочий народ... сердце его го­
рит уверенностью в победе, и он видит свое будущее—свободу...
Между этими двумя силами растерянно- суетятся мещане-, —
они видят: примирение невозможно; им стыдно идти направо,
страшно — налево, а полоса, на которой они толкутся, становит­
ся все теснее, враги все ближе друг к другу, уже начинается
бой...
Что делать мещанину? Он не герой, героическое непонятно
ему, только иногда на сцене театра он любуется героями, спо­
койно уверенный, что театральные герои не. помешают ему жить.
Он не чувствует будущего и, живя интересами данного- момента,
свое отношение к жизни определяет так:
Не рассуждай, не хлопочи.
Безумство ищет, глупость судит.
Дневные раны — сном лечи,
А завтра быть тому, что будет.
Живя — умей все пережиты
Печаль, и радость, и тревогу..
Чего желать? О чем тужить?
День пережит — и слава богу...2

Он любит жить, но впечатления пережинает не глубоко, со­
циальный трагизм не доступен его чувствам, только ужас пред
своей смертью он может чувствовать глубоко и выражает его,
порою, ярко и сильно. Мещанин всегда лирик, пафос совершенно
не доступен мещанам, тут они точно прокляты проклятием бес­
силия...
Что им делать в битве жизни? И вот мы видим, как они тре­
вожно и жалко прячутся от нее, кто куда может — и темные
уголки мистицизма, в красивенькие беседки эстетики, построен­
ные ими на скорую руку из краденого материала; печально, и
безнадежно бродят в лабиринтах метафизики и снова возвраща­
ются на узкие, засоренные хламом вековой лжи тропинки рели­
гии, всюду внося с собою клейкую пошлость, истерические стоны
души, полной мелкого страха, свою бездарность, свое нахальст­
во, и все, до чего они касаются, они осыпают градам кра сивень­
ких, но пустых и холодных слов, звенящих фальшиво и жалобно,...
Эту скучную и тревожную суету мещанства наших, дней,
47


испуганного предчувствием своей гибели, последнюю главу его
бесцветной истории можно назвать так:
«Мещане, кто во что горазд!»

ш
Каждый, разумеется, видит все в жизни так, как он хочет
видеть, а кто ничего не хочет, видит только себя — скучное и
жалкое зрелище!
Мещанин не способен видеть ничего, кроме отражения своей
серой, мягкой и бессильной души.
Наиболее уродливые формы отношения мещанства к народу
сложились в нашей нелепой стране. Вероятно, на земле нет дру­
гой страны, где бы командующие классы говорили и писали
о народе так усердно и много, как у нас, и уж наверное ни одна
литература в мире, кроме русской, не изображала свой народ
так приторно-слащаво и не описывала его страданий с таким
странным, подозрительным упоением.
Придавленный к земле тяжелым и грубым механизмом без­
дарно устроенной государственной машины, русский народ —
скованный и ослепленный Самсон — воистину великий стра­
далец.
И воистину с молчаливым терпением титана долго держал
он на плечах своих страшную тяжесть рабского, каторжного
труда, зверских преступлений со стороны власти, сладостраст­
ного издевательства над его личностью помещиков и полиции,
держал безропотно и лишь порою, встряхнув плечами, рвался
к свободе, но — слепой'— не находил пути к ней, и снова, и еще
крепче связывали его...
Когда человека пытают, а он, полный презрения к палачам,
мужественно молчит, — это красиво, вызывает восторженное
уважение к мученику и, несомненно, является прекрасной темой
для поэта...
Но когда русского мужика бьют по зубам, секут розгами,
ломают ему ребра, а он, едва ли в чем-либо виновный, стонет:
«не буду!» — в этом мало человеческого и совсем нет красоты—
это должно бы вызывать гнев и ненависть к силе, угнетающей
народ, это должно бы возбуждать страстное, упорное желание
разрушить и перестроить мрачную, душную казарму, в которой
задыхается родина.
Русская литература с печальным умилением смотрела, как
тупая сила власти, разнузданной своей безнаказанностью, наси­
лует русский народ, как она старательно отравляет суевериями
этот вечный источник энергии, которой бесправно пользуются
все, как истощается почва, дающая всем и хлеб и цветы, она
смотрела на это преступление против жизни ее родины и лири­
чески вздыхала:
48


Край родной долготерпенья,
Край ты русского народа!3

Наша литература — сплошной гимн терпению русского че­
ловека, она вся пропитана тихим восторгом пред страдальцеммужичком и удивлением пред его нечеловеческой выносли­
востью.
«Где ты черпал эту силу?»4

спрашивает она его, но народ был для нее натурой, с которой
она красиво и сочно писала более или менее талантливые кар­
тины для удовлетворения своих творческих эмоций и эстетичес­
кого вкуса мещан...
Соль истинной поэзии в изображениях мужика и его жизни,
даже у крупных писателей, часто и странно смешивается с пато­
кой грустного лиризма, а он всегда одинаково неуместен при
описаниях жизни русской деревни, ибо, по меньшей мере, не­
прилично лирически вздыхать, когда на ваших глазах люди
утопают в грязи и во тьме.
И всегда в отношениях русского писателя к своим герояммужикам чувствуется нечто вроде удовольствия видеть их нич­
тожными, мягкими, добрыми и терпеливыми...
Положим, необходимо употребить солидные усилия для того,
чтобы вывести из терпения русского мужика, но наше прави­
тельство — воздадим ему должное! — всегда успешно выпол­
няло эту задачу; однако, роскошное зеркало русской литературы
почему-то не отразило вспышек народного гнева — ясных при­
знаков его стремления к свободе. Она изображала нам Калиныча и Хоря, Муму, Касьяна, Антона Горемыку, Платона Карата­
ева, дедушку Якова и Мазая, Акима во «Власти тьмы» и
бесконечную вереницу иных мудрых, но косноязычных и немых
людей. На ее глазах из среды народа выходили: Ломоносовы,
Кольцовы, Никитины, Суриковы, но она не замечала их и
забыла отметить в прошлом таких крупных выразителей народ­
ной воли, как Разин и другие. Она не искала героев, она любила
рассказывать о людях сильных только в терпении, кротких, мяг­
ких, мечтающих о рае на небесах, безмолвно страдающих на
земле. Все они терпеливо — непременно терпеливо, без гнева,
без ропота — несут на плечах своих гнетущие душу и тело не­
взгоды и позор рабской жизни. Милые люди! Они совершенно
неспособны к делу строительства жизни и кажутся созданными
природой специально для мирной работы на господ. Такие
славные божьи коровки эти духовно чистенькие мужички, они
так любовно мудры, полны такой готовностью страдать, что,
право, удивляешься, как можно было таких людей-младенцев
драть на конюшнях плетьми, пороть розгами, продавать оптом
49


и в розницу, как баранов, и вообще обращаться с ними... неде­
ликатно?
Сознательно или бессознательно, но всегда настойчиво, наша
дворянская литература рисовала народ терпеливо равнодушным
к порядкам его жизни, всегда занятым мечтами о боге и душе,
полным желания внутреннего мира, мещански недоверчивым ко
всему новому, незлобивым до отвращения, готовым все и всем
простить, курносым идеалистом, который еще долго и долго
способен подчиняться всем, кому это нужно.
Мещанство читало красивые рассказы о смирном русском
народе, искренно восхищалось его незлобивым терпением и, спо­
койно, крепко сидя на его хребте, дало ему лестный титул
народа-богоносца.
Ко времени вынужденного народом освобождения его от
крепостного права, и кстати — от земли, в нашей стране, как
это известно, образовался небольшой, но энергичный слой лю­
дей, сильных духом и внутренне свободных. Это была смелая
вольница, «кто с борку, кто с сосенки», — неудачные дети духо­
венства, уроды из дворянских семей, блудные сыновья чиновни­
ков, только что рожденные фабрикой рабочие, — все умные,
здоровые, веселые работники, бодрые, как люди, проснувшиеся
на рассвете ясного майского дня. Полные молодой жаждой жиз­
ни красивой и свободной, они увидели пред собой жизнь, устро­
енную их отцами, и с презрением, с гордой насмешкой отвер­
нулись от нее — тесной, скучной, нищенски бедной содержанием,
формами и красками, нагло и грубо построенной на непосиль­
ном труде ограбленного, темного народа.
Вокруг них шумно суетилось встревоженное реформами ме­
щанское общество, — ожиревшее, вырождающееся, уже духовно
мертвое, оно судорожно корчилось, как гальванизированный
труп, и на пороге новой жизни тупо злилось, трусливо и злобно
шипело, чувствуя, что на земле для него остались только моги­
лы. Буйная молодость дерзко и весело пела отходную остаткам
крепостного строя и зорко присматривалась, ища свое место в
жизни.
А правительство, освободив народ, тотчас же усердно заня­
лось разведыванием чиновников, ковкой звеньев новой цепи для
народа. К разночинцам оно относилось подозрительно и враж­
дебно, люди, которые не хотели быть чиновниками, были излиш­
ни и вредны для него. Было ясно: если интеллигент-разночинец
хочет жить, он должен встать ближе к народу, опереться на
него и увеличить свою дружину за счет его. Интеллигент понял
это, пошел в народ сеять среди него «разумное, доброе, вечное»...
Разумеется, наше правительство не могло допустить на ниве
народной никаких посевов, кроме тех, которые укрепляли бы
легенду о неземном происхождении его власти. И вот началась
беспримерная в истории эпическая борьба горсти смелых людей
50


с чудовищем, которое похитило свободу и зорко, жадно стере­
жет ее...
Эта битва была красива, как старый рыцарский роман, она
родила много героев и пожрала их, как Сатурн своих детей.
Герои погибли. Участь героев — всегда такова, и не будем
оскорблять память героев сожалением о гибели их...
Это были стойкие, крепкие люди, но история поставила их
между холодной наковальней и тяжелым молотом. Много они
хотели поднять, много сдвинули с места и надорвались в уси­
лиях разбудить народ, — он до этой поры не видел ничего доб­
рого от господ и не поверил им, когда они бескорыстно принесли
ему ученье о свободе, равенстве и братстве.
Те, кому лгали столетия, не могли научиться верить в годы..*
В эти дни, когда рыцари бились насмерть со змеем, — ме­
щанство в стихах и прозе доказывало, что:
Умом России не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить5,

что русский народ чрезвычайно самобытен и что греховная
западная наука, развратные формы жизни Запада совершенно
не годятся для него. Влияние Запада может только испортить,
разрушить кроткую, мягкую душу и прочие редкие качества
народа-богоносца, воспитанные в нем порками на конюшнях,
сплошной неграмотностью и другими идеальными условиями
русской самобытности.
В творениях мещан на эту тему есть много любопытного, но
самое замечательное в них — соединение таланта с какой-то
истинно-восточной ленью ума и татарской хитростью, которой
мещане прикрывали эту лень мыслить смело и до конца ярко­
пестрыми словами восторга перед народом. Немой, полуголод­
ный, безграмотный народ, по уверению мещан, был призван
обновить весь мир таинственной силой своей души, но для этого
прежде всего требовалось отгородить его от мира высокой сте­
ной самобытности, дабы не коснулся его свет и воздух Запада.
Он, еще недавно, награда вельможам за придворные услуги,
живой инвентарь помещичьих хозяйств, доходная статья, пред­
мет торговли, вдруг стал любимой темой разговоров, объектом
всяческих забот об его будущей судьбе, идолом, перед которым
мещане шумно каялись во грехах своих. Растерянная, суетливая
мещанская мысль, как летучая мышь над костром, завертелась
вокруг народа в своих поисках оправдания и примирения.
Эта жалкая суета развращала порою лучшего поэта тех
дней, и часто он, вступая в общий хор лицемерно кающихся,
фальшиво вторил им:
51


...Успели мы всем насладиться.
Что ж нам делать? Чего пожелать?
Пожелаем тому доброй ночи,
Кто все терпит во имя Христа,
Чьи не плачут суровые очи,
Чьи не ропщут немые уста,
Чьи работают грубые руки,
Предоставив почтительно нам
Погружаться в искусство, науки,
Предаваться мечтам и страстям...6

В этом, допустим, искренном лирическом порыве сытого и
несколько сконфуженного своей сытостью человека чувствуется
немного иронии над собой, но какая странная скудность фанта­
зии! Неужели народу, усыпленному насильно, народу, сон кото­
рого ревниво оберегали тысячи верных слуг Левиафана-государ ­
ства, неужели этому народу нельзя было пожелать ничего луч­
шего доброй ночи? В те дни, когда уже многие били в набат,
стараясь разбудить его? В те дни, когда герои одиноко погибали
в битвах за свободу?
Мещанам нравились подобные стихи, и они искренно, от всей
души, желали милому народу — спокойной ночи. Что они могли
пожелать ему кроме этого? Это и гуманно и дешево...
В это время — время борьбы — одни из них тревожно и
угрюмо, как совы, кивали головами на Запад, где горел, не
угасая, огонь свободы и в муках рождалась истина, они крича­
ли, что оттуда льется отрава, которая погубит русский народ.
Другие пристраивались в услужение к радикальным идеям,
незаметно стараясь одеть их в уродующие одежды компромисса.
Третьи злобно в стихах и прозе клеветали на все, что было им
враждебно, молодо, красиво, смело, и во всем, что они делали,
звучала их вечная тревога за свой покой' — тревога нищих
духом.
А в страну медленно входил железной стеной окутанный
серыми тучами дыма и пара великий революционер, бесстраст­
ный слуга желтого дьявола, жадного золота, все разрушающий
капитализм...
III

Толстой и Достоевский — два величайших гения, силою сво­
их талантов они потрясли весь мир, они обратили на Россию
изумленное внимание всей Европы, и оба встали, как родные, в
великие ряды людей, чьи имена: Шекспир, Данте, Сервантес,
Руссо и Гёте. Но однажды они оказали плохую услугу своей
темной, несчастной стране.
Это случилось как раз в то время, когда наши лучшие люди
изнемогли и пали в борьбе за освобождение народа от произ­
вола власти, а юные силы, готовые идти на смену павшим, оста­
52


новились в смятении и страхе перед виселицами, каторгой и
зловещей немотой загадочно неподвижного народа, молча, как
земля, поглотившего кровь, пролитую в битвах за его свободу.
Мещане, напуганные взрывами .революционной борьбы, изны­
вали в жажде покоя и порядка, готовые подчиниться победите­
лю, предать побежденного и получить за предательство хоть
маленький, но всегда лакомый для них кусок власти...
Тяжелые серые тучи реакции плыли над страной, гасли
яркие звезды надежд, уныние и тоска давили юность, окровав­
ленные руки темной силы снова быстро плели сети рабства.
В это печальное время духовные вожди общества должны
бы сказать разумным и честным силам его:
— Нищета и невежество народа — вот источник всех не­
счастий нашей жизни, вот трагедия, в которой мы не должны
быть пассивными зрителями, потому что рано или поздно сила
вещей заставит всех нас играть в этой трагедии страдающие и
ответственные роли. Для государства мы — кирпичи, оно строит
из нас стены и башни, укрепляющие злую власть его. Искусно
отделяя народ от нас, оно делает всех бессильными в борьбе
с его бездушным механизмом. Никто разумный не может быть
спокоен, доколе народ — раб и слепой зверь, ибо — он прозреет, освободится и отомстит за насилие над ним и невнимание
к нему. Не может быть красивой жизни, когда вокруг нас так
много нищих и рабов. Государство убивает человека, чтобы
воскресить в нем животное, и, силою животного укрепив свою
власть, борется против разума, всегда враждебного насилию.
Благо страны — в свободе народа, только его сила может побе­
дить темную силу государства. Поймите — нет иной страны, где
бы люди чести, люди разума были так одиноки, как у нас. Бо­
ритесь же за торжество свободы и справедливости, в этом тор­
жестве — красота. Да будет ваша жизнь героической поэмой...
— Терпи! — сказал русскому обществу Достоевский своей
речью на открытии памятника Пушкина.
— Самосовершенствуйся! — сказал Толстой и добавил: —
Не противься злу насилием!..
...Есть что-то подавляюще-уродливое и постыдное, есть что-то
близкое злой насмешке в этой проповеди терпения и непротив­
ления злу. Ведь два мировых гения жили в стране, где насилие
над людьми уже достигло размеров, поражающих своим сладо­
страстным цинизмом. Произвол власти, опьяненной безнаказан­
ностью, сделал всю страну мрачным застенком, где слуги власти,
от губернатора до урядника, нагло грабили и истязали милли­
оны людей, издеваясь над ними, точно кошка над пойманной
мышью.
И этим замученным людям говорили:
— Не противьтесь злу! Терпите!
И красиво воспевали их терпение. Этот тяжелый пример
53


наиболее ярко ^освещает истинный характер отношения русской
литературы к народу. Вся наша .литература — настойчивое уче­
ние о пассивном отношении к жизни, апология 'пассивности.
И это естественно.
Иной не может быть , литература мещан, даже и тогда, когда
мещанин-художник гениален.
Одно из свойств мещанской души — раболепие, рабье пре­
клонение перед авторитетами. Если некто однажды подал меща­
нину от щедрот своих милостыню внимания, мещанин делает
благодетеля кумиром и кланяется ему, точно нищий .лавочнику.
Но это только до норы, покуда .кумир .живет ® гармонии с ме­
щанскими требованиями, а если он начнет противоречить им,—
что бывает крайне редко, — его сбрасывают с пьедестала, как
мертвую ворону с крыши. Вот почему писатель-мещанин всегда
более или менее лакей своего читателя, ■— человеку приятно
быть идолом.
Ожидаю, что идолопоклонники закричат .мне:
— Как? Толстой? Достоевский?
Я не занимаюсь критикой произведений .этих великих худож­
ников, я только открываю мещан. -Я не знаю более злых ¿врагов
жизни, чем они. Они хотят примирить мучителя ¿и імученика и
хотят оправдать себя за близость к мучителям, за бесстрастие
свое к страданиям мира. Они учат мучеников терпению, лжи
убеждают их не противиться насилию, они всегда ищут дока­
зательств .невозможности.изменить:порядок отношений -имущего
к неимущему, они обещают народу вознаграждение за труд и
муки ¿на небесах и, любуясь сего невыносимо тяжкой жизнью на
земле, сосут его .живые соки, как тля. Большая часть их ^служит
насилию прямо, меньшая — косвенно — -проповедью терпения,
примирения, прощения, оправдания...
Это — преступная работа, она задерживает .правильное раз­
витие процесса, ¿который ¿должен освободить людей из неволи
заблуждений, она тем более преступна, что совершается из
мотивов личного удобства. .Мещанин любит иметь удобную
обстановку в своей квартире и в душе. Когда в душе его все
разложено.прилично — душа мещанина .спокойна. Он — инди­
видуалист, это так же верно, как нет. коз л а без запаха.
В древности еврейский мудрец Гиппель дал человеку удиви­
тельно простую и ясную формулу индивидуального ¡и социаль­
ного поведения.
— Если я не -за ¿себя, — ..сказал -он, — то кто же за меня?
Но если я только за себя —зачем .я?
Мещанин охотно принимает ..первую половину формулы и не
может вместить другой.
Есть два типа индивидуализма: индивидуализм ¡мещанский
и героический.
Йервый ставит «я» в центре мира — нечто удивительно про54


тивное, напыщенное'и нищенское. Подумайте, как это красиво—
к центре' мира стоит' жирный человечек с брюшком, любитель
устрищ женщин, хороших стихов, сигар, музыки, человек; погло­
щающий все4 блата жизни, как бездонный мешок. Всегда' несы­
тый, всегда трусливый, он способен- вознести свою- зубную боль
на степень мирового событии, «я» для этого; паразита — все;
Второй говорит:. «Мир во мне; я все- вмещаю в душе моей,
все ужасы и недоумения, всю боль и радость жизни, всю пест­
роту и хаос ее радужной игры. Мир — это народ. Человек —
клетка моего организма. Если его бьют — мне больно, если его
оскорбляют — я в гневе, я хочу мести. Я не могу допустить при­
мирения между поработителем, и порабощенным. Противоречия
жизни должны быть свободно развиты до конца, дабы из тре­
ния их вспыхнула истинная свобода и красота, животворящая
как солнце; Великое, неисчерпаемое горе мира, погрязшего во
лжи, во тьме, в насилии, обмане, — мое личное горе; Я есть
человек, нет ничего, кроме меня».
Это; миропонимание^ утонченное и развитое до красоты и
глубины, которой мы себе представить не можем, вероятно, и
будет миропониманием рабочего, истинного и единственно-за­
конного хозяина, жизни, ибо строит ее он. Это: миропонимание в
русской литературе не отражалось. Она вообще не могла соз­
дать героя, ибо героизм видела в пассивности; и если пыталась
изобразить активного человека, — это выходило бескровно и
бесцветно даже у такого красивого и крупного таланта, как
Тургенев. Только яркий и огромный Помяловский глубоко чув­
ствовал враждебную жизни _силу мещанства, умел беспощадно
правдиво изобразить ее и мог бы дать живой тип героя, да
Слепцов^ устами Рязанова, зло и метко посмеялся над меща­
нином...7
Восьмидесятые годы были временем полного торжества ме­
щан, и, как всегда, они торжествовали злобно, но скучно и
бесцветно. Со слезами восторга прослушали речь Достоевского,
и она успокоила их. Терпение ни к чему не обязывало мещан,
но его можно было рекомендовать народу. Они, конечно, спокой­
но сложили бы бессильные, хоть и жадные руки, но совесть —
эта накожная: болезнь мещанской души — настойчиво указы­
вала на необходимость вооружения народа оружием грамоты, и
некая, небольшая часть их видела свое одиночество в стране,
где так мало грамотных людей, которые могли бы играть для
мещан роли слушателей, собеседников, читателей, потребителей
газет, книг и прочих продуктов высшей деятельности мещанско­
го духа. Мещанин любит философствовать, как лентяй удить
рыбу, он7 любит поговорить, и пописать об основных проблемах
оытия, — занятие, видимо, не налагающее никаких обязанно­
стей к народу и. как нельзя- более уместное в стране7, где десятки
миллионов человекоподобных существ в пьяном виде бьют жен­
55


щин пинками в животы и с удовольствием таскают их за косы,
где вечно голодают, где целые деревни гниют в сифилисе, горят,
ходят — в виде развлечения — в бой- на-кулачки друг с другом,
при случае опиваются водкой и во всем своем быте обнару­
живают какую-то своеобразную юность, которая делает их
похожими на первобытных дикарей... Итак, мещане все-та­
ки поняли небходимость увеличить свою армию и взялись за
дело.
Раздался успокаивающий и довольный крик — истинно ме­
щанский пароль:
— Наше время —• не время широких задач!
И наскоро создали пошлый культ «мелких дел» — воистину
мещанский культ. Какая масса лицемерия была вложена в этот
культ и сколько было в нем самообожания.
Другая группа мещанства, ■— быть может, более искренняя
в своем желании оправдать печальный и, постыдный факт сво­
его бытия, — пошла на зов Толстого. Началось «самосовершен­
ствование», этот жалкий водевиль с переодеванием. В стране,
где люди еще настолько неразумны, что пашут землю деревян­
ной сохой, боятся колдунов, верят в черта, в этой грустной и
бедной стране грамотные люди, юродствуя идеи ради, стали
отрицать разум. Подвергли науку наивной и убогой критике.
Отрицали искусство, отрицали красоту, одевались в крестьян­
ское платье и неумелыми руками ковыряли бесплодную землю,
всячески стараясь приблизиться к дикарю и называя это само­
истязание «опрощением». Дикий, но совсем не глупый мужик
смотрел на чудаков и пренебрежительно усмехался, не понимая
мотивов странного и смешного поведения господ. Иногда, раз­
драженный своей тяжкой жизнью, выпивший водки, мужик
обижал опрощенцев, но они «не противились злу» и этим вызы­
вали к себе искреннее презрение мужика.
Так вело себя мещанство совестливое, а масса его — жадная
и наглая — открыто торжествовала победу грубой силы над
честью и разумом, цинично добивая раненых. Она создала из
клеветы, грязи и лицемерной угодливости победителю некий
форт для защиты своего положения в жизни, в него засели до­
вольно талантливые языкоблуды, навербованные по преиму­
ществу из ренегатов, и дружно принялись заливать клеветой и
ложью все, что еще горело в русской жизни.
Погибли «Отечественные Записки»8, и один из ренегатов
проводил их в могилу гаденькой усмешкой:
— Пела-пела пташечка, да замолкла. Отчего же ты, пташеч­
ка, приуныла?
Эти потомки крови Иуды Искариота, Игнатия Лойолы и
других христопродавцев, охваченные болезненной жаждой из­
вестности, но слишком ничтожные для того, чтобы создать нечто
крупное, скоро почувствовали свое бессилие быть вождями и
56


сделались растителями мещанства. Открыто брызгая пахучей
слюной больных верблюдов на все мало-мальски порядочное в
русской жизни, они более четверти века развращали людей про­
поведью ненависти к инородцам, лакейской услужливости силе,
проповедью лжи, обмана — и нет числа преступлениям их, нет
меры злу, содеянному ими. Малограмотные и невежественные,
они судили обо всем всегда применительно к подлости, всегда
с желчью неудачников на языке. Некоторые из этих желчных
честолюбцев еше и теперь старчески ползают по страницам сво­
ей газеты, но это уже змеи, потерявшие яд. Безвредные гады, они
вызывают только чувство отвращения к ним своими бессиль­
ными попытками сказать еще что-нибудь гнусное и развратное,
еще раз подстрекнуть кого-то на преступление...
Но все это известно, и обо всем этом так же противно и
стыдно говорить, как о насилии над женщиной, как о растлении
ребенка, ибо хочется поскорее подойти к поведению мещанства
сегодня, в наши трагические дни...
Однако справедливость побуждает указать, что наиболее
жизнеспособные мещане шли и в революцию. Они понимали, что
толкутся в тесных развалинах старой тюрьмы, выстроенной под­
невольным трудом; у них не было определенной позиции в тем­
ном хаосе русской жизни, жизнь их была бесцветна и скучна.
И они пошли в революцию охотно, но — как спортсмены-англи­
чане ездят из Лондона на Каспий бить диких уток. Со време­
нем мы увидим этих господ среди работников революции, где
они, вместе с госпожами Кукшиными9, производят неприятный
шум, вредную суету и путаницу, увидим, как они, органически
с народом не связанные, чуждые ему, капризные в своих настро­
ениях, быстро, как фокусники, меняли свои взгляды, вызывая
этим тяжелые недоумения в головах своих учеников и отрица­
тельное, враждебное отношение у рабочих к представителям
пролетарской интеллигенции.
Рядом со всеми этими попытками маленьких, трусливых
людей уклониться от суровых требований действительности в
тихую область мечтаний или удобно встать где-либо с края жиз­
ни, в качестве зрителя, наблюдающего ее драмы, рядом с иезу­
итской суетой мещанства — бесстрастно шла железная работа
капитала, математически правильно сортировавшего людей на
две резко враждебных группы, а в красных корпусах фабрик и
заводов, под гулкий шум машин, воспитывалась новая, могу­
чая, истинно-жизненная сила, та сила, которой ныне все мещане
обязаны своим освобождением из тесной клетки государства и
для которой они готовы создать другую клетку, попрочнее той,
где они сами сидели. Мещанин в политике ведет себя, как вор
на пожаре: украл перину, снес ее домой и вновь явился на по­
жар гасить огонь, который он же сам тихонько раздувал из-за
угла...
57


IV
В ту пору, когда мягкосердечные мещане- осторожно пыта­
лись- пронести во тьму народной жизни; мимо глаз стоокогоЦербера-государства, тускло горевшие светильники своих
добрых намерений; в- то время-, когда ренегаты, опьяненныемстительной злобой, цинично плясали разнузданный танец тор­
жества своего над могилами павших героев, а мещане безраз­
личные наслаждались покоем и крепким порядком в серой мгле
все победившей пошлости, — в эту пору государство снова^
хлопотлива стягивало грудь народа железными обручами раб­
ства;..
Дряхлый демон России-10, прокурор церкви христовой, слуга
насилия и апологет его, сладострастными руками фанатика
вцепился вг горло страны и душил ее, в безумии восторга кри­
чал:
— Велико и свято значение власти! Она служит для всех
зерцалом правды, достоинства, энергии!
И вводил^ церковные школы в дополнение к земским началъ^
никам.
Это было, нагло, но многие находили, что это: сильно и та­
лантливо; — иногда цинизм выгоден мещанам, они. находят его
красивым. Власть, подобно Цирцее, превращает человека в
животное. Стремление ко власти свойственно только людям
ограниченным; только: тем, кто неспособен понять красоту и
великую мудрость внутренней свободы, той свободы, которая
неспособна подчиняться- и не-, хочет подчинять. Властные- люди
вообще тупы; а когда, они могут действовать- безнаказанно, в
них просыпается атавистическое чувство предка-раба, и они как
бы мстят: за его страдания; но мстят не- тем,, кто заставляет
страдать, а тем бесправным людям, которые отданы государст­
вом под власть его представителей, — а так как Россия слиш­
ком долго была: страною рабов — в: ней представители власти
более, чем где-либо, разнузданны и жестоки...
Когда люди, незадолго перед этим чувствовавшие, что кто-то
энергично вырывает власть из их рук, снова увидали себя вла­
дыками, они7 бросились на страну, как звери, и ненасытно стали
сосать кровь- ее покорных людей, они вцепились жадными ког-тями в ее огромное неуклюжее тело и грабили, истязали-, души­
ли людей, каю варвары-завоеватели, истощали ее как; бациллы
гноя зараженный организм. Это было время буйного торжества
животных, тем более злых, что еще недавно они трепетали от
страха.
Страна, казалось, скоро задохнется.
Но, сгибаясь под тяжестью насилия, ослепленный- невежест­
вом, ленивый7 с отчаяния народ жил и молча наблюдал. Тяже­
лая жизнь выработала в нем нечеловеческую выносливость;
58


изумительную способность пассивного сопротивления, И под
гнетом злой-силы государства юн жил, -как медведь на цепи,
молчаливой, сосредоточенной .жизнью пленника, не -забывая
о свободе, но не видя дороги к ней.
Народ, по природе сильный и придприимчивый, — он долго
ничего не мог сделать своими ¿крепкими фуками, туго связан­
ными бесправием; неглупый, -— он 'был духовно '.бессилен, ибо
мозг его своевременно задавили темным хламом »суеверия; сме­
лый, — он двигался медленно .и безнадежно, ибо не верил ;.в
возможность вырваться из .плена; невежественный, — он 'был
тупо недоверчив ко всему новому и не принимал участия в жиз­
ни, подозрительно косясьна всех.
И во что он мог верить? Все новое приходило к нему со
стороны барина — давнего драга, и всегда -в этом ¿новом он
должен был чувствовать нечто не для него, но против него. Ко­
гда он немного выучился грамоте и стал читать маленькие
книжки, -юн чувствовал .-в лих всегда одно: настойчивое желание
господ видеть его добрым, трезвым, мягким.
— Все люди — братья, все равны, — доказывали ему авторы книжек.
А вокруг него стояли исправники, земские ¿начальники, ¿ста­
новые, урядники — ели его хлеб, брали »с пего подати, секли его
розгами, а за чтение книжек сначала просто Фили по зубам, а
потом даже начали сажать в тюрьму.
— Не в силе бог, а в правде! -—утешали его добрые госпо­
да, а он от применения к его спине силы по неделям сесть
не мог.
— Надо любить ближнего, как самого .себя! — убедительно
и даже порой ¿красиво поучали его люди из города, а их отцы
и братья в деревнях старались возможно дешевле ¿купить его
труд и просили начальство сочинить построже законы о найме
сельскохозяйственных рабочих.
— Не ¿бей свою жену, ¿ибо она .хотя -и женщина, но тоже -че­
ловек; учи детей .грамоте, ибо «знанье — ¿радость, знанье —
свет», не пей водку: юна разрушает организм, ш не воруй! —
говорилось в книжках.
¿Мужик читал .это и видел: доспода спокойно -.берут его жену
на .должность коровы — кормить ее молоком своих детей, его
жена ^беременная моет за гривенник полы в усадьбе, дочь его
при первом же удобном случае развращают, и, вообще, »к жи­
телям деревни тоспода относятся ¿менее внимательно и ¿береж­
ливо, чем, например, ж освоим .лошадям, собакам и другим до­
машним животным. Ѳн видел,¿что .господам,действительно, очень
полезна грамота, но шікола, устроенная ими для его детей, ни­
чего хорошего ¿не дает им, ха ¿только отбивает «кг работы. И гвидел, что господа, поучая его не лить водку, сами с большим
наслаждением разрушают свои .организмы и водкой, и вином, и
¿5


обжорством, и развратом. И видел, что его кругом обокрали.
— Не будь жаден! — говорили ему и все повышали аренду
на землю, все понижали плату за труд.
Книжки резко противоречили всему складу мужицкой жиз­
ни, и поступки господ тоже противоречили морали книжек,
написанных ими. В самом факте появления какой-то особенной
литературы, нарочито сочиняемой «для народа», уже есть нечто
подозрительное, как и вообще во всех действиях мещан, направ­
ленных к торжеству «общего блага».
Мещане — повторяю, — во что бы то ни стало хотят жить
в мире со всем миром, спокойно пользуясь плодами чужого тру­
да и всячески стараясь сохранить то равновесие души, кото­
рое они называют счастьем.
Что же, кроме лжи и лицемерия, можно внести в «общее
благо», обладая такой психологией? И это «общее благо», как
его представляют себе мещане, огромное, топкое болото, оно
покрыто густой плесенью добрых намерений, над ним вечно сто­
ит серый, мертвый туман лживых слов, а на дне его — задав­
ленные люди, живые люди, обращенные в орудия обогащения
мещан. Это «общее благо» пахнет кровью и потом обманутых,
порабощенных людей.
Жизнь ставит дело просто и ясно: общее благо невозможно,
пока существует хозяин и работник, подчиненный и командую­
щий, имущий и неимущий.
Или все люди, — несмотря на яркое различие их душ, —
товарищи, политически и экономически равные друг другу, или
вся жизнь, — отвратительное преступление, гадкая трагедия
извращенности, процесс, не имеющий оправдания...
Сколько ни кропи море духами, оно все-таки даст запах со­
ли, и, конечно, немного бы сделали добрые мещанские книжки,
если бы они учили только добродетелям, выгодным для мещан,
и если бы, кроме книжек, не было других влияний, способных
своей силой возбудить мысль даже в камне.
По степям, мимо деревень, как гигантские железные черви,
рассыпая огненные искры, с торжествующим грохотом поползли
локомотивы и вагоны, пожирая хлеб мужика. Около деревень
хмуро встали красные стены заводов и фабрик, угрожающе под­
нялись в небеса огромные трубы, черный дым кощунственно
летел к жилищу бога, не боясь его гнева. В барских усадьбах
явились машины, они сеяли, жали, косили, отнимая стальными
руками работу у человека, и человек, чтобы не умереть с голо­
ду, шел с поля в широко открытую жаркую пасть фабрики. Там
вокруг него хлопотливо, шумно, правильно вертелись колеса,
двигались поршни, зловеще гудело железо, и все, все плоды зем­
ли, все рожденное ею — камень, дерево и сама она — все пре­
60


вращалось в золото и уходило куда-то далеко прочь от челове­
ка, оставляя его истомленного, усталого с одним куском хлеба
и без копейки на старость.
Рев плавильных печей, визг станков, глухие удары молота,
сотрясавшие землю, бесконечное движение ремней и всюду ярко
пылающий красивый, веселый огонь, все это было грандиозно,
страшно подавляло человека своей лихорадочной жизнью и
невольно возбуждало в нем острый, разрушительный вопрос:
— Зачем так? Для кого?
И-он начинал понемногу догадываться, что весь этот меха­
нически правильно, но бессмысленно действующий ад создан и
приведен в движение ненасытной жадностью тех людей, кото­
рые захватили в свои руки власть над землей и над человеком
и все хотят развить, укрепить эту власть силою золота. Они обе­
зумели от жадности, сами стали глупыми и жалкими рабами
своих фабрик и машин, своих векселей и золота, зарвались,
запутались в сетях дьявола наживы, как мухи в паутине, и уже
не отдают себе отчета, — зачем все это им? — и не видят оту­
певшие, не могут видеть возможности жить иначе, — иной
жизнью, красивой, свободной, разумной. Они плывут безвольно,
как утопленники, в отвратительном потоке бессмысленной и
противной суеты, окутанные едким дымом и запахом человечес­
кого пота, окруженные жадным лязгом железа и стонами лю­
дей, которые служат при железе для того, чтобы увеличить
золото в карманах мещан, золото, умертвившее душу мещанина,
золото — металлического бога ограниченных и жалких людей.
Человек увидел и понял, что его руки создают все, а он не
имеет ничего, кроме нищенского права съесть столько хлеба,
сколько нужно, чтобы снова работать и наконец — создав в
течение жизни неисчислимое количество богатств — издохнуть
с голоду. Человек задумался, потрясенный очевидностью. — Кто
он, создавший так много лишнего и не имеющий необходимого?
Хозяин жизни или раб ее?
Человек работал на фабрике и видел, как из бесформенных
кусков руды его труд создает машины и ружья, как бессильные,
тонкие, робко дрожащие нити соединяются в плотную крепкую
ткань и веревки; человек протестовал против жадности капи­
тала и видел, что из ружей, им же сделанных, убивают его това­
рищей, что из веревок делают петли для его друзей.
Всюду вокруг ярко смеялся над ним красный, злобно весе­
лый, могучий огонь и возбуждал к жизни необоримую силу
человека, мысль его. Капитал, раздевая его тело, превращал
человека из раба — хозяина кусочка бесплодной земли в сво­
бодного нищего, из пассивного страдальца, поражавшего мир
терпением, в пылкого, упорного борца за свое право быть чело­
веком, а не доходной статьей мещан.
И он начал свою великую борьбу.
61


Жестокость богатства так же очевидна, как и глупая жад­
ность его. Неразборчивый, как свинья, капитал пожирает все,
что видит, но нельзя съесть больше того, сколько можешь, и
однажды он должен пожрать сам себя — эта трагикомедия
лежит в основе его механики. Сила капитала — механическая
грубая сила; этот ком золота, точно ком снега, брошенный под
гору, вовлекая в себя всякую дрянь, увеличивается в объеме от
движения, но само движение слепо, безвольно и не может иметь
оправдания, когда оно давит и уничтожает миллионы людей...
По пути к самоуничтожению капитал, развиваясь, захваты­
вает на служение своим интересам и государство, оно раство^ряется в нем, теряет свой животно-самодовлеющий характер
власти ради власти, и короли ныне покорно служат интересам
фабрикантов и лавочников. Капитал похож на чуму, которая
одинаково равнодушно убивает водовоза и губернатора, священ­
ника и музыканта. И как чума, — сам по себе он не нуждается
в оправдании бессмысленности своего роста, — механически
правильно сортируя людей на классы, независимо от своей воли
развивая их сознание, он сам создает себе непримиримых вра­
гов, раздражая человека своей жадностью, как дурак раздра­
жает быка красным. Зло жизни, он не стесняется своей ролью,
он цинично откровенен в своих действиях и, нагло говоря гро­
хотом машин — все мое! — равнодушно развращает людей,
искажает жизнь. Таков он есть, он не может быть иным, и это
хорошо, потому что просто, всем понятно и очень быстро созда­
ет в душе представителя труда резко отрицательное, неприми­
римо враждебное отношение к представителю капитала.
Но для мещан капитал — идол, сила и необоримая власть, и
они раболепно служат ему, довольные теми объедками, которые
пресыщенное животное бросает им под стол, как собакам. Они
не обижаются на это — чувство человеческого достоинства не
развито у мещан, ослепленные блеском золота, они служат гос­
подину не только из страха перед силой его, но уважая силу, и
не только служат — что естественно, ибо мещанин любит есть
много и вкусно, — но подслуживаются, что уже противно. Ме­
щане всегда моралисты, и вот, сознавая моральную наготу сво­
его кумира, смутно чувствуя преступность его бытия, они пыта­
ются подложить смягчающие вину философские основания под
этот процесс насилия, истязания и убийства миллионов людей
ради накопления золота в карманах десятков. И, доказывая
право капитала грабить, убивать, они думают скрыть факт
своего соучастия в грабежах и убийствах.
— Иначе нельзя! — говорят они.
— Можно! — отвечают им социалисты.
— Ах, это мечта! — возражают мещане и снова жульнича­
ют, всюду выискивая доводы, способные подтвердить вечную
необходимость деления людей на богатых и бедных и незыбле­
62'


мость такого порядка, одинаково унижающего и рабочего, и
капиталиста, и самих мещан.
Эти жалкие попытки трусливых холопов остановить колес­
ницу истории грудами лживых слов, брошенных по пути ее дви­
жения, иногда действительно замедляют ход жизни, затемняя и
запутывая медленно растущее в массе народа сознание своего
права, и вот почему нужно всегда помнить, как свое имя, что
истинный враг жизни не капитал — стихийная, глупая, безволь­
ная сила, а холопы его, почтенные мещане, желающие в интере­
сах своего личного счастья доказать массам народа невозмож­
ность иного порядка жизни, примирить рабочего с его ролью
доходной статьи для хозяина и оправдать жизнь, построенную
на порабощении большинства меньшинством...
Роль примирителя — двойственная роль, и мещанин — веч­
ный пленник внутреннего раздвоения. Все, что он когда-либо
выдумал, носит в себе непримиримые и подлые противоречия.
Он в одно время дает человеку бутылку водки и книжку о вреде
алкоголя, взимая с того и другого товара известный процент в
свою пользу. Он говорит о необходимости строить тюрьмы
гуманно. Признавая женщину всячески равной мужчине, он из
соображений «реальной политики» — т. е. политики скорейшего
и во что бы то ни стало установления твердого порядка — ли­
шает ее права голоса, несмотря на то, что его супруга, вероятно,
не менее, чем он, жаждет торжества порядка и равновесия
души. Он готов принять в свои объятия свободу, но обязательно
в качестве законной супруги, дабы «в пределах законности»
насиловать ее, как ему угодно. Он обладает, как все паразиты,
изумительной способностью приспособления, но никогда не
приспособляется к истине. Он способен видеть и принять только
правду факта, и ему чужда и непонятна правда человеческого
стремления к творчеству фактов.
Всего ярче открывается его пестрая, искаженная холопством
перед силой, отравленная неустанной жаждой покоя и доволь­
ства, маленькая скучно-честолюбивая, липкая душа — в эпохи
народного возбуждения, когда он, серый, суетливый и жадный,
жутко мечется между черным представителем гнета и красным
борцом за свободу, стараясь скорее понять — кто из этих двух
победит? Где сильнейший, на чью сторону мог бы скорее стать,
дабы водворить порядок в жизни, установить равновесие в душе
своей и урвать кусок власти?
Жалкое существо, и если б оно не было так вредно, о нем
не следовало бы говорить, но о нем необходимо говорить боль­
ше всего, как это ни противно.
Мещане — лилипуты, народ — Гулливер, но если его запу­
тать всеми нитками лжи и обмана, которые находятся в руках
этого племени, он должен будет потратить лишнее время для
того, чтобы порвать эти нитки.
63


Наши дни не только дни борьбы, но и дни суда, не только
дни слияния всех работников правды, свободы и чести в одну
дружину непобедимых, но и дни разъединения со всеми, кто еще
недавно шел в тылу армии пролетариата, а теперь, когда она
одержала победу, выбегает вперед и кричит:
— Это мы победили! Мы представители народа! Пожалуй­
ста, давайте- нам место, где бы мы могли сесть, чтобы торго­
ваться с вами. Мы продаем русский рабочий народ — сколько
дадите?
Они, вероятно, скоро продадут, потому что просят дешево...
М. Горький
«Новая жизнь», 1905, № 1, 4, 12, 18, 27 октября (9 ноября), 30 ок­
тября (12 ноября), 13 (26) ноября, 20 ноября (3 декабря).

ТЕАТР И МУЗЫКА.
НОВЫЙ ТЕАТР
Заправилы Суворинского театра1 думали, вероятно, угодить
«духу времени» и, быть может, даже удовлетворить требованиям
«крайних партий», поставив 7 ноября комедию В. В. Туношенского «Черноморская Цирцея». Комедия, будто бы, обличитель­
ная. В нее автор перетащил из всевозможных старых пьес на
избитые темы обычные «отрицательные типы»: инженеров мор­
ского ведомства, строящих судна «хозяйственным образом» и
наживающих миллионы; дельцов, обделывающих свои дела под
прикрытием служения обществу, чиновных благотворительниц,
ворующих общественные деньги самым бесцеремонным обра­
зом, и т. д. Все это настолько надоевшие фигуры, что, когда они
снова появляются в комедии г. Туношенского, то все их слова
и поступки известны зрителю заранее и наводят только скуку.
«Гражданский» соус, которым приправлено это подогретое
блюдо, еще более отвращает от него, внося фальшивую сенти­
ментальность в речи праздноболтающих героев и героинь
г. Туношенского. В центре действия стоит «светлая личность»
(самая несносная по мелкому самодовольству и мелким подви­
гам порода людей) — бухгалтер мошеннического акционерного
общества, обличитель своего начальства, журналист с честны­
ми принципами и, конечно, человек, страдающий за свои убеж­
дения. Ему-то и вкладывается в уста якобы революционная
речь в конце: он мечет громы против собравшихся в одну кучку
представителей старого бюрократического режима, зовет их
людьми без стыда и совести и объявляет им, что их царство
кончено, что уже близка новая пора торжества правды и спра­
ведливости и т. д. по обычному клише. Эта тирада рассчитана
на эффект — получается даже впечатление, что она нарочно64


присочинена в виду некоторых побед освободительного движе­
ния — побед, признаваемых уже даже (что же делать?) в Суворинском театре. Но она так наивна и риторична, что эффекта —
кроме легкого смеха у более сознательной публики — не полу­
чается. Есть еще одна носительница гражданских идеалов —
молодая девушка, Дочь одного из главных дельцов, обворовы­
вающих общество.
Она томится в своей семье, влюблена в благородного обли­
чителя, кричит, что она «гражданка» (даже публика Суворинского театра рассмеялась над неуместностью этого термина в
пошлой комедии), и уходит в конце пьесы со своим единомыш­
ленником от нечестивцев. Центральная фигура пьесы Цирцея,
т. е. «демоническая» певица, которая держит в своих руках всю
бюрократию и пользуется наворованными — для нее же — мил­
лионами для роскошной жизни. Она сделана по образу и подо­
бию всех интриганок, изображаемых в бульварных французских,
а вслед за ними и русских пьесах. Она хищница, но без сложной
психологии, с мечтами о лучшей жизни, но с практическими
идеалами. Благородного обличителя она влюбляет в себя, но
с тем, чтобы воспользоваться им для «адской» интриги и до­
биться своего — женить на себе туза, у которого она состояла
в фаворитках. Вся эта интрига ведется в пьесе скучно и пошло.
Диалог слаб настолько, что, как только влюбленная парочка
остается наедине, — начинается или игра на рояли, или раз­
даются издали звуки вальса, лишь бы заполнить пустоту, так
как говорить им не о чем...
Разыграна пьеса скорее хорошо. Г-жа Рощина-Инсарова2
передает обольстительность Цирцеи. У нее благородный стиль
игры на спокойных нотах, но он становится однообразным и в
драматических местах расхолаживает. Прекрасно передали ко­
мические роли гг. Яковлев3, Блюменталь-Тамарин4.
«Новая жизнь», 1905, № 9, 10 (23 ноября).

<
«ЕВРЕИ».
ПЬЕСА ЧИРИКОВА1
Задача театра, вообще говоря, — представлять жизнь прямо,
т. е. реалистически, или при помощи символов, таким образом,
чтобы она являлась более яркой и в то же время более прозрач­
ной, чем жизнь, как она есть в действительности.
За яркостью, пожалуй, недалеко ходить: любая мелодрама
может потрясти невзыскательную публику набором особенно
бьющих по нервам эпизодов. Но мы требуем от сцены не только
большой яркости, в смысле выбора интересных, более или ме­
нее захватывающих положений, но и большей прозрачности;
нам надо, чтобы мы глубже и яснее поняли, если не всю жизнь
3 Часть общепролетарского дела

65


в ее целом, то одну какую-либо ее сторону; в этом смысле театр
обязательно должен быть поучительным. Не прописей, не про­
поведи моральной хотим мы от сцены, но уроков жизни, воз­
можно более значительных, разнообразных, глубоких, говоря­
щих не только, уму, но главным образом чувству; чтобы сердцем
поняла публика что-либо, до той поры относительно чуждое,
странное. Художник должен сконцентрировать краски, но вместе
с тем и распределить их так, чтобы логика вещей и отношений
выступала с совершенной определенностью.
Но можно ли сгустить, сценически сгустить краски такого и
без того кроваво-яркого, ослепительно-багрового явления, как
подлые и зверские погромы евреев?
Казалось бы, нет! И тем не менее лишь очевидцы представ­
ляют себе ясно весь угнетающий и роковой трагизм искусствен­
но разожженной, дикой формы гражданской войны. Да и то и
очевидец с безумным ужасом, собственными глазами видевший
ужасы черносотенных расправ, не всегда умеет заглянуть в
души, в переживания и жертв, и палачей, и закулисных органи­
заторов. Для того, чтобы глянуть и туда, нужно быть худож­
ником. Художник имеет ключи к человеческим душам и может
раскрыть их и нам, и тогда вырастут в глазах наших не только
ужасы происходящего, но и его причины. Чего не может дого­
ворить наш художник-писатель, то договорит художник-артист.
Я надеюсь, что в этом смысле сегодняшнее представление «Ев­
реев» Чирикова полностью, в «Новом театре»2, сможет дать
публике новое по мучительному — и все же, пожалуй, для мно­
гих еще недостаточно мучительному вопросу.
«Евреи», одна из тех немногих пьес, которая заглядывает в
самую душу нашей энергичной, но хаотической, и страшной, и
радостной действительности.
А. Луначарский

«Новая жизнь», 1905, № 19, 23 ноября (6 декабря).

«ДОЧЬ МОРЯ».
ПЬЕСА Г. ИБСЕНА
«Дочь моря»1 вместе с «Комедией любви» и «Норой» явля­
ются самым страстным панегириком свободе женщины, какой
только раздавался в современной литературе. Подобно ЖоржЗанд и другим борцам свободы в эпоху романтизма, Ибсен забо­
тится не об экономическом или политическом уравнении жен­
щины в правах с мужчиной, а единственно об освобождении
женской души в сфере интимной жизни — семейной и любовной.
Но обычная формула романтиков: свобода женщины во имя
свободы любви — Ибсена не удовлетворяет. Любовь кажется
66


суровому норвежскому моралисту чем-то подозрительным, ка­
ким-то сердечным посягательством на свободу духа. Ведь
любовь есть стремление к слиянию с чужой волей, отказ от
державных прав одинокой и гордой души во имя живущего вне,
как идеала — и поэтому перед судом высшего индивидуализма
любовь является ущербом, умалением личности. Свобода любви
для Ибсена почти то же, что свобода отдачи себя в рабство. Есть
чувство более достойное свободной души, чем любовь. Это —
чувство самоопределения и самоуважения. Кто любит женщину,
тот невольно стремится поработить ее. Утверждает свободу
только тот, кто верит ей. Доверие представляет большую цен­
ность, нежели страсть, вера побеждает любовь.
Эта идея, в которой так странно переплелось современное
свободолюбие с устарелым захолустным квакерством, чрезвы­
чайно искусно воплощена в образе «Дочери моря», вольнолюби­
вой Эллиды, вышедшей по расчету замуж за скромного и доб­
рого Бангеля и страстно, с юношеских лет, влюбленной в
таинственного капитана, такого же вольного сына морей, как
она сама. После долгой разлуки Эллида встречает друга дет­
ства, которого считала погибшим, и он во имя любви требует,
чтобы она пошла за ним, оставив нелюбимого Бангеля. Это
требование во имя любви на языке ибсеновской символики
означает, что любовь сама по себе — чувство требовательное,
деспотическое, порабощающее. Бангель, заботясь о своей жене,
запрещает ей соединить свою судьбу с человеком, которого он
считает опасным авантюристом, но своим запрещением он еще
сильнее раздувает в Эллиде огонь своеволия и жажду приклю­
чений.
Наконец, в роковую минуту, уже перед третьим звонком на
пароходе, с которым хочет уехать Эллида, Бангелю приходит
мысль испытать последнее средство. Он решается предоставить
Эллиде свободу выбора, он признает за ней права на самоопре­
деление. И тут совершается чудо. Вся любовь Эллиды к чуже­
странцу бесследно исчезает перед блаженным сознанием своей
собственной самостоятельности. Счастье обрести неприкосно­
венную цельность своей личности оказалось сильнее, нежели
счастье внешнего соединения. Доверие победило любовь.
Такова эта глубокая по замыслу и холодная пьеса, горящая
негреющими лучами, похожая на многоцветное и мертвое север­
ное сияние.
Поставлена была пьеса весьма тщательно, чуть ли не после
96 репетиций, но эта усидчивая работа не пошла впрок моло­
дым, неопытным ученикам Театральной школы. Только высоко­
талантливые художники могут долго работать над одной и той
же картиной, не рискуя засушить ее... Только актрисы, вроде
Сарры Бернар2, могут после ста репетиций играть, отдаваясь
вдохновению минуты. Для недавно принятых на михайловскую
з*

67


сцену учеников многочисленные репетиции оказались железны­
ми рамками, отнимавшими у них свободу движений и чувства.
Заученно двигались по сцене деревянные фигуры, воспроизводя
интонации и жесты, те самые, какие 96 раз им показывал их
учитель — режиссер г. Дарений. И это было тем досаднее, что
двигались эти деревянные фигуры на фоне удивительно нежных
и прекрасных декораций г. Головина. В особенности прекрасна
была декорация 1-го действия, с ярко-алой усадьбой, освещен­
ной заходящим солнцем, и верандой, усыпанной снегом родо­
дендронов, с серебряными горами вдали, нависшими над фиоле­
товыми фиордами. Яркие красочные пятна, среди бледных
северных сумерек, производили незабвенное впечатление, глу­
боко гармонирующее с бескровными и до безумия смелыми
образами ибсеновской фантазии.
Л. Валькина3

«Новая жизнь», 1905, № 19, 23 ноября (7 декабря).


«ПРОЛЕТАРИИ»

ЛЕВ ТОЛСТОЙ,
КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
Сопоставление имени великого художника с революцией,
которой он явно не понял, от которой он явно отстранился,
может показаться на первый взгляд странным и искусственным.
Не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает яв­
ления правильно? Но наша революция — явление чрезвычайно
сложное; среди массы ее непосредственных совершителей и уча­
стников есть много социальных элементов, которые тоже явно
не понимали происходящего, тоже отстранялись от настоящих
исторических задач, поставленных перед ними ходом событий.
И если перед нами действительно, великий художник, то некото­
рые хотя бы из существенных сторон революции он должен был
отразить в своих произведениях.
Легальная русская пресса, переполненная статьями, письма­
ми и заметками по поводу юбилея 80-летия Толстого, всего
меньше интересуется анализом его произведений с точки зрения
характера русской революции и движущих сил ее. Вся эта прес­
са до тошноты переполнена лицемерием, лицемерием двоякого
рода: казенным и либеральным. Первое есть грубое лицемерие
продажных писак, которым вчера было велено травить Л. Тол­
стого, а сегодня — отыскивать в нем патриотизм и постараться
соблюсти приличия перед Европой. Что писакам этого рода за­
плачено за их писания, это всем известно, и никого обмануть
они не в состоянии. Гораздо более утонченно и потому гораздо
более вредно и опасно лицемерие либеральное. Послушать
кадетских балалайкиных из «Речи»1 — сочувствие их Толстому
самое полное и самое горячее. На деле, рассчитанная деклама­
ция и напыщенные фразы о «великом богоискателе» — одна
сплошная фальшь, ибо русский либерал ни в толстовского бога
не верит, ни толстовской критике существующего строя не со­
чувствует. Он примазывается к популярному имени, чтобы
приумножить свой политический капиталец, чтобы разыграть
роль вождя общенациональной оппозиции, он старается громом
и.треском фраз заглушить потребность прямого и ясного ответа
на вопрос: чем вызываются кричащие противоречия «толстов­
69


щины», какие недостатки и слабости нашей революции они вы­
ражают?
Противоречия в произведениях, взглядах, учениях, в школе
Толстого — действительно кричащие. С одной стороны, гени­
альный художник, давший не только несравненные картины
русской жизни, но и первоклассные произведения мировой лите­
ратуры. С другой стороны — помещик, юродствующий во
Христе. С одной стороны, замечательно сильный, непосредствен­
ный и искренний протест против общественной лжи и фальши,—
с другой стороны, «толстовец», т. е. истасканный, истеричный
хлюпик, называемый русским интеллигентом, который, публично
бия себя в грудь, говорит: «я скверный, я гадкий, но я занима­
юсь нравственным самоусовершенствованием; я не кушаю боль­
ше мяса и питаюсь теперь рисовыми котлетками». С одной сто­
роны, беспощадная критика капиталистической эксплуатации,
разоблачение правительственных насилий, комедии суда и госу­
дарственного управления, вскрытие всей глубины противоречий
между ростом богатства и завоеваниями цивилизации и ростом
нищеты, одичалости и мучений рабочих масс; с другой сторо­
ны, •— юродивая проповедь «непротивления злу» насилием.
С одной стороны, самый трезвый реализм, срыванье всех и вся­
ческих масок; — с другой стороны', проповедь одной из самых
гнусных вещей, какие только есть на свете, именно: религии,
стремление поставить на место попов по казенной должности
попов по нравственному убеждению, т. е. культивирование
самой утонченной и потому особенно омерзительной поповщины.
Поистине:
Ты и убогая, ты и обильная,
Ты и могучая, ты и бессильная
— Матушка Русь! 2

Что при таких противоречиях Толстой не мог абсолютно
понять ни рабочего движения и его роли в борьбе за социализм,
ни русской революции, это само собою очевидно. Но противо­
речия во взглядах и учениях Толстого не случайность, а выра­
жение тех противоречивых условий, в которые поставлена была
русская жизнь последней трети XIX века. Патриархальная
деревня, вчера только освободившаяся от крепостного права,
отдана была буквально на поток и разграбление капиталу и
фиску. Старые устои крестьянского хозяйства и крестьянской
жизни, устои, действительно державшиеся в теченйе веков, по­
шли на слом с необыкновенной быстротой. И противоречия во
взглядах Толстого надо оценивать не с точки зрения современ­
ного рабочего движения и современного социализма (такая
оценка, разумеется, необходима, но она недостаточна), а с точ­
ки зрения того протеста против надвигающегося капитализма,
разорения и обезземеления масс, который должен был быть
порожден патриархальной русской деревней. Толстой смешон,
70


как пророк, открывший новые рецепты спасения человечества, —
и поэтому совсем мизерны заграничные и русские «толстовцы»,
пожелавшие превратить в догму как раз самую слабую сто­
рону его учения. Толстой велик, как выразитель тех идей и тех
настроений, которые сложились у миллионов русского крестьян­
ства ко времени наступления буржуазной революции в России.
Толстой оригинален, ибо совокупность его взглядов, взятых
как целое, выражает как раз особенности нашей революции, как
крестьянской буржуазной революции. Противоречия во взгля­
дах Толстого, с этой точки зрения, — действительное зеркало
тех противоречивых условий, в которые поставлена была исто­
рическая деятельность крестьянства в нашей революции. С од­
ной стороны, века крепостного гнета и десятилетия форсирован­
ного пореформенного разорения накопили горы ненависти, зло­
бы и отчаянной решимости. Стремление смести до основания и
казенную церковь, и помещиков, и помещичье правительство,
уничтожить все старые формы и распорядки землевладения,
расчистить землю, создать на место полицейски-классового
государства общежитие свободных и равноправных мелких
крестьян, — это стремление красной нитью проходит через каж­
дый исторический шаг крестьян в нашей революции, и несо­
мненно, что идейное содержание писаний Толстого гораздо
больше соответствует этому крестьянскому стремлению, чем
отвлеченному «христианскому анархизму», как оценивают ино­
гда «систему» его взглядов.
С другой стороны, крестьянство, стремясь к новым формам об­
щежития, относилось очень бессознательно, патриархально, поюродивому, к тому, каково должно быть это общежитие, какой
борьбой надо завоевать себе свободу, какие руководители могут
быть у него в этой борьбе, как относится к интересам крестьянской
революции буржуазия и буржуазная интеллигенция, почему не­
обходимо насильственное свержение царской власти для уничто­
жения помещичьего землевладения. Вся прошлая жизнь крестьян­
ства научила его ненавидеть барина и чиновника, но не научила и
не могла научить, где искать ответа на все эти вопросы. В нашей
революции меньшая часть крестьянства действительно боролась,
хоть сколько-нибудь организуясь для этой цели, и совсем не­
большая часть поднималась с оружием в руках на истребление
своих врагов, на уничтожение царских слуг и помещичьих за­
щитников. Большая часть крестьянства плакала и молилась,
резонерствовала и мечтала, писала прошения и посылала «ходателей», — совсем в духе Льва Николаевича Толстого! И, как
всегда бывает в таких случаях, толстовское воздержание от
политики, толстовское отречение от политики, отсутствие инте­
реса к ней и понимания ее, делали то, что за сознательным и ре­
волюционным пролетариатом шло меньшинство, большинство же
было добычей тех беспринципных, холуйских, буржуазных ин­
71


теллигентов, которые под названием кадетов бегали с собрания
трудовиков в переднюю Столыпина, клянчили, торговались,
примиряли, обещали примирить, — пока их не выгнали пинком
солдатского сапога. Толстовские идеи, это — зеркало слабости,
недостатков нашего крестьянского восстания, отражение мягко­
телости патриархальной деревни и заскорузлой трусливости
«хозяйственного мужичка».
Возьмите солдатские восстания 1905—1906 годов. Социаль­
ный состав этих борцов нашей революции — промежуточный
между крестьянством и пролетариатом. Последний в меньшин­
стве; поэтому движение в войсках не показывает даже прибли­
зительно такой всероссийской сплоченности, такой партийной
сознательности, которые обнаружены пролетариатом, точно по
мановению руки ставшим социал-демократическим. С другой
стороны, нет ничего ошибочнее мнения, будто причиной неудачи
солдатских восстаний было отсутствие руководителей из офи­
церства. Напротив, гигантский прогресс революции со времен
Народной воли3 сказался именно в том, что за ружье взялась
против начальства «серая скотинка», самостоятельность которой
так напугала либеральных помещиков и либеральное офицер­
ство. Солдат был полон сочувствия крестьянскому делу; его
глаза загорались при одном упоминании о земле. Не раз власть
переходила в войсках в руки солдатской массы, — но решитель­
ного использования этой власти почти не было; солдаты коле­
бались; через пару дней, иногда через несколько часов, убив
какого-нибудь ненавистного начальника, они освобождали
из-под ареста остальных, вступали в переговоры с властью и за­
тем становились под расстрел, ложились под розги, впрягались
снова в ярмо — совсем в духе Льва Николаевича Толстого!
Толстой отразил накипевшую ненависть, созревшее стремле­
ние к лучшему, желание избавиться от прошлого, — и незре­
лость мечтательности, политической невоспитанности, револю­
ционной мягкотелости. Историко-экономические условия объяс­
няют и необходимость возникновения революционной борьбы
масс и неподготовленность их к борьбе, толстовское непротив­
ление злу, бывшее серьезнейшей причиной поражения первой
революционной кампании.
Говорят, что разбитые армии хорошо учатся. Конечно, срав­
нение революционных классов с армиями верно только в очень
ограниченном смысле. Развитие капитализма с каждым часом
видоизменяет и обостряет те условия, которые толкали кресть­
янские миллионы, сплоченные вместе ненавистью к помещикамкрепостникам и к их правительству, на революционно-демокра­
тическую борьбу. В самом крестьянстве рост обмена, господства
рынка и власти денег все более вытесняет патриархальную ста­
рину и патриархальную толстовскую идеологию. Но одно при­
обретение первых лет революции и первых поражений в массо­
72


вой революционной борьбе несомненно: это — смертельный
удар, нанесенный прежней рыхлости и дряблости масс. Разгра­
ничительные линии стали резче. Классы и партии размежева­
лись. Под молотом столыпинских уроков, при неуклонной, вы­
держанной агитации революционных социал-демократов, не
только социалистический пролетариат, но и демократические
массы крестьянства будут неизбежно выдвигать все более зака­
ленных борцов, все менее способных впадать в наш историчес­
кий грех толстовщины!
«Пролетарий», 1908, № 35, 11 (24) сентября.
Л енин В. И. Поли. собр. соч., т. 17, с. 206—213.

Из статьи:
«ПЛЕХАНОВ И ВАСИЛЬЕВ»
...Васильев — видный меньшевик. Он работал вместе с мень­
шевиками, и притом не с случайными меньшевиками в каком-ни­
будь захолустье, а с самыми видными и самыми ответствен­
ными меньшевиками. Поэтому пренебрежительно относиться
к Васильеву меньшевики не вправе.
И Васильев прямо ссылается на Плеханова. Более того. Он
прямо опирается на него. Он называет опозорившее с.-д. партию
выступление Плеханова в кадетской печати с предложением
общей с к.-д. платформы — «мужественным окликом». Он «со­
жалеет», что «у других партий Плехановых не находится».
Усердия у Васильева много, а ума мало. Хотел похвалить
Плеханова, и в похвалу ему выпалил: «у других партий Плеха­
новых, к сожалению, не находится». Это бесподобно! Добрый
Васильев, он явился инициатором употребления слова «Плехано­
вы» в нарицательном смысле, в смысле политиков, действующих
в одиночку независимо от своей партии. Отныне будут, вероят­
но, говорить: «Плехановы в васильевском смысле этого слова»...
Похлопывая по плечу «Плехановых», Васильевы ставят точ­
ки над і. Авторы «Credo»1 в 1899 г., гг. Прокоповичи и К0, гово­
рили о чисто-рабочем движении без революционной бациллы.
Васильевы говорят о революции, которая должна родить «кон­
ституцию», и только, родить без всяких акушеров, без револю­
ционеров. Отсутствие акушеров, отсутствие революционеров,
отсутствие революционного народа — вот лозунг Васильева.
Щедрин классически высмеял когда-то Францию, расстре­
лявшую коммунаров, Францию пресмыкающихся перед русски­
ми тиранами банкиров, как республику без республиканцев2.
Пора родиться новому Щедрину, чтобы высмеять Васильева и
меньшевиков, защищающих революцию посредством лозунга
«отсутствие» революционеров, «отсутствие» революции...
«Пролетарий», 1907, № И, 7 января.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 14, с. 237.
73


«ВЕСТНИК жизни»

«ВАРВАРЫ».
ПЬЕСА М. ГОРЬКОГО
Над бесконечно широко раскинувшейся деревенской «соло­
менной Россией» с давних-давних пор выросла мелкогородская
«деревянная Россия». Выросла на больной стране какими-то
чирьями и волдырями. Герой чеховской повести «Моя жизнь»
говорит: «Павлово делает замки, Кимры — сапоги, но что дела­
ет наш. город, я никогда не мог понять»1. Трудно в самом деле
понять, что делает маленький уездный русский город. Он только
ничтожный, но болючий центр скверной двойной эксплуатации.
Совершается в нем в самых отвратительных формах жестокое
и тугое первоначальное накопление. Безжалостно и основатель­
но пьют, потея, словно за самоваром, соки десятков тысяч об­
нищалых, одичалых мужиков. Маленькие капиталисты зарож­
даются здесь, и капиталы их, принося не по размеру большой
вред, отнюдь не приносят той относительной пользы, которая
делает капитал исторической ценностью. Ютятся в таких город­
ках всевозможные чиновники, маленькие тоненькие щупальца,
сливающиеся потом в жадный губернский кровосос большого
всероссийского спрута.
Всем в этих городах невыносимо скучно. Голый разврат,
адюльтер от тощищи, запойное пьянство, карты, да еще, пожа­
луй, какой-нибудь меломан от нечего делать примется за труд­
ную задачу обучить «моржей»-пожарных играть «во весь дух»
на трубах2.
Казалось бы, что может быть интересного в этих жалких и
дурных людях, скучно, глупо и не’ для себя разоряющих изму­
ченный народ? Между тем интересного тут много, даже если
брать все эти захолустные персонажи независимо от их столк­
новения с большою жизнью. Интересны тут все аберрации чело­
веческой личности. Ведь и тут, как всюду, жаждут счастья, по­
чета и любви, только не имеют сколько-нибудь правильного
представления о том, в чем заключаются жизненные блага, ка­
кими путями идти к ним.
Между людьми среднего калибра попадаются здесь и круп­
74


ные люди. Но уездный город все измельчает: обыкновенные
средние люди кажутся здесь мерзкими и лилипутами, а крупные
люди — смехотворными чудаками. Нельзя не смеяться над
уездной «фауной», но рассмотреть за ее карикатурными образ­
чиками глубокую и, я бы сказал, чистую трагедию — это бес­
конечно поучительнее.
В центре городской обывательщины стоит в пьесе Горького
шестидесятилетний городской голова Редозубов. Это властная
домостроевская натура.
По внешнему и по внутреннему облику он похож на многих
царей и правителей. Оденьте Василия Ивановича в широкую
пурпурную одежду и сделайте его из уездного городского голо­
вы венецианским дожем — он был бы, быть может, даже
замечательным дожем. В нем много непреклонной воли, внуши­
тельного авторитета, уменья властвовать, бездна чувства собст­
венного достоинства; и все это приняло формы и смешные и
мучительные. В долгой и жестокой эксплуатации, по словам
Редозубова, он своим горбом наживал свои деньги; противопо­
ставляя себя помещице, по его мнению, паразитке, Редозубов
заявляет, что ему «жалко» накопленных средств, а между тем
он с истинно барским шиком много лет швыряет деньги, отстаи­
вая по судам нелепые каменные столбы, выстроенные им среди
улицы. Он «никогда никому не уступал»3; таким образом, уверен­
ность в своей силе, поэзию силы Редозубов бессознательно
ставит выше наживы. Одно из действующих лиц характеризует
его так:
«Человек, заметить смею, жестокий: одну супругу в гроб
забил, другая —■ в монастырь сбежала, один сын — дурачком
гуляет, другой — без вести пропал...»
И, однако, эти изуверства уживаются в нем с горячею лю­
бовью к тем же детям. В атмосфере крошечного городка Васи­
лий Иванович создал себе иллюзию, будто он действительно
персона, притом же хранитель каких-то весьма важных и поч­
тенных устоев. Но «железная Россия», Россия крупнокапиталистическая ударила своим стальным пальцем по деревянным
стенам пыльных домов, по искалеченным сердцам заплесневев­
ших людей, и рухнуло все величие Редозубова. Приспособиться,
унизиться, как делает это вульгарный наживало Притыкин, Ре­
дозубов не может. Он противостал непонятным «фармазонам»,
занесшим в его угол струю непривычного холодного воздуха, и
его авторитет рассыпался прахом, — его нисколько не испуга­
лись, его принизили и окончательно отняли у него последних
детей, и он сломился, он растерялся, он со слезами самого
истинного горя отпускает от себя свою дочь, в конце концов он
оказался просто несчастным человеком, и все несомненное бо­
гатство и ветхозаветное былое благородство его натуры, конеч­
но, не помогло ему.
75


Но разве стойкие, упрямые люди, люди чести по преимущест­
ву, кряжистые и цельные кариатиды, которые могут прямо и
гордо сдержать на своих плечах целый строй идей, верований
и поступков, не внушительная, не прекрасная сила? Все дело в
том, что поддерживают эти гордые кариатиды: в деревянной
России они поддерживают гору ненужного хлама.
Как смешна эта Надежда Поликарповна Монахова, которая
думает, что герцогини и аристократки всегда ходят в красном,
которая не читает ничего, кроме скверных напыщенных романов,
и говорит только об одной любви, так что местная старая ба­
рыня конфузится за ее глупость. Между тем этот вполне реаль­
ный, вполне возможный во всяком захолустье образ, при сколь­
ко-нибудь глубоком к нему отношении, оказывается столь чис­
тым, высоким, даже торжественным, что я не знаю, какой
другой образ в драматургии последних лет мог бы я поставить
рядом.
Что поражает в Надежде — это ее спокойная, как у тихой,
широкой реки, уверенность в себе. Свои фразы, дико звучащие
в ушах собеседников, она говорит с полной верой в то, что ей
знакома самая сущность любви. Говорит, как власть имущая.
Ее красота внушала более интеллигентным провинциалам не­
привычно большую страсть, иногда разбивавшую их жизнь. Но
эти бедные люди могли ей дать так же мало, как маленький
паук — ее акцизный муж. Чуя в себе великие возможности люб­
ви, она ставит себе героический, романтический, недосягаемый
идеал, ставит спокойно среди всех этих мужчин, у которых
«даже как будто вовсе глаз нет»4, в трущобе, которую хорошо
характеризует исправник, говоря: «Уездный город — и вдруг
герой, это даже смешно»5. Развратный инженер Цыганов объяс­
няет себе то, что Надежда притягивает, как магнит, соображе­
нием о «голодном инстинкте, чуть прикрытом ветошью роман­
тики». Цыганов в глубоком заблуждении: голодный ест все не
разбирая, а трудно быть разборчивее Надежды. Нет, в ее лице
живет в уездном городке жажда большого и смелого счастья и
субъективная возможность его, да только вот героя нет, нет
объективных условий, некому откликнуться, нет тех сильных
рук, которые могли бы взять это большое счастье. И красавица
Надежда так и увяла бы, медленно угасая, все ожидая, все
старея, смешная для соседки барыни, «соблазнительная штучка»
для разных селадонов, мука, неразгаданная, непостижимая му­
ка для жалкого, безумно влюбленного мужа и других жалких,
безумно влюбленных обывателей.
Железная Россия любит выколачивать из деревянной все,
что в ней есть мало-мальски ценного. С ее пришествием Надеж­
да поднялась в цене, перед ней открылись горизонты. Инженер
Цыганов охотно пустил бы ее в ход, он не пожалел бы с шиком
бросить нажитые тысячи на большой кутеж в Париже с «жен­
76


щиной-магнитом». Блеск столицы мира, богатая и полная при­
ключений жизнь, жаркий воздух той самой великосветской
романтики, о которой столько мечтала Надежда, — все это мо­
жет она взять теперь, и ничего этого она не берет и предпочи­
тает даже смерть, потому что ей нужна только любовь, а для
любви нужен герой.
Этого героя и она и другие усмотрели в героической фигуре
железной России, в представителе промышленной энергии, вы­
ходце из народа, инженере-завоевателе — рыжем Черкуне.
Энергически ломает этот господин деревянную Россию, без
труда опрокидывает он и каменные столбы и духовные устои
редозубовской культуры. Но что же из этого? Какую же всетаки ценность, кроме усиленной еще эксплуатации, несет он с
собой? Почему верит он в себя? В чем вообще его вера? Он
опьянен процессом широкого труда, процессом разрушения,
процессом созидания колоссального железного Молоха. Но ци­
ничный и гнилой Цыганов выступает рядом с ним, и он-то вно­
сит в железные рамки, создаваемые Черкуном, их живое содер­
жание — циничный разврат и циничный грабеж; на место
упраздненного Редозубова ставится совершенно уже трезвый и
прозаически бессовестный Притыкин; уездная молодежь, не­
счастная и загнанная, потеряла даже те примитивные нравст­
венные устои, какие у нее были, и, разожженная жаждой
сладко-пьяного крупнобуржуазного «шартреза», пошла на не­
минуемую и вульгарную гибель. Старое, деревянное рушится
в душах, новое, соответствующее железной культуре, холодно,
бесчеловечно развертывает худшие инстинкты; не приносит ни
капли света и тепла. Что из того, что Черкун поет дифирамбы
«симфонии большого города»? Что из того, что в нем много си­
лы и жизни? — он только бессознательное орудие в руках сле­
пой стихии капитализма, он только его мускулистое тело, испол­
няющее волю и предначертания его развратно-грабительской
души —• железнорусской цыгановщины: и потому-то нет и не
могло быть в нем того героизма, которого жадно ищет Надежда.
Внешней решимости, внешней силы сколько угодно, но почув­
ствовать обаяние настоящей любви и настоящей свободы, протя­
нуть руку за настоящим живым счастьем, сотворить его для
себя не может тот, кто не имеет о нем понятия, кто так же
силен, так же холоден и автоматичен, как его сестра, другой
агент-исполнитель капитала —• машина. У этих господ либо
нет никакого внутреннего содержания, кроме рабочей энергии,
бессмысленной, как пар, либо содержанием этим является ци­
ничная жажда наживы ради безмозглого прожигания жизни,
ради беспутного мотовства.
Если живут «надежды» в глубине деревянной России, то
выполнить их не дано героям грядущей эры пара и стали.
М. Горький упомянул и о силах, которые создают рядом с собою
77


Цыгановы и их патроны, о «разрушителях» иного типа, о созна­
тельных разрушителях во имя будущего золотого века, во имя
будущего творчества. Но пока это слабые и неуверенные ростки.
У студента Лукина на губах всегда бродит недобрая и насмеш­
ливая улыбка, и говорит он не иначе, как с иронией, даже когда
«проповедует». Он не очень-то верит в свои силы и, уговаривая
даровитую девочку Катю бросить редозубовский дом для боль­
ших городов, он боится обещать ей что-нибудь определенное;
единственное, что он ей гарантирует, так это то, что «будет, по
крайней мере, молодость чем помянуть»6. Он говорит: «Не мы,
как видно, создадим новое, — нет, не мы! Это надо понять... это
сразу поставит каждого из нас на свое место...» А в другом мес­
те: «Открывайте глаза слепорожденным — больше вы ничего
не можете сделать... ничего!»
Можно упрекнуть Горького за то, что в его мрачной в общем
картине нет более светлых и более определенных фигур, чем
Лукин и Катя. Я думаю, однако, что от каждой драмы невоз­
можно требовать, чтобы она была целой маленькой энциклопе­
дией современной социальной жизни. Драматург сделал хорошо,
сконцентрировав все наше внимание на столкновении деревян­
ной России с железной, на муках этого процесса, на его глубо­
кой всеобщей неудовлетворительности.
У меня нет возможности остановиться на недостатках новой
пьесы, потому что, сохраняя пропорцию между ее недостатками
и ее достоинствами, приходится либо о недостатках не упоми­
нать, либо перечислить и разобрать весь тот огромный ряд
тончайших наблюдений, психологических откровений, символи­
ческих контрастов и неизъяснимых красот красочного, блещу­
щего афоризмами диалога, которыми Горький сумел придать
своему произведению особую прелесть.
Быть может, в шуме текущего политического момента эти
социально-психологические сцены из жизни уездного города
покажутся лежащими в стороне от господствующих направле­
ний общественного интереса. Но обостренный политический
конфликт схлынет раньше, чем повсеместная, глубокая и страш­
ная борьба крупнокапиталистической России с Россией мелко­
буржуазной. Художник помогает нам понять и оценить это
колоссальное явление варварской войны варваров двух типов
в непосредственных переживаниях живых личностей, в их эфе­
мерном или пустом торжестве, в их жалкой или трагической
гибели.
Надо помнить, однако, твердо, что настоящую цену всем
перипетиям этой войны может дать лишь тот, кто, не цепляясь
за точки зрения дряхлого уклада и его иллюзий, не задержива­
ясь на лжи или самообмане черкуновской псевдофилософии,
минует также абстрактно-моральную или абстрактно-эстетичес­
кую точку зрения, — лишь тот, кто поймет, что безобразная
78


железная Россия, и только она, создает почву для новой борьбы,
для нового конфликта, результаты которого одни лишь в состо­
янии спасти гибнущую во мгле уездных трущоб «Надежду» и
осуществить ее грезы с такой ширью и яркостью, перед которой
поблекнут, как звезды перед солнцем, фантастические красные
платья романтических «королев и аристократок».
Антон Левый (А. В. Луначарский)

«Вестник жизни», 1906, № 2, 10 апреля.

ФЕРДИНАНД ФРЕЙЛИГРАТ
По поводу тридцатилетия
со дня смерти
День 18-го марта столь памятный для германских рабочих
стоит в этом году (1906) под знаком его певца: в тот самый
день, которому посвящена была самая знаменитая и самая
сильная песня Фрейлиграта1 — он умер 30 лет тому назад.
Теперь он забыт буржуазией, хотя в те дни, когда в ней была
еще хоть капля силы, она прославляла его как «величайшего
народного поэта» и даже устроила ему стипендию, когда нужда
и забота постучали в дверь старика. Но и современный проле­
тариат не воздает ему, как мне кажется, всей должной чести.
Усталой веренице декадентствующих модернистов удалось по­
ставить в тень «тенденциозную поэзию» таких поэтов, как Фрейлиграт или Гервег2. Модернисты любят подымать на щит швей­
царца Готфрида Келлера3, а между тем, именно он сказал:
«Говорят, будто злободневные события не имеют неумирающего
поэтического значения: это ложь, которую выдумали литератур­
ные ночные колпаки». Если «новейшие художественные судьи»
оспаривают за Фрейлигратом самое звание поэта — не верьте
им, что их мнимо эстетический приговор вызван мнимо прозаи­
ческой риторикой, нет, это протест их нервической слабости
против избытка энергии его сильной натуры.
Фрейлиграт был сильной натурой в самом настоящем смысле
этого слова: самые глубокие и мягкие чувства неразрывно сли­
вались в нем с мужественной гордостью, не терпевшей хотя бы
самого легкого ярма. В одном письме к Марксу он назвал себя
«тоже политэкономом, только с душой». Его революционный
протест вырос из глубокого сострадания. Гвидо Вейс4 писал в
его некрологе: «преступление, нужда, человечность и человечест­
вом так последовательно росло в нем понимание эпохи и ее тре­
бований». Не было никакой раздвоенности и в том, что этот
поэт в молодости бродил своим опьяненным взором по самым
дальним и чуждым странам, а в старости имел только одно
желание — быть похороненным на родине на высотах Тевтобургского леса, где когда-то стояла его колыбель.
79


В гармоническом развитии Фрейлиграт последовательно был
писателем для детей, для юношей и для взрослых, его вино из
бродящего превратилось в огненное и, наконец, в тонкое: от
мерцания он перешел к пламени и потом к свету. Но его гро­
мовое слово всегда возвещало новые победы немецкой культуры.
В том же самом году, когда Германия увидела первую желез­
ную дорогу, появилось первое стихотворение Фрейлиграта, от­
крывавшее область мировой торговли языком, полным пламене­
ющих красок. Фрейлиграт имел полное право сказать позднее:
«Первая моя фраза, поэзия львов и пустынь тоже была
революционной в своей основе: это был решительный протест
против кроткого стихотворства и ручной общественности». Еще
лучшим доказательством этому, чем слова самого поэта, слу­
жит тот восторженный привет, которым встретил Фрейлиграта
ветеран романтической школы (вырождающимся возрождением
которой является современный декадентизм) старик Клеменс
Брентано5, истинно артистическая душа которого прорывалась
даже сквозь туман и мрак романтики. Он писал о Фрейлиграте:
«Этот не станет выставлять свои личные скорби, как мужик
труп своей жены; пошло, тщеславно, низко проституировать
миру свои личные переживания». Эти слова Брентано бессильны
по отношению к гениальной натуре таких, как Гете, но крайне
поучительны для современных декадентов, особенно из уст ро­
мантика, бывшего в то же время истинным поэтом.
Именно революционный характер поэзии львов и пустынь
объясняет то огромное впечатление, которое она произвела в
тридцатых годах прошлого столетия. Казалось, будто в темной
комнате больного вдруг открыли окна и перед глазами больного
раскрылись смеющиеся дали. Но этот революционный характер
не был сознан не только бесчисленными почитателями поэта, но
и им самим; сам прусский король назначил певцу львов не­
большую стипендию, так что Фрейлиграт мог беззаботно пре­
даваться поэтическим трудам на цветущих берегах Рейна. Еще
в то время, когда Гервег совершал свой триумфальный объезд'
Германии, Фрейлиграт присоединил свой голос к тому отврати­
тельному кошачьему концерту, которым закончился этот траги­
комический эпизод. Впрочем, и тут он остался верен своей при­
роде, он всегда был верен девизу, выдвинутому им против
Гервега: «Реклама губит доброе имя». Конечно, не следовало
смеяться над поэтом, которого выпроводили за черно-белые
пограничные столбы прусские жандармы, и никто не наказывал
Фрейлиграта за его насмешки злее, чем «Рейнская газета»6, ко­
торую издавал в то время Карл Маркс. Но Фрейлиграт был
слишком честен, чтобы обидеться на это: революционные семена
зрели в его груди, и когда он бросился в объятия своей родины,
он был другой человек и вместе все тот же.
Эта богатая натура загоралась медленно, но зато горела тем
80


ярче и жарче. Когда в середине 40-х годов Фрейлиграт выступил
как поэт-революционер — песня Гервега давно отзвучала. По
революционной пластичности Фрейлиграт превзошел всех своих
предшественников, хотя он пел не всегда так мелодично, как
Гервег, и в своем угловатом искусстве часто подходил к грани­
цам карикатуры.
Гервег пел «песню во славу тебе, ты, сокровище Нибелун­
гов, ты, насущный хлеб и камень мудрецов — свободное слово»,
а Фрейлиграт показывает нам цензора в сумасшедшем доме,
которого осаждают в его мнимом дворце когда-то убитые им
мысли: «Прекрасен мой дворец, но этот .дом с привидениями,
как мне сдается. Горе! Гневная толпа трупов хозяйничает в нем
и пьет мою кровь. Они так тихо ложились в могилы: думал ли
я, что они могут вновь выйти оттуда. Они осаждают меня, исто­
щенные и бледные, но на лбу их сияет мужество и ясность. Ими
предводительствуют две высокие женщины, мне сдается, что
то Свобода и Истина».
На рост художественного таланта нашего поэта, сделавший
его революционные песни далекими от прозаической риторики,
сильно повлияла дружба его с Карлом Марксом.
Они быстро нашли друг друга после того, как Фрейлиграт
опубликовал свой «Символ веры», первый сборник революцион­
ных стихотворений.
Позднее Фрейлиграт принадлежал к числу редакторов «Но­
вой Рейнской Газеты»7, которой он пропел великолепную отход­
ную. Находясь в глубоком духовном сотрудничестве с полити­
ческой головой, которой был ужасен обычный стиль передовицы,
Фрейлиграт мог спастись от грозящей всякому поэту опасности
впасть в рифмованные передовицы. Следы гения Маркса можно
непосредственно доказать в целом ряде стихотворений Фрейлиграта. Некоторые из них можно понять вполне только в связи
с одновременно опубликованными статьями Маркса. Пусть не
подумают немецкие патриоты, что мы хотим обокрасть поэти­
ческую славу Фрейлиграта и перенести несколько лучей ее на
Маркса. Мы имеем в виду только те стихотворения, которые
десять лет тому назад прусский военный министр вместе со все­
ми филистерами обругал «произведениями воспаленного мозга»,
в них видим мы долю влияния Маркса.
Уже до революции 48-го года Фрейлиграт вынужден был
уехать из Германии сначала в Швейцарию, потом в Лондон.
Годы революции он прожил на .Рейне, а победа контрреволюции
вновь отправила его в изгнание, как раз в момент, когда мсти­
тельный Штибер8 запутал его в процесс кельнских коммунистов.
В Лондоне он прожил после этого почти 20 лет, зарабатывая
свой хлеб насущный скучной работой в банке. И тут он избегал
всякой позировки и высмеивал ее в некоторых товарищах по
изгнанию. Как человек, он гордо сносил лишения изгнания, этой
81


«родины добрых», но они отразились на нем, как на поэте. Для
этого он слишком тесно сросся с немецкой жизнью. Его удру­
чала тоска по родине его любимой жены, ему горько было
зажечь для детей рождественскую елку на чужбине, и родник
его поэзии открывался все реже. Юношей из пустой «мировой
скорби» он воскликнул: «Пламя поэзии во все времена было
проклятьем его носителей»; взрослым человеком он горько убе­
дился в правдивости этих слов.
Положение еще ухудшилось, когда банк, в котором работал
Фрейлиграт, лопнул. Почти шестидесятилетний' человек очутил­
ся перед нищетою. Да вменится в заслугу буржуазии выполне­
ние ею долга чести, которую еще не мог выполнить в то время
пролетариат. Но она назначила ему стипендию не даром. Поэта
поселили в южной Германии, и он должен был бряцать на своей
расстроенной арфе каждый раз, как буржуазия нуждалась в
стихах, воспевающих ее благотворительный спорт или какуюнибудь глупую затею, вроде воскрешения лейпцигского кар­
навала.
Но еще один солнечный блеск сохранил для него его гений.
Я говорю о той песне, которую он пропел над безыменными
мертвецами французских полей битвы, как когда-то пел над
трупами берлинских баррикад: «И ночь наступила, мы ехали во
мраке, вокруг пылали сторожевые огни; кони фыркали, плес­
кался дождь, и наши мысли были полны одними мертвецами».
Там, где смерть простирала свой бледный пурпур, там этот
самый красочный из немецких поэтов умел глубже всего схва­
тить за душу.
Пусть же в 30-ю годовщину его смерти его песни станут
близки сердцу немецкого рабочего. Для пролетарской освободи­
тельной борьбы они моложе и новее, чем все «молодые» и «но­
вые» современные поэты.
Фр. Меринг

«Вестник жизни», 1906, № 2, 10 апреля.

ЗАДАЧИ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА
«Гм-гм!» — делает читатель, прочтя заглавие настоящей
статьи, и на лице его появляется снисходительная улыбка.
«Бывают же такие чудаки, как этот автор! Какое наивное пред­
ставление о художественном творчестве! По его мнению, оно
может быть партийным! Не то что уж политическим — а прямо
партийным! Да и что я говорю: может бытъ, — я убежден, что
в своей наивно озаглавленной и, конечно, столь же наивно из­
ложенной статье он станет доказывать, что оно должно быть
партийным. Эсдековское искусство, эсеровская музыка, кадет­
ская архитектура, октябристская живопись! Бедный художник!
82


И потом, этот несчастный автор игнорирует не только законы
эстетики, но и самую действительность: вот уж пятьдесят лет,
как написано коротенькое евангелие эсдеков — «Коммунисти­
ческий манифест», а «марксистского искусства» что-то не вид­
но!» Так думает читатель, и если он улыбается снисходительно,
то только потому, что кому же в самом деле и чему могут по­
вредить подобные «статейки».
Я действительно утверждаю, что социал-демократическое
творчество должно существовать и будет существовать, и что
оно уже имеет свои задачи. Напрасно будут говорить о партий­
ном искусстве.
Социал-демократия не просто партия, а великое культурное
движение. Даже величайшее из до сих пор бывших. Только мо­
гучие религиозные движения могут быть отчасти приравнены
к нему, ведь никто не смеется, когда говорят о христианском
искусстве. И если тот или иной не понимает, что научный соци­
ализм есть целое новое миросозерцание и мироощущение, но
тем хуже для того или другого. Я сказал бы ему, если он соци­
ал-демократ, что он еще не зрелый социал-демократ, односто­
ронний, так как не видит мирообновляющей, тысячегранной
системы идей и чувствований в своей доктрине, в своем миро­
созерцании.
Борьба социализма с капитализмом есть величайший культуркампф. Если он ведется преимущественно политическим и
экономическим оружием — это отнюдь не означает, чтобы гро­
мадную роль при этом не играло психическое отражение эконо­
мической гигантомахии — в философии и искусстве.
В области философии буржуазия уже терпит сильные по­
ражения, в области искусства борьба только еще начинает раз­
гораться. Но каждое великое культурное движение имело свое
искусство. Его будет иметь и величайшее — рабочее движение.
Итак: во-первых: социал-демократическое искусство возмож­
но в том же смысле, как христианское искусство, буддийское
или эллинско-языческое.
С этим граничит и второе: каждый класс имеет свое миро­
созерцание и мироощущение. Конечно, высшим классам легче
определить его и выразить, но господствующее искусство есть
искусство господствующих и не может удовлетворить низший
класс, мощно растущий и стремящийся к свободе, и, как без­
условно существует аристократическое, буржуазное, мелкобур­
жуазное искусство, — так должно зародиться и пролетарское
искусство. Это вовсе не значит, что художники этого искусства
будут непременно физические рабочие: все классы вербуют
своих идеологов главным образом в интеллигентном пролетари­
ате, этом интересном продукте распада мелкой буржуазии.
Идут ли фактически нынешние художники навстречу проле­
тариату?
83


Художнику трудно побороть свое интеллигентское болезнен­
ное отвращение к коллективизму, к массовому принципу, кото­
рый преобладает в учении и практике социал-демократии. Но
предрассудок относительно противоречия между коллективиз­
мом и истинным индивидуализмом так ясен и так нелеп, что
экономическая стихия разобьет его как хрупкую игрушку. А она
гонит художника к пролетариату.
Я позволю себе привести несколько страничек, ярко харак­
теризующих положение художника в капиталистическом об­
ществе. Вот что пишет биограф Милле1 — Роллан2:
«Жизнь лучших французских живописцев нашего времени,
особенно великих пейзажистов, представляет собой печальный
мартиролог. За исключением немногих, вроде Коро3 или Жюля
Дюпре4, все они жестоко страдали от нужды, нищеты, от голо­
да, болезней и всевозможных бедствий. Великий Теодор Руссо5
всю почти жизнь свою прожил в ужасающей бедности и одино­
честве со страдающей психическим расстройством женой и умер
от общего паралича; Труайон6 умер помешанным; Мариля умер
помешанным; Декан7 мучил себя в течение всей своей жизни,не
имел друзей и погиб трагической смертью; Поль Гюэ умер бук­
вально от голода и всю жизнь был болен вследствие лишений.
Даже Диац испытал нищету и физические страдания; Милле...
- так же как и все другие, страдал от бедности, одиночества и
равнодушия публики... В 1857 году, когда была написана кар­
тина Сборщицы колосьев, бедность довела бы его до самоубий­
ства, если бы совесть его не возмутилась против мысли о на­
сильственной смерти. В 1859 году, когда Милле нарисовал
Angelus, он писал в середине зимы: «дров у нас осталось не
больше, как на два или три дня, и мы не знаем, как добыть
их. Жена моя через месяц разрешается от бремени, и я буду
без средств».
Марсель, знаток экономического положения французских
тружеников искусства, следующим образом характеризует мате­
риальные условия, в которых приходится существовать боль­
шинству французских живописцев:
«Вырабатывая максимум 4 франка в день, несчастный
художник осужден на жалкое существование. Он селится на
Монмартре или Монпарнасе, в пятом этаже, в маленькой камор­
ке, за которую платит 15—20 франков в месяц. Питается он в
тех бедных ресторанах, с их однообразным меню, в улице Не­
вер или Дофин. Хлеб— 15 с., бифштекс — 40 с., сосиски—15 с.,
кашица— 15 с., полбутылки вина — 50 с., кофе 30 с., — вот меню
любого из них. Счет редко превышает 12—14 су (су — 5 санти­
мов).
Даже художники, пользующиеся репутацией знаменитостей,
выставляющие свои произведения в Парижской картинной
галерее, не гнушаются изготовлением маленьких картин на про84


дажу по 5—10 франков. Само собой разумеется, они не подпи­
сывают их своими именами, а выпускают под каким-нибудь
псевдонимом, потому что, как это ни странно, подпись под кар­
тиной повышает ее цену в глазах наивных покупателей».
Пример этих художников показывает, что даже известность
не всегда обеспечивает кусок насущного хлеба. Власть капитала
сказывается, однако, не только унизительной нищетой, в кото­
рой бывают артисты в большинстве, но и моральным их рабст­
вом. «...Настоящее рабство, — говорит Л. Берг8, — основатель­
ное и в высшей степени недостойное, начинается тогда, когда
произведения искусства делаются объектом торговли и подчиня­
ются закону спроса и предложения». Замечательно верно рису­
ет нравственное рабство современного художника тот же Берг
в следующих строках: «Как выбьется художник со своим талан­
том? Только в том случае, если он будет проституировать свой
талант прежде, чем он созреет. Есть художники, которые уве­
ряют, что можно разделить свою душу на две части — целомуд­
ренную и продажную и служить одновременно морали господ
и рабов. Они подчиняются закону спроса для того, чтобы жить:
рисуют вывески, пишут уличные романы. А когда они сыты
сами и сыта их семья, тогда они пишут и рисуют для себя самих.
Шесть лет работают на Берлинской Lokal Anzeiger для того,
чтобы седьмой работать для себя самого. Что бы мы сказали
о женщине, объявившей нам, что для того, чтобы сохранить
свое целомудрие, она должна сделаться проституткой. Но если
шесть лет писать плохо, то на седьмом году уже сделается не­
возможным писать хорошо. В конце концов художник сам
начинает смотреть на искусство с точки зрения публики, подчи­
няется морали и воззрениям своих заказчиков. Художник смот­
рит на мир уже не своими собственными глазами, а через очки
тех, кого ему приходится рисовать и забавлять».
Вандервельде9 справедливо замечает по этому поводу:
«На полное развитие искусства при нашем социальном строе
можно бы надеяться с таким же успехом, как на пышный рас­
цвет роз среди поля, заросшего сорными травами. Всякая инди­
видуальная культура в значительной степени зависит от культу­
ры общей. Порабощение пролетариев, занимающихся физическим
трудом, буржуазиею по необходимости влечет за собой и пора­
бощение пролетариата интеллигентного. Не удивительно поэто­
му, что большинство художников, как бы ни были различны их
взгляды и стремления, чувствуют глубокое отвращение к бур­
жуазному строю».
Таким образом, нисколько не удивительно, что все большее
число молодых талантов выступает под знаменем бунта. Правда,
бунт этот большею частью приобретает у них вид богемского
чудачества, мрачной мизантропии или, в лучшем случае, не
вполне ясного (а иногда даже «мистического») анархизма. Но
85


уже та же социально-экономическая стихия толкает художников
не только к бесплодному бунту, но именно к плодотворному
союзу с пролетариатом, и это постольку, поскольку сам проле­
тариат идет навстречу художнику. Эмиль Вандервельде отме­
чает несколько отрадных фактов в этом направлении:
«В Бельгии и Голландии рабочие уже начинают обращаться
к художникам для того, чтобы почтить память своих умерших
товарищей или украсить свои Народные дома.
В настоящее время художник Роланд Гольст расписывает
дом союза брильянтщиков в Амстердаме; скульптор Поль Дю­
буа изготовил для социалистической рабочей федерации в Боринаже статую Альфреда Дефюиссо, одного из первых деятелей
социалистического движения в Бельгии. Статуя поставлена на
одной из площадей общины Фрамери. Еще более характерен,
наконец, следующий факт: Ѵоогиіі в Ганде, подобно Юлию II
и Медичи, имеет своего собственного живописца и скульптора.
Ван Бисброк, создавший уже памятники двум главнейшим осно­
вателям рабочей партии: Ван Беверну и Жану Вальдерсу, уст­
роил свою мастерскую в самом здании знаменитой Гандской
кооперации. Он, так же как булочники и разносчики хлеба, по­
лучает от кооперации жалованье по часам и работает почти
исключительно для нее. Когда мы его видели в последний раз,
он заканчивал статую социалистической кооперации, фигуриро­
вавшую в 1905 году на выставке в Льеже.
Впрочем, для Ѵоогиіі работает не один только Ван Бисброк.
Стенная живопись в зале кафе «Наш Дом» (большой Народный
дом на площади рынка Вандреди) исполнена другими художни­
ками, и вовсе не из любви к искусству или к социализму, как
бывало прежде, но по формальному заказу административного
совета кооперации.
Все это не более как скромное начало, заслуживающее вни­
мания главным образом потому, что характеризует проявления
новых потребностей в среде рабочего класса».
Но, конечно, бесконечно большее значение имеет обаяние
самого движения и его миросозерцания. Если я ссылаюсь на
стихию, на вырастающий постепенно пролетарский спрос на
искусство, то только потому, что не могу не признать печаль­
ного факта существования в душе художника, отпрыска мелкой
буржуазии, большой дозы узкого и, несмотря на превыспренне­
эстетическое одеяние, мещанского индивидуализма, так что
его, если так можно выразиться, судьба должна тянуть в самую
гущу движения, чтобы глаза его раскрылись и он нашел бы
себя в новой красоте, перед лицом новых, огромных, свежих
художественных задач.
Вне союза с пролетариатом, вне духовного единения с ним,
вполне самостоятельно интеллигент-художник может пойти
только двумя бунтарскими путями: мнимым путем мистического
86


мироотрицания и путем натуралистического обнажения и сати­
рического бичевания действительности.
Первый путь есть путь мнимого бунта. Буржуазия весьма
покровительствует ему. Сколько-нибудь значительные декаден­
ты, мистики и символисты все попали в моду. Буржуазия, вопервых, и сама не обладает (в лучших, интеллигентнейших
своих экземплярах) никакой жизнеспособностью и любит по­
гружаться в мечты, а во-вторых, мечты, в форме ли религии или
в форме настроения, всегда уводят прочь от жизни. Отрицай,
пожалуй, мир! Буржуазия ничего не имеет против. Не ломай
его только. За это она не погладит по головке; не призывай
к борьбе реальной, борьбе силы против силы. Болтать же мож­
но, уходить от жизни в салоны, кабинеты, гашиш, грезы, сколь­
ко угодно! За красивые грезы художника поблагодарят, как и
за красивую обстановку-модерн для салона или кабинета. И до­
пустима известная дерзость мысли, особенно же если она щеко­
чет чувственность пресыщенного эпигона рыцарей первоначаль­
ного накопления.
Путь реализма — это путь реального протеста. Буржуазия
склонялась к нему, лишь пока сама не потеряла революционного
душка. Притом ей нравилась опять-таки дерзость в изображе­
нии половой жизни. Она пропускала мимо ушей сатиру какогонибудь Золя и умела упиваться его нюдитетами и крюдитетами.
Но теперь Пшибышевские10. Ведекинды11 и прочая братия
далеко оставили позади мнимую порнографию истинных и бес­
страшных натуралистов. Дальнейшие сатирические разоблаче­
ния буржуазного строя начинают надоедать буржуазии. Да,
пожалуй, и ее недругам, которые пишут, что в этом направле­
нии все важнейшее уже сделано. Беда натурализма заключается
в его разочаровании, пессимизме. Натуралист не знает, что
предложить взамен развенчиваемой им действительности. Когда
Золя стал думать над этим, он додумался только до полумещанского полусоциализма. Но и тут, как на Мирбо12, Франсе и
других, сказалось уже духовное влияние пролетариата.
Особый отдел художественного натурализма представляет
собой искусство социального сострадания. В русской литературе
оно занимало огромное место, находясь в более или менее пря­
мой связи с революционным народничеством. Страдание народа
и долг не забывать об этом страдании были эмоциональными
центрами народнического миросозерцания. Вообще говоря, про­
изведения искусства, изображающие страдания «народа», часто
называют социальными и даже социалистическими.
Но ни в замене «героев» массами, ни в экскурсиях на об­
щественное дно и вообще в низы ничего нет самого по себе
социалистического или родственного историческому материа­
лизму; что также неправильно утверждают иногда. Каутский
с большой определенностью рассеял эти сентиментальные а
87


народнические заблуждения. «Может статься, — говорит он, —
что современная драма намерена последовать примеру истории
и, вместо того чтобы изображать героев, приняться за изобра­
жение повседневной жизни. Это сближение, однако, только ка­
жущееся. Что бы ни думали о задачах искусства, а эти задачи
чрезвычайно меняются в зависимости от времени и места, от
общественных условий и потребностей художника и его публи­
ки, — несомненно одно: задача искусства всегда будет состоять
в том, чтобы отвлечь внимание публики от обыденных явлений,
дать ей возможность подняться выше этих явлений жизни. Это
вытекает из самой сущности искусства, которое сводится к тому,
что творит свой объект искусственно, прризвольно. Обыденные
явления не нуждаются в художественном творчестве: они сами
себя творят. Я обращаюсь к искусству для того, чтобы изба­
виться от этих обыденных явлений». Я прошу заметить подчерк­
нутые мною строки. «Пока, — продолжает Каутский, — пред­
ставление на сцене обыденного является чем-то новым, небыва­
лым, это может интересовать как смелый эксперимент. Но
представление повседневных явлений неизбежно наскучит нам,
когда оно перестанет быть единичным экспериментом и само
превратится на сцене в повседневное явление. Помимо этого,
иллюзия, будто драма все более обращается к обыденному, вы­
зывается еще тем, что чем больше пролетарское движение завла­
девает общественной жизнью, тем больше растет интерес
драматурга и театральной публики к темам из жизни низших
классов и к проявлениям их жизни, например, к их наречию,
то есть к явлениям, которые мы встречаем на каждом шагу и
которые кажутся нам поэтому обыденными».
«Но поэт только тогда овладеет нашим вниманием, если
он сумеет показать нам эти явлёния с совершенно новой сторо­
ны или при необычайных обстоятельствах».
Во всяком случае, эти новые тенденции драмы «не имеют
ничего общего с историческим материализмом».
Ни с «пролетарским духом» — добавим мы. Пассивное мно­
гострадальное крестьянство, народ-объект нуждается, конечно,
в «жалеющих художниках», жаление было доведено до виртуоз­
ности великими художниками пера и кисти прошлого поколе­
ния интеллигентной России. Но народ-субъект, народ — творец
истории, пролетариат, приходящий к сознанию своей великой
миссии, размаха, который получит в его руках человеческая
промышленность, и своего права на счастье, такой народ нуж­
дается в иных выразителях. Собственно мужиковствующие
художники не были выразителями мужика, а выразителями
пламенноуповающей веры в него интеллигенции, отсюда само­
отречение и аскетизм, ярко просвечивающие в их искусстве.
Художник пролетариата должен тесно срастись с ним и выра­
зить его боевое, эгоистическое, то есть классовое общественно­
88


эгоистическое настроение: «хочу жить, умею жить, умею пере­
делать жизнь, сокрушу мир и в три дня построю его!»
Каутский, характеризуя Шиллера, определяет мимоходом
одну из существеннейших черт пролетарского эстетического за­
проса: «То время, когда писал Шиллер, — говорит он, — жадно,
искало борьбы и быстро развивающегося действия, а не пассив­
ного настроения. Ни один поэтический гений не шел в такой
степени навстречу этой потребности, как Шиллер. В этом источ­
ник могущественного действия, которое он оказывает, в этом
источник его популярности. И его популярность еще жива среди
пролетариата, который и в настоящее время ищет в драме борь­
бы и действия; спустя сто лет после его смерти Шиллер все еще
поэтому остается для пролетариата вечно юным, и он останется
популярнейшим немецким драматургом, пока не появится но­
вый гений, в творениях которого захватывающие катастрофы
предстанут перед глазами зрителей, как живые».
Пролетарский художник может, конечно, натуралистически
анализировать общество и вскрывать его язвы, но он сделает
это, как хирург, ищущий исцеления и твердо уверенный в нем,
он не замрет в подавленном настроении, не постарается прими­
рить5 нас на тихой меланхолии, не приведет нас к стене13 с кро­
вавой надписью «ужас».
Пролетарский художник будет изображать и рабочий быт, но
не нищета привлечет прежде всего его внимание, а боевая
сторона пролетарской жизни. Изображение борьбы, титани­
ческих усилий, порывов и упорства, новаторства, то гневно, то
светло улыбающегося, — составит большую часть мотивов, ко­
торые предстоит разработать. Заметили ли вы, читатель, что
у буржуазных писателей, вплоть до Ибсенов и Гауптманов, —
новатор всегда гибнет и дело его рушится? Да и новаторство
всегда неопределенно и выражается в мертвенных, отвлеченных
и фантастических символах?
Дух творчества, надежды — вот что вдохнет новую жизнь в
реализм, когда реализм этот станет пролетарским.
Вдохновенно говорит об этом новом искусстве РоландГольст14, сравнивая его с натурализмом старого типа:
«Натуралистическая литература служит только предвестни­
цей и предшественницей новой пролетарской литературы; она
подготовляет и предсказывает ее появление. Правда и глубина
натурализма разбиваются, как об стену, о тот факт, что он не
является художественным отражением нового возрастающего
класса, приносящего новые формы производства, а потому и
новый идеал. Поэтому натуралистическая литература хотя и соз­
дала много прекрасного, но она не нашла выражения в высшей
форме человеческого мышления и творчества — в поэзии. Где
только натурализм дотрагивался до поэзии, он тотчас же стирал
с ее крыльев сверкающее золото и лишал их чарующего блеска.
89


...Там, где новое искусство расцветает из сознательного дви­
жения нового класса, из наслаждения борьбой и уверенности в
грядущей победе, оно не удовлетворится простым изображением
того, что оно видит, или даже изображением самой борьбы и
жизни пролетариата. Не в объекте, а в понимании его проявится
своеобразный характер нового искусства. Но одно ему всегда
будет свойственно: свет... счастья, ибо это искусство не только,
подобно натурализму, знает и понимает вещи, которыми поэ­
зия охотнее всегда занимается, а именно чувства и страсти
человека и вызываемые ими поступки, — но оно видит также
их причины. Поэтому даже там, где новое искусство будет рисо­
вать свои картины на фоне действительности, его творения бу­
дут пронизаны яркими лучами любви, ожиданиями и надеждами
как самого поэта-творца, так и того класса, чувства которого он
выражает; эти творения будут озарены наслаждением, вызыва­
емым зрелищем развивающегося в этом классе сознания».
Каковы главные элементы того общественного настроения,
которым охвачены социалисты? Во-первых, они ненавидят от­
живающий строй. Поэтому элемент бичующий, саркастический
будет иметь место и в пролетарском искусстве. Во-вторых —
они борются за новый мир. И потому борьба, как я уже гово­
рил, будет занимать центральное место среди тем нового худож­
ника. В-третьих, они провидят, хотя и «в зерцале гадания», лишь
этот новый, лучший мир.
И тут-то мы встречаемся с третьей задачей социалистическо­
го искусства: изображением грядущего. Немало попыток сдела­
но в этом отношении, но даже лучшие из них — «Вести ниоткуда»
Морриса — громоздки и не совсем удовлетворительны. Это не
художество, это утопия, иногда, как, например, у Анатоля
Франса в его изящных диалогах «На белом камне», весьма
вероятная утопия и не далекая, быть может, от грядущей дейст­
вительности, но все же это — изображение социального строя
в беллетристической форме. Фабула, чувства и страсти людей —
на самом заднем плане, на переднем — изображение внешнего
быта иногда, как, например, у Беллами15, чуть не статистичес­
кое, вроде Атлантикусовского16.
«Чего вы от нас хотите? — говорили мне писатели в беседах
со мною, — даже изображение внешнего быта будущего обще­
ства требует для мало-мальски успешного выполнения этого
творческой фантазии, но изображать людей будущего в их
«нутре», их думы и чувства, — ну, это уже нечто превосходя­
щее человечески возможное. Довлеет дневи злоба его».
«И прошлое-то в его душе почти недоступно писателю, — гово­
рил мне один крупный беллетрист-реалист, — все эти истори­
ческие, а тем паче доисторические романы — одна голая и
довольно-таки скучная головная выдумка». Это правда. И, одна­
ко, «головными выдумками» относительно прошлого усердно
90


занимаются, стараются воскресить, в художественном яснови­
дении реконструировать душу былых веков.
Между тем как не преобладать здесь «головной выдумке»?
Ведь прошлое — оно более или менее мертво. Но как, с другой
стороны, без трепета сердечного заглянуть в грядущее? К нашим
светлым, дорогим внукам? Да разве художник, настоящий ар­
тист, стало быть большой человек, тоскуя в тисках «князя мира
сего» — мещанина, мучаясь в атмосфере непроглядной пошло­
сти, не мечтает о том, как любил бы, как говорил бы, как на­
слаждался, боролся, познавал бы, как бы творчески и возвы­
шенно страдал «выпрямленный» человек? Разве художник-соци­
алист (настоящий: то есть коммунист) не испытывает, запертый
в свое «я», тоски по тому океану чувств, который гулким при­
боем загремит, запоет в каждом сердце, связанном с другими,
широко открытом, братском, сочеловеческом?
Да, наши художники еще слишком индивидуалисты. Не
придется ли ждать пролетария? Гениального фабричного, вы­
росшего у машины, в заводской казарме?
Даровитый и чуткий Гарин-Михайловский обронил за час
до своей смерти, как раз по поводу трактуемого здесь вопроса,
такое глубокое замечание: «Интеллигенты могут еще искренне
составлять штаб рабочего движения, думать за пролетария,
пока недостаточно просвещенного, его теоретическую и такти­
ческую думу, но чувствовать за него — этого мы, интеллигенты,
не можем»17.
Итак, придется ждать, пока из среды измученных работой,
темных русских пролетариев взойдет светило нового искусства?
Конечно, оно может взойти оттуда. Но какие трудности стоят на
пути гениального рабочего к художественному творчеству! И не
только внешние трудности, можно быть уверенным, что девять
десятых гениев пролетариев, не погибших или не потускневших
в нужде, уйдут в политику. Туда влечет их правильный ин­
стинкт. Там они еще нужнее, и там путь для них легче, резуль­
таты и велики и достижимы. Разберемся, однако, вполне ли
правильно замечание покойного Гарина.
Что чисто пролетарская теория, то есть научный социализм,
был создан, разумеется, из элементов, данных действитель­
ностью, интеллигентами (утопистами, Лассалем, Марксом и
Энгельсом) — не подлежит сомнению. Излишне объяснять, по­
чему рабочему неимоверно трудно было обнять всю сложную
совокупность фактов, анализ и синтез которых дал новое миро­
созерцание. Изумительно уже то, с какой легкостью в общем
рабочие воспринимают доктрину Маркса, и изумительная вос­
приимчивость эта объясняется именно тем, что Марксу удалось
пойти впереди своего века и того класса, которому он решил
служить всею силой своего гения, как раз по тому пути, по
которому медленно, ощупью, пошли бы и массы, ведомые самой
91


жизнью. Маркс был, действительно, акушером, помогшим рож­
дению пролетарского мировоззрения, и кто знает, как долго
продлились бы без него мучительные роды? Все заставляет
думать, чтобы появление великих или, по крайней мере, очень
крупных пролетарских художников произойдет тем же путем.
То, что первый русский художник, взявшийся за чисто социали­
стическую тему и чисто социалистически ее обработавший, —
Максим Горький с его «Врагами» является выходцем из ни­
зов, — приятное, но отчасти кажущееся исключение. Максим
Горький подошел к задачам социалистического художественно­
го творчества уже как несомненный интеллигент. Да и ждать
другого Горького придется, вероятно, очень долго, а один Горь­
кий не делает художественной весны. Но вокруг Горького есть
художники-интеллигенты, интеллигенция постоянно выдвигает
новые дарования, и близость части интеллигенции к пролетари­
ату должна будет, быть может уже скоро, породить социал-де­
мократическую беллетристику, а затем и живопись и скульпту­
ру. О конкретных примерах на русской почве, вообще, пожалуй,
как раз наиболее обещающей, мы будем говорить особо.
С другой стороны, явно и то, почему лучшие люди интелли­
генции оказываются друзьями пролетариата. Вне пролетариата
есть лишь либо прямое примирение с позорной действитель­
ностью и шутовская служба при дворе «князя мира сего», либо,
как мы уже говорили, бесплодный протест, ибо вне пролетари­
ата нет силы, способной «оружие критики» превратить в «кри­
тику оружием»18 и в социальное творчество.
Но если понятно, почему великие умы буржуазии/ (или
мелкой буржуазии) отошли на службу растущему мирообнов­
ляющему классу, то отпадает и главное возражение Гарина. Не.
только легче тогда ожидать художников пролетарского типа из
среды интеллигенции, чем из среды пролетариата, но их и есте­
ственно ожидать оттуда. Кто может отдать всю свою голову
работе на новой ниве, тот уже отдал ей все свое сердце. Что это
значит: «мы можем думать за рабочих и теоретические и прак­
тические думы»? Это значит, что мы способны всею душой, со
всей нашей чуткостью, во всей полноте существа своего отдаться
как святому и бесконечно важному делу — выяснению при све­
те наших познаний вопросов рабочего движения. Разве для
этого не нужно чувствовать вместе с рабочими массами, не
нужно по-пролетарски оценивать общество, жизнь? Разве для
этого не нужно 1) стрясти с проклятием прах старого мира от
ног своих, 2) вступить в борьбу с его силами и 3) любить всем
сердцем мир новый, желанный?
«Все так, — скажут мне. — Но пролетарий все это иначе
переживает. Интеллигент — социал-демократ, все-таки, по все­
му складу своему, есть только прозелит, зосіие, а пролетарий
есть воистину израильтянин движения, израильтянин, в коем
92


нет лукавства, его — civis romanas. Интеллигент волочит за со­
бой обрывки цепей, хотя бы и разбитых. И борется он иначе, не
как массовик, и новый мир представляет по-своему, быть можетг
внося в него свои нарочитые вкусы, воспоминания счастливого
детства, грезы своей богемской юности».
Признаем верными эти пояснения. Но уже мы видим, что де­
ло не в невозможности подходить к задачам социалистического
художественного творчества, а лишь в неизбежности, так ска­
зать, предварительного лишь, несовершенного их решения, реше­
ния с некоторой субъективно-групповой, интеллигентской окрас­
кой. Очевидно, что было бы так же смело утверждать, будто
такая окраска лишила бы творчество интеллигентов его социа­
листической ценности, как утверждать, например, относительно
предшественников Маркса, будто бы их социализм был не ну­
жен, или хотя бы даже стал теперь не нужен. А между тем
последующая, более зрелая теория в гораздо большей степени
вычеркивает предыдущие, чем последующее, более полное чис­
тое, художественное выражение какой-либо великой тенденции.
Дарвин несравненно больше затмевает Сент-Илера19, чем Ге
те — Лессинга, или новеллист Мопассан — новелиста Боккаччо,
или Толстой — Тургенева.
Но и эти примеры недостаточны, так как тут мы встретимся
еще с особым явлением. Как раз интеллигентный прозелит (но
настоящий, но целиком принявший новую веру) способен ярче
выразить самое важное и ценное в пролетарском настроении,
чем сам пролетарий, будь он так же талантлив. Самое важное
и- ценное в пролетарском настроении — это, во-первых, его жиз­
нерадостная целостность в отлачие от интеллигентской дряблой
мозаичности и, во-вторых, психический коллективизм в отличие
от интеллигентского индивидуалистического одиночества. Вот
это-то отличие и заставляет думать, что как раз из среды долго
жаждавших целостности выйдут ее поэты, из среды долго то­
мившихся в рамках одиночества — поэты общинного духа, ши­
рокой социальности. Известно ведь, что пейзаж создан горожа­
нами, выросшими между каменных стен. Пролетарий дышит
своим настроением естественно, как воздухом, ему так же при­
мелькалось оно, как спокойная река, зеленая верба, пологие
склоны в цветах — примелькались крестьянину. Надо открыть
восхищенным взором душу пролетария, открыть, как бесценное
золото, для того, чтобы радостно ковать из него чудесные ше­
девры. Именно восхищенно открывать этот клад начал Горький.
И именно потому, что истосковалась душа его среди мещан­
ско-артистической пустыни по воде живой.
Итак, я утверждаю: в общем интеллигенции легче, гораздо
легче, выдвинуть из среды своей художника-социалиста, чем
пролетариату, в общем естественнее, что красоту нового строя
душевного, а через него и красоту нового мира первым увидят
93


Марксы беллетристики, Энгельсы кисти и Лассали резца. И до
них, может быть и даже несомненно, облегчат им путь более
скромные, но не менее искренние и нужные работники искусства.
Конечно, художник должен свободно избрать себе задачу.
Но дело критика указывать назревающие задачи. Быть может,
это облегчит художнику его выбор. Осветить все углы современ­
ности светом беспощадной критики, но не критики отчаянного
отщепенца, а критикой сознательного врага старого мира, во
имя любимого нового. Дать яркое изображение пролетарской
борьбы, а также борьбы предшественников пролетариата, да и
вообще психологию борьбы, разрушения и творчества во всем
их неисчерпаемом многообразии. Раскрыть при этом, как новую
стихию, чудную социальность, новое братство, воспитанное
холодной бездушной машиной, но само горячее и полное духов­
ной прелести. Раскрыть железную цельность новой души, души
борца, ее беззаветную смелость, ее основную веселость, спо­
койствие... и столь многое другое, милое, трогательное и возвы­
шенно-трагическое в этой. душе. Нарисовать картины и картин­
ки чаемого будущего, силуэты выпрямленных внуков, образы
мудрой радости жизни, новых тревог, утраченной любви... мож­
но ли перечислить миллионную долю тем грядущего? И главное,
дать счастливое предвкушение того широкого, интимного, все­
объемлющего братства, к которому ведет мир пролетариат путем
социализма. Вот некоторые из задач социалистического худо­
жества. Будем с биением сердца ждать и отмечать первые шаги
этого художества. Оно бесконечно широко. Мы и не думаем
суживать нашими темами горизонты художника-социалиста.
И надо помнить, что в конце концов важны даже не темы, а
радостная, победная трактовка их, точка зрения члена класса
завтрашнего дня, утреннего, подобного солнцу, восходящего
класса.
А. Луначарский
«Вестник жизни», 1907, № 1, январь.


«НАШЕ ЭХО»

Из статьи:
«ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ПОШЛОСТЬ,
ИЛИ КАДЕТСТВУЮЩИЕ ЭСЕРЫ»
...Жаль, что не дожил Щедрин до «великой» российской ре­
волюции. Он прибавил бы, вероятно, новую главу к «Господам
Головлевым», он изобразил бы Иудушку, который успокаивает
высеченного, избитого, голодного, закабаленного мужика: ты
ждешь, улучшения? Ты разочарован отсутствием перемены в
порядках, основанных на голоде, на расстреливании народа, на
розге и нагайке? Ты жалуешься на «отсутствие фактов»? Не­
благодарный! Но ведь это отсутствие фактов и есть факт вели­
чайшей важности! Ведь это сознательный, результат вмешатель­
ства твоей воли, что Лидвали1 по-прежнему хозяйничают, что
мужики спокойно ложатся под розги, не предаваясь зловред­
ным мечтам о. «поэзии борьбы».
Черносотенцев трудно ненавидеть: чувство тут уже умерло,
как умирает оно, говорят, на войне после длинного ряда сраже­
ний, после долгого опыта стрельбы в людей и пребывания среди
рвущихся гранат и свистящих пуль. Война есть война, — и с
черносотенцами идет открытая, повсеместная, привычная война.
Но кадетский Иудушка Головлев способен внушить самое
жгучее чувство ненависти и презрения. Ведь этого «либераль­
ного» помещика и буржуазного адвоката слушают, слушают
даже крестьяне. Ведь он действительно засоряет глаза народу,
действительно отупляет умы!..
«Наше эхо», 1907, № 9, 4 апреля.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 15, с. 213.

«ЛЕГЕНДА СТАРОГО ЗАМКА»
Литературные наброски.

В стране свирепствует моровая язва, именуемая Красной
Смертью. Народ тысячами гибнет под ударами страшной болез­
ни; некому работать, некому обрабатывать поля, сеять, жать;
95


некому вести торговлю. И к мору прибавляется голод. Люди
дошли до отчаяния, озверели; кто мог, бежал в горы и леса и
там ютился в пещерах, укрываясь от своих же собратий, выходя
лишь по ночам, как дикий зверь.
Властители страны, князья, дворяне, сановники — мужчины
и дамы — собрались в замке принца, свезли туда запасы на
целый год и, заперев ворота замка, огородив себя от народа ме­
чами наемников, предаются безумному разврату. Каждую ночь
гремит в стороне замка музыка,.льется рекою вино, и обезумев­
шие от страха смерти сильные мира изощряются в изобретении
все новых и новых наслаждений.
А за стенами замка бродят, как волки, голодные, преследу­
емые Красной Смертью, люди, и, когда они слишком близко
подходят к стенам замка и начинают беспокоить «господ», их
расстреливают с башен стражники. По временам изголодавша­
яся «чернь» решается на отчаянные поступки. Она вооружается
дрекольем и идет на приступ замка, она бросается в глубокие
рвы, окружающие замок, она карабкается на неприступные сте­
ны, ожесточенная, исступленная, гонимая голодом, отчаянием,
призраком смерти. Тогда «верная» стража, руководимая крово­
жадным начальником, осыпает несчастных градом стрел, изби­
вает их еще беспощаднее, чем Красная Смерть. А когда изра­
ненные обессиленные рабы срываются со стен и падают в ров,
ров быстро наполняют водой, топя в ней и живых и мертвых. Но
некому убирать трупы. И они лежат на полях, плавают во рву,
разлагаясь, гния, заражая зловонным смрадом воздух. И смрад
этот по временам проникает в замок, возбуждая беспокойство в
его обитателях.
Таков фон «драматической фантазии» Е. Чирикова, напеча­
танной в XV сборнике «Знания» Ч
На этом фоне расписана самая драма, очень простая и не­
сложная по замыслу. В замке живет шут Фрог (ни один замок
не может обойтись без шутов) и карлик Буль. У шута имеется
сестра — красавица Зоргетта, о существовании которой почти
никто из сановных обитателей замка не знает. У Зоргетты есть
жених Габрио, но он живет вне замка, и Зоргетта ходит к нему
на свидания, так как в замок никого не пускают. Но вот в один
прекрасный день отдается приказ не выпускать никого из замка.
Зоргетта в отчаянии, но ее утешает карлик Буль, влюбленный
в нее любовью ребенка; он знает пролом в стене, через который
можно проникнуть на волю. Это тем более кстати, что над голо­
вой Зоргетты собираются грозовые тучи. Принц, узнавший о ее
существовании, решил взять ее себе, но, чтобы доставить новое
развлечение гостям, он велел сначала обвенчать ее с карликом,
связав это венчание с целой серией развратных торжеств.
Зоргетта проникает на волю и тайно приводит в замок Габ­
рио. Они должны в эту ночь бежать вместе в горы. Все готово.
96


И вдруг оказывается, что Габрио зачумлен, у него начинаются
все признаки моровой заразы, и он умирает на руках шута. Шут
в ужасе. Его бедствие осложняется тем, что каждую минуту
труп может быть обнаружен, и тогда ему грозит смерть. И здесь
ему приходит в голову мысль осуществить давно уже зревшую
в нем месть. Он прячет труп Габрио во дворце, по соседству
с залами, где предполагается торжество. Быстро разлагающийся
труп распространяет заразу, и, когда все гости в сборе, их пора­
жает невыносимый смрад, наполняющий залы, а вслед за смра­
дом среди гостей появляется призрак Красной Смерти, убиваю­
щий их своим прикосновением.
Пьеса была очень интересно задумана автором, и тем обид­
нее, что она выполнена весьма неудовлетворительно. Его «фан­
тазия» — произведение насквозь символическое, а символическое
произведение, которое неизбежно сочиняет реальную обстановку
для воплощения известной идеи, должно воплощать эту идею
наиболее ярко и последовательно. Художник-реалист имеет дело
ц не зависящей от его воли действительностью; а так как дей­
ствительность слишком часто бывает логически непоследова­
тельной, то и внутренний смысл (а с ним и ценность) художест­
венного произведения оценивается по его психологической
вероятности. В символическом же произведении автор подыски­
вает произвольную (в смысле исторических условий) обстанов­
ку для воплощения своих идей, а потому он и должен выбирать
такую обстановку, которая (не отступая от требований правдо­
подобия) позволяла бы возможно полнее воплотить эти его
идей. Он должен выбрать не только соответствующее время и
место действия, но и ввести в игру такие характеры и создать
между ними такое взаимоотношение (коллизию), чтобы заду­
манная им мысль осуществилась возможно рельефнее.
Г-ну Чирикову это не удалось. Он удачно наметил внешнюю
обстановку и, пожалуй, характеры (хотя они уже затасканы в
литературе). Но он создал между’ ними такое отношение, при
котором развязка драмы могла явиться только случайным исхо­
дом. В самом деле, представьте, что Габрио попал бы в замок
еще не зараженным (его зараженность совершенно случайный
момент), что тогда вышло бы из всей драмы? Ровно ничего.
Габрио и Зоргетта благополучно бежали бы, и если бы Фрог
взял на себя задачу отомстить за горе сервов (на что имеются
слабые намеки), он совершенно изменил бы всю драму. Для
того, чтобы развязка драмы последовательно вытекала из ее
завязки, необходимо, чтобы внесение заразы в замок явилось
бы целесообразным актом, как, например, в балладе «Альпухара» Мицкевича2.
Эта подмена целесообразного и необходимого случайным
отражается не только на художественно'м достоинстве пьесы, но
и на моральной ценности вложенной в нее идеи. Серв Габрио,
4 Часть общепролетарского дела
97


умышленно проникающий в замок с целью отомстить за горе и
бедствия народа, Габрио, быть может, нарочно заразившийся
ради этой цели, — это цельный, сильный, яркий тип. Габрио
же, пробравшийся в замок на свидание к невесте и там случай­
но умирающий, причем только труп его — и то в силу печальной
необходимости — является невольным орудием отмщения, — та­
кой Габрио только вводный персонаж. С ним вся идея сводится
к куцей мысли, что от судьбы ни за какими стенами не укро­
ешься. И не удивительно, что, при таком непоследовательном й
логически необязательном построении драмы, автору пришлось
в конце концов выводить на сцену бутафорский образ Красной
Смерти, каким его могла видеть народная фантазия, но каким
его не мог видеть полный зал сеньоров и дам. Логика художест­
венного творчества жестоко наказала автора за игнорирование
ее законов.
А между тем какую эффектную и какую близкую и понятную
русскому читателю картину мог нарисовать автор, если бы он
развязку своей драмы вырвал из рук слепой случайности и от­
дал в руки сознательной воле борца!
П. Орловский (В. В. Воровский)
«Наше эхо», 1907, № 7, 1 апреля.


«СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТ»

Л. Н. ТОЛСТОЙ
Умер Лев Толстой. Его мировое значение, как художника,
его мировая известность, как мыслителя и проповедника, и то
и другое отражает, по-своему, мировое значение русской рево­
люции.
Л. Н. Толстой выступил, как великий художник, еще при
крепостном праве. В ряде гениальных произведений, которые он
дал в течение своей более чем полувековой литературной дея­
тельности, он рисовал преимущественно старую, дореволюцион­
ную Россию, оставшуюся и после 1861 года в полукрепостни­
честве, Россию деревенскую, Россию помещика и крестьянина.
Рисуя эту полосу в исторической жизни России, Л. Толстой су­
мел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел
подняться до такой художественной силы, что его произведения
заняли одно из первых мест в мировой художественной лите­
ратуре. Эпоха подготовки революции в одной из стран, придав­
ленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному осве­
щению Толстого, как шаг вперед в художественном развитии
всего человечества.
Толстой-художник известен ничтожному меньшинству даже
в России. Чтобы сделать его великие произведения действитель­
но достоянием всех, нужна борьба и борьба против такого
общественного строя, который осудил миллионы и десятки мил­
лионов на темноту, забитость, каторжный труд и нищету, нужен
социалистический переворот.
И Толстой не только дал художественные произведения, ко­
торые всегда будут ценимы и читаемы массами, когда они созда­
дут себе человеческие условия жизни, свергнув иго помещиков
и капиталистов, — он сумел с замечательной силой передать
настроение широких масс, угнетенных современным порядком,
обрисовать их положение, выразить их стихийное чувство про­
теста и негодования. Принадлежа, главным образом, к эпохе
4*

99


1861—1904 годов, Толстой поразительно рельефно воплотил в
своих произведениях — и как художник, и как мыслитель и
проповедник — черты исторического своеобразия всей первой
русской революции, ее силу и ее слабость.
Одна из главных отличительных черт нашей революции со­
стоит в том, что это была крестьянская буржуазная революция
в эпоху очень высокого развития капитализма во всем мире и
сравнительно высокого в России. Это была буржуазная револю­
ция, ибо ее непосредственной задачей было свержение царского
самодержавия, царской монархии и разрушение помещичьего
землевладения, а низвержение господства буржуазии. В особен­
ности крестьянство не сознавало этой последней задачи, не
сознавало ее отличия от более близких и. непосредственных
задач борьбы. И это была крестьянская буржуазная революция,
ибо объективные условия выдвинули на первую очередь вопрос
об изменении коренных условий жизни крестьянства, о ломке
старого средневекового землевладения, о «расчистке земли» для
капитализма, объективные условия выдвинули на арену более
или менее самостоятельного исторического действия крестьян­
ские массы.
В произведениях Толстого выразились и сила и слабость, и
мощь и ограниченность именно крестьянского массового движе­
ния. Его горячий, страстный, нередко беспощадно-резкий про­
тест против государства и полицейски казенной церкви переда­
ет настроение примитивной крестьянской демократии, в которой
века крепостного права, чиновничьего произвола и грабежа,
церковного иезуитизма, обмана и мошенничества накопили горы
злобы и ненависти. Его непреклонное отрицание частной позе­
мельной собственности передает психологию крестьянской мас­
сы в такой исторический момент, когда старое средневековое
землевладение, и помещичье и казенно-«надельное», стало окон­
чательно нестерпимой помехой дальнейшему развитию страны и
.когда это старое землевладение неизбежно подлежало самому
крутому, беспощадному разрушению. Его непрестанное, полное
самого глубокого чувства и самого пылкого возмущения, обли­
чение капитализма передает весь ужас патриархального кресть­
янина, на которого стал надвигаться новый, невидимый, непо­
нятный враг, идущий откуда-то из города или откуда-то из-за
границы, разрушающий все «устои» деревенского быта, несущий
с собою невиданное разорение, нищету, голодную смерть, оди­
чание, проституцию, сифилис — все бедствия «эпохи первона­
чального накопления», обостренные во сто крат перенесением
на русскую почву самоновейших приемов грабежа, выработан­
ных господином Купоном.
Но горячий протестант, страстный обличитель, великий
критик обнаружил вместе с тем в своих произведениях такое
непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, на­
100


двигавшегося на Россию, которое свойственно только патриар-'
хальному, наивному крестьянину, а не европейски-образоваиному писателю. Борьба с крепостническим и полицейским
государством, с монархией превращалась у него в отрицание
политики, приводила к учению о «непротивлении злу», привела
к полному отстранению от революционной борьбы масс
1905—1907 гг. Борьба с казенной церковью совмещалась с про­
поведью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного,
утонченного яда для угнетенных масс. Отрицание частной по­
земельной собственности вело не к сосредоточению всей борьбы
на действительном враге, на помещичьем землевладении и его
политическом орудии власти, т. е. монархии, а к мечтательным,
расплывчатым, бессильным воздыханиям. Обличение капитализ­
ма и бедствий, причиняемых им массам, совмещалось с совер­
шенно апатичным отношением к той всемирной освободительной
борьбе, которую ведет международный социалистический проле­
тариат.
Противоречия во взглядах Толстого — не противоречия его
только личной мысли, а отражение тех в высшей степени слож­
ных, противоречивых условий, социальных влияний, историче­
ских традиций, которые определяли психологию различных
классов и различных слоев русского общества в пореформенную,
но дореволюционную эпоху.
И поэтому правильная оценка Толстого возможна только с
точки зрения того класса, который своей политической ролью и
своей борьбой во время первой развязки этих противоречий, во
время революции, доказал свое призвание быть вождем в борь­
бе за свободу народа и за освобождение масс от эксплуата­
ции, — доказал свою беззаветную преданность делу демократии
и свою способность борьбы с ограниченностью и непоследова­
тельностью буржуазной (в том числе и крестьянской) демокра­
тии, — возможна только с точки зрения социал-демократическо­
го пролетариата.
Посмотрите на оценку Толстого в правительственных газе-,
тах. Они льют крокодиловы слезы, уверяя в своем уважении
к «великому писателю» и в то же время защищая «святейший»
синод. А святейшие отцы только что проделали особенно гнус­
ную мерзость, подсылая попов к умирающему, чтобы надуть
народ и сказать, что Толстой «раскаялся». Святейший синод
отлучил Толстого от церкви. Тем лучше. Этот подвиг зачтется
ему в час народной расправы с чиновниками в рясах, жандар­
мами во Христе, с темными инквизиторами, которые поддержи­
вали еврейские погромы и прочие подвиги черносотенной цар­
ской шайки.
Посмотрите на оценку Толстого либеральными газетами.
Они отделываются теми пустыми, казенно-либеральными, изби­
то-профессорскими фразами о «голосе цивилизованного челове­
101


чества», о «единодушном отклике мира», об «идеях правды,
добра» и т. д., за которые так бичевал Толстой — и справедливо
бичевал — буржуазную науку. Они не могут высказать прямо и
ясно своей оценки взглядов Толстого на государство, на церковь,
на частную поземельную собственность, на капитализм, — не
потому, что мешает цензура; наоборот, цензура помогает им
выйти из затруднения! — а потому, что каждое положение в кри­
тике Толстого есть пощечина буржуазному либерализму; — по­
тому, что одна уже безбоязненная, открытая, беспощадно-резкая
постановка Толстым самых больных, самых проклятых вопро­
сов нашего времени бьет в лицо шаблонным фразам, избитым
выверткам, уклончивой, «цивилизованной» лжи нашей либераль­
ной (и либерально-народнической) публицистики. Либералы
горой за Толстого, горой против синода — и, вместе с тем, они
за... веховцев, с которыми «можно спорить», но с которыми
«надо» ужиться в одной партии, «надо» работать вместе в
литературе и в политике. А веховцев лобызает Антоний Волыни
ский Ч
Либералы выдвигают на первый план, что Толстой — «ве­
ликая совесть». Разве это не пустая фраза, которую повторяют
на тысячи ладов и «Новое Время» и все ему подобные? Разве это
не обход тех конкретных вопросов демократии и социализма, ко­
торые Толстым поставлены? Разве это не выдвигает на первый
план того, что выражает предрассудок Толстого, а не его разум,
что принадлежит в нем прошлому, а не будущему, его отрица­
нию политики и его проповеди нравственного самоусовершенст­
вования, а не его бурному протесту против всякого классового
господства?
Умер Толстой, и отошла в прошлое дореволюционная Россия,
слабость и бессилие которой выразились в философии, обрисо­
ваны в произведениях гениального художника. Но в его наслед­
стве есть то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будуще­
му. Это наследство берет и над этим наследством работает
российский пролетариат. Он разъяснит массам трудящихся и
эксплуатируемых значение толстовской критики государства,
церкви, частной поземельной собственности — не для того, что­
бы массы ограничивались самоусовершенствованием и возды­
ханием о божецкой жизни, а для того, чтобы они поднялись для
нанесения нового удара царской монархии и помещичьему зем­
левладению, которые в 1905 году были только слегка надлома­
ны и которые надо уничтожить. Он разъяснит массам толстов­
скую критику капитализма — не для того, чтобы массы ограни­
чились проклятиями по адресу капитала и власти денег, а для
того, чтобы они научились опираться на каждом шагу своей
жизни и своей борьбы на технические и социальные завоевания
капитализма, научились сплачиваться в единую миллионную
армию социалистических борцов, которые свергнут капитализм
102


и создадут новое общество без нищеты народа, без эксплуата­
ции человека человеком.
«Социал-демократ»,- 1910, № 18, 16 (29) ноября.
Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 19—24.

Из статьи:
«КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕФОРМА»
И ПРОЛЕТАРСКИ-КРЕСТЬЯНСКАЯ
РЕВОЛЮЦИЯ»
...Чернышевский был социалистом-утопистом, который меч­
тал о переходе к социализму через старую, полуфеодальную,
крестьянскую общину, который не видел и не мог в 60-х годах
прошлого века видеть, что только развитие капитализма и про­
летариата способно создать материальные условия и обществен­
ную силу для осуществления социализма. Но Чернышевский
был не только социалистом-утопистом. Он был также револю­
ционным демократом, он умел влиять на все политические собы­
тия его эпохи в революционном духе, проводя — через препоны
и рогатки цензуры — идею крестьянской революции, идею борьбы
масс за свержение всех старых властей. «Крестьянскую рефор­
му» 61-го года, которую либералы сначала подкрашивали, а
потом даже прославляли, он назвал мерзостью, ибо он ясно ви­
дел ее крепостнический характер, ясно видел, что крестьян обди­
рают гг. либеральные освободители, как липку. Либералов 60-х
годов Чернышевский назвал «болтунами, хвастунами и дурачь­
ем» \ ибо он ясно видел их боязнь перед революцией, их бесха­
рактерность и холопство перед власть имущими...
«Социал-демократ», 1911, № 21-22 19 марта (1 апреля).
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 76.

ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА
Минуло сто лет со дня рождения Герцена. Чествует его вся
либеральная Россия, заботливо обходя серьезные вопросы
социализма, тщательно скрывая, чем отличается революционер
Герцен от либерала. Поминает Герцена и правая печать, облыж­
но уверяя, что Герцен отрекся под конец жизни от революции.
А в заграничных, либеральных и народнических, речах о Герце­
не царит фраза и фраза.
Рабочая партия должна помянуть Герцена не ради обыва­
тельского славословия, а для уяснения своих задач, для уясне­
ния настоящего исторического места писателя, сыгравшего
великую роль в подготовке русской революции.
Герцен принадлежал к поколению дворянских, помещичьих
103


революционеров первой половины прошлого века. Дворяне дали
России Биронов и Аракчеевых, бесчисленное количество «пья­
ных офицеров, забияк, картежных игроков, героев ярмарок,
псарей, драчунов, секунов, серальников», да прекраснодушных
Маниловых. «И между ними, — писал Герцен, — развились
люди 14 декабря, фаланга героев, выкормленных, как Ромул и
Рем, молоком дикого зверя... Это какие-то богатыри, кованные
из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышед­
шие сознательно на явную гибель, чтобы разбудить к новой
жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде
палачества и раболепия» Ч
К числу таких детей принадлежал Герцен. Восстание декаб­
ристов разбудило и «очистило» его. В крепостной России 40-х
годов XIX века он сумел подняться на такую высоту, что встал
в уровень с величайшими мыслителями своего времени. Он усво­
ил диалектику Гегеля. Он понял, что она представляет из себя
«алгебру революции». Он пошел дальше Гегеля, к материализ­
му, вслед за Фейербахом. Первое из «Писем об изучении приро­
ды», — «Эмпирия и идеализм», — написанное в 1844 году, по­
казывает нам мыслителя, который, даже теперь, головой выше
бездны современных естествоиспытателей-эмпириков и тьмы
тем нынешних философов, идеалистов и полуидеалистов. Гер­
цен вплотную подошел к идеалистическому материализму и
остановился перед — историческим материализмом.
Эта «остановка» и вызвала духовный крах Герцена после
поражения революции 1848 г. Герцен покинул уже Россию и на­
блюдал эту революцию непосредственно. Он был тогда демо­
кратом, революционером, социалистом. Но его «социализм»
принадлежал к числу тех бесчисленных в эпоху 48-го года форм
и разновидностей буржуазного и мелкобуржуазного социализма,
которые были окончательно убиты июньскими днями. В сущно­
сти, это был вовсе не социализм, а прекраснодушная фраза,
доброе мечтание, в которое облекала свою тогдашнюю револю­
ционность буржуазная демократия, а равно невысвободившийся из-под ее влияния пролетариат.
Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и песси­
мизм после 1848-го года был крахом буржуазных иллюзий в
социализме. Духовная драма Герцена была порождением и
отражением той всемирно-исторической эпохи, когда револю­
ционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а
революционность социалистического пролетариата еще не созре­
ла. Этого не поняли и не могли понять рыцари либерального
российского языкоблудия, которые прикрывают теперь свою
контрреволюционность цветистыми фразами о скептицизме Гер­
цена. У этих рыцарей, которые предали русскую революцию
1905-го года, которые забыли и думать о великом звании рево­
люционера, скептицизм есть форма перехода от демократии
104


к либерализму, — к тому холуйскому, подлому, грязному и звер­
скому либерализму, который расстреливал рабочих в 48 году,
который восстановлял разрушенные троны, который рукоплескал
Наполеону III и который проклинал, не умея понять его клас­
совой природы, Герцен.
У Герцена скептицизм был формой перехода от иллюзий
«надклассового» буржуазного демократизма к суровой, непре­
клонной, непобедимой классовой борьбе пролетариата. Доказа­
тельство: «Письма к старому товарищу», Бакунину, написанные
за год до смерти Герцена, в 1869-м году. Герцен рвет с анархис­
том Бакуниным. Правда, Герцен видит еще в этом разрыве
только разногласие в тактике, а не пропасть между миросозер­
цанием уверенного в победе своего класса пролетария и отчаяв­
шегося в своем спасении мелкого буржуа. Правда, Герцен по­
вторяет опять и здесь старые буржуазно-демократические
фразы, будто социализм должен выступать с «проповедью, рав­
но обращенной к работнику и. хозяину, земледельцу и меща­
нину». Но все-таки, разрывая с Бакуниным, Герцен обратил
свои взоры не к либерализму, а к Интернационалу, к тому Ин­
тернационалу, которым руководил Маркс, — к тому Интернацио­
налу, который начал «собирать полки» пролетариата, объеди­
нять «мир рабочий», «покидающий мир пользующихся без
работы»2.

Не поняв буржуазно-демократической сущности всего движе­
ния 1848-го года и всех форм домарксовского социализма, Гер-,
цен тем более не мог понять буржуазной природы русской
революции. Герцен — основоположник «русского» социализма,
«народничества». Герцен видел «социализм» в освобождении
крестьян с землей, в общинном землевладении и в крестьянской
идее «права на землю». Свои излюбленные мысли на эту тему
он развивал бесчисленное количество раз.
На деле в этом учении Герцена, как и во всем русском на­
родничестве — вплоть до полинявшего народничества тепереш­
них «социалистов-революционеров», — нет ни грана социализма.
Это — такая же прекраснодушная фраза, такое же доброе меч­
тание, облекающее революционность буржуазной крестьянской
демократии в России, как и разные формы «социализма 48-го
года» на. Западе. Чем больше земли получили бы крестьяне в
1861-м году и чем дешевле бы они ее получили, тем сильнее
была бы подорвана власть крепостников помещиков, тем быст­
рее, свободнее и шире шло бы развитие капитализма в России.
Идея «права на землю» и «уравнительного раздела земли» есть
не что иное, как формулировка революционных стремлений к
равенству со стороны крестьян, борющихся за полное свержение
105


помещичьей власти, за полное уничтожение помещичьего земле­
владения.
Революция 1905-го года вполне доказала это: с одной сто­
роны, пролетариат выступил вполне самостоятельно во главе
революционной борьбы, создав социал-демократическую рабо­
чую партию; с другой стороны, революционные крестьяне («тру­
довики» и «Крестьянский союз»), борясь за всякие формы унич­
тожения помещичьего землевладения вплоть до «отмены част­
ной собственности на землю», боролись именно как хозяева, как
-мелкие предприниматели.
В настоящее время словопрения насчет «социалистичности»
права на землю и т. п. служат только к затемнению и прикры­
тию действительно важного и серьезного исторического вопроса:
о различии интересов либеральной буржуазии и революцион­
ного крестьянства в русской буржуазной революции; иначе го­
воря, о либеральной и демократической, о «соглашательской»
(монархической) и республиканской тенденции в этой револю­
ции. Именно этот вопрос поставлен «Колоколом» Герцена, если
смотреть на суть дела, а не на фразы, — если исследовать-клас­
совую борьбу, как основу «теорий» и учений, а не наоборот.
Герцен создал вольную русскую прессу за границей — в этом
его великая заслуга. «Полярная Звезда»3 подняла традицию
декабристов. «Колокол» (1857—1867) встал горой за освобож­
дение крестьян. Рабье молчание было нарушено.
Но Герцен принадлежал к помещичьей, барской среде. Он
покинул Россию в 1847 г., он не видел революционного народа
и не мог верить в него. Отсюда его либеральная апелляция к
«верхам». Отсюда его‘бесчисленные слащавые письма в «Коло­
коле» к Александру II Вешателю, которых нельзя теперь чи­
тать без отвращения. Чернышевский, Добролюбов, Серно-Соловьевич, представлявшие новое поколение революционеров-раз­
ночинцев, были тысячу раз правы, когда упрекали Герцена за
эти отступления от демократизма к либерализму. Однако
справедливость требует сказать, что, при всех колебаниях Гер­
цена между демократизмом и либерализмом, демократ все же
брал в нем верх.
Когда один из отвратительнейших типов либерального хамст­
ва, Кавелин, восторгавшийся ранее «Колоколом» именно за его
либеральные тенденции, восстал против конституции, напал на
революционную агитацию, восстал против «насилия» и призывов
к нему, стал проповедовать терпение, Герцен порвал с этим ли­
беральным мудрецом. Герцен обрушился на его «тощий, неле­
пый, вредный памфлет», писанный «для негласного руководства
либеральничающему правительству», на кавелинские «политико­
сентиментальные сентенции», изображающие «русский народ
скотом, а правительство умницей». «Колокол» поместил статью
«Надгробное слово», в которой бичевал «профессоров, вьющих
106


гнилую паутинку своих высокомерно-крошечных идеек, экс­
профессоров, когда-то простодушных, а потом озлобленных,
видя, что здоровая молодежь не может сочувствовать их золо­
тушной мысли»4. Кавелин сразу узнал себя в этом портрете.
Когда был арестован Чернышевский, подлый либерал Каве­
лин писал: «Аресты мне не кажутся возмутительными... револю­
ционная партия считает все средства хорошими, чтобы сбросить
правительство, а оно защищается своими средствами». А Герцен
точно отвечал этому кадету, говоря по поводу суда над Черны­
шевским: «А тут жалкие люди, люди-трава, люди-слизняки гово­
рят, что не следует бранить эту шайку разбойников и негодяев,
которая управляет нами»5.
Когда либерал Тургенев написал частное письмо Александ­
ру II с уверением в своих верноподданических чувствах и по­
жертвовал два золотых на солдат, раненных при усмирении
польского восстания, «Колокол» писал о «седовласой Магдали­
не (мужского рода), писавшей государю, что она не знает сна,
мучась, что государь не знает о постигнувшем ее раскаянии»6.
И Тургенев сразу узнал себя.
Когда вся орава русских либералов отхлынула от Герцена
за защиту Польши, когда все «образованное общество» отвер­
нулось от «Колокола», Герцен не смутился. Он продолжал от­
стаивать свободу Польши и бичевать усмирителей, палачей,
вешателей Александра II. Герцен спас честь русской демокра­
тии. «Мы спасли честь имени русского, — писал он Тургеневу, —*
и за это пострадали от рабского большинства»7.
Когда получалось известие, что крепостной крестьянин убил
помещика за покушение на честь невесты, Герцен добавлял в
«Колоколе»: «И превосходно сделал!». Когда сообщали, что
вводятся военные начальники для «спокойного» «освобожде­
ния», Герцен писал: «Первый умный полковник, который со
своим отрядом примкнет к крестьянам, вместо того, чтобы ду­
шить их, сядет на трон Романовых». Когда полковник Рейтерн
застрелился в Варшаве (1860 г.), чтобы не быть помощником
палачей, Герцен писал:. «Если расстреливать, так нужно рас­
стреливать тех генералов, которые велят стрелять по безоруж­
ным»8. Когда перебили 50 крестьян в Бездне9 и казнили их
вожака Антона Петрова (12 апреля 1861 года), Герцен писал в
«Колоколе»:
«О, если б слова мои могли дойти до тебя, труженик и страдалец земли
русской!., как я научил бы тебя презирать твоих духовных пастырей, по­
ставленных над тобой петербургским синодом и немецким царем... Ты нена­
видишь помещика, ненавидишь подьячего, боишься их — и совершенно прав;
но веришь еще в царя и архирея... не верь им. Царь с ними, и они его. Его
ты видишь теперь, ты, отец убитого юноши в Бездне, ты, сын убитого отца
в Пензе... Твои пастыри — темные как ты, бедные как ты... Таков был пост­

107


радавший за тебя в Казани иной Антоний (не епископ Антоний, а Ан­
твоих святителей не сдела'ют сорока восьми чу­
дес, молитва к ним не вылечит от зубной боли; но живая память об них
может совершить одно чудо — твое освобождение» 10.

тон безднинский) ••• Тела

Отсюда видно, как подло и низко клевещут на Герцена око­
павшиеся в рабьей «легальной» печати наши либералы, возве­
личивая слабые стороны Герцена и умалчивая о сильных. Не
вина Герцена, а беда его, что он не мог видеть революционного
народа в самой России в 40-х годах. Когда он увидал его
в 60-х — он безбоязненно встал на сторону революционной де­
мократии против либерализма. Он боролся за победу народа
над царизмом, а не за сделку либеральной буржуазии с поме­
щичьим царем. Он поднял знамя революции.

Чествуя Герцена, мы видим ясно три поколения, три класса,
действовавшие в русской революции. Сначала — дворяне и по­
мещики, декабристы и Герцен. Узок круг этих революционеров.
Страшно далеки они от народа. Но их дело не пропало. Декаб­
ристы разбудили Герцена, Герцен развернул революционную
агитацию.
Ее подхватили, расширили, укрепили, закалили революцио-'
неры-разночинцы, начиная с Чернышевского и кончая героями
«Народной воли». Шире стал круг борцов, ближе их связь с
народом. «Молодые штурманы будущей бури» — звал их Гер­
цен. Но это не была еще сама буря.
Буря, это — движение самих масс. Пролетариат, единствен­
ный до конца революционный класс, поднялся во главе их и
впервые поднял к открытой революционной борьбе миллионы
крестьян. Первый натиск бури был в 1905 году. Следующий на­
чинает расти на наших глазах.
Чествуя Герцена, пролетариат учится на его примере велико­
му значению революционной теории; — учится понимать, что
беззаветная преданность революции и обращение с революцион­
ной проповедью к народу не. пропадает даже тогда, когда целые
десятилетия отделяют посев от жатвы; — учится определению
роли разных классов в русской и международной революции.
Обогащенный этими уроками, пролетариат пробьет себе дорогу
к свободному союзу с социалистическими рабочими всех стран,
раздавив ту гадину, царскую монархию, против которой Герцен
первый поднял великое знамя борьбы путем обращения к мас­
сам с вольным русским словом.
«Социал-демократ», 1912, № 26, 25 апреля (8 мая).
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 21, с. 255—262.

108


О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ
ВЕЛИКОРОССОВ
Как много говорят, толкуют, кричат теперь о национально­
сти, об отечестве! Либеральные и радикальные министры Анг­
лии, бездна «передовых» публицистов Франции (оказавшихся
вполне согласными с публицистами реакции), тьма казенных,
кадетских и прогрессивных (вплоть до некоторых народнических
и «марксистских») писак России — все на тысячи ладов вос­
певают свободу и независимость «родины», величие принципа
национальной самостоятельности. Нельзя разобрать, где здесь
кончается продажный хвалитель палача Николая Романова или
истязателей негров и обитателей Индии, где начинается дюжин­
ный мещанин, по тупоумию или по бесхарактерности плывущий
«по течению». Да и неважно разбирать это. Перед нами очень
широкое и очень глубокое идейное течение, корни которого
весьма прочно связаны с интересами господ помещиков и капи­
талистов великодержавных наций. На пропаганду выгодных
этим классам идей затрачиваются десятки и сотни миллионов
в год: мельница немалая, берущая воду отовсюду, начиная от
убежденного шовиниста Меньшикова и кончая шовинистами по
оппортунизму или по бесхарактерности, Плехановым и Масло­
вым, Рубановичем и Смирновым, Кропоткиным и Бурцевым.
Попробуем и мы, великорусские социал-демократы, опреде­
лить свое отношение к этому идейному течению. Нам, предста­
вителям великодержавной нации крайнего востока Европы и
доброй доли Азии, неприлично было бы забывать о громадном
значении национального вопроса; — особенно в такой стране,
которую справедливо называют «тюрьмой народов»; — в такое
время, когда именно на дальнем востоке Европы и в Азии капи­
тализм будит к жизни и к сознанию целый ряд «новых», боль­
ших и малых наций; — в такой момент, когда царская монар­
хия поставила под ружье миллионы великороссов и «инород­
цев», чтобы «решить» целый ряд национальных вопросов сооб­
разно интересам совета объединенного дворянства1 и Гучковых
с Крестовниковыми, Долгоруковыми, Кутлерами, Родичевыми.
Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям,
чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой
язык и свою родину, мы больше всего работаем над тем, чтобы
ее трудящиеся массы (т. е. 9/ю ее населения) поднять до созна­
тельной жизни демократов и социалистов. Нам больнее всего
видеть и чувствовать, каким насилиям, гнету и издевательст­
вам подвергают нашу прекрасную родину царские палачи, дво­
ряне и капиталисты. Мы гордимся тем, что эти насилия вызы­
вали отпор из нашей среды, из среды великоруссов, что эта
среда выдвинула Радищева, декабристов, революционеров-раз­
109


ночинцев 70*-х годов, что великорусский рабочий класс создал в
1905 году могучую революционную партию масс, что великорус­
ский мужик начал в то же время становиться демократом, начал
свергать попа и помещика.
Мы помним, как полвека тому назад великорусский демократ
Чернышевский, отдавая свою жизнь делу революции, сказал:
«жалкая нация, нация рабов, сверху донизу — все рабы»2.
Откровенные и прикровенные рабы-великороссы (рабы по отно­
шению к царской монархии) не любят вспоминать об этих сло­
вах. А, по-нашему, это были слова настоящей любви к родине,
любви, тоскующей вследствие отсутствия революционности в
массах великорусского населения. Тогда ее не было. Теперь ее
мало, но она уже есть. Мы полны чувства национальной гор­
дости, ибо великорусская нация тоже создала революционный
класс, тоже доказала, что она способна дать человечеству вели­
кие образцы борьбы за свободу и за социализм, а не только ве­
ликие погромы, ряды виселиц, застенки, великие голодовки и
великое раболепство перед попами, царями, помещиками и
капиталистами.
Мы полны чувства национальной гордости, и именно поэтому
мы особенно ненавидим свое рабское прошлое (когда помещики
дворяне вели на войну мужиков, чтобы душить свободу Венгрии,
Польши, Персии, Китая) и свое рабское настоящее, когда те же
помещики, споспешествуемые капиталистами, ведут нас на вой­
ну, чтобы душить Польшу и Украину, чтобы давить демократи­
ческое движение в Персии и в Китае, чтобы усилить позорящую
наше великорусское национальное достоинство шайку Романо­
вых, Бобринских, Пуришкевичей. Никто не повинен в том, если
он родился рабом; но раб, который не только чуждается-стрем­
лений к своей свободе, но оправдывает и прикрашивает свое
рабство (например, называет удушение Польши, Украины и
т. д. «защитой отечества» великороссов), такой раб есть вызы­
вающий законное чувство негодования, презрения и омерзения
холуй и хам.
«Не может быть свободен народ, который угнетает чужие
народы»3, так говорили величайшие представители последова­
тельной демократии XIX века, Маркс и Энгельс, ставшие учите­
лями революционного пролетариата. И мы, великорусские рабо­
чие, полные чувства национальной гордости, хотим во что бы то
ни стало свободной и независимой, самостоятельной, демокра­
тической, республиканской, гордой Великороссии, строящей свои
отношения к соседям на человеческом принципе равенства, а не
на унижающем великую нацию крепостническом принципе при­
вилегий. Именно потому, что мы хотим ее, мы говорим: нельзя
в XX веке, в Европе (хотя бы и дальневосточной Европе), «за­
щищать отечество» иначе, как борясь всеми революционными
средствами против монархии, помещиков и капиталистов своего
110


отечества, т. е. худших врагов нашей родины; — нельзя велико­
россам «защищать отечество» иначе, как желая поражения во
всякой войне царизму, как наименьшего зла для 9/ю населения
Великороссии, ибо царизм не только угнетает эти ®/ю населения
экономически и политически, но и деморализирует, унижает,обесчещивает, проституирует его, приучая к угнетению чужих
народов, приучая прикрывать свой позор лицемерными, якобы
патриотическими фразами.
Нам возразят, может быть, что кроме царизма и под его
крылышком возникла и окрепла уже другая историческая сила,
великорусский капитализм, который делает прогрессивную рабо­
ту, централизуя экономически и сплачивая громадные области«
Но такое возражение не оправдывает, а еще сильнее обвиняет
наших социалистов-шовинистов, которых надо бы назвать царско-пуришкевическими социалистами (как. Маркс назвал лас­
сальянцев королевско-прусскими социалистами). Допустим
даже, что история решит вопрос в пользу великорусского, вели­
кодержавного капитализма против ста и одной маленькой на­
ции. Это не невозможно, ибо вся история капитала есть история
насилий и грабежа, крови и грязи. И мы вовсе не сторонники
непременно маленьких наций; мы безусловно, при прочих равных
условиях, за централизацию и против мещанского идеала феде­
ративных отношений. Однако даже в таком случае, во-первых,
не наше дело, не дело демократов (не говоря уже о социалистах),
помогать Романову — Бобринскому — Пуришкевичу душить
Украину и т. д. Бисмарк сделал по-своему, по-юнкерски, про­
грессивное историческое дело, но хорош был бы тот «марксист»,
который на этом основании вздумал бы оправдывать социали­
стическую помощь Бисмарку! И притом Бисмарк помогал эко­
номическому развитию, объединяя раздробленных немцев, кото­
рых угнетали другие народы. А экономическое процветание и
быстрое развитие Великороссии требует освобождения страны
от насилия великороссов над другими народами — эту разницу
забывают наши поклонники истинно-русских почти-Бисмарков«
Во-вторых, если история решит вопрос в пользу великорус­
ского великодержавного капитализма, то отсюда следует, что
тем более великой будет социалистическая роль великорусского
пролетариата, как главного двигателя коммунистической рево­
люции, порождаемой капитализмом. А для революции пролета­
риата необходимо длительное воспитание рабочих в духе пол­
нейшего национального равенства и братства. Следовательно, с
точки зрения интересов именно великорусского пролетариата,
необходимо длительное воспитание масс в смысле самого реши­
тельного, последовательного, смелого, революционного отстаи­
вания полного равноправия и права самоопределения всех угне­
тенных великороссами наций. Интерес (не по-холопски понятой)!
национальной гордости великороссов совпадает с социалисти­
111


ческим интересом великорусских (и всех иных) пролетариев.
Нашим образцом останется Маркс, который, прожив десятиле­
тия в Англии, стал наполовину англичанином и требовал свобо­
ды и национальной независимости Ирландии в интересах соци­
алистического движения английских рабочих.
Наши же доморощенные социалистические шовинисты, Пле­
ханов и проч, и проч., в том последнем и предположительном
случае, который мы рассматривали, окажутся изменниками не
только своей родине, свободной и демократической Великорос­
сии, но и изменниками пролетарскому братству всех народов
России, т. е. делу социализма.
-«Социал-демократ», 1914, № 35, 12 декабря.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 106—ПО.

КАРЛ МАРКС
И ЛЕВ ТОЛСТОЙ
і
Помните ли вы, читатель, поистине гениальную характери­
стику Виктора Гюго, сделанную Чернышевским в одном из его
примечаний к «Рассказу о Крымской войне» Кинглека? Если
нет, то вы, наверное, с удовольствием перечитаете ее. Вот она:
«До февраля 1848 У. Виктор Гюго не знал, какой у него
образ мыслей в политике, ему не приходилось думать об этом;
а впрочем, он был прекраснейший человек и отличный семьянин,
добрый честный гражданин и сочувствовал всему хорошему, в
том числе славе Наполеона I и рыцарскому великодушию импе­
ратора Александра I, доброму сердцу герцогини Орлеанской,
матери наследника тогдашнего короля Луи-Филиппа, и несча­
стиям благородной герцогини Беррийской, матери соперника,
этому королю и этому наследнику, сочувствовал прекрасному
таланту Тьера, соперника Гизо, гениально простому крас­
норечию Гизо (едва ли не величайшего из тогдашних ора­
торов), честности Одилона Барро, противника Гизо и Тьера, ге­
нию и честности Араго, знаменитого астронома, главного пред­
ставителя республиканцев в тогдашней палате, благородству
фурьеристов, добродушию Луи Блана, великолепной диалектике
Прудона, любил монархические учреждения и, кроме того, все
остальное хорошее, в том числе и Спартанскую республику и
Вильгельма Телля, — образ мыслей известный и заслуживаю­
щий всякого почтения уже и по одному тому, что из сотни чест­
ных, образованных людей чуть ли не 99 человек во всех странах
света имеют, наверно, такой образ мыслей» *.
* Сочинения Н. Г. Чернышевского. Спб., 1906, т. X, ч. 2, с. 96 второго
отдела.
112


Чернышевский написал эти блестящие строки летом 1863 го­
да, когда сидел в Петропавловской крепости. С тех пор много
времени прошло, много воды утекло и много перемен соверши­
лось на свете. Не изменился только «заслуживающий всякого
почтения образ мыслей» эклектиков. Эти добрые люди теперь,
как и прежде, готовы объединять в своем сочувствии такие
общественные стремления и такие способы действий, между
которыми нет и не может быть ничего общего. Таких людей до
сих пор много везде, особенно же много их у нас в России
вследствие неразвитости наших общественных отношений. Здесь
вы очень нередко встретите «честных» и «образованных» людей,
одновременно сочувствующих, например, тому же Чернышев­
скому, который проповедовал материализм, и нынешним нашим
«философам», обеими ногами стоящим на идеалистической точ­
ке зрения. Но это еще только полбеды. Тут речь идёт о филосо­
фии, а философия для многих — дело весьма темное. Гораздо
более замечательны те «честные» и «образованные», а главное —
добрые люди, которые одновременно одинаково сочувствуют
теперь у нас Сазонову, который убил Плеве, и графу Толстому,
который упорно твердил: «Не противься злу насилием». Смерть
гр. Толстого развязала языки этим людям. Дело дошло до
того, что их влияние начинает распространяться даже на социа­
листическую среду. Совершается это через посредство таких
межеумочных журналов, как «Наша заря», которая — подобно
органу немецких ревизионистов «Sozialistische Monatshefte»
,
*
—
готова, под предлогом широты своих социалистических
воззрений, приветствовать всякий вздор, если только он идет
вразрез с коренными положениями марксизма. Прежде у нас
«дополняли» Маркса Кантом, Махом, Бергсоном. Я предсказы­
вал, что скоро начнут «дополнять» его Фомой Аквинским4. Это
мое предсказание пока еще не оправдалось. Но зато теперь
широко практикуется попытка «дополнить» Маркса гр. Толстым.
А это еще более удивительно.
Как же на самом деле относится миросозерцание Маркса
к миросозерцанию Толстого? Они прямо противоположны одно
другому. Об этом очень не мешает напомнить.

и
Миросозерцание Маркса есть диалектический материализм.
Наоборот, Толстой не только идеалист, но он всю жизнь свою
был, по приемам мысли, самым чистокровным метафизиком **
.
Энгельс говорит: «Метафизик мыслит законченными, непосред­
* «Социалистический ежемесячник».
** Прошу заметить, что я говорю о приемах его мысли, а не о приемах
его творчества. Приемы его творчества были совершенно чужды указанного
недостатка, и он сам смеялся над ним, встречая его у других художников.

113


ственными противоположениями; речь его состоит из «да — да,
нет — нет; что сверх того, то от лукавого». Для него вещь суще­
ствует или не существует: для него предмет не может быть
самим собою и в то же время чем-нибудь другим; положитель­
ное и отрицательное абсолютно исключает друг друга» *. Это
именно тот способ мышления, который так характерен для
гр. Толстого и который людям, не доросшим до диалектики, —
напр., г. М. Неведомскому, — представляется «главной силой»
этого писателя, «объяснением его всемирного обаяния, живой
связи его с современностью» **
.
Г-н М. Неведомский ценит в Толстом его «абсолютную по­
следовательность». Тут он прав. Толстой, в самом деле был
«абсолютно последовательным» метафизиком. Но именно это
обстоятельство было главным источником слабости Толстого,
именно благодаря ему он остался в стороне от нашего освобо­
дительного движения; именно благодаря ему он мог сказать
о себе, — и, конечно, с полной искренностью, — что он так же
мало сочувствует реакционерам, как и революционерам. Когда
человек до такой степени удаляется от «современности», то
смешно и говорить об его «живой связи» с нею. И само собою
понятно также, что именно «абсолютная последовательность»
Толстого делала его учение «абсолютно» противоречивым.
Почему не следует «противиться злу насилием»? Потому, —>
отвечает Толстой, — что «нельзя огнем тушить огонь, водою
сушить воду, злом уничтожить зло»
.
***
Это именно та «абсолют­
ная последовательность», которая характеризует собой метафи­
зический способ мышления. Только у метафизика могут при­
обретать абсолютное значение такие относительные понятия,
как зло и добро. В нашей литературе Чернышевский давно уже
выяснил, вслед за Гегелем, что «в действительности все зависит
от обстоятельств, от условий места и времени» и что «прежние
общие фразы, которыми судили о добре и зле, не рассматривая
обстоятельств и причин, по которым возникло данное явление,
что эти общие, отвлеченные изречения неудовлетворительны:
каждый предмет, каждое явление имеет свое собственное зна­
чение, и судить о нем должно по соображению той обстановки,
среди которой оно существует»
.
****
Но «абсолютно последовательный» гр. Толстой никогда не
хотел да и не мог судить об общественных явлениях «по сообра­
* Энгельс Ф. Развитие научного социализма. Пер. с нем. В. Засулич.
Женева, 1906, с. 17. •
** «Наша заря», 1910, № 10, с. 9.
*** «Спелые Колосья». Сборник мыслей и афоризмов, извлеченных из ча­
стной переписки Л. Н. Толстого. Составил с разрешения автора Д. Р. Кудряв­
цев. Женева, 1896, с. 248. К этой книге приложено письмо гр. Толстого к
г. Кудрявцеву, показывающее, что Толстой не встретил в ней ничего проти­
воречащего его взглядам.
**** Чернышевский Н. Г. Соч., т. II, с. 187.
114


жению той обстановки, среди которой они существуют». Поэто­
му он в своей проповеди никогда не мог пойти дальше неудовле­
творительных «общих, отвлеченных изречений». Если в этих
«общих, отвлеченных изречениях» многие «честные» и «образо­
ванные» господа видят теперь какую-то «силу», то это свиде­
тельствует лишь об их собственной слабости.
Чернышевский прямо ставит, между прочим, и вопрос о наси­
лии. Он спрашивает: «пагубна или благотворна война?». «Вооб­
ще, — говорит он, — нельзя отвечать на это решительным обра­
зом; надобно знать, о какой войне идет дело, все зависит от
обстоятельств, времени и места. Для диких народов вред войны
менее чувствителен, польза ощутительнее; для образованных
пародов война приносит обыкновенно менее пользы и более
вреда. Но, например, война 1812 года была спасительна для
русского народа; марафонская битва была благодетельнейшим
событием в истории человечества» *. Если бы не цензура, то
Чернышевский нашел бы, конечно, и другие примеры. Он ска­
зал бы, что бывают случаи, когда внутренняя война, т. е. рево­
люционное движение, направленное против устарелого порядка
вещей, является благодетельнейшим событием в истории наро­
да, несмотря на то, что революционерам по необходимости при­
ходится противопоставлять силу насилию охранителей. Но
те диалектические соображения, которыми Чернышевский под­
креплял свою мысль, навсегда остались недопустимыми для
«абсолютно последовательного» Толстого, и только поэтому он
мог ставить наших революционеров на одну доску с нашими
охранителями. Больше того. Охранители должны были пред­
ставляться ему менее вредными, чем революционеры. В 1887 г.
он писал: «Вспомним Россию за последние 20 лет. Сколько
истинного желания добра, готовности к жертвам потрачено на­
шей молодой интеллигенцией на то, чтобы установить правду,
чтобы сделать добро людям. И что же сделано? Ничего. Хуже,
чем ничего. Погубили страшные душевные силы. Колья перело­
мали и землю убили плотнее, чем прежде была, что и заступ не
берет» **
. Если, впоследствии, он, может быть, уже не считал
революционеров более вредными, чем охранителей, то он всетаки не видел в их действиях ничего, кроме ужасных злодейств
и глупости ***
.
И это опять-таки было «абсолютно последова­
тельно». Его учение о «непротивлении злу насилием» лучше все­
го поясняется следующим его рассуждением:
«Если мать сечет своего ребенка, то что мне больно и что я
считаю злом? То, что ребенку больно, или то, что мать, вместо
радости любви, испытывает муки злобы?
* Чернышевский Н. Г. Соч., т. II, с. 187 и 188, примечание.
** «Спелые Колосья», с. 218.
*** «Не могу молчать!», Берлин, изд. Ладыжникова, с. 26 и следующие.
115


И я думаю, что зло в том и в другом.
Один человек не может делать ничего злого. Зло есть разоб­
щение людей. И потому, если я хочу действовать, то могу только
с целью уничтожить разобщение и восстановить общение меж­
ду матерью и ребенком.
Как же мне поступить? Насиловать мать?
Я не уничтожу ее разобщения (греха) с ребенком, а только
внесу новый грех, разобщение со мною.
Что же делать?
Одно — поставить себя вместо ребенка,
это не будет
неразумно» *.
Такой способ борьбы со злом мог бы оказаться действенным
только при одном условии: если бы злая мать до такой степени
удивилась, увидя постороннего и взрослого человека, ложаще­
гося рядом с ее ребенком, что выронила бы из рук розгу. При
отсутствии же этого условия он не только не устранил бы «раз­
общения (греха)» матери с ребенком, но и привел бы к «новому
греху» — ее «разобщению со мною»: мать могла бы, например,
встретить «мой» самоотверженный поступок презрительной
насмешкой и, не обращая на него затем уже ни малейшего вни­
мания, продолжать свое жестокое занятие. Именно это и случи­
лось, когда Толстой выступил со своим «Не могу молчать!».
Он говорил так: «Затем я и пишу это и буду всеми силами
распространять то, что пишу и в России, и вне ее, чтобы одно
из двух: или кончились эти нечеловеческие дела,, или уничтожи­
лась бы моя связь с этими делами, чтобы или посадили меня в
тюрьму, где бы я ясно сознавал, что не для меня уже делаются
все эти ужасы, или же, что было бы лучше всего (так хорошо,
что я и не смею мечтать о таком счастье), надели на меня так
же, как и на тех двадцать или двенадцать крестьян, саван и
так же столкнули со скамейки, чтобы я своей тяжестью затянул
па своем старом горле намыленную петлю»
.
**
Предлагая надеть на него намыленную петлю и столкнуть его
со скамейки, гр. Толстой лишь снова повторял ту свою мысль,
что когда мать засекает своего ребенка, то мы, — не имея нрав­
ственного права вырвать его у нее, — можем только положить
себя на его место. Из этой мысли на практике вышло именно то,
что, как я сказал, должно было выйти: палачи продолжали свое
дело, точно и не слыхали просьбы Толстого: «повесьте меня
с ними». Правда, написанная великим художником, яркая кар­
тина совершаемых палачами жестокостей возбудила против
правительства общественное мнение и тем несколько увеличила
шансы нового подъема у нас революционного движения. Но, при
своем отрицательном взгляде на это движение, «абсолютно по­
* «Спелые Колосья», с. 210.
** «Не могу молчать!», с. 40—41.
116


следовательный» Толстой не мог хотеть этого побочного резуль­
тата *.
Наоборот, он боялся его. Это видно из его последней статьи
о смертной казни, написанной 29 октября в Оптиной пустыни и
озаглавленной «Действительное средство». Он показывает в ней,
что «в наше время для действительной борьбы с казнью нужны
не проламывания раскрытых дверей, не выражения негодова­
ния против безнравственности, жестокости и бессмысленности
казни. Всякий искренний, мыслящий человек, кроме того еще
знающий с детства шестую заповедь, не нуждается в разъясне­
ниях бессмысленности и безнравственности казни. Не нужны
также описания ужасов самого совершения казней». Обыкновен­
но чуждый точки зрения практической целесообразности,
гр. Толстой переходит здесь на нее, доказывая, что описание
ужасов смертной казни приносит вред тем, что уменьшает число
кандидатов в палачи, вследствие чего правительству дороже
приходится оплачивать их услуги! Поэтому единственное позво­
лительное и действительное средство борьбы со смертной казнью
состоит в том, «чтобы внушить всем людям, в особенности рас­
порядителям палачей и одобрителям их», правильное понятие
о человеке и об его отношении к окружающему его миру. Теперь
выходит, стало быть, что нам уже нет нужды предоставлять
наше грешное тело в распоряжение взбешенной матери, засека­
ющей своего ребенка: достаточно ознакомить ее с религиозным
учением гр. Толстого.
Вряд ли нужно еще доказывать, что подобная «абсолют­
ная последовательность» решительно устраняет всякую возмож­
ность «живой связи» с «современностью».
ПІ

Гр. Толстому в голову не приходило спросить себя, не обу­
словливается ли власть истязующего над истязуемым и казня­
щего над казнимым какими-нибудь общественными отношения­
ми, для устранения которых можно и должно было бы восполь­
зоваться насилием. Он не признавал зависимости внешнего мира
людей от внешних условий. Это опять происходило оттого, что
он был «абсолютно последователен» в своем метафизическом
идеализме. И только благодаря своей крайней последовательно­
сти метафизика он мог думать, что для выхода России из ее ны­
* Примечание для проницательного критика. В другой
статье, напечатанной в другом издании, я говорю, что в «Не могу молчать!»
Толстой перестает быть толстовцем. Не думайте, что это противоречие. Все
дело в том, что там я рассматриваю «Не могу молчать!» с
другой стороны. А именно со стороны отношения Толстого к «про­
зелитизму», который, по его справедливому мнению, плохо вяжется с ду­
хом его доктрины. А между тем, чтобы писать и издавать свои сочинения,
надо хоть до некоторой степени иметь дух прозелитизма.

117


нешнего тяжелого положения есть только одно «действительное
средство»: обращение нынешних ее угнетателей на путь истины.
Говорят, что уже в ранних произведениях Толстого очень
нередко встречаются зародыши тех мыслей, из совокупности
которых составилось впоследствии его нравственно-религиозное
учение. Это справедливо. И к этому надо прибавить, что уже в
ранних произведениях гр. Толстого встречаются сцены, чрезвы­
чайно ярко характеризующие тот способ «борьбы» со злом, ко­
торый практиковался им в последнее тридцатилетие его жизни.
Вот одна из них, быть может самая замечательная. В «Юности»
(В главе «Дмитрий») описывается «насилие», вызванное вопро­
сом о том, где ляжет Иртеньев, оставшийся ночевать на даче
у Нехлюдова.
«Постель мне была еще не постлана, и мальчик, слуга Дмит­
рия, пришел спросить его, где я буду спать.
— Убирайся к черту! — крикнул Дмитрий, топнув ногой.—
Васька! Васька} Васька! — закричал он, только что мальчик
вышел, с каждым разом возвышая голос. — Васька! стели мне
на полу.
— Нет, лучше я лягу на полу, — сказал я.
— Ну все равно, стели где-нибудь, — тем же сердитым то­
ном продолжал Дмитрий. — Васька! что же ты не стелешь?
Но Васька, видимо, не понимал, чего от него требовали, и'
стоял, не двигаясь.
— Ну, что ж ты? Стели, стели! Васька! Васька! — закричал
Дмитрий, входя вдруг в какое-то бешенство.
Но Васька все еще не понимал и, оробев, не шевелился.
— Так ты поклялся меня погуб... взбесить.
И Дмитрий, вскочив со стула и подбежав к мальчику, из
всех сил несколько раз ударил по головке кулаком Ваську, кото­
рый стремглав убежал из комнаты. Остановившись у двери,
Дмитрий оглянулся на меня, и выражение бешенства и жесто­
кости, которое за секунду было на его лице, заменилось таким
кротким, пристыженным и любящим и детским выражением, что
мне стало жалко его и, как ни хотелось отвернуться, я не решил­
ся это сделать». После этого Дмитрий стал горячо и долго мо­
литься, а по окончании молитвы между друзьями произошел
такой разговор:
«— А отчего ты мне не скажешь, — сказал он (Дмитрий. —
Г. П;), — что я гадко поступил? Ведь ты об этом сейчас думал?
— Да, — отвечал я, —• хотя и думал о другом, но мне пока­
залось, что действительно я об этом думал, — да, это очень
нехорошо, я даже и не ожидал от тебя этого.
— Ну, что зубы твои? — прибавил я.
— Прошли. Ах, Николенька, мой друг! — заговорил Дмит­
рий, так ласково, что слезы, казалось, стояли в его блестящих
глазах, — я знаю и чувствую, как я дурен, и бог видит, как я
118


желаю и прошу- его, чтоб он сделал меня лучше; но что же мне
делать, ежели у меня такой несчастный, отвратительный харак­
тер? Что же мне делать? Я стараюсь удерживаться, исправлять­
ся, но ведь это невозможно вдруг и невозможно одному. Надо,
чтобы кто-нибудь поддерживал, помогал мне».
По поводу этой замечательной сцены еще Писарев сделал
несколько весьма остроумных отзывов в статье «Промахи не­
зрелой мысли». Он писал:
«Иртеньев, по-видимому, так мало поражен избиением Вась­
ки, что в самую минуту этого события все его внимание обра­
щено исключительно на игру лицевых мускулов в физиономии
Нехлюдова. Замечая в этих мускулах быстрое передвижение,
вследствие которого скотское выражение бешенства переходит
в гримасу раскаяния, Иртеньев совершенно забывает об участи
Васьки, у которого в это время, по всей вероятности, лицевые
мускулы тоже находятся в сильном движении и у которого,
кроме того, созревают на черепе синяки и кровяные шишки. Ир­
теньев начинает соболезновать не о том, кого избили, а о том, —
кто бил».
Статья «Действительное средство», представляющая собою
как бы политическое завещание гр. Толстого, заставила меня
вспомнить как о трогательном разговоре Иртеньева с Нехлюдо­
вым, так и об остроумных замечаниях, сделанных по его поводу
одним из самых выдающихся представителей шестидесятых
годов. Что бы ни толковали об его индивидуализме, несомненно
одно: Писарев целиком стоял на стороне того, кого били, а не
того, кто бил. О Толстом же, которого совершенно не коснулось
движение шестидесятых годов, этого сказать нельзя. Разумеет­
ся, было бы несправедливо утверждать, что он не сочувствовал
избиваемым. У нас нет никакого основания не верить ему, когда
он говорит, что ему одинаково жаль и ребенка, которого истя­
зает мать, и мать, которая испытывает муки злобы. Но если
перед нами один человек душит другого и если вы «одинаково»
сочувствуете им обоим, то вы тем самым показываете, что на
самом деле вы, незаметно для себя, более сочувствуете душите­
лю, нежели душимому. А если вы при этом, обращаясь к окру­
жающим, говорите, что было бы безнравственно защищать
душимого насилием и что единственное позволительное и «дей­
ствительное средство» состоит в нравственном исправлении
душителя, то вы еще более переходите на сторону этого послед­
него.
Заметьте, кроме того, как изображается Толстым состояние
действующих лиц в примере матери, засекающей ребенка: это­
му последнему «больно» (физически), а мать озлоблена, т. е.
терпит «нравственный вред». Но физические страдания и
лишения людей всегда очень мало занимали Толстого, интересо­
вавшегося исключительно их нравственностью. Поэтому для не­
119


го было совершенно естественно свести весь вопрос к тому,
какое зло мы причинили бы матери, отнимая у нее ребенка. Он
не спрашивает себя, как отразится на нравственном состоянии
ребенка испытываемая им физическая боль. Совершенно так же
Иртеньев, сосредоточивши свое внимание на нравственном со­
стоянии благородного Нехлюдова, позабыл о нравственном со­
стоянии избитого Васьки.
Последняя статья Толстого против смертной казни является
словом в защиту палачей. Если бы враги существующего поли­
тического порядка захотели послушаться доброго совета, дан­
ного им в этой статье, то им пришлось бы ограничить свою дея­
тельность уверением правительства, что вешать «очень нехоро­
шо» и что они от него «даже и не ожидали этого». Отсюда, в
самом лучшем случае, могло бы произойти только то, что пра­
вительство П. А. Столыпина ответило бы: «Я знаю и чувствую,
как я поступаю дурно, и бог видит, как я желаю и прошу его,
чтобы он сделал меня лучше; но что же мне делать, ежели у
меня такой несчастный, отвратительный характер?.. Я стараюсь
удерживаться, исправляться; но это невозможно вдруг и невоз­
можно одному. Надо, чтобы кто-нибудь поддерживал, помогал
мне».
Легко понять, что положение России, угнетаемой и разоряе­
мой правительством г. Столыпина, так же мало изменилось бы
от этого к лучшему, как мало изменилось состояние избитой
головы Васьки оттого, что Иртеньев вступил в чувствительное
объяснение с Нехлюдовым.
IV

Нравственная проповедь гр. Л. Толстого вела к тому,, что, —*
поскольку он занимался ею, — он, сам того не желая
и не замечая, переходил на сторону угнетателей народа. В своем
известном обращении «К царю и его помощникам» он говорил:
«Обращаемся ко всем вам — к царю, членам Государственного
Совета, к сенаторам, министрам, ко всем лицам, близким к ца­
рю, ко всем лицам, имеющим власть помогать успокоению
общества и избавить его от страданий и преступлений, обраща­
емся к вам не как к людям другого лагеря, а как к невольным
единомышленникам, сотоварищам нашим и братьям» *. Это бы­
ла правда, всей глубины которой не подозревал сам гр. Толстой,
как не подозревают ее «честные, образованные» люди, предаю­
щиеся теперь настоящей оргии сентиментальности. Гр. Толстой
был не только сыном нашей аристократии, он долго был ее идео­
* «Отклики гр. Л. Н. Толстого на злобу дня в России», Берлин, 1901,
с. 13.

120


логом, — правда, не во всех отношениях *. В его гениальных
романах наш дворянский быт изображается хоть и без ложной
идеализации, но все-таки со своей лучшей стороны. Отврати­
тельная сторона этого быта — эксплуатация крестьян помещи­
ками — как бы не существовала для Толстого
.
**
В этом ска­
зался весьма своеобразный, но в то же время непобедимый
консерватизм нашего великого художника. А этот консерватизм
в свою очередь обусловил собою то обстоятельство, что даже
тогда, когда Толстой обратил, наконец, свое внимание на отри­
цательную сторону дворянского быта и стал осуждать ее с точ­
ки зрения нравственности, он все-таки продолжал заниматься
эксплуататорами, а не эксплуатируемыми. Кто не замечает это­
го, тот никогда не дойдет до правильного понимания его нрав­
ственности и его религии.
В «Войне и мире» Андрей Болконский говорит Безухову:
«Ну, вот ты хочешь освободить крестьян. Это очень хорошо; но
не для тебя (ты, я думаю, никого не засекал и не посылал в
Сибирь), и еще меньше для крестьян... А нужно это для тех
людей, которые гибнут нравственно, наживают себе раскаяния,
подавливают это раскаяние и грубеют оттого, что у них есть
возможность казнить право и неправо. Вот кого мне жалко и
для кого бы я желал освободить крестьян».
Разумеется, Толстой никогда не сказал бы о крестьянах, как
говорит о них в том же разговоре Болконский: «Ежели их бьют,
секут, посылают в Сибирь, то я думаю, что им от этого нисколь­
ко не хуже». Граф Толстой понимал, что им гораздо хуже от
этого. И все-таки. страдающие крестьяне занимали его несрав­
ненно меньше, нежели те, которые заставляли их страдать, —
т. е. люди его собственного сословия — дворяне. Чтобы облег­
чить читателю понимание его настроения, я сошлюсь на при­
мер его собственного брата, Н. Н. Толстого.
Фет ' рассказывает, что однажды приехавший к нему
Н. Н. Толстой очень рассердился на своего крепостного кучера,
вздумавшего поцеловать его руку. «С чего вдруг этот скот выду­
мал целовать руку? — говорил он с раздражением в голосе, —
отроду этого не было».
Фет считает нужным прибавить, что это нелестное для куче­
* Следует помнить, что он принадлежал к семье очень родовитой, но
совсем не чиновной.
** Иртеньев говорит у него («Юность», глава XXXI): «Мое любимое
и главное подразделение людей в то время, о котором я пишу, было на лю­
дей comme il faut и на comme il ne faut pas. Второй род подразделялся еще
на людей собственно не comme il faut и простой народ». Ни один из видов
этого второго рода не имел самостоятельного интереса в глазах графахудожника. Если простой народ и выступает на сцену (например, в «Войне
и мире» или в «Казаках»), то лишь и выступает для того, чтобы своей не­
посредственностью отметить рефлексию, разъедающую людей comme
il faut [благопристойных].
121


ра замечание сделано было лишь после того, как тот ушел
к лошадям
;
*
и я готов признать деликатность Н. Н. Толстого.
Но его деликатность отнюдь не устранила той особенности в его
психологии, в силу которой он продолжал величать «скотом»
своего кучера даже после того, как твердо решил, что целование
руки барина слугою оскорбляет человеческое достоинство. Но
если слуга остается «скотом», то чье же человеческое достоинст­
во оскорбляется тем, что он целует руку? Очевидно, достоинство
деликатного барина. Таким образом, даже сознание человечес­
кого достоинства окрашивается здесь ярким цветом сословного
предрассудка. И вот этот-то сословный предрассудок проникает
собою все учение графа Л. Толстого. Только под его влиянием
он мог написать свою статью «Действительное средство». Толь­
ко привыкнув рассматривать угнетение под углом того нравст­
венного вреда, который оно приносит угнетателям, граф Толстой
мог, умирая, сказать своей стране: я не признаю за тобою ника­
кого другого права, кроме права содействовать нравственному
исправлению твоих мучителей.
Излишне прибавлять, что только идеалист мог, подобно Тол­
стому, оставаться искренним в таком стремлении к справедли­
вости, которое само было несправедливым по своему существу.
Материалист не обошелся бы в данном случае без весьма зна­
чительной доли цинизма. В самом деле, только идеализм позво­
ляет рассматривать требования нравственности как нечто неза­
висимое от существующих в данном обществе конкретных отно­
шений между людьми. У графа же Толстого, вследствие свойст­
венной ему «абсолютной последовательности» метафизика, этот
обычный недостаток идеализма дошел до последней крайности,
выразившись в решительном противопоставлении «вечного» —
«временному», «духа» — «телу»
.
**
Не будучи в состоянии заменить в своем поле зрения угнета­
телей угнетаемыми, — иначе сказать: перейти с точки зрения
эксплуататоров на точку зрения эксплуатируемых, — Толстой,
естественно, должен был направить свои главные усилия на то,
чтобы нравственно исправить угнетателей, побудив их отказать­
ся от повторения дурных поступков. Вот почему его нравствен­
ная проповедь приняла отрицательный характер. Он говорит:
«Не сердись. Не блуди. Не клянись. Не воюй. Вот в чем для
меня сущность учения Христа»
.
***
Это еще не все. Проповедник, поставивший себе целью
нравственное возрождение людей, испорченных своей ролью
эксплуататоров, и не видящий в своем поле зрения никого, кро­
ме таких людей, не может не сделаться индивидуалистом. Граф
* «Лев Николаевич Толстой. Биография». Составил П. Бирюков, с. 355.
** Эта сторона предмета подробно рассматривается мной в другой статье,
к которой я отсылаю читателя (см. выше с. 667—669, ср. 692 с.) *.
*** «Спелые Колосья», с. 216.
122


Толстой много распространялся о важности «единения». Но как
понимал он практику «единения»? А вот как: «Будем делать то,
что ведет к единению, — приближаться к богу, а об единении
не будем думать. Оно будет по мере нашего совершенства., на­
шей любви. Вы говорите: «сообща легче». Что легче? Пахать,
косить, сваи бить, — да, легче, но приближаться к богу можно
только поодиночке» *.
Это — чистейший индивидуализм, которым объясняется, меж­
ду прочим, и страх смерти, сыгравший такую огромную роль в
учении Толстого. Еще Фейербах, —■ подробно развивая мысль,
мимоходом высказанную Гегелем, — утверждал, что свойствен­
ный новейшему человечеству страх смерти, обусловливающий
собою современное религиозное учение о бессмертии души, есть
продукт индивидуализма. По словам Фейербаха, индивидуали­
стически настроенный субъект не имеет другого объекта, кроме
самого себя, и потому чувствует непреодолимую потребность
верить в свое бессмертие. В античном мире, не знавшем христи­
анского индивидуализма, субъект имел объектом не самого
себя, а то политическое целое, к которому он принадлежал: свою
республику, свой город-государство. Фейербах приводит то
замечание блаженного Августина2, по которому слава Рима за­
меняла римлянам бессмертие. Граф Толстой так же мало спо­
собен был упиваться двусмысленной «славой» государства рос­
сийского, как и эксплуататорскими подвигами благородного
русского дворянства.
В этом сказалось влияние на него передовых идей его време­
ни. Но он неспособен был и перейти на сторону массы, эксплуа­
тируемой дворянским государством. Фейербах сказал бы, что
ему оставалось иметь «объектом» самого себя, жаждать личного
бессмертия. Граф Толстой усердно доказывал, что смерть вовсе
не страшна. Но он делал это единственно потому, что нестер­
пимо боялся ее. Читатели «Социал-демократа» понимают и без
моих разъяснений, что практика «единения» представляется
сознательному пролетариату совершенно в другом виде, чем
представлялась она Толстому.- И если некоторые идеологи рабо­
чего класса называют теперь Толстого «учителем жизни», то они
очень заблуждаются: пролетариату совершенно невозможно
«учиться жизни» у графа Толстого.

ѵ
Кстати о заблуждении. Граф Толстой, часто утверждавший,
что у него нет ничего общего с социалистами, насколько я знаю,
ни разу не постарался точно и ясно определить свое отношение
к научному социализму Маркса. Оно и понятно: этот социализм
* Т а м ж е, с. 75.
123


был ему малоизвестен. Однако в книге «Спелые колосья» есть
строки, в которых, вероятно без ведома гр. Толстого, как нельзя
яснее обнаруживается полная противоположность его учения
с учением Маркса. Толстой пишет там:
«Главное заблуждение людей то, что каждому отдельно ка­
жется, что руководитель его жизни есть стремление к наслаж­
дению и отвращение от страданий. И человек один, без руковод­
ства, отдается этому руководителю: ищет наслаждений и избе­
гает страдания, и в этом полагает цель и смысл жизни. Но
человек никогда не может жить, наслаждаясь, и не может избе­
гать страданий. Стало быть, не в этом цель жизни. А если бы
была в том, то — что за нелепость! Цель — наслаждения, а их
нет и не может быть. А если бы они и были, — конец жизни —
смерть, всегда сопряженная со страданиями. Если бы моряки
решили, что цель их миновать подъема волн, куда бы они за­
ехали? Цель жизни вне наслаждений» *.
В этих строках хорошо виден христиански-аскетический ха­
рактер толстовского учения о нравственности. Если бы я захо­
тел найти поэтическую иллюстрацию для этого учения, то я
обратился бы к известному духовному стиху «О вознесении
Христовом». В нем рассказывается, как нищая братия проща­
лась с собравшимся вознестись на небо Иисусом и как присут­
ствующий при этом Иоанн Златоуст3 говорил ему:
Не давай нищим гору крутую,
Что крутую гору, золотую:
Не суметь горою владати,
Не суметь им золотыя поверстати,
И промежду собою разделяти:

Зазнают
Зазнают
Зазнают
Отоймут
Отоймут

гору князи и бояре,
гору пастыри и власти,
гору торговые люди,
у них гору крутую,
у них гору золотую...

Дай же ты нищим убогим
Имя твое святое.
Будут нищие по миру ходити,
Тебя, Христа, величати,
В каждый час прославляти...

Толстой хотел бы дать людям именно то, чего просит для
нищих Иоанн Златоуст у Христа. Больше ему ничего не нужно.
Его учение есть пессимизм на религиозной подкладке, или, —
если вы предпочитаете выразиться так, — религия на основе
крайне пессимистического мироощущения. С этой стороны оно,
как и со всех других, представляет собой прямую противопо­
ложность учению Маркса.
«Спелые Колосья», с. 58.

124


Подобно другим материалистам, Маркс был как нельзя
более далек от той мысли, что «цель жизни вне наслаждений».
Уже в книге «Die heilige Familie» * он показал связь социализма
(и коммунизма) с материализмом вообще, и, в частности, с ма­
териалистическим учением о «нравственной правомерности на­
слаждения». Но у него, как и у большинства материалистов,
учение это никогда не имело того эгоистического вида, в каком
оно представлялось идеалисту Толстому. Напротив, оно явилось
у него одним из доводов’в пользу социалистических требований.
«Если человек черпает все свои ощущения, знания и т. д. из
внешнего мира и из опыта, приобретаемого от этого мира, то
надо, стало быть, так устроить окружающий его мир, чтобы
человек получал из этого мира достойные его впечатления, что­
бы он привыкал к истинно человеческим отношениям, чтобы он
чувствовал себя человеком. Если правильно понятый личный
интерес есть основа всякой нравственности, то надо, стало быть,
позаботиться о том, чтобы интересы отдельного человека совпа­
дали с интересами человечества. Если человек не свободен в
материалистическом смысле этого слова, т. е. если его свобода
заключается не в отрицательной способности избегать тех или
иных поступков, а в положительной возможности проявления
своих личных свойств, то надо, стало быть, не карать отдельных
лиц за их преступления, а уничтожить противообщественные
источники преступлений и отвести в обществе свободное место
для деятельности каждого отдельного человека. Если человечес­
кий характер создается обстоятельствами, то надо, стало быть,
сделать эти обстоятельства достойными человека»
.
**
Вот научная основа нашего учения о нравственности. Кто
сознательно сочувствует ему, тот не может не возмущаться до
глубины души теми эклектиками, которые приглашают теперь
пролетариат преклониться перед величием нравственной пропо­
веди Толстого. Революционный пролетариат дол­
жен отнестись к этой проповеди со строгим
осуждением.
Прямо противоположен Марксу Толстой и в своем отноше­
нии к религии. Маркс назвал религию тем опием, которым выс­
шие классы стараются усыпить народное сознание, и говорил,
что уничтожение религии, как мнимого счастья народа, есть
требование его действительного счастья. Энгельс писал: «Мы
раз навсегда объявляем войну религии и религиозным представ­
лениям». А Толстой считает религию первым условием действи­
тельного счастья людей. И напрасно наши «Sozialistische Мопаі* «Святое семейство».
** См. Приложение I («Карл Маркс о французском материализме ХѴШ
века») к брошюре Фр. Энгельса. Людвиг Фейербах, в моем переводе, Жене­
ва, 1905, с. 63. См. Маркс К. и Энгельс Ф. Соя., т. III, 1923, с. 160.

125


бЬеЙе», в лице г. В. Базарова *, рассказывают, что Толстой все­
гда боролся «с верой в сверхчеловеческое начало» и что он
«впервые объектировал, т. е. создал не только для себя, но и
для других, ту- чисто человеческую религию, о которой
Конт, Фейербах и другие представители современной культуры
могли только субъективно мечтать» **
.
Была ли у гр. Толстого логическая возможность вести борь­
бу «с верой в сверхчеловеческое начало», это лучше всего пока­
зывают следующие его слова: «Важно то, чтобы признать бога
хозяином и знать, чего он от меня требует, а что он сам такое,
и как он живет, я никогда не узнаю, потому что я ему не пара.
Я работник — он хозяин» ***
.
Разве же это не проповедь «сверхчеловеческого начала»?
А кроме того, даже ревизионистам пора понять, что всякие
толки о «чисто человеческой религии» суть чистые пустяки.
«Религия, — говорит Фейербах, — есть бессознательное само­
сознание человека». Этой бессознательностью обусловливается
не только существование религии, но и «вера в сверхчеловечес­
кое начало». Когда бессознательность исчезает, тогда вместе
с нею пропадает вера в это начало, а в то же время и возмож­
ность существования религии. Если сам Фейербах не ясно пони­
мал, до какой степени это неизбежно, то в этом состояла его
ошибка, которая так хорошо разоблачена была Энгельсом.
Чем религиознее было миросозерцание графа
Л. Толстого, тем менее совместимо было оно с
миросозерцанием социалистического проле­
тариата.

ѵі
Значение толстовской проповеди заключалось не в ее нравст­
венной и не в ее религиозной стороне. Оно заключалось в ярком
изображении той эксплуатации народа, без которой не могут
существовать высшие классы. Эксплуатация эта рассматривает­
ся Толстым с точки зрения того нравственного зла, которое она
причиняла своим эсплуататорам. Но это не мешало ему изобра­
жать ее со своим обычным, т. е. гигантским, талантом.
Что хорошего в книге «Царство божие внутри нас»? То мес­
* Редакция «Нашей зари» заявляет в примечании, что некоторые от­
дельные положения статьи г. В. Базарова «Толстой и русская интеллиген­
ция» оставляются ею на ответственности автора. Но, во-первых, она осторож­
но умалчивает о том, какие, именно положения не разделяются ею, а во-вто­
рых, редакция немецкой «Нашей зари» (настоящие «Sozialistische Monats­
hefte» [«Социалистический ежемесячник»]) тоже никогда не разделяет
«некоторых положений» в статьях своих сотрудников, что не мешает, однако,
этим господам всегда стоять на одной точке зрения с нею.
** «Наша заря» [1910], № 10, с. 48 (разрядка г. Базарова).
*** «Спелые Колосья», с. 114.

126


то, где описывается истязание крестьян губернатором. С чем
можно согласиться в брошюре «Какова моя жизнь?». Едва ли
не только с тем, что говорится в ней о тесной связи даже самых
невинных развлечений господствующего класса с эксплуатацией
народа. Чем трогает читателя статья «Не могу молчать!»? Худо­
жественным описанием казни двенадцати крестьян. Как и все
«абсолютно последовательные» христиане, Толстой — крайне
плохой гражданин. Но когда этот крайне плохой гражданин
начинает со свойственной ему силой анализировать душевные
движения представителей и защитников существующего поряд­
ка; когда он разоблачет все вольное и невольное лицемерие их
беспрестанных ссылок на общественное благо, — тогда на его
счет приходится занести огромную гражданскую заслугу. Он
проповедует непротивление злу насилием, а те его страницы,
которые подобны только что указанным мною, будят в душе чи­
тателя святое стремление выставить против реакционного наси­
лия революционную силу. Он советует ограничиваться оружи­
ем критики, а эти его превосходные страницы безусловно
оправдывают самую резкую критику посредством ору­
жия*. Вот что — и только это — дорого в проповеди гр. Л. Тол«
стого.
Но указанные превосходные страницы составляют лишь ма­
лую часть того, что было им написано в последние. 30 лет. Все
остальное, — поскольку это остальное пропитано его нравствен­
но-религиозной тенденцией, — идет вразрез со всеми прогрес­
сивными стремлениями нашего века; все остальное принадлежит
к области идеологии, совершенно несовместимой с идеологией
пролетариата.
Но замечательное дело! Именно потому, что все остальное
принадлежит к области идеологии, совершенно несовместимой
с идеологией сознательного пролетариата, именно поэтому, —
идеологи высших классов имели нравственную возможность
«преклониться» перед проповедью гр. Л. Толстого. Правда, она
клеймила их недостатки. Но тут еще нет очень большой беды.
Ведь многие христианские проповедники тоже клеймили недо­
статки высших классов, однако это не мешает христианству
оставаться религией современного классового общества. Глав­
ное — то, что Толстой советует не противиться злу насилием.
Если французская палата депутатов «преклонилась» перед Тол’ В драме Лассаля «Франц фон Зиккинген»» Ульрих фон Гуттен говорит
капеллану Экалампадиусу: «Напрасно вы так плохо думаете о мече!.. Мечом
изгнан из Рима Тарквиний, мечом удален из Эллады Ксеркс, спасены наука
и искусство, мечом сражались Давид, Самсон и Гедеон. Мечом было совер­
шено все великое в истории, и в конце концов ему же будет она обязана
всеми великими событиями, которые когда-либо в ней совершатся!» (III Akt,
3 Auftritt [III действие, 3-е явление]). Российский пролетариат согласен, ко­
нечно, с Ульрихом фон Гуттеном, а не с капелланом (попом) Экалампадиусом.
127


стым чуть ли не в тот же самый день, когда она «преклонилась»
перед Брианом за его энергичную расправу со стачечниками, то
это произошло по той простой причине, что толстовская пропо­
ведь совсем не пугает эксплуататоров. У них нет никакого осно­
вания бояться ее и, напротив, есть все основания одобрять ее за
то, что она доставляет им приятный случай, ничем серьезным
не рискуя, «преклониться» перед нею и тем показать себя с хо­
рошей стороны. Разумеется, буржуазия ни за что не «прекло­
нилась» бы перед проповедником вроде Толстого в такое время,
когда она сама настроена была на революционный лад. Тогда
такого проповедника заменяли бы ее идеологи. Но теперь обсто­
ятельства переменились, теперь буржуазия идет назад, и теперь
ее сочувствие наперед обеспечено всякому умственному течению,
пропитанному духом консерватизма, а тем более такому, вся
практическая сущность которого состоит в «непротивлении злу
насилием». Буржуазия (а с нею, конечно, и обуржуазившаяся
аристократия наших дней) понимает или по крайней мере подо­
зревает, что главное зло настоящего времени и есть эксплуата­
ция ею пролетариата. Как же не «преклоняться» ей перед теми
людьми, которые твердят: «Никогда не противьтесь злу насили­
ем»? Если бы крыловского кота, похитившего куренка, спросили,
кого он считает лучшим «учителем жизни», то он, наверное,
«преклонился» бы перед поваром, который, не борясь со злом
насилием, ограничился известными восклицаниями:
Не стыдно ль стен тебе, не только что людей!..
Кот Васька плут, кот Васька вор...
и т. д.

Некоторые последователи Толстого мнят себя крайними ре­
волюционерами на том весьма шатком основании, что отказы­
ваются от военной службы. Однако, во-первых, существующий
порядок только выиграл бы в своей прочности, если бы в армию
всегда поступали только те, которые готовы защищать его силой
оружия; во-вторых, главный враг милитаризма есть классовое
самосознание пролетариата и обусловленная им готовность про­
тивопоставить реакционному насилию революционную силу. Кто
затемняет это самосознание, кто ослабляет эту готовность, тот
не враг милитаризма, а друг его, хотя бы он, с упорным форма­
лизмом сектанта, всю жизнь отказывался, не боясь преследо­
ваний, взять солдатское ружье в свои руки.
Что касается русского буржуазного «общества», то оно как
раз теперь переживает такое настроение, которое должно было
побудить его к «преклонению» перед проповедью гр. Толстого.
Оно только разуверилось в возможности противопоставить силу
революционного народа насилию реакционеров; оно более или
менее твердо убедилось в том, что подобное противопоставление
не в его интересах. Ему хотелось бы окончить свой старый спор128


с абсолютизмом посредством мирного соглашения. К этому на­
правлена тактика наиболее влиятельных из его «левых» пред­
ставителей — кадетов. Нравственно-религиозная проповедь
гр. Толстого является теперь, при нынешних обстоятельствах,
лишь переводом на мистический язык «реалистической» полити­
ки г. Милюкова.
С последовательными людьми можно не соглашаться, но
нельзя не одобрять их логику. Люди кадетского образа мыслей
по-своему совершенно правы в своем преклонении перед гр. Тол­
стым. Но что сказать о тех бесчисленных «честных», «образован­
ных» господах, которые, мня себя «левее» кадетов и питая под­
час даже террористические симпатии, «шумели» по поводу «исхо­
да» гр. Толстого из Ясной Поляны и умилялись перед мнимым
величием возмутительной мысли, изложенной в статье «Дейст­
вительное средство»?
Подобные эклектики всегда были жалки, и поделом Черны­
шевский так едко осмеял их, характеризуя Виктора Гюго. Но
особенно жалки они в нынешней России, где едва-едва начинает
заканчиваться период упадка, наступивший после бурных собы­
тий 1905—1907 годов. Их умиление перед гр. Толстым напоми­
нает собою религиозность Луначарского, Базарова и К0. Я ска­
зал когда-то, употребив выражение П. Киреевского4, что рели­
гиозность эта есть просто-напросто «душегрейка новейшего
уныния». Совсем такой же «душегрейкой» является и восторг
перед Толстым не как перед великим художником, — это вполне
понятный и законный восторг, — а как перед «учителем жизни».
В этом унылом костюме, годном лишь для старых баб, считают
теперь нужным щеголять даже энергичные люди, принимающие
участие в манифестациях. Социал-демократы должны позабо­
титься о том, чтобы они отказались, наконец, от его употреб­
ления.
Гейне был прав, когда говорил, что новому времени новый
костюм потребен для нового дела.
P. S. Теперь начинают сравнивать Толстого с Руссо, но такое
сравнение может привести лишь к отрицательным выводам.
Руссо был диалектиком (одним из весьма немногих диалек­
тиков ХѴШ века); Толстой до конца жизни остался метафи­
зиком чистейшей воды (одним из самых типичных метафизиков
XIX столетия). Уподоблять Толстого Руссо может только тот,
кто не читал или совсем не понял знаменитого «Discours sur
l’inégalité parmi les hommes» *. В русской литературе диалекти­
ческий характер взглядов Руссо выяснен уже лет двенадцать
тому назад В. И. Засулич.
Г. Плеханов

«Социал-демократ», 1911, № 19-20, 13 (26) января.
* «Рассуждения о неравенстве среди людей».
5 Часть общепролетарского дела

І29


«БАКИНСКИЙ РАБОЧИЙ»

БЛАГОРОДНОЕ НЕГОДОВАНИЕ
Статьи о гр. Л. Н. Толстом, напечатанные в «Бак. рабочем» S
не дают покоя либеральным душам из «Баку» и «Бак. листка»2.
Первую вылазку сделал еще в «Баку» «остроумный» фельето­
нист Brown, а в понедельничном издании той же ‘газеты — в
«Бак. лист.» появилась уже целая передовая статья, посвящен­
ная «Бак. раб.» и его отношению к празднованию юбилея
гр. Л. Н. Толстого.
Мы прошли бы мимо этого букета «благородного» негодова­
ния и сетований доброго и хлюпкого либерального духа, если б...
если б, по обыкновению, этот «дух не лгал за двух». Действи­
тельно, в чем дело? Зачем такие вопли? К чему беззастенчивое
перевирание Н. Ленина, заимствованные сравнения и т. д. и
т. п.? Есть ли хоть попытка во всей этой передовице «Бакинского
листка» опровергнуть то, что было написано С. Н — шиным поповоду учения Толстого?
Нет, читатель, ни звука.
Есть много обычных либеральных выкрикиваний о фанатиз­
ме, о сектантстве, есть попытка укусить за пятки М. Горького,
словом — весь репертуар буржуазной газетной шарманки.
«Автор вовсе не задается целью дать сколько-нибудь объек­
тивную оценку Л. Толстого, сказать рабочему, в чем заключает­
ся для пролетариата и для всего трудового народа положитель­
ное в учении Л. Толстого», — пишет «Бак. листок».
Автор ничего положительного не находит в учении гр«
Л. Н. Толстого для пролетариата, и это он доказывает в своих
статьях. Ваше дело, милостивые государи, опровергнуть его,
если вам это угодно, а не впадать в истерику.
Это раз. А во-вторых, позвольте вас спросить, господа хоро­
шие, буржуазная пресса, захлебываясь от восторга по поводу
юбилея, сказала всю правду о Толстом? Вы сами указали ли
отрицательную сторону учения Толстого для пролетариата и
«трудового» народа? Нет, господа, вы «объективно» писали, а
130


потому только славословили его и тем самым обманывали на­
род. Потрудитесь пошевелить мозгами, господа, и ответьте на
вопрос — почему сие? Еще вопросик.
Вы пишете: «Нелепо сказать: Гомер, Шекспир, Платон, Ари­
стотель — буржуазные писатели, их искусство — классовое
искусство, их мораль — классовая мораль. Ньютон — буржуаз­
ная наука. Маркс — пролетарская наука.
Не пролетарская, не буржуазная, не национальная, а всече­
ловеческая... Знание, опыт, творчество, мышление — не уклады­
ваются в прокрустово ложе классовых рамок»...
Вы пишете, что Маркс принадлежит не пролетариату, а все­
му человечеству. Прекрасно! Недавно праздновалось 25-летие
его смерти, 60-летие «Коммунист. Манифеста». Много ли статей
было посвящено буржуазной прессой этому празднику десятков
миллионов пролетариев? Не замалчивала ли она и Маркса и
«Ком. Ман.»? Сколько министров и герр профессоров устраива­
ли банкеты по этому поводу? Нельзя ли узнать у вас об этом?
Подумайте вы, прекраснодушные российские радикалы, может
быть, поймете и перестанете проливать горькие слезы по поводу
«обиженного» внеклассового искусства, науки и т. п.
А затем, если сказать, что такой-то писатель, художник, фи­
лософ является идеологом господствующих классов, это разве
значит отрицать за ним- всякое значение для общечеловеческого
прогресса? Оттого, что даже нроф. Петрушевский3 нашел, что
Гомер относятся с неодобрением к демократии, к низшим слоям
народа, изображенного им. в лице «презрительного Терсита», и
определенно становится на защиту «благородных Патроклов» —
вовсе не умаляется великое значение Гомера и его произведе­
ния. Но неужели эту азбуку приходится объяснять «публици­
стам». из «Бак. листка»? Мы не оценивали Толстого как худож­
ника слова, как знатока человеческой души; в этом отношении
двух мнений не может быть.
Л4ы оценили его, как проповедника, как учителя «новой»
.жизни, нашли, что учение его вредно, реакционно, не соответ­
ствует интересам пролетариата, на руку буржуазии.
Вот и все. А вы не опровергли нас, а только пришли в него­
дование.
Негодуйте, господа.
В этом безвредном и приятном для вас самоуслаждении мы
вам мешать не будем.
С. Спандарян

«Бакинский рабочий», 1908, № 7—8, 27 сентября (9 октября).

5*


«ВЕСТНИК ТРУДА»

КАПИТАЛ И ГАЗЕТЫ
і
На наших глазах совершается необычайное явление. Капи­
тал все решительнее подчиняет себе литературное производство
и превращает его в такую же отрасль промышленности, как
фабрикация ваксы или сапог, водки или дамских нарядов, кол­
басы или усовершенствованных подтяжек.
Капитал все глубже подчиняет себе деятельность литератора
и в ряде промежуточных ступеней превращает его в такого же
кустаря, как гвоздарь или портной, работающие на магазин или
скупщика, в такого же наемного рабочего, как ткач крупной
капиталистической фабрики.
Но есть огромная разница между наемным рабочим и лите­
ратором. Рабочий продает фабриканту только свою рабочую
силу на 10—12 часов в день. Он сохраняет свою душу, убежде­
ниями он не торгует. Достигнув сознательности, он твердо гово­
рит фабриканту: там, где оканчивается условленная работа, —
там кончается твоя власть надо мной.
И даже кустарь, как ни слаб он по своей обособленности,
обязуется доставить на магазин только дюжину пиджаков или
изготовить сотню замков. Душа его остается свободной, ее он
не выносит на рынок.
Писатель в совершенно ином положении. Несет он к лите­
ратурному фабриканту не сапог, а изложение мыслей, оценку
событий, свои воззрения на действительность. Для рабочего
совсем безразлично, как меняются моды, чего требует рынок,
сегодня он будет так же старательно производить однобортные
пиджаки или башмаки с узкими носами, как вчера производил
двубортный сюртук или башмаки с носками широкими. Писа­
тель, который с большой быстротой приспособляется к измен­
чивым вкусам, получает название «наемного литератора».
И это название звучит как пощечина именно потому, что дея­
тельность литератора неотделима от его души, от его убежде­
132


ний. Писатель, который позволяет капиталу подчинить свою
душу, становится не пролетарием, а жалким рабом.

п
Быть литературным пролетарием вовсе не значит быть лите­
ратурным рабом; работать на литературный капитал вовсе не
значит торговать убеждениями.
Белинский, один из величайших русских критиков, всю свою
жизнь оставался пролетарием или, точнее, кустарем, который
работал на скупщика, на Краевского, издававшего «Отечествен­
ные Записки». Но здесь капиталист подчинялся пролетарию,
здесь пролетарий определял всю литературную сторону. Краевский заведовал хозяйственной частью журнала и получал бары­
ши; Белинский пользовался журналом как средством пропаган­
ды своих убеждений. В этом литературном пролетарии была
душа, родственная сознательному пролетарию физического
труда.
. И в 60-е и в 70-е гг. литературный пролетарий работал на
издательский капитал. Но этот пролетариат никогда не позво­
лил бы превратить журнал в лавочку на два раствора: через
один ведется пропаганда политических убеждений, через другой
выносятся скандальные выдумки, картинки зазорного содержа­
ния и другие издания, которые среди бездельников находят ши­
рокий и обеспеченный сбыт.
При таких обстоятельствах издателями идейных газет и жур­
налов были обыкновенные люди, близкие к сотрудникам по
общему складу своих убеждений; иногда издания организовы­
вались на товарищеских началах.
Литераторы, зачастую бедные, как обычные пролетарии, так
же и горды, как сознательные пролетарии. Никакой капитал не
посмел бы посягнуть на их убеждения. Их деятельность была
борьбой за свои убеждения. Единственная сила, с которой счи­
тались они, была сила внешняя для журнала-цензора. Но перед
нею были равны и пролетарий и капиталист, и литератор и из­
датель журнала.

іи
Капитал как таковой глубоко равнодушен к тому, что он
производит и продает. Ему важно одно: получить высокую при­
быль. Таков же и капитал, поскольку он из-за прибыли обра­
щается к литературной промышленности. Велик спрос на творе­
ния святых отцов, — он выпускает священные книги; блестящие
обороты обещает совсем другая литература, — он ее выбрасы­
вает на рынок. Капитал откровенно гонится за наживой.
Такие откровенно капиталистические газеты появились у нас
133


давно, еще в прошлом веке. Это — «листки» разных названии.
Об их «убеждениях» говорить не приходится. Их задача — «за­
нимать» свою публику. Это — преемники тех шутов, гаеров и
скоморохов, тех приживальщиков, сплетников и богаделок, кото­
рые в крепостные времена проживали при крупных барских
усадьбах. Только в старину они должны были потешать поме­
щиков, а в 80-х гг. потешали их лакеев и замоскворецких куп­
чих. Только в старину они получали остатки е барского стола
и пудик мучки из барских амбаров. Теперь все это устроено
по-другому: издатель собирает деньги от розницы и подписки
и расплачивается с балаганщиками построчным и помесячным
гонораром.
Помещичьи приживалки развлекали господ, копаясь в лич­
ной жизни соседей, наушничая на крестьян, рассказывая впере­
межку о кровавых убийствах, рождениях двойней и тройней,
двухголовых и трехголовых телят. Переходя из дома в дом, от
благодетелей к благодетелям, они были газетами, живыми
«листками» своего времени.
Но стоит просмотреть содержание новейших «листков», — и
придется признать, что капитал создает из газеты печатного
приживальщика для своей публики.
ГѴ

Таким образом, капитал проникает в литературу уже с про­
шлого века. С одной стороны, он материально подчиняет себе
литературного пролетария, но при всякой попытке идейного
подчинения встречает страшный отпор, он создает армию чер­
нильных рабов, .которые должны завоевать для него рынок и
от которых требуется одно: поставлять ходкий товар.
Издания первого и второго рода были в прошлом веке совер­
шенно раздельны. Литературный пролетарий терпел по време­
нам страшную нужду, граничащую с нищетой,— но он не спу*
стился бы до литературной лавочки, не унизился бы до литератур­
ного скоморошества. И литературные нравы отличались значи­
тельной строгостью. Господа, считавшие литературу товарным
производством и ничем больше, и не мечтали о том, чтобы перед
ними когда-нибудь открылся доступ в приличное общество.
Только нашему времени, только самым последним годам суж­
дено видеть, как капитал делает успешные попытки уничтожать
пропасть, разделявшую литераторов первого и второго рода.
Результатом этих попыток являются газеты, которые называют
себя «внепартийными органами прогрессивной деловой мысли»,
«беспартийными прогрессивными газетами» и т. д. Они заявля­
ют, что их образец — «большие заграничные издания». И они
правы. Капиталистически развитой Запад давно знает такие
газеты.
134


V
Новая газета хочет быть ходким товаром. Поэтому видное
место отводится так называемым «сенсациям», т. е. всему, что
пахнет скандалом, вызывает шум, возбуждает низкопробное
любопытство.
Случится убийство, выходящее из ряда вон по жестокости
или по обстановке, — на место отправляется «наш собственный
корреспондент». Он с отвратительными подробностями опишет
вид трупа и комнаты, в которой находится труп,, побеседует с
дворником и прислугой, раскопает подробности из личной жиз­
ни покойника и его живых родственников, перемешает правду
с. вымыслом, — и газета будет наполовину заполнена его «за­
хватывающими» сообщениями. Розница обеспечена.
Через несколько дней особо дрессированная собака поможет
раскрытию убийцы, «Наш собственный корреспондент»- мчится
наводить справки о ее предках,, о ее воспитании, о ее прошлых
заслугах. За невозможностью поместить беседу с бессловесным
животным помещается его фотография. Помещик отпускал при­
живальщику «пудик крупки», — «наш корреспондент» зараба­
тывает построчные.
Потом случится какое-нибудь политическое, событие,, к герою
отправляется, «наш собственный», подобострастно описывает его
роскошный кабинет, его пуховый халат,, его мягкие туфли, его
«породистую» фигуру, его «безукоризненный сюртук». Вы чувст­
вуете, что перед вами — не тот литературный пролетарий про­
шлого века, который был глубоко- равнодушен ко всему внеш­
нему. Вы чувствуете, что перед, вами раб, который сладко- мечта­
ет о «пуховом халате» и «безукоризненном сюртуке».
Разумеется, описание служит просто введением к «интер­
вью», т. е. к беседе, в которой на. пустые вопросы о разных
вещах даются столь же пустые ответы. Но все это преподносит­
ся с таким важным видом., что простодушному читателю кажет­
ся, будто перед ним открывается уголок того мира,: в котором
«делается история».
Иногда выдаются ужасные полосы: политическое затишье, —
и в- то же. время нет ни «захватывающих» грабежей,, ни сканда­
лов. Тогда спасением является «слух»,, который из какого-ни­
будь темного источника вылавливается одной из газет. Осталь­
ные набрасываются на него. Одни пишут глубокомысленные
статьи, другие собирают справки, третьи отыскивают «сведу­
щих лиц» для беседы,, и все придумывают и присочиняют,, чтобы
товар был покрасивее. Пища на несколько недель обеспече­
на: и. для издателя, и для сотрудников, и для грамотных обы­
вателей.
Эти газеты — действительно, беспартийные. О какой бы
партии ни вынырнул самый отвратительный,, самый невероятный
135


слух — они без всякой проверки пустят его в оборот и прикра­
сят чудовищными измышлениями. Они — беспартийны, у них
нет политических убеждений, вся их программа — розница и
подписка.
VI

Но если бы «сенсации» составляли единственное содержание
новейших «беспартийных газет», последние ничем не отличались
бы от «листков» прошлого и текущего века. На характеристику
их не стоило бы тратить времени.
Минувшие годы, всколыхнувшие все русское общество, оста­
вили глубокий след по себе. Возврат широких масс населения
к политическому небытию невозможен. Прежний «листок», за­
полнявшийся сплетнями и неполитической болтовней, оттесняет­
ся новой газетой, которая делает вид, что хотя она и «внепар­
тийная», но тем не менее политическая газета.
Новая газета правильно чует, где надо искать широкого рын­
ка для сбыта. Выборы последних лет показали, что даже среди
цензовиков с большой силой прорывается настроение «левее
кадетского». Издательская практика убедила, что у нас невоз­
можны новые чисто кадетские издания наряду с уже существую­
щими: они не могут вытеснить старых, уже упрочившихся кон­
курентов. Следовательно, новый газетный товар надо фабрико­
вать для тех широких масс, которые не пользуются избиратель­
ными правами и которым все более не по нутру становится
приспособляемость конституционно-демократической партии.
Новые газеты зовут себя «прогрессивными». Теперь они
порицают кадетов за лондонскую поездку. Во времена выборов
они проявляют сочувствие к «левым кандидатам», т. е. к канди­
датам левее кадетов. Они хлопочут и суетятся, чтобы объединить
все левые группы. С глубокомысленным видом они порицают
одних за упрямство, других поощряют за уступчивость.
Но стоит вчитаться в эти статьи — и из них выглядывает
такая бездарность и беспринципность, такой убогий провинциа­
лизм и политическое безразличие, что становится больно за та­
кую «поддержку». Это не политическая литература, а диктовка
на политические темы; и даже не столько на политические темы,
сколько вокруг да около, по поводу и для политических тем. Под
видом политики новая газета больше всего пичкает обывателя
политической сплетней, — как, впрочем, и театр и литература
для нее прежде всего предлог для сплетни, литературной и
театральной.
Но и такая политика — просто приложение к пустым бесе­
дам с разными деятелями, к портретам собак и борцов.
Новая газета — газета не «прогрессивной политической
мысли», а прогрессивного политического разврата.
136


VII

В наше неустановившееся, бестолковое время даже такие
газеты нередко подвергаются административным преследовани­
ям. Простодушный обыватель умозаключает из этого, что на­
правление новых газет в общем действительно прогрессивно.
Соучастники таких лавочек в свою очередь получают возмож­
ность с гражданским самоудовлетворением указывать на те
ссадины и царапины, которые они получили будто бы за свою
неизменную левизну. Быть может, они не без некоторой искрен­
ности становятся в позу, говорят о высоком призвании литера­
тора, о тягостном положении русской печати, о равнодушии об­
щества к судьбе литературных тружеников. А если им укажут
на отделы сенсаций и сплетен, на откровенное распутство во
всех направлениях, они и здесь начнут кривляться и, быть мо­
жет, почувствуют в себе мучеников за убеждения. Они, видите
ли, хотят как можно шире распространять свою прогрессивную
газету, а читатели столь некультурны, что требуют от газеты
сплетен и скоморошества.
Так легко убаюкивается сознание этих господ, которые, быть
может, и сами не замечают,' как низко они пали, как проституи­
ровали свою профессию.
Только немногие пока еще чувствуют, что они втягиваются
в какой-то омут, — и обращаются к публике с воплем отчаяния,
как было в прошлом году в литературно-художественном круж­
ке: «Читатель, спасите нас от нас самих! Мы, литераторы, чув­
ствуем, что нас окружает со всех сторон литературная сволочь!».
Так говорил сотрудник новых газет, у которого, надо пола­
гать, была возможность близко наблюдать литераторов нового
типа.
VIII

Остановлюсь на одной газете, как на частном примере, в ко­
тором ярко обнаруживаются общие свойства новых газет. Я не
стал бы выделять ее из ряда однородных изданий, если бы
обстоятельства не позволили мне познакомиться с ней несколько
ближе.
Эта газета — недавно возобновившееся «Утро России»1.
В первом же номере по возобновлении она принесла взятый из
иностранных газет слух, будто Горький исключен из одной поли­
тической организации. Во втором номере газета, которая «осо­
бое внимание обращает на постановку осведомительной части»,
выпустила этот слух в обработанном и углубленном виде. И весь
этот товар выброшен под крикливым названием: «Отлучение
М. Горького». Одна статья написана г. Багирой, другая —
г. Эком.
Г-н Багира изображает из себя человека, до тонкости посвя­
щенного в дела этой политической организации. «Изгнания
137


Горького» мало — г. Багира заодно вышвыривает Базарова,
Богданова и Луначарского. Но и этого недостаточно: он распро­
страняется и еще о многих вещах, о которых нигде не появля­
лось до сих пор ни одного печатного слова.
В том же номере напечатана беседа («интервью») г. Эка.
Г-н Эк уверяет читателей, что ему удалось получить свои све­
дения от очень видного московского адвоката, большевистского
генерала в «безукоризненном сюртуке». Собеседник г. Эка так
ограничен и туп, так самовлюблен и нелеп, так невежественен и
развязен, что, разумеется, для всякого ясно, что он никогда не
сделался бы ни видным адвокатом, ни видным большевиком: он
может быть всего каким-нибудь сотрудником «Утра России»,
напр., г. Эком. Ведь только такие господа и могут интересовать­
ся личной жизнью того или иного политического деятеля, его
обстановкой, содержимым его мисок и кастрюль. Эти господа
вообще воспринимают политику, как и. всю жизнь, лишь с одной
стороны — с запяток, как выездные лакеи.
Сотрудники знали редакцию. Редакция, напечатала эти про­
вокационные сообщения и тупоумные выдумки. Шум обеспечен,
розница повысится, пищи всем хватит на неделю-другую.
Статья г. Багиры начинается так:
«Слово «партия» обозначает группу рядовых людей, людей
достаточно заурядных, чтобы, подчиняться чужой индивидуаль­
ности, управляться и наставляться, кем-нибудь сильным, от ко­
торого они получают свою веру».
Это говорит чернильный холоп, который корчит из себя сво­
бодного человека, чтобы понравиться тем, от кого он получает
свои «пудики мучки». Духовные рабы беспартийны. Их место не
в партиях, а в новейших «прогрессивных» газетах.

гх
Мне стало невыразимо противно, когда я прочитал упомяну­
тые статьи. «Прогрессивные литераторы» в роли шпионов и про­
вокаторов — этому трудно поверить.
Мыслимо ли было, чтобы, напр., во время Плеве2- «прогрес­
сивные» газеты подхватывали темные слухи и оповещали
вселенную, что такой-то деятельный член «Союза освобожде­
ния» 3 перессорился с ним? Сотрудникам этой газеты открыто и
прямо сказали бы, чтобы они перенесли свое «сотрудничество»
в. учреждение совершенно иното рода.
И как даже теперь отнеслись бы к газете, которая подхва­
тила бы темные слухи, раздула и разукрасила их, — и нача­
ла бы трепать и пережевывать: у такого-то члена суда или у
такого-то учителя возникли нелады с комитетом народно-социа­
листической партии, в которой он состоит членом.
Правильно или неправильно это сообщение и состоял ли
член суда или учитель в упомянутой партии или нет, —совер­
138


шенно безразлично: всякий понимающий человек назвал бы
автора таких сообщений добровольцем-шпионом и провокато­
ром. Читающая публика быстро оценила бы такую газету и под­
вергла бы ее заслуженной участи. Дело слишком ясное — не
менее ясное, чем в случае с «Утром России».
Такие соображения я и высказал в письме, которое в тот же
день (17 ноября) было передано заведующему одним из ответ­
ственных отделов «Утра России». Не называю его имени, так
как дело не в личности, а в общем облике новой газеты. Не
перепечатываю и письма. Я характеризовал гг. Багиру и Эка
совершенно так же, как здесь, но выражения много прямее и
энергичнее. Кроме того, как литератор, внимательно следящий
за литературой, относящейся к затронутой области, я в том же
письме категорически заявил: все слухи об исключениях —
«сплошная, наглая, развязная ложь». Опровержение ее «тре­
буется самой элементарной литературной порядочностью».
В приписке я сообщал, что ничего не имел бы против того,
если гг. Багире и Эку сказали, что я и публично буду отзывать­
ся об их поведении «совершенно так же, как в том письме».
Ни ответа, ни возражений на это письмо не последовало.
Если бы раньше я и сомневался в своем праве называть
г. Багиру бессознательным «сотрудником» известного учрежде­
ния, то молчание, как ответ на мое письмо, является прямым
признанием этого права.
Но через несколько дней я получил право на нечто большее:
я получил право говорить уже не об отдельных сотрудниках
«Утра России».
X

18 и 19 ноября «Утро России» не возвращалось к пущенному
в оборот слуху. 19 ноября в «Русских Ведомостях», в отделе
'«Около Думы», появилось опровержение слуха из такого источ­
ника, который выше всяких сомнений для каждого опытного
газетного работника.
Это не помешало «Утру России» в следующий день напеча­
тать беседу своего сотрудника с г. Сулержицким, режиссером
Художественного театра. Не зная лично г. Сулержицкого, я го­
тов думать, что он поддался чувству раздражения, которое объ­
яснимо в человеке, стоящем .вне политики и принимающем за
чистую монету самые .глупые газетные выдумки. Но возможно,
что и здесь г. Сулержицкому приписано много такого, чего он
вовсе не говорил. Как бы то ни было, к 20 ноября редакция
«Утра России» не могла не знать, что все слухи об исключении -—
сплошная ложь. И тем не менее она продолжает эту заведомую
для нее ложь, — и печатает беседу, в которой выливаются пото­
ки грязи на -людей и теперь близких для Горького так же, как
139


несколько лет тому назад
.
*
Пусть то чувство боли и стыда,
которое потом должен был испытать г. Сулержііцкпй, послужит
суровым уроком для него и других, так неразборчиво открываю­
щих свои двери разным «прогрессивным сотрудникам».
В тот же день и тому же заведующему в «Утре России» я
отправил новое письмо, в котором, сославшись на сообщение
«Русских Ведомостей» и пр., продолжал:
«В погоне за сенсациями во что бы то ни стало Ваша газета
не только не опровергла той провокационно-шпионской лжи,
которую она пустила в оборот, но и вылила сегодня ушаты от­
вратительной грязи на людей, которые лишены всякой возмож­
ности защищаться.
Сим извещаю Вас и редакцию, что после этого я считаю себя
вправе опубликовать свои письма к Вам».
На следующий день в «Утре России» — тупейший фарс и
карикатура все на ту же тему, следовательно, сознательное про­
должение лжи. Газета не может отказаться от розницы, сотруд­
ники — от гонораров за разработку заманчивой темы. Вместо
прямого и честного опровержения — в том же номере «разъяс­
нение», которое ничего не разъясняет и не исправляет.
А на мои письма до сих пор (7 декабря) нет ни ответа, ни
возражений.
Следовательно, новые газеты уже опустились до того, что
деятельность их можно публично клеймить, как провокационно-,
шпионскую, как беззастенчивую погоню за сенсациями, как рас­
пространение заведомой лжи, — редакции их своим молчанием
подтвердят, что им нечего возразить на такую характеристику.
Я вообще не читаю газет новейшего типа. До таких грязе­
вых ванн я не охотник. Долго ли разрабатывало «Утро России»
скандальную тему, построенную на заведомой лжи, мне неиз­
вестно. Я слышал, что в конце ноября оно напечатало какое-то
опровержение. Ясно, что запоздалое опровержение не изменяет
ни одного штриха в общем облике этого органа «прогрессивной
деловой мысли». «Деловой мысли» — это совсем откровенно:
деловой мысли о рознице и подписке.
Степанов (И. И. Скворцов-Степанов)

«Вестник труда», 1909, № 2, декабрь.
* В той же беседе бесстыдно треплется «вопрос»: какой образ жизни
ведет тот или иной деятель и какой образ жизни он мог бы позволить себе.
И характерно, что в литературе до сих пор не раздалось ни одного негодую­
щего протеста против превращения газет в барские передние, в которых вы­
ездные лакеи отводят себе душу. Или, быть может, мы присутствуем при
зарождении новых способов борьбы с политическими противниками? Быть
может, со временем наша «прогрессивная печать» будет выпускать такие же
клеветнические, сознательно лживые россказни, как те, которые иногда фаб­
рикуются наемными писаками в предпринимательских газетах Германии об
образе жизни, напр., Бебеля? Наши «прогрессивные газеты» еще не вполне
определились; сознательный переход от сплетни для сплетни к отравленной
политической клевете для них еще предстоит в будущем.
1.40


«РАБОЧАЯ ГАЗЕТА»

ЛЕВ ТОЛСТОЙ
И ПРОЛЕТАРСКАЯ БОРЬБА
Толстой с огромной силой и искренностью бичевал господ­
ствующие классы, с великой наглядностью разоблачал внутрен­
нюю ложь всех тех учреждений, при помощи которых держится
современное общество: церковь, суд, милитаризм, «законный»
брак, буржуазную науку. Но его учение оказалось в полном
противоречии с жизнью, работой и борьбой могильщика совре­
менного строя, пролетариата. Чья же точка зрения отразилась
в проповеди Льва Толстого? Его устами говорила вся та много­
миллионная масса русского народа, которая уже ненавидит хо­
зяев современной жизни, но которая еще не дошла до сознатель­
ной, последовательной, идущей до конца, непримиримой борьбы
с ними.
История и исход великой русской революции показали, что
именно таковой была та масса, которая оказалась между созна­
тельным, социалистическим пролетариатом и решительными
защитниками старого режима. Эта масса, — главным образом,
крестьянство, — показала в революции, как велика в ней'нена­
висть к старому, как живо ощущает она все тягости современ­
ного режима, как велико в ней стихийное стремление освобо­
диться от них и найти лучшую жизнь.
И в то же время эта масса показала в революции, что в
своей ненависти она недостаточно сознательна, в своей борьбе
непоследовательна, в своих поисках лучшей жизни ограничена
узкими пределами.
Великое народное море, взволновавшееся до самых глубин,
со всеми своими слабостями и всеми сильными своими сторона­
ми отразилось в учении Толстого.
Изучая художественные произведения Льва Толстого, рус­
ский рабочий класс узнает лучше своих врагов, а разбираясь в
учении Толстого, весь русский народ должен будет понять, в
чем заключалась его собственная слабость, не позволившая ему
141


довести до конца дело своего освобождения. Это нужно понять,
чтобы идти вперед.
Этому-то движению вперед мешают все те, кто объявляет
Толстого «общей совестью», «учителем жизни». Это — ложь,
которую сознательно распространяют либералы, желающие
использовать противореволюционную сторону учения Толстого.
Эту ложь о' Толстом, как «учителе жизни», повторяют за либе­
ралами и некоторые бывши0 социал-демократы Ч
Только тогда добьется русский народ освобождения, когда
поймет, что не у Толстого надо ему учиться добиваться лучшей
жизни, а у того класса, значения которого не понимал Толстой
и который единственно способен разрушить ненавистный Толс­
тому старый мир, — у пролетариата.
«Рабочая газета», 1910, № 2, 18 (31) декабря.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 70—71.


«ЗВЕЗДА» -

Л. Н. ТОЛСТОЙ И ЕГО ЭПОХА
Эпоха, к которой принадлежит Л. Толстой и которая замеча­
тельно рельефно отразилась как в его гениальных художествен­
ных произведениях, так и в его учении, есть эпоха после 1861-го
и до 1905-го гг. Правда, литературная деятельность Толстого
началась раньше и окончилась позже, чем начался и окончился
этот период, но Л. Толстой вполне сложился, как художник и
как мыслитель, именно в этот период, переходный характер ко­
торого породил все отличительные черты и произведений Тол­
стого и «толстовщины».
Устами К. Левина в «Анне Карениной» Л. Толстой чрезвы­
чайно ярко выразил, в чем состоял перевал русской истории за
эти полвека.
...«Разговоры об урожае, найме рабочих и т. п., которые, Левин знал,
принято считать чем-то очень низким ...теперь для Левина казались одни
важными. «Это, может быть, неважно было при крепостном праве, или не­
важно в Англии. В обоих случаях самые условия определены; но у нас те­
перь, когда все это переворотилось и только укладывается, вопрос о том, как
уложатся эти условия, есть единственный важный вопрос в России», — ду­
мал Левин» (Соч., т. X, стр. 137) *.

«У нас теперь все это переворотилось и только укладывает­
ся», — трудно себе представить более меткую характеристику
периода 1861 —1905 годов. То, что «переворотилось», хорошо
известно, или, по крайней мере, вполне знакомо всякому рус­
скому. Это — крепостное право и весь «старый порядок», ему
соответствующий. То, что «только укладывается», совершенно
незнакомо, чуждо, непонятно самой широкой массе населения.
Для Толстого этот «только укладывающийся» буржуазный строй
рисуется смутно в виде пугала — Англии. Именно: пугала, ибо
всякую попытку выяснить себе основные черты общественного
строя в этой «Англии», связь этого строя с господством капи­
тала, с ролью денег, с появлением и развитием' обмена, Толстой
отвергает, так сказать, принципиально. Подобно народникам, он
143


не хочет видеть, он закрывает глаза, отвертывается от мысли
о том, что «укладывается» в России никакой иной, как буржу­
азный строй.
Справедливо, что если не «единственно важным», то важ­
нейшим с точки зрения ближайших задач всей общественно-по­
литической деятельности в России для периода 1861—1905 годов
(да и для нашего времени) был вопрос, «как уложится» этот
строй, буржуазный строй, принимающий весьма разнообразные
формы в «Англии», Германии, Америке, Франции и т. д. Но для
Толстого такая определенная, конкретно-историческая поста­
новка вопроса есть нечто совершенно чуждое. Он рассуждает
отвлеченно, он допускает только точку зрения «вечных» начал
нравственности, вечных истин религии, не сознавая того, что эта
точка зрения есть лишь идеологическое отражение старого
(«переворошившегося») строя, строя крепостного, строя жизни
восточных народов.
В «Люцерне» (писано в 1857 году) Л. Толстой объявляет,
что признание «цивилизации» благом есть «воображаемое зна­
ние», которое «уничтожает инстинктивные, блаженнейшие пер­
вобытные потребности добра в человеческой натуре». «Один,
только один есть у нас непогрешимый руководитель, — воскли­
цает Толстой, — Всемирный Дух, проникающий нас» (Соч.,
II, 125).
В «Рабстве нашего времени» (писано в 1900 году) Толстой,
повторяя еще усерднее эти апелляции к Всемирному Духу,
объявляет «мнимой наукой» политическую экономию за то, что
она берет за «образец» «маленькую, находящуюся в самом
исключительном положении, Англию», — вместо того, чтобы
брать за образец «положение людей всего мира за все истори­
ческое время». Каков этот «весь мир», это нам открывает статья
«Прогресс и определение образования» (1862 г.). Взгляд «исто­
риков» будто прогресс есть «общий закон для человечества»,
Толстой побивает ссылкой на «весь так называемый Восток»
(IV, 162). «Общего закона движения вперед человечества нет,—
заявляет Толстой, — как то нам доказывают неподвижные вос­
точные народы».
. Вот именно идеологией восточного строя, азиатского строя и
является толстовщина в ее реальном историческом содержании.
Отсюда и аскетизм, и непротивление злу насилием, и глубокие
нотки пессимизма, и убеждение, что «все — ничто, все — мате­
риальное ничто» («О смысле жизни», стр. 52), и вера в «Дух»,
«начало всего», по отношению к каковому началу человек есть
лишь «работник», «приставленный к делу спасения своей души»,
и т. д. Толстой верен этой идеологии и в «Крейцеровой сонате»,
когда он говорит: «эмансипация женщины не на курсах и не в
палатах, а в спальне», — ив статье 1862-го года, объявляющей,
что университеты готовят только «раздраженных, больных либе­
144


ралов», которые «совсем не нужны народу», «бесцельно оторва­
ны от прежней среды», «не находят себе места в жизни» и т. п.
(IV, 136—137) 2.
Пессимизм, непротивленство, апелляция к «Духу» есть идео­
логия, неизбежно появляющаяся в такую эпоху, когда весь ста­
рый строй «переворотился» и когда масса, воспитанная в этом
старом строе, с молоком матери впитавшая в себя начала, при­
вычки, традиции, верования этого строя, не видит и не может
видеть, каков «укладывающийся» новый строй, какие общест­
венные силы и как именно его «укладывают», какие обществен­
ные силы способны принести избавление от неисчислимых, осо­
бенно острых бедствий, свойственных эпохам «ломки».
Период 1862—1904 годов был именно такой эпохой ломки в
России, когда старое бесповоротно, у всех на глазах рушилось,
а новое только укладывалось, причем общественные силы, эту
укладку творящие, впервые показали себя на деле, в широком
общенациональном масштабе, в массовидном, открытом дейст­
вии на самых различных поприщах лишь в 1905 году. А за собы­
тиями 1905-го года в России последовали аналогичные события
в целом ряде государств того самого «Востока», на «неподвиж­
ность» которого ссылался Толстой в 1862 году. 1905-й г. был
началом конца «восточной» неподвижности. Именно поэтому
этот год принес с собой исторический конец толстовщине, конец
всей той эпохе, которая могла и должна была породить учение
Толстого — не как индивидуальное, не как каприз или ориги­
нальничанье, а как идеологию условий жизни, в которых дейст­
вительно находились миллионы и миллионы в течение известно­
го времени.
Учение Толстого безусловно утопично и, по своему содержа­
нию, реакционно в самом точном и в самом глубоком значении
этого слова. Но отсюда вовсе не следует ни того, чтобы это
учение не было социалистическим, ни того, чтобы в нем не было
критических элементов, способных доставлять ценный материал
для просвещения передовых классов.
Есть социализм и социализм. Во всех странах с капитали­
стическим способом производства есть социализм, выражающий
идеологию класса, идущего на смену буржуазии, и есть социа­
лизм, соответствующий идеологии классов, которым идет на
смену буржуазия. Феодальный социализм есть, например, со­
циализм последнего рода, и характер такого социализма давно,
свыше 60 лет тому назад, оценен был Марксом наряду с оценкой
других видов социализма3.
Далее. Критические элементы свойственны утопическому
учению Л. Толстого так же, как они свойственны многим утопи­
ческим системам. Но не надо забывать глубокого замечания
Маркса, что значение критических элементов в утопическом
социализме «стоит в обратном отношении к историческому раз­
145


витию»,. Чем больше развивается, чем более определенный ха­
рактер принимает деятельность тех общественных сил, которые
«укладывают» новую Россию и несут избавление от современ­
ных социальных бедствий, тем быстрее критически-утопический
социализм «лишается всякого практического смысла и всякого
теоретического оправдания».
Четверть века тому назад критические элементы учения
Толстого могли на практике приносить иногда пользу некото­
рым слоям населения вопреки реакционным и утопическим
чертам толстовства. В течение последнего, скажем, десятилетия
это не могло быть так, потому что историческое развитие шагну­
ло не мало вперед с 80-х годов до конца прошлого века. А в
наши дни, после того,, как ряд указанных выше событий поло­
жил конец «восточной» неподвижности, в наши дни, когда такое
громадное распространение получили сознательно-реакционные,
в узко-классовом, в корыстно-классовом смысле реакционные
идеи «веховцев» среди либеральной буржуазии, — когда эти
идеи заразили даже часть почитай-что марксистов, создав «лик­
видаторское» течение, — в наши дни всякая попытка идеализа­
ции учения Толстого, оправдания или смягчения его «непротив­
ленства», его апелляций к «Духу», его призывов к «нравствен­
ному самоусовершенствованию», его доктрины «совести» и все­
общей «любви», его проповеди аскетизма и квиетизма и т. п.
приносит самый непосредственный и самый глубокий вред.
В. Ильин (В. И. Ленин)
«Звезда», 1911, № 6, 22 января (14 февраля).
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 100—104.

ОТСЮДА И ДОСЮДА
і
В № 311 «Киевской Мысли» г. Homunculus1 возвестил, что
вся Россия разделилась на два лагеря: «Одни просто любят
Толстого, другие — отсюда и досюда». У г. Homunculus’a вышло
при этом, что люди более или менее передового .образа мысли
просто любят Толстого, между тем как охранители и реакцио­
неры любят его лишь «отсюда и досюда». Я не принадлежу ни
к реакционерам, ни к охранителям. Этому, надеюсь, поверит
г. Homunculus. И, тем не менее, я тоже не могу «просто любить
Толстого»; я тоже люблю его только «отсюда и досюда». Я счи­
таю его гениальным художником и крайне слабым мыслителем.
Больше того: я полагаю, что лишь при полном непонимании
взглядов Толстого можно утверждать, как это делает г. Воло­
дин2 в той же «Киевской Мысли» (№ 310): «С Толстым радост­
но. Без Толстого страшно жить». По-моему, как раз наоборот:
146


«жить с Толстым» так же страшна, как «жить», например, с
Шопенгауэром. А если этого не замечает, в «простоте» любви
своей к Толстому, нынешняя наша «интеллигенция», то мне
кажется, что это — очень плохой знак. Прежде, скажем в эпоху
покойного Н. Михайловского, Толстого любили передовые рус­
ские люди именно только «отсюда и досюда». И это было гораз­
до лучше.
Я знаю, с этим согласятся теперь лишь очень немногие. Но
что же делать? Если бы против меня высказались даже® все пе­
редовые «интеллигенты» нынешней России, то я все-таки не мог
бы думать иначе. Пусть меня объявят еретиком. Это не беда.
Еще Лессинг вполне справедливо заметил: «Вещь, называемая
еретиком, имеет свою очень хорошую сторону. Еретик, это —
человек, который, по крайней мере, хочет смотреть своими соб­
ственными глазами». Конечно, еще не достаточно- быть еретиком,
чтобы ясно видеть. Тот же Лессинг не менее справедливо при­
бавляет: «Спрашивается только, хороши ли те глаза, которыми
хочет смотреть еретик». С еретиком можно, а иногда даже
должно, спорить. Это так. Но все-таки не мешает иногда выслу­
шать еретика. Это тоже не подлежит сомнению.
Вот я и предлагаю поспорить со мною, например, г. Воло­
дину. Он говорит: «с Толстым радостно». А я возражаю: «нет,
с Толстым страшно». Кто же прав? Об этом пусть судит чита­
тель, которому я постараюсь разъяснить свой взгляд.
Само собой разумеется, что, говоря: «с Толстым страшно»,
я имею в виду Толстого-мыслителя, а не Толстого-художника.
С Толстым-художником тоже может быть страшно, но- только не
мне, и, вообще, не людям моего образа мыслей; нам с ним, на­
против, очень «радостно». А вот с Толстым-мыслителем нам,
действительно, страшно. То есть, чтобы выразиться точнее,- было
бы страшно, если бы мы могли сжить» Толстым-мыслителем.
К счастью, об этом не может быть и речи: наша точка зрения
прямо противоположна точке зрения Толстого.
Толстой говорит о себе: «Я пришел ведь к вере потому, что
помимо веры я ничего, наверное ничего, не имею, не нашел, кро­
ме погибели» *.
Тут, как видите,- заключается весьма серьезный довод в мою
пользу. Человек, который проникся бы настроением Толстого,
сильно рисковал бы не найти перед собой ничего, кроме погибе­
ли. А это, в самом деле, страшно. Правда,. Толстой спасся от
погибели верой. А в каком положении окажется человек, кото­
рый, проникшись настроением Толстого, останется неудовлетво­
ренным его верой? У такого человека будет только один выход:
погибель, в которой, как это всем известно, нет ничего «радост­
ного».
* Л. Н. Толстой. Исповедь, изд. Парамонова, с. 55.

Г47


Каков был тот путь, который привел Толстого к его вере?
По словам самого Толстого, он пришел к вере путем искания
бога. И это искание бога было, — говорит он, — «не рассужде­
ние, но чувство, потому что это искание вытекало не из моего
хода мыслей, — оно было даже прямо противоположно им, —
но оно вытекало из сердца» *. Однако Толстой выражается не­
точно. На самом деле его искание бога вовсе не исключало рас­
суждения. Это доказывается, между прочим, следующими строч­
ками:
«Помню, это было раннею весной, я один был в лесу, при­
слушиваясь к звукам леса. Я прислушивался и думал все об
одном, как я постоянно думал все об одном и том же эти по­
следние три года. Я опять искал бога.
«Хорошо, нет никакого бога, — говорил я себе, — нет такого,
который бы был не мое представление, но действительность,
такая же, как вся моя жизнь, — нет такого. И ничто, никакие
чудеса не могут доказать такого, потому что чудеса будут мое
представление, да еще неразумное.
«Но понятие мое о боге, о том, которого я ищу? — спросил
я себя. — Понятие-то это откуда взялось?» И опять при этой
мысли во мне поднялись радостные волны жизни. Все вокруг
меня ожило, получило смысл. Но радость моя продолжалась недолго. Ум продолжал свою работу. «Понятие бога, — не бог, —*
сказал я себе. — Понятие есть то, что происходит во мне, поня­
тие о боге есть то, что я могу возбудить и могу не возбудить в
себе. Это не то, чего я ищу. Я ищу того, без чего бы не могла
быть жизнь». И опять все стало умирать вокруг меня и во мне,
и мне опять захотелось убить себя» **
.
Это целый диспут с самим собой. Ну, а в диспуте нельзя
обойтись без рассуждений. Не обошелся без него Толстой и там,
где его мучительный спор с самим собой склонился в отрадному
для него выводу:
«Что же такое эти оживления и умирания? Ведь я не живу,
когда теряю веру в существование бога, ведь я бы уж давно
убил себя, если бы у меня не было смутной надежды найти его.
Ведь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую его и
ищу его. Так чего же я ищу еще? — вскрикнул во мне голос.—
Так вот он. Он то, без чего нельзя жить. Знать бога и жить —•
одно и то же. Бог есть жизнь» ***
.
Но, конечно, не одно рассуждение привело Толстого к его
вере. Его логические операции, бесспорно, совершались на
основе сильного и неотвязного чувства, которое он сам характе­
ризует следующими словами: «Это было чувство страха, сирот­
* Там ж е, с. 46.
** Т а м ж е, с. 48.
*** Там ж е, та же с.

148


ливости, одиночества среди всего чужого и надежды на чью-то
помощь» *.
Только это чувство и объясняет нам, каким образом Толстой
мог не заметить слабой стороны своего рассуждения. В самом
деле. Из того, что я живу только тогда, когда верю в существо­
вание бога, еще не следует, что бог существует: из этого сле­
дует только то, что я сам не могу существовать без веры в бога.
А это обстоятельство может быть объяснено воспитанием, при­
вычками и т. п. Толстой сам говорит:
«И странно, что та сила жизни, которая возвратилась ко
мне, была не новая, а самая старая, — та самая, которая влекла
меня на первых порах моей жизни. Я вернулся во всем к самому
прежнему, детскому и юношескому. Я вернулся к вере в ту во­
лю, которая произвела меня и чего-то хочет от меня; я вернул­
ся к тому, что главная и единственная цель моей жизни есть то,
чтобы быть лучше, т. е. жить согласнее с этой волей; я вернулся
к тому, что выражение этой воли я могу найти в том, что в
скрывающейся для меня дали выработало для руководства сво­
его все человечество, т. е. я вернулся к вере в бога, в нравствен­
ное совершенствование и в предание, передававшее смысл жиз­
ни. Только та и была разница, что тогда все было принято бес­
сознательно, теперь же я знал, что без этого я не могу жить» **
.
Толстой напрасно считает странным то обстоятельство, что
возвратившаяся к нему сила жизни «была не новая, а самая
старая» детская вера. Странного тут ничего нет. Люди нередко
возвращаются к своим детским верованиям; для этого необхо­
димо только одно условие, — сильный след, оставленный в душе
такими верованиями. Столь же напрасно Толстой говорит о себе:
«Судя по некоторым воспоминаниям, я никогда и не верил
серьезно, а имел только доверие к тому, чему учили, и к тому,
что исповедовали предо мной большие; но доверие это было
очень шатко» ***
.
Нет, память изменила Толстому. По всему видно, что детские
верования чрезвычайно, глубоко проникли в его душу
,
****
и ес­
ли он, по своей впечатлительности, легко поддался потом влия­
нию неверующих товарищей, то влияние это осталось крайне по­
верхностным *****
.
Впрочем, в другом месте своей «Исповеди»
* Т а м ж е, с. 46.
** Т а м ж е, с. 49.
*** Т а м ж е, с. 3.
**** «Воспитанный в патриархально-аристократической и по-своему рели­
гиозной среде, — рассказывает биограф Толстого г; П. Бирюков, — Лев Ни­
колаевич в детстве своем был религиозен» (Л. Н. Толстой. Биография. Соста­
вил П. Бирюков. Том I, с. ПО).
***** Г-ну Бирюкову это представляется так: «Но, конечно, эта рациона­
листическая критика не могла тронуть основ души его. Эти основы выдержа­
ли страшные житейские бури и вывели его на истинный путь». (Там же,
с. 111.)

149


Толстой сам говорит, что христианские истины всегда были близ­
ки ему
.
*
Это несомненно, по крайней мере, в том ограниченном
смысле, что Толстому всегда была близка основа: не только
христианского, но и всякого вообще религиозного миросозерца­
ния: анимистический взгляд на отношение «конечного» к «беско­
нечному». Вот чрезвычайно убедительный пример. Мы уже зна­
ем, что, начав искать бога, Толстой переживал тяжелые страда­
ния в те минуты, когда его рассудок отвергал, одно за другим,
известные ему доказательства бытия божия. Тогда он чувство­
вал, что жизнь его «останавливается», и тогда он снова и снова
принимался доказывать себе, что бог существует. Как же дока­
зывать? А вот как:
«Но опять и опять, с разных других сторон, я -приходил к
тому же признанию, что не мог же я без всякого повода, при­
чины и смысла явиться на свет, что не могу я быть таким вы­
павшим из гнезда птенцом, каким я себя чувствовал. Пускай я,
выпавший птенец, лежу на спине, пищу в высокой траве, но я
пищу оттого, что знаю, что меня в себе выносила мать, высижи­
вала, грела, кормила, .любила. Где она, эта мать? Если забро­
сили меня, то кто же забросил? Не могу я скрыть от себя, что
любя родил меня кто-то. Кто же этот кто-то? — Опять бог?»
**
Так рассуждают все религиозные люди, совершенно незави­
симо от того, верят ли они в одного бога или же в нескольких.
Главная отличительная черта подобного рассуждения состоит в
его полнейшей логической несостоятельности: оно предполагает
доказанным именно то, что требуется доказать, — существова­
ние бога. :Раз признав существование бога и раз представив себе
бога по своему собственному образу и подобию, человек затем
уже без всякого труда объясняет все йвления природы и общест­
венной жизни. Еще Спиноза очень хорошо сказал: «Люди обык­
новенно предполагают, что все вещи в природе, подобно им
самим, действуют для какой-нибудь цели, и даже за верное
утверждают, что и сам бог направляет все к известной опреде.ленной цели (-ибо они говорят, что бог сотворил все для челове­
ка, а человека сотворил для того, чтобы он почитал его) ***
.
Это
как раз то, что предполагается у Толстого: телеология (точка
зрения целесообразности). Бесполезно было бы распространять­
ся о том, что объяснения, до которых доходят люди, стоящие на
телеологической точке зрения, на самом деле ровно ничего не
объясняют и, как карточные домики, разлетаются от первого
прикосновения серьезной критики. Но необходимо отметить, что
Толстой не мог или не хотел понять этого. Жизнь представля­
лась ему возможной только тогда, когда он становился на теле­
* «Исповедь», с. 41.
** Там ж е, с. 47.
*** Спиноза. Этика, с. 44.

150


ологическую точку зрения: «Как только я сознавал,. — говорит
он, — что есть сила, во власти которой я нахожусь, так тотчас
же я чувствовал возможность жизни»
.
*
Понятно почему: смысл
жизни определялся в этом случае волею того существа, во
власть которого отдавал себя Толстой. Оставалось слушаться и
не рассуждать. Толстой так и говорит:
«Жизнь мира совершается по чьей-то воле — кто-то этою
жизнью всего мира и нашими жизнями делает свое- какое-то
дело. Чтобы иметь надежду понять- смысл этой воли, надо преж­
де всего исполнить ее,, делать то, чего- от нас хотят. А если я не
буду делать того, чего хотят от меня, то и не пойму никогда и
того, чего хотят от меняг а уж тем- менее — чего хотят от всех
нас и от всего мира» **
.
И

Чего же хочет от всех нас и от всего мира «чья-то воля»?
Толстой отвечает: «Воля... пославшего есть разумная (добрая)
жизнь всего мира.. Стало быть, дело жизни есть внесение истины
в! мир ***
.
Иначе сказать: «чья-то воля» требует от нас служе­
ния добру и истине. Еще иначе: «чья-то воля» является для
нас единственным источником истины и добра. Толстой думает,
что если бы не было «чьей-то воли», направляющей людей к
добру и истине, то они погрязли бы в зле и в заблуждении. Это
то, что у Фейербаха называется опустошением' человеческой ду­
ши. Все, что есть в ней хорошего, отнимается от нее и записы­
вается на счет «чьей-то воли», создавшей человека, равно как
и весь остальной мир. Толстой совершенно опустошает чело­
веческую душу, говоря, что «все доброе, что есть в человеке, —
только то, что в нем божеского». Вот я и спрашиваю гг, Нотнпсиіпэ’а, Володина2 и всех тех, которые разделяют их взгляд
на Толстого, неужели не «страшно жить» с человеком, предаю­
щимся подобному опустошению человеческой души? И я буду
утверждать, что очень страшно, до тех пор, пока мне не дока­
жут противного.
Впрочем, я неверно выразился, сказав, что Толстой преда­
вался опустошению человеческой души. Чтобы выразиться точ­
нее, надо сказать так: Толстой предпочитал человеческую душу
пустою и старался наполнить ее добрым содержанием. Не нахо­
дя источника в ней самой, он апеллировал к «чьей-то воле»-. Как
же возникло это постоянно встречающееся у него предположе­
ние о пустоте человеческой души?
Ставя этот вопрос, я прошу читателя вспомнить сказанное
* «Исповедь», с. 47.
** Т а м ж е, с. 45.
*** Там ж е, с. 47.
151

-


мною выше о том, что Толстой пришел к вере путем известного
рассуждения, поддержанного известным чувством. Рассудочная
сторона этого процесса теперь уже достаточно ясна для нас.
Легко понять, что, усвоив себе точку зрения телеологии, человек
поступил бы непоследовательно, если бы продолжал смотреть
ка себя, как на самостоятельный источник нравственности. Но
мы уже знаем, что рассуждение, приводящее к телеологии, не
выдерживает серьезной критики. Что же мешало Толстому за­
метить слабую сторону этого рассуждения? Я отчасти уже отве­
тил и на этот вопрос, сказав, что детские верования глубоко
залегли в душе Толстого. Теперь мне хочется взглянуть на дело
с другой стороны. Мне хочется определить, как создалось то
настроение Толстого, благодаря которому он ухватился за дет­
ские верования как за единственный якорь спасения, закрыв
глаза на их неосновательность. Тут я опять обращусь к его
«Исповеди».
Рассказав, каким образом он остался в стороне от идейного
движения шестидесятых годов и каким образом жизнь его со­
средоточилась «в семье, в жене и в детях, и потому в заботах
об улучшении средств к жизни», Толстой сообщает, что на него
стали находить тяжелые минуты уныния и недоумения. «Среди
моих мыслей о хозяйстве, которые очень меня занимали в то
время, — говорит он, — мне вдруг приходил в голову вопрос:
«Ну хорошо, у тебя будет 6.000 десятин, в Самарской губер­
нии — 300 голов лошадей, а потом?»... И я совершенно опешивал и не знал, что думать дальше. Или, начиная думать о том,
как я воспитаю детей, я говорил себе: «зачем?» Или, рассуждая
о том, как народ может достигнуть благосостояния, я вдруг
говорил себе: «А мне что за дело?» Или, думая о той славе,
которую приобретут мне мои сочинения, я говорил себе: «Ну
хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина', Шекспира, Моль­
ера, всех писателей в мире, — ну, и что ж?»... И я ничего не мог
ответить» *.
Что же мы видим? Забота о личном счастье не удовлетворяет
Толстого, забота о народном благосостоянии совсем не увлекает
его («а мне что за дело?»). Получается душевная пустота, в
самом деле устраняющая всякую возможность жизни. Нужно во
что бы то ни стало наполнить ее. Но чем? Или заботой о лич­
ном благосостоянии, или заботой о благосостоянии народа, или,
наконец, и той, и другой вместе. Но мы видели, что забота
о личном благосостоянии не удовлетворяла Толстого, забота о
* Там ж е, с. 45. — В другом месте он выражается еще решительнее:
«Важно то, чтобы признать бога хозяином и знать, чего он от меня требует,
а что он сам такое, и как он живет, я никогда не узнаю, потому что я ему
не пара. Я работник, — он хозяин» («Спелые Колосья». Сборник мыслей и
афоризмов, извлеченных из частной переписки Л. Н. Толстого. Составил с
разрешения автора Д. Р. Кудрявцев. С. 114).

152


благосостоянии народа не увлекала его; поэтому и из сочетания
этих двух забот ничего не могло выйти, кроме нуля. А это зна­
чит, что ни в личной, ни в общественной жизни не было ничего
такого, что могло бы заполнить мучившую нашего великого
художника душевную пустоту. Поневоле ему пришлось повер­
нуться от земли к небу, т. е. искать «в чьей-то «чужой» воле»
необходимого ответа на вопрос: «зачем я живу?» В этом и за­
ключается разгадка того, что Толстой не заметил несостоятель­
ности своих детских верований. Точка зрения телеологии оказа­
лась неизбежной в его положении. Он не сам опустошил свою
душу; ее опустошила окружавшая его обстановка. А когда он
почувствовал ее пустоту и захотел заполнить ее каким-нибудь
содержанием, то по указанной причине он не мог найти другого
содержания, кроме того, которое шло сверху, диктовалось «чьейто волей». В этом все дело.
«Радостно» ли жить с человеком, который ни в личной, ни
в общественной жизни не находит ничего, способного захватить
и увлечь его? Не только., не «радостно», а прямо «страшно». Да
ведь и ему самому жить было именно страшно, а не радостно.
Радостно было жить с теми современниками Толстого, которые
говорили себе словами известной некрасовской песни:
Доля народа,
Счастье его,
Свет и свобода
Прежде всего 3.

Но Толстой был настроен совершенно иначе. Мысль о народ­
ном счастье и о народной доле не имела над ним силы; ее от­
гонял равнодушный вопрос: «а мне что за дело?» Вот почему он
был и остался в стороне от нашего освободительного движения,
И вот почему люди, сочувствующие этому движению, не пони­
мают или самих себя, или Толстого, когда называют его «учи­
телем жизни». Беда Толстого в том и заключалась, что он не
мог учить жизни ни себя, ни других.
Толстой был и до конца жизни остался большим барином.
Прежде этот большой барин спокойно пользовался теми жиз­
ненными благами, которые доставляло ему привилегированное
положение. Потом, — ив этом сказалось влияние на него людей,
думавших о счастье народа и о доле его, — он пришел к тому
'убеждению, что эксплуатация народа, служащая источником
этих благ, безнравственна. И он решил, что «чья-то воля», дав­
шая ему жизнь, запрещает ему эксплуатировать народ. Но ему
не пришло в голову, что недостаточно самому воздерживаться
от эксплуатации народа, а нужно содействовать созданию таких
общественных отношений, при которых исчезло бы деление
общества на классы, а следовательно, и эксплуатация одного
класса другим. Его учение о нравственности осталось чисто-от­
рицательным: «Не сердись. Не блуди. Не клянись. Не воюй. Вот
153


в чем-- для меня сущность учения Христа» *. И эта. отрицатель­
ная нравственность была в своей односторонности несравненно
ниже того положительного нравственного учения^ которое выра­
боталось среди людей, «прежде всего» ставящих «счастье наро­
да» и «долю его»-. А. если- теперь 'даже эти люди готовы видеть
и Толстом своего учителя и сбоку совесть, то для этого есть толь­
ко одно объяснение: тяжелая: жизненная обстановка покачнула
в-них веру в самих себя и в свое собственное учение. Разумеется,
очень жаль, что так случилось. Но будем надеяться,: что скоро
опять будет иначе.. В самом увлечении Толстым слышится- очень
явственный намек на это; Я думаю, что чем больше будет креп­
нуть это увлечение, тем ближе будет от нас. та минута,, когда
люди, не довольствующиеся отрицательной нравственностью,
увидят, что их учителем нравственности Толстой быть не может.
Это представляется парадоксом, но это действительно так.
Мне скажут: однако смерть Толстого4 взволновала весь ци­
вилизованный мир. Я отвечу: да, но досмотрите, например, на
Западную Европу,, и вы сами увидите,„ кто «просто любит» там
Толстого, и кто любит его. «отсюда и; досюда». «Просто любят»
его (с большей или меньшей степенью искренности и интенсив­
ности) идеологи .высших классов, т. е. те, которые сами готовы
удовольствоваться отрицательной нравственностью и которые,
не имея широких общественных, интересов, стремятся наполнить
свою душевную пустоту разными религиозными исканиями.
А «отсюда и досюда» любят Толстого^ те сознательные предста­
вители трудящегося населения,, которые- не довольствуются отри­
цательной нравственностью^ и которые' не: имеют никакой нужды
мучительно- доискиваться смысла своей жизни,, так. как они дав­
но уже «радостно» нашли его- в движении к великой обществен­
ной цели.
А «откуда» и «докуда» именно любят Толстого люди этого
второго разряда?
На это легко ответить. Люди этого второго разряда ценят в
Толстом такого писателя,, который хотя и не понял борьбы за
переустройство общественных отношений, оставшись к ней со­
вершенно равнодушным,, но глубоко почувствовал, однако
*
не­
удовлетворительность нынешнего общественного строя. А глав­
ное— они ценят в нем такого писателя,, который воспользовал­
ся своим огромным художественным талантам для того
*
чтобы
наглядно, хотя,, правда, только, эпизодически, изобразить эту
неудов л етв о р ительность.
Вот «откуда» и вот «докуда» любят Толстого действительно
передовые люди нашего времени.
Г. Плеханов

«Звезда»,. 1910; № 1, Ій (29). декабря.
* «Спелые- Колосья», с. 216.
154


ЕЩЕ О ТОЛСТОМ
1

Л. И. Аксельрод в своей, — к сожалению, слишком мало изве­
стной русским читателям, — книге «Tolstois Weltanschauung und
ihre Entwickelnd» (Stuttgart, 4902) говорит (стр. 13—15), что
уже в самых первых произведениях Л. Н. Толстого высказаны
многие из составных частей того учения, которое он проповедывал, вызывая так много толков, в последний период своей лите­
ратурной деятельности. И это совершенно справедливо. Тому,
кто усомнился бы в этом, я укажу на один из примеров, приво­
димых самой Л. И. Аксельрод. Лидо, от имени которого ведется
рассказ в знаменитом ряде очерков: «Детство. Отрочество.
Юность», говорит о себе: «Раз мне пришла мысль, что счастье
не зависит от внешних причин, а от нашего отношения к ним,
что человек, привыкший переносить страдания, не может быть
несчастлив, — и, чтобы приучить себя к труду, я, несмотря на
страшную боль, держал по пяти минут в вытянутых рудах лек­
сиконы Татищева или уходил в чулан и веревкой стегал себя по
голой спине так больно, что слезы невольно выступали на гла­
зах» (стр. 183).
Можно сказать, нимало не опасаясь преувеличения, что здесь
мы встречаемся с той самой мыслью, которая руководила
гр. Толстым в течение последнего периода его литературной дея­
тельности, того периода, когда он сделался «учителем жизни».
Правда, в течение этого периода он никому не рекомендовал
держать в вытянутых руках лексиконы Татищева или стегать
себя веревкой по голой спине. Но вся его проповедь опиралась
на противопоставление «духа» «телу», «вечного» — «временно­
му». А это противопоставление неизбежно ведет к тому выводу,
что счастье человека «не зависит от внешних причин», всегда
имеющих, разумеется, лишь «временный характер», и Толстой
не только не боится этого вывода, :но с непоколебимым убежде­
нием повторяет его, особенно там, где им оттеняется противо­
положность его учения учению социалистов. Социалисты утверж*дают, что счастье общественного человека зависит от «внешней
причины», называемой общественным строем. Поэтому.они ста­
вят своей «конечной целью» определенное преобразование этого
строя. Гр. Толстому очень не хотелось, чтобы люди этого на­
правления приобрели влияние на рабочий класс. И вот он пишет
брошюру «К рабочему народу», где говорится: «Нет ничего
вреднее для людей той мысли, -что причины бедственности их
положения не в них самих, а во внешних условиях. Стоит только
человеку или обществу людей вообразить, что испытываемое им
зло происходит от внешних условий, и направить свое внимание
и силы на изменение этих внешних условий, и зло-будет только
155


увеличиваться. Но стоит человеку или обществу людей искрен­
но обратиться на себя и в себе и в своей жизни поискать причи­
ны того зла, от которого он или оно страдает, и причины эти
тотчас же найдутся и сами собой уничтожатся» (стр. 39).
Сопоставляя эти строки с тем местом из «Отрочества», на
которое указывает Л. И. Аксельрод, мы видим, что толстовская
проповедь в самом деле является лишь систематическим изло­
жением одной из тех мыслей, которые очень рано приходили в
голову гр. Толстому.
Сам Толстой иногда просто говорит, что в начале восьмиде­
сятых годов с ним случился коренной переворот. Но в других
местах он выражается определеннее и гораздо точнее. Он гово­
рит: «Со мной случился переворот, который давно готовился во
мне и задатки которого всегда были во мне» *. Это едва ли не
самое правильное выражение того, что случилось с автором
«Войны и Мира». Нужно только хорошо вдуматься в это выра­
жение.
В чем собственно заключался «переворот», по собственному
признанию гр. Толстого давно готовившийся в нем? «Исповедь»
отвечает на это следующим образом: «Со мной случилось то, —
говорит он в ней,— что жизнь нашего круга—богатых, ученых —не только опротивела мне, но потеряла всякий смысл. Все наши
действия, рассуждения, наука, искусство — все это предстало
мне в новом значении. Я понял, что все это — одно баловство,
что искать смысла в этом нельзя. Жизнь же всего трудящегося
народа, всего человечества, творящего жизнь, представилась
мне в ее настоящем значении. Я понял, что это — сама жизнь
и что смысл, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принял
его» (стр. 43).
Итак, «переворот» состоял, во-первых, в том, что жизнь выс­
шего класса не только опротивела Толстому, но потеряла в его
глазах всякий смысл; во-вторых, в том, что жизнь трудящегося
народа получила для него большую привлекательность, а смысл,
придаваемый трудящимся народом этой жизни, был признан
им «истиной». Рассмотрим обе эти стороны «переворота», и по­
стараемся определить, в какой мере каждая из них была подго­
товлена прежними взглядами нашего автора.
II

Начнем с высшего класса. В брошюре «Какова моя жизнь?»
Толстой сообщает между прочим те размышления, на которые
он был наведен большим балом, происходившим в Москве в
марте 1884 г., как раз в тот самый день, когда ему пришлось
увидеть несколько потрясающих сцен из жизни московской бед­
ноты. Он пишет:
* «Исповедь», изд. «Донской Речи», с. 43.
156


«Ведь каждая из женщин, которая поехала на этот бал в
150-рублевом платье, не родилась на балу или у m-meMinangoit,
а она жила в деревне и видела мужиков, знает свою няню и
горничную, у которых отцы и братья бедные, для которых вы­
работать 150 рублей на избу есть цель длинной трудовой жиз­
ни; она знает это; как же она могла веселиться, когда она зна­
ла, что она на этом бале носила на своем оголенном теле ту
избу, которая есть мечта брата ее доброй горничной?»
(стр. 160)
Мы знаем, как могла веселиться каждая из этих нарядных
дам. Сам Толстой со своим неподражаемым искусством изобра­
зил нам их психологию. Мы помним, как веселилась Наташа
Ростова на балу, происходившем в Петербурге накануне нового
1810 года; мы не забыли и приготовления к нему.
«Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она
в этот день встала в 8 часов утра и целый день находилась в
лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого
утра были устремлены на то, чтобы они все: она, мама, Соня,
были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились
вполне ей. На графине должно было быть масака бархатное
платье, на них двух белые дымковые платья на розовых шелко­
вых чехлах с розанами в корсаже. Волоса должны были быть
причесаны à la grecque».
Наташа тоже родилась не на балу и не в магазине мод, она
тоже жила в деревне, — в своем родовом Отрадном, — и видела
мужиков; она тоже знала свою няню и своих горничных, отцы
и братья которых, конечно, не могли быть богаты, но тем не
менее ей и в голову не приходило спросить себя, сколько стоило
то масака бархатное платье, которое должно было быть на ее
матери, и те белые дымковые платья на розовых чехлах, в кото­
рые должны были одеться она с Соней. А главное, — этот во­
прос не возникал, как видно, и у самого Толстого. В превосход­
ном, поистине увлекательном описании сборов Наташи на бал
на него нет и намека.
Толстой продолжает: «Но, положим, она (т. е. каждая из
женщин, которая поехала на бал в 150-рублевом платье. —■
Г. П.) могла не сделать этого соображения; но того, что бархат
и шелк, цветы и кружева и платья не растут сами собой, а их
делают люди, ведь этого, казалось бы, она не могла не знать,
казалось бы, не могла не знать того, какие люди делают все
это, при каких условиях и зачем они делают это. Ведь она не
может не знать того, что швея, с которой она еще бранилась,
совсем не из любви к ней делала ей это платье» *.
Это правильно. Но ведь и Наташа не могла не знать, что не
растут сами собою ни белые дымковые платья на розовых шел­
* «Какова моя жизнь?», с. 160.

157


ковых чехлах, ни бархат «масака». Не могла она не знать и то­
го, что швеи, шившие платья ей, Соне и старой графине, делали
это не из любви к ней, а повинуясь какому-то иному чувству.
Однако она совсем не останавливалась мыслью на этом. А глав­
ное — не останавливал на этом своего внимания и Толстой, так
увлекательно и с таким неподражаемым сочувствием описавший
ее сборы на бал.
Дальше. В брошюре «Какова моя жизнь?» гр. Толстой сле­
дующим образом продолжает свое обличение нарядных дам:
«Но, может быть, они так отуманены, что и этого они не
соображают. Но уж того, что пять или шесть человек старых,
почтенных, часто хворых лакеев, горничных не спали и хлопота-.
ли из-за нее, этого уж она не могла не знать. Она видела их
усталые, мрачные лица» (стр. 161).
Положим. Однако вспомним, как было с Наташей. «Дело
стояло за Наташиной юбкой, которая была слишком длинна; ее
подшивали две девушки, обкусывая торопливо нитки. Третья
с булавками в губах и зубах бегала от графини к Соне; четвер­
тая держала на высоко поднятых руках все дымковое платье».
Автор «Войны и Мира» повествует об этом с эпическим
спокойствием. Видно, что его нимало не смущает здесь вопрос,
насколько справедливы такие общественные отношения, при
которых одна часть общества осуждена на постоянный труд для
того, чтобы доставить другой, несомненно меньшей его части
возможность наслаждаться жизнью: одеваться в шелк и бархат,
веселиться на балах и т. д. И это мы видим не только там, где
речь идет о приготовлениях Наташи к балу.
Описывая псовую охоту Ростовых в Отрадном, Толстой ми­
моходом сообщает, что их сосед Плагин отдал за свою красно­
пегую собаку Ерзу три семьи дворовых. И это мимоходное со­
общение о беспредельном помещичьем произволе опять делается
с эпическим спокойствием, при отсутствии которого описание
охоты, даже при всем несомненном мастерстве гр. Толстого, не
могло быть таким увлекательным, каким оно вышло в романе
«Война и Мир». Значит, было время, когда сам Толстой грешил
тем .грехом, в котором он впоследствии обвинял «каждую из
женщин», ехавшую на бал в 150-рублевом платье: он совершен­
но так же, как и они, относился к факту эксплуатации одного
класса общества другим. Он не мог не знать о существовании
этого факта; но он смотрел на него, как на нечто неизбежное,
само собой разумеющееся, и поэтому не только не возмущался
им, но даже не считал нужным останавливать на нем свое вни­
мание. Его интересовало тогда не то, что испытывали люди,
подвергавшиеся эксплуатации со стороны Ростовых, Илагиных
и других членов высшего сословия, а то, как жило это высшее
сословие и как пользовалось оно тою возможностью наслажде­
ния, которая создалась для него эксплуатацией крепостных
158


«душ». Он был художественным бытописателем высшего сосло­
вия. На трудящееся население страны он смотрел тем взглядом,
каким, — по его собственному выражению, употребленному по
другому поводу, — глядят на стены: совершенно безучастно.
Потом пришло такое время, когда он отказался от этого взгляда
и стал смотреть на народ, как на носителя высшей истины. И к
этому сводилась, как уже сказано, одна из сторон переворота,
пережитого им в начале 80-х годов. Эта сторона в высшей степе­
ни интересна. Ведь именно ее наличностью объясняется то об­
стоятельство, что Толстого стали называть учителем жизни даже
многие из тех наших общественных деятелей, которые никогда
не жили, не будут, не хотят и не могут жить так, как учил Тол­
стой. И точно так же в ней надо искать объяснения того, что
после «переворота» наш автор с таким строгим осуждением стал
относиться к своему прежнему художественному творчеству: он
видел в нем художественное воспроизведение быта народных
эксплуататоров и осуждал свою роль идеализатора этого быта.
На всем этом очень стоит остановиться.
111

Граф Л. Н. Толстой, разумеется, никогда не был злым чело­
веком. Как же мог он смотреть на народ тем безучастным взгля­
дом, каким глядят на стены?
Наташа Ростова тоже никогда не была злою. Напротив, ее
характер отличался добротою и благонравием. Несмотря на это,
ее- голова оставалась совершенно недоступной для вопроса
о том, почему один класс общества живет на счет другого. Тол­
стой, который в последний период своей литературной деятель­
ности обличал роскошную и праздную жизнь высшего класса,
хорошо понимал, однако, что равнодушное отношение людей
этого класса к участи трудящегося народа еще не предполагает
злого сердца. Сказав, что женщины, поехавшие на бал в 150-руб­
левых платьях, не могли не знать, какое огромное значение име­
ли бы для крестьянина деньги, брошенные ими на свои наряды,
и не могли не видеть, что их удовольствие связано с переутомле­
нием прислуги, Толстой сейчас же прибавляет: «Но я знаю, что
они точно не видят этого». И он даже думает, что «их нельзя
осудить», так как они слепы «из-за гипнотизации, производимой
над ними балом». Танцующие на балах молодые женщины и
девушки делают то, что считается старшими хорошим. Остается,
значит, лишь вопрос: «Старшие-то как объяснят эту свою жес­
токость к людям?» А на этот вопрос брошюра «Какова
моя жизнь?» отвечает ссылкой на характер денежного хо­
зяйства.
«Я помню, видал, — говорит он, — старых, не сентименталь­
ных игроков, которые говорили мне, что игра эта была особен159


но приятна тем, что не видишь, кого обыгрываешь, как это бы­
вает в других играх; лакей приносит даже не деньги, а марки;
каждый проиграл маленькую ставку, и его огорчения не видно.
То же и с рулеткой, которая запрещена везде не даром же».
«То же и с деньгами; они не только мешают видеть, кого
эксплуатируешь, но скрывают от нас самый факт эксплуатации.
Те старшие, примеру которых следуют молодые женщины и де­
вушки, едущие на бал в роскошных платьях, говорят обыкновен­
но: «Я никого не принуждаю: вещи я покупаю, людей, горнич­
ных, кучеров я нанимаю. Покупать и нанимать, — в этом нет
ничего дурного. Я не принуждаю никого, я нанимаю; что ж
тут дурного?» *
Так, в самом деле, часто рассуждают люди высшего класса
там, где господствует денежное хозяйство. Но так не мог рас­
суждать, например, граф Ростов. Он «не нанимал» своих кре­
постных, а между тем этот несомненно добрый человек с самой
спокойной совестью смотрел и на окружавшую его роскошь, и
на то, что почти каждое удовольствие его семьи предполагало
эксплуатацию чужого труда. Скажу больше.
Сам Толстой показывает нам, что бывают такие положения,
когда указанная эксплуатация нисколько не возмущает даже
тех, которые ей подвергаются. Когда отправлявшиеся на бал
Ростовы заехали за фрейлиной Перонской, то у нее, «как у Рос­
товых, старая горничная восторженно любовалась нарядом,
своей госпожи, когда она в желтом платье с шифром, вышла в
гостиную». Это приводит мне на память рассказ одного путе­
шественника о том, что в некоторых местностях Африки рабы
смотрят на побег, как на бесчестное дело, лишающее рабовла­
дельца его законной собственности. Выходит, стало быть, что
дело не только в гипнотизации, производимой балом, и не толь­
ко в условиях денежного хозяйства. Власть «гипноза» оказы­
вается чрезвычайно широкой: временами она подчиняет себе не
только эксплуататоров, но и эксплуатируемых. И вот эта-то
чрезвычайно широкая власть «гипноза», и только она одна, и
объясняет то, сначала как будто непонятное, психологическое
явление, что такой несомненно хороший человек, каким всегда
был Л. Н. Толстой, мог быть в течение долгого времени худо­
жественным бытописателем высшего сословия и смотреть на
эксплуатируемый народ тем безучастным взглядом, каким
смотрят на стену: на нем самом сказалось влияние «гипноза».
Человек, выросший при данных общественных условиях, скло­
нен считать эти условия естественными и справедливыми до тех
пор, пока его понятие не изменится под влиянием каких-нибудь
новых фактов, мало-помалу порождаемых теми же самыми
условиями.
* «Какова моя жизнь?», с. 161.

160


IV

Переворот, пережитый Толстым в начале восьмидесятых го­
дов, заключался преимущественно в том, что наш великий
писатель вышел из того гипнотического состояния, в которое
он попал под влиянием окружавшей его общественной среды и
находясь в котором он выступил в нашей литературе как худо­
жественный бытописатель высшего сословия. Освободившись от
гипноза, он самым резким образом осудил свою художествен­
ную деятельность. Это было, разумеется, очень несправедливо;
но психологически .это было совершенно понятно, как следствие
только что пережитого им переворота. Притом же резкость
этого осуждения в огромной степени увеличилась некоторыми,
весьма достойными замечаниями, особенностями его взглядов и
привычек мысли.
Белинский говорит в одном из писем к своим московским
друзьям, что «у художественных натур ум уходит в талант, в
творческую фантазию, — и потому в своих творениях, как поэ­
ты, они страшно, огромно умны; а как люди — ограниченны и
чуть не глупы (Пушкин, Гоголь)».
Это явно несправедливо по отношению к Пушкину, который
был «страшно, огромно умен» не только как художник, но и как
человек: то, что Белинский называет здесь его ограниченностью,
было на самом деле лишь узостью известных сословных поня­
тий, без критики усвоенных нашим гениальным поэтом, т. е.
являлось недостатком не отдельного лица, а целого сословия.
Кроме того, Белинский выразился бы правильнее, если бы вме­
сто: «.как люди» сказал: «как мыслители». С этой поправкой
его замечание можно было бы с полным правом применить, на­
пример, к Гоголю. Только г. Волынский (см. его книгу «Русские
критики») мог не заметить, что в книге «Выбранные места из
переписки с друзьями» Гоголь показал себя крайне ограничен­
ным мыслителем. И то же самое приходится, к сожалению, ска­
зать об авторе «Войны и Мира»: его огромный ум до такой сте­
пени «ушел в талант, в творческую фантазию», что' в роли
мыслителя граф Толстой везде обнаруживает почти ребяческую
беспомощность. По приемам своего мышления он был типичным
метафизиком. «Да — да, нет — нет; что сверх того, то от лука­
вого» — вот формула, по которой совершаются все операции
его мысли. Поэтому он не мог допустить относительной (истори­
ческой) правомерности таких общественных отношений, кото­
рые заслуживают осуждения с точки зрения нынешних нравст­
венных понятий. Маркс говорит в предисловии к 1-му изданию
I тома своего «Капитала», что он менее, нежели кто-нибудь
другой, склонен делать отдельного человека ответственным за
отношения, продуктом которых он остается даже тогда, когда
восстает против них.
6 Часть общепролетарского дела

16І


Это весьма гуманный взгляд — самый гуманный изо всех
возможных. Но до такого гуманного взгляда способен возвы­
ситься только материалист, понимающий, что человек есть про­
дукт окружающих его условий. Толстой никогда не понимал
этого. Материалистический взгляд на человека, как на продукт
окружающей его среды, — взгляд, к изложению и защите кото­
рого так часто и с такой любовью возвращался в нашей литера
*
туре Н. Чернышевский, — представлялся ему в совершенно
нелепом виде.' Обращаясь к одному из своих корреспондентов,.
Толстой пишет:
«Вы говорите, — и это говорят многие,. — что нельзя на­
деяться' на свои усилия, нельзя надеяться на себя. Простите
меня, но это только слова, не имеющие никакого значения ни
для меня, ни для вас. То, что человек не должен надеяться на
себя, может сказать материалист, представляющий себе чело­
века сцеплением механических сил, подлежащих законам,
управляющим матернею; но для меня и для вас, как и для вся­
кого религиозного человека, есть живая сила, искра божеская,
вложенная в тело и живущая в нем» *.
Это так наивно, что вызвало бы одобрение даже со стороны
г. Мережковского. И само собою разумеется, «религиозный»
писатель, держащийся мнимо-возвышенного убеждения насчет
независимости человека от законов,, управляющих материей,
никогда не будет в состоянии взглянуть на свою собственную
деятельность, как на закономерный продукт данного хода
общественного развития. Если он заметит в известном периоде
этой деятельности какое-нибудь отклонение от того идеала, ко­
торому он предан в настоящее время, то он не может увидеть в
таком отклонении ничего, кроме греха, угасания «искры божес­
кой, вложенной в тело» и т. п. Так и произошло с гр. Л. Н. Тол­
стым. Тот период его литературной деятельности, в течение ко­
торого он был художественным бытописателем высшего сосло­
вия, стал представляться ему периодом совершенно неизвини­
тельной слабости. И такими же глазами стал он смотреть на
деятельность решительно всех великих художников, в произве­
дениях которых выражались стремления и вкусы высших клас­
сов. Первый упрек, делаемый им Шекспиру, заключается в том,
что тот не был демократом. Такие же упреки он рассыпает по
многим и многим адресам почти на каждой странице своей кни­
ги об искусстве.,
V

Такой взгляд на искусство как будто сближает гр. Л. Н. Тол­
стого с нашими просветителями шестидесятых годов. И в самом
деле, только что указанная книга сплошь и рядом предъявляет
* «Спелые Колосья», с. 22.
162


искусству такие же требования, какие предъявила ему в свое
время знаменитая диссертация Н. Г. Чернышевского «Эстети­
ческие отношения искусства к действительности». Но не надо
обманываться этим сближением.
Конечно, Толстой вполне согласился бы с Чернышевским, ко­
торого он почему-то нигде не называет, в том, что искусство
должно объяснять людям смысл жизни. Но его понимание смыс­
ла жизни было прямо противоположно тому, к которому при­
шли просветители. Те были материалистами, считавшими боль­
шим и вредным заблуждением христианское пренебрежение
к плоти. Толстой был идеалистом, поставившим это пренебре­
жение в передний угол своего учения о нравственности. Он был
так же далек от просветителей шестидесятых годов, как и от.
нынешних марксистов (конечно, я имею в виду лишь тех, кото­
рые понимают смысл своего собственного учения).
Впоследствии, возмущаясь своей прежней писательской дея­
тельностью, Толстой говорил:
«Несмотря на то, что я считал писательство пустяками в
продолжение этих пятнадцати лет, я все-таки продолжал писать.
Я вкусил уже соблазна писательства, соблазна огромного де­
нежного вознаграждения и рукоплесканий за ничтожный труд,
и предавался ему как средству к улучшению своего материаль­
ного положения и -заглушению в душе всяких вопросов о смысле
жизни моей и общей» *.
Это страшно несправедливо. Кто же поверит, что только
корыстолюбию и тщеславию Толстого мы обязаны такими див­
ными художественными произведениями, как «Война и Мир»
и «Анна Каренина»? **
В этих строках обнаружилась только что указанная мною
полная неспособность Толстого посмотреть на свою прежнюю
писательскую деятельность с исторической точки зрения. Тол­
стой грешит против самого себя, как грешит религиозный пропо­
ведник против «греховодника». Однако тут есть и доля истины
и к тому же —чрезвычайно интересной истины. Мы узнаем, что
литературный труд заглушал в душе Толстого «всякие вопросы
о смысле жизни». Спрашивается, каким же образом этот труд
мог заглушить эти вопросы? Ответ ясен. Для того, чтобы работа
Толстого над своими художественными произведениями могла
заглушать возникавшие у него вопросы о смысле жизни, необхо­
дима была наличность одного условия: противоречие того, что
он изображал в своих несравненных художественных образах,
с тем настроением, которым порождались шевелившиеся у него
вопросы. Если бы было иначе, если бы такого противоречия не
существовало, то художественное творчество Толстого не только
* «Исповедь», с. 12.
** И кто не знает теперь, что вовсе не1’ ничтожен был труд написания
этих романов.
6*

163


не заглушало бы этих вопросов, а напротив выясняло бы их.
Противоречие, несомненно, было. Но откуда оно взялось?
Так как Толстому выпала роль гениального бытописателя
высшего сословия, то естественно предположить, что противо­
речие порождено было более или менее смутным сознанием не­
справедливости тех привилегий, которыми это сословие пользо­
валось. Однако это предположение не выдерживает критики.
Как уже сказано выше, Толстой того времени смотрел на экс­
плуатируемых теми равнодушными глазами, какими глядят на
стену. Не подлежит сомнению, что из всех действующих лиц
романа «Анна Каренина» автор наиболее симпатизирует Кон­
стантину Левину. Но Левин вполне равнодушен ко всему, что
выходит за пределы его семейного благополучия. «Я думаю, —
говорит он, — что двигатель наших действий есть все-таки лич­
ное счастье».
Он не интересуется земством, потому что не видит от него
никакой для себя пользы. Он рассуждает так: «Теперь в земских
учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содейст­
вовало моему благосостоянию. Дороги не лучше и не могут быть
лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта
мне не нужно. Мировой судья мне не нужен, — я никогда не
обращаюсь к нему и не обращусь. Школы мне не только не
нужны, но даже вредны. Для меня земские учреждения просто
повинность .платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в
город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а
личный интерес меня не побуждает». Правда, симпатизируя Ле­
вину, Толстой изображает его каким-то отрицателем. Но что же
отрицает этот, поистине благородный, «дворянин»? Только не­
которые приличия, общепринятые в известном дворянском кру­
гу. Это очень немного, а главное, это еще не обнаруживает ни
малейшего интереса к положению народа. Стало быть, не в этом
направлении нужно искать тех вопросов, которые шевелились
тогда в душе Толстого и которые шли вразрез с его тогдаш­
ней литературной деятельностью. Где же искать их? Обратимся
опять к «Исповеди».
VI

«Прежде, — говорит он в ней, — сама жизнь казалась мне
исполненной смысла, и вера представлялась произвольным
утверждением каких-то совершенно ненужных мне, неразумных
и не связанных с жизнью положений. Я спросил себя тогда,
какой смысл имеют эти положения и, убедившись, что они не
имеют его, откинул их» (стр. 51).
Тут прежде всего нужно отделить неверное от верного. Тол­
стой сильно преувеличивает, говоря, что было время, когда он
был совершенно чужд религии. («Когда я 18-ти лет вышел со
164


второго курса университета, я не верил уже ни во что из того,
чему меня учили»). На самом деле, весь характер его литера­
турной деятельности последнего периода показывает, что хри­
стианское учение оставило в его душе гораздо более глубокий
след, нежели он думал. Как справедливо заметила Л. И. Аксель­
род, это хорошо видно из следующего места в очерке «Детство».
Речь идет там о впечатлении, произведенном на главного героя
очерка юродивым Гришей:
«Много воды утекло с тех пор, много воспоминаний о былом
потеряли для меня значение и стали смутными мечтами, даже и
странник Гриша давно окончил свое последнее странствование,
но впечатление, которое он произвел на меня, и чувство, кото­
рое возбудил, никогда не умрут- в моей памяти. — О, великий
христианин Гриша! Твоя вера была так сильна, что ты чувство­
вал близость бога; твоя любовь так велика, что слова сами
собою лились из уст твоих, — ты их не проверял рассудком...»
(стр. 43)
Эти строки были написаны в такое время, когда Толстой
был, по его словам, совершенно неверующим.
Я знаю, что они написаны не от лица автора; но, совершен­
но оставляя в стороне вопрос о том, в какой мере «Детство,
Отрочество и Юность» имеют автобиографическое значение, я
утверждаю, что строки эти не мог написать человек, в самом
деле разделавшийся с христианской религией. Христианство
сообщило Толстому свой аскетический взгляд на человеческую
жизнь, и с этим взглядом он не расставался даже тогда, когда
склонился к весьма поверхностному, впрочем, неверию. А между
тем он страшно любил жизнь во всех ее здоровых проявлениях *.
Его огромная любовь к жизни сказалась как в постоянно му­
чившем его страхе смерти, так и в той непреодолимой, захва­
тывающей увлекательности, с которой он описывает события,
вроде сборов Наташи Ростовой на бал, катания ряженых на
святках или, — чтобы взять пример из другого произведения —
жизнерадостное настроение молодого жеребенка («Холстомер»).
Но любовь к жизни противоречит христианско-аскетическому ее
отрицанию. Вот это-то противоречие давало себя чувствовать
Толстому, когда он писал свои бессмертные романы. Христиа­
нин, в глазах которого земная жизнь человека является лишь
более или менее удобным этапом на пути в царство небесное,
боролся в нем с язычником, которому жизнь эта «казалась
исполненной смысла». До поры, до времени язычник брал верх
над христианином: Толстой с увлечением предавался художест­
венной деятельности. Но христианин никогда не умирал в нем:
религиозные искания великого художника наложили свою яр­
* В этом он противоположен Достоевскому, которого интересовали пре­
имущественно болезненные процессы жизни.
165


кую печать на стремления Пьера Безухова в «Войне и Мире», а
христианское пренебрежение к грешным «мирским» интересам
человечества выразилось в эгоистическом чудачестве Констан­
тина Левина в «Анне Карениной». Потом пришло такое время,
когда христианин окончательно восторжествовал над язычни­
ком. Какое настроение овладело тогда Толстым, видно из сле­
дующих строк его «Исповеди»: «Теперь... я твердо знал, что
жизнь моя не имеет и не может иметь никакого смысла, и положения веры не только не представлялись мне ненужными, но
я несомненно опытом был приведен к убеждению, что только
эти положения веры дают смысл жизни» (стр. 151). Если жизнь
сама по себе не имеет никакого смысла; если «только положения
веры дают смысл жизни», то ясно, что лишено всякого смысла
и то увлечение Наташи сборами на бал, которое так сочувствен­
но изображено в «Войне и Мире», или та беспредельная радость
жизни, которая охватила ту же Наташу на охоте и которая за­
ставила ее дико визжать от полноты возбуждения. Ну, а если
не имеет никакого смысла многообразная радость жизни, взя­
тая сама по себе, то не имеет смысла также и ее художественное
изображение. Таким образом торжество христианина над языч­
ником в душе гр. Толстого, должно было поставить его в резко­
отрицательное отношение к его прежней художественной дея­
тельности.
VII

Теперь мы видим, что отрицательное отношение гр. Толстого
к той жизни высшего сословия, которую он прежде так увлека­
тельно изображал в своих художественных произведениях, дей­
ствительно имело свой задаток в прежних взглядах Толстого.
Оно коренилось в христианском отрицании всякой жизни во­
обще, поскольку она не служит подготовкой к загробному
существованию. Когда Толстой в брошюре «Какова моя жизнь?»
громил дам, ехавших на бал в дорогих нарядах, он аргументи­
ровал почти как социалист. Его главным доводом был довод об
эксплуатации человека человеком, и, несомненно, настойчивое
обращение Толстого к этому доводу доказывает сильное влия­
ние на него социализма, но это сильное влияние осталось по­
верхностным. Оно могло по временам видоизменять аргумента­
цию Толстого, но не могло ни на волос изменить его миросозер­
цания. Почему достойна осуждения эксплуатация человека
человеком?.. Чтобы понять это, надо вспомнить, как защищает
Толстой в брошюре «К рабочему народу» свое учение о непро­
тивлении злу насилием. Он советует рабочим не участвовать в
насильственных действиях «не потому, что это для рабочих не­
выгодно и производит их порабощение, а потому, что участие
это есть дурное дело, от которого должен воздерживаться вся­
166


кий человек» (стр. 22). Но если данные поступки людей дурны
не потому, что они вредят интересам их ближних, — чтобы
остаться в пределах примера, взятого самим Толстым, скажу:
не потому, что они ведут к порабощению одного класса дру­
гим, — а только потому, что они дурны сами по себе, то где же
надо искать критерия добра и зла? На этот вопрос Толстой дает
ответ, вполне гармонирующий со всем его миросозерцанием,
основанным на противопоставлении «духа» «телу», «вечного» —
«временному» и «мирскому». Критерий добра и зла обязан
своим происхождением не земле, а небу, не людям, а высшему
существу.
«Жизнь мира совершается по чьей-то воле, — учит Толс­
той, — кто-то этой ■ жизнью всего мира и нашими жизнями
делает свое какое-то дело. Чтобы иметь надежду понять смысл
этой воли, надо прежде всего исполнить ее, делать то, чего от
нас хотят. А если я не буду делать то, чего хотят от меня, то и
не пойму никогда того, чего хотят от меня, а уж тем менее, —
чего хотят от всех нас и от всего мира» *.
Зародыш такого отношения к вопросам нравственности тоже
коренился, конечно, в прежних настроениях Толстого, например
в том, которым продиктован был вышеприведенный отзыв
о юродивом Грише. Понятно, что когда христианин победил в
Толстом язычника, то великий писатель земли русской уже не
мог сомневаться в правильности такого отношения. Он оконча­
тельно решил, что критерий добра и зла надо искать не на
земле, а на небе. С другой стороны, понятно и то, что раз придя
к этому окончательному решению, Толстой должен был взгля­
нуть на жизнь трудящегося народа, как на жизнь, исполнен­
ную глубочайшего смысла.
Не надо обманывать себя. Главная привлекательность на­
родной жизни состояла для Толстого не в том, что народ живет
трудами рук своих, а в том, что этот труд освящается религиоз­
ной верой. Толстой говорит: «И я стал вглядываться в жизнь и
верования этих людей, и чем больше я вглядывался, тем больше
убеждался, что у них есть настоящая вера, что вера их необхо­
дима для них и одна дает им смысл и возможность жизни.
В противоположность того, что я видел в нашем кругу, где воз­
можна жизнь без веры и где из 1000 едва ли один признает
себя-верующим, в их среде едва ли один неверующий на тысячи.
В противоположность того, что я видел в нашем кругу, где вся
жизнь проходит в праздности, потехах и недовольстве жизнью,
я видел, что вся жизнь этих людей проходила в тяжелом труде,
и они были довольны жизнью. В противоположность тому, что
люди нашего круга противились и негодовали на судьбу за ли­
шения и страдания, эти люди принимали болезни и горести без
* «Исповедь», с. 45.

167


всякого недоразумения, противления, а с спокойною и твердою
уверенностью в том, что все это должно быть и не может быть
иначе, что все это — добро» *.
Это понятно; гр. Толстой иначе и не мог смотреть на народ.
Кто противопоставляет «дух» «телу», «вечное» «временному»,
для того самые жгучие вопросы общественной жизни имеют
интерес лишь постольку, поскольку они касаются его религиоз­
ного верования. Нам, совершенно отрицающим правомерность
названного противопоставления, ясно, что в рассуждении Тол­
стого забралось здесь одно неосновательное обобщение. Наш ве­
ликий художник очень ошибался, думая, что трудящаяся масса
всегда и везде относится к своим страданиям и лишениям с спо­
койной и твердой уверенностью в том, что все это должно быть
и не может быть иначе, что все это — «добро». Так она отно­
сится к ним лишь, при известных общественных условиях, вызы­
вающих весьма значительную отсталость ее самосознания. Но
самосознание изменяется с изменением общественных условий.
Мало-помалу масса расстается с тем квиетизмом, который при­
влек к ней горячие симпатии Толстого. Промышленный рабочий
класс реагирует на свои лишения и страдания совсем не так,
как реагировал на них крестьянин доброго старого времени. Но
когда Толстой говорил: «народ», он разумел именно крестья­
нина доброго старого времени, представлявшегося ему в виде
все выносящего и все прощающего Платона Каратаева (в «Вой­
не и Мире»). Современный пролетарий совсем не похож на Пла­
тона Каратаева. Поэтому Толстой смотрел на современного
пролетария, как на печальную ошибку в ходе общественного раз­
вития. Если бы он способен был серьезно заинтересоваться
общественной жизнью и деятельно вмешаться в нее, то он непре­
менно начал бы с того, что попытался бы повернуть назад коле­
со истории. Его «мирское» сочувствие, — а такое сочувствие
всегда есть, даже у человека, взор которого, по-видимому,
совершенно прикован к вечному, — направлено было в прошлое,
а не в будущее. Он отрицал не все прошлое, а только одну из
его сторон, и это отрицание одной из сторон прошлого дополня­
лось у него идеализацией другой стороны. «Переворот», который
случился с ним в начале 80-х гг. и зародыши которого давно
уже зрели в его душе, не облегчил ему понимания будущего, а,
напротив, сделал такое понимание совсем для него не доступ­
ным. Вот почему нельзя не подивиться наивности г. П. Ш. \
который, в № 8 «Киевской Мысли» за нынешний год (см. статью
«Памяти Одинокого»), уверяет, что «слово» Толстого обращено
к далеким поколениям и непременно «дойдет» до них. Оно, по­
жалуй, и в самом деле «дойдет», но только тогда, когда наша
планета начнет, согласно весьма вероятным предсказаниям не­
Там

ж е, с. 42.
168


которых естествоиспытателей, клониться к упадку, и человече­
ство, в своем отступлении назад, опять приблизится к тому поло­
жению, в котором находилась некогда крепостная Россия. А при
этом условии предсказания сантиментального г. П. Ш. оказы­
ваются довольно сомнительным комплиментом.
Г. Плеханов
«Звезда», 1911, № 11, 12, 13, 14, 26 февраля (11 марта), 5 (8 марта),
12 (25 марта), 19 марта (1 апреля).

ДВЕ МАТЕРИ
Года четыре тому назад М. Горький дал образ пролетарской
матери-старухи Ниловны, преобразившейся силою материнской
любви из забитой деревенской бабы в сознательную, толковую
помощницу сыну на его трудном пути борьбы за дело рабочих1.
Правда, образ Ниловны был необычен, идеализирован, походил
скорее на то, что могло бы быть, а не на то, что бывает в повсе­
дневной жизни; а потому и Ниловна, борющаяся бок о бок
с сыном, представляет тип надуманный, маловероятный2. Но за­
то в ней ярко и выпукло изображена мать — любящая, болею­
щая за свое детище, мать — «мученица великая».
И как бы желая противопоставить ей, и. этим противопостав­
лением дополнить образ матери, М. Горький изобразил нам
теперь другую мать — мать буржуазную, и притом на самоГі
неприглядной ступени развития капиталистической семьи, на
ступени «первоначального накопления». Это — Васса Желез­
нова3. Это тоже любящая и болеющая душой за своих детей
мать. «Ты — мать, помни... — говорит она своей дочери. — Для
детей — ничего не стыдно, — вот что помни! И не грешно! так
и знай: не грешно!». Точно так же рассуждает или, точнее, по­
ступает и Ниловна, которой ничего не стыдно и ничего не греш­
но для сына, ибо и внешним критерием (стыдно) и внутренним
(грешно) для нее является благо ее детища.
Вот эта общая основа психики и этики двух матерей облег­
чает сравнение их, а вместе с тем и оценку их материнских
чувств с общественной и нравственной точки зрения. Тем более,
что у них не мало и чисто внешних общих черт: обе они почти
из того же общественного круга, а потому и первоначальные
предпосылки их психики те же. Ниловна — жена рабочего на
заводе, расположенном в деревне; Васса — жена фабриканта,
предприятие которого тоже в деревне и который сам начал из
«ничего», т. е. вначале был таким же рабочим, как и муж
Ниловны.
Но если они в молодости и росли в сходной обстановке, в
дальнейшем их пути разошлись. Муж Ниловны оказался чело­
веком «неприспособленным»: фабрика сломила его, он спился
169


и умер. Карьера Ниловны и ее семьи на этом, естественно, оста­
новилась. Не то- Васса. Ее мужу «повезло», т. е. он оказался
достаточно ловким и наглым хищником и скоро построил на
спинах своих же собратьев свое житейское благополучие. Они
стали богаты; вовлекли в дело и брата Железнова, который
вложил туда сто тысяч. Из «ничего» (читай: из недоплаченных
грошей) образовалось крупное состояние и на нем «почтенная»
и «добродетельная» купеческая семья. Так ведь делаются все
крупные состояния.
Если Ниловна, обреченная, пока не возмужает сын, на полу­
голодное состояние бедной вдовы, была далека от всяких меч­
таний о больших деньгах, о капиталах и обо всем, что с ними
связано: о зависти., подсиживании, сживании со света, подлогах
и преступлениях; если ее нищенская жизнь была чистой и без­
грешной, то именно потому, что она бедствовала вдали от глав­
ного источника «греха» нашего времени — денег. Напротив,
Васса постепенно впитала рубль за рублем всю отраву золо­
та: жажду накопления, власти, господства над зависящими от
нее; сознание, что золото единственная и самая могучая сила,
с которой в руках можно осчастливить всех тех, кого она как
мать больше всего и прежде всего любила, хотя эта любовь и
таилась незримо где-то под грудами кредиток и золота. И Вас­
са задачей жизни своей ставит накопление, захват всего состоя­
ния семьи в свои руки, ибо никому, кроме себя, не может дове­
рить она счастья детей, а на капиталистическом жаргоне это
значит —богатства детей.
Но «с трудов праведных не наживешь палат каменных», и
путь к богатству ведет Вассу Железнову через дебри греха и
преступлений. Муж ее безнадежно болен, при смерти. Надо пре­
жде всего заставить его подписать завещание в ее пользу, а если
он не сможет или не захочет, можно и «за него» подписать, на
то есть верный человек, Михайло, связанный с Вассой темными
делами, на то есть и «свидетели» — поп, который «согласен» за
пятьсот, и «известный вам» Антип Степанов Мухоедов, и поме­
щик Рыжев. Но этого мало. В деле лежит сто тысяч дяди, и,
если их взять оттуда, — а дядя как раз собирается это сде­
лать, — все может рухнуть. Следовательно, надо, чтобы дядя не
брал этих денег. А при его враждебном отношении к семье этого
можно достигнуть, только устранив самого дядю из жизненного
обихода. И вот сначала его травят, а когда это не удается, под­
страивают дикую сцену между ним и пьяным племянником, и
дядя отправляется на тот свет.
На этом преступном пути Васса часто приостанавливается,
оглядывается, спрашивает себя: «Для чего все? Для кого?
Сыновья все какие-то никудышники... бездельники». Отдать со­
бранное ценой греха богатство в их руки, все равно, что свиньям
бросить. И нет у Вассы того радостного удовлетворения и уте170


тения среднего буржуа, что его сытый достаток будут со вкусом
пожирать сытые, холеные детки его. Ее дети никудышники. Но
так сильна власть денег в ее глазах, так сильна жажда этой
власти, что она все-таки, хоть и- никудышники они, упрямо идет
своим путем, не останавливаясь ни перед каким преступлением,
не подпуская к себе мысли, что лучше было бы бросить, если нет
детей, достойных этого наследия.
Напротив, именно тут-то, в этой обстановке, наиболее небла­
гоприятной для оправдания накопления, ярче всего сказывается
власть денег над умами тех, кто считает себя их властителями.
Богатство становится самоцелью, абсолютной жизненной зада­
чей независимо от того, есть ли кому передать его или же оно
пойдет потом прахом. И к этой формуле богатства ради богат­
ства подгоняются и притягиваются за волосы те человеческие
отношения, которыми стараются оправдать и осмыслить такое
накопление. Не материнская любовь руководит в конце концов
этим стремлением Вассы к деньгам, а само это стремление при­
водит ее к необходимости сделаться матерью, т. е. иметь «закон­
ных» наследников. Свои дети никудышники, и вот она подыски­
вает себе детей-наследников к готовому состоянию. «Со мной
живи, — говорит она совершенно чужой ей Людмиле. — Найди
хорошего человека — замуж выдам. Ты — найдешь. Детей на­
роди, а я их. внуками сосчитаю... И ты, Анна, переезжай ко
мне, — обращается она к дочери, — детей вези. Не удались
сыновья, внуками жить буду»...
Здесь обе матери — Ниловна и Васса — уже стоят на раз­
ных полюсах. Благодаря своей безнадежной бедности Ниловна
не привязана к вещам, ибо их у нее нет, вещи не имеют над
нею власти, не повелевают ею, она не сидит у них в кабале.
Она — свободный человек. И ее чувства свободны. Ее материн­
ская любовь может безбоязненно идти по всем опасным путям
ее сына, ибо она не рискует встать в противоречие с какой-либо
силой, которой она добровольно закабалила себя. Единствен­
ная сила, становящаяся поперек этого пути, — внешний гнет,
но пути ее сына как раз умышленно идут в сторону этой силыдля борьбы с нею.
Напротив, Васса продала свою волю, свой ум, свои силы
дьяволу золота, и все ее чувства и действия отныне подчинены
воле этого хозяина. Вещи, деньги — вот настоящие хозяева в
доме Железновых, они внушают все мысли обитателям этого
дома, они предписывают им действия и подсказывают слова.
И горе тому, кто пойдет против их воли.
«Матери — все удивительны, ;— говорит Васса, — великие
грешницы, а и мученицы великие. Страшен будет им господен
суд... а людям — не покаюсь». Ниловна тоже не кается людям,
напротив — она сознательно идет наперекор установленному
людскому порядку. Но ей не страшен «господен суд», ибо она
171


мученица, но не грешница. Материнская любовь делает обеих
матерей мученицами, а то, как. они направляют свою материн­
скую любовь, какие цели ей ставят, делает из одной — святую,
из другой — грешницу великую. Материнская любовь Ниловны
толкает ее на путь самопожертвования, работы на благо всех
страждущих, на благо всего человечества в конце концов. Ма­
теринская же любовь Вассы замыкает ее в тесный круг эгоисти­
ческой, звериной привязанности к своей «никудышной» семье и
толкает на преступление и грех. Первая — своими руками раз­
рушает тихий уют узенького семейного очага и тем самым спо­
собствует созиданию большого, необъятного человеческого
счастья. Вторая — всю жизнь строит и строит хоромы благопо­
лучия для своей семьи, а в результате является жестокой раз­
рушительницей, разлагающим ферментом и своей семьи, и сво­
его общества.
Две матери, вышедшие из той же среды, вынесшие сходные
душевные задатки, проникнутые тем же чувством материнской
любви, попав в различные общественные обстановки, стали
противоположностями друг другу, вечными и неумолимыми
врагами. Они стоят, как добрый и злой гений, — что строит
одна, разрушает другая, что любит одна, ненавидит другая, чему
поклоняется одна, низвергает другая. И нет мира между ними,
и нет конца их беспощадной борьбе, пока существуют те общест­
венные условия, которые с железной неумолимостью делают
матерей либо мученицами, либо грешницами.
П. Орловский (В. В. Воровский)
«Звезда», 1911, № 4, 6 (19) января.

«БЕЛЛЕТРИСТ» В. ВИННИЧЕНКО1
Газетные рецензенты и рекламисты усиленно носятся сей-,
час — отчасти от безделья — с именем В. Винниченки. Не одно,
впрочем, -безделье виновато. Для изданий известного политического направления или направлений писания В. Винниченки
имеют свою цену, недаром, например, кадетская печать («Рус­
ская мысль»2, «Современное слово»3) так хлопочет...
Для образца беру один из рассказов, может быть, наиболее
яркий.
Некая организация решила жечь помещичьи усадьбы в рас­
чете, что помещики «налягут на правительство», а правитель­
ство «пойдет на уступки». План — достаточно глупый и доста­
точно невероятный. Но беллетристам предоставлено судьбою
право приписывать кому угодно и что угодно, не представляя
доказательств. Широко пользуется этим правом и Винниченко.
172


Нужно было, — повествует он далее, — сжечь, между про­
чим, усадьбу, охраняемую «целой оравой казаков, которые день
и ночь объезжали имение». Дело трудное. Но сын владельца
усадьбы был членом организации, — кому, как не ему, взяться
за это дело?
Он берется в расчете заслужить признательность девицы
Иры, тоже члена «организации». Берется — и ладно. Казалось
бы, все просто: приехал бы наш герой в усадьбу честь-честью,
день провел с папой и мамой, а ночью подпалил бы что сле­
дует — и делу конец.
К счастью, беллетристам дана свобода ничего не доказывать,
а такому «беллетристу», как Винниченко, дана и свобода от
логики. Поэтому герой его поступает во всем наоборот здравому
смыслу. Он устраивает маскарад и в костюме деревенского пар­
ня идет пешком за тридцать верст.
Собственно говоря, маскарад устраивает не герой, а автор,
потому что маскарадная бессмыслица нужна ему для проведе­
ния «идеи». Какой идеи — увидим ниже.
Ряженый шут, герой рассказа, оказывается попутчиком вора
и проститутки. Вор пристает к попутчице; она требует пять
рублей. Подошли к усадьбе. Вор пошел воровать, чтобы купить
проститутку; маскарадный герой пошел поджигать, чтобы ку­
пить расположение революционерки Иры.
Оба предприятия удаются. Наступают последствия. Вор
осуществляет с проституткой, что требуется. Является и Ира
к герою в рощу, тут же возле усадьбы *, охраняемой «целой ора­
вой казаков, которые день и ночь объезжают имение». Вероятно,
по случаю пожара, — а вернее, по воле автора, — казаки в эту
ночь не объезжают имение, а спят сном праведников. Их мир­
ный сон дает автору возможность изобразить сцену в роще сле­
дующего содержания:
Является Ира.
«Вмиг обвила мою шею, прижалась; помню, лица моего кос­
нулись горячие губы, встретились с моими; застучало сердце, в
голове поднялся туман, в ногах больно-сладостно защемило, все
тело напряглось чем-то дивным, горячим».
Казалось бы, если «в ногах защемило», то уже все ясно. Но
автор ставит целую строку красноречивого многоточия, чтобы
читатель просмаковал хорошенько всю сцену и твердо запомнил,
чем и как занимались господа революционеры и революционер­
ки в моменты осуществления своей «тактики». Опасаясь, однако,
недогадливости читателя, Винниченко и после многоточия спе­
шит рассказать:
* «Где они когда-то агитировали вдвоем Омелька Задрипаного». •—
Хи-хи, — радуются кадетские рецензенты, — вдвоем! Задрипаного! Омелька!
Огромный талант!
173


«Когда я, наконец, поднял голову с груди Иры и раскрыл
глаза, вокруг нас уже совсем светало. Ира быстро, стыдливо
прикрыла ноги платьем и тоже села».
А в горевшей усадьбе продолжала непробудно спать целая
орава казаков, которые обычно «день и ночь объезжали име­
ние». Благодатный казачий сон дал автору возможность устро­
ить длинную сцену прощания героя с Ирой, а затем на несколь­
ких страницах завести разговор между вором щ «революцио­
нером».
Разговор же этот и сцена прощания понадобились г. Винниченке для того, чтобы доказать пять истин:
Первая. Что вор и революционер — величины тождест­
венные.
Вторая. Что проститутка и революционерка величины тож­
дественные.
Третья. Что все девушки — продажные особы: «без купила
к девке не лезь».
Четвертая. Что в России революция произошла по той
причине, что кавалерам желательно было испытать, как «в но­
гах защемило», а девицы за это удовольствие запрашивали
шальную цену (быть «героем»).
Пятая (вытекающая сама собой из первых четырех). Пос­
ле революции наступило успокоение, потому что девицы стали
покладистей и берут дешевле.
Публицисты реакционного лагеря изобретали разные объяс­
нения «смуты». Во времена Каткова4 действовала «польская
справа». Потом стал «жид гадить». В 1905 году явились «япон­
ские миллионы». Объяснение Винниченки — «без купила к дев­
ке не лезь». Объяснение Иеронима Ясинского — «английские
фальшивые кредитки».
Все эти объяснения стоят одно другого. Удивительно ли, что
в наше время всевозможного отступничества В. Винниченко ста­
новится героем дня? Ему, как беллетристу, прощается всякое
отсутствие внутренней логики рассказа, лишь бы он хорошенько
«жарил» по людям 1905 года.
В. Винниченко заслужил свои лавры. Много ли в нашей бел­
летристике людей столь же смелых? В 70-х годах — Дьяков-Незлобин, в 80-х — Ясинский; после 1905 года — легион званых,
да мало избранных.
Орудие пасквиля притупляется. Да и неизвестно, куда повер­
нет колесо истории. Поэтому пасквилянты нашего времени
стараются затушевать свою физиономию и хоть казаться прав­
дивыми. Для Винниченки даже внешний вид правдивости — не­
нужная роскошь.
Теперь он написал новое произведение о честности. Кому же,
как не нашему автору, и говорить о ней! Недаром существует
поговорка: на воре шапка горит.
174


Если иной читатель из чувства- брезгливости пренебрежет
поучениями г. Вннниченки относительно честности, если вовсе
не станет читать их, — в этом не будет ничего удивительного.
М, Ольминский
«Звезда», 1911, № 25, 11 (24) июня.

ЗАМЕТКИ
Давно собирался прочесть «Ключи счастья». Нужно же было
знать, против чего хочешь бороться. Достаточно отвратительна
была литература Саниных, «Навьих чар», «Морской болезни»,
«Тьмы», «Честности с собой», «Купли», «Королевского парка» и
т. п.? До каких же геркулесовских столбов дошла г-жа Вербиц­
кая \ если ею зачитываются?
Читаю одну главу, вторую, третью... Что сей сон значит? Ту
ли книгу мне дали? Разве имя Вербицкой не стало ругательным
словом в устах присяжных критиков? Разве ее произведения не
объявлены стоящими «вне литературы»?
Что такое литература? Если живо, увлекательно написанную
книжку «для детей» или «для юношества» не считать литерату­
рой, то очевидно, и «вне литературы» есть хорошие книжки.
Если Вербицкая стоит «вне литературы» ренегатской эпохи и
Вербицкой зачитываются, то ясно, что ренегатской эпохе прихо­
дит конец.
Вербицкая прекраснодушна, — литература ренегатской эпо­
хи проповедует переход за «последнюю черту». Вербицкая сен­
тиментальна, — литература ренегатской эпохи цинична и злоб­
на. Вербицкая надевает мундир реализма, — литература рене­
гатской эпохи, ненавидя жизнь, ненавидела реализм.
Не ищите у Вербицкой глубины, понимания общественных
задач, знания политических партий. У нее только настроения:
настроение постичь глубину, понять общественность, познать
политические задачи.
В литературе ренегатской эпохи царило злостное стремление
развенчать деятелей светлых дней общественного подъема, ого­
лить их, хамски издеваться над наготой тех, перед кем недавно
трепетали в невольном почтении. У Вербицкой желание пока­
зать душу людей, стоящих выше пошлости и обыденщины.
Не ищите у Вербицкой ответа на проклятые-вопросы. Она не
умеет, она не в силах ответить. Но если вас заела пошлость
животного себялюбия, и вдруг пробудится желание вновь уви­
деть себя молодым в лучшем смысле слова, посмотритесь в
зеркало через роман Вербицкой: не теперешнюю освиневшую
рожу увидите вы за стеклом, а свое былое, честное лицо...
Вы не раз зевнете там, где Вербицкая серьезна; не раз улыб­
нетесь там, где Вербицкая хочет быть трогательной. Вы иосме175


етесь над ее наивностью, но посмеетесь без вражды, потому что
почувствуете в ней вашу собственную, честную, юную наив­
ность. Если только, конечно, вы не прокляли лучших порывов
собственной молодости.
Передо мной стояла загадкой молодежь прошлой зимы: за­
читываются Вербицкой и идут на улицу в «толстовские» и дру­
гие дни. Ведь я верил тогда критикам, будто Вербицкая — «вне
литературы»; я думал, что Вербицкая еще хуже, чем те беллет­
ристы, что были кумирами ренегатской эпохи. «Ключи счастья»
открыли мне глаза. Молодежь зачитывалась «Ключами сча­
стья» — знаменательный поворот!
Вербицкая стихийна, как стихиен этот поворот; она бессозна­
тельная, как стихия. Не знает себя и молодежь, зачитывающая­
ся Вербицкой. Где правда? куда идти? что делать? — эти вопро­
сы может быть еще и не ставятся молодежью сознательно, но
уже и не отвергаются; она приближается к их постановке.
И поставит, и решит она их по-своему, по-новому, по-моло­
дому. Тогда она поймет себя, и поймут ее те, кто не стал без­
надежно «бывшим человеком», живым трупом...
Неон (М. Ольминский)
«Звезда», 1911, № 27, 29 октября (11 ноября).

Из статьи:
«ПАМЯТИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА»
Бывают эпохи, которые врезаются в памяти неизгладимыми
чертами, есть моменты, которые как бы затвердевают в памяти
народа. Такие эпохи — эпохи общественного подъема и прогрес­
са, всеобщего порыва и творчества — обыкновенно окружаются
затем в нашем сознании особым ореолом блеска и величия.
Историческая критика часто срывает этот ореол, обнажает
острые углы и темные стороны построенных воображением зам­
ков, показывает, что эпоха была далеко не так прекрасна, порыв
не так всеобъемлющ, сделано не так много, да и то, что сдела­
но, сделано не так хорошо, как казалось сначала.
И все же первое впечатление остается, полуфантастическая
розовая окраска не поддается реакции холодных рассуждений
исторического исследования и логика пасует перед воображе­
нием.
Слишком редки бывают такие моменты в истории, так не
часто балует жизнь нас своими подарками, так не хочется рас­
статься с прекрасным призраком.
Все сказанное выше относится и к эпохе 60-х годов, к эпохе
«Великих реформ» — вернее, великих порывов. Будучи только
эпохой просвещенного абсолютизма, если рассматривать ее в
исторической перспективе, эпоха эта представляется нам свет­
176


лой и прекрасной, великой и многозначащей, чуть ли не доходя­
щей до значения Великой Французской революции.
Как ни безжалостна историческая критика, давно сорвавшая
розовый покров с реформ крестьянской, городской или земской,
как ни беспощадно и всесокрушающе ее жало, направленное
против «бескорыстных» стремлений деятелей реформы, Зарудных и Ланских — создателей судебных уставов или воинской
повинности, — есть личности, против которых бессильна даже
ирония истории, по отношению к которым умолкает ее придир­
чивость, которые сумели возвыситься на недосягаемую высоту
и в пределах своей исторической действительности провидеть и
указать зарю будущего. К таким людям в 60-е годы, говорив­
шим языком 1905-го, принадлежала редакция «Современника»
в лице двух крупнейших ее представителей — Чернышевского и
Добролюбова.
Два года назад исполнилось двадцать лет со дня смерти
человека, которого Маркс называл одним из наиболее глубоких
мыслителей Европы, а 16 ноября с. г. исполнилось 50 лет со дня
смерти Добролюбова. Каждый из них внес свою лепту в вели­
кое дело пробуждения русского самосознания, но дело каждого
из них является большим и вполне самостоятельным делом.
Добролюбов известен как критик, как литератор и редактор
литературно-критического отдела «Современника», но говорить
о нем только как о критике значило бы принижать его значе­
ние и значение его деятельности.
Добролюбов был прежде всего общественным деятелем. (Мы
не хотели бы, чтобы эти наши слова были поняты так, как
Обыкновенно они понимаются в устах присяжных толкователей
и знатоков литературы, господ профессоров — ценителей и смакователей искусства.) В устах этих людей слова — Добролюбов
был общественным деятелем — заключают некоторое косвенное
осуждение деятельности Добролюбова...
Добролюбов был общественным деятелем, это значит, что
литература была для него прежде всего средством для развития
того общественного инстинкта, проявления которого были для
него ценны и дороги, и служить которому он призывал литера­
туру. Это-не значило, чтобы Добролюбов проповедовал созна^
тельно тенденциозный характер произведений, он позволял себе
только, взвешивая все роды поэзии на весах их объективной
пользы для человечества, говорить, что данный род и полезнее,
и желательнее, и благороднее.
«Мы никогда не согласимся, — говорит Добролюбов, — что
поэт, тратящий свой талант на образцовое описание ручейков
и листочков, мог иметь одинаковое значение с тем, кто с равной
силой таланта умеет воспроизводить явления общественной
жизни»... Так как образы, создаваемые художником, собирая
в себе как в фокусе факты действительной жизни, способствуют
177


распространению между людьми правильных понятий о вещах.
Как распространение правильных понятий о вещах, понимал
Добролюбов и свою деятельность, как критика: «Мы отстраняем
от себя, — говорит Добролюбов в другом месте, — всякое суж­
дение о художественных достоинствах этой книги потому, что,
во-первых, это скучно, а, во-вторых, мы слишком уважаем фак­
ты, чтобы силиться отыскать в них еще художественность»...
И далее: «Мне кажется, что для читателя, для литературы, для
самого общества гораздо важнее вопрос о том, на что употреб­
ляется, в чем выражается талант художника, чем то, какие раз­
меры и свойства имеет он в самом себе в отвлеченной возмож­
ности... Задача критики только... всмотреться во все подробности
литературного произведения, разобраться, проверить и поста­
вить на свое место все цифры, из которых слагается этот слож­
ный отчет об одной из сторон нашей общественной жизни, и за­
тем подумать об итоге, о том, что он обещает нам и к чему нас
обязывает».
Такова литературно-критическая теория Добролюбова, тео­
рия публициста и общественного деятеля.
Его знаменитые статьи: «Что такое обломовщина?» и «Когда
же придет настоящий день?» — статьи, которых и теперь нель­
зя читать без внутреннего трепета, лучше всяких слов обнару­
жат перед читателем великую роль Добролюбова в развитии
русского самосознания. Можно объяснить и даже оправдать
теорию Добролюбова условиями эпохи, можно признать ее
единственно правильной, либо безусловно ошибочной, — но все
это в сопоставлении с указанными статьями и их историческим
значением (мы позволим себе перефразировать приведенную
выше цитату знаменитого критика): во-первых, скучно, во-вто­
рых, мы слишком уважаем Добролюбова, чтобы ставить его
после этих статей на одну доску с его противниками. Нас инте­
ресуют сейчас другие стороны мировоззрения этого замечатель­
ного деятеля, те стороны, за которые мы так высоко поставили
его в начале нашей статьи.
В большой статье, посвященной разбору Устряловской исто­
рии Петра Великого1, Добролюбов говорит: «Без сомнения, ве­
ликие исторические преобразователи имеют большое влияние на
развитие и ход исторических событий в свое время и в своем
народе, но не нужно забывать, что прежде, чем начнется их
влияние, они сами находятся под влиянием понятий и нравов
того времени и того общества, на которое потом они начинают
действовать с силой своего гения», и далее: «Нововведения
Петра не были насильственным переворотом в самой сущности
русской жизни; напротив, многие из них были вызваны дейст­
вительными нуждами и стремлениями народа и вытекали очень
естественно из исторических событий древней Руси». И это Доб­
ролюбов говорил в момент сильнейшего обострения борьбы сла­
178


вянофилов и западников, течений, которые оба видели в рефор­
мах Петра главнейший факт истории России. По поводу такого
рода понимания истории Добролюбов в статье «Русская циви­
лизация, сочиненная Г. Жеребцовым» пишет: «Во взгляде этом
(славянофилов) прежде всего поражает нас искусственная
точка зрения, берутся свои отвлечённые принципы и под них
подводится живое народное развитие... прежде всего ставят над
народом собственные условные идейки и затем смотрят только
на то, в какой степени удовлетворяет он этим идейкам и какой
мертвечиной схоластики веет от самих идеек этих... Но в раз­
витии народов и всего человечества сами принципы, признавае­
мые главнейшими деятелями истории, зависят несомненно от
того, в каком положении находятся в ту или иную эпоху челове­
ческие познания о мире... зависят всего более от исторических
обстоятельств развития народа... именно масса таких вырабо­
танных знаний, проникших в народ, управляет ходом истории
человечества».
В статьях Добролюбова ясно и определенно видно призна­
ние закономерности исторического развития, отрицание всемо­
гущества отдельной личности, отрицание какой бы то ни было
предуказанности в историческом развитии, признание относи­
тельности, случайности и зигзагообразности этого довода и, на­
конец, признание земного происхождения тех причин (истори­
ческие обстоятельства), которые обуславливают действие и по­
явление принципов в истории...
...Такова философия истории Добролюбова, и только луиблановская терминология «рабочие массы», «рабочий народ», вме­
сто «рабочий класс», отделяют его от марксовой философии.
В статье «Черты для характеристики русского простонародия» он горячо встает на защиту крестьянских масс, доказывая
необоснованность взгляда на них, как на людей, лишенных
сознания своего права и достоинства и нуждающихся в благо­
желательной опеке, говоря, что уже материальная среда, в ко­
торой развиваются представители высших слоев, скорее способ­
ствует атрофии указанных чувств. «Сознание великой роли
народных масс в экономии человеческих обществ едва начи­
нается у нас», — говорит он, и во всяком случае «литература,
по своему существу, долженствующая быть проводником идей
просвещенных, а не невежественных, сделала очень мало по
этому вопросу».
«Если окончить Гоголем ход нашего литературного развития,
то окажется, что до сих пор наша литература почти никогда не
выполняла своего назначения — служить выражением народной
жизни, народных стремлений. Что касается сатиры, она всегда
шла позади жизни, тогда как по своему историческому поло­
жению среди общества могла опережать ее... предупредить
жизнь литература не может, но предупредить формальное офи­
179


циальное проявление интересов, выработавшихся в жизни, она
должна» ...Иначе «поздняя брань будет напоминать того хохла,
который показывал фигу в кармане», «впрочем, возвыситься над
мелкими интересами кружков, стать выше угождения своеко­
рыстным требованиям меньшинства не смогла еще ни одна евро­
пейская литература».
Наконец «мы впадаем в страшное самообольщение, когда
считаем свои писания столь важными для народной жизни...
у лучших наших журналов, в которых сосредотачивается вся
литературная деятельность, насчитывается до 20.000 подписчи­
ков, столько же будет и у газет, хотя подписчики на журналы
подписываются и на газеты. Если на каждый экземпляр поло­
жить десять читателей, то окажется 400.000... Как же живут
остальные 64.600.000, не читающие наших газет и журналов?
Знает ли это человечество, что мы о нем хлопочем, из кожи
лезем вон, готовы подраться, споря об его благосостоянии».
Увы!..
При таком положении вещей, при таком взгляде на литера­
туру Добролюбов не мог, конечно, ожидать возрождения России
от литературных фразеров и позеров и в статье «О литератур­
ных мелочах» обращается к немногочисленному, новому, моло­
дому поколению: «Д4олодое действующее поколение нашего
времени, — говорит он, — не умеет блестеть и шуметь, в его
голосе нет кричащих нот, хотя есть звуки очень сильные и твер­
дые». И миросозерцание этих людей иное, — миросозерцание
деятелей массы и в массе, а не миросозерцание исключитель­
ных личностей.
«Признавая неизменные законы исторического развития, лю­
ди нынешнего поколения не возлагают на себя несбыточных
надежд, не думают, что они по произволу могут переделать
историю... Но они вовсе и не впадают в апатию и бесчувствен­
ность, потому что сознают и свое значение... Они смотрят на се­
бя, как на одно из колес машины, как на одно из обстоятельств,
управляющих ходом мировых событий... Но вне этого подчине­
ния они никаким кумирам не поклоняются, отстаивают само­
стоятельность и полноправность своих действий против всех
встречающихся претензий».
К этим людям обращался Добролюбов, доказывая им и ту
арену, где может быть услышана их проповедь.
«Мы можем держаться только потому, что под нами есть
твердая почва — настоящий русский народ, а сами по себе мы
составляем совершенно неприметную частичку великого русско­
го народа»...
...Еще лучшим выражением добролюбовской позиции и доб­
ролюбовской тактики в ряду других намечавшихся пока что по­
литических тенденций и партийных образований той эпохи явил­
ся его «Свисток»2. О значении «Свистка» Добролюбова говорить
180


не приходится. Его насмешки над болтовней, фразеологией и
преклонением перед мелочами недаром вызывали ненависть со
стороны тех, против кого направлялись...
...Радикал и демократ по убеждениям, социалист-народник в
программе максимум, Добролюбов близко подходил к Марксу
своей философией истории и был интуитивным представителем
классовой точки зрения в тактике.
Прежде и после всего Добролюбов был общественный дея­
тель, и его знамя и лозунги отчасти явились предвестниками
русского марксизма.
А. Брам (Н. В. Крыленко)
«Звезда», 1911, № 35, 22 декабря; 1912, (4 января).

критическая гримаса
Издатель вечерней «Биржевки»1 перед Новым годом затос­
ковал. Помилуйте, он ли не старался, он ли не понукал послед­
нее время своих подручных: «Делайте шум! делайте, ребята,
шум!»
По какому только поводу «ребята» не шумели — от гореюбилея Иеронима Ясинского2 до горе-конкурса «литературного»
включительно. И все же Новый год наступил для «Биржевки»
при самых печальных ауспициях3. Тут еще поднес нечистый
«Вечернее время» 4.
Несчастный С. М. Проппер5 хватался в отчаянии то за голо­
ву, то за карман, — то за карман, то за голову... И бысть ему
в эту пору некое видение. Узрел он на страницах «Синего жур­
нала»6 в «Конкурсе гримас» — человека, и не просто человека,
а — извините! — без штанов.
«Эврика!» — воскликнул почтенный г. Проппер.
Через три дня в «Биржевке» появился рассказ, если не лите­
ратурного генерала, то в некотором роде — литературной
«енеральши», Зинаиды Гиппиус7, —■ рассказ-загадка: «Что ей
делать?», сопровожденный сногсшибательным, умопомрачитель­
ным редакционным послесловием:
Рассказ нашей талантливой писательницы Зинаиды Гиппиус «Что ей де­
лать?» является, в сущности, психологической загадкой, разгадать которую
можно, только тонко понимая и чуя человеческое сердце.
Жизнь создает поразительные коллизии. Жизнь сталкивает людей в их
поисках личного счастья с такими комбинациями, которые совершенно раз­
рушают обычные моральные представления и требуют, так сказать, рево­
люционного решения.

Так и сказано: «требуют революционного решения»! Все­
общего, прямого, равного и... явного снимания не штанов толь­
ко, а всего, что делает человека — человеком. Зинаида Гиппиус,
до сих пор лепетавшая в стихах и прозе, что самое лучшее, если
181


«папа любит маму» и «мама любит папу», вдруг на склоне лет
задумалась: папа маму... Ну а что, если не маму, а доцю? —.
то есть, по словам редакционного послесловия,
в рассказе-загадке 3. Гиппиус вопрос в обнаженной простоте ставится весь­
ма резко: может ли отец жениться на своей дочери?

Быть может,
великая, благодатная, все исцеляющая, жизнетворческая, любовь все оправ­
дывает, все освящает, все прощает?

Впрочем, последней решающей инстанцией признаются все
те же гг. читатели «Биржевки».
Послесловие гласит:
Много вопросов, ставит рассказ-загадка ,3. Гиппиус. И, предлагая это
произведение вниманию читателей, мы хотели бы получить от них отклик на
эту загадку. Мы просим русских женщин ответить нам на вопрос, как они
поступили бы в данном случае, руководясь своим разумом и сердцем?
Лучшие ответы читательниц и читателей мы напечатаем на страницах
нашего издания. — Ред.

Что же? Пусть их — выскажутся.
Может, будет по этому поводу объявлен какой-нибудь кон­
курс?
Только, кажется, на этот раз мещанская пошлость и гнус­
ность себя исчерпали. Дальше идти некуда.
Е. Придворов (Демьян Бедный)

«Звезда», 1912, № 2, 15 (28) января.

ИХ ЛОЗУНГ
Критические заметки
Всякий раз, когда в нашем благословенном отечестве жизнь
становится невмоготу, когда миазмами разложения отравлен
воздух и нечем дышать, — в пору наибольшего единения пе­
чального бесправия с диким произволом, — постоянно и неиз­
менно, с какой-то роковой неизбежностью, снова и снова в
русской литературе выдвигается — под тем или иным флагом —
один и тот же лозунг: искусство для искусства.
На этот раз, начертав его на своем картонном щите, выступ
пил с ним в декабрьской книжке «Русской мысли» Андрей
Белый \ пресловутый горемычный бард и сумбурный теоретик
российского чахлого символизма. Лозунг провозглашен в форме
вопроса о «корнях» и «цветах» в искусстве.
Наши упадочники, справедливо обвиняемые в беспочвенности
своих бредовых, истерически-крикливых писаний, долго и тщет­
но пытавшиеся обосновать свое существование, найти и указать
его корни в прошлом, после упорных, но бесплодных поисков.
182


решили наконец плюнуть на корни и объявить самым важным
в искусстве — цветы.
Это, видите ли, тенденциозная критика привыкла прежде
всего искать в произведениях искусства легко обнажаемые идей­
ные корни, не стесняясь срывать «пышную корону» и искусст­
венно обнажать художественное произведение от листьев, сводя
его «к единой тенденции, всегда скучной».
«Такая, критика — ужас нашего времени, — восклицает
Андрей Белый, — и не только нашего: в прошлом, — говорит
он, — подлинную идейность литературы русской унижала она
требованием идейных прописей...»
Тенденциозная критика искони отвергала радугу красок искусства; раду­
га красок, по ее мнению, заслоняла идейный свет. Так, тенденциозная крити­
ка создавала «светлую» личность автора; чем «светлей», тем бесцветней.
Радугой красок попрекала она Фета; Фет для нее — [поэт цветов, бабочек.
Некрасов — поэт] «светлой идеи». Между тем если, уж говорить об идее, то
«идея» Некрасова не поднимается выше идеи вполне честного, вполне не­
оригинального человека своего времени; идеи же Фета все время
парили на высотах философского обобщения.

Что идея Некрасова в сравнении с идеями «парящего на вы­
сотах» Фета есть идея «вполне неоригинального человека», это
еще у Андрея Белого, пожалуй, мягко сказано. Сам Фет, как
известно, в послании к Некрасову выразился куда энергичнее:
На рынокі Там кричит желудок,
Там для стоокого слепца
Ценней грошовый твой рассудок (!)
Безумной прихоти певца.

Там сбыт малеванному хламу,
На этой затхлой площади, — '
Но к музам, к чистому их храму.
Продажный раб (?), не подходи!
Влача по прихоти народа
В грязи низкопоклонный стих,
Ты слова гордого, свобода,
Ни разу сердцем не постиг2.

«И это — по справедливому замечанию поэта-борца П.Я.3—■
имел развязность говорить человек, который действительно всю
жизнь низкопоклонничал перед сильными мира (о чем свиде­
тельствует отдел многочисленных од), «свободу» же обнаружи­
вал единственно в том, что людей «толпы» не называл иначе,
как глупцами и подлецами!»
Несмотря на подчеркнутое пренебрежение А. Белого к «свет­
лым личностям», которые берутся храбрым апологетом поэзии
«о цветах и бабочках» в иронические кавычки, я позволю себе
и относительно идей Фета сослаться на мнение П.Я. — Об идеях
этих, по словам П. Я.,
183


Панегиристам Фета лучше не упоминать...
Діахровый цветок, пышно расцветший в теплице помещичьей усадьбы,
поэзия Фета на самом деле совершенно безыдейна, — и не трудно понять
тот гнев, который она не раз вызывала в людях 60-х годов, в тот острый
момент,- когда борьба идей только что вышла из тиши литературных кабине­
тов на широкую арену жизни. (Очерки русской поэзии, 201).

Обратимся, однако, к Андрею Белому:
Художественное произведение, — говорит он, — это растение: растение,
как известно, покрывается цветами, пряча корни глубоко в землю; цветы же
приносят плоды; и потому-то поэты цветов и бабочек плодо­
творнее тенденциозных поэтов вопреки мнению тенденциозной
критики; мнение же это заключается в том, что художественные произведения
должны зарываться цветами в землю, но высоко вытягивать под солнце, в
воздух, растущие корни.
Ко г д а я читаю произведение Над со на о том, что за
речкой зеркальной «честный рабочий почил», я вижу в
воздухе бесплодно р а ст у щий коренъ: растения, покрытого цве­
тами, бабочек, переносящих пыльцу с цветка на цветок, я не вижу. Эта стро­
ка Надсона для меня — торчащий корень.

Так говорит Андрей Белый.
«Сейте разумное, доброе, вечное» — это идея «вполне неори­
гинального человека», а «шепот, робкое дыханье» — это «паре­
ние на высотах философского обобщения», это — «подлинная
идейность литературы русской».
«Апостол труда и терпенья, честный рабочий почил» — это
бесплодный нелепо торчащий корень; а «Яри мя, Ярила» или
как это там у какой-то девицы, соальманашницы Андрея Бело­
го (Антология, 242):
Молодые бедра
Я тебе подставлю!
Станем любиться!
Будешь ко мне прижиматься и биться!4

Это — цветы! Это — явное дело — плодоносные цветы, с
«пыльцой» и с «бабочками».
Дальше Андрей Белый, впадая в некий транс, выражает
негодование по поводу проведенного в «Литературном распаде»
(кн. 1) 5 сравнения между идеями Л. Толстого, Достоевского,
Влад. Соловьева и идеями Лаврова, Михайловского.
Забавно, однако, что, утверждая неприкосновенность авто­
ритета Толстого, А. Белый этим, сам того как будто не замечая,
губит и себя и весь символизм, отрицательное отношение к кото­
рому Толстого общеизвестно.
Впрочем, символисты наши по части самоуверенности народ .
такой, что им хоть кол на голове теши. Сам Толстой, например,
в глаза говорил Бальмонту, что решительно ничего не понимает
в его стихах, до такой степени они стоят вне общечеловеческой
логики, — а Бальмонту что с гуся вода, и он без всякого сму­
щения печатно заявил: «Толстой притворился, что не понимает.
184


моих стихов: я ему прочел еще». Есть люди, для которых пле­
вок — божья роса.
Нам остается привесть заключительную выдержку из статьи
А. Белого, вскрывающую основной смысл его выступления:
Если и в наши дни находятся критики, которые Толстого называют «урод­
ливым Терситом», удивительно ли, что среди художников находятся такие,
которые в ответ провозглашают лозунг: «искусство для искусства». Сам по се­
бе этот лозунг не имеет смысла: в нем больше эмоции, нежели подлинной
правды; но сама эмоция, породившая лозунг, правдива, как переживание;
дважды два не пять; но когда вам ни к селу ни к городу твердят таблицу
умножения, вы правдивы, утверждая обратное; смысл такого утверждения
один: «пошли прочь, дураки!..»

«Дураки!..»
Андрей Белый, очевидно, ударился в символизм. Но такой
«символический» диалект нам недоступен; кроме того — не
везде принято на нем выражаться.
Все, однако, ясно. Поставим точку. Но, г. Андрей Белый!
Мы уже знаем примеры. Придут иные времена, и вы запоете
иные песни, заговорите иным языком. Напрасный труд. Что ска­
зано, то сказано. Что сделано, то сделано. Сказанное и сделан­
ное зачтется.
Е. Придворов (Демьян Бедный}
«Звезда», 1912, № 9, 12 (25) февраля.

ЮБИЛЯРЫ
(Из «литературных» нравов)
Шарж
Славное времечко. Пышно зацвел на диких полях российской
словесности чертополох. Зарезвились песьи мухи. Зашевелилась
мошкара: хорошо ей купаться в теплых ароматных испарениях
гнилого болота. З-з-з! З-з-з! З-з-з! Миновала буря. Привольное,
беззаботное житье. «На нашей улице праздник!»
На радостях друг друга величают, венчают, правят торжест­
венные юбилеи. Первым делом прожужжали по всем задворкам
о великом муже — Иерониме Биржевом1. Отпраздновали юби­
лей. Изведав сладкого опьянения, вошли во вкус. Храбрые тру­
бачи-комары затрубили о новых юбилеях. Брешки2 да Арны3,
Арны да Аяксы4— инда .горло порвали кричавши. Ударили
челом Глинскому5 из псевдоисторического вестника. Был
юбилей, и бысть веселие велие. Гениальный критик Измайлов
произнес пышную речь. Знаменитый публицист К. Арабажин,
ухмыльнувшись направо и налево, «посмотрел лукаво и головою
покачал». Отвеличав исказителя истории русской революции,
выкопали откуда-то немаститого (хотя и лысого) поэта Мазур185


кевича6. «Малый Ярославец»7, столько-то рублей с персоны,
дамы бесплатно, чествуйте, кто желает! Желающие нашлись.
Плакали и декламировали:
Я вас ждала, а вы... вы не пришли.

(Ах, противный мужчина! Гадкий, гадкий!)
Отликовали. Теперь... За кем бишь очередь? Поэт (?) Рославлев и еще какие-то комары затрубили в газеты: Корецкий!
Корецкий! Опять замелькает: ресторан такой-то, с персоны
столько-то... А кто такой этот Корецкий? Быть может, и не
плохой человек, но вот — «зачествуют»! Неизвестно и за что.
Невинную душу погубят. Не долго ждать, пожалуй, юбилея са­
мого Рославлева, а за ним и всей теплой компании из «Голоса
земли», разных там Сергеев Городецких8 и тому подобных Цен­
зоров9. Пойдут затем юбилеи юбилеев — 25-го, 50-го, 100-го!.,
Под конец допразднуются до того, что выскочит на верх болота
какой-нибудь этакий желторотый трехкопеечный виршеплет из
трехкопеечной «Панорамы»10—Сидоров, скажем, или Иванов —
и потребует юбилея.
— По какому случаю?! —По такому случаю, что из 25-й
комнаты хозяйка за неплатеж выставляет.
Одним словом, молодцы даром времени не теряют. Некото­
рым образом, тошно писать о них, но я уж так, к слову.
Надо ж и нам как-нибудь почествовать «юбиляров».
Демьян Бедный
«Звезда», 1912, № 14, 4 (17 марта).

МАСКАРАД БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ
К чему весь этот маскарад?
«Сатирикон», № ІО1.

«И очень просим вас послать нам деньги сейчас же, как про­
чтете это обращение».
«Не забудьте же».
«О б е ща е м(?!), что каждая копейка дойдет по назначению
и о каждом пожертвовании будет напечатано в отчете «Сатири­
кона» с указанием фамилии жертвователя и суммы».
«Так горячо, так искренне хочется помочь несчастным, гиб­
нущим от голода» («Сатирикон», № 10).
Поистине такие, можно сказать, изощренные пускатели «зай­
чиков по стене», «кругов по воде»2 и усовершенствованных
лопающихся от хохота мыльных пузырей, — этакие веселые
греховодники, — и обрели вдруг голос благочестия:
«И очень просим вас послать нам деньги сейчас же!» «Как
горячо!.. Как исжренне!»
186


Достохвальные благодетели обещают, как добрые монахи,
«помянуть душу» каждого, кто внесет самую малую лепту, хотя
бы один гривенник:
«Если каждый читатель пришлет только по гривеннику (стои­
мость одного номера), то соберется сумма в 25—30 тысяч руб­
лей».
о
Этакие «веселые устрицы»!
Эх, и зачем добросердечный рабочий люд, например рабочие
рояльной фабрики Беккера (см. «Звезду» № 50), не доверяющие
«прилипчивым» рукам некоторых «благотворителей», поторопи­
лись адресовать свои «гривенники» в самые надежные, по их
мнению, руки — членам с.-д. фракции Государственной думы.
Не догадались направить пожертвования «сейчас же» в
«Сатирикон» к веселым устрицам. Там бы лучше распорядились.
Они умеют, с ними не страшны ни «трус», ни. «глад», ни «наше­
ствие иноплеменников».
Пример уже был по случаю «труса».
Ведь это же они, сатириконцы, ровно год тому назад столь
«широковещательно много шумели» об устраиваемом ими бла­
готворительном маскараде в пользу пострадавших от земле­
трясения в Семиреченской области.
В залы дворянского собрания публика валила столь густо,
щедрясь на пятирублевые входные билеты, что нельзя было ни
стать, ни сесть, ни духу перевесть.
Устроители, не давшие и десятой доли обещанных сногсши­
бательных зрелищ-, оправдывались тем, что именно это совер­
шенно непредвиденное нашествие публики, эта теснота и дав­
ка лишили их возможности выполнить намеченную (?) прог­
рамму.
И что же? Несмотря на непредвиденное переполнение зала
собрания, несмотря на этот наплыв, переваливший, очевидно,
какой-то «предусмотренный» максимум, это вечер, давший и
непредусмотренный, стало быть, почти двенадцатитысячный
сбор, принес чистой выручки всего 1722 руб. Из оных, за выче­
том 500 руб., переданных в пользу детских приютов ВУИМ3,
на долю несчастных семиреченцев, ради которых был, собствен­
но, и вечер устроен, досталось всего каких-то 1222 рубля. Да и
те, надо полагать, не особенно потолстели, пройдя еще через ряд
рук. Вот вам и двенадцатитысячный сбор!
После этого надо ли удивляться одесскому журнальчику
«Крокодил-», который, устроив вечер в пользу литераторов и
ученых, собрал 7000 руб., из коих литераторам и ученым пере­
пало на бедность всего 1500 руб.
Так ведь то «Крокодил»\\
Я далек от мысли подозревать «веселых ребят» из «Сатири­
кона» в чем-либо. Боже упаси!
Но ежели, к примеру сказать, вы из разухабистых молодцов
187


делаетесь благодетелями рода человеческого, то «разухабис­
тость» не мешало бы и по боку. А то не разберешь, что это: не
то песня «Ухарь купец», не то благотворительный отчет:
’

1) Плата за зал, артистам, оркестру, за ноты, костюмы, бутафорские
принадлежности, шампанское, цветы и игрушки
.................... 4465 р. 73 к.
2) Постановка декораций и других украшений зала . . . 2182 р. 57 к.
° 3) Рекламы, публикации, типографские расходы, вознаграждение разных
лиц за труды по устройству бала и покупка благотворительных
марок
................................................................
3041 « 73 »
4) Разные расходы . , j . . ..................................................
295 « 96 »
Итого 9986 р. 01 к.
Чистая прибыль 11708 р. 90 к.
Всего 1722 р. 89 к.
* Из 1722 р. 89 к. — 500 руб. от продажи 100 билетов переданы в Ко­
митет по сбору пожертвований в пользу СПБ совета детских приютов
ВУИМ.

Спрашивается, кто же здесь был облагодетельствован? Арти­
сты, оркестр’ костюмеры, винные торговцы, поставщики бута­
фории, декораторы (свои?), наляпавшие несколько картонов с
рожами, типографщики, «разные лица»?
Вечное кривлянье на потеху невзыскательной публики, веч­
ное щекотанье «своего» читателя, игра на «пододеяльных»
инстинктах, дикое гоготанье и завыванье, «пир во время чу­
мы» — даром не проходят.
Присяжные балагуры и блудословы, они разучились гово­
рить простым человеческим, захватывающим сердце языком,
чему доказательство — теперешнее рекламистое воззвание:
«.Обещаем быть честными! Пожертвуйте. Не забудьте!..»
О чем шум?
Не беспокойтесь, ради бога!.. Не забудем, чего уж там...
Ни одна трудовая копейка, жертвуемая рабочим людом сво­
им несчастным братьям, не попадет в ваши «умелые» руки!
Ведь ваше «кредо» напечатано в том же № 10 «Сатирикона»:
Откроем карты, господа!
Довольно лгать и притворяться!
Долой из чуждого нам стана.
Его стремления...
Смешны сынам кафешантана...
Читатель, едем в кабаре!!
Оттуда — в клуб! Оттуда — к Дашке!.. 4

Вот и посылай, читатель, им по гривеннику!
Зачем же этот маскарад, г-да сыны кафешантана?!
Демьян Бедный
«Звезда», 1912, № 17, 13 (26) марта.
188


ПЕВЕЦ БОРЬБЫ И ГНЕВА
Я весь — огонь и меч, я весь — по­
рыв отмщенья! И гнева я певец до
гробовой доски!
П. Я.

Ровно год назад, 17 марта, ранним утром отбивало последние
удары многострадальное сердце П. Я. \ поэта, равного которо­
му — по кристальной чистоте его облика — не знает русская
литература. Это надо сказать, ибо в этом — главное. Все прехо­
дяще. Преходяща слава поэта и тленен лавр, венчавший его;
преходящи красота и аромат многих произведений поэтического
творчества. Живут только те песни, в которых сполна сказалась
страдавшая и любившая живая душа поэта. Не мало стихотво­
рений самого Пушкина представляют уже теперь лишь истори­
ческий интерес, не вызывая в нас того сочувственного отклика,
какой вызывали они у современников поэта. Найдутся, наверное,
такие стихотворения и у П. Я., но можно смело сказать, что
большая часть его завещанного нам поэтического наследства не
забудется — не забудется, по крайней мере, до тех пор, пока
сердце человеческое не лишится способности отзываться на те
истинно высокие, отмеченные печатью выстраданной искренно­
сти чувства, какими проникнута почти каждая строка, каждое
слово поэта.
П. Я. был не просто поэтом. Он поэт-подвижник. Никто не
приобрел большего, чем он, права — сказать о песнях своих,
что
Они создавались из слез
И из крови сердечной 2, —

ибо весь жизненный путь П. Я. был путем самоотверженного
подвижничества, путем, обильно орошенным и его слезами и
его кровью.
Его чуткая, «беспокойная и нежная» душа впитала в себя
«все скорби, все обиды» обездоленных людей-братьев, которым
он отдал всю силу любви своей, хотя и знал,
Что любить, не страдая душой, невозможно
Для того, кому чуткое сердце дано,
А спокойное счастье преступно и ложно,
Раз повсюду кругом безотрадно темно.

Любовь его не была только красивым порывом, но была
любовью деятельной, любовью, не знавшей преград, не бояв­
шейся жертв:
Спеши бороться и страдать,
И пламенно любить,
И жертвой жертвы не считать,
И лишь для жертвы жить!
189


Душа поэта постоянно кипела
огнем желанья —
Идти на крестные страданья,
Всю душу родине отдать.

«Крестные страдания» не заставили себя ждать. Поэту,
почти еще юноше, пришлось взглянуть в глаза самой смерти.
Его ожидал смертный приговор. Но ничто не могло сломить
гордого духа П. Я., и из заточения, из глухих крепостных ка­
зематов раздавался его бодрый голос:
Товарищи, братья, друзья!
Не падайте гордой душою,
Ходите, веселость храня
И с поднятой вверх головою.
’ Знамена свободы прямей
В руках неподкупных держите.
И их чистотою сильней
Свободы своей дорожите!
Поставьте их выше всего,
Что знаете в мире святого....

Дальнейшая судьба поэта всем, вероятно, известна: три года
крепости, смертный приговор, замена его мучительной каторгой.
Каторга эта, изображенная поэтом, скрывшимся за псевдонимом
Л. Мельшин, в захватывающих очерках, составивших двухтом­
ную книгу «В мире отверженных», погубила уже и без того
расшатанное здоровье поэта, сделала П. Я. «инвалидом».
И после всего, что поэтом выстрадано, как трогательны его
слова:
^ет, еще мало страдал я во имя
свободы и света!

Ему, «недобитому бойцу», довелось увидеть на родине
величественную картину, главным образом, рабочего движе­
ния.
Как прилив могучий,
Шел и шел народ
С детски ясной верой
Все вперед, вперед.
Чтоб врага свободы
Поразить в бою,
Нес одно оружье —
Правоту свою.

Бой был неравный. Одной «правоты» оказалось мало. Скоро
Юноши и дети,
Жены, старики
Бездыханны пали
От родной руки.
190


П. я. увидел, что
Проснулась родина... Увы, для новых бед!
Изранена, в крови, отягчена цепями,
Все ждет зари она, — зари желанной нет.

С тех пор поэт отдался власти одного чувства, чувство это бы­
ло — месть.
Знай,. — говорит он врагу, —
Знай: покамест в жилах
Капля крови есть,
Мысль одну мы держим —
Про святую месть.

Разгневанный в бурю темный лес рисуется поэту, как
...на месть поднявшийся Самсон,
В величье гордых дум, во всеоружье силы!

О себе он говорит:
Дня не запомню я, короткого мгновенья,
Когда б в душе не тлел огонь вражды и мщенья.
Когда бы я не ждал, что божьей правды гнев
Проснется наконец, как разъяренный лев!

При мысли о том, что истлевший в гробу «враг народа» мо­
жет оказаться забытым, у негодующего поэта
...дрожит от гнева сердце:
Как! Забвенье — их удел,
Тех жестоких, тех проклятых,
Кто от наших слез пьянел?!
Кто у вольного народа
Жизнь хотел отнять и честь?
Сон гнетущий... Прочь забвенье!
Месть, за дверью гроба месть!

Узкие рамки газетной статьи лишают меня возможности кос­
нуться других сторон поэзии П. Я-, например, удивительной
чистоты и целомудренности отношения поэта к женщине-другу,
к женщине — матери и сестре; его постоянной веры в «моло­
дость» и любви к ней, для молодости у него имеется один толь­
ко эпитет — святая:
Благословенна ты, юность святая.
Юность правдивая, вспыхнувши грозно,
Отвагой святой закипит.
Ты, молодость, подвижница святая.

Можно бы, наконец, указать на ряд стихотворений, посвя­
щенных рабочему люду и городской бедноте, ютящейся
191


В темных подвалах, в мансардах глухих,
Где —
Миру незримые, льются
Слезы несчастных, голодных, больных,
Силы последние рвутся.

Обо всем этом — до другого раза.
Прибавлю, что хотя мне выпало редкое счастье близко знать
поэта в последние годы его жизни, я все же в настоящее время
не нахожу в себе достаточного душевного спокойствия, чтобы
поделиться с читателем хоть частью из того, что хранят мои вос­
поминания о Петре Филипповиче, ибо такова была сила влия­
ния этой светлой и обаятельной личности на всех, соприкасавшихся с ней, что мною, как и всяким, кому был лично близок
поэт, его преждевременная смерть была принята как личное
тяжкое горе, как личная незаменимая утрата. Тяжело говорить
о П. Ф. как об умершем. Уже год, как не стало его, но как-то
ни душа, ни сердце не хотят верить этому, не дают свыкнуться
с мыслью, что дорогого, любимого человека нет, что не придет­
ся уже никогда увидеть его кроткую добрую улыбку, услышать
его задушевный, ласкающий голос.
Е. П. (Демьян Бедный)

«Звезда», 1912, № 19, 18 (31) марта.


«НАШ ПУТЬ»

Л. Н. ТОЛСТОЙ
И СОВРЕМЕННОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ
Русские рабочие почти во всех больших городах России уже
откликнулись по поводу смерти Л. Н. Толстого и выразили, так
или иначе, свое отношение к писателю, который дал ряд самых
замечательных художественных произведений, ставящих его в
число великих писателей всего мира, — к мыслителю, который
с громадной силой, уверенностью, искренностью поставил целый
ряд вопросов, касающихся основных черт современного полити­
ческого и общественного устройства. В общем и целом это отно­
шение выражено в напечатанной в газетах телеграмме, послан­
ной рабочими депутатами III Думы Ч
Л. Толстой начал свою литературную деятельность при суще­
ствовании крепостного права, но уже в такое время, когда оно
явно доживало последние дни. Главная деятельность Толстого
падает на тот период русской истории, который лежит между
двумя поворотными пунктами ее, между 1861 и 1905 годами.
В течение этого периода следы крепостного права, прямые
переживания его насквозь проникали собой всю хозяйственную
(особенно деревенскую) и всю политическую жизнь страны. И в
то же время именно этот период был периодом усиленного роста
капитализма снизу и насаждения его сверху.
В чем сказывались переживания крепостного права? Больше
всего и яснее всего в том, что в России, стране по преимуществу
земледельческой, земледелие было за это время в руках разо­
ренных, обнищалых крестьян, которые вели устарелое, перво­
бытное хозяйство на старых крепостных наделах, урезанных в
пользу помещиков в 1861 году. А, с другой стороны, земледелие
было в руках помещиков, которые в центральной России обра­
батывали земли трудом крестьян, крестьянской сохой, крестьян­
ской лошадью за «отрезанные земли», за покосы, за водопои и
т. д. В сущности, это — старая крепостническая система хозяй­
ства. Политический строй России за это время был тоже на­
сквозь пропитан крепостничеством. Это видно и по государст7 Часть общепролетарского дела

193


венному устройству до первых приступов к изменению его в
1905 году, и по преобладающему влиянию дворян-землевладель­
цев на государственные дела, и по всевластию чиновников, ко­
торые тоже были главным образом — особенно высшие — из
дворян-землевладельцев.
Эта старая патриархальная Россия после 1861 года стала
быстро разрушаться под влиянием мирового капитализма.
Крестьяне голодали, вымирали, разорялись, как никогда преж­
де, и бежали в города, забрасывая землю. Усиленно строились
железные дороги, фабрики и заводы, благодаря «дешевому тру­
ду» разоренных крестьян. В России развивался крупный финан­
совый капитал, крупная торговля .и .промышленность.
Вот эта быстрая, тяжелая, острая ломка всех старых «усто­
ев» старой России и отразилась в -произведениях Толстого-ху­
дожника, в воззрениях Толстого-мыслителя.
Толстой знал превосходно деревенскую Россию, быт помещи­
ка и крестьянина. Он дал в своих художественных произведе­
ниях такие изображения этого ¡быта, которые принадлежал к
лучшим произведениям мировой литературы. Острая ломка всех
«старых устоев» деревенской России обострила его внимание,
углубила его интерес к происходящему вокруг лево, привела
к перелому всего его миросозерцания. По рождению и воспита­
нию Толстой принадлежал к высшей помещичьей знати в Рос­
сии, — он порвал со всеми привычными взглядами .этой среды
и, в своих последних произведениях, обрушился с страстной
критикой на все .современные государственные, церковные,
общественные,экономические порядки,основанные.на порабоще­
нии масс, на нищете их, на разорении крестьян и мелких хозяев
вообще, на насилии и лицемерии, которые .сверху донизу про­
питывают всю современную жизнь.
Критика Толстого не нова. Он не сказал ничего такого, что
не было бы задолго до него сказано и в европейской и в русской
литературе теми, кто стоял на стороне трудящихся. Но свое­
образие критики Толстого и ее историческое -значение состоит
в том, что она с такой силой, которая свойственна только гени­
альным художникам, выражает ломку взглядов самых широких,
народных масс в России указанного периода ;и именно деревен­
ской, крестьянской России. Ибо ¡критика современных порядков
у Толстого отличается от критики тех же порядков у предста­
вителей современного рабочего движения именно тем, что Тол­
стой стоит на точке зрения патриархального, наивного крестья­
нина, Толстой переносит его психологию .в свою ¡критику, в свое
учение. Критика Толстого потому отличается такой силой чувст­
ва, такой страстностью, убедительностью, свежестью, -искрен­
ностью, бесстрашием в стремлении «дойти до -корня», найти
настоящую причину бедствий масс, что эта критика действитель­
но отражает перелом во взглядах миллионов ^крестьян, которые
.194


только что вышли на свободу из крепостного права и увидели,
что эта свобода’ означает новые ужасы разорения, голодной
смерти, бездомной жизни' среди городских- «хитровцев» и т. д.
Толстой отражает их настроение так верно, что сам в свое уче­
ние вносит их наивность, их отчуждение от политики, их мисти­
цизм, желание уйти от мира, «непротивление злу», бессильные
проклятья по адресу капитализма и «власти денег». Протест
миллионов крестьян и их отчаяние — вот что слилось в учении
Толстого.
Представители современного рабочего- движения находят,
что протестовать им есть против1 чего, но отчаиваться не в чем.
Отчаяние свойственно тем классам, которые гибнут, а класс
наемных рабочих неизбежно .растет, развивается и крепнет во
всяком капиталистическом обществе, в том числе и в России,
Отчаяние, свойственно тем, кто не понимает причин зла, не ви­
дит выхода, не способен бороться-. Современный промышлен­
ный- пролетариат к числу таких классов не принадлежит.
*
«Наш путь», 1910, № 7, 28 ноября.
Ленин. В. И. Иолн. собр. соч.,. т. 20, с. 38—41.

В. И. — ин.

ЛЕВ. НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ
(Скончался 7 ноября 191Ѳ г.)
I

Бегство из Ясной Поляны,, уход из семьи — все это оказа­
лось последним величавым- аккордом, который с поразительной
силой и красотой закончил? жизнь, раздиравшуюся внутренни­
ми и внешними противоречиями.
Когда уходит такая огромная и красивая жизнь, сознание
просто теряется перед незаменимостью этой утраты, спокойная
оценка значения-- этой жизни становится невозможной. Все сло­
ва о великом художнике, об апостоле, об учителе жизни кажут­
ся мелкими, пошлыми, назойливыми, ненужными. Когда хоро­
нили Толстого, общим желанием собравшихся у могилы было,
чтобы не говорилось речей. Умер художник-гений, художникгигант, каких не много знает история человечества. Кто же мог
выразить те чувства; которые охватывают каждого при мысли,
что ушел художник, подобного которому видит не каждое* сто­
летие, более того: ушла огромная, изумительно богатая внутрен­
ним содержанием жизнь, которая, сложившись при русских от­
ношениях XIX века, останется единственной в истории челове­
чества.
Но имеется в жизни и деятельности Толстого одна сторона,
7*

195


спокойная оценка которой не представила бы затруднений.
Это — именно та сторона, которая окрасила последнее 25-летие
его жизни. Это — общественное миросозерцание покойного,
обозначенное словом «толстовство». Только об этой стороне дея­
тельности Толстого мы и скажем несколько слов.
11

Было время, когда Толстой стал для литературы прежде
всего «толстовцем» и когда его проповедь вызывала самые
страстные споры и в обществе, и в кругах учащейся молодежи,
и в органах тогдашней печати.' Это было во второй половине
80-х и в начале 90-х гг. Выдающиеся демократические литера­
торы того времени, Н. К. Михайловский1 и Н. В. Шелгунов2, ве­
ли с общественными воззрениями Толстого серьезную и настой­
чивую борьбу. Такая же борьба продолжалась в беллетристи­
ческой форме (рассказы Каронина-Петропавловского: «Учи­
тель жизни» и «Барская колония»)*. Толстой был серьезным
противником: прогрессивная печать не отвешивала ему почти­
тельных поклонов, — она считалась с ним, как с вождем серь­
езного общественного течения.
В этом отрицательном отношении к идеям Толстого, в этой
серьезной борьбе с ними было несравненно больше уважения
к нему, чем в тех некрологах и воспоминаниях, которыми почти­
ли его буржуазные газеты. Теперь выступили члены Государст­
венного Совета, действительные статские и тайные советники,
не имеющие чина кадеты и в один голос провозгласили, что
любопытно было побеседовать со стариком, что разговоры с
ним освежали их после душной, многотрудовой жизни, что он
совершал в них «дезинфекцию души» (буквальное выражение
А. Ф. Кони) 3, — т. е. как бы карболкой поливал те микробы,
которыми их душа пропитывалась в канцеляриях, редакциях и
конторах.
Презрительно-снисходительное отношение к общественным
воззрениям Толстого явилось господствующим отношением ли­
беральных буржуа и чиновников за последнее 20-летие жизни
Толстого. Оно ясно сказалось 2 года тому назад, когда празд­
новалось 80-летие его жизни: буржуазные газеты, если и оста­
навливались на «толстовстве», то лишь как на милом чудаче­
стве, которое никому не вредит, а на сытых господ производит
освежающее впечатление. Оно ясно сказалось и в том огром­
ном успехе, который последние произведения Толстого имели
среди крупнейшей английской и американской буржуазии, и в
тех колоссальных гонорарах, которые предлагались ему в Аме­
рике, напр. за «Воскресение».
После жестоких столкновений с рабочими, после ужасных
196


кровопролитий, произведенных вооруженною силой, вызванной
для охраны штрейкбрехеров, буржуа отдыхал на Толстом, про­
изводил «дезинфекцию души» от микробов социальной войны.
Буржуа в часы отдыха, в воскресные дни становился почита­
телем анархиста Толстого, освежался сознанием, что живет в
Ясной Поляне великий отшельник, который своим опрощением
взял на себя и искупает грехи всего класса эксплуататоров,
всей современной культуры.
ііі

Потомок крупного дворянского рода, который не знал тру­
да, жил не трудясь в течение «десяти поколений», граф Тол­
стой с молоком матери всосал барство, следы которого, несмот­
ря на борьбу, всю жизнь не оставляли его. Еще в 30-летнем
возрасте (родился он в 1828 году) он был такой же помещик,
как и другие. Правда, это был прогрессивный, либеральный по­
мещик, но все же такой, каких тогда было много. Конечно, он
не боролся за сохранение крепостного права, — напротив, он
выступал за освобождение крестьян государством. Но требо­
вал освобождения на таких же основаниях, как и другие по­
мещики: на основаниях безубыточных и даже очень небезвы­
годных для дворянства.
В деревне протекла большая часть жизни Толстого, — и де­
ревня же дала главные образы его художественного творчест­
ва. В центре почти всех произведений Толстого-художника сто­
ят представители только двух общественных классов: помещи­
ков и крестьян. Их заботы, интересы, цели, их жизнь и душа
близки и понятны Толстому, —■ точно так же, как близок и по­
нятен Толстому весь быт и строй старой деревни. В отношени­
ях Толстого к фабричному рабочему, профессору, врачу сказы­
вается не только барское презрение, но и барский страх перед
представителями нового строя: того строя, который идет на
смену близким, родным отношениям. Для него это — разру­
шительная сила, и ничего больше. Здесь же лежит один из кор­
ней отрицательного отношения Толстого к революции: ее носи­
телями являются ведь те новые общественные классы, кото­
рые сложились в чуждом, непонятном и потому ненавистном
ему городе.
Все условия жизни и воспитания по-барскому и по-деревенскому сузили кругозор Толстого — и повели к тому, что он мог
найти только «толстовский» выход из своего душевного кризиса,
из своего душевного перелома. Последний несомненно возник
на почве того явления, которое называется «пресыщением» (см.
«Исповедь»). Граф, богатейший человек, огромный художест­
венный талант, прогремевший на весь мир, — он получил от
197


современного общества все блага, какие только может дать
современное общество. К чему же оставалось стремиться, чего
еще желать? Вознесенный рождением и своим творческим гени­
ем на вершину современного общества, — он ощутил здесь хо­
лод, неуютность и пустоту. В чем же цель, в чем смысл жизни?
IV

Этого смысла давно уже не было в жизни того класса, с ко­
торым так долго был кровно и духовно связан Толстой. Эконо­
мически мертвый класс, класс беструдовой потребитель, дво­
рянство быстро утрачивало даже ту внешнюю красоту быта, ко­
торую можно было открыть в нем, пока деревенские отношения
были бесспорно господствующими.
В первой четверти прошлого века новый мир еще не угро­
жал существованию старой деревни, барство только начинало
задумываться над смыслом своего существования, потому что
новые отношения только еще нарождались и не ставили перед
барством неразрешимой задачи: дать общественное оправдание
своего бытия, убедить себя и других в общественной полезности
своего класса. «Война и мир» (написана в 60-х гг.) — изуми­
тельная по силе картина внешне красивого быта, безмятежного,
цельного, органического существования, сравнительно редко и
неглубоко сомневающегося в своей правоте и без особого тру­
да находящего оправдание.
К 70-м гг. эта внешняя красивость барского бытия отошла
в далекое прошлое. Выбитое из своей многовековой колеи, оно
оказалось в обнаженно ясном и простом положении: в положе­
нии беструдового потребителя, простого присвоителя благ, про­
изводимых другими. Левин (в «Анне Карениной») мучительно
ищет общественного оправдания своего бытия и, характерная
черточка, одно время думает отыскать его, превратившись из
помещика-потребителя в предприимчивого помещика-буржуа.
Вся «Анна Каренина» (написана в 70-х гг.) прорезывается пол­
ными сомнений, мучительными поисками смысла жизни, вся
она и почти все ее герои проникнуты беспокойством, которое в
«Войне и мире» едва лишь поднималось у немногих героев
(главным образом у Пьера и отчасти у Николая).
В том общественном классе, существование которого лиши­
лось всякого экономического оправдания, превратилось в исто­
рическую бессмыслицу, нельзя было найти ответа на вопросы о
цели, о смысле существования.
V

Но в той самой деревне, с которой связано своим многовеко­
вым существованием старое барство, живет еще один класс,
198


более древний, чем оно, и более устойчивый, неизменный в сво­
ем внешнем и внутреннем мире, чем старое барство. Веками
крестьянство работает.не покладаючи рук, веками живет, не
спрашивая о смысле существования, веками воспроизводится,
не способное даже понять самого вопроса о том, зачем оно су­
ществует. Оно просто живет и работает, и в этом — полное оп­
равдание его жизни. В поисках за ответами на мучительные
вопросы Толстой от барства переходит к крестьянству. Дере­
венское существование становится для него идеалом человече­
ского существования.
Уже в «Войне и мире» намечается поворот в таком направ­
лении. Среди огромного количества лиц, выведенных в этом ро­
мане, там на короткое время мелькает фигура крестьянина Ка­
ратаева. Только многовековая неволя, только крепостное пра­
во, преемственно тяготевшее над многочисленными поколения­
ми, могли создать такого, крестьянина. Среди жизни, полной
мучительства, среди обстановки, при которой простая прихоть
помещика может обрушить на крестьянина всевозможные на­
пасти, среди отношений, при которых организованное сопротив­
ление невозможно, а единоличное — безрезультатно, могут вы­
живать только такие натуры, которые не удивятся ни перед
какими превратностями судьбы-. Жизнь, целиком подчиненная
капризу помещика, отняла у них способность не только к про­
тесту, но и к безмолвному ропоту. Эта жалкая пассивность,
эта бездеятельная покорность судьбе, это безропотное примире­
ние со всяческими условиями, это отсутствие прочных личных
привязанностей — где им сложиться при жизни, когда человек
обменивался на собаку? — это зоологическое, бессознательное
существование, чуждое гложущих душу вопросов, — должно
было произвести на графа огромное впечатление, когда перед
ним выступил вопрос о смысле жизни.
Вот жизнь, которая протекает в полной гармонии со всеми
окружающими отношениями! Вот жизнь, которая в себе самой
несет свое оправдание! Вот жизнь, которая самой своей стихий­
ностью, естественностью, ограниченностью говорит, что она пол­
на глубокого смысла! Пресыщенность барской культурой, об­
щественная бессмысленность классового существования барст­
ва, деревенская ограниченность кругозора не оставляли перед
графом никакого иного исхода, кроме самоубийства — или
«опрощения». Граф Толстой сделался проповедником мужиц­
кой «правды» существования.
VI

Проповеднику «опрощения» нечего: было делать ни среди
крестьян, ни среди рабочих. Вся жизнь здесь — сплошной не­
199


скончаемый труд: все потребности — сведены к самому низкому
уровню, от «плодов просвещения» сюда попадают разве только
ничтожные крохи да голые кости. Выступая с проповёдью опро­
щения, «толстовство» может играть здесь’по преимуществу кон­
сервативную роль: возводя крестьянское существование в идеал
человеческого существования, оно хочет только превратить его
в более сознательное и внесением этой сознательности оберечь
его от «культуры», от тлетворных влияний, вторгающихся
извне, из города («Сказка об Иване-дураке» и другие рас­
сказы) .
Оно может призывать не к изменению быта, не к радикаль­
ной перестройке всей жизни на каких-либо новых основаниях, а
всего лишь ко внесению любовности во взаимные отношения
(«Упустишь огонь — не потушишь»). Вообще во всем, что ка­
сается внешнего характера деревенского существования, необ­
ходима борьба, главным образом, с одним из «плодов просве­
щения», с одним изобретением сатаны: именно с водкой, к кото­
рой впоследствии присоединяется табак (целый ряд рассказов
и статей на эту тему).
Выступая с проповедью «опрощения», Толстой ставил себя в
такое положение, что ему в сущности не с чем было пойти к
крестьянству: как раз к тому слою, с которым у него, после
внутреннего разрыва с барством, оставались самые тесные
связи.
Проповедь опрощения неизбежно направилась прежде всего
к представителям того класса, из которого вышел Толстой, а
потом вообще к тем, кто живет результатами чужого труда,
для кого только и существует культура. Она совершенно есте­
ственно становится проповедью опрощения, раскаяния. Отпрыск
«десятка поколений», утопавших в роскоши в то самое время,
как их окружала отчаянная нищета, Толстой становился ярким
представителем того общественного типа, которому покойный
Н. К. Михайловский еще в 70-х гг. дал меткое название: «каю­
щийся дворянин».
Он действительно как бы принимал на себя все грехи своих
предков и всего своего класса, он действительно как бы стре­
мился искупить своей личной жизнью их исторические грехи и
других призывал к искуплению.
VII

В призывах к раскаянию одной из опор для Толстого ста­
новится напоминание о том великом и неизбежном, что ожида­
ет всех одинаково и всех уравнивает и примиряет, перед чем
ничтожны все внешние блага и все наше существование; на­
поминание о смерти. Жизнь — это подготовка к смерти,
200


жить — это значит учиться умирать так, как умирают кресть­
яне *.
Для самого Толстого последних десятилетий страха смерти
не существовало. Более того: старость, процесс умирания, пре­
вращалась для него в пробуждение к жизни.
И этот способ «преодоления смерти», и та огромная роль,
которую мысль о смерти вообще играет в его произведениях
(см., напр., «Смерть Ивана Ильича»), — во всем этом опятьтаки сказалось мертвое влияние старого барства. Неотступная
мысль о смерти — характерная черта умирающего, обществен­
но уже мертвого класса. Представитель живого, юношески бод­
рого класса, вся историческая жизнь которого лежит еще в бу­
дущем, живет для жизни и мыслями о жизни, а не для смерти
и не мыслями о смерти. Может ли, напр., старик Бебель4, перед
которым — и он, и другие знают это — остается лишь сравни­
тельно небольшой кусочек жизненного пути, —-может ли он
страшиться мысли о грядущем конце? Он совершил свой жиз­
ненный труд, его жизнь продолжалась и продолжится в той
великой армии, в том великом движении, подобного которому
не знает новая история человечества. И для него, и для всякого
сознательного рядового этой армии индивидуальная, физиче­
ская смерть — такое ничтожное, пустяшное происшествие по
сравнению с той общественной жизнью, которой они жили и
будут жить в великом движении исторически юного класса.
Поскольку существование отдельной личности сливается с борь­
бой этого класса, для нее, для ее сознания смерти не существу­
ет. Жизнь в исторически жизненном классе есть жизнь для
жизни, а не для умирания.
По мере того, как разрушается старый строй деревни, и
крестьянин «разучается умирать».
ѴІП

Историческая пассивность крестьянства приобретает в миро­
созерцании Толстого вид «непротивления злу» — непротивления
насилием или вообще силой. По отношению к общественным
делам «непротивление злу» становится в огромной степени той
особой формой противления, которую точнее было бы назвать
* В последние годы эти мертвые, дальние, неестественные мысли по вре­
менам получали у Толстого странное выражение. Так, в марте 1908 года он
пишет: «Нынче почему-то так живо почувствовалось мне то, что вся жизнь
наша, не говоря о моей стариковской, временно стоящей уже так близко к
концу, но всякая жизнь, как жизнь моей трехлетней внучки, живущей теперь
у нас, есть не что иное, как постепенное умирание. Умирание же есть не что
иное, как то самое, что мы называем жизнью, т. е. постепенное освобождение
духовного от тела».
Еще шаг — и ребенка придется признать мертвецом, старика — чело­
веком, полным жизненных сил, смерть — началом жизни.

201


«пассивным сопротивлением», «пассивным бойкотом» или «не­
участием в зле». Повинуясь заповеди «не убий», человек отка­
зывается идти в армию. Отрицая государство как организацию
насилия, он отказывается от платежа податей и налогов. Это —
своеобразный мятеж «скрещенных рук», особая- забастовка7, ко­
торая, сделавшись всеобщей, положит конец угнетению чело­
века человеком.
Толстому осталось чуждо сознание; что, целесообразен или
нецелесообразен такой способ «неучастия во зле», проведение
его во всяком случае предполагает организованность и органи­
зацию. Он был. чисто «моральным проповедником», «учителем
жизни», который обращается, со своей нравственной пропо­
ведью к отдельной личности и. ждет перемен исключительно от
ее нравственного перерождения. Ему чужда мысль, что лич­
ность перерождается только в организации. И в этой стороне
учения, он отрицал деревенскую, крестьянскую- жизнь- с ее обо­
собленностью существования, с ее неспособностью организо­
ваться. В его «неучастии в зле»— большое родство с мелкобур­
жуазными течениями Запада: с анархической пропагандой все­
общей забастовки как единого- средства борьбы, устраняющего
всякую необходимость организации, и с новейшим французским
антимилитаризмом: движением, которое обещает положить ’ко­
нец войнам исключительно индивидуальными отказами, от не­
сения воинской повинности.
Анархическое отрицание политической борьбы, проповедь
«непротивления злу» — это: как раз и были те элементы в уче­
нии Толстого, против- которых вела решительную борьбу рус­
ская демократическая литература 20—25 лет тому назад. И эти
самые элементы примиряют с Толстым современную либераль­
ную буржуазию, поставленную, лицом к лицу перед новым об­
щественным классом, перед которым жизнь не оставляла иного
выхода: или медленное, безропотное умирание в пассивной раб­
ской покорности, или жизнь в победоносной борьбе.
IX

И крестьянство, и рабочий класс' не сами творят зло, — их
заставляют творить зло другие, те, кто стоит над ними. Толстой
не раз с огромной художественной силой изображал, ту длин­
ную цепь иерархического принуждения к злу,, которой является
в его глазах современное общество с его органами (см-., напр;,
еще статьи 80-х гг., в связи с московской переписью). Отсюда
сам собой вытекал вывод: для того чтобы жизнь человеческая
организовалась на новых началах, прежде всего, необходимо
нравственное перерождение тех, кто принуждает ко злу, кто яв­
ляется носителем зла, кто играет активную роль- в распрост­
262-


ранении зла, от кого зло исходит. Следовательно, проповедь
-возрождения должна направляться не к подчиненным, не к
^страдающим элементам общества, а к господствующим, к под­
чинителям.
Так оно и было в действительности. В городе Толстой не
видит того класса-борца, который не просит, не умоляет, не
-взывает ж милосердию, а требует и берет. Уже этот способ об­
щественного возрождения сам по себе отталкивал Толстого от
этого класса, вселял антипатию к нему. -Московская перепись
80-х гг. впервые раскрыла перед графом низины городской бед­
ноты, ютящейся по углам и каморкам, по ночлежным домам,—
и поразила его сердце ужасом,и состраданием. Призывы к со­
страданию, к милости власть имущих становятся одним из су­
щественных мотивов его литературной деятельности.
Он глубоко верит в действенную силу этих призывов.’ Он ве­
рит, что, стремясь к душевному миру, власть имущие обретут
-внутренний свет и во имя своих собственных интересов отре­
кутся от собственности и от всех земных благ. Тогда не будет
■ни господ, ни рабов, все люди будут братьями, на всей земле
воцарится трудовая крестьянская жизнь, не будет ни войск, ни
полиции, ни тюрем, ни судов, ни железных дорог, ни городов,
ни всей современной цивилизации.
А самый буржуа, видя, что его считают способным на такое
перерождение, возвышался в своих собственных глазах и отды­
хал от будничной жизни, с улыбкой снисхождения почитывая
яснополянского чудака.
Это — одно из самых трагических противоречий в жизни ве­
ликого старика, — противоречий, которые окружают его имя и
в настоящее время. Не успело охладеть его тело, — как его,
отрицавшего государство, конституционно-демократическая пар­
тия предлагает похоронить на государственный счет. Его, с си­
лой библейских пророков выступавшего против смертной казни,
чтит вставанием та самая Дума, которая упорно высказывает­
ся за сохранение смертных казней. Ему, отрицавшему все внеш­
нее, всяких идолов, ему, красивому старику в мужицком полу­
шубке в простой серой блузе, который еще как живой- стоит
перед нами, уже собираются воздвигать каменные монументы.
Ему, до самой смерти мучительно искавшему правды, страдав­
шему, горевшему этой правдой, — ему 'приписывается великая
честь: быть «дезинфектором души» сытых господ.
X

Призывы, обращенные в первую очередь к господствующим,
отрицательное отношение к классовой борьбе, общая религиоз­
ная оболочка учения и даже тяготение к изжитым экономиче­
203


ским формам, — все это делало Толстого родственным и близ­
ким к так называемым «христианским социалистам». Отрица­
тельное отношение к политической деятельности и равнодушие
к организованным формам сопротивления роднили его с анар­
хистами. Но есть в его учении еще одна сторона, сообщающая
его последним произведениям величайшую силу, которой не бы­
ло бы и следа, если бы он был только анархистом или христиан­
ским социалистом.
Великий художник, он переносился в свое будущее, чисто­
крестьянское общество — и взор его приобретал величайшую
изощренность по отношению к современному обществу. В этом
отношении он чрезвычайно близок к так называемым «утопи­
стам», в особенности к величайшим из них, к Томасу Мору5 и
Шарлю Фурье6. Возвращаясь из своего «будущего общества» в
общество современное, каждый из них раскрывал в современ­
ности такие стороны, которых не видят, не чувствуют, к кото­
рым совершенно слепы люди, только и знающие что свою сов­
ременность. Величайшая сила всех великих утопий — не их по­
ложительная сторона, не их картины будущей жизни, а их
отрицательная сторона: их всесторонняя и глубокая крити­
ка существующих общественных отношений, поразительно
яркое и новое освещение тех явлений, с которыми мы как
бы родились, к которым притерпелись до того, что не замеча­
ем их.
Эта сторона — наиболее сильная, неумирающая и в послед­
них произведениях Толстого. К сожалению, для широкой пуб­
лики она известна меньше всего. Некоторое представление о
том, до какой силы возвышался здесь Толстой, с какой обост­
ренной силой чувствовал он все бесчеловечие современных об­
щественных отношений, может дать знаменитое «Не могу мол­
чать!».
Именно эта сторона литературной деятельности Толстого, а
не только его чисто религиозные воззрения, повела к известно­
му отлучению Толстого от церкви. Она должна была бы на­
влечь на него одинаково страстную ненависть всех опор кре­
постнического и капиталистического общества, — всех этих
истинно русских и октябристов, черносотенцев и кадетов. И дав­
но навлекла бы ее, если бы не обезвреживалась другими сто­
ронами, благодаря которым наиболее жизненный и актив­
ный класс современности остался равнодушным к «толстов­
ству».
Великий покойник — не наш вождь, не наш мыслитель. Наш
идеал — не прошлое, наши средства достижения идеала — не
отрицание культуры, не отказ от великих завоеваний человече­
ского ума, не проповедь личного самосовершенствования. Толь­
ко высшая культура преодолеет современное варварство, только
организованная борьба сделает эту культуру человеческой,
204


только в ней развернутся все дремлющие или искаженные спо­
собности человека.
В борьбе за свои идеалы мы вдохнем новую жизнь в бес­
пощадную толстовскую критику, — великий художник, который
только перед смертью сделал последний решительный шаг к
окончательному разрыву с барством, ушел от него только в мо­
гилу, будет так близок и дорог нам, как ненавистен он совре­
менному барству.
И. Панов (И. И. Скворцов-Степанов)
«Наш путь», 1910, № 7, 28 ноября.


ГЕРОИ «оговорочки»
Только что полученная нами десятая книжка журнала г. Потресова и К°, «Нашей Зари»1, дает такие поразительные образ­
чики беззаботности, а вернее: беспринципности в оценке Льва
Толстого, на которых необходимо немедленно, хотя бы и вкрат­
це, остановиться.
Вот статья нового ратника потресовской рати, В. Базарова.
Редакция несогласна с «отдельными положениями» этой статьи,
не указывая, конечно, каковы эти положения. Так ведь много
удобнее для прикрытия путаницы! Что касается до нас, то мы
затрудняемся указать такие положения этой статьи, которыми
мог бы не возмутиться человек, хоть капельку дорожащий марк­
сизмом. «Наша интеллигенция, — пишет В. Базаров2, — разби­
тая и раскисшая, обратившаяся в какую-то бесформенную ум­
ственную и нравственную слякоть, достигшая последней грани
духовного разложения, единодушно признала Толстого — всего
Толстого — своей совестью». Это — неправда. Это — фраза.
Наша интеллигенция вообще, и интеллигенция «Нашей Зари» в
частности, очень похожа на «раскисшую», но никакого «едино­
душия» в оценке Толстого она не проявила и не могла проявить,
никогда всего Толстого правильно не оценивала и не могла
оценить. И именно отсутствие единодушия прикрывается сугу­
бо лицемерной, вполне достойной «Нового Времени»3, фразой
о «совести». Базаров не борется со «слякотью», а поощряет
слякоть.
Базарову «хочется напомнить о некоторых несправедливо^
стях(!!) по отношению к Толстому, в которых повинны русские
интеллигенты вообще, а мы, радикалы разных толков, в особен­
ности». Тут правды только то, что Базаров, Потресов и К° суть
именно «радикалы разных толков», настолько зависимые от
всеобщей «слякоти», что во время самого непростительного
замалчивания коренных непоследовательностей и слабостей
миросозерцания- Толстого они петушком, петушком бегут за
206


«всеми», крича о «несправедливости» к Толстому. Они не хотят
опьянять себя «тем особенно распространенным среди нас нар­
котиком, который Толстой называет «озлоблением спора», —
это как раз такие напевы, которые требуются обывателями, с
бесконечным презрением отворачивающимися от спора из-за
каких бы то ни было целиком и последовательно отстаиваемых
принципов.
«Главная сила Толстого в том и состоит, что он, пройдя че­
рез все ступени типичного для современных образованных лю­
дей разложения, сумел найти синтез...». Неправда. Именно син­
теза ни в философских основах своего миросозерцания, ни в
своем общественно-политическом учении Толстой не сумел, вер­
нее: не мог найти. «Толстой впервые (!) объективировал, т. е.
создал не только для себя, но и для других, ту чисто человече­
скую (курсив везде самого Базарова) религию, о которой
Конт, Фейербах и другие представители современной культуры
могли только субъективно (!) мечтать» и т. д., и т. д.
Этакие речи хуже, чем обычная обывательщина. Это — принаряживание «слякоти» фальшивыми цветами, способное толь­
ко ввести в обман людей. Более полувека тому назад Фейербах,
не умея «найти синтеза» в своем миросозерцании, представляю­
щем во многих отношениях «последнее слово» немецкой клас­
сической философии, запутался в тех «субъективных мечтах»,
отрицательное значение которых давно уже было оценено дей­
ствительно передовыми «представителями современной культу­
ры». Объявить теперь, что Толстой «впервые' объективировал»
эти «субъективные мечтания», значит уходить в лагерь повора­
чивающих вспять, значит льстить обывательщине, значит под*
певать веховщине.
«Само собою разумеется, основанное Толстым движение .(!?) должно пре­
терпеть глубокие перемены, если ему действительно суждено сыграть вели­
кую всемирно-историческую роль: идеализация патриархально-крестьянского
быта, тяготение к натуральному хозяйству и многие другие утопи ческие чер­
ты толстовства, которые в :настоящее время выпячиваются (!) на первый
план и кажутся самым существенным, в действительности являются как раз
субъективными элементами, не связанными необходимой -связью с основой
толстовской «религии».

Итак, «субъективные мечты» Фейербаха Толстой «объекти­
вировал», а то, что Толстой отразил и в своих гениальных худо­
жественных .произведениях и в своем полном противоречий уче­
нии, отмеченные Базаровым экономические особенности России
прошлого века, это «как раз субъективные элементы» в его уче­
нии. Вот что называется попасть пальцем в небо. Но и то ска­
зать: для «интеллигенции, разбитой и раскисшей (и т. д., как
выше цитировано), нет ничего приятнее, желательнее, милее,
нет ничего более потворствующего ее раскислости, чем это воз­
величение «объективированных» Толстым «субъективных мечта­
207


ний» Фейербаха и это отвлечение внимания от тех конкретных,
историко-экономических и политических вопросов, которые «в
настоящее время выпячиваются на первый план»! .
Понятно, что Базарову особенно не нравится «резкая крити­
ка», которую вызвало учение о непротивлении злу «со стороны
радикальной интеллигенции». Для Базарова «ясно, что о пас­
сивности и квиетизме тут говорить не приходится». Поясняя
свою мысль, Базаров ссылаётся на известную сказку об «Иванедураке» и предлагает читателю «представить себе, что солдат
посылает на дураков не тараканский царь, а их собственный по­
умневший повелитель Иван, что при помощи этих солдат, на­
бранных из самих же дураков и, следовательно, близких к ним
по. всему своему душевному складу, Иван хочет принудить сво­
их подданных к выполнению каких-либо неправедных требо­
ваний. Совершенно очевидно, что дуракам, почти безоружным
и не знакомым с ратным строем, нечего и мечтать о физической
победе над войском Ивана. Даже при условии самого энергич­
ного «сопротивления с насилием» дураки могут победить Ивана
не физическим, а только моральным воздействием, т. е. только
путем так называемой «деморализации» солдат Иванова вой­
ска»... «Сопротивление дураков с насилием достигает того же
результата (но только хуже и с большими жертвами), как и
сопротивление без насилия»... «Непротивление злу насилием
или, общее, гармония средства и цели (!!) отнюдь не является
идеей, свойственной только всеобщественным моральным про­
поведникам. Идея эта есть необходимая составная часть всяко­
го цельного миросозерцания».
Так рассуждает новый ратник потресовской рати. Разбирать
его рассуждения мы здесь не можем, да, пожалуй, достаточно
на первый раз просто воспроизвести из них главное и добавить
три слова: это — чистейшая веховщина.
Из заключительных аккордов кантаты на тему о том, что
уши выше лба не растут: «Незачем изображать нашу слабость
в виде силы, в виде превосходства над «квиетизмом» и «огра­
ниченной рассудочностью» (а над непоследовательностью рассуждений?) Толстого. Этого не следует говорить не только по­
тому, что это противоречит истине, но и потому также, что это
мешает нам учиться у величайшего человека нашего времени».
Так. Так. Не к чему только сердиться, господа, и отвечать
смешной бравадой и бранью (как г. Потресов в №№ 8—9 «На­
шей Зари»), если вас благословляют, одобряют и лобызают
Изгоевы. От этих лобызаний и старым и новым ратникам потре­
совской рати не очиститься.
Генеральный штаб этой рати снабдил «дипломатической»
оговорочкой статью Базарова. Но немногим лучше помещенная
без всяких оговорочек передовица г. Неведомского. «Вобрав в
себя, — пишет сей вития современной интеллигенции, — и во­
208


плотив в законченном виде основные аспирации и стремления
великой эпохи падения рабства в России, Лев Толстой оказал­
ся и чистейшим, законнейшим воплощением общечеловеческого
идеологического начала — начала совести».
Бум, бум, бум... Вобрав в себя и воплотив в законченном ви­
де основные манеры декламации, свойственные либерально-бур­
жуазной публицистике, М. Неведомский оказался и чистейшим,
законченнейшим воплощением общечеловеческого идеологиче­
ского начала — начала празднословия.
Еще одно, последнее сказанье:
«Все эти европейские поклонники Толстого, все эти Анатоли Франсы
разных наименований, и палаты депутатов, недавно голосовавшие огромным
большинством против отмены смертной казни, а теперь почтившие встава­
нием великого цельного человека, все это царство промежуточности, поло­
винчатости, оговорочности — какой величавой, какой мощной, вылитой из
единого чистого металла, фигурой стоит перед ними этот Толстой, это жи­
вое воплощение единого принципа».

Уф! Говорит красно — и все, ведь, это неправда. Не из еди­
ного, не из чистого и не из металла отлита фигура Толстого.
И «все эти» буржуазные поклонники как раз не за «цельность»,
как раз за отступление от цельности «почтили вставанием» его
память.
Одно только хорошее словечко нечаянно сболтнул г. Неве­
домский. Это словечко — оговорочность — так же хорошо ат­
тестует господ из «Нашей Зари», как аттестует их вышеприве­
денная характеристика интеллигенции у В. Базарова. Перед
нами сплошь и целиком — герои «оговорочки». Потресов огова­
ривается, что не согласен с махистами, хотя и защищает их.
Редакция оговаривается, что не согласна с «отдельными поло­
жениями» Базарова, хотя всякому ясно, что дело тут не в от­
дельных положениях. Потресов оговаривается, что его оклеве­
тал Изгоев. Мартов оговаривается, что он не вполне согласен
с Потресовым и Левицким, хотя именно им он служит верную
политическую службу. Все они вместе оговариваются, что не
согласны с Череваниным, хотя больше одобряют его вторую
ликвидаторскую книжку, усугубляющую «дух» первого его де­
тища. Череванин оговаривается, что не согласен с Масловым.
Маслов оговаривается, что не согласен с Каутским.
Все они вместе согласны только в том, что они не согласны
с Плехановым и что он клеветнически обвиняет их в ликвида­
торстве, сам будто бы не будучи в состоянии объяснить своего
теперешнего сближения с его вчерашними противниками.
Нет ничего проще, чем объяснение этого сближения, непо­
нятного для людей оговорочных. Когда у нас был локомотив,
мы расходились самым сильным образом относительно того,
соответствует ли крепости сего локомотива, запасам топлива и
т. Д. быстрота, скажем, в 25 или в 50 верст в час. Спор об этом,
209


как о всяком горячо волнующем вопросе, велся со страстью и
нередко с озлоблением. Спор этот — решительно по каждому
вопросу, по которому он возникал, — у всех на виду, всем от­
крыт, договорен до конца, не замазан никакими «оговорочка­
ми». И никому из нас не приходит в голову .брать что-либо
назад или хныкать по поводу «озлобления епора». Но когда
локомотиву случилось потерпеть поломку, когда он лежит в бо­
лоте, окруженный «оговорочными» интеллигентами, подло хи­
хикающими по поводу того, что «и ликвидировать нечего», ибо
локомотива уже нет, тогда нас, вчерашних «озлобленных спор­
щиков», сближает одно общее дело. Ни от чего .не отрекаясь,
ничего не забывая, никаких обещаний .об исчезновении разно­
гласий не делая, мы общее дело делаем вместе. Мы все внима­
ние и все усилия направляем на то, чтобы локомотив поднять,
чтобы его обновить, укрепить, усилить, поставить на рельсы —
о скорости движения и о повороте тех или иных стрелок успеем
поспорить в свое время. Задача дня в наше трудное время —
создать нечто, способное дать отпор «оговорочным» людям и
«раскислым интеллигентам», поддерживающим прямо и кос­
венно царящую «слякоть». Задача дня — копать, хотя бы при
самых тяжелых условиях, руду, добывать железо, отливать
сталь марксистского миросозерцания и надстроек, сему миро­
созерцанию соответствующих.
В. И. (В. И. Ленин)

«Мысль», 1910, № .1, декабрь.
Ленин В. И. Поли. сэбр. соч., т. 20, с. 90—95.

СМЕШЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
(Учение Л. Н. Толстого)
I

Теперь очень много толкуют о Толстом. Но чем больше тол­
куют о нем, тем больше затемняют, хотя, разумеется, и неволь­
но, истинный смысл его доктрины. Можно сказать, не опасаясь
преувеличения, что о Толстом уже наговорено значительно боль­
ше вздора, чем, о каком бы то ни было другом писателе. Не ме­
шает поэтому хорошенько припомнить, чему, собственно, учил
Толстой.
Он думал, что его учение есть не что иное, как правильно
понятое учение Христа, выражающееся в словах: «Не противь­
тесь злу». В книге «В чем моя вера?» он говорит: «Слова эти:
не противьтесь злу или злому, понятые в их прямом значении, —■
были для меня истинно ключом, открывшим мне все. И мне
стало удивительно, как мог я так навыворот понимать ясные,
определенные слова. Вам сказано: зуб за зуб, а я говорю: не
210


противься злу или злому, и что. бы с тобой ни делали злые, тер­
пи, отдавай:, но не противься злу или злым. Что может быть
яснее, понятнее и несомненнее этого? И стоило мне. понять эти
слова просто и прямо/ как они сказаны, и тотчас же во всем
учении Христа, не только в нагорной' проповеди, но«во всех евангелиях, все, что- было запутано,, стало' понятно, что было про­
тиворечиво, стало согласно;' и главное, что казалось излишне,
стало необходимо. Все слилось в одно целое и несомненно, под­
тверждало одно: другое, как куски разбитой статуи, составлен­
ные так, как они'должны быть»
.
*
Толстого думали смутить, спрашивая его: а что вы стали
бы делать, если бы пришли: Зулу и захотели изжарить, ваших
детей? ** Но он не смущался.
«Все люди братья, — отвечал он, — все одинакие. И если
пришли Зулу, чтобы изжарить, моих детей, то одно, что я могу
сделать, это постараться внушить Зулу, что это ему невыгод­
но и нехорошо, — внушить, покоряясь ему по силе. Тем более,
что мне нет расчета с Зулу бороться. Или он одолеет меня и
еще более детей моих изжарит,- или я одолею его, и дети мои.
завтра заболеют и в мучениях: худших умрут от болезни»
.
***
Тут много неясного и даже прямо удивительного, по крайней
мере, на первый взгляд. Больше, всего поражает ссылка на то,
что, если я вырву своих детей из рук кровожадного «Зулу», то
они- завтра умрут от болезни. Невольно возникает вопрос: не­
ужели это случится с ними за грех родителей? Но мы сейчас
увидим, что это не так странно, как представляется сначала.
Далее остается неясным, как надо понимать слова Толстого о
том, что «Зулу» еще более изжарит моих, детей, если я стану
ему сопротивляться: значит ли это,, что вместо двух ребят он
изжарит, например, четырех,, или что то же число детей под­
вергнется более продолжительному действию огня, или еще чтонибудь другое? Наконец, в данном случае, трудно согласиться
и с тем, что «все. люди одинакие». Это как для кого! Для. то­
го, кого собираются, посадить на вертел, людоед, совсем не. оди­
наков с человеком, воздерживающимся от употребления в: пищу
человеческого мяса.. Но я не хочу спорить с Толстым. Да и нет
мне «расчета» с ним спорить: у него так много противоречий,
что все равно за всеми не угоняешься. Лучше определить, по­
чему его учение так богато противоречиями. А для этого нужно понять его внутреннюю природу.
Вернемся к «непротивлению: злу». Только что рассмотрен^
* Л. Я. Толстой. В чем моя- вера? 1909, с. 14.
** Человек, поставивший ему этот вопрос, как видно, считал зулусовлюдоедами. Это ошибка, на которой? здесь останавливаться-, однако, не стоит.
*** «Спелые Колосья». Сборник мыслей и афоризмов, извлеченных из
частной переписки Л. Н. Толстого, составил с разрешения1 автора Д. Р; Куд­
рявцев, 1896, с. 220.
211


ный нами пример зулуса, пожирающего детей, достаточно вы­
разителен. Не менее выразителен и следующий пример.
На вопрос: «Если на моих глазах мать засекает своего ре­
бенка, что мне делать?» — Толстой отвечает: — «Одно, —■
поставить себя на место ребенка» *.
Кто думает, что дальше идти в этом направлении нельзя,
тот ошибается: Толстой идет еще дальше. Он думает, что че­
ловек, на которого напала бешеная собака, поступит хорошо,
если не будет ей сопротивляться. Это кажется невероятным.
Поэтому я предоставляю слово самому Толстому:
«Мне следует помнить, что лучше, чтобы любимый мною че­
ловек теперь же, при мне, умер оттого, что он не хотел лишить
жизни хотя бы бешеную собаку, чем то, чтобы он умер от объядения через много лет и пережил меня **
.
Сомнения нет. Не следует лишать жизни «хотя бы бешеную
собаку», хотя бы для спасения жизни человека. И вот возни­
кает вопрос: если убийство бешеной собаки человеком зло, то
почему же не зло убийство человека бешеной собакой? А если
это тоже зло, то интересно знать, какое же из этих двух зол —
меньшее. А если я знаю, какое из них меньшее, то непонятно,
почему я не должен предпочесть его большему. И, кажется,
всякий здравомыслящий человек должен сказать: из двух зол
непременно следует выбирать меньшее. Смерть бешеной соба­
ки есть несравненно меньшее зло, чем смерть человека; поэто­
му лучше убить собаку, чем пожертвовать человеком. Однако
с точки зрения Толстого дело представляется в ином виде.
Для его понимания полезно заметить, что рассуждению о
бешеной собаке у него предшествуют следующие слова: «На
известной ступени духовного развития человеку следует воздер­
живаться от усиления в себе чувства личной жалости к друго­
му существу. Чувство это само по себе животное, и у чуткого
человека оно всегда проявляется в достаточной силе без искус­
ственного разжигания. Поощрять в. себе следует сострадание
духовное. Душа любимого человека всегда должна быть для
меня дороже тела»
.
***
Заметьте это противопоставление «животной жалости» «со­
страданию духовному», «тела» — «душе». Им объясняется,
почему Толстой думает, что бешеной собаки не следует убивать
даже и тогда, когда от этого зависит спасение человеческой
жизни, и почему не следовало бы сопротивляться «Зулу» даже
и в том случае, если бы сопротивление могло спасти «моих де­
тей». Неприятно быть съеденным «Зулу» и неприятно быть
искусанным бешеной собакой. Но это — неприятности чисто
* Там же, с. 210. См. также брошюру «О борьбе со злом посредст­
вом непротивления» и многие места в книге «В чем моя вера?».
** «Спелые Колосья», с. 40.
*** Там ж е, с. 39—40.

212


телесные; им не следует придавать большое значение. Сегодня
вас спасли от бешеной собаки, а «через много лет» вы умрете
от объядения; сегодня «моих детей» вырвали из рук кровожад­
ного .«Зулу», а завтра их унесет какая-нибудь эпидемия. Не сле­
дует усиливать в себе чувство жалости к телу — душа дороже
тела. А душа не может помириться с насилием, хотя бы оно
совершалось ради самых очевидных интересов тела.
Не подумайте, что Толстой равнодушно говорит только о
чужих страданиях. Нет, он и на свои собственные страдания
смотрит, — по крайней мере хочет смотреть, — с не меньшим
равнодушием. Он говорит: «Ну — болит зуб или живот, или
найдет грусть и болит сердце. Ну, и пускай болит, а мне что за
дело. Либо поболит и пройдет, либо так и умру от этой боли.
Ни в том, ни в другом случае нет ничего дурного» *. Это не эго­
изм, а просто пренебрежение «телом» во имя «духа». Такое пре­
небрежение было когда-то свойственно христианам. И с этой
стороны- учение Толстого в самом деле имеет много общего с
христианским.
В другом месте он говорит: «Надо заменять мирское, вре­
менное, вечным — это путь жизни и по нем-то надо идти
нам» **
. Тут противопоставление мирского и временного вечно­
му имеет у него тот же самый смысл, как и вышеуказанное
противопоставление интересов тела интересам духа. Признайте
его теоретическую и практическую правомерность, и вы сами
должны будете согласиться, что его отношение к «Зулу» совер­
шенно правильно. Ведь важно только вечное, а «Зулу» не ве­
чен: причиняемые им страдания только временны. То же и с
розгами, то же и с бешеной собакой. Логика имеет свои неоспо­
римые права.
П

Учение Толстого о непротивлении злу целиком основывается
на противопоставлении .«вечного» — «временному», «духа» —
«телу». Присмотримся поближе к этому противопоставлению.
В том виде, какой оно имеет у Толстого, оно равносильно
противопоставлению внутреннего человеческого мира, рассмат­
риваемого под углом нравственных потребностей и стремле­
ний, — окружающему человека внешнему миру. Собственное
тело всякого данного индивидуума, равно как и тело всякого
из его близких, представляется при этом составной частью
внешнего мира. Это — один из способов противопоставления
сознания бытию. Он нередко встречается в истории мысли; но
у Толстого он приобретает большую выпуклость, вследствие че­
* Там ж е, с. 181.
** Там ж е, с. 176.
213


го с большой силой выступают все свойственные ему противо­
речия.
Сознание не независимо от бытия. Оно сначала определяет­
ся им, а потом воздействует на него, помогая таким образом
его дальнейшему самоопределению. Это более или менее ясно
понимают .или «чувствуют инстинктом» не только люди, но и
многие высшие животные. Если бы высший животный мир 'пе­
рестал чувствовать эту истину, он прекратил бы свою борьбу за
существование, т. е. исчез бы с лица земли. Разумеется, исти­
на эта известна и Толстому. Почему не следует .вырывать ре­
бенка из рук засекающей его матери? Потому, что она еще бо­
лее озлобится под влиянием учиненного над ией «насилия», а
вследствие .этого увеличится сумма зла в мире. Но «насилие»
■над этой мегерой явилось бы воздействием на нее со стороны
внешнего мира. Стало быть, состояние ее сознания определи­
лось бы бытием. Иногда Толстой идет еще дальше в области
материалистического объяснения явлений внутреннего мира.
Он говорит: — «На всех находят тяжелые минуты, большей
частью имеющие физическую причину» *. Но нее это лишь от­
дельные замечания, отрывочные проблески материалистиче­
ской мысли, не сливающиеся в одно целое и к тому же выра­
женные весьма неудовлетворительно. В своем миросозерцании
Толстой остается крайним идеалистом, :в глазах которого ма­
териализм есть чистейшая бессмыслица. И когда этот край­
ний идеалист выступает в роли учителя жизни, он обеими но­
гами переходит на точку зрения полной независимости внут­
реннего мира от внешнего.
«Людям бывает дурно только оттого, — говорит он, — что
они сами живут дурно. И нет ничего вреднее для людей той
Мысли, что причины бедственности их положения не в них са­
мих, а во внешних условиях. Стоит только человеку или об­
ществу людей вообразить, что испытываемое им зло происхо­
дит от внешних условий, и направить .свое .внимание и силы
на изменение этих внешних условий, и зло будет только увели­
чиваться. Но .стоит человеку или обществу людей искренно об­
ратиться на себя и в себе и в своей жизни поискать причины
того зла, ют которого он или оно страдает, и причины эти тот­
час же найдутся и сами собой уничтожатся» **
.
Нельзя дальше идти в признании независимости внутренне­
го мира человека от внешних условий. Но если внутренний мир
человека ют этих условий совершенно не .зависит, то и нет ни­
какой надобности влиять на эти условия в интересах внутрен­
него мира. ¡Обращаясь к рабочим, Толстой советует им отка­
заться от участия в войсках и от работ на землях помещиков.
* Там же, с. 130.
** Л. Н. Толстой. К рабочему народу, с. 39.

214


Ноонсоветует это, по его собственным словам, «не потому, что
это рабочим невыгодно и производит их порабощение, а пото­
му,. что участие это. есть дурное дело» *. Он прямо говорит:
«Во- всяком случае,, все улучшения в положении рабочих про­
изойдут только оттого, что они- сами будут поступать более со­
гласно с волей бога, более по совести, т. е.. более нравственно,
чем они поступали прежде» **
? Это значит, что объявление не­
зависимости внутреннего мира от внешнего равносильно про­
возглашению ненужности планомерного воздействия человека
на окружающие его внешние условия,, контроля сознания над
бытием. И Толстой действительно провозглашает эту ненуж­
ность. Он пишет:
«Мы все. забываем, что учение Христа не есть учение вроде
Моисеева, Магометова и всех других человеческих учений, т. е.
учений, о правилах, которые надо исполнять. Учение Христа
есть-евангелие, т. е. учение, о. благе. Кто жаждет — иди и пей.
И потому по этому учению нельзя никому ничего предписывать,
никого ни в чем: нельзя укорять, никого нельзя осуждать» ***
.
Если нельзя никого осуждать и нельзя никому ничего пред­
писывать, то очевидно, что следует предоставить внешнему
миру быть тем, чем он был до сих пор. Нельзя ничего делать
для его исправления. «Одно, что можно, что и делали, и всегда
будут делать христиане, — говорит Толстой, — это чувствовать
себя блаженными и желать сообщить ключ к блаженству дру­
гим людям» ****
.
В другом месте он ту же самую мысль выражает еще яснее:
«Когда видишь, что человек, которого любишь, грешит, то
не можешь не желать того, чтобы он покаялся; но при этом я
должен помнить, что в лучшем случае, т. е. при самой безуслов­
ной искренности, он может каяться только в пределах своей со­
вести, а не в пределах моей.
«Требования моей совести от меня гораздо выше требова­
ний его совести от него, и было бы совсем безрассудно с моей
стороны мысленно навязывать ему требования моей совести.
«Кроме того, в этих случаях не следует забывать и того, что,
как бы человек ни был виноват, никакие споры с ним, ни обли­
чения, ни увещевания сами по себе не в силах заставить его
покаяться, так как каяться человек может только сам, другой
же: никак не может его раскаять» *****
Если никакие споры, ни обличения,, ни увещевания сами по
себе не в силах заставить человека покаяться, то нужно ли спо­
рить, обличать, увещевать? Если один человек никак не может
*
**
***
****
*****

Т а м же, с. 22.
Там же, с. 25;
«Спелые Колосья», с. 17.
Там ж е, с. 18.
Там же, с. 147—148.
215’


«раскаять» другого, то нужно ли распространять свои идеи?
У Толстого.выходит, что совсем не нужно. Вот прочтите:
«Очень рад тому, что в последние три года во мне исчезло
всякое желание прозелитизма, которое было во мне очень
сильно. Я так твердо уверен в том, что то, что для меня исти­
на, есть истина для всех людей, что вопрос о том, когда какие
люди придут к этой истине, мне неинтересен» *.
Но в таком случае какой же смысл имеет знаменитое тол­
стовское «Не могу молчать!»?1 Какой смысл имеет та его про­
поведь против смертной казни, которая привлекла к нему горя­
чие симпатии во всех странах цивилизованного мира? Только
тот, что Толстой не всегда оставался толстовцем. Только тот,
что, провозгласив независимость внешнего мира человека от
внутреннего, он вынужден был по временам признавать эту
зависимость. Только тот, что, объявив контроль сознания над
бытием ненужным и невозможным, он вынужден был призна­
вать его и возможным, и нужным. Другими словами — только
тот, что его противопоставление «вечного» «временному» не вы­
держивало критики жизни, и что он сам не мог по временам
не отказываться от этого противопоставления. Еще иначе: Тол­
стой представлялся своим современникам великим учителем
жизни только тогда, когда он отказывался от своего учения о
жизни.
ііі

И так было не только там, где речь шла о смертной казни.
Так было решительно везде. Толстой говорит:
«Собственность, это — фикция, которая существует только
для тех, кто верит Мамону и потому служит ему.
«Верующий в учение Христа освобождается от собственно­
сти не каким-нибудь поступком, не передачей собственности
сразу или понемногу в другие руки (не признавая значения соб­
ственности для себя, он не может признавать значения ее и
для других), а христианин освобождается от нее внутренно,
сознанием того, что ее нет и не может быть, главным же обра­
зом тем, что она ему не нужна ни для себя, ни для дру­
гих» **
.
Когда не признаешь значения собственности для себя, нель­
зя, оставаясь последовательным, признавать ее значение для
других. Это правильно. А если это правильно, то правилен и
тот вывод, что христианин должен освободиться от собственно­
сти «внутренно», а не каким-нибудь «поступком», — например,
не передать собственности в другие руки. Обладая изумитель­
ным художественным талантом, гр. Толстой далеко не отличал­
* Там же, с. 142.
** Там же, с. 153.

216


ся силой логики. Он очень часто себе противоречил. Но здесь
его логика безупречна; здесь его вывод неоспорим.
Теперь я спрашиваю вас, читатель: что же нам думать о
тех людях, — может быть, и вы были в их числе, — которые
не переставали требовать от гр. Толстого «поступка», вроде пе­
редачи им своей земли яснополянским крестьянам, и которые
весьма огорчались тем, что он так и не совершил подобного
«поступка»?
По-моему, о таких людях можно — извините! — сказать
только одно: они добры, но неумны. И во всяком случае, они
совсем не поняли гр. Толстого.
В той же книге «Спелые Колосья», в которой находится
только что приведенное место о собственности,,мы находим еще
вот какое рассуждение:
«Если бы вы свою собственность просто бросили, не давая
никому (разумеется, не соблазняя людей тем, чтобы избыть
ее нарочно), и показали бы, что вы не только так же, но еще
более радостны, спокойны, добры и счастливы без собственно­
сти, как с нею, то вы гораздо более подействовали бы на людей
и сделали бы им больше добра, чем если бы вы приманивали
их дележом своего избытка».
Кажется, ясно! А дальше еще яснее, если только можно
выражаться яснее:
«Я не говорю, что не надо действовать на других, помогать
им, напротив, я считаю, что в этом жизнь. Но помогать надо
чистым средством, а не нечистым — собственностью. Для то­
го, чтобы быть в состоянии помогать, главное дело, пока мы
сами не чисты, — очищать себя» *.
Гр. Толстой усердно «очищал себя». Это представлялось и
должно было представляться ему «главным делом». А от него
ждали и требовали «поступка», совершив который, он изменил
бы самому себе. Где же тут логика?
Я знаю: мне возразят, что гр. Толстой не «просто бросил»
свою землю, а совершил «поступок», отдав ее своей семье, и
что последствия этого «поступка» заставляли сильно страдать
его самого.
Ещё недавно г. Буланже следующим образом подкреплял
свой проект организации фонда для выкупа в пользу крестьян
яснополянской земли.
«Всякий, кому приходилось сталкиваться со Львом Нико­
лаевичем, мог заметить, какое страдание доставляло ему то
сознание, что имение, в котором он жил, он закрепил много лет
тому назад со своими наследниками, и оно принадлежит людям,
которые будут в той или иной форме эксплуатировать трудящих­
ся на них крестьян. Трудно представить,- какую каторгу пред­
* Т а м же, с. 159.

217


ставляла для него в этом отношении жизнь в Ясной Поляне: чер<
кес, охранявший барское добро и не стеснявшийся расправой
с крестьянами, поимка баб, собирающих траву, приказчиком,
сдача в аренду земли крестьянам Ясной Поляны».
Все это так. Я понимаю, разумеется, что «черкес» должен
был сильно мучить Толстого. Еще бы! Но это обстоятельство
нисколько не изменяет внутренней логики толстовского учения.
Мы уже видели, какова эта логика.
Данный человек живет в роскоши. По учению Толстого, это
значит, что у него много собственности, основанной на чу­
жом труде и защищаемой с помощью насилия. Это — зло.
Что же делать? Что предпринять по отношению к этому че­
ловеку?
Толстой отвечает: «Я могу, по грубости своей, отнять у него
возможность роскоши и заставить его работать. Если я сделаю
это, я ни на волос не подвину дело божие — не двину душу
этого человека».
Это уже знакомое нам противопоставление интересов «ду­
ши» интересам «тела», «вечного» — «временному». Поведение
Толстого определяется интересами «души», требованиями «веч­
ного». «Я не буду, — рассуждает он, — ничего делать, ни го­
ворить для того, чтобы заставить этого человека делать дело
божье, а буду только жить с ним в общении, отыскивая
*и
уси­
ливая все то, что нас соединяет, и отстраняясь от всего того,
что мне чуждо. Это — единственное средство исправления че­
ловека, широко пользующегося собственностью, основанной на
чужом труде. Но это верное средство: и если я сам делаю дело
божье и живу им, я вернее смерти привлеку человека к богу и
заставлю делать дело его» *.
Мы не обязаны разделять оптимизм Толстого: грешник, жи­
вущий в роскоши, т. е. эксплуатирующий чужой труд, может
остаться нераскаянным. И все-таки мы должны признать, что
Толстой изменил бы себе, если бы отнесся иначе к грешнику,
эксплуатирующему чужой труд. Логика имеет свои ненаруши­
мые права. Но если это так, то очень плохо усвоили себе логи­
ку учения Толстого люди, огорчавшиеся тем, что он передал
Ясную Поляну в собственность своей семье.
Он мог бы, «по грубости своей», отдать свою землю кре­
стьянам,, отнявши этим у своей семьи возможность роскоши
и заставив ее работать. Но если бы он сделал это, он ни на во­
лос не подвинул, бы «дела божия», как он его понимал; он не
двинул бы душ членов своей семьи. И вот, дорожа божьим де­
лом, он повел себя иначе. Он сохранил за своей семьей мате­
риальную возможность роскошной и праздной жизни и продол­
жал пребывать с нею в общении, отыскивая и усиливая все то,
* Т а м ж е, с. 32.
218


что его с нею соединяло, и стараясь отстраниться от всего, что
было ему «чуждо.
Если судить по известному выступлению гр. Л, Л. Толсто­
го'2 в «Новом Времени», тактика эта показала себя не весьма
плодотворной, но это нас здесь не касается.
Я вообще думаю, что толстовская тактика борьбы со злом
неизлечимо бесплодна. И все-таки я вижу, что в данном слу­
чае его поведение нимало не противоречило его учению. На­
против, совершенно гармонировало с ним.
Толстой писал: «Дело христианина не в каком-нибудь изве­
стном положении, а в исполнении воли бога. Воля же бога в
том, чтобы на 'требования жизни отвечать так, как того требует
любовь к богу и людям; и .потому определять близость или от­
даленность себя и других от идеала Христа никак нельзя по то­
му положению, в котором находится человек, или по тем по­
ступкам, которые он совершает» *.
А от него требовали определенного «поступка», хотели, что­
бы он поставил себя именно в то, а не в другое положение. Кто
же был непоследователен?
Он всячески старался образумить упрекавших. Он говорил
им: «Один человек, оставив жену или мать, -или отца, огорчив
и озлобив их, этим делом не совершает почти дурного поступка,
потому что он не чувствует причиняемой боли; другой же, сде­
лав тот же поступок, сделал бы поступок гадкий, потому что
он чувствует вполне боль, которую причиняет» **
.
Толстой находил, что, уйдя из Ясной Поляны, он совершил
бы дурной поступок, так .как его уход причинил бы боль его
близким и озлобил бы их. И он не уходил. Против этого реши­
тельно ничего нельзя было возразить с точки зрения его пропо­
веди. Напротив! Надо было признать, что его поведение безу­
пречно. А ему писали нелепые письма, к нему приставали с
бессмысленными упреками в непоследовательности! Где же
справедливость?
Подумайте только! Человек проповедует, что не следует про­
тивиться кровожадному «Зулу», пожирающему беззащитного
ребенка: противление было бы грехом, потому что еще более
озлобило бы людоеда. Ему, — т. е. проповеднику, а не людое­
ду, — сперва возражают (Михайловский и др.), а потом пере­
стают возражать и ограничиваются рукоплесканиями. Он, —
т. е. опять-таки проповедник, а не людоед, — учит, что если
мать засекает своего ребенка, то единственное, что мы имеем
право позволить себе, это подставить разгневанной мегере свою
собственную спину. Слушатели не смеются, а продолжают ру­
коплескать. Наконец, он учит, что не следует «противиться»
даже бешеным собакам. Его аудитория провозглашает его со­
* Т а м ж е, с. 98.
** Т а м ж е, с. 99.
219


вестью России. А вот когда он отказывается озлобить свою
собственную семью, когда он не решается огорчить женщину,
которая в продолжении целых десятков лет была его другом,
которая ему самоотверженно помогала в его великом литератур­
ном труде, разделяя с ним святые восторги его несравненного
художественного творчества, тогда его чувствительная аудитория
начинает конфузиться за него и назойливо приставать к нему
с вопросом: когда же ты перестанешь себе противоречить?
О мудрецы!
IV

В печать проникло известие об интересной беседе В. Г. Черт­
кова с некоторыми слушательницами Бестужевских курсов, ез­
дившими в Ясную Поляну. По словам г. Черткова, «Лев Нико­
лаевич не уходил из Ясной Поляны, из жизни, которая была
ему тяжела, в жизнь, которую он считал лучшей, потому что
видел в таком переходе эгоистический шаг». Это едва ли не
единственные разумные слова, которые были произнесены с тех
пор, как совершился «исход» Толстого из его родового гнезда.
Именно так, именно эгоистический шаг! Господа, назойливо
требовавшие такого шага от своего «учителя», этого не сообра­
зили. И не только эгоистический, — такой шаг, повторяю, про­
тиворечил всему учению Толстого. Об этом тоже' не догада­
лись.
Правда, г. Чертков прибавил, что Толстой смотрел на свое
пребывание в Ясной Поляне, как на тяжелый крест. И мне, ко­
нечно, и в голову не приходит сомневаться в этом.
Я хорошо помню трогательные строки, написанные им в от­
вет людям, спрашивавшим его: «Ну, а вы, Лев Николаевич, про­
поведовать вы проповедуете, а как исполняете?» Строки эти
дышат такой искренностью и написаны с такой благородной
силой, что читатель наверно с величайшим удовольствием
вспомнит их:
«Я отвечаю, что я виноват и гадок, и достоин презрения за
то, что не исполняю, но притом не столько в оправдание, сколь­
ко в объяснение непоследовательности своей, говорю: — по­
смотрите на мою жизнь прежнюю и теперешнюю, и вы увиди­
те, что я пытаюсь исполнить: я не исполнил и одной десятиты­
сячной, это правда, и я виноват в этом, но я не исполнил не
потому, что не хотел, а потому, что не умел. Научите меня, как
выпутаться из сети соблазнов, охвативших меня, и я исполню,
но и без помощи я хочу и надеюсь исполнить. Обвиняйте меня,
я сам это делаю, но обвиняйте меня, а не тот путь, по которому
я иду и который указываю тем, кто спрашивает меня, где, по
моему мнению, дорога» *.
* Т а м ж е, с. 223.
220


Это — настоящая трагедия, много перестрадал человек, изпод пера которого вышли эти строки. Но в чем заключается
«пафос» этой трагедии (как выразился бы Белинский)? Толстой
говорит о бессильной борьбе своей с охватившими его соблаз­
нами и хочет, чтобы винили его самого, а не тот путь, по кото­
рому он шел. Но на самом деле соблазны, если они и были,
совсем не играли тут решающей роли, и виноват был не сам
Толстой, а именно тот путь, по которому он шел — вернее, пы­
тался итти.
Путь этот вел в мертвую страну квиетизма. А Толстой был
слишком живым человеком для того, чтобы хорошо чувствовать
себя в этой стране. Он рвался из нее назад. И чем более стре­
мился он вырваться из нее, тем более запутывался он в самых
безвыходных и самых мучительных противоречиях. Он не мо­
жет оставаться в бесплодной стране квиетизма. Но как только
он выходит за ее пределы, его заставляет вернуться в нее не­
преодолимая логика его доктрины, основанной• на противопо­
ставлениях «вечного» — «временному», «духа» — «телу».
Мы видели, что, согласно этой доктрине, не следует разви­
вать в себе физическую (животную) жалость к людям. Задача
истинного христианина в том, чтобы избавлять людей от физи­
ческих страданий. Сегодня вы спасли своего друга от бешеной
собаки, а «через много лет» он умер от объядения. Чего же вы
достигли? Это не все. Ни один человек не может «раскаять»
другого. Поэтому Толстой радовался, как мы знаем, тому, что
в нем угасал дух прозелитизма. Находясь в таком настроении,
он писал:
«Человек, понявши жизнь, как учит понимать ее Христос,
как бы протягивает от себя наверх нить к богу, связывает себя
с ним и, обрывая все боковые нити, связывавшие его с людьми
(как и велит это Христос), держится только на одной божеской
нити и ею только руководится в жизни» *.
Толстой превращается в монаду, у которой, как известно,
нет окон на улицу. Вся его нравственность принимает чисто
отрицательный характер: «Не сердись. Не блуди. Не клянись.
Не воюй. Вот в чем для меня сущность учения Христа» **
.
Но хотя у монады нет окон на улицу, улица не перестает бо­
роться за свою жизнь, стремиться к наслаждению и временами
тяжело страдать. Страдания эти доходят до сведения монады,
и она отзывается на них потому, что ее сердце лучше ее доктри­
ны. Толстой покидает бесплодную страну квиетизма.
В 1892 г. Россию постигает «недород хлебных произведе­
ний». Крестьяне голодают. Толстой устремляется к ним на по­
мощь3. Покинута роскошная жизнь в Ясной Поляне; начинается
* Т а м ж е, с. 24.
** Т а м ж е, с. 216.

221


деятельное служение: ближнему:. Вы» думаете,. — Толстой- счаст­
лив^ освободившись. от тяжести: яснополянского^ «креста^ Очень
ошибаетесь. Слушайте:
«Удивительное дело.. Если бьт у меня’ еще: было: сомнение о
том,, можно, ли деньгами делать-- добро,, то теперь,- на деньги по­
купая; хлеб, и кормя несколько тысяч- человек, я уже совершен­
но убедился, в; том, что кроме-, злау деньгами ничего сделать
нельзя».
«Вы скажете: Зачем же вы продолжаете делать?
«Затем, что не- могу вырваться, и затем', что,- кроме самого
тяжелого состояния, ничего не испытываю и- потому думаю, что
делаю это не для удовлетворения; личности;
«Тяжесть не1 в труде, труд, напротив, радостен и увлекает,
и не в занятии, к которому не- лежит сердце, а- во внутреннем
постоянном сознании стыда перед самим собой» *.
Чего> собственно, стыдился в данном- случае Толстой?; Ко­
нечно, не того, что пришел на помощь своим-; ближним. Это бы­
ло хорошо. Но плохо было-, по его мнению, то, что он помогал
им’ деньгами, которыми нельзя делать- добро. Как же следует
помогать ближним? Им следует помогать, открывая перед ни­
ми свет истинного- учения^ Толстой не страдал бы и не стыдил
бы самого себя, если бы мог быть последовательным. А он был
бы- последовательным, он остался бы верен духу своего учения,
если бы, придя- в- голодающую местность, изложил крестьянам,
как следует жить по закону правды: «Не сердись. Не блуди.
Не клянись. Не воюй». Не подумайте, что я клевещу здесь на
учение Толстого. Я только открываю перед вами его истинную
природу. Толстой был вполне верен этому учению, когда писал:
«Если хорошо представишь- себе смерть и вызовешь в своей
душе то, что уничтожает страх ее (есть только страх, — смерти
самой нет), то, что вызовешь, с излишком достаточно для унич-.
тожения всех плотских страхов и сумасшествия, и одиночного
заключения.
Двадцать пять лет сумасшествия или одиночного заключе­
ния’ ведь, во всяком случае, только кажутся удлинением агонии,
в сущности же удлинения нет, потому что перед той истинной
жизнью, которая дана нам, час и тысячелетие все' равно»
.
**
В; этих строках легко узнать автора; придумавшего уже из­
вестные нам доводы в пользу непротивления злу: «объядение»,
от которого «через много лет» умрет мой друг, сегодня спасен­
ный мною от бешеной собаки; эпидемия, которая завтра уне­
сет моих детей, сегодня вырванных из рук «Зулу». Если «нет
удлинения агонии» для человека, которого посадили в тюрьму
на- 25 лет, то нет1 увеличения мучительности «агонии» и для че­
* Там же, с. 190—191.
** Т а м ж е, с. 181—182;

222


ловека, которому предстоит умереть голодной смертью. Ибо,
если час и тысячелетие—.все равно перед той истинной жизнью,
которая дана нам, то кольми паче все равно, от чего умереть
нам — от голода или, например, от тифозного микроба. Вот
почему Толстой и считал себя плохим «слугой бога»., когда по­
могал голодающим крестьянам.
Противопоставление «временного» «вечному» привело его к
тому, что он должен был одинаково страдать как тогда, когда
он .следовал велениям «вечного», так и тогда, когда служил
«временному». В первом случае он упирался в жестокость, с
которой не .мог помириться; во втором — не мог найти нравст­
венную санкцию для тех услуг, .которые он оказывал людям.
В обоих случаях он непременно должен .был считать себя непо­
следовательным и слабым в борьбе с соблазнами. -И в обоих
случаях он должен был тяжело мучиться сознанием своей сла­
бости и непоследовательности. Вот в чем был «пафос» его жиз­
ненной трагедии!
Противопоставление «временного» «вечному» означало раз.рыв нравственности с жизнью; а разрыв нравственности с
жизнью роковым образом вел за собой неудовлетворенность,
потому что нравственность, оторванная от жизни, так же без­
нравственна, как и жизнь, ^утратившая всякое нравственное
содержание.
.Соблазны, повторяю, если й '.были, то играли самую незна­
чительную роль. Притом же я еще не знаю, когда Толстой горше
упрекал себя в неумении бороться с соблазнами: тогда ли, ко­
гда он .жил в Ясной Поляне, .или же тогда, когда кормил голо­
дающих крестьян.
V

.В брошюре «Какова моя жизнь?» есть строки, заслуживаю­
щие полнейшего внимания всех тех, которые хотели бы доду­
маться до правильной оценки учения Толстого. Вот эти строки:
«Как скоро мне удалось разрушить в своем сознании софиз­
мы мирского учения, так теория слилась с практикой, и дейст­
вительность моей жизни и жизни всех людей стала ее неизбеж­
ным последствием.
«Я понял, что человек, кроме жизни для своего личного бла­
га, неизбежно должен служить и благу других людей; что если,
брать сравнение из мира .животных, как это любят делать не­
которые люди, защищая насилие и борьбу борьбой за сущест­
вование в мире животных, то сравнение надо брать из живот­
ных общественных, как пчелы, и что потому человек, не говоря
уже о вложенной в него любви -к ближнему, и разумом, и при­
родой своей шризван служить другим людям и общей человече­
ской цели» *.
'

* «Какова моя жизнь?» гр. Л. Н. Толстого, 1902 г., с. 137—13В.
223


На самом деле произошло совершенно обратное тому, что
говорит Толстой. Как только ему удалось справиться удовлетво­
рительным для него образом с тем, что он считал софизмом
мирского учения, так его теория потеряла всякую связь с прак­
тикой, а его представление о жизни утратило всякое действи­
тельное содержание.
Толстой советует некоторым людям брать «сравнение из жи­
вотных общественных». Последуем его совету.
У общественных животных сильно развиты общественные
(«социальные») чувства. Как они возникли? Они развились на
почве борьбы за физическое существование. Если бы не было
этой борьбы, то не было бы и социальных чувств. Если бы —
чего боже сохрани! — социальные животные пришли к тому
убеждению, что болит зуб или живот, — ну и пускай болит, а
мне что за дело; если бы они стали уверять друг друга: лучше
тебе быть искусанным бешеной собакой, нежели «через много
лет» скончаться, например, от объядения, то «некоторые» люди
лишены были бы возможности поучаться их примером, потому
что животные общества исчезли бы с лица земли. Таким обра­
зом сравнение, сделанное Толстым, говорит против него.
Человек есть живое существо, обладающее известными фи­
зиологическими потребностями. Стремление удовлетворить эти
потребности вызывает борьбу за существование. Но человек
есть общественное животное. Он борется за существование не
в одиночку, а группами, — по мере роста производительных
сил все более и более обширными. Внутри этих групп возника­
ют отношения, на почве которых создаются правила нравствен­
ности, развиваются общественные чувства и стремления лю­
дей. То, что, по-видимому, может явиться лишь источником
эгоизма, на самом деле порождает, — как результат совмест­
ной Деятельности, неизменно проходящей через многие поколе­
ния как следствие продолжительного и прочного согласования
общих усилий, — альтруизм, преданность общему благу, пре­
следование «общечеловеческих» целей. Толстой не мог понять
этой диалектики жизни, как не могли понять ее и просветители
XVIII столетия, тщетно бившиеся над вопросом о том, откуда
взялись нравственные понятия у человека, который есть лишь
«чувствующая материя», одаренная первоначально только од­
ним стремлением: жить, избегая страданий. Этот вопрос был
разрешен лишь диалектическим материализмом, оставшимся
совершенно недоступным для Толстого *.
Неумение понять указанную диалектику жизни привело Тол* Говоря о диалектическом материализме, я имею в виду не только то,
что было сделано Марксом и его школой. Говоря о развитии общественных
чувств у человека и у других животных, Дарвин является глубокомысленным
и последовательным диалектическим материалистом. И его пример далеко
не одинок.
224


стого к совершенно несостоятельному в теории противопостав­
лению «вечного» «временному», «духа» — «телу». А это проти­
вопоставление толкнуло его в лабиринт практических противо­
речий, крайне тяжело отражавшихся на его нравственном со­
стоянии.
Пример Толстого лишний раз показывает, до какой степени
несостоятелен идеализм в деле учения о нравственности.
Читатель помнит, что говорил Толстой о собственности: «Соб­
ственность, это — фикция, воображаемое что-то, которое суще­
ствует только для тех, кто верит Мамону». Раз Дано противо­
поставление «вечного» «временному», «духа» «телу», — из него
логически вытекает такой взгляд на собственность. Но мы уже
знаем, что доктрина, основанная на этом противопоставлении,
далеко не всегда удовлетворяла Толстого. Поэтому совершенно
естественно, что у Толстого есть еще другой взгляд на собствен­
ность.
Он различает два вида собственности. «Собственность, как
она теперь, — зло. Собственность сама по себе, как радость на
то, что и чем и как я сделал — добро. И мне стало ясно. Не было
ложки, а было полено. Я подумал, потрудился и вырезал лож­
ку. Какое же сомнение в том, что она моя, как гнездо этой пти­
цы — ее гнездо, которым она пользуется когда хочет и как хо­
чет. Собственность же, ограждаемая насилием (городовым с
пистолетом), это — зло. Сделай ложку, и ешь ею, и то пока она
другому не нужна, — это ясно» *.
Собственность, ограждаемая насилием, служит источником
рабства. Она основывается на эксплуатации человека челове­
ком.
«Рабство есть освобождение себя одними от труда, нужного
для удовлетворения своих потребностей, посредством перенесе­
ния этого труда на других, и там, где есть человек не работаю­
щий, не потому, что на него любовно работают другие, а где он
имеет возможность не работать, а заставить других на себя ра­
ботать, там есть рабство. Там же, где есть, так как и во всех
европейских обществах, люди, пользующиеся трудами тысяч лю­
дей и считающие это своим правом, — там есть рабство в страш­
ных размерах»
.
**
Правда, в нынешних европейских обществах порабощение
одних людей другими не так бросается в глаза вследствие су­
ществования денег. Но деньги только скрывают факт порабо­
щения, а не устраняют его.
«Деньги, это — новая страшная форма рабства и так же,
как и старая форма рабства личного, развращающая и раба, и
рабовладельца, но только гораздо худшая, потому что она ос­
* «Спелые Колосья», с. 154.
** «Какова моя жизнь?», с. 133.
8 Часть общепролетарского дела

225


вобождает раба и рабовладельца от их личных человеческих
отношений» *.
Если мы сравним это учение о собственности с тем, что пи­
сали о ней социалисты-утописты и даже некоторые просветите­
ли XVIII века, напр., Бриссо, то не увидим в нем ничего нового,
кроме нескольких наивных выражений **
. Но социализм, — как
старый, утопический, так и новейший, научный, — не отрицает
мирского и временного во имя вечного,. Он знает, что вечное
существует только во временном. Он не пренебрегает интере­
сами «тела» во имя интересов «духа». Ему хорошо известно, —
по крайней мере с тех пор, как он стал наукой, — что «дух»
есть функция «тела» и что объявить сознание не зависимым от
бытия значит провозгласить невозможность и ненужность конт­
роля сознания над бытием. Короче, точка зрения социализма
прямо противоположна точке зрения Толстого.
Почему же Толстой в своем учении о собственности кончает
тем, что переходит на социалистическую точку зрения? Опятьтаки по той причине, что ему слишком не по себе в бесплод­
ной пустыне квиетизма, в которую ведет его собственное
учение.
Лучшие страницы в сочинениях того периода деятельности
Толстого, который можно назвать религиозным периодом, по­
священы изображению и разоблачению многочисленных физи­
ческих и нравственных зол, порождаемых собственностью, ос­
нованной на эксплуатации одного общественного класса дру­
гим. И несомненно, что эти лучшие страницы привлекли к не­
му горячее сочувствие многих и многих читателей. Пролетариат
чтит в Толстом, едва ли не главным образом, автора этих заме­
чательных страниц. Но никогда не следует забывать, что ко­
гда Толстой писал эти страницы, он переставал быть толстов­
цем. Так что пролетариат, может быть сам того не зная, ува­
жает в Толстом не того человека, который учил жизни, а того,
который отказывался от своего учения о жизни. И бесспорно,
Толстой заслуживал одобрения и уважения за это. Но всегда
следует помнить, что едва заходила речь о том, как же устра­
нить те многочисленные физические и нравственные страдания,
которые он так хорошо описывал, — и причину которых ему так
ясно указали социалисты, — он опять покидал точку зрения
«временного» и возвращался в бесплодную пустыню квиетизма.
Тогда он опять выдвигал свое настоящее, т. е. им самим при­
думанное, а не заимствованное у социалистов, учение о собст­
венности, как о чем-то воображаемом, как о фикции, сущест­
* Там же, с. 134.
** Великий писатель земли русской был беспомощен, как ребенок, когда
речь заходила об экономических вопросах. Это особенно заметно в первых
главах его брошюры «Какова моя жизнь?».
226


вующей лишь в воображении людей, подчинившихся Мамону *.
Тогда, он опять начинал на разные лады твердить о непротив­
лении злу и повторять: «Не сердись. Не блуди. Не клянись. Не
воюй». И вот почему он, так много заимствовавший _у социали­
стов, справедливо считал себя как нельзя более далеким от них.
Он постоянно ставил их на одну доску с попами, которых так
не любил в последние десятилетия своей жизни.
В книге «Спелые Колосья» есть небольшая, но чрезвычайно
поучительная глава: «Смешение представлений». В ней гово­
рится: «Мы часто обманываемся тем, что, встречаясь с револю­
ционерами, думаем, что мы стоим близко — рядом. «Нет госу­
дарства!» — «Нет государства»., — «Нет собственности!» —•
«Нет собственности». — «Нет неравенства!» — «Нет неравенст­
ва» и многое другое. Кажется, все одно и то же. Но разница
есть большая и даже нет более далеких от нас людей. Для хри­
стианина нет государства, для них нужно уничтожить государ­
ство. Для христианина нет собственности, а они сокрушить хо­
тят собственность. Для христианина все равны, а они хотят соб­
ственность. Для христианина все равны, а они хотят уничто­
жить неравенство. Это как два конца несомкнутого кольца. Кон­
цы рядом, но более отдалены друг от друга, чем все остальные
части кольца. Надо обойти все кольцо для того, чтобы соеди­
нить то, что на концах» **
.
Здесь ошибочное перемешано с верным. Но ошибочное здесь
несущественно, а верное крайне важно.
Так, например, Толстой утверждает, что революционеры
стремятся «уничтожить государство». Это верно только в приме­
нении к анархистам. Но анархисты составляют ничтожнейшее
меньшинство в рядах революционеров нашего времени, если
только вообще можно назвать их революционерами, чего я не
думаю. Выходит, что утверждение Толстого неправильно. Не­
правильно и то его утверждение, что революционеры хотят «со­
крушить собственность». Скажу больше: кто привык мыслить
ясно и отчетливо, тот даже и не поймет, что значит глагол «со­
* Учение это давно уже копошилось в голове Толстого. В 1861 г. его
«Холстомер» так объяснял значение слов: «свой», «мой» и проч. «Значение их
такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не
столько возможность делать или не делать чего-нибудь, сколько возможность
говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова,
считающиеся важными между ними, суть слова: мой, моя, мое...» и т. д. (Со­
чинения гр. Л. Н. Толстого. Ч. I. Повести и рассказы. Москва, 1903, с. 430).
Из этого видно, между прочим, что Толстой был только отчасти прав в сво­
ем рассказе о перевороте, который он пережил в начале 80-х годов. Изме­
нилось только его настроение, а идеи остались у него старые. И в этом не­
соответствии старых идей с новым настроением заключалась еще одна при­
чина его противоречий и его неудовлетворенности. Впрочем, эта причина вто­
ростепенная, производная, в свою очередь являющаяся следствием коренной
причины, подробно рассмотренной в тексте.
** «Спелые Колосья», с. 69—70.
227


крушить» в применении к такому общественному учреждению,
как собственность. И несомненно, что революционеры наших
дней в огромнейшем большинстве своем, — т. е. опять за исклю­
чением анархистов, являющихся крайне сомнительными рево­
люционерами, — хотят не «сокрушить» собственность, а при­
дать ей новый характер: заменить частную собственность на
средства производства — общественною. «Сокрушение» же соб­
ственности, — если понимать под ним насильственное уничто­
жение или порчу ее предметов, — всегда строго осуждалось и
осуждается ими, как действие вредное и свидетельствующее о
бессознательности людей, его совершающих.
Но это не важно. А в важном Толстой был совершенно
прав. Не было и нет людей, более далеких от него, нежели сов­
ременные социалисты... Вернее, — тех из них, которые вполне
усвоили себе смысл своих собственных теоретических взглядов
и своих собственных практических стремлений. Нельзя лучше
выразиться: «это как два конца несомкнутого кольца... Надо
обойти все кольцо для того, чтобы соединить то, что на концах».
Кто не понимает этого, тот повинен в смешении представле­
ний.
Многие ли грешат у нас теперь этим грехом, пусть судит сам
читатель...
_
«Мысль», 1910, № 1, декабрь; 1911, № 2, январь.
Плеханов Г. В. Соч., т. 24, с. 195—214.

Г. Плеханов

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАБРОСКИ.
ЕЩЕ О ГОРЬКОМ
Мне кажется, Лена, что все лю­
ди, все вокруг нас с тобой живут
вторые, третьи жизни, они родятся
стариками и жить им — леньі Ста­
риками они родятся, а я родился
впервые ребенком, я счастлив тем,
что молод... и безгранично люблю
все это... все живое.
М. Горький — «Чудаки»
I

«Мне просто до боли жалко людей, которые не видят в жиз­
ни хорошего, красивого, не верят в завтрашний день... Я ведь
вижу грязь, пошлость, жестокость, вижу глупость людей — все
это не нужно мне! Это возбуждает во мне отвращение... но я же
не сатирик. Есть еще что-то — робкие побеги нового, истинно
человеческого, красивого — это мне дорого, близко... Имею я
228


право указывать людям на то, что я люблю, во что верю? Разве
это ложь? Разве хорошее менее реально, чем дурное?»
Так формулирует свою точку зрения на искусство писатель
Мастаков в новой пьесе М. Горького «Чудаки»1. И за этим «ве­
рую» романтика, как его называют в пьесе, не трудно услы­
шать голос самого автора, который за последние годы настой­
чиво рисует то, что ему «дорого, близко», игнорируя все, что
ему «не нужно». Именно Горькому бросали за это слова упре­
ка, которыми опустившийся интеллигент Потехин возражает
на романтическую сказку Мастакова: «Обманываете вы читате­
лей, да, да! Вы не хлеб насущный даете нам, а сладкие пря­
ники...»
Эта новая манера письма особенно заметна стала у М.. Горь­
кого, начиная с большой повести «Мать». Правда, архитектур­
но большие повести никогда не удавались Горькому: его
жанр — короткий рассказ или «сцены». Но не в одном этом де­
ло. В прежних повестях он все-таки старался давать, по воз­
можности, все разнообразие жизни, окружающей его героев; у
него не было «нужного» и «ненужного» в жизни, — все было
одинаково жизненно, а потому одинаково важно. Теперь же он
начал это разнообразие жизни просеивать сквозь особое сито,
задерживающее все, что, по его мнению, «не нужно», и про­
пускающее то, что «дорого и близко». В результате новые про­
изведения Горького почти сплошь наводнены только положи­
тельными типами, теми типами, которые пригодны для пресле­
дуемой им цели. Но и это не все: ведь самые положительные
типы, как и все реальное, не чужды мелочных, смешных, вооб­
ще не «героических» черт. У Горького они очищены от всего,
способного умалить их положительное, педагогическое значе­
ние.
¿Слова Мастакова, приведенные в начале статьи, совершенно
ясно показывают, что это просеивание совершается не бессозна­
тельно, не невольно, в силу тех или других особенностей пси­
хики автора (как, например, происходит отбор специфических
типов у какого-нибудь символиста или у прерафаэлита2), а
умышленно, с полным убеждением, что отрицательные явления
жизни, которые автор прекрасно подмечает, — «грязь, пош­
лость, жестокость, глупость», — не стоит, не следует изобра­
жать. «Мне нравится, — говорит он устами Мастакова, — ука­
зывать людям на светлое, доброе в жизни, в человеке... Я го­
ворю: в жизни есть прекрасное, оно растет, давайте любовно
поможем росту человеческого, нашего».
Это авторское признание раз навсегда устраняет все изби­
тые толки о «гибели Горького», об «упадке таланта», о которых
поспешила поведать миру газетная критика3. Упадок таланта
прежде всего сказывается в потере способности образного
изображения, художественного письма, а у Горького даже в
229


самых неудачных вещах последнего времени вы найдете-такие
художественные образы и такие яркие типы, которые застав­
ляют вспоминать лучшие дни так называемого «расцвета» его
дарования. Далее: для упадающего таланта характерно исчез­
новение самостоятельности, творческой воли, подлаживание
под вкусы публики, ибо падающий талант, теряя чутье, теряет
и веру в себя. «Веры в себя нет — таланта нет», — совершенно
правильно сопоставляет актер из «На дне». Однако Горького
последнего времени никто не решится заподозрить в недостатке
веры в себя, в правоту своих взглядов, в свои силы; напротив,
он переживает чисто апостольское настроение. Нет, из призна­
ний Мастакова совершенно очевидно, что новое, якобы «упадоч­
ное» направление в деятельности Горького есть плод сознатель­
ного, зрело обдуманного решения автора.
Но если исключить всю «грязь, пошлость, жестокость, глу­
пость», то возникает, естественно, вопрос, явится ли оставшееся
«светлое, доброе» правдивым, возможным? На это Горький от­
вечает вполне в духе своих ранних произведений, в духе роман­
тизма (ср. рассказ «О чиже» или «На дне»). «Правда? — спра­
шивает Мастаков. — Порой она такая дрянь... точно летучая
мышь, кружится над твоей головой, серенькая, противная... За­
чем они нужны, эти маленькие правды, чему они служат? Ни­
когда я не понимал их значения... Ну, вот моя старуха (герои­
ня его рассказа. — П. О.), — это ложь, скажут мне, уж я знаю,
что скажут! Таких старух нет, будут кричать. Но, Лена, сегод­
ня нет, а завтра будут... Ты веришь — будут?
— Да. Помоги им быть, и они будут», — отвечает Елена.
А когда Мастаков, рассказав жене поступок своей романти­
ческой старухи, спрашивает: «Это хорошо, Лена?» — и слышит
ответ: «Да, хорошо!» — он невольно задает другой вопрос:
«И возможно?», на что Елена отвечает весьма характерно: «Да.
Нужно, чтобы это было возможно в жизни. И это будет воз­
можно... утверждай это».
Действительным (реальная «правда») и возможным (иде­
альная «правда») для М. Горького является не все то, что в
самом деле имеется в современной ему жизни и современных
ему представлениях, а только сумма тех положительных черт,
которые способствуют развитию общества в сторону «человеч­
ности». А если такова жизненная правда, то неудивительно, что
художественная правда заключается в том, чтобы из этих по­
ложительных черт строить идеальный образ той жизни, кото­
рая должна быть и будет, ибо нужно, чтобы она была.

п
Художник в своей творческой деятельности находится под
перекрестным влиянием двух факторов. С одной стороны, пе­
ред ним имеется определенный реальный материал, который он
230


не может изменить, не погрешая против жизненной правды, а
тем самым и против художественной правды. «Ничего нельзя
выдумать и не надо выдумывать...» — говорит Горький устами
того же Мастакова. Именно нельзя выдумать, потому что, как
только вы начинаете выдумывать в художественном творчестве,
у вас получается неизбежная фальшь. Вы можете брать любой
жизненный материал, тот, который вам будет «дорог и близок»,
но вы не можете присочинить этот материал. Он должен отве­
чать и правде внешней и правде внутренней, то есть правде
нашего творческого сознания.
И тут мы подходим ко второму фактору. Художник связан
не только реальностью внешней жизни, но и реальностью своей
психики. Творческая психика отличается своеобразными черта­
ми. Как желудок должен переработать определенным образом
пищу, чтобы ее мог усвоить организм, так — да простится это
«грубое» сравнение — и творческая психика должна, согласно
своим законам, переваривать впечатления внешней (и внутрен­
ней) жизни, чтобы они стали материалом для художественного
творчества. А для этого прежде всего нужен определенный
склад психики, нужно, чтобы психика художника была в со­
стоянии воспринимать и творчески перерабатывать определен­
ный жизненный материал. И тут ярко сказывается различие
между научной и художественной идеологией. Многие явления
жизни, которые уже воспринимает и усваивает наша научная
мысль, еще не могут быть нами усвоены, как явления худо­
жественного порядка, еще не дают пищи нашему творческому
воображению.
Если в нашей духовной иерархии художественные эмоции
кажутся более элементарными, ибо они доступны даже людям,
плохо воспринимающим многие явления рассудком, то совсем
иначе дело обстоит с художественным творчеством. Этот вид
умственной деятельности принадлежит к наиболее сложным,
стоит на самых верхах духовной пирамиды. Не говоря уже о
том, что он доступен вообще лишь немногим, одаренным спе­
циальными талантами, он и у этих избранников является лишь
в узко очерченных рамках, лишь в строгом соответствии с спе­
циальным психическим предрасположением. Это дает повод
относить поэзию к категории «бессознательного» творчества.
В сущности это вполне сознательное творчество, но его подго­
товительные пути, образование его элементов ускользает от
контроля нашего сознания.
Для художественного творчества характерно не только то,
что оно принадлежит к наиболее сложным явлениям ду­
шевной жизни человека; характерно, — и сейчас для нас
это особенно важно, —> что в ходе общественного раз­
вития рост творческой психики отстает от умственного прогрес­
са. Те явления — новые явления, которые регистрируются и
231


классифицируются нашим мышлением, еще не воздействуют на
нашу художественную психику, не толкают ее к реагированию
на это новое. Если присмотреться к ходу политической, науч­
ной и художественной эволюции человечества, придется при­
знать, что на всех стадиях развития общества, то есть при дви­
жении любого класса от небытия к господству, раньше всего
складывалась политическая (практическая) идеология, затем
уже следовало научное формулирование нужд класса, а уже
позади, с большим опозданием, шло художественное отраже­
ние жизни и борьбы этого класса. Конечно, я говорю о дейст­
вительно художественном творчестве, а не о тех младенческих
попытках излагать лозунги класса в стихах и прозе, которые
нередко предшествуют логической формулировке их. Как позд­
но, например, было отражено мещанство в искусстве идеоло­
гами этого же мещанства. Сколько веков жило и боролось оно,
пока дождалось своего Мольера или Шиллера, Гогарта или
Грёза.
Подобное отставание художественной идеологии от научной
может найти объяснение в самом характере той или другой, в
их основных элементах. В то время как наука строит свои по­
ложения преимущественно индуктивно, пользуясь данными
дробного анализа, разлагая единичные явления, обобщая их и
строя из их элементов типичные явления и законы их взаимо­
отношений и развития, — художественное творчество идет ско­
рее как раз обратным путем. Творческая психика нечувстви­
тельна для «бесконечно малых». Она восприимчива лишь на
целые и цельные, законченные образы, из которых она строит
идеальное или реальное, но обязательно художественное отра­
жение жизни. Ее элементами являются образы и типы, свали­
вающиеся как бы готовыми. Тот процесс, благодаря которому
в мозгу художника появляются эти типы и образы, то есть са­
мый процесс типизации их, — а по существу этот процесс ничем
не должен отличаться от научного образования типичных пред­
ставлений и понятий, — проходит вне сферы сознания, и ху­
дожник не властен повлиять на него или предписать ему другое
направление. Вот почему художник является здесь рабом жиз­
ни и своей психики, подготовленной той же жизнью. И в то
время как смелая мысль ученого позволяет ему рисовать более
или менее вероятные картины будущего, у художника — этого
властелина фантазии — опускаются бессильно руки перед
подобной задачей: в его творческом арсенале нет элементов
этого будущего, ибо их нет в настоящем, а его психика подготов­
лена только для восприятия настоящего. Возьмите любой «ро­
ман», изображающий будущее общество, — разве это не бес­
помощная и жалкая подделка под научный прогноз!
В наше время в этом печальном положении находятся те ху­
дожники, которые идейно (то есть умом) примкнули к интере­
232


сам и движению рабочего класса. Их мысль работает над бы­
том рабочих масс, они хотят отразить этот быт в искусстве, они
говорят словами Елены Мастаковой: «Нужно, чтобы это было
возможно». А в результате все-таки получаются более или ме­
нее удачные рассказы «из рабочего быта» и только. Ведь для
того, чтобы быть действительно пролетарской, поэзия не долж­
на обязательно черпать свои темы из жизни пролетариата. Здесь
не в теме суть, а в самом духе творчества, в доминирующем на­
строении, а настроения, как известно, никакими усилиями мыс­
ли и воли не создашь. Для того, чтобы появилась настоящая
пролетарская поэзия, необходимо, чтобы психика художника
была не только творческой, но и пролетарской. А разве может
сложиться такая психика в обществе, где пролетариат представ­
ляет пока лишь незначительную культурную силу, где в среде
самого пролетариата еще не созрела творческая пролетарская
психика, — не в области поэзии, а в области реальной жизни.
Ведь в жизни класса существует определенная градация; сна­
чала складываются самые элементарные экономические отно­
шения, а с ними и понятия; после долгой внутренней работы
появляется объединяющее политическое сознание; только сло­
жившись в самостоятельное целое, класс вырабатывает свою
научную идеологию, и много, много пути приходится сделать
ему, пока он выдвинет собственных идеологов в области искус­
ства. Большой вопрос, дорос ли еще европейский пролетариат
до этого уровня; о русском же пока говорить не приходится.
И если бы у нас появился вдруг крупный, чисто пролетарский
талант, это был бы очень интересный феномен.
Вот почему все, даже самые искренние и благожелательные
попытки создать пролетарскую поэзию оказываются в конце
концов лишенными художественности, ибо в них под формой
художественного произведения скрывается в сущности чисто
рассудочный анализ или синтез.
1П

Некрасов когда-то писал:
Мне борьба мешала быть поэтом,
Песни мне мешали быть борцом 4.

В этом двустишии очень удачно выражена та мысль, что бо­
рец-поэт немыслим, что в то время, когда нужны борцы, трудно
быть поэтом, а когда уже можно стать поэтом, в сущности уже
миновало время борцов. И сам Некрасов, бывший по таланту
своему крупным поэтом, в действительности дал лишь долю той
поэзии, которая таилась в нем. Борьба мешала. Для поэтиче­
ского творчества нужна известная уравновешенность, извест­
ный покой. А разве борьба дает покой? Недаром самые талант­
233


ливые представители борьбы в области поэзии, то есть идеоло­
гии борющихся классов, появлялись в моменты наибольшего
затишья в жизни этих классов (Байрон, Шиллер).
М. Горький — несомненный поэт. О том, как его влечет под­
час к поэзии, свидетельствуют удивительные картины природы,
которые нет-нет да вырываются из-под его вооружившегося на
борьбу лера. Но, как мы видели, он поставил задачу «указы­
вать людям на светлое, доброе в жизни», а это уже значит пе­
рейти от поэзии к борьбе. И здесь-то его поджидает «враг».
С одной стороны, выступает законное и разумное желание
человека, достигшего смысл «человеческого», воплощать это
«человеческое» в жизнь, способствовать его росту, помогать его
борьбе, — и все это он, естественно, старается делать в той об­
ласти, которая ближе всего, роднее всего ему, именно в изящ­
ной литературе. С другой стороны, поднимаются против него
неумолимые законы художественного творчества и говорят:
стой, эта сфера под запретом, это «табу», и если ты коснешься
ее, на твои произведения ляжет проклятье нехудожественно­
сти. В душе этого человека безустанно борются две силы: ху­
дожник и гражданин. И если данный человек, подобно Горько­
му, одарен большим общественным темпераментом, он не мо­
жет отрешиться от пушкинского: «гражданином быть обязан»5.
Люди другого толка, те, что давно спасовали перед суровостью
общественной борьбы, сдали свое «гражданство» в архив (а
то в ломбард) и стали мирными пиитами, воспевающими неж­
ную любовь Дафниса и Хлои.
Горький слишком искренний художник и к тому же вообще
слишком художник, чтобы эта отдача искусства на пожирание
гражданственности могла ему ничего не стоить. Напротив, из
реплик Мастакова видно, что он немало думал над этим, ибо
он не просто поступает, как находит нужным, а старается дока­
зать, что поступает правильно.
«— Я верю, что победит светлое, радостное, человеческое, —
говорит Мастаков. — Я ищу вокруг себя этих явлений... жизнь
щедра, она их мне дает.
— Дает? Грошики, копеечки, а? — спрашивает старый скеп­
тик Вукол.
— Мне нравится указывать людям на светлое, доброе в
жизни, в человеке. Я говорю: в жизни есть прекрасное, оно рас­
тет, давайте любовно поможем росту человеческого, нашего».
Правда, эти доказательства не отличаются большой логиче­
ской убедительностью. Против «верю» спорить трудно, но убе­
диться этим доводом может только желающий убедиться. Да
самый факт подобного самооправдания устами героя пьесы за­
ставляет подозревать, что и самого автора эта аргументация
логически не очень убеждает. Но для нас сейчас важно одно:
Горький находит, что именно это теперь нужнее всего, что го234


раз до важнее писать нехудожественные вещи, в которых про­
водишь свободно и настойчиво свои взгляды, чем давать бес­
спорные произведения искусства, в которых не имеешь возмож­
ности высказать самое дорогое и близкое. А если те критики
и читатели, которые не одобряют этого поведения (и, главным
образом, потому, что не одобряют его теперешних взглядов),
скажут, что это не художественно, что это бездарно, он, конеч­
но, ответит им, что писал вовсе не для них и отошлет их к Ва­
лерию Брюсову или подальше.
Как ни кинь, все клин! Пожалуй, ни одна литература не зна­
ет такого количества так называемых «тенденциозных» авторов,
как русская, — и опыт показал нам, что все это тенденциоз­
ное творчество, то есть как раз выдвигание того, что «мне доро­
го, близко», за счет всего того, что «не нужно мне», стояло в
художественном отношении ниже всякой критики. Это, конеч­
но, не мешало многим из этих произведений сыграть громадную
педагогическую роль, воспитав целые поколения деятелей. Не
случайность, разумеется, что в нашей литературе лучшим в художественном отношении является как раз то, в чем жизнь
изображена не в подкрашенном виде, не с отбором одного «до­
рогого и близкого», и не случайность, что именно за тенденци­
озное творчество у нас брались по преимуществу люди в худо­
жественном отношении мало талантливые, хотя и они оказы­
вались подчас весьма даровитыми в других областях. Все это
неизбежно и неразрывно связано с законами художественного
творчества.
Сложный и спорный вопрос, что важнее для общества и при­
том не в данный момент, а с точки зрения длительных интере­
сов: подобный отказ от чисто художественного творчества и
служение нуждам данного политического момента или же, на­
против, бряцание рассеянной рукой на лире вдохновенной, слу­
жение искусству и только искусству, не ставя себе каких-либо
практических задач в данный момент? С отвлеченной точки зре­
ния вряд ли можно сомневаться: разве «Анна Каренина» или
«Война и мир» не стоят недосягаемо выше всего того, что пи­
салось Л. Толстым уже под влиянием его евангелизма, как слу­
жение «дорогому и близкому»? Разве «босяцкие» рассказы того
же М. Горького не будут читаться и читаться в то время, когда
от «Матери» или «Городка Окурова» останутся только имена
в каталогах?
Но автор — живой человек, а наш автор — живее многих.
А живому человеку нельзя диктовать правила поведения приме­
нительно к пользам и нуждам седьмого колена. «Ну, будут за­
читываться моими «художественными» рассказами через столь­
ко-то лет, — может возразить Горький в духе Базарова, — а из
меня лопух будет расти». Ведь нечего скрывать, что в основе
спокойного, уравновешенного, чисто художественного творчества.
235


не возмущаемого никакими «практическими» интересами и за­
дачами, в сущности лежит полное примирение авторов с дейст­
вительностью, косное довольство существующим... какие бун­
товские слова ни выводили бы подчас эти авторы на бумаге.
А если так, если живую авторскую личность нельзя заста­
вить хотеть, чувствовать и творить по законам эстетики, тогда
М. Горький может, подобно Мартину Лютеру, сказать в свое
оправдание только одно: «Здесь стою я, иначе не могу, да по­
может мне бог»6.
П. Орловский (В. В. Воровский)

«Мысль», 1911, № 3, февраль.

И. А. БУНИН
Среди вороха беллетристических произведений, вышедших
в свет в текущем сезоне, весьма выгодно выделяется повесть
И. А. Бунина «Деревня», напечатанная сначала в «Современ­
ном мире», а теперь появившаяся отдельным изданием1.
Это — в некотором роде «неожиданное» произведение. Кто
бы мог подумать, что утонченный поэт, увлекавшийся в по­
следнее время столь далекими от нашей современности экзоти­
ческими картинами Индии, черпавший свое вдохновение где
угодно, только не из родного навоза, поэт вообще несколько
«не от мира сего», по крайней мере не от болящего мира наших
дней, — за что, вероятно, и удостоился академических лав­
ров2, — и вдруг чтобы этот поэт написал такую архиреальную,
«грубую» на вкус «утонченных» господ, пахнущую перегноем и
прелыми лаптями вещь, как «Деревня». Это поистине пассаж
совершенно неожиданный.
«Деревня» привлекает прежде всего своей талантливостью.
Это именно талантливая, то есть действительно внутренне пе­
режитая и искренне написанная талантливым художником по­
весть. О Бунине вообще, о его творчестве, о значении и роли
этого творчества можно быть разного мнения, но едва ли ктолибо станет отрицать, что это — даровитый художник, обла­
дающий тонким чутьем. Всякому известно также, что в смысле
общественных настроений Бунин, хотя внешним образом свя­
зан был с «прогрессивной группой» М. Горького, внутренне все
же стоял от этой группы особо, одиноко, не подходя к ней ни
по своему аполитическому мировоззрению, ни по своим не­
сколько барским вкусам3. Тем интереснее посмотреть, какою ка­
жется деревня в наши дни «поэту мирному»4, чуждому полити­
ческих интересов, партий, программ, но чуткому, наблюдатель­
ному, а главное, искреннему.
Подобно большинству «молодых» литераторов, Бунин пере­
нял кое-какое наследство от отца молодых — А. П. Чехова.
236


Это — то утонченно-упадочное настроение интеллигенции из
среднепомещичьего, «культурного» дворянства, обитателей
«вишневых садов», которым пропитано творчество Чехова в
последний период его работы (особенно его пьесы). Бунин то­
же детище «вишневого сада». А это значит, что его психике при­
сущи: и нежная лирика любви к природе, и идеализация уют­
ной, красивой жизни «культурных» дворянских гнезд, и горесть
разрушения этого рая, и — что для нас сейчас особенно инте­
ресно — разочарование в «нынешнем» мужике, том мужике, ко­
торый, выйдя из-под отеческой опеки «культурного» барина,
опустился, обнищал, озверел.
А. П. Чехов жесткими, беспощадными штрихами рисовал де­
ревню. Он не только не ощущал желания подкрашивать и при­
хорашивать жизнь «свободного» мужика, как это делали облез­
лые потомки народников, но не чувствовал даже потребности
изучить и понять деревню, постигнуть причины, смысл и тен­
денции ее современного «упадка». Мужик стал кулаком, — еле-'
довательно, мужик утратил симпатии интеллигента. Таков
смысл чеховского отношения к деревне. Приблизительно так же
смотрит на деревню и Бунин.
«Грязь на дорогах, — размышляет один из героев его по­
вести, Кузьма, — синеватая жирная зелень деревьев, трав, ого­
родов, — темная, густая, и на всем — этот синеватый тон чер­
нозема и туч. Но избы глиняные, маленькие, с навозными кры­
шами. Возле изб — рассохшиеся водовозки. Вода в них, конеч­
но, с головастиками... Вот богатый двор... Но грязь кругом по
колено, на крыльце лежит свинья, и по ней, качаясь и взмахи­
вая крылышками, ходит желтенький цыпленок. Окошечки —
крохотные, и в жилой половине избы небось темнота, вечная
теснота: полати, ткацкий стан, здоровенная печь, лохань с по­
моями... А семья большая, детей много, зимой — ягнята, теля­
та... И сырость, угар такой, что зеленый пар стоит. А дети хны­
чут и орут, получая подзатыльники; невестки ругаются — «что­
бы тебя громом расшибло, сука подворотная», желают друг
другу «подавиться куском на велик день»; старушонка-свек­
ровь поминутно швыряет ухваты, миски, кидается на невесток,
засучивая темные, жилистые руки, надрывается от визгливой
брани, брызжет слюною и проклятиями то на одну, то на дру­
гую... Зол, болен и старик, изнурил всех наставлениями и хва­
стовством. Дерет за волосы женатых сыновей, и они порою про­
тивно, по-мужицки, плачут...»
Эта безотрадная обстановка жизни богатой крестьянской
семьи (о бедной уж и говорить нечего) является в глазах авто­
ра как бы концентрированным изображением быта всей дерев­
ни. Мрак и грязь — ив физической, и в умственной, и в нрав­
ственной жизни, — вот все, что видит Бунин в современной де­
ревне.
237


Вот, например, лежит при смерти старик. Еще он жив, а
уже в сенцах гроб .стоит сосновый, уже невестка разваливает
тесто для пирогов. И вдруг старик выздоровел. «Куда было де­
вать гроб? Чем оправдать траты? Лукьяна лет пять прокли­
нали потом за них, сжили попреками со свету, изморили голо­
дом, стравили вшами и грязью».
А то вот картинка супружеской идиллии: «Закорененый му­
жик. При брате живет, землею, двором сообща владеет с ним,
но только все-таки вроде как з а место дурачка, а жена от него,
конечно, уж сбежала; а отчего сбежала — как раз от этого са­
мого: сторговался с Панковым за пятиалтынный, чтобы пустить
его, заместо себя, ночью в клеть — и пустил».
Или еще извольте: «В ночь под рождество, в лютую ме­
тель, мужики из Колодезей удавили в Курасовеком лесу кара­
ульщика, с тем, чтобы разделить для каких-то колдовских це­
лей веревку, снятую с мертвого».
А вот из области «политики»: «А не знаешь, зачем суд при­
ехал?
— Депутата судить... Говорят, реку хотел отравить.
— Депутата? Дурак, да разве депутаты этим занимаются?
— А чума их знает...»
Но что особенно поражало Кузьму, так это то, что деревня
сама же не верит тому, что делает. Вот удавили человека из-за
веревки, — «но верили ли они в эту веревку? Ой, слабо! Это
нелепое и страшное дело совершено было с беспощадной жес­
токостью, но без веры, без твердости... Да у них и ни во что нет
веры», — «Все выродилось...» — прибавляет он грустно.
И не только коренное крестьянское население выступает в
повести Бунина детьми «тьмы», но и те, кто, казалось бы, при­
ставлен, чтобы поднимать нравственный и умственный уровень
этих детей тьмы, не лучше опекаемых ими. Так, к Кузьме заез­
жает «духовный пастырь», о. Петр, и первый взгляд этого ка­
зенного учителя жизни падает на стол с угощениями: «Само­
варчик? Отлично! Вы, я вижу, не чета братцу — не тароваты
на угощенье». А когда Кузьма распространяется на тему, что
«страх — не вера, и не вашему богу крещусь я», о. Петр не
находит у себя аргументов для возражения и благоразумно от­
делывается словами: «Ага! Ага! Да это еще что! Вот попался
бы ты о. Звереву из Казакова — вот это ум».
Еще печальнее представляется деревенский насадитель про­
свещения, местный учитель, какой-то отставной унтер. «Бьет не
судом, да зато у него и прилажено уж все. Заехали мы как-то
с Тихоном Ильичом (брат Кузьмы, местный кулак. — П. О.),—
как выскочут все разом да как гаркнут: «Здравия желаем, ва­
ша висо-ко-бла-го-ро-дия».
Когда-то, даже в самый разгар народнического подрумяни­
вания мужичка, были художники-реалисты, не закрывавшие
238


глаза на темные, отрицательные стороны: жизни деревни, умев>
шие и имевшие смелость отмечать элементы тьмы в той самой
народной массе, с которой тогда принято было носиться,, как с
писаной торбой. Не говоря уже о Слепцове или Н.. Успенском,
довольно указать такую крупную силу, как Глеб Успенский,
который, при всей своей мучительной любви к народу, все же
не скрывал от себя темных сторон его жизни и психики.
Но то был мужик-раб, только что освобожденный крепост­
ной, пришибленный, обесчеловеченный веками рабства. С тех
пор прошло много десятилетий. Два поколения сменилось. Ны­
нешний мужик родился уже на воле, рос в новой обстановке,
жил «свободным трудом». Казалось бы, он должен был корен­
ным образом измениться. К тому же подошли бурные годы, за­
хватившие крестьянство в общий поток порыва к свободе и воз­
рождению. Неужели же и это могучее движение не оставило
следа на «дурновцах», под которыми надо понимать вообще
русских крестьян? А вот посмотрим.
Сначала пришла русско-японская война. «Слухи & войне
начались, конечно, бахвальством: казак желтую-то шкуру ско­
ро спустит, брат». Однако героическое настроение сменилось
очень скоро другим. «Своей земли девать некуда, — строгим
хозяйственным тоном говорил Тихон Ильич, кажется, впервые
за свою жизнь рассуждая не о дурновской, а о своей русской
земле. — Не война-с, а прямо бессмыслица». И это недовольст­
во войной, отнимавшей у крестьянина лучшие рабочие силы; и
тянувшей его трудовые гроши на чуждые ему затеи, быстро пе­
решло в злорадное ликование по поводу побед японцев. «Ух,
здорово! — говорили на деревне. — Так их, мать их так!» И под
этим «их» подразумевалось, конечно, свое же христолюбивое
воинство.
Этот первый опыт рассуждения «не о дурновской, а о всей
русской земле» явился превосходным введением к последую­
щим событиям. Когда началось открытое революционное дви­
жение, деревня с большим интересом следила за ним. Прежде
всего поражала «загадочная осведомленность» деревни о всех
событиях общегосударственной жизни.
— Да ты в газетах это, что ли, читал? — спросил однажды
Тихон Ильич заику Кобыляя.
— В ггазетах? — удивился Кобыляй. — А ккто их... нам
ддавал...
И правда, никто не давал. Но знали дурновцы прямо-таки
«всю подноготную».
«Как дал этому самому министру под жилу, — злорадство­
вал тот же Тихон Ильич, — как дал — праху от него не оста­
лось». Но если чисто политические акты и встречались с какимто торжеством всей деревней, то настроение ее изменилось, так
сказать, расщепилось, когда речь коснулась вопросов социаль­
239


но-экономических. Особенно жгучим явился; конечно, земель­
ный вопрос, и тут-то сказалась, с одной стороны, рознь между
имущим и неимущим крестьянством, с другой стороны — ха­
рактерная мужицкая двойственность по отношению к своей и
к «барской» собственности. Для хозяйственного прогресса Рос­
сии экономически нужен переход земли из рук выродившегося
в хозяйственном отношении дворянства в руки более приспо­
собленного и более живучего в этом отношении крестьянства.
И эта необходимость, естественно, сказывалась в признании
права на захват помещичьей земли, при строгом охранении не­
прикосновенности крестьянского землевладения.
«Нет, это ты, Ильич, не толкуй, — рассуждает средний дурновский мужик. — По справедливой оценке — это можно,
взять-то ее. А так — нет, не хорошо...»
А Тихон Ильич — деревенский кулак — «улыбается и отве­
чает:
— Толкушка! А если он не хозяин, а бродяга.
— Кто? Барин-то?
— Нет, — задница!
— Ну, это дело особое. У такого-то и со всеми потрохами
отнять не грех...»
Но зато тот же Тихон Ильич совершенно иначе отнесся к
слухам об отчуждении не барской земли. «Как только загово­
рили о земле, стала просыпаться злоба к «социалисту». «Все
жиды работают. Все жиды-с, да вот еще лохмачи эти — сту­
денты». И когда доходили слухи, что «будут и меньше пятисот
брать», то есть принудительно отчуждать владения менее пяти­
сот десятин, — «овладевала душою рассеянность, подозритель­
ность, придирчивость». Другой «собиратель земли», Яков, ко­
гда пошли разговоры о бунтах, поджогах, отчуждении земли,
«только молчал — от той подколодной скрытности, затаенно­
сти, что всосали с молоком матери тысячи его предков. Да и
дыхание перехватило бы у него, если бы он заговорил».
Наэлектризованная деревенская беднота ждала какого-то
«распоряжения». С тревогою ждал его и Тихон Ильич. «Эх,
взять бы несколько казаков с плетьми», — думал он. Но «распоряжение»-таки «вышло». В один и тот же день и час взбунто­
вались мужики чуть ли не по всему уезду. Взбунтовалась и
Дурновка. Тихон Ильич узнал, что в Дурновке — сход, выра­
батывается план наступления на усадьбу (которою владел он).
«С злобно-радостными глазами, с ощущением необычной силы
и дерзости, с готовностью «самому черту рога сломать» поехал
Тихон Ильич в свою усадьбу. «Вдруг взгляд его упал на пары
возле усадьбы, густо усеянные. желтым донником: на парах
пасся мужицкий табун, а помчавшись дальше, во двор, он ото­
ропел еще более: двор был пуст — хоть шаром -покати». По­
том «толпа, показавшаяся огромной, повалила, завидя его, че­
240


рез овраг, к усадьбе, наполнила двор галдой и бранью, сгруди­
лась у крыльца и прижала его к двери. В руках у него был
только кнут. И он махал им, то.отступая, то отчаянно кидаясь
в толпу. Но еще шире и смелее махал палкой наступавший
шорник — злой, поджарый, с провалившимся животом, востро­
носый, в сапогах и в лиловой ситцевой рубахе. Он от лица
всей толпы... орал, что вышло распоряжение «пошабашить это
дело» — пошабашить в один и тот же день и час по всей губер­
нии: согнать из всех усадеб и экономий посторонних батраков,
заступить на их работу местным — по целковому в день! —
а хозяев турить в три шеи, куда их глаза глядят».
Однако этот взрыв по чьему-то «распоряжению», сопровож­
давшийся невероятной путаницей понятий, так же скоро улегся,
как и разразился. Дурновцы опять затихли, и тот же шорник
«как ни в чем не бывало» опять стал появляться в лавке Тихо­
на и почтительно снимать шапку на пороге, «точно не замечая,
что Тихон Ильич в лице темнеет от злобы при его появлении».
И сам Тихон, в первую минуту носившийся с дикими проектами
мести, собиравшийся то «сжечь дотла всю Дурновку», то «от­
равить воду в дурновских прудах», успокоился и опять отдался
своей основной «заботе о наживе». Деревня вошла в свою обыч­
ную колею.
Это «успокоение» деревни не замедлило отразиться и на
всей жизни страны. Городские события, не встречая ответа со
стороны деревни, сразу утратили значительную долю своего
напряжения, город тоже начал «успокаиваться» — «привыкать
к чудовищному», как сказал бы Шиллер.
«Распустили Думу, но это не нарушило однообразия жар­
ких длинных дней. Ждали великого деревенского бунта, но ни­
кто и бровью не повел, когда не произошло ровно ничего вели­
кого. Устраивались новые сказочно свирепые избиения евреев,
изо дня в день шли казни, расстрелы, но город даже интересо­
ваться перестал ими. В уезде, по усадьбам, побаивались, — но
что за дело городу до уезда. Казаков прислали еще сотню: их
проклинали в один голос, но терпели. Местную газетку закры­
вали три раза и, наконец, доконали, продажу столичных запре­
тили».
Один из героев повести, Кузьма, самоучка-мещанин, брат
Тихона Ильича, болевший душою о всех зверствах совершав­
шегося на его глазах «победного шествия», с грустью видел, что
в беспредельной, тоскливой глуши полей расплывается, теряет­
ся, глохнет все то, что летит отзвуком туда с арены обществен­
ной борьбы.
«В городе, в вагонах, по деревням, по селам — всюду чувст­
вовалось что-то необычайное, отзвуки какого-то большого
праздника, какой-то большой победы и больших ожиданий. Но
уже в слободе понял Кузьма, что чем дальше в эти беспредель­
241


ные ноля, под холодное сумрачное неба, тем все глуше’, нелепее
и тоскливее становятся эти отзвукж Ват отъехали — и уже
опять стали жалкими крики, игра и топот, в толпе у кабака.
Там праздник, пытаются «гулять»,, а впереди — будни, серые
и равнодушные; впереди — опять огороды;,, лозняки, два ряда
курных изб, водовозки с вонючей прудовкой, а в конце ули­
цы — поля, синева холодной дали, темный лесок на горизонте,
низкие тучи».
Безотрадна картина жизни деревни, которую- рисует Бунин,
безотрадна психика мужика, даже в моменты наивысшего подъ­
ема общественной борьбы, безотрадны и перспективы будуще­
го среди этих мертвых, полей, перекрытых свинцовыми тучами.
Мужик, на котором держится и физическая и финансовая мощь
одной из крупнейших европейских держав, оказывается по изо­
бражению нашего автора грубым, некультурным дикарем,, ка­
ким-то полуживотным, живущим одной жизнью и чуть, ли не од­
ними интересами с домашним скотом, тупым; жадным грязным
и забитым. Жирная почва русской земли словно цепкими щупаль­
цами захватила мужика, превратила его в какое-то; орудие, в
придаток, осужденный вечно ковырять еег бессильный поднять
голову и стряхнуть это рабство, эту «власть земли»-, ставшую
«властью тьмы»5. Пресловутый «идиотизм деревенской жизни»,
отмеченный более полувека тому назад Марксом., тесно связан
с самым укладам деревенской жизни, с деревенским трудом, с
тесным кругозором, с изолированностью и замкнутостью инте­
ресов и быта деревни. Вырванный из этой отупляющей обста­
новки, крестьянин превращается в городе в совершенно другой
тип, в городского рабочего, способного стать на высоту обще­
человеческих задач своего; времени.
Такова деревня в изображении Бунина.
Однако несмотря на талантливое письмо, несмотря на не­
сомненное глубокое проникновение в жизнь, деревни, на боль­
шое знание, этой жизни и тонкую наблюдательность автора, не­
смотря на все это, невольно возникает вопрос: верно ли всетаки изобразил Бунин деревню, полную’ ли картину ее дал он,
не нарисовал ли он односторонний образ ее, который, именно
благодаря своей односторонности, приближается к карикатуре?
Пять лет тому назад сонная, застоявшаяся деревня была
раскачана революционным шквалом. Она всколыхнулась, хлы­
нула из берегов и раскрыла перед всеми свои сокровенные глу­
бины. Мы все читали знаменитые «резолюции» сельских сходов,
следили за выборами в Думу, видали этих крестьянских депу­
татов, особенно во II Думе, — и все это вовсе не походило на
ту картину тупой ограниченности, дикого суеверия, скотского
эгоизма, которые рисует нам Бунин.
«Новая» деревня не свалилась, как снег на голову, в один
день, она начала складываться еще за несколько; лет до рево242


лтоции, а ¡в .разгар ее она показала себя, так оказать, в нату­
ральную величину.. Эта новая деревня нашла себе отзвук и в
литературе: из целой кучи ¡беллетристических, публицистических
и публицистически-беллетристических описаний ее достаточно
указать хотя бы на «Новое крестьянство» Тана'6 или на «Лето»
М. Горькогоп. Очевидно, это новое крестьянство уже существу­
ет, уже -заявляет о себе. Очевидно, Бунин дал нам не всю «де­
ревню», обрисовал ее не оо всех сторон, заглянул не во все ее
уголки. Но если так, то каким образом могло это произойти
я какую :ценнѳсть имеет то, что изобразил Бунин?
Художник может воспроизвести только то, что в состоянии
воспринять его творческая психика, к восприятию чего она под­
готовлена. Бунин, как я указал выше, принадлежит к типу вы­
рождающейся «барской» интеллигенции. К оценке жизни де­
ревни он, естественно, подходит с некоторым предвзятым (хо­
тя, может быть, и бессознательно предвзятым) критерием. Но­
вая деревня, — то есть, собственно говоря, та переходная фор­
ма деревенского быта, которая существует сейчас, нечто проме­
жуточное между разрушающейся старой крепостнической де­
ревней и -складывающейся будущей, буржуазной, — совершен­
но не прельщает людей с родственной Бунину психикой. Она
чужда им, неприятна, антипатична. Они видят в ней только упа’док и вырождение, не замечая элементов новой жизни. Наблю­
дая разложение старых нравов, падение господствующей мора­
ли, крушение прежних, установившихся понятий, то есть отри­
цательные явления, они не в состоянии, с своей точки зрения,
увидеть и оценить зародыши нового уклада деревенской жиз­
ни, новой этики, новой идеологии. Вернее, они замечают это но­
вое, но только у той части деревни, которая в своем развитии
приближается к uxJ то есть буржуазному обществу. Ведь Тихон
Ильич тоже новый человек: его кулацкий быт, его психику, во­
обще весь его духовный облик автор рисует с полным понима­
нием и большой наблюдательностью: ибо этот тип уже опреде­
ленно сложился и проявил себя ярко и характерно. Другая же
часть деревни, та, на которой строится благополучие Тихонов
Ильичей, пока еще находится в стадии брожения и не так легко
поддается наблюдению художника, особенно же художника с
бунинской психикой.
Не в том дело, что в деревне нет новых людей, тех, что пи­
сали «резолюции», шли в Думу, говорили неслыханные до сих
пор слова. Они есть, это бесспорно. Но они не попадают в поле
зрения нашего автора — ив силу его специфической психики и
в силу того, что сами они еще слишком новы и слишком инди­
видуальны. Как цветное стекло пропускает только лучи опреде­
ленной окраски, так и авторская психика пропускает только со­
ответствующие ей понятия и образы.
Таким образом, приходится признать, что Бунин, давая нам
243


неполную картину, а тем самым одностороннюю картину жиз­
ни деревни, не подмечая того нового, что нарастает в ней не­
редко в несуразных, уродливых формах, усматривая в разложе­
нии старого только упадок, только гниение, дал свидетельство
узости своей собственной психики, неспособности воспринимать
наблюдаемое явление в формах его движения, его развития.
Благодаря укладу его психики он смог воспринять и художест­
венно переработать лишь часть процесса, лишь его первую по­
ловину — именно разложение старого, в то время как нарож­
дение нового, то есть неразрывно связанная вторая половина
процесса, ускользало из поля его художественного зрения. Но
зато в той части, которою он ограничил свой рассказ, он дал
яркую и правдивую картину быта падающей, нищающей дерев­
ни, старой деревни. Ибо здесь духовно господствует еще старая,
хотя уже сдвинутая с места, надорванная деревня.
Именно все то, над чем бьется и тоскует Кузьма: апатия,
сменяющая всякий взрыв, примирение с грубой и грязной дей­
ствительностью, безразличие ко всему, что лежит за пределами
родной околицы, — одним словом, все то, что могучую народ­
ную силу превращает в опору существующего порядка вместо
того, чтобы сделать ее основой совсем другого порядка, — имен­
но это доказывает самым неопровержимым образом, как слаба
еще «молодая деревня» по сравнению со старой, какою каплей
в море является она пока среди сотни миллионов покорно из­
нывающих под притупляющей «властью земли».
Правда, в иные моменты этой капли довольно, чтобы при­
вести в брожение все это море; но в будни жизни эта капля
теряется настолько бесследно, что ее не в силах различить глаз
художника-наблюдателя. «Идиотизм деревенской жизни» объ­
ясняет многое и многое. Он дает ключ к пониманию самых яр­
ких неудач пресловутого «бурного года»: о него разбились
многие надежды, он свел на нет не один выигрышный момент
в борьбе. Поэтому и повесть Бунина, помимо чисто художест­
венного интереса, является важным «человеческим докумен­
том», своего рода исследованием о причинах памятных неудач.
К этому выводу приходит и герой повести, Кузьма, когда с го­
рем и отчаянием вынужден признаться: «Да, да, яриться тут
нечего! Все идет, как по-писаному... По Сеньке и шапка...-»
В самом деле, разве не знаменательна эта картина: «Косо
неслась белая крупа, падая на черную, нищую деревушку, на
ухабистые, грязные дороги, на конский навоз, лед и воду; су­
меречный туман скрывал бесконечные поля, всю эту великую
пустыню, с ее снегами, лесами, селениями и городами, — цар­
ство голода и смерти...»
П. Орловский (В. В. Воровский)

«Мысль», 1911, № 4, март.

244


«ПРОСВЕЩЕНИЕ»

Из статьи:
«КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ
ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОПРОСУ»
2. «Национальная культура»
Как видит читатель, статья в «Северной Правде»1 на одном
из примеров, именно на вопросе об общегосударственном язы­
ке, поясняет непоследовательность и оппортунизм либеральной
буржуазии, которая в национальном вопросе протягивает руку
крепостникам и полицейским. Всякий понимает, что кроме во­
проса об общегосударственном языке либеральная буржуазия
поступает столь же предательски, лицемерно и тупоумно (даже
с точки зрения интересов либерализма) по целому ряду других
однородных вопросов.
Вывод отсюда? Вывод тот, что всякий либерально-буржуаз­
ный национализм несет величайшее развращение в рабочую
среду, наносит величайший ущерб делу свободы и делу проле­
тарской классовой борьбы. Это тем опаснее, что прикрывается
буржуазная (и буржуазно-крепостническая) тенденция лозун­
гом «национальной культуры». Во имя национальной культуры
великорусской, польской, еврейской, украинской и пр. — обде­
лывают реакционные и грязные делишки черносотенцы и клери­
калы, а затем и буржуа всех наций.
Таков факт современной национальной жизни, если смотреть
на нее по-марксистски, т. е. с точки зрения классовой борьбы,
если сличать лозунги с интересами и политикой классов, а не
с пустыми «общими принципами», декламациями и фразами.
Лозунг национальной культуры есть буржуазный (а часто и
черносотенно-клерикальный) обман. Наш лозунг есть интер­
национальная культура демократизма и всемирного рабочего
движения.
Тут бундовец г. Либман срывается в бой и сокрушает меня
следующей убийственной тирадой:
«Всякий, кто хоть немного знаком с национальным вопросом, знает, что
интернациональная культура не есть иннациональная * культура (культура

* Интер — между; ин — не; интернациональный — междунациональный, международный; иннациональный — ненациональный, ненародный, безнациональный, безнародный.
245


без национальной формы); иннациональная культура, которая не должна
быть ни русской, ни еврейской, ни польской, а только чистой культурой, есть
бессмыслица; интернациональные идеи именно могут стать близкими рабоче^му классу только тогда, когда приноровлены к языку, на котором рабочий
говорит, и к конкретным национальным условиям, в которых он живет; ра­
бочий не должен быть равнодушен к положению и развитию своей националь­
ной культуры, потому что через нее и только через нее получает он воз­
можность принять участие в «интернациональной культуре демократизма и
всемирного рабочего движения». Это давно известно, но обо всем этом
В. И. и знать не хочет...»

Вдумайтесь в это типичное бундовское рассуждение, дол­
женствующее, изволите видеть, разрушить выставленный мною
марксистский тезис. С чрезвычайно самоуверенным видом, как
человек, «знакомый с национальным вопросом», в качестве
«давно известных» истин преподносит нам г. бундист обычные
буржуазные взгляды.
Да, интернациональная культура не безнациональна, любез­
ный бундист. Никто этого не говорил. Никто «чистой» культуры
ни польской, ни еврейской, ни русской и т. д. не провозглашал,
так что ваш пустой набор слов есть лишь попытка отвлечь вни­
мание читателя и заслонить суть дела звоном слов.
В каждой национальной культуре есть, хотя бы не разви­
тые, элементы демократической и социалистической культуры,
ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса,
условия жизни которой неизбежно порождают идеологию демо­
кратическую и социалистическую. Но в каждой нации есть так­
же культура буржуазная (а в большинстве еще черносотен­
ная и клерикальная) — притом не в виде только «элементов»,
а в виде господствующей культуры. Поэтому «национальная
культура» вообще есть культура помещиков, попов, буржуазии.
Эту основную истину, азбучную для марксиста, бундист оста­
вил в тени, «заговорил» своим набором слов, т. е. на деле про­
тив вскрытия и разъяснения классовой пропасти дал читателю
затемнение ее. На деле бундист выступил, как буржуа, весь
интерес которого требует распространения веры в внеклассо­
вую национальную культуру.
Ставя лозунг «интернациональной культуры демократизма
и всемирного рабочего движения», мы из каждой национальной
культуры берем только ее демократические и ее социалистиче­
ские элементы, берем их только и безусловно в противовес бур­
жуазной культуре, буржуазному национализму каждой нации.
Ни один демократ и тем более ни один марксист не отрицает
равноправия языков или необходимости на родном языке
полемизировать с «родной» буржуазией, пропагандировать анти­
клерикальные или антибуржуазные идеи «родному» крестьян­
ству и мещанству — об этом нечего говорить, этими бесспорны­
ми истинами бундист загораживает спорное, т. е. то, в чем дей­
ствительно заключается вопрос.
246


Вопрос в том, допустимо ли для марксистов ставить, прямо
или косвенно, лозунг национальной культуры, или обязательно
против него проповедовать на всех языках, «приноровляясь»
ко всем местным и национальным особенностям — лозунг ин­
тернационализма рабочих.
Значение лозунга «национальной культуры» определяется не
обещанием или добрым намерением данного интеллигентика
«толковать» этот лозунг «в смысле проведения через него ин­
тернациональной культуры». Смотреть так было бы ребяче­
ским субъективизмом. Значение лозунга национальной культу­
ры определяется объективным соотношением всех классов дан­
ной страны и всех стран мира. Национальная культура буржуа­
зии есть факт (причем, повторяю, буржуазия везде проводит
сделки с помещиками и попами). Воинствующий буржуазный
национализм, отупляющий, одурачивающий, разъединяющий
рабочих, чтобы вести их на поводу буржуазии, — вот основ­
ной факт современности.
Кто хочет служить пролетариату, тот должен объединять
рабочих всех наций, борясь неуклонно с буржуазным национа­
лизмом и «своим» и чужим. Кто защищает лозунг националь­
ной культуры, — тому место среди националистических мещан,
а не среди марксистов.
Возьмите конкретный пример. Может великорусский марк­
сист принять лозунг национальной, великорусской, культуры?
Нет. Такого человека надо поместить среди националистов, а
не марксистов. Наше дело — бороться с господствующей, чер­
носотенной и буржуазной национальной культурой великорос­
сов, развивая исключительно в интернациональном духе и в
теснейшем союзе с рабочими иных стран те зачатки, которые
имеются и в нашей истории демократического и рабочего дви­
жения. Бороться со своими великорусскими помещиками и бур­
жуа, против его «культуры», во имя интернационализма, бо­
роться «приноровляясь» к особенностям Пуришкевичей и Стру­
ве, — вот твоя задача, а не проповедовать, не допускать лозун­
га национальной культуры.
То же самое относится к наиболее угнетенной и затравлен­
ной нации, еврейской. Еврейская национальная культура —
лозунг раввинов и буржуа, лозунг наших врагов. Но есть
другие элементы в еврейской культуре и во всей истории
еврейства. Из Ю’А миллионов евреев на всем свете немного
более половины живет в Галиции и России, отсталых, полу­
диких странах, держащих евреев насилием в положении касты.
Другая половина живет в цивилизованном мире, и там
нет кастовой обособленности евреев. Там сказались ясно
великие всемирно-прогрессивные черты в еврейской культу­
ре: ее' интернационализм, ее отзывчивость на передовые дви­
жения эпохи (процент евреев в демократических и пролетар­
247


ских движениях везде выше процента евреев в населении
вообще).
Кто прямо или косвенно ставит лозунг еврейской «нацио­
нальной культуры», тот (каковы бы ни были его благие наме­
рения) — враг пролетариата, сторонник старого и кастового в
еврействе, пособник раввинов и буржуа. Наоборот, те евреимарксисты, которые сливаются в интернациональные марксист­
ские организации с русскими, литовскими, украинскими и пр.
рабочими, внося свою лепту (и по-русски и по-еврейски) в со­
здание интернациональной культуры рабочего движения, те ев­
реи — вопреки сепаратизму Бунда — продолжают лучшие тра­
диции еврейства, борясь против лозунга «национальной куль­
туры».
Буржуазный национализм и пролетарский интернациона­
лизм — вот два непримиримо-враждебные лозунга, соответст­
вующие двум великим классовым лагерям всего капиталисти­
ческого мира и выражающие две политики (более того: два ми­
росозерцания) в национальном вопросе. Отстаивая лозунг на­
циональной культуры, строя на нем целый план и практиче­
скую программу так называемой «культурно-национальной ав­
тономии», бундовцы на деле выступают проводниками буржуаз­
ного национализма в рабочую среду.
В. Ильин

«Просвещение», 1913, № 10, октябрь.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 24, с. 119—123.

Н. А. ДОБРОЛЮБОВ
1911—17 ноября — 1861
I

«Передовые люди» 30-х и 40-х годов — все эти Онегины, Пе­
чорины, Бельтовы, Рудины, Лаврецкие и т. д., — проснувшись
в одно прекрасное утро, с негодованием узнали, что они все не
более, как Обломовы, что появилось на свет божий какое-то
«молодое поколение», которое признало их «негодными к служ­
бе», сдало в архив, и само принялось за то «общественное де­
ло», о котором, в силу традиции, полагалось до сих пор гово­
рить только «передовым людям».
Это было нарушением всех приличий. Но хуже всего было
то, что среди «молодого поколения» появился некий «желчный
бес», отвергавший, по своей невоспитанности, все светские при­
личия и поднимавший на смех те святыни, о которых «старое
поколение» говорило не иначе, как в приподнятом тоне и со
слезой на глазах.
248


Весь наш прогресс, всю нашу гласность,
Гром обличительных статей,
И публицистов наших страстность,
И даже самый «Атеней» 1 —
Все жертвой грубого глумленья
¿.Соделал желчный этот бес,
' Бес отрицанья, бес сомненья,
Бес, отвергающий прогресс 2.

Этим «желчным бесом» был не кто иной, как Николай Алек­
сандрович Добролюбов.
С ним вместе в русскую общественность и в русскую литера­
туру хлынула целая рать «молодых людей», полных энергии,
жажды дела, веры в светлое будущее, любви ко всем угнетен­
ным и обездоленным. Это были выходцы из низов общества —
дети мещан, мелкого духовенства, маленьких чиновников, а под­
час и крестьян, — все люди, с детства приученные к лишениям
и труду, к нужде и борьбе за жизнь. Отсюда характеры их бы­
ли закалены и суровы, полны настойчивости и упорства в нача­
том деле, чужды барского фразерства и либеральной болтовни,
вечно стремящиеся от слов перейти к делу — одним словом,
полная противоположность «передовым людям» дворянского
происхождения.
Те выросли на готовых хлебах, доставляемых трудом кре­
постных. С детства не знали ни труда, ни забот, ни лишений.
Воспитывались мамками, да няньками, да гувернерами. Все
желания их исполнялись, как по мановению волшебного жезла.
Богатство, культурные удобства, знание, знакомство с прош­
лым и настоящим человечества, соблазны мира и сокровенные
глубины философской мысли — все давалось им играючи, все
падало для них с неба.
Эти лишь упорным трудом отвоевывали себе каждую пядь
земли, каждый клочок знания, каждую крупинку радости. Для
них не было ничего приуготовано предками: все надо было вы­
рывать из когтей враждебного мира. Не удивительно, что, во­
оружившись, наконец, европейским знанием, сравнявшись в этой
сфере с «передовыми людьми», они не могли не презирать раз­
неженного безвольного барства, утопавшего в потоках слаща­
вых слов. Вот как рисуют люди «молодого поколения» старич­
ков устами своего представителя — Добролюбова:
«Люди того поколения были проникнуты высокими, но не­
сколько отвлеченными стремлениями. Они стремились к исти­
не, желали добра, их пленяло все прекрасное. Но выше всего
был для них принцип. Принципом же называли общую фило­
софскую идею, которую признавали основанием всей своей ло­
гики и морали. Страшной мукой сомнения и отрицания купили
они свой принцип и никогда не могли освободиться от его давя­
щего, мертвящего влияния. Отвлекшись, таким образом, от дей­
ствительной жизни и обрекши себя на служение принципу, они
249


не умели верно рассчитать свои силы и взяли на себя гораздо
больше, чем сколько могли сделать. Немногие только умели,
подобно Белинскому, слить самих себя со своим принципом и
таким образом придать ему жизненность *.
Отсюда вечно фальшивое положение, вечное недовольство
собою, вечное ободрение и расшевеливание себя громкими фра­
зами и вечные неудачи в практической деятельности»3.
Основной чертой психики «старого поколения» была разд­
военность; «принцип» был сам по себе, а практическая деятель­
ность сама по себе, «принцип» был велик и хорош, а воля и
энергия — плохие и малюсенькие. «Принцип» разбивался о ха­
рактерное безволие, воспитанное крепостнической обстановкой
жизни.
Не то было с «молодым поколением».
Лишь тот достоин жизни и свободы,
Кто каждый день их должен добывать, —

говорит Гете. А ведь «молодые люди» именно изо дня в день
должны, были бороться за жизнь и свободу. Поэтому и психика
их была другого типа.
«Отвлеченные понятия заменились у них живыми представ­
лениями... — говорит Добролюбов. — Люди нового времени не
только поняли, но и прочувствовали, что абсолютного в мире
ничего нет, а все имеет только относительное значение... Созна­
ние кровного, живого родства с человечеством, полное разуме­
ние солидарности всех человеческих отношений между собою —
вот те внутренние возбудители, которые занимают у них место
принципа... Не те события обращают на себя особое их внима­
ние, которые имеют характер грандиозный или патетический, а
те, которые сколько-нибудь подвинули благосостояние масс че­
ловечества... Они хотят вести правильную, серьезную игру...
и потому подвигаются понемножку, заранее обдумав план ата­
ки и беспрестанно следя за всеми движениями противника...
Признавая неизменные законы исторического развития, люди
нынешнего поколения не возлагают на себя несбыточных на­
дежд, не думают, что могут по произволу переделать историю...
Они смотрят на себя, как на одно из колес машины, как на од­
но из обстоятельств, управляющих ходом мировых событий...»4
Разночинец был новым человеком; это значит, что он не вы­
нес из родной среды никаких воспоминаний, никаких традиций.
Его психология была относительно свободна: она слагалась все­
цело под влиянием новых условий жизни, назревавших потреб­
ностей, нараставших интересов. Ни в мыслях, ни в делах его
* Добролюбов справедливо выделяет Белинского среди его современни­
ков, говоря: «Белинский был передовой из передовых, дальше его не пошел
никто из его сверстников». Разночинцы конца 50-х и начала 60-х годов сразу
узнали в Белинском первого выдающегося разночинца.

250


не смущали «бесполезные воспоминания и бесплодная борьба».
Его общественные нравственные идеалы сложились под влия­
нием тех же причин, что и его характер, вкусы, желания и лич­
ные интересы. Поэтому он отличался той редкой цельностью,
какую удается наблюдать только в людях бурного, переломно­
го периода, характеризуемого выступлением на общественное
поприще новых классов или групп.
«У Белинского, — говорит Добролюбов, — отвлеченный прин­
цип превратился в его внутреннюю жизненную потребность:
проповедовать свои идеи было для него столько же необходимо,
как есть и пить. Но немногие могли дойти до такого слияния
своей личности с философским принципом»5. Эта цельность
нравственной личности разночинца, в противовес характерной
раздвоенности людей «старого поколения», является и в даль­
нейшей истории нашей общественности мерилом общественной
ценности деятеля; общественные идеалы, бывшие для одних
только «отвлеченной теорией», явились для людей добролюбов­
ского типа «общим исключительным настроением» (выражения
А. О. Новодворского). Для них действительно общественная
работа явилась такой же неустранимой органической потреб­
ностью, как еда и питье.
Напротив, в людях «старого поколения» эта раздвоенность
была весьма характерной чертой. Большая часть этих людей
«осталась только при рассудочном понимании принципа и по­
тому вечно насиловала себя на такие вещи, которые были им
вовсе не по натуре и не по нраву... Принцип, витая в высших
сферах духовного разумения, остался превыше всех обид и не­
удач; страсть же негодования ограничилась низшею сферою
житейских отношений, до которых они почти никогда не умели
проводить своих философских начал»6. Отсюда вечный разлад
между интеллектуальной и нравственно-волевой стороной их
душевной жизни. Самое маленькое дело терялось в болоте
фраз, самые искренние желания вырождались в «надрывание
себя», самые разумные планы распыливались в слащавое мечта­
тельство. Получался тип непригодных к делу людей, «лишних
людей» — тот самый тип, который полвека спустя, когда на по­
верхность русской общественности вышел новый класс, проле­
тариат, — снова сделался господствующим среди «лучших» лю­
дей «старого поколения» (см. Чехова).
Таковы были две наиболее передовые общественные группы,
встретившиеся, столкнувшиеся и враждебно разошедшиеся в се­
редине прошлого столетия. Они говорили нередко одни и те же
слова, но смысл этих слов был различен, ибо за «передовыми»
стремлениями этих двух групп стояла не только разница их пси­
хологий, но и разница социальная. Первые были либеральным
дворянством, тяготевшим к буржуазно-конституционным поряд­
кам, вторые были радикальным разночинством, стремившимся
251


к освобождению народной массы от всякой эксплуатации, то
есть к социализму. Одни с исполинским размахом подскакива­
ли к реформам, другие медленным шагом подходили к рево­
люции. Какие же это попутчики?!
11

«Одно из колес машины» как-никак имело ведь свои собст­
венные взгляды на историю и свои собственные идеалы, осу­
ществления которых оно ждало от истории. Откуда же у этого
«колеса» была уверенность, что история идет в направлении
его идеалов, что оно, «колесико», своими усилиями способству­
ет именно осуществлению этих идеалов, а не идеалов Ноздрева
или Скалозуба? Источником такой уверенности могла быть у
Добролюбова только своя, строго продуманная, философия ис­
тории, которая убедила бы его, что направление его мысли и
хода истории совпадают. Теория эта приблизительно такова.
С тех пор как нам известна история человечества, в ней все­
гда видим мы неравенство между людьми. Какая-нибудь группа
данного общества ухитряется подчинить себе весь народ и экс­
плуатировать в свою пользу. Но дело в том, что в человеке
крепко живет одно «естественное стремление» — избегать ли­
шений, удовлетворять материальную и моральную нужду, доби­
ваться такого положения, чтобы ему было хорошо. Поэтому на
протяжении всей истории мы видим вечную борьбу народной
массы с командующей группой. В конце концов народ побеж­
дает, но как только сказываются плоды победы, от массы наро­
да отрывается опять небольшая группа, которая примыкает к
прежде господствующей группе и делится с нею властью и приви­
легиями за счет все той же народной массы. Обманутый народ
снова начинает борьбу и, конечно, с таким же исходом; по край­
ней мере, так было до сих пор. Но борьба, несмотря на много­
кратные неудачи народных масс, не может прекратиться и
должна продолжаться до тех пор, пока есть еще угнетаемые и
эксплуатируемые слои народа. Ибо пока не осуществлены «есте­
ственные стремления» самых широких масс (или, как Добро­
любов говорит в приведенной выше выписке: человечества}, до
тех пор имеется в наличности материал для борьбы. «Лишения­
ми не остановишь требований, а только раздражишь, — гово­
рит он, — только принятие пищи может утолить голод. До сих
пор поэтому борьба не кончена; естественные стремления, то как
бы заглушаясь, то появляясь сильнее, все ищут своего удовлет­
ворения. В этом состоит сущность истории»1. Ясно, что источ­
ник борьбы иссякнет.только тогда, когда будут удовлетворены
потребности всего народа или, захватывая шире, всего челове-.
чества. А так как во главу угла этих потребностей ставится
уничтожение всякой эксплуатации человека человеком (как яв­
252


ления противоестественного), то такое состояние и есть не что
иное, как социалистический строй или, по терминологии Добро­
любова, «чтобы всем' было хорошо»8.
Такова философия истории Добролюбова. Нечего прибав­
лять, что верная по существу мысль выражена в ней в утопи­
ческой форме. «Естественного стремления» эксплуатируемых
масс к тому, чтобы всем было хорошо, еще недостаточно; на­
до, чтобы и объективное развитие хозяйственных отношений
также шло к такому устройству всех «по-хорошему». А это мо­
жет быть узнано только из анализа экономических отношений
и закона их развития. Эта работа по тому времени была до та­
кой степени сложна и непосильна даже самым передовым умам,
что только Марксу и Энгельсу, ушедшим с головой в изучение
экономических отношений на Западе, да и то благодаря их
близкому участию в рабочем движении того времени, удалось
открыть законы движения капиталистического общества. Уже
по этому можно судить, каким умом и талантом обладал Доб­
ролюбов, если, при столь неблагоприятных условиях, сумел вер­
но нащупать хотя бы верхушки исторического процесса. Мало
того, он не только постиг суть истории Запада как борьбы клас­
сов, но понял, что и России предстоит та же судьба. Обрисовав
постоянную борьбу общественных групп из-за власти в Запад­
ной Европе, вплоть до торжества «мещанства», он прибавляет:
«Что и мы должны пройти тем же путем, — это несомненно
и даже нисколько не прискорбно для нас. Что и мы на пути
своего будущего развития не совершенно избегнем ошибок и
уклонений, — в этом тоже сомневаться нечего. Но все-таки наш
путь облегчен; все-таки наше гражданское развитие может не­
сколько скорее перейти те фазисы, которые так медленно пере­
ходило оно в Западной Европе. А главное — мы можем и долж­
ны идти решительнее и тверже, потому что вооружены уже опы­
том и знанием»9.
Но если Добролюбову удалось постичь верно хоть внеш­
нюю сторону исторического процесса, то этим он обязан своему
правильному взгляду на взаимоотношения между «бытием и
мышлением». Здесь он был последовательным материалистом
и детерминистом. Все мышление, вся идейная жизнь есть лишь
прямое порождение «обстоятельств»; всякое новое явление в ум­
ственной жизни — не более, как показатель назревших новых
«обстоятельств», ищущих выражения для того, чтобы претво­
риться в сознательные действия. «Идеи и их постепенное разви­
тие только потому и имеют свое значение, — говорит он, — что
они, рождаясь из существующих уже фактов, всегда предшест­
вуют изменениям в самой действительности. Известное положе­
ние дел создает в обществе потребность, потребность эта со­
знается, вслед за общим сознанием ее должна явиться факти­
ческая перемена в пользу удовлетворения сознанной всеми по­
253


требности»10. Этим-то взглядом на отношение между «бытием»
и «мышлением» и пользуется Добролюбов для изучения рус­
ской действительности.
Мы уже видели, как он выводил идеологию «старого поколе­
ния» из его крепостнического быта и на этом основании подвел
все «поколение» под тип «обломовщины». Совершенно так же
увидел он у «передовых людей» своего времени «частный», уз­
кий, классовый характер всех их громких «вопросов» и предал
их «грубому глумленью». Тем же путем определил он духов­
ную ценность «молодого поколения» разночинцев, вышедших из
трудящейся и бедной среды. Наконец, тот же метод проверки
исторической ценности желаний и требований земного слоя его
экономическим положением применил он и к народу, то есть,
по тому времени, крестьянству.
Требования, которые назрели во времена Добролюбова вере­
де закрепощенного крестьянства, сводились к очень короткой
формуле: правовое и экономическое освобождение. Это, конеч­
но, было еще очень далеко от такого состояния, при котором
«всем хорошо», но это был необходимый ближайший этап. Что­
бы проверить, насколько крестьянство пригодно для самостоя­
тельной жизни и для открывающейся перед ним исторической
роли, Добролюбов анализирует условия его быта и сложившую­
ся в этих уловиях психологию. Он очень далек от идеализации
крестьянства, он, напротив, приветствует «мужественное, пря­
мое и строгое воззрение на простой народ» в противовес «при­
торному любезничанию и насильной идеализации»11. При гос­
подстве крепостного права в народе должны были развиться
«пороки и слабости, неизбежно соединенные с рабским или кре­
постным, вообще угнетенным состоянием»12, лесть, обман, под­
личанье, продажность, лень, воровство и пр. Однако, сопостав­
ляя эти пороки с другими фактами крестьянской жизни, Добро­
любов находит, что «народ не замер, не опустился, источники
жизни не иссякли в нем»13, нужно только поставить его на ес­
тественный путь развития. А так как «природные требования
всегда сохраняют известную долю силы над человеком, то все­
гда есть надежда навести бедняка на правильную точку зрения.
А как скоро он на эту точку станет, он ее применит к делу; в
этой практичности состоит особенность крестьянской мысли, и
в этом заключается ее сила»14.
Таким образом, плодом и показателем назревших новых об­
стоятельств русской действительности явились: с одной сторо­
ны, новые потребности крестьянства, с другой — идеи и жажда
деятельности «молодых людей». Сочетанием этих двух элемен­
тов мысль бедняка будет наведена на правильную точку, а кре­
стьянская «практичность» гарантирует дальнейшее развитие в
духе «естественных стремлений».
254


III

«Как скоро общество или народ очнется и почувствует хо­
тя смутно свои естественные нужды, станет искать удовлетворе­
ния своим потребностям, — и литература тотчас является слу­
жительницей его интересов»15. Это положение Добролюбова
указывает место литературы в «естественных стремлениях» че­
ловечества, Как известно-, он придавал литературе только «слу­
жебное» значение; как и вообще идеи, литература, по его мне­
нию, в состоянии только оформливать то, что уже назрело в
жизни. Так, например, появление Елены с ее новыми исканиями
(«Накануне» Тургенева) есть показатель изменившихся об­
стоятельств жизни; воплощение же ее художником в типичный
образ свидетельствует, что и в жизни такие Елены — не слу­
чайное единичное явление. Однако вне созданного жизнью ли­
тература не может создать ничего своего. Любой жизненный
факт может оказаться успешнее всякой литературы. «Действи­
тельный факт, отразившись в практической жизни деятельного,
рабочего человека, породит тоже действительный факт, тогда
как книжные теории и предположения образованных людей,
может быть, так и останутся только теоретическими предполо­
жениями» 16. Но помимо этого литература вообще имеет смысл
и значение только тогда, когда она идёт в ногу с «естественны­
ми стремлениями» народа. До сих пор, за небольшими исключе­
ниями, и наука и изящная литература служили интересам
«кружка, более или менее значительного» (то есть носили клас­
совый характер). Это умаляет их ценность. Поэтому-то и «ме­
рою достоинства писателя или отдельного произведения мы
принимаем то, насколько служат они выражением естествен­
ных стремлений известного времени и народа»17.
Добролюбов вовсе не требует от художника, чтобы он, на­
перекор своим внутренним потребностям, старался приспосо­
биться к известным требованиям времени, искусственно воспе­
вал известные идеи. Напротив, он решительный противник так
называемого «тенденциозного» искусства. Но как человек, на­
сквозь проникнутый общественными интересами, он очень не­
высоко ставит поэта, воспевающего листочки и ручейки, пред­
почитая ему художника, изучающего человеческую душу. Он
находит, что поэт, по самой сущности своего таланта, не может
не чувствовать того, что Добролюбов называет «естественным
стремлением». «Талант есть принадлежность натуры челове­
ка, — говорит он, — и потому он, несомненно, гарантирует нам
известную силу и широту естественных стремлений в том, кого
мы признаем талантливым. Следовательно, и произведения его
должны создаваться под влиянием этих естественных правиль­
ных потребностей натуры; сознание нормального порядка вещей
должно быть в нем ясно и живо, идеал его прост и разумен, и
255


он не отдает себя на служение неправде и бессмыслице не по­
тому, чтобы не хотел, а просто потому, что не может, — не
выйдет у него ничего хорошего, если он вздумает понасиловать
свой талант». И в пример он приводит «бедные и трескучие
заказные стихотворения Пушкина» и «жалкие аскетические
попытки Гоголя»18, то есть творческая потребность художни­
ка есть такое же проявление «естественных стремлений» наро­
да, как и жизненная потребность масс. Это — две стороны
единого процесса.
Итак, настоящий талант волей-неволей будет действовать
в направлении прогрессивного развития общества. В сущности,
талант есть «уменье чувствовать и изображать жизненную прав­
ду явлений»1Э.
Эта сторона дела и должна только занимать художника. Он
интересуется не «идеями», а «живыми образами» и может в них
«даже неприметно для самого себя уловить и- выразить их внут­
ренний смысл гораздо прежде, нежели определит их рассуд­
ком»20. Нередко бывает, что художник сам неверно понимает
внутрений смысл создаваемых им образов: иногда он в отвле­
ченных понятиях высказывает суждения, прямо противополож­
ные тем идеям, которые вытекают из его образов. Поэтому
вполне понятно, что художник «может быть каких угодно мне­
ний, лишь бы талант его был чуток к жизненной правде»21. Ху­
дожник должен творить, что называется, не рассуждая, а уже
дело критики осветить те идеи, которые логически выплывают
из его писаний. Идеи же эти имеются в скрытом виде в произ­
ведении художника не потому, что он «задался ими при своей
работе», а потому, что он жизненно, правдиво изобразил те фак­
ты, из которых эти идеи следуют сами собою. Вообще над одни­
ми и теми же фактами могут работать и художник и мысли­
тель.
«Существенной разницы между истинным знанием и истин­
ной поэзией быть не может», — говорит по этому поводу Доб­
ролюбов. Мыслящая сила и творческая способность одинаково
имеются и у философа и у поэта, но порядок работы и ее резуль­
таты другие. И поэт и мыслитель должны при взгляде на пред­
мет суметь сразу отличить его существенные, характерные чер­
ты от случайных, правильно организовать их в сознании и ов­
ладеть ими так, чтобы быть в состоянии свободно вызывать их
для всевозможных комбинаций. Но художник, обладающий бо­
лее живым воображением, «сильно поражается» первым фак­
том известного порядка и, не вдаваясь в его логическое объяс­
нение, сразу сознает, что. в нем есть «что-то примечательное».
Он носит этот факт в себе, лелеет его, потом подходит с ним к
другим аналогичным фактам и создает, таким образом, типич­
ный факт или типичный образ, соединяющий в себе все сущест­
венные черты всех частных явлений. Мыслитель же, не отли­
256


чаясь такой впечатлительностью, обыкновенно мало обращает
внимания на единичный факт и только при постоянной повто­
ряемости подобных фактов составляет на основании их «общее
понятие» и переносит этот факт из «живой действительности в
отвлеченную сферу рассудка». Первый мыслит «конкретно, ни­
когда не теряя из виду частных явлений и образов», второй
«стремится все обобщить, слить частные признаки в общей фор­
муле». Мыслительный метод позволяет по немногим данным
умозаключать о фактах, которые должны только наступить в
будущем, между тем как поэтический метод способен опериро­
вать только с уже назревшими или назревающими событиями.
Однако Добролюбов признает, что немногим гениальным ху­
дожникам, как, например, Шекспиру, удавалось путем поэтиче­
ского метода достигать таких типов и образов, которые далеко
опережали их эпоху.
Из задач, которые Добролюбов ставит художникам, и из
сферы их деятельности следует, что одна изящная литература,
без критики, еще не полна. Ибо литература только отражает
жизнь, а объяснять ее приходится уже критике. Чисто «эстети­
ческой критике» Добролюбов не придает существенного значе­
ния, считая ее уделом «барышень». Он останавливается глав­
ным образом на критике общественного характера. Мы уже ви­
дели, что он требует от произведения безусловной жизненной
правды. Но этого недостаточно. «Правда есть необходимое ус­
ловие, — говорит он, — а еще не достоинство произведения».
О достоинстве же произведения мы можем судить «по широте
взгляда автора, верности понимания и живости изображения»22.
Это определение Добролюбов развивает в другом месте, говоря
о писателях, у которых «художественное чутье направлено
здраво, в которых не только верно отражаются явления жизни,
но которым доступен более или менее и общий таинственный
смысл ее. Такие писатели становятся замечательными худож­
никами, если их восприимчивость многообъемлюща, если жизнь
открывается им не в отдельных только явлениях, а во всем сво­
ем стройном течении, если чутки они не к одной только внеш­
ней стороне явлений, но и к их внутренней связи и последова­
тельности» 23.

іѵ
Миросозерцание Добролюбова отличается замечательной
стройностью и цельностью: оно все проникнуто тем единством,
без которого немыслимо научное миропонимание. И стихийный
процесс нарастания новых потребностей и новой психологии,
и сознательная, идейная деятельность объясняются им одинако­
во одной причиной — развитием «естественных стремлений»
человечества. Самые же эти «стремления» он объясняет пере­
9 Часть общепролетарского дела

257


меной «обстоятельств».. В основе всего процесса лежит, следо­
вательно, рост материального обеспечения и материальных по­
требностей народных масс. Неудовлетворенность этих потреб­
ностей является психическим двигателем борьбы масс. На из­
вестной ступени этой борьбы, — именно тогда, когда трудя­
щиеся массы получают относительную свободу и возможность
бороться уже только за свои интересы (а не таскать каштаны
из огня для других), появляется (как знамение времени) на­
родная литература, осмысливающая процесс борьбы и вскры­
вающая в нем действительно народные, то есть соответствующие
«естественным стремлениям» народа, элементы. Так, путем борь­
бы и самосознания народ придет наконец к такому состоянию,
при котором «всем будет хорошо».
В этой схеме, как мы уже сказали, самым слабым пунктом
была неясность того, как и почему «обстоятельства» (теперь
бы мы сказали: развитие производительных сил) развиваются
именно в направлении, «чтобы всем было хорошо». Эту неяс­
ность чувствовал, по-видимому, и Добролюбов и объяснял тен­
денцию объективного развития чисто субъективным моментом,
«естественными стремлениями», присущими самой «натуре» че­
ловека. Это была субъективно-утопическая заплата на объектив­
ной системе. Но, повторяем, при тогдашнем состоянии экономи­
ческого развития и экономической науки в России (а в значи­
тельной мере и на Западе) Добролюбов не мог научно объяснить
этот пробел. Ему доступно было объяснение общественного раз­
вития материальными причинами, доступно было и диалектиче­
ское мышление; но ему не были еще доступны законы развития
экономических форм, в частности капитализма. Это ошибка
эпохи, а не Добролюбова.
После изложенного выше должно показаться странным, что
Добролюбов считается в нашей истории общественности родо­
начальником и духовным отцом так называемого «народничест­
ва». Ведь народничество все время твердило, что Россия пой­
дет своими путями развития, что капиталистическая эра для
нее не обязательна; а Добролюбов ни на минуту не сомневался,
что мы. проделаем тот же путь, что и Западная Европа. Народ­
ничество придавало громадное значение уму, знанию, литера­
туре, Добролюбов же, как мы видели, считал идеи, литературу
лишь подсобниками, лишь служанками «фактического» разви­
тия. Народники высоко ставили «критическую» или «мыслящую»
личность, ожидая от нее решительных действий в смысле на­
правления хода истории; Добролюбов же писал о «ничтожестве
личности перед общим ходом истории» и считал личность не бо­
лее как искрой, которая вызывает пожар, если имеется в на­
личности горючий материал, но тухнет, попав на камень. А «ма­
териал всегда подготовляется обстоятельствами исторического
развития народа, и вследствие исторических-то обстоятельств и
258


являются личности». Народничество упорно отворачивалось от
объективизма в: истории,. предпочитая утешать себя «субъектив­
но-этическими» фантазиями. Добролюбов же последовательно
проводил точку зрения объективного изучения истории. Таким
образом, по всем основным пунктам своих мировоззрений Доб­
ролюбов и народники расходились, самым недвусмысленным об­
разом. В чем же тогда преемственная связь между ними? Что
«унаследовали» народники от Добролюбова? Связь, эта сводит­
ся исключительно к отношению к народной массе, на которую
Добролюбов первый указал как на носителя «естественных
стремлений» и как на объект воздействия для интеллигенции.
Но мы сейчас увидим, что и эта связь только условна.
Во времена Добролюбова в России под трудящимся и экс­
плуатируемым народом можно было понимать только кресть­
янство. Крестьянство это представлялось тогда, под игом крепо­
стничества, цельной единой массой. И когда Добролюбов воз­
лагал свои надежды на крестьянство, он считался с ним именно
как с той эксплуатируемой массой,, которая в данный момент
одна может явиться носительницей «естественных стремлений».
Он вовсе не считал, что крестьянство не распадется в свою оче­
редь, что оно навсегда останется выразителем этих стремлений.
Об этом можно судить из того, что, говоря о положении дел на
Западе, где дело дошло до борьбы между господствующими
классами и рабочим классом, он прибавляет: «В рабочих клас­
сах накипает новое недовольство, глухо готовится новая борь­
ба, в которой могут повториться все явления прежней»2^ То есть
даже в ушедшей вперед Европе он допускал возможность, что
из среды «рабочих классов» оторвутся новые группы и примк­
нут к эксплуатирующим классам. Как же должен был он смот­
реть на отсталую Россию;,, которая только готовилась вступить
на путь западноевропейского развития! Мог ли надеяться, что
на этом новом пути почему-то уцелеет крестьянство' и явится
каким-то избранным носителем «естественных стремлений» че­
ловечества? Такой мессианизм был чужд всему складу мышле­
ния Добролюбова.
А между тем народники, жившие и работавшие уже после
смерти Добролюбова, собственными глазами видевшие расслое­
ние деревни и «мещанские» идеалы более крепкого крестьянства,
продолжали ждать чудес от пресловутых «народных начал».
«Приторное любезничанье с народом и насильная идеализа­
ция» — на одном конце, знаменитый «трехходовой мат»25 вме­
сто серьезной, медленной работы, завещанной Добролюбо­
вым,— на другом — вот чем прикрывала народническая интел­
лигенция зияющую трещину между фактическими идеалами
крестьянства и «естественными стремлениями» человечества.
Где же здесь добролюбовское наследие?
Нет, Добролюбов неповинен в шалостях позднейшего народ­
9*

259


ничества. «Молодые люди», выступившие на поприще общест­
венной деятельности после Добролюбова, никогда не исповедо­
вали и не применяли к жизни полностью его взглядов. У них
были другие кумиры. То Писарев, то Бакунин и Ткачев, то Лав­
ров, то Михайловский и даже (о, ужас!) В. В. Было только од­
но течение в этом хоре, верное заветам «Современника», но оно
не было из самых влиятельных. Оно возродилось потом опять
в конце 70-х годов в «Черном переделе»26 и по преемственно­
сти вновь воскресло и окончательно укрепилось в 90-е. годы в
марксизме. Конечно, марксизм подвел под шаткую систему
Добролюбова прочное основание учения о развитии производи­
тельных сил и, сообразно времени и новому «горючему материа­
лу», сделал другие тактические выводы. Но по духу своего уче­
ния, по методу мышления, по глубине анализа Добролюбов
ближе к современному марксизму, чем к своим якобы преемни­
кам 70-х и 80-х годов.
П. Орловский (В. В. Воровский)

«Просвещение», 1912, № 2, январь.

ЗАЧЕМ ПОНАДОБИЛСЯ ТУМАН?
В сумерки все кошки серы.
Поговорка

Было время, — когда-то, давно, еще в начале 90-х годов, —
на арену нашей общественности выступили «новые» люди, нег
почтительная, строптивая молодежь, вступившая тотчас же в
пререкание с почтенными отцами. Это были первые марксисты.
Они возомнили, что являются провозвестниками и идеологами
нового класса — пролетариата, который выделился из недр так
называемого «народа» и заявляет о своей самобытности, о сво­
ей отдельности от «буржуазного» общества.. Пролетариат, ут­
верждали эти заносчивые молодые люди, резкой гранью отде­
ляется от всех других классов, у него своя особая — «проле­
тарская» — психология, свои задачи и цели, он единственный
класс, которому по законам истории полагается расти, разви­
ваться и крепнуть, тогда как все остальные классы буржуазно­
го общества обречены на медленное вымирание.
Таким возмутительным самомнением были преисполнены эти
невоспитанные молодые люди.
И они не замедлили претворить слово в дело и начали реши­
тельно отгораживаться от всех слоев общества, даже — о, не­
благодарность! — от интеллигенции, от той самой интеллиген­
ции, которая вынесла на своих плечах весь наш прогресс, всю
титаническую борьбу с Мымрецовым \ которая насквозь была
пропитана самым трогательным народолюбием. Да, и ее не по­
260


щадили эти ужасные люди, ее, вспоившую их же млеком народолюбия от сосцов своих.
Все, что они делали, было резко, угловато, было лишено
изящества и поэзии. Они вторгались во все уголки истории и
действительности, грубо разрушали всякую гармонию, всякий
добрый мир между людьми. Они срывали ореол со всего, что
привыкли чтить люди интеллигентные и народолюбивые, ста­
раясь повсюду найти грубые материальные основания. Они за­
подазривали самые лучшие намерения всеми уважаемых лю­
дей, бесстыдно обвиняя их в «классовой» точке зрения. Самые
поэтические, интимные уголки общественной жизни, где, как в
часовне, царил таинственный полумрак, они осветили резким,
кричащим светом электрических фонарей.
Это были грубые материалисты, чуждые высших потребнотей духа, для которых какая-нибудь прибавка к заработной
плате или сокращение рабочего дня на один час было важнее,
чем те сокровища мысли, которые преемственно из рода в род
передавались лучшими людьми нашей интеллигенции. Они го­
товы были растоптать эти сокровища, если бы они лежали на
их пути: они готовы были порвать родную связь с нашей куль­
турой, если бы она хоть на волос отклонила их путь от наме­
ченной ими линии. Мало того, в наглой заносчивости поверну­
лись они к своим духовным отцам, обозвав их всех обидным и
незаслуженным прозвищем «буржуазия».
Великое единое тело нашей многострадальной интеллиген­
ции они самоуверенно рассекли на части и каждую часть поло­
жили в особый ящик, а сверху наклеили ярлык с надписью.
Великие борцы и мученики 30-х и 40-х годов оказались, видите
ли, идеологами либерального дворянства; даже Герцен, сам
,Герцен, для них не более, как отщепенец дворянства, насквозь
еще пропитанный барской идеологией. Родные дети великих
людей 40-х годов — Добролюбовы, Чернышевские — стоят, по
их мнению, уже на совершенно другой классовой почве: это,
мол, разночинцы, люди без роду, без племени, противники дво­
рянской культуры, ищущие новой общественной силы, на ко­
торую могли бы опереться в борьбе за новые требования. А мыс­
лители и герои 70-х годов, те, чьим духом и по сей день жива
честная Россия, — это — только слушайте! — мелкобуржуаз­
ные идеологи хозяйственных мужичков. Руки опускаются от
негодования!
А сами они, эти не помнящие родства, конечно, стоят вне
всякой преемственности, они, мол, идеологи совсем нового клас­
са — пролетариата. Так исполосовали эти люди бедное тело
русской интеллигенции, разрушили всякую преемственность
идей, посеяли рознь и недоверие в ряды дружной до тех пор
интеллигенции и властвовали, разделяя.
Тяжко было жить при таком разврате.
261


Зато с каким отрадным чувством наблюдаешь теперь, что
крайние, разрушительные идеи покидают наиболее благоразум­
ную часть марксистов, что дух родства снова поднимает голо­
ву, что сознание преемственности начинает овладевать их
умами.
Особенно отрадно было мне прочесть примиряющую (враги
скажут, пожалуй, — «покаянную») статью М. Неведомского о
Н. А. Добролюбове в 11-й книжке «Нашей зари». Наконец-то
марксисты поняли, что в области идей и развития идей нет ни­
каких классов, нет никакой классовой борьбы, что о них даже
смешно говорить там, где всем руководит высокое чувство аль­
труизма и преданности многострадальному народу. Здесь есть
только непрерывная, извечная., бессмертная мысль, преемствен­
но передающаяся от отцов сыновьям, мысль, вытекающая из веч­
ных начал истины справедливости и красоты. И тысячу раз
прав марксист Неведомский, когда говорит:
«И вот мы видим полную преемственность и подлинную не­
прерывность идеологической эволюции, когда от Белинского и
особенно от Герцена переходим к Чернышевскому и Добролю­
бову...» «В философской области можно отметить лишь новое,
более решительное, более радикальное настроение, а отнюдь
не резкий перелом или переворот по существуй.
А далее г-н Неведомский высказывается еще решительнее,
так, что хочется прямо обнять его:
«Не вполне точно, на мой взгляд, истолкование разделения,
образовавшегося в тоды Добролюбова в среде нашей, интелли­
генции, как распада ее на лагерь либералов, с одной стороны,
и социалистов — с другой. Это определение нередко попадает­
ся в литературе, к нему прибегали и сами радикалы-разночин­
цы, нападая именно на «либерализм» западный и отечествен­
ный. Далеко не все, однако, получившие от них наименование
либералов, заслуживали его в действительности... Я думаю, го­
раздо более точными терминами для обозначения этих двух
станов — стана «отцов» и стана «детей», — направлений, оди­
наково не отстоявшихся и не определившихся, можно признать
термины того же времени: «постепеновцы» и «революционеры»...
Два лагеря нашей интеллигенции того времени различались
гораздо больше по настроению, нежели по самому существу
своих теоретических взглядов».
Это гениально; это целое откровение. Я бы только пошел
дальше и отбросил деление на «постепеновцев» и «революцио­
неров», как носящее все же политический характер (какие там
политические деления среди единой интеллигенции); я бы пред­
ложил чисто психологическую классификацию: «флегматики» и
«сангвиники». Тогда перед нами встанет во всем величии жизнь
и рост русской интеллигенции; одна сплошная беспрерывная по­
лоса преемственного развития идей, не -омрачаемая никакими
262


противоречиями, никакими политическими, а тем более соци­
альными спорами. Несть в ея среде ни эллина, ни иудея. Нет
барина или буржуа,, нет разночинца или пролетария,, нет меща­
нина или крестьянина. Но вместе с тем нет и либерала, нет и
радикала или социалиста. Все лишь единая, нераздельная, ве­
ликая русская внепартийная и надклассовая интеллигенция,
преемственно идущая от Радищева и Новикова до Маклакова и
Неведомского-, не знающая иных делений, кроме делений психо­
логических — на «флегматиков» и «сангвиников». И прав, ты­
сячу раз прав г-н Неведомский, когда указывает на бессмыс­
ленность и бесполезность всяких нападок на «либерализм» и на
«буржуазию», когда мы поняли наконец, что нет ни буржуазии,
ни либерализма, а есть только единая и т. д. интеллигенция.
«С легкой руки Чернышевского и Добролюбова, — пишет
он, — вплоть до наших дней шло это полное, априорное отри­
цание и заподазривание буржуазии и либерализма и преврати­
лось в один из основных параграфов демократического credo.
Что этот параграф, по своей абсолютности, взывает, пожалуй
(чего тут «пожалуй» — валяй прямой), о пересмотре, что иные
времена и иные задачи — задачи уже не «канунной» подготов­
ки, а практической борьбы и реального жизненного строитель­
ства требуют иной, не столь упрощенной постановки этого во­
проса, — это более чем несомненно (ну, то-то же, а-то вдруг
«пожалуй»). Несомненно также, что это унаследованное от эпо­
хи «Современника» абсолютное отрицание — в недавние' дни
революции оказывало подчас демократии очень плохие услуги
и т. д.».
Святые слова, великие слова, но как будто бы уже где-то
их слышал? Не говорил ли их уже. давно г-н Струве или г-н
Изгоев?' Ах да, впрочем, не все ли равно, кто сказал «э»; ведь
это все одна-единая, нераздельная,, преемственная и т. д. й т. д.
русская интеллигенция. Какие же там могут быть счеты! Ска­
жем спасибо г-ну Неведомскому, лишний раз успокоившему нас,
что нет более грубых, резких, невоспитанных марксистов, а есть
только единая от Радищева до Петрищева и от Новикова до
Милюкова многострадальная интеллигенция...
После статьи г-на Неведомского «как-то дышится вольней».
От нее пахнуло на нас тем освежающим ароматом, который вы­
рывается всегда из старого фамильного склепа, когда его отво­
ряют, чтобы внести туда нового покойника. Тогда сразу забы­
ваешь все нападки на «либерализм и буржуазию» и чувству­
ешь одну только бесконечную «преемственность» со всеми по­
койничками...
Sic transit gloria mundi!1
Кій (В. В,, Воровский).
«Просвещение», 1.912, № 3-4, февраль-март.

1 Так проходит слава мирская! (лат.)
263


САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
Воспитанный на широких философских идеях, которыми му­
чились так называемые «люди сороковых годов», Щедрин с са­
мого начала страдал от сознания оторванности этих идеалов от
действительности. Понятно, что первый проблеск общественно­
го подъема в конце 50-х годов сильнее всего ударил Щедрина
именно по этому больному месту. Для него настала пора свя­
зать широкие идеи с фактами жизни.
Был момент, когда Щедрин встал на ложный путь: падение
крепостного права он приписал «великодушию сильной воли».
Если источником обновления является эта «сильная воля», по­
велевающая из Петербурга, то сторонникам обновления остает­
ся быть только исполнительными чиновниками. И Щедрин де­
лает попытку изобразить положительный русский тип в лице
чиновника Шалимова. Впоследствии Щедрин с грустью вспом­
нил об этом кратковременном периоде своего увлечения «ве­
ликодушием сильной воли».
«В Сатирах в прозе» Щедрин с усиленной страстностью
ищет той народной массы, заодно с которой он мог бы идти,
то есть массы, проникнутой сознанием своих общих интересов
и готовой на борьбу за эти интересы. А глубоко демократиче­
ская основа его миросозерцания толкала Щедрина к изучению
духовного облика крестьянской массы (в «Письмах о провин­
ции»). Он указывает на зависимость сознательности от степе­
ни благосостояния (но не от форм хозяйства, — в этом была
ошибка); он приходит почти в отчаяние от неподатливости
крестьянской массы, от ее невосприимчивости к новым идеям; и
все-таки он в конце концов признает, что вне единения с мас­
сой нет спасения.
А с другой стороны, для Щедрина нет спасения вне борьбы
за идеалы. В этой борьбе — весь смысл жизни, вся цель щед­
ринской литературной деятельности. «...Воспитывайте в себе
идеалы будущего... Не давайте окаменеть и сердцам вашим,
вглядывайтесь часто и пристально в светящиеся точки, кото­
рые мерцают в перспективах будущего»4, — писал Щедрин.
Демократизм настроения, стремление к массе, с одной сто­
роны, и необходимость борьбы за идеалы — с другой, — вот
два момента, определяющие творчество Щедрина и являющие­
ся основой его отрицательного отношения к явлениям текущей
жизни. Этой основой определяется и отношение к Щедрину со
стороны различных слоев читателей.
Искренне могут ценить Щедрина только те слои читателей,
которые сами способны к борьбе за идеалы, за наилучшее и
самое совершенное будущее устройство общества. Какие же это
слои?
264


Общества и классы, находящиеся в процессе роста или за­
воевания себе положения, обращают главное внимание на мыс­
ленное расширение рамок жизни земной. Человек сливает свои
интересы с интересами всей группы, борется за интересы груп­
пы, живет ими, жертвует собой за их торжество. Напротив, чле­
ны общества или классов, изживших период своего роста, без­
надежно смотрят на будущее; лишенные утешения продолжить
свою жизнь в жизни группы, они создают себе фантазии о суще­
ствовании сверхъестественного.
В новой истории в период капиталистического развития клас­
сы первой категории проникаются горячей верой в земные идеа­
лы, классы второй категории ищут утешения в воскрешении
полуистлевших наивных верований в загробную жизнь или в
идеалистической философии.
С тех пор как стали выясняться противоречия капиталисти­
ческого строя, все резче и резче бросается в глаза тот факт,
что единственным искренним носителем земных идеалов, един­
ственным борцом за них может быть только пролетариат. Бур­
жуазия не может уже подвергать бестрепетному и беспощадно­
му анализу сущность строя, дающего ей господство и благоден­
ствие. Она закрывает поневоле глаза на тенденцию развития
производительных сил и на неизбежные результаты этого раз­
вития. Для нее будущее мрачно и уныло. Еще меньше хороше­
го сулит она мелкому производителю, не желающему расстать­
ся с мечтой о восстановлении гибнущего хозяйства. Только
пролетариат с горячим упованием взирает на будущее, только
он один является классом-идеалистом, обходящимся и без сред­
невековых суеверий, и без идеалистической философии.
Анализ тенденций общественного развития мало того что
наполняет сердце пролетария горячей верой в победу над этим
проклятым миром насилия и эксплуатации-, — он дает удовлет­
ворение естественному стремлению от несовершенного к совер­
шенному, он обнадеживает разрешением мучительных противо­
речий общественной жизни. Разрешение противоречий общест­
венного производства грозит гибелью эксплуататорским клас­
сам, — они вынуждены искать совершенства за пределами зем­
ной жизни, в лучшем случае — в эмпиреях идеалистической
философии.
Характерно, что и у нас, в России, как везде, идеологи бур­
жуазии из кожи лезут, чтобы затуманить головы идеалистиче­
ской философией. Перебежчики из социал-демократии начи­
нают именно с того, что объявляют войну борьбе за земные
идеалы и пытаются воскресить или даже выдумать незем­
ные силы (вспомним недавнее богостроительство, богоиска­
тельство2 и прочие попытки ренегатствующей интеллигенции
в России).
Борьба за идеалы в наше время — удел единственно про265


летариата и его идеологов. Тем самым приходится признать и
обратное: человек, ставящий в своей жизни на первом плане
борьбу за идеалы, является в силу этого пролетарским идеоло­
гом именно постольку, поскольку в его жизни (или в его про­
изведениях, если это писатель) выдвигается на первое место
требование борьбы за земные идеалы.
Битва расширяется во времени, вырастает до размеров ин­
тернациональной солидарности борющихся всех наций. Нужен
план кампании, нужно ясное представление о результатах ко­
нечной победы. План кампании определяется изучением процес­
са развития. Результаты конечной победы великой битвы наме­
чаются лишь в самых общих положениях: деталей нельзя пред­
видеть. Но общие положения достаточно ясны, чтобы дать ру­
ководящую нить, чтобы блистать в сознании ярким маяком да­
лекой пристани. Только имея перед глазами этот маяк конеч­
ной цели, вы не превращаете движение в бесплодную сутолоку.
Люди того класса, который боится глядеть в будущее, назо­
вут нашу цель утопией, — не бойтесь слов! Лишь бы ваша «уто­
пия» была плодом добросовестного беспристрастного изучения
тенденции развития производственных сил, — мажете быть
уверены, что в конце концов беспочвенными утопистами ока­
жутся именно ваши трезвые противники, лавирующие, извора­
чивающиеся, то. прячущие голову в песок, как страус, то пытаю­
щиеся взлететь в неземную высь на куриных крыльях буржуаз­
ной ограниченности!
Лет двадцать тому назад, когда русский марксизм только
что появился из подполья, на марксистов обрушились упреки в
том, что они отказываются от идейного наследства предыдущих
поколений русских борцов за идеалы. Марксистам пришлось
отписываться, пришлось выяснять, «от какого наследства мы
отказываемся» (Ленин) и «какое наследство мы принимаем»
(Потресов)3. Обвинения против марксистов оказались облыж­
ными. И, выясняя литературную физиономию Щедрина, прихо­
дится сказать, что огромную долю щедринского литературного
наследртва с удовольствием принимают нынешние идеологи
пролетариата.
Щедрин ценен для нас постольку, поскольку он звал к борь­
бе за земные идеалы, а этот призыв — основной мотив всех
произведений Щедрина. Пусть люди умирающих классов назы­
вают всякие идеалы утопиями, — Щедрин не боится страшных
слов. Утопии так утопии! Нужно только условиться относитель­
но свойства приемлемых нами утопий. Щедрин предъявляет
к утопии два ограничительных требования. Всякая утопия —•
нелепость в том случае, если не может указать, каким образом
нужно вести человека к его будущим судьбам. Это'— во-пер­
вых. Выражение «нужно вести» для нас, правда, неприемлемо;
нужно только заметить, что и сам Щедрин недолго оставался
266


на точке зрения «введения». Позже, вводя второе ограничитель­
ное требование, Щедрин говорит: «Ошибка утопистов заключа­
лась в том, что они, так сказать, усчитывали будущее, уснащая
его мельчайшими подробностями. Стоя почти исключительно на
почве психологической, они думали, что человек с-ам собой, не­
зависимо от внешней природы и ее тайн, при помощи одной
доброй воли может создать свое благополучие».
Тем не менее идея освобождения жизни от мелочей «про­
должает волновать мыслящие умы. Но к ней прибавилась и
еще бесспорная истина, что жизнь не может и не должна ос­
таваться неподвижною...» («Мелочи жизни») 4. Наш читатель
без труда заметит, насколько удаляется уже Щедрин от царив­
шей в его время теории «критически мыслящей личности», но
своему произволу перестраивающей общественные отношения.
Естественно, что современники Щедрина обвиняли его в битье
по своим или защищали (защита эта не лучше обвинения), уве­
ряя, что муза Щедрина очень редко (!) выбивалась из-под
«контроля сознания».
Приняв приведенные выше ограничения, Щедрин горячо и
страстно отстаивает законность «утопий». Как ни восставайте
против утопий, без них истинно плодотворная работа мысли
невозможна, «Утопизм» пугает только улицу. Изменяемость
общественных форм предрекает человеческому творчеству об­
ширное будущее. Щедрин никогда не терял веры в будущее.
В самый мрачный период 80-х годов громко раздавался его го­
лос, его защита утопий и «бредней». Человеческое никогда окон­
чательно не погибало, — говорил в это время Щедрин, — и не
погибнет! Чтобы оно восторжествовало, необходимо только од­
но: понять, что гиенство вовсе не обладает волшебными чара­
ми. Когда произойдет просветление, не будет надобности в при­
ручении гиенства: зачем? Оно все равно не перестанет смердить,
да и возни с приручением много!..
И вот за необходимость этого-то просветления, за созна­
тельность в ефере общественной всю жизнь ратует Щедрин.
Истинная сознательность • невозможна иначе, как в виде представ­
ления о конечном идеале, к выяснению и осуществлению кото­
рого должны быть направлены все усилия. Подводя в «Поше­
хонской старине» итоги всей своей литературной деятельности,
Щедрин справедливо говорит: «Не погрязайте в подробностях
настоящего, — говорил и писал я, — но воспитывайте себе
идеалы будущего; ибо это своего рода солнечные лучи, без
оживотворяющего действия которых земной шар обратился бы
в‘ камень. Не давайте окаменеть и сердцам вашим; вглядывай­
тесь часто и пристально в светящиеся точки, которые мерца­
ют в перспективах будущего. Только недальнозорким умам эти
точки кажутся беспочвенными и оторванными от действитель­
ности...»
267


«Что такое жизнь, лишенная идеалов? Это совокупность раз­
вращающих мелочей — и только!»5
,Это и есть та формулировка основного мотива произведе­
ний Щедрина, которую приходится признать единственно пра­
вильной. Принявши ее за исходный пункт, мы легко найдем
прямой путь к целостному освещению литературной физионо­
мии сатирика, — всего когда-либо написанного им. Чтобы раз­
вить в читателях идеальные стремления, Щедрин прежде всего
и больше всего анализирует пагубную рол^ бессознательности,
затем ее разновидностей: самодовольной ограниченности, пош­
лости, обыденности и привычки.
Но полным отсутствием сознательности не ограничиваются
помехи плодотворной сознательной деятельности. Пробудивше­
еся сознание может пойти по ложному практическому пути и
остаться бесплодным. Поэтому Щедрин беспощадно обруши­
вается на всякое увлечение подробностями и мелочами, на су­
жение задач и уступки. Он не находит достаточно сильных слов,
чтобы заклеймить глубочайшим презрением .людей компромис­
са, — оппортунистов всех сортов. Не менее сильно клеймит он
практическую повадливость, трусость, воображаемое благора­
зумие.
Посредине между бессознательностью и искаженной созна­
тельностью стоят бессознательное лицемерие и бессознательное
лганье. Это специально щедринские определения: в обыденной
жизни лганье всегда предполагается: в обыденной жизни
лганье всегда предполагается сознательным, — иначе это про­
сто ошибка или незнание.
Но Щедрин верно подметил, что люди часто не хотят знать
правды: они намеренно уклоняются от истины и прячутся за
старыми словами, потерявшими смысл. Бессознательные лгуны
искренни, потому что верят (или думают, что верят) в то, что
говорят; но в то же время это — лгуны, потому что они боятся
думать, им невыгодно идти в выводах до конца.
Несомненно, что человек, ставивший целью своей жизни вы­
яснить необходимость прямой и последовательной борьбы за
идеалы, не мог сам не обладать таковыми. Несомненно, что он
не щадил тех форм общественности, которые считал уже от­
жившими. Но несомненно также, что критика отживших обще­
ственных форм имела у Щедрина в основе своей не столько про­
тивопоставление старым формам новых, сколько идею необхо­
димости борьбы за новые формы. Вот почему произведения
Щедрина гораздо глубже и долговечнее всяких произведений,
имеющих целью определенную борьбу за конкретные требова­
ния. Самое существенное и самое ценное в Щедрине — защита
самого принципа борьбы за идеалы, выяснение необходимости
такой борьбы. И пока борьба за идеалы не потеряет значения
в жизни человека, до тех пор не потеряют жизни сочинения
268


Щедрина. Все временное, местное и случайное, что поглощало
исключительное внимание современников, будет получать все
более значение простых аксессуаров, — и все выпуклее будет
с каждым новым поколением вырисовываться основная идея.
Борьба за самые отдаленные, самые светлые, самые совершедные идеалы!
Никаких уступок, никаких компромиссов! Бесполезно убеж­
дать теоретиков обуздания! Никакой поблажки гиенству, ника­
кой попытки приручить его! Своей определенной дорогой идите
в страну идеала, исследуя, взвешивая, но не уступая и не от­
ступая! Никаких отклонений от своего пути, ни ради «осяза­
тельных результатов», ни во имя достижения частичных целей
и мнимого укрепления позиций! Вперед, вперед и вперед!..
Если таковы принципы, красной нитью проходящие через
все произведения Щедрина (а эти принципы именно таковы), то
понятным становится, как близок, как дорог и современен дол­
жен' быть Щедрин тем из нас, кто живо и страстно проникнут
идеалами пролетариата, — единственно возможного в наше
время борца за идеалы.
Правда, у нас есть свои признанные учителя, которые дают
более конкретные указания на формы и способы принципиаль­
но выдержанной борьбы за пролетарские идеалы. Маркс, Эн­
гельс и другие учителя международного научного социализма
вскрыли формы классовых противоречий с такой полнотой и
точностью, какие были недоступны Щедрину. Кроме того, Щедрин прежде всего художник. Не дело художника давать пря­
мые советы и указания. Его область — главным образом об­
ласть исследования тех психологических надстроек, которые не
определяют, правда, форм классовой борьбы, но зато одухотво­
ряют, облекают плотью и кровью личность, через которую тре­
бования классовой, борьбы получают свое осуществление.
Психологическое исследование, облеченное в художествен­
ную форму, формирует личность, определяет характер ее дея­
тельности. Формирование принципиально выдержанной, устой­
чивой личности неуклонного борца за идеалы предохранит так­
тику партии рабочего класса от тех уклонений и искажений, ко­
торые легко возможны в отдельные моменты под влиянием
сложности и запутанности общественных отношений. Сочинения
Щедрина могут и должны сыграть не последнюю роль в деле
такого формирования личности.
М. Ольминский

«Просвещение», 1914, № 5, май.


«СОВРЕМЕННАЯ ЖИЗНЬ»

КОЕ-ЧТО О РЕЛИГИИ
Л. Н. ТОЛСТОГО
Борьба против призрачного сча­
стья народа есть борьба за его дей­
ствительное счастье *.
К. Маркс

В религии Толстого есть одна сторона, которой до сих пор,
насколько нам известно, не касалась критика. Мы имеем в ви­
ду, если можно так выразиться, сознательный или надуманный
характер этой религии. Между тем эта сторона имеет большое
значение как для выяснения того, как смотрел Толстой сам,
субъективно, в глубине своего сознания, на свою религию, так
и для выяснения смысла и ценности религии вообще.
’ В своей книге «В чем моя вера?» Толстой пишет: «Я прожил
на свете 55 лет и, за исключением 14—15 детских, 35 я прожил
нигилистом в настоящем значении этого слова, т. е. не социали­
стом и революционером, как обыкновенно понимают это слово,
а нигилистом в смысле отсутствия всякой веры. Пять лет тому
назад я поверил в учение Христа, и жизнь моя вдруг переме­
нилась».
Эти слова написаны в 1883 году. Следовательно, перелом,
совершившийся в жизни Толстого, его религиозное «прозрение»
или «воскресение» относится им к 1878 году. То же самое, что
говорится тут, он повторяет многократно и в других своих про­
изведениях. При этом Толстой отмечает повсюду, как и в при­
веденном отрывке, что он пришел к своей религии, т. е. хри­
стианству, воспринятому им «не как мистическое учение, а как
новое жизнепонимание» *, не постепенно и не путем разума, а
«вдруг» и через «откровение».
«Христос сказал, — говорит Толстой, — что воля бога в том,
что немудрым открывается то, что скрыто от мудрых». Чтобы
познать бога, человеку «не нужно», — говорит Толстой в дру­
гом месте **
, — ни философских, ни научных знаний. Обилие
знаний, загромождая сознание, скорее даже препятствует это­
му». Известно, что в «Анне Карениной», написанной как раз в
* Так гласит подзаголовок известной книги Толстого: «Царство божие
внутри нас».
. ** «Религия и нравственность», с. 15.

270


то время, к которому Толстой относит свой перелом, автор изо«бражает в лице Левина самого себя. Левин, когда ему вдруг
открылся «смысл жизни», когда он познал истину божью, за­
ключающуюся, по словам Левина — Толстого, в любви, спра­
шивает себя: «Откуда взял я это? Разумом, что ли, дошел я
до того, что надо любить ближнего и не душить его? Мне ска­
зали это в детстве, и я радостно поверил, потому что мне ска­
зали то, что было у меня в душе. А кто открыл это? Не разум.
Разум открыл борьбу за существование и закон, требующий
того, чтобы душить всех мешающих удовлетворению своих же­
ланий. Это вывод разума. А любить другого не мог открыть
разум, потому что это неразумно».
Каким же путем все-таки открывается людям «истина
божья»? Толстой говорит в одном месте об особом, «религиоз­
ном способе познания», который он противополагает «научно­
му и философскому». Это — тот «способ познания», который
«на богословском языке называется откровением» (курсив
наш. — С.), — говорит Толстой
,
*
И вот, не в результате постепенного духовного развития и
накопления знаний, а независимо и даже вопреки всему этому
перед духовными очами Толстого «открылась» истина. И он,
«неверующий», «нигилист», сделался «вдруг», на пятидесятом
году жизни, в 1878 году, верующим человеком и стал после это­
го в течение почти тридцати лет проповедовать свою веру, свою
религию.
Критика давно уже указала на то, что это утверждение Тол­
стого не совсем правильно, и в «Анне Карениной», и в «Войне
и мире», и в других, даже самых ранних его произведениях,
имеются налицо многие элементы учения Толстого.
В известной биографии Толстого, написанной Бирюковым,
имеется отрывок из дневника Толстого, написанного им еще в
1855 году, т. е. за 23 года до указываемого им момента своего
просветления. Отрывок этот имеет большое значение для вы­
яснения интересующего нас вопроса, и потому мы приводим его
целиком:
«Разговор о божестве и вере, — пишет Толстой, — навел ме­
ня на великую, громадную мысль, осуществлению которой я
чувствую себя способным посвятить жизнь. Мысль эта — осно­
вание новой религии, соответствующей развитию человечества,
религии Христа, но очищенной от веры и таинственности, ре­
лигии практической, не обещающей будущее блаженство, но
дающей блаженство на земле. Привести эту мысль в исполне­
ние, я понимаю, что могут только поколения; сознательно рабо­
тающие к этой цели. Одно поколение будет завещать мысль эту
следующему, и когда-нибудь фанатизм или разум приведут ее в
* Там же, с. 15.

271


исполнение. Действовать сознательно к соединению людей ре­
лигией, вот основание мысли, которая, надеюсь, увлечет меня»^
(Запись в «Дневнике» от 5 марта 1855 года.)
Над этим отрывком стоит призадуматься лицам, интере­
сующимся учением Толстого. Здесь ценно каждое слово. Те из
читателей, которые знакомы с «верой» Толстого, увидят в этом
сжатом отрывке все существенные и отличительные- черты этой
«веры». По этому отрывку выходит, что Толстой уже с 1855 Тода
знал, что спустя 23 года он «вдруг» уверует в бога, что «ве­
рой» его будет именно христианство, что это будет особый вид
христианства, «соответствующий развитию человечества», т. е.
«очищенный» от таинственных, мистических элементов, что эта
«вера» будет обещать блаженство не в будущем, не на том све­
те, а здесь, на земле. Мы обращаем здесь внимание читателя
на выражения Толстого об «основании новой религии», о жела­
нии «действовать сознательно для объединения людей религи­
ей», о том, что он может «увлечься» и «посвятить жизнь осуще^
ствлению этой великой мысли».
Что все это значит? Как связать тут одно с другим: эти за­
явления с утверждением Толстого о «религиозном способе по^
знания», об «откровении» и т. д. и т. д.?
Мы не думаем, понятно, подозревать Толстого в неискрен­
ности. Но, несомненно, тут что-то не ладно. И это неладное —
именно то, что мы назвали в начале статьи сознательным или
надуманным характером религии Толстого.
Чтобы это было яснее, мы приведем еще другую справку из
писаний Толстого. Мы имеем в виду весьма интересную и
поучительную, по нашему мнению, историю о «зеленой па­
лочке».
Когда Толстому было еще всего пять лет, старший брат его,
Николенька, которому было тогда 10—11 лет, во время детских
игр объявил однажды младшим братьям, что «у него есть тай­
на, посредством которой, когда она откроется, все люди сдела­
ются счастливыми, не будет ни болезни, никаких неприятностей,
никто ни на кого не будет сердиться, и все будут любить друг
друга, все сделаются «муравейными братьями».
«Муравейные братья», — рассказывает далее Толстой в
своих черновых набросках, написанных для Бирюкова, — были
открыты нам, но главная тайна о том, как сделать, чтобы все
люди не знали никаких несчастий, никогда не ссорились и не
сердились, а были бы постоянно счастливы, эта тайна была,
как он нам говорил, написана им на зеленой палочке и палочка
эта зарыта у дороги, на краю оврага Старого Заказа, в том са­
мом месте, — прибавляет Толстой, — в котором я, так как надо
же где-нибудь зарыть мой труп, просил в память Николеньки
закопать меня».
Как известно, эта просьба Толстого была исполнена, и сей­
272


час Толстой уже покоится в том самом месте, где, по словам
Николеньки, была зарыта им зеленая палочка.
Толстой дальше рассказывает, что из всех детских игр
особенно сильное впечатление произвели на него «муравейное
братство» и таинственная зеленая палочка, которая должна бы­
ла осчастливить всех людей.
«Как теперь я думаю, — говорит Толстой, — Николенька,
вероятно, прочел или наслушался о масонах, об их стремлении
к осчастливлению человечества, о таинственных обрядах прие­
ма в их орден, верно слышал о моравских братьях и соединил
все это в одно в своем живом’ воображении и любви к людям, к
доброте, — придумал все эти истории и сам радовался им и мо­
рочил ими нас» (курсив наш. — С.).
«Идеал «муравейных братьев», — продолжает Толстой, —
льнущих любовно друг к другу, только не под двумя креслами,
завешенными платками (как это было в детских играх. — С.),
а под всем небесным сводом всех людей мира, остался для меня
тот же. И как я тогда верил, что есть та зеленая палочка, на
которой написано то, что должно уничтожить все зло в людях
и дать им великое благо, так я верю и теперь, что есть эта исти­
на и что будет она открыта людям и даст им то, что она обеща­
ет». Такова история о «таинственной» зеленой палочке.
Размеры газетной статьи вынуждают нас быть краткими,
и мы скажем прямо: Толстой видел в своей религии тот секрет,
ту «тайну», которая была написана на зеленой палочке. В ли­
це Толстого покоится «на краю Оврага Старого Заказа» эта са­
мая чудодейственная зеленая палочка, на которой написано
то, что «должно уничтожить зло в людях и дать им великое
благо».
. Это было ясно само по себе, но это стало еще яснее после
того, как появилось (если не ошибаемся, в январе т. г.) по­
смертно издание одной ненапечатанной статьи Толстого, в ко­
торой он сжато излагает свое учение и которая была озаглавле­
на самим Толстым «Зеленой палочкой». Чтобы было понятно
для непосвященных читателей, издатели должны были пред­
послать ей краткую историю этой зеленой палочки. Толстой говорит про своего брата Николеньку, память ко­
торого всегда была свята для него, что он «в своем живом во­
ображении и любви к людям, к доброте придумал все эти исто­
рии и сам радовался им и морочил ими нас».
Мы полагаем, что не согрешим против истины и не оскорбим
памяти Толстого, если скажем: да, в своем живом воображе­
нии, в своей любви к людям, в своей беспредельной доброте
Толстой надумал свою религию и сам радовался ей и морочил
ею нас...
Разница только та, что в одном случае мы имеем перед со­
бой, как выразился Толстой, пространство между двумя кресла­
273


ми, завешенное платками, а в. другом — весь небесный свод
и всех людей мира.
Маркс, как известно, называл религию «благодатным опием
для народа», при помощи которого господствующие классы че­
рез своих попов во все века и все эпохи старались усыпить со­
знание народа. Религия, говорил он, это стремление создать
«призрачное» счастье, которое должно заменить «действитель­
ное» счастье народа. Эти слова в полной мере приложимы и к
религии Толстого.
Толстой видел нищету, горе л страдания народных масс.
Искренно и глубоко болея за них, чувствуя всем сердцем ужа­
сы их горя и страданий, но не видя никакого выхода впереди
(цельная дворянская психология Толстого и его безнадежное
метафизическое мышление не давали ему видеть этот выход),
не веря в возможность создания «действительного» счастья для
народа, он решил создать для него «призрачное» счастье.
Толстой видел, что главное несчастье людей происходит от
нищеты и голода. И он, призвав на помощь бога, стал уверять
их, что нищета вовсе не есть несчастье. Наоборот. «Мы назвали
словом, выражающим беду, — бедность, то, что есть счастье»,—
говорит Толстой. Далее: «Богатый не может быть счастлив»,
«Быть бедным, быть нищим, быть бродягой — это то самое,
чему учил Христос; то самое, без чего нельзя войти в царство
бога, без чего нельзя быть счастливым здесь, на земле».
Толстой видит, что люди борются, бьются за то, чтобы вы­
рваться из ногтей нищеты, создать лучшие общественные усло­
вия, Толстой не верит в возможность изменить что-либо на этом
свете. Потому он и не хочет касаться общественных условий,
считая их совсем не важными.
«Не противьтесь злу насилием», — говорит Толстой.
«Откажитесь от ложного убеждения, что борьбою вы можете
улучшить вашу жизнь».
Рабочие хотят уничтожить классовое господство и наемный
труд, являющийся источником нищеты народных масс. Толстой
говорит им: напрасно все это, нужно сказать только себе — на­
емное рабство — счастье, и вы будете уже счастливы. «Счастье
не в том, — говорит Толстой, — чтобы на тебя работали, а в
том, чтобы ты работал на других».
Таков тот несложный «секрет», который написан на зеленой
палочке Толстого. Такова та «мысль», казавшаяся Толстому
«великой и громадной», осуществлению которой он «чувстНовал, что может посвятить жизнь» и которой он действительно
посвятил последние тридцать лет своей жизни.
Толстой постарался сделать все возможное, чтобы оживить
умирающую религию и сделать ее более приемлемой. Мы виде­
ли, что еще в 1855 году он понял, что старые религии с их тай­
нами и чудесами теряют уже все более и более свое влияние на
274


людей и что нужно сделать религию «соответствующей разви­
тию человечества». Но оживить религию оказалось, понятно,
сверх его сил. Очистить религию от тайн и чудес — это значит
уничтожить религию. Толстой сделал свою религию, быть мо­
жет, по внешности несколько менее наивной и чудесной, но она
осталась по существу такою же таинственной и мистической,
как и всякая религия. Она осталась тем же «благодатным опи­
ем», которым господствующие классы, невзирая на хорошие
намерения Толстого, пользуются и будут пользоваться, чтобы
одурманивать народ и укреплять тем самым свое господство.
Если в придачу к официальной церкви господствующие классы
будут иметь как проповедника, хотя бы несколько подновленно­
го на "вид «царствия божья», еще Толстого, этого несомненно
честного и искреннего по своим намерениям друга обездолен­
ных, то что они теряют от этого? Ровно ничего. Наоборот, они
выигрывают очень много. Этим объясняется, главным образом,
та слава, которой пользуется Толстой в буржуазном обществе
как у нас, так и на Западе.У Толстого, даже в его религиозных сочинениях, имеется
много блестящих обличительных страниц, направленных против
буржуазии и властей. Но, во-первых, какой из христианских
пророков не обличал «богатеев» и «власть предержащих»? Вовторых, все это в сильнейшей степени искупается проповедью
Толстого «непротивления злу насилием», вообще отказа от
«борьбы», от всех мирских благ и т. д. и т. д.
Религия Толстого не сделает уже, понятно, того, что сделали
в свое время религии Будды, Христа, Магомета. «В настоящее
время, — как выразился где-то Плеханов, — Вертело в своей
химической лаборатории не нуждается более в гипотезе бога».
Это во-первых. И во-вторых: обездоленные классы слишком
хорошо уже начали усваивать идеи социалистов, чтобы их мож,но было убедить отказаться от борьбы за «действительное» свое
счастье и довольствоваться жалкою утехою «призрачного»
счастья, обещаемого религией.
Еще два слова. Как это должно быть ясно из всего сказан­
ного выше, Толстой сам, в глубине души, не был, по нашему
мнению, верующим человеком. В нем было, быть может, сильно
уже с детства неопределенное религиозное чувство; быть мо­
жет, он не был никогда «нигилистом» в полном смысле слова,
но и полной веры в ту религию, которую он так страстно и с
таким увлечением проповедовал, у него не было.
Толстой смотрел на свою религию только как на спаситель­
ный секрет, записанный на зеленой палочке.
Этим объясняются, несомненно, все бесчисленные противо­
речия, заключающиеся в жизни и в писаниях Толстого.
Этим объясняется, между прочим, по нашему мнению, и вся
та душевная борьба, вся та трагедия, которую он переживал в
275


личной жизни. Чуть не во всех своих произведениях, во всех
статьях, письмах, беседах Толстой уверял нас, что после того,
как он познал бога, он сделался счастливейшим человеком в
мире. Между тем мы знаем, как глубоко он был несчастлив в
действительности. И это несчастье приносили ему не Софья
Андреевна, не «фотографы, фонографы, синематографы...», как
наивно думают многие, а именно лежащее в глубине его созна­
ния неверие в то, во что он хотел, чтоб верили другие, во что
он хотел и сам верить; именно — отмечаемый нами сознатель­
ный, надуманный характер его религии.
Стивин (Ст. Шаумян)
«Современная жизнь», 1911, № 2, 22 апреля.

О ГОРЬКОМ
Максим Горький — любимец русских рабочих. И это вполне
понятно. Выйдя из народных «низов», писатель-самоучка, он
развил в себе крупный художественный талант. Затем, достиг­
нув верхов литературной славы, сделавшись кумиром офици­
альной читающей публики, он пришел в своем естественном
развитии к рабочим, которым принес свой художественный та­
лант, стал под одно с ними знамя, сделался их певцом и быто­
писателем.
Максим Горький никогда не находился в лагере нынешних
хозяев жизни, никогда не был «в стане ликующих, праздно бол­
тающих». Но до 1905—1906 годов своим неоформившимся еще,
розовым, демократически-бунтарским настроением, в своем ка­
честве «поэтического буревестника», он мог быть любим офи­
циальной (т. е. буржуазной) интеллигентской публикой, делаю­
щей у нас «общественное мнение». Когда же Горький окрасил:
ся в ярко-красный цвет и повернулся спиной к буржуазному
обществу, в том числе и к своей пишущей братии, успевшей в
свою очередь за это время потерять всякий вкус даже к розо­
вому цвету, — тогда Горький сразу лишился в их глазах своего
обаяния. Любовь вчерашних поклонников сменилась охлажде­
нием, недовольством и даже злобой по отношению к нему. В на­
стоящее время вы не найдете ни одной, так называемой «про­
грессивной» газеты, столичной или провинциальной, которая от
времени до времени, в той или другой форме, сознательно или
бессознательно, не мстила бы Горькому за то, что он отвернул­
ся от «общества» и пошел к рабочим. И, не разборчивая в сред­
ствах вообще, буржуазная печать не останавливается при этом
подчас перед самыми непозволительными приемами, чтобы
мстить своему вчерашнему любимцу. Образчики таких «прие­
мов» мы наблюдали, между прочим, и у нас, в Баку, и на один
276


из них, в связи с последними произведениями Горького, мы хо­
тели бы обратить внимание читателя.
Читатель не забыл, наверно, геростратовой выходки рецен­
зента газ. «Баку» С. Айвазова, который вдруг, неожиданно для
самого себя, воспылал такой нежностью к певцу «примитивов»,
так сильно «пожалел» «бедного Горького», что даже редакции
«Баку» стало от этого неловко. За ним последовал недавно
другой сотрудник этой газеты — Гр. Старцев.
Недавний фельетон его о двух последних рассказах Горько­
го («Жалобы» и «Мордовка») представляет собой такой типич­
ный образчик буржуазно-интеллигентской «правды» о Горьком,
что мы усиленно рекомендуем его вниманию читателя.
Вопрос в данном случае не в том только, нравится ли вооб­
ще Старцеву Горький, или нет, хоронит ли он его, жалеет ли,
подобно своему доброму коллеге. Это все может быть, в кон­
це концов, просто дело вкуса. Не нравится человеку Горький, и
он высказывает это; хочется ему хоронить Горького — и хоро­
нит. Что тут можно возразить? Но почтенный фельетонист не
ограничивается в данном случае только этим; он доходит в сво­
ем рвении форменно до уголовщины, удивительной даже для
таких «журналистов», как Старцев, и для таких газет, как
«Баку».
Судите сами.
В рассказе «Жалобы», в котором, между прочим, под за­
головком стоит в скобках: «воспоминания офицера», офицер, уча­
ствовавший в японской войне, повествует о своих впечатлени­
ях, полученных на войне от солдат. Он «жалуется на них, на
этих крестьян и рабочих, одетых в солдатские куртки, которые
должны будто бы обновить Россию. Он говорит, что не верит
в их активность. Русский человек, по его словам, «пассивен по
своей природе» и не способен ни на что новое. «Русский не мо­
жет быть социалистом — ему чего-то не хватает для этого».
«Я не верю в социализм, — говорит жалующийся офицер, —
его выдумали евреи, это просто попытка рассеянного в мире на­
рода к объединению. Социализм, сионизм, это, вероятно, одно
и то же для них...»
Далее офицер обрушивается в своих жалобах на вождей
русского юношества (читатель догадывается, понятно, о каких
вождях речь), обвиняет их в самых смертных грехах, называет
их «обманщиками», «изменниками», чуть не убийцами по отно­
шению к русскому юношеству. И вот выступает Старцев, кото­
рый отождествляет Горького с этим офицером, уверяет чита­
теля, что устами офицера говорит сам Горький... И — о ирония
судьбы! — Старцев ополчается на защиту социализма, на за­
щиту русского мужика и рабочего от нападок и от клеветы
Горького. Можете ли представить себе, читатель, эту картину?..
Следующий рассказ Горького — «Мордовка». .Старцев рас­
277


сказывает нам, будто Горький в этом рассказе выводит тип ра­
бочего-социалиста, преданного партийной работе; у него есть
жена, которая недовольна этим и требует, чтобы он бросил пар­
тию и заботился исключительно о своей семье. В нем происхо­
дит, — рассказывает Старцев, — борьба; с одной стороны —
товарищи, идеалы; с другой стороны — красивая жена. Любовь'
к жене, к ее красивому телу побеждает, и рабочий плюет на
партию, на свои идеалы и отрекается от них. И Старцев распи­
сывает все это, опять усматривая тут разочарование и жалобы
Горького, находит, что Горький клевещет на рабочих. Он чуть
не объявляет Горького черносотенцем — да, он рисует его так,
он сравнивает его с ними! И опять благородная поза защитника
рабочих от «жалоб» и клеветы Горького...
Но раскройте, читатель, первый номер «Современного ми­
ра» (за этот год) и прочтите этот хороший рассказ. Посмотри­
те, какие небылицы рассказывает нам Старцев. Правда, что в
рассказе Горького есть рабочий Павел Маков и жена его Даша.
Правда, что он — преданный партийный работник, а она и отец
ее, Валек, недовольны им и часто упрекают его за то, что он
интересы семьи (жены и ребенка) приносит в жертву великому
делу, которому он служит. Но и только! Горький изображает,
и изображает умело и правдиво, обычный в жизни передовых
рабочих разлад с семьей и душевную драму, которую они пе­
реживают. Тут есть все перипетии этой драмы, но ни одного
слова, ни одного намека на то, что Павел будто бы оказался
побежденным, что он променял свои идеалы на красивое тело
жены, Павел Маков до конца рассказа остается тем же, чем
он был в начале.
От начала и до конца рассказа ни Павлу, ни автору вопрос
о том, будто нужно вообще выбрать одно из двух — семью или
рабочее дело, — даже и не приходит в голову. Этот вопрос во­
все не стоит в рассказе.
А вы послушайте-ка г. Старцева. По его словам, и не на од­
ного Павла жалуется Горький. «...Он не один,- Горький жалует­
ся, — уверяет Старцев, — что жены и семьи губят всех «созна­
тельных» рабочих, обрывают крылья им и превращают в нич­
тожных, серых, мягкотелых людей». Старцев уверяет, что в
глазах Горького бывшие «буревестники» превратились все в
«мокрых кур».
И, понятно, Старцев опять «вынужден» защищать рабочих
от клеветы Горького...
Для чего же понадобился Старцеву весь этот вымысел?
Сделал ли он это сознательно, или ему кто-нибудь удру­
жил, неправильно передав содержание рассказов, и он, не про­
читав их лично, второпях, поверив на слово другим, «отвалял»
свою обязательную ежедневную статью, или же он читал расска­
зы, но с ним произошла известная психологическая абберрация,
278


и он видел там то, что ему нужно было для того, чтобы напи­
сать именно такую «нужную» статью, — это, конечно, трудно
разобрать.
Но это и не важно для нас. Важно то, что все подобные
«критики», говоря о рабочем писателе Горьком, как и вообще
об всем, что касается рабочих, никак не могли обойтись —
сознательно или бессознательно — без лжи, без передержек,
без клеветы.

Горький — жалующийся, разочарованный и хнычущий,
Горький — клевещущий на рабочих, на социализм. Горький —
чуть не черносотенец!
Какой пощечиной является для Старцева и подобных ему
рыцарей последняя статья Горького «О писателях-самоучках»,
помещенная в февральской книжке «Современного мира»!1
Известно, что чем более Горький становился неприятен для
господствующих элементов, для буржуазной интеллигенции, тем
ближе и дороже он делается для рабочих, для пролетарской ин­
теллигенции, для «демоса» вообще. Тысячи нитей протягивались
ив сердца пробуждающихся к сознательной жизни, интересую­
щихся литературой «людей из народа» к их славному собрату —
писателю-самоучке Максиму Горькому. Кто чувствовал потреб­
ность. излить свои чувства и думы перед близким человеком, в
ком зарождалось желание написать что-нибудь, попытать
счастье в литературе, посылал ему свои рукописи, письма, сти­
хи. Среди корреспондентов Горького вы встретите рабочих,
крестьян, сапожников, дворников, извозчиков, кухарок, горнич­
ных, проституток, торговку яблоками, прачку, кладбищенского
сторожа, солдата, ссыльных, каторжан и пр. и пр. И все их
писания, как видно из статьи, тщательно и с поразительной
любовью и вниманием прочитываются и изучаются Горьким.
Он переписывается со многими из них, дает им советы, когда
его просят, указывает им,, какие книги кому читать, как писать,
что делать. Сквозь каждую строчку статьи проглядывает за­
мечательно чуткая, благородная’душа автора, отмеченная глу­
бокой любовью к «людям страшной жизни», как он выражается
о них. В русской литературе, по крайней мере современной, мы
не знаем другого писателя, до такой степени морально чуткого
и чистого, как Горький. Мы говорим это, понятно, не на основа­
нии только разбираемой статьи, но имея в виду все его произве­
дения, всю его литературную деятельность.
«За время 1906—1910 годов, — пишет Горький, — мною
прочитано более четырехсот рукописей, их авторы — «писа­
тели из народа». В огромном большинстве эти рукописи напи­
саны малограмотно, они никогда не будут напечатаны, но — в
них запечатлены живые человечьи души, в них звучит непосред­
ственный голос массы, они дают возможность узнать, о чем ду­
279


мает потревоженный русский человек в долгие ночи шестиме­
сячной зимы...»
И вот, чтобы поделиться с читателями своими впечатления­
ми от этих рукописей, Горький распределяет их по категориям,
приводит большие выдержки из рассказов, писем, стихотворе­
ний своих писателей-самоучек. Он пытается установить, что за­
ставляет их писать, о чем они пишут, как относятся к жизни и
к литературе? Он сопоставляет литературу официальную, лите­
ратуру печатную, с писаниями «самоучек», с литературой новой,
идущей из «народных низов». В первой, говорит Горький, мы
видим разочарование «истерические капризные выходки при­
знанных литераторов, уставших, как они заявляют, от сложно­
сти и напряженности современной». Во второй — в литературе
«простых и искренних людей», людей «страшной жизни»,
людей голодающих, пишущих часто из тюрем, из ссылок,
с каторги, — здесь настроение «бодрое, дее.способное, часто
восторженное».
Один из горьковских авторов пишет: «Чувствую, растет во
мне сила великая», — сказал Илья Муромец старцам, когда
выпил здоровую чашу браги; то же самое и я мог бы сказать
о себе в духовном отношении. Внешне это было бы неудержи­
мо смешно, я очень мал, слаб и мизерен и слабею от различных
недостатков и переживаний с каждым днем. Досадно мне это,
хотелось бы что-нибудь особенно хорошее, милое сделать на
свете...»
Другой, автор длинного стихотворения «Дни осени», рабо­
чий, восклицает: «Кто знает, может быть, я с ума схожу от ра­
дости, что живу на белом свете!» Горький приводит отрывок из
названного стихотворения:
Угол Васи сыр и темен,
Жизнь полна тоски и зла,
Но — смеется Вася Демин,
Знает Вася: жизнь — светла!
Вася — крепкая натура,
И хоть от простуд проклятых
У него температура
Тридцать восемь три десятых,
Но Василий наш не стонет,
Не опустит он руки,
Ведь болезнь — души не тронет,
Остальное пустяки.

Другой стихотворец, крестьянин 23 лет, пишет:
Люди жизни несчастливой, жизни темной, сиротливой»
Вам я братски посылаю песню легкую мою.
Я пою цветы и травы, дев и женщин смех лукавый,
Радость жизни — нашу юность, нашу родину пою!
О тоске мне много пели, скорбь и горе надоели,
Всем на свете надоело тосковать и унывать,
Надоело спорить, злиться, сердце хочет веселиться,
Руки тянутся к работе — счастье новое ковать.
280


Есть много интересных отрывков в прозе — все в том же ве­
селом, жизнерадостном, боевом настроении. Отметим особенно
яркий и красочный отрывок, восторженный гимн природе и
жизни, Написанный рабочим, под оригинальным заголовком
«Благодарю, природа!»
«Читатель может подумать, — говорит Горький, — что это
искусственно подобрано и оттого звучит так громко!»
Но это будет несправедливо. Во-первых, возражает он, «что­
бы собрать цветы, ведь надо же, чтобы они где-нибудь вырос­
ли!» Затем Горький сопоставляет свои писанные материалы с
несколькими сборниками поэтов-самоучек, появившимися в пе­
чати за последние годы. В них во всех звучат те же самые бод­
рые ноты.
Приведем, ввиду их интереса, несколько образчиков. Один
пишет:
Да, товарищи. Не время скорбеть,
В нашем мире печалям нет места,
Песни надо иные нам петь,
Чтоб в них слышался голос протеста.

Другой — калужский крестьянин Савин:
Жизнь есть борьба,
Я в ней борюсь,
Пусть бьет судьба —
Не покорюсь.

Крестьянин Шкулев:
Только трудом
Все мы живем.
Труд наш отец,
Счастья кузнец,
С ним мы порвем
Цепи и гнет,
Смело вперед!

Горький приводит далее страшную автобиографию одного
из таких поэтов-самоучек и затем ряд стихотворений его, пол­
ных тем не менее того же бодрого и радостного чувства. При­
ведем одно из них:
«К БУКВЕ»
К букве буква, к слову слово —
Строки стройные растут,
К жизни светлой, к жизни новой
Безбоязненно зовут.
Час за часом, дни за днями —
В Лету падают года.
Жизнь цветет, горит огнями
Всемогущего труда.
281


Мысль, и. руки понемногу
В. побежденной полумгле
Строят верную дорогу
К царству правды на земле.

Так бодро и уверенно звучит «непосредственный голос мас­
сы», голое «простых и искренних людей»,..
Это обстоятельство служит прямым подтверждением того —
бывшего, всегда несомненным для пишущего эти строки — фак­
та,. что у нас в России так называемой «реакции масс», реакции
снизу не существует. Реакция наша, по преимуществу — пра­
вительственная, внешняя, материальная, захватившая, правда,
буржуазные, особенно буржуазно-интеллигентские слои, но
лишь краем задевшая широкие демократические массы. Только
при близоруком, поверхностном наблюдении и только человеку,
смотрящему сквозь очки личной развинченности и разочаро­
ванности, человеку нетвердому в теории может показаться, что
разрушение пролетарских организаций, союзов, клубов, отсут­
ствие в их обломках, существующих в настоящее время, живой
работы есть следствие, усталости и разочарованности рабочих,
следствие отказа их от старых идеалов вследствие внутренней
реакции. Можно пожелать, понятно, нашим рабочим боль­
ше сознательности, больше знакомства с опытом их европей-.
ских собратьев, больше энергии в отстаивании своих пози­
ций, отнимаемых одна за другой дикой реакцией сверху;
но было бы несправедливо и неумно говорить, что они сда­
ют свои позиции добровольно, в силу внутренней реакции.
Повторяем, четыре сотни корреспондентов Горького из всех
уголков России только подтверждают этот - несомненный
факт.
Читатель заметил уже, конечно, как отрицательно относится
Горький к «капризным и истерическим выходкам» наших офи­
циальных литераторов и, с другой стороны, с какой радостью
он констатирует бодрое, дееспособное настроение в массах, в
низах. Чтобы не. оставалось никаких сомнений на этот счет, мы
приведем из статьи Горького, несмотря на ее большие размеры,
одну в высшей степени яркую выдержку:
«...Когда читаешь жалкие признания культурного человека,
который с печальной, некрасивой, а может быть, и мстительной
откровенностью прокаженного обнажает гниющие язвы свои...
становится жутко за страну, где интеллигенция почти через
каждое десятилетие аккуратнейшим образом с головой погру­
жается в болото фатализма и приходит к самобичеванию и самооплевыванию, ошибочно именуя это неизящное занятие са­
моусовершенствованием.
Искренно говоря — я никого не хочу обидеть. Зачем? Рос­
сийский интеллигент сам себя превосходно обижает, он делает
это всегда с болезненным каким-то усердием и сладострасти­
282


ем, точно Ф. М. Достоевскому экзамен по науке самоистязания
сдает.
Но — хотелось бы сказать: господа, если вас тошнит, не
выбегайте на улицу во время этого процесса; по улице живые,
здоровые — новые люди и дети ходят, и юноши, а им вредно
смотреть, как вас вывертывает!
В молодой и милой стране нашей люди юны и чутки и —
по юности своей — чудесно восприимчивы ко всему, а истерия
и всякие судороги заразительны, и это надо помнитъ из уваже­
ния к жизни, к родине, к человеку! А из уважения к себе — не
кричи, не стенай, и если пришло время умирать — умри в оди­
ночестве, это красивее и гигиеничнее.
Мне, надеюсь, — продолжает Горький, — не поставят в ви­
ну такое отступление и не примут его как выходку злую, — я
говорю с великой болью за всех, кому больно, с глубокой тос­
кой, кому тошно, но — еще с большим страхом за молодых
людей, которые поднимаются от земли навстречу культуре —
поднимаются «весело» с «протянутыми к творческой работе ру­
ками» и которым вы нужны как друзья, как учителя, а не как
примеры всяческих духовных искажений».
В этой страстной тираде — весь Горький!
Как похож он, не правда ли, на того Горького — разочаро­
ванного, хнычущего, жалующегося, клевещущего на рабочих,
объявляющего социализм европейской выдумкой, чуть не чер­
носотенца, — каким вздумалось изобразить его буржуазной га­
зете!
Заканчивая статью, мы полагаем необходимым указать еще
на одно обстоятельство, о котором нельзя умалчивать, говоря о
Горьком. Это — уже отмеченная марксистской критикой, недо­
статочно принципиальная выдержка Горького, отсутствие в нем
ясного и последовательного марксистского мышления. В дан­
ном случае это выражается в неправильном, чисто народниче­
ском понимании Горьким роли и значения интеллигенции. Это
заметно и в приведенном выше отрывке, и в цитате из Михай­
ловского, при помощи которой, как рассказывает Горький, он
защищал в своих письмах интеллигенцию от нападок своих ра­
бочих-корреспондентов и в некоторых неправильных выводах,
которые делает Горький из своего богатого, в других отноше­
ниях хорошо разработанного материала. Мы не останавли­
ваемся тут подробно на этой стороне статьи Горького. Скажем
только, что эта ошибка со стороны Горького, к сожалению, не
случайна. В миросозерцании Горького, по нашему мнению, име­
ется немало вообще народнических элементов. Есть вещи, ко­
торые, вероятно, уже трудно будет усвоить ему, и есть вещи,
которые трудно будет ему позабыть.
И при всем том Горький составляет красу и гордость про­
летарской литературы!
283


И разбираемая статья Горького, в общем, и другие его но­
вые произведения: отмеченные выше «Жалобы» и «Мордовка»,
а также его прекрасные миниатюры о неапольских стачечниках
и встрече детей забастовщиков в Генуе, появившиеся под
заглавием «Сказки», еще более приблизили Горького к ра­
бочим.
И рабочие с гордостью могут заявить: «Да, Горький наш!
Он наш художник, наш друг и соратник в великой борьбе за
освобождение труда!»
Стивин (Ст. Шаумян)
«Современная жизнь», 1911, № 1, 26 марта.


«ПРАВДА»

ИЗ ПРОШЛОГО
РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ В РОССИИ
История рабочей печати в России неразрывно связана с ис­
торией демократического и социалистического движения. По­
этому, только зная главные этапы освободительного движения,
можно действительно добиться понимания того, почему подго­
товка и возникновение рабочей печати шли таким, а не другим
каким-либо путем.
Освободительное движение в России прошло три главные
этапа, соответственно трем главным классам русского общества,
налагавшим свою печать на движение: 1) период дворянский,
примерно с 1825 по 1861 .тод; 2) разночинский или буржуазно­
демократический, приблизительно с 1861 по 1895 год; 3) проле­
тарский, с 1895 по настоящее время.
Самыми выдающимися деятелями дворянского периода бы­
ли декабристы и Герцен. В ту пору, при крепостном праве, о
выделении рабочего класса из общей массы крепостного, бес­
правного, «низшего», «черного», сословия не могло “быть и речи.
Предшественницей рабочей (пролетарски-демократической или
социал-демократической) печати была тогда общедемократиче­
ская бесцензурная печать с «Колоколом» Герцена во главе ее.
Как декабристы разбудили Герцена, так Герцен и его «Ко­
локол» помогли пробуждению разночинцев, образованных пред­
ставителей либеральной и демократической буржуазии, принад­
лежавших не к дворянству, а к чиновничеству, мещанству, ку­
печеству, крестьянству. Предшественником полного вытеснения
дворян разночинцами в нашем освободительном движении был
еще при крепостном праве В. Г. Белинский. Его знаменитое
«Письмо к Гоголю», подводившее итог литературной деятель­
ности Белинского, было одним из лучших произведений бесцен­
зурной демократической печати, сохранивших громадное, жи­
вое значение и по сию пору.
285


Падение крепостного права вызвало появление разночинца,
как главного, массового деятеля и освободительного движения
вообще и демократической, бесцензурной печати в частности.
Господствующим направлением, соответствующим точке зрения
разночинца, стало народничество. Оно никогда не могло, как
общественное течение, отмежеваться от либерализма справа и
от анархизма слева. Но Чернышевский, развивший вслед за
Герценом народнические взгляды, сделал громадный шаг впе­
ред против Герцена. Чернышевский был гораздо более последо­
вательным и боевым демократом. От его сочинений веет духом
классовой борьбы. Он резко проводил ту линию разоблачений
измен либерализма, которая доныне ненавистна кадетам и лик­
видаторам. Он был замечательно глубоким критиком капита­
лизма несмотря на свой утопический социализм.
Эпоха 60-х и 70-х годов знает целый ряд начавших уже ид­
ти в «массы» бесцензурных произведений печати боевого демо­
кратического и утопически-социалистического содержания.
А среди деятелей той эпохи виднейшее место занимают рабо­
чие Петр Алексеев, Степан Халтурин и др. Но в общем потоке
народничества пролетареки-демократическая струя не могла вы­
делиться. Выделение ее стало возможно лишь после того, как
идейно определилось направление русского марксизма (группа
«Освобождение труда», 1883 г.1) и началось непрерывное рабо­
чее движение в связи с социал-демократией (петербургские
стачки 1805—1896 годов).
Но прежде чем переходить к этой эпохе, с которой собствен­
но начинается рабочая печать в России, приведем данные, на­
глядно показывающие классовое• различие между движениями
трех намеченных исторических периодов. Это — данные о рас­
пределении по сословиям и ио занятиям (по классам) лиц, при­
влеченных за государственные (политические) преступления.
На 100 таковых лиц было:
дворян
В 1827—1846 гг...
« 1884—1890 »...
« 1901—1903 »...
«1905—1908

76
30,6
10,7
9,1

мещан
интеллиген­
и крестьян крестьян рабочих
тов
23
46,6
80,9
87,7

?
7,1
9,0
24,2

?
15,1
46,1
47,4

?
73-,2
36,7
28,4

В период дворянский. крепостной (1827—1846) дворяне, составлявшие ничтожное меньшинство населения, дают громад­
ное большинство (76%) «политических». В период народниче­
ский, разночинский (1884—1890 гг.; о 60-х и 70-х годах, к со-,
жалению, нет подобных данных) дворяне отходят на второй
286


план, но все же дают еще громадный процент (30,6%). Интел­
лигенция дает подавляющее большинство (73,2%) участников
демократического движения.
Период 1901—1903 гг., как раз период первой политической
марксистской газеты, старой «Искры», дает уже преобладание
рабочих (46,1%) над интеллигенцией (36,7%) при полной демо­
кратизации движения (10,7% дворян и 80,9% «непривилегиро­
ванных»)..
Забегая вперед, отметим, что период первого массового дви­
жения (1905—1908) показывает изменение лишь в виде вытес­
нения интеллигенции (28,4% против 36,7%) крестьянством
(24,2% против 9,0%).
Основателем социал-демократии в России является группа
«Освобождение труда», возникшая за границей в 1883 году.
Литературные произведения этой группы, печатавшиеся без цен­
зуры за границей, стали впервые излагать систематически и со
всеми практическими выводами идеи марксизма, которые, как
показал опыт всего мира, одни только выражают правильно
сущность рабочего движения и его задачи. За 12 лет, с 1883 по
1895 г,, едва ли не единственной пойЪіткой создать с.-д. рабочую
печать в России было издание в Петербурге в 1885 году с.-д.
газеты «Рабочий», конечно, без цензуры, но этой газеты выш­
ло только 2 номера. Отсутствие массового рабочего движе­
ния не давало возможности широко развиться рабочей пе­
чати.
С 1895—1896 года, со времени знаменитых петербургских
стачек, начинается массовое рабочее движение с участием со­
циал-демократии. Именно это время есть и в собственном смыс­
ле слова время появления рабочей печати в России. Главными
произведениями рабочей печати были тогда бесцензурные лист­
ки, большей частью непечатные, а гектографированные и по­
священные «экономической» (а также и неэкономической) аги­
тации, т. е. изложению нужд и требований рабочих разных фаб­
рик и отраслей промышленности. Разумеется, без самого актир­
ного участия передовых рабочих в составлении и распростране­
нии такой литературы она существовать бы не могла. Из пе­
тербургских рабочих, действовавших в то время, можно назвать
Василия Андреевича Шелгунова, который впоследствии ослеп и
лишен был возможности действовать с прежней активностью,
и Ивана Васильевича Бабушкина, горячего «искровца»
(1900—1903) и «большевика» (1903—1905), который был рас­
стрелян за участие в восстании в Сибири в конце 1905 или в на­
чале 1906 года.
Листки издавались с.-д. группами, кружками и организация­
ми, которые с конца 1895-го года стали принимать большею
частью название «Союзов борьбы за освобождение рабочего
класса». В 1898-м году съезд представителей местных с.-д. орга287


низаций и основал «Российскую социал-демократическую рабо­
чую партию».
Вслед за листками начали появляться бесцензурные рабо­
чие газеты, — . напр., в С.-Петербурге в 1897 г. «СПБ. Рабочий
Листок2 и там же «Рабочая мысль»3, перенесенная вскоре за
границу. Местные с.-д. газеты существуют с этого времени поч­
ти непрерывно до революции бесцензурно, — разумеется, буду­
чи постоянно разрушаемы, но возникая снова и снова во всех
концах России.
Взятые вместе рабочие листки и с.-д. газеты того времени,
т. е. 20 лет тому назад, являются прямыми и непосредственны­
ми предшественниками теперешней рабочей печати: те же фаб­
ричные «обличения», та же хроника «экономической» борьбы,
то же принципиальное освещение задач рабочего движения с
точки зрения марксизма и последовательного демократизма, —
наконец, те же два основных направления, марксистское и оп­
портунистическое, в рабочей печати.
Замечательный факт, далеко еще недостаточно оцененный
по сю пору: как только возникло массовое рабочее движение в
России (1895—1896 гг.), так немедленно появляется разделение на марксистское и оппортунистическое направления, — раз7
деление, которое меняет форму, обличие и т. д., но остается в
сущности тем же самым с 1894 по 1914-ый год. Очевидно, есть
глубокие социальные, классовые корни именно такого, а не иног
го какого-либо разделения и внутренней борьбы между социалдемократами.
Названная, выше «Рабочая мысль» представляла тогдашнее
оппортунистическое направление, так наз. «экономизм». В спо­
рах местных деятелей рабочего движения это направление обт
рисовалось уже в 1894—1895 годах. А за границей, где пробуж­
дение русских рабочих привело к громадному расцвету с.-д. ли­
тературы уже с 1896-го года, появление и сплочение «экономи­
стов» кончилось расколом весной 1900-го года (т. е. еще до воз­
никновения «Искры», первый номер которой вышел в самом
конце 1900 года).
История рабочей печати за двадцатилетие 1894—1914 гг.
есть история двух направлений в русском марксизме и русской
(вернее: российской) социал-демократии. Чтобы понять историю
рабочей печати в России, надо знать не только и даже не столь­
ко названия разных органов печати, названия, ничего не гово­
рящие современному читателю и .только сбивающие его с тол­
ку, а содержание, характер, идейную линию разных частей со­
циал-демократии.
Главными органами «экономистов» были «Рабочая Мысль»
(1897—1900) и «Рабочее Дело» (1898—1901) \ Во главе «Р. Де­
ла» стояли Б. Кричевский, впоследствии перешедший к синди­
калистам, А. Мартынов, видный меньшевик и теперь ликвида­
288


тор, и Акимов, ныне «независимый с.-д.», во всем существенном
согласный с ликвидаторами.
Против экономистов боролись сначала только Плеханов и
вся группа «Освобождение труда» (журнал «Работник» и т. д.),
потом «Искра» (с 190,0 г. по август 1903 г., до II съезда
РСДРП). В чем же состояла сущность «экономизма»?
«Экономисты» на словах защищали особенно энергично мас­
совый характер рабочего движения и самодеятельность рабочих,
настаивая на первостепенном значении «экономической» агита­
ции и на уверенности или постепенности в переходе к политиче­
ской агитации. Как видит читатель, это — все те же излюблен­
ные словечки, которыми щеголяют и ликвидаторы. На деле же
«экономисты» проводили либеральную рабочую политику, суть
которой один из тогдашних вождей «экономизма», г. С. Н. Про­
копович, выразил кратко: «рабочим — экономическая, либера­
лам — политическая борьба». На деле «экономисты», больше
всего шумевшие о рабочей самодеятельности и о массовом дви­
жении, были оппортунистическим, мещански-интеллигентским
крылом в рабочем движении.
Подавляющее большинство сознательных рабочих, которые
‘уже в 1901—1903 гг. давали на 100 привлеченных за государст­
венные преступления 46 человек против 37 интеллигентов,
встало на сторону старой «Искры» против оппортунизма. Трех­
летняя (1901 —1903) деятельность «Искры» выработала и про­
грамму с.-д. партии, и основы ее тактики, и формы соединения
экономической и политической борьбы рабочих на основе после­
довательного марксизма. Вокруг «Искры» и под ее идейным
руководством рабочая печать выросла за предреволюционные
годы в громадных размерах. Количество бесцензурных листков
и неразрешенных типографий было чрезвычайно велико и быст­
ро росло во всех концах России.
Полная победа «Искры» над «экономизмом», пролетарскипоследовательной тактики над оппортунистически-интеллигентской в 1903-м году, привела к новому усиленному притоку «по­
путчиков» социал-демократии в ее ряды, и оппортунизм воскрес
на почве искровства, как его часть, под видом «меньшевизма».
Меньшевизм образовался на II съезде РСДРП (август
1-903 г.) из меньшинства «искровцев» (отсюда и название мень­
шевизм) и из всех оппортунистических противников «Искры».
«Меньшевики» повернули назад к «экономизму», конечно, в не­
сколько обновленной форме; все «экономисты», оставшиеся в
движении, наполнили, с А. Мартыновым во главе, ряды «мень­
шевиков».
Главным органом «меньшевизма» стала новая «Искра»5, с
ноября 1903-го года выходившая под измененной редакцией:
«между старой и новой «Искрой» лежит пропасть», — заявил
откровенно тогдашний горячий меньшевик Троцкий. Главными
Ю Часть общепролетарского дела

289


органами «большевиков», которые защищали тактику последо­
вательного марксизма, верную старой «Искре», были «Вперед» 6
и «Пролетарий»7 (1905 г.).
Проверкой обоих главных направлений в социал-демократии
и в рабочей печати, меньшевистского и большевистского, с точ­
ки зрения действительной связи с массами и выражения такти­
ки пролетарских масс были годы революции, 1905—1907 гг.
Открытая с.-д. печать не могла бы возникнуть сразу осенью
пятого года, если бы деятельность передовых р'абочих, тесно
связанная с массами, не подготовила почвы для такой печати.
И если открытая с.-д. печать й 5-го, и 6-го, и 7-го годов была
печатью двух направлений и двух фракций, то это в свою оче­
редь не может быть объяснено иначе, как различием мелкобур­
жуазной и пролетарской линии в рабочем движении той эпохи.
Открытая рабочая печать появлялась во все три периода
подъема и сравнительной «свободы»; и осенью 1905-го года («Но­
вая Жизнь» большевиков, «Начало»8 меньшевиков — мы назы­
ваем только главные органы среди многочисленных других),
и весной 1906-го года («Волна»9, «Эхо»10 и т. д. у большевиков,
«Народная дума» 11 и др. у меньшевиков), и весной 1907-го года.
Сущность меньшевистской тактики этой эпохи сам Л. Мар­
тов недавно выразил словами: «Меньшевизм не видел для про­
летариата иной возможности плодотворного участия в данном
кризисе, кроме содействия буржуазно-либеральной'демократии
в ее попытках оттеснить от государственной власти реакцион­
ную часть имущих классов, — содействия, которое, однако, про­
летариат должен осуществлять, сохраняя полную политическую
самостоятельность». («Среди книг» Рубакина, т. II, с. 772). Вот
эта тактика «содействия» либералам и означала на деле зависи­
мость рабочих от них, была на деле либеральной рабочей поли­
тикой. Наоборот, тактика большевизма обеспечивала самостоя­
тельность пролетариата в буржуазном кризисе, борьбой за До­
ведение его до конца, разоблачением измен либерализма, про­
свещением и сплочением мелкой буржуазии (особенно, деревен­
ской) в противовес этим изменам.
Известно — и сами меньшевики вплоть до теперешних лик^
видаторов, Кольцова, Левицкого и др. многократно признали
это, — что в эти годы (1905—1907) рабочие массы шли с боль­
шевиками. Большевизм выразил пролетарскую сущность движе­
ния, меньшевизм — его оппортунистическое, мещански-интеллигентское крыло.
Мы не можем здесь характеризовать подробнее содержание
и значение тактики обоих направлений рабочей печати. Мы
должны ограничиться тем, чтобы точно установить основные
факты, определить главные линии исторического развития.
Рабочая печать в России имеет за собой почти вековую ис­
торию — сначала подготовительную, т. е. историю не рабочего.
290


не пролетарского, а «общедемократического», т. е. буржуазно­
демократического освободительного движения, — а затем свою
собственную, двадцатилетнюю историю пролетарского движе­
ния, пролетарской демократии или социал-демократии.
Нигде в мире пролетарское движение не рождалось и не
могло родиться «сразу», в чистом классовом виде, явиться на
свет готовым, как Минерва из головы Юпитера. Лишь долгой
борьбой и тяжелым трудом самих передовых рабочих, всех со­
знательных рабочих давалось выделение и упрочение пролетар­
ского классового движения из всяческих мелкобуржуазных
примесей, ограничений, узостей, извращений. Рабочий класс
живет бок о бок с мелкой буржуазией, которая разоряясь, да­
ет все новых и новых пришельцев в ряды пролетариата. А Рос­
сия — наиболее мелкобуржуазная, наиболее мещанская из ка­
питалистических стран, переживающая только теперь ту эпоху
буржуазных революций, которая, напр., в Англии знаменует
XVII век, а во Франции XVIII и первую половину XIX века.
Сознательный рабочий, берясь теперь за родное, кровное,
свое дело ведения рабочей печати, ее постановки, укрепления,
развития, не забудет о двадцати летней истории марксизма и
с.-д. печати в России.
Плохую услугу оказывают рабочему движению те слабо­
нервные интеллигентские друзья его, которые отмахиваются от
внутренней борьбы среди с.-д. и наполняют воздух возгласами
и призывами отмахнуться от нее. Добрые, но пустые это люди
и пустые их возгласы.
Только изучая Историю борьбы марксизма с оппортуниз­
мом, только знакомясь основательно и подробно с выделением
самостоятельной пролетарской демократии из мелкобуржуазной
мешанины, передовые рабочие окончательно укрепят свое со­
знание и свою рабочую печать.
«Рабочий»; 1914, № 1, 22 апреля.
Ленин В. И Поли. собр. соч., т. 25, с. 93—101.

ЕВГЕНИЙ ПОТЬЕ
(К 25-летию его смерти)
В ноябре прошлого, 1912 года, минуло 25 лет со дня смерти
французского поэта-рабочего ^Евгения Потье1, автора знамени­
той пролетарской песни «Интернационал» («Вставай, проклять­
ем заклейменный» и л. д.).
Эта песня переведена на все европейские и не только евро­
пейские языки. В какую бы страну ни попал сознательный ра­
бочий, куда бы ни забросила его судьба, каким бы чужаком ни
чувствовал он себя, без языка, без знакомых, вдали от роди­
ны, — он может найти себе товарищей и друзей по знакомому
напеву «Интернационала».
ю*

291


Рабочие всех стран подхватили песню своего передового бор­
ца, пролетария-поэта, и сделали из этой песни всемирную про­
летарскую песнь.
И рабочие всех стран чествуют теперь Евгения Потье. Его
жена и дочь еще живы и живут в нищете, как жил всю’ Жизнь
автор «Интернационала». Он родился в Париже 4 октября 1816
года. Ему было .14 лет, когда он сочинил свою первую песню,
и эта песня называлась — «Да здравствует свобода!». В 1848
году, в великой битве рабочих с буржуазией, он участвовал
как баррикадный борец.
Потье родился в бедной семье и всю жизнь оставался бед­
няком, пролетарием, зарабатывая хлеб упаковкой ящиков, а
впоследствии рисованием по материи.
С 1840 года он откликался на все крупные события в жизни
Франции своей боевой песней, будя сознание отсталых, зовя
рабочих к единству, бичуя буржуазию и буржуазные прави­
тельства Франции.
Во время великой Парижской Коммуны (1881 г.)2 Потье
был избран членом ее. Из 3.600 голосов за него было подано
3.352. Он участвовал во всех мероприятиях Коммуны, этого
первого пролетарского правительства.
Падение Коммуны заставило Потье бежать в Англию и в
Америку. Знаменитая песня «Интернационал» написана им в
июне 1871-го года, на другой день, можно сказать, после крова­
вого майского поражения...
Коммуна подавлена... а «Интернационал» Потье разнес ее
идеи по всему миру, и она жива теперь более, чем когда-нибудь.
В 1876 году, в изгнании, Потье написал поэму: «Рабочие
Америки к рабочим Франции». Он обрисовал в ней жизнь рабо­
чих под игом капитализма, их нищету, их каторжный труд, их
эксплуатацию, их твердую уверенность в грядущей победе их
дела.
Только девять лет спустя после Коммуны вернулся Потье
во Францию и сразу вступил в «Рабочую партию». В 1884-ом го­
ду был издан первый том его стихов. А 1887-ом — второй под
названием: «Революционные песни».
Ряд других песен поэта-рабочего был издан уже после его
смерти.
8-го ноября 1887 года парижские рабочие проводили на
кладбище Père Lachaise, где похоронены расстрелянные комму­
нары, прах Евгения Потье. Полиция устроила побоище, выры­
вая красное знамя. Громадная толпа участвовала в граждан­
ских похоронах. Со всех сторон неслись крики: «да здравствует
Потье»!».
Потье умер в нищете. Но он оставил по себе поистине неру­
котворный памятник. Он был одним из самых великих пропа­
гандистов посредством песни. Когда он сочинял свою первую
292


песню, число социалистов рабочих измерялось, самое большее,
десятками. Историческую песнь Евгения Потье знают теперь
десятки миллионов пролетариев...
Н. Л. (В. И. Ленин)

«Правда», 1913, № 2, 3 января.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 273—274.

КУЛЬТУРНЫЕ ЛЮДИ
И НЕЧИСТАЯ СОВЕСТЬ
В последнее время много говорят о культурности и куль­
турных людях.
Культурность или культурное состояние — это противопо­
ложность дикости и полудикости; это высшая форма жизни, и
потому сама по себе вещь очень хорошая, к которой нужно
стремиться.
Но всякую хорошую вещь можно запакостить, исказить.
И сейчас у нас слово «культурность» начинает пониматься
в искаженном виде. То же, что лет 40—50 назад.
Пятьдесят лет назад, около 1861 года, было время, которое
многими считается эпохой пробуждения совести среди высших
классов в России. Но скоро совесть оказалась не ко двору и за­
менилась проповедью «культурности»: явились «культурные
люди».
Чуткий писатель того времени Щедрин тотчас отметил это;
он писал:
«Каким это образом культурный человек вдруг, словно из
земли вырос?.. И даже заслуги особенные выдумали, которые
об культурности несомненно свидетельствуют: «Я, мол, из та­
релки ем, а Иван мой из плошки». Глуп-глуп, а культурность
свою очень тонко понимает. У меня, говорит, в деревне и заль­
це в домике есть, и палисадничек, и посуда, и серебрецо, и сплю
я на матраце, а не на войлоке — сейчас видно, что культурный
человек живет! А мужик что! Намеднись у нас на селе у кресть­
ян мальчику тараканы нос выели, а у меня, брат, тараканы
только на кухне живут!»
В эпохи общественного подъема, как известно, ценятся в че­
ловеке такие качества, как ум, способности, знания, умение,
честность, солидарность, человечность, самоотверженность —
вообще все то, что возвышает человека. Это и есть культурность
в лучшем смысле слова.
Но теперь, при упадке, на место истинной культурности бур­
жуазная интеллигенция подставляет буржуазную сытость. Воз­
вышающие человека качества оказываются не нужны ей. И на
теперешней «культурности» объединяются глупый и умный, че­
стный и негодяй, бывший борец и предатель, бывшие левые и
293


черносотенцы: были бы только деньги на сытую жизнь, — а
чтобы есть вкусно, спать мягко, а вечер проводить в «культур­
ных» увеселительных местах, — как и на. то,
Чтобы рожать детей, —
Кому ума не доставало? 1

Цепляясь за такую культурность, интеллигент быстро лезет
в гору по части приобретения денег и в то же время по части
продажи своего времени, своей интеллигентности, своей сове­
сти. Про таких «культурных людей» Щедрин писал:
«Сегодня приятель, а завтра разрешил ему Солитер (гене­
рал) за каблук своего сапога подержаться — он уж от вчераш­
них друзей рыло воротит».
Чтобы вести «культурную жизнь» в буржуазном обществе,
нужно или самому быть эксплуататором, или держаться за каб­
лук сапога крупного эксплуататора. Для совести это положе­
ние незавидное; вот и приходится оправдываться, обманывать
себя и других: дескать, не ради низкой цели держусь за каб­
лук сапога Солитера, а ради «культуры»,, потому что я «куль­
турный человек».
Вот почему в настоящее время если, слышишь, как интелли­
гент кичится культурой или фыркает на некультурность рабо­
чих и крестьян, то знайте: этот человек или уже совершил из­
мену, или замыслил ее в сердце своем и готов продаться за сы­
тую жизнь.
А рабочим совсем не к лицу повторять эти лицемерные речи
о культуре людей с нечистой совестью; их дело — думать о со­
знательности и солидарности. Тогда придет к ним сама собой
истинная культурность.
А. Витимский (М. С. Ольминский)
«Правда»,. 1912, № 98, 23 августа.

19 ФЕВРАЛЯ
И КРЕПОСТНОЕ ПРАВО
Крепостное право отменено 19 февраля 1861 года. Умерло
ли крепостное право?
Этот вопрос не раз ставил, покойный Салтыков-Щедрин, один
из величайших русских демократических писателей XIX века.
И каждый раз он отвечал: «Нет, крепостное право не умерло!»
Крепостное право устранено, но оно еще живо в душах, на­
ших», — писал он через 10 лет после 19 февраля. «Крепостное
право упразднено, но оно еще не сказало своего последнего сло­
ва, — повторяет Салтыков-Щедрин через 5 лет. — Обыкновен­
но, говоря о нем, разумеют только отношения помещиков к быв­
шим крепостным-людям, но тут только одна капля его... капля
устранена, а крепостное право осталось».
294


И перед самой смертью своей, когда уже был отпраздновал
(вернее, запрещен) 25-летний юбилей 19 февраля, Салтыков
писал:
«Крепостное право проникало не только в отношения между
поместным дворянством и подневольной массой, но и во все во­
обще формы общежития, одинаково втягивая все сословия в
омут унизительного бесправия, всевозможных изворотов лукав­
ства и страха перед перспективою быть ежечасно раздавлен­
ным».
Крепостное право, издыхая, отравило собою и новое время.
Если вы, читатель, в наши дни не живете «перед перспективою
быть ежечасно раздавленным», если ваши права, ваша лич­
ность, ваше слово, ваша совесть ограждены от произвола, то,
конечно, вы не должны соглашаться с Салтыковым, что остатки
крепостного права еще живут. Если же ваша личность не ог­
раждена, то Салтыков и поныне остается прав.
В чем же причина долговечности крепостничества? Не в
самом ли способе его отмены? Салтыков отмечал противоречие:
«Ненавистники реформы являются главными ее исполнителя­
ми, а люди, сочувствующие ей, обзываются коммунистами, ни­
гилистами, революционерами и демагогами и остаются не у
дел».
Другими словами, политическая власть, политическое гос­
подство оставались в руках тех же самых помещиков, которые
со скрежетом зубовным отказывались от власти над собствен­
ными крепостными.
По словам поэта Некрасова, «на место цепей крепостных
люди придумали много других»1. А Салтыков-Щедрин подтвер­
ждал: крепостничество ныне облеклось в мантию консерва­
тизма.
Однако было бы грубой ошибкой думать, что Россия с
1861 года не ушла далеко вперед. Крепостной экономический
строй успел за это время смениться капиталистическим. На мес­
то рабочего, прикрепленного к земле или к помещичьей фаб­
рике, стал пролетарий, отделенный от средств производства.
Все быстрее идет расслоение всего населения на два основ­
ных класса: имущую буржуазию и неимущий пролетариат. Про­
летарий создает теперь все промышленные богатства мира, а
капиталистический строй выковывает непокорную душу своего
будущего могильщика — пролетариата. Различие между душой
крепостного рабочего и нынешнего пролетария — самое важ­
ное различие нашей эпохи от эпохи .крепостного права.
. Чем был крепостной рабочий? Салтыков-Щедрин много вни­
мания уделил этому вопросу. Например, он писал:
«Я видел глаза, которые ничего не могли выражать, кроме
испуга; я слышал поили, которые раздирали сердце, но за ко­
торыми не слышалось ничего, кроме физической боли; я был
295


свидетелем зверских вожделений, которые разгорались исклю­
чительно по поводу куска хлеба».
И демократ Салтыков часто и много описывает, до чего бы­
ли забиты люди, как они были лишены чувства солидарности,
как «толпа развратно и подло хохотала» по случаю избиения
одного из бесправных членов той же бесправной, угнетенной
толпы.
Уже во времена крепостного права зарождался тот русский
пролетариат, который не станет теперь «развратно и подло хо­
хотать» по случаю избиения товарища полицией или хозяином.
Но положение крепостного рабочего было безвыходно, и без­
выходность убивала его душу. В рассказе «Мавруша-новоторка»
Салтыков показывает это.
Маляр Павел был рабочий развитой, обучал даже грамоте
детей своей помещицы. Жил в городах, высылая барыне оброк,
и в Торжке женился на мещанке Мавруше. По закону Мавруша, выйдя замуж за крепостного, сама стала крепостной; она
об этом не подумала.
Вздумалось барыне вытребовать и Павла и Маврушу в де­
ревню. Мавруша тут только поняла, что она с собой сделала.
И в душе ее закипел протест. А барыня негодовала:
— Хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла: по­
звольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! За­
прутся (Павел с Маврушей), да и никого не пускают к себе...
И самовар с собой привезли, чаи да сахары... Дворяне наш­
лись! Вот я возьму да самовар-то и отниму!
По временам барыня призывала Павла и спрашивала:
— Долго ли твоя дворянка будет сложа руки.сидеть?
— Простите ее, барыня! — умолял Павел, становясь на ко­
лени.
— Нет, ты отвечай: долго ли дворянка твоя будет празд­
новать?
— Не умеет она работу работать. Хлебы вот печет.
— Это в неделю-то три-четыре часа? А ты знаешь ли, как
другие работают?
— Знаю, сударыня, да хворая она у меня.
— Вот я эту хворь из нее выбью.
Павел убеждал Маврушу. Она отвечала:
— Не стану я господскую работу работать, не поклонюсь
господам: я вольная!
— А ежели барыня отстегать тебя велит?
— И пускай! Пускай как хотят тиранят, пускай хоть кожу
с живой снимут, — я воли своей не отдам.
Предсказанье Павла сбылось: Маврушу высекли. Но на пер­
вый раз поступили, как они считали, по-отечески: наказывали
не на конюшне, а в девичьей и сечь заставили самого Павла.
С этого и началось расхождение между пролетарием Мавру296


шей и Павлом. Павел согласился сечь жену в угоду барыне,
а Мавруша считала, что он ни за что не должен был согла­
шаться.
Мавруша не покорилась. Долго ее тиранили и голодом мо­
рили. Она отшатнулась от Павла, затосковала и под конец по­
весилась. Дети спросили свою мать-помещицу: когда будут
хоронить Маврушу?
— А вот завтра обернут в рогожу и свезут в болото.
На другой день Маврушино тело, обернутое в дырявую рого­
жу, взвалили на сани и отвезли в болото.
Помещичья власть сломила душу Павла, но не могла сло­
мить души пролетарки Мавруши.
И теперь, когда мы знаем, что крепостничество еще не сов­
сем умерло, мы все же не забудем, что после 19 февраля
1861 года вырос класс пролетариев, который не покорился, как
покорялся Павел. Можно убить или довести до самоубийства
отдельного пролетария, но весь класс пролетариев не убьет ни­
какая сила на свете.
А. Витимский (М. С. Ольминский)
«Правда», 1913, № 41, (245), 19 февраля.

ПО ПОВОДУ ОДНОГО РАССКАЗА
На днях в «Новой рабочей газете»1 был напечатан рассказ
Н. -Тасина «Гришка — социал-демократ». Уголовный арестант
Гришка рассказывает, как он сидел когда-то в одной камере с
политическими и как социал-демократы старались залучить его
в свою партию. В рассказе Гришки кое-что верно (например, о
том, как заключенные социал-демократы помогают друг другу),
но эта капля правды тонет в массе вранья.
Фельетон Н. Тасина вызвал протесты читателей. Один из
этих протестов напечатан в «Правде труда»: тт. булочники, ав­
торы протеста, считают, что рассказ Н. Тасина «по духу своему
направлен против социал-демократии, что таким рассказам мес­
то в черносотенной газете».
Несомненно, что ни Н. Тасин, ни редакция «Н. Р. Г.» не
ожидали такой оценки рассказа. И я думаю, что у них и в мыс­
лях не было путем этого рассказа бороться против социал-де­
мократии. Получается недоразумение, — и я думаю, недоразу­
мение гораздо более серьезное, чем кажется с первого взгляда.
Это — лишь одно из мелких проявлений одного большого «не­
доразумения» последних лет.
Теперь этот факт всем известный, что буржуазные «интел­
лигенты» ушли от рабочего движения; а в 1905 году они кишмя
кишели в нем. Каким образом, в каких литературных формах
произошел этот отлив? Отдельный человек может совершить
297

•


измену и предательство, ничем не прикрашивая своего.посту пка. Но для целого общественного слоя, — да еще для умствен­
но развитого, — необходимы мостики и прикрасы, чтобы и са­
мое предательство было как бы не предательством, а служени­
ем чему-то высокому.
Таким мостиком или прикрасой издавна являлась в истории
теория чистого искусства, искусства для искусства. По этой
теории на первом плане должно быть не содержание, а форма.
И превыше всего ценится «талант». Талантливо — это и зна­
чит, по теории чистого искусства, — прекрасно, благородно,
возвышенно. А в какую сторону направлен талант — до этого,
дескать, нам дела нет. И вот в литературе недавних лет чита­
тели стали ценить «только талант». А талантливыми считались
как раз те произведения, которые помогали совершить преда­
тельство без лишних укоров, совести.
Началось дело с восстановления доброго имени (с реабили­
тации) Иуды Искариота. Рассказ понравился интеллигенции,
уже готовой в душе на иудино дело. После этого большим гряз­
ным потоком полилась иудина беллетристика. Напомню немно­
гое.
Арцыбашев2 в «Санине» оплевывает всякое общественное
дело и, по существу романа, ставит лозунг: «Водку и девку!»
на место лозунга: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Над
свежей могилой социал-демократа Арцыбашев говорит: «Одним
дураком меньше стало!» .И ’.интеллигенция захлебывалась от
восторга, читая «Санина», до небес превознося «талант» Арцы­
башева.
За Арцыбашевым Сологуб 3 в «Навьих чарах» старается изо­
бразить собрания и митинги освободительной эпохи 1905 года
на манер так называемой «собачьей свадьбы». Винниченко при­
равнивал революционеров к лорам и проституткам (рассказ
«Купля»). Куприн лещал, что сокращение рабочего дня поведет
к тому, что все человечество сопьется и передерется «в радост­
но-пьяном безумии» («Королевский парк»).
Почти все беллетристы, чтобы оплевать социал-демократию
и пощекотать похоть читателей, рисовали в голом виде социалдемократок, — непременно «членов комитета» (Куприн, Соло­
губ и др.). А предательствующая .интеллигенция читала все-это
и восхищалась «талантом», — только будто бы талантом!
Рядом со злобным оплевыванием освободительного движения
со стороны беллетристов шло зубоскальство и наглый смех со
стороны фельетонистов и стихотворцев. Вспомните «Сатири­
кон»! Доходило до того, что даже в редакцию «Звезды» осенью
1911 года один фельетонист принес свое зубоскальство по слу­
чаю истории в каторге, стоившей жизни Сазонову и многим
другим заключенным (понятно, что этот фельетонист получил
от ворот поворот).
*

298


Наглый смех этот вызвал в свое время горячий протест со
стороны Максима Горького. В своей статье М. Горький приво­
дит и один из образцов этого подлого^ остроумия, которое мо­
жет рассмешить только человека с иудиной душой или, в луч­
шем случае, человека безнадежно тупого. Вот этот образчик:
Ах, Иуда! злой Иуда!
Продал за тридцать Христа!
Поступил ты очень худо;
Мог бы взять не меньше ста!

Понятно, что иудиным душам поклонников Сологуба, Ар­
цыбашева, Винниченки и: компании такое остроумие было как
раз по сердцу; для них уже не было вопроса, продать или не
продать, а оставался только вопрос, как бы продать подороже...
В наши дни интеллигенция прошлого десятилетия уже за­
кончила свой процесс ухода от рабочих и потому не нуждается
более в «талантливом» оплевывании освободительного движе­
ния. Поблекла- звезда Арцыбашевых и Винниченок. И только,
как- бледные отзвуки недавнего разгула, появляются произведе­
ния вроде «Хаоса» Минского4 или «На ущербе» Р. Григорьева;
Но среди беллетристов остались по традиции навыки «чистого
искусства» и неуместного, бесцельного зубоскальства.
Возвращаясь к рассказу Н. Тасина, мы прежде всего спро­
сим: правы; ли товарищи булочники, говоря, что этому расска­
зу место в черносотенной газете? Я вновь перечитал рассказ,
и—увы! — приходится признать, что во всем рассказе нет ни од­
ной фразы, которая могла бы помешать черносотенной редак­
ции напечатать этот рассказ у себя в газете.
Рядом с беспредметной «красотой» имеется в рассказе Н. Та­
сина и материал для беспардонного зубоскальства, —вроде
коверкания слова «социал-демократ» в слово «социал-домокрад», и возбуждения похоти по отношению к социал-демократке( непременно «члену комитета»): «Господи, думаю, вот бы с
такой, поамуриться, полжисти не пожалел бы».
Но, несмотря на все это, было бы несправедливо приписы­
вать злостные намерения Н. Тасину или редакции «Новой ра­
бочей.- газеты». Тут не злостное намерение, а отрыжка недав­
него прошлого: дело в том, что иудиной беллетристикой увлека­
лись в свое время не только люди с иудиной душой; иные увле­
кались по неразумению: в иудином деле они были склонны
видеть какое-то новое слово.
И маленьким отзвуком этого большого недоразумения явил­
ся рассказ Н. Тасина; «Гришка — социал-демократ». Н. Тасин
хотел быть служителем «чистого искусства», хотел скрыть свое
отношение к рассказу Гришки, хотел быть «объективным». А по­
лучилось то, что' рассказ вносит смуту в умы тех читателей,
которые мало знакомы с социал-демократией. Н*. Тасин только
в одном месте оговаривает, что Гришка врал (будто ему на­
299


значили 100 рублей в месяц). Неосведомленный читатель вправе
подумать, что во всем остальном Гришка не врал.
И нужно пожалеть, что редакция «Н. Р. Г.» не приняла это­
го во внимание. Лозунг чистого искусства обычно является лишь
прикрытием для рыцарей мракобесия, реакции и предательства.
А. Витимский (М. С. Ольминский)

«Правда труда», 1913, № 6, 7 сентября.

ПОХОД ПРОТИВ ГОРЬКОГО
Вся буржуазная печать, и либеральная, и реакционная,
ополчилась против М. Горького. В чем дело? Какое преступле­
ние совершил пролетарский писатель?
Жил в России писатель Ф. М. Достоевский. В молодости он
был склонен к демократизму и даже отбыл каторгу по полити­
ческому делу. Затем круто повернул: стал постоянным сотруд­
ником М. Н. Каткова, отца нынешних черносотенцев.
Как у всякого почти писателя, повернувшего слева напра­
во, есть у Достоевского произведение, где он с особенной
яростью, с злобой ренегата клевещет на деятелей освободитель­
ного движения и оплевывает их. Это произведение — роман
«Бесы».
Есть в Москве Художественный театр. До 1905 года вместе
с интеллигенцией и этот театр выражал прогрессивные настрое­
ния. Теперь, когда интеллигенция почти поголовно предательствует и ренегатствует, Художественный театр не может не пот­
ворствовать ренегатским настроениям; и он решил поставить
«Бесов» в переделке для сцены.
. М. Горький с 1906 года вынужден жить за границей. Он ма­
ло знает теперешнюю Россию; ему трудно представить себе, до
какой степени за эти годы переродилось «интеллигентное» об­
щество. И он выступил с протестом против постановки этой
пьесы в Художественном театре. Он думал, что его поймут. Он
посмел выступить против Достоевского.
И все буржуазно-интеллигентное общество взвыло: заголо­
сила «Речь»1, всхлипнули «Русские Ведомости»2; конечно, и
«Новое Время» не упустило случая. Либералы объединились с
нововременцами. Все против М. Горького!
Но я не буду говорить ни о либералах, ни о нововременцах.
Я остановлюсь только на демократической газете «День»3.
В «Дне» от 1 октября помещена анонимная статья «М. Горь­
кий и Художественный театр». Автор приводит свои беседы с
бывшим почти народником Горнфельдом, почти марксистом
Батюшковым и с никогда ничем не бывшим Ф. Сологубом.
Послушаем этих бывших людей, устами которых редакция
«Дня» посрамляет М. Горького. Горнфельд говорит, между про­
чим:
300.


«Достоевский велик, несмотря на свою реакционность, не­
смотря на неблагородство «Бесов» с их злобной Карикатурой
на Тургенева, несмотря на его антисемитизм, несмотря на бо­
лезненные эксцессы его художественного темперамента. А вели­
кое в искусстве несет в себе самоисцеляющую силу. Все минется — особенно политические и полемические наросты на мо­
гучем теле художественного творения, одна правда останется.
Этой правды — не только правды познания, но и правды мо­
ральной — так много в «Бесах», как и во всем Достоевском,
что отрицание ее может быть лишь свидетельством о печальной
слепоте».
Действительно, «великое в искусстве несет в себе самоисце­
ляющую силу». Но когда? Безусловно, только тогда, когда «все
минется». Да еще, добавим от себя, когда в основе произведе­
ния искусства, в конце концов, лежит Человечность, а не чело­
веконенавистничество.
Не станем спорить о том, чего больше в «Бесах»: человеч­
ности или человеконенавистничества. Спросим себя только, —
все ли «минуло» из того, за что превозносили Достоевского тог­
дашние черносотенцы? Возьмем опять-таки лишь то, на что ука­
зывает нам Горнфельд.
Достоевский реакционен, признает Горнфельд. Что же, ми­
нула ли уже, отошла ли в прошлое та реакция, которая царила
перед Достоевским? Горнфельд, очевидно, думает, что отошла
в прошлое. Это — центральный пункт, основная причина рене­
гатства Горнфельдов и остальной интеллигенции.
Несомненно, реакция теперь в меньшей, чем тогда, мере ду­
шит буржуазное общество. А каково положение пролетариата,
крестьянства? До них нет дела интеллигенции. Интеллигенция
готова удовлетвориться подачками и объединиться (если ее по­
манят пальцем) с реакцией против пролетариата, — в этом ос­
новная причина как прощения Достоевскому его реакционно­
сти, так и озлобления против М. Горького.
Горнфельд выражается мягко, признавая «неблагородство»
«Бесов», вместо того чтобы употребить более прямое слово.
И он прощает Достоевскому «неблагородство». Еще бы!
Разве есть хоть капля благородства в нынешнем ренегатст­
ве интеллигенции? И «неблагородство», как видите, совсем еще
не «минуло».
Горнфельд прощает Достоевскому и его антисемитизм, —
не потому ли, что антисемитизм отошел в прошлое?
До какой, действительно, степени падения и «неблагородст­
ва» нужно было опуститься Горнфельду и прочим защитникам
Достоевского, чтобы дойти до превознесения антисемита в дни
Бейлиса!4
И полюбуйтесь, читатель-рабочий, на редакцию газеты
«День»: на одной странице она распинается против кровавого
301.


навета, а на другой, в том же номере, в разгаре дней Бейлиса,
выступает на защиту антисемита.
Когда против М. Горького, на защиту юдофоба Достоевско­
го ополчается «Новое Время», — дело понятное, дело ясное, го­
ворить не о чем. Но когда то же делают «бывшие люди» из
«Дня», это заставляет задуматься.
Почему они стоят за Достоевского? Потому, говорят они,
что Достоевский талант. Вот уже несколько лет нам твердят,
что выше всего на свете — талант. Является вопрос: а что если
бы на процессе Бейлиса Шмаков и Замысловский вели себя та­
лантливо, а защита Бейлиса была бесталанна? Очевидно, по­
клонники таланта стали бы на сторону Шмаковых!
— Это клевета! — воскликнет здесь наш читатель-интелли­
гент.
— Побольше спокойствия: не подражайте Випперу! — от­
вечу я. — Ведь если вы на все лады твердите, что превыше все­
го — талант, то я вправе думать, что вы будете последователь­
ны, верны самим себе и в случае бесталанности защитников
Бейлиса должны будете стать на сторону Шмакова и Замысловского. И я убежден, что, будь обвинение Бейлиса представлено
«талантливо», огромное количество теперешней интеллигенции
действительно стало бы на сторону обвинителей.
Из всего, что наговорил Горнфельд, можно согласиться с
его словами:
«Противники Горького уже перегнули палку в противопо­
ложную сторону, — появились уже гаденькие слова о какой-то
творимой им цензуре, — тогда как его мнение есть только сво­
бодное мнение писателя, никого не насилующее и доступное
спору».
Вслед за изложением мнения Горнфельда в той же статье
«Дня» идет заявление Ф. Сологуба, будто М. Горький в своем
протесте «принимает позу городового», то есть «творит цензу­
ру», как выразился Горнфельд.
Горнфельд — писатель деликатный. Его нельзя упрекнуть
в грубости, как упрекают нашего брата — сотрудника рабочей
газеты. Позвольте же и нам употреблять слово «гаденький»
вслед за Горнфельдом.
Сологуб употребил гаденькое выражение о цензуре, о позе
городового. Но гаденькие слова являются лишь выражением га­
деньких мыслей гаденькой души. "И, зная писания Сологуба,
нельзя цридумать 'более удачного определения, чем сказать, что
Сологуб — гаденький писатель.
В своем отношении к освободительному движению он — га­
денький писатель.
В своем отношении к женщине он — гаденький писатель.
В каждом своем романе, в каждом выпуске рассказов, в
каждом сборнике стихов Сологуб — гаденький писатель.
302


Нет охоты, да и не стоит мараться в гаденьких рассуждени­
ях этого гаденького писателя, выступившего против М. Горь­
кого, Отмечу лишь одно восклицание Сологуба:
«Разве можно допустить, — восклицает он, — что идеоло­
гия рабочих относится отрицательно к произведениям искус­
ства?»
В самом этом вопросе уже заключается гаденькая клевета,
достойная гаденького писателя: ведь речь-то шла вовсе не о
произведениях искусства вообще, а. об определенном авторе!
В статье «Дня» есть еще заявление Ф. Д. Батюшкова. Юпи­
тер сердится, — только и можно сказать о Батюшкове.
Как видит читатель, на вопросе о Достоевском столкнулись
два мира: пролетарский мир в лице М. Горького выступил про­
тив соглашения с реакцией, против антисемитизма, против не­
благородства человеческой души. И против него — другой мир,
готовый обниматься и с реакцией, и с антисемитизмом, гото­
вый продать свое «благородство души» первому, кто пожелает
■выступить покупателем.
На этом примере рабочие должны учиться понимать те, да­
леко не благородные, вожделения, которые обычно кроются под
пышными фразами о святости искусства и о чистом искусстве.
А. Витимский (М. С. Ольминский)

«За Правду», 1913, № 3, 4 октября.

ИСКУССТВО И Ф. СОЛОГУБ
Поход против М, Горького, начатый буржуазной печатью,
вновь ставит вопрос об искусстве, о ценности произведений ис­
кусства самих по себе, независимо от их содержания, то есть
вопрос о чистом искусстве. Это — большой вопрос. Всего не
скажешь в одной газетной статье. И я хочу лишь на одномдвух примерах показать разницу между чистым и, если хотите,
нечистым искусством.
Некрасова еще никто никогда не оскорблял обвинением в
служении чистому искусству. Посмотрим же, как относился Не­
красов, например, к женщине, выброшенной на улицу.
Нет! Тебе состраданья не встретить,
Нищеты и несчастия дочь!

«Свет тебя предает поруганью», — в негодованьи на этот
свет восклицает поэт и спрашивает:
Кто ж защитит тебя? Все без изъятья
. Именем страшным тебя назовут,
Только во мне шевельнутся проклятья...

И вы., знаете, что поэт от всей души, называет эту жен­
щину:
303


Друг, беззащитный, больной и бездомный.

Некрасов — не поэт чистого искусства, а поэт мести и печа­
ли, живой крови и той любви, что клеймит злодея и глупца.
Теперь возьмем для сравнения поэта чистого искусства, на­
пример Федора Сологуба. Его уже увенчали лавровым венком;
ему современники «при жизни памятник готовят». Как же от­
носится Сологуб к «другу беззащитному»? Вот целиком его сти­
хотворение:
ТРИ ДЕВЫ
На улице столичной
Стоял кирпичный дом,
И жил весьма приличный
Народ, конечно, в нем.
В мансардочке унылой
Три девы жили там.
Им очень близко было
К веселым небесам.
Блондиночка курсистка,
Шатеночка модистка.
Брюнеточка садистка, —
Три девы жили там. Не злились, не бранились,
Любили свой чердак,
Немножко веселились,
Трудились кое-как.
Курсистка не спешила
На лекции ходить,
Модистка не любила
Под праздник долго шпть,
Садистка не садила
Прекрасные цветы
И юноше внушила
Любовные мечты.

Курсистка, что ни праздник,
Ходила в Эрмитаж.
Сосед ее — лабазник
За нею шел туда ж.
На нем пиджак лиловый.
На ней пунцовый бант
И прочие обновы
Там видывал Рембрандт.
Модистка завивалась
И, в зеркало взглянув,
Под праздник отправлялась
В театр веселый «Буфф».
Встречал там эту дуру
Любитель-фотограф,
Для снимочков натуру
В модистке отыскав.
Садистка с инженером
В семейный мчалась сад,

304


Училась там манерам
И ела виноград.
Она была бы рада
В саду и спать меж роз,
Но инженер из сада
Ее на дрожках вез.
Вот в том и вся отрада
Тем девушкам дана!
Чего ж еще им надо.
Какого же рожна?

В этом стихотворении перед вами во всей красе поэт «чисто­
го искусства» Сологуб, — не то подвыпивший буржуазный сав­
рас, не то плюгавый и похотливый «культурный» старикашка, —
во всяком случае представитель того «света», который «предает
поруганью» «беззащитного друга».
Стихотворение «Три девы» — грязное в нравственном отно­
шении произведение. Но не удивляйтесь, читатель, этому: всетаки оно — произведение «чистого» искусства. С названием
здесь произошло то же, что и с названием политических партий:
грязь свойственна «чистому» искусству в неменьшей мере, чем
коварство и корысть, неправда и неправота свойственны «прав ы м» политическим партиям.
Но, конечно, не во всяком произведении чистого искусства
непременно имеется грязь. Зато почти в каждом можно подме­
тить уклон к «свету, предающему поруганью» бедняка, к миру
«правых» партий. Вот, к примеру, совсем чистый, красивый и
на вид безобидный стих:
И девы розами цветут.

Это сказал поэт, воспевая Москву времен крепостного пра­
ва; этот стих безусловно относится к области чистого искусства.
Однако нашелся демократ, который прибавил:
’А девок розгами секут.

Напоминание о положении крепостных крестьян явилось,
конечно, великим оскорблением «святого», «чистого» искус­
ства.
Возвышает ли людей «чистое» искусство? Это — опять во­
прос очень сложный. И здесь я отмечу лишь одну его сторону,
часто забываемую. Забывают, что под влиянием произведения
искусства человек может сам себя считать возвысившимся, а
на самом деле стать хуже, принизиться.
Например, у помещицы, секшей «девок», могла проснуться
совесть. Но вот она умилилась над тем, что у ее дочек щеки «ро­
зами цветут»; в этой красоте и здоровье дочек она найдет оп­
равдание своей деятельности, повысится в собственных глазах
и пуще прежнего станет сечь направо и налево.
305


Или покупатель жепского тела прочтет Некрасова, увидит
гадость дел своих и понизится^ в собственном мнении, а на
самом деле станет лучше; но затем начитается Сологубов и, с
успокоенной совестью, гоголем пойдет по Невскому, выбирая
жертву: он повысился под влиянием Сологуба в собственных
глазах, хотя на деле стал хуже.
Этими противоречиями объясняется, например, и тот факт,
что люди, перебегающие из стана «погибающих за великое де­
ло любви» в стан «ликующих, праздно болтающих, обагряющих
руки в крови», обыкновенно становятся ярыми поклонниками
чистого искусства.
Благоговея благомольно
Перед святыней красоты, —

они успешнее гасят свою мысль, убивают в себе остатки чест­
ности и достигают забвения о тех, кто погибает.
Но, повторяю, вопрос о влиянии чистого искусства — во­
прос очень сложный. Ведь, например, сознательный рабочий и
без подсказки почувствует связь между «розами» на лицах де­
тей эксплуататора и бескровностью лиц детей пролетария. Точ­
но так же рабочий естественно испытывает чувство гадливости
по отношению к слюнявому Сологубу с его «шатеночкой-модисткой» и легче поймет тот мир, что венчает лаврами Сологуба.
Однако действительное удовлетворение пролетарий получит
не от описания того, как помещичьи дочки «розами цветут», а
скорее от «музы мести и печали», повествующей о том, как «де­
вок розгами секут».
Поклонники чистого искусства считают, например, Некра­
сова стоящим вне пределов искусства, и тем самым уже они
дают нам право делать между деятелями искусства выбор, про­
изводить чистку в ворохе произведений искусства и признавать
ценными лишь те из них, которые мы сами, по размышлению
и чувству, считаем для себя ценными.
Произведя такую чистку, мы уже, — даже не соглашаясь с
Виктором Гюго, будто искусство дает свободу, — все же с не­
изменным волнением будем перечитывать его гимн искусству:
Искусство — молния средь бури;
Оно же — ясный блеск лазури,
Когда уж нет на небе туч!
И как звезда в нем золотая,
Чело народа украшая,
Искусство — славы яркий луч!
Искусство — гимн земли священной;
Звучит тот гимн по всей вселенной!
Пленяет город им леса,
Пленяет юноша им деву,
И вторят дивному напеву
Любви невинной голоса.
306


Искусство — мысль; и в край из края
Стремясь и цепи разбивая,
Повсюду свет ее проник,
Порабощенному народу
Искусство вновь дает свободу,
Народ свободный им велик! 1
А. Витимский (М. С. Ольминский)
«За Правду», 1913, 10 октября.

САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН
Пролетариат верит в будущее. Он угнетен, обездолен. Но он
знает, что будущее принадлежит ему. «Потерять он может толь­
ко цепи, завоюет же он весь мир».
В поисках будущего пролетариат уясняет себе тот справед­
ливый общественный строй, при котором не будет ни эксплуа­
тации, ни угнетения человека человеком. Это — строй идеаль­
ный; а служение наилучшему будущему есть служение идеа­
лам.
Классы, уже достигнувшие господства, напротив, боятся
будущего, боятся потери своего права на эксплуатацию и угне­
тение. Поэтому они — враги и ненавистники всяких идеалов.
Понятно, что и писатели, ставившие своей целью борьбу за
идеалы, ненавистны господствующим классам и дороги проле­
тариату.
Одним из самых ярких борцов за идеалы является Салты­
ков-Щедрин.
Общество без идеалов представлялось Щедрину «массой
бродячих элементов»; это или совсем безнадежное общество или
же еще не вышедшее из доисторической эпохи. Вопрос об об­
щественных симпатиях и идеалах становится, по Щедрину, един­
ственным исходным пунктом для оценки людей. Отсутствие идеа­
лов означает низменность стремлений.
Когда идеалы меркнут, жить становится мучительно; оста­
ется только бороться и погибать: это избавит от душевной пус­
тоты и наполнит сердце сознанием исполненного долга, ибо не
все лучи света погибнут, а часть их прорежет мрак и даст ис­
ходную точку для грядущего обновления.
Лучшая часть жизни Щедрина, по его признанию, заключа­
лась в борьбе за идеалы, за будущее. «Не погрязайте в подроб­
ностях настоящего, но воспитывайте в себе идеалы будущего,
ибо это — солнечные лучи, без которых мир обратился бы в
камень. Не давайте окаменеть и сердцам вашим! Вглядывай­
тесь часто и пристально в светящиеся точки будущего: они не
оторваны от прошлого и настоящего, а являются результатом
всего лучшего и человечного».
, Создавая идеалы будущего, мысль отсекает все злые и тем­
ные стороны, под игом которых изнывает человечество. Служе­
307


ние идеалам дает убежище от всевозможных невзгод, от злобы
и безобразия.
Что такое жизнь без идеалов? Это — «совокупность развра­
щающих мелочей, и только!»
По Щедрину, ненавистник идеалов — Негодяй. Породила
Негодяя современная умственная и нравственная муть, а укре­
пило его шкурное малодушие. Бесстыжими глазами взирает
на все Негодяй. Если вы скажете ему:
— Человеческое общество не может питаться одной изменой,
оно обязано сеять семена будущего!
То Негодяй ответит:
— Будущее может занимать только опасных мечтателей.
Человек должен руководиться не требованиями разума и совес­
ти, которые увлекают его на путь идеалов, а скромным охрани­
тельным инстинктом.
Рядом, в одних рядах с Негодяем, стоят господа Молчалины, устроители одной своей личной жизни, герои умеренности
и аккуратности.
Молчалины порождены приниженностью, робостью, заби­
тостью. Пускай кровь льется рекой, пусть человечество погря­
зает в пучине духовной и нравственной нищеты — ни до чего
нет дела служителям своего личного «я», — лишь бы не были
задеты их мелкие интересы, составляющие область умеренно­
сти и аккуратности; для защиты этих мелких интересов Молча­
лины допускают все средства: унижение, злобу, месть, преда­
тельство.
Молчалины и Негодяи называют идеалы мечтаниями, уто­
пиями, бреднями. Щедрин им возражает:
— До сих пор раздаются обвинения в бреднях. Неужели мы
еще недостаточно измельчали и опошлели? Неужели мы мало
кричали: не нужно широких задач? Мы до такой степени вос­
чувствовали, что нигде, кроме навозной кучи, уже и не чаем
обрести жемчужное зерно!
— Слово «утопия» наводит страх на тех, кому нужны страш­
ные слова, чтобы скрыть свою духовную нищету. Во всяком бла­
гоустроенном обществе полагаются: воры, доносчики, лицемеры,
клеветники, грабители; а прочее — все утопия! Как ни восста­
вайте против утопий, а без них плодотворная умственная жизнь
невозможна. Разум заглядывает вперед. В этом вся тайна ус­
пехов человечества. Нужно только, чтобы утопия не была отор­
вана от жизни и не погружалась в подробности.
Специально о молодежи Щедрин добавлял:
— Кто в двадцать лет не желал и не стремился к общему
возрождению, про того трудно даже сказать, что у него было
когда-нибудь сердце, способное сочувствовать и сострадать.
И о мечтаниях:
— Они неизбежны; без них самое представление о молодо­
308


сти не может считаться правильным. Противники «мечтаний» и
защитники «дела» рожна требуют. Говорить, критиковать, мыс­
лить — мечтание! Но в таком случае зачем же сами они гово­
рят, а не мычат?
Каким же способом следует служить идеалу? Нужно ли ста­
вить задачу во всей ее полноте и идти к цели прямо совсем сво­
ей дорогой? Или полезнее смотреть по сторонам, идти на ус­
тупки, на соглашения с отжившим миром?
— Не вдруг! — говорят многие. Но, твердя это, — возра­
жает Щедрин, — можно при одних словах и остаться.
— Наше время не время широких задач, — провозглашали
либеральные политики.
— Разве это не довольно погано? — возражал Щедрин. —
И это говорится в такую минуту, когда ни широким, ни каким
задачам доступа в. литературу нет! Растолкуй, что это такое:
отупелость, отвиливание или просто грубость? Тут и скудоумие,
и распутство, и желание сказать нечто приятное!
По поводу сужения задач Щедрин писал:
— Не обеспечив широкой и прочной постановки вопросов, мы
тем самым лишаем себя возможности свободно обсуждать и
подробности. В результате — или беспутное блуждание без це­
ли и плана, или беспрерывный выход из тех границ, которые
мы сами себе назначили... При таких условиях первоначальная
горячка деятельности должна уступать место равнодушию.
А по поводу проповеди уступок Щедрин отрезал:
— Люди, деятельность которых основана на уступках и
нравственном сводничестве, не уважаются.
В одном из рассказов выведен писатель Крамольников1, ко­
торый говорит о.себе в минуту раскаяния:
— Я искал чистых струй, а вместо того удовлетворялся сло­
вами: подождите! погодите! Я повторял: наше время —■ не вре­
мя широких задач! Я был малодушен. Мало того: я был посты­
ден! Я изменил большим убеждениям и примирился с малыми.
Это нечестно! Вместо того, чтобы идти широким, вольным пу­
тем, я предпочел окольные тропинки; вместо того, чтобы всту­
пить воротами, я удовольствовался заглядыванием в щелку... как
раб! Я думал, что это знаменует мудрость, а на поверку вышло,
что это была громадная, непоправимая глупость... Я был не
только постыден, но и глуп. Глуп — это больнее всего!.. К со­
жалению, многие из вас думают, что можно до такой степени
умалиться, стушеваться, исчезнуть, что самая суровая действи­
тельность не выдержит и поступится хоть забвением. Тщетная
надежда! Вы надеетесь, что норы, в которые вы спрятались, не
выдадут вас. Выдадут, господа! Стыдитесь! Вспомните, что вы
люди! Вспомните, что в известных случаях отсутствие мужест­
ва равносильно предательству!
Щедрин был великим художником. Его сила заключалась в
309


сатирическом и беллетристическом таланте. Но эта сила уве­
личилась вдесятеро его убежденностью, тем, что он писал не
ради писания, а боролся за будущее, отдавал свой талант на
служение идеалу.
Во имя идеала он беспощадно отрицал старый мир гнета и
эксплуатации, и. презирал всякую попытку уступок, протестовал
против урезывания задач и против окольных путей: лучше ги­
бель, чем отступничество или умаление, своих идеалов.
Такова основа щедринской беллетристики, щедринской са­
тиры. Понятно поэтому, что Щедрин не мог относиться мягко, к
уступчивости, и половинчатости либералов.
Но о либералах — в следующий раз.
А. Витимский (М. С. Ольминский)

«Путь Правды», 1914, №.'72, 27 апреля.

ВОЗРОЖДЕНИЕ РЕАЛИЗМА
В нашей художественной литературе ныне замечается неко­
торый- уклон, в сторону реализма. Писателей, изображающих
«грубую жизнь», теперь гораздо больше, чем было в недавние
годы. М. Горький, гр. А. Толстой, Бунин, Шмелев, Сургучев и
др. рисуют в своих произведениях не «сказочные- дали», не та­
инственных «таитян», а подлинную русскую жизнь со всеми ее
ужасами,: повседневной обыденщиной. Даже Сергеев-Ценский—
один из бывших и несомненно наиболее талантливых русских
декадентов — ныне определенно идет к реализму. Своеобраз­
ным жизнерадостным мироощущением проникнуты все его пос­
ледние произведения.
Реалисты — художники жизни — были, конечно, и раньше.
Некоторые из отмеченных писателей начали свою деятельность
уже давно. Однако русское «общество» в то время их мало за­
мечало. Более того: оно их не признавало. Достаточно вспом­
нить отношение к Максиму Горькому.
Реакция, разгром общественных сил сковали в эту пору
мысль, порывы и чувства русского так называемого «интелли­
гентного» общества. И на литературной арене властвовали
гг. Каменские, Арцыбашевы, Чулковы и пр. с. их манерным^
крикливым творчеством. Все они отрицали-жизнь, либо же по­
нимали ее однобоко. Писатели-декаденты стремились создать
над «бушующей жизнью» «сладостные легенды», об «очарова­
тельном и прекрасном» (Сологуб. Творимая легенда). Правда,
этот «очаровательный» мир при ближайшем наблюдении ока­
зывался весьма скучным буржуазным уголком^ где люди твори­
ли мелкие подлости и мелкий разврат... «Таинственные маль­
чики», голые и полуголые' девушки, борьба полов — вот темы
декадентов. Александрийская, лесбийская любовь и многие дру­
гие виды половых извращений процветали в той идеальной «ска­
310


зочной» стране, которую рисовали русские декаденты как сла­
достную легенду.
В эту пору героями считались офицеры, дегенераты из выс­
ших слоев, вырождающиеся аристократы. Народились писатели,
которые специализировались на’том, что искусно раскрашивали
и восхваляли старый русский помещичий мир.
Теперь, в наши дни, весь этот угар как бы проходит. Обще­
ственная атмосфера как будто очищается. Ан[атолия] Камен­
ского1 забыли. Арцыбашев уже считается скучным; «свои чита­
тели» у Арцыбашева есть, конечно, и теперь, но круг их более
ограничен и узок, чем прежде.
Ныне демократическими кругами общества с большим ин­
тересом читаются именно реалисты. Даже Некрасов, которого
одно время считали «скучным публицистом», теперь не кажется
более таковым. О нем с сочувствием говорит-даже Мережков­
ский.
Излишне доказывать, что общественный сдвиг является в
большой мере результатом подъема рабочего движения. Проле­
тариат — единственный класс в русском обществе, -который
вновь выдвинул жизненные задачи и цели...
И вот именно теперь художники-реалисты приобрели и при­
обретают большое общественное значение.
Несомненно, многие из этих писателей чужды рабочему дви­
жению и идеологии пролетариата. Однако, несмотря на это,
своим творчеством, своими исканиями они выражают новый
сдвиг общественных сил, возврат демократических кругов об­
щества к жизни...
Вот почему русские декаденты склонны рассматривать реа­
лизм в связи с марксизмом. Вот почему они страстно, порой
даже злобно критикуют реалистов, ибо в них они видят отго­
лосок нового движения.
Последние выступления русских декадентов на литератур­
ных собеседованиях показали это неопровержимым образом.
Я здесь коснусь только одного из этих собраний.
В зале Калашниковской биржи на днях был организован де­
кадентами «диспут».
Гг. Сологубы, Аничковы, Вяч. Ивановы кричали здесь о «по­
беде» символизма и с истеричными выкриками громили реали­
стов и людей, «говорящих о -рабочем движении» (слова Анич­
кова) .
Г. Аничков проговорился. Гг. декаденты именно потому и
борются против оживающего реализма, что чувствуют в нем
отражение силы рабочего движения. Они чувствуют, что их
пошлая «творимая легенда» меркнет и исчезает перед творимой
пролетариатом жизнью.
М. Калинин (К- Еремеев)

«Путь Правды», 1914, № 5, 26 января.

311


«СКАЗКИ»
МАКСИМА ГОРЬКОГО
(М. Горький. «Сказки». М., 1913 г.)

«Нет сказок лучше тех, которые создает сама жизнь».
Это — слова Андерсена, которые М. Горький приводит на
обложке своей книги. Этими словами он характеризует как ос­
новной мотив всех «сказок», так и отчасти свое мироощущение.
Если для декадента-поэта подлинная жизнь всегда груба, груба
даже, когда «бушует в яростном пожаре», то для Горького
именно эта «грубая» жизнь обаятельна и полна своеобразной
поэзии. Как ваятель жизни он ищет прекрасное в самой же
жизни. И вот в «Сказках» начерчены контуры этого «сказочно­
го», существующего в «грубой» действительности, творимого
жизнью...
Основной фон сказок — солнечная Италия, которая издав­
на рисовалась и рисуется как «вечно-молодая» и «счастливая»...
Но в «Сказках» Горького нет подобного слепого поклонения
Италии. То, что набросано им, очень часто рисует даже тене­
вые стороны жизни далеких от нас жителей «счастливой» Ита­
лии.
Нет в «Сказках» Горького всегда обаятельных и обязатель­
но умных, прекрасных аристократов, нет и интеллигентов с лу­
кавой душой и неопределенными устремлениями. Лица некото­
рых представителей привилегированных классов только мель­
кают в очерках Горького.
Главный «герой» сказок тот, кто своей богатой жизнью и
всеми своими стремлениями окрашивает жизнь сказочными лу­
чами, — народ. О нем только Горький и говорит. Все чувства,
повседневные стремления, своеобразные переживания различ­
ных групп трудящегося итальянского народа любовно охарак­
теризованы М. Горьким в ряде ярких очерков. Пастухи, кресть­
яне, моряки, рабочие проходят стройными рядами и восхваляют
жизнь, красоту ее. Отчаяния, глубокого пессимизма мы не ви­
дим. И это несмотря на то, что народу итальянскому живется
нелегко, несмотря на тяжелые экономические условия... Порой
кажется, что этот народ близок нам и давно знаком, ибо слиш­
ком родственны переживания, стремления его русскому на­
роду.
Власть традиции и борьба отдельных членов общества про­
тив этой традиции, угнетающей стремления и порывы их, глу­
бокие религиозные переживания и одновременно критическое,
отрицательное отношение к религии со стороны передовых эле­
ментов народа, непосредственное проявление всех чувств — не­
нависти и любви — все это знакомо нам как будто давно. Нам
знакомы и те поэты-мыслители — рабочие, которые вдумчиво и
312


критически относятся к явлениям родной действительности и
говорят о новом, будущем мире...
Все эти яркие явления — те «сказки жизни», которых дека­
денты-поэты или не замечают, или не хотят заметить.
Горький видит это «сказочное» в действительности и отте­
няет на ярком фоне светлого неба и голубого моря солнечной
Италии. Я не буду здесь подробно останавливаться на том, от­
меченном уже многими факте, что Горький в своих сказках
очень часто дает не бесстрастные художественные воплощения,
а горячие «односторонние», охваченные глубоким экстазом пуб­
лицистические статьи. Действительно, в своих сказках Горький
очень часто является проповедником новой правды... Он как
бы рисует или пытается начертить некоторые особенности пси­
хики «новых людей», борющихся в современном обществе за
новую правду...
Его проповедь жизнерадостного мировоззрения и братской
любви ярко окрашивает определенными тонами все его сказки.
М. Калинин (К. Еремеев)

«Путь Правды», 1914, № 20, 23 февраля.

СБОРНИК
ПРОЛЕТАРСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ
(С предисловием Максима Горького.
Изд. «Прибой», 1914, 168 стр. Ц. 40 к.)
I

Искусство — отражение жизни. Это положение ныне уже яв­
ляется до того бесспорным, что редко кем опровергается. Как
творчество реалистов, так и вообще все произведения импрес­
сионистов, декадентов различных направлений неразрывно свя­
заны с конкретной жизнью..
Даже те из поэтов, которые создают фантастические гре­
зы или рисуют сказочные дали незнакомых' стран, не могут
оторваться от действительности. Их грезы всегда отображают
психологию и идеалы того или иного класса, той или иной со­
циальной группы. Так, например, декаденты в своих произведе­
ниях отражают психологию умирающей буржуазии. Капитали­
стическое общество для них является вечным правопорядком с
непоколебимыми устоями. Поэтому даже в грезах своих эти
художники рисуют контуры лишь более прикрашенного, идеа­
лизированного буржуазного мира. По существу же все они все­
гда обосновывают сегодняшнюю грубо животную жизнь бур­
жуа, его половые — эротические похождения.
Правда, весьма часто эти же художники грустят, иногда
313


даже мрачно рассуждают о судьбах мира. Но это нытье уже
неизбежный результат индивидуалистически-эгоистического ми­
ровоззрения. У всех художников умирающих классов проповедь
безмерной половой вакханалии и животной жизни всегда соче­
талась с проповедью мрачного пессимизма и самоубийства.
Совершенно другая психология у борющихся общественных
групп. Иное мироощущение у классов, шествующих вперед и
заинтересованных в создании нового строя. Поэты этих групп
являются неумолимыми критиками всего старого и зовут впе­
ред, к борьбе за светлое будущее.
В современном обществе таким классом является пролета­
риат. Идеология пролетариата единственно передовая, ибо она
стремится, опираясь на законы социального развития, переуст­
роить весь старый мир. В произведениях пролетарских художни­
ков ярко отражается это новое умонастроение. Рабочие-поэты
зорко подмечают все характерные явления современности и ри­
суют размашистыми, но глубоко правдивыми красками.
Они не относятся к капитализму и городам так, как относи­
лись и относятся мелкобуржуазные художники. Пролетарских
художников часто даже вдохновляет яркая картина современ­
ных мощных городов с их бесчисленными зданиями, кипучей
жизнью й громадами-фабриками. Но у них нет и той апологии
капитализма, городов, которую мы видим у буржуазных худож­
ников. Пролетарские поэты ясно видят и сознают, что современ­
ный город — арена 'борьбы, кипучий центр скоплений освобо­
дительных армий, борющихся за новый мир.
Они зорко подмечают «гримасы города» — группы голодных
и безработных в рабочих кварталах, тени проституток на ули­
цах... Тогда как буржуазный поэт, рисуя ужасы современности,
примиряется с ними как с фатальными, вечно неизбежными
явлениями, пролетарский художник всегда отмечает те социаль­
ные условия и моменты, которые вызывают все эти явления.
В то время как буржуазный художник рисует войны, половую
вакханалию, ужасы современности со смятенной душой — без
негодования, пролетарский художник резко оттеняет свое не­
годование, возмущение.
Нам говорят,'что, поступая подобным образом, пролетарский
художник неизбежно создает одни лишь тенденциозные кар­
тины действительности. Но на это можно ответить, что столь
же тенденциозны произведения буржуазных художников. По­
следние, правда, не протестуют и не зовут к борьбе. Но по су­
ществу они так же тенденциозны, ибо в своих произведениях
всегда проводят свои определенные суждения. В лучшем случае
эти художники плачут, либо же с глубокомысленным видом
ноют. Таковыми являются многие из декадентов. Католические
стихи Поля Верлэна, своеобразная психология Эдгара По, ту­
манные ламентации Андрея Белого — несомненная публици­
314


стика, окрашивающая определенной тенденцией их произве­
дения.
Поэтому и пролетарских художников нужно считать «тен­
денциозными» ровно столько же, сколько буржуазных.
Содержание же пролетарского творчества неизмеримо слож­
нее и богаче буржуазного. Оно может и должно захватить всю
подлинную, реальную жизнь современного общества. Вся
жизнь человека и общества, психология различных групп, ин­
дивидуальные и общественные переживания человека, все ха­
рактерные явления современности — вот тот богатый материал,
который может составить содержание пролетарского творчест­
ва. Конечно, в указанном направлении пока что мало сделано.
Но нельзя забывать и того, что и пролетарских поэтов в силу
общественных условий было не особенно много. Только в пос­
ледние годы умножилось их число. С ростом освободительного
движения пролетариата еще больше расширятся их ряды.
Отчетливо это мы. замечаем в нынешней России, где число
художников-рабочих, так велико, как ни в одной из стран Запа­
да. В предисловии к вышедшему на днях «Первому пролетар­
скому сборнику» М. Горький полагает, что главную роль в этом
играет «историческая и политическая юность русского народа,
русского пролетариата»... «Юность, — отмечает М. Горький, —
всегда более чутка к впечатлениям бытия и более идеалистич­
на социально; почвой социального идеализма является у моло­
дой нации,, у молодого класса ощущение своей силы, еще не из­
расходованной на практические опыты социального переустрой­
ства». Я бы добавил к этому еще следующее. В странах поли­
тически свободных, в странах, где существует свобода союзов,
стачек, печати и т. д., все живые молодые силы пролетариата
неизбежно направляются в сторону политической борьбы. У нас
этого не может быть в силу господства определенных полити­
ческих условий. Но, несмотря на последние, у нас все же теперь
существует вполне осознавший свои интересы и свою истори­
ческую миссию сплоченный и могущественный пролетариат.
Вся: непроявленная энергия этого пролетариата ищет выхода.
И вот, одной из форм, в которую выливается и энергия передо­
вых групп русского пролетариата, является литературная дея­
тельность.
II

Все. молодые литераторы-рабочие группировались вокруг
«Правды». Они же выделили из своей среды ту группу худож­
ников-пролетариев, которые ныне выступали сплоченно в отме­
ченном выше «Первом пролетарском сборнике». Для характе­
ристики: пролетарской литературы и в особенности тех возмож­
ностей, которые кроются в ней, сборхчик этот дает богатый и
незаменимый материал.
315


Главным героем у пролетарских художников является тот
класс, с которым они сами связаны неразрывными родственны­
ми узами. Не отдельные люди, не единичные личности, а именно
масса, народ, весь пролетариат. И это одна из характерных
особенностей пролетарских художников. Для них отдельная
личность —• лишь винтик одного общего механизма. Рассмат­
ривая так все общество, поэт-рабочий себя также считает лишь
частью целого — «рядовым пролетарского строя», по образно­
му выражению поэта Вал. Кичуйского. Стихотворение послед­
него определенно оттеняет указанную особенность:
Я поэт бедноты, угнетенных певец,
Я поэт незаметного в массе героя,
Острый меч для холодных и черствых сердец.
Рядовой пролетарского строя.

Такими поэтами и являются все сотрудники «Первого проле­
тарского сборника». Все они воспевают именно «незаметного в
массе героя», все они являются рядовыми сплоченной пролетар­
ской армии. Большинство пролетарских художников чутко отзы­
вается на все явления рабочей действительности. Другие рису­
ют печальную деревню и ее вечно угнетенных жителей. Третьи —
по натуре лирики, воспевают природу, любовь...
Последних меньше всего. Рабочая лирика имеет свои от­
личительные особенности. Она отражает всегда настроения
здорового, жизнерадостного человека. В то время как многие
из поэтов умирающей буржуазии воспевают больную природу,
тоскливую осень, пролетарский поэт грустит, видя медленную
смерть природы («Осень» Мих. Герасимова). Это по существу
жизнеощущение здорового организма. То же самое подмечаем
и в любовных стихотворениях рабочих.
Поэты буржуазии любят останавливаться на деталях жен­
ского тела. Они опишут все: и губы, и груди, и голые женские
колени. Но одного не увидят: женской души, человеческого в
женщине. Очень часто для поэта буржуазии женщина является
лишь «прекрасной незнакомкой», всегда чуждой ему.
У пролетарских поэтов мы видим иное. Они почти не гово­
рят о теле и больше всего оттеняют свои душевные, юношескичистые переживания. Конечно, очень многое у них не отчетливо
и не отшлифовано. Но определенное светлое настроение отчет­
ливо выражено с глубоким чувством и своеобразной энерги­
ей...
Любовная лирика пролетария пока что, как я уже отметил,
занимает небольшое место в сборнике. Но это и понятно. Слиш­
ком много у рабочего других, более важных и насущных инте­
ресов. Вся среда, окружающая действительность, угнетает и
всегда пробуждает в его душе мотивы борьбы, гнева, возмуще­
ния... Именно поэтому и больше всего пролетарский художник
говорит о явлениях родной действительности.
316


Вся жизнь пролетария рисуется в ряде картин. Вот, напри­
мер, деревня, которая вечно голодна и скорбна. «Село, — гово­
рит В. Терский, — молчаливо и беспесенно»... «Пашенку вспа­
шешь — не скоро запляшешь», — читаем у него же. Все здоро­
вые и свежие силы деревни отходят в город, так как там все же
надеются найти заработок. В деревне пролетарский поэт не
замечает даже той борьбы, тех смелых борцов за свободу, ко­
торых видит он в городе. Поэтому и часто город для него явля­
ется не мрачной темницей, навевающей грустные думы, а кипу­
чей ареной...
В сады железа и гранита.
В аллеи каменных домов
Пришел я, веснами обвитый,
На зов торжественных гудков.

Так говорит поэт Герасимов1. Ни слова проклятий городу и
нытья, столь обычных и неизбежных у мелкобуржуазных поэ­
тов.
Но у пролетарского поэта нет и восхваления города, нет той
идеализации, которую мы часто видим у буржуазных поэтов.
Все мрачные стороны города зорко подмечаются им и ярко от­
теняются. Вот, например, ночлежка с постоянными своими по­
сетителями, вечно голодными и безработными. Вот голые дети,
бродящие по улицам большого города. Вот чайная, угнетенная
Агаша и хозяин-насильник... Без излишнего многословия ри­
сует пролетарский поэт образы города. Однако эти печальные
картины, грустные страницы родной действительности не уби­
вают живой энергии в душе пролетарского, поэта. Рисуя мрач­
ные тени голодных на улицах города, темные силуэты рабочих
в фабричных кварталах, поэт-рабочий не отчаивается, ибо ве­
рит в лучшее будущее. Он всегда резко бичует весь старый
уклад жизни и всегда зовет к новой жизни. Все в окружающей
родной обстановке говорит ему о том, что.необходимо бороться,
нужно порвать все старые путы...
И ранний, властный зов сирены,
И зоркий сторож у ворот,
И облупившиеся стены,
И неба озаренный свод,
И этот люд, идущий дружно,
И гневный непокорный пар —
Все говорит о том, что нужно
Безумный разорвать кошмар!
(М. Герасимов)

Таково настроение рабочего. Нет отчаяния, нет нытья, а есть
гнев, возмущение и смелый порыв к лучшему строю. Этот гнев
направлен не против фабрики, машин, а против всего старого
общественного уклада. Сама фабрика порой пролетарию кажет­
ся даже близкой и родной.
317


Пролетарские поэты создают ряд эскизов фабрики. Утро,
смена, мертвые фабрики в дни забастовок рисуются в ряде яр­
ких образов. Иногда эти стихотворения проникнуты поразитель­
но глубоким чувством. Таковы, например, «Грезы» Самобытни­
ка2, стихотворения Мих. Артамонова и др... «Колдунья фаб?
рики — сирена» часто упоминается в этих песнях. Она то зовет
рабочих к работе, то сама умолкает, покорная властному го­
лосу сплоченной рабочей армии. Во всех фабричных песнях
пролетарских поэтов слышны бодрые мотивы.
Поэты буржуазии всегда полны отчаяния, проникнуты мрач­
ным пессимистическим мировоззрением. В лучшем случае они
создают фантастические грезы, мечты о нереальном мире. У про­
летарских поэтов этого не видим. Они полны думами о лучшем
будущем, о новом мире. Ничто не убивает в них эту энергию.
пі
Много преград на пути современного сознательного рабочего.
И редко когда передовому рабочему удается избегнуть тюрьмы
и ссылки. Из сотрудников «Первого пролетарского сборника»
Г5 писателей находятся в тюрьме и ссылке (Предисловие изд-ва
«Прибой» к сборнику, с. 3). Ни один класс в современной Рос­
сии не имеет поэтов, пишущих в тюрьмах, на далеком севере, в
ссылке... Только пролетариат создает таких борцов и вечно
юных и жизнерадостных художников-поэтов. Даже тюремные
.песни пролетарских поэтов проникнуты не отчаянием, а мощным
порывом. Поэты — «рядовые пролетарского строя» — знают,
что за ними идут мерными шагами рабочие колонны, что пав­
ших в борьбе и уставших сейчас же заменят новые, более све­
жие и молодые силы...
Уж одни гребцы устали
В волны весла опускать
И в сырой туманной дали
Золотого солнца ждать.

Мы гребцов усталых сменим,
Дружно волны моря вспеним
И бесстрашно в свой черед
Смело двинемся вперед.
(Самобытник)

Так чувствует и мыслит современный пролетарий. Его на­
строения ярко переданы в песнях поэтов, вышедших из среды
рабочих.
То, что теперь говорит пролетарский поэт о гнете, произ­
воле, о небходимости борьбы за лучшее будущее, конечно, не
ново. В недалеком прошлом выдающиеся демократы-поэты так­
же описывали гнет народных масс и звали к борьбе за новый
мир. Нам известны имена Некрасова, Мельшина-Якубовича и
318


др. Но их песни были всегда песнями оторванных от народных
масс поэтов-интеллигентов.
Они «жалели» народ и желали служить ему. На свою дея­
тельность они смотрели, как на некоторую обязанность, долг.
И часто обращались они не столько к самому народу, сколько
ко всем «сильным» и властителям. Они укоряли последних и
желали пробудить в них чувства добра и братства. Но так как
в ту пору народ спал, привилегированные же слои общества не
отзывались на призыв поэтов-разночинцев, то и Некрасов и;
Мельшин пели часто [песни], полные отчаяния и глубокого
пессимизма.
. У пролетарских поэтов мы видим совершенно противополож­
ное. Они не оторваны'от народа, так как сами вышли из его же
среды. Их песни отражают настроения передовых слоев, про­
будившихся широких групп рабочего класса. Поэтому мы в про­
летарской поэзии не видим противопоставления поэта народу.
Поэт, как выразился Вал. Кичуйский, «рядовой пролетарско­
го строя». Этот поэт нисколько и ничем не связан с буржуаз­
ными группами. Более того. В них он’ видит неумолимых вра­
гов своего класса. Никаких морально-этических моментов из
обычного арсенала буржуазного общества не вносит он в свои
песни. Ему не к чему это делать. Он сам из народа и поет нуж­
ды и настроения свои же. Поэтому и проповедничества у проле­
тарских поэтов мы не видим. Они описывают то реальное, что
видят вокруг себя, окружающую социальную действительность,
характерные моменты пролетарской жизни. Пролетарские поэты
обращаются не к «сильным», не к властвующим группам, а ко
всему рабочему классу, ко всем своим товарищам...
Такой характер носят по существу все художественные про­
изведения пролетарских писателей. Все они говорят с родствен­
ной им группой — с пролетариатом — об общих нуждах, ин­
тересах и идеалах... Я не буду приводить содержания всех этих
произведений. Основные мотивы нового пролетарского творчест­
ва мною уже оттенены. Эти мотивы столь необычны в нашей
действительности, до того ярко оттеняют юношески-бодрое и ра­
достное мировоззрение русского пролетариата, что составляют
одну из самых светлых и величественных страниц современно­
сти.
М. Калинин (К- Еремеев)

«Рабочий», 1914, № 8, 23 июня.

РАБОЧИЙ И КРЕСТЬЯНСКИЙ ТЕАТР
Непонятно и ново прозвучат для большинства эти слова.
Ново потому, что до сих пор театр был счастливой приви­
легией буржуазии и интеллигенции, а теперь к нему потянулись
рабочие и крестьянские массы.
319


Так, в 1910 году на режиссерский съезд явились делегаты
из села Бурмакина, Ярославской губ., с просьбой помочь удов­
летворить нарастающую потребность к театру в рабочих и
крестьянских массах. В результате этой просьбы создалась ко­
миссия по сельскому театру или «Всероссийскому союзу сцени­
ческих деятелей».
Первые шаги этой комиссии показали, как своевременно и
неизбежно было ее создание: со всей России к ней потянулись
просьбы об организации трупп, присылке режиссеров, состав­
лении репертуара, и пр. и пр.
Разрастающаяся работа заставила комиссию шире и само­
стоятельнее организоваться, и уже 11 мая 1911 года она сфор­
мировалась как «отдел содействия устройству фабричных и де­
ревенских театров при Московском отд. Имп. Русск. Техниче­
ского Общ.».
Членами и сотрудниками отдела наряду с профессиональны­
ми артистами, художниками, литераторами являются рабочие,
студенты, сельские учителя, крестьяне. И вся эта пестрая мас­
са идейно сливается на лозунге передачи народу в художест­
венной и красивой форме образцов искусства и поэзии, которые
его захватят и приобщат к искусству.
В сценическом отношении Отдел остается верен реалисти­
ческим приемам сцены.
Отдел состоит из комиссий:
1) репертуарной, подготовляющей репертуар для рабочего
и крестьянского театра;
2) режиссерской, ставящей спектакли, составляющей режис­
серские экземпляры и пр. При режиссерской комиссии для на­
чинающих молодых режиссеров имеется режиссерский класс,
где ведутся теоретические и практические занятия;
3) декоративно-бутафорской, костюмерной, готовящих инвен­
тарь сцены для рассылки напрокат в деревню и на фабрики.
Так перекинут был мост между искусством и рабочими
и крестьянскими массами, и теперь установилось непрерывное
общение, разрастаясь с каждым днем и становясь и шире и
глубже.
Теперь в деревне, как и среди рабочих, выросла своя дере­
венская интеллигенция. Наряду с участием в общественной ра­
боте она уделяет время и театру. Из нее и организуются
труппы.
Идут в труппы любящие это дело и талантливые люди. Де­
вушкам приходится преодолевать «бабьи разговоры», которыми
сопровождаются каждый поцелуй на сцене или объятие. Дерев­
ня консервативна в этом отношении, и только любовь к театру
мирит деревенских актрис с подобными разговорами...
Игра молодых. актеров, постановка пьес, конечно, еще не
искусство. Но та непосредственность и искренность пережива­
320


ния на сцене, которую они дают, отсутствие неестественной речи,
заученных жестов, а также простота на сцене — все это выгод­
но отличает их игру.
То же можно сказать и относительно рабочих трупп, но они.
еще выше крестьянских.
Репертуар деревни и фабрики ограничен цензурой, а также
и условиями постановки..
Постановку приходится делать с минимальными затратами.
В Отделе же репертуар вырабатывается ощупью, трудность его
сознается всеми, и только после ряда лет работы и опытов мож­
но будет базироваться на сколько-нибудь прочном фундаменте.
Сейчас же в деревне просят пьес героических либо комических.
Рабочие труппы больше играют Островского. В будущем в
Отделе репертуар вызове*? ряд серьезных разногласий и сотруд­
ничество разных элементов будет нарушено, но теперь работа
идет совместно.
Ставились преимущественно пьесы следующих авторов:
Островского, Л. Толстого, Лермонтова — «Купец Калашни­
ков», Пушкина — «Борис Годунов», «Русалка», Гоголя — «Же­
нитьба», Чехова — одноактные пьесы, Аверкиева и др.
В будущем рабочие собираются играть пьесы М. Горького.
Эта любовь и свободное влечение к театру — та дорога, ко­
торой новый театр идет к искусству. И новый театр создаст
репертуар соответственно своим идеалам и стремлениям к сво­
боде, к истинной красоте, станет общедоступным и непохожим
на современный городской театр, стремящийся более к забаве,
чем к искусству.
Будущий рост духовных и материальных сил пролетариата,
выделение им пролетарских писателей и художников — Все это
обеспечивает нарождающийся рабочий театр.
Дм. Родное
«Правда», 1912, № 12, 6 мая.

СВОЯ РАБОЧАЯ ЛИТЕРАТУРА
(Письмо в редакцию)

Часто в рабочей газете «Правда» приходится читать доволь­
но порядочные статьи, говорящие о развитии драматических
кружков как между рабочими, так и между крестьянами, кото­
рые ставят своей целью в будущем создать свой рабочий или
крестьянский театр.
Конечно, добрым намерениям нужно пожелать успеха.
Также мне приходилось читать, только я не припомню, в ка­
кой газете была помещена статья, о французской рабочей прес­
се, где являются первыми сотрудниками сами рабочие. Есть
беллетристы и поэты, — последним газета уделяет большое вни­
11 Часть общепролетарского дела

321


мание, — стихотворения прекрасны (говорит газета), новы по
мысли и изящны по технике стихосложения.
Я полагаю, что там, во Франции, существуют рабочие лите­
ратурные кружки, которые руководятся популярными мастера­
ми литературы. Потому и рабочая пресса находится на высоте
своего призвания.
Ввиду этих вышеприведенных аргументов я скажу: почему
бы нам не основать такого рабочего литературного кружка?
Он дал бы прекрасный материал для рабочей литературы!
Я уверен, что не сегодня, так завтра у рабочих явится жела­
ние иметь свой рабочий журнал, где потребуются беллетрис­
тика и стихотворения. Такой довольно сложный материал мо­
жет дать только рабочий литературный кружок.
Ввиду этого я предложил бы товарищам-рабочим, которые
немного владеют речью или слогом, объединиться посредством
газеты «Правда», — и не представится ли возможным нам со­
здать рабочий литературный кружок?
Самобытные рассказы, стихотворения и прочее более при­
вяжут рабочего к чтению и направят на более культурный и
добропорядочный путь.
Кузьма Теркин

Ответ тов. Теркину

С большим удовольствием я принял предложение редакции
рабочей газеты «Правда» высказаться по поводу письма т. Тер­
кина. К сожалению, недостаток места в газете заставляет го­
ворить коротко.
В письме т. Теркина затронуты важные и назревшие во­
просы: о рабочих писателях, об их объединении и о рабочем
журнале.
Освобождение рабочего класса может быть делом только
самих рабочих: следовательно, рабочие должны уметь сами бо­
роться и путем печатного слова. Сейчас обучиться этому осо­
бенно важно; раньше обходились интеллигентской литературой
для рабочих, а теперь, как всем известно, русская интеллиген­
ция, за редкими исключениями, ушла от рабочего дела в свое
интеллигентское, буржуазное дело. Недостаток в писателях
для рабочих газет очень чувствуется.
Рабочие должны научиться писать для своих газет и журна­
лов.
Рабочих, способных писать, уже много. В рабочей газете
«Правда» не только целиком хроника, но и многие рассказы и
стихотворения и отчасти статьи написаны рабочими. Много спо­
собных писать рабочих и в провинции.
Беда лишь в том, что эти рабочие-писатели не объединены
между собою и негде им было обучиться технике. Крайпе полез­
322


но было бы, чтобы кто-нибудь из них взял на себя инициативу
перезнакомиться с другими, перезнакомить их между собою, а
затем уже можно будет наладить дело совместного обучения
литературной и газетной технике, технике стихосложения и т. п.
Вопрос о рабочем журнале — также очень*назревший во­
прос. Создать его рабочие могут, ведь создали же они свою
ежедневную газету, что гораздо труднее, чем создать журнал.
Важно лишь серьезно захотеть. Для начала, может быть,
окажется возможным войти в соглашение с уже существующим
журналом «Просвещение» (но, конечно, не с буржуазными жур­
налами) .
Итак, от всей души приветствуя инициативу т. Теркина, нам
остается только пожелать, чтобы т. Теркин и другие писателирабочие не остановились на полдороге, а довели бы дело до
конца, как было доведено до конца дело создания ежедневной
рабочей газеты.
«Правда», 1912, № 58, 6 июля.

ПАМЯТИ ЛЕСИ УКРАИНКИ
19 июля в Сураме, на Кавказе, после тяжелой болезни скон­
чалась видная украинская писательница Леся Украинка (Лари­
са Петровна Косачева-Квитка) Ч Телеграф разнес эту весть по
всем газетам России. Но при постоянной конфискации «Рабочей
Правды» известие о смерти писательницы-друга могло и не дой­
ти до рабочих — читателей своей «Правды». Леся Украинка,
стоя близко к освободительному общественному движению во­
обще и пролетарскому в частности, отдавала ему все силы, се­
яла разумное, доброе, вечное. Нам надо сказать ей спасибо
и читать ее произведения, печатавшиеся в лучших украинских
журналах. Отдельным изданием вышли «На крылах пісень»
(1893 год), «Думи і мри», «Віобщки» (1902 год), «Твори», т. 1,
1911 год. В 4-ом № украинского] журнала «Дзвін» за этот год
напечатана блестящая драматическая поэма «Оргія».
В заключение привожу посильный перевод стихотворения
Леси Украинки «Досвітні огні»:
ПРЕДРАССВЕТНЫЕ ОГНИ

Давно уже темная ночь наступила,
Усталых могильным покровом покрыла;
Погасли один за другим все огни,
И многим уж чудятся сны.
Владычица-ночь — всех людей покорила.
-Кто спит, кто не спит, — покорись темной силе.
О, счастлив, кому снится сон милый!
Меня такой сон избегает...
Меня темнота так пугает:
11*

323


Кругом ведь все спит сном могилы,
Видения злые мне сердце давили,
Подняться же не было силы.
И вдруг засиял луч огня;
От сна пробудил он меня.
Вставая, огни засветили.
Так кстати огни эти бросились в очи,
Победно прорезав мрак ночи.
Дневные лучи еще спят,
А эти огни пред рассветом горят —
Зажег их, конечно, рабочий.
Вставай, кто живой и чья мысль уже встала!
Пора для работы настала!
Не бойся остатков ночной темноты —
Огонь предрассветный смелей засвети:
Так близко уж утра начало!

Леся Украинка умерла, но ее бодрые произведения долго
будут будить нас к работе — борьбе. Добрая вечная память
писательнице — другу рабочих!
Петр Дятлов
(М. С. Ольминский)

’
«Рабочая Правда», 1913, № 15, 30 июля.

ЛИТЕРАТУРА И ДЕМОКРАТИЯ
Много говорилось и писалось о значении литературы. Мно­
го было споров о том, какую роль должна играть литература,
каковы взаимоотношения литературы и жизни.
Каждая социальная группа в зависимости от своего соци­
ального положения различно решала эти вопросы. Каждый на­
рождавшийся социальный класс вносил и в область литературы,
как и в другие, свое содержание, свои требования, а зачастую и
свои литературные формы.
Литература, удовлетворявшая своим содержанием и стрем­
лениями одну социальную группу, совершенно не удовлетворяла
новую, народившуюся. Писатели (часто очень крупные), кото­
рые верно отражали в своих произведениях жизнь групп, со­
циально им родственных, оказывались бессильными при изо­
бражении людей из чуждой им новой социальной среды.
Приведу следующий пример из истории русской литературы.
В начале 60-х годов на арену общественной жизни высту­
пил новый социальный тип — тип разночинца. Литература тогда
была представлена такими корифеями, как Тургенев, Гонча­
ров и другие. И ни Тургеневу, ни Гончарову не удалось дать
нам верного художественного изображения «разночинца».
Тургенев, столь чутко улавливавший малейшие изменения в
настроении и психологии русской интеллигенции, пока она бы­
ла представлена передовым дворянством, оказался бессильным
324


понять психологию новой «разночинной» интеллигенции. И в
то время, как с людьми 40-х годов мы можем знакомиться по
произведениям Тургенева, «Рудин», «Дворянское гнездо», «От­
цы и дети» и «Новь» дают совершенно неверное понятие о лю­
дях 60-х и 70-х годов.
В то время, как Рудин, Лаврецкий, Наташа, Лиза являются
верными художественными изображениями людей своей эпохи,
Базаров и другие ни в коем случае не могут быть признаны
верными изображениями «разночинцев».
То же самое надо сказать и о Гончарове. В то время, как
в изображении отживающего дворянства — «обломовщины» —
он поднялся до высшей точки реализма —до реалистического
символизма (ибо Обломов настолько же реальный тип, на­
сколько и символ крепостничества), — при изображении раз­
ночинца Марка Волохова (в «Обрыве») Гончаров опустился до
карикатуры.
И в этом менее всего были виноваты Тургенев или Гончаров
лично. Виновато было то, что они не могли понять «разночин­
цев», ибо последние были социально им чужды.
В литературу как свой человек вошел сам «разночинец» и
лишь ему удалось дать верное изображение «разночинца». По­
мяловский, Успенский, Левитов и Решетников — один за дру­
гим приходят разночинцы в литературу, и лишь им удается вне­
сти в нашу литературу чистую, демократическую струю, лишь
им удается дать нам верное, не идеализированное изображение
наших социальных низов.
Правда, в художественном отношении их произведения сто­
ят ниже произведений Тургенева, Гончарова и других предше­
ствовавших им корифеев русской литературы. У них еще нет
времени отделывать тонко, безукоризненно свою работу, но бе­
ды в этом нет. Со временем приходит и это. Такие писателиразночинцы, как Чехов и Горький, дают нам уже высокохудо­
жественные произведения. Новая социальная группа оконча­
тельно упрочивается в литературе.
Если хорошенько присмотреться к нашей современной лите­
ратуре, то окажется, что в ней происходит нечто подобное то­
му, что происходило в начале 60-х годов.
Нам думается, что и наша современная литература тоже
бессильна дать художественно-верное изображение нашей
жизни.
Стоит присмотреться к тому, что творится в жизни, и к то­
му, что творится в литературе, чтобы убедиться в этом.
В жизни мы переживаем, несомненно, крупные исторические
изменения. На арену общественной жизни выступил новый со­
циальный класс — рабочая демократия. Ни на одну минуту
этот класс не перестает работать над своим самосознанием.
В его недрах идет колоссальный творческий процесс. Он пере­
325


оценивает старые ценности, выбирает годящиеся ему, создает
новые, недостающие ему.
Видим ли мьь это более или менее серьезно в литературе?
Стоит поставить этот вопрос, чтобы ответить на него отрица­
тельно.
Дала ли наша литература, уже не скажем художественную,
но просто верную картину того, что происходит в рядах рабо­
чей демократии?
Нет. Как до 60-х годов, так и теперь литература может вы­
водить идеализированных, подкрашенных сусальной позолотой
рабочих, но не настоящих, взятых из жизни.
И это тем более характерно, что за создание типов рабочих
берутся далеко не худшие современные писатели.
Наша литература бессильна понять и художественно воспро­
извести новый социальный тип. Он для нее загадочный сфинкс.
Социально чуждая ему, она не может дать нам художественно­
го изображения.
И другой социальный слой — крестьянская демократия —
также переживает сейчас один из знаменательных моментов
своей исторической жизни. От процесса, происходящего сейчас
в деревне, в значительной степени зависит судьба всего нашего
общественного движения. Понять и осмыслить этот процесс не­
обходимо.
Сумела ли сделать это наша литература?
Опять-таки нет. А между тем попыток подойти к деревне
было очень много. И в большинстве они были неудачны. Худо­
жественного изображения того, что творится сейчас в деревне,
мы не имеем. И, как в 60-х годах, это не зависит от предвзя­
тости, от злой воли гг. писателей. Несомненно, И. Бунин подхо­
дил к деревне с самыми лучшими намерениями. Однако он уви­
дел там одно зверство, о чем и рассказал в своем «Ночном раз­
говоре». Ничего, кроме зверства, темноты и ужаса, не замечают
наши писатели в деревне; происходящая в ней творческая, со­
зидательная работа от них ускользает; недоступна их взору.
И перед этим столь крупным социальным явлением наша лите­
ратура стоит, бессильно опустив руки.
Есть ли выход из этого положения? Выход есть, и он ука­
зывается самой жизнью. В литературу входят сыны рабочей и
крестьянской демократии, и только им суждено сказать то сло­
во, которого никак не может сказать наша современная литера­
тура.
Это первые ласточки. Но за ними придут и другие. В прош­
лом году мы имели два ярких произведения: «К широкой до­
роге» — Бибика1 и «Повесть о днях моей жизни, вольностях
моих и злоключениях» — Ив. Вольнова2.
Впервые мы слышали яркое, правдивое слово рабочей и
крестьянской демократии. И пусть с художественной стороны
326


эти произведения стоят ниже произведений других современных
художников, — в свое время придет и это.
Таланты эти не одиноки.
Целый ряд рабочих и крестьян берется за перо, и можно с
уверенностью сказать, что они выделят. из своей среды худо­
жественные таланты, которые сделают то, что бессильна сде­
лать современная литература.
Рабочей и крестьянской демократии исторически предназна­
чено обновить Россию и рассеять ту затхлую атмосферу, в ко­
торой мы сейчас живем. Из ее же среды выйдут и писатели, ко­
торые выведут нашу литературу из того беспомощного положе­
ния, в котором она сейчас находится. И лишь им удастся впи­
сать в историю русской литературы яркую и красивую страни­
цу после тех бледных и неярких, которые вписывались в нее
последние годы размякшей интеллигенцией.
В. Вол—кий
«За Правду», 1913, № 2, 3 октября.

Н. П. ОГАРЕВ
(К 100-летию со дня рождения)
Огарев и Герцен — две крупные величины, ознаменовавшие
собой целую эпоху в движении общественной мьісли 40-х годов.
Еще юношей Огарев вместе со своим другом Герценом кля­
лись в Москве на Воробьевых горах употребить все силы свои,
отдать жизнь свою на борьбу за попранных, обиженных и ос­
корбленных людей, сокрушить крепостнический строй, освобо­
дить «многострадальную Русь».
Огарев родился в 1813 г. и матери совершенно не знал; она
умерла тотчас после его рождения. Воспитание он получил сна­
чала дома, потом в Московском университете. Вместе с Герце­
ном он был арестован в 1834 г. и был выслан к отцу в Пензен­
скую губернию. После смерти отца он освободил от крепостной
зависимости своих белоомутских крестьян и в 1856 г. вынуж­
ден был эмигрировать в Лондон, Женеву и Гринвич, где и скон­
чался в 1877 г.
По его инициативе возник журнал «Колокол», где он писал
под псевдонимом «Р. Ч.». Помимо «Колокола», он издает жур­
нал «Общее Вече» *, где проповедует принципы религиозной
свободы по отношению к русскому сектантству и старообряд­
честву.
По направлению своей мысли Огарев шел значительно даль­
ше Герцена. Он верил в торжество социализма. В нем видел он
спасение человечества. В эпоху темной крепостнической реак­
327


ции он освобождает крестьян своих, отдает им землю, — это бы­
ла открытая демонстрация, за которую он и поплатился.
Об освобождении народа он думал, что оно произойдет не
сверху, а снизу.
...Такая работа шла у нас:
Я ждал, я верил в перемену,
Как узник верит каждый час,
Что вот конец настанет плену...

В те годы все чаяния и надежды были возложены на кресть­
янство. И Огарев глубоко верил в него. Строил планы и идеи
нового строя только на нем, в нем он видел закон «будущей
яркой и свободной жизни».
Личная жизнь Огарева, усугубленная еще распадом общест­
венных настроений, гибелью надежд и стремлений, резко кла­
дет отпечаток на поэзию его, но бодрости он не утратил:
Еще я не погиб и звать готов еще,
И бодро отзвонил весь звон наш колокольный,
Не падши духом, я взываю не вотще,
Взываю к родине с моей чужбины вольной:
Вперед! вперед! вперед!

Муза Огарева — мягкая, задушевная. Общественный эле­
мент переплетается с лирическим, но все же первенствующую
роль играет первый.
Иногда впадая в уныние при крушении своих замыслов и
стремлений, Огарев, далекий от научного социализма, не нахо­
дит выхода своему пессимизму.
И он даже не останавливается пред вопросом, зачем жить
вообще.
Так в «Младенце» он говорит:
И, может быть, среди обмана,
Надежд напрасных и сует
Ты пожалеешь слишком рано
О том, что был рожден на свет...

Но тяжелое отчаяние у Огарева, очевидно, случайное, так
как в другом стихотворении — «Юноше» — он говорит:
...Итак, ступай! Мужайся и расти!
На все кругом смотри пытливым взглядом
И, действуя наперекор преградам,
Не уходи с заветного пути...
Забудь в труде и страхе утомленье,
И вот тебе мое благословенье...

Стих у Огарева законченный, ясный, кристально чистый,
И на обработку его он много тратил труда и времени.
Огарев ценен как поэт, у которого наряду с грустной лири­
328


кой столько бодрых призывов и веры в несомненно грядущую
яркую, свободную, счастливую жизнь для всех людей:
Чего хочу! Всего, со всею полнотою!
Я жажду знать, я подвигов хочу,
Еще хочу любить с безумною тоскою,
Весь трепет жизни чувствовать хочу!

С. 3 — р

«За Правду», 1913, № 46, 28 ноября.

КИНЕМАТОГРАФ И РАБОЧИЕ
От столицы до глухой провинции перед тысячами зрителей
всех классов ежедневно на экране демонстрируются сотни раз­
нообразных картин. В числе зрителей — рабочий класс, а по­
этому важно знать, что преподносится в общедоступных элект­
ротеатрах вниманию рабочей публики.
Хороший по идее, этот демократический театр оказывается
по своему содержанию воплощением буржуазной пошлости, ком­
мерческих расчетов, рабом вкусов изнеженных высших клас­
сов общества, слугой капиталистов. Кинемодрамы фальшиво­
сентиментальные, с мещанской приторной моралью. Комедии —
примитивны, бессодержательны. Кинематографическая пресса
все видит и знает, что касается милитаризма и парижских мод.
Дальше она заглядывает крайне редко.
, Видовые, исторические и научные картины появляются на эк­
ране в небольшом количестве и скромных размерах. Кинемато­
графические знаменитости с неестественной, увеличенно-грубой
мимикой лица воспитывают нездоровые, антихудожественные
вкусы.
Комики возбуждают смех зрителей своими кривляньями,
битьем посуды, порчей одежды, головокружительными падения­
ми, культивируя примитивный, грубый юмор, далекий от бла­
городного «смеха сквозь слезы». Если современный кинемато­
граф берется за сюжеты, затрагивающие классовые интересы,
то его лейтмотивы буржуазно-реакционны или лицемерно-либе­
ральны.
А ведь кинематограф мог бы занять видное место в жизни
рабочего класса. Мог бы поведать о жизни рабочего класса.
Мог бы поведать о жизни рабочих всех стран, развернуть
страницы интернациональных художественных и научных книгсокровищ, отражать все явления общественной жизни в живых
иллюстрациях, демонстрировать выступления рабочего класса
всех стран. Задача демократизации кинематографа в данных
условиях неосуществима. Некоторое оздоровление кинемотеат­
ра возможно путем создания рабочих кинематографов. Явится
спрос на классические, этнографические, исторические и т. п.
329


сюжеты, появится и предложение. Надо, следовательно, позабо­
титься, чтобы спрос был большой и серьезный. Постепенно раз­
виваясь, рабочие кинематографы вызовут в жизнь соответст­
вующую фирму лент. Но все это будет частичное оздоровление
кинематографа.
Леонтий Котомка
«Путь Правды», 1914, № 50, 30 марта.

РАБОЧИЕ ПИСАТЕЛИ
Рабочая печать создает рабочих писателей, и, обратно, ра­
бочие писатели и укрепляют и развивают рабочую печать.
До сих пор. у нас, в России, общие условия были слишком
неблагоприятны для того, чтобы мог выдвинуться значительный
круг рабочих писателей. У нас до сих пор мало рабочих орато­
ров, но еще меньше рабочих писателей. И это понятно. У нас,
правда, одинаково нет еще ни свободы собраний, ни свободы
печати. Но собираться рабочие так или иначе все-таки собира­
ются — в лесу, в душной комнате, на несколько минут в мас­
терской или у выхода в фабричных воротах, не говоря уже о
собраниях профес [сиональных] обществ и в рабочих клубах.
В современных общих условиях нашей жизни неминуемо гиб­
нут десятки и сотни рабочих талантов, наиболее ярких предста­
вителей своего великого класса. Силы расхищаются безумно.
Как только рабочая масса выдвинет в чем бы ни стало выдаю­
щегося своего человека, она скоро его теряет по разным неза­
висящим обстоятельствам. А между тем какие великие услуги
могли бы оказать рабочему движению эти выдающиеся оди­
ночки, вышедшие из самой рабочей среды, ею вскормленные
и вспоенные, тысячью нитей с ней связанные!..
Сколько крупных рабочих ораторов и организаторов выдви­
нулось в 1905 году во время столь кратких, на миг блеснувших
дней свободы! Сколько организаторских, политических, оратор­
ских талантов из рабочей среды гибнет или глохнет на время
в силу условий нашей обстановки. Нашему массовому движе­
нию рабочих уже более двадцати лет от роду. Нет никакого
сомнения в том, что если бы не такое расхищение наших сил,
мы имели бы уже своих Ауэров, Легинов, Анселей, быть может,
даже своего Бебеля...
Два года существования первой ежедневной рабочей газеты
в России имели неисчислимые благие последствия для нашего
рабочего движения. И совсем не последнюю роль в этой области
сыграло то, что рабочая газета сделала возможной подготовку
первого кадра рабочих писателей.
В старые времена сознательный рабочий в лучшем случае
становился автором нелегального листка, обличавшего фабрич330


но-заводские непорядки или призывавшего рабочих в организа­
цию. Теперь целая половина газеты «Путь Правды» фактически
пишется рабочими. Рабочие корреспонденты насчитываются сот­
нями по всей России. Роль их в газете громадна. И, несомнен­
но, для многих из них фабрично-заводская корреспонденция
лишь первая ступень. Из их среды выйдет немало рабочих жур­
налистов, немало будущих редакторов рабочей печати.
Посмотрите на Германию с ее могучей, поистине стоустой
рабочей печатью. Кто заполняет редакции этих многочисленных
с.-д. газет? Рабочие, в подавляющем большинстве — рабочие.
Интеллигентов-журналистов вы еще найдете там в значитель­
ном числе в центральных газетах. Но редакции больших про­
винциальных газет, газет крупных рабочих районов, не говоря
уже обо всех профессиональных органах, сплошь состоят из ра­
бочих. То же самое явление вы можете увидеть в скандинав^
ских странах, в нашей Финляндии, в значительной части в Авст­
рии и т. д.
Число с.-д. интеллигентов («академиков») во всех этих
странах крайне ограничено. На это есть важные социально-по­
литические причины. Мы в России идем к тому же. Повальный
уход интеллигенции после 1906 года был не случаен. Да и сей­
час интеллигенция не балует нас своим участием в рабочем дви­
жении. С рабочим классом остаются только единицы, перешед­
шие на точку зрения пролетариата и с ним связавшие свою
судьбу.
За два года существования первой русской рабочей газеты
выдвинулись не только сотни рабочих корреспондентов, но и
десятки рабочих, принимающих участие в общем отделе газеты,
пишущих по вопросам политической жизни, профессионального
движения и т. д. Намечаются рабочие поэты, рабочие беллетри­
сты., Громадное большинство авторов стихотворений и расска­
зов, печатающихся в «Пути Правды», — пролетарии, уделяю­
щие краткие минуты своего досуга беллетристике.
Начало положено. Будем же тщательно оберегать и друже­
ской рукой поощрять каждое рабочее дарование, каждый про«
блеск рабочего таланта.
Начинайте, товарищи рабочие, вырабатывать из себя редак­
торов, и рабочих журналистов, и рабочих художников литера­
туры. Об этом надо постоянно заботиться, на это надо уделять
силы и время.
Шире дорогу рабочему! Да здравствует рабочий писатель!
«Путь Правды», 1914, № 67, 22 апреля (5 мая).


«НЕВСКАЯ ЗВЕЗДА»

ЕЩЕ ОДИН ПОХОД
НА ДЕМОКРАТИЮ
...Г-н Щепетев выступает по форме с скромным «письмом
из Франции» — о русских в Париже. Но под этой скромной фор­
мой кроется на самом деле весьма определенное «обсуждение»
русской революции 1905-го года и русской демократии.
«У всех еще на памяти, — пишет веховец, — этот тревож­
ный (вот как! для кого тревожный, почтеннейший г. либерал?),
беспокойный и весь сплошь запутанный 1905-ый год»...
«Беспокойный и весь сплошь запутанный»! Сколько должно
быть грязи и болота в душе человека, который способен напи­
сать такие слова. Немецкие противники революции 1848-го го­
да обозвали этот год «безумным» годом. Ту же мысль или, вер­
нее, тот же тупой, подлый испуг выражает российский кадет
из «Русской Мысли».
Мы противопоставим ему лишь немногие, наиболее объек­
тивные и наиболее «скромные» факты. Заработная плата рабо­
чих повышалась в этот год, как никогда. Арендные цены на зем­
лю падали. Всякие формы объединения рабочих — вплоть до
прислуги — росли с невиданным успехом. Миллионы дешевых
изданий на политические темы читались народом, массой, тол­
пой, «низами» так жадно, как никогда еще дотоле не читали в
России.
Некрасов восклицал в давно-давно прошедшие времена:

.

...Придет ли времячко
(Приди, приди, желанноеі),
Когда народ не Блюхера
И не милорда глупого,
Белинского и Гоголя
С базара понесет? 1

Желанное для одного из старых русских демократов «вре­
мячко» пришло. Купцы бросали торговать овсом и начинали
332


более выгодную торговлю — демократической дешевой брошю­
рой. Демократическая книжка стала базарным продуктом. Теми
идеями Белинского и Гоголя, которые делали этих писателей
дорогими Некрасову — как и всякому порядочному человеку
па Руси, — была пропитана сплошь эта новая базарная лите­
ратура...
...Какое «беспокойство»! — воскликнула мнящая себя об­
разованной, а на самом деле грязная, отвратительная, ожирев­
шая, самодовольная либеральная свинья, когда она увидала на
деле этот «народ», несущий с базара... письмо Белинского к
Гоголю.
И, собственно говоря, ведь это же — «интеллигентское» пись­
мо — провозгласили «Вехи», под гром аплодисментов Розанова-Нововременца и Антония-Волынского.
Какое позорное зрелище! — скажет демократ из лучших на­
родников. Какое поучительное зрелище! — добавим мы. Как оно
отрезвляет тех, кто сентиментально смотрел на вопросы демо­
кратии, как оно закаляет все живое и сильное среди демо­
кратии, беспощадно отметая гнилые, барски-обломовские
иллюзии!
Разочароваться в либерализме весьма полезная вещь для
того, кто был когда-либо им очарован. А тот, кто пожелает
вспомнить давнюю историю русского либерализма, тот уже в
отношении либерала Кавелина к демократу Чернышевскому
увидит точнейший прообраз отношения кадетской партии ли­
беральных буржуа к русскому демократическому движению
масс. Либеральная буржуазия в России «нашла себя» или, вер­
нее, нашла свой хвост. Не пора ли демократии в России найти
свою голову?
Особенно нестерпимо бывает видеть, когда субъекты, вро­
де Щепетева, Струве, Гредескула, Изгоева и прочей кадетский
братии, хватаются за фалды Некрасова, Щедрина и т. п. Нек­
расов колебался, будучи лично слабым, между Чернышевским
и либералами, но все симпатии его были на стороне Чернышев­
ского. Некрасов по той же личной слабости и грешил нотками
либерального угодничества, но сам же горько оплакивал свои
«грехи» и публично каялся в них:
Не торговал я лирой, но бывало,
Когда грозил неумолимый рок,
У лиры звук неверный исторгала
Моя рука...2

«Неверный звук» — вот как называл сам Некрасов свои ли­
берально-угоднические грехи. А Щедрин беспощадно издевался
над либералами и навсегда заклеймил их формулой: «примени­
тельно к подлости»3.
333


Как устарела эта формула в применении к Щепетевым, Гредескулам и прочим веховцам! Дело теперь совсем не в том, что­
бы эти господа применялись к подлости. Куда тут! Они сами по
своему почину, на свой лад, исходя из неокантианства и дру­
гих модных «европейских» теорий, построили свою теорию
«подлости».
«Невская звезда», 1912, № 24, 2 (15) сентября.
Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 22, с. 82—85.


«НАШ ПУТЬ»

«ГИБЕЛЬ „НАДЕЖДЫ”».
ДРАМА Г. ГЕЙЕРМАНСА
Гейерманс1 изображает тяжелую жизнь голландских рыба­
ков, однако пьеса его представляет.не только бытовой интерес:
перед нами развертывается яркая социальная драма.
Мы видим голландский приморский поселок, жители кото­
рого живут почти исключительно рыбным промыслом. Море их
кормит, на его волнах качаются они с детства, оно же служит
им слишком часто безвременной могилой. У каждой семьи свои
счеты с морем: у кого оно поглотило отца, у кого брата, у кого
сына. Но море ненасытно: после каждого нового улова оно при­
бивает чьи-нибудь трупы к берегу. У моря есть верный союзник:
капитал, в лице кулака Боса, наложивший свою тяжелую руку
на маленький городок...
Содержание драмы несложно. Два сына старухи Фермер,
потерявшей уже мужа и двух первых сыновей в пучине мор­
ской, отправляются на улов на шхуне «Надежда». Старший —
Герт, только что вернувшийся из тюрьмы, где отбывал наказа­
ние за поранение начальника, издевавшегося над его невестой,
смело отправляется в плавание на шхуне ненавистного ему хо­
зяина Боса; младший — Барэнд, безумно боящийся моря, где
погибли его отец и братья, в последнюю минуту прячется, и
мольба матери, перед которой встает призрак голода, не может
заставить его отправиться на улов. Но являются два жандар­
ма и силой тащат его, во исполнение контракта, на корабль
Боса. Судохозяина предупреждают, что корабль дырявый и про­
гнивший, что он погибнет при первой буре. Но капиталисту нет
дела до человеческих жизней: шхуна его застрахована.
В последнем действии мы в конторе судохозяина Боса. Про­
шло несколько недель со времени отплытия шхуны. Матери и
невесты моряков, находящихся на «Надежде», приходят за
справками. Получается известие о гибели «Надежды». Разло­
жившийся труп Барэнда прибит к берегу. Плачет несчастная
335


Фермер, потерявшая последних двух сыновей, бьется в истери­
ке красивая Маритье, невеста Матиса. Но спокоен Бос: за
погибшую «Надежду» он получит 14 тыс. гульденов стра­
ховки.
Погибла шхуна «Надежда», разбиты надежды жен и мате­
рей. Но не погибнет наша надежда. Наш корабль крепок. Бойко
стучат машины, вздуваются паруса от попутного ветра. Имя ему
Марксизм. По бурным волнам, не боясь ни бури, ни рифов, он
домчит нас в царство свободы. Смелее, товарищи, на руль, к
машинам, к парусам и на славные вахты!
Абр. Викторов
«Наш путь», 1913, № 16, 12 сентября.


«НАША ЖИЗНЬ»

М. Е. САЛТЫКОВ
1826—1889
(К 25-летию со дня смерти)

В тяжелое время родился М. Е. Салтыков. Это было время
власти человека над человеком, это была эпоха полного обес­
ценения человеческой личности, эпоха ничем не сдерживаемого
разгула крепостного права. Крепостное право обезличивало не
только крестьян, оно в сильнейшей степени развращало самих
господ. Жестокость и изуверство, от которых страдало крестьян­
ство, часто переносились и в дворянские семьи; кнут вразум­
лял не одних крестьян, он почитался спасительным воспита­
тельным средством и для подрастающего поколения дворянст­
ва. Вот как описывает Щедрин первые проблески своего
сознания: «А знаете ли, с какого момента началась моя память?
Помню, меня секут, кто именно, не помню, но секут, как сле­
дует, розгою, а немка — гувернантка старших моих братьев и
сестер — заступается за меня, закрывает ладонью от ударов
и говорит, что я слишком еще мал для этого. Было мне тогда,
должно быть, года два, не больше».
Те же изуверские нравы господствовали и в школе. Какое
воспоминание Салтыков сохранил о своих лицейских годах —■
об этом дают понятие следующие слова, написанные им лет де­
сять спустя после выпуска: «Помню я школу, но как-то угрю­
мо и неприветливо воскресает она в моем воображении... Нет, я
сегодня настроен так мягко, что все хочу видеть в розовом све­
те... прочь школу!» *
Многих даровитых и чутких людей из командующего сосло­
вия сломило крепостное право. Но не сломило оно Салтыкова.
Его спасла инстинктивная тяга к народу, которую он глубоко
чувствовал в свой душе. «Крепостное право, — пишет он, —
сближало меня с подневольной массой. Это может показаться
странным, но я и теперь еще сознаю, что крепостное право иг­
рало громадную роль в моей жизни и что только пережив все
* «Скука», в «Губернских очерках».

337


его фазы, я мог прийти к полному сознательному и страстному
отрицанию его».
Это отрицание русской действительности у.Салтыкова нача­
лось очень рано. Уже в первых его литературных опытах зазву­
чала искренно и сердечно меланхолическая нота. «Жизнь ка­
жется ему, по временам, тяжелым бременем, хотя ему и стра­
шен призрак смерти... Все, кроме природы, поражало его
грустью» *.
От грустной русской действительности взор невольно обра­
щался к величественной Франции. «С представлением о Фран­
ции и Париже, — пишет Салтыков, — для меня неразрывно
связывается воспоминание о моем юношестве, т. е. о сороковых
годах. Да и не только для меня лично, но и для всех нас, свер­
стников, в этих двух словах заключалось нечто лучезарное, све­
тоносное, что согревало нашу жизнь и в известном смысле оп­
ределяло ее содержание».
Уже в эту раннюю пору социалистическое настроение Сал­
тыкова определилось вполне ясно. «Я в то время только что
оставил школьную скамью и, воспитанный на статьях Белин­
ского, естественно примкнул к западникам. Но не к большинст­
ву западников, которое занималось популяризированием поло­
жений немецкой философии, а к тому безвестному кружку,
который инстинктивно применялся к Франции. Разумеется, не
к Франции Луи-Филиппа и Гизо, а к Франции Сен-Симона, Кабе, Фурье, Луи Блана и, в особенности, Жорж-Зандэ. Оттуда
лилась на нас вера в человечество, оттуда воссияла нам уве­
ренность, что золотой век находится не позади, а впереди
нас...»
Социализм Салтыкова, выросший на почве пореформенной
русской действительности, по необходимости должен был быть
туманным. Он вполне исчерпывался трехчленной формулой: ра­
венство, братство и свобода. «Мне кажется, — пишет Салты­
ков, — что писатель, имеющий в виду не одни интересы минуты,
не обязывается выставлять иных идеалов, кроме тех, которые
исстари волнуют человечество. А именно: свобода, равноправ­
ность, справедливость. Что же касается до практических идеа­
лов, то они так разнообразны, что останавливаться на этих ста­
диях и значит добровольно стеснять себя».
И действительно, Салтыков менее всего был человеком прак­
тики. Он даже находил, что Чернышевский в романе «Что де­
лать?» допустил ошибку именно вследствие практического пред­
видения будущего общества. Почти все утопические социалисты
увлекались изображением будущего, стремясь своей фантазией
увлечь современников в сторону своего идеала. Салтыков в этом
отношении являет полную противоположность. Ни в одном из
* К. К- Арсеньев. Материалы для биографии М. Е. Салтыкова.
338


его произведений вы не встретите изображения будущего об­
щества. Зато с тем большей силой он обрушивается на настоя­
щее. В изобличении темных сторон современной ему действи­
тельности он был беспощаден. Его бичующая сатира не щадила
решительно никого. Не одной только бюрократии от нее доста­
валось. Салтыков ясно понимал, что бюрократия — это только
особая форма господства дворянства. Эту мысль он выразил
в следующих словах: дворянства в сословном его значении уже
не существовало: оно слилось с чиновничеством и приняло все
его формы. Щедрин с одинаковой силой обрушивается и на бю­
рократию и на дворянство. Если Угрюм-Бурчеев — типичный
представитель бюрократии, то Иудушка Головлев — не менее
типичный представитель дворянства. А в «Господах ташкент­
цах» неподражаемо изображено, как сегодняшний помещик
Иудушка Головлев завтра начинает спасать отечество, превра­
тившись в Угрюм-Бурчеева.
Дворянство и бюрократия, по Щедрину, — силы отрица­
тельные. Спрашивается, где же искать противовес, где искать
положительные силы, способные двигать колесо истории впе­
ред?
Напрасно мы стали бы искать эти силы в купечестве. Уже
в «Губернских очерках», в очерке «Что такое конституция?»
Щедрин изобразил купцов Полахвостова, Ижбурина и Сокуро­
ва, все помыслы которых направлены в сторону ограбления
казны и народа. Значительно похоже изображенные Колупаев
и Разуваев являются, в сущности, дальнейшей или более совер­
шенной иллюстрацией к этой основной мысли сатирика.
Остается крестьянство и мещанство, объединенные одним
словом — «народ».
Наша критика, за исключением Чернышевского и Добролю­
бова, которые сразу угадали в Щедрине своего единомышлен­
ника, долгое время считала Щедрина простым зубоскалом. Да­
же Писарев в своей нашумевшей статье «Цветы невинного
юмора» находил в произведениях сатирика лишь «смех ради
смеха».
Это грубое заблуждение произошло оттого, что Салтыков,
как мы сказали, нигде не выводит положительных типов. И на­
род в его изображении совсем иной, нежели в произведениях
Тургенева, Толстого и народников.
По реализму изображения народа Салтыков весьма сходст­
венен с Г. И. Успенским, но шел гораздо дальше его, и отри­
цательные стороны народного быта в его произведениях под­
вергались горькому осмеиванию. Вспомните «Историю одного
города». Узнав о назначении в городе Глупове градоначальника
Брудастого, глуповцы начали ликовать. Они заранее рассказы­
вали о нем анекдоты и называли его «красавчиком и умницей».
Но первые же проявления градоначальника огорчили глуповцев.
339


Еще при въезде в город Глупов Брудастый перепорол уйму ям­
щиков. Когда же открылось, что у градоначальника вместо
головы опустошенный сосуд, глуповцы заплакали, почув­
ствовали себя сиротами. Но крик Брудастого — «раззорю» —
заставил глуповцев стихнуть, и тогда они стали выбирать из
своей среды зачинщиков для представления их по начальству.
«Никто не станет отрицать, что эта картина нелестная, но
иной она не может быть, потому что материалом для нее слу­
жит человек, которому с изумительным постоянством долбят
голову и который, разумеется, не может прийти к другому ре­
зультату, кроме ошеломления... Они твердо переносили самые
ужасные бедствия, потому что последние представлялись им не­
зависимыми от их воли и, следовательно, несоответственными.
Самым крайним проявлением строптивости среди них было —
спрятаться; об открытой же борьбе никто не смел и подумать *.
Народ, который «ликует» при появлении нового градона­
чальника, который «выдает зачинщиков», который даже не
смеет думать об открытой борьбе, — такой народ может вызвать
к себе жалость, но не уважение. В Щедрине такой народ вызы­
вал чувство горькой обиды, выразившейся в саркастическом
смехе.
Если не народ, то, может быть, интеллигенция, так называемое
«общество» выведет Россию из царства рабства в царство сво­
боды? Увы! и на этот раз Щедрин отвечает отрицательно. Пос­
ле мартовских дней 1881 г.1, когда либеральное общество в вы­
ражении лакейских чувств и в дикой травле социалистов оспа­
ривало первенство у мракобесов, Щедрин и на интеллигенцию
махнул рукой. «Ни звука, ни шороха, ничего, кроме печати по­
гибели» **
.
Вот последние слова, с которыми великий сатирик сошел в
могилу.
М. П, (Ст. Шаумян)
«Наша жизнь», 1914, № 3, 22 апреля (5 мая).

* «История одного города».
** «Забытые слова».

340


«ПАИКАР» («БОРЬБА»)

О СБОРНИКЕ
АРМЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
«Сборник армянской литературы
под редакцией М. Горького.
Книгоиздательство «Парус»,
420 стр. Цена 2 руб.»
1

Этот недавно вышедший сборник является первым из ряда
сборников, которые будут посвящены обзору литературного
творчества малых народов, населяющих Россию. У М. Горько­
го давно созрела прекрасная мысль — ознакомить русское об­
щество с литературой малых народов, живущих вместе с ним
единой политической жизнью. За этим армянским сборником
последует латышский, финский, тюркский, еврейский, украин­
ский и другие.
«Сборник армянской литературы, — пишут издатели в сво­
ем кратком предисловии, — посвящен творчеству русских армян
и составлен по плану армянского поэта Ваана Теряна, при со­
трудничестве гг. П. Макинцяна и Л. Калантар. Кроме того, изда­
тельство получило ценные указания со стороны В. Я. Брюсова
и проф. Ю. Веселовского».
В сборнике приведены переводы из творчества Р. Патканяна1, Шахазиза2, Г. Сундукяна3, Раффи4, Ширванзаде5, И. Иоаннисиана6, А. Цатуряна7, Ов. Туманяна8, Ав. Исаакяна9,
Шанта, Агароняна10, В. Терянаи. Не забыты даже маленькие
писатели, как Д. Демирчян12, М. Манвелян13 и другие. Из круп­
ных трудов полностью переведены «Пэпо» Сундукяна, «Старые
боги» Шанта, «Злой дух» Ширванзаде, «Джалаледдин» Раффи.
В общем, нам кажется, сделан неплохой выбор прозаических
и драматургических произведений.- Но этого нельзя сказать о
поэзии. Нехороши, на наш взгляд, переводы стихов, и это не­
смотря на то, что большая часть переводов сделана такими
искусными мастерами стихотворного слова, как Бальмонт, Брю­
сов и другие.
Гораздо лучший выбор можно было бы сделать из произве­
дений Ов. Туманяна и Р. Патканяна, стихи которых и без того
много потеряли в переводах, особенно «Слезы Аракса».
В этом отношении пострадали также «Пэпо» Сундукяна и
прекрасный рассказ «Гикор» Ов. Туманяна. Но тут нельзя об­
341


винять переводчиков, ибо невозможно даже с приблизительной
точностью передать колоритный «язык горожан» * Сундукяна
или дорийский диалект, столь гибкий и выразительный под пе­
ром Туманяна.
О переводчике «Пэпо» можно, однако, добавить, что он мес­
тами неправильно понял отдельные выражения. Например, час­
то употребляемую клятву тифлисцев «астуц гидэна» он перево­
дит «видит бог», тогда как надо переводить «ей-богу». Прокля­
тие «астцу крак» переведено «ай, ты, божий огонь»
,
**
«дави бараби глух чунэм» переведено: «у меня нет головы для тяжб» ***
,
«Мичи похоцум» переведено: «на средней улице». «Мичи похоц» — одна из самых известных улиц Тифлиса, которая по­
русски называется «Армянский базар». Кроме того, слово «похоц» на тифлисском диалекте всегда означает базар, а улицу
они называют «куча».
Остальные переводы в сборнике более удачны и гладки.
Рассматривая перечень переводных поэтов, возникает воп­
рос: почему нет среди них Акопа Акопяна? 14 Может быть, буду­
чи небольшого мнения о его поэтическом таланте, редакторы
не сочли нужным упомянуть его на армянском Парнасе? На­
прасно! Во-первых, слово «поэт» понятие весьма растяжимое
или относительное. Если спросите нас, то из приведенных в
сборнике настоящими поэтами можно считать только Ов. Тума­
няна и Ав. Исаакяна. Когда же мы обращаемся к ним, прочи­
тав Пушкина или Гейне, — они очень уменьшаются в наших
глазах. Талантливый Туманян кажется настолько меньше Пуш­
кина, насколько армянский народ меньше русского народа. Что
же касается Шахазиза, Ал. Цатуряна, И. Иоаннисиана, то они,
по нашему мнению, не поэты, а стиходелатели.
И все же они заняли место в сборнике, что вполне понятно
и. справедливо. В. Теряну не было поручено сделать красивый
выбор из армянских поэтов по своему вкусу, а предложено бы­
ло представить современную армянскую художественную лите­
ратуру такой, как она есть. Любимым и признанным драматур­
гом армянского общества является Сундукян, романисты Раффи, Ширванзаде, поэты Туманян, Патканян, Шахазиз, Цатурян
и другие. Следовательно, именно они и должны быть представ­
лены русскому читателю. «Чем богаты, тем и рады».
С этой точки зрения мы и говорим: есть у нас целый обще­
ственный слой — приходящие к сознанию армянские рабочие,
для которых Ак. Акопян — признанный поэт. Он является выра­
зителем горестей и радостей этих рабочих, певцом их труда и
борьбы. Если рабочие массы имеют в армянской жизни какоенибудь значение, то их поэт, несомненно, должен был найти
* Диалект тифлисских армян.
** Проклятие «астцу крак» имеет смысл: «божий огонь на твою голову».
*** Смысл выражения «дави бараби глух чунэм» — «мне не до тяжб».
342


свое место в этом сборнике. Сотрудники Максима Горького не
только должны были понять, что это нужно сделать, но и с ра­
достью должны были сделать это. И несомненно, из написан­
ного Акопом Акопяном в последние годы можно было составить
прекрасный букет для сборника — во всяком случае более кра­
сивый и интересный, чем из произведений воспевающего свои
личные «переживания» г. Демирчяна, нашедшего место в сбор­
нике.
11

К сборнику приложены две объемистые статьи, одна — «Ар­
мянский вопрос в России» г. Д. Анануна, другая — «Очерк ар­
мянской литературы» г. Макинцяна. Обе статьи дают русскому
читателю краткие и интересные сведения об армянской истории
и литературе. Однако в этих,статьях вы не найдете нового сло­
ва или новой точки зрения. Оба автора — ученики Лео15. Сле­
дует, кроме того, добавить, что Д. Ананун в своей статье не
сумел избавиться от плаксиво-псаломщического духа и стиля,
столь свойственных армянской публицистике, а г. Макинцян —
от национальной кичливости, столь же характерной для нашей
интеллигенции.
Свою статью Д. Ананун заканчивает следующим патриоти­
ческим плачем: «Армяне — сирый народ. Сирый и одинокий.
Количественно он малочислен, а беспощадная история посто­
янно гасит его творческий дух, не позволяя ему окрылиться и
воспрянуть. Гонимый судьбою, он плетется по своему истори­
ческому пути, хочет и пробует подняться из праха и стать хо­
зяином своей судьбы, но окружающие условия всякий раз ока­
зываются сильнее его коллективной воли...
Куда же лежит твой путь, о многострадальный пасынок Ис­
тории?!»
Оплакивая судьбу армян, растерявшись и сомневаясь в бу­
дущем армянского народа, Д. Ананун тем не менее сохраняет
верность традиции идеологов малых наций, когда они высту­
пают перед русским обществом, и старается прежде всего уве­
рить, что у армянского народа нет сепаратистских стремлений,
что он — в лице всех своих общественно-политических тече­
ний — всегда был вполне лоялен и верен в отношении русского
государства.
Но, говоря о существующих течениях, Д. Ананун совершает
две крупные ошибки, на которых стоит остановиться. Во-пер­
вых, он умаляет значение партии Дашнакцутюн в армянской
жизни и сильно преувеличивает роль «Мшака». По его словам,
тот огромный слой армянской интеллигенции, который «вынес
на своих плечах тяжкий труд просвещения народа и приобще­
ния масс к благам культуры, который и теперь работает на
343


этом поприще, весь состоит из «мшакистов». И. Д. Ананун
весьма серьезно говорит о делах, совершенных партией
«Мшак»...
Д. Ананун, как сотрудник газеты «Мшак», конечно, может
питать большие симпатии к «Мшаку», но мы считаем неопро­
вержимым историческим фактом, что, начиная с 1904—1905 го­
дов, армянская интеллигенция порвала свои связи с «Мшаком»,
стала под знамя Дашнакцутюна, под которым она стоит и по­
ныне. «Мшак» до такой степени лишился интеллигенции, что
вынужден был по одному искать себе сторонников и сотрудни­
ков, с одной стороны — среди подонков Дашнакцутюна, с дру­
гой стороны — в рядах молодежи, желающей (подобно Анануну) быть марксистами...

Песенка «Мшака», по нашему мнению, вообще спета. На ко­
го он опирается сейчас? На кучку армянских буржуа, на пре­
словутых купцов Миловых. Не удивительно и то обстоятельст­
во, что он сгруппировал вокруг себя несколько лжемарксистов;
объективный смысл этого явления в том, что престарелый Ам­
барцум Аракелян...16 делает себе мышьяковые вливания, чтобы
оживить свои одряхлевшие кровеносные сосуды и снова помо­
лодеть. Тщетные надежды! Армянской буржуазии Амбарцумы
сейчас не так уж нужны. У нее имеются сейчас Вермишевы,
Долухановы и т. п. с их газетами «Баку» и «Кавказское слово».
Это нужно понять...
Вторая ошибка Д. Анануна в следующем: говоря о новых
течениях и влияниях, появившихся в армянской жизни в
1905 году и немного раньше, он ни одним словом не упоминает
о том влиянии, какое имела в армянской жизни общерусская
марксистская партия. Но, замалчивая дела, совершенные этой
партией, а также работающими под ее знаменем армянскими
марксистами, Д. Ананун с высокомерной хвастливостью объяв­
ляет, как о крупном явлении в армянской жизни, что в. 1904 го­
ду возникла новая партия — «Армянская социал-демократиче­
ская рабочая партия».
Известно, что в 1904 году несколько интеллигентов, рабо­
тавших среди русских марксистов, объединившись с несколь­
кими же бывшими дашнакцаканскими полуинтеллигентами, уч­
редили (желая уподобиться еврейскому «Бунду») организацию,
названную «Армянской рабочей организацией». Вначале, бла­
годаря своим старым дашнакцаканским связям, они имели за
собою некоторое количество армянских рабочих и группу уча­
щейся молодежи. С течением времени имевшиеся в их среде
344


жизнеспособные элементы — как интеллигенты, так и рабо­
чие — присоединились к общероссийской партии, а оставшие­
ся под влиянием реакции вскоре распались и рассеялись.
Интересно, что в то время, когда из рядов общероссийских
марксистов многочисленные интеллигенты и рабочие в течение
ряда лет заполняли тюрьмы и сейчас десятками томятся, осуж­
денные на каторжные работы и на вечное поселение в Си­
бирь, — в это самое время ни жандармы, ни прокуратура не
смогли даже через лупу заметить существование «армянской
с.-д. организации», и ни один арест не был произведен за при­
надлежность к этой «организации».
А. Д. Ананун считает необходимым возвестить миру об этой
важной исторической «партии», и то изменив ее прежнее, более
скромное название «организация». Это значит, что люди горят
порочной страстью к рекламе и самовосхвалению и спешат вой­
ти в историю.
Как неприятно и больно видеть эту мелкоту связанной
с именем Максима Горького, обладающего столь великой и
благородной душой! Кстати, не имеет ли связи с этой мел­
котой и отсутствие в сборнике Ак. Акопяна, о чем мы говорили
выше?
Обратимся теперь к г. Макинцяну17. Перечисляя в конце сво­
ей статьи культурные ценности, созданные армянским народом
в течение последних ста лет, он восклицает:
«А что дали хотя бы татары, в несколько раз превосходящие
армян своей численностью? А закавказские курды? Они на на­
ших глазах только-только переходят от жизни номадов к осед­
лости и приучаются пахать землю. А ведь сто лет тому назад
как те, так и другие были господствующим элементом?»
Как вы это назовете, читатель?
Господин Макинцян находит, что армяне' ушли бы далеко
вперед, если бы им не мешали неблагоприятные исторические
условия. Верно, что всякое явление имеет свои причины. И если
татары отстали в области цивилизации, вероятно, причиной это­
го также были соответствующие исторические и политические
условия. Или г. Макинцян хочет относительный прогресс армян
объяснить «расовым гением армянина», которым всегда бредят
«оризонисты»18, а отсталость татар тем, что эта «варварская
раса» не способна к цивилизации?
Мы не думаем, чтобы г. Ліакинцян исповедовал эту детскую
теорию, которая, однако, так свойственна нашим доморощен­
ным социологам. Что же остается предположить? То, что г. Ма­
кинцян бессознательно отдает дань пресловутому армянскому
высокомерию и кичливости.
Заканчивая, мы должны сказать, что «Сборник армянской
литературы» — хорошо задуманное и в общем удовлетвори­
тельно осуществленное начинание.
345


Его редакторы и сотрудники приложили к составлению сбор­
ника много энергии и труда. 'Но в то же время мы не можем не
прибавить, что знаменосец чистых интернациональных чувств
и стремлений, Максим Горький, был достоин в этом деле луч­
ших сотрудников.
Однако и тут мы не вправе кого-либо обвинять. Если бы на арене имелись соответствующие силы, М. Горький, вероятно, не
был бы вынужден искать себе помощников среди несвободных
от национализма «полумарксистов», лжемарксистов и немарксистов.
Ст. Шаумян

«Пайкар» («Борьба»), 1916, № 33, 14 августа.


Примечания
Если учесть, что на страницах большевистских газет и журналов постоян­
но выступали по вопросам литературы и искусства В. В. Воровский,
М. С. Ольминский, Г. В Плеханов, К. С. Еремеев, С. Шаумян, кроме того,
публиковались статьи М Горького, С. Спандаряна, Д. Бедного, Н. В. Кры­
ленко, а главное — многочисленные труды В. И. Ленина, вошедшие в сокро­
вищницу марксизма, являющиеся теоретическим фундаментом советского ли­
тературоведения, то станет ясно, какое поистине неоценимое богатство в обла­
сти литературной критики содержат наши большевистские издания. Между
тем мы пока не имеем ни одного издания, в котором бы хоть в какой-то мере
эти работы были представлены *. Настоящий сборник — первая попытка со­
брать под одной обложкой литературно-критические статьи, публиковавшиеся
в «Искре», «Новой жизни», «Правде», «Мысли», «Просвещении», «Звезде»,
«Социал-демократе», «Пролетарии» и других большевистских газетах и жур­
налах.
В сборник воиіли все опубликованные в большевистских изданиях' статьи
по литературе и искусству В. И. Ленина, Г. В. Плеханова, В. В. Воровского,
М. С. Ольминского, наиболее значительные произведения А. В. Луначарского,
Д. Бедного, К. С. Еремеева, Ф. Меринга, Н. В. Крыленко, И. И. СкворцоваСтепанова, С. Шаумяха, С. Спандаряна, а также некоторых других авторов.
Ряд материала» был опубликован без подписи, авторы их неизвестны.

1 Следует отметить, что имеется немало сборников, в которых представ­
лены работы по вопросам литературы и искусства В. И. Ленина (Ленин о
культуре и искусстве. М., «Искусство», 1956; В. И. Ленин о литературе. М.,
«Художественная литература», 1971 и др.). Имеются также сборники статей
Г. В. Плеханова (Плеханов Г. Искусство и литература. М., Гослитиздат,
1948), В. В. Воровского (Воровский В. Литературная критика. М., Гослит­
издат, 1971), М. С. Ольминского (Ольминский М. По литературным
вопросам М. — Л., Гослитиздат, 1932), С. Шаумяна, С. Спандаряна (Шау­
мян С., Спандарян С., Мясникян А. О культуре, искусстве и лите­
ратуре. Ереван, изд-во «Айастан», 1975). Отдельные статьи Луначарского
представлены в восьмитомном собрании сочинений (Луначарский А. В.
Собр. соч. в 8-ми т., т. 2 и 7. М., Гослитиздат, 1967). Статьи Демьяна Бедно­
го опубликованы в восьмитомном собрании сочинений (Бедный Демьян.
Собр. соч. в 8-ми т., т. 8. М., Гослитиздат, 1965).

347


«ИСКРА»

Первая общерусская нелегальная марксистская газета, основанная
В. И. «Лениным в 1900 голу. Первый номер газеты, датированный декабрем
1900 года, был сверстан к 11 (24) декабря, но печатание его несколько за­
держалось, и он вышел в свет в январе 1901 года в Лейпциге. Затем газета
выходила в Мюнхене, с июля 1903 года — в Лондоне, с весны 1903 года —
в Женеве. Тираж 8000—10 000 экз. Газета выходила один-два раза в месяц.
В редакцию «Искры» входили: В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, Ю. О. Мар­
тов, П. Б. Аксельрод, А. Н. Потресов и В. И. Засулич. Секретарем редакции
с весны 1901 года была Н. К. Крупская. В. И. Ленин был фактически глав­
ным редактором и руководителем «Искры». Он выступал в газете по всем
основным вопросам строительства партии и классовой борьбы пролетариата
России, откликался на важнейшие события международной жизни.
По инициативе В. И. Ленина и при его непосредственном участии редак­
ция «Искры» разработала проект Программы партии и подготовила II съезд
РСДРП, состоявшийся в июле—августе 1903 года.
На II съезде была утверждена редакция в составе В. И. Ленина,
Г. В. Плеханова и Ю. О. Мартова. Мартов, вопреки решению съезда партии,
отказался войти в редакцию, и номера 46—51 «Искры» вышли под редакцией
Ленина и Плеханова. В дальнейшем Плеханов потребовал включить в состав
редакции «Искры» всех старых редакторов-меньшевиков, отвергнутых съез­
дом. В. И. Ленин не согласился с этим и 19 октября 1903 года вышел из со­
става редакции «Искры». Номер 52 от 7 ноября 1903 года вышел под редак­
цией одного Плеханова. 13 ноября Плеханов единолично кооптировал в со­
став редакции «Искры» ее бывших редакторов-меньшевиков. С номера 52
«Искра» стала меньшевистским органом.
В России отдельные номера ленинской «Искры» перепечатывались в под­
польных типографиях: в Кишиневе, Баку, Умани, Томске, Харькове. В ряде
подпольных типографий России отдельные статьи из «Искры» воспроизводи­
лись в виде листовок и брошюр.
НАЧАЛО ДЕМОНСТРАЦИЙ

1 Демонстрация 6(18) декабря 1876 года была организована рабочими
и студентами в знак протеста против произвола самодержавия. Г. В. Плеха­
нов, принимавший участие в демонстрации, произнес революционную речь.
Демонстрация была разогнана полицией. Многие ее участники были аресто­
ваны и приговорены к ссылке или к каторжным работам.
2 С лозунгом «Земля и воля» в то время выступала нелегальная органи­
зация того же названия, основанная в России народниками в 1876 году. Вид­
ными деятелями «Земли и воли» являлись А. Д. Михайлов, Г. В. Плеханов,
О. В. Аптекман, А. А. Квятковский, С. М. Кравчинский (Степняк), С. Л. Пе­
ровская, Н. А. Морозов, В. Н. Фигнер и другие. А в 1879 году внутри «Земли
и воли» образовалась фракция террористов, считавшая террор главным сред­
ством борьбы с царизмом. На съезде, происходившем в Воронеже в том же
году, «Земля и воля» распалась на две организации: «Народная воля» и
«Черный передел».
348


ПОСВЯЩАЕТСЯ ЧИТАТЕЛЮ-ДРУГУ

1 «Современник» — журнал, основан А. С. Пушкиным в 1836 году.
После его смерти издавался группой его друзей во главе с В. А. Жуковским.
0 1838 года перешел к П. А. Плетневу, который в 1846 году передал , свои
права Н. А. Некрасову и И. И. Панаеву. До первой половины 1848 года
идейный руководитель «Современника» — В. Г. Белинский. В 1854 году по­
стоянным сотрудником «Современника» стал Н. Г. Чернышевский. В 1856 го­
ду в журнал пришел Н. А. Добролюбов, возглавивший критико-библиографи­
ческий отдел. В апреле 1866 года в связи с выстрелом Каракозова указом
Александра II «Современник» был закрыт.
2 «Русское слово» — ежемесячный журнал, выходил в Петербурге в
1859—1866 годах. Основан Г. А. Кушелевым-Безбородко. С 1860 года (ре­
дактор Г. Е. Благосветлов) благодаря участию Д. И. Писарева приобрел
острозлободневный характер, пропагандировал идеи революционного демо­
кратизма, выступал за гражданское и реалистическое искусство.
3 «Колокол» , — русская революционная газета, издававшаяся
А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в 1857—1865. годах в Лондоне. «Колокол»
пользовался большим влиянием во всех сферах русского общества. Имел
большое количество добровольных корреспондентов в России. До 1861 года
выступал с требованиями освобождения крестьян с землей, отмены цензуры
и телесных наказаний, затем принял революционно-демократическую про­
грамму. В 1868 году издавался на французском языке с русским приложе­
нием.
ОСКОРБЛЕНИЕ ВЕЛИЧЕСТВА

. 1 «Россия» — ежедневная газета, правительственный официоз, издава­
лась в 1905—1914 годах в Петербурге. С 1906 года — орган министерства
внутренних дел.
2 Амфитеатров Александр Валентинович (1862—1938) — русский
писатель, фельетонист. После 1920 года эмигрировал.
3 «Русские ведомости» — одна из крупнейших русских газет, вы­
ходила в Москве с 1863 по 1918 год. С 1905 года перешла к кадетам. За­
крыта после Октябрьской революции.
‘«Гражданин» — политическая и литературная газета-журнал, ор­
ган реакционного дворянства, выходила в 1872—1914 годах в Петербурге.
5 Мещерский В. П. — основатель реакционного органа «Гражданин».
ИЗ ДЕРЕВНИ

‘ Гауптман Герхарт (1862—1946) — немецкий писатель. Глава, не­
мецкого натурализма. Драма «Ткачи» (1892) посвящена восстанию силез­
ских ткачей.
2 Либкнехт Вильгельм (1826—1900) — один из организаторов и ру­
ководителей Социал-демократической партии Германии, соратник К. Маркса
и Ф. Энгельса. Отец Карла Либкнехта. Его брошюра «Пауки и мухи» поль­
349


зовалась большой популярностью среди русских рабочих. В 1906 году она
была выпущена в Москве издательством «Искра».
3 «П е с н и борьбы» — искровский поэтический сборник, изданный в
Женеве в 1902 году. В сборник вошло свыше 70 стихотворений, в том. числе
«Песня о Буревестнике» М. Горького.
«ЗАРЯ»

Социал-демократический, научно-политический журнал, издававшийся ре­
дакцией «Искры» с апреля 1901 по август 1902 года. Вышло четыре номера,
в трех книгах, № 2-3 — сдвоенный. Авторами ведущих статей в журнале
были В. И. Ленин и Г. В. Плеханов. В «Заре» опубликованы следующие
статьи В. И. Ленина: «Гонители земства и Аннибалы либерализма», «Слу­
чайные заметки», «Внутреннее обозрение», «Аграрная программа русской со­
циал-демократии», главы из работы «Аграрный вопрос и критики Маркса» под
заглавием «Гг. «критики» в аграрном вопросе».
О РОМАНЕ ФОН-ПОЛЕНЦА
«КРЕСТЬЯНИН»

1 П о л е н ц Вильгельм фон (1861 — 1903)—немецкий писатель-натура­
лист. Показал гибель патриархального уклада в трилогии «Сельский священ­
ник» (1893), «Крестьянин» (1895), «Могильщик» (1897). «Крестьянин» — одно
из значительнейших произведений немецкого натурализма: автор с большой
правдивостью изобразил разорение немецкого крестьянина в условиях капи­
тализма. Роман получил одобрение Л. Н. Толстого.
Рецензия Г. В Плеханова позднее была перепечатана в сборнике его
статей «Критика наших критиков» (Спб., 1906); помещена также в качестве
предисловия к переизданному «Московским рабочим» в 1928 году роману
Поленца.
«НОВАЯ ЖИЗНЬ»

Первая легальная большевистская газета, выходила ежедневно в Петер­
бурге с 27 октября по 3 декабря 1905 года. Издано 28 номеров. Тираж га­
зеты составлял 60—80 тыс. экз. Активное участие в организации газеты при­
нимали Л. Б. Красин и М. М. Литвинов. Большую помощь газете оказал
А. М. Горький. Не имея возможности получить разрешение на выпуск своей
газеты, большевики воспользовались разрешением, имевшимся у поэта-дека­
дента Н. М. Минского, который формально числился редактором газеты, хотя
участия в ее редактировании не принимал. В начале ноября с приездом в Пе­
тербург В. И. Ленина «Новая жизнь» стала выходить под его редакторством,
превратившись фактически в центральный орган РСДРП. Активное участие
в газете принимали В. В. Воровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольминский,
П. П. Румянцев и другие. В газете напечатано 14 статей и документов
В. И. Ленина, публиковались статьи А. М. Горького. Газета подвергалась
постоянным преследованиям: из 27 номеров, вышедших легально, 15 были

350


репрессированы. После выхода 27-го номера 2 декабря «Новая жизнь» была
закрыта властями. Последний номер, 28-й, издан нелегально.
«Новая жизнь» уделяла постоянное внимание вопросам литературы и
искусства. Именно в этой газете была помещена программная работа В. И. Ле­
нина «Партийная организация и партийная литература».
ПАРТИЙНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ
И ПАРТИЙНАЯ ЛИТЕРАТУРА

1 Речь идет об Октябрьской всеобщей политической стачке 1905 года,
в результате которой 17 октября 1905 года царем был издан «Манифест»
о «даровании» народу гражданских свобод. Большевики незамедлительно вос­
пользовались свободой печати для легального издания своих газет.
2 «Известия Совета Рабочих Депутатов» — орган Петер­
бургского Совета рабочих депутатов, выходили с 17 (30) октября по 14 (27)
декабря 1905 года. Газета печаталась захватным порядком в типографиях
буржуазных газет. Вышло десять номеров, одиннадцатый был конфискован
полицией во время печатания.
3 «Пролетарий» — центральный орган РСДРП, создан по решению
III съезда партии. Ответственным редактором был В. И. Ленин. Газета выхо­
дила в Женеве с 14 (27) мая по 12 (25) ноября 1905 года. Вышло 26 номе­
ров (25-й и 26-й после отъезда В. И. Ленина в Россию редактировал В. В. Во­
ровский). В состав редколлегии входили также М. С. Ольминский и А. В. Лу­
начарский.
СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ
И БЕСПАРТИЙНАЯ РЕВОЛЮЦИОННОСТЬ

1 Календы — название первого дня месяца у древних римлян. У гре­
ков таких названий не было. Отложить до греческих календ — никогда не
осуществить, провалить дело.
ЗАМЕТКИ О МЕЩАНСТВЕ

1 Ницше Фридрих .(1844—1900) — немецкий философ, представитель
иррационала и волюнтаризма, один из основателей «философии жизни». В ми­
фе о «сверхчеловеке» индивидуалистический культ сильной личности соче­
тался у Ницше с романтическим идеалом «человека будущего». Реакционные
тенденции учения Ницше развивало ницшеанство, их использовали идеологи
немецкого фашизма.
2 «Не рассуждай, не хлопочи...» — стихотворение Ф. И. Тютчева.
3 «Край
родной
долготерпенья...» — из стихотворения
Ф. И. Тютчева «Эти бедные селенья...».
4 «Где ты черпал эту силу...» — из стихотворения И. С. Ники­
тина «Дедушка».
5 «Умом Россию не понять...» — стихотворение Ф. И. Тютчева.
6 «Полночь. Успели мы всем насладиться...» — стихотво. рение Н. А. Некрасова.
351


’ «...С лепцов, устами Рязанов а...» — в повести «Трудное время».
’«Отечественные записки» — петербургский журнал, издавав­
шийся (с перерывами) с 1818 по 1884 год. С 1868 года журналом руково­
дили Н. А. Некрасов и М. Е. Салтыков-Щедрин. В 1884 году журнал был
закрыт царским правительством.'
9 «...Вместе с госпожами К у к ш и н ы м и...» — имеется в виду
персонаж из романа И. С. Тургенева «Отцы и дети».
10 «Д р я х л ы й демон Росси и...» — К. П. Победоносцев, обер-про­
курор «святейшего» синода.
ТЕАТР И МУЗЫКА. НОВЫЙ ТЕАТР

’Суворинский театр — литературно-художественного общества
театр, существовавший в Петербурге (Петрограде) в 1895—1917 годах. Поме­
щался в здании.бывш. Апраксинского театра на Фонтанке (ныне здесь рабо­
тает Ленинградский академический. Большой драматический театр им. Горьг
кого). Был организован при литературно-артистическом кружке П. П. Гнедичем, П. Д. Ленским, А. С. Сувориным на паевых началах. Вскоре превратился
в частное предприятие самого крупного пайщика — Суворина и в обиходе
именовался Малым или Суворинским театром.
2 Рощина-Инсарова Екатерина Николаевна — русская актриса,
родилась 24 июня 1883 года. Сестра народной артистки СССР В. Н. Па­
шенной.
3 Яковлев Кондрат Николаевич (1864—1928) — русский актер. Заслу­
женный артист республики (1921), Герой Труда (1923). В 1896—1906 годах
играл в Петербургском театре литературно-художественного общества.
4 Блюменталь-Тамарин Александр Эдуардович (1859—1911) —
русский режиссер и актер. Был одним из первых русских опереточных ре­
жиссеров.
«ЕВРЕИ».
ПЬЕСА ЧИРИКОВА

‘Чириков Евгений Николаевич (1864—1932) — русский писатель,
драматург. В 1920 году эмигрировал.
2 Новый театр Л, Б. Яворской был открыт в 1901 году в Петербурге.
Антрепренер театра и его ведущая актриса— Л. Б. Яворская. В период, пред­
шествовавший первой русской революции, и в годы революции (1905—1907) в
Новом театре ставились инсценировка повести М. Горького «Фома Гордеев»,
«Власть тьмы» Л. Н. Толстого, «Женщина с моря» Г. Ибсена. Однако в целом
репертуар театра отличался эклектичностью (значительное место занимали,
например, пьесы В. В. Барятинского, мужа Яворской, критиковавшиеся в
большевистской печати за псевдообличительную направленность).
«дочь МОРЯ»,
ПЬЕСА Г. ИБСЕНА

1 «Дочь моря» («Женщина с моря», 1888). Пьеса была поставлена в
Михайловском театре (Петербург). Генрик Ибсен (1828—1906) с восхищением
отзывался о русском революционно-демократическом движении; .«Россия — од­

352


на из немногих стран на земле, — говорил он, — где люди еще любят сво­
боду и приносят ей жертвы. Потому-то страна и стоит так высоко в поэзии
и искусстве» (Адм о ни В. Генрик Ибсен. 1956, с. 157).
2 Бернар Сара (1844—1923) — французская актриса.
’Вилькина Л. — Виленкина Людмила Николаевна (1873—1920),
поэтесса.

«ПРОЛЕТАРИЙ»

Нелегальная газета, основанная большевиками после IV (Объединитель­
ного) съезда партии. Издавалась с 21 августа (3 сентября) 1906 года по
28 ноября (11 декабря) 1909 года. Выпущено 50 номеров: № 1—20 вышли
в Выборге, № 21—40 изданы в Женеве, № 41—50 — в Париже. Тираж от­
дельных номеров составлял 4000 экз.
Редактор газеты В. И. Ленин. В «Пролетарии» опубликовано более 125
его статей, заметок и документов. В состав редакции в разное время входи­
ли А. А. Богданов, И. П. Гольденберг (Мешковский), И. Ф. Дубровинский
и другие. Активными сотрудниками «Пролетария» были М. Ф. Владимирский,
В. В. Воровский, С. А. Лозовский, Н. А.. Семашко, В. Л. Шанцер, М. Н. Ля­
дов.
В годы реакции «Пролетарий» сыграл выдающуюся роль в сохранении
и укреплении большевистских организаций, в борьбе с ликвидаторами и отзо­
вистами.
На пленуме ЦК РСДРП в январе 1910 года меньшевикам с помощью
примиренцев удалось, под видом борьбы с фракционностью, провести реше­
ние о закрытии газеты «Пролетарий».
ЛЕВ ТОЛСТОЙ,
КАК ЗЕРКАЛО РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

1 «Речь» — ежедневная газета, центральный орган партии кадетов, вы­
ходила в Петербурге с февраля 1906 года. В ноябре 1917 года закрыта Во­
енно-революционным комитетом при Петроградском Совете. До августа 1918
года возобновлялась под другими названиями.
2 В. И. Ленин цитирует песню Гриши «Русь» из последней части поэмы
Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».
3 «Народная воля» — народническая тайная политическая органи­
зация, возникшая в 1879 году для революционной борьбы с царским самодер­
жавием. Вскоре после убийства народовольцами царя Александра II 1 марта
1881 года «Народная воля» была разгромлена правительством. Неоднократ­
ные попытки возродить «Народную волю» в 80-х годах были безрезультатны.
Участники покушения на Александра III в 1887 году, разделявшие традиции
«Народной воли» (А. И. Ульянов, П. Я. Шевырев и другие), были казнены.
Ленин отмечал, что деятели «Народной воли», несмотря на узость поддер­
живавших их общественных слоев, сыграли громадную роль в истории рево­
люционного движения России.

12 Часть общепролетарского дела

353


ИЗ СТАТЬИ:
«ПЛЕХАНОВ И ВАСИЛЬЕВ»

1 «Credo» (1899) — манифест группы «экономистов» С. Н. Прокопо­
вича, Е. Д. Кусковой и других, ставших впоследствии кадетами. В том же
году группа ссыльных социал-демократов во главе с В. И. Лениным выступи­
ла с протестом против «Credo» (см.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 4,
с. 163—176).
2 В. И. Ленин имеет в виду очерки «За рубежом», напечатанные в январ­
ской книжке «Отечественных записок» за 1881 год.
«ВЕСТНИК жизни»

Легальный большевистский журнал, издавался в Петербурге с 30 марта
1906 года по сентябрь 1907 года. Всего вышло 20 номеров. Тираж 10 тыс.
экз. В редакцию входили Н. П. Румянцев и М. С. Ольминский. В журнале
принимали участие В. И. Ленин, В. Д. Бонч-Бруевич, M' В. Величкина (БончБруевич), В. В. Воровский, А. В. Луначарский, И. И. Скворцов-Степанов и
другие. В журнале впервые опубликованы статьи В. И. Ленина «Каутский о
Государственной думе» (№ 6), «Русский радикал задним умом крепок»
(№ 12). Издание журнала прекратилось по постановлению С.-Петербургской
судебной палаты от 24 сентября 1907 года.
«ВАРВАРЫ»

Творчество М. Горького находило у А. В. Луначарского самую высокую
оценку. По его определению, Горький «был одним из тех исключительных пи­
сателей, какие являются вместе с тем учителями своего поколения, которые
несут на себе большую социальную обязанность, светят, как путеводная звез­
да» (Луначарский А. Литературные силуэты. М.—Л. Госиздат, 1925,
с. 150—151).
Статья вошла в собрание сочинений А. В. Луначарского и печатается по
тексту собрания сочинений (Луначарский А. В. Собр. соч. в 8-ми т., т. 2.
М„ 1964, с. 30—35).
1 Цитата приводится неточно. У Чехова герой повести Мисаил рассуж­
дает: «Я знал, что Кимры добывают себе пропитание сапогами, что Тула
делает самовары и ружья, что Одесса портовый город, но что такое наш го­
род и что он делает — я не знал» (Чехов А. П. Поли. собр. соч., т. 8.
М.—Л., ГИХЛ, 1931, с. 294).
2 Ср.: Горький А'. М. Собр. соч. в 30-ти т., т. 6, с. 385 и 393.
3 Ср. там ж е, с. 408.
4 Ср. там ж е, с. 413.
5 Ср. там ж е, с. 424.
6 Ср. там ж е, с. 431.
ФЕРДИНАНД ФРЕЙЛИГРАТ

Автор статьи — Франц Меринг (1846—1919), один из основателей Ком­
мунистической партии Германии, философ, историк, литературный критик.
Один из организаторов «Союза Спартака». Автор многих трудов по методо­

354


логическим вопросам философии, общим принципам марксистской эстетики,
4-томной «Истории германской социал-демократии», биографии К- Маркса.
1 Фр ей л и гр ат Фердинанд (1810—1876) — немецкий поэт, член Союза
коммунистов (1848), сотрудник «Новой Рейнской газеты». Яркий революци­
онный лирик.
2Гервег Георг (1817—1875) — немецкий революционно-демократи­
ческий поэт и публицист, мастер политической лирики. Для его стихов ха­
рактерны призыв к действию (сб. «Стихи живого человека», 1841), утверж­
дение необходимости политической активности поэта (стихотворение «Пар­
тия», 1842).
’Келлер Готфрид (1819—1890) — швейцарский писатель. Писал на
немецком языке. В своих произведениях поднимал проблемы человека и
общества, искусства и народа, критиковал с просветительских позиций фили­
стерские нравы. Наиболее известны сборники новелл «Люди из Зельдвилы»
_(т. 1-2, 1856—1847), «Семь легенд» (1872), роман «Зеленый Генрих» (1855).
4 Вейс Гвидо (1822—1899) — немецкий публицист.
5 Брентано Клеменс (1778—1842) — немецкий писатель-романтик. Пи­
сал лирические стихи, рассказы и сказки в народном духе.
’«Рейнская газета» по вопросам политики, торговли и промыш­
ленности — немецкая ежедневная газета, выходила в Кельне с 1 января
1842 года по 31 марта 1843 года. С апреля 1842 года в газете сотрудничал
К. Маркс, а с октября того же года стал одним из ее редакторов. В газете
опубликован также ряд статей Ф. Энгельса. При редакторстве К. Маркса га­
зета принимала все более определенное революционно-демократическое на­
правление.
7 «Новая Рейнская газета» — боевой орган революционно-про­
летарского крыла демократии в период германской революции 1848—1849 го­
дов. Выходила _ ежедневно в Кельне под редакцией К. Маркса с 1 июня
1848 года по 19 мая 1849 года. В редакцию входили Ф. Энгельс, В. Вольф и
другие члены Союза коммунистов. Газета выступала за революционный путь
объединения Германии в форме демократической республики, последователь­
ное разрешение задач буржуазно-демократической революции в интересах
пролетариата. Прекратила выход из-за правительственных репрессий.
8Штибер Вильгельм (1818—1882) — начальник прусской политиче­
ской полиции (1850—1860), один из организаторов судебного процесса в Кель­
не против членов Союза коммунистов (1852).

'ЗАДАЧИ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКОГО ’
ХУДОЖЕСТВЕННОГО ТВОРЧЕСТВА

Статья печатается по собранию сочинений (Луначарский А. В. Собр.
соч. в 8-ми т., т. 7, с. 154—166).
1 Милле Жан Франсуа (1814—1875) — французский художник.
2 Роллан Ромен (1866—1944) —французский писатель, музыковед, об­
щественный деятель
3 Коро Камиль (179G—1875) — французский художник.
4 Дюпре Жюль (1811 —1889) —4фанцузский живописец.

12*

355


6 Руссо Теодор (1812—1867) — французский живописец, глава барбизонской школы. Барбизонская цікола объединяла художников-пейзажистов,
работавших в деревне Барбизон близ Парижа в 30—60-х годах XIX века.
Ее представители (художники Т. Руссо, Ж. Дюпре, Н. Диаз, Ш.-Ф. Добиньи,
К, Труайон) сыграли важную роль в развитии реалистического пейзажа.
6 Труайон Констан (1810—1865) — французский живописец, предста­
витель барбизонской школы.
7 Декан Александр Габриель (1803—1860) — французский живописец
и график.
8 Берг Лео (1862—1908) — немецкий критик.
8 Вандервельде Эмиль (1866—1938) — бельгийский социалист-ре­
формист. Цитата из кн.: Вандервельде Э. Социалистические этюды. Со­
циализм и искусство. Спб., изд-во «Земля», 1906, с. 36.
10 Пшибышевский Станислав (1868—1927) — польский писатель.
11 Ведекинд Франк (1864—1918) — немецкий прозаик, поэт, драма­
тург.
12 Мирбо Октав (1850—1917) — французский писатель.
13 Намек на рассказ Л. Андреева «Стена» (1901).
14 Р о л а н д - Г о л ь с т Генриетта (1869—1952) — голландская писатель­
ница и общественная деятельница.
15 Речь идет о социально-утопическом романе американского писателя
Эдуарда Беллами, издававшемся на русском языке под названиями: «В 2000
году», «Будущий век», «Золотой век» и др.
16 Под псевдонимом Атлантикус в 1898 году опубликовал свою книгу
«Государство будущего, производство и потребление в социалистическом го­
сударстве» (на немецком языке) латышский экономист Карл Б аллод. На рус­
ском языке появились два перевода этой книги в 1906 году.
17 Из выступления Н. Г. Гарина-Михайловского на редакционном собра­
нии журнала «Вестник жизни» 27 ноября 1906 года.
18 Имеется в виду выражение К. Маркса из работы «К критике гегелев­
ской философии права. Введение»: «Оружие критики не может, конечно, за­
менить критики оружием» (Маркс К. иЭнгельс Ф. Соч., т. 1., с. 422).
19
Сент-Илер Жоффруа (1805—1861) — французский зоолог.
«НАШЕ ЭХО»

Легальная большевистская газета, издавалась в Петербурге с 25 марта
по 10 апреля 1907 года. Выпущено 14 номеров. Газета выходила под редак­
торством В. И. Ленина. Активными сотрудниками газеты являлись В. В. Во­
ровский, М. С. Ольминский, И. И. Скворцов-Степанов и другие. В газете по­
мещено 10 статей В. И. Ленина. Запрещена петербургским градоначальником
9 апреля 1907 года. Последний, 14-й номер вышел уже после запрещения.
ИЗ СТАТЬИ:
«ТОРЖЕСТВУЮЩАЯ ПОШЛОСТЬ, ИЛИ КАДЕТСТВУЮЩИЕ ЭСЕРЫ»

1 Лидваль — крупный спекулянт, поставщик продовольствия в голо­
дающие губернии в 1906 году. В спекулятивных махинациях Лидваля был
замешан министр внутренних дел В. И. Гурко.

356


«ЛЕГЕНДА СТАРОГО ЗАМКА»

В газете «Наше эхо» В. В. Воровский выступал также как автор фелье­
тонов на общественно-политические темы («Горе неутешной вдовицы», «Неоп­
рятный мальчик», «Думская переписка», «Дыхание весны» и др.).
1 Сборник XV «Знания» издан в 1907 году.
2 В «Балладе Альпухара» из поэмы А. Мицкевича «Конрад Валленрод»
(1828) король мавров приходит в лагерь победителей-испанцев, предлагая
им свою дружбу и любовь, но имея настоящей целью заразить их свирепство­
вавшей в Гренаде и Альпухаре чумой.

«СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТ»

Центральный орган Российской социал-демократической рабочей партии.
Издавался с февраля 1908 года по 31 января 1917 года. Выпущено 58 номе­
ров. Первый номер вышел в России (печатался сначала в Вильно, затем —
в Петербурге). Почти весь тираж первого номера был захвачен полицией.
В этой связи многие его статьи были перепечатаны в 26-м номере «Пролета­
рия». Затем издание газеты было перенесено за границу: № 2—32 вышли в
Париже, № 33—58 — в Женеве.
Первоначально редакция состояла из представителей большевиков, мень­
шевиков и социал-демократии Польши и Литвы. Внутри редакции В. И. Ле­
нин вел борьбу за последовательно большевистскую линию против меньше­
виков-ликвидаторов. Непримиримая борьба Ленина привела к уходу меньше­
вистских представителей Мартова и Дана из редакции центрального органа,
в июне 1911 года, а в ноябре из редакции вышел и представитель от польской
социал-демократии В. Л. Ледер, поддерживавший ликвидаторов.
С декабря 1911 года состав редакции стал полностью большевистским.
Газету, как и ранее, редактировал В. И. Ленин, секретарем была Н. К. Круп­
ская. В газете в разное время сотрудничали Д. Благоев, Ю. Ю. Мархлевский,
Г. К- Орджоникидзе, Г. В. Плеханов, Ф. А. Ротштейн, Н. А. Семашко,
М. М. Литвинов и другие. В «Социал-демократе» опубликовано более 100 ста­
тей и заметок В. И. Ленина.
В качестве приложения к «Социал-демократу» по постановлению январ­
ского (1910) пленума ЦК РСДРП выпускался «Дискуссионный листок».
В 1915 году редакция центрального органа выпускала журнал «Коммунист»,
а в 1916 году — «Сборник «Социал-демократ».
«Социал-демократ», почти девять лет являвшийся центральным органом
партии, сыграл выдающуюся роль в истории не только российского, но и
международного рабочего движения. Публикации газеты представляют исклю­
чительную ценность в идейном наследии большевистской партии. «Без зна­
комства с этими статьями, — писал В. И. Ленин уже после установления Со­
ветской власти, — не обойдется ни один сознательный рабочий, желающий
понять развитие идей международной социалистической революции и ее пер­
вой победы 25 октября 1917 года» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36,
с. 124).
357


Л. Н. ТОЛСТОЙ

1 Антоний Волынский (Храповицкий А. П.), 1863—1936. Ярый
черносотенец, глава крайне правого направления в русской православной
церкви. Во время гражданской войны сотрудничал с Деникиным. После раз­
грома контрреволюции бежал за границу, где стал- одним* из лидеров монар­
хической эмиграции.

ИЗ СТАТЬИ:
«КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕФОРМА
И ПРОЛЕТАРСКИ-КРЕСТЬЯНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ»

1 Ленин цитирует слова Волгина, героя романа Н. Г. Чернышевского
«Пролог» (Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 13. М., Гослитиз­
дат, 1949, с. 106).
ПАМЯТИ ГЕРЦЕНА

1 Цитата из произведения А. И. Герцена «Концы и начала» (Гер­
цен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 16. М., изд-во АН СССР, 1959, с. 171).
2 В. ИГ. Ленин цитирует письма «К старому товарищу» (письма четвертое
и второе) (Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 20, кн. 2, с. 593, 582).
3 «Полярная звезда» — литературно-политический сборник, изда­
вался А. И. Герценом и Н. П. Огаревым в Лондоне в Вольной русской типо­
графии, в 1855—1862 годах. «Полярная звезда» сыграла важную роль в раз­
витии русской передовой литературы и общественной мысли.
4 Статья написана Н. П. Огаревым (см.: Огарев Н. П. Избранные со­
циально-политические и философские произведения, т. 1.. М., Господитиздат,
1952, с. 654).
5 Цитата из статьи А. И. Герцена «Н. Г. Чернышевский» (Гер­
цен А. И. Собр. соч, в 30-ти т., т. 18, с. 221).
6 Цитата из статьи А. И. Герцена «Сплетни, копоть, нагар и пр.» (Собр.
соч. в 30-ти т., т. 18, с. 35).
7 Из письма А. И. Герцена к И. С. Тургеневу от 10 апреля 1864 года.
(Герцен А. И. Собр. соч. в 30-ти т., т. 17, кн. 2, с. 455).
8 Г'ерцен А. И; Собр. соч. в 30-ти т., т. 14, с. 223 и 411; т. 15, с. 85.
9 Восстание в селе Бездна Спасского уезда Казанской губернии распро­
странилось на 75 селений Казанской, Самарской и Симбирской губерний. Вос­
стание было жестоко подавлено: более 90 человек было убито, более 350 ра­
нено, Антон Петров был расстрелян.
10 В. И. Ленин цитирует статью А. И. Герцена «Ископаемый епископ, до­
потопное правительство и обманутый народ» (Герщев А. И. Собр. соч. в
30-ти т., т. 15, с. 135—138).
О НАЦИОНАЛЬНОЙ ГОРДОСТИ
ВЕЛИКОРОССОВ

1 Совет объединенного дворянства — контрреволюционная помещичья
организация, образовавшаяся в мае 1906 года.
358


2 Цитата из произведения Н. Г. Чернышевского «Пролог» (Чернышев­
ский Н. Г. Поли. собр. соч., т. 13, с. 197).
3 М а р к с К и Энгельс Ф. Соч., т. 18, с. 509.
КАРЛ МАРКС
И ЛЕВ ТОЛСТОЙ

Статья печатается по тексту Полного собрания сочинений Г. В. Плехано­
ва, т. 24, с. 215—233.
1 Фома Аквинский (1225 или 1226—1274) — философ и теолог, си­
стематизатор схоластики на базе“христианского аристотелизма. Сформулиро­
вал пять доказательств бытия бога, описываемого как первопричина, конеч­
ная цель сущего и т. п.
2 Августин Блаженный (354—430) — христианский теолог и цер­
ковный деятель. Его христианский неоплатонизм господствовал в западноев­
ропейской философии и католической теологии вплоть до XIII века.
3 Иоанн Златоуст (около 350—407) — византийский церковный
деятель, епископ Константинополя (с 398), представитель греческого церков­
ного красноречия. Автор проповедей, панегириков, псалмов.
4 Киреевский Петр Васильевич (1808—1856) — русский фолькло­
рист, археограф, публицист. Славянофил.
«БАКИНСКИЙ РАБОЧИЙ»

Орган Бакинского комитета РСДРП газета «Бакинский рабочий» издава­
лась в Баку с 6 сентября по 31 октября 1907 года. Заменила большевистскую
газету «Гудок» после перехода ее в руки меньшевиков. Газета была создана
по инициативе С. Шаумяна и А. Джапаридзе. Кроме них в редакцию входили
С. G Спандарян, М. И. Батырев, С. Д. Вульфсон (Нюшин), В. Ефимов (Са­
ратовец). Тираж «Бакинского рабочего» составлял 2200 экз. Газета была за­
крыта по постановлению бакинского градоначальника за «вредное направ­
ление». Начала снова издаваться с апреля 1917 года. После победы Со­
ветской власти в Азербайджане (28 апреля 1920 года) «Бакинский рабочий»
стал органом ЦК и БК КП (б) Азербайджана.
БЛАГОРОДНОЕ НЕГОДОВАНИЕ

Автор статьи — Спандарян Сурен Спандарович (1882—1916), видный
деятель российского революционного движения, литературный критик. Член
РСДРП с 1901 года, большевик. Участник революции 1905—1907 годов
(Москва, Кавказ). В 1912—1913 годах — член ЦК и Русского бюро
ЦК РСДРП.
1 Имеются в виду статьи С. Д. Вульфсона (Нюшина), члена редколле­
гии «Бакинского рабочего», «О графе Толстом и его юбилее», напечатанные
в 3-4-м и 5-6-м номерах газеты за 1908 год.
2 «Б а к у» и «Б а к и н с к и й листок» — буржуазные газеты либераль­
ного направления. Газета «Баку» с короткими перерывами выходила с 1902 по
1918 год.

359


3 Петрушевский Дмитрий Моисеевич (1863—1942) — русский ис­
торик, представитель социально-экономического направления русской либе­
рально-буржуазной историографии. Академик АН СССР (1929).

«ВЕСТНИК ТРУДА»

Еженедельный общепрофессиональный большевистский журнал. Издавал­
ся в Москве под редакторством И. И. Скворцова-Степанова. Выходил вме­
сто журнала «Рабочее дело» с 28 ноября по 12 декабря 1909 года. Всего из­
дано 2 номера. Вместо «Вестника труда»» с 30 мая 1910 года стала выходить
газета «Наш путь».

КАПИТАЛ И ГАЗЕТЫ

Статья И. И. Скворцова-Степанова «Капитал и газеты» явилась ответом
на ряд клеветнических выступлений московских меньшевиков, распространяв­
ших ложь об исключении из партии А. М. Горького и А. В. Луначарского. х
Вскрывая продажный характер буржуазной прессы, И. И. Скворцов-Степанов
отстаивает высокие принципы партийности литератора.
1 «Утро России» — ежедневная газета, издавалась в Москве крупным
финансистом П. П. Рябушинским в 1907, 1909—1918 годах. Газета являлась
органом промышленников и банковских магнатов.
2 Плеве Вячеслав Константинович (1846—1904)—министр внутренних
дел, крайний реакционер. Убит эсером Е. С. Созоновым.
3 «Союз освобождения» — нелегальное политическое объедине­
ние буржуазно-либеральной интеллигенции в России в 1904—1905 годах, груп­
пировавшейся вокруг журнала «Освобождение». Члены «Союза» вошли в пар­
тию кадетов, левое крыло образовало группу «беззаглавцев».

«РАБОЧАЯ ГАЗЕТА»

Нелегальная газета, популярный орган большевиков. Выходила в Пари­
же с 30 октября (12 ноября) 1910 года по 30 июля (12 августа) 1912 года.
Выпущено девять номеров. Инициатором создания газеты и ее редактором
был В. И. Ленин. В «Рабочей газете» сотрудничали Н. А. Семашко,
П. А. Джапаридзе, С. И. Гопнер, С. Г. Шаумян и другие. Принимали участие
также меньшевики-партийцы Г. В. Плеханов, X. Раппопорт. Секретарь редак­
ции Н. К. Крупская. Газета выходила нерегулярно: между'выпуском № 8 и
№ 9 прошло четыре месяца, хотя редакция стремилась выпускать номер в
каждые два месяца. В газете напечатано 15 статей В. И. Ленина.
Газета провела большую работу по подготовке VI (Пражской) Всерос­
сийской конференции РСДРП. Конференция положительно оценила деятель­
ность «Рабочей газеты» и объявила ее официальным органом Центрального
Комитета РСДРП.
360


ТОЛСТОЙ
И ПРОЛЕТАРСКАЯ БОРЬБА

1 Имеются в виду выступления в «Нашей заре» — органе меньшевиковликвидаторов — В. Базарова, А. Потресова и других. В статье «Герои «ого­
ворочки» В. И. Ленин отмечал: «Только что полученная нами десятая книж­
ка журнала г. Потресова и К°, «Нашей зари», дает такие поразительные об­
разчики беззаботности, а вернее: беспринципности в оценке Льва Толстого,
на которых необходимо немедленно, хотя бы и вкратце, остановиться»
(Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 90).
«ЗВЕЗДА»

Большевистская легальная газета, предшественница «Правды». Издава­
лась в Петербурге с 16 (29) декабря 1910 года по 22 апреля (5 мая) 1912 го­
да. Сначала выходила еженедельно, с 21 января (3) февраля 1912 года —
2 раза, с 8 (21) марта 1912 года — 3 раза в неделю. 26 февраля (10) марта
1912 года, одновременно со «Звездой», вышел № 1 «Невской звезды», явив­
шейся после закрытия «Звезды» ее продолжением.
Решение об издании газеты было принято осенью 1910 года во время
работы VIII Международного социалистического конгресса в Копенгагене на
совещании большевиков — участников конгресса с В. И. Лениным. Тогда же
было достигнуто соглашение с Г. В. Плехановым о сотрудничестве и составе
редакции. Согласно этой договоренности в редакцию вошли: В. Д. Бонч-Бруе­
вич — от большевиков, Н. И. Иорданский — от меньшевиков-партийцев,
И. П. Покровский — от социал-демократической фракции III Государствен­
ной думы. Большую роль в постановке «Звезды» сыграл Н. Г. Полетаев.
Идейное руководство газетой осуществлял В. И. Ленин. Сотрудничали:
М. Горький, Д. Бедный, К. С. Еремеев, М. С. Ольминский, А. И. Елизаро­
ва-Ульянова, И. В. Сталин и другие.
До 26-го номера «Звезда» выходила как орган социал-демократической
фракции III Государственной думы. 11 июня на 25-м номере выпуск газеты
временно приостановился. Издание возобновилось в октябре 1911 года
(№ 26 от 23 октября 1911 года) уже с чисто большевистским составом ре.дакции.
В «Звезде» опубликовано 25 статей В. И. Ленина, ряд статей поместил
Г. В. Плеханов.
Газета подвергалась постоянным преследованиям со стороны царского
правительства: из 69 номеров 30 было конфисковано, 8 оштрафовано. На
номере 69 издание «Звезды» было прекращено. Газета была закрыта 5 мая
1912 года в день выхода «Правды».
л. н. ТОЛСТОЙ
И ЕГО ЭПОХА

1 В. И. Ленин цитирует произведения Л. Н. Толстого по изданию: Сочи­
нения графа Л. Н.„Толстого, изд. 5-е. М., 1886.
2 В. И. Ленин цитирует статью Л. Н. Толстого «Воспитание и образова­
ние» ^1862).

361


3 В. И. Ленин цитирует главу III «Манифеста Коммунистической партии»
К. Маркса и Ф. Энгельса.

ОТСЮДА И ДОСЮДА

Статья печатается по тексту Полного собрания сочинений В. Г. Плехано­
ва (т. 24, с. 185—194).
1 Homunculus — литературный псевдоним Д. И. Заславского, изве­
стного советского фельетониста-правдиста.
2 Володин — псевдоним В. И. Бошко, в то время — студента духов­
ной академии, позднее — профессора Киевского университета.
3 Стихи Н. А. Некрасова из поэмы «Кому на Руси жить хорошо» (гла­
ва IV).
4 Толстой умер 7 (20 ноября) 1910 года.
ЕЩЕ О ТОЛСТОМ

Статья печатается по тексту Полного собрания сочинений Г. В. Плехано­
ва (т. 24, с. 234—249).
1 П. Ш. — литературный псевдоним публициста Петра Абрамовича Ви­
ленского (род. 5 декабря 1882 года в Ромнах Полтавской губернии), писав­
шего также под псевдонимом Петр Шубин.
ДВЕ МАТЕРИ

1 Роман А. М. Горького «Мать» был напечатан в XVI—XXI сборниках
«Знания» в 1907—1908 годах.
2 Это место в статье В. В. Воровского вызвало возражение А. М. Горь­
кого в письме сотруднику «Звезды» Н. Иорданскому (см.: Горький М.
Собр. соч. в 30-ти т., т. 29, с. 124—125).
3 Васса Железнова — героиня одноименной пьесы А. М. Горько­
го, написанной летом 1910 года и опубликованной в сборнике «Знания» за
1910 год. В 1935 году Горький написал новый, второй вариант пьесы. В пер­
вом варианте йьеса имела подзаголовок «Мать».
«БЕЛЛЕТРИСТ» В. ВИННИЧЕНКО

1 Винниченко В. — украинский буржуазный писатель, националист.
2 «Р у с с к а я мысль» — ежемесячный научный, литературный и по­
литический журнал. Издавался в Москве с 1880 по 1918 год. До 1885 года
славянофильский, позднее умеренно либеральной ориентации. После 1905 го­
да — орган кадетской-партии.
3 «С о в р е м е н н о е слово» — ежедневная газета, издавалась в Пе­
тербурге с сентября 1907 года по 3 (16) августа 1918 года. Являлась кадет­
ским органом. В. И. Ленин называл «Современку» в числе газет, помогав­
ших оппортунистам.
4 Катков Михаил Никифорович (1818—1887) — русский публицист,

362


издатель журнала «Русский вестник» и газеты «Московские ведомости».
В 30-х годах примыкал к кружку Н. В. Станкевича. В 50-х годах — уме­
ренный либерал. С начала 60-х годов апологет реакционного правительст­
венного курса.
заметки

‘Вербицкая Анастасия Алексеевна (1861—1928) — русская писа­
тельница. В центре ее романов, адресованных преимущественно мещанскому
читателю, — проблемы семьи, отношения полов («Вавочка», 1898; «Ключи
счастья», 1909—1913).
ИЗ СТАТЬИ:
«ПАМЯТИ Н. А. ДОБРОЛЮБОВА»

1 Имеется в виду «История царствования Петра Великого» Устрялова
Николая Герасимовича (1805—1870), русского историка, академика Петер­
бургской Академии наук.
2 «Свисток» — сатирический отдел «Современника». Создателем «Свист­
ка» был Добролюбов. Всего вышло девять номеров «Свистка»: по три но­
мера в 1859 и 1860 годах, по одному номеру — в 1861, 1862, 1863-м. Кроме
Н. А. Добролюбова в «Свистке» принимали участие Н. А. Некрасов, Н. Г. Чер­
нышевский, М. Е. Салтыков-Щедрин, братья А. М. и В. М. Жемчужниковы и
А. К. Толстой, выступавшие коллективно под именем Козьмы Пруткова.
КРИТИЧЕСКАЯ

гримаса

1 Вечерняя «Биржевка» — вечерний выпуск петербургской газе­
ты «Биржевые ведомости», буржуазного издания бульварного типа. Выходи­
ла с 1880 по 1917 год.
2 Ясинский И. И. (Максим Белинский) — реакционный писатель и
журналист, сотрудник черносотенного «Нового времени».
3 Ауспиция — предзнаменование.
‘«Вечернее время» — бульварная газета, выходившая в Петер­
бурге с 1911 по 1917 год.
5Проппер С. М. — редактор-издатель «Биржевых ведомостей».
8 «Синий журнал» — бульварно-порнографический журнал, выходив­
ший в Петербурге.
7 Гиппиус 3. Н. (Мережковская) — декадентская поэтесса. В. 1920 го­
ду эмигрировала, выступала в статьях и стихах с резкими нападками на со­
ветский строй.
их ЛОЗУНГ

1 Белый
Андрей
(псевдоним
Бугаева
Бориса
Николаевича,
1880—1934) — русский советский писатель, один из ведущих деятелей симво­
лизма.
2 Из стихотворения А. Фета «Псевдопоэту».
3 П. Я. — Якубович-Мельшин, поэт, революционер. См. в настоящем
сборнике статью Д. Бедного «Певец борьбы и гнева».

363


4 «Молодые бедра...» и «Станем, любиться...» — из стихо­
творений декадентской поэтессы Л. Столицы «К дождю» и «К солнцу».
5Литературный распад» (кн. 1) — литературно-критический
сборник (Спб., изд-во «Зерно», 1908). В сборнике были опубликованы статьи
М. Горького «О цинизме», А. Луначарского «Тьма», Ю. Стеклова, П. Юшке­
вича, М. Морозова и других. Авторы сборника пытаются осмыслить явления
«литературного распада», упадка буржуазного искусства в период столыпин­
ской реакции.
ЮБИЛЯРЫ

1 Иероним Биржевой — имеется в виду И. И. Ясинский.
2 Брешки — имеется в виду буржуазный писатель Н. Н. Брешковский.
3 Арн — псевдоним буржуазного историка и критика К. И. Арабажина.
4 Аякс — псевдоним буржуазного критика и беллетриста А. А. Измай­
лова.
5 Глинский Б. Б. — редактор консервативно-монархического журна­
ла «Исторический вестник». Журнал издавался в Петербурге с 1880 по
1917 год.
6 Мазур кевич В. А. — поэт-декадент.
7 «М алый Ярославец» — ресторан в Петербурге.
8 Городецкий Сергей Митрофанович (1884—1967) — русский совет­
ский поэт.
9 Цензор Д. М. — советский поэт.
10 «П а н о р а м а» — еженедельный иллюстрированный журнал, выхо­
дивший в Петербурге.
МАСКАРАД БЛАГОТВОРИТЕЛЬНОСТИ
f

1 «Сатирикон» — сатирико-юмористический журнал буржуазно-либе­
рального направления. Выходил в Петербурге с 1908 по 1914 год (в 1913 го­
ду был реорганизован в «Новый сатирикон»). Журнал ориентировался на вку­
сы буржуазно-обывательской публики.
2 «3 а й ч и к и на стене», «Круги по воде», «Веселые уст­
рицы» — названия сборников рассказов А. Аверченко. Аверченко Аркадий
Тимофеевич (1881—1925) — редактор и совладелец «Сатирикона». В юмори­
стических рассказах, пьесах и фельетонах высмеивал пошлость буржуазного
быта. После 1917 года — в эмиграции. Опубликовал произведения антисовет­
ского характера.
3 В У И М (Ведомство учреждений императрицы Марии) — управление,
ведавшее детскими приютами, сиротскими домами.
4 «Откроем карты, господа!..» — из стихотворения «Самое современное»,
напечатанного в мартовском номере «Сатирикона» за 1912 год.
ПЕВЕЦ БОРЬБЫ

И ГНЕВА

1 П. Я. — Якубович Петр Филиппович (1860—1911), русский поэт; как
революционер-народник в 1887—1903 годах отбывал каторгу и ссылку.

364


2 Все стихотворные строки, приводимые в настоящей статье, взяты из
двухтомника: П. Я-, Стихотворения. Пб., 1898—1901.
«НАШ ПУТЬ»

Полулегальная большевистская газета, организована при участии Цент­
рального бюро профсоюзов в качестве продолжения журнала московских боль­
шевиков «Вестник труда» (1909). Газета выходила в Москве с 30 мая
(12 июня) 1910 года по 9 (22) января 1911 года. Всего издано восемь номе­
ров. Редактором «Нашего пути» был И. Й. Скворцов-Степанов. В газете со­
трудничали М. И. Фрумкин (Л. Германов), В. Я. Канель и другие. Все но­
мера газеты подвергались конфискации. О бесконечных преследованиях «На­
шего пути» свидетельствует уже то, что на семь номеров газеты был наложен
штраф в сумме 1900 рублей. Выпуск газеты прекратился после провала ос­
новного ядра сотрудников, выданных провокаторами Малиновским и Тани­
ным. «Мы чувствовали, — свидетельствует И. И. Скворцов-Степанов, — что
провокация широко распространяет свою заразу.. Однако мы тогда еще не
знали, что в лице Танина — Сладкова — Регекампфа она вплотную подобра­
лась почти ко всем нашим изданиям (изданиям московских большевиков. —
И. К.) указанного периода» (Степанов И. От революции к революции.
Сб. статей. 1905—1917 гг. М.—Л., Госиздат, 1925, с.. 13).
л. н. ТОЛСТОЙ
И СОВРЕМЕННОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ

1 Речь идет о телеграмме, высланной социал-демократическими депутата­
ми III Думы на имя близкого друга и последователя Л. Н. Толстого,
В. Г. Черткова в Астапово, гласившей: «Социал-демократическая фракция
Государственной думы, выражая чувства российского и всего международно­
го пролетариата, глубоко скорбит об утрате гениального художника, неприми-.
римого и непобежденного борца с официальной церковностью, врага произ­
вола и порабощения, громко возвысившего свой голос против смертной казни,
друга гонимых» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 20, с. 459).
ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ТОЛСТОЙ

1 Михайловский Николай Константинович (1842—1904) — русский
социолог, публицист, литературный критик, народник. Один из редакторов
«Отечественных записок», «Русского богатства», сторонник «субъективного
метода» в социологии. Теоретические ошибки Михайловского подверг критике
В. И. Ленин.
. 2 Шелгунов Николай Васильевич (1824—1891) — русский револю­
ционный демократ, публицист, литературный критик. Участник революцион­
ного движения 60-х годов. С 1866 года — один из ведущих сотрудников, в
1880—1884- годах — фактически редактор журнала «Дело». В критике после­
дователь революционных демократов.
3 Кони Анатолий Федорович (1844—1927) — русский юрист и общест-’

365


венный, деятель. Выдающийся судебный оратор. В 1878 году суд под предсе­
дательством Кони вынес оправдательный приговор по делу В. И. Засулич.
4 Бебель Август( 1840—1913) — один из основателей (1869) и руко­
водитель Германской социал-демократической партии и II Интернационала.
Страстный борец против милитаризма и войны, поборник эмансипации жен­
щин.
5 Мор Томас (1478—1535) — английский гуманист, государственный дея­
тель. и писатель. Один из основоположников утопического социализма.
6 Фурье Шарль (1772—1837) — французский утопический социалист.
«мысль»

Большевистский ежемесячный философский и общественно-экономический
журнал. Издавался в Москве с декабря 1910 по апрель 1911 года. Вышло
пять номеров (последний, 5-й был конфискован). Журнал создан Лениным
в противовес ликвидаторским журналам и для борьбы с ними. Редактирова­
нием журнала Ленин руководил из-за границы. В первых четырех номерах
«Мысли» В. И. Ленин поместил шесть статей, в том числе большую работу
«О статистике стачек в России». Ближайшее участие в журнале принимали
В. В. Воровский, М. С. Ольминский, И. И. Скворцов-Степанов, а также мень­
шевики-партийцы Г. В. Плеханов, X. Раппопорт и другие. Тираж «Мысли»
составлял 3—4 тыс. экз. После закрытия «Мысли» в Петербурге стал выхо­
дить большевистский журнал «Просвещение».
ГЕРОИ «ОГОВОРОЧКИ»

4 «Наша заря» — ежемесячный журнал меньшевиков-ликвидаторов.
Вокруг журнала организовался и окончательно оформился центр русских
ликвидаторов, названный В. И. Лениным группой «независимых (от социа­
лизма) социал-демократов». Журнал издавался в Петербурге с 1910 по 1914
год. Сотрудниками «Нашей зари» были Ф. А. Липкин (Череванин), С. О. Цедербаум (Ежов), Ф. И. Дан, Л. Мартов, П. Б. Аксельрод, А. С. Мартынов и
другие.
2 Здесь и далее В. И. Ленин цитирует статью В. Базарова «Толстой и
русская интеллигенция».
3 «Новое время» — политическая и литературная газета, выходила в Пе­
тербурге с 1868-го по 26 октября 1917 года. С конца 70-х годов — бесприн­
ципная газета, прибежище реакции, вела ожесточенную борьбу против русской
демократии, не гнушаясь прямым доносительством и клеветой. С февраля
1876 года издавалась А. С. Сувориным. Ведущими публицистами в разное вре­
мя были такие реакционеры, как В. П. Буренин, М. О. Меньшиков, В. В. Ро­
занов.
СМЕШЕНИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ
(УЧЕНИЕ Л. Н. ТОЛСТОГО)

1 Статья «Не могу молчать!» написана Л. Н. Толстым по случаю казни
20 крестьян в Херсоне 9 мая 1908 года и направлена против столыпинского
террора. В условленный день статья появилась сразу на нескольких языках

366


в Западной Европе и в русских газетах. Последние понесли за напечатание
статьи цензурные взыскания.
л
2 Толстой Лев Львович (род. 1869) — третий сын Л. Н. Толстого —
поместил заметку в «Новом времени» от 16 ноября 1910 года, т. е. через де­
вять дней после кончины Льва Николаевича, под заглавием: «Кто виновник?»
- Заметка была направлена против В. К. Черткова, о котором Л. Л. Толстой
писал: «На одного Черткова... падает вина преждевременной смерти отца, на
его тщеславное, безграничное, одностороннее и неумное влияние, под кото­
рым жил последние годы своей жизни, а особенно месяцы, бедный отец».
И далее: «Как гордый сын отца моего... как граф Толстой, потомок тех же
родовых русских семей, из которых мы вышли, считаю долгом еще раз по­
вторить, смело и открыто, что я считаю В. Г. Черткова злейшим врагом отца
моего, как живого человека, злейшим врагом всего русского образованного
общества и всего цивилизованного мира, хотя, может быть, и невольным».
В действительности озлобление Л. Л. Толстого и некоторых других членов
семьи писателя против Черткова главным образом основывалось на том, что
они считали Черткова виновником того завещания Толстого, которым на­
следники его лишались огромных денежных средств от продажи его сочине­

ний.
3 Толстой участвовал в борьбе с голодом 1891—1892 годов, охватившим
Волжский край. Он организовал общественные столовые, раздачу дров, се­
мян и т. д. О голоде он написал сильно взволновавшие общественное мнение
статьи: «Страшный вопрос» («Русские ведомости», 1891, 6 ноября), «Письма
о голоде» и др.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ НАБРОСКИ.
ЕЩЕ О ГОРЬКОМ

Статья печатается по кн.: Воровский В. В. Литературно-критические
статьи.
1 Пьеса М. Горького «Чудаки» была написана весной — летом 1910
года, напечатана в сборнике товарищества «Знание», книга 32 (Спб,
1910).
2 Прерафаэлиты — представители направления в английском ис­
кусстве и литературе середины XIX века, провозгласившие своим идеалом
итальянское искусство раннего Возрождения (до Рафаэля) и искавшие в
культе красоты, мистицизме, субъективизме выход из капиталистического «ин­
дустриализма».
3 Имеется в виду статья Д. Философова «Конец Горького», опублико­
ванная в «Русской мысли» в апреле 1907 года, открывшая поход реакцион­
ной критики против Горького.
4 Цитата из стихотворения Некрасова «Зине».
5 Слова из стихотворения Некрасова «Поэт и гражданин» (1856).
6 Этими словами ответил Лютер на вопрос, отказывается ли он от
своих сочинений, Вормскому сейму, собравшемуся в 1521 году, после сож­
жения Лютером осуждавшей его деятельность папской буллы.

367


И. Д. БУНИН

Статья печатается по кн.: Воровский В. В. Литературно-критические
статьи.
1 Повесть И. А. Бунина «Деревня» бьіла напечатана в журнале «Сов­
ременный мир», (1910, № 3, 10, И); отдельным изданием вышла в «Москов­
ском книгоиздательстве» (М., 1910).
2 Бунин был избран членом Академии наук в 1909 году.
3 С конца 90-х годов Бунин принимал участие в литературном кружке
«Среда», в котором объединялись писатели, близкие в то время к Горькому.
Позднее Бунин стал активным участником горьковского товарищества «Зна­
ние», печатает в сборниках «Знания» свои произведения.
4 Выражение из стихотворения А. С. Пушкина «Поэт и толпа» (1828).
5 «В л а с т ь земли» — цикл очерков Г. И. Успенского, «Власть
тьмы» — драма Л. Н. Толстого.
6 В книге «Новое крестьянство. Очерки деревенских настроений» (М.,
1906) Тан (Богораз В. Г.) использовал богатый материал, накопленный во
время ссылки в Сибири.
7 Повесть М. Горького «Лето» впервые была напечатана в XXVII сбор­
нике «Знание» за 1909 год.

«ПРОСВЕЩЕНИЕ»

Ежемесячный легальный журнал, теоретический орган большевиков. Со­
здан по инициативе В- И. Ленина вместо закрытого царскими властями жур­
нала «Мысль». Издавался в Петербурге с декабря 1911-го по июнь 1914 года.
Всего вышло 27 номеров. Тираж 2500—5000 экз.
Организацией журнала по указанию В. И. Ленина занимался М. А. Са.вельев. Редакционная коллегия состояла, как и в журнале «Мысль», из двух
частей — заграничной и русской. Заграничную редакцию представляли
В. И. Ленин, А. А. Трояновский и другие. Русская часть редакции состояла
из М. А. Савельева, А. И. Ульяновой-Елизаровой, М. С. Ольминского,
Л. М. Михайлова (Политикуса), А. А. Рябинина и К- М. Шведчикова. С осе­
ни 1913 года секретарем редакции стала А. И. Ульянова, а с декабря 1913 го­
да, после ареста М. А. Савельева, она возглавила русскую редакцию.
В журнале постоянно велся беллетристический отдел, который возглавлял
А. М. Горький. Активными сотрудниками журнала были Д. Бедный, В. В. Во­
ровский, Н. К. Крупская, И. И. Скворцов-Степанов и другие. В «Просвеще­
нии» опубликовано 28 статей В. И. Ленина, в том числе такие его труды, как
«Три источника и три составных части марксизма», «Критические заметки по
национальному вопросу», «О праве наций на самоопределение».
Журнал подвергался постоянным полицейским преследованиям. На шес­
том номере в июне 1914 года выход журнала прекратился. Осенью 1917 го­
да издание возобновилось, но был выпущен только один (двойной) номер,
в котором помещены работы В. И. Ленина «Удержат ли большевики госу­
дарственную власть» и «К пересмотру партийной .программы».

368


ИЗ СТАТЬИ:
«КРИТИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ
ПО НАЦИОНАЛЬНОМУ ВОПРОСУ»

1 Имеется в виду статья В. И. Ленина «Либералы в вопросе о языках»,
напечатанная 5 сентября 1913 года в газете «Северная правда» (одно из на­
званий легальной большевистской «Правды» 1912—1914 годов).
Н. А. ДОБРОЛЮБОВ

1 «Ате ней» (1858—1859) — журнал умеренно-либерального направле­
ния, выходил в Москве под редакцией Е. Ф. Корша. Вышло восемь номе­
ров.
2 Цитата из сатирического стихотворения «Наш демон» («Будущее сти­
хотворение»), напечатанного в «Свистке» за подписью Конрад Лилиеншвагер
(псевдоншм Н. А. Добролюбова).
3 Из статьи «Литературные мелочи прошлого года» (Добролю­
бов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 4, с. 70—71).
4 Т а;м ж е, с. 73, 74, 75.
5 Т ам же, с. 70—71.
6 Т а м ж е, с. 71.
7 «Луч света в темном царство». — Д о б р о любов Н. А. Собр. соч. в
9-ти т., т: 6, с. 308.
8 Т а м же, с. 307.
9 «От Москвы до Лейпцига» И. Бабста. Москва, 1859. — Добролю­
бов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 5, с. 470.
10 «Когда же придет настоящий день?» — Добролюбов Н. А. Собр.
соч. в 0-ти т., т. 6, с. 103.
11 «Повести и рассказы С. Т. Славутинского». — Добролюбов Н. А.
Собр. соч. в 9-ти т., т. 6, с. 53.
12 «Черты для характеристики русского простонародья». — Добролю­
бов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 6, с. 284.
13 Та м же.
14 Т а м ж е, с. 243.
15 «О степени участия народности в развитии русской литературы». —
Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 2, с. 224.
16 «Народное дело». — Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 5,
с. 250.
17 «Луч света в темном царстве». — Добролюбов Н. А. Собр. соч. в
9-ти т., т. 6, с. 307.
18 Там ж е, с. 313.
19 «Когда же придет настоящий день?» — Добролюбов Н. А. Собр.
соч. в 9-ти т., т. 6, с. 98.
20 «Темное царство». — Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 5,
с. 70.
21 «Луч света в темном царстве». — Добролюбов Н. А. Собр. соч.
в 9-ти т., т. 6, с. 312.
22 «Темное царство» и «Луч света в темном царстве». — Добролю­
бов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 5, с. 22—23, т. 6, с. 313.
. 369


23 «Забитые люди». — Добролюбов Н. А. Собр. соч. в 9-ти т., т. 7,
с. 242.
24 «От Москвы до Лейпцига» И. Бабста. — ДобролюбовН. А. Собр.
соч. в 9-ти т., т. 5, с. 459.
25 «Литературные мелочи прошлого года». — Добролюбов Н. А.
Собр. соч. в 9-ти т., т. 4, с. 74.
2б «Черный передел» — народническая организация, образовавшаяся
осенью 1879 года вследствие раскола «Земли и воли». В отличие от «Народ­
ной воли» чернопередельцы были противниками террора, придерживались
прежней землевольческой программы. В начале 80-х годов организация рас­
палась.
ЗАЧЕМ ПОНАДОБИЛСЯ ТУМАН?

1 М ы м р е ц о в — персонаж из рассказа Г. И. Успенского «Будка» —
олицетворение самодержавно-полицейского режима царской России.
САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

Статья печатается по изданию: Ольминский М. Статьи о СалтыковеЩедрине. М., Гослитиздат, 1959.
1 Щедрин Н. (М. Е. Салтыков.) «Пошехонская старина». — Поли. собр.
соч., т.. 17. М., Гослитиздат, 1933—1941, с. 99.
2 Богостроительство, б о г о и с к ательст во — реакционно ре­
лигиозно-философское течение, возникшее после поражения революции
1905—1907 годов, главным образом среди неустойчивых групп интеллиген­
ции. Богостроители, богоискатели пытались примирить религию с марксизмом.
Богостроительство и богоискательство резко критиковались В. И. Лениным
как несовместимые с марксизмом.
3 Потресов (Старовер) Александр Николаевич (1869—1934) — уча­
стник российского революционного движения. В 1896 году — член Петер­
бургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». С 1903 года —
один из лидеров меньшевизма. После Октябрьской революции — белоэмиг­
рант.
4 «М е л о ч и ж и з н и», т. 16, с. 445—446.
5 «Пошехонская старина», с. 99, 424.
«СОВРЕМЕННАЯ ЖИЗНЬ»

Легальный большевистский журнал, выходивший еженедельно в Баку с
26 марта по 22 апреля 1911 года. Фактически являлся органом Исполнитель­
ного комитета Бакинской организации РСДРП, в который наряду с больше­
виками входили меньшевики-партийцы. Журнал издавался под руководством
С. Г. Шаумяна. В редакцию входили также Г. Н. Азатян, А. С. Енукидзе.
В номере 3 впервые была опубликована статья В. И. Ленина «Марксизм и
«Наша заря». Предполагалось опубликовать’в «Современной жизни» и дру­
гие статьи В. И. Ленина, посвященные критике «Нашей зари», но после
конфискации 3-го номера журнал был закрыт. Журнал отличался полемиче­
370


ской остротой, умело пропагандировал марксистскую теорию. В номерах 2 и
3 под рубрикой «Научные беседы» публиковались статьи, излагавшие «Капи­
тал» Маркса.
КОЕ-ЧТО О РЕЛИГИИ
л. н. толстого

Статья печатается по кн.: Шаумян Ст., Спандарян С., Мясникян А. О культуре, искусстве и литературе. Ереван, изд-во «Айастан», 1976,
с. 130—137.
1 Эпиграф взят из статьи К. Маркса «К критике гегелевской философии
права» в переводе Ст. Шаумяна.

о ГОРЬКОМ.

Статья печатается по кн.: Шаумян Ст., Спандарян С., Мясни­
ки н А. О культуре, искусстве и литературе, с. 137—145.
1 «С о в р е м е н н ы й мир» — ежемесячный литературный и политиче­
ский журнал. Выходил в Петербурге с октября 1906 но 1918 год. Ближайшее
участие в журнале принимали меньшевики (Ф. Дан, Л. Мартов и другие).
Направление журнала В. И. Ленин определил как «меньшевистско-кадетское».
В журнале эпизодически печатались М. Горький, В. Вересаев, А. Чапыгин,
А. Серафимович. В годы первой мировой войны журнал стал органом со­
циал-шовинизма.
«ПРАВДА»

Ежедневная легальная массовая рабочая газета основана В. И. Лени­
ным 22 апреля (5 мая) 1912 года. День рождения большевистской «Прав­
ды» стал праздником нашей советской печати. Газета фактически являлась
органом Центрального Комитета РСДРП. С 1912 по 1914 год «Правда» во­
семь раз закрывалась царским правительством, но продолжала издаваться
под другими названиями. С 13 июля по 1 августа 1913 года, газета имела на­
звание «Рабочая правда», с 1 августа по 7 сентября 1913 года — «Северная
правда», с 11 сентября по 9 октября 1913 года — «Правда труда», с 1 ок­
тября по 5 декабря 1913 года — «За правду», с 7 декабря 1913-го по 21 ян­
варя 1914 года — «Пролетарская правда», с 22 января по 21 мая 1914 го­
да— «Путь правды», с 22 апреля по 7 июня 1914 года — «Рабочий», с 23 мая
по 8 июля 1914 года — «Трудовая правда».
В. И. Ленин, руководивший газетой из-за границы, привлек к сотрудниче­
ству в «Правде» лучшие литературные силы партии. Большую работу в га­
зете вели А. М. Горький, Демьян Бедный. Членами редакции или активными
сотрудниками «Правды» в 1912—1914 годах были А. Е. Бадаев, Н. Н. Ба­
турин, А. С. Бубнов, К. С. Еремеев, М. И. Калинин, Н. К. Крупская,
М. С. Ольминский, Н. И. Подвойский, Н. Г. Полетаев, Я. М. Свердлов,
А. И. Ульянова-Елизарова и многие другие.
Идейное руководство «Правдой» осуществлял В. И. Ленин. Всего в
371


«Правде» и ее переименованиях в 1912—1914 годах опубликовано 284 статьи
В. И: Ленина.
Средний тираж «Правды» составлял 30 тыс. экз., в отдельные месяцы он
достигал 60 тыс. Из 645 номеров, вышедших в годы нового революционного
подъема, 190 подверглись репрессиям. Против редакторов было возбуждено
36 судебных дел. В общей сложности редакторы «Правды» отсидели в тюрь­
ме около 48 месяцев.
Ставшая легальной, трибуной революционного пролетариата, «Правда»
пользовалась горячей любовью и поддержкой широких масс трудящихся. Это
был новый тип массовой рабочей газеты, издававшейся на деньги, собранные
рабочими, активно выступавшими на ее страницах. Всего редакция получила
около 18 тыс. писем рабочих, которые регулярно публиковались в газете.
Перед самым началом первой мировой войны 8 (21) июля 1914 года ре­
дакция «Правды» была разгромлена, сотрудники арестованы, газета закрыта.
5 (18) марта 1917 года издание «Правды» было возобновлено. С этого време­
ни она выходит как центральный орган нашей партии.
из ПРОШЛОГО
РАБОЧЕЙ ПЕЧАТИ В РОССИИ

‘«Освобождение труда» — первая русская марксистская группа,
основанная Г. В. Плехановым в Женеве в 1883 году; существовала до II
съезда РСДРП. Группа проделала большую работу по распространению марк­
сизма в России.
2 «СПБ. Рабочий листок» — нелегальная газета, орган петербург­
ского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Вышло два номера:
№1 — в России в феврале (помечен январем 1897 года) (на мимеографе), в
количестве 300—400 экз., № 2 — в Женеве в сентябре 1897 года.
3 «Р а б о ч а я мысль» — газета «экономистов». Издавалась с октября
1897 года по декабрь 1902 года. Вышло 16 номеров.
4 «Р а б о ч е е дело» — журнал «экономистов», выходил непериодиче­
ски в Женеве с апреля 1899 года по 1902 год. Всего издано 12 номеров в
девяти книгах.
5 Новая «Искра» — издавалась после выхода В. И. Ленина из состава
редакции под руководством Г. В. Плеханова с 1 ноября 1903 года до ок­
тября 1905 года.
6 «Вперед» — нелегальная большевистская газета; издавалась в Жене­
ве с 22 декабря 1904 года (4 января 1905 года) по 5 (18) мая 1905 года.
Вышло 18 номеров. Издавалась под редакцией В. И. Ленина. В состав редак­
ции входили В. В. Воровский, А. В. Луначарский, М. С. Ольминский. Газе­
та сыграла огромную роль в подготовке III съезда партии.
7 «Пролетарий» — центральный орган РСДРП. Выходил нелегально
по постановлению III съезда партии. Выпущено 26 номеров. Место издания
Женева. Редактор В. И. Ленин. В составе редакции были В. В. Воровский,
А. В. Луначарский, М. С. Ольминский. «Пролетарий» продолжил линию ста­
рой, ленинской «Искры» и сохранил полную преемственность большевистской
газеты «Вперед».

372


8 «Н а ч а л о» — ежедневная легальная меньшевистская газета. Выхо­
дила в Петербурге с 13 (26) ноября по 2 (15) декабря 1905 года. Выпущено
16 номеров.
’«Волна» — ежедневная легальная большевистская газета. Издава­
лась в Петербурге под редакторством В. И. Ленина. С 26 апреля (9 мая) по
24 мая (6 июня) 1906 года вышло 25 номеров.
10 «Э х о» — ежедневная легальная большевистская газета, выходила под
редакторством В. И. Ленина в Петербурге с 22 июня (5 июля) по 7 (20)
июля 1906 года. Издано 14 номеров.
11 «Н а р о д н а я дума» — ежедневная меньшевистская газета. Издава­
лась в Петербурге с 7 (20) марта по 4 (17) апреля 1907 года. Вышел 21
номер.

ЕВГЕНИЙ ПОТЬЕ

‘Евгений Потье — Эжен Потье (1816—1887), французский поэт,
участник Парижской коммуны 1871 года. Пролетарский гимн «Интернацио­
нал» написан им в июне 1871 года. Музыка написана П. Дегейтером в 1888
году.
2 Парижская коммуна — первая пролетарская революция и
первое правительство рабочего класса, существовавшее в Париже с 18 мар­
та по 28 мая 1871 года.

КУЛЬТУРНЫЕ ЛЮДИ
И НЕЧИСТАЯ СОВЕСТЬ

Неточно. У Грибоедова Чацкий говорит:
Ах! Софья! Неужели Молчалин избран ей!
А чем не муж? Ума в нем только мало,
Но чтоб иметь детей,
Кому ума недоставало?

19 ФЕВРАЛЯ
И КРЕПОСТНОЕ ПРАВО

1 Неточно. У Некрасова:
...на место сетей крепостных
Люди придумали много иных.

ПО ПОВОДУ ОДНОГО РАССКАЗА

1 «Новая рабочая газета» — ежедневная легальная газета мень­
шевиков-ликвидаторов, издавалась в Петербурге с августа 1913 по январь
1914 года. В. И. Ленин неоднократно называл ее «Новой Ликвидаторской
газетой». Ранее выходил «Луч», далее «Наша рабочая газета», «Северная
рабочая газета».

373


2 Арцыбашев Михаил Петрович (1878—1927) — русский писатель.
Натуралистические романы его проповедовали аморализм («Санин», 1907 год).
После 1917 года эмигрировал.
3 Сологуб
(настоящая
фамилия Тетерников)
Федор Кузьмич
(1863—1927) — русский писатель-декадент.
4 Минский (Виленкин Николай Максимович) (1855—1937) — русский
писатель-символист. После 1917 года жил за границей.

поход
ПРОТИВ м. горького

1 «Речь» — центральный орган кадетов. Газета выходила в Петербурге
с февраля 1906 по 1917 год.
2 «Русские ведомости» — одна из крупнейших русских га­
зет. Выходила в Москве с 1863 по 1918 год. С 1905 года перешла к ка­
детам.
3 «День» — ежедневная либерально-буржуазная газета, основанная в
1912 году И. Д. Сытиным в Петербурге. После Октябрьской революции га­
зета повела открытую борьбу против Советской власти. Закрыта 26 октября
(8 ноября} 1917 года.
4 Дело Бейлиса — судебный процесс (Киев, 1913 год)' над евреем
М. Бейлисом по ложному обвинению в ритуальном убийстве русского маль­
чика Андрея Ющинского. Суд был организован царским правительством и
черносотенцами. Вызвал протест передовой общественности в России и за
рубежом.
ИСКУССТВО И Ф. СОЛОГУБ

1 Из стихотворения Виктора Гюго «Искусство и народ».
САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН

1 Имеется в виду сказка «Приключение с Крамольниковым», написанная
М. Е. Салтыковым-Щедриным в условиях реакции 80-х годов.

ВОЗРОЖДЕНИЕ РЕАЛИЗМА

Автор статьи Еремеев Константин Степанович (1874—1931), советский
государственный, партийный деятель, публицист ленинской школы. Сотрудник
газет «Звезда» и «Правда». После Февральской революции член Бюро ЦК
РСДРП. В октябре 1917 года член Петроградского ВРК, один из руководи­
телей штурма Зимнего дворца. Редактор «Рабочей газеты» и журнала «Кро­
кодил» (1922—1928).
1 Каменский Анатолий Павлович (1876—1941)—писатель. С 1920го­
да в эмиграции. В начале 30-х годов вернулся на родину.

374


. СБОРНИК
ПРОЛЕТАРСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

1 Герасимов Михаил Прокофьевич (1889—1939) — русский советский
поэт.
2 Самобытник — А. И. Маширов-Самобытник (1884—1942), рабо­
чий-металлист. Первая книга стихов вышла в 1918 году, затем издал еще не­
сколько сборников.
ПАМЯТИ ЛЕСИ УКРАИНКИ

1 Украинка Леся (Косач-Квитка Лариса Петровна) (1871—1913) —
украинская писательница. Испытала влияние идей революционных демокра­
тов, поэзии Т. Г. Шевченко.
ЛИТЕРАТУРА И ДЕМОКРАТИЯ

* Бибик Алексей Павлович (1877—1976) — русский советский писа­
тель. Роман «К широкой дороге» (часть 1, 1912; часть 2 — «На черной по­
лосе», 1921) о жизни и труде фабрично-заводских рабочих, об их путях в ре­
волюцию.

2 Вольнов Иван (Владимиров Иван Егорович) (1885—1931) — рус­
ский советский писатель.

Н. П. ОГАРЕВ

'«Общее Вече» — приложение к «Колоколу». Популярное издание,
рассчитанное на массового читателя. С 15 июля 1862 года по 1864 год выш­
ло 29 номеров. Основным автором и «рабочим» редактором был Н. П. Ога­
рев.
КИНЕМАТОГРАФ И РАБОЧИЕ

Автор статьи Леонтий . Котомка (Зеленский Владимир Иосифович,
1890—1936). Поэт-правдист. Стихотворения, статьи и репортажи печатались
во многих большевистских изданиях.

«НЕВСКАЯ ЗВЕЗДА»

Легальная большевистская газета «Невская звезда» издавалась в Петер­
бурге с 26 февраля (10 марта) по 5 (18) октября 1912 года. Выпущено 27
номеров. Номер 1 вышел в период издания «Звезды». После закрытия
«Звезды» «Невская звезда» выходила вместо нее.
Идейное руководство газетой осуществлял В. И. Ленин из-за границы.
Редактировал газету Н. Н. Батурин. В «Невской звезде» сотрудничали:
Д. Бедный, К. С. Еремеев, Н. В. Крыленко, М. С. Ольминский и другие.
В газете было напечатано 20 статей В. И. Ленина.

375


«Невская звезда» подвергалась постоянным преследованиям со сторо­
ны царского правительства: из 27 номеров 9 было конфисковано, 2 — оштра­
фовано. Издание газеты было запрещено по постановлению С.-Петербургской
судебной палаты 11 октября 1912 года.
ЕЩЕ ОДИН ПОХОД
НА ДЕМОКРАТИЮ

1 Цитата из поэмы Н. А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо».
2 В. И. Ленин цитирует стихотворение Н. А. Некрасова «Неизвестному
другу, приславшему мне стихотворение «Не может быть».
3 «Применительн.о к подлости» — выражение из сказки-сати­
ры М. Е. Салтыкова-Щедрина «Либерал».
«НАШ ПУТЬ»

Ежедневная легальная большевистская газета, созданная по указанию
В. И. Ленина в Москве. Выходила с 25 августа по 12 сентября 1913 года.
Издано 16 номеров. Активную роль в организации газеты сыграл Н. Н. Яков­
лев. Активными сотрудниками газеты были: И. И. Скворцов-Степанов,
М. С. Ольминский, Н. М. Лукин (Н. Антонов) и др. В «Нашем пути», напе­
чатано 10 статей В. И. Ленина, в том числе специально написанная им для
московской газеты статья «Язык цифр».
«Наш путь» подвергался постоянным преследованиям со стороны вла­
стей: из 16 вышедших номеров 12 было конфисковано. 12 сентября 1913 года
издание «Нашего пути» было приостановлено, а 18 апреля 1914 года запре­
щено навсегда. Московские рабочие ответили забастовкой на закрытие газе­
ты, но возобновить ее издание не удалось.
«ГИБЕЛЬ „НАДЕЖДЫ”»
ДРАМА Г. ГЕИЕРМАНСА

‘Гейерманс — Хейерманс Герман (1864—1924), нидерландский
писатель. Литературную деятельность начал в 1892 году. Лучший роман писа­
теля «Город бриллиантов», переведенный на русский язык в 1904 году. Ярче
всего талант писателя проявился в драматургии. Жизни и борьбе трудящихся
посвящены, пьесы «Гибель «Надежы», «В трудах и молитвах», «Цветущий
май» и др. Близость к национально-художественным традициям, гражданский
пафос определили видное место Хейерманса в истории нидерландской лите­
ратуры.
«НАША ЖИЗНЬ»

Еженедельная легальная газета, являвшаяся фактически органом Бакин­
ского комитета РСДРП. Издавалась с 19 апреля по 3 мая 1914 года. Тираж
1000 экз. Редактор С. Г. Шаумян. Газета была закрыта за «вредное на­
правление». Последний, третий номер вышел после официального закрытия
газеты,
376


М. Е. САЛТЫКОВ

Статья печатается по кн.: Шаумян Ст., Сп^ндарян С., М я с н и кян А. О культуре, искусстве и литературе, с. 145—149.

1 Имеется в виду убийство народовольцами царя Александра II 1 мар­
та 1881 года.
«ПАЙКАР» («БОРЬБА»)

Легальная большевистская газета, выходившая на армянском языке с
6 декабря 1915 года по 10 июня 1917 года. За это время издано 100 номе­
ров. В редколлегию входили А. Мравян и С. Ханоян. В газете принимали
активное участие С. Г. Шаумян, А. И. Микоян, А. Амирян, М. Меликян,
А. Акопян, А. Каринян, А. Камари, С. И. Касьян, О. Погосян и другие. В га­
зете сотрудничали также меньшевики-интернационалисты. В июне 1917 года
в связи с принципиальными разногласиями в редакции между большевиками
и меньшевиками, скатившимися в оборончество, большевики вышли из соста­
ва редакции. Газета стала меньшевистской.
о сборнике
АРМЯНСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Статья печатается по кн.: Шаумян Ст., Спандарян С., Мяс­
ник ян А. О культуре, искусстве и литературе, с. 118—123.
Статья посвящена разбору «Сборника армянской литературы», изданному
под редакцией М. Горького книгоиздательством «Парус» в 1916 году.
1 Патканян Рафаэль (1830—1892) — армянский поэт-классик.
2 Шахазиз Смбат (1841—1907) — армянский поэт.
3 Сундукян Габриел (1825—1912) — великий армянский драматург.
4 Рафф и (1832—1888) — псевдоним крупнейшего армянского писателяроманиста Акопа Мелик-Акопян а.
5Ширванзаде (1865—1936) — псевдоним выдающегося армянского
романиста и драматурга Алексяна Мовесяна.
6 Иоаннисиан Иоаннес (1864—1929) — армянский поэт.
7 Цатурян Александр (1865—1917) — армянский поэт, перевел на ар­
мянский язык ряд произведений Пушкина, Некрасова, Лермонтова и других
русских поэтов.
8 Туманян Ованес (1869—1923) — великий армянский поэт.
’Исаакян Аветик (1875—1957) — выдающийся армянский поэт.
10 Ш а н т Левон и Агаронян Аветис — писатели-декаденты, дашна­
ки, белоэмигранты.
11 Терян Ваан (1885—1920) — известный армянский поэт, коммунист.
12 Демирчян Дереник (1877—1956) — армянский советский писательдраматург.
13 Манвелян Микаел (1877—1944) — армянский артист, автор ряда
рассказов и повестей.

377


14 Акопян Акоп (1866—1937)
основоположник армянской проле­
тарской поэзии.
15 Л е о (1860—1932) — псевдоним армянского историка, публициста и
писателя Аракела Бабаханяна. Впоследствии профессор армянского универ­
ситета.
10 Аракелян Амбарцум — армянский либерально-буржуазный дея­
тель, один из основателей армянской кадетской «народной партии».
17 Макинцян Погос — член армянской рабочей организации.
18 «О р и з о н и с т ы» — так называли дашнаков, так как органом бур­
жуазно-националистической партии Дашнакцутюн была газета «Оризонт»
(«Горизонт»).


СОДЕРЖАНИЕ

И. В.. Кузнецов. За партийность и мастерство про­
летарской литературы .............................. . .................

3

«ИСКРА»
Из статьи: «Начало демонстраций»...........................
Посвящается читателю-другу.......................................
Из статьи: «Демонстрация по поводу высылки
М. Горького».....................................................................
Оскорбление величества................................................
По поводу смерти Г. И. Успенского...........................
Из деревни ........................................................................

21
22
25
25
27
29

«ЗАРЯ»
О романе фон-Поленца «Крестьянин».....................

30

«НОВАЯ ЖИЗНЬ»
Партийная организация и партийная литература .
Социалистическая партия и беспартийная револю­
ционность
........................................................................
Заметки о мещанстве ......................................................
Театр и музыка. Новый театр....................................
«Евреи». Пьеса Чирикова.............................
«Дочь моря». Пьеса Г. Ибсена.................................

35
39
43
64
65
66

«ПРОЛЕТАРИИ»
Лев Толстой, как зеркало русской революции ...
Из статьи: «Плеханов и Васильев»........................

69
73

«ВЕСТНИК ЖИЗНИ»
«Варвары». Пьеса М. Горького.................................

379

74


Фердинанд Фрейлиграт ............................................ «
Задачи социал-демократического художественного
творчества
.....................................................

79

82

«НАШЕ ЭХО»
Из статьи: «Торжествующая пошлость, или кадетствующие эсеры» ............................................................
«Легенда старого замка»...................................

95
95

«СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТ»

Л. Н. Толстой ..................................................................
Из статьи: «Крестьянская реформа» и пролетарскикрестьянская революция».............................................
Памяти Герцена ...............................................................
О национальной гордости великороссов.....................
Карл Маркс и Лев Толстой..........................................

99

103
103
109
112

«БАКИНСКИЙ РАБОЧИЙ»

Благородное негодование .............................................

130

«ВЕСТНИК ТРУДА»

Капитал и газеты............................................................

132

«РАБОЧАЯ ГАЗЕТА»
Лев Толстой и пролетарская борьба........................

141

«ЗВЕЗДА»
Л Н. Толстой и его эпоха.............................................
Отсюда и досюда............................................................
Еще о Толстом ...............................................................
Две матери........................................................................
«Беллетрист» Винниченко.............................................
Заметки
...........................................................................
Из статьи: «Памяти Н. А. Добролюбова» .....
Критическая гримаса......................................................
Их лозунг ...........................................................................
Юбиляры ...........................................................................
Маскарад благотворительности ....................................
Певец борьбы и гнева................................

143
146
155
169
172
175
176
181
182
185
186
189

«НАШ' ПУТЬ»

Л. Н. Толстой и современноерабочее движение . .

380

193


Лев Николаевич Толстой.......................... ............

195

«МЫСЛЬ»

Герои «оговорочки».........................................................
Смешение представлений .............................
Литературные наброски. Еще оГорьком..................
И. А. Бунин................................... . ... ................

206
210
228
236

«ПРОСВЕЩЕНИЕ»
Из статьи: «Критические заметки по национальному
вопросу»
...........................................................................
Н. А. Добролюбов............................................................
Зачем понадобился туман?..........................................
Салтыков-Щедрин
...............

245
248
260
264

«СОВРЕМЕННАЯ ЖИЗНЬ»

Кое-что о религии Л. Н. Толстого........................ . . 270
О Горьком........................................................................... 276
«ПРАВДА»

Из прошлого рабочей печатив России.......................
Евгений Потье..................................................................
Культурные люди и нечистая совесть.........................
19 февраля и крепостное право.................................
По поводу одного рассказа..........................................
Поход против М. Горького..........................................
Искусство и Ф. Сологуб................................................
Салтыков-Щедрин............................................................
Возрождение реализма...................................................
«Сказки» Максима Горького................................... .
Сборник пролетарских писателей.................................
Рабочий и крестьянский театр.......................................
Своя рабочая литература .............................................
Памяти Леси Украинки.........................................
Литература и демократия.............................................
Н. П. Огарев..........................................
Кинематограф и рабочие........................................
Рабочие писатели....................................... .'.................

285
291
293
294
297
300
303
307
310
312
313
319
321
323
324
327
329
330

«НЕВСКАЯ ЗВЕЗДА»
Еще один поход на демократию .................. . , , . 332
381


«НАШ ПУТЬ»
«Гибель „Надежды”» Драма Г. Гейерманса . . .

335

«НАША ЖИЗНЬ»

№.. Е. Салтыков .......................

337

«ПАЙКАР» («БОРЬБА»)
О сборнике армянской литературы...........................
Примечания
ъ ...»
....................................

341
347


4-25

Часть общепролетарского дела. Литературная критика
в дореволюционных большевистских изданиях. — Предисл.,
составл., примеч. И. В. Кузнецова. — М.: Современник,
1981. — 383 с. (Б-ка «Любителям рос. словесности»).
Большевистские издания 1900—1917 годов содержат поистине неоценимое
богатство в области литературной критики. Работы В. И. Ленина, статьи видных
марксистов В. В. Воровского, М. С. Ольминского, Г. В. Плеханова, К. С. Ереме­
ева, таких деятелей литературы, как Максим Горький и Демьян Бедный, оста­
ются образцами литературной критики, дают целостную картину культурно-про­
пагандистской деятельности партии в предоктябрьские годы.
В сборнике впервые собраны литературно-критические статьи, публиковавшие­
ся в большевистских газетах и журналах.

ЧМІ06(03)-81

268~81

4603010101

ББК83.3(2)


ЧАСТЬ
ОБЩЕПРОЛЕТАРСКОГО ДЕЛА
Литературная критика
в дореволюционных
большевистских изданиях
Сост. проф.
И. В. Кузнецов
Рецензент проф.
С. А. Андронов
Редактор
Л. Асанов
Художественный редактоц
В. Покатов
Технический редактор
Г. Бойцова
Корректор
В. Лыкова
ИБ № 2193.

Сдано в набор 23.12.80. Подписано к
печати 19.06.81. А10051. Формат 60х90‘/іб.
Гарнитура литерат. Печать высокая. Бу­
мага тип. № 1. Усл. печ. л. 24. Усл. кр.
отт. 24. Уч.-изд. л. 24,96. Тираж 100 000
(1—50 000) экз. Заказ 899. Цена 1 руб.

Издательство «Современник» Государствен­
ного комитета РСФСР по делам изда­
тельств, полиграфии и книжной торговли
и Союза писателей РСФСР
121351, Москва, Г-351, Ярцевская, 4

Калининский ордена Трудового Красного
Знамени полиграфкомбинат детской лите­
ратуры им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома Госкомиздата РСФСР. Калинин,
проспект 50-летия Октября, 46