I S S N 0 1 3 0 - 6 5 4 5 “ И Н О С Т Р А Н Н А Я Л И Т Е Р А Т У Р А ”, 2 0 24 , № 9 , 1 – 2 8 8

2024

9

9
2024

СПЕЦИАЛЬНЫЙ НОМЕР:

ВОСТОК —
ДЕЛО ТОНКОЕ

[9]
2024
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Небо, ветер,
звезды и стихи

В малом жанре

Литературное наследие

Восточная мистика

Писатель путешествует
БиблиофИЛ
Авторы номера

Восток — дело тонкое
3 Кусака Ёко Рассыпающийся мир. Повесть.
Перевод с японского и вступление Екатерины Юдиной
31 Шубха Сундер Два рассказа. Перевод
с английского и вступление Галины Шульги
66 Из свитков антологии “Кокинсю”. Перевод
с японского и вступление Валерия Слуцкого
72 Сюй Чжимо Стихи. Перевод с китайского
и вступление Виктории Жуковой
78 Си Чуань Стихи. Перевод с китайского
и вступление Ивана Алексеева
85 Нареш Саксена Стихи. Перевод с хинди
и вступление Прагати Типнис
92 Из поэзии Северной Кореи. Перевод с корейского
и вступление Валерия Слуцкого
95 Стихи из сборников “Антология ‘Голубая косуля’”
и “Небо, ветер, звезды и стихи”. Перевод
с корейского и комментарии Виолетты Ковалевой
107 Барот Байкабулов Два сонета. Перевод
с узбекского Наума Гребнева
108 Калмыцкие песни. Перевод с калмыцкого Наума
Гребнева
110 Манвел Микоян Стихи. Перевод с армянского
и вступление Гургена Баренца
121 Баха Заин Стихи. Перевод с малайского
и вступление Виктора Погадаева
126 Какута Мицуё Слезы. Перевод с японского Анны
Дегтяревой
133 Мурата Саяка Первоклассный материал.
Перевод с японского Полины Земенковой
145 Чжан Цзе Любовь нельзя забыть. Перевод
с китайского Елены Ежовой
161 Ахмет Хамди Танпынар Адам и Ева.
Перевод с турецкого Александры Жевелевой,
Екатерины Климиной, Татьяны Кураксиной, Марины
Оксенюк, Анастасии Сиговой, Алии Сулеймановой,
Софьи Терещенко. Вступление Алии Сулеймановой
170 Ли Юри Красный плод. Перевод с корейского
Виолетты Ковалевой
185 Субхашита — сокровищница прекрасных
изречений. Фрагменты. Перевод
со старомонгольского Юлиана Щуцкого
Подготовка текста и вступление Константина Львова
197 Ши Чжэцунь Два рассказа. Перевод
с китайского Ирины Мощенко
228 Махмуд ар-Рахби Путь околдованной. Роман.
Перевод с арабского и вступление Глеба Волощенко
274 Лилия Газизова Принцесса Каппадокии
276 Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской
279
© “Иностранная литература”, 2024

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 г. —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
Т. А. Ильинская
заместитель главного редактора,
ответственный секретарь

К. В. Львов
Д. Д. Сиротинская
А. О. Филиппов-Чехов

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Клаудио Магрис
Андрес Неуман
Иштван Орос
Роберт Чандлер

Общественный
редакционный совет:

К. Н. Атарова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
А. В. Гладощук
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
Е. Е. Дмитриева
О. Д. Дробот
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
А. В. Ямпольская

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Кусака Ёко
[ 3 ]
ИЛ 9/2024

Рассыпающийся мир
Повесть
Перевод с японского и вступление Екатерины Юдиной

С творчеством японской писательницы Кусаки Ёко (1931—1952; настоящее имя — Кавасаки Сумико) русскоязычный читатель почти не знаком,
хотя имя ее благодаря упоминанию на страницах “Энциклопедии литературицида” Г. Ш. Чхартишвили известно многим. На малой родине, в городе
Кобе, Кусаку Ёко сравнивают с падающей звездой: ее творческий путь был
ярок, но необычайно короток, а художественное наследие оригинально, но
невелико. При этом особое место в нем обычно отводят повести “Рассыпающийся мир” (в альтернативной редакции — “Предсказание домино”),
которая принесла писательнице при жизни наибольшее признание.
Повесть была написана в 1949 году. В мае следующего 1950 года уви1
дела свет на страницах додзинси “Вайкинг”, летом вышла в столичном литературном журнале “Сакухин” и сразу была выдвинута на одну из самых
престижных литературных премий страны, присуждаемых начинающим авторам, — премию имени Акутагавы Рюноскэ. Лауреатом Кусака Ёко не стала, но многие оценили ее талант: от нее ждали новых значимых работ, ей
прочили литературную славу; однако сама она рассудила иначе, бросив-

© 1978 Kawasaki
© Екатерина Юдина. Перевод, вступление, 2024
Перевод повести выполнен в рамках проекта АСПИР “Литературные
резиденции”.
1. Независимый журнал, издаваемый силами самих авторов.

[ 4 ]
ИЛ 9/2024

шись в последний день 1952 года под поезд. На момент смерти ей не исполнилось и двадцати двух лет.
Одно из многочисленных образных именований Кусаки Ёко — “женская
версия Дадзая”, — отражающее традицию сравнивать ее с Дадзаем Осаму
(1909—1948), декадентствующим романтиком, классиком жанра эго-беллетристики, было дано ей, вероятно, не без оглядки на “Рассыпающийся мир”. Текст
этой повести — пожалуй, одного из самых “дадзаевских” творений Кусаки
Ёко — можно трактовать как своеобразный ответ на опубликованную Дадзаем
немногим ранее, в 1947 году, повесть “Закатное солнце”, рассказывающую о
пришедшем в упадок аристократическом семействе. Просматриваются в “Рассыпающемся мире” отсылки и к другим его работам (например, в образе “несостоявшейся” женщины, созданном, очевидно, по аналогии с “неполноценным”
1
человеком ). Кусака Ёко не копирует, не переписывает историю, рассказанную
Дадзаем, но словно играет с элементами формы и содержания его произведения, что интересно само по себе. Еще большее любопытство может вызвать тот
факт, что “Закатное солнце” тоже возникло как вариация на тему: по признанию автора, задумка и сюжет повести, живописующей угасание японской аристократии в послевоенные годы, были подсказаны ему пьесой А. П. Чехова
“Вишневый сад”. Таким образом, “Рассыпающийся мир” оказывается звеном
цепочки, уводящей еще дальше, к русской литературной традиции.
Автобиографической повесть назвать нельзя, и все же на ее страницах,
насколько можно судить, нашли отражение многие обстоятельства жизни самой Кусаки Ёко, членов ее семейства и людей того круга, к которому они принадлежали. Правнучка Кавасаки Сёдзо, крупного промышленника эры Мэйдзи, известного коллекционера, мецената, Кусака Ёко тонко чувствовала
уходящую красоту жизненного уклада представителей знатного сословия, что
не могло не проявиться в ее версии прощания с их “рассыпающимся” миром.

В один из дней

С

ТУПАЯ как можно тише, я прошла из прихожей к себе,
торопливо переоделась, скинув европейское платье, и
раздвинула фусума2, отделявшие комнату, где отдыхал отец. Он лежал, освещенный тусклым светом придвинутого к изголовью ночника, и тяжело дышал. Его астма всегда
обострялась в такую сырую погоду, как сегодня. За последнее
время не выдалось ни одного по-настоящему ясного дня, хотя
лето уже сменилось осенью: похолодало, но воздух по-прежнему оставался удушающе влажным, как в жару.
1. Повесть Дадзая Осаму “Исповедь ‘неполноценного’ человека” вышла в
1948 г.
2. Скользящие двери в виде обклеенных бумагой деревянных рам. (Здесь и
далее — прим. перев.)

1. Сорт зеленого чая низкого класса (бантя).
2. Блюдо, основу которого составляет рис, залитый горячим чаем, водой
или бульоном.
3. Традиционный корейский фарфор времен государства Великий Чосон
(1392—1897).

[ 5 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

— Вот и я. Прошу прощения, немного припозднилась. Как
вы себя чувствуете?..
Отец молча, не отрываясь, смотрел мне в лицо. Я не раз
ловила на себе этот его пристальный взгляд и уже успела к нему привыкнуть, но все же в первый момент, как обычно, смутилась и почтительно склонила голову. А затем неловко попятилась и вышла из комнаты.
В кадушке хицу еще оставалось чуть-чуть остывшего риса —
один комочек на самом дне. К рису нашелся выложенный в чашку вареный дайкон. Правда, уже потемневший и без бульона. В
керамическом чайнике плескались остатки чая каваянаги1 — такого же холодного, как и все остальное. Я наскоро поужинала,
сготовив себе отядзукэ2, и с тоской ощутила, как остывшая еда
камнем упала внутрь. В это время в комнату отца, похоже, зашла
мать: я услышала их разговор. Говорили обо мне.
— Юкико, должно быть, еще ужинает. Хотя почти девять.
— Что же это? Убегает под вечер, по дому ничего не делает...
— Вы сами ей попустительствуете.
— Признаю свою вину. Простите.
Судя по всему, мать растирала отцу спину: время от времени из комнаты доносилось сливавшееся со страдальческим
голосом отца и печальным голосом матери шуршание подбитых ватой шелковых кимоно. Слова, которые произносили
родители, меня не трогали — даже принять их на свой счет у
меня не получалось. Мне было не до того: мысли мои безраздельно занимало блюдо белого чосонского фарфора3, которое я купила, расплатившись из тех пятисот иен, что выдал
мне сегодня отец за пятьдесят граммов перелитой ему крови.
Эффект от таблеток и инъекций длился не дольше трех часов, да и тот на фоне постоянного приема лекарств постепенно слабел, поэтому по совету одного врача, который подсказал, что переливание даст положительный результат, отцу
ввели мою кровь. После этого отец велел матери принести
бумажник и молча выложил передо мной пять купюр достоинством в сто иен. Я так же, ни слова не говоря, взяла их и вышла из дома. Прошлась в прохладных сумерках по улицам.
Потом купила приглянувшееся блюдо, а оставшиеся деньги
потратила на кружку кофе и хороший табак.

[ 6 ]
ИЛ 9/2024

Я вымыла грязную посуду, нимало не церемонясь с чашками и столовыми приборами, небрежно составила все в буфет,
затем вернулась в свою комнату и развернула газетный сверток. Прижалась щекой к гладкому фарфору и на какое-то время забылась, нежно обнимая блюдо.
— Опять сестрица прячется от жизни за своим милым увлечением. А ведь нам есть нечего. Если хватает денег на такие
покупки, лучше бы пошла и говядины купила. — В комнату вошел мой младший брат, Синдзиро, и неожиданно щелкнул по
блюду ногтем.
— Не нужно так делать. Оно может треснуть.
Я убрала блюдо на книжную полку. Меня позабавило то,
как отцовское лечение превратилось в мое увлечение. Приятно
было пройтись одной по вечернему городу, бережно прижимая к груди сверток с керамикой. Но — прятаться от жизни?
Мысли мои вернулись к словам Синдзиро. Что это? Упрек?
Или насмешка? “Возможно, зависть”, — подумала я. Способность находить для себя отдушину в подобных вещах была
той единственной чертой, что сближала нас с отцом. Когдато давно, еще до войны, он часто ездил в антикварные лавки
Киото и брал с собой в такие поездки меня. Мы покупали тяван1, фарфоровые вазы и чугунные чайнички, а затем расставляли свои приобретения в его комнате на втором этаже.
Однако даже особо оберегаемое сокровище нашей коллекции — китайский кувшинчик с “петушиным гребнем”, каких
во всей стране было только два, — и то сгинуло в пожаре войны вместе со многими другими предметами. На какое-то время меня охватила ностальгия: воскрешая в памяти наши бесчисленные потери одну за другой, я словно оплакивала
погибших детей.
Внезапно заиграла громкая джазовая музыка. И сразу же
оборвалась — стало тихо.
— О, слышишь? Тебя уже бранят. Глупый, глупый Синдзиро-сан, — пожурила я брата, который, оказывается, успел незаметно выйти в соседнюю комнату.
Отец негодовал: до нас долетал его голос — измученный,
но тем не менее удивительно звучный.
— Хм, стало быть, джаз он тоже не признает? Подумать
только, какая дома тоска! Просто скука смертная. И сестрица
туда же, а еще aprfs2...

1. Керамические чаши-пиалы для чая.
2. Сокращение от фр. l’aprfs-guerre — послевоенный. Здесь: именование
вольнодумной молодежи послевоенной Японии.

1. Вплоть до конца XIX в. в Японии принято было считать, что в момент
рождения ребенку уже один год, в первый день следующего календарного
года исполняется два и т. д. Позже в стране получил распространение
западный способ исчисления возраста. Закон, предписывающий единый —
западный — способ счета лет был издан еще в 1902 г., но лишь в 1949 г. этот
способ был объявлен единственно допустимым для официальной документации. В результате в 1950 г. все население Японии формально на год помолодело.
2. Высшее учебное заведение, организованное и функционирующее в соответствии с послевоенным Законом об образовании, изданным в 1947 г.
3. Спасибо (нем).

[ 7 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

— Конечно, такая старая дева, как я, — самая что ни на есть
aprfs.
— В следующем году помолодеешь!1 И потом, ты хотя бы
не пытаешься отвадить меня от маджонга и карт.
Меня хлебом не корми, дай только заключить пари или
сыграть с кем-нибудь: чья возьмет? Жажда победы туманит голову. В такие моменты я забываю обо всем на свете.
В это время Синдзиро снова зашел в мою комнату и негромко произнес:
— Сестрица, я хочу на вечернюю работу устроиться.
— Куда?
— Буду в джазовом оркестре играть. На гавайской гитаре.
— И давно ты гитару освоил?
— Какая разница? Велика премудрость!
— Ну, хорошо. Только не забывай про летний приработок,
взвесь все за и против.
С этим летним приработком связан был один казус. Синдзиро в свое время чрезвычайно воодушевился идеей торговать вразнос мороженым на бейсбольном стадионе, но, когда
наконец настал его первый рабочий день и он, полный радужных надежд, приехал в Нисиномию, сил его хватило лишь на
то, чтобы схватить ящик из-под мороженого и сделать дватри шага: двигаться дальше он уже не мог. “Что и требовалось
доказать”, — изрек тогда отец. В нынешнем году Синдзиро поступил в университет нового образца2. Красуется теперь, как
большой, в академической четырехуголке, но в семье он
младшенький, и, сколько бы ему ни исполнилось, в одиночку
никакое дело с мертвой точки сдвинуть не может.
— Давай попробуем добиться согласия матери. Отец неприступен, словно крепость, но, думаю, все как-нибудь уладится.
— Danke3. Полагаюсь на тебя!
Отец, похоже, делал ингаляцию — по дому плыл неприятный горелый запах. А мы с Синдзиро стали бросать кости. Если я выигрывала, оставалась при своем, а если проигрывала,

скручивала братцу сигаретку из недавно купленного табака.
Приходилось тратиться, но я не слишком об этом печалилась: меня увлекал сам процесс игры.

[ 8 ]
ИЛ 9/2024

На следующий день
Я пошла в больницу проведать старшего брата. Летом позапрошлого года, когда мой единственный старший брат Синъити еще посещал университет, у него обнаружился туберкулез — последствие непосильных тягот военного времени, — и
его положили в больницу. Человек малодушный и крайне осторожный, он с момента госпитализации и шагу не сделал за
пределы больничного здания, дни напролет заботясь единственно о своем здоровье, но болезнь так просто не отступала:
брат до сих пор находился на лечении — ему продолжали вводить воздух в плевральную полость.
Я прошла по длинному коридору: палата брата находилась
в самом конце. С собой я принесла несколько садовых хризантем, завернутых в газетную бумагу. Постучала в дверь. Из
палаты донесся еле слышный ответ.
— Доброе утро. Как ваше самочувствие?
— Не ждал тебя, заходи.
Брат приподнялся на постели и посмотрел в мою сторону.
— Какие красивые хризантемы. Это из внутреннего дворика?
— Да. Правда, аромат у них очень слабый.
Я поставила хризантемы в вазу цвета персидского индиго,
в которой все еще торчали засохшие космеи. Белые наружные лепестки и желтая сердцевина цветков хорошо сочетались с синей глазурью вазы. Брату очень нравилась мягкая округлость ее формы. За эту вазу можно было бы выручить
неплохие деньги, но мы ее хранили — ради Синъити.
— Отцу сделали переливание крови.
— Ему настолько плохо?
— Я бы не сказала. Все как всегда. Влили моей крови на пятьсот иен... — Я со смешком вспомнила о фарфоровом блюде.
— Что значит — на пятьсот иен?
— А я ее продала. Продала кровь...
— Ты — отцу? И взяла с него пятьсот иен?
— А что тут такого? Эти деньги я уже потратила, но в следующий раз куплю вам новую грампластинку с концертами Моцарта!
— Ты совершенно невозможный человек. Мы же одна семья!
Разговор оборвался. Я подняла крышку граммофона и поставила Моцарта — произведение, которое не столько доставляло
брату удовольствие, сколько завораживало его. Рондо ре мажор.

1. Богиня милосердия в японском буддийском пантеоне.

[ 9 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

Брат вытянулся на белых простынях и долго, закрыв глаза,
слушал.
— Знаете, Синдзиро-сан хочет устроиться на подработку в
джазовый оркестр. Вчера вечером поделился со мной своей
задумкой. Как вы на это посмотрите?
— Синдзиро ведь учится? Справится ли он, если станет
тратить вечера на заработки? Наверняка придется задерживаться допоздна.
— Судя по всему, это только на выходные. К тому же окончательно еще ничего не решено...
— Погубит себе здоровье, как я. Какой в этом смысл? И на
чем он собирается играть?
— На гавайской гитаре. Видимо, у кого-то одолжит инструмент. Но говорит, что отработает вечер-другой и купит собственный.
— Смущает то, в каких заведениях они будут играть, так
что я против, хотя... сам я уже два года живу затворником,
хвалиться мне нечем. Со стороны мои соображения покажутся, вероятно, глупыми и старомодными...
— Ну что вы! Вовсе нет. Как бы ни менялся мир вокруг, оставайтесь, пожалуйста, собой — ценителем музыки Моцарта...
Я снова обвела взглядом палату. На стене — портрет Моцарта и изображение Каннон1 из храма Тюгу-дзи. Под ними — альбомы и каталоги зарубежной живописи и плотный ряд грампластинок. Нынешним летом, когда я предложила продать
переплетенный в кожу каталог картин из собрания Лувра, брат
наградил меня долгим злым взглядом. И после этого начал заказывать то одно, то другое: купите такую запись, достаньте сякую
книгу. Мне приходилось постоянно изыскивать средства на его
капризы. Если же выполнение заказов откладывалось хотя бы
на месяц, он обрушивал на меня гневные тирады.
— В любом случае ответственность за авантюру Синдзиро
я беру на себя. В конце концов, ему же нужно на что-то покупать книги.
Брат вышел в вестибюль — проводить меня. Там мы пожали друг другу руки, и я поспешила вниз по склону. Как ни посмотри, застывшая в неподвижности унылая фигура брата не
несла на себе отпечатков времени: он напоминал отвергнутого миром изгнанника, и, вспоминая, о чем мы с ним только
что беседовали, я и сама погрустнела.
По пути домой я продала за триста иен старый жакет. Выпила по такому случаю кофе, купила чернил и писчей бумаги, а

[ 10 ]
ИЛ 9/2024

оставшиеся сто иен решила потратить на билет в кино, поэтому вышла на людный проспект. И увидела удаляющуюся фигуру Синдзиро. Он шагал с красивой статной дамой лет тридцати пяти — тридцати шести. Вот так, ни от кого не таясь,
прогуливая занятия! На душе заскребли кошки. Мне вспомнилось, как накануне вечером Синдзиро укладывал брюки под
тюфяк — надеялся за ночь навести на них стрелки, что было совсем на него не похоже. Я проследовала за братом еще метров
тридцать, а затем резко свернула в какой-то глухой переулок и
долго-долго там стояла. Что же с ним такое творится?
Синдзиро с малых лет рос ребенком добрым и покладистым.
Крепким здоровьем не отличался и, кажется, большую часть года проводил в постели. На улицу, в компанию других ребят, не
стремился, ему больше нравилось сидеть дома — читать книжки
или возиться на веранде с канарейкой. Сравнивая братца со
мной, девчонкой упрямой и неуступчивой, окружающие часто
сетовали, что нам бы следовало поменяться ролями. У него и
черты лица были мягче: кожа до сих пор оставалась нежной,
точно вымешанное рисовое тесто, а кое-где — под глазами, на
скулах — виднелся даже чуть заметный детский пушок. Он вырос
гораздо выше меня, но во всей его фигуре чувствовалось что-то
трогательное, вызывающее желание его обнять. И я постепенно
прониклась к нему теплотой, превосходившей обычную сестринскую заботу. Чтобы заглушить чувство одиночества и не думать о том, что все сверстники давно меня обогнали, я нередко
заходила куда-нибудь выпить, но даже в хмельном веселье ни на
минуту не забывала о брате. Моя привязанность нередко выливалась в попытки его приласкать, но Синдзиро — примерный
мальчик, ни в чем другом не перечивший старшей сестре, —
нежностей моих не выносил. Зато теперь, как видно, принимал
благосклонность дамы намного его старше. Будь на ее месте
школьница с косичками, я бы и бровью не повела. Однако, обнаружив рядом с братом равную себе, ощутила нечто сродни чувству поражения и даже ревность. Я вышла из переулка, и до тех
пор, пока не переступила порог дома, мысли мои крутились вокруг Синдзиро. Про кино я и думать забыла. В памяти одна за
другой всплывали статьи, обличающие безнравственное поведение жительниц района Хансин1, в последнее время частенько
появлявшиеся в газетах. А ведь мне так хотелось, чтобы, по
крайней мере, у Синдзиро все сложилось благополучно. Старший брат из строя выбыл, я — женщина, поэтому ни больших надежд, ни честолюбивых замыслов никогда не лелеяла. Именно

1. Территория между городами Осака и Кобе.

1. Фурисодэ — кимоно с длинными рукавами, наряд незамужних девушек.
Юки-цумуги — разновидность плотной шелковой ткани, традиционно производившейся в городе Юки (на территории современной префектуры
Ибараки).
2. Салфетка для чайной церемонии.
3. Тян — именной уменьшительный суффикс. Употребляется по отношению
к близким друзьям, младшим родственникам, молодым женщинам, детям.
4. Цукудани — водоросли и мелкие морепродукты, уваренные в соевом
соусе и сладком рисовом вине. Камабоко и тикува — названия разных вариантов одного и того же традиционного блюда из рыбного “пюре” (приготовленного на пару, сваренного или обжаренного), которому придают разную форму.

[ 11 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

Синдзиро, повзрослев, должен был возродить наше имя. Должен был поправить пошатнувшееся финансовое положение семьи. Хотя мне лично казалось куда более важным, чтобы Синдзиро — пусть только он, единственный из нас — зажил
спокойной, размеренной жизнью. Я чувствовала, что должна
стать ему опорой: у матери нашей образования никакого нет, к
тому же за каждодневными заботами о хлебе насущном она не
может улучить ни минуты свободного времени; отец слег. Я ускорила шаг и вошла в ворота дома. В саду возле стоящего отдельно чайного павильона наша вдовая тетушка, младшая сестра отца, развела огонь. Муж ее скончался лет десять назад, и сейчас
она жила вдвоем с единственным сыном Харухико, учеником
средних классов, сводя концы с концами благодаря домашней
подработке — она вязала на заказ — и скромным дивидендам по
приобретенным когда-то акциям.
— Здравствуйте, тетушка.
— С возращением. Пока не забыла: доставили почту! Кажется, два или три письма принесли.
На веранде, сложенной из узких досок старой корабельной обшивки, рядком лежали клубни таро, возле недорезанных овощей валялся брошенный нож. Прежде в этом павильоне круглый год проводились чайные церемонии. Слышался
шум закипающей воды, еле различимый шорох ног барышень
в фурисодэ и замужних женщин, облаченных в неяркие шелка юки-цумуги1. Тихое похлопывание платка фукуса2. А нынче
даже татами — некогда такие свежие, зеленые — пожелтели и
местами обтрепались.
— Знаешь, Юки-тян3, сегодня я решила, что впредь буду
тратить не больше пятидесяти иен за день! Утром — только
хлеб и дешевый зеленый чай, днем — соленья и цукудани, а по
вечерам стану чередовать — то камабоко, то тикува4!
Сказав так, тетка расхохоталась. В ту пору, когда она выходила замуж, род наш процветал, поэтому и подготовка к той свадьбе, и тетино хорошенькое личико долго служили главной темой

[ 12 ]
ИЛ 9/2024

всех сплетен и пересудов в обществе. Пускаясь в воспоминания,
отец с тетей снова и снова рассказывали нам о событиях тех лет.
Когда на свет появились мы, счастливая звезда семейства уже
клонилась к закату, поэтому мне прежней роскоши увидеть не
довелось, и все же каждый раз, бросая мимоходом взгляд на то
место, где когда-то стоял дом, в котором родился и вырос отец,
я испытывала смятение. Старый особняк еще до войны перешел
в чужие руки и почти целиком погиб во время наводнения, а то
немногое, что выстояло — вода пощадила главные ворота и будку привратника, — сгорело во время воздушного налета. Мне не
раз случалось обнаружить какую-нибудь фотографию с приема
на открытом воздухе, брошенную в углу склада додзо1; в такие
минуты я не столько завидовала своим состоятельным предкам
или гордилась ими, сколько ужасалась тому, что сами мы не знаем, как проживем следующий день. Нынче даже та жизнь, какую
мы вели в детские годы — пусть и выпавшие на пресловутые закатные времена, — казалась невероятной. Как бы близка ни была цель, нас всюду возили на машине, и мы с братьями вечно спорили из-за того, кто займет переднее сиденье рядом с шофером.
Помню, что у нас в доме бывало много гостей. В расположенной
на втором этаже гостиной раскладывались большие тяжелые
подушки для сидения. Служанки, сняв белые фартуки, выносили
покрытые черным лаком низенькие столики-подносы. На свет
извлекались тяван и прочая столовая утварь, хранившаяся в отдельном павлониевом коробе, который в обычные дни не трогали. В нишу токонома помещался набор из трех подвесных свитков какэдзику2, а в большую вазу, украшенную перегородчатой
эмалью, ставились самые красивые сезонные цветы. Я тоже облачалась в фурисодэ и выходила поприветствовать гостей. Но
на месте мне никак не сиделось, поэтому я сразу же убегала во
внутреннюю часть дома, где вместе со страшим братом и Синдзиро объедалась разными лакомствами. И ничего особенно замечательного я тогда в происходящем не видела, воспринимая
все как должное.
В тот вечер мать, вернувшаяся с похорон бабушки семейства Мацукава, наших дальних родственников, после ужина
завела такой разговор.
— Знаете, говорят, Мацукава вырвали у покойной золотые
зубы, чтобы похороны оплатить. Да ни за какие деньги на подобное идти нельзя! Как очерствел наш мир!
1. Традиционный тип хозяйственных глинобитных построек (амбаров и
складов), давший начало одноименному стилю архитектуры (додзо-дзукури).
2. Вариант оформления (оправы) произведений живописи и каллиграфии,
смонтированный вертикальный свиток.

[ 13 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

— А что тут такого? — откликнулся сидевший рядом Синдзиро.
Я бросила быстрый взгляд на отца.
— Ты еще спрашиваешь, что тут такого, несносный мальчишка! Это же зубы, это тело почившей! — возмутилась мать.
— Ну так что же? Все лучше, чем оставлять добро на поживу работникам крематория. А ты как думаешь, сестрица?
— Я тоже ничего ужасного в поступке Мацукава не нахожу.
Винить их не за что. Материалистических убеждений нашего
дорогого Синдзиро я не разделяю и потому понимаю желание
позаботиться о душе покойной. Но не думаю, чтобы удаление
зубов показалось душе оскорбительным. А вот то, что семье
удалось выполнить все необходимые ритуалы, это хорошо.
Отец молчал, лицо его приняло мрачное выражение.
— Кто же возьмется вырывать? — резко вскрикнула тетушка.
— Кто? Да хоть бы зубной врач! — заявила я.
И тут отец впервые за время нашего спора заговорил:
— Извольте прекратить эти гнусные речи. У отца вашего
золотых зубов много. Как умру, наедитесь досыта.
Я засмеялась и сказала:
— А я даже в смерти всех разочарую. Ни одного золотого зуба! Значит, и цена мне не так высока. Хотя жить, кажется, приятнее без золота во рту.
На этом разговор сразу прекратился.
После ужина я зашла в комнату Синдзиро. Думала, брат занимается, заглянула к нему — а он лежит и сигаретный дым в
потолок пускает.
— Принимайся за учебу! Чем ты занят? Тратишь время зря!
— Вовсе не зря, я размышляю.
— И что же занимает твои думы? Что видишь ты в кольцах
лилового дыма? — шутливо поинтересовалась я.
— Оставь меня в покое! Надоела...
Синдзиро надулся и повернулся ко мне спиной.
Я присела рядом и какое-то время молча вытягивала ниточки из прорехи в ковре, а затем мягко спросила:
— Ты ведь сегодня не ходил на занятия, верно? Правда,
это университет, так что большой беды в пропуске, наверное,
нет...
Синдзиро молчал.
— Я видела тебя сегодня в центре города. Ты был не один,
но и не с друзьями.
И тут же, оборвав саму себя на полуслове, заключила:
— Не хочу тебя ни о чем спрашивать и говорить тоже ничего не стану, но, раз такое дело... лучше все-таки оставить
идею с оркестром. Уж на книги-то я тебе деньги как-нибудь

[ 14 ]
ИЛ 9/2024

раздобуду. У меня, наверное, нет права тебя корить, но я беспокоюсь о твоем будущем. А ты, должно быть, сердишься на
меня за то, что я читаю тебе мораль...
— Сердиться не сержусь. А только жить буду своим умом.
Что же до оркестра, то тут думай, не думай — все едино: накрылась затея.
— А та дама, которую я видела сегодня? Она, наверное, замужем? В каких вы отношениях?
— Не все ли равно, в каких, не все ли равно. Ступай уже к
себе, сестрица. Оставь меня, пожалуйста, одного.
Я встала. А затем, вернувшись к себе, мысленно пожалела
Синдзиро. Как же он живет? И правильно ли я сделала, что
промолчала? Синдзиро — это Синдзиро. А я — это я. Никому
иному, кроме себя самой, я указывать не могу, так же как не
могу ограничивать чужую свободу. Перед сном я еще раз безо
всякого умысла подошла к комнате Синдзиро и услышала доносившиеся оттуда всхлипы.

Еще через день
Мы играли в карты — я, Синдзиро, тетушка и Харухико. Из соседней комнаты слышалось привычно тяжелое и хриплое дыхание отца.
— Одна черва.
На руку пришло целых шесть карт червонной масти. Да к
тому же четыре фигуры.
— Две трефы.
— Две червы.
— Три трефы.
— Три червы.
И остальные карты весьма хороши! Тем более что треф у
меня нет, значит, в самом начале смогу взять козырем. Я уже
наловчилась играть. Козыри — червы. Играли мы в паре с тетушкой: она выложила карты на стол — и там расклад тоже
оказался сравнительно неплохой. Взяв сверху четыре взятки,
я сыграла гейм.
— Bien jouе1, мадемуазель!
Тетушка радостно пожала мне руку. Она часто рассказывала о том, как давным-давно — двадцать лет назад — в Париже
играла в бридж с французами. Об их азартности и вспыльчивости и о многом-многом другом. Как-то мы решили, что ради

1. Отличная игра (фр.).

[ 15 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

благополучия Синдзиро нам следует оставить карты, но день
прошел — и все вернулось на круги своя. Мы так расшумелись, что отец в соседней комнате в конце концов потерял
терпение.
— Немедля ложитесь спать, уже двенадцатый час!
Пришлось нам потихоньку перейти по галерее в чайный
павильон, к тетушке. Там игра в бридж продолжалась до часу
ночи.
— Приятных вам снов, увидимся завтра.
Мы с братом почти бегом вернулись по открытой ночным
ветрам галерее к себе. Мать сидела в полутьме и писала письмо своей сестре в Токио. Я заглянула к ней через плечо: в послании витиевато излагалась просьба об устройстве моего замужества. Я усмехнулась и пошла в свою комнату, но тут вдруг
подумала о браке. Первая посетившая меня мысль: двадцать
пять лет. Не знаю, каков подходящий для брака возраст, с какого момента его отсчитывают, каким завершают, но я в любом случае уже не юна. На что же я потратила время... Большинство моих бывших одноклассниц давно замужем. У
многих даже дети есть. А те, у кого семьи еще нет, занимаются в жизни определенным делом, каждая своим — одна стала
учительницей в школе, другая устроилась секретарем в компанию. И только я застыла на месте и даже не пытаюсь сделать шаг вперед, словно надеюсь усидеть сразу на двух стульях. Как женщина я, очевидно, “не состоялась”. Предложение
руки и сердца мне делали всего несколько раз. И всем я отказала. Когда это случилось впервые, мне едва минуло девятнадцать, меня переполняли жизненные силы. А он был сыном
дипломата, блестящим молодым джентльменом. В нем не
имелось ни малейшего изъяна, но, привыкший вращаться в
обществе, он производил впечатление человека неискреннего и не мог вызвать во мне симпатию. Я по природе своей была чужда светской жизни. Когда меня представляли бесчисленным знакомым семьи, я топталась по расстеленной в
гостиной медвежьей шкуре, совершенно теряясь от волнения, и все внимание уделяла платку, который комкала в руках.
Стоит ли удивляться тому, что подобная особа ответила на
выгодное брачное предложение отказом? Отец и мать впали
тогда в глубокое уныние, я же вздохнула с облегчением. В конце концов, жила во мне какая-то страсть к показным жестам,
какое-то отчаянное безрассудство и в то же время — безволие
и робость. Возможно, эта двойственность и не давала мне до
сих пор выбрать что-то одно. Сейчас я воспринимаю замужество без особой серьезности: кажется, на роль супруга сгодится любой. Рано или поздно я должна буду покинуть этот дом.

[ 16 ]
ИЛ 9/2024

Во мне нет ни капли любви к отчему крову, и коротать свой
век в одиночестве я не хочу. Чего мне хочется, так это войти
в реку и отпустить тело на волю потока: куда вода вынесет,
там и останусь; вот только предложения руки и сердца, теперь такого нужного, все нет, и душу невольно охватывают
грусть и нетерпение, ведь молодость проходит.
— Думаю, матушка, ни со знатными родниться, ни с родовитыми знаться не стоит. Пусть их! — сказала я так, словно
речь шла о предмете, меня не касающемся, и не сдержала одинокого смешка.
— Гораздо важнее, чтобы у жениха имелись средства, —
легко согласилась мать.
Уже улегшись в постель, я принялась строить планы на
завтра. Решила, что, если погода выдастся хорошая, съезжу
развеяться в Киото. Нынче самое время любоваться осенней
листвой. Мне всегда нравилось совершать пешие прогулки,
особенно по тем дорожкам, на которых редко встречаются
люди. Поеду потрачу время в свое удовольствие, тем более
что два-три дня назад я помогла продать фортепиано, и теперь в благодарность за хлопоты мне выделили кое-какие
деньги. Улыбаясь собственным мыслям, я уснула.

Тем не менее на следующее утро
Отцу стало немного лучше, и он, поручив мне “все проверить”,
взялся составлять этот список. Список вещей на продажу. Я,
несколько раздосадованная тем, что поездка моя сорвалась, с
недовольным видом сидела подле отцовского стола. Отец записал всего пятнадцать или шестнадцать предметов. Чернильный камень и шкатулку для благовоний. Вазу из белого фарфора, свиток какэдзику, бумагу сикиси1. Севрский кофейный
сервиз — прекрасный набор насыщенного синего цвета, который когда-то обещали отдать мне в приданое и потому до сих
пор не трогали. И пять-шесть серебряных изделий.
— Юкико, принеси эти вещи из додзо. Потом сходи и пригласи к нам господина Адзуму. Примерную стоимость я везде
указал, но ты еще раз обсуди с ним этот вопрос. С серебром
лучше обратиться к кому-нибудь другому. Зайди в ювелирную
мастерскую...
— Ладно, в течение дня сделаю.

1. Листы плотной цветной бумаги, использовавшиеся как основа для каллиграфии и живописи.

1. Мелкая монета достоинством в одну сотую иены.
2. Вечнозеленое лиственное растение, которое считается в синтоизме священным и используется во многих ритуалах.

[ 17 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

Я неохотно поднялась, достала из настенного шкафчика
тяжелый железный ключ и пошла отпирать склад. Из-за массивной скрипящей двери на меня повеяло холодом и затхлостью. Тусклую электрическую лампочку в заметно опустевшем хранилище покрывал толстый слой пыли. Я вынесла
перечисленные вещи, выставила их в ряд на веранде, примыкавшей к той комнате, где отдыхал отец, и проверила, нет ли
на какой из них царапин. Мать и тетя наблюдали за происходящим с выражением отчаянной решимости на лицах.
— Ничего не поделаешь. Нас с Харухико вязание еще както кормит, но заказов становится все меньше, выплаты по акциям постепенно сокращаются, да и продавать нам нечего.
Кончились мои бриллианты и нефриты. А то кольцо, что у
меня на пальце, куплено в ночном ярмарочном ларьке за десять сэн1! Колечко-амулет с заговором от дурного глаза. Почти тридцать лет оно со мной!
— Я вами, тетушка, восхищаюсь! Как бы ни были плохи дела, вы сохраняете удивительное спокойствие духа.
— Зачем изводить себя понапрасну? Чему быть, того не миновать.
— А я хотела бы миновать. Хотела бы сама решать, чему
сбыться!
— Что, если тебе погадать? Может, и мысль какая-нибудь
дельная придет.
— Это вы хорошо придумали! Так и сделаю. Матушка, а вы
не хотите о будущем погадать?
— Нет, мне такое не по нраву. Я доверюсь высшим силам, —
отрезала мать, не произнесшая до этого ни слова. Она была последовательницей синрэйкё, одного из новейших синтоистских учений, и в любой беде первым делом бежала возносить
благодарность богам за то, что с нами не приключилось еще
большей напасти. Вера ее доходила до фанатизма. Ни отец, ни
другие члены семьи синрэйкё не исповедовали. Лишь она одна. Первого и пятнадцатого числа каждого месяца дома совершались подношения богам: синтоистский алтарь, стоявший
возле буддийского, украшался веточками клейеры2, приходил
священнослужитель. Нынче никто, кроме матери, участия в
церемонии не принимал, хотя в детские годы нас тоже в обязательном порядке усаживали перед алтарем. Во время долгих
молитв жреца каннуси мы с братьями пересчитывали борозд-

[ 18 ]
ИЛ 9/2024

ки на татами и щипали друг друга за босые ноги, чем нередко
навлекали на себя родительский гнев. Меня набожность матушки не смущала. Хотя иногда закрадывалась мысль, что на
деньги, которые мать подносила жрецам, мы вполне могли бы
купить себе новую обувь.
Я перенесла вещи с веранды в гостиную и составила их друг
подле друга в углу комнаты. А затем пошла к господину Адзуме,
торговавшему антиквариатом и разными старинными безделушками.
Его лавка стояла на углу переулочка, тянувшегося вдоль территории синтоистского святилища. Я открыла дребезжащую
дверь, вошла внутрь и вдохнула приятный аромат благовоний.
— Здравствуйте, барышня!
— Давно мы с вами не виделись. Как ваши дела?
— Увы, совсем не идет торговля. — Бросив сигарету в продолговатую жаровню хибати, хозяин покачал головой.
Повсюду в лавке беспорядочно громоздились самые разные
предметы. Тускло поблескивал корейский бамбуковый шкафчик для книг; его удачно дополнял красовавшийся на верхней
полке тайский сосуд в стиле саванхалок1.
— Кажется, я могу сидеть здесь сколь угодно долго, и никогда мне ваш магазинчик не наскучит.
— Хе-хе, ну, так вы и присаживайтесь, а я пока чай заварю.
Поддакивая мне, хозяин подал ароматный чай сэнтя.
— Знаете, отец выразил желание продать вам оставшиеся
вещи. Вы не придете взглянуть на них? Ничего особо ценного мы, правда, предложить не можем.
— Вот как? Коли речь о вашем семейном имуществе, то я с
готовностью приобрету любые вещи, какие вы предложите.
Что, если я загляну к вам сегодня во второй половине дня?
— Мы будем вам признательны.
Гладкое, с тяжелым подбородком лицо хозяина, крепко сложенного и лысоватого, просияло. Наблюдая его радость, я
вдруг вспомнила, что должна еще заглянуть к гадателю, и засобиралась уходить. Время близилось к половине одиннадцатого.
Если пойти теперь к другому знакомому торговцу, господину
Хорикаве — он занимается часами и изделиями из драгоценных
металлов, — а затем заглянуть к гадателю из района Санномия,
который, по слухам, редко ошибается в своих предсказаниях,
то домой я вернусь как раз к приходу господина Адзумы. Так я

1. Стиль глазурованных керамических изделий, производившихся в XIV—
XVII вв. на территории, соответствующей современной провинции
Сукхотаи Королевства Таиланд.

1. Мера веса, составляющая около 3,75 г.
2. Традиционный японский способ скрепления книжного блока, ватодзи,
подразумевал прошивку листов и обложки книги нитками по корешку.

[ 19 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

размышляла по пути к господину Хорикаве, деловито шагая по
оживленной главной улице.
Хозяина не оказалось, в лавке сидел мастер и чинил часы.
— Я хотела узнать, не купите ли вы у меня серебро.
— Купим.
— А по какой цене оно идет?
— Ну, это от изделия зависит. Что у вас за вещи?
— Бокалы, разные столовые приборы.
— Где-то от восемнадцати и до двадцати одной — двадцати
двух иен. Это за один моммэ1.
— Так дешево?
— Цена на серебро падает, но ситуация каждый день меняется, да и заведомо невыгодной сделки мы вам, в любом случае, не предложим. Надо посмотреть на сами предметы, посоветоваться с хозяином.
— Понимаю. Вещи будут у вас уже завтра, за их подлинность я ручаюсь.
— Барышня, — в словах мастера послышалось сочувствие, — можете в других местах поспрашивать. Если вам где-то
предложат больше, мы с вами сойдемся на этой цене... Только между нами: выгоднее всего продавать напрямую в Монетный двор. Мы и сами, в конечном счете, обращаемся туда. Но
тогда вам, пожалуй, придется потратить неделю времени, да
еще билет до Осаки купить — оплатить одно, другое, в общем,
не шибко много выгадаете.
Выйдя из мастерской господина Хорикавы, я зашла по пути
еще в две-три лавки, чтобы узнать цену на серебро. Но везде говорили разное: кто-то предлагал пятнадцать иен, кто-то — двадцать четыре. Успокоившись на том, что прежде надо показать
вещи оценщику, я вышла на угол грязного переулка, где виднелись стойки дешевых баров и забегаловок, предлагавших китайскую лапшу, и где обитал гадатель, чьи пророчества якобы
часто сбывались. Седой старичок читал прошитую по корешку
книгу2: кроме меня, других посетителей у него не было.
— Я хочу, чтобы вы мне погадали. Сколько это будет стоить?
— Сто иен, — прошелестел старичок и взглянул на меня.
Лицом он походил на школьного учителя, у которого я занималась в младших классах.
— Год, месяц и день, когда вы родились?

[ 20 ]
ИЛ 9/2024

Я назвала дату своего рождения. Наблюдая за тем, как гадатель, читая заклинания, раз за разом складывает вместе и снова разделяет тонкие бамбуковые палочки, я сначала посмеивалась про себя, но постепенно веселье мое угасло. Что-то он мне
напророчит? Минут пять старичок тянул заклинания, после
чего принялся так и этак вертеть плашки, похожие на фишки
домино: переворачивал их, менял местами. При виде нанесенных на фишки красных черт, которые то показывались, то
вновь пропадали из виду, у меня заледенело сердце.
— А вы...
— Что такое?
— Вы не замужем?
Меня немного позабавило, что гадатель этого не знает, хотя берется предсказать мою судьбу, и я, отрицательно качая
головой, улыбнулась.
— Вот, значит, как. Понятно.
Фишки домино он изучал с выражением глубокого почтения на лице.
— В течение месяца — видите, тут появляется символ перемены? — что-то произойдет, либо у вас, либо в вашей семье. Хорошее или плохое, сказать нельзя. Но дальше груз ваших забот
будет только увеличиваться. За тяготами жизни вы совсем позабудете, что силы ваши не бесконечны. Поэтому есть опасность, что груз этот вас раздавит. Но начнется все в любом случае с одного-единственного события, после которого жизнь
ваша, думаю, переменится сама собою.
— Но что это за событие, неизвестно?
— Этого я знать не могу. Однако лучше проявить осторожность. Что же до свадьбы, то пока с этим делом спешить, пожалуй, не стоит. Вы из тех людей, кому, как видно, привольнее в
одиночестве. Главное препятствие для вас — стесненные средства. Жизнь вижу короткую. Десяток лет проживете — уже хорошо. Но это тоже, может быть, еще изменится. К тому же долгая жизнь вовсе не означает жизнь счастливую. А вот то, что вы
женщина, это, и правда, прискорбно. Родились бы мужчиной,
стали бы героем. Статую бы бронзовую вам поставили. А раз вы
женщина, то подобная планида может вас, наоборот, до беды
довести. Как бы то ни было, поскольку вам выпал символ перемены, будьте, пожалуйста, осмотрительны.
Я отдала гадателю сто иен и выскочила от него так поспешно,
будто кто-то за мною гнался. И попыталась снова вспомнить все,
что он мне наговорил. Но в итоге так и не смогла разобраться, что
к чему: казалось, одно противоречит другому. И тут вдруг мне стало ужасно смешно. Я подумала о бронзовых статуях: и основателя
нашего рода, и моего прадеда действительно увековечили в ме-

1. Героиня иронизирует, ссылаясь на реалии военного времени. Нехватка
металла начала ощущаться в стране уже в первые годы Японо-китайской
войны: с 1937 г. провели массовый сбор металлического лома, а с 1941 г. на
военные нужды в обязательном порядке стали собирать весь доступный
металл — от бытовых предметов первой необходимости до храмовых колоколов и памятников.
2. Традиционная для китайской живописи пейзажная композиция с изображением гор и воды.

[ 21 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

талле. Но в военные годы они повесили через плечо красную ленту новобранца и отправились на фронт1. И сейчас на горе, где стоит буддийский храм, остались одни лишь гранитные постаменты.
Я вспомнила, как статуи сносили — с чтением сутр, под проливным дождем, — и меня разобрал смех.
Едва я вернулась домой и села обедать, как пришел господин
Адзума. К посетителям лавки он обычно выходил в простенькой
безрукавке на шелковой вате, не особо заботясь о своем внешнем
виде, но в передней у нас объявился в легком деловом костюме и с
перекрученным галстуком. Видимо, решил щегольнуть, хотя сам,
определенно, предпочитал привычную небрежность в одежде.
— Пожалуйста, проходите. Думаю, отец будет счастлив
лично засвидетельствовать вам свою признательность.
Я проводила господина Адзуму в комнату отца, поскорее закончила обедать и поспешила к ним — подать чай. Выставила
отобранные на продажу вещи. Господин Адзума вместе с отцом
осмотрели их. При этом отец то и дело печально вздыхал:
— Какая жалость...
Оценив предметы один за другим, господин Адзума изрек:
— За все — двадцать три тысячи.
Мы с отцом надеялись, что выйдет, по меньшей мере, тридцать. Я поглядела на отца — на его отросшую седую бороду:
из-за болезни он был не в состоянии даже побриться. Он посмотрел на меня.
— Адзума-сан, это же ценные изделия! Взять хотя бы эту чашу, она ведь намного лучше тех, что выставлены у вас! — запротестовала я, подсчитывая в уме примерную стоимость вещей.
— Но послушайте. Такие товары быстро не продать... За чашу
четыре тысячи иен, за севрский сервиз, весь, целиком, давайте
положим около восьми. За бумагу для графики — тысячи три. И за
все остальное — еще восемь. Вы и так вводите меня в разорение!
Я посмотрела на расстеленный посреди пола свиток шаньшуй2. На тяван, выставленную на крышке короба. Отец молчал.
— Адзума-сан, вы оценили керамику слишком дешево. За
эти вещицы хотелось бы получить, по крайней мере, тысяч
двенадцать-тринадцать.
Пока мы препирались, переходя от одного предмета к другому, мною постепенно овладело безразличие. За сколько бы

[ 22 ]
ИЛ 9/2024

ни продали, все едино. Ибо вырученного, похоже, при самом
хорошем раскладе едва хватит на то, чтобы неделю кормить
наше семейство. Сошлись в итоге на двадцати пяти тысячах.
Отец тоже с такой ценой согласился. Когда торг завершился,
господин Адзума набил трубку табаком и с наслаждением закурил. Темно-красный ситец его кисета приятно радовал глаз.
— В лавке у господина Адзумы столько замечательных вещей. Даже корейский шкафчик есть!
— Вот как? Тот, что когда-то стоял в нашем доме, тоже,
помнится, был весьма хорош. Правда, он сгорел во время пожара. Печально все это!
— Ну что вы, право! Не падайте духом.
Попытавшись таким образом приободрить отца, антиквар сказал, что зайдет за вещами завтра, и оставил нас.
Пришла тетушка. И объявила, что ни один лотерейный
билет выигрыша ей не принес.
— Обещала выиграть для Юки-тян ужин в ресторане. Не
вышло. Но в следующем месяце я непременно выиграю, вот
увидите! — заверила она, стоя в латаной-перелатаной юбке, и
залилась громким смехом.
— Тетушка, вы каждый месяц билеты покупаете, и, если
посчитать, сколько у вас на лотерею ушло, получится, что дело это страшно разорительное.
— Ты, конечно, права. Но я никак не могу остановиться!
И опять засмеялась — теперь со мною вместе.
— А ведь мы с вами, пожалуй, еще роскошно живем, хоть и
называем себя бедняками. Тетя, сегодня у нас на ужин говядина! Что, если нам устроить торжественный вечер по случаю
вашего досадного проигрыша?
Тетушка торопливым шагом удалилась в чайный павильон. Хлопнула дверь, ведущая на галерею, и в дом ворвался холодный ветер.
— Похоже, сегодня понадобится грелка!
Я достала грелку из чулана, где хранились старые вещи.
Стерла с нее пыль, заполнила водой и обнаружила, что она
пришла в негодность: вода с бульканьем вытекала наружу.
Тем вечером я сидела у себя и листала журнал. Мама с тетей в соседней комнате занимались вязанием. Я слышала, как
они переговариваются.
— Ах, сестра моя, на книги для Харухико уходит столько
денег! А еще на всякие учебные материалы по арифметике.
Тетради, карандаши — это, знаете, совсем не пустяк.
— В самом деле. Но, по крайней мере, в том, что нужно для
учебы, ограничивать детей не хотелось бы. А вот Юкико нужно купить шифоньерку, да не получается...

Я усмехнулась. И отозвалась сквозь фусума.
— Деньги, матушка, сами собой из воздуха не появятся! Если сидеть на одном месте и ждать, ничего не произойдет. Надо что-то делать. Кормиться за счет продажи ценностей мы,
по всей видимости, больше не сможем.
— Так ведь и торговать мы не умеем. Какие из нас торговцы: если ввяжемся в коммерцию, в итоге сами же в убытке останемся!
— И как вы, в таком случае, намерены жить дальше? Думаете, если ничего не предпринимать, все так и будет продолжаться?
— А ведь еще налоги... Что же, я вверяюсь высшим силам.
На нас с давних пор лежит грех упоения непомерной роскошью. Но если еще немного потерпим, боги вновь явят нам
свою милость.
Какие бы слова ни произносились, я понимала, что все напрасно. Отец и мать страшно боялись потерять лицо. Даже
если они рискнули бы, скрепя сердце, заняться торговлей, по
городу тут же поползли бы сплетни. Ибо дело это постыдное.
Скажи я, что хочу пойти работать, родители и тут воспротивились бы. Ведь надо же, в конце концов, соблюдать приличия. Поэтому я до сих пор держала в секрете от семьи, какими путями иногда добывала деньги. Мне случалось
подрабатывать в лавке сладостей. И мылом торговать приходилось. И закуской цукудани. Иногда получалось устроиться
благодаря знакомым, но бывало и так, что я окольными путями, дабы избежать огласки, обращалась к совершенно чужим
людям. На скромные вознаграждения за помощь в продаже я
покупала себе сигареты и кофе. Покупала журналы и антикварные безделушки. О семье я не думала: позаботилась о себе — и довольно. В тот вечер мы с Синдзиро после долгого перерыва вновь сели играть в кости.

[ 23 ]
ИЛ 9/2024

Я передала вещи посыльным от господина Адзумы, приняла
причитавшиеся нам деньги, положила их возле отцовского изголовья и пошла договариваться о продаже серебра. В итоге все
серебряные изделия я продала господину Хорикаве, получив по
двадцать три иены и пятьдесят сэн за каждый моммэ. В сумме набралось почти тридцать шесть тысяч иен. Казалось, бокал, на
котором выгравирована хризантема императорского герба, блестит отчего-то особенно ярко. В серебряной поверхности отразилось мое лицо. Я дохнула на металл, и отражение пропало.

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

На следующее утро

[ 24 ]
ИЛ 9/2024

Увидев, как я повторяю этот наивный жест, господин Хорикава
рассмеялся. Лиловый шнурок, скреплявший павлониевый короб, неожиданно порвался у меня в руках, хотя я лишь слегка за
него потянула. Бережно уложив порвавшийся шнурок вместе с
вырученными деньгами в фуросики1, я пошла обратно. Когда я
приблизилась к дому, навстречу мне выбежала тетя.
— Отцу вашему плохо! Велит ехать в Осаку за доктором
Нонакой.
В комнате отца стоял характерный неприятный запах. Во
время тяжелых приступов астмы от него всегда так пахло. Мать
растирала ему спину. Я, не теряя времени, поехала за доктором
Нонакой, хорошим знакомым отца, заведующим в Осаке крупной больницей. Лично переговорить с доктором мне не удалось, — он был очень занят, но приятная на вид круглолицая медсестра пообещала, что доктор непременно посетит нас сегодня
же, вечером или, может быть, ночью. Я поспешила обратно, а в
три часа пополудни, когда мы обедали, пришел врач из той больницы, где лечился старший брат. Сам отец, мучаясь, по-видимому, от сильных болей, велел матери сходить к ее наставникам в
вере и попросить, чтобы за него помолились. Местный врач сделал укол и удалился, мать побежала просить о вознесении молитвы за выздоровление. Укол облегчения не принес: отец задыхался. Я убедила его сделать ингаляцию. Чтобы сильно не дымило, я
накрыла лекарство обеими руками. Отец с сипением вдыхал дым
сквозь щель между моих ладоней. Вскоре самая тяжелая фаза
приступа миновала. А вечером приехал доктор Нонака в сопровождении все той же круглолицей медсестры. Стали делать очередную инъекцию. Ввести иглу долго не получалось: мешали образовавшиеся от постоянных уколов уплотнения. Когда же иглу
наконец ввели, вена убежала. В итоге два укола сделать все-таки
удалось. По словам доктора Нонаки, полностью избавить отца от
астмы не могло, по-видимому, ни одно лекарство, и операция на
сонной артерии в его случае была бесполезна. Вернулась мать,
отварила принесенный от жрецов освященный рис и напоила
отца рисовым отваром. К девяти часам приступ совсем прекратился. Мать, посчитав, что нового приступа сегодня можно уже
не опасаться, пошла в больницу — сидеть со своим старшим сыном. Его состояние в последние дни тоже ухудшилось, и она переживала, что он оставлен на попечение больничных сиделок.
Посреди ночи я проснулась, сама не понимая отчего. Такое
со мной случалось редко, поэтому я поднялась и, испытывая
смутную тревогу, на несколько минут замерла. Отец в соседней

1. Платок для заворачивания и переноски небольших вещей.

комнате спал как будто бы совершенно спокойно. Я прислушалась к тому, что происходит в комнате Синдзиро, где горел
свет: брат, похоже, ворочался во сне. Синдзиро единственный
из членов семьи спал на кровати, обставив застланную татами
комнату в европейском стиле, и каждый раз, когда он переворачивался с боку на бок, по дому разносился скрип пружин. Сознание почему-то было ясное, спать совершенно не хотелось, но я
все-таки опять легла, с головой укрывшись ватным одеялом.

[ 25 ]
ИЛ 9/2024

Мне показалось странным, что отец, обычно просыпавшийся
ни свет ни заря, сегодня с утра не издает ни звука, поэтому я тихонько раздвинула фусума. И увидела его мертвое тело. Нет,
сначала я подошла к нему, и только тогда поняла, что произошло. Чувствуя, как кровь отливает от лица, коснулась его, лежащего ничком. И не ощутила ни капли тепла. Отец был мертв. Я
растерялась. Разбудила Синдзиро. Позвала тетю. Позвонила
матери. Ничего не объясняя, попросила, чтобы она поскорее
возвращалась. А сама все смотрела в оцепенении на отцовское
лицо, не понимая, что нужно делать. Хотя ни грусти, ни сожаления — никаких горьких чувств во мне не шевельнулось. Синдзиро обшарил ящики отцовского стола, но ничего не обнаружил и сразу ушел к себе. Мелькнула мысль: должно быть, отец
выпил лекарство для ингаляции? Пузырек из-под ядовитого вещества стоял пустой, и воды в стакане оставалось меньше половины. Нынче ночью я подивилась тому, что из комнаты отца не
доносилось даже тихих стонов. Вероятно, к тому времени, когда я проснулась, он был уже мертв. Мне не верилось: неужели
отец действительно умер? Тетя вскипятила воды. Вернулась домой мать. Я вызвалась им помочь, и мы вместе обмыли тело.
Мать вполголоса бормотала молитвы, перемежая их рыданиями. Пришел живший неподалеку знакомый врач, за которым
посылали Харухико. Я думала о том, что же подтолкнуло отца к
смерти: мучительная болезнь, нервное истощение или, может
быть, нежелание принять действительность и аристократическая гордость? Но очень скоро мною овладела апатия: не все ли
равно? Я ушла к себе в комнату и в одиночестве стала вспоминать отца.
Нелюдимый и своенравный. И в других любви не вызывающий. Отец, у которого не было ни одного близкого друга, получил,
судя по всему, достойное воспитание, но характером отличался до
странности капризным и упрямым. В молодые годы он, по рассказам, увлекался марксизмом. Попытавшись выстроить доверитель-

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

Следующим утром

[ 26 ]
ИЛ 9/2024

ные отношения в собственном доме — единственном своем пристанище, — отец не нашел понимания в родных детях, и это стало
для него, возможно, самым тяжелым жизненным ударом. Впрочем, дети были в том неповинны. Причиной послужил его тяжелый нрав и разобщенность поколений. Отец сам, по доброй воле,
замкнулся в скорлупе своего одиночества. Всякого рода романтические чувства он почитал за что-то едва ли не преступное. Его
брак с матерью устроили, конечно, родители после обычных в таких случаях официальных смотрин о-миаи, а он всегда, сколько я
помнила, даже имен женских старался в разговорах избегать. Когда мы в шутку начинали сравнивать знакомых дам — кто из них
симпатичнее, делились, какого типа женщины кому нравятся, лицо его принимало совершенно жуткое выражение, и обсуждать
при нем чужие романы, попадавшие на страницы газет, тоже было невозможно. Чем старше мы становились, тем шире разверзалась разделяющая нас с отцом пропасть. Что же касается матушки,
то ее мысли занимал не муж, а боги, одни лишь боги. Чужие друг
другу, мы просто носили одну фамилию, — скреплявшие нас узы
держались только на кровном родстве. Ибо несовпадением мнений дело не ограничивалось. Мы, очевидно, все понимали и делали по-разному — жизнь каждый из нас выстраивал на свой манер.
— Отец наш такой человек, что, даже будучи голодным, ведет себя так, будто сыт, даже не имея денег, заставляет всех
поверить, будто они у него есть. Ох уж эти аристократические причуды!
Я часто так говорила. Чувствовалась в отце какая-то особая
гордость, словно он пребывал на недостижимой для всех прочих
высоте. Хотя порою нам случалось переживать с ним моменты
взаимной нежности. Происходило это, когда мы рисовали или занимались керамикой. Не говоря друг другу ни слова, мы разделяли общую радость. На художественных выставках обретали мир,
принадлежавший нам двоим. Когда одна чашка для промывания
кистей служила созданию двух разных картин — его и моей, — мы
чувствовали, что это наше и только наше с ним убежище. Даже матушке туда пути не было. Так проявлялось то немногое, что нас
объединяло, позволяя мирно уживаться друг с другом.
Я прошла к отцовскому столу. Там лежал сборник хайку,
который не так давно, в период краткого улучшения самочувствия, он попросил меня составить. Рукопись в моих руках
случайно раскрылась на странице, где было записано это летнее стихотворение:
Сколько еще мне
Судьбою отмерено?
Летит светлячок.

1. Исторический район на западе Киото.

[ 27 ]
ИЛ 9/2024

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

Я перешла в комнату Синдзиро. Брат, что-то насвистывая,
катал игральные кости.
— Перестань свистеть! — строго одернула я его.
Синдзиро послушно умолк. А затем с хмурым видом произнес:
— Отец скончался, сестрица. А я буду жить. И по его стопам не пойду.
— Ты, Синдзиро, будешь жить. Выбор отца тоже по-своему
достоин. Я не могу его осуждать, но, если ты на себя руки наложишь, я тебе этого не прощу. То, что умер отец, это ничего. Ничего.
Внезапно я вспомнила о старшем брате. Надо сообщить
ему о кончине отца. Конечно, следует избегать всего, что может пагубно сказаться на его состоянии, но ведь он же, в конце концов, старший сын, наследник, его обязательно нужно
позвать. Посоветовались с матерью и тетей.
— Давайте отправим за ним Синдзиро. Вот только лучше,
наверное, сказать, что состояние отца вчера резко ухудшилось и что под конец он был совсем плох.
На том и порешили, и Синдзиро неохотно поплелся в больницу. Люди потянулись к нам один за другим: когда один прощался, другой входил в двери. Встречая и провожая визитеров,
я не осознавала, что отца больше нет. Обшивая белым шелком
ватное одеяло, не задумывалась о том, что его тело завернут в
это самое одеяло, уложат в гроб, кремируют. После обеда пришла служанка, долгие годы работавшая в нашем доме. Я перепоручила все хлопоты ей, ушла к себе в комнату и снова принялась
перебирать в памяти моменты прошлого. Мы с отцом часто совершали прогулки среди молодой зелени Нары или осенней листвы Сагано1. Заходили в старые храмы, наслаждались в их спокойной тишине сочетанием цветов и изяществом форм.
Бывало, он с невеселой улыбкой говорил мне:
— Вскоре после свадьбы мы с вашей матушкой тоже посещали Нару и Киото. Чувствовалось, что ее одолевала непереносимая скука. Я старался, как мог, рассказывал ей о местной
архитектуре, но иногда она начинала дремать прямо посреди
моего рассказа. Так мне становилось досадно!
Впрочем, матушка со своей стороны тоже, вероятно, испытала в отношении отца разочарование. Далекий от музыки и
танцев супруг, интересовавшийся какими-то непонятными вещами, должно быть, казался ей, наслаждавшейся в годы девичества относительно привольной жизнью в столице, челове-

[ 28 ]
ИЛ 9/2024

ком неотесанным и грубым. Я часто слышала от нее рассказы о
том, какие вечера устраивались под эгидой дипломатических
миссий1. О развлечениях юных лет, когда она разъезжала верхом по окрестностям Каруидзавы2, зимой в шумной компании
знакомых молодых людей каталась на лыжах, летом — на яхте.
Так что неспособность родителей прийти к взаимному пониманию явилась, судя по всему, итогом естественным и закономерным. И то, чего недоставало матушке, отец стал выискивать во мне. Из всех его детей я одна разделяла присущие ему
увлечения. Мои братья — и старший, и младший — унаследовали исключительно материнские наклонности. Но и во мне сидела тяга к показному блеску, иными словами, матушкино начало. О себе я говорила так:
— Мне нравятся многоярусные люстры и запахи духов. Нравятся обрывочные беседы при свечах. Но вдыхать аромат воскуряемых в храмах благовоний мне тоже нравится!
Вечером на машине приехали братья. Старший так рыдал,
что при взгляде на него делалось больно.
— Простите, что я так слаб... Отец... Отец! Наш род непременно поднимется вновь! Я наберусь сил и верну ему былую славу, вот увидите! Вы слышите меня, отец? Ответьте, прошу вас!
При виде старшего брата, в полном исступлении взывающего к трупу, я почувствовала, как у меня на короткий миг
что-то сжалось в груди.
— Мертвец тебе не ответит, — со вздохом сказал Синдзиро.
Я молча послала ему красноречивый взгляд. Мне не хотелось,
чтобы старший брат заметил произошедшую с младшим разительную перемену. Вместе с нашей бывшей служанкой мы приготовили кушанья для тех, кто придет на ночное бдение у гроба. Расставили хибати, разложили подушки для сидения.
Пришел Тоёсима, прежде служивший у нас дворецким, и присоединился к брату, дяде и другим — все обсуждали похоронную
церемонию. Печать извещений о кончине3, размещение некролога в газетах. Заговорили о наследовании имущества. Хотя все
наследство ограничивалось нашим нынешним домом, клочком
земли, на котором он стоял, да участком возле храма, где находилось наше фамильное кладбище. Разговоры эти продолжа-

1. После 1905 г. дипломатические миссии многих стран в Японии были преобразованы в посольства, однако героиня использует старое наименование
представительств.
2. Один из старейших и наиболее известных японских курортов в европейском стиле.
3. По обычаю родственники покойного извещают всех, с кем он был связан
при жизни, о факте и обстоятельствах его кончины, а также о месте и времени проведения похоронной церемонии.

лись довольно долго. Требовалось приобрести множество мелочей, что само по себе выливалось в неожиданно крупную сумму, поэтому, рассчитывая стоимость похоронной церемонии,
исходили из того, что в любом случае будем занимать деньги у
знакомых и коллег отца. Мне вдруг вспомнилось, как похоронили бабушку семейства Мацукава. У отца было четыре или пять
золотых зубов. Затем я вспомнила, с какой мукой на лице он слушал тем вечером наш разговор. И не стала заводить речь о зубах. Покинув участников ночного бдения и вернувшись к себе в
комнату, я спохватилась, что Синдзиро просил написать ему
объяснительную записку по поводу отсутствия на занятиях, и
открыла футляр с письменными принадлежностями. Пока я
растирала тушь, вспомнила, как отец когда-то звал меня, тогда
еще ученицу младших классов, тереть тушь для него. Я разводила так много чернил. Сливала в чашку и снова терла, сливала —
и снова терла. А ведь верно. Было время, когда он всерьез увлекался монохромными рисунками сосен. Хотя в последние годы
писал работы сплошь маленькие и бледные.

[ 29 ]
ИЛ 9/2024

Стоял удивительно ясный и тихий вечер. Отца кремировали. С
его кончины минули сутки. Господин Адзума великодушно согласился одолжить на время похоронной церемонии купленную у нас белую фарфоровую вазу, которую еще не успел продать, — ее поставили перед табличкой с посмертным именем.
Пришло множество сотрудников компании, с которой когдато был связан отец: каждый формальной скороговоркой выразил нам свои соболезнования. Комнату наполнял аромат хризантем; на фоне цветов черными тенями мелькали траурные
наряды дам. Я отвела старшего брата отдохнуть к себе в комнату, и мы ненадолго остались вдвоем.
— Не падайте духом, брат. Ведь Синдзиро уже совсем взрослый, он во всем будет вам помощником. Сейчас самое главное —
ваше здоровье, о прочем не думайте. С текущими хлопотами мы
как-нибудь справимся — за счет остатков акций или еще какихнибудь средств, так что ни о чем, пожалуйста, не беспокойтесь.
— Мне так совестно перед тобой, Юкико! Но я ничем не могу помочь. Прошу тебя, разберись как-нибудь. Возьмите это с
матушкой на себя. А я постараюсь по возможности не проявлять своего упрямого характера, — едва слышно произнес брат.
Сбылось предсказание гадателя. В семье произошла большая перемена. Вот только моя жизнь осталась прежней. Неизменны мои устремления. Мой эгоизм. Мое своенравие. Не

Кусака Ёко. Рассыпающийся мир

В один из дней...

[ 30 ]
ИЛ 9/2024

давая им воли, я взвалю на себя тяжкое бремя забот. Таков
мой долг и мой жребий — я не имею права считать иначе.
— Когда я умру, поставьте на похоронах траурный марш
Шопена, — отрывисто произнес старший брат.
В этот момент в комнату вошел Синдзиро.
— А когда умру я, похоронную церемонию можно вообще
не проводить. Тело сожгите, а прах развейте над морем. Туда
его весь, до последней крупицы! Вот после этого, конечно,
можно даже “Такасаго”1 исполнить.
Я велела Синдзиро оставить нас. Тут вдруг старший брат
пожаловался, что ему плохо, и сразу же начал кашлять кровью: умывальная чашка заполнилась почти наполовину.

В другой день
Мы с Синдзиро, тетушкой и Харухико с головой ушли в
бридж. Старший брат сражается в больнице со своим недугом, мать всю себя отдает служению богам — все живут дальше. И я — не имея цели, не раздумывая над каждым своим поступком, просто получая удовольствие от керамики, картин и
ограничиваясь самыми скромными устремлениями — продолжаю жить.

1. “Песнь Такасаго” — основанная на мифологическом сюжете пьеса театра
Но, написанная драматургом Дзэами Мотокиё (1363—1443). Строки из
этого произведения, прославляющего долголетие и неувядающую супружескую любовь, обычно звучат во время традиционной церемонии бракосочетания.

Шубха Сундер
[ 31 ]
ИЛ 9/2024

Два рассказа
Перевод с английского и вступление Галины Шульги

Шубха Сундер родилась в 1982 году в Индии, в городе Бангалоре. Там она
училась в англоязычной миссионерской школе для девочек, затем в светской интернациональной школе, а продолжать образование отправилась в
США. В престижном Брин-Мор колледже получила диплом бакалавра по
физике и литературному творчеству, затем в Бостонском университете —
степень магистра искусств по литературному творчеству. Это “затем”, пожалуй, следует расширить. В одном из интервью она признавалась: “Я росла в семье инженеров, учителей математики, ученых, врачей — высокообразованных профессионалов, ориентированных на науку. А искусство —
это для мечтателей, людей не от мира сего, такие люди безответственны и
непрактичны. Эта идея пропитывала воздух, которым я дышала. Хотя я с самого начала понимала, во всяком случае подозревала, что хочу заниматься
именно искусством, я не осмеливалась громко заявить об этом перед лицом своей семьи, боясь, что засмеют. Музыка, живопись, танцы, литература — все это считалось занятиями, сопутствующими серьезной карьере,
например, инженера. Но сами по себе? Дело даже не в том, что искусством
не прокормишься; мои близкие считали, что, если человек не преуспел в
точных науках, он недостаточно умен. Чтобы доказать, что достаточно умна, в колледже я специализировалась по физике. Я не жалею об этом —
физика, как любая дисциплина, дает интересный взгляд на мир, а для пи-

© Shubha Sunder, 2024
© Галина Шульга. Перевод, вступление, 2024
Рассказы публикуются с любезного разрешения автора.

[ 32 ]
ИЛ 9/2024

сателя это ценно, но я думаю, что недооценка гуманитарных наук, искусства каким-то образом связана с несколько однобоким пониманием развития и прогресса, которое привело к столь разрушительным, на мой взгляд,
переменам в моем родном городе”. В Бостоне она преподавала физику в
школе, чтобы учиться литературному мастерству. А сейчас преподает литературное мастерство в Массачусетском колледже искусств и дизайна.
“Девочка в эпоху экономического бума” — первая бумажная книга Шубхи Сундер; ей предшествовали многочисленные журнальные публикации.
Книга сложилась весной 2020 года, когда из-за локдауна пришлось отказаться от поездки в Бангалор с годовалым сыном. Вместо поездки получилась
книга. Отбирая рассказы, она многое для себя сформулировала: “Я вдруг поняла, что тоскую по Индии, по Бангалору, не в Бостоне. Ностальгия куда
сильнее, когда я возвращаюсь в Бангалор, потому что там изменилось все.
Города, из которого я уезжала, больше нет: на месте старых магазинчиков,
памятников, знакомых домов за низкими оградами, окруженных деревьями, — бесконечные сооружения из стали, стекла и бетона”. В другом интервью она поясняет: “Из рая для пенсионеров Бангалор превратился в Кремниевую долину Индии. Мы с друзьями радовались, что город стал
международным центром, где глобальные фирмы открывают филиалы и нанимают тысячи выпускников колледжей, чьи стартовые зарплаты поражают
воображение наших образованных родителей среднего класса. Радовались
новым, сплошь из стекла, многоэтажным моллам, торгующим мировыми
брендами: ‘Адидас’, ‘Леви’, ‘Баскин Роббинс’... Но мне жаль старых домов с
двориками-садиками, базарчиков под открытым небом, безумно жаль деревьев, я уже не говорю о загрязнении воздуха и воды”. В своей первой книге Шубха Сундер запечатлела город своего детства, девочек-подростков со
всеми экзистенциальными ужасами взросления, неизбежные столкновения
старого и нового, а может быть — вечного и преходящего... Этот сборник
рассказов в 2021 году был удостоен книжной премии “Сент-Лоренс” (“2021
St. Lawrence Book Award”).
Сейчас Шубха Сундер работает над романом.

Девочка-дракон

Д

ЕВОЧКА была головой дракона. Зеленая картонная чешуя, глаза размером с мячики для крикета, мятое оранжевое пламя из крокодильей пасти.
Внутри оболочки из папье-маше — вечный сумрак, серый
и неприветливый, и слегка подташнивает от испарений недосохшего клея “февикол”. Хоть ушами дыши.
Снаружи — жаркий день засушливого года. Последний
день полуторамесячного арт-класса. В обширной усадьбе времен британского владычества перед открытой сценой под
манговым деревом сидят зрители-родители — десятка три — и
обмахиваются газетами. Время от времени порыв ветра осыпает на них дождь полугнилых плодов. Через десять лет дере-

во срубят, особняк снесут, городские пруды превратятся в
грязные лужи с тучами мух. Но в этот день в конце тысячелетия еще падают манго, и хор за бамбуковым экраном поет:
Кастард, Кастард, зубастый дракон,
Под гребнем весь чешуйчатый он.

[ 33 ]
ИЛ 9/2024

— Разве тебе нужна маска, чтобы стать драконом? — пошутила
мама в то утро за завтраком. — Разве у тебя без маски недостаточно злобный вид?
Мама была косметолог. Безупречная кожа, улыбка с рекламы “Колгейта”. Ее имя носила линейка кремов для лица. Появления на публике вместе с дочерью были для нее несколько
тягостны. Люди с жалостливым изумлением покачивали головами — вот ходячий пример того, что у привлекательной

Шубха Сундер. Девочка-дракон

Девочке двенадцать лет. Маска сползает ей на талию. Упершись плечами, она изнутри хватает Кастарда за зубы и тащит
вперед, а за ней поездом влекутся дети с зелеными конусами на
головах, выстроенные по росту во всю длину драконова позвоночника. Девочка в первый раз была ведущей — эта роль ей
досталась, потому что она выше всех. На публике ее тело не
очень знало, как себя держать: рывок роста округлил бедра и
грудь, но она так и осталась нескладной, долговязой, с торчащими коленками. А под маской ее никто не видит, можно вытянуть шею, поднять голову.
Дракон вышел на палящее солнце, рассвирепел, встал на
дыбы и закрутил огненной мордой. И когда на сцену вышел
пират, девочка кинулась на него так стремительно, что чуть
не разорвала зеленую простыню, которая привязывала ее к
туловищу Кастарда.
Ее родители не пришли поаплодировать представлению.
По окончании ее не окружили друзья, повторяя: поздравляем,
будем на связи. Она была нелюдима, на ее лице застыла словно
бы высокомерная гримаса. Девочки шептались, что она слишком много о себе понимает, мальчики, подкравшись сзади, дергали за косу. Когда она жаловалась, учительница говорила: ты
же больше них. Ты что, не можешь постоять за себя?
Эта самая учительница после представления могла бы и
похвалить, хоть несколькими словами: хорошо сыграно,
Манси, приятно увидеть твою улыбку для разнообразия. Немного уверенности в себе, и ты далеко пойдешь.
Но когда взрослые похлопали и ушли из-под манго, когда
голову дракона положили в центр сцены для всеобщего восхищения, когда приехал шофер, который должен был отвезти девочку домой, и стал искать ее по всей усадьбе, — девочка
бесследно исчезла.

[ 34 ]
ИЛ 9/2024

матери может родиться уродливый ребенок. Несколько дней
назад в Клубе Бангалора на приеме по случаю чьей-то свадьбы
мама больно ущипнула девочку за плечо и прошипела: “Выпрямись, пожалуйста. И будь добра, убери с лица эту злобную
гримасу”. Девочка замечталась — когда она отключалась, рот
ее кривился, даже если она грезила о чем-то приятном.
И вот за завтраком мама сказала: просто скривись чуть посильнее. Поставила на стол свою чашку и взяла пилочку для
ногтей. Скривись чуть посильнее, и у тебя изо рта вырвется
пламя.
— Я помогала делать драконью голову, — сказала девочка
своей мисочке с кукурузными хлопьями. — Я сделала больше
всех. Я замешивала папье-маше, рисовала глаза. Я вырезала
каждую картонную чешуйку.
Мама провела пилочкой по розовому ногтю.
— Ма, ну пожалуйста, неужели ты не можешь прийти? Это
сценка всего на полчаса. Папа, а ты придешь?
Отец садился за стол, шелестя свежей шелковой куртой1.
Поздно ночью он вернулся из Лондона и сейчас собирался на
заседание совета Бангалорской школы музыки. Он владел кофейными плантациями в Курге и чайными плантациями в
Муннаре; он был мастер спорта по шахматам и изучал санскритскую поэзию. Мне жаль, крошка, сказал он и погладил
дочь по голове, задев ухо золотой запонкой.
— Пожалуйста! — повторила она, широко раскрыв глаза.
— Это станет твоим призванием? — спросил он. — Актерство, создание масок и все такое?
— Прозванием? — переспросила девочка.
— Если нет, — продолжал он, — следующим летом мы отдадим тебя в шахматную школу. Это обострит твой ум.
— И поможет в математике, — добавила мама, подмигнув
мужу. — Хотя если она пошла в меня, то забудь. Ничего не поможет.
— У всех родители придут, — сказала девочка. — А вам наплевать.
— Если ты намерена грубить, — сказала мама, — то можешь
остаться дома.
Девочка уставилась в мисочку с размокшими хлопьями.
Она — голова дракона, у нее самая главная роль. Эти детишки, что таскали ее за волосы и шептали всякие гадости, выстроятся гуськом в ее тени.
И это последний шанс подружиться с Мальчиком.
Мальчик был пират, на которого Кастард нападет на сцене.
Они с Манси слова друг другу не сказали до прошлой недели, ко1. Рубашка навыпуск без отложного воротничка. (Здесь и далее — прим. перев.)

Она никогда раньше не лазила по деревьям, но это дерево
приняло ее дружески. Она легко находила, куда упереться ногой, за что ухватиться рукой, и долезла до развилки, а там обхватила руками-ногами толстую нижнюю ветку. Прямо под
ней была ограда усадьбы.
С той стороны ограды был пустынный двор, заросший
травой и стрекочущий сверчками. Она спрыгнула на землю в
нескольких футах от муравейника. Муравейник был высотой
с нее, с крутыми красно-коричневыми склонами.
— В муравейниках живут кобры, — услышала вдруг она. —
Королевские кобры.
Она оглянулась через плечо и увидела Мальчика.
— Они что, едят муравьев? — сказала она.
— Они ждут, чтобы муравьи построили муравейник, а потом его занимают.
Она представила себе муравейник, полный кобр — блестящих скользких кобр; кобры стекали по его склонам, как смола, шипели, как тысяча скороварок; кобры текли к ней, извивались вокруг нее, раздували капюшоны, дрожали язычками.
— Давай посмотрим, — сказала она мальчику, — живут ли
здесь кобры.
— Если тебя укусит кобра, ты умрешь.
Девочка шагнула вперед, в густую поросль пиретрума,
гвайюлы и аллигаторовой травы. Словно в джунглях. Она в

[ 35 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка-дракон

гда цепь причудливых случайностей привела к их знакомству.
Мальчик пробовал работать с гончарным кругом. Девочка наносила геометрический орнамент на глиняную вазу, настолько
поглощенная сплетением перевернутых треугольников, что не
услышала, как сзади подкрался самый страшный хулиган в группе, амбал одиннадцати лет от роду. Хулиган дернул девочку за
косу. Ваза выпала у нее из рук, она резко обернулась. Дурак, идиот, жирдяй, взвизгнула она и ткнула хулигана в живот твердым
концом кисточки. К ним подошел учитель мистер Кришна.
— Стыдно, Манси, — сказал он. — Чтоб я больше не слышал
от тебя слова “жирдяй”. Нехорошо давать людям клички.
Девочка подбежала к манговому дереву, вскарабкалась по
стволу и скрылась в листве. Через минуту появился хулиган,
он ухмылялся. С пригоршней глины в руке он вразвалку подошел к Мальчику.
— Ты влюби-и-ился, — глумливо протянул он. — Влюбился
в ту девчонку. Ты хочешь на ней жениться.
— Исчезни, Жирдяй, — буркнул Мальчик и тут же был сбит
с ног и впечатан лицом в грязь.
Мистер Кришна сосредоточился на печи для обжига. Хулиган захохотал, зрители свистели и улюлюкали. Мальчик
высвободился и побежал, выплевывая глину.

[ 36 ]
ИЛ 9/2024

первый раз была в запущенном саду одна, без присмотра няни или шофера. Кивнула Мальчику, он не сдвинулся с места.
Что будет, если ткнуть палкой в муравейник? Возникнет в
склоне дырка? Появится оттуда извивающаяся черная змея?
Стоя на одной ноге, она носком сандалии постучала по стенке муравейника. Стенка была мощная, твердая. Девочка ударила сильнее. Открылась черная дыра.
— Здесь даже муравьев нет, — сказала она, подождав некоторое время.
— Пойдем, — сказал Мальчик. — Надоело.
— Давай поищем палку, — сказала девочка.
Мальчик быстро нашел палку, тяжелую и толстую, и передал девочке.
— Ты сумасшедшая или что?
Она обеими руками взялась за конец палки и ткнула в край
дырки. Потом медленно погрузила палку внутрь. Мальчик закрыл лицо руками и прикусил большие пальцы.
— Там что-то есть, — сказала она, отпрыгивая. — Что-то
мягкое. Что-то живое.
Они подождали, не появится ли оно. Через двадцать лет
на месте заросшего двора и соседнего с ним особняка будет
многоэтажный молл, куда Мальчик, корпоративный юрист,
приведет свою четырехлетнюю дочь в субботний день за покупками. Он расскажет ей, что, когда он был мальчиком, этот
район, Нижние дворцовые сады, был тихим, с раскидистыми
деревьями, со старыми домами. Он расскажет ей, как посещал здесь летний арт-класс, что проходил в заросшей усадьбе
с ветхим особняком, — учился работать с гончарным кругом.
О девочке он не расскажет, он к тому времени забудет ее имя.
Но вспомнит, как она ринулась вперед на своих длинных
ногах, подобно древнему воителю, готовясь вонзить палку в
муравейник, под вопли мистера Кришны из-под мангового
дерева: “А ну, вернитесь сейчас же!”
***

Это было неделю назад, и с тех пор Мальчик и девочка не сказали друг другу ни слова. Она несколько раз порывалась подойти к нему прямо при всех, крутя рукой косу, и сказать:
“Привет, Мукунд”. Хотела предложить разведать еще что-нибудь. Но как только он смотрел в ее сторону, она, вспыхнув,
отступала — раньше она никогда так не краснела. Ночью она
лежала без сна, пытаясь представить, как это — сидеть рядом
с Мальчиком и вместе обедать; как это — взять его за руку. Когда Кастард кинулся на пирата, никто не знал, что внутри драконьей головы сердце девочки забилось быстрее. После
представления, когда все пошли к веранде на фуршет, Манси
подошла к Мальчику и шепнула: “Я тебе нравлюсь?”

Ему не нравилось быть пиратом, размахивать жалким пластмассовым пистолетом и позволять дракону победить себя.
Всю неделю Жирдяй и другие мальчишки дразнили его. Она
в тебя влюбилась, а-а-а, пели мальчишки. Когда же свадьба?
Мукунд женится на Манси!
Он сорвал с себя бандану и запустил в нее.
— Ты, — выплюнул он. — Перестань ко мне цепляться!

[ 37 ]
ИЛ 9/2024

Молодая женщина увидела девочку за печью для обжига, та
сидела у стены, прижав коленки к груди.
— Ты девочка-дракон, да? — сказала женщина. — Я все удивлялась, как ты управляешься с такой большой головой? Как
ты умеешь ее направить куда надо?
Молодая женщина держала за руку малышку в голубом
клетчатом платьице. Два хвостика, закрепленных резинками
“Love in Tokyo”, подпрыгивали у нее над глазами. И этими
круглыми, как у куклы, глазами она смотрела на Манси.
— Это моя дочь Тара, — сказала молодая женщина. — Мы
приехали, чтобы посмотреть эту сценку. А где твои родители,
дитя? Они видели, как ты играла?
— Они не смогли прийти.
У этой молодой женщины и ее малышки были одинаковые пухлые щечки, одинаковые блестящие кудряшки. Они
прижались друг к другу, их пальцы счастливо переплелись.
Девочка не любила, когда ее мама брала ее за руку на улице
или на приеме, она старалась высвободить руку, и тогда мать
сжимала ее запястье или локоть, так глубоко впиваясь ногтями, что на коже долго еще оставались вмятины в форме полумесяцев.
— Как же ты доберешься до дома, дитя?
Девочка пожала плечами.
— Где ты живешь?
Девочка на минуту задумалась.
— В Каверинагаре, — сказала она. Она никогда не бывала в
этом районе, но ей казалось, что он отсюда недалеко. В школе она слышала много рассказов девочек из ее класса, как они
ели вада в кафе “Ванни” или чаат в “Рагху”1. Эти девочки ходили или ездили на велосипедах по всему городу, и они называли ее мисс Ричи Рич или махарани Манси, потому что жила она в большом доме и ее всюду возил шофер. В редких
случаях, когда они приглашали ее с собой, она отказывалась.

1. Вада — уличная еда, сэндвич с картофельными котлетками или картофельные шарики в кляре; чаат — популярная в Южной Азии вегетарианская уличная еда, нечто вроде салата с картофелем и бобовыми.

Шубха Сундер. Девочка-дракон

***

[ 38 ]
ИЛ 9/2024

У нее ведь не было велосипеда, она не умела на нем ездить; не
ехать же за ними в сверкающем “мерсе” отца.
— Как тебя зовут, дитя? — спросила женщина.
— Манси.
— На какой улице ты живешь?
— Рядом с “Рагху”, тетенька. Это кафе, где едят чаат.
— Значит, на Пятой Главной? Нам по пути. — Женщина
улыбнулась глазами, ямочками на щеках и даже носом. — Собирай свои вещи, мы доставим тебя домой.
Девочка прошла на веранду особняка с рядами полок.
Здесь на ее полке лежало все, что она сделала за лето: тряпичный слон, набитый опилками, ожерелье из ракушек каури и
глиняная ваза — она хоть и треснула, но уцелела после того,
как Жирдяй чуть ее не разбил. Все это легко поместилось в ее
холщовой сумке вместе с бутылкой воды и бутербродом с помидорами и сыром, который повар завернул ей на обед.
И вот она сидит на мопеде — впервые в жизни. Малышка
поместилась между ней и матерью, и все вместе они помчались по Пэлэс-роуд, и ветер трепал пряди волос, выбившиеся
из ее косы. Несмотря на жару, у нее бегали по коже мурашки.
Сейчас Натараджан, шофер ее отца, уже, должно быть, подъехал к усадьбе и теперь терпеливо ждет ее, опустив стекла машины и читая свою газету на каннада.
На светофоре малышка обернулась и посмотрела на Манси.
— Давай поиграем, — сказала она. — Давай считать бродячих собак, кто больше насчитает. Начинаем!
Они проехали концертный зал “Чаудайя” — он остался
слева, проехали озеро Водеяр справа. Сердце Манси трепетало, как сохнущая на ветру рубашка. Она действительно, по-настоящему сбежала, устремилась навстречу неведомому.
— Десять, — сказала малышка. — А ты сколько насчитала?
— Одну.
— Я выиграла!
Манси крепче обняла малышку. Если бы у меня была младшая сестра, подумала она, я бы позволила ей выигрывать в каждой нашей игре.
Дороги в этом районе были узкие, магазины маленькие,
обшарпанные и полные народа. Молодая женщина свернула
в узкую жилую улицу c приземистыми домами с воротами,
квадратным передним двором и маленькими окошками.
— Тетенька, я сойду здесь.
Молодая женщина подъехала к тротуару и оглянулась. Ее
глаза были скрыты темными очками; в профиль лицо у нее
было скорее строгим, чем добрым.
— Мне показалось, ты сказала, что живешь на Пятой Главной, дитя.
— Отсюда я уже могу дойти.

— Это далеко.
— Есть и короткий путь.
— Ты уверена?
Девочка поставила ноги на землю, сняла с плеча сумку, вынула слона и протянула малышке.
— Не надо, дитя, — сказала молодая женщина. — Отнеси
его домой, покажи родителям.
Девочка мастерила этого слона очень старательно. Она
делала крепкие швы, чтобы опилки не высыпались; по всему
паланкину нашила зеркальца размером с ноготь и еще блестящие бусинки по краю.
— Это тебе, — сказала она малышке.
Малышка обеими руками приняла подарок.
— Что надо сказать, Тара? — спросила мать.
— Спасибо, — сказала малышка, зачарованная зеркальцами
и бусинками. Потом, в своей комнате, она оторвет их и сложит
в сверкающую кучку. А слона поставит на полку, и он там будет
выцветать на солнце. Ей четыре года. А через десять лет домовладелец объявит ее родителям, что продает всю свою недвижимость девелоперу. Пакуя вещи, чтобы освободить помещение, мама малышки найдет этого слона, давно завалившегося
между полкой и стеной. “Помнишь, как он к тебе попал? —
спросит она дочь. — Помнишь девочку, которую мы подвезли,
а на следующий день ее лицо было во всех газетах?”
— Спасибо, тетенька, — сказала Манси. — Пока, Тара.
— Пока.
— Ты уверена, что знаешь, куда идти?
— Да, конечно, тетенька. — И, демонстрируя отсутствие
каких бы то ни было сомнений, девочка зашагала к ближайшему перекрестку и повернула направо — локти прямые, руки
прижаты к бокам — как игрушечный солдатик, выточенный
из дерева.

[ 39 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка-дракон

***

Примерно час она блуждала по незнакомым улицам. Сандалии стали скользкими от грязи; глаза жгло от жары и смога.
Она шла быстрым шагом, глядя только вперед, словно ходила этими тропами тысячу раз, десять тысяч раз, словно у нее
есть цель и нет времени. Она прошла вдоль стены с трафаретным узором, увитой бугенвиллеями; миновала трехэтажный
дом, перед которым дети ее возраста играли в крикет. Тень
встречалась нечасто, солнце в четыре часа дня припекало.
Теперь уже все тело казалось ей грязным, словно ее натерли
маслом и вываляли в пыли. После завтрака она ничего не ела;
желудок скрутило, словно узлом. Сейчас Натараджан уже вернулся домой. Или, может быть, он поехал прямо в мамин бутик на Лавель-роуд. Мама закричит на него, велит ему уби-

[ 40 ]
ИЛ 9/2024

раться искать девочку и не сметь показываться, пока не привезет ее домой.
Она шла мимо подготовительного колледжа при университете с гранитным фасадом и окнами в зеленых рамах. По
мощеному двору слонялись подростки, иные курили, иные
обнимались, сидя на своих двухколесниках. Манси остановилась посмотреть. Лоботрясы, сказал бы ее отец. В их возрасте я в свободное время читал санскритскую поэзию. Молодежь этой страны никуда не годится.
— Что такое, девчушка? — обратился к ней студент в курте
из модной дерюги. — Чего уставилась?
— Хорошие джинсы, — сказала подружка Курты, девушка в
пурпурном платье. — Где брала?
Манси посмотрела на свои джинсы и уловила запах собственного пота. В ванной у нее было и сандаловое мыло, и шампуни “Сансилк”, и лосьоны с ароматом миндаля и розы. Она
принимала ванну, как только ей казалось, что она чуть-чуть
испачкалась, то есть иногда два или три раза в день. Когда же,
наконец, я вымоюсь, подумала она.
— Ты не говоришь по-английски, а? — сказала Пурпурная.
— Ты живешь здесь рядом? — спросил Курта на каннада.
Студенты оглядывали ее с дружелюбным интересом, сидя
рядом на бордюре тротуара. Манси ответила на каннада.
Язык она выучила, как учат дети, со слуха: слуги, которые ее
окружали, говорили на каннада.
— Я живу далеко. В деревне.
— Ах вот как, — сказал Курта. — А чем занимается твой
отец?
— Он фермер. У него есть повозка с быками. Он работает
в поле.
— Крошка думает, что похожа на деревенскую, — сказала
Пурпурная, переходя на английский. — Расскажи нам еще
что-нибудь, девчушка. Где эта твоя деревня хай-энд?
— Я дракон. Мое имя Кастард.
Студенты, нахмурившись, взглянули друг на друга.
— Психическое расстройство, — сказал Курта. — В палату с
войлочными стенами.
— У самих у вас психическое расстройство, — сказала девочка и отошла, ощутив прилив свежих сил. Как приятно грубить незнакомым людям и нести чушь, а потом повернуться и
гордо отойти. Желудок отпустило. В тени жакаранды она достала бутылочку и поймала ртом фонтанчик тепловатой воды.
Вынула бутерброд с помидором — розовую липкую массу в полиэтиленовой пленке — и съела его в три укуса.
На углу был уличный базарчик. Проходя мимо тележки с
плодами манго, она схватила один и бросила в сумку, пока продавец или кто-нибудь еще не увидел. Она воровала в первый

[ 41 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка-дракон

раз в жизни. Она прошла мимо прилавков с кружевными платками и бинди на лоб, с мужским и женским бельем, с пластмассовыми ведрами. Когда она ходила за покупками с мамой, в бутики и шоурумы в районе Кантонмент, то даже не смотрела на
уличные прилавки, заваленные ярким пыльным товаром — мама никогда бы не унизилась до покупки с таких прилавков. Она
пощупала красно-оранжевую дупату, висящую над прилавком.
Ткань была одновременно грубой и скользкой, такой ткани ей
раньше щупать не доводилось. Если бы улица не была такой
многолюдной, если бы продавец не сидел в футе от нее и не
смотрел так, словно понимал, что на уме у нее что-то нехорошее, она бы, пожалуй, попробовала ее стащить.
Через несколько домов от рынка был небольшой парк.
Она села на скамейку, вытащила манго и вонзила зубы в жесткую кожицу.
Она сидела там долго. Ветерок холодил ее обожженное лицо. Три вороны дрались за манговую косточку, которую она
бросила на землю. По ее руке прополз муравей. Я могу сидеть
здесь вечно, подумала она. Как тот человек из легенды, который так долго стоял неподвижно в лесу, что его ноги оплели виноградные лозы. Она закрыла глаза. Ветерок шелестел листьями дождевого дерева. Когда она открыла глаза, перед ней
кто-то стоял. Это был мужчина с красным ртом и желтыми глазами, он тянул к ее лицу руку без пальцев. Если едешь в машине,
нищие не проблема: Натараджан просто поднимал стекла, оставляя снаружи их грязь и болезни. Однажды они с мамой шли
по Коммершиал-стрит, и нищий ребенок ее возраста с лохматыми коричневыми волосами потянул ее за футболку. Она и
моргнуть не успела, как мама сказала ш-ш-ш и шлепнула попрошайку по руке. И потом до самого дома держала руку, которой
его шлепнула, на отлете, а дома долго оттирала ее антисептиком и дочери велела сделать то же самое. Иначе получишь проказу, сказала она. Сейчас девочка отпрянула от нищего и прижала колени к груди. Он поднял другую руку, с пальцами. Он
ампутант, а не прокаженный, поняла Манси и помотала головой: мол, денег у нее нет. Глядя вниз, он стал разматывать дхоти; в складках ткани показался пенис, покачался и указал прямо
на нее, словно змея выползла из норы, готовясь обнажить ядовитые зубы.
Красные цветки канн качались и ломались, так она бежала, стараясь найти ворота, в которые вошла. Солнце садилось, солнечный свет стал красноватым. Она споткнулась,
упала, ободрала руки на безлюдном участке тротуара, затененном нависшими над ним дождевыми деревьями, чьи корни вспороли каменные плиты. В любой момент этот нищий
мог выскочить из-за любого дерева. Когда тротуар уперся в
глубокую канаву и она свернула на дорогу с оживленным дви-

жением, то испытала едва ли не облегчение, оказавшись среди виляющих мотоциклов и теплых едких выхлопов измученных гудящих автобусов.

[ 42 ]
ИЛ 9/2024

***

Она решила идти прямо, никуда не сворачивая. Прошла мимо игровой площадки, где шли соревнования по борьбе. Мимо стада коз и храмового слона. В конце концов, рассудила
она, она придет в какое-то знакомое место — к особняку, к
своей школе. Она шла сквозь сумерки в темноту. Стерла ноги,
в горле пересохло. Вытащила свою бутылочку, но воды в ней
не было ни глотка, зато сумка промокла. В ярости зашвырнула бутылку в канаву, выкопанную вдоль дороги. Рядом был какой-то базарчик, сквозь мусорную вонь пробивался запах
фруктов и увядающих цветов. За огромным фикусом она увидела кафе-мороженое, из-за стойки выглядывал мужчина.
— Пожалуйста, позвольте мне позвонить, — сказала она.
— Две рупии, — сказал мужчина.
— У меня нет денег. Мне нужно позвонить родителям.
Он поднял трубку.
— Номер?
Глотая слезы, она стала называть цифры. Скоро она будет
дома. Горячая ванна. Сытный обед. Чистая мягкая постель.
Родители будут сердиться. А когда она заплачет и попросит
прощения, сменят гнев на иронию. Будут рассказывать друзьям в клубе: Мадам решила пуститься в бега. Мадам думала, что
это будет такое приключение: сбежать в одиночку бог знает
куда. Мы чуть с ума не сошли, разыскивая ее, но как только
стало темнеть, она позвонила и сказала, что готова вернуться
домой. Что за ребенок!
— Занято, — коротко бросил мужчина и положил трубку.
Девочка отошла и села под фикусом на гранитную плиту.
На нее никто не обращал внимания. Прихромала трехногая собака, потерлась о коленку, понюхала ладонь и ухромала
прочь. Москиты пили кровь из ее рук и шеи. Она полезла в
сумку за ожерельем из ракушек каури. От кого-то она слышала, что каури приносят удачу. Зажав ракушки в кулаке, закрыла глаза и стала ждать.
— Привет, — услышала она чей-то голос и подняла глаза.
Перед ней стоял какой-то дяденька. Низенький, тощий,
лысый, с маленькими усиками и в больших очках. В одной руке у него был портфель, в другой матерчатая сумка, в которой
что-то круглилось — похоже, фрукты.
— Ты кого-то ждешь?
— Нет.
— Ты где-то здесь живешь?
— Не знаю.

Дяденька сел рядом с ней. Девочка заглянула ему в сумку. Там
были плоды сладкого лайма — мусамби. Он протянул ей мусамби.
— Как тебя зовут?
Она сказала.
— Ты потерялась?
— Я сбежала, — сказала она. — А теперь хочу домой.
Он засмеялся. Странный это был смех — пронзительный,
как у птицы. Смех этот ей не нравился, и в то же время ей не
хотелось, чтобы он ушел.
— Почему ты сбежала?
— Потому что все меня ненавидят, — пробормотала она в мусами. Плод был твердый, с шершавой зеленой кожурой. Будь
она настоящим драконом, она проглотила бы его целиком. Ты
была головой дракона, напомнила она себе. Большие острые зубы, чешуя, языки пламени. Люди боятся драконов, их нельзя
любить.
— Почему тебя все ненавидят? — спросил дяденька. — Ты
такая славная, вежливая девочка.
— Спасибо, дяденька.
— Пусть люди говорят что хотят. Не обращай на них внимания.
Его голос стал серьезным. Он больше на смеялся.
— Какой у тебя адрес?
— Лавель-роуд, 161.
— Я могу отвезти тебя на скутере.
Дяденька добрый, решила она, но уже слишком темно,
чтобы ехать с незнакомцем на скутере.
— Дяденька, дайте мне, пожалуйста, две рупии. Тогда я
смогу позвонить. Родителям.
— У меня нет мелочи, — сказал он. — Пойдем ко мне домой,
позвонишь с моего домашнего телефона.

[ 43 ]
ИЛ 9/2024

Он свернул на узкую дорожку, она шла позади. Одинокий фонарь лил голубоватый свет на стоянку мотоциклов. Незнакомец был почти одного роста с нею и шел, низко опустив голову, словно печалясь о чем-то. Интересно, подумала она, он
женат? И жена у него такая же низенькая?
— В какую школу ты ходишь? — спросил он через плечо.
— “Софайяс”.
— Школа для девочек.
— Да, дяденька.
Он остановился у ворот ветхого розового дома. Верхний
этаж освещен, в нижнем было темно. Над стеной участка нависала кривая кокосовая пальма.
— У тебя есть бойфренд? — спросил он, поднимая засов.
Она хихикнула.

Шубха Сундер. Девочка-дракон

***

[ 44 ]
ИЛ 9/2024

— Почему ты смеешься?
— Потому что я еще мала для бойфренда.
Теперь засмеялся он — опять своим пронзительным
птичьим клекотом. Она хотела, как только они войдут в дом,
попросить воспользоваться туалетом, а теперь решила, что
лучше подождать до дома. Кажется, он человек насмешливый: вдруг станет шутить над тем, что ей нужно пописать?
Лучше она быстренько поговорит по телефону, чтобы показать, что она не боится. Я потерялась, скажет она маме, как
будто это пустяковое дело. Я в доме дяденьки. Забери меня.
Сейчас он объяснит, где его дом.
Вслед за ним она вошла в ворота и поднялась по ступенькам.
Внутри был диван, телевизор, накрытый салфеткой, и сбоку
квадратный стол с двумя металлическими складными стульями.
Дяденька не оглядывался проверить, здесь ли она. Он поставил
портфель и сумку с мусами на пол. Она никогда еще не бывала в
таком маленьком жилище. Маленький домик для маленького
дяденьки, подумала она. Зеленые стены словно бы запотели. На
них не было ни фотографий, ни картин, только календарь с
цветным изображением богини Лакшми в позе лотоса.
— Хочешь пить? — спросил он. — Газировки? Соку? — Из
холодильника, не доходящего ему до плеча, он достал охлажденную бутылочку и подал ей на подносе, точно так же как дома подавала кухарка. Она поднесла бутылочку к губам, и в горло хлынула сладкая прохлада, дошла до желудка, до самых
кончиков пальцев ног.
Он оглянулся на входную дверь. На какой-то момент она
подумала, что он хочет подойти к двери и закрыть ее. Вместо
этого он закатал рукава. Руки у него были тонкие и очень волосатые. Он подошел к раковине и открыл воду.
— Поешь чего-нибудь? — спросил он через плечо.
— Можно мне позвонить, дяденька? — Она поискала глазами телефон.
Он вытер руки крошечным полотенцем.
— Ты не хочешь сначала умыться?
Она шагнула к раковине и умылась, поморщившись, когда
мыло обожгло исцарапанные ладони. Рядом с ней дяденька
помешивал что-то в сковородке.
— Поешь рису, — сказал он. — Я его разогрел.
Она хотела попросить сначала позвонить по телефону, но
подумала, что отказ от такого предложения покажется грубостью. Так что она подождет. Он разложил рис на две стальные тарелки.
— Ешь, пока горячий, — сказал он.
Она не сознавала, насколько голодна. Две минуты — и ее
ложка соскребает с тарелки последние крупицы пищи. Он ел
не так быстро. Его лысина под потолочной лампочкой свер-

кала, как фарфоровая. Он спросил, есть ли у нее хобби. Она
достала из сумки вазу и ожерелье из ракушек каури.
— Надень ожерелье, — сказал он.
Она послушалась, завязала концы на затылке.
В его черных усах застряло зернышко риса.
— Ты очень красивая, — сказал он.
— Можно мне уже позвонить, дяденька? Пожалуйста!
— Сначала сделай мне приятное. Это такая мелочь. Сядь
ко мне на колени.
Она раньше сидела на коленях у дяденек, в клубе “Бангалор”, у дяденек — друзей ее родителей. Они ее щекотали, просили спеть песенку, давали сладости или денежку, когда она
пела. Но с тех пор прошло очень много лет. Может быть, этот
дяденька думает, что она младше, чем на самом деле, — что ей
шесть или семь, а не двенадцать. Она опасалась, не будет ли
ему тяжело, ведь он такой маленький. Но незнакомец удовлетворенно вздохнул, когда она присела к нему на колени, прямо с сумкой, по-прежнему висевшей на плече. Пахло от него
сладко, словно печеньем “Parle-G”.
Когда он стал подкидывать ее на коленях, она хихикнула.
Он прижался губами к ее шее. Богиня Лакшми строго смотрела с календаря. Усы кололись, она, смеясь, старалась увернуться. Его ладони скользнули ей под футболку — теплые,
гладкие. Она застыла. Он обхватил ее за талию тонкой волосатой рукой.
Пытаясь высвободиться, голой кожей над поясом джинсов она ощутила его змею, влажную, как язык. Он сопел ей в
ухо, вот-вот укусит. Ракушки каури вокруг шеи зазвенели. Она
закричала изо всех сил и ударила его по ногам. Он столкнул
ее с колен, и она устремилась к полуоткрытой двери. Много
лет спустя, когда она уедет из Бангалора и обоснуется в большом холодном городе на другой стороне земного шара, ей
придет в голову, что он нарочно оставил дверь открытой, что
он хотел, чтобы она убежала, пока он не сделал худшего. Два
типа мужчин есть в этом мире: те, кто знает, что они змеи, и
те, кто не знает. От первых убежать легче.

[ 45 ]
ИЛ 9/2024

Она вернулась на шоссе, во мглу автомобильных фар и смога.
Мостовая закончилась, она очутилась в переулке. Замедлила
шаг, проходя мимо низкого окна. Мерцал экран телевизора,
девочка ее возраста, скрестив ноги, сидела на полу, а за ее спиной на табуретке сидела женщина и расчесывала ей волосы.
По комнате мимо них прошаркал старик и трясущимися руками взял журнал. Мягко светила лампа. Люди, похоже, добрые.
Но как ни заставляла она себя подойти к двери и позвонить в колокольчик, не могла сдвинуться с места, стояла и

Шубха Сундер. Девочка-дракон

***

[ 46 ]
ИЛ 9/2024

слушала заставку телерекламы, шипенье горячего масла, младенческий плач. Этот шум успокаивал. Она взобралась по лесенке на террасу. Свет ущербной луны лился на окружающие
террасы — бетонные прямоугольники, утыканные телевизионными антеннами, исчерченные веревками для сушки белья. А над неровной россыпью мерцающих огней открывался
темный пустой космос.
У стены стояла бочка с водой. Она наклонилась, припала
губами. Вода была теплая, впитавшая дневной зной.
В углу, за горшком с базиликом тулси, она всхлипнула и содрогнулась; она описалась и не заметила этого. Что-то в ней
кончилось. Так в день рождения начинается новый возраст,
и это значит, что тебе уже никогда не будет одиннадцать, десять, девять, что эта часть тебя отсекается навсегда.
Она уселась, дыхание выровнялось. Стала смотреть на самолет, скользящий в облаках. Всю ночь глаза ее были открыты. Взошла звезда, другая звезда упала. У горизонта разливалось мерцание рассвета. Она не знала, что через час служанка
выйдет подметать террасу и найдет ее, дремлющую, скрестив
ноги, за горшком с тулси, неподвижную, как статуя. К тому
времени выйдут газеты с ее лицом на первой странице, под
заголовком “Предположительно похищена дочь известной
бангалорской пары”.
А девочка смотрела, как город наполняется дневным светом. Низкие домики лепились между дождевыми деревьями.
Нелепая многоэтажка в клетке строительных лесов торчала
прямая, как забинтованный палец. Она села прямее, чтобы
видеть дальше. Через мгновение мир стал плоским. Как роспись на огромной кривой стене. Она могла бы до нее дотронуться, если бы вытянула руку.

Девочка в эпоху экономического бума

О

ГРАДЫ вокруг стройки не было, и не было охраны, и
некому было сказать девочкам, что сюда заходить
нельзя. Держась за руки, они шмыгнули за неработающую бетономешалку и присели. Зашуршали рюкзачки с учебниками, заскрипели коробки с завтраком. Четыре глаза устремились к небу по стене здания. Десять этажей. Настоящий
небоскреб, первый в городе. Верхний этаж скользил на фоне
облаков, черный, мощный, как корабль, и девочки словно бы
скользили вместе с ним, словно сама земля несла их вперед.
Внутри лестница была без перил. Ку подбежала к ней и
устремилась вверх по ступенькам, не обращая внимания на

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

пропасть справа. Мал пошла за ней. Ноги словно бы увязали
в грязи. Она отступила подальше от края.
Им было по двенадцать лет. Одноклассницы. Вчера они решили тайно прийти сюда. Мал предложила. Эта идея пришла
[ 47 ]
ей не в голову, а прямо в рот: вот они с Ку спорили из-за какой- ИЛ 9/2024
то ерунды, из-за какого-то рисунка, а в следующий миг она сказала: “Давай устроим приключение”; сказала не вполне своим
голосом. На площадке второго этажа открывался коридор, с
обеих сторон — дверные проемы. Ку нашла в стене выключатель. Флуоресцентные трубки помигали и залили помещение
резким белым светом. Пол тоже был белый, мраморный, стены
белые, оштукатуренные. Тут и там из этой белизны торчали
провода — как пучки черной травы.
Еще через три этажа они вошли в помещение, которое залило водой. Потолок — дождевая туча, пол — сплошная лужа.
По стенам гигантскими амебами колыхались блики. Ку прошлепала по воде к незастекленному окну.
— Не упади! — крикнула Мал.
— Иди сюда, посмотри, — сказала Ку.
Мал шагнула в лужу. Туфли-балетки немедленно промокли, холодная вода пропитала носки. Далеко внизу простирался океан дождевых деревьев.
— Вон там мой дом, — показала Ку.
— Откуда ты знаешь?
— Видна красная черепица.
А мой дом где? Мал обеими руками вцепилась в оконную
раму и высунулась. Бетономешалка отсюда казалась серым валуном. Она увидела дорогу, по которой они шли, по ней она
каждый день ходила в школу. Где-то там, в этом лоскутном
одеяле, в этом море темно-зеленого с островками желтого, белого и розового, прятался ее дом. С его терраски она смотрела, как растет это здание. Это будет мегакомплекс, говорил ей
отец. На нижних этажах — магазины и рестораны, на верхних — офисы. Когда-нибудь, говорил он, и у тебя будет офис в
таком здании. Офис твоей фирмы.
— Уже поздно, — сказала она. — Мы опоздаем в школу. Надо возвращаться.
— Надо залезть на самый верх, — сказала Ку. Они зашлепали по воде к сухому полу. — Давай оставим вещи здесь.
— А если кто-нибудь их найдет? — сказала Мал.
— Ты же сказала, что это незаконное строительство. Что
пришла полиция и заставила застройщика распустить рабочих.
— Но кто-то ведь мог и остаться.
— Кто?

[ 48 ]
ИЛ 9/2024

Девочки сбросили рюкзачки и гуськом пошли наверх. Мал
старалась отводить глаза от пропасти, но чернота притягивала ее взгляд, и ступни с каждым шагом тяжелели.
Голос Ку донесся откуда-то сверху, отрикошетив от стен.
— Давай, Мал.
Мал зажала ладонями уши. Свинцовая тяжесть поднялась
от ступней до лодыжек. Голова закружилась.
— Ку, я сейчас упаду, — успела крикнуть она, а потом горло
у нее перехватило и сил не осталось совсем.
***

В начале недели — тогда они едва знали друг друга — сестра
Элиза объявила, что рассадит девочек по-новому. Тридцать
лучших учениц, сказала она, возьмут себе в пару тридцать неуспевающих. Первая сядет с тридцать первой, вторая с тридцать второй и так далее. Сильные будут помогать слабым,
слабые дадут сильным возможность попрактиковаться в преподавании, и все будут учиться друг у друга.
По проходу пробежало недовольное бормотание. Сестра
Элиза уперла руки в узкие бедра — бумажный силуэт в накрахмаленном белом чепце. Какие же вы все лентяйки! Сидите в
своих тесных мирках, в своих маленьких дружеских компаниях. Даже не пытаетесь смешаться с другими, помочь тем, кому меньше повезло. Вот так же и во всем нашем обществе. Богатые с богатыми, бедные с бедными. Думаете, это хорошо?
Подруга Мал Шейла прошептала ей в ухо:
— Так нечестно. Если некоторые плохо учатся, почему это
должно быть нашей проблемой?
— Малаягандини, — зачитала сестра Элиза по списку. — Ты
будешь помогать Кусуманджали. Кусуманджали, собери сумку
и пересядь на место Шейлы. Шейла, встань.
Шейла фыркнула. Как будто Ку это придумала.
Ку скользнула на освобожденный Шейлой стул, подняла
крышку парты, сунула внутрь свою холщовую сумку, вытащила
из нее книжку, роман в бумажной обложке, и стала читать. Мал
она всегда казалась диковатой — диковатой и недружелюбной.
А иногда даже грубой — вот как сейчас, когда она на Мал даже
не посмотрела, не то чтобы улыбнуться и сказать “привет”.
— В классе читать посторонние книги не разрешается, —
прошептала Мал. — Даже в школу их нельзя приносить.
Склоненная голова повернулась к Мал. Глаза у Ку были карие, ясные — цвета свежемолотого неочищенного пальмового сахара.
— Знаю, — сказала она низким голосом, на самых низких
нотах октавы.

[ 49 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

Вокруг них продолжалось переселение. Скрипели стулья,
хлопали крышки парт, вываливалось содержимое сумок. Воздух дрожал, словно при приближении циклона. Мал услышала собственный голос, визгливый, детский.
— Но в классе нужно быть внимательной.
— Зачем?
— Чтобы получить хорошие оценки. Чтобы лучше учиться.
Пальцы Ку — длинные и красивые, выпачканные черными
чернилами, теребили уголок страницы. Мал посмотрела на
собственные ладони: квадратные, чистые, неизящные. И села на них, чтоб не видно было.
— Что ты читаешь? — спросила она.
Ку показала обложку.
— Читала?
Мал отрицательно покачала головой.
— Я дам тебе почитать. Завтра, когда закончу.
— Ты дочитаешь до завтра? Такую толстую?
— Я еще сегодня дочитаю.
— Если ты так быстро читаешь, почему плохо учишься?
В другом конце класса сестра Элиза застучала по столу деревянной линейкой.
— Откройте страницу двести восемьдесят шесть. И начинайте решать.
Мал открутила колпачок у ручки, Ку сунула роман под парту. Переписывая цифры и знаки и высчитывая ответы в уме,
Мал поглядывала на Ку: ее рука энергично двигалась — слишком энергично — над клеточками тетради. Мал вытянула шею
посмотреть. Там, где следовало быть уравнениям, возникали
рисунки, не поддающиеся описанию. Сначала это была словно
бы дорога, вьющаяся вверх по горному склону. Потом дорога
превратилась в питона с огромной треугольной головой. Ку
встряхнула ручку. Капли чернил дождем окропили страницу.
Пером она соединила кляксы. Питон оказался под сетью. Мал
видела, как он извивается, бьется. Ку перевернула страницу и
стала рисовать круги просто рукой, без циркуля: большие и маленькие, пересекающиеся, концентрические, разлетающиеся
от центра страницы, как при взрыве. Мал смотрела, зачарованная движениями ручки Ку. Потом опомнилась.
— Ты должна заниматься математикой, — прошептала она.
Ку продолжала рисовать. Мал пихнула ее локтем.
— Ты должна работать, — прошипела она. — А не картинки
рисовать. Я все скажу сестре Элизе.
Ку словно бы не слышала. Мал подняла руку. Это мой долг,
сказала она себе. Это мой долг — помочь Ку, научить ее, потому Ку и посадили рядом со мной.

[ 50 ]
ИЛ 9/2024

— Да, Мал? — сказала сестра Элиза. — Ты уже решила?
Мал посмотрела на доску. С доски на нее смотрели два
уравнения. Она опустила руку, но было уже поздно, сестра
Элиза уже протягивала ей мел. Мал встала. Она привыкла решать математические задачи перед всем классом, писать на
доске, словно она учитель. Но сегодня мел не слушался, она
стояла рядом с сестрой Элизой, рассматривала черную поверхность доски с белыми значками, и в голове было пусто.
— Мы можем сократить икс или игрек, — сказала сестра
Элиза. — Какой путь ты выберешь, Мал?
Рука Мал дрогнула, мел оставил на доске черту. Она отошла от доски.
— Ты не закончила, — сказала сестра Элиза. — Где решение?
— Сестра...
— Ты решила сократить икс. Что получилось?
Мал огляделась. В третьем ряду встретилась глазами с Ку.
— Я... — сказала Мал, глядя на Ку. — Я сделала ошибку, сестра.
Сестра Элиза нетерпеливо фыркнула.
— Девочки? Каково решение?
— Нет решения, сестра.
— Правильно. Где сегодня твоя голова, Мал? Витаешь в облаках?
***

На большой перемене Мал вернулась к старым подружкам.
Они высыпали на площадку, встали в круг и начали играть в
ладушки по кругу. Ку со своим романом сидела в стороне, под
тамариндом.
— Эта Ку, — говорила Мал между хлопками, — проблемный
ребенок. Не интересуется учебой. Не может сосредоточиться
даже в классе. Я не понимаю, зачем она вообще ходит в школу. — Она стояла к Ку спиной, и ей было безразлично, слышит
та или нет.
— Но ты с нее глаз не спускаешь, — сказала Шейла.
— Она тебя отвлекает, — засмеялась Ручи.
— Давайте позовем ее к нам, — сказала Сунита.
— Бесполезно. Она не пойдет.
Игра в ладушки продолжалась. Мал изо всех сил хлопала
по ладоням подруг и громко выкрикивала слова. Она и не оглядываясь знала, что Ку смотрит на нее, и это вгоняло ее в
дрожь, несмотря на жару.
— Она лезет! — вдруг сказала Шейла. — Смотрите!
Девочки обернулись. Книжка Ку лежала на земле, а сама
она карабкалась вверх по тамаринду; под юбкой видны были
голые ноги. Мал с открытым ртом глядела на нее.

***

Приподнявшись в седле, Мал крутила педали велосипеда, лавируя между машинами и выбоинами. Ветер играл ее волосами, дождевые деревья отбрасывали тень на дорогу. Все, что
было привычно, перевернулось с ног на голову. Она и вообра-

[ 51 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

— Лазить вот так неправильно, — сказала Лила. — Что, если она упадет и разобьет себе голову?
— Никакого стыда, — покачала головой Ручи, — совсем никакого стыда.
Ку подтянулась и села на толстую ветку, свесив ноги. Мал
подошла ближе и оказалась прямо под ней.
— Как ты собираешься спускаться? — спросила она, и белый
диск солнца слепил ее, пока она произносила эти слова. В следующую минуту тело Ку обрушилось на нее сверху, и воздуха в
легких не осталось. Мал упала на спину, пригвожденная к земле
весом Ку. Ее лицо прижато к лицу Ку. Щека у Ку сухая, дыхание,
теплое и солоноватое, щекочет кожу. Мал засмеялась.
Девочки подняли на ноги обеих и стали отряхивать их одежду от красной пыли. Мал не чувствовала боли, только покалывание во всем теле. “Чему ты все смеешься?” — спросила у нее подружка, и она не смогла ответить. Каждый раз, встретившись
глазами с Ку, она начинала хихикать. Она взяла Ку за руку, и они
вместе тряслись и всхлипывали от смеха, в то время как девочки вели их по двору и потом по лестнице. На площадке староста
закричала: “Ваша одежда! Что вы делали? Катались в грязи?”
Ку хрюкнула по-поросячьи, а Мал сложилась вдвое, схватившись за живот.
Они прошествовали к кабинету директора. Сама мать Цецилия отсутствовала, но ее секретарша посмотрела на них
строго.
— Малаягандини! И ты!
Мал вытерла глаза.
— Нечего теперь плакать, — секретарша приняла слезы смеха
за слезы раскаяния. — Идите отмойтесь обе. И пусть это будет в
последний раз, чтоб я больше никогда вас такими не видела.
Урок географии уже начался. Мисс д’Суза махнула им рукой:
садитесь, и велела вынуть контурные карты. Мал, все еще хихикая и с мокрым лицом, пыталась нанести на карту Ганг и Брахмапутру, но рука ее не слушалась. Реки сходили с пути, отклонялись к югу с Северных равнин на Деканское плоскогорье. Она
посмотрела на карту Ку. “Придешь вечером ко мне домой?” —
нацарапала Ку на Бенгальском заливе прямо по Андаманским
островам. Мал потянулась за карандашом. “Да”, — написала она
на Индийском океане.

[ 52 ]
ИЛ 9/2024

зить не могла, что с Ку можно подружиться, а теперь больше
всего на свете ей хотелось дружить с этой девочкой. Слова, вылетавшие у нее изо рта сегодня, ничего общего не имели с тем,
что она говорила обычно.
— Я пойду в гости к Ку, — сказала она маме, вернувшись из
школы в носках, испачканных красной пылью игровой площадки. Не спросила разрешения, не сказала “пожалуйста”. Мама настолько удивилась, что не возражала, не спрашивала, где
именно живет Ку и как долго она там пробудет. Только и сказала: вернись до темноты.
Бугенвиллея, один, так Ку назвала свой адрес, и Мал скоро
увидела обветшалый домик с красной черепичной крышей, обнесенный низкой стеной, украшенной бумажными цветами. У
калитки она слезла с велосипеда и вытерла вспотевшее лицо рукавом. Выложенная плитами дорожка вела через маленький садик к зеленой двери, над которой виднелись два окошка — как
глаза надо ртом. Она подняла задвижку. Зеленая дверь немедленно открылась, словно соединенная с калиткой невидимою
нитью. Вышла Ку. Мал подбежала к ней. Ку мгновенно схватила ее за руку и втащила в дом.
Внутри глаза у Мал разбежались, не в силах остановиться на
чем-то одном. Как много книг, как много картин и статуэток, медных и деревянных! Как прихотливо они расставлены на задрапированных тканями поверхностях вперемешку с растениями в
горшках и лампами разных форм, льющими теплый желтый свет
сквозь отверстия в изрисованной глине. У нее дома был всего
один книжный шкаф с учебниками, пластмассовыми цветами и
одной-единственной лакированной витой раковиной.
Вошла старушка в сари горчичного цвета.
— Здравствуй, Мал, — медленно произнесла она по-английски. — Я рада, что ты пришла.
— Здравствуйте, — сказала Мал.
Бабушку Ку она и раньше видела, и не один раз: и на рынке, и в отцовском магазине.
— Мы хотим поиграть, Аджи, — сказала Ку.
— А вы не хотите, девочки, сначала поесть?
— Потом, — сказала Ку.
— Мал, наверное, проголодалась?
— Нет, спасибо, — сказала Мал, и в животе у нее громко забурчало.
Бабушка Ку повела их в соседнюю комнату, где был накрыт стол для маленького пира. Стручковая фасоль и жареный сыр, самосы с зеленым чатни, домашний шоколадный
кекс; Мал взяла немножко, потом еще, и еще, и еще. Бабушка
Ку снова наполнила ее тарелку.

— Как поживает твой папа, Мал? Что-то его в последнее
время не видно.
Ответ Мал прозвучал приглушенно: рот был набит. В ней
проснулся аппетит, и чем больше она ела, тем больше ей хотелось еще.
— Все наши ручки, карандаши и краски мы покупаем у
твоего папы. Правда, Ку?
Ку нетерпеливо вздохнула.
— Ешь быстрее, — шепнула она Мал. — И пойдем играть.
Мал поспешила доесть третью самосу. Старушка погладила ее по руке.
— Я так рада, что ты пришла, Мал. Так рада, что Ку с тобой
подружилась.
И, шелестя шелком, она стала убирать блюда со стола. Мал
хотела ей помочь, но Ку уже манила ее с нижней ступеньки
лестницы, и Мал пошла за ней.

[ 53 ]
ИЛ 9/2024

В противоположность гостиной комната Ку была совершенно пустой, только кровать под единственным окном и напротив — стол со стулом. На полу среди разбросанных цветных
карандашей лежал открытый альбом для зарисовок. Мал
сверху посмотрела на рисунок: пятна разных оттенков зеленого, синего и коричневого, поверх — завитки и штрихи углем. Она хотела уже спросить, что это такое, и тут картинка
попала в фокус: на фоне голубого неба баньян — узловатый,
разлапистый, приподнятый на корнях.
— Ты будешь учиться рисованию? — спросила она Ку; та сидела на кровати.
— Я просто рисую, — ответила Ку.
— Колорит у тебя беспорядочный.
Ку пожала плечами и ничего не сказала. Мал кашлянула.
— Но красиво, — добавила она. — Беспорядочно, но красиво. Очень красочно.
Губы Ку искривились. Она взглянула на Мал и начала смеяться. Мал тоже засмеялась, как-то нервно.
— Садись. — Ку похлопала по покрывалу рядом с собой.
Мал обошла альбом и села. Их тени на полу слились в какое-то двухголовое создание. Мал подняла левую руку, Ку —
правую. Двухголовое создание помахало им.
— Что это? — показала Ку на локоть Мал.
— Родимое пятно.
— Похоже на то, что у меня вот здесь. — Ку подняла подол
платьица, открыв похожую родинку на бедре. — Давай посмотрим, нет ли еще и других. — Она подбежала к двери и за-

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

***

[ 54 ]
ИЛ 9/2024

крыла ее на задвижку. Потом стянула платье через голову и
отбросила его. Мал, не отставая, расстегнула штаны. И вот
уже она и Ку, обнаженные, смотрят друг на друга. Стоят лицом к лицу. На животе Ку — родимое пятно в форме бабочки.
Мал дотронулась до него пальцем. Кожа у Ку была теплая и
влажная, как только что очищенное вареное яйцо.
— Повернись, — сказала Ку.
Мал повернулась. Ку провела пальцем по ее лопатке.
— У тебя здесь еще одна. Знаешь, что это значит?
— Что это значит?
— Это значит, что мы вместе сделаем много чего.
— Да, — сказала Мал.
Ку опустилась на пол, оперлась спиной о кровать и подняла с пола альбом.
— Вот так меня нарисуешь? — сказала Мал.
— Распусти волосы, — сказала Ку.
— Меня мама заругает.
— Распусти.
Мал дотронулась до голубых бантов на концах кос. Каждое
утро ей заплетала косы мама, и мама же расплетала их вечером, чтобы проверить с помощью частого гребня, не появились ли вши. Мал было запрещено играть с собственными волосами. Она потянула за ленты. Кожа головы вздрогнула от
облегчения.
— Стой так, — сказала Ку.
Мал стояла. Взгляд Ку то поднимался, то опускался к альбому, угольный карандаш шелестел по странице.
— Это тебе, — наконец сказала Ку и вырвала лист из альбома.
Мал обеими руками взяла рисунок. На нее смотрело какоето диковинное создание: глаза большие, как у коровы, растрепанные вьющиеся волосы, рот темный, широкий и бесформенный. Лицо занимало полстраницы; все остальное уместилось
на другой половине: конечности укорочены, ребра просто обозначены параллельными штрихами, как рыбьи жабры.
— Э-э-э... Не похоже на меня, — сказала Мал. — У меня не такое уродливое лицо. — Она отбросила страницу, которая прошелестела по полу и легла у ноги Ку.
— Я нарисовала это тебе в подарок, — тихо сказала Ку.
— Не хочу.
Мал вздрогнула, когда Ку разорвала рисунок пополам.
— Мне очень жаль, — прошептала Мал.
— Чего тебе жаль?
— Я не поняла, что ты рисовала для меня.
— А для кого еще? — Ку обошла ее, подняла с пола платье и
стала его надевать. Мал тоже потянулась за своей одеждой.

Застегивая пуговицы, она вдруг вскрикнула и запустила руки
в волосы.
— Я должна заплести косы. Иначе мама рассердится.
Она попыталась разделить тяжелую массу волос, но пряди
скользили у нее между пальцами, как вода. “Не остричь ли
их? — говорила мама, проводя пробор так, что ей было больно. — Если ты не можешь держать их гладко причесанными,
может, лучше остричь совсем?”
Ку снова села на кровать.
— Садись, — показала она на пол у своих ног. — Я заплету
тебе косы.
Ку проворно заработала пальцами, и скоро косы опять лежали на плечах Мал, аккуратно заплетенные и завязанные
лентами.
— Извини. — Мал повернулась к Ку лицом. — Извини, что я
плохо говорила о твоем рисунке.
— Ничего.
— Ку, — сказала Мал, помолчав. — Давай... давай устроим
приключение!
Ку посмотрела на Мал.
— Какое приключение?
Мал ждала, что ей в голову придут еще какие-нибудь слова,
но этого не случилось. Вот сейчас Ку начнет над ней смеяться. “Ты хочешь приключений, — скажет она, — но не можешь
даже придумать ничего похожего на приключение. Ха!”
— Не знаю, — пробормотала Мал. — Давай составим план.
Какой-нибудь.
Ку наклонилась ниже и коснулась головой головы Мал.
— Куда ты хотела бы пойти?

[ 55 ]
ИЛ 9/2024

Из домика Ку Мал поехала в отцовский магазин. Ее обдавали выхлопами автобусы и авторикши; теплые едкие дымки смешивались с запахами рынка: гуава, обсыпанная перцем чили, свежий
жасмин, земляной орех, поджаренный в скорлупках. В магазине
ее отец сидел у стеклянной витрины с пачкой миллиметровки
на коленях и ногтем большого пальца правой руки, длинным,
как коготь, перебирал уголки листов, шепотом считая.
— Ты пришла мне помочь? — сказал он, поднимая глаза от
миллиметровки. — Хочешь наполнить ручки?
Она собрала гелевые ручки, которые он раскладывал для
покупателей на пробу, и опустила шприц в бутылочку чернильной пасты. Паста, пузырясь, поднималась по стеклянной
трубочке, а потом она зажимала резиновый наконечник и отпускала, впрыскивая пасту в стержень очередной ручки. От-

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

***

[ 56 ]
ИЛ 9/2024

ветственная и старательная, — написала сестра Элиза в ее характеристике. — Подает хороший пример.
— Папа, — сказала она, ведя за руль свой велосипед, когда
они бок о бок шагали домой, — а что, если я плохая? Ты все
равно будешь меня любить?
— Зависит от того, насколько плохая.
— Если очень плохая?
— Я буду тебя любить.
— А если очень-очень плохая?
— Я все равно буду тебя любить.
— Очень-очень-очень...
— Тогда мы выгоним тебя из дома, и тебе придется жить в
магазине и все время мне помогать.
Она взвизгнула, вскочила на велосипед и стала носиться
кругами. Когда они пришли домой, она взлетела по внешней
лестнице и вбежала в дверь.
— Что случилось? — спросила мама, поднимая глаза от ученических тетрадей. — Чему ты так радуешься?
Мал сбросила сандалии, бросилась в свою комнату и села за
стол. На дом было задано выучить параграф. Со страницы на
нее смотрела пищеварительная система человека. Ее губы пытались произнести странно звучащие слова: пищевод, двенадцатиперстная кишка, панкреатические островки. На улице
темнело. Силуэты птиц скользили по электрическим проводам. Над ее столом на потолке в углу расползалось знакомое
пятно сырости. Если посмотреть на него под правильным углом, можно увидеть в нем лицо Бога, который смотрит на нее
сверху. Она часто складывала руки и молилась ему, чтобы помог хорошо сдать экзамены. Сегодня она попросила его спасти
и сохранить их с Ку в завтрашнем приключении.
— Мал? — Голос мамы вернул ее к действительности. — Не
хочешь чего-нибудь поесть? Уппама? Сэндвич с джемом?
— Я не голодная.
— Что вы ели у Ку?
— Не помню.
— А во что играли?
— В прятки.
— Ты сегодня какая-то странная.
Ночью Мал лежала в постели, закинув руки за голову. С Аравийского моря шел циклон. Дождь барабанил по подоконнику.
Она уже не видела лица Бога, но молилась, чтобы дождь не прекращался, чтобы улицы превратились в реки, и они с Ку не
смогли выйти из дома. Она бормотала эту молитву с широко открытыми в темноте глазами. Если ей удастся не заснуть, Бог
даст ей ответ.

***

[ 57 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

Голос Ку доносился сверху из лестничного колодца.
— Ну же, Мал!
— Я сейчас упаду, — крикнула Мал. Она скорчилась у стены, по ногам пробежала судорога. Если двинусь, думала она, я
упаду. И буду падать, и падать, и падать — вечно.
Над ней протопали шаги. На голову посыпался песок.
— Дай мне руку, — сказала Ку. — Я тебя вытащу.
Мал всхлипнула, когда теплые ладошки обхватили ее запястья. От их тепла она разжалась, успокоилась и поднялась.
— Я испугалась, — сказала она, опускаясь вместе с Ку на
пол. Здесь ступеньки кончились, они были на верхнем этаже.
Мал прищурилась от света.
Ку взяла ее за руку.
— Я тебя спасла, — сказала она.
— Нет.
— Спасла.
Вокруг них, как мертвые деревья, высились опоры перекрытий. Мал быстро встала.
— Надо возвращаться, — сказала она. — Иначе мы опоздаем.
Ветер раздувал их юбки, обдувал лица. Далеко внизу между
разноцветными лоскутками террас росли дождевые деревья.
— Мы только что сюда залезли, — сказала Ку, — и ты уже хочешь уходить?
— Поздно уже.
— Неважно. Давай все здесь обследуем, давай, по крайней
мере, потанцуем.
— Потанцуем?
Ку закружилась вокруг нее. Мал хотелось, чтобы ее затошнило и она остановилась, но Ку продолжала кружиться между
опорами, раскинув руки, точно дерево ветки на ветру. На
мгновенье показалось, что она танцует на самой линии горизонта на фоне вертикальной завесы серых туч. Мал сжалась и
закрыла лицо руками — казалось, Ку вот-вот упадет, нечаянно
ступив за неогороженный край площадки.
— Пойдем, — сказала Мал. — Ну, пожалуйста.
— Давай еще немного здесь побудем, — сказала Ку, тяжело
дыша. — А потом пойдем домой. Ко мне. Скажем Аджи, что
промочили ноги и не хотели весь день ходить в мокрых туфлях. Она возражать не станет, разрешит тебе остаться.
Мал представила себе: вот они с Ку в ее домике, до самого
полудня играют в прятки среди картин, статуэток и ламп, а в
полдень бабушка Ку подает им горячий обед. А потом она,
Мал, идет домой, как после обычного школьного дня. Но мама узнает, что ее не было в школе, и потребует объяснений.

[ 58 ]
ИЛ 9/2024

— Нет, — сказала Мал. — Надо идти. Если опоздаем, нас накажут.
— В чем смысл приключения, если ты не хочешь приключаться?
— Мы же забрались на самый верх, разве нет?
— Мне пришлось тебя тащить.
— Всего несколько ступенек.
— Я спасла тебе жизнь.
— Я не просила тебя меня спасать.
— Врешь, — словно выплюнула Ку. — Ты просто вруша.
Тебе не нужны никакие приключения. Ты трусиха. Отличница. Любимица учителей. Мисс Паинька. Как это скучно!
И подло.
Ветер играл юбкой Мал, она искала, что бы такого ответить умного, разящего наповал.
— Я пошла, — в итоге пробормотала она. — Если хочешь со
мной, идем. Не хочешь, не иди.
Лицо у Ку горело, глаза сверкали от ярости.
— Проваливай.
Мал помедлила, привыкая к полумраку лестницы. Страх
растворился в гневе; спускаясь, она смотрела себе под ноги, а
ладонями перебирала по шершавой бетонной стене. Ку обозвала ее паинькой. И врушей. И трусихой. Друзей так не обзывают! Один пролет, другой, всего двадцать — и она будет на
твердой земле; остановилась она лишь раз, на третьем этаже,
чтобы взять свою коробку для завтрака и сумку с учебниками.
***

— Кусуманджали, — сказала сестра Элиза, поднимая глаза от
классного журнала, — Она сегодня отсутствует, да? Один день
посидела рядом с Мал... Чем, Мал, ты так ее напугала?
Класс захихикал. Мал закашлялась. У нее мерзли ноги в
мокрых носках и туфлях. Ку, должно быть, сейчас идет домой. Придет, переоденется в сухое, поест вкусной бабушкиной еды, а потом поднимется с альбомом в свою комнату. Мал
то и дело кашляла и чихала. Когда прозвенел последний звонок, ее уже лихорадило, но она была полна решимости увидеться с Ку. И сказать ей: “Я не вруша, я не трусиха”.
Бабушка Ку ждала у ворот домика. Увидев Мал, она нахмурилась.
— Что-то случилось, Мал? А где Ку?
— Бабушка...
— Почему ты одна, без Ку?
Мал посмотрела на домик. Зеленая дверь была открыта.
— Я думала, Ку дома.

Старушка прижала руку к горлу.
— Ты хочешь сказать, что сегодня не видела Ку?
— Я думала, Ку здесь.
— Ты хочешь сказать, что не знаешь, где она?
Мал попятилась, повернулась и побежала. Мимо рынка и
мимо храма, мимо мебельных мастерских, некогда бывших конюшнями магараджи, мимо храма Ганеши с его пятисотлетним баньяном, потом вверх по Двенадцатой Главной, к стройке. У бетономешалки она остановилась, тяжело дыша. Вокруг
было так же безлюдно, как утром. Никаких рабочих, только
двое нищих ребятишек играли в куче песка. Колонны были глубоко врыты в землю — кроваво-красную, богатую железом землю, которая некогда была магмой, вытекла, потом застыла и
образовала Деканское плоскогорье, как их учили на географии. Верх здания неподвижно высился в безоблачном небе.
Голова закружилась, от приступа дурноты она упала на колени.
На верхнем этаже трепыхался на ветру изорванный кусок брезента. Она долго смотрела на вход, пытаясь заставить себя подойти к нему. В конце концов, когда белое солнце налилось
желтизной, она поднялась на ноги и поплелась к дому.

[ 59 ]
ИЛ 9/2024

Ночью она лежала в беспамятстве, кашляя и дрожа от лихорадки, с тяжелой, как камень, головой. Образ Ку то наплывал,
то уплывал: вот Ку зовет ее, говорит: “Ну же, Мал” и убегает,
исчезает над пропастью; Ку шагает к ней, голая, сморщенная,
голова седая, рот насмешливо кривится. “Мисс паинька, —
шипит она. — Любимица учителей. Трусиха”. Мал сжимается.
Смотрит на себя — страшный рисунок Ку становится явью. К
ней тянется тонкая рука, пальцы хватают ее за плечо. Мал
кричит, мечется в темноте. Пальцы на плече сжимаются. Голос мамы:
— Мал, к тебе пришли твои учительницы. Ты можешь
сесть?
Шелест стягиваемого одеяла, дуновение холодного воздуха. Возникают сестра Элиза и мать Цецилия, их склоненные
лица нависают над ней словно бы с огромной высоты. Влажная тяжелая рука матери Цецилии ложится ей на лоб.
— Ты хорошая девочка, Мал. Расскажи нам все. Потом можешь отдыхать.
Под потной ладонью матери Цецилии Мал кажется, что
она впечатана в кровать, в землю и еще глубже, сквозь земную
кору — в горячую магму, где она расплавится, распадется на
миллион частиц. Если я замру, сказала она себе, если не сдвинусь ни на сантиметр, Ку будет жива.

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

***

[ 60 ]
ИЛ 9/2024

— Ты ведь была с Ку сегодня утром, да? Вы ведь вместе пошли на эту стройку. К этому брошенному зданию.
Ку жива, думала Мал. Ку рассказала им все. А значит, с ней
все в порядке.
— Зачем вы туда пошли? Чья это была идея?
Они хотят меня проверить, думала Мал, посмотреть, соглашусь ли я, что это была моя идея.
— Наверняка это была идея Кусуманджали, — сказала сестра Элиза. — Не могу себе представить, чтобы Мал повела себя
так безответственно.
— Но Мал должна была ее остановить, так ведь? — Голос
матери Цецилии посуровел. — Вместо этого она пошла с ней.
И обе они, в школьной форме, бродили по этому зданию. Долезли до самого верха. А потом, Мал, твоя мама сказала, что
ты просто оставила ее там. Это правда?
— Она пыталась заставить ее спуститься, сестра, — дрожащим голосом сказала мама. — Она говорила, что пора возвращаться. Но Ку не послушалась.
Сестра Элиза:
— Упрямый ребенок эта Ку. Упрямый и странный.
Мать Цецилия:
— Мал, почему ты не сказала сестре Элизе, где Ку? Ты все
время сидела и молчала.
Мама:
— Она думала, Ку пошла домой. Ку сказала ей, что пойдет
домой.
Но домой она не пошла.
Мал напряглась так, что мышцы задрожали. Я не пошевелюсь, повторяла она про себя, и тогда с Ку будет все в порядке.
Мать Цецилия убрала руку у нее со лба. Мал показалось,
что она взлетает над кроватью, и она вцепилась в простыни.
— Может быть, девочка упала, — сказала мать Цецилия,
мрачно сложив руки на груди. — Или похищена. Возможно,
там кто-то прятался и следил за вами. Вы поступили очень
безрассудно. Видишь, к чему это привело. Теперь у нас пропавший ребенок.
Эти слова пронзили Мал, как стрелой. Руки-ноги отказали
ей, она стала стремительно падать в пустоту.
— Сейчас, Мал, ее ищет полиция. Ты уверена, что не представляешь, куда она могла бы пойти? Ты уверена, что больше
ничего не видела, когда от нее уходила?
Вопросы затягивали ее в водоворот. Когда она очнулась —
в своей комнате, лежа на спине в своей кровати, — мама спала рядом с ней, чуть слышно посапывая. Ночь была тихая;
оранжевый свет уличного фонаря освещал лицо на потолке.

У старика были густые взъерошенные брови. “Где Ку? — безмолвно спросила Мал. — Куда она пошла?”
Под грозно нахмуренными бровями глаза старика были
пусты, словно он смотрел мимо или сквозь нее, как будто ее
просто нет.

[ 61 ]
ИЛ 9/2024

Мал вернулась в школу через две недели — поздним утром, посреди урока математики. Когда она появилась в дверях, сестра Элиза помахала ей рукой.
— Ты очень похудела, Мал. Садись на свое место.
Мал пошла к своей парте. На месте Ку теперь сидела другая девочка, Бхарати, пухленькая и смешливая.
— Я тебе помогу, — прошептала она Мал. — Я тебе помогу
наверстать все, что ты пропустила.
Мал открыла тетрадь. Ручка забегала по клеточкам, переписывая с доски уравнение. Потом стала чертить загогулины.
Она попыталась нарисовать змею, как Ку. Скоро все поля были заполнены безжизненными кольцами. Бхарати погладила
ее по плечу.
— Это просто, — сказала она. — Я тебе после урока объясню.
Когда прозвенел звонок, подружки Мал окружили ее
парту.
— А правда, что ты вместе с ней ходила на эту стройку? —
спросила Лила. — Зачем? И почему ты ничего нам не сказала?
Что за дела, Мал?
— Мы приходили тебя навестить, — сказала Шейла. — Мы
приходили к тебе домой много раз на прошлой неделе. Твоя
мама говорила, что ты не хочешь нас видеть.
— Расскажи нам, что случилось, Мал, — сказала Ручи. —
Расскажи.
Бхарати обхватила Мал за плечи.
— Успокойтесь, люди. Сестра Элиза не велела говорить с
ней о Ку.
На большой перемене Мал уселась в тени тамаринда. Ноги не держали ее, глаза слезились от пыли с игровой площадки.
— Ты не обращаешь на нас внимания, — крикнул кто-то. —
Думаешь только о Ку. Как будто она твоя лучшая подруга.
Над ней нависала толстая ветка, с которой спрыгнула
Ку, на фоне ясного неба качались и скручивались стручки
тамаринда. Ничто не говорило о том, что там когда-то сидела Ку, ничто не говорило о том, что она вообще существовала.

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

***

***

[ 62 ]
ИЛ 9/2024

В газете, засунутой между витриной и стеной, которую Мал нашла в отцовском магазине, лицо Ку было размыто — скорее
растушеванный набросок углем, чем фотография. Мал осторожно развернула газету, чтобы отец в подсобке не услышал
шелеста. Короткая заметка в продолжение опубликованной
месяц назад статьи о девочке, тело которой было найдено на
стройке. Девелопер, купивший участок с брошенным строением под снос, жаловался, что власти затягивают процесс оформления, отчего в городе множится число нежилых разрушающихся зданий, и подобные трагедии будут происходить и
впредь, это лишь вопрос времени.
— Мал, я просил тебя наполнить ручки.
Необычно резкий голос отца заставил ее с плачем обернуться. Он стоял у нее за спиной с зажатой под мышкой коробкой
чертежных линеек. Свободную руку он протянул за газетой, которую она снова сложила, прежде чем ему отдать. Он стал читать, и челюсть у него двигалась, а она обхватила голову руками
в ожидании удара, хотя это мама могла ее шлепнуть, а папа —
никогда.
— Нельзя бесконечно топтаться на одном месте, Мал, —
сказал он наконец. — Надо двигаться вперед.
***

От калитки — несколько месяцев спустя — домик показался
вдруг очень маленьким. Ветхий игрушечный домик с пыльной красной крышей. Мал медлила, положив руку на задвижку. Досчитаю до двадцати, сказала она себе. А потом, если зеленая дверь не откроется, пойду домой, а родителям скажу,
что приходила, но никого не было.
Вдруг ее негромко позвали по имени. Бабушка Ку направлялась к ней с противоположной стороны улицы. Казалось,
она, как и домик, уменьшилась — согнутая веточка, укутанная
бесчисленными слоями горчичного шелка.
— Заходи, Мал, выпей чаю.
Гостиная была пуста. Не осталось ни одной картины, ни
одной лампы, только в центре два металлических складных
стула друг напротив друга. Вошла бабушка Ку с нагруженным
подносом в исхудавших, дрожащих руках.
— Поставь на пол, — сказала она, и Мал взяла у нее поднос.
На нем дымились две чашки и стояла тарелочка с печеньем.
Мал сделала глоток чаю, пахнущего кардамоном, и подняла глаза к потолку, где расползалась трещина, похожая на реку. Над
ней была комната Ку: кровать, стол и стул, куча рисовальных
принадлежностей. Мал сглотнула. Печенье не лезло ей в горло.

[ 63 ]
ИЛ 9/2024

Шубха Сундер. Девочка в эпоху экономического бума

— Твой отец волнуется за тебя, Мал. Он говорит, что ты не
спишь как следует, не ешь. Говорит, это отражается и на учебе.
Мал кивнула.
— Каковы твои планы на будущее? Кем ты хочешь стать?
— Инженером. Или юристом.
— Какой же ты разумный ребенок.
Мал поставила на колени остывающую чашку. В голове у
нее плавали кусочки заготовленной речи: я должна была остановить Ку, чтобы она не лезла туда... не знаю, зачем мы туда
полезли... Бабушка Ку хочет видеть тебя, сказали ей родители
накануне вечером, когда она вернулась с занятий. Будет правильно, если ты зайдешь ее навестить.
— Ку совсем не была практичной, — сказала старушка. —
Ку была не от мира сего. Она жила в собственном мире — рисование, чтение. Друзья говорили мне, что я с ней слишком
мягка. Повторяли, что она должна научиться заниматься,
иначе как же она поступит в хороший колледж? Как будет себя обеспечивать? Дети ее возраста занимаются каждый день
перед школой, потом по четыре-пять часов вечером, а твоя
внучка рисует картинки? Как она будет с ними конкурировать? Я много раз ей говорила: Ку, надо отложить альбом, Ку,
близятся экзамены, надо заниматься. Но она меня не слушала. Вот я и оставила ее в покое. Пусть делает то, что ее радует, подумала я, — в конце концов, ребенок остался без родителей. Когда Ку рассказала мне о тебе, Мал, я подумала,
наконец у моей внучки будет пример, кто-то будет оказывать
на нее положительное влияние. В тот день, когда вы здесь играли, когда ты ушла домой, Ку была так возбуждена. Все время улыбалась, не могла усидеть на месте. Я никогда не видела ее такой счастливой.
Бабушка Ку прикрыла рот тыльной стороной дрожащей
ладошки. За ее спиной в грязном окне виднелись строительные леса — над крышами соседних домиков возносилось новое многоэтажное здание. Мал отвела взгляд и попыталась
вспомнить подготовленную речь.
— Скажи мне вот что, Мал. Почему ты захотела дружить
с Ку?
— Почему?
— Почему тебя потянуло к такой мечтательнице, как Ку?
— Мне она нравится... нравилась. Я хочу быть, как она.
— Ты хочешь быть не от мира сего? В самом деле?
Мал обдумала это.
— Да, — сказала она.
— У меня есть для тебя кое-что. Подожди.

[ 64 ]
ИЛ 9/2024

Старушка прошаркала в соседнюю комнату и вернулась с
большим конвертом. В конверте были две половинки портрета: голова Мал и обнаженное тело, нарисованное Ку нервными черными штрихами. Задрожавшими пальцами Мал сунула
портрет в конверт и закрыла его.
— Я пакую вещи и уезжаю, Мал. Буду жить у своего сына. В
Австралии. Он волнуется, каково мне здесь одной.
Мал медленно кивнула и крепче стиснула конверт.
— Передай, пожалуйста, папе от меня слова прощания.
— Вы не вернетесь?
— В моем возрасте тяжело путешествовать, Мал. Когда я
приехала сюда сорок лет назад, здесь был лес. Здесь были
змеи, павлины, обезьяны. Сейчас здесь сплошные стройки. Я
не узнаю ничего.
— Я... Мне очень жаль.
— Жаль чего, Мал?
Мал покачала головой.
Бабушка Ку подошла к ней ближе и заговорила хриплым
шепотом.
— Не все могут позволить себе быть не от мира сего, Мал.
Ты единственный ребенок — тебе придется поддерживать родителей в старости, так?
— Так.
— Ну, иди. — Старушка положила исхудавшую руку на голову Мал. — Иди, всего тебе доброго.
***

Перед девочками высилась стена ярко-оранжевого цвета.
Она окружала здание, покрашенное в тот же цвет, с окнами,
окаймленными зеленым: пятнадцать рядов таких окон. Мал
считала сверху вниз, и конца им не было, нижний ряд был
почти не виден. Она с подругами стояла у ворот, у пустой будки охраны.
— Не заперто, — прошептала Шейла, толкнув ворота.
Сегодня закончились выпускные экзамены. Когда отзвенел последний звонок, девочки бросились из класса, словно
освобожденные из клетки животные. Мал с подружками направились на рынок, в новое кафе, процветавшее на руинах
лачуги сапожника за счет холодных бургеров с цыпленком и
пепси-колы в розлив. Девочки скинулись и заняли единственный столик.
— Давайте пойдем куда-нибудь, — азартно предложила одна, — посмотрим что-нибудь. Например, новый жилой комплекс в Водеяр-лейк: там роскошь, плавательный бассейн и
все прочее. Можно поехать на автобусе.

— Плавательный бассейн? — отозвалась другая. — У нас
ведь острая нехватка воды. Как они будут заполнять бассейн?
— Мал, пойдешь с нами?
— Может быть, для нее это слишком.
— Пойду, — сказала Мал. Утром она очень хорошо сдала экзамен по истории, завершив работу двухстраничным эссе, с
фактами и датами, о падении Империи Великих Моголов и о
подъеме Ост-Индской компании. — Пойду. Идемте.
По широкой бетонной дорожке девочки вошли в вестибюль, выложенный оранжевой и красной плиткой.
— Очень претенциозно, — пробормотала Ручи. — Как в
отеле.
Они стали подниматься по лестнице. Мокрым цементом
уже не пахло, только свежей краской. Мал возглавляла шествие. Она словно бы догоняла Ку — как будто Ку шла впереди,
легкой походкой, то и дело перехватывая рукой латунные перила, ее голова на поворотах то исчезала из вида, то вновь появлялась.
— Помедленнее! — кричали подружки. — Подожди нас!
Наверху она выбралась на террасу и перевела дыхание.
Подошли остальные, и все вместе они смотрели на мир, раскинувшийся внизу, и юбки полоскались вокруг их ног. Над
крышами домов высилась водонапорная башня — словно там
приземлился космический корабль пришельцев. Череда небоскребов отмечала границу рисовых полей; в другом месте
из голой красной земли вырастали колонны опор: железные
прутья уходили в бетон и раскачивались на ветру. Мал отошла от подруг и начала кружиться. Сделав несколько оборотов, она остановилась, посмотрела на ноги, подождала, когда
мир остановится. Потом опять закружилась, широко раскинув руки. Мир быстро вращался вокруг. Она услышала, что
подруги зовут ее и почувствовала, как что-то поднимается
внутри — то ли смех, то ли плач.
Услышав мужской голос, девочки вздрогнули. К ним шел
охранник в хаки с полицейской дубинкой.
— Только для жильцов, — буркнул он на каннада. — Уходите отсюда.
— Сейчас уйдем, — сказала Мал, восстанавливая дыхание. — Минутку.
Охранник набычился. Девочки еще долго любовались видами. Потом Мал повела их вниз, не спеша, словно хозяйка дома:
по лестнице, через вестибюль — и на улицу, в алмазную жару.

[ 65 ]
ИЛ 9/2024

Небо, ветер, звезды и стихи
[ 66 ]
ИЛ 9/2024

Из свитков антологии
“Кокинсю ”
Перевод с японского и вступление Валерия Слуцкого

Предварение к подборке танка я посвящаю памяти известного специалистам ученого-япониста Александра Владимировича Вовина1, о кончине которого в 2022 году я узнал недавно именно в связи с намерением рассказать о его участии в представленных переводах.
Возвращаясь мысленно в начало восьмидесятых (в зиму 1983-го), я
живо вижу себя и Сашу у меня на кухне в заснеженных новостройках. Саша, на тот момент молодой сотрудник Ленинградского отделения Института Востоковедения, пришел показать несколько танка, которые перевел, и
хотел узнать мое мнение о своем первом опыте. Этот памятный эпизод прояснил для меня тогда задачу поэтического перевода в случае разных языковых систем, ментальных и культурных отличий, инаковости реалий.
В существовавших на тот момент материалах мы не нашли научных опровержений европейского стереотипа, для которого танка (так и переводилась) понималась как лирическая миниатюра, украшенная экзотичностью и “утроенная” словесным объемом поэтически-произвольных
фантазий. Мы чувствовали себя “первопроходцами”, погрузившись в принесенный Вовиным из библиотеки Института оригинал “Кокинсю”.
Рассыпались стереотипы, антология представала как “мистериально”целостная структура, зиждущаяся на философском принципе Инь-Янь.
Танка в ее среде оказывались “танка-строфами”, вполне предсказуемыми
в логике “сюжета” (с оговоркой, что речь не о европеийском “action”). В
увиденных нами “танка-поэмах” поступательность содержания (к примеру,
приход весны, пересиливающей уходящую зиму) созерцательно-ассоциативно раскрывает жизнь человека.

© Валерий Слуцкий. Перевод, вступление, 2024
Перевод выполнен по изданию Серия японской классической литературы. Собрание старых и новых песен Японии [Nihon Koten Bungaku Taikei: Kokin Wakasv . Iwanami Shoten, 1958].
1. Александр Владимирович Вовин (1961—2022) — советско-американский
лингвист и филолог. Специализировался на японской исторической лингвистике (с упором на этимологию, морфологию и фонологию), а также на
японской филологии периода Нара (710—792) и, в меньшей степени, периода Хэйан (792—1192). Доктор филологических наук. Наиболее важными
работами Вовина были 20-томный академический перевод Манъёсю и двухтомная грамматика древнего западнояпонского языка; помимо этого он занимался дешифровкой древних надписей, в том числе с языков, известных
только в китайской транскрипции, составил Этимологический словарь
японо-рюкюских языков.

В отличие от научного у поэзии свой “исследовательский аппарат”, опирающийся на общность человечности поверх временной, ментальной, языковой и прочей дистанцированности.
Сохранение канона танка (словесный минимализм, 7—12 слов в пятистрочном пространстве) позволило передать экзистенциальную самость
слов, многозначность навеянных ими образов. Богатую омонимичность
японского языка, невыразимую средствами русского словаря, я попытался
восполнить, используя вариативность смысловых сочетаний. Силлабическому строю танка (слоговой симметрии) предпочел верлибр, организованный варьируемым трехдольником, более органичным для восприятия.
Мое возвращение к японской поэзии я выразил в стихах, какими и завершу предварение к публикации.

[ 67 ]
ИЛ 9/2024

Как вовремя они в моей беде
Вернулись, именуемые танкой,
Томящие загадочностью: где
Источник их, столь трепетных огранкой?
Покой и скорбь, мираж разлук и встреч,
Что видятся в осеннем иль весеннем,
Не встречным чувством призваны увлечь,
Но сущностью, мерцающей двоеньем.
Любовь и расставанье, белизна
Под снегом трав, друг в друге зрясь, едины.
Цветы зимы на ветке, нет — весна
Ее белит, как голову — седины.
Так лодку отдаляет всплеск весла
К надежде возвращенья раньше-позже,
Какой двоясь покинутость светла,
Как рукава на одиноком ложе.

Песни весны
Песня императрицы
Все еще снег
Но весна
Соловья замерзшие песни
Словно слезы
Оттают

Из свитков антологии “Кокинсю”

Жизнь призрачна, а призрачность жива
Ей чаемым. Кружащая на склонах
Печалью опадания листва
Наводит грусть на мир вечнозеленых...

Неизвестный автор
[ 68 ]
ИЛ 9/2024

На ветку
Где запел
О весне
Соловей
Падает снег

Сосей Хоси
Хлопья снега
На ветке
Соловью
Поющему о весне
Показались цветами

Неизвестный автор
Сердцу
Жаждущему весны
Показался цветами
Снег
На дальних горах

Бунъя Ясухидэ
Я в лучах
Весеннего солнца
Печален
Мою голову
Покрывает снег

Небо, ветер, звезды и стихи

Ки-но Цурраюки
В деревнях
Где еще не раскрылись цветы
Облетели
Снежные
Лепестки

Минамото Масадзуми
В полыньях
На теплом ветру
Белые волны

Не цветы ли
Весны

Ки-но Томонори

[ 69 ]
ИЛ 9/2024

Ветер
Впитавший
Запах цветов
Поторопи
Медлящего соловья

Оэ-но Тисато
Если б не голос
В долине
Поющего
Соловья
Кто бы узнал весну

Песня императора Нина
Для тебя
Собираю первые травы
На мои рукава
Падает
Снег

Неизвестный автор

Песни зимы
Хафурибэ Наринага
Зима
На лесной поляне в горах
Падают листья
Даже вечнозеленые сосны
На вершине печальны

Из свитков антологии “Кокинсю”

Если бы запах цветов
Рукава сохранили
Весна
Ты осталась бы
Неотлучно при мне

Сагами Корэнори
[ 70 ]
ИЛ 9/2024

Снегопад
В деревнях Ёсино
Белизной
Напомнил
Предутренний месяц

Песни разлуки

Ки-но Тосисада
Не свидимся вновь
На Горе Возвращений
Если ты вознесся весенней дымкой
Все равно
Не перестану ждать

Песни любви

Неизвестный автор
Не тебе
О моей любви
Говорю
Одному
Белотканному изголовью

Фудзивара Катиоу

Небо, ветер, звезды и стихи

Отдаляется лодка
Нет следа
На белых волнах
Ветер
Мой вестник

Ки-но Томонори
Годы пройдут
Как снег
Любовь не растает
На одиноком ложе
Рукава кимоно холодны

Неизвестный автор
Если бы лжи
Не было на земле
Как прекрасно было бы
Слушать
Ласковые слова

[ 71 ]
ИЛ 9/2024

Песни скорби

Оэ-но Тисато
На осеннем ветру
Кружатся
Облетевшие листья
Погляди
Призрачна жизнь

Из шестистиший (сэдока)

Ки-но Цураюки

Из свитков антологии “Кокинсю”

Над тобою зонт
Что напомнил гору Микаса,
Где уже угасает осень
И огонь кленовой листвы
Шелестит
Под моросящим дождем

Сюй Чжимо
[ 72 ]
ИЛ 9/2024

Стихи

Небо, ветер, звезды и стихи

Перевод с китайского и вступление Виктории Жуковой

Сюй Чжимо (1896—1931), настоящее имя Сюй Чжансюй, уроженец уезда
Хайнин провинции Чжэцзян. В 1918—1922 годах проходил обучение в
Америке, а затем в Великобритании, где и выбрал себе псевдоним Чжимо.
Юноша отправился за границу, чтобы изучать банковское дело, однако, переступив порог Кембриджского университета, всерьез увлекся литературой, в частности творчеством английских поэтов-романтиков (Байрон,
Шелли). В этот период Сюй Чжимо запоем читает, изучает идеи западных
философов (Рассел, Карлейль), начинает писать стихи.
В 1921 году произошла важная для поэта встреча с дочерью китайского дипломата, юной Линь Хуэйинь. Воспылав чувством к талантливой и красивой девушке, Сюй Чжимо развелся со своей первой женой Чжан Юи, их
брак был заключен без взаимной любви, по сговору родителей. Но Линь
Хуэйинь внезапно приняла решение вернуться с отцом в Китай и уехала, не
попрощавшись с поэтом. Знакомство с Линь Хуэйинь оказало большое
влияние на творчество Сюй Чжимо. Позднее он утверждал, что все стихи,
написанные им до этой знаковой встречи, не имели ничего общего с поэзией. Сюй Чжимо посвятил своей возлюбленной целый ряд произведений, в
том числе и стихотворение “Случайная встреча”.
Сюй Чжимо был знаком с индийским писателем, поэтом, общественным
деятелем Рабиндранатом Тагором. В 1924 году Сюй Чжимо сопровождал
Рабиндраната Тагора во время его визита в Китай, он посетил с Тагором
Японию, где, влюбившись в японскую девушку, написал посвященный ей

© Виктория Жукова. Перевод, вступление, 2024

1. “Сайонара” в переводе с японского означает “до свидания”.

[ 73 ]
ИЛ 9/2024

Сюй Чжимо. Стихи

поэтический цикл “Сайонара”1, поначалу включавший восемнадцать стихотворений. Позднее Сюй Чжимо сохранил лишь одно, последнее, стихотворение, которое, как он считал, превзошло все другие произведения этого
цикла. В том же 1924 году поэт принимает приглашение китайского философа и литератора Ху Ши и становится преподавателем в Пекинском университете, где ведет курс “Практика перевода с английского на китайский
язык”, “Английская поэзия” и другие дисциплины.
В 1926 году Сюй Чжимо женился на художнице Лу Сяомань, в том же году он вместе с литературоведом и педагогом Вэнь Идо, а также другими литераторами создает поэтическую группу “Новолуние”, и уже в 1927 году члены
этой группы начинают выпускать литературный журнал под тем же названием — “Новолуние”. Название было выбрано не случайно — в честь сборника стихов Р. Тагора. Поэты “Новолуния” стремились сочетать в своем творчестве национальные традиции с художественными достижениями западной
культуры и ставили перед собой цель создать новые стихотворные формы на
базе англо-американской поэзии. Форма, считали они, — это “золотая оправа” стихотворения, способная сделать произведение более ярким и выразительным.
В 1928 году, возвращаясь домой после путешествия по Европе, Сюй
Чжимо вновь посещает Кембриджский университет, где когда-то учился.
Гуляя по красивому кампусу, поэт вспоминает счастливое и беззаботное
время учебы, и через несколько месяцев появляется его знаменитое стихотворение “Прощание с Кембриджем”.
Сюй Чжимо, жизнь которого была нацелена на поиски “чистого идеала”,
на родине часто называют романтиком и даже китайским Шелли. Жена поэта
Лу Сяомань в своих воспоминаниях рассказывает, что неожиданная смерть
Перси Биши Шелли потрясла Сюй Чжимо — английский поэт погиб в возрасте двадцати девяти лет, его парусник утонул во время шторма, разыгравшегося в Лигурийском море. Сюй Чжимо много раз говорил, что хотел бы умереть
так же неожиданно, чтобы потомки сокрушались о его преждевременной кончине. По иронии судьбы так и случилось. 19 ноября 1931 года Сюй Чжимо на
почтовом самолете отправился в Бэйпин (прежнее название Пекина) на лекцию Линь Хуэйинь о китайской архитектуре. В провинции Шаньдун из-за
сильного тумана пилот не справился с управлением, и самолет врезался в
склон горы. Все находящиеся на борту, включая поэта, погибли.
После смерти Сюй Чжимо “Новолуние” просуществовало лишь до 1933
года. И все же созданная Сюй Чжимо поэтическая группа внесла значительный вклад в развитие новой поэзии. Члены группы, разработавшие правила написания “нового регулярного стиха”, утверждали, что стихотворение
должно быть в первую очередь гармоничным, и сформулировали “три эстетических принципа” создания поэтического произведения: музыкальная
красота (наличие рифмы, четкого ритма; благозвучность), изобразительная

[ 74 ]
ИЛ 9/2024

красота (использование тропов и стилистических фигур, яркость образов)
и красота построения (фиксированное и равновеликое количество слогов в
строках, продуманность композиции). Поэты “Новолуния” переняли у западных поэтов и многообразие типов рифмовки.
Наследие Сюй Чжимо, яркого представителя “Новолуния”, занимавшегося литературной деятельностью в течение девяти лет, включает в себя двести тридцать четыре стихотворения, большая часть из них была опубликована в сборниках “Стихи Чжимо” (1924), “Флорентийская ночь” (1927), “Тигр”
(1931) и в сборнике “Скитания в облаках” (1932), изданном после смерти поэта. В 1969 году сборник “Скитания в облаках” был переиздан, туда вошли и
все стихотворения поэта, не опубликованные при его жизни. Перу Сюй Чжимо принадлежат также несколько книг прозы — “Опавшие листья” (1925),
“Осень” (1929) и др. После смерти Сюй Чжимо в Китае вышло пятитомное собрание сочинений поэта, дополненное статьями о его творчестве.
О поэзии Сюй Чжимо в Китае написано немало. Одни исследователи,
такие как Чэнь Мэнцзя, ученик Сюй Чжимо и Вэнь Идо, восхищались светлой лирикой поэта. Другие, например поэт Пу Фэн, считали, что Сюй Чжимо слишком увлекался идеальной формой. Были и такие критики, которые
обвиняли поэта в раболепстве перед иностранцами, укоряя его в чрезмерном восхищении Западом — “как будто на Западе луна круглее, чем в Китае”. Однако Чжу Цзыцин, поэт и ученый, известный китайский писатель,
утверждал, что из всех китайских поэтов периода создания новой литературы в первую очередь следует назвать именно Сюй Чжимо и Го Можо.
С течением времени, после смягчения политической обстановки и изменений в духовной жизни китайского общества, стало появляться все
больше объективных оценок творчества поэта.
Л. Е. Черкасский, выдающийся российский исследователь китайской
литературы, теоретик и мастер перевода, посвятил творчеству Сюй Чжимо
монографию, которую назвал “Сюй Чжимо: полеты во сне и наяву”. К сожалению, эта работа не издавалась ни в России, ни в Израиле, куда эмигрировал ученый, и стала известна лишь благодаря переводу на китайский
язык, выполненному Сун Шаосяном, профессором Тайшаньского института.

Небо, ветер, звезды и стихи

Прощание с Кембриджем
Безмолвно с Кембриджем прощаюсь,
как по приезде, так же тих,
и тучам западным признаюсь,
что больше не увижу их.
Невестами речные ивы
в вечернем золоте стоят,
огни на гребнях волн игривых,
мерцая, сердце бередят.

Речная зелень в толще ила
трясет косматой головой.
Ах, если б в Кеме1 можно было
и мне стать водною травой!
Не ключ под вязами искрится —
дуги небесной мост витой,
блестя меж трав, ее частицы
осели радужной мечтой.

[ 75 ]
ИЛ 9/2024

К мечте шестом путь направляя,
я прямо в дебри поверну
и, в лодку звёзды собирая,
в их свете песню затяну.
Нет, не нарушу напеваньем
союз разлуки с тишиной;
повсюду смолкнет стрекотанье,
молчит сегодня Кембридж мой!
Я тихо с Кембриджем прощаюсь,
все словно замерло кругом;
и, с каждой тучкой расставаясь,
машу ей с грустью рукавом.

Сайонара
(посвящается японской девушке)
Ах, сколько нежности поклон ее таит!
Хрупка, как лотос, нетерпящий холодов.
“Счастливо вам! Счастливо...” — и молчит.
Печалью веет от прощальных слов.
Сайонара!

Я облаком небесным на лету
к волне морской вдруг тенью припаду.
О море, ты сближенью не дивись,

1. Кем — река в Кембридже, благодаря которой город получил свое название: “мост через Кем”. (Прим. перев.)

Сюй Чжимо. Стихи

Случайная встреча

тем более от счастья не светись —
в мгновенье ока снова пропаду.

[ 76 ]
ИЛ 9/2024

Мы встретились на море в час ночной,
а после вновь пошли своей тропой.
Запомнишь — я порадуюсь тогда,
а лучше, чтоб забылся навсегда
тот свет, что излучали мы с тобой.

Радость быть снегом
Ах, если б только я снежинкой белой был,
меж небом и землей, кружась легко, парил,
я понял бы тогда, куда мне курс держать:
летать, летать, летать, летать, летать, летать,
свой путь земной тотчас сумел бы я узнать.
Я б не спускался с круч в промозглый мрак лощин,
не падал бы с высот в печальный хлад низин,
на улицах пустых не стал бы унывать,
летать, летать, летать, летать, летать, летать.
“Глядите, вот мой путь!” — сумел бы я сказать.
Я смог бы в небесах с изяществом кружить,
пристанище найти, где стал бы тихо жить,
и начал бы в саду Ее с надеждой ждать,
летать, летать, летать, летать, летать, летать,
тончайший шлейф духов из алых слив вдыхать!
Тогда, благодаря воздушности своей,
от радости искрясь, я б устремился к Ней,
чтоб на Ее груди, как в волнах, утопать,
сгорать, сгорать, сгорать, сгорать, сгорать, сгорать
и прямо в сердце к Ней, растаяв, проникать.

Небо, ветер, звезды и стихи

И да и нет
Листья на деревьях причитали:
“Эх, былой свой вид мы потеряли:
жухлые повисли, как тряпицы,
так и норовят края скрутиться!”
“Верно!” — вдруг все эхом огласилось,
это мое сердце согласилось.
От ветров из западного края
так же блекло сердце, увядая.

Звёзды, друг за другом загораясь
и на крону дерева взбираясь,
“Видите? — шептали и дивились. —
Разве листья как-то изменились?”
“Гляньте же, скорее, это чудо!” —
вновь раздался глас из ниоткуда.
“Ведь листва прекрасною осталась?” —
в речи звезд душа моя вмешалась.

[ 77 ]
ИЛ 9/2024

Конец весны
День назад в кувшине рдели ветки персика в цветах,
словно девушки с улыбкой на кокетливых устах.
А сегодня вдруг поникли, стала жизнь им не мила,
головою вниз повисли красно-белые тела.
За окном дожди и ветры о конце весны твердят,
будто траурный оркестр, в темноте ночи гудят:
“Твой букет в кувшине жизни тоже поменял свой вид,
кто же этих тел прекрасных погребенье совершит?”

Широкое море
Мне простор не нужен над широким морем,
нет охоты змея ввысь скорей пустить,
чтоб лихие ветры родом отовсюду
просто для забавы в небесах дразнить.
Мне одна минута
и немного света
да полоска неба
счастье принесут.

Иволга
Яркий цвет меж веток взоры приковал.
“Иволга! Глядите!” — кто-то прокричал.
Маленькая птица, хвостик, как стрела,

Сюй Чжимо. Стихи

Как ребенок, лягу на окно в потемках
в час, когда вдруг зори запад всколыхнут,
чтоб полюбоваться узкой лентой неба
и нетленным светом шестьдесят секунд.

хоть не спела песню, звук не издала,
озарила светом дебри без труда,
как весна, как пламень, словно доброта.

[ 78 ]
ИЛ 9/2024

Мы, на ветви глядя, стали песню ждать
в страхе шелохнуться, птицу испугать.
Но крылами птица сделала вдруг взмах
и, раздвинув дебри, скрылась в облаках.
Улетела птица, сгинув без следа,
как весна, как пламень, словно доброта.

Си Чуань

Стихи

Небо, ветер, звезды и стихи

Перевод с китайского и вступление Ивана Алексеева

Строго говоря, имя Си Чуаня (псевдоним Лю Цзюня; р. 1963) уже не является для русскоязычного читателя новым — в том числе и для читателя “Иностранной литературы”. Еще в 2017 году его текст был включен в подборку
Ю. А. Дрейзис “Из современной китайской поэзии”, и нынешняя выборка
стихотворений уже призвана, скорее, укрепить его позиции в России. Впрочем, такое положение дел вовсе не отменяет того факта, что до отечественных литературных кругов поэт добрался все же с опозданием — пускай и не

© X Ī Chu Ā n, 2014, 2019, 2023
© Иван Алексеев. Перевод, вступление, 2024
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

Теперь же от общих (хотя и нужных) слов можно перейти к конкретике и коротко обрисовать контуры стиля Си Чуаня. Под пресловутой “зрелостью”, к
которой поэт пришел в 90-е годы, следует понимать, прежде всего, отход от
“моносубъектной” парадигмы письма. Если прежде произведения автора
строились в соответствии с неким усредненным лирическим каноном, то теперь его стержневой темой станет обретение “самости” и постоянная смена
повествовательных масок. Самым простейший ход здесь — рассказ от “чужого” лица, например — глазами медведя. Но реальное внутреннее состояние Си Чуаня гораздо сложнее, о чем и был написан во многих отношениях
программный текст “Не нужно посягать на мою сложность”. В нем поэт нарочно помещает содержание в неудобочитаемую форму, и цель такой “провокации” — символически воспроизвести центральный посыл стихотворения. Коротко его можно изложить следующим образом: каким бы
непривычным ни был новый встреченный феномен (неважно, человек или
предмет), он все еще выполняет свою главную функцию, а именно — свидетельствует о существовании в мире “иного”. “Иного” опыта, “иного” голоса. Хочется верить, что и отечественный читатель сможет отнестись к новому имени с тем же пониманием и интересом. В последующих же текстах
поэт еще не раз будет обращаться к “сложности” каждого отдельно взятого

[ 79 ]
ИЛ 9/2024

Си Чуань. Стихи

критичным. На территории Поднебесной Си Чуаня “открыла” эпоха 80-х годов, когда сам он еще был студентом Пекинского университета. Тесно общаясь как со старшими товарищами, так и с ровесниками единомышленниками, он тем не менее едва ли не с самого начала настаивал на независимости
своих художественных практик. Подлинной же “писательской зрелости”, по
его собственным словам, он достиг лишь в 90-е (с этим, в частности, связана нижняя граница выборки текстов в настоящей публикации). Вероятно,
именно обретение собственного неповторимого почерка позволило ему получить главную литературную награду КНР, премию Лу Синя (2001), и прочно обосноваться в числе самых востребованных современных поэтов Китая.
Сочинения Си Чуаня и по сей день регулярно отмечаются многочисленными
регалиями, в том числе и на международной арене — только 2018 год принес ему Шведскую поэтическую премию “Цикада” и Токийскую поэтическую премию. Иными словами, полагающимися статусу “формальностями”
автор обзавелся уже очень давно и сегодня по праву пользуется всеми производными от них благами — от регулярных переизданий “избранного” до
почетной должности приглашенного профессора при Международном писательском центре Пекинского педагогического университета (куда из прозаиков вместе с ним входят, например, нобелевские лауреаты Мо Янь и Юй
Хуа, чьи произведения чрезвычайно популярны на родине и за рубежом).
Наконец, помимо всего перечисленного, поэт продолжает активно писать — совсем скоро должна увидеть свет его очередная поэма, или, если
быть точнее, “длинное стихотворение”. И как любой “подлинный” творец,
пишущий прежде всего исходя из внутренней потребности, вряд ли на этом
он успокоится.

[ 80 ]

Небо, ветер, звезды и стихи

ИЛ 9/2024

субъекта, вновь и вновь сомневаясь, а есть ли вообще граница “врожденного” и “приобретенного” в человеке. Его наиболее радикальные замечания
как бы намекают: “ты” это всегда лишь замученное до неузнаваемости “я”.
И рефлексирующее сознание в потрясении признает эту внезапную догадку небезосновательной. Ведь любая “другая” поэтическая традиция, выступая в качестве донора, всегда призвана освежить выразительную систему
принимающей культуры. Китай здесь не исключение. Безусловно, не все
особенности оригинала были сохранены в данном переводе — основной
задачей здесь было сделать текст максимально “читаемым”, что привело,
например, к трансформации многих повторов (уместных на китайском, но
обременительных в русском) и компенсации внутреннего (“семантического”) ритма лексическим разнообразием. Но чему действительно можно поучиться у Си Чуаня, так это оркестровке мысли и развитию поэтического сюжета — здесь автор практически с безошибочной точностью размечает
нарративные блоки и бесстрашно сталкивает внешне чуждые образы. Поэт
как будто бы позволяет во время написания очередного стихотворения своим “множественным личностям” на время выйти из-под диктата, чтобы поучаствовать в коллективном труде. Однако в конце всегда наступает фаза
“собирания”, и анархия постмодерна всякий раз обнаруживает, что ей снова “попользовались” во благо полифонии творения. Как об этом бы мог сказать Лев Рубинштейн: все области жизни рано или поздно должны быть освоены художником.
“Эстетическая всеядность” отличает Си Чуаня и в жизни — в личном
общении он с нескрываемым любопытством вбирает в себя опыт из самых
разных областей искусства и очень легко относится к любым экспериментальным формам. Так, например, он искреннее рассчитывает, что знаменитые переложения Ахматовой из Цюй Юаня будут однажды “обратно переведены” на китайский. К сожалению, в памятный год китайской
литературы в РФ неотложные дела удержали его от приезда в Россию, так
что остается лишь надеяться, что настоящая подборка послужит гарантом
лучшей узнаваемости автора, а следом состоится публикация полноценного сборника поэта. И вот тогда для взаимной любви и последующего визита автора будут созданы все условия.

так говорил гималайский медведь
все ушли, все улеглось, до чего ж хорошо.
успокоившись, мир становится шире, до чего ж
хорошо.
из расширившегося мира — я беру свой покой.
позвонки ветра, восьмипалые облака — все подустали.
моей спине очень хочется где-нибудь прикорнуть.
но прежде чем лечь,

нужно чем-то полакомиться —
если б я был таким, каким меня изображают в книжках
с картинками,
мне бы полагался бочонок меда,
[ 81 ]
но оно и понятно — что эти авторы могут знать обо
ИЛ 9/2024
мне.
1998

не нужно посягать на мою сложность
не следует посягать на нее ни слева, ни справа; не
следует посягать ни во имя моего блага, ни во имя
даже еще большего моего блага.
от посягательств я завоплю как от боли — и вот это уже
будет к добру.
стоит тебе посягнуть на сложность цветка, как он тут
же завянет; стоит тебе посягнуть на сложность
надгробия — например, взять и умыкнуть что-то с
надгробия, и ты сразу рухнешь в могилу.
я могу казаться простым, но в действительности — я
чертовски сложен, как и тельце москита во много
раз сложнее суперкомпьютера “Deep Blue”1.
слон осознает, что он слон, и не подвергает сомнению
сложность москита, потому он и вынужден слушать
нелепые байки того, кто жужжит в его ухе.
но ведь и самый отвратительный гнус тоже сложен,
как и интеллектуал, оттого его обособленность и
неповторимость — мнимая или подлинная — уже
сама по себе в достаточной мере сложна.

1. Шахматный суперкомпьютер, разработанный компанией IBM и получивший широкую известность после того, как 11 мая 1997 г. выиграл матч
из шести партий у чемпиона мира Гарри Каспарова. (Здесь и далее — прим.
перев.)

Си Чуань. Стихи

пусть жизнь москита и коротка, но он все же часть
природы, а если ты вдруг попробуешь от него
избавиться, то тем самым покусишься на авторитет
самой природы. — валяй, на здоровье.

отстаивая свою сложность, природа тем самым
поддерживает свой авторитет — вот и я поступаю
точно так же.

[ 82 ]
ИЛ 9/2024

так что не выдергивайте мои перья, не меняйте мой
календарь, не рвите мои дневники.
я появился на свет в революционный 1963 год. не
нужно воспринимать меня как идиота, который
только и знает, что твердит “нет”. в 1980 году я по
чистой случайности разминулся со смертью. и не
нужно воспринимать меня как идиота, который
просто не научился говорить “нет”.
и не нужно представлять меня как героя;
не нужно думать, словно герои всегда стоят на стороне
того, кто на что-нибудь посягает, или наоборот,
что посягают всегда исключительно на героев; и
не нужно думать, что все герои просты, ведь даже
самый простой в миру человек — сложен.
когда тебе захочется чего-то реального, я дам тебе
вымысел; когда же тебе захочется чего-то
виртуального и эфемерного — я пригвозжу твои
ступни к земле.
в 1992 году во мне уже был не один человек, а целых
пять: я-издевающийся, я-сомневающийся, янеуверенный, я-смеющийся, а еще я-судоходец в
ледяных водах реки-истории.
поэтому к 2011му я окончательно уверился, что люди,
делящие мир на черное и белое, просто глупы.

Небо, ветер, звезды и стихи

даже черно-белый фотоаппарат допускает оттенки
серого, что же тогда говорить обо мне, который
улавливает сотни и сотни тысяч цветов осени.
когда петух не кричит — кукарекаю я.
не нужно представлять меня как петуха; и тем более не
нужно думать, что, отняв у меня сложность, вы
отнимите сложность и у петуха. ради сохранения
сложности петуха — не посягайте и на мою.
я сложен, поскольку сложны все птицы и звери.

да, я сложен, однако сейчас я утомился, так что на
время замолкну, но, даже замолкнув, я все равно
сложен. сей стих — до сих.
20 декабря 2011
Мумбай

[ 83 ]
ИЛ 9/2024

прислушиваюсь к себе
прислушаюсь к голосам тела
звукам желудка, звукам кишечника
звуки сосудов вроде никак не расслышать и все же это
возможно.
если слушать очень старательно, стук сердца всегда
различим
внутри себя слышу голос ребенка
это я сам младенец?
это я был младенцем?
старик внутри моего тела смеется
в тишине небо становится шире
ветер продолжает шуметь в моем теле
крестьянин, согнувший спину под ветром,
воспроизводит мою сутулость
звук моих шагов переходит другому идущему
слышу голос моря
но может быть море внутри меня
узнавая себя я изобретаю себя
изобретая себя я изобретаю тебя
10 декабря 2017

глупость звучит так: “я хочу стать собой” — столько лет
я это слышал и только сейчас осознал:
ты вряд ли когда-нибудь станешь собой, куда
вероятней — ты станешь сотней тысяч других.
все птицы умеют летать, но нет ни одной обезьяны,
умеющей играть на рояле.
твой замечательный ум узнает себя в других людях,

Си Чуань. Стихи

глупость

в глуши Враждующих царств1, во дворцах Танской
империи2.

[ 84 ]
ИЛ 9/2024

столько людей ушли безвозвратно, а сколькие стали
собой?
впрочем, еще остается надежда стать кем-то, уже
некогда бывшим:
к примеру, Лэй Фэном3,
или если не им, то его соратником,
или если не им, то его командиром,
или если не им, то тем, кого он превозносил или
ненавидел,
или если не им, то тем, кому он помогал,
или если не им, то тем, о ком он прочитал,
или если не им, то тем, кто его обижал,
или если не им, то тем, кто его издали видел,
или если не им, то тем, с кем он разминулся,
или если не им, то тем, кого растрогали его поступки,
или если не им, то тем, кто усомнился в его делах,
или если не им, то тем, кто о нем никогда не слыхал,
к примеру — позднецинским щеголем4
или тогдашним патриотом, или его протеже,
или же кем-то из его родственников, или его идолов —
теми в недрах истории, чьи лица тебе сейчас даже
трудно представить.
столько людей ушли безвозвратно, а ты все еще
хочешь стать самим собой.
натирая до блеска перл твоей мудрости, я восхищаюсь
твоей решимостью,
чтобы потом прочесть тебе это стихотворение.

Небо, ветер, звезды и стихи

3 марта 2020

1. Эпоха воюющих царств — период китайской истории с 476/403 по 221 г.
до н. э.
2. Империя Тан — период истории Китая с 618 по 907 г.
3. Лэй Фэн (1940—1962) — сирота, воспитанный Народно-освободительной
армией Китая. После смерти был “канонизирован” в официальном политическом дискурсе как образец бескорыстия, самопожертвования и верности коммунистическим идеалам.
4. Поздняя империя Цин — период истории Китая, пришедшийся на конец
XIX — начало XX вв.

Нареш Саксена
[ 85 ]
ИЛ 9/2024

Стихи
Перевод с хинди и вступление Прагати Типнис

Нареш Саксена (р. 1939), инженер-строитель по образованию, писал стихи
всю свою жизнь, но первая его книга увидела свет, лишь когда он вышел на
пенсию. С тех пор у него вышло три сборника, стихотворения из которых
сейчас включены в учебную программу школ и многих университетов
Индии. Нареш Саксена — обладатель множества престижных наград в
сфере литературы и киноиндустрии.
Эта подборка — из сборника 2024 года “Пусть останется еще одно
дерево”. Стихотворение, давшее название сборнику, стало манифестом
защитников окружающей среды. Оно распространяется по всей Индии в
виде открыток, оно записано на стене в одной из крупных школ города
Дехрадун; плакаты со строками этого стихотворения висят в крематориях
Дехрадуна и Дели. Говорят, что оно побудило жителей штатов Раджастан,
Пенджаб, Мадхья-Прадеш массово высаживать деревья.

© Naresh Saxena, 2024
© Прагати Типнис. Перевод, вступление, 2024
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

[ 86 ]
ИЛ 9/2024

Поэзия есть искусство сказать максимум, используя
минимум слов. Поэзия — не развлечение и не роскошь. Поэзия должна быть проста, как народная
песня, и мелодична, как музыка... Поэзия помогает
в трудную минуту. Увы, мы живем во времена
ненависти. Я бы хотел создать такую песнь любви,
чтобы насилие и жестокость обратились в понимание и сострадание. Такое стихотворение, которое
сделало бы нас простодушными, спокойными
и нежными, как дети, исполненные любопытства и
любви.

Термиты
Термиты не умеют читать.
Они заглатывают всю книгу.

Вода
Текущая вода
оставила след на камнях.
Но вот что странно:
камни на воде
следов не оставляют.

Перемена
В пустующий особняк
Никто не заходил.
Но поднялся сильный ветер,
Он ворвался в комнаты и втащил за собой
Сухие листья, солому, обрывки бумаги,
И особняк ожил, наполнившись странной свежестью.

Небо, ветер, звезды и стихи

Падение
<...>

Падай, как падает снег на вершины,
С которых реки текут.
Падай, как глоток воды в измученное жаждой горло.
Падай, как струя в пустой сосуд, наполняя его
музыкой.
Падай слезинкой чьей-то печали.

Падай осенним листом, освобождая место будущим
почкам,
Как поется в известной песне:
“Где не падают листья, там весны не бывает”.
[ 87 ]
Падай, как первый кирпич в фундамент,
ИЛ 9/2024
чтобы дом кому-то построить.
Падай, как поток на лопасть турбины,
Создавая тем самым свет.
Падай, как солнечный луч после дождя,
Расцветая радугой.
И если есть радуга, этот лук Индры,
но если нет для лука стрел,
то сам стань стрелой и вонзись в бесплодную землю,
украшая ее травами и цветами.
Падай дождем на иссохшую почву.
Падай спелым плодом, отдавая семя земле.
Падай!
Выпали волосы,
Выпали зубы,
Падает зрение.
Из памяти то и дело выпадают
имена, даты, города, лица.
Давление падает,
Температура падает,
Гемоглобин падает...
Что ты стоишь, как чучело, Нареш?
Пока совсем не упал,
определись, куда будешь падать:
цель, точное время —
и упади на своего врага:
падай, как молния,
как метеорит,
падай, как гром среди ясного неба...
Падай!

Тот, кто не сам совершал путешествие,
А был лишь средством передвижения для других,
Тот прожил жизнь, как обувь:
Закончилось путешествие —
бросили перед входом в дом.

Нареш Саксена. Стихи

Обувь

Плач цветов
[ 88 ]
ИЛ 9/2024

Цветы продолжают цвести, даже когда их сорвали.
В букете бутон улыбается,
словно не зная, что сорван.
Или мы просто не слышим плача цветов?
Мы не слышим и крика пойманной рыбы,
ведь ее крик идет не из горла.
Глазами мы вообще мало что видим.
У нас перед глазами столько сорванных цветов!
Мы видим только их лица,
мы не слышим их плача.

Пусть останется еще и дерево
В последний путь никто со мною не пойдет,
Одно лишь дерево пойдет,
Расставшись со своими белками-воробьями,
Причем войдет в огонь прежде меня.
“Сколько закажем дерева для погребального костра? —
Спросит распорядитель-шмашане. —
Даже нищему нужно не меньше трехсот килограммов”.
Я пишу в своем завещании:
Сожгите меня в крематории.
Пусть после меня
В мире останутся один сын, одна дочь
И еще одно дерево.

Небо, ветер, звезды и стихи

Стихи
Как птиц полет немыслим без деревьев,
В час испытаний обращаемся к стихам.
Как у погибшего в бою солдата
Под кровью залитой военной формой
Есть фотография его ребенка,
Так кровью истекает и строка.
Как птиц полет немыслим без деревьев...
Какие строки в горький час помогут?
Когда решим подняться на борьбу,
Какие выберем слова?

Голод
Голод сначала съедает мозг,
Потом глаза.

Голод ничего не оставляет.
Голод съедает отношения
С матерью, сестрой, детьми.
Голод особенно любит детей,
Он съедает их в первую очередь,
Он съедает их очень быстро.
И что остается?

[ 89 ]
ИЛ 9/2024

Как люди
Иные деревья — точно как люди:
не дают ни плодов, ни тени,
притягивают зеленью, приманивают,
а подойдешь близко,
обхватывают и высасывают кровь.
И тогда весь лес
становится точно как люди:
никто не придет на помощь.

На карте есть леса, но не деревья.
Есть реки, но не вода.
На карте есть горы, но нет камней.
На карте — страны, а людей нет.
Вы уже поняли, что все мы живем на карте
со всеми нашими штанами и тапочками.
Наша родословная и наши синяки,
наш пульс, давление и температура,
наши мечты и воспоминания — все измерено
и нанесено на карты.
На картах реки, такие чистые и блестящие,
Говорят: а нам здесь нравится.
На картах есть движения и направления,
Есть прошлое и будущее,
И все-все-все цветы. Чего только нет!
Даже лепешки из баджри
И чатни с кориандром и мятой
Попали на карту.
Мы растерянно топчемся в длинной очереди,
волнуемся:
“Братец, как бы не свалиться с карты!”
Самое опасное в картах — масштаб.
Уменьшаешь масштаб —
Горы становятся холмиками,

Нареш Саксена. Стихи

Карты

[ 90 ]
ИЛ 9/2024

Океан становится лужей.
Не то что города — малые страны исчезают.
И никто не винит карты,
Винят глаза.
Немедленно сойдите с карты!
Это не место для гуляния!
Я думаю, когда-нибудь
Какой-нибудь шутник сложит карту
И незаметно исчезнет.

Страна рыб
Рыбы думают,
что раз они страдают без воды,
то и вода без них страдает.
Но когда вытаскивают сеть,
Вода вытекает, рыбы в агонии.
Вода — это страна рыб,
Но рыбы о своей стране
Ничего не знают.

Небо, ветер, звезды и стихи

Во времена ненависти
Сколько листьев у дерева, столько и горестей.
Сколько ветвей и плодов,
Столько прекрасных порывов.
Чем гуще тень, тем беспросветней страдание.
На какую глубину ушли в землю корни,
С той глубины их и выкорчуют.
Чем выше дерево выросло,
Тем больше получит ударов.
Почему семена все равно хотят быть деревьями?
Видимо, деревья, в отличие от людей,
Не передают своим семенам плохих воспоминаний,
А передают лишь память
О фруктах, цветах, ароматах и красках,
О смене времен года, о птицах.
И ограждают свои семена от плохих воспоминаний
о временах ненависти и насилия.
Я поливаю растения и желаю себе мужества
войти в землю, как семечко.

Страх
Цветы вокруг камней учили их цвести.
Но камни продолжали бояться,
Ведь цветы увядали у них на глазах.

[ 91 ]
ИЛ 9/2024

Страх 2
При ветре
облака изменяют свое положение,
но это ничего не меняет:
небо неуклонно темнеет.
Я помню:
в детстве перед домом в проводах
висело черное тело мертвой птицы,
когда дул ветер,
крылья слабо хлопали,
но она никуда не улетала.
Мой страх рос вместе со мной.
Та мертвая черная птица стала небом.

Лик Луны без морщин
Камень, которому миллионы лет, молод.
Пустыня, которой миллионы лет, подвижна,
как младенец.
Лунный лик не имеет морщин.
А у моих ног желтеет трава, увядают цветы,
меня осыпают сухие листья.
Смерть приходит только к живым.
Вспоминаю, как мое лицо испещрили морщины,
И говорю себе:
Я жив.

Сколько цветов на грядке, сколько грядок в саду!
А сколько садов уходит на один флакончик духов,
вам расскажут торговцы цветами.
Цветы ничего не расскажут.

Нареш Саксена. Стихи

Цветы ничего не расскажут

Из поэзии Северной Кореи
[ 92 ]

Перевод с корейского и вступление Валерия Слуцкого

ИЛ 9/2024

К опыту перевода корейской поэзии
В творческую задачу поэта-переводчика входит постоянный поиск новых
решений и возможностей в воссоздании поэтических произведений на
языке, где законы стихосложения не соответствуют языковой природе
оригинала.
В поиске ритмо-моста между двумя столь разнящимися языковыми
системами обойдем ли вниманием возможность услышать в корейском стихе некоторую созвучность свободному паузному трехдольнику?
ынгусылъ кымгусыль хырыныи мур-у-е
кис-ыль чхугимйо нарынын сэ-дыр-а
пхурын ондок-е ккот-пидан-ылъ ккан-дыт
пукке пхийонан чиндаллэ, чиндаллэ-я

Небо, ветер, звезды и стихи

И уже видна переправа Аоми, где
В Пхеньян по зыблющейся воде
Лунный блеск протянул серебряную тропу
Для лодки, единственной на тысячную толпу.

Мелодике оригинала нашелся аналог в ритмическом рисунке строфы,
как бы раскачивающем лодку, передающем волнение реки, волнение толпы,
душевное волнение. Так слова “зыблющейся”, “серебряную”, “тысячную” и
другие имеют по три, а то и по четыре заударных слога, подчеркивающих самостоятельную длительность этих слов. Такой прием, подсказанный далеко
не исчерпанными художественными возможностями паузного трехдольника,
помогает добиться определенного “стереоэффекта”, реальной зримости, выпуклой вещности этих слов. Ритмическая раскованность, интонационная естественность близки мелодике корейской поэзии, свободной от законов силлабо-тонической системы русского стихосложения.
С той же целью выбрана и рифмовка — смежная, то есть естественная,
ненавязчивая, поскольку рифма, как правило, необходимая в русской традиции, в корейской, не считая возможных ассонансных подобий, отсутствует.
Предпочтенные форма и средства, адекватные для восприятия, позволяют решать в переводе задачи художественной выразительности.
Слово “где”, начиная фразу второй строки, но ритмически принадлежа
первой и выделенное однодольной паузой, как бы приподнимается над стро-

© Валерий Слуцкий. Перевод, вступление, 2024

кой, становясь точкой обзора, высоким берегом. Недаром однодольной паузой выделено и слово “видна”, делающее видимой переправу, но не ради нее
самой, а чтобы всю полноту обзора перенести на возвышенность “где”, открывая вдали город, к которому “Переправу минует раньше тела душа”.

[ 93 ]
ИЛ 9/2024

Ли Чхан
Рыбачьи огни
Ослепительно небо рыбацких предместий,
Словно вымытое сияньем созвездий,
Проливающихся золотистой тушью,
Которую волны выплескивают на сушу.
Вдалеке, повторяя размах рокочущего полукруга,
Поплавки рыбачьих огней словно вспыхивают
друг от друга.
Желтые, красные, белые огни вдоль прибрежной
линии —
Белые, желтые, красные, синие...
То ли с богатым уловом приходит лодка рыбачья,
То ли уходит в море, и грезится ей удача?
Встречных путей мерцающее скрещенье,
Где возвращенье словно отплытье, отплытье как
возвращенье.
Приходят или уходят — на покачивающейся лодке
О чем задумались рыбаки, подперев ладонями
подбородки?
Может быть, о тех, кто с нетерпеньем ждет их?
О минувших или предвидящихся заботах?

1937

Возвращение из плена
Словно льющийся аромат хризантем,
Звуки речи родной нынче сладостны тем,

Из поэзии Северной Кореи

И хотя уловами нынешний год отраден,
Денег в карманах у рыбаков разве что на день.
И опять в ночи, словно спорящие с судьбою,
Поплавки рыбачьих огней разбросаны вдоль прибоя.

Кто в мечтах о Пхеньяне много лет томился вдали
И прошел этой ночью пятьдесят мучительных ли.

[ 94 ]
ИЛ 9/2024

И уже видна переправа Аоми, где
В Пхеньян по зыблющейся воде
Лунный блеск протянул серебряную тропу
Для лодки, единственной на тысячную толпу.
Набегают вести, сменить друг друга спеша.
Переправу минует раньше тела душа.
И старик-перевозчик, потерявший горестям счет,
После долгой ночи улыбается на восход.
1945

Ким Хагён
Весна Кореи
О слетающая на берег птица,
Плещущаяся в жемчужной реке,
О багульник, в чей пурпурный шелк рядится
Холм, синеющий вдалеке,
О весна, апрельские небеса,
Когда солнечный блеск слепит глаза.

Небо, ветер, звезды и стихи

Не впервые ты пригласила
К животворному роднику припасть.
Почему же так явственно приливает сила,
Чувство гордости, радость, страсть?
Не стучало сердце мое бодрее.
Я в тебе узнаю весну Кореи.
На Мангёндэ восходит солнце весны
Зарей духовного обновленья.
Солнцем новой истории озарены
Города и селенья.
Заката не ведающие времена
Над тобой восходят, моя страна.
О весна, блещущая в долине,
На горе Пэктусан вижу твои шелка.
Сметены размахом апрельской сини
Дождь и снег, и огненные облака.
И переливается через края
Восторг обновленного бытия.

Стихи из сборников
“Антология ‘Голубая косуля ’”
и “Небо, ветер, звезды и
стихи ”
Перевод с корейского и комментарии Виолетты Ковалевой

Из сборника “Антология ‘Голубая косуля ’”
Сборник “Антология ‘Голубая косуля’” составляют стихи корейских поэтов Пак Могволя, Чо Джихуна и Пак Туджина, в которых
воспевается красота окружающего мира. Поэтов объединили
публикации в одном и том же журнале “Мунджан” (“Литератор”) и красной нитью проходящая через их произведения любовь к природе во всех её проявлениях: от цветения до увядания, от жизни до смерти. Почти все стихотворения были
написаны поэтами до освобождения их родины от оккупационных войск Японии: в одних критических отзывах в главной теме сборника — природе — усматривается попытка авторов уйти
от реальности, а в других критики считают мотив природы символом сопротивления утрате лиризма в поэзии. Сборник стихотворений поэтов впервые был опубликован в 1946 году, после
окончания колониального периода. Название “Антология ‘Голубая косуля’” он получил по заглавию стихотворения Пак Могволя. Голубая косуля в Корее символизировала скорое пробуждение от сна, как “Антология” — пробуждение страны. После
публикации сборника литературный союз трех поэтов стал называться “Школой Голубой косули”.

Пак Могволь
Pak Mok-wol [1915—1978] — поэт, преподаватель, генеральный
секретарь Ассоциации корейских писателей, почетный доктор
литературы университета Ханъян. Обладатель множества на-

© Eulyoo Munhwasa, 1946, 2006
© Виолетта Ковалева. Перевод, комментарии, 2024

[ 95 ]
ИЛ 9/2024

[ 96 ]
ИЛ 9/2024

град. Ассоциация корейских поэтов в 2007 году признала его одним из десяти важнейших деятелей современной поэзии. Автор
сборников стихотворений “Цветы дикого персика” (1955), “Сухие листья Кёнсандо” (1968) и других. Ранние стихи Пак Могволя пропитаны колоритом сельской местности, богатой традициями, и вызывают тоску по ушедшим временам. Его стихи
подобны прекрасным народным песням. От мотива природы
поэзия Пак Могволя перешла к теме природы человека, его
внутреннего мира.

Високосный апрель1
Пыльца сосны разносится по воздуху.
На одинокой горной вершине
год с високосным месяцем длинный.
Когда иволга плачет,
в уединенном доме смотрителя горы
его слепая дочь
к дверному косяку прикладывает ухо и
вслушивается.

Годовые кольца
Девушка, исчезнувшая после того, как были посеяны
семена печали, никогда больше не появится. Год за
годом с заходом солнца на безмолвное дерево
наслаивались тонкие кроваво-красные годовые кольца.
(Девчонка-заноза2, девчонка-заноза, девчонка-заноза).

Небо, ветер, звезды и стихи

Тонкошеий юноша всегда молчит, только его глаза
темнеют, ясные большие глаза. Все больше краснеет

1. Дополнительный месяц в лунно-солнечном календаре для приведения года
в соответствие с годом солнечным; приходится на разные даты григорианского календаря. Високосный год повторяется раз в два-три года. Считается,
что в этот период боги и духи отдыхают от наблюдения за людьми.
2. В оригинале слово “девушка” на кёнсанском диалекте провинции КёнсанПукто, где рос поэт, написано с аффиксом, который на диалекте Кёнсандо
может иметь смысл напускного пренебрежения и использоваться как иронический прием. Первая часть слова звучит в оригинале как “колючка,
шип, заноза”.

годовым кольцом говор, который он не в состоянии
забыть, — дзинь-дзинь-дзинь... — будто бы звенит в ушах.
(Девчонка-заноза, девчонка-заноза, девчонка-заноза).
Теперь юноша вырос. И печали, и годы утекли по
извилисто струящемуся Млечному Пути, но тонкие
кроваво-красные годовые кольца, как прежде, обвивают
застывшее дерево далекой рощи...
(Девчонка-заноза, девчонка-заноза, девчонка-заноза).

[ 97 ]
ИЛ 9/2024

Голубая косуля
Вдалеке стоит храм Чхонунса1,
старое здание с черепичной крышей.
2

Там, на горе Чахасан ,
когда тает весенний снег,
вязы
раскрывают по двенадцать листьев на ветке.
В ясных глазах
голубой косули
плывут
облака.

Меня окружают горы,
велят жить, сея семена,
велят жить, обрабатывая землю.
Велят мне сложить дом у подножия небольшой горы,
вырастить сына, вырастить дочь,
посадить тыквы за глиняным забором и перед ним,
жить как дикий шиповник,
жить как полынь в поле.
Меня окружают горы,
дыхание жизни, подобно убывающей луне, исчезает,
1. В переводе с корейского — Храм голубых облаков.
2. В переводе с корейского — Гора пурпурного заката.

Стихи из сборника “Антология ‘Голубая косуля’”

Меня окружают горы

мне жить велят облаком,
мне жить велят ветром.

[ 98 ]
ИЛ 9/2024

Осенние сумерки
Прохладная тень в конце дня.
К вечеру
на далекую горную тропу среди ольхи
незаметно опускаются сумерки поздней осени.
Со всех концов соевых полей,
поймав осенний ветер, один за другим
вдоль голубой ограды из камня —
гу-гу-гу — вечером голуби.
В день заготовки кимчхи
ужин был поздним.
На узкой тропе через поле
вдали подол белой юбки,
то словно исчезающий, то снова виднеющийся, и —
гу-гу-гу, гу-гу-гу — вечером голуби.

Путник
Преодолев речную переправу,
через поле пшеницы,
как луна через облака,
путник идет.
Единственной веревочкой путь
тянется на юг триста ли.

Небо, ветер, звезды и стихи

В каждой деревне, там, где бродит огненное питье,
горит вечерняя заря,
как луна через облака,
путник идет.

Чо Джихун
Cho Chi-hun [1920—1968] — поэт, прозаик, эссеист, литературный критик, преподаватель, общественный деятель, президент

Ассоциации корейских поэтов. Лауреат премии Ассоциации
свободных писателей [1956]. Автор сборников стихотворений
“Строки травинок” [1952], “Приятное впечатление” [1964] и
др. Чо Джихун пытался постичь тайну жизни через поэзию. Его
стихи во многом основаны на созерцательности, а также на единении природы, традиций шаманизма и дзен-философии. Во
многих произведениях Чо Джихуна ощущается дух буддизма.

[ 99 ]
ИЛ 9/2024

Когда играю на бамбуковой свирели
Когда играю на бамбуковой свирели,
на чердак забравшись,
на дороге из облаков в десять тысяч ли
плачут журавли.
Бережно хранит капли росы
мокрая трава.
Голубой лунный свет
преодолевает горы;
подобно воздуху,
плывущему над верховьем реки,
мою душу переполняют
холодные белые облака.

дождь из лепестков и весенний ветер
глаза туманят слезами.
Прямо передо мной вид на гору Чаха
с дюжиной пиков.
Щиплющие поросль леспедецы
олени тоже плачут.

Осыпающиеся цветы
Стоит ли винить ветер
в том, что осыпаются цветы?

Стихи из сборника “Антология ‘Голубая косуля’”

Когда играю на бамбуковой свирели,
на чердаке притулившись,

За завесой из бус
редкие звезды гаснут одна за другой.

[100]
ИЛ 9/2024

После того, как прокричала кукушка,
далекая гора приблизилась.
Я должен погасить пламя свечи
во время осыпания цветов.
Тени падающих лепестков
тускло светятся в саду,
белая раздвижная дверь1
становится бледно-красной.
Ранимую душу того,
кто заживо погребен,
боюсь, кому-то другому
непросто понять.
В то утро, когда цветы осыпаются,
мне хочется плакать.

Танец буддийской монахини
Из белого тонкого шелка изящно сложенный конус
головного убора —
как крылья бабочки.
Голубоватая постриженная голова
скрыта под тонким убором из шелка-сырца,

Небо, ветер, звезды и стихи

по обеим щекам льющийся свет —
поистине печальная красота.
Ночью на пустой площадке в безмолвии тает свеча,
каждый лист павловнии освещает луна,
небо будто бы выглядит шире от взмахов длинными
рукавами;

1. Имеется в виду раздвижная дверь с деревянным каркасом, оклеенным
плотной белой бумагой.

казалось, повернется, но вот вспорхнула, легко
пролетев по воздуху, обнажив носочки.
Черные зеницы украдкой обращаются к далекому
устремляются к свету одной звезды;

]
небу, [ИЛ101
9/2024

как персиковые цветы,
прекрасные щеки сверкают двумя каплями.
Даже в страданиях мирской жизни
возвышенные душевные муки — свет звезды.
Сгибающиеся, сжимающиеся и снова вытягивающиеся
руки,
как будто олицетворяющие душевное единение
соприкосновением ладоней.
Этой ночью сверчки тоже не спят с одиннадцати
до часу.
Из белого тонкого шелка изящно сложенный конус
головного убора — как крылья бабочки.

Pak Tu-jin [1916—1998] — поэт, преподаватель. Лауреат нескольких премий, среди которых Азиатская премия свободной литературы [1956], Культурная премия Сеула [1962], премия Корейской академии искусств [1976] и других. Автор сборников
стихотворений “Солнце” [1949], “Паук и созвездие” [1962] и
других. Ранние работы Пак Туджина исполнены пессимизма,
проникнуты упадническими настроениями колониального периода. В более поздних стихах поэт обращается к темам единения человека и природы, красоты мира и быстротечности жизни. В некоторых стихотворениях поэта прослеживается
христианское мировоззрение.

Воспевание могилы
Даже на кладбищах растет густой травяной покров, и
округлые могилы не выглядят одинокими.

Стихи из сборника “Антология ‘Голубая косуля’”

Пак Туджин

Во мраке погребения белые кости сияют; даже запах,
исходящий от останков почившего, приятен.

[102]
ИЛ 9/2024

Смерть, которая в своей гибельной сути кажется
познававшему лишь жизнь человеку такой чуждой,
после своего прихода перестает быть скорбной; в
могиле остается только тоска по солнцу, которое
однажды ее ярко осветит.
В заботливо вытканном травяном ковре зацвела сонтрава, а овсянки напевают: “Ппи-и, ппи-и, цюрь, цит!
Цит!” Кости лежат в могилах, согретые весенним
солнечным светом.

Гора Тобон
Прилетающие горные птицы
не щебечут,
уплывающие облака
не возвращаются.
Будто бы отрезанный от мира людей,
сижу один
на горе в осенних сумерках.
Хэй, хэй! Разносится крик,
но мне некого звать,
звук бесполезным эхом
просто возвращается по пустынному ущелью.

Небо, ветер, звезды и стихи

Тень горы долго удлиняется,
красное солнце садится.
Вместе с закатом
приходят звезды и ночь.
Чем дольше я живу, тем больше пустоты в душе,
а любовь приносит только боль.
Ради тебя и теперь
сохраню эту длинную ночь с печалью,

пока ты ее проводишь
в неведомой мне деревне.

Из сборника “Небо, ветер, звезды и стихи”

[103]
ИЛ 9/2024

Юн Донджу
Юн Донджу (Yun Dong-ju, 1917—1945) — поэт, автор “поэзии сопротивления” — движения за независимость Кореи. Был осужден за участие в движении и заключен в тюрьму, где скончался.
Университет Ёнсе при участии нескольких организаций учредил фонд, чьи средства предназначаются для поэтической Премии имени Юн Донджу. Сборник стихотворений “Небо, ветер,
звезды и стихи”, который Юн Донджу составил примерно из
двух десятков стихов, был опубликован посмертно. В настоящее время в сборник включают почти все сохранившиеся в рукописях стихотворения автора. Несколько раз в лирике Юн
Донджу встречается образ снега: то как покрывало, согревающее мерзлую землю, то как символ чистоты, как раскинутый
холст для карты на снегу, как белый хрустящий лист бумаги. Лирические произведения Юн Донджу подобны цветам под снегом. Несмотря на суровые реалии того времени, когда они были написаны, стихи полны жизни, ярких образов, а порой
пронизаны светлой печалью.

Воробьи

“Чик-чирик”, — читают они вслух,
обеими лапками упражняясь в написании.
Даже если весь день учатся писать,
кроме слова “чирик” ничего больше вывести не могут.

Письмо
Сестра!
Этой зимой снова
был сильный снегопад.

Стихи из сборника “Небо, ветер, звезды и стихи”

Осень минула; двор стал белой бумагой,
где воробьи учатся письму.

[104]
ИЛ 9/2024

В белый конверт
должен ли я положить горсть снега
и, не написав ни слова,
не поставив ни единого штампа,
просто отправить его тебе
как можно более чистым?
Говорят, в той стране,
куда ты отправилась, снега нет.

Снег
Прошлой ночью
выпал обильный снег:
на крышах,
на дорожках, на фермах.
Возможно, это одеяло,
что бережет нас от стужи.
Вот почему
он идет только в зимние холода.

Снежная карта

Небо, ветер, звезды и стихи

Утром, с уходом Суни,
снежные хлопья западают мне прямо в безмолвную
душу,
словно печаль,
покрывают карту, которая простирается вдаль
за окном.
В комнате никого нет.
Белые стены и потолок.
В комнате идет снег?
Ты действительно
легко оставляешь всё, словно забытую историю?
Мне есть что сказать.
Даже если я напишу письмо, я не знаю, куда ты
направляешься.
На какую улицу,
в какой город,
под какой кров.
Ты останешься лишь в моем сердце?

Поскольку твои маленькие следы
продолжает укрывать снег, я не могу последовать
за тобой.
Когда снег растает,
[105]
цветы распустятся везде, где ты ступала.
ИЛ 9/2024
Когда буду искать следы по цветам,
двенадцать месяцев в году
в моем сердце будет идти снег.

Собака
Собака
бегает
по снегу,
рисуя цветы.

Та девушка
Яблоко, созревшее раньше всех из цветков, которые
распускались вместе,
упало первым.
Сегодня тоже просто дует осенний ветер.
Упавшее на обочину дороги красное яблоко
поднял проходивший здесь гость.

Я преодолевал дорогу через холм... Мимо меня прошли
трое мальчиков-нищих.
Первый ребенок нес корзину на спине, которая была
полна всякого хлама, вроде: бутылок из-под лимонада,
пустых консервных банок, кусков металла, изношенных
носков без пары.
Второй мальчик тоже.
И третий.
Растрепанные волосы, покрасневшие от стоявших слез
глаза на смоляном лице, потерявшие свой цвет
синеватые губы, рваные лохмотья, изодранные босые
ноги...

1. Подражание стихотворению в прозе И. С. Тургенева “Нищий”.

Стихи из сборника “Небо, ветер, звезды и стихи”

Тургеневский холм 1

[106]
ИЛ 9/2024

О, какая ужасная нищета поглотила этих маленьких
мальчиков!
Мое сердце обуяла жалость.
Я пошарил в кармане. Толстый кошелек, часы, носовой
платок... Все было при мне.
Но мне недостало решимости вынуть и отдать это все
без лишних раздумий. Я только и мог перебирать вещи
рукой.
“Ребята”, — окликнул я их, чтобы дружески обменяться
словечком.
Первый ребенок лишь бросил взгляд назад красными
глазами.
Второй мальчик тоже.
И третий.
И они, тихонько переговариваясь между собой,
казалось, произнеся “тебе не все ли равно”, скрылись за
вершиной холма.
На холме никого не было.
Только опустились сгущавшиеся сумерки.

Яблоко

Небо, ветер, звезды и стихи

Одно яблоко, красное,
отец, мать,
старшая сестра, я — вчетвером —
неочищенное, всё, до самой сердцевины,
съели, разделив.

Барот Байкабулов
[107]
ИЛ 9/2024

Два сонета
Перевод с узбекского Наума Гребнева

Что жизнь моя? Гора среди высот.
Год утечет — гора утратит камень.
Что век мой? Сад, наполненный цветами,
Он по цветку теряет каждый год.
По склону много ручейков течет,
Но пересохнут ручейки с годами,
И от чинары, что шумит ветвями,
По ветке, что ни осень, отпадет.
Но излучает жизнь моя свеченье,
И, может быть, его в себя вберет
Тот свет, что излучает мой народ.
Увянет сад и высохнут теченья,
Но вечен каждого народа свет.
Он не померкнет и за сотни лет.

© Наум Гребнев, наследники. Перевод, 1986

***

[108]
ИЛ 9/2024

Не сетуйте на то, что жизнь кратка,
Она деяньям нашим сообразна,
Коль ты творишь добро, жизнь милосердна,
Что сделал, остается на века.
Жизнь наша наподобье цветника,
Там расцветают розы, но, наверно,
Средь роз чертополох растет усердно
И он живучей роз наверняка.
Жизнь наша не навечно нам дается,
Ее достойно ты сумей прожить,
Не трать ее на все что попадется.
Не вечно роднику из камня бить,
Вино из чаш не бесконечно льется.
Пей осторожней, чтобы не пролить.

Калмыцкие песни
Перевод с калмыцкого Наума Гребнева

Платьице из ситца
В цветочках небольших
Плещется, стремится
По ходу дум моих.

Лопоухая жена
Небо, ветер, звезды и стихи

(шуточная)
На заре встает она
И по дому лазает,
Топит печь весь день сонна
Лопоухая жена,
Гнойноглазая.

© Наум Гребнев, наследники. Перевод, 1986

Есть вода, но холодна,
И весь день чумазая,
Ходит сонная она,
Лопоухая жена,
Гнойноглазая.

[109]
ИЛ 9/2024

Черной сажею она
И золой измазана.
Целый день черным-черна
Лопоухая жена,
Гнойноглазая.
Налила кумыс она.
Не кумыс — зараза.
Неопрятна и грязна
Лопоухая жена,
Гнойноглазая.
Есть овчина лишь одна,
Старая да грязная,
И ее дубит она —
Лопоухая жена,
Гнойноглазая.

Чингисхан

Калмыцкие песни

Что пыли было у него людей
И не было конца его державы.
Зачем же он при мудрости своей
Лил кровь и жег и кончил путь без славы?

Манвел Микоян
[110]
ИЛ 9/2024

Стихи

Небо, ветер, звезды и стихи

Перевод с армянского и вступление Гургена Баренца

Искания и находки Манвела Микояна
Манвел Микоян — один из самых самобытных и интересных современных
армянских поэтов. Получив в Ереване высшее образование, перебрался в
Ванадзор и обосновался в этом третьем по величине городе Армении. Работал в редакциях периодических изданий города. С 1998 года возглавляет газету “Лору марз”, одновременно выполняя обязанности собственного
корреспондента газеты “Азг” в Ванадзоре.
В армянской литературной периодике — в журналах “Гарун”, “Норк”,
“Нарцисс”, газете “Гракан терт” — публикуется с 1982 года. Член Союза
журналистов Армении с 1994 года, Союза писателей Армении — с 2002 года. В 2013 году был избран членом правления, а в 2018 году — членом
президиума СП Армении. С 2009 года является председателем Лорийского
отделения СП Армении.
Стихотворения М. Микояна публиковались на русском, английском, немецком, польском, украинском, персидском языках.
В совершенстве владея всем арсеналом традиционного армянского
стихосложения, М. Микоян отдает явное предпочтение верлибру. Критики
отмечают сложную, подчас нарочито усложненную метафоричность стихов
поэта, однако метафоричность эта зиждется не на стремлении ошеломить,

© Манвел Микоян
© Гурген Баренц. Перевод, вступление, 2024
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

эпатировать читателя, а является особенностью видения мира. Важной поэтической составляющей поэзии М. Микояна является ироническое восприятие противоречивых, абсурдных явлений действительности.
Метафоричность гармонически растворяется в ткани психологических
зарисовок и сатирических наблюдений поэта.
Поэзия Манвела Микояна глубоко социальна, а в ряде своих проявлений — публицистична. Она сопричастна ко всему, что происходит вокруг,
обращена к проблемам, противоречиям, нравственным исканиям, ко всему
широкому спектру чувств и ощущений современного человека. Художественное, языковое мышление поэта удивительным образом объединяет в
себе такие, казалось бы, непримиримые явления и подходы, как стилевые,
семантические и интонационные решения классической, традиционной
поэзии и искания и находки поэтов наших дней.

[111]
ИЛ 9/2024

Шагающие по залатанному ветхому асфальту,
заболев от заштопанной и обветшалой веры,
сегодняшние могикане древнейшего в мире народа
завидуют славе Нерона и в урны надежды бросают.
В той же урне в поисках пищи снуют бездомные
нищие,
проклиная рожденье свое и мечтая о смерти.
На джипах вокруг разъезжают “мужи”
с раздобревшими шеями,
они дополняют собою когорту “мыслителей” местных,
поскольку не брезгуют даже
говорить о возвышенных, но непонятных идеях.
Рядовые маньяки и опытные некроманты,
изобразив на лице добродушие, кротость, смиренье,
но готовые выстричь яйцо
(они всегда успевают руки от крови отмыть,
надушиться лосьоном и на праздничных торжествах
выступить с патриотичной речью).
И раз в четыре года, претендуя на кресло
в парламенте,
партийные лидеры и заурядные крысы,
что бегут взад-вперед в коридорах меж властью
и оппозицией,
соблюдая регламент и своевременно улыбаясь,
погружаются в бездну безликости.
Полурядовые чиновники,
дворцам которых позавидовал бы президент Америки

Манвел Микоян. Стихи

База вторичного сырья

[112]
ИЛ 9/2024

(они швыряют голодной толпе
крохи заплесневевшего “великодушия”
и рассчитывают на вечное поклонение).
Они удачливы в своих усилиях
превратить страну в базу вторичного сырья,
первичное для них — их кресла и роскошные
особняки,
и выросшие в их усадьбах огромные тыквы
и маленькие огурцы...
И время вот так и проходит, и волны несут и несут
к чужим берегам отряды, полки недовольных
(они там выживут и сохранят свою сущность, свой
облик
и даже выстроят церкви).
И, словно эхо, в грядущих веках раздаются
слова молитвы, близкие к отчаянью:
— И не вводи нас, Боже, в искушенье...

Идиллия
Желаний безадресных стая
От меня мою душу уносит,
Превращает в цветистые перья,
И птицу — в бесцветную осень.
На полях наших дней уходящих
Я надежды и грезы рисую,
В небе мирно летящую птицу
Я выкрашиваю в голубую.

Небо, ветер, звезды и стихи

***
Кто эти почки придумал
Для деревьев, корней не имеющих?
Кто затем наделил их корнями,
Чтобы в почках созревших
Синтетические плоды
Были рядом плодами
Божественного Древа Бытия,
И чтоб они ценнее, слаще были
Для идолов — чванливых самозванцев?..
Кто придумал все эти деревья,
Кто придумал лабиринт огромный
Иллюзий наших — вечных, сумасбродных?..

Воспоминание
В чистоте бесконечной
Белокрылого этого снега
Я костер разжигаю
Из ушедшей печали и смеха.

[113]
ИЛ 9/2024

На щеке моей таешь,
Млея в истоме блаженной,
И становишься горькой
Слезинкою сожаленья.

***
Одиночество гложет меня —
И я молчу,
Чтобы жить твоей жизнью —
Незаметной, незаменимой.
Ты напрасно говорила мне,
Что все на свете — суета и ложь.
Конечно, много в этом мире лжи,
Но правды — больше.
Одиночество гложет меня,
Но я молчу,
Я знаю, сейчас оно гложет
Кого-то еще.

***
Белые капельки крови
В глазницах снегов бесконечных,
Крики красок беспечных...
Белые капельки крови.

***
Дорога проходила сквозь меня,
Поскольку она возвращалась,

Манвел Микоян. Стихи

За жизнь непутевую, Боже,
Мне не будет прощенья. И снова
Белые капельки крови
В глазницах снегов бездорожья.

[114]
ИЛ 9/2024

А я удалялся,
Вопреки законам здравомыслия...
И когда преграды упорства
Развеялись пылью
Среди волн моей веры напрасной,
Дорога стала колесить по мне,
Обрушившись всей тяжестью своей...
И сам я тоже стал шагать —
Сперва — по телу своему, затем — дорогой,
И снова вопреки законам здравой мысли,
Поскольку уходя я шел навстречу
Возврату невозможного...
И вновь идет дорога сквозь меня,
И я смакую
Всю суетность своих поползновений
Идти дорогой.

Небо, ветер, звезды и стихи

***
Упругий ком полночного молчанья
разбился вдребезги, как хрупкое стекло,
осколки больно впились в мое тело,
и тихо добираются до вен...
Ком обретает целость, завершенность,
и снова разбивается в куски,
и слышу я, как медленно, но верно
твердеет боль в моих пронзенных венах.
И кровь моя — бесцветная, горячая
течет и остывает в виде шариков,
чтобы затем рассыпаться, исчезнуть.
Я с нетерпеньем жду последней капли,
жду без конца, до самого рассвета.
Вокруг снуют живущие в иллюзиях
прохожие, они не замечают,
что кровь уже ушла из вен моих...
И капля эта, самая последняя,
до самой полночи
из вен моих выбрасывает прочь
бесчисленное множество осколков.
Упругий ком полночного молчанья
разбился вдребезги, как хрупкое стекло,
осколки больно впились в мое тело
и тихо добираются до вен...
И свет и тень срастаются друг с другом,

и тишина холодная хрипит,
и раздаются с неба голоса,
и эхо откликается в ущельях...
В последний раз ЛИЦО твое рисую —
незримое, бесцветное отныне...

[115]
ИЛ 9/2024

***
В узких коридорах памяти
Снуют чьи-то лица, ставшие светом и пеплом.
Они в ночах бессонных мельтешат,
Крадут меня — легко и безмятежно,
Так невесомо, призрачно и хрупко.
И тысячи зеркал колышутся спокойно
и застывают, уловив мой взгляд:
— Господь, своей души и взгляда я касаюсь,
Безмолвный свет я впитываю жадно...
Из зеркала Он смотрит равнодушно,
Не узнает, затем одна слезинка,
Скатившись, застывает на щеке.
И оторвавшись от души моей,
заботливые лица с сожаленьем
в глаза мне смотрят и срезают нити
моих иллюзий...
— Господь, Ты мне оставь одну хотя бы нить,
чтоб я искал себя за гранью одиночества,
где тропинка к надежде — жестокий, суровый обман...

Когда приглушаются
Все мои “упорядоченные” ощущения,
Я со спокойной совестью расщепляю
Минуты, идущие мне навстречу,
И, не найдя для них
Более подходящего места,
Небрежно бросаю их в урну.
Я не слышу криков и воплей,
Не слышу непроизнесенных слов осуждения,
Которые дремлют в моем запутавшемся мозгу
И могут в любую минуту проснуться
И пригвоздить меня к позорному столбу.
Я плаваю, не обращая внимания
На огромные волны,
Даже мутная вода очищается

Манвел Микоян. Стихи

Каждый Божий день

[116]
ИЛ 9/2024

От моих телодвижений,
Очищается настолько,
Что становится пригодной для питья.
А по возвращении
Мои руки уже устают,
И я с трудом доплываю до берега,
До моих “упорядоченных” ощущений.
И вновь в угасающем и оживающем мерцании минут
проступают черты моего лица;
Я снова чувствую,
Как бьется, трепещет каждая клетка моего тела...
Ставшая обычной страсть к разрушенью
Зажигается и исчезает,
И в зеркале я уже ясно вижу
Свой четкий силуэт...
Медленно и осторожно
Я нащупываю пульс Света
И смотрю на исчезающее чудо заката.

Небо, ветер, звезды и стихи

***
Время, мне нечего скрывать от тебя,
Потому что в тебе сконцентрированы
Все потрясения и катаклизмы тысячелетий,
Потому что лишь ты можешь видеть
Ужасную агонию моих надежд и ожиданий,
Которые брызжут живительной пеной
В твое лицо, хотя в действительности
Они тебя только реанимируют.
Тишина наливается тяжестью,
Слова любви и ненависти глохнут,
Я вижу только подвижные губы людей
И мерцающие в их глазах блики.
На мгновение слышится мягкий
И вместе с тем металлический голос:
— Ну как, у вас любовь еще не умерла?
И в следующий миг молчанье тает,
И в нем закипают все звуки и крики,
Отражаются эхом и гаснут вдали.
Время, твои коридоры сужаются,
И с молотом в руках я каждый день разрушаю,
Затвердевшие и отсыревшие стены,
Чтобы спастись от удушения,
Чтобы заполучить свой коридор,

Свое окно, в которое можно увидеть
Мерцающие вдали блики света,
Которые проникают в глубины моей души
И заставляют идти в неизвестность.
Время, мне нечего от тебя скрывать;
Ты являешься той надежной лачугой,
В которой я защищаюсь от молний и от грозы.
И лучшая развязка для меня
Произойдет как раз в лачуге этой,
Когда я сгорю и стану пеплом
Из-за скопившихся во мне зарядов,
Приняв на себя
Неизбежный разряд молнии...
А затем — сильный ливень смоет все следы,
И ты, время, останешься
Чистым и неповторимым...

[117]
ИЛ 9/2024

Земля увлажнена, она с незапамятных времен
Сохранила в себе жестокие и блаженные слезы
Всех тиранов и их рабов,
Всех гениев и “нищих духом”.
Спустя миллионы лет
Земля будет такой же влажной,
И только не потускнеет
Последняя моя слезинка,
Смешавшись с другими “последними”,
Затем, кристаллизовавшись в какой-то точке,
Где будет раскрываться мой цветок
Весною каждой, чтобы за меня
Радоваться бурям и дождям
И вечному, живительному солнцу.

Я — спиленное дерево,
Корни которого расползлись по небу.
Каждую весну
Я пускаю новые побеги,
И дорогие мне люди,
Отрезая мне ветки,
Украшают ими
Святилища своих чувств.
Мне остается только наслаждаться
Блаженством боли.

Манвел Микоян. Стихи

Дерево

[118]
ИЛ 9/2024

Я шагаю по лесу,
Мечтая стать тысячеруким
И обнимать опадающие листья.
Хочу вдыхать тепло
Моих прежних одеяний,
Ведь я же дерево,
Спиленное дерево,
Я босиком шагаю по сугробам,
Иду навстречу весне,
Чтобы своими новыми побегами
Вновь и вновь разукрашивать
Чувства дорогих мне людей
И всегда оставаться при этом
Несовершенным.

***

Небо, ветер, звезды и стихи

Мои грезы
Устроили пир средь росистых
Соцветий подснежников;
Пир — без меня.
Я слышу свой собственный голос,
Который то и дело ударяется
О тонкие стены моего пустого тела,
Металлический звук от которых
Вот уже сколько веков
Никто не пытается поймать.
Кто придумал терпение,
Которое, замкнувшись в своем кругозоре,
Шлифует камень ожиданья внутри нас,
В тот миг, когда гаснут летящие искры,
Пряча краски преображенья
Шорохов света.
От уходящей весны,
От беспечного этого пира
Мне оставьте хотя бы
Одну задушевную песню.

***
Каждое мгновенье твоей жизни
Я воспринимаю, словно вечность.
Все завидуют мне,
Изучают мое лицо, мои глаза
Взглядами, полными яда.

Ищут морщины
И знаки старения,
Но ничего не находят...
Каждое мгновенье твоей жизни
Я воспринимаю, словно вечность,
И никто не знает, что я старше
Любой планеты в космосе.

[119]
ИЛ 9/2024

***
Время видоизменяет
Ощущенья и чувства;
Мимолетные мотыльки
Налетают на свою королеву,
Которая, как это ни удивительно,
Остается живой и здоровой,
Но затвердевшей
И убийственно неколебимой...
Я тебя больше не жду,
Поскольку уже для меня
Иллюзия твоего возвращения
Дороже тебя самой.
Видел твою снисходительную улыбку
В твоих поблекших глазах.
Закрываются все двери,
Кроме той, кроме нашей,
Петли которой давно заржавели
От безнадежного ожидания,
От слезящейся влаги.
Я меняю все петли,
А ты закрываешь дверь,
Чтобы никто нас не видел...

На тротуаре напротив
Свое существование влачит
Какое-то болезненное воспоминание.
Мое окно
Затуманивается от его дыханья;
Я протягиваю руку и очищаю стекло.
На тротуаре напротив,
Подобно ребенку, невинно и полуобнаженно
Дрожит тоска, вся съежившись от холода.

Манвел Микоян. Стихи

***

[120]
ИЛ 9/2024

Я достаю одну из одежд
Своих многочисленных теплых воспоминаний
И одеваю тоску.
И от ее улыбки
Мое окно затуманивается,
И я рисую на нем
Букет тюльпанов.

Мгновение

Небо, ветер, звезды и стихи

Я повернулся
На какой-то миг,
И наши взгляды
Сразу подружились
И стали беседовать
О сказках,
Рассказанных птицами;
Слова тонули
В глубине невесомости,
Независимые от смысла.
Я повернулся
На какой-то миг,
И ты была близко,
Ты стала настолько близкой
И необходимой,
Каким бывает свет,
Который возвращается
Через наши сердца
И отражается в наших взглядах...
Я повернулся вдруг,
Повернулся случайно, небрежно...
Неужели мгновенье прошло бы,
И не было бы ничего,
Если бы я
В то мгновение не повернулся?..

Баха Заин
[121]
ИЛ 9/2024

Стихи
Перевод с малайского и вступление Виктора Погадаева

Поэт молодой, потому что влюбленный
Баха Заин (настоящее имя Бахаруддин Зайнал) родился 22 мая 1939 года в
штате Перак. С 1960 по 1963 год занимался в Университете “Малайя” в Куала-Лумпуре, где получил диплом бакалавра искусств, в 1970—1972 годах
продолжил образование на филологическом факультете Университета
“Индонезия” в Джакарте. Длительное время (до 1984 года) работал в Совете по языку и литературе, был главным редактором ряда литературных
журналов. Кроме стихов Баха Заин пишет эссе и рассказы. Он один из самых видных литераторов после представителей “Литературного поколения
50-х годов”. Многие его стихи и эссе удостоены национальных литературных премий. В 1980 году Заин стал лауреатом Литературной премии ЮгоВосточной Азии. В 2013-м получил звание Национального писателя Малайзии — высшего звания литераторов страны (с 1961 года этого звания
удостоены лишь пятнадцать человек). Стихи поэта включаются в поэтические антологии и издаются отдельными книгами.
Любовь в стихах Заина земная, чувственная (он один из первых, кто
смело ввел эротику в современную малайскую поэзию), но в то же время и
неземная, как бы парящая в небе. В стихотворении “Ах, одни воспоминания” Баха Заин говорит о “десяти тысячах лет над землей”: он словно про-

© Ваha Zain, 2015
© Виктор Погадаев. Перевод, вступление, 2024
Стихи публикуются с любезного разрешения автора.

[122]
ИЛ 9/2024

жил жизнь десятков поколений и теперь воплотил их опыт в своем творческом воображении.
Взгляд Баха Заина на историю, можно сказать, пессимистичен. История
для него — это череда событий, когда люди только и делали, что убивали
друг друга (“История”). Может быть, именно поэтому так проникновенна и
нежна его лирика. Если история всего человечества — это непрекращающиеся войны, то история отдельного человека — это история его любви.
Отдавая предпочтение любовной лирике, Заин отнюдь не аполитичен.
Ведь и уход от активного участия в политических разборках — это тоже
позиция, тоже политика. В конце концов, разве стихи о тяжелой доле женщины, вынужденной торговать своим телом, не политика (“Стенания азиатской женщины”)? Это стихотворение написано в то время, когда Малайзия
поддерживала американскую войну во Вьетнаме в рамках борьбы с коммунизмом.
Время проходит, и Баха Заин, конечно, задумывается над тем, что сделано им в жизни. И с удивительной скромностью отмечает, что итог жизни
“только пепел и пыль” (“Все напрасно”). Но в этом его невероятная требовательность к себе и постоянная неудовлетворенность итогами своего
творчества, — не это ли черта настоящего большого поэта?
Когда я однажды спросил Баха Заина, что значит для него писать стихи, он ответил: давать свободу словам, вверять языку свой опыт и воображение. И еще он сказал, что поэт в мире своего выбора выше любого министра или правителя.
Я часто встречаю Баха Заина на площадке возле писательской организации ПЕНА (Перо), где в первую пятницу каждого месяца проводятся поэтические вечера, и всегда удивляюсь его молодой, застенчивой и покоряющей улыбке. Мне кажется, что он такой молодой, потому что всегда
влюблен.

Женщина

Небо, ветер, звезды и стихи

Твои волосы — густые зеленые джунгли.
Твое дыхание — порывистый горный ветер.
Твоя любовь — волна, бьющая в берег.
Твоя страсть — неукротимый ураган.
Эй, густые зеленые джунгли!
Эй, порывистый горный ветер!
Эй, волна, бьющая в берег!
Эй, неукротимый ураган!
Искушайте меня на невнятном языке.
Огонь, ветер, земля и вода — слова, которые
покоряют,

Будто одна твоя дикая страсть
Господствует в мире.
И снова я не узнаю тебя.
Волны желания бушуют в твоей груди,
Горячее дыхание срывается с твоих губ.
Мне страшно до них дотронуться.
Какая огромная энергия таится
В твоем подсознании
Между женской терпимостью
И животной страстью!

[123]
ИЛ 9/2024

Эй, женщина,
Созданная из дыма, пара, тумана и облака!
Как плотен шелк ночи, окутывающий твои сны,
Как велико расстояние между мной и твоей тайной.
Подобно буйным зеленым джунглям,
Не пропускающим свет,
Подобно запаху опавших листьев,
Наполняющему нос и грудь,
Подобно запаху ребенка, сосущего материнское
молоко,
Безгранично наслаждение,
Безгранична опасность.
Женщина, я гоню тебя по широкому полю,
И ты кричишь, как жеребица.
И голос твой эхом отдается в неизвестности,
Поглощается тишиной, но пыль
Под ногами все загораживает.
А ты бежишь от одного края поля до другого,
И никто не знает, какого цвета волосы,
Закрывающие твое тело.

Если он проживет десять веков,
Наблюдая войну за войной,
Победу за победой, и,
Если захочет написать историю,
Он только и сможет поведать,
Что люди продолжают убивать друг друга.

Баха Заин. Стихи

История

Все напрасно
[124]
ИЛ 9/2024

Вдруг осознал я —
Подошвы ботинок стоптаны.
Пройден долгий путь.
А каков итог?
Только пепел и пыль
На протяжении всей моей жизни.

Волна воспоминаний
Когда ночь начнет освобождаться
От объятий времени,
И сны разбудят тебя
Или напомнят тебе о дневных заботах,
Я соберу старые воспоминания
Нетвердой рукой,
Вознесу молитвы
Дрожащими губами
И заговорю о любви.

Небо, ветер, звезды и стихи

Пока ты в ожидании того, что произойдет,
Дай мне повесить тебе на шею ожерелье.
В нем не каменья, а жемчужины воспоминаний,
Которые я собрал на долгом пути
После того, как мы расстались с тобой.
Воспоминания, как разноцветные мыльные пузыри,
Которые лопаются в воздухе.
Они приходят, как белая пена на волнах,
Которая разбивается о берег.
Воспоминания — это события,
Поглощаемые сознанием,
А рождение воспоминаний — таинство,
Которое невозможно объяснить.

Из воспоминаний
Когда окно открыто,
Ветер с залива наполняет комнату,
И лучи солнца касаются деревьев,
Отбрасывая тень на зеленую траву.
Вместе с тишиной
Ветер ласкает мое лицо и мое сердце.
Он пролетел над морем, горами, садами,

Заглянул в комнату моей любимой
И принес сладкое известие о женщине в постели,
Изнывающей от тоски и безграничной любви.
О том, как она рассматривает свое лицо, губы и тело
]
в зеркале, [ИЛ125
9/2024
Как вдевает в свои волосы белый цветок,
Лелея свои надежды в утренних грезах.
Только ветер знает, что все потеряно:
Между тоской девушки и ее возлюбленным
Пространство, заполненное
Кораллами, рыбками, чистой водой и зеленью
деревьев,
Страстью, которая терзает всех
И заставляет нас под конец воскликнуть:
“Как я надеюсь на нежданную встречу!”
Но она остается грезой
В тесном объятии ночи и дня,
Пока не померкнут воспоминания.

Ах, одни воспоминания
Я думаю, ты и не помнишь уже
Эти десять тысяч лет над землей,
Когда мы, взявшись за руки,
Летели от континента к континенту,
Уносясь за горизонт неизведанных чувств.
Я думаю, ты иногда все же вспоминаешь,
Как мы были вместе.
Но этого уже не вернуть —
Прошлое уходит все дальше и дальше,
А с нами остаются
Лишь одни воспоминания.

В малом жанре

Какута Мицуё
[126]
ИЛ 9/2024

Слезы
Перевод с японского Анны Дегтяревой

В

СЕ чаще я не могу вспомнить, сколько мне лет, где я нахожусь, чем занимаюсь и как меня зовут. Глядя в потолок, я пытаюсь вспомнить. Но вместо этого взгляд цепляется за узоры на потолке, и я начинаю представлять, на что
они похожи. На лошадь? На собаку? На чье-то лицо? На мороженое? Так я совсем перестаю понимать, кто я такая.
Иногда же я отчетливо все помню.
Черт! Я опаздываю в школу! Как там бант на школьной
форме, хорошо ли я вчера его погладила? Хоть бы учитель Кувабара не дал внезапно тест на иероглифы. Нужно обязательно предупредить маму, что из-за репетиции школьного хора я
сегодня буду позже.
О боже! У меня же встреча в кафе на станции в 10 часов, а
я проспала! Сугита, наверное, сильно удивлен. У меня нет времени на душ, но хотя бы накраситься я должна! Из одежды... Я
надену ту светло-зеленую юбку, про которую Сугита сказал,
что мне она очень идет. Скорее, скорее, надо вставать!

© Mitsuyo Kakuta & Taiko Matsuo, 2008
© Анна Дегтярева. Перевод, 2024

Какута Мицуё. Слезы

Ох! Я совсем забыла про ужин и уснула. Скоро придут домой голодные муж и дети. Я же собиралась заняться приготовлением тушеной говядины, но в итоге даже в магазин не
сходила. Интересно, что там есть в холодильнике?
[127]
Какой сегодня день? О нет! Совсем вылетело из головы! ИЛ 9/2024
Завтра же свадьба дочери. Я же была записана в салон красоты. Какой пояс на кимоно? Подготовили ли комнату с татами? И в конце-то концов, завтра она будет невестой, где ее носит?
Так каждый раз я вспоминаю что-то новое.
Все это кажется мне правдой, и в тот момент я на самом
деле ощущаю себя матерью или школьницей. Но все это не
так уж важно. Школу я прогуливаю, встречу пропускаю, ужин
не готовлю, в салон красоты не иду. Мне так хорошо и уютно,
что я решаю провести целый день в кровати.
Потом я засыпаю. А в следующее пробуждение снова задаюсь вопросом, кто я.
— Саюри-тян, что ты делаешь?
Когда я оборачиваюсь на голос, то вижу молодую девушку в
розовом халате с клетчатым передником, которая смотрит на
меня с улыбкой. А-а, Саюри-тян. Вот, значит, как меня зовут.
— Я звоню по телефону!
С удивлением отвечаю я. У меня ведь в руках трубка от телефона-автомата! Я что, выгляжу как будто собираюсь жарить тэмпуру?
— А куда ты звонишь? — молодая девушка все никак не отлипает.
— На работу мужу! Я плохо себя чувствую, поэтому немного полежу. Хотела ему сказать, чтобы он где-нибудь поужинал.
На мгновенье у нее становится такое лицо, как будто она
вот-вот заплачет, но тут же улыбается снова:
— Давай я позвоню вместо тебя, а ты посмотришь телевизор?
Я пристально на нее смотрю. Эта женщина строит из себя
невинную овечку, а на самом деле наверняка уже спит с моим
мужем. Сейчас позвонит ему, скажет, что дома ужина не будет, и начнет к нему липнуть, приглашая поужинать вместе.
Ну что ж, надо будет тайком за ней проследить.
— Очень тебя прошу. Вот номер. — И я медленно диктую
рабочий телефон мужа. Девушка достает из кармана передника блокнот и записывает туда. Затем катит мое инвалидное
кресло к телевизору. На диванах вокруг него сидят одни старики. Все рассеянно смотрят в экран, ничего не говоря.
— Все, я пошла звонить по телефону. А ты, Саюри-тян, посмотри пока телевизор.

[128]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Раздается звук удаляющихся шагов молодой женщины.
Мне следовало бы за ней пойти. И подслушать, что она будет
говорить моему мужу по телефону. Размышляя об этом, я не
могу двинуться с места. Это инвалидное кресло очень тяжелое. Чтобы его толкать, нужно иметь силы. По телевизору говорит какой-то знакомый мужчина. Кажется, он дает кому-то
совет. Его собеседник сидит напротив за перегородкой. Кажется, что-то насчет матери супруга или долгов. У меня совсем вылетает из головы, что нужно идти за той женщиной, я
полностью погружаюсь в экран.
— А ведь и правда. Личную печать так просто не поставишь!
Пожилая женщина, сидящая рядом со мной на диване, обращается ко мне, и я внезапно вспоминаю.
Мой муж уже давным-давно умер. Меня зовут Саюри, а
здесь дом престарелых, это общий холл, та недавняя женщина — сиделка, мне не пятнадцать лет и даже не тридцать семь,
а гораздо, гораздо больше. Примерно столько же, сколько и
той пожилой женщине, что заговорила со мной сейчас.
Я зову медсестру, сидящую в углу общего холла. Ко мне
подходит женщина старше той, что была до этого. Я прошу
проводить меня в комнату. Женщина везет инвалидное
кресло, а затем берет меня на руки, чтобы переложить на
кровать.
— Простите, в том ящике должны лежать тетрадка и ручка.
Медсестра выполняет мою просьбу, достает из ящика прикроватной тумбы тетрадь, ручку и передает их мне.
— Можно приподнять кровать? Пока я в сознании, мне
нужно кое-что сделать.
— Позовите снова, если что-нибудь будет нужно, — произносит с улыбкой медсестра и выходит из комнаты.
Я сижу на кровати, раскрыв тетрадь. Надо успеть все записать, пока я в сознании. Кому отдать оставшиеся вещи. Там
ничего особенного, просто хочется сделать последний подарок. Кольцо на помолвку и рубин, который я купила в путешествии в Сингапур, отдам Кивако, невесте Такахиро. Парадные кимоно и пояс с вышивкой от мамы — передам дочери
Тиэ. Швейную машинку отправлю домой Каё-тян. Костюмы,
которые мне шили на заказ и которые так нахваливала Томотян, перешлю ей. Ой, а ведь и Каё-тян, и Томо-тян уже нет в
живых. Ну тогда и то и другое отдам Сакиё.
Удивившись, что подобное имя всплыло у меня в голове, я
отрываю взгляд от тетради.
Сакиё — любовница моего мужа. Точно не знаю, сколько
они встречались. После того, как я все узнала, муж обещал

Какута Мицуё. Слезы

расстаться с ней, но думаю, что этого так и не случилось. Всю
жизнь я ее ненавидела. И в сорок лет, и в пятьдесят лет я все
помнила, ненавидела и проклинала ее, даже не зная, как она
выглядит. Ни к кому на свете я не испытывала подобную не[129]
нависть. Всего однажды я разговаривала с ней по телефону. ИЛ 9/2024
Она хотела прийти на похороны мужа. Разумеется, я отказала. И наговорила ей кучу гадостей. Это был первый и последний раз, когда я сказала подобное.
Я и сейчас не могу ее простить, однако же захотела подарить ей то, что не получается отдать подругам детства. Что
же со мной такое?
Я опускаю взгляд на тетрадь. Корявые значки скачут на белой бумаге. Я чувствую усталость, кладу тетрадь под подушку
и ложусь. Закрываю глаза. Не собираясь спать, я сразу же проваливаюсь в сон.
Жаль, что мы так и не встретились с Cакиё, думаю я теперь. Я бы задала ей кучу вопросов. Слушай, а что тебе нравилось в моем муже, в этом толстом, лысом мужчине? А когда ты
была больше всего счастлива с ним? Какой подарок от него
самый ценный? А что тебя больше всего в нем раздражало?
Из-за чего вы ссорились? Знаешь, а вот у меня...
Издалека доносятся зовущие меня голоса.
Саюри-тян. Саа-тян. Мам. Бабушка. Эй, ты. Саюри. Послушай, дорогая.
Зовут по-разному, но я знаю, что все они зовут меня.
Я слегка приоткрываю глаза. Сегодня, даже не пытаясь
вспомнить, я знаю, сколько мне лет и кто я. Меня зовут Саюри Кояма. В замужестве я стала Саюри Нитта. У меня двое
детей. Трое внуков. На следующий день рождения мне исполнится семьдесят семь лет. Но, скорее всего, до него я не
доживу, почему-то сегодня я понимаю это очень отчетливо.
Как и еще одну вещь. Я никто. Просто человек по имени
Саюри, доживший до семидесяти шести лет и девяти месяцев.
Опять зовущие голоса. Запах цветов. Это лилии. Запах лилий. Повернув голову, я внезапно вижу много людей. Что тут
происходит? Что случилось?
Здесь Такахиро. А рядом с ним Кивако. Рё с рюкзаком за
спиной и Ай с ободком Микки Мауса. Почему Ай его надела?
А, точно! Это же я его подарила. Как и рюкзак Рё. Это всё мои
подарки. Повернувшись в другую сторону, я вижу Тиэ. Она
вместе с мужем. У него на руках Рина. Ей исполнился годик.
Она в платье, которое я сшила на швейной машинке. Когда я
его подарила, Тиэ сказала, что оно немодное, но взгляни на
него, какое оно все же милое! На шее Тиэ сверкают жемчуж-

[130]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

ные бусы. Их я подарила на свадьбу. А где же сережки из этого комплекта? Неужели ты их потеряла?
Позади Тиэ стоят... Каё-тян и Томо-тян, вы тоже пришли!
Вы обе совсем не изменились. Волосы Каё-тян такие тонкие,
что косичка напоминает проволоку. А ямки на щеках Томотян такие же, как были в средней школе. И чего вы так загадочно улыбаетесь? И кто это смеется там позади вас? А, я поняла, это Сакиё! Сразу догадалась, хоть мы и не виделись.
Спасибо, что пришла! Я о многом хотела с тобой поговорить,
но здесь не очень удобно. Ты только не уходи. Мы с тобой
еще поболтаем.
Посмотрев в сторону Такахиро, почему-то я замечаю этого человека. Моего мужа. О нет! И ты, и Сакиё тут. Чем вот
так стоять, почему бы вам не поговорить? И что это за вид у
тебя? Эта рубашка в полоску тебя слишком молодит... Ничего
себе, да ведь это я тебе подарила! Мне ее посоветовал один
молодой продавец в магазине, и, наверное, так сейчас модно,
повязал даже бант. Значит, ты до сих пор ее носишь.
В распахнутую дверь входят еще люди. Я не могу поверить
своим глазам. Мама, папа. Еще старшая сестра. Как давно я
вас не видела! Где и что вы делали все это время?
Что ж, большой вышел сбор. Чудеса случаются. Все вокруг
смеются. Переглядываются, разговаривают с улыбкой, наклоняются ко мне и что-то произносят. Но я не понимаю, что
мне говорят. Голоса слишком тихие, я не могу их расслышать. Прошу вас, говорите громче!
Точно. Сейчас самое время, раз уж все собрались. Пока я
помню, нужно всем объявить.
Я хватаюсь за поручни кровати и пытаюсь сесть. Почемуто именно сегодня тело такое тяжелое, что я не могу даже
приподняться. “Все хорошо, лежите”, — Кивако жестами обращается ко мне. Да? Простите. Хоть это невежливо, но с вашего позволения я буду лежать.
“Итак, обращаюсь к вам всем. В этой тетради я написала
те вещи, которые хочу отдать. Может, вам они особо и не
нужны, но уж примите их”.
Тиэ, наклонившись ко мне, что-то говорит. Что? Говори
громче, я ничего не понимаю.
“Мама, нам больше ничего не нужно. Ничего не нужно. Ты
и так нам многое дала”, — произносит Тиэ такие слова.
И так многое дала? Я? “Ничего такого я вам не дала”, — хочу сказать я, но в тот же миг как будто внезапно рассеивается
туман на горной дороге, и перед моими глазами появляются
различные вещи. Они и в самом деле разные: некоторые совсем простые, а некоторые очень ценные.

Какута Мицуё. Слезы

Школьный рюкзак, черные лакированные туфли. Лента
для волос, украшенный свечами торт. Пластинки и книги.
Платье, о котором всегда мечтала. Часы, ручки. Ночной вид
с небоскреба, нежный поцелуй. Кольцо на помолвку, затем
[131]
слова клятвы. Свадебная фата, сшитое вручную платье. Ми- ИЛ 9/2024
ни-печь, путешествие в онсэн. Детская маленькая одежда. Неумелые портреты меня. Пассажирское сиденье автомобиля,
шикарные ужины в ресторане. Гвоздики и дешевые фартуки.
Путешествие в Сингапур. Бриллиант. Пояс и украшения для
кимоно. Письмо, написанное кривым почерком.
От бабушек и дедушек, мамы и папы, старшей сестры, друзей, возлюбленных, мужа, детей и внуков — все полученные
за семьдесят шесть лет вещи. Возникают перед моими глазами с удивительной ясностью, а затем исчезают.
От всех вас я получила несоизмеримо больше, чем смогла
дать. Я собиралась это сказать, как вдруг понимаю. Представляете, а у меня сейчас нет ничего из того, что вы мне дарили.
Куда оно все подевалось? Рюкзак, ручки, фартуки, даже бриллиант — сейчас у меня ничего этого нет. Вероятно, все потерялось. Единственное, что у меня осталось из подаренного, —
имя Саюри. Эх, мне совсем нечего вам дать. Не могу же я отдать свое имя... Знаете, это так странно, что я все растеряла.
Мне так жаль, что это случилось с вашими подарками.
Мое признание все слушают с улыбкой. Это немного избавляет от чувства вины. Как хорошо, что никто не сердится.
Никто не упрекает, что у меня нет ничего из подаренного. Кажется, все сегодня в каком-то более приподнятом настроении, чем обычно? Сегодня чей-то день рождения или годовщина? Если так, то у меня с собой нет никакого подарка.
“Все хорошо, мам. Ты и так дала нам достаточно, больше
ничего не нужно”, — Такахиро говорит то же самое, что и
Тиэ.
“Послушай, Такахиро”, — зову я его, и он наклоняется ко
мне. Гладкие щеки, сухие губы, запах солнца и травы. Такахиро совсем как ребенок, хотя должен был стать взрослым.
“Я рада, что вы все пришли, но простите меня — ужасно
клонит в сон. Позвольте мне совсем чуть-чуть отдохнуть. Извините. Я не смогла приготовить вам подарки. Простите, что
растеряла все, что вы мне подарили”.
“Да ладно тебе! Все хорошо, отдохни немного”.
Все твердят одно и то же, а я оглядываюсь вокруг. Папа,
мама, старшая сестра, друзья, муж, дети, внуки и еще Сакиё.
Все улыбаются в лучах солнечного света, идущего от окна. Их
счастливые лица как будто сияют. Глубоко внутри я успокаиваюсь и закрываю глаза.

[132]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Теплый дождь капля за каплей падает мне на лицо. Ничего себе, дождь и солнце! На руки и ноги одна за другой падают теплые капли. Меня это ничуть не волнует, а, напротив,
еще глубже погружает в душевное спокойствие. Будто проникая в сухую почву, дождь просачивается сквозь меня и наполняет влагой каждую клетку тела. Ах, как же хорошо! Неужели
может быть настолько приятно промокнуть под дождем? Я
чуть-чуть приоткрываю глаза, чтобы об этом сказать. И понимаю, что капли, орошающие мое тело, вовсе не дождь. Все,
кто меня окружают, плачут. Их слезы попадают прямо на меня. Они плачут с улыбкой на лице, как когда идет дождь и светит солнце.
Я знаю, что получаю свой последний подарок, который,
как и имя, никогда не потеряется.
Собирая все силы своего тела, я говорю:
“Спасибо”.

Мурата Саяка
[133]
ИЛ 9/2024

Первоклассный материал
Перевод с японского Полины Земенковой

Б

ЫЛ полдень выходного дня. Я с удовольствием пила
чай и болтала с двумя своими университетскими подругами в фойе отеля. За окном на фоне голубого неба возвышались серые здания делового центра.
Забронировать столик здесь было непросто, фойе было заполнено девушками, как и мы, они наслаждались послеобеденным чаем. Элегантная седовласая женщина с темно-фиолетовой шалью на плечах изящно ела тарталетку, а за соседним
столиком девушки с цветными ногтями фотографировали
свои десерты. Одна из них пролила абрикосовый джем на свой
белый кардиган и теперь поспешно вытирала пятно розовым
носовым платком.
Юми открыла меню, чтобы заказать еще одну чашку чая,
как вдруг ее взгляд остановился на моем свитере.
— Эй, Нана, этот свитер... Он из человеческих волос?
— О, заметно? Да, на сто процентов, — кивнула я, широко
улыбнувшись.
— Ух ты, должно быть, дорогой!
— Да, немного... Я взяла кредит. Но такая вещь прослужит
мне всю жизнь, — ответила я, слегка зардевшись, и бережно

© Sayaka Murata, 2019
© Полина Земенкова. Перевод, 2024

[134]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

провела кончиками пальцев по свитеру. Черные как смоль волосы были туго заплетены в косички, образуя замысловатые
узоры на манжетах и воротнике, и маняще блестели в лучах
света из окна фойе. Свитер был такой красивый, что я невольно любовалась им каждый раз, когда надевала его. Айя
тоже поглядывала на него с завистью:
— Стопроцентные человеческие волосы как нельзя лучше
подойдут на зиму! Тепло, надежно, роскошно. В моем свитере они тоже есть, но я смогла купить только смесь с шерстью,
очень уж дорого. Все-таки от ста процентов ощущения, наверное, совсем другие.
— Спасибо. Носить такое каждый день мне жалко, обычно
я убираю свитер подальше, но сегодня захотела принарядиться. Мы ведь впервые встретились за долгое время, да еще и в
таком месте.
— Чего? Грех такое не носить, раз уж ты его купила! — произнесла Юми.
Айя добавила, соглашаясь с подругой:
— Вот именно! Дорогие вещи не предназначены для того,
чтобы просто висеть в шкафу. Носи их! Нана, ты разве не помолвлена? Человеческие волосы — это как раз то, что нужно для
всяких официальных встреч, знакомства с семьей например.
— Да, но... мой жених не в восторге от одежды из человеческих волос, — тихо ответила я, покручивая в руках чайную
чашку.
Айя широко раскрыла от удивления глаза и потрясенно
спросила:
— Что? Как это? Не понимаю...
— Я тоже, но мне кажется, ему не нравятся не только волосы, но и все другие модные аксессуары, мебель из человеческих материалов, — сказала я, натягивая улыбку.
— Да ты шутишь!
Юми с недоверчивым выражением лица положила макарон, который собиралась съесть, обратно на блюдце.
— А как же кольца из костей? Сережки из зубов?
— Нет, это тоже исключается. Мы думаем сделать платиновые кольца.
Айя и Юми переглянулись.
— Но ведь... лучшие кольца изготавливают из передних зубов...
— Нана, твой жених ведь элитный банкир. Он должен
быть при деньгах. Не скупится ли он?
— Думаю, дело не в этом... — неопределенно ответила я и
улыбнулась, не в силах нормально объяснить это даже себе
самой.

1. Общее название горячих блюд, готовящихся в горшке с бульоном непосредственно за обеденным столом из разнообразных ингредиентов. (Здесь и
далее — прим. перев.).

Мурата Саяка. Первоклассный материал

Айя торжествующе кивнула:
— Что ж, бывает, у людей есть деньги, но в моде они не разбираются... Но от Наоки я такого не ожидала, он всегда так
хорошо одет. И все же лучше обсудите с ним обручальные
[135]
кольца снова. Это ведь залог вечной любви между вами.
ИЛ 9/2024
С этими словами она подняла чашку черного чая. На безымянном пальце ее левой руки сверкало ярко-белое обручальное кольцо, которое так красиво смотрелось на ее тонких
пальцах. Оно было сделано в прошлом году на свадьбу и изготовлено из малоберцовой кости. Это дешевле, чем из зубов,
но я хорошо помню свою зависть, когда она радостно показывала мне это кольцо. Я украдкой поглаживала свой безымянный палец. По правде, я тоже хотела кольцо из зубов или кости. Мы с Наоки неоднократно обсуждали этот вопрос, но все
было бесполезно, и я прекрасно знала это.
— Сходите с ним в магазин вместе еще раз. Уверена, если
он увидит, как оно смотрится на пальце в жизни, то сразу передумает.
— Да... — Слегка кивнув, я опустила взгляд вниз, чтобы не
смотреть им в глаза, и потянулась за уже холодной булочкой.
Мы с подругами уже попрощались и вышли, как вдруг мой
телефон завибрировал. Достав его из сумки, я увидела сообщение от Наоки: “Работал сегодня сверхурочно, но внезапно
закончил пораньше. Заедешь ко мне?”
Быстро ответив “Хорошо”, я села в метро и направилась к
нему. Наоки жил недалеко от своей работы, в районе, где
офисные здания удобно соседствовали с жилыми квартирами. После свадьбы мы планировали купить новый дом в пригороде, где будут подходящие условия для детей и побольше
природы. Я уже предвкушала жизнь в новом месте, и все же
было немного грустно, что больше не будет повода приехать
в этот район. За пять лет, что мы встречаемся, я часто здесь
бывала. В ответ на мой звонок в дверь из домофона донесся
мягкий голос Наоки, приглашая войти. Я открыла дверь дубликатом ключа. Мой жених, по-видимому, только вернулся
домой: он включал теплый пол и все еще был одет в рубашку
с галстуком, и кардиган, наброшенный на плечи.
— Я купила ужин. Сегодня холодно, как насчет того, чтобы
поесть набэмоно1?
— Звучит отлично, спасибо. Как подруги?

[136]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

— У них все хорошо. Девочки подарили нам подарок в
честь помолвки.
Я передала ему бумажный пакет с парой винных бокалов, положила сумку, покупки из супермаркета и сняла свое прямое однобортное пальто. В тот же момент Наоки нахмурился. Увидев
выражение неприкрытого отвращения на его лице, я вспомнила, что на мне все еще надет свитер из человеческих волос.
— Я же говорил тебе не носить такое... — отчеканил он низким голосом, не глядя в глаза, и демонстративно отвернулся,
так резко, что казалось, сломает шею. От его недавней мягкой
улыбки не осталось и следа, когда он шумно опустился на диван.
— Ну... Я давно не виделась с друзьями, и хотела принарядиться. Я вообще не надевала его в последнее время, и вот решила...
— Выбрось этот свитер. Ты же обещала не носить его. Или
ты не держишь свое слово?
— Но я еще даже кредит не закрыла. Я говорила, что не буду носить его при тебе. Но это не значит, что я обещала вообще больше никогда его не надевать. Почему меня должны отчитывать за одежду, которую я купила на свои собственные
деньги?
Мой голос невольно задрожал от слез, но Наоки все так же
не смотрел в мою сторону и раздраженно постукивал ногой
об пол.
— Потому что мне не по себе.
— Но у нас же у всех растут волосы. Такой материал нам,
людям, куда ближе, чем шерсть животных, потому что ничем
не отличается от наших собственных волос.
— Именно поэтому мне и не по себе, — отрезал он и потянулся достать из бокового столика сигареты с пепельницей.
Наоки курил крайне редко, только когда был сильно раздражен или нервничал. Он говорил, это помогает ему сбросить
накопившееся напряжение.
Я напоминала ему, что это вредит здоровью, но всегда старалась поддержать его в моменты, когда он открывал пачку
сигарет и жаловался на то, как устал после работы. Но в этот
раз дело было в моем свитере, который его так сильно раздражал. Из-за этого я чувствовала себя ужасно. Выдыхая сигаретный дым, он сказал:
— Ты же завтра пойдешь в магазин к Михо, чтобы присмотреть мебель в наш новый дом. Я не смогу присоединиться, так что оставлю это на твое усмотрение. Но учти, если
выберешь хоть одну вещь, сделанную из человеческих материалов, я разорву помолвку с тобой. Зубы, кости и кожа не обсуждаются. Иначе свадьбы не будет.

Мурата Саяка. Первоклассный материал

— Почему ты так предвзят? Это же абсолютно естественно — использовать людей после смерти в качестве сырья. Почему это вызывает у тебя такое отвращение?
— Потому что это надругательство над смертью! Люди сди[137]
рают с трупов кожу, ногти, волосы и делают из них одежду, ИЛ 9/2024
мебель. Не могу поверить, что ты так спокойно всем этим
пользуешься!
— Это лучше, чем использовать других животных. Люди —
это высшая форма жизни, поэтому относиться к телам умерших
как к сырью — это даже благородно. В конце концов твою плоть
перерабатывают и применяют в обиходе, так она не пропадает
напрасно. Разве это не потрясающе? Есть так много частей, которые можно использовать, выбрасывать их — это просто расточительство. Разве это не было бы большим осквернением
смерти?
— Я так не считаю. Что с вами со всеми? Какое-то помешательство! Посмотри! Этот зажим для галстука сделан из ногтей, вырванных с чьего-то тела. Мертвого тела! Это омерзительно! У меня волосы встают дыбом!
С этими словами он грубо сдернул зажим и швырнул его на
пол.
— Прекрати! Вдруг ты его сломаешь?! Если тебе так противно, зачем надел?
— Это подарок моего начальника на помолвку. Отвратительно, меня от одного его вида передергивает. Не хочу даже
прикасаться к нему!
Пытаясь сдержать подступающие слезы, я закричала:
— Использовать людей в качестве сырья нисколько не дико. Гораздо более жестоко было бы сжечь всех!
— Замолчи!
Мы всегда ссоримся по этому поводу. Как бы я ни старалась, все равно не могла понять, почему он так ненавидит одежду и вещи, изготовленные из людей.
— Прости... Я выброшу его.
Я сняла свой свитер из человеческих волос, оставшись в одной только шелковой рубашке. Сдерживая рыдания, свернула
свой красивый блестящий черный свитер и выбросила в мусорку на кухне. И пока стояла там, охваченная жалостью, Наоки незаметно поднялся с дивана и крепко обнял меня сзади.
— Прости, что вспылил. Наверное, я никогда не смогу заставить тебя понять, но меня правда пугают все эти свитера
из волос, столовые приборы, мебель из костей.
Худые руки Наоки нежно поглаживали меня. Его тело было укутано в мягкий кашемировый кардиган. Я до конца так и
не могла понять, почему мой жених считает, что человече-

[138]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

ские волосы — это плохо, а кашемир — хорошо. Заметив, что
его руки слегка дрожат, я тихо сказала:
— Прости, я тоже виновата. Знала же, что ты не любишь
все это.
— Нет, я не прав. Ты не обязана соглашаться со мной, — едва слышно прошептал он, уткнувшись мне в плечо. — Но я
правда не понимаю, почему все так спокойно воспринимают
такую жестокость. Кошка, собака или кролик никогда бы не
совершили подобного. Обычные животные не сделали бы
свитер или лампу из трупа сородича. Я просто хочу поступать
правильно, как и они.
Я не нашла, что на это ответить, лишь нежно гладила его
руки, укутанные в кашемир и тревожно прижимающиеся ко
мне. Я осторожно повернулась к нему лицом и крепко обняла
его сгорбившуюся фигуру. Он немного расслабился от моих
прикосновений, выдохнул, его холодные губы коснулись моей шеи. Мы стояли так, казалось, целую вечность: я гладила
его по спине, а он уткнулся лицом мне в шею.
Когда я сказала Михо, что хочу исключить любой дизайн
интерьера, где используют человеческие материалы, она пораженно на меня посмотрела.
— Хочешь сказать, что даже при таком бюджете не купишь
кресло из большой бедренной кости или стол, украшенный
ребрами, или часы из кисти руки, или хотя бы абажур из высушенного желудка?
— Не куплю.
— Что даже полочку из склеенных зубов не возьмешь? У
нас еще есть теплые ковры из человеческих волос.
— Не хочу видеть, как Наоки мучается. Пусть этот дом будет местом, где нам обоим комфортно.
Хмурясь, Михо закрыла каталоги, разложенные передо
мной, ее голос стал ниже:
— Не хотела говорить этого, но Наоки что, не в порядке?
Почему его так нервируют человеческие материалы?
— Не знаю. Возможно, все дело в том, что у него были плохие отношениях с отцом в детстве.
— Ему стоит обратиться к психологу. Это ненормально. Когда
мы умираем, то превращаемся в свитера, часы и лампы. Мы —
люди, но одновременно с этим и материя. И это удивительно!
Она была права, но я все равно отрицательно покачала головой:
— Я тоже так думаю, но, как бы там ни было, не хочу обставлять дом вещами, которые расстраивают его.
Михо, похоже, поняла, что я настроена серьезно, и со
вздохом сдалась.

Мурата Саяка. Первоклассный материал

— Ладно... И все же какая пустая трата денег! На твой бюджет можно было бы купить всю самую лучшую мебель. Давай
тогда возьмем этот обеденный стол со стульями, он сделан
без использования человеческих костей.
[139]
— Спасибо.
ИЛ 9/2024
— Для освещения в гостиную я, конечно, очень рекомендую эту подвесную люстру из ногтевых пластинок, но похоже, придется обойтись просто стеклянной.
— Да, если можно.
Вздыхая, Михо оставляла в каталоге стикеры с заметками
по мере того, как мы выбирали товары. Я вдруг резко спросила у нее:
— Интересно, почему другие животные не используют тела умерших сородичей?
— Хм, но разве самка богомола не съедает самца? Это вполне логично. Думаю, некоторые животные все же знают, как
использовать умерших с пользой.
— Да, наверное...
— Нана, тебя что, Наоки этим заразил?
— Нет, нет. Я просто никак не могу понять его слова про
“жестокость”. Так он назвал использование людей в качестве
сырья. Я же думаю, было бы гораздо более “жестоко” просто
сжечь всех вместо того, чтобы переработать. Мы будто говорим с ним на разных языках. Сможем ли мы так дальше жить?
— Что ж, я не знаю. Но ты ведь изо всех сил стараешься понять Наоки. Если вы готовы идти друг другу навстречу, уверена, все получится.
Ее добрые слова меня немного успокоили.
— Так, я пойду сделаю смету по товарам и забронирую все.
Это займет некоторое время, так что можешь пока осмотреться в магазине или полистать каталог, — продолжила она.
— Спасибо.
Михо подхватила бумаги и отправилась в дальнюю часть
магазина, а я рассеянно огляделась по сторонам. В мебельном
царила непринужденная, размеренная атмосфера, возможно
потому что сейчас был полдень, а счастливые молодые парочки и элегантные пожилые дамы с важным видом рассматривали товары. Первый этаж был полон дешевых пластиковых и
стеклянных изделий, в то время как на втором этаже были
представлены модели высшего класса. Даже подлокотники
дивана, на котором я сейчас сидела, были выполнены из белой кости. В другом конце магазина стояли обеденные столы,
украшенные тарелками из перевернутых черепов. С потолка
свисала изысканная люстра из ногтевых пластин, которую
рекомендовала Михо. Теплый розово-янтарный свет прони-

[140]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

кал сквозь ряды ногтей. Это было бы настоящим счастьем —
сидеть вот так с Наоки за ужином под этой люстрой, и чтобы
на столе стояли тарелки-черепа с супом.
Мой взгляд упад на мои собственные ногти. Они выглядели точно так же, как и те, что были на люстре. Как было бы замечательно, если бы после моей смерти они превратились в
такую же красивую люстру, и люди с удовольствием пользовались бы ею. Сколько бы я ни пыталась формально принять
сторону Наоки, я все равно не перестану ухаживать за своим
телом с надеждой на то, что однажды оно станет какой-нибудь
вещью. Это никогда не изменится. Я — это материал, а значит,
мне найдут практическое применение даже после смерти.
Мысль об этом как о благородном и необыкновенном процессе была неопровержима для меня. Я поднялась и подошла к
книжному шкафу поблизости. Его внутренние перегородки
были сделаны из кости. Судя по размеру, это были лопатки.
На полках стояло несколько настоящих книг, чтобы дать
представление о том, как вещь будет выглядеть в комнате. В
памяти всплыло лицо Наоки. Он любил книги. Его рабочий
кабинет вышел бы идеальным, добавь мы туда этот чудесный
шкаф. Я взяла небольшой словарь, стоявший у одной из перегородок. “Жестокость”... Это слово никак не выходило у меня
из головы, и я решила посмотреть его значение.
“Безжалостный, бессердечный, зверский, беспощадный” — прочитала я.
Это определение куда больше подходило к словам Наоки
о том, что от мертвых надо избавляться. Какая-то часть меня
все еще не могла поверить в то, что такой мягкосердечный
человек мог сказать такую ужасную, жестокую вещь. Подумать только, выбросить все тела, когда их можно так много
где использовать. Но я все равно люблю Наоки. И смогу смириться с этим ради него. Я откажусь от использования мебели и одежды из человеческих материалов и никогда больше
не прикоснусь к тем, кто даже после своей смерти продолжал
дарить нам свое тепло.
В следующее воскресенье Наоки и я вместе навестили его
родителей в Йокогаме. Мы уже приняли все формальные поздравления, и теперь нам предстояло обсудить всевозможные свадебные нюансы, например, во сколько провести церемонию бракосочетания и кого пригласить. Еще надо было
обговорить, как младшая сестра Наоки будет встречать гостей со стороны жениха. Их отец умер пять лет назад.
Мама и младшая сестра Наоки радушно нас встретили.
— Добро пожаловать! Наверное, вам было непросто найти
время приехать к нам.

1. Традиционная японская бумага для письма и оригами, отличается белым
цветом, прочностью и неровной узорчатой структурой.

Мурата Саяка. Первоклассный материал

— Ну что вы! Надеемся, мы вам не помешали.
Сестра Наоки, Мами, была на несколько лет моложе брата
и училась в аспирантуре. Мы хорошо с ней ладили, с тех пор
как я начала встречаться с Наоки.
[141]
— Нана, я так рада, что ты станешь моей старшей сест- ИЛ 9/2024
рой! — сказала она, передавая мне домашний брауни.
Их мама подала к десерту черный чай, и мы все беззаботно болтали, наслаждаясь едой.
— Наоки, почему бы тебе не сыграть на трубе на свадьбе в
знак своей любви? Ну разве не здорово было бы? — спросила
Мами.
— Ну уж нет! Это будет позор! Я уже сто лет не играл ни на
чем. У меня не получится.
Смущенное лицо Наоки заставило меня улыбнуться. Я
нежно прижалась к его боку. Как здорово было снова видеть
его расслабленную улыбку впервые за долгое время.
Когда мы закончили болтать, мама Наоки вдруг встала изза стола и сказала:
— У меня кое-что есть для вас двоих.
Из дальней комнаты в японском стиле она принесла продолговатую деревянную шкатулку и, поставив на стол, тихо
открыла крышку. Гадая, что там может быть, мы с Наоки заглянули вовнутрь и обнаружили что-то похожее на тонкую бумагу васи1. Но ни я, ни он так и не поняли, что это был за
предмет.
— Что это? — спросили мы, вопросительно глядя на женщину.
Не сводя глаз с коробки, она тихо проговорила:
— Это фата, сделанная из твоего отца.
— Что?
Мать Наоки осторожно достала тонкую, прозрачную материю из шкатулки. Это действительно была фата, сделанная из
человеческой кожи. Воздушная ткань ниспадала вниз объемными волнами.
— Пять лет назад, когда твой отец заболел раком... Его последней волей перед смертью стала просьба сделать из него
фату. Это было как раз когда ты начал встречаться с Наной.
Отец был чересчур строг с тобой с самого детства. А потом,
когда вы с ним подрались из-за того, что он пытался заставить
тебя пойти в медицинский, все совсем запуталось... После этого он стал говорить, что ты ему больше не сын, и никак не же-

[142]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

лал обсуждать это. Незадолго до смерти он сказал: “Этот парень — дурак, но вкус на женщин у него все-таки есть”. Отец хотел, чтобы из него изготовили фату для твоей свадьбы.
Воцарилось молчание.
Я искоса глянула на Наоки. Он неподвижно смотрел на
фату, его лицо не выражало никаких эмоций.
— Ты даже на похороны его не пришел. Поэтому я никак
не могла рассказать тебе, но верила, что такой день придет...
Пожалуйста, прости отца и используй эту фату на свадьбу.
— Нана, примерь ее. Она потрясающая, — попросила Мами.
Я обняла свою будущую сестру, чувствуя, как краснеют от
слез глаза, и с трепетом потянулась к подарку. Человеческая
кожа не подходит для изготовления одежды — слишком уж
она тонкая и непрочная. Фата внешне хоть и напоминала бумагу васи, но на ощупь была необычайно мягкой.
— Нана, повернись, пожалуйста.
Моя будущая свекровь осторожно приподняла фату и надела ее мне на голову, закрепив небольшим гребнем. Ткань
нежно окутала меня по пояс. Мягкая кожа отца Наоки укрывала мою спину, уши, щеки и плечи. Фата была простой, без
узоров, но если присмотреться, то можно было заметить крошечные сетчатые линии, характерные для текстуры кожи,
что придавало ей вид тонкого кружева. Казалось, что я была
окружена бесконечным множеством частиц света, хранившихся в каждой клеточке вещи.
— Как красиво... Нана, тебе так идет! — завороженно выдохнули женщины.
Едва различимые родинки и пятнышки на фате сплетались в замысловатый узор. На свету белая и желтовато-коричневая кожа, казалось, приобретала голубоватый оттенок. Такое сложное сочетание невозможно было воссоздать
искусственно. Свет, проникавший в комнату через окно, попадая на фату, рассеивался, тем самым оттеняя и мою кожу. Я
будто бы оказалась в священном месте — так я чувствовала себя, когда мягкое свечение полностью окутало меня.
Я взглянула на своего жениха сквозь эту удивительно тонкую и красивую фату. Взгляд его был опущен, он потянулся
приподнять нижнюю кромку ткани. Я с ужасом подумала, что
Наоки, должно быть, сейчас сорвет ее с меня, но он лишь
чуть слышно пробормотал:
— Этот шрам... он остался со времен моей средней школы...
Я взглянула на край фаты в его руках — там и правда был
маленький рубец.
— Да, ты тогда поругался с отцом, ударил его и убежал из
дома. След остался на спине. Ты, наверное, не знал, но каж-

Мурата Саяка. Первоклассный материал

дый раз, когда он ездил на горячие источники, то хвастался
этим шрамом, приговаривая: “Все-таки он у меня крепкий парень”.
Наоки по-прежнему смотрел на фату с абсолютно бесстра[143]
стным выражением лица.
ИЛ 9/2024
Я затаила дыхание и уставилась на него, ожидая, что он
сейчас вдруг начнет кричать, как это было тогда в ситуации с
зажимом для галстука. Но Наоки лишь продолжал неотрывно
смотреть на фату, так и не проронив ни слова. Затем, мертвенно-бледный, он приблизился и, казалось, попытался зарыться
лицом в кожу отца. Послышалось хриплое бормотание:
— Папа...
Его родные заплакали от переполняющих их эмоций.
— Братик!
— Сынок, ты ведь простил отца?
— Да... конечно простил. Мы используем фату на свадьбе,
правда же, Нана?
Я не знала, стоит ли мне улыбнуться, поэтому, не найдя варианта получше, просто слегка кивнула. Ткань подрагивала от
моих движений, мягко щекоча щеки и спину. Пелена света
просачивалась сквозь фату, мерцая на моей коже.
Обратно домой машину вела я. Наоки сидел в пассажирском кресле с отсутствующим видом, смотря на проносящиеся
мимо пейзажи. Окно было открыто, несмотря на холодную
погоду.
— Так что? Мы правда воспользуемся фатой?
Было слышно, как на заднем сиденье постукивала деревянная шкатулка с подарком. Наоки ничего не ответил. Он
лишь прислонился поближе к окну и подставил лицо ветру,
закрыв глаза, словно сонный ребенок. Я терпеливо и тщательно подбирала слова:
— Если не хочешь, всегда можно придумать какое-нибудь
оправдание, например, что организатор не согласился или
что фата просто не подходит под платье.
Но Наоки продолжал молчать. Ветер играл в его волосах
и трепал одежду. Немного раздраженно я обратилась к нему
снова, более настойчиво:
— Ответь! То, что ты сказал семье, — правда? Или ложь?
Что это было? Если тебя действительно тронуло желание отца, давай возьмем фату. Но если все же считаешь, что человеческая кожа — это слишком жестоко и противно, — не будем. Я
поддержу тебя в любом случае, так что делай как чувствуешь.
Наоки снова ничего не ответил.
— О чем ты думаешь? Расскажи же! Ты передумал или нет?
Я не понимаю!

[144]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Теперь, когда я рассердилась, он наконец-то ответил:
— Я не... Я уже ни в чем не уверен. Может, то, что человек
после смерти становится сырьем и из него изготавливают вещи, это и правда необыкновенно и трогательно, как все и говорят...
Я нахмурила лоб и нажала на педаль газа.
— Только ты можешь это понять. Я тебе помочь не могу.
— Я не... Я и правда уже не знаю, что и думать. Еще утром я
был точно уверен, что можно назвать “жестоким”, а что “трогательным”. Теперь это кажется безосновательным, — невнятно пробормотал Наоки. Он сидел, глупо открыв рот, как
какой-то дурачок, и казалось, сейчас начнет пускать слюни.
— Ты ведь осуждал всех, говоря о “жестокости”. Куда делся
этот твой порыв?
— Я не знаю, почему был так самодоволен... Но я уверен
вот в чем: эта фата тебе так идет. Человеческая кожа... Она и
правда очень подходит людям.
Больше он не проронил ни слова. Лишь звуки ветра и дребезжание шкатулки с фатой нарушали тишину в машине.
Сто лет спустя что станет с нашими телами? Может, мы
превратимся в ножку стула, свитер или стрелки часов? Будем
ли мы приносить пользу обществу после смерти в качестве вещи дольше, чем приносили при жизни?
Наоки откинулся на сиденье, безвольно свесив руки, будто
уже превратился в вещь. Ветер играл в его волосах и ресницах. На виске у него, под прядью волос, виднелся небольшой
шрам от бритья. Я вдруг подумала, что рубец, наверное, уже
никуда не денется, даже стань Наоки однажды абажуром или
обложкой для книги. Я осторожно убрала одну руку с руля и
коснулась его ладони. Он нежно сжал мою левую руку в ответ.
Ощущения были похожи на те, что были, когда я примеряла фату. Кончиками пальцев я чувствовала каждую его косточку и пульсацию вен под кожей. Он был сейчас здесь, живой, и
держал меня за руку. Это было краткое мгновенье, в котором
мы делились друг с другом теплом, пока еще могли. Жизнь —
это иллюзия. Такая быстротечная и такая ценная. Я покрепче сжала его тонкие пальцы.

Чжан Цзе
[145]
ИЛ 9/2024

Любовь нельзя забыть
Перевод с китайского Елены Ежовой

М

Ы с нашей республикой ровесницы. Тридцать лет —
для республики это очень молодой возраст, а вот для
девушки такого возраста есть опасность остаться старой девой.
Однако у меня имеется самый настоящий жених. Видели
статую Дискобол великого древнегреческого скульптора Мирона? Телосложение Цяо Линя — практически копия этой
статуи. Даже зимой тучный ватник не может спрятать изящный силуэт его фигуры. Он смугл, линии его носа и губ грубы.
Под широким лбом два раскосых глаза. Если смотреть только
на это лицо и на эту фигуру, то можно сказать, что он понравился бы многим девушкам.
Но я сомневаюсь: выходить за него или нет. Я не могу понять, что в нем я все-таки люблю и что он любит во мне?
Я знаю, что некоторые уже сплетничают за моей спиной:
“Учитывая ее ситуацию, кого еще она ждет?”
В их представлениях, я — низкопородный скот, пытающийся найти дурака, который заплатит за меня подороже.
Это вызывает их возмущение, как будто я и вправду нарушаю

© Zuojia chubanshe, 1997
© Елена Ежова. Перевод, 2024

[146]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

божеские и человеческие законы, делаю что-то оскорбительное по отношению к людям.
Разумеется, я не могу предъявлять к ним чрезмерно высокие требования. В обществе, где еще существует товарное
производство, брак, как и многое другое, неизбежно несет на
себе печать товарного обмена.
Мы с Цяо Линем вместе почти два года, но я до сих пор не
могу понять, связана ли его привычка молчать с тем, что он
не любит говорить, или с тем, что он ничего не может сказать? Каждый раз, когда я устраиваю проверку его уровня интеллекта, заставляя высказать свое мнение по тому или иному
поводу, я слышу от него формулировки, используемые только
в детском саду: “хорошо” или “плохо”. Эти два слова и никаких больше.
Когда я спрашиваю: “Цяо Линь, почему ты любишь меня?”, у него начинается серьезная умственная работа. Мне кажется, в такие моменты время для него тянется удивительно
долго. Глядя на морщинки, с трудом появляющиеся на его
широком лбу, я понимаю, что клетки ткани его прекрасной
черепной коробки, должно быть, заняты интенсивной мыслительной деятельностью. Невольно во мне рождается жалость к нему и сожаление о содеянном, как будто этим вопросом я здорово усложнила ему жизнь.
Потом он поднимает свои чистые, детские глаза и говорит мне: “Потому что ты хорошая”.
Мое сердце наполняется глубоким одиночеством: “Спасибо тебе, Цяо Линь!”
Непроизвольно я думаю: когда он станет моим мужем, а я
его женой, сможем ли мы как следует нести ответственность и
исполнять обязанности супругов? Возможно, мы справимся.
Ведь закон и моральные принципы крепко свяжут нас друг с
другом. Будет очень печально, если мы станем исполнять наши
обязанности и нести ответственность только из уважения к закону и моральным принципам. Разве нет чего-то более прочного и основательного, что могло бы нас объединить?
Когда я думаю об этом, меня всегда преследует странное
ощущение, что я не девушка на выданье, а старый схоласт, занимающийся социологией.
Возможно, мне не стоит думать так много, ведь мы можем
жить так же, как другие семьи: рожать и растить детей, заботиться друг о друге, хранить верность, как велит закон. Хотя
человеческое общество вступило в 70е годы XX века, но в
этом вопросе ничего не мешает людям жить так же, как это
было на протяжении тысячелетий. Брак считался инструментом для продолжения рода, своего рода обменом, торговой

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

операцией. Брак и любовь шли отдельно друг от друга. Раз уж
многие живут именно так, почему я не могу?
Нет, все-таки я не могу решиться. Я вспомнила, как в детстве я порой ночь напролет рыдала без всякой причины. Так
[147]
бушевала, что не давала спокойно жить ни себе, ни своей се- ИЛ 9/2024
мье. Моя необразованная, но сведущая в таких делах старая
няня говорила: “Пагубный ветер вошел в ухо”.
Я думаю, что это пророческое умозаключение, вероятно,
несло в себе определенную научность, потому что до сих пор
я поступаю точно так же — поднимаю вопросы, которые не
представляют собой проблемы, и так закручиваю их, что не
даю спокойно жить ни себе, ни другим. Как говорится, горбатого могила исправит!
Я иногда вспоминаю свою мать. Если бы она была жива,
что бы она сказала по поводу этих моих мыслей, по поводу
Цяо Линя, по поводу его предложения выйти за него замуж?
Я вспоминаю ее вовсе не оттого, что она была суровой матерью, и теперь, уже не находясь среди живых, ее дух стремится распоряжаться моей судьбой. Нет, она была мне даже
не матерью, а другом, которому я могла открыть свою душу. Я
так ее любила! Только подумаю, что она уже покинула меня,
как печаль поднимается из глубины души!
Она никогда не поучала меня, а просто тихо говорила со
мной своим низким, не имеющим женственной мягкости голосом об ошибках или удачах на своем жизненном пути, чтобы я сама из этих ошибок и удач взяла то, что мне нужно. Но
удач на ее пути было совсем немного, всю жизнь ее сопровождали испытания.
В свои последние дни она часто подолгу следила за мной
своими внимательными, чуткими глазами, как будто оценивала, смогу ли я прожить самостоятельно, как будто хотела сказать мне что-то важное, но никак не могла решить, стоит ли
говорить. Должно быть, я была легкомысленной. Мое беззаботное отношение вызывало у нее тревогу. Она могла неожиданно сказать: “Шаньшань, если ты не уверена, чего на самом
деле хочешь, я думаю, для тебя гораздо лучше жить одной,
чем наобум выходить замуж!”
Люди скажут, что матери неразумно говорить дочери такие
слова. Но я считаю, что в этих словах содержится горький жизненный опыт и это, на самом деле, очень мудрые слова. Я не думаю, что она недооценивала меня или мое понимание жизни,
увещевая таким образом. Она любила меня и надеялась, что у
меня в жизни не будет страданий, ведь это так?
“Мама, я не хочу замуж”, — я говорила так не оттого, что
смущалась или конфузилась. Честно говоря, я даже не знала,

[148]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

в каких случаях девочка должна принимать сконфуженный
вид. Все, что, с точки зрения обычных людей, не стоило говорить детям, мама открыто рассказывала мне.
“Если встретишь подходящего, то стоит выйти замуж. Я
говорю ‘подходящего’!” — “А вдруг никого подходящего не будет!” — “Будет, все же будет, только вот трудность в том, что
мир такой большой, я беспокоюсь, сможете ли вы встретиться”. Ее вовсе не беспокоило, выйду я замуж или нет, ее волновала сама сущность брака.
— На самом деле, ты и одна хорошо живешь, да?
— Кто сказал, что я хорошо живу?
— Я так считаю.
— Мне приходится так... — сказала она, уходя от ответа. У нее
в душе было спрятано то, чего я не должна была знать. Я уверена, она не рассказывала не оттого, что ей было стыдно поведать
мне о чем-то, а скорее потому, что было что-то спрятанное ото
всех, оставленное лишь для нее самой. Вспомнив об этом, я почувствовала неловкость. Это чувство заставило меня невежливо,
бесцеремонно расспрашивать ее:
— Ты, наверное, еще любишь папу?
— Нет, я никогда его не любила.
— А он тебя?
— Он тоже меня не любил.
— Почему же вы тогда поженились?
Она сделала паузу, пытаясь найти более точные слова, чтобы
объяснить это загадочное и необъяснимое явление. Затем с безгранично раскаивающимся видом сказала: “В молодости мы не
всегда хорошо знаем, к чему стремимся, не знаем, что нам нужно.
Насмешки других могут привести к супружеству. Когда немного
повзрослеешь, станешь более зрелым, только тогда ты поймешь,
что тебе нужно. Но к тому моменту ты уже натворишь много глупостей, о которых будешь раскаиваться. Ты будешь готова заплатить любую цену, лишь бы прожить жизнь заново, уже поумневшей. Люди говорят: кто довольствуется тем, что имеет, всегда
счастлив, но мне не понять такое счастье, — сказала она, смеясь
над собой. — Я могу быть только страдающим идеалистом”.
Возможно “пагубный ветер”, залетевший мне в ухо, достался мне именно от мамы. Вероятно, в наших клетках есть
ген, отвечающий за генетический признак “ветер в ушах”.
— А почему ты снова не вышла замуж?
Она неохотно ответила: “Я боялась, что так и не решила,
что же мне все-таки нужно”. Очевидно, она не хотела говорить мне правду.
Я не помню своего отца, они с мамой расстались, когда я
была совсем маленькой. Я только помню, что мама, смущаясь,

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

говорила, что он красивый, избалованный “принц”. Я поняла, что маме было стыдно за свою погоню за чем-то поверхностным и неинтересным. Она говорила мне: “Когда я не могу
уснуть, я часто через силу заставляю себя вспоминать все глу[149]
пости и ошибки, которые я совершила в молодости. Это для ИЛ 9/2024
того, чтобы сохранять голову ясной. Конечно, это очень неприятно, и я часто стыдливо закрываю лицо простыней, как
будто в темноте на меня смотрит множество людей. Но в
этом неприятном чувстве есть какая-то искупительная радость”.
Я правда очень сожалела, что она больше не вышла замуж.
Она очень интересный человек, если бы она вышла за того,
кто ее любит, образовалась бы исключительная семья. Хотя
мама родилась не особо красивой, но была очень утонченной
и неприхотливой. Она была похожа на пейзаж, выполненный негустой, серой тушью. Мама хорошо писала статьи.
Один знакомый писатель подшучивал над ней: “В тебя можно
влюбиться, только лишь читая твои произведения!”
Мама подхватывала: “Если влюбившийся узнает, что его
сердце покорила морщинистая, седовласая старушка, то он
точно убежит со страха”.
К этому возрасту она не могла по-прежнему не знать, чего
все-таки хочет. Ясно, что это было лишь отговоркой. Я говорю так потому, что в ней было что-то странное, и это вызывало у меня много вопросов.
Например, куда бы она ни ехала, она обязательно брала с
собой один из двадцати семи томов собрания сочинений Чехова, напечатанных с 1950 по 1955 годы. Кроме того, она наказывала мне: “Не трогай ни в коем случае это собрание сочинений. Если хочешь почитать — читай рассказы из того
собрания сочинений, которое я купила специально для тебя”.
Ясно, что эти наставления были лишними, зачем мне брать
ее книги, когда у меня есть такие же собственные. Кроме того, мама неоднократно повторяла этот свой наказ, даже не
знаю сколько раз. Вероятно, она боялась, что может произойти что-то экстраординарное, что заставит меня взять ее книги. Она любила их просто до одержимости.
У нас в доме было два собрания избранных сочинений Чехова. Это объясняет, что любовь к Чехову — наша семейная
традиция, но, возможно, два собрания сочинений нужны,
чтобы во всеоружии справиться со мной и с другими любителями Чехова. Когда кто-то хотел почитать Чехова, мама брала томик из моей комнаты и отдавала его. Однажды, когда ее
не было дома, один близкий друг взял книгу из ее собрания.
Узнав, она пришла в такую ярость, что у нее чуть брови не за-

[150]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

горелись от негодования. Тут же она схватила мой экземпляр
и пошла менять свой том на мой.
С этого запомнившегося мне случая собрание сочинений
хранилось у нее в шкафу. Как бы я ни восторгалась Чеховым,
я не могла понять, как можно было читать его сто, тысячу, десять тысяч раз. Что за нужда читать его труды каждый день на
протяжении двадцати лет?
Иногда она писала что-то, писала... затем, утомившись, поставив перед собой чашку с крепким чаем, садилась напротив
книжного стола и, смотря на избранные сочинения Чехова,
погружалась в размышления. Если в этот момент я вбегала в
комнату, мама тут же приходила в смятение: то выливала чай
на себя, то стыдливо краснела, точно влюбленная девочка,
которую застукали с ее возлюбленным на первом свидании.
Я думала: а вдруг она влюбилась в Чехова? Если Чехов
жив, может, это и правда могло произойти?
Когда она уже была в бреду, перед уходом в мир иной, последнее, что она мне сказала: “Те книги...” — у нее уже не было сил сказать фразу целиком “то собрание сочинений Чехова”, но я поняла, какие книги она имеет в виду. “И еще
записная книжка, на которой написано ‘Любовь нельзя забыть’, сожгите их вместе со мной”.
Что касается того, о чем она просила, то что-то я сделала,
как она велела. Что-то не сделала. Например, ту записную
книжку, на которой написано “Любовь нельзя забыть”, мне
было жаль сжигать. Я часто думала о том, что если смогу напечатать ее, то произведение, написанное мамой, непременно тронет сердца людей. Но ее, конечно, нельзя было публиковать.
Вначале я думала, что это просто какой-то материал, который она накопила для последующей работы. Это не было похоже на роман, не походило и на заметки, на письма, на дневник. Когда я прочитала записи в блокноте с начала до конца,
понемногу эти слова, переплетенные с обрывками моих воспоминаний, выстроились в один размытый сюжет. После
долгих размышлений я наконец поняла, что у меня в руках вовсе не безжизненные, лишенные плоти и крови слова, а слова, полные любви и боли, обжигающие сердце. Кроме того,
это сердце томится, мечется между болью и любовью. Больше двадцати лет этот человек владел всеми ее чувствами, но
так ей и не достался. Эта записная книжка стала ему заменой,
в ней она вела с ним сокровенные беседы. Каждый час, каждый день, каждый месяц, каждый год.
Неудивительно, что ни один более или менее интересный
жених не тронул ее сердце. Неудивительно, что она отвечала

1. Мужской френч, похожий на военный китель, популярный в Китае
вплоть до 1990-х гг. (Здесь и далее — прим. перев.)

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

бесстрастной улыбкой на всю людскую болтовню, которая
была то ли пожеланиями добра, то ли злыми разговорами —
трудно сказать. Оказывается, ее душа была настолько наполнена, что в нее уже ничего больше не вмещалось. Я помню
[151]
строчку стихотворения: “Того, кто видел моря, не удивить ИЛ 9/2024
ручьем; кто видел облака на горе Ушань, не признает других
облаков”. Когда я думаю о том, что большинство из нас так
любить не сумеет, и никто меня так не полюбит, я чувствую
неописуемое разочарование.
Я знаю, что в 30е годы мамин возлюбленный подпольно
работал в Шанхае. Один старый рабочий, который прикрывал его, был арестован и отдал свою жизнь за него, оставив
без опоры и поддержки жену и дочь. Он, исходя из моральных принципов, ответственности, дружеских чувств, благодарности к погибшему без сомнений и колебаний женился на
овдовевшей девушке. Каждый раз, когда он видел, что люди,
женившиеся по любви, из-за этой же любви испытывают бесконечные трудности, он думал: “Спасибо земле и небесам!
Хоть я женился и не по любви, но живем мы в дружбе и в согласии, как левая рука с правой”. Десятилетиями они шли
сквозь ветер и дождь. Можно сказать, что они были супругами, прошедшими вместе немало невзгод.
Наверняка он был сотрудником в ее бюро. Могла ли я видеть его? У меня не было никаких примет, по которым я могла бы узнать, кто же он все-таки?
Где-то весной 1962 года мы с мамой пошли на концерт.
Концертный зал располагался недалеко от нашего дома, и мы
не стали брать машину.
Черный легковой автомобиль бесшумно остановился у
тротуара. Из машины вышел седовласый мужчина в годах,
одетый в черную шерстяную суньятсеновку1. Белые волосы
смотрелись очень роскошно и солидно! Он производил впечатление внимательного, щепетильного, необычного, кристально чистого человека. Особенно — глаза. Казалось, они
невозмутимо сияют холодным светом. Когда он бросал на
что-то быстрый взгляд, то это напоминало разряд молнии
или тень вскинутого меча. Какой необыкновенной силы
должна быть любовь, чтобы наполнить нежностью такие холодные глаза, и, кроме того, это должна быть любовь к женщине, действительно достойной любви.

[152]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Он подошел и сказал маме: “Здравствуйте! Давно не виделись, товарищ Чжун Юй”.
“Здравствуйте!” Мы с мамой держались за руки, и я почувствовала, что ее ладонь стала ледяной, к тому же рука начала
немного подрагивать.
Они стояли друг напротив друга. В выражениях их лиц
сквозила холодность и напряженность. Они не могли взглянуть друг на друга. Мама смотрела на еще не распустивший
почки кустарник, который рос на краю дороги. А он смотрел
на меня: “Уже такая большая. Хорошо, очень хорошо. Похожа на маму”.
Он не пожал руку маме, но пожал мне. Его рука была такой
же, как у мамы — ледяной, и также немного дрожала. Я как будто превратилась в проводник электрического тока — моментально чувствовала вибрацию и напряжение. Я тут же отдернула свою руку, сказав: “Не хорошо, ни капельки не хорошо!”
Он удивленно спросил: “Почему не хорошо?” Возможно,
мне показалось, что он изображает удивление, ведь когда дети говорят что-то откровенное, у всех взрослых появляется
такое выражение лица.
Я взглянула на мамино лицо. Да, я действительно походила на нее, что меня раздосадовало: “Потому что она некрасивая!”
Он заулыбался и весело сказал: “Очень жаль, оказывается,
есть ребенок, который сомневается в том, что его мама красивая. Помнишь тот день, когда в пятьдесят третьем году
твою маму только-только перевели в Пекин, она пришла в бюро, чтобы доложить о своем прибытии и взяла тебя с собой?
Она оставила тебя, маленькую шалунью, в коридоре, ты бегала вверх-вниз по лестнице, заглядывала в приоткрытые двери, а в дверях моего кабинета прищемила пальчик. Ты заливалась горючими слезами, а я взял тебя на руки и пошел
искать твою маму”.
“Нет, я не помню”. Я была не особо довольна, так как он
упомянул те времена, когда я еще носила детские штаны с разрезом1.
“А вот людям в возрасте нелегко забыть”. Он резко повернулся к маме: “Я прочел роман, который вы недавно написали. Откровенно говоря, кое-что вы написали неточно. Не
стоит осуждать главную героиню в Вашем произведении.
Знаете, нет ничего такого, что бы заслуживало осуждения,
когда у одного человека рождаются чувства к другому. Она ни-

1. Вид детской одежды в Китае.

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

коим образом не нарушила жизнь героя... На самом деле у него тоже были к ней чувства. Но ради счастья другого человека они были вынуждены отказаться от своей любви”.
В это время сотрудник дорожно-патрульной службы подо[153]
шел к тому месту, где стояла машина, и громко отчитал води- ИЛ 9/2024
теля за то, что тот припарковался в неположенном месте. Водитель что-то невнятно объяснял. Наш собеседник замолчал.
Он посмотрел назад и, торопливо сказав “до свидания”, пошел в направлении машины: “Извините, это моя вина, а не
водителя”.
Мне показалось забавным, как этот пожилой мужчина покорно слушает выговор от патрульного. Когда я повернула
свое озорное улыбающееся лицо к маме, я увидела, что она
чувствует себя крайне неловко! Как будто первоклассница, в
страхе и в тревоге, стоящая перед лицом строгого директора.
Казалось, что патрульный отчитывает ее, а не этого мужчину.
Автомобиль уехал, оставив за собой лишь струйку дыма.
Вскоре и дым развеял ветер. Казалось, будто ничего не произошло. Не знаю почему, но я нескоро забыла этот случай.
Анализируя произошедшее сейчас, я думала, должно
быть, он завоевал сердце моей матери силой своего духа. Эта
сила происходила из его зрелого, непоколебимого политического ума. В бурную революционную эпоху он приобрел опыт
существования на грани жизни и смерти, его живое мышление, решительность в работе, образованность в области литературы и искусства... Кроме того, странно сказать, но он, так
же как и моя мать, любил гобой. Да, она наверняка боготворила его. Она говорила, что если бы ее не восхищал тот человек, то любовь не продлилась бы и дня.
Любил ли он ее, я не знаю. Если бы не любил, то откуда бы
в блокноте взялась такая запись?
— Это слишком щедрый подарок. Как ты догадался, что
мне нравится Чехов?
— Ты говорила!
— Я не помню.
— Я помню. Я слышал, как ты упомянула об этом в разговоре с кем-то.
Значит, это он подарил матери собрание сочинений Чехова. Для нее это практически обручальное кольцо — символ
любви. Должно быть, он из людей, не верящих прежде в любовь. Дожив до седых волос, он почувствовал, что в сердце
есть что-то, что можно назвать любовью. Когда у него уже не
было права на любовь, появилась эта самая любовь, за которую он был готов отдать свою жизнь. Действительно, очень
горько.

[154]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Что касается его, то в моей памяти я могу отыскать что-то
еще.
Как же тяжело ей было: он очаровал ее, но она не добилась его расположения! Она, чтобы хотя бы глазком взглянуть на автомобиль, на котором он ездил, чтобы увидеть в
заднем стекле этого автомобиля его затылок, кропотливо рассчитывала время, когда его машина появится на этой дороге.
Всякий раз, когда он выступал с докладом, а она из зала, через
расстояние, сквозь дым, тусклый свет, через головы то и дело
двигающихся людей, смотрела на его лицо, то чувствовала,
как что-то застывает в ее душе. Ее глаза непроизвольно наполнялись слезами. Она с трудом проглатывала слезы, чтобы
скрыть их от окружающих. Всякий раз, когда он начинал так
сильно кашлять, что не мог говорить, она с тревогой думала
о том, почему никто не может убедить его бросить курить? У
него ведь снова будет бронхит. Она не могла понять, почему
он был так близко и в то же время так далеко от нее?
Он, чтобы хоть глазком взглянуть на нее, во все глаза
смотрел из окна машины на поток велосипедов, точно вода,
льющихся по велосипедной дорожке, пока у него не начинало рябить в глазах. Он думал о том, исправен ли тормоз на ее
велосипеде, не попадет ли она в аварию. Всякий раз, когда вечером не было собраний, он отпускал машину, и, какими бы
ни были препятствия, оказывался возле нашего дома, преодолевая этот путь, только чтобы зайти в ворота нашего двора.
Среди сотни дел он не забывал следить за периодическими
изданиями, чтобы не пропустить статью, написанную моей
матерью. Он не мог понять, почему жизнь распорядилась
именно так?
Однако когда они изредка виделись на работе, то всеми
силами стремились избежать этой встречи и, торопливо кивнув друг другу в знак приветствия, расходились в разные стороны. Такой мимолетной встречи было достаточно, чтобы
привести маму в панику: она моментально утрачивала способность слышать, видеть и думать, в мгновение ока мир становился для нее пустым. Находясь в таком состоянии и при
этом встретив товарища Вана, она могла называть его товарищем Го. Казалось, что она не понимает даже те слова, что
сама произносит.
Она, определенно, боролась не на жизнь, а на смерть, так
как записала:
“Мы договорились забыть друг друга. Но я обманула тебя — я не забыла. Я думаю, что и ты не забыл. Мы просто лжем
друг другу, глубоко пряча нашу боль. Но я не намеренно обманываю тебя, я всеми силами пыталась исполнить наш уговор.

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

Множество раз я намеренно выбирала места, далекие от Пекина, возлагая свои надежды на помощь времени и пространства. Иногда мне даже казалось, что я почти забыла тебя. Но
когда после командировки я возвращалась обратно, то чем
[155]
меньше километров оставалось до Пекина, тем сильнее би- ИЛ 9/2024
лось мое сердце, билось так, что кружилась голова и темнело
в глазах. С каким нетерпением стояла я на перроне и смотрела во все стороны, как будто меня кто-то ждал. Нет, конечно,
меня никто не ждал. Я понимала, что ничего я не забыла, все
осталось на своих местах. Год за годом корни большого дерева все глубже и глубже врастают в землю, и его невозможно
вырвать, так же как и то, что вросло в меня. Я была не в силах
что-то изменить.
Проходили дни, и мне все время казалось, что я забыла
что-то важное. Или иногда я просыпалась среди ночи и думала: ‘Что-то произошло!’ Нет, ничего не произошло. Я четко
осознавала: тебя нет! Отныне все кажется неполным, ущербным, ничто не может заполнить эту пустоту. Мы уже подошли
к заключительному рубежу нашей жизни, почему же мы, точно дети, сбиты с ног этими чувствами? Почему после того как
мы прошли через все тяготы и трудности пути, перед нами
предстала мечта, к которой мы стремились всю жизнь? И оттого что мы шли с закрытыми глазами, мы упустили эту мечту где-то на развилке дорог. Да еще и непроходимые овраги
на пути отделяют нас друг от друга”.
Да, каждый раз, когда мама возвращалась из командировки, она не разрешала мне встречать ее на вокзале. Она, очевидно, хотела в полном одиночестве постоять на железнодорожной платформе, наслаждаясь иллюзией того, что он
приехал ее встретить. Ее волосы были совсем седыми. Бедная
мама, она походила на ослепленную чувствами девочку.
В своих записях она рассказывала не столько об их любви,
сколько о каких-то тривиальных вещах в ее жизни: почему ее
статья оказалась неудачной, теперь она смущена и сомневается в своем таланте; почему Шаньшань (это я) такая непослушная, наказать ее или нет; она была в такой растерянности, что
неправильно посмотрела время на билете и пропустила хороший спектакль, она вышла погулять, забыла прихватить зонт
и стала похожа на мокрую курицу. И днем и ночью мысленно
она была с ним, они были неразлучны, как влюбленная пара.
Но если сосчитать время, которое они за всю жизнь были
вместе, то не наберется и двадцати четырех часов. Но счастье этих двадцати четырех часов было глубже и больше, чем
счастье некоторых людей за всю их жизнь. Шекспировская
Джульетта говорила: “Любовь моя так страшно разрослась,

[156]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

что мне не охватить и половины”1. Мама тоже не могла охватить и половины своего счастья.
Похоже, он погиб во время Культурной революции. Возможно, из-за той особой исторической ситуации мамины записи, касающиеся тех событий, достаточно туманны и расплывчаты. Интересно, как моя мать, пережившая такое
сильное потрясение, которое ей принес литературный труд,
умудрилась сохранить привычку делать записи? Из ее туманных записей я могу догадаться, что он, вероятно, усомнился в
популярной в те времена теории какого-то крупного политика и наверняка сказал кому-то: “Так рассуждают правые”. Эта
страница насквозь пропитана слезами — видимо, с ним разобрались очень жестоко. Но этот мужчина, судя по всему, был
очень сильным и не склонил голову перед каким-то авторитетным человеком до самой смерти. Его последней фразой
было: “Я дойду до Маркса, но это дело будет продолжено”.
Я уверена, что это случилось зимой 1969 года, потому что
именно этой зимой мама, которой было почти пятьдесят,
полностью поседела. Кроме того, она стала накидывать на
плечи черную вуаль. Мамино положение тоже было не из легких. Из-за этой вуали мама не раз подвергалась критике, так
как считалось, что она придерживается четырех старых пережитков2. Наконец ее заставили объяснить, траур по кому
она носит?
— Мама, траур по кому ты носишь? — со страхом в голосе
спросила и я однажды.
— По одному родственнику, — ответила мама, но затем, испугавшись, что я начну беспокоиться, она объяснила: по родственнику, которого ты не знаешь.
— Мне тоже нужно носить траур?
Она сделала то, чего очень давно не делала: потрепала меня по щеке, как раньше, в детстве. Давно она не выглядела такой ласковой. Мне часто казалось, что с годами из-за пережитых событий, особенно из-за испытаний, которые она
перенесла в те годы, она все дальше и дальше отдалялась от
того, что принято называть “нежностью”, а может быть, она
сама все глубже и глубже прятала ее, вплоть до того, что начала напоминать мужчину.
Она будто сквозь сон холодно-печально ответила: “Нет,
тебе не нужно носить траур”.
1. Перевод Б. Пастернака.
2. “Старая культура”, “старое мышление”, “старые привычки”, “старые обычаи” — “четыре пережитка”; решение покончить с ними стало государственной политикой во время Культурной революции.

1. Взяточничество, расточительство и бюрократизм.

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

Ее глаза были сухими, в них не было ни капли влаги, как
будто она выплакала все слезы. Я хотела утешить ее, сделать
что-то, что бы ее обрадовало, но она сказала мне: “Иди”.
Тогда я не знала, отчего во мне родилось страшное чувст[157]
во, как будто мать, идя вслед за кем-то, покидает меня. Я не ИЛ 9/2024
удержалась и позвала ее: “Мама!”
Моя чувствительная мама тут же поняла мое настроение, она тепло сказала мне: “Не бойся, иди, я немного побуду одна”.
Я не ошиблась, потому что она написала: “Ты ушел. Как
будто часть моей души отправилась вслед за тобой.
Я даже не знала, где ты, не говоря уже о том, что у меня не
было возможности увидеть тебя в последний раз. На каком
основании могла я узнать о тебе: мы не родственники, и я не
была тебе другом при жизни... Вот так мы расстались. Мне бы
очень хотелось разделить с тобой эти нечеловеческие испытания, заставить тебя жить дальше! Чтобы ты смог дождаться
того дня, когда тебя реабилитируют и ты снова начнешь работать на благо этого общества, во благо людей, которых любишь, ты должен был жить! Я никогда не поверю, что ты олицетворяешь собой одно из трех зол1. Ты убит — лучший из
лучших. Если бы это было не так, как бы могла я любить тебя?
Я уже не боюсь произнести эти три слова.
Большие хлопья снега, не переставая, опускаются на землю. Боже, неужели и небо так лицемерно, что белым, чистым
снегом покрыло твою кровь и это безобразное убийство!
Я никогда серьезно не относилась к собственному существованию. Но теперь все время думаю, не могли ли мои слова
и поступки заставить тебя сурово нахмурить густые брови? Я
должна жить по-хорошему, как ты, ведь общество не всегда
будет таким, как сейчас, меч расплаты уже висит над головами шайки этих собак — и он сделает свою работу.
Я одна, иду по асфальтовой дорожке, по которой мы одинединственный раз шли вместе. Слышу, как в безмолвной ночи раздается звук только моих шагов... Никогда раньше, когда
я бродила, кружила по этой дорожке, я не чувствовала, что
мое сердце разрывается на мелкие кусочки, как в тот раз.
Раньше, хотя тебя и не было рядом, но я знала, что ты есть в
этом мире, и мне казалось, что ты идешь со мной, но сегодня
тебя на самом деле нет. Я не могу поверить в это.
Я дошла до конца дорожки, повернула назад, начала сначала, прошла ее снова.

[158]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Я свернула за изгородь и по привычке оглянулась, как будто ты все еще стоял там и махал мне на прощание рукой. Тогда я, кажется, слегка рассеянно улыбалась. Мы были двумя
людьми, между которыми не было крепких дружеских чувств,
но была сердечная любовь, которую мы всеми силами старались скрыть глубоко в душе. Это был вечер ранней весны без
какого-либо поэтического оттенка. Все еще дул холодный ветер. Мы молча шли, держась далеко друг от друга. Ты на протяжении многих лет страдал от бронхита и от этого немного
тяжело дышал. Мое сердце болело за тебя, я хотела идти медленнее, но почему-то не могла. Мы шли стремительно быстро, как будто нас ожидало какое-то важное дело, и нам во что
бы то ни стало нужно было скорее пройти эту дорожку до
конца. Мы понимали, что это единственная наша прогулка за
всю жизнь, но боялись, что не сможем совладать с собой и
скажем те три страшные слова, которые мучили нас уже много лет: ‘Я люблю тебя’. Кроме нас самих, наверное, нет в этом
мире живого человека, который поверит, что мы ни разу даже не пожали друг другу руки! Не говоря уже об остальном!”
Нет, мама, я верю. Кроме меня, никто другой не видел твоей широко открытой души.
Ах, эта асфальтовая дорожка, я и не знала, что она полна
горьких воспоминаний. Наверное, мы не должны пренебрегать ни одним самым неприметным уголком в мире. Кто знает, что здесь произошло? Сколько затаенных печалей и радостей, о которых мы не могли бы и подумать, может быть
спрятано в таких молчаливых уголках?
Когда она уставала писать, она не спеша ходила взад и вперед по асфальтовой дорожке за нашим окном. Иногда после
бессонной ночи, когда светало, иногда темным ненастным
вечером, даже если была зима, даже когда пронизывающий
ветер выл, точно обезумевший дикий зверь, даже когда песок
и гравий стучали по оконным рамам... Я думала, что это всегонавсего ее чудачество, я не знала, что она идет на встречу с
его душой.
Она также любила стоять перед окном и, глубоко задумавшись, глядеть на эту дорожку за окном. Однажды на ее лице
появилось странное выражение, я даже подумала, что по дорожке идет ее знакомый, самый долгожданный гость. Я поспешила к окну, но поздним осенним вечером только холодный ветер гонял увядшие желтые листья по асфальту.
Он как будто был еще жив, ее привычка говорить с ним посредством текстов не оборвалась даже с его смертью. Вплоть
до того дня, когда она уже не могла держать ручку. На последней странице были ее последние обращенные к нему слова:

Чжан Цзе. Любовь нельзя забыть

“Я материалист, но теперь я надеюсь, что царствие небесное действительно существует. Если оно и правда есть, я
знаю, что ты там ждешь нашей встречи, мы всегда сможем
быть вместе и никогда больше не расстанемся. Нам больше
[159]
не придется жертвовать собой из страха навредить кому-то. ИЛ 9/2024
Любимый, жди меня, и я приду”.
Право же, не знаю, мама, как в тот день, стоя одной ногой
в могиле, ты еще могла любить так сильно. Как она сама говорила, это то, что навсегда запечатлелось в сердце: это даже не
любовь, а какая-то болезнь, или сила, которая гораздо сильнее смерти. Если есть на свете так называемая вечная любовь, то это ее высшая степень. Она была счастлива до самой
смерти: она по-настоящему любила его. В ней не было ни капли раскаяния.
Теперь их морщины и седые волосы давно превратились
во что-то другое. Но я знаю, что бы с ними ни случилось, они
по-прежнему любят друг друга. Хотя нет никаких человеческих законов или нравственных норм, связывающих их вместе, хотя они никогда не держались за руки, они полностью
принадлежат друг другу. Ничто не может разлучить их. Даже
если пройдут тысячи лет, пока одно облако летит вслед за
другим, одна зеленая травинка растет рядом с другой, один
барашек волн сталкивается с другим, один ветерок сменяет
другой... поверьте мне, это они.
Каждый раз, когда я вижу эту записную книжку, на которой
написано “Любовь нельзя забыть”, я не могу сдержать слезы. И
я плачу, я горько плакала не раз, как будто это я сама пережила
эту трагическую, горькую любовь. Не будь это великой трагедией, это стало бы великой комедией. Как бы красива и трогательна ни была их любовь, я бы не хотела пережить такое.
Английский писатель Гарди говорил: “Зовущий и тот, кого он зовет, очень редко откликаются друг другу”. Я уже не могу, исходя из обычного понимания морали, судить, должны
они были или не должны любить друг друга. Я могу укорить
их только в том, что они не дождались зовущих друг друга
душ.
Сколько бы таких трагедий мы избежали, если бы смогли
дождаться друг друга, а не бездумно связывать свою жизнь с
кем придется!
Когда наступит коммунизм, произойдет ли разделение
брака и любви? Мир такой большой, и люди, зовущие друг
друга, иногда не могут ответить на такой зов, значит, такая
история снова может произойти? Будет очень печально! Но,
возможно, к тем временам появится способ справиться с печалью.

[160]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Зачем я пустилась в абстрактные рассуждения?
В конце концов, за эту трагедию мы сами несем ответственность. Кто знает? Или, возможно, ответственность лежит
на старом сознании, оставшемся от прошлой жизни. Ведь если человек не женится и не женится, то это становится вызовом нашему сознанию. Люди скажут, что у вас не в порядке
нервы, или что ваша личная жизнь выглядит очень сомнительно, или что-то не так с вашими политическими взглядами, или что вы чересчур прихотливы и чудаковаты, или смотрите на смертных свысока и неуважительно относитесь к
тысячелетним общественным обычаям, или вы отступивший
от общепринятых норм еретик. Одним словом, будет придумано что-то пошлое и скучное, чтобы вас опорочить. Под таким моральным давлением вам останется только поскорее
выйти замуж. Наденьте себе на шею оковы невыносимого
брака без любви, и, не сумев снять с себя эти оковы, вы будете страдать всю жизнь.
Так и хочется закричать: “Не лезьте в чужие дела! Мы будем
терпеливо ждать того, кто позовет нас, и даже если не дождемся, то не будем слепо соединять свою судьбу с кем попало! Не
бойтесь, одинокая жизнь не окажется страшным бедствием. С
точки зрения культуры, образования, вкуса это станет проявлением прогресса человеческого общества!”

Ахмет Хамди Танпынар
[161]
ИЛ 9/2024

Адам и Ева
Перевод с турецкого Александры Жевелевой,
Екатерины Климиной, Татьяны Кураксиной,
Марины Оксенюк, Анастасии Сиговой,
Алии Сулеймановой, Софьи Терещенко
Вступление Алии Сулеймановой

Турецкая переводческая мастерская в Переделкино
В ноябре 2023 года в Доме творчества “Переделкино” состоялся уникальный международный проект. Целую неделю работала мастерская для молодых русских и турецких переводчиков. Для участия в этом проекте необходимо было отправить в жюри свои переводы. В результате были
отобраны шесть девушек из разных городов России и пять турецких участников — студентов и аспирантов. Ведущими мастерской выступили специалист в области современной турецкой литературы, доцент СПбГУ Алия
Сократовна Сулейманова и переводчик русской литературы, лауреат премии “Читай Россию/Read Russia” (2019—2020) Угур Бюке.
Русские участники международной переводческой мастерской работали над переводом турецкого модернистского произведения — рассказа
Ахмета Хамди Танпынара “Адам и Ева”, впервые напечатанного весной
1948 года в журнале “Семья” (“Aile”). Также каждая из участниц предста-

© Yapı Kredi Ktlttr Sanat Yayıncılık Ticaret ve Sanayi A.«., 1999
© Александра Жевелева, Екатерина Климина, Татьяна
Кураксина, Марина Оксенюк, Анастасия Сигова, Алия
Сулейманова, Софья Терещенко. Перевод, 2024
© Алия Сулейманова. Вступление, 2024

[162]
ИЛ 9/2024

вила свой перевод оригинальной сказки, поскольку турецкий модернизм
насквозь пронизан сказочными и мифологическими элементами.
Результат совместной работы российской команды в Переделкино —
перевод рассказа “Адам и Ева” — мы и хотим представить вниманию читателей.
Ахмет Хамди Танпынар (1901—1963) — турецкий писатель, поэт. В
Турции Танпынар известен и как литературовед. Его фундаментальные работы по истории турецкой литературы и по теории литературы оказали
большое влияние на формирование профессиональной критической среды, благодаря которой турецкая проза стала “европеизированной”. Его
следует называть классиком турецкого модернизма, без которого навряд
ли появился бы турецкий постмодернист Орхан Памук.

В малом жанре

В

ОКРУГ себя он видел большие листья финиковых
пальм, диковинные заросли бамбука, эвкалипты, верхушки которых казались влажными, гранатовые деревья с ярко-красными, как вечернее солнце, плодами, смоквы
и сверкающую гладь степенно текущих вод. Среди этих привычных предметов ему хотелось думать, что и он такой же,
как прежде. Однако многое изменилось. Во сне он увидел Всевышнего, который склонился над ним. И с этого момента его
тело зашевелилось не так, как прежде, и зашептало иные молитвы, не те, которым его научили ангелы. Всевышний улыбнулся ему, и широкая созидающая рука легла на его левый
бок. Пребывая в полусне и глядя словно бы сквозь мутное
стекло на вещи из своего воображения, в котором ничто пока еще не обрело четкой формы, он вдруг почувствовал, что
в его боку стало пусто. Вслед за этим рядом с ним зашевелилось что-то маленькое и белое, и вот оно уже прильнуло к нему, словно бы зябло или чего-то боялось. И благодаря этому
ощущению он обнаружил себя по-прежнему лежащим у воды
на траве с широкими листьями.
Находившиеся вокруг многочисленные животные издалека смотрели на него, как на нечто невиданное. Стая птиц кружила над ним. Но он не замечал никого. Все его мысли были
обращены к этому теплому существу, которое прильнуло к его
спине. Впервые он боялся обернуться и посмотреть. Впервые
его охватило беспокойство. Сначала он зажмурил глаза и подумал про себя: “Что это?”. Потом он не выдержал, повернулся на другую сторону и увидел это теплое, мягкое создание,
которое вышло из его бока, создание, которое было частью
его самого, как мысль, мечта, страдание и наслаждение. Неосознанно он притянул это существо к себе. Его рука опусти-

Ахмет Хамди Танпынар. Адам и Ева

лась на белое тело подобно тому, как только что длань Всевышнего легла на его левый бок, пока он пребывал во сне, в
котором предметы не спешили принимать четкие очертания.
Нечто теплое и мягкое наполнило собой ладонь, однако его
[163]
заинтересовало совершенно другое. Его мысли были сосредо- ИЛ 9/2024
точены на том, что он чувствовал собственную руку, ладонь и
пальцы, а вовсе не то белое тело, которое только что вышло
из него и теперь находилось рядом. Сейчас его твердая смуглая рука, лежавшая на мягком светящемся предмете, наливалась удивительной силой.
Адам посмотрел на свою ладонь. Его удивило то, как она
раскрылась и легла поверх чего-то. Затем он приподнялся и
склонился над этим видением, сотканным из света. Он взглянул в лицо, прячущееся за длинными волосами.
Нет, это существо не было ангелом. И одной из звезд тоже
не могло быть, хотя оно искупалось в звездной пене, впитало
в себя их сияние и забрало их блеск. Ни с одной звездой, ни с
одним ангелом он прежде никогда не чувствовал такого родства. Ведь здесь только Всевышний был ближе к нему, чем он
сам. Никто не имел другой связи, кроме связи с Ним. Все
стремилось только к Нему. Между тем Адам ощутил свою близость именно к этому маленькому существу. Внутри него, вокруг этой маленькой и живой частицы света, возник новый
мир, мир, обособившийся от Всевышнего, готовый принять
его волю, но далекий от него. Словно бы связь с прежним миропорядком была теперь разорвана.
Адам поднял глаза к небу с немым вопросом: “Что это?”. И
тут сверкнула молния так ярко, словно на секунду в небе
вспыхнуло множество хрустальных призм. Но ответа не последовало. Тогда он огляделся. И увидел, что животные, которые раньше без страха гуляли и спали рядом с ним, которые
всегда паслись у его ног, теперь отдалились от него.
“Что же это может быть?” — спросил Адам снова. И вспомнил свой сон в подробностях: Всевышний, склонившись над
ним, улыбался. Большая рука Создателя легла на его бок. Затем рядом с собой он обнаружил вот это маленькое шевелящееся создание с длинными ресницами и с густыми локонами,
которые окутывали тело. Трепещущие ресницы указывали на
то, что оно обладает разумом. Мужчина, раздвинув рукой волосы, сначала взглянул на лицо. Потом долго разглядывал руки, грудь, живот, похожий на маленький солнечный диск,
бедра и розовые ступни. По мере того как его взгляд опускался все ниже и ниже, женщина словно бы пробуждалась от глубокого сна, освобождаясь от невидимых покровов. Адам
вновь перевел взгляд на небо. Вновь обратился с вопросом к

[164]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Источнику света. Вновь Великий Павлин1 встрепенулся в своей чаше2 из драгоценных камней, верхушки деревьев оказались объяты ужасным пламенем, повсюду засверкали невидимые человеческому глазу хрустальные призмы. И снова
ответа не последовало.
Но в этот раз, когда вспыхнул устрашающий свет, они заключили друг друга в объятия. Прекрасное, как лепесток белой розы, лицо женщины спряталось на его груди, и руки
мужчины легли на ее бедра. Адам снова посмотрел на свои руки и на то, что дрожало и покрывалось мурашками под ними.
Тогда он спросил ее:
— Кто ты?
— Я — часть тебя, — ответила она.
— Да, но что ты есть?
Женщина, не ответив, прильнула к нему. Она не желала
знать большего, она была его частью.
Они услышали вверху шум крыльев и увидели, как к ним
приближается нечто, проливающее на их головы свет. То были ангелы. Те смотрели на них сверху, ежесекундно принимая разные формы, переливаясь и сверкая, подобно драгоценным камням. От изумления ангелы позабыли воспеть
хвалу и благодарность Всевышнему.
Адам спросил их, и они ответили:
— Она — зеркало твоего одиночества.
Адам ответил им так, будто бы с ним не произошло никаких изменений:
— Я ведь не один. Я с вами...
— Отныне ты отделен от нас... Ты один. И это — зеркало
твоего одиночества.
Ангелы с завистью засмеялись над этими последними творениями, которые перестали быть только замыслом Всевышнего.
Тогда Адам снова повернулся к зеркалу своего одиночества.
Он заключил ее в свои объятия. Долго смотрел на нее. С какой
жадностью много позже будет он пить из источника, который
ему встретится первым на Цейлоне, с такой же жадностью сейчас он смотрел на Еву, не будучи в состоянии насладиться ею
сполна. Она была так красива, так тепла. Казалось, рядом с ней
не нужно больше ничего. Ее лицо, прятавшееся на его груди, ее
полуприкрытые глаза, робкое дыхание теперь стали для него
1. Павлин — общеизвестный астральный символ, включающий в себя весь
космос в его полноте. В мусульманской традиции образ павлина связан с
историей грехопадения Адама и Евы. (Здесь и далее — прим. переводчиков.)
2. Имеется в виду небосвод.

1. Саз — традиционный восточный струнно-щипковый инструмент.

Ахмет Хамди Танпынар. Адам и Ева

превыше всего. Ее маленькие руки изучали его тело. Пока они
неопытно и несмело блуждали по нему, Адам заново знакомился с собственным телом. Словно бы эти осторожные прикосновения, временами причиняя мучительную боль, временами
[165]
даря сладкое блаженство, то заставляли его распадаться на ИЛ 9/2024
множество кусочков, то наполняли его новыми звуками, будто
бы он был огромным сазом1. В этих полуприкрытых зеленых
глазах плескалась бесконечность. Ее лицо было столь же прекрасно, сколь прекрасна была чаша из драгоценных камней, в
которой пребывал Великий и Вечный Павлин.
Как только эта мысль пришла ему в голову, он понял, что
никогда больше не увидит Седьмое небо. Он поднял голову.
Теперь на небе были лишь солнце с луной и звезды. Первые
вращались по своим орбитам, испуская свет, а вторые оставались на своих местах, мерцая, подобно глазам Евы. И Адам видел их сияние, расходящееся все более широкими кругами.
Но уже не было ни небосвода, устланного драгоценностями, ни Вечного Павлина на нем, ни Седьмого неба, ни первого луча Вечного света, ни Божественного промысла. Он не
мог их видеть. Между тем парящие наверху ангелы, которые
в восторге и несравненном блаженстве воспевали хвалу и благодарность Всевышнему, могли видеть Седьмое небо. Они
стремились и стремились к нему. Но когда подлетали совсем
близко, их крылья вспыхивали и тогда они становились бесцветными, словно тончайшая частица пепла. А затем ангелы
снова возникали, облаченные в свои драгоценные одеяния, и
снова повторяли свои попытки приблизиться к цели. Ибо то
было первым лучом Вечного света, первой каплей, породившей Божественный промысл.
Адаму же было не суждено отныне видеть все это. Тогда
великая печаль наполнила его. Не желая показывать ангелам
свои слезы, он склонил голову. Ева почувствовала эту печаль.
Она притянула его голову к своей груди. И вот в Эдемском саду, где у трав широкие листья, где цветы багряника огромны,
а бутоны роз пурпурны, Адам почувствовал себя совершенно
другим, не таким, каким был прежде. На груди у Евы он забывал обо всем. На этой мягкой и источающей тонкий аромат
подушке все страдания отступали. Здесь утихала любая боль.
Однако внутри у него возник страх. Страх перед неизвестностью засел в его голове. Он спал на этой подушке, которая
только что родилась из его тела.
Во сне он стучал от страха зубами и говорил:

[166]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

— Возможно, я никогда не смогу увидеть прежнее лицо
Всевышнего.
Вдруг Адам почувствовал, что прямо в спину подул колючий ветер, его охватила странная лихорадка. Он испытал жгучий стыд, поскольку ранее уже потерял самого высшего из ангелов, а теперь остался и без Него. Они об этом знают,
возможно, даже наблюдают за ним оттуда, свысока. Быть может, они чувствуют жалость, а быть может, смотрят с презрением на слепленого из простой глины человечка.
Адам, с желанием отогнать от себя эти страшные видения
и мысли, все больше погружался в тело Евы. Он просил ее:
— Спрячь меня. Спрячь.
Его охватило желание всем телом еще больше погрузиться в Еву, словно она стала для него ночью, посулившей покой.
И Ева дарила ему свое тело в обмен на то, что он потерял. Она
находила у себя все новые и новые ночи покоя, в которых
можно было спрятаться, и пыталась утешить его самой покойной ночью.
Шум разбудил их обоих, они отстранились друг от друга.
Оглянулись по сторонам, все еще храня на губах тот вкус, которого не знали прежде. Теперь они уже не были одиноки, теперь они ничего не делали в одиночку. Движения каждого из
них находили отклик в другом.
На небе виднелась черная точка, которая приближалась,
все больше увеличиваясь в размере. Адам и Ева, не отводя
взгляда от нее, гадали, что бы это могло быть.
Вокруг них испуганно носились ангелы, их перья поблекли,
потеряли свой прежний блеск. Они все словно бы очнулись от
глубокого сна, словно бы вынырнули откуда-то из глубины. Ангелы будто бы чурались собственного существования, будто бы
стояли по другую сторону черты и понимали, что никогда
больше не смогут ее пересечь. Оттуда, отделенные невидимой
границей, они смотрели на этот приближающийся шар, на это
черное облако.
Позабыв про стеснение, Адам спросил у ангелов:
— Что случилось? Что это?
Один из ангелов, пролетая мимо, в исступлении крикнул
ему:
— Предопределение пробудилось ото сна.
Другой с завистью в голосе рассмеялся:
— Будьте счастливы, люди из глины! Пришло ваше время...
В саду земных наслаждений все животные спрятались,
птицы, воспевавшие вечную радость, замолкли, и все символы блаженства утратили свой блеск пред приближающимся
Предопределением. Высокие деревья опустили свои кроны к

Ахмет Хамди Танпынар. Адам и Ева

земле, яркие бутоны цветов поблекли и закрылись в страхе
перед этой надвигающейся шевелящейся массой. И только
Адам и Ева смотрели на нее, как зачарованные.
Это было то, что возникло вместе с ними — то было само
[167]
Предопределение, чье имя они знали, но чей смысл был от ИЛ 9/2024
них еще сокрыт. Это был клубок возможностей, прежде заключенных в самых отдаленных уголках Эдемского сада и запертых во мраке.
Это была единственная тайна и единственная сказка, которые хранила страна вечного блаженства, сотворенная Всевышним.
Наконец огромный шар приблизился к Адаму и Еве и остановился перед ними. Они оба в страхе уставились на него.
Адам упал на колени на внезапно пожелтевшей траве Эдемского сада. Своими округлившимися от страха глазами он
смотрел на этот шар, одновременно сжимая в объятиях Еву,
словно бы пытаясь ее защитить.
Сначала они ничего не могли различить, будто бы одновременно утратили способность видеть душой и глазами. Потом шар засиял, словно был сделан из отполированного черного дерева. На этой блестящей черной поверхности они
сначала увидели себя такими, какими были в недавний момент близости. Затем они увидели землю, на ней — другие деревья, которые не были похожи на диковинные и безучастные деревья в Эдемском саду, другие цветы, которые не были
похожи на райские цветы из драгоценных камней, и другие
символы, непохожие на истинные, вечные символы, которые являются первоисточником всего великого в раю.
Адам и Ева увидели, что на земле есть самые разные животные, которые охотятся в траве, таятся в ней, выпрыгивают из нее и которые кормят молоком своих детенышей. И
есть самые разнообразные птицы. И открылись там бурные
горные речушки и плавные равнинные реки, смертоносные
сели и седые горные вершины, зеленые долины и золотые
нивы. Потом открылись им моря и их изменчивый лик, увидели они, как в бурю вздымаются до небес огромные волны,
как весело играют белые пенные барашки на морских просторах и как прибой ласкает перламутровый песок на берегу. И
они увидели всех тех, кто предстанет в Судный день перед
Всевышним, и не было разницы, живут они в деревне или в
большом городе. Им открылось одиночество и скука просторных светлых дворцов, спокойствие и смирение бедных домов. И они увидели, как возвращаются стада, оставляя за собой золотящийся в вечернем закате пыльный след, и
увидели, как рано утром львы приходят на водопой, как удавы

[168]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

обвивают кольцами стволы высоких деревьев и как дикие
пчелы делают мед в своих ульях на скалах. И они увидели, что
есть на земле разные плоды.
Затем перед ними предстали День и Ночь. Над его головой
летали белые голуби, а в ее глазах устроились на ночлег неведомые птицы. Талию Ночи обвивал черный атлас, украшенный звездами, тело же было объято негой. Вслед явились
дерзкая и беспечная Юность, страдающая и немощная Старость, а нагоняла их черная Смерть. Затем последовали времена года, которые отвязали свои корзины и высыпали перед
ними свои дары. Таким образом пред их глазами прошла вся
жизнь, картина за картиной. И чем дольше Адам смотрел, тем
сильнее его охватывал страх и тем больше становилась его печаль, которая отпечатывалась на челе морщинами. Еву же переполняла гордость. Ее чрево сияло, подобно солнцу, от радости и важности. Заметив это, Адам позабыл о своих горестях
и страхе. Он начал целовать тот узел, то место, которое будет
связано с тварным миром, те сверкающие медовые соты будущих возможностей. С каждым новым поцелуем он увереннее
смотрел в зеркало Предопределения.
Затем оба они услышали голос Всевышнего. И этот голос
укрепил сердце Адама и подарил ему спокойствие, подобно
тому, как чинара дарит свою тень в жаркий день. От сего голоса лицо Евы зарделось, подобно розе, а в чреве ее расцвел
белый лотос. И сказал им Всевышний:
— В добрый путь! Милости и Процветания роду человеческому и земле!
И голос Всевышнего продолжал:
— Отныне сады Добра и Зла, Блаженства и Страданий,
Любви и Смерти — ваши. Да пребудет с землей и родом человеческим Наша милость и благодать!
И говорил Всевышний:
— Я создал вас по образу и подобию своему. Даровал вам
Землю. Даровал Луну, и звезды, и Солнце. Я позволил вам
управлять Жизнью и Смертью. Да пребудет Наша милость и
благодать над землей и родом человеческим!
Голос Всевышнего трижды громогласно прозвучал внутри
них. Когда раздался первый глас, Эдемский сад вознесся над
головами Адама и Евы, подобно тому, как пустынная буря
срывает шатер над головой уснувшего путника и уносит его
прочь. И они остались в пустоте, трепеща в благоговейном
ужасе.
Когда прозвучал второй глас, черный шар окружил их,
словно густое облако. Они вдруг осознали себя узниками Предопределения.

Ахмет Хамди Танпынар. Адам и Ева

После того как был услышан третий глас Всевышнего,
сонм ангелов воспел:
— Милость земле и милость ангелам. Милость и благодать
Всевышнего над землей и родом человеческим. Милость зем[169]
ле и милость ангелам.
ИЛ 9/2024
Так они сказали и склонились в поклоне.
И так мир ангелов напутствовал род человеческий. И так
черный шар пришел в движение, подобно кораблю, и начал
опускаться из темноты, которую прорезывали лишь блуждающие звезды. Они прошли сквозь сильные ветры и звездные бури. Они выскочили из ужасающей глубины. И, находясь в
этой тьме, Адам искал укрытие в теле Евы. И подобно нарциссу, он тянулся к свету, и Ева тонула в его объятиях. И оба они
были счастливы, ибо несли на землю любовь, освещенную
Всевышним.
Потом Адам и Ева внезапно перестали видеть друг друга, и
их сокрушило горе разлуки. Адамом овладела тяжелая тоска
по жемчужным зубам Евы, по ее юному и гладкому, подобно
нежной розе, лицу, по ее теплому дыханию и светлой коже ее
рук. Ева же затосковала по его сильным рукам и по его твердому духу, выкованному страхом и страданиями. Обжигающая
боль пронзила сердца обоих. Они обнаружили, что оказались
на земле. В тот ночной час сияние звезд, ставших внезапно непривычно далекими, умножило их одиночество. Женщина
очутилась у колодца в Йемене. Мужчина же оказался на вершине горы на Цейлоне. Ева думала о том, как искать Адама, а
Адам думал, где он найдет Еву.
Тогда они оба стали звать друг друга. Два стона устремлялись вверх и встречались только под звездами.
— Ева-а-а-а...
— Ада-а-а-ам...
И каждый раз, когда раздавались эти неведомые голоса, животные, населявшие землю, вздрагивали от испуга, большие
орлы бросали свою добычу и улетали, хищники прятались в
траве, а чудовища, появившиеся в первые века сотворения мира, искали себе укрытие, чтобы там умереть, оскорбленные потерей своего господства на Земле.
И так, взывая, искали они друг друга. Ева звала — Адам шел,
Адам отвечал — Ева ждала его у колодца. И земля, жаждущая
человеческих голосов, слыша их, согревалась и менялась.

Ли Юри
[170]
ИЛ 9/2024

Красный плод
Перевод с корейского Виолетты Ковалевой

В малом жанре

О

ТЕЦ просил меня после кремации поместить его
прах в горшок с растением. Честно говоря, это звучало абсурдно. Но для моего отца говорить такую бессмыслицу было обычным делом, поэтому я не задумываясь ответила, что сделаю так, как он хочет; а то, что это все-таки
очень странно, пришло мне в голову только в автобусе, когда
я возвращалась домой с погребальной урной на коленях.
Несколько человек сели в автобус вместе со мной на остановке у крематория, все они выглядели заплаканными или
плакали, я же на их фоне, казалось, просто собралась на прогулку, прихватив с собой сумку с обедом. Когда я подумала об
этом, мне показалось, что в самом деле было бы неплохо вот
так отправиться погулять: погода была прекрасная, дул прохладный ветерок, а когда мне пришел на ум парк неподалеку
от дома и магазинчик с сэндвичами рядом, я даже почувствовала, что проголодалась. Я решила проехать лишнюю остановку, чтобы выйти у самого парка, и даже сверилась с картой автобусного маршрута. Но тут с задних сидений
послышались громкие рыдания, настроение снова испортилось, и я передумала ехать в парк.

© Li Yu-ri, 2021
© Виолетта Ковалева. Перевод, 2024

1. “Утренний дворик” — утренняя информационно-развлекательная телепрограмма, транслируемая телерадиокомпанией KBS (Korean Broadcasting
System) Республики Корея. Телеведущая Ли Гымхи вела данный проект с
1998 по 2016 г. (Здесь и далее — прим. перев.)

Ли Юри. Красный плод

Сменилось два сезона, прежде чем я нашла урну в глубине
кухонного шкафчика: приняв содержимое за рисовую муку, я
зачерпнула целую ложку и даже с осторожностью понюхала.
Этот шкафчик всегда использовался как обычный буфет для
[171]
хранения продуктов — понятия не имею, как урна там оказа- ИЛ 9/2024
лась. К счастью, я ничего из нее не съела. Небрежно накрыв
прах крышкой, я оставила его на раковине. Но это место тоже было неподходящим: каждый раз, когда я стояла и курила
под кухонной вытяжкой, погребальная урна перед глазами
сильно действовала мне на нервы. В конце концов одним свободным утром я спокойно заглянула внутрь и поняла, что урна, которая, как я думала, была сделана из нефрита, на самом
деле была из пластика, изготовленного под нефрит. Не знаю
почему, но я сразу вспомнила об абсурдной просьбе отца и,
куря сигарету, подумала, что не так уж трудно будет что-то
сделать для ее выполнения.
Отец всю жизнь озвучивал странные идеи, а когда заболел, все стало еще хуже; иногда мне казалось, что он делает
это нарочно, просто чтобы меня помучить. Как-то раз ему
вдруг захотелось поесть жареных крабов, и он предложил
мне отправиться за ними на побережье Желтого моря. Еще
отец велел мне сходить в KBS и спросить там, почему Ли Гымхи не появляется в “Утреннем дворике”1. А увидев по телевизору бар, построенный по подобию старых зданий в японском стиле, отец сказал мне ночью сходить туда и незаметно
поджечь это заведение. “Если я пойду и меня там поймают, то
кто позаботится о тебе, папа, когда ты даже до туалета сам
дойти не в состоянии?” — заметила я недовольно, после чего
лежавший в своей постели отец повернулся ко мне спиной
так резко, что ветер засвистел, и больше чем за полдня не
проронил ни слова. Но вечером он заговорил со мной о болгарском перце: спросил, в чем разница между красным и желтым. Я бросила мыть посуду, руками в мыльной воде схватилась за смартфон и стала искать информацию; обнаружилось,
что болгарский перец красного цвета полезен при остеопорозе, а желтого — при гипертонии.
Конечно, я не могла каждый день делать вид, что все хорошо, иногда мне случалось злиться на отца. Однажды он попросил меня купить ровно десять золотых рыбок, вытащил из-под
одеяла двадцать тысяч вон и вложил сверток мятых купюр мне

[172]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

в руку. Я не хотела в который раз попусту ворчать, поэтому
молча купила ему десять золотых рыбок по две тысячи вон; он
взял их и попросил отвести его в ванную. Отец долго не выходил, поэтому я тихонько приоткрыла дверь и увидела рыбок,
выпущенных в наполненную ванну: отец вытаскивал их из воды по одной, клал себе на ладонь, щупал, поглаживал, внимательно рассматривал. “Папа, ты с ума сошел?!” Отец обернулся
на мой крик и с невозмутимым видом сказал: “Да мне все было
любопытно, правда ли, что рыбы получают ожоги, когда человек прикасается к ним руками”. На мгновение я, оторопев, замерла на пороге ванной, но потом снова закричала: “Что ты такое вытворяешь? Занимаешься всякими глупостями!”
Но и мой отец был отнюдь не прост. И всякий раз, когда я
на него злилась, он доказывал это, доставая из рукава туз, который всегда умел использовать с максимальной выгодой для
себя. Отцовский инструмент психологического воздействия
был связан с одним далеким летним днем. Когда мне было
шесть, папа взял меня с собой в плавательный бассейн. Мы
плавали по отдельности: я в детском бассейне глубиной по колено, а отец в бассейне для взрослых. Но тепленький детский
бассейн быстро мне наскучил, поэтому я пошла к взрослому
бассейну, поскользнулась и упала в воду. В первой половине
буднего дня в бассейне, кроме нас с отцом, никого не было.
Даже сейчас, когда мне уже за тридцать, я помню тот момент в подробностях. В памяти запечатлелись и квадратные
стекла в крыше бассейна, покрытые толстым слоем грязи,
должно быть от высохшей дождевой воды, и вода с запахом
хлора, проникавшая во все отверстия моего тела, холодившая мою кровь, наполнявшая меня, и то, как я сосредоточилась на мысли, что мне нужно вернуть привычное ощущение
пола под ногами, и отчаянно вытягивала под водой босые
ступни. Больше того: когда я думаю о событиях того дня, то
могу смотреть на барахтающуюся себя со стороны, как если
бы я тонула и в то же время наблюдала за этим с потолка бассейна — картинка настолько яркая, что я, будто в снежном шаре, отчетливо вижу медленно утопающую некрасивую девочку в плавательной шапочке в красный горошек.
Только одно обстоятельство того происшествия я не могу
вспомнить. Тот самый момент, когда папа спас меня. Зато это
было единственным, что помнил о том случае отец; с его
слов, как только он увидел, что я падаю в воду, сразу же подплыл и вытащил меня. Это и было секретным оружием отца.
Всякий раз, когда я выказывала недовольство или не выполняла его просьбу, он заводил речь о том дне. Он рассказывал,
как мое мягкое детское тельце ловко прижалось к его шее, с

1. Квартал в сеульском районе Сочхо, где расположен большой садовый
центр со множеством магазинов.

Ли Юри. Красный плод

какой силой я сжимала его голову, жадно глотая воздух, и в
конце обязательно торжественно объявлял, мол, если бы в
тот момент меня не оказалось рядом, ты бы утонула. Конечно, я не могла этого спокойно выносить. “Ты ведь отец, поче[173]
му же так бахвалишься спасением собственной дочери?” — хо- ИЛ 9/2024
тя я и отвечала так на его уму непостижимые слова, но в тот
момент, когда слышала их, у меня отнимался язык, а все тело
наливалось свинцом. И вот я шла на рассвете в круглосуточный магазин за кокосовой водой или звонила в компаниюпроизводитель спросить, почему лопасти вентилятора вращаются только влево.
Моего отца не стало, но каждый раз, когда я видела урну с
его прахом, одиноко возвышавшуюся на раковине, я испытывала те же чувства, что и раньше; только теперь, чтобы от них
избавиться, урну, в отличие от отца при жизни, достаточно
было просто игнорировать, а это было не так уж и тяжело. Я
перенесла урну на лоджию и решила зайти в садовый центр в
следующий раз, когда соберусь по каким-нибудь делам в Янджэдон1, — вот и все. Но уже на следующий день я забыла об
этом решении, встала утром, позавтракала и, даже нанеся легкий макияж, села на автобус до Янджэдона, будто изначально
так и планировала. В автобусе я ненадолго задремала и только после пробуждения осознала: о, да я попалась.
В тот день я купила пакет чернозема и тонюсенькое деревце. У меня не было никаких ожиданий от нового приобретения: на дереве покачивались всего несколько листьев, и чем
больше я на него смотрела, тем неказистее казался мне этот
парень. В садовом центре я вертелась перед недорогим магазином, заглядывая внутрь, пока ко мне не вышел его толстый
владелец и не спросил, что я ищу. “Что можно посадить в прах
моего отца?” — пробормотала я, хотя мне было трудно задать
такой вопрос. “Вот это”, — сказал хозяин, предложив мне покачивавшееся в пластиковом горшке дерево. У него даже было какое-то название, вот только я забыла его почти сразу, как
услышала. Владелец сказал, что дерево стоит пять тысяч вон,
я отдала деньги и ушла — так все и вышло.
Придя домой, я расстелила газету на полу гостиной и принесла урну с прахом. Высыпав содержимое, раскаленным шилом проделала в дне урны дренажное отверстие, после чего
наполнила ее прахом, смешанным с землей. Праха отца было
очень мало, и он оказался не так мелко перемолот: то тут, то

[174]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

там попадались оплавленные фрагменты костей размером с
ноготь. Мне ужасно не хотелось прикасаться к останкам и в
то же время хотелось хоть разок покатать эти частицы между
кончиками пальцев. В итоге последнее желание пересилило:
я взяла подушечками самый большой фрагмент, с шорохом
повертела его, осмотрела на свет, задавшись вопросом, где
была у отца эта кость. В итоге земля оказалась смешана с костным порошком только к вечеру в новоявленном цветочном
горшке, который изначально был погребальной урной. Я закончила посадку дерева и, как полагается после пересадки
растений, обильно полила его водой, а после стояла на лоджии, склонившись над горшком, и наблюдала, как из-под него тихонько вытекала замутненная землей вода.
После я вымыла руки горячей водой и тут же почувствовала сильную усталость, поэтому в тот день я рано легла в постель, а назавтра совсем забыла о цветочном горшке и с тех
пор даже не заглядывала в него. Тем временем деревце, поначалу скромное, хорошо росло само по себе: на верхушке появились молодые листья, похожие на гладкую глянцевитую кожу салатового цвета, стволик стал толще. Однажды я сидела в
гостиной и складывала выстиранное белье, как вдруг из лоджии прозвучал голос отца.
“Воды”.
Я так испугалась, что остолбенела, но всего на какую-то
минуту. “Ну и что это было? Да все ведь точно так же, как при
жизни”, — проворчала я, налила полчашки холодной воды,
отнесла и вылила в горшок. Отец, как мне показалось, удовлетворенно медленно покачивал листьями и пил воду.
После этого отец резко вырос; вскоре мне пришлось аж
дважды поменять ему горшок на больший, а воды он пил так
много, что одной чашки за раз стало не хватать. По мере роста листва густела, ствол утолщался, и теперь растение выглядело не хуже любого другого дерева; впрочем, было бы еще
лучше, если бы я немного обрезала веточки и убрала увядшие
листья. Однако стоило мне поднять эту тему, как отец начинал наигранно вопить от испуга, поэтому сделать что-то с его
зарастанием было невозможно, и мне не оставалось ничего
другого, кроме как оставить его расти свободно. Если бы я
знала, что так будет, купила бы саженец поменьше и покрасивее; иногда я жалела, что не сделала этого, но, как бы то ни
было, отец в целом чувствовал себя хорошо, и все, что ему было нужно, — вода и свет, потому мне с ним было гораздо комфортнее, чем при его жизни.
И все-таки отец оставался собой, поэтому иногда вел себя
так же странно, как раньше. Я понятия не имела, смотрел он

Ли Юри. Красный плод

каким-то образом телевизор или только слушал, но отец просил принести себя и поставить перед экраном, чтобы провести целый день под шоу “Корейское путешествие для гурманов”. А однажды он сказал, что в его корнях, кажется, завелись
[175]
вредители, и попросил меня вынуть его из горшка и осмот- ИЛ 9/2024
реть. “Позже, не люблю, когда грязь попадает под ногти”, —
ответила я, и тут он снова всколыхнул воспоминания о том
происшествии в бассейне. “Давно, когда я был человеком, мы
пошли в бассейн; на тебе в тот день была купальная шапочка в
горошек...” — начал он. “О, ладно, я поняла”, — сказала я, надела полиэтиленовые перчатки и, вытащив отца, внимательно
осмотрела корни. Разумеется, никаких вредителей там не оказалось.
Я занимаюсь переводом с французского романов и прочих
текстов, другими словами, я фрилансер, поэтому всегда работала дома. Работа появлялась время от времени — это было лучше, чем ничего, — но много дней я проводила в праздности.
Недавно я переводила роман под названием “Яблоко”, это была работа малоизвестного автора. Главная героиня романа,
француженка, считала себя яблоком. С самого раннего детства, как только в принципе начала мыслить, она думала о себе
как о яблоке, поэтому катилась, а не ходила, натирала кожицу,
вместо того чтобы наносить макияж, жила, питаясь лишь чистой водой. Однажды эта женщина увидела на улице торговую
палатку со свежевыжатыми фруктовыми соками, и этого ужасающего зрелища оказалось достаточно, чтобы она вдруг упала
в обморок. Когда она очнулась, то осмотрелась и обнаружила,
что лежит, занимая две больничные койки, разломившаяся пополам от удара при падении. На мгновение ей даже стало стыдно, что ее сердцевина и семена выставлены напоказ, но затем
женщину охватило крайнее душевное смятение. В тот момент,
когда ее тело раскололось, разум тоже словно разделился пополам. Она даже не могла различить наверняка, были ли ее намерения, сознание и воля в одной или в другой половине.
Несмотря на хорошее лечение, женщина начала постепенно чахнуть и позже скончалась на больничных койках. Перед
самой смертью она что-то пробормотала врачу, тот ничего не
разобрал и переспросил, но было поздно: женщина уже перестала дышать. Ее последние слова можно было счесть бессмысленным набором звуков, но врач был огорчен, думая, что
это, вероятно, был язык яблок. Переводя до этого момента, я
только усмехалась, думая, что во всем этом нет никакого смысла, но я не могла не рассмеяться над яблочным языком, потому что мой отец, хоть и стал деревом, вполне отчетливо говорил что-то вроде “открой окно” и “сходи купи колы”.

[176]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Как бы то ни было, я переводила ту абсурдную историю
неспешно; лишь иногда, когда появлялось желание, работала
усерднее. Что до отца, пока я работала, он сидел на стиральной машинке и с энтузиазмом насыщался солнечным светом,
а когда солнце меняло положение, громко звал меня: “Эй,
Юджин, Со Юджин”. Я клала словарь французского нужным
разворотом вниз, выходила на лоджию и переставляла отца
под солнечные лучи. Тогда он успокаивался, а я возвращалась
к работе.
Теперь мне не нужно было ухаживать за больным отцом,
поэтому свободного времени стало больше, скорость работы
увеличилась, и я зарабатывала немного больше, чем раньше.
Каждый раз, когда я получала гонорар за перевод, я покупала
себе платье или отправлялась за всем необходимым для маринования говяжьих ребрышек и готовила для себя. Из-за этого
мне даже было немного стыдно перед отцом, казалось, что
это несправедливо по отношению к нему, поэтому однажды я
купила и добавила в землю желтое удобрение для горшочных
растений. Отец пил его с наслаждением и говорил, что чувствует себя так, словно вернулся во времена детства. Интересно, под детством отец подразумевал то время, когда был младенцем, или он имел в виду свое существование в качестве
семечка? Я так глубоко задумалась над этим вопросом, что сама чуть не разделилась пополам, поэтому решила оставить
эти мысли. Так мы с отцом и жили — довольно хорошо.
Прошел год, мои совсем коротко подстриженные волосы
отросли до средней длины и теперь доходили примерно до
плеч, а мой отец, который раньше размером напоминал губную гармошку, вырос и стал высотой со скрипку. К тому времени я совсем привыкла к жизни с отцом, ставшим деревом,
и отец тоже вполне приспособился жить как дерево. Конечно, бывали моменты, когда мы ссорились, — случалось даже,
что я думала со зла, не избавиться ли мне от него, обрезав, но
обычно мы жили дружно.
С увеличением роста отцу стало надоедать оставаться на
лоджии. Сначала я открыла окна настежь, чтобы впустить
свежий воздух и дать ему возможность рассматривать вид из
окна. Ему понравилось смотреть и на сороку, и на голубя, и на
клопа, сидевшего на москитной сетке, но это все скоро ему
наскучило. Тогда в один из солнечных весенних дней он наконец слабым голосом произнес: “Юджин, давай выйдем, хочу выйти”. Я спросила, хочет ли он, чтобы я вытащила его из
горшка, но он ответил, что нет, ему просто хочется выйти на
улицу. Гикнув, я обхватила цветочный горшок и подняла его:
он оказался не таким тяжелым, как я думала, но все же вес

1. Телепрограмма, транслируемая телерадиокомпанией SBS (Seoul Broadcasting System) Республики Корея о необыкновенных людях, невообразимых событиях и странных явлениях.

Ли Юри. Красный плод

был не тот, чтобы можно было вот так куда-то пойти, прижимая к себе покачивающийся без опоры груз. “Папа, мне жаль,
но я не смогу, горшок тяжелый”, — сказала я, поставив горшок на место, и отец разочарованно поник каждым листоч[177]
ком. Пока он так молчал, я успела пропылесосить пол и на ИЛ 9/2024
время уборки запустить стирку. Я стояла на лоджии, встряхивая и развешивая выстиранное белье, когда отец вдруг сказал:
“Знаешь, это было давно, но ты же помнишь, как тонула в
шесть лет? Ты была ребенком, но тебе тогда так хотелось выжить, что ты окунула и мою голову в воду”.
На следующий день я пошла в местный универсам, купила
нечто похожее на чемодан на колесиках подходящего размера
и прикатила домой. Называть это чемоданом как-то неудобно,
на самом деле для такой конструкции больше подходит название “тележка”: просто пластмассовая плита с колесиками и
ручкой, но когда отец увидел мою покупку, он от восторга затрепетал до самого ствола. Я посадила отца на тележку и вышла на улицу, это выглядело так, будто я тянула детскую коляску; катить тележку по неровной земле было трудновато, зато
я смогла взять отца на прогулку. “Пойдем в парк, нет, пойдем
на автобусную остановку, а еще я хочу в кино!” Отец постоянно потирал листья один о другой, радостно крича. Испугавшись, что кто-то услышит отца, я толкнула тележку и прошептала: “Говори тише”. Если бы кто-нибудь вдруг услышал
говорящий цветочный горшок, вот бы шумиха поднялась: наверное, сбежались бы НАСА, Национальное агентство разведки, репортеры из “Что в мире творится”1 и другие.
Как и просил отец, я пошла в парк, потом посидела некоторое время на автобусной остановке, наблюдая за уезжающими и приезжающими людьми, после чего отправилась в
кинотеатр посмотреть, какие фильмы недавно вышли в прокат, а на обратном пути снова прошла через парк. Эта дорога
стала обычным маршрутом наших с отцом прогулок. Я раз в
два или хотя бы в три дня сажала отца на тележку и выходила
на прогулку по намеченному пути, потом разворачивалась и
шла домой.
Иногда по дороге домой я делала необходимые покупки и
укладывала их на тележку. А когда шли дожди и мы попадали
под сильный ливень, отец еще больше зеленел, а его листья,
будто тонкие пластинки изумруда, блестели искорками.

[178]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

Однажды я, как обычно, посадила отца на тележку и медленно покатила ее в парк. На скамейке, где я всегда отдыхала,
сидел какой-то мужчина и ел сэндвич. Я легким движением
подняла отца, посадив на скамейку рядом, и села сама. Звучно
похлопывая ладонью по колену, я думала, что на обратном пути надо купить сэндвич, и тут отец вдруг зашептал: “Юджин,
посмотри на это, ты только посмотри на это”.
Только тогда я увидела стоявший рядом с мужчиной цветочный горшок такого же размера, как у моего отца; в горшке росло пышное дерево с круглыми здоровыми листьями.
Видно было, что это прекрасное дерево растили бережно; и
я, и отец искоса посматривали на него с восхищением и не
могли удержаться от восклицания “вау”. Мужчина, ни на что
не обращая внимания, положил в рот последний кусочек сэндвича, с хрустом смял пластиковую обертку и бросил ее в стоявшую поодаль мусорную урну. Скомканный пластик описал
чистейшую, аккуратную параболу и угодил прямо в урну. Я
слегка улыбнулась: забавно было думать о чистоте и аккуратности, видя, как кто-то кидает мусор. Мужчина наклонился,
внизу у скамьи лежала сложенная зеленая тележка, точно такая же, как у меня. Он разложил ее привычным движением,
поставил наверх цветочный горшок и направился к выходу
из парка, громыхая тележкой так же, как это привыкла делать
я. Мы с отцом сидели и остолбенело смотрели вслед уходившему мужчине. Просидев так не один десяток минут, мы не
пошли в тот день ни на автобусную остановку, ни в кино, а
просто сразу вернулись домой.
Спустя два дня я снова встретила этого мужчину, он ел такой же сэндвич на том же месте, и, съев последний кусочек,
смял упаковку и бросил в урну. Отличие от того дня было в
том, что теперь ему не удалось с первого раза забить гол. У
мужчины на лице отобразилось смущение, и он встал. Когда
я увидела, что он пошел подбирать упавшую упаковку, я почему-то обрадовалась.
Мой отец не был бы моим отцом, если бы не занял себя
всецело разглядыванием цветочного горшка этого человека.
Но я никогда бы не подумала, что отец может заговорить с
его деревом, поэтому, когда услышала “сегодня очень хорошая погода, правда?”, то очень удивилась, а когда из горшка
мужчины ответили вежливым женским голосом “да-а, и в самом деле”, то удивилась еще больше и непроизвольно издала
странный кашляющий звук. Наверное, в той же степени, что
и я, был удивлен мужчина с куском сэндвича за щекой: он переводил взгляд с отца на свой цветочный горшок и обратно.
Когда наши взгляды встретились, он с округлившимися глаза-

Ли Юри. Красный плод

ми наклонил голову набок, будто прося объяснений. “Извините, это мой отец”, — произнесла я, хотя и не думала, что мои
слова могут все объяснить. Однако мужчина ответил: “Вот
как”. На этот раз я широко открыла глаза и наклонила голову
[179]
к плечу, а мужчина произнес, взглядом указав на свой цветоч- ИЛ 9/2024
ный горшок: “Дело в том, что это моя мать”. — “Вот как”, —
сказала я. Тогда он, точно волшебник, вынул из ниоткуда еще
один сэндвич в пластиковой упаковке — та-дам! — показал мне
и спросил, не хочу ли я угоститься. Это был мой любимый
сэндвич с кетой, так что я согласно кивнула и съела его за обе
щеки до последней крошки.
С того дня мы встречались в то же время на том же месте
практически ежедневно. Имя мужчины начиналось с П., и он
просил называть его просто П. Рисование иллюстраций —
хобби и работа П. Сначала я узнала, что его иллюстрации публиковались в основном в детских книгах и в журналах для дошкольников, потом — что ему нравятся сигареты с ментолом,
что он предпочитает некрепкий кофе латте и что любит кошек больше, чем собак.
Когда отец встретил мать П., он стал очень болтлив, с веселым возбуждением громко говорил о том о сем, а если иной
раз его шутки с бородой удавались, мать П. звонко смеялась,
а мы с П. всякий раз обменивались загадочными выражениями лица. Как-то раз, чтобы эти двое могли спокойно поболтать, я заманила П. обойти парк кругом, и, когда мы вернулись после очень долгой прогулки, отец спросил с надутым
видом: “Уже пришла?” А у матери П. края молодых листьев
окрасились в красноватый цвет.
Однажды П. пригласил нас с отцом на ужин, и мы отправились к нему домой. В тот день я надела новое платье, приготовила бутылку сладкого портвейна для П. и твердое удобрение немецкого производства для его матери, которого, как
говорят, хватит на десять лет, нужно просто закопать его в
землю. Отец по такому случаю тоже хотел выглядеть хорошо,
поэтому я взяла секатор и, поорудовав им в тишине и спокойствии, легко подрезала ветки и придала отцу приличный и
опрятный вид. И вот наконец мы подошли к дому П.
Из-за спины открывшего дверь П. пахнуло паром, и аппетитный запах защекотал ноздри, поэтому настроение у меня
улучшилось сразу, не успела я войти. Дом П. оказался малогабаритной квартирой, планировкой походившей на нашу: небольшая гостиная с выделенной маленькой спальной зоной и
лоджией. Мне с первого взгляда понравилась квартира П., хотя было заметно, что уборка делалась наспех перед приходом
гостей; впрочем, меня даже радовали такие мелочи, как дале-

[180]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

ко не дочиста вымытые углы комнат, отпечатки рук, местами
видневшиеся на оконном стекле, царапины на полу. Но когда
я сказала об этом П., он смутился.
П. накрыл обеденный стол на четверых, подав несколько
блюд собственного приготовления; я и П., мой отец и его
мать сели ужинать друг напротив друга. П. наполнил четыре
винных бокала — два купленным мной портвейном и два минеральной водой — и передал вино мне, а воду вылил отцу, не
очень смешно пошутив: “Вылить, чтобы выпить — ну разве не
просто?” Но отец корчился стволом и от души хохотал. Я наелась досыта тем, что было на столе, но П. со словами: “Так,
вот это тоже съешь и еще вот то” снова и снова приносил откуда-то вкусную еду и наполнял тарелки. Когда все кастрюли
наконец опустели, П. неловко почесал затылок и сказал: “О, у
меня сигареты кончились”. Не успел П. попросить меня пойти за сигаретами с ним, как я уже стояла у двери и обувалась.
Была весенняя ночь, воздух был наполнен ароматом сирени. П. пробормотал, что где-то в жилом комплексе растет сирень, но он не знает, где именно. “Вот как”, — ответила я, после чего на некоторое время между нами воцарилось
молчание. Мы просто дошли до круглосуточного магазина у
ворот на въезде в комплекс и купили сигареты. “Интересно, —
думала я, — на обратном пути мы тоже не будем разговаривать?” Мы почти дошли до подъезда, когда П., постоянно посматривавший на клумбы — видимо, в поисках кустов сирени, — спросил: “Ты будешь со мной встречаться?” Мой ответ
был: “Да, я согласна”.
На следующий день я рассказала о случившемся отцу, он
ответил, что это очень здорово, и вдруг сменил тему: “Да, Юджин, в последние дни погода не очень хорошая”. Так я поняла, что прошлой ночью, когда мы уходили, отец, похоже, сказал матери П. то же, что и П. мне, а мать П. ответила прямо
как я.
Мы с П. оба не очень любим бродить по городу, поэтому
едва ли не большую часть времени проводили дома у П. Там
было много его принадлежностей для рисования, и я рисовала ими каракули или читала комиксы, поглядывая на П. за работой. Сколько бы я ни наблюдала за ним, никогда не уставала смотреть, как на белую бумагу ложатся свежие, блестящие
краски и постепенно появляются теплые рисунки, похожие
на самого П. Он часами молча рисовал, а потом вдруг говорил, что проголодался или у него затекло плечо, и мы либо
готовили еду и садились есть, либо выходили прогуляться.
Мой отец и мать П. проводили время почти как мы: они
сгибали стволы, насколько было возможно, и тянулись друг к

Ли Юри. Красный плод

другу; накренившись, днем они грелись под солнцем, а ночью
опускали листья. Иногда я краем глаза видела, как отцовские
толстые листья с зубчатыми краями с любовью поглаживали
круглые маленькие листья матери П., и со смущением думала:
[181]
“Они ведь уже стары, занимаются какой-то бессмыслицей”.
ИЛ 9/2024
Перед сном, лежа в постели, мы с П. обычно болтали. На
потолке над кроватью было несколько старых тускло светившихся в темноте звезд, которые я любила так же сильно, как
любил П., ведь под ними мы разговаривали друг с другом.
П. откинул одеяло и рассмеялся, когда я рассказала ему, что
мой отец до сих пор припоминает мне, как я тонула в бассейне. Я стала упрашивать П. рассказать историю о своей матери;
П. задумался, что сказать, а потом поведал мне о случае, который произошел, когда ему было восемь. П. выпрашивал купить ему робота в универмаге, но мама так рассердилась, что
отвела его к продавщице отдела игрушек, сказала считать эту
тетю своей матерью, если ему так нравится робот, и ушла домой одна. “Ну, так и быть”, — сказал П., дождался, когда продавщица закончит работу, пошел к ней домой, угостился ужином, посмотрел мультфильмы, хорошо выспался, а на
следующий день — когда женщине нужно было снова идти на
работу — сел в автобус и вернулся к себе домой. Я смеялась до
колик в животе. Позже, когда я, засыпая, уже закрыла глаза, с
лоджии до меня донесся шепот разговора между моим отцом
и матерью П.; льющиеся звуки волна за волной проникали
сквозь ночной воздух в нашу комнату, убаюкивали меня, словно нежная колыбельная. В ту ночь я спала очень хорошо.
Когда утром я проснулась и вышла на лоджию, ветки и листья отца и матери П. были переплетены между собой. Отец
был в прекрасном настроении, он поприветствовал меня,
спросил, хорошо ли мне спалось. Новый день начался с полива: по полстакана теплой воды, набранной из-под крана накануне.
Мой отец и мать П. вскоре стали выглядеть одним деревом: они склонились друг к другу до предела, и их ветки переплелись так крепко, что их нельзя было разделить, не сломав.
Если не слишком присматриваться, различить отца и мать
П. было трудно, впрочем, в пристальном всматривании и различении не было нужды; кроме того, оказалось, что и мы с
П. — люди одного склада, я была похожа на отца, а П. — на
мать. В конечном счете мы все четверо начали походить друг
на друга, и это было совсем не плохо.
Однажды вечером П. лежал в гостиной и читал “Яблоко” в
моем переводе, а мне хотелось что-нибудь пожевать, я подумывала отломить и съесть кусок сырого рамена, когда отец

[182]

В малом жанре

ИЛ 9/2024

позвал нас: “Дети, идите сюда”. Мы с П. переглянулись и вышли на лоджию. “О чем еще ты собираешься попросить?” —
спросила я с сарказмом. П. бросил на меня укоризненный
взгляд, а отец сделал вид, что не услышал, и напускным серьезным тоном объявил: “Мы думаем пожениться”. Я покосилась на П.: он тоже едва сдерживал смех, тогда я успокоилась
и заливисто рассмеялась. П. больно ущипнул меня за бок со
словами “не смейся” и, всем видом показывая, что сам и не думал смеяться, сделал серьезное лицо. Несмотря на это, я посмеялась вволю, а потом спросила: “Но с чего вдруг?” Отец с
готовностью ответил: “У нас будет ребенок”.
Услышав слова отца, я представила себе, что, если из земли вырвать корень, похожий на младенца, он разразится плачем, а выглядеть будет как мандрагора или малыш Грут из
фильма “Стражи Галактики”, поэтому никак не могла поверить в реальность происходящего. На самом деле я тогда
лишь подумала, хихикая: “Да, когда дело доходит до странностей, страннее моего отца не найти”. Но “ребенок”, о котором говорил отец, выглядел совершенно иначе. Когда П. осторожно раздвинул густорастущие ветки, мы увидели бутон,
туго свернутый в форме маленького округлого рога. Мать
П. застенчиво прошептала: “Кажется, он распустится примерно послезавтра”. Я и П. встретились взглядами. “Как бы
то ни было, поздравляю вас”, — без особого желания сказал
П., выражение его лица при этом было таким забавным, что
я снова громко расхохоталась, без сил опустившись на пол.
Мы с П. немного обсудили произошедшее, а на следующий
день поехали в садовый центр, купили самый большой и красивый цветочный горшок, по возвращении аккуратно вытащили моего отца и мать П. из их горшков и пересадили их
вместе в новый. Потом я нарядилась в красивое платье, П. —
в костюм, мы все вместе расселись вокруг стола, зажгли свечи
на торте, выпили шампанского. “Это не свадьба, а день рождения какой-то”, — ворчал отец, но мне было весело, несмотря
на его капризы; всякий раз, когда я чувствовала себя неловко,
бормотала: “Это все дочерняя любовь”, наигранно вытирала
слезы, и все смеялись.
Тем вечером, лежа в постели, я сказала П.: “Кажется, теперь мы брат и сестра, да?” — “Тогда давай займемся тем, чем
братья и сестры друг с другом никогда не занимаются”, — ответил П. И светившая нам звезда, словно от стыда, сорвалась
с потолка, ударилась о стену и упала. Мы провели ночь вместе, а утром я увидела, что цветок полностью распустился;
дом был наполнен своеобразным сладковатым запахом желтой пыльцы, покрывавшей розовую сердцевинку цветка.

Ли Юри. Красный плод

Когда цветок увял, на его месте завязался маленький красный плод.
После того дня я почти не слышала, чтобы мой отец и
мать П. обменивались словами. Иногда я замечала, как один
[183]
из них прыскал со смеху или с шелестом дрожал. Казалось, ИЛ 9/2024
они понимали друг друга, даже не говоря вслух. Теперь, когда
они были одним деревом, это было естественно.
Так наступала поздняя осень, плод постепенно рос. Сначала то, что раньше казалось маленькой пуговицей, превратилось в круглую конфетку, потом стало размером с паровой рисовый пирожок. Плод созревал, его кожура глянцевато
блестела.
Когда я неподвижно смотрела на него, он будто подавался
вперед, иногда он двигался, и меня умиляло, какой он мягкий
и шелковистый, когда я осторожно поглаживала его кончиками пальцев. Я наблюдала за плодом каждый день, касалась его,
спрашивала, не созрел ли он еще, когда же он созреет, и ждала.
Область вокруг плодоножки окрасилась в темно-красный
цвет, плод довольно сильно увеличился, стал размером со
свернувшегося клубочком крольчонка, и вот однажды вечером
раздался крик матери П., что ребенок наконец появляется на
свет, он рождается, и мы с П. побежали к ней. Плод подрагивал, изо всех сил стараясь сорваться с ветки. Прошла минута —
и он с легким стуком упал и покатился по полу. П. проворно нагнулся, вытянул руку и поймал беспомощного малыша, который едва не закатился под софу. “Теплый”, — сказал П.
Я протянула руку, и П. положил новорожденный плод мне
на ладонь. Как П. и сказал, он действительно был теплым, а
еще отчего-то невыносимо милым: хотя у него не было ни
глаз, ни носа, ни рта, мне почему-то очень хотелось потереться об него щекой. Я вернула плод П. “Итак, что с ним теперь
делать?” — спросил П., качая плод на ладони. До этого дня
мне хотелось только, чтобы плод родился скорее, и я даже не
задумывалась, что буду делать, когда этот парень появится на
свет. Поэтому теперь я просто нахмурила брови и встретилась взглядом с П.
Плод недолго поперекатывался на ладони П. и успокоился — казалось, он уснул. П. осторожно отнес его на стол, развернул полотенце, накрыл им плод. Потом мы с П. сели друг
напротив друга, так, что плод лежал между нами, и долго обсуждали, что нам делать с этим малышом. Если оставить его
как есть, он быстро сгниет, а закапывать новорожденного в
землю, сажать в горшок очень не хотелось. Когда мы спросили, что думают об этом мой отец и мать П., они беспечно ответили: “Это ваш младшенький, так что сами позаботьтесь

[184]
ИЛ 9/2024

обо всем”. Мы постукивали и поглаживали его какое-то время, не зная, как поступить, пока наконец П. не достал из ящика нож для фруктов со словами: “Давай просто разделим его
пополам и съедим”.
Мне показалось, что это неплохая идея; как только
П. слегка коснулся ножом кожуры плода, спелый фрукт с
треском разделился пополам: ярко-красная мякоть выглядела
довольно аппетитно. Мы с П. брали по кусочку и клали в
рот — по одному, второму, третьему. Плод обладал нежным
ароматом, был сладким на вкус и очень сочным, поэтому мы
смотрели друг на друга округлившимися глазами, в которых
читалось: “Как же вкусно!”, и усердно двигали челюстями. Я
проглатывала кусочек, он прокатывался по горлу, разжеванная мякоть со щекочущим ощущением спускалась вниз, и я
словно видела своими глазами, как красная плоть фрукта падала в желудок и медленно таяла.
Той ночью мне приснился странный сон: я была в какомто незнакомом месте вроде закрытого парка развлечений и
долго гналась за катившимся красным мячом; наконец я поймала мячик, положила его в карман и в этот момент проснулась. Когда утром я рассказала свой сон П., он тут же произнес: “О, уж не вещий ли это сон о беременности?” И я
ответила: “Может, так и есть?”

Литературное наследие

Субхашита — сокровищница
прекрасных изречений
Фрагменты
Перевод со старомонгольского Юлиана Щуцкого
Подготовка текста и вступление Константина Львова

Перед вами — литературный памятник нескольких культур и народов. Русский перевод готовился к публикации в 1920 году издательством “Всемирная литература” в составе сборника тибетских и монгольских текстов. Том
составлял выдающийся востоковед Борис Яковлевич Владимирцов (1884—
1931); сохранилась рукопись написанной им вступительной статьи
(РГАЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 515), фрагменты из которой цитируются далее.
Изначально “субхашита” — литературный жанр эпиграмматических
стихов на санскрите, буквально это слово переводится как “хорошо сказанное”. Первые субхашиты датируются первой половиной I тысячелетия.
Обычно субхашиты состоят из четырех пад (стихов), содержат житейские
мудрости, этические и моральные советы:
Если мыслью пораскинуть, “Субхашита ратна нид’и” —
это труд,
Вкратце излагающий в примерах наивернейший способ,
как прожить,
Чтобы величайших дело точно выполнить и в жизни
действовать,
Но не отступать от мудрых поучений светлой веры Лотоса1.

Со временем популярные субхашиты переводились на языки соседних
народов, создавались и оригинальные сочинения. “...В конце XII-го и в
XIII-м веке Сакья-Пандита, глава секты Сакья оказывается разнообразным и
плодовитым писателем. Он написал, между прочим, и одно ‘светское’ произведение, светское не только по форме, но и по духу: Субхашита ‘Прекрасные
поученья’ — гномическое сочинение, в духе соответствующих санскритских, трактующее о человеке совершенном, мудреце и о человеке низшей

© РГАЛИ
© Юлиан Щуцкий, наследники. Перевод, 1920
© Константин Львов. Вступление, 2024
1. Перевод Ю. Щуцкого.

[185]
ИЛ 9/2024

[186]
ИЛ 9/2024

душевной жизни, profanum vulgus. Произведение это написано было необычайно легкими и красивыми стихами, блещет остроумием и благородной
простотой, кратко и гармонично; до сей поры оно чрезвычайно популярно
в Тибете и других ламайских странах...” (Б. Я. Владимирцов. Тибетская литература. Лл. 25—26).
В свою очередь, культура Тибета оказала значительное влияние на монгольское общество. “...В Монголии тибетская литература приобрела такую
силу, что именно она и является настоящей литературой монгольского народа, указуя литературным произведениям на монгольском языке второстепенное место...” (там же, Лл. 9—10). Была переведена на старомонгольский язык и тибетская “Субхашита”. Сборник состоит из 457 четверостиший,
на русский язык он переводился лишь однажды в Калмыкии.
Настоящая публикация — фрагменты перевода, выполненного для
горьковского проекта “Всемирная литература” Юлианом Щуцким.
Юлиан Константинович Щуцкий (1897—1938) был незаурядным человеком: ученым, композитором, педагогом, антропософом, полиглотом. Проектом его жизни стал научно комментированный перевод “Книги Перемен”. Щуцкий был последним возлюбленным Черубины де Габриак
(Елизаветы Васильевой-Дмитриевой), ездил к ней в ташкентскую ссылку;
ему посвящен последний ее цикл “Домик под грушевым деревом”, написанный от имени выдуманного китайского поэта. На русский язык текст
старомонгольской “Субхашиты” Щуцкий перевел не полностью, сохранились лишь четыре первые главы оригинала.
Впоследствии Юлиан Щуцкий был ложно обвинен в работе на японскую разведку и убит во время большого террора 16 февраля 1938 года.
Переведенные фрагменты “Субхашиты” сохранились в фонде издательства “Academia” в РГАЛИ: Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 1875.

II

Литературное наследие

Вторая глава об исследовании благородных людей из сочинения, называемого “Сокровищница драгоценностей, полная прекрасных изречений”.

1
Добродетель благородных и возвышенных людей
Прославляется повсюду всеми прочими людьми.
Запах сандала, что склоны Гималайских гор покрыл,
В десять стран земли и неба ветерком разносится.

2
Если, князем сделав благородного, ему дела
Сдать, то, исполняя порученье, он доставит мир.
Если будут драгоценность на верху хоругви чтить —
Будет благо в государстве. Так считают мудрецы.
3
Если мучится народ под злым-чужим правителем,
То особенно мечтает о законном он царе.
Одержимые горячкой все живые существа
Только и мечтают, что о прохладительном питье.

[187]
ИЛ 9/2024

4
Чем сильней страдают люди от греховного царя,
Тем усиленней печется их законный государь.
Если существа живые одержимы бесами,
То всегда за заклинателем-волшебником идут.
5
Уничтожит благородный даже самый малый грех.
Низкие ж и в отношении больших не таковы.
С простокваши удаляют налетевший мелкий сор,
И нарочно прибавляют для брожения в вино.

7
Благородный-досточтимый как бы ни был далеко,
Он с успехом защищает всех друзей издалека.
Так великие громады туч, собравшись в небесах,
Заставляют прибавляться хлеб, растущий на земле.
8
Повод радости — известность в этой жизни на земле,
И в других перерожденьях радость — следствие заслуг.
Коль отсутствуют, то скарб, в каком бы ни был он
числе, —
Породить не может счастья величайших мудрецов.
9
Далеко в прошедших жизнях тот, кто был заботливым,
Кто в великом попеченьи обо всех усерден был,
Осмотрительный, надежный, постоянный человек
Верно станет господином, если б даже был рабом.

Субхашита – сокровищница прекрасных изречений

6
Человек высокий родом, даже очень низко пав,
В поведении отличном проявляет красоту.
Пусть горящую лучину вниз огнем перевернут —
Пламени язык, как прежде, повернет обратно вверх.

[188]
ИЛ 9/2024

10
Любящего постоянно неимущим подавать
Имя славное, как ветер, разлетится — прослывет.
И, подобно бедным нищим собирающимся,
Подавать желающие многочисленнее их.
11
Подавать, не ожидая, чтобы отдали,
Снисходительность к насмешкам низменных людей,
Даже незначительных услуг не забывать —
Таковы приметы славных доблестных людей.
12
Хоть скрывает благородный нравственность свою,
Все ж она всю землю облетевши озарит.
Пусть жасмин закроет очень плотно лепестки —
Дивный аромат повсюду обнаружится.
13
Царь, владеющий народом, славен лишь в своей земле.
Благородный почитается — куда бы ни пришел.
Только день, обыкновенно, сорванный цветок красив.
Драгоценность-украшенье почитается всегда.
14
Лучшее, что есть у дерева, — обилие плодов.
Лучшее же у павлина — краски крыльев и хвоста.
Лучшее у скакуна лихого — это быстрый бег.
Лучшее у благородного — приметы мудрости.

Литературное наследие

15
Хоть по отношению высоких и простых людей
Мы поступим точно так же — будет разниться ответ.
Зерна на полях хотя не различаются совсем —
Тем не менее плоды посева разнятся весьма.
16
Если людям выдающимся доставим пользу мы,
Пусть она ничтожна будет — но плоды ее взойдут.
Посмотрите, как подавший “нимиди” один лишь плод
Был приравнен принцу чистого закона навсегда.
17
Родовитость благородный поведением хранит.
А ухудшив поведенье, — родовитость не сберечь.
Сандала прекрасный запах всюду радует людей,
Кто ж приобретать захочет уголь сандала себе?

18
Пусть великий благородный и опустится на миг —
И тогда совсем излишне беспокоиться о нем.
Раху1 на короткий срок хотя бы спрятал лунный диск —
Он, незамедлительно освободившись, заблестит

[189]
ИЛ 9/2024

19
Коль великий благородный милосерд к своим врагам, —
То враги его, конечно, подчиняются ему.
Махасаммата2 великий, защищая всех людей,
Избран был на царство всеми — получил над всеми
власть.
20
Как ни пал бы благородный и великий человек,
Все же он греховной пищи есть не станет ни за что.
Как бы ни проголодался лев, могучий царь зверей,
Но поганой мерзкой рвоты совершенно он не ест.
21
Хоть великий благородный и дойдет до склона дней, —
Все же совершенные привычки где ж покинет он?
Если чистый слиток злата и расплавить и рассечь —
Все-таки его окраска оттого не упадет.

23
Все простые люди лишь у благородного грехи
Разбирают-обсуждают, а у низких — никогда.
Трещины исследуют у драгоценности одной —
Трещины же на полене кто же станет изучать?
24
Никогда не радоваться от похвал,
Не досадовать напрасно от хулы,
Постоянно пребывать в добре заслуг —
То приметы благородных мудрецов.
1. Имя чудовища — врага солнца и луны. (Здесь и далее — прим. перев.)
2. Имя первого царя во вселенной по буддийской мифологии.

Субхашита – сокровищница прекрасных изречений

22
Хоть к великим досточтимым благородным низкий
люд
И питает вечно злобу, — но они-то разве мстят?
Это только злые волки издают кичливый вой —
Царь зверей ко всем животным безусловно милосерд.

[190]
ИЛ 9/2024

25
Скарб, возникший от насилья и греха,
Скарбом истинным не может быть сочтен.
Есть рассказ о том, как кошка, свой живот
Напитавши, потеряла всякий стыд.
26
Если подданные благоденствуют, —
Разве это не величье их господ?
Если блещет украшенье на коне, —
Разве то не украшенье седока?
27
Как князья, великие правители, цари
Постоянно защищают подданных своих, —
Точно так же подданные, слуги и рабы
Выполняют поручения правителей.
28
Где живет великий благородный, там
Мудрецов других кто станет признавать?
Чуть на небо выйдет утром солнца диск —
Звезды все становятся незримыми.

III
Третья глава из сочинения, называемого: “Сокровищница драгоценностей, полная прекрасных изречений“ об исследовании глупцов.

Литературное наследие

1
Люди низкие хотя бы клад нашли,
Их характер будет также очень плох.
Сколь бы вверх ни поворачивать ручей, —
Он поспешно повернет обратно вниз.
2
Если низкие порой и поступают хорошо,
Их поступки сказкою оказываются пустой.
Если мы и перекрасим в драгоценности стекло, —
То оно, с водою встретясь, обнаружит прежний цвет.
3
Глупые пускай дела исполнят хорошо, —
Это — только счастье, а не исполненье дел.
Шелковинкой шелковичного червя слюна
Станет, но, конечно, не от мудрости его.

4
Тщательно исполненные указанья мудрецов
Злые низменные люди разрушают в миг один.
Землепашцем, день за днем старательно взращенную
Ниву так в одно мгновение уничтожает град.

[191]
ИЛ 9/2024

5
Большей частью люди низкие какой угодно свой
Грех-проступок на других людей стараются свалить.
Так ворона, съевши падаль и помешивая грязь,
Вытирает тщательно о землю чистую свой клюв.
6
Если мы дадим на службу назначенье дуракам,
То дела придут в упадок и расстроятся совсем.
Говорят, что некая лисица, ставшая царем,
Стала притеснять дружину и была умерщвлена.
7
Даже к счастию-блаженству устремляючись, глупец,
Вероятно, выполнит лишь несчастливые дела.
Посмотрите, некие, что одержимы бесами,
Избавляясь от страданий, губят сами же себя.

9
Никогда не думающего о пользе всех других
Поведение подобно лишь животным может быть.
А заботиться-стараться лишь о пище и питье
Разве же не в состояньи и животные всю жизнь?
10
Кто не различает пользы от вреда,
Не прислушивающийся к умному
И заботящийся только о еде, —
Хоть и без щетины, — все же он свинья.
11
Забавляющийся, веселящийся среди глупцов,
Перед мудрецами боязливо отступающий,
Хоть и нету ни грудинки, ни филея у него,
Хоть и все на месте зубы, — тем не менее он бык.

Субхашита – сокровищница прекрасных изречений

8
Некоторые прямые — малоумные порой
Вред себе приносят, а порою навредят другим.
Стройные деревья рощи у корней срубаются
И прямыми стрелами противника разят.

[192]
ИЛ 9/2024

12
Кто, попав туда, где много всякой снеди и питья,
Убежит от исполненья дел, порученных ему,
Даже если понимает выражение лица,
Хоть и без хвоста, но все же он презренный старый
пес.
13
След копыта на дороге до краев налить водой
не мудрено.
И сокровищницу малую имуществом набить
не мудрено.
И зерно на поле маленьком посеять тоже ведь
не мудрено.
Малоумного глупца обрадовать заслугами не мудрено.
14
Попусту болтаемое возгордившимся глупцом,
Хоть и было бы великим, — непременно упадет.
“Дам, пожалуй, — так сказавши, — я земли квадратный
шаг”, —
Пали три земли утратил. Так предание гласит.
15
Мстительный и ненавидящий неумный человек,
Прежде чем успеет навредить, проявит низкий нрав.
Если злые псы врагов почувствуют, то прежде чем
Укусить, ворчливый голос непременно издают.

Литературное наследие

16
Глупый все собравшиеся огорчения свои
Испытает — только радости ему не испытать,
И имущество скупого, что хватает вновь и вновь
Все, что на глаза попалось, — убегающая мышь.
17
Люди глупые предпочитают обезьяньего
Вожака-поводыря великим славным мудрецам.
Обезьяний поводырь везде и пищей и добром
Чествуется, мудрецы же ходят попусту всегда.
18
Некоторые, лишенные заслуг,
Презирают добродетельных людей.
Хлеб, сквозь лед зимой проросший и сквозь снег,
Предзнаменованием дурным слывет.

19
Кто привыкнет к противоположному заслугам, — тот
Презирает полных доблести заслуженных всегда.
В неких малых странах не имеющие желваков
Причисляются к уродам с недостатком органов.

[193]
ИЛ 9/2024

20
Нарушающие правила приличия
Презирают совершивших полный этикет.
В край гигантов одноногих хоть на двух ногах
И пришли бы люди, — там их не сочтут людьми.
21
Некоторые, по поведенью низкие,
Думают с презреньем о воспитанных.
Меж народа, что имеет головы собак,
Добрый человек позорно “бабою” слывет.
22
Получивший не по праву кушанье и скарб
Презирает обедневших добрых мудрецов.
Старые мартышки человека взяли в плен
И, смеясь над ним, “безхвостым” стали звать его.

24
Кто задерживает в мысли тщательно свои грехи,
Тот в себе своих заслуг не в состояньи утвердить.
Люди злобные и низкие, подобно решету,
Худшее задерживают, упуская лучшее.
25
Не нашедшего различий между добрым и дурным,
Без оглядки из владений мудрецов бегущего,
Только и болтающего, что о скарбе и еде,
Называть могу, конечно, лишь скотом двуногим я.
26
Малоумные, хотя бы все как есть и собрались,
Ни за что они не смогут выполнить великих дел.
Сколько бы мы стебельков не связывали ковыля,
Главного бревна в стропилах он не сможет заменить.

Субхашита – сокровищница прекрасных изречений

23
Потому мучимые законом следствий и причин
В этом мире мудрецы блуждают между дурачья.
“Малика” цветок душистый, ветром погоняемый,
Попадает в кучу сора и ногами топчется.

[194]
ИЛ 9/2024

27
Если что-нибудь свершится до исследования, —
Кто же станет говорить о силе исполнителя?
На коре дерев жуками выеденные следы
Хоть на надпись и похожи, но писца-то все же нет.
28
Малоумными болтаемые попусту слова,
Лошади, ни к упряжи, ни к седлам не привыкшие,
И мечи поломанные, брошенные после битв, —
Эти три не в состояньи быть друзьями никому.
29
Сколько бы ни собралося малоумных дураков, —
Все ж под власть врагов свирепых вкупе попадут они.
Размножившихся до стада полных силою слонов
Некий умудренный, полный знаний заяц усмирил.
30
Обладающие малой долей мудрости свое
Достояние обычно не используют совсем.
Редко-редко позволяют у коровы Камадук1,
Исполняющей желанья, молоко теленку пить.
31
Мы еще решить не можем: дураки
Встретившись, почтят ли славных мудрецов.
Если солнце блещущее выглянет —
Демоны и злые духи прячутся.

Литературное наследие

32
Собирающие достояние глупцы
Разве же подумают друзьям своим помочь?
Лишь грехи, страдания и злобные слова
Накопивши, точно мыши, все они умрут.
33
Меж сбирающихся вместе злых людей
Разве почитается заслуженный?
Над землею ядовитых злобных змей
Не взойдет сияние светильника.

1. Корова из индийской мифологии, которая могла исполнить любое желание человека или бога, владеющего ею.

34
Прекратив существованье, даже сами богачи,
Поскупившись, пользоваться достояньем не властны.
Если люди спелых ягод винограда поедят, —
То у них язык и губы непременно заболят.

[195]
ИЛ 9/2024

35
Постоянно требующие поддержки у других
Люди в то же время разве же не падают на дно?
Говорят, что некогда взнесенная воронами
Черепаха на землю упала с высоты большой.
36
Забывать о воздаяньи, зла-добра не различать,
Изумясь словам искусным, их совсем не понимать,
Что-нибудь увидев, с ясностью еще выпытывать,
Сокрушаясь, подчиняться — то приметы дураков.
37
Ничего не понимая, побеждать лишь на словах,
Попусту кричать, увидев издали своих врагов,
Руки складывать с мольбой, прибыв на поле битв,
Говорить кичливые слова, придя к себе домой,

39
Одержав победу малую, удало песни петь,
Потерпев же пораженье, упрекать соратников,
Приходя на совещанье, споры-ссоры начинать,
Говорить открыто то, что следует таить в себе,
40
Отправляясь же на битву, украшенья очищать,
Встретившись с противником — подталкивать к нему
друзей,
Спознаваясь, более бояться друга, чем врага,
Побросав свое оружие, врагов вооружать,
41
Прятаться в рядах последних в час, когда идут в поход,
А во время возвращенья появляться во главе,

Субхашита – сокровищница прекрасных изречений

38
Трусом будучи, в совете говорить, как богатырь,
Если надо дань платить, то думать о своем добре,
Если надо отправляться — притвориться стариком,
В час сраженья поднимать неимоверный шум и гвалт,

Увидав питье и пищу, к ним стремительно бежать,
Видя трудную работу, уклоняться от нее,

[196]
ИЛ 9/2024

42
Вдруг зашевелив губами, делать знаки тайные,
За беседою серьезной щуриться-подмигивать,
И стонать, услышав этот поучительный рассказ, —
Вот приметы дураков, куда б ни прибыли они.
43
Хоть и можно бесконечно долго говорить
О приметах злых и отвратительных людей,
Но колодезь с мерзкой рвотой нужен ли кому?
Ведь никто из мудрецов не станет есть ее.

Восточная мистика

Ши Чжэцунь
[197]
ИЛ 9/2024

Два рассказа
Перевод с китайского Ирины Мощенко

Якша1

Я

повиновался настойчивым увещеваниям врача и лишь
через три недели отправился навестить своего друга
Бянь Шимина, который лежал в палате 437 госпиталя
Баолун.
В течение этих трех недель я каждый день звонил тамошнему немецкому доктору, пытаясь узнать, каким же недугом, в
конце концов, страдает мой друг. Доктор Лейхид, однако, ничего не мог сказать о причинах его болезни, только отвечал
на ломаном английском, что друг мой повредился рассудком
от пережитого невыносимого ужаса.
Как-то раз моя жена пришла навестить его. Он нес какуюто околесицу, и две медсестры в палате не позволили ей приблизиться к нему и вслушаться в его речи.
© Shi Zhecun, 1991
© Ирина Мощенко. Перевод, 2024
1. Якша — демон-людоед в индийской, а затем китайской и японской мифологиях, в женской ипостаси (якши, якшини) может принимать вид прелестной девы, которая заманивает путников в глухую лесную чащу и там
поедает их. (Здесь и далее — прим. перев.)

[198]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

По их словам, друг мой, должно быть, помешался из-за
любви, потому что в бреду он все время повторял: “Страшная
женщина, чудовище, не подходи!” и при этом выставлял вперед руки, как будто бы сопротивлялся кому-то. В других его
речах смысла было и того меньше.
Я все это, однако, находил очень странным, поскольку знал,
что друг мой никогда не стал бы впутываться в сложные любовные отношения. Он был простодушным человеком средних лет
и, как правило, если не занимался делами в своем рабочем кабинете, то играл в мяч или фехтовал на спортивной площадке. Он
обладал недюжинной силой и ясным рассудком, часто потешался над любовными страданиями других и высмеивал людей,
одержимых страстью. Даже если у него и были отношения с
женщинами, то сойти с ума по этой причине он никак не мог.
И вот что еще я никак не могу взять в толк: моя младшая
двоюродная сестра прибыла в Шанхай только лишь на четыре
дня, и хотя в прошлом году они уже виделись однажды, но между ними не могло быть никаких отношений. Почему же она таким ужасным образом повлияла на его душевное состояние?
Очень странно! Чертовщина какая-то. Как я раскаиваюсь, что
тогда познакомил их.
Я замер перед палатой 437, белые стены и белые двери наводили на меня какой-то ужас. Наверное, будь они черного
цвета, было бы куда лучше. Впрочем, белыми в больнице были не только стены и двери, но и все остальное: кровати,
одеяла и тюфяки, посуда и столы для вскрытия, и поэтому
мне казалось, что я вошел в дом покойника. Мне стало не по
себе, даже дыхание перехватило. Я вынул носовой платок, к
счастью он был в синюю клетку, и немного успокоился. Затем
я согнул пальцы и осторожно постучал. Не знаю, что я увижу
за дверью, когда она распахнется.
Дверь сама приоткрылась, и в щель я сначала увидел два темных зрачка, потом очаровательный алый рот. Этой щелью была
прекрасная медсестра. Я говорю “щелью” — так и есть, щелью
между проемом и краем двери, но сразу это не так легко было понять. Позади нее была белая стена, голову венчала белая шапочка, и лицо ее было нежно-белым. Если бы она не стояла прямо
передо мной, я бы подумал, что это на белом чайном полотенце
лежат два семечка лонгана и маленький водяной орех.
Мы разговаривали вполголоса, как пара влюбленных на
свидании.
— Господин Бянь чувствует себя лучше?
— Лучше, скоро поправится.
— А сейчас он не спит?

[199]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

Она покачала головой.
— Могу я войти и увидеть его?
Она кивнула и открыла дверь достаточно широко, чтобы
я мог войти. Когда я шагнул в палату, она махнула мне рукой,
жестом попросила не говорить громко и тут же заперла
дверь.
Не было никакой надобности подкрадываться к моему другу,
точно я вор. Его взлохмаченная, растрепанная голова уже поворачивалась ко мне. Он обратил ко мне лицо, губы его шевелились, глаза были распахнуты. Я как раз подошел к его кровати.
Его взгляд медленно скользил по мне снизу вверх, по ногам,
туловищу, пока наконец не встретился с моим. Он попытался
сосредоточиться, потом тихонько застонал и кивнул мне. Затем с усилием вытащил из-под ватного одеяла кисть и пожал
мне руку, я ясно почувствовал, что рука его совсем ослабла.
— Старина Бянь, ты меня узнаешь? Тебе лучше?
Хотя он кивнул с улыбкой, мне все же показалось, что он
немного не в себе. И я снова спросил:
— Ты узнаешь меня?
К моему удивлению, он ясно улыбнулся мне, как делал это,
когда был здоров, откинул одеяло и быстро сел в кровати. Одна медсестра подложила ему подушку под спину, а другая подала стакан молока, и тогда он сказал:
— Что такое, старина Ши, ты действительно решил, что я
сошел с ума? Я в порядке, в полном порядке. Меня через дватри дня выпишут отсюда.
— Если у тебя действительно все хорошо, то я спокоен. Но
я до сих пор не знаю, чем же ты болен. Что тебя так напугало
в моей младшей сестре в тот день? Ты так страшно закричал.
Ты сам-то помнишь, как упал в обморок?
Услышав мои вопросы, друг бросил на меня сосредоточенный взгляд, отпил большой глоток молока и сказал двум
медсестрам:
— Выйдите, пожалуйста, на несколько минут, если что понадобится, я позвоню в колокольчик.
После того как две медсестры удалились, явно не уверенные в том, что стоит это делать, друг велел мне сесть у кровати, поставил стакан с молоком на столик у изголовья, на мгновение задумался и серьезно сказал:
— Произошел ужасный случай, мне, собственно говоря,
нет нужды это все рассказывать. Но если я тебе все не выложу, то наверняка в самом деле сойду с ума в самое ближайшее
время. Знаешь, что я недавно сделал?.. Я расскажу тебе, я всевсе расскажу тебе.

[200]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Ты знаешь, что я поехал в Ханчжоу на похороны матери
моего отца. Могилу устроили у подножия горы Сяохуа в деревне Люся. Я расположился в доме родственника, место это называлось “Арка семьи Ян”. Мы возились с могилой полмесяца,
пока вырыли яму и возвели могильный холм. Однако жизнь в
деревне мне вовсе не казалась скучной. Это место было поистине прекрасно для того, кто находит радость в уединении.
Мой родственник жил в горной лощине, в ряд стояли пять домов, его дом замыкал ряд и был обращен на восток. Перед воротами росла пышная бамбуковая роща, а рядом с ней была
глубокая старинная заводь, за домом бежал прозрачный горный поток, его яшмовый перезвон и денно и нощно раздавался в округе, и это было самой большой моей отрадой.
После похорон у меня не было никакого желания уезжать.
Я написал в Шанхай, желая продлить свой десятидневный отпуск, — решил, что стоит воспользоваться случаем, немного отдохнуть и восстановить силы в деревне. В библиотеке “Сиху” я
взял почитать множество старинных книг, рассказывающих
об этом месте. От Сунмучана до деревушки Люся, на восемнадцать ли вдоль берега Западного ручья, раскинулось множество таинственных и загадочных памятников старины, которых
с лихвой мне хватило бы для изысканий. Закатное солнце в
бамбуковой роще, первые лучи на горных вершинах, туманные
облака среди пиков в дождливый день, черные кипарисы и метелки тростника у воды, деревенский рыбный рынок на рассвете, голоса лесорубов, перекликающихся в сумерках в далеких горах, белоснежные камни в чистом ручье под луной,
пламя на далекой горе в темную ночь. Ах, ты никогда там не
бывал, ты и представить себе не можешь, какие там живописные места.
Но откуда же мне было знать, что именно там со мной случится такая беда! Однажды я нанял маленькую лодку с крытым
верхом, чтобы отправиться на прогулку в Цзяолуань1. Ты когданибудь плавал на такой лодке? Это страсть как интересно. Ты
наверняка читал строки Ду Фу: “Весенняя вода поднялась лишь
на четыре, пять чи, деревенская лодка вмещает лишь двух, трех
человек”2. Вот это была точно такая “деревенская лодка”. Женщина средних лет управляла ею. На пути нашем было множество беспорядочно разбросанных маленьких заводей, и ей потре-

1. Цзяолуань — буддийский монастырь, построен в период Южной Сун
(1127—1279); излюбленное место прогулок и отдыха у художников и поэтов.
2. Чуть искаженная цитата из стихотворения “Южный сосед” знаменитого
танского поэта Ду Фу (712—770).

1. Тан Инь (1470—1523) — китайский художник, каллиграф и поэт эпохи
Мин. Ни Юньлинь — прозвище Ни Цзаня (1301—1374), китайского художника, каллиграфа и поэта эпохи Юань.
2. Цитата из стихотворения Ду Фу “Прекрасная дева”.

[201]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

бовалось много времени, чтобы добраться до старинного женского монастыря, со всех сторон окруженного водой. Об этом
живописном месте я узнал из “Заметок о Западном ручье” и других книг. Там можно было, опираясь на перила, любоваться
тростником и дикими гусями, а еще увидеть работы Тан Иня,
Ни Юньлиня1 и иных авторов в тщательно упакованных и бережно хранимых монахинями коробах. Вот поэтому-то я и решил поехать туда.
Моя лодка только-только причалила к каменному берегу перед воротами старинного женского монастыря, — и тут к мосткам подплыло еще одно суденышко, точь-в-точь такое же. Борта наших лодок притерлись друг к другу. И через окошко я
заглянул под соседний навес. Угадай, что я там увидел?.. Вот-вот:
тогда-то, в ту самую ночь я навлек на себя несчастье. Как странно! И в самом деле, как же это странно. Я увидел женщину, укутанную с головы до пят в белое. Дама в белом — отнюдь не редкость. И потом, в то время душевное состояние мое было таким
же крепким, как и физическое здоровье, я отлично понимал,
что передо мною обыкновенная путница, соблазнительная и
развратная публичная женщина. В Шанхае подобных дам я каждый день видел сотнями, и никогда они не оставляли следа в
моей памяти. Но непостижимым образом отныне, после этого
мимолетного взгляда, яркая, как вспышка, белоснежная тень
вечно колебалась перед моим взором, точно линзы очков у меня запылились.
Я взглянул на картину Тан Иня и за опадающей листвой рощи заметил угол храма, а в нем ту женщину в белоснежных одеждах. Я взглянул на картину Ни Юньлиня и среди бамбуковых
деревьев в Сяошань увидел ту же женщину в позе “опираюсь на
стройный бамбук на закате”2. Я снова и снова просматривал
множество картин, и на каждой из них была изображена эта
обольстительная женщина. В соломенной хижине рыбака, в бутонах цветов, в высоких горах и даже за завесой водопада, всецело отдавшись ему, — всюду была она. Хотя тогда меня это немного озадачило, но я списал все на дурные свои мысли. Я
признаю, что тот мой первый мимолетный взгляд и вправду таил развратные помыслы, и все из-за позы, из-за того, как она,
откинувшись и изогнувшись, лежала в лодке; в ней было очарование, какого я никогда не встречал раньше. Хотя я посмеивал-

[202]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

ся над собой, укорял себя и всеми силами пытался отогнать от
себя дурные мысли, однако, когда маленький служка в монастыре заварил мне чай и повел меня в павильон у воды, чтобы я
мог, опираясь о перила, полюбоваться тростником, я увидел,
как каждая метелка тростника превращается в эту женщину и
качается предо мной. И тогда я почувствовал тоску и печаль, которым не было сил сопротивляться.
Обыкновенная ли это женщина? В Шанхае ни одна дама не
могла бы так сбить меня с толку, а здесь я был просто не в силах устоять. В ней ли самой тут дело — или в этом месте?.. Я и
подумать не мог, чтобы моя психика вдруг решила восстать
против моего же естества, и не допускал мысли, что эта женщина и в самом деле была так хороша, поэтому даже если в тот
миг стойкость моя и была поколеблена, все же я никогда не поступился бы своими ценностями. Да и какие могут быть страсти в этой скучной поблескивающей водной местности. И тогда всю вину я возложил на свои больные глаза и решил после
возвращения в Шанхай найти окулиста.
Когда я вернулся в маленький домик, в котором остановился, туманной неясной дымкой уже подернулся вечер. Я должен тебе сказать, что мой родственник был землевладельцем
в той сельской местности. Его дом был изящно выстроен. В
здании шириной в три комнаты я занимал выходящую на восток залу. Пол, потолок и подоконники были покрыты спокойным черным китайским лаком. Через заднее окно я мог рассмотреть две громоздящиеся друг над другом горные
вершины; из ближнего окна передо мной открывался вид на
квадратную стоячую заводь, древнюю и таинственную, и густой с бамбуковыми зарослями лес, извилисто спускающийся к
подножию горы. Мне нравилось каждый день сидеть в одиночестве в этом доме, погружаться во мрак и наслаждаться спокойствием деревенских осенних сумерек. Я открыл окно, и
прохладный ветер принес ароматный дым сосновой хвои;
внимательно прислушиваясь к шагам сборщиков хвороста,
возвращающихся по горной тропе, к крикам орлов и карканью ворон на вершинах высоких деревьев, я мог бы с удовольствием прочитать несколько книг.
В тот день я по обыкновению уселся на потрепанный плетеный стул и закурил сигареты марки “Цзиньшу”, которые привез из города. Немного посидев, я взял первую попавшуюся
книгу с маленького квадратного столика рядом. Резкий табачный дым заставил меня закашляться, руки мои затряслись,
книга задрожала, и страницы ее сами собой стали переворачиваться. Я стряхнул остатки пепла с сигареты и опустил взгляд

1. Цитата из стихотворения “Шань-гуй” (“Горный дух”) цикла “Цзю гэ”
(“Девять песен”) из свода “Чу цы” (“Чуские строфы”).
2. Зеленый дым в прозе сяошо маркирует превращение нечистой силы.

[203]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

на книгу. Оказалось, что она раскрылась на записках о демонеякше, который издавна обитал в окрестных горах.
Говорят, что на этой высокой, покрытой густым лесом вершине сто лет назад жил демон-якша. Под вечер он часто превращался в прекрасную женщину, которая рыдала или в одиночестве сидела у могильного холма у подножия горы и так
заманивала проходивших мимо крестьян и лесорубов. В самые
жуткие времена в соседней деревне почти каждую ночь пропадал кто-то, а наутро находили груду обглоданных костей. Потом
деревенские жители подожгли эту гору, и она полыхала семь
дней и ночей, сгорели все деревья, а у подножия выпустили свору свирепых собак, и впредь не случалось больше страшных
бедствий. Но никто бы не осмелился сказать, что демон исчез
навсегда, потому что каждый раз, когда жители деревни пробуждались ото сна среди ночи, они слышали, как спущенные с цепи собаки надрывно перекликаются и завывают.
Это было столетие назад; верно, в книге было сказано так.
Но сила письменного слова может преодолеть и время, и пространство. Прочитав эти записки, я тоже пришел в ужас. Я
представил себе горного духа: на плечах — листья тута, на поясе — лишайник1, в лунном сиянии быстро несется он вверх по
горному склону, покрытому дремучим лесом, и вдруг исчезает.
Я остановился и вновь в просвете между деревьями увидел укутанную в белое одеяние женщину, мелькавшую то там, то
здесь. Якша! И вдруг мне стало ясно, что это есть мой демон-якша. Но доводилось ли мне видеть его до этого? Кто знает? Даже если он поменяет облик на ваших глазах, вы этого попросту
не заметите. Например... ну, что например? Эх, может и сейчас
вышла такая же история. Кто поручится, что та зловещая,
странная женщина в белом, которую я видел в маленькой тростниковой лодке, не воплощение якши? Я совершенно уверен,
что не видел никого другого в ее лодке. Она была одна, и это
подозрительно. Моя душа томилась сомнениями, и чем больше
я думал о ней, тем больше мне казалось, что она не похожа на
настоящую женщину. У нее порочное лицо и глаза чертовки,
она наверняка воплощение якши. И тогда я закрыл книгу и
медленно поднял голову. И посмотрел прямо в окно. Струйка
зеленого дыма2 — я точно знал, что это дым очага в дощатом
домике на заднем дворе, — изящными клубами поднималась

[204]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

вверх, будто в долине меж двух гор туман восходит ввысь. Мой
взгляд взбирался за ним к вершине горы, и от вершины горы
все дальше вверх, и когда дым трижды обошел круг, он обернулся в воздухе белой фигурой. Попробуй угадать, что же я увидел?.. О, если бы ты сидел в то время со мной рядом, ты бы не
стал спорить: то была взмывшая в воздух женщина в белом, и
она удалялась от меня.
Мне стало не по себе. Да и как я наткнулся на эту самую страницу — тоже загадка. Я всегда и во всем был сильным человеком, но в тот момент почувствовал усталость; тут-то мне и пришло впервые в голову — а уж не неврастения ли это у меня
начинается. Однако, к несчастью, мы с хозяином были слишком дружны. Когда мы сели ужинать, он уговорил меня выпить
два-три цзиня шаосинского вина1, так что, опьянев, я и вовсе забыл обо всем произошедшем. После трапезы, когда мы по
обыкновению сидели при свете керосиновой лампы и разговаривали, ко мне вернулось веселое расположение духа.
Когда все уснули, я, облокотившись на подоконник, в одиночестве курил наверху. Наверное, шла уже третья стража2. Круглая осенняя луна медленно поднималась из-за склона горы,
большая, желтая и близкая; она рождала во мне невероятное настроение. Я был еще немного пьян, когда спустился вниз, осторожно открыл дверь и выскользнул из комнаты. Я пересек золотую лунную тень в лесу и решил, подражая утонченным поэтам,
вдохнуть полной грудью приволье этого ночного пейзажа.
Когда луна поднялась к вершине горы и цвет ее мало-помалу стал серебристо-белым, я забрел уже очень далеко. Я окинул
взором горы, леса и долину в лунном свете и преисполнился
светлого чувства. Когда мы жили в Шанхае, ни разу не случалось мне ощутить вот такое чистое, спокойное, первозданное
счастье.
Но мне недолго пришлось наслаждаться им. Когда я проходил мимо большого дерева, мне вдруг почудилось, будто белый
луч пронесся наискосок над моей головой. Что это такое? Он
ослепил меня, и я ничего не мог разобрать. Я только видел, как
какое-то существо бросилось в заросли. Я тоже направился к
ним, хотел посмотреть и понять, что же это. Я сожалел, что не
захватил с собой трость, иначе мог бы ею разворошить эти спутанные, хрупкие ветки. Я стоял рядом с зарослями колючего
кустарника и вглядывался сквозь просветы в ветвях и листьях.

1. Примерно полтора литра вина.
2. Третья ночная стража — время с 23 часов до 1 часа ночи.

[205]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

Мне действительно виделось что-то белое. Я поднял камень и,
прицелившись, бросил, но, похоже, не попал. Белое существо
слегка задрожало, но не сдвинулось с места. Тогда я бросил
второй камень. На этот раз я достиг цели. Существо рванулось
в мою сторону и пронеслось у меня между ногами. Пока я оборачивался, оно уже домчалось до чайного поля в пятидесяти
ярдах от меня. Но я видел совершенно ясно, что это заяц.
Я засомневался: неужели существо, мелькнувшее мгновение
назад у меня над головой, и есть этот зверек? Зайцы ведь не умеют летать. Вы когда-нибудь видели летающего зайца? Даже если
бы во всей этой сцене больше не было ничего подозрительного — все равно появление зайца было более чем странно. И я невольно, в сущности из любопытства, направился в сторону чайного поля.
Знаешь, что я увидел, пересекая разбитое на песочных почвах чайное поле? О, едва ли ты догадаешься. Я увидел маленькую тропинку внизу, лунный свет был таким ярким, и в этом ярком холодном свете мерцало что-то — и силуэт этот напомнил
мне женщину в белом. Я был изумлен: что она делает так поздно ночью на тропинке в этой горной долине? И вновь я задался
вопросом — человек это или призрак, и вопрос этот будоражил
мой разум. Это — якша, от которого столетие назад так и не избавились. Он превратился в женщину и оказался в маленькой
лодке недалеко от Цзяолуъаня; он обернулся птицей, потом
зайцем, и теперь, после того как заманил меня сюда, снова превратился в женщину в белом. Мне почудилось, что иссиня-черные горы со всех сторон будто бы преградили мне путь колдовской стеной, меня окружил таинственный сад зачарованного
дворца; на первый взгляд сад был необыкновенно красив, но на
самом деле ужасен. Я вновь невольно устремил взгляд на женщину в белом, она все так же быстро и легко плыла впереди. Казалось, она шла рассеянно, но очень проворно — так что походкой совсем не похожа была на деревенскую жительницу. Куда
она идет? В логово якши, а это место я хотел бы разведать. Ты
же знаешь, я всегда был храбрым и сильным, потом я подумал:
жаль, что не взял с собой ружье, но мне уже было все равно, и я
двинулся широкими шагами вслед за женщиной наверх.
Расстояние между нами сокращалось. В лунном свете все
было видно очень ясно. Кто сказал, что это не та женщина,
которую я сегодня видел в лодке? То же телосложение, та же
одежда, не знал я только одного: когда она повернется ко
мне, отвратительный лик явится мне — или такой же прекрасный, как днем? Как ты думаешь, на что я надеялся, когда преследовал ее? Надеялся ли узреть ужасный образ якши — или

[206]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

лик прекрасной девы?.. Нет, я вообще ничего не желал, я
знал, что и в том и в другом случае меня подстерегает опасность. Ты ведь понимаешь.
Да, я уже уверился, что передо мной воплощение якши, но
если она остановится, обернется с милой улыбкой и лицо ее будет прекрасно, то я не смогу удержаться и прикоснусь рукой к
ее плечу, как бы ясно ни сознавал опасность. Холодная и прозрачная осенняя ночь разве не самая подходящая пора для любви? Долина в пышных цветах и деревьях разве не подходящее
место для любви? Предаться любви с якшей, пусть я и знаю, что
через несколько минут или часов мне придется принести этой
противоестественной любви бесчеловечную жертву — свои раздробленные кости, свое разорванное тело. Но ведь пока эти
жестокие мучения не настигли меня — а какое необыкновенное
удовольствие сулит мне приобретенный опыт? И в конце концов в сердце моем вспыхнуло абсурдное желание. Я захотел пережить события, о которых рассказывают в старинных легендах. Я хочу открыть для человеческой любви новые края. Я
хочу в противоестественных отношениях отыскать естественную прелесть и красоту. Я действительно полностью утратил
рассудок. Я влюблен в красавицу якшу, которая соблазняет меня, выступая впереди нежной грациозной походкой.
Однако, хотя шел я быстро, я никак не мог угнаться за ней.
Я шаг за шагом преследовал ее вдоль отмели широкого ручья.
Вслед за ней я спустился по склону вниз на песчаный пологий
берег. Ее тень плыла в потоке, как фея воды. Впереди возвышалась скала, край которой весь порос пышной растительностью. Я видел, как она обогнула этот уступ. Но когда я добрался туда, ее нигде не было видно. Вода журчала, а в воде
больше не было белой тени, была лишь огромная змея, которая плыла вдоль потока. Она направилась в сторону моей тени, пересекавшей ручей, и будто бы выгрызла мне сердце.
Подняв глаза, я снова увидел девушку — теперь она была
на противоположном склоне. Недалеко от того места, где я
стоял, в ручье виднелись большие галечные камни. Она наверняка по ним и перешла. Я тоже пересек ручей, спустился
на берег и двинулся за ней вновь, но расстояние между нами
становилось все больше и больше.
Она, казалось, не знала, что я иду за ней, не слышала моих
шагов, точно так же как и я не слышал ее поступи. Я смотрел
во все глаза, чтобы не упустить ее из виду. Если расстояние
между нами увеличится еще на пятьдесят ярдов, это наверняка случится. Я начал терять терпение. Я подобрал с земли острый обломок камня и, как метатель диска, бросил в нее. Не

[207]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

знаю, попал или нет, но звук удара услышал. Удивительно, но
она, казалось, ничего не услышала и шла себе дальше.
Наконец она вошла в лес. Примерно через три минуты я
тоже подошел к нему, спрятался за большой сосной и стал
всматриваться в глубину. Я увидел там могильный холм с белыми стенами. Мое сердце сжалось. Логово якши! Вот я и
прибыл! Я затаил дыхание, раздумывая, входить или нет. Что
там внутри? Вдруг она спрячется за дверью, и стоит мне войти — задушит меня своими костлявыми руками?
Я неслышно приблизился к склепу. Дверь была приоткрыта. Я услышал как будто бы лепет и учащенное дыхание. В
этом темном и мрачном лесу мне было немного страшно. У
меня уже не осталось никаких глупых романтических чувств.
Я был очень серьезен. Я почувствовал, что страшная опасность нависла надо мной. Я должен был серьезно обдумать
свои действия.
Я струсил? Нет, отнюдь. Ты же знаешь мой характер, старина Ши, чем хуже передряга, тем бесстрашнее я действую. Я уверен, что дух приключений живет во мне, а мужества и выносливости у меня в избытке, так что я вполне могу на себя
положиться. Итак, пусть даже передо мной призрак — раз уж я
пришел по его следу, разве время теперь отступать? Может
быть, я смогу изгнать нечистую силу, которая живет тут уже
сто лет.
И тогда-то я принял роковое решение. Я успокоился, прокашлялся, а затем одним рывком распахнул дверь. Поскольку
рванул я изо всех сил, а петли двери были прогнившими, дверь
ввалилась внутрь. Все произошло так быстро. Я вздрогнул и
бросился в склеп, и сначала увидел огромную черную тень,
поднимающуюся от подножия стены. Тотчас — я произношу
одно слово, “тотчас”, но разве может оно передать то, с какой
стремительностью разворачивались события! Черная тень выскочила из-за могилы, поросшей сочной травой. Я оглянулся и
посмотрел в сторону стены, ведьма в белом все еще была там.
Она извивалась кольцами, причитала, кричала, она вытянула
руки вперед, словно готовясь к атаке. Лунный свет проникал
внутрь косыми полосами, и тень ведьмы на стене выглядела
еще страшнее. Я пристально смотрел на нее, потому как знал,
что острый человеческий взгляд может усмирить нечистую силу, — а вот попробуй моргнуть, и она тут же бросится на тебя.
И тут она поднялась, медленно, со злобой, и я почувствовал,
что ситуация принимает для меня скверный оборот. Я должен
был сделать это первым. Я странно усмехнулся. Если бы ты был
там в тот момент, ты бы обязательно услышал, каким ужасным

[208]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

был мой смех. Я бросился к ней и, прежде чем ее когти коснулись меня, сдавил ей горло. Я стиснул зубы, закрыл глаза и изо
всех сил сжал пальцы. Я сразу же почувствовал, как ее руки и ноги задергались, а потом она перестала сопротивляться. Мертва? Она мертва? Как же легко я задушил якшу! Я спокойно и
внимательно посмотрел на ее лицо, но не отпускал рук. Какая
же она была страшная! Длинные волосы ниспадают на затылок,
глаза вытаращены, рот открыт, и внутри виднеются два ряда
белых зубов. И тут рукам моим вернулась чувствительность.
Оказалось, что я крепко сжимаю мягкую человеческую плоть.
Плоть обычного человека. И ни следа чертовщины. Я убрал руки, и ее тело рухнуло навзничь на землю. Лунный свет падал на
него. Господи! Даже если я буду ждать десять лет, она не явит
мне свой зловещий облик. Вот это и есть ее первообраз. Она —
человек, точно такой же, хочется верить, как и я, она доподлинно — человек. Это деревенская девушка! И только тогда я понял, какую огромную ошибку совершил. Как это вышло, что я
все-таки пришел сюда и задушил деревенскую женщину, явившуюся на тайное любовное свидание? Я смотрел на ее лицо, на
ее одежду и не мог найти ничего общего с женщиной в лодке,
которую видел днем. Сначала у меня мучительно заболели руки,
а потом мышцы и суставы как будто обмякли. Я стоял в оцепенении несколько мгновений и затем, пошатываясь, вышел из
склепа. Я бежал, не разбирая пути. Я сделал несколько кругов,
прежде чем нашел свой дом. Я тихонько проскользнул внутрь и
тут же заснул. Нет, на самом деле я не уснул. Я не мог крепко уснуть, я лишь укрылся под пологом, и только!
Я поднялся, как только забрезжил рассвет. Под предлогом
того, что внезапно вспомнил про неотложные дела, попрощался со своими родственниками и отправился в деревушку
Люся, чтобы сесть на самый ранний автобус до города. В зале
ожидания деревенские жители обсуждали новость: прошлой
ночью глухонемая девушка вышла из дома и пропала.
Я не стал задерживаться. Как только въехал в город, сразу
же взял машину до городского вокзала. Я решил, что мне нужно немедленно ехать в Шанхай. Мои преступные руки, куда бы
я их ни положил, все время будто бы крепко сжимали ту страшную голову. Все смотрели на меня так, словно были сыщиками.
Вдруг по моему лицу ничего не стоит догадаться, что прошлой
ночью я совершил убийство? Я надвинул шляпу себе на брови.
Я не осмеливался поднять взгляд. Я купил билет и поспешно
протиснулся через железные ворота. Но когда я протянул билет кондуктору, мне волей-неволей пришлось поднять голову,
и я сразу увидел на платформе ту женщину из лодки, одетую во

[209]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Якша

все белое. Она наверняка обладает колдовской силой, заманивает людей своими химерами, чтобы они совершали убийства.
Подумав об этом, я постарался скрыться с ее глаз.
В поезде я не смел смотреть на других пассажиров. Я не в силах был даже держать на виду руки. Поэтому я натянул рукава до
самых кончиков пальцев, лег на подоконник и стал смотреть на
пейзаж вдоль дороги. Вскоре после того, как поезд проехал
станцию Цзясин, я обернулся и посмотрел против хода. И тут
увидел то, что напугало меня до дрожи в руках и коленях: голову той женщины, внезапно высунувшуюся из окна следующего
вагона. Она повернулась лицом к ветру, ее волосы в неистовой
пляске развевались сзади, рот был открыт, веки приподняты.
Точь-в-точь такое ужасающее выражение лица было у той, кого
я душил той ночью. Может быть, ее призрак преследует меня?
И как же она будет меня укорять? И тогда я отшатнулся от окна,
забился в угол и прибыл в Шанхай с замирающим сердцем.
Никто не знал, что я натворил, и я больше не видел ту женщину в белом. Меня по-прежнему изводило постоянное сильное жжение в руках, но мне нетрудно было придумать, как успокоиться. Через день или два после возвращения в Шанхай я
уже готов был понадеяться, что смогу позабыть о содеянном.
Однако на третий день я зашел в компанию “Юнъань”, чтобы
купить пачку табака, и в машине, стоявшей напротив, у лавки
со сладостями, вновь увидел женщину в белом. Она к тому же
еще и улыбнулась мне, как будто предостерегала. Вот тогда-то
болезнь и закралась в мое тело. Я поспешно выскользнул из
толпы, возвратился домой, на душе было неспокойно и тревожно. Очевидно, теперь вся моя жизнь — долг, который нужно возвращать, и нынче за мной пришел кредитор.
Я заявился к тебе на четвертый день. Сначала я хотел рассказать тебе свой секрет. Во-первых, у меня стало бы легче на
сердце, пускай хоть на пару минут; во-вторых, я хотел попросить тебя немного утешить меня. Я действительно больше не
мог этого выносить, но я и подумать не мог, что как только
войду в твой дом, то увижу ту женщину... И она уже будет
ждать меня. Моя душа пришла в смятение; ужас, раздражение, паника — все это в одночасье захлестнуло меня, поэтомуто, поэтому-то я и приехал сюда...
Заглянула медсестра:
— Господин, доктор не советовал разговаривать так подолгу.
— Хм, больше не буду. Заходите, молоко уже остыло.
Только после того, как мой друг Бянь Шимин закончил
свой рассказ, я понял, почему он упал в обморок, когда в тот

[210]
ИЛ 9/2024

день увидел мою двоюродную сестру. Возможно, моя сестра
похожа на женщину в лодке, которую он видел, или на деревенскую женщину, которую задушил. Так и есть, моя сестра
приехала тем же поездом, что и он. На третий день она купила что-то в компании “Юнъань” и, вернувшись домой, рассказала мне, что встретила Бянь Шимина. Она предположила,
что он стал еще застенчивее прежнего: как только увидел ее,
поспешно скрылся.
И тут я вспомнил, что сестра собиралась навестить его через часок вместе с моей женой. Я вышел, позвонил им и сказал, что приходить не стоит.

Восточная мистика

Колдовство
Когда поезд подъехал к станции Окружной город N, небо внезапно помрачнело. Я с недоверием смотрел на пожилую женщину, которая сидела напротив меня. Говорю, что с недоверием, хотя точнее было бы сказать — с ужасом.
Когда в Шанхае я вошел в вагон, старухи этой не было. Место пустовало, а в поезд я сел за сорок минут до отправления.
Выбрав это место — в толк не возьму, почему же я выбрал
именно его — я праздно наблюдал за пассажирами, которые
один за другим садились в поезд.
Здесь были адвокаты, управляющие шелковыми фабриками, чиновники, переведенные в провинции и ожидающие нового назначения, избалованные юнцы, напускающие на себя
важный вид, — все это я понял по их разговорам и манере держать себя; ни с кем из них я не был знаком.
А еще, конечно, были прекрасные барышни, сопровождающие их; благочинные, но несколько провинциальные матроны, а также с виду сдержанные, но не способные укрыться от проницательного взгляда проститутки. Но... говорил я
тебе или нет?
Место рядом со мной было свободным, и два места напротив тоже пустовали, а значит, я один занимал целое купе, и
что самое странное — действительно, сейчас мне кажется,
что это первая из странностей, с которыми я столкнулся, сев
в поезд, — когда разновозрастные пассажиры обоих полов
один за другим подходили выбирать места, они бросали
взгляд на свободные кресла рядом со мной, но тут же отворачивались, и в итоге ко мне так никто и не подсел.
Но в тот момент я в самом деле был в каком-то оцепенении и совсем не ощущал, что грядет несчастье; мне и самому

1. Отсылка к новелле “Кропит водой” из первой цзюани сборника фантастических новелл “Странные истории из кабинета неудачника” Пу Сунлина (1640—1715) — одного из самых любимых и популярных авторов “удивительных историй” в Китае и странах Дальнего Востока.

[211]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

хотелось, чтобы никто не садился рядом со мной. Наконец
поезд тронулся. Я сделал глоток чая и, встав, чтобы выплюнуть в окно чаинки, забившие мне рот, бросил беглый взгляд
на пейзаж за окном.
Вот на глаза мне попалась желтая вывеска, рекламирующая лекарство от запоров “Байлинцзи”, вот я отвернулся с отвращением, опустился в кресло — и напротив меня уже сидела она.
Странной была эта дряхлая старуха: с горбатой спиной, со
множеством злых морщин на лице, с низко посаженным носом, с непрестанно кривящимися и дрожащими губами, с пустыми глазами, которые, когда на нее смотришь, все глядят и
глядят куда-то вдаль.
Спинки кресел других пассажиров могли бы остановить
этот взгляд, но она будто бы владела искусством видеть
сквозь вещи, прямо заглядывать в the eternity; и стоило на
мгновение отвести взгляд от ее лица — и вот уже старуха исподтишка, или скорее даже с ехидством, смотрела на тебя застывшими глазами.
Когда же она пришла? Кто-нибудь видел, как она села на
это место?
Меня начало одолевать беспокойство. Старуха казалась
мне какой-то таинственной. Она была одна, она отказалась от
чая, принесенного слугой, она попросила простой воды, она,
не двигаясь, сидела на краешке пассажирского кресла — и все
это было диковинно.
Так и есть, старая ведьма не пьет чай, потому что если она
его выпьет, то ее колдовские чары сразу исчезнут. В какой
старинной книге я это вычитал?
В тот же момент в памяти возник образ заморской старой
ведьмы, что летает по воздуху верхом на метле и ловит маленьких детей, а еще призрак желтолицей старухи из “Странных историй из кабинета неудачника”, в лунном свете кропит
она водой резное окно”1. Я был уверен, что старуха напротив — именно такого племени.
Меня охватил ужас: почему я сижу именно здесь? Почему
никто так и не занял свободные места? Неужели все они чтото такое почувствовали? Почему старуха села напротив меня?
В одночасье эти вопросы завладели всеми моими мыслями.

[212]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Но прояснить сомнения собственными силами не представлялось возможным. Я хотел было пересесть, но, оглядевшись
по сторонам, обнаружил, что, кроме двух пустующих мест рядом со мной, имеется всего лишь одно свободное, рядом с военным в форме командира полка, а все остальные заняты.
Чем умирать тут со страху, не лучше ли пересесть к военному
и немного потерпеть луково-чесночный смрад? Но мысль эта задержалась в моей голове не более чем на секунду: я хотел путешествовать с удобством, а потому решил остаться там, где сижу.
Кроме того, даже если бы я пересел, старуха уже напугала
меня, и ее образ наверняка сохранится в моей памяти, даже
если я займу другое место, не так ли?
Единственное, что было в моих силах, — это не смотреть на
нее, и я изо всех сил старался не глядеть ни на ее лицо, ни даже
на головной платок с темно-серым орнаментом, ни на странную
сухую маленькую руку, которая опиралась на стол, и тремя сложенными пальцами будто творила какое-то заклинание.
Говорят, что кисти ведьм могут отсоединяться от запястий и вылетать по ночам, чтобы завладеть душами людей. Я
невольно снова вспомнил об этом. Но в какой книге об этом
говорилось?
Какая же у меня плохая память. Боюсь, не миновать мне страданий от неврастении или учащенного сердцебиения... бесполезно, с моим-то образом жизни, никакие лекарства не смогут
предотвратить болезнь. Что толку от витаминов “Polytamin”, я
уже три бутылки выпил.
Невозможно избежать того, что суждено. Ха-ха, в конце концов я стал фаталистом. Что это за философская школа? Шопенгауэр?.. Так и есть: как колдовство преследует людей, так и
судьба во что бы то ни стало обрушится на вас.
Колдовство? Зачем же я с ним все сравниваю? Что? Я снова посмотрел на нее! Почему в ответ у нее слегка дернулись
уголки рта? Что это значит? Неужто она испугалась, что я догадался: она ведьма? Быть того не может. Как ни прискорбно,
но напуган я сам...
Уж лучше я книгу почитаю, у меня в маленьком кожаном
чемоданчике есть несколько. О, неплохо, “The Romance of
Sorcery”1, эту даже доставать не буду. Неужели на меня так по-

1. “Сказание о колдовстве” Сакса Ромера (1883—1959) — единственное нехудожественное произведение автора популярных остросюжетных романов
о докторе Фу Манчу. Текст посвящен истории магических и оккультных
практик.

1. Джозеф Шеридан Ле Фаню (1814—1873) — англо-ирландский писатель,
автор популярных рассказов о привидениях.

[213]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

влияло то, что за последние два с лишним дня я прочитал несколько книг о колдовстве?
Может быть, и повлияло, но старуха точно немного странная, и я наверняка чувствовал бы то же самое, даже если бы
не читал этих книг. Что же мне почитать?
Странные истории Ле Фаню1? Персидскую религиозную
поэзию? “Архив преступлений на сексуальной почве”? “Драгоценные осколки английской лирики”? Похоже, у меня нет настроения читать ни одну из этих книг. Не найдется ли в чемодане чего-нибудь еще?.. Увы, у меня с собой только эти пять...
Еще есть один экземпляр журнала “Психология”, но он неинтересный.
Что же это такое! Она опять украдкой подглядывает за
мной, да так хитро, что все больше смахивает на ведьму. Да
как же мне об этом не думать! Что ж, я тоже за Вами понаблюдаю. Вы собираетесь ждать, пока я встану и потянусь, чтобы
взять с полки кожаный чемодан, тут-то вы начнете колдовать,
одурманите меня и похитите мой багаж, верно?
Комар носу не подточит! Люди наверняка подумают, что старуха — моя мать. Все равно я не хочу читать. Я ни при каких условиях не встану с места и не возьму чемодан. Я буду смотреть на тебя, как тебе такая идея! Я буду смотреть на тебя в упор, не моргая,
и только посмей взяться за свои штучки! Но она не шелохнулась.
Она всего-навсего потрепанная жизнью старуха, с чего это
мне втемяшилось, будто она ведьма? Ясно же, что это шутка! Я
просто пошутил. Если бы я выбранил ее или передал в руки полицейских, наверняка вышел бы скандал, от которого потом было бы некуда деваться.
Ладно, не будем об этом. Ужас, который охватывает человека, когда над головой сгущаются темные тучи, с появлением солнца тут же исчезает. Не прошло и получаса, как темные
пряди туч омрачили мою душу, поэтому я и впал в это заблуждение... “Темные пряди туч омрачили мою душу” — это до того поэтично, что я должен проговорить это еще раз. Как же
называется такой прием?..
Может быть, обман зрения слишком велик, нет, скорее,
сама иллюзия слишком дурна! Какой вид (за окном); я столько времени прожил в городе, я и не видел никогда таких обширных зеленых просторов. А там вон большой курган вздымается из-под земли.

[214]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Если бы это было на Великой Китайской равнине, к этому кургану наверняка приехал бы какой-нибудь исследователь, сказал бы, мол, это гробница принцессы такой-то из династии такой-то. И тогда кто-нибудь обязательно отправился
бы на раскопки. А потом? А потом они нашли бы огромную
погребальную камеру, в центре — большой каменный жертвенник, а наверху — лампады, заправленные человеческим
жиром.
Позади — массивный гроб, разумеется, покрытый киноварным лаком и подвешенный на золотых цепях. А потом?
Потом они бы его вскрыли, как пить дать, и устроили бы
представление “Тяньши вскрывает гроб”. Но никакой Чжуан
Чжоу не выскочит из него1, а внутри окажется плотно завернутая в белый шелк мумия.
Как, должно быть, удивились бы люди, если бы в наш мегаполис прибыла мумия прекрасной принцессы древности, в
длинных, до пола, одеяниях из белого шелка!.. Удивились бы?
Не только. Они бы наверняка влюбились в нее. В нее можно
было бы влюбиться более страстно, чем в ныне живущую
женщину из плоти и крови.
Каково это — целовать ее губы, такие холодные и мускусные на вкус? Уверен, после такого у человека никогда больше
не возникнет желания прикоснуться к другому живому существу. О, я уже вижу их: горизонтальные белые, со всех сторон
красные, вертикальные золотые нити сияющей волшебной
паутины! Но к чему эти безудержные фантазии?
Может быть, каменная погребальная комната темна и
мрачна.
Может быть, они прорубят семь каменных дверей, и из
них выйдет загадочная странная старуха с уродливыми чертами лица. Так и есть, старухи-оборотни часто обитают в древних catacomb.
Тогда им придется в смятении бежать прочь, побросав
кирки и мотыги, а она извергнет из пещеры густой туман и запечатает вход в нее. Но что, если мумия прекрасной принцессы — воплощение этой ведьмы?.. Тогда дело принимает еще
более опасный оборот.
Любой, кто поцелует ее в губы, в тот же миг будет заколдован и превратится в курицу, утку или белоснежного лебедя.
Превращение в лебедя — весьма недурно. Я вспомнил ту

1. Отсылка к традиционному сюжету “Жена Чжуан-цзы вскрывает гроб
своего мужа”.

1. Отсылка к античному сюжету “Леда и лебедь” и скульптурному изображению Б. Амманати 1560 г., сделанному по картине Микеланджело.

[215]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

скульптуру. Разве тот лебедь не сокрыл своими крылами колени Леды, разве не вытянул шею меж ног ее?1
Ах, чувственность за гранью реальности!
Безудержная фантазия! Несбыточные мечты! Сумасбродные мысли! Неужели эта старуха действительно может превратиться в мумию прекрасной принцессы? Да, колдовство
было правдоподобным, но я никогда бы не поверил, что она
может превратится в прекрасную молодую женщину. Я почувствовал отвращение к ней. Смотрите! Как странно она пьет!
Почему она отпила с этой стороны стакана, а потом перевернула его и отпила с другой? Непохоже, чтобы она уделяла
внимание гигиене. Неужто хочет попрактиковаться на мне в
колдовстве? Надо было прямо ей сказать, что у меня в чемодане только несколько книг и пижама, и избавить ее от этого напрасного труда.
Я не понимаю, почему испытываю такой ужас, если она не
обладает никакой тайной силой. Мне никогда не становилось
жутко из-за какой-то там старухи...
Сомнения одолевали меня, я несколько раз пытался отвести взгляд от ее лица, оглядеть пассажиров в вагоне, полюбоваться пейзажами, мелькавшими за окном, но снова и снова
возвращался к ее подозрительному лицу.
Мои чувства и сознание, казалось, полностью подчинились ей: ее странному взгляду, ее шевелящимся шамкающим
губам, которые словно произносили какое-то заклинания, ее
высохшим, пугающе белым рукам.
Вдруг я увидел древнюю башню на подъезде к окружному
городу N. Я выдохнул: прямо сейчас могу я избавиться от
этой странной старухи, мне нет нужды больше бояться ее.
Что будет с ним или с ней — с тем человеком, что сядет в
поезд и займет мое место? Уверен, что он испытает тот же
ужас, что и я. Так и есть, не может быть, чтобы только я один
испытывал это чувство. Потемневшее ни с того ни с сего небо нисколько не тревожило меня.
Выйдя с платформы, я спокойно пошел вдоль узкой гравийной дороги. Я принял приглашение моего друга Чэнь
Цзюня скоротать этот week-end вместе. Чэнь Цзюнь — садовод и энтомолог. В окружном городе N он купил большой участок земли, построил малюсенький дом в западном стиле и
посвятил себя науке и хозяйству, и уже четыре или пять лет
пожинает плоды трудов своих.

[216]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Я с наслаждением вдыхал свежий аромат полей и, предвкушая минуту, когда доберусь до дома Чэнь Цзюня, шел вперед, ни на что не обращая внимания. Не замечал я и других
пассажиров, которые выходили из поезда. Боюсь, намечается дождь. Я увидел, что небо затянуло тучами, похоже, будет
сильный ливень.
До дома Чэнь Цзюня, если прикинуть, оставалось больше
одного ли пути, так что нужно ускорить шаг, и тогда я успею
до дождя. Размышляя так, я зашагал быстрее. Не оглядываясь, в один присест я добрался до дома Чэнь Цзюня. Стоя у
двери под крышей, я оглянулся на поля вокруг, иссиня-черные кущи трав и деревьев колыхались на ветру.
Я невольно вспомнил стихотворение “Надвигается ливень в горах, терем наполнился ветром”1, хотя на самом деле
вокруг не было никаких гор.
Я встретился с Чэнь Цзюнем и его женой. Сидя в их уютной гостиной, я чувствовал себя легко и свободно. Такого
чувства я ни за что не испытывал бы, останься я на week-end
в Шанхае.
Когда горничная принесла чай, за окном послышались
первые грузные звуки дождя. Я взял свою чашку и подошел к
большому окну, чтобы насладиться дождливым сельским пейзажем. Несмотря на то, что была весна, дождь этот, скорее,
походил на летний ливень, а все из-за жары предыдущих дней.
Несколько крестьян с топорами и мотыгами за спиной бежали вдалеке по меже. Ласточки, турачи, вороны и рисовки в
смятении перелетали с одного дерева на другое. Воздух словно бы вдруг заволокло тяжелой пеленой, и далекие пейзажи
исчезли.
Вдали лишь слабо колыхался клочок зеленого дыма2, и я
сразу же догадался, что это большая бамбуковая роща. Но
вдруг под этим зеленым дымом я заметил маленькую черную
тень; так и есть, черная человеческая фигура — старуха, облаченная в черное!
Она будто пристально вглядывалась в нас, находившихся
здесь, в доме; она застыла и не обращала внимания на ливень.
Когда же она сошла с поезда? Почему тоже приехала в окружной город N? Неужели специально, неужели она преследова-

1. Цитата из стихотворения танского поэта Сюй Хуня (791—858)
“Восточный терем Сяньяна”, стихотворение пронизано печальным и
ностальгическим настроением.
2. Зеленый дым — в прозе сяошо маркирует появление или превращение
нечисти.

[217]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

ла меня? Если она и в правду собирается!.. Но похоже, дело не
только в саквояже, который она якобы замыслила у меня украсть...
Я вздрогнул. Чашка в моих руках задрожала, чай расплескался. Какое же страшное событие грядет? Что же грядет?..
Не в силах больше выносить этот ужас, я в тревоге окликнул
своего друга:
— Эй, быстрее, иди сюда, посмотри!
Чэнь Цзюнь, очевидно, услышал дрожь в моем голосе и
быстро подошел ко мне.
— Что? Что тебя напугало?
— Смотри, видишь? — спросил я, указывая на черный силуэт старухи.
Чэнь Цзюнь посмотрел туда, куда я показывал, он вытаращил глаза и приоткрыл рот, но, казалось, ничего не видел.
— Что ты говоришь? Разве там не бамбуковая роща?
Я удивился: черный силуэт виден так явственно, неужели
он его не замечает?
Посмотри! Кажется, эта ведьма в два-три раза крупнее
той, что была в поезде? Она как будто выше и больше меня.
Она все еще смотрит в нашу сторону. Она не боится дождя.
Я положил руку на плечо Чэнь Цзюня, подтащил его к тому месту, где стоял, и указал рукой.
— Вон, в той бамбуковой роще, смотри, там внизу старуха,
смотри!
Но Чэнь Цзюнь только покачал головой и с недоверием
посмотрел на меня.
— Старуха? Нет, в бамбуковой роще точно никого нет. Кто
бы мог стоять там под таким сильным ливнем... У тебя в глазах
рябит? Пойдем, не надо на нее смотреть, давайте пить чай...
Ужас, сомнение, негодование охватили меня. Неужели эта
ведьма является только мне одному? Почему же?
Что она имеет против меня? Я не мог уйти, я должен был
смотреть на нее во все глаза. Только что в поезде я сумел с
нею совладать. Глядя в окно, я ответил Чэнь Цзюню:
— Нет, я не могу не следить за ней! Это — ведьма, это наверняка та самая ведьма! Боже, что случится со мной, коль
скоро ты не видишь ее? Так и есть, она приехала сюда вслед
за мной из Шанхая, и я всегда буду в ее власти. Боже, я не смогу ей сопротивляться. Это предрешено судьбой...
Чэнь Цзюнь молчал. Он стоял рядом и внимательно вглядывался в меня.
Я не потрудился взглянуть на него, но все же ощутил совершенно ясно, что его мучают сомнения — не тронулся ли я

[218]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

рассудком. И в этот момент к нам подошла жена Чэнь Цзюня.
Она в молчании посмотрела на меня, потом на Чэнь Цзюня,
а затем в окно.
— Госпожа, вы это видите? — спросил я с притворным спокойствием.
Но она не ответила. Кажется, она толкнула локтем Чэнь
Цзюня. Тогда они взяли меня за руки и потянули на диван. Но
как я мог! Я никогда не видел такой огромной, уродливой, чудовищной старухи. Либо я подчиню себе ее, либо она — меня.
Здесь точно таится какой-то злой умысел!
Я с трудом вырвался из рук супругов. Чэнь Цзюнь снова заговорил:
— Кажется, в последнее время ты немного не в духе, оставайся здесь еще на несколько дней, наберись сил. Нервы пошаливают?..
Да, это правда, но чтобы оставаться здесь еще на несколько дней, “отдыхать и восстанавливаться”?! Нет уж!
Коль скоро старуха заявилась сюда, мне нужно как можно
скорее убираться отсюда. Я очень сожалел, что приехал и навлек на себя такой страх. Таких странных вещей в Шанхае со
мной никогда не случалось. Слова Чэнь Цзюня меня очень
возмутили.
— Что? Разве ты не видишь?
Идите сюда! Я отступил назад и обеими руками потянул
Чэнь Цзюня и его жену к себе, так что они одновременно оказались на месте, где я только что стоял. Я указал им на темную
фигуру.
— Ну сейчас-то вы видите или нет?
И вдруг жена Чэнь Цзюня рассмеялась. Этот смех показался мне очень странным. Почему она смеется? Я был застигнут
врасплох.
Она увидела старуху?
Но почему же она смеется?..
Она подошла к окну и пальцем указала на темное пятно на
стекле!
— Вы про это говорите?
Странно! Как же странно! Что за морок на меня нашел! Я
же совершенно отчетливо видел у подножия бамбуковой рощи ту уродливую старуху из поезда. Как же это? Как же она
превратилась в черное пятно на стекле?
Где уж тут быть сходству, теперь это маленькое черное
пятнышко грязи размером с соевый боб — действительно немного напоминающее старуху. Но... но это, должно быть, не
то, что я только что видел. Не думаю, что я мог так попасть

[219]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

впросак. Только что передо мной была та старая ведьма, а что
же сейчас?
А теперь это и вправду черное пятно, так и есть!
Это все ее чары. Я смотрел на нее неотрывно, так что у
нее не было возможности стать невидимой, — и вот она воспользовалась замешательством госпожи Чэнь, чтобы незаметно исчезнуть из бамбуковой рощи. Я широко распахнул
глаза, приоткрыл рот; взгляд то фокусировался, то расплывался, я стоял как зачарованный.
Но смех Чэнь Цзюня и его жены, раздавшийся рядом, заставил меня очнуться. Я почувствовал себя очень усталым,
как будто только что закончил битву.
Когда Чэнь Цзюнь и его жена, поддерживая меня, помогли мне сесть на диван, у меня кружилась голова, в глазах рябило, я чувствовал озноб во всем теле, как будто заболел малярией. Так я и уснул.
Когда я проснулся, был уже вечер. Не знаю, когда дождь
прекратился. Снаружи на верхушках деревьев догорал золотой закат. Погода была прекрасной и освежающей, не такой
мрачной и унылой, как по приезде.
Выпив чашку кофе, принесенную мне госпожой Чэнь, я
снял шерстяное одеяло, которым меня укрыли, поднялся и,
заявив, что отправляюсь на прогулку, не спеша зашагал в деревню, будто бы полностью воспрянув духом. Сначала я огляделся, чтобы решить, в какую сторону мне идти.
Но прежде всего я увидел высокую бамбуковую рощу. В
ней было светло, она не казалась зловещей. Никаких тебе человеческих силуэтов, как будто вовсе ничего не произошло.
Я, не осознавая того, принялся ругать себя. Это просто наваждение средь бела дня, так и есть! Такое может привидеться
только людям со слабыми нервами.
Не может же моя болезнь так надолго затянуться. Мне
нужно лечиться. Что если я буду каждый день курить немного
опиума? Неплохая мысль; думаю, это могло бы принести хоть
какую-то пользу...
Мне стоит пойти на запад, следуя за заходящим солнцем,
и увидеть закатные краски далекого неба. Вся палитра цветов
будет у меня перед глазами.
Сияние закатного солнца поистине слепит глаза, и я вижу
киноварный гроб и золотые цепи на далекой линии горизонта. А что еще?.. Мужчин и женщин, погребенных вместе с покойником, на плечах их прекрасные одежды, на восток и на
запад простерты их тела, а на их лицах, как у живых, ужас и
отчаяние оттого, что они узнали: вход в гробницу замурован.

[220]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

— О вечный ужас и отчаяние!
Но что же это за черное пятно? Такое густое, блестящее и
прозрачное. Это пятно... Кто сказал “пятно”? Неужто я опять
про то пятно на оконном стекле? Что же это, в конце концов,
за субстанция?
Может быть, Чэнь Цзюнь недавно пристрастился к опиуму?
Очевидно, что это — опиум, густое пятно, прилипшее к стеклу. К тому же только опиум так блестит... Вовсе не чернильное
пятно, а черное, ха-ха! Все драгоценные вещи — черные.
Индийская большая черная жемчужина — а что еще? Многого уже не помню, слышал, что в Тибете есть черный нефрит... А вот черные женщины совсем не ценятся, даже если
умеют танцевать гавайский танец хулу, женщина только в белизне своей прелестна...
Вон черное облако. Верно, а вот оно исчезло. На небе-то
ведь не было опиума. Но — я так и не понял — может ли старая
ведьма появиться из облака?
Прежде чем я уйду, мне следует понаблюдать за тем, как
облако рассеется.
Иначе — кто знает?.. Я могу немного посидеть на этом зеленом камне. Прогуляться? Куда же мне пойти?
Скоро стемнеет, еще немного полюбуюсь на окрестные
пейзажи — и можно возвращаться. Недурно, я же забыл их
предупредить, они, должно быть, уже хлопочут над ужином;
на самом-то деле принимать гостя вроде меня довольно просто. Я ем немного, мне достаточно стакана воды и немного
хлеба, а вот масла нужно побольше...
Кто так говорил, лорд Byron? Поэт?
Ха-ха, неужели я перенял его вкусы?.. Но если речь о китайской кухне, то мне достаточно будет блюдечка свежих бобов. Эх, я приехал в деревню, чтобы поесть свежих бобов, об
этом надо было предупредить хозяев. Иностранная еда хороша в Шанхае, а китайская еда хороша в глубинке.
Китайская кухня в Шанхае — это масло, масло, и еще раз
масло! Макароны с cheese в итальянском ресторане, естественно, на высшем уровне, и завтра я собираюсь их отведать... Что это? Там — бамбуковая роща. Не та ли это странная роща?
Надо определить направление, запад... север, так, эта
бамбуковая роща на западе, а я только что повернул на север. Черт побери! Ходил-гулял и вновь пришел сюда, здесь
разве не живут несколько крестьянских семей? К тому же в
сельском доме действительно уютно. Что это... слышится
шум воды?

1. Цитата из стихотворения “Не стирай красные одежды” танского поэта
Ли Хэ (790—816). Основной мотив стихотворения — жертвенная любовь
девушки, которая готова ждать возлюбленного, отправившегося добиваться успеха и славы.

[221]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

Вон там, за зарослями кустарника, там, оказывается, заводь! Кто это плещется в воде? Когда я шел сюда, темно-зеленый цвет мне показался очень мрачным... но это, может
быть, потому, что закатное солнце уже опустилось. Я могу подойти к той заводи и посмотреть.
Древние заводи всегда были мне интересны, есть в них
что-то fantastical. У старинной заводи с изумрудной водой деревенская девушка стирает одежду, кажется, так? Это вовсе
не заурядная сцена, по крайней мере, мне она приятна. Что
же она стирает? Белое, выжато насухо. И теперь эта яркокрасная ткань...
“Не стирай красные одежды: один раз, другой — и цвет поблекнет”1, — эти старинные строки всплыли у меня в памяти.
Что бы она сделала, если бы я нараспев прочитал их? Нет,
это так глупо. Она не поняла бы ни слова, не поняла бы, что
все это в шутку... Она увидела меня, я был как на ладони — и
вид такой дурацкий.
Оставь ее в покое, все равно мы не знакомы друг с другом.
В бамбуковой роще кто-то есть! Почему ты крадешься,
прячешься и не выходишь! Странно — у меня опять рябит в
глазах? Ясно видно, что это старуха... о боже, та ведьма!
— Не-е-е-е-ет! — закричал я в ужасе, сам не свой, тыча пальцем в спину странной женщины, которая повернулась к бамбуковой роще и скрылась в ней.
Деревенская девушка, стиравшая в заводи, вздрогнула от
неожиданности. Она в испуге встала, посмотрела на меня, потом туда, куда я указывал, и наконец обернулась и вновь вопросительно взглянула мне в глаза.
— Барышня, вы что-нибудь видели?
— Ничего.
— Ничего? Вы хотите сказать, что не видели эту ведьму?
— Тьфу! Какая такая ведьма! Это мать моя.
Я в отчаянии опустил руки. Когда она бросила на меня негодующий взгляд, я развернулся и бросился бежать.
За ужином госпожа Чэнь была в алом шелковом платье европейского кроя.
Но то ли из-за ламп окружного города N, то ли по причине перебоев с электричеством, желтый свет освещал ее так,
что одежда, обманывая взор, казалась белой. Этот цвет был

[222]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

таким подлинно-нереальным, таким таинственным — как было не сомневаться в том, что в самом деле его видишь? Я сел
напротив госпожи Чэнь, а Чэнь Цзюнь расположился рядом
с нами.
Когда я ел ломтик помидора с огорода Чэнь Цзюня, я
вдруг почувствовал сильное влечение к госпоже Чэнь. Оно
возникло ни с того ни с сего, как-то вдруг. Жена Чэнь Цзюня
была довольно привлекательной женщиной. У нее были маленькие киноварные губы, во взгляде — неизменная улыбка.
Впрочем, во мне ничего нет от эдакого легкомысленного ловеласа.
Я никогда не осмеливался... да, никогда... но сегодня, при
одном взгляде на ее стройный стан, обтянутый призрачно-белым легким шелком, обнаженные руки и низкий воротничок,
на накрашенные кармином губы, в желтом свете казавшиеся
слегка поблекшими, я никак не мог понять, специально ли
она надела такое платье, чтобы соблазнить меня.
Повторяю, я задаюсь вопросом, специально ли она надела
платье, а что касается соблазнения — конечно, я не говорю,
что она сделала это специально. Потому что есть много женщин, которые могут соблазнить мужчину, даже не подозревая
об этом. И мне показалось, что спелый красный помидор, который я взял в рот, — это карминные губы госпожи Чэнь.
Я разжевал помидор и почувствовал горьковатый вкус тайной любовной связи. Я прикрыл глаза. Полуприкрытым взором я следил за мимикой и движениями настоящей госпожи
Чэнь, а самой темнотою под смеженными веками — наслаждался воображаемой.
Я видел, как она, придерживая шлейф длинного белого
платья, приподнялась над горизонтальной плоскостью стола и двинулась ко мне, рука скользила по его краю. Я видел,
как Чэнь Цзюнь вышел из комнаты. Я почувствовал, как она
нежно прикоснулась к моему лбу правой рукой — в действительности в этот момент она дотронулась до собственного
лба.
Отложив нож и вилку, я незаметно достал из кармана
брюк носовой платок и вытер рот. Я увидел приближающееся огромное лицо госпожи Чэнь. Никогда не существовало в
мире ничего сравнимого по белизне! Никогда раньше я не видел ничего подобного. Даже у японских женщин никогда не
бывало такого мертвенно бледного лица.
Она улыбнулась, она провоцирует, искушает меня!
Она вдруг закрыла глаза! Что? Мы уже целуемся? Я совершаю преступление. Чэнь Цзюню лучше не заходить в этот мо-

[223]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

мент, лучше не осуждать меня. Я совершил грех, меня покарают небеса. Может быть, я сразу умру...
Что за звук?.. Дверь? Он все-таки вернулся?
Но нет, это вошла служанка, она принесла кофе. Когда
Чэнь Цзюнь протянул мне чашку, я замялся и ничего не сказал, даже не поблагодарил его, я чувствовал жар во всем теле.
Забыл взять с собой снотворное “Ателин”, наверняка сегодня
вечером, как и прежде, будет нелегко заснуть, — думал я с раздражением.
На следующий день я встал поздно.
Деревенский рассветный пейзаж, которым я хотел насладиться, растворился в моих ночных кошмарах. Выйдя из своей комнаты, я столкнулся в коридоре с госпожой Чэнь.
— Доброе утро, — сказала она с улыбкой.
Доброе утро? Она насмехается надо мной? Который теперь час, не меньше десяти? Почему она потешается надо
мной?
С какой-то неописуемой горечью и смущением я сказал:
— Посмеялись и хватит!
Она сама будто почувствовала, что сказала лишнее, или
вдруг вспомнила о чем-то другом, слегка покраснела, у нее
сделался жалкий вид.
Орхидейными пальцами она взбила пряди на висках, и я
увидел, что она в замешательстве, но я как раз и хотел, чтобы
она смутилась, я люблю видеть смущение женщины. Ее глаза
становятся влажными, она краснеет от ушей до висков, носком ковыряет землю, не знает, куда деть руки, она шевелит губами, но так и не может произнести ни слова.
Когда же она с трудом произносит что-то, ее слова оказываются совершенно неуместными. В самом деле, госпожа
Чэнь так похожа на всех тех женщин, с которыми я когда-либо имел дело.
— Хорошо ли вы спали прошлой ночью?
— О! Прекрасно, просто замечательно, — заулыбался я.
Она вдруг опустила голову и, придерживая полы одежды,
стала спускаться по лестнице.
И тогда, как обычно, меня охватило чувство раздражения.
Во всяком случае, с ее стороны было невежливо так сторониться меня — а она прервала беседу и ушла. Она не знает правил
приличия и никогда не сможет найти себе место в обществе.
Непонятая любезность — это прямо-таки...
Когда я спускался по лестнице и мысленно проклинал ее
на разные лады, то мельком увидел, как она проскользнула в
гостиную с большим зеленоглазым черным котом на руках —

[224]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

боже, так она тоже ведьма, вот и все. Забытый ужас вновь закрался в сердце.
Как мне могло померещиться прошлым вечером, что она
целует меня?
Она ведьма, и, возможно, она воплощение той вчерашней
старухи. Поэтому-то она смогла свою тень превратить в черное пятно грязи на стекле, а затем и указать мне на него. Ведь
я сначала точно видел, что на стекле не было никаких пятен.
Когда ростки сомнения поселились в моем сердце, я начал
внимательно следить за госпожой Чэнь, и, конечно же, каждое ее движение теперь казалось мне подозрительным. Должно быть, та старая ведьма вселилась в нее, точно так же как
лиса-оборотень из романа овладела телом Дацзи1. Она больше не была прежней госпожой Чэнь.
Бедный! Чэнь Цзюнь, как мне осмелиться рассказать все тебе? Пригрезившийся поцелуй госпожи Чэнь навсегда оставил
след на моих губах. Я всегда буду чувствовать его холод, точно
что-то должно случиться. С большим трудом я расстался с Чэнь
Цзюнем, я промедлил до трех часов дня, подхватил свой чемодан и поспешил на вокзал, словно спасался бегством.
Вернувшись к себе на квартиру, я будто оказался в надежном убежище. Никогда больше я не поеду в деревню с глупой
идеей провести там приятный week-end.
Приятный?.. Шутите! С лихвой хлебнул я страха и страдания. Если бы я провел эти два дня в Шанхае! Здесь имеется,
по крайней мере, один театр, в котором я мог бы как следует
отвлечься, развлечься.
Доставая книгу из дорожного чемодана и ставя ее на полку, я подумал вот о чем. А как насчет сегодняшнего вечера?
Пора немного развеяться, стоит восполнить потери последних двух дней, о! Еще рано, восемь двадцать... Что такое, часы остановились? А где другие?..
Восемь двадцать пять. Странно!
Только что остановились — или вчера вечером? Я точно
помню, как заводил их позавчера, как же они могли так быстро остановиться...
А где сегодняшняя газета?..
Не надо ее читать, лучше сходить в театр “Одеон”. Через десять минут я уже поднимался по высоким ступенькам “Одеона”.

1. Отсылка к четвертой главе фантастического роман XVI в. “Возвышение
в ранг духов”, в которой лисица высасывает душу Дацзи и вселяется в ее
тело.

[225]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

Когда я, зажав в руке банкноту, просунул ее в латунное
оконце кассы, передо мной появился кусок картона с большими черными буквами: “Мест нет”, и я в растерянности отступил назад. Что за совпадение, неужто я действительно пришел как раз после того, как был продан последний билет?
Я бросил взгляд в сторону прохода, возле которого дежурили проверяющие, там только что проскользнула какая-то
фигура, зритель, которому достался последний билет — и это
была, одетая в черное пожилая женщина! Все черные старухи — к беде!
Anyone! Everyone!
Я совсем упал духом, я был точно повисшие кончики бечевки, выбившиеся из внезапно разрезанного тугого узла, каждая нервная клетка во мне размякла. Злая судьба преследует
меня. Я буду проклинать ее, я буду бороться с ней. Я не знал,
куда мне идти, я точно обезумел и намеренно натыкался на
всяких подозрительных людей на улице.
Все они — воплощения той призрачной старухи.
Но почему ни один из них не помешал мне, не набросился
на меня с бранью? В самом деле... если бы кто-нибудь задел меня, у меня был бы повод для ссоры, я бы решил: почему не
ввязаться в драку?
Когда я их одолею и они предстанут в образе чудовищ, как
будут славить меня люди, каким величием наделят меня... Газеты будут публиковать рассказы о моих приключениях и фотографии, а “Таймс”, разумеется, расскажет о них особенно
подробно. Это будут чрезвычайно grotesque новости...
Но я не хочу, чтобы они узнали, что я целовал воплощение ведьмы — это будет скандал и для меня, и для Чэнь Цзюня. Злая судьба преследует меня. Мне необходимо, чтобы глаза мои были способны видеть источник нечистой силы.
Кто тянет меня за руку? — Куда? Кто?.. Женский голос?
О! Здесь как раз подают W-кофе. Она — официантка в кафе,
мы старые друзья, я ее не забыл. Но до сих пор я не знаю ее
имени.
Что она делала на улице? Зачем она тащит меня за собой?
— Почему вы так долго не приходили? Заходите и выпейте
чашечку кофе.
О, я никогда раньше не видел официанток, стоящих у магазина и зазывающих покупателей. Ничего себе нововведение! Ох, здесь так много народу, да еще и американские морские дьяволы, пойду-ка я наверх в маленькую комнатку и там
посижу.
— Вам чашку кофе, как обычно?

[226]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Вздор! Разве я пью только кофе? Мне показалось, что ее
слова прозвучали слишком дерзко. Я покачал головой.
— Так что принести выпить? Виски? Пиво?
— Пиво будет в самый раз. — Сам не знаю, почему попросил именно пива.
— Вот и отлично, только что к нам поступило новое темное немецкое пиво.
Темное пиво! Опять черный цвет! Большой кусок черной
шелковой ткани развевался прямо у меня перед глазами. Посмотрите, сколько колдовских старух танцует передо мной!
Они все пытаются задушить меня своими страшными сухими, сморщенными руками...
Но из всей этой мятущейся черноты проступает белое —
боже, где-то раньше я видел этот белый цвет! Что же это за
белый цвет! Неужто я должен подобрать ему определение? О,
белоснежный, кристально белый цвет! Как странно, зачем
она облачилась в этот белый шелк, разве этот цвет сейчас в
моде?
Боже, все мумии древних принцесс из catacomb выползают наружу и шествуют по асфальтовому тротуару... Пиво было неплохое, только пить-то всего ничего, кот наплакал. Я
дал ей осушить полбутылки... Она снова села рядом со мной.
Похоже, она ко мне благоволит.
Красивая ли она? Это платье вполне в стиле госпожи Чэнь.
Но губы у нее большие и сморщенные, и она заметно состарилась. Да, эти официантки легко стареют, жизнь у них такая
унылая. Почему она сегодня такая странная, не говорит ни слова и смотрит на меня? Кажется, она что-то хочет сказать.
Мы сидим очень близко друг к другу, так почему бы мне...
ее не...
Поцеловать?.. Почему бы и нет?
Этих официанток можно целовать без всяких опасений,
но... но, о, что если бы ею была госпожа Чэнь? Я обхватил ее
за шею. Ее лицо приблизилось к моему...
Очень большое лицо госпожи Чэнь! Почему она вцепилась мне в плечо? Хм... Мы уже целуемся? Странно, как холодно! Я никогда еще не прикасался к таким холодным губам.
Это не губы живого человека! Неужели это мумия принцессы
из гробницы? В таком случае она тоже — воплощение той старой ведьмы.
Неужели я могу прикоснуться к ней? Я не решаюсь открыть глаза. Что я увижу, если открою их? О боже! Все совсем
не так, как я думал. Я попал в ее ловушку. Почему она так холодно усмехается? Зловещий, торжествующий смех!

[227]
ИЛ 9/2024

Ши Чжэцунь. Колдовство

Какой злой рок она навлечет на меня? Значит ли все это,
что я умру? “Не ты”. Кто это говорит? Голос такой знакомый!
Я не смогу увидеть, если не раскрою глаз... все было как прежде. Я не знаком с нею, возможно, она говорила не обо мне.
Их было много, и они казались вполне счастливыми. И только я один так страдал.
Она все еще улыбалась мне, должно быть, очень довольна
собой, ну, а мне надо сейчас же уходить, я не оставил ей чаевые, этой чертовке! Конечно, она за спиной проклинала меня, я расслышал... Что она говорила? “Остерегайся!” Угрожает мне! А что, что еще может случиться?
Проклятая чертовка, если бы ты говорила со мной прямо,
я бы умолял тебя...
Через двадцать минут я в отупении вернулся в свою квартиру, сел в большое кресло, подперев голову рукой. Не знаю,
сколько прошло времени, когда слуга принес мне телеграмму:
моя трехлетняя дочка умерла.
Я швырнул телеграмму на пол, встал и вышел на террасу,
на улице была ясная и холодная полночь. Я услышал приглушенный звук, доносившийся снизу.
Я перегнулся через перила, и у меня волосы встали дыбом:
в зеленоватом свете газового фонаря на противоположной
стороне улицы я увидел пожилую женщину в черном платье,
которая в одиночестве шла по аллее.

Махмуд ар-Рахби
[228]
ИЛ 9/2024

Путь околдованной
Утраченные страницы
из жизни одной оманской
девушки
Роман

Восточная мистика

Перевод с арабского и вступление Глеба Волощенко

Махмуд ар-Рахби и его роман “Путь околдованной”
Махмуд ар-Рахби (р. 1969) — современный оманский писатель и журналист. Вступив на литературное поприще в конце 1990-х годов, ар-Рахби
вскоре стал известен у себя на родине и в ряде других арабских стран как
создатель глубоких психологических рассказов. В начале 2010-х годов он
также обратился к написанию романов. На сегодняшний день Махмуд арРахби — автор одиннадцати сборников рассказов и шести романов.
В центре внимания писателя — реакция людей на происходящие в их
жизни неожиданные перемены. Ар-Рахби с одинаковым интересом и чуткостью изображает волнение невесты, с ужасом обнаружившей, прямо в
день свадьбы, что ее жених совсем не тот, кем он казался ранее; пожилого
врача, переживающего личностный кризис; жителей оманской деревни,
столкнувшихся с последствиями глобализации. Зачастую герои произведе-

© Mahmoud al-Rahbi, 2010
© Глеб Волощенко. Перевод, вступление, 2024

[229]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

ний ар-Рахби оказываются в плену стереотипов, общественного мнения,
бессодержательного преклонения перед традициями, наконец, просто
вредных привычек. И только замечая нелогичность окружающего мира,
персонажи находят в себе силы пересмотреть свои взгляды на жизнь и
бросить вызов, прежде всего, самим себе. Свои истории писатель подает в
модернистском стиле: порой его тексты представляют собой поток сознания, а повествование может вестись от лица нескольких героев, показывая
одни и те же события с разных точек зрения.
Творчество Махмуда ар-Рахби получило признание в арабском мире.
Он является лауреатом ряда оманских и арабских литературных премий.
Некоторые его рассказы переведены на английский, испанский и турецкий
языки. Предлагаемый читателям перевод второго романа писателя “Путь
околдованной” (2010) — первый перевод его произведения на русский
язык.
На первый взгляд, “Путь околдованной” стоит особняком в творчестве
ар-Рахби. Если в других произведениях автора в основном занимают проблемы его современников, то в этом романе он воссоздает мир Омана
XVII—XVIII веков, подробно описывая быт жителей деревень и бедуинов,
обычаи, нравы и верования оманцев тех времен.
В основу романа положена анонимная поэма, которая, в свою очередь,
основана на известной оманской легенде, возникшей во времена могущественного правителя Омана Сейфа I ибн Султана аль-Йаруба (ум. 1711).
Легенда, а вслед за ней и поэма, повествуют о девочке из знатного семейства, которая под действием злых чар впала в летаргический сон и была
похоронена. Впоследствии родственники девочки, заподозрившие вмешательство потусторонних сил, раскопали ее могилу, но не обнаружили ее
там. Лишь спустя много лет один из соплеменников героини опознаёт ее в
юной пастушке-бедуинке и приводит ее в родной город, где она воссоединяется с семьей.
“Путь околдованной” привлекает своим антуражем: здесь читатель
найдет черную магию и народные суеверия; историю несчастного отверженного, мстящего всему миру, и жутких колдунов-людоедов; бескрайние
пустынные пейзажи и очаровательные оманские деревушки. Однако, несмотря на необычный сюжет и страсти героев романа, самого ар-Рахби, как
и всегда, интересует, как люди ведут себя в сложных жизненных ситуациях. Автор глубоко проникает в разум и сердце каждого персонажа, показывает, как одни отчаиваются и озлобляются перед лицом трудностей, а другие через года проносят свою веру в лучшее; как одни бегут от ударов
судьбы, прячась в собственных фантазиях, другие же мужественно переносят невзгоды. Такие истории, как “Путь околдованной”, будут актуальны во
все времена и для всех народов, ведь они не о волшебстве и приключениях, они — о людях и обычных человеческих чувствах.

Неизвестной девушке... и неизвестному поэту

[230]

Разговор крестьянина с гостем

ИЛ 9/2024

—Я

простой человек — к чему мне скрываться? Всякий может услышать, как моя арба подъезжает.
Так делают только абреки.
— Абреки?!
— Да, абреки. Отверженные.
— Разве их много здесь?
— Достаточно. Все воры да убийцы. Кто-то из них убивает
во благо народа — как им кажется. А другие убивают ради собственной выгоды. Но все они должны приносить страшную
клятву.
— Что за клятву?
— Ты не знаешь о клятве абреков?.. Абрек в полночь проникает в мечеть и произносит такие слова: “Клянусь этим святым для меня местом, что отныне и впредь я буду отверженным. Я буду проливать людскую кровь, никого не пощажу и
ополчусь против всего мира. Клянусь, что отниму у людей
все, что им дорого, отниму их совесть и честь. Я зарежу ребенка на груди его матери, сожгу лачугу самого последнего
нищего, буду нести горе всюду, где радуются люди. Но если я
нарушу свою клятву, если любовь или жалость проникнут в
мое сердце, то не видать мне больше отцовской могилы, и вода да не утолит моей жажды, а хлеб — голод, и пусть мое тело
непогребенным выбросят на дорогу, и осквернят его собаки”.
— И кто же приносит такую клятву?
— Люди, на чью долю выпало много несправедливостей.
Отрывок из “Али и Нино”, романа неизвестного кавказского
писателя

Восточная мистика

1
В тот далекий день.
Далекий, словно плывущее в небе облако, промелькнувшее во сне ребенка.
Словно слабый росток, без устали гонимый ветром.
Словно стрела, пущенная злым великаном, в отчаянии ревущим оттого, что ему не удалось завладеть сердцем красавицы, которую он тайно выкрал из объятий ее возлюбленного.
Появился шайтан без рогов, с остренькой бородкой и хитрыми глазами.

1. Сура “Рассвет” в переводе Б. Я. Шидфар. (Здесь и далее — прим. перев.)

[231]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

В сторону золотистого поля, украшенного венчиками цветов, бежала девочка. Ветер гулял в поле, которое словно бы
обнял рой бабочек, игриво собиравших моросью рассыпавшуюся пыльцу.
В руке девочки была тарелка с хлебом. Широкие серебряные серьги, висевшие в ее ушах, покачивались и постукивали
с тихим звоном.
Девочка бежала, радостно подпрыгивая, как вдруг порыв
ветра задрал ее юбку. В этот момент что-то встрепенулось в
больной душе обладателя остренькой бородки и хитрых глаз,
который подкарауливал девочку. Он подошел к ней, не сводя
с нее своих глаз, полных коварства.
— Что это у тебя под платьем, малышка?
— Геенна огненная, — произнесла девочка.
— Так подойди-ка ко мне, помучим этого нечестивца, —
сказал обладатель хитрых глаз, поглаживая низ живота.
— Ты шайтан! — успела произнести девочка, с ужасом глядя ему в лицо, начав медленно погружаться в эти глаза, словно в омуты.
Но тут она вздрогнула, цепляясь за сознание и жизнь. Так
поступает человек, чье тело опутали толстые веревки, которые он теперь силится разорвать. Она опрометью кинулась к
своему дому. От ужаса все ее тело охватила дрожь, что неистовой бурей развевала ее одежды, проникая в грудь, спину и
стопы. Она искала свою мать. Из груди девочки, словно из
недр погребенной под землей скалы, вырвался крик. Мать поспешила к ней:
— Что с тобой, доченька?
Та не ответила. С блуждающим взором упала она на грудь
взволнованной матери, которая прижала ее к себе, произнеся:
— Боже упаси от проклятого Сатаны. Скажи: “Прибегаю к
Господу зари от зла того, что Он сотворил, от зла мрака, когда он землю покрыл, от зла колдуний, дующих на узлы, и от
зла завистника, когда он завистью воспылал”1.
Она снова прочла молитву, затем с ее губ на лицо девочки
опустилась ниточка холодной слюны. От этого охваченные
страхом глаза дочери раскрылись. Еще долго глядела она с
ужасом в пустоту, прежде чем сомкнуть глаза и впасть в глубокое забытье.

2

[232]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Его глаза не всегда были хитрыми.
Несмотря на оглушительные крики матери, он продолжал цепляться за ее нутро. Его маленькие ножки высунулись
из матки, побрыкались вверх-вниз, а затем вновь исчезли
внутри.
Он изо всех сил противился появлению на свет. Повитуха
силой вынимала его, пот стекал по ее лбу и носу. Чтобы вытащить младенца, ей пришлось даже схватиться за дверной косяк. Но увидев это странное дитя, повитуха вытаращила глаза от ужаса: он родился не головой, а ногами вперед... И с
этого дня женщину прозвали Умм ас-Сахир — мать чародея.
Дети остерегались подходить к ребенку, который рос изгоем, словно гадюка, что живет одиночкой среди людей.
Горе его матери было безмерно, и она боялась собственного дитяти. Люди разожгли пламя страха в ее уме и сердце.
В глазах же ребенка угасал огонек жизни, словно он предвидел ту судьбу, которую ему уготовили окружающие своей неприветливостью... Он жил один, чужой даже для себя самого.
Он никогда не знал своего отца: тот умер незадолго до его
рождения. И люди были твердо убеждены, что мальчик впервые опробовал свои чары именно на своем отце, еще будучи
на пути в этот мир. И это мнение еще больше укрепилось, когда умерла мать мальчика.
Люди оставили его одного в доме и не приближались к нему, учитель не встречал его в своей палатке, никто не хотел с
ним дружить. Лица девушек, едва завидевших его на своем пути, искажались от страха, и они разбегались с криками:
— О ужа-а-а-а-ас!
И когда он покинул всех, легкой каплей растворившись в
безбрежной пустыне, ему лишь кричали вслед.
В уме он наметил петляющий путь и в одиночку шел по нему. Злоба перехватывала его дыхание, а он все шел вперед.
Он искал высохшие русла рек, изрезавшие пустыню, шел все
дальше в глубь ее бескрайних пространств, пока не достиг
своей цели: братьев Безмолвного Гнева, которые тайно собирались у берегов пересохших вади1. Дом же, в котором он родился, сгорел вскоре после его ухода.

1. Русла пересохших рек и долины вокруг них, затопляемые во время ливней; распространены в пустынях Аравийского полуострова и Северной
Африки.

[233]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

Он шагал, тяжело дыша. Не оглядываясь, он удалялся от
всего живого. Решил, что не повернет ни на шаг вспять. Он
шел вперед и кричал:
— Я не обернусь, даже если кто-нибудь бросит мне в спину камень с мою голову. Я сокрушу все на своем пути. Начну с того, что
буду сеять смерть. Все, на что падет моя рука, должно погибнуть.
Я разорву все узы, которыми меня сковало время. Я объединюсь
с привидениями и чародеями. Я буду искать их жилища, и в самом сердце этих мертвых земель мы затаимся все вместе. Я пожру всякую тварь в этих зловонных землях, которая попадет мне
в руки. А когда со мной случится четыре обморока, я стану колдуном, и многие люди станут моей пищей. Я испражнюсь ими, как
зверь извергает навоз. Мои кишки превратят их в кал, а потом извергнут, чтобы их топтали копыта скотов. Я буду бороться с ними, словно армии, борющиеся с бурным морем. Я буду идти вперед, а им останется лишь глядеть мне вслед. Словно волна, буду я
появляться то там, то здесь, и мое дыхание будет преследовать
их. Как же я радуюсь тому злу, что растет внутри меня, словно дитя. И весь тот огонь, что они разожгли во мне, я выпущу на волю,
чтобы он опалил их сырую плоть, и не найдется здесь столько воды, чтобы их потушить, ведь в пустыне живительная влага —
лишь случайность. Четыре раза погружусь я в небытие, после чего я очнусь или для того, чтобы умереть, или для того, чтобы присоединиться к этому Братству.
Чтобы стать колдуном, он должен был четыре раза потерять сознание в пустыне. Чтобы впасть в забытье, он истязал
себя, для этого он носил на спине тяжелый бурдюк с водой и
шел с ним все дальше в пустыню. Он пил по одному глотку, но
не выливал воду в себя, а лишь облизывал горлышко бурдюка и
затем отрывал его ото рта. Вода лилась на бороду, которую он
начинал облизывать, жадно обсасывая волосы. Тяжелая борьба и полный бурдюк за спиной были суровым испытанием жаждой, пустыней и голодом, и суровость эта лишь росла. Не раз
возопил он среди этого моря песка, в котором тонули его мольбы. Он выкрикивал во весь голос все, что еще сохранилось в
его памяти, и так сорвал голос, что он стал жестким и хриплым. Он еще долго продолжал кричать огрубевшим голосом,
пока тот почти не пропал. Язык стал тяжелым от жажды и
зноя, исходившего от песка. Он не притрагивался к бурдюку за
спиной до тех пор, пока его не изводила жажда и его сухое дыхание не становилось тяжелее. Он делал один глоток, не больше, и, открыв рот, словно сосуд, выплевывал воду, не успевая
проглотить ее, проливая ее тоненькими струйками, смачивавшими его бороду. И, не давая каплям упасть на землю, он под-

[234]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

носил к губам волосы намокшей бороды и принимался жадно
слизывать с нее воду.
Раз увидел он бегущую ящерицу и погнался за ней. Та спряталась в своей норке. Он жадно просунул в эту норку пальцы с
отросшими острыми ногтями и вынул ящерицу, перевернул
ее, подняв на уровень глаз, а затем откусил ее маленькую головку и прожевал, словно зверь, впившийся в свою жертву. Сделав
это, он обратил полный вызова взгляд на горизонт.
— Четыре обморока... четыре, и после них я проснусь либо в объятьях смерти, либо среди братьев Сжигающего пути.
Четыре обморока, и я испытаю этот восторг всей душой. Четырежды я усну и четырежды восстану, чтобы достичь этого.
Пока он так шел, усталость застила ему глаза. Когда же он
открыл их, со всех сторон его окружала тьма. Несмотря на
это он продолжил путь, полагаясь на свой животный инстинкт. И воды за спиной стало ненамного меньше, ведь пил
он помалу и редко, лишь смачивая рот и затем выплевывая
жидкость тоненькими струйками, которые стекали по его бороде. Он же жадно припадал к ее волосам, слизывая с них всю
влагу.
К нему подполз скорпион с поднятым, словно стальная
мышца, хвостом. Он не сдвинулся с места, а лишь поднес к нему правую руку. Скорпион вонзил свое жало в тыльную сторону его ладони. Мгновение — и вот рука подняла скорпиона и
бросила его в изголодавшуюся глотку. Он прожевал его с закрытыми глазами, а затем второй раз потерял сознание.
Когда он проснулся, жажда иссушала горло и покрыла рот
белым сухим налетом. Он поднялся и открыл бурдюк, сделал
глоток, потом сплюнул воду себе на бороду и начал жадно слизывать с нее жидкость.
Он поднялся и пошел. Его ноги заплетались, а голова кружилась. Он шел куда глаза глядят. Все дороги в пустыне спутались в его голове, стали похожи одна на другую и сходились с
небом на горизонте. И когда опустилась ночь, он не уснул: не
покоя он искал, но изнеможения, которое довело бы его до
забытья. Его третий обморок случился непроизвольно и неожиданно, когда он понял, что упал. Он снял бурдюк со спины и лег навзничь. Лицо его покрыл песок.
Приступы голода в его теле были ощутимы, все внутри него давало об этом знать. Давали об этом знать и желудок, и
сердце, и кишечник, и ноги, и спина. Все внутри него взывало о помощи. Несмотря на это, он твердо продолжал свой
полный тягот путь в ожидании последнего обморока, который либо убьет его, либо обратит в чародея.

Он долго шел, изнуряемый голодом, то под палящим солнцем, то в холодном мраке. Ему чудились миражи, переплетавшиеся один с другим. Ему казалось, словно все дороги кончились, оборвавшись в какой-то точке. Он падал на ходу и боролся
с телом, которое не помогало ему идти. Отвага покинула его, а
жажда сдавила грудь и горло. Он поглядел на бурдюк с водой,
открыл его и стал лить из него воду, не касаясь ее языком. Упорное стремление бросить вызов самому себе охватило все его существо. Он искал влажную пыль на сухой земле. Он бросился
головой с закрытыми глазами на тот беспорядочный узор, которым вода покрыла землю. Он шевелил веками, разинув иссохший рот, долго вращал глазами, тяжело дыша и напрягая свое
иссохшее горло. Он окинул взглядом небо, окружающее его
пространство, пустыню. Перед его зачарованным взглядом
вздымались и обретали форму громады миражей. Долго глядел
он на них пустыми глазами... Пока не потерял сознание.

[235]
ИЛ 9/2024

Сборище колдунов, прокаженных, гадателей и шарлатанов —
их всех объединил суровый дух, наполнявший их кровь желанием схватить все, до чего могли дотянуться руки.
“Ешь все, от чего душа отлетела” — таков был их негласный девиз, во имя которого они и объединились. Их терпеливость и инстинктивное, вслух не высказанное желание быть вместе — вот
тот ярый клич, который поддерживал их угасающие, но сплоченные, чуждые друг другу, но стремящиеся к близости жизни.
Вскакивая со своих мест, убегая, затем возвращаясь обратно, — так каждый из них выслеживал жертву и молчаливо создавал план, набор хитрых уловок, которые помогали ему добыть
еду для этого сообщества. Еду, которая поддерживала живым
его самого и поддерживала эти тени, окружавшие его. И так делал каждый из них, пока не наступала его очередь исполнять
свою обязанность и отправляться на поиски пищи. В противном случае он сам становился жертвой при внезапно наступившем голоде, когда заканчивались запасы пропитания.
Речь их была подобна звериному рыку. Взгляд, то мрачный, то испуганный, был устремлен на что-то, доступное
только их взору. Темные планы, которые они рисовали в своем воображении или на песке, вели их к будущей пище.
Обычно они располагались на дальнем, едва доступном взору склоне пересохшей долины. Они поклялись жизнью, что будут есть любую плоть, до которой дотянутся их грубые руки с
острыми, словно копыта, долго смачивавшимися в железистой

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

3

[236]
ИЛ 9/2024

воде, когтями. Им был ведом лишь один инстинкт, лишь одна
страсть — страсть к пище. Иные желания, кроме этого, зачахли.
Вместе с ними угасло и половое влечение, которое засело в глубине кишечника, распаляя его. Они думали лишь о всевозможных уловках, чтобы настичь своих жертв и сожрать их. Один за
другим, каждый из них запоминал свою очередь и загодя готовился к ней, выдумывая, планируя и тихо, упорно выслеживая
жертву, одурманенную и погруженную в состояние где-то между сном и смертью.
Если же они не находили жертв среди людей, то начинали
преследовать животных, убежавших со своих пастбищ, ослов
или откармливаемых к празднику волов, покинувших своих
хозяев. Едой могли стать и волк, и гиена, и ящерица с детенышами. Но когда их жертвой становился человек, то это блюдо они встречали игрой на кастаньетах и радостными криками, которые долетали до отдаленных селений. И вся их злоба
на род людской прорывалась на этом разгульном пиру.
Они запасали еду на многие дни в огромных оловянных котлах. Их жилище располагалось на склоне, возвышавшемся над
безбрежным пространством, полном жизни и песка. Они выбирали себе места с новолуния до полной луны, чтобы открывался обзор и оттуда были видны их жертвы. Это был задний склон
далекой горы, куда не долетал ни единый звук. Их последней
жертвой был козел, отбившийся от стада. Он шел к ним на заклание, покорно склонив голову.

Восточная мистика

4
Крик потряс недра безмолвной ночи. Он прокатился над домами из пальмовых листьев и глины, над дорогой, спускавшейся
к спящим ручьям, в чьих прибрежных травах мелькали крылья
мотыльков, и, эхом поднявшись к покрытым пальмами холмам, долетел до окраин вади.
Быстрым, непрерывным потоком лились жалобные причитания, прокладывая себе путь во тьме. Испуганный народ рассеялся
по всей деревне, ища источник звука, и каждый с ужасом думал
про себя: “Кричи, кричи, сестрица, сейчас мы придем к тебе!”
В эти мгновения оцепенения и страха, от которых нервы были натянуты, словно тетива лука, многие надеялись, что женские
крики не оборвутся. Они изо всех сил прислушивались. Мрак
окутывал всё своим темным плащом. Дрожащие огни светильников сталкивались со слабым светом, который посылали звезды.
Слух стал проводником для ног, которые долго не могли найти
нужную дорогу.

[237]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

Но когда они нашли источник звука, то настал их черед закричать. Напрягая еще свежие связки, люди перекликались
друг с другом. Так, по цепочке, весть дошла до дверей провидца, единственного лекаря во всем поселении, который жил
уединенно на окраине долины.
Провидец быстро оседлал своего осла. Мужчина еще не
вполне очнулся от дремоты, дорогу ему освещал слабый свет
лампы. Добравшись до дома женщины, он приблизил угасающий язычок пламени своей лампы к лицу девочки. Провидец
долго вглядывался в это лицо, внимательно изучал, рассматривал его омраченные черты, а затем произнес, опустив голову:
— Проводите свою покойницу достойно.
Позади похоронной процессии, отправляющейся в ночь,
слабые огни светильников мелькали среди скал и оврагов. Из
ночной выси проливало свой свет лунное око, помогая медленно шествующей процессии. И лишь один голос раздавался, нарушая тишину:
— Помяните Господа.
— Нет Бога кроме Аллаха.
Мать пребывала в смятении. Ее поразило не только ужасное
осознание того, что ее дочь умерла: ее привело в замешательство
странное лицо, образ которого мелькнул в наполненных страхом глазах ее дочери, прежде чем они сомкнулись в последний
раз. Она разглядела в глазах своей девочки лицо, которого никогда раньше не видела: хитрые глаза и остроконечная борода.
— Помяните Господа.
— Нет Бога кроме Аллаха.
Они вышли за пределы деревни, граничившей с пересохшим
каменистым вади. Заостренные листочки акации окутывал мрак,
и казалось, словно это застыли злые духи, вот-вот готовые разразиться криком. Мать плелась далеко позади похоронной процессии, во главе которой шествовали мужчины. Сердце ее, сильно
колотясь, заставляло идти вперед. Несомненно, все происходящее было явью: вот женщина идет вслед за погребальными носилками, которые несут мужчины. Но, несмотря на это, мать обуревало сильное ощущение того, что ее дочь не умерла. И этого
ощущения было достаточно, чтобы наполнить ее сердце тенью
смутной радости и гордости оттого, что судьба, как она полагала,
несомненно, осуществит вскоре ее молитвы.
Вдруг на пути процессии встал человек со смуглым и усталым лицом. Он встал прямо перед шествием, преградив ему
путь. Кто-то из мужчин прикрикнул на него, но человек отказался сойти с дороги, не выполнив задуманного. Он громко
вскрикнул, перебивая размеренное чтение молитв:

[238]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

— Мне нужно увидеть лицо покойницы, прежде чем вы ее
похороните.
Женщина обратила сияющее от радости лицо к этому нежданному посланнику. Это был шанс, которого она ждала, за
который она будет держаться изо всех сил.
Мужчины закричали на него и оттолкнули с дороги, но
женщина, появившись словно ниоткуда, своим неожиданным
поведением сломила их решимость. Женщина окинула участников процессии таким нетерпеливым взглядом и так заломила пальцы, что мужчины были вынуждены подчиниться этому
яростному напору.
Незнакомец подошел, в его руках трепетал свет лампы.
Он открыл лицо девочки и, едва взглянув, тут же решительно
произнес:
— Она околдована, в ее лице нет ни признака смерти. Разве вы не видите?
Он шел с кладбища, когда перед его взором промелькнул тип
с остроконечной бородой и хитрыми глазами. По этим глазам он
и понял, что скоро на его пути появится процессия. Он лишь поприветствовал того типа, но сердце екнуло: нужно смотреть в
оба и в любую минуту ожидать мрачное шествие, идущее по этой
дороге. Мать воскликнула:
— Я видела в глазах своей дочери лицо человека.
Она описала его незнакомцу. Тот утвердительно кивнул и
уверенно прибавил:
— Я заприметил его совсем недавно, когда он шел в сторону
кладбища. Возвращайтесь с девочкой домой сей же час и смажьте ее ртутью1. Колдун не притронется к ней, если почувствует
этот вкус, и убежит, а чары падут с нее. Приходите утром забрать девочку, солнце разбудит ее.
Тут он умолк на мгновение и взглянул на лица, которые то
исчезали во мраке, то освещались лампами, а затем быстро
прибавил шепотом, словно раскрывая секрет:
— Расходитесь по домам сразу же, как ее закопаете. После
этого никто из вас не должен оставаться на кладбище — колдун не приблизится к могиле, если учует ваш запах. И не закапывайте ее тело полностью, оставьте могилу разрытой.
Затем он ушел, исчезнув во мраке.
Мать резко крикнула мужчинам:
— Несите мою дочь домой!

1. По оманскому поверью, ртуть обладает способностью отпугивать колдунов.

[239]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

И, несмотря на усталость, которая одолевала их в долгой
дороге, лица мужчин тут же просияли от радости: в них возникла надежда, что девочка скоро вернется к жизни.
Ее тело омыли ртутью. Ее пальцы долго отмокали в жидкости, которой были затем омыты лоб, предплечья, грудь, живот и
спина. Всем этим с ни с чем не сравнимой нежностью занималась
ее мать. Ее наполняла надежда на грядущее воскрешение дочери.
После этого мужчины взяли носилки и отправились по той
же дороге, по которой шли ранее. Но теперь они уже несли тело,
в которое вот-вот могла вернуться жизнь. Надежда наполняла
сердца родственников девочки, и они попросили мать не идти за
ними в столь далекий путь. Она же не послушалась и отправилась
по дороге, шедшей параллельно. И ее глаза, не отрываясь, глядели на носилки дочери, приближавшиеся к могиле.
— Не зарывайте ее целиком, — приказала женщина, вновь застав многих врасплох своим внезапным появлением на кладбище. Несколько стариков удерживали ее, чтобы она не приближалась к могиле, однако она так яростно вскрикнула, что даже
самые жестокосердные вынуждены были отступить перед ней.
Когда все исчезли, в самом сердце тьмы чародей зажег свет в
своей лампе. Он направился к могиле, приподнимая штанины и
засучив рукава. Разрыв земляной покров, он просунул руку в маленькое отверстие в изголовье могилы. Слюна стекала с его губ.
Он оглянулся по сторонам, наклоняясь туда, где спала девочка.
Он любовался телом, покрытым саваном, живой плотью, которая еле заметно шевелилась. Он любовался изгибами тела. Девочку же словно несло в бурном потоке, в котором она испытывала невероятные мучения от невозможности вдохнуть полной
грудью, но она чувствовала и видела все это. Однако сила колдовства парализовала ее и помутила ее чувства, наполнив ребенка страхом.
А между тем, втайне и вдалеке от похоронной процессии,
сборище колдунов вело приготовления к угощению. Они вырыли яму и достали из нее старые кастаньеты и котлы, зажгли костры из дров огромной акации. Они подпитывали
пламя красными дровами, долго раздувая его.
Сорвав саван, чародей принялся гладить пальцы на руке
девочки. Он поднес кончики пальцев к своим дрожащим губам. Неожиданно из груди чародея, чуть не разорвав ее, вырвался сдавленный крик. Вкус, который он ощутил, вызвал у
него рвоту. Он бросился бежать куда глаза глядят, оставив
разрытую могилу во власти ветра и мрачной тишины. Колдуны, встретив своего товарища, долго гнались за ним, кидали
ему в спину камни, а затем потащили его к кипящим котлам.

5

[240]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Вот ее несут ко мне, такую аппетитную, на блюде. О, какая невиданная щедрость! Вся ее семья преподнесла ее мне в качестве вкусного угощения. А потом они исчезнут, оставив мне
настоящее пиршество, которого я столько ждал, эту девчонку, в тело которой так быстро вошло мое колдовство. Одного
пронзительного взгляда хватило, чтобы ее охватила дрожь.
И вот теперь ее несут ко мне на блюде. Ее сразила вся посланная мною злоба. В эти наивные глаза я вселил весь свой гнев
на род людской. Они оставят ее и уйдут, никого не останется.
Они думают, что она мертва. Они закопают ее и уйдут.
Быстро уходите, никого из вас не хочу видеть! Уходите и оставьте ее мне, больше вы ее уже не увидите. Это лишь малое отражение всех ваших злодеяний! Сколько мучений я перенес,
чтобы узреть этот момент. Мои товарищи обрадуются моему
триумфу, они будут бить в барабаны, раздадутся радостные крики. Люди! Как же я вас ненавижу! Как я желаю вашей погибели,
и чтобы вы растворились в желудке у меня и моих товарищей!
Мы легко переварим вас в своих иссохших желудках, вы превратитесь в гнилостный понос, которым мы опростаемся в пустыне. А теперь уходите, чтобы я остался один на один со своим
угощением. Никого из них не останется. Вот они удаляются,
один за другим, склонив головы, с растерянными глазами. Они
оставят мне мое кушанье и уйдут. Я возьму этими самыми руками мертвую, обмякшую, словно тюфяк, преподнесу ее в качестве подарка своим товарищам. Мы долго будем глумиться над
ней и во всю мочь будем кричать: “Да здравствует смерть!” Наша ненависть к потомству этих бесхвостых обезьян сольется воедино. Никого из них не осталось, я подойду к ней... Вот и могила передо мной. Они не закопали ее как следует, почему они
так сделали? Неужели они ждут, что я приду к ней? Неужели меня раскрыли? Вот она лежит, распростертая передо мной. Я понесу ее обнаженную к своим товарищам. Внутри меня что-то борется, какое-то смятение, я не понимаю... Мой желудок горит, и
каждый мой член трепещет. О, что за нежная ручка, попробую
ее на вкус, попробую эту свежую плоть, прежде чем нести ее товарищам. О, эти желанные пальчики. Какой вкус! Какой запах!
Он впивается мне в глотку точно гвозди. Чем таким зловонным
они тебя измазали? Меня сейчас вырвет. Это, должно быть,
ртуть, эта проклятая жидкость. Меня рвет прямо на бороду и
грудь. Нужно бежать, пока меня не разорвало от вкуса и запаха
этой проклятой жидкости. Мне нужно бежать, бежать и не оборачиваться. Я не обернусь, я убегу далеко-далеко. Что-то попало

мне в голову. Нельзя оборачиваться. Теперь в спину, как будто
в нее попал огромный камень. Что-то горячее льется из головы,
заливает шею. На спину сыплются камни со всех сторон. Горячий поток хлещет из головы и заливает шею и спину. Нельзя
оборачиваться. Но я не могу идти, голова кружится. Я перестаю
видеть, я падаю, падаю. Я теряю сознание, теря-я-яю...

[241]
ИЛ 9/2024

В улочках, шедших к дому девочки, сгустились тени, что придавало всему месту мистический дух. Темные земляные стены, от которых исходило холодное сияние, сходились в кривых поворотах, утопая в длинных тенях, то исчезавших, то
вновь возникавших в конце каждого переулка.
В окнах приветливо мелькали чьи-то силуэты. Зарешеченные черными железными прутьями, в раме из темного дерева, окруженные изломанными, наводящими дремоту тенями,
эти окна словно были источником той тишины, которую физически ощущал всякий прохожий с первых лучей зари до наступления сумерек.
Огромные, покрытые выбоинами стены годами поглощали и отбрасывали огромные, отдававшие сыростью тени.
Под каждой стеной протекал ручеек или крутилось оросительное колесо, бравшее воду из небольших фаладжей1. Некоторые из них вели к купальням; открытыми пользовались
мужчины; другими, вход в которые прикрывали прочные расшитые узором хламиды, отяжелевшие от влаги, — женщины.
Купальни стояли вокруг пальм, высохших и растрескавшихся
от времени. Углы зданий оплели вьющиеся растения, чьи высохшие ветви, извиваясь, отпадали сами по себе, расчищая
место для новых молодых побегов.
Всюду прыгали миролюбивые лягушки. По их коже стекали капельки воды. Лягушки переговаривались, и их непрестанный говор звучал так громко и мелодично, что не составляло никакого труда его услышать, и не было нужды видеть
их спинки и маленькие шейки, мелькавшие то тут, то там.
Они выпрыгивали, затем, притаившись на земле на некоторое время, испуганно вращали глазами, после чего убегали,
прячась и собираясь вместе со стихающим кваканьем.

1. Ирригационная система в Омане, представляющая собой разветвленную
сеть каналов.

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

6

[242]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Несколько гадюк, уже где-то опорожнившие свои ядовитые клыки, с безразличным видом погрузились в воду и скрылись в мгновение ока. Сверчки, постоянно напевавшие грустную мелодию, поочередно исполняли свои серенады с
наступления сумерек и до самых первых проблесков рассвета. Бледно-желтые самцы саранчи, чьи крылья шелестели
словно во сне, тихо перескакивали, расправляя свои усики
перед каждым прыжком.
Блеяние, доносившееся с окруженных домами полей, на
которых паслись овцы, разлеталось повсюду, нарушая тишину. Ему вторил оглушительный рев ослов, очнувшихся ото
сна и отогнавших своим ревом тучу мух, роившихся над головами животных.
Дети, едва стоявшие на ногах (об их приближении можно
было узнать по веселым крикам), перепрыгивали с одной стенки фаладжа на другую или окунали в воду ноги, приподнимая
свои рубашонки. Кто-то квакал, как лягушка, а затем бросался
прочь. Кто-то набирал немного воды и полоскал рот, задрав
лицо к небу, а затем шумно выплевывал воду, мотая головой,
поднятой к вершинам пальм, широко простиравших свои
склоняющиеся ветви. Остальные же просто кричали, и крик
их, разорвав тишину, эхом отдавался в этом месте даже после
того, как издавший этот крик ушел.
Сырая земля, насыпанная на месте мостовой, к вечеру начала
затвердевать. Исходившие эту землю ноги утрамбовали ее в
плотную массу, покрытую небольшими, плотно прижатыми
друг к другу выступами, в которых словно была сокрыта какая-то тайна, которую никак не разгадать. Муравьи, поднимавшиеся на поверхность молчаливыми колоннами, маленькими шажками выходили из прорытых в земле нор. Они
тащили за собой огромное насекомое, подчинившееся своей
судьбе, но еще брыкавшееся изо всех оставшихся сил.
Все эти звуки и безмятежный пейзаж, мирно раскинувшийся вдоль дорог, придавали какой-то мистический дух
этой тишине, которую ничто не могло поколебать. То была
не давящая тишина, но тишина, полная тайны и волшебства.
Случайному прохожему лишь оставалось восхищенно, до
самозабвенья, внимать этим звукам и образам.
Из-за этой окружавшей его тишины дом казался единственным источником всех земных звуков. В этой многоголосице
сплетались плач и стоны женщин; прерывающийся, разный по
высоте и силе говор мужчин; голоса парней, пристально вглядывавшихся во тьму в этот поздний час. Молодые люди разго-

[243]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

няли сонливость и тратили остатки сил, бродя по округе и тормоша всех и вся, что встречалось на пути.
Звуки ночных насекомых, звуки скотины, ворочающейся
во сне; шум ветвей от легкого дуновения ветерка — каждый
шорох в округе, в малейших подробностях, достигал слуха.
Вошел один из парней с грудой свитков Корана, которые
он стал раздавать мужчинам. Кто-то жестом руки, молча отказывался, собираясь с закрытыми глазами по памяти читать
выученный наизусть текст. Другие же вглядывались в страницы, пользуясь тем скудным светом, что давали лампы, и надолго погружались в бормотание.
Для матери ночь выдалась тяжелой. И хотя разом собрались все члены семьи, разошедшиеся по комнатам, в смущении заполняя залы дома, наружные коридоры и террасы; хотя в доме было полно женщин и детей, здесь безраздельно
царила тишина. Все были очевидно растеряны, не зная, как
быть в такой необычной ситуации. Но вот пришедшие кончили переговариваться, и все обратилось в тишину и смиренное бормотание.
А мать, чье тело сгорало от усталости и растерянности, не
знала, как встретить этот неожиданный поворот в своей доселе
безмятежной жизни. Женщина была напряжена до предела,
еле сдерживая готовые вырваться наружу горечь и слезы и судорожно набирая в легкие воздух. Она отказывалась от еды, которую ей приносили, лишь время от времени смачивая горло водой — только затем, чтобы продолжить страдать и плакать. И
когда она почувствовала, с какой тяжестью давят на нее окружающие, их стоны и гнетущее молчание, она тихо проскользнула мимо них и вошла в свою комнату. Там ее ждала тарелка с
хной, которую прошлой ночью оставила дочь. На дне тарелка
была еще влажной, хотя ее края уже начали высыхать. Тут мать
уставилась на маленький сундучок с ослепительно белыми гвоздями по бокам, в котором хранились расшитые узорами платья
ее дочери. Она вгляделась в крышку сундучка, затем подняла ее
и принялась рассматривать содержимое, вытаскивая одно за
другим платьица. Она внимательно разбирала вещи, которые
во мраке казались выцветшими, вынимала серебряные украшения и любовалась ими. Особенно долго глядела она на одежды,
которые были на девочке до того, как ее похоронили. Слезы
медленно текли по лицу женщины. Она развязала шарф, которым была обмотана голова, и начала обмахиваться им, чтобы
дать простор охватившим ее чувствам. Слезы потекли сильнее.
Она освободила шею от удушающе тесного ворота, провела
обеими руками между грудей, разделив их, слипшиеся от пота,

[244]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

и дав, таким образом, дорогу воздуху. Потоком хлынули слезы,
из груди вырвался обжигающий сдавленный стон. Ее голос дрожал и был полон гнева, словно воздух, вырывающийся из глубокой пропасти с такой силой, что он мог бы поднимать камни.
Какое-то время она еще продолжала рыдать и стенать, чтобы
иметь силы пережить это несчастье. Но вдруг чья-то тень приблизилась к ней. Тень подняла руки и положила их на спину и
шею женщине. Мать быстро повернула голову, ничего не видя
перед собой: глаза ее были полны слез. Она резко устремилась
к тени, уткнувшись в нее головой. Судороги женщины стихли,
из груди вырывались сдавленные, слабые вздохи. Мать еще помотала головой в объятиях тени, словно спящий, ворочающийся на подушке, и впала в забытье.
Больше всего женщину удручало сознание того, что ее дочь
будет жить тайно ото всех в изгнании, скитаясь по всей стране.
Такова была судьба тех, кто подпал под действие чар. Они скитаются в беспамятстве, то молча, то бормоча что-то похожее на
лихорадочный бред.
Мать ненадолго уснула. Она ждала первых лучей солнца, то
проваливаясь в дремоту, то просыпаясь, а потом бросилась бежать к кладбищу. В ее груди вновь ожили беспокойство и уныние, а нетерпение ускоряло ее шаг. По пути она кричала, чтобы
разбудить всех, кто хотел ей помочь. Ей нельзя было терять ни
минуты: она знала, какое расстояние отделяет ее улицу от кладбища. Ей нужно было пересечь лощины и бескрайние впадины в
пустыне. Чувство страха, смешанного с надеждой, лишь укрепляло ее колеблющуюся решимость. Однако, несмотря ни на что,
она надеялась, что девочка не смогла бы уйти далеко от кладбища после того, как колдун ее бросил. Несомненно, она сидит теперь, сжавшись в комочек, там, грустная и испуганная. Явится ее
мама и прижмет ее к своему сердцу, будет обнимать ее изо всех
сил, пока все не явятся. Она взяла с собой большое покрывало.
Пока она бежала, с ее ноги слетела сандалия. Долго она бежала
так. Вот слетела и вторая сандалия. Мать не оглянулась. Ее взгляд
был сосредоточен на дороге к кладбищу. Страх за дочь заставлял
идти быстрее и придавал ей силу, отрывавшую ее от земли.
Когда она подбегала к кладбищу, то радость в ней боролась со слабостью. Сбившееся во время долгого пути дыхание
еще больше утомляло женщину. При виде кладбища, раскинувшегося на окраине песчаной равнины, ее голова бессильно поникла под тяжестью мыслей, табуном проносившихся в
ее мозгу. Надгробные камни блестели вдалеке из-за колючих
листьев растрепанных акаций. Но в ночной тьме они казались матери застывшими великанами, вот-вот готовыми раз-

7
Все собрались этой ночью. Поспешили прибыть отовсюду, как
только услыхали эту весть. Я вижу их сразу всех вместе в своем
доме. Все молчат. Они собрались, когда произошло горе столь
великое, что смолкли все речи и мысли. Они все пришли. Эти
стены и комнаты, которые столько лет пустовали, неожиданно
наполнились телами и тенями, и не осталось места для других

[245]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

разиться ужасным криком. На ветвях некоторых деревьев
словно висели выцветшие на солнце старые плащи, которые
трепал ветер. На других были еще не впитанные пересохшей
землей следы крови и жира домашних животных, которых
нес на эти острые колючки мощный поток вади.
Бурные воды вади, которые появлялись столь же внезапно,
как и исчезали, сносили на своем пути дома с их жителями, деревья и животных. Эти же колючие деревья озлобленно цеплялись за все, до чего могли дотянуться своими противными руками. Их стволы, пускавшие корни в самые глубокие недра земли,
стали настоящим орудием борьбы за существование.
Мать добралась до кладбища. Она принялась с нетерпением
искать могилу дочери, пытаясь разглядеть метки, что она оставила во мраке прошлой ночью. И когда она нашла могилу, то обнаружила ее разрытой. В ней никого не было. Женщина застыла в недоумении. В ней боролась горючая смесь двух чувств:
абсолютной уверенности и страха. Она уверилась в том, что ее
дочь все еще жива. Но силы ее иссякли, и на смену уверенности
в ее сердце закрался страх: она поняла, что не сможет найти
следы дочери в бескрайних просторах пустыни.
Женщина рассчитывала, что в лучшем случае, спустя совсем немного времени после похорон, она найдет свою дочь
у этой могилы, всю в слезах, сжавшуюся в комочек. Представляя себе эту сцену во всех подробностях, мать напрягала все
свои душевные силы, прокладывая в уме свой путь прямо до
той самой ямы, которая при любой оплошности и небрежности могла похоронить всякую надежду. Больше всего мать ранило то, что она не смогла спасти дочь, хотя заранее продумывала, как нужно поступать.
Женщина впала в отчаяние. Слезы лились из глаз, а сердце было полно горечи. Она взмахивала руками от отчаяния и
безысходности. Оглядевшись по сторонам, мать поднялась с
пыльной земли, насколько хватило сил, и трепетной, израненной птицей заметалась, напряженно ища хоть какой-нибудь след своей дочери.

[246]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

гостей, словно вся деревня собралась этой ночью в моем доме.
Был бы мой муж жив, он бы сделал что-нибудь. Он бы увидел
свою дочку спящей на далеком кладбище, совсем одну, и помолился бы, чтобы зверь погнушался ею и не тронул ее! Господи,
как невыносима эта слабость, что одолела меня! Как мало мы
можем сделать против той доли, что выпала нам всем, умолкшим и обессиленным. Они разжигают во мне пламенное чувство отчаяния. Нам нужно уйти подальше от колдуна, чтобы его
не спугнул наш запах, а то он не приблизится к моей дочке, и
она не очнется от своего сна никогда. Господи, как же это все
горько! Моя дочь лежит там совсем одна, а я и все остальные находимся здесь, молчим, опустив глаза, и не знаем, что делать.
Даже самые смелые мужчины скрылись подальше от места
встречи и озирались вокруг, такие беспомощные. Нет никого,
кто бы меня утешил, нет воздуха, чтобы наполнить им легкие.
Моя голова кружится среди этих фигур, склонившихся над
своими свитками, этих фигур, что борются с растерянностью и
сном. Дети не чувствуют ничего, но они не рассеивают общего
смущения. Они вслушиваются, чтобы понять все, вчитываются
в то, что скрывают сердца взрослых и чего они не говорят.
Голова кружится, а перед глазами только и стоит образ дочери. О, если бы ты был жив, если бы был среди нас, поддержал
меня! Если бы ты был рядом, я бы прижалась к ней головой, пока не погрузилась в нее совсем. Моему сердцу нужна опора, его
удары сдавливают мне горло, отдаваясь в этом море тьмы. Словно огонь жжет меня изнутри. Я задохнусь среди этих людей,
пойду в свою комнату. Я пойду туда, там я найду поддержку.
Вот тарелка, которую принесла дочка. Тарелка с хной, ее
дно все еще влажное. О, как сердце горит! К запаху хны примешивается и ее запах. А с этим сундуком связано столько воспоминаний! Маленькая жизнь из перемены платьиц. Сейчас я
медленно открою его. От него исходит благоухание. В этой
старой сокровищнице одежда моей дочки. Вот пуговицы, прекрасно помню их. Рукава. Вот платье, которое она надевала в
последний раз. Запах. Запах моей дочери, я узнаю его среди
всех других запахов! Господи, у меня голова кружится, словно
я падаю в бездонный водоворот. Не могу дышать, освобожу
грудь, разорву воротник. Мне нужен воздух. Я чувствую, что я
одна. Мои веки тяжелеют. Если бы ты был рядом, если бы ты
не умер! Мне нужно от тебя только одно: чтобы ты обнял меня
хотя бы раз. Увидеть бы хоть раз. Мои веки тяжелеют. Какой
жар в твоей груди, как она близко от моего сердца, оберегая
его, как птичка оберегает своих птенцов! Я теряю сознание...
Я теряю сознание, теря-я-я-я-я-яю!

[247]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

Что со мной случилось? Я уснула? Но я не спала, может, лишь
задремала? Что за чары на меня наложили? Откуда свет в такой
час? Кто я? Мне нужно бежать отсюда как можно дальше. Слушайте все, кто еще спит, кто пойдет со мной в эту тьму? Спите,
как пожелаете, не буду вас будить. Нет на это времени. Покричу
над вашими сонными тушами и уберусь. Я одна пойду сквозь ночной мрак. Неужто я опоздала, доченька? Неужто к тебе пришел
этот зверь? Он разорвал твой саван и облизал ртуть с твоих пальцев и бросился прочь? Или он не приближался к могиле, о, доченька? Или же он пришел к тебе? Что если этот запах не отпугнул его? Что если ты станешь угощением для колдунов? Господи,
мне тяжко сносить этот огонь, что пожирает мое сердце, словно
дерево. Я побегу. Я бегу, одна сандалия слетела, пускай, я не вернусь за ней. Доберусь и в одной. Колючка впилась мне в стопу, а
я не остановлюсь. Моя дочь ждет меня. Конечно, колдун бросил
ее. Она откроет после этого глаза, как и сказал нам незнакомец.
Но правду ли говорил незнакомец? Уж не лгал ли он мне? Но я видела лицо чародея в глазах дочери, его лицо отразилось в ее глазах, прежде чем она потеряла сознание. Вот и кладбище. Светло,
теперь все видно. Мне нужно бежать. Слетела еще одна сандалия,
я не вернусь за ней. Добегу босой, не вечно же мне носить эту кожу. Моя дочь — вся моя жизнь. Я прижму ее к груди так, что она
растает в моих руках. Я омою ее волосы своими слезами. Господи, дай мне сил, чтобы птицей лететь! Мои ноги мне больше не
повинуются. Шипы меня колют. Возможно, она будет спать в могиле, или, может быть, солнце разбудит ее, и она откроет глаза,
и чары спадут. Она поплачет немного, как выберется из могилы,
никто к ней не подойдет. Кладбище у меня перед глазами, вот
оно все ближе. Могилы разбросаны в беспорядке. Вот могила дочери, вот метка, что я оставила ночью. Дерево склонилось над
моей малышкой. А вот и разрытая могила, вот она. Конечно, моя
дочь прячется внутри, трясясь от страха. Не бойся, дорогая, я
иду к тебе. Будешь спать у меня на руках, пока мы будем идти домой. Я сменю твою запыленную одежду, расчешу волосы над гладью ручья, а потом ты хорошенько выспишься. И забудешь все,
что произошло. Но я никого не вижу. Могила пуста. Дочка, куда
ты ушла? Могила пуста, все вокруг пусто. Молчат могилы. Как
мне все это пережить? Дочка, куда ты ушла? Неужели я в чем-то
ошиблась, и теперь я вот так наказана? Неужели я навсегда потеряла дочь? Я же все знала, но все равно уснула. Господь наказал
меня. Но я же не спала! Что-то застило мне глаза, неизвестно откуда взявшаяся пелена. Что за огонь разгорается у меня внутри!
Почему они не оставили меня с ней, рядом с ней? Я бы подложила себе под голову камень и спала рядом с ней. Почему я не ус-

[248]
ИЛ 9/2024

кользнула ночью и не пришла к ней? Зачем было ждать утра? Чтобы с его приходом исчезла моя доченька? Тот незнакомец сказал,
что наш запах будет витать в этом месте — зачем только я ему поверила? Никогда себе этого не прощу! О, дочка! Я знала твою
судьбу, но оставила тебя один на один с ней в объятиях ночи и
страха. Я не уйду с этого кладбища, пока не найду тебя. Как же я
теперь слаба. От нее не осталось и следа. Господи, что случилось
с моей дочкой? Неужели кто-то пришел раньше меня и забрал ее?
Ее украл колдун? Но она была вымазана ртутью. Так что же случилось этой ночью?

Восточная мистика

8
Родственники матери вышли на поиски девочки. Они напрягали все внимание, чтобы оно, как лампа в ночи, освещало им округу. Они искали в сырых вади, дно которых было испещрено
ручейками. Кое-кто поднимался на холмы вокруг деревни, а
мать продолжала ждать их на окраине. Она не сомкнула глаз от
усталости и беспокойства. И когда родственники явились под
покровом ночи в свете фонарей и устремили на нее полные горя глаза, мать испустила сдавленный крик. Она не спала до самых первых лучей солнца, затем поплелась в сторону кладбища, снова бросила взгляд в разрытую могилу. Несколько
слезинок прокатились по ее лицу, а затем она дала волю чувствам, расхаживая взад и вперед.
Там она и оставалась, бродя в ожидании чего-то, пока после
полудня не явились ее родственники и не забрали ее с собой.
Она шла впереди с блуждающим взглядом, никто рядом с ней
не смел и слова проронить. Тут она приказала всем направиться к провидцу, единственному лекарю в деревне. Своим возгласом она рассеяла окутавшую всех тишину.
— Он придет после вечерней молитвы... — сказала жена
провидца, подавая им питье и еду.
— После полудня к нему пришли двое и забрали его с собой.
Они спешили и ничего мне не сказали, — продолжила женщина.
Они долго ждали, даже после того как скрылись последние лучи заходящего солнца. Все вокруг уснуло, а провидец
все не возвращался. Сердца его жены и матери охватило волнение, мужчины же настаивали на том, чтобы вернуться:
— Волки с гор спустятся, и если с нами будет женщина, то
мы не осмелимся отправиться в путь.
Они медленно двинулись домой. Но тут вдалеке возникла
серая точка, которая вскоре превратилась в провидца, едущего на осле. Он с видимым волнением поприветствовал их и

посторонился, осветив их лица своей лампадой. Женщина
тут же подошла к нему:
— Моя дочь исчезла из своей могилы.
Провидец поглядел на нее сонными, удрученными глазами и произнес шепотом:
— Я ничего не могу сделать для твоей дочери, сестра.
Мать вздрогнула, и на ее лице выразилось отчаяние, смешанное с еле сдерживаемым гневом. В слезах она воскликнула:
— Поторопись, твоя жена ждет тебя, ее сердце разрывается от страха.
А затем она крикнула удалявшемуся провидцу:
— Провидец, а ничего не видит!
Эти слова заставили провидца остановиться. Словно какая-то сила схватила его за ворот и вынудила прервать путь.
Он обернулся, но перед ним была лишь надвигающаяся тьма
и слабые лучи солнца, гаснущие за горизонтом.

[249]
ИЛ 9/2024

Кто избежит участи стать пищей для колдунов, тот сохранит
жизнь, но будет обречен на беспамятство. С безумным лицом
в безлюдных краях среди горных ущелий и скал под лунным
светом, в лохмотьях с чужого плеча будет он бродить до тех
пор, пока не умрет от истощения или его не приведет в сознание какое-то потрясение.
Солнечный свет широкими полосами падал на лицо девочки. Он был ярок настолько, что ей пришлось долго прикрывать глаза руками. Девочка принялась ощупывать все вокруг себя. Она словно попала в пылающую лужу грязи, из которой ей
приходилось вытягивать шею. Но едва раскрыв глаза, она увидела прямо перед собой морду козла, просунувшуюся в разверстую могилу. Малышка испугалась. Она уже хотела было закричать, но козел бросился бежать: раздался чей-то крик, кто-то
гнался за ним. Затем в могилу заглянуло лицо женщины. Она
выкрикивала какие-то слова, но девочка не могла их разобрать.
Она стала подавать женщине знаки руками.
Женщина вытащила девочку из могилы и спросила, как та
себя чувствует. Она не ответила: девочка была поражена настолько, что едва держалась на ногах. Женщина прикрикнула
на козла, который уже сошел с дороги на пастбище, а затем
снова заговорила с девочкой, которая испуганно вздрогнула,
увидев бескрайние пространства вокруг себя.
Женщина взяла ее с собой, сняла свой большой шарф и
обмотала им девочку.

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

9

[250]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Разветвляющаяся дорожка, проторенная козами, расстилалась перед девочкой, все тело которой — до самых кончиков волос — изнывало от усталости, и женщиной, преисполненной радости — от самой глубины сердца до кончиков зубов. Две фигуры
быстро шли к шатру, расположившемуся на самом краю пустыни.
Неотличимые друг от друга песчинки, раскаленные на солнце, не прикрытые тенью, вместе составляли огромную картину
охваченного пламенем пейзажа. Ноги, часто ходившие по такому песку, привыкли к легкой и быстрой ходьбе.
Женщина и ребенок подошли к огромному шатру. Одинокий, казавшийся издалека гвоздем, торчавшим посреди пустыни,
он стал увеличиваться в размерах, широко раскидывая свою
тень, под которой расположилась домашняя живность. Бедуинка
почтительно приблизилась к шатру. Женщина постояла немного, глядя в лицо сидевшего в шатре мужчины, уже издалека заслышавшего голос женщины. Ноги мужчины были плотно укутаны в одеяло. Он с удивлением вытянул шею и произнес:
— Кто это?
— Наша дочка.
Бедуинка постелила девочке шерстяное одеяло и уложила
ее. Девочка открыла глаза и окинула все вокруг себя рассеянным, равнодушным взглядом: лица, животных, вещи.
Она была не в себе. Происходящее не находило в ней никакого отклика, и только дотрагиваясь до вещей руками и ногами,
которые словно бы впервые их узнавали, она начинала что-то
чувствовать. Она встала перед шатром, бросив пустой взгляд в
сторону горизонта и привязанной к шатру верблюдицы, устраивавшейся рядом с кучей навоза. В голове ребенка проходили смутные видения, текли, словно река, над гладью которой
порхают бабочки, и она не понимала, спит она или уже умерла.
Взгляд девочки не мог ни на чем сосредоточиться: ничто не
могло отложиться в ее сознании. Время от времени на ее лице
появлялась улыбка, которую силились изобразить ее губы.
Хотя за ней пристально следил только инвалид, девочка
не могла далеко уйти: обессиленная, она перемещалась лишь
по этому небольшому пространству между стоящим на коленях верблюдом и откидным входом в шатер, открывавшимся
перед ней, словно отверстие в ледяную пустоту.
Она пришла в себя с первыми лучами солнца. Она молча
выполняла то, что наказывала ей бедуинка: вскипятила воду
утром и насыпала в нее черные перемолотые кофейные зерна. В полдень она приготовила обед в горшке, бросив в него
несколько кусков рубленого мяса, хранившегося в горшке.
Когда же бедуинка собралась уходить со своими козами, де-

вочка встала перед шатром с затуманенным взглядом, словно
глаза ей застила легкая дымка.
Она сидела на камне, ее тело уже привыкло к этому. Когда
наступил закат, она взяла горшок и подогрела остатки обеда.
Ночью она устроилась под плотным плащом, и ее веки тут же
мирно сомкнулись, увлекая ее навстречу светлым снам.

[251]
ИЛ 9/2024

Сначала, когда они положили меня на деревянные носилки и
понесли, я слышала их голоса, беспорядочно роившиеся вокруг моего тела. Огромный водоворот голосов, в центре которого вращалась я, словно лодка, реющая среди волн и ветров. Глаза мои были закрыты, и я так была слаба, что не могла
их открыть. Мои веки были словно ставни, тяжелые и омертвевшие, и не было сил, чтобы поднять их. Запах и голоса людей окружают меня, и лишь изредка я чувствую запах моей мамы, прорывающийся ко мне сквозь водоворот голосов. Этот
запах, который я всегда вдыхала в этой ночной час, успокаивает меня, хотя я все еще испытываю страх.
После того как тот прохожий посоветовал им смазать меня ртутью, они отнесли меня обратно домой, и запах мамы
стал еще явственней. Он казался мне надежным заступником
в этом трудном пути. Мамин запах становится все явственней, теперь он поглотил меня всю. Мой страх немного улегся,
хотя я и не могла открыть сомкнутых век. Я чувствовала, что
не могу пошевелить ни единым мускулом, я даже была не в силах вращать глазами. Затем я почувствовала холодную жидкость, которой мама стала омывать мое тело.
Я чувствовала ее, но была не в силах ни шелохнуться, ни
вздохнуть. Я словно парила где-то высоко, невидимая другим
людям, но способная во всех мелочах разглядеть, что происходит. Мама начала смазывать мне пальцы. Затем эта липкая
жидкость, покрывая меня тонким слоем, стала подниматься
до подмышек, затем стала медленно, тягуче стекать вниз и покрыла холодным сиянием всю мою кожу.
И когда они снова положили меня на те же носилки и понесли меня, запах мамы исчез. Но даже запаха других людей
я не чувствовала, потому что эта жидкость обволокла и сияющей стеной отгородила меня от всех. Лишь человеческие голоса, неразборчивые крики людей прорывались через эту
преграду, окружившую меня.
После долгого перехода я почувствовала, как будто меня
опускают откуда-то с высоты в землю. Я почувствовала как

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

10

[252]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

бы толчок глубоко внутри себя, едва мое тело коснулось земли и ударилось об нее. Вдруг послышался голос матери, до
моего слуха долетел ее плач. Мое тело силилось встать, я хотела поцеловать ее, меня охватило невероятное желание
взлететь, прижаться к маминой груди и не отпускать ее. Но
бессилие одолело меня. Я была подобна мотыльку, пытавшемуся сдвинуть огромный холм, неожиданно вставший у него
на пути.
После этого они меня оставили, крики стали затихать и
постепенно смолкли. Вокруг воцарилась глубокая тишина. Я
чувствовала, как что-то тяжелое приближается ко мне, ощупывает все мое тело, а затем сдирает ткани, в которые меня
обернули. Ощупывает мое тело своими пальцами, переворачивает меня на живот и затем обратно на спину. Потом я почувствовала, как мои руки поднялись, и тяжелое, с трудом
вырывающееся дыхание опалило их, а вслед за этим мои
пальцы, один за другим, кто-то облизал. После этого мои руки заколыхались и упали на землю с такой силой, что я очнулась от этого глубокого сна. Тогда мои глаза распахнулись, и
передо мной предстал этот мир. Я увидела, что лежу совершенно обнаженной. Все мое тело охватила дрожь. Я попыталась подняться с земли, но не смогла: тело казалось неподъемным, место было узкое, а вокруг были только земля и
камни. Я увидела над головой небольшое отверстие, в которое проникал слабый свет. Моему взгляду предстала унылая
картина. Я открыла рот и попыталась закричать, но голоса
не было. Звуки словно таяли у меня в горле. Я напрягла все
силы, чтобы прорвать эту тишину и издать хоть какой-то
звук. Но ничего не выходило. И тут я увидала голову козла,
который заглядывал в отверстие. Я поглядела на него, мы
долго переглядывались. Он спокойно глядел мне в лицо, в
его холодных глазах сияло спокойное тайное знание. Козел
заморгал, помотал головой с растрепанной бородой перед
моим лицом и вдруг бросился бежать.
После этого передо мной возникло лицо женщины, которая тут же громко закричала. Она стала суетливо просовывать руки в яму, где я сидела. Затем она сорвала ткань, которой еще было обернуто мое тело, быстро сняла свой шарф и
обвязала им меня. Ее губы двигались, но я не могла ничего разобрать, ее слова казались мне бессмысленными. Она легко
закинула меня себе за спину и время от времени бросала на
меня взгляды, в которых читалась наивная, легкомысленная
радость. Иногда она резким голосом покрикивала на коз, толпившихся вокруг нее.

11

1. То есть в оманском диалекте.

[253]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

Не произнося ни слова, укутав свои усохшие конечности в
плотный шерстяной плащ, старик внимательно глядел в спину съежившейся у шатра девочки. В его глазах снова и снова
зарождались мысли, которые он, казалось, уже давно похоронил для себя. Эти мысли, в свою очередь, заронили в нем сомнение в непреложности того убеждения, в котором он застыл, словно пруд, покрытый тиной. Он был уверен: судьба
окончательно поставила крест на его мечте о том, что в его
шатре появится потомство, что у него будут дети.
Он зажег свою трубку. В нем же самом огоньками зажигались
размышления, которые порождало появление этого ребенка.
Все имущество старика составляли шатер, верблюд, жена и стадо коз. К этому прибавлялась красивая дочка, которая “нема и
никого, кроме нас, не знает. Она будет носить наши имена, куда
бы ни пошла. И придет как-нибудь в наш шатер путник, попросит воды, и их глаза встретятся. Он посватается к ней, и я тогда
не стану колебаться. Я уступлю ее в обмен на доброе стадо”... Он
выпустил дым из трубки и, чувствуя легкое опьянение, на этот
раз вслух произнес:
— И родит она нам детишек.
В молодости его знали как “всадника на коне”. Коня звали
Хамиша, то есть “гадюка” по-народному1, оттого что, когда его
видели на закате, его тень часто вилась по земле кольцами,
словно ползущая змея. Его же самого звали “всадником”, потому что он не слезал со своего жеребца по имени Хамиша. Они
всегда были неразлучны, поэтому, когда конь умер, горе хозяина было безмерно.
— Эх, если бы я мог отомстить за тебя, Хамиша. Но кому
мстить?
Может ли кто-либо отомстить судьбе?
Его самого судьба сделала инвалидом. То была ничтожная
оплошность. Когда он вспоминал об этом, его пробирал горький смех, и он сплевывал. В такие минуты слюна, словно
стрела, летела прямо на раскаленный песок, оставляя после
себя след, который тут же испарялся.
“Что было бы, если бы я пришел позже, если бы пришел
в другой час? Что случилось бы, если бы я вовсе не поехал в
тот день? Случилось бы то, что случилось?..” Неужели и
тогда бы его жизнь и тело столь же неумолимо разделились

[254]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

на две части? Неужели пропал бы навсегда его красавец Хамиша?
Он помнил тот день: глаза бедуинки, сиявшие словно полумесяц, вольно плывущий по небу, сверкнули, потому что
двое остановились полюбоваться ее лицом. Двое — не один.
Этих двоих знал всякий в той знойной части пустыни... Двое:
он и Хамиша.
Однако девушка кокетливо сопротивлялась, уводя своих
овец к холмам, уходящим за горизонт. Как-то раз эти двое, он
и его конь, возникли перед ней, стеной отделив от стада:
— Хочу, чтобы ты была моей.
Она кокетливо ответила, подгоняя одну из овец:
— Вы же знаете шатер моего отца?
Он построил для нее шатер вдалеке, потому что у него был
Хамиша, который мог быстро примчаться в любую точку, как
бы далеко ни пришлось скакать. Он закрывал ей глаза повязкой, когда они мчались на Хамише навестить ее семью, чтобы
она поняла, что может добраться до родных быстрее, чем
могла вообразить в самых счастливых и дерзких мечтах.
“Что если бы я прибыл мгновением позже? Погиб бы тогда Хамиша?”
И превратился ли бы он сам в тело, одна половина которого усохла, а другая горит, словно вулкан, который утихомирить может только смерть?
У жителей тех краев был обычай накануне праздников
вести своих овец на продажу на главный рынок вилайета1. Бедуинка отправилась в путь раньше мужа, потому что он мог
догнать ее в любую минуту, пока с ним был Хамиша. Она встала со своими овцами рано утром и уже исчезла из поля зрения, как ему неожиданно захотелось догнать ее, удивить своим внезапным появлением. Он захотел взобраться на гору,
чтобы оттуда увидеть, как разноцветное пятнышко — его жена — догоняет свое разбредающееся стадо, а затем неожиданно появиться перед ней и заключить ее в свои объятия посреди горячей пустыни. Однако его затея не удалась: на самой
вершине горы Хамиша споткнулся. Всадник никак не ожидал
этого, а потому не успел ничего сделать. Конь с размаху ударился об землю головой, защитив хозяина от верной гибели,
но тот перевернулся в воздухе на спину и упал на острые скалы. Голова коня была раздроблена, а его хозяин полетел
вниз. Его крик, сотрясший склоны гор, разнесся по окрестно-

1. Административная единица, принятая во многих арабских странах.

сти. Этот крик долетел до ушей бедуинки, и она со всех ног
поспешила к нему. Его нашли проходившие мимо люди и понесли, словно мертвого.
Вот как случилось, что его ноги оказались парализованы.
Но его подавленная страсть, с которой он в тот день слетел с
вершины горы и со спины Хамиши, день за днем продолжала
кипеть в нем. Иногда она прорывалась душераздирающими
криками, которые потрясали ночь. Крики эти обращали в
бегство не только змей и волков, но даже сны, искавшие пристанища в головах спящих людей.

[255]
ИЛ 9/2024

То был насыщенный диалог, хоть он и был немым. Диалог двух
пар пылающих глаз: глаз козла, которого привязали из опасения, что он обрушит свою похоть на одну из коз, и глаз инвалида, скованного параличом. Их взгляды скрещивались, словно
на жестокой дуэли. Козел со своей растрепанной бородой тупо
смотрел перед собой похотливыми глазами в поисках коз, а его
разбухший нос утопал в пыли, жадно обнюхивая края циновки
и землю рядом с ней. В беспомощном же взгляде паралитика,
чья борода была не более ухоженная, чем козлиная, не вспыхивала ни одна искорка надежды. Все изменилось, когда исчез козел, и появилась девочка.
Тогда в глазах старика загорелась жизнь, словно сила взгляда пропавшего козла, растворившись в его собственных глазах,
зажгла их. На его глазах девочка росла, он видел, как формы ее
тела изменялись и приобретали окончательный вид. И вместе
с этим все четче и яснее в нем обозначалась живучая, но почти
иссякшая страсть, к которой примешивалось сильное, интуитивное желание восполнить утраченную возможность стать отцом. Это бурное, словно поверхность моря, над которой пролетел первый шквал ветра, сочетание чувств, это лихорадочное
беспокойство было радостным утешением на пустынном жизненном пути паралитика и огромным облегчением для него. Он
вновь захотел читать книгу жизни, и в душе его обрели силу когда-то разбитые крылья надежды.
А девочку, которая, очнувшись на кладбище, первым делом
увидела бородатого козла, поразили его остекленевшие глаза,
заглядывавшие в могилу. Еще долго возникали они в ее воспоминаниях, словно призрак, сверкая, словно две звезды во мраке, заглянувшие в окна. Тайная связь возникла между этой полной возбуждения мордой животного, на которой отражались
все его инстинкты, и девочкой. Эта связь росла, заполняя ее

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

12

[256]
ИЛ 9/2024

память, проливаясь в ее опустевшую душу и распаляя ее. Она
искала его, его образ возникал в ее мыслях, и, когда бедуинка
возвращалась на закате, она ждала именно его. Со временем
она нашла свое утешение в лице паралитика, в котором возбуждения было не меньше. Это лицо стало привлекать ее, особенно по утрам. И едва бедуинка и ее стадо исчезали и их следы превращались в еле различимые точки на песке, едва она
пропадала в безбрежной пустыне, как девочка шла к паралитику с пылающим взором. Она поглаживала его растрепанную бороду, пальцами расчесывала ему волосы на голове, затем спускалась к его шее, потом постепенно, постепенно все ниже...

Восточная мистика

13
Весь день бедуинка была на ногах, и лишь во время сна давала им отдохнуть. Когда она возвращалась в шатер, первое,
что она видела, были глаза мужа, самозабвенно погруженного в размышления.
— А ты помнишь, — выдыхал он через трубку, — как я поймал тебя, словно лев газель?
Он произносил эти слова и погружался в полное молчание.
Они переглядывались, и затем она молча приступала к своим
делам по хозяйству. Больше она ни с кем не заговаривала, разве
что с козами. Когда у них появилась немая девочка, они завели
обычай молча обмениваться жестами. Тогда бедуинка стала “говорить” уже и в шатре.
Ее лицо, одежда и кожа были все в песке и пыли после долгих переходов по пустыне. Она шла по дороге совсем одна, если не считать ее разбредавшегося стада, которое вечно норовило разбежаться врассыпную. Она же окликала своих коз. И
когда они возвращались на закате, то проходила мимо источника, из которого козы пили, а женщина наполняла свой кожаный бурдюк. По праздникам именно она шла на главный
рынок вилайета, чтобы продать коз и купить пропитания: кофе, финики, муку, сушеную рыбу, а также трубки.
В тот самый день женщина взяла с собой не выхолощенного козла, чтобы он покрывал коз. Она редко брала этого козла с собой на пастбище, так как его необузданный и бешеный
нрав не раз вынуждал бедуинку гоняться за ним, задыхаясь от
бега. И в тот самый день, когда она обнаружила девочку, сама
судьба будто бы повела ее и козла по новому пути. В тот самый
день женщина решила взять козла, уже много дней привязанного к колышку, с другими козами на утренний выпас. Козел
был взволнован, бегал и напугал по дороге несколько коз. В

конце концов он убежал один, выбрав самую трудную дорогу,
шедшую в сторону кладбища. Женщина звала его, тщетно пытаясь вернуть.
Козел зашел на территорию кладбища, и бедуинка стала
кричать еще громче. Он нашел разрытую могилу, заглянул в
нее, а потом бросился бежать. Вид разрытой могилы привлек
бедуинку, и она подошла ближе. Тут она и увидела голую девочку, смотревшую на нее блуждающим взглядом и жестами просившую о помощи. Женщина взяла ее, обвязала своим шарфом,
а козлу предоставила идти своей дорогой. Девочка прижалась к
груди бедуинки, ее дыхание было горячим, а тело дрожало. От
этих объятий бедуинку переполнили материнские чувства, и
она крепче прижала ребенка руками к сердцу. Она повела ее с
собой, быстро удаляясь с кладбища. А козел, словно он появился лишь для того, чтобы выполнить какую-то миссию, вскоре
после этого происшествия бесследно исчез.

[257]
ИЛ 9/2024

Юноша гнал своих коз в поисках луга, в поисках пастбища, в
поисках хоть чего-нибудь, чем можно было бы их накормить.
И он перебегал от одного опустошенного поля к другому, более далекому, а его козы бежали перед ним. Он убежал так далеко, что очертания его деревни скрылись из виду. Однако,
несмотря на это, он продолжал следовать тому смутному зову,
что увлекал его тогда в самое сердце пустыни.
Козы, которые шли вперед по чистому песку, не ведали, что
именно им дано определить дальнейший ход человеческих судеб, а заодно и нашей истории. Они уводили куда-то в сторону:
то вправо, то влево — потом поднимались на возвышенность, а
юноша — за ними, повинуясь тому року, навстречу которому его
вело это стадо, искавшее хотя бы пучок зеленой травы, принесенный ветром или пробившийся из недр земли. Он поспешал
за их быстрым ходом, а солнце, стоявшее высоко, нещадно палило его голову и тело. С него ручьями тек пот.
Он распахнул рубаху, с трудом дыша от жажды и уставившись в небо, накрывавшее пустыню. Затем быстро снял с себя
рубаху, повесил ее на шею и вновь пошел за козами. Взгляд его
мутился. Вдруг ему явился вдалеке шатер, поднимавшийся над
маревом, то приближаясь, то отступая, то поднимаясь на возвышенностях, то опускаясь, исчезая из поля зрения. И когда юноша приблизился к шатру, то перед ним возникло лицо девушки.
Он вздрогнул. Его сильная жажда сменилась странным чувством при виде этого лица, которое, словно солнце, освещало

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

14

[258]

вход в шатер. Юноша постоял немного, прежде чем его язык и
тело смогли двигаться, и попросил воды. Девушка исчезла, но
вскоре вернулась и стала поить его водой, которой он, казалось, никогда не сможет вволю напиться.

ИЛ 9/2024

Восточная мистика

15
Марево все ширилось и ширилось, пока перед моим взором не
показалось море. Это обман пустыни. Оттого что моя жажда усиливается, мне все чаще чудится вода повсюду. Так я и буду бежать
за этим миражом, пока не погибну. Что это за козы, почему они
увели меня так далеко от дороги? Что это за места? Я бегу за ними, но моя жажда будет лишь усиливаться, а лик смерти все ближе. На горизонте что-то сверкает, что-то, сливающееся с маревом. Мне глаза застил туман, а горло пересохло от жажды. Это,
должно быть, шатер. Я должен идти вперед. Да, это он. Марево
рассеялось, и его очертания возникли перед моими глазами. Что
это передо мной? Это верблюд, он стоит на коленях. Значит, в
этом шатре есть люди, и я непременно найду здесь воду, даже если мне придется заколоть верблюда. Я буду бороться за жизнь.
Вперед же, ноги, и ты, усталое тело, окрепни, там впереди
жизнь! Как я рад, но во мне поднимаются отчаяние и безумный
страх. Я выпью всю воду, что будет в этом шатре. Я не успокоюсь,
пока не опорожню все их сосуды. Какая же сильная жажда! Я залью ее нескончаемыми потоками воды. Но что еще там есть, кроме верблюда? Это фигура девушки, сидящей перед входом в шатер. Она глядит на меня не отрываясь. Ее глаза как две точки,
уставившиеся мне в лицо. Она не моргает и совершенно не двигается. Ее глаза увеличиваются всякий раз, как она ко мне приближается, уставившись на меня, не двигая ресницами. Что за
прекрасные томные глаза. Боже, что за видение у меня от этой
жажды! Ее глаза приближаются к моему лицу. Ее чарующие глаза
глядят на меня, она не сводит их с моего лица. У меня сперло дыхание при виде ее, я не могу устоять. Куда она теперь уходит, почему оставляет меня? Что там в этом шатре, зачем она пошла?
Вот она вернулась. Она молчит, а эти глаза зачаровывают. В ее
руках кожаный бурдюк, она льет из него воду, а ее глаза глядят на
меня. Первая капля попала в сухое горло и словно пробила стену.
Капли льются мне в горло и не могут потушить это пламя, распалившееся во мне. Она опорожняет для меня еще сосуд. Вода льется через край, а девушка не сводит с меня глаз. Я вижу в них какой-то большой, неясный вопрос. Она уходит. Кто-то позвал ее.
Что мне теперь делать? Последовать за ней в шатер? Нет. Мужчины так не поступают. Мне нужно немедленно возвращаться к ма-

тери и привести ее, чтобы и она увидела то же, что видел я. Чтобы она увидела эти глаза, чтобы увидела это лицо, которое очаровало меня и вдохнуло в меня жизнь. Так же блуждающий ветер
вдыхает жизнь в перекати-поле в самом сердце пустыни.

[259]
ИЛ 9/2024

Ее лоб был повязан тонким черным платком, на который падали отсветы пламени, медленно горевшего у самых ее глаз. Она
поднялась с кровати и взяла флакон розовой воды, которой она
привыкла смазывать себе ноги, лоб и шею перед сном. После
этого она подошла снять лампы, висевшие на дереве посреди
двора, зажгла немного благовоний и подняла два глиняных светильника-джихаля1, обычно висевших на дереве, и слила воду,
оставшуюся в них с прошлой ночи. Затем оставила светильники перевернутыми на циновке из пальмовых листьев рядом с
деревом. Потом разместила на голове сплетенный из пальмовых листьев кружок и поставила поверх него металлическую
хандуву2 с узким горлышком. Она направилась из дома к ключу.
То был чистый источник, в котором били струи воды. Он располагался недалеко от дома, поэтому женщина, возвращаясь,
шла ровной и спокойной поступью, а сосуд с водой на ее голове
стоял не шелохнувшись. Она шла уверенно среди полей, пальм
и оросительных канав, повсюду прорытых во влажной земле.
Когда женщина пришла домой, то наполнила два сосуда водой
и повесила их на две разделившиеся ветви дерева. Она наклонила один из сосудов, который был привязан за горлышко к
ветке, и отпила из глиняной чаши. Она чувствовала вкус благовоний, примешивавшийся к сладкой воде. От этого женщина
почувствовала себя бодрее, и, повеселев, направилась в одну из
комнат дома. Она взяла горсть муки и смешала ее с солью и водой, затем пододвинула огромный таубадж3 и поставила его на
огонь, чтобы запечь тесто и приготовить тонкую лепешку.
Женщина зажгла дрова под этой пластиной и стала ждать, когда она раскалится. Затем одной рукой стала раскатывать по металлу шарик теста, а другой — спрыскивать его водой, пока тесто не прилипло к поверхности пластины. Первая лепешка

1. Светильник в виде глиняной вазы с прорезями для освещения.
2. Широкий сосуд с узким горлышком, который использовали женщины,
преимущественно в Омане, чтобы набрать воду в источнике или оросительном канале.
3. Металлическая пластина, на которой в Омане готовят хлебные лепешки.

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

16

[260]
ИЛ 9/2024

быстро поспела, и она переложила ее на тарелку, на которой
вскоре образовалась горка тонких лепешек.
Земляной дом с несколькими смежными комнатами выходил на быстрый ручей, куда мать обычно ходила посидеть на берегу и вымыть посуду после каждой трапезы, напевая при этом
что-то грустное.
Края пальмовых циновок трепетали от малейшего дуновения
ветра, а двери были открыты всю ночь и утро, независимо от того, есть ли хозяева дома или их нет. И солнце, заглядывавшее в
дом по своему извечному распорядку, рассеивало по всем комнатам свой нестерпимо яркий свет и проходилось им словно метлой по циновкам, стенам, углам, лицам и медленно двигающимся
телам. И за мгновение до заката, когда мать, с задумчивым видом,
под самым деревом была занята приготовлением лепешек, а рядом с ней пылал огонь, перед ней возник юноша. Его тень падала
на все, что освещало пламя. Юноша тяжело дышал. Мать заметила его сверкающий взгляд, всмотрелась и попыталась выяснить
причину этого взгляда. Затем дыхание юноши стало ровнее, уступив в его груди место словам, и он заговорил:
— Мама, я увидел в шатре на окраине пустыни девушку. Она
мне очень понравилась. Прошу, пойдем завтра туда и посватаемся к ней.

Восточная мистика

17
Разум юноши мутился от изумления, оно явственно читалось
в его глазах. Его лихорадило от переизбытка противоречивых чувств и вопросов, ответы на которые он пытался найти
в окружавшей его тишине. Лицо юноши было угрюмым, что
было видно по изрезавшим его черты грубым складкам.
Мать быстро уводила его от шатра бедуинки. В голове молодого человека продолжали звучать крики бедуинки и его
матери, споривших между собой. И еще долго их пререкания
отзывались эхом в его мозгу, словно слова там заблудились и
не могли найти выхода.
Но тяжелее всего ему было оттого, что все увиденное им
была лишь фантазия, что пригрезилась ему наяву, фантазия,
которую шайтаны продолжали поддерживать в его мыслях...
Осознание этого толкало юношу в бездну отчаяния. “О, если
бы она не была моей сестрой!” В ту же бездну уносило его
мать со всей ее стойкостью, ее надеждами и долгими днями,
проведенными в ожидании того, что ее дочь найдется.
Горящие глаза юноши и его матери освещали в окружавшей их тишине долгий путь к дому судьи. Мать, покрывшаяся

испариной от частого и шумного дыхания, возбужденная от
радости, пыталась вытащить свою дочь из шатра бедуинки, а
с ней и юношу, который от изумления лишился дара речи.
Тогда его, мечтавшего хотя бы об одном глотке воды, чтобы промочить пересохшее в пустынной дороге горло, заворожил безмолвный взгляд этих глаз.
Взгляд девушки из-за покрывала шатра вскружил ему голову, погрузился в самое его сердце, произведя переворот в его
чувствах.
Он быстро выпрямился, возвращая ей опустошенный кувшин и прося еще воды. Но и когда они молчали, их взгляды
были красноречивей любых слов.
Это лицо, которое девушка как будто знала, но не могла узнать, привело ее в состояние растерянности. А юношу, чью
жажду не потушили даже несколько кувшинов, полных воды,
поразили эти чарующие глаза, подобных которым он никогда
не видел в пустыне своей жизни.
А из глубины шатра за этой долгой и молчаливой сценой
знакомства с радостью и надеждой наблюдали глаза калеки.
Едва переводя дух, юноша отправился к матери, поведал
ей о своем чувстве и убедил ее отправиться с ним и посвататься к девушке. Когда они прибыли, то бедуинка как раз возвращалась со своего пастбища.
Мать тут же признала свою дочь и пустилась в спор. Но сила бедуинки, ее неприступность взяли верх, и она выставила
обоих из своего шатра. Мать звала своего сына, просила помочь ей и вызволить дочь, но тот был уже далеко. Любви, сносившей любые преграды, заменившей все другие чувства и
наполнявшей его взгляд, словно не бывало.

[261]
ИЛ 9/2024

Как эта девушка похожа на нее! Неужели я так давно жду, что готова в любой девушке, показавшейся вдалеке, видеть свою
дочь? Но как же ее не признал брат? Неужто он ослеп? Нет, это
она, не иначе. Все то же: черты ее лица, ее невинный взгляд.
Это моя дочь. Как может мать не признать свою кровиночку?
Судья поможет нам решить это дело. Хоть бы этот верблюд
шел быстрее! Вот бы все люди, что услышат мой глас в пустыне, подтолкнули его! Как сильно раскачивается его спина. А
сердце-то как стучит! Оно правду говорит: это моя дочь, иного
и быть не может. Она бессознательно хваталась за меня. Интуитивно ее влекло ко мне, в мои жаркие объятия. Она закрыла глаза, прислушиваясь к моему сердцу. Если бы не явилась эта

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

18

[262]
ИЛ 9/2024

седая бедуинка и не оторвала ее от меня, словно мясо от кожи!
Как бы я хотела, чтобы мой сын помог мне отобрать ее у этой
женщины, но трудно его упрекать. Его охватило мимолетное
чувство, он примчался, желая жениться. А стоило прибыть
мне, как все его желания испарились.
Хоть бы этот верблюд шел быстрее! Вот бы это животное,
на котором меня так трясет, оторвалось от земли и долетело до
дома судьи. Скоро темнота рассеется, и я не сомневаюсь, я найду кого-нибудь, кто укажет к нему дорогу. Все молчат, всматриваясь в бескрайнюю пустыню. Песок вокруг нас словно бугристый ковер, которому нет конца. Я на всю жизнь запомню эту
дорогу по приметам, которые ни за что не сотрутся из моей памяти. Я позову судью как можно скорее отправиться к ней. Как
клонит в сон на этой трясущейся спине. Передо мной стоит образ дочери. Исполнилось то, к чему я с такой надеждой стремилась. Она хватается за меня и прижимается к моей груди. Вот
она садится мне на колени, и верблюд нас увозит. Этот запах!
Он не изменился даже спустя годы. Ты вернешься в дом, в котором выросла, здесь и будешь жить. Я оставила для тебя все как
было. Сундук с одеждой. Ты помнишь этот сундук, дорогая? Ты
оставила его закрытым, и я запомнила твое пожелание и ничего из него не доставала. Ты наверстаешь утраченное время,
словно ничего и не произошло. Я отведу тебя к пруду, чтобы мы
искупались там, как прежде. Ты помнишь пруд, эту воду, из которой ты вылетала, словно голубка, едва коснувшись ее поверхности? А ты помнишь финики, которые собирала на дороге и
тут же съедала? Прижмись к моей груди и спи, малышка, спи.

Восточная мистика

19
Перед этим шатром я сидела в ожидании. Улыбка застыла на
моих губах. Эта глупая улыбка появлялась на моем лице, стоило мне забыться, и в моей памяти всплывали какие-то образы.
Лик солнца — вот первое, что я помню с того дня, когда я очнулась на дне ямы. Затем промелькнула физиономия этого
бородатого существа, козла, который заглядывал в яму, хлопая глазами, а затем бросился бежать. Образ бедуинки, которая привела меня оттуда в свой шатер. Я чувствовала, с какой
страстью и радостью бьется в груди ее сердце, когда она вела
меня, подгоняя стадо, подчинявшееся ее голосу. Образ старого калеки, вечно лежащего под покрывалом. Его усталый
взгляд, в котором тут же загоралась радость, когда он глядел
на мое лицо. Я позволяла ему подолгу рассматривать себя,
ведь то была его единственная отрада посреди этой мертвой

[263]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

пустыни. Я позволяла ему любоваться мной, если он того хочет, — я была его единственным утешением. Я чувствовала,
как он радуется и наполняется жизнью, когда молча глядит на
меня. Как будто гордость растекается по его сердцу, а в его
хмуром, усталом взгляде возникал проблеск надежды.
Я запоминала все в этой простой жизни. Запоминала даже
движения верблюдицы, которую видела каждый день. Обычно
для общения нам хватало лишь одного взгляда. Я запоминала
звуки, с которыми возвращается мама с пастбища, говоря с козами. Однако с моего языка не могла сорваться ни одна буква, горло не могло издать ни единого звука, хотя моя память каждый
день вбирала отдельные слова из долгих разговоров родителей
перед сном. Мама начинала разговор, глядя вверх, как человек,
который не может уснуть, а папа изредка отвечал. Но иногда он
отвечал только, когда был уверен, что мама уже уснула. Тогда он
полностью расслаблялся, болтая, пока не впадал в дремоту, уже
с трудом двигая языком. Я молча прислушивалась к их разговорам, и в царящей тишине до моего слуха быстро долетало каждое слово, хотя они и говорили тихо. Вся моя жизнь состояла
лишь из еды, стряпни и сна. Все дни проходили мирно и спокойно без проблем и вопросов. И в моей памяти хранилось совсем
немного воспоминаний, неясных, словно воспоминания ребенка. Моя голова была словно книга, в которой изредка встречаются картинки. Пока в моей жизни не появился этот юноша. Он
пришел к нашему шатру. Когда я увидела его лицо вдалеке в первый раз, я не почувствовала страха. Тогда я сидела, вглядываясь
в песчаный покров пустыни и в горизонт, сливавшиеся передо
мной в единое пространство. Здесь редко появлялось что-либо
кроме стервятников, паривших над нашим шатром, исчезая вдали. Сначала юноша возник, словно точка в пустыне, быстро приближаясь. Я встала и подошла к отцу. Он вытянул шею и поднялся на локтях, устремив безмолвный взгляд в ту сторону. Юноша
ускорил шаги, задыхаясь и подавая знаки, размахивая плащом в
руке. Тотчас зашла я в глубь шатра, зачерпнула из глиняного кувшина много воды и поспешила к нему. Он быстро все выпил, а я
смотрела в его иссохшее лицо, которое с каждым глотком наполнялось жизнью. Он поглядел на меня пустыми глазами — в
них тут же появилось изумление. Посмотрев внимательнее в его
лицо, я тоже преисполнилась изумления. Лицо юноши разделило мою память на две темные половины, в которых засвистал ветер, расстроивший мои мысли. Я вернулась в шатер, ноги мои
подкашивались. Я передала юноше бурдюк, но он не спешил
взять его, а глядел на меня дрожащими глазами. Я смотрела на
него и чувствовала, будто я протягиваю руки к призраку и почти

[264]
ИЛ 9/2024

касаюсь его. Он опорожнил сосуд и отдал мне. Я помню, как снова ушла в шатер, наполнила бурдюк водой и снова подала ему.
Он не отрывал глаз от меня, что вызывало во мне сомнения.
Словно ветер пронесся, поколебав поверхность воды. Что-то
так же беспокоило мои мысли и нарушало дыхание. Вот юноша
стоит недвижно передо мной, а вот я смущаюсь под его взглядами, которые оставили неизгладимый след в моих мыслях. Эта
встреча открыла новые уголки и страницы в моих воспоминаниях, и с того дня моя жизнь переменилась. Хаос наполнил мою душу и разум, а мир и безмятежность в моих снах обратились в
цветные облака, беспокоя мой сон, наполняя его смутными образами. Искра этого чувства вспыхнула сильнее, когда юноша
вновь явился в сопровождении какой-то женщины. Она протянула ко мне руки. И едва наши глаза встретились, как я бросилась в ее объятия, а она изо всех сил обняла меня. Она кричала,
то тяжко вздыхая, то рыдая. Мой отец не шелохнулся, молча глядя на эту сцену, лишь удивленно поднял голову, опираясь на локти. Лицо его немного омрачилось. Я смотрела на него, надеясь,
что он освободит меня из объятий этой незнакомой женщины,
которая кричала и глядела на меня. И когда я посмотрела на
юношу, то увидела, что он остолбенел, словно громом пораженный, лицо его поблекло. Я опомнилась только, когда появилась
моя мама и оттащила меня от этой незнакомки, которая протягивала ко мне руки, а голос ее охрип от крика. Мать вытолкала
ее наружу и прогнала их обоих. Я с удивлением смотрела на эту
сцену и вскоре почувствовала в своей душе невероятное смятение. Мои тело и разум словно парализовало, а образ этой женщины, ее взволнованное лицо еще долго занимали меня. В моей
голове стали возникать, хаотично сменяя друг друга, различные
образы. Они тут же улетучивались, между ними не было никакой
связи. Но они вывернули мою душу, потревожив ее самые потаенные уголки.

Восточная мистика

20
В ту ночь судья ввел к своим четырем женам новую девушку. По
ее смущенному, задумчивому взгляду, с которым она внимательно присматривалась ко всему, было видно, что девушка
еще очень молода и не до конца рассталась с детскими играми
и беззаботной жизнью. Она почти не придавала значения обстановке и людям, которые попадались ей на глаза. Судья привез ее из своей последней поездки, когда он остановился у одного своего знакомого. Там он заключил с ней брачный
договор и взял себе в дом. Она была отнюдь не первой женщи-

1. Наместник.

[265]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

ной, которую судья таким образом привозил с собой. Он брал
их в любом возрасте: девочек он оставлял на попечение остальных трех жен, а со взрослыми женщинами в первую же ночь
исполнял свой супружеский долг. И поскольку он был судья, то
мог тут же составить брачный договор. Свидетели всегда были
к его услугам, и не было ни у одной девушки такого отца, который мог бы ему отказать. Если он возвращался домой ночью,
то уже на утро принимал решение развестись с одной из жен,
о чем и объявлял ей. Если же он прибывал днем, то говорил одной из своих четырех жен, чтобы она возвращалась в дом своей семьи или оставалась какое-то время у жены одного из его
охранников до тех пор, пока судья не решит вопрос о ее переселении к родственникам. Он мог отправить одного из своих
охранников с его семьей, чтобы они торжественно препроводили разведенную женщину в отчий дом. Или же посылал за
кем-то из ее родственников, чтобы тот забрал ее. И, несмотря
ни на что, судья никогда не отказывал женам, с которыми развелся, в их праве на определенную сумму денег.
Когда судья уходил далеко и долго не возвращался, то его жены не находили себе места от беспокойства до тех пор, пока он
не приходил домой. И когда они видели его, без гроша в кармане, то их радости не было предела. В течение нескольких дней каждая из них принаряжалась на свой манер, пыталась перещеголять своими духами и благовониями соперниц и усладить мужа
нежными намеками, чтобы завоевать его сердце. Нескольких
жен это соперничество даже свело в могилу прямо в доме судьи.
Особенно часто это случалось с матерями его старших детей.
По дороге домой с девушкой верхом на осле, шедшим рядом
с ним, судья задавался вопросом: с которой из жен развестись?
На старшей он женился недавно, заключив с ней договор
вскоре после смерти ее мужа, который был его преданным охранником. Что касается средней, то она умела вызвать его расположение. Кроме того ее происхождение гарантировало, что
в статусе его супруги она пробудет еще долго, ведь ее отец был
вали1, что означало серьезные родственные связи, усложнявшие развод с ней. Третья жена — мать одной из его дочерей, которая вскоре должна была выйти за сына одного городского
ученого медика. Поэтому развестись с ней сейчас, пока не сыграна свадьба, было бы сложно. К тому же немаловажно, что
отец этой жены — также лекарь. Он лечил судью от бессонницы, посылая ему немного финикового вина в качестве успокои-

[266]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

тельных капель: необходимо ведь, чтобы судья рано ложился и
первым являлся на молитву и в суд.
Развестись с младшей женой также было нелегко. Она еще
не рожала и к тому же не была беременной, что могло привести
к ссоре с ее семьей и раздуть пожар, который будет нелегко погасить. Однако не мог же он быть женат на пяти женщинах сразу1. Поэтому еще в пути он должен был принять решение, с которой из жен развестись. Вопрос был поставлен ребром, и ответ
нужно было найти до возвращения домой. Судья выбирал между
дочерью лекаря и вдовой его верного охранника. Именно этим
и были заняты его мысли. Не говоря ни слова, он поглядел на
по-детски наивное лицо девушки, на которой собрался жениться: оно было немного бледно, а его черты исказила дрожь — девушка тихонько плакала, но на это никто не обращал ни малейшего внимания. Затем судья перевел взгляд на голову осла,
которого вел один из его охранников. Все было окутано мраком,
лишь кое-где виднелся свет от фонарей, находившихся в домах
или развешанных на ветвях деревьев, чтобы освещать дорогу
путникам. От вод канала, за день впитавших солнечный свет, тоже исходило слабое сияние. Вскоре судья вынес решение и глубоко вздохнул, свободно подняв голову, словно скинул груз, давно довлевший над ним. Он еще не перешагнул порог своего
дома, а уже решил, с какой женщиной ему развестись: то будет
вдова его прежнего охранника. Он выделит ей дом по соседству.
Ей и ее сыновьям. А вскоре после того, как неожиданно умрет
его младшая жена, он снова вернет эту женщину к себе в дом,
чтобы у него вновь, как и прежде, были все четыре жены.
Он вошел. Появление девушки, прибывшей с их мужем,
стало ударом для четырех женщин. Судья поприветствовал
каждую из них и наказал им устроить девушку на ночь в комнате его детей. Он войдет к ней уже после праздника.
— Я женился на ней, а одна из вас утром отправится в дом
своей семьи.
Он произнес это, опустив глаза, чтобы не встретиться взглядом с той самой женщиной, чтобы она не поняла, на кого пал
его выбор и кому придется покинуть этот дом утром. Судья остерегался сообщать такие новости на ночь. Он знал, как сильно
это известие взволнует ту жену, с которой он решил разводиться, и что всю ночь она проведет в печали на глазах у других жен,
и она ни за что не уснет, изливая свое горе в слезах. На лицах

1. По нормам ислама, мужчина может иметь максимум четырех жен, которых должен в равной мере обеспечивать.

[267]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

женщин застыло изумление, а сам судья прошел в свою спальню, расположенную в самом сердце огромного дома.
Все жены впали в замешательство: их охватили сомнения
в собственном будущем. Интересно, с кем из них решил развестись судья, возвращаясь домой? И кто же на утро должен
покинуть дом? Эти вопросы воспламеняли их сердца, словно
угольки — сухое дерево. И каждая предвидела вероятность того, что это может быть ее последняя ночь в доме судьи.
И в эту же самую ночь в дверь постучали. То прибыли мать
и ее сын.
Они пристали к каравану, который медленно шел в главный город вилайета. Один из караванщиков сошел со своего
верблюда, уступив место матери, передал поводья юноше, а
сам взобрался на один из холмов. Он раскурил свою трубку,
глядя сверху на спины верблюдов, шедших вперед под палящим зноем. Караванщик долго глядел на них, исчезавших
среди безмолвных дюн, которые, словно гигантские колодцы, заливало своими лучами солнце. Он оглядел этот пейзаж,
а после поспешил нагнать караван.
Безмолвную равнину, расстилавшуюся перед матерью и
юношей, медленно окутывал своим тяжелым плащом мрак.
Уже с первых мгновений после заката показались края ночного покрова, который вскоре затянул весь небосклон. Когда
мать и сын добрались до дома судьи, он уже храпел.
Одна из жен разбудила его, прошептав ему на ухо, что какаято женщина с сыном желают видеть его и не могут ждать до утра. Судья спустился из своей комнаты, расположенной на верхнем этаже, стряхивая с себя остатки сна. Он хмуро поглядел на
юношу, потом на его мать, поприветствовал их и сел. Мать начала свой долгий рассказ.
Судья кивал головой, внимательно слушая. Его лицо то вытягивалось, то становилось нормальным, то вспыхивало, то
бледнело, покуда он внимал торопливой и оживленной речи
матери. Его удивлению не было предела, сон как рукой сняло.
Он надолго опустил взор, а затем поднял глаза, обращаясь к
застывшему перед ним юноше:
— В пятницу после полуденной молитвы мы соберемся в
суде. Приведите с собой других членов вашей семьи, пошлите весточку девушке, бедуинке и ее родственникам, и мы решим это дело.
Затем он распорядился, чтобы гостям предоставили ужин
и ночлег, а сам вернулся к себе.
В ту ночь сон не шел к судье. Все его мысли были заняты вопросами, на которые было не так легко ответить. Какое реше-

[268]
ИЛ 9/2024

ние должен был принять его гений, вставший на распутье между озарением и безумием? Он, который с давних пор изучал историю об исчезновении девочки и помнил ее во всех подробностях, и подумать не мог, что ее поиски пойдут однажды по
тернистому пути, который, подобно лабиринту, лишь сбивает
с толку. И этот ее брат, который вдруг объявился. Он-то помнит, что в той истории, которую изучал он, а до него — его
предшественники, историю, которую они все внимательно исследовали на протяжении долгого времени, никогда не упоминалось, что у девушки есть брат. И как теперь он может допустить такую вопиющую бессмыслицу, чтобы брату понравилась
его сестра и он возжелал ее до такой степени, что пошел к их
матери и упросил ее пойти с ним и посвататься к девушке?
Неужели ее природные черты навсегда стерлись и вместо
них возникло что-то иное? Или же юноша потерял рассудок, а
долгие блуждания, словно опутав его волшебством, притупили
его естественные чувства, что заставило его позабыть черты сестры, погребенные в далеком прошлом и его детстве. А мать, которая узнала свою дочь быстрее, чем полыхает молния, — разве
она не понимает, что в ее дочери могли пройти огромные перемены? Быть может, она пришла не для сватовства, а для чего-то
другого? Уж не пахнет ли здесь разоблачением какого-то преступления? Или же девочка в фантазиях матери должна была вырасти и преобразиться точно так же, как это в точности случилось в этом шатре, расположенном на краю пустыни?
И потом, как быть с бедуинкой, если выяснится, что девушка не ее дочь? Разве она не приютила ее и не спасла от волчьих
зубов? Разве не заботилась о ней как мать все это время?
Вопросы роем проносились в мозгу судьи, теснились огромным комом, словно застрявшим где-то между шеей и головой. Вдруг он поперхнулся и закашлялся, задыхаясь. Он позвал одну из жен, воздевая руки, словно утопающий:
— Воды-ы-ы-ы-ы!

Восточная мистика

21
В груди судьи разливалось удовлетворение от того, что все детали дополнили друг друга. Это удовлетворение было похоже
на то приятное чувство, с которым смахиваешь пыль со старой книги и радостно прочитываешь ее первые буквы. После
этого судья составил план, который еще раньше упоминался
на страницах той самой истории.
Он предположил, что старая сказка вдруг стала реальностью. Что у нее выросли ноги, в груди заработали легкие, она

[269]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

отдышалась и свободно ступила на поприще нашей суетной
жизни. И поскольку суть своего вердикта судья ловко составил в уме, а конец подобных историй уже давно был записан
в старинных преданиях, то он прибег к совету, который ему
передал предшественник, его дед — первый судья. Тот попросту разделял споривших на две стороны, ставя ребенка между
ними и спрашивая, к которой стороне он пойдет.
Чтобы не допустить любых проявлений колдовства, которые могли изменить ход суда подобно тому, как ветер изменяет течение волн, судья принял различные меры.
Он зажег множество благовоний, расплескал пахучую
ртуть по углам зала суда и на крыше. Затем приставил нескольких юношей читать суры. Он закончил эти приготовления за несколько мгновений до удивительного события.
Судья посадил девушку рядом с собой. Он вгляделся в ее
лицо, затем распорядился развернуть тонкий занавес, разделивший обе стороны. Бедуинка пришла одна, не считая ее
верблюда. А мать привела с собой целую толпу своих родственников, которые выстроились молча позади нее.
Судья сказал, глядя на мужчин:
— Кто из вас ее отец?
К его удивлению одновременно прозвучало два ответа:
“Один из них калека, а другой умер”.
На лице судьи возникло изумление. Он стал припоминать
подробности той старой истории, которая уже почти стерлась
из его памяти. Там оба ее отца были среди свидетелей, мимоходом упоминавшихся в стихотворных строчках легенды. Судья
смущенно поглядел на тонкий занавес, отделявший обе стороны друг от друга, затем на лица бедуинки и матери. Он привлек
девушку к себе, наклонился к ее уху и тихо произнес:
— Дочка, посмотри, которая из них твоя мама.
Девушка медленно прошлась, обводя всех взглядом. Этот
взгляд жадно ловила ее мать, из-за спины которой с любопытством выглядывало множество лиц. Девушка поглядела на
них, а затем медленно повернулась к бедуинке, одинокой,
съежившейся, не отрывавшей от нее глаз. Лицо женщины,
сморщенное от усталости, с беспомощным взглядом, словно
озарилось слабым печальным светом.
Девушка подошла к ней и обняла ее, надолго прижавшись
головой к ее груди. Затем она отстранилась от бедуинки, сидевшей в до дыр заношенном плате, подняла взор туда, где
было лицо ее матери, сиявшее за прозрачным занавесом...
Она глядела на нее, и тут из ее уст вырвались слова:
— Вот моя мама.

[270]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Следующие строки, которые выдающийся оманский ученый Нур ад-Дин
ас-Салими включил в свою книгу “Деяния славных людей в истории народа Омана”, принадлежат неизвестному поэту. В этом фрагменте повествуется о реальных событиях, произошедших во времена оманского правителя имама Сейфа ибн Султана I Аль-Йаруба, прозванного Хранителем
Земли.

Диво небывалое случилось в наши дни
В деревне Низва, известной чудесами,
Поразмыслите над этим, ибо диво это послужит
наставлением
Всякому, кто молит Бога о благом исходе.
Скончалась дочь семейства знатного, всего лишь лет
шести,
Собралась родня хоронить ее на родовом кладбище.
Но тут некто кротко сказал, прежде чем ее похоронили:
“Она жива!” — но ему не поверили.
Но если бы ему и поверили, то что можно сделать
И возразить против превратностей судьбы.
Семье лишь оставалось похоронить ее,
Ведь даже мольбы тысячи друзей не смогли бы ее вернуть.
Семья обрядила ее во множество одежд,
Из шелков и тканей, приставших ее достоинству.
Но после они подумали, что девочку
Околдовали, как о том говорили сведущие люди.
Ее отнесли к могиле, а после закопали,
Но потом не нашли ее там, сколько ни искали.
После того, как прошло много лет,
Число их было точно сочтено,
Один юноша увидел ее, пасущую овец,
А рядом с ней — девушку-бедуинку.
Когда она показалась, он признал, что она
Из рода знатных шейхов.
Он приблизился к ней и пригляделся:
Без сомнения, это та, которую так долго искали.
Он спросил ее: “Кто ты?” — она же отвечала: “Такая-то,
Девушка из рода таких-то благородных господ”.
И он воистину убедился, что она дочь знатных людей
Из рода Сулеймана, которому много даров ниспослано
было,
А дед его отца, Маджид ибн Рабиа
Некто Ахмад, из семейства ан-Нада и ар-Рагаиб

1. Средневековое арабское племя.

[271]
ИЛ 9/2024

Махмуд ар-Рахби. Путь околдованной

Что в Низве, ведущей начало от аль-кинды1,
Что подтвердит всякий грамоте наученный.
Ее забрали по доброй воле и обращались
С ней хорошо, отведя ей почетное место.
Но не узнали у нее, чьих родителей она дочь,
Посадили ее рядом с судьей у балдахина,
А ее мать посадили среди женщин
Добродетельных, благородных, просвещенных и
почтенных,
Чтобы испытать, признает ли она ее.
Вся родня окружила ее,
Сказав: “Иди к своей матери,
На коленях которой ты выросла, не сторонись”.
Она бросилась к ней, опустилась
Ей на колени, положив голову на грудь,
Приблизилась и сказала: “Ты моя мать и мое утешение,
А вот мой отец среди прочих мужчин”.
И сказали матери девушки: “Предоставь доказательство,
Которое можно счесть неоспоримым”.
Она ответила: “На спине моей дочки отметина”,
И то было важной уликой, достойной внимания.
И подтвердил это каждый судья,
Дабы всякий, кто был там, другим рассказал.
Тут явилась та, которая приютила девочку, сильно
страшась,
Что схватят ее, обвинив в порочном злодействе.
И вот бедуинка пришла, заявив: “Она моя дочь
Из суровой пустыни, а эта — лгунья из лгуний”.
И разгорелся между ними спор
В цитадели Низвы, да будет она богата источниками.
И сказали ей: “Приведи ее отца”, она растерялась
И ушла ни с чем, потерпев неудачу.
Так померкла звезда невежества,
И воссияла звезда истины, дабы вовек не померкнуть.
И это лишь немногие чудеса,
Всех их не берусь перечесть.
И спросили ее: “Что же с тобой случилось, когда
Положили тебя под могильной плитой?”
Она сказала им: “Помню, что не было ни страха,
Ни ужаса от этого дива.
Но вот пришел некто, вытащил

[272]

Восточная мистика

ИЛ 9/2024

Меня из могилы и снял с меня одежды.
И оставил меня обнаженной, бросив
Совсем одну посреди того пустыря.
Я видела, как он облизывал мои пальцы
Левой руки, положив ее мне на грудь.
Он убежал и оставил меня одну-одинешеньку
С печалью на сердце, что билось изо всех сил.
И когда засиял дневной свет, прошло мимо меня
Племя бедуинов, незнакомых мне.
Я провела в их жилищах годы,
И они укрывали меня от всякого прохожего.
И они сделали меня своей пастушкой,
Меня и их девушку, совсем молодую.
И мы уходили с этой девушкой
К скалам вади, чтобы пасти овец.
Там я искала свою мать
И взывала к ней: “Мама... сжалься и за мною приди...”
Но она не слышала моего голоса, и не сжалилось сердце ее
Над печальным голосом той, что исчезла, хотя
не исчезала.
Еще о стольких чудесах я вам расскажу,
Перед малейшим из них склонятся вершины гор.
И вот однажды мы встретили служку,
Он же завидел нас еще издали,
И когда он приблизился, то оглядел меня
И обратился ко мне, и я сообщила ему о своем
происхождении.
И он отправился к моей семье и рассказал им о том,
Какие поразительные вещи он видел.
Они пришли и проводили меня в лучший из домов
На самое почетное место из всех.
И мы ехали с гордо поднятой головой посреди дороги
В Низве, славной своими скакунами”.
И она описала своих отца и мать
И принялась говорить о своей благородной родне.
Она верно описала свой дом и жилище,
Всех предков и родственников тоже.
И жила она еще долго в Эс-Сувайке1 в достатке
И в радостях жизни, имея все, что желает.
И это чудо, подобного которому не происходило,
О котором не слыхали ни на Востоке, ни на Западе.

1. Город в Омане.

И теперь могу я сказать без сомнения:
То было дело рук колдуна, уж поверьте.
Я знаю наверно: они ходят, хромая,
Прячась в пустыне вдали от людей,
Не зная труда, обманом живут, бормочут невнятно,
Насылая проклятье на каждого, кто им не мил.
О них рассказал мне открыто всю правду
Один юноша, мой близкий друг.
Он, сведущий в этом, сказал: “Есть два вида магии,
Магия насилия и магия обмана.
Владеющие чарами насилия, убивают своих близких,
И все они жадно, бесстыдно жрут их мясо”.
Так узнайте об этом из моих собственных слов
И слов людей ученых, знающих о том чудном народе.
И это было во времена имама и правителя нашего
Справедливого Сейфа Величественного и Одаренного,
Наследника Султана ибн Сейфа ибн Малика.
И то был имам праведный, мечом врагов сгубивший
В году тысяча сто девятом1, и точно
Это число любой летописец укажет.
Да благослови, Господь, что в небе воссиял,
Заступника всех тварей, лучшего из пеших и конных.

1. По летоисчислению хиджры, то есть в 1698 г., когда оманцы под руководством имама Сейфа I ибн Султана (ум. 1711) нанесли разгромное поражение португальцам, положив конец колониальным амбициям последних в
Омане.

[273]
ИЛ 9/2024

Писатель путешествует
[274]
ИЛ 9/2024

Лилия Газизова
Принцесса Каппадокии
У меня есть счастливое свойство характера. Я умею полюбить место, где я живу. Я уверена, что могла бы полюбить
даже кирпичную стену, на которую бы выходило мое окно.
Возможно, причиной тому
мое богатое воображение, которое способно преобразовать любой удручающий вид в
нечто примечательное.
Красоты столиц так залепляют глаза, что восторг путают с любовью. А честная любовь эффектной не бывает.
Цветаева как-то написала: любишь родное, а влюбляешься в
чужое. Каппадокия — родная.
Когда я прилетела в город,
который называют входными
воротами в Каппадокию, я не
ждала чего-то особенного. Но
благодаря другому свойству характера я ждала чуда, которое
ожидаю всегда и везде. Собственно, это ожидание скрашивало и скрашивает мою жизнь
даже в самые тяжкие времена
моей жизни.
Я люблю камни Каппадокии.
Преподавать русскую литературу турецким студентам в
одном из самых странных и
волшебных мест этой восточной страны — с самого начала в
этом было немало авантюрного и блаженного. Эта причина
придает моему пребыванию
© Лилия Газизова, 2024

здесь оттенок прекрасной неизбежности. Добавлю, что мой
университет носит имя вулкана (почему?), которому туча
лет, а последнее извержение
было аж в 6880 году до нашей
эры. Благодаря извержению
Эрджиэс и появилась Каппадокия. И этот странный мягкий
камень под названием туф —
остатки той самой многотысячелетней лавы. Благодаря его
податливой структуре древние
строили в скалах свои города.
Итак, Каппадокия. Куча
цивилизаций, прошедших через эти места и оставивших
след в виде подземных городов, вырезанных в скалах жилищ и церквей. И долины! Розовая. Красная. Голубиная.
Есть даже Долина фей, Долина сабель и, конечно, Долина
любви. Эти пейзажи, которые
я не стану описывать подробно, очень не похожи на то, что
окружало меня в России. В них
много непонятного и притягательного. Но к чему описывать то, что любишь?
Благослови Бог (любой и
для каждого) Каппадокийское
царство! Это не я придумала.
Такое существовало до нашей
эры. А я пусть буду каппадокийская царевна! Кстати, никто точно не знает, когда существовало это царство. Пишут о пробелах в истории этого места. По мне, история и
есть сплошное белое место.
Или страница. Белая. И нече-

го туда заглядывать. Любить и
уважать. И восхищаться. И
плакать от избытка всякого...
Я люблю камни Каппадокии.
Мне нравится, что у турок
нет придыхания по поводу
своего прошлого и отдельных
страниц истории, хотя бы и
каппадокийских. И это придает их минувшему много будничного и даже дежурного. И
моей жизни тоже. Я часть истории этого места. Потому
что завтра сегодняшний день
вместе со мной станет историей этого места.
Из четырех состояний вещества (воздух, вода, земля и
газ) мне близок только воздух.
И все же эта классификация не
полна. В ней не хватает камня.
Какая же земля камень? Что-то
более глобальное, чем земля.
Кажется, есть такой принцип в
науке — историзм. Вот этот историзм есть в камне. Один и тот
же камень могли видеть и я, и
Александр Македонский, и еще
кто-нибудь. На самом деле историзм — это немного другое, но
почему бы не дать научному термину свое толкование...
Я сажусь в автобус Кайсери — Гереме и выхожу у деревни Чавушин. И оттуда начинаю свой променад. Обычно
это бывает утром. Еще можно
разглядеть вдали отдельные
воздушные шары, завершающие свое воздухоплавание. Их
время — рассвет, когда затихают ветры и когда шаров много-много — разноцветных и

разноразмерных. Они придают этому месте избыточную
живописность. Но сила Каппадокии не в них.
Я люблю камни Каппадокии.
Ко мне часто присоединяются собаки. Они имеют не
громкий окрас. Он почти не
заметен на фоне этих мест.
Это песочный цвет, который
позволит им затеряться в долинах и среди скал. Но прятаться им здесь не от кого.
Иногда мимо меня проносятся кавалькады квадроциклов, поднимая облака пыли и
сами утопающие в пыли. Я уже
не удивляюсь радости на лицах людей, которые гордо восседают на них и не хотят ощутить под своими ногами эту
землю. Но у каждого свое счастье.
Виды, которые открываются здесь, каждый раз что-то меняют во мне. Я преисполняюсь радости, гордости. Я сливаюсь с эти местом и становлюсь частью Каппадокии, самой неприметной.
Все мои амбиции, желания
и потребности улетучиваются.
Есть только Каппадокия и я. И
ветер. Без него здесь было бы
слишком камерно. Потоки
воздуха, обдувающие меня с
разных сторон, придают этому месту почти человеческий
характер. Порой неистовый, а
иногда весьма покладистый.
Но кто скажет, что можно
приручить Каппадокию?
Каппадокия, я люблю тебя!

[275]
ИЛ 9/2024

БиблиофИЛ
[276]
ИЛ 9/2024

Книги вразнос.
Что у нас переводят. И как
Экспресс-рецензии Даши Сиротинской

Анук Арудпрагасам Путь
на север. Перевод с английского Юлии Полещук. — М.:
Inspiria, 2024
Интересную шутку играет с читателем — а главное, с самим
автором — такое направление,
как автофикшн. Казалось бы, в
нем литература поднимается
до новых вершин откровенности, дистанция между жизнью
и вымыслом сокращается настолько, что писателю и его герою ничего не остается, кроме
как стреляться через платок.
Тамильский юноша по имени
Кришан узнает о том, что сиделка его бабушки, отправившись в отпуск домой на ШриЛанку, упала в колодец и погибла. Кришан едет на похороны,
а мы, с первой же страницы позволив этому роману укачать
себя мирными ритмами разнообразных клише, узнаем всю
его жизнь (она заключается
главным образом в любовных
отношениях с необычной девушкой по имени Анджум,
дерзновенно попирающей патриархальные устои) и заодно
жизнь его страны, которая на
протяжении нескольких десятилетий была погружена в кровавую гражданскую войну. Исторический процесс и личная
судьба, переполненные индий-

ские вагоны, выцарапанные
глаза, втоптанные в пыльную
землю каблуком, погребальные
костры, заливающиеся собаки — здесь даже и нет попытки
что-то выдумать, развлечь нас
историей. Это жизнь как она
есть. Читать о ней, я бы сказала, лестно для самолюбия: ведь
довольно банальные откровения, посещающие героя, облачены в такой густо насыщенный ассоциациями, медитативный, “благообразный” текст.
Мы читаем, распознаем собственные нехитрые умозаключения насчет бессмысленности
существования и путешествия
как способа постичь собственное “я” — и ощущаем себя мудрецами. А тем временем степень откровенности, степень
жизнеподобия таковы, что
тонкая, вибрирующая связь, от
века возникающая благодаря
искусству между совершенно
чужими людьми, между вами и
тамильским юношей, издали
наблюдающим за пламенем, которое с треском пожирает
гроб, — эта связь рвется, не выдержав нагрузки. Предельная
личностность повествования в
конечном счете как бы окутывает автора непроницаемым
коконом; мы не можем пробиться к нему сквозь пелену частностей, имеющих значение

для него одного, — и он остается один на один с собой. Возможно, именно по этой причине литература, поставившая во
главу угла автобиографизм, не
может преодолеть какую-то парадоксальную внутреннюю холодность. Ту самую, кладбищенскую, холодность новой
литературы, в которой каждый
живет сам по себе — под обложкой, как под гробовой плитой.

Рио Симамото Первая
жертва. Перевод с английского и японского Наталии Бонадык, а также участников переводческого семинара МГЛУ
Максима Алешинского, Анастасии Данцевой, Анны Куликовой, Даниила Скрипаченко, Анастасии Щербаковой. —
М.: Inspiria, 2023
Что ни говорите, а есть в этой
книжке нечто забавное, эдакое
залихватское “а что нам этот
ваш Ю Несбё!”. Сами напишем
так, что никто и не отличит — и
правда, японские “уши” вылезают у “Первой жертвы” разве
что в необычайно пышных
“сценах вежливости”. Согласитесь, когда вас на протяжении
целой страницы благодарят за
то, какую чуткость вы проявили, о чем-то там промолчав три
недели назад, — это ситуация
для наших широт нетипичная
(а жаль, между прочим). В остальном все по рецепту; сделана попытка написать захватывающий детектив в современном вкусе — а это значит, выжимаем на максималку “психологизм”, а саму детективную интригу рисуем в последний момент на коленке, даже не заботясь о правдоподобии. В данном случае — буквально в зале

суда, на глазах у присяжных.
Главное — чтобы правдоподобной оказалась история внутренняя, история, так сказать, души. Ну что ж, поглядим, как
она получается. “История души” главной героини, психолога Юки Макабэ, которая в свои
нынешние тридцать пять весь
день напролет сидит среди комнатных растений и облачков,
вылетающих из освежителей
воздуха, и выслушивает жалобы замученных условностями
японских женщин, а в двадцать
бродила по барам и подворотням в поисках неприятностей,
действительно цепляет за живое. Но как только бунтарку
Юки “догоняют будни” и приходится идти в камеру к фигурантке расследования — девушке Канне, прирезавшей отца, —
роман в мгновение ока превращается прямо у вас в руках в
унылую брошюру о пользе психотерапии. Нам уже попадались тут пару раз подобные
“рекламные агенты под прикрытием”, только те книжки
были откровенно безумные, а
эта — скучная и предсказуемая,
как текст на упаковке молока.
Читается при этом нормально,
бойко, “по-детективному”, но
это скорее вопрос сноровки. За
сколько, мол, управлюсь я с
этим творением, к “Тимирязевской” — или все-таки хватит до
“Алтуфьево”? Впрочем, судя по
успеху романа “Первая жертва”
в Японии, с попаданием в
“ахиллесову пяту” у Рио Симамото порядок, и проблемы она
затрагивает действительно актуальные — сексуализацию детей, вынужденное молчание,
которому обречены все японские женщины вне зависимости от возраста. Болезни не-

[277]
ИЛ 9/2024

придуманные — а вот лекарство
пока больше напоминает пузырек с подкрашенной водой.

[278]
ИЛ 9/2024

Нгуен Фан Кюэ Май Песнь
гор. Перевод с английского
Александры Самариной. —
СПб.: Аркадия, 2024
Вы скажете: ну вот опять нам
втюхивают какую-то аляповатую семейную сагу под нарочито радостной обложкой (мол,
очаровательный мирный пейзаж может таить еще бог весть
какие ужасы). Да, история Вьетнама пугает нас и при этом совершенно нам неизвестна; он
словно бы некогда загорелся на
карте маленькой искрой, стал
видимым, превратился в тему
для романов, фильмов и песен — а потом снова исчез, как
не бывало. Форрест бежит, мы
ностальгируем по “Сайгону” и
молимся об Оуэне Мини — а в
остальном все по-прежнему.
Мы перестали говорить о Вьетнаме, а потом и задумываться;
время от времени мы летаем в
эту страну искупаться в бирюзовом море, но знать про нее все
равно ничего не знаем и не хотим. А потому роман “Песнь
гор” покажется нам грубой поделкой, неубедительным нытьем про каких-то персонажей с
одинаково незапоминающимися именами и одинаково невыразительной речью: что маленькие девочки, что дряхлые
старики, что бравые молодцы —
все изъясняются так, будто бы
стоят перед камерой и рекламируют новый автобусный марш-

рут (не очень понятно, чьих стараний, автора или переводчика, больше вложено в этот форум автоответчиков). Читая о
нескольких поколениях одной
вьетнамской семьи, мы узнаем
историю целого народа — ну и
что, пускай, нас таким давно не
удивишь. Рассказывать семейные истории — дешевый трюк,
скажете вы. Словом, выступите
в амплуа высоколобых книгочеев. И скажу вам прямо — высоколобым книгочеям роман и в
самом деле едва ли понравится.
А вот обычные люди могут соблазниться напряженным сюжетом, немеркнущей красотой
приема с перескакиванием повествования из одного временного пласта в другой или тем,
что “Песнь гор” — это книга в
первую очередь о женщине и ее
способности преодолевать чуть
ли не любые жизненные катастрофы. Мне же вот что приглянулось. Что-то во всем этом есть
от советских книг для детей, с
краснощекими пионерами на
обложках и пронзительно-прекрасными непонятными названиями. Шквальным ветром современности нас давно уже
унесло в странный мир, где на
такие произведения — бесхитростные, искренние, в чем-то
даже примитивные — невозможно не смотреть хоть чуточку, а свысока. Но какое удивительное чувство — когда удается
об этом забыть и без насмешки,
с благодарностью внять созданному автором миру, в котором
черное — это черное, а белое —
белое. И это я не про буквы на
странице.

Авторы номера
Кусака Ёко
- ko
Kusaka Yo
[Кавасаки Сумико]
[Kawasaki Sumiko]
[1931—1952]. Японский
прозаик, поэт, драматург.

Екатерина
Александровна
Юдина
Историк, переводчик с
английского и японского языков. Финалист и
победитель Международного молодежного
конкурса перевода Littera Scripta [2018—2020],
лауреат III Открытого
конкурса художественного перевода [Магадан, 2019] и премии
Инолит [2022].

Шубха Сундер
Shubha Sunder
Индийская писательница, преподаватель. Лауреат Книжной премии
Сент-Лоренс [2021].

Галина Шульга
Переводчик с английского, редактор.

Валерий
Александрович
Слуцкий
[р. 1954]. Поэт, переводчик. С 1990 г. живет в
Израиле. Заведующий
отделом поэзии журнала ВЕК [Вестник еврейской культуры] с 1988 по
1990 г.

Автор повестей Пепельные воспоминания [1950],
Ослепительный миг [1952], а также серии рассказов, пьес, поэтических произведений и эссе.
Перевод повести Рассыпающийся мир выполнен
по изданию Женщина. Собрание сочинений Куса- Shyuppan, 1979].
ки Ёко [Tokyo: Rokko
В ИЛ в ее переводе опубликованы рассказ Хори
Тацуо Соломенная шляпка [2021, № 4], рассказы
японских писателей На два голоса [2022, № 7],
рассказы П. Л. Хирна [2023, № 8], сказка Хаяси
Фумико [2024, № 1], эссе К. Мори. Составитель
и переводчик рубрики Япония — XXI век [2022,
№ 2].

Автор сборника рассказов Девочка в эпоху экономического бума [Boomtown Girl, 2022].
Публикуемые рассказы Девочка-дракон [Dragon
Girl] и Девочка в эпоху экономического бума
[Boomtown Girl] взяты из сборника Boomtown Girl
[Boston: Black Lawrence Press, 2022].
В ее переводе опубликованы рассказы Дансейни,
книги Р. Костелянеца Разговоры с Кейджем
[2015], Р. Хаскинса Джон Кейдж [2016], М. Гейфорда Модернисты и бунтари [2022; в соавторстве] и др.
В ИЛ в ее переводе опубликована статья Э. Бартон На прогулку еще раз [1996, № 2].
Один из авторов литературно-художественного
сборника неофициальных литераторов Круг, выпущенного объединением Клуб-81 [Советский
писатель, 1985] и сборника Русское Зарубежье: Антология современной философской мысли [Бостон,
2018]. Автор сборников стихов Omnia [1993],
Стихотворения 1970—1977 [2002], Новый век
[2002], сборника переводов Из еврейской поэзии
ХХ века [2001]; книг Азы достоверного смысла
[2005], Школа стихо-творения [2009]; философских эссе Третья определенность [2006].
В ИЛ публикуется впервые.

[279]
ИЛ 9/2024

Сюй Чжимо

[280]
ИЛ 9/2024

Xu Zhimo
[1897—1931].
Китайский поэт, прозаик, переводчик, один из основателей поэтической
группы Новолуние, разрабатывавшей новые
стихотворные формы
на базе англо-американской поэзии.

Виктория
Александровна
Жукова
Преподаватель китайского языка, переводчик. Победитель VI
Всероссийского конкурса поэтов-переводчиков Лира-2023, учрежденного Томским государственным университетом.

Си Чуань
-n
Xi- Chua
[р. 1963; наст. имя Лю
Цзюнь]. Китайский поэт, эссеист и переводчик, приглашенный профессор Пекинского педагогического университета. Обладатель высшей литературной награды КНР — премии
Лу Синя [2001], Шведской поэтической премии Цикада [2018], Токийской поэтической
премии [2018] и др.

Иван Алексеев
Аспирант Пекинского
педагогического университета, специализируется по современной
китайской литературе.

Нареш Саксена
[р. 1939]. Индийский
поэт, по профессии инженер-строитель. Лауреат премий Кабир штата
Мадхья-Прадеш, имени
Джана Кави Нагарджун,
поэтической Пахаль, по-

Автор поэтических сборников Стихи Чжимо
[1924], Флорентийская ночь [1927], Тигр [1931] и
Скитания в облаках [1932]. Исследованием и переводом поэзии Сюй Чжимо занимался российский ученый Л. Е. Черкасский.
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Автор статей, посвященных методике преподавания китайского языка, а также статьи Образ ребенка в поэзии Бай Бина [2022].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор поэтических книг Вымышленная родословная [1997], Глубина [2006] и др. Его тексты переводились на основные европейские языки. На
русском языке стихотворения публиковались в
антологиях Азиатская медь [2007], Китайская
поэзия сегодня [2017].
Публикуемые стихотворения взяты из разных
сборников.

Автор книги Внутри пламени: поэзия Хай Цзы
[Петербургское востоковедение, 2021]. Его переводы выходили на сайтах Магазета и Просодия.
В ИЛ публикуется впервые
Автор сборников стихов Дожди над морями, Послушай, Чарушила.
Публикуемые стихи взяты из книги стихов Пусть
останется еще одно дерево [Delhi: Global
Publications Pvt. Ltd., 2024].

этической Кавья Бхушан, электронной библиотеки Кавита, Сародж Смрити памяти
поэта Нирала, Шамшер,
литературного общества имени Раги Масум
Раза [2023], а также Национальной кинопремии Индии и специального приза жюри за документальный фильм
Самбандх [1991]. Пишет
на хинди.

[281]
ИЛ 9/2024

Прагати
Типнис

Переводит с хинди и урду на английский и русский. Редактор онлайн-журнала Ananya-Rus, издаваемого консульством Индии в Нью-Йорке,
публикующего на хинди русскую поэзию и статьи
о русско-индийских литературных связях.
В ИЛ публикуется впервые.

Виолетта
Владимировна
Ковалева

Автор публикаций о Республике Корея, о культурном обмене между Республикой Корея и Российской Федерацией.
В ИЛ публикуется впервые.

Барот
Байкабулов

Автор сборников стихов Самаркандские рубежи
[1962], Висол [1965], Я ищу тебя [1968], Самарканд Ушхоги [1969], Афросиаб [1970], Кто тихо
живет в Узбекистане [1990], поэтической повести День и ночь [1968], былин об Алишере Навои:
Шукухлы карвон [1981], Нотинч Хорасан [1985],
Сокин Хурсон [1992], Канли Хорасан [1992], Хайрат уль-Ахрор [1997], эпосов Янги Хамса [1998],
Узбекнома [1999] и др. Переводил на узбекский
язык Б. Петрарку, В. Шекспира, П. Неруду.

Манвел
Микоян

Автор поэтических сборников Продолжающийся
кошмар [1991], Отражения [2001], Где музыканты? [2011], Шагающий по краю бездны [2014], В
коридорах памяти [2015], По ту сторону теней
[2017], Влажные глаза тишины [2021].
Публикуемые стихи взяты из разных сборников.

Переводчик, по образованию инженер вычислительной техники. Закончила МГУ имени
Ломоносова, факультет
вычислительной математики и кибернетики.

Переводчик с английского и корейского
языков.

[1937—2006]. Узбекский
поэт и переводчик. Лауреат Государственной
премии Республики Узбекистан имени Алишера Навои [1994]. Народный поэт Узбекистана
[1997].

[р. 1961]. Армянский
поэт. Лауреат премий
имени Симона Симоняна СП Армении [1988],
Союза журналистов Армении Аздарар [2009],
имени Аветика Исаакяна СП Армении [2015];
литературно-художественного журнала Нарцисс [2015], Ваан Текеян [2018]. Обладатель

[282]
ИЛ 9/2024

золотой медали Министерства культуры РА
за вклад в развитие армянской литературы
[2012], медали СП Армении За заслуги в литературе и Знака почета
Рыцарь Лори [2021].

Гурген Баренц

Автор более 2000 публикаций, нескольких десятков переводных книг. Стихи и переводы печатались во многих антологиях современной армянской и славянской поэзии. Его произведения переведены на английский, армянский, болгарский, немецкий, украинский, словацкий,
сербский, польский, персидский и др. языки. В
ИЛ опубликованы его стихи [2023, № 11] и переводы стихов Ш. Лангеруди [2023, № 1], Т. Тотояна [2023, № 5] и В. Армена [2023, № 9].

Баха Заин

Автор книг Три путевых дневника [1980], Проселочной дорогой в город [1994], Сад пантуна [2002],
Эссе и стихи [2002], Избранные стихи [2013] и др.
Публикуемые стихи взяты из сборника Отсроченная правда и другие стихи [Menangguhkan
Kebenaran Dan Sajak-sajak Lain. Kuala Lumpur:
ITBM, 2015].

Виктор
Александрович
Погадаев

В его переводе в Малайзии опубликованы Сказка
о рыбаке и рыбке и Барышня-крестьянка А. Пушкина, Хаджи Мурат Л. Толстого, Светлячки Б. Канапьянова, Тарас Бульба Н. В. Гоголя, антология
русской литературы Золотая роза [2023], Герой нашего времени М. Ю. Лермонтова [2024] и др. Порусски в его переводе вышли стихи малайзийских поэтов Кемалы, Б. Заина, Р. Захари, проза
А. Ридвана.
В ИЛ опубликованы стихи А. Дерамана [2004,
№ 2], современных индонезийских поэтов
[2021, № 4] и З. Хассан [2022, № 8].

[Гурген Сергеевич
Карапетян]
[р. 1952]. Поэт, прозаик, переводчик, журналист, литературовед.
Кандидат филологических наук. Член СП Армении. Член Международной академии литературы и искусства.
Лауреат нескольких международных литературных премий.
Baha Zain
[р. 1939]. Малайзийский
поэт, прозаик, эссеист.
Лауреат Литературной
премии Юго-Восточной
Азии [1980], Национальный писатель Малайзии [2013]. Пишет
на малайском языке.

[р. 1946]. Преподаватель малайского и индонезийского языков. Кандидат исторических наук. Член-корреспондент
Международной академии наук педагогического образования
[МАНПО]. Обладатель
Памятной медали Министерства культуры РФ
Великий русский писатель Ф. М. Достоевский
(1821—2021) [2021], медали Деятель культуры
Евразийского культурного фонда Республики
Казахстан [2022], Золотого диплома Междуна-

родного славянского литературного форума Золотой витязь за избранные переводы произведений А. П. Чехова на
малайский язык [2023].

Какута Мицуё
Kakuta Mitsuyo
Японская писательница. Лауреат премий
Сандзюго Наоки [2005],
Кёки Идзуми [2012], Кавабаты Ясунари [2006],
Сэя Ито [2011], Ёмиури
[2021].

Мурата Саяка
Murata Sayaka
Японская писательница, эссеистка. Лауреат
премий Гундзо [2003],
Номы [2009], Юкио
Мисимы [2013], Акутагавы Рюноскэ [2016].

Чжан Цзе
Zhang Jie
[1937—2022]. Китайская
писательница.
Лауреат литературной
премии имени Лао Шэ
[2002] и Всекитайской
премии имени Мао
Дуня [2004].

Ахмет Хамди
Танпынар
Ahmet Hamdi
Tanpınar
[1901—1962]. Турецкий
прозаик, поэт, литературовед, преподаватель,
политический деятель.

[283]
ИЛ 9/2024

Автор романов Что такое любовь [2003], Женщина на другом берегу [2004], Восьмой день цикады
[2007], Бумажная луна [2012]; сборников рассказов Presents [2005], То, что ты ищешь [2008]. Перевела на современный японский язык роман
Повесть о Гэндзи [2017—2020].
Публикуемый рассказ Слезы взят из сборника
Presents [Tokyo: Futabasha, 2008].
Автор романов Человек-комбини [2016], Земляноиды [2018], Изменчивость [2019], Исчезающий мир
[2015] и др., сборников рассказов Рождение убийства [2014], Серебряная песня [2009], Грудное
вскармливание [2005] и др.
Публикуемый рассказ Первоклассный материал
взят из сборника Церемония жизни [Tokyo:
Kawade Shob Shinsha, 2022].
Автор романов Тяжелые крылья [1981; рус. перев.
1989], Есть только одно солнце [1989], Без слов
[1998—2002], Знаю, что существует [2005], повестей Головоломка [1983], Чем он болен? [1986],
Она курит сигареты с ментолом [1993; рус. перев.
2007]; рассказов Долгий путь [1980], Боснийская
цветочная ваза [1981], Под кустом боярышника
[1984], Да, я услышал [2012] и др.
Публикуемый рассказ Любовь нельзя забыть взят
из сборника Любовь нельзя забыть, есть ли на это
смелость. Собрание сочинений Чжан Цзе
[Beijing: Zuojia chubanshe, 1997].
Автор романов Покой [Huzur, 1949], Институт
настройки часов [Saatleri Ayarlama Enstittst,
1961], Мелодия махур [Mahur Beste, 1975] и др.,
сборника Стихи [Şiirler, 1961], сборников рассказов и новелл Сны Абдуллаха-эфенди [Abdullah
Efendi’nin Rtyalar ı, 1943], Летний дождь [Yaz
Yaџmuru, 1955] и др., научных трудов по истории
османской и турецкой литературы Тевфик Фикрет: жизнь, личность, избранные стихи и статьи
[Tevfik Fikret: Hayat ı, Şahsiyeti, Şiir ve Eserlerinden
Par»alar, 1937], Турецкая литература XIX в. [XIX.
As ır Ttrk Edebiyat ı, 1949] и др.
Публикуемый рассказ Адам и Ева [Âdem’le Havva]
взят из Полного собрания рассказов [Btttn nyktler.
İstanbul: Yapi Kredi Yayinlari, 2003].

Алия
Сократовна
Сулейманова

[284]
ИЛ 9/2024

Переводчик с турецкого,
тюрколог, доцент кафедры тюркской филологии
Восточного факультета
СПбГУ, кандидат филологических наук.

Ли Юри
Li Yu-ri
Корейская писательница. Победитель литературного конкурса ежедневного новостного издания Республики Корея Кёнхян Синмун в
категории Художественная проза [2020].

Константин
Владимирович
Львов
[р. 1976]. Историк-архивист, кандидат исторических наук, сотрудник ИМЛИ имени
А. М. Горького.

Ши Чжэцунь
Shi Zhecun
[1905—2003]. Китайский прозаик, поэт,
публицист, литературовед, редактор, переводчик. Главный редактор
одного из самых влиятельных модернистских журналов 1930-х гг.
Современники [Les Contemporains, 1932—1935].

Махмуд
ар-Рахби
Mahmoud al-Rahbi
[р. 1969]. Оманский
публицист, новеллист
и романист. Лауреат
Международной книжной выставки в Маскате в номинации Лучший сборник рассказов

В ее переводе опубликованы Гарем последних османских султанов Т. Дженгиз Гёнджю [2022],
сборник Стамбульские сказки [2023].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор рассказов История о сверхъестественном
[2020], Первые шаги русалки [2021] и др., серии
рассказов Встретимся в хорошем месте [2023],
сборников рассказов Мир всего [2022], Вафельный мальчик [2024].
Публикуемый рассказ Красный плод взят из сборника Пунш из брокколи [Seoul: Munhakgwa
Jiseongsa, 2021].

Автор материалов о культуре на радио Свобода.
В ИЛ опубликованы его эссе Голоса непонятных печалей: неизвестные и неоконченные рассказы Пруста
[2021, № 7], послесловие к переводам 35 английских сонетов Ф. Пессоа [2023, № 9], вступление к
публикации перевода трагедии Еврипида Елена
[2024, № 2], статья Маэстро Т. Капоте: моментальные викторианские снимки [2024, № 3], вступление
и комментарии к роману Ж. Жироду Элпенор
[2024, № 6], рецензия Паломничество на Киферу на
роман Г. Маркеса Увидимся в августе [2024, № 7],
рецензии в рубрике Среди книг.
Автор многочисленных сборников повестей и
рассказов, в том числе Праздник фонарей [1932],
Голова генерала [1932], Дождливый весенний вечер
[1933].
Публикуемые рассказы взяты из сборника Любовь Ши Сю [1991].

al-h.a-lim,
Автор романов Карта мечтателя [H
- ar}’at
2010], Бабочки эзотерика [Fara sha t ar-r ūḥān ī,
2013], Документы незнакомца [Awr āq al- ġar īb,
2017], Маскировка [Al-mumawwih, 2023], Барабаны
долины [Ṭubūl al-wādī, 2023]; сборников рассказов
Кофейный цвет [Al-lawn al-bunnī, 1998], Благодать
забвения [Barakat an-nis īān, 2006], Почему ты не
шутишь со мной? [Lim āḏā l ā tamza ḥ ma‘ī? 2008], Качели над двумя временами [’Urjv ḥa fawqa zamane īn,
2009], Час заката [S ā‘at zaw āl, 2012], Пастбище

[2008], премий по культуре в Дубае [2009] и
султана Кабуса по культуре, искусству и литературе [2012].

Глеб
Эдуардович
Волощенко

звезд [Mar‘a an-nujvm, 2016], Это был не просто
смех [Lam īakun ḍiḥkan faḥasbu, 2017], Сад забытья
[Ḥadīqat as-sahw, 2018], Крик Мунка [Ṣarẖat mūnsh,
2019], Три горных истории [Thalāth qiṣaṣ jabalīa,
2020] и Стручки акации [Qurūn al-’akāsīā, 2020];
сборника публицистики Сельский плод [Fākihat alfallāḥī, 2022], статей в арабских журналах по вопросам искусства и культуры.
Перевод романа Путь околдованной. Утраченные
страницы из жизни одной оманской девушки выполнен по изданию Darb al-mas ḥūra. Awr āq h āriba
min s īrat fat āt ‘um ān īa [Muscat: Al-’IntishĀr
al-‘arab ī, 2010].
Автор публикаций о современной оманской литературе. В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1997]. Переводчик с
арабского. Выпускник
Санкт-Петербургского
государственного университета.

Лилия Газизова
[Dr. Janti]. Поэт, эссеист, переводчик. Кандидат филологических
наук, член международного Пен-клуба [Пен-Москва], Союза российских
писателей и Международной федерации журналистов. Ответсекретарь международного поэтического журнала Интерпоэзия [Нью-Йорк].
Преподаватель русской
литературы университета Эрджиэс [Кайсери,
Турция]. Лауреат международных и российских
литературных премий
имени
А. Ахматовой,
Г. Державина, В. Берестова,
журналисткой
премии имени А. Боровика и др. С 2019 г. живет
в Кайсери [Турция].

Дарья
Дмитриевна
Сиротинская
Переводчик, литературовед, кандидат филологических наук.

Автор 18 поэтических книг, изданных в России,
Европе и Америке, а также множества публикаций в литературной периодике. Переводит татарскую, турецкую и французскую поэзию на русский язык. Составитель антологии Современный
русский верлибр [Воймега, 2021]. В ИЛ опубликован ее текст Мои турецкие университеты [2020,
№ 8].

Автор романа Теорема тишины [2023].
В ее переводе опубликованы романы Г. Мелвилла Марди и путешествие туда [2020] и Ш. Андерсона Свадьба за свадьбой [2021]. В ИЛ в ее переводе публиковались очерки К. Джейми и А. Боннетта и интервью с ними [2018, № 10], отрывки
из романа Г. Мелвилла Марди и путешествие туда [2019, № 7], рассказы Д. Кольера [2020, № 7],

[285]
ИЛ 9/2024

отрывок из романа Банджо К. Маккея [2023,
№ 12], отрывок из книги Д. Мэйсфилда Ночной
народец [2024, № 1]. Составитель и переводчик
рубрики Реверсивное движение. Путешествие американцев в первой трети ХХ века [2021, № 10], составитель специального детского номера Дом
вверх дном [2024, № 1]. Постоянная ведущая рубрики Книги вразнос. Что у нас переводят. И как.

[286]
ИЛ 9/2024

Пе ре во дчи ки

На ум Греб нев
[1921—1988]. Переводчик
классической и современной поэзии Востока, фольклора Кавказа и Средней
Азии.

Ан на Вла ди ми ров на
Дег тя ре ва

В его переводе опубликованы Поэма о скрытом смысле
Д. Руми, поэзия Насими, Наука быть счастливым Ю. ХасХаджиба Баласагунского, Книга скорбных песнопений
[стихи из III главы Концерт для хора А. Шнитке] Г. Нарекаци, Книга псалмов в стихотворном переложении, Песни
былого. Из еврейской народной поэзии, стихи К. Кулиева,
А. Кешокова, Р. Гамзатова, в том числе песня Журавли.
В ИЛ в его переводе опубликованы Болгарские эпиграммы
[2023, № 9].
В ИЛ публикуется впервые.

Доцент кафедры Восточных
языков ИЛ РГГУ, преподаватель японского, переводчик. Специалист по современной японской литературе, руководитель дипломных работ по художественному переводу.

По ли на Оле гов на
Зе мен ко ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с английского
и японского языков.

Еле на Ива нов на
Ежо ва
Переводчик с китайского
языка.

Алек сан д ра
Вла ди ми ров на
Же ве ле ва
Переводчик с турецкого,
кандидат исторических наук, доцент СПбГУ, специалист по истории Османской
империи и Республиканской Турции.

Автор романа Фреска из Дуньхуана: китайская сказка о
любви [Нартанг, 2022]. В ее переводе вышли книги Чэнь Ху
Небесные символы в китайской культуре, Мао Юймэй Сравнительное изучение китайской и зарубежной поэзии и др.
В ИЛ публикуется впервые.
В ИЛ публикуется впервые.

Ека те ри на
Алек се ев на
Кли ми на

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с турецкого,
магистрантка Восточного
факультета СПбГУ.

Тать я на Оле гов на
Ку рак си на

[287]
ИЛ 9/2024

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с турецкого,
магистрантка Восточного
факультета СПбГУ.

Ма ри на Ва лерь ев на
Ок се нюк

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с турецкого,
магистрантка Южного федерального университета.
Победитель Второго международного конкурса Песня в
межкультурном диалоге
России и Турции [Ростов-наДону, 2023].

Ана ста сия
Ар сен ть ев на Си го ва

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с турецкого,
магистрантка МГИМО МИД
России.

Со фья Ми хай лов на
Те ре щен ко

В ИЛ публикуется впервые.

Переводчик с турецкого,
магистрантка Восточного
факультета СПбГУ.

Юли ан
Кон стан ти но вич
Щуц кий
[1897—1938]. Русский востоковед, философ, переводчик, композитор, профессор, доктор филологических наук. Репрессирован и
расстрелян.

Ири на
Алек сан д ров на
Мо щен ко
Филолог, переводчик с китайского. Кандидат филологических наук. Старший научный сотрудник ИМЛИ РАН.

Основные его работы Даос в буддизме [1927], Следы стадиальности в китайской иероглифике [1932], Дао и дэ в
книгах Лао-цзы и Чжуан-цзы. Ему принадлежит фундаментальный комментированный перевод Книги Перемен
[1950; англ. издание 1979].

Автор научных статей, посвященных шанхайской литературе 1930—1940-х гг.
В ИЛ публикуется впервые.

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс П3254 — Почта России, 70394 — Урал-Пресс.
Льготная подписка оформляется в редакции
(вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
гравюры японского
художника Китагавы
Утамаро [1753—1806]
из цикла Восемь известных
красавиц [1796—1797].

Журнал выходит
один раз в месяц.
Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Редакторы номера
Л. Васильева,
А. Ливергант,
К. Львов,
Д. Сиротинская,
О. Ткаченко.
Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Авторские права
Милана Варакина.
Компьютерная правка
Ксения Жолудева.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.
Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
PR
Дарья Забалканская,
Алиса Галенкина.

Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д. 57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)
в интернет-магазине “Ozon”
(https://www.ozon.ru)
Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог “ВКонтакте”:
https://vk.com/journalinostranka

Регистрационное
свидетельство
ПИ № ФСС77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
27.08.24
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 3695/24
Тираж 1500 экз.

Отпечатано
в Публичном
акционерном обществе
“Можайский
полиграфический
комбинат”
143200, Россия, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
www.oaompk.ru,
тел.: (49638) 20-685
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.