/
Author: Шервинский С. Бритаев С.
Tags: история художественная литература осетия осетинская литература гослитиздат культура осетинского народа
Year: 1952
Text
Отсканировано в январе 2025 года
специально для эл. библиотеки
паблика «Бэерзэефцэег»
(«Крестовый перевал»).
Скангонд эерцыд 2025 азы январы
сэермагондэей паблик «Бэерзэефцэег»-ы
чиныгдонэен.
В КОНТАКТЕ НИр://ук.сот/Ьаггат'сад
ТЕЛЕГРАМ НИр5:/А.те/Ьаг2атсад1
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
ХУДОЖЕСТВЕННОЙ
ЛИТЕРАТУРЫ
1952
СОСТАВИТЕЛИ
X. Ардасенов, 7\ Епхиев,
Д. Мамсуров
РЕДАКТОРЫ
С Бритаев, С. Шервинский
ПРЕДИСЛОВИЕ
Великая Октябрьская социалистическая
революция открыла Северной Осетии небывалые
перспективы расцвета национальной культуры и
экономики. Осетинский народ, завоевав свободу и
независимость, получил право на строительство
новой, социалистической жизни. Далеко в прошлое
ушли годы гнета и угрозы самому существованию
народа. Северная Осетия в братской семье
советских народов уверенно идет по пути к светлому
коммунистическому обществу.
Эта победа и этот расцвет стали возможными
только потому, что осетинский народ издавна
связал свою судьбу с судьбою великого русского
народа. Именно мирное присоединение Осетии к
России спасло осетинский народ от порабощения его
иранскими и турецкими захватчиками. Именно
участие в борьбе русского народа за социальное
освобождение привело осетинский народ к социальному
и национальному раскрепощению.
Однако в условиях царского самовластия и
произвола местных эксплоататоров — дворян,
помещиков и кулаков — трудящиеся осетины влачили
жалкое существование. Еще Пушкин отмечал в
своем «Путешествии в Арзрум», что осетины
«самое бедное племя из народов, обитающих на
Кавказе».
Коста Хетагуров так писал о мрачном периоде
самодержавия:
Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле не дают...
Жестокая царская администрация опиралась на
местную феодальную верхушку, которую подкупала
всевозможными подачками, наделяла лучшими
земельными угодьями, отнимая их у трудового
крестьянства. В то время как помещики владели
многими тысячами десятин самой лучшей земли,
на долю бедняка приходилась одна десятая десятины.
Нередко почву с крохотных участков горцез-бед-
няков смывало дождями и засыпало обвалами.
«Царизм намеренно культивировал на окраинах
патриархально-феодальный гнёт для того, чтобы
держать массы в рабстве и невежестве... — писал
товарищ Сталин в 1920 году. — Царизм стеснял,
а иногда просто упразднял местную школу, театр,
просветительные учреждения для того, чтобы
держать массы в темноте. Царизм пресекал всякую
инициативу лучших людей местного населения.
Наконец, царизм убивал всякую активность народных
масс окраин» *.
Осетинский народ не мирился с этим гнетом,
росла сила его сопротивления. Под руководством
передовых людей России, под руководством партии
большевиков осетинский народ вел борьбу против
царизма и против всего прогнившего буржуазно-
помещичьего строя. Рабочие-осетины — их было
тогда немного — и передовая часть интеллигенции
и крестьянства участвовали в революции 1905 года
бок о бок с революционными силами России.
И. В. Сталин, Сочинения, т. 4, стр. 356.
В 1909 году во Владикавказ приехал верный
сын партии Ленина — Сталина, пламенный трибун
революции С. М. Киров и возглавил
революционную борьбу против царского самодержавия и
местных помещиков и буржуазии. Владикавказская
подпольная большевистская организация стала
центром партийной работы в Терской области.
С. М. Киров использовал для революционной
пропаганды либеральную газету «Терек». На страницах
этой газеты он опубликовал ряд статей («Начало
конца», «Четырнадцать часов труда» и др.),
разоблачавших подлинное лицо царизма и
национальной буржуазии, помещал статьи осетинских
корреспондентов о тяжелой доле женщины-горянки, об
отсталых обычаях горцев, а также статьи и
стихотворения, посвященные замечательному поэту
Осетии Коста Хетагурову.
После Великой Октябрьской социалистической
революции трудящиеся осетины под руководством
большевистской партии сражались с оружием в
руках против белогвардейцев и контрреволюционной
национальной буржуазии — так называемых
«горского правительства», «осетинского национального
совета» и им подобных контрреволюционных клик.
Большевики во главе с С. М. Кировым
разоблачили изменническую роль эсеров и
меньшевиков и обеспечили себе большинство в Совете
рабочих и солдатских депутатов, созданном во
Владикавказе 8 марта 1917 года. Враги народа из
«горского правительства» 31 декабря 1917 года
арестовали членов президиума Совета и приговорили
их к смертной казни. Только благодаря героической
борьбе владикавказских большевиков этому
злодеянию не суждено было осуществиться.
7 февраля 1918 года в Моздоке был созван
первый съезд горских народов. Большевики,
руководимые Кировым, нанесли поражение
контрреволюционной части съезда. Второй съезд, в апреле
1918 года, объявил Терскую область автономной
советской республикой Российской Федерации.
8 июле 1918 года во Владикавказ приехал
Серго Орджоникидзе, чрезвычайный комиссар юга
России.
Под непосредственным руководством Ленина и
Сталина С. М. Киров и Г. К. Орджоникидзе
возглавили борьбу народов Терека, в том числе и
осетинского народа, против врагов молодой
советской республики.
Осенью 1920 года во Владикавказ прибыл
Иосиф Виссарионович Сталин. 17 ноября на
историческом съезде народов Терской области он от
имени партии большевиков и советского
правительства объявил об образовании Автономной Горской
Советской Республики.
«Товарищи горцы!—говорил И. В. Сталин: —
Старый период в истории России, когда цари и
царские генералы попирали ваши права,
уничтожали ваши вольности, — этот период угнетения и
рабства канул в вечность. Теперь, когда власть в
России перешла в руки рабочих и крестьян, в
России не должно быть больше угнетённых.
Давая вам автономию, Россия тем самым
возвращает вам те вольности, которые украли у вас
кровопийцы цари и угнетатели царские генералы.
Это значит, что ваша внутренняя жизнь должна
быть построена на основе вашего быта, нравов и
обычаев, конечно, в рамках общей Конституции
России».
Свою речь И. В. Сталин закончил словами:
«Делая так, Советская власть хочет сказать,
что она вполне доверяет вам, товарищи горцы,
что она доверяет вашим способностям
самоуправляться.
Будем надеяться, что вы сумеете оправдать это
доверие рабоче-крестьянской России» 1.
7 июля 1924 года была образована Северо-Осе-
тинская автономная область, которая 6 июля
1937 года была преобразована в Северо-Осетинскую
Автономную Советскую Социалистическую
Республику.
Со дня установления автономии Северная
Осетия прошла большой путь во всех областях
хозяйственного и культурного строительства. В
республике появились крупные фабрики и заводы,
оснащенные современной передовой техникой, крупные
гидроэлектростанции, шахты, нефтяные промыслы
и т. д. Республика покрылась сетью дорог, выросли
ее города.
Осетины, задыхавшиеся без земли в каменистых
ущельях, переселились на равнину, на бывшие земли
феодалов. Здесь возникли большие селения с
начальными и средними школами, клубами,
больницами, детскими садами и яслями. Нищая,
аграрная, отсталая в прошлом Северная Осетия
благодаря повседневным заботам партии и советского
правительства превратилась в
индустриально-колхозную республику.
Неуклонно растет культура осетинского
народа— национальная по форме, социалистическая по
содержанию.
Под благотворным влиянием передовой
литературы великого русского народа развивается
молодая осетинская художественная литература.
Республика создала свой театр и кино. Она обладает
1 И. В. Сталин, Сочинения, т. 4, стр. 401,
403.
6
пятью высшими учебными заведениями и двумя
научно-исследовательскими институтами. В
республике издается двадцать семь газет и журналы.
Письменная литература осетинского народа
очень молода, но устное народное творчество его
восходит к глубокой древности. Центральное место
в богатом и во многом противоречивом
осетинском фольклоре занимают сказания, бытующие у
осетин, как и у многих народов Кавказа, в
стихотворной или в прозаической форме, и
объединяемые общим наименованием «Нартские сказания».
Сказания содержат много остро подмеченных
реалистических бытовых черт и исполнены
народного юмора.
Одно из значительнейших сказаний нартского
эпоса — «Сослан в Стране Мертвых». В нем
рассказывается о странствии героя Сослана по
загробному миру, где людские поступки находят себе
возмездие или награду. При этом в сказании
выражена мечта народа о светлой и свободной жизни:
Будет время, Сослан, что все насытятся,
И малый получит побольше большого,
Сколько захочется, столько он и возьмет...
Станет мир для людей — как большие ворота,
В будущем не будет человеку преград...
Прекратится вражда меж разными родами,
И смогут чужие быть родичей родней...
И наступит время — все переменится,
Мужчины, женщины — все будут равными,
Не одним мужчинам тогда дела решать.
Сказание «Сослан в Стране Мертвых»
послужило материалом для известного стихотворения
Коста Хетагурова «Кладбище».
Наряду с нартскими сказаниями осетинским
народом создано большое число песен — героических,
бытовых, обрядовых. После Октябрьской
социалистической революции многообразная осетинская
народная песня обогатилась новыми темами. Народ
воспевает великих вождей Ленина и Сталина, новую,
счастливую жизнь.
Осетинское народное творчество богато
сказками, полными мудрости и юмора. Героями их
являются умные, талантливые, сильные люди из
народа. В народной сказке, как и в песне, находила
себе выход веками накопившаяся ненависть против
угнетателей — феодалов. Социальная
несправедливость принимала в прежней Осетии особенно
жестокие формы. Тяжелая доля женщины, всецело
подчиненной закоснелому адату, неписанному своду
законов, и совершенно бесправной, широко
отражена в народном творчестве. Эта тема стала одной
из главных во всей дореволюционной
прогрессивной осетинской литературе.
• * *
Одним из самых ранних памятников осетинской
письменности является Зеленчукская надпись,
сделанная греческими буквами на надгробной плите
XI века. Надпись впервые прочитана русским
ученым академиком В. Ф. Миллером. Сохранились
также памятники осетинского письма древнегрузин-
ским алфавитом. Но ни один из этих алфавитов
не получил распространения в осетинском народе.
Создание осетинского алфавита на основе
русского и появление печатных книг относится к
самому концу XVIII века и связано с приходом
русских на Кавказ. Первая печатная книга на
осетинском языке напечатана в 1798 году в
Москве, в Синодальной типографии русским шрифтом.
Эта книга, как и все издававшиеся на осетинском
языке вплоть до самого конца XIX века, носила
духовно-проповеднический характер.
Основоположником северо-осетинской
литературы был Коста Хетагуров. Его предшественники
были не столько писателями, сколько
просветителями, создавшими осетинскую письменность,
являвшимися проводниками русской культуры.
Североосетинская общественная мысль развивалась в
борьбе реакционных и революционных течений; в этой
борьбе выковалось то демократическое,
прогрессивное направление северо-осетинской литературы,
которое нашло в К. Хетагурове высоко одаренного
выразителя.
Среди ранних деятелей осетинской культуры в
первую очередь нужно назвать Ивана Ялгузидзе
(Иуанна Алгузони), культурно-просветительная
деятельность которого относится к началу XIX века.
Ялгузидзе получил образование в Грузии, и,
когда он предпринял попытку создать осетинский
алфавит, он использовал для этого грузинский.
В 1820 году он издал составленный им осетинский
букварь, а также несколько церковных книг,
переведенных им с грузинского на осетинский
язык.
Иван Ялгузидзе сам был поэтом: он автор
обширной поэмы «Алгузиани», написанной
по-грузински и в традициях грузинской поэзии. В этой поэме,
в основу которой положены народные легенды,
описываются жизнь и деятельность мифического царя
Алгузона.
Реакционная верхушка феодальной осетинской
знати, ориентировавшаяся на Турцию, вела проту-
рецкую, исламистскую агитацию и в области
культуры.
Противостояли агентам исламизма
прогрессивные осетинские деятели, получившие образование в
России. Среди них следует отметить А. Колиева,
7
священника, известного ревнителя женского
образования в Осетии и автора первых стихотворений
(духовного содержания) на осетинском языке.
Офицер русской армии И. Кануков хорошо
знал русский язык и писал на русском языке.
Очерки И. Канукова носили в основном
либеральный характер, но они привлекли к судьбе
осетинского народа внимание русской передовой
общественной мысли.
Коста Хетагуров заложил прочную основу
осетинского литературного языка, поэтической
традиции и по праву считается классиком.
Мировоззрение К. Хетагурова сформировалось под влиянием
русской революционно-демократической мысли. Он
изучал произведения Чернышевского, Добролюбова,
Некрасова, он воспринял от передовой русской
литературы ее лучшие традиции и прежде всего —
беззаветное служение родному народу. Пламенно и
неуклонно, всеми силами своего могучего дарования
стремился он выразить всю боль, все страдания,
выпавшие на долю его братьев, стонавших под гнетом
царских колонизаторов и местных феодалов и
богачей.
Коста Хетагуров писал и стихи, и прозу, и
драмы. Он был вместе с тем выдающимся
живописцем, получил профессиональное образование в
Академии художеств в Петербурге. В живописи
Хетагурова большую роль играет социальная
тема.
Коста Хетагуров — любимый поэт осетинского
народа. Такие его стихотворения, как «Кубады»,
«Мать сирот», «Кто ты?», были горячо встречены
читателем; их заучивали наизусть. Любовь к
родному народу пронизывает все творчество поэта.
О своем народе он пишет:
За вас отдам я жизнь... Все помыслы и силы,
Всего себя лишь вам я посвятить готов...
Вы так мне дороги, так бесконечно милы,
Что сил нет выразить, что высказать нет слов!..
«Не верь, что я забыл родные наши горы...»)
Поэзия К. Хетагурова глубоко народна. Ясная
и простая поэтика его близка к народному
творчеству, его богатый меткий язык — это язык народа.
К. Хетагуров высоко ценил и хорошо знал
русскую поэзию.
В 1939 году на юбилейных торжествах,
посвященных восьмидесятилетию со дня рождения
К. Хетагурова, А. А. Фадеев говорил:
«Коста Хетагуров был истинным сыном своего
народа, он отражал его думы и чаяния, творчество
его было глубоко национальным. Но как писатель,
как поэт он не мог бы сложиться таким, каким
представляется нам сейчас, без идейной и
художественной связи с лучшими людьми русского
народа, с революционной демократией второй
половины прошлого столетия» *.
К. Хетагуров много писал и по-русски.
Первым осетинским прозаиком по праву
считается современник К. Хетагурова Сека Гадиев.
Его «Азау» — первый рассказ в осетинской
литературе; в нем, хотя и несколько условно и
сентиментально, трактована излюбленная тема
дореволюционной осетинской литературы — судьба
бесправной девушки. С. Гадиев известен и как
баснописец.
К старейшим осетинским писателям
принадлежит и Блашка Гурджибеков, автор пьесы в
стихах «Дурачок». Это произведение также
посвящено тяжкому положению женщины в условиях
старого горского уклада жизни. В пьесе
изображается столкновение феодально-семейных
предрассудков с передовыми идеями, которые
проникали уже в сознание молодого поколения.
Пьеса «Дурачок» шла на осетинской сцене. Б.
Гурджибеков писал на дигорском диалекте осетинского
языка.
Революция 1905 года вызвала на Кавказе
большой подъем общественной жизни и революционных
настроений. Во Владикавказе, в Тифлисе, в
Ставрополе возникают осетинские и русские органы
периодической печати; поднимаются к активной
деятельности новые писатели, и среди них в первую
очередь следует назвать Арсена Коцоева, который
в 1910 году издавал в Тифлисе
общественно-художественный журнал «Афсир» («Колос»). Много
сделал для развития жанра осетинского рассказа
А. Коцоев. В творчестве острого и меткого
художника-реалиста основное место занимают
произведения, направленные против самодержавия и
пережитков феодализма. А. Коцоев принадлежит
к тому поколению осетинских писателей, которое,
начав свою литературную деятельность в условиях
царского режима, старого горского быта, после
победы Октября участвовало в создании советской
литературы. А. Коцоев с большим мастерством
изображал типы отжившей свой век феодальной
знати; особенно удачен образ князя Левана в
рассказе «Не ожидали».
Творчество А. Коцоева знаменует собой
подлинно демократическое направление осетинской
литературы начала XX века. Правда, у него нет
еще ясно выраженного, последовательно
революционного миросозерцания, но все его творчество
обращено на службу народному делу.
1 «Коста Хетагуров». Сборник памяти
великого осетинского поэта. Гослитиздат. Москва,
1941, стр. 4.
Развитие осетинской драматургии и театра
связано с именем писателя Елбыздико Бритаева.
Пользуется известностью драма Е. Бритаева «Две
сестры». Тема ее не нова; в ней выведены две
девушки, которых выдают замуж против их воли.
Однако в пьесе создается новый образ женщины,
поднимающейся до протеста против этого насилия:
героиня пьесы уже не прежняя пассивная жертва
адата и старых семейных отношений. Она не желает
подчиняться темной силе.
В огне революционной борьбы 1905 года
зародились первые произведения видного
писателя-большевика Цомака Гадиева. Ц. Гадиев продолжал
революционно-демократическую линию осетинской
литературы, завещанную К. Хетагуровым. Он
выступал против реакционных течений, возникших в
осетинской литературе в последовавшие после
поражения революции годы.
Уныние, упадочные настроения, уход от
действительности характеризуют в этот период некоторые
произведения осетинской литературы. От них
несвободен был и такой крупный поэт, как Нигер
(И. Джанаев).
Великая Октябрьская социалистическая
революция вдохнула новое содержание в осетинскую
литературу. Скорбь и печаль о тяжелой доле
родного народа, призыв к борьбе за счастливое
будущее, которые были основой творчества К. Хетагу-
рова, сменяются твердой верой в завтрашний день,
прославлением труда и борьбы за социализм, за
коммунизм. В поэзии с любовью воспеваются
образы великих вождей — Ленина и Сталина.
Овладение советской тематикой, отход от
прежних, привычных литературных форм и вкусов не
всегда одинаково легко давались писателям, однако
советская литература Осетии с первых дней
установления советской власти на Северном Кавказе
твердо стала на ноги. К писателям, творчество
которых началось еще до Октября, таким, как Ц.
Гадиев, Нигер, С. Баграев, А. Гулуев, примкнуло
молодое поколение.
Новыми темами обогащается творчество старых
поэтов и прозаиков. В их произведениях часто
противопоставляется старое и новое. По этому
принципу построена небольшая поэма Нигера «Гыцци»
(«Мама»), где изображается тяжелая доля матери-
осетинки в старое время и счастливая жизнь
колхозницы в советском селении.
Среди поэтов нового поколения- видное место
занимает Мисост Камбердиев. Поэт-комсомолец
в своих произведениях боролся с проявлениями
феодальной и буржуазной идеологии, создавал
образы новых советских людей, показывал их борьбу
за светлое будущее. Борьба с отживающим и
враждебным, призывы итти вперед, к коммунизму, были
облечены им в новую, непривычную для осетинской
поэзии форму, яркие образы. Камбердиев горячо
любил и хорошо знал Маяковского.
В конце двадцатых годов поэзия Северной
Осетии обратилась к новой для нее теме
фабрично-заводского труда, к образам индустриальных рабочих
и теме коллективизации сельского хозяйства.
Великая Отечественная война вызвала большой
патриотический всенародный подъем. Писатели
советской Осетии мобилизовали все свои способности
на службу родине: писали листовки, стихи,
призывали народ на борьбу с врагом. Г. Плиев, К. Казбе-
ков, Д. Дарчиев, Г. Кайтуков, X. Плиев, М. Цага-
раев, Б. Муртазов, М. Кочисов в Великой
Отечественной войне сражались с оружием в руках.
Героизм советских воинов, победа над
фашистскими захватчиками вызвали к жизни много
поэтических произведений. Кончилась война, и осетинская
поэзия, воспевающая патриотизм советских людей,
обратилась к темам восстановления страны и
осуществления послевоенных сталинских пятилеток.
Георгий Кайтуков, с его темпераментом
публициста, живо откликается на все события текущей
политической жизни. Темболат Балаев, преодолевая
узко личные лирические темы, воспевает наше
послевоенное строительство и движение к коммунизму.
Поэт Харитон Плиев посвящает свои
произведения темам современности. Поэт Давид Дарчиев,
удачно используя сюжет из далекого прошлого,
перекликающийся с нашей советской
действительностью, показывает в своей поэме «Сафират»
дружбу народов Кавказа.
Молодое поколение советских поэтов Осетии
широко отзывается на все события, волнующие
советских людей. Великие стройки коммунизма
вдохновили молодого поэта А. Царукаева на
стихотворение «Свет Сталинграда». Близостью коммунизма
вдохновлено теплое стихотворение «Учитель».
Искренние строки посвятил А. Царукаев борцу за
мир, поэту-революционеру Назыму Хикмету.
Проза в осетинской литературе не так развита,
как поэзия. Героическая борьба советского народа,
его неуклонное движение к светлому
коммунистическому будущему под руководством большевистской
партии и советского правительства, гражданская
война и переход примитивного горского сельского
хозяйства к организованному колхозному, Великая
Отечественная война и послевоенная сталинская
пятилетка, советский патриотизм и борьба за мир
во всем мире — вот основные темы повестей,
романов и рассказов осетинских советских писателей.
Исторические постановления Центрального
Комитета Всесоюзной Коммунистической партии
9
(большевиков) по идеологическим вопросам открыли
новые перспективы для развития осетинской
литературы.
До Великой Отечественной войны в осетинской
литературе был единственный законченный роман.
За последнее время насчитывается более десятка
романов, в их числе «Заре навстречу» Е. Уруйма-
говой.
Некоторые повести и рассказы осетинских
писателей отображают трудовой героизм советского
народа в борьбе за восстановление и дальнейшее
развитие народного хозяйства нашей страны, в
борьбе за успешное строительство коммунизма.
Осетинские писатели много работают в области
художественного перевода. На осетинский язык
переводятся произведения русской литературы,
классической и советской. Переводятся также
произведения писателей братских народов Советского
Союза. Этой деятельностью осетинские писатели
приобщают читателей-осетин к лучшим творениям
многонациональной советской литературы и
повышают качество собственных художественных
произведений.
Осетинские писатели, успешно борясь с
проявлениями буржуазного национализма и
космополитизма, создают новые произведения о жизни
своего народа, строящего коммунизм в братской
семье народов Советского Союза.
* * *
Для настоящего издания составителями и
редакторами использованы материалы, подготовленные
Союзом советских писателей Северной Осетии.
Значительное количество переводов выполнено
специально для этого сборника.
С. Бритаев,
С. Шервинский
Н Л РОДНОЕ
ТВОРЧЕСТВО
НАРТСКИЕ СКАЗАНИЯ
СОСЛАН В СТРАНЕ МЕРТВЫХ
Оечером однажды нарт Сослан булатный
Сидел на .нихасе, на Большом нихасе.
А старый Урызмаг с охоты вернулся,
Ссутулил он плечи, понурил голову.
— Чем ты опечален! Расскажи, Урызмаг! —
Урызмага просит нарт Камнерожденный.
— Как не печалиться, — отвечал Урызмаг, —
Эх, какой я случай сегодня упустил!
Я на долгом веку много охотился
И много диковин «а охоте видывал, —
Такой, как сегодня, никогда не встречал!
Был я на охоте в Камышевых зарослях.
Выглянуло солнце — в оленя ударило
Ветвисторогого — восемнадцать рогов!
Я подкрался к «ему на меру выстрела,
Натянул тетиву, за колчан схватился,,
Стрелы из колчана так и рассыпались,
Хоть одна 6 осталась — в оленя выстрелить!
Тут я выхватил меч, к оленю бросился,
Но только в оленя мечом нацелился, —
А меча не видать, будто и не было.
Олень тем временем вскочил и помчался.
Я вмиг за оленем вдогонку ринулся,
Да поди догони!—словно в землю ушел.
13
А жалко оленя, такой не сыщется.
Была на нем шерстка — чистое золото,
Вся она сверкала — глазу нестерпимо,
Нет, такого дива я еще не видывал! —
А Камнерожденный слушал Урызмага,
Сердце на оленя так и разгорелось,"—
До утра не заснул — всю ночь ворочался.
Утром, на рассвете, вскочил он на ноги,
Затянул свой бешмет и бурку накинул,
Захватил он свой лук, колчан со стрелами
И широкий свой меч привесил к поясу,
А тогда поехал к Камышевым -зарослям.
Где вчера Урызмаг на оленя набрел.
Подходит к зарослям — тут и солнце всходит.
Пошел сквозь заросли, к поляне выбрался
И видит оленя восемнадцатирогого.
Тот лежит на земле, тихо жвачку жует.
И прямо в оленя солнце ударило,
Лучи ударяли о шкуру оленью,
Отлетали назад золотыми иглами,
А иглы сверкали нестерпимо для глаз.
«Только б этот олень мне в руки попался, —
И во всей бы стране нарта не сыскалось
Славнее Сослана Камнерожденного», —
Так подумал Сослан, сам на зверя, глядит.
Вот крадется к зверю Сослан неистовый,
От бугра до бугра, от куста — к кусточку,
А когда подкрался на меру выстрела,
Нацелил в оленя стрелу булатную.
«О, внемли, бог богов! — Сослан помолился,—
Сделай так, чтоб олень не ушел от выстрела,
Чтоб стрела достала восемнадцатирогого!»
Собрался выстрелить — стрелы как не было,
За колчан схватился, — а колчан опустел.
А олень как лежал — с места не тронулся.
«Так нет же, не будет позора этого!» —
Про себя говорит нарт Камнерожденный.
Он булатный свой меч из ножен выхватил,
С мечом обнаженным к оленю ринулся,
Олень встрепенулся и пустился бежать.
«Нет, так не оставлю, что бы там ни было», —
Нарт Сослан подумал — и вдогонку за ним.
А олень побежал на Черную гору
И с разбега вскочил в пещеру горную,
И Сослан — к пещере за оленем по следу.
Но смотрит — исчезли своды пещерные,
Сверкает на солнце башня в семь ярусов.
А жили в той башне уаигов семеро,
У этих уаигов жила питомица, —
Дочь Солнца Ацырухс с ними вместе жила.
А была при башне для гостей пристройка,
Была гостевая — вот Сослан и зашел.
Сел Сослан на скамью, посмотрел на стену
И увидел фандыр — из кабаньего черепа.
14
Взял Сослан тот фандыр, начал песни играть.
Вот играет Сослан, да так заманчиво,
Что звери лесные к башне сбегаются,
Слетаются к башне птицы небесные,
Даже башня сама стала подплясывать,
Горы подпевают, подтягивает степь.
На песни Сослана Камнерожденного
С седьмого яруса бегут два юноши,
Смотрят на Сослана, да и тот их видит,
Но игры не бросал, лада не разлаживал
И на этот же лад спел такие слова:
Я — Сослан, из нартов,
У меня обычай —
Едою тешиться,
Тешиться битвою.
Без еды обильной
Или жаркой битвы
Нет жизни Сослану,
Без них мне жизнь — не жизнь!..
Помчались юноши к вершине башенной,
И старшим уаигам сказали юноши:
— В гостевой при башне путник неведомый,
На струнах играет — подпевает слова:
Я — Сослан, из нартов,
У меня обычай —
Едою тешиться,
Тешиться битвою.
Без еды обильной
Или жаркой битвы
Нет жизни Сослану,
Без них мне жизнь — не жизнь!..
Старшие уаиги сказали юношам:
— Идите обратно — в гостевую к нарту,
Ответьте Сослану такими словами:
«Если хочешь еды — мы мать покликаем,
Если хочешь битвы — мы отца позовем».
И к нарту Сослану сбегают юноши,
Отвечают ему такими словами:
— Если хочешь еды — мы мать покликаем.
Если хочешь битвы — мы отца позовем!
— До еды ли теперь, о мои солнышки! —
Нарт Камнерожденный ответил юношам, —
А битвы испробую, нашлось бы только с кем. —
Помчались юноши к вершине башенной,
И старшим уаигам сказали юноши:
— Спросили мы гостя, и так он ответил:
«До еды ли теперь, о мои солнышки!
А битвы испробую, нашлось бы только с кем».
Семеро уаигов из башни выходят,
15
Начинают точить ножи широкие
(Ас теми ножами родились уаиги,
Вместе с «ними вышли из чрева матери).
Решили уаиги зарезать Сослана,
Схватили Сослана, тащат на расправу.
— Как же ты, собака, собачье отродье,
Не пускаешь пастись нашего оленя! —
Вскричали уаиги громовым голосом.
И тащат Сослана из башни наружу,
И кладут на помост, где скотину режут.
Один из уаигов свой нож вынимает,
Ударяет ножом Камнерржденного,
Второй ударяет, — и так все семеро!
Но ножи не берут Камнерржденного,
Нет, не режут ножи, а только тупятся,
Совсем зазубрились, а нарта не берут.
Оставили нарта семеро уаигов, —
Раз ножи не берут, что тут поделаешь!
И к дочери Солнца пошли все семеро.
Говорят уаиги:—К нам путник явился,
Он себя Сосланом зовет по имени.
Хотели зарезать этого путника,
Не берет его нож, а только тупится. —
Услыхала о том дочь Солнца Ацырухс,
Вздрогнула дочь Солнца, говорит уаигам:
— Если путник и впрямь Сослан по имени,
Так тогда, уаиги, это—мой суженый! —
Спросили уаиги у дочери Солнца:
— А как нам разведать, как нам увериться,
Что нартом Сосланом назвался он не зря?
— Есть одна примета у нарта Сослана —
Есть между лопаток пятно родимое.
Скорее идите, разденьте путника, —
Говорит дочь Солнца семерым уаигам, —
Коль между лопаток пятно увидите,
Так знайте, уаиги, что это нарт Сослан. —
И пошли уаиги к нарту отважному,
Догола раздели, посмотрели спину,
На опине чернеет родимое пятно.
Сказали Ацырухс, а та ответила:
— Ну, значит, и вправду — это мой суженый.
Так идите скорей, гостя приветствуйте,
Да и речь начните про выкуп свадебный.
А свадебный выкуп немалый требуйте,
Ведь Сослан — из нартов, а нарты богаты,
Не жалейте нарта — не обеднеет он!
Приходят семеро к Камнерожденному,
Называют зятем, по плечу хлопают,
Лучшими яствами Сослана потчуют,
И почет, и ласку воздают Сослану.
А потом невесту ему показали,
Показали ему дочь Солнца Ацырухс,
Тут и речь повели про выкуп свадебный:
16
— Мы свадебный выкуп такой назначили:
Возведи .нам дворец у морского берега,
Да чтоб был тот дворец из железа цельного,
А четыре угла дворца железного
Обсади нам, Сослан, деревьями Аза!
И еще (пригони стадо звериное,
Пригони нам зверей, а всего — три сотни:
Сотню оленей, все ветвисторогих,
Круторогих туров — тоже ровно сотню,
Ну, а третью сотню — всех остальных пород. —
Вот отважный Сослан уаигов выслушал,
Опечалился он, крепко задумался:
«Как же мне справиться с этаким выкупом?»
Опустил голову и ссутулил плечи,
Сел Сослан на коня, поехал в свой хадзар.
Подъезжает Сослан к своему хадзару,
Мудрая Шатана выбежала, встретила,
Встретила Сослана, стала выпытывать:
— Что с тобою, Сослан, о чем печалишься? —
Отвечал Шатане нарт Камнерожденный:
— Взрастили уаиги дочь Солнца Ацырухс,
Мне в жены дочь Солнца отдать соглашаются.
Но хотят уаиги такого выкупа:
У самого моря дворец им выстроить,
Да чтоб был тот дворец из железа цельного,
А четыре угла дворца железного
Обсадить, украсить деревьями Аза.
И еще пригнать им стадо звериное,
Понагнать им зверей, а всего три сотни:
Сотню оленей, все ветвисторогих,
И вторую сотню — круторогих туров,
Ну, а третью сотню — всех остальных пород.
Как же мне справиться с этаким выкупом?
Как добыть мне в жены эту красавицу?
Вот, мудрая Шатана, о чем моя печаль.
— Ты присядь-ка, Сослан, со мною рядышком, —
Сказала Сослану Шатана мудрая, —
Только послушайся совета доброго
И достанешь выкуп для семи уаигов.
Дам тебе я, Сослан, мой перстень волшебный.
Ты пойди с^ тем перстнем к морскому берегу,
Круг волшебным перстнем очерти пошире,
И встанет из круга твой железный дворец.
Я пойду попрошу свирель у Афсати.
Ты с дворцовой вышки станешь наигрывать,
И сбегутся звери на песню свирельную, —
Зверей для выкупа тогда и наберешь.
Но деревьев Аза нет во всей вселенной,
Растут те деревья во Владеньях мертвых,
Лишь у Барастыра, у владыки мертвых,
Есть дерево Аза, лишь там его найдешь.
Если ты попросишь жену покойную,
Свою красавицу, мертвую Бедоху,
Выпросит отростков она у Барастыра,
Осетинская литература
17
А иначе, Сослан, отростков не достать.
— Так прощай, Шатана. Пора мне в дорогу, —
Простился с Шатаной нарт Камнерожденный
И вскочил на коня упругокопытного,
Во Владенья мертвых помчался нарт Сослан.
«Совсем обезумел!—думает Шатана,—
Неужели вправду туда отправился?
Надобно проверить сослановы слова!»
Яства лая поминок она приготовила,
А потом сходила на край селения,
На краю селенья подобрала падаль,
Дохлую собаку и кошку дохлую,
Подложила дома к яствам поминальным —
И все посвятила своим покойникам.
«Вот теперь узнаю, — думает Шатана, —
Взаправду ли к мертвым отправился Сослан».
Сослан тем временем едет все далее.
Как долго он ехал — кто это ведает?
Наконец доехал до железных ворот.
— Аминон, Аминон! Открой мне ворота! —
Прокричал у ворот нарт Камнерожденный.
Отвечает нарту привратник Аминон:
— Нет, не дозволено открывать ворота.
Вот умрешь ты, Сослан, — сами откроются.
Проходить в ворота живым не дозволено!
— Дозволено, нет ли — тебя не спрашивал!
Открывай ворота, ну-ка, поживее! —
Закричал нарт Сослан громовым голосом.
— Да, силен ты, Сослан, все можешь осилить,
Только не осилишь этого запрета, —
Отвечал Аминон и ворот не открыл.
Тут недолго мешкал нарт Камнерожденный,
Разогнал он коня упругокопытного
Да прямо ударил с разгона в ворота,
Проломил ворота и ворвался ;в пролом.
Так попал нарт Сослан во Владенья мертвых.
По Владеньям мертвых на коне он едет,
Глядит — а навстречу толпы несметные
На него несутся в доспехах воинских.
Грозятся воины Камнерождённому_:
— Ну, Сослан, берегись! Не жди спасения!
Черный день твой пришел, дождались мы встречи.
Давно поджидали, наконец дождались! —
И один другого обгоняют воины,
Со всего разгона к нему кидаются,
Ударить силятся Камнерожденного,
Да все понапрасну — удар не достает!
Подивился Сослан такой диковине,
Но виду не подал, продолжал свой путь.
В долгий путь пустился нарт Камнерожденный,
Ехал через горы, ехал долинами,
Проплывал озера и реки быстрые,
Наконец увидел равнину широкую,
На равнине видит —народа множество,
18
И все повешены за ногу, за руку,
Иные — за шею, иные — за язык!
А под ними горят костры огромные,
А в кострах — не дрова, камни булыжные.
— Эй, Сослан, послушай! — висельники просят, —
Пожалей .нас, Сослан, спаси от мучений!
— Не дано мне это! — Сослан отвечает,
Сам озирается и диву дается.
Что все это значит, Сослану невдомек.
Поехал он дальше, подъехал к озеру,
А в этом озере народ копошится
Вместе с лягушками, вместе со змеями.
Тонут люди в воде, выплыть стараются,
Увидали нарта, завопили горестно:
— Эй, Сослан, послушай, спаси от мучений!
— Не дано мне это! — Сослан отвечает. —
Что тут поделаешь? — продолжает свой путь.
Проезжает Сослан прекрасной равниною.
Каких только злаков в полях там не было!
А луга пестрели стадами тучными,
Со стадами вместе — лесные хищники.
Посредине было большое озеро,
Около озера плясали девушки;
Сто было девушек на траве 'зеленой,
Вели по берегу свой симд беззаботный.
От них поблизости яства расставлены,
Вовек не иссякнут — сколько их ни бери!
И видят девушки Камнерожденного,
И ликуют они при виде Сослана:
— Счастья и здоровья, нарт Камнврожденный!
Лишь твоя отвага запрет нарушила, —
К нам в одежде живых входить .не дозволено.
— Мне поесть бы теперь!—Сослан отвечает,—
Надо сил набраться: дорога дальняя.
— Нет, пока попляши, — сказали девушки.
Что делать Сослану?—пришлось ему плясать.
Выбрал из девушек двух самых красивых,
Берет их под руки, начинает свой симд.
^ А Сослан ведь горяч, не знает удержу, —
Сжимает он руку одной из девушек.
Смолчала девушка, слова не молвила.
Он опять за свое, сжимает ей руку.
Та уж не стерпела и руку вырвала.
Хватает Сослана, бросает в озеро.
Тот ко дну и пошел вместе с доспехами,
Насилу вынырнул и крикнул девушкам:
— Простите, девушки, сплошал, моя вина! —
Порешили они: простим виновного.
И та, что Сослана бросила в озеро,
Схватила за руку Камнерожденного,
Вытащила нарта и тогда сказала:
— То, к чему ты, Сослан, был раньше привычен,
Во Владеньях мертвых позабыть ты должен!
Хочешь тут остаться, — живи по-нашему!
19
— Мне теперь бы поесть! — Сослан повторяет,—
Дорога дальняя, надо силы набрать.
— Оставайся с нами, живи по-нашему,
А о верхнем мире забудь все помыслы, —
И тогда ты, Сослан, нам уподобишься:
Не будешь, как прежде, едой насыщаться,
На яства посмотришь — и тем уж будешь сыт.
— Вот страна, так страна — есть не в обычае!
Мне такой не надо, тут все мне не по сердцу,
То ли дело у нас, в нартских селениях! —
И поехал Сослан, продолжает свой путь.
По пути увидел старцев «а поляне.
С головы до пяток лед их покрывает,
Ледяные бритвы снимают бороды,
Ровно полбороды снимают каждому,
И не бреют бритвы, а рвут тю волоску.
— Что б это значило? — Сослан удивился.
Как не удивиться диковине такой!
Отправился дальше — другая «поляна.
На гладкой поляне — дворец серебряный.
И стоят во дворце скамьи золотые,
А на скамьях — люди, а кругом всё яства,
И яств отборнейших кругом «полным-полно.
Отправился дальше и увидел старца:
Седовласый старец плетется на гору,
Он песок и щебень в корзине таскает,
Таскает, таскает, а корзина без дна.
Удивился Сослан, дальше отправился.
Увидел пастбище с травою по пояс.
А вол на пастбище в траве не пасется,
Не траву он жует — у старца бороду!
«Это что за диво? —
нарт Сослан подумал, —
Этакие травы волу не нравятся,
Бороду седую захотелось жевать!»
Отправился дальше, подъехал к острову.
И сидит там старец в скорлупе яичной,
И мост перекинут к этому острову,
Но узкий-преузкий, как лезвие меча!
Удивился Сослан и поехал дальше,
И вскоре наехал на падаль конскую,
А мерзлую падаль муж с женой стерегут.
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
И мужа с женою опять он увидел,
Шкура воловья под них подстелена, *
И сверху покрыты воловьей шкурою;
Тянут шкуру они в разные стороны:
Муж потянет к себе, жена — оттягивать!
Обоим укрыться нехватает никак.
И подумал Сослан: «Вот диво, так диво!»
И поехал дальше своей дорогою.
И мужа с женою опять он увидел.
Заячья шкурка <под них подстелена,
И сверху покрыты заячьей шкуркою;
20
Хватает им шкурок, хоть шкурки и малы.
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
Как «е удивиться такой диковине!
И дальше поехал своей дорогою.
И опять наехал на мужа с женою.
И муж изрыгает жаркие уголья,
А жена под угли руки подставляет,
И падают угли прямо в руки жене.
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
Увидел женщину с иглой предлинною,
Зашивает она горные трещины,
Устала бедная, из силы выбилась,
А все работает, не бросает иглы.
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
И опять нарт Сослан увидел женщину.
Женщина хлопочет, хочет сыр заквасить:
Вот нальет молоком всю бадью доверху
И полную чашу закваски подбавит, —
Тут большому сыру как не получиться,
Но получит сыру с просяное зерно!
А рядом с нею другая женщина,
И другая тоже над сыром хлопочет:
Вот нальет молока одну лишь ложечку,
Одну лишь капельку закваски подбавит, —
А сыр вынимает, так он — гора горой!
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
Видит: навзничь лежит какая-то женщина,
На груди у нее жернова вертятся,
Вхолостую ходят большие жернова!
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
И снова — женщина, снова с жерновами.
В жерновах не зерно, а камни мелются,
Молоться — мелются, а помола-то нет!
И дальше — женщина, с грудью открытою,
Зеленых ящериц грудью кормит она.
И подумал Сослан: «За что эта кара?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
И снова женщина навзничь распластана,
А в одной из ноздрей — лоскутик шелковый,
Лоскутик суконный из другой тянется.
А рука правая объята пламенем,
Вся синим пламенем полыхает-сорит.
И подумал Сослан: «Это что за кара?»
И поехал дальше нарт Камнерожденный.
Дальше едет Сослан, поравнялся с гробницею,
А в гробнице этой увидел мальчика,
Кровь из горла течет, из носа — сукровица.
Сам он голый сидит, в чем лишь мать родила.
Подивился Сослан такой диковине
И поехал дальше своей дорогою.
21
И подъехал Сослан к лугу зеленому.
Там дети играют, одни, без призора.
Смотреть на них жалко —
как они одеты!
Те, глядишь, босые, те распоясаны,
Другие обуты, да зато без шапки,
У иных же шапки за пояс заткнуты,
А то поясами шеи повязаны,
Подолы задраны прямо на голову,
Или, смотришь, арчи торчат за пазухой.
Вот подъехал Сослан, пожалел детишек,
И сошел он с коня, приласкал бедняжек.
Обступили дети Камнерожденного,
За отца приняли, «дада» называют,
А те, кто поменьше, так даже и «нана».
Пожалел их Сослан, оправил их платье,
Потом попрощался, дальше отправился,
А дети столпились и кричат вдогонку:
— Пусть тебе дорога будет удачною,
Будь во всем удачлив, во всех твоих делах! —
Поехал он дальше, — а как же иначе!
Вот видит: ворота, у ворот собака,
Сука брюхатая у ворот заснула,
Хоть сама она опит, а лай раздается, —
То щенки в утробе залаяли во-всю!
Сослан подивился и дальше поехал.
Дальше, у оврага, просо насыпано,
Возле кучи проса битва разыгралась,
Но бьются «е люди, а мешок с сумою.
Раскричался мешок:—Я больше вмещаю!
— Я вмещаю больше! — кричит ему сума.
Тут мешок раскрылся, просом наполнился,
Из себя он просо в суму пересыпал,
Сума наполнилась лишь до половины.
А затем и она к просу подскочила,
Просом наполнилась, в мешок пересыпала,
Мешок наполнился, а просо все бежит.
Удивился Сослан, всплеснул ладонями,
Отправился дальше своей дорогою.
Увидел поляну, на ней три деревца,
А под ними арчи и, рядом с ним, чувяк.
Был арчи попроще — из свиной был кожи,
Чувяк — покрасивей, красного сафьяна.
И стояли они, друг с другом спорили:
Кто из них, спорили, влезет на дерево?
Не влез, не осилил, чувяк сафьяновый,
А простой арчи — тот на дерево влез.
И подумал Сослан: «Вот диво, так диво!
Как свиная кожа одолела сафьян?»
Поехал он дальше, настали сумерки.
Отдохнуть хотелось Камнерожденному.
Он слезает с коня, пустил на пастбище,
Сам идет отдохнуть к речному берегу,
На речном берегу на ночлег улегся.
22
Подложил нарт Сослан седло под голову,
Устал он с дороги, лег и сразу заснул.
Много, мало ли спал — кто это ведает?
Наконец проснулся, кругом озирается.
Посмотрел за реку — там поле снежное,
Белым-белым снегом поле засыпано.
А здесь ни снежинки, зеленеет трава.
И подумал Сослан: «Это что за диво?»
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
Вот едет он, едет, к торе подъезжает,
А с горы к равнине веревка протянута,
Ни под ней проехать, ни сверху проскочить!
Но смотрит — веревка сама отвязалась,
Сама откинулась, и Сослан цроехал,
Проехать проехал, а понять — не поймет!
И дальше поехал нарт Камнерожденный.
И опять увидал большую веревку, —
Лежала свернутой у склона горного,
Затем развернулась, совсем размоталась,
Концом потянулась от гор на -равнину,
Но опять свернулась — от равнины к горе.
Опять подивился нарт Камнерожденный.
Снова тронул коня, дальше отправился.
Подъехал к кургану, глядит на вершину.
На вершине кипят три котла медные,
А под ними — костер из рогов оленьих.
И котлы крайние друг друга потчуют,
Бросают друг другу мясо вареное,
Да не по кусочку — целыми ляжками.
А тому, среднему, хоть бы что перепало,
Ни капли похлебки не капнет в тот котел.
И подумал Сослан: «Вот диво, так диво!
Стоят они рядом, на одной вершине,
Но только крайние друг друга потчуют,
Бросают друг другу мясо вареное,
А тому, среднему, хоть бы что перепало,
Ни капли похлебки не капнет в тот котел».
Поехал он дальше своей дорогою,
Видит женский платок с мужскою шапкою,
И платок с шапкою сцепились, борются.
То платок поборет, то шапка осилит.
И долго боролись, долго состязались,
Потом перестали, улеглись рядышком,
Да так и остались при дороге лежать.
«Что бы то значило? Может быть — примета? —
Озадачен Сослан, нарт Камнерожденный, —
И что мне пророчит — радость или печаль?»
Сослан удивился и дальше поехал.
А дальше увидел сумы переметные,
Захотел их поднять, с коня не слезая,
Попытался поддеть рукоятью плети,
Но поддеть не поддел, а рукоять сломал.
И подумал Сослан: «Вот диво, так диво!
Я ведь прямо с седла поддеваю недруга,
23
А пустые сумы и с места не сдвинулись,
Как же так случилось, что тут я ошлошал?»
Спрыгнул наземь с коня
нарт Камнерожденный,
За сумы схватился одною рукою,
Нет, не поддаются, не сдвинутся с места.
Он двумя руками за сумы берется,
Потянул их к себе, но поднять — не поднял,
Сам в землю ногами по колени ушел.
Вывязил он ноги, на коня садится,
Оставляет лежать сумы переметные,
И едет он дальше дорогою своей.
Прямо на дороге клубок валяется:
Нитки намотаны — все разноцветные.
Соскочил он с коня и к клубку нагнулся,
Взял нитку .за кончик, мотает на руку,
Мотает, мотает, а клубок не меньше,
Ничуть не смотался, все такой же, как был.
Наскучило нарту нитку наматывать,
Поехал он дальше своей дорогою.
Опять на дороге клубок он увидел, —
То вперед, то назад клубок катается:
Вперед покатится — нитку размотает,
Назад покатится —• нитку намотает, —
Так не может клубок совсем размотаться,
Совсем намотаться не может он никак.
И опять увидел нарт Камнерожденный
На дороге клубок, из суровых ниток.
Подкатился клубок под коня Сослана,
Оказался сзади — бьет коня по ногам.
«Что бы то значило?
Может быть — примета?
Не о злом ли горе клубок мне пророчит?» —
Так подумал Сослан, но не свернул с пути.
Видит — старцы сидят,
все предки нартские,
Стоят перед ними фынги обильные,
Так и гнутся фынги под разными яствами,
Но рядом с яствами падаль валяется,
Собака дохлая с дохлою кошкою.
Смотрят предки нартов на фынги с яствами,
Этих яств отведать ни один не хочет,
С фынгов оскверненных ни куска не берет.
«Что бы то значило?» — Сослан удивился.
Обидно за предков Камнерожденному,
Но что поделаешь, как поможешь беде?
Поехал он дальше своей дорогою.
Наконец он достиг места желанного:
Здесь его Бедоха, жена-покойница.
Хоть достичь — он достиг, да не так, как думалось.
Кто бы мог подумать о таком несчастье:
Видит — без головы жена покойная,
От жены осталось одно лишь тулово;
Все как есть на месте, — только нет головы.
24
— Что же это значит? Что теперь мне делать? —
Причитает Сослан над безглавым туловом.
Да тут как заплачет нарт Камнерожденный,
Слезы удерживать, видно, стало невмочь.
— Почему Бедоха стала безглавою? —
Стал он расспрашивать других покойников. —
Как же буду теперь с ней разговаривать?
Только ради нее сюда я стремился,
Во Владенья мертвых из страны живых.
— Полно убиваться о своей Бедохе,
Голова Бедохи «а место вернется!—
В утешенье нарту говорят (покойники.
Не успели сказать, — голова вернулась
И опять .приросла накрепко к тулову.
Говорит Бедоха своему Сослану:
— Что с тобою, Сослан, нарт Камнерожденный,
Отчего у тебя глаза покраснели?
— Что ж, мое солнышко, скрывать я не стану, —
Отвечает Сослан, нарт Камнерожденный, —
Разыскал я тебя во Владеньях мертвых,
Посмотрел, увидел — тело безглавое,
Над безглавым телом тут я и заплакал,
Слезы удерживать стало невмоготу.
Глядят друг на друга, и друг другу рады —
Нарт Камнерожденный с женой Бедохою.
А потом Бедоха стала расспрашивать:
— Как попал ты, Сослан, во Владенья мертвых?
Ведь в наши владенья живым нет доступа.
Уж верно вмешались зэды с дуагами —
Принесли тебя к нам, да еще с оружием! —
А Камнерожденный отвечает Бедохе:
— Задумал я сватать дочь Солнца Ацырухс,
Да уаиги с меня выкупа требуют:
У самого моря дворец им выстроить,
Да чтоб был тот дворец из железа цельного,
А четыре угла дворца железного
Обсадить-украсить деревьями Аза.
И еще пригнать им стадо звериное,
Понагнать им зверей, а всего три сотни,
Сотню оленей — все ветвисторогих,
Круторогих туров — тоже ровно сотню,
Ну, а третью сотню — всех остальных пород.
Я дворец железный как-нибудь построю,
Пригоню как-нибудь и зверей три сотни,
Одно только трудно достать для выкупа:
Нет на нашем свете лишь Аза-деревьев,
Есть Аза-деревья во Владеньях мертвых,
Лишь у Барастыра можно взять отростков.
Если ты, Бедоха, его не упросишь
И не даст Барастыр — так нигде не добыть!
— Добудем отростков, упрошу Барастыра! —
Говорит Бедоха Камнерожденному, —
А пока расскажи про дива земные,
Какие есть дива на земле, у живых?
25
— Какие там дива в земных владениях!
Вот у ,вас, у мертвых, тут дива, так дива! —
Отвечает Сослан, нарт Камнерожденный.
— А какие дива видал ты у мертвых? —
Спрашивает нарта покойница-жена.
Тут Камнерожденный начал рассказывать:
— Вот домчал меня конь до Владений мертвых,
До ворот железных — а те на запоре.
Не хотел привратник открывать ворота:
В эти, мол, ворота живых не пускают.
Разогнал я коня упругокопытного,
Проломил ворота и ворвался в пролом.
Смотрю — а навстречу толпы несметные
На меня несутся в доспехах воинских.
Грозятся воины со мной расправиться,
По мне ударяют, — удар не достает!
— Какое ж тут диво?—говорит Бедоха,—
Ведь эти воины — все твои недруги,
Тобой убитые в земных сражениях,
Тебе за убийство отомстить стремятся.
Но бессильны они, пока ты не умер,
А когда ты умрешь, тут они нападут!
— Поехал я дальше своей дорогою,
И дальше увидел народа множество,
И все «повешены — за ногу, за руку,
Иные за шею, иные за язык!
А под ногами горят костры огромные,
И в кострах не дрова, камни булыжные.
Это что за диво?—спросил жену Сослан.
— Много зла те люди в жизни сотворили,
Вот теперь и платят такими муками.
И каждому мука по его деяньям,
Этому большая, а другому — меньшая, —
Владыкою мертвых, как им положено,
А костер все горит, не иссякает огонь.
— Поехал я дальше, подъехал к озеру,
А в этом озере народ копошится,
Вместе с лягушками, вместе со змеями, —
Кишит все озеро разными гадами.
«Спаси от мучений!» — вопили бедняги.
Но я им ответил: «Не дано мне это».
Что они сделали, что мучаются так?
— Это было, Сослан, озеро возмездья.
Воздано тем людям по их деяниям:
Низкими делами они занимались,
Крали, поносили, друзей предавали,
Сами при жизни ползали гадами, —
И вместе с гадами кишеть осуждены.
— Потом я поехал (прекрасной равниною.
Каких только злаков в полях там не было!
А луга пестрели стадами тучными.
Со стадами вместе — лесные хищники.
Посредине было большое озеро,
Около озера плясали девушки;
26
Сто было девушек на траве зеленой,
Вели по берегу свой симд беззаботный,
От них поблизости яства расставлены.
Вовек не иссякнут — сколько их ни бери.
Увидали меня, встретили радостно.
И взяли за руки, плясать заставили.
«Мне теперь бы поесть, — сказал я девушкам, —
Надо сил набраться, дорога дальняя!»
Но иа эти слова сказали девушки:
«Оставайся с нами, живи по-нашему,
А о .верхнем мире забудь все помыслы, —
И тогда ты, Сослан, нам уподобишься:
Не будешь, как прежде, едой насыщаться,
На яства посмотришь — и тем уж будешь сыт».
Но в ответ на это сказал я девушкам:
«Вот страна, так страна — есть не в обычае!
Мне такой не надо!» — и поехал я прочь.
— Та равнина, Сослан, — равнина райская.
А девушки эти умерли в юности,
Еще на выданье, еще невестами.
А яства пред ними — яства не простые, —
Это посвященья живых покойникам.
Если там, на земле, помнят покойников,
Этим поминаньем сыты покойники,
Не яствами сыты, а только видом яств.
— А потом я видел старцев на поляне, —
С головы и до ног лед их покрывает,
Ледяные бритвы снимают бороды,
Ровно полбороды снимают каждому,
И не бреют бритвы, а рвут по волоску.
— Эти старцы, Сослан, —
судьи неправые:
Для суда правого были назначены,
А судили не так, охладели к правде.
Не равно судили богатых и бедных —
Потакать богатым всегда норовили,
Норовили урвать с правых и неправых, —
Волос за волосом с них за это и рвут!
— Поехал я дальше — другая поляна,
На гладкой поляне — дворец серебряный,
И стоят во дворце скамьи золотые,
А на скамьях люди, а кругом все яства,
И яств отборнейших кругом полным-полно.
— Те люди при жизни бедным помогали.
На чужое добро они не зарились,
Кормили голодных рукою щедрою.
За эти щедроты и награда щедра.
— А поехал дальше, — увидел я старца:
Седовласый старец плетется на гору,
Он песок и щебень в корзине таскает,
Таскает, таскает, — а корзина без дна!
— А этот при жизни до земли был жаден —
Оттягать старался землю соседскую,
Межевал, бывало, ложною мерою.
27
На поля бедняков всю жизнь он зарился,
По клочкам урывал, к себе оттягивал,
Вот и здесь таскает — не может натаскать.
— Видел я пастбище с травою по пояс,
А вол на пастбище в траве не пасется,
Не траву он жует, — у старца бороду.
Тут я и подумал: «Вот диво, так диво!
При траве этакой — бороденку жевать!»
— Что ж тут удивляться, — говорит Бедоха, —
Тот старик при жизни держал супряжника,
Но рабочих волов кормил по-разному:
Своего он кормил сеном отборнейшим,
Чужого — впроголодь, соломой ржавою.
Вот и должен нести кару загробную —
Вола подкармливать своею бородой.
— Дальше я, Бедоха, подъехал к острову,
И сидит там старец в скорлупе яичной,
И мост перекинут к этому острову,
Но узкий-преузкий, как лезвие меча.
— Тот старик при жизни ни с кем не знавался,
Ни в праздник, ни в будни друзей не потчевал,
Жил один, без друзей, от всех хоронился,
Вот теперь и сидит в скорлупе яичной,
Нет к нему доступа, так один и сидит.
— Потом я наехал на падаль конскую,
И мерзлую падаль муж с женой стерегли.
— Были эти люди большими скрягами,
Берегли запасы и не ели вволю, —
Вот теперь им падаль пришлось оберегать.
— И дальше я видел мужчину с женщиной,
И шкура воловья под них подстелена.
И сверху покрыты воловьей шкурою.
Тянут шкуру они в разные стороны:
Муж потянет к себе, жена — оттягивать.
Обоим укрыться нехватает никак.
— На земле друг друга они не любили,
То и дело они при жизни ссорились.
Привыкли ссориться — и здесь покоя нет!
— Я снова увидел мужчину с женщиной,
Заячья шкурка под них подстелена,
И сверху покрыты заячьей шкуркою.
Хватает им шкурок, хоть шкурки и малы.
— А эти при жизни друг друга любили,
Друг с другом ладили, без ссоры прожили,
Вот и здесь, у мертвых, им неплохо вдвоем.
— Опять я увидел мужчину с женщиной, —
И муж изрыгает жаркие уголья.
А жена под угли руки подставляет,
И падают угли прямо в руки жене!
— Это по заслугам — и жене и мужу:
Не ешь украдкою от своих семейных!
Они от семейных ели украдкою, —
Чуть послаще кусок, они припрятывать,
А потом и съедят тайком от родичей.
28
Вот теперь те куски им отрыгаются, —
Горло, что глотало, руки, что хватали,
И жене, и мужу углями сжигает.
Каждый год по три дня
страдать им положено,
Так владыка мертвых им сам определил.
— Видел я женщину с иглой предлинною,
Зашивает она горные трещины,
От края до края с иглою бегает,
Устала бедная, из сил выбилась,
А все работает, не бросает иглы.
— Женщине с иглою за то возмездие,
Что мужем при жизни так пренебрегала,
О другом мужчине она заботилась,
Шила для другого стежками мелкими,
А на мужа шила крупною строчкою.
Теперь и стегает через все ущелье:
Ты крупно стегала, стегай еще крупней!
— Опять на дороге видел я женщину:
Женщина хлопочет, хочет сыр заквасить.
Вот нальет молоком всю бадью доверху
И полную чашу закваски подбавит, —
Тут большому сыру как не получиться! —
А получит сыру с просяное зерно.
— Была та женщина большою скрягою.
У себя в хозяйстве сто коров держала,
Бывало, соседи приходят к женщине
И к празднику просят хоть сыру кусочек.
«Нет сыру ни крошки! — та прибедняется, —
При нашей бедности где собрать нам сыру!»
А теперь, по смерти, вот кару и несет!
— Смотрю я и вижу — другая женщина,
И другая тоже над сыром хлопочет.
Вот нальет молока одну лишь ложечку,
Одну лишь капельку закваски подбавит, —
А сыр вынимает, так он — гора горой!
— Что ж тут удивляться? Это ей — за щедрость.
Одна лишь корова была у женщины,
А придут сосгди, еще победнее,
И не только в праздник, хотя бы и в будни, —
Так она никому ни в чем не откажет.
Бедняка оделит щедрыми руками,
Вот тем щедрым рукам и здесь не опустеть.
— Поехал я дальше, своей дорогою,
Вижу: навзничь лежит какая-то женщина,
На груди у нее жернова вертятся,
Жернова большие ходят вхолостую.
За что наказана? За какую вину?
— А эта при жизни воровски молола,
Ходить повадилась на чужие мельницы,
На чужих мельницах молола без спроса,
А теперь, по смерти, вот кару и несет.
— И другую видел, тоже с жерновами,
В жерновах не зерно, а камни мелются.
29
Молоться — мелются, а помола-то нет.
— А эта при жизни муку воровала,
К чужому помолу подойдет украдкой
И себе отсыплет муки намолотой, —
Теперь мученьями приходится платить.
— Поехал я дальше своей дорогою,
Увидел женщину с грудью открытою,
Грудью кормит она зеленых ящериц, —
И те, как младенцы, сосут непрестанно.
Это что за диво?—спросил жену Сослан.
— Женщина младенцев морила голодом.
Бывало, при жизни, дадут ей младенца,
Покормить попросят, а она обманет:
Прикроет младенца, платок свой распустит,
А сосать и не даст, голодать заставит.
Вот теперь и несет кару достойную:
Детей обделяла — так ящериц корми!
— Поехал я дальше своей дорогою,
Другая женщина на земле распластана,
А в одной из ноздрей —
лоскутик шелковый,
Лоскутик суконный из другой тянется.
Рука у женщины объята пламенем,
Вся синим пламенем горит-полыхает.
Это что за диво? — спросил жену Сослан.
— А эта женщина — швея нечестная.
Нечистой наруку бывала при жизни:
Вот кроит, бывало, чужую одежду,
От чужого куска лоскут и отхватит.
Теперь мученьями приходится платить.
— Поехал я дальше, поравнялся с гробницею,
А в гробнице вижу голого мальчика.
Кровь из горла течет, из носа — сукровица,
Сам он голый сидит, в чем лишь мать родила.
— Что ж тут удивляться? — мальчик был неслухохМ.
Озорным, строптивым жил у родителей,
Не давал он житья отцу и матери,
Горькими слезами заставлял их плакать,
Сам теперь он плачет, горько он кается,
Истекает сердце кровавою слезой.
— Поехал я дальше, своей дорогою,
И вот подъезжаю к лугу зеленому. -
Там дети играют, одни, без призора.
Смотреть на них жалко — как они одеты:
Эти босые, те распоясаны,
Другие обуты, да зато без шапки,
У иных же шапки за пояс заткнуты,
А то поясами шеи повязаны,
Подолы задраны прямо на голову,
Или, смотришь, арчи за пазухой торчат.
Обступили меня, ко мне потянулись,
За отца приняли, «дада» называют,
А те, кто шоменьше, — так даже и «нана».
Соскочил я с коня, приласкал бедняжек,
30
Пригладил детишек, оправил им платье,
Потом попрощался, дальше отправился.
А дети столпились и кричат вдогонку:
«Пусть тебе дорога будет удачною,
Будь во всем удачлив, во всех твоих делах».
— Эти дети, Сослан, росли сиротками
И не знали ласки отца и матери.
Пожалел ты сирот в их горьком сиротстве —
И будешь удачлив во всех своих делах.
— Поехал я дальше — увидел собаку,
Сука брюхатая у ворот заснула,
Хоть сама она спит, а лай раздается, —
То щенки в утробе залаяли во-всю.
— Это — предвещенье, вести о будущем:
Так будет, что старших обгонят младшие
И уму-разуму станут старших учить.
— Поехал я дальше, своей дорогою,
Вижу — у оврага просо насыпано,
Возле кучи проса битва разыгралась,
Но бьются не люди, а мешок с сумою.
Раскричался мешок: «Я больше вмещаю!»
«Я вмещаю больше», — кричит ему сума.
Тут мешок раскрылся, «просом наполнился,
Из себя он просо в суму пересыпал,
Сума наполнилась лишь до половины,
А затем и она к просу подскочила,
Просом наполнилась, в мешок пересыпала,
Мешок наполнился, а просо все бежит.
— Эх, Сослан, ты же нарт, — будь подогадливей:
Это — предвещенье, вести о будущем:
Будет время, Сослан, что все насытятся,
И малый получит побольше большого,
Сколько захочется, столько он и возьмет.
— Поехал я дальше, своей дорогою,
Увидел поляну, на ней — три деревца,
А под ними арчи и рядом с ним чувяк:
Был арчи попроще — из свиной был кожи,
Чувяк — покрасивей, красного сафьяна,
И стояли они, друг с другом спорили:
Кто из них, спорили, влезет на дерево?
Не.влез, не осилил чувяк сафьяновый,
А простой арчи — тот на дерево влез.
«Вот диво, так диво! — тогда я подумал, —
Как свиная кожа сафьян одолела?» —
Что же это значит? — спросил жену Сослан.
— Это предвещенье, вести о будущем.
Сафьян означает всю знать высокую,
Весь же черный народ — то простая кожа.
Вот настанет время — все переменится,
Будет черный народ брать над знатными верх.
— Поехал я дальше — настали сумерки.
Захотел я тогда отдохнуть с дороги.
Соскочил я с коня, пустил на пастбище,
Сам иду отдохнуть к речному берегу,
31
На речном берегу на ночлег улегся,
Подложил я седло себе под голову,
Устал я с дороги, лег и сразу заснул.
Много, мало ли спал, — кто это ведает?
Наконец проснулся, кругом озираюсь.
Посмотрел за реку — там поле снежное,
Белым-белым снегом поле засыпано,
А по сю сторону — трава зеленеет.
Как не подивиться на такое диво!
Что же это значит? — спросил жену Сослан.
— Это тоже вести — вести о будущем:
Что зима и лето не будут сменяться,
Хоть зиму, хоть лето, — что хочешь, выбирай.
— Еду по дороге, к горе подъезжаю,
А с горы к равнине веревка протянута, —
Ни под ней проехать, ни сверху проскочить.
Но смотрю — веревка сама отвязалась,
Сама откинулась, я тогда проехал.
Проехать — проехал, а понять — не пойму!
— Эх, какой ты, Сослан, стал непонятливый!
Не понял ты вести о будущем времени:
Станет мир для людей — как большие ворота,
В будущем не будет человеку преград.
— Поехал я дальше своей дорогою,
И опять я вижу большую веревку:
Лежала свернутой у склона горного,
Затем развернулась, совсем размоталась,
Концом потянулась от гор на равнину,
Но опять свернулась — от равнины к горе.
— Это означает судьбы народные:
Будут люди искать себе пропитанье,
Будут пробиваться от гор на равнину,
А с равнины — в горы обратно приходить.
— Затем я подъехал к большому кургану,
На кургане кипят три котла медные,
А под ними — костер из рогов оленьих,
И котлы крайние друг друга потчуют,
Бросают друг другу мясо вареное,
Да не по кусочку — целыми ляжками,
А тому, среднему, хоть бы что перепало!
Ни капли похлебки в тот котел не капнет.
Что же это значит?—спросил жену Сослан.
— Котлы на кургане—то весть о будущем:
Прекратится вражда меж разными родами,
И смогут чужие стать родичей родней.
— Поехал я дальше своей дорогою.
Вижу женский платок с мужскою шапкою,
И платок с шапкою сцепились, борются.
То платок поборет, то шапка осилит.
И долго боролись, долго состязались,
Потом перестали, улеглись рядышком,
Да так и остались при дороге лежать.
И смотрел я долго на платок и шапку,
Что это за диво — никак понять не мог!
32
— Те платок и шапка — мужчина с женщиной.
И тот, и другая взять верх стараются,
А наступит время — все переменится,
Мужчины, женщины — все будут равными,
Не одним мужчинам тогда дела решать.
— Поехал я дальше своей дорогою,
На дороге вижу сумы переметные.
Захотел их поднять, с коня наклонился, —
Я, сама ты знаешь, силой не обижен,
Всадников на играх на скаку стаскивал, —
Но пустые сумы с места не сдвинутся:
Попытался поддеть рукоятью плети,
Только понапрасну сломалась рукоять.
Вот диво, так диво! Соскочил я наземь,
За сумы схватился одною рукою,
Нет, не поддаются, не сдвинутся с места.
Я двумя руками за сумы схватился,
Потянул их к себе, но поднять — не поднял,
Сам в землю ногами ушел по колени.
Что это за диво? — спросил жену Сослан.
— Ну еще бы, Сослан! Как тебе осилить!
Тех сум не осилить никакой силою.
Ведь лежат в тех сумах людские доблести,
Всех людей доблести, сколько есть на земле.
— Поехал я дальше, своей дорогою.
Прямо на дороге клубок валяется,
А в клубке том нитки — все разноцветные.
Соскочил я с коня и к клубку нагнулся,
Взял нитку за кончик, мотаю на руку,
Мотаю, мотаю, а клубок не меньше,
Все такой же как был — ничуть не смотался.
Смотрю, удивляюсь — а понять не могу.
— Тот клубок означал все тайны вселенной:
Ведь из тайн вселенной сколько ни познаешь,
А новые тайны все будешь .познавать.
— Поехал я дальше своей дорогою,
Опять на дороге клубок я увидел,
То вперед, то назад клубок катается:
Вперед покатится — нитку размотает,
Назад покатится — нитку намотает, —
Так не может клубок совсем намотаться,
Совсем размотаться не может он никак.
Подивился клубку, а больше испугался.
Не злое ли горе мне пророчит клубок?
- — Тот клубок означал судьбы поколений:
Размножатся люди, и станет им тесно,
И станут меркою всю землю размерять.
— Я опять поехал своей дорогой.
Снова вижу клубок, из суровых ниток,...
Подкатился клубок коню под копыта,
Побежал за конем — бьет коня по ногам.
«Что бы то значило? — тогда я подумал, —
Не злое ли горе мне пророчит клубок?»
Осетинская литература
33
— Не пророчит клубок, только поучает:
Клубок означает друзей неискренних, —
На глазах готовы под ноги стелиться,
За спиной норовят поджилки поотбить.
— Поехал я дальше своей дорогою.
Вижу—старцы сидят, все предки нартские,
Стоят перед ними фынги обильные,
Так и гнутся фынги под разными яствами,
Но рядом с яствами падаль валяется,
Собака дохлая с дохлою кошкою.
Смотрят предки нартов на фынги с яствами,
Этих яств отведать ни один не хочет,
С фынгов оскверненных ни куска не берет.
— Как же иначе быть! —сказала Бе доха, —
Ведь когда ты сказал, что к мертвым поедешь,
Захотела узнать Шатана мудрая,
Решила проверить, сказал ли ты правду:
Наготовила яств помянуть покойников,
Подложила сбоку падаль-дохлятину,
Дохлую собаку и кошку дохлую.
Вот когда вернешься из Владений мертвых,
Тут станет Шатана тебя расспрашивать,
Ты ей и расскажешь про кошку с собакой.
И поверит она, что здесь ты вправду был.
— Ну, что же, Бедоха, это все понятно,
Одно непонятно, — Сослан отвечает, —
Сюда я доехал, встретился с тобою,
А ты ведь, Бедоха, была безглавою,
Ведь твоя голова лишь после приросла.
— Как же ей, голове, усидеть на месте, —
Ведь моя голова с тобой непрестанно:
Когда ты бываешь в далеком походе,
Она над тобою плавает облачком,
Чтоб тебя оберечь, заслонит от солнца,
Чтобы ты не устал, не растратил бы сил.
А когда ты, Сослан, с врагом сражаешься
И когда во врага громом ударяет,
Это я ведь, Сослан, тебе пособляю,
Чтобы ты, Сослан, был грозой для врагов.
И сюда ты проник с моею помощью,
А разве иначе было бы мыслимо,
Чтоб живой ворвался во Владенья мертвых?
Без моей подмоги сюда бы не попасть! —
Так все объяснила Бедоха Сослану,
Затем отправилась прямо к Барастыру,
Прямо к Барастыру, ко владыке мертвых —
Попросить отростков от Аза-деревьев.
От Аза-деревьев принесла отростков,
Отдала Сослану и затем сказала:
— Хоть живым ты проник во Владенья мертвых,
Своею силою, не божьей волею,
А отсюда ведь нет пути обратного.
Не мигну я глазом—и все уладится:
У коня твоего поверну подковы,
34
Задом наперед они повернутся,
Вот тогда и садись, и скачи во всю мочь.
Помчатся в погоню все наши мертвые:
«Из Владений мертвых кто-то уезжает!
Ну, тогда мы тоже отсюда уедем!»
Но на след обратный Барастыр покажет,
И увидят они то, чего не было, —
Будто ехал кто-то не от нас, а сюда.
Уедешь отсюда, нарт Камнерожденный,
В этот раз вернешься из Владений мертвых.
Но когда ты, Сослан, наконец, уймешься?
Слишком ты неистов, слишком ты яростен,
При такой ярости легко ли уцелеть!
Не хотел ты меня при жизни слушаться, —
Хоть теперь послушай совета доброго:
Когда ты поедешь обратной дорогой,
Какие б находки тебе ни попались,
Хоть бы сокровища, — и глядеть не гляди! —
Сказала Бедоха и глазом мигнула, —
Мигом повернулись у коня подковы.
— Да будут добрыми дни твои, Бедоха, —
Попрощался Сослан со своей женою.
Он вскочил на коня и в путь отправился —
Из Владений мертвых — назад, в страну живых.
А за ним в погоню пустились мертвые —
Из Владений мертвых кто, мол, уезжает?
Мы, мол, тоже хотим отсюда уехать.
Но на след обратный показал Барастыр:
И видят по следу, что кто-то проехал,
Но только проехал не туда, а сюда!
— Что делать,/ошиблись! —сказали мертвые,
И тогда покорно повернули назад.
Нарт Камнерожденный все едет и едет,
А сколько он ехал, кто это ведает!
Подъехал к воротам — ворота заперты.
— Аминон, Аминон! Открой мне ворота! —
Кличет привратника нарт Камнерожденный.
Подошел привратник, говорит Сослану:
— Коль заехал, Сослан, во Владенья мертвых,
Здесь и оставайся, нет тебе возврата! —
Рассердился Сослан на слова такие,
Разогнал он коня упругокопытного
И — прямо в ворота, вышиб их с разгона,
Из Владений мертвых уехал парт Сослан.
Вот едет он, едет своей дорогою
И вдруг наезжает на груду золота.
Но Сослан не забыл советов жениных,
На коне объехал золотую груду,
Дальше едет Сослан — и не взглянет назад.
Так едет он, едет своей дорогою,
Сколько он проехал, кто это ведает!
Глянул на дорогу — и опять находка:
Лисий хвост находит, пышиый, золотистый,
Но Сослан находку на коне объехал,
35
Он на хвост пушистый не хочет и взглянуть.
Дальше на дороге — шапка валяется,
А шапка старая, вся-то облезлая.
Вспомнил, что проехал мимо тех находок,
Подумал с досадой: «Эх, напрасно сделал!
Напрасно слушался жены-покойницы.
Ну, хоть эту шапку привезу домашним —
Пыль мучную стирать с жерновов мельничных».
Поднимает шапку, за пазуху сует.
Дальше бы ехать Камнерожденному,
Вот уж недалеко родное селенье,
Но тут под Сосланом конь заупрямился,
Нейдет да и только, а все из-за шапки:
Знает конь, что шапка — Сырдон злокозненный.
Рассердился Сослан, соскочил на землю,
Привязал он коня покрепче к дереву,
Стал коня избивать колючими прутьями,
И конь от побоев весь кровью истекал.
А Сослан булатный бьет все неистовей:
— Отвечай мне правду! — кричит он яростно, —
А не то я тебя совсем застегаю.
Говори по правде: где погибель твоя? —
* Он вырвал с корнями большое дерево,
Ударил с размаху в конскую голову, —
Голова — на месте, а дерево — в щепу!
Но что поделаешь с таким неистовым!
И не вытерпел конь, сказал хозяину:
—. Где моя погибель? — В бабках надкопытных,
А весь я — булатный, весь — неуязвимый,
Кроме, как от бабок, мне погибели нет!
— А сказать ли тебе, где моя погибель? —
Отвечает Сослан коню булатному, —
У меня в коленях—там моя погибель:
Закалили меня в небесной кузнице,
Одним лишь коленям не дали закалки,
Оттого в коленях и погибель моя!
А погубит меня Колесо Балсага,
Если прокатится по моим коленям.
От другой причины погибели мне нет.
— Эх, Камнерожденный, эх ты, неистовый, —
Отвечал ему конь упругокопытный, —
Накажи тебя бог — что же ты наделал!
Загубил ты себя — и меня с собою!
Полезай рукою к себе за пазуху,
Посмотри, все там ли шапка облезлая.
Та старая шапка—шапка не простая:
То Сырдон лукавый, сын Гатага Сырдон! —
Спохватился Сослан, но не тут-то было, —
Не было там шапки* будто не бывала!
Тут и вспомнил Сослан про совет Бедохи.
Не зря говорила: на находки не зарься,
Не бери "ничего — и глядеть не гляди!
А Сырдон лукавый, Сырдон, сын Гатага,
Издавна старался узнать про Сослана,
36
В чем его погибель, в чем погибель коня.
Грудою золота он и обернулся,
Он и обернулся хвостом золотистым,
Не поддался Сослан, нарт КамнерожденныйЧ
Не поддался Сослан на мех, на золото,
А поддался Сослан на шапку старую,
Подобрал он шапку, сунул за пазуху.
А то ведь не шапка, то — лукавый Сырдон.
Вот подслушал Сырдон коня и Сослана,
И помчался Сырдон к бесам, в преисподнюю,
К царю преисподней, владыке бесовскому,
И просит он войско — итти на Сослана:
— Не дает нам житья нарт Камнерожденный,
Конь нарта Сослана — во всем ему подмога.
Узнал я, разведал, в чем коню погибель,
Дай же мне воинов, воинов-лучников,
И берусь я убить сосланова коня. —
И дал ему войско владыка преисподней,
Вверх из преисподней стрельнули лучники
И подбили бабки коню сосланову,
И упал он наземь и сказал Сослану:
— Подбили мне бабки, конец мой приходит.
Но придет мой конец — сдери с меня шкуру,
Да сдирай целиком, чтоб изъяна не было.
Потом мою шкуру набей соломою, —
А набьешь соломой — я дальше поеду,
Я тебя и этак сумею довезти. —
И коня своего Сослан послушался,
Содрал осторожно всю шкуру конскую,
Набил соломою и дальше поскакал.
А язва нартская, Сырдон злокозненный,
Подсмотрел, подслушал, что с конем случилось,
И снова сбегает к бесам в преисподнюю,
Зовет он, торопит войско бесовское:
— Скорей накалите у стрел наконечники,
Калите докрасна, да так и стреляйте,
Пока не остыли — запускайте в коня! —
Тут и стали бесы стрелы накаливать,
Вверх из преисподней стрелы полетели
И попали в брюхо коню сосланову.
Вспыхнула солома, и конь сгорел дотла.
И взвалил нарт Сослан седло свое на плечи,
Так пешком он побрел в селенье нартское,
Так .вернулся пеший в свой родимый хадзар.
Рассказал Шатане обо всем, что видел,
Что пришлось увидеть во Владеньях мертвых.
Тогда поверила Шатана мудрая,
Что Сослан взаправду у мертвых побывал.
Вот дала Шатана свой перстень волшебный.
И пошел он с перстнем к берегу морскому,
Круг волшебным перстнем очертил пошире,
И тотчас из круга встал дворец железный.
Он четыре угла дворца железного
Обсадил, украсил деревьями Аза.
37
Достала Шатана свирель у Афсати.
Заиграл нарт Сослан песню свирельную,
На звуки свирели звери посбегались,
И согнал нарт Сослан стадо звериное:
Сотню оленей — все ветвисторогих,
И другую сотню — круторогих туров,
Ну, а третью сотню — зверей от всех пород.
Семеро уаигов довольны выкупом,
Отдали Сослану свою питомицу.
Дочь Солнца Ацырухс привел он в свой хадзар.
КАК НАРТ БАТРАДЗ ЗАКАЛИЛ СЕБЯ
|$от однажды Батрадз крепко задумался:
«И есть во мне сила, да больше надобно,
А не то на беду одолеет недруг.
Уж лучше, давай-ка, пойду я на небо,
Ввысь, к Курдалагону, кузнецу небесному, —
Попрошу-ка его, чтоб меня закалил!»
Пошел он на небо, ввысь к Курдалагону.
Вот подходит Батрадз к небесной кузнице:
— Кузнец наш небесный, славный Курдалагон,
Брось меня в 'горнило, закали в кузнице!
— Сгоришь, мое солнце, а тебя мне жалко,
Уж очень, юноша, ты мне понравился!
— Я не просто прошу — просьбой великою:
В небесной кузнице закали ты меня.—
Как тут отказывать, что тут поделаешь!
Приказал Батрадзу кузнец Курдалагон:
— Тогда, мое солнце, берись за работу,
Тогда целый месяц углем запасайся,
Другой же месяц речными кремнями. —
Батрадз, сын Хамыца, взялся за работу:
Он первый месяц углем запасался,
Другой же месяц — речными кремнями,
К кузнице подвозит и уголь и кремни.
И кузнец небесный, кузнец Курдалагон
Берет тут Батрадза, в горнило бросает
И черного угля туда он засыпал,
А потом досыпал кремнями речными.
Он двенадцать мехов на пламя направил,
В мехи целый месяц беспрестанно он дул.
Пора наступает — за клещи берется,
Говорит про себя кузнец Курдалагон:
«Сгорел, знать, бедняга, Батрадз, сын Хамыца, —
Обугленные кости пойду-ка вынимать».
Идет Курдалагон с клещами в кузницу,
А Батрадз и кричит громовым голосом:
— Не пробрал твой огонь меня ни чуточки!
Что ты, шутишь со мной, кузнец Курдалагон!
Да и скучно в кузне одному без дела.
38
Хоть фандыр ты мне дай — потешиться игрой! —
Пошел Курдалагон, дал фандыр Батрадзу,
И черного угля опять он подсыпал,
Опять он досыпал кремнями речными,
Снова целый месяц дул он беспрестанно,
Дул в двенадцать мехов славный Курдалагон,
Да огонь нимало Батрадза не пробрал.
Сказал тут Батрадзу кузнец Курдалагон:
— Возьмись за работу, Батрадз, сын Хамыца,
И змеев-драконов набей ты побольше.
Возьмем, попробуем угля драконьего,
А простой наш огонь тебя не проберет. —
Снова отправился Батрадз, сын Хамыца,
И змеев-драконов набил он не мало,
Взвалил их на спину, принес их в кузницу,
Спалили драконов, на уголь пережгли.
И тогда сам Батрадз в горнило ложится,
А кузнец небесный, кузнец Курдалагон,
Все двенадцать -мехов уставил сызнова,
Сызнова задул он в те двенадцать мехов.
Новый месяц прошел, пора наступает,
Говорит про себя кузнец Курдалагон:
«Пойду, посмотрю-ка на сына Хамыца».
А Батрадз и кричит громовым голосом:
— Прокалил, наконец, — что ж держишь попусту!
Вынимай поскорей, да и в море кидай! —
И кузнец небесный за клещи схватился,
Хватает клещами Батрадза за колени,
С размаху кидает в море глубокое.
Запенилось море, зашипело, вскипело,
И вода морская изошла вся паром,
Осушилось море, до дна все высохло.
Все рыбы морские, все звери морские
Прыгают посуху, по песчаному дну.
Тогда у Батрадза тело закалилось,
Закалилось тело — и стало булатом.
Одна только печень без закалки осталась:
Воды недостало — вся паром изошла.
А Батрадз булатный из моря выскочил, —
Тут и снова море водой наполнилось.
Ожили все рыбы, все звери морские,
Весело плавают в подводной глубине.
АЦАМАЗ И КРАСАВИЦА АГУНДА
У нарта Аца три сына выросло.
Аца состарился и должное отдал —
Ушел он, как должно, во Владенья мертвых,
С почетом все нарты проводили Аца.
Нартов на поминки сыновья созвали,
Гостям подносили кубки почетные,
39
В стрельбе состязанье, скачки устроили.
Почтили родичи память покойника.
Много ли, мало ли проходит времени,
И три сына Аца делиться вздумали,
Разделить меж собой отцовское добро.
Лучшие из нартов на дележ собрались.
Много окладных речей было там сказано,
Много было дано и мудрых советов,
Но судят-решают, — рассудить не могут,
Помирить не могут трех сыновей Аца.
Потом на нихасах наследство делили,
Просидели нарты на семи нихасах,
Все не могут найти решенья правого,
Разделить наследство и братьев помирить.
И просили братья быть им раздельщиком
Нарта Магуйрага из старых старого —
Глаза у старого гноились от старости.
— Окажи нам милость, будь нам раздельщиком! —
Стали трое братьев просить Магуйрага.
Упросили его — согласился делить.
Вот приходят в хадзар Аца покойного,
И старый Магуйраг тут призадумался,
Протирает старые глаза свои гнойные,
Потирает рукой свой лоб морщинистый,
Он взглядом окинул добро наследное,
А потом пошел он к нартскому нихасу.
Говорит нихасу:—О славные нарты,
Мне три сына Аца дележ поручили.
Разделю я братьев — вот мое решенье:
Двух старших из братьев наделю стадами,
А младшего брата — вековой свирелью. —
Выслушали нарты слова Магуйрага,
И не стали . нарты перечить старому, —
Получил Ацамаз золотую свирель.
Подошел Магуйраг к юному Ацамазу,
Ласково мальчику погладил голову,
Шершавой рукою приласкал мальчика,
А потом Магуйраг сказал Ацамазу:
— Свирель вековая, чистого золота,
В отцовом наследстве драгоценней всего!
Отец твой издавна был другом клятвенным
Старому Афсати серебробородому.
Как-то в гости к Аца приехал Афсати,
А вместе с Афсати — Никкола и Уастырджи.
Как же было Аца их не употчевать!
Он зажарил шашлык из лучшей оленины,
Не жалел для гостей и ронга крепкого,
А ночь наступила—на ночлег оставил,
Из козьего пуха постелил им постель.
Наутро, Афсати серебробородый
Клятвенного друга к себе призывает,
Говорит он ему при Никколе и Уастырджи:
— Клятвенной дружбою с тобой мы связаны,
Закрепить нам нужно наше побратимство.
40
Высокий Никкола и светлый Уастырджи
Славно погостили у тебя в хадзаре,
Всем они довольны, за все благодарны.
А теперь я тебя хочу повествовать.
Так скажи ты мне сам, чего тебе хочется?
Красный зверь у меня стадами водится, —
Даю тебе волю — любое выбирай! —
От дара такого Аца отказался,
Он зверей Афсати в дар не принимает.
Был вышний Афсати серебробородый
Огорчен отказом клятвенного друга.
Он вновь побратиму выбор предлагает,
Все перечисляет свои сокровища.
Но из них ничего Аца не пожелал.
И ответил Аца старому Афсати:
«Я, друг мой Афсати, тебе благодарен,
Но из этих даров ничего мне не надо,
А вот есть у тебя свирель вековая,
Свирель вековая, чистого золота.
Коль тебе не жалко, так дай свою свирель!»
Выслушал Афсати, не сказал ни слова,
Подарил он ему вековую свирель.
И Аца в этот раз взял дар от Афсати,
С благодарным словом к нему обратился.
А потом и домой гости поехали.
Посредине ехал могучий Уастырджи,
Афсати с Никколой — по обе стороны.
Воротился каждый в свой обильный хадзар.
В обильном хадзаре Аца оставался,
Радовался дару старого Афсати.
И была для Аца всего драгоценней
И всего милее свирель золотая.
Почитал он свирель лучшим сокровищем,
Положил он свирель в сундук перламутровый
Из того сундука вовек не вынимал.
Тебе ведь, Ацамаз, из богатств отцовских
Лучшее богатство на долю выпало, —
Тебе своей доле радоваться надо.
Один ты достоин отцовской свирели.
На такой свирели другому не сыграть. —
Так старый Магуйраг сказал Ацамазу, —
Солнцем просияло у мальчика лицо.
Собрался однажды молодой Ацамаз
В дальнюю поездку на Черную гору,
Свирель золотую в дорогу захватил.
Ехал, красовался молодой Ацамаз,
А нарты сидели, смотрели с нихаса.
Удивлялись нарты и так говорили:
— Да это Бонварнон, это нарт Ацамаз,
Молодой Ацамаз, сын старого Аца. —
Другие глядели и так говорили:
— Посмотрите, нарты, в восточную сторону, —
Взошла на востоке звезда Кардагсталы! —
Но нашлись такие, что сразу поняли:
41
«То не Кардагсталы, то ведь нарт Ацамаз,
Маленький Ацамаз, сын старого Аца».
Восходит Ацамаз на Черную гору,
Несет он с собою вековую свирель.
Жил на Черной горе алдар престарелый,
Старый Сайнаг-алдар с единственной дочерью,
Своей наследницей, Агундой-красавицей.
И была ему дочь сердца усладою:
Шелковые косы до пят достигают,
А очи сияют, как из тучи солнышко;
Работать берется с волчьею хваткою,
Идет красавица — будто лебедь плывет.
Выходит, бывало, утром, на рассвете
Кувшин свой наполнить водой ледниковой,
И стан колышется тонкой тростинкою*
Кувшин серебряный светится месяцем,
И солнцем светится лицо прекрасное,
А взглянет Агунда — как молнию метнет.
Сохли по Агунде юноши нартские.
Юноши нартские оленебыстрые
Все до единого к Агунде сватались.
Юноши нартские гарцовать устали,
И кони устали, взмылены, загнаны,
Но Агунда-краса и глазом не глянет,
И взгляда не кинет на нартских женихов.
А у нартских сватов подошвы стоптались,
Истерлись подошвы о Черную гору,
Надраено ходили сваты почтенные,
Языки истерли, Агунду сватая,
Сколько ни сватали — все отказ да отказ.
Вот идет сын Аца молодой Ацамаз
И с собою несет свирель отцовскую,
Золотую свирель с черной насечкою.
На Черную гору взобрался Ацамаз,
И на самой круче сел он со свирелью
И поет-играет на свирели своей.
На голос свирели олени взревели,
Взревели олени ветвисторогие,
Рога ветвистые повыше подняли
Да и в пляс пустились,
ч в веселый легкий пляс.
По Черному лесу туры заплясали,
Заскакали туры по лесным полянам,
Уморились туры, совсем запыхались,
Языки с устатку высунули туры,
И скачут и скачут, не могут наплясаться,
Сами ноги пляшут под вечную свирель.
И козлы с вершины помчались черные,
Мчатся с Черной горы друг другу вдогонку,
Над черной пропастью игры затеяли
И в пляску пустились с веселым блеяньем,
А после с турами, с быками турьими,
Вместе заплясали, в легком симде пошли.
Вот тонконогие мчатся оленихи,
42
За ними вдогонку — косули бурые,
Примчались к лощине, к зеленой лужайке,
Да и ну резвиться, ну рожками играть.
Приподняли уши зайцы трусливые,
Мигом повскакали на лапки задние.
Так и припустили, скачут по равнине.
Устоять не могут лисы лукавые,
Высоко взметнули хвосты пушистые,
Затрусили лисы вослед за зайцами,
По траве зеленой стали поскакивать,
Стали без удержу зайцам подплясывать
И с зайцами вместе в легком симде пошли.
Все звери Афсати, стада с табунами,
Сбираются вместе под горным обрывом,
Хором блеют, и ржут, и ревут, и мычат!
На луга выходит скотина Фалвары,
Течет отовсюду стадами-стадами, —
Всех зачаровала золотая свирель.
Тогда еще лучше заиграл Ацамаз,
Запел еще лучше на свирели своей.
И на южных склонах медведи проснулись,
Ворча пробудились по теплым берлогам;
Схватили медведи друг друга за лапы,
Топочут неловко, колышатся в симде
Средь Черного леса, под Черной горою.
Тогда еще лучше заиграл Ацамаз,
Запел еще лучше на свирели своей.
От песни свирели мир пробуждается,
Ледники на горах, льды вековечные
Стали подтаивать, глыбами рушатся.
Несется в долины льдина за льдиною,
А в горных теснинах потоки вспенились,
Гудят и вскипают белою кипенью,
И мчатся, и рвутся на просторы равнин.
Тогда еще лучше заиграл Ацамаз,
Запел еще лучше на свирели своей.
Черный лес зашумел, заходил волнами,
Лесные деревья стали подпрыгивать,
Даже корни свои стали выдергивать;
Склоны >и поляны все зазеленели,
Все травой оделись, травою шелковой.
Покрылись равнины цветами пестрыми,
Зажужжали пчелы, снуют по воздуху,
Спешат насосаться сока цветочного.
И птицы запели разноголосые,
Птичьими песнями Черный лес наполнился,
Зазвенел Черный лес в ответ Ацамазу.
А песни птичьи — на диво звонкие,
Слушаешь, слушаешь — не наскучит вовек.
У вешнего солнца глаз улыбается,
Ласкает лучами вершины темные,
В пещеры темные лучи посылает.
Грудь у человека шире задышала,
Легче задышала, впивает свежий дух.
43
Совахи черные и дрофы серые
Широкие крылья высоко вскинули,
На Гумской равнине пляску затеяли.
Свой симд заплясали дрофы и совахи,
Да так заплясали, что дивится весь мир.
Вот опять сын Аца молодой Ацамаз
Налаживать начал свирель золотую —
Отцово наследье, подарок Афсати.
И лучше, чем прежде, заиграл Ацамаз,
Запел еще лучше на свирели своей.
В небе за облаком тянется облако,
Как летучая шерсть барана белого;
Кропят они землю слезами теплыми,
Слезами облили луга и Черный лес.
Гроза разразилась, блеснула молния,
И солнце вешнее в дожде купается,
Вспрянули травинки под ласковым дождем.
Вековые скалы свирели вторили,
Заплясали горы — Черная с Белою,
Не могли под песню устоять на месте.
Двинулась Черная — поползла оползнем,
Двинулась Белая —■ осыпалась песком.
И опять сын Аца молодой Ацамаз
Налаживать начал свирель золотую.
Все восемь наладил языков свирельных,
Языки запели звончее прежнего, —
И звонкой свирели заслушался весь мир.
И открылась тогда в горе расщелина,
Шириной, вышиной будто дверь хадзара.
Не могла утерпеть Агунда красавица,
Песня свирельная сердце затронула,
Свирель певучая за живое взяла.
Свое рукоделье Агунда бросила,
Вот бежит наружу, стала, прислушалась,
Как из тучи солнце, сверкнула очами,
Быстро^быстро пошла к самому обрыву,
Окинула взглядом вершины горные,
Увидала она нарта Ацамаза,
А в руке у него — золотую свирель.
Увидал и ее молодой Ацамаз
И диву давался на красу Агунды,
Но только подумал: «Что б это значило?
У Сайнаг-алдара дочка затворница,
Ни луна, ни солнце ее не видели,
Все она прячется в твердыне башенной,
Почему же сейчас к обрыву подошла?»
Тут запламенело сердце Ацамаза,
Руки молодые, ноги молодые
Дрожью пробирает, пронимает огнем.
И Агунда тоже смотрит на юношу,
Девичье сердечко любовью трепещет;
Но любви не хочет показать Агунда,
А с края обрыва молвит Ацамазу,
К нарту Ацамазу обращает слово:
44
— О славный юноша, о нартский юноша,
Молодой сын Аца, удалой Ацамаз!
Будь же ты, юноша, всем своим родичам
На долгие годы утехой-радостью,
А мне-то утеха одна лишь по сердцу —
С черной насечкою золотая свирель! —
Не стерпел сын Аца молодой Ацамаз,
Вскипел-разгневался на слово девичье.
Он о горный выступ свирель разбивает, —
Раскололась свирель на мелкие осколки.
И с обидой в сердце Ацамаз повернулся,
Голову повесил и плечи ссутулил, —
Так он с Черной горы в обиде прочь пошел.
Смуглолицая дочь старого Сайнага,
Гордая Агунда, утеха отцовская,
С обрыва спустилась к свирели расколотой,
Собрала осколки все до единого.
В башню Черной горы пошла с осколками, —
Там хлестнула по ним войлочною плетью,
Что лежала у ней всегда под подушкою.
И снова осколки друг с другом срастились, —
Золотая свирель попрежнему цела!
И взяла Агунда свирель Ацамаза,
Ее красным шелком она обернула,
И пошла Агунда в покой перламутровый,
Положила свирель в свой девичий сундук.
Вот бредет Ацамаз, повесил голову,
А вышний Уастырджи вместе с Никколою
С горы спускаются тропой извилистой.
Нестерпимым светом их кони сверкают,
А кони под ними — породы авсургов,
Взращены в табунах самого Уастырджи;
Чистого булата подковы конские,
Ковал те подковы славный Курдалагон.
Ударят подковы по горному кряжу —
Из-под конских копыт пламя взметается,
Будто кто огнивом высекает огонь.
Вот едут дуаги и все озирают,
И видят — равнины лежат перед ними,
И видят — налево Бештау высится.
Вот и Ацамаза дуаги увидели,
Сказали дуаги нарту Ацамазу:
— Доброй дороги, молодой Ацамаз!
Но куда ты идешь? Что спотыкаешься,
Что плечи ссутулил, повесил голову?
Что же нет с тобою свирели золотой? —
Тут остановился молодой Ацамаз,
Скинул шапку свою и так отвечает:
— Слава вам, зэды, слава вам, дуаги!
Нам, юношам нартским,
плохо приходится —
Сносить приходится речи спесивые
Дочери Сайнага, Агуиды-^красавицы.
Вот были бы вы, дуаги славные,
45
Моими сватами у Сайнаг-алдара,
Мне бы сосватали Агунду гордую, —
Я тогда б на ходу не стал спотыкаться,
Не сутулил бы плеч, не вешал головы! —
И вышний Уастырджи вместе с Никколою
Поехали сватать Агунду гордую
На Черную гору, к старому Сайнагу.
Из-под конских копыт искры посыпались,
Ударили искры о гору Черную,
А Сайнаг подумал — та молнии летят.
Достигли дуаги высокой вершины,
Соскочили с коней, подходят к хадзару
И в хадзар стучатся рукоятью плети,
В башню Черной горы, к алдару Сайнагу.
И Сайнаг выходит, сам гостей встречает,
Гостей привечает, ведет к себе в хадзар.
Усадил он гостей в кресла точеные,
Сам в кресло уселся рядом с дуагами.
И вышний Уастырджи беседу заводит,
Говорит Уастырджи алдару Сайнагу:
— Мы явились к тебе не зря, не попусту,
Мы от сына Аца сватами засланы.
И дело, думаем, славно бы сладилось:
Ведь Агунда твоя — Ацамазу подстать!
Сватовство для свата — как бремя на шее,
Покуда не сбросишь, не будет покоя, —
Так позволь же сразу сказать об Ацамазе:
Ни в чем Ацамаза упрекнуть не придется.
Отец Ацамаза был муж прославленный,
Своего не пятнал доброго имени
От самой юности до самой старости.
Был в речах искусен и учтив в поступках,
Мало в учтивости знал он соперников.
Он зэдов могучих был сотрапезником,
Пировал у зэдов целыми неделями,
Сам был хлебосолом, щедрым хозяином,
Не жалел для гостей шашлыка и ронга.
Был одним из славных средь нартских воинов,
А средь охотников — еще того славней.
Сам же нарт Ацамаз — славнейший из юношей,
В сердце проникает игрой свирельною.
С ним породниться лестно для каждого:
Он каждому будет за брата родного,
Во всем без упрека — и умен и хорош!
Вникни благосклонно в то, что мы сказали,
Уважь нашу просьбу, престарелый Сайнаг. —
Сайнаг со вниманьем Уастырджи выслушал,
А затем у гостей попросил прощенья,
Поднялся медленно с кресла точеного
И вышел к дочери, своей наследнице.
Все.сказал Агунде, а та отвечает:
— Пускай нам пригонит сын Аца Ацамаз
Ровно сто оленей, и все однолеток, —
Вот тогда признаю: он достоин меня! —
46
По нраву Сайнагу решенье дочери,
Он брови разводит и лицом светлеет.
Пошел он обратно к гостям в гостевую,
Слово в слово сказал, что ответила дочь.
И вышний Уастырджи вместе с Никколою
От него уходят, повесив голову.
Ну, где ж это может молодой Ацамаз
Взять сотню оленей, и все однолеток!
Рассказали ему про ответ Агунды.
Выслушал дуагов молодой Ацамаз,
Не может от гнева и слова вымолвить,
Одно остается — сгубить свою голову!
Молодой Ацамаз крепко задумался:
«Я сотню оленей поймал бы хоть за ноги,
Но где же всей сотне однолетками быть!»
Тогда он и вспомнил свирель золотую,
Свирель вековую, наследье отцовское,
Тут-то пальцы себе в досаде стал кусать.
Ходил он, бродил он по Черному лесу,
По лесу оленей искал, выслеживал,
Да не то что сотню — одного не видел,
А без них не хочет возвращаться домой.
Не вернулся домой молодой Ацамаз,
Юноши нартские о нем тревожатся,
Сердце не на месте — куда он девался?
И вот задумали итти на поиски,
Захватили с собой луки со стрелами,—
Поехали нарты Ацамаза искать.
Немало искали, немало рыскали,
Обыскали горы, реки обшарили,
Ищут Ацамаза, а нигде не найти.
В Черный лес попали юноши нартские,
Под старым деревом привал устроили,
В лесу понабили косуль и оленей,
Из цельных деревьев зажгли большой костер.
А когда на костре шашлык зажарился,
Сам набрел Ацамаз на костер юношей —
Стоит перед ними с поникшей головой.
Радостно встречают юноши нартские
Юного брата, нарта Ацамаза.
И тут им Ацамаз обо всем рассказал.
Юноши узнали про ответ Агунды,
И обидно стало всем за Ацамаза;
И вот задумали в поход отправиться
На Сайнаг-алдара, на его твердыню.
Едут дорогою, въезжают в ущелье, —
Навстречу — Афсати волосатоногий.
Афсати был другом отца Ацамаза,
И нартских юношей встретил он ласково.
Подъехал Афсати волосатоногий,
Подозвал поближе, спросил Ацамаза:
47
— На кого, почему походом идете?
Вас, оленебыстрых, кто обидеть посмел? —
Поведал Ацамаз свою незадачу
Клятвенному другу отца покойного:
— Дочь Сайнаг-алдара, Агунда-красавица
Мне свадебный выкуп такой назначила:
Сто оленей пригнать в -загоны Сайнага,
Ровно сто оленей, и все однолеток.
Нам этих оленей поймать не по силам, —
Поймать нам не по силам и целую сотню,
Но где же всей сотне однолетками быть!
— Не горюй, сын друга, не горюй напрасно, —
Так владыка зверей ему отвечает, —
На меня надейся, удалой Ацамаз!
Дам тебе я сотню оленей-однолеток.
Скорей посылайте десяток юношей,
Десяток всадников в горное ущелье,
В горное ущелье, по названью Адай.
Десяток юношей в ущелье прибудет,
А там уже будет сотня однолеток,
По десять оленей будет на каждого,
Только и заботы, что за ноги поймать. —
Верхом поехали юноши нартские.
Подъезжают они к ущелью Адайскому
И видят в ущелье, перед пещерою
Ровно сто оленей и все однолеток.
И десять юношей на ловлю кинулись.
Поймал по десятку каждый из юношей,
Так сотня за ноги была изловлена
И в стадо согнана, и стадом погнана
В селенье нартское из ущелья Адай.
Счастью Ацамаза радуются нарты,
И пир на радостях созвать порешили.
Одна за другою слышатся здравицы,
Множатся здравицы во славу Ацамаза.
Порешили нарты ехать за невестой
На Черную гору, чуть забрезжит рассвет.
Утром, на рассвете Ацамаз проснулся,
Проворно Ацамаз соскочил с постели,
На Черную реку коня он выводит,
Долго моет коня, все арык~сашшом, —
Как звезда на «ебе, засверкал его конь.
На восходе солнца нарты поехали,
К Сайнаг-алДару едут за Агундой.
Старшим едет у них Сослан Камнерожденный —
Рядом с Ацамазом, по правую сторону,
На своем авсурге сидит-красуется.
Свадебным поездом всадники движутся.
Скоро в Арджинараг нарты приехали
И там заехали за седым Татартупом;"
На Курпскую гору — за Зэдом равнинным;
За светлым Елиа — у горы Тыбау,
На вершину Уаза — за славным Никколой,
За славным Афсати — на Адай островерхий,
48
На гору Кариу — за скотьим Фалварой,
На самое небо — за вышним Уастырджи, —
Всех с собой забрали в свой свадебный поезд,
И к Сайнаг-алдару направили свой путь.
За старшего едет седоглавый Татартуп,
По правую руку громовержец Елиа
И старый Урызмаг по левую руку,
А вышний Уастырджи был младшим у старших,
Ехал рядом с ними на сером скакуне.
Позади же старших ехали младшие,
Юноши нартские, оленебыстрые,
А старшим у младших —
булатный нарт Сослан.
Горы содрогались от храпа конского,
От конского дыха туманы клубились,
Серыми клочьями в долины сползали.
Играло на сбруе солнце полдневное,
Из-под конских копыт искры вылетали,
Не искры — молнии- летят из-под копыт!
Зэды с дуагами, с лучшими нартами
Про свое сватовство в пути беседуют:
— Всегда ведь лукавил Сайнаг со сватами —
И с нами, быть может, станет упрямиться,
Станет отваживать — как тогда поступить? —
А вышний Уастырджи так им советует:
— Доверьте все дело мне, мои равные!
Я ведь кухылхацаг в свадебном поезде.
Коли согласится отдать нам девушку,
Свою наследницу, Агунду-красавицу,
Так тут спорить незачем, скоро поладим,
Станет упрямиться — так ему же хуже:
Хватит силы у нас сломить упрямого
И дочь алдарову насильно увезти. —
Ответил на это седоглавый Татартуп:
— Крута непомерно круча скалистая,
Крепка у Сайнага твердыня горная,
Охраняют зорко красавицу Агунду,
Не взять у Сайнага единственную дочь. —
В ответ Татартупу промолвил Елиа,
Грозный гонитель клятвопреступников:
— О, слушай, старейший! Ты — божий любимец,
Испроси у бога одно лишь облако,
А тогда уж я сам силу испробую,
Со скалой алдара силой померяюсь,
Вот мы и посмотрим, кто кого сокрушит! —
Отвечал Никкола светлому Елиа:
— Светлый наш Елиа, сокруши нам кручу,
Сокрушить нам кручу — то твоя забота,
А другим забота — мне вместе с Уастырджи
У Сайнаг-алдара Агунду увезти. —
А славный Афсати их речи слушает,
Устоять не может и слово вставляет:
— Як вам подоспею с должною подмогой —
Семь ветвисторогих, семь быстрых оленей
Осетинская литература
49
В богатой упряжи, с повозкой серебряной
Будут наготове ждать у Черной горы. —
А Зэд равнинный на это вымолвил:
— Когда вы помчите Агунду-красавицу,
Я вперед поскачу, я вам путь проложу.
— Я скота пригоню, сколько вам надобно,
Чтобы славным пиром свадьбу отпраздновать, —
Так сказал Фалвара, сказал владыка стад.
— Я же сделаю то, что нарта достойно:
Я Сайнаг-алдара не пущу в погоню.
Пустится в погоню, догоню стрелою!
Стрела за стрелою полетит в алдара,
Бока алдаровы в решето превращу!
Не пущу в погоню воинов Сайнага,
К выходу кинутся, не пущу с порога, —
Сослан обещает, Камнерожденный нарт.
Так ехали вместе к старому Сайнагу
Зэды и дуаги, и славные нарты.
Вот и к Черной горе уже подъехали,
Под старою грушей с коней соскочили,
Коней отпустили пастись поблизости
И белые бурки на землю бросили
Под сень широкую старого дерева,
Улеглись на бурки —с дороги отдохнуть.
Ветер из ущелья шевелил им бороды,
Волос за волосом тихо перебирал.
А к Сайнаг-алдару они отрядили
Вышнего Уастырджи вместе с Никколою.
И вышний Уастырджи вместе с Никколою
Погнали оленей в загоны Сайнага,
Одних однолеток, а счетом ровно сто.
Выглянул из двери Сайнаг-алдар навстречу.
А тогда увидел у себя в загонах
Ровно сто оленей, и все однолеток, —
Как он мог ожидать, что изловят нарты
Целых сто оленей, <и все однолеток.
Идут за алдаром гости в гостевую.
Сели гости в кресла из слоновой кости.
У Сайнаг-алдара брови нахмурились,
Тонкий стан согнулся, и плечи сгорбились,
Вся ощетинилась борода золотистая,
Обвисает бешмет верблюжьего сукна.
И встает Уастырджи, покровитель путников,
С речью искусною к нему обращается:
— Житель Черной горы, славный Сайнаг-алдар!
Не сердись ты на нас, выслушай ласково,
От доброго сердца нам, алдар, отвечай.
Лучшие из нартов к тебе приехали,
Нарты молодые вместе со старыми,
Не одни лишь нарты — зэды с дуагами.
Зэдов и дуагов ужель не уважишь?
Ужели отказом захочешь оскорбить? —
Сказал свое слово высокий Уастырджи
И уселся в кресло из слоновой кости.
50
А Сайнаг смутился и так отвечает:
— Светлые посланцы, гости дорогие!
Этот день для меня всех других светлее,
Во всей моей жизни лучшего не было.
Решайте же сами, своею волею,
Вашему решенью перечить не хочу.
Но только взгляните, светлые дуаги,
На дряхлого старца, отца несчастного:
Подточили годы силу могучую,
Иссушили тело, кости истомили,
Ум затуманили, здоровье развеяли,
И черед приходит зиме моей жизни.
Я к краю могилы уже приблизился,
Уже мне слышится надгробный женский плач.
Но в этом сумраке мне солнцем светится, —
Помянуть дозволите, — взор моей дочери.
Сердечко дочери мне ли не ведомо!
Не покинет она отца престарелого,
Не оставит меня жить в одиночестве,
Одинокой смерти горько дожидаться.
Да к тому ж молода, рано 'замуж итти! —
Ни слова посланцы в ответ не сказали
На хитрые речи старого Сайнага,
Попрощались они и пошли обратно —
Другим поезжанам обо всем рассказать.
Вмиг тонкостанная Агунда-красавица
К отцу поспешила, стала расспрашивать:
— С чем же уехали посланцы нартские
И какой от тебя получили ответ? —
Рассказал ей старик шелковобородый,
Какими словами ответил посланцам.
Насупились 'брови у стройной Агунды,
В глазах ее черных слезы показались.
Нежною рукою дверь как распахнула —
И ушла Агунда, только хлопнула дверь.
А Сайнаг — за нею, стал уговаривать:
— Зачем убегаешь, моя наследница?
Ведь отцовской речи ты не дослушала!
Что меня, старого, зря ты обидела?
Все мои помыслы об одной лишь тебе. —
Слышит красавица речи отцовские,
К отцу обернулась, в хадзар воротилась,
Перед старым отцом стала, не двинется,
На отца не взглянет — потупила глаза.
Вот и понял тогда Сайнаг престарелый,
Разгадал он вправду сердечко дочери.
Сайнаг усмехнулся и сказал Агунде:
— По всему я вижу,
моя своевольница,
Полюбились тебе олени рогатые,
Полюбились тебе песни свирельные,
Свирель золотая пришлась тебе по сердцу,
Золотая свирель с черной насечкою,
А пуще свирельщик тебе полюбился,
51
По сердцу пришелся удалой Ацамаз!
Что ж, седой головы для тебя не жалею,
Готов Ацамаза милым зятем назвать. —
Сайнаг престарелый больше не хмурится,
И шлет он отроков скорей за гостями.
Отроки проворно на коней вскочили,
Быстро прискакали к грушевому дереву,
К славным поезжанам с речью обратились:
— Принесли мы слово от Сайнаг-алдара, —
Всех он приглашает в свой обильный хадзар!
Тогда поезжане коней оседлали
И едут все вместе к старому ал дару.
Алдар им навстречу выходит радостно,
Старшим поезжанам молвит приветливо:
— О славные гости! Доброго прибытия!
В хадзар мой вступайте гостями желанными.
Ради вас отдам я свою наследницу
Удалому сыну Аца почтенного! —
Гостей приглашает в хадзар свой обильный
Сайнаг престарелый, шелковобородый,
На пир созывает друзей и родичей.
Перед дуагами и перед нартами
Сереброногие фынги поставлены,
И ставят на каждый проворные отроки
Три больших пирога с сырной начинкою;
Шашлыков немало, в сало завернутых,
Кладут пред гостями на железных вертелах
И других шашлыков — из бока 'бараньего —
Немало приносят на березовых вертелах.
А черное пиво в кувшинах ушастых —
Не пиво — алутон, наславу сварено!
Ставят перед старшими оленьи головы;
Вареное мясо — в деревянных решетах,
Теплый пар над мясом — как утренний туман.
Сидел за старшего седоглавый Татартуп.
С головы снимает шапку белорунную
И берет он шашлык из бока бараньего,
Шашлык, нанизанный на вертел березовый,
Он рог поднимает, ронгом заполненный, — '
Свершает Татартуп свое моление;
А куваггаг отдал седоглавый Татартуп,
Как велит обычай, самому младшему,
Самому младшему — удалому Ацамазу.
Подошел Ацамаз на зов Татартупа —
Как велит обычай, куваггага вкусил.
А потом все нарты за фынги уселись,
Стали угощаться обильными яствами.
Отроки быстрые, все искроглазые,
Ронг им подносят рогами турьими.
Гости помолятся — пьют с благодарностью,
Рога осушают, кидают отрокам, —
Ловят их отроки в решета ременные.
И снова здравица идет за здравицей, —
52
Кто это ведает, сколько было здравиц,
Сколько турьих рогов осушили до дна!
Гости за фынгами все развеселились,
Сердце веселое песен запросило.
Много спели песен, и славных и складных, —
Пославней, поскладней послушать хочется.
Сайнаг подзывает к себе Ацамаза:
— Что ж ты, зять молодой, сидишь невеселый,
Не играешь песен на своей свирели?
Доколь тебе прятать отцово наследье?
Не той ли свирелью пленил ты Агунду?
Подластился песней к сердечку гордому,
Что же на свирели нынче нам не споешь? —
Отвечал Сайнагу молодой Ацамаз:
— Давно мое сердце, сердце молодое
Позабыло песни, игру свирельную,
Свирель золотую с черною насечкою
Разбил я о скалы в мелкие осколки.
С той поры невесел, радости не знаю,
Не радует сердце веселой песни звон. —
Слышит Ацамаза Агунда-красавица,
Скорей побежала в покой перламутровый,
Скорей открывает сундук свой девичий,
Из красного шелка свирель вынимает,
Золотую свирель нарта Ацамаза,
Идет к Ацамазу и свирель подает.
Просияло солнцем лицо Ацамаза.
Взял тогда Ацамаз из рук красавицы
Золотую свирель, отцово наследье,
Все восемь наладил языков свирельных
Да и начал играть — ох, мое солнышко!
Весь свет заслушался песни Ацамаза.
Вторят песне гости, гудят голосами,
А сотня оленей, сотня однолеток,
В загонах алдара так и заплясала,
Так и закивали ветвистые рога.
Заплясали нарты под песню свирели,
И вскочили нарты на круглые фынги,
И пошли по кругу частым перебором,
Вскочили на чаши и пляшут по краю,
А чаши до краю черным пивом полны.
В хадзаре сплясали — наружу выходят,
По траве зеленой плотными рядами
Мерно заходили — в нартском симде пошли.
Так-то пировали поезжане нартские,
Так пели наславу, наславу плясали.
Долго пировали — неделю, день за днем.
А потом сказали слово благодарности
Старому Сайнагу, славному хозяину.
И вышний Уастырджи вместе с Никколою
Ведут из покоя Агунду-красавицу,
Выводят под руки, в повозку сажают.
А было в упряжке повозки серебряной
Семь быстрых оленей, семь ветвисторогих.
53
Лишь только хлестнули
по быстрым оленям,
Олени рванули и бурей помчались,
А вослед оленям — быстрые всадники,
А вослед за ними — семь бычьих упряжек,
Семь грузных повозок по склону спустилось —
Лежало в повозках невестино добро.
Вот едет Агунда в повозке серебряной,
И 'вышний Уаетырджи — >по правую руку,
По правую руку кухылхацыг скачет;
По левую руку Никкола поскакал.
А седой Татартуп вместе с Урызмагом
Впереди всех нартов на конях помчались,
А Зэд равнинный ©а знаменосца был.
Отважный Елиа вперед уносится,
Скачет он, .гарцует на своем авсурге.
Плеткой ударяет — как громом грохочет,
А копьем сверкает — как молнии мечет.
И роет овраги копыто авсурга,
Дыханье авсурга — будто снежный буран.
Так они ехали, так и доехали,
Привозят Агунду в селенье «артское.
Радостно трепещет сердечко девичье.
Ведут красавицу к порогу хадзара,
Через нартский порог Агунда ступила,
Ступила с поклоном хозяйке Шатане,
Обильнорукой поклонилась она.
Тут все поезжане песню запевают,
Запевают песню добрых пожеланий,
И славят Шатану обильнорукую,
Нартской Шатане складно песню поют:
Ой, тебе поем, Шатана!
Ой, тебе, хозяйка нартов!
Ой, щедра рука Шатаны,
Ой, обильны кладовые!
Ой, хозяйка ты, Шатана.
Ой, неси нам пива черного,
Ой, неси шашлык румяный!
Ой, пиво пеною кипит,
Ой, шашлык шипит, шипит!
Ой, хозяйка ты, Шатана!
Ой, твой хадзар богат, Шатана!
Ой, пироги неси, Шатана,
Ой, щедро сыром начиненные,
Ой, неси свои кувшины,
Ой, кувшины, ронга полные!
Ой, сыры до кровли высятся,
Ой, неси нам самый нижний,
Ой, твой хадзар богат, Шатана,
Ой, щедрорукая Шатана!
Как тут не устроить пира богатого
Для нартской невестки, Агунды-красавйцы!
Фынги сгибаются под разными яствами.
Перед каждым гостем — по туру целому,
54
Цельными тушами все туры сварены.
Шашлыков румяных из бока бараньего
И кувшинов ронга — нельзя и сосчитать.
В дубовых кадушках черным чернеет пиво.
Не пиво — алутон, все пеною кипит.
Сидел за старшего седоглавый Татартуп.
Одну за другою возгласил он здравицы:
Сказал он здравицу Агунде-красавице,
Затем Ацамазу сказал он здравицу,
А после другому поручил он слово —
Старейшему нарту Урызмагу славному.
И снимает шапку старый нарт Урызмаг,
Возносит Урызмаг свое моление:
— О, внемли, бог богов! Тебя прославляем.
Ты же, наш Уастырджи, с богом обитаешь,
Ведешь-направляешь каждого путника,
Правыми путями нас и впредь направляй!
О, внемли, бог богов, моему моленью,
И кто в жизнь вступает из наших юношей,
Тем светлое счастье, бог богов, подари!
Всем нашим недругам, нашим обидчикам
Сломить свою силу о силу нартскую!
Юноши нартские оленебыстрые!
Дерзайте, юноши, смелей вступайте в жизнь! —
Так старый Урызмаг кончил моление,
А тогда Татартуп запел седоглавый:
— Всем хорош, хорош хадзар!
Восьмистопный, восьмибокий!
Строили его наславу,
Донбеттыр крепил столбы!
Балки брали для хадзара
Все из Богатого ущелья,
А стропила вывозили
Только из ущелья Счастье,
С неба — цепь над очагом.
Старший нарт — Урызмаг старый,
Шатана — нартская хозяйка,
Гостям тут служит нарт Сослан.
Все юноши оленебыстры.
Им, юным, силы набираться,
Могучей, как медвежья лапа,
И крепкой, как рога оленьи!
Подобно курам выводок растить! —
Такую спел песню седоглавый Татартуп,
Юноши нартские ему подпели в лад.
На носках понесся нарт Сослан булатный,
Заплясал по краю чаши Уацамонга,
И славные нарты в симде заходили,
В симде двухъярусном несутся яростно.
От старых до малых — все гости веселы,
Весело празднуют свадьбу Ацамаза,
А свадьбу справляли неделю, день за днем.
55
ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД УРЫЗМАГА
"дряхлел нарт Урызмаг, надломились
его силы, не ходил он больше в походы.
Перестала нартская молодежь спрашивать
у иего совета, а нашлись и такие юноши,
что смеялись над Урызмагом. С утра
уходил Урызмаг на нихас и проводил там
целые дни, слушал новости, которые
рассказывали люди. Глядя, как состязается в
стрельбе из луков нартская молодежь,
вспоминал он свои молодые годы и
грустил о том, что они «икогда не вернутся.
И каждый вечер, возвращаясь домой,
говорил он:
— О, если бы еще раз сходить мне в
поход, жилами врагов еще раз вытереть меч
мой и нартам помочь 1В достижении победы!
А если суждено мне без славы закончить
жизнь, то лучше самому приблизить день
смерти.
И однажды вечером, выйдя «а большой
нартский нихас, сказал Урызмаг нартам:
— С детства и до самой старости все
силы разума своего отдавал я вам. Теперь
я состарился, и старая моя голова стала
для вас обузой. Потому прошу вас:
сколотите большой и крепкий сундук, положите
меня в «его и бросьте в море. Не к лицу мне
быть похороненным на кладбище нартов.
Тут некоторые юноши сказали:
— Как будем мы жить, если не будет с
нами мудрого Урызмага, который учит нас
уму-разуму?
Ну, а другие сказали:
— Совсем уже состарился он и ни на
что теперь не годен.
Никто не решился исполнить волю
Урызмага. И на следующий день, придя на
нихас, Урызмаг опять стал просить, чтобы
сделали сундук, положили его туда и
бросили в море. Видят молодые нарты — не
уговоришь старика.
На третий день сколотили они ему
сундук, положили туда Урызмага, дали ему
на неделю еды, плотно закрыли крышку и
бросили сундук в море.
Но не поглотила этот сундук морская
бездна, бережно подняли его волны
морские и понесли. Долго ли, коротко ли
несли, но однажды ночью вынесли на берег
в том месте, куда пригоняли на водопой
коней алдара Черноморского. Утром слуги
алдара пригнали по обыкновению коней
на водопой, но кони не идут, фыркают и
рвутся прочь. Подошли слуги к воде,
смотрят и видят на берегу большой сундук.
Сорвали они с сундука крышку — лежит
в сундуке старик в шубе.
Удивились слуги этому диву и
спрашивают старика:
— Кто ты, и какой бог принес тебя
сюда?
— Я нарт Урызмаг. Старость моя
пришла, надоела мне жизнь, и попросил я,
чтобы бросили меня в море.
Побежал тут один из слуг к алдару и
сказал ему:
— Пусть погибну я от немилости твоей,
алдар, но тот, кого ты всю жизнь мечтал
взять в плен, — нарт Урызмаг, — теперь в
твоих руках.
И приказал алдар слугам:
— Сейчас же приведите сюда нарта
Урызмага!
И когда привели Урызмага, очень был
рад алдар Черноморский, что наконец-то
попал к нему в плен нарт Урызмаг.
Заковали руки и ноги Урызмага в
тяжелые колодки, заточили его в башню. Крепко
заперли башню и оставили только малую
щель, в которую с трудом можно было
просунуть еду для Урызмага.
Бог знает, много ли, мало ли просидел
Урызмаг в башне. Но надоело ему там, и
вот что он придумал.
Однажды, когда слуга по обыкновению
принес ему скудную пищу, сказал ему
Урызмаг:
— А все-таки, как посмотрю я, глуп
ваш алдар. Ну, какая корысть ему от того,
что я умру в этой башне? Ведь мог бы он
получить выкуп за меня.
Побежал скорее слуга к алдару.
— Пусть погибну я от немилости твоей,
наш славный повелитель, — говорит он, —
но удивительные слова сказал пленник.
«Глуп, — сказал он, — ваш алдар, как я
посмотрю. Ну, какая ему корысть от того,
что я умру в этой башне? А ведь мог бы
он получить выкуп за меня».
И приказал алдар:
— Сбейте колодки с пленного и
приведите его ко мне.
Сбили слуги колодки с рук и ног Урыз-
мага и привели его к алдару.
— Ну, нарт Урызмаг, какой выкуп
хочешь ты дать мне? Ведь у тебя ничего нет!
— У меня здесь верно ничего нет, —
ответил Урызмаг. — Но если семья моя и
мое селение узнают, что их старший попал
в плен, то не пожалеют они за меня
никаких богатств. Сам я богат, но в три раза
больше, чем есть у меня, даст за меня
селение нартов.
— А все-таки, сколько я получу? —
спросил алдар.
— Хорошо, я скажу тебе. И если по
сердцу придется тебе мой выкуп, то ты
получишь его. Большое стадо пригонят к
тебе. Будет в нем сто раз по сто
однорогих быков, сто раз по сто двурогих, сто раз
по сто трехрогих, сто раз по сто четверо-
рогих и сто раз по сто пятирогих.
Как было не обрадоваться алдару, когда
услышал он о таком богатом выкупе!
Развеселился алдар и сказал Урызмагу:
— Скорей, скорей посылай в свое
селение!
— Дай мне людей, которых я мог бы
послать гонцами, — сказал Урызмаг. —
Нужны мне двое мужчин: чтобы у одного
были черные волосы, а у другого — русые.
Они передадут нартам мое слово и укажут
им дорогу сюда.
Приказал алдар, и двое мужчин — один
с черными, а другой с русыми
волосами, пришли к Урызмагу. Рассказал им
Урызмаг, как ехать в Страну Нартов и
велел им.
— Когда приедете, скажите нартам, что
попал Урызмаг в плен к алдару
Черноморскому и просит прислать за него
выкуп: сто раз по сто однорогих быков, сто
раз по сто двурогих быков, сто раз по сто
трехрогих быков, сто раз по сто четверо-
рогих быков и сто раз по сто пятирогих.
Пусть одного черного быка и одного
бурого погонят нарты впереди стада. Эти
два быка укажут им сюда самый верный
путь. Если же заупрямятся эти быки, пусть
отрубят голову черному быку и голову его
повесят бурому быку на шею, и тогда он
приведет их сюда.
Отправились гонцы в Страну Нартов.
Долго ли, коротко ли они ехали, но как-то
вечером доехали. Нарты сидели в то время
на нихасе.
— Добрый вечер!—сказали гонцы.
— Пусть будет счастлива ваша жизнь,
дорогие гости, — ответили нарты. — По
всему видно, что прибыли вы издалека.
Солнце или ненастье привело вас?
— Готовы мы проглотить ваши недуги,
добрые люди, — ответили гонцы. —
Прибыли мы из страны алдара Черноморского.
В руки нашего алдара попал нарт
Урызмаг. Потребовал алдар наш у него выкуп,
согласился Урызмаг и прислал нас за
выкупом.
Что и говорить: обрадовались нарты
тому, что жив Урызмаг, и спросили
гонцов:
— Ваши недуги готовы мы проглотить,
дорогие гости. Какой выкуп требует
хозяин ваш от Урызмага?
И ответили гонцы:
— Вот что просил передать вам нарт
Урызмаг: «Вышлите за меня выкуп сто
раз по сто однорогих быков, сто раз по сто
двурогих, сто раз по сто трехрогих, сто раз
по сто четверорогих и сто раз по сто
пятирогих. Одного черного быка и одного
бурого быка погоните впереди стада. Эти
два быка укажут вам сюда самый верный
путь. Если же заупрямятся эти быки, то
отрубите голову черному быку и повесьте
ее бурому быку на шею, и тогда он верный
путь укажет <в страну алдара
Черноморского».
Устроили нарты гостей на ночлег, а
сами стали думать, где достать им такой
выкуп.
— У ста по сто быков отрежем по рогу,
и будет у нас столько однорогих быков,
сколько нужно. О двурогих и говорить не
будем — их легко собрать. Но где сыщем
мы трехрогих, четверорогих и пятирогих
быков? О таких и не слышали мы никогда.
Долго спорили нарты, ничего не решили
и, раздосадованные и встревоженные,
пошли к Шатане.
— Слушай, Шатана, прислал твой
старик гонцов из страны алдара
Черноморского и требует он, чтобы дали мы за неге
однорогих, двурогих, трехрогих,
четверорогих и пятирогих быков. Однорогих
быков добыть легко, если у двурогих
отрубить по рогу, двурогих у нас много, но
откуда возьмем мы трехрогих, четверорогих
и пятирогих? Ведь мы и слыхом не
слыхали о таких быках!
57
И, выслушав их, рассмеялась Шатана:
— Ну, вижу я, без этого старика вы все
пропадете. Видно, опять он нашел для вас
не тронутое еще вами вражье логово, полное
добычи. Он вас зовет туда и указывает,
какое войско нужно вам снарядить. Быки
однорогие — пешее войско, быки
двурогие — конница. Быки трехрогие —
копьеносцы, четверорогие — кольчужники, а пя-
тирогие быки — это войска, всеми видами
оружия снаряженные.
— А как понимать нам слова: отрежьте
голову быку черному и повесьте ее на шею
быку бурому? — спросили нарты Ша-
тану.
— А значит это вот что: когда
выступите вы в поход, то заставьте тех, кто
прислан сюда гонцами, указывать вам путь в
страну алдара Черноморского. А если
будут они сбивать вас с пути, то
отрубите голову черноволосому и повесьте ее ка
шею русому, и тот приведет вас, куда
нужно.
Быстро взялись за дело нарты — в три
дня снарядили они могучее войско.
Велели они гонцам вести их в страну алдара
Черноморского. Догадались гонцы, что с
недобрыми намерениями идет к ним в
страну грозное нартское войско; и когда
отошли они далеко от Страны Нартов, стали
хитрить ганцы: то в одну сторону пойдут,
то в другую, хотят завести на погибель
нартское войско. Тогда нартские воины
отрубили черноволосому голову и повесили
ее на шею русому. Испугался русый и
повел нартов по правильному пути в страну
алдара Черноморского.
Верно рассчитал Урызмаг время, когда
должны подойти нартские войска, и сказал
он в этот день ал дару:
— Пойдем-ка поглядим с вершины
башни, не гонят ли нарты стада, чтобы
выкупить меня.
Поднялись они на башню и видят:
далеко, там, где степь сходится с небом,
чернеет что-то, точно грозовая туча. Понял
Урызмаг, приближается нартское войско, и
сказал алдару:
— Ну, видишь, гонят выкуп за твоего
узника. Пошли же навстречу всех своих
воинов, чтобы помогли они гнать такое
большое стадо. Только пусть не берут они
с собой оружия, а то у этого скота
бешеный нрав: увидев оружие, бросится в
разные стороны и рассеется по степи. Тогда
уж не пеняй на меня.
И сколько было людей у алдара — всех
послал он навстречу нартским войскам и
под страхом смерти запретил своим людям
брать с собой что-нибудь, кроме кнутов и
палок.
Увидели нарты людей алдара и стали
истреблять их. Подобно облаку поднялась
пыль над степью. Смотрят алдар и
Урызмаг в степь с вершины башни, и спросил
алдар Урызмага:
— Что это за облако, подобное дыму,
поднялось над степью?
— Грузный скот гонят тебе на
выкуп, — ответил Урызмаг. — И ты видишь
пар от его дыхания и пыль, которую
поднимают копыта.
— Не кажется ли тебе, что шум боя
доносится сюда?—спросил алдар.
— Когда идет такой грузный скот,
подобны шуму боя топот его и мычание, —
ответил Урызмаг.
Тем временем нартские войска истребили
воинов алдара Черноморского; от века не
упомнят люди такого побоища. И
Урызмаг, видя, что удался хитроумный замысел
его, со всей силы ударил по лицу алдара
Черноморского.
— Ты нарта Урызмага хотел погубить?
Посмотри же вниз: как собак истребили
нарты все твое войско.
И, схватив за руку алдара
Черноморского, Урызмаг сбросил его с башни.
Обрадовались нарты, увидав, что жив
старый Урызмаг. И сказал им Урызмаг:
— Вижу я, что если не будет с вами
старой моей головы, то, пожалуй, ворона
утащит вас в свое гнездо.
Много скота нашли нарты в стране
алдара Черноморского. Много добра его
увезли они в Страну Нартов. По
справедливости поделили они добычу между тремя
нартскими родами — ни один человек
не был обижен. Целый год резали они
скот алдара Черноморского, целый год
пировали, поминая погибших нартских
воинов.
Так и в старости своей помогал нартам
мудрый Урызмаг.
58
СМЕРТЬ СОСЛАНА
О счастье и довольстве жил Сослан с
прекрасной Ацырухс, дочерью Солнца.
Незаметно шли для них дни за днями и годы
за годами. Часто ходил Сослан на охоту в
поле Зилахар, которое издавна выбрали
нарты для своих состязаний и охотничьих
подвигов.
Так шли его дни.
Однажды охотился там Сослан со
своими двенадцатью товарищами. Поставили
они на поле Зилахар свой шатер, с утра
до обеда охотились, а после охоты
возвращались в шатер отдыхать. К вечеру они
снова шли охотиться. Вернулись однажды
к обеду и легли отдохнуть. Жарко стало,
все устали, только Сослана не берет
усталость. Взял он свой лук и стрелы и пошел
по одному из ущелий. Ущелье привело его
к озеру. И подумал Сослан: «В такую жару
обязательно какой-нибудь зверь должен
притти на водопой». Сел он на берегу и
стал ждать. Долго сидел он и зорко
оглядывал берега. Вдруг смотрит —вышла из
леса молодая лань и приблизилась к воде.
Прекрасна была эта лань. Никто не мог
бы сравниться с ней в стройности и
легкости движений. Утренняя звезда сверкала
на ее шее. Вложил Сослан стрелу и только
хотел спустить ее, как девушкой
обернулась лань и сказала ему:
— Здравствуй, Сослан!
— Пошли тебе боги счастья, добрая
девушка! — ответил ей Сослан.
— Сколько раз спускалась я сюда с
неба только для того, чтобы встретить
тебя, Сослан! Сколько лет я ждала тебя и
вот, наконец, встретила. Возьми меня себе
в жены.
— Если я буду брать себе в жены всех
бездомных девушек, то нехватит мне с
ними места в картском селении.
— Смотри, Сослан, пожалеешь ты об
этих словах, — сказала девушка.
— Много охотился я и знаю, что любят
свиньи сидеть в болоте. И если бы всех их
Сослан делал своими женами, то его
светлый булат давно превратился бы в черное
железо.
Девушка, услышав эти дерзкие слова,
вдруг вскинула руки, и превратились они
в крылья. Хотел Сослан в этот миг
схватить ее, но вспорхнула она и, улетая,
сказала ему:
— Нартский Сослан, я дочь Балсага.
Сейчас увидишь ты, что станет с тобой!
Улетела девушка в дом отца своего Бал-
сага и рассказала ему, как обидел ее
Сослан. Оскорбился Балсаг и приказал своему
Колесу:
— Иди, убей Сослана!
С шумом и грохотом покатилось Колесо
Балсага. Закричал Балсаг Сослану:
— Теперь берегись, нартский ублюдок!
— Что за оружие у тебя, что ты
надеешься убить меня?—кричит ему в ответ
Сослан.
— Идет на тебя нечто, жди удара.
— А что подставить мне под удар? —■
спросил Сослан.
— Подставь лоб свой, — ответил
Балсаг.
Видит Сослан, летит на него Колесо.
Подставил он ему свой лоб. Ударилось
Колесо о лоб Сослана и отскочило обратно,
даже не оставив царапины. Хотел Сослан
схватить Колесо, но ускользнуло оно.
И снова кричит ему Балсаг:
— Держись, снова катится оно на тебя!
— Что теперь подставить ему? —
закричал Сослан.
— Грудь свою подставь, — ответил
Балсаг.
С грохотом обрушилось Колесо на грудь
Сослана. Но тут изловчился Сослан и
схватил Колесо своими булатными руками.
Подмял он Колесо под себя и выломал две
спицы.
Взмолилось тут Колесо Балсага:
— Помилуй меня, Сослан! И не буду я
больше Колесом Балсага — Колесом
Сослана стану я отныне.
— Ты хочешь обмануть меня, Колесо
Балсага? —сказал Сослан.
— Богом клянусь тебе, что не Колесом
Балсага, а Колесом Сослана стану я.
Поверил Сослан, да и как не поверить
такой клятве! Отпустил он Колесо, и оно
убралось во-свояси. Но по дороге попался
Колесу бедовый нарт Сырдон.
— Добрый путь тебе, Колесо
Балсага! — сказал он.
— Ой, не называй меня Колесом Бал-
сага, а то Сослан убьет меня. Отныне
Колесом Сослана стало я.
— Э, пропащее твое дело, Колесо, куда
девалась твоя прежняя мощь? Кто
помрачил твою великую славу?—спросил Сыр-
дон.
— Замолчи, Сырдон, не пробуждай мою
злобу. Я из тех, которые умеют держать
свою клятву, — ответило Колесо.
— Выпусти кровь из своего мизинца, и
освободишься от клятвы. Или неизвестно
тебе, что ты должно умертвить Сослана?
Попробуй-ка, еще раз наскочи на него, —■
сказал Сырдон.
— Опасный он человек, — ответило
Колесо. — Если я еще хоть раз попадусь ему,
он зубами загрызет меня. Где мне с ним
справиться?
— Я научу тебя, как осилить Сослана.
Когда будет он спать, прокатись по
коленям его, и он умрет. А пока поспешай к
Курдалагону, пусть изготовит он тебе
булатные спицы.
И поддалось Колесо наущениям Сыр-
дона.
— А где найти мне его спящим? —
спросило Колесо.
— Он охотится сейчас на поле Зила-
хар, — ответил Сырдон. — После обеда
вместе с товарищами отдыхает он в шатре.
Прокатись по ним по всем и среди прочих
убьешь ты и Сослана.
Поспешило Колесо Балсага к
Курдалагону. Вставил тот ему новые булатные
спицы, и снова покатилось оно на бой с Со-
сланом.
Но как раз в этот день, как это часто
бывало, Сослан опять не стал отдыхать
после обеда, а пошел побродить по ущелью.
Улеглись в шатре двенадцать его
товарищей — шесть по одну сторону, шесть по
другую — ногами друг к другу.
Только заснули они, как с грохотом
накатилось на них Колесо Балсага.
— Горе тебе, Сослан! — крикнуло оно.
И отрубило ноги всем двенадцати его
товарищам.
Немного времени прошло, и вот, неся на
себе убитого оленя, вернулся Сослан с
охоты.
— Эй, выходите поглядеть! — крикнул
он, подходя к шатру. Но никто не вышел
на его зов.
Бросил Сослан убитого оленя на землю
и вошел в шатер. Видит — мертвые лежат
все его двенадцать товарищей, и у всех
отрублены ноги.
— Бог мой, что мне делать! Только
Колесо Балсага могло совершить такое зло, —
сказал Сослан и выбежал из шатра.
Увидел он след гчэлеса и побежал по
следу. По полю катится Колесо Балсага,
гонится за ним Сослан, и просит Сослан
широкое поле:
— Останови Колесо Балсага!
Но не остановило поле Колесо, и Сослан
проклял поле:
— Пусть только семь лет подряд
родишь ты урожай, а потом будь бесплодно!
На гору побежало Колесо. И крикнул
горе Сослан:
— Задержи его! Оно товарищей моих
истребило!
Гора тоже не задержала Колеса.
— Пусть лавина за лавиной и обвал за
обвалом в щебень разнесут тебя! —
проклял Сослан гору.
« Вкатилось Колесо в лес, по ольховой
поросли катится оно.
— Задержи, ольха, врага моего!
—крикнул Сослан.
Но ольха не остановила Колеса.
— Самым дрянным деревом будешь ты
навеки: чтобы делать краску, будут
обдирать с тебя кору, а сама ты засыхать
будешь!
Между липовых деревьев катится Колесо
и просит Сослан липу:
— Липа, липа, задержи врага моего!
— Хоть « толста я, — ответила липа, —
но не в силах я сдержать врага твоего, я
слишком мягкая.
— Так будь же и ты проклята! —
крикнул Сослан. — И тебя будут люди искать
только ради твоей коры. Будешь цвесть ты
красиво, но плода дать не сможешь!
Грабового леса достигло Колесо. И
сказал тут Сослан:
— Задержи, могучий граб, врага моего;
для меня задержи его!
Пропустил граб Колесо Балсага, и его
тоже проклял Сослан:
— Пусть бог сделает так, чтоб люди
искали тебя, чтоб жечь в своих очагах!
И вот под чинарами-катится Колесо
Балсага.
— Мой враг убегает! Задержи его,
чинара, — просит Сослан.
— Пусть еще в большей беде увижу я
тебя!—ответила чинара.—Целое селение
могло укрыться в тени моей. А ты
обрубал мои ветви, подрывал мои корни.
— Пусть легко будет обрабатывать
твою древесину! — крикнул Сослан чинаре.
Катится Колесо по дубовому лесу.
— Хоть бы ты, дуб, задержал врага
моего!
Но напомнил дуб Сослану, что, не щадя
ни вершин, ни ветвей, ни ствола его, рубил
Сослан дуб, чтобы делать из него стрелы.
— Так пусть жолуди, которыми
брезговать будет человек, растут на тебе! —
крикнул Сослан.
Вот в белый березняк вбежало Колесо
Балсага. И сказал Сослан березе:
— Береза, береза, хотя б гае надолго
задержи врага моего.
— Тот, кто стал твоим врагам, тот
будет и моим врагом, — ответила береза.
И словно сетью загородила она путь
Колесу, опустив перед ним свои тонкие
кудри. Но прорвало их Балсагово Колесо
и покатилось дальше.
— Навеки лучшим из деревьев будешь
считаться ты, белая береза! И сучья твои
собирать будут люди, чтобы сделать вертел
и жарить на нем шашлык, — поблагодарил
Сослан березу.
Вкатилось Колесо в заросли орешника.
Хмелем обвит орешник.
— Хмель кудрявый, — просит Сослан, —
задержи кровника моего, двенадцать
товарищей моих убил он.
Крепки и гибки, как веревки, побеги
хмеля. Обвили они Колесо Балсага и
остановили его. На расстояние полета стрелы
приблизился Сослан к Колесу, пустил в
него одну стрелу, и вдребезги разбилась
спица. Пустил другую стрелу, и в мелкие
щепки разлетелась вторая спица. В
зарослях орешника, обвитых хмелем, догнал
Сослан Колесо и схватил его. И тут орешник
и хмель отблагодарил Сослан.
— Отныне, орешник, люди будут
издалека приходить к тебе за вкусными твоими
плодами. А тебя, хмель, пусть в пору
веселья благословлять будут люди за
хмельной напиток!
Выхватил Сослан свой меч и хотел на
куски разрубить Колесо Балсага. И тут
снова взмолилось Колесо:
— Душа моя в руках твоих, Сослан. Что
ты прикажешь мне, все сделаю я.
— Нет тебе веры, —сказал Сослан. —
Ты клятвопреступник и снова обманешь
меня.
Но жалобно просило Колесо и так
горячо клялось оно, что снова поверил ему
Сослан.
— Хорошо, — сказал он. — Пощажу
тебя. Но за двенадцать друзей моих убей
в семье своей двенадцать человек, — и я
отпущу тебя живым.
Согласилось Колесо Балсага, и,
печальное, покатилось оно домой.
Узнал Сырдон, что не удалось Колесу
убить Сослана. Принял Сырдон облик
старика и стал на пути Колеса.
— Счастливого пути тебе, Колесо, —
сказал он. — Что случилось с тобой,
почему так печально?
— С чего быть мне веселым? —
ответило Колесо. — Победил меня нарт
Сослан и взял с меня слово убить двенадцать
человек из моей семьи.
— А зачем тебе убивать их? Отрежь
двенадцати человекам из семьи своей ногти
на руках и ногах и ты выполнишь этим
свою клятву, — сказал лукавый Сырдон.
Не послушало его Колесо Балсага,
катится оно дальше и только свошм
движеньем занято оно.
Но вот на пути ему снова попался
Сырдон. Старухой на этот раз он обернулся.
— Счастливого пути тебе, Колесо, —
сказала старуха. — Что случилось, почему
ты так печально?
— Что делать мне, пусть съем я твои
недуги. Двенадцать человек из семьи своей
предстоит мне убить, чтобы выполнить
клятву, данную нарту Сослану.
— А к чему тебе убивать их? Отрежь
двенадцати человекам из семьи своей ногти
на руках и ногах и этим ты выполнишь
свою клятву.
Не послушалось Колесо, катится дальше.
Снова забежал вперед Сырдон, обернулся
подростком, у которого только выступил
первый пух на лице, и встал Колесу на
дороге.
— Счастливого пути тебе, Колесо, —
сказал он.—Почему ты так печально?
— Дано мною слово нарту Сослану —
убить двенадцать человек из семьи своей.
61
И вот теперь качусь я, чтобы выполнить
это слово.
— А к чему тебе убивать их? Отрежь
двенадцати человекам из семьи своей ногти
на руках и ногах, — сказал подросток.
Ничего не ответило Колесо, прокатилось
мимо, но, пробежав еще немного,
подумало оно: «Вот старик, старуха и юноша —
в одно слово сказали мне одно и то же.
Ведь не ждут они от меня за это никакой
награды. Дай-ка послушаю я их добрых
советов».
И, прикатившись домой, постригло
Колесо ногти на руках и ногах двенадцати
человекам из семьи своей. И после этого
смирно дома сидело Колесо.
Шли дни за днями, недели за неделями.
Стал лукавый Сырдон, сын Гатага, время
от времени навещать Колесо Балсага.
— Надо бы тебе, знаменитое Колесо,
.покатиться еще раз на Сослана и отомстить
ему за унижение, — говорил Сырдон.
Но прошла уже злоба у Колеса Балсага,
и ответило оно Сыр дону:
— Эй, лукавая собака, оставь меня! Из-
за тебя случились со мной все эти
несчастья.
Но не оставил своего намерения
погубить Сослана непутевый Сырдон. Развязал
он свой лживый язык « опять уговорил
Колесо Балсага напасть на Сослана и
убить его.
Снова вставил Курдалагон в Колесо
новые спицы из чистого булата. И вот,
однажды, когда был Сослан на поле Зила-
хар и осторожно на животе подползал к
зверю, откуда ни возьмись прикатилось
Колесо Балсага, отрезало ему ноги по
колени, бросило ему ногти с рук и ног
двенадцати человек из семьи своей и
вернулось к себе домой.
Лежит Сослан на поле Зилахар,
истекает кровью, оглядывается кругом: кого бы
послать к нартам вестником печали?
Орел пролетает над его головой, и
говорит ему Сослан:
— Будь, орел, моим вестником печали.
Полети к дому Ахсартаггата, сообщи обоим
братьям моим, Урызмагу и Хамыцу, что
умираю я, нарт Сослан, на поле Зилахар
и некому закрыть мне глаза.
— Пусть увижу я одинокую смерть
твою, Сослан,— ответил ему орел. — Разве
щадил ты меня, когда усталый опускался
я на дерево или на камень? Нет, ты туг
же хватался за свою стрелу, — чтоб она
причиной горя стала для тебя!
Во время их разговора коршун пролетел
над ними.
— Тебя прошу я, коршун, — взмолился
Сослан. — Будь моим вестником печали.
Полети к дому Ахсартаггата и скажи, что
отрезало Колесо Балсага ноги Сослану, и
пусть поторопятся ко мне мои родичи.
— Ишь ты, ишь ты, чего захотел?
Бесчисленное множество кур у Шатаны, но
разве ты когда-нибудь дал мне унести
хоть одну? Ты тут же хватался за свой
лук, — сказал коршун и полетел дальше.
Лежит Сослан, ждет. Вдруг ласточка,
щебеча, пролетела над ним. Обрадовался
Сослан.
— А ты, ласточка, — сказал о-н ей, —
лети скорее к дому Ахсартаггата и скажи,
что Колесо Балсага отрезало ноги их
Сослану. Один умирает он в поле Зилахар, и
некому закрыть ему глаза.
— Будь по-твоему, — ответила
ласточка. — Слишком хорош ты, чтобы умирать
тебе здесь одному и чтобы никто не закрыл
тебе глаз. Я буду твоим вестником печали.
Когда, бывало, заставал меня дождь, ты
подбирал меня, прятал за пазуху и спасал
мою жизнь. Ты всегда оставлял для меня
открытыми закрома, и я наедалась там
вдоволь. Нет, никогда не забуду я твоих
благодеяний.
— Навеки будешь ты любимицей
людей!— поблагодарил ее Сослан. И
полетела ласточка в селение нартов вестницей
печали.
Лежит Сослан в поле, ждет, когда
придут за ним нарты закрыть глаза его.
Черный ворон пролетел над Сосланом, и,
увидев, что умирает Сослан, заплакал
ворон.
— Осиротел я, Сослан. Как мне
прожить без тебя? Все тропинки и ущелья
заваливал ты дичью, и потому всегда мог я
наполнить свою утробу. Кто теперь
накормит меня?
— Напрасно сокрушаешься, — ответил
Сослан. — Ничего не поправит теперь твой
плач. Подлети ко мне ближе и насыться
кровью моей.
— Как ты можешь говорить так,
Сослан? Ведь душа моя горюет по тебе, —
ответил ворон.
62
М, видя его искреннее горе, сказал
Сослан:
— Если даже там, где сходится небо с
землей, будет лежать падаль, ты всегда
найдешь ее. Кровяным столбом
обозначится то место, где лежит она, своими зоркими
глазами найдешь этот столб и всегда
будешь сыт. Пусть наградит тебя бог
счастьем.
Улетел ворон. И тут над головой
Сослана закружилась ворона, и заплакала она:
— О, кто же будет теперь каждый день
накрывать нам обильный стол? Кто будет
заваливать для нас дичью ущелья? Как
будем мы жить без тебя?
— Подлети поближе ко мне, — сказал
ей Сослан. — Вон лежат мои отрезанные
ноги, вот запекшаяся кровь, все равно
гнить им без пользы. Поешь, насыть себя
и не печалься напрасно.
Стала ворона оклевать мясо его и кровь,
и проклял ее Сослан:
— Ты злая птица, с утра до вечера
проклинаешь ты людей, но да не исполнятся
над ними твои проклятья. С ночи до утра,
не шевелясь, будешь отныне стоять ты на
одной ноге на ветке дерева. Такова будет
твоя участь.
Стали приходить к Сослану звери.
Первым пришел к нему медведь. Рвет он
шерсть на груди своей передними лапами
и горестно рычит:
— Что я буду делать без тебя, Сослан?
Кто мне заменит тебя? Был я сыт всегда
твоим угощеньем, твоей едой, а когда
хотелось мне пить, ты утолял мою жажду.
— Не печалься, медведь. Печалью не
поможешь. Лучше насыться мясом моим,
которое уношу я в Страну Мертвых, —
сказал ему Сослан.
— За кого ты принимаешь меня, я ведь
друг тебе, — в горе сказал медведь и стал
сокрушаться еще больше.
— Да наградит тебя бог таким счастьем,
чтобы один только след твой повергал
людей в страх! В самое тяжелое зимнее время
пять месяцев сможешь ты жить в берлоге
своей без пищи.
Ушел медведь. Прошло еще время,
пробежал мимо волк и, увидев Сослана,
завыл в голос:
— Как проживу без тебя? Сколько
оврагов наполнял ты для меня свежим
мясом? Кто мне заменит тебя?
— Не надо понапрасну печалиться, —
сказал Сослан. — Теперь этим ты мне не
поможешь. Вот мясо мое, которое
понапрасну понесу я с собой в Страну Мертвых.
Насыщайся им доотвала.
— Как ты мог другу своему сказать
такие слова? — ответил волк и взвыл еще
печальнее.
— Когда будешь ты нападать на стадо,
будет у тебя в сердце такая же отвага,
какая всегда живет в моем сердце. Но пусть
пугливое, чуткое сердце девушки, еще не
засватанной, будет у тебя, когда придет
тебе время убегать от преследователей.
И пусть сила мизинца моего перейдет в
твою шею.
Ушел волк, и тут вдруг увидел Сослан
подле себя лисицу. И, виляя хвостом,
тоненько заплакала хитрая лиса:
— Осиротела я без тебя, доблестный
Сослан!
— Не плачь понапрасну, лисица, —
сказал ей Сослан. — Подойди лучше поближе
и насыться мясом моим, которое уношу я
в Страну Мертвых.
Стала лисица жадно лакать кровь
Сослана и только схватилась за окровавленные
его колени, как закричал ей Сослан:
— Будь ты проклята! За красивую
шкуру будут убивать тебя люди, но ни на
что не будет годно мясо твое!
И поскорей убежала лисица, что же было
ей еще делать?!
% * :•:
Долетела ласточка до селения нартов,
влетела она в дом Ахсартаггата, села на
потолочную балку и защебетала:
—■ Сослану вашему Колесо Балсага
отрезало колени. В поле Зилахар одиноко
лежит он, ждет смерти, и некому закрыть
ему глаза.
Завыли тут, заголосили и старшие и
младшие нарты. И кучками идут все нарты
на поле Зилахар, каждый торопится притти
первым.
Но впереди всех поскакал на коне
лукавый Сырдон. Первым подъехал он к
Сослану и сказал:
— Эх, Сослан, раньше бы надо было
тебе умереть! Все нарты кучками идут сюда.
В каждой кучке запевала заводит веселую
песню, и все нарты весело им подпевают.
Сердце Сослана чуть не разорвалось от
горя, когда услышал он эти слова, но когда
подошли нарты к нему и увидел он, что
мужчины от горя царапают щеки, а
женщины рвут на себе волосы, сказал Сослан:
— Недостойную весть принес мне о вас
Сыр дон. Покажите мне его, где он?
Но кто может найти Сыр дона? Он
ускакал и спрятался. Подняли нартские юноши
Сослана и понесли его в селение. А тут
откуда ни возьмись — Сырдон. Проскакал
мимо Сослана и крикнул:
— О, несчастный Сослан, еще один
позор ждет тебя в доме твоих родичей Ахсар-
таггата. Из кожи змеи приготовлен тебе
гроб, а погребальные одежды сшиты из
кожи лягушки.
Только внесли Сослана в родной дом,
сразу сказал он родичам:
— Пока жив я еще, родичи мои,
покажите мне мой гроб и погребальные одежды.
— Зачем тебе живому видеть то, что
понадобится тебе после смерти? Не такова
твоя погребальная одежда и не таков твой
гроб, чтобы тебе пришлось их стыдиться.
Ты могучим и славным сделал наш род,
ты отдавал нам всю свою силу, неужели
не приготовили мы для тебя достойной
погребальной одежды и неужели не проводим
мы тебя достойно в Страну Мертвых!
— Что делать?— сказал Сослан.—
Горькое слово сказал мне Сырдон, и не
успокоюсь я, пока не увижу гроб свой и свою
погребальную одежду.
Вынесли тогда нарты погребальные
одежды — из драгоценного шелка были
сотканы они. Показали ему гроб его: был
он выкован из червонного золота. И
захотел Сослан, чтобы на живого на него одели
погребальные одежды, и велел он, чтобы
живым его положили в гроб.
И вот поднялся из Страны Мертвых
повелитель рыб — Хиандон-алдар, и сказал
он Сослану:
— Эй, Сослан, Сослан, хорошее место
есть у меня в раю. Хочу я, чтобы ты был
вместе со мной.
— Скажи-ка, чем отличился ты и за что
награжден раем?
— Щедр был я при жизни, поэтому я
в раю.
— Пошел прочь, от тебя рыбой воняет!
Что скажут люди, если увидят меня рядом
с тобой?
Вышел из Страны Мертвых вол,
принадлежавший при жизни бедняку.
— Эй, Сослан, награжден я раем в
Стране Мертвых и хочу, чтобы ты был со
мной, — сказал ему вол.
— Скажи-ка, за что награжден ты
раем?—спросил Сослан.
— При жизни принадлежал я бедному
человеку. Он часто отдавал меня в супряж-
ку. Хозяйского вола кормили сеном, а меня
соломой. Вот за это-то я в раю.
— Пошел прочь, — сказал Сослан. —
И сейчас еще на шее твоей след ярма, а ты
набрался дерзости и зовешь меня с собою.
Был ты волом, и волом остался.
И поднялся тогда из Страны Мертвых
сын бедных родителей.
— Я знаю, Сослан, как младшему, не
подобает мне обращаться к тебе. Но в
Стране Мертвых награжден я раем и хочу,
чтобы ты был со мной.
— Чем отличился ты, что наградили
тебя раем? — спросил его Сослан.
— Я бедной матери единственный сын,—
сказал юноша. — Наскочили на меня три
заносчивых всадника и, не боясь бога,
убили меня. Умирая, я сказал моей матери:
положи со мной в гроб мое оружие и три
недели подряд, каждую пятницу вечером,
по обычаю, справляй по мне поминки. Так
и сделала моя мать. Похоронила вместе со
мной мое оружие и три недели подряд в
пятницу вечером номинала меня.
И в первую пятницу вечером привел бог
моих убийц на дорогу, которая шла мимо
кладбища. И мать моя, увидев их, просила
женщин, которые сопровождали ее на
кладбище: «Надо позвать сюда этих трех
всадников. Они ровесники моего сына.
Я должна досыта накормить их».
Подъехали юноши. Их вкусно и досыта
накормили, и отправились они дальше. Вот один
из них обращается к другому: «Если бы
не я, где бы нашли вы такое угощенье?»
И каждый из них хвалится, что это от его
удара умер я. Так шутили они весь вечер.
Узнали они, что через неделю опять
будут справлять поминки по мне, и теперь
уже сами нарочно приехали на кладбище
на гордых своих скакунах. Богато, всем на
удивление, угостила их мать моя. И совсем
навеселе, с непристойными шутками ехали
они с кладбища.
И в третью ночь под субботу приехали
они, зная, что снова будут справлять
поминки. Опять их обильно угостили за
64
упокой души моей. С хохотом и веселыми
шутками уезжали они прочь. Но тут уж не
сдержали меня больше могилыные камни,
скинул я их с себя, догнал моих убийц и
убил всех троих. Вот за это-то я и в раю.
— Хорошо, я буду с тобой, — сказал
Сослан. — Ты вышел из Страны Мертвых,
чтобы отомстить за зло.
И обратился Сослан к своим братьям:
— Эй, Урызмаг и Хамыц, постройте мне
склеп. И пусть будет в нем одно окно на
восток, чтобы по утрам смотрело ко мне
солнце. Пусть другое окно будет надо мной
посредине, чтобы солнце светило мне в
полдень, а третье пусть будет на запад, чтобы
вечером оно прощалось со мной. Стрелы и
лук положите со мной в гроб и главного
не забывайте: пока не будет отомщена
Колесу Балсага кровь моя, не будет мне покоя.
Так кто же отомстит за меня?
Молчат нарты и пятятся от гроба
Сослана: все боятся вступить в бой с Колесом
Балсага. Вдруг подошел к гробу юноша,
один из племянников Сослана, и сказал:
— Если, Сослан, не поставлю я на
могиле твоей расколотого на две части Колеса
Балсага, то пусть товарищи мои не считают
•меня больше мужчиной.
Услыхал Сослан эти слова, успокоился и
велел нести себя в могилу.
Все сделали так, как завещал он.
Положили в гроб его лук и стрелы и три окна
пробили в его склепе.
Прошло несколько дней после похорон
Сослана. Урызмаг и Хамыц пришли к
Сыр дону:
— Норовистого коня оставил Сослан, —
сказали они Сырдону, лукавому сыну Га-
тага. — Надо бы его время от времени
объезжать. Ты хороший наездник, Сырдон.
Если будет милость твоя, садись иногда на
него.
И тут притворщик Сырдон горько
заплакал:
— О, горе мне! Как ваше сердце
позволило сказать мне эти слова? Да пусть
лучше дом мой разрушится, чем сяду я на
коня моего брата.
— Но что же нам иначе делать,
Сырдон? Как нам быть, мы не можем ничего
придумать.
Но снова притворился лукавый Сырдон,
будто ему это не по душе. Но все же под
конец согласился.
Стал Сырдон время от времени ездить
на сослановом коне. Но каждый раз,
подходя к коню, он громко говорил:
— Ох, не но душе мне садиться на тебя.
Кто бы другой ездил на тебе!
Но, выезжая за околицу селения, где его
никто • не видел, Сырдон носился на коне,
гонял его то в одну, то в другую сторону.
Гонял и приговаривал:
— Чего мне более худшего пожелать
тебе, Сослан, на том свете, ведь твое
наследство мне досталось!
И однажды направил Сырдон коня на
кладбище и стал гарцовать вокруг могилы
Сослана.
— Эх, Сослан! Не пришлось тебе видеть,
как гоняю я балованого коня твоего,—
кричал Сырдон, проезжая мимо могилы
Сослана. — А сейчас я и тебя оседлаю, — и
перескочил он с седла на склеп Сослана,
сел на него верхом и оказался прямо над
потолочным окном, которое завещал
сделать Сослан.
И только Сырдон оседлал склеп, Сослан
из глубины склепа пустил стрелу в
потолочное окно, — и — пусть с врагом твоим
будет так!—стрела пронзила его насквозь
до самой макушки его головы, и, не сходя
с места, издох Сырдон.
— Тебе я отомстил, — сказал Сослан.—
Но не отомстили еще за меня Колесу
Балсага, — тогда бы я успокоился.
Но в это время пришел племянник
Сослана к небесному кузнецу Курдалагону
и попросил его:
— Выкуй мне тяжелый железный лом.
Отковал ему Курдалагон такой лом.
И велел юноша передать Колесу
Балсага:
— Я буду ждать тебя на поле Хиза.
Хочу я сразиться с тобой. И не думай, что
тебе удастся спрятаться от меня.
— Что же мне прятаться? — заносчиво
сказало Колесо. — Я всегда готово.
И, держа в руках свой тяжелый лом,
вышел юноша на поле Хиза. С грохотом,
вертясь все быстрее и быстрее, покатилось
на него Колесо Балсага. Ловок был юноша.
Один раз ударил — все спицы вылетели из
Балсагова Колеса. Испугалось тут Колесо
Балсага, оборотилось оно перепелкой и
полетело над землей, но тут в ястреба
превратился юноша и погнался за перепелкой.
Кинулась перепелка на поляну и преврати-
5 Осетинская литература
65
лась в осоку. Обернулся юноша в человека
и ударил в ладоши, да так крепко, что
искры посыпались и загорелась осока. Тут
фазан взлетел над горящей поляной — это
в фазана обернулось испуганное Колесо
Балсага. Но тут в орла обернулся юноша,
и бросился орел за фазаном. Невмоготу
было Колесу Балсага, и, пролетая над
селением нартов, влетел фазан в дом
вещей старухи. Принял тогда племянник
Сослана обычный свой вид и вошел к
женщине.
— .Где тот фазан, который спрятался в
доме твоем? Скорее скажи, не то сожгу
я тебя вместе с твоими детьми, — сказал
юноша.
Испугалась старуха и указала на
кладбище:
— Ищи его там. Он прячется в могиле
последнего покойника, похороненного на
этом кладбище.
Превратился тут юноша в быка,
подошел он к самой свежей могиле на кладбище
и замычал во всю свою силу. Отозвалось
ему Колесо Балсага:
— Пусть хозяин твой не увидит от тебя
проку! Я здесь прячусь от врага моего —
племянника Сослана, а ты пристал ко мне!
Тут юноша принял свой обычный вид и
крикнул сверху:
— Вот здесь я тебя и поймаю. Я и есть
тот самый, от кого ты прячешься.
Раскопал юноша могилу, выхватил
оттуда Колесо Балсага и принес его на
могилу Сослана. Встал он на могиле и сказал
во весь голос:
— Сослан! Вот Колесо Балсага, я
посылаю его тебе в Страну Мертвых. Пусть
оно будет тебе там слугой и водоносом,
а в здешнем мире пусть будет оно тебе
памятником могильным.
Вынул юноша свой меч, по самой
середине головы ударил он Колесо Балсага,
разрубил его на две половины — одну
поставил у изголовья Сослана, а другую у ног
его.
УАСТЫРДЖИ И НАРТ МАРГУДЗ БЕЗНОСЫЙ
/-^ве жены было у Уастырджи. Однажды,
собираясь в далекий поход, сказал он своим
женам:
— Приготовьте мне в дорогу поскорее
одежу, да соберите еды, и по-вкусней, но
такой, чтоб легко было нести ее.
Обе женщины принялись снаряжать в
поход своего мужа. И старшая сказала
младшей:
— Шей скорее... Наш муж торопится.
Младшая жена ей ответила:
— Что это ты так боишься нашего мужа?
Ведь не нарт же Маргудз он!
Старшая жена тогда сказала младшей:
— Именем мужа нашего товарищ
товарищу клянется. Все честные люди клянутся
друг другу именем нашего мужа. А кто
такой Маргудз? О нем что-то ничего не
слышно.
И с утра до вечера старшая жена больше
слоза не сказала младшей.
Вечером, когда пришел Уастырджи, она
и с ним говорить не стала.
— Что с тобой? спросил ее
Уастырджи. — Почему молчишь?
— О чем же мне говорить с тобой после
того, что услышала я от этой вот любимой
твоей жены. «Пошевеливайся, шей, —
сказала я ей, — попроворней, ведь наш муж в
поход уезжает». А она мне на это: «И чего
это ты боишься нашего мужа! Ведь он же
не нарт Маргудз?»
Легли они спать. Наутро Уастырджи сел
на коня. На улице попала ему навстречу
младшая его жена, и он сказал ей:
— Ты, дерзкая, что вчера наболтала?
Ответила ему младшая жена:
— Конечно, я наболтала. Подожди,
я сейчас все тебе расскажу.
Но Уастырджи не стал задерживаться,
тронул поводья и уехал.
Долго ли, коротко ли ехал Уастырджи,
но вот попал он в бескрайные, широко
зеленеющие степи. Множество одинаковых
коней серой масти паслось по степи. Даже
ноги, даже уши у них были одинаковые.
66
Удивился Уастырджи: «Неужели все эти
кони одного хозяина? Нет, не может один
человек иметь столько коней». И спросил
он табунщиков.
— Чьи это кони? Они так похожи один
на другого, будто все одной матери.'
— Это кони нарта Маргудза, —
ответили табунщики.
Еще сильнее удивился тут Уастырджи:
— Да умрет лучший из его дома, — что
это еще за человек? Никогда не встречал
его и с небожителями.
Проехал он дальше и вот увидел
множество быков, все одинаково серые, а морды
у них белые. Уастырджи спросил у
пастухов:
— Чьи это быки?
— Это быки нарта Маргудза, —
ответили пастухи.
— Что это за человек? На земле нигде
не встречал я его и среди небожителей не
видел, — не может надивиться Уастырджи.
Только проехал он дальше и вдруг
видит: покрыта вся степь овечьими отарами.
Куда ни глянь, везде овцы, и все
одинаковые — черноногие, черноголовые.
Уастырджи спросил у пастухов:
— Чьи это овцы?
— Нарта Маргудза,— отвечали пастухи.
— Что за диво? Откуда у одного
человека такое богатство? Ни одного
небожителя я не знаю, у которого было бы столько
скота.
Дальше едет Уастырджи. Проехал он
столько, сколько можно проехать за день,
и встретилось ему стадо дойных коров —
все одной хорошей породы. Опять сильно
удивился Уастырджи, и спросил он
пастухов:
— Чьи же это коровы?
— Коровы нарта Маргудза.
Удивленный Уастырджи проехал
дальше. Еще день миновал, и приблизился он
к какому-то селению. Видит он, на окраине
селения сидят два старика. Один из них
пасет телят, другой ягнят, и они беседуют
друг с другом.
— Добрый вам вечер! — приветствовал
их Уастырджи.
— Пусть к тебе, гость, милостив будет
бог! Жалуй к нам в добром здравии.
— Простите за вопрос мой, но не
скажете ли вы мне, где живет нарт Маргудз?
Удивились старики этому вопросу: что
5* 67
за человек, который не знает, где живет
нарт Маргудз?
Уастырджи сказал им:
— Не судите меня строго, я издалека
приехал*
Посмотрели старики друг на друга и
сказали:
— Значит, есть еще страна, в которой
Маргудз не побывал.
И они сказали Уастырджи:
— Ладен ты, красив, и конь твой
снаряжен богато. Поезжай по главной улице
селения и скоро увидишь ты семь домов для
гостей. Самый высокий — для небожителей,
пониже его — для алдаров, еще ниже — для
свободнорожденных, а самый низенький —
для людей, рожденных в яслях, —
кавдасардов и всяких других людей. Коновязь
у гостевой для небожителей — золотая,
а дорожка от коновязи и до дому —
стеклом выложена. Коновязь возле гостевой
для алдаров — серебряная, а дорожка
перламутром вымощена. Коновязь возле
гостевой для свободных людей — из меди
сделана, а дорожка сосновыми досками
покрыта. Коновязь для кавдасардов и всех
других людей — из дерева сделана, а
дорожка соломой устлана. По тому, молодой
человек, как ты выглядишь, тебе
остановиться надо в доме для небожителей.
Поехал Уастырджи. Вот и дома,
отведенные для гостей. Разглядывая их, подумал
он: «Нет, не возвышу я себя над другими.
Остановлюсь там, где останавливаются
кавдасарды».
Сошел он с коня возле гостевой для
кавдасардов, привязал коня своего к
деревянной коновязи, а сам вошел в дом.
Выбежали прислужники Маргудза и увидели
коня нового гостя. Подковы у него из
золота, седло и сбруя — драгоценностями
осыпаны. И, увидев такого чудесного коняу
не решились слуги войти к гостю, а
поднялись в покои к Маргудзу и сказали ему:
— Прости нас, но в нашу гостевую для
кавдасардов прибыл гость. Мы же, обойдя
вокруг его коня, видим, что это такой конь,
какого нет и у небожителей, нас
посещавших.
Сказал им Маргудз:
— Идите и узнайте у него, кто он и
откуда.
Заглянули слуги в окно гостевой, но не
посмели войти туда. В гостевой был
зажжен свет, но доспехи гостя светили
сильнее света. Опять поднялись слуги <в
покои Маргудза и сказали ему:
— Мы войти к нему не решились, а
только на «его посмотрели, — видно, что
он печален. Удивителен вид его.
Любопытно стало Маргудзу:
«Ведь из моих прислужников есть такие,
что и небожителей сопровождали. Так что
же это за Человек, перед которым они
робеют? Много слышал я об Уастырджи, но
видеть его мне не пришлось. Дай, кликну-ка
я тревогу, говорят, Уастырджи к тревоге
очень чуток. Если это он, то я сразу узнаю
его».
И тут выпустил Маргудз черную лисицу,
такую, что каждый ее волос, подобно
солнцу, смеялся и, подобно звезде Бонвар-
нон, блистал.
Погналась молодежь за лисицей по
равнине, но лисица прибежала обратно, к
околице селения. Пробежала она посреди
селения по главной улице.
— Беда! — закричали тут женщины, у
которых был нрав побойчее. — И чего это
мечется по степи сумасшедшая наша
молодежь? Зверь-то ведь — вот он!
Где не будет слышен крик женщины!
В гостевой для кавдасардов услышал его и
Уастырджи. Выбежал он из дома и
вскочил на коня.
Тут одна из женщин сказала ему:
— Как не стыдно тебе, юноша? Зверь
уже пробежал, люди поскакали за ним, —
почему ты отстал от других? Если ты
испугался, дай я на тебя свой платок
накину...
— Подожди, огонь очага моего, я тоже
постараюсь сделать все, что в моих силах.
Поскакал Уастырджи, мигом догнал лису
и поднял ее на копье. Идет он по улице,
высоко несет на копье лисицу, а люди идут
за ним следом, удивляясь его ловкости,
осанке и красоте.
Маргудза тоже удивило проворство
гостя, и он выехал навстречу ему на коне.
к нам!
при-
— Во здравии жалуй
ветствовал он гостя.
Гость и хозяин, любезно беседуя, дошли
до двора Маргудза. Занял Маргудз
разговорами гостя и вместо гостевой для
кавдасардов привел его в гостевую для
небожителей. Тут опомнился Уастырджи.
— Ведь не здесь остановился я.
И хотел он отвести своего коня к
деревянной коновязи. Но прислуживающие
слуги не пустили его туда, и пришлось ему
войти в гостевую для небожителей.
Принесли ему фынг, уставленный едой,
и он сказал:
— Вы простите меня, но, хотя я еще
молод, все же, пока не придет Маргудз,
не притронусь к еде.
Рассказали Маргудзу о том, что гость не
притрагивается к еде. Надел Маргудз
башмаки, из слоновой кости выточенные,
накинул на плечи соболью шубу и вошел в
гостевую.
— Добрый вечер тебе! — сказал он
гостю.
По обычаю оказали они почести друг
ДРУГУ» сели за стол, стали есть и пить.
Уастырджи, глядя на Маргудза, думал:
«Боже, нет на свете такого человека,
которому ты не послал бы счастья. Но кого же
ты на этот раз осыпал счастьем? Ни роста
у него, ни осанки, а на лице даже носа нет.
Значит, можно ли назвать его
счастливым?»
Поели, попили.
— Может, вместе и в поход
отправимся? -г— предложил тут Маргудз гостю.
Согласился гость. И приказал тут
Маргудз своим младшим:
— До рассвета двух коней мне из
табуна приведите.
До рассвета двух коней привели из
табуна младшие.
И Маргудз сказал Уастырджи:
— Конь твой утомился, поезжай в
поход на любом из моих коней.
— Кроме своего коня, ни на чьем
не смогу я поехать в поход, — ответил
гость.
— Послушай меня, гость, утомился твой
конь. Возьми лучше моего коня, а твой
пусть пока отдохнет.
Посмотрел Уастырджи на улицу. Увидел,
что к коновязи привязан оседланный
конь — худой, с облезлой гривой и
облезлым хвостом. Тут подумал Уастырджи:
«Какого коня может дать мне тот, кто даже
для самого себя жалеет лучших коней своих
табунов?»
И опросил он Маргудза:
— На этом коне ты поедешь?
Маргудз ответил:
— Да, я поеду на этом коне.
68
— Но как же так? — спросил
Уастырджи. — Ведь не мать же твоя родила тех
коней, что я видел в твоих табунах? Иначе
чего ты их так жалеешь? Почему не
поедешь на лучшем из них?
И ответил ему Маргудз:
— Неразумен ты, гость. Разве не знаешь
ты, что по внешности не судят о силе.
— Что ты за человек? — сказал
Уастырджи. — Ну, подумай сам, что скажут люди,
когда увидят тебя на этаком коне рядом
со мной?
— Ну, разве можно тебя назвать
разумным гостем? Ведь я же сказал тебе: не
по внешности судят о силе.
— Но разве нет в твоем табуне коня
пригляднее по внешности, но чтобы по силе
он был бы одной крови с этим? —спросил
Уастырджи.
Не понравились Маргудзу слова гостя, и
сказал он:
— Стоит жаркая пора, жалеть надо
хороших коней.
И тут Уастырджи ничего не ответил
Маргудзу.
Отправились они и три дня ехали без
остановки. На четвертый день, рано утром,
сказал Маргудз:
— Если мы до вечера не доедем до цели,
напрасен будет весь наш поход.
И они снова двинулись в путь. Тут
начал уставать конь Уастырджи. Хлещет его
Уастырджи плетью, пробежит он немного
рысью и опять начинает сбавлять шаг.
А худой конь Маргудза, с облезлой
гривой и облезлым хвостом, так мчится
вперед, что взглядом за ним трудно
угнаться. Обернулся тут Маргудз к
Уастырджи:
— Подгони-ка хорошенько твоего коня.
К вечеру должны мы быть на месте. Не
мать же твоя родила его, — чего ж ты его
жалеешь?
Дернет Уастырджи поводья, прибавит
конь шагу и тут же опять сбавляет шаг,
и снова отстает Уастырджи.
— Что за молодежь пошла? Пережить
бы вам всех своих родных! — сказал
Маргудз. — И чего это нынешние молодые
люди так жалеют своих коней? Конечно,
у коней этих золотые подковы, но копыта,
верно, мягки, как лягушечьи лапки.
Только головой покачал Уастырджи на
эти слова и подумал про себя: «А какой
же породы его конь, какого же рода он
сам? Даже у небожителей не видел я им
подобных».
Река перерезала им дорогу.
Встревожился Уастырджи, увидав реку: «Если нам
нужно перебраться через эту реку, то ведь
мой усталый конь не справится с ней и она
унесет нас».
Маргудз хлестнул своего коня, и конь
его, даже не замочив копыта, перенес его
через реку. Уастырджи поскакал за ним,
но конь его не смог прыгнуть через реку,
оказался в воде, и река понесла его.
Вернулся тогда Маргудз, посадил Уастырджи
к себе на круп коня своего, а коня
Уастырджи он повел за повод, и тот, как бревно,
тащился за ним по воде.
— О, чтоб стать вам наследниками
ваших родных, нынешние юноши! Подобно
кошке фыркаете вы, попав в воду, — так
говорил Маргудз.
К вечеру доехали они до границы чужой
страны, — туда, куда направлялись.
Маргудз тут сказал Уастырджи:
— Ты подожди меня здесь, а я кругом
оглянусь.
Взобрался он на высокую вершину.
А когда вернулся назад, Уастырджи
увидел, что он плачет.
— Маргудз, хозяин мой гостеприимный,
неужто ты так слезлив?
— Как же мне не быть слезливым?
Взберись-ка вон на ту вершину и оглянись
кругом, но только смотри, чтобы тебя не
заметили.
Взобрался Уастырджи на высокую
вершину, снял шапку и осторожно огляделся:
«О боже, что это за чудо? — подумал
он. — До сегодняшнего дня только на небе
видел я солнце, а сейчас вижу его на
земле!»
Спустился он вниз и сказал старому
Маргудзу:
— До сей поры только на небе
видел я солнце, но на земле вижу его в первый
раз.
— Это не солнце, гость мой, — это
медный котел, но такой котел, что напитка,
однажды сваренного в нем, хватает на семь
лет, и потом каждый день сколько ни пей,
а котел делается все полнее и полнее.
Чудесное свойство имеет этот напиток, — если
смочишь им лоб новорожденному, то
ребенок целый год не нуждается в груди.
69
Сокровищем наших предков был этот
Ничего нет дороже гостя, — сказал
большой котел, но силой отняли его у нас Маргудз и подарил Уастырджи чудесный
Донбеттыры.
— Сделаем все, что можем, — сказал
Уастырджи.
И когда совсем рассвело, превратился
Уастырджи в черную лисицу, такую, что
каждый волос ее, подобно бубенцу, смеялся
и, как колокольчик, звенел. Пробежала
лисица по краю селения, кинулись за ней
лучшие из молодежи. Еще раз пробежала
она и даже детей и стариков увлекла за
собой.
А Маргудз превратился в орла, такого
орла, что не меньше бурки было каждое
крыло его. Толщиной с березу была каждая
нога его, и как наковальня нартской
кузницы — его голова.
Когда все селение гналось за лисицей,
старый Маргудз, описывая в воздухе
круги, плавно спустился в селение, схватил
когтями котел за два его уха и унес котел
прочь.
А в это время лисица, высунув язык и
тяжело дыша, скрылась от погони.
Встретились Маргудз и Уастырджи, снова
превратились в людей, быстро вскочили они
на коней и двинулись в путь.
Когда опять подъехали они к берегу
реки, совсем выдохся конь Уастырджи.
Тут Маргудз посадил Уастырдж I позади
себя, коня же его повел на поводу, ударяя
его плетью по нижней части брюха, и конь
Уастырджи поплыл за ними. И когда они
переправились на другой берег, Маргудз
так сказал:
— О боже, как сердце мое болит за
гостя, так пусть всегда болит за гостя
сердце того, кого люди считают достойным
имени человека.
Сел Уастырджи на своего коня, — теперь
он ничего не боялся.
Добрались они до высокого кургана,
сошли с коней и пустили их на траву.
Уастырджи стал сторожить коней, а Маргудз
взобрался на вершину кургана и стал
молиться. И столько слез пролил он на курган
во время этой молитвы, что земля на
кургане стала влажная.
После этого сели они опять на своих
коней и разъехались: Маргудз направился в
свою сторону, а Уастырджи к себе.
Расставаясь, поблагодарили они друг
друга:
медный котел.
Вот едет Уастырджи домой,
раздумывает о всем, что произошло, и удивляется:
— С каким доблестным человеком
встретился я, ведь даже среди небожителей не
встречал я такого! Но как мог лишиться
носа этот доблестный человек? Право,
лучше мне умереть, но должен я узнать об
этом деле.
Повернул он коня своего и догнал Мар-
гудза.
— Подожди-ка меня, мой гостеприимный
хозяин, — сказал Уастырджи. — Три
вопроса хочу я задать тебе. Во всем ты ладен,
Маргудз, но как это получилось, что
лишился ты носа? Ты уже стар, но почему
нет у тебя жены? А третий вопрос такой:
о чем ты плакал, когда молился на кургане?
— О гость мой, лучше было бы, если
бы ты не спрашивал меня обо всем этом.
Но раз ты опросил, расскажу я тебе о своих
делах. В молодости я был таков, что какой
бы зверь ни пробегал по черной земле, я
по запаху узнавал его — такой был нюх
у меня. Три сестры-красавицы жили под
небом. Одна стала моей женой, на второй
женился Уацилла, а на третьей —
Уастырджи. Где я только не побывал в то время!
Часто бывал я в походах. Возвращался я
однажды из дальнего похода, и вдруг из
спальни моей донесся запах незнакомого
мужчины. И, почуяв этот запах, вскочил я
на того коня, которого ты видишь, — от
чертей происходит эта порода, — и мигом
примчался домой. Вбежал в дом, вижу,
рядом с женой моей спит кто-то. Выхватил я
свой меч, изрубил их на куски, а сам лег
спать в покое для гостей. Утром слышу:
плачут нарты на моем дворе. Я вышел к
ним и, будто ничего не знаю, спросил их:
«О чем плачете, нарты?»
— О чем плачем? — сказали они. — Да
ведь вчера ты зарезал своего сына и свою
жену.
Похоронили их, и, вернувшись с
кладбища, я отрезал себе бритвой нос. Под тем
курганом, на котором лил я слезы,
находится их могила. Вот так-то, гость мой.
И сказал тут Уастырджи:
— Вернемся к тому кургану, где они
похоронены, и помянем их.
Подошли они к кургану, раскопали мо-
70
гилу. Уастырджи снял свою бурку и
расстелил ее рядом с курганом.
— Ну, а теперь, хозяин мой, вынеси
покойников и положи их на эту бурку.
И когда Маргудз выполнил его слова,
Уастырджи ударил войлочной плетью по
останкам женщины и мальчика, — вмиг
ожили они. Войлочной плетью провел он
по носу Маргудза, и снова вырос нос на
лице Маргудза.
— Не знаешь меня,
Маргудз?—спросил* Уастырджи.
— Нет, — сказал Маргудз.
— Я небесный Уастырджи.
И, попрощавшись с ним, Уастырджи
взлетел к себе домой, и обрадовались ему
небожители.
— Не сердись на слова моей младшей
жены, — сказал Уастырджи старшей
жене. — Хотя нарт Маргудз земной человек,
но так же, как я, мужественен он.
И сказал он своей младшей жене:
— Много страданий принял я из-за
тебя, но зато подружился с доблестным
человеком.
И ответила ему младшая жена:
— Без всякой вины пропала сестра моя,
жена Маргудза. Ты же все силы свои
отдаешь, чтобы помочь людям. Вот и
упомянула я о Маргудзе, надеясь, что ты не
оставишь его без своей помощи.
— Пусть успокоится твое сердце. Я
вернул к жизни сестру твою и сына ее, —
сказал Уастырджи.
НАРОДНЫЕ ПЕСНИ
ПЕСНЯ О СТАЛИНЕ
эи-уэи
Жить тебе
Много лет,
Ж
ив'И, процветай,
Весь
мир озаряй
Хэй-уэй!
Жить тебе
Много лет,
Наш солнечный свет! '
Хэй-уэй!
Ты своим
Лучезарным умом
Озарил наш дом, —
Горы Кавказа,
Полей равнины,
Ущелий теснины.
X:
Ле
Ка
эи-уэи I
ни на верный друг,
вказскии орел
Припев повторяется после каждого куплета.
72
Под твоим
Могучим крылом
Народ осетинский
Счастье обрел.
Хэй-уэй!
Наш благотворец!
Ныне родины ласку
Изведал горец.
Друг наш лучший,
Орел могучий!
Хэй-уэй!
Бывало, черно
Лицо у аула.
Просветлело оно,
Твоими лучами
Озарено.
Хэй-уэй!
На колхозных полях,
В горах, в рудниках
. Не молкнет работа.
Горд взор
У девушки гор!
Хэй-уэй!
Отец изобилья!
Счастлив будь
За годами года,
Наш Сталин,
Утренняя звезда!
Хэй-уэй!
Жить тебе
Много лет,
Наш солнечный свет!
КЛЯТВА
ного до Ленина умерло мудрых людей,
Ленина смерть ужаснула сердца.
Шли хмы за гробом, склоняя знамена,
Люди не помнят мороза лютей.
Горные тропы обледенели,
Градом нас било, пургой замело...
Небо померкло, но шли мы к цели.
Нам Ленин оставил свое тепло.
Вечером солнце под землю уходит,
Осенью в поле чернеет трава,
Все изменяется, все проходит,
Но память о Ленине будет жива.
Он, умирая, другу и брату —
Сталину — нашу судьбу поручил:
«Брат мой, храни бедняков от богатых,
Жизнь переделай, как я учил».
Мы покидали овечьи отары,
Шли по горам мы, сквозь бурю и снег,
Вдоволь поплакать у тихой гробницы,
Где погребен дорогой человек.
Сталин от горестных мыслей очнулся,
Слезы сдержал ради тысяч людей.
К сердцу учителя он прикоснулся
И успокоил клятвой своей.
Осенью в поле чернеет зелень,
В небе за облаком гаснет звезда,
Но имя прекрасное, доброе — Ленин
Разве забудется когда?
э
и, девушки, — все в колхоз!
Эй, юноши,—все в колхоз!
Трудись, ребята, как нужно,
Работай, селенье, дружно!
КОЛХОЗНАЯ
А ну, соревнуйтесь, парни упорные!
А ну, соревнуйтесь, девки задорные!
А ну-ка, быстрее, руки проворные!
М
ы урожаи утроим
А кто не пойдет ■
А кто не пойдет-
А кто не пойдет -
А кто не пойдет -
-сгорит со стыда.
- тому горе-беда.
■ тот слезы прольет,
голодный уснет.
Кто будет работать скоро,
Кто будет работать споро,
Все скажут о нем без спора:
Стал настоящим героем!
73
УРОДИЛОСЬ ПРОСО
Старинная песня
п
тица обилья к нам прилетела.
Уродилось просо, ой просо!
На ток, на кучу села-присела.
Уродилось просо, ой просо! *
Из сакли хозяйка к ней ©ыходила.
Залетную птицу в подол положила.
В дом, в кладовку ее уносила.
На яйца птицу сажала в пшеницу.
Отбавишь сверху — прибудет снизу.
Уастырджи с Фалварой по миру бродят.
Чем бы людям помочь — не находят.
Боги надумали сошку справить.
Начинали сошку в неделю Тутыра.
Ярмо точили в неделю Тутыра.
Оглобли ладили в неделю Тутыра.
Лемех ковали в неделю Тутыра.
В Калардо зашли Уастырджи с Фалварой
Впрягли в соху оленей рогастых.
Тянут олени >в лес, в Калардо.
Олень не скотина, олень — дичина
Обратно в лес отпустили рогастых.
Загнали-поймали туров кудластых.
В ярем впрягали туров кудластых.
Тянут туры в гору да в гору.
Не будет народу от туров проку.
В горы пустили туров кудластых.
Взяли-поймали кабанов клыкастых.
Тянут кабаны к кустам, к овражкам.
Пустили кабанов в кусты, в овражки.
Тутыр послал нам «черных быков, —
Белогубых быков, белорогих быков.
В соху впрягали тех "черных быков.
Вспахали поле из конца в конец.
У людей в тот год уродилось просо.
В просе перепелка гуляет-пляшет.
Арба грохочет вдоль-поперек.
Работник бык — человеку впрок.
Уродилось просо, ой просо!
БОЕВАЯ
1^й, бедняки!
Точите клинки!
Руби сплеча
Бедняк богача!
Эй, юноши! Бей
Князей-узденей!
Юноши горские,
Все на коней!
Победа за нами.
На битву идем!
Мы красное знамя
Недаром несем!
Погибнуть алдарам
Под нашим ударом.
Руби сплеча
Бедняк богача!
ПЕСНЯ О ПАСТУХЕ С ЧЕРНОЙ ГОРЫ
О а Черной горе
Чабан распевает,
На дудке играет.
Кричит он чабану
На Белой горе:
Припев повторяется через строку.
74
«Гости идут!..
Только не гости —
Злодеи идут.
Идут тагиаты,
Подходят бясланта.
Дважды двенадцать
Злодеев идут!
Конец тебе, 'парень!
Конец и отарам!
Погибнешь задаром».
На Черной горе
Чабан распевает,
На дудке играет.
Кричит он чабану
На Белой горе:
«Эй, малый! Послушай!
Не бойся, смелей!
Гляди веселей!
Ты выйди навстречу,
Сбеги к ним проворно
По тропке по горной,
Встреть их с улыбкой,
Скажи: «Дорогие!
Пожалуйте к нам,
Родные, салам!»
Алдаров бяслантских
С улыбкою встретил
Чабан белогорский:
«Привет вам, родные!
Пожалуйте к нам.
Алдарам — салам!»
Князь отвечает:
«Я видел, в отаре
Есть жирный баран.
А ну-ка, веди-ка
Барана сюда!»
Пастух белогорский
Выводит барана.
Он жирного режет,
Баранину варит
В медном котле.
Алдаров бясланта,
Князей Тагиата
Попотчевал славно!
А сам незаметно
Овчарок стравил.
Лают овчарки,
Друг в друга вцепились.
Чабан выбегает
Овчарок разнять.
Нечаянно парень
Котел опрокинул.
По двору льется
Бараний навар.
Кинулся жадный
К навару алдар.
Хлебнул и чабана
С размаху ударил,
Чабана убил.
Плачет, вздыхает
Чабан черногорский,
Плачет, вздыхает,
На дудке играет.
Отмстил он бяслантам,
Отмстил тагиатам —
Бесславно, за пиром
Погибли князья.
СВАДЕБНАЯ
^Ц^ень счастливый, свадебка!
Уай, алай, уай, алай! *
Ветра нет и солнышко,
Ласточку-касаточку
К жениху мы в дом ведем.
Знает, как почтить кого,
Медова да маслена!
Для соседей ангелом
Будет новобрачная.
Мы ведем ко свекру в дом
Припев повторяется через строку.
Душеньку счастливую.
Семью семь у ней гобанов,
Восьмью восемь одеял
У невесты в сундуке.
Клали свекор и свекровь
На бешмет атласу ей,
На черкеску шерсти ей,
Младших тоже одарят.
Будут штрипки у ребят.
Будет деверю учкур,
К пистолету золот шнур.
Уай, алай, уай, алай!
75
ЗАПЛАЧКА
Ч> и, не посмейтесь, не осудите...
Ой, очаг 'мой — разрушен.
Выпал мне день — слезный.
Помер мститель мой, покровитель.
С ним рассталась, одна осталась.
Ох, когда будут деньги нужны,
В черный день никто не протянет мошны.
Гора ходячая, башня стоячая
Рушилась, ой, развалилась.
Плачьте-^поплачьте, добрые люди,
Над покойником, над злосчастным!
Нет у меня кормильца, нет у меня поильца,
Ни родства, ни свойства, —
Нынче самой горькой вдове
Малых детей выкармливать.
Ой! У кого дитя подросло
Да в огонь упало, в огне пропало,
Кто уголь черный в земле схоронил, —
Зарыдайте над мертвым телом!
Над несчастным!
Ой! У кого детей-малышей
Весенний поток умчал,
Взамен постели песок стелил,
Взамен одеяла водой покрыл,
Ой, у кого
Рыбы покойников похоронили,
В царство загробное проводили, —
Зарыдайте над мертвым телом,
Над несчастным!
Ой, у кото в дремучем лесу
Кормильца деревом придавило,
У кого отошедшему
Морозный ветер саван соткал,
У кого над покойником
Горные вьюгинплакальщицы,
Твари лесные-рыдальщицы
Причитали-выли, рыданье творили,
В землю покойника проводили, —
Возрыдайте над мертвым телом,
Над злосчастным!
Вам ли не выть, не плакать,
Вы, у кого кормилец погиб
На злой войне от пули, от вражьей,
И никто ему глаз не закрыл,
А он напрасно попить просил,
Да так и ушел
В царство загробное, —
Возрыдайте над мертвым телом,
Над злосчастным!
Затмись ты, мой день, затмись, мой день!
Плачем-рыданьем
Никого не воротишь из мертвых.
Ежель еще причитать я стану,
Ежели плакать не перестану,
Тогда пополам со слезами
Есть мне землю с камнями!
ТАУЧЕ
1\то сравнится с Тауче?
Ой, орайда, Тауче! * -
С мягкосердой Тауче,
С белозубой Тауче,
С шелкокудрой Тауче,
С тонкостанной Тауче,
С милолицей Тауче,
С белозубой Тауче,
С чернобровой Тауче, —
Всех ты краше, Тауче!
Солнце сердца, Тауче!
Ой, орайда, Тауче!
Припев повторяется через строку.
76
ИЗГНАНИЕ КНЯЗЕЙ БАДИЛЯТ
1 то, бадилята пришлые, ограбившие нас?
Был страшен ваш приход сюда, но жалок ваш уход!
Напрасно вы, как вороны, слетались в Карагас *,
Напрасно совещались вы, как вам терзать Кавказ!
Изгнали мы нз наших гор весь ваш коварный род,
Мы, черные дигорцы 2, трудящийся народ!
Вожак их, старый Амурхан, им говорил тогда:
«Ну, дети, мы в Дигорию гористую пришли.
Дигорцев черных покорив, спасемся без труда.
Мы, беки, власть должны хранить, разлад для нас — беда.
Погибель наша прогремит по всем краям земли
Позорною пословицей на долгие года!
Оденет нам пословица ослиные шлеи
И потником в колючках покроет навсегда!»
И хором клялся бадилят презренный, хитрый сброд:
«Мы не позволим одевать ослиной шкурой нас!
Мы сами обратим в ослов дигорцев черный род.
Покорно будут нам они служить за годом год». —
Так бадилята думали. Но зашумел Кавказ,
По всем селениям народ поднялся на господ.
Решили мы от бадилят очистить Карагас,
Мы, черные дигорцы, трудящийся народ.
Да, бадилята злобные, настала власть труда!
Мы гнезда ваши хищные разбили и пожгли!
И гибель ваша славится по всем краям земли
Позорною пословицей на долгие года!
Одела вам пословица ослиные шлеи
И потником в колючках покрыла нав-сегда!
1 Карагас — селение в Северной Осетии.
2 Дигорцы — осетины, живущие в Западной Осетии.
77
НАРОДНЫЕ СКАЗКИ
ОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ
/Гкили-были муж и жена. И родилось у
них ни много, ни мало — тринадцать
сыновей. Выросли сыновья. Отец и мать нашли
им невест и сыграли не одну, а сразу
тринадцать свадеб.
И стали они жить да поживать.
Отец распоряжался, сыновья исполняли:
кто работал в лесу, кто в доме, кто на
лугу, а кто в саду. Всем дела хватало. Все
были довольны. Все были при деле.
Сколько времени они так прожили, кто
их знает. У каждого из тринадцати братьев
родилось по тринадцати сыновей.
Маленькие дети росли, росли, да и
выросли. Пришла пора женить их. И
поженили. Сто шестьдесят девять невест
привели в дом. Не одну свадьбу — сто
шестьдесят девять свадеб сыграли.
Пришло время, и у молодых тоже
родилось по тринадцати сыновей. В хадзаре
старика и старухи так много стало людей,
что и не перечесть. Столько народу в доме,
что большому селению впору.
Всего было вдоволь у старика и старухи:
отары овец и коз, стада коров и буйволов,
табуны лошадей. Гусей, индеек, кур и уток
без счету. Закрома полны ячменем и
пшеницей. Кадушки сыра девать некуда.
И -все были счастливы. Смех и песни не
умолкали в доме. Все называли друг друга:
«мое солнышко», говорили друг с другом
ласково. Каждый старался лучший кусок
отдать другому, каждый хотел, чтобы у
другого лучшая была одёжа.
Вместе они были богаты и сильны,
но подели их на отдельные семьи — и куда
все уйдет, не станет ни силы, ни
богатства!
И вот пришла беда: разлад в семье.
Бывало никто не скажет: «Это мое». А
говорит: «Это наше». А теперь, гляди, каждый
норовит взять себе, отнять у другого. «Это
мой бык», — говорит один. «Это мой
конь», — говорит другой. «За этой козой я
ходил, ты не трогай ее», — говорит третий.
«Кто выдоил мою корову?» — кричит
четвертый. И так во всем. И так каждый
день.
78
- Каждый только и делает, что прячет от
других все, что попадется под руку, прячет
в свой сундук. Каждый кормит и ласкает
только своего ребенка, а других не замечает
вовсе. Случалось, что не своим детям и
подзатыльники давали.
Самый старший в семье, старик-отец,
видит все, что делается, и сердце у него
сжимается от горя. Сидит он в своем кресле
дубовом, будто окаменел. Никто и не
вспомнит о нем, не покормит, извелся
старик. Да и жена его... Она даже и сидеть
не могла, все лежала в постели.
Как-то под Новый год отец собрал всю
семью: и старых и молодых, и мужчин и
женщин, даже детей созвал, и говорит:
— Слушайте, дети, что я вам скажу:
пусть этой ночью ни один не выходит из
дома. Если любите меня, исполните мою
просьбу.
— Хорошо, — сказали все, — мы
исполним твою просьбу, сами не выйдем и
других не пустим.
Ночью выпал глубокий снег.
Когда день отделялся от ночи, и петухи
начали кричать, старик встал с постели,
открыл дверь и выглянул на улицу. Видит:
след взрослого идет от порога в сторону
леса.
Разгневался глава семьи, вернулся к себе
в комнату, грузно сел в свое кресло и велел
собрать всех домочадцев до единого. Когда
все собрались, отец вышел к ним и стал
укорять:
— Не стыдно ли вам обманывать меня?
Все как один обещали мне, что никто не
выйдет за дверь, а сами нарушаете свое
слово.
—• Клянемся солнцем, землей и небом,
что ни мы, ни дети этой ночью не вьк
ходили.
— Ну, ладно, посмотрим, — сказал,
отец. — Я узнаю, правду ли вы
говорите.
Старик взял топор подмышку и пошел
по следу. Шел он, шел и пришел в
дремучий лес. След довел его до высокого
толстого дерева и оборвался. Под деревом
лежали пышные сугробы снега. Там было
теплее, чем в доме у старика. Как же узнать,
кто вышел из его дома? Закутался старик
в шубу, остался под деревом на всю ночь.
Но никого так и не увидел. Тогда
старик решил свалить дерево. Не долго
думая, сбросил шубу и стал его подрубать.
Рубит острым топором, — щепки во все
стороны летят. Подрубил дерево уже до
половины, вдруг кто-то сверху спрашивает
его:
— Что ты делаешь, старик, зачем дерево
валишь зря?
— А ты кто такой?
— Я Общее Счастье твоей многолюдной
семьи.
— Почему же ты сидишь в лесу?
— Где же мне сидеть? Пришлось бежать
из твоего хадзара. Никто в семье больше
обо мне не думает, никто со мной не
считается. Позабыли меня, тебя тоже забыли.
У них только и заботы, что о себе и своих
детях. Сам посуди, как же мне оставаться
в твоем доме? Где каждый думает только
о себе, там мне места нет.
Старик согласился:
— Твоя правда. В моем хадзаре каждый
думает о себе и часто даже во вред
другому. Но ты уважь старика, вернись
обратно. Сколько хватит сил, я помогу
тебе, — чтобы не о себе думали, а обо всех,
о всей семье, о всем хадзаре.
— Не могу я вернуться в твой хадзар.
Но зато я другим тебя уважу: я дам
каждому из твоих домочадцев то, что он у меня
попросит. Пусть только каждый просит
что-нибудь одно.
Старик выслушал Счастье, подумал,
подумал и сказал:
— Поклянись небом и землей, что ты
непременно дашь каждому из моих
домочадцев то, что он у тебя попросит.
Счастье поклялось в том небом и
землей.
Старик надел шубу, взял топор
подмышку и отправился домой. Целый день
шел старик и только вечером пришел,
кинул топор в угол, а сам сердитый сел в свое
кресло.
Забеспокоились, забегали его сыновья,
внуки, правнуки, праправнуки, и жены их,
и дети их:
— Что с нашим дедом?—говорят.
— Где он был ночью?
— Не болен ли?
— Не сердит ли на нас?
— Может быть, голоден?
— А, может, нездоров?
— Не озяб ли?
— Заштопаны ли его носки?
— А рубаха как?
— Не холодна ли постель?
И каждый старается угодить старшему
в семье — отцу всех, тому, кто всю
жизнь провел в труде, больше думая о
других, чем о себе. Какой сын, какая дочь или
невестка не чувствовали заботы старого
отца?
А старик рассказывает:
— Счастье наше ушло от нас. И просьбы
не помогли: не хочет возвращаться.
Хорошо ли это?
Никто не сказал «хорошо». Но зато
наперебой стали спрашивать:
— Почему Счастье обиделось? Что оно
говорит?
А старый отец на это отвечает:
— Потому, что вы больше не
слушаетесь меня, вашего старшего. Каждый стал
думать только о себе. Пойдет на охоту,
тушу серны принесет — себе, своей жене и
своим детям, а не всей семье. Всё говорите
«мое», «мое», а не «наше». Нам большой
дом нужно строить, ведь погляди, сколько
вас стало, а строить никто не хочет,
каждый говорит: «Себе я построю, другим не
хочу». А Счастье так говорит: «Где не хотят
общего добра, а один тянет себе, другой
себе, там нет места Счастью. Разве у вас
есть место для меня?»
Все молча слушали слова старика. И
каждый думал про себя: «Правду говорит
Счастье».
— Сегодня утром Счастье сказало мне:
«Иди домой. Я уважу тебя, дам каждому
из твоих домочадцев то, чего он у меня
попросит. Пусть только каждый просит что-
нибудь одно». Пусть и старый и молодой,
и мужчина и женщина скажут, что он хотел
бы попросить у Счастья.
И все наперебой стали говорить. Один
хотел бы получить у Счастья двух быков,
другой коня, третий оружие. Те хотят
побольше ячменя или пшеницы, новых
чувяков или одежи, меч или лук со
стрелами.
Так все 'Сказали старому деду, кто что
хочет. Только одна молодая невестка ни
слова не промолвила. Тогда обычай был
такой: при старших невесткам нельзя было
разговаривать. Вот она и стояла молча. Ее
тоже спросили, чего она хочет. Свою
просьбу она прошептала мальчику, а мальчик
сказал громко: «Пусть Счастье даст нам
общую жизнь, общую работу и любовь
друг к другу».
И ©се улеглись спать.
На рассвете, когда петухам петь, встал
старик с постели, закутался в шубу,
надвинул папаху на глаза, взял топор и
отправился в дремучий лес. Долго шел старик —
целый день. И к вечеру дошел до большого
дерева.
Хоть под большим деревом и тепло было,
все же он поплотней закутался в шубу и
лег спать.
На другой день рано утром старик снял
шубу и опять принялся подрубать то
дерево.
— Что тебе нужно от меня? — опять
спросил кто-то с дерева.
Это Счастье говорило.
Старик передал ему слово в слово
просьбу каждого члена его семьи. А под конец
передал ему слова молодой невестки.
Голос с дерева так отвечает старику:
— Все я исполню. Одно только не могу
исполнить: просьбу твоей молодой невестки.
Она просит общей жизни, общей работы
и любви друг к другу. А это все вместе —
я само.
Сколько ни упрашивал старик, Счастье
все твердит одно и то же:
— Не могу исполнить просьбу твоей
молодой невестки.
— Ты же мне поклялось небом и
землею, что исполнишь все, о чем попросят
мои домочадцы. Тогда почему ты не
исполняешь просьбы молодой невестки? Клятву
нарушаешь? А, может, ты нарочно
рассорило мою семью?
— Что с тобой поделаешь! — отвечает
голос с дерева. — Я дало клятву и не в
силах ее нарушить. Ступай себе домой, а там
видно будет.
— Будь здорово, — сказал старик,
надел шубу, взял топор и отправился
обратно.
Когда • старик пришел домой, усталый,
сел он в свое резное кресло. Вся семья
прибежала к нему: и старые и малые, и
мужчины и женщины. Один теплыми
руками согревает ему лицо, другой
теплой водой моет ему ноги, третий приносит
есть и пить. Юноши запели песни, чтобы
усладить слух старика, девушки пляски
затеяли.
80
На другой день все до одного
приступили к работам с самого рассвета. Кто
рубит лес, кто возит бревна для нового дома.
Кто корм задает овцам, быкам и коровам,
буйволам, верблюдам и коням. Кто чистит
хлев, кто двор. Кто печет пироги, кто шьет,
кто песни поет, кто на фан дыре играет, кто
детям сказки рассказывает, а кто кормит
маленьких.
Все стараются сделать свою работу
лучше и быстрее, чем другие.
Все стали говорить: «наша работа»,
«наше добро», «наши дети». А слова «мое»
будто вовсе и не знали.
Радостью и достатком заблестели глаза
всех, щеки порозовели — кровь с молоком.
Дети толстенькие, чистенькие, Беселенькие.
Кони, овцы и козы, коровы и буйволы
тучные и гладкие, шерсть лоснится на них,
и ходят важно. Даже кошки, и те стали
ласковее.
Днем вся семья работает не
уставая. А как вечер наступит, новый большой
дом наполняется людьми, веселыми и
бодрыми.
Счастье навсегда поселилось в большой
семье. И было то счастье для всех единым.
Общим Счастьем было оно.
СЫН МЕДВЕДЯ
МЗ одном селении жили муж и жена. Была
у них единственная черноглазая,
чернобровая дочь с черной косой до самой земли —
красавица писаная.
Отец и мать крепко любили ее.
Как-то отец позвал дочь:
— Пойдем, дочка, в поле. Посмотрим,
не пора ли жать пшеницу.
Отец с дочерью пошли. Посреди поля
росла высокая груша, они наелись сладких
груш, набрали целую сумку для матери и
вернулись домой.
Груши так понравились матери, что на
другой день она посылает дочь:
— Сходи, дочка, в поле по «груши.
Девушка побежала и стала собирать
груши. Вдруг откуда ни возьмись медведь,
схватил красавицу в охапку и унес в лес,
в свое логово.
Отец и мать ждали свою любимицу, да
так и не дождались.
Трудно рассказать, как они горевали,
сколько слез пролили, сколько седых волос
прибавилось в усах и бороде отца, в косе
матери.
А дочь их жила в замке медведя, в
дремучем лесу. Да не «медведь это был, а
охотник остроглазый.
Прошел год, и родился у нее сын.
Сын подрос и просит отца с матерью:
— Пустите меня проведать деда с
бабушкой. Отпустите меня к ним.
— Ступай! — разрешил отец.
— Сходи, сходи скорее и узнай, как они
живут, — просит мать.
Пришел мальчик в селение, в котором
жили его дед и бабушка, встретил на улице
женщину и опрашивает ее:
— Скажи, добрая женщина, где живут
дед и бабушка, у которых давно пропала
дочь?
— Хороший мальчик, расти на счастье
своему отцу и своей матери. Бедные
старики по сей день не переставая плачут.
Злой алдар-насильник не посмотрел на их
горе: отобрал у них быков, увел корову, на
ветер пустил весь их дом. Тем и живут,
бедные, что мы принесем.
Женщина указала, куда итти.
А где живет алдар-насильник, про то не
стал спрашивать мальчик, — на краю
селения он и сам видел красивый замок.
Сын медведя пришел-"к деду и бабушке,
посмотрел на них, ни слова им не сказал,
и побежал туда, где стоял замок насиль-
ника-алдара. Зашел он во двор и
спрашивает:
— Алдар, не возьмешь ли меня на
работу?
— Возьму, — говорит, — возить дрова
из леса. А ^то хочешь за работу?
— Чурека и соли давай мне вволю,
больше ничего не надо, — ответил
мальчик.
6
Осетинская литература
81
Рано утром мальчик встал с постели,
алдар говорит ему:
— Тысяча дровосеков выходит в лес,
иди и ты с ними.
— Хорошо, — говорит мальчик. — Дай
мне длинную веревку.
Алдар велел принести длинную цепь.
Мальчик взял цепь в руку, сжал ее и
превратил в прах.
— Не годится такая цепь для меня, —
сказал он.
Тогда алдар велел принести ремень из
буйволиной кожи.
— Вот это годится, — сказал
мальчик. Ушел в лес, и за целый день столько
дров наготовил, сколько вся тысяча
человек.
«Как бы не погубил нас этот мальчик, —
подумал алдар, — лучше, пока не поздно,
избавиться от него».
И решил алдар извести сына медведя.
За высокими горами жила злая клыкастая
ведьма. «Давно когда-то одолжила она у
меня сто мешков пшеницы, да так и не
вернула, — подумал алдар. — Пошлю-ка я его
к этой клыкастой ведыме за пшеницей,
а она и съест его».
Сын медведя взял ремень из буйволиной
кожи и отправился к ведьме, за алдарекой
пшеницей.
Шел-шел по ущелью, через перевал
перешел и дошел до того места, где жила
ведьма. Стал у ворот и закричал:
— Эй, добрая женщина, алдар прислал
меня за пшеницей, ты ведь должна ему
сто мешков.
— Поди -в амбар и бери сам из
закрома, — отвечает ведьма, — там и пустые
мешки найдешь.
Мальчик пошел в амбар и видит там
огромный закром. Поднялся он по
лестнице. Уже занес он ногу, чтобы спуститься
в закром, как маленькая мышка говорит
ему человечьим голосом:
— Хороший мальчик! В этом закроме
ты найдешь свою смерть; ведьма хочет
заманить тебя туда, захлопнуть крышку, —
а потом зажарит тебя, как шашлык,
и съест.
Сказала так маленькая мышка и
убежала.
Сын медведя закричал:
— Эй, старуха, сначала сама полезай в
закром, а за тобою и я полезу, — кто, коль
не ты, укажет мне, где мешки и какую
пшеницу насыпать ал дару!
Ведьма сама полезла в закром. Тут сын
медведя захлопнул крышку и кричит:
— Эй, старая чертовка! Ты хотела
поймать меня, как мышь, а потом изжарить из
меня шашлык! Вот теперь сама попробуй
посидеть там.
Как ни упрашивала ведьма открыть
закром, сын медведя так и не открыл. Он
перевязал закром ремнем из буйволиной
кожи и поволок его по дороге к замку ал-
дара-насильника.
— Эй, алдар!—крикнул мальчик, когда
приволок закром с ведьмой к замку. —
Получай свою пшеницу!
Алдар велел открыть закром и, когда
оттуда вылезла ведьма, до смерти
испугался, да не он один, а все жители ал-
дарского селения испугались и
попрятались по домам. А когда ведьма ушла
домой за горы, все опять повылезли на
улицу.
Алдар-насильник не знал, как избавиться
от своего работника. Думал-думал, но так
ничего и не придумал.
Трех дней не прошло, как опять
представился случай. Залиаг-змея вылезла из
своей норы и кольцом легла вокруг алдар-
ского табуна. Обрадовался алдар: «Вот
хорошо, — подумал он, — я пошлю его убить
Залиаг-змею, выручить табун. Не осилить
ему Залиаг-змею, съест она его».
Позвал алдар мальчика и послал его на
пастбище.
Сын медведя взял свой ремень и пошел.
Залиаг-змея шевелит своими семью
языками и свистит, никого к себе не
подпускает и коней не выпускает.
Не долго думал сын медведя, схватил
Залиаг-змею за шею, продел ремень ей в
ноздрю и приволок к алдарскому замку.
Испугался злой алдар, когда увидел
Залиаг-змею, да не один он испугался, — все
жители алдарского селения испугались и
попрятались кто куда.
Сын медведя пустил Залиаг-змею в
замок алдара-насильника. А когда Залиаг-
змея проглотила алдара, мальчик схватил
ее ©а хвост, покрутил над головой, и
Залиаг-змея, конечно, сразу подохла. Тогда
он бросил ее на землю и от того задрожал
алдарский замок и все селение алдарское
задрожало тоже.
Сын медведя собрал всех жителей алдар-
ского селения и говорит им:
— Добрые люди! Алдара-насильника
съела Залиаг-змея. Теперь живите
счастливо. Берите себе алдарский замок, его
табуны и стада, его леса и пашни. А я возьму
все его добро для бедного деда и бедной
бабушки.
Собрал все добро алдара-насильника,
связал его ремнем из буйволиной кожи,
взвалил на спину и принес в бедный дом
своего деда и бабушки.
Тут он рассказал старикам, кто он. И не
было конца их радости. Да не только они
радовались, все селение радовалось и
веселилось. И все говорили сыну медведя
ласковые слова.
Потом сын медведя ушел домой, в
дремучий лес, к отцу и матери и с ними
вернулся в гости к своему деду и
бабушке.
Старик и старуха такой устроили пир
своей черноглазой дочке, зятю — охотнику
остроглазому и отважному внуку, что
нельзя словами рассказать.
Зять их с тех лор не стал больше
надевать медвежью шкуру и не вернулся
больше в лес, а выстроил себе дом в алдарском
селении и стал жить там в счастье и
радости.
ГШСАТЕЛМ
СТАРОЙ
ОСЕТИИ
ИВАН ЯЛГУЗЙДЗЕ
АЛГУЗИАНИ
(ОТРЫВОК ИЗ ПОЭМЫ)
Оозвратившись из похода, славный витязь Алгузон
На главу надел корону и с женой воссел на трон.
Но поднялся царь чеченский на него, вооружен,
И царя свирепых нонов взял с собою в помощь он.
И в стране из-за царицы снова вспыхнула война.
— Покорись, — враги сказали, — если по сердцу жена!
Не желаешь покоряться — бейся с нами, но она
Будет с мужем непокорным навсегда разлучена.
Сердце витязя вскипело, лишь узнал он эти вести,
И прекрасная царица огорчилась с мужем вместе.
Слишком мало было войска, чтоб уладить дело «чести
Без борьбы: враги сегодня неспроста взывали к мести.
Утешал супругу витязь, но бледна была царица.
Услаждал ее он сердце, не давал ему томиться.
— Бог за нас, — твердил .жене он, — кто посмеет к нам явиться,
Если меч над головою вознесет моя десница?
Ты сама увидишь скоро: нам с тобой поможет бог, —
Помнит он, что в жизни этой я служил ему, как мог.
Устоять враги не смогут, если ступят на порог, —
Только выну меч из ножен, унести не смогут ног.
87
Сон приснился мне чудесный: в высочайшем центре мира
В золотом венце сидел я на престоле из сапфира.
На плечах моих сверкала златотканная порфира,
На главе гнездился голубь, прилетевший из эфира.
И пока текла беседа, два враждебных главаря
Привели свои дружины, нетерпением горя.
И старейшины черкесов собрались в чертог царя,
Восклицая: — Помоги нам, или мы погибнем зря!
Алгузон надел доспехи — светлый панцырь и шелом,
И по всей стране раздался царский голос, словно гром:
— Снаряжайтесь в бой, черкесы! Время встретиться с врагом.
Занимайте место, овсы, в нашем строе боевом!
Встало войско на границе, как могучая ограда.
Разделил дружину витязь на три равные отряда:
— Чтобы не было в сраженье беспорядка и разлада,
Сам сегодня укажу я, где кому сражаться надо.
И отправил он посланца двум врагам своим навстречу,
И велел сказать пришельцам: «Выходите же на сечу!
Царский род мой выше ваших, я его увековечу,
На любую справедливость справедливостью отвечу.
Но, забыв про справедливость, вы с угрозами пришли.
Что вы мечетесь по ветру, словно в море корабли?
Для чего и щит, и меч мой вы сегодня потрясли?
Почему стоите с войском иа краю моей земли?
Оробеет ли пред вами моря Черного дракон?
Обходительность простую оценить сумел бы он.
Вы, однако, словно дети, вдруг полезли на рожон.
Нет, любимую царицу вам не выдаст Алгузон!»
Объявил войну им витязь, опечаленный дотоле,
И цари постановили, что не нужно медлить боле.
С двух сторон они решили бросить конницу на поле,
Чтобы дерзкого безумца наказать за своеволье.
Ноны выслали в сраженье свой отряд передовой.
Каждый воин приготовил лук с отточенной стрелой.
По встревоженным долинам клич пронесся громовой.
Всякий, кто его услышал, омочил свой лик слезой.
С каждым мигом крепли вопли, был слышнее конский шаг,
Иноходцев каблуками подгонял в сраженье враг.
Желто-черный от загара, он глаза таращил так,
Что в тумане витязь овсов разглядеть не мог никак.
88
Но когда с мечом в деснице супостата он достиг,
Двадцать нонов с головами распростились в тот же миг.
Колесом крутился в битве царь, бесстрашен и велик,
Ноны падали рядами, кровь струилась, как родник.
Предводителя рассек он и прошел сквозь строй отряда,
Повернул коня и с тыла налетел на это стадо.
— Пощади! — враги кричали.—Нам жены твоей не надо!
И служить тебе, и свечи наше войско ставить радо.
Сняли воины доспехи и на землю «положили,
Пали ниц пред Алгузоном, выи гордые склонили.
— Мы твои! Не бей нас, витязь! Защищаться мы не в силе!
Будь отныне нам владыкой! Образумил нас не ты ли?
Так врагов рассеял витязь, наказал их за разбой.
Обессиленный в сраженье, в плен сдавался здесь любой.
Но сказал владыка нонов: — В этом нет беды большой,—
Слишком был немногочислен мой отряд передовой.
И по царскому веленью вышла новая орда.
Царь сказал: — Главу Алгуза принесите мне сюда.
Кровь в корыто соберите ради большего стыда,
Дом и все его семейство истребите навсегда!
И четыре злых хетага, завывая исступленно,
В тяжких панцырях железных понеслись на Алгузона.
Шлем у каждого злодея был из волоса дракона;
Высоко над головами развевались их знамена.
Были спины супостатов опоясаны цепями,
Руки в поручах железных потрясали булавами.
Дико выпучив глазища, враг кричал, стуча зубами:
— Отомстим за наших братьев, или все погибнем сами!
И отряд они черкесский окружили, облегли.
Жаркой кровью обливаясь, люди падали в пыли.
— Где ваш царь?—враги кричали. — Мы сотрем его с земли! —
Разве воины простые им противиться могли?
Было четверо вазиров в алгузоновых войсках.
Вызов приняли герои, пересиливая страх.
Понеслись на них хетаги. Страшен был мечей размах.
Стойко витязи держались. Слезы, падали во прах.
Но проклятых тех хетагов не осилили герои:
Двое с жизнью распростились, еле живы были двое.
В страхе войско разбежалось. Видя бедствие такое,
Алгузон вернуть хотел бы невозвратное былое.
Гнев, однако, был излишен — не помощник он уму.
Понял царь: настало время — нужно биться самому.
— Я здесь царь! — вскричал он громко. — Я насильников уйму!
Покажу, как строить козни государству моему!
89
Но проклятые хетаги не хотели слушать даже:
Люди с дьявольской душою, это были люди каджи.
Взор у них пылал, как пламя; лики были цвета сажи;
Никого, беснуясь в битвах, не боялись дети вражьи!
— Царь!—они вопили дерзко. — Ты крикун! Ты — плошка
с салом! —
И на витязя летели в исступленье небывалом.
Алгузон перекрестился и с мечом своим удалым,
Огласив окрестность криком, устремился к самохвалам.
Отразив одним ударом две огромных булавы,
Витязь двух передних каджей поднял выше головы,
Размахнулся и о землю так ударил их, увы,
Что они замолкли оба, неподвижны и мертвы.
И на прочих вероломных он набросился тотчас:
— То вы бьетесь вместе с нами, то деретесь против нас.
Здесь не чтите человека, там и бога нет для вас, —
Да пожрет дракон злодеев! Горе вам на этот раз!
И о доблести Алгуза разнеслась молва повсюду.
Всадник, севший на дракона, в битве был подобен чуду.
Пополам он сек любого, перебил немало люда,
И преследуя неверных, громоздил из трупов груду.
Ноны в лагерь свой помчались и паря достигли скоро.
Царь сказал: — Спешат герои объявить конец раздора.
Знать избавило царицу наше войско от позора,
Не сумел нам дать разбойник настоящего отпора.
Но со сломанной рукою прибежал к владыке страж:
— Царь, один я только спасся, весь отряд рассеян наш,
Алгузон .в погоню мчится. Он пришел в великий раж.
Поднимись и перед битвой чресла плетью опояшь!
Царь поднялся, полон гнева, нацепил на пояс плеть.
— Кто он, этот бумби-бахти, я хотел бы посмотреть!
Расколю ему я череп, трон заставлю сиротеть!
Покажи дорогу, воин. Нужно во-время успеть.
На коня вскочил безумец и помчался по дороге.
Всюду воины бежали, искалечены, убоги.
— Царь, тебя убьют! — кричали. — Горе в этой нам берлоге!
О душе своей не думай, унести бы только ноги!
Не послушал их владыка и помчался на равнину.
Алгузон на поле боя встретил царскую дружину.
Плетью царь взмахнул, но витязь уберег от плети спину,
Булавою царь ударил, но она попала в глину.
И подобно глупой мыши, нападающей на льва,
Нонский царь кричал Алгузу дерзновенные слова.
Но уйдет ли мышь от зверя, коль видна она едва?
Если даже и помчится — не останется жива.
90
Здесь услышите вы, люди, про ужасное сраженье.
Два героя из героев были полны напряженья.
Алгузон остановился, ожидая нападенья,
Перед недругом не сделал ни единого движенья.
И задумал кровопийца пополам его рассечь.
Алгузон с коня мгновенно соскочил, завидев меч.
Конь героя был разрублен пополам с хвоста до плеч.
Витязь прыгнул на другого, жизнь желая уберечь.
Витязь встал пред супостатом, не хотел он первым биться.
Вот стрелу пустил из лука разъяренный кровопийца.
Был находчив юный витязь, под конем успел он скрыться, —
В достославного Икрома угодил стрелой убийца.
Булаву занес пришелец над героем молодым,
Тот на круп коня отпрянул и остался невредим.
Всех затмил в сраженье этом витязь мужеством своим.
Нападать на чужестранца был теперь черед за ним.
Мстить за кровь врагам неверным царь обязан неуклонно.
Но в четвертый раз убийца налетел на Алгузона.
Булаву пустил он в дело, но не смог нанесть урона:
Меч, героем вознесенный, с булавой столкнулся нона.
— Помоги мне в битве, боже! Не оставь, пока живу! —
Вскрикнул витязь, на две части рассекая булаву.
Искры брызнули. Обломки полетели на траву.
Мышь, объятая смятеньем, наконец предстала льву.
— Эй, пришлец, снимай повязку! — Алгузон воскликнул смело. —
Берегись, чтоб перед смертью голова не заболела! —
И рассек одним ударом он главу его и тело,
Перерубленная лошадь, пав на землю, захрипела.
И царя калмухов также зарубил Алгуз, и кнут
Он над воинами поднял, но они вскричали тут:
— Пощади нас, царь могучий! Беспощаден ты и лют! —
И пригоршню крови витязь им простил — пускай живут!
1800
КОСТА ХЕТАГУРОВ
НАДЕЖДА
Жто брови сдвигаешь,
Отец? Ты не прав!
Зачем принимаешь
Ты к сердцу мой нрав?
Чей сын ожиданья
Отца оправдал?
Кто в юности ранней
Ошибок не знал?
По мне ль твоя слава
И гордая честь?
Оставь меня, право,
Таким, как я есть.
Ружья не держу я,
Не мчусь на коне,
И шашку стальную
Не выхватить мне.
Не бойся за сына,
Отец! Ты не прав.
Тебя без причины
Тревожит мой нрав!
1899
92
Пусть чванный злословит, —
Не слушай хулы!
Стоят наготове
Мой плуг и волы, —
То дум моих бремя,
То вещий фан дыр;
Несу я, как семя,
Поэзию в мир.
А сердце народа!
Как нива оно,
Где светлые всходы
Взрастить мне дано.
Мой край плодоносен,
Мой полон амбар,
И в море колосьев
Ныряет арба.
взгляни
о
тец меня бросил, а мать
Меня не могла приласкать:
Я жил на чужбине в те годы.
В скитаньях, в чужой стороне
Никто не склонялся ко мне:
Весна моя шла сквозь невзгоды.
«Иди же, — сказал я себе,
Своей одинокой судьбе, —
В Осетию, в край наш орлиный...»
И хлынули слезы .из глаз,
И радость в груди разлилась:
Узнал я седые вершины.
Но более бедным, чем я,
Вернувшись, нашел я тебя,
Народ, изнуренный заботой.
Нет места тебе ни в горах,
/Ни в наших привольных полях;
Не стой, не ходи, не работай!
Достойных так мало у нас!
И что мы такое сейчас?
И чем мы со временем будем?
Ползешь ты вслепую, мой край.
Взгляни ж, Уастырджи, и не дай
Погибнуть измученным людям.
1885
ГОРЕ
Горы родимые, плачьте безумно.
Лучше б мне видеть вас черной золой.
Судьи народные! Падая шумно,
Пусть ©ас схоронит обвал под собой.
Пусть хоть один из вас тяжко застонет,
Горе народное, плача, поймет.
Пусть хоть один в этом горе потонет,
В жгучем страданье слезинку прольет.
Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле не дают.
Край наш поруган, и с гор нас прогнали,
Всех нас позорят и розгами бьют.
Мы разбрелись, покидая отчизну,—
Скот разгоняет так бешеный зверь.
Где же ты, вождь наш? Для радостной жизни
Нас собери своим словом теперь.
Враг наш ликующий в бездну нас гонит,
Славы желая, бесславно мы мрем.
Родина-мать и рыдает и стонет...
Вождь наш, спеши к нам — мы к смерти идем.
93
ПЕСНЯ БЕДНЯКА
«7 людей — красивые дома,
В них светло, уютно, -не сквозит,
А у мае — пещеры, холод, тьма,
Дети плачут, ползая в грязи.
У людей — веселье, пир горой,
Свадьбы шум несется к облакам,
А у нас — «а крыше кот худой,
Как над мертвым, стонет по ночам.
У людей — бараньих туш ряды,
Сало каплет с потолка в золу,
А у нас, как призраки беды,
Гнезда вьют нетопыри в углу.
У людей — несметный урожай,
Год мели — все будет хлеба ©прок,
А у нас — ложись да помирай —
Ячменя на всех один совок.
1899
А-ЛОЛ-ЛАЙ
м.
1 ать легко тебя качает,
Луч луны с тобой играет,
Вырастай большой,
Мальчик мой!
Подрастешь и поневоле
Не уйдешь от тяжкой доли,
Но не унывай,
А-лол-лай!
Подрастешь — кормильцем станешь,
Мать лелеять <не устанешь.
Светик, засыпай,
А-лол-лай!
Труд наш горький хуже ада,
Натрудился доупада
Твой отец и слег,
Спи сынок!
Станешь ты, обув арчита,
Отгребать зимой макита,
Зябнуть, голодать, —
Надо спать.
Станешь мне носить дрова ты,
Скажешь добрые слова ты,
Их отрадней нет,
О мой свет!
После смерти, заклинаю,
Ты служи родному краю
И не уставай,
А-лол-лай!
1899
У МОГИЛЫ
п
рощай, прощай! — Навек избавлен
Ты от заботы от людской.
И, на земле людьми прославлен,
Ты под землей нашел покой.
Народным горем удрученный,
Ты с нами прожил много лет.
И нам светил средь ночи черной
Твоей души и сердца свет.
Всю жизнь любил ты горы эти,
Стремился бедных защитить.
Так чем же нам тебе ответить,
Чем память нам твою почтить?
Все, как один, пойдем мы к свету •
К тому, что ты зажег во мгле.
Но горе нам, что больше нету
Тебя, живого, на земле.
Владикавказ
3 марта 1891 г.
94
* * *
Цели б, как нарты, я пел вдохновенно,
Если б фандыр мой и в небе звучал —
Все бы созвал я народы вселенной
И о страданьях своих рассказал.
ПРОЩАЙ!
от и готов я... Арчита и посох,
Пояс из прутьев — обнова в пути.
Рваная шуба... Не надо вопросов,
Сам говорю тебе: «Солнце, прости!»
Если ж, — когда ты опустишь ресницы,
Явится образ ушедшего прочь
И беспокойному сердцу приснится
Смерть его в поле в холодную ночь,
Ты от меня, дорогая, устала.
Взгляд твой давно мне сказал: «Уходи!»
Знаю, как сердце твое трепетало,
Слышу твой стон, затаенный в груди.
Ты не пугайся: не .горе, а счастье
Он принесет тебе, этот кошмар.
Кто-то (возьмет на себя все напасти,
Чтоб от тебя отвести их удар.
Вот и прощай, ты теперь уж не будешь
Требовать впредь от меня ничего.
Милая, нынче мой взгляд позабудешь,
Завтра забудешь меня самого.
Выберу в спутницы злую судьбину,
Чтоб поскорей с ней конец обрести...
Ты ж позабудь про печаль и кручину,
Не сожалей, не горюй и — прости!
МАТЬ СИРОТ
К<
юченеет ворон...
Страшен бури вой...
Спит на круче черной
Нар, аул глухой.
Горе истерзало —
Где уж тут до сна?
Над огнем устало
Возится она.
Долгой ночью лучше,
Чем тяжелым днем,
Светится на круче
Сакля огоньком.
На полу холодном —
Кто в тряпье, кто так
Пять сирот голодных
Смотрят на очаг.
На краю аула
В брошенном хлеву
Нищета согнула
Горькую вдову.
Даже волка косит
Голод в холода, —
Злая смерть уносит
Слабых без труда.
95
«Ну, <не плачьте! — грустно
Говорит им мать, —
Накормлю вас вкусно,
Уложу вас спать...»
Можжевельник саклю
Дымом обволок...
'Капают то капле
Слезы в котелок:
«Сгинув под обвалом
В день злосчастный тот,
Ты, кормилец, малых
Обманул сирот.
Пятерых покинул...
Что же впереди?
Лучше б сердце вынул
Из моей груди!
Видно, муж мой милый,
Ты жены умней, —
Что бежал в могилу
От семьи своей.
Сохнет и хиреет
Сын любимый твой:
Лечь бы нам скорее
Рядышком с тобой!»
Капают по капле
Слезы в котелок.
Можжевельник саклю
Дымом обволок.
Засыпает младший
Раньше 'всех детей,
Изнемог от плача
Лучший из людей.
Подожди ты малость! —
Лягут все подряд.
Голод и усталость
Скоро победят.
«Мама, не готово ль?
Дай похлебки! Дай!»
«Всем вам будет вдоволь,
Хватит через край!»
Котелок вскипает,
Плещет «а золу...
Дети засыпают
У огня в углу...
Ветер воет глуше,
Горе крепко опит.
Сон глаза осушит,
Голод утолит.
На солому клала
Малышей своих,
Грея, укрывала
Чем попало их.
Рядом села мрачно —
И давай рыдать!
Только горя плачем
Не мотла упять.
Детям говорила:
«Вот бобы вскипят!» —
А сама варила
Камни для ребят.
Над детьми витает
Сон, и чист, и тих, —
Ложь ее святая
Напитала их...
1899
КУБАДЫ
и
в холод, и в зной
В шубенке худой,
Согбенный бедой,
Все ходит у нас
Певец .на нихас, —
Кубады седой.
96
И сам сирота,
И сакля пуста, —
Так начал он век.
Коль кто позовет,
Он спляшет, споет,
Получит чурек.
Разут, полунаг
Голодный бедняк...
Все походя бьют.
Опух и продрог,
А в трещинах ног
Лягушки поют.
Эх, лучше б пропал,
Кто ласки не знал,
Кто рос одинок!
Родную твою
В загробном краю
Пусть гложет упрек, —
Дитя молоком,
И солнца лучом
Вскормить не могла,
Ребенку, гляди,
На теплой груди
Уснуть не дала!
Пастушить он стал.
. В овчарнике спал,
Хоть крыша с дырой.
Зимою метет, —
А мальчик поет
В пещере сырой.
Друг первый — овца!
В обувку сенца
Пастух подложил, —■
Нет, овцам отдаст!
Играть был горазд —
Фандыр смастерил.
Извечные льды,
Утесов гряды,
Глубины лесов, —
Он слушать привык
Их тайный язык,
Их любящий зов.
Орел над «горой,
Удар громовой,
Потока волна,
Дрожащая тень,
Стенящий олень —
Вот песнь чабана.
Денек бы с дождем
Да солнце потом!
Трава зелена...
7 Осетинская литература
Хороший приплод,
Жизнь вольная — вот
Мечты чабана.
Дни мирно идут,—
Но беды уж тут.
Чабан не грустил,
Не ждал ничего, —
А в стадо его
Ан волк зачастил.
Чабан, коль умен,
Весь гурт перечтен,
Ждать нечего бед.
А этот считать
Ленился — и глядь:
Пятнадцати нет!
И где их искать?
Что князю сказать?
Ой-ой, тяжела
У князя рука,
А кожа тонка...
Смерть разве мила?
«Сбегу!.. Но куда?..»
Поспешно стада
К селенью привел
И через Адай
Поднялся и в край
Дигорский ушел.
Бродил он везде,
Бывал в Кабарде,
Измерил весь Ир,
В Тифлисе живал,
В духанах певал
Под звонкий фандыр.
Ходил он года,
Но песнь молода,
Хоть древен певец.
И вот повернул
В родимый аул
Кубады-слепец.
И в холод, и в зной,
В шубенке худой",
Согбенный бедой,
Все ходит у нас
Певец на нихас...
Знаком вам седой?
97
кто ты?
Пе спрашивай, кто я?
Ведь я не уздень.
Я не из красавцев,
Хоть в шелк разодень.
Рубашка — холстина,
Бешмет — полотно,
И выткано грубо
Черкески сукно.
Ношу я арчита,
И пояс мой—прут,
Но кто я, — прослушай
Внимательно тут.
В горах я родился,
Тот хлев еще цел,
Где друг твой впервые
На свет поглядел.
Да, мать родила там
В грязи и в пыли,
Ей места почище
У иас не нашли.
Гнетет оно память
Позора горой...
Боюсь пожелать я
Здоровья больной.
А чем еще может
Ей бедный помочь...
Всегда нависала
Над матерью ночь.
Отец мой суровый
Неласков был с ней,
Его покаравшей
Кончиной своей.
Чужая младенца
В свой дом приняла,
И грудью кормила,
И доброй была.
Дитя баловала
Заботой своей,
Те ранние годы
Всего мне милей.
И так подрастал я
В беспечности сам,
То с пеньем, то с пляской
Бродя по пирам.
Хаматом зову я
Отца своего...
И мне не припомнить
Заботы его.
Он снова женился, —
Пришел я домой,
Всего натерпелся
От мачехи злой...
Подарки — побои
И ласки — пинки,
Изведал я тяжесть
Жестокой руки.
Отец на охоте
В далеких лесах,
Жена побиралась
В соседних дворах.
Как часто охотник
На смерть обречен,
Но редко бывает
В земле -погребен.
За туром гоняясь,
Был смел /мой отец...
Он (в пропасти горной
Свой принял конец.
Вдова для поминок
Луга продала,
И ©се промотала,
Что в доме нашла.
Такой же беспечный,
Что мог я сказать?
Кто мать свою смеет
В делах поучать!
Я понял, что в мире
Я все потерял.
Что плакать? По нраву
Уж взрослым я стал.
98
А мачеха в доме
Отца прожила
Недолго, и к мужу
Другому ушла,
Оставивши сына
В убогом дому,
Пора добывать, мол,
На хлеб самому.
На что ж я был годен!
Грусти не грусти —
Пришлось за харчи мне
Ягняток пасти.
Я жил у соседей,
На сене я спал,
Но все же «да-да-дай»
С весельем певал.
И вот из подпаска
Я стал пастухом, —
За скудную плату
Ячменным зерном.
В облезлой папахе
И в бурке бродил,
Но досыта хлеба! —
И я не тужил.
Побои и ругань —
Я все испытал
Но все же «да-да-дай»
Всегда распевал.
Шестнадцатилетний —
Мужчина почти,
Я всласть наигрался
В недолгом пути.
Косы заостренный
Изогнут конец,
Луга ею бреет
Искусный косец.
Как руки могучи
И как я косил!..
Но отчего луга
Я не возвратил.
Куда же девались
Угодья мои?
Они на поминки
По мертвом пошли.
7*
Я долгие годы
Богатым служил.
Работал, работал,
Но редко тужил.
Какого я только
Не знал ремесла?
Поклажи носил я
Быстрее осла.
Могу похвалиться.
Что сукна я ткал
И золотом славно
Порой вышивал.
Работал иголкой,
Как девушка я,
И тешила песня
«Да-да-дай» меня.
О, как своенравно
Ты, сердце!.. Ему
Не скажешь: ты плохо,
Не верит тому.
Уносится к солнцу
Счастливой мечтой,
А ночью желает
Скитаться с луной.
Как сердце ликует
В свободе своей,
Бурлит и клокочет,
Не хочет цепей.
Завиден твой, дева,
Удел золотой, —
Ты сердце пленила
Своей красотой.
Любовь, ты безумных
Виновница дум!
Что далее будет, —
Не ведает ум.
То «ежность при встрече
Я чувствовал к ней,
То вдруг ненавидел
Сильней и сильней.
Я близких чуждался,
Бродил наугад,
Забыв о работе
И жизни не рад.
99
С аулом враждуя,
Бежал от друзей.
Как, сердце, бороться
Мне с властью твоей.
Зачем на беднягу
Взглянула она,
Зачем проходила,
Как зорька ясна.
Зачем так бывала
Со мною мила?
Зачем кобуру мне,
В подарок дала?
Прости, издалека
Веду я рассказ,
В печали и в горе
Бывал я не раз.
Зима нам — могила,
Обвал — не зевай!
Нам осень — работа,
Весна — это рай.
Приветливей солнце,
Пушистей лоза,
Уже не ворует
Солому коза.
На склонах потоки
И реки мутней,
И птицы летят к нам,
И дни все длинней.
Вот бабочек время...
А сердце — в огне!
Эй, молодец! Где ты,
В какой стороне?
Способности ныне
Свои докажи,
Родителям строгим
Калым покажи.
Калым приготовлен
Батрацким трудом,
Что должно, по счету
Находится в нем.
Всю эту скотину
Я солью кормил,
Для будущей тещи
Коня я добыл.
Им всем угодил я
Теперь наконец,
Но сердце тревожит
Невестин отец.
Пред бедными гордый
И замкнутый он,
С соседями грубый,
А дома — Сырдон.
Не даст никому он
Ни слова сказать,
А девушка чахнет,
И мучится мать.
С любимой поладил,
Мать — с нами. Да ведь
Отец у любимой —
Взбешенный медведь.
Господь не услышал
Молитвы моей,
И я растерялся,
Стал ночи темней.
А сватом кто будет,
Кто бросит труды?
О как одинок ты,
Беспомощен ты.
Где свата «найти мне?
И страшно мне то,
Что бранью он встретит
Почтенных сватов.
А сам не пойду я, —
Боюсь, не стерплю,
С отцом я заспорю
И все погублю.
А милую сватать
Стал кто-то опять,
Но этому, впрочем,
Противится мать.
И девушка слышать
Не хочет о том,
И косы терзает,
Льет слезы ручьем.
100
Зовет меня громко:
«Любимый, ты где?
Не дай мне погибнуть
В позорной беде!»
Так видишь, какое
Житье-то, бытье?..
Кто я? Одинокий —
Вот имя мое.
ВСАТИ1
Сладко спать усталым.
Утром сон могуч...
Но скользит по скалам
Первый солнца луч.
Все кругом искрится,
Ветерок шумит,
Пробудились птицы...
Только Всати спит.
Старца-исполина
В мире кто древней?
Вот вершин вершина —
Он живет на -ней.
Снег сияет горный:
Манит вышина.
Там — нихас просторный,
А на нем — сосна;
С диких скал свергаясь,
Воет водопад;
С двух сторон, сверкая,
Ледники висят;
Камни с грозным шумом
Катятся с высот...
Лесом скрыт угрюмым,
Всати здесь живет.
Стол его, сиденье —
Все хрусталь сплошной.
Из рогов оленьих —
Ложе под сосной.
Шерсть на нем медвежья,
Козий пух лежит...
Всати утром свежим
Беззаботно спит.
1 Всати — в осетинской мифологии бог
зверей, покровитель охотников.
Машут лопухами
Семь безусых слуг,
От него упрямых
Отгоняя мух.
Семь других румянят
На огне шашлык,
Жарят бок бараний —
Будет рад старик...
Гром гремит. Поднялся
С ложа Всати: «Оф!
Я проголодался,
Завтрак мой готов?..»
Жирный бок грызет он...
Вдруг запели: «Гей!»
«Видно, вновь — охота!
Погляди скорей!..»
Юноша проворно
К леднику шагнул,
Со стремнины горной
В бездну заглянул
И без промедленья
Крикнул: «Слышу зов —
Просят там оленя
Девять ездоков.
Кони статны. Ружья
Крымские блестят...
— Нам олень бы нужен:
Пусть худой!—кричат».
«Щеголям блестящим,
Глупый, откажи:
Им у бедных тащит
Скот Уастырджи.
101
Пусть он угостит их
Краденым скотом,
Да аракой сытых
Напоит потом!..»
Солнце на закате.
Песни вновь слышны,
Вновь прислужник Всати
Смотрит с вышины.
«Семерых на круче.
Вижу бедняков,
Слышу их могучий,
Их веселый зов:
— Уарайда *, Всати!
Щедрый, к нам явись.
Ты на горном скате,
Погляди-ка .вниз!
Ты оленя, Всати,
Дай нам в добрый час.
Ты на горном скате,
Так взгляни на нас!.. —
В стареньких арчита,
С плохоньким ружьем.
Головы побриты
Сломанным серпом...»
«Гей, юнец! Рогатых
Выпусти скорей:
Угости, как надо,
Дорогих гостей!»
1889
НА КЛАДБИЩЕ
н
ет похорон многолюднее «наших...
Нынче такая толпа провожавших
С гор и долин собралась —
Не повернуться на кладбище было.
Старый и малый стояли уныло,
Низко над мертвым склонясь.
Был он единственный сын у слепого
Старца... На черных носилках сурово
Нынче он смолк, недвижим.
Труженик вечный, старательный в деле,
До Алагирского был он ущелья
В каждом селенье любим.
С детства ле знал он еды прихотливой,
Не щеголял он в черкеске красивой,
Да и не думал о том.
Скромный, со всеми он был одинаков.
И до сегодня сафьянных чувяков
Мы не видали на нем.
Нынче ж, смотрите, нарядный какой он!
Как у невесты, затянут и строен
Мертвого юноши стан.
Золото ярко блестит на одежде.
Разве оружье на юноше прежде
Кто замечал из крестьян?
1 Уарайда — припев.
102
Шашка с винтовкой подстать удалому.
Часто ль, однако, с оружьем из дому
Он выезжал, как джигит?
Сроду коня у него не бывало!
Только теперь, когда время настало,
Конь перед мертвым стоит.
Женщины стихли... Умолкло рыданье...
Вот к мертвецу, соблюдая молчанье,
Старец подходит седой.
Темную кожу изрыли морщины,
Шапка, шубенка — из старой овчины...
Думаем: кто он такой?
Вытер он слезы дрожащей рукою,
Выпростал бороду перед толпою,
Взял за уздечку коня.
Смолкли мгновенно пред ним разговоры,
Люди печально потупили взоры,
Плачут, рыдает родня.
Старец на краткое замер мгновенье,
Вдруг он собравшимся на удивленье
Стал не спеша говорить.
Коль не смогу повторить его речи,
Друг мой, земляк мой, прошу издалече
Слово мое не хулить.
Вот что сказал он: «Пусть будет довека
Память светла о тебе! Человека
Взор благородный угас.
Всем ты снабжен для поездки спокойной!
Конь лишь тебе не нашелся достойный
В этот безрадостный час.
К Тереку люди отправились ныне,
Ищут по пастбищам, ищут в пустыне,
Ищут по краю земли.
Много они берегов обскакали,
Много они табунов обыскали,
Но ничего не нашли.
Видишь, на небе, под желтой горою
Три скакуна вознеслись над тобою,
Уастырджи три жеребца?
Ближнего схватишь — ударит копытом,
Дальнего схватишь — он волком несытым
Кинется на молодца.
Средний блуждает по области неба.
Дай ему корку ячменного хлеба.
Славный Курдалагон-бог
Быстро коню изготовит подковы,
Будут узда и попона -готовы
Ради загробных дорог.
103,
Первенцем месяца конь твой крылатый
Будет обуздан. Сын Солнца, вожатый,
Даст тебе плеть и седло.
Сядь на коня! Не споткнись, опускаясь,
Не торопись, по горам поднимаясь,
Если коню тяжело.
Три пред тобою предстанут дороги.
Нижняя — это дорога тревоги, —
Кровники ездят по ней.
Мститель на верхней дороге таится.
Средней дороги твой конь не боится —
Значит, и ты не робей.
Вот он — твой путь! Он не шире тропинки.
Встретишь ты мост из одной волосинки —
Птице не перепорхнуть.
Пусть от бедра твоего иноходца
Мяса кровавый кусок оторвется, —
Так его нужно хлестнуть.
К Царству Усопших в мгновение ока
Перенесет тебя конь твой с востока, —
Солнца увидишь заход.
Скажут: «Темно! Убирайся отсюда!»
Сердце — заступник твой. Веруя в чудо,
Ты помолись у ворот.
«Боже! — воскликни. — Создатель вселенной!
Солнце в его красоте несравненной
Снова на небо верни!»
Солнце усопших на небе заблещет,
Створы железных ворот затрепещут,
И распахнутся они.
Знает сын Солнца дорогу до рая.
Все он тебе объяснит, проезжая,
Видя смущенье твое.
Вот ты заметил собаку у входа.
Лают щенки, не давая прохода,
Воют из чрева ее.
Спросишь ты: «Что это за небылица?
Суке не время еще ощениться».
Молвит сын Солнца в ответ:
«Женщина эта всю жизнь воровала,
В образе суки ей время настало
Мучиться множество лет».
Дальше — срамное: мужчина с женою,
Шкурой вола покрываясь одною,
Перед тобою лежат,
Не поделить покрывала «м, — сдуру
В разные стороны дергают шкуру,
Голые оба до пят.
104
«Что это значит? — ты спросишь в испуге. —
Что они делают, эти супруги?»
Скажет тебе проводник:
«В жизни у этой бессовестной пары
Были одни перебранки и свары,
До ночи слышался крик.
Их разнимали соседи и дети.
Так и на этом 'живут они свете!»
Дальше коня погони.
Новых супругов увидишь ты скоро.
Маленькой заячьей шкуркой без спора
Плотно укрылись они.
«Как же им заячьей шкурки не мало?
Шкуры вола драчунам нехватало!»
Ты пожелаешь узнать.
«Верные эти супруг и супруга
Крепко при жизни любили друг друга, —
Здесь они любят опять».
Рядом, закутана шкурой гадюки,
Мечется женщина, вытянув руки,
Жабья косынка на ней.
Постницей раньше она притворялась,
Но втихомолку сама издевалась
Над поминаньем людей.
Камень посыпался вдруг над тобою —
Штопает женщина скалы иглою,
Хочет заштопать овраг.
«Что с ней?» — «Была и она своенравна:
Платье любовнику штопала славно,
Мужу зато — кое-как.
Здесь она мужу заплатит сторицей!»
Дальше! На женщине жернов вертится,
Мелет каменья в песок,
Денно и нощно, не переставая
Крутится жернов, беднягу терзая...
Что этот значит урок?
«Мельницу эту держала воровка.
Красть научилась муку она ловко.
Долго ли, сам посуди!»
Дальше скачи! Молоко водопадом
В кадку, подобную горным громадам,
Бабища льет впереди.
Сыру сварить она хочет для пира!
Глянь, а кусок получается сыра
Чуть ли не меньше яйца.
Так ей и надо, бессовестной скряге!
Сколько бы ни было сыра в корчаге —
Не угостит пришлеца.
105
Рядом — другая в посудине жалкой
Сыра кусок подцепила мешалкой,
Да не поднять, тяжело!
Эта, хотя ей еды нехватало,
Без угощенья гостям не давала
Ехать в другое село.
В лучшую область спеши, чело вече!
Вот пред тобой на пригорке, далече,
Муж восседает с женой.
Гнется от тяжести стол перед ними, —
Полон напитками он дорогими,
Сладкой уставлен едой.
Пища тут с перцем, чеснок в изобильи!
Сколько б супруги ни ели, ни пили, —
Не иссякает еда.
«Что за диковина! — Эти супруги
Были бедны, но чурек свой в лачуге
С нищим делили всегда».
Дальше! Какой-то бедняга в теснине
Носит каменья в бездонной корзине,
Мучаясь около скал.
«Раньше, поклявшись отцовскою верой,
Мерил он земли неправильной мерой,
Пашни соседские крал».
Дальше! Увидишь: в траве превосходной,
Бык из упряжки, худой и голодный,
Бороду старца жует.
«Что ж он гнушается свежей травою?
Разве, питаясь сухой бородою,
Будет он сыт, сумасброд?»
«Старец, быка раздобыв для упряжки,
Раньше соломы жалел для бедняжки, —
Вот он и кормит быка».
Дальше! Шумит океан безграничный.
Некий изгнанник в скорлупке яичной
Заперт среди островка.
Мостик к изгнаннику лезвия уже.
Дверь, как ушко у иголки, к тому же.
«Этот (несчастный злодей
Жил нелюдимым, детей он с женою
Выгнал и с жизнью простился земною,
Отгородясь от людей».
Далее, в лед провалившись по шею,
Кто-то вопит пред тобой: «Леденею!»
«Гибнет за что он во льду?»
706
«В час неурочный на каждой неделе
Крался, бывало, к чужой он постеле, —
Вот и попался в беду».
Башня стоит вдалеке ледяная.
В башне три старца сидят, замерзая
В креслах своих ледяных.
Льдистые палки пристыли к десницам,
Льдистые бритвы гуляют по лицам,
Режут, уродуют их.
«Как объяснить мне виденье такое?»
«Некогда были в судилище трое
Выбраны целой страной.
Судьи, однако, пристрастными были,
Князя они и ребенка судили
Не сообразно с виной».
Башня блестит серебром на поляне.
В ней восседают на белом диване
Трое пришельцев с земли.
Знает твой спутник земной их обычай:
Эти судили без всяких различий,
Правду святую блюли.
Вот, наконец, и окрестности рая.
Плетью взмахни ты, и конь твой, играя,
К цели тебя донесет.
Слезешь с коня ты — детей вереница
Перед тобой на лугу веселится,
Бегая возле ворот.
Всадника радостно каждый встречает,
Кто за отца, кто за мать принимает...
Все-то босые они!
Этот — без пояса, тот —без папахи,
Эти — по горло задрали рубахи.
Ты их не тронь, не гони.
Ты приласкай их, поправь им одежды.
Стань у дверей, не теряя надежды,
Помощи жди от ребят.
Если привратник начнет упираться,
Дети невинные не согласятся
В рай уходить без тебя.
Семь золотых распахнутся затворов.
Мудрый Барастыр, царь мертвых, без споров
Пустит достойного в дверь.
Вот и в раю ты! Пусть будет довека
Память светла о тебе! Человека
Образ ты сбросил теперь.
707
Пусть же тебе этот плач безысходный,
Этот великий почет всенародный
Снимут унынье с чела!
Тесно с землей ты сольешься родимой.
Ждет тебя конь. О тебе, наш любимый,
Память да будет светла!»
Длань от уздечки отвел говоривший.
«Вечная память тебе, опочивший!» —
Все повторили кругом.
Справили гости обряд поминанья,
Но еще долго неслись причитанья
Над погребальным холмом.
* * *
Пе верь, что я забыл родные наши горы,
Густой, безоблачный, глубокий небосвод,
Твои задумчиво-мечтательные взоры,
И бедный наш аул, и бедный наш народ.
Нет, друг мой, никогда! Чем тягостней изгнанье,
Чем дальше я от вас, чем бессердечней враг,
Тем слаще и милей мне грезится свиданье
Со всем мне дорогим в моих родных горах...
Не бойся за меня! Я не способен к мщенью,
Но злу противиться везде присуще мне...
Не бойся! —Я и здесь не дамся обольщенью
Красавиц, чуждых мне по крови и стране.
Люблю я целый мир, люблю людей, бесспорно,
Люблю беспомощных, обиженных сирот,
Но больше всех люблю, — чего скрывать позорно? —
Тебя, родной аул и бедный наш народ.
За вас отдам я жизнь... Все помыслы и силы,
Всего себя лишь вам я посвятить готов...
Вы так мне дороги, так бесконечно милы,
Что сил нет выразить, что высказать нет слов!..
1896
708
Я СМЕРТИ НЕ БОЮСЬ
Л смерти не боюсь... Холодный мрак могилы
Давно манит меня безвестностью своей,
Но жизнью дорожу, пока хоть «капля силы
Отыщется во мне для родины моей.
Я счастия не знал, но я готов свободу,
Которой я привык, как счастьем, дорожить,
Отдать за шаг один, которым бы народу
Я мог когда-нибудь к свободе проложить.
ПЕРЕД ПАМЯТНИКОМ М. Ю. ЛЕРМОНТОВА
1 оржествуй дорогая отчизна моя,
И забудь вековые невзгоды, —
Воспарит сокровенная дума твоя:
Вот предвестник желанной свободы!
Она будет, поверь! — Вот священный залог,
Вот горящее вечно светило,
Верный спутник и друг по крутизнам дорог,
Благодарная, мощная сила!..
К мавзолею искусств, в храм науки святой,
С ним пойдешь ты доверчиво, смело,
С ним научишься ты быть готовой на бой
За великое, честное дело.
Не умрет, не поблекнет в тебе уж тогда
Его образ задумчивый, гордый,
И в ущельях твоих будут живы всегда
Его лиры могучей аккорды.
Возлюби же его, как изгнанник-поэт
Возлюбил твои мрачные скалы,
И почти, как святыню, предсмертный привет
Юной жертвы интриг и опалы!..
Пятигорск
16 августа 1889 г.
109
ДЖУК-ТУР1
Оестрепетно, гордо стоит на откосе
Джук-тур круторогий в застывших снегах,
И, весь индивея в трескучем морозе,
Как жемчуг, горит он в багровых лучах.
Над ним лишь короной алмазной сверкает
В прозрачной лазури незыблемый Шат;
У ног его в дымке Кавказ утопает...
Чернеют утесы, и реки шуршат...
И луг зеленеет... и серна младая
Задумчиво смотрит в туманную даль...
И, смутно на эту картину -взирая,
Познал он впервые любовь и печаль...
ДРУЗЬЯМ-ПРИЯТЕЛЯМ
И ВСЕМ, КТО НАДОЕДАЕТ МНЕ
СЛЕЗОТОЧИВЫМИ СОВЕТАМИ
д
рузья, истощилось терпенье, —
Довольно о завтрашнем дне!
Не надо ни слов сожаленья,
Ни вздохов... На что они мне?! -
Оставьте! слепому кумиру,
Как вы, я не стану служить, —
Я страстно люблю свою лиру,
Люблю с ней скитаться по миру,
Люблю на свободе пожить.
Вы создали право владенья,
Где так обездолен народ,
Где с песней о вечном терпенье
Он хлеб добывает с болот.
Вам нужны обширные -виллы
С фонтанами в пышном саду, —
И стройте! Земли для могилы,
Когда поизносятся силы,
Я сажень повсюду найду...
Вы жизнь превратили в забаву,
Гнушаетесь честным трудом
И, совесть меняя на славу,
Насилье зовете судом.
Вы были всегда палачами
И прав, и свободы чужой,
Топтали святыни ногами, —
Так будьте же счастливы сами
такой озверелой душой
Мне вашего счастья не нужно, —
В нем счастья народного нет...
В блестящих хоромах мне душно,
Меня ослепляет их свет...
Их строило рабство веками,
Сгорают в них стоны сирот,
В них вина мешают с слезами...
Нет, будьте вы счастливы сами,
Где так обездолен народ!
1 Д ж у к-т у р — особый вид дикого козла, который встречается на неприступных высотах
Кавказских гор.
по
5
6
Где волото, там умирают
Волшебные грезы любви, —
Недаром его обмывают
Потоки преступной крови.
Недаром и песню сложили
Ему, под бряцанье цепей,
Все те же, кого вы судили...
Нет, сами живите, чем жили!
Я жизнью доволен своей.
Оставьте пустое стенанье,
Советы и вздохи по мне!..
Коль вам непонятно сказанье:
«Не думай о завтрашнем дне»,
Служите слепому кумиру,
А мне не мешайте служить
Всеобщему братству и миру...
Отдайте мне посох и лиру, —
Хочу .на свободе пожить!..
1901
ПЕРЕД СУДОМ
я
ваш теперь... Мое признанье
Смягчит ли строгий приговор?
На что вам имя, год и званье?
Судите! Я — убийца, вор...
Я не боюсь позорной казни, —
Давно готовился я к ней, —
Как с грязной ношею своей,
С преступной жизнью без боязни
Всегда расстаться я готов,
Как за добычею в овраге
От рук подвластных мне воров,
Так и в цепях, в петле, на плахе...
Судиге! Мир меня не манит, —
Мне в нем не дорого ничто,
Добром, конечно, не помянет
Эски-разбойника никто.
Кому обязан я рожденьем, —
Клянусь, не знаю до сих пор.
Тяжелым, грустным сновиденьем
Началось детство в дебрях гор...
В лохмотьях, грязный и босой,
Я рос по княжеским задворкам,
Выл по ночам голодным волком,
Пел петухом перед зарей.
Кому в младенческие годы
Судьба готовит, как рабу,
Неволи тяжкие невзгоды,
Тому к позорному столбу
Не страшной кажется дорога...
Чем я успел прогневать бога, —
Свидетель бог, не знаю сам,
Но я страдал не по годам,
Для взрослых я служил забавой,
А для детей был пробой сил, —
Худой, тщедушный и плюгавый...
Меня при встрече каждый бил, —
Без нужды, так, за то, что слаб...
Не помню ласкового слова
Ни от кого, — всегда лишь раб,
Холоп, и ничего другого!
Кругом других детей ласкают,
А я для всех всегда чужой.
За что меня лишь презирают,
Бранят, глумятся надо мной —
За что? — взывал я. Нет ответа.
Искать его в себе самом?
Но мог ли разрешить я это
Своим младенческим умом?
За что один я так наказан?
Кто мать моя? Где мой отец?
Кому страданием обязан?
Кто я? — скажите наконец...
Холоп! Но это ли ответ?!
В ответ, — другого званья нет!
Я это слово не забуду, —
Холоп! Но это ли ответ?!
Как медленно тянулись годы
Бессилья, зависти и слез,
Сознанья смутного свободы,
Ночей без сна и сна без грез!
Мне шел четырнадцатый год,
Когда мне поручили стадо.
Как я любил шум водопада,
Вершины гор, небесный свод
И скал задумчивых молчанье.
///
Я понял птицы щебетанье,
Невнятный шопот, шум лесов;
Я чутко отвечал на зов
Орла, парящего в лазури;
Я понимал стенанье бури
И (ветра заунывный вой;
Любил я раннею весной
В уборе праздничном природу;
Любил, как юный пастушок,
Свой посох, стадо и рожок.
Любил я жизнь, любил свободу.
В аул, на праздник Магомета,
Из тор охотно я ходил;
Весь день, всю ночь там до рассвета
В пирах и пляске проводил.
Меня так ласково встречали,
Что я готов был навсегда
Забыть тяжелые года
Былых невзгод, былой печали.
Не мало зарождали дум
Во мне красоты мирозданья-
Потока горного журчанье
И грозный водопада шум
Ласкали часто, «а свободе,
Такими песнями мой слух,
Каких не знал никто в народе, —
Их пел, их ведал лишь пастух.
За них меня и принимали,
Как гостя, потчевали все.
И те, которые так гнали
Меня когда-то, даже те!
Холопа нет, раба не стало,
Я был пастух, но «человек».
Кто в детстве поплясал немало
За черствый, просяной чурек,
Тот после смелою стопою
Выходит из толпы в кружок,
И за красавицей младою
Плывет, как по морю челнок.
Я танцовал легко и плавно, —
И все черкешенки со мной
Вступали в танец круговой
С восторгом, с радостью... Забавно, —
Не отличаясь красотою,
Между подругам<и порою
Я будто поселял раздор!
Иль так пленял их мой убор:
Рожок и шляпа полстяная.
Тяжелый посох и сума, —
Приволье с рабством совмещая,
Сводить красавиц мог с ума? —
Не знаю. Но, пастух бездомный,
Я сжился с мыслью: выбор мой,
И сердце подарил одной,
Всегда задумчивой и скромной
Княжне Залине. Но вам чужды
Неволи беспросветной нужды,
Волненье молодой крови,—
Вам не понять моей любви!
Да и на что вам знать тревоги
Согласно бьющихся сердец?
Где судьи и законы строги,
Там все решает лишь конец.
К чему вас утомлять признаньем
Излишним? —Я сказал, кто я:
Вся жизнь моя была проклятьем.
Вся повесть — гнусная петля.
Безумный раб, холоп ничтожный,
Щенок, подкинутый судьбой,
Я, мыслью ослепляясь ложной,
Открыто выступил на бой
С адатом родины суровой.
Я полюбил весь мир, весь свет,
И дерзко требовал в ответ
Себе какой-то жизни новой —
Свободы, равенства и счастья...
Я дерзко требовал у всех
Любви и братского участья,
А встретил ненависть и смех.
С каким глубоким омерзеньем
Я был отвергнут! Стыд, позор...
Гнетущий страх пред пошлым мненьем
Толпы злорадной. Брань и спор...
Насилье... девичие слезы...
Вконец поруганная честь...
Врагов озлобленных угрозы
И крови жаждущая месть, —
Припомнить все теперь нет силы,
Но жизнь свою, свидетель бог,
На холм безвременной могилы
Тогда же променять я мог.
Все, все Залина погубила
Своею страстью роковой!
Зачем, безумная, любила,
Страдала, мучилась со мной? —
Чего достигли мы любовью?! —
Весной, когда пронесся слух
О свадьбе, я забросил плуг.
Пошел и обагрился кровью.
День гас... Румяный луч зари
Мерцал на Эльбрусе вдали.
У камня, посреди долины,
Убил я жениха Залины.
А остальных, — их было много, —
За что и где, не помню сам...
Я помню лишь, судил я строго,
Не внемля стонам и слезам.
Теперь я ваш. Без состраданья
112
Пусть судит и меня закон, —
Я не ропщу. Мое признанье —
Не слезы, <не мольбы и стон
Перед позорною могилой, —
Ее я заслужил с тех пор,
Как я назвал Залину милой,
И та потупила свой взор...
Судите!.. Преступленьем новым
Не искуплю свою любовь.
Потоком будет течь багровым
И без меня людская кровь.
Сказать «прости» родному краю,
Как прежде, не могу теперь.
В железо скованный, как зверь,
Я «ненавижу, презираю
Улыбку радостного дня.
Жизнь будет краше без меня,
А смерть... Увы! Зачем лукавить? -
Она поможет вам забавить
С моею повестью печальной
Моих суровых палачей...
За что прошу привет прощальный
Залине передать моей.
1893
ХЕТАГ
о
х-хай!.. Что делать мне? Чем мне утешиться?
Уастырджи славный, ты слышишь мой голос?
Если бы мне для фандыра нестройного
Дал ты из гривы авсурга хоть волос!
Ох-хай!.. Что делать мне, о, что же делать мне?.
Друг незнакомый из милого края,
Не укоряй ты меня, одинокого,
Коль на фандыре опять заиграю!
Люди не ценят певцов одинаково:
Спой о себе — не понравишься людям...
Мы хороши, коль ни предку, ни кровнику
Честь похвалою воздать не забудем...
Ну, так о чем же, о чем я опою тебе?
Кто ты, земляк мой? Немного вниманья!
Может, себя похвалю я когда-нибудь,
Ныне ж — о предках послушай сказанье-
Трудно сказать мне, давно ли, недавно ли
Было все то: дни минувшие темны.
Сам вот в десятом колене от Хетага
Числюсь я — бедный, бесславный, никчемный.
1 Незаконченная поэма, над которой Коста Хе-
тагуров начал работать в 1899 году. В основу ее
взята легенда о героическом прошлом осетинского
народа. В настоящем сборнике печатается перевод
наиболее обработанной части поэмы.
Осетинская литература
113
Род его, имя — несем и поныне мы,
Веру его же в сердцах сберегая.
Подвиги Хетага в горских преданиях
Связаны с временем хана Мамая.
Что же ты скажешь мне, друг мой неведомый?
О, я фандыр свой хвалить не посмею! —
Все же внимай мне; сказанье о Хетаге
Я передам тебе так, как умею.
1
Там, где Кубань, к черноморскому берегу
Войско Мамая касаги * погнали...
Кровью окрасились воды кубанские,
Трупы в реке островками всплывали...
Много сражалось там юношей доблестных,
Многие отдали жизнь там отчизне...
Подвиги павших в жестоком побоище
Те, кто остались, отметят на тризне.
Вот возвращаются славные воины,
С ними добычи богатой немало...
Бяслан, Асланбек и Хетаг задумчивый —
Трое храбрейших, три сына Инала —
Первыми едут. Отца постаревшего
В битву кровавую дети не взяли.
«Не опозорьтесь!» — Инал их напутствовал.
«Верь нам, отец наш!» — три брата сказали.
И сыновья оправдали доверие.
В блеске оружия, в сабельном звоне
Насмерть стояли; и в пекло сражения
Львами кидались горячие кони.
Бились три брата — три молнии грозные,
В бой за собою других увлекая.
Хлынула рать их весенней лавиною,
Смяла, разладила войско Мамая.
Шли днем и ночью по вражьим пятам они,
Орды разбитые в страхе бежали.
Новый рассвет для касагов был радостным:
Недруги скрылись за их рубежами...
Много людей истребили Мамаевых,
Много сокровищ досталось касагам.
Едут касаги — веселые, гордые,
Песня летит над победным их стягом.
1 Касаги — то же, что и кабардинцы (черк«сы).
114
Радость и тем, кто остался в селениях, —
Кто? старики лишь да жены и дети;
Вперегонки издалека торопятся,
Бросив дома, победителей* встретить.
Каждый к селенью Инала заранее
Мчится, отстать от другого не хочет...
И от детей, от наряженных девушек
Поле пестреет и радует очи...
Вот приближается вместе с алдарами
С другом Солтаном — испытанным, смелым,
С князем одним, абадзехским владетелем,
Старый Инал на коне своем белом.
Возле Кургана ристалищ прислушался
К песне могучей о подвигах бранных;
Тронул коня он, и с легкостью беркута
Взвился скакун на вершину кургана.
Алый ковер, три подушки турецкие
Были разостланы там, на вершине.
Спешились. Князь опустился на нижнюю,
Выше — Солтан, а Инал — в середине.
Сзади стояли соседи их знатные;
Каждый, как юноша, строен был станом...
Тут задрожала равнина широкая, —
Войско касагов прошло под курганом.
Бяслан, Асланбек и Хетаг подъехали,
Борзых коней напоить приказали
И, подойдя, со словами приветствия
Перед отцом и гостями предстали.
«Рады вас видеть! — сказали старейшины. —
Что же наш враг? Не добился он толку?»
«Слава дуагам! — ответил им весело
Бяслан.—Клыки обломали мы волку!»
Неторопливо все ратные новости
Бяслан поведал гостям по порядку...
«Верьте, отныне в набег уж не ринется
Враг наш, забудет он волчью повадку!
Много добра из обоза богатого —
Всяких сокровищ, оружия тоже —
Мы захватили. Мамай же разгромленный
Спасся, на битую выдру похожий.
Тот, кто в бою уцелел из насильников,
Больше не стал подчиняться Мамаю;
Сами к нам шли, или силой мы брали их, —
Пусть нам ячмень молотить помогают...
8*
115
Года нехватит о битве рассказывать,
Славой покрыл себя каждый наш воин.
Но не могу не сказать вам о Хетаге:
Младший мой брат восхищенья достоин!..»
«Слава дуагам! — сказали старейшины. —
Мужество ваше и ваша отвага
Переживут в поколеньях столетия
И не забудутся. Слава дуагам!»
Был и отец сыновьями порадован, —
Их благородством, их доблестью бранной...
Встал он с ковра, озарившись улыбкою,
Встали и князь абадзехский с Солтаном.
Руку простер он с кургана зеленого.
Замерло войско, вниманье утроив.
Солнцем Инал поглядел — и взволнованно
Благодарил он бесстрашных героев:
«Чем оплачу вашу доблесть великую,
Дети любимые?.. Долго живите!
Ныне ж мне будьте гостями желанными,
Повеселите меня, отдохните!»
«Гай-да-га! Гай... Да пребудешь в обилии!»
Крик по горам прогремел ураганом.
Грянули воины песню, и конница
Снова рядами пошла под курганом...
2
Было народу великое множество
Ровно неделю в гостях у Инала...
Ой, никогда, ни в какие столетия
Пира такого земля не видала!
В ярких нарядах кружились там девушки
В симде, пригожие все, молодые.
Но к дочерям несравненным солтановым
Были прикованы взоры людские.
Старшая — тихая, стройная, томная,
Взгляд как полночные лунные дали.
Имя — Чабахан, но люди приветливо
«Светом луны» эту девушку звали.
Младшая, шустрая и шаловливая,
В танцах веселых красою блистала.
Звали Залихан ее. Словно солнышко,
Каждому сердце она освещала.
116
С разных сторон наезжало к ним свататься
Много князей, узденей и султанов,
Но никого себе сестры не выбрали,
А выходить бы и младшей не рано.
Ласковей, чем шестерых сыновей своих,
Нежил Солтан их; любил их глубоко,
Душу б он отдал за счастье дочернее,
Сестры не знали отцовских упреков.
...Плясок таких в Кабарде и в Осетии
Люди дотоле еще не видали.
В симде лишь Хетаг один не участвовал —
Пир не избавил его от печали.
Людям была непонятна, неведома
Грусти такой неуместной причина.
Самым отважным был Хетаг в сражении,
Что ж на душе у него за кручина?..
В верхней гостиной сидели старейшины.
Был там Солтан тамадой. Он молился,
Словно пророк; пил, как витязи нартские,
Как молодой, на пиру веселился.
Крикнул Солтан: «Позовите-ка Хетага!
Здравица эта — за воинов наших!
Я захмелел. И, покуда из рук моих
Юные гости не приняли чаши,
Пить подожду». Вмиг у двери стал юноша.
«Ближе!» — кивнул тут седой головою
Старый Солтан. Встал и начал молиться он...
Долго молился... Взглянул на героя...
«Хетаг, — сказал он, — с отцом твоим издавна
Знали нас все как друзей неразлучных.
Радость вот этого пира дороже мне
Рода, потомства и стад моих тучных.
Ты же явился виной ликования,
Мужественный и отважный наш воин.
Вот говорю перед всеми: ты властвовать
Мною, о Хетаг, отныне достоин!
Горе к тебе пусть вовек не подступится, —
Лучше на наши пусть головы ляжет...
Так выбирай же из двух дочерей моих —
Ту, что милей тебе, сердце укажет!»
«Гай-да-га!» — крикнули гости, и дрогнули
Стены, и эхом откликнулись скалы.
И благодарно Солтану старейшины
Наперебой подносили бокалы.
117
Встал тут Инал, воцарилось молчание.
«Слушай, Солтан, я скажу тебе слово!
Кровью и костью мы близки. Но, может быть,
Хетаг не стоит подарка такого».
«Гай-да-га! Кто ж тут достойнее Хетага? —
Гости кричат в возбуждении жарком. —
Мудрый Солтан не изменит решения,
Всех нас утешит он щедрым подарком!»
«Свет мой! — Солтан обращается к Хетаг у. —
Дело решить только ты теперь волен.
Должен своими устами сказать ты нам:
Даром моим ты, надеюсь, доволен?»
Гости затихли. Не слышно ни шороха.
Что это?.. Горько понурился Хетаг.
Что это, что?.. Неужели не может он
Слов благородных найти для ответа?!
Хетаг вздохнул сокрушенно и горестно.
«Будь мне судья и свидетель, о боже!
Если ты сердце мне создал для радости, —
Кто ж ему «Лунного света» дороже?
Но... как же быть, о Солтан? Согласится ли
Девушка? Вряд ли... Клянусь тебе честью,
Слово за ней... Коль решится когда-нибудь,
Пусть поспешит к нам с отрадною вестью».
«Хетаг, не дело смеяться над старцами!
Правда сейчас же нам станет известна.
Кликните девушку! Все вы увидите,
Сердце детей моих лживо иль честно!»
Много в гостиную девушек хлынуло,
Юношей выйти во двор попросили.
Выбежал с ними и Хетаг взволнованный,
Слышать ответ ее был он не в силе...
Входит Чабахан. Дотоле не видели
Девушку эту так мертвенно бледной;
Очи померкли, уста ее дрогнули,
Перехватило дыханье у бедной.
Увещевает отец ее ласково:
«Свет мой, ответь нам, стесняться не надо!
Хетаг к тебе собирался посвататься.
Рада ты этому или не рада?»
Словно олень от нежданного выстрела,
Девичье сердце метнулось пугливо,
Взор засверкал, точно звезды небесные,
Залил ей щеки румянец стыдливый.
118
«О, мой отец! если скромность дочернюю
Не оградил ты от взора людского, —
Что же таить мне, чего же стесняться мне?
Прямо свое я скажу тебе слово:
Были друг другу желанны мы с Хетагом.
Чувства мои назовет ли он ложью?
Стали б навек на земле неразлучны мы,
Но... Непреклонно веление божье!
Хетага <в Крым посылали родители, —
К греку-монаху попал он в ученье,
И о законах суровой религии
Сам он рассказывал мне с увлеченьем.
Видел Христа он как будто воочию,
Видел его воскресения чудо,
Книги читал он, внимал проповедникам...
С верой чужою вернулся оттуда...»
Девушка смолкла... В лице — ни кровиночки...
Вот покачнулась, взмахнула рукою...
На руки младшей упала... Как мертвую,
Перенесли ее тут же в покои.
Гости стоят, словно окаменелые,
Не начинает никто разговора.
Все «а Солтана с Иналом испуганно
Смотрят: боятся, не вспыхнула б ссора...
«Други, садитесь! — Солтан их обрадовал. —
Нежное сердце хитрить не умеет...
Гей, да умрет моя мать! 1 Ну и доченька,
Во-время ж разум ее пламенеет!»
3
Кончился пир... Благодарный хозяину
Люд не спеша по домам расходился.
Каждый напиткам и яствам бесчисленным,
Гостеприимству хозяев дивился...
Были в черкесской арбе перед выездом
Пышно коврами сиденья покрыты.
Быстро быки из ворот ее вынесли,
Рядом скакали лихие джигиты...
Вот за мостом и Солтана селение, —
Грянули песню, подобную грому...
Сестры в арбе, со своею кормилицей,
Грустные, едут к отцовскому дому.
1 Идиома — выражение какого-либо сильного
чувства.
119
Выйдет навстречу к ним мать их родимая, —
Горе не скроешь от доброго взгляда!
Чуткое сердце забьется у матери,
Только посмотрит — и слов ей не надо...
Старый Солтан у Инала замешкался.
В сад они вышли, спокойствия полный;
Сели в раздумье под дубом у берега,
Долго смотрели на быстрые волны...
«Друг мой, — к Иналу Солтан обращается, —
Стоит ли нам сокрушаться без меры?
Парень поймет, дай лишь время одуматься,
Не отречется от дедовской веры.
Девушке тоже нельзя не задуматься:
Хетаг ей солнца весеннего краше...
Сам посуди, — ведь от счастья не бегают!
Стоят ли Хетага головы наши?..»
«По сердцу мне, о Солтан, твои помыслы!
Ты ли в желаньях моих усомнишься?
Но загляни себе в душу — спроси ее,
С христианином ужель породнишься?»
«Сердце отца, как скакун, не стремится ли
К счастью детей? Друг мой, там его место!
Доброе дело коротким решается
Словом: хоть завтра берите невесту!»
Подали руки друг другу... Так весело
Вышли во двор, словно женятся сами...
Вскоре, с коня уж, Солтан на прощание
Крикнул: «Да будут нам боги друзьями!..»
Едет по улице. Семеро всадников
Рядом, гарцуя, вспылили дорогу...
Вот стариков на нихасе увидел он,
С ними еще задержался немного.
«Сядьте, соседи! — сказал им приветливо. —
Другом Инала от вас я отбуду!»
Старший нихаса ответил торжественно:
«Люб нам, Солтан, ты всегда и повсюду!
Пусть же порукою счастья и верности
Вскоре меж вами появится внучек!»
«Долго я жил, но клянусь, что не слыхивал
Я до сих пор пожелания лучше.
Слава богам!.. Но ведь внук — это мало нам;
Девять внучат не пошлют ли нам боги?..
Дней вам счастливых. Живите во здравии!..»
Люди ответили: «Доброй дороги!..»
720
СЕКА ГАДИЕВ
НАДЕЖДА
Лрани надежду бережно в груди,
Утратишь, — тьма и гибель впереди.
А сгорбит спину немощная старость,
В себе источник юности найди.
1905
СЕРДЦЕ БЕДНЯКА
о
й, тяжелы заботы,
Ой, доля нелегка!
И даже для работы
Нет сил у бедняка.
Жена и дети голы,
Ни корки хлеба нет,
Бедняк с тоски да горя
Сам высох, как скелет.
И если, как собака,
Издохнет, пропадет,
Никто не станет плакать,
За гробом не пойдет.
Приветливое слово
Приятно хоть кому.
Змея, и та готова
Прислушаться к нему!
За ласку и участье
Не жалко жизнь отдать, —
Хоть разорвись на части,
Участья не видать!
Уносит саклю ветер,
А ночь темным-темна,
Спросонок плачут дети,
Бедняк лежит без сна.
121
Жаль! Нет коня гнедого,
А то бы накосил
Травы душистой вдоволь,
Не выбился б из сил.
Жаль! Нет полоски в поле,
А то бы запахал,
Дождался лучшей доли,
Засеял бы да жал.
Жаль! Не его пшеница,
Сложил бы на арбу,
И мог бы веселиться,
Не проклинать судьбу!
Жаль, он в лесу дремучем
Рубить дрова не смел,
А то бы зажил лучше,
Детей бы обогрел.
Работал на богатых
Всю жизнь бедняк, и вот —
Фандыр у них, проклятых,
Играет и поет.
1908
ЧЕРМЕН
I улатовы зло слукавили,
Разделяя поля просторные:
Они Чермену оставили
Болота да скалы черные.
Сказала мать его грустная:
«Не верь ты их клятве княжеской,
Пусть речь у Кобанцев искусная,
Душа их осталась вражеской.
Тебе твоей доли не дали
И дурнем тебя ославили,
Как будто они не ведали, .
Что нищим Чермена оставили».
«Гляди, нана, что я сделаю,
Мне на это легко отважиться,
Распашу себе поле целое,
Где земля мне мягче покажется.
Разве я не Чермен прославленный?!
Если б я с князьями не справился,
То, твоим молоком отравленный;
Лучше б я на тот свет отправился».
И пашет Чермен неистовый
Спокойно, страха не ведая,
Тулатовы смотрят издали,
Его сражены победою.
И ищут князья спасения
Перед силой его могучею...
А гордый Чермен без смущения
Всю землю вспахал наилучшую.
1905
НЕНАСТЬЕ
Лисы непогоды
Влекутся в печали,
И думы-невзгоды
Сердца обуяли.
В недвижных туманах
Невидимы горы,
В бесчисленных ранах
Родные просторы,
И ветр окаянный
Бушует без меры,
И наши поляны
Унылы и серы.
122
И отроков взоры
В слезах нетаимых,
И в оползнях горы
Непроходимых.
С трущобами что там
Нагорными сталось?
Иль нашим высотам
Истаять осталось?
Ненастие душит
Наш день непроглядный.
Он сердце иссушит
Тоской безотрадной.
Я верю впервые,
Что день тот наступит,
Что горести злые,
С лихвою искупят.
Я верю, что счастья
Не тщетно мы просим,
Ведь после ненастья —
Погожая осень.
Прослышав о чуде,
О близости цели,
Прислушались люди
И вдруг просветлели.
Ты видишь, напрасно
Сбираются тучи.
На Ир наш прекрасный
Потоком могучим
Лучи устремились,
Как помощь отчизне,
Мы 'ныне простились
С печалями жизни.
Ждать радости будем
С надеждой веселой
И скоро забудем
О доле тяжелой.
1905
КОЗЕЛ И СЕРНА
БАСНЯ
о
дважды серну повстречал .козел
И речь такую с пей повел:
«Скажи, сестрица,
Как можешь по горам все время ты носиться;
Туда — сюда, вперед — назад?
А если вдруг тебе охотник попадется,
Возьмет на мушку — и убьет?
Ты посмотри, как сладко мне живется!
Живи и ты, как я живу, —
В хлеву!»
Но молодая серна
Советами козла
Была возмущена безмерно:
«Как ты посмел такое мне сказать?
Как мог темницу сладкой ты назвать?
Что из того, что ты живешь в покое,
Жирок растишь да набираешь сок?
Ведь человек, когда настанет срок,
Тебя заколет на жаркое!
Нет! Я пойду своей дорогою крутой,
Не соблазняясь рабской долей.
Уж лучше бедным быть, да жить себе на воле,
А не в тюрьме, хотя б и золотой!»
1906
123
ПЧЕЛА И МУХА
БАСНЯ
В
от у меня действительно житье! —
Так муха молвила: — и пищу, и питье
Без проволочек
Я получаю с царского стола.
А ты, пчела,
Все носишься весь день с цветочка на цветочек
Какое жалкое житье!»
«Ну, знаешь ли, — в ответ сказала пчелка, —
Такое счастье, как твое, —
В нем мало толка!
Пойми сама:
Ты вхожа в лучшие дома,
Но все прекрасно знают,
Что только ты войдешь, тебя уж выгоняют
За вечную назойливость твою!
Нет, я не такова, — я людям мед даю».
«Ну что ж из этого? — ей муха отвечала, —
Не ©се ли мне равно?
Меня прогонят в дверь, а я влечу в окно,
И все пойдет сначала.
Покуда я жива, покуда сила есть,
Им без меня — ни пить, ни есть,
Будь то купец или вельможа!»
Одно могла
Ответить ей пчела:
«Живи, как до сих пор жила,
Себя укором не тревожа
И славу о себе трубя.
Как хорошо, что на тебя
Я не похожа!»
1906
ЛЕВ И КОМАРЫ
БАСНЯ
Оверей владыка, Рой комаров.
Лев, полный сил, Тот жалит в ухо,
По чаще дикой А этот в глаз,
Ходил-бродил. А этот в брюхо, —
Вдруг в этой чаще Остервенясь,
К царю лесов Пошли ретиво
Летит звенящий Пить кровь взасос,
124
Тот, скажем, в гриву,
А этот -в хвост!
Терпеть легко ли?
Бедняга лев
Завыл от боли
Во весь свой зев.
Он закружился
Быстрей волчка,
Он сам вцепился
Себе в бока!
И обессилел
Он с той поры.
Так льва сгубили
Кто? —Комары!
1907
КОСТЕР И КОТЕЛ
БАСНЯ
Кс
Югда приходит гость, охотно с ним пируют.
А если зачастит, пожалуй, и отдуют.
Костер горел,
А над костром котел висел,
И в том котле вода кипела, бушевала, —
Ну а котлу все мало, мало.
И просит он костер: «А ну, поддай еще,
Чтоб было во как горячо!»
Костер ему в ответ: «Послушай, друг любезный,
Коль я разгорячусь, ты так и знай —
Сам перельешься через край!»
Но спорить было бесполезно,
Поставил на своем котел в конце концов.
Перекипел и был таков,
Беда двойная приключилась:
И пролилась вода, и пламя загасилось.
1908
АЗАУ
д.
г арьял — это огромная глубокая
расщелина, прорезающая хребет Кавказа.
Вокруг одни голые каменные громады.
Когда-то эти громады ласкали взор зеленью
хвойного леса и приятно бодрили сосновым
ароматом, — а теперь?.. Мрачен теперь вид
этих скалистых стен. Бездонна пропасть
ущелья, а в глубине пропасти от века
бьется Терек, от века бросается, как бешеный
волк на подошвы гор и в безумной злобе
рассыпается миллионами брызг. С вершин
скатываются и летят вниз обломки скал,
постепенно поднимая уровень дороги по
ущелью. Высоко в лазури белоголовые
орлы переплывают с вершины на вершину.
Ниже — в диком танце пляшет на террасах
веселый вольный тур. Еще ниже — идет
путник, пробираясь осторожно по тропе,
125
чтобы не оступиться, не слететь в зияющую
пропасть. Вот он вышел из теснин, перед
ним уже открывается панорама зеленых
склонов и нагорных долин в цветах, в
благоухании. По сторонам те же черные
громады.
Здесь, в Дарьяльском ущелье, на одном
из горных выступов стоял когда-то аул
Ганис. Теперь на этом месте торчат одни
развалины, кучи камней — печальное
зрелище, — но тогда аул Ганис был известен
и богатством, и славой. Среди жителей
аула особенно выделялись соседи Бибо и
Боба. Бибо принадлежал к роду Сачино-
вых, а Боба — Тогузовых. Бибо был женат
на Томиан, из знатного рода Томаевых,
а Боба на Канукон, из Кануковых, что
живут в Кобанском ущелье. Ни у того, ни у
другого еще не было детей; и вот в один и
тот же день, именно в праздник Джиоргу-
ба, у Бибо родился сын, а у Боба — дочь.
На радостях Бибо зарезал быка, наварил
целый котел горского пива и пригласил
весь аул на пир. Кубки уже несколько раз
прошли по рядам; хмельная веселость
разлилась по членам, и гости надумали дать
имя ребенку. Махамат, самый почтенный
старик, сидевший выше всех, сказал:
— Прошу вас, дорогие, дайте мне
назвать ребенка...
Гости притихли. Каждый думал про
себя, что именно он даст имя, но что было
делать, раз об этом попросил сам Махамат?
Все согласились.
— Право за тобой, за тобой, Махамат!..
И опять притихли: слушали. Махамат
по-старчески многозначительно качнул
головой.
— Благодарю всех за честь, — сказал
он, — благодарю... А теперь... в мое время
не было человека мужественнее и
доблестнее Таймураза Козырова. Мне хотелось
бы назвать ребенка Таймуразом...
Гости переглянулись и без слов поняли
друг друга.
— Пусть, пусть имя ему будет Тай-
мураз... Только еще нужно мать спросить.
Что скажет мать, кто знает? — и послали
к матери ее свадебного дружку спросить,
нравится ли ей это имя: не понравится,
можно дать и другое. Но мать сказала:
— Кто же может хулить имя
Таймураза?.. Не он ли добыл нашу славу?
Согласна! Согласна!
родиться — горе, и
горе... назвала ее
Посланец вышел и передал ее слова
гостям. Махамат поднял тогда кубок за
здоровье Таймураза, за то, чтоб он был
счастливым и доблестным, а затем опять
пошли по рядам кубок за кубком...
Попировали гости, повеселились и разошлись.
Через некоторое время Канукон и
Томиан встретились на берегу реки.
— Кто дал имя твоей
дочери?—спросила Томиан.
Канукон вздохнула.
— Для девочки и
имя получить — тоже
старуха соседка...
— Ну, все-таки как?
— Что стесняться? Жили мы и живем,
как сестры... Азау...
— Азау! Чудесное имя! Дай бог, дай
бог ей счастья...
— А тихий или плакса твой мальчик? —
с грустью спросила Канукон.
— Нет, нет! Ангел, а не ребенок...
Целую ночь и «е узнаешь, где спит.
— А у меня такая плакса — ни днем, ни
ночью не знает покою.
— А нет ли у тебя, — говорит
Томиан, — талисмана Тутыровой среды? 1
— Это для чего же? — удивилась
Канукон.
— Как будто и не знаешь?
—■ Нет! Именем брата клянусь, не знаю.
— В Тутырову среду кузнецы встают
рано утром, не произнося ни слова,
умываются и натощак делают талисманы...
У кого есть такой талисман, того уж не
сглазят, да и злой дух не имеет над ним
силы.
— А ведь я и не знала... Одно горе с
нашими Тагиевыми, с нашей доморощенной
знатью... только и знают свой намаз...
Мирно беседуя, женщины вернулись в
аул.
Однажды в сенокос Канукон и Томиан
пошли в горы за осокой, а детей своих, уже
трехгодовалых, оставили дома одних. До
самого вечера проходили они и вот теперь
возвращались с огромными связками. У
ворот Бибо Азау и Таймураз опали, обняв-
шись, а на них, так же спокойно, как
дети, лежала, вытянувшись во всю длину,
1 Т у т ы р — повелитель волков в осетинской
мифологии; считался также покровителем
кузнечного дела.
126
огромная черная змея. Крик, плач подняли
обе матери. Змея вздрогнула, испугалась и
быстро уползла, скрылась в бурьяне...
Матери обнялись и поцеловались.
С этого дня Азау и Таймураз заметно
стали привязываться друг к другу.
Хорошими соседями и друзьями были Бибо и
Боба, и дети неразлучно жили то у одного,
то у другого. Люди, видевшие • это,
говорили:
— Наверно, и в материнской утробе
зачаты они друг для друга.
Проходили год за годом. Росла и
любовь. Вот и восемнадцать лет им уже
стукнуло, возраст, когда люди женятся >и
-выходят замуж. И вдруг внезапно на их
распустившуюся любовь обрушилось несчастье.
Летом Бибо, отец Таймураза, угнал свои
стада на луговые склоны: там далеко, под
отвесами скал, находились его пастбища.
В ночь -перед праздником Атынаг * в
горах поднялась снежная буря. Такой
сделался мрак, что на шаг ничего не
разглядишь. Небо рыдало. Земля стонала.
Северный порывистый ветер огромными
хлопьями снега засыпал сытое стадо. Вьюга
билась об утесы и выла по ущельям. Высоко
наверху выпал снег почти в рост человека,
и оттуда с белых вершин хлынул обвал
и похоронил под собой и Бибо, и его
стадо...
А на другой день повеяло теплом,
проглянуло солнце, точно хотело согреть
обиженную землю. По южным склонам, где
снег уже сходил, где земля вновь оделась
в бархат зелени, обласканные солнцем
цветы уже успели поднять свои светлые
головки и вновь начинали праздновать
лето. Словом, жизнь забила ключом... Но
Бибо со своим стадом лежал бездыханно
под снегом.
Весть о несчастье быстро облетела
жителей Ганиса, и все поспешили на поискч.
Лишь на третий день вырыли труп Бибо.
Сошел снег. Показались павшие овцы.
Горные орлы кружились «ад ущельем,
почуяв добычу. Сытые вороны каркали, как
надгробные плакальщицы. По ночам выли
волки. Будто злое проклятие исполнилось
над Бибо: «Сам погибнешь, и скот твой
станет добычей ворон».
1 Атынаг — древний
праздник.
осетинский
Поплакали, погоревали жители Ганиса и
схоронили Бибо. В обычную колею
вступила жизнь аула. Только плач и причитания
Томиан слышались из дома Бибо.
Томиан стала справлять всякого рода
поминки, и к годовщине смерти Бибо
никакого имущества в доме не осталось. А тут
надумала еще раз помянуть мужа. Опять
пригласила весь аул.
После поминок Таймураз остался со
своими сверстниками: Бимбулатом, Хазби,
Турбегом и Черменом. Оли сели вокруг
стола, уставленного яствами и питьем.
Когда спиртные пары окутали их мозг, они
надумали женить Таймураза; Чермен,
молодецки покрутив свой ус и закинув
голову, сказал Таймуразу:
— Почему бы тебе не жениться? А?
Мать твоя одинока, стара уже, некому за
ней присмотреть, помочь...
— А сколько тебе лет? — перебил Чер-
мена Бимбулат.
— Восемнадцать.
Турбег посмотрел на Таймураза.
— Вот и мне восемнадцать лет, — сказал
он. — Я моложе тебя и Азау на два дня.
При имени Азау Таймураз покраснел.
Дрожь пробежала по членам, и он
прислонился к стене. Стало тихо, точно все
задумались о чем-то своем. Вдруг Чермен
вскочил, взялся за головку кинжала и
заходил по комнате, потом стал перед Тайму-
разом.
— Ну, скажите ж, кого вы думаете ему
сватать?
— Кого хочет, — промолвил Хазби.
— Как будто неизвестно, кто его
суженая! — вставил свое слово Бимбулат.
— Азау! Но калым, калым... —
протянул Турбег.
— Боба — жадный волк, много запросит.
Чермен посмотрел вокруг, опять
покрутил ус, и глаза его засверкали:
— Если мы будем рассуждать и думать
о калыме, так мы никогда не женим
Таймураза. Похитим. Похитим! Вот и все!
— Азау? — спросил Турбег.
— Азау, а то кого же!..
«Похитим Азау!» — было Таймуразу не
по душе. Если бы не бедность, он, конечно,
уплатил бы калым и таким образом
подкупил и насытил бы сердце Боба. Будь жив
Бибо, Боба и не искал бы для дочери
лучшего жениха, но теперь когда Таймураз
127
обеднел, впал в нужду, ясно стало, что
Боба не только дочь, но и рабыню свою не
выдаст за него. Приходилось решиться на
похищение.
В тот же самый вечер старик Махамат
встретил Боба на улице:
— Добрый день, Боба.
— Добро пожаловать, Махамат, добро
пожаловать. Заверни, будешь желанным
гостем.
— Благодарю. Дай бог всего вдоволь.
Да некогда очень.
— Зайди, пожалуйста. Выпьем араки.
Махамат зашел. Они сели в сенях. Тут
же ткала Азау. Старики стали беседовать
о наступающей рабочей страде. Боба
с улыбкой посмотрел на Азау.
— Принеси-ка нам араки!
Азау встала и ушла в саклю.
— Боба, — подумав немного, сказал
Махамат, — пора бы ее выдать замуж, а?
Задерживать дочь на\ возрасте нехорошо.
В горах редко кто остается в девушках
до восемнадцати лет.
— За кого же выдать? Одна она у
меня. Боюсь, не попасть бы ей в плохую
семью, да и за бедняка я тоже отдавать ее
не намерен.
— Ну! Разве среди богатых не бывает
злых людей?
— Бывает, а все-таки хоть жить
прилично будет. Ведь всякая напасть, всякая
обида на бедняков валится.
— Боба! Скажи «человек» и еще раз
повтори «человек», а богатство... Что в
богатстве?
— Но где же, где человек? — сказал
Боба и опустил глаза.
— Ну как так, где человек? Хотя бы
вот сын покойного Бибо, Таймураз.
Работящий, скромный, муравья не раздавит.
— Ах, Махамат! Не лучше ли дочь
убить своей рукой, чем...
— Ну что ты, Боба? Была бы сила, а
богатство всегда добыть можно.
— Нет, прошу тебя, Махамат, нет!
Знаю, к чему ты клонишь, только...
— Зря ты не считаешь Таймураза
подходящим женихом.
— Чего скрывать? Я дал слово Бигано-
вым. Они три раза уже засылали. Так
что...
Азау внесла столик, лепешки, 'шашлык,
араки и поставила все перед стариками.
Выпили, закусили. Махамат попрощался
и ушел. Люди бегут от бедняка, счастье не
подходит к нему близко. Боба с этого дня
стал коситься на Таймураза и следил за
Азау, чтобы она не встречалась с ним. Ка-
нукон также стала свысока посматривать
на Томиан и чуждаться ее. А Таймураз и
Азау попрежнему любили друг друга. И
вот, наконец, пришли свататься Бигановы.
Боба было приятно, что в богатый дом
сватают Азау, но он и виду не показал. После
долгих переговоров и разговоров сошлись
на калыме в семьдесят коров. Азау стояла
за дверями и подслушивала. Сердце ее
сжалось; она зашаталась и сказала про себя:
«Пусть-ка попробует выдать!» Потом
отерла слезы, и в глазах ее блеснула
решимость. Вся заплаканная ушла она в саклю
и сказала матери:
— Вот наш волк отдает меня в лапы
медведю, а ты что скажешь?
И «зарыдала.
— Душенька! Все бегут от бедняков,
а ты? Ну, чем он будет кормить тебя? Что
он достанет для тебя? Нельзя вг*. бегать
за своим сердцем вдогонку.
— А помнишь, нана, что ть. говорила?
— Помню, помню, но теперь... У него
ничего нет. А ты брезгаешь даже маслом и
медом. Что же ты будешь есть у Тогузо-
вых?
— Не об одной же еде думать!..
— Ну, хорошо, хорошо, дочка. Я скажу
отцу, и он не отдаст тебя.
Но это утешение и надежда были только
утешением и надеждой. На деле Азау
просватали.
Грусть давила ей сердце. Ни доброго
слова, ни дочерней ласки, — как на зверей
смотрела она на родителей. А Боба и Ка-
нукон думали: стерпится — слюбится. Нов
сердце Азау был запечатлен образ
Таймураза. Какая сила в состоянии вытравить
его?
Однажды Таймураз возвращался с
работы, Азау несла своим еду на пашню, —
и они повстречались. Ни слова не говоря,
посмотрели друг на друга, широко раскрыв
глаза. Таймураз заговорил первый:
— Дай бог тебе счастья. Хорошего
жениха нашла.
Азау покраснела.
128
— Мое счастье... каково было, таково и
осталось, но тебе дай бог счастья.
— Клянусь именем отца своего Бибо, я
никому тебя не отдам, пока жив.
— Забудь, забудь меня ради бога. Не
накликай на меня проклятья.
— Нет, нет! Пусть весь мир восстанет,
никому я не отдам тебя. Я обезумел от
любви! Кто устоит перед моим безумием?
— Не губи себя, Таймураз. Если с
тобой что случится, ведь я семь раз, семь
раз буду умирать на том свете. Забудь!
Подумай: какие грозят нам беды!
— Не знаешь ты разве, что любовь
сводит с ума? Мысли путаются, сердце горит.
Скажи напрямик: моя ты или нет.
Азау^ молчала. Что могла она ответить?
«Нет!» Но могла ли она оборвать нити
любви Таймураза? «Да!» Но тогда какой
кровавый ужас открывался там, впереди:
родовая месть, убийства... И она стояла»
опустив голову, перебирая бахрому платка.
А кровь уже ударяла в голову.
— Как легко тебе кажется, Таймураз,
отнять у осетина невесту...
Таймураз взрыл острием кинжала
землю перед ней и сказал:
— Клянусь вот этой землей, клянусь
синевой далекого неба, нас только могила
разлучит.
— Чует сердце несчастье. Забудь,
забудь, Таймураз...
Таймураз не дрогнул бы и перед сотней
противников, но в его сердце — любовь;
он опускается низко, низко, клонится к
земле и говорит:
— Ты счастлива! Ты нашла себе пару!
Одного только прошу у тебя: убей меня
своей рукой, убей!
Он выхватывает пистолет и протягивает
ей.
— Стреляй! Не бойся, что будет больно.
Безудержным приливом ударила любовь
в сердце Азау. Вся в огневой истоме
обвила она руками шею Таймураза и
прижалась к его могучей груди. Губы приникли
к губам. Через минуту они сидели в
счастливом забытьи на бархате травы, и бог
весть, как долго бы они просидели так, если
бы за гребнями гор не показались тучи и
не прогремел гром.
Когда кончился траур, Томиан вновь
устроила поминки: купила ягнят, опять
9 Осетияская литература 12*у
пригласила весь аул: пили, ели. А на
следующий вечер приготовила остатки для
одних стариков.
К этому именно вечеру приурочили
Таймураз и его сверстники похищение Азау.
Таймураз уже накануне сообщил ей обо
всем. Она не соглашалась: знала, что за это
целых три рода истребят друг друга, но
любовь повелевала, и она решилась.
И вот, когда старики собрались у
Томиан, послали Чермена за Боба.
— Ждут тебя старики, — сказал старику
Чермен, — все уже в сборе.
Боба поблагодарил за внимание и пошел
с Черменом.
Как только гости сели, Бимбулат, Тур-
бек, Хазби и Чермен с Таймуразом тотчас
отправились за Азау. Один из них,
именно Бимбулат, был «каном» — названным
сыном Бибо. Он вошел: в доме не было
никого, кроме Азау и Канукон. Бимбулат
сделал знак Азау, и она вышла. Ее
подхватили на коня и умчали.
Тревога, плач, крик, беготня... Сачино-
вы, Бигановы. Прибежал и Боба. Быстро
пустились в погоню, погнались напрямик,
по ближайшим горным трапам, и вот, у
Долины скал, нагнали похитителей.
Загремели выстрелы. Огнем дохнули дула ружей.
Пули стукались о скалы, как градины.
Пятеро было убито из погони, четверо из
похитителей. Один только Таймураз ушел,
но раненый. Азау спряталась в камнях.
Сачиновы и Бигановы разрушили и
разнесли дом Бибо. Бедная Томиан убежала к
соседям.
Утром собрались жители Ганиса,
успокоили схватившиеся роды, выбрали
доверенных судей и назначили на завтра, в
воскресенье, народный сход. Потом похоронили
убитых и разошлись.
Долина Дзуара, духа-покровителя
ущелья, была постоянным местом собраний, и
вот сюда, к древнему капищу, сошлись все
на следующий день. Недоставало одного
старика Рубаева Мисталы. Но вот и он
показался с неизменным посохом в руке, с
белой, точно шелковой бородой,
развевавшейся на широкой груди. Подошел,
поздоровался:
— Добрый день и мир вашей беседе.
— Будь счастлив, Мистала, будь здоров.
После разбора обстоятельств дела все
нашли Таймураза виновным в том, что он
вскружил голову девушке и похитил ее,
когда она уже была засватана Бигановыми,
а Азау — в том, что она, будучи невестой,
пошла за Таймуразом.
— Из-за них такие несчастья! —
говорили все, — из-за них пролилась кровь,
погиб цвет молодежи; из-за них теперь
вражда между родами, до сих пор
жившими в мире и согласии.
Осудили и Боба за то, что он просватал
дочь против ее желания.
В
иновны
все
трое
! „
единогласно
решил народ, но о наказании было
большое разноречие. Одни предлагали побить
их камнями, другие — просто убить, а
третьи — их было большинство — предать
виновных всеобщему коди 1.
Спорили, препирались.
Тогда <вышел вперед старик Мистала и
сказал:
— Мир, мир, дорогие!..
Стало тихо.
— Мы — одно племя, мы — одна семья...
Из пальцев какой ни отрезать, все равно
будет больно. Но, как нет у нас воли над
жизнью, так нет у нас воли над смертью.
Над жизнью и смертью волен один бог.
Смертным же приговором мы нарушаем
эту вышнюю волю. Лучше коди, коди! А у
Боба взять одного быка, зарезать,
устроить угощение и общими силами поправить
мост.
Он отер слезы. Слова старика смягчили
раскаленные сердца, и все с ним
согласились. Тогда Мистала повернулся лицом к
жрецу и сказал:
— Сделаем метки в знак клятвы! Коди
над Таймуразом и Азау: «Кто пустит их
под кров свой, кто даст им хлеба и воды,
кто примет в стадо свое их скот, тот да
будет проклят Дзуаром, хранителем нашего
ущелья».
Жрец позвонил колокольчиком.
Присутствующие сделали надрезы на трехгранно
оструганных палочках, да будут они
немыми, неподкупными свидетелями. Взяли
слово с трех родов, что они не будут
враждовать, что забудут родовую месть; для
большей же верности данному слову
вырвали у них по волосинке из усов. Как
палочки с метками, так и волосинки положили
в капище.
1 Коди — проклятие.
Стали расходиться.
Голод стал томить Азау в Долине скал,
и она решила итти в аул. Было уже совсем
темно, когда она подошла к лачуге Дыши,
стоявшей особняком. Дыша была одинокая
старушка, вдова, жила подаянием. Азау
прильнула глазом к дверной скважине.
Дыша, сидя на земляном полу, взяла чурек
и молилась вслух:
— Боже, боже! Дай людям изобилия
всего, чтобы и мне не помереть с голоду...
Господи! Если есть в мире еще такая
бездомная, как я, помоги ей...
Азау теперь уверенно нажала на дверь.
Услышав скрип двери, Дыша вскочила:
— Кто это, кто?
Азау переступила порог:
— Тсс... Это я!
— Азау?..
Дыша испуганно посмотрела на Азау,
потом повернулась, без слов приглашая ее
войти.
— Предали тебя, бедную, коди, —
говорила она. — Что мне теперь с тобой
делать?
Они сели у очага. Дыша пододвинула к
Азау кусочки кукурузного чурека.
— Прости мне бог: нарушаю коди. Но
как не дать такой бедняжке?.. Бог не
сочтет это за грех.
Черные глаза Азау смотрели из глубины
темных впадин. Тонкие губы ее высохли и
еле двигались, точно нехотя. Щеки стали
белее снега на горах. Она вытерла слезы
концом платка. А Дыша опять указала ей
на чурек. Азау стала есть. Но разжевать
твердый чурек было ей не по силам, и она
выплюнула корочки на ладонь.
— Ну, тогда хоть воды попей.
И подала ей чашку с водою.
Дыша рассказала Азау обо всем, что
случилось после того несчастного вечера,
сообщила также, что Таймураз был ранен
и ушел в Закавказскую Осетию к родным
матери.
Кто-то постучался. Азау спряталась.
Дыша встала и пошла к дверям:
— Кто?
Оказалось, что какая-то сердобольная
соседка принесла старушке похлебку и
кусочек мяса. Дыша приняла подаяние и
поблагодарила.
— Вот нам и дар божий, — сказала она
возвращаясь. — Вот похлебка, вот мясо.
130
Как обрадовалась Дыша! Она могла
накормить теперь свою бедняжку-гостыо.
Азау подсела к очагу, взяла чашку и стала
есть.
Дыша хотела оставить Азау у себя на
ночь, но подумала, что утром ее может кто-
нибудь увидеть и посоветовала ей итти в то
место, где она обычно пряталась.
— Народ обрек тебя коди, — говорила
она. — Если кто-нибудь узнает, нам обеим
будет худо. Ты скажи мне лучше, где ты
прячешься, и я каждый день буду
приносить тебе хоть чурек.
— Там, под Скалой твердыни, в пещере.
Завалила вход камиями.
Азау благодарила Дышу:
— Ты стала мне дороже родимой
матери... ты...
Поплакали, погоревали обе, потом Азау
попрощалась и ушла.
С этого времени Дыша каждый день
ходила в Долину скал — то «за
крыжовником», то «за малиной». В ауле же никто не
знал об Азау, — ни слуху, ни духу, точно
сквозь землю провалилась...
Неслышно подошла, подкралась осень.
Солнце заметно слабело. Верхи гор уже
одели свою белую шубу. Нужно было
думать о зиме. И Азау решила уйти в
Закавказскую Осетию. Где-то, в глубине
души, мерцала надежда: может быть, она
найдет там Таймураза.
Однажды, рано-рано, едва петухи
заголосили по ущелью, она встала, подошла
к выходу и сквозь расщелины посмотрела
на небо. После ясной «очи начинался
такой же ясный день. Азау вышла. Она
была уже на Крестовом перевале, как вдруг
поднялся ветер, небо потемнело. Стала
падать снежная крупа, потом пошел дождь,
вскоре и снег. Клубы черных туч
перелетали с гребня «а гребень. Азау спешила.
Она уже добралась до подъема Черного
Дзуара. Неподалеку паслись стада. Вот
залаяли овчарки и бросились на Азау. За
собаками бежал пастух. Он на ломаном
осетинском языке сказал:
— Пойдем есть -чурек!
Азау почувствовала на себе
отталкивающий похотливый взгляд.
— Не болтай!.. Я жду своих. Они идут
тут неподалеку.
«Я жду своих!» Если бы могла она
превратиться в мышь и убежать в эту
расщелину, если бы... Тем временем подошли и
другие пастухи. Повели Азау, разостлали
бурку и усадили ее:
— Сиди!—Потом стали собираться.
Быстро привязывали они к седлам
переметные сумы, — боялись, как бы снег не
захватил стада на горах. Изредка
перебрасывались словами: «Добрая будет у него
жена». Вот уже пастух сел на коня; вот
рыдающую, сопротивлявшуюся Азау уже
усадили к нехму на седло. Он обвязал ее
башлыком и притянул к себе, дернул
уздечкой и свистнул. Еще мгновенье — и они
скрылись за выступом скалы.
Так стала она женою дикого пастуха.
Беспредельной мукой была ее жизнь.
Долгие нескончаемые ночи рядом с мужем
казались ей адом. Бывало, с безумной болью
ждет она, когда забрезжит утро, когда,
наконец, взойдет солнце. Одно, одно лишь
оно согревало ей душу. Вновь и вновь в
сердце ее шевелилась тоска по Таймуразу.
Тогда она мечтала: «Хоть на том свете
да встретимся», и вновь заливалась
слезами. Несколько раз она собиралась бе-
жа'ть, но не знала дороги.
Два мальчика родились у ней от пастуха.
Даже на сыновей смотрела она с
озлоблением. Все время не покидало ее
неопределенное чувство ожидания, точно вот кто-то
придет, освободит ее, и она в конце концов
найдет путь к Таймуразу.
Таймураз пас стада у родных матери-
Сколько дум, бывало, роилось в его голове,
когда по ночам, лежа у отдыхающего стада,
он весь отдавался мечте своей: вот на эту
луну, может, смотрит и Азау, вот этой
утренней звездой, быть может, любуется и
она. Барастыр, владыка подземного мира,
может быть, она уже в твоих селениях!
Родные дважды собирались женить
Таймураза, но он отказывался, любовь без
надежды всегда повита тоской, в тоске же
гаснет сила, истощаются соки жизни.
Таймураз угасал со дня на день. Лежа на
смертном одре, он просил родных перенести
его прах на родину и похоронить рядом с
отцом. Умер Таймураз, — пожелаем ему
светлого рая!
Родные исполнили его предсмертное
желание: перенесли прах в Ганис и
похоронили рядом с Бибо. У изголовья посадила
9*
131
дуб. Он принялся, пустил корни, разросся
вширь и ввысь — и теперь еще растет на
забытом и покинутом уже кладбище за
руинами аула Ганиса.
Шло время. Изменилась жизнь. Кавказ
присоединился к России. Освободились и
обстроились дороги. Легче стало горцам
общаться друг с другом. И Азау, старуха
Азау, узнала, наконец, где, в какой стороне
ее родина. Но что теперь там? Что сталось
с родными? Где Таймураз?—вот что ее
волновало.
Была весна. Природа справляла свой
обычный праздник. Солнце животворно
грело. Восточный ветер дышал лаской, деревья
подставляли ему свои зеленые щеки. В
пеструю ткань цветов оделись склоны гор.
Беспокойство овладело старой Азау. Она
решила поехать в Ганис.
— Сколько лет я работаю в твоем
доме, — говорила она мужу, — состарилась и
столько лет не видела родины, не знаю
могил отца, матери. Отпусти меня, чтобы
мне не умереть, не наплакавшись на
дорогих могилах.
Пастух молчал, — это означало согласие.
Азау собралась, заготовила араки, напекла
лепешек, купила овцу. Запрягли ей арбу-
одноколку, и она отправилась со своим
старшим сыном. Вот показались горы ее
родины. Улыбкой просияли ее
старческие глаза. Кровь заиграла на щеках. На
сердце было светло, словно ожидание
праздника.
Солнце уже склонилось к гребням гор,
когда они въехали в аул. Грустен был
теперь Ганис: осталось в нем всего с десягок
бедных сакель.
Первая попалась им навстречу старуха
Магда. Она обрадовалась Азау и пошла
проводить ее. Обрадовались ей и родные.
Стали ее обнимать, забросали вопросами.
Сына ее увели в саклю: накормили,
обласкали. Сама же Азау пошла с Магдой на
кладбище к могилам родных. Вечерело.
Солнце целовало прощальными лучами
острые выступы утесов. Золотом отливали
горы. Дуб, выросший на могиле Таймураза,
покрывал широкой тенью кладбище.
Азау набралась решимости и спросила
о Таймуразе.
— А что с ним?
— Давно, давно помер, — сказала
Магда, — давно, в Закавказской Осетии,
перенесли его сюда. Здесь вот лежит, рядом
с отцом, — и она показала на могилу.
Тоска сжала сердце Азау. Дрожь
пробежала по телу. Она опустилась и, обняв
могильную насыпь, захватила полный рот
земли, потом вздрогнула, сжалась, опять
вздрогнула... и замертво вытянулась во всю
длину.
Голося и плача, побежала Магда в аул.
Умерла Азау, донесла свои старческие
усталые кости до могилы Таймураза.
Похоронили ее тут же, рядом с ним. Овца,
которую она привезла, пошла на поминки.
За рогом араки отдали последний долг.
А расходясь, старики рассказывали
молодежи повесть о несчастной ее любви и с
сожалением вспоминали о слишком суровом
приговоре. Но жалеть было уже поздно.
1907
ИНАЛ КАНУКОВ
ГОРЕ АЛИБЕКА
ИЗ КАВКАЗСКИХ МОТИВОВ
1/идит печальный Алибек
Пред саклею своей убогой:
Он стар и хил, уж стукнул век
Ему при жизни очень строгой.
— Я вижу, ты совсем дурак, —
Старик ему в ответ сурово. —
Последний верный мой батрак,
Осел, издох, и нет другого!
Глубоким горем удручен,
Не постеснявшись сединою,
Слезами горько плачет он,
Порой качая головой.
— Осла пошлет тебе аллах, —
Сказал прохожий в утешенье: —
Поймет он в старческих слезах
Твое усердное прошенье.
— О чем горюешь, старина? —
Так запросил его прохожий: —
В твои ли плакать времена,
Старик седой, любимец божий?
Но, на прохожего взглянув,
Седой качая головою,
Сказал старик, слезу смахнув
Своею дряхлою рукою:
— Аллаха лучше знаю я:
Он, правда, любит мусульманов,
Но и, жалеючи меня,
Не даст осла без двух туманов.
1893
133
ГРЕЗЫ
ПОСВЯЩЕНИЕ КАВКАЗУ
Свирепеет вьюга — пылью снег взметает.
И стучит в окошко, стонет-завывает.
Слышится сквозь вьюгу «плач мне погребальный;
Чудится за -стоном будто лязг кандальный,
Жалобы, моленья, полные тоскою;
Вьюги свист и вскрики сердце рвут порою.
Мнится бледный облик... Сдвинутые брови...
Брызги свежей крови...
Стихло. Мирный топот. Визг оси железной.
Чьи-то причитанья: «Бедный ты, болезный»,
И вторит им вьюга, плачет-завывает,
Словно камень тяжкий грудь тоска сжимает.
И под стон той вьюги, в светлом блеске мая,
Грезится далеко сторона родная,
Где Казбек высокий с белою чалмою,
Где шумливый Терек с тихою Курою,
Где под грохот адский бешеного вала
Вся гудит теснина грозного Дарьяла,
Где по скатам горным, под гнездом орлиным,
Лепятся аулы, словно рой пчелиный.
Грезятся руины с призраком царицы,
Путнику служившей с ночи до денницы.
Скрип арбы тяжелой, мнится, осетина.
Чудится мне внятно звук зурны грузина.
И зурна та будто ноет и рыдает
И родным мотивом за душу хватает.
И Тифлис, объятый дымчатым покровом,
Видится мне снова здесь, в краю суровом.
Мнится — вот грузинка, скрытая чадрою,
Словно тень проходит тихою стопою.
И мечтой больною, полный жгучей муки,
Вспоминаю снова горький час разлуки —
Звук речей тоскливый, бледные ланиты,
И слова прощанья: «О, не уходи ты!»
И я рвусь отсюда к родине далекой
С прежнею любовью, с верою глубокой.
Но, увы! —то вьюга пылью снег взметает
И стучит в окошко, плачет-завывает.
Будто ясно слышу: «Не вернешь, что было;
Позабудь о счастье, позабудь, что мило!»
1893
134
В ОСЕТИНСКОМ АУЛЕ'
1\огда, две недели тому назад, я
подъезжал к аулу, куда мы переселились только
недавно, на меня нашло уныние. Это
чувство было вызвано мрачным,
непривлекательным видом аула. Смотря на него, я
невольно вспомнил с удовольствием
прежний наш аул, в котором - провел столько
отрадных дней. Вспомнил ближайший лес,
куда уходил я за орехами, речку, где
купался я часто, мельницы, под которыми
мне неоднократно приходилось лазить за
рыбою; вспомнил те вишневые и грушевые
деревья, которые росли в маленьком нашем
саду, прилегавшем к нашей сакле.
Ничего подобного не замечал я в новом
нашем ауле. Я не видел в нем также и того
довольства, которое заметно в аулах, по
дороге от Владикавказа. 'Проезжая через них,
я видел большие гумна, наполненные
огромными скирдами пшеницы; видел на
речке множество мельниц, весьма
порядочных; видел дома европейской постройки,
покрытые черепицей, и маленькие,
аккуратно содержимые садики перед этими
домам'и. Словом, видно было по всему, что
там жители стараются обставить свою
жизнь по возможности лучше, удобнее.
А тут представились только жалкие
сакли, мрачно глядевшие своими одиночными
крошечными окнами из-под соломенных
крыш. Сколько я ни старался, не мог
увидеть ни одного деревца — и увы! — ни
одного гумна со скирдами, как в соседних
аулах.
Когда я въехал уже в аул, мне стало
еще грустнее, потому что ближе
присмотрелся к саклям, лепившимся по обеим
сторонам улицы. Сакли почти все были
плетневые, вымазанные или глиною, или
же коровьим пометом. Мне казалось, смотря
на них, что если подует порядочный ветер,
то он разнесет их по полю со всем
домашним скарбом.
Улица, по которой я ехал, была пуста,
и, казалось, весь аул вымер. Только не-
1 Печатается с сокращениями.
2 Брута — осетинский аул, в сорока верстах^
к северу от Владикавказа. (Прим. автора.)
5 мая 1870 года, аул Брута 2
сколько дворняжек, растянувшись посреди
улицы, грелись на солнце. Увидев мое
приближение, они кинулись мне навстречу,
причем одна из них вцепилась в хвост моей
лошаденки и вырвала клок волос.
Два маленьких мальчика, а может быть,
девочек — не могу утвердительно сказать,
потому что костюм их был
неопределенный, — копались в лужице,
образовавшейся от вчерашнего дождя. Они
усердно лепили горки из грязи; но, увидев мое
приближение, они бросились бежать,
оставив свое занятие, и очутились в
ближайшем дворе. Куры с цыплятами в чем-то
копались, да прошла с кувшином воды
какая-то женщина, — вот и все встречи при
въезде моем на новое местожительство.
Наконец, по указанию одного мальчика,
я достиг нашего двора. Двор этот мало
отличался от соседних дворов, по величине
и по конструкции; две сакли, из которых
одна о двух помещениях: одно называется
«уат», а другое «тавдганан». В уате, как
это и -всегда бывает, помещаются женщины;
тут же на нарах вдоль стены возвышается
один на другом тюфяки, затем, выше,
одеяла и, наконец, все это завершается
подушками. Вдоль стены противоположной двери
всегда во всяком уате красуется «синтаг»
(огромная койка, которая заменяет также и
диван); за синтагом на нарах вдоль стены
расставлены сундуки по порядку своих
размеров. На стене же этого помещения часто
висят доспехи хозяина, как, например,
ружье, шашка, пистолет.
Назначение всякого тавдганана то,
чтобы это помещение, которое всегда
прилегает к уату, согревало зимою семью от
холода, для чего в тавдгананах всегда
устроена печка или огромный камин.
Тавдганан не нововведение между осетинами:
он с давних пор между ними
распространен. Летом, тавдганан служит складочным
местом всякого домашнего скарба, и в эту
пору года живут © нем редко. Но за
неимением другого помещения, более
удобного, я поселился в тавдганане, причем, вместо
мебели, окружают меня всякого рода кад-
ки и другие принадлежности домашнего
обихода.
Необходимая пристройка всякого
осетинского жилья есть «хадзар». Хадзар служит
с одной стороны кухней, с другой
помещением работников у узденей. Что же
касается до хадзаров у чернолюдья («сау
адам»), то они служат помещением всей
семьи в продолжение дня. К хадзару
нашему лепится плетневый курятник, в
котором живет два десятка кур, надоедающих
мне своим кудахтаньем. За курятником
тянется навес для ароб («ордондон», что в
переводе значит место для ароб). Кунацкой
у нас не оказывается, между тем как
кунацкая составляет также почти
необходимую пристройку всякого порядочного двора.
И все это окружено плетневой низенькой
огорожей. А другие и того не имеют. Вон,
например, напротив нас живет Кази, так
он со всею семьею помещается в одной
маленькой плетневой сакле. У него нет стойла
и даже курятника, как у других, и одинокая
сакля его торчит почти посреди улицы без
всякой огорожи...
Скука... Невыносимая скука. Первые
полторы недели еще кое-как прошли, но теперь
нет возможности совладать со скукою...
Никто не посещает меня, да и сам я никого
уже не посещаю: со всеми родными и
знакомыми уже повидался неоднократно.
В первые дни моего приезда время
проходило еще сносно. Придут несколько
женщин родственниц поздравить меня с
приездом. Первым долгом они обнимали меня
троекратно, приговаривая:
— О, мое солнышко! Мой ясный день,
как ты вырос! Какой ты большой стал!
Потом желали мне быть иналаром
(генералом) или офицером. У нас, в
особенности женщины, никак не могут допустить,
чтобы, учась у русских в школе, не
«получить офицера».
— А какой ты мне сделаешь подарок,
когда сделаешься
офицером?—обыкновенно спрашивает посетительница. — Уж ты
мне привези башмаки, чтобы я носила их
в знак памяти, или же привези мне платок
шелковый; а вот моему маленькому Бибо
сапожки.
— Хорошо, хорошо, — говорю я
обыкновенно на это.
— Да не забывай нас, когда сделаешься
офицером, — добавляет она: — а то вот
сколько наших в России пропало, как
только получили офицера. Позабыли даже своих
родных и не помогают им!
И на этом я их утешаю. Потом,
поболтав между собою об аульных новостях, до
которых, скажу мимоходом, наши женщины
большие охотницы, они расходятся по
домам. Или же, если женщин нет, придет
какой-нибудь мужчина и поздоровается,
взявши за руку, но никогда не обнимается,
как женщины. Станет он расспрашивать
таким же точно образом и прежде всего,
конечно, спросит:
— Скоро ли будешь офицером?
— Скоро, — отвечаю я на это.
— Это хорошо, — говорит он. — Только
не забывай своих, — добавит он и также
сошлется на тех офицеров из наших,
которые, по его выражению, «улупа харыни»
(то есть прокучивают свое жалованье) и
пренебрегают своими.
Попросит и он себе подарочка.
Обыкновенно, если посетитель старик, то уже я
заранее знаю, что он попросит трубку,
оправленную серебром; если молодой —
попросит или кинжал серебряный, или же
«газыри» серебряные. Пообещаешь им, и
они разойдутся, довольные мною.
Таким образом благодаря посетителям
и посетительницам проходила моя
монотонная аульная жизнь. Но теперь, так как
никто уже не стал посещать меня, то и
скука вполне овладела мною. Напрасно я
принимаюсь за чтенье — не помогает.
Единственные гости, которые еще посещают по
временам мою обитель, — это телята; во
время жары, спасаясь от оводов и комаров,
они вбегают с шумом в раскрытые двери
моего тавдганана и нарушают тишину моей
отшельнической жизни...
9 мая
Проснувшись, я взглянул в окно.
Прежде всего в глаза мне кинулся наш аульный
холм * — этот холм у меня как бельмо на
1 Холм в ауле — место общественного
собрания. Сюда в нерабочую пору собираются все
аульные жители и решают частные и
общественные дела или же просто проводят досужее время
в пустых разговорах. Сообщают друг другу
новости разного рода: кто о приказании начальника
округа, кто о покосе. Иной раз среди собравшейся
136
глазу, на котором толпа мужчин о чем-го
шумно разговаривала. На вопрос мой, чго
за сборище, брат мне сказал, что то
собрались старшины и судьи, так как нынче день
заседания. Я вспомнил, что в аулах теперь
правильные судебные заседания.
«Пойду посмотрю, о чем говорят», —
подумал я. Оделся, умылся, «пошел на холм.
Все приветствовали меня с добрым утром.
Те, которые сидели, приподнялись с своих
мест и предложили мне сесть. Я отказался,
как требовало приличие, так как я был
моложе их.
— Будет сейчас заседание суда, —
обратился ко мне один знакомый старик,
бывший членом суда. — Ты ведь по-книжному
знаешь и, вероятно, всякое дело понимаешь
лучше нас: так, где случится, там можешь
направить нас на путь, если будем
ошибаться.
Я согласился присутствовать на их
заседании, но не с тою целью, чтобы'наставлять
старцев велемудрых, ибо не к лицу было
бы мне, безродному мальчишке, по их
выражению, поучать стариков, видавших
много на своем веку, уму-разуму. Вообще
считается нескромностью со стороны
молодого человека участвовать в разговорах со
стариками и даже слушать их мудрые
речи. «Пошел вон отсюда! — говорят
обыкновенно эти мудрецы любопытному
безбородому, который осмелится заслушаться их
разговора. — Ведь ты не старик. Стыдно
тебе при стариках». Настоящее же
предложение мне было сделано из вежливости.
Среди общего разговора раздался голос
одного старика, который спросил, все ли
налицо судьи? Оказались все налицо.
толпы «холмовиков» раздается монотонный звук
двухструнной скрипки, которая у нас, осетин,
называется кабаньей головой («хум сыр»). Под
монотонный звук кабаньей головы какой-нибудь
старец напевает песнь про Баби или Чермена, или
же рассказывает легенду про Батрадза, сына Ха-
мыца, который вел упорную борьбу даже с небом
и, наконец, сам погиб от своего знаменитого
«ахсаргарла» (меча). И если бы этот лысый холм,
на котором собираются завсегдатаи, получил дар
слова и мог бы рассказать слышанные им от
болтливых стариков разные россказни, если бы он
сообщил нам, сколько людей провели на нем всю
свою жизнь до самой дряхлости в праздной
болтовне, то пришлось бы нам притти в ужас. Но
холм молчит и покорно поддерживает на своей
лысине стариковские тела, безмолвно внимая их
нескончаемой болтовне от утра до самого позднего
вечера. (Прим. автора.)
— Идемте же в судебный дом, — сказал
тот же старик, и все сошли с холма.
Я тоже последовал за ними, и мы
направились к кунацкой аульного старшины,
Кургоко. Судьи разместились на диване,
который есть необходимейшая
принадлежность всякой кунацкой, по старшинству.
Мне принесли маленький низенький
табурет, на котором я поместился ниже всех,
так как был моложе всех, да и было бы
величайшей нескромностью с моей стороны,
если бы я сел среди стариков, хотя бы они
и предлагали это. Всех судей числом пять:
они все старики, исключая одного, самого
хозяина кунацкой, Кургоко, которому не
больше лет тридцати. Аульный крикун,
опершись на свою длинную суковатую
палку, стал у дверей. Мальчик писарь,
принявший эту должность на три месяца, сел
перед судьями и, развернув журнал, в
котором записывались решения дел аульных,
положив чернильницу на пол и
вооружившись пером, принял выжидательную позу.
— Эх, какой мы, право, дрянной народ,—
сказал один из стариков. — Не заведем
себе не только дом для суда, но даже
такую незначительную по своей стоимости
принадлежность, как стол, который
необходим для писаря.
— Да и .то правда, — подтвердил
другой, — посмотреть в других аулах, так все
не то, что у нас. Там есть и отдельно
построенный для суда дом, есть и стол, и
писарь не пишет так, как у нас, на коленях,
и чернильницу не ставит на пол. И мечети
у них хорошие, крытые или черепицей, или
железом: а у нас что есть? Есть мечеть,
и та не крыта вот уже второй год, а что
стоит покрыть ее соломой? А что касается
до тебя, — обратился он к писарю, — так
мы тебя насчет платы за твои труды не
обидим. Тебе за три месяца следует десять
рублей и по мерке пшена, и мы тебе это
дадим.
В этом же роде говорили и другие
присутствовавшие в кунацкой и бог знает до
каких пор длились бы эти разговоры, если
бы один из судей не заметил:
— А скоро ли начнем дела-то решать?
Судьи приутихли. Некоторые при этом
вынули изо рта свои трубки, из которых
они испускали дым махорки; явились
челобитчики. Это были два парня: один из
них, Уруц, жаловался на Бибо за то, что
737
последний, еще «при жизни отца его,
задолжал ему восемь рублей, которые и по
настоящее время не отдает ему, Уруцу.
Один из судей обратился к Бибо,
стоявшему у дверей, с вопросом: почему он
не отдает долга Уруцу?
— Зачем же я буду отдавать, когда не
я ему должен, а он мне должен четыре
рубля? —сказал на это Бибо.
Уруц в свою очередь взваливал долг на
Бибо, Бибо на Уруца, и таким образом
прения ни к какому результату не
приходили. Судьи, стараясь как-нибудь
покончить это дело, потребовали у них
свидетелей, но свидетелей не оказалось как у
одного, так и у другого. Как ни судили, ни
рядили, все же ни <к какому окончательному
результату не приходили. Вконец
измучились старцы, так что на лицах их показался
пот.
— Довольно! — сказал один из судей,
видя бесплодность прений. — Довольно,
ничего не выйдет. Бьем, бьем солому, а зерна
все же нет. Толкуем и толкуем много, а все
же ничего путного не выходит. Ну,
согласились бы хоть на мировую, что ли, но и
этого не хотят.
— В таком случае пусть присягу
примут, —сказал другой старик, утирая пот
с лица.
— Маци!—обратился он к крикуну,
который все это время стоял у дверей и
флегматически покуривал: — Сходи за
муллою, да только скорее...
Крикун безмолвно повиновался и вскоре
возвратился, сопровождая нашего аульного
муллу, который, прихрамывая на одну ногу,
нес подмышкой коран.
— А, селям алейкум!—произнес
протяжно мулла, входя в храм правосудия.
— Алейкум селям! ответили на это
протяжно старцы, приподнимаясь с своих
мест.
— Сядь, мулла, вот тут, — сказали ему
судьи.
•Мулла сел на указанное место. Ему
объяснили повод, по которому его призывали.
— Как, из-за такого маловажного дела
приводить к присяге! — воскликнул мулла,
окидывая удивленным взглядом
присутствовавших судей.
— Судьи, — обратился он к ним, — вы
должны быть осмотрительнее относительно
присяги; присягу вы должны дозволять
только в крайних случаях, при важных
делах, иначе какой же страх будет иметь наш
народ и какое будет он питать уважение
к преславному святому корану, когда эта
книга при всяком маловажном деле будет
как бы в шутку разворачиваться для
присяги? Опомнитесь, судьи! Подумайте, что
это дело важное. Что же касается до меня,
то я не беру на себя греха и не стану в
таком ничтожном деле раскрывать коран и
приводить к присяге.
Сказав это, мулла замолчал. Судьи
как будто о чем-то призадумались, опустив
головы. Некоторые из присутствовавших
поддержали слова, сказанные муллою,
а один из них пришел даже чуть не в
ярость.
— Вы не знаете и не понимаете
священного значения присяги! — кричал он на
всю кунацкую. — Вы на то судьи, чтобы...
— А тебя кто опрашивает?—перебил
его один из старцев, выходя из
задумчивости. — Ступай отсюда, козлиная ты
борода, пока тебя не вывели. Или ты пьян, или
сумасшедший!
На эти последние слова тот стал было
возражать, но, по приказанию старшего из
судей, был выведен из кунацкой.
— Если уж так, — сказали судьи, —
гак пусть идет дело это на решение в
город...
В это время, когда еще заседание не
должно было прекратиться, в дверях
кунацкой показался сын Кургоко, который
нес маленький круглый столик с
разрезанным пирогом. За ним выступал другой
мальчик, с медным чайником в одной и
стаканом в другой руке.
— А-а, берекет! Берекет! — воскликнули
некоторые, резко переменяя тон и
обративши взоры на пирог, начиненный сыром.
— Ну, теперь довольно! Пора
прекратить прения, — сказал Кургоко, — нужно
и горло промочить.
— Да, кричали порядком, — сказал
один из почтенных старцев. — И ведь
этакие собачьи сыны, ничего не поделаешь с
ними, с такими упрямцами.
— Вы делаете то, что в состоянии, —
сказал кто-то из-за кунацкой, где тоже
собралась порядочная толпа.
— Сколько есть уменья и сил,
стараемся, — ответил польщенный старец.
— Бери, бери, нечего там много разго-
138
варивать, — говорил Кургоко, протягивая
старцу стакан, наполненный аракою.
— Да ты мне подаешь, — сказал
старик как бы несколько обиженным тоном,
отодвигая от себя стакан, — ты дай сперва
вот Саге, он старше меня.
— Он уже пил, — говорил Кургоко.
— Ну так дай бог вам берекет, —
говорит старик, взявши стакан с сияющим
видом. — Дай бог, чтобы твои дети все
здоровы были и чтобы бот этот маленький
бичо сделался большим мужчиной.
Говоря это, он поднес стакан к губам
маленького сына Кургоко, но тот
отвернулся от стакана.
— Не пьешь араки? Ах молодец! Ну, да
милость божья снизойдет на тебя, —
обратился он к нижесидевшему судье.
— На здоровье! — отвечает
И пошла круговая попойка.
последний.
13 мая
Сегодня я писал у своего окна и не
заметил, как подошел ко мне старик Мосе. Он
внимательно смотрел «а то, как я писал.
— Что же ты меня, старика-то, не
научишь писать по-книжному? Разве я не
могу научиться?
— Как не можешь? Но на это есть
сперва особая книжка. (Я объяснил ему
значение азбуки.)
— Эх, а как бы мне, старику, хотелось
выучиться по-книжному! Если бы я знал
читать, я бы взял самую большую книгу,
и читал бы ее. А то, что я теперь на самом
деле? Ничто. Хоть и старик, но ничего не
знаю, а вот ты еще молодой, а знаешь все,
как чорт. Вот ты теперь пишешь какие-то
каракульки, и удивительнее всего для меня,
как ты по этим каракулькам узнаешь
разные имена. Где написано имя Саге, там уже
не прочтешь Мосе; что сегодня написал,
то можешь сказать слово в слово через
три-четыре дня. А я ничего не понимаю в
этом и смотрю с бараньей тупостью. Видно,
жальче нас народа и бог не создал.
Говоря это, он грустно покачал головой.
— Оставь-ка лучше писать и возьми
книжечку да переведи мне какой-нибудь
чудесный рассказ.
Мосе страстный охотник слушать
рассказы. Он меня посещает почти каждый день,
с тех пор как я ему однажды перевел
отрывок из странствований Улисса. Теперь я
взял и перевел ему сказку Гримма
«Дедушка и внучек». Мосе слушал с большим
вниманием, и, когда я кончил, он воскликнул:
— Араби! * Какая истинная правда! Есть
и, у нашего народа точно такой же
рассказ,—и он рассказал мне следующую
сказку, в которой нельзя, в самом деле, не
заметить поразительного сходства со
сказкою Гримма.
Старик и его сын. У одного сына
состарился отец и вместе с тем ослеп. Старик,
да к тому же слепой, не мог больше
работать и потому сидел всегда во время
работы дома. Сыну надоело смотреть на то,
как престарелый отец его сидит без дела
и не помогает ему ни в чем, и он сказал
однажды про себя: «Вот теперь отец мой
состарился, и я не знаю, какую он мне
. пользу еще может принести. Я думаю —
никакой. Так зачем же он будет даром есть
мой хлеб? Дай-ка я сброшу его с высокой
скалы, чтобы и о смерти его никто не
узнал». Затем он зашил старика отца в
телячью шкуру, сплел корзину и, положив
его в нее, понес на высокую скалу, чтобы
сбросить его оттуда. На пути старик
заговорил из корзины: «Эй, мой сын! Ты
устал, неся меня на своих плечах?» —
«Ничуть», — ответил сын. «Ну хорошо, мой
сын, мое солнышко, хорошо, что ты не устал.
Но только прошу тебя: когда ты меня
сбросишь со скалы, то не бросай корзины, в
которую ты меня посадил теперь, чтобы
сбросить меня со скалы. Ты не бросай ее
со мною». — «Зачем ты это говоришь?» —
спросил сын. «Как «зачем»? Затем, чтобы
твоим сыновьям, когда они возмужают так
же, как и ты, и ты сам постареешь так,
как я, не пришлось плести новую корзину,
в которой тебя, как и ты меня, теперь
принесли, чтобы сбросить со скалы». «Ах!
ведь отец прав», — подумал сын и понес
старика отца обратно и с тех пор стал
относиться к нему с таким почтением, какого
прежде никогда к нему не имел.
15
мая
Вчера у соседа Дзарахмата был
праздник. Он праздновал рождение своего сына,
который появился на свет вчера же. Веселье
длилось до самого позднего вечера. По-
1 Араби — произносится в знак удивления,
непереводимое слово.
139
среди двора были устроены танцы, в
которых принимала участие одна молодежь.
Мужчины пожилых лет, образовав кружок
и .взявши друг друга под руки, кружились
на одном и том же месте и пели какую-то
несвязную песню про белого бычка («урс
гал»). Они горланили до тех пор, пока им
из сакли не вынесли жаренных на масле
пирогов («олибахта») и чайник араки. Из
пирогов на этот раз до места назначения
дошло только два, так как один из них, как
это случается весьма часто при таких
праздниках, был похищен дорогою толпою
голодных мальчиков, которые и съели его
мигом за курятником. Под навесом ордондона
несколько девушек, качаясь на качелях,
пели песню:
О мады майрам!..
При таких же торжественных случаях
девицы обыкновенно поют
общеупотребительную только между нами следующую
песню:
Вон летит ворона,
А что несет в клюве?
В клюве несет соломинку.
А на что ей соломинка?
Совьет себе гнездышко.
А на что ей гнездышко?
Выведет птенцов.
А на что ей птенцы?
Пошлет их за хмелем,
А на что ей хмель?
Сварит она пиво.
А на что ей пиво?
Поминать мертвых...
Обыкновенно, к концу этой песни
прибавляются разные просьбы, относимые к
вороне. Интересно бы знать происхождение
этой песни. Я сомневаюсь, чтобы она была
чисто народным произведением, ибо
подобный склад и размер стиха не в духе
осетинских произведений.
Со всех сторон шли женщины в лучших
своих нарядах, чтобы поздравить хозяев
с благополучным окончанием родов и
появлением на свет мальчика, а не девочки.
Они шли не с пустыми руками, но каждая
несла с собою «хун» (три пирога,
жаренные на масле или печенные в золе). Эти
приношения уничтожались принимавшими
участие в веселье мужчинами. Веселье
длилось почти до самой полночи. Вот и теперь
слышится звук разбитой гармоники,
хлопанье в ладоши и звон таза, который играет
роль барабана.
76 мая
У меня нашелся теперь в ауле приятный
собеседник. Это наш сосед Хатацко. На
полевую работу он не выходит, потому что
у него болят ноги, вследствие чего он
ступает всегда пригнувшись, словно
крадучись. Несмотря ни на какую жару, я всегда
вижу его в шубе.
— Зачем ты ходишь в шубе в такую
жару? —спрашиваю я его.
— Как зачем? Так, чудак,
прохладнее, — отвечал он.
Он кое-как говорит по-русски;
участвовал неоднократно в слепцовских делах и с
особенным восхищением вспоминает о
храбрости Слепцова и быстроте его серого коня.
Живет Хатацко не бедно и даже с
достатком. В рабочую пору из мужчин его только
одного можно видеть в ауле, да разве еще
старого кузнеца Даута, у которого Хатацко
просиживает по целым дням и проводит с
ним время в болтовне. Если же Хатацко
не в кузнице, то, наверное, его можно
видеть на холме, где он сидит, сгорбившись,
со своею неразлучною дочкою, которая
сопровождает его совершенно нагою, хотя ей
уже лет шесть.
— Отчего ты не одеваешь ее? — спросил
я Хатацко.
— Она еще не нуждается в одежде: она
еще маленькая, и не стыдно ей ходить
в таком виде, а вот как подрастет, так я
ее разодену наславу и выдам замуж за хана
или пашу. Так ведь, дочка?—обратился
он к ней, шлепая ее по голому телу.
Та кричит.
Сегодня меня кто-то окликнул с холма.
Я выглянул в окно. Хатацко, по
обыкновению, сидит на холме и зовет меня к себе,
махая своим костылем.
— Подь сюда! Подь сюда! —кричал он
мне.
Я отправился, хотя жара была
невыносимая.
— Тебе, видно, скучно? — спросил он
меня, когда я с ним поздоровался. —
Я знаю,', ты не привык к нашей собачьей
жизни. После того, как ты изнежился у
русских, наш черствый чурек и наша
дымная сакля покажутся невыносимыми, я
знаю. Но что же делать: мы народ бедный.
Работаем, как волы, а все-таки никакого
740
берекета нет. И это оттого, что не умеем
жить.
Сказав это, он грустно покачал головой
и замолк. Я тоже молчал.
— Да что ты нынче такой мрачный? —
обратился он ко мне и, не дожидаясь
ответа, продолжал: — Это не годится, нужно
быть всегда веселым, разговорчивым,
шустрым, не то, право, тебе можно
какую-нибудь болезнь получить. Возьми меня в
пример: я во всю жизнь не предавался
печали, — продолжал он серьезно, говоря на
родном языке, — «не предавался печали,
хоть и остался таким же круглым сиротою,
как и ты, да еще при худших
обстоятельствах, чем ты с братом. Мне было тогда
восемь лет, брату шесть. Отец нам почти
ничего не оставил по смерти. Единственная
лошадь, на которой он ездил, была вскоре
продана, как и оружие его, оправленное в
серебро. Нас приютил один родственник, и
мы стали жить у него; но какое же житье
сироты в «нашем народе! Потаскался по
задворкам, испытал много оскорблений и
всяких побоев от своих сверстников, но
никогда не унывал; я старался своим
обидчикам отплачивать тем же. Впоследствии я
стал выделяться между своими товарищами
проворством и смышленостью, терся во
время игр и танцев между молодежью и
научился так играть и танцовать, что меня
полюбили старики нашего аула и стали за
меня заступаться, когда кто-нибудь,
бывало, обижал меня. Лет тринадцати я уже
стал принимать участие в полевых работах,
как и мой брат, — мы погоняли волов во
время вспашки. Потом, со временем, мы
сами пристрастились к работе и стали
самостоятельно жить и работать. Но в
работе я отставал от брата. Мне все хотелось
послужить у русских, и я действительно
служил примерно, но богу угодно было
послать на меня проклятую болезнь, и я
вот в тридцать лет уже негодный человек.
Во всяком случае нечего мне роптать. Мы,
слава богу, живем с достатком благодаря
трудолюбию брата. А отчего он стал таким
хорошим работником? Оттого, что он не
увлекся, как я молодечеством, не погнался
за джигитством. А что было бы, если бы
и он, как я, пристрастился к верховой езде.
Чем и как бы мы теперь жили? Так же, как
твой дядя Тего, который не кто иной, как
негодный шелопай, проводящий время в
бесцельных разъездах. Теперь времена
другие настали, дорогой Бобо, времена джи-
гитства миновали... Пора нам расстаться
с оружием и взяться за соху. Меня
удивляет, — продолжал он, — как твой
младший брат еще не хочет понять, что
продавать отцовское оружие совсем не грешно.
Отчего он не хочет продать его и на
вырученные деньги не купить хоть корову? На
кой конец оно будет торчать на стене
вашего уата, на добычу ржавчине, когда
маленькие ваши сестры просят есть?
Удивляюсь! Оставил бы эту дурь! По моему
мнению, гораздо было бы благоразумнее
как можно скорее сбыть его с рук, пока,
может быть, кто-нибудь купит его, или бы,
наконец, снес вон к Дауту, и он бы сковал
из него серп или косу, и то лучше, чем око
будет на стене торчать. Вот еще что скажу:
наша молодежь все еще и теперь склонна
иногда к воровству. Это гнусное занятие,
разоряющее других, должно презирать, а не
считать за молодечество. В настоящее время
на джигита, разъезжающего на своей
лошадке по аулам с оружием, я смотрю как
на человека вредного, бездельного,
который, шатаясь по домам, объедает других.
Все это говорил Хатацко с полным
убеждением и даже с некоторою язвительностью.
Я не ожидал от него столь резких
приговоров над молодечеством, освященным
предками, не предполагал в нем таких здравых
мнений о том, что в настоящее время наш
якорь спасения — работа и работа...
/ июня
Я уже помирился с аульною скукою.
Она не тяготит меня так, как прежде. Не
посещаю холма — и то не так скучно.
Наши старики что-то в последнее время стали
жаловаться на свое горькое житье.
— Что за житье наше? — говорил сейчас
один старик, сидя в моем тавдганане. —
Посмотришь, как живем мы, так даже
совестно. Ну, что за сакли у нас? Курятники
какие-то, не избавляющие нас от холода
зимою, а летом от дождей, даже самых
незначительных. На дворе капнет — в сакле
капнет. Зимою сколько мы дров
истребляем! В продолжение зимы привезешь по
крайней мере ароб сто, огонь всегда
пылает среди сакли, а все-таки мало тепла.
Рукам бывает тепло и ногам тоже, потому
141
что почти зарываем их в золу, а спина все-
таки мерзнет. А платье отчего так скоро
рвется у нас? Оттого, что -в продолжение
всей зимы жжешь его у огня и по целым
месяцам не снимаешь с плеч... Шубы нам
служат и летом, и зимою. Еще не знаем
меры. Зарежу, например, я барана на
ночь и уже к утру его не будет:
оставлять как-то неловко. Фруктами лесными
мы не хотим пользоваться: нам кажется
стыдным везти их возами отсюда и
променивать на хлеб. И что это аул наш
отстал от всех других аулов? Почему
беднее всех? Посмотреть кругом — так ни у
кого не увидишь порядочного строения, как
в других аулах. Право, прежние наши
холопы живут гораздо состоятельнее нас...
Однако мне надо спешить: скоро пойдет
дождь, а сакля наша протекает; нужно
будет немножко прикрыть ее соломою, —
сказал он и вышел.
В самом деле, подул сильный ветер. Вон
на соседней сакле ветер перевернул почти
всю соломенную крышу. Хозяин суетится
около своей сакли; подает сыну, который
успел вскочить на крышу, полено —
положить его на оставшуюся часть крыши,
чтобы и ее не снесло ветром.
На остальных саклях гам и сям тоже
показались хозяева, укладывая на крышах
дрючья, поленья, камни и все, что тяжело,
что' может предохранить соломенную
крышу от разрушения ветра. В нашем уате
поднялась такая же суетня. Снимают тюфяки,
подушки и одеяла с нар и громоздят их в
кучу, где не протекает; в мой тавдганан
приносят тазы, чашки, тарелки и ставят на
тех местах, где протекает, а протекает
почти во всех -местах. Но так протекает не у
одних нас; я уверен, что почти во всех
саклях аула такая же течь. Разве вон только
Эльмурза не опасается, что в сакле у него
будет течь, потому что крыша его сакли
земляная, а не соломенная, как у других.
Идет дождь. Прибежали откуда-то куры
с своими цыплятами и лезут, промокшие, в
мой тавдганан; вон петух, где-то
запоздавши, улепетывает что есть мочи через улицу
и исчезает под навесом сарая; вон бежит
кто-то, накинув на себя войлок и
сопровождая теленка ударами палки.
Дождь шлепает по лысине холма,
журчит по соломе, протекает внутрь строений
и мочит все, что попадает на пути. Среди
сакли уже порядочные лужи... Но, слава
богу, тучи прошли, и небо прояснилось;
солнце засияло еще ярче, чем прежде. Из
сакли -выползли жители, вынося на солнце
все свое промокшее добро. И сколько гниет
платья и домашней утвари от всякого
дождя в ауле! А все оттого, что плохо кроют
сакли.
Если не во всех, то по крайней мере в
большей части наших аулов найдется
несколько экземпляров одного характерного
типа нашей современной молодежи.
Данел — мужчина средних лет, с
жиденькою русою бородкою и с маленькими
усиками; глаза его живые, проницательные.
Ходит он вечно в заплатанном бешмете.
Серая черкеска его тоже достаточно
поношена: в одном месте она заплатана кожею, а в
другом материей. На груди красуется
несколько газырей, самых разнокалиберных.
Одни из них без затычек, вследствие чего в
них только гуляет ветер, и два-три газыря с
затычками. В одном из них хранятся
всегда две-три спички, которыми он
закуривает «паперос». Он не какую-нибудь
вонючую махорку курит, а «туренцка», как он
называет турецкий табак. «Туренцки» у
него бывает не больше, как на две-три
папироски; она тщательно завернута в
бумажке, вложенной в складку шапки.
«Туренцки» он не покупает, да у него и денег-
то нет, а выпрашивает у торговца ситцами
в нашем ауле, Михела, или же у
кого-нибудь другого, курящего турецкий табак.
Папиросная бумага встречается у него
редко, а если встречается, так это для него
роскошь. Он обходится и без папиросной
бумаги, довольствуясь простой писчей.
Я сказал, что в одном из газырей с
затычками хранятся спички; в остальных же
двух газырях на запас хранятся два
заряда. Придется же ему танцовать с какою-
нибудь хорошенькою девушкой: нужно же
шикнуть, то есть выстрелить во время
самых танцев из пистолета, с которым он
редко расстается. Шапка его от ветхости
похожа скорее, как у нас выражаются,
на дохлую курицу, чем на шапку. А может
быть, и оттого она растрепана, что
неоднократно тешилась ею молодежь и
стреляла по ней. И несмотря на все это бедное
одеяние, он всегда бывает весел, болтлив,
разговорчив, учтив и, что выдается резче
всего в его характере, бывает услужлив.
142
Многие в нем весьма часто нуждаются.
Приедет ли к кому-нибудь в аул какой-
либо важный гость, Данел ухаживает за
гостем. Он очень хорошо знает «оздан-дзи-
над» (узденекий этикет) и потому умеет
обходиться с гостем, хоть будь он даже
«биаслан-алдар» (кабардинский князь); он
везде понатерся, везде бывал и все знает.
И он весьма гордится тем, что знает в
совершенстве оздан-дзинад и часто щеголяет
этим знанием.
Ни одна пирушка в пашем ауле от
него не ускользнет. Да и сами хозяева,
в доме которых происходит пир, не
пожелают отсутствия Данела, потому что он
отличный распорядитель танцев и сам
отличный танцор. Танцы почти всегда
открывает Данел. При этом, подхватив любую
девицу подмышку, он старается изумить
толпу каким-нибудь нововведением в
танцах. С девицами же Данел обходится как
брат с сестрами, и девицы только одного
его не дичатся, только с ним одним
свободно говорят, от других же парней
конфузятся и бегают.
Девицы ничуть не сердятся на Данела
за то, что он отпускает им неприличные
остроты весьма плоского свойства:
похихикают под своими длинными рукавами
рубах и только. Другие же парни не
настолько смелы, чтобы шутить с девицами, да и
вообще странная у нас натянутость в
отношениях между девицами и парнями!
Девицы даже как бы стыдятся показывать
парням свои лица...
Данел не только душа молодого
общества нашего аула, но его и в других
аулах знают. Будь в ауле за пятьдесят
верст пирушка, он и туда поспешит, если
только есть возможность поспеть; и в
другом ауле его примут с удовольствием;
там, как и в нашем ауле, он будет
распоряжаться играми и будет веселить честную
компанию, за что поест и попьет, может
быть, слаще всех. Для него нет
определенного постоянного местопребывания, хотя у
него есть своя собственная сакля. Но что
за сакля? Она похожа на сказочную
избушку на курьих ножках. Стоит эта сакля
особняком, почти на самой середине улицы,
без всяких пристроек «и забора. В ней
живет престарелая мать Данела, потерявшая
всякую надежду на помощь со стороны
сына.
— Оуй, послушайте, люди! Ночью умер
Караксе, оу-у-уй!—так кричал нынче чуть
свет Маци, крикун нашего аула, с вершины
холма.
— Вот тебе на! — сказал я, проснувшись
от этого громогласного крика нашего «фи-
диога» (крикуна);—умер мой
родственник... впрочем, он был уже стар, да к тому
же долго болел... Нужно итти, «мардма»
(то есть посетить семейство несчастного и
посетовать).
Встал, оделся и умылся. Вышел.
По улице толпами шли мужчины и
женщины. Мужчины все были вооружены
длинными палками. Назначение этих палок то,
чтобы на них опираться, так как
мужчинам приходится много стоять. В прежнее
же время этими палками сердобольные
родственники умершего колотили себя по
голове до крови и даже до ошеломления.
Женщины были наряжены в лучшие
платья и шли, сторонясь мужчин. Когда я
вышел со двора, со мною поравнялся Ха-
тацко. Мы присоединились к толпе мужчин
и скоро подошли ко двору, где был
умерший.
Вдоль плетня стояли мужчины,
опершись на свои длинные палки, и смотрели
грустно в землю. Мы остановились на
почтительном расстоянии от той сакли, где
лежал мертвый, и, как требовала
церемония, стали как вкопанные в ряд, печально
понурив головы. Мулла, стоявший у
плетня с другими мужчинами, произнес
протяжно: «Фа-а-ати-ха!» — и все
присутствовавшие сделали «дуа», то есть прочли
молитву за упокой, держа ладони вверх, и
потом провели руками по лицу.
По окончании дуа, мы всё не двигались
с места до тех пор, пока к нам не подошел
родственник умершего и не сказал:
— Да поможет вам бог! Не печальтесь!
Что же делать? Богу угодно было взять
его — и взял...
На это некоторые из нас ответили
печальным тоном:
— Да ниспошлет на вас бог лучшие
блага и даст он вам другое утешение.
Сказав это, мы молча присоединились к
толпе мужчин, стоявших вдоль плетня. За
нами шла другая толпа мужчин, которая с
тою же церемонией присоединилась к нам.
Женщины нашего аула молча, с поникшими
143
головами проходили в саклю, где лежал
мертвый, и оплакивали его. Из сакли я
слышал отрывчатые фразы плакальщицы:
— Мой день... мое солнышко... тебя
ожидают гости, но ты ничего не говоришь...
твоя семья осиротела... Что будут делать
твои дети, о мой день!
За этим раздавался глухой плач.
Посетители приходили беспрестанно. Были
между ними и из других аулов, что можно
было узнать по вооружению. Их, вероятно,
об этом известил «карганаг» *.
Посетители из чужих аулов приезжали
верхами, с лошадей слезали за аулом и
оттуда шли пешком до места несчастия.
Мулла, приглашенный из чеченского аула,
читал под «авесом монотонным голосом
коран, положенный на подушку. Уже часов
двенадцать. Вон и «цырт»2 привезли.
Мужчины идут к речке, чтобы взять «аб-
даз» 3. Солнце неумолимо жжет своими
полуденными лучами, а мы все стоим молча.
Посетители приходят и уходят. Вот
приблизилось около десяти женщин. Это «марцы-
гой» 4 из соседнего аула, арба поодаль
следует за ними. Они медленно выступают
впереди, опустив печально головы; лица у
всех закрыты платками, вероятно из
скромности перед мужчинами, которые, однако,
на них и не смотрят, а погружены в какое-
то оцепенение. У каждой из этих женщин
на поясе висит белый платок («цасты кал-
марзан» — глазной платок для утирания
слез во 1время оплакивания мертвого). Это
обыкновенная принадлежность всякой жен-
1 Обыкновенно по смерти кого-нибудь
посылается «карганаг» — вестник, на хорошей лошади,
чтобы он известил родных и знакомых. (Прим.
автора.)
2 Цырт — надмогильный столб. Его привозят
иногда до кончины больного. Он бывает всегда
дубовый, как и могильные доски, которыми тело
закрывается от земляной могильной насыпи. (Прим.
автора.)
3 А б д а з — омовение. Перед совершением
молитвы моют руки, ноги, уши, рот, нос. (Прим.
автора.)
4 Марцы гой — женщины из другого аула,
идущие оплакивать мертвого. Часто между ними
бывают и такие женщины, которые не знают вовсе
ни самого умершего, ни его родственников.
Женщины с большою охотою отправляются на марцы-
гой. Тут им предстоит случай поболтать и
посплетничать с другими женщинами, до чего они большие
охотницы. Всю дорогу марцыгой идет пешком, что
означает большое соболезнование по умершему.
(Прим. автора.)
щины, которая ходит на марцыгой. Вот
они остановились на довольно
почтительном расстоянии от ворот и размещаются в
две шеренги, причем женщины постарше
летами становятся в первую, женщины
помоложе во вторую шеренгу. Вперед
выдвигается одна старушка, одетая в короткий
красный бешмет. Она опускает с головы
верхний платок на плечи, некоторые
женщины, постарее летами, следуют ее
примеру; потом все они засучивают рукава
(все это делается при глубоком молчании)
и двигаются едва заметным шагом.
Старушка начинает голосить:
— Что я буду делать?!
Остальные женщины производят какой-
то неопределенный звук. Его можно
уподобить звуку, издаваемому индюком, когда
он, распустив широко хвост и крылья,
вертится около своей самки.
— О несчастный! Что ты теперь
намерен делать? — обращается она к сьшу
умершего, который все это время стоял у ворот,
опершись на свою палку. — Что мы будем
делать, когда мы лишились лучшего в
семье, о ма бон!
Остальные женщины издают все тот же
неопределенный звук:
— Э-:
! _
эхе-хе! — рыдает
двадцатипятилетний сын: — О ма бон!
— Что мы будем делать, когда наше
солнце померкло? — продолжает старушка.
Между тем женщины, оплакивавшие
мертвого в сакле, вышли на крыльцо и
стали с засученными рукавами вдоль
стены, под навесом крыльца. Старушка
замолчала. Вдруг она издает надтреснутым
голосом отчаянный крик «дадай!» и со всего
размаху ударяет себя сжатыми кулаками по
лицу. Шеренги следуют ее примеру, но они
бьют себя не кулаками, а ладонями.
— Ма бон! — раздается с крыльца, где
женщины бьют себя также по лицу.
Когда руки марцыгоя опускаются,
женщины, стоящие у крыльца, одновременно
поднимают руки и шлепают себя по лицам
с криком: «Дадай!» Марцыгой таким
образом подвигается вперед: женщины же,
стоящие у крыльца в шеренге, остаются на
одном месте, обративши лица к марцыгою.
Вот старушка покачнулась: мне показалось,
что кровь течет по лицу ее от усиленных
ударов. Две женщины поддерживают ее, и
она, в бессознательном состоянии ударяя
144
себя по лицу, но уже слабее, продолжает
предводительствовать шеренгами!.
Наконец вся процессия скрывается в сакле, где
лежит мертвое тело, и оплакивание
продолжается.
Скучно смотреть на эти неподвижные,
словно восковые лица мужчин. Отсутствие
разговора, а тем более смеха, наводят на
посетителя сонливое состояние; изредка
только это глубокое молчание прерывается
муллою, который каждый раз при новых
посетителях произносит свое протяжное
«Фа-а-ти-ха!..»
Наконец выносят тело умершего,
положенное на плетенке; под телом, обернутым
в белый саван, лежит тюфяк, а под
головою подушка. Женщины становятся в ряд.
Четверо мужчин выступают вперед, неся
тело на плечах.
Процессия двигается так: впереди тело,
за ним все мужчины и в некотором
расстоянии толпа женщин, среди которой
раздается плач. Процессия идет скорым
шагом.
Вот и кладбище. Около свежей могилы
кладут тело, обратив его лицом к каабе.
Женщины не доходят до -кладбища, а
остаются поодаль, откуда посылают свои
рыдания. Мулла вышел (вперед и, став у тела,
обратился лицом к юго-востоку, по
направлению к Мекке, и стал читать молитву.
Мужчины, бравшие абдаз, стали позади
муллы и помолились за упокой души
умершего. Опустили тело <в могилу. Потом
наискось прикрыли его дубовыми досками,
доски засыпали землею и поставили цырт.
Мулла, произнося молитву, троекратно
облил могилу вдоль из «кувгана»
(рукомойник). Потом он поспешно отошел от
могилы и все последовали его примеру.
На некотором расстоянии он
останавливается и, поворотясь к свежезасыпан-
ной могиле, произносит панегирик по
умершему:
— Послушайте, добрые люди, умерший
был хороший человек, — это каждый из нас
знает. Он дурного ничего не сделал, а
хорошего много. Он был щедр и своим
добром помогал многим. Теперь нет его... Он
ушел в «дзенет» (рай) к праведным; бог
1 Я узнал, что эта старушка была сестра
умершего, поэтому не удивительно, что она обнаружила
такое сильное соболезнование по умершему. (Прим.
автора.)
этого желал. Да никто о нем дурного не
скажет и всякий да пожелает ему дзенет.
И все загалдели:
— Дзенеты бадед! (Да будет он в раю!)
29 июня
Под «вечер вчера сидел я у своего окна
•и читал книгу. Подходит ко мне Кургоко,
наш аульный старшина, и говорит:
— Ради бога, ради всех твоих мертвых 1
помоги нам -в одном деле. Начальник
округа прислал кулера2 из города отобрать
штрафные деньги. С кого следует штраф —
написано на бумаге, а так как писарь
аульный заболел и кулер тоже не может читать,
то будь так услужлив, сопровождай нас и
читай по бумаге, кто должен платить
штраф, сколько и за что?
Я не отказался сделать старшему
услугу. Он .мне вручил длинный список
оштрафованных лиц, и я отправился с ним в его
кунацкую, где находился и кулер Гаги,
уполномоченный для сбора штрафных
денег. Тут же был и другой старшина аула,
Афако, и крикун Маци — непременное
лицо при таких случаях.
— Идемте и начнем сбор с верхнего
конца аула, — сказал Кургоко, и все мы
пятеро отправились.
Почти на конце аула из штрафованных
жил Бимболат. Мы подошли к воротам.
На зов Кургоко вынырнул из низенькой
сакли тщедушный старичок, сам Бимболат.
Пожелав нам доброго вечера, он обратился
к Кургоко с вопросом, что нам нужно.
— За тобою пять рублей штрафа, —
сказал Кургоко, — за то, что лошадь твоя
паслась на чужом покосе.
Бимболат, видимо, был поражен этим
известием. Он старался оправдаться, но в
оправдании путался. Гаги и слушать не
хотел его оправданий и настоятельно
потребовал от него штрафных денег. Бимболат
говорил, что у него нет вовсе денег, что
неоткуда и взять их.
— Ну, так есть скотина; мы угоним
вола или корову, что есть, а там, когда
добудешь пять рублей, возьмешь обратно.
— У меня только два вола, — сказал
Бимболат со слезами на глазах. — Что же
1 Самая сильная мольба, когда заклинают кого-
нибудь мертвым. (Прим. автора.)
2 Кулер — курьер.
"I 0 Осетинская литература
145
буду я делать, если из этих двух волов
угоните одного? Не на чем даже дрова
возить!
Гаги не слушал этих резонов.
— Что же делать, — сказал, наконец,
Бимболат, видя тщету мольбы, — если так,
гоните одного вола, — при этом он указал
на стойло и отвернулся.
В стойле, действительно, стояли два
вола. Маци, по приказанию Кургоко, выгнал
одного из них.
— Э, э, да это ие стоит и пяти
рублей!—воскликнул Гаги, увидя вола
вблизи; при этом он ткнул его палкою в ребра,
и вол, чуть передвигавший ноги от крайней
худобы, чуть не свалился на бок.
— Ну, нечего делать! Ограничимся и
этим, — продолжал Гаги, качая головою.
Мы вышли. Маци прошелся раза два по
худым бокам бимболатова вола своей
геркулесовской дубиной, и вол зачастил
ногами впереди нас. Бимболат же еще постоял
некоторое время и потом, махнув
грустно рукою по нашему направлению,
тихими шагами направился к своей сакле,
откуда только что вынырнул к нам так
радушно.
— А вот Гути, — сказал Афако,
указывая на один двор.
Мы подошли. Я окинул двор глазами и
увидел кругом только бедность.
Посреди двора лепилась маленькая сакля из
плетня, вымазанная грязью и покрытая
даже не соломой, как другие сакли, а
навозом. К этой мизерной сакле примыкал
маленький курятник, и из него слышалось
кудахтанье встревоженной -курицы; далее
виднелись обломки арбы. У сакли, при
нашем входе в нее, лежала лохматая
собака, весьма походившая на волка; она
кинулась на нас с сильным лаем. Но из
сакли вышел Гути, пастух нашего аула.
— Добрый вечер!—приветствовал он
нас.
Гути был одет в порыжелую дырявую
бурку: из-под «ее виднелись рубища, он
был бос. На угреватом, худом его лице я
ничего не .мог прочесть, кроме смущения.
— Будь счастлив! ■— сказали мы на его
радушное приветствие.
— За тобой штраф, —обратился к нему
Кургоко. В списке, действительно,
значилось его имя: он был оштрафован за
дерзость.
Услышав это известие, бедный Гути
как был, так и остался, точно окатили его
ведром холодной воды. Его маленькие
глазки широко раскрылись, угреватое лицо
разом побледнело как полотно, и, казалось,
даже рыженькая бородка его приняла
другой цвет от слов Кургоко.
— Как это?.. За что?.. — мог он только
сказать после продолжительной паузы.
В списке значилось, что он сильно
поспорил с Мухамедом, за что оштрафован
тремя рублями. Гути старался было
оправдываться, но путался точно так же, как и
Бимболат. Гаги не принял и его резонов.
— Не в моей власти принимать
оправдания, — говорил он, — я послан из
города начальством и выполняю только его
приказания.
— Да где же взять мне столько денег?..
У меня никогда не бывало столько... Мне
даже самому с прошлого года не
выплачивают за собственные мои труды
полтинники и меры пшена. Сколько раз я
жаловался вам! — обратился он «к сильным
аула.
Сильные аула, Кургоко и Афако,
единогласно заметили ему, что теперь не время
об этом говорить, а надо отдавать штраф.
— Если нет денег, то, вероятно, есть
скотина, — сказал Гаги.
— Есть корова. Но это единственное
животное, которое поддерживает всю мою
семью. Что будут делать вон те малютки,
если вы отнимаете их кормилицу? — и он
указал по иаправлению двери сакли, откуда
выглядывали боязливо мальчик и девочка;
лохмотья едва прикрывали <их тела.
— Ну хоть вы сжальтесь и заступитесь
за меня!—обратился он к старшинам,
сняв шапку и кланяясь.
— Мы ничего... Мы исполняем волю
начальства, — говорили старшины,
переминаясь в смущении с ноги на ногу.
— Коли так, — сказал Гути, — так
гоните вон ее. — Он указал на корову,
которая была привязана к плетню.
Около нее стояла, с деревянным ведром
в руке, женщина; одета она была так же
бедно, как Гути и его дети; она, вероятно,
была жена и доила корову. Когда мы
повернулись туда, женщина, опустив голову,
побрела в саклю. Маци, по приказанию
Гаги, отвязал корову и присоединил к волу
Бимболата.
146
Ну, спокойной «очи! — сказали
Гаги и старшины, обращаясь к Гути.
— Не желаю вам провести такой
спокойной ночи, какую я проведу, — ответил Гути,
стоя к нам полуоборотом.
Мы вышли.
Совсем уже свечерело. Откуда-то
набежал туман, и мелкий дождь, словно осенью,
пошел как из частого сита. Мы шли молча.
Маци погонял впереди вола 'И корову
ударами огромной своей палки, приправляя
эти удары ругательствами, относившимися
к животным.
— Ого-го-го! — говорил он. — Чтоб тебя
зарезали на поминки твоему же хозяину.
Зашли еще к Бибо, у которого выгнали
почти силою быка за три рубля, несмотря
на то, что он грозил убить того, кто
осмелится выгнать это животное из стойла.
Старшинам кое-как удалось урезонить его,
и он напоследок сказал:
— Так и быть, ради вас уступаю своего
бычка!..
Обошли еще два-три двора, и ни у кого
не оказалось денег, кроме Саге. С Саге
взяли пять рублей за ругань. Но я знаю,
как дорого достались Саге эти пять
рублей. Четыре дня тому назад я шел к речке
купаться; на берегу речки кто-то усердно
копал. Я подошел — это был Саге. Он
работал в одной рубашке и нижнем белье,
на^ босу ногу; на голове его была
войлочная шапка. Он рыл, как я увидел, канаву.
— Зачем ты копаешь эту канаву? —
спросил я.
— Казмахамат вон там будет строить
мельницу, и нужно провести речку, —
сказал он, разгибаясь и утирая обильный пот,
катившийся с его лица из-под войлочной
шапки.
Он должен был прорыть пространство
расстоянием около ста пятидесяти шагов,
причем на пути ему приходилось скапывать
край холма.
— Работаю с утра до вечера, — говорил
он, — а все-таки в полторы недели прорыл
только третью часть.
— А плата какая? —спросил я.
— Семь рублей, — сказал он. — Что же
делать? Лучше что-нибудь, чем сидеть
сложа руки.
И вот этот Саге из своих семи рублей
отдает безропотно пять рублей за ругань.
10* ' 147
Почти весь неимоверный труд ухнул. Ото*
бранную скотину загнали в стойло к Кур-
гоко, и скотина будет стоять там в
продолжение трех дней. Кто из оштрафованных к
этому сроку не представит денег, тот
лишится своей скотины. Но я убежден, что
никто из них не представит денег, и
скотине предстоит продажа во Владикавказе.
2 июля
— Что это значит?—спросил я вчера
у Хатацко, указывая на соседний двор. —
Вот уже -второй день, как происходит там
какая-то суетня.
— Это Бибо справляет поминки, —
ответил Хатацко, — его мать в прошлом году
умерла... Да и разорили же его, бедняжку,
эти поминки! Теперь он справляет уже
третьи поминки и каждый раз режет
непременно пару волов, не считая баранов и
ягнят. Спасибо знакомым и
родственникам, что они при таких случаях помогают
ему, а то бы он .вконец разорился, и
теперь-то почти разорен... Вот и настоящие
поминки сколько хлопот стоили ему,
бедному; у него нехватило даже пшена, чтобы
испечь чуреки, и он попрошайничал то у
меня, то у другого, то у третьего. А не
справить поминки по умершему, как тебе
самому известно, величайший позор... У нас
тем, которые не справили поминок,
произошло ли это от недостатка или другой
какой причины, нет проходу. «Твои мертвые
голодают и есть просят», — обыкновенно
попрекают их. Справишь плохие поминки,
то есть такие, на которых бы не отъелся
целый аул доотвала, скажут, что хозяин
скуп. Потому-то каждый старается не
осрамиться в народе и разоряется до последней
крохи, выжимает все соки, чтобы
накормить голодных одноаульцев и не прослыть
в народе за дурного человека. Посмотри,
сколько он израсходовал теперь: два вола,
из которых один подарен ему ближним
родственником, десять баранов, три
ягненка, да араки, да пива, да бузы — все
это чего-нибудь да стоит для нашего брата
бедняка. А сколько испек чуреков,
пирожков, наварил каши? И все это завтра
уничтожится. Уже за неделю старики
готовились к этому «хисту» (поминкам) и не раз
уже забегали во двор Бибо как бы
невзначай, а между тем хлебнули араки,
попробовали, хороша ли она.
— А ты пойдешь завтра «а хист? —
спросил я.
— Конечно, пойду! Нельзя не пойти:
останутся недовольны, скажут —
гнушается нами. Если и тебя будут
приглашать, то и тебе не следует отказываться, —
закончил он.
Я смотрел во двор Бибо. Посреди этого
двора было разведено несколько костров;
на них варилась баранина. Мальчики, эти
непременные посетители таких случаев,
обступили со всех сторон котлы. Один из
мальчиков оидит перед костром и, надев на
палочку небольшой кусок мяса, жарит его
с большим усердием на угольях; другой
подкладывает дрова в костер.
Но вот из одного котла торчат куски
баранины; какой-то мальчик, соблазненный
этими кусками, протягивает к ним руку, но
вдруг слышит громогласный голос
надсмотрщика над котлами:
— Ты что тут, собачий сын, лезешь
с погаными руками в котел?! Прочь все вы
скорей отсюда, не то вам всем журавлиные
ваши голени переломаю! — кричит он, ища
орудие, чтобы на самом деле осуществить
свое намерение.
Но мальчики не ожидают, пока он
отыщет орудие, и со свойственной им
быстротой рассыпаются во все стороны, как
разлетается стая воробьев. Тот, который
жарил на угольях кусочек, оставляет свое
занятие и торопится спасать себя.
Надсмотрщик ругается на все лады; он
берет кусок мяса с угольев и с
остервенением бросает его мальчику-хозяину,
желая ему от всей души подавиться. Хозяин,
обрадованный тем, что ему .возвращен его
кусочек, преспокойно поднимает его и,
обчистив кое-как от грязи, принимается с
большим аппетитом уплетать.
— Дай мне, Дзодзи! —говорит ему
другой мальчик. — Ведь ты вот третий кусок
ешь, а мне еще ни один не достался.
— А мне-то что?!—отвечает тот,
разрывая жадно зубами полусырую
баранину. — Мне ведь не даром они достались:
я за них держал, за ножки барана, когда
сдирали с него кожу; за это я получил его.
А вот тот кусок, что я ел перед тем, — тог
я украл у Беслана.
Так рассуждали они у плетня, между тем
как другие мальчики взгромоздились на
самый плетень: все они в рубашках;
некоторые вовсе даже без покрова,
общипанные, ободранные и -на головах, что
называется, «дохлые курицы».
— А вот я вас! — гремит Маци. —
Вишь, ломают плетни! Чтобы вам своих
плетней никогда не видать, собачьи сыны!
Вот вы еще подойдите, так я вас! —
говорит он, грозя своею дубиной.
Маци — неумолимый враг аульных
мальчишек во время хистов и «кувдов»
(пирушек). Как ревностный блюститель порядка
при подобных случаях, он всячески
преследует мальчишек, постоянно нарушающих
этот порядок. Они неимоверно жадны и не
упустят, если им представится удобный
случай похитить откуда-нибудь олибах или
кусок мяса. На это они бросаются с
быстротою коршуна и убегают подальше от глаз
своего вечного преследователя, Маци,
чтобы съесть похищенное где-нибудь за
гумном.
3 июля
Сегодня Хатацко сидел перед своим
окном и рассказывал мне легенду про Мар-
гуца, а я записывал ее в свою книжку.
Недописал я и половины легенды, как с
вершины холма гаркнул во все горло
Маци:
— Оу-у-й! Послушайте! Сегодня ко
двору Бибо да выйдет мужчина с
мальчиком! Да не скажет никто: не услышал!
— А, чтобы тебя бог
покарал!—воскликнул Хатацко, прерывая легенду на
самом интересном месте.
И в самом деле: Маци обладает
удивительно громким голосом. Стоит ему только
взойти на холм и крикнуть, голос его
раздается явственно с одного конца аула до
другого. И зато какой же фурор произвел
он, когда аульная администрация
посвящала его в важную должность
крикуна. Я помню, как это было. Собрались
около мечети аульные власти, с аульным
начальником. Старшины заговорили о
том, что нет в ауле хорошего крикуна
и что Гудзи уже не годится, что его надо
сменить.
— А вот Маци чем не крикун? —
сказал кто-то.
Позвали Маци, коренастого мужчину, с
широкою грудью, и заставили его для
пробы прокричать: «Кто в пятницу будет
работать, с того штраф пять рублей». Маци
148
важно взлез на арбу, тут же стоявшую, и
только что закричал: «Оу-у-уй!» — как все
присутствовавшие замахали руками:
— Довольно! довольно! Бог бы тебя
покарал! Совсем оглушил! Вот голос-то! Ма-
ладец, Маци, маладец!
Маци, слыша такие лестные для себя
отзывы, ухмылялся, и как оратор,
одобренный за речь, сходит с своей трибуны, так
Маци с важностью сошел с арбы,
осыпаемый похвалами за громогласный крик. Так
с тех пор за ним и остались должность и
слава хорошего крикуна. Как только Маци
прокричал это, Хатацко обратился ко
мне:
— Нужно будет итти, вероятно скоро
будут и приглашать.
В самом деле, во двор к нам вошел
молодой парень и от имени Бибо пригласил
нас на хист. Так как отказываться, как
выражался Хатацко, было «срамно», то мы с
ним и отправились ко двору Бибо.
По улице, впереди и сзади нас, шли
толпы мужчин, шумно разговаривая. Большею
частью все шли с своими детыми: кто в
сопровождении своего маленького сына, а кто
в сопровождении маленькой дочки*. Нам
итти было «едалеко. Перед нами шли два
старика и вели такой разговор:
— Э-эх! Не прежние времена теперь, —
говорил один. — Прежде, бывало, хисты
были с таким «баракатом», что целые аулы
объедались, а теперь зарезал какого-нибудь
вола, два-три барана — и только. Тогда
резали по пять — десять волов, по сорок
баранов, по восемь «цачинагов» 2 варили
пива.
— Да, Паци, ты правду говоришь, —
отвечал другой старик, покуривая трубку.
— Слышишь? — обратился ко мне тихо
1 Обыкновенно идущие на поминки старики
берут с собою маленького сына или внука, дочку или
внучку. Что сами не доедают — отдают им, что
последние не доедают — несут домой, надевая мясо,
чуреки на заостренную палочку. Поэтому
обыкновенно фидиог кричит, чтобы выходили лаппу ама
лаг (мужчина и мальчик). Женщины в хистах не
участвуют. (Прим. автора.)
2 Цачинаг — огромный медный котел, в
котором варят пиво. Он имеет конусообразный вид и
состоит из медных листов, сшитых медными же
гвоздями. Обыкновенно котел этот становится в
яму, выкопанную у берега речки. Ставится он так:
в ушки продевается огромный кол, который,
опираясь на края ямы, поддерживает котел; под котлом
в яме разводится сильный огонь. (Прим. автора.)
Хатацко, — они еще не понимают, что эти-
то поминки, что они называют баракатом,
нас-то и разорили вконец.
— Вот, сюда, сюда! — сказал хозяйский
сын, когда мы приблизились к месту, где
расположился длинный ряд стариков вдоль
плетня. ,
Старики сидели по старшинству. Мы с
Хатацко последовали за хозяйским сыном;
он усадил нас вместе с стариками, хотя я,
строго говоря, не имел права садиться:
но я считался пока гостем, а гостям в этом
случае делается предпочтение. Перед нами
возвышались целые горы говядины и
баранины, с которыми управлялся Данел с
своим кинжалом; чашки и тарелки с
разными приготовлениями осетинской кухни
ставились на дерне; три кадушки, стоявшие
тут же и около них -по одному парню,
свидетельствовали, что в напитках не будет
недостатка. Старики шумно вели разговор в
ожидании баранины и напитков. Наконец
дождались: два-три молодых человека
стали раскладывать баранину и мясо перед
стариками «а длинных столах, другие три-
четыре человека вооружались чайниками,
стаканами, чашками и стали
разносить араку, пиво и бузу... И пошло
наполнение голодных желудков. Только и
слышится:
— Пожалуйста, до дна!.. Ради твоих
мертвых!
— Не могу! Ей-богу, не могу: по горло
напился!
Один молодой пристал ко мне, чтобы
и я выпил полную чашку араки,
смешанную с бузою. Я с помощью Хатацко
отговорился, а то этот молодец был столь
упрям, что норовил мне чашку вылить на
голову *.
По окончании хиста, все стали
расходиться. Девочки и мальчики несли длинные
палочки, с воткнутыми на них кусочками
мяса и чурека, которыми их снабдили их
отцы и родственники; некоторые из них
покачивались и болтали несвязные фразы:
заботливые отцы напоили их из своих
стаканов. Хозяину оставили одни пустые
посудины да кости, разбросанные по двору,
на которые сбежались десятки аульных
собак, и грызутся за них.
1 Выливать на голову напиток — в обычае у
осетин. Чем упрямее пристает раздающий, тем
получает больше похвал. (Прим. автора.)
149
Вот как хозяин Бибо накормил да
напоил доотвалу целый аул; но спрашивается,
что же он будет есть в эту же ночь? Он
будет голодать, и голодать не одну и не две
ночи, между тем как одноаульцы из
остатков его хиста будут питаться целую
неделю.
Мой молочный отец Симайли чем не
ревностный христианин? За свою ревность
он даже приобрел завистников. Расскажу
случай, характеризующий его
религиозность, породившую зависть к нему. Дня
три спустя после моего приезда в Гизель
случилась у кого-то пирушка. Собралось
туда множество .посетителей, между прочим
был и я приглашен с Симайли. Конечно,
попойка была порядочная и все напились
достаточно. По окончании пира гости стали
благодарить хозяина:
— Да ниспошлет на тебя бог свою
милость
! _
и уходили.
Симайли же сперва встал и начал кое-как
креститься, говоря:
— Госбоди, госбоди, госбоди!..
— Ахха! — воскликнул один старик,
стоявший около него. — Как будто, кроме
тебя, никто не знает: «госбоди—госбоди»!..
— А отчего же ты, безверный, не
говоришь и не крестишься?—озлился
Симайли и поссорился со стариком.
Ссора чуть не кончилась трагически.
В доме Симайли как раз над порогом
висит деревянный закоптелый крест, на
который он смотрит, как на святыню.
Симайли покумился с аульным священником; он
подарил ему даже дойную корову.
Симайли, следуя примеру других,
перестроил свой двор: плетневую огорожу
заменил дощатым забором с тесовыми
воротами...
Но в семейной жизни он весьма
тяжелого нрава: он вспыльчив и выказывает
порою недовольство своею безбедною
жизнью. В минуту дурного настроения
духа он жестоко обращается с своей
престарелой женой. Бедная Дойон! Сколько
тяжких оскорблений перенесла ты от его
грубого обращения в продолжение своей
замужней жизни! От мужа, я знаю, ты ни
разу не слыхала ласкового слова.
В воображении моем рисуется и теперь
картина его жестокого обращения с тобою,
свидетелем которой я был еще в детстве.
Пришел он, не помню откуда-то, не в духе;
рассердился на тебя и крепко ударил тебя
по спине толстой палкой. Помню, какой
пронзительный крик вырвался тогда из
твоей груди от невыносимой боли, и теперь
словно этот крик раздается в моих ушах.
Ты схватилась за больное место и с
рыданием прижалась в угол сакли, умоляя о
пощаде. Но пощады не было. Разъярившийся
Симайли еще пуще стал бить тебя палкою,
и тогда я тоже зарыдал: мне стало
невыносимо жаль тебя.
На крик прибежали соседи и розняли...
Бедная осетинка! Скоро ль ты
избавишься от положения рабыни! А какие
у нас отношения жениха к невесте!
Довольно привести один пример, чтобы
составить себе понятие об этих натянутых
отношениях. Один из моих близких
знакомых, некто Асламбек, сосватал себе дочь
Симайли. Однажды вечером, когда я
лежал на дворе, Асламбек подошел ко мне
печальный и спросил:
— А что, Инал, твои молочные
родители на работу ушли?
— Да, — сказал я, — только дочь
Симайли, твоя невеста, одна осталась.
Асламбек покраснел и промолчал.
— Пойдем-ка к ним в саклю, —
обратился он ко мне, все еще краснея.
Я ;встал, не спрашивая у него причины,
почему ему понадобилось туда, так как
догадывался, что ему хотелось посмотреть
свою невесту. Мы пошли.
Под навесом крыльца сидела Дзго,
невеста Асламбека; она усердно шила что-то
и не заметила, как мы приблизились.
Асламбек на некотором расстоянии
остановился и стал смотреть на нее молча.
Дзго подняла глаза и, увидев его, быстро
вскочила с своего места и исчезла в сакле,
захлопнув за собою дверь.
— Вот тебе на!—«воскликнул
Асламбек. — Что мы, волки, что ли, что нас
боятся? — обратился он ко мне, стараясь
улыбнуться.
Но улыбка вышла 'горькая. Он молча,
печально сел у порога сакли.
— Хоть -бы угостила чем-нибудь,—
произнес он, наконец, довольно громко.
Через несколько времени окно сакли
чуть приотворилось и из него показалась
150
рука Дзго с тарелкой, в которой лежал
нарезанный сыр с белым чуреком. Я взял
тарелку и поставил ее перед Асламбеком.
Он не стал есть.
— Уйдем отсюда, — сказал он после
долгого молчания и встал с своего места, —
от нас убегают, мы мешаем только, — ион
потащил меня за руку со двора.
Мы сели на траву.
— А что, и у русских невеста так
бегает от своего жениха? — спросил он после
некоторого молчания.
Я объяснил ему, что у русских,
напротив, жених и невеста чаще прежнего
видятся.
— Ах, как это хорошо! — воскликнул
он. — А вот у нас, видишь, как... Я своей
невесты еще ни разу как следует не видал.
Да и засватал ее по наущению старух.
Говорили, хорошая невеста.
А я знал, что она злого нрава,
совершенно противоположного характера Ас-
ламбеку. Как-то они уживутся?
Вчера, при прощанье, Дойон
разрыдалась. Бедная Дойон! Придется ли еще
свидеться когда-нибудь с тобою? Может быть,
скоро сведут тебя в могилу горькие дни,
проведенные тобою с грубым Симайли, и
мне придется оплакивать тебя на твоей
могиле...
1870
БАТЫРБЕК ТУГАНОВ
ПАСТУХ БАДЕ
О
'н глядел на вершину Казбека. Седая
голова великана сверкала искрами
радужного цвета под лучами заходящего солнца.
Все горы были в тени: и ближние, и
дальние. Один Казбек не расставался с
солнцем, и яркая белизна его вершины
сменилась еще более яркими переливами
всевозможных цветов.
Залюбовался Баде великолепной
картиной весеннего заката. Первый раз в жизни
почувствовал он прелесть и величие
природы, матери своей. Он постоянно видел
высокие горы, леса и долины, и
пригляделись они ему.
И вдруг теперь он загляделся на
вершину Казбека, пораженный ее красотой, и
в голове его зародились мысли, новые
свежие мысли, каких у него не бывало прежде
никогда.
Казалось ему, будто Казбек не груда
скал, наваленных одна на другую, а живой
великан, гордо поднявший седую голову,
окруженную чудным сиянием короны.
И будто он властным взором окидывает
подданных своих — таких же великанов,
покорно преклонивших перед ним колени.
Казалось, ждут они в немом молчании
приказаний владыки, одного слова его,
чтобы ринуться куда-то в пространство
совершать великие дела, о каких человек не
смеет и мыслить. «Человек, хе! Что такое
человек!—думал Баде.—Какую он имеет
силу? Что он может сделать? Ну, что я
такое? А впрочем, и люди не равны. Есть
гакие, что не мне чета. Я перед ними, как
песчинка перед Казбеком. Наш аульный
писарь? Куда мне до него! А лавочник
Созо? Смешно и сравнивать себя с ним.
Еще бы! Они ведь грамотные, ученые, а
я... Что я, кто я? Пастух, пастух чужого
стада овец. Вон на пиру, когда кончили
строить дорогу в наши горы, старики пили
за здоровье Созо, писаря и еще того...
инженера. Дай бог нам побольше таких людей,
как вы, — говорили им старики. А кто же
скажет: дай бог нам побольше таких, как
ты, Баде? И подумать-то смешно?»
— Выпьем за здоровье Баде! — вдруг
крикнул он и расхохотался.
— За здоровье Баде! Ура-а!.. Ха-ха-ха!..
Ов^ы, мирно щипавшие вокруг него
низкую горную травку, шарахнулись в
стороны.
— Р-Фрайт! Фю-ют! — свистнул он
успокаивающе.
152
«Те — ученые, — продолжал размышлять
Баде, — грамотные, а я... Э! да что об этом
думать. — Фю-ют! — опять свистнул он. —
Вот, если бы и я был грамотным, кн'иш
читал бы... Я бы... что я сделал бы? Я бы...
Не знаю что, но, наверное, сделал бы такое
что-нибудь! Всем бы хорошо стало. И уж
тогда меня бы народ вот так высоко
поставил. Я тоже был бы, как Казбек. А без
грамоты ничего не добьешься».
Тяжело вздохнул.
«А что, если бы... если бы я теперь
принялся за учение! Э, да кто меня будет
учить, кто? Нет такого человека у нас.
А попросишь кого, — еще смеяться будет:
ишь, скажет, ученым хочет быть. Нет уж,
не надо об этом и думать».
— Фю-ют! — засвистал он, зашагав за
овцами, которые стали забегать далеко
вперед.
— А-а! — вдруг радостно воскликнул он,
останавливаясь, и начал рыться в кармане
поношенного бешмета. — Вот кто! Вот где
будут учить меня! Там много грамотных.
Я попрошу их...
Баде вынул из кармана клочок бумажки,
повернул в руках и, бережно сложив,
опустил обратно в карман.
Это была повестка из воинского
присутствия. Баде вызывался в город, где он
должен был вынуть жребий для отбывания
воинской повинности.
«Лишь бы бог помог мне попасть на
службу», — думал Баде.
Он глядел на вершину Казбека, и взор
его сиял радостной надеждой.
А там, на Казбеке, алый луч великого
светила, сверкнув последний раз на куполе
горы, вспорхнул и улетел в небесное
пространство.
— Помоги мне, Казбек, помоги! —
взмолился Баде « погнал стадо домой.
На городской площади, против белого
здания воинского присутствия, стоит толпа
новобранцев.
Пришла очередь Баде, и вот он торопливо
входит в двери, на которые так долго с
волнением глядел.
В большой комнате за столом, накрытым
красным сукном, сидят несколько человек
в блестящих мундирах. И среди них один,
к нему обращаются все.
«Вот этот, — мелькнуло в голове Баде, —
словно Казбек, а остальные — подвластные
ему горы».
Баде почувствовал невольное
благоговение.
Он вынул свернутую бумажку из
вертящегося ящика.
Сидевшие за столом взяли ее,
развернули и потом что-то стали говорить и
писать. Передали обратно.
— Ступай домой! Ты свободен, —■
обратился к Баде стоявший тут же рядом с
ним переводчик.
— Не выпал жребий?—робко спросил
Баде.
— Не выпал, не выпал. Ступай домой
и пей на радостях побольше араки.
Баде побледнел и не двигался с места.
На лбу каплями выступил пот, а по
блестящим сухим глазам была видна упорная
работа мысли.
Рядом (появился очередной парень, а он
не уходил.
— Чего стоишь? Уходи! — прикрикнул
переводчик.
— Переводи, пожалуйста, начальнику, я
хочу сказать... — заговорил Баде.
— Чего тебе еще?
— Я желаю служить, а жребий не
выпал, не возьмут ли меня так, без жребия?
— Нет, нет! Так не бывает, нельзя, не
возьмут!
— Переводи, пожалуйста. Я хочу
просить...
— Нельзя, нельзя! Ступай домой!
— Что он говорит?—спросил
переводчика один 'из сидевших за столом.
— Просит, чудак, принять его на
службу. Ему служить хочется.
— Господин полковник, — обратился
офицер к соседу, указывая рукой на
Баде, — не хотите ли взглянуть на редкость,
вроде мамонта. Просится на службу.
— Да? Вот как! — ухмыльнулся
полковник. — А, верно, дома-то ему не сладко
живется.
Заметив улыбку полковника, переводчик
весело расхохотался и, взяв Баде за плечи,
повернул его й толкнул к двери.
Очутившись на площади, Баде долго не
мог притти в себя и бесцельно слонялся
среди толпы новобранцев.
153
В стороне от этой толпы собралось
несколько парней, внимательно кого-то
слушавших. По временам там раздавался
общий взрыв хохота.
Баде подошел и увидел двух молодых
людей, сидевших на земле. Один держал
в руке карандаш и клочок белой бумаги.
Чему-то обучал соседа.
— Это — «м», а это «н», — говорил он,
выводя карандашом какие-то вензеля.
— Это — «м-му», — повторял за ним
сосед.
— Ишь ты! Как корова «м-му», —
передразнил его первый.
Парни рассмеялись. Улыбнулся и Баде.
Он подсел на корточках к «учителю» и
начал всматриваться в движение карандаша
по -бумаге.
— Тебе чего? —обратился к нему
«учитель». — И ты желаешь учиться?
— Желаю, — ответил Баде.
— Заплати сначала.
— Заплачу.
— Сколько дашь?
— А ты сколько платил за ученье?
— Я? Я ничего не платил, а сам беру.
— Где ж тебя даром-то обучали?
— В тюрьме, вот где.
— Что ты! — удивился Баде. — Разве
в тюрьме обучают грамоте?
— Как видишь.
Баде пристально посмотрел на
собеседника. «Шутит парень или нет?» — думал
он.
— Ну, что ж ты, болван, хочешь
учиться?—спросил тот, толкнув Баде
локтем.
— Послушай, ты только один раз был
в тюрьме? — в свою очередь спросил его
Баде.
— Один раз.
— А второй раз не хочешь туда?
— Не твое дело! Убирайся отсюда!
— Напрасно не хочешь: был бы
студентом, — улыбаясь, сказал Баде и отошел.
Он глядел на вершину
рассыпавшись вокруг по
высокой горы, торопливо
травку.
Солнце уже закатилось за горы. Лучи
Казбека. Овцы,
зеленому скату
щипали сочную
его только на сединах Казбека не перестали
еще играть. И казалось Баде, будто этот
величавый, могучий старец весело беседует
один на один с далеким светилом. И никто
не услышит их речи, никто не осквернит
их беседы, горы стоят ©округ владыки в
той же позе покорного ожидания.
«Казбек — тот же могучий повелитель
исполинов, — думал Баде, — а я тот же
ничтожный пастух. Он неизменен в
величии, а я неизменен в ничтожестве. Мое
желание подняться оказалось тщетным.
Даже воров и убийц обучают грамоте в
тюрьме, а я... Боже мой, боже мой! Что мне
делать? Неужели надо попасть в тюрьму,
чтобы... Нет, нет! Лучше умереть
пастухом, чем на такое дело...»
Так успокаивал себя Баде, но мысли
его становились все тревожнее, желания
сильней, и мечты о чем-то хорошем,
высоком все неотступнее преследовали его.
Он долго стоял на одном месте. Лицо его
исказилось от напряженной внутренней
борьбы.
— Ну! Будь что будет! — наконец
пробормотал Баде злобно, сквозь зубы. —
Достигну или погибну!
Под прохладной тенью ветвистых чинар
укрылись от -знойных лучей солнца два
пастуха со стадами овец: Баде и Екка.
Худой, бледный Баде рассказывал
товарищу о своих злоключениях, а Екка то
внимательно слушал его, то покатывался от
смеха.
— Ну, плохо же тебе было в тюрьме, —
сказал Екка, переставая смеяться.
— Вот как плохо! —ответил Баде.
— Ради чего же ты решился на
воровство?
— Я хотел учиться...
— Что-о?
— Н-нет... ничего...
— Учиться хотел? Ну, брат, плохому
же ты делу -вздумал учиться.
— Да нет! Э, да ты не поймешь меня.
— Нечего тут <и понимать-то.
— Ну, ладно, ладно! Оставим это. Уже
похолодало. Видишь, овцы начали пастись.
Вон твои отделились. Пойдем.
Они разошлись.
154
Привольно пасутся овцы в широкой
долине.
Жара свалила. Закатилось солнце за
горы.
Баде стоял на холме, опершись на посох,
и глядел на вершину Казбека.
В мыслях проносилась прежняя жизнь.
Вспомнил он, как беззаботно и весело
жилось ему с детства вплоть до того, когда он
впервые загляделся на вершину Казбека.
Пораженный тогда величавой красотой
царственной горы, дух его словно пробудился
от сна и тревожно заметался, захотел
взлететь куда-то высоко, высоко...
Вспомнил Баде неудачи в поисках пути
к чему-то высокому, хорошему;
вспомнил страдания в тюрьме, ничем не
оплаченные, напрасные страдания, и понял
он свое бессилие, понял, что отныне он
будет жить без высоких надежд и
упований.
Горькие слезы ручьями потекли по
впалым щекам, и уныло посмотрел он на
вершину Казбека.
1913
БЛАШКА ГУРДЖИБЕКОВ
КОСТА
Прими благодарность народа родного,
Ты был с ним в веселье, в нужде и тоске!
Нашел для народа ты песню и слово
И с ним говорил на его языке.
Наш край, что во мгле прозябал беспросветной,
С любовью на спину себе ты взвалил
И шел, не шатаясь тюд ношей заветной,
И самую тяжесть ее оценил.
Ты, отрок пророка, народу оставил
Прекраснозвучащий и звонкий фандыр,
За это народ твое имя прославил,
Пред славой твоею склоняется Ир.
И пусть ты далек, недоступен для взора,
Но знают тебя и вблизи и вдали,
Но помнят тебя и равнины, и горы,
Прими ж благодарность родимой земли!
1903
156
БЕДНЫЙ ЖЕНИХ
1 яжело мне без любимой,
Тяжелей — тебя встречать.
Тысячу рублей калыма
Где мне, бедному, достать!
Под родительским запретом
Ты клялась быть верной мне,
Сохраняю слово это
Я в сердечной глубине.
Взглядом все ты рассказала, •
Откровенен этот взгляд:
Жертвой ты адата стала,
Придавил тебя адат.
Под навесом темным встретясь
В ночь веселую весны,
Мы твердили, что на свете
Друг для друга рождены.
Ведь отцу калым -приносит
По рублю жених дурак,
И отец тебя не спросит, —
Все равно, пойдешь и так!
Тот четверг ты не забыла?
Твой обет я услыхал.
Накануне был унылый,
А тогда счастливым стал.
Дочь свою, как .на базаре,
Мать родная продает.
Хоть дурак тебе не пара,
Будет матери доход.
Обойденная судьбою,
Примирись! — Жених иной
Уведет тебя с собою,
Будь примерною женой!
И пускай мое здоровье
Ты сожгла за этот год.
Все ж душа моя с любовью
День и ночь тебя зовет.
Будь счастливой, если сможешь
Навсегда забыть меня,
Ты любовь ему предложишь.
Подчинение храня.
Час свиданья скоро минет,
Ты уходишь! Но поверь,
Злой адат навеки сгинет,
Жизнь адатом ты не мерь!
Мне сначала будет тяжко,
Стану плакать о тебе,
А потом скажу: «Бедняжка!
Надо ж быть такой судьбе!»
Как уйдешь ты, дорогая,
Будет в сердце мрак и лед,
А потом... придет другая
И свечу свою зажжет.
1902
ДУРАЧОК
ДРАМА В ДВУХ ДЕЙСТВИЯХ
Отрывки
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Царай Царукаев.
Т е з а д а — его жена.
Ахсирф — их сын, прозванный «дурачком».
Бадзай Борхаев.
Губадта — его жена.
Хангуасса — их дочь.
В осетинском селенье второй половины XIX века грамотная девушка была явлением
необычайным, а героиня пьесы Гурджибекова была не только грамотна, но и
начитанна. Красота, веселый добрый нрав, грамотность — все это делало Хангуассу
завидной невестой. Ввести такую невестку в свой дом для богатой, но незнатной семьи Ца-
рукаевых значило приобрести недостающий вес в «обществе». А для этого нужно было
не поскупиться уплатить родителям девушки хороший калым. У богатых Царукаевых —
сынок Ахсирф, недалекий и ничем не примечательный парень, прозванный в селенье
«дули» (дурачок), а у благородных, но обедневших Борхаевых — красивая и грамотная
дочь. В первом действии пьесы Царукаевы-родители обсуждают план сватовства.
Тезада, высказывает опасение, что их простое происхождение может создать помеху
этому намерению. Царай, сын раба, человек демократических взглядов, раздраженный
частыми рассуждениями жены о знатных и простолюдинах, обрывает ее.
Царай.
Вот горе! Долбит без конца
О знатности. Каждый родится
От матери и от отца,
И каждый для брака годится!
Стыдиться-то надо не нам:
Вот знатные наши покорно
Вели кабардинским князьям
Сестер для потехи позорной!
Скажи: кто боролся за честь
Из знатных? Кто в участи тяжкой
Дерзнул благородно занесть
Над шеей насильника шашку?
Кто подвигом славен своим?
Кто был аманатом народным?
Кто с недругом спорил лихим
В порыве, восстав, благородном?
Вся наша исконная знать
Лишь честью своей торговала,
Умела врагам угождать,
А родину — разоряла!
Нередко в ущелье глухом,
Со сбродом разбойничьим схожи,
Они, со взведенным курком,
В ночи поджидали прохожих!
И выстрелом их наповал
Сражен, извергая проклятья,
Несчастный в тоске умирал,
К родным простирая объятья!
Ворочаясь в теплой крови,
С мольбой обращался последней...
Так вот они — знатные люди твои!
Тезада.
Ну, хватит! Оставь свои бредни!
Тверди, что хочешь, а все ж
Осел скакуну не пара,
Хоть знать ты не ставишь «и в грош.
Да пыл пропадает даром!
Не видим ли мы средь полей
Курганы на древних могилах?
158
Ты помни, что род я веду от князей,
Что знатная кровь в моих жилах!
Со злости твоя болтовня!
Пошел бы к Борхаевым, право,
Теперь-то они нам ровия,
Угасла в нужде родовитая слава,
Польстятся они на деньгу!
Ц а р а й.
Ну вот, разошлась, трещотка!
Я из дому скоро сбегу...
(К жене.)
Не стыдно ль тебе драть глотку!..
Послушать тебя — просто смех!
«Тот ниже рожденьем, тот выше»,
Да солнце-то светит для всех,
Одним все мы воздухом дышим!
Таких и сяких разбирать
Да наше ли это дело?
Не ты ль говорила, что знать
Нищая совсем захирела,
Теряла и честь и стыд...
Да их не имела и прежде...
Иной — родовит, сановит,
А сам — лицемер и невежда!
Сердца в их груди — точно лед!
На подлость любую способны!
И их ненавидит народ
Со всей их спесивостью злобной!
К отчизне любовь велика
У них на словах — не на деле!
Прозвали рабом бедняка,
А хлеб его горестный ели!
По совести — мне скажи,
Где видно тут благородство
В их мире корысти и лжи
И всяческого уродства?
Молчишь ты? К Сослани пойду
И с ним отведу свою душу...
Во втором действии, приняв твердое решение женить сына на дочери Борхаевых, Тезада
сообщает о своем намерении Ахсирфу и приятельнице, которая разносит новость по всему
селенью. Слухи, дойдя до Хангуассы, немало забавляют ее.
Хангуасса.
Ха, ха! Вот, право, потеха:
Забавную слышала весть!
Ну, как удержаться от смеха
И как не принять за честь?
Уолмес, вот сплетница, право,
Судачит на стороне,
Болтает налево, направо,
Что хочет женить на мне
Семья Царукаевых сына!
Что сваты придут от них!
Ведь вот возомнил дурачина,
Что он — завидный жених!
(Выглянула в окно.)
Что вижу? Сваты явились!
Не терпится женишку!..
Ох, только б не поскупились
На похвалы дружку!
Живем мы в безрадостном веке,
В почете теперь мошна!
Не ценят ума в человеке,
Теперь нам душа не важна!
Как часто в лукавой надежде
На выгоду или доход
Встречают людей по одежде,
Размеривая почет.
Богат ты: день добрый, здравствуй,
Хоть ты и не блещешь умом,
А беден — так не участвуй
За пиршественным столом.
Беседуй занятно, ново,
Но все же, хоть ангелом будь,
Найдется холодное слово,
Чтоб только тебя оттолкнуть.
Неважная доля — не скрою! —
Стать связанной наверняка
И быть благонравной женою
Богатенького дурака.
Ахсирф — пустомеля чванный!
(Смеется.)
Г у б а д т а.
В чем дело? Ответь скорей!
Чем вызван твой хохот странный?
Прошу тебя быть поскромней!
(Хангуасса, смеясь, уходит.)
Уж больно шустра, своенравна,
Попробуй такую унять!
Пусть все в ее годы забавно,
Да нужно приличие знать!
Хоть светлая память Налуку —
Но слишком сестру баловал!
Учил ее всяким наукам,
Читать и писать обучал.
159
Разумница, книжки читает,
Смеется теперь надо всем,
О чем ты ни спросишь — все знает!
Ее не смутишь ничем!
Да женщин ученость большая
О лишнем тянет болтать...
(Приоткрывая дверь в соседнюю комнату.)
Не смейся ты, как шальная,
Послушай хоть раз свою мать!
Ну вот разошлась без причины
И тешится, как напоказ.
На улице слышат мужчины,
Что могут подумать о нас?
Ах! Губы свои на застежке
Девица, бывало, хранит,
Беседует, правда, немножко,
А больше — степенно молчит!
Теперь не прежние нравы:
«Сидеть в уголке и молчать?
Гораздо приятнее, право,
С мужчинами поболтать!»
Что ей наставленья и просьбы?
Все это ученья плоды!
Боюсь одного — не стряслось бы
С моей озорницей беды!
Мудры поговорки в народе:
Нередко гнилой бурак
На тучном растет огороде,
В хорошей семье — чудак!
Ведь прежде везде и всюду
Превозносили нас,
Теперь не те уже люди
И блеск нашей славы угас!
Теперешнее поколенье
Забыло и стыд и честь!
Достойны мы сожаленья,
Ну, как это сердцу снесть?
Теперь я спрошу: почему же
Так .изменился свет?
Да все от чтенья ненужных
И вздорных книжек — весь вред!
Что ставят на равную ногу
Женщин, мужчин, рабов...
Как наше время убого!
Как славен был век отцов!
(Помолчав.)
И моды-то нынче жалки!
Затянутые в корсет
Сидим прямые, как палки,
Чуть дышим, кляня весь свет!
Прически на что похожи!
(Обернувшись к двери.)
Теряешь ты всякий стыд!
Пора с тобой стать построже...
У дочки неважный вид!
Муллу или знахаря надо
Позвать бы к ней поскорей!
Да только — такая досада!
Ведь оба не любы ей...
Когда же придет с визитом
Русский доктор в очках,
Она отнюдь не сердита,
• И радость у ней в глазах!
Царукаевы засылают к Борхаевым сватов. После некоторых колебаний родители Хангу-
ассы, польстясь на хороший калым, который позволит им выйти из нужды, дают свое
согласие. Хангуасса в отчаянии. Родители пытаются утешить ее соблазнами богатой,
беззаботной жизни.
Ь а д з а и.
Я отдал жизнь охотно
За счастье твое, любя,
Одетой в шелка, беззаботной,
Мне хочется видеть тебя!
Пусть сердце в трепете юном
Любовного счастья ждет,
Но как одолеть нужду нам,
Избавиться от невзгод?
Богатство в руки дается,
Ну, как отказаться самой?
Одно ведь тогда остается:
По свету пойти с сумой!
Хангуасса.
Ну, что ж? Коль такой ценою
Могу я вам счастье дать,
Смиряюсь я перед судьбою,
Лишь втайне буду рыдать!
Б а д з а й.
Какой позор и бесчестье!
Снес
ти это сердцу невмочь
160
Я старость свою обеспечил,
Продав любимую дочь!
Хангуасса.
Летунья попалась в тенета!
Запродана за калым,
Иду — не своей охотой
К немилому мужу, к чужим!
Купец — покупщик тароватый —
Родителям деньги дает;
Что юная жизнь будет смята,
Что счастье погибнет — не в счет!
Замучен нуждой вековечной,
Отец согласился на брак...
И мать жаждет жизни беспечной
На старости — денег и благ!
«В богатстве житье золотое», —
Твердят мне, твердят без конца!
Где же матери чувство святое?
Любовь дорогого отца?
Когда бы меня защитила,
О боже, твоя рука!
Уж быть бы мне лучше в могиле,
Чем выданной за дурака.
1903
11 Осетинскяя литература
ЕЛБЫЗДИКО БРИТАЕВ
ДВЕ СЕСТРЫ
Написанная в девятисотых годах драма Е. Бритаева повествует о тяжкой доле
женщины в дореволюционной Осетии.
Героини драмы — Хансиат и Асиат — сестры-сироты. Они вынуждены жить в
доме своего дяди Татаркана. Опекун рассматривает красавиц-сестер, как выгодный
товар. Старшую сестру Хансиат он продает глубоко ненавистному ей проходимцу
Касалову. Младшую сестру, влюбленную в юношу Коста, сын Татаркана, Буца,
намеревается обменять на коня.
На стороне сестер их другой дядя Камболат, его жена Сидаков, их сын Кильцико.
Первая картина драмы начинается с возвращения в дом Татаркана злодейски
похищенной Асиат. Заключительные явления этой картины воспроизведены ниже.
Во второй картине Буца и Татаркан уговаривают Асиат выйти замуж за Лакаева.
Отрывок из этой картины приводится ниже.
В картине третьей Буца готовит новое похищение Асиат, на этот раз для Лакаева.
Дальний родственник сестер, Агубечир, помогает Касалову похитить непокорную Хансиат.
Спасаясь от похитителей, она бросается в ущелье и гибнет.
Заключительную четвертую картину драмы автор посвящает похищению Асиат
Лакаевым. Пастух помогает Косте напасть на след похитителей. Кильцико и Коста
убивают в схватке Бибо, сбрасывают в пропасть Лакаева и спасают Асиат.
162
действующие лица
сестры
X а н с и а т, 22 лет
А с и а т, 16 лет
Татаркан — их дядя, со стороны отца, 60 лет.
М у с о н — его жена, 50 лет.
Б у ц а — их сын, 18 лет.
Камболат — дядя сестер со стороны матери,
50 лет.
Сидакон — его жена, 48 лет.
Кильцико — их сын, 22 лет.
К о с т а — возлюбленный Асиат, 25 лет.
Касалов — похититель Хансиат, 35 лет.
Саламджери Лакаев — похититель Асиат,
30 лет.
С а ф а р — его брат, 55 лет.
Агубечир — родственник сестер, 30 лет.
Б и б о — дальний родственник сестер, 35 лет.
Асланбек — односельчанин сестер, 60 лет.
М у к а т а — друг Саламджери Лакаева, 35 лет.
Хадзимет — охотник, 40 лет.
Маленький мальчик.
КАРТИНА ПЕРВАЯ
XI
Касалов (показываясь в окне).
Почему ты сидишь безмолвно, гордая
Хансиат?
Хансиат вздрагивает от неожиданности.
Испугалась? Ты ведь храбрая?..
Хансиат. Что тебе здесь нужно?
Касалов (улыбаясь). Следовало бы
мне бояться твоих братьев.
Хансиат (бросается к двери, но она
заперта снаружи). О горе, что же мне
делать?!
Касалов. Возьмись за какое-нибудь
рукоделие. Я не люблю лентяек.
Хансиат. Уходи, не то я закричу!
(Громко.) Уходи прочь!
Касалов. Тсс! Не кричи, не позорь
себя. Я здесь с согласия тех, кого ты хочешь
кликнуть на помощь. Я пришел, чтобы
сказать тебе всего несколько слов.
Хансиат. Молчи! Я не стану тебя
слушать, уходи отсюда!
Касалов (рассердившись). Нет, ты
выслушаешь меня! В праздник наша семья
опять пришлет к тебе сватов. Но если ты
все еще упрямишься, я задержу их. Я буду
ждать...
Хансиат (про себя). Он хочет
подшутить, поиздеваться надо мной, но мы еще
посмотрим, что из этого выйдет. (К Каса~
лову.) Лучше мне лечь в могилу, чем выйти
за тебя.
Касалов (твердо). Я женюсь только
на тебе, Хансиат, только на тебе, или
никогда вообще не женюсь. А если кто
осмелится взять тебя без моего ведома, я
рассчитаюсь с ним по-своему. Ну что ж, живи
так, живи, пока терпения хватит. А надоест,
я опять приду к тебе.
Хансиат (вызывающе). Если ты так
смел, зачем тебе ждать? Мир велик,
красивых девушек много, выбери себе самую
лучшую и женись, а потом не позволяй
свататься ко мне.
Касалов. Мне никого, кроме тебя, не
нужно.
Хансиат (презрительно). Скажи-ка,
принимал ли тебя кто-нибудь за настоящего
нарта на равнине или в горах? Кого ты
знаешь? Кто тебя знает? Сколько умных
слов ты сказал людям?
Касалов. А зачем мне все это?
Хансиат. Случалось ли тебе вдевать в
стремя ногу, обутую в сафьяновый чувяк?
Касалов. А ты думаешь, что к тебе
пришел трусишка в блестящих сапогах,
пришел робко на цыпочках? Сафьяновые
чувяки — обувь для женщин. Мне по
сердцу — арчи, а надежда моя (показывает)
мой кинжал.
Хансиат. Кинжал выглядит лучше,
когда висит на стене. Арчи — конечно,
вполне достойная тебя обувь, да вот беда,
не умею я их плесть, придется тебе поискать
и жену, достойную тебя. Пойми же ты, мы,
не подходим друг к другу. Зачем ты вонзил
в меня свои когти? Оставь меня.
Касалов (зло). Говорить ты
мастерица — кто этого не знает. Но речами меня
не проймешь. Пока я не получу тебя, пока
1Г
163
не отхлещу твои красивые губы ремнями,
из которых плетут арчи, я не найду покоя
и ни на ком не женюсь!
Хансиат (разгневанно). Уходи, не то
я собак на тебя натравлю.
К а с а л о (В. Собак я задобрил салом.
Хансиат. Откуда у тебя сало?! С
какой дохлятины ты его наскреб? А если ты
и женишься на мне, то чем будешь кормить?
Крадеными грошами?
К а с а л о в. Словами тебя никто не
осилит, но я знаю лекарство для таких, как ты.
Убить тебя надо. О неверная! (Направляет
на Хансиат кремневку.)
Хансиат. Осмелишься ли ты?!
(Бесстрашно приближается к нему.)
Касалов
прицеливается, но его хватает
показавшийся в окне Кильцико.
за руку
Кильцико. Тс-с! Этой штукой с
женщинами не воюют. Эй, родичи, вас позорят!
Касалов (тянет к себе кремневку).
Пусти. Тебе здесь нечего делать!
Кильцико (вырывает у него
оружие). Свинья! Если ты подкупил других,
то я еще жив, не забывай этого. Эй, Буца,
где ты?
Хансиат. Тс-с, Кильцико, Буца знаег,
что этот негодяй здесь! Лучше отпусти его.
Кильцико (после паузы). Ради тебя
прощаю его! (К Касалову.) Убирайся, да
смотри, больше мне на глаза не попадайся.
Касалов (выпрыгнув в окно).
Посмотрим
За сценой: «Это ты, Кильцико? Что за шум?»
XII
Хансиат и Кильцико. Входит, открыв дверь,
А с и а т.
А с и а т. Кто запер тебя, Хансиат?
Хансиат. А разве было заперто?
Может быть, ты сама нечаянно закрыла,
выходя отсюда.
Кильцико. А-а! Кто бы ни закрыл!
(Шутливо.) Ну, а теперь добрый вечер!
Хансиат. Здравствуй!
Кильцико. Что нового, Асиат?
А с и ат (с горечью). Во-время ты
вспоминаешь обо мне!
Агубечир (снаружи). Эй, что там
стряслось? Кто здесь кричал?
Хансиат (негромко). Чтобы тебя
Ты посиди пока. Я
Ему ли заходить
произошло между
также скоро нашли, когда свалишься в
пропасть.
Асиат (негромко). О ужас, земля
зашаталась подо мной! Какая тревога?
Кильцико (говорит в окно). Не
пугайся, это я звал Буца. Собака, видишь, на
меня набросилась, чуть не разорвала.
Агубечир (не заходя). А-а, это ты,
Кильцико?! Откуда ты свалился?
Кильцико (иронически). Вышел и я
на тревогу... Заходи!
Агубечир. Ладно,
зайду попозже.
Хансиат. Лжец!
сюда!
Кильцико. Что
вами?
Хансиат. Он отказался от родства с
нами. (Твердо.) И отказ его ничто, и сам
он ничто. Какие новости у тебя, Кильцико?
Кильцико. Новости, говорят, у вас?
Хансиат. Да... У нас снова клочьями
шерсть летела.
Кильцико (к Асиат). Ну как, моя
маленькая сестренка?
Асиат. В трудный час брат . должен
быть около сестры. А где был ты?
Кильцико. Ты думаешь, я очень
доволен собой?
Асиат. На вот, смотри! (Показывает
свои лохмотья и синяки.) Посмотри, как
ободрали меня похитители своими грязными
когтями. Если б ты знал, как мне больно!
Кильцико (печально). Я ничего не
могу поделать с ними, но пусть бог не
простит им этого... (Гневно.) Я ничего не могу
поделать с ними, но, клянусь, при встрече...
я буду грозно смотреть на них.
Хансиат. Не связывайся, Кильцико!
Наши мучители живут, как братья, с теми,
кто обязан был нас защитить.
Кильцико. Позор на их голову!
Хансиат. Не надейся, что наши
родичи поймут свой позор.
Кильцико. Послушайтесь меня, и мы
добьемся своего.
Хансиат 1 / . Каким образом?
Асиат / (вместе)- Я согласна.
Кильцико. Асиат, моя любимая
сестра, не вини меня во всем. Меня не было
с тобой из-за тебя же.
Асиат. Уж известно, что все дела
расстраиваются из-за меня.
164
X а н с и а т. Так тебя Асиат послала?
Кильцико (испытующе). Я
отправился, чтобы доставить вам маленькую
радость и...
X а н с и а т. И ты это сделал?
Кильцико. Еще бы!
Асиат (приблизилась к нему). Где же
эта радость?
Кильцико. У мельницы под ивой.
Асиат (сдерживая волнение). Какая же
это радость?
Кильцико. Человек.
X а н с и а т. Ну-ка не шути. Кто он?
Кильцико. Коста.
Асиат вздрогнула.
X а н с и а т (обрадованно). Правда?
Кильцико. Я сумел привести его.
Хотите — повидайтесь с ним, не хотите —
воля ваша.
Хансиат. Как же повидать его?
Кильцико. Чего же проще: позовем
его сюда!
Хансиат. Боюсь я, позора боюсь.
Кильцико (иронически). Как говорит
Асланбек: «Уважение людей...»
Хансиат. Нам приходится об этом
думать!
Кильцико. Обычай предков? Честь
рода?
X а н с и а т. А, по-твоему, это ничто?
Кильцико. Как же ничто! Это не
плохие оковы для вас, легковерных.
X а н с и а т (строго). Настолько
пренебречь уважением людей, презреть обычаи
предков и честь рода и выставить себя на
посмешище для мужчин? Нет! Что нужно
здесь Коста?
Кильцико. До сих пор ты говорила
другое. Ты ждала Коста, хотела, чтобы он
был поближе. Теперь ты иначе думаешь?
X а н с и а т. Молчи! Я такая же, как и
прежде. Но что скажут люди, видя, как в
такой поздний час отсюда выходит чужой
мужчина? - -
Кильцико. А! Уважение людей,
обычай предков... (Смеется.) Честь рода Агу-
бечиров и Буца, которые продают вас
богачам! (С жаром.) Пусть я умру, Хансиат,
поплачьте надо мной, женщины, — но до
чего вы бессильны! Как слаба самая умная
и сильная из вас! Обычаи, которых вы. так
страшитесь, вяжут вас железными путами.
Вы привыкли к гнету, как бык привыкает
к ярму, вы сжились с этим позором и не
чувствуете его. Что хорошего вам дали эти
постыдные обычаи? Их тяжесть давит вас,
пригибает к земле, а вы хоть и понимаете
это, но смелости, чтобы сдвинуться с места,
у вас нет!
Хансиат. Что же нам делать?
Кильцико. Довольно молиться
бесчувственному идолу! Бей железные оковы,
да так, чтобы на куски разлетелись. Бей,
а если в твоих руках недостанет сил — вот
тебе две крепкие руки: они помогут. (В окне
показался Коста.) Мокрый воды не боится.
Ничего уж не прибавит молва людская
оттого, что вы пустите Коста к себе.
Коста (входя). Эту вину я уже взял на
себя. Вломился без спросу.
Сестры вздрогнули.
Хансиат. Кто это?
Коста. Я догадался, если торопивший
меня Кильцико так задерживается, то виной
этому осторожная Хансиат. Знаю я, что ты
не осмелилась нарушить обычаи предков и
законы лживых людей. Но, что поделаешь,
дело не терпит, и я осмелился притти к вам.
Я— нарушитель обычаев. Как бы вы ни
решили поступить, я буду послушен вам.
Кильцико. Смелее, смелее, сестра!
Пропади пропадом обычаи, тяжелые, как
цепи!
Хансиат. Пусть будет так!
Асиат вздрогнула.
Коста (кланяясь). Добрый вечер!
Хансиат (приветливо). Здравствуй!
Сегодня твой приход — нечаянная радость,
но пусть бог устроит все к лучшему. Садись.
Кильцико (обнимает ее одной
рукой). Аминь, сестра, да не коснутся тебя
болезни во веки веков!
Садятся.
Коста. Нам не позволяют, Хансиат, ни
посидеть, «и поговорить с тобой. Что ж,
прости меня, я тороплюсь. Ты знаешь, чего
жду я, на что надеюсь, и если ты, старшая
сестра, дашь мне право, я буду действовать.
Кильцико. Чего тут тянуть! Она уже
согласилась. Ты, Хансиат, согласилась
отдать Асиат за Коста. Теперь мы здесь.
Скажи нам.
Хансиат. Я от своего слова не
отступлюсь. (К Коста.) Но знаете ли вы, что
случилось у нас сегодня?
Кильцико. Знаем! Ну и что ж? Наша
любовь из-за этой беды не умерла, она
стала еще сильнее.
Хансиат. Я живу для моей
единственной сестры. Если она будет счастлива, то
большего мне и не надо.
Снаружи слышен голос Мусон: «Хансиат, вы
что же, и ужинать не хотите, что ли? Эй, Буца,
погляди-ка, чей это конь у мельницы!»
Хансиат. Ай-ай. Надо итти, а то она
сюда придет. (Уходит.)
Кильцико (кричит в окно). Это мой
конь, Мусон. (К Коста.) Пойду посмотрю.
(Уходит.)
Асиат тоже хочет уйти, но Коста загораживает
дорогу.
Коста. Не беги — я не волк.
Асиат. А кто же ты? Волк тоже вдруг
перепрыгивает через ограду, чтобы
добиться своего.
Коста. Не вини меня. Узнав о твоем
горе, я не выдержал и пришел к тебе.
Асиат. А кто ты такой? Какое тебе до
всего дело?
Коста. Я — Коста.
Асиат. А я — Асиат.
Коста. Ну вот Коста и пришел
посмотреть на Асиат. Пришел потому, что, когда
Коста не видит Асиат, солнце меркнет для
него, ему нечем дышать, жизнь ему не
сладка, и в этом мире он не находит себе места!
Асиат. Отойди от двери! Дай мне уйти.
Коста (отходит в сторону). Без тебя,
Асиат, я пропащий человек! Да я и жить
не стану, если узнаю, что мы навсегда
разлучены.
Асиат. Непристойные твои речи.
Зачем они оставили «ас одних! (Хочет выйти.)
Коста. Постой! Я тебя в последний раз
спрашиваю, и знай, что в твоем ответе —
мой приговор. Хочешь ли ты, чтобы мы
были неразлучны, навеки неразлучны?
Асиат. Зачем эти слова? Мужчина не
должен так говорить. О, я не верю
мужчинам, они бесчестны. (Хочет итти.)
Коста. Ты не хочешь и выслушать
меня? А моей любви, словам моим — нет
конца! Не все забывают о чести. Зачем ты
уходишь? Это ваш дом. Здесь я чужой, я и
уйду. Ослепленный своей любовью, я
пришел сюда, но напрасно! Ничье сердце не
видит во мне опоры, и солнце отвернулось
от меня. Что ж, желаю тебе доброй ночи и
светлого счастья. Но если тебе будет
трудно, если горечь поселится в твоем сердце,
вспомни того, кто любил лишь тебя одну,
и знай, что он твой, навсегда твой.
(Опечаленный, выходит.)
Асиат стоит как вкопанная.
Асиат (бросается вслед, открывает
дверь). Коста! Уходишь?
Коста возвращается. Асиат стоит некоторое
время у окна, закрыв лицо руками.
Коста обнимает ее.
Снаружи доносится шум.
Коста. Асиат, любимая, теперь ничего
не бойся. Теперь все наше: и мир и жизнь.
(Прислушивается.) Кто-то идет... Доброй
ночи! (Прыгает в окно.)
Входят Хансиат и Мусон. За окном голос
Татаркана: «Эй, кто там? Почему бежишь?
Стреляю!» Выстрел.
Мусон. Что это опять! (Выбегает.)
Асиат. Его узнали!.. О, свет очей моих
померк, узнали!
Занавес
КАРТИНА ВТОРАЯ
VI
Асиат. (Одна.) Опять беда пришла.
Несчастье кругом и нет от него спасения.
Если Буца грубит, а Татаркан так
притворно ласков и заботлив, значит, они снова
что-то замышляют. Продадут они меня, как
продали Хансиат. (Задумалась.) Кто
защитит меня? Кильцико? Его не станут
слушать. Коста? Он изменил своему слову.
Может быть, я ему уже и не нужна. (С
усмешкой.) Убил он меня этой заботой. А
если он позабыл? (Весело.) Нет! Тогда бы
и солнце перестало светить мне и мир бы
рухнул.
166
VII
X а н с и а т (входит). Асиат, ты
молишься!
Асиат (встает). Молюсь, бью
поклоны! Быть может, перестанет биться мое
сердце.
X а н с и а т. Сейчас и перестанет. Была я
у Камболата. Сидакон ходила в соседнее
селение на похороны, только вернулась.
Асиат (испуганно). Кто умер?
X а н с и а т. А я-то откуда знаю? Да кто
бы ом ни был. Сидакон видела Коста, он
был болен, а теперь здоров.
Асиат (живо). Кильцико здоров?
Хансиат (с усмешкой). Что это ты,
словно лекаркой стала! Здоровы, здоровы
они оба.
Асиат (рассердившись). А если
здоровы, то почему Лакаевы прибыли сюда
терзать мою душу?
Хансиат. Пусть погрызут свою душу.
Какие Лакаевы?
VIII
М у с о н (входя). Ай-ай, Асиат...
(Увидела Хансиат, осеклась.) Ты вернулась,
Хансиат? А тебя Буца ищет.
Хансиат. Зачем я ему? Что
случилось?
Мусой. Ничего. Гости у нас.
Хансиат. Какие еще гости?
М у с о н. Лакаевы.
Хансиат. Что же, разве их
подношения без меня застревают у вас в горле?
М у с о н (мирно). Почему ты всегда
упрямишься?
Хансиат. А вы зачем все делаете по-
своему?
М у с о н. Да что ты, Хансиат! Почем
мне знать, кто пригласил Лакаевых.
Хансиат. Кто такие Лакаевы?
Мусон. Поверь мне, никто за ними не
посылал. Но пора и одуматься,
послушаться однажды доброго совета. Лакаевы —
уважаемый род, богатства у них хоть
отбавляй. А молодой Лакаев — лучше и не
сыщешь! Зовут его Саламджери, ты знаешь
его. Прошу тебя, Хансиат, дай им хороший
ответ. Вам же лучше будет.
Хансиат. Отдать ее — говоришь?
М у с о н. Прошу тебя, как о милости
прошу.
Асиат. Зачем вы позорите старшую
сестру? Разве не она должна первой выйти
замуж?
Хансиат (подхватывает). Какой
изъян вы нашли во мне? Разве я не старше
Асиат? Или я окривела, или (мои рукоделия
не хороши? Неужто я такая, что меня
нужно прятать в темном углу?
М у с о н. Твое дело сделано, Хансиат.
Для тебя есть муж.
Хансиат. Который так полюбился вам
и вовсе не нужен мне?
М у с о н. Все от тебя зависит. Не сидеть
же Асиат до седых волос в родительском
доме, если ты и вовсе не пойдешь замуж.
Хансиат. Меня вы тоже обездолили.
Натравили на меня негодяя. Ненавистен он
мне, и я ушла от него. Теперь вы опять
каркаете, как зловещие .вороны. Запах денег
снова ударил вам в нос.
Мусой. Не очень-то на вас
разживешься!
Асиат. Оставьте нас, Мусон, не ищите
нам женихов и не заботьтесь о нас.
Мусон (рассердившись). Так
поседейте же в доме своего отца, если ни во что не
ставите мои заботы. Ничего мне от вас не
нужно. Только бы не накликали беду на мою
семью, а сами хоть провалитесь. (Уходит.)
Асиат. Скоро они опять покажут свои
зубы.
Хансиат. Чувствую я, что они в
сговоре и быть беде. Вот что, Асиат, если они
станут мучить тебя, спрашивать, отчего
упрямишься, у тебя есть предлог: негоже,
мол, замуж итти раньше старшей сестры.
А уж я тебя одну здесь не оставлю!
Асиат. Об этом и говорить не стоит.
Разве обычаи больше не соблюдаются!
Хансиат. Да уж, видно, нет: таким,
как мы с тобой, нельзя и обычая держаться.
(Помолчав.) Бывает ли горше
кому-нибудь?.. Уж мы и не мешаем никому, а нас
тут со всех сторон жгут адским огнем.
(Смотрит в окно.) Надо Камболата
послать, если и он не уймет их, то нас
припрут к стене. Кс-кс-кс... Хобе!
Мальчик подходит к окну.
Мальчик. Что случилось?
Хансиат. Беги-ка, сердце мое, шепни
Камболату, что, мол, Хансиат зовет.
Мальчик. Сидаконовскому Камболу?
Хансиат. Да
только на коня
тебя какой — бе-
Липовый!
Мальчик. Сейчас,
сяду.
Хансиат. А конь у
резовый или ольховый?
Мальчик (убегая).
Хансиат. Побежал, сорванец. Куда же
запропастился этот Кильцико?
Асиат(с горечью). Думаешь, у
Кильцико, кроме нас, других забот нет?
IX
Входит Б у ц а, за ним Агубечир и Бибо-
Б у ц а. Хансиат, гости!
Бибо. День добрый!
Хансиат. Здравствуй, Бибо.
(Пожимает ему руку.) Ты откуда?
Бибо. Прости, Хансиат, мне раньше вас
повидать надо бы, все-таки родственники,
да вот не удавалось съездить.
Хансиат. Родственники. Ничего не
скажешь...
Замолчали.
Бибо. Много дел у меня к вам, да я
здесь не по родственным обязанностям на
этот раз, а ради друга.
Хансиат. Хороший друг лучше
родственника. Что ж, спасибо другу, не будь
его, мы бы век не видели тебя.
Бибо. Ругай, ругай меня, Хансиат. Я
заслужил упреки. А все-таки, виноват-то я
больше перед моей маленькой сестренкой
Асиат.
Хансиат. Чем же ты перед ней особо
провинился?
Бибо. Асиат, посиди около меня
немного. (Усадил ее.) Чем провинился? А
тем, что до сих пор не познакомился с ней.
(Умолк, посмотрел на Асиат.) И тем еще,
что я на стороне ее врагов, которым
суждено стать ее лучшими друзьями.
Хансиат (усмехнувшись). Насчет
знакомства ты прав, а дальше я твоих слов
что-то в толк <не возьму.
Б и б о. Агубечир, скажи наше слово.
Агубечир. Да, да! Как ни
задерживайся с ужином — съестного на столе не
прибавится.
Бибо. Лакаевы сердечно ищут родства
с нами.
Агубечир (вторит ему). Вы, верно,
знаете Саламджери?
Хансиат. Откуда нам знать его? И
зачем нам его знать?
Бибо. Лакаевы пришли к -нам с
любовью, как велит обычай. Они не силой
берут.
Агубечир. Силой у нас ничего не
взять!
Хансиат. Худшим насильником
оказывается тот, чьей любовью пренебрегут.
Бибо. Мы не насильники. Лакаевы
давно просят Асиат. Они ведь и свата уже
присылали. Тогда из-за пустяка дело
сорвалось, хотя старшие вашего рода дали
согласие. Да и теперь они разговаривают
полюбовно и уже сошлись.
Асиат вздрогнула, стала.
Но все-таки послали нас спросить сестру.
Они так порешили: «Против нашей воли
она ничего не скажет, а все-таки спросите —
нынешняя молодежь упряма». (К Асиат.)
Что ответишь, любимая сестра?
(Подумал.) А? И вы, что скажете нам, Хансиат?
Хансиат. Меня зачем спрашивать?
Что я могу сказать против решения
старших?
Бибо. Да ведь и они-то не окончательно
решили. Дело за вами.
Агубечир (как эхо). Как же, не
спрос я вас!
Хансиат. Одному я дивлюсь, Бибо.
Почему и в таком деле воля женщины —
ничто?
Бибо. Зачем так говорить, Хансиат?
У нас и в мыслях этого нет.
Хансиат. До этого дня 1мы с Асиат и
не знали, кто такие Лакаевы, каковы их
намерения. А все вокруг, оказывается, знали,
и ты тоже, Бибо, знал! Отчего же нам никто
не сказал?
Агубечир. Вот мы тебе и говорим.
Мы о вас заботились, ради вас бьемся, в
свой карман ничего не кладем. (Посмотрел
на Хансиат.)
Бибо. А я и оправдываться не
намерен!
Хансиат. Почему ты не повидал нас
раньше? Посидел бы с нами, знал бы хоть,
кто из нас Хансиат, а кто Асиат.
Бибо. Виноват, сестрица.
Хансиат. И то, что ты узнал бы...
(Задумалась.) Ну, да ладно.
Бибо. Чтоб ты труп мой увидела, если
не скажешь.
168
X а н с и а т. Пустое!
Асиат. Ты ведь знал, что Хансиат
старше.
Б и 6 о. Знал, но...
Хансиат. А ты тоже считаешь меня
невесткой Касаловых?
Б и 6 о. А разве это не так?
Агубечир. Скажи твое слово,
Хансиат.
Хансиат. А если это так, если я
невестка Касаловых, то по какому праву вы
сватаете Асиат?! А ее Ханаговы похитили
и считают своей.
Б и б о. С ними-то сговориться легко.
Хансиат. Вот и начните с этого, Бибо!
Хансиат и Бибо неприязненно
на друга..
смотрят друг
Агубечир. Бибо, нас ждут старшие.
Дай какой-нибудь ответ, Хансиат!
Хансиат. Спросите Асиат. Я ничего
не скажу.
Бибо (к Асиат). Ну, моя маленькая
сестренка Асиат, нас ждут старшие, скажи
нам свое слово.
Асиат. Вы всё уже решили по-своему,
зачем же смеяться над нами?
Агубечир. Кто решил? Что решили?
Ждут вашего ответа.
Бибо. Напрасно ты обижаешь нас, моя
маленькая сестренка.
Асиат. Что изменит мой ответ?
Бибо. Если ты скажешь «да», мы
породнимся с Лакаевыми. Если — «нет»,
каждый уйдет в свой дом.
Асиат. Это правда?
Бибо. Да.
Агубечир. Так.
Асиат. Тогда я говорю: «Нет!»
Откровенное слово незазорно. Передайте им:
«Асиат не согласна!»
Бибо (рассерженно). Неужели?!
Агубечир. Ты Хансиат
позавидовала?! '
Б у ц а. Бессовестная!
Бибо. Ай-ай, потеряла всякий стыд.
Как же я окажу это старшим? (Подумав.)
Так, так. Не обвиняйте ее слишком строго,
ничего другого она и не могла- сказать нам.
Это тоже ответ... (Он уже принял какое-то
решение.) Ну, пойдемте к старшим.
(Сестрам.) Желаю вам счастья! За руку еще
не прощаюсь.
Агубечир и Бибо выходят.
Б у ц а (зло смотрит
сиат подражаешь? Ну
(Вышел.)
XI
на Асиат). Хан*
погоди, негодная!
Хансиат и Асиат.
(вслед ему). А
дурак хочет?
Лакаеву не раз уже на коня
Шею бы он себе свернул.
Хансиат (вслед ему). А этот чего
хочет?
Асиат. Чего дурак хочет? Он меня
Саламджери
менял.
X а с и а т.
барышник.
А с «и а т. А как они вели себя! Сваты!
Хансиат. Подозрительны мне
последние слова Бибо. Что-то он задумал. (Ей
приходит в голову внезапная мысль.)
Несчастье, Асиат!
Асиат. Что ты?
X а с и а т. Ах, если бы их подслушать!
Кого бы послать!
Идет к выходу, но сталкивается с Сидакон.
XII
Асиат, Хансиат, Сидакон.
н с и а т. Ой, Сидакон, снова рушит-
Ха
ся наш дом
Сидакон. Что случилось опять?
Хансиат. Ты знаешь, где гости?
Сидакон. Знаю, милая, не
отчаивайся, да хранит тебя бог от бед и напастей.
Хансиат. Прошу тебя, пошли кого-
нибудь подслушать, что скажут гостям
Агубечир и Бибо.
Сидакон. Что опять за несчастье
приключилось? (Выходит.)
Асиат и Хансиат.
Асиат (удивленно). Как же они
посмеют не передать моего ответа?
Хансиат. Ты помнишь последние
слова Бибо? «Это тоже ответ»? Понимаешь?
Асиат. Ничего не понимаю.
Хансиат. Он выдаст твое слово за
согласие. Они скажут старшим: «Асиат
согласна, а если она и сказала «нет», так
это же каждому ясно, — от смущения, от
стыдливости девичьей». Вот чего я боюсь.
Асиат (испуганно). Как же быть?
Что мне делать? Ну да, мне все равно, они
и так считают меня бессовестной... (Что-то
ищет.)
169
X а н с и а т. Что ты задумала?
А с и а т. Куда девался мой платок?
Я пойду к ним!
Хансиат. С ума ты сошла! А если
они точно передадут твой ответ? Зачем
ты пойдешь? Мы пошлем к ним Камбо-
лата.
А с и а т. Поздно будет, Хансиат! Они
успеют продать меня.
Хансиат. Если ты пойдешь туда, они
тебя опозорят, сочинят грязную песню о
тебе и будут распевать ее под твоими
окнами.
А с и а т. Песню! Мне уж нечего бояться!
Разве они придумают что-нибудь
страшнее того, о чем уже орут уличные
бездельники?
Хансиат. А я еще думала, что ты не
осмелишься. Успокойся. Положись на Кам-
болата.
Они умолкли.
А с и а т (после паузы). Но где же
Камболат? Они уж сговорились! Я сама
пойду за Камболатом. (Выходит.)
Хансиат одна.
Хансиат. Бедная, несчастная Асиат!
Знаю я, отчего ты голову потеряла —
любовь не слушает рассудка. Как лавина
смяла, осилила тебя любовь, вот ты и в
отчаянии.
Мальчик (за окном). Тп-р-р-р! Эй,
Хани! (Протягивает ей записку.)
Хансиат. Что это, сердце мое?
Мальчик. Один человек прислал тебе.
Хансиат. Как его зовут? Кто он?
Мальчик. Не знаю! На нем кинжал
величиной с меня. Говорит, если ты
скучаешь, приходи к нему.
Хансиат. Его зовут Касалов?
Мальчик. Да, да! Касагов сын! *
Хансиат. Где он? .
Мальчик. Вон там, у забора.
Хансиат. Гони его, не то он украдет
наших кур. Беги!
Мальчик. Клянусь Уастырджи,
сейчас помчусь! Я собак на него натравлю.
(Смущенно.) Дай мне твою книгу.
Хансиат. Возьми, мой хороший.
(Протягивает ему книгу.) Натрави на
него собак.
1 Непереводимая игра слов: Касагов сын —
рыбий сын.
Мальчик. Книга у меня! Книга у
меня! У меня книга! Га-га! Ура! Ура!
Хансиат. Спасибо тебе, Хабе! (Хан~
сиат помолчала.) Снова несчастье
осаждает нас, скалит зубы, как хищный волк.
(Сидит грустная.)
XIII
Агубечир и Хансиат.
А г у б е ч и р (входит). О чем ты опять
грустишь?
Хансиат. Лучше смерть, чем такая
жизнь. Он знает, что мне противно и
слышать о нем, а записку прислал.
Агубечир. Кто этот писарь?
Хансиат. Твой друг Касалов.
Агубечир. Между нами никакой
дружбы нет.
Хансиат (подумав). Жизнь с Каса-
ловым была бы несчастьем для нас
обоих. Люди не понимают этого и
понуждают меня быть его женой, но не бывать
этому.
Агубечир. Если бы твое
замужество -могло принести несчастье, мы бы
знали это. Но ты просто упрямишься, не
ценишь нас и ставишь себя в тяжелое
положение.
Хансиат. Знаю и это, и не жду
больше счастья в жизни. Но и позора не
приму.
Агубечир. Они похитят тебя.
Хансиат. Ты откуда знаешь?
. Агубечир. Знаю.
Хансиат. Осмелятся ли они? Может
быть, они рассчитывают на тебя?
Агубечир. Я не унижусь до этого,
но они тебя и без моей помощи похитят.
Хансиат. Пусть похищают! Не
видать им от меня радости. Но прошу тебя,
Агубечир, огради от несчастья Асиат.
Агубечир. А мы и заботимся о том,
чтобы она была счастливой. (Выходит.)
Голос Асиат снаружи: «Торопись, торопись,
Камболат!»
XIV
Камболат, Хансиат, Асиат.
Камболат (входит). Ну, говорите!
Хансиат. Ох, и надоели мы тебе на-
шими тревогами! Ты знаешь, что здесь
Лакаевы?
Агубечир показался в окне. Хансиат его не
видит.
К а м 6 о л а т. Слышал.
Хансиат. Они подослали к Асиат
Агубечира и Бибо, а те наговорили здесь
неподобающих слов и ушли. Асиат сказала
им — «нет!» Но я боюсь измены. Хорошо,
если бы ты был около -них. Уж слишком
настойчиво они вели себя, и я боюсь...
К а м 6 о >л а т. Одно у меня желание —
избавить вас от этих «добрых» братцев!
XV
Те же иСидакон.
С и д а к о н (вбегает). А и муженек мой
здесь!
Хансиат. Что ты узнала? Что
рассказал старшим Бибо?
С и д а к о н. Ничего хорошего.
Асиат. Говори, все говори.
С и д а к о н. К моему приходу сваты уже
закончили разговоры. Сказали: «Хансиат
не особенно хочет. Асиат хоть и сказала
«нет», да оно и понятно, трудно ей
оказать «да», стесняется она». Так рассказал
мне Татаркан.
Хансиат. Я сказала «нет»!
Асиат. О, горе мне, Камболат!
(Бросилась к нему.)
Камболат. Не горюйте. Я возьмусь
за них. Звери они, а не люди! Если кто из
них подступится к тебе, беги подальше, бей
его острым камнем. Как молния не убьет
их! (Выходит.)
Сидакон. В глазах у меня потемнело.
Вот предатели!
Хансиат. Им не впервой.
Асиат. Спрашивают меня: «Хочешь
итти за Лакаева или нет?» говорю: «Нет,
не хочу!» Скажи мне, Сидакон, я тавро им
должна была на уши поставить, что ли?
Сидакон (удивленно). Значит, они
сами все выдумали?
Хансиат. Конечно!
Сидакон. Пусть убьют друг друга
в Судный день, пусть их невесты на веки
вечные останутся в отцовских домах.
А если они привезут невест, то пусть
погибнут вместе, в брачную ночь, еще не сняв
с невест фаты!
Хансиат. Ты придумала хорошее
благословение, Сидакон. (Углубилась в
свои мысли.)
Сидакон. Это мое благословение.
Все умолкают.
XVI
Те же и Кильцико.
Кильцико (входя, грустно). Как
дела, сестры?
Сидакон. А, явился пропащий! Отец
ищет тебя.
Асиат. Сестрами зови тех, с кем ты
бываешь каждый день. Ты забыл нас.
Кильцико. Я-то вас не забыл.
Хансиат. А что?
Кильцико. Ничего.
Асиат. Как ничего? Ты болел? Кто-
нибудь умер? Он ранен? Что? Что ты
сказал?
Хансиат. О, горе! Что это ты
говоришь?
Кильцико. С ума ты сошла. Мы
живы и здоровы.
Сидакон. Какая еще беда стряслась?
Асиат (к Кильцико). Не смотри на
меня, если это мешает тебе сказать правду.
Кильцико. А если б он был
мертв — что ты могла бы поделать?
Зачем бы я лгал? Но...
Асиат. Скажи мне правду. (Громко.)
О, я знаю, знаю, не скрывай от меня
ничего. Я знаю, чью кровь пролила пуля Та-
таркана. Они устроили засаду и убили
его! (Кричит, обернувшись к иконам.) Что
мы сделали тебе, Татаркан? За что
сжигаешь нас адским огнем?
Кильцико. Я грущу потому, что
наших сватов еще нет, а вас снова терзают и
рвут во все стороны. Он жив и здоров,
говорю я тебе! Не кричи ты, как безумная!
Сидакон. Слишком ты расстроилась,
голубка моя. Не годится это, Аоиат.
Хансиат. Не сходи с ума!
Сидакон вышла.
Асиат. Меня продали, как скотину, и
я еще должна молчать. Нет, я пойду к ним.
Пустите меня!
Хочет выйти, но в дверях сталкивается
с Татарканом.
171
XVII
Татаркан. Куда? Стой! Сюда, Сафар!
Входят Сафар, Камболат, Бибо,
Асламбек.
Мы беседовали с дорогими гостями, но
пришел Камболат. Он сказал, будто вы не
хотите этого брака. Я не верю, я хочу
услыхать ваш ответ при Сафаре, брате жениха.
А с и а т (твердо). Да, не хочу я этого.
Не хочу. Оставьте меня, прошу вас!
Татаркан. Замолчи, позор ты мой!
(Встал.)
Сафар. Идем. Мы получили свое.
(К Хансиат.) Я думаю, что сегодняшним
позором я обязан тебе. Пусть твое имя
будет для меня позорной кличкой, если я не
отомщу за обиду. (Шагнул к двери.)
Кильцико. Их именем тебя не станут
позорить, но твоим именем отныне будут
ругать подлецов. (Встал.)
Дверь открыта. Татаркан у порога, Сафар около
него, Камболат стоит возле сестер, Асламбек сидит.
Камболат (к Кильцико). Молчи. Не
твое это дело. Татаркан, то, что сказал
этот гость дочерям твоего брата и моей
сестры, пощечина для нас. Ты, толстокожий,
готов простить, но я прощать не намерен!
Сафар. Вот как!
Камболат. Уходи! (Громко.)
Продажный!
Бибо толкает Камболата, Кильцико хватает Бибо
за шиворот и выталкивает его за дверь. Камболат
удерживает Кильцико, Асламбек и Агубечир
разнимают дерущихся.
Бибо. На кого кричишь?
Кильцико. Убирайся, проклятая
собака!
Камболат (к Кильцико). Молчи,
юноша, чужой дом уважать надо.
XVIII
Уходят йсе, кроме сестер, Камболата и
Кильцико.
Бибо (за окном). Выйди-ка сюда, трус!
Кильцико (порывается итти). Худо
тебе будет, если я выйду!
Камболат (удерживает Кильцико).
Как волка ни корми, он все в лес смотрит.
Пусть бесчестный остается бесчестным. Не
подражай ему.
Хансиат. Как же быть теперь? Все
отвернулись от нас, все озлобились. За
что? Я уже не ищу справедливости,
но и простого сожаления «и у кого нет.
А ведь мы никому плохого не сделали!
Асиат, любимая сестра моя, не плачь! Нет,
плачь! Плачь, моя единственная, несчастья
не дали тебе вырасти, ты не видела ничего
хорошего в этом мире...
Обе плачут.
Камболат. Э-ге, Хансиат! Что это вы
делаете! Надо и меру знать. Чтоб добиться
свободы, необходимо мужество. Вам
погрозили детскими кулачками, а вы думаете
слезами отвести их от себя? Вы взвалили
себе на плечи тяжелую ношу, но зло не
так просто одолеть — это тяжесть, которую
нелегко сбросить с себя. Смотрю я на вас
и вижу, давит вас эта тяжесть, как Бурах-
сидт гора. Боюсь, подогнутся ваши слабые
колени. О! Если б я мог превратиться в
стальную основу, в скалу, подпирающую
эту гору! Да где уж мне! (Задумался.) Но
возврата нет.
Хансиат. Нет, Габо. Довольно и того,
что мы несчастны. Не обрекай себя на
муки.
Камболат. Хансиат, Асиат,
Кильцико! Там (показывает) наши враги, здесь —
мы. Смелее, и наше возьмет. Кильцико,
пока сестры не найдут своего счастья, до
тех пор и ты не пожелай себе ни теплого
угла, ни радости. Умри, если это будет
нужно, но огради их от позора и насилия.
Сестра моя, Госама, двум сиротам твоим я
отдаю свою жизнь — все, что у меня есть.
X а нх-и а т. Габо, Габо. Не надо! Мы
лучше пожертвуем собой!
Камболат (к Кильцико). Сын мой,
скорей запрягай арбу: отвезем их к себе
домой.
1907
.Занавес
ГЕОРГИЙ ЦАГОЛОВ
ИНАЛУК
М
рачнее ночи воротился
С родного поля Иналук.
Опять ячмень не уродился!
Опять все валится из рук!
Ни труд мучительный, упорный,
В дугу согнувший стан его,
Ни пир молитвенный \ покорный —
Ничто ему не помогло.
Бедняга думал: уродится,
Быть может, хорошо ячмень,
Тогда он сможет расплатиться
С долгами, новый сплесть плетень,
Купить арбу и лошаденку,
По платью дочке и жене,
Сынишке на зиму шубенку,
Черкеску и бешмет себе.
Теперь пойдет все к чорту прахом!
Сиди, не емши по три дня,
Свисти в кулак и жди со страхом,
Когда нагрянет старшина.
1 Молитвенные пиры (кувды) —
устраиваются как при удачных, так и при неудачных
обстоятельствах жизни, в последнем случае — в целях
умилостивления разгневанного божества.
Всё, всё возьмут, пустив с сумою,
Не пощадят рахис святой,
Вдобавок пригрозят тюрьмою.
Хоть в лес беги да волком вой!
И тяжкой думою терзаем,
Тревожным сном, заснул бедняк,
Прильнувши где-то под сараем,
Взмостив под голову кулак.
И Иналуку сон вдруг снится:
Стоит он на горе крутой,
А рядом нива — колосится
Ячмень чудесный, золотой.
Немного дальше — обнесенный
Плетнем хорошим чистый двор.
Опрятный домик, побеленный,
Гусей крикливых дружный хор.
Сарай с лошадкой вороною,
Арба, хороший новый плуг,
В хлеву хлопочут дочь с женою.
Детишки бегают вокруг.
173
Все полно жизни и покоя.
Кругом довольство и простор.
И, на коленях тихо стоя,
Он к небу свой подъемлет взор.
ТЕМ
1\то не знает Темболата?
Я — богач из богачей,
Муж совета, кладезь света,
Слава родины моей...
* ♦ *
У меня в ауле лавка,
Прочим лавкам не чета.
Всё найдут у Темболата
И богач и беднота.
У меня в шкатулках тайных
Тысяч двадцать уж лежит.
Золотая все монета —
Не истлеет, не сгорит.
Есть сундук еще заветный,
Векселями весь набит.
Сколько власти, сколько горя
Тот сундук в себе таит!
Захочу — и вмиг застонет
Весь огромный наш аул.
Вексель — сила. Нет такого,
Кто б пред ним спины не гнул.
У меня не дом, а чаша,
Чаша полная добра.
Есть скотина, есть линейка,
Много сена и зерна.
Ем всегда я хлеб пшеничный
И чуреков не терплю,
Поедаю мяса вдоволь,
Даже чай в накладку пью.
Я одет всегда прилично, —
Вся одежда без заплат.
Разве может быть в лохмотьях
Кладезь света, Темболат!
Эх ты, оборванный, голодный!
Не просыпайся никогда!
Да будет проклят труд бесплодный,
Труд беспросветный, труд раба!
1907
ОЛАТ
Темболата все начальство
Знает уж давным-давно.
Как с приятелем, со мною
Очень часто пьют вино.
Окружной начальник любит,
Уважают пристава.
Знают, что у Темболата
Золотая голова.
Хорошо знаком со мною
Сам начальник — генерал.
Как-то раз он при народе
Даже руку мне подал.
Если что-нибудь начальству
Надо тайно разузнать,
Кто сумеет это дело
Так, как я, обмозговать?
Я скажу вам по секрету:
Так сильна здесь власть моя,
Что могу сослать любого
В отдаленные края.
Мир торговый тоже знаю,
Потому что сам — купец,
Был я всюду по России,
Был в Сибири наконец.
Мне оказывают всюду
Уваженье и почет.
Ум и силу Темболата
Всякий сразу узнает.
Для примера, если нужно,
Мы возьмем Владикавказ.
Все здесь знают Темболата,
Уверяю в этом вас.
Только я зайду к купчине,
Все тотчас ко мне спешат:
«Здравствуй! Здравствуй, наш
почтенный,
Дорогой наш Темболат!»
В знак глубокого почтенья
Стул торопится подать,
Я сажусь, и начинаем
По-приятельски болтать.
Чрезвычайно благодарен
Я и прочим городам,
Где бываю очень часто
По коммерческим делам.
Ну, а где я ни бываю
И куда ни загляну —
И в Москве, и в Армавире,
И в Ростове-на-Дону.
Вот каков есть муж совета,
Кладезь света Темболат.
Им Осетия гордится,
Все о нем лишь говорят.
Повторяю без стесненья:
Воздают мне все почет.
Ни одно, поверьте, дело
Без меня здесь не пройдет.
Старшину ли выбирают —
Мой проходит кандидат,
Дело ль важное решают —
Все решает Темболат.
Кувд ли, хист ли где случится,
Непременно шлют за мной:
«Не побрезгуй ради бога
На
шей трапезой простои!»
С Темболатом породниться
Счастьем здесь считают все.
Да, во всем создатель мира
Покровительствует мне.
У меня была дочурка —
Так себе, ни то ни се,
Некрасивая, больная,
Я изныл через нее.
Что ж! На ней на-днях женился
Лучший парень здесь, в селе
И калым приличный*' сразу
Заплатил деньгами мне.
У меня сынишка старший,
Не скажу, чтоб был дурак,
Только малость в непорядке
Мозговой его «чердак».
Будь не сын он Темболата —
Холостым бы век прожил,
А теперь на лучшей девке
Темболат его женил.
Кто не знает Темболата?
Я — богач из богачей,
Муж совета, кладезь света,
Слава родины моей!
1907
Ч
НА НИХАСЕ
то, Бибо, ты так невесел,
Так задумчиво глядишь?
Что ты голову повесил,
Не поешь, не говоришь?
Или сына замышляешь
Поскорее оженить
И сидишь теперь, гадаешь,
Как и чем калым платить?
Иль ячмень не уродился,
Кукуруза погнила?
С податью ль не расплатился?
Иль поминка подошла?
Старшина ли плутоватый
На тебя донос послал?
Или зверь — кулак богатый
Все добро твое продал?
175
Иль начальник, недовольный
Тем, что вздумал ты мечтать
О земле и воле вольной,
Приказал тебя сослать?
Ну-ка, друг, расшевелися.
Чудный свой фандыр возьми,
Распахнись и улыбнися,
Песнь родную затяни!
Спой ты нашему народу,
Как Чермен когда-то жил,
Как за землю и свободу
Он боролся, полный сил.
Или спой нам, как в Стамбуле
Осетин в тоске сгорал,
Как по милом он ауле
Да по родине страдал.
И запел Бибо. Печальный
Голос этой песни был,
Будто тихий, погребальный
Звон среди родных могил.
Все, что в сердце наболело,
Что народу душу жгло,
Вдруг в той песне закипело
И за правдой к богу шло.
Говор вдруг утих недавний,
Вкруг безмолствует нихас.
«Эх, Бибо, однако славно
Песней ты забавил нас!»
1907
СОВЕТСКИЕ
ПИСЛТЕЛИ
"12 Осетинская литература
АРСЕН КОЦОЕВ
ДРУЗЬЯ
Пристав второго участка Иван Кузьмич
Топтыго не в духе. Он сидит за своим
письменным столом. Перед ним куча
неисполненных бумаг — одну надо подписать,
другую направить приставу соседнего участка,
третью с резолюцией послать обратно.
Много их, бумаг, требующих скорого
исполнения. Не работается. Перо падает из рук. До
трех часов ночи играл в клубе. Проигрался.
Было триста рублей. Когда вышел из клуба,
четвертака не нашлось в кошельке на
извозчика. Этот собачий сын, областной врач,
унес домой никак не меньше тысячи
рублей. Как ему везло, как везло! Он,
Топтыго, просил у счастливца двадцать пять
рублей, чтобы попробовать отыграться. Не
дал, сволочь! «Поставь, говорит, на карту
свою кабардинскую лошадь. Купил за
двести, ставь за четыреста...» Доктор думает,
что так и можно поставить на карту
кабардинку. Не бывать этому! Топтыга поставит
на карту и пальто, и рубаху, но коня —
никогда! Лучше пойдет и с чугунного моста
бросится в Терек.
Когда областной врач предложил
насчет кабардинской лошади, от обиды вся
кровь хльшула приставу в голову. Он готов
был шашкой зарубить доктора на месте.
Еле удержался. Сунул большой палец
между двумя соседними и ткнул ему в нос:
— Вот тебе лошадь. Получай!
Тогда лишь полегчало у пристава на
душе. Но даже и теперь, когда вспомнит
Топтыго слова доктора, оскорблением
звучат они в его ушах.
А правду надо сказать, хороша лошадь
у пристава. Во всем городе ни у кого нет
такой. Из-за этой лошади пристава знает
вся область. Когда он выезжает,
подбоченившись, держа голову высоко, многие с
завистью смотрят на него. Был даже такой
случай. Один горец привез в город воз дров
для продажи. Надо же было, чтобы как
раз в это время проезжал на своей лошади
пристав Топтыго. Горец, как увидел
лошадь, так и остался с разинутым ртом. И не
заметил даже, как выпустил поводья
собственной лошади из рук и как она пропала
12* 179
вместе с арбой и дровами. Да что говорить
о горце. Даже начальник области завидует
приставу из-за его кабардинки. И вдруг
какой-то областной врач предлагает ему:
«Поставь лошадь на карту!» — «Не бывать
этому!» Пристав скорее в Терек бросится или
вот тут же во дворе на тутовом дереве
повесится...
— Батырбек приехал, — доложил,
приоткрыв дверь, денщик.
Иван Кузьмич вздрогнул. Думы его,
как рой спугнутых птиц, улетели прочь.
Денщик шире приоткрыл дверь и
повторил:
— Батырбек.
— Зови его сюда, — приказал Иван
Кузьмич, но не утерпел и сам пошел
навстречу Батырбеку, схватил его за обе руки
и ©вел в кабинет.
Это был худощавый, но широкоплечий,
коренастый осетин. Короткая серая
черкеска туго обхватывала его прямой стан. На
поясе висел широкий кинжал в черной
оправе, с другой стороны — револьвер в
сафьяновой кобуре. Из-за спины выглядывало
дуло короткой магазинки. Один
патронташ — вдоль пояса, другой — через плечо.
Войдя в кабинет, Батырбек снял
магазинку и прислонил ее к стене в углу. Он
всегда так, — где угодно оставит бурку, но
с ружьем не расстанется, никому и
дотронуться до- него не позволит.
— Садись, дружище, садись.
Побеседуем. Давно с тобой не виделись, —
говорил нетерпеливо Иван Кузьмич, подставляя
гостю кресло.
— Времени мало,— сказал Батырбек, —
надо итти к лошадям. Их шесть. Вот
приметы и тавро.— И он подал приставу
исписанную карандашом четвертушку бумаги.
Только что улыбавшееся лицо пристава
стало сразу серьезным.
— Батырбек,— начал Иван Кузьмич,—
давно я собирался сказать тебе. Ведь я как-
никак начальство. Уж очень
ответственность большая. Коли дело откроется, так
ты улизнешь, тебе не привыкать стать, а
я пропаду, можно сказать, и безвозвратно.
И за что? За какие-нибудь пятнадцать
рублей с лошади!
Лицо Батырбека потемнело. Пристав
полезен ему, нужен ему, снабжает его
документами на краденых лошадей, и лошади
идут по полной цене, конечно, для этого
надо их угонять подальше отсюда. Да еще
пристав запутывает следы, это тоже
помощь. Но капризы его надоели Батырбеку.
Сам пристав назначил с каждой лошади
семь рублей, потом поднял цену до десяти,
потом до пятнадцати. Теперь вот опять что-
то задумал. А велика ли его работа? На
каждую бумажку идет минуты три.
— Нет, Иван Кузьмич, не будет этого!—
твердо отрезал Батырбек.— Больше
пятнадцати рублей я платить не могу. Я грудь
подставляю под пули, не забывай.
Пристав, смотря в сторону, спокойно
сказал:
— Ты, дружище, кое-что упускаешь из
виду. Ты сидел в тюрьме,— я устроил тебе
побег. Не я, так давно сгнил бы ты там. Ты
угонял лошадей на запад, а я стражников
посылал на восток. Это, что же, не в счет?
— Как не в счет, Иван Кузьмич, в счет.
Да только в тюрьме я не сгнил бы. Все это
так, господин пристав, но и тебе надо бы
помнить кое-что. Кабардинец Хакиаш
подал на тебя жалобу. Ты сказал: «отомсти»—
я угнал всех его лошадей. Голым его
оставил. Ты поссорился с приставом седьмого
участка, я (хотел только повредить ему
правую руку. Промахнулся. Угодил ов грудь.
Умер он. Этот грех на моей душе тоже из-
за тебя. Прокурор Игнатов больно гордился
своей черкесской коровой. Ты сказал:
«Возьми корову!» Я краду одних лошадей,
а тут угнал корову, и чуть было не попал
в руки стражников тоже из-за тебя. Да
что считать? Ты устроил мне побег. За это
я пригнал тебе из Кабарды такого коня,
какого на всем Кавказе не сыщешь... Ты мне
полезен, но и я тебе полезен. Хочешь, будем
продолжать, как есть, а не хочешь — твоя
воля.
Иван Кузьмич задумался. Барабанил
пальцами по столу. Батырбек прав,
конечно, но что делать, что придумать?
Нужны ему деньги дозарезу, много- денег нужно,
чтобы разная там шантрапа не смела перед
ним задирать нос. Он решил твердо стоять
на своем.
— Быть может, ты и прав, Батырбек, —
сказал он,— прав во всем, что сказал,
только добычу надо справедливей делить. Ведь
сколько ты выручаешь! — а мне даешь
только пятнадцать рублей. Дай двадцать пять
с лошади. Вот будет справедливо. Будет
хорошо и тебе, и мне.
180
Батырбек, однако, не думал уступать.
— Пятнадцать, Иван Кузьмич,
пятнадцать. Больше никак нельзя.
— Дашь, Батырбек, и двадцать пять. Без
меня пропадешь. А не дашь, так я тебя
передам в руки властей.
Злобно сверкнули глаза Батырбека, но
тотчас же смягчились.
— Коли не хочешь больше со мной
работать, так расстаться надо по-хорошему,
а то мало ли -что, как еще повернется
дело.
Пристав возвысил голос:
■—- Ты думаешь, мы так и расстанемся?
Да?—сказал и взглянул на дверь.
Батырбек заметил этот (взгляд и опустил
руку на револьвер.
— А что еще? — спросил он.
— Что, говоришь? Сейчас увидишь.
Иван Кузьмич поднялся, но в ту же
секунду отскочил назад; перед его глазами в
руке Батырбека сверкал длинный кольт.
— Садись, Иван Кузьмич,— мягко
произнес Батырбек,— ты ведь знаешь, я шутить
не люблю. Задержу тебя еще всего на одну
минуту, потом что хочешь делай.
Пристав увидел, что из его затеи ничего
не выходит и тяжело опустился обратно в
кресло.
Батырбек продолжал:
— Я вор, разбойник, а ты дважды вор,
дважды разбойник. Ты вор да
разбойник — ты еще и жалованье от казны
получаешь. (Взятками да вымогательством ты
разорил все двенадцать сел на своем
участке. Еще скажу, ты и в товарищи не
годишься. У воров и разбойников тоже свои
правила. Слово надо держать. Поссорился
с товарищем, все равно — не выдавай.
Я тебя никогда не выдам. Но раз ты встал,
чтоб меня выдать, что ж, делай свое
дело, выдавай! Только посмотрим, что из
этого получится.
С этими словами Батырбек спокойно взял
свое ружье, перебросил его через плечо,
взял в передней бурку, не торопясь надел
ее и не торопясь озышел из дому. Даже не
оглянулся, как будто никакая опасность и
не угрожала ему. Так оно и было: Иван
Кузьмич с места не сдвинулся, он сидел в
кресле как пришитый, до тех пор пока не
раздался во дворе стук копыт, — значит
Батырбек уехал.
Иван Кузьмич и не думал выдавать
Батырбека. Не то, чтоб считал постыдным
выдавать товарища, а просто боялся за себя,
боялся, что дело откроется, и тогда
пропадет не только Батырбек, но и он сам. Он
хотел лишь попугать товарища, чтобы тот
согласился давать ему с каждой лошади по
четвертной. Но дело сорвалось. Теперь,
кроме денег, потерял он и помощь
Батырбека. Как же злился он на областного
врача за его слова: «Ставь свою лошадь на
карту!» Надо бы ему какую-нибудь
неприятность причинить, но как?
Батырбека нет больше. Тот бы придумал что-
нибудь.
Долго размышлял пристав о сделанной
ошибке. Не заснул до утра, ворочался
с боку на бок, бормотал, ругал и
Батырбека, и себя самого. Заснул только под
самое утро. Спал часа два. Когда
проснулся, то сразу подумал о ссоре с Батыр-
беком.
— Что я наделал, что я наделал?
Погубил себя! —твердил он.
Чтобы несколько освободиться от
тяжелых дум, Иван Кузьмич решил после кофе
покататься по городу. Два раза проедет по
проспекту, потом до вокзала, а затем уже
тихим шагом мимо дома областного
врача, чтобы тот от зависти лопнул.
Только что Иван Кузьмич вдел одну руку
в рукав кителя, как перед ним предстал
денщик — белый как полотно. Губы его
дрожали. Он что-то хотел выговорить, но язык
не повиновался. Побледнел и пристав.
Страшное подозрение пронизало его мозг.
Забыв засунуть другую руку в китель,
опрометью он бросился к конюшне.
Лошади не было.
— Зар<
езал меня, зарезал
завопил
пристав и, ударив себя по голове обеими
руками, упал ничком на пол, прямо на
навоз. Долго бился он на полу, плакал,
ругался.
Денщик стоял поодаль тоже в
молчаливом сокрушенье, но вдруг вскрикнул:
— Ваше высокоблагородие!
Иван Кузьмич приподнялся и сел. В том
месте, где была привязана лошадь, белел на
доске запечатанный конверт.
Пристав схватил конверт, вскрыл
дрожащими руками. Прочитал: «Беру твою
181
лошадь. Она слишком хороша для тебя.
Грех перед богом, если будет сидеть на ней
такая свинья, как ты. Более тебе подстать
та лошадь, на которой денщик возит тебе
воду из Терека. Прощай! Б.».
Пристав прочитал и некоторое время
молча смотрел в пространство глазами
расширенными, как у сумасшедшего. Потом
схватился за голову и опять завопил:
— Зарезал меня, без ножа зарезал!
1912
ОХОТНИКИ
1 едо и Симон живут рядом. Симон
сделал из доски скамеечку у ворот своего дома,
а Тедо у своего положил камень, «а
котором удобно сидеть. Когда погода не очень
плохая, старики целыми днями сидят вместе
то у дома Симона, то у дома Тедо. Если
Симон выходит первым, Тедо немедленно
идет к нему и усаживается рядышком.
А если первым выходит Тедо, к нему идет
Симон и опускается около него на землю,
облокотившись на камень.
Симону восемьдесят два года, а Тедо
девяносто пять. Впрочем, они не знают точно,
сколько им лет. Симон ходит с одной только
палкой, а вот Тедо без костылей и шагу не
сделает. Любят старики вспомнить
молодость, и каждый хвастает былым молодче-
ством.
— Ну, и удалым же я был в молодые
годы, — говорит Симон, — где только я не
побывал! И у лезгин, и у армян, даже в Ка-
барде.
— Кому это ты говоришь, Симон? —
сердится Тедо. — Нет ни единого такого
уголка на земле, где бы я не был. И во
Владикавказе, и в Баку, и в Кабарде, даже до
Москвы добрался. Я, брат Симон, удалец
был...
—■ Рассказывай, Тедо, не мне, а
внучатам своим: они поверят. Ты и через Дарь-
ял-то не переходил ни разу. Вот я другое
дело, даже не помню, сколько раз
переходил.
Тедо меняет тактику:
— Знаешь что, Симон? Вон под
ореховым деревом ребятишки играют, позови их,
пожалуйста, да и расскажи им, они
поверят. Ты, может быть, через Дарьял
перебирался, когда его дети переходили, а я —
когда там и птица боялась перелететь...
Спор о былом удальстве доходит чуть ли
не до ссоры. Впрочем, старики ни разу не
поссорились. Да они друг без друга и жить
не смогли бы.
Иной раз они заводят речь о царях.
Симон говорит:
— Царей в мире три.
Тедо не соглашается:
— Нет, Симон, царей в мире пять.
Мирятся на том, что из всех царей самый
сильный русский царь.
Часто говорят они и о своем помещике
князе Горсеване, и Тедо рассказывает про
него всегда одну и ту же историю:
— Как-то раз был Горсеван в России и
гостил у царя...
— Да нет же,— перебивает его Симон,—
то не Горсеван был, а его отец Росеб.
Тедо упорствует:
— Зачем ты так говоришь, Симон? Ведь
я знаю это дело, как свои пять пальцев.
Кто-то подарил царю коляску и к ней
тройку вороных. Царь пожелал прокатиться, но
Горсеван остановил его: «Стой, царь, не
садись. Надо ее сперва попробовать». Царь
послушался и велел прокатиться тому
самому, кто подарил: «Прокатись, а я
посмотрю». Тот туда-сюда, да против царского
слова ничего не поделаешь. Сел >в коляску.
Кони понеслись как птицы. Проехала
коляска всего саженей сто, как вдруг взрыв.
Коляска, кучер и хозяин — все в кашу!
Посмотрел царь на Горсевана и сказал:
«Полцарства тебе отдаю, ты меня от
смерти спас». — «Нет, государь,— говорит
Горсеван, —■ не возьму. Я это сделал не из
корысти, а по дружбе».
Симон внимательно слушает и
удивляется:
— А Горсеван так и не взял полцарства?
— На что ему? У него и своей земли
конца края не видать.
Так старики коротали свои дни.
182
Однажды утром Симон, выйдя из дому,
увидел на земле початок кукурузы, поднял
его и бросил несколько зерен курице,
вертевшейся у его ног. Курица склевала зерна
и пошла вслед за ним за ворота. «Дай-ка,
я ее откормлю, — подумал он, — выгодно
продать можно будет». И стал бросать
курице зерна. А тут и Тедо появился на своих
костылях:.
— Что это ты делаешь?
— Вот курицу откармливаю к Юрьеву
дню.
— Так ли ? — недоверчиво (ворчит Тедо
и усаживается на свое место рядом с
Симоном.
— А почему бы не так? Это для нас пу-
стяшное дело... -
Ему хочется подразнить Тедо, и он
продолжает:
— А когда мы поросенка на пасху
закололи... Когда это? Да в прошлом году.
Закололи и вот удивление! Сала на нем было,
поверишь, вот сколько, в четыре пальца.
Что в четыре, в пять пальцев! Вот какой
толщины.
Тедо сомневается:
— Ого! Симон. Такого сала и у взрослой
свиньи не бывает.
Симон хотел еще что-то рассказать о
поросенке, но Тедо пошел домой, проворнее
обычного переставляя костыли.
— Куда это ты?
Тедо не ответил. Но вскоре вернулся.
В руке он держал початок кукурузы и,
оглядываясь назад, бросал зерна:
— Уть, уть, уть.
За ним, переваливаясь, шла серая утка.
— Я ее к пасхе откармливаю, —
сказал он.
С этого дня разговор у стариков пошел
иной. Удальство, цари, помещики все было
позабыто.
— Смотри, смотри, Тедо, как толстеет
моя курица!
— Посмотри, Симон, на утку: она от
жира еле лапами двигает.
— Что утка? Наш князь Горсеван, кроме
курятины, ничего не ест.
Тедо сердито поворачивается к Симону:
— Курица! Да разве можно ее с уткой
равнять? Не слышал, небось, что царь
курятину к столу близко не допускает. Он
ест только уток.
Так появились у стариков новые думы,
заботы и радости.
Однажды в летний полдень Тедо,
прикрыв глаза ладонью, взглянул на опушку
леса.
— Погляди-ка, Симон, что это там за
верховые?
— Разве отсюда разглядишь? Верно,
верховые. Четыре, пять...
Всадники исчезли, дорога шла по
оврагу, но вот они снова показались на
ближнем холме.
— Знаешь, Симон, кто это? Это
Горсеван со своими слугами и собаками.
Симон вгляделся пристальней:
— Так и есть — они. Видно, с охоты,
сумки на них.
Всадники остановились под старым
орехом. Слуги спрыгнули с коней и бросились
помогать князю спешиться.
Семнадцатилетний сын его соскочил сам и бросил поводья
слуге. Под деревом поставили походный
княжеский стул, но Горсеван лег на траву
и, облокотившись, положил голову на
ладонь.
Когда всадники спешились, Симон и
Тедо встали и обнажили головы. Их сначала
никто не заметил. Потом княжеский сын
Миха подошел к ним, взялся за костыль
Тедо и, ухмыляясь, спросил:
— На четырех ногах легче ходить, что
ли? Конь на четырех, бык на четырех, и ты
заодно?
Затем протянул руку к бороде Симона:
— Отчего борода желтая? Над очагом
коптил? И солома в ней.
Старики смущенно смеялись. Миха стал
озираться по сторонам, — видимо,
придумывал что-то. Он отошел от стариков, а они
попрежнему стояли с непокрытыми
головами и перешептывались. Слуга Габо
раздувал огонь: готовил завтрак. Другие
слуги сидели на бугорке, разговаривали.
Вдруг в тишине знойного дня раздался
выстрел. Они оглянулись. Вздремнувший
было князь Горсеван приподнял голову.
В руках его сына дымилось ружье. Он
хохотал:
— Смотрите, смотрите, разве я плохой
стрелок?
В нескольких шагах от него курица
Симона трепыхалась в предсмертных
судорогах.
— Возьми ее, Габо, зажарь! Это
получше всей твоей дичи! — крикнул Миха и,
закинув ружье за плечо, пошел прочь.
Всем телом тяжело опираясь на палку,
Симон стоял с широко раскрытыми
глазами. Габо подходил к его курице. А Тедо
радовался, что его сосед остался без
курицы. Он, похихикивая, косился на Симона.
— Габо! — крикнул князь Горсеван. —
А вот это что, погляди! — и он указал на
утку Тедо. — Какая жирная! Вот из нее
мне завтрак и приготовь! Утка с красным
вином. Лучше не придумаешь!
Утка так разжирела, что еле передвигала
лапками, и Габо ничего не стоило схватить
ее. Тут Тедо перестал хихикать. Он надел
шапку, надвинул ее на лоб и тяжело
опустился на скамейку. Симон тоже сел и, по-
косясь на соседа, сказал:
— Что же ты перестал, Тедо? Смейся,
хихикай.
С минуту Тедо не мог ничего выговорить,
потом буркнул в сторону соседа:
— А что, разве твоя курица была хуже
моей утки?
1901
НЕ ОЖИДАЛИ...
ш
1ел проливной дождь, и крытый фаэтон
вплотную подъехал к дверям ресторана
Вано.
Из фаэтона ловко выпрыгнул мужчина
лет тридцати, с бритой бородой и лихо
закрученными, завитыми усами.
На голове у него была шапка из черного
сукна, а стройную фигуру тесно облегало
потертое пальто.
Выскочив из фаэтона, он огляделся по
сторонам, досадливо повел плечами и,
протянув руку, сказал:
— Ну, Леуан, вылезай! Здесь совсем
сухо!
— Убери лапу! Разве я старик, чтоб меня
поддерживать, — послышалось из фаэтона,
и оттуда неуклюже вылез здоровенный
мужчина с выпиравшим, точно подушка,
брюхом.
Белый бешмет, черная щегольская
черкеска на его широченной талии были туго
перетянуты пояском.
На ногах блестели новехонькие шевровые
сапоги, а на голове красовалась огромная
баранья папаха.
Рыжие, жиденькие усы, рыжеватая,
клинышком подстриженная бородка, совсем не
шли к его круглой багрово-красной
физиономии.
Кто на него посмотрит, тот обязательно
скажет:
— Да, уж этот толстяк ни в чем себе не
отказывает! Этот умеет брать от жизни
большущие, лакомые куски...
Последним вышел из фаэтона некто
внешне прямо противоположный Леуану.
Весь он, казалось, состоял только из
кожи да костей.
На его плечах тускло серебрились
чиновничьи погончики, а на фуражке — кокарда;
небольшие черненькие уоики торчали,
словно щетина, во все стороны...
Двери ресторана широко распахнулись,
и хозяин, низко поклонившись, пригласил:
— Пожалуйста, пожалуйста, заходите!
Здравствуйте, здравствуйте, князь Леуан.
Леуан давно знаком с владельцем
ресторана.
Не удостаивая хозяина взглядом, он
небрежно сунул ему руку и спросил:
— Большой кабинет свободен?
К Леуану, изогнувшись в три погибели,
с белыми салфетками через руку,
почтительно приблизились три официанта.
Казалось, что появление князя потрясло
их до глубины души.
Хозяин продолжал угодливо кланяться.
— Ваш кабинет свободен! Милости
просим, заходите! — наперебой говорили
почетному гостю.
Пошли.
Впереди всех метрдотель. Он шел каким-
184
словно возглавляя
следовал князь
свое необъятное
то особенным шагом,
торжественное шествие.
За ним величественно
Леуан, выставив вперед
чрево.
Немного поодаль — оба его спутника.
А замыкал процессию, сладенько улы
баясь, Вано — владелец ресторана.
Прошло более года с того дня, как умер
отец Леуана — старый князь Иосеб Амила-
тори.
Это был образованный для своего
времени человек, <всю свою жизнь прослуживший
в царской армии.
Все свое богатство, все земли князь Иосеб
завещал единственному сыну и
наследнику — Леуану...
Очень огорчало Иосеба, что его Леуан —
недоучка.
Он пристраивал непутевого сына то в
одну, то в другую гимназию. Тупой парень
нигде не преуспевал.
Взятки, щедрые подарки тоже не
помогли — дальше второго класса Леуан так и
не двинулся.
Зато он пристрастился к безделью,
обжорству, распутству, да и приятелей
подобрал по своему образу и подобию.
Попытался было Иосеб взяться за сына
построже, надеясь, что, может быть,
удастся его, наконец, направить на путь
истинный, но и из этого ничего не вышло.
Махнул он тогда на Леуана рукой и
сказал друзьям:
— Пусть его живет таким, каким
уродился на свет божий! Деды и прадеды наши
тоже никакого образования не имели, а дела
совершали дай бог каждому!
С тех пор Леуан был предоставлен
самому себе.
И куда бы он ни поехал — будь то
Тифлис или Кутаис, — повсюду он знал только
одно: обжорство, пьянство, разгул.
И вот уже больше года он сам
распоряжается несметными богатствами покойного
отца.
Начиная с предгорий Чшана и до
станций Ксаиа и Каспи, все земли,
арендованные крестьянами восемнадцати осетинских
селений, принадлежали одному Леуану.
Арендную плату с крестьян Леуан брал
всем чем придется: и деньгами, и хлебом,
и маслом, и сыром, и медом.
Молодой землевладелец ничем не
пренебрегал.
Не прошло и месяца со дня смерти отца,
как Леуан, распихав тысячу рублей по
карманам черкески, отправился в Тифлис.
Молодой князь очень любил ездить по
железной дороге и, разумеется, не иначе,
как в вагоне «первого класса.
На этот раз прошло всего-навсего две
недели веселой жизни в Тифлисе, и Леуан
еле-еле наскреб последние гроши, чтобы
купить хотя бы бесплацкартный обратный
билет.
— Это он нарочно. Прибедняется! —
решили все, кто был на станции Каспи, когда
князь выходил из вагона третьего класса.
— Конечно, нарочно! Денег у него нет,
что ли?
С тех пор Леуан частенько наведывался
в тифлисские духаны.
Понемногу начали таять и отцовские
земли.
И когда исполнилась первая годовщина
со дня смерти князя Иосеба, из земель, еще
недавно арендованных восемнадцатью
селениями, половина была уже продана.
Заложив земли еще одного селения,
Леуан снова приехал в Тифлис.
Гости вошли в отведенный им кабинет.
Лакей помог им снять пальто,
почтительно встал у дверей, ожидая дальнейших
приказаний.
Долговязый чиновник подошел к роялю
и начал бренчать на нем какие-то
грузинские мелодии.
Леуан тяжело опустился на диван и
заорал:
— Человек! Подавай!..
Было заметно, что он уже успел изрядно
подвыпить.
Официант подошел к нему, чтобы
принять заказ.
— Мито, ну чего ж ты зеваешь, —
обратился Леуан к своему второму спутнику,
что-то напевавшему под неуверенный
аккомпанемент чиновника. — Распорядись, как
следует, а то принесут всякую отраву...
185
Мито — утонченный лакомка (при этом
неизменно на чужой счет!), мельком
взглянул на меню и заказал чуть ли не всю
карточку разом.
Мгновенно на столе появились салат и
водка — скромные предвестники грядущего
пиршества.
Чиновник высоко поднял стакан и
провозгласил:
— За здоровье нашего любимого князя
Леуана! Выпьем!
Леуан отлично понимал, что ему низко
льстят, что его подло надувают, но его это
вполне устраивало.
Ведь так приятно было сознавать
превосходство своего происхождения и богатства.
— Да! Пусть живет и здравствует
щедрый князь Леуан! — провозгласил по
собственному адресу сам виновник торжества.
Мито подхватил тост и затянул «Многая
лета».
— Брось, Мито, — великодушно оборвал
его князь. — Сначала выпьем, а потом
будем петь...
Выпили снова.
Леуан покатил свой опустевший стакан
по столу и заорал:
— Что это такое! Чем вы меня поите!
Подать сюда лучшего вина! Слышите?
Вина! Вина!
— Князь приказал! — подхватили
собутыльники. — Сейчас же принести его
любимого вина!
Распахнулись двери.
Официант торжественно внес огромное
блюдо с шипящим чахохбили и водрузил
его на стол.
Леуан заерзал от восторга и высоко
засучил рукава черкески.
— Па!.. Па!.. Па!—почмокал он
губами. — Вот это настоящая пища, а не такая
чепуха, как салат. — Вина!.. Скорее вина!..
Молодчина, Мито! Ну, что бы я без тебя
делал? Пропал бы да и только!
Мито при этом подумал: «Добывай,
дружище, побольше денег. Да плати по
счетам! Кушаний я закажу тебе, сколько
хочешь, каких хочешь и когда хочешь».
— За здоровье Мито! — высоко поднял
свой бокал Леуан. — Мито — мой лучший
друг, чудесный приятель! Так пусть бог
даст и ему самому таких же приятелей!
— Живи, Мито, сто, нет — двести лет! —
присоединился к тосту князя и чиновник.
Все трое звонко чокнулись и снова
выпили.
Вот теперь-то и начался, наконец,
настоящий пир.
Один тост следовал за другим, одно
блюдо сменяло другое.
Пирующие раскраснелись. Перебивая друг
друга, они во все горло затягивали песни.
Вдруг приоткрылась дверь в коридор.
Леуан стремительно поднялся со своего
места.
— Заходи, заходи, Сулико! Друг мой,
я не видел тебя уже целую вечность! —
провозгласил князь.
— Какую там вечность!—самодовольно
рассмеялся Сулико. — Третьего дня мы с
тобой пировали. Мне сказали, что ты
сейчас здесь, вот я и забежал повидать тебя.
Ведь ты завтра, говорят, уезжаешь?
По лицу Сулико было сразу видно, что он
не дурак выпить! Заметно было, что он и
сейчас уже порядком навеселе.
Леуан подвел его к столу и усадил рядом
с собой.
— Сулико, друг мой! — похлопал князь
по плечу своего нового собутыльника. —
Недаром мы с тобой два года бок о бок
просидели на одной парте в этой распроклятой
гимназии. Разве мы когда-нибудь позабудем
друг друга! Молодчина, молодчина, Сулико!
Отыскал старого друга и зашел!..
Эти слова Леуана прозвучали искренне.
— Твоя правда, Леуан, святая правда! —
отвечал ему Сулико, а про себя тем
временем думал: «До гимназии ли мне теперь,
чудак ты эдакий! Поесть бы сейчас всласть
да напиться как следует».
Чтобы Сулико догнал остальных, он
должен был залпом выпить стакан водки и два
бокала вина.
А потом начали пить все вместе.
Леуан и так уже был на взводе, а теперь
разошелся во-всю.
Изрядно повеселели и его приятели.
— Сандро, друг мой!—стыдил Леуан
чиновника. — Мы и пить-то как полагается
еще не начинали, а ты уже похож на
пьяного! Это никуда не годится! А ну, сыграй-
ка нам живо! А я еще чего-нибудь выдумаю!
Сандро послушно уселся за рояль.
Леуан яростно зазвонил.
Вбежал официант.
Князь ударил своим здоровенным
кулаком по столу.
186
Тарелки, бокалы, вилки, ножи,
бутылки — все подскочило и задребезжало.
— Человек, а человек! — промычал
князь. — Чахохбили у тебя был хорош.
— Рад, что угодил вам, —
подобострастно осклабился официант.
— А теперь знаешь, что мне нужно?
— Не могу знать, господин князь!
— Дюжину шампанского! Так, Мито?
А?
— Так, так, Леуан, именно так! — с
полной готовностью поддержал князя Мито. —
Пить — так уж пить! Люблю настоящих
мужчин!
Мито подошел к роялю и начал пьяным
тенорком напевать под фальшивящий
аккомпанемент Сандро.
Неугомонившийся Леуан снова стукнул
кулаком по столу.
— А еще знаешь, что мне нужно? —
обратился он к невозмутимому официанту.
— Не могу знать, ваше сиятельство!
— Четыре порции шашлыка и четыре
порции... девушек
м*
Услышав этот новый заказ, Мито
залился смехом.
Сулико лишь улыбнулся, как чему-то
само собой разумеющемуся, а Сандро, не
переставая наигрывать на рояле, сказал
заплетающимся языком:
— И это хорошо! И это идет! И это
годится! И,., бывает и так!..
Официанту не раз приходилось
принимать от посетителей ресторана Вано
подобные заказы, и он нисколько не удивился
требованию Леуана.
Улыбнувшись в свою очередь, он
неслышно зыщел из кабинета.
* * *
С тяжелым сердцем проснулся Леуан на
следующее утро в номере гостиницы.
С трудом вспоминал он различные
подробности вчерашнего кутежа.
Какую-нибудь неделю живет он в
Тифлисе, а от пятисот целковых, привезенных
на этот раз из дому, остались жалкие
гроши.
Да и те он вчера истратил до последней
копейки.
Ему даже нехватило четвертной
расплатиться по счету, и он одолжил ее под
расписку у самого хозяина ресторана.
А сегодня еще, как назло, и за номер
гостиницы надо платить не меньше
двадцатки.
Ну, предположим, и здесь дело
обойдется распиской, но ведь у него все равно
ничего не останется на обратный путь.
Крепко призадумался князь.
Взлохмаченный, неумытый, ходит он из
угла в угол и все размышляет да размышляет.
«Нет, это не жизнь! — умозаключил,
наконец, Леуан. — Ни разу не пожил я еще
е Тифлисе в свое удовольствие, а осталась
только половина отцовских земель. Нет!
Распродавать и закладывать землю — это
последнее дело. Лучше поднять арендную
плату! Пусть осетины платят по-моему,
если хотят жить на моей земле. А разве
могут они не заплатить? Куда им податься?
Ведь земля повсюду в руках алдаров,
помещиков, князей! Кто же им даст землю
задаром?»
Рассуждая так сам с собой, Леуан долго
слонялся по номеру.
— Решено! — заявил он вслух. — Поеду
и ровно втрое увеличу арендную плату.
И так я слишком много прощал этим
осетинам. Хватит! Разжирели они, а все только
и слышишь: «Бедные мы, несчастные мы».
Хватит! Еду!
Что было делать?
Пришлось побороть свою высокородную
княжескую гордость и на этот раз снова
усесться в вагон третьего класса.
Вокруг него — князя Леуана! — серое
мужичье!
От соседей пахнет не вином, а потом.
Слава богу, что ехать недалеко, а то
прямо-таки задохнешься!
«Чем ехать в одном вагоне с этим
народом, лучше пешком итти!» — думает князь.
Наконец-то доехали.
Сейчас Леуан мечтал только об одном:
чтобы на станции никто из знакомых не
увидел, в каком вагоне он прибыл.
Не тут-то было!
Как нарочно, на перроне околачивается
свирский алдар Росеб.
Леуан покраснел до ушей.
После взаимных пышных приветствий
Росеб, нисколько не смущаясь, заявил:
— Порой неплохо поехать и в третьем
классе! Все лучше, чем топать пешему!
Леуан подумал, что Росеб говорит это,
чтобы обидеть, оскорбить его, и уже наме-
187
рен был вознегодовать, но Росеб спокойно
продолжал:
— Не сердись, Леуан! И со мной не раз
это бывало... Что делать, когда прокутишь
все наличные? Ведь не пешком же шагать
в самом деле?
— Сами мы виноваты, Росеб, — ответил
ему мигом успокоившийся Леуан. —
Избаловали своих мужиков. Пользуются нашей
землей все равно, что даром, да еще за
аренду с них никогда во-время не соберешь...
Ну, этому больше не бывать! Приеду домой
и тотчас же втрое подыму плату за землю...
— Не заплатят! — возразил ему весьма
заинтересовавшийся планом Леуана
Росеб. — Сразу втрое — много! Вот если
вдвое — это пока будет в самый раз...
— Не заплатят, говоришь? А земля-то?
Чья она? Моя или не моя? Моя! Так вот,
я и возьму за нее, сколько захочу! Кому
дорого — тот пусть идет куда глаза глядят!
Нет, Росеб! Нечего слушать их вытье! Я
решил больше не знать никакой жалости! Из
глотки вытяну, что мне причитается! Ты
еще услышишь, как я окручу их в бараний
рог! Пойдем, дружище! В карманах у меня
сегодня хоть шаром покати, так выпьем же
за твой счет по бокалу-другому... Поверь,
еле-еле на дорогу хватило... Да и то,
вспомнить стыдно — «в третьем классе...
И они отправились в станционный буфет.
Стражниками у Леуана служили чеченцы.
По княжескому приказу, они мигом
обскакали все селения, расположенные на еще
нераспроданных землях и объявили
крестьянам:
— Плата за землю увеличивается втрое.
Кто не согласен арендовать за такую плату,
может убираться, куда хочет, не позже, чем
через две недели. Кто останется, должен
подписать новый контракт с князем Леуа-
ном...
Во всех девяти селениях нашелся только
один единственный крестьянин,
отважившийся вместе с женой и двумя малыми
детьми покинуть свою саклю.
— Оставайтесь, воля ваша, — сказал он
своим односельчанам. — А я уйду. Нет
больше моих сил таскать княжеское ярмо,
будь же оно проклято на веки веков! Лучше
уж мы все четверо помрем с голоду...
И ушел.
А все остальные согласились на новую
кабалу.
Да и куда убежишь?
Всюду князья, всюду алдары — кто
знает, какой хуже?
Но и те, кто покорно согласился платить
князю втрое против прежнего, скоро
поняли, что долго им так не вытянуть.
Трижды пытались приказчики и
стражники Леуана собрать деньги, но ничего,
решительно ничего у них не вышло. Крестьяне
еле-еле могли рассчитаться с князем по
прежней цене. А сейчас она выросла втрое.
Как же им выполнить подписанный
контракт?
Леуан из себя выходил от бессильной
злобы.
За какие-нибудь полгода накопилось
столько долгов, что их не погасить всем
крестьянским добром вместе взятым.
А Леуану нужно было все больше и
больше денег.
Что ж ему оставалось делать?
Прибегнуть к неумолимым царским
законам!
И суд, разумеется, постановил взыскать
недоимку с крестьян-должников с помощью
судебного пристава.
* н* *
Медленно опускались вечерние сумерки.
Стоял тихий, теплый вечер.
Ущербленный месяц со своей
недосягаемой высоты смотрел на аул Закор, на горы,
холмы и ложбины вокруг него.
Крестьяне после тяжелой дневной работы
собирались на нихасах, лежали на плоских
крышах своих убогих саклей.
— Смотрите! — закричал какой-то
паренек. — Сколько всадников к нам скачет.
И действительно, со стороны Ахалгори
несколько всадников во весь опор неслись
к аулу.
Сельского старшину Лексо это
неожиданное сообщение застало на нихасс
Он не на шутку встревожился.
«Кто бы это мог быть, — подумал
Лексо.— Зачем они едут в Закор? Уж не для
того ли, чтобы разобраться в моих
делишках? О, тогда будет плохо! Врагов у меня
в ауле полным-полно, и все взятки и
вымогательства мгновенно выйдут наружу».
188
Подозвал Лексо двух-трех своих
закадычных друзей и помчался навстречу всадникам.
То был пристав Ахалгорского суда с
десятью стражниками.
Они ехали описывать имущество
должников Леуана.
Сначала в Закоре, а потом и во всех
остальных селениях.
Поняли крестьяне, что пришла к ним
большая беда, и смолкли веселые вечерние
разговоры.
«Что же будет со мной завтра?» —
думалось невольно каждому.
— Па-прра-шу дать помещение мне и
моим людям! — бросил пристав старшине
Лексо.
Лексо и ума не приложит, как ему быть.
Ведь во всем селении нет ни одного
порядочного дома, сколько-нибудь
подходящего для господина судебного пристава!
Весна-то стоит теплая, но ведь все равно
даже сносного помещения и в помине нет.
Пришлось пристава и его людей
поместить в школе, а коней пустили пастись в
школьный сад.
Пристав вызвал к себе Лексо и строго-
настрого предупредил:
— Смотри у меня! Чтоб завтра ни одна
душа не смела выгонять скотину в поле.
Если только кто-нибудь из должников
князя попытается укрыть скот, ты мне
головой ответишь!
Встревожились закорцы.
Чтобы хоть как-нибудь задобрить
сурового пристава, зарезали жирного быка,
напекли пирогов, купили вскладчину вина,
добыли, конечно, и араки и все это отправили
в школу.
Вскоре там собрались все местные
(гражданские и духовные власти: священник,
дьякон, старшина и другие.
Только сельский учитель под . каким-то
предлогом куда-то ушел.
С вечера пристав приказал старшему
стражнику, чтобы он спозаранку пригнал
весь скот должников прямо во двор школы.
Солнце еще не взошло, а все закорцы
уже были на ногах.
Многие так и не ложились.
Высоко над аулом стояла одинокая
сакля старика Горсевана.
Стражники решили начать отсюда.
Навстречу им вышел сам
восьмидесятилетний хозяин.
— Много, много лет платим мы князю,—
сказал Горсеван. — Долго он сосет нашу
кровь. Если бог, действительно, бог, то князь
должен знать, где правда, а где неправда.
А если молодой князь того не знает, так мы
и сами разберемся. Скота не отдадим...
— Не слушайте старого пса, гоните
скотину, куда приказано!—крикнул старший
стражник, гарцуя на кабардинском коне.
Тогда сын Горсевана, настоящий
богатырь, видя, как издеваются над почетными
сединами старика отца, вырвал из плетня
здоровенный кол и пустил его изо всех сил
в старшего стражника.
Тот словно куль свалился на землю.
Другие стражники набросились на
смельчака и мигом скрутили его.
С тоской смотрел он на своих
односельчан.
Неужели никто не заступится за него?
Нет!
Все — даже его ближайшие друзья и
соседи — делали вид, что это их нисколько не
касается.
— Меня-то вы одолели, — сказал он
тогда рассвирепевшим стражникам. —
Убивайте меня, вешайте, но насилие вам все равно
не поможет...
Никто его не слушал.
Солнце еще не вышло из-за гор, а весь
скот уже был согнан во двор школы.
Ревели быки, мычали коровы, ржали
лошади, блеяли овцы, хрюкали свиньи.
Голодные, они жаловались своим
хозяевам на все голоса.
Крестьяне собирались у ограды школы и
потихоньку переговаривались между собой.
— Один ненасытный высасывает кровь
из целого аула... многих аулов. Разве это по
правде? Разве можно это вытерпеть
дальше? — спрашивали они друг друга.
— Пусть тогда бог упадет с небес, —
говорили женщины. — Если бог не видит
такое неправое дело, так что ж он за бог...
Солнце поднялось уже высоко.
Пристав, старшина, чиновник и
стражники вышли из школы и присели у забора на
валунах.
Немного погодя к ним подошел и
священник.
Все они ждали запоздавшего почему-то
Леуана.
189
Уговорились, что он подъедет к девяти
часам.
Уже съехались купцы из Душета и Ахал-
гори, а без князя нельзя было начинать
распродажу скота недоимщиков.
Пристав о чем-то вполголоса беседовал
со священником.
Перед ним стоял Лексо, сжав рукой эфес
своей шашки.
Он безуспешно пытался расслышать
слова пристава и зорко смотрел на дорогу.
Только учитель опять стоял в стороне и,
опустив голову, как бы не желая видеть все,
что происходит вокруг, о чем-то глубоко
задумался.
— Едут! — воскликнул Лексо.
— Едут! Едут! Князь едет! Князь! —
заговорили крестьяне.
Пристав приподнялся, прикрыл рукой
глаза от солнца и тоже посмотрел вдаль на
дорогу.
— Странно, очень странно. Почему это
они едут только вдвоем? —сказал
священнику пристав.
— Глядите, глядите — два коня без
всадников!—-слышалось вокруг.
Крестьяне продолжали пристально
смотреть на дорогу.
Многие женщины заливались слезами.
Даже ребятишки, «и те перестали играть
и пугливо смотрели на взрослых. Они не
могли понять, что происходит, отчего так
расстроены их отцы и матери, но
чувствовали, что стряслась какая-то страшная беда.
Один старик не смог больше молчаливо
таить свое горе.
Простирая руки к небу, он взмолился:
— Пожалей нас, о боже!
Тем временем всадники во весь опор
неслись к аулу. ,
Пристав, священник и старшина больше
не переговаривались друг с другом. Они
неотрывно смотрели на дорогу.
Каждый думал об одном и том же:
— Что случилось? Почему они так
гонят? Куда девались два всадника?
Верховые, наконец, примчались и
соскочили с коней около пристава.
Это были чеченцы — стражники и
телохранители Леуана.
На их мертвенно-бледных лицах застыл
испуг.
Было видно, что они хотят и боятся
сообщить нечто страшное.
Побледнел и пристав. От волнения он не
мог вымолвить ни слова.
— Ну, что там случилось — говорите, —
громко спросил чеченцев Лексо.
— Леуан и Батырбег убиты, —
дрожащим голосом пролепетал один из них.
Пристав задрожал всем телом, словно в
приступе жесточайшей малярии, и
приподнялся со своего места.
Беспомощно смотрел он на старшину,
стуча зубами.
— Как убиты? Где? Кем? — снова
обратился к чеченцам Лексо.
Вот как было дело по их сбивчивому,
путаному, взволнованному рассказу.
Из дома Леуана выехали вчетвером:
князь, его частный поверенный —
Батырбег и стражники.
В одном месте дорога идет густым лесом,
ехать по узкой лесной тропе можно только
гуськом.
Так и поехали, друг за другом.
Впереди — один из чеченцев.
За ним — Леуан.
За князем — Батырбег, а сзади — второй
стражник.
Как только углубились в чащу,
прогремели один за другим два -выстрела.
Леуан рухнул со своего коня на землю,
а конь Батырбега понесся вперед и через
мгновенье сбросил убитого всадника.
Леуану пуля угодила прямо из лоб, а
Батыр бегу — в висок около самого уха.
Стражники тотчас же бросились к месту,
откуда стреляли.
Кусты и трава были там примяты, а
рядом валялись две пустые, стреляные
гильзы.
Сразу было видно, что здесь кто-то
заранее устроил засаду.
Оба выстрела, конечно, сделал один и тот
же четкий стрелок.
— А меня-то не убьют? — заикаясь,
спросил пристав старшину.
Тот ничего не ответил и властно
приказал стражникам:
—- На коней!
Сам он ловко вскочил на оседланную
лошадь убитого князя.
На другую приказал сесть одному из
стражников и немедля скакать в Душет,
чтобы сообщить обо всем полиции.
Прихватив с собой обоих чеченцев, он
помчался к месту происшествия.
190
Священник сидел как в воду опущенный.
С тех пор как (прискакали чеченцы, он не
проронил ни единого слова.
Наконец до его сознания дошли
назойливые вопросы пристава, с которыми он
надоедал всем окружающим:
— А м-меня т-тоже уб-бьют?
Не сразу понял священник, о чем его так
настойчиво вопрошает пристав, но,
наконец, желая, видимо, утешить своего
недавнего собеседника, тихо сказал:
— За что же тебя убивать? Ты им пока
еще ничего не сделал!
Эти слова успокоили пристава, и он уселся
рядом со священником на свое прежнее место.
Крестьяне, услышав об убийстве Леуана
и Батырбега, помрачнели.
Они-то знали, отлично знали, что на их
голову падет «весь гнев властей. Правы
князья или нет — начальство все равно
всегда на их стороне.
Знали крестьяне, что за убийство Леуана
аул постигнут самые страшные кары.
Часа два спустя вернулись обратно Лексо
и его спутники.
Они тщетно пытались отыскать следы
убийцы.
Только там, где была устроена засада,
они заметили срубленные ветки дерева да
помятую траву.
Земля за это время уже подсохла, и
никаких следов на ней не осталось.
Распродажу пришлось отменить.
Старшина и пристав, посоветовавшись,
приказали весь скот разобрать по домам.
Купцы «з Ахалгори и Душета
отправились во-свояси.
Лексо не сомневался, что пристрелить
Леуана и Батырбега мог только кто-нибудь
из закорцев.
Откуда ж иначе взяться убийце?
Старшина размышлял, как бы его
изобличить!
О, если бы только это ему удалось!
Одним пустым «спасибо за службу» от
него бы на этот раз не отделались!
Тут надо заполучить что-нибудь
посерьезнее... Ну, медаль, что ли.
А тогда... О, тогда старшина был бы
совершенно неуязвим.
И Лексо начал старательно выяснять,
кого из односельчан нет в Закоре...
Оказалось, что, кроме пастухов, все до
единого на месте.
Счастливая мысль мгновенно осенила
старшину.
— Похоже на то, что я нашел убийцу, —
сказал он про себя. — За эту находку меня
отблагодарит не только душетское, но и
тифлисское начальство...
А подумал он о Нико.
Этот пастух был смелый и храбрый
юноша, к тому же отличный стрелок.
— Он! Именно он!—еще раз повторил
про себя Лексо. — Так метко никто бы
другой не выстрелил. Шутка ли обоим угодить
прямо <в голову. Это Нико, наверняка он...
И Лексо продолжал размышлять.
Хоть кто-нибудь да должен был знать о
его замысле.
Он, правда, такой, что и задумает, и
сделает все сам.
Вот его, голубчика, и вздернут!
Уж >в этом-то Лексо не сомневается ни на
минуту!
Но старшине страстно хочется втянуть в
это дело и еще кое-кого из досадивших ему
односельчан...
— Если их тут больше не станет, этих
кровных врагов моих и завистников, я
заживу как царь — не иначе! — решил
Лексо, но тут к нему неожиданно обратился
священник.
— Лексо, — попросил он старшину, —
посмотри, что это там такое?
Вгляделся Лексо и увидел вдали на Ахал-
горской дороге большую толпу.
Она направлялась к аулу и приближалась
все скорее и скорее.
Посмотрел туда и пристав и сказал:
— Верно, твой вестовой встретил
поблизости воинский отряд, вот он и повернул
сюда.
Приставу не меньше, чем старшине,
хотелось, чтобы эти непокорные закорцы были
как следует наказаны.
Он и раньше думал о том, что в аул надо
поставить на постой воинский отряд и
надолго посадить его на шею этим паршивым
смутьянам.
— Они, право слово, они! — убеждал
сам себя пристав.
Заметив, что толпа подошла уже совсем
близко, он приободрился и, посмотрев на
молчаливо стоявших вокруг крестьян,
злобно крикнул:
191
— Ну что, сволочи, притихли?! Вот
теперь узнаете, как убивать верных царских
слуг!
И священник, и старшина, и учитель, и
крестьяне — все без исключения
взволнованно смотрели на Ахалгорскую дорогу.
Загадочная толпа все ближе и ближе к
Закору.
Внезапно раздался тоскливый женский
вопль:
— Идут, к нам идут! Погубят они нас
совсем! Что за черные дни пришли, боже
наш милостивый!
Зарыдали и другие женщины.
Молчаливо смотрели «а дорогу и
мужчины, а потом и их стали обуревать печальные
мысли.
— Да, теперь пощады не будет: разорят
дотла.
Только старшина, пристав и священник
повеселели.
Посмеиваясь, они разговаривали о чем-то.
Лишь учитель попрежнему одиноко стоял
в стороне.
Толпа приближалась.
Все увидели, что над ней развеваются
какие-то знамена. Учитель не отрываясь
смотрел на дорогу.
Встревожились и «власти».
И вот уже послышались величавые звуки
какой-то неизвестной закорцам песни.
И тогда учитель с горящими глазами
бросился навстречу шествию.
У священника, пристава и старшины
мгновенно вытянулись физиономии.
Оторопев, смотрели они на
приближавшихся к аулу людей, а их было не менее
двух сотен!
И вдруг подбежавший к толпе учитель,
скромный, молчаливый закорский учитель,
взял у знаменосца алое знамя — и пошел
с ним вперед к родному аулу.
— Да здравствует революция! Да
здравствует свобода! — воскликнул он,
обращаясь к односельчанам.
Учитель водрузил знамя на школьном
крыльце и, взобравшись на огромный
камень, начал говорить, заглядывая время от
времени в какую-то бумагу, которую ему
подали из толпы.
— Люди добрые! — сказал учитель. —
Только что получена телеграмма из
Петрограда. Царь Николай сброшен с престола.
Его министры арестованы. То, чего мы так
долго ждали, свершилось!
Крестьяне переглядывались, но никто из
них не решился заговорить первым...
К учителю подвели пристава и старшину.
Лицо пристава было белее бумаги в руках
оратора, а губы дрожали мелкой, противной
дрожью.
Старшина стремился хотя бы внешне
сохранять спокойствие, но его
растерянность выдавали бегающие из стороны в
сторону глаза.
Кто-то из горожан подошел к приставу и
снял с него шашку, а потом протянул руку
к старшине.
— Не трогай мою шашку! —
прерывающимся голосом сказал Лексо. — Она
досталась мне от моих предков, и я ее никому
не отдам. Я, как и все вы, вышел из
народа. Какой же я вам враг?
— Не верьте ему! — резко оборвал
старшину учитель. — Это злобный пес из
царской псарни. Отнимите у него и шашку
и кинжал, и револьвер! Их обоих нужно
посадить в подвал, а там посмотрим, как с
ними быть дальше...
Крестьяне не верили своим глазам.
Шутка ли: всесильный пристав и
всемогущий старшина, словно арестанты, заперты
в подвале.
Одни плакали от радости, другие пели,
третьи плясали...
1928
НИГЕР
СЫН НАРОДА
Н
арод, я твои сын, я питомец твои.
Коль ты не отец мне, — кто же другой?
Как нежная мать, ты дарил мне любовь.
И плоть я твоя и кровь.
И кто же кормил пастушонка — меня,
Из леса звал песнею звонкой меня?
Кто в детстве меня одевал, обувал?
В объятиях кто меня согревал?
Кто кость доставал мне, затеяв игру?
Кто лучший кусок посылал на пиру?
Кто сказку слагал мне? — добрая мать!
Кто сласти давал мне? — добрая мать!
За труд свой прославлен в награду гы,
Шлешь каждому мир и отраду ты, —
Народ — ты отец мой и гордость моя,
Люблю тебя сердцем сыновним я!
Народ, я твой сын, я рожден тобой,
И плотью я твой, и кровью я твой!
1935
НОВАЯ ЭРА
менила жизнь навеки облик свои,
Где лился пот, где кровь текла рекой,
Где бедняка душил ярмом богатый
И, честного губя, не знал расплаты,
Взгляни, там ныне расцвели цветы,
И вольно дышишь, и ликуешь ты.
Там в солнечном дарящем силы свете
Стал мощным труд, там радуются дети.
Стол, полный яств, друзей на пир собрал,
И каждый подымает свой бокал
За Ленина и Сталина — за тех,
Кто в мире лучше и мудрее всех.
1938
13
Осетинская литература
193
* * *
н
ад рекою горной, говорливой
Соловей поет на зорьке песню:
«Здесь вечор шумела вьюга
И потрескивали ветки,
И трава не пробивалась,
Не цвели цветы по склонам.
И в кустарнике заглохшем
Волк терзал свою добычу».
Над рекой, в березыньке зеленой
Пел мне песню соловей бессонный:
«Здесь, мне помнится, недавно
Твой отец сидел на камне.
Зимний налетавший ветер
Бороду трепал седую.
Сквозь истертую шубенку
Проникал мороз колючий,
Коченея, ныли ноги.
Их дырявые арчита
Не могли укрыть от стужи».
На березе, солнцем озаренный,
Песню пел соловушка бессонный:
«А теперь здесь все иное, —
Дерево цветет весною.
И давно потаял иней.
Солнце расцвело лучами,
Соткала ковер цветочный
Всемогущая природа —
Счастье пробудило силы
Величавого народа».
Над рекою горной, говорливой
Песню слушал я под старой ивой:
«Приходи сюда весною
Посидеть на старом камне.
Здесь тебя утешит солнце,
Убаюкает лучами.
Пусть румяные ребята
В буйной зелени резвятся,
Пьют целебный свежий воздух,
Изгоняющий болезни».
Так он пел в березе, над рекою,
Трепетало сердце, как ягненок,
И ягненком трепетало сердце.
Посылал он прошлому проклятье,
Песню пел сияющему завтра.
1938
КОСТА
1то на нихасе от старца вы слышали?
И про кого он рассказывал юношам?
Чьи раздаются заплачки надгробные?
Чьи это песни пастушьи, любимые?
Чьими стихами ребята заслушались?
Чьими взволнованы девушки думами?
Как? Иль Коста ты не знаешь Хетагова?
Буреподобного да искроглазого?
Ежели спросишь у ветра ты горного,
Ветер ответит, что нет ему равного.
В чаше цветочной росинкою утренней
Образ его отражается солнечный.
Грудь рассеки мне кинжалом отточенным,-
В сердце Орфея найдешь осетинского.
7923
К ЛАСТОЧКЕ
л
асточка, с приветным щебетаньем
Залететь под кровлю поспеши!
Мир весенним оживлен дыханьем
И зовет стряхнуть тоску с души!
Только ты мелькнешь, свободно рея,
Встрепенется сердце у меня,
О, спустись, слети ко мне скорее,
Голоском серебряным звеня.
194
Легче дышится в теснине горной,
Только я услышу твой привет;
Ты зовешь меня к борьбе упорной,
Ты приносишь нам надежды свет.
Так скорей, справляя4новоселье,
Ты под кровлею захлопочи,
Освети печальное ущелье,
В это сердце зарони лучи!
1920
ЭТО БЫЛО НЕДАВНО
ПАМЯТИ АР. К О Ц О ЕВА
в
едь совсем недавно был я мальчик.
В альчики играли во дворе.
Я, признаться, плутовал в игре.
Бит бывал. А то отнимут альчик.
Не спускал я тоже детворе.
Горд, заносчив был, дерзил ребятам.
Ну, случалось — высекут лозой.
Ссорились, бежали — кто домой,
Кто с горы, все порознь. Но куда там!
Первым же мирился самый злой.
Поглядит — а где же я? — и свистнет.
И опять мы в сборе, вновь игра.
Кто ругнется, кто со смеха прыснет.
Я — обыгран. А меж тем нависнет
Ночь над миром. Детская пора!
Не приметишь вас, года-годины!
Был подпаском, стал и пастухом.
С гор, бывало, сваливал лавины,
Стравливал козлов среди долины
Иль на тучи лаял шалым псом.
Не вчера ли было все? А ныне —
Высох, облысел, лицо мое
В складках. Долго ль дуб сломить лавине?
Сам не ждал — а вот и первый иней.
Показалась жизнь — и нет ее!
Но не вздумай убегать от жизни.
Весь отдайся ей и жди наград.
Будешь ты почтен в своей отчизне,
Бытие продлится и по тризне,
Удлинится жизнь твоя в стократ.
1944
РАССКАЗ КРАСНОАРМЕЙЦА
к
ак-то ярый бой
Разгорелся вновь.
Рвался враг вперед,
Точно лютый волк.
Затряслась земля,
Запылала вся.
Небо сузилось, —
Показалось нам
Шапкой маленькой.
Стали к вечеру
Реже выстрелы.
Повернулся вспять
Враг напуганный.
Под кустом, в тиши,
В ногу раненный
Я лежу один.
Вдруг — как будто стон.
Напрягаю слух
И ловлю слова
Осетинские:
«Никого здесь нет?»
Приподнялся я.
13*
195
И с трудом дополз
До товарища.
«Кто ты, друг-боец? —
Он простер ко мне
Руки с трепетом. —
Осетин ты? Да?»
«Осетин, дружок!»
«Будь же счастлив ты!»
«Видишь, плохо мне, —
Глубоко вздохнул: —
Возвратясь домой,
К нам в Осетию,
Расскажи ты там
Всем родным моим,
Как фашистский гад
С черным именем
Волком мечется
Во все стороны.
Будь навек горька
Для него вода,
Будь навек горька
Для него еда.
Там, в селе родном, —
Мать любимая...»
Он назвал село
Осетинское,
Имя матери
И фамилию.
«Там в конце села
Знаешь памятник?
Ты скажи Ко ста:
Свято выполнил
Я наказ его:
Чем врагу служить
Бессердечному
И кровавый пот
Отдавать ему,
Лучше жизнь отдать,
За свободу пасть».
Он замолк и взял
Меня за руку,
Раз вздохнул, другой —
И затих навек.
Я
#1рче солнце, день длинней,
Сон стряхнуть земле пора.
Вьется травка меж камней,
Изменила цвет гора.
Да, не диво смерть
На войне, но смерть
Не любая нам
Одинакова.
Злая вражья смерть
Сердце радует,
Ранит сердце смерть
Друга-воина.
2
Дни прошли, война
Подошла к концу,
И поставлен был
На колени враг.
Я с полей войны
Невредим пришел.
Но в душе моей
Сохранил бойца.
Светлой памяти
Пожелаем мы
Другу-воину.
О товарищи,
И еще прошу
Об одном я вас:
Навестим-ка все
Мать погибшего.
Горе матери
С ней разделим мы
И дадим ей все
Слово воинов:
«Коль в огне войны
За народ родной
Сын погиб в бою,
Не кручинься ты,
О нана, и знай,
Мы с тобой всегда.
В сыновья к тебе
Все мы просимся.
О тебе мы все
Позаботимся
До последнего
Воздыхания».
1945
ГЫЦЦИ1
Окаймлен реки извив
Изумрудным пояском,
Вспухли почки нежных ив,
Козы — точно под хмельком.
Г ы цц и — мать.
196
Снежных шквалов минул час.
Знай, — весна пришла, весна,
Как гостей на свадьбе, нас
Щедро потчует она.
Мчит река, журчит у ног.
Мысли вспять обращены.
Черных дней бежит поток, —
Воды прошлого мутны.
В них, моя голубка мать,
Светлый образ твой возник.
Сакля. Сумрак. Время спать.
Сбился в камень наш сенник.
Ты его перетрясла,
Рядом с сыном улеглась.
Ты да я, да тишь, да мгла.
Сказка, сказка началась...
Ночь морозная длинна,
За окошком снежный вихрь
Дует в спину от окна,
Узок войлок для двоих.
Тут пошла шубенка в ход,
Я под ней свернулся в ком.
Между нами серый кот
Сунул мордочку тишком.
В детстве песенку кота
Слушать я любил сквозь сон.
К нам ягненок-сирота
Подошел, озяб и он.
Пала мать его, и вот
В саклю он из хлева взят. •
Он уже не входит в счет
Прочих, крепеньких ягнят.
На ногах не тверд малыш,
Вспоен сызмальства рожком.
Разве пахтанье сравнишь
С материнским молоком?
Мы пригрелись. Много нас —
Кот, ягненок, я да ты.
Веки воском налиты,
Сказка сном оборвалась...
Лег на балки потолка
Иней бархатом седым,
Я на кучке кизяка
Примостился, тяжко!.. Дым.
Ты огонь спешишь раздуть,
Горстку хвороста собрав.
Резь в глазах, от чада муть.
Обгорел худой рукав!
Разгорелся огонек,
Поднесла к нему сынка,
Колют искры. В уголок
Отбежал, скулю слегка.
Но не до ребячьих слез
Бедной. Входит дед бранясь:
— Там, в хлеву по грудь навоз
Наш осел совсем увяз.
В хлев идешь. Бегу, дрожу
Вслед, раздетый. Оглянись!
Вот на яслях я сижу,
Вот коровой сброшен вниз.
Заревел. Измазан сплошь.
Плача, стерла грязь с лица,
В уголок меня несешь,
Оягнилась там овца.
Лижет в лоб меня она.
Вот теперь я не один.
Как болит твоя спина.
Не перетаскать корзин!
Убрала навоз, спешишь
В дом со мной, а там беда:
Кот гонял но сакле мышь,
Вся похлебка разлита.
Кот наказан за разбой.
Ты обшарила мешки:
— Как нам быть, сынок, с тобой,
Нет ни горсточки муки!
Мы на мельницу идем.
Ветер, стужа, ох и жизнь!
Невелик мешок с зерном.
— За подол, сынок, держись.
Ухватился я, побрел,
Вдруг, как ветром, сшибло с ног.
Сжат в ладошке юбки клок,
Знать гнилой он, твой подол.
Добрели. Молчит вода.
В стужу кто сюда пойдет!
Наросли утесы льда;
Разбиваешь камнем лед.
197
Посинели руки, все ж
Пущен жернов, мнет зерно.
Горю волю ты даешь,
Не удержишь все равно.
Колесо в потоках слез,
Слезы катятся «из глаз,
Сколько тут их пролилось,
Расплескалось в этот час!
Эй, подбитый ветром дом,
Сам ты держишься едва!
Плачут, стонут жернова,
Мелют нехотя, с трудом.
Скрежет, грохот. Как понять
Невеселый тот язык?
Все ж, моя бедняжка мать,
В сердце он твое проник:
— Горе, женщина, тебе!
Твой ребенок гол и бос.
К злой готова будь судьбе.
Впереди — лишь реки слез!
— Горе, — вторишь ты стеня, —
Как дожить голодный год!
Пусть земля возьмет меня,
Тяжко бремя злых забот.
Трудно мне, нет больше сил,
Веки кровью налиты,
Камень сердце придавил, —
Причитаешь громко ты.
Песней горе льешь свое
В той каморке ледяной,
Тупишь боли острие,
Охлаждаешь сердца зной.
Так горянки голосят
В час печальный похорон.
Этот траурный обряд
Здесь веками освящен.
Ценят плакальщиц у нас,
Славят их за мастерство.
Облегчает плач подчас
И сиротство, и вдовство.
Вот и кончилась возня,
Прервала болтушка пляс,
Долго ль мерку ячменя
Измолоть — весь наш запас?
Даже пыль в мешок смела, —
Лишний выкроишь обед.
«Поспешим, — бранится дед. —
Надо браться за дела!»
«Мама, кушать!» — «Не скули!
Видишь, все, что есть, — вот тут».
Шаг... и силы все ушли,
Скользок опуть обратный, крут...
Покатился. Всхлипы, вздох.
Бей не бей — не встать мне, нет.
Заломила руки: — Ох!
Не рождаться бы на свет! —
В гору медленно бредешь,
На спине мешок, иа нем
Я пригнулся... Невтерпеж!
Как еще далеко дом!
Дни за днями так идут,
Все темней они, грустней.
Светлых не было минут
В жизни горестной твоей.
Но всему есть свой черед.
Лютовать судьбе не век.
С плеч твоих свалился гнет,
Луч зарницы тьму рассек.
О родительница, мать!
Оглянись скорей кругом:
Нашей сакли не узнать,
Жизнь в селенье бьет ключом.
Как ты маялась и как
Дочь теперь твоя живет! —
На груди — почета знак.
Трудодней -ведет подсчет.
Ночью спит спокойным сном,
Ей метели не страшны, —
Устлан пол у ней ковром,
Окна все застеклены.
Не заботясь о еде,
Встала, мылом руки трет.
Есть во что детей одеть,
В поле труд счастливый ждет.
Дома деверя жена,
Есть кому растить ребят.
С ними справится она,
И в колхозе есть детсад.
198
Собрала с утра детей,
Как спешат они, бегут.
Там накормят малышей,
От беды уберегут.
Наши будни хороши,
Вольный наш почетен труд.
Наша смена — малыши
Вешней порослью растут.
1934
ПИР У БАДИЛЯТ
п
ир у Кубати
Готовят знатный:
Стал офицером
Сын у Афая.
Весть облетела
Весь край Дигорский.
Посланцы скачут
Во все концы:
«Эй! Из Дигорских
Ущелий горных
Ведите лучших
Быков отборных,
Овец, баранов
Да ттотучнее,
Чтоб таял жир!
Афай желает
На радость сыну
Устроить завтра
Отменный пир!»
«Твердят о нартах, —
А что нам нарты?
Чем Ахсартагов
Не нарт, а ну-ка?
Пусть Зилахаром
Хвалятся нарты, —
Его ли хуже
Наш Салтанык?
Нынче настало
Время алдаров.
Пусть прославляют
Люди меня!» —
Так похвалялся
Афай надменный.^
Еще посланцев"'
Он шлет с наказом:
«В седло — да живо!
Мчись в Кабарду.
Кто родом славен,
Афаю равен,
Пусть будет завтра
Здесь на пиру».
Еще был послан
Гонец с поддужным
К потомкам Тага
И в Цми, и в Ларе.
Весна. Сияет
Омытый утром
Аул Кубати.
Блещут девицы,
Юноши блещут, —
Льется поток их
К Афаю в дом.
А ветер утра
Песню разносит
Легким крылом.
Двор у Афая —
Не двор, а площадь!
Сидят дигорцы
Во всех углах.
Они — из Кума:
Давно Кубати
Крепко схватили
Их под уздцы.
Земля когда-то —
Земля — кормила
Крестьян, а ныне
Что бедный значит?
Земли — ни пяди,
Весь век батрачит
У богача.
Весна настанет, —
Коль не засеешь,
С голоду дети,
Пожалуй, кошкой
Завоют в зиму.
А у Кубати
199
Земли избыток, —
Так вот дигорцев
И привязала
Нужда лихая
К плетню Кубати
Ради земли.
Теперь на пире,
Как слуги, служат:
Фацбай, смотри-ка,
Баранов режет,
Гастан, без шапки,
Огонь разводит,
Канцау носит
Для кухни воду,
Тазе с усердьем
Колет дрова.
3
Играет солнце.
Пот так и льется
Со лба Канцау,
Вконец ослабли
Руки Тазе.
Топор сверкает,
Мысли туманит,
Соблазном манит.
Блестит как шашка
Темя Гастана,
Сейчас от зноя
Грудь разорвется.
Фацбай томится,
Но бодр пока,
Хоть солнце жарит
Ему бока.
Наелаву праздник!
Дом чисто прибран,
Внутри прохладно.
На верхнем месте,
Смотри, старейший
Из всех Кубати
Сидит Сафар:
Язык — что вата,
А сердце — шип.
Такими сроду
Были Кубати.
А справа, — видишь? —
Джанходт с ним рядом,
Князь кабардинский,
Слева почтенный
Первенец Тага,
Князь Татаркан.^
Пониже стройный
Князь Амырхан
Туганов, старший
В р<3ду, смиренный,
Как есть баран.
Коли Туганов,
Так знай: бездельник,
Но хлебосольный, —
Все таковы.
По ряду дальше —
Елкан, Мэсырби, —
Словом, немало
Знатных гостей.
Итак, в разгаре
Пир у Кубати.
Ежели спросишь:
Как там пируют? —
Скажу: обычно,
Так, как прилично
Им пировать.
Все в изобилье —
Вино и яства,
Около старцев
Застыл в почтенье
Юношей ряд.
И сколько здравиц,
Речей хвалебных —
И не сочтешь!
У нас их любят...
Бога помянут,
За государя
Чашу подымут,
И за Инала
Со вкусом выпьют:
Чтобы почаще
Афаев сын
Переходил бы
Из чина в чин.
Так речь закончил
Старший Кубати,
И, стоя сзади,
Юный Инал
Роскошной грудью,
Как день, сверкал.
4
В разгаре пляски.
Плещут в ладони.
Парни, девицы
Стоят толпою.
Пара танцует.
А там гарцует
Лихой джигит.
Вот к молодежи
Инал подходит,
Бритый, лощеный —
Издали видно,
Что офицер!
Красавец! Сдвинул
Назад папаху,
Глаза и щеки
Огнем пылают.
За ним проворно —
Его собачка.
Едва ударил
Инал в ладони,
На задних лапках
Запрыгал пес.
Бледнее снега,
С орлиным взором,
Рукою машет
Ей Залихан,
Сестра Инала;
Вот подбежала
К ней собачонка,
Лапки потерла
О шелк наряда, —
А та смеется.
Танцуют люди,
Танцует пес.
Сияет солнца
Всесильный светоч,
Лучи на землю
Шлет издалека,
А с ними счастье
И сон блаженный.
Земля впивает
Тепло живое,
И подымает
Свой яркий венчик
В траве цветок, —
Он приобщился
Сегодня к жизни.
Дереву любо
Смотреть в долину.
Черные ветви
Одела зелень,
В листве высоко
Сидит скворец.
Поет он солнцу
Звонкую песню,
Он предан жизни,
Поет о ней, —
А люди слышат,
И каждый хочет
Жить попросторней,
Жить повольней.
Фацбай бедняга!
Фацбая таицы
Смущают, манят —
Не устоять!
Широкоплечий,
Высокий, смирный,
Фацбай в семействе -
Один кормилец,
Один лелеет
Старую мать.
Отец Фацбая
К земле пригнулся.
Он у Кубати
Был в батраках.
Промерз однажды,
Слег — и не встанет:
Знать, полюбила
Его постель.
Фацбай все режет
Да режет мясо,
Шашлык шипящий
Все носит, носит
К столу господ.
Уж пир Кубати
К концу идет.
Служил весь вечер,
Теперь, к концу,
Как-то окажут
Честь молодцу?
Того не будет,
Чтоб оказались
Мир и согласье
Между алдаром
И угнетенным
Им батраком.
Свари их вместе
В котле едином,
Батрак отдельно
Свой даст «авар,
Навар отдельный
Даст и ал дар.
Но ходу просит
Сердце Фацбая,
Кипит-вскипает
Кровь молодая.
201
Гармошка — сила!
Фацбай сдается:
Фацбая тянет
Вмешаться в танцы.
Парень подходит,
Сам не приметил,
Как очутился
В ряду алдарском.
Кто-то уж тащит
Его плясать.
Глаза таращит
Пьяная знать.
А Залихан ишь
Морду воротит,
От кавалера
Взор отвела,
Гордая, злая,
Знай, от Фацбая
Оберегает
Шелк подола.
Хоть ног не чует,
Но пляшет парень, —
Хоть провалиться б!
Весь потный. Ходит
Мир ходуном.
Остановился,
Из ряда вылез,
Княжну гордячку
Освободил.
Руки повесив,
Голову свесив,
Медленно с круга
Идет Фацбай.
А перед парнем —
Инал. Как крикнет:
«Ты оскорбляешь,
Знаешь, кого?»
Миг — и кинжал свой
Вынул Инал.
Фацбай затрясся,
Вскипел от гнева,
Левой рукою
Вырвал кинжал,
Правой рукою
Схватил Инала
И в богатырском
Объятье сжал.
Кричит Кубати,
Князь благородный,
Бегут родные
Со всех сторон.
Лань, озираясь,
Глядела, где бы
Сыскать источник.
Вот и криница.
Пьет не напьется,
Не оторвется, —
Как вдруг из чащи,
Воя и лая,
Вынеслась стая
Свирепых псов.
На лань собаки
Кинулись разом,
Мясо оленье
Собаки рвут.
Лань застонала,
Смолкла, упала...
Сердце оленье,
Впредь не стучи!
Кровь на поляне
Каплями блещет,
В каплях трепещут
Солнца лучи.
Хоть парень ловкий,
Хоть парень смелый, —
Что одному
Сделать ему?
Весь род Кубати, —
Старый и малый, —
Бьют и калечат.
Упал на камни
Подбитый кречет.
Не ждал на танцах
Парень конца!
А Залихан, та
Мертвому парню
На грудь ногами
Встала, позорит
Честь мертвеца:
«Вот тебе, вот, мол,
За оскорбленье!»
Через минуту
И пес иналов
К мертвому телу
Прибрел тайком,
Обнюхал тело
И жадно лижет
На лбу Фацбая
Кровь языком.
Рассказ я слышал:
Бежала лесом
Отпировали.
Туманом поздним
Уже белели
Границы неба.
Клонилось солнце
К аулу. Кто там
Идет, шатаясь? —
Афай, хозяин.
Он сыт по горло,
Пиром доволен.
Вошел и лег.
Слышит: снаружи
Гром громыхает,
Вот дождь закапал, —
Знатная, видно,
Будет гроза.
Она с Фацбая
Кровушку смоет.
В теплом покое
Афай Кубати
Зевнул и сладко
Смежил глаза.
1936
ЦОМАК ГАДИЕВ
ЦЕЙ-ДОН
Оажатыи скалами со всех сторон,
Ярится, шумит, рокочет
В ущелье Цейском старик Цей-дон,
Свободы, простора хочет.
Бросается с пеной во рту, стремглав
Он бьет по гранитным глыбам,
И, силой чудовищной раскачав,
Как щепку, их ставит дыбом.
И слушают бурный в горах раскат
Той песни, рожденной в гневе,
Гора Состязаний — Казануат
И вековые деревья.
«О чем эта песня, Цей-дон, о чем?»
Взывают к нему громады.
«Бегу, сверкаю, мне нипочем
Сносить на пути преграды!»
«К чему твой с природой немолчный спор,
С веками единоборство?»
«В борьбе за свободу питомцам гор
Свое завещаю упорство».
в
:Н
ас мало»,
страхе не смей говорить: <
«Коротки руки» — не говори.
В страхе и горе все ясно стало,
Где наше счастье, светоч зари.
В страхе не смей говорить: «Станем тихи»,
Не говори: «Подождем пока».
Знаешь ты сам несчастье и лихо,
Знаешь, что значит нужда и тоска.
1 Название
ущелье.
реки, протекающей в Цейском
Знаешь, кто враг тебе: знаешь, кто ближе
Самых любимых, и кто — тиран.
Знаешь, что ты угнетен и обижен,
Чувствуешь боль незаживших ран.
Ты не забыл обид и насилья,
Как издевался враг над тобой.
Не отвечай же на ужас бессильем,
На издевательство — только слезой.
204
Видел обман ты, видел угрозы,
Видел немало в жизни забот.
Сердцем почувствуй грядущие грозы,
Видишь, как голову поднял народ?
Движутся люди стальными рядами,
Голос их слышен до края небес.
Так посмотри ж своими глазами —
В жизни много увидишь чудес.
В страхе не смей говорить: «Нас мало»,
«Коротки руки» — не говори.
В страхе и горе все ясно стало,
Где наше счастье, где светоч зари.
В страхе не смей говорить: «Мы устали».
Сын Иристона, как солнце — гори.
1906
ЧЕСТЬ ПРЕДКОВ
/^ахци жил на окраине селенья у большой
дороги. Зелеными волнами бурьяна
врывалась буйная степь в его пустой двор.
Покосившийся, крытый соломой домишко Дахци
был олицетворением безысходной нужды.
Зимою, когда снег тяжело давил
соломенную крышу, домишко выглядел совсем
убого. А зима выдалась лютая. Сурозой
поступью шел январь, с гор на равнину
дышал он морозом и холодными белыми
глазами заглядывал в кривые окошки дах-
циева дома.
Был воскресный день, и хотя, по
видимости, он ничем не отличался от будничных
дней, Дахци и семья его суетились по-
праздничному. Жена его Бабуз возилась в
углу над тестом, а шестнадцатилетняя дочь
Сона подбрасывала сырой хворост в
дымящийся очаг.
Дахци туго подпоясал свою старую
нагольную шубенку и вышел во двор.
Постоял во дворе, заглянул на баз, где сын
его Мисост задавал корм корове и лошади,
вышел «а улицу и тихим шагом направился
по дороге в селение.
«Помогает нынешняя власть беднякам,
помогает, — думал Дахци, — но по
своей робости я, как и прежде, живу
бедняком на окраине. Кровью и потом исходит
вся семья над клочком кукурузного поля,
над клочком луга. Лошаденка отощала
совсем, и брюхо вздулось от соломы,
коровенка наша горской породы — мала и
невзрачна».
И даже куры жены его Бабуз казались
ему такими же невзрачными и несчастными,
как и он сам, как вся его семья. А тут еще
дочь и сын его, Сона и Мисост, записались
в комсомол, связались с партийной
ячейкой, ходят на.какие-то собрания, и теперь
из-за них кое-кто из соседей смотрит на
него враждебно. Взять хотя бы соседа
Ильяса, богатого Ильяса...
Дахци как раз проходил мимо его дома.
Глядь, сам Ильяс вышел за ворота.
Остановился Дахци, поздоровался. Посмотрел
на него Ильяс с высоты своего величия:
— Эх, Дахци, всё испортили друзья
твоего сына, эти большевики! Погубили они
честь наших предков. В свой новый год,
говорят, устроили пир, где вперемежку сидели
и мужчины и женщины. Тьфу, будь они
прокляты!
— Что ж с этим поделаешь?—ответил
Дахци.
— Правильно говоришь, мы ничего
поделать не можем,' но приближается их
последний день, не бойся. Ты знаешь Тох-
тиева, Мамсура, которому в царское время
немного послужить оставалось, чтобы стать
полковником? Так он говорит, что дольше
этой весны большевики не продержатся.
Тебе бы, хмое солнышко, нужно поберечь
своего сына и дочь, связались они с
озорной молодежью
Постояли еще немного, Ильяс вернулся,
а Дахци направился своей дорогой. Новая
забота грызет его: сын Мисост и дочь
205
Сона — это единственная его надежда.
А вдруг опять придут эти вестники
несчастья, белые? Они не очень-то разбирают,
кто прав, кто виноват! Припомнились ему
насилия деникинских войск, пьяные
офицеры, виселицы. Перед глазами встала
картина: на площади около правления
виселица, а на ней качается человек, видно,
русский и, судя по рваной одежде, бедняк.
Какой-то белогвардеец всунул ему в
оскаленный рот папиросу и на голову посадил
набекрень старую, истрепанную шапку.
— Не попусти боже, не попусти боже, —
проговорил Дахци. Расстроился он, не
пошел дальше и вернулся домой. ♦
Дома Дахци застал только жену. Мисост
и Сона ушли в сельский клуб. На людях
Дахци был молчалив, но дома умел
показать всю язвительность своего языка. Ба-
буз сразу поняла, что муж опять чем-то
разгневан.
— Все погубили эти проклятые, — сурово
сказал Дахци.
Бабуз повернулась к нему:
— Кто тебе опять жизни не дает?
— Кто, говоришь? Друзья твоих детей,
кто же еще!
— Оставь, пожалуйста! Опять тебе кто-
то наговорил на детей.
— Ну, скажи-ка мне, если так, где они,
твои чада? Где они шляются? Надо прямо
сказать, дети в тебя пошли: привыкли
шляться да пререкаться.
Долго ворчал и ругался Дахци, пока не
уснул в своей клетушке, так и не
дождавшись возвращения сына и дочери.
Однажды к Дахци явился сам Ильяс.
Заглянув через низкий плетень, он постучал
об него палкой и крикнул:
— Дахци, ты дома или нет?
Дахци вышел. После взаимных
приветствий Ильяс, как всегда, накинулся на
большевиков.
— Ты скажи своему сыну Мисосту, пусть
он, пока время есть, оставит их, за это я в
случае чего возьму его под свою защиту.
Клянусь матерью, раз он сын моего друга,
я ему помогу! — и добавил, будто
собираясь уже уходить:—А дочь твоя Сона...
Не пойми превратно моих слов, мы оба
с тобою кобанцы 1, но нынешняя молодежь
1 То есть из аула Кобань.
озорная, балованая. Ты присмотри за
дочерью, долго ли до позора?
Как будто обухом кто ударил Дахци.
— Свиньи и собаки нынешняя
молодежь, — проговорил он и пошел к себе в
дом.
Бабуз возилась около печки. У Дахци
сердце разрывалось от злобы, но все-таки
он ей ничего не сказал и опять вышел во
двор. Заглянул в конюшню. Лошадь его
Кучка повернулась к нему, взглянула
своими добрыми, понимающими глазами и
потихоньку заржала.
— Язву тебе в живот, ослица! —обругал
ее Дахци и вышел на улицу.
А жена Ильяса сидела с женой Дахци
и рассказывала ей, как распустились
нынешние девушки.
— Прости меня, сердце мое Бабуз, но
береги свою дочь Сону. И о ней уже
поговаривают.
— А что же про нее могут говорить? —
раздраженно и громко спросила Бабуз. —
Дать бы этим болтунам по загривку как
следует!
И все-таки в глубине души Бабуз
беспокоилась за дочь.
Спустя несколько дней в селе было
собрание женщин. Мисост окончил вечерние
работы по хозяйству, сидел дома и при
скудном свете коптилки по складам читал
осетинскую газету. Дахци пришел, когда уже
совсем стемнело. Он окинул злым взглядом
свой хадзар и спросил:
— А где же Сона?
Бабуз по голосу мужа догадалась, что он
очень раздражен. Мисост приподнял голову
и повернулся к отцу:
— Из города приехала работница
женотдела и устроила собрание женщин. Сона
пошла туда.
Мисост еще не успел договорить, как отец
начал ругаться.
Мисост оставил чтение и встал. От гнева
кровь прилила к его лицу, он хотел
возразить, но Бабуз опередила его:
— Оставь ты бога ради. И что только
не сыплется с твоего языка!
Дахци подошел к жене.
— Ослица ты, и дети в тебя!
И он уже развернулся, намереваясь
ударить ее кулаком, но Мисост подскочил и
поймал его руку.
— Ты что, отец, с ума сошел, что ли?
206
Дахци сразу смолк, присмирел, все тело
его будто ослабло, и он молча сел на
скамейку. Все молчали. Потом Дахци встал и,
сгорбившись, ушел к себе в каморку.
— Погибла, погибла честь предков...
Бабуз пошла за ним.
Уложив мужа, Бабуз возвратилась.
К этому времени пришла с собрания и Сона.
Они сидели втроем. Бабуз убеждала детей
не гневить отца и растолковывала дочери,
что ходить девушке допоздна нехорошо.
— Нана, а ты знаешь, какие нынче
времена?— спросила Сона.
— Какие бы ни были, а всему свой черед.
— Нана, — сказал Мисост, — из-за Со-
ны, я вижу, тебе только лишнее
беспокойство. Договорюсь-ка я лучше с партийной
организацией и с комсомольской, пошлем
мы ее на рабфак. Теперь ученье бесплатное,
за счет государства.
— Да хоть бы ты что сделал, ведь
сестра она тебе!
С помощью комсомольской организации
Мисост купил сестре ботинки в кооперативе,
Бабуз достала из сундука коричневый
платок, который хранила вот уже десять лет,
и продала несколько кур. Бабуз рассказала
мужу, что Сона едет учиться, но от него,
кроме ругани, ничего не услышала.
И вот Сона на подводе сельсовета
двинулась в город. Мать провожала ее, утирая
слезы, и причитала:
— Когда еще свидимся, доченька моя?
— Не плачь, нана, — утешала ее дочь, —
ведь не в царство мертвых я отправляюсь,—
я учиться еду в Дзауджикау.
Солнце стало все выше подниматься над
горами. Задумчиво озирая мир, оно с
каждым днем сильнее обогревало землю. Дни
стали длиннее. Но зима все еще не хотела
тронуться с места. В один из таких дней, на
грани весны и зимы, Мисост сказал отцу,
что вечером будет большое собрание в
школе: из Дзауджикау приехал человек и
будет рассказывать о колхозе. Дахци редко
ходил на собрания, но на этот раз решил
пойти.
По дороге к нему присоединился Ильяс.
— Добрый вечер!—сказал Ильяс.—
Что же, опять, значит, идем?
— Что же делать, идем.
— Что они там еще придумали? Какую
еще ношу думают взвалить на нас? Все
толкуют о каких-то колхозах. Впрочем,
послушаем. Так-то вот, Дахци. Жили мы себе
спокойно, в довольстве, а теперь загубили
нас совсем. Придумали каких-то батраков,
кулаков, середняков. Разве не были мы все
одинаково бедны?
Дахци усмехнулся в душе, когда
услышал, что Ильяс причисляет себя к бедным.
А вслух сказал:
— Что ж поделаешь!
Их догнал сельский поп.
—■ Добрый вечер! На собрание идете?
— На собрание, — мрачно подтвердил
Ильяс.
Некоторое время шли молча.
— Скажи-ка, батя, ради бога,
перепадает ли тебе хоть что-нибудь или нет? —
спросил Ильяс. — Была у тебя церковь, да
погорела; летучие мыши в ней поселились.
Поп хитро посмотрел на Ильяса: «Жулик,
мол, ты, меня хочешь испытать!» — и
ответил:
— Власть религии не мешает. Что такая
хорошая церковь пустует, народ сам
виноват. Церковь могут в любое время отдать
верующим. А где они? Сами мы не
Годимся, Ильяс, сами...
. Они прошли в зал, битком набитый
народом, скудно освещенный керосиновой
лампой. В воздухе табачный дым, говор
собравшихся. Кто сидел, кто стоял у стен.
Некоторые проталкивались сквозь толпу в
поисках места. Дахци прошел вперед,
а Ильяс остался стоять в задних рядах:
«Сегодня бедным быть впереди», —
подумал Дахци, глядя на бедняков, усевшихся
в первых рядах. И было очень приятно, что
молодежь сразу уступила ему место.
На сцену вышло несколько человек. Среди
них Дахци узнал предсельсовета Мишу,
секретаря партячейки Хамата. С ним был
гость из Дзауджикау, невысокого роста,
широкоплечий молодой человек, в короткой
русской шубе. Дахци заметил также на
сцене и своего сына Мисоста.
Предсельсовета Миша оглядел
собравшихся, подождал, пока в зале наступит
тишина, и, наконец, попросил:
— Потише, граждане.
Когда зал притих, он сказал:
— Так откроем наше собрание, граждане..
207
К нам из областной организации прибыл
дорогой гость. Он будет говорить о великом
деле: как перейти к новому порядку жизни,
к социалистическому порядку, как
единоличные хозяйства перевести в общее,
колхозное хозяйство. Мы просим выслушать
его внимательно. А пока изберем президиум
нашего собрани, от (имени партийной ячейки
я предлагаю пять кандидатур... — И Миша
перечислил. — Возражения есть?
— Согласны, согласны! — дружно, хором
ответили люди.
Только в дальнем углу кто-то невидимый
крикнул:
— Опять своих выбираете! — Но слова
эти потонули в общем гуле.
Члены президиума заняли места за
столом. Собрание притихло. Гость вышел на
край сцены.
— Товарищи! Я буду говорить о
коллективизации сельского хозяйства.
Приятный голос, понятная осетинская
речь... Люди внимательно слушали и
пристально смотрели на докладчика. Не все
было понятно Дахци в речи приезжего, но
он чувствовал, что докладчик говорит о
какой-то еще неведомой, но лучшей жизни,
что он зовет к новому, к хорошему.
— Мы выполняем заветы Ленина... —
говорил докладчик, и слова его текли одно
за другим, как волны в горной речке.
Хуже худшего показалась Дахци вся его
жизнь. С детства жил он в горной трущобе,
страдая от голода и холода. Затем
переселился с семьей на равнину и батрачил
вместе с женой, переходя от хозяина к хозяину.
Для кого-то он все время гнул спину, д\я
кого-то пахал, полол, сеял кукурузу,
убирал сено, возил камни. Три „года
проработал батраком у Ильяса, и вместо
заработанных денег он выхлопотал у общества
право поселиться на окраине селения. Долго
спустя землянку сменил плетеной
мазанкой. С помощью таких же бедняков вспа-
хал Дахци клочок земли. Наконец
появилась лошадь.
А тут полетел царь. Настали новые
времена. Дахци теперь — полноправный
житель селения, получил хорошую землю. Есть
уже у него, кроме лошади, и корова. Бабуз
развела кур. А все же и поныне из
бедности не вылез. И когда докладчик с таким
сочувствием говорил о бедноте, сердце
Дахци забилось сильнее в ожидании новой,
лучшей доли.
«А как же быть тем, у кого только одна
лошадь?»—подумал Дахци,
прислушиваясь к словам докладчика. Но мысль эта
оборвалась. В сумрак и духоту зала
сыпались -все новые раскаленные слова:
— Вперед, к большому коллективному
хозяйству, к сплошной коллективизации,
к социализму! — закончил докладчик под
аплодисменты и одобрительный гул.
Похоже, что в зал влетел пчелиный рой и
неистово жужжал над собранием. Трудно было
разобрать в общем шуме, кто о чем говорит.
Когда шум утих, выступил один из
членов президиума. После него выступали еще
многие, одни гладко, а другие коряво, но
все высказывали свои заветные мечты о
лучшей доле и о том, чего ждут от колхоза.
Одни безоговорочно соглашались и горой
стояли за колхоз, другие говорили:
— Вы нам сначала покажите на деле, что
из этого получится, а потом и ведите нас
туда.
Некоторые соглашались на совместную
обработку земли, но не соглашались
обобществлять рабочий скот и инвентарь. Время
от времени из задних рядов слышались
выкрики:
— Не нужен нам колхоз, оставьте его
себе!
Дахци чувствовал в этих криках
озлобление и ненависть, несколько раз сам
порывался выступить и даже встал, но... пропади
пропадом его робость! Так и не решился
ничего сказать.
После голосования и выборов народ
разошелся, унося с собою в темные улицы
взволнованный гомон.
Дахци все охотнее слушал вести о новой
жизни. Иногда он молчал и тревожился:
каково ему будет, если их лошадь и корову
возьмут в общее хозяйство? Тогда он
советовался с женой и сыном. Немного было в
селе таких хороших ребят, как Мисост: его
приветливость, обходительность,
трудолюбие, честная работа в комсомоле создали ему
хорошую славу. Было у него еще одно
великое качество: за бедноту он готов был
итти хоть на смерть. Когда речь заходила о
бедноте, он вспоминал своих родителей и
208
их мучительную жизнь. И очень горько ему
было оттого, что родители его не могли
никак отрешиться от дум о своей лошади
и корове.
Однажды вечером он принес домой
достоверное известие:
— Лошадей обобществлять будут*
обязательно, колхозу необходим рабочий скот.
Но корова останется у нас.
Родители немного успокоились. Но на
другой день заботы опять начали одолевать
их. Снова подошел к двору Дахци Ильяс,
и они вместе стояли на улице и говорили.
Последнее время Ильяс не находил себе
места: прослышал от кого-то, что его
причислили к кулакам и что у него будут
отбирать имущество.
— Скажи, пожалуйста, какой я кулак? —
говорил он Дахци. — Тяжелым трудом
приобрел я себе хозяйство. У кого я что украл?
Скажи мне, пожалуйста, Дахци, три года
ты работал у меня тю найму с женой
своей, обидел ли я чем-нибудь тебя за это
время?
А Дахци думал о своем. Без душевной
боли не мог он себе представить, что на-
днях у него уведут Кучку. Перед глазами
его вставали долгие годы труда.
Наконец сказали, что рабочий скот
уводят в общественные конюшни. Дахци по
задворкам вышел в поле и ушел к речке,
чтобы не ©идеть, как уведут Кучку.
...Давно это случилось. Сона тогда еще
только начала ползать. Вся семья была в
поле на прополке кукурузы. К тому дереву,
где стояла арба Дахци, подошло несколько
чужих лошадей. Лошади подрались. Сона
ползала здесь же. И тогда Кучка стала над
ней, расставив ноги, и этим спасла жизнь
девочки. И Бабуз, вспомнив об этом,
плакала.
— Кучка, Кучка! — причитала она, когда
Мисост уводил лошадь.
* * *
Начал таять снег, сначала во дворах и
на крышах, а потом на улицах и южных
склонах гор. По улице, мимо дома Дахци,
журча бежала мутная талая вода и
стремительно вливалась в речку. Все селение
ожило, как потревоженный муравейник. Люди
беспокойно сновали по улицам, собирались
14
Осетилская литератора
кучками — мужчины, женщины. Те, кто
жил на окраине селения, все чаще сходились
к центру послушать новости. Особенно
много народу собиралось около сельсовета.
Дахци тоже стал чаще наведываться в
сельсовет и больше проводить времени на
площади.
Однажды Дахци пришел на нихас. Там
сидели все наиболее зажиточные люди
селения. Среди них Дахци заметил Ильяса.
Дахци подумал про себя: «А зачем я к
ним пойду? Это все люди гордые. По всему
видно, что они хотят вернуть себе старую
обильную жизнь». И, не заходя на нихас,
Дахци хотел потихонечку уйти. Но Ильяс
заметил его и догнал.
— Задержись-ка, Дахци, на несколько
слов. Народ начал тайком продавать и
резать скот. И нам с тобою надо. У тебя тоже
есть корова. Так вот, чтобы ее не отобрали,
ты ее лучше зарежь: семья хоть мясом
насытится. Я сегодня ночью тоже думаю
прирезать кое-какую скотину. Как стемнеет, зайди
ко мне помочь. Только, смотри, сыну своему
не проговорись случаем.
И, сказав это, он вернулся на нихас.
«Ничего не говори Мисосту. Так! Хочет
совершить преступление да еще просит
помочь ему. Нет, Дахци хоть и бедняк, но
преступником никогда не был. «Зарежь,
говорит, свою корову», а? Недаром же
Мисост называет тебя кулаком! — гневно думал
Дахци. — И повадки твои и речи
кулацкие».
Однажды вечером Дахци и Бабуз
поджидали Мисоста.
Мисост вернулся веселый, в руках у него
была газета. Мисост рассказал, что Хамат
приехал из города и привез с собой новую
статью Сталина. Долго беседовали отец и
сын при свете маленькой лампочки,
безмолвно слушала их разговор Бабуз.
Бабуз забыла свою тревогу о судьбе
коровы и кур и даже сказала,
расхрабрившись:
— Да я бы моих кур и корову все равно
не отдала.
Земля сбросила свой белый плащ и
притягивала к себе теплые лучи солнца. Запахи
весны врывались в сердца людей, как будто
и там хотели растопить оставшийся после
зимы снег. Думы о весенних работах
захватили колхозников. Похоже, что начало
революции опять вернулось; ночи проходили
209
в жарких спорах, в табачном дыму; решали
что-нибудь только с третьими петухами.
Первый день пахоты наступил.
Собрались около сельсовета юноши, девушки,
несколько пожилых мужчин, две-три «вдовы.
Молодежь завела песню, послышались
звуки гармошки. Председатель совета Миша
верхом на коне разъезжал по улице.
— Эх, кабы нам сюда хоть один
трактор!— сказал кто-то. — Мне грохот
трактора был бы приятней гармошки.
— Погодите, придет скоро время и
трактор у нас тоже будет, —пообещал
председатель колхоза Хамат.
Мисосту очень хотелось, чтобы и отец
вышел «а пахоту, и он рано утром намекнул
ему об этом, но тот только отмахнулся:
— Оставь меня, я уже стар.
Мисост тюшел один. Дахци остался дома
и до полудня не выходил со двора. Так он
и не видел, как с песнями и с красным
знаменем отправились колхозники в тюле, как
они везли плуги, как провели первую
колхозную борозду в тучной черной земле и
как они шли друг за другом и сеяли в ту
первую колхозную весну.
Дахци несколько дней не знал, куда себя
девать. Выйдет во двор, посмотрит на
солнышко. Редкие белые облака бегут по небу,
доносится жужжание пчел. Бабуз возится
в огороде. И ему вспомнилась лошадь его
Кучка, клочок его земли там, на опушке
леса; черствый чурек и кусок сыра, запитый
глотком браги, — как все это вкусно после
тяжелого труда!
И однажды в воскресное утро Дахци не
удержался. Усталый Мисост еще спал.
Бабуз доила посреди двора корову. Дахци
оделся и по окраинам села пробрался в поле.
Запах весны охватил его, закружил,
полонил. Как будто огромный шелковый черный
платок разостлалось колхозное поле —
далеко, до самого леса. «А ведь это и вправду
народное счастье», — подумал Дахци. Он
подошел к пашне, взял ком земли, осмотрел
его, размял пальцами. «Да, настоящее
народное счастье», — подумал он.
Возвращаясь, он увидел возле дома Илья-
са самого Ильяса, богатея Мамсура и еще
кого-то из состоятельных. Ему было
неприятно подходить к ним. «Пусть говорят,
что хотят». И Дахци потихоньку завернул
в переулок и пошел по тропинке, которая
вела по краю села. Вскоре он увидел Хама-
та, шедшего к нему навстречу.
Встретились, поздоровались, как
полагается.
— Вступили в новый порядок жизни,
Дахци? —спросил Хамат.
— Да, новый, говорят, но... мы еще люди
темные.
Они отошли в сторону от тропинки и
разговорились. Хамат был мастер находить
такие слова, которые проникают в сердце
человека. Дахци слушал его и думал: «Ведь
вот Хамат, он такой же бедняк, как и я.
Хоть он и начальство, но заносчивости в
нем нет никакой, испытал все трудности
бедняцкой жизни и хорошо знает, как живет
бедняк». Дахци вспомнил, с какой злобой
говорили о Хамате богачи.
— Правду надо сказать, — говорил
Хамат, — трудно нам еще, когда человек
землянку строит, и то ему трудно. А если всю
жизнь перестроить, сделать ее красивой да
хорошей, легко ли?
Дахци молчал. Он видел свой вросший
в землю, покосившийся домик, и слова Ха-
мата пробуждали в душе новые надежды.
Хамат ушел. Долго смотрел ему вслед
Дахци и сам не понимал, что с ним
произошло в этот час. Быстро оглянувшись, он
смахнул рукой слезу. А вдруг кто-нибудь
увидит и сочтет его за сумасшедшего?
Солнечный свет озарил восток. Легкий
ветер дул с гор и вселял в сердца людей
уверенность в свои силы и веру в свое дело.
Мисост и Дахци, как два хороших
товарища, младший и старший, шли вместе
в поле. Впереди и позади них кучками шли
колхозники. Дахци с жаром взялся за
колхозную работу. Из его сверстников
немногие еще выходили на полевые работы.
— Мы не привычны к такой работе, —
отвечали они и оставались в селении, сидели
где-нибудь на углах улиц или на нихасе.
Колхозники еще не приступили к работе
и собирались у арбы. В чистом воздухе
ясного утра далеко был слышен гул
разговоров — ожидали трактор, который должен
был притти из соседнего колхоза. Дахци
присел на целину у дороги. Мисост ушел
к своим сверстникам.
210
Из-за горы 'послышался гул трактора. Все
повернулись на шум. Сидевшие на траве
поднялись. Те, кто был далеко от дороги,
приблизились. И вот показался
трактор. Грохоча въехал он в середину толпы
и остановился. Люди окружили трактор,
внимательно разглядывали его, щупали.
Тракторист сошел с сидения и пожал Ха-
мату руку. Тракторист приветствовал
колхозников и сказал, что их колхоз закончил
пахоту.
К трактору прицепили два плуга.
Тракторист сел на своего чудесного коня и
двинулся по полю. Долго смотрели колхозники
вслед, а некоторые даже побежали за ним.
И потом, разойдясь по своим участкам,
люди продолжали оглядываться на трактор,
который то скрывался из вида, то
приближался опять. Лошади колхоза паслись
поодаль и при приближении трактора
каждый раз высоко поднимали головы,
испуганно на него глядя, как будто чувствуя,
что скоро эта грохочущая машина займет
их место здесь, на полях.
Вечером колхозники, кто по дороге, кто
по обочине ее, возвращались домой.
Дахци шел рядом с трактором, разглядывая
колеса, слушал равномерный гул мотора.
Иногда он оборачивался к шедшему рядом
с ним колхознику, глаза у него сияли.
Так дошли они до селения. Собаки во
дворах лаяли на трактор, но близко подойти
не решались. Он же величественно
шествовал по улице. Ребятишки сбегались
посмотреть на новое диво. Кое-где стояли
взрослые мужчины. Женщины через щели плетня
смотрели на трактор со своих дворов.
Дахци, уставший за день, завернул
домой, Мисост вместе с молодежью пошел
дальше, — им казалось, что наступил какой-
то праздник.
Наступила пора прополки. Густо зеленели
колхозные поля. Кукуруза высоко подняла
свои крылья. Из земли пробился
картофель. Все в полях ожидало, чтобы люди
пришли и избавили посевы от сорняков. Дахци
и Мисост стали ударниками. Несколько
дней они брали с собой на работу и Бабуз.
Но сегодня Бабуз не поехала с ними,
осталась управляться по хозяйству. Она в
одиночестве работала на огороде и думала свои
думы. Ей вспомнилась дочь Сона. Вчера
кто-то из соседок сказал ей, что из города
в помощь колхозу собираются приехать
рабфаковцы. Бабуз ждала свою дочь и,
когда вдалеке послышалась музыка, сразу
выбежала на улицу. Она увидела колонну
молодежи с оркестром и красным знаменем.
Когда колонна приблизилась, из рядов
выбежала Сона и сначала хотела броситься в
объятия матери, но застеснялась своих
товарищей, учителей, директора и
остановилась.
У Бабуз слезы на глаза навернулись от
радости, когда она увидела, что Сона
здорова. Сона спросила мать о здоровье отца
и брата.
— Вечером я буду дома, нана, — сказала
Сона и побежала за своими товарищами.
Бабуз смотрела ей вслед: как она
выросла! Как ей идет красный платочек! Как
сияет ее милое лицо! Как легка и свободна
ее походка!
Колхозники собрались тут же на поле,
чтобы встретить гостей. Дахци работал на
дальнем участке, и потому он лишь издали
поглядывал на белые войлочные шляпы,
кепи и красные косынки, сгрудившиеся среди
поля. Ветер доносил то обрывки речей, то
аплодисменты, то гул голосов. Митинг
закончился. Колхозники и рабфаковская
молодежь с тяпками в руках выстроились
у кукурузного поля.
Около полудня к месту, где работал
Дахци, пришел Хамат.
— Ну, как тебе кажутся наши посевы,
Дахци?
— Хороши, чего желать лучше!
Они молча оглядели широкое колхозное
поле и без слов поняли друг друга.
Вечером Дахци сидел в своем саду и
смотрел, как шли с поля колхозники и
рабфаковцы с красными знаменами, шли с работы,
как с праздника, с музыкой и песнями...
Звонкие девичьи голоса летели поверху,
густые голоса юношей плыли низко.
Дахци не усидел на месте, встал и вышел
во двор. Бабуз стояла у плетня и сквозь
него смотрела на улицу. В руке она
держала подойник и глазами искала дочь.
Дахци подошел к ней поближе. Ему
захотелось ласково поговорить со своей старой
подругой жизни.
— Эх, жена! Если бы наша ранняя весна
была такой, ведь мы не знали бы бедности.
— Чтоб о бедности нам не слышать
никогда! — ответила Бабуз и пошла доить
корову.
и* 211
Дахци вышел на улицу, поглядел по
сторонам, постоял немного и вошел в дом. Ба-
буз уже возилась возле печи.
— Знаешь, хозяйка, сегодня ведь
праздник.
— Какой у тебя опять праздник?
— Какой праздник? Ну, назовем его
праздником новой справедливости... — он
хотел добавить: «Ведь дочь наша Сона
приехала», но сказал весело: — Сегодня вся
семья в сборе, а ты, хозяюшка, для такого
радостного вечера зарезала бы курицу,
небось не обеднеешь от этого.
— Да мои куры все для вас, — ответила
Бабуз.
Мать и отец ждали своих детей. А те, как
будто чувствуя нетерпение родителей, весело
шли домой.
1930
СОЗУР БАГРАЕВ
НАШЕ ДЕРЕВО
я асти, вырастай,
Цвети вновь и вновь
Плодов урожай
Потомкам готовь.
Вглубь корни пусти,
Вширь ветви раскинь,
Высь гор обхвати
Небес наших синь.
Под ветви твои
Стекаемся мы,
Как к морю ручьи,
Как к свету из тьмы.
Лишь недругам ты
Приюта не дай.
По миру цветы
Свои рассыпай.
Испробует пусть
Весь люд трудовой
Плодов твоих вкус
И сок их живой.
Они как бальзам —
От бед и нужды.
На благо всем нам
Созрелич плоды!
1925
н
НА ТАНЦАХ
аправо старшие сидят,
Их песня весела.
Рука с рукою — встали вряд,
Симд пляшут вкруг стола.
А слева младшие стремглав
Пустились с места впляс.
И гармонистка, ритм поймав,
За дело принялась.
Чего бояться старикам, —
Не убежит пирог!..
Тревожно девушке, — дружка
Кто б здесь похитить смог?
Асси — куда! «Меня не тронь.
Ты слишком смел и груб.
Не для тебя поет гармонь,
Мне самый скромный люб!»
1912
213
поминки
У мер Мали.
Жил бедняком.
Кто горевать
Будет о нем,
Кто провожать,
Плача, придет?
Разве почет
Бедного ждет!
Умер бедняк —
Значит, судьба.
Бык да овца
Вся худоба...
Но «помянуть
Надо Мали,
И пировать
Люди пришли.
— Эх, — говорят, -
Жаль бедняка!..
Съели овцу,
Съели быка
И, распрощась
С нищей семьей,
Гости ушли
Праздной гурьбой.
1908
214
АНДРЕЙ ГУЛУЕВ
Н
е стонет народ наш,
Как в годы былые, от горя,
Он дышит свободно
И любит страну все сильней.
Поют наши нивы,
И снежные горы, и море,
Колхозы, заводы
О радости солнечных дней.
Пусть мечутся злобно,
Как волки в лесу завывая,
Враги миролюбья,
Противники честных людей,
Пусть «помощью дружбы»
Оковы они называют.
Никто им не верит.
Судьба обрекла палачей.
О родина наша,
Сильна ты народною властью,
Ты славишься правдой
И мирным стремленьем своим.
Ты всеми любима,
Кто жаждет свободы и счастья.
Твой образ победный
Мы бережно в сердце храним.
Народ мой великий,
Моя дорогая отчизна,
Вам песни слагаю,
Вам силы свои отдаю,
Я вам посвящаю
Труды вдохновенные жизни,
О мудрости вашей
Вам сердцем поэта пою.
1948
КАСПОЛАТ КУСОВ
И. В. СТАЛИНУ
К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ
О этот день, когда народы мира
Многолетье в вашу честь поют,
С наших гор, долин, ущелий Ира
Свой привет сердечный горцы шлют!
Взоры всех в Осетии сияют,
Стар и млад ликуют без конца.
День рожденья все благословляют
Дорогого друга и отца.
Помним мы былые все ненастья,
Что пришлось не раз переживать.
Вы, родимый, дали свет нам, счастье,
И врагам то счастье не отнять.
Здесь о вас звенят фандыра песни,
Льется всюду старцев пересказ,
Как за эти годы в край чудесный
Превратили вы родной Кавказ!
По полям, по фабрикам, заводам,
По Садонским нашим рудникам
Сотни песен созданы народом,
В них любовь пылающая к вам.
Здесь у нас все в жизни дышит новью,
Горец наш все в жизни превозмог.
Мы за вас, великий вождь, с любовью
Поднимаем пенистый наш рог!
1949
216
МЫ ЗА МИР
М
ир!
Это не просто слово,
Оброненное мной
иль тобой...
Мир!
Это жизни основа,
Всей вселенной,
земли трудовой.
Мир!
То миллионы жизней,
Их спокойный
и радостный труд.
Мир!
Это слава отчизны,
Где народы все
к счастью идут.
Мир!
Это радость всех наций,
Всех наречий,
всех рас и племен
Мир!
Это грохот оваций,
Это лес
наших красных знамен!
Мир!
Это счастье ребенка,
Это радость
и смех матерей.
Мир!
Это клич мой, что звонко,
Бурно рвется
из груди моей.
1951
НЕ ТАК ЛИ?.
к
ак склепы, разбросаны мрачные сакли
По склону. Вокруг тишина.
Никто не нарушит, — скажите, не так ли?-
Здесь в скалах их вечного сна.
В разбитые окна, раскрытые двери
Влетает лишь ветер шальной,
Да бродят по уличкам лютые звери, —
К ущельям несется их вой.
Как с кладбища, сакли глядят одиноко
В долины, в колхозный простор
На тех, кто когда-то здесь жили высоко,
Но ринулись к плоскости с гор.
О нет! Не дождутся те дедовы сакли
Обратно к тем склепам жильцов.
То кануло в вечность, — скажите, не так ли?
Я думаю, ясно без слов.
217
Кто в камнях голодным возился когда-то.
Веками копаясь, как крот, —
1В долинах свободно, счастливо, богато
•В стране обновленной живет.
Он в горы пойдет, даже к дедовской сакле,
Но нет, не затем, чтоб в ней жить.
За наше народное счастье, — не так ли? —
Родимые горы бурить.
1951
МИСОСТ КАМБЕРДИЕВ
К ДЗЕРАССЕ
1?1 илая,
Вновь тебе шлю свои строки я,
Снова, не зная преград,
Через леса,
Через горы высокие
Наши сердца говорят!
О, если б стать быстролетною птицею,
Взмыть
В небосвод голубой,
О, если б чудом на миг
Очутиться мне
Рядом, родная, с тобой!
Знаю —
Тебя там упреками едкими
Нынче за друга корят, —
Что провинился я, мол, перед предками,
Древний нарушил адат.
Конь мой травы, мол, не топчет
Копытами,
Доблесть уснула во мне,
Плеть,
И кинжал,
И седло позабытое
Плачут,
Вися на стене,
Что обуяли пустые мечтания
Скромного прежде
Меня
И, приходя на большие собрания,
Спорю со старшими я!
Что, мол, напрасно борюсь я за новое,
Руша все старое в прах,
Что через это для края родного я
Стал, как колючка в глазах.
У упрекающих есть основания
Быть недовольными мной...
Пусть говорят!..
Не ищу оправдания,
Знаю:
Я прав пред страной!
Долго мы жили по древним обычаям,
Правду скажу, не тая:
Жить начинаю по-новому нынче я,
Радость, Дзерасса моя!
Если к тебе я приеду,
Желанная,
Ты не смущайся меня,
Руку пожми мне с улыбкой,
Как равная,
Долу очей не клоня.
Сядь со мной рядом
У самой оконницы, —
Кто тебе будет не рад,
Кто пред очами твоими
Не склонится,
Речи
Кого не пленят?
219
ДАР НЕБА
Я кого от света звезд
Голова болела?
Встав под небом
В полный рост,
В высь
Глядите смело!
Кончен день рабочий
Мой,
Да и солнца —
Тоже...
Вот любуюсь я
Луной,
На чурек похожей.
Катится
Чурек-луна
Над горой,
Над нивой, —
В небо брошена она
Женщиной сварливой.
Но нельзя ж луне одной
По небу катиться...
Зреют звезды под луной
Золотой пшеницей.
Полночь звездами полна,
В ней чудес немало, —
Это —
чтоб чурек-луна
В небе не скучала.
СЕНОКОС
А
по холму-то бежит
Заяц сорви-голова!
Воздух от зноя дрожит,
По пояс встала трава!
Слушай, коса, да и пой,
Нынче рабочие дни, —
Только взмахну я рукой,
Полосу мигом смахни!
Весело! Кровь горяча,
День-то какой золотой!
А по спине и плечам
Пот пробегает струей...
Сила, взыграй-ка сильней!
Чтоб и уснуть не хотел!
Перед косою моей
Жаворонок взлетел!
1927
ВЕЧЕР НА БИБИ-ЭИБАТЕ
ж оем радостным и пестрым
Вереница прошлых дней.
Вот он —
Чудо полуостров
Электрических огней.
Выхожу на берег моря,
Взором в небо —
вот она, —
За каспийские просторы
Опускается луна.
То ли вышки, то ли сосны,
Стой.
Прислушайся,
внемли.
Это в жилах нефтеносных
Закипает кровь земли.
Здесь давно такой уж не был,
Вольной данью щедро дан,
Бьет в испуганное -небо
Черным пламенем фонтан.
220
Я впервые здесь,
мне страшно-
Как же тут не обомлеть?
Сколько этаких фонтанов
Притаилося в земле.
— Эй, йолдаш !,
товарищ,
стой-ка.
На тебя ль дивился мир,
Что вчера тартальщик робкий —
Нынче крепкий командир.
Тверже руль
и зорче око!
Подымается, ой-джан,
Сын Советского Востока —
Азербайджан.
1928
Йолдаш — по-азербайджански — товарищ.
БАРОН БОЦИЕВ
САЛАМ НАШЕМУ ВОЖДЮ
\/ олнце светлое, —
Наш любимый вождь!
От Осетии
Ты прими салам!
С голубых вершин,
Из ущелий гор
Собрался весь Ир
В новогодний день!
И ликуем мы
Сердцем радостным,
Шлем привет тебе,
Наш отец и вождь.
Счастье дал ты нам,
Дал нам яркий день,
И навек тебе
Благодарны мы.
Кто имел всего
С ноготок земли,
Кто в тумане гор
Не видал небес, —
Тем ты землю дал,
Дал луга коням,
Распахнул ты ширь
Нашей пахоте!
Дружен горец стал
С умной книгою.
К грамотеям он
Не пойдет с письмом,
Не попросит их
Прочесть медленней,
Им воздав почет,
Низко, кланяясь.
Бурно дни текли,
Как поток весной, —
Породнясь в труде,
Жили дружно мы.
Но в стране другой
Враг глядел на нас,
И туманился
Взор от зависти.
Волчья дикая
Стая ринулась,
Разрушала все
На пути своем.
Гитлер, черный пес,
Как придет весна,
Засевать хотел
Хлеб в Осетии.
Но сразил врагов
Наш советский меч,
И телами их
Новь усеяна!
222
Кто 6 исчислить мог
Все злодейства их!
Рассказать о них —
Слов не сыщется!
Их деяньями
Горло сдавлено...
Хуже гибели —
Доля рабская!
Коль забудем мы
Козни черные,
Пусть земля у ног
Расступается!
Пусть низвергнет нас
По расщелинам!
Пусть в живых никто
Не останется!
Так, поклявшись, встал
Иристон на бой,
И горит, горит
Сердце жаркое!
После горских битв,
Догрызают псы
На задворках сел
Кости недругов.
И вороний грай
В дни морозные
Черепа клюет
На могильниках.
Как рассказано
В сказке дедовской, —
Враг бежит от нас,
Не оглянется.
Смерть за ним спешит
Беспощадная!
Прочь прогоним мы
Дни ненастные,
Отдадим свой труд
Счастью общему!
Чтоб дарило нам,
В полный глаз светя,
Свет привольный свой
Солнце яркое!
Чтоб за пиршеством,
Над обильем яств
^Старики меж нас
Пили полный рог!
Шлем тебе, наш вождь,
Мы любовь свою,
Благодарность шлем
Мы сыновнюю!
Ты сразил врага,
Спас ты родину!
Солнце светлое,
Наш любимый вождь! —
Созидатель ты
Счастья нашего!
Возглашаем мы
Тебе здравицу, —
В честь вождя мы пьем
Чашу полную!
1946
СТАЛИН
1 вой голос, как вечного солнца сиянье,
До нас долетел на воздушной волне,
Мы слышим его на любом расстоянье,
С волненьем внимаем ему в тишине.
Мой сын пятилетний поднялся в постели:
«Ведь это же Сталин!» — он тихо сказал,
От радости щеки его заалели,
Как ясные звезды, блеснули глаза.
О да! Это Сталин — высокое имя, —
Наш вождь и отец для любого из нас.
Зачем не богат я словами такими,
Чтоб песня моя до него донеслась!
Среди моего дорогого народа
Слепцов непрозревших давно уже нет:
Ведь он подарил нам и жизнь, и свободу,
И землю, и воду, и небо, и свет.
Он сердцем отчизны зовется по праву,
Его окружает народов любовь.
Я всею душою пою ему славу:
Он—наша эпоха, в нем Ленина кровь!.
О, если б сложил я достойную песню,
Мне птицу-коня подарил бы Кавказ,
И я бы о счастье принес тебе вести —
О том, как светло и привольно у нас.
223
Мы любим тебя, и все крепче, сильнее!
Любовь эта, знаю, в веках не умрет,
И если я песню сложить не сумею,
Мой сын ее сложит, когда подрастет.
Хочу, чтобы радость тебя окружала,
Чтоб долго тебе и счастливо жилось..,
Как солнце бы сердце мое засияло,
Когда б твою руку пожать довелось!
1939
ПРИ ОТЪЕЗДЕ ИЗ ДУШЕТИ
страна — что чаша с медом
Что пчелы — твой народ!
Душетским садоводом
И винарям почет!
Как тут богаты нивы,
Как зелен склон горы!
Тебе, земле радивой,
Спасибо за дары.
Пусть крепнут узы братства,
И мощь растет твоя!
Счастливо оставаться,
Душетские друзья!
1934
ЗЕМЛЯ ЦАЛЫКА
ЦАЛЫКСКИЙ КАНАЛ
С
^алыкская долина —
Отрада осетина:
Не могут люди на канал
На новый наглядеться!
Ту девушку я в детстве
Девчонкой босоногой знал.
С ней бабушка... «Забыла,
В каком году то было, —
Заговорила вдруг она, —
Но помню здесь однажды
На молотьбе от жажды
Скончалась женщина одна.
Я приплелась в долину
Забыть свою кручину,
Взглянуть на новые поля
Хоть старыми глазами,
Почтить умершей память,
Порадовать впервые взгляд».
Теперь другие годы!
По-новому природа
Цветет, как юность хороша.
Гляди, как засверкала
В лучах вода канала,
Струится к морю не спеша.
Деревьев здесь насадим
Над голубою гладью,
Листвой заговорят леса.
Как высока пшеница!
Росою серебрится
Родной Осетии краса.
Мы дышим полной грудью, —
Давай же слушать будем
Фандыра песню, птичий свист.
Смотри, как пляшет парень,
Сегодня он в ударе, —
Взор смелый, ловок, мускулист!
224
С Цалыком схож немало,
На всем скаку, бывало,
Тот волосинку разрубал.
Несясь в седле высоком,
С земли, в мгновенье ока,
Соломинку он поднимал.
Был конь его достоин,
Так вскормлен и напоен,
Что ночью прикажи иль днем:
«Скачи!» — и конь помчится,
Как не летит и оггица, —
Равнина гнется колесом.
В Осетии отважной
Готов на подвиг каждый,
У всех остер и быстр клинок.
Цалык навеки с ними, —
Он дал равнине имя,
В сердцах людей огонь зажег.
1940
15 Осетинская литература
ХАРИТОН ПЛИЕВ
САЛИМАТ
ПОЭМА
1 ы величаво вознесся,
Рее белоглавый, в горах;
Скалы твои и утесы
Трепет наводят и страх.
Гордо сверкает на солнце
Шапка из вечного льда,
А у подножья пасутся
Серн боязливых стада.
Тучки, ласкаясь о скалы,
Спят от зари до зари.
Где-то слетаются в стаи,
Громко свистя, глухари.
Будто заметив добычу,
Кружатся плавно орлы.
Им хорошо и привычно
Здесь, у вершины горы.
Из ледников белогрудых
Бьет, клокоча, водопад.
В яхонтах и изумрудах
Брызги на солнце блестят.
Рее! Мчится в пене молочной
Паца — река под тобой.
Стонет, ревет и клокочет
Осатанелой водой.
Бьется о камни, сердитая,
Скалы гранитные ест.
Стонет, — ущелья гранитные
Эхо разносят окрест.
Рее белоглавый, взгляни-ка,
Дети идут, старики.
Слышишь, рыданья и крики
Стон заглушают реки.
Беженцы ищут спасенья,
И оставляют они
Скалы свои и селенья,
Рее белоглавый, взгляни.
Горе висит надо всеми
В черные ночи и дни.
Беженцы ищут спасенья,
Рее белоглавый, взгляни.
Враг, меньшевик Квинитадзе,
Злобно бряцает мечом;
И из Тквиави приказы
Он рассылает кругом:
— Жгите Осетию, жгите,
В пепел ее превратите
И никого не щадите,
Чтоб уничтожить их род!
226
3
Жаждущий крови Джугели
Рушит селенья подряд.
Сизым туманом в ущельи
Дымы пожаров висят.
Смотрит Джугели с кургана,
Не налюбуется он:
В полночь большими кругами
Распространился огонь.
Вражеские батареи
Бьют беспощадно с высот.
Люди, спасайтесь скорее,
Бегство от смерти спасет.
Люди бегут с перепугу,
Сами не зная куда.
Жителей горного юга
Гонит на север беда.
Солнце сверкает с зенита;
Кружится рой мошкары;
Твердые глыбы гранита
Трескаются от жары.
Пот так и льется ручьями,
А за плечами мешки.
Крики тоски и печали
Стон заглушают реки.
— Гибнем! Скорее! Спасаться! —
Люди бегут от врага.
Путь преградила им Паца,
Горная, злая река.
Если сельчанам остаться,
Враг перебьет все равно.
Лучше уж горная Паца...
Мост заменило бревно.
Через бревно неужели
Не перебраться? Упасть —
Сгинуть!.. Клокочет <в ущельи
Паци разверстая пасть.
4
Люди остались без крова;
Звездное небо их кров.
Средь мелколесья густого
Искры взлетают костров.
Ветер подует бедою, —
Стелется дым по земле...
Конский щавель с лебедою
Беженцы варят в котле.
Вот в океане небесном
Плавно качнулась луна;
Горы, долины чудесным
Светом покрыла она.
Мать у костра причитает,
. Горя-тоски не уймет,
Щеки она раздирает,
Волосы клочьями рвет.
Меньшевики расстреляли
Сына-надежу ее, —
Горькие слезы печали
Мать безутешная льет:
— Больше не стало кормильца...
Милый сынок мой Дзарах;
Жизнь твою взяли убийцы,
Конь твой затерян в горах.
Шел за свободу мой милый,
За осетинский народ;
Сын мой похищен могилой,
Память о нем не умрет!
Милый сынок мой — покойник,
Яркое солнце мое,
Кто восьмерых нас прокормит?
Кто наше горе поймет?
5
Сила и удаль Дзараха
Были известны вокруг;
В битве не ведал он страха,
В горе надежный был друг.
Сам никого не обидел,
Но и обид не терпел:
В скачках всегда "победитель,
Шашкой искусно владел.
В сон погрузилась природа.
Вот уж и беженцы опят.
Неугомонные воды
Льются, а горы молчат.
15*
В рваную бурку детишек
Нежно закутала мать.
Спят, — убаюкала тишь их,
Спит и отец. Как не спать?
Горести сгорбили спину,
Он поседел и одрях.
Жил он надеждой на сына,
Умер отважный Дзарах.
В оцепенении ночи
Только одна Салимат
Бодрствует. Грустные очи
Ярко, как звезды, блестят.
Брови расходятся, словно
Чуткие птицы летят.
Косы, как черные волны,
Вьются и льются до пят.
Губы, как зерна граната;
Зубы белее, чем снег,
Падающий на громадный
Белоголовый Казбек.
Первой слыла в хороводе,
Как и в труде, Салимат,
И говорили в народе:
— Это не девушка — клад!
С детства работать любила,
Знала, что значит игла.
Как вышивала и шила,
Пряжу какую пряла!
Равных в искусстве не знала.
В праздник была весела:
Как на гармошке играла!
В танцах, как лебедь, плыла!
Через хребтьиперевалы
Ездили к ней женихи;
Девушка многих пленяла,
Всех не опишут стихи.
Были там парни наславу,
Но лишь один человек
Ей приходился по нраву,
Звали его Махарбек.
Только лишь вторгся в пределы
Южной Осетии враг,
Друг Махарбек ее смело
Стал партизанить в горах.
228
7
Слышится в горном ауле,
Как тарахтит пулемет;
Сыплются острые пули:
Враг по селению бьет.
Дым синеватым туманом
Стелется, как облака...
Не устоять партизанам:
Сила врага велика.
Верный товарищ Дзараха,
Бросился в бой Махарбек;
Кровью покрылась рубаха,
Пал, как герой, Махарбек.
Жгучие слезы ручьями
Льются из черных очей;
Песня тоски и печали
Льется, как слезный ручей.
Месяц, сияющий в полночь,
Все ты изведал пути;
Можешь ты просьбу исполнить:
Милых убитых найти!
Брата найди ты, Дзараха,
И моего жениха;
Оба, не ведая страха,
Пали от пули врага
— Может быть, вороны черные
Кружат над вами сейчас;
Может быть, в ночь эту темную
Волки напали на вас!
Бились они за свободу
Нашей родимой земли;
Оба за счастье народа
Отдали жизни свои.
8
Там, где ревет и струится
Яростный Терек во мгле,
Шайка бандитов таится
В башне на черной скале.
Под дорогими коврами
Спрятано много добра;
Много укрыто ворами
Золота и серебра.
Рядом пасутся их кони,
Сбруя блестит при луне...
Можно спастись от погони
Лишь на хорошем коне!
Много в соседних аулах
Взяли бандиты ягнят;
Жарят шашлык на шампурах,
Пьянствуют и говорят:
— Кто помешает разбою?
Власти теперь далеко.
Нынче бандитам раздолье:
Беженцев грабить легко!
Самого грозного вида
Выборный их атаман,
Так обратился к бандитам
Их атаман Тосолтан:
— Други, а ну, собирайтесь!
Нечего время терять!
Много я видел красавиц,
Встретил недавно опять.
Все не опишешь подробно...
Помню, красотка была
Розе цветущей подобна
И, словно мрамор, бела.
Стан ее тонок и строен.
Косы доходят до пят!
Так я сегодня настроен,
Чтоб увезти Салимат.
Что же молчите вы, братцы?
Выпейте, что ли, вина!
Некого нам опасаться:
Девка почти что одна.
Нет ее храброго брата,
Ну, а отец уже дряхл.
Девушкой этой, ребята,
Да наградит нас аллах!
Месяц блестит одинокий,
Сбросив халат облаков.
Всадники скачут дорогой,
Стук раздается подков.
На атамане папаха
Из курпея и башлык.
Конь его мчится без страха,
Конь его к ночи привык.
Конь этот знает заранее:
День — это сон и покой;
Конь этот, чуя желание
Всадника, мчится стрелой.
Что говорить, у разбойника
Лошадь всегда удала.
В ночь эту лунную конь его
Скачет, грызя удила.
10
Грянул за выстрелом выстрел.
Вот уж бандиты с коней
На землю прыгают быстро,
Сонных толкают людей.
Как полотно побледнела,
К матери бросилась дочь;
Старая остолбенела,
Но не сумела помочь.
Девушка лишь застонала.
Стала теперь Салимат
Пленницею Тосолтана.
Кони галопом летят.
Скачут. Куда? Нет ответа!
Лошади утомлены.
Треплются косы от ветра.
Месяц глядит с вышины.
Девушка плачет, рыдает,
Прыгнуть с коня норовит,:
Руки бандита хватает, —
Только хохочет бандит:
— Зря не ори ты, со мною
Жизнь — я скажу — неплоха!
Ты мне за счастье такое
Скажешь спасибо, ха-ха!
229
Зря атаман усмехнулся.
В спину вонзился кинжал.
Всадник в седле покачнулся,
Грузно на землю упал.
Мчатся бандитские кони,
Фыркают, громко храпят.
От ненавистной погони
Хочет спастись Салимат.
Конь обессилел. На землю
Рухнул. Погоня близка.
Для Салимат нет спасенья...
Рядом струится река.
Вот они, вот они... Близко...
Светит все так же луна...
Плеск. Разлетаются брызги...
Девушку скрыла волна.
1930
ДАБЕ МАМСУРОВ
я помню
м
1илое детство я помню,
Детству я верен остался:
Росы мне ноги мочили,
В ливнях я летних купался.
Ел я чурек кукурузный,
Сывороткой орошенный,
Но уносился далеко
Мальчик, мечтой озаренный.
Солнце мне было одеждой,
Обувью — пыль при дороге,
Сладко на сене душистом
Спал я, не зная тревоги.
Верил в прекрасное завтра,
Светлой предавшись надежде.
Вот оно «и свершилось —
Все, к чему рвался я прежде!
РАССКАЗ БЕРДА
К
ак мне жилось? Я бы хотел,
Чтоб вам жилось иначе.
Всего-то добра: сакля, арба,
Пес черномордый да кляча.
Как-то раз хозяйка моя
«Брось горевать, — сказала, -
Через полгода я разрешусь».
Сердце во мне задрожало.
Что бы там ни было, а помру -
Кому пойдет все это?
Сына ведь нет. Какая жизнь,
Когда наследника нету?
Боже! Сыном обрадуй меня,
И скорбь моя прекратится!
С тех пор я ждал и дни считал,
Ожил, как говорится.
231
Иду однажды с поля домой.
Девочка мне навстречу,
Кричит: «Родилась!» — «Кто ?!» —
кричу.
«Дочь у Берда, конечно».
Черной болью сердце зашлось,
С горя окоченело.
«Ой! — заплакал я,— бедный Берд!
Пропал я, кончено дело!
Бродяга — ветер, только помру,
Развеет добро по свету.
Зря наживал, даром берег —
Кому пойдет все это?!»
Можно рассказывать без конца.
Но, говоря короче,
Кто бы взялся в те времена
Будущее пророчить?
Все повернулось совсем не так,
И Берд — свидетель чуда:
Счастье пришло: советская жизнь
Теперь у нашего люда.
Хозяин Берд! Владеет Берд
Немаленькой кладовою:
В большой стране — хозяин Берд,
Коль правит народ страною!
Да отсохнет язык лгуна,
Теперь я бровей не хмурю:
Дочка — летчица у меня:
Она обгоняет бурю.
Аэропланом, говорят,
Играючи управляет.
Шум винта ее, говорят,
Врагов к земле прижимает.
Кто смеет о ней плохое сказать?
Лишь враг, — заявляю заранее!
Теперь она, как отважный сын,
Хранит мое достояние!
СЛАВА
На
[астоящее его имя, «ли, как говорили
его односельчане, «праздничное» имя было
Кудаберд. Но ни односельчане, ни люди из
ближайших сел не знали этого настоящего
имени. Однажды пришло в село письмо на
имя Бураева Куберды, и письмоносец, хотя
и был местным жителем, стал ©тупик, не
зная, кому его вручить. Только благодаря
старикам, сидевшим на нихасе, письмо
попало в руки адресата. Неважно было само
по себе то, что его не называли Кубердом,
но он и сам порой задумывался, когда
приходилось ему писать свое имя, писать ли
«Куберд», или, как прозвали его
односельчане, «Дзынга» *.
«Но если его раньше звали Кудаберд ом,
то почему же ему дали прозвище
«Дзынга»?»— думали и спорили многие. Одни
говорили: потому что у него глаза серые и
большие, как у комара. Другие — потому,
что усы у него длинные и закрученные
1 Дзынга — по-осетински означает комар.
вверх, но эта догадка была мало вероятна,
так как прозвище было дано ему, когда у
него и усов-то еще не было. Многие же
были склонны предполагать, что прозвали
его так за то, что он держал батраков и,
как комар, высасывал из них кровь.
Подтверждали эту догадку тем, что как комар
появляется летом, так и он держал
батраков только летом, а на зиму оставлял
одного работника смотреть за скотиной.
А были и такие, которые думали, что про-
<зван был он «Комаром» потому, что в
ссоре никто не умел так больно оскорбить,
«ужалить» человека, как он. Кто из них
был прав, трудно сказать; несомненно одно,
что Кудаберд заслуживал таких о нем
разговоров.
Не трудом он добыл себе богатство, как
это думали многие. Пожалуй, не меньше
его трудился его сосед Чшиев Цола, а жил
в нищете.
Взгляните только на дома этих двух
соседей. С одной стороны — высокий,
светлый кирпичный дом, длинный сарай на
232
каменном фундаменте, конюшня, хлев,
птичник, фруктовый сад, огород. Даже
уборная, и та из сосновых досок, крытая
черепицей. Да взгляните еще, что под
сараем: плуг, борона, соломорезка, арбы для
возки дров и сена, разные другие
сельскохозяйственные орудия — и все это в
образцовом порядке.
А на другой стороне, за обветшалым
плетнем, вросла в землю ветхая хатка,
крытая соломой. Низкая дверь, два
подслеповатых оконца, оклеенные промасленной
бумагой вместо стекол. Плетневый клев со
стенками, кое-где обмазанными коровьим
пометом, накренился на сторону и, того
гляди, рухнет вместе с двумя старыми
колесами, подпирающими его. Посередине
двора одиноко стоит большая алыча,
наводящая тоску своими высохшими от
старости ветками и чудом держащимся
полусгнившим стволом. О сельскохозяйственных
орудиях тут и помину нет, только две
мотыги висят на балке хаты.
Дом Дзынга безжалостно вытесняет хату
Цолы и словно издевается над ней. Таковы
и хозяева их. Ничто так не радовало
Дзынгу, как где-нибудь на кувде, хисте или
нихасе, под тем или иным предлогом,
задеть, поиздеваться над Цолой, имя
которого, как на беду, совпадало с именем
бедняка-лентяя из известной осетинской песни
«Цола».
Однажды, будучи на кувде, Дзынга
захмелел и захотелось поиздеваться над своим
соседом. Он и запел:
Ой, Цола, Цола, уай Цола, гей!
Ой, Цола, бедна хата твоя, гей...
Раньше, когда бы Дзынга ни издевался
над ним, Цола переносил все молча: сосед.
Да и можно ли ему, бедняку, тягаться с
богачом или ссориться с ним? Понадобится
Цоле привезти из леса дров или кукурузу
с поля, всегда Дзынга дает подводу. И хотя
в конце концов эта доброта соседа недешево
обходилась Цоле, но, что ни говори, а в
нужную минуту сосед его выручал. А на
этот раз, то ли Цола был под хмельком,
то ли обида на душе накопилась, но он не
стерпел, совсем другим стал. Не успел
Дзынга и рот открыть, чтобы пропеть
второй куплет, как Цола со всего размаха так
двинул его по зубам костью, которую грыз,
что кровь брызнула на бороду Дзынги.
Сидевшие рядом не успели еще понять,
в чем дело, как Цола выхватил кинжал. Он
•и рассек бы голову Дзьгаге, как переспелый
арбуз, если бы, к счастью, не успели
схватить его за руку.
Эта неприятность между Дзынгой и Цо-
лой произошла несколько лет тому назад.
Они давно помирились и даже позабыли
об этом. Живут они мирно, как хорошие
соседи, и помогают друг другу, как бывало
раньше. Когда у бедняка Цолы не на чем
зимой привезти дров или осенью кукурузу,
он принужден обращаться с просьбой к
Дзынге.
— Да стоит ли об этом разговаривать?
Запряги хоть две пары волов и
управляйся. Только смотри не замучай их, —
говорил Дзынга.
Цола не находил слов, чтобы
поблагодарить выручившего его соседа. Слова
благодарности вертелись на языке, но казались
недостаточными, и он молчал, как «рыба,
полагая, что лучше будет, если он поможет
Дзынге в работе.
Зимой Дзынга никогда не обращался к
Цоле за помощью, но с наступлением
летней страды, сенокоса, уборки пшеницы он
говорил ему:
— Цола, если ты мне не поможешь, мои
труды пропадут даром.
Будто он обращался за помощью, но
достаточно было прислушаться, как он
говорил, чтобы понять точный смысл этих слов:
«Ты можешь и не помочь, но ты вынужден,
твое благополучие зависит всецело от меня».
Цола бросал свою работу и шел к
Дзынге.
Удивительно, что, разговаривая как
друзья, они не выносили друг друга. В осо*
бенности Цола: он ненавидел соседа.
Ненавидел его ехидный смех и издевки. Если
Цола по пути к нихасу видел идущего туда
же Дзынгу, он притворялся чем-то
озабоченным и сворачивал в сторону. Бывало и
так, он уходил с нихаса, увидев, что пришел
Дзынга, предлог всегда находился,
Вначале никто не замечал этого, но шила
в мешке не утаишь, и вот, наконец, все
поняли скрытую вражду двух соседей. Их
долго преследовали всякими остротами и
233
шутками, — из-за чего Цола, и так редко
ходивший на нихас, совсем перестал бывать
там, заперся в своей хате, отстал от народа.
Односельчане стали забывать об его
существовании, словно и нет вовсе в селе
никакого Цолы. Только на работах по ремонту
дорог, постройке мостов, всюду, где
требовалась большая физическая сила, можно
было видеть усердного Цолу. Была у Цолы
еще одна привычка, появившаяся у него
с того самого дня, как ему дали имя Цола,
как шутил его сосед Илас: стоило в селе
случиться пожару, как Цола первым
бросался тушить.
Однажды летом загорелся дом Бердаева
Уырызмага — тот самый, что и сейчас еще
стоит весь закопченный. Уырызмаг был в
поле. Его жена Аминат «возилась в саду и
о пожаре услышала только по крикам
сбежавшихся соседей. Загорелось на веранде.
Вероятно, дети баловались под верандой
огнем.
Пламя быстро охватило дверь и окна.
Люди бегали за «водой, бестолково
толпились вокруг дома с кольями и лопатами,
кричали и шумели, но не могли сладить с
огнем в эту сухую пору огода.
— Ой, погибли мы! — неистово кричала
Аминат, рвала себе косы и царапала лицо,
стремясь кинуться в пламя.
Ее оттаскивали в сторону.
— Пустите меня! — продолжала она
кричать в отчаянии, вырываясь из рук. —
Там мои милые детки. Пусть я сгорю
«вместе с ними.
Оказалось, что в доме действительно
остались грудной ребенок в люльке и
двухлетний мальчик. Горе Аминат и жалость к
гибнущим детям подвергли всех в отчаянье:
спасти детей можно было только с
опасностью для жизни. Женщины,
стоявшие вокруг дома, громко плакали.
Среди испуганной толпы появился Цола.
Тяжело дыша, обливаясь потом, он стоял
с топором в руке, в недоумении озираясь
и прислушиваясь к говору. Услышав, «что
дети в опасности, он побледнел. Словно
одержимый, он выхватил из рук одной
женщины ведро с водой и вылил на себя,
отбросил ведро и ринулся- к «пылающей
двери. «Эй! Эй! Куда ты? Сгоришь, как
солома!» — раздавались крики со всех
сторон. Цола не слышал. Высадив дверь
плечом, он исчез в пламени.
Через мгновенье он выскочил обратно,
держа в руках что-то завернутое в одеяло.
Он отбежал в сторону, опустившись на
колени, бережно положил свою ношу на
землю и раскрыл одеяло. В нем оказались
грудной ребенок в пеленка(х и двухлетний
мальчик. Оба чуть дышали. Казалось, что
они вряд ли останутся живы. Но Аминат,
не «взглянув на детей, бросилась к Цоле и,
став «перед ним на колени, расстелила свою
косынку:
—- Спаситель мой, Цола. Счастье ты мне
принес, спас деток моих, — говорила она,
простирая к нему руки.
В этот день на «селе только и «было
разговора, что об отчаянном смельчаке Цоле
и его отважном поступке. Но скоро
позабыли об этом, а Цола остался все тем же
вечным бедняком, в пренебрежении, как и
раньше. Но надо сказать, «что Уырызмаг не
обошел Цолу своей любовью и вниманием:
позвал его к себе и в его честь устроил
угощение. В «присутствии других гостей он
объявил, что Цола с этого дня может
считать спасенного им двухлетнего Аксо своим
названным сыном, чтобы тот, когда под-*
растет, не забывал своего спасителя.
Прошли годы, и Дзынга стал почему-
то обращаться с Цолой как с первым своим
другом, стопку араки не выпьет, кусочка
пирога не отведает, не угостив Цолы.
Прикажет жене приготовить что-нибудь новкус-
нее и тотчас посылает своего сынишку за
Цолой. И «помощи», как бывало раньше,
не просит, а в нужную минуту охотно дает
ему и волов и лошадей. Однажды Дзынга,
проходя по улице, повстречал Жену Цолы
Ханиффу. Она несла на спине полмешка
кукурузы на мельницу. Дзынга остановил
ее и с упреком заметил:
— Ну, зачем же на себе таскать? Это
позор всем нам. «Ведь есть же у нас лошади
и волы, так зачем на своем горбу носить?
Прикажи кому-нибудь из малышей — пусть
запрягут лошадь. Чего стесняешься? Разве
все, «что у меня есть, не принадлежит и вам?
А если мне что-нибудь понадобится, разве
вы мне откажете? Нехорошо так поступать.
Ханиффа поблагодарила его и хотела
было итти дальше, но Дзынга не пустил ее.
234
Он снял с ее плеч мешок, опусгил на землю,
а сам пошел к себе и запряг лошадь.
Соседского мальчика усадил за возчика с Ха-
ниффой на арбу и отправил их на мельницу.
Бросил Дзынга и свои неуместные 'шутки
на нихасе. Теперь, когда Цола изредка
приходил туда, Дзынга услужливо уступал ему
место. И не присядет, пока его не усадит,
заводит обо «всем дружескую беседу, как
с равным и, если другие позабыли
мужественный поступок Цолы, Дзынга нет-нет
да вспомнит, как его сосед спас детей из
огня, как в гражданскую 1В0Йну Цола
взорвал у станции Даргкох эшелон
белогвардейцев, направлявшихся в Грозный, и
обеспечил победу грозненским рабочим. Обычно
Дзынга под конец сетовал, что
правительство ничем не наградило Цолу за его услуги
революции.
— Да что говорить, — прибавлял он, —
вон сын Уырызмага Аксо живет
благополучно только благодаря тебе, и что же?
Где-то там учится спокойно в докторской
школе, летом приезжает разодетый, как
генерал, а с тобой и поздороваться брезгует.
Ничего не поделаешь, такие пошли люди,
не помнят добра.
— Неправда, — возражает ему Цола, —»
когда Аксо приезжает, так прежде, чем к
себе зайти, обязательно навестит меня. Да
и письма часто мне пишет. Всем нам когда-
нибудь умирать придется, так зачем же
неправду говорить, грех на душу брать? Аксо
нас вовсе не забывает.
— Я отлично знаю все это, — отвечает
Дзынга, — не об этих пустяках речь. А вот
он там в Москве среди больших
начальников, так что ему стоит зайти к ним и
рассказать, что есть, мол, такой человек,
который подорвал железную дорогу и спас
революцию. Ну и пусть похлопочет, чтобы
дали тебе награду. Вот это была бы
настоящая помощь.
Не понимал Цола, почему Дзынга так
изменился к нему. Разве потому, что он
член сельсовета и может быть ему полезен,
но ведь он давно в сельсовете, а отношение
к нему Дзынги изменилось лишь с
прошлого года. Долго думал об этом Цола и,
не найдя никаких причин, пришел к
убеждению, что Дзынга искренне любит его.
Вдобавок ко всему Дзынга всегда хвалил
советское государство за новую онколу, за
больницу, за многое другое и часто говорил
Цоле, что не будь советской власти, разве
могли бы в таком захудалом, темном
селении, как их, твориться такие замечательные
дела. И Цола стал делиться с ним всем тем,
что обсуждалось в сельсовете.
Как-то раз Дзынга угощал у себя Цолу
вином.
— Ну, какие у вас там новости? О чем
было заседание? — спросил он.
— Особенного ничего. Не выполнили мы
хлебопоставок, вот об этом и говорили.
— А о богатых не говорили? Что с ними
собираются сделать?—спросил Дзынга и
уставился на Цолу.
Цола смутился и заморгал. «Вот уж,
истинно, комар, — подумал он, — не
найдешь человека, которого бы он не укусил».
— А откуда ты знаешь, что о них
говорили?
— Нет такого дела, о котором нельзя
было бы узнать. Ты вот все скрываешь от
своих добрых соседей и думаешь, что и
другие так же делают. Сколько лет живем
мы с тобой в дружбе и у меня, поверь, в
мыслях ни разу того не было, чтобы скрыть
от тебя что-нибудь. А правительство наше
я люблю, ты это знаешь, и нечего от меня
прятаться.
Цола еще больше смутился. А тут еще
вино привело его в благодушное
настроение, и он, позабыв предупреждения
секретаря парторганизации Кизилбета,
рассказал Дзынге, что у кулаков хотят отнять
имущество, но кто попадет в список, еще
неизвестно, этого еще не решили.
— Засиделся я у тебя,— сказал Цола,—
и за твоим угощением совсем забыл о своей
просьбе, с какой пришел.
— Сам виноват. Говори, я не откажу
дорогому соседу, если это в моих силах.
— Будь благословен, Дзынга. Я долго
собирал по копейкам, чтобы купить лошадь.
Говорят, что в Хамаллаге один продает
хорошую лошадь, да нехватает мне тридцати
рублей, вот я и думал...
—- Ай!—прервал его Дзынга,—пусть
меня в гробу увидят, что же ты мне не
сказал об этом утром? У меня было немного
денег, но хозяйка моя...
Дзынга замолчал, раздумывая о чем-то,
потом воскликнул:
— Ей-богу, без лошади тебе трудно.
Надо что-нибудь придумать.
Он опять задумался.
235
— Кажется, жена собирала себе на
пуховый платок, подожди-ка я ее опрошу.
И Дзынга ушел >в соседнюю комнату,
откуда вернулся с тридцатью рублями,
передал их Цоле, сказав, чтобы тот не
беспокоился и вернул деньги, когда сможет.
Цола повеселел. Ему казалось, что он
достиг, наконец, того, к чему так долго
стремился.
— Уговаривают меня вступить в
колхоз, — сказал он, — но чорт его знает, что
еще будет и что из этого выйдет. Да туда
надо все свое нести, а голышом придешь, —
о тебе никто и не побеспокоится.
— Ступай купи себе лошадь и живи без
горя. Не к чему тебе в колхоз
записываться. Да и те, которые запишутся, не
рады будут, «перегрызутся друг с другом и
разбегутся. Братья родные, и те вместе
жить не могут, а тут чужие люди!
— Да и я тоже сомневаюсь.
Дзынга хлопнул его по плечу:
— Зажиточные с жиру бесятся, а ты —
бедняк, "честный труженик. Купи себе
лошадь.
Среди соседей, пришедших к Цоле
посмотреть купленную им лошадь, был и
Дзынга. Он открыл лошади рот, долго
рассматривал ее зубы, ощупал шею, сухожилья
ног, потом, разглядывая ее, обошел кругом
и только после всего этого сказал:
— Цола, да будет она тебе хорошей
лошадью. Правда, она не так уж молода, но
если не окажется норовистой или с какой-
нибудь скрытой хворью, то лошадь будет
знатная.
Эти слова обрадовали Цолу. На его
морщинистом, всегда печальном лице
появилась счастливая детская улыбка, и он
позвал жену, чтобы и она услышала слова
соседа.
— Да будет она вам на счастье, —
пожелал им Дзынга и, увидев подо шедшего,
председателя сельсовета Дадо, добавил
погромче: — Еду в город, как бы не опоздать
на поезд.
Он широкими шагами направился к себе
и вскоре проехал мимо сельсовета на би-
дарке со своим пятнадцатилетним сыном.
Он и до этого всем говорил, что собирается
в город.
Со станции мальчик вернулся на би-
дарке один. Мрачный, нахмурившийся,
долго просидел Дзынга на станции, билета
не брал и три поезда на Беслан пропустил.
Так и не поехал он в город и до поздней
ночи просидел на станции. Было уже за-
полночь, когда он, спотыкаясь по темным
улицам, вышел в степь и пошел к своему
селу. «Всегда богатый подчинял себе
неимущих, все нити жизни были в руках у
богатого, — раздумывал он. — Почему же
сейчас все стало иначе? Почему у него хотят
все отнять? Сколько лет мечтал он
обзавестись мельницей и лесопилкой, сколько
заботился о заготовке материала. И вдруг
вздумалось кому-то лишить его всего этого.
Вот сейчас, в этой тишине, повсюду спят
люди; спокойно спят и те, кто хочет
сделать его жизнь постылой. Эх, если бы
только можно было, обошел бы он их всех
и без всякой жалости перегрыз бы им
горло». При этой мысли судорожно сжались
его челюсти.
Дзынга дошел до селения. Все было
сделано, как договорились утром: ворота были
приоткрыты и подались без скрипа. Замок
на дверях конюшни был не заперт. Он снял
его, хотел было выбросить, но снова
повесил на кольцо и начал ломать. Возился
долго, потом бросил замок на землю и
осторожно вошел в конюшню. Подошел к своей
верховой лошади и, поглаживая ей спину,
прошептал: «Прощай, мой дорогой Кара-
гац, жили мы с тобой дружно, теперь
должны расстаться». Лошадь, сло'вно
понимая, уткнулась сонной мордой в грудь
хозяина. Слезы навернулись на глаза Дзынги,
и он обнял голову лошади.
Прикрыв за собой дверь, Дзынга
вскочил на Карагаца. Он прихватил с собой
еще трех лошадей и двух волов и по темной
улице направился к лесу. Он обернулся и
посмотрел в сторону своего дома. И сейчас,
ночью, он различал его, как орла среди
•маленьких птиц. Да, орел, только с
переломленными, пригнувшимися к земле
крыльями.
Погоня направилась в сторону Элхота.
Дальше след был обнаружен под станцией
Змейской. За Тереком след терялся,
смешавшись с другими следами, и дальнейшие
236
поиски были напрасны. Так все <в селе и
решили, что скот Дзынги угнан ворами
очень далеко.
По приезде из города Дзынга долго
горевал и охал, узнав о краже лошадей и
волов. Дважды брал он понятых из
сельсовета и под видом поисков проводил время
у своей сестры в селе Лескен. А
вернувшись, говорил, вздыхая, с убитым видом,
что, видно, не найти ему своей скотины. Он
ходил мрачный, не брался за работу,
целыми днями сидел на нихасе, тупо глядя
в землю.
Однажды он пришел в правление колхоза
и обратился к председателю Камболату
Камирзаеву:
— Камболат, солнце мое, у меня есть еще
кое-что из инвентаря и все ржавеет без
дела. Если вам что нужно на общую
пользу, возьмите. Оно мне больше не
нужно: после этого моего несчастья я
купить скота не смогу. Да и раньше
незавидные у меня дела были.
Соломорезка Дзынги была всем известна,
в артели она очень могла пригодиться, и
Камболат с радостью согласился:
— Дзын... Кудаберд, большое тебе
спасибо, но если ты и в самом деле так
хочешь поступить, то вступай в колхоз, а
иначе я не могу их принять.
— Да перейдут ваши болезни ко мне! —
воскликнул Дзынга, — я и сам думал
записаться, но теперь, без рабочего скота,
куда я гожусь
? М;
не совесть не позволит.
Из-за соломорезки я в колхоз не пойду.
А сейчас все это мне без пользы, и я отдаю
все на общее дело, на ваше счастье.
В тот же вечер Камболат рассказал об
этом секретарю парторганизации. Но тот,
видимо, не разделял радости председателя
и, подумав, сказал:
— Ну, что ж, если так, то прими
инвентарь. Но если бы не случилось с ним этого
несчастья, его бы внесли в список кулаков.
Камболат опечалился.
Дзынга подумывал и о том, как бы ему
продать свой дом, сараи, конюшню и хлев.
Ходил он к переселенцам и договорился с
одним горцем. Затем пошел к директору
вновь построенного завода и устроился там
на работу. Рассмотрев документы Дзынги,
директор нашел их в порядке и назначил
его заведующим стройматериалами <для
строительства общежитий рабочих. На эту
237
должность долго искали работника и рады
были подвернувшемуся кандидату.
В день отъезда Дзынги из селения к нему
приехал горец, чтобы разобрать и вывезти
сараи. Дзынга глядел, как его жена, сын,
Цола и Ханиффа таскают из дома
пожитки и укладывают их в машину, как
горец со своими людьми снимает черепицу с
сарая, и ему казалось, что свет
перевернулся и наступил его смертный час.
— Рушится,- все рушится. Нет больше
жизни, — бормотал он и, с виду спокойный,
был объят чувством жестокой злобы и
жажды мщения.
6
Как только Аксо вернулся с учебы из
Москвы, областной -здравотдел направил его
хирургом в городскую больницу. Ему
предложили немедленно приступить к
работе, и заведующий болыницей согласился
дать ему там же квартиру. Аксо доказывал,
что нуждается в отпуске, и ему разрешили
отдых на две недели.
Аксо радовался и отдыху в родном селе,
и новой работе, и новой жизни. Вот когда
исполнится его заветная мечта о женитьбе
на Бадимате, которую он любит уже
несколько лет.
Наскоро поев дома, он завернул отрез
сукна в газету и сказал матери, что идет
проведать своего названого отца Цолу.
Цола перекладывал сверток с руки на
руку:
— О-го-го! Такие расходы делать,
дорогой сыночек, рано, ты еще пока не
работаешь...
— Для человека, рисковавшего своей
жизнью ради детей, разве можно
что-нибудь пожалеть? Я еще не знаю, как я
отплачу вам за это. Был летом на практике,
скопил денег и решил купить вам, чтобы
вы носили и вспоминали меня.
Цола не находил слов благодарности:
— Уаллаги, молодец Аксо. А ну-ка,
хозяйка, приготовь ему чего-нибудь покушать.
Ханиффа сбегала к соседям. У одних
попросила сыра, у других графин араки.
Потом развела огонь и замесила тесто. Как
молодая, бегала она от очага к корыту.
Лицо ее раскраснелось. Аксо пытался
уговорить ее не беспокоиться, но она и
слышать не хотела.
— А все же почему, Цола, вы до сих
пор не вступили в колхоз? — спрашивал
Аксо.
— Я вступил бы, но кто знает, что из
этого выйдет? Подождать надо.
— Цола, вы знаете, я отношусь к вам,
как к родному отцу, и желаю вам только
хорошего. Послушайтесь меня: вступайте в
колхоз, бросьте сомневаться. Там вы
распрощаетесь с бедностью.
— Слава богу, Аксо, мы и сейчас не
бедняки. Я и забыл сказать тебе, что мы
лошадь купили. Хорошая лошадь. Теперь
она нас выручит.
— Я рад за вас. Но рассчитывать на
одну лошадь нельзя. Сегодня она у вас
есть, а завтра ее может не быть. Мало ли
что, заболеет, уведут. И тогда опять
окажетесь в нищете.
Эти слова глубоко запали в сердце Цолы.
С тревогой он думал, а вдруг снова станет
безлошадником, снова жалкая, убогая
жизнь...
Целую неделю в душе Цолы шла борьба.
Он внимательней стал присматриваться к
жизни колхозников, ходил в колхозное
правление, прислушивался к разговорам,
разглядывал артельное хозяйство.
Аксо продолжал уговаривать.
— Так-то оно так, — отвечал Цола, —
но вот видишь, и у них там много болтовни,
а я болтать не умею, у меня руки сильнее
языка. Вон у них вчера в поле подрались
Дзусаев Кори с Кудзыгосовым Мацко.
Мацко — тот, как я, а Кори всегда был
лентяем. Я лучше один без драк проживу.
Аксо терпеливо выслушивал его.
— Вы правы, — сказал он, — есть и
такие колхозники, которые отвиливают от
работы. Но ведь новая жизнь только
нарождается, а все ведь, что рождается,
рождается в муках, труде, в крови и
укрепляется не сразу. Это ведь тоже понять
надо.
Слова Аксо не убедили Цолу, но "все
же оставили след в его сознании.
Через три дня Аксо должен был уехать
в Дзауджикау. Неудачная попытка
уговорить Цолу печалила его. Церед
отъездом он решил в последний раз попытать
счастья. Отдыхая после обеда, он был
удивлен, услыхав во дворе голос Цолы. Цола
редко заходил к ним, а сейчас, в часы
работ и в жару, зачем ему понадобилось
притти? Аксо встал и вышел ему
навстречу.
Выражение лица Цолы было
растерянным. Он говорил скороговоркой, дрожащим
от волнения голосом:
■—■ Солнышко мое, Аксо, пожалуйста
напиши мне заявление в колхоз. Не
поленись, пожалуйста, напиши, чтобы приняли
меня, ты лучше всех напишешь.
— Да что с вами?
— Гибнет мое хозяйство, и я с ним
вместе.
— Не понимаю, что же случилось?
— Лошадь, лошадь моя, все мое
богатство, со вчерашнего дня неладное с ней
что-то: мечется, катается по земле. Я ее и
аракой поил, и живот мы ей растирали,
ничего не помогает. Напиши скорей, чтобы
успели они принять меня в колхоз, пока
лошадь еще цела.
— А если лошадь поправится?— с
улыбкой спросил Аксо.
— Все равно пиши. Ты правильно
говорил: я живу вроде как один над
пропастью, чуть какая беда — и полетишь
вниз. А в колхозе люди помогут.
— Правильно, Цола, я сейчас напишу
заявление. Я рад, что, наконец, вы поняли,
что колхоз — широкая дорога к
зажиточной жизни.
8
— Свои обязанности вы знаете, но
предупреждаю — участок важный: имущество
завода и обеспечение нормальных условий
жизни рабочих. Дело весьма ответственное.
За него вы отвечаете. Еще хочу сказать:
ваш предшественник некто Уанеев,
человек честный, но мы его сняли и перевели
на завод, он сейчас один из лучших
ударников. А сняли потому, что не сумел
обеспечить рабочих стройматериалами. Те
заявили, что бросят работу. А ее у нас ни
на минуту нельзя останавливать.
Выслушав эти наставления директора,
Дзынга-Кудаберд приступил к работе.
С первых же дней он завоевал уважение
своевременным удовлетворением всех, даже
самых мелких запросов и отменной
любезностью. Бывало, спросят его: «Когда будут
238
муку выдавать?» Он тотчас же отвечает: скому проспекту, он купил себе за шесть-
«Завтра, завтра, мои дорогие. Скажите ва- десят копеек билет в приехавший откуда-то
игам женам, чтобы приходили получить и
сахар, и макароны, все, что вам
причитается». Жаловались рабочие, что мало
молока из сел привозят. Кудаберд
договорился с двумя колхозами, устроил около
завода базарчик, и каждое утро колхозники
стали привозить свежее молоко.
Переоборудовал по всем правилам баню. В
некоторые общежития не был проведен свет, он и
это сделал. Никаких грубых слов он себе
не позволял говорить, даже когда был не
в духе, а скажет что-нибудь вроде: «Зачем
вы так делаете, мой дорогой?» или «К
государственной работе, солнышко вы мое,
нельзя так относиться» — и все.
У рабочих создавалось впечатление, что
все большое хозяйство завода держится на
одном Кудаберде. Молодые рабочие из
уважения к нему прозвали его «батька»,
а пожилые, считая, что неловко им так
называть его, называли «фалвара». Даже
сам директор завода, довольный
работой Кудаберда и отношением к нему
рабочих, начал называть его этим новым
прозвищем.
Дзынга жил припеваючи: комнаты
светлые, электричество, в руках все продукты.
А недостача каких-нибудь двух кило рису,
или кило топленого масла, или пуда
пшеничной муки разве кому заметна?
— Жизнь дана, чтобы жить, — говорил
он жене, — а не затем, чтобы трястись над
богатством. Беспокойся только о себе
самом, а кто останется после тебя, тот, если
не будет дураком, сам о себе позаботится.
Чего нам с тобой еще недостает? Квартира
у нас как волшебная шкатулка, вода под
рукой, баня под самым носом, одежи много.
Дай бог, чтобы другие так жили.
Во всех этих разговорах чувствовалось,
что не погасла еще в нем обида за утрату
старого добра.
Да, не плохо жил Дзынга-Кудаберд, а все
же неуемная злоба кипела у него в сердце.
Однажды он поехал в город купить
дверные ручки и задвижки. К вечеру он
управился с делами, но уехать на завод не успел
и остался «в городе. Гуляя по Пролетар-
239
зверинец и пошел смотреть зверей. Были
там и обезьяны, и медведи, и крокодилы.
Не спеша, с любопытством разглядывал их
Кудаберд. Но дольше, чем перед другими,
стоял он у клетки с толстыми железными
прутьями: в ней был заперт краснонбурый
уссурийский тигр. Зверь тяжело и мягко
ступал, расхаживая взад и вперед по
тесной клетке и, полуоткрыв клыкастую
пасть, налитыми кровью глазами
посматривал на стоявших у клетки людей. По
выражению его глаз можно было догадаться, что,
вырвись он на волю, он стал бы давить и
рвать всех этих глазеющих на него людей
своими могучими когтистыми лапами. Он
не обратил бы внимания на ьопли и
предсмертные стоны и, задушив всех, умчался
бы в лес, где питался бы зверьем. В клетке
он укрыт от солнца, дождей и холода, его
кормят мясом, ухаживают за ним, но разве
это жизнь для тигоа?
Глядя на тигра, Кудаберд вспомнил свою
жизнь: вот так и он заперт в клетке.
Прежде он жил радостью богатства,
радостью подчинения себе малоимущих.
Сейчас у него жизнь легкая, он ни в чем не
нуждается, но нет простора, изобилия, нет
права громко сказать: «Все это мое
собственное, и лошади мои, и волы мои, и
мельница моя, и завод мой, и никто не смеет
руки поднять на все это». А раз нет этого
права, то нет и настоящей жизни. И сердце
Кудаберда ныло в злобной тоске.
Заложив руки за спину, опустив голову
и нахмурясь, он вышел из зверинца.
10
В первые дни работы в колхозе Цола
продолжал сомневаться, правильно ли он
сделал. Но такой уж он был человек, что не
мог работать недобросовестно. И
батраком-то он работал хорошо, а тем более
сейчас, в общем хозяйстве. Сперва
бригадир по утрам приходил к нему на дом
звать работать, но это оказалось
излишним: Цола выходил на работу раньше
всех. Однако случалось, что раньше его
являлась комсомольская бригада
расторопного Ахболата. И Цола отправился к
председателю колхоза.
Прошу вас допустить меня в наш двадцать пять тысяч рублей. Боясь разо-
комсомол.
Председатель рассмеялс я:
— Да какой же из вас, Цола, на
старости лет комсомолец?
— Мне не в комсомол, а разрешите в их
бригаде работать, — объяснил Цола.
— Ах, так? Это было бы неплохо, но
беда в том, что самая отсталая бригада у
нас та, в которой вы состоите, и если мы из
нее возьмем такого хорошего работника,
как вы, то она совсем станет.
Цола не настаивал и остался в своей
бригаде.
Как-то раз сказали Цоле, что о нем
пропечатали в газете. Цола испугался: он
думал, что в газете пишут только, если
человек что-нибудь плохое сделал. Он
очень удивился, когда ему сказали, что и
о (хороших делах пишут в газете и что в
ней написано о его хорошей работе.
Чтобы убедиться в правдивости этого, Цола
пошел в избу-читальню и попросил
заведующую, чтобы она прочитала ему то, что
о нем написано. Радостно слушал он слова
заметки.
— Эта газета только одна и только у нас
в селении? —спросил он.
— Нет не одна и есть во всех селениях.
— Стало «быть, ее прочтут во всех
селениях?
— Да, конечно.
«До сих пор, — думал Цола, — все
считали меня бедняком, не достойным
•почета, теперь слава обо мне разнесется
по всей Осетии, в каждом селении узнают,
«как надо работать. Значит, надо работать
еще усерднее, чтобы и другие работали
лучше».
Цола все удивлялся: кормили его лучше
других, назвали каким-то «ударником» и
почему-то совсем даром дали двадцать
метров мануфактуры. Ведь он «и до этого
у чужих работал не хуже, чем сейчас, и в
своем хозяйстве трудился не покладая рук,
.почему же в последнее время труд стал
таким почетным делом? Этого он никак не
мог понять.
11
Много поизрасходовал «на сторону»
Дзынга-^Кудаберд. Орудуя заодно с бух-
блачения, они стали искать выход из
положения. Надо уничтожить документы
бухгалтерии, но для этого лучше всего их сжечь
вместе с конторой. Вот они и ломали
головы, как осуществить поджог.
Поэтому, когда Дзынга увидел Цолу
среди прибывших колхозников-отходников,
он сейчас же решил использовать его, помня
сговорчивость Цолы, любящего угощения.
Он упросил директора назначить Цолу
ночным сторожем при конторе. А Цоле то и
дело дарил то муки, то сахару,
приговаривая:
— Бери, бери, мое со»лнышко. Довольно
ты прожил в бедности. Ты был моим
любимым соседом, и я тебя в нищете не
оставлю.
Исподволь стал Дзынга намекать Цоле,
что и как, и втягивать его в сообщники.
Цола не отвечал, но и не отказывался.
Наконец Дзынга и бухгалтер решили
совершить задуманное без участия Цолы.
Однажды утром из угла конторского
дома повалил дым. Когда Цола подбежал
к конторе, пламя охватило одну сторону
дохма и, быстро зажигая сухие
сосновые бревна, добралось до крыши. Тут Цола
увидел человека, убегавшего к забору.
Он догнал его и схватил. К его
удивлению это оказался Дзынга. Когда он
его отпустил, тот быстро проговорил: «Не
говори никому» — и перепрыгнул через
забор.
Цола вернулся к конторе и выстрелами
поднял тревогу. Со всех сторон сбежались
рабочие, притащили бочки и насосы. Но
контора вся была охвачена пламенем и
бороться с огнем было бесполезно.
Бухгалтер бегал вокруг горящего дома,
крича, что там у него горят документы и
деньги. Прибежал и Кудаберд со стороны
своей квартиры и с перекошенным лицом
смотрел на пожар.
Для Цолы пожар был привычным делом:
услыхав крики бухгалтера, он окатил себя
водой и бросился в дверь конторы, еще не
охваченную пламенем. Через мгновенье из
окна конторы вылетел денежный ящик, а
за ним книги и пачки бумаг. Из двери
выбежал Цола, к счастью мало пострадавший от
огня, и радостно сообщил, что все бумаги
галтером, они разбазарили продуктов на он успел выбросить в окно.
240
12
Кудаберд и бухгалтер были вне себя.
Весь их план рухнул по вине Цолы.
Угощения пропали даром, а Цола оставался
опасным для них свидетелем. Кудаберд пытался
опять совать Цоле продукты, но тот их
теперь не брал. Он понял, что тут дело
нечисто. Почему Кудаберд убежал, когда
начался пожар? Теперь понятно, на что он
тогда намекал. Он хотел заставить его,
Цолу, поджечь контору. Это может сделать
только враг. Надо об этом сказать.
Дзынга догадался о намерении Цолы.
Выбрав время, когда Цола был свободен от
работы, он затащил его к себе, угостил и
напоил крепким вином.
Было темно, когда Цола вышел из
квартиры Дзынги и пробирался по улице мимо
вновь отстроенных домов. Он услыхал
близко за собой чьи-то шаги. Оглянулся,
успел разобрать, что это был Дзынга, и
тотчас получил удар кинжалом в бок.
Сбежавшимся на его крик рабочим он
еле смог сказать: «Дзынга меня убил».
Рабочие не знали прозвища Кудаберда и
решили, что Цола говорил в предсмертном
б(реду.
Его отвезли аз городскую больницу.
Директор поручил это Кудаберду и одному
рабочему. Кудаберд счел нужным
согласиться, тем более что он надеялся отвлечь
врача от Цолы.
Но он остолбенел, когда в вышедшем ему
навстречу враче он узнал Аксо. На
расспросы, что его привело в больницу, он
начал путанно рассказывать о несчастье,
постигшем Цолу.
Услыхав имя своего названого отца,
Аксо кинулся к подводе и, поняв опасное
положение раненого, приказал тотчас же
приготовить его к операции.
Три месяца пролежал Цола в больнице.
Аксо днем и ночью дежурил у его кровати,
он сделал все, чтобы спасти больного.
Дзынга был арестован. Его судили на
заводе в присутствии всех рабочих.
Следствием была доказана вина Дзынги, как
врага народа, обманщика, вора и убийцы.
Он был наказан по заслугам.
Приближалось празднование Великой
Октябрьской социалистической революции.
За день до праздника директор вызвал к
себе Цолу, сообщил, что дирекция завода
собирается наградить его за геройский
поступок и просил подготовиться выступить
вечером на собрании. Цола был сам не свой
и от радости, и от волнения. Придя
вечером в клуб и увидев там в газете свой
портрет, он был поражен. Его удивляло, как это
его, бедняка и обыкновенного человека,
прославил народ. Какое же время пришло,
какая жизнь!
Во время доклада на торжественном
собрании Цола услыхал и свое имя и
был не мало удивлен, когда докладчик
назвал его «одним из лучших рабочих».
И совсем смутился Цола, когда его имя
оказалось первым в списке
премированных. Секретарь парткома говорил о жизни
Цолы, о том, какую похмощь он оказал
Красной Армии во время гражданской
войны, как он считался в колхозе
ударником и как здесь на заводе он совершил
геройский поступок. Секретарь закончил
словами:
— Вот 'за это по решению завкома и
дирекции завода выдать товарищу Чшиеву
Цоле пять тысяч рублей из денег,
спасенных им при пожаре конторы. Кроме того,
представить товарища Чшиева к
награждению орденом.
Все захлопали, заиграла музыка.
Секретарь заставил вконец смутившегося
Цолу подойти к президиуму и ответить на
приветствия. Сутки готовился Цола к
этой минуте. Сколько хороших слов
вертелось у него в голове, как складно
получалась у него ответная речь. А тут вдруг
все слова рассыпались горохом и не
собрать их никак.
С красным и потным лицом стоял Цола
у стола президиума. Собрав, наконец,
силы, он сказал:
— Это... э... пусть вас всех поблагодарит
бог... Но мне... я благодарен вам... я-язы-
ком не крепок, но если где понадобится моя
сила, так я от того дела не сбегу.
Гром аплодисментов разнесся по залу, и
снова загремела музыка.
1931
"| б Осетинская литература
241
БРИГАДИР ГАБДЫН
1
Поздний вечер. Жители села спят.
Только кое-где светятся окна домов. На улицах
ни души, и свет электрической лампочки,
укрепленной на высоком столбе на
главной улице, кажется бесполезным. Но вот,
из-за поворота улицы, в круге света
показывается фигура человека огромного роста,
сутуловатого, подобного уаигу-великану.
Он шагает, опираясь на палку, по грязной
от осенних дождей улице.
Это Габдын Бототи, бригадир третьей
бригады колхоза имени Ленина, старый,
опытный земледелец. «Живу я на этом
свете семьдесят лет, — бывало
рассказывал он, — и из них шестьдесят работаю на
земле. Нашу землю я знаю так, что
попадись мне не только агроном, но даже
студент (Габдын с давних времен помнил, что
нет человека образованнее студента), и
тогда не он мне укажет, а я ему покажу, как
надо землю обрабатывать».
Но в этом году он усомнился в своем
умении. Ему показалось, что, шестьдесят
лет вспахивая землю, как вол рогами, он
не замечал своей скрытой от него самого
настоящей силы. Еще когда предки его
переселились сюда с гор, земля здесь была
скудной. С тех пор она из года в год
истощалась и на десятине ни разу не уродилось
больше ста сорока пудов кукурузы, каким
бы урожайным ни был год. А вот сегодня
подвели итог работ бригады и оказалось,
что с каждого из трех опытных гектаров его
звена сняли по шестьсот два пуда, а с
остальных десяти — по четыреста
шестнадцати пудов. Порадовала Габдына его
трудовая удача. С раскрасневшимся от
волнения, улыбающимся лицом посмотрел он на
лучшего работника бригады Мысырби Теп-
сати и, радостно успокоенный, ушел домой.
Но когда он улегся спать, не мог заснуть
от тревожных мыслей. Как это он всегда
хвастался, что лучше всех знает землю?
И он начал считать, сколько за все годы
загубил зерна, и пришел в ужас. Он
метался по постели, словно это была
раскаленная плита. Еще бы! Ведь он
засевал ежегодно по меньшей мере три
десятины. Не считая засушливых годов, он
собирал с десятины по сто сорок пудов.
Значит, в год с трех десятин он не снимал
тех тысячи четырехсот пудов, которые
можно было снять. Проработав шестьдесят
лет, он оставил в земле сто десять тысяч
пудов. Кто же виноват в этом? По чьей
вине пропало зря столько хлеба? По его
вине. И потому только, что он, как вол
рогами, рыл землю, ничего в ней не
понимая. Мало того: и в этом году почему-то,
кроме опытных участков, с гектара не сняли
по шестисот пудов. Выходит, что в земле
осталось две тысячи пудов. Значит, они,
как кроты, роют землю, не видя ничего, не
понимая в науке. Так дальше нельзя
работать!
И у старого Габдына совсем пропал сон.
Он долго ворочался. Вспомнил и о том,
как ему было приятно, когда председатель
говорил, что его, Габдына, пошлют на
совещание передовиков сельского хозяйства,
как он был горд собой. Ему было чем
похвалиться. А сейчас? Как же он покажется
на глаза тем, кому он в прошлом году дал
слово? Придется давать новое слово о
работе будущего года. К будущему году
можно успеть все разузнать про землю.
Завтра — в город, а вот сейчас надо
непременно договориться с Мысырби.
Он встал, не зажигая света, оделся и вот
в неурочное, ночное время идет к Мысырби.
2
Он тронул ворота. Они оказались не
запертыми, видимо, старший сын Мысырби,
колхозный бухгалтер, еще не пришел.
Габдын пошел через сарай, куда не проникал
с главной улицы свет лампочки и где было
совсем темно. Выходя во двор, он
споткнулся и упал на что-то мягкое, что спасло
его от ушиба. Это оказалась спина коровы,
с которой он и скатился на землю. Корова
не встала, а только глубоко, словно
простонав, вздохнула. Ее дыхание обдало лицо
Габдына.
— Чтоб тебя чума не взяла! Разлеглась
у самой двери, — проворчал он.
Ощупывая палкой дорогу, он пошел
дальше. На него зарычала собака, но, узнав
его голос, не залаяла. Габдын знал, что
Мысырби спит один в большой комнате.
Дверь оказалась запертой изнутри.
— Старик боится похищения, что ли,
как молодая девушка, или в чем дело? —
проворчал он и позвал Мысырби. Позвал
негромко, боясь разбудить остальных. Но
когда ему никто не ответил, он позвал
погромче и слегка потряс дверь.
Раздался сиплый голос Мысырби:
— Кто там? Обожди, иду.
Послышался скрип кровати и шлепанье
чувяк по полу. Сквозь оконные занавеси
пробились яркие лучи света: Мысырби
зажег электрическую лампочку. Загремел
деревянный засов, и дверь открылась.
Мысырби был в нижнем белье, в носках и
чувяках. Он удивился, увидя Габдына, хотя
и привык, что тот в страдную пору полевых
работ приходил к нему ночью всякий раз,
как придумывал что-нибудь новое для
повышения урожайности и не мог дотерпеть
до утра, чтоб не поделиться с ним. Ходил
он так только к Мысырби. Другие были
моложе, да и понимал он его лучше других.
Но то было в рабочую пору, а сейчас
работы закончены, людям раздают их зерно,
вот и вся работа.
— Откуда это ты в такое время? Входи,
входи.
— Я еду завтра на совещание, — сказал
Габдын, входя в комнату, — и нам с тобой
надо поговорить. Кто их знает, этих Га-
дакки, Созанати, Габери Донати, Шумако,
опять они вызовут на соревнование к
будущему году, и мы должны посоветоваться,
что им сказать.
Габдын поставил свою палку к печке и
сел на низкую скамеечку. Он хорошо знал,
что Мысырби подвижной старик и, даже
слушая кого-нибудь, не может оставаться
без дела, поэтому, не ожидая, чтобы тот
оделся, стал говорить. Мысырби слушал,
а сам сгребал в печке тлеющие угли, потом
поставил на них чайник араки и бросил
туда перцу. Затем стал возиться с хлебом,
прерывая свои дела только, чтобы
подтвердить слова Габдына:
— Верно говоришь, совершенно верно.
А Габдын спокойно продолжал:
— Уже сейчас надо поработать для
урожая будущего года. А с чего начать?
Прежде всего отобрать семена получше.
— Это ты верно говоришь.
— Второе: надо заготовить навоз. Зря
его навозом назвали: это не навоз, а золото.
— И это верно. Но его нелегко найти,
хватают все, будто и в самом деле золото.
— Дороже золота, Мысырби, дороже.
Надо уже сейчас свозить на наш участок
навоз, прежде всего с наших с тобой
дворов, а потом где удастся. Обойдем всех.
— Что же, нам на старости лет самим
навоз возить?
— Ничего тут нет постыдного,
Мысырби. Было стыдно, пока навоз называли
навозом, а как узнали, что он золото, та
никто не станет смеяться, на нас глядя.
Мысырби накрыл стол. За этим малень-
ким круглым столиком старики любили
покушать.
— Есть у меня и баранина, и яйца,
только я приготовить не умею, а будить
сейчас женщин не годится: устали они.
— Очень хорошо и так. Свежий сыр,
хлеб, теплая арака, разве плохое угощение?
Долго еще разговаривали старики и за
разговором мало ели и пили.
Только когда пропели первые петухиу
Габдын ушел домой, а Мысырби
раздумывал, какие работы надо провести, пока
Габдын будет в городе.
Хорошая мысль пришла в голову
Мысырби: в колхозном скотном дворе можно»
собрать много навоза, надо только
добраться до него, а конюхом там его
старый друг Налык Уасати. Рано утром
Мысырби отправился на скотный двор. День-
был туманный. Холодная сырость
пробиралась сквозь тулуп. Налык вычищал навоз,
из сарая.
— Доброе утро, Налык.
— Да благословит тебя бог. Что это ты
в такую рань?
— Так... Было у меня одно дело на
верхней улице, вот и завернул к тебе, дай,
думаю, взгляну на своего старого друга. А ты
чего так рано вздумал чистить сарай?
— Как я понимаю, Мысырби, коровам
также неприятен запах навоза, как и людям.
Они от этого худеют и, как видно, молока
дают меньше. Вот и надо, значит, поскорее
его выбросить. Я так понимаю.
— Может быть, это и так.
16*
243
Помолчав немного, Мысырби сказал:
— Пусти-ка, я тебе помогу. Хоть ты и
/-моложе меня, но ты ведь болел сильно.
И он отнял у Налыка вилы. Ни словом
не обмолвившись даже своему другу
Налыку о своих планах, Мысырби стал
выносить навоз и складывать в кучку за сараем.
Выслушав благодарность Налыка, он пошел
в село, собрал членов бригады, разъяснил
им, что он решил вместе с Габдыном, и
рассказал про свои соображения. В тот /же
день члены бригады запрягли три арбы и
стали вывозить навоз со своих дворов.
С улыбкой смотрел на их работу
председатель колхоза:
— Посмотрите-ка на бригаду Габдына:
не сказав никому ни слова, они уже
подумали о будущем урожае.
С этого дня Мысырби каждое утро ходил
на колхозный двор помогать Налыку
чистить скотный сарай. Налыку было стыдно,
и он просил перестать. А Мысырби
возражал на это:
— А кому же помогать, как не старому
другу? К тому же ты измучен болезнью,
и я обязан тебе помочь. Как же иначе?
Однажды, убрав сарай, Мысырби шел по
«селу и, увидав вдали арбу, удивился, кому
зто понадобилось в эту пору ехать в поле?
Когда арба поравнялась с ним, он увидел,
1что это сын Вибоца Галазати, Федя, из
второй молодежной бригады. А арба была
доверху полна навозом. Он ответил на
приветствие юноши, а сам подумал: «Кьулба-
даджы сазныкк» !. Поглядел за нами и
тоже набросился на навоз. И в прошлом
году он тоже с нами тягался. Нет, мое
сокровище, у вас еще кишка тонка тягаться
-со старой «молодежью»... А ведь они тогда
"чуть было не вышли с нами вровень. Земля
у них каменистая». Он и сам не понял,
почему он назвал юношу обидным словом.
Надо было похвалить его, а он... Как бы
другие бригады не вывезли навоза,
который он собрал из колхозного сарая. Нужно
что-нибудь придумать.
И он вернулся на колхозный двор.
Осмотрел сарай. В одном его конце было
отделено помещение, крыша над которым
провалилась, и оно пока пустовало.
1 «Козленок колдунь и»—буквально.
Употребляется для порицания молодежи.
— Послушай, Налык, говорят, что из
города приехали гости, смотреть наш
колхоз. Вот я и подумал: а что, если они вдруг
к Налыку заявятся? Увидят у сарая навоз
и скажут: «Если у них столько навоза у
сарая, то сколько же в самом сарае осталось?»
Опозоримся мы тогда.
Он сказал это таким искренним тоном,
что нельзя было не поверить.
— Вот сюда и сложим его, чтоб он глаза
не мозолил, — сказал он, уминая в пустом
сарае рыхлый навоз.
Когда навоз был убран и дверь в
помещение была закрыта, он с легким сердцем
пошел по селу. С этого дня он начал носить
навоз из сарая в найденное им помещение.
Однажды рано поутру, придя на
колхозный двор, он увидел следы от арб и
разбросанный по земле навоз. У старика
защемило сердце. Торопясь, он прошел прямо
туда, где хранился навоз. Дрожащей рукой
открыл дверь. Помещение было пусто.
Мысырби стоял как окаменелый. Что
скажет бригада? Что скажет Габдын? Он
стал уборщиком ради навоза, а его кто-то
надул и забрал навоз. Рассердился он и на
Налыка: не углядел! Хотя он ни о чем
не предупреждал Налыка, ничего ему не
наказывал.
— Что же ты наделал, голубчик Налык?
— А что? Почему ты меня так
спрашиваешь?
— Я собирал навоз для своего участка,
а ты его кому-то подарил. Говори, кто его
увез?
т— Откуда я знал, что ты для себя
собираешь? Если бы знал, то и не пустил бы
их. А я даже обрадовался, что он его увез.
— Кто это он?
— Федя, сын Вибоца Галазати. Вчера
вечером он зашел ко мне и спрашивает:
«Нет ли, говорит, у тебя, Налык, навоза?
Он тебе, наверно, мешает, так мы его
вывезем». — «О, — отвечаю я, — да приму на
себя все ваши беды». И показал ему, где
навоз.
— Сам же ему и показал?
— Я ведь ничего не знал.
Мысырби вскипел:
— Набрасываются, как голодные волки!
— Сегодня, с петухами, приехали на
двенадцати арбах. Даже коров своих поза-
прягали.
— Куда они его повезли?
244
— К дальнему полю.
Вскоре после этого Мысырби скакал на
неоседланном коне в сторону дальнего поля.
Дорога была исполосована свежими,
колесными следами. Мысырби мчался во весь
опор, боясь, что не поспеет и навоз будет
разбросан по полю. Навстречу ему ехала
бидарка. В ней оказался Габдын, которого
сын вез со станции. Встретившись, они
остановились.
— Куда это ты несешься, Мысырби, на
неоседланном коне, словно по тревоге?
— Да, Габдын, по тревоге: сын Вибоца
украл наш навоз.
— Как наш навоз? Он говорит, что это
с колхозного двора. Они мне только что
встретились. А я еще подумал: «Совсем
ребенок, а догадался взять навоз из сарая,
а вот Мысырби, опытный человек, а...»
— Ладно, Габдын, об этом мы потом
поговорим, а сейчас надо их догнать, пока
они це разбросали навоза.
Мысырби изо всех сил ударил коня
пятками. Конь с места тронул рысью.
Габдын посмотрел ему вслед, потом велел
сыну повернуть обратно и гнать во всю
мочь. Если успеют разбросать навоз, его
уже не соберешь. Лошадь мчалась так, что
Габдын натягивал вожжи, чтобы
попридержать. Комки грязи с задних колес
перелетали через головы седоков и шлепались
впереди на дорогу. Обогнали Мысырби,
усердно колотившего ногами своего коня,
крикнувшего Габдыну:
— Скажи этому ведьменышу, чтобы он
не разбрасывал навоз! Клянусь прахом
отца, я заставлю их по кусочку его
собирать!
Пока Мысырби доехал до участка Феди,
две арбы навоза были уже разбросаны по
полю. Остальные десять стояли в стороне.
Габдын спорил с Федей:
— Йарабын! Этот навоз никому не
принадлежит. Я сам выпросил его у Налыка.
— Думаю, что Мысырби прав, он не из
таких стариков, чтобы болтать попусту.
— И я это всегда говорю, но почему он
за нами погнался, не понимаю.
Конь Мысырби как вкопанный стал
перед людьми.
— Мальчишка! Над кем ты
издеваешься?!— возмущенно сиплым голосом
крикнул Мысырби.
— Ты, Мысырби, старик и не сердись.
А мы ни над кем не издеваемся. Мы
попросили у Налыка навозу, он нам его дал, и
вот мы его привезли сюда на наш участок,
и больше мы ничего знать не знаем.
— Попросили! А что ради этого навоза
Мысырби сделался уборщиком, что он
собирал навоз для своей бригады, этого ты.
не знал?!
— Не знал. Иначе мы бы его и не
тронули.
Ясно было, что юноша говорит искренне,
а Мысырби понапрасну горячится. Он это»
понял, смутился и еще больше рассердился:
— Это мой навоз! И я заставлю вас
собирать его по кусочку.
— Конечно, соберем. Разве мы посмеем
не исполнить приказания почтенного
старика?
— Оставь, Мысырби, — вмешался
Габдын, — молодые они, по неопытности и
ошиблись.
— Хорошо, — успокоившись, сказал
Мысырби, — тот, что они разбросали, я не
заставлю собирать, а вот остальные арбы
пусть обратно отвезут.
— Зачем обратно везти? — сказал
Федя. — Ведь участок вашей бригады здесь
близко. Чем впустую работать, лучше мы
вам поможем. Мы ведь с вами, небось, из-
одного колхоза.
«Ишь какой мальчик. Умно рассуждает,
как взрослый мужчина», — подумал
Мысырби и сказал, обращаясь к Габдыну:
— Ну их! Пускай вывалят еще три арбы.
Видно, они без плохого умысла это
сделали. Дети! Пусть и их труд не пропадет
даром.
Как по лесу идут Габдын и Мысырби
среди высокой и толстоствольной кукурузы^
Сердца их полнятся радостью: вот они,,
плоды их усердных трудов, крупные с
полновесными зернами початки, по четыре,
по пять на каждом стволе. Идут старики
медленно и молча, а мысли у них
одинаковые.
Мысырби вспоминает, как сын Вибоца
увез его навоз и как они его потом
поделили. Вспомнив, старик улыбнулся.
Габдын вспоминает собрание передовиков
сельского хозяйства, как дал он там слово
вырастить самый высокий урожай. Вспоми-
245
нает, как люди бригады собирали навоз,
золу, куриный помет, как пахали, как зимой
ремонтировали инвентарь. Весной —
шахматная посадка, несколько вспашек,
несколько прополок. Все в бригаде, да и во
всем колхозе, работали с охотой, никого
уговаривать не приходилось. И вот награда
за труд — зрелые и обильные поля
кукурузы. Бригада Габдына выполнила свое
слово. Теперь надо думать о следующем
годе, искать средства добиться от земли еще
большего плодородия.
Не замечая усталости, с веселыми
лицами все дальше идут два старика. Вот
поднялись они на высокий холм. Отсюда
видны во всей красе своей поля Ленинского
колхоза. Старики уселись на камни и
продолжают молчать. В такую минуту лучше
молчать и думать.
Смотрит Габдын вдаль своими старыми
глазами и словно видит дальше, чем можно
видеть. Видит не только то, что сделали
люди, но и то, что они еще сделают.
1950
ЕЕ РОЛЬ
кабинете директора театра шло
распределение ролей в новой пьесе, — труппа,
собравшись в фойе, с нетерпением ожидала
результатов. Разиат, одна из младших в
труппе, заранее сердилась и давала себе
слово наотрез отказаться, если ей
достанется незначительная роль. Но тут же
спрашивала себя: «Как я могу отказаться?
А дисциплина? Ведь я комсомолка». И она
волновалась и злилась.
Из кабинета вышел художественный
руководитель. Он сильно устал, к тому же
предвидел, что многие будут недовольны,
а для каждого недовольного нужно найти
ласковое слово.
Актеры смолкли. Художественный
руководитель называл фамилию артиста, потом
имя действующего лица. Разиат стояла в
сторонке: «Скорей, скорей бы узнать, что
же ей поручено!»
Но вот кровь ей кинулась в лицо —
краснее красного шелка стало оно, когда голос
художественного руководителя проговорил:
— Вам, Разиат, предстоит сыграть
старуху Гошад.
Возвращаясь из театра, Разиат не
замечала прохожих. Несчастная, беспомощная
вдова Гошад стояла перед ее мысленным
взором. Разиат еще не ясно различала ее
черты, не совсем постигала ее характер, но
образ старухи уже настойчиво требовал
воплощения...
Ночью Разиат долго не могла заснуть.
Все яснее выступало перед ней старушечье
лицо, прорезанное морщинами.
Сгорбленная, придавленная тяжестью жизни
вдова, — а сколько упорства в борьбе! Образ
Гошад, рисовался ей все отчетливей, — но
раньше, чем выносить его на сцену, надо
ведь наполнить его своими, подлинными,
живыми, горячими чувствами!
Разиат заснула. Ей снилось, что сама
она превратилась в старуху Гошад. Вот она
по каменистой тропинке тащит корзину с
навозом на свой клочок земли, все вверх,
круто в гору. Как она устала! Ноги
подкашиваются, пот струится по телу.
Узенькая тропинка вьется над бездонной
пропастью. Хватаясь за острые выступы скал,
старуха еле ползет. Но вдруг корзина с
навозом зацепилась за каменный выступ,
и старуха вместе с корзиной
покатилась в пропасть. Разиат вскрикнула и
проснулась.
Сердце у нее билось, во всем теле
чувствовала она такую усталость, словно
пережила все наяву.
Шли дни, Разиат продолжала работать
над ролью, — бродила по улицам, по
базару, наблюдая за старухами-крестьянками,
приехавшими в город. Но наблюдения
не удовлетворяли ее. На лицах этих
довольных жизнью пожилых женщин совсем почти
сгладились следы прошлой мучительной
жизни, и трудно было приметить в них
отпечаток пережитых когда-то лишений.
Разиат побывала и в соседних деревнях, но и
это мало ей помогло. Не только быт
деревень изменился, но, казалось, даже кожа на
лицах у старух разгладилась.
246
До премьеры оставались считанные дни,
когда к Разиат из глухого горного аула
приехала в гости мать.
— Посмотрю-ка я, — сказала она
дочери, — чему ты так долго здесь училась,
чему научилась?
Дочь целыми днями готовилась к
премьере. Она приучала себя говорить
старческим голосом и, взвалив что-нибудь на
плечи, ходила, сгорбившись, будто несла
непосильную ношу. Цепляясь за стены
комнаты, она стонала:
— Ох, не могу я больше!.. Долго ли еще
мне мучиться? Господи, неужели приятны
тебе мои муки? Жизнь не мила мне!
«Шутки они шутят над тяжелой жизнью!
Как не стыдно!» — думала мать. Однажды
вечером она не утерпела и сказала дочери:
— Стоило столько лет обучаться! Грех
так шутить...
Разиат огорчилась, но ничего не
ответила.
— Не пойду я смотреть на это
кривлянье, — сказала мать, когда дочь позвала
ее на спектакль.
Но подруги Разиат стали уговаривать
старушку, и она нехотя согласилась.
В театре она села подальше от сцены.
Зал был полон, сердце матери невольно
радовалось: вот сколько людей пришли
посмотреть на ее дочь! Но неужели ее Разиат
будет перед всеми этими людьми
кривляться, как она кривлялась дома? Нет, она,
верно, покажет здесь что-нибудь более
достойное.
Плюшевая стена занавеса' раздвинулась,
и мать увидела горы, громадные горы, те
самые, среди которых прожила всю свою
жизнь. На краю пропасти, на клочке земли,
какой-то старичок и молодая девушка
пололи крошечное поле. Мать ожидала
увидеть свою дочь, но ее все не было... Потом
появилась какая-то дряхлая старушка.
Держа корзину навоза, едва ли не большую,
чем она сама, старушка карабкалась вверх,
цепляясь за скалы... Вот она споткнулась,
упала.
— Долго ли еще мне мучиться? —
простонала она.
Мать позабыла обо всем. Слезы ползли
по ее морщинистым щекам, вся ее прошлая
жизнь вдруг воочию встала перед ней. Но
она все ожидала, когда же на сцену выйдет
дочь, и, боясь, что сквозь пелену слез не
увидит ее, мать утирала платком глаза, а
они снова заволакивались слезами.
— Обессилела совсем! Старость пришла,
а тут болезни замучили, — стонала на сцене
старуха.
И тут мать по голосу узнала свою дочь.
Как частый град посыпались ее слезы, и
она уже не утирала глаза.
Как только закрылся занавес, мать
вскочила и заторопилась к дочери. Разиат шла
со сцены в свою уборную. Она была
недовольна собой: ей казалось, что она не так
сыграла роль.
— Дочка, сними ты с себя эту одежу, и
чтоб я никогда на тебе ее не видела! —
сказала мать.
— Почему?
— Не идет тебе это, не годится ее сейчас
носить.
— Но как же не годится? — улыбнулась
дочь. — Ведь я играю такую роль.
— Больно долго, всю свою жизнь ходила
я в этой «роли», и хватит с нас. Другую
роль тебе надо играть, дочка, а об этой мне
даже вспоминать не хочется.
Разиат рассмеялась: она поняла, что роль
ей удалась. Обняв мать, она быстро увлекла
ее в свою уборную.
— Ну, и ловки же вы, нынешняя
молодежь!..— сказала старушка, глядя, как
несчастная, дряхлая вдова быстро
превращается в красивую, веселую девушку. —
Ведь ты прошлую жизнь и краем глаза не
видела, а как ее изобразила!
— Я знаю твою жизнь, мама, —
ответила дочь.
1940
ЦЫППУ ХУТИНАЕВ
ОСЕНЬ
Солнышко смотрит в упор,
Выжжены склоны гор.
Тяжко далась нам весна,—
Осень зато не бедна!
Каждый работать спешит,
Поле, что улей, жужжит.
Весел в селенье народ:
Соревнованье идет.
Убраны чисто хлеба.
Бричка несется, арба,
Автомашины вдали
Первыми скрылись в пыли:
Сколькими ж тоннами тут
Хлеб государству везут!
Сои в полях урожай —
Только арбу нагружай!
И кукуруза у нас
Радует опытный глаз.
И хлеборобы горды,
Что не пропали труды.
Стольких героев труда
Не было здесь никогда!
Ветер нежданно подул,—
Скрежет донесся и гул:
Это ползут трактора —
Вспахивать поле пора.
Вон косяки журавлей
Тянут на юг вдоль полей.
Любо теперь воронью!
Клонится вечер к жнивью...
Коль пошумнее шагнешь,
Глянь, перепелку спугнешь.
Кружит зимою пурга,
Даль застилают снега.
Сколько бы ни намело, —
В доме тепло и светло.
Не заморозит зима
Житницы и закрома,
Плод наших летних работ -
Масло, пшеницу и мед.
1936
248
СТАРЫЙ КУДЗИ
•* колхоза
Клуб и двор,
Лучших не найдешь!
Там, где бригадир Кудзи,
Урожай хорош!
«Об итогах,
Старина,
Встань, поговори!»
Угасают за горой
Отблески зари...
Потемнело,
И зажглись
Лампочки вокруг.
Кто-то в руки взял фандыр:
«Ну-ка, милый друг!»
Заходил фандыр,
Играй!
И пошли плясать.
Звуки льются через край,
Как тут устоять?
Пляшет девушка в кругу,
Глядя в небеса, —
Удивляют синеву
Черные глаза.
А за нею —
Паренек
Ринулся стрелой,
По земле скользят носки,
Кружится юлой.
А пололи целый день
И, закончив труд,
Напевают под фандыр
И в ладоши бьют!
Стар Кудзи,
Стара кума,
А пустились вслед:
«Постыдитесь!
Вам вдвоем
Полтораста лет!»
«Кто работает,
Тому поплясать не грех!» —
Отвечают старики
Под веселый смех.
Лопнуть со смеху готов
Повар в кладовой,
В такт покачивает он
Круглой головой.
«Я напек вам пирогов,
Приготовил квас,
Ужин в комнате давно
Поджидает вас!»
Повар, в белом колпаке,
Вечерять зовет.
И фандыр замолк в руках:
Свой ©сему черед.
«Эй, Кудзи, будь тамадой!
Выполняй-ка план!»
Сел Кудзи
В кругу друзей,
Взялся за стакан.
«Пожелаю вам удач
В поле и в саду!
Петь,
Смеяться
И плясать,
Слушать тамаду!
На работе
Мы, друзья,
Не жалели рук.
Наша радость не пуста,
Как пустой бурдюк!
Душу дряхлую мою,
Точно зуб больной,
Вытащили из груди,
Я теперь иной!
Снова
Стал красавцем я,
Парень хоть куда!
Только...
Борода бела», —
Охнул тамада.
И слезинка поползла
Из потухших глаз,
Тихо капнула в стакан,
Посолила квас.
Улыбнулся тамада
И сказал друзьям:
«В прошлом было тяжело,
Нынче — счастье нам!
И работать,
И плясать
Можно от души:
Жизнь в колхозе хороша,
Люди хороши!
Оттого слеза моя
Вовсе не грустна, —
Что печалиться, друзья,
Коли жизнь красна!
Счастлив я,
Но, сознаюсь,
Хочется и мне
Хлеборобом лучшим быть,
С вами наравне».
1935
ТАТАРИ ЕПХИЕВ
КРАСНАЯ МОСКВА
солнце ресницами милыми
Вдруг приласкало меня.
Сердце сказало: «Дай крылья мне,
Чтоб долететь до Кремля».
Ты позабыла, я думаю,
Солнечный свет и тепло.,
Выли ущелья угрюмые,
Буйно зимою мело.
И загрустил неожиданно
Белоголовый Казбек,
Молвил: «Наверно не сын ты нам,
Если задумал побег».
Проклят ущельями тесными,
Зимним оплакан дождем,
Жизнь я не радовал песнями,
Праздным лежал валуном.
Ты не гневись, белоглавая,
Знаю тебя я, гора.
Многих своими обвалами
Ты ни за что погребла.
Лучше порадуйся. Сверху ты
Глянь, что творится вокруг:
У молодых сыновей твоих
Спины не гнутся, как лук.
Радость великую празднуя,
Я не во сне, наяву,
В красную
Еду Москву!
1937
250
ПЕСНЯ МАТЕРИ
ж ы чеши, моя чесалка,
Острозубая чесалка,
Шерсть пушистую чеши,
Золотистую чеши!
Ты пряди, круглоголовое,
Гладкое веретено!
Шерсть овечью ты спряди,
Шерсть волнистую пряди.
Белоснежной шерсти нитки
Намотаю я в клубки.
Для героев наших славных
Буду я вязать носки.
Наши славные герои,
Сыновья страны родной,
Бьют врагов на поле брани
Беспощадною рукой.
Теплые носки из шерсти
Нашим воинам вяжу.
Все их горькие болезни
На себя переложу.
Ты чеши, моя чесалка,
Острозубая чесалка.
Шерсть пушистую чеши,
Золотистую чеши.
Ты пряди, круглоголовое,
Шерсть пушистую на пряжу,
Гладкое веретено,
Ты пряди, веретено.
1941
ПЕСНЯ ВОИНА-КАВАЛЕРИСТА
к
огда скакал я на коне
В одежде боевой,
Все говорили обо мне:
— Смотрите, вот герой!
Но отвечал я на бегу:
— Прошу простить, друзья.
Ни на минуту не могу —
На фронте нужен я..:
Закутан в бурку, будто в бронь,
Скакал во весь опор.
Подкован сталью верный конь,
Стальной клинок остер.
И старики, меня любя,
Давали мне наказ:
— Отчизна проклянет тебя,
Коль опозоришь нас!
И все, что армия дала,
Имел я при себе:
Мой автомат, и у седла
Две сумки в серебре.
И пес-фашист не сдобровал
От моего клинка:
Я столько их в бою срубал,
Что стала сталь тонка!
Скакал, и топоту коня
Стучало сердце в ла^.
Народ приветствовал меня:
— Будь нашим гостем, брат!
Пришпорив верного Серка,
Я мчусь на смертный бой,
И знамя конного полка
Пылает надо мной.
1942
251
ПОБЕДИМ ВОЙНУ!
а шинелях кровь все еще видна.
Плачет но ночам безутешно мать.
Сына у нее унесла война.
Как тут не рыдать, как не горевать?
Мужа до сих пор дома ждет жена.
Чудятся во сне ратные дела.
До сих пор еще девушка верна
Павшему бойцу, траур не сняла.
До сих пор еще милого портрет
Увеличить ей все не довелось.
Женщины мужей ждут и сыновей.
Сколько в море вод, сколько в мире слез!
Все еще свежи в рощах и лесах
От снарядов, мин раны у стволов.
И еще не смолк пули свист в горах.
Не растет трава на полях боев.
До сих пор в морях сотни кораблей,
Опускаясь в глубь, не достигли дна;
Но- опять враги мира и людей
Воют и кричат, что нужна война.
Нехватило им крови за шесть лет.
Новая война Трумэнам нужна,
Чтобы почернел снова белый свет,
А у богачей возросла казна.
Новых барышей жаждет Уолл-стрит,
Требует опять крови трудовой.
Черчилль, хищный зверь, жажды не таит,
Бредит наяву мировой войной.
Тянутся враги через океан.
Жадным, им не жаль денег для оков.
Но народы им не ввести в обман,
Узнают волков по длине клыков.
Мира верный страж наш СССР,
Хищников не раз сокрушал в бою.
На мою страну воет хищный зверь,
Потому что в ней видит смерть свою!
Но кого хотят бомбами пугать,
И кому хотят пушками грозить?
Мирный наш народ в силах воевать,
Он любых врагов в силах отразить!
Прежде, чем на нас двигаться войной,
Опыт прошлых лет вспомните, враги!
Загребать легко жар чужой рукой;
Но у загребал руки коротки!
Все пути ведут нынче в коммунизм.
Не одну свою мы спасем страну.
Защищая мир, утверждая жизнь,
Победим войну! Победим войну!
1947
ДВА ПУТЕШЕСТВИЯ
ОТРЫВКИ ИЗ ПОЭМЫ
Уъадони озябшие грея,
Мы с другом сидим до утра.
Как яблоки, щеки алеют
От красного света костра.
Вот пламя на угли ложится,
И сон подбирается к нам,
Туманом на брови садится,
Крадется к усталым глазам.
Я веки с трудом поднимаю
И думаю долго о том,
Что как-то особенно в мае
Земля хорошеет кругом.
Стрекозы садятся на скалы,
А бабочки на берегу
Порхают,
И два опахала
Их днем от жары берегут.
А птицы, что утром кружили,
Сейчас на деревьях сидят,
Шалашиком крылья сложили
И в этом шалашике спят.
В деревне
Молчавшие долго
Собаки вдруг целой гурьбой,
252
Почуяв, (наверное, волка,
Для храбрости подняли вой...
Вот слышится издалека мне:
Река клокочет <в тиши,
Ворочает скользкие камни,
Круша наповал камыши.
То камни оставит в покое,
То вниз их покатит опять,
И гнется опять над водою,
Хрустя, тростниковая рать.
А там, где река не такая
Бурливая,
Редкой волной
Камыш полусонный качая,
Неслышно течет под луной.
В глазах по-весеннему светит
Кавказских небес синева.
Мне май полюбился в расцвете,
Нарядных деревьев листва.
— Вставайте, пора собираться! —
Под утро старик прокричал.
Я вздрогнул и стал подниматься,
И сон мой бесследно пропал.
А чтобы совсем освежиться,
По мокрой траве луговой
Я на реку сбегал умыться
Холодной и мутной водой.
Я всегда в дороге весел.
Ночь проходит, день идет.
Сел в арбу и ноги свесил,
Еду задом наперед.
С громом крутятся колеса,
Ветер пыль несет назад.
Мимо речки и утеса
Веселей шагай, Джамбат!
По дороге серой, гладкой
Едет-катится арба.
Нашей бодрою лошадкой
Управляет сам баба.
Солнце выкатилось смело,
Как огромный медный таз.
Красным шелком заблестела
Гладь речная возле нас.
Солнце раннее встречая,
Распрямляются цветы...
Едем, гору огибая,
От еерсты и до версты.
С громом крутятся колеса,
Ветер пыль несет назад.
По дороге вдоль откоса
Веселей шагай, Джамбат!
Но вот обратил я вниманье,
Увидев издалека,
На серое мертвое зданье _
Без крыши и без потолка.
Оно показалось мне страшным,
С фабричной трубой во дворе,
Высокой, как древняя башня
На самой высокой горе.
И мне любопытно, не скрою:
Какая у зданья судьба?
— А кто эти стены построил? —
И я повернулся к баба.
— Кто стены построил?
Смотрите. —
Он руки свои показал. —
Что ж, слушайте, если хотите, —
И вот что рассказывать стал:
— Фундамент мы здесь заложили
Лет сорок примерно назад.
Мы камень кирками крошили,
Руками1 вернее сказать.
Людей из аулов нагнали,
Пожалуй, что тысячи три,
И мы эти камни тесали,
Известку да бревна таскали
Считай что с зари до зари.
Строительство выжало силы,
И свет становился не мил.
Там, слышишь, троих задаовило,
Четвертый — чахотку схватил.
Вот так мы и жили, ребята,
Стянув доотказа ремень:
Рабочим платили богато —
Считайте — двугривенный в день
И то целиком не давали:
Себе набивали карман.
Тут делом обычным считали
И штраф, и подлог, и обман.
Повсюду следили за нами
Нагайка, острог и кулак.
Считали нас всех ишаками.
Так просто и звали:
«Ишак».
Бакинский богач все затеял,
Гулион, —
Мне его не забыть!
Приспичило вдруг богатею
Гнать водку и сахар варить.
Как раз в это время в России
Рабочие свергли царя.
253
Голодные, злые, босые,
Сюда собрались мы не зря.
Мы подняли тоже знамена
И тоже пошли воевать,
Хотели начать с Гулиона,
Да он ухитрился удрать.
Отчаянно дрался с войсками
Бездольный, но гордый народ.
Еще не достроенный нами
Стал крепостью нашей завод.
И мы, наконец, одолели
Несдавшийся белый отряд...
Подай-ка мне кнут.
Веселее,
Шагай веселее, Джамбат!
В Лаба родился он и рос,
Ходил почти босой
И летом шел на сенокос
С надломленной косой.
Мотыгой землю ковырял,
Работал через край.
Об урожае не мечтал, —
Какой там урожай!
Чувяк соломой закреплен,
И в нем нога видна.
И вот сказал однажды он:
— Я ухожу, нана.
Мне надоело здесь, в селе.
Везде работа есть.
Немало места на земле
Счастливее, чем здесь.
Мне стыдно выйти на нихас,
Смеются надо мной:
Приличной шапки нет у нас,
Рубахи ни одной.
Понятно,
Что стоять смешно,
Воды набравши в рот.
А скажешь слово,
Так оно
Бесследно пропадет.
Пойми, нана, чего мне ждать,
Дорога мне одна:
Работу в городе искать.
Я ухожу, нана.
Как трудно матери сказать:
«Родимая, прощай!» —
Котомку старенькую взять
И тот покинуть край,
Где столько ласки,
Столько бед
И горя перенес...
А мать ему смотрела вслед,
Не вытирая слез.
— Ну, что ж, Герас, сынок, ступай,
Я проживу одна... —
Он крикнул издали:
— Прощай! Я ухожу, нана!
Дорога в жизнь его вела
На счастье иль беду.
А осень грозная была
В семнадцатом году.
Добрел до Нальчика... Устал.
Хотелось есть и спать.
Увидел женщину и встал:
Припомнил свою мать.
Как нищий, сел он на гранит, —
Все косточки болят.
Кто еле на ногах стоит,
И камню будет рад.
«Знакомых нет.
С чего начать?
Опять попал в беду?
И где я буду ночевать?
Вдруг места не найду?»
Герас глядит по сторонам,
А времечко не ждет.
Уже темнеет.
По домам
Расходится народ.
■ Шла мимо парочка,
И ей,
Краснея, он соврал:
— Я должен встретить двух друзей.
Как мне найти вокзал?
— Вот здесь идите, напрямик.
Пришел — уже темно.
Глядит, а в зале горемык
Давно полным-полно.
Герас нашел себе с трудом
Свободный уголок,
Лицо закрыл.воротником
И прямо на пол лег.
Вот кое-как он ночь проспал,
Проснулся — и за дверь.
Поел, котомку завязал.
«Куда итти теперь?»
И вдруг Герас услышал крик,
Идет, орет старик:
— Кому лудить, клепать, паять,
Кастрюли починять!
Герас опять на камень сел,
И стало страшно вдруг:
Вокруг него чужие все,
Глухие все вокруг.
К нему лудильщик подошел:
— Послушай, дурачок,
Я вижу, гол ты, как сокол,
Пойдем со мной, сынок.
Ты отвечай, а не молчи:
Согласен или как?
Инструмент мой, мои харчи,
Одежа и табак.
Сначала год всего,
А там
Решим с тобой потом.
Ну как, деревня, — по рукам?
— Ну, что ж, старик, пойдем...
И вот они теперь вдвоем
Бредут из дома в дом:
— Кому лудить, клепать, паять,
Кастрюли починять!
Герас безустали лудил,
Клепал и починял,
Старик его кормил, поил,
Но денег не давал.
Ругал Гераса каждый день —
На то и есть бедняк —
И не за грубость, не за лень,
Ругался просто так.
А тот терпел с трудом подчас
И жил одной мечтой:
Что он, Герас,
Хотя бы раз
Придет к нана, домой.
Работу изучил свою
Он за год назубок.
Спокоен был:
В любом краю
Работать он бы смог.
Вот он проходит, лом несет,
И слушает народ:
— Кому лудить, клепать, паять,
Кастрюли починять!
Ходить тоскливо одному.
Досады горше нет,
Когда усталому ему
Собаки лают вслед,
Когда мальчишки-сорванцы
Дразнить начнут гурьбой,
Пока не выйдут их отцы,
Не уведут домой.
Хозяйки пригласят во двор:
Работы будет впрок.
Кто тащит примус, кто топор,
Кто ведра, кто замок.
И просто горек станет труд,
Как из-за двух монет
Так торговаться вдруг начнут,
Что спорить силы нет.
Он лом поставит на станок,
Осмотрит дно ведра.
И вот грохочет молоток
До вечера с утра.
В свою работу погружен —
Ни весел, ни сердит —
Ни на кого не смотрит он,
Стучит себе, стучит.
Он много обручей склепал
И ведер починил.
И вот опять затосковал,
Не выдержал — решил.
Решил Герас, что он уйдет.
«Россия велика.
Пойду работать на завод.
Сбегу от старика».
«Гигант» перестроен, покрашен,
С кирпичной трубой во дворе,
Высокой, как древняя башня
На самой высокой горе.
А Терек проходит сквозь горы,
Как бешеный, пену крутя,
Боится, наверно, что скоро
Его обуздать захотят.
За крепость завод принимая,
Ему мы дивились с отцом —
Но то была щепка простая
В сравнении с толстым бревном.
Теперь бы вот надо дивиться
Стеклу ослепительных крыш.
Ведь шапке недолго свалиться,
Когда ты на них поглядишь.
Стоишь, потрясенный, на месте
И видишь, как выше орла,
Почти что у самых созвездий
На башне полощется флаг.
Колхозники скоро отгрузят
Заводу богатство свое:
Мешки золотой кукурузы,
Свое золотое сырье.
И очень недолго побудет
255
В утробе «Гиганта» оно.
И сахар и патоку людям
Подарит литое зерно.
До срока исполнены планы,
Звучат веселей голоса:
Отвозят подъемные краны,
От стен отнимают леса.
Сюда .наниматься в артели
Свободно любые могли.
Одни поживиться хотели,
Другие работать пришли,
Душою за стройку болея,
Работать пришли за двоих.
И дело у них веселее,
И смех веселее у них.
Но здесь и такой* отыскался:
Едва лишь колхозником стал,
Недельку-другую помялся,
Труда испугался, — сбежал.
И здесь ему скоро приелось,
И здесь ему труд не хорош.
Работать совсем не хотелось,
Уйти — от труда не уйдешь.
До краж у «его доходило.
Бывало, тихонько возьмет
Где гвозди, где кабель, где пилы,
А утром глядишь — продает.
Вот так и носил под полою,
Свое же добро продавал.
А сам, как земля под грозою,
Как листик осенний дрожал.
Об этом знакомый рабочий
Узнал
И сказал ему так:
— Понятно: работать не хочешь
И, значит, воруешь, земляк.
Мы раньше когда-то дружили.
Наславу хозяин ты был.
Мы, помню, соседями были.
Ты, оомнится, плуг свой любил.
Бывало, не знал ты покоя,
От дела не бегал никак.
Так что же случилось с тобою?
А?.. Что же случилось, земляк?
Ты, видно, не все понимаешь,
Ты, видно, не думал о том,
Что наше добро не считаешь
Ты собственным, кровным добром.
Как ты не подумал про то вот,
Что все мы здесь вроде семьи.
Не только шурупы и провод, —
Заводы
Твои и мои.
Раз дома заводятся кражи,
Так в доме, наверное, враг.
Ты, может быть, что-нибудь скажешь?
А?.. Что ты мне скажешь, земляк?
Стоял он как будто в тумане,
Не мог он сказать ничего,
Но вынул сверло из кармана
И отдал Герасу его.
Два дня осталось,
И завод
Пора уже пускать.
Пойдет завод на полный ход.
Два дня — рукой подать!
Почти что не смыкая глаз,
Четвертый день подряд
Кончать, кончать спешит Гер ас,
Товарищи спешат.
А раньше жил Герас
И сам
Не думал никогда,
Что вознесутся к небесам
Плоды его труда.
Да, отведешь ли гордый взгляд
От радости такой?
Откинув волосы назад
Мозолистой рукой,
Стоит Герас перед столом,
Ни жив ни мертв стоит,
А стол малиновым сукном
Для важности накрыт.
Ему, Герасу, говорят:
Он строил главный цех.
Из всех строительных бригад
Его — достойней всех.
И знамя красное дает,
Волнуясь сам слегка,
И долго-долго руку жмет
Товарищ из ЦК.
И слышит радостный Герас
(Чуть слезы не текут!),
Что дело доблести у нас —
Его, Гераса, труд!
1932—1940
ХАДЗЫБАТЫР АРДАСЕНОВ
АРДОН
17
ремит, и кипит, и бушует
В глубоком ущелье Ардон,
Безжалостно тратя большую
Энергию бешеных волн.
И стон раздается,
И скрежет...
Как хочет,
Грохочет
Река,
Карежит, и рушит, и режет
Обрывистые берега.
Вздымает
Безумные волны,
Играет,
Кипит и гремит,
Ломает,
Дробит
Своевольно,
И словно
Съедает
Гранит.
Бросает,
Как альчики, камни.
«Падите, падите к ногам мне!»
Река берегам говорит.
Но ей берега отвечают:
«Немало есть бешеных рек.
Как диких зверей, приручает
Их доблестный наш человек.
Осети юкая литература
Довольно гранита ты съела,
Довольно валять дурака,
Довольно шататься без дела!
Работай, работай, река!»
Перед возведенной
Железобетонной
Плотиной
Смирилась вода.
Железной,
Полезной
Стране паутиной
Раскинулись провода.
Мы их протянули
Умело и скоро
В аулы, в аулы,
И в горы, и в горы.
Без пользы шататься
Довольно!
Довольно швыряться
Камнями.
Ардон! Строй дороги в горах ты,
Спускайся в глубокие шахты,
Во славу стахановской вахты
Трудись, и трудись, и трудись!
Служи неустанно народу!
Впрягает тебя в работу,
В работу, в работу, в работу
Социализм!
1935
257
НАНА
н
дна одна... Нана гордится:
Ведь оба сына — на войне!
И говорит нана: «Трудиться
Еще достанет сил во мне!»
Но если мать узнать хотите
Поближе, чем поведал я,
Ее участливо спросите,
Что пишут с фронта сыновья.
Морщины щек запечатлели
Следы годов. Стара нана,
Качает внуков в колыбели,
В косе пробилась седина.
И поглядите со вниманьем, —
В глазах заблещет огонек,
Промолвит: «Добрым пожеланьем
Ты помогаешь им. гъшотс!
помогаешь им, сынок
Но все равно, она упорно
Себя старухой не зовет.
Идя в колхозный стан проворно,
Она других еще ведет.
Воюют. Писем от старшого
Давно не получаю я.
Он щедр на ласковое слово,
Но нынче что-то от меня
И молвит бойко: «Ну-ка, милый,
Теперь война, — дружней берись,
Прибавить надо силу к силе,
Сидеть не время, подтянись!»
Скрывает будто иль, возможно,
У них ленивый почтальон,
Война, ведь все подумать можно...
Быть может, просто занят он...
Когда косыночкою живо
Повяжет голову нана
И, торопясь, проходит нивой,
Ты скажешь: «Девушка она!»
Но младший пишет аккуратно.
О, если б жив остался он,
Чтоб из Германии обратно
Притти с победой в Иристон!
Убранством скромным блещет хата,
Нана все чистит, моет, трет,
От ранней зорьки до заката
Ее усталость не берет.
Нана всегда в труде, в заботе,
Привык себе я представлять...
«Ведь помощь армии — в работе,
А я бойцов советских мать».
Она мне часто говорила:
«Мне хочется работать так,
Чтоб и моих ударов силу
Спиной изведал черный враг!»
Он мне самой писал недавно.
— Идем в Берлин, — он говорит,
Круша преграды в поле бранном, —
И скоро будет враг разбит!»
Привет сыновний — солнце жизни,
И верит мать, не шутит сын:
В подарок доблестной отчизне
Бойцами будет взят Берлин!
Ее не остановят беды,
Трудясь упорно, ждет нана,
Как в долгожданный час победы
Соседей соберет она
И скажет всем друзьям про сына
С улыбкой гордой: «Он — орел!
Он от Джиаала до Берлина
Победной поступью прошел!»
1945
258
МАТЬ
т восторга сердцу тесно, —
Бросив тень на ближний дол,
Режет синий холст небесный
Над тобой стальной орел.
Вот он ввысь вонзился смело,
Вот к земле рванулся он,
И трава зашелестела,
Будто дунул Галагон.
Вот опять в лазури мчится,
Рокоча, как вешний гром,
И на солнце крылья птицы
Отливают серебром.
Люди зоркими глазами
Ярче звезд за ним следят.
Вдруг певучий рокот замер,
Лишь одни сердца стучат.
На крыло орел склонился,
Кувыркаясь, падать стал...
Но, воспрянув, снова взвился,
Только ветер засвистал.
Сколько счастья ожидает
Ту, что к гордости своей
В этом летчике узнает
Одного из сыновей!
Как у моря в час прибоя
Гул на площади возник.
«Посмотри-ка на героя!»,—
Слышит мать веселый крик.
Но Фати смотреть боится,
Явь бывает ли такой?
Сердце, бьющееся птицей,
Зажимает мать рукой.
Человек о быстрых крыльях
Только в сказках мог мечтать.
Неужели светлой былью
Небылица может стать?
К чуду этому причастен
Сын ее, от плоти плоть...
И не могут страх и счастье
В ней друг друга побороть.
И пока толпа в волненье
Ищет в небе самолет,
Перед матерью виденье
Жизни (прожитой встает.
Нехотя сонное время плело
Однообразный узор.
Дождь кисеей застилал село,
Падали камни с гор.
Ветер уныло в горах гудел,
Засушивая сердца.
Тщетно к борьбе за лучший удел
Сын призывал отца.
Старики коротали досуг,
Горе строгая ножом.
Время к ним на корточках в круг
Подсаживалось тишком.
Труд мужчин был в те дни суров,
Кровь выжимал и пот.
Женщин сгибали вязанки дров,
Так ветер лозинки гнет.
Жизнь погрязала в нужде и зле.
Идолом был чурек.
В непроходимой, свинцовой мгле
Медленно плелся век.
Как подбирается кошка к птице,.
Смерть подошла, чтоб добычу
схватить.
На безутешную мать ложится
Тяжесть — детей без отца растить.
Чудятся годы ей черные эти,
Годы нужды, непосильных забот.
В закроме пусто, голодны дети.
Как прокормить четырех сирот?
Много ты видела горя и знаешь,
Как равнодушна небесная твердь.
Так расскажи, если припоминаешь,
Сколько ты раз призывала смерть.
17*
259
Мысли о детях
Терзают мать, —
Чем обогреть их,
Где хлеба достать?
Ветер насквозь
Продувает дом,
Воет как пес
За ослепшим окном.
В лед превращает
Воду мороз —
Не просыхают
Ресницы от слез.
Хлеб для семьи
Нелегко добывать,
Силы свои
Надрывает мать.
Рано в подпаски
Сынков отдала.
Им не до ласки, —
Доля их зла.
Жизнь, была ты тяжка,
Черным видишься сном.
Сердце вдовье вспахала беда,
Выжгла сердце тоска,
Заклеймила тавром,
Злой останется след навсегда.
След тех сумрачных дней,
Тех унылых недель...
Много минуло весен с тех пор,
И теперь перед ней
Ширь колхозных земель,
Новой жизни бескрайный простор.
Видишь, на площади все собрались,
Пристально смотрят в далекую высь.
В воздухе песню поет самолет.
Птицу чудесную сын твой ведет.
Все ж ты не веришь. Гляди же,.гляди!
Дух захватило, смятенье в груди.
Иль изменили и зренье и слух?
Сын твой? Возможно ль? —Вчерашний
пастух!
Приземлился. Что с тобою?
Слезы брызнули из глаз.
За крылатою арбою
Пыль поземкой завилась.
Как поток народ бушует,
Гул приветствий. Ты спешишь.
Радость светлую, большую
Сразу в сердце не вместишь.
Пробираешься поближе.
Что толпа вокруг творит!
Крики, шум. «Иди, иди же», —
Кто-то рядом говорит.
Вся забита котловина,
Не пройти, теснит народ.
Миг, и вот тебя лавиной
К сыну вынесло вперед.
Как во сне ты видишь, — силы
Вдруг оставили совсем,
Самолет сереброкрылый
И пилотский черный шлем.
Твой сынок, твоя частица,
Здесь, у сердца вновь пригрет.
С блеском радости сравнится
Разве солнца яркий свет.
1934
ГЕОРГИЙ КАИТУКОВ
ОСЕТИИ
Н.
1а твоей горе хочу я стоять,
Работать хочу иа твоей земле.
Горжусь, советская Родина-мать.
Осетия наша — в твоей семье!
Думаю я о прошлом, — тогда
Перед глазами встает Коста.
Но ушли года, утекла беда,
Путь перед нами — ширь, высота.
В трудное время — сыны с тобой,
В час веселья — с тобой сыны.
Ты их звала на труд и на бой,
Твоим приказам они верны.
Сил не жалеют твои сыны,
Только бы, мать, вырастала ты.
На груди сынов твоих зажжены
Звезды невиданной красоты.
Тебя я славлю, моя страна,
Сыновних чувств своих не тая;
Живи, расти и здравствуй, нана,
Да будет светлой участь твоя!
Скажи мне, кто тебе силы дал,
Надежду, отвагу, волю к борьбе?
Счастье твое кто отыскал?
Русский брат наш, спасибо тебе!
Ты нас повел по верной стезе,
Ты нас к свету привел из тьмы.
За здравье твое на пиру друзей
Пенистый рог поднимаем мы...
1943
261
ЕСЛИ ХОЧЕШЬ
Если хочешь, чтоб пожара пламя
Не сожгло твой край, твой светлый дом,
Чтоб твой день как солнце был, как знамя,
Чтоб гордился ты своим трудом,
Если хочешь, чтоб врагов страшило
Имя славной родины твоей,
Чтобы верх взял над кровавой силой
Брат-кореец в битве долгих дней,
Если хочешь, чтобы рос наславу
Твой малыш, — за вечный мир борись.
Чтоб его не тронул враг лукавый, —
Жарче и смелей за труд берись!
Да, трудись, товарищ мой, — минуты
Дороги в труде, не только дни!
И не верь ленивому, тому ты,
Кто шепнет: «Приляг на час в тени!»
Не забудь, что значат тонны стали,
Скирды хлеба и вагоны руд...
Помни, что трудом сильны мы стали,
Что дает нам счастье гордый труд.
Мы творцы чудесной мирной жизни,
Мы в бою свой отстояли дом,
Труд наш стал защитою отчизне,
Так ударим по врагу трудом!
СЛОВО МАТЕРИ
Одесь, под стокгольмским обращеньем,
Мой голос, — восклицает мать, —
Колхоз у нас — на удивленье,
Кругом обилье, благодать,
Как плещет рожь в полях богатых!
Живу я, гордости полна,
Мощь родины храним мы свято,
А тот, кому война нужна...
Пусть вихорь прах его развеет! —
С волненьем прибавляет мать,
Вся возмущеньем пламенеет... —
Мой сын — где он?.. Не передать,
Как душу гневом зажигает
Их ненавистный клич: «Война!»
Так, ставя подпись, попирает
Звериный лик войны она.
О мать кормилица, на диво
Прекрасен труд в твоих руках!
И четко так, так горделиво
Врагу проклятому на страх
Ты .подписалась под воззваньем.
Те буквы правдою горят:
«Нет, не для бедствий и страданья
Выкармливала я орлят.
Я сею, жну, тружусь я свято
За днями дни, из года в год,
Чтоб солнышки мои — ребята
Порадовали наш народ».
Так слово мать дала отчизне,
И не померкнет свет в стране!
«Я подписью »во имя жизни
Предсказываю смерть войне».
1950
Я ГОЛОСУЮ!
Лтень выборов. Светает. Шесть часов.
Я на участке первый голосую.
Счастливый сын отчизны, я готов, —
И в светлый зал взволнованно вхожу я.
За власть Советов голос отдаю,
За власть, что нас растит, как мать родная.
Я голосую за страну мою,
За то, чтоб крепла мощь ее стальная!
262
В Совет мы лучших выберем сейчас:
О человеке по делам мы судим.
Кто трудится, тому почет у нас,
За лих сейчас голосовать мы будем.
Мой голос — -за обильный урожай,
За вечный мир на всей большой планете.
За нашу славу, за советский край,
За наш народ в неслыханном расцвете.
Пусть наши песни весь услышит мир.
Счастливый путь вам, знаменосцы наши!
Я славлю тех, кто борется за мир,
За жизнь детей, за всходы щедрых пашен
Я славлю их — пускай живут в веках!
Сейчас .грядущий день творится нами.
Я голосую, «чтобы мы в руках
Держали крепко коммунизма знамя!
Чтоб мне, друзья, провозгласить свой тост
При коммунизме, — чтоб •черноволосым
Мне с вами перейти тот славный мост,
Который в коммунизм мы перебросим!
Когда в труде вся молодость пройдет,
И голова моя посеребрится, —
Моя страна, великий мой народ,
Я верю,— юность мне вернут сторицей!
Помолодеют и отец и мать;
Да, я сегодня, братья, голосую
За то, чтоб старым молодыми стать,
И это чувство к урне понесу я.
Ты, наша гордость, партия моя, —
Да будет путь твой светел, беспечален...
Отдать свой голос горд и счастлив я
Тебе, наш вождь, тебе, великий Сталин!
1950
РЕБЕНКУ ИСПОЛНИЛСЯ ГОД
в
ырос сынок (ненаглядный, — Каждый его поздравляет,
Время ходить самому. В доме царит торжество,
Мир перед мим неоглядный, Но годовалый не знает,
Счастья желаем ему. С чем поздравляют его.
263
Крепкий, румяный, нарядный,
У материнской груди...
Смех его звонок отрадный, —
Живчик, совсем не сидит!
И о еде забывают
Мать и счастливый отец,
Вещи пред ним расставляют, —
Схватит какую малец?
Выбрать игрушку он хочет, —
Радует близких своих.
В ладушки бьет, и хохочет,
И уползает от них.
Первое детское слово
Всякому радостно... Вот
На бок свалился, но снова
С той же отвагой ползет.
Падает — пусть, не держите!
Сядемте все по местам! —
Кто-то сказал: «Отойдите,
Пусть поднимается сам.
1 оворит, гордясь, пшеница:
— Просто не с кем мне равняться.
Не случись мне уродиться —
Долго ль голоду начаться?
Трактор ей сказал:
— Давно ли
Стала ты такой спесивой?
Главный тот, кто пашет поле,
Чтобы ты росла на диво.
-— Ну, а я? —
Земля спросила, —
РУССКОМУ
Оам дружба по наследству
Досталась от отцов.
Приучены мы с детства
К звучанью русских слов.
Слишком лелеять не надо,
Должен выносливым быть, —
Пусть приучается падать,
Чтоб научиться ходить!»
Каждый, смеясь и любуясь,
За мальчуганом следит.
Силу его молодую
Родина «аша взрастит.
Пусть ему выше, чем горы,
Ныне родимый порог.
Все он узнает просторы
Близких и дальних дорог.
К книге малец потянулся, —
Будет ученым потом,
Вот к молотку прикоснулся, —
Станет он славен трудом!
Будет достойно меж нами
В крае возлюбленном жить,
Будет большими делами
Матери юность хранить.
1948
Как, вы обо мне забыли?
Я одна вас породила,
Без меня бы вы не жили.
В разговор вмешалась туча:
— Без меня бы все сгорело!..
— Всех сильнее и могучей
Я, — сказало солнце смело.
Человек сказал, вступая:
— Этак спорить нам не гоже.
Все друг другу помогаем,
Друг без друга жить не можем.
ТОВАРИЩУ
Храним мы дружбу свято.
Тебе я — брат меньшой,
Твой враг — мой враг заклятый!
Твой друг — мой друг большой.
264
А твой язык могучий,
Свободный и прямой,
Что мужеству нас учит, —
Он для меня родной.
Он мне понятный, близкий, —
Ведь нам Россия — мать.
Язык наш большевистский, —
Его нельзя не знать!
Он стал защитой мира
На всей большой земле.
Он в грозовом эфире
Всех языков сильней!
Дай, русский друг, мне руку.
Вот так идем мы в жизнь,
К борьбе, к труду, в науку
И вместе в коммунизм!
1948
В ГОРИ
1 ак много в Гори воздуха и света,
И день его насыщен синевой.
Любимый домик, славою одетый,
Поцеловать позволь мне камень твой!
Глаз радуют мне улиц очертанья,
Я узнаю знакомые места.
Заветный дом, твоим живым сияньем
Вся улица, как солнцем, залита!
Я жадно пью на дворике широком
Прозрачнейшего воздуха струю;
Вот и порог, с волнением глубоким,
Задумчивый и тихий, я стою.
О той поре воспоминанья живы
На высях гор и на лугах долин:
Декабрьским днем у матери счастливой
Родился милый черноглазый сын.
Здесь колыбелька, может быть, стояла...
Усталая, окончив труд дневной,
Сынишку мать заботливо качала
И песнею баюкала простой.
Парил орел над сумраком туманов,
Летать меж вольных бурь — его удел!
В Симбирске дальнем гимназист Ульянов
На солнце беззакатное глядел.
Ребенок подрастал в глухие годы,
Пронизанные дуновеньем гроз...
Страна томилась и ждала свободы, —
У гор Кавказа вождь, мужая, рос.
Он поднимался на крутую гору,
Теснило сердце жаркою тоской.
Даль золотая открывалась взору,
Он слышал Амирана стон глухой..
Он рвался к знанию с недетским пылом,
И в игры он вносил полет мечты, —
Мать добрая, любуясь сыном милым,
Тревожилась: «Неугомонный — ты!»
Читал он «Витязя в тигровой шкуре»,
От мудрых строк не отрывая глаз...
Где книжка та? Какой весенней бурей
С ее страниц пахнуло бы сейчас!
Кто знал тогда, кем он с годами станет,
Он, всех людей надежда и оплот!..
Что вековые цепи Амирана
Со старшим другом вместе раскует!
1949
265
СОЛДАТ
IV огда-нибудь в тени чинары
Присядет он в кругу детей.
Окинет взглядом воин старый,
Простор родных своих полей.
Здесь молодым он был когда-то,
Косил траву и песни пел.
Здесь нес он трудный долг солдата,
В боях, как тополь, поседел...
Он длинный посох, словно пику,
Воткнет в сырую грудь земли.
А сам листает жизнь, как книгу,
Чтоб все прочесть ее смогли:
«Да, — скажет он, — что тяжелее
Той тяжести, что мы несли?
Недаром наше поколенье
Орлиным люди нарекли.
Да и сейчас — попробуй так вот
Прильнуть к земле — услышишь сам:
Под гул «ура» встают в атаку
Полки, бригады, корпуса...
Ты слышишь свист? — Как будто веч
Ты слышишь топот? — Как поток.
То свист моей ременной плети,
То мчит меня мой Саулох.
Мне было двадцать лет в ту пору,
Я был силен и смел, как нарт,
Плечом я смог бы сдвинуть гору —
Ведь защищал я Сталинград!
Народ такой могучей силой
Нас перед боем наделил.
Земля бумагой, кровь чернилом,
А штык пером в те годы был.
Патроны нам носили дети,
И древний дед разил врагов,
А мать боялась пуще смерти
Позора сына своего.
Ложился труд мужской на плечи
Подруг, сестер и матерей.
Мелькали руки наших женщин
Над ранами богатырей.
Пускай метели заметали
Следы на штурм идущих рот, —
В .распахнутой шинели Сталин
Шел впереди и вел народ!
В разрывах, грохоте и дыме
Мы видели, что с нами он.
Мы повторяли это имя,
Целуя край своих знамен.
Да, враг силен был и неистов,
Пришла победа нелегко.
Я стал в те годы коммунистом,
Вы слышите — большевиком!
Выходит, жизнь прожил, как надо.
Я сыном стал большой семьи!
А это — высшая награда
И счастье, солнышки мои».
Притихший ветер тронет ветви,
Раздастся птичий звонкий щелк.
И старика попросят дети,
Чтоб он рассказывал еще.
1948
ТАЗЕ БЕСАЕВ
ДЛЯ СЧАС
Под кровлей парни собрались
И девушки, — как стая птиц,
Как будто залетели в высь,
Им нет препятствий, нет границ.
С гармошкою -в руках одна —
Молчит, задумалась, встает,
Вот песню начала она,
Так соловей в лесу поет:
«Кого ласкает солнца луч?
Кому улыбку шлет луна?
Кто пролетает выше туч?
Кто рыбой плещется в волнах?
Не побоится кто врага?
Кто первым может стать в труде?
Кому победа дорога?
Скажите, кто они и где?»
И отвечают парни ей:
«Нам солнце жарче ласку шлет,
На нас луна глядит светлей,
Мы держим выше туч полет!
Мы храбростью полны в бою,
Мы с лютым справимся врагом, —
Теперь нам песню ты свою
Сыграй ответную — мы ждем.
Я НАРОДА
Кто мрак сияньем озарил?
Кто всех рабов и бедняков
Надеждой крепкой одарил?
Кто нас избавил от оков?
Чье имя, девушка, живет,
Народам излучая свет,
Чья память вечно не умрет?
Кто наше знамя? — Дай ответ!>>
Играет девушка звучней:
«Я знаю кто, я назову:
То Ленин — знамя наших дней,
К мечте он вел нас наяву:
Он мрак сияньем озарил,
Он всех рабов и бедняков
Надеждой крепкой одарил,
Он нас избавил от оков!»
Да сбудутся твои мечты!..
А кто же — лучший друг ему?
Кто солнцем светит с высоты,
Кто навсегда рассеял тьму?
Тот, кто народами любим,
Чьи вдохновляют нас труды.
Счастливые — живем мы с ним:
В полях — зерно, в садах — плоды!
С ним расцветает все вокруг,
Течет обилия река.
Он Ленина чудесный друг,
Наш Сталин — жить ему века!
И на поляне — круг живой:
Там молодежь и старики,
И дети тут, и муж с женой
У горной, пенистой реки!
И гордость ширится в груди,
И раздается звонкий смех,
А вон с гармошкой впереди
Та девушка, что краше всех!
Все дружно подпевает ей:
Народ, деревья и поля,
В цветах долина, а за ней —
Моя родимая земля!
1938
ПРИКАЖЕТ СТРАНА МНЕ...
аш можешь ли, друг,
Служить пастухом?!
Поручат мне пусть,
Возьму свою бурку,
Скажу: до свиданья
И в путь соберусь.
Под небом высоким
Воловьи стада
Пасти неустанно
Я стану тогда.
А ежели вдруг
Просторным полям
Понадоблюсь я,
То знайте, что плугом
Серпом и машиной
Владею, друзья!
А если народу
Нужны от меня
Иные дела,
Увидит пусть Родина,
Что за отвага
В душе у орла!
Поеду ли в город,
Отправлюсь ли в горы
Верхом на коне,
Я счастлив и горд
Тем, что я помогаю
Родимой стране!
Таскаю ли камни,
Вожу ли комбайны,
Пишу ли стихи,
Прикажет страна мне:
— Служи пастухом ты!
Пойду в пастухи!
1938
ГЕТА
РАССКАЗ
"зорным мальчиком рос Гета, сын
пастуха. Когда он шел по узенькой горской
уличке, жители селенья издали узнавали
его. Он то перепрыгивал с одного края
расселины на другой, то швырял камни и
такой поднимал шум, что собаки начинали
лаять, а куры с громким кудахтаньем
разбегались в разные стороны.
К пастуху часто приходили с жалобами
на сына:
— Цола, ты бедный пастух. Нельзя,
чтобы твой сын так озорничал. Смотри за
ним хорошенько, а то, что же это такое?
Никому по улице спокойно пройти не дает!
Цола молча слушал. Однажды он сказал
сыну:
— Мальчик мой, почему ты такой
озорной? Если у тебя так много силы и ты так
268
любишь петь и свистать, то погляди, как
много вокруг просторных высокогорных
пастбищ. Пойдем со мной, будешь помогать
мне пасти стадо.
— Правда, дада,— сказал Гета.— Улицы
для меня тесны. Я пойду с тобой в
высокогорные луга и буду там петь и плясать,
сколько захочется.
И вот стал мальчик бродить по лесам,
громко распевая веселые песни. Седые горы
эхом вторили ему. А когда стадо отдыхало
в полдень и Цола засыпал, Гета втыкал в
землю свою палку, вешал на нее маленькую
серую бурку и весело плясал вокруг. Он
громко хлопал в ладоши, быстро перебирал
ногами, а собственное горло вполне
заменяло ему гармошку, так звонко пел он в
такт пляски.
От этих песен просыпался Цола. Долго
и пристально смотрел он на мальчика и
глубоко вздыхал, словно завидовал его
радости. Отцу, конечно, очень хотелось, чтобы
сын его скорее стал взрослым, но, несмотря
на это, он часто думал: «Пусть бы
подольше продлились его беззаботные дни...»
Цола был угрюм, он подолгу сидел у
потока, взгляд его устремлялся куда-то вдаль,
к горам. В такие минуты Гета приходил к
отцу, ласкался к нему, старался разными
шутками развеселить Цола. Но ничто не
помогало.
Однажды Гета стал упорно
расспрашивать отца, о чем он задумывается. Отец
ответил:
— Брось свои глупые шутки. Время ли?
Вот уже второй год революции, а ты еще не
учился в школе, — пасешь со мной скот.
Почему?.. Потому, что идет война.
Отец отвернулся и пошел к другому
концу стада. А Гета так и остался стоять как
вкопанный.
На пастбищах показался отряд белых.
Цола испуганно следил за их
приближением.
— Это они за мной идут, — сказал,
наконец, Цола. — Слушай Гета, если меня
заберут, ты не забудь... комиссар,
понимаешь?.. Нужно ему отнести еду в большую
пещеру... и, кроме «не знаю», никому ни
слова... Если что нужно, спроси Харитона...
Понял?
Но Гета ничего не понял. Он слушал
словно во сне. Крепко обняв отца, Гета
прижался к нему, но чьи-то большие грубые
руки оторвали его от отцовской груди и
отшвырнули. Гета кинулся на
белогвардейцев, но они только засмеялись и стали
его дразнить. Когда уводили Цола, он,
нахмурившись, посмотрел на сына и
оказал:
— Паси овец и не занимайся глупостями.
Гета опять ничего не понял. Молча стоял
он на месте и смотрел, как вели его отца по
направлению к аулу.
Вечером Гета пригнал стадо в аул.
Грустный, пошел он домой. Скоро вслед за ним
в саклю вошел Харитон.
— Цола ничего не передавал мне? —
тихо спросил он Гета.
— Ничего, — глядя в землю, ответил
Гета.
Некоторое время Харитон и Гета молча
стояли друг против друга. Потом Харитон
отвел мальчика в угол и опять тихо, но
настойчиво спросил:
— Неужели он ничего не сказал тебе о
пещере и о комиссаре?
— А ты комиссар, что ли? —
усмехнувшись, спросил Гета.
Харитон рассердился и сказал тихо:
— Сейчас не время шутить, мальчик.
Отец тебе ничего не поручал?
Гета испытующе смотрел на Харитона.
Харитон был высокий, и казалось, что
он вот-вот уйдет в землю под собственной
тяжестью. Лицо у него было белое, а глаза
голубые, как у юноши. Его большие ноги
обуты в арчи.
— Ну, что ж, если он ничего тебе не
говорил, я пойду, — сказал Харитон и
направился к двери.
Но маленький Гета окликнул его:
— Харитон!
— Что такое?
— Отец велел обо всем спрашивать тебя.
Скажи, за что забрали его?
Харитон опасливо оглянулся и, увидев,
что в сакле никого нет, тихо сказал:
— Твой отец большевик, Гета. Кто-то
донес на него в штаб белых. Про него
сказали, что он знает, где скрывается русский,
269
комиссар большевистского отряда, и тайком
доставляет туда продовольствие.
Понимаешь?
— Это правда? — испуганно спросил
Гета.
— Правда, он носил ему. Но... — Хари-
тон не успел окончить фразу, как в саклю
вошла мать Гета.
— Что это вы тут шепчетесь? — спросила
она.
— Да так, ничего. Завтра, наверное, я
сам погоню стадо... Спокойной ночи!.. —
сказал Харитон -и ушел.
Мать и сын посмотрели ему вслед.
Теперь скот пасли Харитон и Гета.
Первые два дня Харитон ничего не
спрашивал у мальчика о пещере и комиссаре. Но
на третий день сказал:
— Слушай, Гета. Если сегодня не
отнести в пещеру еду, то товарищ погибнет с
голоду. Комиссар ранен, и ему нельзя
выходить из пещеры. Раньше к нему ходил
Цола...
— Я отнесу еду, Хадо, только укажи
мне дорогу.
— Надо сделать это очень осторожно,
Гета, понимаешь? Кто найдет и укажет
белым комиссара, тому их начальник
обещал много денег. Его ищут.
— Я осторожно, я очень осторожно, —
убеждал Гета.
...Настало утро. Густой туман покрыл
землю. Высоко в горные луга погнал
Харитон стада. Но Гета не было с ним. Мальчик
медленно шел в это время по глубокому
ущелью, по берегу быстрой речки, которая
вела его к пещере.
Чем ближе подходил мальчик к
указанному месту, тем сильнее колотилось у него
сердце. Его старая суконная рубашка
пропотела насквозь. Когда Гета уставал, он
осторожно снимал со спины свою ношу и
ставил на камень, чтобы потом легче было
ее поднять.
«Теперь уж скоро, совсем скоро, до
пещеры осталось немного», — подбадривал он
себя, поднимая ношу. Гета уже хотел снова
двинуться в путь, как вдруг кровь застыла
у него в жилах, а ноги приросли к земле:
по его следу, на расстоянии нескольких
десятков метров, опираясь на большую палку,
осторожно крался человек, в длинной
черкеске.
«Кто он такой?» — подумал Гета,
всматриваясь. Но тот уже скрылся. Мальчик
опустился на камень. «Пропали!» — в
отчаянии сорвалось у него с губ. Но кругом
не было ни души, его никто не слышал.
Гета снова поднял свою ношу, осторожно
взобрался на небольшой пригорок, а когда
этот пригорок скрыл его от глаз
преследователя, он быстро спрятал под камень
большую краюху хлеба. Затем сбежал с
пригорка и, не оглядываясь, побрел в сторону
пастбищ.
Гета отошел уже довольно далеко от
пещеры, сел на камень, отломил кусочек
чурека и только собрался закусить, как вдруг
перед ним, словно из-под земли, вырос тот,
кто его преследовал.
— Здравствуй, мальчик! — улыбаясь,
сказал он. — Как же ты сможешь отнести
еду, коли но дороге «половину сам съешь?
Гета узнал своего односельчанина Туп-
чана. И хотя у Тупчана не было видно
оружия, сердце мальчика сжалось от страха.
Гета не успел сказать ни одного слова;
Тупчан опустился около него. Мальчик молчал,
смотрел вдаль и усиленно жевал чурек. Нет,
не напрасно шел этот человек но его следам.
Гета хорошо помнил, что когда белые ворг
вались в ущелье, Тупчан первый вывесил
на своем доме белый флаг.
— Гета, — сказал Тупчан, — ты,
конечно, знаешь, что среди людей водятся черти.
Это они ведут нас к погибели. Знаешь,
почему сейчас терзают Цола? Скажи-ка, те,
кто идет против царя, против бога, кто
они такие?
— Не знаю.
— Ты не знаешь, а я знаю. Скажи, разве
это люди, если они скрываются под землей
и не показываются народу?
— Не знаю, — повторил мальчик.
Он взял свою ношу, легко вскинул ее на
плечо и хотел итти, но чужая сильная рука
заставила его сесть обратно.
— Слышишь, мальчишка, ты мне не
рассказывай сказки. Говори, где прячется
русский комиссар?
Он словно когтями впился своими
длинными пальцами в плечо мальчика. Гета
дрожал всем телом.
— Говори!
270
— Я ничего не знаю. Пусти меня...
Тупчан выпрямился, лицо его
побагровело, из-под черкески он вытащил наган.
— Иди вперед! Если хочешь жить, —
укажи мне, где прячется комиссар.
Гета помолчал, проглотил остатки
непрожеванного чурека и, глядя куда-то вдаль,
мужественно повторил:
— Я ничего не знаю!
Тогда Тупчан сказал:
— Вот деньги... Укажи... Ведь столько
денег ты больше никогда не увидишь.
— Не нужны мне твои деньги. Идем за
мной, я и без денег укажу тебе пещеру.
Мальчик быстро пошел вперед. Но
Тупчан продолжал сто-ять на месте.
— Правду ты говоришь?
— Идем, идем, что стоишь? — ответил
Гета.
Много мыслей пронеслось в голове Туп-
чана за эти мгновенья. Не верилось ему, что
мальчик укажет пещеру. Гета шел все
быстрее, и Тупчану ничего не оставалось, как
последовать за ним. Он шел большими
шагами.
Вдруг мальчик остановился и весело,
словно Тупчан издавна был его лучшим
другом, посмотрел на своего спутника.
— Ну, теперь уже близко, — сказал он.—
Сколько ты мне дашь денег? Дай-ка мне их
сейчас.
Сомнения Тупчана рассеялись.
— Об этом не беспокойся. Не только
деньги, но от генерала и подарок получишь.
Они прошли еще немного. Вдруг Гета
услышал мычание коров и понял: друг его,
Харитон, находится где-то совсем близко.
Тупчан, упоенный своим успехом, не
расслышал этих звуков. Гета обернулся к своему
конвоиру и громко засмеялся.
— А ну, какую пещеру ты с меня
требуешь? Какую? — звонко крикнул он.
Но в тот же миг свалился на землю от
тяжелого удара. Из носа хлынула кровь.
— Какую, какую? — дружным эхом
ответили высокие горы.
Тупчан стал душить мальчика. И кто
знает, чем бы все кончилось, если бы
Тупчан вдруг не рухнул на землю. Пальцы его
разжались. Он хотел подняться, вытащить
оружие, но еще один удар сбил его с ног.
Ничего больше не видел и не понимал
предатель. Он не видел, что это пастух
Харитон помог своему маленькому другу.
— Ты жив, Гета? Жив? Ты видишь
меня?
— Это ты, Харитон?
—■ Это я, Гета, я...
Восьмилетний Гета открыл глаза и
увидел Харитона. Он вытер рукой кровь с
лица, быстро встал с земли и снова
вскинул на плечо свою ношу.
Не прошло и получаса, как Гета уже
подходил к пещере.
1939
СОСЕДИ
н
е просто как соседи, а как близкие
люди, как неразлучные братья прожили
многие годы Кала и Кабо. Только очаги у них
были врозь, а стол общий. И если в селе
заходила речь о дружбе, то в пример
приводились Кала и Кабо. И они сами, садясь
за стол, произносили первый тост за
дружбу.
Кала высокий и стройный старик. Его
серые глаза подстать выразительному,
когда-то красивому лицу. В чем бы он ни был
одет, пояс с серебряной отделкой всегда у
него туго затянут. Чаще всего носит он
галифе, высокие сапоги и бухарскую
шапку. При разговоре улыбка не сходит с его
лица.
Кала — человек широкой натуры, не то
что его сосед Кабо. Даже, произнося тост,
он старается, чтобы охват его пожеланий
был как можно шире. Если, скажем, он
пьет за изобилие, то не только за
изобилие присутствующих, но народов всей
страны, например: «Ну, Кабо, да здравствуют
те, кто строит новую жизнь народа! Пусть
в нашей советской стране будет всего
столько, сколько нужно всему народу! Чтобы
в каждой республике, в каждом городе, в
271
каждом районе, в каждом селе, в каждом
доме и в этом доме тоже был полный рог
и чтобы люди пользовались им на веселых
праздниках!» И только после такого
длинного тоста Кала выпивает свой бокал.
Кабо — маленького роста, плотный,
рядом с Кала он кажется толстяком. Кожа
его полного лица темна, покрыта
красными пятнами. Голова и лицо бритые.
В отличие от соседа он свой тост всегда
начинает оттуда, где кончает Кала, и
заканчивает тем, с чего друг его начал.
— А я так скажу, Кала, кто нас с
тобой не любит и завидует нашей дружной
жизни, пусть не увидит счастья, умрет в
муках и провалится в ад! Ты говорил про
изобилие, и пусть оно будет в этом доме,
а когда выйдешь из него — у соседей, а
выйдешь от них — во всем селе, потом в
нашем районе, потом во всей республике.
Кала улыбается и, щуря глаза, говорит:
— Ничего ты не понимаешь.
Государство — это же мы сами. Если в
государстве будет все, то и мы будем богаче.
Понимаешь?
Кабо делает вид, что не слышит, и
разговор переходит на другое: они начинают
вспохминать свою минувшую жизнь.
Кала и Кабо были ровесниками,
родились в горах, в одном и том же селе,
росли вместе и вместе ходили на поиски
счастья. Счастье дается землей, но земли не
было. Не знали они, как ее себе добыть,
мечтали о ней, даже во сне ее видели. Небо
над ущельем было не больше бычачьей
шкуры: горы закрывали небо. А из
пахотной земли и лугов им и такого клочка
не досталось. Батрачили они на чужих
полях, на чужих сенокосах, пасли чужой скот.
Так шла их жизнь. И расскажи
кто-нибудь о жизни одного из них, узнаешь и
жизнь другого.
В те времена, когда белые банды рвались
к горам, Кабо взял ружье и позвал соседа:
— Настал час, Кала, жить или умереть.
Идешь со мной к партизанам помогать
Красной Армии?
— Жить или умереть!—сказал Кала.—
Пусть позор падет на голову того, кто не
пойдет* защищать свою свободу. Идем,
Кабо.
Взяли ружья. Распрощались с семьями.
И, не зная усталости, днем и ночью храбро
бились с белыми бандитами.
Враг был побежден. В стране укрепилась
советская власть и дала горцам землю. На
берегу широкой реки построили себе Кала
и Кабо хорошие дома рядом — опять
соседи. Для их детей открылись двери школы,
для них самих — все необходимое для
жизни и работы, леса, земли. Стали
строить колхозную жизнь, большое
государственное дело. Семьи их соседей
вступали в колхоз.
— Ну, а нам как быть, Кабо? Идем в
колхоз или нет? Насильно никого не
заставляют, только богачей не пускают.
— Как ты это спрашиваешь, Кала,
солнце мое? Ведь колхозы строит
советская власть. Разве мы с тобой пойдем
против тех, кто освободил нас от царского
ярма? Как мы откажемся от того, что
своей же кровью отвоевали? Идем, Кала, идем
в колхоз.
Быстро летят годы в работе, неся счастье
и радость. Так прожили много лет наши
Кала и Кабо, неизменно дружные и в
радости, и в тяжелые минуты.
Но вот неожиданно черное облако
недружелюбия разделило соседей. Кабо
отвернулся от Кала, косо, как на чужого, глядит
на него. Несколько месяцев подряд уже не
стучит он к соседу, не спрашивает, как
раньше, его жену Залихан: «Нет ли у вас
выпить чего-нибудь? Что-то горло
пересохло». Бывало, Кабо сам звал Кала:
— Заходи-ка ко мне! Одному ни есть,
ни пить не хочется.
— Иду, иду! —отвечал Кала.
А теперь они словно давнишние враги.
За что-то обиделся Кабо на своего соседа.
Не говорит, избегает, видеть не может и
жене своей Госаде приказывает:
— К ним и близко не смей подходить,
не говори с ними, они люди нечестные,
только за славой гоняться умеют.
Однажды Госада упрекнула мужа:
— Что ты не ходишь к ним и не
говоришь с ними — это твое дело, но почему
мне с ними не жить в дружбе? До сих пор
они были самыми близкими твоими
друзьями. Как же так вышло, что они вдруг
стали плохими? По-моему, ты сам во всем
272
виноват. Такой уж ты человек: ты любишь,
чтобы тебя на руках носили, молились на
тебя. Теперь люди даже богу перестали
молиться.
Кабо разозлился на жену, и когда он
видел ее весело разговаривающей с "Кала
или Залихан, злился еще пуще и ворчал:
— Дура пустоголовая. Ума у тебя в
голове ни на грош.
Кала понять не мог, за что обиделся на
него Кабо. Ему были очень досадны эти
нелады с соседом: столько лет прожить
добрыми друзьями и вдруг... Он тщетно
искал возможности поговорить с Кабо,
который всячески избегал его. А самому еще
недосуг, все время за работой. Кала —
звеньевой звена стариков первой бригады.
Они обязались примерно обработать
несколько гектаров кукурузы, борются за
высокий урожай и соревнуются со звеном
молодежи. Старикам необходимо завоевать
почетное место. Как же иначе? Не могут
же старики ударить лицом в грязь перед
молодыми? Ведь они на себя работают, не
то что раньше. И бывает так, что звенья
так увлечены работой, что никто слова не
проронит, только иногда Кала не утерпит,
чтобы не отпустить какой-нибудь шутки, и *
смех прокатывается по звеньям.
Кабо и на это сердится. Считая себя
глубоким стариком, он оставил работу,
поставив на свое место сына. Он гордится
сыном: хороший и искусный работник. Но и
на него он сердится за то, что тот дружески
разговаривает с Кала. Сердится, что вся
его семья против него на стороне соседа.
Он то и дело грубит своим, после чего
угоняет своего ягненка за село и там пасе г.
А иногда, тайком, идет на участок звена
Кала. Дивясь на высокие темнозеленые
стебли кукурузы колхозных полей, он
замечает, что лучший урожай будет на
участке звена стариков и, покачивая головой,
бормочет: «Гм, посмотрим-ка, каковы
початки. Да, недаром мой сосед метит в
герои, мечтает прославиться. Герой!» И,
словно отсчитывая шаги, Кабо медленно
возвращается в село. Он как будто и
жалеет, что порвал с Кала, что не работает
в поле вместе со стариками — своими дру,.
зьями. Да, если бы Кала попросил у него
273
прощения, сказал бы: «Иди, мол, в мое
звено, прости меня, что я раньше не сказал
тебе об этом». Но Кала не просит
прощения. Да и не у кого просить: он ни перед
кем не виноват.
А дело было так: когда стало известно
решение правительства о борьбе за
высокий урожай, колхозники рьяно принялись
за работу, объявив соревнование. С этой
вестью Кала и поспешил к своему
соседу:
— Кабо, я решил собрать звено из
стариков по обработке кукурузы. Мы тоже
должны показать себя, будем
соревноваться с нашими молодыми. Нам -ли привыкать
работать на земле? И продуктов получим
не меньше других и, того гляди, «героев»
заработаем, Золотую Звезду.
Кала так был уверен, что его друг
согласится стать с ним рядом, что с
удивлением и даже обидой выслушал ответ Кабо:
— Не в таком уж мы возрасте, Кала. Не
годится все это тебе, старику. У нас есть
сьшовья и дочери. Для чего ж мы растили
их, как не для того, чтобы они
обеспечивали нас в старости? Нет. Кабо уж стар на
такие дела. И как тебе не стыдно, Кала,
тягаться с детьми? Разве только, если ты,
по глупости, за славой гонишься?
Глубоко вздохнул Кала:
— Не таких слов я ожидал от тебя,
друг. В чем ты меня упрекаешь? Разве
труд позорит человека? А если я
опозорюсь, ты вправе меня близко к себе не
подпускать.
Кала ушел. Переговорил с другими
стариками, а с Кабо больше не говорил, хоть
тот и ждал этого.
Вскоре на общем собрании колхозников
Кала говорил от имени своего нового звена:
— Земля наша — золотая, добрая и
богатая. Брось »в нее камень, и тот вырастет.
Она сторицей отдает тебе за твою работу.
Мы должны выполнить решение
правительства. Вот мы, старики, и даем слово,
что будем работать хорошо и решение это
выполним.
Тут же все старики подошли к Кала и
стали рядом с ним. Все им аплодировали.
Один только Кабо не присоединился ни к
тем, ни к другим. Скверно было у него на
душе. В первый раз он злился на своего
соседа и завидовал ему. И, не вытерпев,
крикнул:
18
Осетинская литература
— Все вы выдумываете! Из снега
башню строите! Такого урожая не вырастите!
— Не на тебя надеемся, Кабо, и слово
тоже не за тебя даем!—ответил один из
стариков.
— Живы будем, Кабо, увидим, — сказал
Кала.
Злой ушел Кабо с собрания. Ему
казалось, что все против него. Сперва он
думал, что Кала не соберет звена, потому и
не согласился. А теперь раскаивался и
сердился, почему Кала больше не зовет его в
звено. А тут еще начали ему наговаривать:
«Кала не считает уже тебя своим другом,
почему не взял он тебя в звено?»
4
Однажды утром в дом Кала прибежала
Госада, пошушукалась с Залихан и позвала
Кала.
— Ради бога посодействуй, — сказала
она ему.
— А чем я могу ему помочь? Я не
доктор.
— Чем помочь? После того собрания он
сам не свой, ходит, как неживой. Ночью
совсем не спит, все охает да охает. Покоя
себе не находит.
— Ай-ай-ай! — вмешалась Залихан.
А еще мужчинами называетесь! Не
разговариваете. А сколько раз вы твердили, что
если дружба соседей и хорошая жизнь
братьев не испортятся по вине их жен, так
и конца им не будет. А сейчас мы, что ли,
виноваты в вашей ссоре? Мы с Госадой
живем очень хорошо, гляди.
И Залихан обняла Госаду. Кала
улыбнулся и смущенно сказал:
— Я ни в чем не виноват.
— И твоей вины во всем этом немало,—
сказала Залихан. — Ступай проведай его.
Помирись с ним. Поговори попрежнему по
душам. Стыдно вести себя так, живя
рядом.
— Правильно говоришь!—согласился
Кала. — Сейчас пойду к нему. Довольно
ему дурака валять.
И он решительно отправился к соседу.
— Ты дома, Кабо?!—крикнул он. Но
ответа не последовало. — Нет его, что
ли? — спросил он у женщин.
— Наверно, опять со своим ягненком в
поле ушел, — с досадой ответила Госада.
— Не горюй, Госада. Я его сегодня
обязательно повидаю.
Сказав так, Кала ушел на работу.
Недалеко от своего участка он увидел
ягненка Кабо. А подальше и сам Кабо
возится в кустах, веток наламывает. И
неизвестно, почему Кала расхохотался.
Поймал он ягненка и повел к Кабо. Все ближе,
ближе. Наконец подошел совсем близко.
Кабо отвернулся. Хочется ему заговорить
с Кала, и не может. Стоит с нахмуренными
бровями. Кала ласково опустил руку на
его плечо, другой держит ягненка и,
смеясь, говорит:
— Вот привел тебе уайсаддагкаг !, чтобы
ты, друг, начал говорить со мной. Этот
обычай не разговаривать и снохи уже не
соблюдают.
На эту шутку и сам Кабо не мог
удержаться от смеха:
— А кто с тобой не разговаривал?
Оставил бы барашка, пусть пасется. Ты
большой человек, герой, а я что? — смущенно
сказал Кабо.
— Оставь, пожалуйста, все это. А вот
скажи лучше, почему ты не идешь ко мне
в звено?
Глаза Кабо засверкали радостью, и он
виновато сказал:
— Ведь вы давно уже работаете, разве
можно еще итти к «вам?
— Работы у нас осталось больше, чем
мы сделали, друг. Кто сколько выработал—
известно, а кто сколько еще сделает, тоже
сосчитаем. Идем со мной!
И Кала весело потянул друга за руку.
— А я и не знал, что еще можно попасть
в ваше звено, — говорил Кабо, идя рядом
со своим соседом.
Кала ответил шуткой:
— А что ты знаешь? Только и знаешь,
что ходишь, как курица на двух ногах...
Давно так весело и дружно не смеялись
оба друга, оба соседа Кала и Кабо.
1948
1 Уайсаддагкаг — снохам не полагается
разговаривать с тестем и с деверями, пока их не
попросят, но если попросят, то снохам полагается
подарок — уайсаддагкаг.
ДАВИД ХЕТАГУРОВ
ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬ МИРА
Б
зором орлиным окинул все страны
Сталин, провидец веков, из Кремля:
«Пусть, повинуясь лучшему плану,
Радостно преобразится земля!
В дружбе сплотились наши народы, —
Думает Сталин,—и славен их труд!
Пусть же, повсюду сметая невзгоды,
Счастья твердыню в веках возведут!»
Реки, обильно струясь по долинам,
Щедрую силу уносят в моря, —
Пусть отдадут ее нашим турбинам,
Свет и энергию людям даря!
Солончаковые чахнут пустыни, —
В скудости -ль ИхМ прозябать вековой?
Пусть их прорежут каналы отныне
И напитают водою живой.
И заструится, задышит прохлада,
И зацветут, оживая, поля,
И к водопою потянется стадо,
Глаз пастуха красотой веселя!
Неугомонного ветра порывы,
Пыль и песок заклубив на лету,
Душат неистово хлебные нивы,
Треплют сады в их весеннем цвету!
Пусть же могучей зеленой оградой
Высится лес, урожаи храня!
Сердце людей наполняя отрадой,
Птичьи напевы польются звеня!
1950
ПЯТИЛЕТКА
Если в гневе мы боремся с горем,
С разрушеньем невиданным спорим,
Если бедствию ты не покорен —
То не стой, осетин, в стороне:
Помоги пятилеткой стране!
Если хищные орды злодеев
К нам пришли, это горе посеяв,
Пеплом наши селенья развеяв,
То, как прежде — иди, побеждай:
Пятилетке все силы отдай!
18*
275
Если в самое сердце ты ранен
Материнской тоской и страданьем,
Вдовьим стоном, сиротским рыданьем —
То слепым ты не будь и глухим:
Помоги пятилеткою им!
Если ж ты от шеренги, от строя
Отойдешь, не творя и не строя,
И, укрывшись за лесом, горою,
Взгляд потупив, пойдешь стороной —
Будешь матерью проклят родной!..
Клич несется — призывный, крылатый:
— Урожай, нас обильем обрадуй!
Стадо тучное, будь нам наградой!
Пусть — несчастье прогнав от ворот —
В новый дом наше счастье придет!..
Блещет солнце над нашим привольем.
Вьются песни над вспаханным полем.
Горцы пьют за веселым застольем —
Мчится тост по горам и полям:
Благодарность вождю и салам! г
1947
Салам — привет, доброе пожелание.
ГРИШ ПЛИЕВ
СЛА1
о
1. СТЕПЬ
Ш ирь степная, бескрайна, безводна,
Обнаженный, сожженный простор,
Обреченная смерти, бесплодна,
Дотлеваешь ты, словно костер.
Накалилась пшеница
И едва не дымится,
Неживую от зноя
Сушит солнце степное.
Никнет зелень, подняться не в силах.
Истощенная почва мертва.
На огромных просторах унылых
Не звенит молодая трава.
2.
Волга, Волга, ты русская слава,
Горделиво струишься, река!
На твоих берегах величавых
Голодали крестьяне века.
Мы разбили лостылые цепи.
В эти новые, светлые дни
Напои же безводные степи,
Жизнь в бесплодную почву вдохни!
А ТРУДУ
АТОРИЯ
БЕСПЛОДНАЯ
Стонут нивы: мы жаждем!
Чахлым «колосом каждым
Нас, иссохших от зноя,
Сушит солнце степное.
Пропадает работа здесь даром,
Не добьешься плодов от земли:
Суховей на поля дышит жаром,
Солнце тлеет в багровой пыли.
Стонет в засухе поле:
«Ах, напиться бы вволю!»
Поле гибнет от зноя,
Сушит солнце степное.
ВОЛГА
Волга в море течет, без заботы,
Вот бы в степи ее отвести!
Но для этой гигантской работы
Где гигантские силы найти?
Рек могучих на свете не мало,
Если бы их приручил человек,
То земля бы их влагу впитала,
Утолила бы жажду навек!
277
3. СТЕПЬ ПРОСИТ ВОЛГУ
Волга, заботы не зная,
В море струится от века.
Молит равнина степная
Волгу, великую реку.
Молит она, но напрасно,
Волны поют, как бывало,
Волга к мольбам безучастна,
Видно, ей горюшка мало!
Воды несет она в море,
Зной, что ни час, то свирепей,
И суховей, на просторе,
Сушит бесплодные степи.
4. ПАРТИЯ ОБРАЩАЕТСЯ К НАРОДУ
Человек — хозяин всей природы,
Он — венец творенья, потому
Обуздать бунтующие воды
Поручила Партия ему.
Взяли люди под уздцы природу,
Рукава повыше засучив,
Перебросили в пустыни воду,
Выполняя Партии призыв.
Дело славное и непростое, —
Переделать мир своим трудом!
Коммунизма время золотое, -
Скоро, скоро мы к тебе придем!
5. ТЕРЕК
Низвергается Терек,
Лижет каменный берег,
И с кавказских высот
Волны к морю несет,
Ропщут волны сердито,
С кручи в бездну летит он
И, стремясь на простор,
Роет путь среди гор.
Чу! Колхозников пенье,
Пашут зябь в отдаленье,
Режет землю лемех,
Слышен говор и смех.
Горы залиты светом,
Мрака прежнего нет там.
По каналу, в степи
Вейся, Терек, не спи!
Мчи волну за волною
В злое море степное,
Степь сухую вспои,
Дай ей воды свои!
От Ногайского края,
Волны вдаль простирая,
Мчится Терек вперед,
Скоро в Волгу впадет!
Терек русского друга
Ты приветствуй от Юга,
От друзей осетин,
С ним у нас путь один.
6. СТЕПЬ ОЖИЛА
с?то не реки низринулись,'
Не зашумели леса, —
Люди советские двинулись
В мире творить чудеса.
Птицы щебечут в кустарниках,
Пробуют голоса,
С почвой не справится жар никак,
Т
ень ей дают леса.
Утренним солнцем пригретое,
Поле стоит разодетое:
Нива 'прополота,
Вызрело золото.
Зелень на пастбищах высока,
Овцы кудрявы, как облака!
Честь полевой нашей гвардии!
Степь оживила она,
278
Дружно откликнулась Партии.
Стройка идет не одна.
Слава советским строителям,
их вдохновенным трудом
Вслед за вождем — вдохновителем
Мы к коммунизму идем!
Утренним солнцем пригретое,
Поле стоит разодетое,
Нива прополота,
Вызрело золото!
Зелень на пастбищах высока,
Овцы кудрявы, как облака!
7. ВЕЛИЧАЛЬНАЯ
Терека русло мы повернули,
В Волгу вода пролилась,
Не засыхают нивы в июле,
Вдоволь земля напилась!
Цели людей советских едины,
Вот оттого среди них
Славно работают осетины
Здесь, на полях золотых!
Труд вдохновенный и величавый,
Жизнь словно солнце светла.
Слава народу! Партии слава!
Сталину — честь и хвала!
Всей красотой земля заблестела,
Наше село расцвело,
Зазеленели саженцы смело,
Тенью одели село.
И новый город вырос, как в сказке:
Сколько высоких домов!
Чистые улицы, светлые краски,
Город с иголочки нов!
Слава труду плывет величаво,
Жизнь словно солнце светла.
Слава народу! Партии слава!
Сталину — честь и хвала!
1950
о
зарен лучом победы
В край родной, где жили деды,
Возвращается солдат.
Все бегут к нему гурьбою,
От вопросов нет отбою:
— Расскажи, как дрался, брат!
Он подумал, брови сдвинул,
С плеч назад шинель откинул.
Грудь сверкнула в орденах!
И повел повествованье,
И восторг и содроганье
Возбудившее в сердцах!
О сраженьях беспримерных,
О бойцах, отчизне верных,
И о подвигах тех дней!..
Сам он после всех ранений,
Возвратясь в огонь сражений,
эил врага еще сильней
На отца глядит мальчонка,
Крепко сжатая ручонка
Затаила гнев и страх!
Вдруг с веселою гримаской
Он вскричал: «Да это ж сказка
О лихих богатырях!»
Смеха дружного раскаты!
И в живых глазах солдата
Засветился огонек:
«Хорошо, — сказал он с лаской, ■
Если б оказались сказкой
Войны для тебя, сынок!»
1947
279
*
Оудто сразу присмирел
Причитаний хор,
Будто с неба поглядел
Нежный лунный взор
И осыпал все вокруг
Серебром своим, —
Сердца моего недуг
Скрылся перед ним.
Нет, не сразу присмирел
Причитаний хор
И на нас не поглядел
Нежный лунный взор.
Это — смолк на краткий миг
Смертоносный бой,
И в глазах моих возник
Светлый образ твой.
1945
КАЗБЕК КАЗБЕКОВ
ПИСЬМО С ФРОНТА
%-Рнаю, ждешь меня и тужишь.
Тяжело и мне.
Верь, что я других не хуже
Бился на войне.
Вижу я твою тревогу.
Будь спокойна, мать:
У меня отваги много,
Не боюсь страдать.
Радости борьба рождает,
Школы нет верней.
Знай, нана, и здесь бывает
Много светлых дней.
Как свернем мы шею гаду, -
Возвратясь домой,
С чистой совестью я сяду
Рядышком с тобой.
Скажешь, головой качая:
«Ты и худ, и сед!»
И отвечу я: «Родная,
Труден путь побед!»
1943
КОМСОМОЛКА САФЯТ
д
ень за днем, за годом год
Счастье создает народ.
Так поток в .морской простор
Воды мчит с высоких гор!
Дни бушуют, дни кипят,
Песни юные звенят,
281
Мчась по ветру. Видишь, друг, -
Расстилается вокруг
Беспредельных нив размет,
Вышки домен, цепь высот, —
Слышишь ход коней стальных,
Непрестанный грохот их?..
Вся овеянная днем,
Правит девушка конем,
Песен радостных разлив
Крыльям «ветра подарив!
Ценит юную Сафят
Комсомольский наш отряд.
Уважать ее привык
И ребенок, и старик.
Далеко слышна в полях
Песнь ее о прошлых днях.
Н: % *
«Ой, уарайда, орира,
Ты, Осетия, мой рай!
Горы снежные мои,
Серебристых рек струи,
Вас я вижу светлым днем,
Пропою вам о былом.
Эту песнь о старине
Мать, бывало, пела мне:
Чтила мать свою она, —
Бабке песнь посвящена».
ПЕСНЯ МАТЕРИ
«Проживала с давних пор
Мать в глухом ущелье гор.
Все семейство — батраки,
Были дни их нелегки, —
Богатей теснил, как мог,
Брали с них двойной 'налог,
Изнуряли их трудом
Год за годом, день за днем.
И дыханье дней сухих
Обжигало лица их,
И морщины бедноты
Бороздили их черты.
Вьюжный ветер их хлестал,
Август ливни насылал.
Так в дыму и в духоте
Длились годы в нищете.
Мать проплакала глаза, %
И раздета, и боса.
В -ночи лунные без сна
Не смыкала век она.
И пробрался раз тайком
Гость незваный в отчий дом.
На коня, — и мчится в ночь,
Увозя невесту прочь!
Реяли снега в горах,
Плыли звезды в небесах.
Мать узнала жребий злой,
В доме став второй женой!
С горя высохла не в срок,
Как оторванный листок,
Что весенний смерч унес!
Гасла от тоски и слез,
И дитя средь горьких бед
Мать растила девять лет.
♦ ♦ #
Шла весенняя пора,
Дождь холодный лил с утра.
Гром расщелины потряс,
В балках молния взвилась!
Тихо, словно в полусне,
Мать приблизилась ко мне,
Тяжкой горести полна,
Обняла меня она,
Неподвижная, в слезах, —
И заполз мне в душу страх.
Был порыв грозы жесток,
Горный пенился поток, —
Неуемный злой Ираф.
Встала мать, мне руки сжав.
Разъярясь, поток взмывал,
Словно к матери взывал.
На седую крутизну
Он обрушивал волну!
Тут решилась речь начать
Голосом дрожащим мать.
«Ой ты, солнышко, мой свет!
Сил последних больше нет.
В муках жизнь моя прошла,
Нищеты я не снесла.
Долю лучшую узнай,
Будь счастливее, прощай!..»
Прошумела вновь волна,
И осталась я одна. —
Но храню в тумане дней
Ласку матери моей.
Виделось сквозь слезы мне:
На размывчивой волне
Мать мою поток вздымал,
Пышно косы разметал.
Разметал и застонал, —
По волнам ее умчал!
А рыдания мои,
Причитания мои,
Ветер в горы перенес, —
И смутились очи их,
Опустились брови их, —
Ветер жалобно затих,
Лился дождь небесных слез...»
282
Я узнала с детских дней
Быль о бабушке моей,
Быль, что, грудь тоской тесня,
Веет прошлым на меня.
А теперь привольно мне
В нашей солнечной стране.
Светлой радости полны
Песни радостной страны!
♦ ^ *
Песни звонкие Сафят,
И бодрят, и веселят,
С ними движется быстрей
Весь отРряд стальных коней!
Посмотрите-ка, кругом,
Разрыхляя чернозем,
Совершая мощный труд,
С гулом тракторы идут.
Флаги полымем горят
Над бригадою Сафят.
Новый день страны расцвел,
Дал героев комсомол.
Речи девушки, как мед,
А улыбка радость шлет.
С нею весело друзьям
Проходить по зеленям,
По путям отчизны всей,
Славной родины своей!
1936
СОЗРЫКО БРИТАЕВ
ВОЛШЕБНАЯ ПАПАХА
СКАЗКА
Ж
ил да был в Черных горах бедный
человек со своей женой. Человека звали Хар-
зафтид, по-русски это значит бедняк,
пустая сума. А жену звали Аминат.
И не было у них ни овцы, ни барана, ни
козы, ни козла, ни вола, ни лошади, ни
арбы, ни топора.
Один только индюк был у них. И звали
его Дугал-Дугул.
Так и жили в бедности. Терпели нужду
день, терпели год. А когда больше уже не
могли терпеть, сказал муж своей жене:
— Поди-ка, хозяйка, в отцовский дом и
попроси у отца лошадь и арбу. На той
лошади и арбе буду я работать день и ночь
и много заработаю. Купим мы себе двух
волов рогатых. А лошадь и арбу отдадим
обратно твоему отцу.
На другой день встала Аминат пораньше,
напекла чуреков, привязала индюка за
лапку к деревянному колышку, а сама пошла
в аул, где жили ее отец и мать.
Пришла она в отцовский дом, рассказала
о бедности своей и заплакала горькими
слезами. Говорит отцу своему Аминат:
— Отец, дай ты нам арбу и лошадь. На
той лошади и арбе Харзафтид работать
будет день и ночь. Купим мы себе двух волов
рогатых. А лошадь и арбу отдадим тебе
обратно.
Жаль стало старику родную дочь Аминат
и бедного зятя Харзафтида. И дал он им
арбу и лошадь.
Прошел день. Прошло семь. Харзафтид
не знает дня, не знает ночи, на месте не
стоит, а все работает. И к восьмому дню
заработал столько, что купил он себе
рогатого вола.
Радуется Харзафтид, радуется Аминат.
— Досыта я буду кормить индюка
болтливого и вола рогатого, — говорит Аминат
мужу.
И опять работает Харзафтид. Не знает
дня, не знает ночи. Думает Харзафтид
Пустая Сума, как бы купить ему и второго
вола.
А в тех краях, по лесам, по горам и по
ущельям, шатались три разбойника-абрека.
Увидели они на базаре, как Харзафтид
купил себе рогатого вола. Еще увидели они
во дворе у Харзафтида арбу и лошадь.
И решили разбойники-абреки украсть у
Харзафтида и лошадь и вола.
284
Однажды запряг Харзафтид лошадь в Засмеялся абрек-разбойник, засмеялся
арбу и поехал в лес за дровами. Выскочили хитро и говорит Харзафтиду:
из лесу разбойники-абреки и говорят ему
так:
' — Лошадь — нам, тебе — арба!
Испугался тут Харзафтид и бросился
бежать. Оставил он лошадь разбойникам-
абрекам. Арбу оставил тоже. Сам прибежал
домой и говорит жене своей Аминат:
— Хозяйка! Пропали мы! Лошадь
отняли у меня разбойники-абреки, да и арбу
я на дороге оставил.
Погоревали бедные муж и жена —
Харзафтид и Аминат. Погоревали и решили
так:
— Продадим мы нашего вола рогатого
в ауле на базаре. На что нам теперь вол?
У нас даже арбы нет.
На другой день Харзафтид погнал
рогатого вола в далекий аул на базар. Идет и
думает: «И правда, на что нам теперь вол?»
А разбойники-абреки уже поджидают его.
Сидят близ дороги на скалах. Один сидит
тут на белой скале. Другой — подальше,
на черной, а третий — совсем далеко, на
серой скале.
Вот дошел Харзафтид до белой скалы.
Смотрит: сидит на белой скале человек.
— Пусть день твой будет удачен, бедняк
Харзафтид! — закричал абрек-разбойник со
скалы.
— И твой день пусть будет удачен! —
отвечает ему Харзафтид.
— Сколько ты возьмешь за индюка? —
спрашивает абрек-разбойник Харзафтида.
— За какого индюка? Пусть аллах глаз у
тебя отнимет! — рассердился Харзафтид. —
Или не видишь, что это вол, а не индюк?
И пошел Харзафтид дальше по ущелью.
Много ли, мало ли он шел, но дошел до
черной скалы. Смотрит: еще сидит на скале
человек.
— Да благословит тебя аллах! — говорит
абрек Харзафтиду.
— И тебя! — отвечает Харзафтид
абреку.
— Сколько ты возьмешь за индюка? —
спрашивает его абрек-разбойник.
Тут рассердился Харзафтид и крикнул
ему:
— Где ты видал индюка величиной с
гору? Не видишь разве, что это вол, а
не индюк? Пусть аллах глаза у тебя
отнимет!
Протри-ка лучше сам свои глаза.
Тогда ты увидишь, что гонишь на ярмарку
не вола, а большого индюка!
Ничего не сказал ему Харзафтид. Пошел
дальше по дороге и думает: «Вдруг и на
самом деле это не вол, а индюк?»
Протирает Харзафтид глаза, смотрит на
вола и думает опять: «И копыта на ногах.
И рога на голове. И хвост сзади болтается.
Похож на вола. А те двое говорят:
«Индюк!» Нет, видно, духи гор отняли у меня
и глаза и ум».
Не знает бедняк Харзафтид, что на
дороге были не простые путники, а злые
разбойники-абреки. Не знает бедняк, что
сговорились они обманом отнять у него
рогатого вола.
Идет Харзафтид дальше по дороге.
Много ли, мало ли он шел, но дошел,
наконец, до серой скалы. Смотрит: сидит
горец у дороги на серой скале и рубит
камни кинжалом, будто работает усердно.
Кричит горец:
— Эй, Харзафтид, куда ты держишь
путь?
— На ярмарку в аул, — отвечает ему
Харзафтид.
— А не продашь ли индюка?
«Аллах отнял у меня глаза, отнял и
ум, — подумал Харзафтид. — Индюка гоню
я на ярмарку, а не вола рогатого».
Отвечает он разбойнику:
— Итти до аула далеко. Продам тебе
индюка, если хорошо заплатишь.
И отдал Харзафтид рогатого вола по
цене индюка.
Повернул бедняк назад и пошел в свой
родной аул. Подошел к дому. Входит во
двор, а навстречу ему индюк, Дугал-Дугул.
Красной головой трясет, .ножка<ми
перебирает, хвост распустил. Протер глаза
Харзафтид и спрашивает свою жену Аминат:
— Скажи-ка ты, хозяйка, кого погнал я
в аул на ярмарку: вола или индюка?
— Вола. Не видишь разве — индюк по
двору ходит, — отвечает жена Харзафтиду.
Только тут догадался Харзафтид, что те
путники были не простые, а разбойники-
абреки.
А разбойники-абреки собрались на
поляне в лесу, от радости смеются и говорят:
— У Харзафтида отняли мы тестеву
285
лошадь. И за большого рогатого вола
заплатили мы столько, сколько платят за
никчемную птицу — индюка!
И опять смеются. Погнали они рогатого
вола на ярмарку в аул, продали его там,
и деньги между собой поделили.
3
Живут Харзафтид и жена его Аминат
день. Живут год. Нужду терпят день.
Терпят год. Один индюк Дугал-Дугул ходит
по двору. Нет у бедняка вола рогатого. Нет
и лошади. И арба на дороге в лесу давным-
давно сгнила.
Думал-думал Харзафтид, как бы
избавиться от бедности, придумал и говорит
своей жене Аминат:
— Иди, хозяйка, к отцу своему. Проси
мешок золота и овчину в долг.
На другой день встала Аминат утром
рано и пошла к отцу.
— Дада! — говорит она отцу. — Нет
арбы у нас. И лошади нет больше в доме.
Лошадь отняли разбойники-абреки. Арба
же в лесу осталась и там сгнила. Дай ты
нам золота мешок и дай в долг овчину на
папаху Харзафтиду.
И дал отец дочери своей Аминат и зятю
своему Харзафтиду золота мешок, дал и
овчину.
Когда Аминат вернулась домой,
Харзафтид ей и говорит:
— Разбойники-абреки отняли у нас
лошадь, отняли рогатого вола. Из-за них на
дороге в лесу сгнила наша арба. Из-за них
нужду терпели день, терпели год. Теперь я
хочу их обмануть. Хочу все вернуть с
лихвой и зажить счастливо и богато.
Из овчины сшил себе Харзафтид папаху.
Насыпал он в оба кармана золота и говорит
своей жене:
— Пойду я в далекий путь — на ярмарку.
Через семь дней и семь ночей я вернусь
обратно в нашу бедную саклю. А если не
вернусь, то знай: пропал я так же, как пропали
у нас арба, лошадь и рогатый вол.
И пошел он в далекий путь. Идет
Харзафтид по дороге в ущелье. Повстречались
там ему три разбойника-абрека.
— Куда держишь путь, бедняк? —
спрашивают его.
— В аул на ярмарку иду, — отвечает им
Харзафтид.
— Что же ты, Харзафтид Пустая Сума,
делать будешь на ярмарке?
— Пить и есть! Есть и пить!
— Одному без друзей и пить и есть —
позор для хорошего горца.
— Верно! — сказал Харзафтид. — Когда
мой отец был жив, он хлеба и соли не жалел
не то что для своих друзей, а и для
недругов. Я же сын своего отца.
— Ну, если ты вправду сын своего отцаг
так угости-ка нас! — говорят разбойники-
абреки бедняку, а сами потешаются над ним.
— Клянусь могилой своего отца, я угощу
вас так богато, что вы это угощение не
забудете до самой смерти вашей! — сказал им
Харзафтид. — Когда пройдет эта ночь и
настанет утро, ждите меня на ярмарке в>
ауле.
Пошел дальше и, наконец, пришел на
ярмарку в аул, в дом богача, где за деньга
и есть и пить давали.
Полный карман золота насыпал богачу и
так ему говорит:
— Когда настанет утро, приду я в твой
дом с тремя гостями. И есть и пить давай
нам вволю. А когда кончится пир, поверну
я свою папаху налево, поверну (направо и:
скажу: «Папаха ты моя, овчинная папаха!»
А ты благодари меня за щедрость и
провожай с почетом до ворот.
— Пусть будет так, как ты хочешь! —
сказал богач Харзафтиду.
Тогда Харзафтид пошел ко второму
богачу. И тому дал он золота и сказал то жег
что и первому.
На другой день рано утром Харзафтид:
пошел на ярмарку. Ходит ц смотрит на
золотые кинжалы, каленые стрелы, на
вороных коней, на мулов и верблюдов.
Вдруг видит: разбойники-абреки ходят по=
майдану.
— Доброе утро! — говорит им
Харзафтид.
— И тебе также! — отвечали ему
разбойники-абреки.
— Отец мой чурека не жалел для
знакомых и друзей, для незнакомых и врагов.
А я сын своего отца. Идемте все со мной
на богатый, пир.
— Откуда ты, Пустая Сума, возьмешь
так много денег? — спрашивают
разбойники.
286
— На что мне деньги? — отвечает им
Харзафтид. — У меня есть папаха. Скажу
только: «Папаха ты моя, овчинная
папаха» — и уйду, не платя ни копейки. А
хозяин еще станет благодарить меня за
щедрость и проводит с почетом до ворот.
Хоть и не верят разбойники-абреки, а
сами идут за Харзафтидом.
Вот привел их Харзафтид в дом богача.
Привел и кричит:
— Есть и пить нам давай! Столько
давай, сколько каждый захочет!
Богач принес им вина в глиняных
кувшинах, зелени и мяса на серебряных тарелках.
Треногие столы-фынги согнулись под
тяжелой посудой. Шипит шашлык, пенится
густая брага и черное горское пиво.
А пирогов так много, что целый аул
накормить можно.
Ели, пили бедняк и разбойники-абреки.-
Да только мало пьет Харзафтид, а больше
разбойники-абреки. У разбойников глаза
уже слипаются от вина, пива и браги. А они
все пьют, в руках у них мелькают турьи
рога, наполненные пивом и вином. А когда
не смогли они больше ни пить ни есть,
Харзафтид надел на голову свою овчинную
папаху, повернул ее вправо, повернул влево,
а сам говорит:
— Папаха ты моя, овчинная папаха!
— Да вознаградит тебя аллах за щедрую
плату! И пусть пряма будет твоя дорога! —
отвечает ему богач и провожает гостей до
самых ворот.
Удивляются разбойники-абреки. Думают:
«Пришел, устроил пир, сам ничего не
заплатил, только повернул свою овчинную папаху,
а хозяин благодарит». И говорят они Хар-
зафтиду:
— Продай нам, Харзафтид, свою
чудесную папаху.
— Если я вам продам свою папаху, —
отвечает Харзафтид, — то как я буду
угощать своих друзей?
И не продал Харзафтид своей папахи.
Ходят опять по ярмарке Харзафтид и
три разбойника-абрека. Смотрят на черные
бурки, на бухарские шапки, на персидский
сафьян и ковры. А когда обошли они всю
ярмарку, говорит им Харзафтид:
— Смотрите, солнце уже повернуло
к себе домой. Пора нам опять на пир. Теперь
пойдем мы к другому богачу.
И вот зашли они в дом другого богача.
Принес он им большой чан вина и три
шашлыка — каждый шашлык из целого
барана.
Ели и пили разбойники кто сколько мог.
Съели всех баранов и выпили все вино,
всю брагу и все пиво. Не могут больше ни
есть, ни пить разбойники-абреки. Тогда
Харзафтид опять надел на голову овчинную
свою папаху. Повернул ее вправо, повернул
влево и говорит:
— Папаха ты моя, овчинная папаха!
Хозяин ему отвечает:
— Такой щедрой платы, как твоя, не
видел я на свете. Да вознаградит тебя аллах!
И пусть пряма будет твоя дорога!
Вышли на ярмарку Харзафтид и три
разбойника-абрека.
Говорят разбойники-абреки бедняку:
— Продай нам твою папаху. Проси
сколько хочешь золота, серебра. Ничего мы
тебе не пожалеем.
— Хочу я мало, — отвечает
Харзафтид:— мешок золота, двух рогатых волов
и лошадь, запряженную в арбу.
Думают разбойники-абреки: «В третий
раз мы обманем бедняка!» Купили они Хар-
зафтиду двух рогатых волов, лошадь,
запряженную в арбу, дали мешок золота и
сказали ему:
— Век тебя будем помнить...
Счастливого пути!
Харзафтид сел в арбу, взял золота
мешок, волов привязал к арбе и с песнями
поехал в далекий путь, в свой родной аул.
А разбойники-абреки сразу побежали
в дом самого большого богача на ярмарке.
Хотелось им испытать поскорей волшебную
папаху. Пришли в дом и крикнули:
— Подавай пить и есть на нас на всех!
Ели, пили, сколько могли. Чан вина
выпили, трех баранов съели и еще три
корзины луку и три корыта пирогов. А что
съесть и выпить не могли, то на пол бросали,
лили и снова требовали пить и есть.
И вот не могут они больше ни есть, ни
пить, ни лить, ни разбрасывать еду. Тогда
один абрек-разбойник надел на голову
овчинную папаху. Повернул ее вправо,
повернул ее влево и тихо говорит:
— Папаха ты моя, овчинная папаха!
Потом собрались разбойники-абреки
уходить. А богач схватил дубину и кинулся
за ними:
287
— Плати за пир! За барашков, за вино!
За еду! За грязь! За битую посуду!
Дивятся разбойники-абреки. Кричат на
богача. Ничего платить ему не хотят.
А богач не слушает и дубиной машет:
— Плати! Плати! Плати!
Нечего делать! Порылись тут
разбойники-абреки во всех своих карманах
и что нашли, то и отдали сердитому
богачу.
Потом пошли разбойники-абреки в дом
другого богача и по дороге говорят:
— Когда тихо говоришь, богач не верит,
что папаха не простая. Погромче надо
говорить.
Ели, пили, пировали у другого богача.
Тот уже для них не баранов резал, а
заколол быка. И вшю лилось, как горная речка.
А что есть и пить не могли, то швыряли со
стола, лили и били. А когда не могли
больше ни есть, ни пить, ни лить, ни
швырять, ни бить, кончился пир. Тут другой
абрек-разбойник надел овчинную папаху на
голову. Повернул ее вправо, повернул влево
и что было сил закричал:
— Папаха ты моя, овчинная папаха!
Потом собрались разбойники-абреки
уходить. А богач кричит, дубиной машет:
— Давайте мне золота за пищу! За пиво!
За брагу! За вино! За грязь и за
разбитую посуду!
Да только не было больше золота у
разбойников-абреков.
Все взял у них первый богач. Тогда
набросился на них хозяин с дубиной и начал
их бить. Бьет он их, приговаривает:
— Лгуны, разбойники-абреки! Вот вам
овчинная папаха! Вот вам шашлык и пиво,
вот за то, что швыряли и били!
Еле избавились разбойники-абреки.
Выбежали во двор, стали колотить друг друга.
Колотят друг друга и кричат:
— Кто сказал: купи папаху?
— Ты сказал: купи папаху!
— Не я, а ты!
Так крепко побили друг друга
разбойники-абреки, что свалились на землю и
встать не могут.
4
Много ли, мало ли ехал Харзафтид —
кто знает. Наконец приехал он домой.
Рассказал своей жене Аминат, как обманул трех
разбойников-абреков.
Потом еще говорит он жене:
— Отдадим отцу лошадь и золота мешок.
А двух волов рогатых и арбу оставим
себе.
Харзафтид запряг волов в арбу и
работал день, работал ночь. Прошел день,
прошел год, и прочь прогнал бедняк свою
нужду. С тех пор живут, нужды не зная,
муж и жена — Харзафтид и Аминат. Да
только стали звать Харзафтида не Харзаф-
тидом, а Папахой.
1939
ДАВИД ДАРЧИЕВ
САФИРАТ
П ОЭМА
л^два лишь заря занялась,
Помчался алдар кабардинский,
На гордом помчался коне,
И юноши вслед за алдаром.
Осетия — рядом: привыкли
Рабов добывать из аулов.
Эй, брат осетин, присмотрись! -
В руках у них пики стальные,
При них и щиты боевые,
Бряцая, свисают мечи.
Уж близко ущелье Дигорское.
Горят заревые лучи
На тонком чекане оружья,
На звонко-серебряной сбруе.
Несутся. По влажному камню
Стальные грохочут подковы, —
В нагорный аул осетинский
С отрядом ворвался алдар.
Во двор Сафират выбегает,
К ограде спешит, за калитку
Глядит, обомлела, трепещет, —
Чужие свирепые всадники
Несутся аулом. Ей страшно,
В лицо ее хлынула кровь.
Кому сказать?
Кого позвать?
Не горе ли! Кто помоложе,
Те с ночи ушли из аула
Косить на соседних откосах,
Вчерашнее сено сгребать.
Лишь старый да малый в ауле, —
При них Сафират в карауле
Осталась глядеть да приглядывать,
Сукно домодельное ткать.
Что делать? Душа замирает.
Успела лишь крикнуть: «Ой, матушка!
Враги полонить нас хотят!»
В калитку — и бросилась под гору,
Спешит к косарям. Перед нею —
Дубняк малорослый. Но поздно, —
Горянку приметил алдар.
Стегнул жеребца да за нею.
Бежит она, плачет. В деревьях
С коня соскочил кабардинец,
Следит, как шевелятся ветки.
Деваться красавице некуда:
Сейчас ее схватит алдар.
Кому сказать?
Кого позвать?
Кругом ни единой души.
В глазах потемнело, не дышится...
Но песня откуда-то слышится —
19 Осетинская литература
289
Чабан напевает в тиши.
И девушка белкой вскарабкалась
На бук черноствольный. За ветками
Поляны видны, перелески...
А стад не видать... Притаилась...
Да где же поешь ты, чабан?
«Эй, девушка! Что ты задумала?
Иль хочешь достать до небес?
Ой, свалишься — в землю
провалишься!» —
И хохотом полнится лес.
Алдар уже возле, под деревом.
«Тебе уж такая судьба:
Отныне моя ты раба.
А худо ли? Станешь, горянка,
Трудиться на княжеских нивах,
И в доме служанок красивых
Немало, — а ну-ка, слезай!»
Как раз подоспели и всадники.
Кому сказать?
Кого позвать?
Почуяла девушка гибель,
Посыпались слезы, что градины,
Несчастная рвет себе волосы,
Дерет шелковистые пряди.
И с маковки буковой в голос
Заплакала: «Горе мне, матушка!
Как быть твоей дочке балованой?
Я гибну! Под буковым деревом
Свирепые, страшные всадники,
В руках у них пики стальные,
При них и щиты боевые,
Бряцая, свисают мечи.
Моя подвенечная шапочка,
Мой шелковый брачный платок,
Монисты, уборы нагрудные
И свадебный мой поясок —
Напрасно в ларе дожидаются.
Шитье мое ниткою-золотом
Лежит у меня под подушкою,
На крыше не доткано, брошено
Мое дорогое сукно».
А лес по горе не колышется, —
Лишь песня доносится, слышится, —
Поет на поляне чабан.
Не там ли?.. Да вон он!.. Приметила...
Быть может, услышит?.. Напрасно!..
Но вдруг из суровой теснины,
Из груди ущелья Дигорского,
Лесную спугнув тишину,
Подул неожиданный ветер,
Подул, пожалел горемычную,
Понес причитанье девичье
На выгон лесной, к чабану:
«Чабан! Ой, чабан на поляне!
Услышь ты, услышь Сафират!
Спаси мою жизнь от погибели —
Названый ты будешь мне брат!»
Был юноша в свите алдара.
Услышал он, как причитает
На буковой ветви она, —
У юного дрогнуло сердце,
Приник он к коню головою
И замер, белей полотна.
Алдар покосился, разгневался:
«Эй, малый! Чего ты притих?
А ну, шевелись, да живее!
Сними-ка мне горлицу с ветки, —
Иль горе твоей голове!»
Ползет по стволу кабардинец.
Но нет — не коснется он пленницы!
Обратно скользит. На алдара
Уставился огненный взор:
«Не грех тебе, князь окаянный?
Преследуешь ты неповинную!
Не жадничай, — мало ль рабов
На княжеских трудится нивах?
Довольно служанок красивых
К столу тебе носят вино!»
Алдар негодует. Мгновенье —
И юноша в правую руку
Клинком поражен. Молодая
Кровь брызнула. Гнев не насыщен.
Опять размахнулся алдар, —
Сейчас он на голову дерзкого
Смертельный обрушит удар.
Чего не бывает на свете?
Чего не таят дубняки? —
Клинок выпадает из холеной,
Внезапно разжатой руки:
Во лбу у алдара-насильника
Застряло копье пастуха.
Свалился алдар, как подрубленный,
В крови дорогая чуха.
Насильника труп унести
Пытались алдаровы люди, —
Но грозно ружье чабана,
Умчались алдаровы люди.
Остался лишь княжий слуга,
Разбойником раненный в руку.
С улыбкой пастух-осетин
290
Сказал кабардинцу, как другу:
«Лишь двадцать мне минуло лет,
А сколько злодейства я видел!
Нет князя, который бы нас,
Простых поселян, не обидел.
Клянусь я родными горами
С алдарами насмерть бороться!
С тобою же — будем друзьями,
Как исстари в Ире ведется.
С хорошим сойдясь человеком,
От сердца «салам» я скажу,
Вином поделюсь и чуреком,
К огню очага посажу».
И юношу перевязала
Горянка своим рукавом.
И стал кабардинец отважный
Отныне ей братом названым, —
Чабан и подавно ей брат.
Три юные, с чистою совестью,
В аул осетинский отправились.
Рыдая, у сакли их встретила
Счастливая мать Сафират.
Но первым кого же обнимет?
Кого она ласковей примет? —
Теперь ее радость утроена.
Обнять ли вперед чабана,
Или кабардинского воина,
Иль дочку? — не знает она.
А дочь догадалась, сказала:
«Что слез проливаешь ручьи?
Кого отличить, — сомневаешься?
Все трое мы — дети твои!»
И мать обнимает трех милых,
И дочку, и двух сыновей,
Родными детьми величает —
Тройною опорой своей.
Среди осетин кабардинец
Нашел и очаг, и семью,
И счастливо жили все трое
У нас в осетинском краю.
1947
19*
ЯКОВ ХОЗИЕВ
РЕСПУБЛИКА
1?1ой привет, Иристон! В славный день, в этот час
Ты прими, словно мать, сына теплый салам.
Я в горах твоих, мать, счастье детства нашел,
Рос я в бережном, мягком объятье твоем,
Из весенней поры твердо в жизнь я вошел,
Смело дверь распахнул я в твой солнечный дом.
Жадно слушаю сердцем слова наших дней,
Воспеваю я пламенно радость твою.
Я хочу быть достойным эпохи своей,
Октябрю песню песни от сердца пою.
Словно ливень слова: не связать, не унять,
Рвутся вон из груди, не сдержать их вовек.
Ты, Осетия новая, — нежная мать,
Подари мне фан дыр, голос сказочных рек,
Тех, чья мощь в Гизельдонском ущелье взята,
Чью энергию мы в Алагирском возьмем,
Чтобы волн их «атюр, быстрота, красота
Вдохновенную песнь повторить помогли,
Что звучит с освещенных кавказских высот...
Ты старинные сакли в горах озарил,
Вождь родной, — рзется песня в орлиный полет, —
Твой могучий призыв миру мир возвестил.
Ты Осетию поднял из пропасти слез
И свободный Амран под фандыры запел,
Ты огромное счастье народам принес,
Ты любовь подарил человеку в удел.
Близнецов твоих видит мой радостный -взор, —
Все шестнадцать республик на светлом пиру!
Я люблю их, родных наших, славных сестер,
Как и мать нашу Русь, новой жизни зарю.
292
Молодежь, древних нартов ты радость умножь, —
С нами вместе Шатана богато живет.
Силой нашего счастья врага уничтожь!
Выше песню! Пусть радость растет и растет...
Пусть по ширям Союза, по мощной стране
Высоко развевается алый наш стяг,
Пусть сгорит кровожадное сердце в огне,
Пусть от зависти пеплом рассеется враг!
ЖЕЛАНЬЕ ТЕРЕКА
ю
ноша, здравствуй
Приблизься, мой друг,
Вижу, что часто
Ты ходишь вокруг
И наблюдаешь,
Раздумия полн,
Игры и ярость
Рокочущих волн.
Смелые мысли
Свои не таи
И расскажи мне
Про думы свои.
Кто ты? Откройся. —
Быть может, поэт,
Лунною ночью
Зовущий рассвет?
Не говорит ли
Твой «пламенный взор:
Диким не будь ты,
Как был до сих пор!
— Верно, мой Терек!
Ты все угадал!
— Что ж, я согласен,
Что час мой настал.
Я ведь не прежний
Терек мятежный.
Буду я силою
Каждой волны
Жить для счастливой
Любимой страны.
Верный счастливому,
Славному веку,
Силу свою
Я отдам человеку.
Помню, встречал здесь поэта давно я,
Думы его были волей полны.
Песни, что были навеяны мною,
Он мне из дальней прислал стороны 1.
Страшная жизнь!
Как в мучительном сне,
Ты до сих пор
Вспоминаешься мне.
Славный народ мой,
Горы и степи
Связаны были проклятою цепью.
Кавказ мой родной
Стонал под пятой
Тяжелого рабства, неволи, —
Боролся он с тяжкою долей.
Теперь же в сиянии солнечных дней
Я радуюсь каждой волною моей.
Но этого мало, — ведь смысл наших дней:
Отдать свои силы для счастья людей.
Хочу я, подобно всем рекам другим,
Исполнить свой долг перед краем родным.
Хочу позабыть
О жизни старинной
И низвергаться
С обрыва в турбины.
Речки, смеясь, не скрывали презренья:
Терек бурливый отстал от движенья!
1 Автор имеет в виду жившего на севере К. Хе-
тагурова.
293
Что же, что водами он так обилен,
Он бесполезен теперь и бессилен!
Вижу я часто речушки,
Что вертят
Горные мельницы.
Люди! Поверьте,
Стыдно мне делается за себя,
Будто живу я, страны не любя.
Дай же, страна, мне задачу свою,
Чтоб с человеком стоял я в строю.
Ночью кромешной в селенье глухом
Станет от света светло,
Как днем.
Строитель!
Как солнце, всех радуешь ты,
Приди, чтоб исполнились наши мечты.
Приди, чтобы жизнь посвятил я тебе,
Чтоб вместе с тобой закалился в борьбе.
Бурливые воды к лазурному морю
Нести буду ныне, не ведая горя,
Ему передам
Твой горячий салам.
Синему морю я гордо скажу:
«Я человеку отныне служу.
Я не стервятник и в сумерках дня
Прежних «подарков» не жди от меня.
Я о повадках забыл своих диких
Жить начинаю для строек великих...»
Вместе с турбинами Терек поет,
Дням трудовым счет прилежный ведет.
Солнечный свет затмевает он днем,
Ночью сверкает янтарным огнем.
Терек прославленный!
Радостно мне
Видеть заботу твою о стране,
Ждал я давно откровенной беседы,
Долгое время покоя не ведал!
Жадно смотрел я в бурлящие воды,
Чтобы увидеть, мечтой окрылен,
В розовой дымке грядущие годы,
Будущность буйно рокочущих волн.
Терек!
Я верю — на зов твой сердечный
Явится тот, кто народом отмечен.
Слава стахановца вечно жива, —
Вот он стоит, засучив рукава.
1937
РЕЗО ЧОЧИЕВ
КАВКАЗ
ОТРЫВОК
*В1
1 воих вершин серебряных краса
Упрямо вознеслась под небеса,
Алмазами покрыты ледники,
Звенят, как песня детства, родники.
Изломанным крестом клейменый враг
Настигнут смертью был в твоих горах,
Ты, встав твердыней гордой на пути,
Не дал ему к твоим морям пройти.
Давно остались битвы позади,
Тур снова пляшет на твоей груди,
Как мирный козлик, радуясь судьбе,
Он мчится по невидимой тропе,
Глядит в ущелье, наклонив рога!
Не виден ли железный след врага?
Но все спокойно: голос горных рек,
С челом открытым богатырь Казбек,
И осетинская его сестра —
Веселоглазая Бурхох-гора.
Рассеялся невзгод военных дым
Над краем древним, краем молодым,
Улыбкой солнечной озарены
Аулы благодатной стороны.
Вчерашний воин, ты хозяин гор,
Бери кирку, лопату и топор,
На праздник мирной жизни выходи, —
Какие дали светят впереди!
И, проходя заоблачной тропой,
О родине счастливой песню пой.
295
ТОТЫРБЕК
ДЖАТИЕВ
ОШИБКА
1
любви и согласии жила Залихан с
мужем своим Уарцем, хотя и испытывала
большую нужду.
И вот однажды, вскоре после того как
свергли царя, муж ее, чего раньше никогда
не случалось, вечером не вернулся домой.
Два-три дня Залихан места себе не
находила от горя. Потом дошли до нее слухи,
что муж ее и еще некоторые крестьяне,
такие же бедняки, как он, прячутся в лесу.
Сначала Залихан не понимала, зачем
бежал в лес ее муж и от кого он прячется.
И когда богач Гудиев, на которого они с
мужем работали всю жизнь, сказал ей, что
Уарц «записался в большевики», она не
знала, как ей отнестись к этому, — слово
«большевик» слышала она первый раз.
А тут сказали ей, что он не только
большевик, а еще и партизан, и что он пошел
против бога и всех святых. И Залихан,
услышав обо всем этом, чуть с ума не
сошла. Но как бы то ни было, а муж
есть муж, и Залихан через своего старшего
сына тайком посылала Уарцу еду.
Соседи и родственники по-разному
говорили Залихан о муже. Одни твердили
то же, что и богач Гудиев:
МАТЕРИ
— Твой муж мутит народ, он все село
погубит, и ты тоже пропадешь вместе с ним.
Ну а другие хвалили Уарца:
— Твой муж стал большевиком, а это
люди хорошие, хотят всем нам счастья,
землю хотят поделить поровну и раздать
бесплатно.
События со страшной быстротой
следовали одно за другим, и Залихан совсем
растерялась, когда старший сын тоже не
вернулся домой и остался в лесу с отцом.
Теперь Залихан думала только об одном:
как бы удержать при себе своего последнего
сына Ахсара. И вот пришло то памятное
весеннее воскресенье, когда все
безземельные крестьяне села, а впереди всех те
несчастные, которых именовали «временно
проживающими», хлынули на плодородную
равнину, принадлежавшую помещику и
кулакам, и, поделив ее, взялись за пахоту.
Прискакал хозяин, а за ним вооруженный
отряд всадников для усмирения
«беспорядков». По счастью, это были крестьяне,
насильно мобилизованные в белую армию. Они
отказались стрелять в своих братьев, а
хозяина тут же на месте растерзал
разъяренный народ. Помещичью землю распахали
и засеяли. Через некоторое время
Орджоникидзе и Киров провозгласили на
Северном Кавказе ленинский декрет: «Земля
крестьянам». Тут и партизаны вернулись
в село. Но среди них не было Уарца и его
старшего сына: они погибли в жестокой
борьбе за торжество правды на земле.
Когда установилась советская власть,
Залихан дали землю, назначили пенсию, и
она начала жить новой жизнью: младший
сын Ахсар самым своим существованием
взывал к ней и требовал от нее жизни и
борьбы. Залихан поселили теперь в доме
Гудиева, того самого, который всю жизнь
продержал их в кабале. Получив землю,
Залихан решила скопить -пенсию и купить
лошадь и арбу. Ахсар подрастет, будет
работать в поле, будет кормить мать, а
потом, может, дом выстроит, женится, и жизнь
вернется к ее опустелому очагу. И
Залихан уже мечтала о том, как найдет она Ах-
сару хорошую невесту, безропотную
девушку-осетинку.
Залихан была бережлива и намерение
свое купить лошадь скоро осуществила.
Ахсар подрос, теперь он никому не
уступал в тюлевых работах, да и в танцах не
был последним. А когда в селе открыли
вечернюю школу для молодежи, Ахсар
взялся за учебу с такой жадностью, что и здесь
скоро опередил всех. И учитель радовался,
когда, прочитав одну книгу, Ахсар тут же
спрашивал, за какую еще книгу ему браться.
Крестьяне начали всерьез поговаривать
о том, чтобы объединиться в артель.
Сначала Залихан и слушать не хотела о том,
чтобы вступить 1В колхоз, и особенно о том,
чтобы сдать в артель лошадь и арбу.
Ахсар долго уговаривал ее, но потом не
выдержал, рассердился и сказал:
— Не забывай, за что отец и брат
погибли. Воля твоя, а я не могу иначе —
быть нам членами артели.
Так в этом большом споре одержал верх
Ахсар. И пришлось Залихан самой запрячь
лошадь в арбу и за уздечку повести по
главной улице села на колхозный двор.
Разговаривая с уполномоченным райкома
партии, Залихан сказала:
— Если вы делаете то дело, за которое
боролся мой муж, то я для вас и души не
пожалею.
Когда комсомольцы села решили послать
на учебу в город нескольких товарищей,
Ахсар оказался среди них. Очень горевала
Залихан, и, горюя, она говорила сама себе
и тем, кому доверяла:
— Совсем теперь «погибла я. Ахсар
уедет в город и больше ко мне не вернется.
Встретит он там девушку, у которой
волосы подстрижены, женится на ней и
опозорит меня на все ущелье.
И, провожая сына, Залихан твердила
ему:
— Пусть лучше умру я до твоего
возвращения, чем увидеть мне, что ты взял
в жены девушку без косы, с
подстриженными волосами. Даже и близко не смей
подходить к такой! Клянусь твоим отцом
и братом твоим, что если не посчитаешься
ты с этим моим словом, выброшу я тебя из
своего сердца и повешусь, — помни это!
— Пусть будет так, мать. Эту просьбу
твою мне ничего не стоит исполнить,
можешь не беспокоиться об этом, —
успокаивал Ахсар свою мать.
— Спасибо, дитя мое, спасибо! Не
навлеки позора на голову старой матери
твоей. Знай, что со стриженой снохой я
не буду жить. Эти стриженые —
испорченные, нет у них ни совести, ни чести.
Ахсар учился в сельскохозяйственном
институте. Учеба давалась легко. Он много
читал, и с каждой прочитанной книгой все
новые и новые дали необъятного мира
науки раскрывались перед ним.
Тимирязев, Мичурин, Лысенко давали ему в руки
орудие для полного преобразования
природы. И он мечтал о том уже близком
времени, когда во всеоружии знания вернется
к работе на родной земле. Но он находил
время и для театра и для кино, бывал на
студенческих вечерах, где встречался с
девушками. И надо правду сказать, среди
этих хороших и умных девушек — русских,
осетинок, кабардинок, грузинок — были
девушки с косами и были девушки
стриженые, .но никому до этого не было дела.
К тому (Времени, как Ахсар переходил
на последний курс, Залихан ослепла. Ведь
глаза не из стали — сколько горя видели,
сколько слез пролили. И вот после
темноты старого мира на заре прекрасной но-
297
вой жизни — ослепнуть... И она горевала
и вспоминала всю горечь прожитой жизни.
В это большое селение на равнине ее
будущий муж Уарц пришел из Джимара,
глубокого ущелья за Даргавсом, и поступил
в батраки к Гудиеву. Руки у Уарца были
золотые, он мог арбу смастерить, хомуты и
сбрую изготовить. Скотина, за которой он
ухаживал, всегда была здорова, а при
случае он мог даже и мельницу починить. Из
него получился бы хороший хозяин, но
земли, к которой он мог бы приложить свои
золотые руки, у него не было. Там, в Джи-
маре, где у самого подножия горы Джима-
рахох стояла сакля его отца, у них был
среди скал один бонганд * родовой земли.
Но на эту землю обрушился вдруг
снежный обвал и унес ее в пропасть вместе со
скалами, ее окружавшими.
Вот после этого и пришлось Уарцу
спуститься на равнину и наняться к Гудиеву.
Этот богатый и хитрый мужик сразу
сообразил, какая удача привалила ему с
молодым работником. И хозяин не жалел
вежливых и обходительных слов для этого
горского парня в арчитах и лохматой
папахе, в одной рваной домотканной серой
черкеске. Здоровое, крепкое тело Уарца
никогда не ощущало нижнего белья, но это
его не смущало. Зимой, когда становилось
особенно холодно, хозяин давал ему
старый овчинный полушубок, и Уарц без-
устали возил на хозяйский лесопильный
завод бревна из леса, один управляясь с
шестью, а то и с восемью арбами. А для
этого требуется немалое искусство. И
Гудков, оценив Уарца по достоинству, решил
ни за что не выпускать его из своих рук.
«Захочет уйти — женю, усыновлю, но не
выпущу».
Так и получилось. Уарц, узнав от
соседей, что в городе Дзауджикау есть завод
«Кавцинк» и что там работать выгоднее,
решил уйти на завод. И тут Гудиев пустил
в ход хитрость.
— Я знаю, — ласково сказал он
Уарцу, — тебе по нраву Залихан, вон та
черноглазая, длиннокосая из временно
проживающих на моей земле. Я женю тебя на
ней. Постройте себе жилье на моей земле
1 Участок земли, который можно вспахать
горской сохой за один день. Размер такого участка
меньше одной четверти гектара.
и у меня же будете работать. Разве это
плохо?
— Это неплохо, —ответил Уарц после
некоторого раздумья и добавил: — Разве
это возможно?
— Все в руке божьей. Это будет так, —
поклялся Гудиев.
И на самом деле все так и получилось.
И Уарц на всю жизнь попал в сильные и
цепкие руки этого молодого кулака, быстро
превращающегося в капиталиста.
Скоро у Уарца и Залихан родился сын,
а потом и второй. Число временно
проживающих на землях Гудиева таким образом
увеличилось, но хозяина это не огорчало.
«Сыновья подрастут и станут работать так
же хорошо, как отец. Все пойдет мне на
пользу», — думал он.
Плакала слепая Залихан: «Горе мне, я
мать студента и не могу своими глазами
видеть прекрасную новую жизнь. О сын
мой, где ты? Хоть бы, пока я жива, нашел
ты ту, о которой мечтаю я, будущую
хозяйку нашего очага». И она все чаще
писала Ахсару: «Пока я жива, женись. Хоть
я не увижу ее уже своими глазами, так
хоть голос ее услышу, хоть ладонью по ее
голове проведу».
Ахсар готов был выполнить просьбу
матери, но он весь погрузился в ученье, в
науку. А жениться трудно, когда об этом
не думаешь.
Однажды Ахсара вызвали в обком
комсомола. Когда он вошел в кабинет
секретаря обкома, тот разговаривал с какой-то
девушкой. Ахсар сел рядом с девушкой,
взглянул на нее и стал рассматривать
осторожно, но так пристально, точно хотел
навсегда сохранить в своей памяти ее образ.
Румяная, миловидная, она была ростом
немного ниже среднего, и казалось, что ее
маленькие красивые губы все время чуть-
чуть улыбаются. Брови и волосы черные,
точно вороново крыло. Волосы были
коротко подстрижены и открывали шею, белую
как снег. Ахсару никак не удавалось
взглянуть в глаза девушке.
Секретарь прервал размышления Ахсара
и сказал, подавая бумагу:
— Ну, счастливого пути, отправляйтесь!
Да, я ведь забыл вас познакомить, —
спохватился он. — Знакомьтесь, знакомьтесь
скорей
Не беспокойтесь, мы познакомим-
298
ся, — улыбнувшись, сказала девушка. Она
уже подошла к двери и, обернувшись,
протянула руку Ахсару: — Ира. Это мое имя —
Ира.
Ахсар быстро принял протянутую руку.
И, осторожно пожимая нежную руку Иры,
он почувствовал, как что-то, ранее ему не
известное, охватило все его существо. Он
смутился, покраснел и даже не нашелся, что
сказать. Ира, видно, поняла, что с ним
происходит, и, опустив глаза на маленькие
часы, которые были на ее руке, сказала:
— Нам надо торопиться, мы на поезд
опаздываем.
Им предстояло посетить подшефное село.
Студентка последнего курса медицинского
факультета, она должна была помочь
наладить сельскую амбулаторию, а ему
предстояло прочитать лекции по агрономии.
Залихан неожиданно получила весть от
сына, что он нашел себе невесту и что
сегодня привезет ее. Залихан все это
показалось не по обычаю торопливо, но она
послала за родственниками и соседями, и
в час, когда ожидали нареченных, народу
собралось много.
И вот во двор въехала легковая машина.
Девушка, которая вела машину, ловко
развернула ее и остановила перед домом. Ахсар
сидел рядом с ней, да еще в кузове было
несколько молодых людей, которые весело
смеялись и махали шапками. Народ
окружил машину. Кто-то из родни вошел в дом
и сказал Залихан:
— Обманули нас всех. Видно, никакой
невесты с ними нет. Просто Ахсар приехал
с товарищами, а за шофера у них девушка.
Старухи, сидевшие с Залихан, зашумели:
— А разве могло быть иначе? Девушка
из хорошей осетинской семьи никогда не
пойдет замуж, если не будут исполнены
все наши обычаи. Да и какая может быть
свадьба? Ведь наши почтенные старики ее
родителей не посещали, о калыме не
говорили, брат невесты не приезжал и
обручения не было.
— Это верно! Нельзя наши адаты
раньше нас хоронить! — подтвердил один из
древних стариков.
— Нет, нет, не верьте, — опять
загалдели старухи. — Это шутка все. У
настоящих осетин никогда так не бывало. А где
калым? А где сватовство?
Но молодежь уже с песнями вошла в
дом. Один из товарищей Ахсара сказал
Ире:
— А вот и мать Ахсара, обними ее, это
и твоя мать теперь.
Старухи снова загалдели, заахали, стали
шептаться о том, что невеста одета не по
обычаю.
— Без чаши меда не подходи!
—преградила Ире путь к Залихан одна из них.
— У невестки, когда она входит в дом,
чаша меда должна быть в руках! —
сказала другая и подала ей чашку с медом и
ложку.
— Угощай теперь всех своей рукой,
чтобы ты нам всем, как мед, сладка была, —
так полагается! — добавила другая
соседка.
Ира зачерпнула ложкой мед и поднесла
его к дрожащим, бледным губам Залихан.
Два раза положила она ей меду в рот,
потом поставила мед на стол, а ложку
положила на полку. Соседки Залихан так и
остались с открытыми ртами, а Ира, вместо
того чтобы, как это нужно по обычаю,
угощать медом всех из одной ложки, нашла на
полке несколько ложек и положила на стол.
Женщины закричали, зашумели, но Ира
сказала, хмуря брови:
— Разве можно так делать? А что если
одна из вас больна какой-нибудь заразной
болезнью? Ведь от нее тогда могут все
заразиться. Вот ложки, вот мед, прошу вас
к столу, дорогие соседки.
Она приветливо улыбнулась всем и,
веселая, подошла к Залихан.
— Добрый день, моя новая мать! —
сказала она и обняла Залихан.
И, услышав ее молодой, полный
сердечности голос, Залихан, плача от радости,
тоже заключила ее в объятья, несколько
раз поцеловала, а потом провела ладонью
по ее волосам... Но рука ее сразу же
оторвалась от кудрявых волос Иры и
скользнула по ее нежной обнаженной шее. И тут
холодом охватило сердце Залихан, руки ее
повисли, и она оцепенела.
Люди переполошились, встревоженные
соседки проливали над Залихан жалостные
слезы и галдели, причитая:
— Была ты всю жизнь несчастна и оста-
299
лась несчастной. Вот и мечты твои
рухнули: вместо невесты привезли в твой дом
обезьяну бесхвостую...
Залихан привели в чувство, и она, боясь
позора и не желая ссориться с сыном,
согласилась тут же сыграть свадьбу. Но не
радовала ее такая свадьба.
Женщины расселись по скамьям. Нужно
было поднять первый кубок и произнести
над ним благословение, но они шопотом
уговаривали друг друга, перекорялись
между собой, но никто кубка не поднимал.
И тогда Ира сама вышла вперед. Она
подошла к самой старшей из женщин, взяла
кубок с ароматным пивом и сказала то, что
было у нее на душе:
— Вы собрались в этот дом, чтобы
пожелать нам счастья. Так пусть этот день
и вам принесет счастье, чтобы всегда вы
были довольны нашей жизнью среди вас
и нашей работой для вашего счастья. Пусть
живет и здравствует родной Сталин,
который нашим мужьям и нам, простым
горянкам, дал счастье быть агрономами,
врачами, учителями. За здоровье Сталина!
И все дружно повторили тост Иры и
выпили за здоровье Сталина. Но некоторые
старушки продолжали удивляться, качать
головами и шептаться между собой:
— Боже мой, боже! Вот она какая,
видали? Такой в нашем селе еще не бывало.
— Несчастная Залихан, — лепетала
какая-то болтушка, отойдя в сторону. — Ведь
живьем ее съест такая невестка. Видно,
еще одно несчастье обрушилось на бедную
Залихан после многих испытаний.
А свадьба шла своим чередом и поздней
ночью окончилась веселыми плясками.
На следующее утро Ира встала рано,
когда все в доме еще спали. Она пошла в
сельсовет и по телефону позвонила оттуда
в городскую клинику и в районный
здравотдел. Вернувшись из сельсовета, она
убрала дом, приготовила завтрак, помогла
Залихан одеться и ласково угощала свою
новую мать.
С улицы послышался сигнал машины,
присланной райздравотделом. Ира
посадила Залихан в легковую машину и
сказала ей:
— А теперь, мама, я покажу тебе чудо.
— Хоть бы не слышать мне о чудесах,
если не могу я их видеть, — грустно
оказала Залихан.
Но Ира так ласково прижалась к ней,
что сердце Залихан отмякло. Ей нравился
бодрый ласковый голос невестки, ее
веселые шаги, и утром, проснувшись, она с
невольной радостью прислушивалась, как
она работает по дому. Залихан угадывала
в ней ловкость и трудолюбие и не могла
не признаться, что сын нашел себе
хорошую жену. И в пути Залихан подробно
расспрашивала свою молодую невестку,
откуда она и чья она родом и как это
может быть: осетинка — и вдруг со
стрижеными волосами! И как это она могла
решиться без почестей и без соблюдений
обычаев выйти замуж? Ира охотно
рассказала о себе и своей семье, но насчет
стрижки волос и соблюдения обычаев
вместо ответа только посмеивалась и
отшучивалась.
— Будет время, мама, наговоримся, —
ласково сказала она, когда машина
остановилась.
Узнав, что они приехали в город,
Залихан удивилась. Никогда в жизни не ездила
она так быстро. Ира помогла своей
свекрови подняться по лестнице городской
больницы и привела ее к профессору,
который, советуясь с двумя другими
врачами, внимательно осмотрел глаза
Залихан. Ира надела белый халат и участвовала
в консилиуме. Диагноз был поставлен:
операция была признана возможной и
необходимой. Оперировал профессор, а Ира во
время операции ни на минуту не отходила
от Залихан, успокаивала ее. А потом, когда
после операции, которая прошла удачно,
Залихан нужно было полежать в больнице,
Ира неотлучно была при ней и не давала
ей скучать.
И вот зрение вернулось к Залихан.
И первый человек, которого она увидела,
была Ира, с ее румяными, как у ребенка,
щеками, улыбающимся ртом и серьезным
взглядом. И, обняв ее, Залихан поверила,
что чудо совершилось, что она опять стала
видеть, и заплакала от радости.
— Доченька, солнышко мое, прости
старухе, ошиблась, не пришло мне в голову,
что в тебе мое счастье.
Когда весть об этом прошла по селу, то
сначала никто не поверил, а некоторые
злоязычно говорили:
— Верно, стриженая невестка Залихан
колдовством занимается.
300
Ира и Ахсар, закончив ученье,
поселились вместе с матерью и стали работать ©
родном селении, люди скоро убедились, что
в умении Иры узнавать болезни и лечить
больных нет никакого колдовства, а есть
только любовь к людям. Теперь к ней шли
днем и ночью. По старому обычаю, ей даже
гостинцы приносили, но Иру это сердило
и обижало. Приношения она не брала и
говорила сердито:
— Принимать гостинцы меня
советская власть не учила. Меня только
научили лечить людей, оказывать помощь
советским гражданам. Это моя
обязанность, такая же, как ваша, — работать на
земле.
И эти слова особенно внушали доверие
к Ире, и люди точно выполняли все ее
советы и указания.
Ахсар не отставал от жены. Агроном
колхоза, он скоро навел такой порядок на
полях и во всем хозяйстве артели, что на
отчетном собрании был избран
председателем правления. И работа этих новых
молодых, великим Октябрем рожденных
людей пошла еще веселее и успешнее. Скоро
колхоз создал у себя детские ясли, баню,
богатую библиотеку. Взялись за постройку
электростанции.
Когда проводили выборы депутатов, на
предвыборном собрании старухи-соседки,
которые так недружелюбно встретили Иру
при первом ее появлении, сейчас громко
заговорили:
— Иру нужно выбрать, доктора Иру.
Все стали аплодировать. Председатель
сельсовета предложил Ире рассказать свою
биографию, но люди не дали ей говорить
и со всех сторон кричали:
— Знаем, хорошо ее знаем, не надо
рассказывать!
И Залихан, которая сидела в президиуме,
не могла удержать слез радости и гордости.
Она встала и сквозь чистые капельки слез
взглянула на своих односельчан, которые
оказывали такую честь ее семье. Сколько
лет она по слепоте своей не видела их, а за
это время они стали иными: распрямились,
поумнели... И Залихан с восторгом
крикнула:
— Добрые люди, я предлагаю избрать
Сталина. Спасибо ему, родному, за счастье
наших детей, за счастье нашего народа!
Материнское спасибо!
И весь сельский клуб загремел
дружными рукоплесканиями в честь того, кто
стал знаменем нашего народа, символом
всемирного счастья.
1936
ГОРЕ ХАМЫЦА
родном селе Хамыца знали как чело- Худалон издалека натаскал в корзинах
века спокойного и трудолюбивого, — та- землю и навоз. Так Хамыц собственными
ких горцев-бедняков, как он, было много.
Работал Хамыц не покладая рук, от утрен-
руками создал свое поле. Он засевал его
каждый год ячменем, а по краю обсажи-
ней зари до глубокой ночи, лишь бы про- вал картофелем в один ряд. В тех местах,
кормить семью. Нагрузив на плечи огром- где ячмень плохо всходил, он сажал
ные вязанки дров, таскал он их из дале- свеклу, «чтоб земля не гуляла». Найдет,
кого леса домой; по склонам гор собирал бывало, комочек земли или навоза, бережно
щавель и другие съедобные дикорастущие
травы, чтобы дети его хоть на время
перестали думать о хлебе, которого давно уже
не было' в доме. Но большую часть вре-
поднимет эту драгоценность, отнесет к
себе на поле и, старательно размельчив
пальцами, подложит туда, где пласт земли
потоньше. И делал это так, чтобы ветер не
мени отдавал он клочку земли, который мог и пылинки унести с поля. Ни камня,
гордо именовал своим полем.
ни сорной травинки никогда не было видно
Скала, нависшая над рекой, недалеко от на этом поле,
дома Хамыца, словно сжалившись над С того времени, как ячмень начинал ко-
ним, у самого выступа образовала неболь- лоситься, Хамыц с утра приходил на поле
шую площадку. Сюда Хамыц с женой своей и проводил тут время до самого вечера, и
301
так до самой уборки. Когда тихий ветерок
с гор качал созревающие колосья, не было
лучшей радости у бедного Хамыца! В
такую пору, бывало, сядет он у края своей
зреющей нивы, возьмет бережно в руки
самый веселый и длинный колос ячменя и
держит его так, словно слиток золота.
«Эх, если бы хватило тебя, хлебушко,
хоть на два дня жатвы!» — и он глубоко
вздыхал, так глубоко, что вздох его,
казалось, исходил из самой глубины души.
Со скалы, на которой было поле
Хамыца, видны голые вершины гор, серебристо-
белые ледники и крутые склоны, глубоко
прочесанные обвалами. Все это было
красиво, но не до того Хамыцу, когда в
животе у него пусто, плечи его голы, а шея
болит от синяков. И что до этой красоты
его голодным и хилым детям?
«Верно, создатель бог, пусть простит он
меня, сотворил эти прихоти природы до
того, как создал людей. И когда до него
дойдет горе народа, тогда он все эти
ледники, и снежные вершины, и эти крутые,
обвалами прочесанные склоны, все эти
недоступные и бесполезные для людей
пространства превратит в пахотные земли.
Тогда и я не останусь без доли», — думал
Хамыц.
Однажды утром Хамыц сел у очага на
почетный отцовский стул, позвал жену
свою Худалон и сказал:
— Знаешь, жена, какой удивительный
сон видел я <вчера?
— А, ты опять сон видел?—оборвала
его Худалон. — Может, твои хорошие сны
прокормят нашу семью?
— Погоди, жена, послушай... Я видел,
будто со стороны равнины пришли к нам
сюда черные тучи с громом и градом.
И вдруг вершина горы, отделяющая нас от
равнины, запылала огнем, сгорела, и прямо
от нашего поля и до равнины раскинулись
пахотные земли, и наша пашня слилась
с ними... Какая-то радость ожидает нас.
— Пока твои сны сбудутся, дети наши
с голода помрут. Лучше придумал бы, где
нам хлеба еще достать, — рассердилась
Худалон.
Худалон на жизнь смотрела трезво, без
всяких мечтаний. Вот почему не по душе
ей было, когда Хамыц начинал
рассказывать о своих снах или возлагал надежды
на бога и на лучшее будущее.
Поповские проповеди не выходили из
головы Хамыца. Мечтая о рае, он терпеливо
выносил всякие невзгоды и, в погоне за
куском хлеба для детей, батрачил, наверное,
по всей Осетии.
Но тут, вопреки хорошему сну, дело
повернулось так, что все беды сразу свалились
на голову Хамыца и Худалон.
Сон в руку, тучи с равнины в самом деле
пришли. Гроза разыгралась, крупным
градом побило ниву, почти уже созревшую;
обильный дождь смыл потоком всю землю,
и на месте поля осталась голая скала. А
потом приехал в аул пристав и в счет какого-то
нового, до этого никогда не слыханного
налога забрал единственную корову Хамыца.
В эти же дни голодный осел Хамыца в
поисках пищи ушел далеко от аула и пропал
бесследно. Хамыц, разыскивая его, с ума
сходил. И вот однажды он увидел под
кустом дохлого волка. Пасть у волка была
разинута, и Хамыц увидел в ней
единственное, что осталось от верного его помощника:
из вонючей волчьей глотки вытащил он
ослиное копыто с подковкой.
— Так тебе и надо, проклятый! Это грех
перед моими детьми застрял у тебя в
горле! — произнес Хамыц. — Вот если бы
лопатка единственной моей коровы также
застряла в глотке у пристава, и он вот так
же лежал бы мертвым, с разинутой пастью.
Помирился бы я тогда с пропажей и осла
и коровы.
Долго Худалон и Хамыц оплакивали и
свою корову, и своего осла, и свой погибший
ячмень. Худалон, глядя на детей, не в силах
была удерживать слезы, и Хамыцу
невмоготу стало смотреть на нее. Собравшись с
духом, он попытался ее успокоить:
— Не горюй, хозяюшка! Слезами горю
не поможешь. Все в воле божьей. Руки
у меня крепкие, пойду я опять на заработки,
и дети наши не останутся без хлеба.
И опять Хамыц, взяв палку подмышку,
ходил по богатым домам в поисках работы.
Но хотя работу он себе находил, бедность
все сильнее сжимала в своих колючих
тисках его семью. А тут пришло время опять
платить подати, у Хамыца же попрежнему не
было ни гроша. Сельский старшина созвал
всех, кто не смог заплатить подати, к себе
в канцелярию. Вызвали туда и Хамыца.
В канцелярии поджидал людей сам
пристав. Опершись подбородком на рукоять
302
шашки, он смотрел себе под ноги,
временами громко откашливался и со свистом и
харканьем сплевывал мокроту прямо на пол.
На тех, кто заходил в комнату, он даже не
поднимал глаз. Рядом с приставом сидел
сельский староста и шопотом подсказывал,
сколько недоимки за каждым из входивших.
У стен по обеим сторонам стояли
стражники.
Крестьяне толпились у дверей. Их
вызывали по одному, и каждый, услыхав свое
имя, снимал шапку, крестился и с дрожью
переступал порог. На улице слышно было,
как пристав кричал:
— Деньги клади на стол, деньги!
Все точно по уговору, с трудом подбирая
слова, отвечали:
— Отсрочку сделай, денег нет, — и
добавляли по-осетински: — Ей-богу, нет...
Дошел черед и до Хамыца. Заглянув
в канцелярию, он увидел, как зловеще
свисают усы пристава по обе стороны рукоятки
шашки, и от испуга попятился было назад,
но один из стражников с силой толкнул его
вперед, и Хамыц упал прямо к ногам
пристава. Он нечаянно задел шашку, и она
выскользнула из рук пристава. Пристав
покачнулся, а испуганный староста
подпрыгнул на месте.
— Я не виноват! — закричал в страхе
Хамыц.
Стражник схватил его за шиворот,
приподнял и поставил на колени. Хамыц
встретил взгляд пристава и поклонился в землю.
— Деньги клади! —крикнул пристав.
Хамыц опять поклонился и начал
говорить, с трудом подбирая слова:
— Нету денег. Ишака волк скушал,
корову ты взял, хлеб сеял, земля пропала...
— Что ты тут сказки рассказываешь? —
вспылил пристав.—Ишь, слюни распустил!
Говорю тебе, ишак, деньги плати!
— Господин пристав, — не повышая го-*
лоса, сказал Хамыц, — я тоже человек, и
кричать не надо.
Эти последние слова сразу довели
пристава до бешенства, и от яростной пощечины
искры полетели из глаз Хамыца.
— Выпороть! — заорал пристав.
Два стражника набросились на Хамыца,
схватили его за руки и за ноги и мгновенно
вытащили за дверь. Сорвав с него
поношенную черкеску и домотканную рубашку, они
повалили его на пол, один сел ему на голову,
другой на ноги, третий стал изо всей силы
стегать нагайкой, будто это был не человек,
а воловья шкура.
— Ай, ай! Хамыца убивают! —крикнул
кто-то из его односельчан и, выхватив из
частокола, окружавшего канцелярию, кол,
кинулся на стражников. Частокол разобрали
мгновенно.
В драку вступили все стражники, но
горцы, вооруженные кольями, стали их
нещадно избивать, и стражники
разбежались. Пристав, увидев это, выпрыгнул
в окно канцелярии, вскочил на своего коня
и бросился наутек.
Когда Хамыц пришел в себя и открыл
глаза, он увидел закопченные стены своей
сакли и детей, которые окружили его.
— Где я, что со мной? — еле дыша
спросил он.
— Не бойся теперь, Хамыц! — ответил
ему кто-то. — Ты в своем доме, и тебе
ничего не грозит. Палачи наши так струсили,
что еле ноги унесли.
— Воды... — попросил Хамыц.
— Не водой, а ядом вас напоить за то,
что вы, мужчины, стали хуже женщин и
позволяете этим грязным навозным жукам
издеваться над собой. Позор и смерть
вам! —резко сказала Худалон.
Бледная от злости, она поднесла чашку
воды к губам Хамыца.
— Да падут на меня твои болезни,
Худалон, но нельзя нам поступать с ними так,
как ты хочешь. Они люди, царем
(Поставленные, а царь — это бог на земле, — виновато
ответил один из соседей.
— Что вы здесь собрались нюни
распускать! Пропадите с глаз моих!—крикнула
Худалон и, показав на оборванных детей,
добавила со слезами: — Я вот сейчас отведу
их на реку и всех утоплю, а потом вернусь
к очагу отца своего и там повешусь.
Хамыц приподнялся на постели и стал
успокаивать жену. Но Худалон продолжала
неистовствовать. Вдруг открылась дверь.
— Хамыц, ты жив еще? — раздался
старческий голос.
Услышав его, все сразу замолчали. В дом
вошел старик, опираясь на палку с гнутой
ручкой. Худалон смутилась и, опустив свой
платок так, что он затенил ее лицо, молча
отошла в самый дальний угол сакли.
Старик сел в изголовье Хамыца. Соседи, почти-
303
тельно окружив старика, молча ожидали его
слов.
— Целы ли у тебя ребра? Нет ли боли
в пояснице? — спросил старик.
— Что говорить о ребрах! — махнул
рукой Хамыц. — Мы, Долат, к худшему
привыкли.
Видно было, что слова Хамыца не
понравились Долату, и он сказал сердито:
— До каких это пор можно терпеть
такое? Даже и камень не выдержит, если по
нему бить не переставая.
— А что же нам делать, Долат? —
спросил Хамыц. — Ты «аш старший и, если мы
поступаем неверно, научи нас, как нам быть.
Старик помолчал.
— Нам, бедным горцам, послан небом
певец, играющий на золотых струнах фанды-
ра, — ответил он. — Надо найти его,
позвать к нам, пусть он увидит, что так, как
мы живем, больше жить невозможно.
Когда Хамыц поправился, он стал
собираться в дорогу. Худалон сама очень
хотела, чтобы муж ее нашел певца,
посланного небом в «помощь горцам. Из горсти
муки, которую она припрятала к празднику
Очажной Цепи, испекла она мужу в дорогу
лепешку. На селе никто не знал о том, что
задумал Хамыц, и только Худалон
благословила его и напутствовала пожеланием
найти певца.
Хамыц не знал, где живет этот певец, но
он твердо держал в мыслях его имя. Звали
его Коста, сын Левана, и жил он в городе.
А в город нужно было итти вниз по
течению реки.
Хамыц шел по горной тропе, которая
вилась в узком ущелье, и тревожные мысли
его неслись, обгоняя быстрые волны реки.
То казалось ему, что камень срывался на
него сверху, что вся гора рушилась на него,
что надвигалась гроза со смертоносным
градом и смывала его дом вместе с семьей
в пропасть. А то вдруг чудилось ему, что
навстречу скачут вооруженные стражники.
«А, бунтарь, ты на нас жаловаться
идешь!» — кричали они. И вот кажется Ха-
мыцу, что срывают они с него одежду,
бросают на прибрежную гальку. Засвистели
нагайки, и опять во все стороны брызжет
кровь Хамыца.
Кружат эти мысли голову Хамыца,
и чувствует он, как слабеют и отказываются
итти ноги. Хамыц заметил у самой дороги
выбивающийся из-под камня весело
журчащий ручеек. Подойдя к нему, Хамыц
холодной струей обмыл лицо, и ему стало легче.
Он достал свой ячменный чурек, снял с
головы войлочную шляпу, набрал в нее
родниковой воды. К роднику подошли два
парня. Они оглядели Хамыца, который ел
свои лепешки, запивая водой; он тоже
оглядел их, но никто ничего не сказал. Парни
пригнулись к родничку и стали пить,
черпая воду ладонями.
— Куда вы торопитесь, ребята?
Отдохнули бы здесь, — сказал Хамыц, когда они
собирались итти дальше.
Парни опять поглядели на него,
улыбнулись, и один из них спросил:
— Видно, что ты пастух, так почему же
ты бросил свою отару на произвол судьбы?
— Я давно уже не пастух, ребята, —
вздохнув, ответил Хамыц. — А чем надо
мной смеяться, лучше бы сказали, кто
сложил грустную песню «Додой»?
— Ты что, экзамен нам вздумал
устроить г
со смехом ответили парни. —
Песни, подобные «Додой», в школе не
проходят. А жаль...
— Значит, вы не знаете, где живет тот,
кто сложил эту песню?
— Почему же не знаем? Ты, видно,
спрашиваешь о Коста, Левана Хетагурова сыне?
— Да, да, съесть бы мне ваши болезни,
о Коста спрашиваю я.
Хамыц, радостно вскочив, подошел к ним
поближе и, отломив половину своей
лепешки, протянул ее юношам.
— Значит, вы можете указать, где он
живет и какой дорогой надо к нему итти?
Нате, мои милые, покушайте, вы, верно,
проголодались.
Один из парней взял чурек, поблагодарил
Хамыца и опять спросил его:
— А зачем тебе, путник, нужен Коста?
— Ну, что ты пристал к нему с
расспросами, как будто дедом ему приходишься? —
сердито оборвал своего любопытного
товарища второй и сказал Хамыцу: — Иди
прямо по этой дороге, никуда не
сворачивая. Когда кончатся горы, спроси, как
пройти в город, и любой покажет тебе эту
дорогу. Коста живет в городе, на
Поперечной улице.
304
— Спасибо, вот спасибо, ребята! — не
дослушав до конца, прервал его Хамыц. —
Долгой вам жизни желаю, чтобы росли вы
на благо родителям. Теперь я найду его!
И Хамыц, отжав свою самодельную
горскую шляпу, из которой пил воду,
покрыл ею голову, схватил с земли палку и,
веселый, отправился в путь.
Далекая и трудная дорога еще предстояла
ему, но бедный Хамыц несся вперед, как
на крыльях. В городе, «а Поперечной
улице, найдет он дом Коста, назовет ему
себя, крепко пожмет ему руку и начнет
повествование о том, в каких непомерных
трудах и горестях живет он и его соседи.
Улиц — и продольных и поперечных —
оказалось в городе очень много, но на какой
из них жил Коста — пойди-ка, узнай...
Хамыц расспрашивал прохожих, и многие
слышали о Коста, или знали его, но никто
не смог указать, где он живет. И теперь
Хамыц жалел, что не дослушал
встретившихся ему парней.
Настал вечер, солнце ушло за горы.
Хамыц уже хотел повернуть обратно в свой
бедный аул, но он не мог припомнить, с
какой стороны вошел в город. Он долго
бродил по улицам, обращаясь к встречным.
В ответ кто головой качал, кто смеялся,
а многие быстро проходили мимо и даже
внимания на него не обращали. На улицах
города начали зажигать фонари, и
удивительным показалось это Хамыцу.
«У нас нет керосина даже на то, чтобы
за ужином лампу зажечь, а здесь его на
улицах жгут», — думал Хамыц.
Но фонари горели только на главной
улице, а все пересекавшие ее улицы были
завешаны тьмой. Хамыц 'выбился из сил
и, увидев какой-то темный,
полуразвалившийся дом, завернул в него. Дом был
нежилой. Хамыц выбрал в нем угол и опустился
на пол. Незаметно, как одна минута, прошла
ночь. Хамыца разбудил гудок. Он встал,
стряхнул пыль со своей одежды и вышел
на улицу. Свежий утренний воздух
подбодрил его, и он даже развеселился. Из-под
широких полей своей серой войлочной
шляпы поднял он взгляд к безоблачному
темносинему небу. Кое-где еще мерцали
бледные огоньки звезд. Белые головы гор
ушли куда-то вверх, и там, высоко-высоко,
в голубом воздухе купали свои вершины.
И Хамыц, взглянув на них, почувствовал
себя увереннее и крепче.
— Нет, с таким позором я не уйду
отсюда, — вслух сказал он себе и снова стал
бродить по поперечным улицам города,
стучась в каждые ворота и расспрашивая
каждого прохожего.
Немало и в этот день помытарился
Хамыц. Время было уже далеко за полдень,
и солнце перешло на западный край неба,
когда он встретил осетина, который сказал
ему:
— Я знаю Коста, он за Тереком живет,
рядом с собором. Название улицы я не
помню, но перейди мост, найди большой
собор. Я думаю, там его знают.
Очень обрадовался Хамыц. И вот он уже
на правой стороне Терека ходит,
расспрашивает прохожих о том, где живет Коста.
Теперь недолго пришлось ему бродить.
Один из встречных пожалел его и довел до
того двухэтажного дома, где жил Коста.
Хамыц постоял немного у двери, потом
осторожно постучался.
«Вот сейчас и я увижу заступника
бедняков, Коста, — думал он. — Только был бы
он дома, а уж я расскажу ему, какая наша
жалкая жизнь».
Дверь заскрипела, и к Хамыцу вышел
•невысокого роста мужчина в халате,
испачканном разноцветными красками, в круглой
черной осетинской шапке. У него было
приятное продолговатое лицо и черные
красивые усы.
— Извините меня, ради бога, добрый
человек, что я вам помешал работать, —
виновато сказал Хамыц. — Но по всему видно,
что вы такой же труженик, как и я,
потому, прошу вас, помогите мне.
— Пожалуйста, брат, зайдите к нам
в дом, будем рады видеть вас своим гостем.
— Спасибо, добрый человек! Пусть
жизнь ваша будет счастливой. Но мне
нужно скорее возвратиться в аул, —
застенчиво объяснял Хамыц. — Я ведь в город
пришел потому, что мне нужен Коста Хета-
гуров, Левана сын, Коста, сочинитель песни
«Додой». Один прохожий сказал мне, что
Коста живет в этом доме.
— Коста далеко от нас не убежит, а вы
пока заходите, отдохните, закусите... Видно,
что вы устали. Заходите, не стесняйтесь.
20
Осетинская литература
305
Хамыц удивился и обрадовался: «Этот
труженик-осетин, хотя и в городе живет, но
все же крепко держится осетинских
обычаев». И Хамыц зашел в дом.
— Чем вы так озабочены, дорогой
гость?—спросил хозяин.
— Это верно, есть у меня большая
забота, добрый человек, — сказал Хамыц. —
Из-за нее прошел я сквозь погибельные
горы и два дня ищу здесь Коста.
— Садитесь пока, дорогой гость, а Коста
мы найдем.
Хозяин вышел, а Хамыц, вместо того
чтобы сесть, стал оглядывать комнату и
рассматривать картины, висевшие на стенах.
И так понравились Хамыцу эти картины,
что трудно ему было отвести взгляд от
одной, чтобы начать рассматривать
следующую. Вот женщина-горянка несет воду в
деревянном ведре-водоносе, подобном узкой
высокой кадушке. Своей тяжестью это ведро
придавило хрупкие плечи женщины. Одной
рукой она держит веревку, опоясывающую
длинную узкую кадушку, а другой ведет
голопузого, бледного ребенка. И сразу
Хамыцу вспомнилась жена его Худалон и те
непрестанные мученья, в которых проходит
вся ее жизнь. А рядом, на другой картине,
два мальчика, истомленные и бледные,
совсем такие же, как дети Хамыца,
обтесывают камни на дороге, и ноги их завернуты
в лохмотья.
— В каком аду вы растете, наши дети,
молодость наша, в какую горькую пору
родились вы! —сказал вслух Хамыц и вытер
слезы, которые застлали его глаза. — И все
это вы нарисовали сами? —спросил он
хозяина, который вернулся в комнату.
— Сам, — тихо ответил мастер.
— Как искусно! — продолжал
восхищаться Хамыц. — Все люди точно живые и,
кажется, вот-вот с тобой заговорят.
На полу и по углам, у стен были
расставлены изображения святых, но Хамыцу,
всегда такому набожному, сейчас не
хотелось их рассматривать. Он взгляда не мог
отвести от этих нарисованных бедных, как
и он сам, людей.
— Скажи, дорогой гость, зачем
понадобился тебе Коста, что ты с таким упорством
разыскиваешь его уже второй день? —
спросил хозяин.
— Потому, что мы гибнем в мучениях.
Наложили нам на шею тяжелое ярмо и
погоняют, как волов. Непрерывно бьют нас,
голодных и холодных. Да что говорить! Все
так, как в песне «Додой» у Коста поется.
Вот и решили мы найти его.
В дверь постучали.
— Доброго здоровья,
Коста!—вкрадчиво сказал кто-то.
Вошел поп в длинной черной рясе и с
взлохмаченными волосами. К своему
большому животу прижал он крест на
серебряной цепочке. Хамыц как вкопанный, с
открытым ртом смотрел на хозяина.
— Дорогой Коста, готов ли мой
заказ?— говорил поп. — Я тебе и денег
немного принес.
Коста! Услышав это имя, Хамыц
почувствовал, как радостно забилось его сердце.
Но при этом ему стало стыдно, и он
торопливо схватил свою старую черкеску,
которую, по настоянию хозяина, снял, войдя
в дом. «Бесстыдник я, находясь около
Коста, позволил себе раздеться и глупости
болтал!» — упрекал он себя.
Но тут Коста взял Хамыца за руку и
повел в соседнюю комнату, которая,
очевидно, была для него и столовой и спальней.
— Извините меня, дорогой гость. Я не
надолго оставлю вас здесь. Мне нужно
отпустить этого бородача. А потом мы с вами
еще вдоволь наговоримся.
Когда Коста вернулся к Хамыцу, тот по-
прежнему стоял неподвижно посреди
комнаты. В упор взглянул он на Коста и вдруг
бросился обнимать его, как изголодавшийся
ребенок кидается к матери.
— Коста, о Коста!.. Помоги нам,
беднякам, спаси нас! — и от волнения он не смог
больше выговорить ни слова.
Коста усадил его, сердечно поговорил
с ним и обнадежил:
— Дорогой мой гость, брат мой!
Постараюсь как могу помочь тебе, но хорошо
будет, если ты мне скажешь, кто ты такой.
Хамыца сразу подбодрили эти слова.
«Коста назвал меня своим братом и
дорогим гостем. Он хочет знать мое имя,
хочет быть знакомым со мной», —с гордостью
думал он и все озирался вокруг. Ему
хотелось увидеть семью Коста, но спросить он
стеснялся. По стенам были развешаны
осетинские национальные одежды. А
сколько книг было в этой комнате! Да, таков
Коста! А сам он — простой осетин, родной
человек.
306
Коста не отпустил гостя в поздний час,
хорошо его угостил и уложил спать у себя
в рабочей комнате.
Утром, когда Коста встал с постели,
Хамыц уже собирался в путь, чтобы скорее
сообщить землякам радостную весть: он
нашел Коста, ночевал у него, рассказал ему
обо всем, и Коста обещал помочь им.
— Приезжайте к нам, дорогой наш
заступник. Ваш приезд будет для всех нас
как солнце после долгого ненастья, —
просил гость, выйдя за порог дома.
— Непременно буду у вас. Передайте
привет дорогим братьям, которые всегда в
моем сердце! — отвечал Коста, стоя у ворот
дома.
Хамыц уже завернул за угол, а Коста все
еще стоял у ворот, и губы его шевелились,
а мысли ткали новую песню.
* * *
И вот Хамыц вернулся домой. Соседи
собрались к нему и стали его расспрашивать.
Но Хамыц от радости и волнения твердил
только одно:
— Такого человека в Осетии еще не
было. Я ночевал у него, он очень хорошо
принял меня и будет у нас в ауле
обязательно.
Так отвечал он на все расспросы.
Некоторые из соседей не верили Хамыцу и
думали, что Коста приснился ему. Но все же
вопросы сыпались один за другим.
— А какого роста Коста, на кого он
похож?
— А чем он тебя угощал?
— О чем вы с ним говорили?
— А одежда его какова?
— А погоны какие?
— Что еще за погоны? — рассердился
Хамыц. — Никаких на нем погонов нет. Он
вышел ко мне в испачканном красками
халате, я, признаться, думал, что это маляр,
а оказывается, он своими руками
выделывает вот такие большие картины, и много
стоит отдать, чтобы посмотреть на эти
картины. Люди на них будто живые. А ростом
Коста не выше меня и собой такой чернявый,
смотрит умно. Ну, если видели вы
настоящего осетина, так он такой и есть. Завтра
он обещал приехать к нам.
На следующий день, с утра, люди стали
собираться, чтобы встретить Коста за
аулом. Было воскресенье, белые кремневые
камни блестели на солнце, ослепляя глаза.
Внизу, под обрывом, над которым стоял
аул, горная река бешено билась о скалы и*
вся превращаясь в пену, с шумом падала
вниз. Ущелье сливало пение птиц со свистом*
ветра. Это была музыка без слов, которую*
можно слушать без конца.
Люди, ожидавшие гостя, разбрелись
в разные стороны и коротали время кто*
как мог. В одной кучке затянули песню,,
ее составили тут же, — в ней жители'
аула обращались к Коста. Каждому
хотелось научиться петь новую песню о*
Коста, и Хамыц сердился на то, что»
некоторые пели нескладно, и ворчливо
повторял:
— Коста не любит, когда поют
нескладно. Если петь, так дружно, чтобы все в
песне шло так же гладко и красиво*, как
«Додой», и чтобы так же глубоко западало
в сердце.
— Если так, то лучше пока отложить
нам эту песню, — сказал старый Долат. —
Ведь Коста сам так хорошо поет осетинские*
песни, что, пожалуй, может над нами
посмеяться.
Вдруг кто-то крикнул с дороги:
— Едет Коста, едет!..
Пение оборвалось, люди повскакали с-
мест. Они побежали вниз к дороге.
К ним подскакал всадник в бурке и белой-
черкеске. Он круто остановил лошадь и.
спрыгнул на землю.
— Чего вы ждете здесь, братья?
—спросил всадник, поседевший от пыли.
— Сегодня мы ждем самого Коста. Он
обещал к нам в аул приехать, — гордо
сказал Хамыц.
Тут у гостя вдруг появились на глазах:
слезы, и он опустил голову.
Люди с тревогой смотрели на него.
— Что случилось, гость дорогой? Боже
нас упаси от тяжелой утраты!
— Хуже самой тяжелой утраты то, что-
случилось, — ответил всадник. — Вчера
слуги царя схватили нашего Коста и увезлиг
его далеко-далеко...
1937
20*
307
ВИНО ИЗ ГОРИ
Есть в глубине Кавказских гор узкое, как
трещина, ущелье. Горная речка шумно
несется по этому узкому ущелью. Она
ниспадает водопадами, яростно сражается с
утесами и скалами. И чем дальше вниз, тем
больше притоков принимает она в свои
объятья, тем становится многоводнее и злее.
Жители боковых ущелий называли ее по-
разному. Но там, где она выходила из
ущелья на равнину, ее наименовали Леу-
ахи, — и этим именем ее зовут на всем ее
течении. В главном ущелье, так же как в
боковых, не было такой дороги, по которой
могла бы пройти подвода, хотя всю эту
местность населяло много людей. На
каждом повороте ущелья, с каждого бугра виден
был какой-нибудь аул, но жители этих аулов
таскали на себе хлеб из Чреба, из Гори
и даже из Калака, как осетины в древности
называли Тбилиси, и из Дзауджикау, через
опасные перевалы Главного хребта. Почти
всей пахотной землей, которая была в
ущелье, завладели обманом князья Ма-
чабели, и люди со своих нищенских наделов
собирали так мало хлеба, что его от силы
хватало на один-два месяца. Вот почему
жители этих аулов вынуждены были
уходить на чужбину в поисках куска хлеба,
заработка, и отсутствие дорог без ножа резало
бедный народ.
Из всех аулов наиболее живописно
расположен был аул Далагкау. Издавна сюда
лроникли люди и облюбовали этот плоский
выступ горы в том месте, где сходились два
ущелья. Здесь людям не угрожали ужасные
снежные обвалы, и ни с какой стороны
сюда не могли незаметно подкрасться
иноплеменные насильники, — все подступы к
аулу видны были сверху, как на ладони.
Правда, далеко было спускаться к воде.
Но в старое время люди рассуждали так:
-чтобы зерно носить на мельницу, или
домашней работой заниматься, или воду
носить — для этого создана женщина.
Но главное, что решило для
первопоселенцев аула вопрос о выборе места, было
то, что здесь на склонах гор и пахотная
земля, и сенокосы, и пастбища, и лес были
хороши на диво. И люди, поселившись,
распределили землю между собой по
количеству семей в ауле, провели сохой глубокие
борозды между своими участками, и, чтобы
не было споров и раздоров, каждый
обложил булыжником свой участок земли. Так
же поделили они и сенокос. Но леса и
пастбища оставили неразделенными — общей
собственностью всего аула. Никому в то
время даже в голову притти не могло, что
алдары с помощью русского царя и слуг его
отберут у горцев лучшие земли. Потом, кто
как мог, начали строить дома из крупного
булыжника, скалистого камня, из твердых
плит известняка. Плоские крыши своих
домов обмазывали они глиной, оставляя
в середине их маленькие дыры, через
которые проникал свет солнца и дым очагов
уходил к небу...
* * *
Был солнечный день, ячменные поля уже
пожелтели и золотом блестели под лучами
солнца. Ласково покачивал их мягкий ветер,
и нивы казались золотистым волнующимся
морем. Возле родника на влажной зеленой
траве паслись телята и ягнята, выше — над
сенокосами, на просторных лесных полянах,
рассыпались козы и овцы. Здесь повсюду
серебром блестели на солнце голые выступы
гор, и козы, прыгая с камня на камень,
щипали сочные травы над обрывами или
обдирали пышные ветки кустарника.
В этот веселый день мать Ахмата сидела
на старом войлоке у изгороди, возле своего
дома, и, роняя крупные слезы, клала
заплатки на штаны своего сына, сшитые из
домотканной шерсти. А сын в это время со
своей дубовой палкой в руках перешел через
узкую, покрытую навозом улицу и тихонько
сел возле матери на старый камень, испокон
века лежавший здесь же, у изгороди. Мать
не заметила прихода Ахмата и уныло
шептала о том, что вот ей приходится класть
заплаты на заплаты. Ахмат не выдержал.
— Что случилось, нана? Какое горе
опять нависло над нами? —опросил он,
повернувшись к ней.
Мать приостановила работу, подняла к
глазам запачканный пеплом передник и
вытерла слезы, которые катились по помятым
старостью щекам.
— Тебя опять Берд искал, сыночек.
«Если, говорит, завтра не уплатите свой
долг, то угоню у вас козу». А потом еще
сборщики податей приходили: «Мы,
говорят, самим великим князем посланы, чтобы
Ахмата увести и отдать в солдаты взамен
того, кто за твоего сына берется уплатить
князю подати». Лучше похорони меня
живьем, Ахмат... — и мать зарыдала во весь
голос и обняла сына.
Ахмат, как мог, успокоил и подбодрил
ее, но у него самого сжималось сердце, и
ему хотелось заплакать, так безвыходно
горестна и трудна была его жизнь. Злоба
вспыхнула в нем, он встал и вошел в саклю.
Но то, что он там увидел, еще сильнее
разожгло его злобу. В углу сакли козленок и
ребенок, оба голодные, тянулись к вымени
козы, привязанной к бревну и щипавшей
траву, и мешали друг другу сосать. Вот
мальчику удалось оттолкнуть козленка, и он
жадно припал к соскам. Но козленок
обозлился и, отбежав подальше, разбежался
и своими молодыми, еле выступившими
рожками изо всей силы ударил ребенка.
Тот откатился и заплакал. Ахмат подбежал
к нему, схватил его на руки и вышел из
сакли. Он вспомнил слова матери: «Козу
Берд заберет, тебя князь в солдаты
отдаст,— тогда похорони меня живьем».
Ахмат опять сел на камень, посмотрел на
сына и, улыбнувшись ему, сказал:
— Козленок не хочет подпускать тебя
к своей матери, да? А с чего это он должен
подпускать тебя? Где твоя родная? Почему
ты не сосешь ее грудь?
И, вспомнив о жене, которая в Тифлисе
поступила кормилицей в княжеский дом,
замолчал. Глаза его наполнились слезами,
и горло стиснуло. Мать поняла, что
переживает сын, и, стараясь удержать свои
слезы, сказала:
— Я хотела бы послушать тебя, милый
сынок. Рассказал бы ты мне, какие новости
слышал на поминках.
— Новости новостями, но на этих
богатых поминках меня глубоко оскорбили —
я снова услышал тяжелое слово упрека, и
жизнь мне опротивела. Если нельзя жить,
как подобает человеку, то лучше умереть...
— Что случилось, мой дорогой? Что еще
за упреки?
— Упрекнули нас за то, что до сих пор
не справили мы по отцу годичных поминок,
не поставили надгробного памятника на
могиле. Право, лучше умереть, чем переживать
такой позор. На нас уже стали пальцами:
показывать.
— Пусть всю жизнь буду я жертвенным
белым ягненком за тебя, ведь и бог и люди
знают, как мы бедны. Так кто же это решил
над тобой посмеяться и нас упрекать? Ведь
мы нашему дзуару, да простит он нас, трех
пирогов не можем спечь, чтобы ему
помолиться. Из чего же можем мы справить
годичные поминки?
— Не говори, мать, о нашей беднск
сти, — сердито прервал ее Ахмат. — Люди
считают нас хозяевами своего дома, им дела
нет до нашей бедности. Да и так ли мы
бедны? Посмотри на других людей в нашем
ауле, многих ли ты знаешь богаче нас?
А у нас ведь большая родня и много
свойственников, и если мы их всех известим
о том, что собираемся устроить
годичные поминки, все наши родные, как это
положено по обычаю, придут к нам и
принесут сабаттаг в память умерших. Ведь
мы еще называемся осетинами и не
забывай, что твоя невестка и мой брат
живут в Тифлисе в услужении и получают
жалование...
— А на что мы будем жить тогда, мое
солнышко? Налог кто за тебя уплатит?
И как быть с нашим долгом Берду? А вдруг
я завтра умру, тогда как ты похоронишь
свою мать?
Ей самой хотелось справить годичные
поминки по мужу, и все же она боялась
согласиться с Ахматом, который упрямо
говорил:
— Лучше всего будет пойти мне в
Тифлис, я там у наших попрошу денег и куплю
все, что понадобится для поминок. Да и как
же иначе? Неужели брат и жена за такое
долгое время вдвоем не заработали на то,
чтобы справить одни поминки и покрыть
долг?
— Вот это мне по душе, — неожиданно
согласилась мать. — Отправляйся в
Тифлис, повидайся с женой и братом. Сам
посмотришь, сколько они тебе дадут, и
купишь, что нужно для поминок, —
приободрившись, закончила она.
— Это мы хорошо придумали! — весело
сказал сын. — И если б ты приготовила мне
что-нибудь на дорогу, я бы сейчас же пошел
в Тифлис.
Он встал, подтянул ремень и гордо
провел ладонью по своим черным молодым
309
усам. Мальчик, которого отец спустил с
рук, заплакал и потянулся к бабушке.
— Сейчас, сейчас, голубчик, солнышко
мое маленькое...
Ахмат полез в карман, достал оттуда
кусочек вареного мяса с куском хлеба и подал
матери.
— Вот это ему гостинец, да и ты сама
отведай. На поминках мне сунули в карман:
«Побалуйте своего ребенка».
Ахмат зашел в саклю и, уныло
посвистывая, оглядел все углы.
В очаге тлели нарубленные березовые
корневища, пестрая кошка лежала у очага,
и глаза ее пламенели, как огонь. Недалеко
от очага, на нарах, стояло пустое корыто,
а рядом с ним высилась узкая сапетка для
зерна, сплетенная из тоненьких веточек.
Ахмат открыл ее, заглянул туда и
засвистел еще более уныло и злобно.
— В нашу сапетку даже мыши перестали
ходить, — сказала мать, которая вошла
вслед за сыном. — Да и чего ради мышам
туда лазить, ведь там ни зернышка не
найдешь!
И она пошла к соседям просить в долг
муки, чтобы испечь сыну в дорогу лепешек.
И все в ауле узнали, по какой причине
затеял Ахмат поход в Тифлис. Теперь <в ауле
с интересом ждали, чем кончится это
путешествие, а некоторые так и не поверили, что
Ахмат действительно пойдет. Мать напекла
Ахмату в дорогу ячменных лепешек, дала
немного творогу, уложила все это в сумку
и туго перевязала ее. Усердно помолилась
на Лагты Дзуару*, чтобы охранял он
Ахмата в пути.
— Обними за меня сына и невестку! —
крикнула она Ахмату вдогонку. —
Возвращайся домой с хлебом и вином.
А сосед Ахмата и старший друг, Габе,
встретив его, сказал:
— Счастливого пути, Ахмат, и да
поможет тебе Уастырджи!
— Будь счастлив, Габе! С тех пор как
эти гордецы оскорбили меня, все в жизни
мне стало противно. Они на все голоса
кричали, что отец мой на том свете мучается
от голода. Не могу я снести такого позора.
Должен я справить поминки по отцу, да
1 Речь идет об Уастырджи — покровителе
путников-мужчин, так как женщины не имеют права
произносить его имени; они называют его Лагты
Дзуар — дух, покровитель мужчин.
так, чтобы, назло этим гордецам,
виноградное вино было в изобилии.
— Что ж возразить на это? Поминки —
это наш старый, хороший обычай.
— А тебя ради бога прошу, Габе, до
поры до времени успокой этого серого
злого осла Берда, чтобы не увел из нашего
дома козу и не уморил моего ребенка
голодной смертью. Когда я вернусь, уплачу ему
долг с процентами. Да еще холуям великого
князя скажи, что я ушел в Тифлис для
того, чтобы уплатить подать...
Горцы считали, что Тифлис находится
очень далеко, но Ахмату путь туда
показался коротким. Упреки, заботы, тревога за
жизнь своего ребенка — все это жгло его
сердце, непрестанно толкало ©перед, и чем
дальше он шел, тем легче было итти. Когда
на третий день, в полдень, случайный
попутчик сказал ему, что они уже
приближаются к Тифлису, Ахмат сначала не хотел
этому верить. Но когда он убедился,
усталое сердце его от радости запрыгало, как
ягненок, плечи поднялись, спина
распрямилась, черные глаза заблестели, а ноги сами
бодро зашагали туда, где в дымке еле-еле
виден был город. Ахмату казалось, что
жена его Афинат будет ждать его на окраине
города в новом шелковом осетинском платье,
в позолоченных серебряных нагрудниках, и
отделанный золотом пояс будет туго
стягивать ее тонкую талию. И Ахмат так
повеселел, что его стоптанные арчита еле
касались земли.
— Да, если бы ты, мой друг, знал, как
случилось, что я отпустил ее сюда, —
рассказывал Ахмат своему случайному
попутчику.— Когда умер мой отец, мы все
сбережения истратили на первые поминки, и
после них в доме нечего было есть. Взял
я тогда в долг денег, чтобы уплатить
подати, так этот долг до сих пор не уплачен.
«Нет большего позора, чем умереть с
голода», — сказал я младшему брату и
уговорил его уйти на заработки. Под его охраной
отправил я в город и хозяйку мою. До нас
дошел слух, что князья в Тифлисе платят
большие деньги кормилицам, и это,
наверное, так, потому что скоро к нам, в глубину
ущелья, дошла весть, что и брат мой и жена
310
-устроились в Тифлисе. Брат работает на
железной дороге, а жена нанялась в
княжеский дом. Боялся я сначала за нашего
ребенка, чтоб не зачах он без материнского
молока. Но спасибо моей матери и нашей
козе мальчик ничего, выжил.
Тут у Ахмата слезы подступили к горлу,
и он замолчал.
Вот и окраина города. Ахмат жадно
оглядывался. Нет, Афинат не встречала его.
У каждого проходящего спрашивал Ахмат,
как попасть на Собачевку — так назывался
рабочий район в Тифлисе, где проживал
младший брат Ахмата.
Найти Собачевку было нетрудно.
Низенькие грязные переулки, тупики, узенькие
каменистые улочки. Здесь часто попадались
осетины. Они-то и указали Ахмату дом, где
жил его младший брат Крым: помещение,
сложенное из булыжника, наполовину
вросшее в землю, похожее на конюшню.
Товарищи Крыма приветливо встретили
Ахмата. На столе из двух грубо
обструганных досок сразу появились бутылки
дешевого вина и всякая зелень с черным
лавашем. Вино утоляло жажду и помогало
прогнать усталость. Ахмат отвечал на все
расспросы, и злило его, почему никто не
говорит ему о том, где живет его жена, как
ее здоровье. А спросить об этом самому
было неудобно.
— Что за важное дело заставило тебя,
Ахмат, пуститься в такое далекое
путешествие? — спросил его кто-то из рабочих.
Ахмат не стал рассказывать обо всем. Он
только сдержанно объяснил:
— Отец наш за нас много потрудился
и если мы ничем не облегчили его жизнь
на земле, то на том свете он должен быть
в почете. Я решил справить достойные его
годичные поминки. Не так ли, Крым? —
обратился Ахмат к младшему брату.
Крым, узнав от брата самое главное,
что мать и маленький племянник здоровы,
молча, печально посмотрел на Ахмата.
— Конечно, брат, надо справить, —
помолчав, ответил он.
— Да уж так это полагается, — нехотя
согласился один из рабочих.
— Уважаемый гость, ты устал с дороги.
Пока отдохни, а потом посмотрим, что-
нибудь придумаем, — сказал другой.
И все разошлись. Ахмата тревожила
мысль о том, что он скоро встретится с
Афинат. Атласные щеки ее заалеют, как
солнышко засияют ее глаза, улыбающиеся
мягкие губы коснутся его влажных от вина
губ, и она спросит: «Ну, как поживает
маленький мой сынишка, карапузик мой?»
Но на вопросы о жене, которые Ахмат
задавал Крыму, тот ничего не отвечал,
становился все печальнее и без всякой
охоты согласился проводить Ахмата к
Афинат.
Они шли по улицам Тифлиса. Крым
рассказывал о городской жизни, о том, что
рабочие поднимаются против богачей и
угнетателей. Ему, видно, нравилось жить
в городе. Но Ахмату здесь все было не по
душе. Они подошли к большому саду,
окруженному крепким забором. Из-за
забора видны были пышные деревья,
скамейки, красивые цветы. Там парами гуляли
нарядно одетые люди. «Вот счастливые, как
не позавидовать вам! Не приходится, видно,
вам заботиться о поминках».
— Пойдем-ка и мы туда, Крым,
посмотрим, что это за счастливый
народ!—сказал Ахмат.
— Туда не так просто попасть, —
ответил Крым. — Послушай-ка, что написано на
воротах этого сада.
И Крым прочитал вслух:
— «Солдатам, собакам и черни вход
воспрещен».
Ахмат покачал головой и злобно
присвистнул.
— Выходит, они нас с собаками
равняют?
— Да, Ахмат. Это повелось с тех пор,
как на земле появился царь и
«благородное» сословие. Но теперь у нас в Тифлисе
рабочие напустили страх на «благородных».
И все же лучше нам в этот сад не ходить.
Пойдем в другой, туда пускают простой
народ.
Они вошли в Александровский сад.
Вдыхая аромат цветов, братья шли по
гладким дорожкам сада. Уже стемнело, но тут
вдруг сразу отовсюду засияли
электрические огни, и стало светло, как днем.
Крым продолжал рассказывать:
— Сейчас вся Россия поднялась против
царя...
— Придумали бы вы что-нибудь такое,
чтобы без князей народ жил.
— Когда свергнем царя, не станет и
князей! — ответил Крым.
311
В глубине сада Ахмат увидел мужчину в
белом халате. Его окружали молодые
женщины. У одних он деловито осматривал
груди, другим заглядывал в рот. Некоторые
женщины отдаивали молоко из груди и тут
же подносили ему.
— Попробуйте у меня, проверьте, —
наперебой просили женщины.
Повсюду слышны были такие речи.
— Платите мне в месяц один туман
(десять рублей), и по рукам. Такого молока,
как у меня, ни у одной женщины нет.
— Нет, больше пяти рублей я заплатить
не могу. И то потому, что вы люди бедные,
нуждающиеся...
Разговоры шли такие, как будто здесь
продавали скот. И Крым объяснял брату:
— Сюда бедняки приводят молодых
матерей внаймы кормилицами.
Ахмат стоял как вкопанный.
— Так ты здесь отдавал свою
невестку? — спросил он.
— Да, на этой вот скамейке мы целый
день просидели с бедной Афинат, и никто не
хотел ее нанимать. «Какое у нее может быть
молоко, если ее четыре месяца сосал
ребенок?» — хулили ее эти кровопийцы. И
только к самому вечеру пришел сюда какой-то
молодой князь и, даже не спросив, какое у
нее молоко, нанял ее, обещал, что будет
платить один туман в месяц и обеспечит
бесплатный стол.
Ахмат тут же подсчитал заработок жены,
и это несколько успокоило его. Получалось,
что она уже заработала несколько туманов
чистыми деньгами.
Но Крым, услышав расчеты брата, не
выдержал, и слезы полились из его глаз.
Ахмат стал его успокаивать.
— Не горюй, — говорил он. — Лучше
покажи, где живет Афинат. Я ее здесь не
оставлю, домой заберу.
Крым ничего не ответил на это, и они
вышли на главную улицу Тифлиса.
— Давай выпьем по стопке вина! —
предложил Крым.
Братья спустились в винный подвал и
сели за стол. На столе появилась бутылка
с вином, рюмки, закуска. В подвале было
много народа, на всех столах стояло
вино: табачный дым и винные пары серым
туманом клубились над головами. Из
сидящих за столом одни, надрывая глотки,
пели похабные песни, другие кричали,
спорили, ругались, временами вспыхивала
драка...
«Уж не скрывает ли от меня что-нибудь
Крым?»—подумал Ахмат. Но он отогнал
от себя эту мысль и чем больше пил, тем
веселее ему было. «Чем больше выпью, тем
смелее буду при встрече с Афинат...»
Довольный собою, он гордо поглаживал свои
черные усики. Шутка ли! Вот он первый раз
попал в Тифлис и, как во сне, сидит за
столом, пьет вино. Ведь это не всякому
удается!
К их столику подошли три товарища
Крыма. Ахмат встал и поднес им. Старший
из трех принял рюмку Ахмата. Держа ее в
руке, он много и душевно говорил о
бедности осетин, о притеснителях народа и с
тяжелым вздохом заключил свою речь:
— Трудно нам, Ахмат, сообщить тебе о
том большом несчастье, которое свершилось.
Даже при одном воспоминании об этом
горе сердце разрывается. Но раз оно
свершилось, придется тебе рассказать о нем.
Сколько еще можно скрывать...
— О чем ты говоришь, почтенный
человек? Скажи яснее,—волнуясь, прервал его
Ахмат.
И Крым, вдруг решившись, громко
сказал брату:
— Эти свиньи оскорбили нашу Афинат,
и она исчезла, мы не нашли ее.
Ахмат замер. Рука его выпустила
рюмку. Все, кто был за столом, понурились,
замолчали. Слезы побежали по загорелым
и впалым щекам Ахмата. А многие,
сидевшие у соседних столиков, обернулись на
Ахмата. И тут старший за их столом
наполнил все рюмки, встал и произнес:
— Как подобает осетинке, скромна и с
твердым характером была наша Афинат.
Высоко держала она честь свою, честь мужа
своего. И царство ей небесное, если смерть
предпочла она позору...
Он еще не закончил своей речи, как в
дверях подвала раздался грохот и стук. Через
порог переступил человек невысокого роста,
с черными усами, гладко выбритый, с
головой, заносчиво откинутой назад. На нем
была белая черкеска и снежнобелая
мохнатая папаха. Позолоченные газыри,
выложенные серебром пояс, кинжал и шашка — все
блестело и ослепляло. Он шел, высоко
поднимая ноги, и весь звенел серебром, которое
было на нем навешано. Глазами голодного
312
волка оглядывал он сидевших и ревел, как
разъяренный бык, потому что все, кто
находился в подвале, точно по уговору не
обращали на него никакого внимания. И
молодой князь, взбешенный тем, что никто не
встал перед ним и не поднес ему бокала,
выхватил шашку и начал размахивать ею.
Бутылки разлетелись на куски, вино лилось
на пол.
— Видишь, Ахмат, каков он, наш
кровник, один из князей Мачабели!—сказал
вдруг Крым, дрожа от злости.
— Значит, он убийца? — спросил Ахмат,
вставая со своего места. — Да не
ошибаешься ли ты?
— Это он, он. Я бы его давно на куски
изрубил, но боялся, что погублю всех нас, —
сказал Крым.
— Мы и так пропащие,— ответил Ахмат.
Он взял за горлышко две бутылки вина,
стоящие на столе, и направился к
свирепствующему князю. И только тот замахнулся
шашкой, как обе бутылки Ахмата
опустились на его голову. Как подрезанная
курица, бился князь на полу. У пьяных,
наполнявших подвал, в глазах потемнело, —• все
сидели как вкопанные. Никто не заметил,
как Ахмат со своими товарищами исчез.
— Полицию скорей, врача скорей! — в
ужасе кричал хозяин подвала.
Отправившись на работу, Крым повел с
собой Ахмата и спрятал его в ящике для
угля в том вагоне, который сопровождал в
качестве кондуктора. Густой гудок паровоза
слился с музыкой колес и с учащенным
биением сердца Ахмата. Эхо гремело в ущелье,
и Ахмат от волнения не различал: дыханье
ли паровоза, стук ли колес, или биение его
собственного сердца повторяет эхо. Ведь
Ахмат первый раз в жизни ехал в поезде, а
Крым тут же сунул его в какую-то кучу
угля. От испуга у Ахмата перехватывало
дыханье: «Вот-вот на кусочки разлетится
поезд, и тогда даже костей моих не
собрать», — думал Ахмат.
— Эй, как ты, Ахмат? — окликнул его
Крым.
Он отгреб в сторону каменный уголь,
поднял крышку большого ящика. Ахмат
вылез и стряхнул с себя угольную пыль.
Крым провел брата в свое купе, успокаивая
его, что поезд далеко за чертой города и что
опасность миновала. Крым запер дверь
купе, и Ахмат облегченно вздохнул.
Долгое время братья сидели молча, а
поезд все шел в глубь гор. Ахмат сидел,
подперев руками голову. Горечь кипела в
нем, и он то вспоминал о горестной судьбе
своей Афинат, то въявь видел, как его
маленький голодный Ахсар, лишившийся
родной матери, тянулся к вымени козы,
вступая в борьбу с козленком за свою долю
молока.
— Прощай, прощай, Крым... — как бы
потеряв сознание, заговорил Ахмат. —
Пойду в солдаты. Мужчина должен иметь
винтовку...
— Верно, Ахмат! Дай срок, будут и у
нас винтовки, — успокаивал его Крым и
снова стал рассказывать о том, как рабочие
люди соединили свои силы, чтобы
уничтожить гнет и притеснения.
Поезд вдруг остановился. Крым взглянул
в окно и, прочитав на здании станции
надпись «Гори», взволнованно крикнул:
— Ахмат, слезай скорее и отправляйся
отсюда прямо домой...
— Прощай, брат! Не жалейте,
уничтожайте их всех! — говорил Ахмат, крепко
пожимая руку брата.
Он сошел с поезда. На перроне станции
мальчик, держа в руках кувшины с вином,
кричал:
— Продается вино, ах, какое хорошее
вино! Кому нужно вино?! Выдержанное го-
рийское вино!
Крик мальчика привлек внимание
Ахмата. Он вспомнил, что ему нужно вина для
поминок. А мальчик уже подошел к
вагону, из которого только что вышел Ахмат,
и подал в окно кувшин. Крым принял из
рук мальчика кувшин и глазами показал на
Ахмата. Рядом с Крымом стоял стройный
молодой грузин. Он сунул мальчику деньги
и что-то шепнул. Мальчик тут же подбежал
к Ахмату и сказал ему по-грузински:
■— Купи, осетин, выдержанного горий-
ского вина, дешево отдам.
Поезд дал свисток и тронулся. Крым и
его молодой товарищ, дружески обнявшись,
стояли у окна. Крым на ходу крикнул
Ахмату:
—- Покупай, брат, не пожалеешь. Такого
вина у нас в ауле еще никто не пил.
313
— Сколько просишь за весь кувшин? —
спросил Ахмат.
— Мне далеко до дома, а теперь уже
поздно, и я отдам тебе его за столько,
сколько ты сам мне дашь.
— Я заплачу тебе один абази.
— Пусть будет абази! — сказал
мальчик. — Только смотри не разбей кувшин по
дороге.
Ахмат взял кувшин, руками определил
его тяжесть, — кувшин был тяжелый;
Ахмат вынул пробку, которой был
закупорен кувшин, и, пригнув его, заглянул
внутрь. Нет, мальчик не обманывал.
Кувшин был наполнен густым, тяжелым
вином, и пахло оно сырой свежестью
винограда.
Ахмат снял с себя поношенную черкеску
и бережно завернул в нее кувшин.
— О святой Георгий, помоги мне
счастливо добраться до дома!
Далекий и трудный путь предстоял Ахма-
ту, и он не очень верил в то, что доберется
благополучно до своего очага. Но страх
преследования укоротил путь, и чем дальше
углублялся Ахмат в родное ущелье, тем
сильнее надеялся он, что вернется
благополучно. Крепко держа кувшин, он радовался
тому, что каждый час приближает его к
дому.
«Эх, наверно, Берд уже увел нашу козу,—
думал Ахмат. — И маленький Ахсар,
единственное, что мне осталось от Афинат, с
голоду протянул свои ножки на подстилке,
и зрачки его померкли. Винтовка, винтовка
нужна мужчине. Пальнуть бы в этого
Берда...»
И вот Ахмат добрался, наконец, до
родного аула. Он и глазам своим не верил, что
вернулся. Но когда мать вышла на порог и
взяла из его рук завернутый в смятую
черкеску кувшин и когда мальчик вскочил с
соломенной подстилки и обнял его колени, он
окончательно убедился, что вернулся домой.
Осторожно положил он свою сумку на
деревянное кресло отца, покрытое старинной
резьбой, поднял ребенка, с одежды
которого сыпалась солома, и, увидев лицо
мальчика, так похожего на Афинат, вытер слезу
краем бешмета.
— Что случилось? — испуганно
спросила мать. — Или очаг наш потух? Какое горе
постигло нас? — и она, оставив свою
работу, подошла к Ахмату.
Но ему стыдно было показать матери
свою слабость. Посадив ребенка на пол
возле очага, он взглянул на мать и только
открыл рот, чтобы начать рассказывать ей
печальные новости, как за дверями
послышалось:
— Ахмат вернулся, что ли?
— Заходи, заходи, Габе, — приветливо
ответил Ахмат, овладев собою. — Чтобы
свидеться с тобой, я вернусь откуда угодно.
Габе крепко пожал руку Ахмата, сел
рядом с ним и, взглянув другу в лицо,
испуганно спросил:
— Что с тобой, Ахмат? Отчего ты такой
бледный?
— Хороших вестей, Габе, нет, народ
пропадает. Но говорят, что когда муравью
смерть приходит, у него крылья вырастают.
— Это мудрые слова наших предков,
Ахмат. Но все же, какие новости принес ты
к нам в горы снизу?
— Много, слишком много новостей! —
вздохнул Ахмат.
Сакля Ахмата наполнялась народом.
Услышав о том, что он возвратился, люди
приходили без приглашения. Вопросы так и
сыпались.
— Выпьем по бокалу вина, соседи, —
приветливо пригласил Ахмат. — Чудом оно
мне досталось, такое вино. Самому трудно
понять, как оно попало в мои руки. Прошу
вас помянуть вином этим отца моего, —
говорил Ахмат, и удовлетворение слышалось
в его голосе.
Он пригласил соседей за стол, и те с
охотой рассаживались. Всякому хотелось
омочить губы в виноградном нездешнем вине.
— Ты должен знать, Ахмат, что уже
долгое время никто в нашем ущелье не мог
отметить поминки виноградным вином, —
сказал другой старик.
— Да поможет тебе отец с того света, —
сказал самый почтенный из стариков,
худощавый, с седой головой, первым принявший
рог вина. — Пусть фари придет в твой дом
за то, что ты оказал покойному отцу такую
честь.
Старик сел, плотно застегивая свою
старую овчинную шубу. Мать сияла, радуясь
тому, что Ахмат принес вина для поминок.
Не все тут было соблюдено в поминальном
осетинском обычае, но выхода другого не
было. Вдобавок к вину на столе появились
четыре пшеничные лепешки и соль.
314
Старший твердо знал порядки за
осетинским столом, и, держа рог вина в руке, он,
конечно, сначала пожелал покоя отцу Ахма-
та в раю. Тосты уже говорили со средины
стола, и тут вдруг один из младших сказал,
обращаясь к Ахмату:
— Удели нам внимание, хозяин. Старики
и так много выпили.
— Хорошо, друзья мои, кувшин велик.
На всех хватит.
Ахмат поднял над столом кувшин и
накренил его над поставленным рогом. Но
густое красное вино вдруг перестало
струиться из узкого горлышка. Ахмат удивленно
оглядел кувшин, заглянул в горлышко,
потряс его, стал запрокидывать вверх дном, но
вино не текло.
— Что-то в горлышке застряло.
Прочистить горлышко... — сыпались со всех
сторон советы.
Но все старания Ахмата были напрасны.
Он вынес кувшин к свету и заглянул. В
кувшине болтался какой-то сверток... Долго
старались вынуть этот сверток, но не могли.
Тогда Ахмат ударил кувшин о столб.
Кувшин разбился, и из него выпал сверток.
Ахмат поднял его, — это был бумажный
сверток, закатанный в «воск. Развернули
сверток, а под верхними, испорченными
вином листами хранились нетронутые, на
которых что-то было написано.
— Ой, ой, ой, не дотрагивайтесь до них!
Уж не колдовство ли это? — заговорили,
крестясь, старики.
— О святой Георгий, избавь нас от
несчастья!— сказал Ахмат, осторожно беря
в руки бумаги. — Смотри-ка, Габе, —
сказал он другу, — ведь это не простая бумага,
смотри, какие здесь большие буквы.
— Надо Михала позвать!—предложил
Габе. — Пусть он разберется, что здесь
написано. Когда он смотрит в писанную
бумагу, речь ведет но ней очень складно.
Эта мысль понравилась Ахмату, и он
пошел искать Михала.
Житель аула, Михал, еще мальчиком был
взят в Баку, там дядя устроил его на работу
к одному нефтефабриканту, и он стал
рабочим. Когда среди рабочих начались
волнения, Михала выгнали с работы за участие
в забастовке. В Баку его преследовали
шпики, несколько раз арестовывали... И он
вынужден был вернуться в родной аул.
Староста аула требовал, чтобы никто из
жителей аула не приглашал к себе Михала
и не посещал его. А Берд взял на себя
обязанность следить за Михалом и сообщать
о нем властям. Встречаться с Михалом
было опасно, но жители аула, заранее
договаривались о встрече в лесу или в каком-
нибудь другом потаенном месте, и узнавали
от Михала о том, что делается на свете.
Ахмат постучался к Михалу и из-за
закрытой двери окликнул его. Михал, узнав
голос Ахмата, спросил:
— Кто ты и что тебе нужно в такой
поздний час?
— Михал, мы собрались у меня дома и у
нас есть нужда поговорить с собой, —
просительно сказал Ахмат и вошел в саклю.
— Что случилось? Или кто-нибудь
прибыл в аул? — пряча книгу, которую он
читал, расспрашивал Михал.
Он быстро одевался.
— Никто чужой не прибыл к нам. Это я
вернулся из Тифлиса. Очень прошу, Михал,
не поленись, пойдем со мной.
Михал забеспокоился. Для чего он
понадобился в ночное время? Но, доверяя
Ахмату, все же пошел с ним. Михал всегда
был рад, когда имел возможность посидеть
и поговорить со своими земляками. В Баку
он привык постоянно встречаться с
товарищами рабочими и беседовать с ними,
откликаясь на политические события в стране, в
которой назревала революция. Здесь, в
глухом ауле, ему пришлось куда тяжелее, он
точно сидел в тюрьме.
Михал, спотыкаясь, шел в темноте по
грязной и узкой улице и расспрашивал
Ахмата:
— Не привез ли ты из Тифлиса хороших
новостей?
— Новости есть, дорогой мой сосед, но
вместе с новостями кто-то наслал на наш
дом какое-то чудо, и только на твою
помощь надеюсь я, иначе пропаду, —
вздохнув, сказал Ахмат.
— Да что у вас случилось?—спросил
Михал. — Чего ты Сибири боишься, Ахмат?
Ведь и здесь на родине живем не лучше,
чем на каторге. Расскажи о своих
новостях. Пусть соседи еще немного подождут
нас.
315
— Много плохих новостей, дорогой сосед,
на целую газету хватит. Руку свою
приложил к князю, две бутылки разбил о голову
злодея, оскорбил он нас. Не только меня,
но, видимо, всю нашу семью сошлют в
Сибирь, если еще чего худшего не будет...
Купил я кувшин вина, чтобы помянуть отца,
и, так же как у покупателя в сказке,
поросенок оказался курицей, так у меня в кувшине
вместо вина оказались какие-то бумаги.
И кто это наслал «а меня такое чудо?
— В кувшине с вином оказались бумаги?
А куда ты их дел? — живо спросил Михал.
— Вот у меня дома и собрались соседи и
вертят их и рассматривают со всех сторон.
Да ведь прочесть-то никто не может.
— Пойдем-ка тогда поскорее, покажи мне
эти бумаги, — сказал Михал, и они пошли
в саклю Ахмата.
— Эй, Ахмат, жив? Невредим прибыл
домой? Ну, здравствуй! — вдруг услышал
Ахмат у самой своей двери ненавистный
голос Берда. — А я за долгом к тебе
зашел...
— Так чего ж в дом не входишь?
Подслушиваешь возле дверей, будто я у тебя
украл что-нибудь?—сердито спросил его
Ахмат и, потянув Михала за руку, вошел в
саклю.
Берд, хотя его и не звали, последовал за
ними.
— Я ждал до твоего приезда, — говорил
он. — Отдай мне деньги, и тогда я приведу
обратно твою козу, а не то зарежу ее. Я ни
в чем не виноват перед тобой и не знаю,
почему должен лишиться денег.
— Убирайся вон с моего порога, мне
мерзавец
! _
гневно крикнул
не до тебя,
Ахмат.
Берд, делая вид, будто ничего не слышал,
втерся в саклю вслед за Михалом и Ахма-
том.
Люди сидели возле очага и разговаривали
о чертях, колдунах и бумагах. Увидев
Михала, все обрадовались, но, услышав
ворчливый голос Берда: «Да будет мир и счастье
всем собравшимся», — сразу притихли.
— Чего замолчали?—гневно спросил
Ахмат. — Что он может нам сделать хуже
того, что есть? Посмотри-ка, Михал, что
оказалось в моем кувшине вместо вина.
Михал подмигнул Ахмату, и тот
замолчал, сразу догадавшись, что в присутствии
Берда говорить нельзя.
Михал собрал все бумаги, положил их к
себе на колени и стал просматривать одну
за другой. По мере того как он читал, лицо
его становилось все радостнее. Но он
бережно прятал себе за пазуху одну бумагу за
другой и недоуменно время от времени
произносил:
— Никак не разберу, что здесь написано.
Не пойму, на каком это языке, — говорил
он среди сосредоточенной тишины,
установившейся в сакле.
Яростно, как раненый волк, поглядывал
Берд то на Михала, то на Ахмата, то на
других людей, собравшихся в сакле. И
вдруг схватив бумагу, которую держал в
руках Михал, Берд сказал:
— Дай-ка я погляжу.
Но Михал вырвал у него бумагу и быстро
сунул ее за пазуху.
— Не тебе написано, тошнотворный! —
с ненавистью крикнул он, вспомнив, как
его выслеживали бакинские шпики.
— Значит, здесь секретное дело,
собрание бунтовщиков?—угрожающе сказал
Берд. — Ну, посмотрите, что с вами будет.
— А ты еще что за князь над нами? —
крикнул Габе, подскакивая к Берду.
Берд попятился. Габе сбил его с ног.
Михал уничтожающе посмотрел на него.
Ахмат не удержался и несколько раз пхнул
его ногой.
— До каких пор мы будем спускать тебе,
господский холуй, изверг! —говорил он,
пиная Берда.
Старики заступились за Берда, и с их
помощью ему удалось подняться. Он кинулся
к двери:
— Я вам покажу, вы еще узнаете
меня
-крикнул он из-за двери.
—■ Ни на пиру посидеть, ни на поминках
поговорить, ни на свадьбе повеселиться! Как
жадный пес, смотрит он каждому в рот и
обо всем доносит, — говорил Ахмат,
довольный тем, что ему удалось побить
ненавистника.
— Пусть съем я все ваши несчастья за
то, что вы так отплатили ему, — довольно
сказал один из стариков. — Люди,
подобные Берду, всегда были злом и несчастьем
народа.
Михал сел ближе к огню и, надев очки,
заметил:
— Что ж говорить? Конечно, неладно
вышло, что побили мы Берда, и для нас,
316
дорогие земляки, кончится это нехорошо.
Но будем готовы к худшему! И если стоять
будем дружно, тогда нам ничего не опасно.
— Едва ли нам может быть хуже, —
опять сказал Ахмат. — Вот было бы у нас
оружие, винтовки...
— Настанет время, будет у нас и
оружие! — ободряюще и весело сказал Ми-
хал. — А хотите знать, какое чудесное вино
принес нам Ахмат? Такое вино, что мы
никогда не забудем его ©куса.
И он стал читать вслух одну из
прокламаций и переводить ее. В ней
рассказывалось о том, как горийские крестьяне
борются против своих князей, и о том, как они
готовятся к восстанию, собираются взять в
свои руки княжеские земли и перестать
платить подати князьям.
— Эти бумаги призывают к тому же и
нас. Мы многого сможем добиться, если
будем действовать дружно и сообща.
— Крым рассказывал мне, — вмешался
Ахмат, — что и в России крестьяне тоже
громят усадьбы своих помещиков. И там,
где у помещиков созрели хлеба, они
убирают их для себя.
Вдруг в саклю торопливо вошел один из
соседей.
— Берд ускакал куда-то из аула, —
тревожно сказал он.
— Опять поскакал... доносить, —
заговорили люди.
Ахмат вскочил с места.
— Пусть скачет, куда хочет! — громко
крикнул он. — Теперь он все равно
приведет на нас насильников. Так давайте скосим
поскорее княжеские хлеба и уберем, кто
сколько сможет, для себя. Остальной хлеб
сожжем, а на княжеский сенокос скот
погоним.
Люди замолчали. Видно было, что
многие напугались, но Михал одобрительно
улыбнулся.
— Право, ничего лучшего не
выдумаешь, — сказал Габе. — Может быть, и
горийские товарищи станут еще смелее.
— Ой, молодежь! —предостерег один из
стариков. — Не накликайте на себя
несчастья. Не связывайтесь с медведем, когда он
грушу трусит. Силен царь.
— Один день, хотя бы только день
похозяйничать на земле, как сердцу угодно,
пройти по ней свободно. За один такой день
можно отдать всю нашу теперешнюю жизнь.
Кто пойдет завтра со мной косить хлеба
князя?—решительно спросил Ахмат.
— Я...
— Я...
— Я тоже, —послышалось отовсюду.
— За то, что в душе твоей такая сила
проснулась, Ахмат, я готов проглотить все
твои болезни! — горячо сказал Михал.—
Ты у нас здесь Чермен, наш Чермен 1.
Долгой жизни тебе! Старших я прошу
простить меня за эту речь, но почему мы так
часто говорим о храбрости и мужестве Чер-
мена? Почему мы сложили о нем песню
славы? Потому что мы хотим быть такими же
смелыми и решительными, жизни своей не
жалеющими за народ. Мы больше не
позволим, чтобы подобные Берду издевались над
нами, чтобы нас к воде пригоняли, воды не
давали и обратно гнали умирающими от
жажды. Можем ли мы допустить, чтобы
князья издевались над нашими женами, как
издевались они над женой Ахмата,
несчастной Афинат? Лучше смерть, чем такой
позор и унижение. И почему это мы должны
жить такой собачьей жизнью?
Ночь подходила к концу, в саклю
донеслось пение петухов, но речь Михала так
пришлась всем- по душе, что людям не
хотелось расходиться.
«Может, он нам расскажет еще какие
новости?»— думали собравшиеся, а он
понимал, что его слово сейчас нужно, как
никогда.
— Вы не думайте, — говорил он все с
большей охотой, — что только жители
нашего ущелья стонут под рабским ярмом, —
под тем же ярмом стонет много миллионов
людей на всей земле. Но изо дня в день
трудящийся народ все больше
сопротивляется угнетателям, недалек тот час, когда
мы поднимемся все, разрушим проклятый
строй, и больше не будет над нами царя и
князей, помещиков и богачей.
Народ слушал в безмолвии, как
зачарованный. А Михал расстегнул пуговицу
пиджака >и достал из-за пазухи два листа
пожелтевшей газеты.
— Видите это сокровище? — спросил
он. — Это газета «Искра», ленинская
«Искра». Я ее храню пуще всего.
Лучшие люди народа выпускали ее тайно...
1 Чермен — осетинский национальный герой,
боровшийся против князей XVII века.
317
«Из искры возгорится пламя», — написано
здесь, и я думаю, всякому понятно, что из
малого огня тогда возникнет большой, когда
каждый из нас подбросит в пламя хоть
маленькую вязанку. И тогда разгорится
пожар революции и спалит вместе с царем
всех наших угнетателей... Наступит то
счастливое время, о котором мечтает народ.
Старики качали головами. Слово
«революция» они слышали много раз, оно
вселяло в них надежду обрести свободу и хлеб.
— Надо нам твердо сговориться обо
всем, — сказал Габе, — Если погибать, то
всем вместе.
И люди решили:
— Кто из жителей аула не пойдет косить
хлеба князя, того будем считать
изменником и саклю его сожжем всем аулом.
Совсем почти рассвело. Летняя роса
блестела серебром, словно ранние заморозки.
Проснулись женщины и уже занялись
своими делами по хозяйству.
— Поторопимся, — говорил Ахмат
мужчинам, собравшимся в его сакле, и стал
искать серп.
— Пусть Михал, Ахмат и Габе будут за
старших, чтобы беспорядка не было, —
предложил один из самых молодых.
Все согласились.
Ахмат выбрал наиболее сильных и
смелых мужчин и сказал:
— Идите к самому узкому месту ущелья
и никого не пропускайте, чтобы даже птица
чужая сюда не пролетела. Берд не зря
ускакал, он приведет карателей. Но даже
если их будет много, не бойтесь: скатывайте
на них вон те черные камни. Покажите себя
храбрее, чем знаменитый Чермен.
Жители аула Даллагкау начали косить
тучные золотые княжьи хлеба, и каждый
думал: «Вот бы скосить побольше».
С ними были дети. Стараясь опередить
друг друга, они таскали домой готовые
снопы и обмолачивали их. А княжеские слуги,
растерянно бегая с одного поля на другое,
даже вспотели, стараясь отговорить от этой
затеи народ, но ничего у них не выходило.
— Живей, быстрей, ведь для себя
работаем! — торопил Ахмат и вытирал пот,
градом катившийся со лба.
И он снова нагибался и большим серпом
жал пшеницу, сразу захватывая и срезая
чуть не на полснопа колосьев.
— Ну и здорово, Ахмат! Два раза
взмахнул серпом — и сноп готов, —
восхищались его соседи.
Когда занялись пламенем пустые хлебные
амбары князя, это никого не удивило.
— Сбегай-ка побыстрей к чабанам и
скажи, чтобы они погнали скот на княжеские
сенокосы, — сказал Ахмат одному из
мальчуганов, показывая на привольные горные
луга выше ущелья. Мальчик тут же убежал,
и бежал он со всех ног, как вестник большой
радости.
Ахмат увидел, как на той стороне реки
вышли из леса два человека. Они вброд
перешли речку, и люди, работавшие возле
реки, бросили работу и собрались вокруг
пришельцев. Ахмату не понравилось это, и
он закричал:
— Или вы первый раз видите прохожих?
Пока нам не помешали, нужно работать!
Ахмату хотелось убрать княжеские хлеба
целиком до последнего колоса. Но ему снизу
весело отвечали:
— Да ведь это Крым и Афинат
возвратились. Скорее сюда иди!
— Пусть вы станете жертвой,
принесенной за них, если вы обманываете меня!
Он не поверил, но, повесив серп на плечо,
побежал к берегу. Когда он увидел рядом с
Крымом свою дорогую Афинат, истощенную
и бледную, он сначала не мог произнести ни
слова, а потом обнял и поцеловал Крыма.
Не спуская глаз, смотрел он на жену, но,
стесняясь людей, не смел приласкать ее. Все
радовались тому, что Афинат осталась
жива, и расспрашивали Крыма, как удалось ей
спастись.
Оказывается, молодой князь хотел
овладеть Афинат. Оскорбленная, она дала ему
несколько пощечин. За это ее связали и
ночью выбросили со скалы. К ее счастью,
она упала на мягкий грунт, сыпавшийся
с горы, и хотя ушиблась сильно, но
выбралась из пропасти, карабкаясь по
скалам.
Афинат не решилась итти туда, где жил
Крым, боясь, что о ней донесут князю. Она
ушла к своей односельчанке, служившей у
купца. Там она пряталась, а потом все же
решилась пойти к Крыму. Это было на
следующий день после отъезда Ахмата. Крым
318
на второй же день вместе с Афинат
двинулся в путь.
' Народ, затаив дыхание, слушал рассказ
Крыма.
! Вдруг в ущелье раздался одинокий
выстрел, вслед за ним по всему ущелью
покатился такой грохот, что, казалось, он потряс
горы. Люди в первую минуту замерли
неподвижно, а потом все, не сговариваясь,
кинулись к тому самому узкому месту
ущелья, откуда доносился грохот. Каждый
держал в руках кто серп, кто косу, кто
вилы. Впереди всех бежал Михал. В одной
руке у него был маузер, а в другой кинжал.
— Даже птице чужой не дадим мы
залететь к нам в Даллагкау! — кричал Ахмат,
высоко подняв над головой свой большой
серп, а рядом с ним шел его брат Крым,
держа в руках кол.
Все понимали, что нелегкое дело начали
они, но лучше умереть со славой, чем жить
в рабстве.
1939
ТЕМБОЛАТ БАДАЕВ
РОДИНА
\^инь Алагира, Джава скалы,
Ар дона горные пути!
Там сердце, как ягненок малый,
От счастья прыгало в груди.
Как всякий горец, гордый силой,
Я не сводил с Кавказа глаз,
Пока внезапно, в час немилый,
Война не разлучила нас.
Там в Каспий мчался бурный Терек,
Там гордо высился Казбек,
Там тихо падала на берег
Волна, закончив свой разбег.
Бывало, вербы при дороге
Мне в пояс кланялись звеня...
Смущенно месяц тонкорогий
Сквозь них приветствовал меня..
Под ясной синью небосвода
Песнь соловьиная лилась...
Меня, мальчишку-коновода,
Как сына, вынянчил Кавказ.
И под фандыра голос нежный,
Рассказывал старик отец,
Как батраком был в жизни прежней,
Как стал свободным наконец...
Я там узнал беспечность детства,
Полей зеленых ветерок...
На лунный вечер наглядеться,
Как на любимую, не мог.
Я за тебя врагу навстречу
Иду без страха, мой народ,
И звук твоей прекрасной речи
Всегда в душе моей живет.
Ты все мне отдал, край родимый,
Дышу дыханием твоим.
Мы вместе! Мы непобедимы!
Мы все с тобою победим!
1942
320
ДУБ
1 де было пусто и мертво,
Там вырос дуб в степи сухой.
Зимою вихрь трепал его,
А летом жег суровый зной.
Зимою вихрь его трепал,
А летом зной суровый жег.
Дуб о дубраве тосковал
И жажды утолить не мог.
Пришел советский человек
И посадил дубки весной.
Он повернул теченье рек,
И дуб испил воды речной.
Помолодел, повеселел:
Как изменилось все кругом!
Он пыль стряхнул и зашумел,
Довольный юным дубняком.
В зеленом шуме торжество,
Дуб знает, что, когда падет,
Заменят саженцы его,
А, значит, он не весь умрет.
1950
* * *
Ллсть поэты, что в наш век поют,
Как певали часто в старину,
Не про гордый и свободный труд,
А про солнце, звезды да луну.
Я не их породы, — я земной,
Не парю, взлетая в облака.
Да, я твой, я твой, народ родной,
Руку дай мне — вот моя рука!
Мог ли я всего себя сполна
Не отдать тебе, трудясь, любя, —
Разве солнце, звезды и луна
Путь мой озаряют без тебя?
Светишь мне, да, светишь мне лишь ты,
Вдохновлен и счастлив я тобой.
Улыбайся — мне твои черты
Стали путеводною звездой.
Ты в пути, в пути, о мой народ!
Высоко несешь свой стяг в борьбе.
Так иди же все вперед, вперед...
Жизнь моя и песнь моя — тебе!
1950
НАР-АУЛ
н
ад какой неприступною кручей
Нар-аул свои крылья простер!
И ложатся весенние тучи
На уступы, на выступы гор...
Нар одел свое тело камнями
Древних башен, чья слава гремит.
За его вековыми плечами
Лишь молельня седая молчит.
Где-то там, под аулом сверкая,
Пригрозит ручейку ручеек,
Но обиды друг другу прощая,
Образуют единый поток.
А вдова от тоски не седеет
И не варит камней для сирот.
И на камне их солнце лелеет!
Наша жизнь и сквозь камень цветет!
О Коста!—слышен голос народный,
Если б жил ты меж нами сейчас,
Не скорбел бы твой дух благородный,
Не катились бы слезы из глаз.
На страну посмотрел бы родную,
На ликующий ласковый мир.
О Коста, верно, песню иную
Подарил бы нам вещий фандыр!
1937
21 Осетинская литература
321
и
грают тополя,
Колышутся поля,
, Меняется земля, —
Уже не та земля!
И в стужу нам тепло,
И ночью нам светло...
Где не было села,
Там домики села.
Нам стала жизнь легка,
Нам стала жизнь сладка..
Где не было реки,
Там холодок реки.
Сердца поют без слов
На сотни голосов.
Где не было лесов, —
Густая тень лесов!
Любимый край хорош,
Богат он и пригож.
Где не звенела рожь,
Там колосится рожь.
А жизнь идет вперед,
Ликует и поет,
Поет и мой народ,
Счастливый мой народ.
1950
ШОТА РУСТАВЕЛИ
в
ремя низвергается в вечность, <в лету,
Где веков клубится седой туман.
Солнце заставляет корабль-пла«ету
Бороздить вселенную-океан.
Колесо истории в вечном круженье,
Людям и событиям иет числа;
Мысли человеческой отраженье —
Славою увенчанные дела.
О Шота, принес ты в подарок людям
«Вепхис ткаосани», запечатлев
Подвиги, которых мы не забудем,
Имена героев, любовь и гнев.
Спаянные жаром любви к отчизне,
Не щадя для Грузии милой сил,
Бескорыстно ей посвятили жизни
Тариэл, Нестан, Придон, Автандил.
Не покроет мрак, не коснется тленье
Пламенных, бесстрашных в бою сердец
Будут вспоминать тебя поколенья
С вечной благодарностью, о певец!
Семь веков промчалось, подобно ливням,
Старой, нищей Грузии не узнать, —
Золотой свободы сады взросли в ней,
Мира и спокойствия благодать.
Если землю, "сын, обойдешь однажды,
Ту, чьи рощи мудрый Шота любил, —
Убедишься: в Грузии ныне каждый —
Тариэл, Нестан, Автандил.
1938
ЕЗЕТХАН УРУИМАГОВА
НАВСТРЕЧУ ЖИЗНИ
1
Р
* анним июльским утром, на кутане, в
большой отаре, где никогда не работали
женщины, тем более молодые, появилась
девушка и отрекомендовалась старшему
чабану:
— Я зоотехник, прислана к вам на
работу,
Старый чабан, поработавший на этом
кутане больше сорока лет, неодобрительно
оглядел хрупкую фигурку девушки.
Посмотрел на ее маленький, плотно сжатый
кулачок, в котором едва помещалась ручка
дорожного чемодана, и удивленно подумал:
«Не бабья это работа, тем более не
детская».
— А что, в городе разве не было
взрослых, что нам дитя прислали, у нас не
ясли, — буркнул старик.
— Что значит «дитя» ? — возмутилась .
девушка.— Я окончила Ленинградский
зоотехнический институт, — подчеркнула она
слово «Ленинградский» и горделиво
поглядела в лицо пастуху.
— Мне работники нужны... У нас,
солнце мое, здесь свои институты есть, да
потяжелее ваших, — уже более мягко
проговорил пастух, взял из рук девушки чемодан и
бросил ей на ходу: — Иди уж, коли пришла,
присмотрись к работе, устраивайся... Только
предупреждаю, что я сам не отдыхаю и
другим потачки не даю, а работа, на которую
тебя прислали, не легкая, мужская...
Он широко зашагал по узкой серой
тропинке, ведущей к стану. Девушка покорно
последовала за ним, подавляя в себе
досадную тревогу и раздражение на
старика, который не захотел ее даже
выслушать и напугал трудностями не женской
работы.
Июльское солнце нещадно палило.
Лиловой сеткой дрожал раскаленный воздух.
Притихли луга, приуныли травы. До
режущей боли в глазах алмазными вершинами
сверкали ледники, и -невесомые,
ажурно-белые облака расстилались по горам,
ежеминутно меняя форму.
Девушка едва поспевала за стариком.
— Вот он, наш институт, смотри, —
проговорил чабан и остановился.
Густой черной россыпью темнели овечьи
стада по склонам зеленеющих холмов, серых
скал и влажных ложбин.
21» 323
«Как их много»,— встревоженно-радостно
подумала она и смущенно посмотрела на
коричневое, в крупных морщинах, загорелое
лицо старого пастуха. Потом глянула на
недосягаемые дали снежных 'вершин, пересекла
взором зеленеющие пастбища, холмы и
ложбины, и на какую-то долю секунды
неуверенность закралась ей в душу, и слова
старика: «Работа эта не женская»—ей
показались справедливыми. С тоской и
нежностью она подумала об уюте оставленных
институтских аудиторий, пожалела о том,
что не согласилась на предложение своего
профессора остаться при кафедре, учиться
в аспирантуре.
«Было б легче: институт, аспирантская
стипендия, большой город, впереди кафедра
ученого, а здесь этот угрюмый пастух,
уверенный в правоте своей пастушьей науки,
горы и безмолвие...» — растерянно думала
девушка, оглядывая необъятные дали лугов
и темную россыпь стад.
И вспомнились ей слова профессора,
сказанные на первой лекции: «Вы пришли к
нам из далеких гор, степей, кишлаков,
станиц и аулов. С нетерпением и радостью
ждут вашего возвращения люди, пославшие
вас сюда. Помните это, друзья мои, и
старайтесь получить побольше знаний, а
доучиваться будете на местах, на работе, у
самой жизни, ибо жизнь — это самая лучшая
школа. Свет и мудрость сталинской науки
понесете вы к себе, вы, поколение,
которому суждено воплотить мечту в
действительность. Вы строите коммунизм — прекрасное
будущее, о котором веками мечтали целые
поколения людей».
«Вот вернулась я к себе обратно в горы,
так почему не рад мне старый чабан, почему
он так угрюм и холоден? Может быть,
ошибся русский профессор, сказав, что наши
люди ждут нас с нетерпением», — горестно
думала девушка, глядя в спину старого
чабана.
Чабан остановился. Остановилась и
девушка. Из дверей низенького деревянного
строения пахнуло на нее прокисшим
молоком, переваренным мясом, черемшой и
махоркой. Это была столовая пастухов.
— На-ко вот, прими гостью, накорми, —
проговорил старик, поставил ее чемодан у
порога и ушел.
Навстречу девушке, протягивая вперед
руки, медленно шла высокая старуха.
Белоснежные пряди ее волос выбились из-под
черной шерстяной косынки.
— Подойди, кто там? — произнесла
старуха, остановившись у порога. — Подойди,
я ничего не вижу...
Девушка торопливо протянула ей обе
руки.
В больших сухих ладонях старуха
подержала руки девушки, погладила ее по голове,
провела по щекам, по спине и
промолвила:
— Молодая... Кто ты и откуда пришла?
Зачем?
Потом старуха потянула ее за руку,
приглашая войти.
— Я из Заманкула. К вам на работу
назначена, зовут меня Замирой, — следуя за
старухой, сказала девушка.
Посередине длинной опрятной комнаты
стоял дубовый стол, выскобленный до
желтизны, вокруг — табуретки, а у правой
стены — полки с посудой.
— Садись, рассказывай: мать, отец у
тебя есть? Замужем ли?—спросила ее
старуха, пошарив вокруг себя и пододвинув ей
табуретку.
— Мать есть, в колхозе работает, а отца
нет... С войны не вернулся, в извещении
было сказано, что под Ростовом погиб...
А замуж я еще не выходила, мне только
двадцать один год.
«И что она меня допрашивает», —
досадовала девушка, не спуская глаз с
необыкновенного лица старухи.
— Вот как... И тебя, значит, война
осиротила... Так, так, — промолвила старуха и
шагнула назад. Привычно пошарила на
полке, достала чашку и поставила на стол около
девушки. — Кефиром тебя угощу, обед еще
не готов, на-ка вот, пей, — промолвила она,
поднимая глиняный кувшин и ставя его на
стол.
— А вот хлеб, — гостеприимно хлопотала
старуха, на удивление девушки широко и
медленно шагая по просторной комнате.
С каждым движением слепой девушка
порывалась встать, но старуха опережала ее,
и она неловко, смущенная, принимала пищу
из старухиных рук.
— Так вот, мое солнышко, видишь при
какой власти вам, молодым, жить
довелось,— подсаживаясь ближе к девушке,
сказала слепая, — то, что теперь творится, —
ни в сказке сказать, ни в мыслях помы-
324
слить... При другой власти, при царе, кому б
ты, сиротинушка, была нужна? А теперь
выучили тебя, дочь простого человека, да
учили-то в каком городе! Так выучили, что
на мужскую работу отважилась итти...
Да, — вздохнула старуха, — иные, иные вас
застали времена... Хотя бы вот мать твою
взять... Не спорю, тяжелая вдовья доля, но
она знает, за что вдовствует: за свою -власть,
да за счастье детей. Опять же она при деле,
человеком ее считают, заботу о себе
чувствует, не то что раньше «мать сирот»... Не
дожил Коста до нашей власти... другие
теперь вдовы, другая жизнь, — мечтательно
устремив куда-то вдаль голубые, широко
открытые глаза, продолжала старуха. — Вам,
молодым, надо за эту власть жизни своей не
щадить, защищать ее от всякой грязи, даже
от маленькой царапины, любить ее пуще
матери родной... А скажи, — оборвала себя
старуха, — ты в Москве Сталина видела?
У тебя глаза видят, счастливая ты... Сын
мой его видел, — не дождавшись ее ответа,
проговорила старуха.
— А сын ваш где? — решилась перебить
ее девушка.
Мой
сын! — сказала старуха.
Мой
сын погиб... Нет, не погиб, — поправилась
она. — Он Москву защищал, там и
остался... Немец в Москву не прошел, — значит,
не напрасно пролил он свою кровь,
выходит, не погиб... Когда он уходил, я
напомнила ему слова Коста: «Лучше смерть, чем
позор». Жаль только, что он не увидел
покоренного врага, — притихшим голосом
проговорила старуха и горделиво приподняла
голову.
— А учился ваш сын? —снова спросила
ее девушка с уважением, уже возникшим
в ней за несколько минут знакомства.
— Учился, мое солнышко, учился, —
проговорила она. — В Москве учился, на
агронома, да не на простого, а на
большого ученого, в том институте, что имя
Ленина носит... Сын пастуха в Москве
учился, — немного подумав, сказала
старуха.— Разве же это не как в сказке? В
старину пастухи только в сказках и попадали
в Москву.
«Что же тут сказочного, — подумала
девушка. — Тысячи наших студентов учатся в
Москве, Ленинграде и во всех концах
Советского Союза. Ничего сказочного».
Но старуха будто угадала ее мысли и,
отвечая на какие-то свои воспоминания,
сказала:
— В старину, чтоб только русскому
языку научиться, в казачьи станицы, бывало,
отдадут мальчиков в батраки. А теперь учат
вас в больших городах, да еще вам деньги
за это платят. Разве же это не сказочные
времена?
Девушка смутилась, молча кивнула ей
головой, не смея ее перебить, с нескрываемым
любопытством рассматривая белое лицо
старухи и ее неподвижные глаза.
— Вспоминаем мы иногда со стариком
молодость, хотя и вспомнить нечего —
бараны одни, отары, то стужа, то жара, горы и
тропинки... Небось старик неласково тебя
принял, не обращай на него внимания, это
он только с виду сердитый, а на самом деле
добрый. Боится, как бы ласковым словом
сердца своего не показать. Присмотрись, он
свою работу знает, не подведет, сорок лет
баранов пасет, и я с ним, он ведь муж мне...
Еще мальчиком-подпаском он в этот кутан
пришел, многое мы с ним видели, всего не
расскажешь...
А пришла наша власть, он человеком себя
почувствовал, почет ему от всех, вот орден
ему за труд дали... Ему б теперь жить, да
жить, да смерть сына ему душу надорвала,
больше года болел... Доктора — вылечили...
Опять же сюда пришел, дескать, не стану я
сил своих утаивать для родной власти своей,
вот и работает... На водопой гонят,
слышишь? — произнесла старуха, повернув
голову к двери и прислушиваясь.
Она протянула руки перед собой, встала
и широко шагнула к порогу. Девушка
последовала за ней.
Во дворе кутана были накиданы кучи
хвороста, лежал кирпич и доски.
— Будем новый стан строить, приезжал
председатель колхоза, говорил, что на-днях
начнем строиться. Восемь тысяч баранов у
колхоза. Обещали через год удвоить, а
может и утроить, — Сталина обмануть
нельзя. Он ведь сам, если что пообещает, так
выполнит... Ты слушай, смотри, — широко
открывая незрячие глаза, говорила
старуха, — их на водопой погнали...
Девушка поднялась на кучу хвороста и
замерла в восхищении. Живыми
перекатывающимися волнами заполняя долину, овечьи
стада спускались в прохладные ложбины к
прозрачным родничкам. «Напишу, сегодня
325
же напишу своему профессору... Я не жалею,
что поменяла кафедру ученого на жизнь
рядового зоотехника, напишу ему большое
спасибо, что научил любить работу».
Вишневая аллея ровной курчавой тропой
поднялась с ложбины, обогнула новые
кирпичные постройки стана, ушла к подножию
горы и там остановилась. Бисерной лентой
вода струится по выпуклой обомшелой скале
и серебристой струей падает в прозрачный
родник, тут же притаившийся под горой. За-
мира медленной походкой идет к родничку,
читая письмо, написанное в Ленинград
своему профессору.
«Дорогой Иван Александрович! Прошло
больше трех лет, как я покинула институт,
оставила просторные залы аудитории, чтоб
жить в горах...
Не скрываю. Вы помогли мне первое
время удержаться на работе, не впасть в то
отчаяние, которое, повидимому, суждено
пережить каждому молодому специалисту на
первых порах. Не скрою, что было трудно
работать в обстановке неполного доверия и
мнения, будто девушке не под силу мужская
работа.
Долго и настойчиво я шла к тому
авторитету, которым пользуюсь теперь в большом
нашем коллективе. Наши чабаны упорно
стояли на том, что наука ничего не смыслит
в разведении овец и что это вообще не дело
ученых. Но помнила всегда Ваши слова:
«Авторитет придет, если Вы будете любить
свое дело так сильно, как сильно Вы любите
мать, ребенка и дорогого вам человека».
На работе я в этом убедилась. Я покорила
моих недоверчивых друзей неустанным
упорством и тем, что не могла жить без
своей работы ни одного дня.
И вот, спустя три года, я хочу написать
Вам, дорогой Иван Александрович, что не
жалею ни о чем. Сейчас наш колхоз «Путь
к коммунизму» имеет девятнадцать тысяч
баранов. Были и такие весны, когда у нас
не погибал ни один ягненок... Тысячи
маленьких, курчавых, теплых комочков. Мне
кажется, что среди миллионных стад я
узнала бы своих приемышей. Не смейтесь, Иван
Александрович, что я говорю о моих
ягнятах, как влюбленная, но я ваша ученица.
Я послала одну статью в журнал. Кое-что
из моих наблюдений, может, и пригодится
молодому специалисту, только что
пришедшему на работу. Прошу Вас, Иван
Александрович, напишите мне Ваше мнение о моей
статье. Не забудьте Ваше обещание
приехать в свой отпуск к нам, в Осетию. Уверяю
Вас, будет и у нас что посмотреть, особенно
людей... Какие люди! Приезжайте,
посмотрите: там, где раньше были убогие пастушьи
шалаши, сейчас благоустроенные кирпичные
станы. Я теперь очень хорошо понимаю, что
значит ликвидировать разницу между
городом и деревней, между умственным и
физическим трудом. Я знаю, как будут люди
жить при коммунизме...»
На этом месте Замира прервала чтение
письма и подумала: «Напишу ему, что я
теперь замужем и жду ребенка, что муж мой
замечательный человек, лучший тракторист
в районе. Нет, не напишу, посмеется Иван
Александрович и все сведет к моему
личному счастью, скажет — влюблена в мужа,
ждет ребенка и все видит сквозь розовые
стекла. Нет, о своей любви не напишу.
Любовь — это личная жизнь, нельзя смешивать
с работой. Личная жизнь? Работа? Что
такое личная жизнь? А работа, без которой
я не могу прожить ни одного дня, как ее
назвать? Ведь это — жизнь! А разве может
быть у советского человека две жизни?»
Она остановилась и прислушалась.
Улыбнулась и торопливо пошла. Добежав до
родничка, опять остановилась. В этом месте
каждую субботу Замира встречала мужа,
ехавшего из тракторной колонны, которая
находилась от кутана в шестидесяти
километрах. Замира спряталась в пещерку, где
любила отдохнуть в свободные минуты, но,
услышав цокот копыт, не удержалась и
вышла навстречу мужу.
— Ты опять пряталась? Все равно
найду, — проговорил молодой тракторист в
синем комбинезоне. Лицо его, как показалось
Замире, было чем-то озабочено.
Она прижала его голову к груди и
прошептала:
— Я с каждым днем люблю тебя все
больше, скажи, это хорошо или плохо?
— Не знаю, — прошептал он ей в ответ,
обветренной щекой прижавшись к ее
щеке. — Пойдем к нашему родничку, там по
сидим. — Он взял ее за талию, улыбнулся и
проговорил. — А была ты такая тоненькая,
тоненькая, а теперь... Скажи, скоро?..
326
— Скоро, — ответила она, поднимая на
него усталое, в желтеньких пятнах лицо. —
А кого ты хочешь, мальчика или девочку?
— Девочку... На тебя похожую, — целуя
ее в губы, сказал он и посадил ее на край
родника, а сам пристроился на земле, у ее
ног. — А приехал я сегодня, Замира, по
делу, созывай митинг, ты же комсорг. Ты
сама знаешь, что весь мир собирает подписи
под Стокгольмским воззванием, против
атомной бомбы, ну а мы, советские люди,
должны быть первыми. Само наше
государство, наши города к села, наши люди и
слово «мир» — не отделимы. Наша
общественная жизнь и личная жизнь — все, все
говорит о том, что нам без мира нельзя...
Он вскочил и подал Замире обе руки,
поднимая ее.
— Смотри, какой нежный, совсем как
серебряный серп, — наклоняя голову к
родничку, произнесла Замира.
Молодой месяц блестящим серпом
опрокинулся в родничок и робко дрожал в синей
воде. Первые вечерние звезды выглянули в
небе, и острым ледяным холодком повеяло
с гор.
3
На широкой площадке, устроенной у
самого стана, обсаженной молодыми кленами,
собрались пастухи. У стола сидел старший
чабан Афако, три года назад так неласково
принявший Замиру. Теперь он называл ее
не просто «Замира», а «наша Замира». Он
часто обращался к ней за советом, делился
с ней самыми сокровенными мыслями,
говоря, что сожалеет только о том, что не дано
человеку несколько жизней. Вторую б
жизнь он прожил совсем иначе.
— Я хочу первая подписаться под этой
бумагой, где люди протестуют против
войны, — проговорила слепая старуха. Она
подошла к столу. — Я хочу сказать, писать не
умею. Пусть Замира напишет мои слова под
этой бумагой, ей предстоит скоро стать
матерью. Пусть напишет она, что я, слепая
старуха, была до сорок второго года зрячая...
Но пришли в мой край люди, нет не люди, а
звери, и лишили меня зрения. Я дочь
пастуха, родилась в кутане и замуж вышла за
пастуха, и сын родился у нас в кутане в ту
ночь, когда над миром всходило солнце
новой жизни, когда Ленин сказал всем
пастухам: «Боритесь и станете людьми». Война
убила нашего сына, который выучился в
Москве. Война ослепила его мать, осиротила
Замиру. Я не хочу, чтобы обездоленная
старость оплакивала убитых детей. Я не хочу,
чтоб дети ходили без отцов... Я не хочу,
чтобы невесты оплакивали женихов, жены
мужей, сестры братьев... Я хочу, чтоб наши
дети учились, чтоб каменщики строили
красивые дома, чтоб там, где было горе, светило
солнце... Напишите Сталину об этом,
напишите ему, что, хотя я и слепая, не вижу
солнца, но хочу жить под тем солнцем,
которое он зажег.
К столу, как в час торжественной клятвы,
один за другим подходили пастухи, ставя
свою подпись за мир, за счастье...
Ночь трепетала россыпью звезд. Роса
серебром отливала на лугах. Замира лежала
на спине, подсунув ладони под голову.
Подушка жгла ей щеки, и она то и дело
переворачивала ее.
— Мне страшно, — говорит она старухе,
которая сидит у ее постели и большой белой
рукой гладит ее встрепанные волосы.
— Потерпи, скоро утро, ягнята блеют —
это к рассвету, значит.
Замира приподняла голову с подушки и
взглянула в окно: на темном
предрассветном небе еще сияла утренняя звезда.
Она облизнула горячие воспаленные
губы и, тяжело роняя голову на подушку,
прошептала:
— Ох, больно мне, трудно, нана...
Замира морщится от боли, старуха
проводит рукой по ее щекам, потом опускается
на колени перед ее кроватью, гладит ее
вспотевшую голову и ровным тихим голосом
говорит:
— Кричи, милая, кричи, не стесняйся, это
право роженицы... Потому, может,
неугасима любовь матери, что ребеночек-то ей в
великих муках достается...
— Ох-хо, нана, трудно мне,— шепчет
Замира запекшимися горячими губами.
— Ничего, милая, потерпи, скоро утро.
Наконец взошло солнце. Горячим
золотом засверкало оно в мокрых головках
цветов. Погружаясь по брюхо в росистую
траву, стада рассеялись по долинам, холмам.
— Скоро тебя повезут. Старик сам с
вечера ускакал, молодым не доверил, до
ближайшей МТС всего тридцать километров,
позвонят в район и повезут тебя, — участ-
327
ливо говорила старуха, чувствуя под рукой
вздрагивающее тело молодой женщины.
Рокот самолета оборвал ее слова. Пастухи
запрокинули головы.
— За «ей, за нашей Замирой, —
радостно вздохнули они.
Тревожна была эта ночь в стане. Пастухи
не спали, прислушиваясь к каждому шороху
в комнате Замиры. Как гигантский орел
кружился санитарный самолет над
кирпичными постройками стана, то падая на бок, то
снова выпрямляясь. Потом он плавно
пошел к земле и остановился на скошенном
лугу, среди влажных от росы ромашек.
— Где роженица? — спросила молодая
женщина в белоснежном халате, вынося
вперед носилки.
Старуха погладила по щекам приезжую
акушерку и тихо сказала:
— Хорошо... молодая... И ты, и Замира,
и земля наша, и солнце над землей — все,
все молодое.
Протянув руки вперед, старуха
последовала за носилками. Во дворе стана ее
встретил муж, только что вернувшийся из
МТС.
— Спасибо, спасибо, что поспел, —
сказала она мужу.
Старуха повернула лицо навстречу
восходящему солнцу, туда, где уже урчал в небе
мотор самолета, широко открыла голубые,
незрячие глаза и тихо сказала:.
— Полетела наша Замира навстречу
жизни...
1951
ДВА ДЕТСТВА
*-*елое здание молочной фермы стоит на
краю пшеничного поля. Молодые
фруктовые деревья двумя рядами окружают ферму.
Посреди двора раскинула свои тонкие
ароматные ветви алыча. К дереву привязана
лошадь. Она лениво вскидывает мордой и
шлепает себя по бокам жестким хвостом,
отгоняя мух. Мальчик лет одиннадцати
длинным, тонким прутиком помогает
лошади.
Чуть подальше, склонившись над
огромной лоханью, работница моет бидоны из-
под молока, опрокидывая их для просушки
в специальные деревянные гнезда.
— Вожатый говорил, что всем притти
надо, — обиженно тянет мальчик. — В поле
пойдем, сорняки рвать. А я что скажу?
— Так и скажешь, что мать не отпустила,
наказала тебя за то, что не хотел помочь.
Сиди, все равно никуда не пущу.
Покончив с бидонами, она опускается на
корточки перед маленьким рыжеватым
теленком и металлической лопаткой счищает
шершавые кружочки лишая «а его морде.
Теленок слабо сопротивляется.
Во двор входит невысокий коренастый
человек.
— Вот хоть у него спроси, у бригадира,—
снова заныл мальчик, — мы к нему должны
итти.
— Ты почему здесь?—удивился
бригадир. — Слышишь барабан?
В чистом воздухе летнего утра слышатся
ритмичная дробь барабана и звонкие
детские голоса:
Мы, как буря, грозны в нападенье,
И в защите, как стена,
Так учила нас война.
Наша молодость сильна,
Наша молодость сильна...
Росистые утренние тени тянулись от
деревьев к зданию фермы, от густой листвы
шел едва уловимый пар. На дороге,
прорезавшей пшеничное поле, показался
пионерский отряд. Сверкало золото на алом
знамени, пламенели галстуки на белых рубахах
ребят.
— Видишь? —умоляюще глядя на мать,
твердит мальчик. — Я говорил, что пойдут.
Мать сердито глянула на сына и ничего
не отвечает.
— За что его так? —спрашивает
бригадир.
— За дело, — спокойно отвечает мать.
— Может, отпустишь? Он на лошади
раньше отряда к месту доскачет, —
просит бригадир, недоумевающе поглядывая то
на мальчика, то на мать.
— Нет, — отрезала женщина. — Он
наказан. Я его попросила бочонок воды при-
328
везти, сам знаешь, сейчас лишних рук нет,
он не захотел. В отряд, говорит, пойду,
общественное задание выполнять. Тоже мне—
общественник! А что деревья два дня в
такую жару не политы, это ему, видите ли,
не общественное...
— Ребята дразнить станут, — громко
всхлипывает мальчик, — скажут:
единоличник, матери трудодни помогал
зарабатывать... А вожатый говорил, что сперва надо
общественное.
— Не хнычь! — прикрикнула мать. —
Ишь какой колхозник нашелся! И чему вас
только вожатый учит, если ты до сих пор
не можешь понять, что и пшеница, и ферма,
и сад, и телята — все одинаково наше, не
бог знает чье. Вон листья на деревьях от
жары свернулись, а ты, вместо того чтобы
помочь бочонок воды привезти, все утро
доказываешь мне — что общественное,
а что — личное. И скажи, пожалуйста,
откуда это у них берется? Погоди, вот я сама
вожатому расскажу, как ты ведешь себя
дома, так тебе еще выговор товарищи дадут!
— Значит, кефир ребятам к обеду
пришлешь, — говорит бригадир, вглядываясь в
волнистую даль пшеничного поля, над
которым плывет пионерское знамя. — Ну, пойду,
а то опередят.
Он ударил лошадь, сочувственно
посмотрев на мальчика, и, кивнув головой в
сторону матери, разводит руками — не
могу, мол, ничем помочь, не моя над тобой
власть.
— Мама, я пойду, — подойдя к матери
и умоляюще заглядывая ей в глаза, просит
мальчик. — Если бы ты была на моем
месте, ты бы понимала, что значит пропустить
сбор, не пойти со звеном...
Мать сняла фартук, отряхнулась и
посмотрела на сына.
— Если бы я была на твоем месте? —
задумчиво повторяет она и притягивает
обиженное лицо мальчика к себе. — Если бы
я могла быть на твоем месте!.. Тогда я была
бы очень счастлива. Как вы должны
любить и ценить все, что имеете!
Мальчик обрадовался и торопясь говорит:
— А я что, разве не люблю? Вот я и
говорю тебе, мамочка, отпусти в звено...
— Все, все, от большого ученого до
рядового колхозника, заботятся о вас.
Оправдаете ли вы все это?.. А мы, знаешь, как
росли?
— Знаю, знаю: при старом режиме
учителя вас били, в угол ставили, вы в рваных
платьях ходили, один чурек кушали, —
торопливо перечисляет мальчик, — ты мне
уже говорила об этом.
— А теперь я хочу сказать тебе о
другом, — перебивает она сына. — Пойми,
к чему я разговор веду.
Наша молодость сильна,
Наша молодость сильна... —
призывно доносится удаляющаяся песня.
Мальчик вслушивается, нетерпеливо
поглядывая на мать.
— Скорее, мама, — торопит он.
— В крови и страданиях родилось твое
счастье, — взволнованно говорит женщина,
тоже вслушиваясь в звонкую песню детей.—
Помню себя такой же, как сейчас ты.
Январская пурга заметала снегом село. На
краю села в окопах наши люди на смерть
бились с белогвардейцами. Плечо к плечу
дрались родные братья и кровники, русские
и осетины. Тогда и родилась твоя
молодость... В окопах твой дед встретился с
глазу на глаз со своим кровником. Видел
бригадира? Так вот, встретился твой дед
с его дедом. Сорок лет они ненавидели друг
друга, сорок лет враждовали. Бывало,
мирили их всем селом, но ненависть опять
вспыхивала в их сердцах.
— А за что они так ненавидели друг
друга? — заинтересовался мальчик.
— ...В морозную ночь, — задумчиво
продолжала мать, словно не расслышав
вопроса,— полз твой дед навстречу белым
бандитам. Ветер заметал окопы ледяной
порошей, пули со звоном ударялись о мерзлую
землю. Тут он встретился со своим
кровником. Оба схватились за кинжалы, но еще
неосознанная сила отвела удар кровной
мести... Тогда-то и родилась твоя счастливая
молодость...
— Как, разве я родился в девятнадцатом
году? — удивился мальчик. — Не понимаю,
мама.
— И да, и нет, — ответила мать. — Если
бы не эти годы, не видать бы нам нашего
счастья сейчас... Дед был ранен, он умирал
и, умирая, передал свое оружие кровнику.
Он показал на наступающих белых и
сказал: «Убей их, это они твои кровники, они
кровники наших детей». Тогда мне были
непонятны слова отца, и все люди,
окружавшие его, тоже удивились — впервые они
329
встретили силу, которая отвела кинжал
кровной мести... В страданиях, в крови и в
борьбе родилась твоя молодость... Сегодня,
слушая твой разговор о личном и
общественном, я вспомнила об этом времени...
У меня украли детство, а твоя жизнь идет
светлой, широкой дорогой. Борись за нее!
Вот ты отказался полить деревья, они
задыхаются от жажды. А для кого они
посажены здесь? Каждой мелочью, трудом
доказывай, что ты достоин своего счастья.
— Сейчас полью, — перебивает ее
мальчик, направляясь к бочке.
— Не надо, я сама сделаю, — остановила
его мать. — Я отведу тебя к вожатому и
скажу, что не пустила «а сбор. Но ты сам
расскажешь товарищам, что не хотел мне
помочь. Пусть звено решит, кто из нас прав.
— Хорошо, — неожиданно твердо, по-
мужски произносит мальчик, — я
расскажу... А можно мне рассказать на звене про
деда, про бой с белыми, про кровников?
Можно рассказать, как они помирились?
Мать кивнула головой.
Они молча пересекли пшеничное поле.
Высокие колосья тяжело клонились к земле,
легкой рябью пробегал по ним ветерок.
В теплом шелесте зреющего зерна, в
несмолкаемых шорохах ветра слышалась ей
звонкая молодость сына...
1950
СУД
к
луб колхоза «Партизан» был
переполнен. На двери висело маленькое
объявление: «Разбирается поведение колхозницы
Зои С.»
На собрание пришли и престарелые
бабки, и старики, которые ходят обычно только
на производственные совещания. То здесь,
то там среди старушечьих темных повязок
и стариковских бешметов мелькали
пионерские галстуки.
Общее внимание привлекал правый угол
зала, где сидела высокая старуха с
поразительно молодыми серыми глазами, а за ее
стулом стояла совсем еще молодая
женщина в белом шелковом платке, низко
опущенном на лоб. Это и была Зоя.
Было странно видеть ее такой робкой,
смущенной, закутанной в большой
праздничный платок, в то время как ее подруги
по звену сидели в зале в легких косынках
и модных платьях. Они приглушенно
смеялись и делали Зое какие-то непонятные
знаки.
Здесь не было никаких признаков
официального суда. И все-таки это был суд.
Колхозное собрание судило молодую,
недавно вышедшую замуж
колхозницу-комсомолку Зою, звеньевую передового
молодежного звена, которое уже третий год держит
переходящее красное знамя.
В феврале она вышла замуж за лучшего
колхозного бригадира, коммуниста,
вернувшегося с воины с тремя колодками орденов
и медалей.
За что же собрание должно было судить
Зою?
Стоял уже май, а Зоя не работала с
февраля, хотя ее отпуск уже давно
кончился.
Поддерживаемый внуком-пионером, в
президиум прошел восьмидесятилетний старик
Гамат. Несмотря на свои годы, он
принимал активное участие во всех делах колхоза
и часто говаривал:
— Пока человек жив, он должен
работать.
Старого Гамата можно было видеть
весной на тракторной вспашке, осенью — на
ломке кукурузы, а морозной зимой — на
рубке дров. Легко взмахивая тяжелым
топором, он тихо напевал шуточную
осетинскую песню «Тауче».
Когда старый Гамат подошел к столу и
разгладил красный сатин, в зале задвигали
стульями и приглушенно зашептались. Его
часто выбирали в президиум, но он всегда
оставался в зале, говоря:
— Ладно, пусть я числюсь, а сидеть буду
здесь. Мне там трудно.
Но сегодня Гамат сам пошел на сцену,
хотя президиум еще не избирали.
— Пора начинать, — шепнул
председатель колхоза парторгу, — не то старик без
нас начнет.
330
— Товарищи, — начал парторг, —
считаю собрание колхозников колхоза
«Партизан» открытым. На повестке дня у нас один
вопрос: «О звеньевой второго звена Зое».
Вы все ее знаете. Лучшая наша комсомолка,
стахановка, три года переходящее знамя
никому не отдавала. А теперь, пожалуй,
придется его у нее отобрать-
При этих словах Зоя вздрогнула, как от
удара, и откинула тяжелый платок со лба.
Ее круглое, всегда румяное лицо, стало
белее платка, и она растерянно посмотрела на
подруг. Потом она опустила глаза, и острый
стыд перед людьми, которых она знала с
детства, вдруг охватил ее.
Она видела перед, собой шерстяную
повязку сероглазой старухи — своей свекрови.
Под черной повязкой видна была тугая коса,
завернутая в черный ситец. Ни один волос
на голове женщины не был виден.
Почувствовав на себе взгляд невестки, старуха
обернулась, привычным ловким движением
натянула на лоб невестки платок и
проворчала:
— Полно стариков, старух, а ты
выставила напоказ свои кудряшки... Срамота
какая! Спрячь!
Зоя хотела было отойти от нее, но
свекровь, как бы угадав ее желание, схватила
ее за руку:
— Нехватало тебе еще при всем народе
сесть. А может быть, ты в президиум
пойдешь, сядешь рядом с Гаматом? Стой здесь!
И Зоя осталась стоять за стулом
свекрови.
Серая суровая нитка висела на жилистой
загорелой шее старухи. На этой нитке
держался квадратный сафьяновый мешочек —
талисман, «предохраняющий дом от злого
глаза». Зоя не раз просила мужа уговорить
старуху снять этот талисман.
— Неудобно,— говорила Зоя,— она ведь
хорошая колхозница, передовой человек,
а носит такую чепуху.
Но муж ласково отвечал:
— Пусть носит, нам он не мешает. У нас
свое, а у нее свое. Не будем обижать
старуху. Мы же ее не в комсомол принимаем.
Старуха одобрила выбор сына и устроила
пышную свадьбу, на которой гулял весь
колхоз. Прошел месяц, кончился отпуск Зои.
Утром она сняла с головы традиционный
свадебный платок, озорно вскинула
темными кудрями, посмотрела в зеркало и
повязалась яркой крепдешиновой косынкой.
Оглядев еще раз свою комнату, в которой
она просидела месяц, по обычаю, не имея
права выходить, она распахнула окно. Был
март месяц, на улице стояли легкие
заморозки, и Зоя всей грудью вдохнула
колючий холодок раннего утра.
Свекровь удивилась, увидев открытое
окно, и поспешила в комнату. По обычаю,
Зоя не имела права даже приподнять
занавеску, не то что открыть окно во двор.
Увидев на невестке шелковую косынку и
рабочее платье, старуха нахмурила брови и
строго спросила:
— Кто тебе разрешил снять свадебный
наряд? Ведь тебя даже к реке еще не
водили, чтоб ты могла ходить по воду.
Зоя показала на календарь и спокойно
ответила:
— Отпуск мой кончился, мне надо итти
в звено. Извините, мама, я не могу больше
сидеть дома.
Старуха резко оборвала ее:
— Ты не девушка, а 'замужняя женщина.
И просить разрешения уйти будешь не у
председателя колхоза, а у меня. Я твоя
свекровь и командовать в своем доме
никаким звеньевым и бригадирам не разрешу.
Ты пойдешь на работу через год, когда, по
обычаю, сможешь уже показываться на
людях. А пока будешь дома. Я не хочу, чтобы
моя невестка, не выдержав года, как
положено, ушла на работу с открытой головой
и голыми локтями.
Старуха прикрыла окно, сняла с невестки
легкую косынку и накинула ей на голову
большой платок. Зоя на работу не вышла.
Поджав под себя ноги, она весь день
просидела в углу дивана. К ней приходили
подруги, звали на работу, но старуха
встретила их неласковым взглядом, и они ушли.
— Глупости,— говорили они,— она сама,
наверное, придерживается обычая, иначе
кто ей может запретить? Поставим вопрос
на бюро, пусть она объяснит...
Вечером она со слезами рассказала обо
всем мужу. Он смущенно помолчал, потом
сказал робко:
— Ты пойми, я не могу ее сейчас
переубедить. Побудь еще месяц дома, она
поймет, что больше ты не можешь сидеть без
дела. Эх, нужна ты мне сейчас в бригаде
дозарезу...
Сейчас, на собрании он почему-то тоже
331
смущенно молчит, не смея обвинить мать и
не решаясь защитить жену.
— Говори, Зоя, рассказывай, в чем
дело, — раздался голос из зала.
Свекровь сжала кисть ее маленькой
полной руки, но Зоя вырвала руку и вышла
вперед. Она оглядела зал, заметила
ободряющие взгляды мужа и подруг и
неожиданно закрыла лицо руками.
— Говори, говори, не стесняйся...
Старуха не выдержала. Она поднялась,
заслонив собой невестку, и громко на весь
зал сказала:
— То есть, как это — не стесняйся? Вы
хотите, чтоб она говорила при всем селе, при
стариках? Вот сидит старик Гамат, мой
родственник по мужу — виданное ли дело,
чтобы она говорила при нем и при таких,
как он... Я запрещаю...
В зале задвигались, возмущенно
зашумели. Председатель зазвонил в
колокольчик. И тут произошло неожиданное.
— Садись! — крикнул Гамат старухе.
Он прошел по сцене и спустился в зал.
Наступило напряженное молчание. Гамат
подошел к Зое, взял ее за руку и повел за
собой на сцену.
Напряжение нарастало.
На сцене старик снял с Зои
традиционный свадебный платок, скомкал его и
бросил в зал.
Лопнула напряженная тишина, в зале
громко зааплодировали, пионеры что-то
кричали. Председатель тщетно звонил в
колокольчик.
А Гамат усадил Зою на свое место. Сам
он вышел вперед и заговорил твердым
голосом:
— Прошу вас, не вините эту женщину, —
и он показал в угол, где сидела свекровь
Зои. — Не обвиняйте, а простите ее.
Темнота, в которой она прожила шестьдесят
лет, до сих пор заволакивает ей глаза и не
дает свободно вздохнуть. — И, обращаясь к
Зое, он сказал: — А ты никогда не
закрывай от солнца свои волосы, слышишь:
никогда!.. Без крыльев, без надежд жили ваши
отцы и матери — не вините их, а учите,
пусть хоть на старости лет погреют они
свои седые космы под нашим счастливым
солнцем...
Он оглянулся, поднял глаза на портрет
Сталина и вытер подолом бешмета влажные
глаза. Потом подошел к Зое, погладил ее
по голове и, обращаясь к президиуму,
смущенно проговорил:
— Простите, я у вас, кажется, время
отнял напрасно...
— Нет, Гамат, не напрасно, — сказал
парторг, протягивая Зое обе руки, —
совсем не напрасно. Собрание считаю
закрытым...
1951
МАКСИМ ЦАГАРАЕВ
ПЕРЕД АТАКОЙ
етер, ветер, злобный ветер воет,
Лихорадкой болен темный лес.
Горе в сердце у села большое,
Давит тяжесть сумрачных небес.
Проклят будь за то, что солнце жизни
Из села ты в рабство взял вчера,
Что несчастье ты принес отчизне,
Что змеею ползал по дворам.
Злобный ветер кружится и стонет,
А во всей деревне — ни души.
Возле печки старый кот спросонья
Жалобно мяукает в тиши.
Проклят будь за то, что по дороге
Ты <в неволю угонял народ.
Я во тьму гляжу в немой тревоге, —
Что -то их теперь, несчастных, ждет?
Вспоминаю с горькою любовью
Дом свой милый, мирные луга.
Захлебнись же собственною кровью,
Будь ты проклят, окаянный враг!
Спит земля в покрове белоснежном,
И березка никнет над водой.
Здесь впервые, улыбнувшись нежно,
Мне она сказала: «Милый мой!»
Кто мне скажет — где она, что с нею?
И какой судьбе обречена?
Силы льются, сердце коченеет, —
Солнце жизни — где теперь она?
Ну, а завтра все здесь запылает.
Гром равнины эти сотрясет.
Эти танки — месть моя толкает,
Ненависть к отмщению зовет.
1944
333
* * *
Скрипучая тропка, полуночный свет.
Морозно. Синеет луна.
Злой ветер кружит, заметая мой след.
В печальном лесу тишина.
Скрипучая тропка... За лугом седым
Запахло жильем из села.
Из ближней трубы поднимается дым,
И тень на тропинку легла.
Скрипучая тропка... В родимых краях
Мне вновь побывать довелось.
Я бился и выжил в тяжелых боях
И весть о победе принес.
1945
СЧАСТЬЕ НАРОДНОЕ
в
тот «июльский !вечер луна высоко стояла
над хурзаринскими полями. В ее бледном
свете длинные стебли и листья кукурузных
посевов, шуршавшие от свежего ветра,
напоминали лесную чащу. А золото пшеницы
стало тускло-желтым. Из-за степных
холмов доносился шум комбайна. Вдали, на
колышущихся волнах пшеницы, появлялись
и исчезали полосы света от фар тракторов
на зяблевой вспашке. Эти полосы то
протягивались по склону холма, то терялись в
густых посевах кукурузы.
У полевого стана еще работали — веяли
пшеницу, грузили ее в мешках на машины.
На току у весов, где в свете лампочки,
прикрепленной к высокому столбу, как стая
мотыльков, кружилась мякинная пыль,
стоял Батыр, заткнув свою войлочную
шляпу за пояс. Он плечом помогал
подкидывать мешки в машину. Левый пустой
рукав расстегнутой на груди рубахи вылез
из-за пояса и болтался в воздухе.
Готовые к отправке, машины загудели
моторами.
— Две тысячи пудов, — сказал Батыр,
приглаживая рукой сбившийся на лоб чуб
волос.
— Написал бы с ними в райком
рапорт, — ответила стоявшая рядом девушка,
отряхивая пыль с платья.
Батыр достал из нагрудного кармана
часы:
— Не задержать бы машины?
На клочке бумаги карандашом он
написал:
«Секретарю райкома партии тов. Худа-
лову. Слово, данное на собрании,
колхозники «Хурзарин» выполнили. Сегодня в
10 ч. вечера с колхозного тока отправлено
на заготпункт 2 500 пудов пшеницы сверх
плана. Завтра уборку закончим.
Пред. колхоза Бесаева Цамакуд.
Парторг Нартыков Батыр».
Машины тронулись и вместе с шумом их
моторов, с мелькавшим по убранным полям
светом фар раздалось пение девушек и
парней, сопровождавших мешки с пшеницей.
Батыр и Цамакуд глядели вслед машинам,
прислушиваясь к звонким голосам, звук
которых, подхваченный ветром, несся по
далекому простору полей навстречу вековым
песням великой реки:
Нас вырастил Сталин на верность народу,
На труд и на подвиги нас вдохновил...
— Красиво поют наши девушки! — с
гордостью оказала Цамакуд.
— Хорошо, — согласился Батыр.
Позвали ужинать. За столом собрались
рабочие тракторной станции и колхозники,
оставшиеся на току.
— Вот гляжу я, — сказал им Батыр, —
на наши поля, на наши села, на каждого из
вас, на жизнь вашу теперешнюю, и хочется
мне (В этот радостный для нас вечер
рассказать вам про прошедшие тяжелые дни.
334
Он застегнул ворот рубахи и, пригладив
рукой чуб, начал рассказывать:
— Было это в самую стужу сорок
второго года. Тогда под Сталинградом шли
тяжелые бои. Немцы днем и ночью рвались
к городу. Наша часть тоже была в
Сталинграде. Когда начали эвакуировать
жителей, одна женщина не захотела покинуть
свой родной город. Так вот, бывало, утром,
только начнет рассветать, смотришь, она
тут как тут. Все это она нас успокаивала:
«Не бойтесь, ребятушки, гром не так бьет,
как гремит». Котлеты рыбные нам
приносила. Вкусные! Там в Волге рыбы тьма-
тьмущая. А, бывало, возьмет и белье нам
постирает. Такая удивительная была эта
Николавна. Так никто и не узнал ни имени
ее, ни фамилии. «Николавна, Николавна» —
больше мы ее никак и не звали.
Вот как-то утром приходит она к нашему
ротному командиру и говорит:
— Не знаю, жив ли мой единственный
сын, одно он у меня утешение, но только я
тебя не меньше его полюбила за то, что ты
человек хороший, что тебя все ребята в роте
хвалят. Да только скажи ты мне одно —
и пусть я умру, если ты от меня скроешь
правду... Говорили мне, что где-то здесь
близко Сталин находится. Правда ли это?
Нельзя было узнать Николавны — глаза
у нее сверкали огоньками, осунувшееся лицо
ее ожило:
— Правда ли это, детки мои?
Мы не знали, что ей ответить, хотя,
признаться, и до нас такие слухи доходили.
Ответил ей за нас старший лейтенант:
— Верно. Видели его где-то здесь близко,
а вот где — об этом мы не дознались.
Старая была Николавна, а на этот раз
говорила так, словно помолодела:
— Ребята мне сказывали, видели его
около станции. Стоял он на пригорке и
рукой на Волгу указывал, — здесь, мол,
солнце врагов наших закатиться должно. И на
нашей, говорит, улице праздник будет.
А я так и знала, что он должен здесь быть.
Как же такое большое дело без него
совершится? А я его, родимые мои, несколько
раз видела. Был он у нас в восемнадцатом
году. Старик мой тогда был командиром
рабочего батальона. Потом часто про него
говорил. Соберет всех ребят со двора,
рассадит в кружок и давай им рассказывать,
как он со Сталиным встретился. Любимое
у него это дело было. Прошу вас,
родненькие, покажите вы мне его хоть на минуточку,
мне ему одно только слово сказать хочется.
Лейтенант оглядел всех нас и сказал
старухе:
— Ладно, Николавна, разузнаем и вашу
просьбу исполним.
А старуха все просит:
— Смотрите же, не забудьте,
родненькие...
С того дня только и разговору у нас
было о том, что Сталин в городе. Где бы ни
разгорался бой, каждый думал, что здесь
сейчас Сталин, что иначе и быть не может.
Прошла неделя. Как-то утром, после
жестокого боя, Николавна опять очутилась
возле нас. Сердитая пришла, с
нахмуренным лицом. Мы и не узнали ее:
— Что ж это вы, родненькие? Почему
мне ничего не сказали ночью, когда тут
Сталин был? Забыли меня? Да, видно,
никому уж и не нужна я, старуха.
Сказала и заплакала.
— Сама я пойду к нему. Сама разыщу.
Он ничего не забывает, не так, как другие.
Напомню ему о своем старике, вот он меня
и узнает.
Лейтенант к ней, давай утешать:
— Что вы, мамаша? Кто это вам сказал?
Разве мы бы вам не сообщили?
А она свое:
— Нет, нет. Скрыли вы от меня. Вон
там он сейчас. Пойду сама...
И Николавна, взяв подмышку какой-то
сверток, стала пробираться садами в ту
сторону, откуда несся треск автоматов и
грохот рвущихся снарядов. В эту минуту
вражеские самолеты снова забросали нас
бомбами. Все вокруг задрожало. День погас от
дыма. Несколько человек из нас бросилось
за старухой, силой вернули ее обратно.
Белая от волнения, сжимая свой сверток в
руке и глядя вслед улетавшим самолетам, она
говорила дрожащим, умоляющим голосом:
— Господи, не допусти ты их лететь в ту
сторону!
Был у нас один сибиряк, пожилой, Ша-
маев. Он подошел к Николавне:
— Напрасно, мамаша, волнуетесь. Там
ребята не хуже нас: они не допустят. Сами
помрут, а к нему не допустят.
Старуха попритихла, успокоилась,
помолчала, потом, глядя на Волгу, сказала:
— Верно, родненькие. Много у него за-
335
боты о всех. А вот о нем тоже надо нам
думать. Да еще в такое время... Чего не
бывает? Зима у нас лютая, а ему тоже,
небось, холодно. Вот не видела я его вчера.
Вы его увидите раньше моего, так вот что,
родненькие, передайте вы ему от меня этот
сверточек. Для здоровья ему он, может,
пригодится.
И передала лейтенанту сверток.
— Нельзя ли полюбопытствовать? —
спросил лейтенант, а сам улыбнулся.
— Да что ж, посмотрите. Да скажи ему,
сынок, что я, старуха, душу свою за его
здоровье отдам. — И горячо прибавила: —
Благодари его, что он и » тяжелые часы
и в радостные с нами бывает.
Мы окружили командира. Смотрим,
в свертке носки шерстяные белые-пребелые,
как снег. Это она их связала у себя в
землянке при свете коптилки. Тут уж мы все
поблагодарили Николавну и обещали
доставить ее подарок лично товарищу Сталину.
Не прошло и дня, как рассказ о носках
Николавны облетел весь город. В
дымящихся развалинах домов солдаты
рассказывали друг другу о подарке старухи. Да
и мы гордились нашей Николавной, она у
нас за мать родную каждому была.
Батыр замолчал на мгновенье и глубоко
вздохнул, словно снова переживал те ве\и-
кие дни, когда он шел в бой за родину, за
Сталина, за светлое и мирное счастье своего
любимого маленького сына, тихо сейчас
спящего вон там, в родном селенье у реки.
Молчали и слушавшие, нетерпеливо ожидая
продолжения рассказа. Поправив пустой
рукав своей рубашки, Батыр опять стал
рассказывать:
— Как-то раз вызывает меня старший
лейтенант и говорит: «Видишь, говорит,
там на углу большой дом?» — «Вижу»,
говорю. «Ну вот. Задача наша сегодня
такая: овладеть этим домом во что бы то ни
стало. Объясни это товарищам. Да
запаситесь гранатами. Понял?» — «Понял»,—
говорю.
А дом этот был против станции у самого
берега реки. Там раньше здешний госбанк
помещался. В доме этом засели
гитлеровские автоматчики, следили за правым
берегом и давали знать своему начальству о
каждом передвижении наших войск.
Ночь была темная. Только изредка свет
ракеты освещал черные от копоти остатки
стен разрушенных снарядами домов.
Страшная была ночь. Подкрались мы, подползли.
«Вон то окно подвальное
видишь?—спрашивает меня старший лейтенант. — Через
него — в подвал. — И приказывает: — Ты
со своими вперед».
Ну и пошло дело: и гранатами, и
врукопашную. Сначала в подвале, потом по
этажам. К рассвету подвал очистили.
Оставшиеся наверху гитлеровцы были окружены
и к полдню сдались. Были и такие, что в
окна повыбрасывались. Да я мы потеряли
немало товарищей. Сил своих не жалели.
Тут слухи дошли до нас, будто член
Военного Совета фронта узнал о подарке нашей
Николавны. Он, как рассказывали,
разговаривал с товарищем Сталиным по прямому
«проводу, доложил обстановку на фронте,
потом упомянул о подарке Николавны.
— Лучшему бойцу от моего имени
передайте <подарок товарища Николавны.
Скажите спасибо за подарок.
Так, говорят, сказал товарищ Сталин
члену Военного Совета.
Ну вот, вечером к нам на новоселье и
пришла Николавна. Погрустила, поплакала
о наших погибших товарищах, да и снова
давай нас подбадривать всякими хорошими
словами. Старший лейтенант вызвал Ша-
маева и сказал ему:
— За исключительную отвагу во
вчерашнем бою передаю тебе от имени самого
товарища Сталина подарок Николавны.
И передал ему сверток. А Николавна со
слезами на глазах обняла Шамаева:
— Носи на здоровье, родненький. Носи
и помни: заботится о каждом из нас
товарищ Сталин. Вот в такие тяжелые
минуты он себя для нас забывает. Заботится
о нас, как родной отец.
Шамаев крепко пожал руку Николавны.
И оба они радостно глядели друг на друга
мокрыми от слез глазами.
— Вот вам рассказ из истории
сталинградских боев, — закончил парторг «Хур-
зарина», встав из-за стола.
За ним поднялись все и стали
расходиться.
— На счастье всех нас живет товарищ
Сталин. Потому и люди любят его больше
себя, — сказала Цамакуд.
Дзауджикау
1950
БОРИС МУРТАЗОВ
ДОМИК В ГОРИ
Есть в Гори скромный старый дом
Родились жизнь и счастье в нем.
Нам солнце от него взошло —
С тех пор тепло нам и светло.
Где туч угрюмых пелена?
Цветет страна, в стране весна.
Сияя, в Гори дом стоит,
Он кровлей с небосводом слит.
Грузия
Сентябрь 1950 г.
ночь
Н
очь замолчала. Село прикорнуло
Мирно в объятиях горных.
Отзвук речного послышался гула
Где-то в ущелиях черных.
В небо на буром коне выезжает
Всадник дорогой высокой,
И над уснувшей долиной блистает
Светоч его одинокий.
Вея прохладою, лоб мне целует
Ласково ветер душистый.
Снежных вершин тишина торжествует
В свете луны золотистой.
Птицы еще не проснулись, но рано
Завтра с воскресшей зарею
Труд возвратится на наши поляны,
Песнь зазвенит над страною.
1938
22 Осетинская литература
337
В ЭТУ НОЧЬ
1\ак милой лицо из окна,
Сверкнет из-за горных кряжей,
Выплывая в простор, луна
И на землю светлую пряжу
Заструит, тиха и ясна.
Легкий ветер, кружась неслышно,
Залетает в густые сады,
И, подкравшись к яблоне пышной,
Он румяные рвет плоды...
Как же мне не гореть мечтою
В эту ночь, не ждать у окна?
Озари ж меня красотою
Хоть издали ты, как луна..
Грузия
Сентябрь, 1950
МУХАРБЕК КОЧИСОВ
ОСЕНЬ
О от и осень. День усталый
Завершает круг.
Черные несутся тучи
С севера на юг.
Реки сузились, в ущелье
Затихает гром.
По утрам мороз ложится
Тонким серебром.
Соловей в лесу пустынном
Смолкнул до поры.
Травы-нити помертвели
На спине горы.
Да зато какие нивы!
Глядя, понимай,
Как колхозное богатство
Льется через край.
1949
22*
АЛЕКСАНДР ЦАРУКАЕВ
К
.оль хочешь ты итти вперед,
От всей души, безмерно
Люби народ,
Цени народ,
Служи народу верно.
И не померкнет никогда
Твой труд в сердцах народа,
Все лучшее, что ты отдашь,
Даст золотые всходы!
1949
СВЕТ СТАЛИНГРАДА
Я/тправленье трубы спели,
За окном поплыли горы.
До свиданья, край любимый,
В Сталинград уходит «скорый».
Там, на стройке небывалой,
Будем так, друзья, трудиться,
Чтоб Осетия родная
Нами вновь могла гордиться.
Едем мы не просто строить
На родной реке плотину, —
На высоких волжских кручах
Встанут ГЭС как исполины,
И со Сталиным великим
Мы придем к заветной жизни.
Вспыхнет свет иа новостройках
Новой эры коммунизма,
340
Забурлит вода в каналах
На просторах необъятных,
И сухие степи станут
Садом, нивой благодатной!
Отправленье трубы спели.
В путь!
На волжские просторы!
До свиданья, край любимый,
В Сталинград уходит «скорый»!
1950
УЧИТЕЛЬ
в
ам, дети, жить при коммунизме.
И рад я, что в учениках
Мой труд, моей частица жизни
Войдет в грядущие века.
Так, вырастив сады <в пустыне,
Гордится ими садовод,
С любовью лемеха простые
Кузнец для посевной кует,
Крестьянин смотрит с восхищеньем,
Как в поле хлеб встает стеной,
Свои стада с веселым пеньем
Ведет пастух на водопой,
Шахтер, в глубокий штрек спускаясь,
И под землей в труде — герой,
Ладонью жесткою ласкает
Рабочий свой станок стальной.
Вот почему с таким волненьем
Вхожу я утром в тихий класс.
Мне сталинское поколенье
Растить доверено сейчас.
Вам, дети, жить при коммунизме.
И рад я, что в учениках
Мой труд, моей частица жизни
Войдет в грядущие века!
1949
НАЗЫМУ ХИКМЕТУ
д
венадцать лет,
Двенадцать лет
Нависший мрак, подвал сырой...
Привет тебе, Назым Хикмет,
Вновь светит солнце над тобой.
Двенадцать лет в сырой глуши
Тебя терзала по ночам,
Стараясь песню заглушить,
Орава злобных янычар.
Но каждый знал, — Хикмет поет.
Двенадцать лет ты был во мгле,
Но слово гордое твое
Ходило грозно по земле.
23 Осетинская литература
И убедился враг: нельзя
Стих задушить — бессмертен он.
Поль Робсон пел его друзьям,
Врагов разил им Арагон.
И подвиг твой, и гордый стих
Корейцы в сердце берегут.
И не твоя ли стойкость в них,
Святая ненависть к йрагу.
Ты и в тюрьме
За мир и свет
Вел вместе с нами грозный бой.
Привет тебе, Назым Хикмет,
Мой друг и брат,
Соратник мой!
1951
341
В ДАЛЬНЕЙ СТОРОНЕ
Е
1очь тревогой дышит,
Залпы не слышны.
От врагов затишьем
Мы отделены.
Резкий свист. Фигуры
Движутся гурьбой,
Может, ночью хмурой
Разразится бой.
Тишине опасно
Верить до конца:
Подводила часто
Тишина бойца.
От боев кровавых
Изнемог солдат,
Спать залег бы в травах,
Да враги не спят.
Хорошо немножко
Помечтать в тиши.
Для бойца гармошка —
Лучший друг души.
С нею жил «а свете,
Ею дорожил,
В переборы эти
Душу он вложил!
Взял гармонь любовно,
И поет она.
Тут уж безусловно
Людям не до сна.
Дружно подхватили
Песенку они,
Звуки уносили
Их в былые дни.
Но теперь не время
Думать о былом:
Цель одна пред всеми —
Справиться с врагом!
Ночь. Дождлива осень,
И туман тяжел.
Ветер к нам доносит
Шум дунайских волн.
1944
ВЕЧЕРА В СЕЛЕНИИ
н
е коптилка бедности
Иль невзгод свеча, —
Ярко загораются
Лампы Ильича.
Нити золотистые
Тянутся в окно,
Мирное селение
Все освещено.
Умный голос радио
Осетину люб,
После дня рабочего
Посещаем клуб.
А в саду, под яблоней,
Вечер напролет
Баянистка-девушка
Песенку поет:
«Майским днем безоблачным,
До ночной звезды,
Сердце непослушное,
Где плутаешь ты?..»
Отвечает девушке
Парень молодой:
«Сердце с сердцем встретилось
Не разлить водой!..»
«Что ж, тогда положено
Им итти вдвоем», —
Вторит парню девушка
Звонким голоском...
Ильичевой лампочкой
Счастье светит нам,
Чтобы легче встретиться I
Любящим сердцам!
1948
342
ЛЕТОМ
/Лождь проливши благодатный,
Туча в дальний путь ушла.
Крылья в поле необъятном
Кукуруза подняла.
Ливень-дождь помог природе,
Соком землю одарив,
И на солнечном восходе
Блещут волны спелых нив...
За осокой бор дремучий,
Дальше пастбище легло,
Словно каменная туча
У воды стоит село.
ОСЕНЬ
Оерег речки инеем сверкает,
Часовой на каменном горбу,
Тяжело волы переступают,
Из оврага вывозя арбу.
Сено в копнах. Скрыт овраг туманом.
Черные кусты обнажены,
Сылтанык стоит рябым курганом...
Озими отрадно зелены.
И колхозные ребята
Вышли шумною гурьбой,
Чтоб расчистить до заката
Кукурузы лес густой.
Волны желтые бушуют,
Сколько света и тепла,
Убегают врассыпную
По полю перепела.
Летний ветер вольно пляшет,
В тенях облачных земля...
И крылом зеленым машут
Кукурузные поля.
1950
В УРСДОНЕ
И укатаны дороги гладко.
Стебли кукурузные шуршат.
Зерна крупны золотых початков —
Как зубов осклабившихся ряд-
Снежных гор холодные вершины,
Как шатры гигантские вдали,
И высоко в небе цепью длинной
Улетают к югу журавли.
1949
23*
СЕРГЕЙ ХАЧИРОВ
ПЕСНЯ ШАХТЕРОВ
В
узких ущельях сквозь горы
Быстрые реки бегут.
Там, в Иристоне, шахтеры
Песнею славят свой труд.
Припев:
Ты, шахтер, руду сверли,
Проникай поглубже в недра,
И богатствами земли
Наделяй отчизну щедро!
Дружно работаем в шахте
Ночи и дни, как в бою.
Стали у мира на вахте
Мы за отчизну свою!
(П р и п е в)
Вами, сыны Иристона,
Матери ваши горды.
Родине дали вы тонны
Горной бесценной руды.
(П р и п е в)
В узких ущельях, сквозь горы,
Быстрые реки бегут.
Там, в Иристоне, шахтеры
Песнею славят свой труд.
Припев:
Ты, шахтер, руду сверли,
Проникай поглубже в недра,
И богатствами земли
Наделяй отчизну щедро!
1950
344
ПОЧЕТНЫЙ ДОЛГ
1тоб радость сердце волновала,
Не посещала нас нужда,
И засуха нас не лишала
Плодов упорного труда;
Чтоб жизнь была богаче, краше,
И трудодней возрос доход,
И закрома ломились наши,
Чтобы и ты не знал невзгод;
Чтоб кукуруза стала слаще,
И налились хлеба полней,
Чтоб любовался ты все чаще
Цветущей зеленью полей;
Чтоб наши песни воспевали
Тот день, который недалек, —
Мы на себя заданье взяли,
Почетный долг: в кратчайший срок
Посеять лес, — он через годы
Защитной встанет полосой,
И лето будет наши всходы
Поить живительной росой.
Не будет летний зной опасен,
И влага землю напоит,
И труд твой будет не напрасен,
Ты будешь радостен и сыт.
Товарищ, деревца сажая,
Мы знаем: наша цель ясна.
Обильны будут урожаи,
Счастлива будет вся страна.
1950
ПРМЛОЖБНМЕ
КРАТКИЕ СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРАХ
Иван Ялгузидзе — родился в 1770 году. По
предположению некоторых ученых, он уроженец
Джавского ущелья Южной Осетии.
И. Ялгузидзе получил образование в Грузии,
при дворе царей Ираклия II и Георгия. Он хорошо
знал грузинский и русский языки и литературу
обоих народов, а также историю и философию.
После присоединения Грузии к России Ялгузидзе
служил переводчиком и посредником между
осетинами и русской администрацией.
В 1802 году И. Ялгузидзе составил
осетинскую азбуку на основе грузинского алфавита,
использовав ее сперва для перевода на осетинский
язык «Положения о временных судах и присягах»,
а позже для печатания книг. В 1820 году И.
Ялгузидзе составил первый осетинский букварь и
перевел несколько книг (главным образом
церковных) с русского и грузинского языков
на осетинский. В Москве и Тифлисе издано
шесть его книг, некоторые его работы остались в
рукописи.
Из поэтического наследия И. Ялгузидзе
сохранилась лишь «Песня об Алгузе» («Алгузиани»).
Трудно было бы связать поэму И. Ялгузидзе с
историческими событиями, она построена на основе
преданий осетинского народа.
Умер И. Ялгузидзе в 1830 году.
24 Осетинская литература Ц
• Коста Хетагуров — основоположник осетинской
художественной литературы и создатель осетинского
литературного языка, родился 15 октября 1859 года
в селении Нар, ныне Садонского района, Северо-
Осетинской АССР. Отец поэта Леван Хетагуров
был офицером русской службы.
Учился К. Хетагуров в Ставропольской
гимназии, ас 1881 по 1885 год — в Академии художеств
в Петербурге, откуда был исключен за
политическую «неблагонадежность».
Мировоззрение его сформировалось под
влиянием идей великих русских революционных
демократов: Белинского, Чернышевского и
Добролюбова. Благодаря активной общественной и
литературной деятельности имя К. Хетагурова становится
популярным не только в Осетии и на всем
Северном Кавказе, но и за их пределами.
Вторым родным языком для К. Хетагурова был
русский. Первый сборник его стихотворений на рус-
ском языке был издан в 1895 году. Сборник
подвергся сильным искажениям со стороны царской
цензуры.
К. Хетагуров горячо любил русский народ и
высоко ценил его культуру, много стихотворений
он посвятил великим русским писателям,
композиторам и общественным деятелям: А. Грибоедову,
М. Л ермонтову, А. Островскому, П. Чайковскому
и др. К. Хетагуров боролся за сближение
осетинского народа с русским народом, за приобщение его
к великой русской культуре.
За активную революционную деятельность, за
борьбу против царского самодержавия и местных
помещиков К. Хетагуров подвергался
преследованиям, несколько раз его высылали.
Сборник осетинских стихотворений «Ирон фан-
дыр» («Осетинская лира») вышел в свет в 1899
году, но был конфискован полицией.
К. Хетагуров был исключительно разносторо-
нен: поэт и публицист, драматург,
художник-живописец и неутомимый общественный деятель.
Произведения его переведены на многие языки народов
Советского Союза.
Умер К. Хетагуров в 1906 году; похоронен в
, городе Дзауджикау.
Сека Гадиев — поэт и один из первых
осетинских прозаиков, родился в семье бедного горца в
1855 году в селении Ганис Кудского ущелья (по
Военно-Грузинской дороге, ныне Грузинской ССР).
С. Гадиев грамоте научился восемнадцати лет, у
священника. Позже стал дьяконом. В 1882 году
переселился в Северную Осетию.
Материал для своих произведений С. Гадиев
черпал из народных легенд и исторических
преданий, из быта осетин Кудского ущелья. Он описывал
жизнь угнетенных феодалами крестьян и показывал
их борьбу с эксплоататорами.
С. Гадиев начал писать еще в восьмидесятых
годах, но его произведения стали печататься лишь
с 1905 года с появлением первых газет и журналов
на осетинском языке. Его сборник стихотворений
и басен («Осетинский пастух») был .издан в
1905 году. Отдельные его рассказы и
стихотворения печатались- в газетах.
Умер С. Гадиев в 1915 году.
Инал Кануков — писатель, поэт и публицист,
родился в селении Гизель (ныне Гизельский район
Северо-Осетинской АССР), по одним сведениям
в 1847 году, по другим — в 1851 году.
И. Кануков окончил военное училище. Будучи
офицером, он занимался литературной
деятельностью, печатал на русском языке рассказы, очерки
и статьи.
Умер И. Кануков в 1898 году.
Батырбек Туганов — родился в 1866 году в
селении Дур-Дур,. ныне Кировского района Северо-
Осетинской АССР. Отец его был генерал царской
армии.
Учился Б. Туганов во Владикавказской
прогимназии и в Ставропольской гимназии.
Под влиянием идей русских революционных
демократов Б. Туганов порвал со своей семьей.
В девяностых годах XIX века он начал писать
рассказы, очерки и корреспонденции, которые
печатались во владикавказских газетах («Казбек» и др.).
В годы первой русской революции Б. Туганов
перевел на осетинский язык «Манифест
коммунистической партии».
Рассказьг Б. Туганова на русском языке вышли
отдельным сборником в 1913 году под названием
«Батонуко Тембот» (Москва).
При советской власти он принимал активное
участие в работе центральных органов Союза
металлистов, в комиссариате по делам национальностей (по
Кавказскому отделу).
Умер Б. Туганов в 1921 году.
Блашка Гурджибеков— родился 1 марта
1868 года в станице Черноярской, ныне
Моздокского района Северо-Осетинской АССР, в семье
офицера. Сам поэт тоже был офицером русской
армии, участником русско-японской войны, где и
погиб в 1905 году.
Б. Гурджибеков писал на дигорском диалекте
осетинского языка.
В 1902—1904 годах его произведения вышли
тремя отдельными сборниками: «Дигорские
произведения» (сборник стихотворений), «Красавица
Шаха» (поэма, сюжет которой взят из устного
народного творчества) и «Дурачок» (комедия в двух
актах, написанная в стихах).
Елбыздико Бритаев—родился 10 марта 1881
года в селении Даллакау (в Куртатинском ущелье),
ныне Гизельдонского района Северо-Осетинской
АССР.
Е. Бритаев начал писать в 1902 году. Его пьесы
«Две сестры» и другие и сейчас ставятся как
профессиональными театрами Осетии, так и
самодеятельными драмкружками.
Умер Е. Бритаев в 1923 году.
Георгий Цаголов — поэт и публицист, родился
22 апреля 1871 года в селении Христиановское,
ныне Дигора, Дигорского района
Северо-Осетинской АССР. Отец поэта был священником,
впоследствии стал учителем.
Г. Цаголов в 1885 году окончил Моздокское
духовное училище и поступил в Ставропольскую
семинарию, но через два года был исключен из
семинарии за чтение «недозволенных» книг. Он
работал чернорабочим, телеграфистом, сельским
писарем, учителем.
350
С 1894 года Г. Цаголов печатал разные
корреспонденции в газете «Терские ведомости» (г.
Владикавказ).
В 1907 году появился сборник стихотворений и
поэм Г. Цаголова «Осетинские мотивы», в 1912
году— книга «Край беспросветной нужды».
Умер Г. Цаголов в 1938 году.
Арсен Коцоев— родился 15 января 1879 года
в селении Гизель, ныне Гизельского района Северо-
Осетинской АССР. Окончил сельскую школу, потом
Ардонскую духовную семинарию. В 1895—1896
годах А. Коцоев начал печатать различные
корреспонденции в газетах, выходивших на Кавказе.
В 1897—1902 годах А. Коцоев работал учителем
в сельских школах. Первый рассказ Коцоева был
напечатан в газете «Кавказ» в 1901 году.
В 1909—1910 годах под его редакцией выходит
общественно-литературный иллюстрированный журнал
«Афсир» (Колос). В журнале постоянно
появлялись рассказы и карикатуры самого А. Коцоева.
В 1912 году Коцоев работал корректором
большевистской газеты «Правда» и на ее страницах
напечатал рассказ «Охотники». После Великой
Октябрьской социалистической революции Коцоев
принимал активное участие в издательской работе,
в учреждениях народного просвещения, в органах
периодической печати. Его произведения выходили
отдельными сборниками.
За выдающуюся литературную деятельность
А. Коцоев был награжден орденом «Знак Почета».
Умер А. Коцоев в 1944 году.
Иван Джанаев (литературный псевдоним —
Нигер) — родился 2 ноября 1896 года в селении
Сындзи-Сар, ныне Садонского района Северо-Осе-
тинской АССР.
По окончании Владикавказского духовного
училища он поступил в Ардонскую семинарию. В
семинарии увлекался поэзией Пушкина, Лермонтова,
Некрасова; у них учился литературному мастерству.
Он горячо любил и глубоко знал произведения
К. Хетагурова.
После семинарии И. Джанаев вел
педагогическую работу в горских школах. Впоследствии
окончил педагогический институт и аспирантуру при
Северо-Осетинском институте.
Писать начал Нигер до Великой Октябрьской
социалистической революции, но полного расцвета
его творчество достигло при советской власти.
Нигер перевел много произведений русских и
зарубежных поэтов.
За литературную деятельность Нигер был
награжден орденом «Знак Почета».
Умер Нигер в 1947 году.
Цомак Гадиев — писатель и общественный
деятель, сын писателя С. Гадиева, родился в 1882 году
в селении Ганис, Кудского ущелья
(Военно-Грузинская дорога). Окончил историко-филологическое
отделение в Дерптском университете, ныне
Тартуском.
Принимал активное участие в революции
1905 года: писал прокламации и воззвания, своими
революционными стихами призывал на борьбу с
царским самодержавием. За революционную
деятельность в 1908 году был арестован в Дерпте,
пробыл в тюрьме около двух лет, а в 1910 году
сослан в Сибирь, на вечное поселение. Ц. Гадиев
и в ссылке продолжал революционную и
литературную деятельность. Из сибирской ссылки Ц. Гадиев
вернулся в Осетию в 1917 году.
Ц. Гадиев вел активную общественную и
литературную работу, выступая, как поэт и прозаик,
драматург и литературный критик, способствуя
развитию осетинской художественной литературы.
Умер Ц. Гадиев в 1931 году.
Созур Баграев — родился в 1888 году в
селении Христиановском, ныне Дигора, Дигор-
ского района Северо-Осетинской АССР. Окончил
сельскую школу.
Писать начал с 1908 года. Дореволюционные
стихотворения его направлены против алдаров и
богачей, против реакционных обычаев, которые
разоряли народ и задерживали его культурное
развитие.
В период Великой Октябрьской
социалистической революции и гражданской войны С. Баграев-
был в партизанских отрядах.
Сборник стихотворений С. Баграева «Дверь
сердца», изданный впервые в 1926 году, выдержал
несколько изданий и пользуется широкой
популярностью.
Умер С. Баграев в 1928 году.
Андрей Гулуев — родился в 1892 году в
станице Черноярской, ныне Моздокского района
Северо-Осетинской АССР. После Великой
Октябрьской социалистической революции А. Гулуев
окончил филологический факультет Ленинградского
государственного университета.
Свою литературную деятельность А. Гулуев
начал рано. Первое свое стихотворение «Коста»
написал в 1907 году; оно было напечатано в
газете «Ног цард» («Новая жизнь»),
А. Гулуев пишет на двух языках: на
осетинском и русском. Первый его сборник стихотворений
на русском языке, «Ночи бессонные», был издан в
1923 году.
24* 351
Касполат Кусов—родился в 1889 году в г. Дзау-
джикау. Окончил Владикавказское городское
училище в 1909 году.
К. Кусов литературной деятельностью
занимается с 1908 года. Им написано свыше тридцати
драматических произведений, которые ставились на
сцене.
Мисост Камбердиев — один из первых
представителей осетинской советской- поэзии, родился
27 мая 1909 года в селении Кар джин Дарг-Кох-
ского района Северо-Осетинской АССР. Учился в
сельской школе, потом окончил литературное
отделение Московского художественного рабфака.
Заведовал литературным отделом газеты «Власть труда»
(г. Дзауджикау).
Писать начал рано, четырнадцатилетним
юношей. Стихи писал на осетинском и на русском
языках. Большое влияние на поэта оказала русская
советская поэзия.
Сборник осетинских стихотворений М. Камбер-
диева «Радость», вышедший в 1931 году, несколько
раз переиздавался.
Умер М. Камбердиев в 1931 году.
Барон Боциев— родился в 1901 году в
селении Тиб, ныне Садонского района
Северо-Осетинской АССР. После окончания сельской школы
Б. Боциев вынужден был батрачить: был пастухом
в горах, работал во Владикавказе учеником у
ювелира.
В 1928 году Б. Боциев окончил
Коммунистический университет трудящихся Востока (Москва),
а в 1935 году — аспирантуру при Северо-Осетин-
ском научно-исследовательском институте.
Писать начал в 1925 году. Его первый сборник
стихотворений «Волны борьбы» вышел в свет
в 1928 году. За ним последовали другие
сборники.
Умер Б. Боциев в 1944 году.
Харитон П лиев — родился в 1908 году.
В 1930 году окончил педагогический техникум в
г. Сталинире. Учился на литературном факультете
Московского института философии, литературы и
истории.
Писать начал в 1928 году. Первый сборник
стихов «Искры» издал в 1932 году, в том же
году напечатал поэму «Салимат».
X. Плиев пишет и для детей, его стихи
составили ряд сборников. В 1950 году издана
отдельной книжкой поэма X. Плиева «Песнь о победе».
X. Плиев перевел на осетинский язык ряд
произведений Пушкина, Шевченко, Чавчавадзе,
Церетели и др.
Дабе Мамсуров — родился в 1909 году в
селении Средний Урух, ныне Ирафского района Северо-
Осетинской АССР. В 1930 году окончил
Осетинский педагогический техникум и вел педагогическую
работу в сельских школах.
Писать Д. Мамсуров начал с 1926 года. Его
первый сборник стихотворений «Первые шаги»
издан в 1931 году, с тех пор вышло свыше десяти
книг прозаических и поэтических произведений
Д. Мамсурова. Написал также несколько
драматических произведений.
Д. Мамсуров перевел на осетинский язык
«Сказку о попе и его работнике Балде» А.
Пушкина, «Мцыри» М. Лермонтова, «Кому на Руси
жить хорошо» Н. Некрасова, статьи В. Белинского
о Пушкине и др.
Цыппу Хутинаев — родился в 1910 году в
селении Кадгарон, ныне Ардонского района Северо-
Осетинской АССР. В 1927 году окончил среднюю
школу, а затем литературный факультет Северо-
Осетинского педагогического института.
Литературную деятельность начал с 1927 года.
Первый сборник стихов под названием «Призыв»
вышел в 1931 году.
Его избранные стихотворения изданы в
1950 году.
Умер Ц. Хутинаев в 1938 году.
Татары Епхиев — родился в 1911 году в
селении Ардон, ныне Ардонского района Северо-
Осетинской АССР. В 1926 году поступил в
фабрично-заводскую школу завода «Электроцинк»
(г. Дзауджикау). В 1937 году окончил
философский факультет Московского института философии,
литературы и истории.
Т. Епхиев выступил на литературном поприще
в 1927 году. Первый сборник стихотворений
Т. Епхиева «Бурлящая эпоха» вышел в 1932 году.
Стихотворения, написанные в годы Великой
Отечественной войны, составили сборник «Осетия в
огне».
Хадзыбатыр Ардасенов — родился в селении
Кадгарон, ныне Ардонского района
Северо-Осетинской АССР. В 1933 году окончил Северо-
Осетинский педагогический институт. После
окончания аспирантуры ведет научную и
педагогическую работу в вузах.
Литературную деятельность X. Ардасенов
начал с 1927 года. Вышло несколько книг его
стихов.
X. Ардасенов перевел на осетинский язык:
«Медный всадник» Пушкина, некоторые произве-
352
дения В. Шекспира, М. Горького, А. Чехова,
стихотворения М. Лермонтова, Т. Шевченко, Н.
Некрасова, И. Чавчавадзе и др.
Георгий Кайтуков — родился в 1911 году в
селении Ход, ныне Садонского района Северо-Осе-
тинской АССР. Окончил литературный факультет
Северо-Осетинского педагогического института.
В 1936 году окончил аспирантуру при Московском
институте философии, литературы и истории по
специальности философии и с этого времени
преподает основы марксизма-ленинизма.
Первый сборник его стихотворений вышел в свет
в 1931 году. Г. Кайтуков перевел ряд произведений
А. Пушкина, в том числе «Евгений Онегин»,
М. Лермонтова, Н. Некрасова, Т. Шевченко,
В. Маяковского.
• Тазе Бесаев — родился в 1907 году в селении
Мостикау, ныне Махческого района Северо-Осетин-
ской АССР. Окончил Осетинский педагогический
техникум. В 1937 году окончил Московский
институт философии, литературы и истории.
Т. Бесаев писать начал в 1928 году. Его стихи
и рассказы выходили отдельными сборниками.
Давид Хетагуров — родился в 1882 году в
селении Нар, ныне Садонского района Северо-Осе-
тинской АССР. Окончил Владикавказское
реальное училище. Потом поступил в
Петербургский технологический институт. Работал
инженером на железной дороге, на нефтяных промыслах
Баку.
Литературной деятельностью занимается с
1922 г. Печатался в периодической печати, в
осетинских журналах и альманахах. Отдельными
книжками вышли: поэма «Гоци» в 1930 г., поэма-сказка
«Аллон-Биллон» в 1949 г.
Гриш Плиев — родился в 1913 году в селении
Рук, ныне Джавского района Южной Осетии.
Окончил Северо-Осетинский педагогический техникум,
потом Московский театральный институт (1935).
Вышло несколько сборников его стихов.
Г. Плиев написал также несколько драматических
произведений, в том числе историческую драму в
стихах «Чермен».
Г. Плиев перевел «Цыганы», «Сказку о рыбаке
и рыбке» А. Пушкина, «Отелло» Шекспира, ряд
стихотворений М. Лермонтова, Т. Шевченко,
отрывки из поэм Ш. Руставели и др.
Казбек Казбеков — родился в 1912 году в
селении Дигора, ныне Дигорского района Северо-
Осетинской АССР. Окончил литературный
факультет Северо-Осетинского педагогического института,
а в 1938 году аспирантуру. Ведет научную и
преподавательскую работу.
Печатается с 1929 года. Его стихи выходили
отдельными сборниками.
К. Казбеков выступает также как драматург и
литературный критик.
Созрыко Бритаев — родился в 1898 году в
селении Даллакау, ныне Гизельдонского района Се-
веро-Осетинской АССР. При советской власти
заочно окончил рабфак, а в 1937 году окончил
филологический факультет Ленинградского
государственного университета.
С. Бритаев — один из детских писателей
Осетии; сюжеты своих рассказов и сказок он берет в
основном из народного творчества.
С. Бритаевым переведен ряд произведений
с русского языка на осетинский, в том числе
«Капитанская дочка» А. Пушкина, «Разгром» и
«Молодая гвардия» А. Фадеева, ряд рассказов М.
Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, М. Горького, а
также советских писателей Н. Тихонова, А. Гайдара
и др.
Давид Дарчиев— родился в 1911 году в
городе Алагир, в Северной Осетии. Окончил
Академию коммунистического воспитания им.
Крупской.
Его произведения появились в печати в 1933
году. В 1947 году издана его поэма «Сафират».
Д. Дарчиев известен и как переводчик; он
перевел ряд произведений М. Горького, «Три сестры»
А. Чехова и др.
Яков Хозиев — родился в 1916 году в горном
селении Зруг, в Алагирском ущелье. Окончил
Северо-Осетинский педагогический институт.
Я. Хозиев печатал свои стихотворения в
газетах и журналах. Его стихи были изданы отдельной
книгой в 1939 году.
Перевел ряд стихотворений и поэм А.
Пушкина, М. Лермонтова, В. Маяковского и других.
Умер Я. Хозиев в 1938 году.
Резо Чочиев — родился в 1906 году в селении
Верхний Ортеу Юго-Осетинской автономной
области.
Р. Чочиев окончил в 1933 году литературный
рабфак им. М. Горького, а в 1937 году — институт
журналистики.
Писать начал с 1930 года, выступая как со
стихами, так и с прозой.
353
Тотырбек Джатиев—родился в 1910 году в
селении Сба, ныне Джавского района Южной Осетии.
Учился в Москве во Всесоюзном
коммунистическом институте журналистики, затем окончил
Литературный институт им. М. Горького.
Писать начал с 1931 года. В 1932 году вышла
его первая повесть «Герой революции»; рассказы,
фельетоны и очерки печатались в периодической
печати.
В годы Отечественной войны и после войны им
написаны повести «Добровольцы» и «Боевой друг»,
а также ряд рассказов и очерков о героях
Отечественной войны. В 1946 году рассказы и очерки
изданы отдельной книгой («Честь осетина»).
Темболат Бадаев — родился в 1912 году в
селении Нар, ныне Садонского района Северо-Осе-
тинской АССР. В 1933 году окончил рабфак
им. Свердлова, учился в Московском высшем
техническом училище, но в 1939 году перешел в
Литературный институт им. Горького.
Писать начал в 1936 году. Печатался в
периодической печати. Первый сборник стихотворений
«Родина» вышел из печати в 1945 году.
Езетхан Уруймагова — родилась в 1905 году в
селении Дигора, ныне Дигорского района Северо-
Осетинской АССР. Среднее и высшее образование
получила при советской власти.
По окончании педагогического института
несколько лет работала в школах. Во время Великой
Отечественной войны Е. Уруймагова была
специальным корреспондентом армейской газеты
«На страже».
Е. Уруймагова пишет на русском языке. Ее
рассказы и очерки печатались в газетах и журналах.
Роман Е. Уруймаговой «Осетины» издан в 1948
году в г. Дзауджикау; в 1951 году сборник
рассказов «Самое родное». Е. Уруймагова выступает и как
драматург.
Максим Цагараев — поэт и прозаик, родился в
1916 году в г. Алагире. В 1937 году окончил
рабфак, а в 1941 году — Северо-Осетинский
педагогический институт.
Писать начал с 1935 года. Печатался в газетах
и журналах. В 1940 году его стихи были изданы
в коллективном сборнике «Мы любим».
В 1947 году были изданы первая часть его
повести «На путях к счастью» и сборник фронтовых
очерков «На западе».
- Борис Муртазов— родился в 1917 году в
селении Заманкул, ныне Дарг-Кохского района Се-
веро-Осетинской АССР. Окончил Северо-Осетин-
ское педагогическое училище и двухгодичную
партийную школу.
Б. Муртазов начал писать стихи с 1936 года,
печатался в журналах и в газетах. Его стихи
вышли отдельными сборниками: «Буря» в 1947 году
и «Моя любовь» в 1950 году.
Мухарбек Кочисов — родился в 1919 году в
селении Ольгинском, ныне Правобережного района
Северо-Осетинской АССР.
В 1941 году "окончил литературный факультет
Северо-Осетинского педагогического института.
Участвовал в Великой Отечественной войне в
качестве офицера Советской Армии. Погиб на
фронте в 1944 году.
Стихи начал писать с 1936 года, печатался
в журналах и в газетах. В 1940 году
участвовал вместе с другими поэтами в сборнике
«Мы любим». Сборник избранных стихотворений
М. Кочисова «В объятии жизни» издан в 1947
году.
Александр Царукаев — родился в 1918 году в
селении Карман-Синдзикау, ныне Дигорского
района Северо-Осетинской АССР. Окончил
рабфак в г. Дзауджикау и литературный факультет
Северо-Осетинского педагогического института.
Ведет педагогическую работу в селениях
республики.
Стихи начал писать в 1936 году, печатался в
республиканских газетах и журналах.
Стихотворения А. Царукаева вышли отдельным сборником.
В 1950 году написал цикл стихотворений и поэму
из колхозной жизни.
Сергей Хачиров — родился в 1918 году в
селении Н. Цубени, ныне Лениногорского района
Юго-Осетинской автономной области. В 1938 году
С. Хачиров окончил Северо-Осетинский
педагогический техникум, а затем Педагогический
институт. Несколько лет работал преподавателем
осетинского языка и литературы в школах
республики.
С. Хачиров начал писать с 1937 года; пишет
стихи, рассказы, драмы.
словник
Абдаз — авдаз — обряд омовения у мусульман.
Алдар — владетель, повелитель.
Алутон — хмельной напиток, волшебная пища.
Араби — восклицание, равнозначное русскому
«как же».
Арака — осетинский хмельной напиток: водка.
Арчи, арчита — обувь из сыромятной кожи.
Афсати — Всати — покровитель животных в
осетинской мифологии.
Бадилята — осетинские феодалы.
Берекет — обилие.
Бичо — мальчик (груз.).
Газыри — гозыри — выточенные из дерева палочки,
полые внутри и воткнутые в гнезда на груди,
на черкеске. В старину в каждом газыре
хранился порох на один заряд. Сейчас газыри
служат лишь украшением для черкески и большей
частью отделываются серебром.
Галагон — владыка ветров в осетинской
мифологии.
Гобан — тюфяк.
Дада — отец.
Дзуар — святой, покровитель дома.
Ир, Иристон — старинное название Осетии.
Кабии— кладовая; место, где хранятся съестные
продукты, запасы хлеба и т. д.
Кавдасарды — зависимые крестьяне.
Каджи — кадзии — злые духи в осетинской
мифологии.
Карганаг — вестник печали, лицо, сообщающее
родственникам и знакомым о смерти
кого-нибудь.
Кастардзинад — обычаи, связанные с почитанием
младшими старших.
Коди — старинный осетинский обычай, отречение
всем обществом от общения с одним человеком
или одной семьей.
Куваггаг — часть жертвоприношения.
Кувд — пиршество.
Кутан — место стоянки свечьих стад.
Кухылхацаг — дружка.
Мардза — боевой клич.
Нана — обращение к матери или к старой
женщине у осетин.
Нихас — собрание, место сборищ.
Нарты — легендарные предки осетин.
Олибах — пирог с начинкой из сыра.
Рахис — цепь над очагом в саклях у осетин,
предмет особого почитания.
Ронг — в осетинских народных сказаниях и
сказках хмельной напиток приятного вкуса и очень
крепкий.
Рухсбон — светлый день: здесь — собственное
женское имя.
Симд — осетинский массовый танец.
Уаиг — одноглазый великан из осетинского
фольклора.
Уастырджи — покровитель мужчин-путников в
осетинской мифологии.
Уацилла— владыка хлебных злаков в осетинской
мифологии.
Фалвара — покровитель мелкого рогатого скота в
осетинской мифологии.
Фандыр — двенадцатиструнный музыкальный
инструмент.
Фынг — круглый стол на трех ножках у осетин;
фынгом называется также угощение.
Хадзар — домашний очаг, жилище, семья.
Хмст — поминки.
Хох — по-осетински гора.
Цадднъинаг — большой медный котел; в старину в
нем варили осетинское пиво для общественных
пиров.
Цырт — памятник, надгробный камень.
СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие. С. Бритаев и С. Шервинский 5
НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО
Нартпские сказания
Сослан в Стране Мертвых. Перевела В. Дынник 13
Как нарт Батрадз закалил себя. Перевела В. Дынник 38
Ацамаз и красавица Агунда. Перевела В. Дынник 39
Последний поход Урызмага. Перевел Ю. Либединский 56
Смерть Сослана. Перевел Ю. Либединский 59
Уастырджи и нарт Маргудз Безносый. Перевел Ю. Либединский 66
Народные песни
Песня о Сталине. Перевел С. Шервинский 72
Клятва. Перевод с осетинского! 73
Колхозная. Перевел С. Шервинский 73
Уродилось просо. Перевел С. Шервинский 74
Боевая. Перевел С. Шервинский 74
Песня о пастухе с Черной горы. Перевел С. Шервинский 74
Свадебная. Перевел С. Шервинский 75
Заплачка. Перевел С. Шервинский 76
Тауче. Перевел С. Шервинский 76
Изгнание князей Бадилят. Перевод с осетинского * 77
Народные сказки
Общее счастье. Перевел С. Бритаев 78
Сын медведя. Перевел С. Бритаев 81
Печатается по сборнику «Творчество народов СССР» изд. «Правда» 1937 г.
357
ПИСАТЕЛИ СТАРОЙ ОСЕТИИ
Иван Я лгу зидзе
«Алгузиани». Отрывок из поэмы. Перевел Н. Заболоцкий 87
Коста Хетагуров
Надежда. Перевел Б. Иринин 92
Взгляни. Перевел П. Панченко 93
Горе. Перевел А. Гулуев 93
Песня бедняка. Перевел П. Семынин 94
А-лол-лай. Перевел Н. Глазков 94
У могилы. Перевел С. Олендер 94
Если б, как нарты, я пел вдохновенно... Перевел С. Олендер 95
Прощай. Перевел Д. Кедрин 95
Мать сирот. Перевел Б. Иринин 95
Кубады. Перевел С. Шервинский 96
Кто ты? Перевела А. Ахматова 98
Всати. Перевел А. Шпирт 101
На кладбище. Перевел Н. Заболоцкий 102
Не верь, что я забыл! 108
Я смерти не боюсь 109
Перед памятником М. Ю. Лермонтова 109
Джук-Тур ' 110
Друзьям-приятелям 110
Перед судом 111
Хетаг. Перевел В. Корчагин 113
Сека Гадиев
Надежда. Перевела Т. Спендиарова 121
Сердце бедняка. Перевела С. Аксенова-Мар 121
Чермен. Перевела А. Ахматова 122
Ненастье. Перевела А. Ахматова 122
Козел и серна. Басня. Перевел Арго 123
Пчела и муха. Басня. Перевел Арго 124
Лев и комары. Басня. Перевел Арго 124
Костер и котел. Басня. Перевел Арго 125
Азау. Рассказ. Перевел Ц. Гадиев 125
И нал Канунов
Горе Алибека 133
Грезы 134
В осетинском ауле 135
Батырбек Ту га но в
Пастух Баде. Рассказ . . « . 152
Б латка Г у рджибеков
Коста. Перевела Н. Павлович 156
Бедный жених. Перевела Н. Павлович 157
Дурачок. Драма (отрывки). Перевела И. Грфиецкая 158
Елбыздико Бритаев
Две сестры. Драма (отрывки). Перевел Б. Яковлев 162
1 Произведения, у которых не указан переводчик, написаны по-русски.
358
Георгий Цаголов
Иналук 173
Темболат 174
На нихасе 175
СОВЕТСКИЕ ПИСАТЕЛИ
Арсен К оцо ев
Друзья. Рассказ 179
Охотники. Рассказ 182
Не ожидали. Рассказ. Перевел Б. Яковлев 184
Нигер
Сын народа. Перевел В. Любин 193
Новая эра. Перевел В, Любин 193
Над рекою горной. Перевела К. Арсенева 194
Коста. Перевел А. Тагов 194
К ласточке. Перевела И. Грушецкая 194
Это было недавно. Перевел С. Шервинский 195
Рассказ красноармейца. Отрывок. Перевел Р. Ивнев 195
Гыцци. Перевела 7*. Спендиарова 196
Пир у Бадилят. Перевел С. Шервинский . . , 199
Цомак Гад иев
Цей-Дон. Перевел М. Шехтер 204
В страхе не смей говорить. Перевел Р. Ивнев 204
Честь предков. Рассказ. Перевела А. Хадарцева 205
Созур Баграев
Наше дерево. Перевела Т. Спендиарова 213
На танцах. Перевела Т. Спендиарова 213
Поминки. Перевела Т. Стрешнева 214
Андрей Гу л у ев
Не стонет народ наш. Перевел Р. Ивнев 215
Касполат Кусов
И. В. Сталину 216
Мы за мир 217
Не так ли? • 217
Ми со с т Камбердиев
К Дзерассе. Перевел В. Шефнер 219
Дар неба. Перевел В. Шефнер 220
Сенокос. Перевела М. Принц 220
Вечер на Биби-Эйбате 220
Барон Боциев
Салам нашему вождю. Перевел В. Любин 222
Сталин. Перевела В. Тушнова 223
359
При отъезде из Душети. Перевела К. Арсенева 224
Земля Цалыка. Перевела М. Мирова 224
X аритон Плиев
Салимат. Поэма. Перевел Н. Глазков 226
Дабе Мамсуров
Я помню. Перевела А. Ахматова 231
Рассказ Берда. Перевел Я. Френкель 231
Слава. Рассказ. Перевел В. Владимиров ' 232
Бригадир Габдын. Рассказ. Перевел В. Владимиров 242
Ее роль. Рассказ. Перевел Ю. Либединский 246
Цыппу Хутинаев
Осень. Перевела С. Аксенова-Мар 248
Старый Кудзи. Перевела С. Аксенова-Мар 249
Татари Епхиев
Красная Москва. Перевел Н. Глазков 250
Песня матери. Перевел Р. Ивнев 251
Песня воина-кавалериста. Перевел И. Френкель 251
Победим войну! Перевел Н. Глазков 252
Два путешествия. Отрывки из поэмы. Перевел А. Гевелинг 252
Хадзы батыр Ардасенов
Ардон. Перевел Н. Глазков 257
Нана. Перевел М. Хаким 258
Мать. Перевела Т. Спендиарова 259
Георгий Кайту ко в
Осетии. Перевел Л. Озеров 261
Если хочешь... Перевела М. Замаховская ... 262
Слово матери. Перевела А. Владимирова 262
Я голосую. Перевела М. Замаховская 262
Ребенку исполнился год. Перевела А. Ахматова 263
Говорит, гордясь, пшеница. Перевел А. Гевелинг 264
Русскому товарищу. Перевел С. Марков 264
В Гори. Перевела И. Грушецкая 265
Солдат. Перевел А* Греков 266
Тазе Бесаев
Для счастья народа. Перевела М. Принц 267
Прикажет страна мне. Перевел Н. Глазков 268
Гета. Рассказ. Перевел Ю. Либединский 268
Соседи. Рассказ. Перевел В. Владимиров 271
Давид Хе тагу ров
Преобразователь мира. Перевела И. Грушецкая 275
Пятилетка. Перевел А. Шпирт 275
360
Гриш Плиев
Слава труду. Оратория. Перевела С. Аксенова-Мар 277
Озарен лучом победы. Перевела Я. Грушеикая 279
Будто сразу присмирел. Перевела А. Ахматова 280
Казбек К аз бе ко в
Письмо с фронта. Перевел С. Шервинский 281
Комсомолка Сафят. Перевел В. Аюбин 281
С оз рык о Бритаев
Волшебная папаха. Сказка 284
Давид Да рчие в
Сафират. Поэма. Перевел С. Шервинский . 289
Яков Хозиев
Республика. Перевела А. Владимирова 292
Желанье Терека. Перевел Р. Менее 293
Резо Чочие в
Кавказ. Отрывок. Перевел М. Шехтер 295
Тотырбек Джатиев
Ошибка матери. Рассказ. Перевел Ю. Либединский 296
Горе Хамыца. Рассказ. Перевел Ю. Либединский 301
Вино из Гори. Рассказ. Перевел Ю. Либединский 308
Темболат Балаев
Родина. Перевела В. Тушнова 320
Дуб. Перевела С. Аксенова-Мар 321
Есть поэты... Перевела М. Замаховская 521
Нар-аул. Перевел С. Олендер 321
Играют тополя. Перевела С. Аксенова-Мар 322
Шота Руставели. Перевел М. Шехтер 322
Е з е ш хан Уруй магов а
Навстречу жизни. Рассказ 323
Два детства. Рассказ 328
Суд. Рассказ. 330
Максим Цагараев
Перед атакой. Перевел Р. Менее 333
Скрипучая тропка. Перевела К. Арсенева 334
Счастье народное. Рассказ 334
Борис Му р таз о в
Домик в Гори. Перевел С. Шервинский 337
Ночь. Перевела А. Ахматова 337
В эту ночь. Перевела И. Грушецкая 338
361
Мухарбек К очи с о в
Осень. Перевел С. Шервинский 339"
Александр Царукаев
Коль хочешь ты итти вперед. Перевел Г. Регистан 340
Свет Сталинграда. Перевел Г. Регистан 340
Учитель. Перевел Г. Регистан 341
Назыму Хикмету. Перевел Г. Регистан 341
В дальней стороне. Перевела С. Аксенова-Мар 342
Вечера в селении. Перевел М. Шехтер 342
Летом. Перевела А. Ахматова 343
Осень в Урсдоне. Перевела А. Ахматова 343
Сергей Хачиров
Песня шахтеров. Перевела М, Замаховская 344
Почетный долг. Перевел М. Талое 345
Приложение
Краткие сведения об авторах 349
Словник 555
Художник И. Кричееский
*
Редактор Е. Цинговатова
Худож. редактор Н. Мухин
Технич. редактор Д. Ермоленко
Корректоры В, Знаменская
и А, С аба дат
&
Подписано к печати 8/1У 1952 г. А01015. Форм.
бумаги 84ХЮ31/ц—22,75 63м. л,—37,31 печ. л.
30,35 уч.-изд, л. Тира к 30 ОЭЭ. За<аз М> 807.
Цена /5 р. 15 к.
(По прейскуранту 1952 г.)
З'Я типография «Красный пролетарий» Глаз-
полшрафиздчта при Совгте Министраз СССР.
Москва, Крас юпролетарс<ая, 16