РЕТРО  БИБЛИОТЕКА  ПРИКЛЮЧЕНИЙ
И  НАУЧНОЙ  ФАНТАСТИКИ

РЕТРО  БИБЛИОТЕКА  ПРИКЛЮЧЕНИЙ
И  НАУЧНОЙ  ФАНТАСТИКИ
—  Ом
 Коллекция
 Полное  собрание  сочинений
 СТЕФАНА  ГРАБИНСКОГО

Стефан  Грабинский
 САД  УМЕРШИХ
 Рассказы,  роман
 Том  3
 Перевод  Василия  Сирийского
 Издательство  Престиж  Бук
 Москва

УДК  821.161.1
ББК  84(4Пол)
Г75
 Грабинский  Стефан
 Г75 	Сад  умерших:  Рассказы,  роман.  Т.  3  /  Пер.  с  польск.
 В.  Спринского.  —  М.:  «Издательство  Престиж  Бук»,  2025.  —
448  с.:  ил.  —  (Ретро  библиотека  приключений  и  научной  фан¬
тастики.  Серия  «Коллекция».  Собрание  сочинений  Стефана
Грабинского).
 ISBN  978-5-4459-0402-1
 Философские  притчи  и  легенды,  визионерские  мистические
рассказы  и  реализм  -  весь  спектр  творчества  польского  автора,
выдающегося  мастера  химерной  прозы,  исследовавшего  в  своих
произведениях  таинственные  глубины  человеческой  психологии
и  потусторонних  связей  души  с  миром  неведомого.  В  сборнике
представлены  внецикловые  рассказы  разных  лет,  опубликован¬
ные  в  периодике.
 Мистический  роман  «Остров  Итонго»  описывает  жизнь
молодого  человека,  волею  судьбы  получившего  дар  общения
с  потусторонним  миром,  но  так  и  не  нашедшего  счастья  на  ро¬
дине.  Выброшенный  кораблекрушением  на  загадочный  остров
в  Тихом  океане,  населённый  потомками  древнейших  человече¬
ских  рас,  рядом  с  которыми  нашли  приют  позабытые  боги,  он
становится  вождём  племени,  говорящим  с  духами,  но  жестокая
судьба  не  оставляет  его  и  здесь...
 УДК  821.161.1
ББК  84(4Пол)
 ©  ООО  «Издательство  Престиж  Бук»,  2025
©  Спринский  В.,  перевод,  2025
 ISBN  978-5-4459-0402-1 	©  Бренчугина  Е.,  иллюстрации,  2025

РАССКАЗЫ
ИЗ  ПЕРИОДИКИ

САД  УМЕРШИХ
 Заупокойное  предание
 Здесь  покой.  Вечная  тишина.  Песня  странника-про-
хожего,  коль  она  случайно  тут  заблудится,  вскоре
умолкает.  Даже  пташки  здесь  тихо  поют...
 Через  выветренные  стены,  что  заросли  мхом  и  сорными
травами,  склоняют  печальные  головы  берёзы,  калины,  рас¬
сказывая  миру  о  потаённой  тоске.  Ибо  всё  здесь  погружено
в  печальную  задумчивость.
 Вдаль  стремятся  засыпанные  песком  дорожки,  разделяя
ряды  могилок  под  крестами.  В  тени  рассеялась  печаль,  спле¬
тая  нежную  пряжу  свершившихся  судеб...
 В  воздухе  стоит  сильный  запах.  Исходит  он  от  лип  аро¬
матных,  акаций,  от  яблонь  течёт,  от  груш.  Крепок,  сытен
сей  запах.
 Деревьев  много,  а  кроме  них  в  кладбищенском  саду
и  кустов  всевозможных  не  счесть.  Сгибаются  под  тяжёлым
урожаем  яблоневые  ветви,  краснеют  пригожие  лики  груш,
стоят  в  синем  цвете  плодоносящие  сливы.  То  ли  сад,  то  ли
кладбище...
 Из  гущи  диких  роз  торчат  чёрные  руки  крестов,  наво¬
дят  на  грустные  мысли  —  но  развеет  их  ветер,  когда,  про¬
летая  мимо,  погладив  черешни,  укроет  большой  веткой  знак
смерти.  И  снова  только  сад  красу  свою  являет...
 7

Там,  под  явором,  женщина  стоит:  накинула  каменный
платок  на  склонённую  голову  движением,  исполненным
великой  болести,  и  плачет...
 Не  смотри  туда!  Надгробная  то  плакальщица.  Вот  там
слева  яблоньки  приветствуют  широким  поклоном  улыбаю¬
щиеся  черешни...
 Из-под  мшистых  стеблей  лопуха  выступает  какая-то
фигура,  наполовину  изъеденная  ветрами.  Видать,  ангел
могильный  то  был  когда-то  и  стражу  нёс  при  умершем  —
ныне  же  отдыхает  и  службы  не  несёт,  уставший.  Пусть  спит
в  покое  и  тишине!
 Среди  зарослей  коровяка  чернеют  сгнившие  остатки  кре¬
ста,  изъеденные  червями.  Откуда-то  из-за  угла  печёночница
выпорхнула.  Течёт  жизнь  над  прахом  погребённым...
 В  лучах  осеннего  солнца  сверкают  позолоченные  пла¬
стины  могильных  табличек,  склоняются  высохшие  венки
и  чёрные  бусинки  чёток.  В  золотистом  половодье  лучей
дозревают  изобильные  плоды  деревьев  и  падают  с  вет¬
вей  во  множестве;  пахнет  мятой,  ромашкой,  распуска¬
ются  жёлтые  цветки  зверобоя,  белеют  гладкие  лепестки
бессмертников...
 Тихо  в  кладбищенском  саду,  тихо  и  печально-трога¬
тельно.  Иногда  тишину  прерывает  резкий  звук  падающего
яблока,  подчас  пчела  в  цветочной  чаше  зажужжит,  пташка
защебечет...
 Медленно  движутся  тени  стволов,  отмечая  дни  жизни
умерших...
 По  тропинке,  заросшей  чертополохом,  идёт  седой  как
лунь  старик;  за  руку  девочку  держит.  Глубокая  и  тихая
радость  сияет  в  их  глазах,  когда  ступают  они  среди  могил.
Улыбаются  добрые  выцветшие  глаза  старика,  озарено  сча¬
стьем  лицо  девочки.  Это  Гжела  Цвинтарный  и  его  внучка.
 Много  лет  назад,  когда  в  расцвете  сил  потерял  он  моло¬
дую  жену,  овладела  им  страсть  к  земле,  и  стал  он  могиль¬
щиком.  Сначала  хоронил  людей  из  города,  потом  оказывал
последние  услуги  сельским.  Грустная  доля  досталась  ста¬
рому  Гжеле.  В  семье  он  пережил  всех.
 8

Похоронил  жену,  мать,  дочь  —  осталась  только  люби¬
мая  внучка,  жизнь  которой  он  вымолил  горячей  молитвой
у  усопших.
 Ибо  обрушился  когда-то  мор  великий  в  тех  краях  на
человеческих  детей,  и  не  было  ни  хаты,  ни  дома,  где  бы  по
ним  не  плакали.  Две  недели  бродила  по  усадьбам,  по  домам
красногубая  дева,  останавливалась  под  окнами  и  расправ¬
ляла  пятнистый  платок.  И  когда  дитя  протягивало  к  ней
ручки,  то  умирало,  как  цветок,  серпом  сжатый.  Дрожал  от
ужаса  Гжела,  чтобы  и  его  любимую  Магдусю,  единствен¬
ное,  что  у  него  осталась  на  свете,  моровая  невеста  в  платке
не  забрала.  Посему,  хороня  этих  умерших,  обет  им  давал,
что  будет,  как  отец,  ухаживать  за  их  могилками,  если  они
вымолят  у  бога  его  внучку.
 Наконец  зараза  ушла,  и  Магдуся  осталась  на  свете.
 Похоронив  последнего  ребёнка,  бросил  старик  навеки
печальное  служение  и  поселился  с  внучкой  на  «кладбище
младенцев»  —  так  называли  люди  место  между  деревней
и  городом,  где  отдельно,  вдали  от  старого  цвинтаря  хоро¬
нили  умерших  от  страшной  болезни.  Впоследствии  никого
из  покойников  сюда  не  носили:  погребение  было  обнесено
стеной  и  заперто.
 Старый  могильщик  поселился  внутри,  в  деревянной
костнице,  и  присматривал  за  кладбищем.  Вскорости  он
привык  к  этому  месту  и  душевно  к  нему  привязался.
 Помня  старое  обещание,  он  ухаживал  за  своим  печаль¬
ным  уединением,  как  некогда  за  собственной  усадьбой.
Поправлял  могилы,  подсыпал  землю,  выпрямлял  поко¬
сившиеся  кресты.
 И  Магдуся  была  благодарна  умершим  за  то,  что  жива.
Сажала  цветы,  травы  на  могилках,  плела  венки,  полола
заросшие  дорожки.  Внучке  могильщика  нравились  печаль
сада  и  его  долгая  глубокая  задумчивость.  Она  знала  всех
деток,  которые  лежали  здесь  под  землёй  в  белых  гробиках,
и  не  раз  говорила  с  ними,  когда,  присев  на  траве,  прекло¬
няла  под  крестом  уставшую  сонную  головку.
 А  лежали  здесь  всякие.  Были  дети  богачей  городских,
при  жизни  привыкшие  к  достатку,  одетые  в  нарядные  пла¬
 9

тья;  были  и  бедняки  из  закоулков,  из  курных  изб,  вечно
голодные  и  оборванные,  стучавшие  от  холода  белыми  зуб¬
ками,  в  одной  рубашонке  похороненные,  потому  что  у  ма¬
тери  на  большее  не  было.  Рядом  с  украшенными  мрамором
памятниками,  надгробными  слезницами,  укрытыми  бело¬
снежными  крыльями  ангелов,  жались  в  тени  калин  простые
деревянные  кресты.
 Магдуся  любила  всех  одинаково,  соединённых  вместе
общей  долей,  всем  им  находила  место  в  своём  сердце...
 А  тем  временем  кладбище  менялось  и  с  годами  удиви¬
тельным  образом  становилось  всё  красивее.
 Ибо  дедушка  понемногу  превращал  его  в  сад.  На  каж¬
дой  могилке  он  сажал  то  яблоньку,  то  грушу,  черешню  или
сливу  и  стерёг  саженцы  как  зеницу  ока,  защищая  их  зимой
от  холода.
 Однажды  осенью,  через  несколько  лет,  принесла  Маг¬
дуся  дедушке  сочное,  румяное,  большое,  как  кулак,  яблоко.
 Но  старик,  хоть  и  был  рад  урожаю,  строго  упрекнул  её
и  не  позволил  рвать  кладбищенские  плоды.
 — 	Нельзя!  Это  их,  это  плод  тех,  кто  умер.
 Опечалилась  Магдуся  и,  глядя  на  Гжелу  глубокими,  чёр¬
ными,  как  пропасть,  глазами,  спросила:
 — 	А  что  же  делать,  дедушка?  Зачем  им  эти  яблоки  и  гру¬
ши?  Неужели  умершие  дети  такие  жадные?  Ты  ведь  сам
не  раз  говорил,  что  они,  по  ту  сторону,  лучше  нас,  живых,
потому  что  через  смерть  очищены  от  грехов.
 Радовался  Гжела  этим  простым  словам  девочки.
 — 	Да,  я  так  говорил,  потому  что  и  в  самом  деле  всё
так,  но,  видишь  ли,  какой-то  страх  охватывает  меня  вся¬
кий  раз,  когда  рука  за  этими  плодами  тянется.  Чувствую
себя  так,  будто  я  их  обкрадываю.  Ведь  это  вся  их  радость,
из  собственного  праха  выросшая.  Эти  малыши  так  недолго
жили  в  нашем  мире,  что  ни  крошки  счастья  подобного  не
испытали,  на  самом  взлёте  скошенные  алчной  костлявой.
Смотри,  сколько  здесь  мальчиков  и  будущих  девушек  тихо
уснули,  не  дожив  до  расцвета  своих  лет.  Каждый  из  них
мог  когда-то,  спустя  положенное  время,  вырасти  в  бойкого
 ю

юношу,  прекрасную  деву,  пожениться,  счастливо  жить  вме¬
сте,  детям  хату  богатую  оставить...  Бог  не  дал.  Всё  пошло
иначе.  Пусть  теперь  они  радуются  тому,  что  от  праха  их
костей  ввысь  вознеслось,  пусть  хотя  бы  такой  след  от  них
останется.  Поэтому  я  не  хочу  им  в  этом  мешать.  Всё  это
только  их,  на  их  телах  расцвело  и  к  ним  пусть  возвращается.
Нехорошо  трогать  плоды  тех,  кто  умер.
 И  на  этом  останавливался.
 По  весне  сад  облачался  в  цветочные  одеяния  бледно-ро¬
зовых  лепестков  яблони,  в  белоснежный  тонкий  пух  цветов
черешни,  груш,  всё  лето  созревал  под  поцелуями  солнца,
осенью  украшался  зрелыми  и  упругими  плодами.  А  когда
уже  скользила  по  бледному  небу  серебристая  пряжа  паутин,
а  в  садах  укутывали  на  зиму  осенние  розы,  падали  на  землю
густым  покровом  округлые  яблоки,  изящные,  как  колоколь¬
чики,  дикие  груши,  синели  среди  трав  тёмные  овалы  слив.
 Никто  их  не  касался,  всё  лежало  нетронутым  в  рясном
избытке,  как  благодать  щедрая,  богатая,  но  отвергнутая.
А  когда  они  уже  гнили  и  на  гладких  их  лицах  начинали  рас¬
цветать  болезненные  пятна,  сгребал  их  Гжела  на  полотно  и  за¬
капывал  в  могилы:  возвращались  они  туда,  откуда  пришли.
 Одну  только  яблоньку  подле  костницы,  одиноко  расту¬
щую,  держал  цвинтарник  для  себя  и  внучки  и  плоды  с  неё
собирать  осмеливался.
 Дерево  росло  вдали  от  могил  и  не  касалось  тел  погре¬
бённых.
 —  Вот  вся  моя  плата,  которую  мне  эти  бедолаги  за  слу¬
жение  дают.  Может,  и  мне  одну  эту  яблоньку  оставят.
 Остальные  деревья  плодоносили  щедро,  но  напрасно,
ибо  никто  урожаем  с  них  не  пользовался.  Ни  из  деревни,
ни  из  города  никто  в  саду  ничего  тронуть  не  отваживался,
в  священном  страхе  перед  местью  умерших.  И  если  иногда
озорник  какой-нибудь  дерзкий,  проходя  мимо,  срывал  плод
через  стену,  то  говорили  люди,  что  он  горько  потом  рас¬
каивался:  то  ли  болезнь  злая  нападала,  то  ли  кошмары  по
ночам  мучили,  или  приключалось  с  ним  ещё  что  похуже.
 Такие,  по  крайней  мере,  слухи  ходили  среди  людей.  Но
Магдуся  не  слишком  им  верила.
 11

—  Вот  же  люди!  —  не  раз  говорила  она  Гжеле,  когда  дед,
таясь,  пересказывал  эти  разговоры.  —  Брешут  и  напраслину
возводят  на  тех,  кто  не  по  их  суждениям  поступает.  А  я  всё
равно  на  своём  стою.  Лучше  мёртвые,  не  алчущие  ни  яблок
своих,  ни  груш,  чем  эти  сплетники.
 Старик  улыбался,  кивал  головой,  словно  подтверждая,
и  продолжал  делать  то  же,  что  и  раньше.
 И  так  он  украшал  кладбище,  каждый  год  напрягал  силы
в  творческом  пыле  и  хоронил  в  подземных  схронах  труд
свой  многолетний,  не  употребляя  в  пищу.  Разве  что  птицы
небесные  или  черви  гложущие  поклёвывали  да  покусывали
рассыпанные  повсюду  среди  трав  и  зелени  разноцветные
плоды  и,  выев  меленькие  дырочки  в  одном,  пренебрегали
остальными,  пока  тот  не  сгнивал.
 Да  только  однажды  надоело  саду  плодоносить  бесцельно,
и  с  некоторых  пор  всё  меньше  стал  он  приносить  урожая.
Всё  реже  просматривались  в  шумной  зелени  листвы  крас¬
ные,  пышущие  здоровьем  яблоки  и  груши,  всё  скуднее
покрывались  синей  окраской  плоды  слив.  Отвергаемые
дары  могил,  словно  объятые  стыдом,  прятались  вглубь,  не
торопясь  показываться  из  тёмных  теней.
 Только  яблоня  возле  костницы,  кормящая  Гжелу  с  внуч¬
кой,  плодоносила  как  прежде  и  так  же  щедро.  Таких  яблок
никто,  по  слухам,  в  округе  не  едал.  Большие  были,  как
голова  ребёнка,  сочные  и  рассыпчатые  на  удивление.
 Но  почему  же  остальные  деревья  стали  бесплодными?
Терзался  Цвинтарный  этим  всё  больше,  и  в  голове  не  укла¬
дывалось  почему.  Душу  с  радостью  бы  отдал  ради  того,
чтобы  от  этого  несчастья  избавиться.  Он  удобрял  почву,
пересаживал,  унавоживал,  подкармливал  чернозёмом  —  всё
напрасно:  в  ближайшую  осень  всего  несколько  яблок  и  груш
одиноко  висели  на  погрустневших  деревьях.
 И  всё  тише  и  печальнее  становилось  на  старом  кладбище.
Раньше,  бывало,  манило  оно  краснеющими  среди  листвы
плодами,  кормило  иволг,  дроздов,  серые,  как  пепел,  пере¬
смешники  тучами  летали  среди  могил  и  щебетали  целыми
днями  до  самой  ночи.
 По  весне,  привлечённые  соблазнительным  медовым
запахом,  спускались  на  прозрачных  крылышках  пчёлы-тру¬
 12

женицы,  запускали  страждущие  хоботки  в  чашечки  лепест¬
ков  и  сосали  вишнёвый  цвет,  звенели  в  серебристых  цветах
яблонь.  Теперь  они  равнодушно  пролетали  мимо,  скользя
на  луга,  где  их  ждала  куда  более  обильная  пожива.
 Только  песенка  Магдуси,  бродившей  среди  спящих
могилок,  нарушала  тишину  безлюдья.  Девонька  напевала
тоскливые  песни,  наполненные  тихой  печалью  сада;  в  них
трепетала  жалость  неосуществившихся  надежд  и  боль  рас¬
сыпавшегося  счастья,  что  умерло  в  пути.  Она  была  чув¬
ствующей  душой  кладбищенского  сада  и  тех,  кто  в  нём
покоился.  Умерших  своих  она  знала  по  именам  и  для  каж¬
дого  находила  памятные  печальные  воспоминания.  Под
любящей  её  ладонью  украсились  могильные  холмики  детей
кустами  роз,  жасмина,  обвились  ползучими  завитками  кис¬
лицы.
 Но  деревья  над  ними  стояли  едва  покрытые  плодами.
Жалость  сжимала  доброе  сердце  Магдуси  при  воспомина¬
нии  о  той  некогда  благодатной  плодоносной  осени,  когда
она  в  первый  раз  принесла  дедушке  брызжущее  упругой  све¬
жестью  яблоко.  Грустная,  сидела  она  вечерами  на  лавочке
под  раскидистым  каштаном  и  водила  задумчивым  взглядом
по  белым  дорожкам.  Осеннее  солнце  просеивало  золоти¬
стую  пыль  сквозь  решето  листвы  и,  стекая  косой  волной
на  её  тёмную  головку,  облекало  её  пурпурным  ореолом...
От  стволов  деревьев  уходили  вдаль  длинные  тени  и  ложи¬
лись  длинным  рядом  под  стенами.  Вечерний  ветер  ласково
шуршал  среди  сплетений  веток,  пугливо  пиликали  сверчки,
с  неба  сыпалась  на  мир  тихая  роса...
 В  один  из  таких  вот  вечеров  Магдуся  отважилась  на
поступок,  который  давно  уже  бродил  в  её  мыслях,  до  сих
пор  не  осуществлённый  из-за  страха  перед  Гжелой.  Улучив
подходящую  минуту,  когда  старик,  занятый  рубкой  дров
за  хатой,  присел  выкурить  трубочку,  она  подошла  к  груше,
что,  разросшись  над  могилой  маленькой  Марыси,  уже  почти
засохла  —  и  смелой  рукой  сорвала  плод.  Затем  тихо  помча¬
лась  между  рядами  крыжовника,  присела  на  другом  конце
сада  на  траву  —  и  с  долгожданным  удовольствием  съела
сладкую,  тающую  в  сочной  спелости  грушу.
 13

Когда  она  вернулась  к  ночи  в  хату  и  уснула,  ей  приснился
странный  сон.
 Показалось  ей,  что  около  полуночи  села  в  ногах  её  кро¬
вати  маленькая  девочка  и,  уставившись  синими  глазами  на
спящую,  расплетала  светлые,  как  лён,  косы.  Магдуся  хотела
о  чём-то  её  спросить,  но  малышка,  улыбаясь,  приложила
палец  к  губам  и,  кивнув  головкой,  словно  в  знак  благодар¬
ности,  поцеловала  её  в  уста  и  ушла.
 И  поняла  внучка  Гжелы,  что  это  была  Марыся,  дочка
убогой  вдовы,  умершая  много  лет  назад  во  время  морового
поветрия.
 Сначала  она  очень  испугалась,  что  умершая  пришла
напомнить  ей  про  сорванный  с  дерева  плод,  но  её  мягкая,
полная  признательности  улыбка  и  поцелуй,  которым  она
попрощалась  с  Магдусей,  прогнали  кошмар.
 На  другой  день,  сразу  после  пробуждения,  с  колотящим¬
ся  сердцем  она  побежала  в  сад,  под  грушу  Марыси.  И  здесь
она  увидела  удивительную  вещь:  на  ветке,  с  которой  она
накануне  сорвала  грушу,  золотились  две  другие,  выросшие
всего  за  одну  ночь,  изящные  как  кувшинчики,  покрытые
жёлтой  глазурью.
 Безмерная  радость  прокатилась  тёплым  потоком  по  душе
кладбищенской  девоньки:  Марыся,  похоже,  была  благо¬
дарна  за  то,  что  она  съела  плод  с  её  груши  и,  словно  в  при¬
знательность,  отплатила  двойным  урожаем.
 Предусмотрительная  Магдуся  не  сообщила  о  чудесной
тайне  дедушке,  но  в  тот  же  вечер  украдкой  сорвала  яблоко
с  одного  из  напрасно  плодоносивших  деревьев.
 И  снова  сталось,  как  предчувствовало  её  любящее  серд¬
це.  Яблонька  выпустила  за  ночь  на  оголившейся  веточке
две  свежих  завязи,  и  наутро  в  ласках  восходящего  солнца
покачивались  два  свежесозревших  яблока.
 А  покоился  под  этим  деревом  маленький  мальчик,  сы¬
нок  какого-то  пана  из  города.  Спал  глубоким  сном  вместе
с  детьми  из  деревни,  и  только  погребение  его  было  красивее,
ибо  над  каменной  плитой  могилы,  что  накрывала  его,  стоял
много  лет  большой  прекрасный  ангел.
 И  этот  мальчик,  видимо,  был  благодарен,  что  не  прене¬
брегли  его  яблонькой,  потому  что  он  тоже  наградил  её  сам-
 Ч

два,  а  лицо  небесного  стража,  чьи  крылья  развевались  над
его  могилкой,  будто  сделалось  светлее  и  полнилось  доброй
улыбкой...
 Так  день  за  днём  девочка  срывала  плоды  с  новых  и  новых
деревьев,  и  всегда  на  месте  сорванных  щедро  вырастали
новые,  хотя  была  уже  поздняя  осень  и  необычное  время
для  плодоношения.  Однажды,  когда  над  уснувшим  миром
раскинулась  ясная  лунная  ночь,  сидела  Магдуся  у  открытого
окна  хаты  и  задумчиво  смотрела  в  безмолвный  сад.  Гжела
уже  сладко  спал  в  соседней  комнате,  в  углу  под  дымохо¬
дом  одиноко  пиликал  сверчок,  звенела  полночная  тишина.
С  неба  спускалась  на  кладбище  серебристая  дорожка  и  ухо¬
дила  в  чащу  кустарников  и  деревьев.  Зеленоватые  струйки
лунного  света  просачивались  сквозь  заросли,  озаряя  могиль¬
ные  стёжки,  которые  тянулись  перекрёстной  сетью  во  все
стороны.
 Мягкие  чувствительные  усики  робко  касались  листьев,
трав  и  стыдливо  ускользали  обратно  в  пространство  без  гра¬
ниц.  А  те,  до  которых  они  дотронулись,  дрожали  от  вос¬
торга,  покрываясь  серебристой  трепещущей  рябью...
 Чёрные  стволы  и  нахохлившиеся  вершины  кустов  со¬
ставляли  собой  удивительную  западню,  подстерегая  добычу.
В  воздухе  под  светом  гудели  рои  мелких,  как  пыль,  мошек,
то  вверх  взлетавших,  то  вниз  падавших,  толпясь  без  цели...
 Под  деревьями  на  могилах  колебались  какие-то  белые
прозрачные  дымки:  вдруг  поднялись  над  ними  маленькие,
в  свободные  длинные  рубахи  одетые  дети.  Вышли  на  свет
божий  в  светлых  саванах,  босыми  ножками  касаясь  дёрна
могилок.  Все  выбрались  из  подземных  своих  прибежищ,  ни
одного  не  осталось  в  гробу.  Была  и  Марина,  дочка  вдовы,
с  синими,  как  небо,  глазками  и  палевыми,  как  ржаной  коло¬
сок,  косами,  был  и  тот  мальчик,  сынок  богатого  пана  из
города,  и  много-много  других,  богатых  и  убогих,  ладных
и  некрасивых,  городских  и  деревенских,  и  все  одинаково
одетые:  в  одной  рубахе  и  босиком.
 Посветлело  как-то  на  кладбище  от  этих  белоснежных
малюток,  и  торжественно  было  необычайно.  Ибо  великая
ясность  исходила  от  них  и  заливала  собой  весь  сад.  Каж¬
 15

дый  стоял  под  своим  деревом,  улыбаясь  чуть  туманно,  но
радостно,  и,  опершись  ручкой  о  ствол,  смотрел  вверх,  в  све¬
тящуюся  пустоту  меж  ветвями.
 И  вот  под  силой  этого  чудотворного  взора  осенняя
поросль  начала  выпускать  молодые  ростки,  выбрасывать
крепкие  плети,  раскрывать  лепестки  бутонов,  распростра¬
няясь  во  все  стороны  по  грушам,  яблоням,  сливам,  усеивая
их  фруктами  обильными,  как  в  хлебный  плодоносный  год
времён  хороших  больших  урожаев.
 И  отняли  дети  руки  от  деревьев  и,  вытянув  их  перед
собой  во  все  стороны,  движением  приглашающим,  госте¬
приимным,  казалось,  говорили  всем:
 —  Живите!  Растите!  Живите!
 И  происходили  все  эти  чудесные  события  в  молчаливой
тишине,  беззвучными  знамениями,  без  малейшего  шороха,
как  во  сне!
 Веточки,  тронутые  ветром,  пересекали  пространство,
словно  в  нём  не  было  воздуха,  развевавшиеся  рубашечки
детей  колыхались  мягкой  беззвучной  волной  в  сиянии  луны.
Протёрла  глаза  Магдуся,  не  уверенная,  снится  ли  ей  это,  или
наяву  видится,  протянула  руку  —  и  наткнулась  на  оконную
раму...
 Был  день  светлый,  яркий,  и  поток  солнечных  лучей  зали¬
вал  её  молодую  развитую  грудь,  неосторожно  показавшуюся
из  пазухи  рубашки.  Девчушка  всё  ещё  сидела  с  прошлого
вечера  под  окном,  вдыхая  росную  бодрость  утра.
 На  стебельках  осоки,  на  листьях  кустов  лежали  жемчу¬
жинами  большие  прозрачные  слёзы  росы;  в  уголках  под
стеной  таяли  развеявшиеся  остатки  тумана,  высоко  рас¬
кинулась  синь  голубого  неба...
 Вокруг  ни  следа  маленьких  умерших:  всё  исчезло,  как
унесённый  ветром  пух  одуванчика.  Но  не  совсем.  Ибо,  когда
она  мечтательно  подняла  взор  на  деревья,  увидела,  что  они
согнулись  от  тяжести,  чудесным  образом  за  эту  колдовскую
ночь  покрывшись  плодами.  Сад  ожил,  как  никогда  за  мно¬
гие  годы,  смеялся  богатством  обильным,  спелым.
 Подошла  Магдуся  к  спящему  дедушке,  дёрнула  за  свит¬
ку  и,  разбудив,  подвела  к  окну.  А  он  зарделся  от  сего  дива
 i6

и  великой  радости.  И  рассказала  всё,  не  тая  ничего  с  того
момента,  когда  волю  его  суровую  нарушить  осмелилась.
 А  старик  слушал  и  смотрел:  то  на  деревья,  то  снова  на
внучку,  дивясь  её  сердцу,  исполненному  глубокой  мило¬
сти.  И  нашёл  в  том  науку  большую  для  себя  и  людей,  ибо
впервые  была  явлена  ему  великая  воля  умерших.  Принял
её  покорно,  с  душой,  охваченной  счастьем  и  умиротво¬
рением.
 В  тот  же  день  они  выбрались  в  гости  к  людям.  Магдуся
пошла  в  деревню,  Цвинтарный  —  в  город.  Они  пробыли  там
полдня,  а  когда  вечером  вернулись  домой  и  девочка  начала
готовить  ужин,  уселся  Гжела  у  печки  и,  закурив  трубочку,
молча,  с  улыбкой,  смотрел  на  суетящуюся  в  хате  внучку.
Наконец  он  заговорил:
 — 	Ты  приглашала  их  в  гости?
 — 	А  как  же.  Все  придут.  Радости  и  удивления  немерено
было.  Не  хотели  люди  верить.  Едва  уговорила.
 — 	А  и  верно.  Сам  бы  не  поверил.  Слыханное  ли  дело!
 Он  замолчал  и  глубоко  задумался.  Только  после  ужина
 снова  вернулся  к  этой  теме:
 — 	Значит,  мы  им  нужны.  Хотят,  вишь,  установить  с  нами
какую-то  связь  из  загробного  мира;  не  желают  существовать
там  без  пользы.  Потому  как  могут,  так  и  действуют.  Мы,
в  свою  очередь,  молимся  за  них.  Да,  да...  как-то  странно  всё
это  связано,  скреплено  —  сообщение  с  миром  мёртвых...
 Докурил  трубку,  вытряхнул  пепел  и  тяжело  улёгся  на
кровать.  А  Магдуся  долго  ещё  ночью  думала  над  словами
дедушки,  ибо  они  глубоко  запали  ей  в  душу.  Пока  и  её  не
сморил  сладкий  сон,  отправив  в  забытьё...
 На  следующий  день  с  самого  золотого  утра  шумно  было
в  кладбищенском  саду.  Через  гостеприимно  распахнутую
калитку  внутрь  проходило  всё  больше  и  больше  детей,  оде¬
тых  в  праздничные  платья.  Шли  сами  или  ведомые  за  руку
старшими,  раскрасневшиеся  от  любопытства,  но  и  с  ка¬
кой-то  почтительной  боязнью  в  глазах.
 Пришли  из  деревни  и  из  города  дети  крестьянские  и  пан¬
ские  на  праздник  общий,  и  приязненно  здоровались  в  про¬
хладе  осенних,  отяжелевших  от  урожая  деревьев.
 17

Зароился  сад  подвижными  пятнами  жёлтых,  красных,
серых,  зелёных  и  тёмных  тонов,  наполнился  звуками  звон¬
ких  детских  голосов.
 Когда,  наконец,  около  полудня  каждый  уголок  звенел
гомоном,  когда  из  каждого  укромного  местечка  выгляды¬
вали  чёрные  или  синие  сверкающие  нетерпением  глазки,
Гжела  подал  ожидаемый  знак.
 Тогда  несколько  крепких  подростков  вмиг  бросились
к  деревьям  и,  взобравшись  на  сучья,  начали  стряхивать  на
землю  обильные  плоды.  И  падали  ливнем,  и  укладывались
внизу  ядрёным  сочным  покровом.  Заколыхалось  великим
движением  всё  кладбище  —  и  ожило  от  этой  тряски  вет¬
вей,  раскачиваний  верхушек,  наклонов  детей,  собиравших
фрукты.  Запахом  предивным  наполнился  счастливый  сад,
гордо  глядели  в  небо  согнувшиеся  от  тяжести  плодов  дере¬
вья;  в  умиротворении  великом  они  отдавали  истомлённые
ветви  на  милость  ветров,  избавляясь  от  бремени  свободно,
непринуждённо,  радостно;  с  гордостью  материнского  сча¬
стья  протянулись  их  раскинувшиеся  руки  над  плодами  сво¬
ими  щедрыми,  над  головками  увлечённых  сбором  детей,  над
землёй  любимой,  плодородной.
 Вечер  уже  красил  красным  вершины  деревьев,  косые
арки  лучей  играли  в  гуще  листвы,  когда  отягощённые  добы¬
чей  дети  возвращалась  из  сада  на  тракт,  неся  полные  кор¬
зины,  узлы  и  платки  с  фруктами.  И  долго  ещё  доносился
издали  гул  криков,  песенок  и  задушевного  смеха...
 С  того  дня  сад  приносил  всё  более  обильные  урожаи,
одаривал  всё  щедрее,  неисчерпаемый,  не  истощённый  ни
трудами,  ни  утомлением  от  творения.
 Два  раза  в  год  приходили  собирать  урожай  дети:  один
раз  -  в  начале  лета,  когда  в  кустах  вспыхивают  светлячки,
а  из  древесных  стволов  сочится  медовый  нектар,  чтобы  со¬
брать  налившиеся  соком  вишни  и  сладостные  ягоды  череш¬
ни,  а  второй  -  осенью,  за  яблоками,  грушами  и  сливами.
Приходили  не  как  на  привычный  сбор  плодов,  а  с  благо¬
честивой  радостью,  словно  на  праздник  великий  и  люби¬
мый,  в  воскресных  платьях,  со  смирением  и  благоговением
в  сердцах.
 18

И  стал  называться  этот  праздник  «Сады»,  а  старый  цвин-
тарь  —  «Сад  умерших».  И  было  в  нём  светло  и  безмятежно,
и  купался  он  в  блаженстве  небесном,  как  священные  рощи
богов,  звенящий  пением  птиц,  жужжанием  пчёл,  любимый
людьми.  И  был  он  тихий  и  щедрый,  урожаями  богатый
и  плодами  обильный,  ибо  лежало  на  нём  благословение
умерших.
 Sad  umarlych,  ноябрь  1912

.^VyynVWVrinnrYYytTllYW^y
 pnm
 РАССКАЗ  О  МОГИЛЬЩИКЕ
 Заупокойная  россказнъ
 £Т\ва  года  подряд  после  таинственного  исчезновения
LJЯна  Тоссати,  могильщика  при  главном  кладбище
в  Фоскаре,  жители  города,  особенно  поселившиеся  непо¬
далёку  от  места  вечного  упокоения,  жаловались  на  то,  что
духи  умерших  постоянно  беспокоили  местное  население.
Якобы  одних  терзали  всевозможные  кошмары  во  сне  и  на¬
яву,  другим  ночной  порой  заступали  путь  какие-то  при¬
видения,  иных  в  вечерние  часы  мучили  шумно  бродившие
по  домам  фантомы.
 Не  помогали  ни  мессы,  совершаемые  в  жилищах,  ни
экзорцизмы,  проведённые  епископом  над  могилами.
 Напротив,  тревожные  явления,  похоже,  исходившие
с  главного  кладбища,  разносились  подобно  эпидемии,
и  вскоре  весь  город  пал  жертвой  капризных  мертвецов.
 Только  прибытие  учёного-археолога  и  знатока  изобра¬
зительного  искусства,  магистра  Винцента  Грифа  из  Праги,
и  действенные  советы,  которые  он  дал  озабоченным  город¬
ским  советникам,  положили  конец  опасным  явлениям.
 Магистр,  тщательно  изучив  главное  кладбище,  особенно
его  памятники  и  надгробия,  вскоре  выпустил  книгу  под
названием:  Satanae  opus  turpissimum,  seu  coemeterii  Foscarae,
 20

regiae  urbis  profana  violatio*.  Этот  небольшой  литературный
труд,  уникальный  в  своём  роде,  напечатанный  в  году  1500
без  указания  места,  где  он  был  издан,  написанный  на  сред¬
невековой  латыни,  ныне  относится  к  старинным  дикови¬
нам,  забытым  под  грудами  библиотечной  пыли.
 На  основании  добросовестного  исследования,  проведён¬
ного  над  могилами,  Гриф  пришёл  к  выводу,  что  главное
кладбище  в  Фоскаре  претерпело  небывалое  осквернение,
каких  ещё  не  случалось  в  истории  христианства.
 Утверждение  Винцента  в  первый  момент  было  встречено
яростным  сопротивлением  и  недоверием,  ибо  выводы  маги¬
стра  основывались  на  деталях,  слишком  тонких  для  непод¬
готовленных  глаз  общины.  Но  когда  из  соседних  городов
вызвали  на  помощь  художников  и  скульпторов,  они  лично
подтвердили  истинность  такого  суждения,  так  что  ничего
не  оставалось,  как  с  благодарностью  принять  этот  приговор
и  следовать  спасительным  указаниям.
 А  мнение  Грифа  и  в  самом  деле  было  исключительно  лю¬
бопытным  и  оригинальным.  Ибо  он  отмечал  случаи  осквер¬
нения  как  раз  на  тех  великолепных  памятниках,  могильных
стелах  и  роскошных  надгробных  изображениях,  которыми
фоскарское  кладбище  славилось  на  всю  страну.  Пресло¬
вутой  стала  красота  сего  упокоения  мёртвых,  и  каждый
путешественник,  посещающий  очаровательную  Тоскану,
должен  был  хотя  бы  раз  увидеть  кладбище  в  Фоскаре.
 Однако  магистр  Винцент  после  детального  исследова¬
ния,  занявшего  больше  месяца,  показал,  что  за  благочести¬
вым  видом  достойных  произведений  искусства  скрывается
святотатство,  замаскированное  с  поистине  адским  мастер¬
ством.
 Эти  памятники,  высеченные  из  мрамора  саркофаги
и  семейные  гробницы  были  одной  сплошной  цепью  бого¬
хульств  и  сатанинских  помыслов.
 В  иератических  позах  надгробных  ангелов  просматри¬
вался  непристойный  жест  демона,  на  скованных  горем  устах
 *  Сатанинская  и  непристойная  история,  или  главного  городского
кладбища  Фоскары  нечестивое  осквернение  {лат.).
 21

духов  скорби  играла  неуловимая  улыбка  цинизма,  склонив¬
шиеся  под  ветром  отчаяния  фигуры  кладбищенских  невест
дразнили  пышностью  тел,  развевающимися  каскадами
волос,  лицемерным  срамом  обнажённых  персей.  Большие
композиции,  состоящие  из  нескольких  фигур,  производили
двусмысленное  впечатление,  как  будто  скульптор  умыш¬
ленно  выбирал  щекотливые  темы,  где  граница  между  возвы¬
шенностью  скорби  и  бесстыдством  была  неясной  и  шаткой.
 Меньше  всего  сомнений  вызывали  надписи  —  знаме¬
нитые  фоскарские  стансы,  которые  своим  торжественным
нисходящим  тоном  и  пронзительной  важностью  каденции*
восхищали  магистра  искусной  словесной  вязью.  Стихи  эти,
прочитанные  наоборот,  снизу  вверх,  были  позорным,  уни¬
кальным  в  своём  цинизме  отрицанием  того,  что  они  про¬
возглашали,  будучи  прочитаны  в  обычном  порядке.
 Это  были  подлинные  пеаны**  в  честь  сатаны  и  его  гряз¬
ных  дел,  святотатственные  гимны  против  бога  и  святых
душ,  развратные  песни  о  фалернском  вине  и  распущенных
шлюхах.
 Таким,  по  сути  своей,  оказалось  это  кладбище.  Что  же
странного  в  том,  что  мёртвые  не  хотели  на  нём  покоиться
и  подняли  зловещий  мятеж,  требуя  от  живых  убрать  бого¬
хульные  памятники?
 Поэтому,  под  влиянием  открытий  Грифа,  было  решено
подвергнуть  кладбище  основательному  преображению.
В  течение  нескольких  недель  все  подозрительные  надгро¬
бия  были  разрушены,  плиты  и  статуи  выкопаны,  а  обломки
вывезены  за  город.  На  месте  прежних  богатые  семейства
установили  новые  статуи,  бедняки  воткнули  в  могилы  про¬
стые  кресты.  В  кладбищенской  часовне  на  протяжении  трёх
ночей  священник  совершал  панихиду,  завершившуюся
большим  очищающим  богослужением.
 И  вот,  после  выполнения  всех  этих  действий,  мёртвые
перестали  наведываться  в  город  —  и  кладбище  успокоилось,
погрузившись  в  тихую  задумчивость  былых  лет.
 *  Снижающейся  интонацией  (лингв.).
 **  Пеаны  (др.-греч.)  —  песнопения  во  славу  богов.
 22

Впоследствии  в  народе  стали  передаваться  всевозможные
рассказы  об  этом  событии,  и  постепенно  сложилась  легенда,
связанная  с  бывшим  могильщиком  Джованни  Тоссати,  про¬
званным  вдруг,  ни  с  того  ни  с  сего,  Яном  Гиеной.
 Этому  в  значительной  степени  способствовала  смерть
одного  из  городских  плакальщиков,  случившаяся  вскоре
после  реконструкции  кладбища.  Человек  этот  сделал  перед
смертью  весьма  любопытное  признание,  которое  объясняло
внезапное  исчезновение  Тоссати,  избавив  народ  от  неприят¬
ных  напрасных  поисков  рекомого  беглого  злодея.
 Исповедь  эта,  передаваемая  из  уст  в  уста,  широко  рас¬
пространилась  по  округе  и,  раскрашенная  буйной  фантази¬
ей  людей,  со  временем  вошла  в  круг  тех  мрачных  рассказов
и  легенд,  которые,  рождаясь  словно  из  пустоты  и  безумия,
прядут  свои  чёрные  нити  на  прялках  душных  вечеров...
 Джованни  Тоссати  впервые  появился  в  Фоскаре  лет
двадцать  назад.  Одетый  бедно,  чуть  ли  не  в  лохмотья,  он
сразу  вызвал  всеобщее  подозрение,  и  община  даже  хотела
изгнать  его  из  города.  Однако  вскоре  он  сумел  завоевать
расположение  местных  жителей  и  властей,  представив¬
шись  обедневшим  каменщиком  и  скульптором  надгробий.
Подвергнутый  пробному  экзамену,  он  продемонстрировал
отличные  способности  и  умения  в  своём  искусстве.
 Поэтому  ему  не  только  разрешили  остаться  в  городе,  но
и,  поддавшись  странным  настойчивым  просьбам  скульп¬
тора,  назначили  его  могильщиком  при  главном  кладбище:
отныне  он  должен  был  устанавливать  надгробия  и  хоронить
мёртвых.
 Ибо  он  утверждал,  что  одновременное  выполнение  этих
двух  обязанностей  составляет  для  него  неразрывное  един¬
ство,  что  оказание  последней  услуги  усопшим  в  данном
случае  теснейшим  образом  связано  с  его  стелографическим
искусством  и  он  не  смог  бы  создать  достойный  памятник
покойнику,  не  похоронив  его  перед  тем  собственными
руками.  Поэтому  даже  впоследствии,  несмотря  на  то,  что
слава  о  нём  распространилась  широко  и  он  стал  известен
далеко  за  пределами  города,  Тоссати  ни  разу  не  принял  ни
 23

одного  исключительно  выгодного  предложения,  которые
ему  делали  со  всех  сторон,  увековечивая  память  умерших
исключительно  на  своём  кладбище.
 Поначалу  это  чудачество  давало  немало  поводов  для  шу¬
ток  и  насмешек,  но  со  временем  народ  привык  к  необычным
прихотям  камнереза-могилыцика,  ибо  творения,  вышедшие
из-под  его  зубила,  вскоре  получили  всеобщее  признание
даже  у  первоклассных  знатоков.  Скромное  доселе  кладби¬
ще  в  течение  нескольких  лет  стало  шедевром  надгробного
искусства  и  гордостью  Фоскары,  которой  теперь  завидовали
другие  города.
 Из  оборванного  лаццарони  Тоссати  превратился  в  ува¬
жаемого  гражданина,  пользующегося  всеобщим  почтением,
человека  состоятельного,  влиятельного  и  значительного.
В  конце  концов  его  избрали  в  магистрат,  и  он  принял  ме¬
сто  председателя  городского  объединения.  Занимая  такие
серьёзные  должности,  он  уже  не  хоронил  лично,  а  поль¬
зовался  услугами  целого  отряда  помощников-землекопов,
которых  обучил  поистине  удивительным  образом.  Тоссати
ввёл  в  процесс  похорон  ряд  оригинальных  улучшений,
которые  наполовину  сокращали  работу  и  ускоряли  темп
действий.  Тем  не  менее,  оставаясь  верным  своему  старому
правилу,  он  не  пропускал  ни  одного  погребения  и  лично
следил  за  их  ходом.
 Когда  тело  опускали  в  могилу,  он  сам  сбрасывал  лопатой
первый  ком  земли,  всё  остальное  же  оставлял  на  служи¬
телей.  Таким  образом,  могилыцицкие  функции  Тоссати
приобрели  некий  символический  характер,  постепенно
превратившись  всего  лишь  в  добрые  воспоминания.  Но
их  внешние  признаки  остались,  и  он  ни  за  какую  цену  не
отступил  бы  от  привычного  обычая.
 Джованни  Тоссати  вообще  был  необычным  человеком.
Одним  внешним  видом  он  обращал  на  себя  внимание  про¬
хожих.
 Высокий,  плечистый,  с  широким  мрачным  лицом,  он
вечно  улыбался,  загадочно  искривляя  губы.  Взор  у  него  был
какой-то  неуверенный,  чуть  опущенный  вниз:  вероятно,
взгляд  его  невольно  приспособился  к  способу  удерживания
 24

головы,  всегда  склонённой  к  земле,  которую,  казалось,  он
внимательно  осматривал.
 Горожане  шутили,  что  Тоссати  вынюхивает  трупы.
Несмотря  на  славу  искусного  скульптора,  самого  могиль¬
щика  не  любили.  Люди  боялись  его  и  уступали  ему  дорогу.
Бытовало  даже  предубеждение,  что  встреча  с  ним  в  ранний
час  сулит  недоброе.
 Поэтому,  когда  после  десяти  лет  жизни  в  Фоскаре  он
решил  жениться,  ни  одна  из  горожанок  не  хотела  отдавать
ему  руку.  Их  не  соблазняла  безмерная  зажиточность  Джо¬
ванни,  не  прельщали  обещания  жизни  в  достатке.
 В  конце  концов  он  женился  на  бедной  работнице  из
соседней  деревни,  сироте,  отданной  на  милость  судьбы,  но
счастья  в  семейной  жизни  не  обрёл.  После  года  брака  жена
родила  ему  двух  близнецов:  одного  мёртвого,  а  другого  —
необычайно  обезображенного  в  утробе  матери.  Уродец,  не
похожий  на  человеческого  ребёнка,  умер  на  третий  день
после  родов.  Обезумевшая  женщина  внезапно  исчезла  из
дома:  поиски  беглянки  не  увенчались  успехом.
 С  тех  пор  он  жил  на  кладбище  один  в  своём  белом  камен¬
ном  доме  и  людей  видел  разве  что  на  похоронах.  Только
ночами  допоздна  горел  свет  в  окнах  его  жилища,  и  не  раз
доносились  оттуда  до  соседей  хриплые  пьяные  возгласы.
Тоссати  чуть  ли  не  каждую  ночь  принимал  у  себя  каких-то
гостей,  но,  вне  всякого  сомнения,  не  из  числа  жителей  Фос-
кары  —  по  крайней  мере,  никто  в  городе  этим  не  хвастался.
 К  дому  могильщика  подъезжали  какие-то  экипажи,  ино¬
гда  даже  богато  украшенные  кареты,  из  них  высаживались
незнакомые  люди  из  неведомых  краёв  и  проходили  внутрь.
То  вновь,  скрипя,  вкатывались  через  въездные  ворота  тяжё¬
лые  повозки,  обычно  пустые,  на  которые  грузили  какие-то
ящики,  прочно  обшитые  свёртки,  чтобы  вывезти  их  неиз¬
вестно  куда  до  рассвета.
 За  всеми  этими  таинственными  действиями  скульпто¬
ра  город  следил  лишь  издали,  не  смея  вмешиваться  в  дела
странного  человека,  от  которых  веяло  страхом  и  ужасом.
 Уже  тогда  могильщика  и  его  дом  окутывали  мрачные
легенды,  с  годами  обраставшие  жуткими  подробностями,
 25

кладбищенские  сплетни,  пропитанные  разложением  трупов
и  миазмами  гнили.
 Говорили,  что  Яна  навещают  мёртвые  и  ведут  с  ним  по
ночам  тайные  разговоры  о  потусторонних  делах.  Поэтому
никто  не  смел  подкрадываться  к  ярко  освещённым  окнам
и  подглядывать  за  гостями.
 Тоссати  знал  об  окружающих  его  слухах  и  не  старался  их
опровергать,  словно  силился  опутать  себя  ещё  более  плот¬
ной  сетью  тайн,  чтобы  скрыть  за  ними  свою  тёмную  жизнь.
 Всё  состояние  святотатца  выросло  из  кладбищенской
земли,  его  дом,  имущество  и  сама  жизнь  с  годами  пропита¬
лась  трупной  скверной.  И  всё  ему  сходило  с  рук.  Пока  он
ходил  по  улицам  Фоскары,  мёртвые,  казалось,  терпеливо
переносили  нанесённые  им  оскорбления;  как  будто  демон
зла,  заключённый  в  этом  человеке,  держал  на  привязи  мир
теней,  словно  сатанинская  воля  могильщика  сковывала  все
проявления  мятежа  осквернённых  покойников.  Тоссати
по-прежнему  ходил  по  свету,  высокий,  слегка  сутулый,
и  всегда  улыбался  неведомо  кому.  Улыбка  эта  в  последние
годы  его  земных  скитаний  ни  на  секунду  не  сходила  с  его
лица  и  даже  сделалась  вроде  бы  мягче.  Вообще  лицо  Тоссати
в  те  времена  производило  впечатление  мумии  с  застывшим
навеки  выражением  —  то  было  неизменно  улыбающееся
лицо  милейшего  добродушного  человека:  скульптор  уже
несколько  лет  постоянно  носил  маску.  Материал,  из  кото¬
рого  он  её  сделал,  столь  искусно  имитировал  человеческую
кожу,  а  маска  настолько  плотно  прилегала  к  лицу,  что  была
совершенно  незаметной,  так  что  он  свободно  ходил  среди
людей,  не  вызывая  ни  подозрений,  ни  смеха.
 Лишь  случай  открыл  в  те  годы  его  истинное  лицо:  стран¬
ное,  исключительное  происшествие,  после  которого  его
больше  не  должен  был  видеть  никто  из  живущих...
 Случилось  это  осенью,  в  один  из  тех  печальных  дожд¬
ливых  дней,  когда  набухшая  от  влаги  земля  окутывается
мглистой  дымкой,  а  оплакиваемый  дождём  мир  погружается
в  мрачную  задумчивость.
 Днём,  в  страшное  ненастье,  состоялось  погребение:  го¬
род  хоронил  богатого  обывателя  —  пользовавшегося  все¬
 26

общим  уважением  купца  и  владельца  шёлковых  прядилен.
Огромный  траурный  кортеж,  состоящий  из  представите¬
лей  главных  мещанских  семейств,  всех  цехов  и  молодёжи
высшего  света  сопроводил  покойного  на  кладбище,  где  он
упокоился  в  семейной  гробнице.
 Тоссати  в  тот  день  был  в  приподнятом  настроении
и  с  удовольствием  украдкой  потирал  руки.  Покойный  был
человеком  необычайно  состоятельным,  и  в  гроб  его  поло¬
жили  в  весьма  дорогих  одеждах.  Снимая  труп  с  катафалка,
могильщик  заметил  на  мизинце  и  среднем  пальце  два  брил¬
лиантовых  перстня,  а  на  груди  —  бесценную  рубиновую  за¬
колку.  Кроме  того,  он  уже  давно  не  хоронил  тело,  настолько
сохранившееся  и  пригодное  для  анатомических  исследова¬
ний:  старый  профессор  из  Падуи  на  этот  раз  будет  весьма
доволен.  Двойная  добыча  обещала  быть  весьма  солидной;
правда,  она  требовала  умелого  и  кропотливого  труда,  глав¬
ным  образом  потому,  что  гробница  была  надёжно  закрыта.
Но  дело  стоило  потраченных  на  него  усилий.
 Вечером  у  него  вдруг  появилось  желание  заглянуть  в  аус¬
терию  «Под  Гиеной»  неподалёку  от  кладбища,  которую  он
основал  втайне  от  всех.  Заведение  это  благодаря  его  скры¬
тым  стараниям  и  средствам  разместилось  в  доме,  построен¬
ном  в  незапамятные  времена.  А  окрестил  его  этим  странным
наименованием  некий  никому  не  известный  плотник,  при¬
бывший  по  специальному  требованию  могильщика.
 Название  это  подтверждал  фронтон  дома  с  изображе¬
нием  каменной  гиены,  выгнувшей  свой  пятнистый  хребет
над  остатками  падали.  Вскоре  усадьба  сделалась  сборным
пунктом  факельщиков,  возниц  катафалков  и  скорбящих,
которые  после  каждых  похорон  совершали  здесь  поминки,
пропивая  свежий  заработок.
 Джованни,  как  правило,  не  показывался  в  этом  притоне
азартных  игр  и  ночных  кутежей,  хотя  и  любил  прогуливаться
рядом  с  ним  ночной  порой,  прислушиваясь  к  пьяному  весе¬
лью  своих  людей.
 Однако  в  тот  вечер  он  не  смог  удержаться  от  соблазна
и  решил  инкогнито  влиться  в  толпу  кладбищенской  обслуги.
Чтобы  его  не  узнали,  он  переоделся  в  богатый  наряд  дворя¬
 27

нина  из  высшего  сословия,  надел  неизменную  маску,  попра¬
вил  бороду  и,  напялив  на  голову  широкополую  рыцарскую
шляпу,  вошёл  в  трактир  раньше  других,  чтобы  свободно
наблюдать  погребальный  банкет  своих  «детей».
 В  тот  вечер  в  трактир  набилось  много  людей  самых  раз¬
ных  сословий  и  профессий:  пора  была  слякотная,  домашняя
скука  угнетала,  да  к  тому  же  храмовый  праздник,  приходив¬
шийся  на  следующий  день,  привлёк  много  гостей  со  всей
округи.  Хозяин  заведения,  хитрый,  лукаво  улыбающийся
старик,  бегал  от  стола  к  столу,  крутился  как  волчок,  покаш¬
ливал,  подливал  вина,  предлагал  затянуть  песню.  Компания
бродячих  цыган,  присев  в  углу  зала,  заиграла  печальные
диковатые  песни,  им  вторили  лиры  слепых  стариков.
 Около  восьми  часов  вечера  вошёл  возница  катафалка
с  факельщиками,  и  таверна  приобрела  характерный  для  неё
облик.
 Тоссати  не  принимал  участия  в  разговоре.  Забрав¬
шись  в  тёмный  угол  зала,  закрыл  лицо  широким  полем
шляпы,  опасаясь,  что  его  могут  узнать,  и  лишь  молчаливо
опустошал  бесчисленные  кубки  старого  мёда:  он  слушал
и  наблюдал.
 Веселье  достигло  своей  вершины,  настроение,  особенно
после  появления  похоронщиков,  было  отменным.  Сыпались
анекдоты,  искрились  остроты,  взрывались  ракеты  шуток.
Пьетро  Рэндоне,  швейцарский  участник  траурной  цере¬
монии,  высокий,  худой,  как  тростинка,  наипаче  превзо¬
шёл  товарищей  в  рассказывании  сальных  историй,  основы
которых  он  черпал  из  собственных  переживаний.
 Около  полуночи  трактир  начал  пустеть.  Уставшие  от
пьянства,  гости  поодиночке  выбирались  из  прокуренного
зала  и  исчезали  в  черноте  ночи.  Тоссати,  перебрав  свою
меру,  задремал.  Рука  лениво  опустилась  на  стол,  стягивая
с  отяжелевшей  головы  защищавшую  его  от  посторонних
взоров  шляпу.  В  какой-то  миг  побеждённое  вином  тело
соскользнуло  со  скамьи  и  тяжело  свалилось  на  пол.  Могиль¬
щик  не  просыпался:  пьяный  сон  совершенно  одолел  его.
Добродушная  маска,  зацепившись  за  ножку  стола,  соскольз¬
нула  с  лица  и  с  тихим  шорохом  упала  под  стул.  За  шумом
 28

и  суетой  на  это  не  сразу  обратили  внимание,  и  Джованни
мирно  спал  под  скамейкой,  никем  не  тревожимый.
 Когда  после  двенадцати  аустерия  опустела  и  осталось
только  чёрное  братство  смерти,  лежавший  под  скамейкой
гость  в  дорогом  наряде  привлёк  к  себе  любопытные  взгляды
последних  участников  пирушки.
 — 	А  этот  только  сейчас  свалился,  негодяй!  Пил  как  на
поминках!  Тащите  его  на  свет!
 — 	Посмотрим,  что  это  за  гусь!
 — 	Какой-то  богатый  купец  или  бродячий  рыцарь  в  по¬
гоне  за  приключениями.  Надо  извлечь  его  из-под  скамьи!
 Несколько  торопливых  рук  протянулись  к  спящему
и  положили  его  навзничь.  Но,  как  следует  рассмотрев
лицо  спящего  мужчины,  все  как  один  быстро  отступи¬
ли.  В  глазах  похоронщиков  горело  тягостное  изумление.
Ибо  тело  незнакомца,  облачённого  в  щегольские  мягкие
одеяния,  венчала  голова  трупа;  глубокие  провалы  бездон¬
ных  глазниц  источали  смертный  хлад,  кожа  пожелтела,
ссохлась,  сливаясь  цветом  с  выпирающими  костями
скул,  череп  без  волос,  без  ушей  блестел  гладкими,  как
лёд,  костями...
 Глухое  роптание  пробежало  по  толпе  похоронщиков.
Дело  встревожило  их.  Первым  сориентировался  Рэндоне.
 — 	Что  за  глупая  шутка!  Кто  из  вас  вытащил  этого  мерт¬
веца  на  маскарад?  Ну,  признавайтесь,  пока  я  добрый!
 Повисло  молчание.  Они  смотрели  друг  на  друга  в  оце¬
пенении,  не  понимая,  о  чём  идёт  речь.  Ни  один  из  них  не
чувствовал  себя  виноватым.
 — 	Ха,  —  произнёс  швейцарец,  —  сейчас  это  не  важно,
с  шутником  разберёмся  позже.  Берём  его  на  плечи,  пока
есть  время,  и  быстро  на  кладбище!  Через  два  часа  рассвет  —
времени  мало!  Надо  спешить,  прежде  чем  наступит  день.
Если  город  узнает,  мы  погибли!
 Они  молча  выполнили  приказ.  Шестеро  похоронщиков
подняли  Тоссати  и,  положив  его  на  плечи,  вышли  с  ним
через  дверь  трактира  на  кладбищенскую  дорогу.  Они  шли
быстро,  пугливо  озираясь,  не  подглядывает  ли  кто;  не
обращали  внимания  на  грязь  после  ливня,  пачкавшую  им
 29

ноги  по  колено,  брели  поперёк  дороги,  по  ямам,  хлюпаю¬
щим  дождевой  водой.  Их  гнали  необычный  страх  и  при¬
каз,  то  ли  их  предводителя,  то  ли  чей-то  другой,  словно
какая-то  внутренняя  необходимость.  Они  ни  о  чём  не  рас¬
суждали,  не  чувствовали  странной  теплоты  покойника,  не
замечали,  что  руки  трупа  ещё  не  прогнили,  ни  на  мгнове¬
ние  не  обратили  внимания  на  разницу  состояния  головы
и  остального  тела.  Только  вперёд,  только  быстрее,  лишь
бы  покончить  с  этим!
 Они  погрузились  в  прохладные  аллеи  кладбища;  мино¬
вали  главную,  прошли  пару  боковых  и  свернули  направо,
мимо  свежих  могил.  Возле  одной  из  них,  укрытой  в  зарослях
жасмина,  они  остановились  и  спустили  его  с  плеч  на  землю.
 — 	За  лопаты,  —  раздался  тихий  приказ  Пьетро  Рэндоне.
 Они  жадно  схватились  за  рукояти  и  принялись  выбра¬
сывать  мокрые  комья.  Через  четверть  часа  яма  была  уже
глубокой.
 — 	На  дно  его!  —  снова  заговорил  швейцарец.
 Тоссати  не  дрогнул,  не  пошевелился:  он  спал  как  уби¬
тый,  роковым  железным  сном.
 Торопливые  чёрные  руки  чуть  приподняли  его  над  зем¬
лёй  и  сбросили  в  яму.  Глухой  стук  падающего  тела  слился
с  ударами  мотыг  и  лопат,  засыпающих  могилу.  Люди  рабо¬
тали  с  редкостным  рвением,  как  одержимые,  наперегонки.
Через  несколько  минут  поверхность  выровняли  до  полной
незаметности,  а  свежеснятый  и  поспешно  возвращённый
на  место  дёрн  довершил  остальное.
 Тогда  они  вздохнули;  вытерли  испачканными  руками
жемчужный  пот  со  лба  и  посмотрели  друг  на  друга  стран¬
ными  загадочными  взглядами.  После,  ничего  не  говоря,
забрали  лопаты  и  поспешно  направились  к  выходу.
 Было  примерно  два  часа  пополуночи.  Снова  начался
мелкий  дождь,  словно  просеянный  сквозь  решето.  С  клад¬
бищенских  берёз  спускались  мокрые  вереницы  слёз,  тихо
стекая  по  тропинкам.  Влажные  ветви  кустов  изгибали
скользкие  прутья,  печально  раскачивая  на  ветру  траурные
листья.  Серое  предрассветное  сияние,  пробиваясь  сквозь
стену  деревьев,  удивлённо  взирало  на  печальное  место.
 зо

Какие-то  недовольные  птицы,  ослеплённые  скорбной  ноч¬
ной  тьмой,  зловеще  закричали  среди  сучьев  и  спрятались
в  густой  листве.  Моросил  дождь,  шумели  деревья,  пробива¬
лась  мутная  заря...
 Из  кладбищенских  ворот  украдкой  выходила  длинная
чёрная  череда  похоронщиков;  шаги  их  были  тяжёлыми,
неуверенными,  головы  низко  опущены  на  грудь...
 Opowiesc  о  grabarzu,  1918

ПАНИ  ИЗ  БЕЛОГО  ЧЕРТОГА
 Матери  моей,  с  почитанием
 И  ЛЮБОВЬЮ  ПОСВЯЩАЮ
 СЬлнце  за  деревьями  взяло  самый  высокий,  самый
тихий  тон,  дивное  альтиссимо-пианиссимо,  и,  в  воз¬
вышенной  тоске  прощаясь  с  землёй,  погрузило  в  пурпурную
пучину  замковый  эркер.  Горел  белый  чертог,  укрывшийся
алой  мантией,  поблёскивали  огоньки  окон.  Золотые  ос¬
колки  солнца  отражались  в  хрустальных  призмах  окошек,
стёкла  пронзали  кровавые  струи,  пересекаясь  в  суматошном
разгульном  танце  лучей.  Сверкнула  померанцевая  чешуя
рыбы  в  окаймлённом  серебром  бассейне,  заиграли  пунцо¬
вые  призраки  в  берилловых  сферах  на  фронтонах.  Задетые
краешком  солнца  зеркала  отбрасывали  далеко  в  простран¬
ство  ослепительно-яркие  отражения.  В  воздухе  затанце¬
вала  пёстрая  радуга-плясунья  и  выпустила  из  гибких  ловких
пальцев  мириады  безумных  отблесков.
 Княгиня  стояла,  опершись  рукой  о  дверной  косяк,  как
статуя  непорочной  белизны,  охваченная  пламёнами  вечер¬
него  солнца,  тихая,  задумчивая,  мечтательно  глядя  на  весен¬
ний  закат.  Стояла  недвижная,  немая,  словно  окаменела.
Её  тёмные,  как  агат,  глаза  скользили  по  комьям  земли  на
полях,  стоящих  под  паром,  что  раскинули  своё  чёрное  руно
 32

до  самого  края  небосклона,  убелённые  тут  и  там  остатками
зимнего  снега.  В  мир  шла  весна.  Откуда-то,  со  стороны
незамерзающих  болот,  поднималась  с  ложа  немощи  блед¬
ная  стройная  девушка  в  тонких  одеждах.  Слабая  и  шаткая,
хрупкая  пока  ещё,  малосильная,  по  полям  бродит,  по  лесам,
ручками  белыми  поводит,  силы  робко  пробует,  но  вся  улы¬
бается,  надеждой  лучится  —  светлая  весенняя  невеста.
 Княгиня  думала  о  Кристе.  Душа  её  была  рядом  с  пре¬
лестной  темноволосой  дочерью  —  единственной,  которую
она  родила  много  лет  назад  знатному  пану  и  мужу.  Сыновей
у  них  не  было.  Князь,  ослепший  ещё  в  детстве,  рано  умер.
Мать  и  дочь  остались  одинокими  в  больших  залах  дворца,
окружённые  лишь  дворней  и  прислугой.
 Жизнь  княгини  сконцентрировалась  в  Кристе.  Занятая
формированием  её  белоснежно-чистой  души,  она  вновь
и  вновь  переживала  вместе  с  ней  упоительные  минуты
познания.  Тайнами  замка,  трагедией  рода,  преданиями
отцов  очаровывала  молодое  сердце.  Долгими  зимними
вечерами,  когда  прислуга  ложилась  спать,  они  кружили
по  старым  замковым  галереям  с  лампадками  в  руках,  посе¬
щая  давным-давно  закрытые  комнаты,  каждая  из  которых
обладала  уникальной  историей.  Она  не  таила  ни  хвалы,
ни  хулы  рода,  окрашивая  прошлое  дыханием  собственной
достойной  души,  преломляя  его  в  искристом,  как  вода,
чистом  её  кристалле.  Через  некоторое  время  она  с  гор¬
достью  и  счастьем  заметила  в  Кристе  огонь,  подобный  её
собственному:  голубоватый,  скромный,  скрытый  от  мира.
И  в  свою  очередь  сама  черпала  из  богатой  сокровищницы
своей  дочери.  Принимала  её  молодой  священный  пыл,
училась  простой  детской  вере.  Жила  девичьей  тоской,
вместе  с  ней  в  поисках  знаний  бродила  на  ощупь  в  про¬
странстве,  вытянув  руки,  корчась  в  мучительной  жажде
погони  за  неведомым.
 Странным  образом  эти  две  сверх  меры  отзывчивые  души
слились  в  одну.  Сошлись  друг  с  другом,  как  две  створки
окошка,  глядя  одна  в  другую.  Мельчайший  образ,  появ¬
лявшийся  перед  взором  дочери,  вытравливал  тайной  силой
 33

подобное  же  видение  в  душе  княгини.  Самый  тишайший
звук,  звучавший  волной  на  сердечной  арфе  Кристины,  бу¬
дил  сестринские  звуки  на  струнах  чувств  матери.
 Так  они  жили,  проникнутые  друг  другом,  охваченные
восторгом  своих  внутренних  чувств,  дивясь  их  красоте,
тишине  и  величественной  гордости.
 Но  эти  годы  счастья  быстро  миновали.  Из  неведомых
просторов  на  тёмных  крыльях  принеслись  дни  печали.
 Прекрасная  дочь  хозяйки  замка  так  понравилась  вель¬
можному  графу  из  соседних  земель,  Збигневу  Кровавому,
что  он  крепко  возжелал  на  ложе  своё  пышное  её  возвести,
женой  возлюбленной  назвать.  Матери  пришлось  уступить,
ибо  граф  жестоким  вторжением  грозил,  готовый  захватить
её  как  полонянку.  Неохотно,  полная  отвращения  и  страха
перед  печально  известным  извергом,  Кристина  оставила
чертог  свой  белый,  чтобы  стать  графиней.  Боль  разлуки  со¬
гнула  её  у  входа  в  замок  супруга.  У  Збигнева  было  жестокое
сердце,  и  он  редко  позволял  видеться  ей  с  матерью.  Кня¬
гиня,  которая  и  дня  не  могла  прожить  без  вести  о  дочери,
послала  тайно  вместе  с  девичьей  свадебной  свитой  верного
Жислава,  рыцаря,  что  в  убранстве  выездного  лакея  в  господ¬
ских  покоях  стражу  взялся  нести.  Каждое  утро  на  первой
зорьке  он  на  добром  коне  выбирался  в  чертог,  письма  от
графини  приносил,  что  видел,  что  слышал,  в  точности  пере¬
давал.  А  новости  не  были  весёлыми.  Молодая  пани  мужа  не
любила.  Вечно  охваченная  страхом  перед  ревнивым  гра¬
фом,  она  проводила  дни  в  молитве  или  на  работе  в  челядной
среди  прядильщиц,  услаждая  себя  песней  или  плача,  когда
никто  не  видел.
 Только  он,  лакей,  слышал,  как  целыми  ночами  рыдания
рвали  её  грудь,  вздохи,  печальные,  словно  смерть,  вздымали
белоснежные  перси.
 И  чем  сильнее  несчастная  льнула  к  матери,  тем  больше
ждала  она  вестей  из  любимой  стороны,  ибо  только  материн¬
ские  слова  умели  вливаться  успокаивающим  лекарством
в  раны  души,  только  её  утешение  укрепляло  сгибающуюся
под  бременем.
 34

Княгиня  жила,  словно  в  полусне,  лишённая  привычной
связи  с  дочерью,  и  после  разлуки  всё  меньше  читала  в  её
душе,  всё  меньше  чувствовала  её  сердцем.  Ибо  не  осталось
у  неё  ничего  во  всём  обширном  мире,  кроме  Кристины  и  её
новой  доли...
 Сегодня  хозяйка  белого  замка  показалась  слугам  ка¬
кой-то  странной  и  более  печальной,  чем  обычно.
 На  первой  зорьке  прискакал  верный  гонец,  принеся
вести  весёлые,  радостные.  Кровавый  граф  в  далёкий  поход
готовился,  пир  великий  для  рыцарей  устроить  приказал;  всю
ночь  продолжалось  пиршество,  всю  ночь  светились  окна
замка,  бушевал  огонь  в  очагах  его  залов.  Гусляры  числом  ве¬
ликим  собрались  в  панских  покоях,  музыкантов  странству¬
ющая  дружина  прибыла.  Завели  чудесные  любовные  песни,
так  что  у  девушек  очи  затрепетали  от  страсти,  любовь  сердца
сковывала.  Сама  графиня,  покраснев  и  сладко  улыбнувшись,
бросила  одному  из  музыкантов  розу  с  груди.  Наутро,  до  све¬
та  открыв  изумлённые  глаза,  заиграли  трубачи,  оборвали
пение  хриплые  рога:  сели  на  коней,  выехали,  исчезли...
 Так  доносил  Жислав:  коротко,  ясно,  поспешно.  И  снова
сел  на  коня,  склонил  голову  низко  и  исчез  в  утреннем  сия¬
нии...
 Княгиня  заперлась  в  зеркальном  зале  и  весь  вечер  про¬
сидела,  устремив  взгляд  в  глубину  стеклянного  зеркала,
в  мыслях  о  дочери.  К  закату,  подавленная  гнетущим  беспо¬
койством  и  странными  терзаниями,  она  спустилась  в  ниж¬
ние  покои.
 —  Душно  мне,  —  жаловалась  она,  —  душно  и  тяжко.
 И  отчаянно  прикладывала  ладони  ко  лбу.
 И  вот  теперь,  в  вечерний  час,  она  смотрела  в  задумчивой
печали  из  эркера  на  весенние  нивы.  Дикий  призрак  беспо¬
койства  витал  подле  неё,  пугая  злым  своим  ликом.
 «Что  сейчас  с  Кристиной?»
 Неведомая  вялость  окутала  её  члены,  движения  стали
медленными,  непривычными;  словно  она  грезила,  словно
видела  сон...
 Солнце  погасло.  Вечерняя  заря  пролегла  красным  поми¬
новением  заката  по  краю  неба.  Пани  побледнела.
 36

Она  отошла  вглубь  пиршественного  зала.  ,
 — 	Прикройте  окна!
 Тяжёлые  дамасские  портьеры  с  шелестом  опустились
к  полу.  Вспыхнули  рожковые  люстры.  Комната  стала  запол¬
няться  вечерней  компанией  фавориток  и  придворных  девиц.
Все  надели  белые  одежды,  все  друг  на  друга  похожи.  Каж¬
дый  день  собирались  так  они  на  общий  ужин,  чтобы  музы¬
кой,  пением,  смехом  прояснить  лик  пани,  унять  печаль.
Сегодня  не  играли  лютни,  не  звучало  пение,  не  катился
волной  золотой  смех.  Они  молча  сели  за  стол,  с  опаской
следя  за  бледным  лицом  княгини.
 Но  она  смотрела  на  них  чужими  взором,  словно  случайно
оказавшись  в  светлом  кругу,  по-прежнему  задумчивая.
 Подали  еду,  напитки.  Лёгкий  шёпот  губ  молодых  гостей
медленно  оживил  светлицу,  тёплый  поток,  который  плыл
от  девичьих  тел,  разбегался  невидимыми  волнами  по  вече¬
ринке.  То  тут,  то  там  на  устах  расплывались  улыбки.
 Княгиня  вдруг  спросила:
 — 	Что  это  так  чудесно  играет?  Кто  из  вас  на  лютне  так
прелестно  музицирует?  Ты,  что  ли,  Мотруна?
 Изумление  охватило  придворных  дам:  ни  одна  из  них
не  слышала  лютни.  Они  умолкли,  чтобы  звуки  их  речи  не
заглушали  игру.  Настала  такая  тишина,  что  было  слышно
биение  собственных  сердец.
 — 	Вам  показалось,  пани;  мы  ничего  не  слышим.  Ве¬
тер-пестун  так  поёт  в  ветвях,  ветер-подкидыш  так  гуляет
в  бурьяне.
 Но  госпожа  всё  ещё  ловила  ухом  звуки  тайной  музыки.
 — 	Как  играет!  Вы  слышите,  как  он  играет?  О  ком-то
тоскует,  всхлипывает,  крепкая  стена  отчаяния  рушится!
Как  плачет,  вы  слышите,  как  дрожит  песня  странствую¬
щей  недоли...
 — 	Ничего,  пани,  не  слышно!  Только  ветер  тяжко  взды¬
хает  в  осоке  —  буря  цепляется  за  деревья.
 — 	Уже  стихло.  Уже  ничего  не  слышу.  Угощайтесь  даль¬
ше  в  покоях.
 Небесный  восторг  потускнел  на  лице,  разливаясь  тиши¬
ной  и  спокойствием.  Повеселело  пиршество.  Расправил
 37

скованные  плечи  неудержимый  смех.  Зазвенели  бокалы,
полились  вина  и  мёды.  Чистые  голоса  девиц  принялись
беспорядочно  носиться  по  светлице,  пока,  неосмотрительно
зацепившись  за  какую-то  портьеру,  предательски  попав¬
шись  в  её  складки,  не  завершали  своё  краткое  веселье...
 Хозяйка  замка  затеяла  тихую  беседу  с  гусляркой  Мотру-
ной.  Под  звучание  слов  её  тонкие  пальцы  лепили  какие-то
фигурки  из  пчелиного  воска,  что  был  повсюду  в  мисках:
любимое  развлечение  в  момент  задумчивости  или  ожив¬
лённого  разговора,  когда  беспокойные  руки  тихо  лежать  не
хотели.  Лепила,  не  видя,  что  именно,  рассказом  девушки
занятая.
 Мотруна  говорила  голосом  полным,  глубоким,  словно
звон  благородного  металла.  В  какой-то  миг  она  прервалась,
с  любопытством  следя  за  движением  пальцев  пани.
 — 	Почему  ты  остановилась?  Рассказывай  дальше!  Что
с  ними  приключилось  потом?  Ты  хорошо  слагаешь  сказки.
 — 	Не  сравнится  сказка  моя  с  вашей  рукой,  пани,  кото¬
рая  так  чудесно  цветы  лепит.
 Княгиня,  бросив  взгляд  на  стол,  увидела  вокруг  себя  рас¬
сыпанные  по  скатерти  восковые  цветы  —  рядом  уже  лежал
целый  их  букет,  а  под  всё  ещё  лепившими  их  пальцами
продолжали  расцветать  новые  и  новые  лепестки  соцветий.
 — 	Первоцветы,  первоцветы,  бледные  цветы  весны!
 Несколько  молодых  рук  поспешно  потянулись  к  ним
 и  вмиг  разобрали  их  поровну  между  собой...
 С  башенных  часов  медными  волнами  пробило  двена¬
дцать.  Полночь  раскрыла  чёрные  крылья  над  миром.
 Со  двора  донеслись  печальные  тоскливые  посвисты  ду¬
док,  на  которых  сторожа  играли  в  ночные  часы.  От  подъём¬
ного  моста  долетал  сухой  стук  щитов,  доспехов,  лязганье
сабель  и  алебард  —  сменялась  стража.  Крылатая  масса
внезапно  разбуженных  летучих  мышей  тяжело  залопотала
перепончатыми  крыльями,  совершила  несколько  сонных
кругов  и  попряталась  по  щелям.  Опустилась  снова  ночь-
сонница  на  ложе  безмерной  тишины.
 Княгиня  взяла  оправленный  в  бирюзу  кубок,  наполнив
его  до  половины  экстрактом  ароматных  апельсиновых  цве¬
 38

тов.  Свет  люстр,  рассыпавших  тысячи  ярких  огней,  ворвался
в  золотое  помещение,  породив  радугу.
 — 	За  счастливую  долю!
 — 	За  счастье,  веселье,  за  радость,  за  смех  —  пани  наша
пресветлая!
 Зазвенели  чаши,  встретились  сестринские  кубки,  ковши.
 Лицо  пани  зарделось  глубокой  неведомой  радостью.
Сладкая  девичья  улыбка  изогнула  гордые  губы,  волна
умиления  всколыхнула  величественную  грудь:  как  будто
с  любовником  встретилась.
 — 	Прелестные  чары!  Радохна!  Налей  мне  ещё  червонца*  **!
 И  протянула  чару  васильковоокой  подчашной".
 — 	Пани!  Настойка  померанцевых  цветов  закончилась.
Червонец  давно  вышел  —  последний  бочонок,  который
в  подвале  оставался,  позавчера  девушки  осушили.  Вам  ведь
известно,  что  весь  запас  молодая  графиня  с  собой  увезла.
 И  гибкой  рукой  наклонила  к  чаше  жбан  благородного
напитка.
 Улыбка  недоверия  блуждала  на  приоткрытых  устах  хо¬
зяйки  чертога,  когда  приблизившаяся  к  ней  Радохна  поце¬
ловала  её  в  сочные  губы.
 — 	Благодарю.  Уже  полная.
 Она  выпила  чару.  И  всё  же  очаровательная  подчашная
в  момент  прикосновения  к  устам  пани  почувствовала  хоро¬
шо  знакомый  ей  запах  червонца.  Характерный  дух  пурпур¬
ного  напитка  из  кровавых  гроздей  винных  ягод,  травами
и  кореньями  приправленного,  был  столь  крепким,  что
трудно  было  ошибиться.
 Она  не  раз  пила  его  в  кругу  ровесниц  в  старые  добрые
времена,  когда  счастье  в  чертоге  гостило  и  Кристина  пиры
проводила...
 Пробило  третий  час.  Женщины  вопросительно  смотрели
на  княгиню.  Ужин  продолжался,  странный,  утомительный.
Если  в  иные  дни  они  ещё  до  полуночи  расходились  по  по¬
стелям,  то  сегодня  все  не  могли  дождаться  знака  об  окон¬
 *  Красный  вермут.
 **  Девушка,  выполняющая  обязанности  виночерпия.
 39

чании  пира.  Пани,  казалось,  забыла  о  сне  и  отдыхе,  чего-то
выжидающая,  с  любовным  блеском  в  глазах  и  каким-то  уни¬
кальным  лучезарным  счастьем.  С  ней  происходило  что-то
странное.
 Между  тем  по  углам  уже  давно  бродила  дремота,  украд¬
кой  протягивая  свои  руки  над  головами  девиц.  Веки  у  них
начали  тяжелеть,  сонная  лень  охватывала  члены,  наплы¬
вали  туманные  видения.  Если  кому  из  них  вдруг  случалось
очнуться,  сопротивляясь  наваждению  —  дрёма  ближе  под¬
ступит,  мощный  колдовской  знак  сделает,  и  снова  с  ещё
большей  ретивостью  погружать  в  сон  принимается.  Одной
зачарованный  гребень  в  палевую  косу  вплела  —  и  вскоре
дева  улыбкой  прощается  с  подружками  и,  небрежно  опуская
руки  вдоль  тела,  в  мирную  грёзу  впадает.  Другую  внезапно
захватила  у  камелька,  когда  та  за  дровами  медленно  потя¬
нулась,  но  неожиданно  тихо  опустилась  на  коврик,  который
нежно  принял  её  в  своё  пушистое  руно.  А  дремота,  сонно
улыбаясь,  пошла  дальше,  чтобы  утишить  гомон,  уменьшить
шум,  усыпить  мир...
 В  тишине  медленно  дотлевал  огонь,  потрескивали  не¬
громким  шёпотом  последние  щепки.  У  потолка  подсвечник
устало  щурил  золотые  глаза  и  угасал,  догорая...
 Вдруг  ужасный  крик,  крик  безграничного  ужаса  вы¬
рвался  из  груди  хозяйки  чертога.  Глаза,  вперённые  куда-то
в  пространство,  закатились  вверх,  распростёртые  руки  за¬
бились,  как  крылья  раненого  голубя,  из  стиснутого  горла
вырывались  сдавленные  хриплые  слова:
 —  Ко  мне!  Боже!  Я  задыхаюсь...
 И  опустилась  в  объятия  дворни.  Разбуженные,  пере¬
пуганные,  они  бросились  на  помощь:  обступили  госпожу
кругом,  расстегнули  одежды  на  груди,  брызнули  водой  на
лицо.  Оно  было  белоснежным,  как  мрамор,  смертным  хла¬
дом  скованное,  жемчужины  зубов  крепко  сомкнулись  и  не
поддавались.  Но  сердце  билось,  слабо  пульсируя  под  склад¬
ками  платья.  И  они  снова  принялись  приводить  её  в  чув¬
ства.  После  долгой  минуты  бледный  румянец  крови  обрат¬
ной  волной  прокатился  по  лицу  пани.  Долгая  дрожь  жизни
волной  прошла  по  её  прекрасному  телу,  и  оно  бессильно
 40

вытянулось.  В  обильном  поту  она  на  мгновение  открыла
глаза,  чтобы  вновь  измученно  прикрыть  веки  от  яркого
света.  Глубокий  вздох,  полный  покорности,  вырвался  из
груди  и  пропал  беззвучно...
 Её  перенесли  на  дубовое  кресло,  выстланное  горностае¬
вым  мехом.  Она  опёрлась  руками  на  подлокотники  и  отки¬
нула  голову  назад;  чёрная  копна  рассыпавшихся,  освобо¬
ждённых  от  заколок  волос,  опустилась  к  её  ногам.  Белая,
как  лебединый  пух,  шея  показалась  во  всей  своей  красе  из
ворота  расстёгнутого  нагрудника.  Но  непорочность  белизны
начала  нарушаться;  тут  и  там  выступили  синяки,  кровью
налитые  отпечатки,  которые  вскоре  окружили  шею  поло¬
сой,  шириной  в  ладонь,  выписав  на  теле  странный  узор.
Мотруна  узнала  его:
 — 	Смотрите!  Чудо  неведомое!  Словно  кто-то  её  шею
ремнём  дивной  работы  стиснул,  который  она  Кристине
в  момент  отъезда  отдала!  Этот  же  тот  самый  узор!  Ни  одной
детали  не  упущено.
 — 	Тише!  Разбудишь  её!  Прикройте  поскорее,  чтобы  она
не  заметила!  Может,  жуткий  узор  сам  рассосётся.
 Они  быстро  подняли  одежды  под  самое  горло.  И  как
раз  вовремя,  потому  что  пани,  уже  приходя  в  себя,  начала
рассматривать  их  лица.
 — 	Это  вы,  девы  мои?!  Мне  уже  лучше.  Но  отдыхать
сегодня  не  пойду.  Утро  и  так  уже  скоро  настанет.  Будем*
встречать  рассвет  —  и  ждать...  ждать...
 Потухли  лампы,  канделябры,  догорели  лампады,  под¬
нялись  занавеси  на  окнах.  На  гладь  паркета  упала  блед¬
ная  дорожка  лунного  света,  связав  комнату  со  звёздным
небом.  Зелёные  борозды  волн  вздымались  кверху,  серебря¬
ные  змеи  отблесков  вздымали  округлые  кольца,  пылали
изумрудом  и  магнезией.  По  комнате  тянулся  дымок  от
потухших  люстр,  и  пересекающиеся  струи  лунного  света
окрасились  в  бледно-зелёный  цвет.  В  глубине,  затопленная
пучиной  лунного  сияния,  белела  безмолвная  свита  ожи¬
дающих  женщин.
 За  окнами  была  ночь;  наполненная  челядью  звёзд,
брачная  ночь  светлая.  Свежо  было,  светло,  бодро.  Лёгкая
 41

весенняя  изморозь  окрасила  просторы  полей,  что  мерцали
посеребрившейся  зеленью,  расцвела  зернистым  ледяным
узором  на  засохших  стеблях  водного  латука.  В  воздухе  ви¬
тали  лунные  дорожки  и,  застыв  на  лету  жёсткими  лентами,
упирались  в  землю...
 В  какой-то  момент  что-то  дрогнуло,  что-то  неопреде¬
лённое  пробудилось  в  небесах,  и  неизмеримая  дрожь  про¬
бежала  от  края  до  края  неба.  Ночь  заколебалась,  побледнела,
объятая  внезапной  немощью,  почувствовав,  что  время  её
проходит.  Девственная  синева  звёздного  одеяния  начала
мутнеть,  обесцвечиваться,  сереть.  Здесь,  в  зените,  на  север¬
ной  стороне,  мощь  её  всё  ещё  была  великой,  глубокой,  соч¬
ной  —  но  там,  под  лесом,  сапфировая  густота  переходила
в  бледную  водянистую  бирюзу:  у  восточного  края  протяну¬
лась  мутная  полоса  ливня...
 По  лугам  прокатилось  утреннее  пение  петухов  —  затяж¬
ное,  несвоевременное.  Сожаление  великое  о  чём-то,  тоска
расставания  наполнила  сонный  мир;  непривычное  чувство,
желание  утаить  что-то,  что  до  сих  пор  надёжно  скрывалось,
затопило  унылую  землю  —  слишком  быстро,  спешно  про¬
буждалось  утро...
 Уже  лёгкий  ветерок  поглаживал  чернявые  леса  и  запле¬
скал  башенным  вымпелом.  Стая  галок,  быстро  взлетевшая
из  молодой  дубовой  поросли  на  месте  вырубки,  помчалась
в  мир  с  утренним  гомоном...  И  снова  повисла  тишина,  при¬
ложив  к  губам  палец...
 На  тракте  со  стороны  бора  послышался  топот  —  кто-то
мчался  галопом,  кто-то  нёсся  стрелой.  На  большаке  ярост¬
ный  стук  копыт  —  кто-то  вихрем  летит,  кто-то  гонит  как
молния.  На  замковом  дворе  конь  заржал  —  кто-то  воору¬
жённый  проскользнул  под  аркой  ворот,  зашумел.  С  треском
распахнулись  двери:  на  пороге  стоял  Жислав.
 Он  был  бледный,  задыхающийся,  запаренный.  Впился
взглядом  в  лицо  пани  —  и  она  зашаталась  под  ним,  как
испуганный  цветок  под  косой.
 Но  миг  бессилия  миновал,  и,  превозмогши  себя,  она
смиренно  повелела:
 —  Рассказывай!
 42

Задыхаясь,  постоянно  срывающимся  голосом  он  сказал:
 — 	Они  сели  на  коней,  выехали,  исчезли...  Хоть  бы
они  никогда  не  вернулись  в  родное  гнездо!..  День  тянулся
в  тишине.  Только  графиня  помрачнела  немного,  голубка
сизокрылая,  соколица  несчастная!..  Вечером  она  спустилась
в  угловую  пристройку,  что  отражается  в  пруду.  Белой  ручкой
на  косяк  опёрлась,  на  ручку  белое  личико  положила  и  в  мир
из  окна  смотрела,  как  он  погружался  в  кровавую  пляску.
Дитя  милое!..  И  тут  из-за  кустов  выплыла  песня...  Боже  мой,
какая  песня!  Такая  огромная  рыдающая  тоска,  безгранич¬
ная,  скитальческая,  будто  бедняга  головой  о  камень  бьётся
и  ползёт  многоножкой  влюблённой.  Песня  странствующего
одиночки,  что  слёзы  горько  льёт,  сердце  своё  раскалывает,
на  земле  в  пыли  корчится...
 Кристина  протянула  печальные  руки  в  сторону,  откуда
раздавалось  пение:
 — 	Ты  ли  это,  любимый?  Выйди  и  не  мучай  меня  больше!
Иди  и  прими  в  объятия  без  стыда  —  я  знаю,  что  ты  стран¬
ствуешь,  но  ты  прекрасен  и  играешь  чудесно.
 И  пришёл  в  комнату  молодожёнов  печальный  и  бледный
местный  музыкант,  позавчера  розой  одарённый.  А  в  глазах
у  него  были  слёзы  и  любовь.  Скованный  чарами  красоты,
он  оставил  компанию  музыкантов,  чтобы  ещё  раз  увидеть
возлюбленную.  Беден  был  —  поэтому  песню  под  музыку
лютни  затянул,  букет  первоцветов  в  бору  собрал  ей  в  дар.
Графиней  сладкое  влечение  овладело,  цветы  к  груди  при¬
колола,  в  волосы  вплела,  певца  в  брачную  светлицу  про¬
вести  велела.  Госпожа  любимая!
 Я  послушно  привёл  странника  в  гостиную,  сам  радуясь
счастью  госпожи.  Но  придворные  роптали,  замыслив  что-то
недоброе...
 Наступила  ночь.  Принесли  кубки  и  вино  —  то  самое,
сладчайшее,  что  от  вас  госпожа  при  отъезде  получила  —
червонец...
 Выпили:
 — 	За  счастливую  долю!
 Как  дрожала  её  маленькая  рука,  как  волновались  пер¬
си  —  то  было  смертельное  наслаждение...
 43

Время  проходило  как  сон,  как  призрак,  среди  песен,  чар
поцелуев  —  дорогие  бесценные  часы,  что  уже  никогда  не
вернутся!..  Наконец  покорно  решилась  отдаться  ему  в  руки,
а  глаза  сияли,  как  звёзды...
 Я  хотел  уйти  за  портьеру,  но  тут  с  грохотом  распахнулись
двери:  в  комнату  разъярённым  кабаном  ворвался  страшный
кровавый  граф...  Единственный  взгляд,  подобный  молнии,
тяжёлый,  как  смерть,  и  —  женский  крик:  меч  пронзил  грудь
музыканта...  Граф  метнулся  к  ней...  Я  хотел  защитить  —  он
отшвырнул  меня  в  угол,  как  полено...
 Он  сорвал  пояс  с  бёдер  госпожи,  накинул  его  ей  на  шею,
затянул  крепко...  Несчастной  была  их  любовь...
 Молчание  глухо  заполнило  светлицу.  Окаменелость  боли
заморозила  жилы.  Бледность  смерти  заволокла  лицо...  Толь¬
ко  глаза  хозяйки  чертога  светились  каким-то  на  удивление
спокойным,  хоть  и  тоскливым  сиянием.  Ибо  душа  пани,
повторно  вступив  в  священную  связь,  снова  приносила
возлюбленной  дочери  достойную  жертву,  только  стократ
более  великую,  стократ  дорогую,  ибо  она  уже  была  не  той,
родственной,  а  потусторонней...
 Pani  z  bialego  kasztelu,  1919

КОРОЛЬ  НЕНЮФАР
 Матери  моей  посвящаю
 £~Т/6роль  Ненюфар  не  любил  воспоминаний.  Былые
 у\события  обладали  вкусом  прокисшего  вина,  горь¬
кого  и  неприятно  пахнущего,  которое  ключник  не  позво¬
лит  подать  на  стол,  чтобы  пир  не  испортить.  Да  и  к  чему
вспоминать?  Память  о  счастливых  моментах,  наполненных
безмятежностью,  лишь  пробуждает  глубокую  печаль  и  тоску
по  тому,  что  больше  никогда  не  вернётся.  Напоминания
о  былых  событиях  болезненным  саваном  скорби  окутывают
душу  и  обессиливают  мужское  сердце...
 Тогда  зачем  вспоминать?  Зачем  выманивать  из  мрака
прошлого  то,  что  уже  прошло  как  сон  во  сне,  растворилось
в  мутных  туманах  пространства?
 Лучше  жить  днём  сегодняшним,  любить  единственное
мгновение,  прекрасное  в  своём  кратком  великолепии,  луч¬
ше  разложить  жизнь  на  молниеносные  моменты,  ибо  хоть
они  и  сгорают  быстро,  как  огни  фейерверка,  но  ослепляют
насыщенностью  красок,  соблазняют  щедростью  одноднев¬
ной  красы.
 Разрушим  за  собой  пути  долгих  лет,  уничтожим  старые,
изъеденные  трупной  гнилью  кладбища  и  не  устремимся
мыслью  вперёд,  в  земли  неведомые,  но  будем  жить  исклю¬
чительно  одним  мгновением:  оно,  как  оазис,  зеленеющий
 45

среди  песков  земной  пустыни,  окружённый  сушью,  победно
зацветёт  собственными  соками.  Воистину,  прекрасен  теку¬
щий  момент!
 Но,  поскольку  забывать  он  не  умел,  прошлое  каждый
день  стучалось  в  королевские  двери.  Ненюфар  пошёл  к  ста¬
рой,  тяжестью  многих  лет  к  земле  придавленной  ворожее
с  просьбой  о  совете.
 — 	Старуха,  —  сказал  ей  великий  владыка,  —  я  хочу  осво¬
бодиться  от  своих  воспоминаний.  Они  тяжело  давят  на  мою
душу  и  бессмысленно  терзают.  Одарю  тебя  щедро,  только
посоветуй  и  научи.
 Посмотрела  ведьма  на  царя  мудрыми  печальными  гла¬
зами  и  сказала:
 — 	Плохо  это,  сын  мой,  плохо  очень,  что  вспоминать
не  хочешь.  Но  раз  уж  такова  твоя  королевская  воля,  возь¬
ми  это  зерцало  воспоминаний,  чарами  заклятое  много
лет  назад.  Всякий  раз,  когда  ты  захочешь  что-то  забыть,
загляни  в  него,  и  любое  воспоминание,  каким  бы  силь¬
ным  оно  ни  было,  исчезнет  из  души  твоей  бесследно  и  уже
не  вернётся.
 Поспешно  схватил  Ненюфар  чародейское  зеркало,  бро¬
сил  старухе  кошель,  полный  золота,  и  вернулся  в  замок,
обрадованный  даром.  И  спрятал  зерцало  в  дальней  светлице,
что  осколками  изумруда  была  выложена,  искрясь  тёмной
зеленью,  и  закрыл  гладь  зеркала  чёрной  бархатной  завесой.
 Вскоре  ему  пришлось  воспользоваться  чародейским
предметом.
 На  следующий  день  вышел  король  на  утреннюю  про¬
гулку  над  озером,  раскинувшим  водную  гладь  возле  замка
предков  своих  древних.  Вода  была  тихой,  слегка  рябой  под
дуновениями  ветерка,  окутанная  рассветной  мглой.
 Ненюфар  шёл  медленно,  в  задумчивости  наслаждаясь
ранней  прохладой.  Тут  над  берегом  захрустело  что-то  в  ка¬
мышах.  Он  быстро  оглянулся  и  увидел  деревенских  ребят,
которые,  судя  по  всему,  украдкой  проскользнули  в  коро¬
левский  парк  с  рыболовными  снастями.  Отрок  при  виде
короля  вздрогнул  от  страха  и,  забыв  о  неминуемой  смерти,
упал  прямо  в  омут.
 46

Вода  была  глубокой,  и  вскоре  не  умевший  плавать  маль¬
чик  начал  тонуть...
 Сорвал  король  плащ  свой  золотой,  быстро  нырнул  за
мальчиком  и  успешно  вытащил  его  из  омута.  На  берегу
он  укутал  его,  заледеневшего  от  холода,  в  мягкие  одеяния
и  отвёл  в  пиршественный  зал,  где  уже  ожидали  придворные.
И  удивление  было  великое,  и  радость,  а  счастливейшим  из
всех  сам  Ненюфар,  который  мальчика  с  колен  отпускать  не
хотел  и  к  себе  выездным  лакеем  взять  родичам  его  пообе¬
щал.
 — 	Воистину,  —  сказал  он  оруженосцам  и  рыцарям,  —
воистину,  я  ещё  никогда  не  чувствовал  себя  таким  счаст¬
ливым,  таким  радостным.
 И,  чтобы  засвидетельствовать  свою  королевскую  ми¬
лость,  отпустил  он  в  тот  день  сотню  вражеских  пленников
на  свободу  желанную  и  пир  закатил  на  весь  дворец.  Но,
когда  на  лицах  пирующих  гостей  начала  появляться  уста¬
лость,  угасали  светильники  и  факелы,  опечалился  Ненюфар
и  так  обратился  к  своей  возвышенной  душе:
 — 	Сегодня  я  был  чересчур  счастлив,  и,  похоже,  никогда
больше  не  вернётся  этот  момент  радости  во  всей  его  пол¬
ноте.  Поэтому  я  боюсь,  что  стану  тосковать  по  минувшему
часу,  когда  начну  вспоминать  об  этом  дне.  Лучше  погрузим
всё  в  небытие.
 Сказав  это,  король  спустился  в  тайную  комнату,  закрыл
за  собой  все  запоры  и,  приоткрыв  покров,  заглянул  внутрь
зерцала.
 И  сталась  вещь  дивная.  Ибо  он  сразу  почувствовал,  как
воспоминания  о  прошлом,  только  что  ушедшем  дне,  его
собственный  поступок,  радость  от  него  безмерная  и  все
светлые  и  тёмные  мысли  куда-то  исчезают,  ускользают,
бледнеют.  Наконец  он  забыл  обо  всём.
 И  тут  же  неожиданно  расцвели  в  глубинах  чудесного  зер¬
цала  какие-то  мелкие  пёстрые  цветы  и  вознеслись  к  небу
неподвижные  зелёные  стебли.
 Ненюфар  внимательно  посмотрел  на  них,  изумлённый
весьма,  ибо  в  комнате  живых  цветов  не  было.  Самым  краси¬
вым  из  них  показался  ему  последний  с  краю  цветок,  самый
 47

большой,  очень  светлой,  сияющей  расцветки,  который  отте¬
нял  прочие,  отодвинувшиеся  как  бы  вдаль  и  уже  наполовину
увядшие.
 Король  смотрел  на  дивные  цветы  с  упоением  ребёнка,
который  ни  о  чём  не  знает,  не  понимает,  только  ручки
протягивает  и  красивым  называет.  Наконец,  насытив  взор
свой,  он  опустил  завесу  обратно  и  в  задумчивости  покинул
комнату.
 Как  будто  в  подтверждение  слов  короля,  что  всё  на  свете
кратко  и  переменчиво,  а  счастье  тем  желаннее  и  вожделен¬
нее,  чем  реже,  чем  более  уникально,  на  следующий  день
умер  лучший  друг  короля,  воевода  достойнейший,  в  бою
храбрый  и  советник  мудрый.
 Траур  великий  наполнил  двор  весь,  ибо  муж  сей  был  до¬
блестный,  многими  любимый,  душевный.  Но  сильнее  всего
кровоточило  болью  сердце  Ненюфара,  что  друга  потерял
доброго,  который  его  несколько  лет  назад  от  смерти  спас.
А  когда  после  погребения  и  поминок  он  остался  один  со
своей  скорбью  и  страданием  безмерным,  не  в  силах  вынести
мучения,  он  спустился  в  зал  отдалённый  и  память  о  печаль¬
ном  событии  утопил  в  зеркале.
 И  вновь  вырос  в  стеклянной  глубине  цветок  новый.
Большой  был,  чёрный,  с  листьями,  блестящими  под  све¬
том  траурных  свечей...
 Забыл  Ненюфар  о  своей  болести  и  с  лёгким  сердцем
приветствовал  день  новый,  который  словно  в  награду  при¬
готовил  ему  радость.  Ибо  женщина,  прекраснее  всех  прочих,
годами  им  желанная  подошла  к  нему  и  сказала:
 —  Бери  меня.  Я  твоя,  господин.
 Возрадовался  король  и  пил  день  целый  из  чары  любви.
Но  под  вечер  показалась  она  ему  слишком  большой  и  нико¬
гда  уже  в  жизни  не  могущей  вновь  осуществиться,  так  что
он  снова  заглянул  в  зерцало.  И  забыл  о  женщине  и  о  соб¬
ственном  пыле,  а  в  зеркальной  глубине  выросла  пламенная,
пышная,  как  грудь  красавицы,  роза...
 Так  уплывали  быстрым  течением  годы  и  месяцы,  пол¬
ные  постоянно  забываемых  часов,  навсегда  погружавшихся
в  бездну.
 48

Ненюфар  теперь  уже  каждый  день,  когда  над  замковой
башней  загоралась  вечерняя  заря,  вливаясь  в  царские  по¬
кои,  заходил  в  своё  тайное  уединение  и  сбрасывал  с  себя
бремя  дневных  воспоминаний.  Возвращался  всегда  жизне¬
радостный,  всегда  улыбкой  сияющий,  с  беспечальностью
в  глазах  и  свободой  в  душе.  Каждое  утро  было  для  него  вол¬
ной  неожиданностей,  каждый  день  чем-то  новым,  первым
в  жизни,  со  всех  сторон  неведомым.  Всё  обладало  девствен¬
ной  свежестью,  сочностью  спелого  фрукта,  который,  будучи
съеден  впервые  в  новом  году,  нёс  в  себе  очарование  первого
плода.  Он  был  как  дитя  перед  чудесной  игрушкой,  любо¬
пытствуя,  какой  она  будет  в  его  руках,  как  он  будет  с  ней
играть,  как  будет  восхищаться,  веселиться,  прельщаться.
 Тем  временем  в  зерцале  расцветали  и  увядали  пышные
пёстрые  цветы.  Склонялись  в  вечерней  задумчивости  белые
тюльпаны,  улыбались  красные  кокетливые  гвоздики,  тоско¬
вали  печальные  цветы  могил  —  лилии,  упрямо  напоминали
о  прежних  временах  синие,  как  бирюза,  незабудки.  Иногда
факелом  загорался  страстный  пион,  сверкал  ядом  зависти
жёлтый  лютик,  вырастала  вверху  нежная  чаша  сладкого
коровяка.
 Одни  цветы  стояли  в  благословении  созревания,  другие,
отцветшие,  опускали  увядшие  головы,  изгибали  стебли
и  стелились  вповалку  понизу.  Со  временем  высохшие  вер¬
хушки  затвердели  и,  собравшись  в  плотную  груду,  обра¬
зовали  тучный  субстрат,  на  котором  пламенели  новые,
только  что  выросшие.  Затем  и  они  опускались  в  его  глу¬
бины,  уступая  место  всё  новым  и  новым,  без  конца.  С  го¬
дами  купа  из  волокон  цветочной  массы  внизу  сгущалась
всё  сильнее,  превращаясь  чуть  ли  не  в  твёрдый  камень,
и  несколько  раз  загибалась  по  краям,  пока  края  не  сошлись
и  замкнулись  в  круг.  Через  некоторое  время  и  внутри  его
начали  подниматься  во  все  стороны  покрытые  цветами
стебли,  вытягиваясь  вдоль  и  поперёк,  формируя  фунда¬
мент  какого-то  строения.  С  широким  размахом  выдавались
вдаль  основы  будущих  башен,  вырастали  выступы  замко¬
вых  эркеров,  прочно  утвердились  в  почве  контрфорсы.
А  на  вершинах,  беспрерывно  стремящихся  ввысь,  и  в  даль¬
 49

них  завалах  стеблей,  расстилались  пёстрые  купы  цветов,
смущённо  раскрывались  бутонами  свёрнутые  лепестки,
разрасталась  зелень.
 Безмолвно  росла  в  глубине  колдовского  зеркала  неве¬
домая  постройка,  и  Ненюфар  от  удивления  терял  дар  речи,
видя,  как  незаметно,  но  уверенно  стебли  устремляются
в  поднебесье.  Бывало,  не  раз  наклонится  к  зеркалу,  загля¬
нет  в  садовые  просторы  —  а  там  будто  чьи-то  глаза,  неко¬
гда  знакомые,  умоляюще  вспыхнут  перед  ним  и  погаснут.
Иногда  ему  казалось,  что  каждый  камешек,  самый  мелкий
кирпичик  здесь  живой  и  разговаривает  на  каком-то  тай¬
ном  языке,  шепчет  сказку  старую,  откуда-то  хорошо  извест¬
ную  —  неведомо  откуда.
 Тогда  он  съёживался  и  отходил  в  гневе:
 — 	Какие-то  злые  чары  исходят  от  этих  стен.  Пусть  взды¬
маются  хоть  под  облака,  что  мне  до  того?
 А  они  разрастались  дальше,  шелестя  вычурным  плете¬
нием  стен,  непроницаемым  и  странным  одновременно.
 Но,  когда  вышли  за  уровень  фундамента,  незаметно  пе¬
рекосились  линии  зерцального  замка,  стены  начали  расти
как-то  криво,  неровно,  по  краям  вытягивались  скрючен¬
ные  башни.  Замок  понемногу  превращался  в  химерную,
смешную  до  нелепости  кривую  халабуду  без  внутреннего
единства  и  порядка.  Он  выглядел  как  результат  весё¬
лой  случайности,  словно  ветер  налетел  на  кучу  камней
и  обрушил  её  мощным  ударом.  Сама  основа  держалась
в  изначальных  пределах  и  отличалась  соразмерностью,
но  верхняя  часть,  выросшая  позднее,  щерилась  диким
беспорядком  строительных  обломков,  сваленных  в  кучу,
брошенных  на  милость  изменчивой  судьбы.  Вырождался
цветочный  замок.
 Король  смотрел  на  это  и  безумно  смеялся,  над  неизвест¬
ным  строителем  подтрунивая:
 — 	Вот  так  замок  выстроил!  Для  волков  разве  что,  на
лёжку  ночную,  или  чертям  с  ведьмами  на  шабаше  весе¬
литься.  Тьфу!  Наверняка  какой-нибудь  сумасшедший  или
дурак  подлинный.
 И  сгибался  от  смеха  перед  зеркалом.
 50

И  ничто  не  омрачало  счастья  Ненюфара,  если  не  счи¬
тать  несколько  странных  явлений,  что,  постоянно  тревожа,
невольно  заставляли  его  задумываться.
 По  обыкновению  встав  перед  магическим  зерцалом,  ко¬
роль  видел  фигуру  свою,  стоявшую  напротив  него  на  фоне
химерного  строения.  Но  с  течением  лет  собственный  образ
его  стал  размываться  и  словно  бы  мутнеть.  Полагая,  что  зер¬
кальная  поверхность  могла  запотеть,  он  протирал  её  краем
одежды  и  становился  на  другое  место,  посветлее.  Безуспеш¬
но.  Ибо  образ  его  слабел  всё  быстрее,  отдалялся  вглубь  всё
дальше,  пока  в  один  день  Ненюфар  больше  не  увидел  себя
в  зерцале:  там  торчала  только  дикая  баррикада  стен  без
лада  и  склада,  цветами  последних  дней  сверху  украшенная.
 — 	Меня  нет,  —  вполголоса  пробормотал  перепуганный
король.  А  когда  и  в  последующие  дни  он  уже  не  видел  своего
отражения,  то  вставал  перед  обычными  зеркалами,  которых
у  него  много  было  в  замке.  В  них  он  видел  фигуру  свою,
облачённую  в  повседневную  одежду,  но  собственное  лицо
казалось  ему  чужим,  вроде  бы  иным  и  трудно  различимым.
 Встревожился  Ненюфар  и  пошёл  к  своим  придворным,
слугам  и  друзьям,  и  стал  их  расспрашивать.
 — 	Видите  ли  вы  меня?
 — 	Конечно,  король  пресветлый,  видим  тебя  и  радуемся
до  глубины  души,  что  лицезреть  славу  твою  нам  дано.
 — 	О  лице  я  говорю,  о  лице,  которое,  как  будто  бы  го¬
ворят,  является  образом  души.  Скажите,  любезные,  какое
у  меня  лицо?
 И  смутились  все,  и  замолчали  надолго.
 Наконец  один  из  друзей  близких,  с  которым  за  одним
столом  сидели  на  пирах,  муж  в  летах  солидных  и  мудростью
богатый,  вышел  и  ответствовал:
 — 	Владыка  блистательный,  трудно  на  это  ответить,
воистину  трудно,  и  решиться  тяжко.  Когда-то,  много  лет
назад,  я  видел  на  твоём  лице,  как  на  страницах  открытой
книги,  образцовую  красоту,  мудрость  и  мужественность.  Но
то  ли  возраст  ослабил  очи  мои,  то  ли  другая  тому  причина,
король  светлый,  только  я  лица  твоего  теперь  не  понимаю
совсем,  ничего  разглядеть  на  нём  не  могу.  Король,  не  гне¬
 51

вайся  на  старого  друга,  когда  он  скажет  тебе  правду.  Король,
твоё  лицо  никакое.
 — 	Никакое?  —  возмутился  Ненюфар  и  с  болезненным
изумлением  посмотрел  на  лица  других,  согласных  с  мне¬
нием  старика.  —  У  меня  никакое  лицо,  говорите?  Никакое?
То  есть  это  значит,  будто  у  меня  нет  лица,  не  так  ли?  Ведь
о  каждом  человеке  можно  что-то  сказать:  у  этого  лицо  труса,
тот  прирождённый  герой,  иной  развратник  бесстыдный,
кто-то  вечно  в  облаках  витает,  и  так  далее  и  тому  подоб¬
ное.  Лицо  каждого  что-то  выдаёт,  показывает  что-то  глав¬
ное,  исключительно  личное.  Только  у  меня  лицо  никакое,
о  котором  ничего  сказать  невозможно,  ибо  существую  без
души  и  не  знаю  себя.
 И  опечалился  король  —  и  задумался  глубоко.
 Наконец,  желая  избавиться  от  этого  горя,  он  отпра¬
вился  в  далёкую,  одинокую,  посреди  древнего  бора  торча¬
щую  башню,  в  которой  жили  с  незапамятных  времён  семь
мудрых  старцев,  знающих  тайны  земли  и  неба,  кои  охотно
помогали  советами  великим  и  малым  мира  сего.  Представ
перед  старцами,  он  уважительно  поклонился  им  и  открыл
цель  своего  прихода.
 Тогда  заговорил  самый  старший  из  них,  тот,  что  звёзды
наблюдал  и  следил  за  их  небесным  бегом.
 — 	Прежде  чем  дам  тебе  совет,  ты  должен  сперва  про¬
честь  о  деяниях  своих,  которые  от  начала  твоего  царствова¬
ния  до  сего  дня  записал  второй  после  меня  брат  мой.  Отче
летописец,  дай  мне  книгу  короля  Ненюфара!
 И  снял  почтенный  мудрец  с  одной  из  полиц  книгу,
в  красный  пергамент  переплетённую,  на  серебряные  пряжки
застёгнутую,  последние  страницы  которой,  похоже,  недавно
записаны  были.
 — 	Вот  деяния  твои.  Иди  в  голубую  комнату  и  читай.
Когда  закончишь,  вернёшься  к  нам  за  советом.  Тогда  мы
излечим  твоё  сердце,  успокоим  заблудшую  душу.
 Выслушал  Ненюфар  повеление  и  прошёл  в  вивлиофику,
где  веками  сбирались  мудрость  и  знания.
 Там  он  уселся  в  широкое  дубовое  кресло,  раскрыл  книгу
и  начал  читать.
 52

Вокруг  стояла  тишина.  Через  синие  стёкла  окон  внутрь
проникал  мглистый  небесный  свет,  отчего  в  комнате  как
в  лунную  ночь  разливалось  мягкое  ясное  сияние.  Время  от
времени  тишину  нарушало  жужжание  мухи,  которая,  уда¬
рившись  о  витраж,  отлетала  и  продолжала  носиться  дальше,
иногда  звучали  отголоски  шагов  кого-то  из  старцев,  про¬
ходивших  по  мраморному  полу.
 Ненюфар  читал.  Читал  удивительный  рассказ  о  короле,
который  носил  его  имя,  но  был  ему  до  сих  пор  неизвестен
и  чужд.  Он  читал  о  собственных  поступках,  о  которых  не
знал,  и  дивился  им  от  самого  сердца.  Ибо  сталось  однажды
в  королевстве  так,  что  поначалу  был  он  правителем  дельным
и  разумным,  врагов  громил  храброй  рукой,  надменный  для
гордых,  мягкий,  как  пёрышко,  для  убогих  и  малых.  И  цвела
страна  Ненюфара  счастьем  и  красотой,  обласканная  богами,
щедро  дарившими  свою  благодать.  Народ  возлюбил  короля
всей  силой  своей  души  и  благословлял  его,  благодарный  за
всё.  Матери,  деревенские  женщины,  когда  он  временами
через  вёску  проезжал,  на  охоту  поспешая,  выходили  к  нему
в  поклонном  приветствии,  мёды  и  хлебы  в  дар  ему  несли,
детей  на  руках  к  нему  поднимали,  чтобы,  увидев  прекрас¬
ное  лицо  короля,  возлюбили  его  на  всю  жизнь,  готовые  на
смерть  за  него  пойти.  Так  было  много  лет  назад.
 Но  понемногу  что-то  стало  меняться.  Король  сделался
легкомысленным  человеком,  для  которого  не  было  ничего
стоящего,  ничего  важного,  значимого.  Начал  жить  как-то
странно,  как  будто  каждый  день  проживал  впервые,  и  так
шло  всё  дальше  и  дальше  без  конца.  Величайшую  радость
и  глубочайшую  печаль  одинаково  переживал,  всегда  весё¬
лый  и  счастливый,  как  в  лучшие  годы.
 При  дворе  начали  шептаться,  не  сошёл  ли,  часом,  король
с  ума.  Становилось  всё  хуже  и  хуже.  Враги  нападали  всё
настойчивее,  народ  в  стране  роптал  всё  сильнее.
 «Воистину,  —  завершалась  летопись,  —  нелегко  постичь
пути,  по  которым  блуждают  мысли  короля.  Похоже,  что
какие-то  сатанинские  чары  опутали  его  душу  и  сводили
с  ума.  Может  быть,  боги,  наконец,  сжалятся  над  народом
и  короля  исцелят  или  к  себе  возьмут...»
 53

Закончил  Ненюфар  читать  о  деяниях  своих,  в  смерт¬
ном  страхе  перед  концом,  который  ожидал  страну,  если
ничего  не  изменится,  бросил  книгу  и  вернулся  к  мудрецам
с  повторным  вопросом.
 И  тогда  ответили  ему  седые  советники:
 — 	Иного  спасения  мы  не  видим,  если  ты  не  поведаешь
нам  всю  правду  тайных  твоих  поступков.  Не  утаивай  ничего,
даже  если  тебе  всё  это  покажется  пустяком.
 Тогда  открыл  им  король  единственную  свою  тайну,  кото¬
рую  блажью  считал,  как  каждый  день  годами  в  зерцало  вос¬
поминаний  заглядывал,  радости  свои  и  боли  теряя.
 Лица  стариков  посветлели,  ибо  отыскали  они  истину.
 — 	Сын,  ты  рассказал  нам  о  важных  и  тяжёлых  по  своей
сути  событиях.  Воистину,  не  пустячную,  как  ты  говоришь,
тайну  пестуешь  ты  столько  лет.  Знай  же:  если  ты  продол¬
жишь  предаваться  дальше  этой  проклятой  игрушке,  ты
потеряешь  себя  и  душу  свою  навеки.  Но  сейчас  мы  погру¬
зим  тебя  в  магический  сон,  чтобы  ты  узрел  подтверждение
слов  наших:  то,  что  ты  увидишь  в  нём,  направит  твоё  сердце
и  укрепит  разум,  когда  ты  пробудишься  с  этим  знанием
и  отправишься  в  новую  жизнь.
 И  повели  его  в  другую  комнату,  где  овечьи  руна,  как
снег  белые,  заглушали  шаги,  а  сквозь  зелёные  стёкла  окон
цедился  мягкий,  успокаивающий  глаза  свет.  И  положили
его  на  мягкое,  горностаями  устланное  ложе,  подали  сонный
настой,  а  сами  ушли.
 Когда  стихло  эхо  их  шагов,  то  отовсюду  —  от  стен,  из-за
волнистых  портьер  и  занавесей  в  золотой  бахроме  с  кистями
начали  проникать  внутрь  сладкие  тона  какой-то  неземной
музыки.  Плыла  она  ровно,  как  песнь  лигавки*  по  лугам,  тек¬
ла  ласковой  волной  звуков  и  убаюкивала,  погружала  в  сон.
 И  уснул  король,  и  было  ему  такое  видение...
 На  безбрежном,  как  море,  поле,  на  широкой  безгранич¬
ной  площади  возвышались  безликие  строения.  Куда  ни  ки¬
нешь  взгляд  —  замки,  крепости,  усадьбы,  хаты.  Ни  одно  из
них  не  было  полностью  достроено:  все  как  будто  в  процессе
 *  Пастушья  дудочка.
 54

возведения,  в  стремлении  к  завершению.  И  перед  каждым
стоял  какой-то  человек,  видимо,  строитель,  ибо  он  внима¬
тельно  разглядывал  свой  дом,  то  отступал,  то  приближался
и  что-то  в  нём  поправлял.
 И  узнал  Ненюфар  среди  оных  людей  множество  родичей
своих  и  близких  друзей,  многие  из  которых  были  живы,
но  немало  было  и  тех,  что  уже  умерли.  И  каждое  строение
соответствовало  душе  каждого  из  них,  а  не  положению,
которое  он  занимал  в  мире.  Ибо  часто  бедный  крестьянин
стоял  у  поднебесного  замка,  радуясь  всем  сердцем,  что  он
так  красиво  возносится  ввысь,  а  толпы  придворных  вельмож
крутились  возле  нищенских  халуп.
 И  увидел  через  некоторое  время  сновидец,  что  эти  строе¬
ния  и  люди  рядом  с  ними  стоящие  были  словно  чем-то  еди¬
ным,  ибо  каждый  как  бы  представлял  собой  часть  дома  сво¬
его  и  будто  рождался  из  него,  лица  их  смотрели  из  каждого
окна,  а  тела  словно  составляли  собой  часть  стенной  кладки.
 В  то  время,  когда  он  так  смотрел  и  взглядом  вокруг  во¬
дил,  вдруг  заметил  где-то  внизу,  глубоко,  ниже  всех,  даже
самых  крохотных  домишек,  хорошо  одетого  человека,  кото¬
рый  отчаянно  метался  во  все  стороны  и  руки  за  помощью
к  строителям  протягивал.
 Протёр  глаза  Ненюфар,  словно  туман  на  него  упал,
и  вдруг  застонал  от  боли.  Ибо  узнал  в  этом  человеке  себя.
Он  стоял  на  голой  земле,  в  пустом  месте,  без  дома,  без  са¬
мой  маленькой  избушки  или  хотя  бы  жалкого  шалаша  над
головой  —  а  вокруг  пустошь  безмерная,  и  неоткуда  было
достать  ни  камешка,  ни  кирпичика.  Как  же  он  мог  хоть
что-то  построить?
 Один  стоял,  без  крыши  над  головой,  без  укрытия,  осрам¬
лённый  перед  людьми  и  миром.  И  потому  протягивал  руки
и  умолял:
 — 	Помогите,  братья!
 Но  те,  хоть  и  не  злые  люди  были,  помочь  ему  не  могли.
 — 	Как  же  мы  тебе  поможем,  брат  любезный?  Сам
должен  камень  тесать,  сам  фундамент  укладывать,  опоры
укреплять.  Как  же  мы  тебе  поможем?
 — 	Лес  строевой  или  камень  одолжите?
 55

— 	А  зачем  тебе  наш  строевой  лес  или  камень?  Он  тебе
ни  на  что  не  пригоден,  если  у  тебя  своего  нет.  Видишь,  что
мы  сами  его  собираем,  из  себя  извлекаем.  Неразумны  слова
твои.
 И  отвернулись  они  от  него,  потому  что  время  поджима¬
ло,  а  работа  кипела...
 И  тут  к  человеку  этому  выскочили  из  нор  подземных
какие-то  твари  премерзкие,  скользкие  змеи  и  гнусные  па¬
дальщики,  и  начали  звать  его  и  шипеть:
 — 	Иди  к  нам,  ты  наш,  приятель!  Ну  же,  давай  с  нами
вниз!
 Волосы  встали  дыбом  у  него  на  голове,  холодный  пот
оросил  чело,  горло  захлебнулась  ужасным  воем.  И  среди
этих  призрачных  видений  король  пробудился.
 Он  лежал  один  в  зелёной  комнате,  в  тишине  и  полу¬
мраке.  Внезапно  он  почувствовал  себя  сильным  и  бодрым;
мысль  бурлила  речным  потоком,  ясность  великая  легла  на
душу,  разум  укрепился.  Он  сорвался  с  ложа  и  подошёл  к  две¬
рям.  А  те  сами  раскрылись  перед  королём  и  пропустили
его  в  другую  комнату,  где  отворились  новые  двери.  Так  он
шёл  мужественным  шагом  через  длинную  анфиладу  залов,
пока,  переступив  порог  последнего,  не  оказался  в  обители
старцев.
 А  когда  он  снова  вернулся  в  свой  королевский  замок,
то  без  раздумий  ворвался  в  тайную  комнату,  сорвал  завесу
с  зеркала  и  мощным  броском  швырнул  зерцало  в  глубокий
пруд.
 Оно  завертелось  сверкающим  блинчиком,  закружилось
вихрем  и  опустилось  на  дно.  А  король,  ликуя  безмерно,  на¬
дел  праздничные  одеяния  и,  светлый  как  солнце,  вступил
в  жизнь  новую,  что  ни  радости,  ни  боли  не  лишена,  но  и  ту
и  другую  старательно  сохраняет,  прячет  в  сокровищницах
души,  как  хозяин  добрый,  предусмотрительный...
 Тем  временем  зерцало,  упав  в  глубину  пруда,  зарылось
глубоко  в  песок.  Пропал  яркий  блеск,  гладь  серебра  покры¬
лась  водной  патиной,  поверхность  потрескалась  ржавой
сеткой;  исчезли  куда-то  чудесные  цветы,  рухнуло  химерное
здание,  пропало  без  следа.
 56

Но  из-за  того,  что  было  там  много  желаний  и  горестей,
кои  осуществиться  не  могли  и  увяли  в  напрасном  ожидании,
вырос  из  глубины  на  воде  цветок  прекрасный,  как  печаль,
тихий,  как  вздох.  Белый  был,  с  плотным  бутоном,  по  краям
зеленью  продолговатых  листьев  увитый.
 И  назвали  его  цветком  короля  Ненюфара,  ненюфа-
ром  водным.  Позднее  люд  сельский,  как  всегда  простой
и  по-своему  всё  называющий,  перекрестил  печальный  цве¬
ток  в  лилию  водяную,  что  длинные  зелёные  нити  в  глубину
погружает  и  влагу  её  впитывает.
 И  растёт  она  с  тех  пор  по  сей  день  одинокой  лилией  по
водам,  по  прудам,  тоскует  вечно  в  белоснежной  задумчи¬
вости,  как  печаль  тихая,  вечерняя...
 Krol  Nenufar,  1920

ЧУДО  живии
 £~Т/бгда  в  первый  раз  заглянула  королевна  Дзива  в  фи-
^А^алковые  очи  Ясноты  на  тихой  леваде  под  рощей,
где  он,  красивый,  стройный,  как  пихта,  выпасал  тогда  своё
стадо,  забыла  она  о  господской  доле  своей,  забыла  о  коро¬
левской  гордыне  —  и  только  Ясноту  желала,  пастуха  с  буй¬
ной  шевелюрой...
 Когда  в  первый  раз  заиграл  он  королевне  свою  песню
пастуха  из  долины  на  простой  лигавке  из  орешника,  на  бед¬
ной  пастушьей  дудке,  заглохли  пиршественные  фанфары,
побледнели  воспоминания  о  флейтах  —  и  только  Ясноту
слушала  она,  дивного  гусляра  мечтаний...
 Когда  в  первый  раз  коснулись  уст  королевны  Дзивы
пламенные  губы  пастуха  в  безмятежный  солнечный  вечер,
в  тихий  закатный  час  —  все  сладости  стали  ей  противны.
И  иного  наслаждения  она  не  желала,  только  Ясноты  по¬
целуи,  только  его  ласки  —  когда  в  первый  раз  королевна
Дзива,  чистая,  невинная  и  гордая  девушка  увидела  пастуха
с  подлесной  левады...
 С  того  дня,  с  того  предивного  часа,  светом  красно¬
го  солнца  позолоченного,  они  виделись  каждый  день.
У  Дзивы  служанка  была  верная,  Ягода  чернобровая,  кото¬
рой  она  тайну  сердечную  доверила,  не  опасаясь  преда¬
 58

тельства.  Каждый  полдень,  когда  стихала  самая  сильная
жара  и  зной  склонял  раскалённую  голову,  спускались  обе
девушки  из  королевского  дворца  к  подлесному  озеру,  за
гору,  якобы  цветы  собирать,  букеты  луговые.  А  когда  ока¬
зывались  рядом  с  зелёной  рощею,  в  котловине,  заросшей
травой,  кустами  черёмухи  и  пышных  диких  роз,  полный
желания  Яснота  ждал  там  свою  госпожу,  любимую  больше
жизни.
 И  так  тянулись  для  них  часы  сладостные,  упоением
чарующие,  марево  блаженства  туманное.
 Радовался  сельский  люд  любви  сей,  ибо  Яснота  первым
юношей  был  в  стране,  хоть  и  простым  пастухом,  а  король
седой  наследника  не  имел,  чтобы  после  отца  мог  сесть
в  королевской  столице.  Радовался  люд  сельский  и  в  душе
простой  Ясноту  владыкой  своим  будущим  назначил.  Но  не
знали  они  замыслов  короля  Громислава,  сердца  королевско¬
го  не  ведая,  что  он  решит,  как  долей  единственной  дочери
распорядиться,  потому  хранили  тайну  молодых,  оставив  их
предначертанной  им  судьбе.
 Как-то  раз  один  из  любопытных  придворных,  влюб¬
лённый  в  Ягоду,  украдкой  ускользнул  из  дворца  и  из-за
деревьев  всё  высмотрел:  наутро  король  уже  всё  знал.
 Рассердился  свирепо  Громислав  и  даже  занемог  от  ярого
гнева.  Собственно,  потому,  что  в  это  время  владыка  Чар-
ноша,  князь  соседний,  из  дружественной  от  начала  времён
страны  прислал  сватов,  чтобы  с  Дзивой  ложе  супружеское
разделить.  Король  был  всей  душой  рад  могучему  князю,
готовый  отдать  на  его  попечение  после  смерти  вместе  с  доч¬
кой  и  народ  свой  с  землицей.  Что  он  теперь  должен  был
ответить?
 Посему  с  обречённостью  преступника  в  это  время  по¬
сланцев  в  замке  принимал,  пока  подробности  позорного
дела  не  прояснятся.
 Пока  княжьи  дрожки  по  комнатам  ходили,  нетерпели¬
вость  свою  пиршествами  успокаивая,  спустились  в  девичью
спальню  королевны  по  приказу  Громислава  лучшие  женщи¬
ны,  первых  в  стране  витязей  жёны,  и  закрылись  с  дочерью
королевской  в  спальной  светлице.
 59

Отец  её  в  невыносимых  муках  ждал  в  тронной  палате,
дёргая  плащ  свой  алый,  золотом  расшитый,  тяжёлым  шагом
мраморный  пол  меряя.
 Но  когда  достойные  женщины  ответ  принесли,  когда  су¬
ждение  своё  о  Дзиве  с  румянцем  стыда  выдали,  лик  короля
из  белого  землистым  стал.  И,  как  туча  мрачный,  отправил
Громислав  сватов  к  Чарноше,  дочь  свою  недостойной  князя
сочтя.  После  чего  всех  отпустивши,  королевну  в  склеп  под¬
земный  бросить  приказал,  а  сам  заперся  в  замке  дней  на
десять,  никого  из  людей  к  себе  не  допуская.  Когда  же  спу¬
стя  указанное  время  он  вновь  явил  своё  обличье  верным
придворным,  мало  кто  узнать  его  мог,  ибо  постарел  он  за
эти  несколько  дней  на  целые  годы,  морщинистым  лицом
старца  на  мир  божий  глядя;  только  глаза  у  него  как-то  зло¬
веще  блестели.
 А  потом  вызвали  в  замок  чародея  Заврата.  Странным
был  человеком  этот  муж,  так  причудливо  называемый.
Все  считали  его  могущественным  ворожбитом,  которому
никто  не  мог  противостоять,  как  бы  ни  был  силён  и  кре¬
пок.  С  духами,  говорят,  разговаривал,  молнии  сбирал,
издали  разил.  Но  силу  свою,  как  шептались,  только  во
зло  употреблял;  ибо  сила  та  была  нечистая.  Поэтому  на¬
род  уклонялся  от  искусника,  чернокнижником  его  звал,
так  как  он  с  чёртом  компанию  водил,  чистоты  и  божьих
замыслов  врагом  был.
 Этого-то  порчельника  Громислав  и  приказал  позвать
в  свои  покои.  Они  разговаривали  наедине  друг  с  другом
долгие  часы,  а  когда  наконец  Заврат  снова  вышел  на  по¬
дворье  замка,  лицо  его  светилось  злой  радостью  и  глаза
блестели  по-змеиному.  Сразу  же,  не  мешкая,  король  при¬
казал  сбирам  привести  в  замок  Ясноту  и  вместе  с  Дзивой
заковать  в  цепи  в  подземелье.  Вскоре  в  дворцовом  парке
засуетились  плотники  и  стекольщики,  которые  по  приказу
собравшего  их  владыки  начали  возводить  там  странную
постройку.  Работой  руководил  сам  чародей,  ходил  тут
и  там,  присматривал  за  рабочими,  сурово  ругая  их,  когда
те  отступали  от  его  замысла.  А  происходило  это  в  коро¬
левском  саду,  в  самой  заросшей  и  дикой  его  части,  зве-
 6о

ринцем  именуемой,  где  восхитительные  цветы  слабели  от
собственных  ароматов,  высокоствольные  вековые  дере¬
вья  распростирали  замшелые  ветви,  вольно  качавшиеся
на  ветру,  где  свободно  расхаживали  всевозможные  звери,
рукой  ловецкой  нетронутые.  А  был  сей  зверинец  на  высо¬
ком  холме  и  издали  возносился  над  вершинами  деревьев
парка  Шумавы.  Отмерено  тогда  было  значительное  про¬
странство,  такое,  что  на  дом  богатого  рыцаря  хватило  бы,
и  закрыто  со  всех  сторон  золотой  решёткой;  в  одном  толь¬
ко  месте  проход  для  ворот  оставили.  Когда  же  так  часть
парка  от  остального  мира  наглухо  отрезали,  разожгли
стекловары  большие  огни,  раздуваемые  дыханием  сотен
мехов,  так  что  даже  ветер  горячий  поднимался,  и  начали
плавить  в  каменных  ковшах  целые  горы  стекла.  Свирепый
жар  очагов  вскоре  расплавил  их,  и  разлилась  лужа  густой
податливой  массы.  Тогда  взялись  выдувать  из  стеклянной
гущи  полукруглый  сводчатый  колокол.
 Чудовищным  был  тот  колокол,  в  чьём  нутре  размести¬
лось  бы  несколько  охотничьих  дружин.  Когда  он  остыл,
сверкающий  тысячами  отблесков  купол  был  медленно
поднят  железными  журавлями  над  ограждённой  частью
сада.
 И  вот  висел  так  колокол  стеклянной  угрозой  над  хол¬
мом  и  ждал.  Тогда  приказал  король  вывести  из  замкового
подземелья  дочь  и  её  любовника  и  в  сад,  золотой  сеткой
обтянутый,  отвести.
 Едва  они  вошли,  щуря  глаза,  отвыкшие  от  дневного
света,  заскрипели  вверху  журавли,  загудели  тросы  и  болты,
и  колокол,  медленно  опустившись  на  зверинец,  накрыл  его
блестящим  в  бликах  утреннего  солнца  скользким  гладко¬
боким  сводом.  Движением  руки  Заврат  приказал  отойти
рабочей  прислуге,  стекловарам  и  литейщикам,  и  остался
один  с  царём  без  свидетелей.
 —  Сдержи  на  минуту  руку  свою,  —  произнёс  Громи-
слав.  —  Я  хочу  ещё  разок  посмотреть  на  родное  дитя,  ибо,
как  ты  говоришь,  никогда  больше  не  увидят  отца  её  печаль¬
ные  глаза.  Неуместная  жалость  вторглась  в  моё  мужское
сердце,  оттягивая  заслуженный  приговор.
 6i

Король  замолчал  и  некоторое  время  смотрел  сквозь  стек¬
лянную  стену  в  закрытый  сад...
 А  там,  прямо  у  врат  золотых,  на  засовы  закрытых,  пруд
разливался  тихий,  бестревожный,  а  над  ним  ивы  плакучие
склонили  печальные  ветви  без  движения,  ибо  ветра  под
куполом  не  было.  В  глубине  открывались  зелёные  аллеи  ясе¬
ней,  задумчиво  стояли  источающие  медовую  сладость  липы.
А  там,  под  каменным  алтарём  Живии,  богини  предивной,
что  существует  без  конца  и  начала  и  соки  жизни  направляет
к  размножению,  сидела  дочь  королевская  с  Яснотой.  Он
рукой  ласковой  прижимал  несчастную  к  груди  и  шептал
на  ухо  слова  утешения.  Лицо  у  него  было  печальное,  но
полное  решимости,  и  он  с  гордостью  смотрел  на  её  лоно,
которое  уже  зачало.
 Кругом  была  неимоверная  тишина:  травинка  не  дрожала,
лист  не  шуршал;  иногда  разве  из  гущи  прибрежных  зарос¬
лей  поднималась  тяжёлым  лётом  дикая  утка,  чтобы  тот¬
час  опуститься  между  ракит,  иногда  из  рощи  выглядывала
увенчанная  рогами  голова  лани,  между  кустами  лещины
пробегала  лисица.  Какая-то  тоскливая  духота  пала  на  этот
застеклённый  мир,  и  тяжкое  предчувствие  омрачило  пир¬
шество  бытия.  Ожидание  чего-то  небывалого  заглушило
буйство  жизни,  неодолимо  погасило  радостные  крики  осво¬
бождения.  Вырвавшиеся  из  грудей,  брызжущих  молодой  си¬
лой,  что  отцовства  жаждали,  пленяясь  приплодом  свежим,
они  наткнулись  на  стеклянный  потолок,  на  бессердечные
стены  и,  разбитые  в  прах,  возвратились  в  беспорядочном
поражении...
 Тогда  Заврат  поднял  правую  руку:  в  скрюченных  пальцах
ворожбита  заблестел  инкрустированный  рубинами  чародей¬
ский  жезл.  И  вот  под  колоколом  начались  странные  пре¬
образования.  Фигуры  королевны  и  пастуха  внезапно  изме¬
нились,  и  из-под  алтаря,  под  которым  они  сидели  минуту
назад  в  печали  и  любви,  слетела  на  чёрные  воды  пруда  пара
белоснежных  лебедей.  Поплыли  ровно  по  гладкой  поверх¬
ности,  рассекая  белыми  грудями  мертвенную  глубокую
воду,  не  поднимая  волн.
 62

Но  и  всё  вокруг  покорно,  медленно  видоизменялось.
Опасливый  барсук,  который  только  что  недоверчиво  вы¬
сунул  голову  из  норы  под  кустом  ежевики,  насторожённо
озираясь  по  сторонам,  внезапно  словно  застыл;  лоснящаяся
шерсть  молниеносно  покрылась  сухой  корой,  роющие  лапы
каким-то  образом  слились  с  телом,  и  он  превратился  в  пенёк
на  краю  дубравы.
 Там  вон  мотылёк  пятнистый  с  кирпично-красными  глаз¬
ками  и  янтарными  полосками  затрепетал  в  последний  раз
крылышками,  которые  неожиданно  превратились  в  воз¬
душные  лепестки  коровяка...
 Сосны  в  сумрачном  запустении  под  стеной  перестали
выделять  липкий  древесный  сок  и  застыли:  смолистые  рва¬
ные  наплывы  начали  быстро  проникать  в  стволы,  впива¬
ясь  в  материнское  нутро,  зелёная  хвоя  отступила  в  мякоть
веток,  возвращаясь  туда,  откуда  выросла,  и  вскоре  на  месте
деревьев  торчали  окаменевшие  столбы.  Сохранилась  толь¬
ко  форма  стволов,  но  сердцевина  их  затвердела  холодным
гранитом...
 Тут  Заврат  опустил  чародейский  жезл  и  остановил  обрат¬
ный  бег  времени.
 Король  с  тревожным  изумлением  следил  за  быстро  ме¬
няющимся  зрелищем:
 —  Ужасна  мудрость  твоя,  старый  ворожбит.  Разве  нена¬
вистью  и  местью  клянутся  Живии?  Остерегайся  её,  ибо  она
могучая  богиня!
 Заврат  лишь  презрительно  усмехнулся  и  снова  поднял
руку.
 Тогда  над  влажной  гладью  озера  поднялись  белые
туманы,  молочные  кудри  испарений  —  и  покатились,
как  тяжёлые  снежные  комья:  вода  парила.  Через  лениво
движущуюся  мрачную  мглу  меж  ивами  просвечивали
серебристые  тела  лебедей,  которые,  испуганные  убылью
текучей  стихии,  печально  плавали  беспокойными  кру¬
гами.  Пруд  парил  и  курился,  как  болото  в  зелёной  пле¬
сени.  Вскоре  дно  показало  свой  жёлтый  песок  и  глину,
и  казалось,  что  птицы  осядут  на  сухой  ил;  но  тут  у  них
отвалились  крылья,  исчезли  изогнутые  шеи,  и  под  силой
 64

чар  в  центре  высохшего  озёрного  ложа,  на  травянистой
куче  посреди  оставшейся  от  него  лужицы  выросли  две
печальные  ивы  и,  склонив  друг  к  другу  ветви,  сплелись
в  любовном  объятии.
 Но  и  в  этом  виде  не  дал  им  пребывать  долго  жестокий
Заврат  —  и  вновь  поднял  рубиновый  жезл,  превратив  пла¬
чущие  ивы  в  два  мёртвых  камня.
 И  уже  ничего  не  могли  разглядеть  под  колоколом  коро¬
левские  глаза,  кроме  разбросанных  в  беспорядке  скальных
обломков,  сваленных  в  груды  окостеневших  куч  мёртвых
растений,  песка  и  осыпей.  Всё  окаменело.  Осталась  толь¬
ко  былая  форма,  словно  воспоминание  о  минувшей  доле.
Повсюду  валялись  кремнёвые  ветки,  щерились  хрупкие
гребни  травы,  щетинились  застывшие  камнем  прутья  кустов
и  ветки  подлеска...
 Убрал  руку  чародей  и,  отойдя  от  купола,  услаждал  глаза
мёртвым  видом.  Но  король  заслонил  лицо  краем  одеяния,
ибо  смотреть  не  хотел:  ему  показалось,  будто  у  него  самого
в  груди  сердце  окаменело.
 —  Мало  этого,  владыка  достославный,  —  нарушил
глухую  тишину  чародей  ненасытный,  —  мало  этого.  Ведь
я  поклялся  тебе,  король  милостивый,  что  ни  следа  не  оста¬
нется.
 И,  начертав  магическим  жезлом  последние  круги,  начал
разбирать  каменные  очаги.  Вмиг  распались  камни  на  мел¬
кие  частички,  острый  колючий  гравий  и  твёрдый  гранит
внезапно  рассыпались  под  ветром  сухой  песчаной  осыпью,
молниеносно  превратились  в  прах  кварц  и  слоистые  слан¬
цы.  А  когда  под  колоколом  не  осталось  ничего,  кроме  куч
пыли  и  праха,  пустил  Заврат  эти  останки  в  адский  вихревой
танец.  Взмыли  к  вершине  купола  тучи  бурой  пыли,  бились
о  стены  пыльной  метелью  и  царапали  стеклянные  бока
тысячами  линий.  Медленно  дикое  кипение  приобретало
вид  какой-то  летучей  туманной  взвеси,  внутренность  коло¬
кола  словно  затянулась  парной  мглой,  дымной  пеленой,
которая  тянулась,  распускалась,  марилась...  Пока  всё  не
разошлось,  не  развеялось,  не  исчезло  где-то.  Под  куполом
от  стены  до  стены,  от  подножия  до  выпуклого  потолка
 65

разлеглась  огромная  расплывшаяся  пустота.  Жаркое  полу¬
денное  солнце,  послав  на  разведку  своих  лучезарных  гон¬
цов,  испугалось  пустого  пространства  и  повернуло  назад
на  небесные  пути:  большая  овальная  тень  пролегла  вдаль
от  пустого  колокола...
 Отвратил  Громислав  глаза  от  храма  мертвенности
и  в  мрачной  задумчивости  ушёл  на  замковый  двор.
 На  другой  день  объявил  людям  королевский  глашатай,
что  Дзива  умерла...
 В  награду  за  выполненное  поручение  Заврат  стал  первым
вельможей  в  стране  и  при  господине  своём  в  замке  посе¬
лился.  Но,  похоже,  король  не  слишком  миловал  ворожбита,
ибо  редко  допускал  его  к  себе,  в  разговор  с  ним  вступать
не  спешил.  И  народ  тоже  смотрел  на  него  с  ненавистью,
убийцей  любимой  госпожи  называя.  Вскоре  начали  кружить
средь  деревенского  простого  люда  всевозможные  рассказы
о  смерти  королевны,  один  чудеснее  другого,  буйно  плодясь,
как  это  обычно  бывает.  Но  в  каждом  из  них  можно  было
отыскать  кроху  правды,  в  каждом  найти  общую  сердцевину:
предание  о  колоколе,  который  Стеклянным  Гробом  назы¬
вали.
 Остался  этот  памятник  королевской  воли  и  кары  на  горе
садовой  и  в  дни  солнечные  ослепительным  блеском  сверкал.
С  болью  прикрывали  люди  глаза,  обращённые  в  ту  сторону,
и  быстро  проходили  мимо  колокола,  ибо  будил  он  печаль¬
ные  воспоминания.
 Однако  был  в  деревне  печник  весьма  пожилой,  по  име¬
ни  Свидра,  человек,  высоко  чтимый  за  мудрость  и  добрую
душу.  Любили  его  землепашцы,  ибо  каждому  успевал  он
дать  дельный  совет,  обездоленным  всевозможную  помощь
оказывая.  Лицо  у  него  всегда  было  исполнено  безмятеж¬
ности,  и  всегда  смеялись  его  добрые  серые  глаза.  Этот-то
Свидра  один  во  всём  крае  насмехался  над  Завратом,  ни  во
что  ворожбита  не  ставя.
 —  Дрянной  это  человек,  —  говорил  он  не  раз  в  кругу
собравшихся,  —  скверный  и  ничтожный,  который  лишь
немного  мудрости  набрался,  чтобы  во  зло  её  употребить.
 66

Одначе  и  он  не  вечен,  а  Живия  могущественна.  Недолго
его  делу  жить,  недолго.  И  так  уже  по  ночам  поправляет...
 На  этом  обычно  обрывал  свои  речи  старый  Свидра,
а  когда  его  спрашивали  со  всех  сторон,  что  он  имел  в  виду,
не  отвечал,  шутками  от  людей  отделывался,  а  иногда  и  бра¬
нился  крепко.
 Но  слово,  брошенное  печником,  пустило  ростки.  Люди
всё  чаще  начали  поглядывать  на  стеклянную  гробницу;
нашлись  и  такие,  которые  каждую  ночь  неусыпно  стоя¬
ли  на  страже,  пока  не  высмотрели  странную  вещь:  через
некоторое  время  после  полуночи,  когда  уже  петухи  пели
по  слободам,  появлялся  на  горе  возле  колокола  какой-то
огонёк,  обходил  вокруг  купола  несколько  раз  —  и  исчезал
в  окружающих  его  зарослях...
 Чтобы  раскрыть  эту  тайну,  прокрался  сын  Свидры,
называемый  Сварной,  в  окрестности  замка  и  на  седьмую
ночь  засидки  увидел  рядом  с  колоколом  колеблющуюся
в  блеске  светильника  тень  Заврата.  Чародей  обошёл  свод
тройным  кругом,  каждый  раз  чертя  жезлом  свои  колдов¬
ские  знаки.  Затем  погасил  лампу  и  исчез  в  проходе  замко¬
вой  стены.
 Весть  о  скрытных  прогулках  порчельника  разнеслась
между  людьми  и  крепко  порадовала  сердца.  Знать,  Свидра
в  самом  деле  правду  говорил,  и  сила  вражья  наткнулась  на
какую-то  помеху.  Но  чародей  прятался,  чтобы  не  осрамить
злую  мудрость  свою,  и  по  ночам  прокрадывался  тихо,  чтобы
с  Живией  бороться.
 И  как-то  раз,  после  ужасной  бури,  что  древнейшие
деревья  в  саду  замковом  с  корнями  вырывала,  половину
сада  песком  занесла  и  смела  вниз  разбитый  вдребезги
устой  угловой  башни,  утром  на  заднем  дворе  замка  был
найден  труп  Заврата.  Погиб  он  непонятным  образом:
от  молнии  или  от  людской  руки  —  дознаться  так  и  не
удалось.  Тело  было  сине-чёрным,  на  губах  сатанинская
улыбка  застыла.
 Король  приказал  похоронить  его  достойно,  но  сам  за
похоронными  носилками  пойти  не  соизволил.  Ворожбита
тайно  вынесли  за  стены  и,  как  один,  поклявшись,  что
 6  7

никто  пред  Громиславом  этого  своеволия  не  раскроет,
швырнули  омерзительный  труп,  как  падаль,  в  волчий
овраг.
 Так  бесславно  погиб  Заврат,  проклятый  в  памяти
народа,  ненавидимый  всеми.  Страна  будто  вздохнула
облегчённо  после  этой  давно  желанной  кончины,  и  пове¬
селели  сердца.  Только  король  печально  бродил  по  замку,
редко  показываясь  людям,  скрываясь  в  уединении  покоев.
Говорили  люди,  что  кается  своему  упрямству,  из-за  кото¬
рого  собственное  дитя  погубил,  и  о  поступке  сём  горько
сожалеет...
 Тем  временем  дни  текли  неудержимым  потоком,  всё
новые  и  новые  волны  распространяя  за  собой.  Закрытый
по  повелению  владыки  замковый  парк,  лишённый  попе¬
чения  садовника,  дичал  с  каждым  днём.  Загрязнились  тро¬
пинки,  заросли  цветочные  грядки,  на  засыпанных  песком
прогулочных  дорожках  выросла  трава;  дерзко  разрастались
деревья,  какие-то  вьющиеся  растения  расползались  вокруг
на  сотни  локтей,  сплетаясь  друг  с  другом  в  живую  изгородь.
Лианы  нагло  протянулись  поперёк  засек  из  поваленных  бу¬
рей  брёвен  и  веток,  создав  непроходимые  преграды.  Холм
со  стеклянным  куполом  на  вершине  медленно  покрывали
окружавшие  его  заросли  сосен  и  раскидистых  грабов;  не¬
которое  время  ещё  зловеще  поблёскивала  среди  раскачи¬
ваемых  ветром  сосен  высокая  вершина  колокола,  но  и  она
с  годами  спряталась  в  зелени  и  пропала  среди  древесного
моря...
 Король  и  вместе  с  ним  весь  двор  словно  забыли  про
парк:  ворота  были  заперты  на  железные  засовы,  никто  из
замка  туда  не  ходил.  Только  замковый  стражник  по  ночам,
когда  королевский  дворец  вокруг  обходил,  не  раз  слышал
какой-то  шёпот,  который  с  холма  стеклянного  доносился.
Но  поскольку  был  он  человеком  простым  и  в  могущество
чар  верящим,  то  полагал,  что  голоса  эти  среди  тишины  ноч¬
ной  стригам*  принадлежат,  и  молчал;  может,  и  проклятая
 *  Ночная  ведьма  со  склонностью  к  вампиризму,  в  которую  пре¬
вращаются  повешенные.
 68

душа  Заврата,  от  места  преступления  оторваться  не  способ¬
ная,  над  холмом  кружила.
 И  всё  же,  присмотревшись  внимательнее  к  склону
горы  с  колоколом  стеклянным,  он  мог  бы  без  труда  до¬
гадаться  о  другой  причине.  Ибо  хотя  густая  чаща  раз¬
рослась  на  склонах  и  всё  закрыла  собой,  по  другую  её
сторону,  разведя  кусты,  он  обнаружил  бы  утоптанную
тропинку,  что  вилась  извивами  между  диких  деревьев,
направляясь  к  вершине.  Кто  протоптал  её  и  зачем,  кто
прокрадывался  по  ней  к  колоколу,  узнать  было  трудно.
Наверняка  в  деревне  об  этом  перешёптывались,  радуясь
с  каждым  годом  всё  жарче.
 Как  вдруг  в  один  из  дней  —  а  прошло  уже  несколько  лет
после  смерти  колдуна  —  утром  замковая  стража  услышала
громкие  крики  у  входа  в  королевский  дворец.  Открылись
ворота  —  и  вооружённые  солдаты  выстроились  перед  двор¬
цом.
 Воистину  странная  картина  предстала  перед  глазами
королевских  копейщиков.  Весь  детинец  замка  колыхался
тысячами  людских  голов:  облачённый  в  праздничные  одея¬
ния,  сияющий  странной  радостью  народ  пришёл  на  встречу
с  владыкой  и  громовым  голосом  требовал,  чтобы  король
появился:
 — 	Владыку  нам  дайте!  За  владыкой  мы  пришли!  Ра¬
достную  весть  принесли!  Короля  милосердного  приведите!
И  живо,  живо!
 И  колыхалась  толпа  стоцветная,  и  качалась,  развеселив¬
шаяся,  вся  в  лентах  девичьих,  уборах  женских,  в  парадных
костюмах  мужских.
 И  когда  Громислав,  воле  народа  послушный,  из  свет¬
лицы  замковой  выступил,  подхватил  его  народ  любящий
и  понёс  с  собой  к  парку.  Сотня  рук  схватилась  за  решётки
ворот,  сотня  других  подняла  створки  —  и  под  общий  шум,
сломав  запоры,  ворвались  они  внутрь.
 Атам,  на  холме,  уже  кипела  работа.  Тысячи  лесорубов,
словно  выросших  из-под  земли,  рубили  деревья,  выкорчё¬
вывали  непроглядные  кусты,  прокладывая  дорогу.
 — 	Под  колокол,  владыка,  под  колокол!
 69

Вот  уже  и  он  проглядывал  между  поваленных  деревьев,
очищенный  от  укрывавших  его  покровов  растительности.
Посмотрел  король  внутрь  —  и  изумился.
 Ибо  теперь  под  колоколом  вместо  пустоты,  которую
колдун  оставил  там  много  лет  назад,  он  увидел,  что  внутри
всё  по-прежнему:  и  пруд  тихо  разливался  вокруг  яворовой
зелени,  и  деревья  стояли  во  всей  красе  расцвета,  и  весело
порхали  птицы.
 Из  рощи  у  воды  как  раз  в  этот  миг  выбежала  пара  оленей,
а  за  ними  легко  скользил  маленький  оленёнок.
 Тогда,  о  чудо!  —  они  вскинули  свои  восхитительные
головы,  и  упали  с  них  рога;  не  подчиняющиеся  больше
чарам  тела  изменили  свои  очертания,  туловища  приобре¬
ли  вид  человеческих  —  и  на  берегу  воды  встали,  сжимая
друг  друга  в  объятиях,  Яснота,  пастух  с  левады  и  Дзива,
королевна.
 И  новое  чудо:  оленёнок,  который  вынырнул  из  лесных
зарослей  вслед  за  родичами,  тоже  отбросил  в  забвение  преж¬
ний  облик,  и  через  минуту  мать,  лаская,  держала  на  руках
чудесного  светловолосого  мальчика.
 Тогда  отец,  подойдя  к  алтарю  Живии,  богини  предивной,
низко  поклонился  и,  обхватив  руками  каменные  углы  его,
замер  так  в  смирении.
 И  знать  угодным  было  богине  тихое  преклонение  пасту¬
ха,  ибо  внезапно  вырвался  из  глубин  алтаря  пламень  живой,
горячий,  и  красным  языком  взметнулся  под  стеклянный
потолок.
 Сильным,  должно  быть,  был,  и  как  жизнь  могучим,
ибо  молниеносно  пошли  трещинами  стены,  сухо  затре¬
щало  стекло  —  и  чудовищный  купол  разлетелся  на  тысячи
кусков.  А  Яснота  и  Дзива  с  прекрасным  своим  отроком,
освободившиеся  из  многолетнего  заключения,  спустились
с  холма  кары,  робко  направляя  свои  шаги  к  венценосному
родственнику...
 Король,  сияющий  от  счастья,  сам  их  в  замок  отчий
привёл,  гостей  со  всей  страны  пригласил  и  свадьбу  спра¬
вил,  какой  никто  от  века  не  помнил.  И  праздновали  много
дней  с  радостью  безграничной,  и  веселились  щедро  среди
 70

вина  и  мёда,  пиршественного  ликования  и  песнопений.
А  когда  навеселились  досыта,  король  собственной  рукой
возложил  зятю  корону  на  голову  и  преемником  своим
назначил.
 И  властвовал  после  него  Яснота  много  лет  мудро  и  счаст¬
ливо,  для  своих  любезный  и  милый,  для  врагов  страшный
и  грозный,  среди  народа  благодарного  «королём  с  левады»
прозванный.
 Cud  Zywii,  1921

МИРИАМ  ИЗ  МЕДИНЫ
 Пани  Висе  Кр.  посвящаю
 £~Т)Ьсомненно,  самой  красивой  женщиной  в  священ-
у/ном  городе  Пророка,  Медине,  была  Мириам,  дочь
канатчика  Абдула.  И,  хотя  бедной  она  была  девушкой
и  с  мочек  её  перламутровых  ушей  не  свисали  драгоценные
кольца,  а  чудесно  округлые  руки  не  украшали  золотые  змей¬
ки,  слава  о  её  красоте  простиралась  далеко  за  пределы  стран
Арабистана.  О  ней  слагали  песни  странствующие  певцы,
и  легендарной  стала  её  необыкновенная  красота.
 —  Ты  прекрасна,  как  Мириам  из  Медины,  —  говорили
юноши  своим  возлюбленным,  когда  хотели  им  польстить.
 Поэтому  её  просили  о  благосклонности  самые  великие
фарисы*  страны,  возлагали  богатые  дары  к  ногам  дочери
Абдула,  обещая  почести  и  беззаботную  долю,  пытались
уговорить  бедного  канатчика,  чтобы  он  отдал  одному  из
них  Мириам  в  жёны.  Но  Абдул  был  хорошим  отцом  и  не
хотел  неволить  дочь,  а  сердце  девушки  ещё  не  проснулось.
Поэтому  с  грустью  в  душе  возвращались  солидные  женихи
от  порога  дома  Мириам...
 Но  однажды  вернулся  из  военного  похода  в  далёкую
страну  эмир  Бен  Альказар  и,  проезжая  мимо  колодца  на
 *  Арабский  конный  воин,  рыцарь,  удалец.
 72

горячем  коне,  попросил  женщин,  наполнявших  кувшины,
чтобы  кто-то  из  них  подал  ему  воды,  так  как  жажда  терзала
его  безмерная.  Мириам  первая  дрожащей  рукой  наклонила
кувшин  свой  изящный  к  его  губам  и,  пылко  глядя  в  лицо
воина,  прошептала  несмело:
 — 	Аллах  с  тобой,  победоносный  эмир!  Будь  здрав  все¬
гда  в  доме  отцов  твоих,  и  пусть  счастье  покоя  прольётся  на
твою  душу.
 — 	Воистину,  —  ответил  эмир,  услаждая  очи  её  удиви¬
тельной  красотой,  —  воистину  прекраснейшую  награду  при¬
уготовил  мне  Аллах  за  труды  боевые,  послав  тебя,  чудесная
девушка,  мне  навстречу.
 И,  спрыгнув  с  коня,  повёл  её  в  дом  отца  своего,  шей¬
ха  Ибу-Кадера,  который,  будучи  уже  старым,  много  дней
с  тревогой  и  великим  беспокойством  ожидал  сыновнего
возвращения.
 — 	Вот  моя  будущая  жена,  отец  дорогой;  доброжела¬
тельная  судьба  вместе  с  сыном  привела  к  твоему  порогу
и  невестку  милую.
 И  возрадовался  в  сердце  седой  Ибу-Кадер  —  и  благо¬
словил  молодых.
 А  на  следующее  утро  вошёл  в  шатёр  шейха  канатчик
Абдул  и,  тепло  встреченный  старым  вождём,  сел  у  семей¬
ного  очага.  И,  выкурив  трубку  дружбы,  отцы  определили
день,  когда  Мириам  должна  была  войти  в  дом  Альказара
как  законная  супруга;  и  был  то  второй  день  праздника
Байрама...
 Но  когда  уже  всё  было  готово  к  священному  обряду
и  полны  были  сундуки  свадебных  подарков,  в  канун  столь
важного  для  неё  дня  приснился  Мириам  сон  странный.
 Ночью  ясной,  звёздной,  она  стояла  на  какой-то  площа¬
ди,  усыпанной  мелким  песком.  А  мечеть  в  центре  площади
поднималась  в  небо  стройной  башней,  бросая  на  песок  тень
чёткую  и  густую,  ибо  была  полночь  и  луна  светила  в  зените.
Вокруг  стояла  торжественная  тишина,  и  город  был  погружён
в  глубокий  сон...
 Тогда  приоткрылась  завеса  у  входа  в  мечеть,  и  из  глуби¬
ны  святыни  вышла  прекрасная,  пронизанная  светом  фигура
 73

будто  бы  человека-ангела  и  двинулась  в  сторону,  где  стоял
дом  канатчика.
 И,  поняв,  что  к  ним  направляется  гость  необычный,
вышла  ему  навстречу  Мириам,  чтобы  встретить  его  на  пол¬
пути,  как  подобает  дочери  хозяина  дома.
 — 	Кто  бы  ты  ни  был,  уважаемый  гость,  —  приветство¬
вала  она  его  голосом,  который  звенел  как  звук  флейты,  —
добро  пожаловать  на  наш  порог!  Ведь  ты  же  в  самом  деле
спешишь  к  нам,  гость  пресветлый?
 А  прекрасный  ангел  улыбнулся  ей  во  сне  и,  протянув
руку  в  знак  приветствия,  тихо  ответил:
 — 	Ты  угадала,  Мириам.  К  тебе  иду,  чтобы  исполнить
то,  что  тебе  от  века  суждено  было.  Ибо  ты  должна  знать,
что  я  —  твоя  судьба.
 Тогда  девушка  молча  склонила  голову,  радуясь,  что
Аллах  назначил  ей  судьбу  прекрасную  и  светлую.  И  уже
хотела  подать  ему  руку  и  отвести  его  под  сень  отцовского
шатра,  как  вдруг  заметила  появившуюся  из  минарета  дру¬
гую  фигуру.  Это  была  старая  уродливая  женщина  в  грязных
лохмотьях,  опиравшаяся  на  бродяжью  клюку.  От  старухи
исходил  смертоносный  запах,  ибо  она  была  поражена  про¬
казой  по  всему  телу.
 Оцепенела  от  ужаса  Мириам  и  изумлённо  следила  за
движениями  несчастной.
 — 	Что  это  за  женщина  и  почему  она  вышла  из  мечети?  —
прошептала  она  дрожащими  губами.  —  Разве  Пророк  не
запретил  вход  в  святыню  нечистым  существам?
 И  ангел,  пронзительно  посмотрев  ей  в  глаза,  пояснил
с  грустью  в  голосе:
 — 	Это  судьба  того,  кто  завтра  станет  твоим  мужем.  Вот
и  идёт  она  в  дом  Альказара,  чтобы  исполнить  приговор
Предвечного.
 Крик  боли  вырвался  из  груди  Мириам,  и,  отпустив  руку
юноши,  она  бросилась  к  нищей.  И  догнала  её  вовремя,  пре¬
жде  чем  та  переступила  порог  эмира.
 — 	Во  имя  Аллаха  и  Его  Пророка  остановись  и  выслушай
меня!  —  умоляюще  воскликнула  она,  склоняясь  к  ногам
прокажённой.
 74

Нищенка  посмотрела  на  неё  выгнившими  от  болезни
глазами.  На  губах  её  синих,  проказой  источенных,  заиграла
злобная  улыбка.
 — 	Чего  ты  хочешь  от  меня?
 — 	Уходи  отсюда,  уходи!  Заклинаю  тебя!
 — 	Хе-хе-хе!  —  засмеялась  старуха.  —  Ты  требуешь  невоз¬
можного.  Никто  ещё  на  свете  не  столкнул  меня  с  дороги.
 Вихрь  боли  рванул  тело  Мириам  и  пригнул  к  земле...
 Внезапно  какая-то  необычная,  единственная  мысль
засияла  в  измученной  душе.
 — 	А  если  бы,  —  зашептала  она,  поднимая  на  старуху
полные  слёз  глаза,  —  если  бы  я  захотела  поменять  свою
судьбу  на  долю  любимого?
 — 	Воистину,  —  изрекла  она,  поворачивая  от  порога  Аль-
казара,  —  воистину  велика  любовь  твоя,  Мириам!  Да  будет
так  по  воле  твоей.  Но  запомни  одно  условие.
 — 	Я  выполню  всё.
 — 	На  следующий  день,  когда  ты  очнёшься  от  этого  сна,
ты  оставишь  его  навсегда.  Иначе  я  вернусь  в  дом  на  сле¬
дующую  ночь.
 В  ответ  девушка  низко  склонила  голову.
 — 	А  теперь  дай  мне  руку.
 Она  протянула  к  ней  руку,  похожую  на  кость,  и,  сопро¬
вождаемая  Мириам,  тихо  вошла  под  крышу  её  дома.  И  ангел
счастья,  которое  было  суждено  дочери  Абдула,  разминулся
с  ней  на  пути  и  печально  поднял  полог  шатра  эмира,  чтобы
жить  там  впредь...
 И  был  уже  конец  ночи,  и  побледнели  звёзды,  когда  сон
Мириам  завершился  и  лоснился  до  конца.
 Пробуждённая  громким  утренним  пением  муэдзина,  она
накинула  на  лицо  вуаль  и,  поцеловав  в  лоб  спящего  отца,
бесшумно  покинула  шатёр.
 Шла  быстро,  обходя  дома,  чтобы  не  будить  подозрений
у  любопытных.  По  дороге,  минуя  какой-то  сад,  омытый
весенней  красотой,  отломила  ветку  расцветшей  яблони
и  пошла  дальше...
 Внезапно  сердце  у  неё  забилось  сильнее  при  виде  усадь¬
бы  эмира,  и  она  хотела  свернуть  на  боковую  улицу  и  уйти  не
 75

попрощавшись,  но  не  нашла  на  это  сил,  поэтому  украдкой
заглянула  вглубь.
 Завеса  у  входа  была  откинута,  и  сквозь  проём  она  увидела
любимого  в  глубоком  сне.  На  устах  эмира  блуждала  улыб¬
ка  счастья.  Наверное,  он  видел  сон  о  ней  и  наступающем
дне...  Долгую-долгую  минуту  услаждала  она  взор  видом  его,
а  когда  взгляд  затуманился  и  смотреть  больше  не  смогла,
бросила  на  грудь  спящего  веточку  яблони  и  ушла.
 А  вокруг  уже  стояло  утро,  и  птицы,  стряхнув  росу
с  крыльев,  приветствовали  землю  радостным  намазом.
 Мириам  вышла  на  большую  дорогу,  что  белой  пыль¬
ной  лентой  тянулась  далеко  на  восток  в  сторону  золотой
пустыни.  А  когда  миновала  последние  дома  и  прошла  через
городские  ворота  мимо  большого  придорожного  бассейна,
у  первого  же  большого  валуна  ей  навстречу  вышли  осталь¬
ные  прокажённые,  которых  изгнали  из  Медины.  Тогда,
увидев  в  этом  знамении  таинственную  волю,  она  присо¬
единилась  к  ним,  чтобы  испить  до  дна  предназначенную
ей  чашу.
 Myriam  z  Mcdyny,  1921

СЛИШКОМ  РАНО
 (7>  юди  Залесной  были  постоянно  задумчивы.  Ка-
 С//кие-то  глубокие  мысли  окутывали  души  раскиди¬
стой  паутиной,  как  на  лесной  поляне,  наглухо  заросшей
подлеском,  и  в  глазах  явственно  они  просматривались.
Словно  наяву  грезили:  телом  на  земле,  а  сердцем  —  в  поту¬
стороннем  мире  находясь.  Такими  были  эти  люди,  очень
странные,  во  всём  от  обычных  отличающиеся.
 Деревня  богатая,  деловая,  хозяйство  чудесное  —  можно
легко  подумать,  что  они  искренне  земле  преданны;  но  там,
похоже,  что-то  другое  в  основе  находилось.  У  соседей  ува¬
жением  большим  пользовались,  чуть  ли  не  сверхчеловече¬
ским.  Бывало,  спор  какой-нибудь  или  раздор  случится,  как
обычно,  между  усадьбами  —  так  сразу  залесян  разобраться
и  судить  покорно  просят.  И  приговор  их  свят:  ни  один  зло¬
дей,  даже  самый  отъявленный,  возражать  им  не  решался.
 И  неудивительно.  Избраны  ибо  были,  чтобы  братьев
повести  новым  путём,  с  лика  истины  сорвать  туманную
завесу.  Меж  людей  пребывали,  душой  возвышенные,  так  что
окружающие  глаз  с  них  не  сводили.  Ждали  только  знака.  Он
должен  был  явиться  им  —  ибо  они  принимали  всех  людей
близко  к  сердцу.  И  так,  в  смирении,  стремились  они  к  богу.
 Ибо  пришло  в  мир  желание  нового  откровения,  раскры¬
тия  тайн  жизни,  поскольку  старые  верования  уже  давно
ветры  на  драные  лохмотья  разрывали.  Слишком  тесно  стало
 77

в  груди  —  пришлось  расширить  число  духовников,  раздви¬
нуть  рубежи.  А  поскольку  в  них  жажда  такая  поднялась,  то
впряглись  в  ярмо  освобождения  и,  натирая  мозоли,  плелись
к  верхам.
 Тоска  веков  неодолимая,  жестокая,  давно  породила  по¬
таённые  глубинные  источники,  которые  уже  сдержать  не
удавалось,  и  они,  распоров  земное  брюхо,  к  небу  струями
извергались.
 Поэтому  и  нетерпение  было  суровым,  и  рады  были  на¬
сильно  стащить  Господа  на  землю;  только  пророка  не  было,
чтобы  он  дорогу  размерил,  тьму  разогнал,  людей  утешил.
 Вот  и  сосредоточились  они  на  себе,  рассматривая  души:
не  почувствуют  ли  среди  себя  Бога.
 И  казалось,  будто  в  их  деревне  словно  праздник  ка¬
кой-то  непрестанно  идёт  или  выходной,  хотя  день  обыч¬
ный,  как  любой  другой  рабочий.  Убранные  по-воскрес-
ному,  в  старинных  одеждах,  дети,  женщины,  шляхтичи
мелкопоместные  в  молитвах  спешили  к  кресту,  который
торчал  высоко  посреди  слободы  на  холме.  Нетерпеливые
люди  были,  из  тех,  кто  готов  поработить  дух  свой,  чтобы
разогнать  тьму.
 Не  раз  путник  подорожный,  пришедший  трактом  по
открытой  равнине,  замечал  толпу  и  останавливался,  по¬
ражённый:  столько  голов  поднятых,  будто  зачарованных,
глядящих  куда-то  вверх,  столько  сердец  слилось  в  едином
желании!..
 И  так  проходили  дни  душных  терзаний,  текли  часы.
Каждый  год,  на  проводы  зимы,  в  пору  родов,  старейшины
землепашцев  навещали  акушерок,  принимали  из  их  рук  но¬
ворождённых  и  в  душе  спрашивали  небеса,  нет  ли  среди  них
избранного.  Напрасно.  Никто  не  испытывал  священного
трепета,  не  пылал  божественным  восторгом,  как  некогда
трижды  благословенный  Симон,  когда  младенца  Иисуса
на  капище  прижал  к  груди.  Ни  один  не  произнёс  слова
облегчения:
 —  А  теперь,  господи,  отпусти  раба  твоего  с  миром.
 Так  ждали  и  с  почтением  обходили  беременных,  взаимно
неуверенные,  чей  живот  небесным  посланцем  их  одарит...
 78

И  вот  один  раз  под  осень  разошёлся  ураган,  невидан¬
ный  от  века.  Поднялся  —  и  мир  собой  накрыл.  Вековые
дубы  вырывал  с  корнями,  хлестал  смерчами,  как  чудовищ¬
ными  цепами  —  старые  деревья,  ещё  прадедовскими  руками
посаженные,  теперь  адской  силой  из  земли  вывернутые,
с  тяжёлым  треском  пролетали  над  стрехами,  сатанинскими
мельницами  крутясь  в  воздухе.  Небо  пожелтело,  как  человек
в  малярии,  и  мир  окутало  какое-то  душное  глинистое  свече¬
ние,  так  что  люди  отворачивали  испуганные  глаза  от  окон
к  стенам.  Потом  наступил  совершенно  непроницаемый
мрак,  и  ослепил  землю,  погружая  её  в  сон.  Люди  затаили
дыхание  и,  ощупывая  все  попадавшиеся  под  руку  углы,  не
двигались  —  напуганные,  неуверенные...
 Несмотря  на  безмерный  страх,  все  испытывали  очень
странные  ощущения:  будто  лежала  на  них  тягость  какая-то
давящая,  духота  безмерная,  неисчислимое  время  грудь  сдав¬
ливая,  а  сейчас,  навалившись  сильнее  всего,  начала  мед¬
ленно  ускользать  прочь.  Это  было  словно  великое  рожде¬
ние:  святое  и  тяжёлое,  час  схваток,  к  которому  уже  давно
готовились,  момент  наконец  начавшихся  родов,  желанное
освобождение  плода.
 Три  дня  завывала  буря.  Когда  же  после  ливней,  водя¬
ных  потопов  и  дождей  снова  засияло  солнышко  и  стало
смотреться  в  тихие  слёзы  бурьянов  и  трав,  после  всех  этих
страстей  господних  нашли  залесяне  на  осыпи  отрока  румя¬
ного,  омытого  очистительным  дождём,  с  улыбкой  к  людям
ручки  протягивающего.
 —  Бурей  принесло,  —  изрекли  старейшины  и  приняли
дитя  как  своё.  Ибо  сразу  почувствовали,  что  их  исконное
желание  исполнено,  молитвы  услышаны.
 Воспитывать  ребёнка  должны  были  сами  старшие  отцы
и  матери,  чтобы  уберечь  избранного  от  шалостей  и  злых
шуток  сверстников.  Он  должен  был  прожить  за  несколько
лет  жизни  тысяч  поколений,  проникнуться  древними  нача¬
лами  верований,  от  самых  глубинных,  что  всей  массой  в  ос¬
нову  легли,  и  ввысь,  всё  дальше  и  дальше,  чтобы,  наконец,
и  самому  взрасти  на  мёртвом  субстрате  молодым,  налитым
соком,  свежим  растением.
 79

Седые  пахари  развёртывали  перед  жадной  к  преданиям
душой  мальчика  заново  поднятые,  почти  истлевшие  в  забве¬
нии  сказания,  обряды,  священные  таинства,  вливали  в  его
сердце  их  умопомрачительный  до  головокружения  напиток.
Тёмные  глаза  мальчика  с  самых  первых  мгновений  привык¬
ли  к  мраку  святилищ,  ноздри,  казалось,  вынюхивали  аромат
фимиама,  что  где-то  испокон  веков  стлался  извивающимся
дымом  из  жертвенных  курильниц,  пропадая  среди  яворов
священных  рощ.  В  ушах  Божидара  звучала  песнь  священ¬
ных  дубов,  грудь  дрожала  от  звуков  турьих  рогов.  Витязей
времена  удалые!
 В  уединении  божьих  прудов  шелестели  рогозы  говор¬
ливые,  высокие,  по  камышам  слабая  бахрома  росы  собира¬
лась  и  капала,  а  в  дуплах  трухлявых  горели  чьи-то  большие
испуганные  глаза.
 Мгла  постепенно  уходила,  пропадала.  Появились  на
земле  новые  создания,  пришли  новые  люди  и  верования.
Сгинуло  в  бездне  одно,  вознеслось  другое,  третье  —  и  закру¬
жилось  всё  дальше  и  дальше.  Дух  захватывало  до  невоз¬
можности.
 Старухи,  деревенские  бабы,  что  правнуков  по  избам  на
сон  грядущий  укачивали,  напевали  ему  дрожащими  голо¬
сами  песни  давно  забытые,  заблудившиеся  в  безвестности
колыбельные,  безумием  приправленные  и,  как  ветра  песнь,
протяжные  и  грустные.  Он  всё  запоминал  и  вязал  венок
сказаний  без  конца,  добавляя  к  нему  всё  более  пышные,
всё  более  ароматные  цветы,  ибо  не  давали  ему  затянуть
узел,  который  соединит  его.  Но,  говорят,  бывают  и  ядови¬
тые  травы,  которых  если  слишком  много  сразу  занесёшь
в  светлицу,  дурманом  окутают  и  задушат.
 И  Божидар  не  раз  лишался  чувств.  Тогда  он  видел  в  грё¬
зах  невероятно  чудесные  картины,  куда  прекраснее  яви,
в  даль  грядущего  уводящие.  Он  раздвигал  непроходимые
заросли,  за  которыми  проглядывал  мир,  куда  он  стремился,
будто  бы  похожий  на  землю,  но  отличный  от  неё.  Пробирал¬
ся,  калеча  пальцы,  через  тернии  и  остролисты,  ранил  лицо
о  большие  шипы  и  уже  почти  выбирался  на  другую  сторону,
когда  внезапно  будто  сотня  бесов  принималась  терзать  его
 8о

адскими  муками,  кровь  тяжёлыми  каплями  заливала  глаза,
и  Божидар  проваливался  в  бездну  тёмного  оцепенения.
 Пробуждался  с  бессмысленной  улыбкой,  а  изменившее¬
ся  лицо  носило  следы  чего-то  не  из  нашего  мира,  но  такого
прозрачного,  тонкого,  как  отголосок  долгого  бродяжниче¬
ства  на  отдых  идущего  странника...
 Был  Божидар  в  самой  тесной  связи  с  родимой  земли¬
цей,  целыми  днями  в  садах,  на  полях  находился.  Ко  сну
ему  постель  стлали  травы  пастбищные,  купали  утром  росы
в  колодезной  прохладе;  питался  плодами  земными,  вкус
мяса  не  ведал.
 Он  рос  на  удивление  быстро  и  разумностью  удивлял  стар¬
ших.  Бывало,  в  воскресенье  сядет  вокруг  него  вся  деревня,
а  когда  достойнейшие  селяне  беседу  с  ним  затеют  —  ответит
им  ясно,  глубоко,  а  иногда  и  бросит  невзначай  какое-нибудь
слово,  которое  всех  в  изумление  повергнет,  так  что  те  умол¬
кают  и  недоумевают  с  немым  вопросом  во  взоре.
 Стройный  был,  с  впалой  грудью  и  непрестанным  жаром
на  лице,  словно  лихорадкой  сжигаемый  изнутри.  Но  никто
на  это  особого  внимания  не  обращал.
 — 	Подрастёт  —  да  и  превозможет  всё  это,  —  успокаи¬
вали  они  друг  друга.  Только  Милош,  самый  старый  из  одно¬
сельчан,  не  раз  качал  головой  и  говорил:
 — 	Ах,  глупые  вы,  глупые!  Погубите  хлопца,  да  и  всё!
Неужели,  чёрт  побери,  ни  один  из  вас  не  видит,  как  он  на
глазах  сгорает?  Мудрый  он,  конечно,  мудрый,  мудрее  нас
всех,  но  кто  вам  скажет,  истине  ли  он  поклоняется?  Кто  вам
сказал,  что  пора  идти  по  новым  тропам?  Что  мы  уже  под¬
росли  и  на  ногах  достаточно  крепко  стоим,  чтобы  бороться
с  ангелами?  Одолеем  ли  тягость  телесную?  Крепки  ли  плечи,
не  затрещит  ли  хребет?  Откуда  у  вас  такая  непогрешимая
уверенность,  что  на  этом  свете  все  уже  готовы  к  возвыше¬
нию  духа?..  Случается  часто,  что  приходит  в  мир  земной
дитя  очень  странное,  отличающееся  от  человеческих,  истин¬
ное  отродье.  Не  то  человек,  не  то  зверь  —  как  говорится,
«понесла  ребёнка,  а  родился  уродец».  И  причина  тому  вся¬
кий  раз  такова,  что  ему  было  слишком  тесно  в  материнской
утробе,  и  он  готов  был  вырасти  красивым  и  сильным,  но
 8i

вынужденно  сжимался  в  тесноте,  вырождался  и  выходил
на  свет  нездоровым  и  бесполезным.  Подобное  происходит
неоднократно  в  душе  человеческой:  проносится  какая-то
великая  и  настолько  непреодолимая  мысль,  что  слабый
человек  не  способен  её  принять,  ибо  она  превосходит  его
своей  силой.  Тогда  взрывается  бедный  разум  —  и  человек
становится  чудаком,  таким  смешным  и  странным,  что  едва
поймёшь  его.  Ходит  потом  такой  по  миру,  влачится  из  угла
в  угол,  чёрт  знает  зачем,  по  какой  нужде,  за  какие  муки?  Ох,
разные  были  истории.
 Так  их  остерегал  Милош.  Его  не  слушали:  старику  все¬
гда  всё  не  нравится,  всё  новое  дурным  считает,  а  хорошим
полагает  то,  что  уже  трухой  трачено.  Вот  на  мальчике  видна
рука  божья,  знать,  помазан  на  благовещение  —  зачем  же
с  этим  медлить,  зачем  отговаривать?
 И  дивились  его  мудрости,  и  души  в  нём  не  чаяли,  всё
ждали,  что  скоро  наступит  щедрый  день  явления,  последняя
пелена  упадёт  с  его  глаз,  и  он  обратится  к  ним  с  желанными
словами.
 А  Божидар  тем  временем  продолжал  душевную  борьбу,
вбирал  в  себя  соки  земли,  воды  и  неба,  как  дикая  яблоня
тянет  из  почвы  пищу  для  роста,  накапливает,  переваривает,
наливается.  Щебетали  ему  птицы  небесные  думы  цветущих
полей,  звенели  ручьи  о  бродяжьей  доле  волн,  ко  сну  про¬
вожал  убаюкивающий  ветер,  пестун  единственный.  И  так
рос  он,  обласканный  богом  и  людьми.
 Повеяло  весной,  оплодотворённой  надеждами,  долго¬
жданная  пора!  Солнышко  со  дня  на  день  задерживалось  всё
дольше  на  небе,  день  за  днём  отрезало  всё  более  крупные
лоскуты  от  бурого  облачения  ночи.  Начали  веять  летние
дуновения,  растапливая  снега.  Деревья  всё  ещё  рвали  небо
обломанными  концами  безлистных  ветвей,  насквозь  про¬
сматривались  чащи.  Но  уже  недолго  ждать  осталось,  когда
завяжутся  почки  и  появятся  листья.  Мороз  укрыл  где-то
свою  заиндевевшую  голову  и  только  изредка  по  глубоким
оврагам  в  утренние  часы  или  ночью  выскальзывал  на  жи¬
ровку,  чтобы  затем  вновь  тихо  улечься  в  ярах.
 82

—  Полегчало,  —  говорили  люди.
 Снег  таял  необычайно  сильно.  Поднимались  воды,
сбрасывали  ледяную  шубу  пруды  и  озёра,  расправляли
застывшие  жилы  ручьи.  Целыми  днями  слышался  глухой
треск  льдов,  хруст  ломающихся  торосов,  перестук  ледяных
глыб.  По  болотам  стали  всё  чаще  проглядывать  глаза  про¬
талин,  вырисовываться  узоры  прорех.  Начали  появляться
крохотные  трещины,  которые  со  временем  тянулись  под
хрупкие  края  ледяной  корки  и  разрывались,  как  швы  на
старой  сермяге.  Таяло  день  за  днём  по  всей  деревне  и  текло
как  никогда.  А  поскольку  слобода  раскинулась  по  долине,
всё  хлынуло  между  избами.  Грязные  ржавые  струи  мчались
по  разбитым  колеям,  в  пути  они  раздваивались,  троились
и  мощным  потоком  вливались  в  посёлок.  Вздувшаяся  набух¬
шая  река  трясла  космами  волн,  крутившихся  в  водоворотах,
с  каждым  разом  всё  больше  и  больше  отгрызая  неровные
куски  земли  и  заливая  берег.  Наконец  —  случай  в  деревне
уже  много  лет  небывалый  —  по  реке  пошёл  лёд.
 Льдины  шли  апатично,  лениво,  разрушая  плотины,
яростно  сокрушая  засеки.  Как  соломинку  раздавили  загон
для  скота  Лукаша  Сварного,  что  был  построен  возле  во¬
допойной  канавы,  напрочь  своротили  мельницу  Стахура
Безноги.  Под  напором  льдин  прогнулись  береговые  укреп¬
ления,  и  вода  неудержимым  потоком  хлынула  в  село.
 За  полдня  паводок  поднялся  выше  завалин  и  добрался
до  окон.  Люди  испугались.  Безвольные,  перепуганные,  они
вышли  во  дворы  и,  бредя  по  пояс  в  воде,  забирались  на
крыши.
 Не  помогло.  Яростный  водный  хаос  догонял  их  и  здесь,
наступал  на  пятки,  поднимался.  Над  бурным  потоком  волн
торчали  только  стрехи.
 Отчаяние  схватило  всех  сосущими  щупальцами  за  горло
и  начало  душить.  Девушки  и  женщины  всё  слабее  голосили
и  рыдали,  облепляли  отцов,  мужей  возлюбленных  и  тщет¬
но  высматривали  спасения;  нигде  его  нельзя  было  найти:
стояли  на  земле  как  прикованные,  хмурые.  Старики  гото¬
вились  к  смерти,  молясь  шёпотом.  А  вода  всё  шла,  росла,
поднималась...
 8з

И  тут,  среди  тесноты  и  женских  криков  прозвучал  моло¬
дой  сильный  голос  Божидара:
 —  В  пещеру!  В  глиняные  пещеры!
 Были  подле  деревушки  на  одинокой  возвышенности,
куда  редко  кто  за  год  заходил,  глиняные  пещеры,  огромные
и  глубоко  под  землю  уходящие.  Об  этих  пещерах  всякое  рас¬
сказывали  и  выдумывали  самые  фантастические  истории.
Если  им  верить,  там  должен  был  сидеть  могучий  дракон,
который,  если  коготь  высунет,  так  сразу  полдеревни  загра¬
бастает.  Потом  то  ли  его  прогнали,  то  ли  он  сам  издох  от
старости  или  что-то  ещё  с  ним  приключилось,  так  что  он
сгинул  бесследно.
 Но  баяли  женщины,  что  он  лишь  залёг  где-то  в  одном
из  окольных  подземных  ходов  и  ждёт,  пока  туда  кто-то  за¬
глянет.  Крестьяне  посмеивались  над  бабьими  пересудами,
а  если  никто  не  спешил  в  подземелья,  так  только  потому,
что  они  были  непомерно  старыми,  легко  осыпающимися,
и  уже  нескольких  копателей  глины  завалило  там  наглухо.
Из  всей  деревни  один  только  Божидар,  будучи  любопытен
до  всего,  то  и  дело  тайком  пробирался  к  копям  и  углублялся
в  драконьи  ходы.  Он  любил  бродить  в  недрах  земли,  вды¬
хать  порождаемые  ею  испарения  и  блуждать  на  ощупь  по
проходам.  Здесь  под  стенами  сгрудились  целые  кучи  ске¬
летов,  рассохшиеся  на  куски  берцовые  кости,  под  ногами
звенели  медные  черепки,  ржавое  железо,  в  углублениях  сви¬
сали  каменные  орудия  пахарей.  Здесь,  глубоко  под  отва¬
лами  пахотной  земли  он  находил  живые  следы  того,  о  чём
его  отцы  говорили  наверху;  здесь,  в  предвечной  темноте,
веками  наливались  силой  и  тёмной  кровью  рождённые  под
солнечным  светом  предания,  бурлила  жизнь  незапамятных
времён...
 В  эти-то  пещеры  он  вёл  теперь  полуживых  от  страха  од¬
носельчан.  К  счастью,  проход  внутрь  находился  высоко,  на
самой  крутой  вершине  взгорья,  которое  подковой  огибало
долину.  Эта  ложбина,  низкая  и  вогнутая,  была  уже  почти  до
краёв  залита  половодьем;  остался  только  узкий  гребень  вала.
 Бегом  они  бросились  за  проводником.  Он  в  первую
очередь  пропустил  всех  через  узкое  горло  прохода,  что  вёл
 84

вглубь,  а  сам,  оставшись,  с  помощью  самых  крепких  парней
завалил  вход  перед  наступающей  водой  обломком  скалы.
 Соединившись  с  остальными  ожидающими,  Божидар
вместе  с  молодёжью  отправился  вперёд  в  подземный  лаби¬
ринт.  Но,  поскольку  было  темно,  они  остановились,  чтобы
добыть  огонь.  Дорога  сначала  поднималась  узким  проходом
вверх,  когда-то  высеченная  в  скале  топорами,  затем  рас¬
ширялась,  опускаясь  вниз.
 Через  час  они  попали  в  просторный  зал  с  пологим,  слов¬
но  бочка,  сводом.  Здесь  и  разбили  лагерь.
 Селяне  выкопали  в  центре  очаг,  сложили  в  кучу  при¬
несённый  из  соседних  помещений  хворост  и  разожгли  ко¬
стёр.  Молодые  должны  были  следить,  чтобы  он  не  погас,
и  ежечасно  менялись  на  дежурстве.  Женщины  и  старики
вместе  с  детьми,  утомлённые  страхом  и  перенесёнными
страданиями,  улеглись  спать  под  стенами,  подложив  всё,
что  у  них  было  под  рукой.  Замолкали  шёпоты,  стихали  раз¬
говоры,  а  вместо  них  всё  чаще  и  чаще  из  углов  доносились
глубокие  вздохи  засыпающих.  По  выступам  стен  плясали
призрачные  тени,  дым  клубился  чёрной  копной  в  глини¬
стых  рёбрах  потолка;  по  склонам  свода  стекала  какая-то
густая  жидкость  и  пропадала  в  остроконечных  выступах
породы,  кругами  поднимавшихся  вверх.  Местами  с  потол¬
ка  свисали  густые  сосульки,  бросая  радужные  отблески  на
лица  всякий  раз,  когда  огонь  разгорался  сильнее.  Кто-то
шептал  молитву.
 Божидар  не  спал.  С  момента  предоставления  людям
убежища  он  не  вмешивался  в  разговоры,  а  отыскал  самый
тёмный  закуток,  прилёг  на  землю,  опёрся  руками  на  кусок
отвалившей  глыбы  и  сунул  голову  в  угол.  Он  говорил  с  ду¬
шой  своей  и  богом.
 Половодье,  крики  отчаяния,  бегство  —  всё  сталкивалось
в  нём,  перемешиваясь  до  основания.  Он  почувствовал  себя
мужчиной,  ибо  спас  свой  народ.  Пришло  время  ему  пред¬
водительствовать.  Тогда  он  в  последний  раз  подготовился
к  дороге;  ибо  уже  приближался  решающий  момент,  и  от¬
ныне  он  должен  был  сам  ходить,  подпоясавшись  ремнём
странника,  с  посохом  в  руке.  Силы  духа  звали  к  рождению,
 85

созревший  плод  мысли  избавлялся  от  кожуры,  вырывался
из  цветочного  лона.  Время  его  пришло,  время...
 А  когда  миновали  душные  сутки  молитвы,  поднялся
сияющий  красой  муж  истины  и  уверенной  рукой  отвалил
камень  на  входе  в  пещеру.  Они  последовали  за  ним,  ослеп¬
лённые  восторгом,  и  выбрались  из  подземного  мрака.
 Стояло  прозрачное  утро,  солнце  сияло  на  небе.  Вода  '
спадала.  Над  разливом  поднимались  промокшие  островки
хат  и  усадеб,  торчали  стропила  крыш.  Только-только  завя¬
завшиеся  накануне  почки  уже  успели  выбросить  напитав¬
шиеся  водной  свежестью  раскидистые  листочки,  и  сейчас
они  пили  сладость  солнечных  лучей.  Ряды  наклонившихся
тополей  смыкались  вдали  над  трактом,  погрузившимся  под
разлив,  там  и  сям  плакали  над  склоном  ветви  ив.  Время  от
времени  водное  ложе  принималось  бурлить,  когда  где-то
осыпался  подмытый  балочный  фундамент  или  уступали  под
натиском  волн  дуплистые  деревья.  Кладбищенские  кресты,
подняв  над  разливом  сухие  руки,  грозили  небесам.  Какая-то
большая  птица  кружила  над  восточным  окоёмом.
 Залесяне,  можно  сказать,  света  не  видели.  Они  почти  не
заметили  спадающей  воды.  Ибо  какое  им  сейчас  было  дело
до  неё,  когда  они  надеялись  с  минуты  на  минуту  услышать
из  уст  Божидара  то,  чего  они  ждали  годами,  со  страстью
и  вожделением  своих  сердец.
 Он  подошёл  к  краю  вала,  где  каменистая  почва  высту¬
пала  узким  контрфорсом  над  самым  краем  затопленного
паводком  оврага,  немного  подался  вперёд  и  положил  ладони
на  воду.  В  глазах,  направленных  в  небеса,  в  лице,  охвачен¬
ном  трепетом  стихий,  заблистал  восторг  преображения.  Он
открыл  рот,  хотел  заговорить  и  вдруг...  засмеялся.  Отврати¬
тельным,  глуповатым  смехом...
 —Хи-хи-хи!..  Хи-хи-хи!..
 Полетело  по  водам  далеко,  кругами,  широко.
 —Хи-хи-хи!..  Хи-хи-хи!..
 По  лицу  его  тянулись  какие-то  борозды,  морщины,
непонятные  знаки,  следы  —  и  складывались  в  маску  без¬
умца.  Заблудились  пути,  перепутались  дороги,  стёрлись
тропинки...
 86

Кто  знает,  может  быть,  спустя  века  придёт  другой,  более
крепкий,  возмужавший  силой  плодородной,  без  мучений
вступит  на  тот  же  путь  и  уже  не  сойдёт  с  него.  Сегодня  на¬
прасно  его  искать:  не  найдёшь  путь.  Он  был  когда-то  и  вёл
в  страну  чудес,  но,  похоже,  свернул  не  туда  на  бесовском
раздорожье...
 С  тех  пор  ходил-бродил  дурачок  Божидар  по  селу,  людям
на  посмешище,  пока  не  состарился  в  помешательстве.  Стай¬
ки  детей  деревенских,  внуки  тех,  кого  он  от  гибели  водной
спас,  гонялись  за  ним,  обзывали  обидными  прозвищами,
кидались  камнями  и  грязью:
 — 	Кыш,  старик  плешивый!  Кыш!
 Остановится,  бывало,  наморщит  лицо,  как  когда-то  над
водами,  и  заполнятся  вдруг  глаза  его  светом  предивным:
 — 	Тише,  детишки,  тише!  Я  вам  кое-что  скажу.  Ша!
Я  скажу...  Поведём  разговор!..  Хи-хи-хи!..
 — 	Кыш,  старик  плешивый!  Кыш!  Кыш!..
 7л  rychlo,  1921

ЖМУРКИ
 Сказка  для  непослушных  детей
 (Jjжесь  Лютомский  страстно  любил  жмурки.  Забава
эта,  простая  и  незатейливая,  обладала  особым  обая¬
нием,  суть  которого  ему  трудно  было  выразить  словами.
Здесь  соединялось  множество  различных  неуловимых  фак¬
торов,  связывающихся  воедино  в  нечто  удивительно  пре¬
красное  и  обаятельное.
 В  этой  игре  было  что-то  загадочное,  что  выходило  за
пределы  всех  определений  —  необычное,  своеобразное,
таинственное...
 Любопытно,  кто  же  придумал  эту  забаву?  Отец  утвер¬
ждал,  что  это  игра  очень  старая,  известная  всем  детям
испокон  веку.  Мама  Гжеся,  красивая  темноволосая  пани
с  немного  меланхоличным  взглядом  больших  чёрных  глаз,
предположила  с  лёгкой  улыбкой  в  уголках  губ,  что  игру  изо¬
брёл  в  приступе  скуки  какой-то  живший  в  незапамятные
времена  арабский  принц,  когда  ему  опротивело  смотреть
на  мир  и  его  лицемерие.
 «Во  всяком  случае,  —  подумал  Гжесь,  —  это  должен  был
быть  какой-то  очень  мудрый  и  необычный  человек».  Столь¬
ко  веков  дети  играют  в  жмурки,  и  им  никогда  не  надоедает,
а  некоторые  из  них,  как,  например,  Гжесь  Лютомский,  пре¬
возносят  её  над  всеми  другими  забавами.
 88

И  вполне  справедливо.  Ибо  стоит  хотя  бы  обратить  вни¬
мание  на  самое  её  начало  —  такое  капитальное  в  своём  роде
завязывание  глаз  платком.  Даже  архикапитальное,  можно
сказать,  однако  при  условии,  что  всё  сделано  солидно  и  доб¬
росовестно;  понятно,  само  собой,  что  не  так,  как,  например,
привык  делать  этот  плут  Збых  Радуский,  который  обычно
регулярно  оставляет  себе  щёлку  снизу.  Это  уже,  конечно,
не  жмурки,  а  лишь  обычное  мошенничество,  которое  всегда
чрезвычайно  раздражало  Гжеся.  Ибо  ведь  вся  прелесть  заба¬
вы  как  раз  в  том,  что  он  ничего  не  видишь  и  ищешь  на  ощупь.
 Собственно,  именно  эта  добровольная  слепота,  это
временное  закрывание  глаз  на  окружающее  было  для  него
поистине  удивительным  моментом.  Гжесю  всегда  при  этом
казалось,  что  он  внезапно  переходит  в  неизвестный,  удиви¬
тельно  чужой  и  полный  неожиданностей  мир.  Приглушён¬
ные  шаги  движущихся  рядом  товарищей  по  игре  и  тихий
смех  тех,  кому  удалось  вывести  его  на  открытое  простран¬
ство,  направив  не  в  ту  сторону,  явственно  подтверждали,
что  и  тот  изначальный  мир,  только  что  покинутый  им,
существует  совсем  рядом  —  и  тем  не  менее  Гжесь  в  такие
мгновения  ощущал  раскинувшуюся  вокруг  него  неулови¬
мую,  но  прочную,  как  сталь,  сеть  тайны.  И  он,  как  пловец,
нырял  в  таинственные  глубины  с  далеко  вытянутыми  перед
собой  руками.
 — 	Ого!  Гжесь  уже  гребёт!  —  доносились  из  углов  ком¬
наты  насмешливые  голоса.
 — 	Размахивает  руками,  словно  лопастями  ветряка,  —
язвил  какой-то  тонкий  девичий  голосок.
 — 	Плыви,  слепой  котик,  плыви  по  жизни  бурному  по¬
току!  —  напевал  Збых  Радуский  фальшивым  басом,  нахо¬
дящимся  в  периоде  ломки.
 И  Гжесь  плыл.  Одетый  в  свою  тесную  школьную  форму,
с  повязкой  на  глазах,  с  наморщенным  лбом  и  раскинутыми
в  пространстве  руками,  он  походил  на  символ  неустанного
искателя  человека.  Его  не  слишком  волновало,  поймает  ли
он  кого-нибудь  из  легконогой  компании,  и  он  не  раз  добро¬
вольно  отпускал  уже  схваченную  жертву.  Будучи  серьёзным
игроком,  он  презирал  лёгкую  и  простую  добычу.
 89

— 	Лютомский  —  это  спортсмен  первого  класса,  -
говорил  Янек  Пшегоцкий,  большой  шестнадцатилетний
парень.  —  Он  пропускает  мелкую  рыбёшку,  которая  ему
неосторожно  подворачивается,  и  охотится  только  на  круп¬
ную  дичь.
 — 	Может,  ты  и  прав,  —  холодно  отвечал  ему  Гжесь
и  «уплывал»  в  противоположную  сторону.
 А  когда  после  нескольких  минут  поисков,  утомившись
от  усилий,  он  собирался  поймать  кого-то  по-настоящему,
это  получалось  у  него  почти  мгновенно.  Как  дикий  кот,
приготовившийся  к  прыжку,  он  делал  неожиданный  пово¬
рот  —  и  одним  движением  руки  ловил  обычно  того,  кто
меньше  всего  этого  ожидал.  Потом  стягивал  с  глаз  повязку
и  возвращался  к  собравшимся.
 Радуского  в  такие  минуты  всегда  поражало  выражение
его  лица.
 — 	Знаешь,  Гжесек,  —  заметил  он  однажды  после  окон¬
чания  игры,  —  ты  всегда  после  жмурок  выглядишь  как-то
странно;  будто  это  не  ты.  Можно  подумать,  что  ты  очнулся
от  глубокого  сна  или...
 — 	Или  что?
 — 	Хм...  откуда  я  знаю?  Как  бы  это  описать?  Как  если
бы  ты  упал  на  землю  с  луны.  Хе-хе-хе!  И  не  знаешь,  как
себя  вести  среди  землян...  Это  действительно  производит
сильное  впечатление.
 — 	Может,  ты  и  прав,  —  пробормотал  Гжесь  и  задумался.
 Между  тем  все  единогласно  признавали,  что  без  него
 нет  «истинных»  жмурок.  Он  был  душой  игры,  которую
словно  поднимал  на  какой-то  более  высокий  уровень,
невольно  придавая  ей  своим  поведением  характер  чего-то
необычного.  Он  был  той  безотчётной  осью  игры,  к  кото¬
рой  стягивалось  внимание  всех  участников,  явственным,
хоть  и  таинственным  образом  тяготеющих  к  нему.  Об
этом  свидетельствовал  хотя  бы  тот  факт,  что  дети  счи¬
тали  для  себя  честью  и  наградой,  если  он  соблаговолил
поймать  кого-то  из  них.  Не  подлежало  сомнению,  что
Гжесь  Лютомский  был  непревзойдённым  мастером  игры
в  жмурки.
 90

И  не  только  в  роли  ищущего.  И  в  бесцветной  пугли¬
вой  массе  «убегающих»  он  постоянно  выходил  на  первый
план:  его  никак  нельзя  было  выловить.  Благодаря  какой-то
поистине  нечеловеческий  ловкости  ему  всегда  удавалось
вырваться  в  самый  критический  момент.  Умел,  как  вьюн,
выскользнуть  из  уже  коснувшихся  его  рук  «слепого  кота»,
ужом  проскользнуть  совсем  рядом  с  ним,  безнаказанно
передвигался  чуть  ли  не  у  него  под  руками.  Не  было  для
него  такой  густой  верши,  из  которой  он  бы  не  ускользнул.
 И  при  этом  его  нельзя  было  упрекнуть  в  излишней
осторожности.  Наоборот.  Он  постоянно  был  в  центре
игры,  всегда  в  первых  рядах:  беспрерывно  задевал,  уводил,
дезориентировал  водящего;  и  не  раз  бывало,  что  тихо,  как
вольный  дух,  проходил  в  полушаге  перед  «слепым  котом»
в  узком  пространстве  его  раскинутых  рук,  или  же  целыми
минутами  сопровождал  его  за  спиной,  едва  ли  не  касаясь
того  своим  телом.
 Каким  образом  он  дошёл  до  такого  совершенства,  не
знал  никто:  это  было  его  тайной.  Однако  в  большинстве
случаев  он  решительно  предпочитал  роль  «слепого  кота»
и  охотно  позволял  завязать  себе  глаза.
 Со  временем  забава  перешла  в  страсть,  которая,  судя
по  всему,  усиливалась  с  каждым  днём,  и  мальчик  упивался
игрой,  как  вином.  Желая  иметь  полную  свободу  движений,
он  со  временем  выговорил  у  родителей  подходящее  поме¬
щение.  В  его  распоряжение  отдали  самую  большую  комнату
в  квартире,  до  сих  пор  известную  под  названием  «гостиная»,
и  были  безоговорочно  согласованы  все  изменения,  кото¬
рые  Гжесь  счёл  необходимыми  в  её  пределах.  Вскоре  после
этого  в  соответствии  с  его  распоряжениями  комната  совер¬
шенно  опустела;  из  неё  полностью  вынесли  всю  мебель:
между  четырьмя  стенами  простёрлась  неприятная  пустота
и  глухо  зазвучало  пробудившееся  ото  сна  эхо.  На  этой  рас¬
чищенной  территории  дважды  в  течение  недели  во  второй
половине  дня  собирались  самые  ярые  поклонники  жмурок.
 Игра  начиналась  обычно  около  пяти  и  продолжалась
с  перерывами  до  вечера.  Увертюрой  был  выбор  ведущего,
в  руки  которого  отдавалось  руководство  игрой,  определе¬
 91

ние  наказаний  за  нарушения,  совершённые  в  её  процессе
и,  наконец,  урегулирование  спорных  вопросов,  которые
могли  возникнуть  в  любой  момент.
 Разумеется,  эта  важная  и  ответственная  должность  почти
всегда  доверялась  Гжесю,  который  с  исключительной  добро¬
совестностью  выполнял  возложенные  на  него  обязанности.
С  его  решениями  все  соглашались  безропотно,  и  никогда  не
случалось,  чтобы  кто-то  оспаривал  его  беспристрастность.
Даже  в  самых  сложных  случаях,  когда  Гжесь  сам  с  завязан¬
ными  глазами  искал  игроков  и  вследствие  этого  некоторое
время  не  имел  возможности  напрямую  следить  за  игрой,
до  споров  не  доходило  ни  разу:  его  решения  не  вызывали
сомнений.
 Лютомский  контролировал  ситуацию  даже  в  моменты
«жмурочной  слепоты»...  Однако  через  некоторое  время  он
стал  терять  свою  прежнюю  хватку  и  словно  начал  коле¬
баться.
 Когда  однажды,  утомлённый  поисками,  он  решил  всерь¬
ёз  поймать  кого-то  из  участников  игры,  выполнил  с  этой
целью  один  из  своих  баснословных  полуоборотов  вправо,
поддавшись  исключительной  в  своём  роде  ошибке  или
заблуждению.  Ибо,  вытянув  руку,  он  надеялся  поймать  на
горячем  Зоею  Шадурскую,  которая  уже  некоторое  время
осмеливалась  похлопывать  его  по  плечу,  но  вместо  этого  по¬
чувствовал  под  пальцами  какой-то  твёрдый  угловатый  пред¬
мет,  не  то  деревянный,  не  то  картонный.  Удивлённый,  он
моментально  снял  повязку  с  глаз,  но,  к  своему  изумлению,
не  увидел  ничего,  кроме  собственной  судорожно  сжатой
руки.  Его  охватила  такая  ярость,  что  кто-то  даже  задрожал.
 — 	Кто,  чёрт  возьми,  подсунул  мне  кусок  дерева  или  кар¬
тона?  —  спросил  он,  обводя  окружающих  грозным  взглядом.
 Последовало  мгновенное  молчание  —  а  потом  немедлен¬
ный  смех:  никто,  очевидно,  не  чувствовал  себя  виноватым.
 — 	Наконец-то  он  ошибся!  Виват!
 — 	Ого!  Прогнило  что-то  в  датском  королевстве!
 В  лицах  и  голосах  сквозила  искренность;  Гжесь  чувство¬
вал,  что  они  не  лгут.  Поэтому  он  зло  закусил  губу  и,  уже
молча,  натянул  платок  обратно  на  глаза.
 92

Но  начали  происходить  и  худшие  ошибки.  Однажды  ему
показалось,  что  он  схватил  на  лету  чью-то  руку,  но,  опустив
«забрало  жмурящего»,  убедился,  что  в  пространстве  между
сжатыми  пальцами  была  пустота.
 «Вот  чёрт,  —  подумал  он,  —  неужели  он  за  это  время
выскользнул  у  меня  из  рук?»
 Но  вскоре  Гжесь  отверг  эту  догадку  как  не  выдержи¬
вающую  критики.  Он  бы  обязательно  почувствовал,  что
кто-то  выскальзывает  у  него  из  рук,  но  в  то  же  время  не
мог  обнаружить  ни  следа  какого-либо  движения.  Он  про¬
сто  на  мгновение  почувствовал  под  пальцами  чью-то  руку,
а  в  следующую  секунду  это  ощущение  полностью  исчез¬
ло.  И  ничего  больше.  Кроме  того,  рука  была  мускулистой
и  нервной;  такой  не  мог  похвастаться  никто  из  товарищей
по  игре  —  даже  сам  Янек  Пшегоцкий.  Нет  —  это  была  рука
взрослого  мужчины!
 Наученный  двукратным  опытом,  Гжесь  начал  скрывать
от  других  свои  ощущения  во  время  игры  и  стал  осторожнее,
поэтому  предпочитал  иногда  выпускать  из  рук  добычу,  чем
дурачить  себя  объявлением  фиктивного  триумфа...
 А  между  тем  загадочные  ощущения  множились.  Почти
в  каждой  игре  он  дотрагивался  до  чего-то  незнакомого,
сталкиваясь  со  сторонними,  необычными  и  удивитель¬
ными  явлениями.  То  ему  попадались  под  руку  какие-то
жёсткие  предметы  со  странными  контурами,  то  про¬
скальзывали  под  пальцами  тёплые,  пульсирующие  арте¬
риями  шкуры  каких-то  тварей,  или  же  заступали  дорогу
явно  человеческие  фигуры.  Не  раз  во  время  поисков  он
ощущал  на  лице  прохладный  взмах  шелестящего  платка,
слышал  рядом  чей-то  приглушённый  шёпот  или  отзвуки
вздохов...
 Всё  это  бурлило  в  нём:  и  страх,  и  восторг  одновременно.
Вот  уже  несколько  месяцев  он  пребывал  словно  в  зачаро¬
ванном  саду,  полном  чудес  и  диковин.  Мало-помалу  жизнь
потеряла  для  него  своё  обаяние  за  пределами  жмурок,  от¬
крывших  перед  ним  новую  область  чар  и  загадок.  Гжесь
целыми  часами  мечтал  только  об  этих  нескольких  корот¬
ких,  слишком  коротких  минутах,  которые  позволяли  ему
 94

попасть  в  любимую  страну.  Наконец,  движимый  неукро¬
тимым  желанием,  он  решил  самостоятельно  отправиться
в  заманчивый  лабиринт:  не  дожидаясь  следующего  четверга,
определённого  под  жмурки,  однажды  днём  заперся  один
в  пустой  комнате.
 Был  пятый  час,  наполненный  теплом  лета.  Во  всём  доме
тишина,  в  соседних  комнатах  никого.  Сквозь  закрытое  окно
внутрь  проникал  июльский  луч  солнца,  рисуя  на  полу  золо¬
тую  тропинку...
 Гжесь  с  повязкой  в  руке  стоял  посреди  комнаты.  Ему
было  как-то  не  по  себе:  затаив  дыхание,  он  вслушивался
в  громкий  ритм  собственного  сердца,  которое  билось  сильно
и  тревожно.  Неизвестно  почему  возникло  ощущение,  что  он
совершает  что-то  недопустимое,  что-то  такое,  что  вообще
следовало  скрывать  от  других.
 Он  оглядел  стены:  они  ответили  холодом  пустоты.  Без¬
различие.  Только  по  стеклу  плавящегося  под  солнцем  окна
печально  постукивала  веточка  калины...
 Гжесь  овладел  собой;  накинул  на  глаза  платок,  крепко
завязал.  Началась  одиночная  игра.  Как  обычно,  он  широ¬
ко  вытянул  перед  собой  руки,  немного  наклонился  вперёд
и  принялся  «искать».
 Поначалу  он  чувствовал  себя  оробевшим  от  одиночества:
полная  тишина  вокруг,  отсутствие  шепотов  товарищей  по
игре  и  абсолютная  уверенность,  что  в  комнате  нет  ни  одной
живой  души,  в  первые  минуты  действовали  угнетающе.  Но
постепенно  он  привык  и  забыл  про  обстановку.  Поиски
поглотили  его  полностью.  Растопыренными  пальцами  он
ощупывал  пространство,  как  водяной  полип  водит  усиками
щупалец  —  поднимал  невидимые  волны  бросками  рук,  сжа¬
тых  пружиной,  как  угорь...  Ничего.  Разве  что  сопротивле¬
ние  резко  прорезанного  движением  руки  воздуха  или  топот
собственных  ног  по  полу.
 Пот  каплями  выступил  на  лбу  и  стекал  тёплой  полосой
по  щекам.
 Гжесь  продолжал  искать.  Раз  где-то  неосмотрительно
стукнулся  головой  о  стену,  потом  болезненно  поранил  ло¬
коть.  Он  не  замечал  этого,  не  чувствовал  боли.  Как  одер¬
 95

жимый  танцевальным  безумием  дервиш,  он  кружил  дальше
по  пустой  комнате,  почти  не  ощущая  себя...
 И  тут  он  вздрогнул.  Что-то  пробудилось.  Дремлющее
в  пространстве  таинственное  нечто  очнулось  от  сонной
дремоты.  Возникали  какие-то  течения,  какие-то  тихие,
пронизывающие  насквозь  струи,  которые  поплыли  вдоль
него.  Кто-то  коснулся  его  раз,  другой,  кто-то  на  мгновение
поднял  его  вверх...
 Кто  это  такой?!  Схватить  его!  Задержать!  Крепко  сжать
в  кулаке  неуловимое  существо!  Ага!  Наконец-то  я  хоть  раз
тебя  поймал!  Ты  больше  не  просачиваешься,  как  вода,
сквозь  пальцы!
 Кто-то  мощно  ударил  его  грудью  в  грудь,  так  что  он  чуть
не  задохнулся.  Гжесь  моментально  сомкнул  руки,  охватывая
стальными  объятиями  чью-то  фигуру.
 —  Не  сбежишь  от  меня,  птичка,  больше  не  сбежишь!  —
засмеялся  он  в  диком  триумфе.  Гжесь  крепче  сжал  добычу
левой  рукой,  а  правой  быстро  потянулся  к  глазам  и  сорвал
повязку.  И  тут  он  увидел  в  пространстве  пустой  комнаты
словно  повисшее  в  воздухе,  в  нескольких  дюймах  от  соб¬
ственного,  лицо  другого  человека,  юного  красивого  парня
лет  четырнадцати.  Лицо  казалось  знакомым,  будто  он  видел
его  когда-то  в  некоем  зеркале.  Внезапно  он  понял,  и  с  дро¬
жью  ужаса  отскочил  вглубь  комнаты:  он  узнал  себя...
 А  лицо  внезапно  начало  необычайно  преображаться:
мягкие,  мальчишеские  черты  делались  жёстче,  заострялись,
нежные  голубые  глаза  приобрели  стальной  блеск,  через
неумолимую  суровую  маску  всматриваясь  теперь  в  него
ястребиным  взором...
 Гжесь  вскрикнул,  забившись  в  угол  комнаты.  Тогда
призрак  улыбнулся.  Необычной  была  эта  улыбка  —  улыбка
отцовского  снисхождения,  понимания  и  иронии  одновре¬
менно...
 Она  засияла,  как  мимолётный  отблеск  на  облаке,  и  по¬
гасла.  Всё  рассеялось  в  пространстве...
 Когда  через  четверть  часа  семейство  Лютомских  верну¬
лось  из  гостей,  родители  вошли  в  пустую  комнату  и  застали
 96

в  ней  Гжеся  с  повязкой  в  руке,  тупо  уставившегося  в  стену
напротив.
 — 	Что  с  тобой,  сынок?  —  заботливо  расспрашивала  его
мать.
 — 	Ничего,  уже  ничего.  Глупости,  —  ответил  он,  стряхи¬
вая  с  себя  оцепенение.  —  Мне  это  привиделось.
 И  не  хотел  давать  более  подробных  объяснений.  Но
с  того  дня  он  больше  никогда  не  позволял  завязывать  себе
глаза.
 Ciuciubabka,  1922

ИРОНИЯ
 А  Лн  поклонился  земле,  солнцу,  послал  сердечное  при-
 СУветствие  морю  и  ударил...
 Доблесть  каменотёса.  Молот  вгрызался  в  упрямые  ска¬
лы,  бешеные  удары  терзали  каменное  лоно  и  устремлялись
вглубь:  он  страстно  придавал  им  форму...
 Вокруг  кипела  титаническая  работа  помогавшего  ему
моря.  Исполинские  перистые  массы  вод  отступали  в  синие
бездны,  изломанными  аркадами  впивались  в  скалу,  на  мгно¬
вение  приникали  к  ней  пенистой  дугой  —  и  снова  скользили
вдоль  каменной  стены,  облизывая  выступы  и  осколки  кам¬
ней.  Но  тут  вновь  падал  грозный  молот  и  жадно  впивался
железным  зубом  в  открытую  рану  скал...
 Камни  должны  были  уступить.  Понемногу  они  сбра¬
сывали  безжизненную  бесформенность  и  начинали  пре¬
ломляться  в  соответствии  с  замыслом  мастера.  В  безднах
скальных  отложений  проявлялись  какие-то  лица,  очерта¬
ния,  напрягшиеся  в  богатырском  движении  руки,  раскрыв¬
шиеся  в  победном  крике  овеянные  славой  губы...
 Мастер  работал  молотом  без  передышки,  море  под¬
держивало  его  священный  труд.  И  так  росло  прекрасное
и  могучее  творение,  поглотившее  все  его  мысли,  закалённое
волнами  и  зноем.
 По  мере  того,  как  он  приближался  к  концу,  запал  и  неис¬
товство  лишь  усиливались,  порождая  всё  более  тяжёлые
 98

и  уверенные  удары,  усиленные  волей.  И  когда  мастер  уже
был  на  пике  вдохновения  и  восторга,  распиравшего  его
грудь,  он  услышал  рядом  с  собой  на  том  же  склоне  одино¬
кого  острова  тихий  невыразительный  стук  долота.
 Он  повернулся  и  посмотрел  в  ту  сторону.  В  нескольких
саженях  от  него,  перед  небольшой  глыбой  гранита,  стоял
мерзкий  карлик  и  вытёсывал  стальным  инструментом  ка¬
кой-то  маленький,  стыдливо  врезанный  в  камень  образ.
 Откуда  он  вдруг  взялся  здесь,  где  мастер  полагал  себя
совершенно  обособленным,  каким  образом  появился,  до
сих  пор  оставаясь  незамеченным,  он  не  знал.  Присутствие
его  в  этот  момент  и  никчёмная  работа  жалких  рук,  сжи¬
мающих  долото,  казались  передразниванием,  посмешищем.
 — 	Что  ты  делаешь?
 Карлик  отвратительно  засмеялся:
 — 	Хе-хе-хе!  То  же,  что  и  ты.
 — 	Лжёшь!
 — 	Не  веришь?  Тогда  смотри  лучше!
 И  отошёл  от  гранитного  осколка.  На  каменной  плите
скального  блока  в  гримасе  трусости  кривилась  карика¬
тура.
 Мастер  пожал  плечами.
 — 	Разве  я  несправедливо  обвинил  тебя  во  лжи?
 — 	Неважно.  Смотри  внимательнее!  В  конце  концов,
это  твоя  собственная  идея,  только  взятая  с  несколько  иной
точки  зрения.
 Мастер  склонился  над  миниатюрной  картиной  сопер¬
ника,  чтобы  отыскать  подобие...  И  вдруг  с  отвращением
убедился,  что  карлик  говорит  правду.  Да  —  это  были  те  же
самые  лица,  те  же  губы,  фигуры,  но  до  чего  же  преображён¬
ные,  как  же  ехидно  изменённые!
 — 	Как  тебя  зовут,  негодяй?
 — 	Правда,  похоже?
 — 	Дело  моё  живёт  своей  жизнью,  и  ему  неинтересны
завистливые  уроды.  Когда  оно  родилось,  солнце  светило  ему
в  зените  и  море  приветствовало  шумом.  Это  дети  светлых
просторов,  это  дети  добра.  Мне  наплевать  на  тебя,  и  меня
не  волнует  твоя  злоба.
 99

Он  с  восторгом  смотрел  на  дело  рук  своих,  с  которым
вскоре  собирался  расстаться,  попрощаться,  чтобы  оно  дру¬
гим  служило...
 Его  работа  была  окончена,  и  сейчас  творение  гордо  стоя¬
ло  на  скальном  мысе  над  ширью  морских  вод,  достойно
воздвигаясь  посреди  грохота  волн  как  воплощение  могучей
идеи  на  вольном  просторе.
 Пришло  время  дальней  дороги.  Вот  волна  тронула  под¬
ножье  молочно-белого  хребта  и  сотрясла  его,  вторая  воткну¬
ла  водный  клин  в  свежую  засеку,  за  ней  третья,  десятая  —
и  оторвали  каменную  фигуру  от  тупого  края  гряды,  свалили
с  каменной  основы.  Статуя  свободно,  одиноко  выплыла  на
водный  простор.  Подняли  её  на  своих  плечах  синие  валы,
закачали,  радостно  лаская  и  победоносно  подбрасывая
к  небу,  понесли  далеко,  в  безбрежные  дали.
 Мастер  смотрел  спокойно  и  доверительно:  он  смиренно
отдавал  своё  дитя  морю,  ибо  верил,  что  ему  это  приятно.
Её  ещё  видно  там,  на  серебряных  волнах  —  плывёт,  кача¬
ется,  скользит  и  тихо  катится  к  берегам,  где  обитают  люди,
с  благой  вестью  —  его,  его  статуя!..  Вот  уже  она  уменьши¬
лась,  ушла  за  горизонт,  растворилась  в  бескрайних  про¬
странствах...
 Взметнулось  море  гимном  волн,  раскинулось  смирен¬
ным  простором.  Из  глубин  поднимались  мокрые  ладони,
тихо  складывались  в  жест  веры  и,  обессиленные  мольбой,
опускались  обратно  на  водное  ложе.  Развернулись  в  про¬
сторе  поднебесные  арки,  несущие  по  неспокойным  линиям
вздохи  вод,  пространство  возводило  стрельчатые  шпили
дивных  испарений.
 Камни  дрожали  от  ударов  молота.  Они  падали  как
благословение,  страстным  признанием,  жаром  служения,
преданности.  Уже  маячили  глаза,  пьяные  от  восторга,
и  лица,  осиянные  светлой  верой.  Пиршество  согласия,
симпозиум  братских  душ,  слепая  радость  доверия  без  гра¬
ниц,  исступление  непостижимого,  праведного  —  осанна
небесной  унии!..
 И  плыла  молитва  по  готическим  острым  пикам,  и  всё
отчётливее  звенела  громкая  литания  духа.
 юо

И,  похоже,  приятно  это  было  многим,  ибо  поднялась  над
островом  радуга  огней,  росла  в  сиянии,  опоясанная  лентой
из  семи  прядей.  А  когда,  наконец,  расцвёл  на  сером  камен¬
ном  ложе  цветок  веры  и  раскрыл  небу  жаждущее  лоно,  из
расщелины  внизу  высунулась  чаша  другого  цветка  —  тво¬
рение  карлика.  Был  он  ядовитый,  как  змея,  циничный,  как
разврат,  искривлённый,  как  маска  упыря.
 — 	Что  ты  сделал?
 — 	Я  лишь  взглянул  на  одну  сторону  твоего  творения
и  выделил  её  выразительным  контуром.  Посмотри.  Разве
усмешка  цинизма  не  кроется  в  сути  вещей  за  блаженным
взглядом  вытесанного  тобой  лица?  Ибо  ты  наверняка  со¬
гласишься,  что  лицо  это  одно  и  то  же.  Ты  действительно
не  заметил  в  этом  восторге  рук,  пылко  поднимающихся
к  небу,  затаённой  угрозы  от  тех,  внизу,  когда  надежды  их
будут  обмануты?..
 На  минуту  мастер  нахмурился  и  опустил  победоносную
голову  творца.  Но  затем  поднял  её,  снова  и  безмятежно
следя  за  движением  моря,  что  неспешно  приняло  в  своё
владение  статую  его  веры.
 Море  наполовину  охватило  её  изумрудной  пелериной,
подставило  под  бока  пенящиеся  меха  и  понесло  вверх.
Повиснув  на  вершине  купола  волн,  она  мягко  скользнула
в  жёлоб  разверзшейся  под  ней  бездны,  снова  забралась  на
выпуклый  хребет,  провалилась  в  воронку,  ввинтившуюся
куда-то  до  самого  дна  вод...
 Всё  дальше  и  дальше...
 Вокруг  синей  массой  расстилалось  небо,  играло  радугой
солнце...  Всё  слабее,  голубее...  Скала  слилась,  смешалась
с  серостью  окоёма...  Наконец  статуя  углубилась,  погрузи¬
лась  в  пространство.  Размылись  линии...
 Беззвучно  мелькали  изумрудные  морщинки,  любовно
вливались  друг  в  друга  морские  течения.  Из  плотной  массы
вод  выделялись  волны,  выпячивая  вперёд  гибкие  груди,
и  бросались  друг  другу  в  объятия,  страстные,  влюблённые,
ласковые.  Влажные  уста  тянулись  в  любовной  муке  к  чуду
каменного  преображения  и  целовали  в  поклонении  его
 101

белые  стопы.  Разлилось  в  мировых  сферах  благословение
любви...
 Она  исходила  от  статуи,  проливалась  на  море,  благослов¬
ляя  водную  стихию,  нисходила  на  землю,  благоприятствуя
её  созданиям,  взмывала  в  небесные  просторы,  сковывая  их
с  юдолью  слёз  светлой  цепью  единения.  Женщина  молодая,
дивной  красы,  нежной  белой  ладонью  обильно  сеяла  цветы,
щедро  разбрасывала  розы...  Руки  свои  благоуханные  клала
на  измученное  чело,  склоняла  к  чистому  лону  болящие
перси  женщина  молодая,  дивной  красы  полная...
 — 	Хвала  тебе,  мастер!  —  шептало  море.
 — 	Слава  тебе,  сын  мой!  —  пела  земля.
 — 	Приветствуем  вестника!  —  звучали  надмирные  сферы.
 Только  внизу,  глубоко  под  ногами  щерится  ядовитой
 усмешкой  ненавидящий  резчик.  Щёлкает  зубами  в  злой
радости,  косо  прищурившись,  измеряет  взглядом  шедевр
соперника:
 — 	Присмотрись  к  ней  получше,  приятель,  —  чуть  шире,
без  шор  на  глазах!  Это  не  родные  сёстры!  Это  одно!  На  са¬
мом  деле  существует  только  та,  вторая,  моя.  Не  туда!  Плохо
смотришь,  встань  сюда,  ближе,  с  этой  стороны!  Ну  что  —
разве  я  не  прав?..
 Зашумела  водная  капель,  вздыбились  основы,  рванулись
мощно...  Воспарила  песня,  в  скалу  вкованная,  поплыл  гимн
жизни  между  людских  поселений,  к  счастью,  к  радости  —
раздвинула  дружеские  объятия  Любовь...
 Так  проходили  годы,  текли  дни,  часы.  Мастер-камено-
тёс  безостановочно  продолжал  творить.  И  чем  прекраснее
становился  окружавший  его  мир  под  ударами  долота,  тем
возвышеннее  чувствовал  он  себя.  Взор  его  приковывали
теперь  только  горные  вершины,  по  одним  лишь  заоблачным
замкам  носился  он  в  орлином  полёте  —  вот  и  отступились  от
него  люди,  и  под  конец  жизни  он  почувствовал  себя  одино¬
ким.  И  тогда  он  встал,  как  сад  предивный  посреди  песчаной
пустыни;  и  чем  сильнее  сжимались  вокруг  него  иссушаю¬
щие  жаром  пылающие  пустоши,  тем  ярче  он  расцветал,  тем
пышнее  выпускал  новые  ветви.  И  разбрасывал  вокруг  плоды
спелые,  налитые  солнцем,  сладкие  —  разворачивал  стебли
 102

прелестной  майской  свежести,  выбрасывал  из  плодовитого
нутра  букеты  цветов,  с  каждым  разом  всё  более  удивитель¬
ных,  нежных,  как  дрожание  мысли,  чудесной  работы...
 И  чувствовал  радость  великую,  безграничную  радость
бога-отца  на  седьмой  день  творения,  священную  и  почи¬
таемую...
 С  самого  детства  жизнь  казалась  ему  чем-то  непостижи¬
мо  прекрасным,  чудесно  неопределённым,  какой-то  буйно
разросшейся  областью  громадных  девственных  лесов,  по
которым  было  столь  упоительно  блуждать.  Глаза  его,  как
у  ребёнка,  большие  и  тихие,  раскрывались  в  непрерывном
изумлении.  Засмотревшиеся  на  красоту  мира,  они  пропита¬
лись  вечным  удивлением,  потонули  в  безмерности  обожа¬
ния.  Грезил  наяву  видениями  прекрасными,  сказочными,
сучил  нить  пряжи  дивных  чар,  сплетал  на  тайных  ткацких
станках  повесть  о  чуде...  Ткач  диковин...
 Солнечный  луч,  рассёкший  наискосок  пласт  хрусталя,
разлетелся  пред  его  взором  мириадом  огней,  мерцающих
до  ослепления,  пляшущих  до  исступления.  Заблудившаяся
на  мгновение  слеза  в  глазу  ребёнка  кровавила  его  сердце
отчаянием,  вызывая  творения,  рыдающие  обидой  и  болью.
Мимолётная  улыбка  женских  губ  расплывалась  в  золоти¬
стом  ореоле  счастья,  переливалась  серебром,  опалом,  иг¬
рала  призраком  небесного  наслаждения.  Он  погружался
в  жизнь,  одурманенный,  восторженный,  пьяный.  Время
от  времени  выныривал  из  колдовской  пучины  и,  окинув  её
единым  всеохватывающим  взглядом,  создавал  гигантские
проекции  мыслей,  закованные  в  огромные  фигуры,  момен¬
тально  сокращающиеся,  как  электрическая  искра,  насквозь
пронзающие  темноту.  И  так  создавались  вещи  необычные,
уникальные,  первые  на  земле...
 Мастер  тесал  статую  за  статуей  и  отдавал  их  на  волю
морю.  Он  не  видел  полностью  всех  творений  рук  своих,  но
лишь  каждое  по  отдельности.  Море  должно  было  только
собрать  их  у  далёких  берегов  неведомого  материка,  уложить
в  согласованную  целостность  и  явить  работу  всей  жизни.
Поэтому  он  простодушно  и  спокойно  ждал  будущего,  дове¬
ряя  волнам  фрагменты  своей  души...
 юз

Пока  не  наступил  день  последний,  день,  который  дол¬
жен  был  раскрыть  ему  труд  его  жизни  во  всей  полноте,
засвидетельствовать,  что  он  был  хорош  и  плодовит.  И  он
сел  в  лодку  из  коралла,  обвитую  плющом,  выложенную
жемчугом  и  золотом,  и  взял  в  руки  кормило  —  мореход
большого  полёта...
 Дни  тянулись  долго,  ибо  далеко  унесли  волны  дары,  ко¬
торыми  он  щедро  осыпал  людей.  Только  к  концу  седьмого
дня  он  увидел  вдалеке  гигантскую  статую  у  края  далёкого
берега.  Вынесло  её  море  сюда,  одну  из  тех,  что  он  отдавал
водам  на  протяжении  своей  пылкой  творческой  жизни.
 И  возрадовался  в  сердце  мастер,  ибо  статуя  была  могуча
и  вершиной  неба  касалась.  Подплыл  тогда  ближе,  чтобы
заглянуть  ей  в  лицо,  найти  всю  свою  воплощённую  истину.
Он  посмотрел  ей  в  лицо,  той  правде  своей  доли,  поглотив¬
шей  его  жизнь,  подорвавшей  силу  рук  —  заглянул  в  глаза
этой  правде  своей...  О,  почему  он  не  умер  раньше?..
 Ибо  он  в  самом  деле  узнал  творение  своё,  посмотрел  на
него  по  частям,  обнаружил  свои  идеи  —  но  предательское
море  изменило  их  таким  отвратительным  образом,  сложило
в  такое  чудовищное  единство,  что  даже  самая  дикая  фан¬
тазия  не  могла  бы  породить  из  своего  чрева  более  омерзи¬
тельного  плода...
 —  О,  злое,  о,  сатанинское  море!  Зачем  я  отдал  тебе
сердце  моё  и  душу,  зачем  жизнь  отдал  тебе  в  дар  щедро,
ради  тебя  в  борьбе  проводил  творческие  ночи  —  растоптало
меня  море!  Зачем  я  приносил  тебе  жертвы,  зачем  в  чистых
одеяниях  служил  тебе  свято,  тайны  твои  хранил  безупреч¬
но  —  предало  меня  море!  Зачем  желал,  чтобы  ты  было  пре¬
красным  и  достойным,  мир  склонить  к  ногам  твоим  в  восхи¬
щении,  зачем  тебя  как  святость  пестовал  —  убило  ты  меня,
море!  О,  злое,  о,  сатанинское  море!..
 Солнце  топило  в  волнах  золотые  струны  закатной  арфы,
играя  хейнальГ  печали  по  мёртвым.  Мелодия  звучала  кро¬
вавая,  песнь  отчаяния  вечернего  среди  плеска  вод.  Нервные
сокращения  волн  то  разбрасывали  брызжущую  в  бесконеч-  **  Торжественная  мелодия.
 104

ность  златоглавую  пену,  то  снова  замирали,  словно  застыв
на  ходу!
 Безумные  толпы  чаек,  разлетающиеся  в  дикой  гонке  —
хлопанье  крыльев  тяжёлое,  сонное,  безбрежная  грусть  ка¬
менных  рифов...
 Ветры  тоскуют  —  слышишь?  —  буйные,  вольные  дети...
А  там,  где-то  наверху,  в  синеве  небес  безмолвно  улы¬
балась  загадка  —  вечно  юная,  победоносная,  вечно  равно¬
душная  ирония  жизни.
 Ironia,  1922

ЧЁРНАЯ  ВУЛЬКА
 Эро  был  только  сон,  пугающий  сон  или  стократ  ужа¬
сающая  реальность?  Если  это  был  только  сон  —  пусть
проклятая  память  о  нём  исчезнет  навсегда,  пусть  не  отрав¬
ляет  больше  своим  убийственным  ядом  жизнь  моей  души!..
 Но  если  это  была  реальность,  безумно  грозная  реаль¬
ность,  то  судьба  моя  уже  решена  бесповоротно  —  жестокая
в  своей  беспощадности  судьба...
 Сон  и  явь!  Сон  и  реальность!  Как  же  беспорядочно
переплетаются  теперь  эти  понятия,  дико  скрещиваясь  на
перепутьях  мыслей!..  Кто-то  злобным  сверхчеловеческим
способом  снял  пограничные  знаки  и  стёр  рубежи;  бесследно
запропастились  где-то  спасительные  указатели,  и  всевласт¬
но  воцарился  обман  чувств,  безумный  король  неверных  тро¬
пок  и  дорог...
 Что  такое  сон?  Что  такое  явь?  Что  такое  реальность?..
Поведайте  мне!  Сжальтесь  над  моими  страданиями!  Изре¬
ките  слово,  разрешите  ужасное  сомнение!..
 Напрасно  умоляю,  напрасно...  Никто  не  даст  мне  ответа.
Никто  на  всём  обширном  божьем  свете...
 Существует  ли  за  пределами  этой  реальности  ещё  ка¬
кая-то  другая?  Можно  ли  иногда,  в  каких-то  особых  усло¬
виях  попасть  н  а  т  у  сторону?  Можно  ли  о  т  т  у  д  а  принести
с  собой  «на  память»  —  ха-ха-ха!  —  на  память  какой-нибудь
 юб

«гостинец»?  Возможно  ли  из  страны  сонных  грёз  привезти
с  собой  что-то  «на  память»?  Хе-хе-хе!  Ну  да,  верно  говорю,
какой-нибудь  «подарок»  на  память?
 Скажите,  ради  всего  святого,  заклинаю,  скажите,  воз¬
можно  ли  что-то  подобное?..
 Вы  отрицаете  это,  не  так  ли?..  Это  невозможно,  это
безумие  —  не  так  ли?..  Это  очевидное  безумие,  это  химера
больной  мысли?..
 И  всё  же  —  и  всё  же  у  меня  есть  доказательства,
роковые  доказательства.  Остались  следы  —  обратите
внимание,  —  проклятые  следы,  которые  свидетель¬
ствуют...  Если  через  некоторое  время  они  будут  появ¬
ляться  дальше,  стократ  более  отвратительные,  эти  мерзкие
следы,  возникновения  которых  я  ожидаю  среди  нечелове¬
ческих  мучений,  я  пропал!  Нет  спасения!..
 О,  если  бы  я  нашёл  в  окружающей  меня  реальности  ка¬
кой-то  аналог  моего  «подарка»!  Хотя  бы  одну  отправ¬
ную  точку  в  беззаботной  солнечной  невинной  яви!..
 Я  тщетно  ищу  её.  Похоже,  этим  ключом  не  откроешь  ни
одного  замка  на  земле.  Уже  неделю  я  хожу  между  людьми
и  расспрашиваю  их  о  себе  и  своём  поступке,  но  везде
встречаю  недоверие,  равнодушие  или  смех.  Некоторые  счи¬
тают  меня  безумцем  и  уступают  мне  дорогу.  Счастливчики!
Может  быть,  скоро,  через  несколько  дней,  часов,  вы  начнёте
избегать  меня  по  другой,  совсем  другой  причине!..  И  тогда
я  признаю  вашу  правоту,  о  да,  тогда  признаю  вашу  правоту
и  сам  начну  обходить  пороги  ваших  тихих  домов...
 И  всё  произошло  на  протяжении  десяти  минут!
В  течение  этого  времени  я  пережил  одно  из  безумнейших
приключений,  призрачное  и  странное,  как  видение  поме¬
шанного.
 Привиделось  или  приснилось?..  Не  знаю,  не  знаю...
 На  протяжении  времени,  необходимого  земным  часам
для  выполнения  шестисот  колебаний,  я  находился  в  ка¬
ком-то  странном  месте,  пребывал  в  какой-то  чужой  сто¬
роне,  чтобы  по  прошествии  десяти  минут  снова  вернуться
в  себя.  На  короткое,  сжатое  до  исчезающе  малых  размеров
 107

время  я  вынырнул  из  плоскости  повседневности  и,  описав
странную  дугу  в  каком-то  неизвестном  направлении,  снова
вернулся  в  загон  реальности...
 Самое  странное,  что  я  не  знаю,  что  со  мной  всё
это  время  происходило  —  был  ли  я  там  полностью,
как  человек  из  плоти  и  крови,  или  только  мысленно  пере¬
нёсся  в  то  место  на  несколько  минут;  было  ли  это  всего
лишь  ненормальное,  болезненное  состояние  души  или  же
переживание  во  всём  смысле  этого  слова  —  только  виной
реальности?..
 Я  никак  не  могу  перебросить  мост  между  тем  миром,
в  который  я  неведомо  как  тогда  попал,  и  тем,  к  которому
привык  с  детства;  я  не  могу  найти  проход  на  ту  грозную
сторону,  которая  так  тяжело  нависла  надо  мной  мрачным
напоминанием  о  себе.  Кто-то  после  моего  прохождения
предательски  убрал  соединяющие  перекладины  и  взорвал
мосты.  И  разверзлась  за  мной  бездонная  пропасть,  мрач¬
ная,  неизведанная...
 Это  произошло  неделю  назад,  тридцать  первого  мая
текущего  года,  между  пятью  часами  и  десятью  минутами
шестого  того  же  дня.  Роковая  дата  до  сих  пор  виднеется  над
моим  столом  зловещим  напоминанием.
 В  тот  день  я  вернулся  домой  в  три  часа  дня,  сильно  рас¬
строенный  неприятным  происшествием,  детали  которого
не  имеют  значения  для  данного  повествования.  К  обеду
почти  не  притронулся  и,  закурив  папиросу,  улёгся  в  одежде
на  софу.  Вскоре  меня  сморил  нервный  беспокойный  сон,
содержание  которого  не  помню.  Проснувшись  с  неприят¬
ным  привкусом  во  рту  примерно  в  полпятого,  я  тяжело
поднялся  с  ложа  и,  закурив  новую  папиросу,  уселся  за
письменный  стол  над  открытой  со  вчерашнего  дня  энци¬
клопедией.
 Было  как-то  странно  не  по  себе.  Я  отбросил  смятую
в  ком  пачку  от  папирос  и  приказал  слуге  подать  чай.  Вско¬
ре  передо  мной  дымилась  полная  чашка.  Я  добавил  сахара
и  выдавил  пару  капель  сока  лимона.  Было  три  четверти
пятого.
 ю8

Сделав  два  глотка  чая,  я  поудобнее  устроился  в  кресле
у  письменного  стола,  подпирая  голову  рукой,  упирающейся
локтем  в  его  подлокотник.  В  таком  положении  я  провёл
минут  десять.  По  прошествии  этого  времени  я  очнулся  от
задумчивости  и  случайно  посмотрел  на  часы  перед  собой:
было  почти  пять.  Это  был  последний  момент  «с  этой  сто¬
роны»,  который  я  помнил  совершенно  отчётливо.  Что  со
мной  случилось  потом,  я  не  знаю.  В  этом  месте  моей  памяти
остался  пробел  —  какой-то  мнемонический  разрыв,  кото¬
рого  я  не  могу  ничем  заполнить...
 В  какой-то  момент  я  оказался  на  неведомой  одинокой
дороге.  В  этом  мире  был  серый  рассвет,  и  склонённые  по
сторонам  дороги  ветви  верб,  смоченные  ранней  росой,  тихо
покачивались  на  ветру...
 Я  шёл  быстро,  вздымая  клубы  дорожной  пыли;  она  вско¬
ре  покрыла  толстым  слоем  мою  одежду  и  башмаки.
 Внезапно  тракт  свернул  налево,  превращаясь  в  узкую
тропинку,  вьющуюся  по  дну  глубокого  оврага.  Я  ступил  на
тропу,  несколько  минут  шёл  по  горловине  яра  и  выбрался
на  луг,  через  который  протекал  ручей.  Осмотрелся.  Куда  ни
кинешь  взгляд  —  равнина,  голое  пустое  пространство  земли:
утомлённый  однообразием  взор  терялся  у  края  горизонта.
 Повернув  голову  в  сторону  ручья,  я  двинулся  дальше.
Через  воду  был  переброшен  мостик  с  перилами.  Я  пересёк
его  и  наугад  выбрал  дорогу,  бегущую  направо.
 Земля  здесь  заметно  изменилась:  исчезла  полоса  травы,
а  её  место  заняла  металлически  мерцающая  угольная  чер¬
нота.  Всё  пространство  было  усеяно  мелкими  крошками
шлака,  наносами  угольной  пыли  и  чёрной  смолистой  ока¬
лины.  Россыпи  эти  дышали  жаром  и  наполняли  воздух  душ¬
ной  горячей  гарью.  Вскоре  мой  лоб  покрылся  росою  пота...
 На  горизонте  замаячили  какие-то  постройки.  Я  маши¬
нально  шёл  к  ним,  не  обращая  внимания  на  отсутствие
нормальной  дороги:  совсем  скоро  тропинка  пропала  без
следа,  теряясь  среди  куч  шлака  и  угольной  крошки.  Вскоре
я  приблизился  к  домам  на  расстояние  нескольких  метров.
 Это  была  какая-то  пригородная  деревня  или  посёлок,
состоящий,  может  быть,  домов  из  двадцати.  Невероятная
 Ю9

тишина  висела  вокруг.  На  одной-единственной  улочке,  бе¬
гущей  узкой  косой  нитью  между  домами,  не  было  ни  единой
живой  души.  Дома  располагались  странной  линией,  которая
напоминала  своей  формой  улитку:  шесть  домов  в  нижней
части  селения  выстроились  спиралью  вокруг  поблёскива¬
ющего  сталью  озера,  остальные  вытянулись  с  заметными
интервалами  по  обе  стороны  дороги,  уходящей  куда-то
вдаль,  на  север.
 Дома  производили  очень  неприятное  впечатление.  Их
угловатые  корпуса,  стены  которых  были  выкрашены  грязно¬
серой  известью,  увенчивали  крыши,  покрытые  толем,  зали¬
тым  чёрной  смолой.  Его  прямоугольные  куски,  склеенные
по  краям,  заходили  один  на  другой,  как  щиты  черепашь¬
его  панциря;  местами  проглядывали  заплаты  от  ремонтных
работ;  грязная,  пропитанная  дёгтем  ветошь,  куски  кожи,
мятой  жести,  старых  выцветших  тряпок.  Цвет  этих  мрач¬
ных  домов  с  плотно  закрытыми  дверями  и  наглухо  заколо¬
ченными  окнами  сливался  с  чернотой  грунта  в  странную
траурную  совокупность.
 Невыносимый  смрад,  напоминавший  смешанную  вонь
серы  и  асфальта,  бил  в  ноздри  у  самого  входа.  Судя  по  все¬
му,  он  исходил  от  озера,  которое  разливало  свои  грязные
болезненные  воды  на  южной  оконечности  хутора.  Ни  одно
деревце,  ни  одна  травинка  не  украшали  печальный  посёлок:
бесплодный  грунт,  пропитанный  чёрной  сухой  пылью,  не
способен  был  ничего  породить.  Только  над  самым  озером
пара  карликовых  кустов  с  ржаво-красными  плодами,  похо¬
жими  на  райские  яблоки,  склонялись  в  кровавой  усмешке
над  горестными  водами.  Я  протянул  руку  к  одному  из  этих
фруктов  и  сорвал:  он  рассыпался  у  меня  в  пальцах  прахом
и  пеплом,  словно  дождевой  гриб,  пустой  внутри,  прогнив¬
ший  и  мертвенно-зловонный...
 Необычной  была  и  вода  озера.  Густая,  пропитанная
серой,  солью  и  смолой,  она  мёртво  покоилась  в  глубоком,
окаймлённом  скальными  изломами  ложе.  Дно  его,  очевид¬
но,  составляли  залежи  асфальта,  поскольку  тут  и  там  на
поверхности  воды  плавали  комья  застывшей  смолы.
 Берега  озера,  круто  опускавшиеся  вниз,  ёжились  ост¬
рыми  скалами,  которые  поблёскивали  под  светом  толстым
 но

слоем  соляной  глазури.  На  этих  скалах,  серых  и  бесплодных,
сидели  большие  чёрные  птицы,  с  виду  напоминавшие  чудо¬
вищных  кондоров.  Мертвенность  озера,  казалось,  обуслав¬
ливала  их  медленные  и  вялые  движения:  они  сидели  как
прикованные  к  своим  каменным  пьедесталам,  лишь  время
от  времени  протягивая  к  воде  длинные,  омерзительные,
будто  бы  ощипанные  беспёрые  шеи...
 Над  озером  и  селением  царило  серое,  утомляющее  глаза
свечение.  Несмотря  на  отсутствие  солнца,  скрытого  за  обла¬
ками,  было  жарко  и  душно,  как  в  замкнутом  пространстве.
От  почвы,  усеянной  угольным  крошевом,  исходили  невиди¬
мые  волны  жара,  как  от  раскалённых  металлических  плит.
 Я  двинулся  вокруг  кошмарного  озера.  Ни  единое  дуно¬
вение  ветра  не  колебало  его  поверхности:  оно  дремало  без
движения  в  своей  огромной,  заключённой  в  траурные  берега
чаше,  словно  большой  чёрный  глаз.  Лишь  местами  тут  и  там
плавали  куски  оторвавшейся  со  дна  смолы  или  лениво  тяну¬
лись  длинные  мутные  радужные  полосы  нечистой  воды.
 Подняв  первый  попавшийся  камень,  я  бросил  его  в  глу¬
бину:  он  погрузился  всего  до  половины  и  остался  лениво
плавать  на  поверхности.  Вода  озера  представляла  собой
насыщенный  раствор  солей.
 Я  подошёл  к  одной  из  птиц  и,  поддавшись  внезапно  воз¬
никшей  неприязни,  попытался  согнать  тварь  палкой  с  её
скального  поста.  Птица  бросила  на  меня  угрожающе-осо¬
велый  взгляд,  вырвала  клювом  палку  из  моей  руки  и,  тя¬
жело  опустившись  на  лежащий  ниже  выступ,  принялась
острить  о  камень  свои  кривые,  поблёскивающие  сталью
когти.  Я  оставил  её  в  покое  и  побрёл  дальше.  Из  глубин
озера  уже  некоторое  время  поднимались  зловонные  смолы
и  сернистые  испарения.  Вскоре  густые  желтовато-серые
клубы  покрыли  половину  его  поверхности  и  протянулись
мглистой  массой  между  домами.
 Закрыв  нос  платком,  я  начал  быстро  удаляться  в  сторону
единственной  улицы.  Только  я  собрался  пройти  между  до¬
мами,  когда  из-за  поворота  до  меня  донёсся  сухой  деревян¬
ный  отзвук.  В  абсолютной  тишине  селения  этот  неожидан¬
ный  и  непривычный  звук  прозвучал  у  меня  в  ушах  зловещим
 in

скрежетом.  Я  ускорил  шаги.  Спустя  минуту  вновь,  но  уже
совсем  рядом,  раздался  тот  же  самый  звук.  Теперь  я  уже  был
уверен,  что  его  производит  деревянная  колотушка.
 И  не  ошибся.  Миновав  второй  дом  справа,  я  увидел
исчезающую  за  его  углом  толпу  людей  в  длинных  тёмно-
коричневых  плащах  с  надвинутыми  на  головы  капюшонами.
Они-то  и  трясли  деревянными  колотушками,  зажатыми
в  руках.
 Я  хотел  броситься  за  ними  в  погоню,  но  потом,  однако,
отказался  от  этого  намерения.  Мне  пришло  в  голову,  что,
возможно,  жители  этого  странного  селения  не  желают  об¬
щества  посторонних  незваных  гостей  и  потому,  заметив
моё  появление  в  посёлке,  намеренно  укрылись  в  домах.
Впрочем,  духота  и  невыносимый  зной,  царившие  в  этом
месте,  обрыдли  мне  до  такой  степени,  что  я  хотел  как  можно
скорее  выбраться  за  его  пределы.
 Поэтому  я  двинулся  вперёд,  минуя  чёрные  дома.  И  тут
на  пороге  последнего  по  левой  стороне  я  увидел  молодую
женщину  лет  тридцати.  Стройная  и  гибкая,  как  пихта,  она
была  одета  в  белоснежное  ниспадающее  одеяние,  стяну¬
тое  на  поясе  плетёным  шнуром.  Прекрасную  голову  клас¬
сической  формы  покрывал  чёрный  фантастический  убор
наподобие  арабского  тюрбана.  Невыразимо  прекрасное
лицо  незнакомки  поражало  своей  необыкновенной  блед¬
ностью.  Из-под  бровей,  расходящихся  двумя  крутыми  ду¬
гами  от  вершины  орлиного  носа,  смотрела  пара  прекрасных
глаз.  Светло-зелёные,  с  золотисто-жёлтым  ободком  вокруг
зрачка,  эти  глаза  опалесцировали  берилловыми  отблесками
при  малейшем  движении.  С  цветом  глаз  удивительно  соче¬
тался  оттенок  пепельно-стальных  волос,  локоны  которых
выскальзывали  из-под  чёрного  тюрбана.  На  губах,  красных,
как  коралл,  блуждала  небрежная  кокетливая  улыбка.
 Впившись  в  меня  своими  прелестными  глазами,  она  без
смущения  выдержала  мой  взгляд.  Очарованный,  я  рефлек-
торно  снял  шляпу.  Удивление,  которое  она,  несомненно,
прочла  на  моём  лице,  настроило  её  на  доброжелательное
отношение  ко  мне,  и  она  поприветствовала  меня  первой:
 —  Здрав  будь,  гость  добрый,  в  селении  отцов  моих.
 112

Мелодичный  голос  звучал  сладко  и  ласково,  как  пение
свирели.  Меня  поразил  её  античный  язык  и  стиль,  совер¬
шенно  несовременный.
 — 	Прекрасная  дева,  —  ответил  я,  когда  вновь  обрёл
свободу  движений,  —  где  я  нахожусь?  Что  это  за  странное
селение?  Кто  его  обитатели  и  почему  дома  ваши  заперты?
 Она  загадочно  улыбнулась.
 — 	Утишь  речь  свою,  что  несётся  быстрым  потоком,  как
взволнованный  ручей!  Укроти  любопытство  своё!  Не  тянись
слишком  быстро  за  цветком  тайн  и  чар,  ибо  он  раньше  вре¬
мени  увянет  в  твоей  руке,  лишившись  своей  красы.
 — 	Пусть  будет  так,  —  смиренно  уступил  я.  —  Но  скажи
мне  хотя  бы,  как  вы  называете  своё  поселение.
 — 	Ты  в  Чёрной  Вульке*.
 «Какое  подходящее  название!»  —  мысленно  признал
я,  а  вслух  добавил:
 — 	А  ты  чудеснейшая  её  жемчужина.
 Она  протянула  ко  мне  руку,  маленькую,  белую,  как  але¬
бастр,  с  рубиновым  перстнем  на  среднем  пальце.
 — 	Войди  под  крышу  мою,  гость,  и  отдохни,  ибо  вижу,
что  утомлён  ты  дорогой.  Я  живу  одна.
 Я  послушался  сладкого  зова,  и,  взявшись  за  руки,  мы
вошли  внутрь.
 Комната,  в  которую  она  меня  привела,  занимала  всё  пра¬
вое  крыло  дома,  поэтому  была  необычно  обширна,  а  окна
её  выходили  на  три  стороны.  Сразу  бросался  в  глаза  кон¬
траст  между  простотой  деревянных  стен  из  грубо  отёсанных
балок,  как  в  горских  хижинах,  и  пышностью  её  убранства.
Стены  покрывали  тяжёлые  персидские  ковры,  увешанные
сарацинским  оружием,  фантастически  искусной  работы
булатные  и  дамасские  клинки,  щиты.  В  центре  комнаты  под
острым  углом  друг  к  другу  стояли  две  оттоманки,  застланные
коврами.  В  углах  стен  дымились  на  серебряных  треножниках
бронзовые  курильницы,  испускавшие  запах  амбры  и  янтаря.
С  перекрестья  потолочных  балок  свисали  три  масляные
лампы,  распространяя  вокруг  мягкий,  тускловатый  свет.
 *  W61ka  —  поселение  на  плохой  необработанной  земле  (польск.).
 ИЗ

Возникло  ощущение,  что  меня  чудесным  образом  вне¬
запно  перенесли  в  одно  из  тех  экзотических  помещений,
в  которых  горячая  фантазия  Востока  разворачивала  дей¬
ствие  сказок  тысячи  и  одной  ночи.  Здесь  забывалось,  что
этот  дом  —  одно  из  тех  чёрных  мерзких  строений,  мимо
которых  я  проходил  с  таким  отвращением,  забывалось
о  близости  мёртвого  озера,  о  его  смрадных  испарениях
и  омерзительных  стервятниках,  рассевшихся  на  скалистых
берегах.  Наглухо  закрытые  ставни  и  затянутые  занавесями
из  зелёной  китайки  окна  полностью  отделяли  этот  леван¬
тийский  оазис  от  мрачного  окружения...
 Мы  сели  друг  напротив  друга  за  бамбуковый  столик,
накрытый  на  две  персоны.  Прекрасная  хозяйка  взяла  чай¬
ник  с  чаем  и,  налив  две  чашки,  подала  мне  одну.
 — 	Прежде  чем  воспользоваться  твоим  гостеприимством,
прекрасная  дева,  —  сказал  я,  —  мне  хотелось  бы  узнать  твоё
имя.  Оно  должно  быть  звучным  и  мелодичным,  как  твой  голос.
 — 	Те,  которые  живут  над  озером,  называют  меня  Ма-
фрозей;  семья  и  родственники,  поселившиеся  ближе  к  на¬
шему  дому,  зовут  меня  кратко:  Мафра.
 — 	Странное  имя!  —  прошептал  я,  глядя  ей  в  глаза.
 В  этот  момент  снаружи  до  нас  донёсся  звук  колотушек.
Я  вздрогнул  и  вопросительно  посмотрел  на  неё:
 — 	Что  означает  этот  звук,  Мафра?  Я  слышу  его  в  Чёрной
Вульке  уже  в  третий  раз.
 Мне  показалось,  что  женщина  чем-то  смущена  и  раз¬
дражена.
 — 	Глупцы!  —  ответила  она  вполголоса,  словно  про  себя,
сквозь  зубы.  —  Глупцы!  Опять  они  совершают  эти  нелепые
обряды!
 Поскольку  звук  больше  не  повторялся,  я  совсем  забыл
о  нём,  полностью  отдавшись  наслаждению,  которое  достав¬
ляло  мне  общество  Мафры.
 Она  была  любвеобильна  и  очаровательна,  как  одалиска.
Речь  её,  витиеватая,  как  у  восточных  женщин,  полная  образ¬
ных  и  поэтических  гипербол,  опьяняла  оттенками  редких,
уникальных,  удивительно  гармонично  подобранных  слов.
Тело,  молодое  и  ядрёное,  укрытое  от  моих  глаз  лишь  лёг¬
 114

кой  прозрачной  газовой  тканью  пеплоса,  пахло  ароматами
экзотических  масел,  мучило  чувства  обещанием  доселе
неведомых  наслаждений...
 Я  полностью  потерял  счёт  времени  и  не  помню,  как
долго  длился  чудесный  момент:  провёл  ли  я  с  ней  час,  два
или  больше.
 Наконец  она  позволила  мне  развернуть  свой  чёрный
тюрбан  и  погрузить  руки  в  волосы.  Уста  наши,  истомлённые
долгой  жаждой,  слились  наконец  в  каком-то  сладостно¬
болезненном  трагическом  поцелуе,  и  так  продолжалось
долгое,  долгое  время...
 Затем  я  почувствовал  резкую  боль  в  правой  щеке  и  при¬
вкус  крови  во  рту:  Мафра  в  любовном  безумии  укусила
меня...  Я  схватил  её  в  объятия...
 Она  не  защищалась,  возвращая  ласку  за  ласку.  Но  когда
в  какой-то  момент,  пьяный  от  чрезмерного  наслаждения,
я  на  мгновение  отстранился  от  неё,  впившись  восхищённым
взглядом  в  её  непроницаемое  лицо,  она  вдруг  взорвалась
ужасным,  леденящим  кровь  смехом...
 — 	Мафра!  Что  с  тобой?!  —  воскликнул  я,  наклоняясь
над  ней.  —  Что  это  должно  означать?!
 — 	Ха-ха-ха!..  Ха-ха-ха!..  Это  должно  означать,  что  ты
в  любовном  пыле  овладел  дочерью  короля  прока¬
жённых.  Смотри!  Узнаёшь  этот  знак?
 И  расстегнула  сорочку  на  груди.
 Тогда  я  увидел  ужасающую  рану,  которая  глубоко  въелась
в  её  чудесное  лоно.
 — 	Видишь,  и  я  тоже  помечена!  Но  и  ты  уже  наш!  —  доба¬
вила  она  с  мстительной  усмешкой.  —  И  ты  уже  принадле¬
жишь  нам!  Через  поцелуй  Мафры  ты  соединился  с  нами
навеки!  Ха-ха-ха!  Ха-ха-ха!
 Адский  страх  схватил  меня  за  горло,  ярость  заволокла
глаза  мглой.  Полуосознанным  движением  я  сорвал  со  стены
кинжал  и  погрузил  его  в  грудь  предательской  любовницы.
Кровь  брызнула  пурпурным  фонтаном,  и  тишину  Вульки
разорвал  одинокий  крик  прокажённой...
 С  поднятым  вверх  ножом,  с  перекошенным  от  ужаса
лицом  я  вывалился  из  проклятого  дома.  Какие-то  люди
 П5

в  бурых  бурнусах  заступили  мне  дорогу,  окружив  хороводом
трупных  гниющих  лиц.  Я  метнулся  изо  всех  сил  куда-то
в  сторону  и,  разорвав  омерзительное  кольцо,  побежал.
Я  мчался  по  узкой  чёрной  улице  к  озеру.  За  мной  слышался
сухой  топот  босых  ног,  сопровождаемый  приглушёнными
гортанными  криками  на  незнакомом  языке.  Я  чувствовал,
как  ноги,  подгоняемые  страхом,  заплетаются  и  подкаши¬
ваются  подо  мной,  как  дико  пульсирующая  кровь  стучит
тысячей  молотов  в  виски.  Из  последних  угасающих  сил
я  бросился  в  сторону,  чтобы  выбраться  за  пределы  посе¬
ления,  когда  увидел  скопление  чудовищных  птиц-стервят-
ников,  надвигающихся  от  озера  гигантским  полукругом:
они  направлялись  в  мою  сторону,  отрезая  последний  путь
к  спасению.  Они  были  уже  так  близко,  что  я  видел  метал¬
лический  блеск  их  изогнутых  когтей,  ощущал  на  себе  их
тяжёлое  ядовитое  дыхание.  Мир  закружился  у  меня  перед
глазами,  и,  как  громом  поражённый,  я  рухнул  без  памяти
в  пыль  улицы...
 Придя  в  себя,  я  увидел,  что  сижу  на  стуле  за  столом  в  сво¬
ей  собственной  квартире:  в  правой  руке  я  держал  обильно
залитый  свежей  кровью  кинжал.  С  чувством  омерзения
я  бросил  его  в  корзину  для  бумаг  и  провёл  ладонью  по  лбу.
Мрачное  приключение  запечатлелось  в  памяти  резкими
выразительными  контурами,  я  точно  помнил  мельчайшие
его  детали.
 Положив  лицо  на  руки,  я  почувствовал  жгучую  боль.  По¬
смотрел  в  зеркало:  правая  щека  была  окровавлена  и  носила
явственные  следы  укуса.
 «Сувенир  от  Мафры»,  —  подумал  я,  и  холодная  дрожь
пробежала  по  моему  телу.  Далее,  бросив  взгляд  на  обувь,
я  заметил,  что  она  была  покрыта  слоем  тёмной  пыли.  Я  ста¬
щил  с  ноги  башмак  и  осмотрел  подошву;  на  ней  были  видны
следы  угля  и  шлаковой  крошки.  Напрашивался  вопрос:
каким  образом  я  вновь  оказался  у  себя  дома?
 —  Может,  меня  привезли  сюда  в  состоянии  обморока?
Слуга,  вероятно,  должен  что-то  об  этом  знать.  Хм...  какой
же  сегодня  день?
 пб

Я  посмотрел  на  календарь  и  с  изумлением  увидел  дату:
31  мая.
 — 	Неужели  слуга  забыл  сорвать  листок?
 Судя  по  положению  солнца,  время  близилось  к  вечеру;
часы  указывали  десять  минут  шестого.
 — 	Хм...  Похоже,  что  сегодня  вечер  первого  июня.
 Я  вызвал  звонком  слугу,  прикрывая  ладонью  раненую
щёку.
 — 	Какой  сегодня  день?  —  спросил  я  вошедшего.
 — 	Тридцать  первое  мая,  милостивый  пан,  —  ответил  он
слегка  удивлённо.
 — 	Казимеж,  ты,  наверное,  шутишь,  —  заметил  я  раз¬
дражённо.  —  Я  сегодня  не  расположен  к  шуткам.  Так  что?
 — 	Как  бог  свят,  тридцать  первое  мая,  четверть  шестого
пополудни,  —  повторил  он,  уточняя  свой  ответ.  —  Вы  се¬
годня  вернулись  домой  позже  обычного,  очень  уставшим,
и,  наверное,  уснули  в  кресле  за  чаем.
 — 	Казимеж,  ты  сошёл  с  ума  или  хочешь  сделать  из
меня  сумасшедшего?!  —  крикнул  я,  срываясь  с  места  из-за
стола.
 — 	Как  бог  свят,  говорю  искреннюю  правду.  Полчаса
назад  вы,  пан,  сказали  мне  подать  чай;  я  выполнил  приказ
и  ушёл.  О,  милостивый  пан,  у  меня  есть  доказательство!  Вы
ещё  не  допили  остаток;  стакан  стоит  на  том  же  месте,  где
я  поставил  его,  только  пустой  наполовину,  —  торжествующе
добавил  он,  указывая  на  стол.
 Я  с  удивлением  убедился,  что  он  прав.
 — 	Хм...  —  пробормотал  я,  беспомощно  опускаясь  в  крес¬
ло.  —  Так  ты,  Казимеж,  в  самом  деле  видел  меня  здесь,  за
письменным  столом,  полчаса  назад?
 Слуга  изумлённо  смотрел  на  меня:
 — 	Да,  всё  так,  я  абсолютно  уверен.
 — 	Хм...  А  на  протяжении  отрезка  между  пятью  и  деся¬
тью  минутами  шестого  ты  ни  разу  ко  мне  не  заглядывал,
Казимеж?
 — 	Ни  разу.  Да  и  зачем?  Вы  не  любите,  когда  я  вхожу
в  комнату  незваный.
 — 	Благодарю.  Можешь  идти,  Казимеж.
 117

Как  только  слуга  исчез  за  дверью,  я  открыл  домашнюю
аптечку,  достал  фляжку  с  раствором  сулемы  и  тщательно
промыл  ранки  на  лице.
 Немного  успокоившись  после  этой  процедуры,  я  достал
из  корзины  кинжал  и  стал  его  разглядывать.  Кровь  на  лез¬
вии  уже  засохла  и  застыла  тёмно-вишнёвой  рваной  поло¬
сой.  На  рукояти,  инкрустированной  сандаловым  деревом,
была  надпись  на  арабском  языке,  вероятно,  какой-то  стих
из  Аль-Корана.
 Пришла  странная  мысль:  я  где-то  однажды  уже  видел
это  оружие!
 Тут  взгляд  мой  упал  на  открытую  со  вчерашнего  дня
энциклопедию  и  случайно  остановился  на  слове  «Кинжал».
 «Хм,  —  подумал  я,  —  странная  связь...»
 Только  сейчас  я  вспомнил,  что  накануне,  просматривая
гравюры  большой  иллюстрированной  энциклопедии,  я  на¬
ткнулся  на  изображения,  дополняющие  статью  «Кинжал».
Я  поспешно  бросился  сравнивать  их  с  моим  кровавым  суве¬
ниром  и  с  удивлением  вскоре  обнаружил  его  «прототип».
Они  совпадали  до  мельчайших  деталей,  даже  надписи  на
рукоятях  были  одинаковыми:  услужливая  книга  представ¬
ляла  её  дословный  перевод.
 «О  Аллах,  Акбар  Аллах!  —  звучал  сей  девиз.  —  Убереги
тело  моё  от  мучений  жестокой  болезни!»
 «Странная  надпись»,  —  подумал  я,  закрывая  книгу.
 К  сожалению,  у  меня  на  руках  были  такие  убедитель¬
ные  доказательства  того,  что  всё  пережитое  мною  в  Чёрной
Вульке  было  реальностью,  что  спокойное  отношение  моего
нынешнего  окружения  к  этому  «делу»  казалось  лишь  зама¬
скированным  до  поры  лицемерием.  Тогда  я  решил  ускорить
решение  этой  загадки.  В  ушах  всё  ещё  звенел  адский  смех
Мафры,  меня  всё  ещё  охватывал  дрожью  страх,  бледный,
щёлкающий  зубами  страх  перед  возможным  осуществле¬
нием  её  мстительных  жестоких  слов.  Ужасающее  любопыт¬
ство  гнало  меня  из  дома  к  людям,  чтобы  услышать  от  них
подтверждение  мрачной  истины.  Любопытство?  А  может,
слабая  надежда,  что  если  её  опровергнут,  я  смогу  считать
всё  произошедшее  химерой  сна?
 и8

Надо  было  хотя  бы  признать  свою  вину,  чтобы  обрести
уверенность,  чтобы  получить  какую-то  информацию...  Я  по¬
смотрел  на  часы.  Увы!  Было  уже  слишком  поздно,  чтобы
предпринимать  сегодня  какие-то  соответствующие  дей¬
ствия.  Приходилось  отложить  дело  до  завтра.  В  перспективе
передо  мной  рисовалась  длинная,  чёрная,  бессонная  ночь...
 Я  был  сегодня  в  полицейском  управлении,  где  сказал,
что  я  убийца  прокажённой  из  Чёрной  Вульки.  Комиссар,
в  присутствии  которого  я  сделал  это  заявление,  пронзи¬
тельно  посмотрел  мне  в  глаза  и  попросил  больше  подроб¬
ностей.  Когда  я  закончил  свой  рассказ,  он  подошёл  ко  мне
и,  взяв  меня  за  руку,  мягко  сказал:
 — 	Пан  доктор,  прошу  простить  меня  за  откровенность,
но  я  говорю  сейчас  вполне  официально.  Этим  делом  должен
скорее  заняться  психиатр;  я  тут  ничем  не  могу  помочь.
 Этот  человек  явно  считал  меня  сумасшедшим.
 — 	Пан  комиссар,  —  ответил  я,  —  но  у  меня  есть  дока¬
зательства.  Этот  кинжал,  этот  след  на  лице!
 — 	Эти  доказательства  нисколько  не  изменяют  моего
мнения  по  этому  делу.  У  вас,  должно  быть,  нервное  забо¬
левание,  доктор.
 И  пожал  мне  руку.
 Я  ушёл  с  чувством  облегчения  и  благодарности  этому
человеку.
 В  свою  очередь  я  обратился  за  информацией  к  городским
властям,  попросив  показать  карту  всех  деревень,  селений
и  посёлков,  расположенных  в  радиусе  пяти  миль  от  города.
Выяснилось,  что  в  пригородных  окрестностях  есть  только
два  селения,  которые  хоть  как-то  могли  меня  заинтересо¬
вать:  одно  с  южной  стороны  города,  именуемое  Ванькова
Вулька,  второе  на  востоке,  называемое  Вулька  Жолыньска.
 Записав  эти  детали,  я  вроде  невзначай  задал  вопрос
одному  из  чиновников,  не  слышал  ли  он  чего  про  общину
прокажённых,  поселившихся  в  последнее  время  поблизости
от  нашего  города.  Чиновник,  мой  старый  добрый  знако¬
мый,  посмотрел  на  меня,  словно  не  веря  собственным  ушам,
и  через  некоторое  время  фыркнул,  весело  рассмеявшись:
 119

—  Хе-хе-хе!  Э,  вижу,  доктор,  вы  пришли,  чтобы  разы¬
грывать  нас!  Что  за  выдумка,  подумать  только!  Поселение
прокажённых  под  Дворжановым!  На  нашей  географической
широте  посёлок  для  больных  библейской  болезнью!  Чёрт
возьми,  изрядная  шутка!  Хе-хе-хе!  Мне  бы  даже  во  сне  не
пришла  подобная  идея.
 Ответ,  разумеется,  был  совершенно  ясен.  Тем  не  менее,
желая  увидеть  всё  своими  глазами,  я  посетил  обе  Вульки.
Результат  был,  естественно,  отрицательным:  оба  посёлка
ничем  не  напоминали  чёрное  селение,  а  жители  их  и  не
слышали  о  проказе...
 Так  что  это  было?  Что  должен  означать  след  укуса  на
лице?  Что  должен  означать  этот  окровавленный  кинжал?..
 Сегодня  уже  двадцать  первое  июня.  С  проклятого  дня
прошло  три  недели.  Двадцать  один  день  я  живу  в  нервном
напряжении,  внутренне  расстроенный,  под  гнётом  неустан¬
ного  страха.  Я  долго  не  выдержу  этого  состояния:  придётся
разве  что  выстрелить  себе  в  голову  или...  сойти  с  ума...
 Я  объехал  всю  округу  в  радиусе  нескольких  миль  от  цен¬
тра  города:  Чёрной  Вульки  не  нашёл...
 Бывают  моменты,  когда  я  удивляюсь  собственной  наив¬
ности,  с  которой  ищу  это  селение.  Как  вообще  можно  ис¬
кать  место,  где  вышеописанные  события  произошли  в  тече¬
ние  десяти  минут,  если  я  знаю,  что  моя  квартира  находится
в  тридцати  пяти  минутах  езды  на  электрическом  трамвае  от
ближайшей  городской  заставы?  Как  можно  в  этих  условиях
искать  Чёрную  Вульку?  Как  можно?..
 И  всё  же  я  ищу  —  ищу  постоянно,  и  дрожу  при  мысли,
что  могу  когда-нибудь  найти  её...
 25  июня  1903  г.
 Вчера  я  был  у  одного  школьного  приятеля,  широко
известного  психиатра,  и  рассказал  ему  всё.  История  моя
невероятно  заинтересовала  его,  и  он  признал  её  ип  cas
exceptionnet.  Он  внимательно  осмотрел  кинжал  и  шрам  на  **  Исключительный  случай  (фр.).
 120

щеке.  Затем  обследовал  меня.  Что-то  ему  не  понравилось,
ибо  он  несколько  раз  покачал  головой  и  под  конец  визита
высказал  свой  приговор:
 —  Тебе  нужно  интенсивно  лечиться.  У  тебя  нервное  рас¬
стройство  в  весьма  острой  форме.  В  таком  состоянии  ты
становишься  весьма  восприимчивым  к  любым  внушениям;
их  следует  избегать  любой  ценой.  Лучше  всего  уехать  отсюда
куда-то  на  запад;  может  быть,  во  Францию,  в  Лондон...  Да!
Ещё  одно,  самое  главное!  Решительно,  ни  при  каких  усло¬
виях  ты  не  должен  думать  обо  всём  этом  безумном  приклю¬
чении.  Никаких  анализов,  никаких  расследований,  никаких
выводов!  Ты  должен  веселиться,  смеяться,  любить  —  только
не  думать  об  э  т  о  м!  Ибо  последствия  могут  быть  ужас¬
ными,  —  серьёзно  добавил  он,  подчеркнув  эти  слова.
 30  июня
 Я  не  послушался  совета  коллеги-врача  и  не  уехал.  Не
могу,  не  могу.  Что-то  приковало  меня  к  этому  городу  и  не
позволяет  высунуться  за  его  пределы.  Вместо  этого  я  посе¬
тил  специалиста  по  кожным  заболеваниям,  доктора  Виршу.
Он  терпеливо  выслушал  мой  рассказ,  осмотрел  уже  совер¬
шенно  заживший  шрам  на  лице  и  взял  пробы  моей  крови.
Он  ничего  не  нашёл.
 Это  меня  немного  успокоило.  В  любом  случае  анализ
крови  —  это  уже  что-то  позитивное.
 История  с  кинжалом  тоже  его  заинтересовала;  он  велел
мне  принести  его  для  изучения  запёкшейся  на  лезвии  кро¬
ви.  Я  ассистировал  ему  при  этом  исследовании.  Результат
неожиданно  удивил  нас  обоих.  Вирша  подтвердил,  что  кровь
на  кинжале  проявляет  болезненные  изменения.  Значит,
организм  Мафры  был  заражён  какой-то  неведомой,  пере¬
дающейся  при  близости  бактерией!..
 10  июля
 Ха-ха-ха!  Ха-ха-ха!  Я  тоже  должен  сделать  себе  коло¬
тушку!
 Сегодня  утром,  почувствовав  сильный  зуд  в  левой  части
груди,  я  расстегнул  рубашку  и  увидел  на  теле  широкое,  бе-
 121

лое  как  снег  пятно...  Через  полчаса  я  показал  его  доктору
Вирше.
 Он  посмотрел  на  меня,  как  на  упыря,  и  вдруг  отступил
на  пару  шагов.  Испугался  уважаемый  эскулап.  Я  даже  не
сильно  удивился  этому.  Через  некоторое  время,  окинув
меня  взглядом,  он  изрёк  приглушённым  тоном:
 —  Ваши  рассказы  подтвердились  необъяснимым  для
меня  образом.  У  вас  начальные  симптомы  lepra  orientalis...
 Неверным  шагом,  с  безумными  глазами,  вперёнными
куда-то  в  пространство,  я  вышел  из  консультативного  каби¬
нета  в  город.
 Прочь,  прочь,  подлый  сброд!  Подальше  от  меня!  Подаль¬
ше!..  Я  прокажённый!  Я  прокажённый!
 Czama  Wolka,  1924

ЗАБОР
 Проф.  др.  Станиславу  Лемпицкому
посвящаю
 (^какой-то  момент  он  увидел  себя  в  объятиях  двойной
£/линии  забора.  С  обеих  сторон  улочки,  под  серым,
жемчужно-серым  куполом  неба  поднимались  грубые  пе¬
пельно-серые  стены,  сложенные  из  досок  и  пилёного  леса...
 Палисадная  аллея  должна  была  быть  длинной,  потому
что  в  далёкой  перспективе  стены  её,  казалось,  сходились,
словно  рельсы,  создавая  неприятное  впечатление  исчезаю¬
щего  пространства.
 Дорога,  которую  странным  образом  послала  ему  судьба,
была  пуста  —  никто  не  шёл  за  ним,  никто  не  приближался
с  противоположной  стороны;  шорох  его  собственных  шагов
быстро  стихал  и  умирал  без  малейшего  отзвука  в  деревян¬
ной  ложбине.  Утомлённые  монотонностью  досок,  глаза
беспомощно  скользили  по  плотно  убитой  дороге  и  тщетно
искали  отдохновения.  Ибо  и  под  ногами  царила  всевластная
безнадёжная  сухая  серость.  Линия  дороги  тянулась  в  про¬
странство  скучной  сонной  лентой,  насыщенной  прахом
и  пылью.  Нигде  ни  стебелька  травы,  ни  одного  случайно
выросшего  сорняка!  Чьи-то  неумолимые  ноги,  какие-то
немилосердные  колёса  вытоптали,  вытеснили  всю  зелень
в  переулке;  остались  только  отпечатки  босых  ног,  тяжёлых
сапог  и  врезавшиеся  глубоко  в  землю  колеи...
 123

Поэтому  он  отвёл  глаза  от  печальной  картины  дороги
и  поднял  их  к  верхнему  краю  забора...
 Тот  был  чудовищным.  Высотой  метров  в  восемь  с  лиш¬
ним,  он  заслонял  собой  горизонт;  над  его  закраиной  вид¬
нелся  лишь  узкий  прямоугольный  вырез  неба.  Гигантское
ограждение  отрезало  странника  от  мира,  вдавливая  жесто¬
ким  нажатием  невидимой  руки  в  тесную  и  сухую,  как  до¬
рожная  пыль,  глотку...
 В  одном  месте  забор  изгибался  под  тупым  углом  и  пово¬
рачивал  направо.  Странник  остановился  и  замешкался.
 — 	Идти  дальше  или  возвращаться?..
 Но,  оглянувшись,  он  увидел  длинную,  бесконечно  длин¬
ную  улицу,  закованную  с  обеих  сторон  в  царапающий  небо
палисад,  и  почувствовал  непреодолимое  отвращение  к  воз¬
вращению.
 — 	Кто  знает,  может  быть,  я  уже  близок  к  концу  дороги?
Может  быть,  этот  проклятый  забор  заканчивается  недалеко
отсюда,  и  вскоре  я  выйду  на  открытое  место?..
 И  направился  в  неведомое  ответвление  улочки...
 Через  четверть  часа  ситуация  не  изменилась.  Он
по-прежнему  шёл  по  аллее  с  высоким  забором:  палисад,
казалось,  тянулся  в  бесконечность.  Тогда  он  почувствовал
первую  дрожь  беспокойства.  Незаметно  закралась  мысль,
что  он  попал  в  ловушку...
 Он  снова  оглянулся.  За  ним  в  серо-стальной  перспективе
тянулись  скучные,  смертельно  монотонные  стены:  длин¬
ные,  многофутовые  серые  доски  —  бездушные,  застыв¬
шие  в  тупом  строю  шеренги.  Нигде  ни  намёка  на  просвет
или  пролом,  нигде  ни  разрыва,  ни  щели,  даже  узенькой
дырочки,  сквозь  которую  можно  было  бы  посмотреть  на
ту  сторону:  большие  доски  притискивались  одна  к  другой
боковинами  с  ожесточённой  аккуратностью  мёртвых  вещей,
прилаженных  на  веки  веков,  прижимались  друг  к  другу  рёб¬
рами  в  прочном  и  неразрывном  союзе.
 Подняв  глаза  к  вершине,  он  увидел  венец,  вырезанный
в  форме  треугольных  остроконечных  зубцов.  Этот  щерба¬
тый  венец  выглядел  как  насмешка:  забор  глумился  над  ним
хохотом  ощеренных  деревянных  зубов...
 124

Но  у  него  не  хватило  отваги  повернуть  назад;  напуган¬
ный  повторной  прогулкой  под  охраной  ужасающих  стен,
он  поверил  в  лучшую  будущность  дороги  перед  ним.  После
нескольких  шагов  он  наткнулся  на  новый  поворот  налево
и  без  колебаний,  нервным  ускоренным  темпом  рванул  в  том
направлении.
 Спустя  некоторое  время  он  убедился,  что  идёт  парал¬
лельно  предыдущей  дороге,  но  на  пару  метров  выше.  Через
несколько  минут  ему  снова  пришлось  изменить  направле¬
ние  на  прямо  противоположное.  В  течение  ближайшего  часа
он  отклонялся  так  ещё  несколько  раз:  забор  шёл  словно  бы
зигзагом,  сильно  вытянутыми  линиями.
 На  одном  из  очередных  поворотов  он  внезапно  почув¬
ствовал  себя  совершенно  измученным.  Огромная  усталость
опутала  его  ноги  центнерной  тяжестью,  на  лбу  выступил
густой  пот.  Было  душно  и  знойно;  жажда  присосалась  к  нёбу
алчной  пиявкой,  иссушив  внутреннюю  часть  рта  и  гортань.
Он  с  трудом  сглатывал  горькую  слюну  и  кончиком  языка
смачивал  потрескавшиеся  губы.  Наконец  он  опустился  на
землю,  словно  гибкая  лента...
 Вокруг  царила  абсолютная  тишина...  Теперь  уже  не  было
слышно  даже  слабого  отзвука  шагов  его  натруженных  ног.
Он  был  один,  совершенно  один.  Ни  единый  голос  из-за
ограждения  не  нарушал  тишины  одиночества...  Он  отвёл
осовелый  взгляд  от  земли  и  посмотрел  вдоль  подножия
палисада...  Какое-то  животворное  зелёное  пятно  предста¬
ло  перед  измученными  глазами,  словно  милосердная  рука,
протянутая  над  пропастью.
 «Трава?  —  подумал  он.  —  Куст?»
 И  с  усилием  дополз  до  этого  места...
 То  был  жалкий  кустик  крапивы,  случайно  заблудивший¬
ся  на  проклятой  тропе.  Зелёная  купа,  словно  пристыженная,
испуганно  прильнула  к  доскам  забора  и  росла  здесь,  со  всех
сторон  окружённая  неприязнью.
 Странник  прижался  пересохшими  губами  к  листьям  ока¬
завшегося  таким  родным  растения  и  поцеловал  их,  удиви¬
тельно  взволнованный.  Тихие  трогательные  слёзы  собрались
под  веками,  и  солёная  роса  покатилась  на  цветы  травы...
 125

В  какой-то  момент  он  вздрогнул  и  пошёл  дальше.  Вид
одинокого  растения  подействовал  освежающе  и  вдохнул
в  него  новую  энергию.  Он  решил  выстоять  до  конца  и  вы¬
рваться  из  безумной  западни.
 И  продвигался  далее  мимо  серых  щитов  досок,  проскаль¬
зывал  как  тень  вдоль  дремлющих  проходов,  проходил  мимо
деревянных  преград.  Шли  часы,  а  он  по-прежнему  шёл  без
перерыва.  Безумной  дороге,  похоже,  не  было  конца.  Жесто¬
кий  лабиринт  заборов  вился,  извивался,  прыгал  в  сторо¬
ны,  ломался  углами,  расширялся,  петлял  без  края  и  конца.
Когда,  шатаясь  и  пребывая  в  полусознании,  он  пошёл  на
сотый  круг  блужданий,  у  ног  его  внезапно  разверзлась  чёр¬
ная  пасть  ямы...  Он  закричал,  рефлекторно  впиваясь  ног¬
тями  в  деревянный  палисад.  Это  его  спасло.  Он  восстановил
на  мгновение  утраченное  равновесие  и  подтянул  ногу,  уже
зависшую  над  расселиной.
 Провал  был  конусовидным,  шириной  метров  в  шесть,
и  уходил  вглубь,  словно  большая  воронка.  Он  был  очень
глубоким,  поскольку  невозможно  было  рассмотреть  его  дно.
Выглядел  он  как  жерло  вулканического  кратера  и  занимал
собой  всю  ширину  улочки  между  стенами  забора.  Странник
лёг  животом  на  землю  и  высунул  голову  за  край  провала.
Он  ничего  не  увидел  в  глубине.  Чёрная  непроницаемая  ночь
истекала  оттуда,  из  пустоты...
 Он  осторожно  отступил  от  пасти  провала  и  беспомощ¬
но  уставился  в  пространство  на  другой  его  стороне.  Она
была  совершенно  подобна  той,  откуда  он  пришёл.  Там
серело  дальнейшее  продолжение  ложбины,  заключённой
в  скреплённые  доски,  такое  же  безнадёжное,  бесплодное
и  пустое,  как  и  лента  дороги,  которая  оставалась  позади
него.
 Поэтому  он  понуро  повесил  голову  и,  присев  над  рас¬
селиной  в  грунте,  погрузился  в  состояние  полусонного  оце¬
пенения.  Как  долго  он  оставался  в  нём,  неизвестно.  Когда
через  некоторое  время  он  очнулся  и  изумлённо  огляделся
вокруг,  всё  было  как  прежде.  То  же  самое  безвидное  оло¬
вянное  небо  без  солнца,  те  же  самые  тиски  деревянных  стен
и  тот  же  провал,  зияющий  пустотой  небытия...
 126

Он  посмотрел  на  часы  и  оцепенел:  неподвижные  стрелки,
свернув  к  какой-то  пристани  на  циферблате,  остановились...
Его  объял  страх.  Он  вскочил  с  земли  и  побежал  в  сторону,
откуда  пришёл.  Мчался  без  перерыва  целыми  часами,  выны-  -
ривал  из  одной  улочки  и  влетал  в  другую,  вырывался  из  уду¬
шающего  запылённого  прохода  в  другой,  чтобы  оказаться
в  горловине  третьей,  и  так  далее,  и  так  далее  без  конца.
Перед  ним,  рядом  с  ним  и  за  ним  громоздились  всё  новые
щиты  заборов,  твёрдые,  неуступчивые,  лютые  —  мчались
параллельным,  неистово  одержимым  бегом  пепельные  шпа¬
леры,  разливалась  вокруг  серая,  серо-стальная  ширь  досок...
 Без  надежды  на  спасение,  без  выхода...
 В  какой-то  момент  ужасающей  гонки,  ошалевший,  ис¬
текая  кровавой  пеной  изо  рта,  с  безумием,  затаившимся
в  глазах,  он  начал  бить  кулаками  по  проклятым  преградам
и  пинать  ногами  омерзительный  тёс...  Забор  не  дрогнул,
словно  был  из  стали.  В  тяжёлом  и  густом,  как  насыщенный
раствор,  воздухе  лениво  разносился  отзвук  бессильных  уда¬
ров  и  впитывался  в  дорожную  пыль.  Окровавленные  руки
опустились  в  бессильном  жесте  разочарования.  И  снова
началась  гонка  —  отчаянная,  без  надежды,  без  выхода...
 Так  проходили  часы,  дни,  может  быть,  годы,  пока  не
наступил  миг  освобождения.  В  какой-то  момент  под  нога¬
ми  снова  разверзся  чёрный,  зияющий  пустотой  провал.  На
этот  раз  странник  не  отступил  перед  ним  —  с  улыбкой  он
протянул  руки  к  устам  мрака  и  прыгнул  в  самую  середину
бездонной  воронки...
 И  тогда  он  проснулся  —  по  ту  сторону  забора...
 Parkan,  1928

НЕПРИКАСАЕМЫЙ
 Извлечения  из  дневника  А.  Кронъты
 Он  обидел  меня.  Оскорбил  жестоко,  несправедливо,
заочно.  Только  вчера,  вернувшись  из  двухмесячной
поездки,  я  узнал  об  этом  от  третьих  лиц.  Ведь  это  низко!
 Почему  он  это  сделал?  Не  представляю,  чем  я  мог  вы¬
звать  его  недовольство.  Неужели  по  прихоти  или  из  зави¬
сти?..
 Зависть?..  Сомневаюсь.  Казимеж  Каньский  обладает
слишком  сильной  и  оригинальной  индивидуальностью,
чтобы  мне  завидовать.  Что  же  ещё  остаётся?  Слава?..
Его  собственной,  хоть  и  не  подпитываемой  всё  новыми
и  новыми  усилиями  творческого  труда,  хватит  ему  на  всю
жизнь.  Несколько  лет  назад,  словно  утомлённый  всеобщим
признанием,  он  укрылся  в  домашнем  уединении  и  пере¬
стал  восхищать  толпу  несравненной  игрой  великого  актёра.
Говорили,  что  Каньский  выдохся.
 Мелкое,  глупое  враньё!  Каньский  больше  не  хотел  тво¬
рить.  Каньский  замкнул  своё  великое  искусство  в  себе,
потому  что  ему  так  нравилось.  Car  tel  est  notre  beau  plaisir,
господа  и  дамы!  О  да!  **  Ибо  таково  наше  прекрасное  удовольствие  (фр.).
 129

Хоть  один  из  нас  возвысился  над  неутолимой  жаждой
самовыражения  и  вырос,  прекрасный  сам  по  себе,  за  пре¬
делами  мировой  сцены.  Хоть  раз  красота  оказалась  абсо¬
лютно  бескорыстной.
 Ибо  я  не  верю  в  так  называемое  выхолащивание,  в  ис¬
чезновение  источника  вдохновения  и  тому  подобные  по¬
верхностные,  слишком  поверхностные  способы  истолко¬
вания  некоторых  явлений  в  жизни  творческих  личностей.
И  я  никогда  не  соглашался  с  мнением,  будто  бы  смерть
исключительных  личностей  приходила  к  ним  в  ту  пору,
когда  они  больше  уже  не  могли  создать  ничего  ценного.
Я  не  смирюсь  с  этим  фаталистическим  сужением  пышно¬
сти  и  великолепия  жизни.  Да,  я  глубоко  верю  в  её  траги¬
ческое  пресечение  у  гениев  в  полном  их  расцвете,  в  этот
каприз  всесуществования,  которое  с  величайшим  прене¬
брежением  погружает  любые  сокровища  эмоций,  мыслей
и  вдохновений  в  некую  тёмную  бездну.  Ибо  чувствует  своё
могущество  и  силу,  ибо  знает,  что  в  любой  момент  сможет
породить  ещё  более  прекрасные,  ещё  более  ценные  жем¬
чужины.  О  да!  Жизнь  расточительна  и  роскошна!  Сколько
великих  идей,  сколько  прометеевых  трагедий  сошло  в  мо¬
гилу  без  возможности  осуществления  вместе  со  своими
творцами,  сколько  их  зарождается  и  разыгрывается  в  душах
тех,  что  «перестали  творить  или  никогда  не  творили»?  Это
не  «бесплодность»,  не  «импотенция»,  etcetera  .  О  нет!  Это
один  из  творческих  методов,  одна  из  неисчислимых  ком¬
бинаций  и  возможностей  жизни.  Эти  люди  творят  самим
фактом  своего  существования;  посредством  того,  что  они
есть,  что  они  существуют,  они  умножают  подлинный  дух,
идеи  и  искусства.  Это  величие  молчания  —  гордость
бесплотного  содержания.
 Нет,  Каньский  не  мог  обидеть  меня  из  зависти.  Значит  —
каприз.  «К  мужчинам  надлежит  относиться  с  презрением;
к  женщинам  —  с  пренебрежением».  Возможно.  У  Каньского
было  много  от  маркиза  де  Приола".  * ***  И  тому  подобное  (лат.).
 **  «Маркиз  де  Приола»-  пьеса  Анри  Лаведана.
 130

Но,  несмотря  на  восхищение,  которое  я  до  сих  пор  ис¬
пытываю  к  его  гению,  топтать  себя  я  не  позволю.  Я  прямо
сегодня  потребую  от  него  удовлетворения  и  отомщу.
 Посмотрим,  как  будет  выглядеть  в  этом  тёмном  деле
молочный  брат  герцога  дез  Эссента*,  только  с  несравненно
более  крепкой  головой.  Это  должно  произойти  сегодня  —
обязательно  сегодня.  Я  не  снесу  дольше  такого  положе¬
ния  дел.  Любопытно,  примет  ли  он  мой  вызов  с  таким  же
изящным  жестом,  как  он  действовал  подобным  образом
в  свете  огней  рампы  на  глазах  тысяч  смотрящих  на  него
зрителей  во  время  нескольких  часов  сценической  иллю¬
зии?  Или  актёр  устыдится  человека?  Сохранит  ли  свой
безукоризненный  стиль?..  Я  не  знаю.  Сегодня  узнаю.  Иду
его  вызвать...
 А  там,  в  углу  его  сказочно  стильного  салона,  стоял
в  красных  отблесках  лампы  Он,  цинично  улыбающийся,
удивительно  прекрасный,  с  гибким  медным  телом,  искуси-
тельный  Мефисто.  Откинувшись  назад,  он  склонил  голову
на  плечо  и  смеялся,  как  смеётся  от  начала  веков  мудрый,
рассудительный  Сатана.
 И  все  эти  разительно  бледные,  сожжённые  лихорадкой
желания  тел  женщин  с  картин,  все  эти  златовласые  гетеры
с  глазами,  полными  тёплого  влажного  блеска,  все  эти  драз¬
няще  холодные,  стоящие  в  надменных  позах  догарессы,  во
множестве  глядящие  из  оправ  рам,  казалось,  инстинктивно
повернулись  в  одну  и  ту  же  сторону:  к  Нему.
 Ибо  Он  был  душой  этого  места,  бьющимся  сердцем,
к  которому  сходились  все  внутренние  артерии...
 Из  соседней  комнаты  вышел  Казимир  Каньский
и,  протянув  руку,  сделал  ко  мне  несколько  шагов.  Но
моё  поведение  сразу  насторожило  его.  Однако  он  быстро
сориентировался  в  ситуации.  Взгляд  мой  на  мгновение
словно  пробудил  в  нём  память  о  старой  позиции,  которую
он  привык  принимать  по  отношению  к  людям.  И  ещё
раз  напоследок  блеснула  в  его  глазах  эта  великолепная  **  Герцог  дез  Эссент  —  герой  романа  Гюисманса  «Наобо¬
рот»,  чудак  и  эстет.
 131

пренебрежительная  ирония,  и  вновь  поднялась  рука  для
исполненного  изысканности  жеста,  содержащего  в  себе
всю  гамму  чувств  и  мыслей  текущего  момента.  Но  вскоре
он  отступил  назад,  погрузившись  в  себя,  похоже,  вспо¬
мнив  о  чём-то  важном;  лицо  его  приняло  необычное
выражение,  которое  странно  поразило  меня  в  этот  миг.
 Опершись  рукой  на  постамент  божественной  Афродиты
Каллипиги,  он  любезно,  однако  с  оттенком  некоей  рассеян¬
ности  указал  мне  на  одно  из  кресел.
 На  самом  деле  я  совершенно  не  имел  намерения  долго
здесь  задерживаться  и  хотел  уладить  дело  несколькими
словами;  но  в  его  движении  было  столько  гипнотизи¬
рующей  силы,  что  я  невольно  поддался  чарам  этого  жеста
и  сел.  Он  тоже  опустился  в  кресло,  почти  автоматически,
глубоко  над  чем-то  задумавшись,  словно  забыв  о  моём
присутствии.  До  сих  пор  мы  не  обменялись  ни  словом,
и  ни  один  из  нас  не  спешил  прерывать  неприятное
молчание  —  он,  похоже,  был  поглощён  чем-то  другим,
я  же  —  странное  дело  —  смущён  переменой  в  выражении
его  лица  и  обхождении.  Клянусь  честью,  что,  если  бы
он  усмехнулся  сейчас  одной  из  этих  своих  убийственно
холодных  улыбочек,  которыми  так  искусно  приводил  со¬
беседника  в  бешенство,  я  бы  сразу  прервал  его  и  прямо
рассказал  о  цели  моего  приезда.  Но  то,  что  я  застал,  было
для  меня  чем-то  настолько  неожиданным  и  удивитель¬
ным,  что  я  почти  забыл  обиду  и  начал  испытывать  горячее
желание  выяснить  причину  этого.  Психолог  взял  верх  над
обиженным  мужчиной.  Впрочем,  это  могло  быть  лишь
сиюминутным  чувством,  вызванным  неизвестной  мне
причиной.  Однако  это  должен  был  быть  важный  повод,
если  он  отказался  от  привычного  отношения  к  людям,
с  которыми  поссорился.  Ибо  мимолётный  блеск,  заме¬
ченный  в  его  глазах,  убедил  меня,  что  он  сразу  понял,
зачем  я  пришёл.  И  всё  же  он  не  вошёл  или  не  захотел
войти  в  роль,  которую  в  таких  случаях  играл  из  прин¬
ципа:  насмешливо  не  пошёл  мне  навстречу.  Неужели  он
до  такой  степени  пренебрегал  мною,  что  даже  не  удосу¬
жился  поиграть  со  мной?  Сомневаюсь.  Он  скорее  выгля¬
 132

дел  весьма  рассеянным,  словно  поглощённый  какой-то
навязчивой  мыслью.
 Но  не  только  простое  любопытство  отвратило  меня  от
желания  отомстить  другим  путём.  Добавился  и  вторичный
мотив,  для  меня  пока  тёмный  и  почти  не  осознаваемый.
Однако  он  добился  своего  чуть  позже,  во  время  разговора.
 Почти  не  замечая,  что  тем  самым  я  отодвигаю  цель
визита  на  дальний  план  и  тоже  могу  представляться  ему
в  странном  свете,  я  нарушил  молчание  неожиданным  заме¬
чанием:
 — 	Пан  Каньский!  Вы  представляетесь  мне  совершенно
обесцененным.
 На  звук  моих  слов  он  не  обратил  почти  никакого  внима¬
ния,  продолжая  смотреть  куда-то  вдаль  перед  собой.  Только
через  некоторое  время  он  с  видимым  трудом  попытался
повторить  их  в  уме,  воспроизводя  вслух  для  возможности
дать  мне  ответ.  Смысл  их  после  обдумывания  произвёл  на
него  определённое  впечатление,  ибо  теперь  он  смотрел  на
меня  с  явной  сосредоточенностью  и  вниманием:
 — 	Возможно...  Со  всей  определённостью  —  да.  Я  сам
это  чувствую.
 Он  говорил  тем  же  бархатным  матовым  голосом,  кото¬
рый  так  восхищал  женщин.  Голос  этот  по  странной  ассоциа¬
ции  всегда  вызывал  у  меня  сравнение  с  мягким  полинявшим
плюшем;  такой  тихий,  шелковистый,  приглушающий  звуки,
на  старинной  обивке  гостиной...
 Вслушиваясь  в  вибрации  этого  голоса,  я  почти  не  пони¬
мал  смысла  слов,  упиваясь  их  физическим  обаянием.
 Дав  мне  этот  ответ,  Каньский  словно  очнулся  от  чего-то
и  принялся  рассматривать  меня  с  некоторым  удивлением.
Было  видно,  что  он  никак  не  мог  найти  связь  между  моим
вниманием  и  целью  визита.  Я  тем  временем  продолжал
начатую  тему:
 — 	Я  бы  сказал,  что  прервалась  какая-то  гармония  между
хозяином  и  его  окружением.  Этот  мир  и  вы,  пан  Каньский,
по  крайней  мере  в  данный  момент,  представляете  собой
диссонанс.  Вы  совершенно  утратили  стиль!
 Он  бледно  улыбнулся:
 133

— 	А  может,  я  всего  лишь  сменил  образ?
 — 	Ни  в  коем  случае.  Это  грубая  ошибка,  это  психологи¬
ческое  заблуждение:  такие  люди,  как  вы,  необычны,  они
не  могут  переродиться.  Они  могут  только  сойти  с  ума  или
поддаться  сознательному  капризу.
 — 	Вы  так  считаете?  Или  это  аксиома?  Где  критерии?
Бывают  исключительные  случаи...
 Он  остановился  на  середине  фразы  с  загадочным  бле¬
ском  в  глазах.  Разговор,  похоже,  приобрёл  тон,  на  который
он  давно  настроился.
 — 	Не  существует  никаких  случаев.  Я  почти  уверен,  что
у  вас  всё  в  порядке  —  это  всего  лишь  поза,  ещё  один  образ,
который  вам  захотелось  принять  передо  мной.
 Я  чувствовал,  что  был  неискренен,  что  произошедшим
в  Каньском  изменениям  я  приписываю  куда  более  глубокие
причины  и  долгие  последствия;  но  я  умышленно  высту¬
пал  столь  категорично,  чтобы  его  раздразнить  и  побудить
к  признаниям.
 — 	Вам  нужны  критерии,  доказательства?  —  произнёс
я,  пристально  глядя  ему  в  глаза.  —  Сколько  угодно!  Хотя
бы  ваш  маркиз  де  Приола.  Разве  он  не  сохранил  стиль  до
конца?
 — 	Да,  —  ответил  он,  меняясь  в  лице.  —  Но  только  до
того  момента,  когда  упал,  поражённый  ударом.  Каким  он
был  потом  на  протяжении  оставшейся  жизни,  мы  не  зна¬
ем  —  драма  об  этом  молчит.  И,  признаюсь  вам,  она  обязана
молчать.  Вероятно,  маркиз  де  Приола  в  этой  второй  части
своей  жизни  вовсе  не  был  бы  интересен;  Лаведан  прекрасно
это  понимал  и  как  раз  вовремя  опустил  занавес.
 — 	Очень  сомневаюсь.
 Каньский  возмутился:
 — 	Почему?  После  этого  несчастья,  после  этого  ужасаю¬
щего  удара...  —  выдавил  он  с  усилием.  Руки  его  дрожали,
по  лицу  пробегали  нервные  судороги,  а  в  глазах  светилось
безумие.
 Я  невольно  попятился.  Он  опёрся  всем  весом  о  край
ломберного  столика  и  тяжело  дышал.  В  какой-то  момент
нервный  припадок  усилился;  глаза  вылезли  из  орбит,  ди¬
 134

кие  конвульсии  скрутили  всю  правую  сторону  его  тела.  Он
выглядел  ужасно.  Я  уже  хотел  бежать  за  доктором  и  звать
на  помощь,  но,  к  счастью,  он  понемногу  успокоился.
Вытер  платком  пот  со  лба,  открыл  окно  и  сел  перед  ним,
вдыхая  вечерний  воздух.  Я  молча  рассматривал  его.  Теперь
я  наглядно  убедился,  что  смутные  известия  о  его  болезни
не  были  преувеличены,  напротив,  они  сообщали  слишком
мало.  Этот  приступ,  эта  перемена  в  манерах  Каньского
и  что-то  намного  большее,  что-то  необъяснимое,  непо¬
стижимое,  заставило  меня  в  итоге  отказаться  от  намере¬
ния  сообщить  ему  о  моей  обиде.  Всё  это,  после  того  что
я  увидел,  после  чего-то  неопределённого,  что  неулови¬
мым  покровом  укрывало  личность  Каньского  от  обычного
взора,  показалось  мне  теперь  чем-то  таким  пустяковым,
таким  бесконечно  второстепенным,  что  я  просто  стыдился
самого  себя.  Каким-то  образом  оно  сделало  этого  человека
неприкасаемым.  Но  что?  Неужели  это  припадок,  болезнь?
Нет,  наверняка  нет.  Это  было  что-то  иное,  что-то  более
весомое.  Какое-то  достоинство,  значительность,  какая-то
святость,  казалось,  скрывалась  за  случайно  вырвавшимися
у  него  словами  в  ответ  на  мои.  Это  нечто  постоянно  таи¬
лось  в  нём  и  вело  бой  со  святотатственным  окружением.
Я  чувствовал  это  всё  отчётливее,  когда  он,  всматриваясь
в  сад,  отдыхал  с  наморщенным  в  задумчивости  лбом.  Он
снова  был  похож  на  того  человека,  каким  был  в  начале
разговора.
 Я  принялся  извиняться  перед  ним  за  своё  безрассудное
возражение,  которое  способствовало  началу  приступа.  Он
покачал  головой  и  заверил  меня,  что  я  ни  в  чём  не  виноват:
 — 	Вы  полагаете,  что  если  бы  не  этот  мелкий  спор  между
нами,  то  ничего  бы  не  произошло?  Вы  основательно  заблу¬
ждаетесь.  Такие  припадки  случаются  у  меня  через  каждые
несколько  часов.  Врачи  льстиво  обнадёживают,  но  проме¬
жутки  между  ними  понемногу  уменьшаются  и  сужаются  до
двух,  потом  до  одного  часа...  Затем  у  меня  останется  только
полчаса,  четверть,  пока  не  наступит...  Вы  понимаете,  что
это  значит?
 — 	Это  ужасно,  —  прошептал  я,  опуская  голову.
 135

— 	Правда,  ужасно?  Тут,  знаете  ли,  можно  сойти  с  ума
раньше  времени.  Смотреть  на  часы,  выясняя,  сколько  ещё
минут  остаётся  до  новых  мучений,  видеть,  как  проклятая
стрелка  снова  приближается  к  роковому  часу...  Посмо¬
трите!  Я  приказал  убрать  все  часы!  Здесь  нет  ни  одних!
Я  изгнал  время  из  своего  дома.  И  что?  Предпринятые  меры
оказались  бессмысленными.  Я  ношу  время  в  себе,  я  уже
всё  знаю  заранее,  до  часов,  до  минут...  Да,  да  —  бывают
такие  случаи...
 Он  отошёл  от  окна  и  сел  у  камина.  Вечерние  тени  ползли
по  потолку  и  полу,  окутывая  его  ноги.  Он  мрачно  смотрел
на  них  и  монотонно  говорил  куда-то  в  пространство,  как
в  бреду:
 — 	С  некоторых  пор  меня  навещает  странная  поклон¬
ница,  чтобы  скрасить  минуты  моего  ужасного  одиноче¬
ства.  Она  тихая  и  кроткая;  её  лилейные  руки  гладят  мой
лоб.  Приходит  по  вечерам,  примерно  в  это  время.  Лицо
закрывает  белым  платком.  Прощаясь,  она  поворачивает¬
ся  к  выходу,  срывает  с  лица  платок  и  бросает  в  мою  сто¬
рону.  Платок  растёт,  увеличивается,  расширяется,  опле¬
тает  мне  ноги,  опрокидывает  на  землю  и  накрывает  меня
ослепительно-белым  саваном.  Я  срываю  его,  дёргаю,  рву
на  клочки,  раздираю  -  напрасно...  Откуда-то  с  потолка
опускаются  с  шелестом  всё  новые  и  новые  бледно-синие
полотнища  и  придавливают  меня  к  земле  своими  напла¬
стованиями.  Вы  слышите  их  лопотание  в  этот  момент,
чувствуете  этот  запах,  этот  свежий  запах  белого  савана?
Ужасающие  видения!..
 Я  подступил  к  нему.
 — 	Успокойтесь,  ради  бога,  успокойтесь!  Вы  обязательно
должны  уехать  отсюда.  Этот  дом  не  для  вас;  он  слишком
мрачен.  Вам  нужно  солнце  и  много  зелени.  Поезжайте  на
юг.
 Каньский  словно  не  слушал.  Он  опустил  руку  в  кучу
тюльпанов,  обильно  разбросанных  на  столе.  Они  были
белые  и  красные;  отдельно,  в  тонко  гравированной  вазе  из
Помпей  белел  пышный  букет  этих  цветов  вечной  задум¬
чивости.
 136

Желая  отвлечь  его  от  отчаянных  мыслей,  я  склонился
над  букетом,  словно  желая  рассмотреть  изысканное  оформ¬
ление.  Заметив  это,  он  схватил  меня  за  плечо  и  сильно  от¬
толкнул:
 — 	Это  цветы  от  неё...  Простите,  но  вы  не  должны  к  ним
приближаться.
 Повинуясь  ему,  исполненный  изумления,  я  отошёл  от
вазы.
 Каньский  по-прежнему  водил  пальцами  по  разбро¬
санным  перед  ним  на  столе  цветам  и  бесцветно  улы¬
бался.  Внезапно  он  выбрал  два  из  них,  красный  и  белый
и,  возвращая  на  меня  уже  вполне  нормальный  взгляд,
тихо  сказал:
 — 	У  меня  к  вам  одна  большая  просьба.  Может  быть,  она
покажется  капризом  сумасшедшего  или  чем-то  подобным,
но  вряд  ли  вас  отяготит.
 — 	Пожалуйста,  говорите.  Вы  заинтересовали  меня.  Что
я  могу  для  вас  сделать?
 — 	Мелочь.  Пожалуйста,  выберите  один  из  этих  цветов.
 Я  подозрительно  посмотрел  на  него:
 — 	Действительно,  странная  просьба.  Я  должен  выбрать?
 На  лице  Каньского  сквозь  улыбку  проглядывало  напря¬
жённое  ожидание.  Я  выбрал  красный.
 Он  улыбнулся.
 — 	Очень  хорошо.  Предчувствие  вас  не  подвело.  Ведь
в  жизни  не  всегда  всё  происходит  без  смысла.  Итак,  крас¬
ный  тюльпан  для  вас.  Мне  остался  белый.
 Он  собрал  остальные  красные  цветы,  ловко  связал  их
золотой  тесьмой  и  вручил  мне  одним  из  тех  своих  сказочно
изысканных  движений,  которые  остались  с  ним  как  един¬
ственное  наследие  прошлого.
 — 	Благодарю,  —  сказал  я,  принимая  букет.
 Глубоко  тронутый,  я  поднялся.  Каньский  сделал  то  же
самое.  Он  подошёл  ко  мне  с  какой-то  необычайно  доброй
улыбкой,  какой  я  до  сих  пор  никогда  у  него  не  видел.
 — 	Вы  меня  простите?  Если  я  обидел  вас,  то  искренне  об
этом  сожалею.  Знаете,  успех  иногда  так  ослепляет  людей...
Я  недооценил  вас  и,  похоже,  переоценил  себя...  Вы  оказа¬
 137

лись  так  тонко  чувствительны  к  тому,  что  здесь  вокруг  меня
происходит,  а  происходят  странные  вещи!
 Он  дико  сверкнул  глазами.
 — 	И  вы  ни  единым  словом  не  коснулись  этого.  За  это
я  благодарен  вам...  Весьма,  весьма  благодарен.  Можете  ли
вы  меня  простить?
 Он  несмело  протянул  руку.  Я  схватил  её  крепко,  сердеч¬
но.  Он  упал  в  мои  объятия.  Я  был  горд,  ощущая  его  у  себя
на  груди.  Он  выпрямился.
 — 	Ещё  раз  благодарю.  И  ещё  одна  большая  просьба.
Можно?
 — 	Разумеется.
 — 	По  всей  вероятности,  следуя  вашему  совету,  я  скоро
уеду  отсюда.  Может  быть,  уже  сегодня.  Да  —  этой  ночью.
Прошу  вас,  загляните  сюда,  в  мою  квартиру,  сегодня  около
девяти.  Скорее  всего,  вы  меня  здесь  больше  не  застанете...
Я  уеду...  Дверь  будет  открыта.  Здесь,  на  столе  останется
письмо,  важные  вещи...  Быть  может,  я  скоро  вернусь,  а  дру¬
зей  у  меня  нет...  Никого,  никого...  Заклинаю  вас  —  вы  зай¬
мётесь  этим  делом?
 Я  пристально  смотрел  на  него.  Он  избегал  моего  взгляда,
блуждая  глазами  по  стенам.  Наконец  я  ответил:
 — 	Хорошо.  Даю  слово  —  займусь.  Простите  меня,  Кань-
ский...  Я  всегда  любил  вас.  Прощайте,  великий  артист!
 Я  быстро  вышел.  Был  уже  вечер.  В  высоте  поднимались
выгнутые  дугой  линии  фонарей  и  сходились  вверху.  Вдали
шумел  город,  звенели  трамваи,  громыхали  извозчики.  Из
окон  напротив  госпиталя  падали  на  улицу  линии  света,,
соединяя  большие,  болезненно-ярко  освещённые  комнаты
с  булыжником  мостовой.
 Чтобы  не  отходить  слишком  далеко  от  квартиры  Кань-
ского,  я  прошёл  в  соседний  парк  и  сел  на  скамейку  в  полосе
электрического  света.  Осторожно  положил  перед  собой  на
каменный  стол  букет  тюльпанов  и  принялся  их  разгляды¬
вать.  Каньский,  в  самом  деле,  не  покупал  первые  попавшие¬
ся  цветы.  Те,  что  лежали  сейчас  передо  мной,  принадлежали
редкому  изысканному  виду,  представляя  собой  творение
садоводческой  культивации  с  удивительной  иннервацией
 138

лепестков:  тончайшие  паутинные  жилки  бежали  от  осно¬
вания  чашечки  к  краям,  разветвляясь  по  дороге  огненными
кровеносными  сосудами.  Чтобы  освежить  их,  я  подошёл
к  фонтану,  тихо  журчавшему  в  нескольких  шагах  от  меня,
и  смочил  букет.  Жемчужные  капли  на  цветах  поблёскивали
под  светом,  как  бриллианты.
 Я  нарочно  занимал  своё  внимание,  чтобы  не  думать
о  том,  что  мучило  меня  с  конца  нашего  разговора.  Но  мне
не  удавалось  усыпить  нервного  беспокойства  в  себе.  Время
тянулось  ужасно  долго,  и,  не  в  силах  дождаться  девятого
часа,  я  беспокойными  шагами  перемерял  весь  парк  вдоль
и  вширь,  то  и  дело  погладывая  на  часы.  Наконец  условлен¬
ный  час  настал.
 Через  несколько  минут  я  вернулся  к  двери  Каньского.
Я  в  самом  деле  нашёл  её  открытой.  Изнутри  бил  ослепи¬
тельно-яркий  свет.  Вошёл  в  гостиную.  Всё  искрилось  от
светящихся  повсюду  жирандолей,  ламп  и  светильников.
Я  остановился,  ослеплённый,  заслоняя  ладонью  глаза.  Через
некоторое  время,  освоившись  с  оргией  сияния,  я  убрал  руку
и  посмотрел  вокруг:  Каньского  здесь  не  было.  Взгляд  упал
на  письмо  на  столе.  Оно  было  адресовано  мне.  Почерк  был
неровный,  дрожащий:
 Дорогой  мой!
 Просты  ещё  раз...  и  за  былое,  и  за  то,  что  нашёл.  Поверь
мне,  клянусь  честью,  это  не  по  твоей  вине.  Случаю  было  угод¬
но,  чтобы  ты  пришёл  ко  мне  именно  в  тот  день,  когда  я  беспо¬
воротно  решился...  Я  не  мог  иначе,  ты  ведь  видел,  что  со  мной
происходило...  В  ящике  справа  моё  завещание  и  документы.
Передай  их  по  адресу  на  конверте...  Эти  цветы  —  это  мой
каприз,  мой  последний  каприз...  Я  хотел  узнать,  сумеет  ли
жизнь  должным  образом  повлиять  на  твой  выбор...  Как-то
очень  удачно  повлияла.  Клянусь  нашим  великим  Искусством  —
это  была  вовсе  не  какая-то  там  американская  ду...*
 *  Американская  дуэль  —  способ  разрешения  конфликтов,
когда  два  человека  договариваются  о  том,  что  один  из  них,  по  жребию,
совершит  самоубийство.
 139

Он  не  закончил.  Рука,  похоже,  отказалась  повиноваться...
 Я  зашёл  в  соседнюю  комнату.  На  оттоманке  я  увидел
его  полулежащим.  В  руке,  безвольно  свисавшей  к  полу,  он
держал  револьвер.  На  правом  виске  виднелось  несколько
капель  крови...
 Я  на  мгновение  приложил  руку  к  его  сердцу.  Оно  не
билось.
 Этот  прекрасный  человек  был  мёртв.
 Было  душно  и  тихо.  В  соседнем  зале  сияли  огни,  разбра¬
сывая  вокруг  белые  раскалённые  отблески...  Только  в  углу
кровоточила  жирандоль.  Но  сатана  под  её  обвесом  уже  не
смеётся.  На  его  низко  наклонённом  лбу  —  две  болезненные,
широкие  борозды...
 Nietykalny,  1928

ТАИНА  ГРАФИНИ  МАСПЕРЫ
 Проф.  др.  Роману  Поллакову
 £~77/люпка  пристала  к  берегу.  Уютная,  закованная
LU  в  частокол  скал  округлая  бухточка  приняла  её
в  заботливые  объятия.  Лодка,  привязанная  линём  к  ба¬
зальтовому  выступу,  слегка  пританцовывала  на  плещущих
волнах.  Штормовому  волнению  не  было  сюда  хода;  море,
просочившееся  через  узкую  щель  между  рифами  в  бухту
среди  скал,  было  похоже  на  змею,  которой  вырвали  зубы,  —
нежное  и  кроткое,  как  дитя.
 Тем  грознее  звучали  его  фанфары  по  ту  сторону  скал,  на
просторе.  Ибо  день  был  осенний,  ветреный.
 Граф  Маспера  подал  руку  жене  и  помог  ей  выйти  из  лод¬
ки.  Её  фигура  стройными  очертаниями  вырисовывалась  на
фоне  серых  утёсов.  По  дорожке,  вырубленной  в  базальтовой
грани  скалы,  они  поднялись  выше  уровня  залива.  Остано¬
вились  и,  опершись  о  край  каменного  обрыва,  прощались
с  морем.
 Оно  было  прекрасно.  Изрытое  бороздами  и  ложбинами,
под  вечерним  бризом  море  грозно  потрясало  кудрями,  как
разобидевшийся  великан.  Расщеплённые  пучки  солнечных
стрел  кровавили  пенный  покров.  Над  его  пурпуром  про¬
носились  чайки  с  серебряными  животами.  В  бескрайней
дали,  куда  только  достигал  взгляд,  качались  бёдра  волн,
 141

взлетали  и  раздвигались,  полнились  и  изгибались  —  белые
соцветия  пены,  плюмажи  на  колпаках,  султаны  на  шишаках
тритонов.  Иногда  появлялся  фонтан  сине-зелёного  извер¬
жения,  иногда  воздвигалась  лазурная  стена  —  и...  пустота,
безбрежная  пустота,  озарённая  коралловой  улыбкой  заката.
 Вожена  склонила  голову  на  грудь  мужа.
 — 	Как  красиво  и  как  печально,  Генрик.
 А  поскольку  он  молчал  и  только  крепче  прижимал  её
к  себе,  она  добавила:
 — 	Я  люблю  поэзию  этого  уединения,  его  дикость  и  пе¬
чаль.  Аты,  Генрик?
 — 	А  я  люблю  его  потому,  что  благодаря  ему  могу  пре¬
даться  ничем  не  нарушаемому  удовольствию  обладания
тобой,  Вожена.  Люблю  его,  ибо  знаю,  что  здесь,  кроме
меня,  на  тебя  не  будет  смотреть  ни  один  другой  мужчина,
не  остановится  на  тебе  ничей  взор,  полный  желания.
 Она  бросила  на  него  взгляд,  исполненный  меланхолии.
 — 	А  разве  в  твоей  любви  ко  мне  не  преобладают  чувства?
 Он  наклонился  к  ней  и  поцеловал  в  губы.
 — 	Тише,  дорогая!  Не  кощунствуй!  Я  твой  муж.  Или  ты
чувствуешь  себя  рядом  со  мной  несчастной?
 — 	Пойдём  уже  домой,  Генрик.  С  моря  идёт  вечерняя
прохлада.
 Она  укуталась  в  шаль.  В  молчании  они  ступили  на  тро¬
пинку,  которая  зигзагообразной  линией  вилась  между  ска¬
лами  к  замку.  Когда  оказались  во  внутреннем  дворе  перед
аркой  въездных  ворот,  уже  опустились  сумерки,  слуги  за¬
жгли  факелы.  Старенький  мажордом,  несущий  в  трясущейся
руке  тройной  канделябр,  сопроводил  их  наверх,  в  столовую.
 После  ужина  Вожена  села  к  органу  в  эркере  замка,
выдвинувшегося  из  его  массива  в  сторону  моря.  Облачная
октябрьская  ночь,  заглядывающая  внутрь  сквозь  остроко¬
нечные  окна,  настраивала  на  мрачный  лад;  из-под  пальцев
светловолосой  пани  рождались  и  уплывали  вдаль  мелодии
осенних  сумерек.  Маспера,  откинув  голову  на  изголовье
кресла,  рассматривал  её  выразительный,  как  камея,  про¬
филь,  следил  за  плавными  движениями  её  рук  по  клавиа¬
туре  и  чудесным  линиям  стана,  слегка  изгибающегося  в  такт
 142

мелодии.  Смотрел  и  чувствовал,  как  в  нём  вновь  разгорается
огонь:  так  же,  как  каждый  день  на  протяжении  четырёх  лет,
то  есть  с  того  момента,  когда,  женившись  на  этой  белой
дочери  Севера,  он  увёз  её  с  собой  в  сей  укромный  уголок  над
морем,  чтобы  наслаждаться  её  пьянящей  красой.  И  каза¬
лось,  что  её  белоснежное  тело  навеки  станет  для  него  неис¬
черпаемым  источником  наслаждения,  что,  однажды  познав
сладость  её  прохладных  рук,  обвившихся  вокруг  его  шеи
ленивым  сонным  объятием,  он  уже  не  пожелает  иных  ласк.
Вожена  была  идеалом,  воплощением  желаний  и  мечтаний
о  женщине,  совершенным,  безупречным  творением  искус¬
ства.  Любовь  Масперы  была  чувственной  страстью  худож¬
ника,  который  полюбил  тело  и  не  умел  рассмотреть  прогля¬
дывавшую  сквозь  него  душу;  граф  словно  не  чувствовал,  что
половина  очарования  Вожены  —  это  её  внутренняя  красота.
В  любви  его  было  что-то  святотатственное.  Чем  сильнее
проступала  её  высокая  духовная  красота,  чем  отчётливее
бросались  в  глаза  признаки  её  надмирного  происхождения,
тем  сильнее  будила  она  в  нём  чувственные  желания.  Сама
мысль  о  том,  что  эта  святая  прерафаэлитская  красавица
является  его  женой,  которой  он  может  обладать  в  любой
момент  любовного  каприза,  приводила  его  в  состояние
эротического  опьянения,  граничащего  с  оргиазмом*.  Ласки
графа  носили  характер  психического  садизма;  он  чувствовал
себя  дьявольски  счастливым  святотатцем,  брутально  обна¬
жающим  обожествляемую  Мадонну.  Её  умоляющая  улыбка,
бессильно  сопротивляющаяся  захватнической  похоти,  до¬
водила  его  до  неистовства.  Любовные  акты  превращались
в  пожары  чувств,  в  акты  насилования  и  осквернения.
 Вожена  поддавалась  ему  безучастно,  без  всякого  резонан¬
са.  Чувственным  ласкам  мужа  она  придавала  символический
характер,  видя  в  них  наивные,  отмеченные  земной  приро¬
дой  эквиваленты  глубочайших  метафизических  чувств.  Из
самых  сокровенных  тайников  своей  хрупкой  души  она  смо¬
трела  на  его  вспышки  как  на  невинные  детские  проявления
страстности  южанина,  который  не  умел  выразить  её  иначе.
 *  Экстаз  оргий,  проявление  стихийного  начала.
 143

Она  любила  в  нём  артиста,  художника,  понимала  человека
Юга,  потомка  конквистадоров,  в  крови  которого  пылали
костры  субтропического  солнца.  Рассчитывала  на  будущее,
на  своё  влияние  спустя  годы.  Надеялась,  что  жар  плотских
наслаждений  со  временем  перегорит,  облагородится  и  пре¬
вратится  в  голубое  пламя  обожания.  Красные  змеи  страсти,
переплетениями  опоясывающие  её  тело,  не  смогли  про¬
никнуть  в  её  духовное  нутро  и  разжечь  огонь;  она  осталась
белой  и  чистой,  не  тронутой  поцелуями  огненного  самума.
Любовь  её  к  мужу  имела  цвет  лунной  ночи...
 Этот  вечер  настроил  Божену  на  глубокий  лирический
тон.  Её  проняла  печаль  громадного  водного  пространства.
«Песнь  без  слов»,  чарующе  исполненная  ею  на  органе,  была
выражением  этой  печали.  В  ней  рыдали  неизмеримая  тоска,
боль  разочарований  и  агония  осени.  Снаружи  доносились
ритмичные  вздохи  моря  и  стоны  ветра...  Внезапно  она
почувствовала  его  сильные  руки,  поднимающие  её  вверх
и  качающие  в  объятиях,  как  дитя,  а  на  устах  —  его  дыша¬
щие  желанием  губы.  Тело  её,  безвольно,  равнодушно  опу¬
стившееся  на  оттоманку,  приняло  вялые  очертания,  глаза
укрылись  под  заслоном  отяжелевших  век,  губы  сложились
в  усталую  улыбку.  С  головы,  свесившейся  за  край  ложа,
потекла  волна  светлых,  переливающихся  золотом  волос.
Лениво  опустилась  рука,  белее  снега.
 Маспера  окинул  её  хищным  взглядом.  Дрожа  всем  телом,
он  принялся  насыщаться  её  бесценной  красой...
 Спустя  час,  изнурённый,  но  торжествующий,  отошёл
от  ложа.  Вожена  подняла  сомкнутые  веки  и  посмотрела  на
него.  В  её  глазах  он  увидел  две  большие  тихие  слезы...
 Маспера  заканчивал  картину.  Несколько  лёгких  касаний
кисти,  пара  незначительных  мазков  —  здесь  какая-то  чёр¬
точка,  там  углубление  тени,  некоторое  добавление  рельеф¬
ности  подрисовкой  —  и  работа  была  завершена.  В  эбеновой
раме  белела  выразительная  фигура  святой  Цецилии,  играю¬
щей  на  органе.  Поднятые  ввысь  вдохновенные  глаза  святой,
казалось,  видели  раскрывающееся  перед  ними  небо  и  нис¬
ходящую  ангельскую  свиту,  задумчивый  лик  был  устремлён
 144

в  пространство,  внимая  мелодии  невидимых  хоров,  а  руки
в  поисках  мистического  аккорда  мастерскими  движениями
летали  над  клавиатурой.  Граф  перевёл  взгляд  с  картины  на
жену  и  произнёс  слово  освобождения  от  трудов:
 — 	Завершено.
 Вожена  прикрыла  глаза,  утомлённые  рассматриванием
пространства,  опёрлась  на  спинку  стула  и  некоторое  время
отдыхала.  Затем  спустилась  с  подиума  у  органа  и  встала  ря¬
дом  с  мужем.  Ресницы  её  несколько  раз  нервно  дрогнули,
на  щеках  выступил  румянец  растроганности.
 — 	Какая  красивая!  —  прошептала  она  в  наивном  порыве.
 — 	Как  же  могло  быть  иначе,  Вожена?  Ведь  это  твой  сти¬
лизованный  портрет.
 Она  строго  посмотрела  на  него.
 — 	Богохульствуешь,  Генрик.  Это  святая  Цецилия.
Я  только  служила  моделью,  чтобы  облегчить  тебе  прибли¬
жение  к  далёкому  идеалу.
 — 	Ты  для  меня  святая  Цецилия,  Вожена.  Такой  я  хочу
обладать  тобой  всегда  и  обнимать  на  ложе  в  ласках.
 — 	Только  не  сейчас,  Генрик,  только  не  в  этот  столь  чу¬
десный  для  нас  обоих  момент,  —  возразила  она  умоляюще,
заметив  пламя  в  его  глазах.  —  То,  что  ты  хочешь  сделать
сейчас,  было  бы  святотатством.  Разве  мы  не  можем  иначе
провести  это  торжественное  утро?
 Но  он  уже  закрывал  её  уста  жгучим  поцелуем  и  нетерпе¬
ливым  движением  стягивал  с  неё  белоснежный  пеплос.
 — 	Ты  пожалеешь  об  этом,  Генрик,  —  успел  услышать
он  её  тихую,  заглушённую  его  страстью  жалобу,  и  рухнул
в  омут  любовного  безумия.  Но  на  этот  раз  восхитительное
беспамятство  длилось  недолго:  вскоре  его  вывело  из  экстаза
тревожное  состояние  Вожены.  Тело  её,  беззащитно  распятое
его  похотью  на  пыточном  столе  супружеского  ложа,  в  ка¬
кой-то  момент  любовных  ласк  приобрело  черты  мёртвого
организма:  лицо  заострилось  и  покрылось  патиной  труп¬
ного  цвета,  ноги  и  руки  окостенели,  лоно  словно  объяло
смертное  окоченение.  От  неё  веяло  холодом.  С  волосами,
вставшими  дыбом  от  ужаса,  он  приложил  ухо  к  её  груди...
 Она  не  отвечала  ему  сигналами  сердца.
 145

—  Вожена!  Вожена!
 Он  разжал  ей  зубы  и  влил  в  рот  пару  капель  вина.  Через
несколько  минут  она  пришла  в  сознание.  Взгляды  их  встре¬
тились:  его  —  полные  беспокойства  и  вопросов,  её  —  суро¬
вые  и  обременённые  чем-то  потусторонним.
 В  уединение  супружеской  жизни  Маспер  прокралась
тайна.  Она  тихонько  вошла  через  приоткрытую  где-то  в  глу¬
бине  дверь  и  незаметно  уселась  у  домашнего  очага.  По  замку
расползались  тени  загадок.  Атмосфера  приморского  гнезда
с  каждым  днём  насыщалась  всё  усугубляющейся  химер-
ностью.  Реальность  повседневных  дел,  погружённая  в  её
таинственный  настой,  приобретала  карикатурные  черты:
она  передразнивала  себя,  как  лицо,  всматривающееся  в  во¬
гнутое  зеркало...
 Вожена  неохотно  покидала  замок,  да  и  в  нём  самом  огра¬
ничилась  спальней  и  библиотекой.  Целые  часы  она  про¬
водила  за  чтением.  Она  не  любила,  если  ей  в  этом  мешали.
Граф  не  раз  испытывал  ощущение,  что  жена  желает  скрыть
от  него  какую-то  книгу,  чтение  которой  поглощало  её  цели¬
ком.  Всякий  раз,  когда  он  неожиданно  входил  в  библиотеку,
Вожена  быстро  откладывала  том,  который  держала  в  руке,
и,  сунув  его  между  другими,  разложенными  рядом  на  столе,
брала  первую  попавшуюся  книгу  и  с  деланым  интересом  по¬
гружалась  в  её  содержание.  У  Масперы  было  острое  зрение,
и  он  запомнил  формат  и  обложку  тома.  Однажды  ночью  он
залез  в  библиотечный  шкаф  и  нашёл  эту  книгу.  То  был  пере¬
плетённый  в  лосиную  кожу  средневековый  трактат  о  магии
под  названием  Speculum  aetemitatis  seu  huius  et  alterius  mundi
reciprocum  ligamentum.  Он  открыл  том  на  странице  сорок
седьмой,  отмеченной  закладкой  Вожены.  Это  была  десятая
глава  со  странным  названием:  «Правила  тела  и  души,  рас¬
сматриваемые  чрез  тайну  обмена».
 Скептическая  улыбка  искривила  губы  графа.  Он  положил
книгу  на  прежнее  место  и  на  цыпочках  вышел  из  библио-  **  «Зерцало  вечности  или  же  сего  и  потустороннего  мира  взаимная
связь»  (лат.).  (Примеч.  авт.).
 146

теки.  Теперь  он  совершенно  успокоился  и  решил  никогда
больше  не  прерывать  чтения  жены.  Он  не  боялся  «мисти¬
ческих  фантазий».  Ему  даже  на  мгновение  не  приходило
в  голову,  что  может  существовать  связь  между  всё  более
странным  поведением  Вожены  и  содержанием  трактата.
 Однако  даже  старый  мажордом  однажды  обратил  его
внимание  на  необычно  усилившееся  в  те  времена  домо¬
седство  графини.
 —  Не  беспокойся  об  этом,  старина,  —  успокоил  его
он.  —  Очевидно,  пани  так  нравится.  У  женщин  свои  при¬
хоти.  Не  стоит  им  противиться.
 Если  бы  Маспера  обращал  больше  внимания  на  образ
жизни  супруги,  он  заметил  бы  и  другие  характерные  изме¬
нения.  Вожена  стала  проявлять  особую  симпатию  к  некото¬
рым  предметам  и  деталям  обихода  в  спальне  и  библиотеке.
Граф  часто  заставал  её  на  стуле  под  окном,  с  рукой,  ласково
скользящей  по  янтарному  шарику  на  ручке  пресс-папье  или
блуждающей  пальцами  по  дорическому  кресту,  приобретён¬
ному  им  много  лет  назад  в  Таормине  во  время  путешествия
по  Сицилии.  Несмотря  на  его  протесты,  она  сама  вместо
прислуги  убирала  пыль  с  драпировок  и  мебели  и  ни  в  коем
случае  не  позволяла  никому,  кроме  неё,  поливать  цветы.
Божене  вообще  не  нравилось,  чтобы  кто-нибудь  из  домо¬
чадцев,  кроме  неё  и  мужа,  находился  в  одной  из  её  люби¬
мых  комнат.  Графиня  ревниво  следила  за  их  атмосферой,
как  будто  боялась,  чтобы  чужие  и  равнодушные  люди  не
испортили  её  своим  присутствием.
 Это  постоянное  пребывание  в  закрытых  помещениях
создало  между  ними  и  Боженой  таинственный  симбиоз
и  взаимопроникновение.  Графиня  медленно  пропитала
своей  сущностью  две  эти  мрачные  готические  комнаты
и  всё,  что  в  них  находилось.  Но  и  сама  она  не  осталась  без
их  влияния.
 Вожена  чувствовала,  как  каждый  день  всё  крепче  соеди¬
няет  её  с  ними,  как  невидимая  сила,  возможно,  на  целые
годы,  приковывает  её  неразрывными  узами  к  этим  сводча¬
тым  залам,  освещаемым  угрюмым  светом  витражей,  сквозь
которые  проникал  внутрь  приглушённый  шум  моря,  иногда
 147

доносился  крик  заблудившейся  чайки  или  свист  осеннего
ветра.  Нежная  и  тихая,  в  белоснежной  столе*,  со  связкой
ключей  в  руке,  хозяйка  замка  скользила  по  его  залам,  неиз¬
менно  нежная  и  тихая,  подчинялась  воле  мужа,  когда  он
принимал  её  в  свои  ненасытные  объятия.
 Ибо  страсть  Масперы  с  течением  лет  усиливалась.  Пас¬
сивность  и  отсутствие  ответных  чувств  лишь  сильнее  воз¬
буждали  его;  граф  всё  ещё  льстил  себя  надеждой,  что  в  пылу
своей  огненной  страсти  растопит  её  девичью  холодность
и  неотзывчивость.  Осознание  того,  что  он  постоянно  наси¬
лует  в  ней  святость,  добавляло  кощунственного  обаяния
этим  актам.  Это  очарование  вырастало  до  размеров  оргиазма
благодаря  тому  таинственному  состоянию,  в  которое  после
нескольких  лет  такой  жизни  Вожена  начала  постоянно  впа¬
дать  во  время  супружеских  ласк.
 Маспера  впервые  заметил  его  тем  памятным  осенним
утром,  после  того  как  он  закончил  образ  святой  Цецилии.
То  была  прелюдия.  Через  несколько  месяцев  это  явление
повторилось  в  усиленной  форме;  странное  состояние  Воже¬
ны,  похожее  на  летаргию,  в  этот  раз  продолжалось  значи¬
тельно  дольше,  и  только  после  часа  всевозможных  процедур
ему  удалось  вернуть  её  в  сознание.  Впоследствии  приступы
оцепенения  случались  всё  чаще,  с  каждым  разом  через  более
короткие  интервалы,  и  становились  всё  дольше.  Иногда  тело
хозяйки  замка  покоилось  на  супружеском  ложе,  застывшее
и  холодное,  как  труп,  на  протяжении  нескольких  часов.
 Поначалу  это  состояние  вызывало  в  Маспере  чувство
смертельного  страха  и  тормозило  его  эротические  начина¬
ния.  Со  временем  граф  освоился  с  необычными  явлениями
и  даже  нашёл  в  них  источник  извращённого  удовольствия.
Беззащитность  оцепенелой,  девственно-холодной  святой
женщины  распаляла  его  страсть  до  крайних  пределов.  Он
уже  даже  не  пытался  привести  её  в  чувства  и  вывести  из
летаргического  сна,  умышленно  предоставляя  заниматься
этим  самому  организму,  чтобы  продлить  минуты  призрач¬
 *  Римская  одежда  матрон,  длинная  туника  до  лодыжек,  символ
законного  брака.
 148

ного  упоения.  Зенитом  наслаждения  становились  моменты
её  пробуждения,  когда  медленно,  постепенно,  под  жаром
его  ласк  мраморно-белое  холодное  тело  покрывалось  розо¬
вым  румянцем  крови,  в  застывшие  вены  и  артерии  вновь
вливался  благословенный  флюид  тепла  и  жизни,  а  отяже¬
левшие,  прикрытые  занавесями  шелковистых  ресниц  глаза
широко  открывались,  поражая  его  изумлением  и  тихой
скорбью...
 Пока  не  случилось  то,  что  опустилось  бременем  вечной
загадки  на  жизнь  Масперы.  Однажды  летаргическое  состоя¬
ние  затянулось  сверх  меры.  Проходили  часы,  а  Вожена  ле¬
жала  всё  такая  же  —  окоченевшая,  холодная,  неподвижная.
Даже  самые  пламенные  ласки  не  смогли  вернуть  её  к  жизни.
По  прошествии  сорока  восьми  часов  окоченение  усилилось:
тело  производило  впечатление  трупа.  Угроза  смерти  нависла
над  супружеским  ложем  Маспер.  Граф  сходил  с  ума  от  от¬
чаяния.  Он  бросился  на  колени,  покрывал  жену  поцелуями,
осыпал  самыми  проникновенными  просьбами  и  завере¬
ниями,  стараясь  вернуть  её  с  дороги  в  вечность.  Обещал
исправиться,  клялся  не  прикасаться  к  её  божественному
телу.  Напрасно...  Вожена  не  проснулась.
 Маспера  не  хотел,  не  мог  в  это  поверить.  Он  заперся
в  спальне  со  своей  покойной  и  никого  не  впускал  внутрь.
Слуге  сказал,  что  пани  захворала  и  желает  покоя.  Прошли
четыре  страшных  дня  и  четыре  ещё  более  страшных  ночи.
На  пятые  сутки,  когда,  озарённый  лунным  светом,  граф
снова  стоял  у  трупа  и  смотрел  на  возлюбленные  черты,
послышались  звуки  музыки  в  соседней  зале.  Он  открыл
дверь  и  увидел  в  угловом  эркере  Божену,  играющую  на  ор¬
гане.  Повернув  к  нему  вдохновенное  лицо,  она  улыбнулась
и  исчезла.  Теперь  граф  уже  не  сомневался,  что  она  умерла.
 Он  вернулся  к  телу  и  припал  к  нему  в  прощальном  объя¬
тии.  Вонь  мертвечины,  смешанная  с  трупными  испарениями
свечей,  ударила  ему  в  голову  кошмарным  чадом.  В  пламени
мрачной  жажды,  при  свете  умирающих  громниц*  он  овла¬
 *  Толстая  свеча,  свитая  из  трёх  тонких  свечей,  олицетворение  живо¬
го  огня,  отличающаяся  особой  магической  силой.  Громницу  вставляли
в  руки  покойникам.
 149

дел  ею  в  последний  раз.  Затем  почувствовал  сильную  боль
на  устах.  Зубы  умершей  раскрылись  и  впились  в  его  губы.
Веки  её  медленно  поднялись,  и  в  глазах  вспыхнули  огни
жизни.  Она  обняла  его  шею  изгибами  белых  рук,  обвилась
вокруг  него  оплетающим  плющом.  Из  её  всколыхнувшейся
груди  вырвался  звук,  похожий  на  воркование  влюблённой
горлицы,  и  слился  с  его  вскриком  в  вакхический  двуглас¬
ный  триумф.
 — 	Вожена!  Вожена!
 Изумление  отразилось  в  её  глазах.  Она  покачала  головой
в  знак  протеста:
 — 	Я  не  Вожена.  Внимательно  посмотри  мне  в  глаза!
 Он  посмотрел  и  убедился,  что  женщина,  которую  он  дер¬
жал  в  объятиях,  не  была  его  женой.  Сквозь  её  глаза  на  него
смотрел  кто-то  другой...  Из  внеземной  дали  он  в  последний
раз  в  жизни  услышал  голос  покойной:
 — 	Вожена  ушла  в  загробный  мир.  Она  оставила  тебя  на
физическом  плане,  чтобы  присматривать  за  тобой  в  сфере
духов.  А  поскольку  ты  сверх  всякой  меры  возлюбил  моё
земное  обличье  и  превознёс  его  над  красотой  моей  души,
я  оставляю  тебе  в  наследство  моё  тело.  Высшая  воля,  сни¬
зойдя  к  просьбам  моим,  дозволила  той,  которую  ты  сейчас
ласкаешь,  занять  покинутое  мною  плотское  тело  и  жить
в  нём  рядом  с  тобой  как  с  супругом.  Эта  замена  должна  оста¬
ваться  тайной  для  всего  мира,  и  потому  ты  будешь  называть
её  среди  людей  моим  именем.  Но  ты  должен  знать,  что  она
принадлежит  к  числу  духов,  впервые  воплощённых,  и  по¬
тому  жаждет  жизни  и  действий.  А  поскольку  она  благодаря
мне  получила  своё  нынешнее  обличье,  я  теперь  в  некоторой
мере  могу  считаться  её  родительницей.  И  она  получит  от
меня  и  своё  собственное  имя.  Будешь  называть  её  в  уеди¬
нении  ваших  любовных  утех  Морфеной,  то  есть  дочерью
формы...  Прощай,  Генрик,  и  живи  с  ней  счастливо!  Может
быть,  Морфена,  облечённая  в  образ  твоей  первой  супруги,
подарит  тебе  ту  полноту  счастья,  которой  я,  к  несчастью,
оделить  тебя  не  смогла.
 Таковы  были  последние  слова  Вожены  и  её  завещание.
Маспера,  послушный  её  воле,  вышел  из  траурной  комна-
 150

ты  на  свет  с  чудесной  супругой,  опиравшейся  на  его  руку.
Но  радости  он  больше  не  испытывал.  С  той  таинственной
ночи  улыбка  больше  ни  разу  не  озарила  его  лица.  Мрачный,
задумчивый,  преждевременно  поседевший,  он  запирался
в  библиотеке  и  часами  сидел  там  в  одиночестве,  не  допу¬
ская  к  себе  никого,  даже  жену.  Иногда  бродил  по  пустым
замковым  галереям  и  прислушивался  к  звукам  неулови¬
мой  музыки.  Временами  преследовал  кого-то,  протягивал
руки  и  страстно  обнимал  невидимую  фигуру.  Не  раз  жена
заставала  его  в  башенном  эркере  у  органа  наклонившимся
через  спинку  стула  и  прижимавшим  залитое  слезами  лицо
к  чьему-то  невидимому  лицу.
 Страсть  Морфены  не  смогла  его  успокоить,  напротив,
ещё  больше  усугубив  его  тоску  по  ушедшей  супруге.  Пока
однажды  утром  после  бурной  страстной  ночи  он  не  был
найден  рядом  с  женой  с  простреленным  черепом.  Он  вышел
на  тропы  вечности,  чтобы  встретиться  там  с  Незабываемой.
 Tajcmnica  hrabiny  Maspcry,  1930

визит
 Г7)приступаю  к  написанию  этой  короткой  истории
 Л  с  некоторым  волнением.  По  причине  тяжёлой
болезни  на  протяжении  двух  лет  я  почти  не  брал  в  руки
перо.  Так  что  это  своего  рода  повторный  дебют.  Поэтому
я  чувствую  себя  немного  неуверенно,  успев  отвыкнуть  от
писательства.  При  этом  даже  сама  тема  действовала  на  меня
останавливающе:  говоря  языком  врагов  фантастики,  тема,
взятая  «прямо  из  жизни»,  почерпнутая  из  моих  непосред¬
ственных  личных  переживаний  —  без  расплывчатости,  без
иносказаний,  а  простых  реальных  переживаний.
 Ну,  господа  жизнеописатели,  виталисты-реалисты,  мо¬
жет  быть,  вы  меня  разок  порадуете,  а?  А  может...  может,  соб¬
ственно,  и  нет.  Ибо,  видите  ли,  милейшие,  такая  уж  у  меня
неприятная  привычка,  что  даже  самое  заурядное  событие
я  превращаю  во  что-то  фосфоресцирующее  двусмысленным
отсветом  тайны.  Таков  уж  я  есть.  Никак  не  могу  справиться
с  этим.  И,  возможно,  именно  этому  я  обязан  своей  отлич-
ностью,  которая  не  всем  по  вкусу.  Что  делать?  Выходит,  что
и  такие  люди,  видимо,  зачем-то  нужны  в  этом  обширном
божьем  мире.  Хотя  бы  для  того,  чтобы  наперекор  хитроум¬
ным  особам  свидетельствовать  о  существовании  непости¬
жимого  порядка  вещей,  чтобы,  как  семафор  среди  ночи,
время  от  времени  сверкать  предупреждающим  сигналом.
 153

Мистика,  говорите?  Я  не  хочу  использовать  слова,  кото¬
рые  иногда  действуют  как  красная  тряпка  на  быка.  Может
быть,  это  всего  лишь  тайная  логика  событий.  Мне  нравится
следить  за  этим  миром  скрытых  связей.  Всё,  что  происходит,
имеет  глубокий  смысл.  Случайностей  не  существует.  Под
поверхностью  совершенно  банальных  событий  тянутся
невидимые  для  человеческого  глаза  артерии.  Почувство¬
вать  их  биение,  уловить  скрытую  пульсацию  —  вот  задача
художника.
 Это  произошло  несколько  лет  назад,  в  середине  августа.
Обескураженный  продолжительной  слякотью,  я  прервал
дачный  отдых  в  горах  Восточных  Бескид  и  вернулся  на  два
дня  в  любимый  Львов.  В  такое  ненастье  всегда  как-то  бодрее
чувствуешь  себя  в  городе:  кофейни,  театр,  кино,  концерты,
газеты  —  ну  и  возможность  передвигаться  с  места  на  место
по  мощёным  камнем  тротуарам,  а  не  по  безысходному  бо¬
лоту  горной  деревни  в  Горганах.
 Я  снова  оказался  во  Львове.  Город  смотрел  на  меня  из-за
окон  трамвая:  осовелый,  залитый  дождём,  обезлюдевший.
Мёртвый  сезон.  Возле  Святой  ЭльжбетьГ  я  невольно  посмо¬
трел  на  башенные  часы.  Был  четвёртый  час  пополудни  -
идеальное  время  для  послеобеденного  чая  в  «Венской».
Процеженный  меланж,  порция  «Фигаро»,  чтобы  освежить
в  памяти  французский,  обзор  отечественных  газет,  а  затем,
около  семи,  театр  —  при  условии,  что  там  играют  драму.
Программа  собрана.
 Молодой  человек  запрыгнул  в  вагон  на  углу  Вишневец¬
кого  и  сел  напротив,  рассматривая  меня  время  от  времени.
Что  за  чёрт?  У  меня  рога  на  голове?..
 Лицо  какое-то  знакомое,  доброжелательно  улыбающее¬
ся.  Вспоминаю,  что  я  по  профессии  учитель  (всегда  об  этом
забываю  во  время  летних  каникул).  Наверняка  кто-то  из
бывших  учеников.
 Я  не  ошибся.  Он  в  самом  деле  снимает  шляпу  и  привет¬
ствует  меня  на  освящённый  традицией  львовский  манер:  **  Неоготический  костёл  во  Львове.
 154

— 	Слуга  пана  профессора.
 Я  отвечаю  на  поклон  и  слегка  смущённо  пожимаю  руку,
поскольку  не  знаю,  с  кем,  собственно,  здороваюсь.
 — 	Уважаемый  пан,  —  начинаю  я  разговор,  безуспешно
напрягая  память,  —  вероятно,  когда-то,  много  лет  назад...
 — 	Осташевский,  к  вашим  услугам,  —  помогает  мне
этот  добрый  человек.  —  Станислав  Осташевский,  бывший
ученик  пана  профессора  в  гимназии  короля  Батория,  из
третьего  класса  А.
 — 	Ах  да,  —  с  облегчением  отвечаю  я,  поспешно  цеп¬
ляясь  за  информацию,  как  утопающий  хватается  за  спаса¬
тельный  линь,  —  да,  да,  теперь  я  припоминаю.  Простите,
что  не  сразу  узнал.  Гимназия  Батория  —  это  моя  первая
учительская  должность.  Я  был  тогда  так  называемым  ново¬
испечённым  суплентом*.  Сколько  лет,  сколько  лет...
 — 	Ровно  девятнадцать.  А  я  сразу  узнал  вас,  пан  профес¬
сор.  Несмотря  на  сбритую  бородку,  —  добавил  он,  с  види¬
мым  намерением  сказать  мне  комплимент.  —  Вы  ничуть  не
изменились,  пан  профессор.  В  первую  очередь  это  касается
столь  характерного  выражения  ваших  глаз.
 — 	Однако!  Значит,  будучи  тринадцатилетним  мальчи¬
ком,  вы  уже  столь  внимательно  следили  за  выражением  глаз
своих  учителей  и  запомнили  его  столь  детально?
 Он  улыбнулся.
 — 	Моё  наблюдение  в  данном  случае  связано  с  одним
памятным  для  меня  событием  из  школьной  жизни.  Отсюда
такие  прочные  воспоминания  и  наблюдения.
 Я  был  заинтригован.
 — 	Могу  ли  я  узнать,  при  каких  обстоятельствах  это
было?
 — 	Разумеется.  Как-то  раз  на  одном  из  уроков  латыни
случилось  так,  что  с  десяток  одноклассников  подряд  по¬
лучили  двойки  от  пана  профессора  при  проведении  так
называемой  ретроверсии*  **.  Страх  пал  на  класс,  потому  что
урожай  двоек  был  необычайно  обильным.  Профессор  раз¬
 *  В  Галичине  —  помощник  штатного  учителя  в  средних  школах.
 **  Перевод  текста  обратно  на  исходный  язык,  при  изучении  ино¬
странных  языков.
 155

дражённо  отказался  спрашивать  слабаков,  заранее  зная,  что
из  этого  ничего  не  выйдет,  и  начал  экзаменовать  первых
учеников.  Но  и  от  них  никак  не  получалось  добиться  хоть
какого-то  толка.  Они  засыпались  один  за  другим.  Злополуч¬
ный  день.  Наконец  настал  и  мой  черёд,  поскольку  я  счи¬
тался  лучшим  латинистом.
 «Res  ad  triarios  venif»,  —  подумал  я  и  перекрестился,
точно  осуждённый  перед  казнью.
 — 	Осташевский,  —  услышал  я  вдруг  прямо  над  ухом,  -
и  ты  тоже  несёшь  всякий  вздор?
 Я  поднял  глаза  и  встретился  кающимся  взглядом  со
взором  пана  профессора.  В  ту  минуту  в  них  вспыхнули
гнев  и  волнение.  Вдруг,  почти  мгновенно,  выражение  их
сменилось:  взгляд  смягчился,  будто  бы  расслабившись,
затянулся  мглой  задумчивости.  Внезапно,  неожиданно  для
всех,  пан  учитель  подошёл  к  окну  и  выглянул  на  улицу.
Было  такое  ощущение,  что  вы  совершенно  забыли  о  том,
где  находитесь,  в  каком  качестве  и  в  какой  момент.  Ваше
окружение  было  для  вас  совершенно  чуждым.  Это  выгля¬
дело  так,  будто  между  учителем  и  классом  появилась  брон¬
зовая  перегородка.  Через  некоторое  время  вы  отвернулись
от  окна,  провели  по  нам  взглядом  человека,  который  только
что  вернулся  из  невероятно  отдалённых  краёв,  и  огромным
усилием  воли  овладели  собой.  На  ваших  губах  проступили
очертания  улыбки,  и,  со  вздохом  пряча  записную  книжку,
вы  уже  совершенно  спокойно  сказали:
 — 	Перейдём  к  новому  уроку.
 — 	Насколько  мне  помнится,  —  заметил  я,  когда  Оста¬
шевский  закончил,  —  вы  что-то  говорили  о  характерном  для
меня  выражении  глаз.  Но  это  выражение  из  столь  подробно
описанного  вами  момента  было  чем-то  особенным,  уни¬
кальным.  Так  что  нельзя  говорить  о  нём  как  характерном
для  меня.
 — 	Да  нет,  именно  что  можно.  Ибо  выражение  ваших
глаз,  которое  я  тогда  наблюдал  впервые,  повторялось  впо-  **  Дело  дошло  до  триариев  {лат.)  —  латинская  поговорка,  озна¬
чающая  «в  бой  брошены  последние  силы».
 156

следствии  ещё  не  раз.  И  сейчас,  в  трамвае,  несколько  минут
назад,  тоже.  Так  что  я  считаю  его  чем-то  важным,  харак¬
терным.
 — 	Ах,  так.  Теперь  я  понимаю.
 Мы  перешли  к  другой  теме.  Из  разговора  я  узнал,  что
Осташевский  выучился  на  горного  инженера  и  работает
в  велицких  соляных  копях.  Месяц  назад  он  обручился  с  кра-
савицей-львовянкой  и  сейчас  вот  приехал  к  ней  в  гости.
Возле  главпочтамта  он  вскочил  с  места:
 — 	Здесь  я  должен  сойти.
 Я  попрощался  с  ним,  пожелав  ему  счастья  с  любимой.
Он  вышел,  и  его  место  заняла  какая-то  женщина.  Трамвай
двинулся  дальше.
 Я  невольно  взглянул  на  свою  новую  визави.  Красивая,
с  привлекательным  овальным  лицом,  эта  пани  с  чуть  рас¬
косыми,  как  у  японки,  глазами,  была  мне  откуда-то  зна¬
кома.  И  она  тоже  обратила  на  меня  внимание,  казалось,
припоминая  меня.
 Внезапно  я  понял:  это  Ядвига  Осоцкая!  Всегда  такая  же
красивая  и  холодная.  Ядвига...  Имя,  которое  уже  столько  раз
играло  в  моей  жизни  едва  ли  не  судьбоносную  роль.  Имя,
некогда  сладчайшее  и  одновременно  ненавистнейшее.  Имя,
которое  носили  две  женщины:  благодаря  одной  я  пережил
прекраснейшее  любовное  переживание,  другую  же  прокли¬
наю  до  сих  пор.  Я  верю  в  исключительную  роковую  силу
некоторых  имён.
 С  женщиной,  сидевшей  напротив,  меня  на  самом  деле
никогда  не  связывали  сердечные  отношения,  но  она  при¬
надлежала  к  числу  тех,  кто  мог  бы  повлиять  на  мою  жизнь,
если  бы  на  то  была  их  воля.  Ядвига  Осоцкая  —  моя  первое
юношеское  увлечение  —  тем  глубже  запечатлена  на  экране
моих  воспоминаний,  поскольку  любовь  была  безответной.
Это  было  тихое  ненавязчивое  восхищение  двадцатилетне¬
го  молодого  человека  девушкой,  всегда  окружённой  роем
поклонников,  стойкой  перед  сладкой  лестью,  убийствен¬
но  недоступной.  По  крайней  мере,  в  этот  момент  случай¬
ной  встречи  я  воссоздал  её  в  своей  памяти  именно  такой.
В  конце  концов,  я  знал  её  очень  слабо  и  очень  недолго.  На
 157

трёх  карнавальных  забавах,  которые  привели  нас  обоих  на  |
территорию  той  самой  бальной  залы,  я  обменялся  с  ней
парой  слов  во  время  какого-то  бурлящего  степной  стра¬
стью  русского  вальса.  И  это  был  один-единственный  танец,
в  котором  я  мог  позволить  себе  на  несколько  мгновений
обвить  рукой  её  талию,  едва  не  вымаливая  её  взгляд.  Гордая
была  девушка!  Высокомерие  уверенной  в  своём  обаянии
красавицы  просматривалось  даже  в  её  скромных,  чуть  ли
не  строгих  туалетах  из  чёрных  кружев  и  шёлка.
 Единственным  живым  пятном,  выделяющимся  на  этом
скорбном,  не  подходящем  к  её  детской  красоте  платье,  была
большая  чайная  роза,  приколотая  на  груди.  Может  быть,
именно  эта  простота  в  наряде  и  какая-то  слегка  подчёркну¬
тая  небрежность  в  движениях  повлекли  меня  к  ней  с  такой
силой.  А  может,  её  холодность  и  утончённое  равнодушие.
На  последнем  вечере  в  «Казино»,  в  канун  Пепельной  среды’,
когда  я  спросил,  могу  ли  нанести  визит  её  брату,  который
опекал  её  после  смерти  родителей,  она  холодно  посмотрела
мне  в  глаза:
 —  И  с  какой  же  целью?
 Я  ушёл  без  поклона.  С  тех  пор  я  потерял  её  из  виду
на  годы.  Потом  на  улице  увидел  её,  ядовито-насмешливо
улыбавшуюся,  в  компании  какого-то  мужчины.  Уже  тогда
жизнь  вытравила  на  этом  классически  прекрасном,  вели¬
чественно-холодном  лице  свои  первые  следы:  тень  горечи,
укрытая  гримасой  иронии.  Я  прошёл  мимо  них  незаме¬
ченным,  с  тех  пор  не  встречал  её  ни  разу.  Позже  случайно
узнал,  что  она  вышла  замуж  за  банковского  служащего,  имя
супруга  мне  не  назвали.  Впрочем,  тогда  мне  это  было  уже
совершенно  безразлично.  Боль,  причинённая  ею,  уже  давно
ослабла,  потеряла  остроту  очертаний  и  превратилась  в  голу¬
бовато-лазурный  гобелен  воспоминаний:  Ядвига  «Японка»
сделалась  одной  из  миниатюр  прошлого,  покрытых  лёгким
крепом  меланхолии...
 Трамвай  уже  выезжал  из  ложбины  Сикстуской  улицы
и  скользил  по  рельсам  в  сторону  шумных,  несмотря  на  **  Начало  Великого  поста  в  латинском  обряде  католической  церкви.
 158

непогоду,  Гетманских  Валов.  Я  встал  и  снова  обвёл  взгля¬
дом  «Японку».  И  она,  готовясь  покинуть  вагон,  посмотрела
на  меня.  Я  приподнял  шляпу.  Она  с  улыбкой  ответила  на
поклон  и  протянула  мне  руку.
 - 	Пан  Стефан,  если  не  ошибаюсь?  —  спросила  она  так
хорошо  мне  знакомым,  даже  спустя  годы  мелодично  зву¬
чащим  контральто.
 - 	К  вашим  услугам.  Он  самый.
 Мы  вышли.
 - 	Я  пересаживаюсь  на  трамвай  в  сторону  Зелёной,  —
сообщила  она  мне,  когда  мы  уже  сошли  на  тротуар.  —  Если
у  вас  есть  желание  и  свободное  время,  вы  можете  меня  про¬
водить.  Я  возвращаюсь  к  себе.
 - 	С  удовольствием.
 Мы  пересекли  проезжую  часть  улицы  Легионов  и  вско¬
ре  ехали  на  «семёрке»  как  пара  старых  добрых  знакомых.
Она  была  очень  разговорчива.  С  изумлением  я  заметил,  что
в  течение  пятнадцати  минут  езды  обменялся  с  ней  ббль-
шим  количеством  слов,  чем  на  протяжении  всего  нашего
предыдущего  знакомства.  С  некоторым  чувством  прият¬
ного  удивления  я  также  заметил,  что  теперь  она  стала  «до¬
ступнее»  и  ближе,  прежний  пафос  отстранённости  исчез
полностью.
 Я  сказал  ей  это  прямо,  без  околичностей.  Она  удивлённо
посмотрела  на  меня,  словно  захваченная  врасплох.
 - 	Вы  думаете,  что  я  слишком  много  говорю?
 - 	Напротив,  я  считаю,  что  вы  ведёте  себя  сейчас  по
отношению  ко  мне  намного  приязненнее,  чем,  например,
тогда  в  «Казино»  много  лет  назад.
 Она  рассмеялась  слегка  ехидно.
 - 	Может  быть,  вам  всё  это  только  так  кажется  спустя
годы.  И  вы  значительно  изменились  с  того  времени.
 - 	Ничего  удивительного.  Сорок  лет  на  носу.
 - 	Не  говорите  мне  о  внешности.  Да,  вы  выглядите  сей¬
час  более  здоровым  и  мужественным,  чем  на  последнем
«нашем»  балу.  Я  говорю  о  способе  общения  с  людьми.  Вы
уже  давно  не  робкий  нюня.  Вы  стали  общительным,  —  доба¬
вила  она  покровительственно.
 159

Видимо,  она  совершенно  неверно  истолковала  выраже¬
ние  неудовольствия,  которое  отразилось  на  моём  лицо  при
слове  «нюня».
 — 	Несмотря  на  всё  это,  —  защищал  я  свой  тезис  -
у  меня  такое  впечатление,  что  и  вы  в  этом  отношении  из¬
менились  к  лучшему  и  не  скупитесь  на  слова,  как  раньше.
 — 	Возможно.  Жизнь  очень  сильно  меняет  людей.  Вы
женаты?  —  внезапно  спросила  она  без  видимой  связи  с  пре¬
дыдущим.
 — 	И  да  и  нет.
 — 	Как  это?
 — 	Я  не  живу  с  женой.
 — 	Ах  да.  Как  и  я  со  своим  стариком.  Сейчас  я  ношу
фамилию  Рустемова.
 — 	Об  этом  я  не  знал.
 — 	О  чём?
 — 	О  том,  что  вы  живёте  раздельно.
 — 	Откуда  вы  могли  узнать  об  этом?  Разве  с  того  вечера
в  «Казино»  вы  не  прекратили  интересоваться  мною?
 Красивые,  хотя  и  злые  японские  глаза  смотрели  в  ожи¬
дании  возражений.
 — 	Я  ведь  не  мог  навязываться  вам,  —  ответил  я.  —  Это
было  бы  бессмысленно.
 — 	Ну  да,  это  правда.  Мне  не  нравятся  учителишки.  Вы
профессор,  не  так  ли,  если  я  верно  помню?
 — 	Да,  пани.  Память  вас  не  подводит.  Я  —  «учителишка»,
как  вы  в  своей  любезности  соизволили  меня  назвать.
 — 	Ну-ну,  без  обид!  Мне  нравится  временами  быть  про¬
стой  в  своих  словах.
 «Правда  не  грех»,  —  подумал  я.
 Трамвай  подъезжал  к  воротам  Лычаковского  кладбища.
Рустемова  встала.
 — 	Мы  у  цели.
 Выйдя  из  вагона,  на  мгновение  остановилась  в  нереши¬
тельности.  Она  уже  протягивала  руку  на  прощание,  но  вдруг
в  чёрных  раскосых  глазах  промелькнуло  что-то  злобное,
и  она  отступила  назад.
 — 	Может,  прогуляемся  немного  по  кладбищу?  —  пред-
 пожила  она.  -  Дождь  прекратился,  начинает  проясняться.
 1б0

Она  указала  приглашающим  жестом  на  кладбище:
 — 	Прошу  внутрь.  Вот  мой  парк.
 Я  слегка  поморщился.
 — 	Раньше,  когда  я  был  моложе,  я  охотно  бродил  среди
могил.  Нынче  же  я  не  отношусь  к  сторонникам  кладбищен¬
ских  прогулок.
 Она  улыбнулась  кончиками  губ.
 — 	Вы  боитесь  смерти?  —  спросила  она,  вглядываясь
в  перспективу  главной  аллеи.  —  Сороковник  на  носу,  да?
А  я  чувствую  себя  здесь  как  дома.  Словно  в  каком-то  обще¬
ственном  парке.  Я  живу  по  соседству,  на  Пекарской,  и  часто
сюда  заглядываю.
 Она  посмотрела  мне  в  глаза  с  кокетливой  улыбкой.
 — 	Может  быть,  ради  меня  вы  принесёте  эту  жертву  и  на
несколько  минут  поддадитесь  кладбищенскому  настрое¬
нию?  Мы  ненадолго  развлечёмся.
 Я  задумчиво  посмотрел  на  неё.
 — 	Почему  вы  так  испытующе  меня  рассматриваете?
 — 	Никогда  бы  не  подумал,  что  вы  умеете  кокетливо
смотреть.
 В  глазах  «Японки»  снова  загорелись  и  погасли  злые
искорки.
 — 	Это  зависит  от  того,  когда  и  на  кого  я  смотрю.  Ну,
так  вы  пойдёте  со  мной  внутрь,  или  попрощаемся  здесь,
у  ворот?
 — 	Я  иду  с  вами.
 Мы  вошли  в  главную  аллею.  В  свете  полуденного  солнца,
несмело  проглядывающего  сквозь  ветви  деревьев,  я  внима¬
тельно  разглядывал  Рустемову.  Её  классический  профиль
совершенно  не  утратил  своих  прежних  очертаний  —  несмо¬
тря  на  приближающееся  сорокалетие,  она  была  красивой
и  привлекательной  женщиной.  И  всё  же  она  изменилась.  Не
подурнела,  просто  изменилась.  Эта  едва  различимая  горечь
в  уголках  стиснутых  губ,  эти  злые,  вызывающие  агрессивные
взгляды,  этот  жёлтый  нездоровый  цвет  лица...
 В  мыслях  я  спрашивал  себя:  зачем,  собственно,  она
просила  меня,  чтобы  я  проводил  её  домой,  а  теперь  сопро¬
вождал  в  этой  прогулке?
 i6i

Разве  это  не  одобряющая  симпатия?  Она  никогда  не
удостаивала  меня  ею.  Желание  убить  пару  часов  скуки?
А  может,  обычное  женское  тщеславие  или  любопытство,
поддамся  ли  я  её  чарам  точно  так  же  слепо,  как  раньше?
 Бесцеремонность  и  даже  некоторая  грубость  в  её  поведе¬
нии,  казалось,  противоречили  этому.  Язвительные  вспыш¬
ки,  скрывающиеся  в  глубинах  прекрасных  злых  глаз,  не
сулили  мне  ничего  хорошего.  Я  был  начеку.
 В  каком-то  месте  главной  аллеи  она  свернула  направо
на  боковую  дорожку  и  через  несколько  шагов  остановилась
перед  усечённой  пирамидой  одной  из  надгробных  стел.  Зон¬
том  она  указала  мне  на  каменную  скамью  напротив.
 — 	Почему  бы  нам  не  отдохнуть  здесь?
 Мы  сели.  Рустемова  прищуренными  глазами  осматри¬
вала  могилу.  Внезапно  она  спросила:
 — 	Вы  знали  этого  молодого  человека,  который  здесь
покоится?
 Я  прочитал  надпись:  «Станислав  Лагодский,  инженер».
 — 	Нет.  Имя  мне  совершенно  незнакомо.  Это  ваш  зна¬
комый?
 Она  улыбнулась.
 — 	Один  из  моих  обожателей.  Он  внезапно  умер  на
строительстве  железной  дороги.
 — 	Красивый  юноша,  судя  по  фотографии.  Вы  сожалели
о  нём?
 Она  пожала  плечами.
 — 	Мне  незнакомо  чувство  сожаления  о  мужчинах.  У  вас
есть  с  собой  папиросы?  Я  не  курила  уже  час.
 Я  посмотрел  на  неё  немного  удивлённо.
 — 	Здесь,  на  кладбище?
 — 	Так  у  вас  нет  папирос?
 — 	Есть,  но  курить  здесь  нельзя.
 — 	Э,  пустяк.  Вы  даёте  папиросу  или  нет?
 — 	Нет.  Если  вы  так  сильно  хотите  курить,  мы  можем
выйти  за  ворота.
 — 	Вы  такой  скучный,  как  пробст*  из  глубокой  провин¬
ции.  Что  за  старосветские  суеверия!
 *  Католический  настоятель,  приходской  ксёндз.
 1б2

Она  встала,  раздражённая,  с  красными  пятнами  на  обык¬
новенно  бледном  лице.
 — 	Как  вам  идёт  этот  румянец!  —  невольно  заметил  я.
 — 	И  как  же  вы  не  умеете  придумывать  менее  банальные
комплименты!  Идёмте  отсюда!
 Мы  спустились  к  южной  стороне  кладбища.  В  укромном
уголке  среди  кустов  жасмина  на  одной  из  боковых  аллей
мы  издали  увидели  сидящую  на  скамейке  перед  скромной
могилкой  с  крестом  высокую,  элегантно  одетую  женщину.
 — 	Если  меня  не  обманывают  глаза,  это  Ангелина  Том-
чикова,  моя  подруга,  —  «Японка»  негромким  голосом  пре¬
рвала  печальное  молчание,  в  которое  мы  погрузились.  —
Опять  пришла  на  могилу  сына.  Что  за  сентиментальность!
Кто  бы  мог  ожидать  от  неё  этого?
 — 	Почему?
 Рустемова  вместо  ответа  ускорила  шаг,  и  вскоре  мы
оказались  рядом  с  пани  Томчиковой.  На  звук  наших  шагов
она  подняла  низко  склонённую  голову  и  узнала  мою  спут¬
ницу.  Улыбкой  вынужденной  товарищеской  весёлости  она
постаралась  скрыть  следы  задумчивости.  Они  поздорова¬
лись.  Рустемова  познакомила  меня  со  своей  «подругой»
и  села  рядом  с  ней  на  скамейку.  Я  встал  чуть  ниже  и  бросил
взгляд  на  могилку.  На  скромном  железном  кресте  за  оваль¬
ным  стеклом  был  портрет  двенадцатилетнего  мальчика
в  школьной  форме.  Он  был  поразительно  похож  на  мать.
Те  же  большие  огненные  глаза,  тот  же  слегка  подчёркну¬
тый  профиль.
 Пани  тем  временем  разговаривали  с  довольно  большим
оживлением.  Я  рассеянно  прислушивался  к  содержанию
этого  разговора,  которое  мне  было  безразлично,  зато  вни¬
мательно  следил  за  фальшивыми  нотками,  которые  проска¬
кивали  в  нём  время  от  времени.  Пару  раз  меня  неприятно
задел  издевательский  смех  «Японки».  Наконец  она  встала
и  подала  подруге  руку  на  прощание.
 — 	Ты,  наверное,  ещё  посидишь  здесь,  Анелька?
 — 	Да.  У  меня  ещё  около  часа  свободного  времени.  Сего¬
дня  четверг,  мой  день.  С  мужем  меня  выручает  невестка.  До
свидания,  господа!
 163

Когда  мы  с  Ядвигой  снова  оказались  на  главной  аллее,
я  задал  вопрос,  на  который  она  должна  была  мне  ответить.
 — 	Почему  вы  сомневаетесь  в  чувствах  этой  женщины?
Её  благоговение  в  память  о  сыне  кажется  мне  искренним!
Её  муж  болен?
 — 	Да,  табетик*.  Хворает  уже  лет  десять.  Но  это  не  мешает
её  тайным  утехам  с  молодым  красивым  любовником.
 — 	Не  следует  требовать  от  неё  слишком  многого.  Она
же  исполняет  обязанности  жены  и  ухаживает  за  больным
уже  немало  лет.
 — 	Вы  весьма  снисходительны  по  отношению  к  ней.
 — 	Во  всяком  случае,  это  женщина,  которая  умеет  чув¬
ствовать,  любить  и  помнить.  Женщина  с  темпераментом,
даже  в  тяжёлых  обстоятельствах.
 Я  почувствовал  на  себе  её  взгляд,  он  явно  не  был  добро¬
желательным:  когда  я  посмотрел  на  неё  в  ответ,  она  тут  же
отвела  глаза.
 — 	Любопытная  мысль,  —  сказал  я,  останавливаясь  перед
кладбищенскими  воротами.
 — 	Вы  сделали  какое-то  философское  открытие?  Гово¬
рят,  кладбища  настраивают  на  раздумчивый  лад.
 — 	Вы  сегодня  в  хорошем  настроении.
 — 	В  превосходном,  в  исключительном.
 — 	Поздравляю,  несмотря  на  серьёзные  сомнения  в  этом.
Но  я  заметил  кое-что  очень  странное.  Речь  о  символике,
скрытой  в  нашей  встрече  с  вашей  «подругой».
 — 	Что  в  этом  символического?
 — 	Символизм  становится  явственно  заметен  после  со¬
поставления  образа  женщины  у  могилы  Юзи  Томчика  со
сценой,  свидетелем  которой  я  был  несколько  минут  назад
у  гробницы  Станислава  Лагодского.
 — 	Но  почему  это  должно  быть  символично?
 — 	Разумеется,  это  символика  моего  сугубо  личного
использования.  Речь  идёт  о  двух  типах  женщин.
 — 	Ага,  наконец-то  я  поняла.  Вы,  конечно,  считаете
Анельку  высшим  типом!
 *  Табес  (tabes  dorsalis,  лат.)  —  спинная  сухотка,  поздняя  форма
нейросифилиса,  затрагивающая  спинной  мозг.
 164

Она  прищурилась  и  сквозь  щели  между  веками  окинула
меня  быстрым  взглядом.
 — 	Может  быть,  не  столько  высшим,  сколько  более  чело¬
вечным,  более  женственным.
 Она  ответила  коротким  сухим  смехом.  Только  теперь
я  заметил,  что  у  неё  на  виске  виднеется  несколько  сере¬
бристых  волос.  Мне  стало  очень  её  жаль.  Какая-то  большая
чувственная  волна  накатила  из  далёкого  прошлого  и  засло¬
нила  собой  печальную  явь.  Я  взял  её  руку  и  поднёс  к  губам.
 — 	Пани  Ядвига,  не  стоит  сердиться  на  старого  поклон¬
ника.
 Она  грубо  отдёрнула  руку.
 — 	Нет-нет,  только  давайте  не  будем  сентиментальными.
В  конце  концов,  мы  оба  одинаково  недалеки  от  сорока¬
летия.  А  вы,  случайно,  вдобавок  не  литератор?  Эти  сим-
волизмы,  сантименты,  былые  настроения  —  от  всего  этого
издалека  несёт  литературой!
 — 	Ха,  если  вы  так  желаете,  вернём  прежнюю  дистанцию
между  нами.  Вы  догадались,  я  «вдобавок»  литератор.
 — 	Причём  удивительно,  что  я  ничего  об  этом  не  слы¬
шала.
 — 	Допускаю,  что  это  никак  не  повлияло  на  возобновле¬
ние  нашего  знакомства.  Впрочем,  в  этом  нет  ничего  удиви¬
тельного.  Я  не  принадлежу  к  числу  популярных  писателей,
несмотря  на  ярлык  «сенсационного»,  который  мне  пыта¬
ются  навязать  некоторые.  Я  слишком  «тяжёлый»  для  этого.
 — 	Что  это  значит?
 — 	Это  значит,  что  при  чтении  подавляющего  количе¬
ства  моих  произведений  нужно  немного  подумать,  слегка
собраться  с  мыслями  и  поразмышлять.
 Мы  были  уже  за  кладбищенскими  воротами.  Рустемова
хотела  попрощаться  со  мной,  но  в  последний  момент  изме¬
нила  своё  намерение.  В  глазах  её  снова  появилось  недоброе
выражение,  которое  я  уже  несколько  раз  замечал  в  этот  день.
 — 	Если  у  вас  ещё  есть  время,  возможно,  вы  заглянете
ко  мне?  Я  живу  неподалёку.  Всего  несколько  шагов  отсюда.
 Я  внимательно  посмотрел  ей  в  глаза.
 «Что  же  ты  хочешь  от  меня?»  —  мысленно  спросил  я.
 165

Но  красивые  раскосые  глаза  загадочно  улыбались,  а  ми¬
лые,  вечно  коралловые  губы  не  хотели  давать  ответ.
 — 	С  удовольствием,  —  ответил  я,  —  если  это  не  будет
сочтено  навязчивостью.
 — 	Отнюдь.  Ваше  общество  иногда  даже  слишком  за¬
нятно!
 Мы  спустились  по  Пекарской.  Через  десяток  шагов
«Японка»  остановилась  перед  воротами  старого  двухэтаж¬
ного  каменного  дома.
 — 	Я  живу  здесь,  на  первом  этаже.  Следуйте  за  мной.
 Из  ворот  как  раз  выходил  что-то  насвистывающий  под¬
росток  лет  четырнадцати.  Извинившись  перед  спутницей,
я  отозвал  паренька  в  сторону  и,  вручив  ему  деньги,  попро¬
сил  купить  пирожных  в  ближайшей  кондитерской  и  при¬
нести  нам  наверх.
 — 	Вы  вроде  к  пани  Рустемовой?  —  спросил  он  с  глу¬
поватым  видом.
 — 	Вроде  да.  Только  поспеши,  кавалер.
 Он  протяжно  присвистнул  и  рысью  помчался  вниз
по  улице.  Я  повернулся  к  уже  выказывавшей  нетерпение
«Японке».
 — 	Рад  услужить  пани.
 Мы  вошли  в  грязный  подъезд.  Через  его  приоткрытые
вторые  внутренние  ворота  я  увидел  во  дворе  дома  пустой
катафалк  с  выпряженными  лошадьми.
 «Милая  декорация!  —  подумал  я.  —  Замаскированный
филиал  похоронного  бюро  или  ещё  какая-то  чертовщина?»
 Рустемова,  казалось,  не  обращала  внимания  на  впечат¬
ление,  которое  произвело  на  меня  это  неожиданное  зре¬
лище,  молча  поднимаясь  на  этаж  по  прогнившей  трескучей
лестнице.  Наконец  мы  остановились  перед  какой-то  две¬
рью.  Она  нажала  на  ручку  и  открыла.  В  маленькой  грязной
кухне  девушка  мыла  в  лохани  тарелки.  Идя  перед  Ядвигой,
я  быстро  прошёл  в  комнату.
 Она  была  небольшой,  с  низким  потолком,  скудно  об¬
ставленной.  Незастеленная  кровать  у  стены  напрашивалась
на  сравнение  с  разорённой  берлогой.  Стол,  пара  стульев,
скромное  зеркало,  пеларгонии  на  подоконниках  —  вот  и  всё.
 i66

Так  жила  прекрасная  Ядвига  Рустемова  из  рода  Осоцких.
Огромная  жалость  стиснула  моё  сердце.  Зачем  она  привела
меня  сюда?  Неужто  для  того,  чтобы  показать  мне  всё  это?
Но  с  какой  целью?  Такая  гордая,  неприступная...
 А  она  тем  временем  с  невозмутимым  спокойствием  сняла
шляпу  и  положила  её  на  комодик  под  зеркалом.  Она  была
совершенно  седая!  А  ведь  ей  не  было  даже  сорока  лет.
 Она  заметила  игру  чувств  на  моём  лице,  потому  что  снова
засмеялась  в  своей  характерной  ядовитой  манере.
 — 	Что  вы  смотрите  на  меня  таким  пришибленным
взглядом?  Я  постарела,  да?
 Я  сделал  возражающий  жест.
 — 	Вам  удивительно  к  лицу  эти  пышные  локоны  сталь¬
ного  цвета.
 — 	Ну-ну,  хватит!  Не  стоит  усилий.
 Она  обвела  взглядом  интерьер.
 — 	А  эта  квартира?  Красиво,  да?  А  вы  знаете,  кому  я  дол¬
жна  быть  благодарна  за  это?..  Моему  муженьку,  пану  Адаму
Рустемову.  Платит  мне,  негодяй,  алименты  —  целых  пять
тысяч  золотых  в  месяц.  Но  зато  живёт  вне  брака  с  девкой
и  прижил  с  ней  двух  сосунков.
 — 	У  вас  есть  развод  по  суду?
 Вместо  ответа  она  взяла  со  стола  пачку  с  остатками
табака  и  хотела  свернуть  самокрутку.  Я  протянул  ей  свой
портсигар.  Она  достала  папиросу,  закурила  и  жадно  затя¬
нулась  дымом.
 — 	Ах,  как  хорошо  закурить  после  двух  часов  перерыва.
О  чём  это  мы  говорили?  Ага,  о  разлуке.  Разумеется,  у  нас
есть  имущественный  и  брачный  развод  по  суду
 — 	Почему  вы  согласились  на  столь  низкий  уровень  али¬
ментов?
 — 	Мне  пришлось.
 — 	Почему?  Вина  была  на  вашей  стороне?
 — 	Он  больше  не  хотел  жить  со  мной.  Жаловался  на
мою  холодность,  фригидность  в  супружеской  жизни.
Неужели  вы,  мужчины,  все  такие  жестокие,  такие  отвра¬
тительные?
 — 	А  зачем  вы  вообще  вышли  замуж?
 167

— 	Семья  брата,  светлая  ему  память,  заставила  меня
выйти  за  него.  Они  боялись,  что  я  буду  для  них  тяжёлой
обузой.  Впрочем,  они  были  правы.  Брат  мой,  купец,  вскоре
после  этого  обанкротился  и  умер  от  огорчения.
 — 	Значит,  вас  муж  не  любил?
 — 	Я  любила  его.  Он  был  элегантен  и  прекрасно  пел.
 — 	Наверное,  он  должен  был  любить  вас?
 — 	Любить,  любить.  Вы  все  всегда  говорите  женщинам
о  любви,  о  вашей  великой  любви.  А  на  самом  деле  вы  же¬
лаете  только  наших  тел.  И  он,  поскольку  не  мог  заполучить
меня  по-другому,  попросил  моей  руки.
 — 	Не  стоит  этому  удивляться.  В  конце  концов,  у  мужа
есть  определённые  права,  которыми  он  не  может  посту¬
питься.
 — 	Конечно.  Я  знала,  что  вы  примете  его  сторону.  Мужик
всегда  за  мужика  заступится.
 Я  закурил  сигарету  и  молча  уставился  в  окно.  Во  мне
бушевали  печаль  и  отвращение.  И  жалко  было  эту  ещё  кра¬
сивую,  преждевременно  состарившуюся  женщину,  и  раздра¬
жало  её  тривиальное,  вульгарное  поведение.  Я  представлял
её  себе  совсем  по-другому.
 Мог  ли  это  быть  какой-то  странный  вид  мести  тому,  кто
ни  в  чём  не  виноват  перед  ней,  мщение  женщины,  разочаро¬
вавшейся  в  жизни  и  направляющей  свою  злость  на  первого
встречного  мужчину?  Рустемова  словно  нарочно  пыталась
развеять  остатки  чар,  околдовывавших  меня  много  лет  на¬
зад.  Если  она  пригласила  меня  к  себе  именно  с  этой  целью,
то  намерение  своё  она  осуществила  полностью.
 Я  посмотрел  на  её  овальное  лицо  со  слегка  выступаю¬
щими  скуловыми  костями  и  милыми,  созданными  для  поце¬
луев  губами.
 Такая  красивая  и  такая  невыносимая!  Или  просто  не¬
счастная?
 Она  перехватила  взгляд,  саркастически  улыбнулась
и  подошла  к  окну.
 — 	Мы  здесь  задохнёмся.  От  дыма  темно,  как  в  кабаке.
 Она  открыла  окно.  Гнилой  холод  дождливого  вечера  во¬
рвался  внутрь.  Зазвенели  колокола  кладбищенской  часовни.
 168

Приближалась  похоронная  процессия.  Издали  уже  было
слышно  траурное  пение  скорбящих.
 — 	Не  завидую  вашей  квартире,  —  заговорил  я.  —  Я  бы
не  стал  здесь  жить,  даже  если  бы  мне  за  это  доплачивали.
 Она  отошла  от  окна  и,  закурив  свежую  папиросу,  села
напротив.
 — 	Я  уже  привыкла  к  похоронам  и  думаю  о  смерти.
 Тон  и  содержание  её  слов  меня  поразили  словно  удар
 обухом.  Я  внимательно  посмотрел  на  неё  в  ожидании  объ¬
яснения.
 — 	Ну  да.  Если  не  ошибаюсь,  я  смертельно  больна.  Веро¬
ятно,  у  меня  рак.  Вот  здесь.
 Она  прижала  руку  к  животу  к  области  желудка.
 — 	Видите,  вот  здесь,  здесь  болит,  иногда  ужасно.
 — 	Но,  пани  Ядвига,  —  горячо  запротестовал  я,  —  как
вы  можете  утверждать  это  столь  категорично?  Вам  что-то
померещилось.  Это  наверняка  обычное,  хотя  и  запущенное
в  результате  легкомыслия  недомогание  желудка.
 Она  нервно  рассмеялась.
 — 	Я  была  у  специалиста.  Он,  правда,  не  сказал  мне  ни¬
чего  строго  определённого,  но  по  выражению  его  лица  и  тем
средствам,  которые  он  мне  рекомендовал,  я  сделала  вывод,
что  это  должна  быть  именно  упомянутая  мною  болезнь.
 — 	Вы  ошибаетесь.  Со  всей  определённостью.  Хуже  всего
убеждать  себя  в  особом  роде  болезни.  Самовнушение  дей¬
ствует  фатально.  Всё  будет  хорошо,  если  вы  будете  при¬
держиваться  соответствующей  диеты.
 Она  подняла  ко  мне  лицо  цвета  бледно-жёлтого  мра¬
мора.
 — 	Я  не  боюсь  смерти.  Я  верю  в  жизнь  по  ту  сторону.
 Её  прервало  пение  проходившей  в  этот  момент  мимо
 окон  процессии.  В  молчании  мы  ждали,  пока  она  пройдёт.
Наконец  траурное  пение  затихло  где-то  в  глубинах  клад¬
бища.
 — 	Вы  верите  в  подлинность  спиритических  явлений?  —
спросила  она,  прижимая  руку  к  боку.
 Вопрос  удивил  меня.  Я  не  мог  связать  его  с  нитью  пре¬
дыдущего  разговора.
 169

Она  заметила  это  и  тут  же  пояснила:
 — 	Потому  что  я  в  этих  явлениях  вижу  доказательство
бессмертия  души.  А  вы?
 — 	Если  речь  идёт  о  явлениях  этой  категории,  надлежит
быть  очень  осторожным  в  выводах,  которые  можно  из  них
сделать.
 Меня  прервало  появление  паренька  с  пирожными.  Я  за¬
брал  их  и  дал  чаевые.  Он  вышел,  понимающе  подмигнув
мне.  У  меня  чесалась  рука,  чтобы  дать  ему  подзатыльник,
но  я  вовремя  остановил  себя.  Раскрыл  пакет.
 — 	Вы  позволите?
 — 	Пирожных  я  не  ем  уже  год  из-за  своей  болезни.
 — 	Простите.  Я  забыл,  что  вам  нельзя.
 — 	Неважно.  Я  хотела  сказать  вам,  что  сама  была  сви¬
детелем  странного  явления,  которое  укрепило  меня  в  вере
в  существование  загробных  сил.
 Хоть  я  не  проявлял  особого  интереса,  она  рассказала
мне  причудливо-тривиальную  историю  о  буханке  хлеба,
которую  она  положила  на  середину  кухонного  стола,  а  она
«сама»  ни  с  того  ни  с  сего  упала  на  пол.
 — 	Может,  кто-то,  проходя  мимо  стола,  задел  её?  —  риск¬
нул  я  дать  простейшее  объяснение.
 Она  нетерпеливо  топнула  ногой.
 — 	Глупая,  наивная  интерпретация.  Я  же  вам  говорила,
что  тогда,  кроме  меня,  в  квартире  никого  не  было.  Было
утро  воскресенья,  служанка  пошла  в  церковь,  и  дверь  кух¬
ни  была  заперта  изнутри.  Я  сидела  здесь,  в  комнате  под
окном,  когда  услышала  шум.  Открыла  дверь  —  и  увидела
на  полу  хлеб.  Перед  тем  я  сама  поставила  его  на  середину
стола.
 — 	В  таком  случае,  скорее  всего,  вы  сами  сбросили  его
со  стола.
 — 	Вы  с  ума  сошли?
 — 	Разумеется,  не  обычным  способом,  но  при  помощи
так  называемого  телекинеза.  Похоже,  вы  обладаете  медиу¬
мическими  способностями.  Но  на  этом  ещё  нельзя  строить
веру  в  загробную  жизнь,  как  это  делаете  вы.  Почти  все  так
называемые  медиумические  явления  можно  считать  про¬
 170

делками  человеческой  души  по  эту  стороны  могилы.  Лишь
весьма  немногочисленные  и  редкие  несчастные  случаи  по¬
зволяют  выдвинуть  гипотезу...
 Я  не  закончил  фразу.  С  резким,  пронзающим  мозг  кри¬
ком  она  сорвалась  со  стула.  Мертвенно-бледная,  с  заку¬
шенными  до  крови  губами  опёрлась  о  стену,  прижав  к  боку
руку.  Я  подскочил  к  ней  и  хотел  её  поддержать.
 — 	Что  с  вами?  Вы  страдаете,  пани  Ядвига?  Может,  по¬
слать  за  доктором?
 Она  грубо  оттолкнула  меня.
 — 	Это  пустяк.  Уже  прошло.  Не  смейте  прикасаться  ко
мне  с  таким  якобы  сочувственным  выражением.  Вы  не  запо¬
лучили  меня  двадцать  лет  назад,  не  получите  и  сейчас,  пусть
даже  я  больна  и  седа.
 Она  разразилась  протяжным  издевательским  смехом.
 — 	Ха-ха!  Да,  мой  дорогой  пан  профессор  и,  по  милости
божьей,  литератор,  вы  и  сейчас  не  получите  меня,  несмо¬
тря  на  всё,  несмотря  на  столь  удачно  изменившиеся  в  вашу
пользу  обстоятельства.  Собственно  для  этого  я  вас  и  «при¬
гласила».  Именно  для  того,  чтобы  сказать  вам  это.  А  теперь
убирайтесь  отсюда  немедленно!
 Я  стоял,  словно  поражённый  молнией.  Мне  не  хотелось
верить  своим  ушам.  Моё  изумление  привело  её  в  исступ¬
ление.  Яростным  движением  она  сгребла  со  стола  пакетик
с  пирожными  вместе  с  портсигаром  и  с  грубой  руганью
выбросила  в  окно.  Затем  развернулась  ко  мне  спиной.
 Я  взял  со  стула  накидку,  шляпу,  трость  —  и  как  много
лет  назад  в  бальном  зале,  ушёл  от  неё,  не  сказав  ни  слова
на  прощание.
 Некоторое  время  я  шёл  как  автомат,  не  в  силах  сфор¬
мулировать  хотя  бы  одну  мысль,  и  только  через  изрядный
промежуток  времени  поймал  себя  на  том,  что  вполголоса
повторяю  одни  и  те  же  слова:
 — 	Какой  мещанин!  Какой  безнадёжный  мещанин!
 Я  остановился  на  повороте  Пекарской.  Передо  мной
была  так  называемая  Баворовка,  широкая  пересечённая
дорога,  идущая  через  четырёхугольник  полей,  засаженных
овощами,  за  которым  тянулась  серая  лента  улицы  святых
 171

Петра  и  Павла  с  полированным  металлом  трамвайных  рель¬
сов,  а  в  дальней  перспективе  —  кладбище,  закрывающее
горизонт  мокрой  зеленью.  Справа  я  только  что  прошёл
поворот  с  рядом  лип  и  каштанов,  из-за  которых  последо¬
вательно  просматривались  бактериологический  институт,
павильоны  инфекционных  заболеваний,  морг  с  часовней
и  всё  левое  крыло  анатомического  отделения.  За  мной
тянулась  вдаль  Пекарская,  длинной,  неумолимо  прямой
линией  убегающая  за  город,  а  слева,  на  террасной  террито¬
рии  Общего  Госпиталя,  в  дальнейшем  продолжении  этого
направления  виднелись  гарнизонные  постройки.
 Был  седьмой  час  вечера.  Заходящее  солнце  погружало
здешний  удивительно  скомбинированный  пейзаж  в  ржавую
грязно-красную  полумглу.
 От  пропитанной  непрекращающимся  ливнем  земли  ис¬
ходил  гнилостный  запах  кладбищенской  земли  и  растений,
насыщенный  нечистыми  испарениями.  Было  непривычно
тихо  и  пустынно.  В  перспективе  улиц  не  было  не  видно
ни  одного  прохожего.  Это  место  в  тот  момент  словно  было
предназначено  исключительно  для  меня.
 «Красивый  стаффаж*!  —  подумал  я,  справляясь  с  остат¬
ками  волнения.  —  Стильный!  Слов  нет.  До  чего  приятное,
безмятежное,  заманчивое  жизненное  окружение!  А  в  рамках
этого  восхитительного  стаффажа  ещё  более  восхититель¬
ное».
 «Что  же  ты  хочешь,  мой  милый,  —  сказал  мне  в  ответ
на  это  какой-то  второй  голос  во  мне,  не  менее  насмеш¬
ливый.  —  Это  ведь  отчасти  твой  собственный  стаффаж,
твоя  декорация.  Совсем  как  в  твоём  “Знаке”,  “Вброне”
или  “Рассказе  о  могильщике”**.  Можешь  поздравить  себя.
Реальность  пошла  по  твоим  стопам».
 Я  в  ярости  развернулся  и  быстро,  словно  за  мной  кто-то
гнался,  помчался  по  Пекарской  вниз,  к  городу.  На  первом
перекрёстке  свернул  направо,  добрался  до  лычаковской
 *  Термин  из  живописи  —  небольшие  второстепенные  фигуры  людей
и  животных,  украшающие  передний  план  пейзажной  композиции  для
оживления  вида.
 **  Самые  слабые  новеллы,  которые  я  написал.  (Примен.  авт.).
 172

трамвайной  линии  и  сел  в  «единицу».  Через  несколько  ми¬
нут  я  уже  восседал  в  «Венской»  за  столиком  с  белым  кофе
и  с  истинным  удовольствием  курил  папиросу.  Надо  мной
медленно  раскрывался  полог  умиротворения...
 По  беспорядочно  разбросанным  обломкам  недавно
пережитых  событий,  ощущений  и  слов  поплыла  упоря¬
дочивающая  волна  анализа.  Гнев  и  возмущение  уступили
место  осознанию  безвкусицы  ситуации,  моей  самоиронии
и,  наконец,  сострадания.
 В  конце  концов,  это  была  несчастная  женщина  —  три¬
виальная,  совершенно  обыкновенная,  несчастная.
 Поднялся  вопрос  о  целесообразности.  К  чему  весь  этот
«визит»?  Зачем  это  причудливое  и  неприятное  пережива¬
ние?  Несмотря  на  видимость  случайности,  я  ощущал  нали¬
чие  некоей  скрытой  цели  по  отношению  к  своей  персоне.
Эта  бедная  больная  женщина  с  рыбьей  кровью  сама  не  знала
точно,  зачем  пригласила  меня  к  себе.  Мотивы,  которые  она
назвала  позже,  не  выглядели  убедительными.  Цель  моего
«визита»  была  иной,  и  эти  мотивы  показали  другую  свою
сторону.
 Сама  жизнь  привела  нас  обоих  на  территорию  её  дома,
и  именно  она  хотела  дать  мне  хороший  урок.  Мучитель¬
но  насмехалась  над  моим  юношеским  идеалом,  над  моей
любовью.  А  может,  она  хотела  предоставить  мне  полное
удовлетворение  за  давно  испытанные  страдания?  Горькое
удовлетворение  разочарования?..
 А  может,  в  этом  было  что-то  ещё?
 Здесь  присоединялось  второе  звено:  стаффаж  в  окру¬
жающем  пейзаже,  на  фоне  которого  разыгрались  события,
в  месте  болезней  и  смерти  —  больницы,  анатомический
институт,  морг,  кладбище,  дом,  где  она  жила,  с  погребаль¬
ным  экипажем  во  дворе,  и  её  болезнь.
 А  вот  и  третье  звено:  этот  её  смешной  «спиритический»
рассказ  о  падающей  со  стола  буханке  хлеба.
 А  интродукцией,  прелюдией  ко  всему  сплетению  этих
«поучительных»  моментов  была  столь  же  «случайная»  встре¬
ча  в  трамвае  с  бывшим  учеником.  В  том  же  самом  году,
когда  я  был  его  учителем,  я  встретил  и  «навсегда  потерял»
 173

«Японку».  Первая  встреча  со  студентом  открывала  катего¬
рии  прошлого  —  это  была  увертюра  к  «дням  былых  лет».
 Все  арки  сомкнулись  в  замкнутый  круг  и,  как  брошенная
откуда-то  петля,  затянулись  вокруг  моей  шеи.
 И  потому  были  высмеяны  не  только  мои  юношеские
чувства,  но  и  некоторые  побочные,  третичные  мотивы  моего
литературного  творчества.  Высмеивались  жестоко,  в  форме
метких  карикатур.
 Это  было  предупреждением  для  меня?..  В  таком  случае
кто  предупреждал?
 Эта  женщина?
 Нонсенс...
 Жизнь?..  Жизнь,  жизнь...  Что  мы  знаем  о  жизни?  Ком¬
промиссное  понятие,  как  и  тысячи  других...
 Я  почувствовал  усталость  и  головокружение:  сегодня  ку¬
рил  табак  с  чрезмерной  «страстностью».  Поэтому  я  оставил
проблему  нерешённой,  расплатился  и  вышел  из  кафе.  Через
час  после  этого  скорый  поезд  Львов-Станиславов  уносил
меня  обратно  в  сторону  гор...
 И  вот,  спустя  годы,  я  сижу  здесь,  за  столом,  в  моём  лес¬
ном  уединении  под  Львовом  и  переношу  на  бумагу  заключи¬
тельные  обертоны  этой  нелепо-печальной  истории.  Сейчас
вечер,  октябрьский,  исключительно  тёплый  вечер.  Сквозь
открытое  окно  просачивается  запах  сосен,  ибо  день  сегодня
был  солнечный,  и  в  дом  вливается  предвечерняя  тишина
брюховицких  лесов.
 Рядом  со  мной  за  этим  же  столом  сидит  моя  мать,  рас¬
кладывая  любимый  «Наполеон».  Пасьянс,  похоже,  склады¬
вается  удачно,  улыбаются  добрые  любимые  глаза  матери,
уставшей  от  борьбы  за  мою  жизнь,  ускоряется  темп  дви¬
жений  почтенных  рук.
 Я  с  минуту  растроганно  смотрю  на  самую  дорогую,  убе¬
лённую  серебром  лет  голову  и  невольно  сравниваю  её  со
стальной  преждевременной  сединой  той...  Вдруг,  в  пере¬
сечении  этих  двух  видений  созревает  новая  мысль  и,  словно
прожектор,  освещает  ярким  снопом  света  историю  моего
«визита».
 174

И  мне  становится  ясно:  если  бы  он  был  уроком  жизни
и  критикой  третичных  особенностей  некоторых  моих  про¬
изведений,  то  сам  факт,  что  нечто  подобное  произошло
и  было  показано  в  символической  карикатуре,  является  до¬
казательством  того,  что  за  пределами  феноменального  мира
существует  Высший,  Независимый  Интеллект.  Иногда  он,
в  не  поддающихся  чёткому  описанию  случаях,  с  помощью
различных,  соответствующих  нашему  духовному  уровню,
иногда  слишком  тонких  знаков  даёт  знать  о  Себе  и  напо¬
минает,  что  о  каждом  из  нас,  даже  самом  малом  и  незна¬
чительном,  он  знает  и  помнит.
 Wizyta
 ЕрЬховице,  8  октября  1931  г.

ПОРУМБИЦА
 Из  дневника  поездки  в  Румынию
 Владислава  Бжеготы
 Тени  сестры  моей,  Марии  Чайковской
из  рода  Грабинских,  посвящаю
 С  /  /  °сле  едва  ли  не  Цел°й  ночи  странствия  среди  одно-
_//  образных  долин  Валахии  и  Добруджи  восточный
экспресс  выбросил  меня  около  восьми  утра  на  вокзале
в  Констанце.  Вид  внезапно  оборвавшегося,  будто  обруб¬
ленного  мечом  железнодорожного  пути,  который  до  сих
пор,  казалось,  бежал  в  бесконечность,  вызвал  схожее  ощу¬
щение  с  подобным  впечатлением,  которое  я  испытал  два
года  назад  во  время  въезда  в  вокзал  Венеции.  Чувство  неве¬
рия  и  удивления,  что  всё  кончено:  поезд  дальше  не  поедет,
путь  окончательно  завершился.  Мне  кажется,  что  такое,
впрочем,  недолгое  настроение  овладевает  каждым  после
выхода  из  вагона  на  конечной  станции.  Не  скажу,  чтобы
это  ощущение  было  приятным:  невольно  будящее  размыш¬
ления  на  тему  конца,  к  которому  всё  на  свете  стремится
с  неумолимой  настойчивостью,  оно  никак  не  может  быть
весёлым.  Особенно  в  конце  путешествия,  предпринятого
для  развлечения  или  передышки  в  работе.
 Так  что  ничего  удивительного,  что  я  постарался  как  мож¬
но  скорее  стряхнуть  его  с  себя  и  принялся  искать  глазами
море.  Отсюда,  с  площади  перед  вокзалом,  залитой  солнцем
 176

июльского  утра,  я  не  мог  его  разглядеть.  Его  заслоняло  от
меня  здание  суда,  но  всего  в  десяти  шагах  справа  я  увидел
глубоко  внизу  под  собой,  на  расстоянии  менее  километра,
пристань  и  доки  Констанцы.  В  месте,  выбранном  мною
в  качестве  наблюдательного  пункта,  главный  железнодо¬
рожный  путь  сходился  со  своей  боковой  веткой,  наискось
спускающейся  вниз  к  порту.  На  травянистых  склонах  на¬
сыпи  кое-где  виднелись  проплешины,  вытертые  ногами
тех,  кто  сокращал  дорогу  к  пристани  и  шёл  напрямик  через
железнодорожный  путь  и  заросшее  зеленью  бездорожье.
Я  не  имел  намерения  воспользоваться  этими  «кратчайшими
путями»,  протоптанными  аборигенами,  и  после  утоления
первой  «жажды  моря»  подумал  об  удовлетворении  другого,
весьма  прозаического  голода.  С  этой  целью  я  двинулся  об¬
ратно  на  вокзальную  площадь,  а  оттуда  прямо  по  первой  по¬
павшейся  улице.  Это  была  главная  артерия  города,  которая
бежала  вдоль  моря,  отделённая  от  него  фасадными  стенами
жилых  домов  и  отелей.  Названия  улицы  я  не  помню.  Я  был
слишком  голоден,  чтобы  искать  его  на  табличках  с  номе¬
рами  домов.  Вместо  этого  я  со  всем  вниманием  высматривал
вывеску  с  надписью  «Cofetaria».
 Наконец  я  нашёл  на  углу  какое-то  далеко  не  внушитель¬
ное  заведение  с  витринами,  набитыми  банками  конфитю¬
ров,  пирамидами  пирожных  и  сладкой  халвой.  Я  заказал
белый  кофе  и  печенье.  Вскоре  я  получил  всё  это  из  рук
некрасивой,  хотя  и  пышной  женщины,  вместе  с  практиче¬
ским  уроком  румынского.
 Мне  нравилось  говорить  с  иностранцами  на  их  языке,
не  прибегая  к  помощи  универсального  французского  или
немецкого.  Поэтому  всегда  перед  поездкой  за  границу  я  ста¬
рался  более  или  менее  освоить  язык  данной  страны.  Я  счи¬
тал  это  формой  вежливости,  которая  должна  обеспечить
хороший  приём.  Увы,  не  всегда  и  не  везде  люди  надлежа¬
щим  образом  оценивали  мои  добрые  намерения.
 И  замечания  кондитерской  панны  на  тему  моих  про¬
ступков  против  её  родной  речи  были  изложены  в  довольно
нелюбезной  форме:
 *  Кондитерская  (рум.).  (Примеч.  авт.)
 177

—  Говорите  не  «о  sticluta»  а  «ипpahar»,  пан,  —  поправила
она  и  кисло  добавила:  —  Слово  «sticluta»  означает  фляжку,
а  не  стакан.
 Я  покорно  принял  это  поучение  и  сразу  же  после  полу¬
чения  счёта  тихонько  выскользнул  из  кондитерской.  Через
несколько  минут  подобная  история  повторилась  в  табачной
лавке,  где  я  спросил  коробок  спичек.  «Прогрессивному»
табачнику  не  понравилось  использованное  мною  в  этом
случае  слово  «pricina»  вместо  «causa»  в  значении  «причина».
Я  рассмеялся  ему  в  лицо  и,  отказавшись  от  спичек,  вышел
из  магазина.  Мне  не  хотелось  вступать  с  ним  в  филологи¬
ческую  дискуссию,  тем  более  что  в  соответствии  с  моим
Langenscheidf  оба  этих  слова  до  сих  пор  имели  совершенно
равные  права  гражданства.  Я  вообще  неоднократно  заме¬
чал,  что  румыны  с  особой  страстью  исключают  из  своего
языка  выражения  славянского  происхождения  и  заменяют
их  словами  на  латинской  основе.  Таким  способом  они  хотят
подчеркнуть  своё  римское  происхождение,  которым  весьма
гордятся.  Отсюда  и  любимой  фигурой,  вроде  как  прароди¬
телем  и  национальным  героем  румын  является  римский
император  Траян,  учредитель  провинции  Дакия,  то  есть
Семиградья,  и  строитель  знаменитого  вала  на  землях  более
поздней  Румынии  в  качестве  рубежа  Восточной  Римской
империи.  Почти  в  каждом  крупном  румынском  городе  дол¬
жна  быть  гостиница  Траяна  и  улица  Траяна.  Даже  частные
магазины  и  виллы  охотно  отдают  себя  под  власть  люби¬
мого  императора.  В  Констанце  я  увидел  на  улице  Василе
Александри  салон  с  гордой  вывеской:  «La  briciu  lui  Traian»"
Популярность  non  plus  ultra*  **  ***\  Но  хватит  отвлекаться.
 Подкреплённый  румынским  кофе  и  немного  раздражён¬
ный  романизированным  лингвистом-табачником,  я  свернул
в  боковую  улочку  к  так  называемому  пляжу  Дудня.  Улочка
 *  Первоклассное  руководство  для  изучения  румынского  языка
и  словарь.  (Примеч.  авт.)  Немецкое  издательство  «Лангеншайдт»,  назва¬
ние  которого  стало  нарицательным,  специализируется  на  выпуске  лин¬
гвистической  литературы,  словарей,  разговорников  и  т.  п.
 **  «Под  бритвой  Траяна»  {рум.).  (Примеч.  авт.)
 ***  Дальше  некуда  {лат.).
 178

была  узкая,  короткая  и  спускалась  по  ровному  пологому
склону  к  морю.  Уже  через  десяток  шагов  я  увидел  у  её  вы¬
хода  тёмно-зелёный  простор.
 Побережье  в  Констанце,  как  и  у  нас  на  Балтике  между
Велька-Весью  и  Розеве,  поднимается  над  уровнем  моря  не
более  чем  на  шестьдесят  метров.  Здесь  нет  наших  песча¬
ных  осыпей  и  ослепительно-белых  дюн  со  шлейфами  тон¬
кого  песка,  покачивающимися  на  ветру.  Береговая  возвы¬
шенность  опускается  к  Чёрному  морю  пологими  дикими
склонами,  поросшими  скудной  травой,  пересечёнными
сетью  тропинок  и  стёжек.  Линия  домов  доходит  почти
до  самого  берега,  от  которого  её  отделяет  узкая  полоса
прибрежной  дороги,  пыльной,  грязной  и  неухоженной.
К  этой-то  полосе  и  отходят  ответвления  и  отростки  глав¬
ной  улицы.
 Таким  представилось  мне  румынское  побережье  в  июле
1929  года  в  Констанце,  в  той  её  части,  что  расположена  во¬
сточнее  порта  и  эспланады.
 Я  спустился  к  пласкоцу*  по  одной  из  бесчисленных  тро¬
пинок,  заваленных  бумажками,  огрызками  фруктов,  не-
докуренными  сигарами  и  папиросами.  На  узком,  словно
искусственно  созданном  откосе  пляжа  виднелись  несколько
купальных  кабинок,  буфет  с  тенистой  верандой  и  пара  ло¬
док,  вытащенных  на  берег  и  привязанных  к  колышкам.  На
песке  загорали  двое  мужчин  и  женщина  с  тремя  детьми,
в  море  купались  несколько  человек.  Мягкая  утренняя  волна
шла  на  них  из  морской  пучины,  зелёной  брызжущей  стеной
переваливалась  через  обнажённые  торсы  и  спины  и,  умень¬
шающаяся,  чахнущая,  выскальзывала  с  невинным  плеском
на  береговой  скат...
 Тишина  и  отсутствие  движения  не  удивили  меня.  Кон¬
станца  не  имеет  пляжа  в  присущем  этому  слову  значении.
Пляж  Дудня  —  всего  лишь  название.  Кто  хочет  купаться
на  румынской  Ривьере,  уезжает  в  соседнюю  Мамаю.  Здесь
в  летнее  время  ежегодно  собирается  весь  высший  свет  стра¬
ны  и  иностранцы.  Здесь  и  в  Кармен  Сильва.
 *  Пласкоц  —  «пляж»  на  кашубском  языке.  (Примеч.  авт.)
 180

Я  миновал  последнюю  кабинку  на  краю  короткого  пляжа
и  пошёл  дальше  в  восточном  направлении.  Теперь  место
пляжа  занял  клочок  песка,  земля  над  которым  поднималась
крутыми,  иногда  отвесными  склонами.  Я  не  раз  едва  не  тёр¬
ся  о  них  телом,  избегая  назойливых  волн,  которые  плескали
мне  на  ноги,  но  не  всегда  удавалось  вовремя  ускользнуть  от
их  хватки.  Меня  не  раз  догоняли  морские  буруны,  обливая
прохладными  солёными  брызгами.
 Я  снял  ботинки  и  пошёл  дальше  босиком  по  мокрому
песку.  Погода  была  отличная.  Жар  июльского  утра,  уже  в  это
время  нестерпимый  на  булыжнике  улиц,  смягчало  море.
Лёгкий  ветерок,  веявший  от  его  глади,  защищал  от  жары.
Было  свежо,  бодро,  радостно...
 В  каком-то  месте  песчаный  участок  расширился  и  углу¬
бился  полукругом  в  сторону  побережья.  Берег  утратил  здесь
характер  отвесной  стены  и,  так  же  как  над  пляжем  Дудня,
спускался  к  морю  пологими  склонами,  но  только  на  корот¬
ком  участке.  Сразу  за  полукруглой  россыпью  песка  снова
тянулся  дикий  обрыв,  врезающийся  в  морскую  пучину
треугольным  мысом.  На  его  вершину  с  моря  вела  узкая
тропинка,  вьющаяся  среди  бурьянов  и  трав.  Под  навесом
обрыва  лежала  повёрнутая  носом  к  земле  лодка.  На  её  чёр¬
ном  борте  виднелось  написанное  белыми  буквами  название
«.РогитЫса».
 Я  устало  присел  на  одну  из  скамей  внутри  «Голубки»
и  засмотрелся  в  морской  простор,  механически  надевая
обувь.  Лениво  разбегающиеся  мысли  медленно  сосредото¬
чились  на  лодке.
 «Кому-то  же  она  принадлежала!  Может  быть,  здесь  непо¬
далёку  стояла  шикарная  вилла,  а  струящаяся  серпантином
тропинка,  белеющая  среди  зелени  трав,  вела  в  тот  прибреж¬
ный  посёлок?»
 Я  вновь  перешагнул  через  борт  и  поднялся  на  верхнюю
часть  берега.
 Догадка  оказалась  неверной.  Наверху  тропинка  раздваи¬
валась:  одно  ответвление  шло  к  мысу,  на  вершине  которого
 *  Голубка  (рум.).  (Примеч.  авт.)
 181

стояла  каменная  скамья,  второе  направлялось  вглубь  суши.
Поблизости  не  было  ни  одного  здания.  Линия  домов  начи¬
налась  дальше,  по  той  стороне  прибрежной  улочки.
 Я  углубился  в  одно  из  её  боковых  ответвлений.
 Эта  часть  города  выглядела  довольно  убого.  Низкие,
грязные,  часто  полуразвалившиеся  домики,  мусорные  свал¬
ки,  закоулки,  запущенные  огороды.  Несколько  раз  меня
яростно  атаковали  одиночные  бродячие  собаки.  Я  вздохнул
свободнее  только  на  главной  улице.
 Заканчивался  двенадцатый  час.  Я  решил  пообедать
в  портовом  районе  в  западной  части  города.  Начал  высма¬
тривать  трамваи  и  только  теперь  заметил,  что  в  Констанце
их  до  сих  пор  не  запустили.  Волей-неволей  я  пошёл  пеш¬
ком,  укрываясь  от  жары  июльского  полудня  под  навесами
магазинных  тентов  и  штор.  После  утомительного  похода
я  наконец  свернул  к  ресторану  напротив  ратуши  и  занял
место  за  столиком  под  парусиновой  крышей  веранды.
 Поедая  рыбу,  я  наблюдал  за  морем  в  перспективе  улицы
между  ратушей  и  кварталом  каменных  домов.  Сине-зелёное
пятно  успокаивало  глаза,  ослеплённые  белизной  раскалён¬
ных  булыжников,  стен  и  кладок.
 Я  с  энтузиазмом  приветствовал  освежающий  оршад*,
поданный  в  заключение.  Когда  я  допивал  второй  подряд
бокал,  до  меня  долетел  обрывок  оживлённого  диалога  на
французском  языке:
 — 	Ты  знаешь,  что  Маричука  здесь?  —  спросил  мужской
голос.
 — 	Кто?  Твоя  жена?  —  ответила  вопросом  женщина.  —
А  с  какой  целью?
 — 	Не  знаю.  Приехала  сегодня  утром,  экспрессом  из
Бухареста.  Я  видел  её  на  перроне.
 — 	Может,  ты  с  ней  говорил?  Только  этого  ещё  не  хва¬
тало!
 — 	Что  за  предположение,  Наталица!  Уверен,  что  она
меня  не  видела.  Я  стоял,  скрытый  за  перронным  столбом.
Она  прошла  в  нескольких  шагах  от  меня,  глядя  в  другую
сторону,  и  исчезла  в  толпе.
 *  Смесь  миндального  молока  с  сахаром  и  померанцевой  водой.
 182

— 	Во  всяком  случае,  она  выследила  наше  местонахожде¬
ние.  Это  плохо.
 — 	Успокойся,  Наталица.  Это  ей  не  поможет.  Мы  ведь
сегодня  отплываем.
 — 	Во  сколько  «Дакия»  отходит  на  Крым?
 — 	В  пять  пополудни.
 Потом  голоса  стихли,  и  остальную  часть  разговора  я  уже
не  расслышал.  Так  невольно  я  оказался  посвящён  в  перипе¬
тии  измены.  Любовники  сидели  рядом  со  мной,  но  внутри
ресторана,  возле  поднятого  вверх  окна.  По  понятным  при¬
чинам  они  предпочитали  не  выставлять  себя  на  всеобщее
обозрение.  Время  от  времени  можно  было  различить  их
лица,  укрытые  за  слегка  задёрнутыми  с  обеих  сторон  драпи¬
ровками,  когда  они  наклонялись  друг  к  другу  через  столик.
 Мужчине,  одетому  в  щегольскую  прогулочную  одежду,
было  лет  тридцать.  Мягкие,  почти  женственные  черты  его
лица  обладали  какой-то  аполлонической  красотой.  Только
орлиный  нос  выдавал  решительность  и  энергию.  Его  любов¬
ница,  судя  по  имени,  уроженка  Румынии,  была  очарователь¬
ной,  примерно  двадцатилетней  блондинкой  с  чувственными
губами  и  огненным  взглядом  чёрных  глаз.
 Похоже,  они  заметили,  что  я  наблюдаю  за  ними,  потому
что  вскоре  мужчина  оплатил  счёт,  после  чего  оба  покинули
помещение.  Породистые,  ухоженные,  они  выглядели  как
прекрасно  пара  молодых  влюблённых  божков.  Я  с  удоволь¬
ствием  наблюдал  за  ними,  пока  они  не  исчезли  из  глаз  за
поворотом  улицы.
 — 	Красивые  люди,  не  правда  ли?  —  спросил  меня  ка¬
кой-то  господин  за  соседним  столиком,  который,  очевид¬
но,  тоже  обратил  на  них  внимание.  Я  признал  его  правоту
и  позвал  полового.
 — 	Вы  случайно  не  знаете,  что  это  за  красивая  пара
только  что  вышла  отсюда?  —  спросил  я  после  оплаты  счёта.
 — 	Разумеется,  —  поклонился  он  с  вежливой  улыбкой.  —
Могу  рассказать  уважаемому  пану.  Мужчину  зовут  Панду-
риотис,  он  атташе  при  греческом  посольстве  в  Бухаресте.
Женщина  —  знаменитая  своей  красотой  актриса,  Наталица
Кодрулеску,  любимица  столичной  публики.  Они  уже  не¬
 183

делю  развлекаются  в  Констанце  и  каждый  день  приходят
сюда  обедать.
 Я  вышел  из  ресторации.  Был  второй  час  пополудни.  Рас¬
калённые  стены  и  мостовые  ослепляли  белизной,  пылали
жаром.  Я  снял  комнату  на  улице  Василе  Александри  и  про¬
дремал  здесь  пару  часов  наивысшей  белой  жары.  Около
половины  четвёртого  я  уже  был  возле  порта.
 Информация  в  капитании*  немного  испортила  мне
настроение.  Ближайшее  судно  в  Галац**  отплывало  только
через  пять  дней.  Заполнить  их  было  нечем.  В  Констанце
делать  мне  было  нечего,  а  в  Мамаю  меня  совсем  не  тянуло.
Я  не  приверженец  морских  купаний,  мне  просто  хотелось
познакомиться  со  страной.  В  результате  я  решил  провести
ещё  один  день  в  портовом  городе,  а  третьего  июля  отпра¬
виться  поездом  на  Предал***,  в  трансильванские  Альпы.  От
Галаца  я  отказался.
 Приняв  это  решение,  я  осмотрел  порт.  Гавань,  заклю¬
чённая  в  объятия  портовых  молов  с  башнями  маяков  у  выхо¬
дов,  сонно  разлеглась  под  июльским  зноем.  Дремали  зер¬
нохранилища  и  мастерские,  сомкнулись  в  неподвижности
челюсти  кранов  и  лебёдок.  С  одного  из  судов  у  причала  по
помосту  скатывали  на  склад  бочки.  Залитые  потом  матросы
двигались  вяло,  скучно  и  лениво.  На  соседнем  пароходе
стирали  бельё  и  мыли  палубу  швабрами****.  Грязная  вода,
смешанная  со  щёлоком  и  мылом,  стекала  в  море  по  желобам
вдоль  края  штирборта*****.
 А  вот  и  «Дакия».  Флаг  на  мачте,  экипаж  в  полном  составе
суетился  на  борту,  пассажирский  трап  убран  с  палубы  на
бетон  набережной.  Судно  готовится  к  отходу.
 Вспомнились  прекрасный  грек  и  его  любовница.  Может
быть,  они  уже  на  борту  и  считают  минуты?
 У  них  ещё  час  времени.  А  если  бы  Маричука  в  последний
момент  явилась  на  судно?..
 *  Портовое  управление.
 **  Второй  румынский  порт  в  устье  Дуная.  (Примем.  авт.)
 ***  Горный  курорт  в  Румынии.
 ****  Куски  старых  линей,  прикреплённые  к  рукояти.  (Примеч.  авт.)
 *****  Правая  сторона  судна.  (Примеч.  авт.)
 184

Я  прошёл  мимо  «Дакии».  Кроме  неё  на  якоре  стояли
ещё  пять  кораблей:  румынские  «Принчипесса  Мария»,
«Констанца»  и  «Рода»,  английский  «Сангор»  из  Лондона
и  «Гернис»  неизвестной  национальности.  Слегка  покачи¬
вающиеся  на  волнах,  они  были  похожи  на  живые,  наделён¬
ные  своеобразной  душой  существа.  Я  видел  их,  собравшихся
здесь,  в  пространстве  этой  гавани,  в  первый  и  последний  раз
в  жизни.  Я  знал,  что  эта  комбинация  никогда  не  повторится:
она  является  чем-то  единым,  замкнутым  в  себе,  и  в  этой
форме  навсегда  закреплена  в  этот  час  в  сознании  случайного
прохожего  и  наблюдателя.  Детская,  пустая  мысль,  рождён¬
ная  в  разуме  человека,  который  любил  преходящий  момент
и  его  бессмертную  красоту.
 На  корме  «Герниса»  какой-то  матрос  играл  на  флейте:
мелодия  показалась  знакомой.  Когда  он  перешёл  к  альтис-
симо,  наполненному  жгучей  страстью  юга,  я  узнал  «Пало¬
му»,  мексиканскую  песню  Ирадьера.  Внезапно  возникла
мысль,  что  «La  paloma»  на  испанском  означает  «голубка»,
то  есть  то  же  самое,  что  румынская  «Порумбица».  Странный
случай  уже  второй  раз  за  день  подбросил  мне  это  мелодич¬
ное  название.  И  оба  раза  в  связи  с  морем  и  кораблями.
 Я  вышел  вокруг  гавани  на  набережный  променад.  Белиз¬
на  тротуара  с  балюстрадой  вдоль  моря  создавала  двухцвет¬
ную  симфонию  с  зеленью  морского  простора.  Жара  не  чув¬
ствовалась.  Её  смягчала  свежесть  волн,  бьющих  поднятой
грудью  о  каменное  основание.  Было  пусто.  На  скамейке
сквера  дремал  старик.  Больше  никого.  Тишину  солнечного
часа  прерывали  только  грохот  прибоя  и  крики  чаек.
 На  мысе,  там,  где  променад  сворачивал  пологой  дугой
на  восток,  вырос  белый  дворец:  галерея,  балконы,  террасы,
веранды  —  очаровательное  дивное  искусное  кружево.  Это
«Casinoul  Municipal»\  самое  красивое  здание  и  гордость  Кон¬
станцы,  недавно  законченное  и  ещё  не  введённое  в  обще¬
ственное  пользование  —  кто  знает,  может  быть,  в  будущем
румынский  Сопот  или  даже  второе  Монте-Карло.
 В  нескольких  десятках  шагов  дальше,  за  изгибом  поворо¬
та,  дощатый  настил  резко  обрывался  осыпью  из  щебня,  шла-
 *  Городское  казино.  (Примен.  авт.)

ка,  глины  и  камней  в  непосредственной  близости  от  пляжа
Дудня.  Возможно,  нынешний  спуск  с  променада  к  пляжу
по  широкой  красивой  лестнице  ещё  три  года  назад,  во  вре¬
мена  регентства,  выглядел  так,  как  то,  что  я  видел  сейчас.
 Опершись  на  балюстраду,  с  биноклем  у  глаз,  я  наблю¬
дал  за  морем.  Взволнованное  бризом,  оно  подбегало  под
облицовку  стаей  брызжущих  волн,  бурливых  и  плещущих,
осыпало  фундамент  грязными  брызгами,  кипело  шумной
пеной.  В  дальней  перспективе  появились  трубы  парохода,
направлявшегося  к  пристани,  ближе,  доступный  невоору¬
жённому  глазу,  резал  волны  под  всеми  парусами  трёхмачто¬
вый  фрегат.  Время  от  времени  установленный  в  море  возле
мола  ревун*  издавал  протяжный  звук,  до  ужаса  похожий
на  сигнал  тревоги,  со  стороны  портовых  доков  завывала
сирена.
 Я  убрал  бинокль  от  глаз  и  свернул  к  городу.  Около  чет¬
верти  шестого  я  снова  оказался  на  берегу  моря  —  на  этот
раз  за  линией  пляжа  Дудня,  под  навесом  обрыва.
 Вытащенной  на  песок  лодки  не  было.
 «Порумбица»  исчезла.  Может  быть,  хозяин  отправился
в  ней  на  предвечернюю  прогулку?
 Я  принялся  осматривать  море  в  бинокль.  Далеко  на  гори¬
зонте,  в  полумиле  от  берега,  в  восточном  направлении  шло
судно.  Когда  оно  оказалось  на  траверсе**  моего  утёса,  я  про¬
чёл  через  линзы  его  название.  Это  была  «Дакия».
 Прямо  перед  носом  судна  замаячила  лодка,  пытавшаяся
пересечь  его  курс.  Великан  заметил  нахальную  скорлупку
и  в  решающий  момент  изменил  курс  на  пару  румбов  южнее.
Только  благодаря  этому  манёвру  лодка  избежала  потопле¬
ния.  Отведённая  уверенной  рукой  от  столкновения,  «Дакия»
выровняла  курс  и  пошла  дальше  на  восток.  Вскоре  сигары
её  труб  скрылись  за  куполом  моря.
 Я  с  интересом  следил  за  дальнейшими  движениями  лод¬
ки.  Они  казались  теперь  шаткими  и  нерешительными,  как
будто  кто-то,  до  сих  пор  управлявший  ими,  вдруг  потерял
 *  Тип  морской  сирены.  (Примеч.  авт.)
 **  На  линии.  (Примеч.  авт.)
 186

инициативу,  выпустил  вёсла  из  рук  и  отдался  на  волю  волн.
А  те,  похоже,  несли  её  в  мою  сторону.  С  каждой  минутой
расстояние  между  нами  уменьшалось.  Когда  она  была  в  ки¬
лометре  от  берега,  я  узнал  «Порумбицу».  На  дне  её  лежала
женщина,  сжимая  в  руке  обломок  весла.
 Я  был  беспомощен.  Капризные  волны,  которые  сейчас
несли  её  к  берегу,  могли  в  любой  момент  изменить  направ¬
ление  и  погнать  обратно  в  море.
 Но  они  не  стали  этого  делать  и  после  нескольких  минут
колебаний  тихо  и  осторожно  уложили  её  на  песок  в  несколь¬
ких  шагах  от  меня.  Я  ухватился  за  линь  и  привязал  лодку
к  столбику  на  берегу.  Женщина,  очнувшись  от  обморока
после  того,  как  дно  лодки  ударилось  о  землю,  открыла
чудесные  сапфировые  глаза  и  глядела  в  расстилавшуюся
над  ней  синеву.
 Она  была  красива,  очень  красива.  Гораздо  красивее,  чем
Наталица  Кодрулеску.  Я  не  забуду  взгляд,  который  она  бро¬
сила  на  меня.
 В  нём  было  и  смущение  от  ситуации,  и  глубокий  скры¬
тый  трагизм,  и  желание  спрятать  следы  бури,  бушевавшей
в  гордом  сердце.  Очень  бледная,  собрав  всю  силу  воли,
она  поднялась  со  дна  «Порумбицы»,  движением,  полным
неописуемого  обаяния,  собрала  рассыпавшиеся  под  ветром
волосы,  поправила  немилосердно  измятое,  промоченное
волнами  платье  и  спрыгнула  с  гребной  скамьи  на  берег.  Эти
действия  окончательно  истощили  её  силы.  Она  пошатну¬
лась.  Я  поддержал  её  за  руку.
 — 	Благодарю,  —  прошептала  она  по-румынски,  борясь
со  слабостью.  —  Искренне  благодарю.
 Я  провёл  её  к  камню  в  полукруге  песка  и  отпустил  руку.
 — 	Возможно,  вы  останетесь  здесь  ненадолго.  Тем  вре¬
менем  я  приведу  извозчика.
 Она  повернула  лицо  к  морю  и  упорно  смотрела  в  ту
сторону,  где  исчез  корабль.  Я  повторил  предложение.  Она
очнулась  и  ответила  сухим,  почти  резким  тоном:
 — 	Нет.  Благодарю.  Вы  слишком  добры.  Я  пойду  одна.
 Она  слегка  кивнула  мне  и  шаткими  шагами  вышла  на
 тропинку.  Движения  её,  медленные,  тяжёлые,  свидетель¬
 187

ствовали  о  большой  силе  воли.  Если  бы  не  моё  присутствие
рядом  с  «Порумбицей»,  она  бы  наверняка  не  тронулась
с  места  и  осталась  у  лодки.  Видимо,  я  ей  помешал.  Она
хотела  быть  одна.
 Я  подождал,  пока  она  выйдет  на  береговую  возвышен¬
ность,  чтобы  незаметно  удалиться  по  той  же  самой  тропинке
и  пойти  к  городу.  Я  ждал  довольно  долго.  Она  несколько
раз  останавливалась  по  дороге,  чтобы  перевести  дыхание.
Когда  она  наконец  перевалила  через  мыс,  я  быстро  выбежал
на  тропинку  и  поднялся  наверх.  Она  тем  временем  вышла
на  вершину  треугольного  мыса  и  села  на  скамейку.
 Я  видел  её  профиль.  Застывший  от  боли,  он  был  пре¬
красен,  как  статуя.  Я  не  смел  приблизиться  и  не  мог  уйти.
Она  не  отводила  глаз  от  моря.  Пугающая  стихия,  которая
похитила  её  счастье,  магическим  заклинанием  приковала
её  к  своим  текучим  волнам.  Она  водила  взглядом  по  его
просторам,  как  рабыня  у  ног  хозяина.  Оторвать  её  от  этого
было  невозможно...
 Около  шести  часов  вечера  я  наконец  решился  пойти
в  город.  Углубившись  в  первую  прибрежную  улочку,  ещё
раз  оглянулся.  Она  сидела,  всё  ещё  глядя  в  море  на  краю
обрыва.
 Задумавшись,  я  медленно  шёл  в  выбранном  направ¬
лении.  Фигура  прекрасной  пани,  выброшенной  на  берег
«Порумбицей»,  ассоциативно  напомнила  мне  статного  грека
и  его  любовницу,  которых  уже  два  часа  уносила  на  своей
палубе  «Дакия»  в  сторону  крымской  Ривьеры.  Мне  казалось,
что  судьбы  этих  троих  образуют  трагическое  переплетение
и  что  я  стал  невольным  свидетелем  его  финала.  Одинокая
женщина  на  краю  мыса  была  для  меня  Маричукой  Панду¬
ри  оти  с.  Но  я  мог  ошибаться.  Обе  группы  событий  могли  не
иметь  между  собой  ни  малейшей  связи,  слившись  в  единое
органическое  целое  только  в  моём  воображении  благодаря
тому,  что  я  оказался  их  случайным  наблюдателем.  Связь
могла  быть  совершенно  умозрительной.  Пани  с  обрыва
могла  быть  другой  женщиной,  совершенно  незнакомой
бежавшим  любовникам.  Встреча  лодки  с  «Дакией»  могла
быть  делом  случая,  а  страдание,  явственно  читающееся  на
 188

лице  незнакомки,  совершенно  не  обязательно  было  вызвано
бегством  той  пары.
 Передо  мной  были  две  цепи  событий.  Пунктами  сопри¬
косновения  их  были  «Дакия»  и  «Порумбица»,  морской
колосс  и  скорлупка,  два  столь  разных  по  размерам  судна,
которые  в  определённый  момент  казались  символическими
векторами  людских  судеб.  Но  это  могло  быть  случайной
иллюзией.  Против  связи  этих  событий  говорило  слишком
многое.  Если  незнакомка  в  самом  деле  была  Маричукой
Пандуриотис,  попытка  последовать  за  «Дакией»  на  лодке
была  отчаянно  смешной  и  неправдоподобной.  Даже  если
она  в  последний  момент  узнала  об  их  намерении  бежать
в  Крым  и  опоздала  к  отходу  судна,  то  почему  не  восполь¬
зовалась  моторной  лодкой?  Как  она  оказалась  в  укромном
уголке  пляжа,  где  была  привязана  «Порумбица»  и  почему
именно  отсюда  началась  предполагаемая  погоня?
 Эти  вопросы  разбивали  в  пух  и  прах  почти  все  интри¬
гующие  ассоциации.  И  всё  же  проблема  не  отступала,  про¬
должая  навязываться  с  назойливой  настойчивостью.  В  разы¬
гравшемся  воображении  события  поочерёдно  складывались
в  сходящиеся  ряды,  тяготеющие  друг  к  другу  внутренней
логикой  звеньев,  и  снова  разбегались  параллельными,  без¬
различными  друг  другу  линиями,  временно  брошенными
минутной  прихотью  случая  на  зеркало  моря,  их  общую
основу...
 Я  очнулся  на  углу  главной  улицы  напротив  какого-то
кинотеатра.  Зелёная  афиша  у  входа  под  венцом  лампочек
представляла  освещённое  название  драмы:  «Dragoste  de
poet*».
 Любовь,  всегда  любовь!  Старый,  как  мир,  и  всё  же  вечно
молодой  победный  мотив!
 Измученным  бродягой  я  вошёл  в  храм  десятой  музы.
Фильм  был  неплохим:  история  любви  немецкого  поэта
Теодора  Кёрнера  из  времён  так  называемых  битв  освобо¬
дительного  движения,  развивающейся  на  фоне  наполео¬
новской  эпохи.  Может  быть,  многовато  дешёвого  пафоса,
 *  Любовь  поэта.  (Примеч.  авт.)
 189

слезливой  сентиментальности,  но  в  целом  неплохо.  Картина
затянулась  допоздна.  Когда  я  уходил  из  кинотеатра,  было
уже  около  десяти.
 Ужин  не  отнял  у  меня  много  времени.  В  ближайшей  хар¬
чевне  я  съел  омлет  с  ветчиной  и  выпил  стакан  чая.  Заку¬
рив  папиросу  и  просмотрев  последние  новости  в  «Adeveruk
и  «Universal»,  я  вышел  на  улицу.
 Ночь  была  тёплая,  лунная,  как  и  положено  в  июле.  В  та¬
кую  ночь  лечь  спать  в  одиннадцать  было  бы  преступлением.
Поблёскивавшее  в  перспективе  улочки  море  манило  к  себе
зеленоватой  чешуёй,  словно  чудовищная  серебристо-изум¬
рудная  рыба,  влекла  белизна  пляжа,  подёрнутая  нежной
магнезиевой  глазурью.  И  вновь  я  одиноко  блуждал  по  песку
побережья...
 Пусть  будут  благословенны  чары  июльской  ночи  над
морем  и  величественная  тайна  его  просторов.  Шум  волны,
предательски  вползающей  на  береговой  склон,  рёв  трито¬
нов,  наступающих  из  его  шири  под  козырьком  пены,  хохот
водной  массы,  отброшенной  от  берега  после  неудачной
атаки.  Какие-то  напевы,  плач,  стенания,  сетования,  при¬
читания  бездны.  Какие-то  смешки,  хохоты,  созывы,  при¬
зывы,  сатанинские  возгласы  глубин.  Кто  их  поймёт,  кто
в  них  сознается?..
 Заворожённый  голосами  моря,  я  снова  побрёл  к  обры¬
вистому  мысу.  Утащенная  с  песка  в  воду  приливом  «Порум-
бица»  плясала  у  берега,  нетерпеливо  теребя  линь,  который
всё  ещё  связывал  её  с  берегом.  Влекомый  жаждой  широкого
пространства,  я  прыгнул  в  лодку,  перерезал  линь  и  оттолк¬
нул  её  от  берега  пером  весла.  «Порумбица»  благодарственно
закачалась  и  понеслась  вдаль.
 Я  посмотрел  на  вершину  мыса.  На  скамейке,  белевшей
в  лунном  сиянии,  всё  в  той  же  позе  сидела  моя  незнакомка,
обращённая  лицом  к  восточным  просторам  моря.  Величе¬
ственная  неподвижность  этой  женщины  производила  стран¬
ное  тревожное  впечатление.  Невольно  напрашивалось  пред¬
положение,  что  она  умерла  над  обрывом  в  пароксизме  боли.
 Но  я  ошибся  —  хотя  и  ненамного.  То  ли  серебряное
мерцание  волн,  рассечённых  лопастью  моего  весла,  то  ли
 190

чёрное  пятно  лодки  на  ртутной  шири  вывело  её  из  оцепене¬
ния  —  внезапно  поднявшись,  она  медленно  подошла  к  краю
обрыва  и  тихо  шагнула  в  пропасть.  Тело  её  сразу  вытяну¬
лось  вертикально  и  тяжело,  с  глухим  плеском  упало  в  море
в  нескольких  футах  от  «Порумбицы».
 Я  выпустил  из  рук  поднятое  весло  и  бросился  за  борт.
В  первую  секунду  у  меня  возникло  ощущение,  что  мне  уда¬
лось  схватить  её  руку,  но  уже  в  следующий  миг  она  навсегда
выскользнула.  Я  нырнул  на  несколько  метров  вглубь,  опи¬
сав  под  водой  широкий  круг.  Безрезультатно.  Вынырнул
на  поверхность,  чтобы  глотнуть  воздуха,  после  чего  снова
погрузился  в  воду.  Безуспешно.  Обессиленный,  я  подплыл
к  лодке  и  перелез  через  борт.  Вытянувшись  на  дне  скор¬
лупы,  с  закрытыми  глазами,  я  тяжело  дышал.  У  меня  не
было  достаточных  навыков  в  плавании  и  нырянии.  Я  устал
слишком  быстро.
 Через  добрые  четверть  часа  я  восстановил  силы  и  взялся
за  весло.  За  это  время  волны  отнесли  меня  довольно  дале¬
ко  от  берега.  Я  направился  к  мысу.  Возле  места  трагедии
я  принялся  описывать  круги.  Я  не  знал  точно,  зачем  я  это
делаю.  Может  быть,  надеялся  выловить  её  труп.  Я  испыты¬
вал  какое-то  необычное  ощущение,  пустоту.  Так  прошёл
час,  два...  Луна  стояла  высоко  в  небе,  подсвечивая  бессмыс¬
ленный  труд...
 Около  часа  ночи  я  сдался.  Во  время  высадки  «Порум-
бица»  в  результате  моей  неловкости  выскользнула  у  меня  из
рук  и  уплыла  обратно  на  глубину.  Я  беспомощно  смотрел,
как,  подбрасываемая  волнами,  она  удалялась  всё  дальше
и  дальше,  пока  не  скрылась  за  горизонтом.  Она  будто
последовала  примеру  той,  которую  несколько  часов  назад
напрасно  несла  к  этому  самому  берегу.  Похоже,  им  была
суждена  одинаковая  участь,  женщине  и  лодке.
 Я  поднялся  на  береговую  возвышенность  и  пошёл  к  го¬
роду.  На  пустых  улицах,  освещённых  догорающими  фонаря¬
ми,  шаги  мои  будили  сонное  эхо.  Сотрясаемый  лихорадоч¬
ной  дрожью,  я  дотащился  до  своей  гостиницы,  переоделся
в  сухое  бельё  и  бросился  на  кровать.  Меня  сморил  тяжёлый
сон,  переполненный  видениями...
 191

На  другой  день,  проснувшись  около  девяти  утра,  я  с  нерв¬
ной  торопливостью  выпил  стакан  кофе  и,  охваченный  пред-1
чувствием,  поспешил  на  почту.  Здесь  меня  уже  ждала  теле¬
грамма,  призывающая  немедленно  вернуться  на  родину.  До
ближайшего  поезда  оставалось  всего  двадцать  минут.
 По  дороге  на  вокзал  я  встретил  несколько  мальчишек-
газетчиков,  выкрикивающих  заголовки  сенсационных
событий  из  утренних  газет.  Я  прислушивался,  не  услышу  i
ли  что-нибудь  о  выловленных  трупах  утопленниц.  Но  не
было  ничего.  Тем  не  менее  я  купил  несколько  газет  и,  заняв
место  в  пассажирском  отделении  экспресса,  просмотрел
хронику  текущих  событий.  Я  не  нашёл  ни  следа  чего-то,
что  могло  быть  связано  с  трагедией  прошлой  ночи.  В  этом
не  было  ничего  удивительного.  Кроме  меня,  единственным
её  свидетелем  была  «Порумбица»,  а  её  утащило  в  море.  Об  '
этой  женщине  можно  было  в  самом  деле  сказать,  что  она
пропала,  как  камень  в  воде...
 Я  бросил  прощальный  взгляд  на  Констанцу  и  море.  Мне
было  жаль  так  быстро  покидать  Румынию.  Я  должен  был
пересечь  Семиградье,  Трансильванские  Альпы,  проплыть
по  Дунаю  вверх,  мимо  Железных  Ворот,  —  я  должен  бьш
провести  в  этой  стране  целых  два  месяца,  а  вместо  этого
возвращался  на  родину  всего  через  пять  дней.
 И  тут  мне  пришло  в  голову,  что,  возможно,  я  приехал
сюда  исключительно  для  того,  чтобы  стать  свидетелем  этого
события  и  впоследствии  увековечить  его  в  рассказе.
 А  когда  уже  зазвучал  сигнал  отправления  и  поезд  понёсся
вперёд,  меня  посетила  новая  мысль,  наполнившая  меня
уверенностью  в  том,  что  самоубийцей  всё-таки  была  Мари-
чука  Пандуриотис,  что  она  была  и  останется  ею,  даже  если
это  противоречило  реальности.  Ибо  рядом  с  логикой  собы¬
тий,  логикой  практической  реальности  существует  и  другая
логика,  более  высшая,  чем  первая,  и  более  справедливая  —
логика  Искусства.  И  именно  она  заставила  меня  отожде¬
ствить  этих  двух  женщин.  Иначе  всё  не  имело  бы  смысла.
 Когда  мой  поезд  миновал  последние  стрелки  и  стальной
змеёй  выскользнул  на  равнину  Добруджи,  родилась  послед¬
няя  мысль,  связанная  с  этим  всем.  Я  подумал,  что  «Порум-
 192

бица»  —  это,  собственно,  сама  Маричука,  несчастная,  без¬
жалостно  раздавленная  колесницей  жизни  «голубка»,  и  что
связь  между  женщиной  и  лодкой  не  была  делом  случая.
Что  всё  на  свете  имеет  двойное  значение,  что  любое,  пусть
даже  самое  незначительное  событие  обладает  другой,  таин¬
ственной  стороной.  Что  весь  феноменальный  мир  является
одним  великим  символом.  Вот  только  мы  в  своей  наивности
слишком  часто  воспринимаем  его  буквально,  приписывая
его  проявлениям  лишь  одно-единственное,  наиболее  выгод¬
ное  нам  простейшее  для  восприятия  значение.  И  тогда  мне
показалось,  что,  написав  «Порумбицу»,  я  брошу  букет  цве¬
тов  на  могилу  красивой,  молодой  и  несчастной  женщины.
 Porumbica,  1932

СВИДЕТЕЛЬ  МАТЕРНА
 С\:ли  бы  кто-нибудь  в  то  время  спросил  вдруг  Матерну,
 С^над  чем  он  столь  долго  размышляет,  то  наверняка
встретился  бы  с  мрачным,  уверенным  взглядом  чёрных  глаз
и  с...  молчанием.  Этот  молодой,  в  конце  каждого  месяца
умирающий  от  голода  студент  был  слишком  горд,  чтобы
соврать  или  дать  изворотливый  ответ.  Так  что  он  предпо¬
читал  молчать.
 Ибо  как  же  признаться  в  мыслях,  которые  уже  две  недели
как  овладели  им  до  глубины  души,  воцарились  с  упорством
одержимости?  Как  поделиться  с  другими  этими  отврати¬
тельно  пластичными  образами,  которые  заполонили  все
сферы  его  мечтаний  и  стремлений?  Это  было  невозможно,
абсолютно  невозможно.
 Беспощадная  исключительность  и  усиленная  работа
мысли  могли  стать  опасными,  даже  угрожающими.  Матерна
ничего  так  не  боялся,  как  своего  воображения,  его  рельеф¬
ности,  точности  и  завершённости.  Это  выглядело  как  пара¬
докс,  и  всё  же  было  фактом.  Буйность  и  выразительность
фантазии,  до  сих  пор  бывшей  источником  его  гордости
и  тщеславия,  показалась  ему  в  данном  случае  роковым  ка¬
чеством.  Что-то  подсказывало  ему  безоговорочно  выполоть
эти  вымахавшие  сорные  заросли,  разорвать  в  зародыше  их
 194

сплетения,  если  он  хотел  избежать  неисчислимых  тяжких
последствий.
 Но  усилия  оказались  тщетными,  и  настойчивая  мысль
о  преступлении  распухла,  как  насосавшийся  крови
упырь...
 Отправным  моментом  стал  тот  вечер  двадцать  пятого
сентября  в  Стрелецком  Саду,  лирический  вечер,  уви¬
тый  первыми  фестонами  осенних  туманов  и  испарений.
Утомлённый  многочасовым  решением  запутанных  мате¬
матических  задач,  ещё  одурманенный  чадом  уравнений,
символов  и  формул,  Матерна  шёл  по  извилистой  тро¬
пинке  к  верхней  площадке  сада.  Ранний  сумрак  шестого
часа  медленно  набрасывал  на  мир  серую  пряжу,  сочетаясь
в  совершенную  симфонию  с  тишиной  здешнего  уеди¬
нения.  Наверху,  на  площадке,  окаймлявшей  теннисный
корт,  не  было  ни  одной  живой  души:  одинокие  пустые
скамейки  размышляли  о  чём-то  под  аркадами  ясеневых
аллей,  влажные  от  росы,  пропитанные  собиравшимся
туманом;  пожелтевшие,  испещрённые  кровавыми  точ¬
ками  кленовые  листья  Tfixo  шуршали  под  ногами.  Где-то
внизу,  на  какой-то  мансарде,  рыдала  вечерняя  флейта...
 Тогда,  на  повороте  тропинки,  в  глубоко  упрятанном
уголке  парка  он  увидел  на  одной  из  скамеек  обоих  Гура-
новских,  сплетённых  в  объятиях.  Они  узнали  его...  Он  про¬
шёл  мимо  не  здороваясь.  Через  некоторое  время  свернул
к  городу  по  другой  тропинке...
 Редчайшее  стечение  обстоятельств  заставило  его  встре¬
тить  их  в  этом  месте  впервые  со  дня  расставания  с  Рысей
и  воочию  лицезреть  счастье  ненавистного  соперника.  После
года  мучений,  когда  уже  казалось,  что  он  наконец  обрёл
относительное  равновесие,  когда  бушующие  костры  чувств
постепенно  начали  угасать  и  боль  перешла  в  состояние  рав¬
нодушного  онемения...
 Ту  ночь  он  провёл  без  сна  у  открытого  окна  и,  под
шорохи  блуждающего  на  чердаке  ветра,  наконец  офор¬
мил  у  себя  в  голове  мысль,  которая  преследовала  его  с  той
встречи  на  протяжении  четырнадцати  дней,  вплоть  до  на¬
стоящего  момента.  Содержание  её,  заключённое  в  раму
 195

картины,  представлялось  с  непривычной  простотой.  Ма-
терна  видел  перед  собой  на  той  самой  скамейке  в  парке
своего  соперника,  задушенного  его  собственными  руками;
именно  задушенного,  не  застреленного;  выстрел  был  бы
менее  прямой  формой  мести,  не  требующей  физического
контакта  corps  a  corps  у  в  то  время  как  удушение  обеспечи¬
вало  всю  полноту  мстительных  переживаний,  позволяло
секунду  за  секундой  наполнять  жертву  всё  возрастающим
страхом  и  ощущать  под  пальцами  постепенно  стихающую
пульсацию  жизни.
 Картина  была  настолько  чёткой  и  навязчивой,  что
временами  превращалась  едва  ли  не  в  галлюцинацию,
особенно  вечерней  порой,  когда  мутнели  краски  и  раз¬
мывались  контуры.  Матерна  начал  избегать  общественных
парков  и  скверов  со  скамейками,  так  как  они  почти  всегда
вызывали  у  него  эту  жуткую  грёзу.  Видение  иногда  засло¬
няло  собой  картины  реального  мира  или  же  проглядывало
сквозь  них,  как  сквозь  стекло.  Чётче  всего  прорисовыва¬
лись  глаза  Гурановского  —  вылезшие  из  орбит,  скованные
глазурью  ужаса,  с  закатившимися  вверх  белками,  смотря¬
щие  куда-то  далеко  вглубь  черепа.  Рядом  на  земле  лежала
его  шляпа  —  чёрный  претенциозный  котелок,  который
он  так  ненавидел;  тот  самый,  что  лежал  рядом  с  ним  на
скамейке  в  тот  проклятый  сентябрьский  вечер.  Вероятно,
он  свалился  у  него  с  головы  во  время  драки  с  ним,  Матер¬
ной,  и  откатился  на  пару  шагов  на  газон.  Гурановский  был
в  лакированных  туфлях  и  чёрном  выходном  костюме.  На
рубашке  раскинулся  сапфировым  пятном  галстук-бабочка.
Совсем  как  тогда.  Только  её  он  не  видел:  фигура  Рыси  по¬
стоянно  выходила  за  рамки  картины;  будто  она  не  имела
к  нему  никакого  отношения,  будто  он  не  хотел  её  присут¬
ствия  в  этот  роковой  момент.  Ибо  он  никогда  бы  не  убил
человека  на  её  глазах,  если  только  вообще  был  способен
на  что-то  подобное.
 В  конце  второй  недели,  когда  настойчивость  повто¬
ряющихся  видений  стала  невыносимой,  ему  пришла  в  го-  **  Врукопашную  (фр.).
 196

лову  нелепая  идея,  и  он  продал  какому-то  старьёвщику
свою  единственную  приличную  одежду,  которая  была  на
нём  во  время  той  роковой  прогулки  по  парку:  ещё  непло¬
хие  с  виду  брюки  в  мелкую  клеточку,  тёмно-гранатовую
тужурку  и  такую  же  жилетку.  Расставаясь  с  этими  вещами,
он  ощутил  какое-то  неясное  предчувствие,  будто  самим
этим  действием  он  наносил  решительный  удар  по  пресле¬
дующим  его  мыслям  и  образам.  Неизвестно  почему  ему
казалось,  что,  избавившись  от  этой  одежды,  он  устранит
один  из  главных  факторов,  вызывающих  мрачные  ассо¬
циации.  Глядя  вслед  старьёвщику,  триумфально  унося¬
щему  добычу,  он  испытал  чувство  глубокого  облегчения:
как  будто  терял  из  виду  опасного  свидетеля,  постоянно
напоминавшего  ему  о  его  поступке;  как  будто  какая-то
его  часть  приросла  к  одежде  и  стала  причиной  мучивших
его  видений.
 На  удивление,  такая  причудливая  и  детская  концеп¬
ция  оказалась  спасительной:  с  этого  момента  кошмар
вымышленного  преступления  перестал  его  преследовать.
Было  ли  это  результатом  самовнушения  или  же  других,
неуловимых  пока  причин,  он  не  знал.  Тем  не  менее  факт
оставался  фактом,  и  Матерна,  словно  оправившись  после
долгой  хронической  болезни,  начал  смотреть  на  мир  весе¬
лее  и  с  большей  уверенностью.  Он  даже  решил  по  этому
поводу  немного  «порадовать  душу»  на  полученные  деньги
и  выпить  в  кругу  хороших  товарищей.  Намерение  это  он
осуществил  на  следующий  вечер  с  таким  усердием,  что
к  полуночи  весь  мир  закружился  у  него  перед  глазами
в  ритме  бешеного  канкана.  Только  под  утро  он  протрезвел
в  какой-то  кофейне  бок  о  бок  с  близким  другом,  который
добросовестно  составлял  ему  компанию  до  самого  фи¬
нала.  Когда  «для  поддержания  подорванной  жизненной
энергии»  он  проглотил  третью  подряд  чашку  «чёрного»,
взгляд  его,  неуверенно  блуждавший  по  колонкам  одной
из  газет,  остановился  внимательнее  на  хронике  текущих
происшествий;  мутные  глаза  лениво  прошлись  по  первой
колонке,  перешли  вверх  ко  второй  и  вдруг  задержались
на  вполне  невинном  заголовке:  «Неудачливый  бандит».
 197

Заинтригованный,  он  взял  в  руки  газету.
 «Вчера  в  полдень,  —  гласила  заметка,  —  какой-то  по¬
дозрительный  человек  ограбил  на  Солнечной  площади
пожилого  старьёвщика  Мотю  Фейга  в  тот  момент,  когда
последний  был  занят  разговором  с  коллегой.  Фейг  бросился
в  погоню  за  злодеем,  но  вскоре  сдался,  не  чувствуя  себя
в  силах  продолжать  погоню.  Предметом  кражи  оказалась
недавно  приобретённая  у  какого-то  «посетителя»  мужская
одежда  —  пара  брюк  в  мелкую  клеточку  и  гранатового  цвета
пиджак  вместе  с  жилетом.  Бедный  Фейг,  по  слухам,  выгля¬
дит  безутешным,  ибо  состояние  украденных  у  него  вещей
было  исключительно  хорошим.  Что  за  времена!  Кого  только
не  грабят?»
 Матерна  улыбнулся.
 — 	Сделка  со  мной  на  сей  раз,  похоже,  не  принесла  Моте
удачи,  —  сказал  он,  показывая  статью  коллеге.
 — 	Так  ему  и  надо!  —  ответил  Волицкий,  прочитав  запис¬
ку.  —  Не  всё  ему  обманывать  студентов!  И  всегда  негодяй
заявляется  под  конец  месяца,  когда  у  человека  всё  плохо
и  он  готов  отдать  за  небольшие  деньги  даже  последнюю  пару
штанов.  Хорошо  ему,  цыгану.  Однако  пора  уже  в  конуру.
Весь  день  на  ногах,  как  вол.  Идём,  Владик!
 И  в  розовом  настроении  они  вышли  из  кафе.
 Было  это  в  среду  двенадцатого  октября  утром.  На  про¬
тяжении  всего  этого  дня  Матерна  чувствовал  себя  превос¬
ходно,  не  в  силах  оправиться  от  своего  изумления  тем  фак¬
том,  что  преследовавший  его  две  недели  кошмар  пропал  так
же  внезапно,  как  и  пришёл.  Одновременно  он  испытывал
глубокую  признательность  и  сочувствие  Моте.  Бедный,  обо¬
рванный  и  вечно  охрипший  еврейчик  вырос  в  его  глазах  до
уровня  человека,  ниспосланного  ему  самой  судьбой,  сделав¬
шись  чем-то  вроде  покровительствующего  духа,  который
вывел  его  «из  дома  неволи».  Им  даже  овладело  желание
разыскать  старьёвщика  и  каким-то  образом  скрасить  его
болезненную  утрату.  Но  в  конечном  итоге  он  отбросил  это
намерение,  опасаясь  быть  осмеянным.
 А  в  четверг  после  полудня,  на  обратном  пути  из  уни¬
вера,  его  задержал  и  приковал  к  месту  на  углу  улицы  голос
 198

мальчишки-газетчика,  выкрикивающего  сенсационную
новость  дня:
 —  Ужасное  убийство  в  Стрелецком  саду!  Срочный  вы¬
пуск  «Утреннего  гонца»,  тридцать  грошей  номер!  Трагедия
осеннего  вечера!  По  тридцать  грошей  штука!
 Матерна  купил  газету  и  впился  глазами  в  сообщение  под
названием  «Новое  преступление  в  Стрелецком  саду».
 «Сегодня,  тринадцатого  числа,  —  писал  анонимный
журналист,  —  утром  в  Стрелецком  саду  на  одной  из  ска¬
меек  рядом  с  теннисным  кортом  в  верхней  части  парка  был
найден  труп  задушенного  мужчины.  Личность  его  пока  не
установлена.  Это  был  человек  в  возрасте  около  тридцати
лет,  в  чёрном  парадном  костюме  с  тёмно-голубым  галсту¬
ком.  На  ногах  убитого  были  лакированные  туфли;  рядом  со
скамейкой,  на  которой  его  постигла  смерть,  лежала  жёсткая
шляпа,  так  называемый  котелок  фирмы  Хабига.  Несчаст¬
ный,  очевидно,  уступил  преступнику  только  после  отчаян¬
ной  схватки,  следы  которой  остались  на  изорванной  одежде.
Об  этом  же  свидетельствуют  многочисленные  царапины  на
лице  и  шее.  Убийство,  вероятно,  было  совершено  в  целях
ограбления.  Отсутствие  документов  у  погибшего  затрудняет
установление  его  личности.  Задержать  преступника  тоже
пока  не  удалось.  Но,  похоже,  полиция  уже  напала  на  след.
Надо  полагать,  что  в  ближайшие  часы  появится  решение
мрачной  загадки».
 Газета  выпала  из  рук  Матерны.  Он  пошатнулся  и  тяжело
прислонился  к  стене  дома.  Он  был  близок  к  обмороку...
 Для  него  этой  загадки  не  существовало.  Он  знал  имя
жертвы.  В  этом  он  не  сомневался.  Но  кто  был  убийцей?
 Помутившееся  на  мгновение  под  ударом  этого  факта
сознание  понемногу  вернулось  к  нему  и,  поддерживаемое
усилием  воли,  принялось  строить  мучительные  догадки.
Неуверенным  шагом  он  поплёлся  вглубь  города.
 Гурановский  мёртв!  Это  утверждение  казалось  неправ¬
доподобным  в  своей  резкой  жёсткой  простоте...  Задушен!
Именно  задушен!  Не  застрелен,  не  заколот,  но  задушен;
о  да,  всего  лишь  пара  крепких,  жаждущих  убийства  рук.
 199

Случай!  Чистый  случай!  Стечение  обстоятельств!  Ибо
разве  это  не  он,  Матерна?  Что  за  глупое  предположение!
 А  может?  А  может!..  Идиотизм!  Кретинство!  Каким  обра¬
зом?  Когда?
 И  он  стал  скрупулёзно  перебирать  в  памяти  свои  занятия
и  передвижения  последних  дней.
 Но  не  нашёл  ничего  подозрительного.  Две  недели  он
старательно  избегал  парка  на  Стрельнице  и  намеренно  не
заходил  в  тот  район.  А  убийство  произошло  вроде  бы  совсем
недавно:  сегодня  рано  утром  или  вчера  вечером.  Парк  —  не
лес;  труп  не  мог  долго  оставаться  незамеченным.  Хотя  кто
знает?  На  свете  всё  возможно.  Тем  более  что  пора  осен¬
няя,  туманная.  Этот  парк  вообще  мало  посещаемый.  Могло
случиться  так,  что  уже  несколько  дней  никто  не  заглядывал
в  его  верхнюю  часть.  И  что  тогда?
 Матерна  в  ярости  набросился  на  самого  себя:
 «Ну  и  что  тогда,  болван?  Очень  любопытно,  что  же  то¬
гда?»
 «В  таком  случае,  —  холодно  ответил  ему  какой-то  го¬
лос,  —  Гурановского,  возможно,  убили  гораздо  раньше,  чем
ты  хочешь  себя  убедить;  вот,  например,  в  ночь  со  вторника
одиннадцатого  числа  текущего  месяца  на  среду».
 «Врёшь,  дурак!  —  яростно  защищался  он,  чувствуя,  как
лоб  его  покрылся  холодным  потом.  —  Это  невозможно!
А  впрочем,  даже  если  и  так!  Какое  мне  дело  до  всего  это¬
го?»
 «Ты  пытаешься  забыть,  что  всю  ночь  со  вторника  на
среду  был  вне  дома,  и  к  тому  же  в  полусознательном  со¬
стоянии».
 «Да,  но  этот  филистёр  Гурановский  вроде  бы  не  имел
привычки  рассиживаться  в  парках  по  ночам.  Он  был  слиш¬
ком  солиден  для  этого.  Да,  впрочем,  и  зачем  ему  это?  В  то
время  как  у  него  есть  свой,  с  таким  истинно  буржуазным
вкусом  обставленный  дом...  Ха-ха-ха!  Что  за  идиотская  аргу¬
ментация!  А  если  ему  раз  в  жизни  пришла  в  голову  именно
такая  романтическая  фантазия?  Раз  в  жизни,  на  часок  перед
смертью?  Хе-хе-хе!..»
 200

Матерна  сжимал  руками  пульсирующие  виски  и  старался
не  думать.  Но  какой-то  упрямый  резонёр  всё  глубже  про¬
никал  в  его  душу  безжалостным  зондом  и  сверлил  её  буром
гипотез  и  выводов.
 Так,  среди  мучений,  он  пережил  пару  часов  того  адско¬
го  дня.  В  седьмом  часу  появились  на  свет  срочные  листки
газет  и  несколько  вечерних  изданий.  Он  набросился  на  них
с  хищностью  пантеры.  В  несколько  минут  он  поглотил  их
все  и  вздохнул.  Преступника  обнаружили  и  задержали.  Это
был  человек  по  имени  Розбань,  закоренелый  грабитель,  не¬
сколько  раз  осуждённый  за  кражи  и  нанесение  побоев.  Как
сообщала  одна  из  газет,  Розбань,  взятый  полицией,  сразу
признался  в  содеянном.  Его  изображение  было  опублико¬
вано  в  иллюстрированном  приложении  «Вечернего  курьера»
с  нижеследующей  заметкой:
 «Характерной  деталью,  дополняющей  длинный  ряд  пре¬
ступлений  этого  человека,  является  ограбление  некоего
Моти  Фейга,  старьёвщика.  Именно  накануне  преступле¬
ния,  во  вторник  одиннадцатого  числа  сего  месяца  Роз¬
бань  в  середине  дня  вырвал  из  рук  проходившего  через
Солнечную  площадь  Фейга  только  что  приобретённую  им
мужскую  одежду  и  успешно  скрылся  с  ней  в  направлении
городской  заставы.  Но,  как  он  сам  сказал  сегодня  во  время
допроса,  эта  одежда  не  принесла  ему  счастья:  он  был  одет
в  неё  в  момент  совершения  убийства,  т.  е.  в  среду  двена¬
дцатого  вечером,  и  не  успел  переодеться  в  другую  одежду
перед  тем,  как  его  арестовали,  что  произошло  около  пяти
часов  вечера.  Преступник,  похоже,  придавал  этому  факту
особое  значение.  Вероятно,  мы  имеем  здесь  дело  с  харак¬
терной  и  столь  распространённой  у  людей  подобного  типа
формой  злодейского  суеверия.  “Роковая  одежда”,  которую
Фейг,  вызванный  в  качестве  свидетеля,  сразу  опознал  как
украденную  у  него  два  дня  назад,  состояла  из  пары  брюк
в  мелкую  клетку,  гранатового  пиджака  и  такого  же  цвета
жилета.  Первоначальным  её  владельцем  был,  по  слухам,
какой-то  бедный  студент,  у  которого  Мотя  выкупил  её
в  “чёрный  час”...»
 201

Матерна  вздохнул  с  облегчением.  Во  всяком  случае,
это  не  он.  И  это  было  главное,  о  чём  шла  речь.  Оставалась
персона  убитого.  Уже  после  первого  лихорадочного  про¬
смотра  газет  он  понял,  что  полиции  до  сих  пор  не  удалось
установить  его  личность.
 «Или  это  всё-таки  не  Гурановский?»  —  мелькнула  на  миг
соблазнительная  мысль,  но  он  тут  же  побледнел  и  вытравил
её  едкой  щёлочью  сомнения:
 «На  всякий  случай  следует  внимательно  проштудировать
все  заметки».
 И  зашёл  в  любимую  кофейню  за  чашкой  «чёрного».
Услужливый  кельнер  принёс  ему  целую  стопку  газет.
 — 	Срочный  выпуск  «Иллюстрированного  экспресса»,
ещё  тёплый,  из-под  пресса,  —  тихо  сказал  он,  обратив  вни¬
мание  на  одно  из  изданий.  —  Содержит  изображение  уби¬
того  в  Стрелецком  саду.
 Дрожащими  руками  Матерна  развернул  газету.
 — 	Гурановский!  —  прошептал  он,  увидев  фотографию
жертвы,  и  услышал,  что  стучит  зубами,  как  в  лихорадке.
Но  всё-таки  сумел  сдержать  волнение  и  отвёл  глаза  от  лица
несчастного,  услышав  совсем  рядом  его  ироничный  уве¬
ренный  голос.  Не  веря  ушам,  поднял  стеклянные  глаза  от
газеты  и  встретился  взглядом  с  соперником:  напротив  него
за  соседним  столом  сидел  Гурановский  собственной  пер¬
соной,  из  плоти  и  крови,  в  компании  господина  постарше
и  пристально  смотрел  на  него.  Матерна  глядел  на  него  как
громом  поражённый.
 — 	Хи-хи-хи,  —  смеялся  инженер,  демонстрируя  набор
хищных,  как  у  волка,  зубов,  —  пан  советник  действительно
предполагал  нечто  подобное?
 — 	Я  не  просто  догадываюсь,  —  ответил  ему  сидящий
напротив  его  спутник,  —  но  полностью  в  этом  уверен.
 Разговор  обоих  господ  носил  характер  чего-то  совершен¬
но  для  них  естественного  и  привычного.  Матерне  хотелось
сердечно  обнять  за  это  их  обоих,  особенно  Гурановского.  Он
снова  взглянул  на  изображение  в  «Экспрессе»,  сопоставил
его  с  сидящим  напротив  оригиналом  и  с  радостью  убедился,
 202

что  Гурановский  всё-таки  жив  и  не  исчез,  как  призрак,  из-за
столика  напротив.  Но  он  всё  ещё  не  верил  себе.
 — 	Пан  Ясь!  —  вполголоса  спросил  он  проходившего
мимо  полового.  —  Кто  тот  смеющийся  пан  напротив?
 — 	Инженер  Гурановский,  —  услышал  он  исполненный
очевидности  ответ.  —  Разве  вы  его  не  знаете?  Часто  заходит
к  нам.  Как  и  вы,  он  здесь  постоянный  гость.
 Матерна  указал  половому  на  изображение:
 — 	Разве  он  не  выглядит  как  близнец  этого  пана?
 Ясь  внимательно  посмотрел.
 — 	Уважаемый  пан  прав,  —  сказал  он,  украдкой  погля¬
дывая  в  сторону  инженера.  —  Похожи  как  родные  братья.
Только  у  того,  кажется,  лицо  немного  полнее.
 — 	Это  посмертный  отёк.
 — 	А,  да,  это  возможно.  Поразительное  сходство!  —
и  ушёл  в  первую  ложу  справа,  куда  его  вызывали.
 Матерна  оставался  в  кофейне  до  поздней  ночи,  держась
на  расстоянии  от  Гурановского  с  приятелем  и  наслажда¬
ясь  его  искромётным  юмором;  в  глубине  души  он  испы¬
тывал  к  нему  искреннюю  глубокую  благодарность  за  этот
юмор  и  воодушевление.  Когда  наконец  около  двух  часов
ночи  инженер  встал  из-за  столика  и  направился  к  выходу,
Матерна  простился  с  ним  кивком.  Гурановский  в  первый
момент  остолбенел.  Потом  улыбнулся,  элегантно  кашлянул
и  ответил  лёгким  наклоном  головы.
 «Дурак!  —  подумал  Матерна.  —  Первоклассный  дурак
и  филистёр,  но  пусть  ему  бог  даст  здоровья  за  то,  что  он
жив».
 Весёлая  нота  американской  песенки  вторглась  в  ход  раз¬
мышлений  и  уже  не  покидала  его  той  ночью.  С  этой  мело¬
дией  в  ушах  он  уснул  под  утро  сном  праведника.  Очнулся
только  поздно  вечером,  отдохнувший  и  голодный.  Он  выбе¬
жал  в  город  и  съел  дешёвый  ужин  в  студенческой  харчевне.
Потом  с  не  меньшим  аппетитом  бросился  осматривать  газе¬
ты;  он  охотился  прежде  всего  за  отчётами  о  ходе  следствия
по  делу  убийства;  его  странно  волновал  этот  вопрос.
 «Установление  личности  убитого  в  Стрелецком  саду»,  —
прочитал  он  заголовок  в  рубрике  ежедневной  хроники  «Ве¬
 203

чернего  курьера»  и  быстро  пробежал  глазами  содержание
краткой  заметки:
 «Мужчина,  задушенный  позавчера  в  парке  на  Стрель-
нице,  —  сообщала  газета,  —  это  Станислав  Вероцкий,  про¬
мышленник  из  Лодзи,  прибывший  в  наш  город  несколько
дней  назад,  чтобы  уладить  семейные  дела.  Поскольку  Ве-
роцкого  здесь  никто  не  знал  и  при  нём  не  было  обнару¬
жено  никаких  личных  документов,  его  не  удалось  опознать
сразу.  Сегодня  его  личность  без  малейших  сомнений  под¬
твердил  брат  убитого,  Адам,  который,  будучи  обеспокоен
его  длительным  отсутствием,  приехал  сегодня  утром  в  Л.
Светлой  памяти  Вероцкий  оставил  жену  и  троих  детей.
Убийца  его,  Михал  Розбань,  прошлой  ночью  пытался  со¬
вершить  самоубийство  в  тюрьме,  но  намерение  его  было
сорвано;  злодей  вскоре  ответит  за  свой  поступок  перед
судом  присяжных».
 Матерна  отложил  газету  и  задумался.  Дело  Розбаня  заин¬
тересовало  его  сильнее,  чем  он  предполагал,  несмотря  на
«разъяснения»  газет,  показания  подсудимого  и  установ¬
ленную  личность  жертвы.  А  ведь  казалось,  что  он  окон¬
чательно  освободился  от  этого  комплекса  мучающих  его
мыслей,  раз  и  навсегда  покончил  с  этой  «химерой».  Но  это
было  заблуждением.  Матерна  чувствовал,  что,  несмотря  на
всё,  остаётся  органично  связанным  с  этим  происшествием.
Невидимые  для  глаз  людских,  его  скрытые  корни  разраста¬
лись  сплетением  тысяч  щупалец  и  жадно  тянулись  к  нему,
чтобы  втянуть  в  круги  жуткого  водоворота.  Он  отчаянно
сопротивлялся  им,  но  безрезультатно:  мальстрём  преступ¬
ления  уже  легонько  щекотал  ему  пятки  и  манил  к  себе  обе¬
щанием  мрачных  свершений.  «Злодей  скоро  ответит  за  свой
поступок»...  Неужели  только  за  свой,  исключительно  свой
поступок?  Вот  вопрос!  Необычайное  стечение  обстоятельств
поставило  его  перед  ним.  Услужливый  случай  навязал  ему
его  с  безжалостной  силой.  Или  это  в  самом  деле  просто
совпадение?  А  если  за  этим  скрывалось  что-то  более  серьёз¬
ное?..
 Если  бы  не  это  сходство  с  Гурановским,  о,  это  прокля¬
тое  сходство!  Если  бы  не  то  самое  место  и  не  та  нелепая
 204

одежда,  украденная  у  Моти,  —  если  бы,  если  бы...  Но  всё
было  так,  именно  так,  а  не  иначе.  И  этот  способ  убий¬
ства,  эта  форма  осуществления...  Почему  он  задушил  его,
почему  не  зарезал  ножом?  Ведь  он  наверняка  был  при  нём
в  момент  совершения  преступления?..  Душа  Матерны
снова  стала  местом  ожесточённой  борьбы.  Неумолимый
прокурорский  голос  в  конце  концов  одержал  победу.
Через  несколько  дней  после  этого  он  навестил  Розбаня
в  тюрьме.
 Доступ  к  убийце  облегчил  ему  знакомый  судья.  Встреча
произошла  вечером,  без  свидетелей.  Пленник  поначалу
смотрел  на  него  исподлобья.  Может  быть,  он  считал  его
легавым,  полицейским,  которого  пропустили  в  камеру  для
выяснения  мотивов  преступления?  Несколько  минут  он
напряжённо  молчал  и  смотрел  на  гостя  с  выжидательной
миной.  Чтобы  внушить  доверие,  Матерна  заговорил  оправ¬
дывающимся  тоном:
 — 	Вы,  наверное,  немного  озадачены  моим  визитом?
Уверяю  вас  —  я  пришёл  сюда  не  из  простого  любопыт¬
ства.
 Розбань  упорно  молчал,  окидывая  его  пронзительным
взглядом.  Матерна  закурил  папиросу.
 — 	Я  не  сотрудник  полиции,  —  произнёс  он  успокаи¬
вающе,  —  и  не  тайный  детектив.
 — 	Так  чего  же  вы  хотите  от  меня,  чёрт  побери?  —  бурк¬
нул  наконец  негостеприимный  «хозяин».
 — 	Ага!  Мне  это  нравится.  Лучше  проклятия,  чем  упря¬
мое  молчание.  Я  ненавижу  молчаливых  людей.  Они  вну¬
шают  недоверие.
 — 	Я  убил  человека,  —  коротко  отрезал  Розбань.
 — 	Я  знаю  об  этом.  И  собственно  и  пришёл  по  этому
делу.
 — 	Убирайтесь  отсюда,  пока  не  поздно!  —  крикнул  за¬
ключённый  и  грозно  сжал  кулаки.  —  Я  больше  ни  с  кем
не  буду  об  этом  говорить.  Уже  и  так  все  печёнки  болят  от
этих  расспросов.  Я  убил  этого  буржуя,  потому  что  мне  так
захотелось,  и  я  знаю,  за  что  буду  болтаться.  Что  вам  ещё
нужно  от  меня?  Я  же  ничего  не  отрицаю.
 205

Матерна,  не  удивившись  этому  взрыву,  продолжал  спо¬
койно  курить  папиросу.  Розбань  встал  напротив  и  лукаво
прищурил  один  глаз:
 — 	Пан  детектив  снова  хочет  потянуть  меня  за  язык
и  разыграть...
 Посетитель  потерял  терпение.
 — 	Я  не  детектив,  повторяю  ещё  раз,  —  ответил  он,  стук¬
нув  кулаком  по  столу  так,  что  зазвенел  стакан.  —  Я  пришёл
сюда  как  друг.
 — 	Хи-хи-хи!  —  насмехался  Розбань.  —  Ты!  Друг!  У  меня
нет  друзей  среди  буржуев.
 — 	Я  бедный  студент,  —  объяснял  ему  Матерна,  —  и  счи¬
таю  вас  виновным  только  отчасти.
 — 	Ха-ха-ха!  —  искренне  рассмеялся  Розбань.  —  Вот  так
новость!  Вы  знаете  обо  мне  больше,  чем  я  сам  о  себе.  Да
вы  философ!
 Но  с  этого  момента  он  стал  с  интересом  присматриваться
к  посетителю.
 — 	Может  быть,  вы  учитесь  на  доктора  для  сумасшед¬
ших?  —  подозрительно  спросил  он.
 Матерна  улыбнулся:
 — 	Угадал.  Что-то  в  этом  роде.
 — 	Тогда  вам  здесь  нечего  делать,  —  снова  проворчал
тот.  —  У  меня  все  клёпки  в  порядке.
 — 	В  этом  я  ни  минуты  не  сомневался,  —  успокоил  его
Матерна,  —  и  не  собираюсь  делать  из  вас  сумасшедшего.
Почему,  убивая  Вероцкого,  вы  воспользовались  для  этого
руками,  а  не  ножом,  который,  похоже,  был  у  вас  с  собой
в  тот  вечер?
 Вопросы  произвели  определённое  впечатление.  Розбань
перестал  щуриться  и,  наморщив  лоб,  уставился  на  посети¬
теля.
 — 	Что  за  холера  с  вами!  —  ответил  он  в  конце  концов.  —
Лезете  мне  в  душу  с  сапогами,  как  будто  вы  там  хозяин.
 И  посмотрел  с  искренним  изумлением.
 — 	Какой  чёрт  сказал  вам,  о  чём  меня  расспрашивали?
А  знаете  ли  вы,  что  я  сам  себя  уже  несколько  раз  спрашивал
об  этом?
 20б

Матерна  навострил  уши:
 — 	Как  это?
 — 	Да  вот  так,  потому  что  я  сам  не  знаю,  почему  сразу
не  проткнул  его  финкой.
 — 	Может  быть,  вас  что-то  остановило  в  последний
момент?
 Розбань  задумался.
 — 	Остановить,  —  ответил  он  через  некоторое  время,  —
не  остановило,  но  что-то  мне  будто  шепнуло  на  ухо,  что
было  бы  приятнее  его  задушить.
 У  Матерны  странно  блеснули  глаза:
 — 	Приятнее,  говоришь?  Да-да,  приятнее  чувствовать
под  пальцами  извивающееся  в  смертельном  страхе  тело
врага,  наслаждаться  видом  его  мучений.
 Розбань  приблизил  лицо  к  лицу  посетителя  и  направил
взгляд  ему  в  глаза.
 — 	Откуда  вы  обо  всём  этом  знаете?  —  спросил  он.  —
Какого  дьявола  вы  мне  это  рассказываете?
 — 	Так  и  было,  не  правда  ли?  —  настойчиво  спросил
Матерна.
 Розбань  отступил,  уже  холодный  и  спокойный.
 — 	Да,  —  мрачно  сказал  он,  —  так  и  было  в  тот  момент.
Я  даже  не  хотел  его  убивать.  Да  и  зачем?  Достаточно  было
забрать  у  него  бумажник  и  золотые  часы  с  цепочкой.  Потом
вдруг  ни  с  того  ни  с  сего  мне  что-то  «шепнуло»  заколоть  его
ножом.  И  я  уже  доставал  из  кармана  финку,  когда  пришла
охота  задушить.  Таким  омерзительным  показался  вдруг  мне
этот  буржуй,  что  меня  будто  что-то  толкнуло  к  нему  с  голы¬
ми  руками,  и  я  бросился  к  его  шее,  словно  волк  в  голодную
пору  к  лошадиному  горлу.  Это  произошло  в  одно  мгно¬
вение.  Только  когда  он,  раскинув  руки,  сполз  со  скамьи,
будто  мешок  с  песком,  мне  пришло  в  голову,  что  я  убил
совершенно  напрасно.  Пустить  кровь  ещё  ладно,  я  пускал
её  не  раз,  но  чтоб  укокошить  человека  насмерть?  Я  ни  разу
до  этого  никого  не  угробил.  Ха!  Вот  и  случилось.  Первый
мой  покойник  и  последний.
 Он  мрачно  повесил  голову.
 207

— 	А  как  вы,  собственно,  оказались  в  тот  вечер  в  Стре¬
лецком  саду?  —  спросил  Матерна.
 — 	Как  я  там  оказался?  —  машинально  повторил  заклю¬
чённый  и  наморщил  лоб,  пытаясь  воспроизвести  в  памяти
ситуацию.  —  Ей-богу,  не  знаю,  как  я  туда  попал  в  тот  про¬
клятый  вечер...  Ага!  Припоминаю.  Я  был  немного  кирнув-
ши;  выбрался  тогда  уже  поддатый  из  кабака  на  Подвале
и  пошёл  вперёд  наугад.  Какой-то  чёрт  завёл  меня  в  то  место.
Тьфу!
 Он  сплюнул  и,  повалившись  на  койку,  закурил  папи¬
росу.  Матерна  был  полностью  доволен  собой  и  визитом.
Он  подошёл  к  «хозяину»,  похлопал  его  по  плечу  и  сказал
на  прощание:
 — 	Благодарю  вас.  Как-нибудь  всё  образуется.
 Розбань  не  соизволил  ответить.  Вошёл  тюремный  смо¬
тритель  и  обратил  внимание  гостя  на  то,  что  визит  слишком
затянулся.  Матерна  признал  его  правоту:
 — 	Вы  правы.  Уже  иду.  Адьё,  мосье  Розбань!
 И,  напевая  песенку,  вышел  из  камеры.
 Наступил  день  суда.  Хотя  процесс  Розбаня  был  совер¬
шенно  лишён  сенсационно-эротической  пикантности,
публика,  толпясь,  заполнила  зал:  преобладали  мужчины;
пришли  несколько  университетских  профессоров  и  вра-
чей-психиатров.  Похоже,  что  за  несколько  дней  до  этого
в  городе  пошли  сплетни  об  искреннем  интересе,  кото¬
рый  проявлял  к  подсудимому  какой-то  молодой,  почти
никому  не  известный  студент.  Возможно,  этот  слух  обост¬
рил  любопытство  людей  и  собрал  столь  многочисленную
аудиторию.
 Но  по  мере  хода  судебного  процесса  лица  собравшихся
вытягивались  в  выражении  разочарования:  ни  малейших
пикантных  подробностей,  ни  тени  психологических  тонко¬
стей.  Дело  представлялось  как  обычное  убийство  с  целью
грабежа,  как  одно  из  тех  неисчислимых  стереотипных
преступлений,  которые  время  от  времени  выбрасывает  на
поверхность  отравленная  магма  большого  города.  Люди
зевали.  Даже  председатель  трибунала,  суровый  благовоспи¬
танный  пан  в  судебной  шапочке,  не  скрывал  своей  скуки,
 208

ежеминутно  прикрывая  ладонью  рот  и  глядя  уставшими
глазами  в  окно  на  тюремный  двор.  Серая  тоска  растек¬
лась  по  залу.  Её  усилило  поведение  подсудимого:  Розбань
отвечал  апатично,  неохотно,  с  отрешённостью.  Он  даже  не
пытался  защищаться  и  чуть  ли  не  каждым  словом  пара-
лизовывал  все  усилия  своего  официального  защитника.
Ситуация  становилась  безнадёжной.  Показания  немного¬
численных  свидетелей,  в  основном  сотрудников  полиции
и  семьи  убитого,  не  изобиловали  новыми  моментами  и  не
оживляли  монотонности  хода  судебного  разбирательства.
Дело  было  ясным,  и  приговор,  казалось,  был  предрешён
свыше.
 — 	Будет  висеть,  как  бог  свят!  —  конфиденциально  ска¬
зал  младшему  коллеге  по  специальности  бывалый  старый
судейский,  возный*  Скверч.
 — 	И  мне  так  видится,  —  кивнул  тот.
 Мнение  судейских  разделяло  и  большинство  публики.
Так  что  у  защитника  Розбаня  была  мина  солдата,  которому
доверили  обречённую  позицию.
 И  вдруг  поднялся  Матерна.  Он  стоял  перед  трибуналом
бледный  и  сильно  взволнованный:  на  исхудавшем  лице
с  глубоко  запавшими  щеками  виднелись  следы  тяжкой  вну¬
тренней  борьбы,  в  глазах  играли  мрачные  искры.  Несколько
женщин  в  зале  немедленно  взяли  его  в  перекрёстный  при¬
цел  лорнетов.
 — 	Высокий  трибунал  и  вы,  уважаемые  господа  присяж¬
ные!  —  начал  он  дрожащим  от  волнения  голосом.  —  Дело,
которое  вам  приходится  сегодня  разбирать,  не  такое  про¬
стое,  каким  оно  кажется  на  первый  взгляд.  Деяние  подсуди¬
мого,  представляющееся  на  первый  взгляд  обычным  убий¬
ством  с  целью  грабежа,  на  самом  деле  является  результатом
самых  разнообразных  факторов  и  влияний,  неумолимое
сплетение  которых  отразилось  на  нём  самым  фатальным
образом.  Высокие  судьи!  Моя  задача  будет  состоять  в  том,
чтобы  представить  вам  верную  историю  этого  деяния.  По¬
слушайте!..
 *  Приказный  в  суде.
 209

Он  вытер  платком  лоб  и  через  некоторое  время  продол¬
жил  говорить  в  абсолютной  тишине:
 —  Прежде  всего,  следует  констатировать  два  наиболее
весомых  факта:  во-первых,  что  светлой  памяти  Вероцкий,
задушенный  Розбанем  в  Стрелецком  парке,  был  челове¬
ком,  очень  похожим  на  моего  личного  врага,  присутствую¬
щего  здесь  в  зале  среди  господ  присяжных,  имя  которого
я  не  хочу  называть  из  соображений  исключительно  част¬
ного  характера  и  которого  мы  поэтому  назовём  паном  Б.;
во-вторых,  что  за  две  недели  до  поступка  Розбаня  я  носился
с  намерением  сжить  со  света  упомянутого  Б.,  причём  спо¬
собом,  полностью  схожим  с  тем,  как  Розбань  убил  Вероц-
кого,  светлая  ему  память.  С  этими  двумя  фактами  связан
третий,  не  менее  важный  для  дела:  Розбань  совершил  пре¬
ступление  в  моей  прежней  одежде,  которая  по  странному
стечению  обстоятельств  попала  ему  в  руки  за  несколько
дней  до  убийства.  Высокие  судьи!  Вывод,  который  я  сде¬
лал  из  этих  трёх  фактов,  вывод  неопровержимый,  очевид¬
ный,  хоть  и  сокрушительный  для  меня,  таков:  Розбань  был
в  известной  степени  символическим  исполнителем  моих
мыслей,  которые  мрачной  преступной  волной  окутали
дом  его  души,  найдя  в  нём  резонанс,  сочтя  его  уязвимым
для  их  тайных  подсказок.  Убийца  несчастного  Вероцкого
лишь  отчасти  виновен  в  его  смерти.  Сообщником  его,  увы,
являюсь  я!  Совесть,  высший  судья  человека  на  земле,  велит
мне  взять  на  себя  часть  ответственности  за  этот  поступок.
Господа  судебные  присяжные!  Я  принадлежу  к  категории
людей,  умеющих  мыслить  мощно  и  исключительно  пла¬
стично,  к  ряду  тех,  чьи  мысли  любят  принимать  форму
сильных,  насыщенных  яркими  красками  образов,  которые
носятся  где-то  в  сфере  ментального  плана  в  состоянии
тёмных,  жаждущих  реализации  вихрей.  Мысли  и  желания
людей  моего  покроя  —  это  словно  отравленные  испаре¬
ния  души,  самовольно  блуждающие  в  окружающем  нас
пространстве,  это  ядовитые  монады,  ищущие  своего  зло¬
вещего  осуществления.  Горе  тому,  в  котором  они  найдут
для  себя  покорного  исполнителя,  в  котором  потечёт  змеи¬
ная  волна,  изменяя  элементы  его  сущности  на  свой  лад!
 210

Господа!  Я  не  говорю,  что  Розбань  невиновен,  но  со  всей
уверенностью  утверждаю,  что,  совершая  свой  поступок,
он  отчасти  поддался  моим  преступным  желаниям.  Не  под¬
лежит  сомнению,  что  в  нём  произрастала  определённая
предрасположенность  к  преступлению,  но  для  меня  несо¬
мненно  то,  что  их  кристаллизация  произошла  под  моим
неосознанным  и  ненамеренным  влиянием.  Розбань  отча¬
сти  «заменил»  меня  каким-то  полусимволическим  спосо¬
бом,  убив  человека,  похожего  на  Б.,  в  том  месте,  где  я  сам
видел  его  в  своём  воображении  задушенным  моими  соб¬
ственными  руками.  Этот  мрачный  символизм  дополняет
тот  факт,  что  Розбань  совершил  поступок  в  моей  одежде.
Розбань,  высокие  судьи,  —  это  как  бы  я  в  роли  убийцы;
Розбань  —  это  мой  несчастный  «заместитель».  Поэтому,
господа  присяжные,  при  вынесении  приговора  подсуди¬
мому  будьте  любезны  учесть  все  подчёркнутые  мною  моти¬
вы  и  не  руководствуйтесь  исключительно  внешней  сутью
событий.  Несомненно,  с  виду  всё  свидетельствует  против
него  —  но  это  лишь  видимость.  Помните,  уважаемые  гос¬
пода,  что  под  поверхностью  этого  дела  глухо  пульсирует
скрытый  источник  преступления.  Поэтому  я  умоляю  вас  во
имя  правды  и  совести  —  не  судите  его  слишком  строго.  Он
не  столько  убийца,  сколько  очень  несчастный  человек...
Я  закончил.
 Исчерпав  все  силы,  он  уселся  обратно  на  скамью  свиде¬
телей,  блуждая  бледными  глазами  по  окружающим.  В  зале
царила  тишина.  Внезапно  откуда-то  из  верхних  рядов  зала
послышались  приглушённые  застенчивые  рыдания...
 Поднялся  с  места  прокурор.  Он  говорил  плавно,  с  вооду¬
шевлением.  Похоже,  для  него  это  было  рутиной.  Обвинял
веско,  безжалостно,  оперируя  голыми  фактами.  После  пока¬
заний  последнего  свидетеля  призвал  к  порядку,  демонстра¬
тивно  игнорируя  Матерну.  Он  завершил  обвинительный  акт
полным  осуждением  подсудимого  и  потребовал  сурового
справедливого  приговора.  Впечатление  он  произвёл  угне¬
тающее.
 Его  не  удалось  перебороть  речью  государственного
защитника.  Его  сухой,  слабо  ориентирующийся  в  сфере
 212

психических  тонкостей  ум  не  умел  или  не  хотел  восполь¬
зоваться  материалами  защиты,  предоставленными  Матер¬
ной.  В  конечном  счёте  он  выиграл  только  на  апелляции
к  сердцам  присяжных  и  на  не  подкреплённой  убедитель¬
ными  доводами  просьбе  об  акте  милосердия.  Судебное
разбирательство  было  закрыто.  По  данному  знаку  присяж¬
ные  удалились  в  соседнюю  комнату  на  совещание.  Прошёл
долгий  час.  Всё  это  время  никто  из  публики  ни  на  минуту
не  выходил  из  зала:  напряжённое  ожидание  удерживало
всех  на  привязи.
 Наконец  они  вернулись.  Председатель  огласил  вердикт
присяжных  заседателей.  На  первый  вопрос,  виновен  ли  Ми-
хал  Розбань  в  убийстве  Вероцкого,  ответ  состоял  из  шести
голосов  «Да»  и  шести  «Нет».  На  второй  вопрос,  были  ли
его  действия  кем-то  направляемы  и  неосознанными,  они
ответили  двенадцатью  голосами  «Да»  и  тремя  «Нет».
 После  недолгого  совещания  с  судьями  президент  трибу¬
нала  вынес  следующий  приговор:
 — 	Окружной  уголовный  суд  Л.  после  вердикта  присяж¬
ных  постановил,  что  Михал  Розбань  признан  виновным
в  убийстве  Вероцкого,  совершённом  двенадцатого  октября
текущего  года,  и  осуждает  его  за  это  на  десять  лет  строгого
тюремного  заключения.
 В  зале  суда  повеяло  ощущением  всеобщего  облегчения.
Кто-то  ругался.  Председатель  суда  нахмурился,  окинув  су¬
ровым  взглядом  публику.  Защитник  не  стал  возражать.  Роз¬
бань  принял  приговор  с  низко  склонённой  головой.  Когда
его  уводили  в  тюрьму,  он,  проходя  мимо  скамьи  свидетелей,
остановился  перед  Матерной  и  внезапным  неожиданным
движением  склонился  к  его  руке.  Тот  смущённо  отдёрнул
её  и  сказал  на  прощание:
 — 	Будь  здоров,  Розбань!  И  запомни,  исправляйся,  когда
снова  выйдешь  к  людям!
 Осуждённый  поднял  на  него  мутный  от  слёз  взгляд.
 — 	Памятью  матери  моей,  —  твёрдо  ответил  он,  —  кля¬
нусь  вам.  Канальей  буду  последней,  если  не  сдержу  этой
клятвы.  Пусть  меня  черти  возьмут,  если  будет  иначе.
 И  разрыдался,  как  дитя.
 213

Когда  Матерна  вышел  из  здания  суда,  он  заметил,  что
люди  смотрят  на  него  с  почтением  и  с  предупредительной
вежливостью  освобождают  ему  путь.  Он  прошёл,  не  под¬
нимая  глаз,  под  пристальными  взглядами...
 Затем  из  толпы  вышел  какой-то  мужчина  и  заступил
ему  дорогу.  Матерна  посмотрел  и  узнал  Гурановского.  Он
стоял  перед  ним  с  непокрытой  головой  и  говорил  до  глу¬
бины  души  взволнованным  голосом:
 —  Вы  очень  хороший  человек.  Я  прошу  у  вас  прощения
от  себя  и  от  её  имени  за  всё,  что  случилось  с  ним  из-за  нас.
Вы  простите  нас?
 Матерна  молча  протянул  ему  руку...
 В  тот  день  вечером,  увидев  себя  в  зеркале,  он  с  изумле¬
нием  обнаружил,  что  совершенно  поседел.
 Swiadek  Matema.  1932

МАЗАНКА  В  ЧИСТОМ  ПОЛЕ
 £~Т^узьма  Жебронь,  прозываемый  Червоным,  шёл  без
 Ууперерыва  уже  несколько  часов.  Утром  пробирался
по  лесам,  в  полдень  спускался  в  овраги,  а  под  вечер  снова
выходил  в  поля  и  шёл,  шёл  без  конца.  Ему  будто  всё  время
не  хватало  такого  блуждания.  Он  уже  удалился  от  мест  своих
деяний  на  десятки  миль,  на  тысячи  километров  и  продолжал
идти  и  идти,  как  одержимый.
 Сейчас  Жеброня  окружала  ноябрьская  ночь,  чёрная
и  злая,  как  его  душа.  Она  застала  его  в  поле  среди  бурья¬
нов  и  сорняков.  Темно  было,  хоть  глаз  выколи,  и  лило  как
из  ведра.
 Червоный  уже  давно  сошёл  с  полевой  дороги  и  шёл  на
ощупь,  вслепую.  Ноги  в  сапогах,  отяжелевших  от  воды,  ко¬
торая  хлюпала  в  голенищах,  то  липли  к  глинистой  земле,
то  скользили  по  склонам,  то  погружались  по  щиколотку
в  раскисшие,  налитые  дождевой  водой  ямы.
 Промокший  до  белья,  голодный,  окостеневший  от  холода
и  загнанный  как  собака,  Жебронь  из  последних  сил  тащился
сквозь  осеннее  ненастье.  Но  задора  не  терял.  Что  ему  этот
ливень  и  пустынная  ночь?  Не  сахарный,  не  растает.  Не  в  та¬
ких  передрягах  бывал.  Трижды  в  жизни  он  сумел  избежать
петли,  дважды  видел  в  восьми  шагах  от  себя  нацеленные  ему
в  голову  стволы  карабинов  расстрельного  взвода,  но  как-то
уцелел,  и  здоров  как  рыба.  Натурально  в  рубашке  родился,
как  есть.  Недаром  компаньоны  любили  перед  каждым  выхо¬
 215

дом  на  дело  одалживать  у  него  то  шапку,  то  портки,  то  хотя
бы  носовой  платок  «на  счастье».  Какой-то  удачей  шельма
обладал,  ибо  из  любых  затруднительных  положений  выхо¬
дил  целым  и  невредимым,  успешно  выдерживая  все  испы¬
тания.  Разбойником  был  —  но  праведным  разбойником,
с  тремя  десятками  людских  жизней  на  совести...  хе-хе-хе!
На  совести...  Но  удачей  не  был  обделён,  как  пить  дать.  Он
вызывающе  поднял  голову  и  присвистнул.
 — 	Как-то  всё  образуется!  Было  бы  только  здоровье!
Я  выплыву  и  из  этой  дождевой  воды,  холера  бы  её  побрала!
 Он  выдернул  ногу  из  какой-то  выбоины,  отряхнул  от
грязи,  поднял  вверх  и  наткнулся  на  препятствие.  Сквозь
шелест  дождя  пробивался  шорох  осыпающейся  штукатурки.
 — 	Хата?
 Он  осторожно  вытянул  перед  собой  руку  и  упёрся  в  стену.
 — 	Шикарно!  Вот  и  крыша  над  головой.  Поищем  дверь!
 Ведя  ладонью  по  стене,  он  обошёл  угол  и  нащупал  окно.
 Мазанка  должна  была  быть  крохотной  и  невысокой,  потому
что  сразу  за  окном  стена  вновь  заканчивалась,  а  высокий,
как  дуб,  Жебронь,  постоянно  цеплялся  головой  за  край  со¬
ломенной  кровли.  В  третьей  стене  он  нашёл  дверь  и  ударил
по  ней  кулаком.  Она  покорно  поддалась  и  пропустила  его
внутрь.  Кузьма  помахал  руками  вправо-влево  и...  обнаружил
пустоту.
 — 	Ага!  Сеней  нет,  просто  курная  хата.  И  что  за  смрад!
Настоящая  падаль!
 Он  сплюнул  с  отвращением.
 — 	Но  уж  лучше  смрад  и  дым,  чем  клацать  зубами  под
дождём.  Эй!  Есть  тут  кто,  чёрт  побери?!
 Вопрос  потонул  в  темноте...  Он  достал  из  жилета  коро¬
бок  спичек,  вынул  одну  и  чиркнул:  неудача.  Вторая,  третья,
четвёртая  тоже  не  зажглись.
 — 	Да  чтоб  они  огнём  горели!  Промокли,  шельмы.
 Он  швырнул  коробку  с  такой  яростью,  что  она  отскочила
от  стены  и  упала  где-то  с  шорохом  на  пол.
 — 	Теперь  буду  сидеть  в  этой  норе  в  темноте  до  самого
рассвета,  —  вздохнул  он,  покоряясь  судьбе,  и  на  ощупь  стал
пробираться  вдоль  правой  от  входа  стены.
 216

Через  некоторое  время  почувствовал  под  пальцами  вися¬
щую  на  колышках  мужскую  одежду  и  бельё.  Значит,  поме¬
щение  было  обитаемым.
 — 	Эй,  я  ещё  раз  спрашиваю,  —  крикнул  Жебронь  во  всю
глотку,  —  есть  тут  кто,  дьявол  старый  тебя  побери!  Отзо¬
вись,  прохвост!  Не  бойся,  я  тебе  ничего  не  сделаю.  Это  твой
наряд?
 Он  напряг  слух,  задержал  дыхание  и  ждал.  Напрасно.  Ни
малейший  шорох  не  выдавал  присутствия  другого  человека.
 — 	Может,  он  ушёл  и  через  минуту  вернётся.  А  я  тем
временем,  не  дожидаясь  его,  переоденусь.  Замёрз  уже  в  этих
мокрых  лохмотьях.
 Он  отстегнул  широкий  кожаный  ремень,  сложив  его
вчетверо,  достал  из  кармана  пузатый  кошель,  плотно  наби¬
тый  бумажник  —  и  крепко  связал  их  шнурком.  Затем  схва¬
тил  связку  в  зубы.  Он  не  расстался  бы  со  всем  этим  ни  на
минуту.  Это  была  добыча  десяти  лет  разбойничьего  ремесла,
содержание  и  смысл  его  жизни.
 Быстро  сбросил  промокшую  одежду,  бельё  и  переоделся
в  сухое,  найденное  на  стене.  Блаженное  ощущение  тепла
разлилось  по  всему  его  телу.  Презрительно  отодвинул  ногой
сброшенную  одежду,  снова  подпоясался  ремнём,  спрятал
в  карманы  кошель  с  бумажником  и  пошёл  вглубь  хаты.
 «Интересно,  —  думал  он,  —  который  сейчас  может  быть
час?  Думаю,  что  уже  за  полночь.  Хоть  немного  ближе  к  утру.
Темно,  чёрт  возьми,  хоть  глаз  выколи!»
 Он  стукнулся  коленом  о  лавку  и  одновременно  нащупал
рукой  стол.  Сел.  Только  теперь  в  полной  мере  дала  о  себе
знать  огромная  усталость.  Ни  за  что  на  свете  он  не  сдви¬
нулся  бы  с  этой  по-королевски  гостеприимной  скамейки.
Вытянул  ноги  далеко  перед  собой  и,  опершись  локтями
о  стол,  отдыхал.  Теперь  напомнил  о  себе  желудок.  Жебронь
был  голоден  как  волк:  более  двадцати  четырёх  часов  у  него
ворту  не  было  ни  крошки.  Может,  здесь  и  было  что  поесть,
но  как  тут  искать,  в  этой  проклятой  тьме?
 Он  стукнул  кулаком  по  столу  —  что-то  зазвенело,  как
стекло.  Может,  это  ответ  на  его  вопрос?  Он  исследовал
поверхность  стола.  Расставленные  пальцы  наткнулись  на
 217

склянку,  деревянную  ложку  и  миску.  Поднёс  посуду  к  носу.
Копчёная  грудинка  с  капустой.  Вкуснятина!
 Жадно  окунул  ложку  в  еду  и  принялся  удовлетворять  са¬
мое  примитивное  из  чувств.  Блюдо  было  вкусным,  сытным
и,  что  самое  удивительное,  ещё  тёплым.  Кто-то  приготовил
себе  еду  незадолго  до  его  прибытия,  или  же  перестал  есть  за
минуту  до  этого.  Жебронь  впервые  в  жизни  почувствовал
глубокую  благодарность.
 — 	Чтоб  ты  был  здоров,  кабанище!  —  буркнул  он,  рас¬
чувствовавшись.
 Он  поднёс  к  губам  склянку  и  на  пробу  обмакнул  губы.
 — 	Пиво!
 Выпил  залпом.
 — 	Может  быть,  здесь  где-то  есть  бутылка?
 Скрупулёзные  поиски  на  столе  по  всей  его  протяжённо¬
сти  дали  отрицательный  результат.
 — 	Эх,  делать  нечего.  Ну  и  то  хорошо.
 Он  вытер  рот  рукавом  кафтана,  сел  на  скамью  верхом
и  впал  в  задумчивость.  Хотя  ему  ужасно  хотелось  спать,  он
не  мог  заставить  себя  встать  и  поискать  постель...
 Да,  да...  Привалило  шельме  счастье,  истинное  разбойни¬
чье  счастье.  Хотя  бы  сейчас,  к  примеру.  В  этакую  паскудную
ночь  найти  приют  в  затерянной  в  чистом  поле  мазанке.  Так
нате  вам,  пожалуйста!  И  какой  приют!  Со  сменой  одежды,
с  ужином  и  пивом!
 В  рубашке  родился,  что  и  говорить.  Другой  бы  на  его
месте  давно  бы  откинул  копыта,  а  он,  Жебронь  Червоный,
жив,  и  живёт  уже  почти  сорок  лет,  себе  на  славу,  людям
на  страх,  полиции,  жандармам  и  шпикам  на  вечные  муче¬
ния.  Из  всей  его  банды  остался  только  он  один,  атаман.  Все
сгинули  до  единого  —  по  одному,  по  двое,  по  трое,  то  тут,
то  там,  по  разным  причинам.  Потерял  их  где-то  на  пути
разбойной  жизни,  как  крестьянин  картошку  с  наполовину
нагруженного  воза.  Растерял,  как  домашний  скот,  здоро¬
вый,  верный,  красивый.  Двадцать  человек!  Двадцать  парней,
крепких  как  скала!  Ушли,  исчезли,  потерялись  без  следа...
 Двое  последних,  Хапяк  и  Вакарский,  повисли  на  шибе-
нице  две  недели  назад  за  убийство  в  компании  с  ним  ка¬
 218

кого-то  фабриканта.  Этих  двоих  выследили  сыщики,  а  ему,
Жеброню,  удалось  скрыться.  Три  недели  он  бежал  с  места
преступления:  сначала  по  железным  дорогам,  потом  на  теле¬
гах  —  и,  наконец,  пешком.  Теперь  он  в  полной  безопас¬
ности.  Ничего  ему  уже  не  сделают.  Вчера  утром  он  перешёл
границу.  У  него  есть  паспорт,  выписанный  на  имя  человека,
который  таинственным  образом  погиб.  Теперь  он  именуется
Микай  Маринеску  и  является  румынским  подданным.  Он
полностью  обманул  погоню,  направив  её  в  северо-западном
направлении,  а  сам  тем  временем  пробирался  через  юго-
восточные  рубежи  страны.  Приятели  перед  смертью  хотели
его  выдать  и  дали  властям  точное  описание  своего  атамана,
последнего  из  банды.  Им  это  ничем  не  помогло,  а  ему  не
навредило.  Здесь  его  не  найдут,  хоть  лопни.  Он  тщательно
зачистил  за  собой  все  следы,  по  пути  несколько  раз  сменил
одежду,  отрастил  отшельническую  бороду.  В  конце  концов,
он  уже  за  рубежом,  где-то  на  просторах  Бессарабии...
 Теперь  он  начнёт  новую  жизнь  —  спокойную,  оседлую
и  безопасную.  Ибо  пришло  уже  время  для  неё,  пришло.
Четвёртый  десяток  лет  на  горбу.  Хватит  разбойничать,  хва¬
тит  крови  людской.  И  ему  пора  отдохнуть.  Мошна  хорошо
набита,  поскольку  он  всегда  был  бережлив  и  кроваво  зарабо¬
танные  деньги  зря  не  тратил,  здоровье  у  него  тоже  железное,
и  бабы  ещё  на  него  засматриваются.  Ещё  бы!  Илеана...  Он
познакомился  с  ней  в  варшавском  баре,  аккурат  за  неделю
перед  последним  «делом».  Он  уже  тогда  знал,  что  она  будет
его  последней...  Теперь  она  уже  месяц  ждёт  его  в  Яссах.
Честная  дивчина,  не  жадная  попрыгунья.  Румынка.  Он
представился  её  земляком,  торговым  агентом  из  Бухареста.
Говорил,  что  он  родовитый  румын,  что  издавна  вёл  закулис¬
ные  переговоры  с  контрабандистами  в  пограничных  горах.
Они  обручились.  Он  дал  ей  денег  на  дорогу  и  отправил
обратно  на  родину.  Сам  обещал  последовать  за  ней  через
месяц.  И  сдержал  своё  слово.  Через  день-другой  доберётся
до  Ясс,  и  они  поженятся.  Как  порядочные  люди,  в  костёле,
по-божески...  ха-ха-ха!  По-божески...  И  будут  счастливы...
 Почему  бы  и  нет?  В  этом  дурацком  мире  всё  возможно.
Надо  только  голову  иметь  на  плечах  и  духа-хранителя,  кото¬
 219

рый  приносит  удачу.  Не  всё  ли  равно,  кто  миром  правит,  дух
или  дьявол.  Только  не  бог.  Если  бы  господствовал  бог,  он
не  позволил  бы  такого,  чтобы  по  миру  ходил  такой  кабан,
как  он:  многократный  убийца,  дезертир,  злодей,  мошен¬
ник  и  негодяй.  Сам  он,  Кузьма  Жебронь  Червоный,  не  раз
дивился  своему  счастью  и  не  умел  его  совместить  с  чувством
справедливости,  которое  блуждало  где-то  в  закутках  поте¬
рянной  души.  А  теперь  он  уже  ничего  не  боится,  посколь¬
ку  и  последнее  преступление  осталось  безнаказанным.  Не
боится  и  самого  господа  бога,  потому  что  не  верит  в  него.
Есть  только  дьявол  и  его  дух-хранитель.
 — 	Хе-хе-хе!  —  закончил  он  вслух  размышления.  —  Что
ты  мне  сделаешь?  Хе-хе-хе.
 — 	Хе-хе-хе!  —  отозвалось  эхо.
 — 	Что  это?
 Он  поднял  сонную  голову  и  прислушался.
 — 	Кто  тут  смеётся?
 Абсолютная  тишина  ночи  и  сгустившаяся  темнота  пол¬
ностью  успокоили  его.
 — 	Это  же  твой  собственный  смех,  шляпа,  —  объяснил
он  себе  и  задремал...
 Из  прядева  сонных  видений  через  какое-то  время  вы¬
нырнула  фигура  возлюбленной  девушки  на  фоне  вишнё¬
вого  сада.  Шла  ему  навстречу,  пригожая,  молодая,  в  на¬
родном  убранстве  румынских  красавиц.  Илеана!..  Обняла
его  за  шею  и  потянулась  к  нему  устами.  Он  прильнул
к  ним  губами...  Но...  Чьи  это  губы?!  Чьё  это  зловонное
дыхание?!  Чего  тебе,  дивчина?!  Прочь  от  меня,  ведьма
проклятая!
 Ладони  Жеброня  сквозь  сон  резко  отталкивают  чьи-то
руки,  отрывают  от  губ  чей-то  рот,  впившийся  в  него  клы¬
ками...
 Вздохнул,  как  после  преодоления  кошмара,  и  проснул¬
ся...
 Он  всё  ещё  сидел  на  скамье,  повернувшись  вполоборота
к  окну,  прямоугольник  которого  бледно  выделялся  на  фоне
сереющего  рассвета.
 — 	Светает.
 220

Медленно  повернул  лицо  вглубь  хаты.  Ещё  сонный
взгляд  лениво  падает  на  очертания  кровати  напротив,
в  нескольких  шагах  от  него.  На  этой  кровати,  накрытый
одеялом,  лежит  на  боку  человек  и,  подперев  локтем  голо¬
ву,  смотрит  на  него.  Смотрит  изучающе,  с  любопытством,
будто  чего-то  ждёт.  Жебронь  протирает  глаза,  полностью
придя  в  сознание,  и  с  напряжённым  вниманием  сам  рас¬
сматривает  здешнего  хозяина.  Не  видит  ясно  его  лица,
потому  что  в  хате  ещё  полумрак,  но  понемногу  распозна¬
ёт  детали.  А  тот  ощеривает  в  странной  улыбке  большой,
губастый,  словно  искусственный,  рот  и  говорит  голосом
ровным,  монотонным,  как  журчание  дождя  в  водосточных
желобах  в  ненастье:
 — 	На  тебе  моя  рубашка  и  моя  верхняя  одежда.
 Жебронь  не  очень  понимает  смысл  этих  слов,  но  заме¬
чает,  что  губы  хозяина  представляют  собой  пару  кошмарно
сросшихся  гнилых  кусков  мяса,  источающих  смрад  падали
и  гноя.
 — 	Ты  съел  моей  ложкой  из  моей  чаши  остатки  моей  еды
и  выпил  из  моего  стакана,  —  гремел  неумолимый  гость.  —
А  когда  ты  уснул,  я  одарил  тебя  братским  поцелуем.  Ты
теперь  мой  кум  до  конца  дней.
 Из  полутени  вынырнуло  лицо  —  настоящая  морда,  вся
вранах,  без  носа,  без  бровей,  без  ушей,  и  высунулась  рука,
покрытая  ядовитой  коростой,  словно  чешуёй...
 Из  груди  Жеброня  вырвался  громкий  рёв,  и  он  сорвался
со  скамьи.
 — 	Не  трогай  меня,  а  то  убью  как  собаку!
 — 	Ха-ха-ха!  Ты  же  и  так  мой  кум.  Братьями  родными
мы  сегодня  стали,  —  отвечал  гореносец.
 — 	Ты  лжёшь,  пёс  паршивый!
 — 	Я  твой  брат  прокажённый.
 С  отвратительными  проклятиями  Жебронь  выскочил  из
хаты.  Стуча  зубами  от  ужаса,  он  скинул  кафтан,  кожаные
шаровары,  рубаху  —  и  огромный,  голый,  как  первочело¬
век  Адам,  ринулся  в  бесконечность  пустых  полей.  А  за  ним
сквозь  сумрак  рассвета,  сквозь  сероватое  сияние  устремился
в  погоню  дикий  истошный  смех:
 221

—  Хе-хе-хе!  Хе-хе-хе!  Не  убежишь,  кум,  не  убежишь!
Догоню  —  не  сегодня  так  завтра,  не  завтра  так  через  год,
через  два...  Хе-хе-хе!  Хе-хе-хе!
 И  Кузьма  Жебронь  Червоный  понял,  что  на  этот  раз  он
не  убежит.
 Lcpianka  w  czystym  polu,  1933

УЛОВ  ЯНА  МРОХА
Повесть  Поморья
 Доктору  Стефану  Светковскому
посвящаю
 (ТТьию  утро  после  шторма.  Wiodro*  чистый,  прозрач-
Z-^ный,  как  хрусталь,  солнце  snaze\  в  лёгкой  дымке,  —
святомихальское"*.  Привычная  пожнивная  пора.  С  прус¬
ской  стороны,  там,  на  другом  берегу  Пясницы,  прятался
ветер  и  укрывал  ptari**  *** **** *****”  утренней  дымкой.  По  морским
просторам,  раскрывая  сотни  зыбких  прозрачных  зонтиков,
путешествовали  очаровательные  длинноволосые  перели¬
вающиеся  колышущиеся  медузы:  на  поверхность  выплес¬
нулась  всевозможная  послештормовая  живность.  На  золо¬
тые  пески  пляжа,  тихие,  гладкие,  ровненько  причёсанные
 ветром,  волны  выбрасывали  тёмно-зелёные  охапки  webla 	,
 рваные  бугры  водорослей  и  подводных  трав,  пригоршни
потемневшей  морской  растительности.  Среди  выброшен¬
ных  из  бездны  даров  кормились  рачки-бокоплавы,  скакали
 *  Wiodro  (кашубск.)  —  воздух.  (Примеч.  авт.)
 **  Snaie  (кашубск.)  —  прекрасное.  (Примеч.  авт.)
 ***  Михайлов  день  —  29  сентября  у  славян-католиков.
 ****  pjari  (кашубск.)  —  поверхность  моря.  (Примеч.  авт.)
 *****  WebJa  (кашубск.)  —  морская  трава.  (Примеч.  авт.)
 223

морские  блохи  и  ползали  крошечные,  едва  различимые
слизни.  Ими  в  свою  очередь  питались  голодные  сребро¬
брюхие  чайки  и  крачки,  которые  целыми  стаями  вились  над
границей  моря  и  суши  и  наполняли  пространство  криками,
похожими  на  скорбный  плач.
 Мрох,  пробираясь  к  устью  Пясницы,  остановился
в  проходе  между  дюнами  и  посмотрел  на  реку.  Она  кати¬
лась  тихая  и  чистая,  как  слеза.  Нежные  волны  уносили
с  собой  кирпично-бронзовые  буковые  листья,  упавшие
в  воду  где-то  по  дороге  в  глубине  страны,  может  быть,  там,
далеко,  в  Даржлубской  Пуще.  В  безмятежных  водах  реки
отражались  сосны  на  дюнах  с  польской  стороны  и  зер¬
кальные  контуры  обрыва  с  противоположного  берега,  уже
прусского.  В  тёплой,  нагретой  солнцем  стихии  плеска¬
лись  kietpie  родом  из  Жарновского  озера,  nierzchnqta  sif
рыба.  По  старице  напротив  дюны  бродили  два  сбившихся
на  перелёте  кулика.
 Взгляд  рыбака  скользнул  вдоль  по  полотну  воды  до
изгиба  перед  устьем  и  дальше,  вслед  за  рекой,  перетёк
на  морской  простор.  Поражённый  его  красой,  он  насла¬
ждался  видом  волнующегося  моря.  Столько  лет  ежедневно
рассматривал  его  днём  и  ночью,  при  золотом  свете  солнца
и  серебряной  луны,  в  знойный  полдень  и  в  увитые  печаль¬
ными  mrezamr*  ** *** **** осенние  сумерки,  бодрящими,  скованными
морозом  зимними  рассветами  и  холодными,  наполненными
тоскливыми  тягостными  мыслями  весенними  вечерами.
Видел  его  во  время  бури,  когда  оно  гневно  и  злобно  броса¬
лось  на  побережье,  как  рябой  пёс,  обрушивало  громадные
волны,  топило  лодки  и  заливало  землю,  доходя  до  самых
хат.  Во  время  gtady”*  его  видал,  когда  оно,  выгнувшееся,
сжавшееся  и  вздувшееся  как  шар,  покачивалось  в  колыбели
своего  ложа,  словно  ртуть  в  колдовском  бассейне.  Всегда
другое,  всегда  молодое,  прекрасное,  всегда  новое  и  желан¬
ное,  страшное,  грозное  и  удивительно  красивое...
 *  KieJpie  (кашубск.)  —  морские  лебеди.  (Примеч.  авт.)
 **  Nierzchn^Ja  siQ  {кашубск.)  —  нерестилась.  (Примеч.  авт.)
 ***  Mre£ami  {кашубск.)  —  паутинами.  {Примеч.  авт.)
 ****  Glady  {кашубск.)  —  хорошая  погода.  {Примеч.  авт.)
 224

Таким  видели  его  глаза,  по  такому  тосковала  его  душа  —
Яна  Мроха  из  Дубков,  кашуба*  ** *** **** ***** праведного,  рыбаря  belnego**
душа.
 А  сейчас?..  Сейчас  ему  пришлось  расстаться  с  ним  на¬
долго,  может  быть,  навсегда.  Он  закрыл  на  ключ  одинокую,
стоящую  на  самом  краю  селения  хату,  в  последний  раз  бро¬
сил  взгляд  на  примыкающее  к  ней  поле,  ощетинившееся
уже  в  эту  пору  szczezelq  ledzeny**,  на  небольшой  сад  с  огоро¬
диком  —  и  пошёл  прощаться  с  морем.  В  душе  разгоралась
полынная  горечь,  сердце  пылало  гневом  и  местью.  Шерша¬
вая,  просоленная  denegamy  iprzelewy*”',  истерзанная  плетьми
шквалов,  безжалостно  изрезанная  рука  то  и  дело  тянулась
к  карману  кафтана  и  нервно  сжимала  gjryf  "**  небольшого,
но  надёжного  пистолета,  купленного  неделю  назад  в  мага¬
зине  на  Кранторже  в  Гданьске.  Такая  невзрачная  стальная
машинка  —  чуть  ли  не  детская  игрушка  и...  такая  эффек¬
тивная!  Просто  нажать  на  пружинку  —  и  всё  кончено.
 Мрох  до  сих  пор  ни  разу  в  жизни  не  держал  в  руках  огне¬
стрельного  оружия.  Он  не  умел  стрелять.  Но  в  этот  един¬
ственный  раз  он  сумеет.  Услужливый  торговец  научил  его
обходиться  с  пистолетом.  Вчера  он  выстрелил  на  пробу
в  фотографию  Эльзы  и  попал.  С  расстояния  десяти  шагов.
Глаз  у  него  неплохой,  привычный  к  броскам  гарпуна  со
времён  морской  службы.  Мстительная  улыбка  скользнула
по  тёмному  от  шквалов  лицу  и  рассеялась,  погаснув,  как
свеча  под  дуновением  ветра.
 —  Шесть  пуль,  как  рассчитывал!  Две  в  жену,  три  в  нем¬
ца,  а  последнюю  себе,  её  себе,  раз  вот  так  захотелось.  Лучше
смерть,  чем  жить  в  бегах.
 Он  свернул  направо,  к  устью  Пясницы,  и  шёл  берегом,
как  к  Розевскому  маяку.  Времени  у  него  было  в  достатке.
 *  Кашубы  —  этническая  группа  поляков,  населяющая  часть  поль¬
ского  Поморья.
 **  Belnego  (кашубск.)  —  искусного.  (Примеч.  авт.)
 ***  SzczeieT^  ledzeny  (кашубск.)  —  острия  стерни.  (Примеч.  авт.)
 ****  Przeiewy  (кашубск.)  —  высоко  поднявшаяся  волна;  denega  —
большая  волна.  (Примеч.  авт.)
 *****  Gryf  (кашубск.)  —  рукоять.  (Примеч.  авт.)
 225

Поезд  из  Крокова  через  Пак  в  Гданьск  отправлялся  только
в  полдень.  А  сейчас  было  едва  семь  утра.
 Глаза  рыбака  блуждали  по  морскому  простору,  мысли,
как  чайки,  упорно  носились  над  тем  самым  местом,  всё  ещё
кружили  над  событиями  последних  недель.
 Началось  это  в  первых  числах  июля,  в  пору  так  называе¬
мого  сезона,  когда  на  берег  из  глубины  страны  съезжаются
гости  и  снимают  у  рыбаков  жилища  на  летние  месяцы.
Уникальный  гость  в  этих  краях  оказался,  родовитый  не¬
мец  из  Гданьска!  Альфред  фон  Лерхе.  Молодой,  богатый,
солидный,  как  член  портового  совета  и  городского  синди¬
ката.  Принесло  его  какое-то  лихо  в  Дубки  в  прекрасный
июльский  день.  Пришёл  в  избу  Мроха,  осмотрелся,  пола¬
зил  туда-сюда  и  снял  не  торгуясь.  Щедрый  был,  хорошо
заплатил.  Пришёл  на  следующий  день  и  целых  два  месяца
почти  не  выходил  за  ограду.  Только  изредка,  в  погожий
день,  когда  на  море  царила  хорошая  погода  и  Эльза  выхо¬
дила  на  берег  стирать  бельё  или  сушить  сети,  фон  Лерхе
сопровождал  её  и  вместе  с  ней  возвращался  домой.  Рыбак
ничего  не  подозревал  и  не  раз  оставлял  очаровательную
жену  наедине  с  гостем.  Он  не  удивлялся,  что  она  охотно
и  долго  разговаривала  с  ним,  потому  что  Эльза  всегда
льнула  к  немцам  и  не  хотела  «polaszec  sq»  после  того,  как
вышла  замуж  за  Кашубу.  Всегда  в  ней  говорила  немецкая
кровь,  впитанная  с  молоком  матери,  родовитой  немки  из
Вержхуцина  по  ту  сторону  Жарновского.  Поэтому  он  не
видел  в  этом  ничего  странного,  ибо  она  часто  лопотала
с  фон  Лерхе  на  чужом,  ненавистном  ему  языке.  Ян  Мрох
глубоко  любил  жену  и  не  хотел  скандалить  с  ней  по  поводу
её  убеждений.
 Но  как-то  в  конце  августа  ближайший  его  сосед,  Пашек
открыл  ему  глаза.  Сложилось  так,  что  они  оба  возвраща¬
лись  вечером  с  лова  и  причалили  свои  лодки  в  одном  месте,
напротив  дубковских  дюн.  Уже  собирались  попрощаться,
когда  Йозеф  Пашек  вдруг  остановился  перед  тем,  как  уйти,
и  спросил,  повернув  лицо  к  морю:
 *  Polaszec  (кашубск.)  —  полонизироваться.  (Примен.  авт.)
 226

— 	Эй,  Йон!  А  что,  уехал  этот  ваш  драный  немак,  чёрт
5ы  его  побрал?
 — 	Не  видел  его  с  неделю,  —  ответил  Мрох.  —  А  что?
 Пашек  укоризненно  покачал  головой  тем  характерным
 для  него  способом,  когда  он  был  чем-то  недоволен.
 — 	А  то,  что  спрашиваешь,  а  сам  ничего  не  видишь,  вот
что  я  должен  сказать.  Странные  вещи  рассказывают  на  ухо
люди,  которые  видели  этого  вашего  немака.
 Мрох  пожал  плечами:
 — 	Немак  как  немак.  Слежу  за  ним  так  же,  как  треска  за
икрой  смотрит.  Как  приехал,  так  и  уедет.
 — 	Бегает  этот  немак  за  твоей  жёнкой,  как  пёс  с  высуну¬
тым  языком,  вот  что  люди  рассказывают,  —  бросил  Пашек
ему  в  лицо  на  прощание  и  ушёл  между  дюнами.
 У  Мроха  потемнело  в  глазах,  подогнулись  колени,
и  весло  вывалилось  из  рук  на  песок.  Он  растерянно  смо¬
трел  вслед  Пашеку,  похожий  на  обгорелый  столб:  жёсткий,
немой,  неподвижный.  Как  видно,  он  и  птицам  прибрежным
казался  чем-то  безжизненным,  потому  что  они  всё  настой¬
чивее  летали  вокруг,  едва  не  цепляясь  за  него,  пока  какая-то
наглая  чайка  не  ударила  его  крылом  в  полёте.  Он  пришёл
в  себя,  протёр  глаза  и  тяжело  поплёлся  к  дому.
 С  порога  доносились  их  голоса.  Они  дружески  перешучи¬
вались  о  чём-то  по-немецки.  Толкнул  дверь  так,  что  та  даже
застонала,  и  вошёл.  Фон  Лерхе,  который  только  что  хотел
обнять  Эльзу  за  талию,  отскочил  как  ошпаренный.  Мрох
схватил  кавалера  за  воротник  и  с  холодной  яростью  вышвыр¬
нул  за  дверь.  Посмотрел  на  жену:  хмурая,  со  стиснутыми
губами,  она  ответила  ему  гневным  блеском  глаз  и  отверну¬
лась  к  окну.  Они  не  разговаривали  друг  с  другом  весь  вечер.
 На  следующее  утро  немца  в  хате  уже  не  было.  Он  тиш¬
ком  собрал  манатки  и  убрался  из  дома.  Мрох  облегчённо
вздохнул.  Но  ненадолго:  через  два  дня,  когда  мрачным
doukowaty  утром  Ян  вернулся  около  одиннадцати  с  моря
наpodpotnik”,  он  не  застал  Эльзу  в  хате.  Холодом  повеяло  на  * ***  Doukowaty  (кашубск.)  —  мглистым.  (Примен.  авт.)
 **  Podp6Tnik  (кашубск.)  —  второй  завтрак.  (Примен.  авт.)
 227

него  из  пустой  избы  и  потухшего  очага.  Спешно  вытащен¬
ные  из  открытого  сундука  для  вещей  и  шкафа  brakowanid
нижние  юбки,  пара  женских  рубашек  и  старая,  уже  потёртая
rqbowana  туса*  открыли  ему  мучительную  истину.
 — 	Пошла  за  немцем.  Как  сука  в  пору  pseskoewy  rajbr.
 Он  поднял  кулак  в  жесте  угрозы.
 — 	Ужо  вам  будет  раёк!  Ужо  я  вас  обоих  спарую,  немац-
кое  семя!  Первым  делом  надо  их  выследить.
 Поздно  вечером  он  сел  на  поезд  в  Крокове,  а  утром
следующего  дня  был  уже  в  Гданьске  и,  сжимая  в  кармане
рукоятку  браунинга,  шёл  нерешительным  осторожным  ша¬
гом  через  проезжую  дорогу  на  Хундегассе.  Он  точно  знал
адрес  соблазнителя.  Немец  в  тот  день,  когда  они  заключили
сделку,  назвал  его  без  всякой  надобности.  Он  проскользнул
в  ворота  дома  под  шестым  номером.  Жадно  впился  глазами
в  список  жильцов.  Кто-то  прошёл  по  коридору  и  заметил
его.
 — 	Кого  вы  ищете?  —  спросили  Яна  по-немецки.
 — 	Здесь  живёт  пан  фон  Лерхе?  —  ответил  вопросом  на
ломаном  немецком  Мрох.
 — 	На  втором  этаже,  пятая  дверь,  —  объяснил  незнако¬
мец,  —  но  сегодня  вы  не  застанете  его  дома.  Вчера  вече¬
ром  он  вернулся  с  отдыха  в  сопровождении  новой  госпожи,
отдал  домашним  слугам  распоряжения  и  снова  уехал  из
Гданьска  ночным  поездом.
 — 	Один?
 Информатор  улыбнулся.
 — 	Нет,  с  новой  госпожой.  Молодая  и  красивая,  говорят,
он  привёз  её  от  польских  кашубов...  Вы  больны?..  Вы  так
внезапно  побледнели...
 — 	Я  немного  устал  с  поездки.  Не  спал  всю  ночь,  —  объ¬
яснил  минутную  слабость  Мрох.  —  Впрочем,  это  уже  про¬
шло.  А  не  известно  ли  уважаемому  пану,  когда  пан  Лерхе
вернётся?  * ** ****  Brakowania  —  отобранные.  (Примеч.  авт.)
 **  R^bowana  туса  —  женская  шапочка,  обшитая  кружевами.
(Примеч.  авт.)
 ***  Pseskoewy  rajbi  —  собачьих  свадеб.  (Примеч.  авт.)
 228

— 	Конечно.  Он  сказал  слугам,  что  вернётся  рано  утром
десятого  сентября,  то  есть  через  неделю.  Маргарета,  ку¬
харка,  к  тому  дню  должна  приготовить  специальный  обед.
Время  совершенно  точное.
 — 	Весьма  благодарен  уважаемому  пану,  —  снял  шляпу
Мрох.  —  Йозеф  Ленц,  к  вашим  услугам,  купец  из  Бреме¬
на,  —  представился  он  фальшивым  именем.
 — 	Фриц  Грубер,  торговый  агент,  местный,  —  ответил
вежливый  жилец.
 На  подкашивающихся  ногах  рыбак  вышел  на  улицу.
Вечером  он  снова  был  в  своей  приморской  усадьбе.
 Наступила  мука  ожидания:  шесть  адских  дней  и  шесть
ещё  более  ужасающих  ночей.  Он  жил  только  мыслью  о  ме¬
сти.  Забросил  хозяйство,  питался  чем  попало,  совершенно
опустился.  Людей  избегал  как  чумы.  На  самом  рассвете,
независимо  от  погоды,  выходил  на  лодке  в  открытое  море
и  весь  день  бесцельно  кружил  по  его  просторам.  В  сумерках
причаливал  к  берегу,  подальше  от  общественной  wywtokf,
вытаскивал  лодку  на  песок,  привязывал  к  knechtern*  ** *** **** ***** на  бере¬
гу  —  и  как  тень  при  свете  сентябрьской  луны  часами  бродил
по  побережью...  А  когда  после  полуночи  наконец  бросался
на  одинокое  ложе  в  четырёх  пустых  сиротских  стенах,  то
не  мог  заснуть.  Мысли  о  мести,  сплетавшиеся  в  мрачный
клубок  с  размышлениями  о  собачьей  доле  и  судьбе,  которая
уж  десять  лет  немилосердно  издевалась  над  ним,  носились
над  его  головой,  как  чудовищные  личины  wieszczych**\
 Он  проклинал  себя,  людей,  бога.  Разрушительное  со¬
мнение  закралось  в  разбитое  бурями  сердце  и  выплеснуло
остатки  веры.  А  если  нет  никакого  бога?..
 Из  темноты  глухих  ночей  поднимались  хороводы  виде¬
ний  прошлого,  сплеталась  jadro”**  минувших  событий.
 Вот  молодость  тяжкая,  жёсткая,  недобрая,  как  ветры
в  gromniczniku 		 Днём  горькая,  как  полынь,  приправ¬
 *  WywJoki  (кашубск.)  —  место  на  побережье  для  вытаскивания  лодок.
{Примеч.  авт.)
 **  Knechty  (кашубск.)  —  колья.  (Примеч.  авт.)
 ***  Wieszczych  (кашубск.)  —  призраков.  (Примеч.  авт.)
 ****  Jadro  (кашубск.)  —  ткань.  (Примеч.  авт.)
 *****  Gromniczniku  (кашубск.)  —  феврале.  (Примеч.  авт.)
 229

ленная  руганью  рыболовецкая  работа  под  присмотром
ненавистного  отчима,  по  ночам  волосы  вставали  дыбом  от
ссор  родичей,  прерываемые  гнусными  пьяными  примире¬
ниями  и  объятьями.  Потом  побег  на  самое  wigiliq  godow*  на
угнанном  рыбацком  ботике.  Смертельная  битва  с  зимним
bujowiskiem**  *** **** ***** —  и  чудесное  спасение  наполовину  замёрзшего
кпора**  китобойным  судном.  Шесть  лет  службы  в  северных
морях.  Ссора  с  негодяем-боцманом,  который  обкрадывал
товарищей,  закончилось  высадкой  Яна  на  безлюдном  остро¬
ве.  Месяц  голода  и  полярного  холода.  Повторное  спасение
проходившим  мимо  ледоколом  —  и,  наконец,  спустя  годы,
возвращение  на  родную  землю.  Примирение  с  повторно
овдовевшей  матерью  и  её  смерть.  Одинокое  существова¬
ние  в  унаследованном  хозяйстве,  первая  любовь  и  жена,
Агнешка  Пихова  из  Славошино.  Рождение  сына,  иллюзия
семейного  счастья,  краткая,  как  полёт  молнии,  и  смерть.
Сначала  boba****,  потом  её,  с  разницей  в  неделю.  Удар  гро¬
ма  —  и  ещё  один...  Десять  лет  серого  одиночества.  Вторая
жена,  Эльза  из  Верхушина,  немка-полукровка.  А  после  года
жизни  с  ней  —  это...
 Он  скрежетал  зубами,  метался,  как  рыба  в  klepie*****,  бился
головой  о  дверной  оклад.  Не  помогало.  Но  наконец  явился
освобождающий  рассвет  седьмого  дня:  сегодняшнего  утра
десятого  сентября...
 Он  был  уже  на  полпути  между  Дубками  и  Карвией.
Солнце  чуть  поднялось  над  горизонтом  и  уже  не  светило
прямо  в  лицо,  как  ранее.  Шёл  восьмой  час.  На  расстоянии
ста  шагов  на  песке  замаячил  чёрный  предмет.
 —  Кораблекрушение?
 Ему  вспомнилась  отчаянная  борьба  неизвестного  судна,
которую  он  наблюдал  прошлой  ночью  во  время  шторма.
Бурные  волны  швыряли  его,  как  мяч,  во  все  стороны.
Сигнальные  фонари,  висевшие  на  мачтах,  качались  при¬
 *  Wigili$  god6w  (кашубск.)  —  рождество  господне.  {Примеч.  авт.)
 **  Bujowiskiem  {кашубск.)  —  бурным  морем.  {Примеч.  авт.)
 ***  Кпора  {кашубск.)  —  мальчика.  {Примеч.  авт.)
 ****  ВбЬа  {кашубск.)  —  малыша.  {Примеч.  авт.)
 *****  Klepie  {кашубск.)  —  вид  сетей.  {Примеч.  авт.)
 230

чудливыми  линиями  и  несколько  раз  оказывались  прямо
над  разбушевавшимися  штормовыми  волнами.  При  блеске
молний  Мрох  видел,  как  наконец  какой-то  огромный,  как
гора,  вал  подхватил  его  и  понёс  на  север,  в  сторону  Швеции.
Чёрный  предмет  на  песке  мог  быть  его  обломком,  выбро¬
шенным  морем.
 Он  ускорил  шаг  и  убедился,  что  это  была  всего  лишь
корма  разбитой  спасательной  шлюпки.  На  helmqcie  woja
висело  что-то  похожее  на  чёрную  детскую  курточку  или
кожушок.  Мрох  снял  предмет  с  руля  и,  проведя  ладонью
по  шерсти  на  внутренней  стороне,  заметил,  что  кожушок
был  совершенно  сухим.
 — 	Знать,  солнце  воду  высушило,  —  горько  улыбнулся
он.  —  Вот,  значит,  что  мне  море  дало  на  прощание.  Вот  мой
последний  улов:  кожух  для  дитя.
 Он  машинально  перекинул  через  плечо  одёжку  и  напра¬
вился  к  дюнам  в  сторону  суши.  Свежая  волна  боли  и  горечи
захлестнула  его  сердце.  Найденная  одежда  навела  на  мысли
о  потере  любимого  малыша.  Он  увидел  в  этом  новую  на¬
смешку  судьбы.  В  порыве  внезапного  гнева  стянул  с  плеча
кожушок  и  уже  хотел  отбросить  его  подальше  от  себя,  на
исчезающий  за  плечами  берег,  когда  услышал  голос,  похо¬
жий  на  тихий  плач:
 — 	Хнык,  хнык!  Хнык,  хнык!
 На  южном  склоне  дюны,  зарывшись  по  колено  в  песок,
лежала  маленькая  оборванная  девчушка  лет  шести  и,  вда¬
вив  кулачки  в  глазницы,  плакала  навзрыд.  Мроху  будто
нож  в  сердце  вонзили.  Одним  прыжком  он  оказался  рядом
с  девочкой.
 — 	Что  у  тебя  болит,  дитя?
 Малышка  вздрогнула,  оторвала  руки  от  лица  и  хотела
бежать.  Босые,  поцарапанные  до  крови  ножки  тяжело  боро¬
лись  с  песком  дюны.
 — 	Не  бойся,  малышка!  Я  совсем  не  страшный.  Что
с  тобой  такое  нехорошее?
 Она  подняла  пару  васильковых  глазок  и  испытующе
посмотрела  на  него.
 *  Helmqcie  woja  (кашубск.)  —  рукояти  руля.  (Примеч.  авт.)
 231

— 	Я  голодна,  —  пожаловалась  она.
 Он  лихорадочно  обшарил  карманы  и  достал  из  одного
случайно  завалявшийся  там  кусочек  хлеба.
 — 	Не  могу  дать  ничего  больше,  —  смущённо  оправ¬
дывался  он.  Она  чуть  ли  не  вырвала  хлеб  из  руки  и  жадно
впилась  в  него  зубами.  Он  наблюдал  за  ней  с  возрастающим
сочувствием.
 — 	Тебя  вынесло  морзэм?  —  спросил  он.
 Малышка  его  не  поняла.
 — 	Дед,  а  что  такое  море?
 Он  поднял  её  и,  держа  на  руках,  взобрался  на  вершину
дюны.
 — 	Морзэ,  —  указал  он  на  поблёскивающую  под  солн¬
цем  поверхность.
 — 	Море,  —  повторила  она  —  и  впилась  взглядом  в  сти¬
хию.
 — 	Ты  не  из  морза  пришла?
 Она  очнулась  от  задумчивости.
 — 	Да,  вон  оттуда.
 Она  вытянула  руку  в  сторону  юга.
 — 	Ясно,  —  кивнул  он  головой  в  знак  того,  что  пони¬
мает.  —  А  как  тебя  дома  звуть?
 — 	Марийка.
 — 	Восхитительное  имя,  посвящённое  матери  божьей.
Ты,  значит,  не  кашубка?
 Она  снова  не  поняла  его.
 — 	Но  ты  полька,  правда?  Poelaszysz,  как  я  вижу.
 Губки  девочки  вдруг  задрожали,  рот  сжался  в  подковку.
 — 	Я...  сирота,  —  тихонько  ответила  она.
 А  он  почувствовал  такую  страшную  жалость,  что  внезап¬
но  даже  ослаб  от  волнения  и  вытер  глаза  рукавом  кафтана.
Она  с  удивительной  доверчивостью  положила  голову  ему
на  грудь  и  прошептала:
 — 	Я  замёрзла.  Холод  с  утра  был  страшный.  С  ночи
в  поле  и  в  дороге.  Едва  доползла  до  этого  песка  и  спрятала
в  нём  закоченевшие  ножки.  **  Poelaszysz  (кашубск.)  —  у  тебя  польское  произношение.  (Примеч.
авт.)
 232

Девочка  затряслась  от  холода.  Она  была  полуголой.
Сквозь  сплошь  дырявое  платьице  просматривалось  поси¬
невшее  исхудавшее  тельце.
 — 	Девчатко  ты  моё,  тебя  ж  всю  трясёт  от  холода!  Во  что
ж  тебя  переодеть-то?
 Он  уже  хотел  стянуть  с  себя  суконную  куртку,  когда
вспомнил  о  найденном  на  обломках  кожушке:  он  выскольз¬
нул  у  него  из  рук,  когда  он  поднимал  Марийку.  Весьма  обра¬
дованный,  плотно  укутал  в  него  громко  стучащую  зубками
девочку.
 — 	А  это  в  самый  раз  хорошо,  чтобы  согреться.  Кожух  как
на  тебя  сшитый.  Это  морзэ  для  тебя,  сиротка,  выбросило.
Przedotsq  нам  отличный  морской  улов.
 Марийка  не  ответила.  Он  посмотрел  на  прижавшееся
к  груди  личико  и  трогательно  улыбнулся.  Впервые  за  много-
много  дней.
 — 	Сон  её  сморил,  —  нежно  прошептал  он,  —  хороший,
честный  сон.
 Осторожно,  потихоньку  лаская  малышку  на  руках,  он
спустился  со  склона  дюны,  прошёл  мимо  соснового  лес¬
ка  и  остановился  на  перепутье.  Прямо  перед  ним  бежала
дорога  к  Одаргову,  а  оттуда  шоссе  до  станции  в  Крокове  —
направо,  в  направлении  границы,  вилась  тропинка  к  Дубкам
и  семейной  усадьбе.
 Он  заколебался.  Как  теперь  поступить?  Как  он  мог  идти
убивать  тех,  двоих,  со  спящим  на  руках  ребёнком?  Снова
оставить  её  здесь  у  дороги  на  милость  судьбы?  Никогда!
Лучше  всего  пока  отдать  под  опеку  Пашеку  или  старой
Магде  Чойковой,  соседке.  Если  он  вернётся  из  Гданьска,  то
заберёт  дитя  и  позаботится  о  сироте;  а  уж  если  не  вернётся...
Ничего,  тогда  о  ней  позаботятся  добрые  люди...
 Он  пошёл  направо  по  тропинке.  Ступал  всё  так  же  мед¬
ленно  и  внимательно  следил  за  неровностями  грунта,  чтобы
не  споткнуться  и  не  разбудить  ребёнка.  Ибо  Марийка  всё
ещё  сладко  спала,  как  младенец  в  утробе  матери,  и  мило
улыбалась  во  сне.  И  у  него  от  этой  улыбки  внутри  как  буд¬
 *  Przedoi  sq  (кашубск.)  —  достался.  (Примеч.  авт.)
 233

то  что-то  изменилось,  будто  кто-то  в  душе  вдруг  открыл
захлопнувшиеся  двери  и  впустил  золотой  поток  солнечных
лучей...
 Когда  он  уже  приближался  к  хате  Пашека,  то  вдруг  свер¬
нул  налево,  ускорил  шаги,  опасаясь,  чтобы  его  не  заметил
кто-нибудь  из  местных  обитателей,  и,  крадучись,  прячась
за  кустами  у  дороги,  обошёл  забор  друга.
 — 	Не  отдам  ребёнка,  —  твёрдо  решил  он.
 Издали  он  увидел  хлопочущую  на  дворе  соседку,  Чой-
кову.
 — 	И  этой  тож  не  отдам.
 Свернул  в  сторону,  укрылся  за  рощицей  белых  берёз  и  по
другой  тропинке  добрался  до  собственной  усадьбы.  Он  при¬
ветствовал  её,  словно  не  видел  много  лет.  Такой  она  теперь
виделась  ему,  красивая,  дорогая  и  любимая.  Дрожащей  от
волнения  рукой  потянулся  за  ключами  к  карману  и  открыл...
Марийка  пробудилась.  Поводила  испуганными  глазами  по
комнате  и  обстановке,  но,  встретившись  с  взглядом  Яна,
сразу  успокоилась.
 — 	Я  голодна,  —  напомнила  она  о  еде  как  о  причитаю¬
щейся  ей  вещи.
 — 	Ясно,  пташка  бедная,  голодная,  —  признал  он  её  пра¬
воту.  —  Сей  же  час  тебя  накормлю.
 Он  осторожно  положил  её  на  кровать,  снова  укутал  ко¬
жушком  и  подошёл  к  встроенному  в  стену  шкафчику.  До¬
стал  горшочек  с  молоком  и  вместе  с  булкой  подал  Марийке.
Она  жадно  пила  и  ела.  Отдала  пустой  горшочек  и  молча
поцеловала  его  руку.  Ян  погладил  её  палевые  волосы,  спу¬
тавшиеся  от  полевых  ветров.
 — 	Моя  ты  бедолаха  несчастная.
 Но  Марийка,  утолив  голод  и  жажду,  не  проявляла  жела¬
ния  говорить.  Свернулась  на  кровати  клубочком,  крепко
вцепилась  ручкой  в  ладонь  Мроха  и,  глубоко  вздохнув,
снова  уснула.  Отсыпалась  за  долгие  бессонные  ночи,  после
голода,  нищеты  и  мытарств,  отсыпалась  за  всю  свою  горь¬
кую  бездомную  долю.
 Мрох  смотрел  на  неё  как  на  икону  и  не  смел  пошеве¬
литься,  чтобы  не  разбудить.  И  вдруг,  мимоходом  взглянув
 234

на  старые  настенные  часы,  очнулся  как  ото  сна.  Было  один¬
надцать  утра.
 — 	Ого!  Я  ещё  сяду  на  поезд  до  Крокова?  Отходит  в  две¬
надцать.
 Он  хотел  было  вскочить  и  уйти,  но  что-то  его  осадило.
Как  ему  теперь  встать,  когда  Марийка  так  крепко  держала
его  руку  в  кулачке?
 И  тут  он  почувствовал,  что  злость  и  мстительность  улету¬
чились  из  его  сердца  безвозвратно,  а  на  их  месте  появились
сострадание,  жалость  и  великая  тихая  радость.
 Свободной  правой  рукой  он  нащупал  холодный  стальной
гриф  оружия.  Выхватил  из  кармана,  размахнулся  —  и  бросил
в  открытые  двери.  Пистолет  мелькнул  в  воздухе,  прочертил
небольшую  дугу  и  упал  в  устье  старого,  непригодного  для
использования  колодца  на  дворе.  Мрох  вздохнул  полной
грудью.
 — 	Не  поеду  этих  убивать.  Не  хочу  быть  им  судьёй.
 Он  посмотрел  на  спящую  девочку.
 — 	Не  могу  оставить  сироту,  не  могу.  Господи,  ведь  сей¬
час  я  твой  вояк.
 Влажные  от  слёз  глаза  блуждали  по  стенам,  по  бре¬
венчатому  потолку,  по  образам,  пока  не  остановились
на  распятии  в  голове  кровати.  Маленький  чёрный  кре¬
стик  с  пожелтевшей  от  старости,  запорошённой  пылью
фигуркой  Распятого  покровительствовал  этой  избе  уже
три  поколения.  Видел  работящую  жизнь  дедушки,  смо¬
трел  на  пьяные  загулы  отца  и  был  свидетелем  отчаянных
сомнений  внука.  Всё  пережил,  всё  перенёс,  и  теперь,  в  этот
тихий  час  безмолвных  перемен  благословил  дом  благо¬
датью  измученных  рук...
 Великая  ясность  озарила  сумрак  Яновой  души.
 — 	Есть  бог  великий  на  небе,  есть,  —  шептал  он  в  ответ
самому  себе  на  мучившие  его  годами  сомнения.  —  Это  сын
твой  пан  Езус  принёс  prociem*  мне  сироту,  потому  что  не
хотел,  чтобы  я  стал  убивцем.  Да  будет  имя  его  восславлено
навеки!
 *  Prociem  (кашубск.)  —  навстречу.  (Примеч.  авт.)
 236

Девочка  спала.  Дыхание  её,  ровное  и  спокойное,  слива¬
лось  с  тиканьем  старых  часов  в  мягкую  мелодию  комнаты.
На  исхудавшем  лице  расцвёл  бледный,  как  утренняя  зимняя
заря,  розовый  цвет...
 —  Л  юли,  люли,  Марийка!  Л  юли,  люли...
 Przypiawek  Jana  Mrocha,  9.1.  1933  г.

ПРИЯТЕЛЬ  ПРОНЬ
 Портовая  история
 Доктору  филологии  и  права
Иржи  Погоновскому  ПОСВЯЩАЮ
 CT1J  а  палУбе  каботажного  судна  «Кашуба»,  стоявшего
у/в  глубине  Гдыньского  порта,  нес  дневную  вахту
старший  матрос  Тасьмяк.  Он  был  один  как  перст.  Осталь¬
ная  часть  экипажа  с  капитаном  отплыла  в  сторону  Оксив-
ской  скалы.
 Матрос  был  печален  и  зол.  Он  обязательно  должен  был
быть  в  этот  момент  там,  с  другими.  Ведь  он  —  его  приятель
и  друг.  Но  приказ  есть  приказ.  Нынешнюю  вахту  выпало
стоять  ему,  так  что  пришлось  остаться.
 — 	Алло!  —  послышался  из-за  штирборта*  чей-то  зна¬
комый  голос.  —  Есть  там  кто  наверху?  Бросьте  нам  конец!
 Тасьмяк  перегнулся  через  борт  —  и  в  мгновение  лицо
его  повеселело.  В  лодке  под  бортом  «Кашубы»  он  узнал
двух  хороших  знакомых:  поручика  Ланоцкого  с  парохода
«Вильно»  и  рулевого  с  «Вислы»,  Здуна.
 — 	Тасьмяк,  а  мы  к  вам  в  гости!  —  воскликнул  Ланоц-
кий.  —  Прямо  из  рейса!  С  Бермуд!
 — 	А  я  только  что  из  Гонконга!  —  сообщил  рулевой.
 *  Правый  борт  судна.  (Примеч.  авт.)
 238

— 	Моё  почтение,  господа!  Вы  как  раз  вовремя,  —  попри¬
ветствовал  их  хозяин  и  бросил  за  борт  верёвочную  лестницу.
 Гости  пришвартовали  лодку  к  пароходу  и,  ловкие,  как
коты,  взобрались  на  палубу.  Тасьмяк  вынес  из  камбуза
фляжку  сливовицы,  немного  копчёной  колбасы  и  сухарей.
 — 	Чем  хата  богата!  —  пояснил  он  смущённо.  —  Сойти
отсюда  на  берег  с  вами  не  могу,  поскольку  нахожусь  на
службе,  вахту  стою.
 — 	Глупости,  Тасьмяк.  Мы  не  привыкли  к  марципанам.
 Они  уселись  под  надстройкой.  Рулевой,  как  самый  раз¬
говорчивый,  принялся  рассказывать  новости  из  дальне¬
восточного  рейса.  Офицер  с  «Вильно»,  довольный,  отды¬
хал  под  лавиной  его  слов,  покачиваясь,  как  мягкая  волна.
Только  матросу  было  не  по  себе.  Он  устремлял  взгляд  вдаль,
в  сторону  Оксивы,  и  вздыхал.
 Рулевой  заметил  это.
 — 	Что  с  тобой,  Тасьмяк?
 Прежде  чем  матрос  успел  ответить,  раздался  грохот  вы¬
стрела.  Поручик  поднял  голову.  Тасьмяк  выпрямился  по
стойке  «смирно»  и  приложил  руку  к  козырьку  фуражки.
Второй  пушечный  выстрел  сотряс  воздух.  Матрос  стоял
напряжённый  как  струна,  не  опуская  руки.  Суровое  лицо
застыло  в  сосредоточенной  задумчивости.  Товарищи,  впе¬
чатлённые  его  почтительностью,  тоже  поднялись,  отдавая
честь.  А  тем  временем  пушки  продолжали  стрелять.  С  рав¬
ными,  полуминутными  интервалами  со  стороны  Пуцкого
залива  долетали  фаланги  разорванного  воздуха  и  били  тара¬
нами  глухих,  грохочущих  звуков.
 «Шесть,  семь,  —  считал  в  уме  поручик.  —  Девять,  де¬
сять...»
 Стрелки  часов  на  стене  рубки  показывали  шесть  часов
вечера,  когда  раздался  двенадцатый  выстрел.  За  ним  рас¬
тянулось  долгое  тяжёлое  молчание,  и  Тасьмяк  опустил  руку.
 — 	Наш  военный  флот  произвёл  салют  в  честь  прия¬
теля  Анджея  Проня,  который  накануне  погиб  героической
смертью  на  борту  «Бури».  Только  что  его  похоронили  на
кладбище  в  Оксивии.  Гроб  несла  на  плечах  почётная  рота
матросов,  пан  командор  рыцарскими  словами  проводил  его
 239

в  последний  путь,  и  сам  пан  адмирал  наградил  его  крестом
Virtuti  Militari*.
 — 	Пронь,  Пронь,  приятель  Пронь...  —  несколько  раз
повторил  Ланоцкий.  —  Где-то  мне  доводилось  слышать  это
имя.  Но,  поскольку  я  бывал  в  Гдыне  лишь  мимолётным
гостем  пару  лет  назад,  ничего  удивительного,  что  я  мог  его
не  знать.
 — 	А  я  ничего  не  знал  о  нём  даже  по  слухам,  —  оправ¬
дывался  рулевой.  —  Да,  но  ведь  и  меня  не  было  здесь  уже
четыре  года  с  лишним...  Этот  Пронь,  наверное,  один  из
младших,  недавно  вписанных  в  корабельную  роль,  а?  Мо¬
жет,  какой-нибудь  новоиспечённый  юноша  из  Морской
школы  в  Тчеве?
 Старший  матрос  медленно  выпустил  пару  клубов  дыма
из  пенковой  трубочки.
 — 	Ни  то  ни  другое.  Обычная  сухопутная  крыса,  лет  за
пятьдесят.
 Тот  прямо  с  места  сорвался.
 — 	Не  может  того  быть!  Обычная  сухопутная  крыса?
 — 	Ты  напился,  Тасьмяк,  и  тарахтишь,  как  бамбук.
 Старший  матрос  нахмурился  и  вскочил  со  скамьи.
 — 	Ну,  не  принимайте  это  близко  к  сердцу,  —  постарался
успокоить  их  поручик.  —  Мы  это  всего  лишь  от  большого
удивления.  Дело  ведь  и  впрямь  весьма  необычное.  Лучше
присядьте  с  нами  и  спокойно,  по  порядку,  расскажите  нам
всё.
 — 	Ну  да,  ну  да,  —  кивнул  рулевой.  —  Вот  сказал  я,  не
подумавши,  и  теперь  жалею.  Не  смотри  на  меня  косо,  Тась¬
мяк,  бродяга  морской.
 После  этого  они  снова  сели,  и  матрос,  сделав  прилич¬
ный  глоток  благородного  напитка,  принялся  рассказывать:
 — 	Приятель  Пронь  появился  в  порту  года  три  назад.
Взялся  словно  из  ниоткуда,  как  лягушка  с  дождём.  Я  даже
не  помню,  кто  первым  обратил  на  него  внимание.  Да,  соб¬
ственно,  и  внимания-то  обращать  там  не  на  что:  невзрач¬
ный,  потрёпанный,  худощавый.  Было  ему  лет  пятьдесят,
а  выглядел  на  шестьдесят  с  лишним.  Замухрышка.
 *  Virtuti  Militari  (лат.)  —  польский  орден  Военной  Доблести.
 240

Приехал  он  в  Гдыню  откуда-то  из  глубины  страны,  где,
послухам,  был  мелким  чиновником.  После  смерти  старшего
брата,  врача,  вышел  на  пенсию  и  прибыл  к  нам.  Навер¬
няка  был  интеллигентным  и  немного  учёным,  потому  что
часто  говорил  как  по  писаному,  затрагивая  такие  вопросы,
которые  не  всем  были  понятны.  Помню,  как  он  однажды
объяснил  нам  своё  прибытие  в  порт:
 —  Привела  меня  сюда,  —  говорил  он,  —  жажда,  великая
влюблённость.  Что-то,  что  дремало  веками  в  душах  пра¬
отцов,  отрезанных  судьбой,  а  может  быть,  и  по  собствен¬
ной  вине,  от  морских  просторов.  Веление  крови.  Мне
было  слишком  душно  внутри  страны.  Я  обязан  был  хоть
раз  вздохнуть  полной  грудью,  наполнить  лёгкие  свежим
солёным  воздухом.
 К  пристани  он  прилип  сразу,  как  к  родной  матери.
Погрузился  в  портовую  жизнь  по  уши,  всей  своей  сутью.
Казалось,  он  бывал  повсюду:  в  доках,  на  причалах,  в  зерно¬
хранилищах,  на  складах,  в  водах  залива,  под  Равой  за  шпир-
ком\  на  той  стороне  вика*  **  в  Хеле.  Поначалу  это  казалось
подозрительным.  Вроде  бы  даже  из  адмиралтейства  в  капи-
танию  порта  пришёл  секретный  приказ  следить  за  ним.  Но
выяснилось,  что  этот  человек  чист  как  слеза.  Он  был  перед
глазами  днём  и  ночью,  не  скрывал  от  нас  ничего.  В  тайные
сношения  ни  с  кем  не  вступал  —  разве  что  с  морем.
 Жил  вроде  бы  в  Малом  Коцке  у  рыбачки  Пашковой,
вдовы  рыбака.  По  правде  сказать,  он  заглядывал  туда  всего
раз  или  два  в  месяц,  особенно  в  зимнюю  пору,  когда  сильно
уж  докучал  мороз  на  случайных  ночёвках,  или  когда  заболе¬
вал.  Атак  он  всё  время  крутился  по  Гдыне,  заливу  и  всему
побережью.
 Только  спустя  немалое  время  мы  поняли,  что  этот  чело¬
век  хотел  вволю  надышаться  морем,  что  он  был  влюблён
в  него  до  ненасытности...
 А  работал  как  вол.  Ни  одна  работа  не  была  для  него
слишком  тяжёлой,  ни  одна  слишком  низкой.  Мыл  шва¬
 *  Песчаная  коса,  мыс  (кашубск.).  (Примен.  авт.)
 **  Залив  (кашубск.).  (Примен.  авт.)
 241

брой*  палубы  судов  как  корабельный  юнга,  латал  порван¬
ные  шквалами  паруса,  катал  бочки  из  складов  в  трюмы,
подметал  причалы  гавани,  ловко  заплетал  растрепавшиеся
концы  канатов,  помогал  морякам  покрывать  свежей  смолой
корабельную  обшивку  или  перекрашивать  заново  выцвет¬
шие  под  солнцем,  изъеденные  солью  корпуса  судов.  Работал
и  смотрел,  смотрел,  и  слушал.
 «Человек,  опьянённый  морем  и  пристанью»  —  так  одна¬
жды  в  шутку  охарактеризовал  его  кто-то.
 И  Анджей  Пронь  добился  своего.  Этот  сухопутный  тип.
не  умевший  отличить  шлюпку  от  обычной  одномачтовой
кашубской  лодки,  после  месяца  плавания  по  заливу  овла¬
дел  важнейшими  тайнами  судоходства  и  знал  порт  как
свой  собственный.  Забавно  было  слушать,  как  он  повторял
фразы  и  команды,  звучащие  с  капитанского  мостика,  как
разбирался  в  управлении  парусами  и  рулём,  в  навигацион¬
ных  огнях,  в  сигнальном  коде,  польских  морских  законах
и  правилах  речного  судоходства.
 Со  всеми  морскими  сооружениями  в  порту,  заливе  и  по
обе  стороны  от  него  он  был  запанибрата.  Любил  их  всех,
словно  живых  разумных  существ.
 Подъёмникам  и  портовым  кранам  давал  чудаковатые,
иногда  не  без  странного  основания,  имена  —  «Щелкун»,
«Тур»,  «Жевун»,  «Обжора»,  «Медуза».  Маяк  в  Розевеон
постоянно  называл  «Зоренька»,  другой,  на  междуморье
подле  Ястарни  —  «Белая  Зоська»,  её  соседа  возле  Хелы-
«Сиреной»,  а  оксивский,  обслуживающий  Пуцкий  залив-
«Карликом».
 Трудно  было  не  полюбить  его.  Тихий,  услужливый,
скромный  и  до  смешного  уступчивый,  он  покорил  нас
всех.  Но  не  сразу.  Наши  парни,  обычно  грубые  и  неотё¬
санные,  хоть  и  с  золотыми  сердцами,  не  раз  посмеивались
над  сухопутной  крысой  и  даже  немного  пользовались  его
услужливостью.  «Человек,  опьянённый  морем»,  впослед¬
ствии  прозванный  одним  из  линейных  офицеров  «прия¬
телем  моря»,  в  первые  месяцы  своего  пребывания  в  Гдыне
 *  Щётка  из  обрезков  старых  верёвок.  (Примеч.  авт.)
 242

играл  роль  портовой  марионетки.  Наши  молодцы  использо¬
вали  его  при  каждом  удобном  случае,  особенно  для  всякой
второсортной  работы,  которая,  по  их  мнению,  не  слишком
соответствовала  достоинству  моряка,  и  охотно  пользовались
его  услугами.  В  благодарность  Пронь  получал  то  короткое
«Благослови  тебя  бог»,  то  тарелку  супа  в  кубрике,  а  иногда
от  него  просто  отделывались  дружеским  похлопыванием
по  плечу.
 Через  год  такой  разбросанной  на  четыре  стороны  света
службы  он  получил  «должность»  обслуги  на  лихтере  «Тол¬
стяк».
 С  тех  пор  он  возил  уголь  и  дерево  между  Гданьском
и  Гдыней  или  между  Гдыней  и  Паком.  Перепачканный
и  чёрный  от  угольной  пыли,  в  матросской  фуражке,  косо
сидевшей  на  голове,  приятель  Пронь  сидел  теперь  целыми
часами  на  корме  тяжёлой  несамоходной  баржи  с  рукой  на
руле,  направляя  ход  в  соответствии  с  движением  тащивших
её  за  собой  на  тросе  буксиров  «Кастора»  и  «Гедании».
 Гордым  сделался,  шельма,  и  набрался  смелости.  Неуди¬
вительно.  Теперь  он  считал  себя  моряком.  На  этом-то  лих¬
тере  из-за  него  однажды  едва  не  дошло  до  драки.
 Это  было  в  июле,  два  года  назад,  в  ясную  лунную  ночь.
«Толстяк»,  отбуксированный  «Кастором»  в  торговую  гавань,
освободился  от  груза  и  отдыхал  в  тени  одного  из  портовых
складов.  В  его  чёрном  пузатом  корпусе,  прикреплённом
железными  тросами  к  причальным  кнехтам,  собрались  по¬
болтать  несколько  младших  матросов  с  буксира,  случайный
гость  с  торгового  флота,  кочегар  Трач  и  я.  Роль  хозяина,
разумеется,  взял  на  себя  Пронь  как  «капитан»  баржи.  В  тот
вечер  он  был  в  превосходном  настроении  и  ублажал  гостей
как  мог:  водкой  и  сигаретами.  Понемногу  разговор  пере¬
шёл  на  наш  военный  флот  и  движение  в  торговом  порту.
Пронь  оживился  ещё  больше,  сел  на  скамье  под  бакбортом
и  заговорил:
 —  А  я  вам  скажу,  друзья  мои  хорошие,  что  у  нас  ещё
будет  такой  мировой  флот,  как  у  наших  соседей.  А  как  же!
И  дредноуты,  пся  крев,  у  нас  будут,  и  броненосцы  с  пово¬
ротными  башнями,  и  крейсера,  мощные  как  чёрт,  и  как
 243

там  ещё  эти  боевые  единицы  называются.  У  нас  ещё  будет
дьявольски  хороший  военный  флот,  вот  увидите,  парни.
Это  так  же  верно,  как  то,  что  меня  зовут  Анджей  Пронь,
приятель  моря!
 Он  закашлялся  от  дыма  махорки  и  сплюнул  за  борт.
 — 	Заморские  колонии  нам  тоже  достанутся.  А  как  же.
Если  не  в  Южной  Америке,  то  в  Африке,  если  не  в  Африке,
то  на  островах  Океании.  Вот  увидите,  матросы,  когда-ни¬
будь  наши  внуки  или  правнуки  будут  ездить  на  каникулы
в  наши  собственные  польские  колонии.  Без  паспортов
и  виз.  Не  будь  я  Анджей  Пронь,  приятель.
 Ему  ответил  язвительный  смех  Трача.
 — 	Хо-хо!  Посмотрите  на  него!  Каков  пророк!  Уверен,
что  всё  это  мы  получим,  когда  в  нашем  флоте  будет  больше
таких  молодцов,  как  ты.  Ты  ведь  отличный  моряк.
 Хор  смеха  заглушил  слова  кочегара.  Пронь  не  сказал  ни
слова.  Сгорбился  только  и  как  будто  погрузился  в  себя.  Мне
стало  его  жалко.  Я  вышел  из  своего  угла.
 — 	Эй,  кочегар!  Не  думай  о  себе  слишком  много!  Пусть
тебе  не  кажется,  что  ты  все  премудрости  одолел!  Пронь
может  ошибаться,  но  он  от  сердца  говорит,  от  искреннего
польского  сердца.
 — 	Ну,  ты,  защитник  слабаков  и  сухопутных  крыс,  по¬
дойди  поближе!  Чего  болтать  попусту!
 — 	И  в  самом  деле.
 Я  засучил  рукава  и  встал  в  позу.  И  тут  этот  Пронь  бро¬
сается  между  нами,  подставляет  под  наши  кулаки  тощую
спину  и  кричит:
 — 	Что  это,  господа!  Вы  собираетесь  драться  из-за  меня?
Из-за  такого  растяпы,  такого  берегового  недотёпы?  И  не
стыдно  вам?!
 Я  смотрю  на  Трача,  он  смотрит  на  меня,  но  уже  без  зло¬
сти.  Поднятые  для  ударов  руки  опускаются  сами.
 — 	Пронь,  приятель  дорогой,  а  ну,  давай  сюда  свою  мор¬
ду!  Не  знал,  что  ты  такой  мировой!  —  орёт  Трач  и  целует
его  в  обе  щеки.
 — 	Виват,  приятель  Пронь,  шкипер  с  «Толстяка»!  -
крикнул  кто-то  из  команды  буксира.
 244

— 	Да  здравствует  Пронь!  —  подхватили  все  хором.  —
Качать  его!
 Мы  взяли  Проня  на  руки  и  вынесли  с  баржи  на  берег.
 — 	Осторожнее  со  мной,  а  то  я  ещё  рассыплюсь,  —  уме¬
рял  он  наш  пыл,  сияя  от  счастья.
 — 	А  теперь  все  идём  в  таверну  «Под  Треской»!  Я  пла¬
чу!  —  пригласил  Трач.
 Ну,  мы  и  пошли,  и  пили  до  утра.
 Тот  вечер  принёс  Проню  полную  победу.  С  тех  пор
к  нему  тянулись  все.  А  больше  всего  моряки  из  военного
флота,  ибо  именно  среди  них  в  основном  и  расходились
слухи  об  этой  стычке  на  «Толстяке».  Пронь  отвечал  им
взаимностью,  с  чувством  рассказывая  о  подробностях.
 И  каждую  свободную  минуту  он  просиживал  на  канонер¬
ских  лодках,  тральщиках  и  торпедоносцах.  Пока  не  попла¬
тился  жизнью  за  свою  великую  любовь.
 Произошло  это  позавчера  утром  во  время  морских  манё¬
вров  линейного  флота.  Я  знаю  всё  точно  из  рассказа  оче¬
видца,  Велюша,  матроса  с  «Дерзкого».
 Торпедоносец,  которым  командовал  командор,  во  время
финальной  схватки  попал  в  перекрёстный  огонь  канонер¬
ских  лодок.  Операцией  захвата  руководил  сам  адмирал
с  палубы  «Вихря».
 Да,  да,  это  тот  самый  «Вихрь»,  который  много  лет  назад
имел  честь  принимать  на  своём  борту  Юзефа  Пилсудского.
Вестимо,  тот  самый!  Храбро  тогда  проявил  себя,  возвращая
Польше  любимого  вождя.  Но  я  снова  к  финалу  манёвров.
Значит,  с  «Вихрем»  шутки  кончились.  С  «Дерзкого»  огры¬
зались  как  могли.  Все  на  палубе,  канониры  при  орудиях,
командор  на  мостике  с  подзорной  трубой  и  мегафоном.
 — 	В  самую  жаркую  минуту,  —  рассказывал  Велюш,  —
стояли  мы  с  Пронем  на  сходне  юта.  Приятель  очень  хотел
увидеть  манёвры  и  попросил,  чтобы  его  спрятали  на  корабле
перед  выходом.  Поэтому  я  завёл  его  в  кубрик,  откуда  теперь,
когда  все  были  заняты  атакой,  он  вылез,  чтобы  поглазеть.
Мы  стоим  и  смотрим.  Потом  он  тянет  носом  и  говорит:
 — 	Ты  не  чувствуешь  дыма,  Велюш?  Оттуда,  снизу,
из-под  палубы...
 245

Принюхиваюсь  и  я.
 — 	Ты  прав.
 — 	Нельзя  медлить,  —  восклицает  изменившимся  голо¬
сом  приятель.  —  Бегом  под  палубу!  Там  беда!
 Спускаемся  вниз,  а  здесь  уже  полно  дыма  и  чада.  Из
котельной  кто-то  кричит:  «Горит!»  Тогда  я  бегу  к  уголь¬
ным  ямам,  уверенный,  что  это  загорелся  уголь.  В  клубах
дыма,  уже  растёкшегося  по  коридорам,  я  потерял  Проня
из  виду.
 А  он  тем  временем,  ведомый  инстинктом,  бросился
к  складу  с  боеприпасами.  Предчувствие  не  подвело.  По
неизвестной  пока  причине  там  занялись  пакля  и  какие-то
тряпки,  брошенные  около  порохового  погреба.  При  по¬
следнем  выстреле  во  время  боя  кто-то  не  закрыл  за  собой
дверь  в  пороховую  камеру.  Теперь  языки  огня  облизывали
её  порог.  Взрыв  мог  произойти  в  любой  момент.
 Пронь  изо  всех  сил  вцепился  в  засов  люка,  Затоптал
ногой  ближайший  пук  пылающей  пакли.  Стальная  дверь
стронулась  с  места  и  медленно  задвинулась,  отрезая  отсек
от  огня.  Корабль  был  спасён.  Но  слабые  лёгкие  Проня  не
выдержали.  Задыхаясь  в  дыму,  наполовину  ослепший,  он
рухнул  на  пол  прямо  под  пороховой  камерой.
 И  так  его  нашли  там,  когда  через  несколько  минут  нам
удалось  подавить  огонь,  используя  ручные  огнетушители.
Ужасно  обгоревшего,  в  тлеющей  одежде,  мы  вынесли  его  на
палубу.  Врач  проверил  пульс  и  сердце.  Пронь  был  мёртв...
 Тасьмяк  опустил  голову  и  задумался.  Товарищи  не  нару¬
шали  молчания.  Тем  временем  наступили  сумерки,  и  порт
озарился  вечерними  огнями.  К  борту  «Кашубы»  подошла
шлюпка  с  капитаном  и  командой.  Они  вернулись  с  похо¬
рон.  Тасьмяк  доложил  об  окончании  вахты  и  был  свободен
до  утра.
 — 	Пойдём  в  порт?  —  спросил  он  своих  гостей.
 — 	Мне  пора  на  вечернюю  вахту,  —  сказал  рулевой.  -
Я  подвезу  вас  с  паном  поручиком  к  молу.
 Они  втроём  сели  в  лодку  и  отчалили  от  судна.  У  ближай¬
шего  причала  рулевой  высадил  их  на  берег,  а  сам  отплыл
в  сторону  аванпорта.
 246

— 	Вы  в  какую  таверну  пойдёте,  пан  поручик?  —  друже¬
ски  спросил  матрос.
 — 	У  меня  сейчас  нет  никакого  желания.  Лучше  пойдём
домой.  Вы  вроде  бы  тоже  живёте  в  Оксивии?
 — 	Тогда  нам  по  дороге.
 — 	Да,  верно.
 Когда  они  миновали  Оксивские  Пески  и  начали  под¬
ниматься  по  узкой  улочке,  проходя  мимо  костёла,  матрос
предложил:
 — 	Может,  зайдём  на  кладбище,  помолимся  над  его  мо¬
гилой?  Я  знаю  место.  Сам  его  выбирал.
 Поручик  уже  открывал  калитку  церковного  двора.  Они
пошли  между  могилами.  У  одной,  свеженасыпанной,  матрос
остановился  и  обнажил  голову.
 — 	Это  здесь.
 Из-под  груды  венков,  букетов  и  траурных  лент  торчал
скромный  временный  крест.  При  лунном  свете,  в  кото¬
ром  купалось  кладбище,  они  прочли  фрагменты  надписи:
«...Пронь,  приятелем  моря  прозванный...  героической  смер¬
тью...»  —  остальные  слова  терялись  среди  цветов.
 — 	Ему  здесь  хорошо,  —  прошептал  матрос,  когда  они
прочли  молитву  за  умерших.  —  Над  самым  обрывом  лежит,
на  вершине  спиха*.  Вид  отсюда  широкий.
 — 	Говорят,  что  души  моряков  —  а  он  был  моряком  по
духу  и  сердцу  —  после  смерти  странствуют  над  любимым
морем.
 Ланоцкий  посмотрел  на  чудесное  звёздное  небо  и  после
долгой  паузы  ответил:
 — 	Но  всё  в  жизни  духа  является  лишь  этапом.
 И,  по-прежнему  глядя  на  прекрасный,  расшитый  золо¬
том  звёзд  гранат  небес,  добавил:
 — 	Мы  оттуда  родом.
 Sympatyk  Ргоп,  1936
 Крутой  прибрежный  склон  (жара.).  (Примеч.  авт.)

■нв
 ОСТРОВ  итонго
 Роман

сЧасть  первая
 СЫН  КУЗНЕЦА
 В  БАНЬКОВОЙ  ВОЛЕ
 С*гоял  дом  в  чистом  поле  у  перекрёстка  забытых  дорог:
одна  из  них  терялась  где-то  в  бескрайней,  поросшей
вереском  и  густой  травой  равнине,  другая,  пересекавшая  её
наискось,  сужалась  вдали  до  тропинки  и  пропадала  в  чащо¬
бах,  разросшихся  хищной  стаей  в  стороне,  где  закатывалось
солнце.  Никто  не  заглядывал  сюда  годами;  ближайшее  посе¬
ление  находилось  милях  в  десяти.
 Уединённость  места  подчёркивала  тишина,  совер¬
шенная  тишина  зачарованной  столетия  назад  пустоши.
Даже  чёрные  сборища  ворон  и  воронов,  прилетающих
сюда  осенью  и  зимой  на  ежегодные  зимовки,  пребывали
здесь  в  глухой,  не  нарушаемой  карканьем  тишине.  Ино¬
гда  лишь  весенней  или  летней  порой  проходил  мимо  слу¬
чайно  забредший  сюда  бродяга  или  поскрипывало  колесо
заблудившегося  в  чужой  стороне  воза.  Никто  не  спешил
в  Банькову  Волю,  в  этот  клочок  пустой  бесплодной  мест¬
ности  с  таким  же  пустым  необитаемым  домом,  который
веками  стоял  одинокий,  покинутый  богом  и  людьми  между
руками  ненужных  дорог.
 Этот  дом  с  его  окрестностями  с  незапамятных  времён
пользовался  устоявшейся  дурной  славой.  Банькова  Воля
принадлежала  к  тем  неисчислимым  разбросанным  по  земле
 251

местам,  над  которыми,  казалось,  довлело  божье  проклятие
или  клеймо  сатаны.
 Дом  был  небольшой,  одноэтажный,  крытый  гонтом.  Его
чёрная  как  смоль  крыша,  нависающая  над  окнами  удлинён¬
ными  стрехами,  контрастировала  своим  траурным  цветом
с  мертвенно-белыми,  выглядывавшими  из-за  живой  изго¬
роди  стенами.  Когда  сумерки  размывали  линии  и  контуры,
дом  издали  казался  огромным,  смертельно  больным  лицом,
всматривающимся  в  мир  осовелыми  глазами.  Иногда  в  ве¬
черние  часы,  несмотря  на  то,  что  в  пустом  помещении  не
было  ни  единой  живой  души,  из  трубы  шёл  дым;  густые
бурые  клубы  выплывали  из  отверстия  наверху  и  скатывались
ленивыми  движениями  с  крыши  в  сад.  Осенней  порой  ветер
гулял  по  пустынным  комнатам,  завывал  в  узких  вытянутых
сенях  и  с  яростью  хлопал  раскрытыми  настежь  дверями.
В  светлые  лунные  ночи  изнутри  доносилось  хныканье  мла¬
денца  или  протяжный  душераздирающий  крик  женщины.
В  долгие  зимние  вечера  за  стёклами  окон  скользили  ка¬
кие-то  туманные  расплывчатые  фигуры,  выныривали  из
глубины,  вставали  на  пороге  или  носились  ведьминским
хороводом  по  пустому  саду  среди  куп  деревьев.
 Иногда  под  одним  из  окон  можно  было  услышать  звуки
напряжённой  работы:  будто  кто-то  с  остервенением  копал
землю  и  выбрасывал  её  заступом  из  глубокой  ямы.  Не  раз
бывало,  что  целую  ночь  в  опустелой,  лишённой  всякой
хозяйственной  утвари  кухне  мололи  жерновами.
 Сад,  простиравшийся  вокруг  дома,  был  дикий  и  запу¬
щенный.  Сгорбившиеся  от  старости  яблони  и  сливы,  за
которыми  никто  не  ухаживал  годами,  или  вовсе  не  плодо¬
носили,  или  давали  терпкие,  непригодные  для  употребления
плоды.  Пропали,  сделавшись  неразличимыми  тропинки,
наглухо  заросшие  крапивой,  полынью  и  сорняками;  в  тени
деревьев  разрослись  ядовитый  дурман,  дьявольская  белена
и  цикута,  поднимались  зловещие  паразитические  заросли
белладонны,  аконита,  блекоты  и  чертополоха.  В  знойные
летние  дни  от  этих  трав  исходили  острые  и  едкие  запахи,
словно  предостерегая  прохожих  от  посещения  проклятой
усадьбы.
 252

Когда  осенний  мрак  опускал  на  землю  плахты  теней,
шествуя  через  поля  шагами  смуглого  великана,  дремлющая
днём  душа  сада  оживала:  слышались  шёпоты,  вздохи,  чьи-то
просьбы,  мольбы,  раздавались  отголоски  тяжёлых  шагов;
то  снова  шорох  осторожно  ступающих  ног  или  внезапный
глухой  стук  падающего  тела.
 Иногда  чары  выходили  за  пределы  дома  и  сада  и  овла¬
девали  ближайшим  к  ним  окружением.  Тогда  в  полночь  по
пересекающимся  дорогам  тянулись  призрачные  процессии.
Впереди  шёл  какой-то  человек  на  ходулях,  держа  в  руке
вместо  креста  осмолённую  головню,  за  ним  фигура,  напо¬
минающая  ксёндза  в  орнате*  с  изображением  шибеницы  на
спине,  а  дальше  —  толпа  других  призраков  с  громницами,
обращёнными  пламенем  вниз.
 Шествие  внезапно  появлялось  на  перекрёстке  дорог,
с  траурными  песнопениями  и  антифонами**  окружало  дом
и  столь  же  неожиданно  и  быстро  исчезало  в  бескрайних
полях  по  другой  его  стороне.  Когда  процессия  проходила
через  калитку,  ведущую  из  сада,  отправлявший  торжествен¬
ную  службу  призрачный  священник  поднимал  к  дому  руку
и  творил  над  ним  крестное  знамение,  но  в  обратном  направ¬
лении,  начиная  снизу.  Тогда  изнутри  ему  отвечал  адский
рёв  смешанных  мужских  и  женских  голосов,  над  которым
разносился  раскатистый  глумливый  гогочущий  смех.  Через
некоторое  время  всё  смолкало,  свет  гас,  и  дом  снова  погру¬
жался  в  сонную  тишину  пустоши...
 В  один  из  дождливых  осенних  вечеров  странный  случай
привёл  в  Банькову  Волю  двух  человек.  Во  время  сильней¬
шего  ливня  в  сени  дома  вошёл  молодой  мужчина,  одетый
в  охотничий  костюм.  Он  поспешно  захлопнул  за  собой
дверь,  сбросил  прорезиненную  куртку,  с  которой  текла
дождевая  вода,  отложил  ружьё  и,  нажав  пальцем  на  кнопку
электрического  фонарика,  принялся  осматривать  обста¬
новку.
 *  Расшитая  риза  без  рукавов.
 **  Хоровые  церковные  песнопения  двух  и  более  хоров.
 253

— 	Заброшенная  халупа,  —  пробормотал  он,  окидывая
взглядом  четыре  комнаты,  внутренности  которых  через
распахнутые  настежь  двери  зияли  абсолютной  пустотой.  -
Словно  метлой  выметена!  Ни  одной  живой  души.  И  что  за
бешеный  сквозняк!  Едва  голову  не  отрывает.
 И  тщательно  закрыл  окна.
 — 	А  может,  здесь  кто-то  умер  от  заразной  болезни?  -
зародилось  у  него  подозрение.  —  В  таком  случае  я  попал
из-под  дождя  да  в  водопад...  Эх,  делать  нечего  —  выбора
нет,  сейчас  и  такой  ночлег  хорош.
 Он  обошёл  по  очереди  пустые  комнаты.
 — 	Что  за  чёртов  холод!
 Его  затрясло  в  ознобе.
 — 	Прямо  хоть  волков  морозить!  Как  тут  спать  в  этой
собачьей  будке  и  на  чём?  Даже  чурбана  под  голову  не  найти.
А  что  будет,  если  фонарик  откажет?
 Перспектива  провести  ночь  в  темноте  при  нескольких
градусах  выше  нуля  ему  совсем  не  улыбалась.  Вид  печи
в  одной  из  комнат  с  останками  обугленного  полена  вызвал
соблазнительное  видение  весело  горящего  очага.
 — 	Надо  срочно  добыть  топливо.
 Он  воссоздал  в  памяти  искривлённые  очертания  де¬
ревьев,  маячивших  в  осенних  сумерках  вокруг  дома.  Вновь
надел  куртку  и,  освещая  дорогу  фонариком,  вышел  через
заднюю  дверь  в  сад.  Надежды  не  обманули:  через  неко¬
торое  время  он  возвратился  с  охапкой  хвороста  и  сухих
веток;  сбросил  добычу  в  угол  под  дверью  и  несколько  раз
повторил  поход.  Вскоре  в  сенях  громоздилась  большая
куча  топлива.
 — 	А  теперь  зажжём  огонь  в  «спальне».
 Он  достал  из  кармана  газету,  разложил  на  решётке  печи,
накидал  сверху  хвороста  и  поджёг  зажигалкой.  Пламя
вспыхнуло  и  загудело  в  трубе.  Охотник  погасил  фонарик
и  при  свете  очага  перенёс  весь  запас  сухого  дерева  в  ком¬
нату.  Вскоре  он  почувствовал,  как  приходит  блаженное
тепло.  Сбросил  куртку,  сунул  себе  под  голову  и  во  весь
рост  растянулся  на  полу  рядом  с  печкой.  В  красном  свете
очага  отчётливо  проступили  энергичные  черты  живого
 254

мужского  лица  и  пара  серых  соколиных  глаз.  Подложив
руки  под  голову,  мужчина  вперил  взгдяд  в  бревенчатый
потолок  и  отдыхал.
 Ему  было  хорошо.  Измученный  целым  днём  скитаний
по  лесам,  почти  закоченевший  от  осеннего  холода,  он
по  достоинству  оценил  благословенное  воздействие  огня
и  закрытого,  защищающего  от  дождя  и  холода  помещения.
Твёрдые,  покрытые  многолетней  пылью  доски  пола  каза¬
лись  мягкой  постелью,  а  грязная  пустая  комната  —  самой
уютной  в  мире  спальней.  На  дворе  люто  завывал  октябрь¬
ский  ветер,  стёкла  слезились  бусинками  дождевых  капель,
в  старой,  побеленной  известью  печке  бушевал  весёлый
огонь,  выводя  на  стенах  косматые  тени,  а  в  углу  щебетал
одинокий  сверчок.  Хорошо  было...
 В  сенях  послышались  неуверенные  крадущиеся  шаги.
Он  поднялся  и  стал  прислушиваться.  Кто-то  робко  посту¬
чал  в  дверь.
 - 	Входите,  пожалуйста,  —  пригласил  «хозяин».
 Дверь  приоткрылась,  и  на  пороге  встала  молодая,  не¬
обыкновенной  красоты  женщина.  С  её  соболиной  свитки
и  шапочки  струями  стекала  вода.
 Мужчина  вскочил  с  пола  и  жестом  пригласил  её  внутрь.
На  лице  прекрасной  пани  отразилось  колебание.  Она  испы¬
тующе  посмотрела  ему  в  глаза.  Он  улыбнулся.
 - 	Рышард  Кшепневский,  помещик  из  Радлова,  к  вашим
услугам,  —  представился  он.  —  Что  поделать,  уважаемая
ши!  Бывают  времена,  когда  мы  отданы  на  милость  и  неми¬
лость  особого  совпадения  обстоятельства.  Впрочем,  польщу
себе,  что  вам  довелось  встретить  джентльмена,  и,  если  у  вас
сейчас  нет  иного  прибежища,  я  готов  разделить  с  вами  это
помещение.
 Ответом  ему  был  благодарный,  окрашенный  невольным
кокетством  взгляд  сладких  чёрных  глаз.
 - 	Благодарю  вас  за  содействие  в  этой  ситуации.  Поло¬
жение  в  самом  деле  временно  безвыходное.  Я  воспользуюсь
вашим  гостеприимством,  пока  не  прекратится  этот  ужасный
ливень.
 255

— 	Я  бы  посоветовал  снять  свитку;  она  насквозь  про¬
мокла.  Позвольте,  пани,  помочь  вам  в  этом.
 Она  молча  выслушала  совет  и  отдала  ему  накидку,  чтобы
повесить  её  у  печки.  В  отблесках  пламени,  отбрасываемых
очагом,  проступала  пластика  её  пышной  красы:  она  была
породистой  брюнеткой  с  соблазнительной  линией  бёдер
и  груди.  Полное  сдержанной  элегантности  платье  подчёр¬
кивало  гармоничность  и  богатство  её  форм.
 Она  изумлённо  осматривалась  в  комнате.
 — 	Вы  здесь  живёте?
 Он  рассмеялся,  показав  ряд  здоровых,  немного  хищных
зубов.
 — 	Что  за  странное  предположение!  Я  —  в  этой  норе?
Ничего  подобного.  В  этой  усадьбе  я  такой  же  случайный
гость,  как  и  вы.  Я  укрылся  в  этом  уединённом  доме  от
дождя.  Оказался  жертвой  охотничьей  страсти.  Пригла¬
шённый  на  охоту  в  совершенно  незнакомой  мне  мест¬
ности,  я  неосмотрительно  увлёкся  погоней  за  раненным
мною  вепрем,  из-за  чего  оторвался  от  остальной  компа¬
нии  и  совершенно  заблудился  в  дикой  чаще.  После  целого
дня  блужданий,  уже  в  сумерках,  я  выбрался  на  какую-то
пустошь,  на  краю  которой  маячила  эта  одинокая  усадьба.
Волей-неволей,  озябший  и  промокший,  я  решил  пере¬
ночевать  здесь.  Дом  выглядит  бесхозным  и,  вероятно,
стоит  пустым  уже  давно.  Неоценимое  пристанище  для
заблудившихся.
 Женщина  задумчиво  смотрела  в  раскалённую  пасть  печи.
 — 	Удивительное  совпадение,  —  сказала  она,  глядя  на
огонь,  —  заставило  нас  обоих  посетить  это  опустевшее
пристанище.  Ибо  и  я  тоже  заблудилась  в  совершенно  неиз¬
вестных  мне  окрестностях.  Звучит  немного  фантастично,
но  это  чистая  правда.  Сегодня  утром  я  приехала  в  эти  края
из  очень  отдалённой  местности  и  сошла  с  поезда  на  полу¬
станке,  расположенном,  наверное,  в  нескольких  милях
или  даже  в  дюжине  миль  отсюда.  Возле  станционной
постройки  меня  уже  ждала  бричка.  Я  села,  не  предчув¬
ствуя  ничего  плохого.  В  пути,  где-то  на  десятом  километре,
в  глубине  леса,  лошади,  внезапно  испугавшись  чего-то  по
 256

неизвестной  причине,  понесли.  Возница,  похоже,  пьяный,
не  сумел  справиться  с  ситуацией  и  свалился  в  канаву.  Эки¬
паж  с  бешеной  скоростью  понёсся  дальше  в  лесные  дебри.
Я  была  бессильна  и,  почти  теряя  сознание,  отдалась  на
волю  взбесившимся  лошадям.  После  нескольких  часов  без¬
умного  галопа  через  лесную  чащу  обезумевшие  от  страха
животные,  порвав  шоры  и  подпруги,  сломя  голову  понес¬
лись  вглубь  леса,  оставив  меня  в  обмороке  на  полу  кузова
повозки.  Когда  я  пришла  в  сознание,  солнце  уже  клони¬
лось  к  закату.  Я  была  одна  в  самом  сердце  пущи.  В  ужасе
я  выскочила  из  полуразвалившейся  брички  и  побежала
наугад  в  направлении  заходящего  солнца.  Тем  временем
стемнело,  полил  проливной  дождь.  Мчась  из  последних
сил,  я  выскочила  из  бора  на  какую-то  пустую,  заросшую
вереском  равнину  и  уже  в  темноте  добралась  до  этого  дома.
Отблески  огня,  плясавшие  в  окнах,  издалека  указывали
мне  путь.  У  меня  не  было  другого  выхода,  и  я  постучалась
в  эту  дверь.
 — 	Как  в  сказке,  —  изрёк  Кшепневский,  когда  она,  утом¬
лённая  рассказом,  замолчала  и  уставилась  в  огонь.
 — 	Вы  позволите,  —  произнесла  она  через  некоторое
время,  не  глядя  ему  в  глаза,  —  сохранить  мне  инкогнито?
Полагаю,  вам  хватит  информации,  что  я  замужем  и  что  меня
зовут  Ванда.
 — 	Ваша  воля  для  меня  закон.
 — 	Благодарю.
 — 	Постойте,  постойте!  Я  совсем  забыл,  что  мы  до  сих
пор  не  ужинали.  А  я  уже  порядочно  проголодался.  Позволь¬
те  мне,  пани,  принять  вас  у  себя.  Чем  хата  богата,  тем  и  рада.
 Она  улыбнулась.
 — 	Вы  обнаружили  здесь  кладовую?  Чужая  собствен¬
ность  —  священная  вещь.
 — 	Прошу  вас,  не  волнуйтесь.  Подобно  древнему  муд¬
рецу,  я  всё  своё  ношу  с  собой.  У  меня  есть  припасы  в  моём
охотничьем  ягдташе.  Поделим  их,  как  и  подобает  товари¬
щам  в  беде.  Ещё  у  меня  есть  немного  вина  в  манерке.
 — 	Как  я  посмотрю,  вы  должным  образом  подготовились
к  походу.
 257

— 	Ну  да,  взял  кое-что  на  всякий  случай.
 И  принялся  раскладывать  снедь  на  подоконнике.
 — 	Печальнее  всего  то,  что  у  нас  нет  ни  стола,  ни  стульев.
 — 	Кажется,  я  заметила  в  сенях  что-то  вроде  колоды  для
рубки  поленьев.
 — 	Да?  Это  прекрасно!  Сейчас  притащим  её  сюда.
 Он  выбежал  в  сени  и  при  отблесках  огня,  просачиваю¬
щихся  скудным  пучком  лучей  через  открытую  дверь,  при-  I
нялся  шарить  в  полумраке.
 — 	Есть!  —  триумфально  воскликнул  он  и  занёс  в  комна¬
ту  широкий  дубовый  чурбан.  —  Стул  у  нас  есть.  Не  желаете
ли  присесть?
 — 	А  вы?
 — 	Позвольте  мне  раскинуть  лагерь  у  ваших  ног.
 Он  принёс  провизию  с  подоконника  и  вытянулся  на
полу,  опершись  плечом  о  колоду.
 — 	Прошу  вас  оказать  любезность,  занявшись  распреде¬
лением  продуктов;  только  справедливо,  очень  вас  прошу,  -
добавил  он,  заметив,  что  лучшие  кусочки  она  откладывает
для  него.  —  У  нас  в  запасе  есть  ещё  банка  сардинок.  Сейчас
открою.
 С  помощью  ключа  он  отвернул  жестяную  крышку.
 — 	Надо  запить  это  вином.
 Он  протянул  ей  пузатую,  обтянутую  кожей  манерку
с  навинченным  на  горлышко  стаканчиком.
 — 	Токай?  —  спросила  она,  осторожно  наливая.
 — 	Да.
 — 	Чудесный!  Сразу  чувствуется  старая  добрая  марка.
 — 	И  поэтому  вы  выпили  только  половину?
 — 	Половину  я  оставила  для  вас.  Или,  может,  вы  после
меня  брезгуете?
 И  пристально  посмотрела  ему  в  глаза.
 Он  залпом  выпил  остаток.
 — 	Теперь  я  буду  знать  ваши  мысли,  —  шутливо  произнёс
он,  глядя  в  её  прелестное  лицо.  —  Так,  по  крайней  мере,
говорят,  когда  пьют  из  одного  бокала.
 Она  вернула  ему  взгляд.
 — 	А  они  вас  так  сильно  интересуют?
 258

Он  хотел  что-то  ответить,  но  она  остановила  его  жестом
руки.
 — 	Тсс!  Вы  ничего  не  слышали  там,  в  сенях?
 Он  нехотя  поднялся  и  начал  прислушиваться.
 — 	Вам  показалось,  —  успокоил  он  её  через  несколько
секунд.  —  Это  ветер  гуляет  вокруг  дома.
 — 	На  всякий  случай  надо  запереть  дверь.
 Он  сунул  в  огонь  кусок  отломанной  ветки,  дождался,
пока  она  загорится  и,  освещая  себе  путь,  вышел  в  коридор.
На  двери  не  было  засовов,  только  обычные,  уже  крепко
изъеденные  ржавчиной  завёртки.  Он  ввернул  их  в  пазы
и  закрепил.  Затем  вернулся  в  комнату.
 — 	Не  переживайте.  Ни  одной  живой  души.  Я  закрыл
дверь.
 Пани  Ванда  подбросила  хвороста  в  огонь.
 — 	Любопытно,  который  сейчас  час.  Должно  быть,  уже
поздно,  потому  что  я  чувствую  сильную  сонливость.
 — 	Двенадцать  миновало.  Я  постелю  вам  на  полу  мою
куртку,  в  качестве  подушки  придётся  воспользоваться  охап¬
кой  веток,  накрытых  вашей  свиткой.
 — 	А  вы?
 — 	Я  буду  дремать,  опершись  на  этот  чурбан,  и  поддер¬
живать  домашний  очаг.
 — 	Хорошенькая  перспектива!
 — 	Что  поделать?  Бывают  ситуации  и  похуже.  Разве  мы
не  молоды?
 Он  обвёл  её  обожающим  взглядом.  Но  на  этот  раз  их  раз¬
говор  прервал  отчётливый  звук  шагов.  Кто-то  ходил  в  сенях.
Пани  Ванда  рефлекторно  схватила  руку  Кшепневского.
 — 	А  теперь  вы  слышали?
 — 	Да,  слышал.  Очевидно,  кто-то  до  нас  вошёл  в  дом,
укрылся  в  одной  из  комнат  с  другой  стороны  и  сейчас  бро¬
дит  по  сеням.
 — 	Может  быть,  там  хозяин  этой  халупы?
 — 	В  таком  случае  у  него  не  было  бы  причин  скрываться
от  нас,  и  он  смело  вошёл  бы  сюда.  Мы  должны  выяснить  это
прямо  сейчас.  Позвольте,  пани,  я  выйду  в  сени,  —  сказал
он,  мягко  высвобождая  руку  из  её  судорожных  объятий.
 259

— 	Только  прошу  вас  не  выходить  за  пределы  дома;  мне
бы  не  хотелось  оставаться  одной  в  этой  комнате.  Я  чего-то
боюсь.  О!  Слышите?  Всё  ещё  ходит.  Какая  тяжёлая,  шар¬
кающая  походка.
 Действительно,  за  дверью  были  слышны  шаги  какого-то
человека,  словно  обутого  в  деревянные  башмаки.
 — 	Кто  здесь,  чёрт  возьми?  —  крикнул  Кшепневский,
резко  распахивая  дверь  и  впиваясь  взглядом  в  тёмное  про¬
странство  сеней.
 Шаги  стихли.  Кшепневский  направил  сноп  света  из
электрического  фонарика  вдоль  коридора...  Не  обнаружил
никого.
 — 	Пожалуйста,  вернитесь  ко  мне,  —  услышал  он  позади
себя  шёпот  пани  Ванды.  —  Я  боюсь...
 — 	Мне  нужно  осмотреть  другую  сторону  дома;  может
быть,  незваный  гость  спрятался  там.
 — 	Нет,  нет!  —  в  ужасе  возразила  она.  —  Я  не  могу  остать¬
ся  здесь  одна  ни  на  минуту.
 — 	Тогда,  может  быть,  мы  проведём  этот  осмотр  вдво¬
ём,  —  предложил  он,  придавая  словам  шутливый  тон.  -
Пожалуйста,  не  будьте  ребёнком:  вы  же  взрослая  прекрасная
пани.
 — 	Разумеется.  На  это  я  согласна.
 И,  выйдя  в  сени,  крепко  ухватилась  за  его  плечо.
 — 	Теперь  я  чувствую  себя  увереннее.
 Он  осветил  входную  и  заднюю  дверь,  выходящую  в  сад,
конусом  электрического  света.
 — 	Завёртки  на  месте,  —  констатировал  он.  —  Значит,
птичка  ещё  не  выпорхнула.  Мы  наверняка  найдём  его  в  од¬
ной  из  комнат  напротив.
 — 	У  вас  оружие  при  себе?  Может  понадобиться.
 Кшепневский  перевёл  взгляд  на  свой  дробовик  в  углу
 сеней.
 — 	Заряжено?
 — 	Конечно.  Но  я  предпочёл  бы  им  не  пользоваться.
У  меня  есть  кое-что  получше.
 Он  указал  на  рукоятку  револьвера,  торчащую  из  кобуры
у  него  на  левом  боку.
 260

— 	Держите  его  на  всякий  случай  наготове.
 — 	Как  скажете,  пани,  —  согласился  он  и  взял  оружие
в  руку.  —  А  теперь  вперёд!
 Он  открыл  дверь,  ведущую  в  первую  комнату  слева,
и  вошёл  вместе  с  колеблющейся  женщиной.
 — 	Кто  здесь?  —  спросил  он  снова.
 Ответом  ему  был  адский  шум  в  соседней  комнате.  Свет
фонарика  обежал  стены  и  пол,  осветив  пустое  помещение.
С  готовым  к  выстрелу  браунингом  в  вытянутой  руке  Кшеп-
невский  прошёл  во  вторую  комнату.  Но  и  здесь  он  никого
не  застал.  Через  дверь  в  глубине  они  выбрались  обратно
в  сени.  Двери  с  обеих  сторон  были  закрыты,  как  и  прежде,
на  завёртки.  Тут  женщина  прижалась  к  мужчине,  дрожащая
и  бледная.
 — 	Здесь,  похоже,  призраки.  Это  какой-то  проклятый
дом.  Уходим  отсюда!
 Ей  ответил  протяжный  стон  осеннего  ветра  и  шум
ливня.
 — 	Куда?  В  эту  бурю?  Нам  следует  переночевать  здесь
до  утра.
 Она  молча  подчинилась  этому  решению.  Они  вернулись
в  «свою»  комнату.  Кшепневский  подбросил  сухих  веток
в  огонь,  который  вспыхнул  ярким  пламенем  и  снова  разо¬
гнал  сумрак  внутри  помещения.
 — 	Может  быть,  вы  немного  отдохнёте?
 Он  расстелил  на  полу  свою  куртку.
 — 	Вы  выглядите  утомлённой  событиями  этого  стран¬
ного  для  нас  обоих  дня.
 — 	Попробую,  хотя  сомневаюсь,  что  мне  удастся  заснуть
в  таких  условиях.
 Она  сложила  вдвое  свою  свитку,  положила  её  на  пучок
хвороста,  словно  подушку,  и  улеглась  на  его  куртке  лицом
к  огню.
 — 	Прошу  вас,  присядьте  здесь,  рядом  со  мной,  —  попро¬
сила  она.  —  Я  буду  чувствовать  себя  в  безопасности  и,  может
быть,  быстрее  засну.
 Он  исполнил  это  пожелание  и,  придвинув  чурбан  к  по¬
стели,  сел,  взяв  её  руку  в  свою  ладонь.
 261

— 	Так  хорошо,  —  сказала  она  и  прикрыла  глаза  отяже¬
левшими  от  сонливости  веками.  —  Ужасно,  какой  я  ещё
ребёнок  и  боягуз\  не  правда  ли?
 — 	Пани,  вы  милая,  прелестная  женщина,  —  ответил  он,
лаская  её  бессильную  руку.
 — 	Что?  Комплименты?  Прошу  вас  не  забываться,  —  за¬
щищалась  она  остатками  ослабевшей  от  усталости  и  эмо¬
ций  воли.  Отдёрнула  руку  и,  опершись  головой  на  локоть,
посмотрела  в  сторону  двери.
 — 	Я  просто  хотел  вас  успокоить,  —  оправдывался  он.  -
Вы  позволите  мне  закурить  сигарету?
 — 	Конечно,  курите.
 Когда  он  вытащил  портсигар  и  чиркнул  спичкой,  то
почувствовал,  как  она  нервно  схватила  его  за  плечо.
 — 	Посмотрите  на  дверь,  на  ключ.
 Кшепневский  оглянулся  и  увидел,  что  большой,  торча¬
щий  в  замке  с  внутренней  стороны  ключ  медленно  пово¬
рачивается  справа  налево.
 — 	Ветер,  сквозняк  или  что  ещё,  чёрт  возьми?  —  бурк¬
нул  он  и,  придя  в  себя,  попытался  помешать  дальнейшему
проворачиванию.
 Но  это  ему  не  удалось.  Какая-то  сила,  оказавшаяся
крепче  его,  повернула  ключ  на  полный  оборот  и  с  треском
закрыла  замок.
 — 	Мы  заперты,  —  прошептала  Ванда.  —  Почему  мы  не
сбежали  из  этого  проклятого  места?
 — 	Успокойтесь,  пожалуйста.  Ведь  ключ  торчит  в  замке
на  нашей  стороне.  Я  могу  в  любой  момент  открыть  дверь.
 И  попытался  осуществить  сказанное.  Но  все  усилия
оказались  безрезультатными.  Ключ  не  дрогнул.  Тогда  он
взялся  за  ручку  двери,  собравшись  открыть  дверь  силой.
Она  не  поддалась.
 — 	Глупая  смешная  история,  —  обескураженно  сказал  он
и  повернулся  к  пани  Ванде.  —  В  крайнем  случае,  мы  можем
выйти  через  окно.  Что  за  ребяческие  шутки!
 — 	Не  говорите  так,  не  говорите!  —  просила  она.  —  Зачем
провоцировать?  **  Трус  {укр.).
 2б2

В  этот  момент  дверь  медленно  отворилась  до  половины.
Кшепневский  яростно  распахнул  её  настежь  и  вслепую  три¬
жды  выстрелил  вглубь  сеней.  В  ответ  он  услышал  где-то
вверху  над  собой  низкий  грубый  смех  и  возглас  Ванды.  Бро¬
сился  в  другой  конец  сеней  с  фонариком,  тут  увидел  лест¬
ницу  на  чердак.  Не  раздумывая,  начал  подниматься  наверх,
откуда  доносились  залпы  хохота.  Когда  он  дошёл  до  конца
и  ногой  выбил  дверь  чердака,  всё  вдруг  стихло.  При  свете
фонарика  он  увидел  маленькую  комнатку,  затянутую  пря¬
жей  паутины,  заваленную  обломками  утвари,  обручами  от
бочек  и  спиралями  древесной  стружки.  В  ней  никого  не
было.  Ругаясь  и  нервно  дёргая  усы,  он  поспешно  спустился
и  вернулся  в  комнату.  Тут  он  заметил,  что  Ванда  сомлела.
Охотничьим  ножом  он  разжал  ей  зубы  и  влил  в  рот  несколь¬
ко  капель  вина.  Она  вздохнула,  открыла  глаза  и  судорожно
обняла  его  руками  за  шею,  прижавшись  к  нему  изо  всех  сил.
Грудь  её  сотрясали  тихие  рыдания,  истосковавшиеся  уста
искали  его  губы.
 И  так,  на  рубеже  страха  перед  неизвестным  и  вожделе¬
нием,  между  красотой  жизни  и  мраком  потустороннего,
она  отдалась  ему.  Мгла  исступления  затуманила  им  глаза
и  отгородила  пурпурной  завесой  от  злых  чудес  этого  дома.
Они  отдавались  друг  другу  в  сладком  забытьи,  глухие  и  сле¬
пые  ко  всему,  что  происходило  вокруг  них.  Они  взаимно
насыщали  себя  желаниями  своих  молодых  и  здоровых  тел,
равнодушные  к  окружающему,  к  месту  своего  соития,  ко
всему  миру.  Мужчина  и  женщина!  Он  и  она!
 В  наивном  детском  неведении  они  исполняли  волю
тёмных  судеб,  которые  привели  их  обоих  в  эту  странную
комнату  на  время  любовного  акта.  В  экстазе  упоения  они
не  видели  призрачных  лиц,  которые  склонялись  над  ними
с  загадочными  улыбками  масок  и  следили  за  их  любовным
занятием,  не  слышали  вокруг  себя  таинственных  голосов
и  шёпота.  Сплетаясь  в  любовных  объятиях,  они  не  ведали,
что  исполняют  желание  иного  плана  бытия,  что  действо  их
тел,  раздираемых  дрожью  наслаждения,  здесь  ждали  годами,
может  быть,  веками...

Так  было  зачато  дитя,  которое  с  колыбели  оказалось
отмеченным  потусторонними  силами.
 Наутро,  после  ночи  ужаса  и  безумства  мужчина  и  жен¬
щина,  которых  на  мгновение  соединила  химера  судьбы,
разошлись  каждый  по  своему  пути,  чтобы  больше  никогда
не  встретиться.

У  КУЗНЕЦА
 Cl]  срез  год  после  этого  жена  кузнеца  Гневоша  из
АКрулёвки,  выйдя  ранней  порой  из  дому,  чтобы
накормить  бродящих  по  двору  голодных  кур,  нашла  у  порога
своих  дверей  подброшенного  младенца.  Ребёнок,  примерно
трёхмесячный,  очень  тихий  и  кроткий,  смотрел  на  неё  ши¬
роко  раскрытыми  тёмно-голубыми  глазами,  будто  дивясь
огромному  миру  и  людям.
 Пани  Паулине  стало  его  страшно  жалко.  Она  взяла  под¬
кидыша  и  отнесла  в  комнату.
 — 	Бедняжка  ты  мой,  —  обратилась  она  к  изумлённому
малышу.  —  Наверное,  голодный,  да?  Чем  я  тебя  накормлю?
Сиську  не  дам:  не  могу.  Может,  выпьешь  немного  молока
из  фляжки?
 Она  прижала  к  розовым  губам  горлышко  бутылки.  Ребё¬
нок,  почувствовав  на  губах  сладкую  жидкость,  жадно  пил.
 — 	Малютка  ты  мой,  как  же  заморила  тебя  родная
мать,  —  возмутилась  пани  Гневошева,  медленно  развязывая
пелёнки.  —  Ах,  ах!  Какое  нижнее  бельё!  Батисты,  кружева?
Наверняка  плод  греха  какой-то  дамочки  из  города.  Родить
не  сложно,  а  вот  воспитать!  Все  они  похожи  друг  на  друга,
одна  в  одну,  точь-в-точь...  Мальчик!
 Заключительное  восклицание,  результат  тщательного
осмотра,  слился  в  комический  унисон  с  сердитой  руганью
пана  мастера,  который  как  раз  перешагнул  порог  светлицы.
 — 	Шимек!  Господь  бог  услышал  меня  и  дал  нам  сына.
Милое  дитя!  Ты  только  погляди,  старик!  Ну  как?
 Гневош  посмотрел  на  мальца,  игриво  сучащего  ножками
на  столе,  и  несмотря  на  то,  что  был  сильно  чем-то  разозлён,
туг  же  перестал  хмуриться.
 — 	Ничего,  ничего,  —  признал  он  и  посмотрел  вопро¬
сительно.
 — 	Я  только  что  нашла  его  у  нашего  порога.
 — 	Ага!  Какая-то  городская  вертихвостка  подбросила.
Панский  бастард.  Ну,  делать  нечего.  Лучше  пусть  будет
найдёныш,  чем  ничего.  Это  божья  воля.
 265

И,  совершив  над  ребёнком  крестное  знамение,  осторож¬
но  поцеловал  его  в  лоб,  стараясь  не  зацепить  пышными
усищами.
 — 	Может,  он  не  крещёный?  —  предположила  жена  куз¬
неца.
 — 	Всё  возможно  у  этих  городских  шалыхвостов.  На  вся¬
кий  случай  мы  его  окрестим  и  возьмём  к  себе.  Может  быть,
приживётся  у  нас.
 Сказано  —  сделано,  и  уже  наутро  в  крулёвских  метриче¬
ских  книгах  фигурировал  новый  прихожанин:  Ян  Гневош,
сын  Шимона  кузнеца  и  Паулины  из  семейства  Пшеднувков,
его  супруги.
 Впервые  это  случилось  где-то  около  Пасхи,  когда  маль¬
чику  должно  было  исполниться  пятнадцать  лет.
 Работы  в  тот  день  в  кузнице  было  немерено:  пора  была
предпраздничная,  и  ранняя  весна  способствовала  полевым
работам.  Раз  за  разом  кто-то  заходил  в  кузню  и  клянчил,
чтобы  ему  как  можно  быстрее  подковали  коня,  отрихто-
вали  помятую  борону  или  набили  обод  на  колесо.  Оттого
и  грохотало  под  навесом  от  ударов  молота,  как  на  дьяволь¬
ском  току,  и  сыпало  снопами  искр,  словно  в  самом  сердце
ада.  Подмастерья,  обнажённые  по  пояс,  истекающие  потом,
чёрные  от  дыма  и  сажи,  метались  по  кузнице,  как  черти,
выбивая  железными  кувалдами  чародейские  золотисто¬
красные  струи,  радуги  и  фонтаны.
 Мастер  как  раз  обрабатывал  молотом  пару  раскалённых
до  белизны  подков,  которые  Янек  удерживал  клещами  на
наковальне,  когда  по  кузне  начали  летать  инструменты
и  железо.  Ни  с  того  ни  с  сего  что-то  внезапно  сорвало
лежащие  на  столе  тиски  и  с  яростью  метнуло  их  в  про¬
тивоположный  угол  мастерской.  Шимон  не  сразу  понял,
что  происходит.
 —  У  кого  из  вас,  дурней,  —  крикнул  он,  —  свербит  шкура
на  спине?
 Прежде  чем  хоть  кто-то  успел  ему  ответить,  в  воздухе
загудел  тяжёлый  железный  брус  и  с  ужасным  грохотом  рух¬
нул  на  пол.
 266

— 	Какого  чёрта?!  —  крикнул  мастер  и  посмотрел  вокруг
грозным  взглядом.
 Подмастерья  прервали  работу,  изумлённо  глядя  друг
на  друга  и  на  кузнеца.  Янек,  приёмный  сын  кузнеца,  при¬
слонившись  к  стене  и  словно  вслушиваясь  в  пространство,
неопределённо  полусонно  улыбался.
 — 	Чего  зубы  скалишь,  бездельник?  —  вскричал  отец,
не  сдерживая  гнева.
 Паренёк  хотел  что-то  ответить  и  уже  поворачивал  лицо
к  разъярённому  кузнецу,  словно  очнувшись  от  забытья,  как
вдруг  что-то  вырвало  у  него  из  рук  зажатые  клещи  и  швыр¬
нуло  их  прямо  перед  носом  кузнеца.
 — 	Холера!  —  выругался  старик.  —  Это  какие-то  чёртовы
штуки!
 Вырвавшиеся  на  волю  силы  разгулялись  вовсю,  в  куз¬
нице  началась  неописуемая  кутерьма:  от  стены  к  стене,  как
мячи,  летали  рубанки  и  стружка,  в  воздухе  скакали  желез¬
ные  ломы  и  блоки,  крутились  в  эпилептических  припадках
свёрла  и  молоты.  Поднялся  такой  дикий  шум  и  гам,  что  это
привлекло  всех  близких  и  дальних  соседей,  так  что  вскоре
дом  кузнеца  окружила  половина  деревни,  заинтересованно
обсуждая  происходящее.  Мастер  и  подмастерья,  каким-то
чудом  оставшиеся  целыми  и  невредимыми,  в  панике  сбе¬
жали  из  взбесившейся  кузни  и,  смешавшись  с  толпой,  сле¬
дили  вместе  с  остальными  за  продолжающимся  буйством,
ожидая  его  конца.  Но  он  пришёл  нескоро:  несколько  часов
продолжалось  адское  веселье,  и  только  к  закату  всё  поти¬
хоньку  успокоилась.
 Когда  они  снова  вошли  в  кузницу  и  огляделись  по  сто¬
ронам,  то  с  удивлением  обнаружили  всё  в  идеальном  по¬
рядке.  Рабочие  инструменты  и  материалы  для  обработки,
исполнявшие  сумасшедшие  танцы,  послушно  вернулись  на
свои  места.  Всё  это  приключение  казалось  сейчас  Шимону
каким-то  зловещим  видением.
 — 	Эй,  Куба!  —  ткнул  он  в  бок  ближайшего  помощни¬
ка.  —  Мне  это  всё  приснилось  или  я  хватил  лишнего  перед
воскресеньем?
 — 	Как  бы  не  так,  пан  мастер!  Всё  истинная  правда.
 267

— 	Хм...  Ты  видел  эту  потеху  своими  глазами?
 — 	Ну,  ещё  бы.
 — 	Ну  а  вы,  остальные?  —  он  обвёл  взглядом  всех  своих
подручных.
 — 	Как  бог  свят,  правда!  —  хором  ответили  ему  они.  -
Видели  всё  от  начала  до  конца.
 — 	Ну,  раз  так,  тогда  возвращаемся  к  работе!  Надо  на¬
гнать  потерянное  время.
 И  снова  запели  железную  песню  наковальни  и  мо¬
лоты...
 Наутро  кузнецкий  сын  Янек  не  смог  встать,  целый  день
пролежал  дома,  весь  бледный,  как  труп,  и  разбитый,  как
вдребезги  расколотый  горшок.  Он  жаловался,  что  у  него
всё  болит  и  что  он  чувствует  слабость  во  всех  членах,  как
будто  его  кто-то  поколотил.  Старик  помрачнел  и  крепко
обеспокоился.
 — 	Может,  тебе  кости  вчера  в  сарае  переломало?
 — 	Да  нет,  папочка.  Меня  ничем  ни  разу  не  ударило,  пока
мы  все  вместе  были  под  крышей.  А  потом  сбежал  оттуда
вместе  с  вами.  Тут  что-то  другое.  Дай  бог,  к  утру  всё  прой¬
дёт.
 И  в  самом  деле,  как-то  всё  прошло,  так  что  на  следую¬
щий  день  Янек  снова  подсоблял  отцу  у  наковальни.
 Но  выпущенные  однажды  из  заточения  силы  с  тех  пор
то  и  дело  давали  о  себе  знать,  словно  желая  показать,
что  у  них  уже  есть  свои  права  на  кузницу  и  что  здесь  они
хозяйничают  как  у  себя.  Дом  кузнеца  за  короткое  время
прославился  этими  безобразиями  по  всей  околице  и  сде¬
лался  целью  для  частых  паломничеств  жаждущих  чудес
зевак.  Шимон  Гневош  не  слишком  был  рад  этим  бесконеч¬
ным  надоедам,  ибо  они  мешали  работе  и  не  приносили  ни
малейшей  пользы.
 Так  прошло  несколько  лет,  пока  в  один  прекрасный  день
не  прибыли  с  визитом  несколько  элегантных  и  весьма  серь¬
ёзно  выглядевших  панов  из  города.  Один  из  них,  похоже,
руководитель  поездки,  первым  делом  представил  Гневошу
своих  коллег  как  врачей-психиатров  из  Варшавы,  а  затем
 268

и  себя  как  директора  клиники  нервных  заболеваний  на
Жолибоже*.
 Его  звали  доктор  Бендзинский,  и  он  прибыл  сюда  в  каче¬
стве  начальника  психиатрической  комиссии  для  изучения
необычных  феноменов,  слава  о  которых  дошла  до  самой
столицы.  В  нескольких  вежливых,  хотя  и  нашпигованных
тёмными  для  Гневоша  выражениями,  доктор  разъяснил  ему
важность  своей  задачи  и  пользу,  которая  может  проистечь
их  всего  этого  для  польской  науки.  Он  просил  разрешить
комиссии  тщательно  изучить  место  загадочных  явлений
и  проследить  за  их  возможным  протеканием.  Заинтере¬
сованный  обещанием  солидного  вознаграждения,  кузнец
не  чинил  им  никаких  препон,  напротив,  даже  постарался
облегчить  проведение  наблюдений,  предоставив  господам
для  жительства  часть  своего  дома.
 Комиссия  прибыла  в  Крулёвку  как  раз  после  очередного
нападения  на  кузницу,  когда  утомлённые  сверхъестествен¬
ные  сущности,  казалось,  отдыхали  и  набирались  свежих  сил
для  новых  подвигов.  Поэтому  господам  пришлось  ждать.
Но  они  не  теряли  времени  даром.  Особенно  доктор  Бен¬
дзинский,  который  с  неустанной  энергией  скрупулёзно
знакомился  с  местом  и  людьми.  Он  усердно  расспрашивал
о  давнишних  феноменах,  добывал  информацию  у  очевид¬
цев,  записывал  за  ними  целые  протоколы,  делал  какие-то
заметки,  выписки,  чертежи,  графики,  измерения  —  и  так
далее,  и  так  далее.
 Седоватый  пан,  мудро  и  холодно  смотревший  из-под  зо¬
лотых  очков,  особенной  заботой  окружил  Янека,  к  которому
почти  с  самого  начала  проявлял  живой  интерес.  И  вот,  после
недельного  пребывания  у  кузнеца,  комиссия  дождалась  же¬
ланного  момента.  Терпеливость  господ  была  вознаграждена
сторицей,  ибо  явления  превзошли  все  ожидания:  в  кузнице
на  сей  раз  начался  подлинный  ад;  даже  на  другом  конце
деревни  были  слышны  отголоски  сатанинских  проказ.
 —  Сам  Люцифер,  похоже,  сорвался  с  цепи,  —  пробормо¬
тал  мастер,  на  самом  деле  весьма  довольный  и  чувствующий
 *  Район  Варшавы.
 269

себя  в  этой  ситуации  как  директор  цирка,  гордый  удачным
перевыполнением  программы.
 Когда  наконец  всё  закончилось  и  кузница  вернулась
в  нормальное  состояние,  доктор  Бендзинский  от  имени
комиссии  поблагодарил  кузнеца,  выплатил  ему  обещанную
сумму,  после  чего  заботливо  занялся  Янеком,  который  неко¬
торое  время  спустя  после  этого  явления  внезапно  захворал
с  симптомами  сильного  истощения.  Врач  проверил  его
пульс,  внимательно  посмотрел  в  глаза,  простукал,  выслушал
и,  весь  сияя,  поделился  с  ассистировавшими  ему  коллегами
отличной  новостью,  что  он  обнаружил  у  мальчика  типичную
прострацию  после  выпуска  телекинетических  сил.
 — 	Господа,  —  закончил  он  диагноз,  —  мы  нашли  нако¬
нец  достойного  медиума.  Заберём  его  с  собой  в  Варшаву
или  как?
 — 	Если  только  вам  это  удастся,  —  ответил  ему  один
из  врачей.  —  Сомневаюсь,  что  старик  захочет  расстаться
с  сыном.
 — 	Согласится,  согласится.  Я  красочно  опишу  ему  ска¬
зочную  карьеру,  которая  ждёт  его  отпрыска.  Впрочем,  он,
похоже,  найдёныш,  и  помощник  кузнеца  из  него  не  особо
хороший.  Он  скорее  выглядит  вечно  грезящим  наяву  меч¬
тателем,  а  его  медиумические  способности  только  мешают
старику  в  работе.  Я  всё  объясню  кузнецу.  Увидите,  он  согла¬
сится  на  мои  условия.
 Доктор  Бендзинский  не  ошибся.  Шимон  внимательно
выслушал  доводы  доктора,  пару  раз  задумчиво  погладил
бороду  и  ответил:
 — 	Должно  быть,  это  правда,  доктор,  раз  вы  так  гово¬
рите.  И  мне  временами  что-то  словно  нашёптывало  на  ухо,
что  сорванец  был  замешан  в  этих  бесовских  делах;  однако
я  отгонял  эти  мысли  как  дурные  и  греховные.  Но  теперь
я  смотрю  на  вещи  другими  глазами.  Чёрт  знает,  откуда  он
родом.  Эх,  может  быть,  под  вашим  руководством,  доктор,
из  него  и  вырастет  что-нибудь  полезное  для  мира.  Здесь,
в  моём  сарае,  он  только  мешать  будет  и  позор  приносить.
А  всё  же  у  вас,  пан,  не  вышло  бы  с  ним  так  легко,  если  бы
ещё  была  жива  моя  жена,  упаси  господь  её  душу.  Женщина,
 270

как  известно,  всегда  обладает  мягким  сердцем  и  не  позво¬
лила  бы  отпустить  его  из  дома.  Но  она  уже  два  года  в  могиле,
так  что  не  станет  нам  препятствовать.  Ну  ладно!  Пусть  себе
едет  с  вами  в  Варшаву  на  панские  хлеба.
 И  ударил  ладонью  по  протянутой  ему  ладони  Бендзин-
ского.
 На  следующее  утро  Янек  Гневош  навсегда  расстался
с  усадьбой  кузнеца.  А  в  книге  его  судьбы  перевернулась
ещё  одна  страница...

ТАЙНА  ЗАБРОШЕННОЙ  УСАДЬБЫ
 £7\октор  Бендзинский,  несомненно,  принадлежал
LJк  числу  наиболее  выдающихся  психиатров  столи¬
цы.  Почитатель  великого  Юлиана  Охоровича*  **,  выпускник
парижской  психиатрической  школы  и  давний  помощник
одного  из  руководителей  больницы  Сальпетриер,  он  пред¬
ставлял  собой  тип  учёного  высшего  разряда.  Обладая  даром
холодного  проницательного  анализа,  уникальным  образом
связанного  с  врождённой  интуицией,  он  стал  создателем
оригинальной  теории,  тесно  связывающей  психиатрию
с  метапсихикой".  После  долгих  кропотливых  исследований
ему  удалось  найти  точки  пересечения  этих  двух  категорий
явлений  и  показать,  что  симптомы  духовных  заболеваний
и  метапсихические  явления  часто  сливаются  друг  с  другом
как  два  родственных  потока,  имеющих  один  источник.
 Этим  же  взглядам  отвечало  направление,  которым  зани¬
малась  основанная  им  клиника  нервных  заболеваний  на
Жолибоже.  Наряду  с  пациентами  в  подлинном  значении
этого  слова,  в  этом  образцовом  заведении  в  течение  многих
лет  находились  и  люди,  наделённые  аномальными  психи¬
ческими  способностями:  провидцы,  медиумы,  телепаты
и  прочие  так  называемые  сенситивы  —  исключительные
и  уникальные  люди,  помещение  которых  в  клинику  для
исследовательских  целей  обходилось  порой  в  огромные
суммы.
 Отыскание  Янека  Гневоша  Бендзинский  полагал  перво¬
классным  событием.  Он  до  сих  пор  ни  разу  не  встречал  ме¬
диума,  обладавшего  такой  значительной  телекинетической
силой.  Наблюдаемые  в  кузнице  явления  действий  на  рас¬
стоянии,  авторство  которых  он  без  тени  сомнения  приписы¬
вал  юному  Гневошу,  позволяли  надеяться  на  множество
интересных  событий  в  будущем.  Бендзинский  был  уверен,
что  под  его  умелым  руководством  Янек,  соответственным
 *  Юлиан  Охорович  —  польский  психолог,  философ,  изобре¬
татель,  поэт  и  публицист.
 **  Старинное  название  парапсихологии.
 272

образом  натренированный  и  выученный,  превзойдёт  всех
доныне  известных  европейских  медиумов  и  станет  гордо¬
стью  польского  метапсихизма.
 Метод  обучения,  который  он  решил  применить  к  своему
воспитаннику,  значительно  отличался  от  его  прежней  прак¬
тики.  Главное  правило  заключалось  в  том,  чтобы  по  мере
возможности  удерживать  Янека  на  том  уровне  интеллек¬
туального  развития,  на  котором  он  находился  в  настоящее
время.  Это  было  необходимо  для  того,  чтобы  как  можно
дольше  держать  юношу  на  первичной  стадии,  предоставляя
его  психической  натуре  эволюционировать  самопроизволь¬
но.  С  этой  целью  Бендзинский  старался  избавить  Янека  от
влияния  людей,  ограничив  его  до  минимума,  прочно  отго¬
раживая  юношу  от  остального  мира.  Из  тех  же  побуждений
он  пока  не  заботился  об  умственном  развитии  Янека  и  не
отправлял  его  в  школу.  Элементарных  умений,  таких,  как
чтение,  письмо  и  четыре  арифметических  действия,  при¬
обретённых  ещё  в  деревне,  ему  пока  хватало.  В  течение
несколько  лет  Гневош  рос  в  уединении  его  заведения,  как
дикая  яблоня  в  огромном  безлюдном  парке.  Отданный  соб¬
ственным  грёзам  и  мечтам,  он  созревал  в  тишине  одиноких
часов  как  растение,  полное  скрытых  в  нём  сил  и  ожидающее
своего  часа.
 В  первые  месяцы  пребывания  на  Жолибоже  явления
телекинеза  повторялись  в  его  присутствии  несколько  раз,
хоть  и  не  столь  интенсивно,  как  на  территории  кузницы.
С  течением  времени  они  происходили  всё  реже.  Вместо
этого  с  каждым  разом  всё  отчётливее  стали  проявляться
идеопластические*  способности.  Несколько  медиумических
сеансов,  проведённых  директором  клиники  при  участии
выдающихся  психиатров  и  учёных,  дали  необычайные
практические  результаты.  Воодушевлённый  этим  успехом
Бендзинский  повторил  опыты  и,  наконец,  выделил  один
день  в  неделю,  когда  должны  были  проходить  регулярные
встречи  с  Янеком.  Когда  к  участию  в  сеансах  начали  допу¬
 *  Идеопластия  —  физическое  проявление  умерших  и  живых
личностей,  реализация  фантомных  объектов  и  энергетических  явлений
(вращающиеся  столы  и  т.  п.).
 273

скать  простых  обывателей,  молодой  Гневош  стал  самой
популярной  фигурой  Варшавы:  редакции  известнейших
газет  и  журналов  требовали  его  фотографии.  Отныне  все
называли  его  Янеком  из  Жолибожа.
 Уже  после  третьего  сеанса,  когда  усыплённый  Бендзин-
ским  юноша  погрузился  в  глубокий  транс,  медиумические
симптомы  быстро  преодолели  начальную  стадию  световых  i
феноменов  и  левитации  и  начали  проявлять  явную  тенден-  '
цию  к  образованию  новых  форм  и  фигур.  Поначалу  пока¬
зывались  только  разрозненные  клочья  и  вуали  эктоплазмы’,
выходящие  из  подмышек  и  паховой  области.  Но  уже  на
шестом  сеансе  флюидические  истечения  приняли  вполне
отчётливую  форму  рук,  ног  и  фрагментов  лица,  чтобы,  нако¬
нец,  выкристаллизоваться  в  цельную  человеческую  фигуру.
 Достигнув  столь  высокой  ступени  шкалы  медиумиче¬
ских  свершений,  Янек  уже  не  опускался  ниже  этого  уровня.
Наоборот,  его  идеопластические  способности  углублялись
и  совершенствовались  с  каждым  новым  экспериментом.  Он
даже  дошёл  до  одновременного  продуцирования  нескольких
фантомов.
 Для  Бендзинского  был  памятен  момент,  когда  из  флюи-
дической  мглы  возникла  первая  фигура:  образ  мужчины
среднего  роста  с  жестоким  выражением  на  лице.  Призрак,
наклонившись  вперёд,  широко  раскрытыми  глазами  смо¬
трел  на  что-то  перед  собой  —  что-то,  что  лежало  перед  ним
на  земле.
 Вызванный  однажды  из  небытия  фантом  постоянно  по¬
являлся  на  каждом  сеансе  как  протагонист  некоего  события,
сюжетные  нити  которого  терялись  во  мраке  потустороннего
мира.  Со  временем  к  нему  присоединились  два  других  фан¬
тома:  две  поразительно  похожие  друг  на  друга,  удивительно
красивые  женщины,  очевидно,  сёстры.  Они  враждебно  смо¬
трели  друг  на  друга:  лицо  младшей,  блондинки,  искажалось
в  спазмах  ненависти  всякий  раз,  когда  глаза  её  встречались
с  глазами  другой,  черноволосой.  **  В  парапсихологии  —  название  вещества,  выделяющегося  из  тела
медиума  для  материализации  призраков.
 274

Мужчина  словно  не  замечал  их.  Глаза  его,  остекленев¬
шие  от  ужаса,  всё  время  всматривались  во  что-то,  находя¬
щееся  перед  ним,  у  самых  ног...
 Вынырнув  однажды  из  хаоса  бесформенности,  трагиче¬
ская  тройка  с  тех  пор  упорно  возвращалась  на  поверхность
мира  явлений,  сделавшись  лейтмотивом  проводившихся
экспериментов.  Эта  настойчивость  привлекла  внимание
доктора.  Он  видел  в  ней  некое  указание,  которым  следо¬
вало  воспользоваться.  Здесь  доктор  Бендзинский  вновь
оказался  на  перепутье  своих  теорий,  которые  преградили
ему  дорогу,  словно  расставленные  в  противоположных
направлениях  указатели  решения  дилеммы.  Всё  это  было
либо  творением  подсознательной  духовной  сферы  медиу¬
ма,  или  же  с  его  фантазией  взаимодействовали  сущности
из  потусторонних  областей.  Доктор  должен  был  выбрать
для  себя  одну  из  двух  гипотез:  принять  анимистическую
интерпретацию,  не  выходящую  за  пределы  личности  само¬
го  медиума,  или  же,  допуская  возможность  вмешательства
потусторонних  сил,  склониться  к  спиритической  теории.
Поэтому  он  возжелал  дополнительных  объяснений  и  ука¬
заний.  На  одном  из  майских  сеансов  члены  исследователь¬
ской  комиссии  по  его  инициативе  задали  фантомам  ряд  во¬
просов  с  целью  изучения  их  желаний  и  стремлений.  Ответ
был  получен  в  форме  так  называемого  прямого  послания.
На  сланцевой  табличке,  запертой  в  ящике  стола,  после
окончания  сеанса  было  найдено  следующее  сообщение,
начертанное  мелом:
 На  5(Р  северной  широты  и  4(Р  восточной  долготы.
 Подсказка  была  ясной.  Бендзинский  не  преминул  вос¬
пользоваться  ею.
 В  середине  июня  в  сопровождении  Янека  и  одного  из
приятелей-врачей  он  уехал  из  Варшавы  в  направлении,
указанном  в  сообщении.  Последним  населённым  пунктом
в  том  районе,  до  которого  ещё  доходила  железная  дорога,
были  Венгары,  заблудившаяся  в  чистом  поле  маленькая
станция.  Трое  путешественников,  сошедшие  здесь  с  поезда,
 275

оказались  в  незавидной  ситуации.  Как  сообщил  «начальник
станции»,  серый  заурядный  будочник,  ближайшая  деревня,
где  можно  было  найти  подводу,  находилась  от  неё  в  двух
чёртовых  милях.  Не  оставалось  ничего  другого,  как  идти
туда  пешком.  К  счастью,  день  был  солнечный  и  тёплый,
а  размытые  весенними  дождями  дороги  уже  достаточно
хорошо  подсохли.
 Через  четыре  часа  они  стояли  в  Малых  Печках,  тихой,
затерявшейся  между  лесами  и  оврагами  деревеньке.  Здесь
они  переночевали,  а  на  рассвете,  наняв  фуру,  начали
непосредственные  изыскания.  Доктор  Бендзинский,
вооружённый  картой,  компасом,  секстантом  и  другими
приборами  для  ориентирования,  точно  какой-то  капитан
корабля,  руководил  экспедицией  с  козлов  рядом  с  воз¬
ницей.  Крестьянин  был  немного  удивлён  этой  поёздкой
наудачу,  которая  представлялась  ему  петлянием  во  все
стороны.  Но,  покорный  чудачествам  панов  из  города,
направлял  коняшек  то  вправо,  то  влево,  заезжал  в  леса,
с  разгону  штурмовал  бездорожье,  прорывался  через  ча¬
щобы,  разворачивался,  крутился,  кружил,  дрейфовал...
Наконец,  вынырнув  под  вечер  из  какого-то  густого,
как  щетина,  бора,  он  вперил  серые  глаза  в  пустое  про¬
странство,  раскинувшееся  перед  возом  до  края  окоёма-
и  вдруг  перекрестился.
 — 	Господи  Иисусе,  —  проговорил  он,  указывая  хлыстом
на  какую-то  далёкую  тёмную  точку  у  горизонта.  —  Так  мы,
похоже,  милостивые  господа,  где-то  подле  Баньковой  Воли.
 — 	Вы  знаете  это  место?  —  спросил  Бендзинский.
 — 	А  как  же,  знаю.  Заброшенная  эта  Воля.  Я  туда  с  вами
не  поеду.
 — 	Это  ещё  почему?
 — 	Там  уже  много  лет  творится  что-то  беспокойное.
 Бендзинский  удовлетворённо  усмехнулся.
 — 	У  меня  такое  впечатление,  —  объяснил  он  коллеге-
доктору,  —  что  мы  наконец-то  нашли  то,  что  искали.  При¬
боры  подтверждают,  что  это  то  самое  место.  Через  полчаса
мы  будем  у  цели.
 — 	Я  туда  не  поеду,  —  воспротивился  крестьянин.
 276

—  Не  будьте  ребёнком,  пан  Матеуш!  Подвезите  нас
в  ту  сторону,  остановитесь  в  километре  перед  этим  местом
и  ждите.
 Но  пан  Матеуш  упёрся  и  в  трёх  километрах  от  цели  окон¬
чательно  остановил  воз.  После  долгих  препирательств  поре¬
шили  на  том,  что  господа  пойдут  дальше  сами,  переночуют
в  Баньковой  Воле,  е£ли  им  так  нравится,  а  он,  Матеуш,
приедет  за  ними  на  следующее  утро  и  заберёт  их  обратно
с  того  места,  где  они  сейчас  сошли  с  воза.  Волей-неволей
они  пустились  пешком  к  маячившей  перед  ними  усадьбе,
вто  время  как  возница,  настёгивая  коней,  поспешил  на
ночлег  к  ближайшему  хутору  в  добрых  трёх  милях  отсюда.
 Около  семи  вечера  «экспедиция»  вошла  внутрь  дома
с  привидениями.  В  одной  из  комнат  по  правой  стороне
нашли  остатки  сухих  веток  и  растопили  ими  печь,  поскольку
ночь  обещала  быть  исключительно  холодной.  После  ужина
Янек  Гневош,  странно  беспокойный  с  того  момента,  как
переступил  порог  дома,  самопроизвольно  впал  в  глубокий
транс.  Бендзинский  и  Пшислуцкий  уложили  его  на  свои
накидки  у  одной  из  стен  и  с  нервным  возбуждением  ждали
развития  феноменальных  явлений
 И  вскоре  они  понеслись  в  быстром  драматическом  тем¬
пе.  Из  тела  спящего  юноши  начала  истекать  густая  молоч¬
но-белая  субстанция,  из  которой  через  несколько  минут
выделились  две  чёткие  человеческие  формы.  Они  узнали
их  сразу:  то  была  фигура  мрачного  мужчины,  столь  упорно
появлявшегося  во  время  варшавских  сеансов,  и  фантом
одной  из  его  спутниц  —  сестры,  кажется,  той,  что  помо¬
ложе,  светловолосой.
 Они  пожирали  друг  друга  глазами,  в  которых  тлело  во¬
жделение.  Душная,  тяжёлая  атмосфера  страстей  наполнила
помещение.  Женщина  обнажила  грудь,  сочную,  как  спе¬
лый  плод  груши,  и  поманила  его  к  себе.  Он  прильнул  к  ней
губами  и,  обняв  её  за  талию,  начал  сдирать  с  неё  платье.  Тут
дверь  из  сеней  приоткрылась,  и  вошёл  призрак  черноволо¬
сой.  Прыжком  пантеры  она  подскочила  к  ним  и  нанесла
сопернице  такой  сильный  удар  кулаком,  что  та  покатилась
под  стену.  Мужчина  хотел  было  прийти  ей  на  помощь,  но
 277

чернавка  преградила  ему  путь,  метая  молнии  из  глаз.  Ми¬
нуту  длилась  немая  борьба.  Победила  женщина.  С  чувством
вины  он  опустил  глаза  под  жгучим  взором  преданной...
 Понемногу  очертания  трагической  троицы  размывались,
смешивались  и,  слившись  в  единый  клубок,  впитались  об¬
ратно  в  тело  спящего.
 — 	Мы,  вероятно,  стали  свидетелями  сцены  супружеской
измены,  —  сказал  Бендзинский.
 — 	Которая  разыгралась  в  этом  доме,  возможно,  много
веков  назад,  —  добавил  Пшислуцкий.
 — 	Очень  может  быть.  Но,  похоже,  фантомы  ещё  не  ска¬
зали  нам  своего  последнего  слова.  Ты  слышишь?
 Из  груди  Янека  вырвался  протяжный  стон.
 — 	Происходит  новая  материализация.  Снова  появляется
эктоплазма.
 Юноша  у  стены  исчез,  окутанный  мглой,  которая  через
несколько  минут  сформировалась  в  светловолосую  фигуру
с  младенцем  на  руке.  Молодая  мать,  смотрящая  в  личико
дитя,  кормила  его  грудью.  Рядом  возник  фантом  шурина-
любовника.  Глаза  их  встретились,  загорелись,  как  голов¬
ни,  и,  вдруг  став  нежными  и  ласковыми,  переместились
на  дитя  —  их  дитя.  Но  на  склонённые  над  плодом  греха
головы  этих  двоих  лились  откуда-то  сверху  убийственные
взгляды  той,  другой  —  жены...
 И  снова  картина  изменилась.  В  пустой  комнате  у  окна
стоит  колыбель,  в  ней  дитя  сучит  ножками.  На  дворе  зной¬
ный  жаркий  день.  Лёгкий  ветерок  пробирается  внутрь  через
открытое  окно  и  играет  со  светлыми  кудряшками  на  голове
ребёнка.  В  тишине  летнего  полудня  слышна  лихорадоч¬
ная  работа  лопатой:  кто-то  копает  глубокую  яму  под  самым
окном.  Вдруг  в  его  раме  появляется  пара  женских  рук  и  че¬
рез  подоконник  хищно  тянется  к  колыбели  —  ищет  дитя.
Нашла,  схватила  и  утащила  с  собой.  Тихий  жалобный  писк
удушаемого  птенца,  короткий  глухой  звук  брошенного  вниз
тельца  —  и  снова  усердная  исступлённая  работа  лопатой.
Свершилось...
 Исчезло  видение  пустой  колыбели,  стих  жуткий  звук
копки,  и  из  вуалей  флюидической  магмы  вышли  Светлая
 278

и  Чёрная.  Лица  искажены  ненавистью,  головы  двух  горгон
со  змеиными  кублами  растрёпанных  волос,  руки  воору¬
жены  ножами.  Чёрная,  несколько  раз  раненная,  судя  по
всему,  нетвёрдо  стоит  на  ногах...  Оружие  выпадает  из  рас¬
топыренных  пальцев.  Светлая  пользуется  моментом:  одной
рукой  хватает  её  за  волосы,  обматывает  вокруг  своей  ладони,
а  другой  —  по  рукоять  вонзает  нож  в  сердце  сестры.  Ото¬
мстила  за  кровь  дитя...
 Всё  помутилось,  рассыпалось  на  пряди,  вервия,  нити.
И  снова  только  пустая  комната,  отягощённая  отголосками
преступления...
 Новый  стон  спящего  предвестия  эпилог.  Ленты  экто¬
плазмы,  словно  какие-то  кулисы,  сложились  теперь  в  образ
помещения  сарая.  В  его  середине,  с  одной  из  стрех,  косой
балкой  бежавшей  под  крышей,  свисала  верёвка  с  затянутой
петлёй.
 Вероятно,  в  двух  метрах  над  глинобитным  полом  ка¬
кое-то  время  она  колебалась  туда-сюда  под  дуновениями
ветра,  потом  стала  тугой,  натянулась,  как  струна,  под  тяже¬
стью:  на  ней  повисло  тело  светловолосой...
 В  центре  комнаты  стоит  он  —  муж,  любовник,  отец.  Сто¬
ит  и  смотрит  на  труп  у  своих  ног  —  на  чудесные  грешные
синеватые  уста  и  пару  светлых,  как  пшеница  в  поле,  кос.
Таков  был  конец  их  любви...
 Он  нагнулся  и  топором  поддел  доски  пола.  Под  полом  -
яма,  чёрная,  как  могила.  Он  спихивает  туда  тело  на  вечный
покой.  И  с  топором  на  плече  выходит  в  мир  из  проклятого
дома...
 Помещение  заволокло  клочьями  мглы,  заклубились
извивы  эктоплазмы.  Таинственная  субстанция,  отозван¬
ная  волей  спящего,  понемногу  послушно  вернулась  в  тело
и  проскользнула,  как  змея,  в  родную  нору.  Гневош  вздохнул
и  пробудился.
 Доктор  Бендзинский  не  сразу  вернулся  в  Варшаву.  На
следующий  день  после  поразительной  ночи,  оставив  на
месте  своих  товарищей,  он  велел  Матеушу  отвезти  его  на
железнодорожную  станцию  в  Венгарах.  Здесь  он  купил  би¬
 280

лет  до  Борховиц  и  после  двух  часов  езды  оказался  в  убогом,
захолустном  городке,  более  чем  на  десяток  миль  отстоящим
от  Баньковой  Воли.  Здесь  по  прошествии  нескольких  минут
ему  удалось  нанять  некоего  Збыхоня,  подёнщика,  который
за  умеренную  плату  согласился  поехать  с  ним  в  указанном
направлении  и  выполнить  назначенную  на  месте  работу.  Ра¬
зумеется,  Бендзинский  не  посвящал  его  в  детали,  поскольку
не  хотел  отпугивать.  К  счастью,  в  Борховицах  никто  ничего
не  знал  о  Баньковой  Воле.  Дурная  слава  усадьбы  ещё  не
добралась  сюда:  это  было  слишком  далеко.
 Закончив  договариваться  со  Збыхонем,  он  обратился
к  местным  властям  и  кратко  изложил  цель  своей  экспе¬
диции.  Его  выслушали  с  недоверием  и  оттенком  иронии.
Но,  поскольку  он  был  врачом  из  Варшавы  и,  кроме  того,
руководителем  известного  заведения,  пан  мэр  города  воз¬
держался  от  замечаний  и  по  просьбе  доктора  отдал  его
в  распоряжение  комиссара  местной  полиции  в  качестве
официального  свидетеля.
 Бендзинский  без  промедления  вернулся  с  двумя  новыми
товарищами  в  Банькову  Волю.  Здесь  он  застал  всё  в  пол¬
ном  порядке.  Ночь  после  его  отъезда  прошла  спокойно,
а  Пшислуцкий  с  Гневошем  выглядели  здоровыми  и  долж¬
ным  образом  отдохнувшими.
 Комиссар  Маловейский  скептически  улыбался  и  поти¬
хоньку  посмеивался  над  всей  этой  затеей.
 — 	Сейчас  всё  увидим,  —  спокойно  отвечал  ему  Бен¬
дзинский.
 Примерно  после  полудня  он  приказал  Збыхоню  копать
подокном  правой  комнаты.  После  нескольких  ударов  засту¬
па  подёнщик  наткнулся  на  останки  костей,  уже  истлевших
и  рассыпавшихся  в  прах.  Он  аккуратно  собрал  их  и  сложил
в  ящик,  заранее  приготовленный  доктором.
 — 	Должно  быть,  труп  ребёнка,  —  сказал  он,  глядя  на
кучку  ломких  пожелтевших  косточек.  —  Тоненькие  и  хруп¬
кие,  как  у  птички.
 Маловейский  перестал  улыбаться  и,  наморщив  лоб,
составил  протокол  осмотра  места  происшествия.
 Они  прошли  внутрь  комнаты.
 281

— 	Пожалуйста,  оторвите  половицы!  —  отдал  команду
Бендзинский.  —  Здесь,  в  самом  центре.
 Заскрипели  ржавые  гвозди,  выдираемые  топором,  с  до¬
сок  посыпалась  труха,  и  в  яме  из-под  слоя  праха  и  пыли
показались  два  белеющих  человеческих  скелета.
 — 	Женщины,  —  констатировал  Пшислуцкий,  указывая
на  характерно  широкие  тазовые  кости.  —  Всё  подтвержда¬
ется  до  йоты.
 Комиссар  закончил  писать  протокол  и  подал  его  при¬
сутствующим  на  подпись.  Збыхонь  вместо  имени  начертал
знак  креста.
 Через  два  дня  после  этого  состоялись  похороны.  Останки
младенца  были  погребены  на  кладбище  в  Пшилящце,  бли¬
жайшей  к  усадьбе  деревне,  а  рядом,  за  его  оградой,  упокои¬
лись  мать  и  тётка.  Местный  пробст  произнёс  над  могилами
молитву  за  умерших  и  окропил  землю  святой  водой.  Кроме
того,  по  просьбе  окрестных  крестьян  он  на  протяжении  трёх
дней  отправлял  траурную  мессу  в  поминание  свежепохоро-
ненных  женщин  и  ребёнка,  а  также  мужчины,  тело  которого
так  и  не  удалось  найти.
 Так  исполнилось  спустя  годы,  может  быть,  даже  через
столетия,  их  единственное  желание.  Эти  трое  покоились
теперь  в  освящённой  земле,  а  душу  осуждённого  на  веч¬
ные  муки  их  собрата  помянули  в  молитвах.  С  тех  пор  злое
заклятие  утратило  свою  силу  над  Баньковой  Волей  и  пере¬
стало  наводить  ужасы  в  покинутом  доме.
 Со  временем  пустые  окрестности  вновь  начали  засе¬
ляться.  Построили  хаты,  распахали  земли,  зацвели  сады,
а  на  месте  старой  усадьбы  стояла  у  перекрестья  дорог  тихая
придорожная  часовенка...
 Перед  самым  отъездом  из  Баньковой  Воли  Янек  Гне-
вош  нашёл  в  углу  комнаты  кружевной  платок  с  инициа¬
лами  В.  О.  Он  долго,  задумчиво  смотрел  на  этот  маленький,
засыпанный  многолетней  пылью  лепесток  батиста  и  вдруг
в  приступе  странного  волнения  прижал  его  к  устам.  А  потом
спрятал  на  груди  как  реликвию.

КРИСТИНА
 Q  if  оездка  в  Банькову  Волю  стала  поворотным  пунк-
J/  том  в  эволюции  медиумизма  у  Гневоша.  По  воз¬
вращении  в  Варшаву  во  время  сеансов  перестали  появляться
фантомы  трёх  связанных  трагической  тайной  людей  в  дока¬
зательство  того,  что  миссия  Янека  по  отношению  к  ним
была  исполнена.  Вместо  этого  открылась  другая  категория
явлений.  Происхождение  их  было  неясным:  они  выгля¬
дели  как  плоды  фантазий  спящего,  походили  на  причуд¬
ливые  порождения  первородного,  выпущенного  на  волю
воображения.  Их  характерной  чертой  была  живописность.
Какие-то  бородатые  гномы,  безобразные  домовые,  фавны,
сатиры,  лесные  и  горные  нимфы,  стриги  с  двусмысленной
усмешкой  на  пухлых  лицах.  Персонажи  этого  «братства
странного  священнодейства»,  как  их  называл  Бендзинский,
выступали  как  в  одиночку,  так  и  в  самых  разных  сочета¬
ниях  и  компаниях.  Когда  медиум  пребывал  в  подходящем
расположении  духа,  происходили  настоящие  театрализо¬
ванные  представления  этих  призраков,  которые  пускались
в  пляс  в  такт  неслышимой  музыке.  Иной  раз  они  играли
друг  с  другом  в  прятки.  Смеющиеся  лесные  проказники,
краснолюдки  и  богинки*  прятались  по  углам  кабинета,  заби¬
рались  за  портьеры,  игриво  выглядывали  из-за  занавесок
и  драпировок  или  подшучивали  друг  над  другом,  перебирая
пальцами,  приставленными  к  носам,  словно  играя  с  клапа¬
нами  кларнета.
 Бендзинский  видел  во  всём  этом  лишь  проекции  вооб¬
ражения  Янека,  в  которых  звучали  отголоски  услышанных
вдетстве  народных  сказок  и  легенд.  Пшислуцкий,  постоян¬
ный  участник  этих  сеансов,  был  несколько  иного  мнения.
По  его  словам,  основу  этих  явлений  следовало  искать  в  мире
стихий  природы,  в  чём-то  более  реальном,  чем  капризная
игра  фантазии.
 *  Краснолюдки  —  карлики-домовые,  в  которых  превращаются
души  умерших  младенцев.  Ботинки  —  женские  злые  духи  леса  с  высо¬
кой  нескладной  фигурой.
 283

В  любом  случае  Гневош  недвусмысленно  переходил  на
новую  и  необычайно  интересную  фазу  телепластии*.
 Обилие  и  насыщенность  выделяемой  из  его  организма
эктоплазмы  были  настолько  велики,  что  позволяли  Бен-
дзинскому  детально  изучить  её  химический  состав.  Суб¬
станция  желеобразного  типа  имела  вид  серо-белой  слизи,
которая  под  микроскопом  представлялась  сочетанием  эле¬
ментов,  входящих  в  состав  человеческого  тела,  но  в  кол¬
лоидном  состоянии.  Поэтому  телепластия  опиралась  на
два  момента:  одним  из  них  был  процесс  «растворения»,
дезагрегации**  и  «просветления»  физического  тела  медиума,
вторым  —  обратного  слияния  и  консолидации,  но  в  другой
форме.  Гневош  действовал  как  скульптор,  только  материа¬
лом,  из  которого  он  создавал  творения,  была  не  глина,  но
его  собственное,  таинственным  образом  преображённое
тело.  Такова  была  точка  зрения  Бендзинского.
 С  другой  стороны,  Пшислуцкий  считал  так  называемую
телеплазму***  ****,  исходящую  из  организма  Янека,  субстанцией
suigeneris”"  наполовину  физической,  наполовину  эфирной,
в  самом  деле  связанной  с  физическим  телом,  но  отдельной
от  него  и  своеобразной,  которая  в  трансе  выделялась  в  виде
экссудата  и  подчинялась  формообразующей  воле  погружён¬
ного  в  сон  медиума.  Заметная  потеря  веса,  которую  он  отме¬
чал  при  этом  у  Гневоша,  и  неоднократные  исчезновения
целых  частей  его  тела  коллега  Бендзинского  приписывал
значительной  утрате  той  самой  телеплазмы  —  прозрачного
флюида,  который  в  нормальном  состоянии  человека  обра¬
зует  неразделимое  целое  с  его  физическим  телом  и  влияет
на  его  массу  и  силу.
 Но  ещё  предстояло  определить  роль  самого  медиума
в  процессе  формирования  фантомов.  И  в  этом  отношении
гипотезы  обоих  врачей  отличались.  Бендзинский  считал  всё
это  подсознательной  работой  медиума,  плодом  его  вообра¬
жения,  тогда  как  Пшислуцкий  допускал  возможность  вме-
 *  Способность  производить  фантомы.
 **  Распад.
 ***  Ещё  один  термин  для  обозначения  эктоплазмы.
 ****  В  своём  роде  (лат.).
 284

шательства  и  совместных  действий  бестелесных  потусторон¬
них  сущностей  и  даже  влияние  так  называемых  элементалей,
то  есть  духов  стихий.  Друг  Бендзинского  шёл  ещё  дальше,
присматриваясь  к  некоторым  явлениям  так  называемых
ларв-однодневок,  летучих  эфемерных  существ,  блуждаю¬
щих  по  миру  обрывков  человеческих  мыслей  и  страстей,
вибраций  космического  астросома*,  временно  сгустившихся
в  телесные  формы  благодаря  телеплазме  медиума.
 Так  или  иначе,  оба  доктора  стояли  перед  загадкой.  Во
время  сеансов  с  Янеком  Гневошем  перед  ними  на  несколько
часов  распахивались  таинственные  завесы  и  открывались
далёкие,  хоть  и  туманные  перспективы.  Полные  изумления,
они  становились  свидетелями  парадоксального  непороч¬
ного  размножения.  Шёл  какой-то  небывалый  партеногенез
человеческих  и  животных  форм,  иногда  обоеполых,  про¬
исходило  зарождение  организмов,  пульсирующих  кровью,
не  обязанных  своей  краткой  сиюминутной  жизнью  соеди¬
нению  двуполых  эфемерид.  Именно  эта  независимость  от
сексуального  акта  и  раздельности  полов,  эта  самодостаточ¬
ность  медиума  наводила  на  новые  интересные  гипотезы.
 Ибо  характерной  чертой  медиумизма  является  именно
то,  что  и  мужчина,  и  женщина  в  равной  степени  способны
самостоятельно  порождать  новые  формы,  что  акт  медиу¬
мического  сотворения  совершается  без  телесного  соития.
Не  менее  характерным  является  неоднократно  наблюдае¬
мый  факт  того,  что  особые  свойства  медиума  ослабевают
в  результате  половых  сношений.  Женщины  особенно  часто
полностью  теряют  свои  медиумические  способности  по¬
сле  вступления  в  брак.  Природа,  похоже,  поступает  весьма
экономично.  Она  не  любит  рассеивать  свою  творческую
энергию  одновременно  в  двух  направлениях.  Наслаждение
от  соединения  с  другим  полом  заставляет  расплачиваться
утратой  медиумических  способностей.
 Поэтому  Бендзинский  окружил  внимательной  заботой
половую  жизнь  своего  воспитанника  и  следил  за  тем,  чтобы
её  преждевременное  начало  не  помешало  эволюции  медиу¬
 *  Астросом  —  астральное  тело  (греч.).
 285

мических  сил.  С  этой  целью  он  устранял  с  его  пути  всё,  что
могло  бы  стимулировать  сексуальные  желания.  Поэтому
атмосфера,  которая  окружала  Гневоша,  отличалась  аске¬
тизмом  и  почти  монастырской  тишиной:  вегетарианское
питание,  жёсткая  кровать,  строгая  педантичная  гигиена
тела,  частые  холодные  ванны  и  спартанский  образ  жизни.
 В  таких  условиях  Янек  благополучно  пересёк  Рубикон
полового  созревания  —  и  тихий,  холодный,  бесстрастный,
достиг  двадцатичетырёхлетия.  Но  тут  организм  напомнил
о  своих  правах.  Подавляемое  и  обманываемое  всеми  воз¬
можными  способами  половое  влечение  в  один  прекрасный
день  взбунтовалось.
 Той,  которая  стала  непосредственной  причиной  этого,
была  Рузя,  дочь  садовника  лечебницы,  шестнадцатилетняя
некрасивая  девушка,  лишённая  женской  привлекательно¬
сти.  Гневош  впервые  обратил  на  неё  внимание  во  время
одной  из  своих  одиноких  прогулок  по  парку  лечебницы.
Она  склонилась  над  клумбой,  выпалывая  сорняки  и  траву.
Когда  он  проходил  мимо  неё,  неизвестно,  случайно  или
намеренно,  она  шагнула  назад  на  тропинку  и  задела  его
бедром.  В  результате  этого  столкновения  она  потеряла
равновесие  и  рефлекторно  схватила  его  за  верхнюю  часть
ляжки.
 — 	О  боже!  —  воскликнула  она,  выпрямляясь  и  отдёрги¬
вая  руку,  вся  зардевшись.  —  Я  оступилась  и  чуть  не  столк¬
нула  паныча  на  газон.
 Тут  Гневош  заметил,  что  у  девушки  красивый  пышный
бюст  и  широкие  бёдра.
 — 	Не  стоит  волноваться.
 И,  поддавшись  непреодолимому  стремлению,  принялся
гладить  ладонью  её  грудь.  Она  стояла  дрожащая,  раскрас¬
невшаяся  и,  опустив  глаза,  принимала  ласки.  Внезапно,  как
напуганная  лань,  она  убежала  в  сторону  отцовского  дома.
 С  тех  пор  они  ежедневно  встречались  в  парке,  и  однажды
вечером  в  уединённой  аллее,  заросшей  сиренью  и  жасми¬
ном,  на  зелёной  подстилке  из  трав  она  отдавалась  ему  со
стихийной  страстью  молодых  и  здоровых  натур.  Он  был
у  неё  первым  и  взял  её  девицей.
 286

На  следующий  день  состоялся  сеанс  в  присутствии
широкого  круга  участников,  и  прошёл  он  скверно.  Кроме
скудных  световых  феноменов  Гневош  не  смог  произвести
никаких  других  более  значительных  явлений.  Бендзинский
был  подавлен.  Неужели  медиумизм  пошёл  на  спад?
 Вечером  того  же  дня  произошёл  неприятный  случай.
Дочь  садовника  сломала  ногу,  и  так  неудачно,  что  её  при¬
шлось  срочно  доставить  в  больницу.  На  следующий  день,
сразу  после  того,  как  врачи  сложили  сломанную  кость,  Янек
Гневош  навестил  девушку.  Рузя,  растроганная,  со  слезами
на  глазах  благодарила  его  за  то,  что  он  её  помнит,  прижимая
к  груди  апельсины,  которые  он  ей  принёс.  За  этим  их  застал
садовник.  Он  сурово  посмотрел  на  дочь,  испытующе  на  вос¬
питанника  своего  работодателя  и  молча  ушёл.  После  воз¬
вращения  из  больницы  у  Гневоша  в  первый  раз  произошёл
тяжёлый  крупный  разговор  со  своим  опекуном.  Бендзин¬
ский  категорически  запретил  ему  дальнейшие  визиты  к  Рузе.
 Недель  через  шесть  после  того,  как  девушка  поднялась
с  кровати,  отец  увёз  её  из  Варшавы  в  какую-то  далёкую  про¬
винцию,  так  что  о  ней  больше  не  было  ни  слуху  ни  духу.
Таков  был  эпилог  первой  любви  Янека  Гневоша.  После  неё
у  него  остались  приступы  меланхолии,  смешанной  с  чув¬
ством  внутреннего  освобождения.  Эта  первая  связь  с  жен¬
щиной  положительно  повлияла  на  развитие  его  личности:
она  наэлектризовала  его,  пробудила  духовно.  Только  теперь
он  почувствовал  себя  полноценным  человеком.  Дремлющий
инстинкт  громко  заявил  о  себе  и  начал  требовать  удовле¬
творения  потребностей.  С  ним  в  очередной  раз  проявилось
мощное  влияние  сексуальной  жизни  на  эволюцию  души,
выделилась  важная  стимулирующая  роль,  которую  секс
играет  в  человеческой  истории.
 Гневош  принялся  усиленно  учиться.  Серьёзные  пробелы,
которые  он  нашёл  в  своём  прежнем  образовании,  казались
ему  постыдными.  Он  должен  был  наверстать  упущенное.
Лихорадочно  стремился  работать  над  собой,  поглощал
книги,  днями  и  ночами  размышлял  над  запутанными  про¬
блемами  математики,  ибо  эта  область  знаний  привлекала
его  сильнее  всего.  Лёгкость  усвоения  новой  информации
 287

у  него  была  колоссальной,  поразительной;  казалось,  он  не
учил,  а  вспоминал  вещи,  ранее  откуда-то  уже  известные.
За  год  он  догнал  и  даже  превзошёл  сверстников,  которые
в  предыдущие  годы  посвятили  себя  нормальному  обучению.
 Бендзинский  теперь  уже  не  чинил  ему  в  этом  отношении
никаких  препятствий;  напротив,  облегчал  задачу,  выдавая
необходимые  материалы,  предоставляя  доступ  к  библиоте¬
кам.  Он  надеялся  так,  по  крайней  мере  на  время,  отвлечьего
внимание  от  женщин.  То,  чего  доктор  ранее  хотел  добиться
путём  изоляции,  теперь  он  намеревался  получить  при  помо¬
щи  интенсивной  работы.  Холодная  и  бесстрастная  атмосфе¬
ра  знаний  и  науки  должна  была  стать  защитной  препоной,
ограждающей  молодого  человека  от  соблазнов  женского  тела.
 Параллельно  с  усилением  темпов  духовной  жизни  про¬
двигалось  физическое  развитие.  Гневош  страстно  занимался
спортом  и  вскоре  проявил  рекордные  способности  и  в  этом
направлении.  Он  сделался  первоклассным  пловцом,  мастер¬
ски  стрелял  и  отлично  владел  приёмами  бокса.  К  двадцати
шести  годам  он  представлял  собой  тип  прекрасно  развитого
в  психофизическом  отношении  молодого  человека:  краси¬
вый,  ловкий,  гибкий,  с  гордым  патрицианским  лицом,  он
привлекал  внимание  женщин,  и  вслед  ему  неслось  множе¬
ство  тихих  вздохов,  когда  он  проходил  мимо,  спокойный
и  задумчивый.
 В  то  время  Бендзинский  был  им  доволен.  Ненадолго
ослабленный  любовным  эпизодом,  медиумизм  обрёл  былую
силу,  и  Янек  вновь  удивлял  необычайным  богатством  и  пла¬
стикой  порождаемых  им  фантомов.  Слава  его  распростра¬
нилась  даже  за  границу,  и  Бендзинского  всё  чаще  посещали
учёные-медиумисты  из  разных  стран,  чтобы  лично  позна¬
комиться  с  его  замечательным  воспитанником.  Наконец
доктор  решил  отправиться  с  ним  в  продолжительное  tournee
по  Европе.
 Но,  прежде  чем  он  смог  осуществить  этот  план,  в  личной
жизни  Гневоша  произошло  новое  важное  событие,  которое
в  значительной  степени  способствовало  его  дальнейшему
раскрепощению  и  вызвало  бунт  против  роли,  навязанной
ему  опекуном.
 288

В  числе  самых  горячих  поклонников  сеансов  в  доме
доктора  Бендзинского  была  среди  прочих  пани  Кристина
Шлёнская,  вдова  инженера,  несмотря  на  свои  сорок  два
года,  по-прежнему  очаровательно  красивая  и  соблазнитель¬
ная  женщина.  Она  принадлежала  к  всё  более  редкому  нынче
типу  женщин  с  характером:  после  трагической  смерти  мужа
лет  двадцать  назад  не  вступила  в  повторный  брак,  хотя  среди
её  ухажёров  было  несколько  таких,  о  которых  завидовала  не
одна  девица.  Любовь  к  незабвенному  Владеку  победоносно
пережила  годы  вдовьего  одиночества,  прошла  незапятнан¬
ной  через  так  называемый  опасный  период,  и  в  момент  зна¬
комства  с  Гневошем  вдова  отмечала  меланхоличное  празд¬
нование  прекрасной,  но  грустной  осени  жизни.  Изящная,
сосредоточенная  в  себе,  пани  Кристина  в  скромном  чёрном
платье  шла  по  жизни,  вглядываясь  в  мираж  прошедшего
счастья.
 И  к  участию  в  сеансах  её  влекло  не  простое  любопытство
или  жажда  новых  ощущений,  но  глухая  надежда,  в  кото¬
рой  она  сама  не  смела  себе  признаться,  что  ей,  быть  может,
удастся  увидеть  призрак  любимого.
 Необычайный  успех  экспериментов  Бендзинского
и  заверения  друзей  и  родственников,  которые  видели  тени
своих  дорогих  умерших,  определили  её  первый  её  шаг  на
этом  пути.  С  тех  пор  она  была  постоянным  гостем  Бендзин¬
ского  и  в  течение  трёх  лет  не  пропустила  ни  одного  сеанса.
 И  всё  же  Гневошу  ни  разу  не  удалось  исполнить  её  са¬
мое  горячее  желание.  Ни  разу  среди  толпы  фантомов  не
появилась  тень  покойного  инженера  Шлёнского.  Неудача
не  обескуражила  пани  Кристину,  «сопротивление  потусто¬
роннего  мира»  только  усилило  её  стремление  к  сокрушению
неумолимого  барьера  и  прорыву  в  неведомую  сферу.
 Какие  чувства  она  испытывала  тогда  к  Гневошу?
 Вероятно,  она  сама  не  отдавала  себе  в  них  ясного  отчёта.
Похоже,  они  не  выходили  за  пределы  симпатии  к  медиуму,
который  должен  была  осуществить  её  мечту.  Она  окружа¬
ла  его  заботливой  доброжелательностью,  иногда  с  более
живыми,  почти  материнскими  нотками.  Из-за  разницы  их
возрастов  это  выглядело  вполне  естественным  явлением
и  не  вызывало  подозрений.
 289

С  Гневошем  дело  обстояло  иначе.  В  первый  год  знаком¬
ства  он  не  замечал  её  вовсе;  она  была  ему  безразлична,  как
и  многие  другие  женские  персонажи,  которые  промельк¬
нули  перед  ним  во  время  сеансов  в  кабинете  доктора.  Ещё
не  пробуждённый  в  эротическом  плане,  молодой  человек
оказывал  приходящей  к  ним  красивой  пани  в  трауре  про¬
хладное  отстранённое  почтение.  В  те  дни  их  разделяла  чёр¬
ная  вуаль  печали,  которой  пани  Кристина  отгородила  себя
от  мира  и  людей.
 Затем  последовал  эпизод  с  Рузей  и  его  последствия.  С  тех
пор  Гневош  начал  уделять  женщинам  больше  внимания.
Понемногу  он  сосредоточил  его  на  вдове  Шлёнского.  Воз¬
можно,  потому,  что  интерес  к  ней,  должно  быть,  принял
характер  безмолвного  восхищения  и  тем  самым  заслонил
чувственную  основу,  которой  он  боялся.  Возможно,  его
влекло  к  ней  и  что-то  другое,  более  глубокое,  —  какое-то
особое  таинственное  сродство...
 В  любом  случае  через  несколько  месяцев  после  того,
как  дочь  садовника  увезли  из  Варшавы,  прежние  отноше¬
ния  между  Кристиной  и  Янеком  заметно  изменились.  Они
сблизились,  стали  более  фамильярны  и  пришлись  по  душе
друг  другу.  Он  бросал  к  её  ногам  своё  сдержанное  стыд¬
ливое  обожание,  она  окружила  его  материнской  симпатией
и  заботой.  Спустя  какое-то  время  Янек  начал  испытывать
чувство  гнева  от  мысли,  что  Кристина  видела  в  нём  лишь
инструмент,  благодаря  которому  она  рассчитывала  связать¬
ся  с  покойным  мужем.
 «Что  за  счастливый  человек!  —  думал  он,  анализируя
своё  отношение  к  прекрасной  вдове.  —  Что  за  удовольствие
возбуждать  чувство  в  такой  женщине!»
 И  искренне  завидовал  покойному.  Тем  не  менее  он  умел
быть  бескорыстным  и  не  жалел  усилий,  чтобы  исполнить
то,  что  считал  единственным  её  желанием.  Втайне  от  неё  он
даже  раздобыл  фотографию  Шлёнского  и  часами  смотрел
на  неё,  чтобы  впитать  его  «ауру»  и  таким  образом  вовлечь
в  круг  материализации.  Но  и  это  не  помогло:  дух  инженера
не  пересекал  рубежей  потустороннего  мира.
 Несмотря  на  это,  а  может  быть,  именно  поэтому,  пани
Кристина  питала  к  Гневошу  всё  большую  симпатию.  Он
 290

принимал  её  проявления  ошеломлённый,  счастливый,  недо¬
верчивый.  Первый  трепет  страсти  постепенно  перерос  в  чув¬
ство  обожания.  Совершенно  случайное  прикосновение  к  её
груди  во  время  сеанса  разожгло  в  нём  настоящий  пожар.
Гневош  влюбился  в  пани  Шлёнскую  со  всем  пылом  первой
большой  любви.
 Она  увидела  это  и  не  отстранилась.  Судьба  или  случай
пришли  им  на  помощь.
 Однажды  Бендзинский  предложил  пани  Шлёнской
устроить  сеанс  в  её  доме.
 — 	Может  быть,  окружение,  в  котором  пребывал  ваш
покойный  муж,  положительно  повлияет  на  медиума  и  облег¬
чит  его  задачу.
 Пани  Кристина  приняла  предложение  с  нескрываемым
удовольствием.  Солнечным  июньским  днём  в  тихой  вилле  на
улице  Лесной  собралась  небольшая  группа  участников  сеан¬
са.  Поскольку  встреча  имела  полностью  приватный  характер,
предполагалось,  что  в  ней  будут  участвовать  всего  несколько
человек,  да  и  то  из  круга  самых  близких  друзей.  Научный
мир  представляли  только  Бендзинский  и  Пшислуцкий.
 После  того,  как  были  опущены  шторы  и  двойные  жа¬
люзи,  Бендзинский  создал  из  присутствующих  медиумиче¬
скую  цепь.  Фигура  Гневоша  чётко  вырисовывалась  на  фоне
стены,  покрытой  зелёной  фосфоресцирующей  эмульсией.
Он  нервничал  и  не  сразу  сумел  впасть  в  транс.  Только  после
получасового  вмешательства  врача  наступило  желаемое  со¬
стояние.  И  явления  феноменов  начались  не  сразу.  Прошёл
добрый  час,  прежде  чем  из  тела  медиума  начали  выделяться
первые  ленты  эктоплазмы.  Сегодня  Янек  подверг  терпение
участников  довольно  длительному  испытанию.  Бендзин¬
ский  был  раздражён  и  то  и  дело  смотрел  на  часы:  вечером
он  должен  был  делать  доклад  в  медицинском  обществе.
Наконец  сформировался  фантом  девушки  в  фантастиче¬
ском  восточном  стиле.  Призрак,  опиравшийся  рукой  на
Гневоша,  с  нежной,  завуалированной  мглой  печали  улыбкой
перевёл  взгляд  на  присутствующих  и  остановился  на  пани
Збонской.  На  минуту  воцарилась  тишина.  Затем  раздался
крик,  звенящий  радостью  и  тревогой
 — 	Славця!  Славочка  моя!
 291

Пани  Збонская,  не  обращая  внимания  на  строгий  запрет
Бендзинского,  влекомая  непреодолимым  инстинктом  ма¬
теринского  сердца,  разорвала  цепь  и  бросилась  навстречу
призраку  своей  дочери,  умершей  год  назад.
 — 	Славуня,  моя  дорогая!  —  Она  тихо  всхлипнула,  взяв
в  свои  ладони  протянутые  к  ней  руки  дочки.
 Из  уст  Гневоша  вырвался  жалобный  стон.  Призрак  зако¬
лебался,  помутнел  и  начал  быстро  разлагаться.  Через  неко¬
торое  время  он  впитался  в  тело  спящего.
 — 	Ну  и  что  вы  натворили?  —  упрекнул  Бендзинский
дрожавшую  от  волнения  мать.  —  Разве  вы  не  знаете,  что
медиум  может  от  этого  серьёзно  заболеть?
 И  принялся  заботливо  заниматься  уже  пробуждающимся
Янеком.
 — 	Может,  перенести  его  на  диван  в  соседней  комна¬
те?  —  предложила  пани  Кристина,  с  тревогой  глядя  в  лицо
Гневоша.
 Бендзинский  признал  её  правоту.
 — 	Это  будет  весьма  разумно.  Пшислуцкий,  пожалуйста,
помогите  мне.
 Оба  врача  легко  подняли  полубессознательного  Янека  со
стула  и  с  помощью  пани  Кристины,  поддерживавшей  ему
голову,  положили  на  шезлонг  в  соседней  спальне.
 Напуганные  непредвиденным  событием  гости  потихонь¬
ку  удалились.  Тем  временем  Гневош  пришёл  в  сознание.
 — 	Как  себя  чувствуешь?  —  осмотрел  его  опекун.  —  Ни¬
чего  не  болит?
 — 	Только  немного  побаливает  правая  рука  в  запястье,  -
пожаловался  Гневош,  вставая  с  ложа.
 — 	Нет,  нет,  только  не  так  быстро,  мой  дорогой!  Посмо¬
три,  Тадек,  как  выглядит  повреждение  физического  тела
из-за  потери  некоторого  quantum*  телеплазмы.
 Пшислуцкий  склонился  над  рукой  больного  и  внима¬
тельно  осмотрел  место,  указанное  его  коллегой.
 — 	Действительно,  потеря  должна  быть  значительной.
Похоже  на  сокращение  некоторого  количества  клеточной
массы  тела.
 *  Определённого  количества  (лат.).
 292

Бендзинский  похлопал  Гневоша  по  плечу.
 — 	Ты  оправишься  через  несколько  дней.  Я  предполагал,
что  будет  значительно  хуже.  В  дальнейшем  я  буду  осторож¬
нее  в  выборе  участников  сеансов  и  в  отношении  предпри¬
нимаемых  мер  безопасности.
 Он  посмотрел  на  часы.
 — 	Мне  пора.  Через  четверть  часа  я  должен  уйти.  Та-
дек,  будь  любезен  тем  временем  позаботиться  о  Янеке  до
завтрашнего  утра.  Возможно,  стоит  отвезти  его  на  машине
в  нашу  лечебницу.
 — 	Прошу  прощения,  любезная  пани,  за  неудачный
сеанс  и  столько  доставленных  хлопот,  —  попрощался  он
с  хозяйкой  дома.  —  Но  это  не  наша  вина.  Мы  хотели  как
лучше.
 Пани  Шлёнская  пожала  ему  руку  с  улыбкой  на  про¬
яснившемся  лице.
 — 	Ах,  доктор,  к  чему  эти  извинения?  Ведь  на  самом  деле
не  произошло  ничего  опасного?
 — 	Я  совершенно  спокоен  за  него.  Самое  большее  через
восемь  дней  у  нас  будет  ещё  один  сеанс  в  доме  милой  дамы.
 Он  поцеловал  её  руку.
 — 	Adieu,  господа!  Увидимся  завтра!
 Они  остались  втроём.  Гневош  полностью  преодолел  свою
слабость  и  следил  взглядом  за  вдовой  инженера.  Пшислуц-
кий  заторопился  в  обратный  путь.
 — 	Любезная  пани,  не  могли  бы  вы  послать  служанку  за
машиной  для  нас?
 Пани  Кристина  сделала  возражающий  жест.
 — 	Откуда  такая  спешка?  Неужели  вам  у  меня  так  плохо,
господа?  Сначала  мы  вместе  поужинаем,  а  потом  я  пошлю
Марианну  за  машиной.  Только  очень  вас  прошу,  не  спорь¬
те,  доктор!  Сегодня  я  беру  пана  Янека  под  свою  опеку.  Вы
в  моём  доме,  господа.
 Улыбка,  которой  она  сопроводила  эти  слова,  была  на¬
столько  обаятельной,  что  обезоружила  даже  решительного
доктора.  Они  остались  на  ужин.  Гневош  ел  с  аппетитом,
пользуясь  только  левой  рукой,  поскольку  правая  всё  ещё
немного  ему  докучала.  Говорил  мало,  занятый  наблюдением
 293

за  хозяйкой  дома  и  её  окружением.  Во  время  ужина  вошла
служанка  с  письмом  к  Пшислуцкому.  Врач  удивился.
 — 	И  здесь  меня  нашли!  Весьма  любопытно,  от  кого  это.
 Он  разорвал  конверт  и  быстро  прочитал  письмо.
 — 	Я  должен  идти,  —  сказал  он,  вставая  из-за  стола.  -
Это  от  Бендзинского.  Я  ему  срочно  нужен  именно  сейчас.
Пан  Янек,  поехали!  Любезная  пани,  простите  за  столь  вне¬
запно  прерванный  на  середине  обед...
 Гневош  неохотно  отодвинул  стул.  Вдова  инженера  неж¬
но,  но  решительно  положила  руку  ему  на  плечо.
 — 	С  вашего  позволения,  пан  доктор,  я  задержу  пана
Гневоша  ещё  на  некоторое  время.  Хотя  бы  один  из  вас,  гос¬
пода,  обязан  составить  мне  компанию.  Как  бы  то  ни  было,
пан  Янек  мне  кажется  бледным,  и  он  должен  ещё  немного
отдохнуть.  Я  сама  отвезу  его  к  вам.
 После  недолгого  колебания  доктор  уступил  и  уехал  один.
Когда  Шлёнская  вернулась  из  прихожей  в  столовую,  она
нашла  Гневоша  перед  портретом  её  мужа,  висящим  на  стене
у  окна.
 — 	Красивый  мужчина,  —  задумчиво  проговорил  он.  -
И  счастливый,  —  добавил,  глядя  в  глубину  её  глаз.
 Она  с  горечью  улыбнулась.
 — 	Не  кощунствуй.  Он  умер  таким  молодым.  Ему  было
всего  тридцать  лет.  Мы  прожили  вместе  всего  четыре  ме¬
сяца.
 Гневош  подошёл  к  ней  и  нежно  взял  её  за  руки.
 — 	Бедная,  —  тихо  повторил  он  несколько  раз.  —  Бо¬
лезнь?
 — 	Несчастный  случай.  Внезапно  скончался  на  стройке.
 Он  отпустил  её  руки.
 — 	Давно?
 — 	Двадцать  шесть  лет  назад.
 Он  снова  посмотрел  ей  в  лицо  с  искренним  сочувствием.
 — 	Сколько  вам  пришлось  пережить!  Такая  молодая,
почти  ребёнок.
 — 	Да.  Когда  я  выходила  замуж,  мне  было  всего  шест¬
надцать  лет.
 Она  грустно  улыбнулась.
 294

— 	А  сегодня  я  уже  старая  баба.
 Гневош  вскинулся,  словно  его  ударили  хлыстом.
 — 	Нельзя  так  говорить!  —  воскликнул  он,  голос  его  по¬
чти  сорвался  на  крик.  —  Пани,  вы  прекрасная  обаятельная
женщина,  красоте  которой  могут  позавидовать  молодые
девушки.
 Ему  ответило  тёплое  мягкое  пожатие  её  руки.
 — 	Да,  да...  Двадцать  шесть  лет  назад...  Именно  столько
вам  сейчас,  милый  пан,  не  так  ли?
 Он  пристально  посмотрел  на  неё.
 — 	Да,  это  мой  нынешний  возраст.  Почему  вы,  пани,
сделали  такое  сопоставление?
 — 	Не  знаю.  Как-то  невольно.  Иногда  на  наших  устах  по¬
являются  слова,  похожие  на  каприз  случая...  Но  мы  совсем
забыли  о  нашем  ужине.  Следует  его  закончить.
 — 	Простите,  пани,  но  я  не  могу.  Я  лишь  воспользовался
возможностью,  чтобы  без  свидетелей  провести  несколько
минут  в  вашей  компании.  Вы  даже  не  представляете,  что
для  меня  значат  эти  минуты...
 Она  остановила  его  взглядом.
 «Ещё  нет,  ещё  не  сейчас»,  —  умоляли  её  глаза.
 Тогда  он  умолк,  растроганный.
 — 	Но  мы  можем  выпить  ещё  по  бокальчику  марсалы?  —
нарушила  она  неловкое  молчание  и  подошла  к  буфету.
 — 	Этот  сатир  всё  так  же  смеётся,  —  услышала  она  за
спиной  его  ровный,  сонный,  словно  внезапно  ставший
механическим  голос.
 Она  вздрогнула  и  выпустила  бутылку  из  рук.  Звякнуло
стекло,  и  благородный  напиток  растёкся  по  ковру  померан¬
цево-бурой  полосой.
 — 	Что  ты  сказал?
 — 	Этот  сатир  всё  так  же  смеётся,  —  повторил  он  как
автомат,  всматриваясь  в  изображение  греческого  полубога
на  одном  из  крыльев  буфета.
 — 	Вы  знаете,  что  вы  сказали,  пан  Янек?
 Он  ответил  ей  вопросительным  взглядом.
 — 	Вы  дважды  повторили  замечание,  которое  всегда
произносил  мой  муж,  когда  смотрел  на  этот  рельеф.  Слово
в  слово.  Не  странно  ли?
 295

Гневош  оживился.  Как  будто  в  нём  открылась  закрытая
до  сих  пор  защёлка,  развернулась  скрученная  пружина.  Он
обвёл  помещение  тёплым  взглядом.
 — 	Мне  здесь  так  хорошо,  пани  Кристина,  так  хорошо,
как  у  себя  дома.  Как  будто  я  давно  здесь  живу.  Как  будто
это  был  мой  дом,  наш  дом,  пани  Кристина.
 — 	Тогда  я  пока  не  отпущу  тебя  отсюда.  Может,  перей¬
дём  в  гостиную?  Я  попрошу  Марианну  принести  вина  из
погреба.
 Она  позвонила  служанке  и  отдала  приказ.  Затем  они  оба
взялись  за  руки,  как  пара  старых  добрых  друзей,  и  пошли
в  соседнюю  комнату.
 Было  почти  семь.  Через  окна  из  сада  проникали  ароматы
жасмина  и  сирени,  доносилась  вечерняя  песенка  сверчков.
Комната  купалась  в  солнечном  сиянии.  Красный  закатный
свет  стекал  со  стен,  с  зеркал,  горел  в  хрустале,  кровавил
кресла.  Интерьер  являя  великолепную  симфонию,  постро¬
енную  из  пурпура  и  золота.
 Ослеплённый  блеском,  Гневош  остановился  на  пороге.
 — 	Золотая  бездна,  —  сказал  он,  щуря  глаза.  —  Какой
восхитительный  закат!
 Постепенно  его  глаза  освоились  с  оргией  света.  Он  вни¬
мательно  огляделся.
 — 	Ничего  не  пропало,  —  заговорил  он  через  некоторое
время,  как  во  сне.  —  Всё  так  же.  А  где  книжный  шкаф¬
чик?  —  внезапно  спросил  он.  —  Застеклённый  шкафчик
с  зелёной  шторкой?  Она  стоял  здесь,  у  окна.
 Кристина  почти  испуганно  посмотрела  на  него.
 — 	Он  действительно  стоял  здесь  до  недавнего  време¬
ни,  —  ответила  она,  преодолевая  ощущение  внезапного
страха,  —  но  я  перенесла  его  туда,  к  пианино.  Но  откуда
вы  об  этом  узнали,  пан  Янек?
 — 	У  меня  такое  ощущение,  что  я  давно  знаю  эту  квар¬
тиру,  что  я  бывал  здесь  когда-то,  что  я  знаком  с  этими  пред¬
метами  обстановки,  мебелью,  всем...  Как  будто  через  много
лет  я  возвратился  в  свой  дом...
 — 	Это  невозможно,  —  прошептала  она,  крепко  сжимая
его  руку.  —  За  двадцать  шесть  лет  ни  один  мужчина  не  пере¬
ступал  порога  этой  комнаты.  Вы  здесь  первый.
 296

— 	Тем  удивительнее  —  и  всё  же  это  правда.  Значит,  там,
рядом  с  пианино.  Да,  теперь  я  его  вижу.
 Он  подошёл  к  шкафчику.
 — 	На  верхней  полке  слева,  у  самой  стены,  должен  быть
том  поэзии  Леопольда  Стаффа.
 Он  открыл  его  и  заглянул  внутрь.
 — 	Есть!  —  радостно  воскликнул  он.  —  Есть!
 Он  взял  в  руки  лунно-голубую  книжечку.
 — 	«Цветущая  ветвь».  Ты  знаешь  эти  стихи,  Кристина?
 — 	Знаю  ли  я  их?  Это  был  наш  любимый  поэт.  Мы  все¬
гда  читали  его  вместе.  В  последний  раз  вечером,  накануне
смерти  мужа.  Поздно  ночью,  словно  в  предчувствии  при¬
ближающегося  расставания  навсегда,  муж  декламировал
мне  «Одинокую  виллу»,  этот  маленький  шедевр  роман¬
тической  лирики,  в  котором  дрожит  грусть  осеннего  увя¬
дания.
 Гневош  протянул  ей  открытую  книгу.  Она  бросила
взгляд  на  страницу  и  побледнела.
 — 	Да  —  это  то  самое  стихотворение.  Сегодняшний  вечер
похож  на  удивительный  сон.  Я  постепенно  теряю  чувство
реальности...  Пожалуйста,  дай  мне  руку.
 Он  нежно  обнял  её  и,  глядя  в  сад,  щедро  залитый  лучами
уходящего  солнца,  тихим,  глубоко  взволнованным  голосом
начал  воспроизводить  слова  поэта:
 Тень  вечной  скорби,  на  нашу  любовь  павшая  жуткой  мглой,
Давно  предчувствовал  я  её.  Ты  помнишь:  шли  мы  с  тобой
Вдоль  той  стены,  из-за  которой  вверх  поднималась  мило
Жасмином  и  кустами  роз  укутанная  вилла.
 Она  дышала  тишью  грёз,  и  ароматы  расточались,
 И  розовые  облака  на  серебре  небес  терялись.
 Спускалась  сумерек  синева,  и  были  мы  грустны,
 Возле  решётки  старых  ворот  в  раздумьях  стояли  мы,
 Во  мрак  таинственный  сада  густого  глядя  из-за  стены,
 Будто  взращённого,  чтобы  там  мечтать  среди  тишины...
 О,  счастье  нетронутой  светлой  любви  под  мирным  древостоем,
Казалось,  всё  ждало  там  гостей,  грезящих  лишь  покоем,
 Здесь  мы,  гонимые  страхом,  почуяли  свой  приют...
 297

Волнение  лишило  его  голоса.  Он  замолчал.  Тогда  Кри¬
стина,  прижавшись  головой  к  его  груди,  закончила:
 Дыхание  сада  пьянило.  Желанье  вело  нас,  и  тут
Ладонь  моя  толкнула  врата...  и  внезапно  окаменела,
 Закрыты  были  они.  И  лицо  твоё  страшно  тогда  побледнело,
Ибо,  возможно,  и  ты  тогда  догадалась  вместе  со  мной,
 Что  Гермесова  статуя  павшая  как  раз  и  была  тем  пятном,
Которое  в  сумерках  вечера  белело  в  траве,  как  снег,
 Ибо  он,  как  посланец  любви  безмятежной,  с  места
 сорвался  в  бег,
 Желая  открыть  нам  ворота,  но  рухнул,  как  срезанный  цвет,
 У  закрытых  ворот,  оставив  нас  счастливыми  на  много  лет.
 Последние  слова  стихотворения  уплыли  в  пространство
с  прощальным  лучом  заходящего  солнца.  На  небе  пылало
вечернее  зарево,  в  комнату  вливались  сумерки.  В  кустах
жасмина  запел  первый  соловей...
 Они  молча  спустились  в  сад.  Всё  это  казалось  чудесным
повторением  чего-то,  что  было  много  лет  назад,  каждый
шаг  по  извилистым  запутанным  дорожкам  между  клумбами
отдавался  эхом  затерявшейся  в  прошлом  долгой  прогулки.
Так  они  дошли  до  беседки.  Здесь  он  признался  ей  в  любви.
Не  говоря  ни  слова,  она  подставила  ему  свои  сладкие  уста
и  не  сопротивлялась,  когда  он  ласкал  губами  её  груди.  Ко¬
гда  они  выходили  из  холодной  беседки,  была  уже  звёздная
ночь.  Они  вошли  в  виллу  через  боковую  дверь,  ведущую
в  сад.
 — 	Ты  не  вернёшься  к  Бендзинскому,  —  твёрдо  сказала
она.  —  Останешься  у  меня,  а  завтра  рано  утром  мы  уедем
за  границу.
 — 	Дорогая,  —  слабо  возразил  он,  —  я  не  хочу  быть  для
тебя  обузой.  Ведь  я  человек  без  положения.
 Она  нетерпеливо  перебила  его:
 — 	Всё  это  мелочи  в  сравнении  с  нашей  любовью.  Тебе
не  нужно  беспокоиться  о  материальных  средствах.  У  меня
приличное  состояние.  В  конечном  итоге  ты  завершишь  своё
образование  за  границей  и  через  несколько  лет  выберешь
 298

себе  профессию.  Сейчас  для  нас  самое  главное  —  как  можно
скорее  уехать  отсюда.
 Он  прижал  к  губам  её  руку.
 — 	Чем  я  заслужил  столько  доброты,  Кристина?
 — 	Я  люблю  тебя.
 А  потом  наступила  ночь  безумия.  Под  утро  Гневош  впал
в  состояние,  подобное  трансу.  Он  замер,  глаза  его  остек¬
ленели,  и,  неподвижный,  безвольный,  словно  застыл  в  её
объятиях.  Она  беспомощно  смотрела  на  красивое  юное  тело,
которое  минуту  назад  ещё  дрожало  в  спазмах  наслаждения
и  дарило  ей  сладость  мужских  ласк.
 Затем  она  почувствовала  на  своём  лице  прохладный
ветерок  и  увидела  над  собой  туманную  фигуру  другого
мужчины.
 — 	Кто  здесь?  —  услышала  она  свой  сдавленный  голос,
ставший  каким-то  чужим.  —  Кто  здесь?
 Лицо  призрака  озарилось  доброй  сердечной  улыбкой.
Она  узнала  его.
 — 	Владек,  прости  меня!  —  простонала  она  и  заслонила
лицо  от  его  светлого  взгляда.
 И  тут  она  услышала  его  голос,  такой  же  мягкий  и  неж¬
ный,  как  раньше:
 — 	Успокойся,  Кристина.  Ты  не  нарушила  верности  мне.
Тот,  кого  ты  держала  этой  ночью  в  объятиях,  был  я.  Ибо
по  воле  высших  сил  мне  было  дозволено  вскоре  после  моей
смерти  воплотиться  в  новой  форме  —  в  этом  юном  теле,
которое  я  сейчас  оставил  на  мгновение,  чтобы  в  прежнем
своём  облике  раскрыть  тебе  тайну  нашей  повторной  любви.
 Голос  замолчал,  а  когда  она  снова  подняла  глаза,  при¬
зрака  уже  не  было.  В  сером  свете  утренней  зари,  пробивав¬
шемся  в  спальню  сквозь  опущенные  жалюзи,  она  почув¬
ствовала  на  себе  пламенный  взгляд  Гневоша.
 — 	Муж  мой!
 И  бросилась  в  распростёртые  перед  ней  руки.
 Около  семи  утра  они  оделись  и  вышли  из  дома  через
веранду.  Перед  садовой  калиткой  попрощались  последним
взглядом  с  виллой,  храмом  своей  любви,  парком,  клумбами
и  беседкой,  свидетелями  своего  счастья.
 299

—  Идём  уже  отсюда!  —  сказала  она  сдавленным  от  рыда¬
ний  голосом.  —  Мы  опоздаем  на  поезд.  Идём  же,  Янек.
 Он  стоял  как  заворожённый,  так  что  она  силой  оттащи
его  от  зачарованного  места.  Они  вышли  на  улицу.  Когда  он
захлопнул  калитку  в  сад,  ему  показалось,  что  они  навеки
закрывают  за  собой  врата  своего  счастья...
 Утро  было  туманным.  Серые  клубы  испарений  витали
в  воздухе  и  закрывали  обзор.  В  нескольких  шагах  деревья
нельзя  было  отличить  от  фонарей.  Как  всегда,  тихая,  Лесная
улица  погрузилась  в  полное  оцепенение.
 На  протяжении  первых  нескольких  минут  они  не  встре¬
тили  ни  одного  прохожего.  Так  дошли  до  следующего  пере¬
крёстка.  Внезапно  на  повороте  тишину  разорвал  предупре¬
ждающий  гудок  автомобиля.  Кристина  хотела  вернуться
на  тротуар,  но,  споткнувшись  о  бордюр,  упала.  Гневош
наклонился  и  протянул  ей  руку,  но  было  слишком  поздно.
Что-то  неумолимое,  точно  кулак  судьбы,  оттолкнуло  ею
на  несколько  метров  от  неё.  Раздался  короткий,  пронзаю¬
щий  сердце  крик,  и  чёрная  масса  машины,  выполнив  свою
жестокую  задачу,  снова  погрузилась  во  мглу...
 Через  четверть  часа  кто-то  сообщил  в  районный  комис¬
сариат  полиции,  что  на  пересечении  улиц  Лесной  и  Весёлое
в  луже  крови  лежат  два  человека.  Жутко  изувеченное  тело
женщины  производило  впечатление  трупа,  но  мужчина  ещё
подавал  признаки  жизни.

БУНТ
 а  протяжении  шести  недель  Гневош  боролся  со
 у/смертью.  Шансы  на  победу  были  совсем  слабыми,
потому  что  в  этой  схватке  участвовал  только  его  организм.
Душа,  оглушённая  обухом  несчастья,  встала  на  сторону
«неприятеля».  Поэтому,  когда  он  впервые  за  много  дней
горячки  сознательно  открыл  глаза,  его  охватило  всепо¬
глощающее  чувство  отвращения.  Омерзительная  горечь  до
краёв  наполнила  всё  его  естество.  Её  усиливал  вид  окруже¬
ния:  его  личное  помещение  в  заведении  Бендзинского  и  всё,
что  с  ним  было  связано.  Ко  всему  прочему  на  него  лавиной
обрушились  воспоминания  о  Кристине.  Он  завыл  от  боли.
 Затем  потянулись  пыльные  серые  дороги  месяцев,  дней,
часов,  монотонные  литании  повседневности,  просеянные
скукой  через  сито  жизни.  Единственной  его  страстью  стали
выходы  на  кладбище  к  её  могиле  и  долгие  одинокие  про¬
гулки  по  Лесной  улице.  Вернувшись,  когда  его  никто  не
мог  слышать,  он  разражался  громким  неутолимым  плачем
ребёнка.  Это  приносило  ему  облегчение.  На  следующий
день  он  лихорадочно  приступал  к  работе,  совершенствовал
технические  знания,  восполнял  замеченные  недостатки,
подготавливал  трактаты,  делал  рисунки.  Так  шло  до  полу¬
дня.  Затем  энергия  иссякала,  и  сломленный  в  душе  Гневош
опускал  руки.
 Бендзинский  смотрел  на  всё  это  без  всякого  удоволь¬
ствия,  видя  в  этом  симптомы  бунта  против  себя  и  жела¬
ния  стать  независимым.  И  был  прав.  Когда  апатия  была
преодолена,  эмоциональная  жизнь  Гневоша  незаметно
сосредоточилась  на  двух  моментах:  в  почитании  покой¬
ной  и  в  желании  освободиться  из-под  влияния  «благо¬
детеля  и  опекуна».  Отношения  между  ними  к  тому  времени
значительно  остыли.  Тем  более  что  в  медиумизме  Янека
наступил  период  явной  стагнации,  которую  Бендзинский
приписывал  «фатальному  влиянию  идиотически-любовной
авантюры  с  этой  экзальтированной  Шлёнской,  светлая  ей
память».
 301

Но  с  самим  Гневошем  на  эту  тему  он  не  обменялся  ни
словом,  как  будто  этот  трагический  случай  для  него  не
существовал.  Это  упорное  замалчивание,  холодное  игно¬
рирование  его  чувств  задело  Гневоша  более  всего.  Он  начал
ненавидеть  доктора  и  его  эксперименты,  ибо  они  стали
синонимом  оков,  наложенных  на  его  молодую  жизнь.  Со
временем  он  заметил,  что  за  его  «импресарио»  и  опеку¬
ном  в  одном  человеке  скрываются  потусторонние  силы
жизни,  которые  выбрали  его,  Яна  Гневоша,  в  качестве
инструмента  для  своих  тёмных,  часто  капризных,  иногда
гротескных  целей.  Именно  они,  казалось,  управляли  его
судьбой,  и  всякий  раз,  когда  он  пытался  освободиться  от  их
влияния  и  следовать  по  линии  собственных  чувств  и  жела¬
ний,  возвращали  его  с  этого  пути  и  напоминали  ему  о  его
«подлинных»  задачах  и  обязанностях.  Дважды  они  дали
ему  почувствовать  свою  волю:  сначала  отдалив  от  него  дочь
садовника,  а  потом  жестоко  уничтожив  бесценную  жизнь
Кристины,
 Такой  ему  представлялась  теперь  вся  его  предыдущая
жизнь,  наблюдаемая  в  перспективе  прошедших  двадцати
шести  лет.  Придя  к  этой  концепции,  Гневош  решил  всту¬
пить  в  неумолимую  борьбу  с  потусторонним  миром.  Он  дол¬
жен  был,  пусть  даже  ценой  своей  жизни,  сбросить  с  себя
ненавистные  оковы  и  перестать  быть  невольником.  Чутьё
верно  подсказывало,  что  это  будет  борьба  с  собственной
судьбой,  но  он  не  боялся.  Он  предпочёл  бы  погибнуть,  чем
играть  роль  марионетки,  управляемой  пальцами  химери¬
ческих  сущностей.  В  конце  концов,  он  мог  и  выиграть.  Он
верил  в  возможность  сломить  судьбу  сильным  напряжением
воли.
 Прежде  всего,  необходимо  было  определить  методы
и  способы.  Из  книг  по  медиумизму  и  скупых,  но  полезных
намёков  Бендзинского  он  узнал,  что  наиболее  действен¬
ными  средствами,  ослабляющими  развитие  медиумиче¬
ских  способностей,  являются  частые  половые  сношения
и  активный  образ  жизни,  требующий  много  энергии,  как
умственной,  так  и  физической.  Первое  из  этих  средств  в  то
время  было  ему  недоступно.  Тоска  по  покойной  и  культ  её
 302

памяти  препятствовали  даже  мыслям,  носящим  сексуаль¬
ный  характер.  Оставалось  второе  средство,  за  которое  он
ухватился  с  неистовством  фанатика.
 Поскольку  в  связи  с  духовным  освобождением  ему
следовало  перестать  быть  зависимым  от  доктора  в  мате¬
риальном  плане,  Гневош  должен  был  всеми  силами  стре¬
миться  к  обретению  самостоятельности  и  хоть  какого-то
социального  положения.  Не  желая  тратить  на  это  деньги
своего  опекуна,  он  начал  проводить  в  городе  частные  уро¬
ки.  На  вырученные  таким  образом  средства  он  покупал
книги  и  учебники,  необходимые  ему  для  продолжения
образования.  Он  пока  не  выехал  из  заведения  доктора,
но  только  из-за  своего  «долга  признательности».  Ян  про¬
должал  расплачиваться  за  «милости»,  оказанные  ему  на
протяжении  минувших  лет,  отдавая  в  его  распоряжение
свои  медиумические  способности  для  всевозможных  экс¬
периментов.  Вообще  Гневош  любил  ясные  и  понятные
ситуации,  и  в  этом  вопросе  его  совесть  была  совершенно
спокойна.
 Но  и  Бендзинский  не  сидел  сложа  руки.  Лихорадоч¬
ные  штудии  и  экзальтированное  поклонение  покойной
не  ускользнули  от  его  внимания,  а  поскольку  они  заметно
ослабили  медиумическую  работоспособность  Янека,  ему
пришлось  им  противодействовать:  наконец  он  решил  осу¬
ществить  свой  план  и  увезти  его  за  границу.  Смена  обста¬
новки,  впечатлений  и  ощущений  от  путешествий  должны
была  радикально  изменить  сущность  его  питомца.  Доктор
надеялся,  что  только  таким  образом  «все  сентименталь¬
ные  фантазии  и  мечты  об  освобождении  выветрятся  из  его
головы».
 Но  и  здесь  он  встретил  решительное  сопротивление.
Гневош  категорически  заявил,  что  никуда  не  поедет.  До¬
шло  до  резкой  сцены,  прозвучали  крепкие  и  решительные
слова.  В  результате  Гневош  в  тот  же  день  навсегда  рас¬
стался  с  Бендзинским  и  поселился  в  комнатке  на  чердаке
дома  по  улице  Стежковой,  в  отдалённом  районе,  недавно
включённом  в  город,  в  непосредственной  близости  от  Лес¬
ной  улицы.
 зоз

Разрыв  отношений  с  доктором  пришёлся  на  заключи¬
тельную  стадию  технического  обучения  Гневоша.  Через
несколько  дней  он  сдал  свой  первый  инженерный  экзамен
и  получил  скромную  должность  на  машиностроительном
заводе.  Впервые  за  два  года  он  вздохнул  полной  грудью.
Наконец  он  встал  «на  собственные  ноги».
 С  тех  пор  интенсивная  работа  на  заводе  плотно  запол¬
няла  его  утренние  часы  до  самого  обеда.  Вторую  половину
дня  он  посвящал  Кристине.  Частью  он  проводил  время  на
Повонзках*,  у  её  могилы,  частью  —  в  окрестностях  виллы  на
Лесной  улице.  Прогулки  эти  отличались  особенным  невы¬
разимым  очарованием.
 Тихая  уединённая  улица,  заключённая  в  объятия  липо¬
вых  аллей,  превратилась  в  часовню  воспоминаний.  Здесь
из-за  садовых  решёток  и  палисадов,  оплетённых  железной
сеткой,  проглядывали  задумчивые  глубины  садов,  фронто¬
ны  вилл  —  там  безвольно  спускались  со  стен  вуали  плюща,
переплетённые  косами  роз,  где-то  за  калиткой  возносилась
печальная  громница  кипариса.  Вечернее  солнце  бросало
в  этот  меланхоличный  уголок  улыбки  расставания  или,
разгоревшись  светом  на  стёклах  окон  и  веранд,  праздно¬
вало  свои  предзакатные  мгновения.  По  тротуарам,  садовым
дорожкам,  стенам  вилл  и  каменным  заборам  ползли  тени.
Наступали  сумерки.
 Гневош  остановился  перед  калиткой  её  виллы  и  посмо¬
трел  вглубь,  на  заросший  сорняками  сад,  оплетённую  диким
виноградом  беседку  и  сонный,  смотрящий  стеклянным
взором  окон  дом.  Никто  не  выходил  оттуда  ему  навстречу.
Заколдованное  чарами  печали  помещение  было  пустым
и  необитаемым.  Когда  в  соседних  виллах  загорался  свет
ламп  и  раздавались  голоса  вечерней  жизни,  дом  Кристины
оставался  в  сумраке  и  забвении.  Поздно  ночью  Гневош  воз¬
вращался  на  свой  чердак...
 Так  прошли  ещё  два  года.  Приближался  возраст  возму¬
жания.  Боль  после  утраты  Кристины  утихла,  успокоилась
и  перешла  в  стадию  туманной  меланхолии  укрытых  мглой
 *  Известное  старинное  варшавское  кладбище.
 304

воспоминаний.  К  тому  времени  Гневош  полностью  закон¬
чил  обучение  и  получил  диплом  инженера,  на  заводе  ему
повысили  зарплату  и  доверили  ответственную  должность.
Он  заработал  репутацию  дельного  работника.
 Любых  исследований  медиумизма  он  избегал,  как  зара¬
зы,  и  старательно  скрывал  свои  собственные  способности
в  этом  направлении,  желая,  чтобы  люди  о  них  забыли.  К  со¬
жалению,  было  ещё  много  тех,  кто  о  нём  помнил.  И  они  не
давали  ему  покоя.  Словно  от  собачьей  своры,  ему  постоянно
приходилось  отбиваться  от  бесчисленных  козней  различных
профессиональных  медиумистов  и  любителей  милостью
божьей,  которые  предлагали  ему  немалые  суммы,  лишь  бы
только  заполучить  его  для  экспериментов.  Он  чувствовал,
что  среди  этих  нахалов  были  эмиссары  Бендзинского,  и  тем
энергичнее  отвергал  все  предложения.
 Сложнее  было  бороться  с  собственной  психофизи¬
ческой  системой  —  с  тем,  что  он  называл  своей  орга¬
нической  судьбой.  Независимо  от  своей  воли,  инженер
время  от  времени  впадал  в  транс.  К  счастью,  он  замечал
предшествующие  этому  симптомы  и  всегда  мог  вовремя
скрыться  от  человеческих  глаз.  Феномены  чаще  всего  раз¬
вивались  без  участия  зрителей.  Это  было  для  него  самым
важным.  У  него  не  было  никаких  актёрских  амбиций  так
называемых  профессиональных  медиумов.  К  тому  же  он
испытывал  злую  радость  от  того,  что,  благодаря  этим  ме¬
рам  предосторожности,  он  пресекал  планы  потусторонних
сущностей  и  не  позволял  им  использовать  себя  в  качестве
посредника  между  тем  и  этим  светом.  Ибо  формирование
фантомов  из  своей  телеплазмы  он  в  подавляющем  боль¬
шинстве  случаев  объяснял  активным  вмешательством
бестелесных  разумов.
 Тем  не  менее  некоторые  явления  его  медиумизма,  по-ви¬
димому,  время  от  времени  становились  известными  «доро¬
гим  соседям»,  потому  что  часто  после  окончания  транса  он
ловил  немало  взглядов,  исполненных  любопытства  с  при¬
месью  благочестивого  страха.
 Тогда  он  ожесточался  ещё  сильнее  и  клялся  в  будущем
удвоить  бдительность.  Несомненно,  наиболее  действенной
 305

мерой  могла  стать  поездка  в  другую  местность,  где  он  ока¬
зался  бы  менее  заметной  персоной.  Но  Гневош  не  мог  ре¬
шиться  на  это.  Его  приковывали  к  этому  месту  могила  и  дом
Кристины.  Вылазки  на  кладбище  и  прогулки  по  Лесной
сделались  для  него  необходимыми,  проникли  в  его  кровь
и  стали  «второй  натурой».  Он  не  мог  представить  себе  жизни
без  них.  Глубокий  лиризм  связывал  душу  сновидца  с  цар¬
ством  воспоминаний  и  реликвий.
 Как-то  в  осенний  день  он  заметил,  что  является  не  един¬
ственным  любителем  прогулок  по  пустынной  улице.  По
тротуару  на  противоположной  стороне  улицы  прохажива¬
лась  молодая  светловолосая  девушка  в  траурном  платье.  Её
присутствие  раздражало  его.
 «Наверное,  какое-нибудь  любовное  свидание,  —  поду¬
мал  он,  окидывая  её  неприязненным  взглядом.  —  Не  могла
выбрать  себе  другое  место!»
 Rendez-vous  на  Лесной  улице  он  считал  профанацией.  Но
его  заинтриговало  её  благородное,  серьёзное,  отмеченное
грустью  лицо.  Он  решил  проверить  свои  догадки  и  украд¬
кой  принялся  наблюдать.  Она  прошла  по  липовой  аллее  до
самого  выхода,  повернула  назад  и  снова  тем  же  медленным,
но  полным  девичьего  изящества  шагом  пересекла  то  же  про¬
странство  в  противоположном  направлении,  до  перекрёстка
Лесной  и  Стежковой.
 «Ждёт  кавалера,  —  утвердился  в  своих  предположениях
инженер.  —  Какой-то  непунктуальный  бездельник!»
 Прошёл  час,  другой  —  барышня  не  уходила.  На  её  лице
не  было  и  следа  нервозности.  Тихая  и  грустная,  она  шла,
как  гений  траура,  между  рядами  пожелтевших  деревьев.
Только  когда  начали  опускаться  сумерки,  она  накинула
плотную  чёрную  вуаль  и  медленно  двинулась  в  сторону
города.
 «Неудачное  свидание  —  определил  ситуацию  Гневош.  -
Но,  честно  говоря,  мне  её  немного  жаль.  Этот  её  партнёр
либо  конченый  негодяй,  либо  идиот.  Заставить  девушку
напрасно  ждать  столько  часов!»
 И,  бросив  прощальный  взгляд  на  виллу  Кристины,  за¬
думчиво  побрёл  в  сторону  Стежковой.
 зоб

На  следующий  день  произошло  то  же  самое.  Она  даже
опередила  его.  Придя  на  Лесную,  он  застал  её  на  противопо¬
ложной  стороне  улицы.  И  в  этот  раз  никто  не  сопровождал
её  и  не  присоединялся  к  ней  позже.  Она  ушла,  как  и  вчера,
перед  наступлением  темноты.
 «Может,  это  сумасшедшая?  Интересно,  а  она  меня  заме¬
тила?»
 Интерес  к  девушке  в  трауре  рос  с  каждым  днём.  Не¬
изменно  в  три  часа  пополудни  она  появлялась  на  аллее
и  не  уходила  со  своего  поста  до  заката.  Её  не  пугали  ни
осеннее,  пьяное  от  дождя  ненастье,  ни  рыдающий  сто¬
нущий  ветер,  ни  влажная  мгла,  не  расхолодили  зимние
вьюги,  колкие  морозы,  снежные  метели.  Она  приходила
каждый  день.
 Гневош  так  привык  видеть  её  на  другой  стороне  улицы,
что,  когда  под  конец  зимы  она  не  появлялась  несколько
дней,  с  удивлением  заметил,  что  ему  её  не  хватает.  Теперь
стройная  изящная  фигура  «скорбящей»  была  неотъемлемой
частью  священного  уголка,  включённая  в  него  во  всей  своей
полноте  как  один  из  мотивов,  создававших  его  настрое¬
ние.  Инженер  сокрушался  по  ней  во  время  её  отсутствия
и  едва  не  бросился  радостно  приветствовать,  когда  после
недельного  перерыва  увидел,  что  та  снова  приближается
из  перспективы  аллеи.  Он  вовремя  совладал  с  невольным
импульсом  и,  устыдившись,  опустил  руку,  уже  поднятую
к  шляпе.
 Она  перешла  на  другую  сторону,  тихая  и  задумчивая.
Сегодня  она  казалась  ему  ещё  более  бледной  и  исхудав¬
шей.
 «Бедняжка  не  на  шутку  заболела.  В  последний  раз  был
ужасный  мороз:  она,  должно  быть,  простудилась».
 Он  проследил  за  ней  взглядом,  полным  сочувствия
и  доброжелательности...
 Прошла  зима,  подходила  к  концу  весна.  Панночка
в  трауре  продолжала  посещать  Лесную  улицу.  Однажды
под  конец  июня  её  прогулка  затянулась  дольше,  чем
обычно,  и,  хотя  сумерки  уже  окутывали  улицу  голубой
лентой,  её  фигура  всё  ещё  чернела  между  деревьями.  Мо¬
 307

жет  быть,  её  задержал  запах  свежераспустившейся  сирени
и  жасмина,  медовый  аромат  рассыпающих  пыльцу  цветов
лип?
 И  тут  Гневош  услышал  тяжёлые  волочащиеся  шаги.
На  другой  стороне  улицы  появился  какой-то  мужчина
подозрительной  наружности,  медленно  приближавшийся
к  незнакомке.  Девушка  впервые  проявила  некоторую  нер¬
возность.  Она  быстро  огляделась  вокруг  и  незаметно  сошла
с  тротуара  на  середину  проезжей  части.  Подозрительный
тип  заметил  это  и  последовал  её  примеру.  Через  минуту  он
уже  стоял  рядом  с  ней  и,  сняв  шляпу,  что-то  говорил.  Она
отшатнулась  и  начала  убегать  в  сторону  улицы  Весёлой.
Преследователь  бросился  за  ней  в  погоню  и  вскоре,  грубо
схватив  её  за  руку,  остановил  на  месте.
 Гневош  в  несколько  прыжков  преодолел  пространство
между  ними  и  одним  ударом  кулака,  точно  нацеленного
в  локоть,  освободил  её  от  хватки.
 Мужчины  дико  посмотрели  друг  на  друга.  Тип  харак¬
терным  движением  потянулся  назад,  как  будто  собираясь
достать  оружие  из  заднего  кармана.  Гневош  опередил  его:
перехватив  опасное  движение  одной  рукой,  другой  ударил
его  в  подбородок.
 Противник  взвыл  от  боли  и  свалился  ему  под  ноги.
Инженер  заметил  торчащую  из  заднего  кармана  рукоять
браунинга,  быстро  вытащил  его  и  спрятал  в  кармане  соб¬
ственной  накидки.  Мужчина  тем  временем  поднялся  на
ноги,  сверкнув  злобными,  налитыми  кровью  глазами.
 — 	Ты,  мерзавец!  —  рявкнул  он,  кипя  от  ярости,  и  сделал
несколько  шагов  в  сторону.  —  Ты  мне  за  это  заплатишь!
 Он  снова  потянулся  рукой  за  спину  и  выругался:
 — 	Ворюга!  Стащил  мою  пушку!  Отдай!
 Гневош  впервые  за  долгие  годы  был  в  отличном  настрое¬
нии.
 — 	Ну-ну,  только  без  лишней  болтовни.  Убирайся  отсюда
поскорее,  если  не  хочешь  получить  ещё  вдогонку.  А  свою
«пушку»  завтра  можешь  забрать  в  ближайшем  полицейском
участке,  где  я  оставлю  её  в  качестве  военного  трофея.  Ну,
собирай  свои  манатки  и  убирайся!

Внушение,  сделанное  наполовину  весёлым,  наполовину
грозным  тоном,  сработало:  проходимец,  ругаясь  и  огрыза¬
ясь  вполголоса,  направился  к  Стежковой  и  вскоре  исчез
в  быстро  сгущающихся  сумерках.
 Гневош  с  поклоном  вернулся  к  стоявшей  поодаль  де¬
вушке,  всё  ещё  дрожащей  от  ужаса.
 — 	Простите  меня  за  эту  несколько  брутальную  сцену,
но  я  не  мог  найти  другого  способа  избавить  вас  от  этого
негодяя.  Разрешите  представиться:  инженер  Ян  Гневош
к  вашим  услугам.
 Она  подала  ему  руку.
 — 	Спасибо,  пан.  Меня  зовут  Людвика  Кшемуская.
 — 	Я  должен  проводить  вас  —  пусть  даже  против  воли.
Этот  апаш,  возможно,  ещё  не  отступился  от  своего  наме¬
рения.
 — 	С  удовольствием  воспользуюсь  вашей  любезностью.
 Они  направились  в  сторону  Весёлой.  Энергия  Гневоша,
 пробуждённая  физической  борьбой,  нашла  выход  в  ожив¬
лённой  беседе.
 — 	Что  же  это  вы,  пани,  решили  закончить  сегодня  свою
прогулку  по  Лесной  немного  позже,  чем  обычно?
 Она  в  замешательстве  подняла  на  него  свои  прекрасные
голубые  глаза:
 — 	Чем  обычно?  Так  вы  видели  меня  на  этой  улице
раньше?
 — 	С  прошлой  осени  я  каждый  день  встречаю  вас,  пани,
на  Лесной.
 Повисла  неловкая  тишина.  Он  чувствовал,  что  юная
панночка  была  недовольна  раскрытием  её  тайных  прогулок.
 — 	Вы,  наверное,  живёте  на  этой  улице?  —  она  окинула
его  испытующим  взглядом  через  некоторое  время.
 — 	Нет.  Я  живу  дальше,  на  Стежковой.
 — 	Тогдавам  нужно  каждый  день  проходить  через  Лесную?
 — 	Не  обязательно.  Чтобы  добраться  до  города,  я  поль¬
зуюсь  другим,  более  коротким  маршрутом.
 — 	В  таком  случае  я  не  понимаю,  на  каком  основании
вы  утверждаете,  что  я  с  осени  каждый  день  хожу  по  Лес¬
ной  улице.
 зю

Он  тепло  посмотрел  на  неё.
 — 	А  что,  если  и  у  меня  была  особая  причина  для  еже¬
дневных  прогулок  по  Лесной?  Если  и  меня  что-то  неодо¬
лимо  влекло  в  этот  уголок?
 Панна  Кшемуская  внезапно  остановилась.  В  свете  фо¬
наря  её  лицо  выглядело  чрезвычайно  взволнованным.
 — 	Значит,  и  вас  тоже  связывают  с  этой  улицей  некие
воспоминания?
 Тогда  Гневош  признался  ей  во  всём.  Она  слушала  с  глу¬
боким  интересом,  а  когда  он  закончил,  тихо  спросила:
 — 	Значит,  вы  так  сильно  её  полюбили?
 И  когда  он  молча  посмотрел  ей  в  глаза,  она  пожала  ему
руку.
 — 	Бедный  пан,  очень  бедный.
 Он  наклонился  и  благоговейно  коснулся  губами  этой
руки.  И  снова  они  некоторое  время  шли  молча.  Затем
она  рассказала  ему  о  себе.  Она  была  дочерью  иммигран¬
та,  владельца  медных  рудников  в  Австралии.  Шесть  лет
назад  отец  отправил  её  в  Польшу,  которую  она  совсем
не  знала,  поскольку  родилась  на  чужбине,  в  Сиднее.
В  Варшаве  под  опекой  своей  старой  тётки  она  окончила
среднюю  школу  и  университет,  во  время  учёбы  обручи¬
лась  с  молодым  многообещающим  учёным.  Их  свадьба
должна  была  состояться  в  конце  мая  прошлого  года.  За
несколько  дней  до  этого  Мечислав  внезапно  заболел  ме¬
нингитом.  В  течение  недели  болезнь  ужасным  образом
изнурила  его  тело,  он  умер  от  истощения  в  прошлом  мае.
Улица  Лесная  была  излюбленным  местом  их  предсвадеб¬
ных  прогулок.
 Краткий  рассказ  панны  Кшемуской,  сжатый  почти  до
размеров  отчёта,  произвёл  сильное  впечатление  на  Гнево-
ша.  За  скупыми  словами,  укрытыми  вуалью  стыдливости,
дремала  бездна  перенесённых  страданий.  «Тишь  морской
синевы»*,  разлитая  на  красивом  серьёзном  лице  панны
Людвики,  была  поверхностью,  под  которой  клубился  хаос
воспоминаний  и  душераздирающей  боли.
 *  Цитата  из  стихотворения  Ю.  Словацкого  «Гимн».
 ЭИ

Расставаясь  у  ближайшей  трамвайной  остановки,  они
оба  почувствовали,  что  их  уже  связывает  крепкий  и  прочный
узел  симпатии.
 — 	Каприз  случая  привёл  нас,  товарищей  по  несчастью,
в  одно  и  то  же  место,  —  сказал  он,  сжимая  на  прощание
её  руку.
 — 	Случай?  —  с  сомнением  ответила  она.  —  Я  не  верю
в  совпадения.
 — 	Значит,  судьба?
 Ответа  он  не  получил.  Его  унёс  с  собой  электрический
вагон.
 С  тех  пор  они  гуляли  вместе.  Сначала  по  Лесной,  потом,
когда  наступили  чудесные  летние  дни,  дальше  за  город,  до
самой  ольховой  рощи.  Людвике  нравилось,  когда  он  рас¬
сказывал  о  себе.  Его  имя  было  знакомо  ей  по  упоминаниям
в  журналах  и  докладах  Психиатрического  общества,  которые
она  время  от  времени  просматривала.  Его  медиумические
свойства,  похоже,  очень  заинтересовали  её,  и  она  просила
подробно  рассказать  об  их  развитии.  Гневош  делал  это  не¬
охотно  и  совершенно  не  скрывал  от  неё,  что  старается  побо¬
роть  медиумизм,  который  полагал  своим  злейшим  врагом.
Поэтому  она  в  дальнейшем  перестала  на  этом  настаивать,
и  их  разговоры  приобрели  более  весёлый  характер.  Однажды
она  с  некоторой  долей  колебания  спросила,  не  возьмёт  ли
он  её  с  собой  к  могиле  Кристины.  Предложение  тронуло  его.
 — 	Как  вы  добры!  —  сказал  он,  благодарный  от  всей
души.
 На  обратном  пути  с  кладбища  он  зашёл  в  цветочную
лавку  и  купил  ей  розы.  Она  приняла  их  с  блеском  радости
глазах.  Потом  вдруг  опечалилась.  Он  нежно  прикоснулся
к  её  руке.
 — 	Не  нужно  об  этом  думать.  Вы  приняли  эти  цветы  от
друга.  Он  не  сочтёт  это  дурным.
 Девушка  покраснела  и  склонила  голову.  Большая  тихая
слеза  медленно  скатилась  по  её  щеке.
 — 	Ради  бога!  —  воскликнул  он  порывисто.  —  Я  не  могу
смотреть  на  ваши  слёзы,  панна  Людвика!
 312

— 	Уже  всё  прошло,  —  успокоила  она  его,  бледно  улы¬
баясь.
 Этот  вечер  ещё  больше  сблизил  их.  В  августе  Гневош
с  официальным  визитом  посетил  дом  её  тётки,  пани  Звис-
лоцкой.  Старушка  сердечно  приняла  его,  она  уже  немало
слышала  о  нём  от  своей  племянницы.
 С  тех  пор  он  был  постоянным  гостем  в  доме  на  Уяздов-
ской  аллее.  День  десятого  сентября  определил  их  судьбу.
В  тот  вечер  Гневош  пришёл  раньше  обычного,  поскольку
они  собирались  вместе  пойти  в  театр.  Людвика  встретила
его  грустная  и  задумчивая.  На  вопрос  о  причине  печали
она  вручила  ему  письмо  со  штемпелем  Сиднея.  Он  про¬
читал  его:  письмо  было  от  её  матери.  Пани  Сесилия  Кше-
муская  сообщала  об  опасной  болезни  мужа  и  просила  дочь
вернуться.
 Гневош  вернул  письмо  и  выжидающе  посмотрел  ей
в  глаза.
 — 	Я  уезжаю  в  Австралию  на  следующей  неделе,  —  тихо,
но  решительно  сказала  она.  —  И,  похоже,  я  больше  не  вер¬
нусь  в  Польшу.
 Глубокая  борозда  прочертила  лоб  инженера.
 — 	А  что  будет  со  мной?  —  жалобно  спросил  он,  как
ребёнок.  —  Я  теперь  уже  не  могу  жить  без  тебя.
 Яркие  огоньки  играли  в  её  глазах.  Она  крепко  взяла  его
руки  в  свои  ладони.
 — 	А  она?  А  Кристина?
 — 	Я  почитаю  её  как  святую,  а  тебя  люблю,  Людвика.
 — 	Тогда  ты  поедешь  со  мной.  Найдёшь  работу  инжене¬
ром  на  рудниках  моего  отца.  Ну?  Согласен?
 Он  смотрел  на  неё,  ослеплённый  счастьем.
 — 	Я  не  могу  поверить  в  то,  что  слышу.
 — 	И  всё  же  придётся,  —  сказала  она  с  улыбкой,  напо¬
ловину  грустной,  наполовину  кокетливой.
 — 	И  ты  хочешь  сделать  это  для  меня  как  для  друга?
 — 	Может,  не  только  для  друга.
 Она  чудесно  зарумянилась.
 Гневош,  не  владея  собой,  обнял  её  за  талию  и  прижал
к  своей  груди.
 313

—  Людвика!  Людвика,  дорогая,  ты  хочешь  стать  моей
женой?
 На  её  жаждущих  поцелуя  устах  он  нашёл  безмолвный
ответ...
 Через  несколько  дней  в  небольшом  приходском  костёле
святого  Симона  состоялась  их  свадьба.  А  на  следующий  день
они  экспрессом  отправились  в  Вену.
 Они  больше  нигде  не  задерживались,  потому  что  надо
было  спешить:  одну  ночь  провели  в  Вене,  другую  в  Трие¬
сте,  где  сели  на  пароход,  направляющийся  в  Алексан¬
дрию.  Переход  через  Средиземное  море  прошёл  успешно,
погода  не  подвела.  Судно,  покачиваемое  нежной  волной,
в  спокойном  ритме  приближалось  к  берегам  Африки.
Если  бы  не  мысли  о  тяжелобольном  отце,  Людвика  чув¬
ствовала  бы  себя  совершенно  счастливой.  В  это  время  она
стала  ещё  прекраснее  и  расцвела  всей  полнотой  женской
красы.  Её  стройное  девичье  тело  созрело  под  солнцем
супружеских  ласк  и  приобрело  нежные  и  очаровательные
формы.  Не  раз  Гневош  с  гордостью  отмечал,  как  молодые
мужчины  провожают  её  взглядами,  полными  вожделения
или  обожания.
 —  You  have  a  very  pretty  wife,  —  однажды  признался  ему  на
палубе  какой-то  седовласый  добродушный  джентльмен.  —
You  happy  man  .
 Эти  слова  были  восприняты  ими  как  отеческие,  с  добро¬
желательной  улыбкой.
 В  Александрии  им  пришлось  немного  задержаться:  пас¬
сажирское  судно  «The  Conqueror»*  **,  на  котором  они  дол¬
жны  были  продолжить  дальнейшее  путешествие,  отходило
в  Австралию  только  через  три  дня.  Но  на  поездку  вглубь
материка  времени  не  было.  К  тому  же  Людвика  чувствовала
себя  немного  уставшей  и  хотела  отдохнуть.  Они  посетили
только  Каир.
 Здесь  с  Гневошем  произошло  необычное  приключение.
После  осмотра  всех  достопримечательностей  города  он
 *  У  вас  очень  красивая  жена.  Вы  счастливый  человек  {англ.).
 **  «Завоеватель»  {англ.).
 ЭИ

отправился  с  Людвикой  в  одну  из  кофеен  на  берегу  Нила,
чтобы  послушать  вечерний  концерт.  Они  сели  под  паль¬
мами,  раскинувшими  свои  кроны  над  двором  кофейни.
Играл  оркестр  сборного  коллектива  артистов.  Возле  тузем¬
цев  с  вытянутыми,  слегка  птичьими  профилями  виднелись
лица  арабов,  турок,  евреев,  сирийцев  и  негров.
 Музыка,  в  целом  шумная,  тем  не  менее  сохраняла  опре¬
делённый  стиль:  лейтмотив  восточной  меланхолии,  сгораю¬
щий  в  пылу  взрывов  страстей.
 Во  время  одного  из  антрактов  в  кофейню  вошёл  индий¬
ский  факир  с  маленьким  мальчиком  лет  десяти.  Он  разо¬
стлал  коврик  в  середине  двора  и,  усевшись  на  корточки,
начал  свои  фокусы.
 Они  были  типичными.  Гневоши  были  знакомы  с  ними
по  рассказам  и  книгам.  Сперва  он  упражнялся  с  каким-то
экзотическим  растением,  посадив  его  семя  в  вазу,  которое
на  протяжении  десяти  минут  успело  прорасти,  выбросить
почки  и  расцвести.  Затем  продемонстрировал  пользующий¬
ся  неизменным  успехом  на  Востоке  фокус  с  висящей  в  воз¬
духе  верёвкой,  по  которой  взбирался  его  несовершеннолет¬
ний  помощник.  Наконец  он  заиграл  на  дудке,  заставляя
танцевать  змей.
 Посыпались  аплодисменты  и  денежные  пожертвования.
Гневош  со  скептической  улыбкой  смотрел  на  их  выкрутасы.
Если  во  всём  этом  была  хоть  доля  правды,  он  тем  более
гнушался  бы  факиром.  Ян  не  любил  людей,  спекулировав¬
ших  сверхъестественными  вещами,  презирал  их  как  шарла¬
танов.  Старик,  похоже,  заметил  это.  Его  чёрный,  спокой¬
ный,  бесстрастный  взгляд  несколько  раз  останавливался
на  инженере  и  его  жене.  Зато  все  прочие  выказывали  ему
полное  восхищение  и  признательность.  Он  ушёл  с  мальчи¬
ком,  довольный  произведённым  эффектом.
 Музыканты  заиграли  танец  дервишей.  Около  одинна¬
дцати  вечера  Гневоши  вернулись  к  себе  в  отель,  находив¬
шийся  в  нескольких  шагах  от  кофейни.  Людвика,  утомлён¬
ная  дневными  впечатлениями,  сразу  заснула,  Гневош  сидел
под  сводчатой  галереей  открытой  веранды  и  прислушивался
к  ночным  голосам.
 315

Неподалёку  журчали  волны  Нила,  издали  доносились
крики  матросов,  ссорящихся  в  прибрежной  таверне,  на¬
верху  кто-то  робко  бренчал  колокольчиками  египетского
систрума*...
 Рядом  послышался  шорох.  Инженер  повернулся  и  уви¬
дел  на  ступенях  веранды  тёмный  силуэт.  Незнакомец  при¬
ложил  палец  к  губам  и  опёрся  на  перила  балюстрады.  Гне-
вош  узнал  факира.
 — 	Твоя  lady  спит,  сахиб?  —  спросил  он  шёпотом  по-ан¬
глийски.
 Инженер  утвердительно  склонил  голову.
 — 	Я  пришёл  перекинуться  с  тобой  парой  слов,  сахиб.
Я  распознал  в  тебе  одного  из  тех  немногих  людей  в  Евро¬
пе,  которым  дано  общаться  с  мёртвыми.  Среди  нас,  сынов
Востока,  их  больше.  Я  хотел  бы  предупредить  тебя,  сахиб,
как  брата,  как  родственного  мне  телом  и  душой  человека.
 Гневош  встал  и  подошёл  к  ночному  гостю.
 — 	Откуда  ты  можешь  что-то  знать  обо  мне?
 — 	Я  видел  лица  мёртвых  и  окружающих  тебя  духов
космоса.  Они  тебе  враждебны.  Ты  обидел  их,  сахиб,  ты  не
слушаешься  их.
 — 	Я  свободный  человек.
 — 	Человек  зависит  от  неведомых  сил,  зачастую  куда
более  сильных,  чем  он.  Мудрость  состоит  в  том,  чтобы
суметь  примирить  свою  волю  с  их  волею,  а  возможно,
благодаря  этому,  и  с  волей  Предвечного.  Истинный  муд¬
рец  дозревает  до  своей  судьбы.  Вы,  люди  Запада,  редко
это  понимаете.
 — 	Собственно  в  том  и  состоит  принципиальная  раз¬
ница  между  нами,  европейцами,  и  сынами  Востока,  что
мы  не  поддаёмся  тому,  что  вы  называете  предназначением.
Мы  боремся  и  создаём  свой  собственный  мир,  поэтому
и  ушли  вперёд,  а  вы  остались  далеко  позади  нас.
 По  лицу  факира  пробежала  тень  улыбки.
 — 	Видимость,  сахиб,  видимость.  Великие  махатмы  Во¬
стока  обладают  знаниями  стократ  более  глубокими,  чем
 *  Древнеегипетский  музыкальный  инструмент.
 316

ваши  учёные.  Только  они  не  выставляют  их  напоказ,  как
вы,  на  площадях  и  улицах,  не  меняют  на  игровые  фишки
вашей  культуры  и  цивилизации.  Наш  час  ещё  не  пробил.
Но  я  здесь  не  для  того,  чтобы  обращать  тебя  в  свою  веру.
Я  пришёл,  потому  что  хочу  вас  предупредить.  Мне  жаль
тебя  и  твою  светловолосую  lady.  Она  молода  и  красива.
 Гневош  беспокойно  посмотрел  вглубь  дома,  где  за  трост¬
никовой  завесой  спала  Людвика.  Через  некоторое  время,
успокоенный  абсолютной  тишиной,  он  снова  повернулся
к  необычному  гостю.
 — 	Так  что  ты  мне  посоветуешь?
 — 	Оставь  её  и  предоставь  собственной  судьбе.  Пусть
сама  едет  туда,  куда  вы  сейчас  стремитесь  вдвоём.
 — 	Не  могу  —  это  моя  жена.
 — 	Тогда  вернись  с  ней  на  родину  и  больше  не  сопро¬
тивляйся  воле  духов.
 Инженер  положил  ему  руку  на  плечо  и  сказал  тихо,  но
выразительно:
 — 	Я  никогда  больше  не  буду  их  слугой.
 — 	Ты  пожалеешь,  сахиб.  Я  поступил  так,  как  велел  мне
мой  внутренний  голос.
 — 	К  сожалению,  я  не  могу  прислушаться  к  твоему  со¬
вету.  Я  не  сойду  с  выбранного  пути.
 Он  протянул  руку,  чтобы  попрощаться.  Факир  слегка
прикоснулся  к  ней  кончиками  пальцев  и  ушёл  в  темноту.
 Гневош,  опершись  на  балюстраду  веранды,  некоторое
время  вслушивался  в  тишину  ночи.  Слова  старика  впле¬
тались  в  неё  медленно,  как  кружево  снов  —  капризное,
иррациональное,  нереальное,  словно  последнее  бессиль¬
ное  эхо  событий,  которые  он  уже  оставил  позади.  Он  чув¬
ствовал  себя  сильным  и  защищённым  от  них.  Гневош
устало  потянулся,  зевнул  и  тихо  засмеялся.  Ему  ответил
плеск  весла  и  заблудившийся  в  ночи  фрагмент  мелодии.
Кто  -то  проплывал  мимо,  напевая  весёлую  беззаботную
песню.
 Г  невош  отдёрнул  занавеску  у  входа  и  заглянул  внутрь.  По
его  лицу  разлилось  умиление.  Людвика  спала  на  оттоманке
в  неярком  свете  матовой  лампы.
 317

Свернувшаяся  клубком,  с  подложенной  под  голову  пра¬
вой  рукой,  с  крохотным  девичьим  личиком  в  золотистых
кудряшках,  она  была  как  дитя,  убаюканное  какой-то  чудес¬
ной  сказкой,  рассказанной  ей  няней...
 Без  малейшего  шороха  он  разделся,  выключил  свет  и  лёг
рядом  с  ней  на  коврик.  Дыхание  его  успокоилось  и  слилось
с  её  дыханием...
 На  следующее  утро  «Конкуэрор»  поднял  якорь.  День  был
ясный,  солнечный.  Утренний  бриз  развевал  ленту  судового
флага  на  фок-мачте.  Несколько  египетских  флагов,  под¬
нятых  в  порту,  проводили  иноземное  судно  почтительным
поклоном.  Курс  был  взят  на  Суэц.
 Путешествие  по  каналу  и  Красному  морю  прошло  спо¬
койно.  В  районе  мыса  Гвардарфуй  из-за  густого  тумана
едва  не  произошла  катастрофа.  Только  благодаря  мастер¬
ству  капитана  Петерсона  удалось  избежать  столкновения
с  французским  пакетботом,  возвращавшимся  на  родину
с  Мадагаскара.
 Они  успешно  вышли  на  простор  Индийского  океана.
Задул  лёгкий  пассат.  Опершись  на  борт,  Ян  и  Людвика
плечом  к  плечу  проводили  на  палубе  целые  дни.  Море  по¬
сылало  им  свои  чары  и  мечты  о  бесконечном.  Они  часами
стояли,  глядя  на  тёмно-сапфировые  просторы.  Спокой¬
ствие  великих  вод  убаюкивало  души  в  гамаке  умиротво¬
рения.  Они  грезили  наяву.  Плетение  видений  заслоняло
им  реальность.
 Судно  миновало  Цейлон  и  направилось  на  юго-восток,
к  Австралии:  они  вошли  в  область  тропической  жары.  Люд¬
вика  переносила  её  с  трудом,  посылая  склонявшемуся  над
её  шезлонгом  мужу  утомлённые  от  зноя  улыбки.  В  тени
заботливо  раскрытого  оранжевого  зонта  её  лицо  казалось
ему  маленьким  и  словно  далёким.  Он  брал  её  руку  в  свою
и  ласково  гладил.
 —  Courage,  madamef  —  утешал  её  проходивший  мимо
капитан  Петерсон.  —  Мы  ждём  перемены  погоды.  **  Держитесь,  мадам  (фр.).
 318

И,  наконец,  она  пришла.  На  следующее  утро  задул  силь¬
ный  прохладный  ветер:  в  то  время  они  огибали  юго-запад¬
ную  оконечность  Австралии.  Около  полудня  ветер  уси¬
лился,  горизонт  затянули  тучи,  полил  проливной  дождь.
Раздевшиеся  до  пояса  моряки  с  восторгом  подставляли  свои
бронзовые  тела  под  струи  дождя.  К  вечеру  распогодилось,
над  судном  повисло  субтропическое  звёздное  небо,  пере¬
крещенное  широким  размахом  Южного  Креста.  В  ту  ночь
Людвика  спала  на  палубе.
 На  протяжении  следующих  двух  дней  судно  шло  обыч¬
ным  порядком.  На  траверзе  островов  Кенгуру  барометр  на¬
чал  резко  падать.  Команда  выказывала  легкое  возбуждение.
В  окружающем  пространстве  воцарилась  душная  насторо¬
женная  тишина.  Приближался  циклон.
 Петерсон  спустился  в  котельную  и  долго  совещался
с  кочегарами.  Когда  он  вернулся  на  палубу,  лицо  его  было
холодным  и  сосредоточенным.  Гневош  заметил,  что  поршни
работали  с  удвоенной  силой,  а  судно  начало  менять  курс
строго  на  юг.
 — 	Разве  мы  не  зайдём  по  пути  в  Мельбурн?  —  спросил
он  капитана.
 — 	Нет.  В  открытом  море  легче  пережить  шторм.  Я  пред¬
почту  скорее  обогнуть  Тасманию,  чем  оказаться  в  лапах
урагана  недалеко  от  побережья.  Лишь  бы  только  не  попасть
в  его  «глаз».
 Вечером  начались  первые  порывы  ветра,  заливая  палубу
большими  волнами.  Пассажиры  попрятались  по  каютам.
Морская  идиллия  закончилась  —  заговорила  стихия.  Петер¬
сон  всю  ночь  не  сходил  с  мостика.  В  промежутках  между
атаками  гривастых  морских  валов  его  спокойный  и  уверен¬
ный  голос  гремел  из  рупора.
 «Конкуэрор»  героически  боролся  со  штормом.  Его
скорость,  увеличенная  напором  сурового  ветра  со  сто¬
роны  кормы,  к  утру  достигла  фантастических  размеров.
Судно  летело,  а  не  плыло  по  волнам.  Около  полудня
младший  офицер,  обслуживавший  радиотелеграфический
аппарат,  во  время  определения  местоположения  судна
с  удивлением  обнаружил,  что  они  находятся  в  несколь¬
 319

ких  милях  к  юго-востоку  от  Тасмании.  Капитан  приказал
выполнить  поворот  оверштаг  и  направить  судно  на  север.
Это  был  последний  манёвр,  который  удалось  совершить
«Конкуэрору».  С  этого  момента  он  стал  игрушкой  тай¬
фуна.  Бросаемый,  как  мяч  по  разъяренным  валам,  он
с  головокружительной  скоростью  мчался  в  неизвестном
направлении.  Разбушевавшаяся  стихия  отобрала  у  людей
всякую  инициативу.  Она  уносила  их  в  бесконечную  даль,
мчала  к  загадочным  судьбам.  Ориентирование  сделалось
невозможным.
 После  пяти  дней  безумной  галопады,  скорее  интуи¬
тивно,  чем  путём  расчётов  и  измерений,  капитан  пришёл
к  выводу,  что  они  несутся  как  одержимые  по  субтропи¬
ческим  водам  Тихого  океана,  южнее  Полинезийского
архипелага.  На  следующий  день  судно,  промчавшись,  как
проклятая  душа,  мимо  рифов  какого-то  заблудившегося
в  водной  пустыне  атолла,  задело  килем  за  выступающий
из  них  острый  камень.  Что-то  ужасно  затрещало  под
корпусом,  и  смертельно  раненный  «Конкуэрор»  накло¬
нился  на  бок.  Авария,  должно  быть,  оказалась  серьёзной,
потому  что  пароход  внезапно  потерял  скорость  и  начал
раскачиваться.  Вода  мощно  хлынула  в  его  разорванные
внутренности.
 — 	К  помпам!  —  прогремел  приказ  капитана.
 Люди  принялись  за  работу,  изнурительную  и  бесплод¬
ную.  Через  шесть  часов  вода  ворвалась  в  котельное  отделе¬
ние  и  залила  топки.  Конец  был  близок.
 Радиотелеграфист  Слит  посылал  последние  отчаянные
сообщения,  умоляя  о  помощи.  Были  спущены  две  послед¬
ние  уцелевшие  спасательные  шлюпки.  Пассажиры  запол¬
нили  их  так  плотно,  что  те  в  любой  момент  были  готовы
опрокинуться.  Экипаж  с  капитаном  остался  на  борту.
 — 	Постарайтесь  как  можно  дальше  отойти  от  кораб¬
ля!  —  крикнул  Петерсон  в  рупор  рулевым  спасательных
шлюпок.
 — 	А  ты  ещё  здесь,  инженер?  —  удивился  он  в  следующий
момент,  глядя  на  Гневоша,  который  выносил  на  руках  из
своей  каюты  потерявшую  сознание  жену.
 320

— 	Я  хотел  привести  её  в  чувство,  —  объяснил  инже¬
нер,  —  а  тем  временем  другие  нас  опередили.  Неужели  для
нас  уже  нет  места?
 Петерсон  повернулся  к  людям  в  ближайшей  шлюпке,
которая  как  раз  отходила  от  борта:
 — 	Эй!  Браун!  Найди  место  для  одной  женщины!
 Ему  ответили  протестующие  голоса.
 — 	Брось  её  к  ним  в  лодку,  пока  это  ещё  возможно!  —
крикнул  Петерсон.  —  Рулевой  Браун  её  примет.  Я  в  нём
уверен.  Брось  её,  пока  не  поздно!
 Гневош  окинул  Людвику  последним  отчаянным  взгля¬
дом,  прикоснулся  губами  к  её  губам  и,  измерив  взглядом
расстояние,  бросил  её.  Сердце  на  мгновение  перестало
биться  у  него  в  груди.  Пара  бронзовых  мускулистых  рук
протянулась  со  шлюпки  к  падающему  телу  и  вовремя  под¬
хватила  в  воздухе.
 — 	Allrightf  —  спокойно  сказал  Петерсон.  —  Я  знал,  что
Браун  не  подведёт.
 Мертвенно-бледный  Гневош  стоял  рядом  с  ним  на
капитанском  мостике  и  смотрел  на  быстро  удаляющую¬
ся  шлюпку.  Лодка  с  усилием  приближалась  к  первой,
которая  уже  отплыла  от  судна  на  безопасное  расстояние.
И  тут  сквозь  рёв  разбушевавшегося  моря  прорвался  крик
ужаса.
 — 	Их  потопила  большая  волна,  —  сказал  Петерсон,  на¬
блюдая  за  первой  шлюпкой  в  подзорную  трубу.  —  Может
быть,  это  и  лучше,  чем  смерть  от  голода  и  истощения  после
многодневных  скитаний  по  пустынному  океану.
 Гневош,  сжав  губы,  следил  за  движениями  «своей»  спа¬
сательной  шлюпки.  Она  всё  ещё  оставалась  в  опасной  бли¬
зости  от  «Конкуэрора»  и  упорно  боролась  с  заливающими
её  бурными  волнами.  В  любой  момент  она  могла  разделить
судьбу  своей  спутницы.  Инженер  окинул  взглядом  гори¬
зонт.  Безнадёжно!  Повсюду  разгневанное  море,  водяные
горы,  всклокоченные  сине-зелёные  стены.  Помощи  ждать
неоткуда.
 *  Отлично!  {англ.)
 321

— 	Прощайте,  парни!  —  услышал  он  слова  капитана,
стоявшего  рядом  с  ним  на  мостике.  —  Мы  уходим  со  спо¬
койной  совестью.
 — 	Good-bye  ,  капитан!  —  ответил  ему  хор  моряков.
 Гневош  почувствовал,  как  вода  омывает  его  ноги  и  до¬
стигает  колен,  как  чьи-то  руки  привязывают  его  линем
к  поручням  мостика.  В  последний  момент,  когда  корабль
уже  погружался  в  океан,  он  увидел,  как  глубокая  воронка,
созданная  тонущим  «Конкуэрором»,  затягивает  оставшуюся
спасательную  шлюпку:  втянутая  в  водоворот  погибающим
судном,  она  пошла  за  ним  ко  дну.  Гневош  пошатнулся
и  потерял  сознание...
 Когда  через  много  часов  он  открыл  глаза,  то  почув¬
ствовал  страшную  жажду  и  головную  боль,  раскалываю¬
щую  череп.  Палящее  субтропическое  солнце  жгло  ему
в  темя,  солёная,  почти  горячая  вода  океана  разъедала
кожу.
 «Людвика  мертва!  —  первая  страшная  новость  нарушила
онемение  полусна.  —  Мертва!»
 Он  свернулся  от  боли,  как  червяк,  и  снова  закрыл  глаза.
Но  однажды  приведённый  в  движение  мыслительный  аппа¬
рат  не  бездействовал:  он  ткал  новую  пряжу:
 «Почему  я  не  умер  вместе  с  ней?  Может,  лучше  было  не
бросать  её  в  шлюпку?»
 Только  сейчас  он  почувствовал  боль  в  правом  плече,
привязанном  к  чему-то  твёрдому.  Осмотрелся  вокруг.  Море.
Безбрежность  колышущихся  вод.  Ясный  день.  Солнце  в  зе¬
ните.  Пустота.
 Он  с  трудом  повернул  голову  вправо,  в  сторону  боль¬
ного  плеча,  и  увидел  обломок  судового  мостика,  покачи¬
вающийся  вместе  с  ним  на  поверхности  океана.
 «Кто-то  привязал  меня  к  поручням  мостика,  —  подумал
он.  —  Настоящая  медвежья  услуга».
 —  Петерсон!  —  внезапно  закричал  он,  воссоздавая  в  па¬
мяти  последние  минуты  корабля.  —  Храбрый  Петерсон,  —
повторил  он  тише.
 *  Прощайте!  {англ.)
 322

— 	Good  morning,  инженер!  —  услышал  он  позади  себя
голос  капитана.  —  Как  вы  себя  чувствуете  после  целой  ночи
плавания?
 Гневош  не  верил  своим  ушам.
 «У  меня  галлюцинации  из-за  жажды  и  лихорадки.  Конец
близок»,  —  объяснял  он  себе,  заслоняя  свободной  рукой
лицо  от  жестоких  солнечных  лучей.
 — 	Почему  вы  не  желаете  отвечать  на  вопрос,  дорогой
инженер?  —  снова  услышал  он  выразительный  голос  Петер¬
сона  рядом  с  собой.
 Он  повернулся  вполоборота  и  увидел  в  метре  от  себя
торчащие  из  воды  торс  и  голову  капитана.
 — 	Это  вы,  капитан  Петерсон?  —  спросил  он,  желая  убе¬
диться  в  реальности  представшей  перед  ним  картины.
 — 	Именно  так,  собственной  персоной,  —  заверил  това¬
рищ  по  несчастью.  —  Как  вы  себя  чувствуете?
 — 	Голова  раскалывается  от  боли.  Где  мы,  как  долго  нас
носит  по  волнам?
 — 	Во  всяком  случае,  в  водах  Тихого  океана,  в  бескрай¬
ней  водной  пустыне.  Что  касается  времени,  то,  согласно
моим  расчётам,  мы  плыли  по  волнам  один  день,  всю  ночь
и  утро  до  настоящего  момента.
 — 	Значит,  «Конкуэрор»  затонул  вчера?
 — 	Если  я  не  ошибаюсь,  да.
 На  мгновение  воцарилась  тишина.
 — 	Это  вы,  капитан,  привязали  меня  к  поручням  мости¬
ка?  —  возобновил  разговор  Гневош.
 — 	По  вашему  тону  я  вижу,  что  вы  из-за  этого  не  питаете
ко  мне  особой  благодарности.  По  правде  сказать,  вы  правы.
Нашему  положению  не  позавидуешь.  Да,  это  был  я.
 Измученные,  они  снова  замолчали.  Солнце  донимало
их  всё  невыносимее.  Голод  и  жажда  терзали  внутренности.
Временами  Гневош  терял  сознание.
 — 	Полагаю,  что  этот  глупый  фарс  скоро  закончится,  —
сказал  Петерсон  через  несколько  часов  мучений.  —  Долго
мы  не  протянем.  Голод  не  на  шутку  скручивает  мне  кишки.
 *  Доброе  утро  {англ.).
 323

Впрочем,  я  рассчитываю  на  помощь  акул.  И  так  уже  настоя¬
щее  чудо,  что  они  нас  до  сих  пор  не  почуяли.
 Гневош  не  ответил.  Он  был  уже  слишком  слаб  для  этого.
Безразличный  ко  всему,  он  ежеминутно  высматривал  тени
смерти,  которая  должна  была  избавить  от  мучений.
 После  полудня  повеял  освежающий  бриз.  Поднявшееся
лёгкое  волнение  понесло  их  с  собой.
 —  Ура!  —  услышал  вечером  Гневош  радостный  возглас
капитана.  —  Ура!  Инженер!  Земля,  земля  прямо  по  курсу!
Руль  на  борт!  Выравнивайте  курс!
 «С  ума  сошёл,  —  включил  последние  остатки  сознания
Гневош.  —  Голод  и  лихорадка  помутили  его  разум».
 Какая-то  огромная  мощная  волна  схватила  в  свои  за¬
ботливые  объятия  обломки  мостика  вместе  с  уцелевшими
людьми,  подняла  его  высоко  над  поверхностью  океана
и  ласково  уложила  на  береговой  песок...

Ч/асть  вторая
 КОРОЛЬ  ЧАНДАУРА
 ПОСЛЕДНЯЯ  ВОЛЯ  АТАЛАНГИ
 О  росок  волны,  хоть  и  мягкий,  ошеломил  их.  Они
&  лежали  на  пляже  без  памяти  долгие  часы.  Солнце
уже  давно  миновало  зенит,  когда  капитан  Петерсон  первым
начал  подавать  слабые  признаки  жизни.  Он  открыл  опух¬
шие,  налитые  кровью  глаза,  глубоко  вздохнул  и  осмотрел¬
ся,  окончательно  придя  в  себя.  Осознание  твёрдой  почвы
произвело  ободряющий  эффект.  Почувствовав  под  собой
землю,  он  немного  приподнялся,  опёрся  на  локоть  и  заме¬
тил  в  нескольких  шагах  от  себя  растянувшегося  на  песке
Гневоша.  Их  разделяли  разбитые  в  щепки  обломки  капитан¬
ского  мостика.  Лини,  которыми  они  были  привязаны  к  его
железным  поручням,  теперь  свисали  с  их  рук,  порванные,
как  нити.  Петерсон  подивился  столь  удачному  развитию
событий.  Мостик  добросовестно  исполнял  свою  задачу  до
конца.  Если  бы  не  эти  несколько  досок  с  куском  погнутого
железа  и  несколькими  витками  шнура...
 — 	Алло!  Инженер!  Вы  ещё  живы?
 Он  энергично  потряс  за  плечо  своего  товарища.  Ответа
не  было.
 — 	Чёрт  побери!  —  выругался  он.  —  Столько  всего  пере¬
жить  и  в  последний  момент  отправиться  на  тот  свет  —  это
было  бы  глупо.  Мне  не  улыбается  перспектива  остаться
в  одиночестве  на  безлюдном  острове.  Надо  его  спасать.
Может,  он  ещё  дышит.
 325

Капитан  подполз  к  Гневошу  и  приложил  ухо  к  груди.
Сердце  билось  слабо,  точно  скрытый  в  глубине  далёкий
родник.
 — 	Жив!
 Он  повернул  его  на  спину  и  начал  спасательную  опера¬
цию.  Умелые  ритмичные  движения  рук  понемногу  избав¬
ляли  тело  от  мертвенной  оцепенелости.  Щёки  оживающего
порозовели.  Он  глубоко  вздохнул  и  проснулся.
 — 	How  do  you  do,  old  fellow  ?  —  сердечно  поприветствовал
его  англичанин.
 Гневош  молча  пожал  ему  руку.  Он  был  слишком  слаб,
чтобы  ответить.
 — 	Я  весьма  сожалею,  что  у  меня  нет  под  рукой  немно¬
го  виски,  —  посетовал  Петерсон.  —  Он  бы  моментально
поставил  тебя  на  ноги.  Однако  мы  здесь  не  одни!  Что  это
за  дьяволы?
 Инженер  поднял  тяжёлую  голову  и  увидел  вдали,  на  фоне
скал,  светло-коричневых  воинов.  На  остриях  их  дротиков,
копий  и  топориков  блестели  радужные  отблески  солнца.
 — 	Туземцы,  —  равнодушно  сказал  он.
 — 	Они  приближаются  к  нам  в  боевом  порядке,  соблюдая
все  меры  предосторожности.  Триста  насосов!  Уже  не  попали
ли  мы  из-под  дождя  да  в  сточную  канаву?  Они  похожи  на
любителей  человеческого  мяса.
 Гневош  с  трудом  поднялся  на  ноги.  Петерсон  потянулся
рукой  к  заднему  карману  и  улыбнулся.
 К  счастью,  браунинг  уцелел.
 Капитан  поднял  пистолет  и  торжествующе  сверкнул  им
под  солнцем.
 — 	Хотя,  с  другой  стороны,  я  сомневаюсь,  что  эти
джентльмены  в  полной  мере  осознают  серьёзность  этого
средства  защиты.
 Он  спокойно  взял  на  прицел  ближайшего.  Гневош  оста¬
новил  его.
 — 	Что  вы  делаете,  капитан?  Револьвер  промок,  навер¬
няка  успел  заржаветь  от  морской  воды,  даст  осечку  и  лишь
выставит  нас  на  посмешище.
 *  Как  дела,  дружище?  (англ.)
 326

— 	Вот  тут  вы  и  ошибаетесь,  любезный  инженер.  Они,
должно  быть,  что-то  слышали  об  огнестрельном  оружии,
потому  что  изменили  тактику.  Разве  вы  не  замечаете  этого
по  их  движениям  и  позам?
 Петерсон  говорил  правду.  Туземцы  остановились,  а  их
вожак  подавал  потерпевшим  кораблекрушение  какие-то
знаки.
 — 	Ага,  —  заключил  капитан,  —  они  начинают  пере¬
говоры.  Это  другое  дело.
 И  он  опустил  браунинг.  Разделявшее  их  расстояние
составляло  не  более  пятидесяти  шагов.  Они  уже  чётко  раз¬
личали  лица  и  голоса.  Островитяне,  похоже,  советовались,
как  им  поступить  дальше.  Вскоре  решение  было  приня¬
то.  Глава  отряда,  высокий,  хорошо  сложённый  мужчина,
отделился  от  своих  товарищей  и,  далеко  отбросив  от  себя
оружие,  подошёл  к  белым  с  доброжелательно  протянутой
рукой.  Капитан  отдал  браунинг  Гневошу.
 — 	Оставайтесь  с  ним  на  месте,  держите  его  на  взводе
и  будьте  готовы  воспользоваться  оружием  в  любой  момент.
Я  поговорю  с  этим  джентльменом  наедине.  Мне  немного
знаком  язык  полинезийских  дикарей.  Полагаю,  нас  выбро¬
сило  на  берег  одного  из  островов  Океании,  хотя,  клянусь
богом,  эта  скалистая  глухомань  не  напоминает  ни  один  из
известных  островов,  которые  встречались  мне  на  протяже¬
нии  тридцати  лет  скитаний  по  этим  жутким  водам.
 Тем  временем  раскрашенный  воин  подошёл  на  расстоя¬
ние  нескольких  шагов.  На  его  орлином  лице,  точно  отлитом
из  бронзы,  дремала  тень  улыбки:  печальная  мудрая  весё¬
лость  людей  древней  вымирающей  расы.
 — 	Именем  владыки  этой  земли,  —  произнёс  он  певучим
голосом,  —  короля  и  господина  моего  Аталанги,  привет¬
ствует  вас,  бледные  пришельцы,  Изана,  вождь  племени
итонганов.  Пусть  милость  богов  и  аумакна*  ** умерших  вла¬
дык  этого  острова  прольются  на  вас  освежающим  потоком,
как  млечный  сок  сладкой  смоковницы,  а  злобные  призраки
таберанов"  далеко  обходят  пороги  ваших  домов.  Мы  привет¬
 *  Духи.  (Примеч.  авт.)
 **  Злые  духи.  (Примеч.  авт.)
 327

ствуем  вас,  потерпевших  кораблекрушение  пришельцев  из
неведомых  мест,  независимо  от  того,  были  ли  вы  выброше¬
ны  морем  по  воле  духов  или  же  вас  послал  нам  капризный
своевольный  случай  вопреки  предначертаниям  высших  сил.
 Петерсон  крепко  пожал  протянутую  ему  руку  воина.
 — 	И  мы  приветствуем  тебя,  Изана,  вождя  великого  Ата-
ланги,  и  заверяем,  что  добрый  приём,  на  который  мы  наде¬
емся  здесь,  найдёт  благодарный  отзыв  в  сердце  милостиво
правящего  нами  короля  Британской  империи,  владыки
многих  земель,  островов  и  народов  к  востоку  и  западу  от
великой  солёной  реки.
 На  устах  Изаны  промелькнул  оттенок  иронии.  Он  сме¬
рил  оборванных,  крайне  измученных  жертв  кораблекруше¬
ния  пренебрежительным  взглядом.
 — 	Ни  на  чью  благодарность  мы  не  рассчитываем.  Мы
лишь  исполняем  волю  короля  Аталанги,  который  повелел
отвести  вас  в  пунхонуа  —  дом  для  преследуемых  преврат¬
ностями  недоброжелательной  судьбы.  Остальное  решит
совет  старейшин.
 — 	А  как  мы  можем  быть  уверены,  —  спросил  Петер¬
сон,  —  что  в  сердце  великого  царя  не  кроется  змей  преда¬
тельства?  Кто  поручится  за  нашу  безопасность?
 Изана  нахмурился.
 — 	Аталанга  вскоре  предстанет  перед  лицом  Всевышнего
Атмы  и  отчитается  о  своих  земных  странствиях.  Ложь  не
может  выйти  из  уст  правителя.  Своим  духовным  взором
он  видел  вас  обоих,  прежде  чем  предстали  перед  нашими
глазами.  Мы  со  вчерашнего  дня  знали,  что  вы  прибудете,
и  сегодня  вышли  тебе  навстречу.  Будь  разумным,  белый
человек.
 Петерсон  посмотрел  на  Гневоша.
 — 	Он  издевается  или  говорит  серьёзно?  —  спросил  он
по-английски.
 — 	Не  знаю,  о  чём  идёт  речь,  —  ответил  инженер.  —  Я  не
понял  ни  слова.
 Капитан  хлопнул  себя  рукой  по  лбу.
 — 	Что  я  за  болван!  Как  я  об  этом  не  подумал!  Полагаю,
мы  должны  поверить  им  на  слово  и  позволить  провести
 328

нас  в  тот  приют,  о  котором  он  упоминал.  К  тому  же  у  нас
нет  другого  выбора.  Я  валюсь  с  ног  от  голода  и  истощения.
 Гневош  апатично  отнёсся  к  этому  решению:
 — 	Как  скажете,  капитан.
 — 	Изана,  —  сказал  Петерсон,  —  вы  посланники  короля
Аталанги,  и  мы  идём  за  тобой,  надеясь,  что  пунхонуа  итонга-
нов  даст  нам  убежище  и  защиту  от  предательства  и  несчастий.
 Лицо  Изаны  просветлело.
 — 	И  вы  не  будете  разочарованы.  Отдохнёте  ночь,  под¬
крепите  свои  тела  едой  и  питьём,  а  завтра  на  совете  ста¬
рейшин  услышите  волю  короля.  Теперь  следуйте  за  мной.
 Он  повернулся  к  ним  спиной  и  двинулся  со  своими  вои¬
нами  вглубь  острова.
 Гневош  и  Петерсон  последовали  за  ними,  держась  на
некотором  расстоянии.  Вскоре  клочок  песчаного  берега,
на  который  их  выбросило  море,  вонзился  клином  в  массив
острова  и  закончился.  Теперь  дорога  петляла  в  извилистом
ущелье  между  базальтовыми  скалами.  Иногда  она  превра¬
щалась  в  тесную  щель,  по  которой  едва  мог  пробраться  один
человек.  Петерсон  беспокойным  взглядом  рассматривал
мрачные  скальные  свесы.
 — 	Если  бы  они  хотели  укоротить  нас  на  голову,  то  могли
бы  сделать  это  сейчас  без  всяких  затруднений.  Мы  здесь
как  в  клещах.
 Гневош  молчал.  Его  апатичный  взгляд  был  устремлён
вперёд,  к  горловине  ущелья,  где  в  тусклом  свете  поблёски¬
вали  полунагие  фигуры  туземцев.
 Так  они  миновали  линию  прибрежных  скал  и  оказались
по  другую  сторону  от  них,  в  глубине  острова.  На  перед¬
нем  плане  раскинулось  селение  итонганов,  увитое  вуалями
предвечерней  дымки,  в  глубине  синели  во  мгле  леса  пальм,
панданов,  хлебных  и  эвкалиптовых  деревьев,  а  в  дальней
перспективе  вырисовывался  могучий  горный  хребет  с  гордо
вздымающимся  в  небесную  синеву  двурогим  пиком.
 — 	Вулкан,  —  заметил  Петерсон.  —  К  тому  же  активный.
 Косматые  клубы  дыма  лениво  поднимались  из  кратера
 и  выстраивались  параллельными  линиями  на  однородной
синеве  неба.
 329

Изана  подошёл  к  ним  и  указал  рукой  на  вершину:
 — 	Святая  гора  Ротовера.  Дом  богини  Пеле.
 — 	Красивая  вершина,  —  сказал  Петерсон.  —  Остров
имеет  ярко  выраженный  вулканический  характер.
 Изана  мановением  руки  отпустил  своих  товарищей.  Они
пошли  к  селению,  где  среди  хижин  их  окружила  толпа  жен¬
щин  и  детей.
 — 	Пунхонуа  уже  недалеко,  —  сказал  вождь.  —  Видите
этот  красный  дом,  окружённый  с  трёх  сторон  краями  свя¬
щенной  рощи?  Там  ваше  прибежище.  Мы  идём  туда.
 Вскоре  они  оказались  в  приюте.  Изана  провёл  их  внутрь
хижины,  где  они  нашли  приготовленную  для  них  пищу.
Бамбуковый  стол,  покрытый  листьями  пизанга*,  соблазнял
фруктами  и  сочной  пурпурной  мякотью  гуавы.
 В  полых  калебасах  белело  пальмовое  молоко,  в  сосудах
из  кокосовых  орехов  пенился  лимонад  «гуарапо».
 Они  сели  на  тростниковые  циновки.  Изана  зачерпнул
ложкой  из  пузатой  тыквы  какое-то  кушанье,  положил  на
тарелку  и  начал  есть.
 — 	Пои,  —  объяснил  он,  —  рыба,  мука  и  таро.
 Потерпевшие  кораблекрушение  охотно  последовали
 его  примеру.  Гневош,  правда,  немного  морщился,  глотая
экзотическую  еду,  но  в  конце  концов  съел  свою  порцию,
ибо  сейчас  не  стоило  выказывать  отвращение.  Зато  фрукты
и  лепёшки  из  маниоки  он  поглощал  с  жадностью.  Кокосо¬
вое  молоко  и  напиток  гуарапо  привели  его  в  подлинный
восторг.  Каждый  из  них  выпил  по  два  горшка  того  и  другого
напитка.  Петерсон  немедленно  пришёл  в  хорошее  настрое¬
ние  и  старался  немного  развеселить  товарища.
 — 	Эти  цветные  джентльмены  —  первоклассные  гурма¬
ны.  Особенно  лимонад  —  он  прямо-таки  вернул  мне  жизнь.
Теперь  не  помешала  бы  сигара  или  хотя  бы  папироса.
 Словно  исполняя  это  желание,  высказанное  по-англий¬
ски,  Изана  вручил  им  короткие  трубочки,  уже  набитые  таба¬
ком.
 — 	Вот  это  да!  Совсем  по-европейски!  —  с  энтузиазмом
воскликнул  Петерсон.  —  Как  в  кофейне  на  Тауэр-стрит.
 *  Банан.
 330

Они  жадно  затянулись  наркотически  дурманящим  ды¬
мом.  Вождь  встал  из-за  стола.
 — 	Теперь  я  оставляю  вас  наедине.  Отдохните.  Вы  не
должны  выходить  за  пределы  этого  дома.  Если  попытаетесь
это  сделать,  навлечёте  на  себя  гнев  жителей  этой  земли.
Вам  разрешено  лишь  сидеть  на  пороге.  Только  в  пунхонуа
вы  находитесь  в  безопасности.
 Он  ушёл.  Выжившие  в  кораблекрушении  лениво  опу¬
стились  на  тростниковые  маты.  Гневош,  заложив  руки  под
голову,  смотрел  в  проём  окна,  за  которым  зеленела  чащоба
священной  рощи.  Усталость,  окружающая  их  экзотика  и  не¬
обычный  вид  туземцев  через  некоторое  время  подейство¬
вали  на  него  ошеломляюще.  Всё  это  притупило  остроту  вос¬
поминаний,  заглушило  осознание  великой  утраты.  Теперь
наступила  реакция.  Разверзлась  чёрная,  дышащая  болью
пустота.  В  её  бездонных  пучинах  навсегда  пропал  образ  воз¬
любленной.  Бесповоротно,  окончательно.  Во  второй  раз
угас  мираж  упоения,  навсегда  рухнул  с  трудом  возведённый
золотой  дом  счастья.  Людвика!  Людвика!
 — 	Му  old  fellow  t  —  вернул  его  в  реальность  голос  капи¬
тана.  —  Нам  надлежит  поразмыслить  над  ситуацией.
 — 	Не  могу.
 — 	Тогда  хотя  бы  позвольте  мне  сделать  это  за  вас.
 — 	Слушаю.
 — 	Ну,  во-первых,  я  хочу  сказать,  что  мы  находимся  на
острове  духов.
 Гневош  лениво  поднял  голову.
 — 	Остров  называется  Итонго,  а  это  слово  на  одном  из
наречий  Океании  означает  «дух».  То  есть  остров  духов.
 — 	Что  дальше?
 — 	По  моим  предположениям,  он  находится  в  самом
сердце  обширной  водной  пустыни  Тихого  океана,  прости¬
рающейся  между  последними  группами  островов  восточ¬
ного  полинезийского  архипелага  и  южноамериканским
континентом.  Волны  унесли  нас  на  вулканический  остров
в  Тихом  океане,  лежащий  примерно  под  девяностым  граду¬
сом  западной  долготы  и  тридцатым  южной  широты.
 *  Дружище!  (англ.)
 331

— 	Может  быть.  Всё  равно.
 Петерсон  терял  терпение.  Он  был  позитивным  челове¬
ком  и  вполне  понимал  мотивы  этой  апатии,  но  в  конечном
итоге,  чёрт  возьми,  если  ты  мужчина,  то  нужно  приспо¬
сабливаться  к  изменившемуся  положению  вещей.  Тон  его
ответа  был  слегка  раздражённым.
 — 	Ну,  не  до  такой  степени  всё  равно.  Прежде  всего,  при¬
мите  во  внимание  тот  факт,  что  остров  Итонго  принадле¬
жит  к  одному  из  тех  немногих  затерянных  уголков  океана,
о  которых  я  не  знаю.  Вы  понимаете  важность  этого?
 Гневош  приподнял  брови  и  тщетно  силился  его  понять.
 — 	Уильям  Петерсон,  бывалый  морской  волк,  шкипер
торгового  флота  на  многолетней  службе  его  королевского
величества  Георга  VII,  бессменный  капитан  парохода  «Кон-
куэрор»,  светлая  ему  память,  не  знает  про  остров  Итонго,
клочок  земли,  затерянный  в  пустынных  водах  Тихого  океа¬
на  —  не  знает  про  него,  хотя  до  сих  пор  чувствовал  себя
в  этих  водах  как  у  себя  дома  на  Холлоу-стрит,  четыре.  Разве
это  не  странно?
 — 	Может,  и  странно,  но  не  важно.
 Капитан  выпустил  из  трубки  спираль  дыма.
 — 	Каким  же  образом,  сто  картечей,  он  умудрялся  до  сих
пор  скрываться  от  меня?
 — 	Кто?
 — 	Да  остров  же,  остров  Итонго.  И  самое  странное,  что
я  никогда  о  нём  не  слышал.  Я  знаю  насквозь  всю  Мела¬
незию,  бесчисленное  количество  раз  заходил  во  все  порты
и  гавани  Микронезии,  многие  годы  бродил  по  архипелагам
восточной  Океании,  нещадно  ломал  себе  язык  наречиями
папуасов,  успешно  ухаживал  за  прекрасными  женщинами
маори  из  Новой  Зеландии  и  очаровательными  девушками
с  Таити,  пил  в  кабаках  с  малайскими  людоедами  и  был  запа¬
нибрата  с  канаками  Маркизского  архипелага  и  Гавайских
островов  —  и  нигде  ни  один  из  этих  джентльменов  и  lad№
ни  словом  не  обмолвился  при  мне  об  острове  Итонго.
 — 	Вероятнее  всего,  остров  находится  вдали  от  морских
путей.
 И  на  навигационных  картах  его  тоже  нет.
 332

— 	Очевидно,  корабли  избегают  этих  негостеприимных
мест.
 Капитан  задумался.
 — 	А  знаете,  что  меня  больше  всего  поразило  здесь  в  са¬
мом  начале?  —  спросил  он  через  минуту.
 — 	И  что  же?
 — 	Язык  и  внешний  вид  местных  жителей.
 Гневош  проявил  лёгкий  интерес.
 — 	Вы  сразу  нашли  с  ними  общий  язык.  Меня  удивила
лёгкость,  с  которой  это  у  вас  получилось,  капитан.  Итон-
ганы  говорят  на  каком-то  хорошо  известном  вам  наречии.
 — 	Собственно  говоря,  нет.  Характерной  чертой  их  речи
является  поразительная  эклектичность.  Здесь  смешались  все
языки  Океании.  Ха,  да  если  бы  только  Океании!  Поверите
ли  вы,  что  во  время  этого  разговора  мне  удалось  уловить
в  этом  островном  волапюке  несколько  исконно  индийских
выражений  и  даже  кое-какие  отголоски  мелодичной  речи
испанцев?  Итонганский  язык  являет  собой  неимоверно
причудливый  сплав  наречий  Океании,  краснокожих  жите¬
лей  Южной  Америки  и  чёрт  знает  каких  ещё  примесей.
 Тем  не  менее  вы  довольно  быстро  разобрались  в  этом
 хаосе.
 Петерсон  довольно  улыбнулся.
 — 	Ну  да.  В  этом  плане  у  меня  есть  некоторые  способ¬
ности.  Всего  лишь  дело  практики  и  многолетнего  прислу¬
шивания.  В  процессе  разговора  с  Изаной  у  меня  сложилось
впечатление,  что  я  совершаю  языковедческое  путешествие
с  острова  на  остров,  с  архипелага  на  архипелаг,  с  эпизо¬
дическими  вылазками  в  Перу,  Чили,  Патагонию  или  даже
Мексику.
 Феноменальный  конгломерат.
 — 	И  не  менее  феноменальный  тип  людей.  Итонганы
Демонстрируют  все  признаки  гибридов,  и  к  тому  же  недур-
 твенных  сортов.  В  целом  они  произвели  на  меня  впечат¬
ление  определённого  типа  метисов,  именуемых  cholo  или
пто.  Это  оригинальная  комбинация  полинезийской  крови
кровью  южноамериканских  индейцев,  а  возможно,  что
с  примесью  голубой  крови  сынов  Кастилии.
 333

— 	Это  соответствовало  бы  эклектическим  свойствам  их
речи,  —  вставил  Гневош.
 — 	Очевидно.  Мне  очень  жаль,  что  сейчас  с  нами  нет
моего  старого  друга  из  Лондона,  доктора  Стиррупа,  заядлого
фольклориста  и  этнолога.  Он  был  бы  невероятно  доволен.
 Разговор  прервало  появление  Изаны.  Вождь  жевал  ли¬
стья  ареки  и  сплёвывал  на  пол  горьковатый  жёлто-красный
сок.
 — 	Белые  братья,  —  учтиво  заговорил  он.  —  Волею  судь¬
бы  вы  появились  у  нас  во  время  праздника  качелей.  Если
хотите,  вы  можете  под  моим  присмотром  взглянуть  на  это
красивое  ежегодное  празднество.
 Петерсон  с  любопытством  поднялся  с  циновки.
 — 	А  в  честь  какого  бога  вы  отмечаете  этот  праздник?
 — 	Праздник  качелей  не  связан  с  поклонением  каким-
либо  богам,  но  ускоряет  рост  зерна  и  растений.
 Капитан  повернулся  к  Гневошу.
 — 	Давайте  выберемся  из  хижины.  Стоит  воспользо¬
ваться  любезностью  вождя.  Возможно,  мы  увидим  что-то
вроде  магического  представления.  Как  я  смотрю,  на  острове
сохранились  очень  старые  верования  и  ритуалы.
 Они  вышли  из  своего  приюта.  Огромный  луг  перед  пун-
хонуа,  окружённый  слева  и  справа  стеной  панданового  леса,
уже  кишел  людьми.  В  лучах  заходящего  солнца  поблёски¬
вали  красно-бронзовые  торсы  мужчин  в  накинутых  на  плечи
пончо,  открывалась  в  невинном  тропическом  бесстыдстве
красота  женщин,  скрывающих  свой  срам  под  узкими  набед¬
ренными  повязками  «улури»,  сотканными  из  нежной,  как
батист,  коры.
 Лихорадочная  подготовка  к  обряду  была  завершена.
Юноши  забили  в  землю  опоры  качелей,  девушки  укра¬
сили  головы  венками  из  мирта  с  вплетёнными  в  них  цве¬
тами  мимозы,  алого  лорантуса  и  гибискуса.  Старейшины
и  священники  собрались  на  возвышении,  возведённом  из
эвкалиптовых  брёвен  под  ласковой  сенью  священной  рощи.
 Зазвучал  огромный  деревянный  барабан  «гаррамута».
Сухой  глухой  звук,  казалось,  в  одно  мгновение  собрал
в  горсть  человеческие  голоса,  стиснул  их,  связал  и  пода-
 334

зил.  В  тишине  предвечерних  часов  дрожал  его  одинокий
монотонный  бой.
 Затем,  словно  вздох  облегчения,  протяжно  зарыдала
бамбуковая  каура*.
 Девушки  выстроились  в  двойную  шеренгу.  Пятеро  самых
статных  вышли  из  неё  и  встали  посреди  четырёхугольника,
где  поднимались  качели,  украшенные  соцветиями  пальм
и  букетами  красных  цветов  телопеи.  Распорядительница
обряда,  стройная,  полная  экзотической  изысканности  де¬
вушка,  подняла  руки  к  заходящему  солнцу  и,  глядя  на  его
диск,  медленно  опускала  их  книзу.
 — 	Это  принцесса  Руми,  дочь  Аталанги,  —  шепнул  Изана
на  ухо  капитану.
 — 	Красивая  девушка.  Видно  породу.  Она  больше  похожа
на  чистокровную  креолку,  чем  на  китаянку.
 — 	И  нарядом  отличается  от  подруг.
 — 	Ей  очень  к  лицу  этот  красный  лиф,  синяя  юбка
и  плащ,  застёгнутый  на  плече  серебряной  брошью.  Похо¬
жие,  хоть  и  менее  благородные  типы  женщин  я  встречал
в  Перу,  стране  древних  инков  и  кечуа.
 — 	Принцесса  Руми  —  жрица  богини  Пеле,  и  поэтому
ей  нельзя  выставлять  на  всеобщее  обозрение  свою  красоту.
 Тем  временем  Руми,  поклонившись  солнцу,  взошла  на
качели.  Подруги  попрощались  с  ней  плавным  движением
рук  и  заняли  свои  места  на  четырёх  других,  размещённых
вокруг  по  углам  квадрата.  Музыка  становилась  всё  громче
и  насыщеннее.  Гаррамута  умолк,  и  его  сменил  целый  ор¬
кестр  печальных  каур.
 Руми  обвила  руками  верёвки  качелей  и  начала  раскачи¬
ваться  в  такт  мелодии.  Её  примеру  последовали  и  другие
Участницы  обряда.  Пять  качелей  раскачивались  в  спокой¬
ном  торжественном  ритме.  Хор  девушек  запел  песню:
 — 	Привет  тебе,  Ваджрумати-Земля,  на  которой  женился
бог  Оро,  чтобы  создать  семью!  Благословенна  будь,  Мать
наша  в  родовых  муках,  в  коих  ты  родила  сынов  небес,  Рау-
гис,  и  детей  тьмы,  Папас.  Разлучённая  со  своим  достойным
супругом  злыми  сыновьями,  ты  веками  посылаешь  вздохи
 *  Свистулька.  (Примеч.  авт.)
 335

с  вершин  гор  своему  возлюбленному,  а  он,  чтобы  облегчить
твоё  несчастье,  проливает  на  тебя  потоки  дождей.  О,  будь
милостива  к  нам,  Ваджрумати-Земля,  и  ускорь  рост  урожаев
на  полях  и  грядках.  Ойтали!  Вайтупи!  Ойтали!  Вамар!
 Позы  четырёх  участниц  обряда  по  углам  квадрата  изме¬
нилась.  Они  стянули  со  своих  бёдер  шафрановые  улури
и,  восхитительные  в  девичьей  вызывающей  наготе,  начали
совершать  похотливые  утончённые  пылкие  движения  живо¬
том  и  бёдрами.  Только  жрица  Руми  продолжала  раскачи¬
ваться  на  своих  качелях  ровно,  спокойно,  иератически.  Хор
пел:
 — 	Как  пышно,  соблазнительно  вздымаются  упругие
груди  наших  дев,  жаждущих  поцелуев  мужей,  так  пышно
и  обильно  пусть  растёт  на  наших  полях  таро,  колосятся
пшеница  и  рожь.  Ойтали,  Вайтупи!  Ойтали,  Вамар!
 — 	Как  обильно  и  сладко  потечёт  однажды  молозиво  из
их  грудей  в  уста  младенцев,  так  обильно  и  сладко  пусть  ро¬
дят  наши  земли!  Сахар,  тростник,  картофель,  рис,  конопля
и  лён!  Ойталати,  Вамуру!  Вишнарвати!  Тармор!
 — 	Как  похотливо,  любовно  раздвигаются  их  бёдра  и  под¬
нимаются  животы,  истосковавшиеся  по  тяжёлым  телам
мужей,  чувствующие  час  оплодотворения,  так  пусть  будут
оплодотворены  наши  нивы  и  лежащие  под  паром  земли
тягостью  колосьев,  плодов  деревьев  й  густыми  кущами  по¬
лезных  растений.  Овёс,  ячмень,  хлопок,  табак,  кофе,  бананы
и  яблоневый  цвет!  Ойталита,  Каруми!  Вивирада,  Эймар!
 — 	Ой,  качайтесь,  летите,  качели  праздника  урожая  под
небосклоном,  под  заходящим  солнцем!  Чем  выше  вы  летите,
тем  смелее  кружите,  чем  выше  будут  возноситься  стебли
хлебов,  тем  обильнее  будут  плоды  полей.  Ойталита,  Радуми!
Фермагор,  Ваджор!
 Темп  качелей  замедлился.  Ещё  несколько  колебаний  —
и  они  остановились.  Девушки  снова  обернули  повязки  во¬
круг  бёдер  и  спрыгнули  в  объятия  четырёх  воинов,  которые
понесли  их  в  толпу  под  громкие  крики.  Только  Руми  без
чьей-либо  помощи  соскользнула  со  своих  качелей  и,  окру¬
жённая  группой  девушек,  вышла  на  возвышение,  где  усе¬
лась  на  почётном  месте  среди  старейшин  и  жрецов.  Один  из
 336

них,  Маранкагуа,  худой  и  жилистый,  с  хитрым  бегающим
взглядом,  встал  и  подал  знак  шестерым  сидящим  рядом
с  ними  товарищам.
 — 	Магические  братья!  Идите,  выполняйте  свой  долг!
Земля,  зачарованная  злой  ворожбой,  ждёт  вас.  Снимите
с  неё  проклятое  табу*!
 Жрецы  надели  на  лица  чудовищные,  искажённые  смехом
маски  и  пустились  в  ритуальный  пляс:  ритмичный  танец  на
три  шага,  напоминающий  военный  марш,  сопровождаемый
звоном  щитов,  по  которым  грохотали  удары  мечей.  Маран¬
кагуа,  главный  чародей  и  жрец,  возглавил  танцевальную
процессию  и  ловил  последние  лучи  солнца  большим  оваль¬
ным  щитом,  похожим  на  медное  зеркало.  Когда  они  добра¬
лись  до  «проклятой»  пашни,  чародей  поднял  магическое
зеркало  и  теперь  держал  его  горизонтально  над  головой.
 — 	Братья!  —  указал  он  на  колосья  различных  сортов
зерна,  густо  растущие  на  прямоугольном  поле.  —  На  этой
пашне  я  собрал  все  дурные  стебли  и  колосья,  которые  дол¬
жны  были  принести  беду  нашей  земле.  Пусть  каждый  из  вас
съест  зерно,  на  которое  было  наложено  проклятие,  пусть
переварит  и  разрушит  их  зловещие  табу  в  своём  теле  и  осво¬
бодит  поля  Итонго  от  бедствий  неурожая.
 И,  чтобы  подать  пример,  он  сорвал  ближайший  колос
пшеницы,  вылущил  из  него  зерно  и  съел  его.  По  этому  знаку
свита  собратьев-магов  рассыпалась  по  полю  серповидной
линией.  Жрецы  сбросили  маски  и  под  звуки  музыки  «очи¬
стили»  поле.
 — 	Оригинальная  символика,  —  сказал  Петерсон,  с  лю¬
бопытством  следивший  за  движениями  братьев.  —  Эти
фанатичные  поклонники  старой  ворожбы  и  суеверий  по
уши  увязли  во  мраке  древности.  Похоже,  что  здесь  каждое
действие,  каждый  жест,  требующий  некоторой  инициативы,
зависит  от  воли  божества  или  духа  стихии.  Впрочем,  в  этом
нет  ничего  удивительного.  Разве  на  «острове  духов»  может
быть  иначе?
 *  Многозначный  термин,  означающий  чары,  запрет,  дух  и  многое
Другое.
 337

Гневош  слушал  капитана  с  оттенком  неприязни.
 Тем  временем  «магические  люди»  выполнили  свою
задачу  и,  снова  надев  маски,  под  звуки  музыки  подошли
к  пунхонуа.  Внимание  туземцев  переключилось  теперь  на
белых  пришельцев.  Жрецы  под  предводительством  Маран  -
кагуа  окружили  их  охранным  эскортом.  Перестал  греметь
большой  гаррамута,  смолкли  протяжные  звуки  дудки  каура,
и  в  торжественной  тишине  вечера,  провожаемые  всем  насе¬
лением  посёлка,  потерпевшие  кораблекрушение  двинулись
в  сторону  деревни.
 Характер  селения,  точно  так  же,  как  внешность  и  язык
туземцев,  носил  черты  смешанного  сообщества.  Это  был
какой-то  хаотический  конгломерат,  составляющие  кото¬
рого,  казалось,  боролись  друг  с  другом  за  преимущество
и  лидерскую  роль.  Петерсон,  быстро  замечавший  все  мело¬
чи,  вскоре  убедился,  что  в  поселении  итонганов  можно  было
обнаружить  самые  разнообразные  типы  жилищ,  начиная
с  примитивнейших  хижин,  шалашей  и  вигвамов  и  закан¬
чивая  добротно  возведёнными  домами,  крытыми  черепи¬
цей.  А  в  архитектуре  жилищ  индейская  Америка  сочеталась
с  чёрной  Полинезией,  словно  пребывая  на  самой  границе
двух  миров.
 Внимание  Гневоша  привлекла  новая,  чрезвычайно  живо¬
писная  картина.  В  конце  улицы,  бежавшей  между  рядами
домов,  располагалось  строение,  более  крупное  и  богато
украшенное,  чем  другие,  сочетавшее  в  себе  характерные
черты  тихоокеанских  островных  построек  и  шатров  красно¬
кожих  сыновей  Нового  Света.  Центр  королевской  рези¬
денции,  построенной  из  эвкалиптовых  деревьев  и  сосны
каури,  вздымался  ввысь  конусом  индейского  вигвама,  кры¬
лья  дома,  накрытые  плоской  гладкой  крышей  с  вытянутым
навесом,  как  на  славянских  капищах,  напоминали  усадьбы
некоторых  обитателей  Чёрного  архипелага.  На  фоне  этого
оригинального  имения  расположилась  необычайно  коло¬
ритная  группа  людей.  В  центре,  на  возвышении  у  входного
отверстия  вигвама,  в  широком,  вырезанном  из  глыбы  неф¬
рита  кресле  полулежал  седой  король  Аталанга.  По  правую
руку  от  трона  вождя  острова  Итонго  расположился  Совет
 338

десяти  и  синедрион*  ** жрецов  во  главе  с  Хуанако,  слева  нахо¬
дилась  дружина  вождей  и  воинов.  Опускающееся  в  океан
солнце  играло  фейерверками  отблесков  на  остриях  дроти¬
ков,  копий,  рогатин,  в  последний  раз  в  этот  день  рассма¬
тривало  себя  в  зеркалах  щитов.  Вечерний  ветер,  тёплый,
дышащий  ароматом  трав,  равномерными  ритмичными  вол¬
нами  долетал  сюда  с  береговых  скал,  ласково  играл  пучками
перьев  на  головах  мужей  в  боевом  снаряжении  и  уплывал
вглубь  острова,  в  затишье  пальмовых  лесов  и  священных
пандановых  рощ.  Откуда-то  издали,  из  самого  сердца  леса
доносилось  воркование  дикого  голубя.
 Они  предстали  перед  лицом  короля.  Глаза  Аталанги
были  закрыты.  Исхудавшее  от  старости  и  болезней  лицо
казалось  по-детски  маленьким  в  сравнении  с  размерами
торса  и  хорошо  развитой  грудной  клетки.  Голова  прави¬
теля  в  профиль  напоминала  маски  египетских  фараонов,
с  немного  резкой,  ярко  выраженной  линией  орлиного  носа.
Тело  старика  было  светлее,  чем  тела  его  подданных:  оттенок
меди,  смешанный  с  киноварью.  Вся  его  фигура,  сгорблен¬
ная  и  до  крайности  истощённая,  явно  выдавала  признаки
приближающегося  конца:  тени  смерти  уже  расправили  над
королём  свои  мрачные  крылья.  И  всё  же,  когда  он  внезапно
поднял  веки  и  направил  взгляд  своих  чёрных  пронзительных
глаз  на  Гневоша,  тот  почувствовал  сильный,  пробирающий
до  глубины  души  поток  психической  силы.  Некоторое  время
Аталанга  в  полной  тишине  изучал  пришельца.
 — 	Да,  —  наконец  произнёс  он  тихим,  но  выразительным
голосом.  —  Я  не  ошибся.  Это  тот  самый  человек,  которого
я  видел  во  сне  по  правую  руку  от  моего  трона.
 Он  с  трудом  поднялся  и,  поддерживаемый  жрецами  под
руками,  обвёл  глазами  окружавших  его  людей.
 — 	Народ  мой!  —  проговорил  он.  —  Вот  белый  человек,
ниспосланный  к  вам  всемогущим  Ману",  чтобы  стать  после
меня  посредником  между  вами  и  духами  потустороннего
мира.  Ибо  я  видел  покоящиеся  на  его  голове  руки  моих
 *  Совет  старейшин.
 **  В  индуизме  —  отец  рода  человеческого  и  законодатель.
 340

умерших  предшественников,  ваших  былых  владык.  С  се¬
годняшнего  дня  вы  будете  называть  его  Итонгуаром,  или
любимцем  духов,  и  чтить  его,  как  того,  кого  возлюбили
наши  аумакна*.
 Глаза  короля  снова  задержались  на  Гневоше,  строгие,
почти  суровые.
 — 	А  ты,  Итонгуар,  помни  о  воле  богов  и  исполняй  её
до  конца  своих  дней,  как  подобает  избраннику  духов.  Горе
тебе,  если  ты  пожелаешь  уклониться  от  возложенных  на
тебя  обязанностей.  Помни,  белый  человек,  что  с  этого  дня
ты  принят  в  число  детей  этой  земли  и  отныне  подчиняешься
её  законам.  День,  когда  ты  осмелишься  разорвать  их  желез¬
ное  кольцо,  станет  днём  твоей  гибели  и  проклятия.  Боги
спасли  твою  жизнь  и  выбросили  на  эту  землю,  чтобы  ты
служил  братьям  своим  в  высших  целях,  чтобы  восстано¬
вил  связь  итонганов  с  потусторонним  миром,  прерванную
по  причине  моего  преклонного  возраста  и  болезни.  Такой
отныне  должна  быть  твоя  цель,  Итонгуар,  и  я  прокляну
тебя,  если  ты  сойдёшь  с  дороги,  которую  через  мои  уста
указывают  духи  мёртвых.
 Он  положил  дрожащую  руку  на  плечо  Гневоша  и  долгую
минуту  пристально  смотрел  на  него.  Затем  устало  опустился
в  кресло,  и  его  уже  помутившиеся,  затянутые  мглой  глаза
уставились  в  лицо  капитана.
 — 	А  ты,  белый  брат,  —  произнёс  он  слабым,  прерыви¬
стым  голосом,  —  который,  как  я  вижу,  приходишься  ему
другом,  будешь  одним  из  наших  вождей  и  переводчиком
слов  Итонгуара,  пока  он  не  овладеет  речью  детей  этой
земли.  Приветствую  тебя,  вождь  и  товарищ  по  оружию,
и  нарекаю  тебя  Атауальпой.
 Петерсон  поклонился  и  коротко  ответил  столь  же  тор¬
жественным  тоном:
 — 	Великий  король  и  жрец  племени  итонго!  От  имени
меня  и  находящегося  здесь  моего  друга  Итонгуара  я  заверяю
тебя  и  твой  народ  в  том,  что  мы  выполним  возложенные  на
 *  Души  умерших  правителей,  считающихся  низшими  божествами.
(Примеч.  авт.)
 341

нас  обязанности  и  задания  и  приложим  все  усилия,  чтобы
завоевать  сердца  наших  новых  братьев.
 Громкие  крики  удовлетворения  и  лязг  ударов  копий  по
щитам  в  знак  выражения  восторга  был  ответом  на  слова
капитана
 — 	Да  здравствует  Итонгуар,  избранник  духов!  Да  здрав¬
ствует  вождь  Атауальпа,  его  друг!
 Чтобы  скрепить  новый  союз,  в  сосудах  из  тыквы  был
подан  напиток  мате,  род  настоя  из  сушёных  листьев  куста,
похожий  на  чай.  Его  пили  по  очереди  через  тростниковую
трубку-бомбилью,  которую  передавали  из  рук  в  руки.  Ата-
ланга  втянул  в  себя  первый  глоток,  после  чего  пододвинул
сосуд  с  настойкой  Итонгуару.  После  него  выпил  Атауальпа
и,  в  свою  очередь,  хотел  вручить  бомбилью  Маранкагуа.  Но
Великий  лекарь  отказался.
 — 	Это  неправильно,  —  объяснил  он  с  лицемерной  улыб¬
кой,  за  которой  скрывалась  подавляемая  неприязнь,  —  что
я,  недостойный  и  презираемый  слуга  святынь  и  богов,  буду
пить  сразу  после  друга  избранника  духов.
 — 	Ты  прав,  Маранкагуа,  —  сухо  ответил  Петерсон.  —
Я  был  неправ.  После  Атауальпы  должен  выпить  его  друг
и  товарищ  по  оружию  —  тот,  кто  первым  приветствовал
нас  на  этой  земле,  Изана.
 И  он  передал  бомбилью  вождю.  Тот  доброжелательно
улыбнулся  и  сделал  большой  глоток  настоя.
 Безмятежное  настроение,  созданное  церемонией,  было
внезапно  омрачено  обмороком  короля.  Среди  воплей  жен¬
щин  и  всеобщего  переполоха  члены  Совета  десяти  унесли
его  в  дом.  Над  островом  тем  временем  повисла  чудесная
звёздная  ночь.  На  тёмный  сапфир  неба  знаком  благосло¬
вения  лёг  большой  Южный  Крест.
 Изана  указал  потерпевшим  кораблекрушение  на  один  из
домов,  соседствующих  с  резиденцией  Аталанги:
 — 	Отныне  вы  будете  жить  в  этом  доме.  Входите!  Вас
ждёт  ужин.  Тебе,  Итонгуар,  особенно  важно  подкрепиться,
потому  что  завтра  тебя  ждёт  испытание  могущества.
 Во  время  ужина  капитан  объяснил  Гневошу  содержание
речи  Аталанги.  Тот  сначала  слушал  рассеянно,  но  затем  стал
 342

выказывать  всё  больше  внимания.  Когда  Петерсон  закон¬
чил,  Гневош  задумался  и  упорно  молчал.  Наконец,  не  отве¬
тив  на  заданный  ему  вопрос,  он  вкратце  поведал  ему  исто¬
рию  своей  жизни.  Петерсон  слушал  не  перебивая.  Когда
Гневош  закончил  и  задумчиво  уставился  в  очаг,  капитан
пожал  ему  руку.
 — 	Крепись,  приятель!  Хотя  линии  твоей  жизни  спле¬
таются  весьма  необычно  и  фатальная  судьба  словно  вле¬
чёт  тебя  без  конца  в  каком-то  странном  направлении,  не
теряй  надежды.  Не  стоит  поддаваться  случайному  стечению
обстоятельств.
 Гневош  горько  улыбнулся.
 — 	Случайное  стечение  обстоятельств,  —  почти  беззвуч¬
но  повторил  он.
 — 	Ну  разумеется.  То,  что  этот  умирающий  касик  нашёл
в  тебе  способности  медиума  или,  как  он  выразился  на  свой
лад,  посредника  между  этими  дикарями  и  духами  их  пред¬
ков,  я  полагаю  чистой  случайностью.
 — 	А  меня  удивило  то,  что  момент  нашего  спасения  столь
загадочным  образом  совпал  со  временем  его  агонии.  Будто
Аталанга  ждал  моего  прибытия  сюда,  будто  невидимые  силы
умышленно  разбили  судно  поблизости  от  острова.
 — 	Ты  суеверен,  мой  дорогой.
 — 	О  нет!  До  сих  пор  у  меня  было  слишком  много  дока¬
зательств  того,  что  моей  жизнью  управляют  потусторонние
сущности.
 Петерсон  посерьёзнел.
 — 	Если  это  в  самом  деле  так,  ты  должен  проявить  себя
как  мужчина  и  дать  им  бой  не  на  жизнь,  а  на  смерть.
 Гневош  встал  и  выпрямился.  В  его  усталых  глазах  вспых¬
нула  искра  вновь  пробудившейся  энергии.
 — 	И  я  сделаю  это,  —  твёрдо  сказал  он.  —  Хотя  бы  для
того,  чтобы  отомстить  за  смерть  Кристины  и  Людвики.
 — 	А  я  помогу  тебе  в  этом,  Джон!  Вот  моя  лапа.
 Инженер  взял  в  обе  ладони  эту  мужественную,  добро¬
желательно  протянутую  руку.
 — 	Спасибо  тебе,  Уилл.
 Капитан  улыбнулся.
 343

— 	Только  потихоньку,  методично.  Вот  мой  план.  мЬ1
завоюем  их  полное  доверие,  получим  влияние,  котор0е
облегчит  нашу  жизнь  и  положение,  и  при  первой  же  воз
можности  удерём  отсюда,  так  что  пыль  за  нами  заклубится
Что  скажешь,  Джон?
 — 	Да,  это  единственный  путь.  Другого  выхода  нет
Я  в  твоём  распоряжении.
 Петерсон  выпустил  из  трубки  густой  клуб  дыма.
 — 	All  right!  К  ты  знаешь,  где  мы  сейчас  находимся?
 — 	Насколько  я  припоминаю,  ты  однажды  уже  опреде¬
лил  географическую  широту  и  долготу  острова,  —  ответил
Гневош  с  лёгкой  улыбкой.
 — 	Где-то  на  самых  дальних  восточных  окраинах  Поли¬
незии,  на  уединённом  острове  в  Тихом  океане,  отрезанном
от  мира  и  других  островов,  в  самом  сердце  водной  пустыни,
на  широте  центральной  части  Республики  Чили.
 — 	Visa  vis*  Чили?  Откуда  такое  предположение?
 — 	Помимо  некоторых  деталей  в  костюмах  женщин,
особенно  этой  чернобровой  принцессы  Руми,  я  обнару¬
жил  явные  следы  чилийского  влияния  в  языке  итонга-
нов  и  некоторых  их  обычаях.  Кто  знает,  не  прибыл  ли
кто-то  из  их  предков  с  южноамериканского  континента
несколько  веков  назад  на  этот  одинокий  остров?  Но  что
это  за  шум!..
 Ночную  тишину  нарушил  громкий  гул  голосов:  низкие
гортанные  крики  мужчин  и  визгливые  причитания  женщин.
Изана,  до  сих  пор  равнодушно  слушавший  непонятный  для
него  разговор  белых,  выбежал  из  хижины.  Внезапно  в  дверях
возникла  фигура  красивой  девушки  в  красном  лифе,  синен
юбке  и  плащике,  застёгнутом  на  плече  брошью.  В  глазах
у  неё  стояли  слёзы,  а  на  лице  был  написан  ужас.  Она  подо¬
шла  к  Гневошу  и  взяла  его  за  руку.
 — 	Аталанга,  —  сказала  она,  сдерживая  рыдания,  —
господин  и  отец  только  что  ушёл  в  страну  теней.
 Петерсон  сочувственно  посмотрел  на  неё.
 — 	Бедное  дитя.  Она  только  что  потеряла  отца.  Это  при**
цесса  Руми.
 *  Напротив  (фр.).
 344

Гневош  непроизвольно  обнял  её  за  плечи.
 — 	Руми,  Руми,  —  мягко  повторил  он  несколько  раз.
 Она  легко  отстранилась  и  обратилась  к  капитану.
 — 	Я  пришла  предупредить  вас  насчёт  Великого  лекаря.
Чародей  Маранкагуа  завидует  Итонгуару,  его  новому  поло¬
жению  среди  моих  братьев,  и  ненавидит  вас  обоих.  Будь
осторожен,  Атауальпа,  повтори  мои  слова  на  языке  твоих
отцов  избраннику  духов.
 Прежде  чем  капитан  успел  исполнить  её  желание,  раз¬
дался  глумливый  смех  чернокнижника.
 — 	Хе-хе-хе!  —  засмеялся  Маранкагуа  на  пороге  хижи¬
ны.  —  Что  делает  в  доме  белых  братьев  королевская  дочь
и  жрица  великой  богини?
 А  когда  ему  никто  не  ответил,  он  изменил  свой  язви¬
тельный  тон  на  суровый  и  твёрдый,  точно  лезвие  тома¬
гавка:
 — 	Твоё  место  в  святилище,  рядом  с  хранительницей
Ваймути.  Не  подобает  тебе,  дева  и  жрица,  находиться  ноч¬
ной  порой  в  доме  мужчин.
 Руми  бросила  короткий  взгляд  на  инженера  и  молча
ушла.  Маранкагуа  посмотрел  на  белых  с  вызывающей  улыб¬
кой.  Но  Петерсон  не  остался  в  долгу.
 — 	Маранкагуа,  —  выразительно  сказал  он,  подчёрки¬
вая  каждое  слово,  —  не  вмешивайся  в  чужие  дела,  а  лучше
заботься  о  своих  кумирах,  жрецах  и  церемониях.  Советую
тебе  не  мешать  нам  на  нашем  пути.
 — 	Вы  так  крепко  утвердились  на  ногах  с  самого  первого
дня  на  земле  моих  отцов,  белые  братья?  —  ядовито  заши¬
пел  чернокнижник.  —  Посмотрим,  Атауальпа,  выдержит
ли  завтра  твой  друг  столь  же  успешно,  как  сегодня,  второе
испытание,  более  тяжёлое  —  испытание  его  силы.
 Капитан  указал  ему  рукой  на  дверь.
 — 	Насчёт  этого  мы  спокойны.  А  теперь  оставь  нас
одних.
 Когда  чародей  исчез  в  темноте  ночи,  Гневош  и  Петер¬
сон  вышли  из  дома  и  сели  на  скамейку  под  нависающей
крышей.  На  минуту  воцарилась  тишина.  Капитан  прервал
её  замечанием:
 345

— 	Стало  быть,  король  Аталанга  умер,  перед  смертью
определив  тебе,  Джон,  роль  своего  частичного  преемника.
Трагикомическое  завещание.
 Гневош  не  ответил.  Он  увлечённо  наблюдал,  как  белый,
расшитый  рубинами  искр  шлейф  дыма  тихо  поднимается
из  кратера  священной  горы.
 — 	Вулкан  Ротовера!  —  прошептал  он.  —  Вулкан  Рото-
вера...

ПОГРЕБЕНИЕ
 £"“77  а  следующий  день  рано  утром  в  доме  совещаний,
у7стоящем  в  центре  селения,  собрался  Совет  десяти
под  председательством  верховного  жреца  Хуанако,  чтобы
определить  порядок  погребальных  обрядов  и  обсудить  де¬
тали  траурной  церемонии.
 Тем  временем  Врумароти,  вдова  великого  короля,
и  трое  её  статных  дочерей,  как  самые  близкие  к  умершему
и,  следовательно,  обременённые  опасным  для  окружающих
«табу»,  приняли  очищающую  ванну  в  священном  пруду  То-
рана  рядом  со  святилищем  бога  Оро.  Затем,  в  знак  траура,
они  облачились  в  белые  одежды  и  старательно  избегали
приближаться  к  другим,  чтобы  их  тень  не  упала  на  кого-
либо  из  них  и  не  причинила  вреда.  Поскольку  на  них  было
наложено  табу  по  причине  смерти  отца  и  мужа,  в  течение
семи  дней  они  считались  нечистыми  созданиями,  кото¬
рых  надлежало  избегать.  По  этой  же  причине  сразу  после
выхода  из  купели  вдову  заперли  в  святилище  рядом  с  Тора-
ной,  чтобы  ослабить  воздействие  скорбящей,  пагубное  для
тех,  кто  не  входил  в  её  род,  на  опасный  период  первых
семи  дней.
 После  принятия  этих  мер  предосторожности  Маранка-
гуа,  которого  отправили  в  траурный  дом  с  двумя  другими
шаманами,  в  присутствии  собравшейся  там  толпы  изме¬
нил  имя  покойного  на  Аякучо,  чтобы  частое  упоминание
собственного  имени  покойного  его  подданными  не  при¬
манивало  бы  его  дух  из  мира  мёртвых  в  мир  живых.  Даже
любимец-пёс  и  любимый  королевский  конь  Ашватамба
были  переименованы  колдуном,  чтобы  живые,  подзывая
^их  животных,  не  выманили  из  потустороннего  мира  тень
***  хозяина.  Наконец  четверо  вождей  вынесли  покойного  из
бурного  дома.  Каждый  нёс  на  плече  одну  из  четырёх  жер-
^еЙ  феретрона*,  не  глядя  на  короля  и  избегая  прикасаться
*  трупу,  что  могло  повлечь  за  собой  десять  дней  нечистоты.
^  Когда  скорбящие  переступили  порог  дома  и  носилки  с  по¬
 *  Обрядовые  носилки  для  переноски  покойного.
 347

койным  стали  удаляться  в  сторону  фейтоки*,  Маранкагуа
первым  поднёс  пламя  факела  к  крылу  королевской  усадьбы.
Пропитанные  сосновой  смолой  балки  моментально  вспых¬
нули,  взметнув  ввысь  огненный  столб.  Трое  других  «под¬
жигателей»  подошли  с  факелами  к  остальным  углам  дома
и  одарили  их  мощью  красной  стихии.  Резиденция  короля
Аталанги  сгорела  под  стенания  и  вопли  скорбящих.
 А  тем  временем  сам  он,  с  опирающейся  на  щит  орлиной
головой,  с  руками,  крепко  сжимающими  древко  копья  и  то¬
магавк,  уже  холодный  и  не  чувствующий  ничего,  медленно
приближался  на  плечах  своих  верных  вождей  к  месту  своего
вечного  упокоения.  Позади  носилок  шесть  воинов  в  полном
боевом  снаряжении  медленно  кружили  в  танцевальном  хо¬
роводе  вокруг  огромного  барабана  гаррамута  с  выжженным
на  нём  изображением  умершего.  За  танцорами  следовала  ка¬
пелла  флейтистов,  играющих  на  бамбуковых  каурах,  и  про¬
цессия  плакальщиц,  за  нею  Совет  десяти,  жрецы,  вожди,
шаманы  и  воины,  затем  серая  толпа  мужчин  и  женщин.  На
некотором  расстоянии  от  неё  процессию  замыкала  семья
покойного,  родственники  и  домочадцы.  Их  тени,  поскольку
день  был  солнечный,  а  время  близилось  к  полудню,  бросали
на  дорогу  чёткие  и  выразительные  образы,  как  бы  преду¬
преждая  тех,  кто  шёл  перед  ними,  быть  начеку.
 Так  они  подошли  к  первым  деревьям  священной  рощи.
Отсюда  до  цели  путешествия  было  уже  недалеко,  ибо  клад¬
бище  владык  северной  части  острова  Итонго,  называемое
фейтока,  находилось  на  расстоянии  одной  версты  от  сто¬
лицы  страны,  за  третьим  лесом  на  другом  берегу  реки  Ятупи.
Шествие  началось  в  роще  панданов,  продолжилось  в  лесу
пальм  и  эвкалиптов  и  через  тихую  аллею  мангровых  деревьев
завершилось  на  обширном  округлом  пространстве,  покры¬
том  курганами  королевских  погребений.  Танцы  и  музыка
прекратились.  В  тишине  полудня  тело  покойного  в  сидячем
положении  поместили  лицом  на  восток  в  свежевыкопанной
пещере.  Рядом  были  сложены  военные  трофеи,  оружие,
два  вырезанных  из  жадеита  жбана,  один  с  водой,  другой
 *  Кладбище.  (Примеч.  авт.)
 348

с  кокосовым  молоком,  и  серебряная  чаша  с  блюдом  пои.
Затем  вход  в  пещеру  завалили  камнем  и  засыпали  землёй
и  дёрном.  На  вершине  кургана  Хуанако  посадил  казуарину,
куст  печали  и  скорби.  Молитвы  жрецов  над  свежей  могилой
завершили  погребальный  обряд.
 Когда  вожди  и  скорбящие  отошли  от  могилы,  из  толпы
вышла  закутанная  в  белое  покрывало  жрица  Руми  и  с  го¬
рестным  плачем  припала  к  кургану  своего  родителя.  Кроме
белых,  никто  не  обращал  на  это  внимания,  поскольку  все
сейчас  были  заняты  подготовкой  к  поминкам.
 На  круглом  поле  между  могилами,  поросшем  травой,  лю¬
тиками  и  пурпурной  драценой,  быстро  сколотили  столы  из
сосновых  досок,  расставили  миски  из  скорлупы  кокосовых
орехов,  фляги  из  дынь  и  тыкв,  расстелили  циновки  и  ска¬
терти  из  мшистых  листьев  банана.  Девушки  с  телами  цвета
бронзы  и  меди,  полунагие,  в  повязках  «паруру»  из  листьев
папоротниковой  пальмы  на  широких  бёдрах,  разливали
из  оловянных  жбанов  в  чашки  и  кубки  терпкий  яблочный
сидр,  пальмовое  вино  и  дарующий  приятную  свежесть  среди
летнего  зноя  гуарапо  —  лимонад  из  сахарного  тростника
и  лимона,  удивительный  напиток  из  плодов  «альгаробо»,
который  разрешено  пить  только  замужним  женщинам,
и  опьяняющий  настой  под  названием  «ава».
 С  тарелок  манили  взгляд  и  нёбо  соблазнительные  гуавы,
похожие  на  апельсины,  с  пурпурной  зернистой  плотью,  сыт¬
ные  авокадо,  чья  сочная  и  плотная  мякоть  скрывается  под
кожистой  маслянистой  шкуркой,  айва,  зелёные  и  жёлтые
бананы,  гостеприимно  открытые,  наполненные  сладким
молоком  чары  из  кокосовых  орехов,  дыни,  батат,  испечён¬
ные  руками  молодых  женщин  лепёшки  из  таро  и  орехов
ратта.
 Первыми  за  пиршественный  стол  сели  члены  Совета
десяти,  вожди  и  жрецы.  Тем  временем  молодые  люди  обоих
полов  начали  танец.  Воины,  которых  укрывшиеся  в  кустах
женщины  натёрли  жиром  и  красками,  в  накидках  из  кенгу-
риных  шкур,  украшенные  перьями  страусов  эму  и  какаду,
в  париках  из  растительных  волокон,  с  волосами,  выкрашен¬
ными  в  красный  цвет,  составили  широкий  танцевальный
 349

круг  «корроборо».  Грозно  потрясая  дротиками  и  факелами,
они  принялись  строить  чудовищные  гримасы,  понемногу
переходя  в  ритм  дикого  венного  танца.  После  корроборо
пришла  очередь  танца  «дук-дук».  Его  отплясывала  вторая
смена  молодёжи,  в  то  время  как  первые  уставшие  танцоры
подошли  к  столам.  Под  звуки  кауры  и  гаррамуты  нагие
танцоры  в  масках  из  звериных  черепов,  так  называемых
«коварах»,  напирали  друг  на  друга  щитами  с  вырезанными
на  них  изображениями  тотемного  дерева  пандана  и,  ударяя
щитом  о  щит,  разбегались  с  боевыми  кличами  к  краям  тан¬
цевальной  площадки
 Настала  очередь  девушек.  В  набедренных  повязках  из
мягкой,  как  батист,  коры,  скрывающих  срамные  части  тела,
в  чёрных  мантильях,  причудливо  укрывавших  их  спины
и  головы,  с  золотыми  гребнями,  вплетёнными  в  волосы,
они  пошли  в  танец  волной  гибких  тёмно-бронзовых  тел.
В  плавных  поворотах  изгибались  их  туловища  с  крутыми
грудями  в  форме  груш,  покачивались  и  раздвигались  колеб¬
лющиеся  бёдра,  скрещивались  упругие  икры,  очертаниями
подобные  стройным  ножкам  молодых  антилоп.
 Танец  был  весьма  оригинален.  В  отличие  от  диких  прыж¬
ков  и  бросков  мужчин,  он  дышал  мягким  шармом  и  сдержи¬
ваемым  тайным  вожделением.  В  нём  было  что-то  от  испан¬
ского  фанданго,  широких  жестов  хабанеры  и  чилийской
куэки.
 Временами  Петерсону  казалось,  что  он  наблюдает  за  тан¬
цами  прекрасных  южноамериканских  креолок,  танцующих
на  дружеской  тертулле*  где-нибудь  в  Лиме,  Арекипе  или
Каракасе,  или  что  участвует  в  народном  веселье  на  границе
Перу  и  Боливии  и  любуется  разошедшимися  в  танцеваль¬
ном  неистовстве  сеньоритами,  в  чьих  жилах  бурлила  добрая
половина  испанской  крови,  курящими  сигариллы  под  звуки
гитар  и  мандолин.
 Он  толкнул  локтем  задумчиво  стоявшего  рядом  Гневоша:
 —  Правда  же,  Джон,  это  красиво?  Даже  очень  красиво?
 И  ещё  через  минуту:
 *  Тертулла  (исп.)  —  вечеринка.
 350

— 	Слушай,  Джон,  тот  первый  танец,  мужской,  был
полинезийским,  а  второй  —  южноамериканским.  Это  тан¬
цевальный  стиль  древних  индейцев,  может  быть,  времён
инков  или  тольтеков,  смешанный  с  ритмами  испанского
происхождения.
 Инженер  не  успел  ответить,  как  чья-то  рука  сильно,
хотя  и  мягко,  потянула  его  в  другую  сторону.  Он  повер¬
нулся  и  увидел  Хуанако.  Старик  многозначительно  посмо¬
трел  на  белых  и  знаками  дал  понять,  что  хочет  поговорить
с  ними  наедине.  Повинуясь  его  призыву,  они  подошли
с  ним  к  уступу  возле  одного  из  курганов,  укрытому  тенью
скорбной  казуарины,  и  сели.  Жрец  молча  посмотрел  на
пиршествующих  и  танцующих  посреди  кладбища,  а  затем,
не  отводя  глаз  от  этой  картины,  обратился  к  Петерсону:
 — 	Брат  Атауальпа,  слушай  внимательно,  что  я  скажу,
и  в  минуты  паузы  переводи  Итонгуару  значение  моих  слов.
Ибо  они  предназначены  для  него.
 Капитан  кивнул.  Хуанако  устремил  свои  мудрые  доб¬
рые  глаза  на  Гневоша  и  долго  изучал  его,  словно  проникая
в  самую  глубину  души.
 — 	Итонгуар!  —  наконец  произнёс  он  тихим  и  торже¬
ственным  голосом.  —  Поскольку  всемогущая  судьба  и  ко¬
роль  волей  своей  возжелали,  чтобы  ты  стал  посредником
между  нами  и  духами  праотцов,  ты  должен  узнать  о  нашем
прошлом  и  об  истории  этой  земли.  Великий  король,  умирая
у  меня  на  руках,  поручил  мне  посвятить  тебя  в  эти  вопросы,
прежде  чем  вы  явите  людям  свидетельство  вашей  неземной
силы.  Итак,  ты  должны  знать,  что  остров  Итонго  —  один
из  тех  редких,  скрытых  от  глаз  простых  людей  уголков,  где
собираются  и  хранятся  следы  давно  минувших  веков  челове¬
чества.  Таких  мест,  разбросанных  по  земле,  немного;  может
быть,  всего  два  или  три.  Один  из  них  —  Итонго.  Такие  зако¬
улки,  далёкие  от  шума  и  суеты  людских  торжищ,  должны
существовать  в  соответствии  с  волей  Предвечного,  чтобы
в  них  записывалось  и  сохранялось  на  протяжении  веков
всё,  что  Земля  и  её  сыновья  пережили  от  начала  времён
до  нынешних  дней.  Они  подобны  нетронутым  временем
и  смертью  хранилищам  прошлого,  где,  не  задетые  великим
 351

законом  перемен,  всё  ещё  живы  воспоминания  об  ушедших
годах.  Таким  хранилищем  является  и  эта  земля,  на  которую
тебя  выбросили  милостивые  волны.  Она  подобна  дорогой,
покрытой  мхом  и  плесенью  надгробной  урне,  в  которую  века
сложили  свои  самые  ценные  сокровища.  Остров  Итонго  —
это  пунхонуа  богов,  изгнанных  со  всех  концов  земли,  приют
для  свергнутых  с  тронов  и  алтарей  потусторонних  сил,  кото¬
рые  нашли  здесь  безопасное  убежище.  По  его  девственным
лесам  и  дебрям  блуждают  прадревние  сущности  родом  из
всех  уголков  мира,  бродят  создания  стихий,  напуганные
в  своих  родных  местах  человеческим  смехом  и  неверием,
скитаются  божества  и  мысленные  формы,  время  коих  давно
прошло  и  которых  людское  торжище  полагает  вымершими.
Здесь  они  живут  и  существуют  как  следы  минувших  дней,
тех,  которые  они  пережили,  пройдя  через  тяжкие  душевные
мучения.  Наши  отцы  гостеприимно  принимали  их  всех,
и  мы,  внуки,  верны  их  старым  заветам.  Иногда  они  навеща¬
ют  нас,  в  важные  моменты  приходят  в  наши  хижины  с  гор,
из  лесов,  с  курганов,  озёр  и  кладбищ,  часто  нашёптывают
нашим  королям,  толкователям  воли  умерших  и  колдунам
важные  слова  и  дают  советы.
 Хуанако  прервал  свой  рассказ  и  задумчиво  водил  взгля¬
дом  по  угрюмым  покачивающимся  казуаринам.  Когда  капи¬
тан  перевёл  Гневошу  содержание  его  слов,  старик  снова
сосредоточился  и  продолжил  прерванную  речь:
 —  Своим  исключительным  положением  в  мире  ост¬
ров  Итонго  обязан  своему  происхождению  и  древности.
Наша  земля  является  остатком  огромного,  древнейшего  на
свете  материка,  который  миллионы  лет  назад  располагался
на  просторах,  ныне  занимаемых  великой  солёной  рекой,
а  позже,  после  многочисленных  взрывов  огненных  гор,  был
затоплен  волнами.  Остатки  этого  огромного  материка  сего¬
дня  разбросаны  по  большой  солёной  воде  поодиночке  или
группами  островов  к  западу  от  нас,  и  населены  нашими
братьями  с  более  тёмным,  чем  у  нас,  цветом  кожи:  вы,  люди
Запада,  называете  их  чёрными.  Остров  Итонго  —  послед¬
ний,  дальше  всех  прочих  выдвинутый  к  востоку  в  океанскую
даль  остаток  той  исчезнувшей  земли.  До  дня  ужасающего
 352

бедствия  и  погибели  его  населял  род  гигантов,  праотцев
наших  чёрных  братьев-островитян.  Когда  большая  чёрная
земля  на  протяжении  веков  по  частям  погружалась  под  по¬
верхность  вод,  на  далёком  востоке*  из  морских  пучин  под¬
нялся  новый,  не  менее  обширный  материк.  Его  западные
оконечности  глубоко  врезались  в  водные  просторы,  а  одно
из  ответвлений  располагалось  на  совсем  небольшом  рас¬
стоянии  от  нашего  острова.  Именно  тогда  обитатели  моло¬
дого  континента,  красные  и  медные  люди,  прибыли  на  судах
и  лодках  в  наши  гавани  и,  смешавшись  с  родом  туземцев,
стали  основателями  нынешнего  племени.  С  тех  пор  в  наших
жилах  течёт  кровь  двух  народов,  а  в  душах  сохраняются  вос¬
поминания  о  двух  землях,  двух  разных  мирах.  Ибо  и  сей
второй  материк  спустя  века  разделил  участь  первого,  чтобы
уступить  место  третьему,  который  сегодня  белые  люди  вроде
бы  называют  Новым  Светом.  В  результате  ужасных  потря¬
сений,  которые  затем  в  третий  раз  обрушились  на  старую
Землю,  под  зеркало  моря  опустился  располагавшийся  непо¬
далёку  от  нас  выступ  второго  материка,  и  остров  Итонго
оказался  в  одиночестве  среди  необозримой  водной  пустыни.
Но  память  о  древних  временах  и  история  его  происхожде¬
ния,  передаваемая  из  поколения  в  поколение,  сохранились
до  наших  дней,  и  жители  Итонго  знают,  что  их  остров  —  это
последний  остаток  пограничья  между  двумя  мирами,  погиб¬
шими  столетия  назад.  А  поскольку  народы,  от  которых  про¬
изошло  племя  итонганов,  принадлежали  к  самым  древним
на  Земле  и,  возможно,  стояли  у  колыбели  человеческого
рода,  то  Ману**  мира  выбрал  их  остров  в  качестве  убежища
для  прадревних  верований,  падших  богов,  духов  и  созда¬
ний  стихий.  Ибо  все  они  были  Его  преходящими  образами,
потому  что  Он,  Предвечный,  всякий  раз  по-разному  ото¬
бражался  в  каждом  их  них.
 Как  видишь,  Итонгуар,  наш  народ  является  весьма
древним.  Образовавшись  в  результате  смешения  черноко¬
жих  и  красных  людей,  на  протяжении  веков  он  развивался
 *  С  точки  зрения  Хуанако,  южноамериканский  континент  и  часть
Африки  располагались  на  востоке.  (Примен.  авт.)
 **  Господь.  {Примен.  авт.)
 353

в  двух  направлениях.  В  северной  части  острова  преоблада¬
ла  благородная  кровь,  породив  расу  светлых  итонганов,  на
юге,  по  другую  сторону  горного  хребта,  верх  взяла  худшая
кровь,  породив  чёрных  итонганов.  В  результате  вспыхнули
распри  и  споры,  которые  привели  к  разделению  страны
на  два  государства,  на  протяжении  веков  управляемых
удельными  королями.  Нынешним  правителем  Юга  явля¬
ется  Тармакор.
 Углублению  различий  между  светлым  и  тёмным  наро¬
дами  способствовало  сошествие  к  северным  итонганам
одного  из  лесных  богов,  Тане-Махуты.  Полюбив  одну  из
наших  дев,  он  сошёл  с  дерева  в  её  лоно,  когда  она  заснула
в  тени  пандана.  Таким  образом,  Пракрита  стала  матерью
нового  поколения  итонганов,  от  которых  ведут  свой  род
короли  Севера.  С  тех  пор  воины  светлых  итонганов  носят  на
своих  щитах  изображение  панданового  дерева,  которое  для
нас  является  табу*  как  родовой  тотем**,  именуемый  также
кобонгом.  Поэтому  пандановая  пальма  является  священным
деревом  у  итонганов  Севера.  Мы  не  вырезаем  из  него  по¬
роги,  не  строим  хижины,  как  жители  Юга,  и  не  покрываем
крыши  наших  домов  его  прочными  и  ароматными  листь¬
ями.  Пандановые  рощи  являются  у  нас  святынями,  через
которые  надлежит  проходить  с  благоговением  и  в  молчании.
 Здесь  первожрец  снова  прервал  свой  рассказ  и  терпе¬
ливо  ждал,  пока  Петерсон  переведёт  всё  на  язык  белых
для  товарища.  Когда  это  произошло,  он  понизил  голос  до
шёпота  и  закончил  так.
 —  Воля  Всевышнего  состоит  в  том,  чтобы  с  того  мо¬
мента,  когда  остров  Итонго  в  предвечные  времена  увидел
себя  одиноким  посреди  безбрежных  морских  просторов,  ни
одна  нить  никогда  больше  не  связывала  его  с  остальным
миром.  Ману  объявил  эту  свою  волю  нашим  предкам  устами
итонгуаров  и  жрецов.  Именно  так  остров,  отрезанный  от
ваших  суемудрых  земель,  сохранил  в  безупречной  чистоте
древние  верования  и  стал  прибежищем  древней  старины.
 *  Святыней.  (Примеч.  авт.)
 **  Мифический  праотец  племени;  тотемом  может  быть  животное,
растение  или  камень.  (Примеч.  авт.)
 354

Стараниями  Великого  Духа  мы  были  избавлены  от  контак¬
тов  с  жителями  других  частей  земли.
 Благодаря  его  всемогущей  и  мудрой  воле  ваши  огром¬
ные  плавучие  дома  словно  бы  избегают  нашего  острова,
спокойно  обходя  его  на  большом  расстоянии.  А  когда  вре¬
менами  слепой  случай  или  разбушевавшийся  ураган  несёт
один  из  них  в  этом  забытом  всеми  направлении,  Ману
опускает  пелену  тумана,  настолько  непроницаемую  для
глаз  мореплавателей,  что  они  проплывают  мимо,  ничего
не  видя.  Старая  легенда  гласит,  что  острову  Итонго  только
один  раз  на  протяжении  веков  угрожало  разоблачение.  Это
было  около  двухсот  лет  назад,  когда  любопытство  белых,
жадное  к  ненужным  открытиям,  видимо,  уже  перемерило
вдоль  и  поперёк  все  земли  и  моря.  Однажды  утром  на  нашем
северном  горизонте  появилось  огромное  количество  кораб¬
лей,  выпускавших  густой  волнистый  дым  из  бесчисленных
труб.  Они  шли  прямо  на  нас.  Погода  стояла  прекрасная:
солнце  ясное,  на  небе  ни  единого  облачка.  Они  должны
были  нас  увидеть,  находясь  на  расстоянии  едва  ли  одной
мили.  Длинные  чёрные  трубы,  прижатые  к  глазам  их  коман¬
диров,  были  направлены  в  нашу  сторону.  И  тогда  остров
стронулся  с  места.  Как  лебедь  по  тихим  водам  пруда,  он
поплыл  в  бескрайние  просторы  юга.  Вскоре  корабли  белых
людей  пропали  за  горизонтом,  и  Итонго  остановился.  С  тех
пор  никто  больше  не  нарушал  наш  покой.  Ты,  Итонгуар,
и  ты,  Атауальпа,  являетесь  первыми  чужеземцами,  сту¬
пившими  на  нашу  землю  за  долгие  века.  Ваше  прибытие
было  предсказано  покойным  королём,  и  это  соответствует
воле  Предвечного.  Вам  предстоит  исполнить  здесь  важное
задание,  вы  здесь  нужны.  Аталанга  ждал  вас.  Ибо  с  неза¬
памятных  времён  в  государстве  итонганов  наряду  с  королём,
советом  десяти  жрецов,  шаманами  и  заклинателями  суще¬
ствует  важная  должность  итонгуара,  то  есть  толкователя
воли  мёртвых,  богов  и  духов  природы.  Эту  должность  обык¬
новенно  занимает  у  нас  сам  король,  поскольку  он  наделён
чудесным  умением  посредничества  между  нами  и  потусто¬
ронним  миром.  Таким  добрым  правителем  на  протяжении
многих  лет  был  умерший  вчера  Аякучо,  король  и  итонгуар
 355

в  одном  лице.  Увы,  преклонный  возраст  или  какая-то  другая
причина  надолго  ослабили  его  силу,  и  на  протяжении  мно¬
гих  лет  уши  его  были  закрыты  для  голосов,  доносившихся
с  той  стороны  мира.  Великий  владыка  был  огорчён  этим
и  искал  среди  своих  подданных  кого-нибудь,  кто  мог  бы
заменить  его  в  этом.  Но  поиски  были  тщетными.  Те,  кто
объявлялся,  утверждая,  что  слышит  голоса  потустороннего
мира,  оказались  подлыми  лжецами  или  жалкими  мошен¬
никами.  Поэтому  в  конце  жизни  король  с  радостью  привет¬
ствовал  твоё  приближение,  Итонгуар.  Он  почувствовал  его
за  несколько  дней  до  того,  как  море  выбросило  вас  на  наш
берег.  И  именно  предчувствие  умирающего  является  для  нас
самой  надёжной  гарантией  того,  что  ты  оправдаешь  наши
ожидания  и  будешь  достойно  исполнять  свои  обязанности.
Помни,  Итонгуар,  что  наряду  с  будущим  королём,  к  выбо¬
рам  которого  вскоре  приступит  Совет  десяти,  и  со  мной,
верховным  жрецом,  ты  будешь  самым  важным  человеком
среди  итонганов.  Поэтому  старайся  оправдать  тот  почёт,
который  отныне  будет  тебя  окружать,  и  помни,  что  сле¬
дует  идти  путём  истины  и  совести.  Ибо  если  ты  нарушишь
законы  этого  острова  и  захочешь  пойти  своим  путём,  то
восстановишь  против  себя  и  его  народ,  и  богов.  Я  не  знаю
твоего  прошлого,  Итонгуар,  и  не  хочу  вдаваться  в  его  тайны.
Я  знаю,  что  ты,  как  белый  человек,  сначала  почувствуешь
себя  чужим  среди  своих  новых  братьев.  Я  также  знаю,  что
воля  Аякучи  и  твоя  новая  должность  могут  показаться  тебе
навязанным  ярмом.  Но  подумай,  сын  мой,  над  тем,  что,
возможно,  только  этому  ты  обязан  своей  жизнью  и  спа¬
сением.  Очевидно  воля,  куда  более  высокая,  чем  приказ
короля,  привела  тебя  сюда  через  земли  и  моря.  Это  твоё
предназначение,  Итонгуар,  это  твоя  судьба,  созданная  тобой
самим,  определённая  твоими  поступками  в  прошлых  жиз¬
нях.  Поэтому,  сын  мой,  прими  волю  короля  как  приговор
судьбы  и  не  пытайся  уклониться  от  неё.  Так  советует  вам
доброжелательный  старый  человек,  дни  которого  тоже  уже
сочтены.  Будь  мудрым,  Итонгуар,  мудрым  и  добрым  к  крас¬
ным  братьям,  с  которыми  судьба  связала  тебя  таким  стран¬
ным  образом.  Вот  и  всё,  что  я  хотел  тебе  поведать.  А  теперь
 356

уходите  с  миром  со  своим  другом  Атауальпой,  чтобы  пройти
испытание  силы,  которое,  я  уверен,  вы  победоносно  пре¬
одолеете  к  нашему  удовлетворению.  Благословляю  тебя  на
этот  путь!
 Он  возложил  руки  на  голову  Гневоша  и,  на  минуту  воз¬
ведя  глаза  к  небу,  тихо  помолился.  Затем  убрал  ладони
и  легонько  поцеловал  его  в  лоб.
 Между  тем  поминание  подходило  к  концу.  Шеренги
танцоров  и  танцовщиц  стянулись  с  кладбищенского  поля
и  собрались  в  обратную  процессию.  На  кургане  Аталанги
был  зажжён  большой  огонь,  чтобы  дух  умершего,  выходя
ночью  из  могилы,  не  дрожал  от  холода.  По  обе  стороны
могилы  стояли  почётные  караулы,  которые  должны  были
охранять  её  до  утра.  Маранкагуа  в  сопровождении  несколь¬
ких  жрецов  вырезал  на  деревьях  вокруг  насыпи  знаки,  кото¬
рые  должны  были  ввести  в  заблуждение  дух  царя  и  сбить
его  с  пути,  если  он  захочет  вернуться  в  свою  земную  усадьбу
и  тревожить  ночной  покой  живых.  Когда  скорбящие  поки¬
нули  фейтоку,  тени  быстро  опустившейся  субтропической
ночи  уже  окутали  землю.  На  её  чёрном  бархатном  фоне
мрачно  горело  красное  пламя  костра,  высвечивающее  из
тьмы  фигуры  стражников  и  казуарин...

ИТОНГУАР
 £  //траурная  процессия  вернулась  в  селение  около
_///  девяти  вечера.  Прежде  чем  Совет  десяти  успел
собраться  в  доме  совещаний,  вспыхнула  паника.
 Резкий  кровавый  свет  пронзил  тьму,  раздался  глухой
рёв  —  и  земля  задрожала.  Взоры  инстинктивно  поднялись
над  линией  леса  к  безмятежному  звёздному  небу,  в  которое
из  кратера  священной  горы  взлетали  султаны  огня,  дыма
и  пепла.  Толпа  заколыхалась.
 —  Ротовера  проснулся!  Богиня  Пеле  гневается  на  своих
детей!  Горе  нам!  Вулкан!  Вулкан!
 Закрыв  лица  руками,  люди  беспорядочно  бросились
бежать  в  сторону  моря.  У  некоторых  от  страха  подкаши¬
вались  ноги,  и  они  беспомощно  валились  на  землю,  дру¬
гие  шатались,  как  пьяные,  или  ошеломлённым  взглядом
смотрели  на  пылающие  водопады,  низвергающиеся  со
священной  горы.  Ситуацию  взял  под  контроль  Изана.
Громким  и  спокойным  голосом  он  приказал  женщинам
и  детям  замолчать  и  терпеливо  ждать  на  пустой  площа¬
ди  посреди  деревни  возвращения  их  мужей,  которых  он
созвал  на  совещание  в  доме  собраний.  Пеле  в  самом  деле
разгневана,  но  присутствие  Итонгуара  действует  на  неё
успокаивающе,  и  Совет  старейшин  надеется,  что  найдёт
способ  предотвратить  несчастье.
 Слова  вождя  подействовали,  как  масло  на  бушующие
волны.  Люди  опомнились,  утихли  и  потихоньку  стали  соби¬
раться  на  площади.  Словно  в  подтверждение  сказанного
Изаной,  вулкан  успокоился.  Подземные  толчки  и  грохот
прекратились,  земля  перестала  качаться  под  ногами,  и  толь¬
ко  столбы  огня,  смешанные  с  пеплом,  всё  ещё  выстреливали
вверх,  нарушая  чистоту  голубого  неба.
 В  доме  собраний  началось  совещание  под  предводитель¬
ством  Хуанако.  Неожиданный  взрыв  Ротоверы  повлиял  на
его  порядок.  Первым  выступил  Маранкагуа.  Чародей  тре¬
бовал  незамедлительно  отправить  его  братьев-просителей
унять  гнев  богини  Пеле,  бросив  несколько  золотых  монет
 358

в  отверстие  кратера.  Затем  шаман  объявил,  что  запасы
тонги*  на  исходе,  потому  следует  назначить  «тонгалеров»,
которые  на  следующее  утро  отправятся  в  горы  на  поиски
чудодейственной  травы.
 Оба  предложения  были  приняты  и  одобрены  бурными
аплодисментами.  В  свою  очередь  Хуанако  поднялся  со  сво¬
его  места  и  сказал  так:
 — 	Братья  жрецы,  советники  и  вожди!  С  радостью  и  глу¬
боким  волнением  я  призываю  вас  принять  участие  в  ис¬
пытании  силы  нового  итонгуара,  чудесным  образом  нис¬
посланного  нам  Ману.  Эта  попытка  будет  первым  после
многолетнего  перерыва  обращением  к  нашим  покойным
предкам,  благословляющим  на  грядущее  установление
связей  с  духами  наших  отцов.  Изана,  дай  Итонгуару  кубок
тонги,  которая  наглухо  закроет  от  мира  врата  его  чувств
и  откроет  для  него  дверь  с  той  стороны.  А  ты,  Атауальпа,
объясни  своему  белому  брату,  о  чём  идёт  речь,  и  заверь  его
в  том,  что  напиток,  который  мы  ему  подаём,  не  отнимет
у  него  жизнь.
 Первожрец  сел,  а  Изана  подошёл  к  Гневошу  с  кубком
отвара  из  семенных  коробочек  красного  дурмана,  по  дей¬
ствию  своему  подобного  опиуму,  который  должен  был
облегчить  его  переход  в  состояние  транса.  Гневош,  под¬
бодрённый  Петерсоном,  выпил.  Эффект  был  почти  мгно¬
венным.  Инженер  побледнел  и  зашатался.  Капитан  бросил
на  Изану  грозно-испытующий  взгляд.  Но  вождь  улыбнулся
и,  взяв  Гневоша  под  руку,  сказал:
 — 	Успокойся,  Атауальпа!  Душа  Итонгуара  в  сей  момент
переступает  порог  реальности  и  перебирается  на  другой  её
берег.  Поэтому  тело  шатается  и  впадает  в  сон.  Помогите
мне  отвести  его  в  вигвам  духов.
 С  трудом  им  удалось  отвести  Гневоша  к  палатке  из  шкур,
стоящей  в  нескольких  шагах  от  дома  совещаний.  Когда  они
подняли  полог  пустого  вигвама  и  посадили  его  на  лавку
у  стены,  он  уже  полностью  находился  в  трансе.  Изана  удо¬
влетворённо  улыбнулся:
 *  Наркотическое  зелье,  вызывающее  экстаз.  (Примеч.  авт.)
 359

—  Итонгуар  спит  священным  сном,  а  его  душа  напря¬
мую  смотрит  в  обличья  мёртвых  и  разговаривает  с  духами.
Оставим  его  здесь  одного,  Атауальпа.  Простым  людям  не
дозволено  пребывать  в  вигваме,  когда  в  нём  спит  толмач
потустороннего.
 Они  ушли,  опустив  за  собой  входной  полог.  Тем  време¬
нем  вокруг  шатра  духов  собралась  куча  народа.  Толпа  была
такой,  что  Изане  пришлось  выставить  охрану.  На  простран¬
стве  вокруг  вигвама,  окружённого  кордоном  воинов,  заняли
свои  места  вожди  и  жрецы  с  Хуанако  во  главе.  Свет  факелов
в  руках  стражников  падал  на  возбуждённые  ожиданием,
сосредоточенные,  любопытные  или  недоверчивые  лица.  Тут
и  там  сквозь  толпу  человеческих  масок  проглядывало  лицо,
охваченное  чувством  страха  или  кривящееся  в  ироничной
гримасе.  Только  спокойные  и  уравновешенные  лики  жрецов
тщательно  скрывали  их  подлинное  состояние  души.  Лишь
один  Маранкагуа,  стоявший  рядом  с  верховным  жрецом,  не
делал  никаких  попыток  скрыть  свои  чувства.  По  его  угрю¬
мому  тёмно-бронзовому  лицу  безостановочно  скользила
насмешливая  улыбка.
 Несмотря  на  давку,  вокруг  царила  торжественная  тиши¬
на.  В  ней  можно  было  расслышать  потрескивание  пылаю¬
щих  факелов  и  далёкий  шум  моря.
 Когда  Петерсон  и  Изана  вышли  из  вигвама  и  сообщи¬
ли  старейшинам,  что  Итонгуар  впал  в  «священный  сон»,
настроения  обострились.  Все  смотрели  на  палатку,  затаив
дыхание...
 Внезапно  налетел  шквал.  Он  пронёсся  над  головами
ожидающих  со  свистом,  подобным  вою  оголодавших  ша¬
калов,  сотряс  чубатую  вершину  вигвама,  захлопал  пологом
и  растворился  в  пространстве.  При  этом  на  окружающих
пальмах  и  фиговых  деревьях  рядом  с  домом  собраний  не
дрогнул  ни  один  лист,  не  покачнулась  ни  одна  веточка.
Маранкагуа  перестал  улыбаться.
 И  снова  прилетели  из  ниоткуда  второй  и  третий  порывы
ветра,  затрясли  шатром,  завыли,  как  стая  волков,  и  бесслед¬
но  исчезли.  И  вновь  наступила  полная  тишина.  Внезапно
стены  вигвама  пошли  волнами  и  вздулись,  как  воздушный
 Збо

шар.  Заскрипели  жерди  и  балки,  а  изнутри  послышалось
множество  смешанных  голосов.  Время  от  времени  в  этом
гомоне  различались  отдельные  слова,  фразы  и  предложе¬
ния  на  неизвестном  языке.  Эти  обрывки  снова  сливались
с  хаосом  звуков  в  мутный  и  одурманивающий  хаос.  Но
некоторые  голоса  всё  отчётливее  преобладали  над  другими
и  всё  сильнее  выделялись  из  остальных.  В  конце  концов
два  из  них  победно  поднялись  ввысь  и  заглушили  осталь¬
ные:  один  металлический,  как  боевая  труба,  другой  низкий
и  глухо  рокочущий.  Вырывающиеся  из  невидимых  уст  слова
сделались  понятными.  Они  звучали  на  языке  итонганов.
Голоса,  казалось,  о  чём-то  спорили  и  ссорились.  Жадные
уши  слушателей  отмечали  в  них  ноты  гнева  и  угроз.  Нако¬
нец  низкий  голос  замолчал,  и  волной  чистых  и  громких
звуков,  точно  звон  бронзового  колокола,  полилась  слова:
 —  Народ  наш!  После  долгого  многолетнего  перерыва
мы  снова  пришли  поддержать  вас  советом  и  предостере¬
жением.  Итонганы!  Один  из  вас  замышляет  предательство
своих  собратьев,  и  скоро  настанет  время,  когда  он  присо¬
единится  к  вашему  врагу  на  погибель  страны.  Будьте  начеку
и  охраняйте  границы  Юга!  Готовьтесь  к  бою!  Времени  оста¬
лось  немного.  Табераны*  крови  и  железа  покинули  свои
логовища,  и,  в  боевом  снаряжении,  жаждущие  человеческой
жизни,  уже  витают  над  вашими  головами.  Будьте  осторожны
как  змеи  и  храбры  как  ягуары.  В  бой,  братья,  в  бой!..
 Голос  внезапно  умолк,  заглушённый  адским  гвалтом
других,  требующих  своей  очереди.  Вигвам  весь  трясся  от
распиравшей  его  энергии,  которая  искала  выхода.  Дикие
крики,  чудовищные  оскорбления  и  проклятия  скрещива¬
лись  в  закрытом  помещении,  словно  мечущиеся  дротики
и  томагавки.  В  конце  концов  всё  смолкло,  и  в  шатре  воца¬
рилась  гробовая  тишина.
 И  над  итонганами  тоже  повисла  могильная  тишина.  Они
продолжали  стоять,  прислушивались  к  давно  замершему
эху  голосов.  Первым  очнулся  Хуанако.  Дрожащей  рукой  он
приподнял  край  полога  и  указал  Изане  на  распростёршееся
поперёк  шатра  тело  Итонгуара:
 *  Злые  духи.  (Примеч.  авт.)
 3б1

— 	Отнеси  его  в  толдо’,  ибо  он  сильно  изнурён  духами.
 Слова  старика  подействовали,  точно  снятие  закли¬
нания.  Толпа  забурлила  как  улей.  Среди  гомона  и  кри¬
ков  людей,  расступавшихся  с  благоговением  и  тревогой,
Петерсон  и  Изана  вынесли  безжизненно  свисавшего  с  их
плеч  Гневоша  и  положили  его  на  циновки  в  хижине,  пред¬
назначенной  для  Итонгуара.  Слабый  свет  лампадки  падал
на  его  изменившееся  лицо,  он  всё  ещё  лежал  с  закрытыми
глазами  и  тяжело  дышал.  Струйки  пота  стекали  по  его
щекам.  Он  глухо  хрипел.  Капитан  положил  голову  друга
себе  на  колени  и  попытался  влить  ему  в  рот  водки  из
фляжки.  Гневош  скривился,  выплюнул  жидкость  и  от¬
крыл  глаза.
 — 	Оставь  меня  одного,  —  сказал  он  слабым  голосом.
 Когда  тот  вышел,  он  опёрся  спиной  о  стену  и  погру¬
зился  в  раздумья.  События  последних  дней  проносились
перед  ним  как  миражи,  в  невероятно  быстром  темпе.  До
самого  момента  испытания  силы  он  пребывал  в  состоянии
психического  помрачения.  Удар  судьбы,  который  отнял
у  него  жену,  ошеломил  его,  притупив  чувствительность  ко
всему,  что  происходило  потом.  Он  двигался  и  действовал
как  автомат,  подталкиваемый  волей  капитана.  Скудные
остатки  инстинкта  самосохранения  без  остатка  раство¬
рились  в  море  тупого  равнодушия.  Лишь  однажды  в  его
голове  сформировались  вялые  очертания  мысли  о  том,
что  он  по  странному  стечению  обстоятельств  снова  служит
другим  людям  в  качестве  посредника  между  двумя  мирами.
Это  вызвало  у  него  движение  внутреннего  сопротивле¬
ния.  Но  и  этот  импульс  угас,  затопленный  серой,  тягучей,
как  смола,  трясиной  инерции.  Сейчас,  после  испытания,
в  нём  что-то  сломалось.  Словно  какие-то  таинственные
токи,  пройдя  сквозь  него,  оставили  след  в  виде  зачина,
который  должен  был  подтолкнуть  его  на  путь  инициативы.
Пробудился  интерес  к  новому  окружению.  Тут  помогла
и  его  молодость.  Он  был  мужчиной,  ещё  не  достигшим
тридцатилетнего  возраста.  Духовное  излечение  ускорило
 *  Хижина.  (Примем.  авт.)

процесс  физического  оздоровления.  После  часа  размыш¬
лений  он  стряхнул  с  себя  остатки  оцепенения  и  теперь
смотрел  на  мир  глазами,  полными  умножившейся  жиз¬
ненной  энергии.
 В  этот  момент  дверь  толдо  приоткрылась,  и  внутрь  без
малейшего  шороха  проскользнула  Руми.  Она  улыбнулась
и  приложила  палец  к  губам.  Затем  подала  ему  оловянную
чарку  с  пальмовым  вином,  приправленным  соком  гуавы.
 Он  выпил,  с  благодарностью  глядя  ей  в  глаза.  Напиток,
похоже,  подкрепил  его.
 Гневош  взял  её  руку  в  свои  ладони  и  прижал  к  губам.  Она
медленно  отвела  её  назад,  приятно  удивлённая.  Похоже,
на  острове  не  было  известен  этот  жест.  Но  она  поняла  его
намерение.
 — 	Маранкагуа!  —  предупредительно  прошептала  она
и  указала  на  томагавк,  висящий  над  ложем.
 — 	Маранкагуа!  —  повторила  настойчивее,  когда  он  не
сдвинулся  с  места,  любуясь  профилем  её  головы  с  тёмной
розой,  вплетённой  в  волосы.
 — 	Маранкагуа!  —  торопила  она,  хватаясь  за  оружие  на
стене.
 Наконец  он  понял.  Протянул  руку  за  топором,  но  опо¬
здал.  Прежде  чем  он  успел  ухватиться  за  рукоятку,  в  комнату
ворвалась  какая-то  фигура  с  закутанным  по  самые  глаза
лицом  и  бросилась  на  него  прыжком  пантеры.  Блеснуло
лезвие  ножа.  Инженер  пригнулся,  увернулся  от  удара,  змеи¬
ным  движением  подскочил  к  противнику  и  схватил  его  за
середину  туловища.  Чёрное  пончо,  закрывавшее  лицо  врага
упало  во  время  борьбы,  и  взгляд  Гневоша  скрестился  со
свирепым  взором  чародея.
 — 	Ты  паршивый  пёс,  —  прошипел  он  сквозь  зубы,  вы¬
бивая  охотничий  нож  из  его  руки.  —  Я  научу  тебя  уважать
Итонгуара!
 И  мощно  ударил  его  кулаком  между  глаз.  Маранкагуа
пошатнулся,  разбрызгивая  кровь,  отпрыгнул  на  несколько
шагов  и  с  глухим  криком  исчез  за  дверью.
 — 	Руми,  —  сказал  победитель.  —  Уходи  отсюда,  пока  не
пришли  другие.  Я  провожу  тебя  в  святилище.
 Збз

Девушка,  которая  наблюдала  за  боем,  бледная  от  вол¬
нения,  со  стиснутыми  губами,  теперь  смотрела  на  него
с  выражением  нескрываемого  обожания.  Она  не  пони¬
мала  содержания  слов,  произносимых  на  незнакомом  для
неё  языке,  но  по  его  жестам  догадалась,  о  чём  идёт  речь.
Кивнула  и,  осторожно  сняв  томагавк  со  стены,  протянула
Гневошу.  Он  взял  его  с  улыбкой  и,  открыв  заднюю  дверь
толдо,  пропустил  Руми  перед  собой.  Молча,  взявшись  за
руки,  они  шли  сквозь  непроглядную  темноту.  Деревня  спа¬
ла.  Было  уже  далеко  за  полночь.  Соколиные  глаза  дочери
лесов  смело  глядели  в  завесу  мрака,  отыскивая  дорогу.  Ми¬
нут  через  десять  они  остановились  у  врат  святилища.  Руми
подняла  каменный  молоток  у  входа  и  слегка  постучала  им
по  дверной  раме.  Засовы  отодвинулись,  и  в  проходе  ворот,
освещённая  алым  светом  вечного  огня,  появилась  Ваймути,
нянька  жрицы  и  помощница  охраны  святилища.  Она  обняла
прижавшуюся  к  ней  девушку  и  испытующе  посмотрела  на
мужчину.
 — 	Это  друг,  Ваймути,  —  заверила  её  молодая  женщи¬
на.  —  Это  наш  Итонгуар.
 Старушка  склонила  голову  и  прикоснулась  пальцем  к  его
груди.  Женщины  быстро  обменялись  несколькими  словами.
После  этого  Ваймути  взяла  в  глубине  храма  тусклую  лампу
с  горящей  внутри  масляной  лампадкой  и  передала  её  Гне¬
вошу.  Он  поблагодарил  Руми  взглядом  и,  поклонившись
им  обеим,  ушёл.
 Фонарик  сослужил  хорошую  службу.  Вскоре  Гневош
вышел  на  дорогу  к  своему  дому.  Когда  он  проходил  мимо
зарослей  скрэба*  неподалёку  от  толдо,  ему  показалось,  что
в  темноте  дико  блеснула  пара  глаз.  Он  громко  засмеялся,
грозно  потряс  томагавком  и,  напевая  арию  из  какой-то  опе¬
ры,  вошёл  в  хижину.  Здесь  он  застал  Петерсона,  курившего
трубку  и  рассматривавшего  упавший  на  пол  охотничий  нож.
 — 	Напоминание  о  визите  этого  негодяя  Маранкагуа,  —
кратко  объяснил  Гневош.  —  Но  он  получил  приличный
отпор.
 *  Густой  субтропический  кустарник.

Он  зевнул,  потягиваясь:
 — 	Я  страшно  устал.  Сегодня  мне  положен  добрый  заслу¬
женный  отдых.
 — 	Well,  —  ответил  капитан,  запирая  оба  входа.  —  Тогда
пошли  спать.  Завтра  нам  предстоит  порядочная  работа.  Спо¬
койной  ночи,  Джон!
 — 	Спокойной  ночи,  Уилл!

ПРЕДАТЕЛЬСТВО
 Было  солнечное  утро.  Тенистый  лес,  похожий  на  древ¬
ний  храм,  дышал  тайной.  Полумрак,  наперсник  загадоч¬
ных  существ,  извечно  распускал  здесь  коварные  сети.
Их  серые  нити,  тоньше  паутинной  пряжи,  завязывались
невидимыми  узлами  между  стволами  пальм,  мангровых
и  фиговых  деревьев.  В  полуосвещённом  царстве  медленно
ползали  неясные  тени  и  формы,  скрываясь  за  выпуклыми
бутылкообразными  стеблями  черимойи,  цепляясь  за  пере¬
крученные  змеевидные  корни  араукарий,  или  испуганно
приседали  среди  сбившихся  в  лохматые  колтуны  зарослях
голубоватого  скрэба.  Там  из-за  поросли  хлебных  деревьев
выглядывали  чьи-то  дикие,  пугливые  и  любопытные  глаза,
тут  сквозь  потёки  сочащегося  млечного  сока  коровенца*  ** ***
проступали  очертания  то  ли  человеческой,  то  ли  звериной
фигуры.  На  высоких  араукариях  качались  жёлто-зелёные
попугаи  какапо  и  кеа,  прыгали  с  ветки  на  ветку  бескры¬
лые  птицы  киви.  По  земле  расползались  фантастическими
изгибами  кеннедии  и  фиолетовые  сваносы,  а  с  огромных
эвкалиптовых  деревьев  свисали  багровые  лорантусы.
 Из  расщелин  заблудившихся  здесь  скал  и  валунов  на
высоких  стеблях  росли  красные  цветы  телопии,  размером
с  человеческую  голову,  вокруг  стволов  казуарин,  саговников
и  панданов  обвивались  убийственные  стебли  матопало"
и  медленно  душили  их  в  паразитических  объятиях.  Про¬
бивающиеся  сквозь  дикие  сплетения  лиан,  папоротников,
катальп,  цекропий*"  и  хвощей  лучи  солнца  призрачным
зеленоватым  свечением  опускались  в  лесные  закоулки,  на
мгновение  освещали  запретные  чащобы  и  дебри,  допотоп¬
ные  буреломы  й  завалы  и,  напуганные  увиденным,  отсту¬
пали  назад.  Здесь,  из  этой  зелёной  западни,  где  никогда
не  ступала  нога  человека,  вечно  поднимались  миазмы  раз¬
 *  Так  называемое  коровье  дерево,  выделяющее  сок  со  вкусом  мо¬
лока.  (Примеч.  авт.)
 **  Фикус-душитель.
 ***  Тропическое  южноамериканское  дерево.
 366

лагающихся  растений  и  трупов  животных.  Из  чёрной  или
грязно-красной  воды,  затянутой  смрадными  древними
покровами  тины,  выделялись  острые  опасные  испарения
и  плыли  ядовитыми  волнами  к  краям  джунглей...
 На  опушке  леса,  недалеко  от  столичного  поселения,
закончились  утренние  молитвы  за  успех  тонгалеров,  послан¬
ных  месяц  назад  на  поиски  священного  растения.  Шаман
Вангаруа  стянул  с  бёдер  ремень,  сплетённый  из  волокон
таппы,  и  развязал  на  нём  очередной,  тридцатый  узел,  соот¬
ветствующий  тридцатому  дню  путешествия  искателей  тонги.
Голоса  молящихся  на  минуту  умолкли,  и  души  их  перенес¬
лись  вдаль,  к  братьям-собирателям  и  их  вождю,  который,
согласно  договорённости,  в  тот  же  час  дня  также  развязал
тридцатый  узел  на  своём  ременном  календаре.  Таким  обра¬
зом,  день  за  днём  те,  кто  остались  дома,  следили  за  походом
братьев-пилигримов,  а  их  молитвы,  пожелания  и  мысли  со¬
провождали  их  в  пути,  приносили  удачу  в  поисках  и  укреп¬
ляли  дух.  В  то  же  время  жёны  тонгалеров  для  того,  чтобы
на  расстоянии  разделить  с  ними  все  невзгоды  и  мытарства
путешествия,  воздерживались  от  обильной  еды,  соли,  купа¬
ний,  избегали  быстрых  движений  и  бега,  опасаясь  перена¬
прячь  тело  и  тем  самым  навредить  отсутствующим  мужьям.
Ибо  у  супругов  связь  тел  и  душ  сильнее,  чем  у  незнакомых
друг  с  другом  людей,  и  часто  то,  что  происходит  с  одним  из
них,  отражается  на  другом,  как  бы  далеко  он  ни  находился...
 В  этот  раз  путешествие  сборщиков  тонги  затянулось
свыше  обычного,  и  беспокойство  об  их  судьбе  тревожи¬
ло  сердца  ожидающих  собратьев.  К  тому  же  у  них  сейчас
имелась  забота  посерьёзнее.  Пророчество  о  близкой  войне,
изречённое  устами  Итонгуара  месяц  назад,  похоже,  начало
исполняться.  Началом  печальных  событий  стало  исчезно¬
вение  шамана  Маранкагуа  на  следующий  день  после  испы¬
тания  силы  и  триумфа  толкователя  воли  мёртвых.  Погова¬
ривали  об  измене.
 Хуанако  после  совещания  с  Атауальпой,  Изаной  и  Итон-
гуаром  распорядился  немедленно  вооружиться.  В  течение
тридцати  дней  из  всех  поселений  страны  были  стянуты
воины,  изготовлены  тысячи  щитов  и  наточено  бесчислен¬

ное  количество  томагавков,  копий  и  дротиков.  С  утра  до
поздней  ночи  в  кузнях  гремели  молоты,  по  приказу  белых
вождей  ковавшие  новые,  доселе  неизвестные  виды  оружия.
Затем  настало  время  испытаний  этого  оружия  и  больших  во¬
енных  учений  под  личным  руководством  Итонгуара  и  Атау-
альпы.  Всё  получилось  как  нельзя  лучше.  После  одной  из
этих  военных  игр  оба  белых  потирали  руки  и  смеялись,  как
сумасшедшие,  а  Атауальпа,  как  обычно  немного  дерзкий
и  грубоватый,  осмелился  похлопать  вождя  Изану  по  плечу.
 Нынешний  день  был  последним  днём  подготовки  и  дол¬
жен  был  завершиться  общим  смотром  вооружённых  сил.
Поэтому  жрецы  задумчиво  сходились  со  своих  молитвенных
мест  на  площадь,  где  проходил  военный  сбор.  Здесь  их  ожи¬
дали  Итонгуар  и  Атауальпа,  окружённые  свитой  и  отрядом
воинов.
 После  месяца  пребывания  на  острове  Гневош  сильно
изменился.  Роль,  навязанная  ему  туземцами,  не  только  ни¬
коим  образом  не  ограничивала  его  свободу  передвижения,
а,  напротив,  усиливала  чувство  уверенности  в  себе  и  превос¬
ходства  над  окружающими.  Он  в  самом  деле  был  их  итонгуа-
ром,  драгоманом  потустороннего,  властителем  первобытных
и  наивных  умов.  За  короткое  время  он  превосходно  овладел
их  языком  и  говорил  на  нём  лучше,  чем  многие  туземцы.
Эта  лёгкость  изучения  их  речи  также  во  многом  способство¬
вала  его  возвышению  в  глазах  итонганов.  Они  приписывали
это  влиянию  духов,  которые,  похоже,  окружили  его  осо¬
бой  благодатью.  Бегство  Маранкагуа,  завидовавшего  его
влиянию,  походившее  на  предательство,  лишь  укрепило
положение  Итонгуара.  Этот  поступок  шамана  был  воспри¬
нят  как  исполнение  пророчества.  Однако  с  ещё  большей
признательностью  была  встречена  та  энергия,  с  которой  он
всего  за  месяц  с  помощью  Атауальпы  сумел  организовать
войско  и  подготовил  страну  к  войне.  Поэтому  Итонгуар
расхаживал  среди  них,  купаясь  в  славе,  как  в  солнечных
лучах,  и  кружили  слухи,  что  именно  из-за  него  до  сих  пор
откладывались  выборы  короля.  Старейшины  якобы  опа¬
сались,  что  новый  владыка  на  первых  порах  мог  оказаться
слишком  незаметным  на  фоне  величественного  сияния,
 368

окружавшего  фигуру  Итонгуара.  И  никто,  кроме  Хуанако,
не  предполагал,  что  сегодняшний  день  должен  был  раз¬
решить  сложившуюся  ситуацию.
 Когда  наконец  собрался  народ  и  вожди  выстроили  вой¬
ско,  Итонгуар  поднялся  на  холм  в  центре  площади  и  ударил
копьём  о  щит  в  знак  того,  что  хочет  говорить.  Ропот  пре¬
кратился.  Сотни  и  тысячи  глаз  устремились  на  «любимца
духов».  А  он,  опираясь  на  копьё,  стройный  и  мускулистый,
как  молодой  бог  войны,  громко  заговорил:
 — 	Мужи  племени  светлых  итонганов,  для  вас  настало
время  испытаний.  Теперь  вы  докажете,  что  являетесь  потом¬
ками  старейшего  рода  на  земле,  что  в  ваших  жилах  течёт
благородная  кровь  великих  вождей  и  завоевателей.  Среди
вас  укрывался  ядовитый  змей  нечистой  злобной  крови
и,  непредставимым  образом  натянув  на  себя  кожу  шамана,
выдавал  себя  за  него,  подло  обманывая  вас  на  протяжении
многих  лет.  Теперь,  когда  воля  духов  положила  конец  его
мошенническим  действиям,  он  сбросил  свою  ложную  шкуру
и  сбежал  на  юг,  к  вашим  врагам.  Этот  змей,  этот  преда¬
тель  —  Маранкагуа,  который,  возможно,  прямо  сейчас  при¬
нимает  из  рук  чёрного  короля  Тармакора  вознаграждение
за  проданную  кровь  братьев!
 Слова  Итонгуара  подействовали,  как  искра  на  порох.
В  адрес  беглеца  и  предателя  градом  посыпались  прокля¬
тия  и  ругань.  До  сих  пор  никто  публично  не  осмеливался
бросить  в  шамана  камень  осуждения:  людей  сдерживал  суе¬
верный  страх  перед  его  местью  и  чарами.  Теперь,  когда  они
чувствовали  за  собой  поддержку  и  авторитет  Итонгуара,
никто  не  скрывал  своего  возмущения,  и  языки  развязались.
Все  мошенничества,  все  неудачные  уловки  и  все  лечебные
провалы  Великого  лекаря  подвергались  теперь  всеобщему
осуждению.
 — 	Пусть  табераны  казнят  его,  бросив  в  бездну  Ротоверы!
 — 	Пусть  он  изжарит  своего  деда!*
 — 	Настоящий  мошенник!  Жену  мою  до  смерти  обкурил
травами!
 *  Остаток  древнего  обычая  людоедства.  (Примеч.  авт.)

— 	Чтоб  с  него  живьём  содрал  шкуру  лесной  бог  Тане-
Махута!
 — 	Ребёнка  моего  зачаровал!
 — 	Предатель  Маранкагуа!  Фальшивый  чародей!
 — 	Отнял  молоко  у  моих  коров!
 — 	Собака!
 — 	Паршивый  пёс  был  его  кобонгом*  **!
 Лавину  криков  остановил  Итонгуар  повторным  ударом
по  щиту.  Окружающие  утихли,  и  он  закончил:
 — 	По  согласованию  с  моими  друзьями  и  вашими  вождя¬
ми  Атауальпой  и  Изаной  я  предлагаю  вам,  воины  итонганов,
выбрать  сейчас  несколько  человек,  хорошо  знающих  про¬
ходы,  ведущие  с  северных  склонов  горного  хребта  на  юг,
в  страну  наших  врагов.  Эти  проводники  возглавят  два  бое¬
вых  отряда,  собранные  из  самых  храбрых  воинов,  и  устроят
засаду.
 После  этих  слов  из  группы  вождей  выступил  вперёд
опытный  воин  Нгауэ  и,  поклонившись,  ответил:
 — 	Любимец  богов  и  мужей,  Итонгуар!  Я  знаю  только
двух  человек,  на  которых  можно  положиться  в  этом  важном
деле,  —  Изану  и  Ксингу.  Только  они  знают  горы  с  обеих  сто¬
рон,  как  охотник  знает  свою  бутолу",  и  скачут  над  пастями
пропастей,  как  скальные  антилопы.
 — 	Значит,  они  будут  проводниками,  —  ответил  Итон¬
гуар  и  обратился  к  Совету  десяти:
 — 	Вожди  Итонго,  можете  ли  вы  назвать  нам  более  спо¬
собных  людей?
 Молчание  подтвердило  выбор.  Вперёд  выступил  перво¬
жрец  Хуанако.
 — 	Мужи  племени  итонго,  —  заговорил  он,  глубоко
взволнованный,  —  жрецы,  вожди  и  воины!  Тридцать  дней
назад  дух  короля  Аякучо  отправился  на  Солнце.  Наш  вла¬
дыка  и  отец  покинул  нас,  не  оставив  сына-наследника.  Он
был  последним  побегом  великого  рода,  ведущего  своё  про¬
исхождение  от  бога.  Вот  уже  тридцать  дней  мы  живём,  как
 *  Кобонг  -  предок.  (Примеч.  авт.)
 **  Охотничья  сумка  для  дичи.
 370

овцы  без  пастыря.  В  обычае  наших  предков  было  избрание
нового  короля  на  следующий  день  после  смерти  преды¬
дущего.  Теперь  всё  по-другому,  и  этот  важный  вопрос  по
сей  день  остаётся  в  подвешенном  состоянии.  Возможно,
это  к  лучшему,  и  колебания  старейшин  пойдут  на  благо
народу.  Ибо  мы  в  самом  деле  находимся  в  трудном  поло¬
жении.  Наши  отцы  доверили  эту  высшую  честь  мужу,  кото¬
рый  сочетал  в  себе  особые  достоинства  вождя  и  качества
итонгуара.  Таким  был  Аякучо,  таким  был  его  отец  Лахор,
такими  были  его  дед  Йефнарес  и  прадед  Кастамбо.  Но  этот
род  вымер.  Мужи  Итонго!  Кто  сегодня  является  самым
достойным  их  преемником?  Кто  чудесным  образом  соче¬
тает  в  себе  доблесть  и  мудрость  вождя  с  тайным  умением
понимания  мира  духов  и  мёртвых?  Неужели  между  нами
в  самом  деле  нет  такого  мужа?  Итонганы!  Кто  предупредил
нас  о  предателе  и  подготовил  к  бою?  Кто  за  тридцать  дней
проделал  работу,  неслыханную  у  нас  на  протяжении  веков?
Кто  создал  армию,  боевую  и  быструю,  как  гончарный  круг
в  руках  умелого  мастера  глины?  Кто  снабдил  эту  армию  при¬
пасами  на  многие  месяцы  и  оснастил  новым  видом  оружия?
 — 	Итонгуар!  Итонгуар!  —  прервали  его  восторженные
крики.
 — 	Вы  сказали,  —  продолжил  старик,  остановив  шум
жестом  руки.  —  Пусть  будет  по  воле  вашей.  Совет  десяти,
подтвердите  волю  народа  вставанием!
 Некоторое  время  после  воззвания  старика  стояла  напря¬
жённая  тишина.  Взоры  воинов  выжидательно  остановились
на  старших.  Но  ждать  пришлось  недолго.  Первым  поднял¬
ся  с  места  храбрейший  из  вождей  Изана,  за  ним  опытный
Нгауэ,  их  примеру  последовал  Ксингу  —  и  все  остальные
без  исключения.
 Тогда  Хуанако  положил  руку  на  плечо  Итонгуара  и  про¬
изнёс  среди  торжественного  молчания:
 — 	Совет  десяти  и  народ  светлого  племени  итонганов
Избирают  тебя  своим  королём.  Отныне  ты  будешь  зваться
Чандаура,  или  Дар  Духов.
 Затем  первожрец  повернулся  лицом  к  людям  и  громко
закричал:
 371

— 	Да  здравствует  король  Чандаура!
 — 	Да  здравствует!  —  прогремела  толпа.
 — 	Да  здравствует!  —  повторило  лесное  эхо.
 Гневош  поднял  копьё  над  головой  и,  когда  все  звуки
смолкли,  ответил  одним  словом:
 — 	Согласен.
 Его  окружил  Совет  десяти,  выказывая  знаки  поклонения
и  почитания.  Король  пожал  руку  каждому  из  них  и  с  каждым
обменялся  несколькими  словами.  Дольше  всех  он  задержал
руку  Атауальпы.
 — 	Ты  будешь  моим  главным  вождём,  —  сказал  он  на
языке  итонганов.  —  Ведь  ты  не  откажешь  мне  в  дальнейшей
своей  помощи?
 Петерсон  лукаво  прищурил  один  глаз.
 — 	Сто  тайфунов!  —  буркнул  он  по-английски.  —  Ты
играешь  свою  роль  ничем  не  хуже  Гаррика*.  Перед  тобой
я  просто  теряю  дар  речи.  У  тебя  вид  прирождённого  короля.
Чтоб  тебя  черти  взяли,  Джон!
 И  громко  произнёс  на  итонганском  языке:
 — 	Воля  вашего  королевского  величества  —  приказ  для
меня.
 И  пожал  руку  Чандауре.
 Король  в  сопровождении  свиты,  советников  и  жрецов
отправился  к  святилищу  Пеле,  чтобы  принять  регалии  вла¬
стителя  и  благословение  из  рук  первожреца.
 Храм  богини  имел  форму  ротонды,  покрытой  плоской
крышей,  из  центра  которой  к  небу  поднимался  усечённый
конус  башни,  имитирующий  кратер.  Потолок  храма  поко¬
ился  на  сорока  колоннах,  расположенных  двойным  коль¬
цом.  Одно  из  них  опоясывало  святилище  божества  с  внеш¬
ней  стороны  и  вместе  с  потолком  образовывало  своего  рода
преддверие,  второй  ряд  колонн  окружал  внутреннюю  часть.
Обе  колоннады  были  разделены  перегородкой  из  ясписа,
образующей  стену  храма.  В  центре,  в  округлом  углублении,
выложенном  базальтовыми  блоками,  горел  вечный  огонь,
 *  Дэвид  Гаррик  —  английский  актер,  драматург  и  театральный
деятель  XVIII  века,  известный  своими  ролями  в  шекспировских  пьесах.
 372

поддерживаемый  рукой  жрицы  и  хранительницы.  На  стенах
были  высечены  и  нарисованы  изображения  богов  и  укреп¬
лены  мраморные  плиты,  заполненные  иероглифическими
письменами.  В  воздухе  витали  ароматы  трав  и  курений.
 Когда  свита  Чандауры  вошла  в  капище,  обе  жрицы
скрылись  за  занавеской,  разделявшей  помещение  на  две
половины.  Хуанако  бросил  в  дымящуюся  рядом  с  огнём
урну  щепотку  перуанского  бальзама  и  снял  со  стены  регалии
королевской  власти.  Из  сосуда  повалил  синий  дым,  напол¬
нив  храм  сладкими  ароматами.  Первожрец  надел  на  плечи
Чандауры  пончо  шафранового  цвета,  украсил  его  голову
колпаком  со  сверкающим  надо  лбом  голубым  солитером*,
а  на  средний  палец  левой  руки  надел  золотое  кольцо.  Ко¬
роль  опустился  на  колени  и  склонил  голову.  Старик  воз¬
ложил  на  неё  обе  ладони  и,  глядя  в  небо  через  отверстие
в  крыше,  сказал:
 —  Сын  мой  и  король,  прими  благословение  на  пути
к  новой  жизни.
 Вожди  ударили  копьями  о  щиты.  В  святыне  раздался
звон  железа  в  знак  того,  что  начало  правления  короля
было  ознаменовано  печатью  войны.  На  этом  церемония
закончилась.  Все  вышли.  Король  остался  один,  чтобы
провести  в  святыне  час,  разговаривая  с  богиней  Пеле
и  своей  душой.
 Когда  стихло  эхо  последних  шагов,  он  поднялся  и,  при¬
слонившись  к  одной  из  колонн,  задумчиво  стал  смотреть
на  клубы  дыма,  поднимающиеся  из  урны.  Он  пребывал
в  необычном  настроении.  До  недавних  пор  являвшийся
игрушкой  в  руках  неведомых  сил,  молодой  человек  сомни¬
тельного  происхождения,  обязанный  своим  образованием
и  социальным  положением  присущим  ему  таинственным
способностям,  прикованный  узами  «благодарности»  к  чу¬
жому  для  него  человеку,  сегодня  стал  королём.  Пусть  на
далёкой,  забытой  миром  окраине  земли,  но  всё  же  королём.
И  он  в  самом  деле  чувствовал  себя  им.  Он  во  всей  полноте
оценил  колоссальность  власти,  которой  мог  распоряжаться.
 *  Крупный  драгоценный  камень  в  индивидуальной  оправе.
 373

Как  могучий  силач,  он  держал  в  руке  коллективную  душу
подданных,  эту  первобытную,  почти  детскую,  наивно  про¬
стую  душу.  И  казалось  ему,  что  он  прозревал  её  насквозь,
от  сердца  к  сердцу,  от  разума  к  разуму,  что  знал  их  всех  —
этих  красно-коричневых  братьев,  которые  перестали  быть
для  него  сборищем  теней  и  загадок.  Как  великан  из  сказки,
он  положил  их  всех  на  ладонь,  взвесил,  измерил  —  и  теперь
может  играть  с  ними,  как  жонглёр  с  шариками.  С  улыбкой
он  припомнил  предостережение  Хуанако:  «Если  ты  нару¬
шишь  законы  этого  острова  и  захочешь  пойти  своим  путём,
то  восстановишь  против  себя  и  его  народ,  и  богов».  Наив¬
ный,  добрый  старик!  Кто  бы  стал  нарушать,  кто  бы  стал
ломать  их,  если  можно  преобразовать,  переделать,  подчи¬
нить  своей  воле?  Зачем  сокрушать,  если  можно  лепить,  как
воск,  по  своему  вкусу?  Вместо  того  чтобы  перепрыгивать,
не  лучше  ли  обойти?
 И  тихо  рассмеялся.
 Занавесь  из  зелёной  таппы  заколебалась,  и  из  глубины
храма  вышла  Руми.  Он  ни  разу  не  видел  её  после  бегства  Ма-
ранкагуа.  Теперь  она  казалась  ему  более  стройной  и  словно
бы  посуровевшей.  Возможно,  само  это  место  заставляло  её
держаться  серьёзнее,  или  этому  способствовало  облачение
жрицы,  простое  и  лишённое  женских  украшений.  Она  при¬
стально  смотрела  огромными  нежными  глазами  серны.  Он
низко  склонился  перед  ней.
 — 	Принцесса  Руми,  как  ты  прекрасна  в  своём  строгом
одеянии!
 — 	Склоняюсь  перед  тобой,  Чандаура,  —  ответила  она.  —
Склоняюсь  перед  тобой,  мой  господин  и  король!  До  чего  же
я  счастлива,  что  мне  дозволено  приветствовать  тебя  этим
именем.
 — 	Я  обязан  этим  тебе,  Руми.
 — 	Мне,  Чандаура?  Неужели  ты  шутишь  над  своей  под¬
данной?
 — 	Если  бы  ты  не  предупредила  меня  о  Маранкагуа,  я  бы
не  стоял  сегодня  здесь,  на  этом  месте,  и  не  восхищался  тво¬
ей  красотой,  принцесса.
 Она  покраснела  и  опустила  глаза.
 374

— 	Ты  льстишь  мне,  король.  Я  предупредила  тебя  слиш¬
ком  поздно.  Ты  обязан  жизнью  только  своему  мужеству.
 Она  подняла  глаза  и  восторженно  произнесла:
 — 	Ты  дрался,  как  лев,  Чандаура.  Маранкагуа  —  под¬
лый  предатель,  но  храбрый  воин.  Мало  кто  мог  справиться
с  ним  в  рукопашном  бою.  И  всё  же  ты  выбил  нож  у  него,
как  у  ребёнка.
 — 	Твоё  присутствие,  Руми,  заставило  меня  проявить
мужество.  Я  не  хотел  оказаться  размазнёй  в  твоих  глазах.
 — 	Что  же  могло  тебя,  короля,  заставить  интересоваться
тем,  что  о  тебе  думает  краснокожая  дочь  лесов?  Ты  не  обра¬
щал  на  меня  внимания.  Я  для  тебя  как  камень  придорожный.
 — 	Ты  ошибаешься,  прекрасная  дева,  —  живо  возразил
он.  —  Твоя  красота  накинула  мне  на  шею  невидимое  лассо
и  пленила  меня.  Я  много  раз  думал  о  тебе  на  протяжении
этих  тридцати  дней.
 Она  попятилась,  напуганная  страстностью  его  слов.
 — 	Нельзя  мне  мечтать  о  счастье,  —  грустно  ответила
она.  —  Я  жрица  —  и  должна  оставаться  девственницей.
 Он  остановил  её,  схватив  за  руку.
 — 	Руми!  —  нежно  сказал  он,  поглаживая  ладонью  её
косы.  —  Руми!  Любовь  ломает  все  преграды  и  не  страшится
ничего.  Почему  сегодня  в  роще  твоих  волос  не  цветёт  алая
роза?
 — 	Роза  —  цветок  крови  и  страсти.  Это  не  приличествует
жрице.
 — 	И  тем  не  менее  в  ту  ночь  ты  украсила  ею  голову.
 — 	Я  на  время  забыла  о  том,  кто  я.  И  поступила  нехо¬
рошо,  Чандаура.
 Он  хотел  обнять  её,  но  она  вовремя  отпрянула  и,  про¬
ворная,  как  газель,  вскочила  на  алтарь,  укрытый  за  завесой.
Насторожила  слух  и  приложила  палец  к  губам.
 — 	Кто-то  идёт,  —  прошептала  она,  бледнея.  —  Похо¬
же,  они  возвращаются  за  тобой,  король.  Задёрни  занавеску
и  встань  перед  очагом.
 Чандаура  одним  прыжком  вновь  очутился  у  колонны.
Он  сделал  это  как  раз  вовремя,  потому  что  в  этот  момент
врата  храма  отворились,  вошли  Изана  и  Ксингу.
 376

— 	Достойнейший  владыка,  —  произнёс  первый,  —  иска¬
тели  священной  травы  тонга  вернулись.  Может  ли  их  пред¬
водитель  Махана  отчитаться  вам  о  событиях  их  похода?
 Чандаура  посмотрел  на  тень  от  стрелки  солнечных  часов,
которая  показывала  время  над  вратами  капища.
 — 	Когда  тень  переместится  к  трём  часам  пополудни,
скажи  ему,  чтобы  он  предстал  перед  моим  лицом  в  доме
собраний.  А  пока  пилигримы  пусть  примут  омовение  и  уто¬
лят  голод  и  жажду.
 Вожди  поклонились  и  ушли.  Король  некоторое  время
нерешительно  стоял  в  центре  святыни  и  смотрел  на  завесу.
Поскольку  ни  одна  из  её  складок  не  дрогнула  и  ни  один
шорох  не  нарушил  тишины,  он  покинул  место  пребывания
покровительницы  вулкана.
 Кульминацией  дня  стало  возвращение  тонгалеров.  Их
буквально  рвали  на  части,  засыпали  вопросами.  Каждый
хотел  первым  удовлетворить  своё  любопытство.  Как  оказа¬
лось,  экспедиция  столкнулась  с  препятствиями,  вызвавши¬
ми  задержку  на  обратном  пути.  Дорогу  среди  горных  ущелий
частично  затопило  водой  из  разлившихся  ручьёв,  завалило
камнями,  принесёнными  бурей  и  наводнением.  В  конце
концов  трудности  были  преодолены,  и  запас  собранного
зелья  оказался  весьма  значительным.  Наибольшее  впечат¬
ление  произвело  известие  о  встрече  с  Маранкагуа.  Члены
экспедиции,  посланной  в  горы  сразу  после  принятия  реше¬
ния  по  этому  поводу  в  доме  собраний,  разумеется,  ничего
не  знали  о  его  побеге,  да  и  шаман  ни  словом  не  обмолвился
об  этом.  Своё  неожиданное  появление  в  горах  он  объяснил
миссией  по  исследованию  горных  троп,  якобы  возложен¬
ной  на  него  Советом  десяти.  Встреча  произошла  недавно,
позавчера  утром,  то  есть  через  двадцать  восемь  дней  после
исчезновения  чародея.  Маранкагуа  похвально  высказался
о  белом  итонгуаре  и  его  первых  шагах.  Когда  тонгалеры
предложили  ему  вернуться  вместе  с  ними,  он  ответил,  что
пока  ещё  вынужден  оставаться  в  горах,  чтобы  подробнее
изучить  место  предстоящего  сражения.  Он  пропал  из  виду
так  же  внезапно,  как  и  появился.  У  него  был  долгий  раз¬
 377

говор  только  с  руководителем  экспедиции,  после  которого
Махана  дал  знак  к  немедленному  возвращению.
 Такие  вести  кружили  по  селению  ещё  до  того,  как  дело
дошло  до  официального  отчёта  перед  королём.  Рассказ  Ма¬
ханы  не  добавил  ничего  нового:  напротив,  оказался  куда
более  скупым,  без  подробностей.  Предводитель  тонгале-
ров  много  говорил  о  трудностях,  с  которыми  им  пришлось
бороться,  с  гордостью  подчёркивал  прекрасные  результаты
сбора  и  лишь  кратко  и  мимоходом  упомянул  о  встрече  с  бег¬
лым  шаманом.  Но  именно  эта  деталь  более  всего  заинте¬
ресовала  молодого  правителя.  Чандаура  несколько  раз  пре¬
рывал  его  рассказ  и  расспрашивал  о  словах  и  поведении
Маранкагуа.  Махана  отвечал  лаконично,  упорно  повторяя
то  же  самое.
 В  итоге  король  перестал  расспрашивать  об  этом  и  спро¬
сил,  не  встретили  ли  они  случайно  отряд,  посланный  почти
одновременно  с  тонгалерами,  чтобы  умилостивить  боги¬
ню  Пеле.  Махана  дал  отрицательный  ответ:  они  нигде  не
встретили  следов  братьев-просителей.  Впрочем,  в  этом  не
было  ничего  удивительного,  ибо  их  пути  расходились  уже
от  долины  большого  водопада  и  шли  в  противоположных
направлениях.  На  этом  темы  разговора  были  исчерпаны,
и  король  дал  знак,  что  слушание  окончено.  После  ухода  Ма¬
ханы  он  попросил  Изану  и  Атауальпу  зайти  к  нему  вечером,
а  Хуанако  сказал,  чтоб  тот  забрал  у  Маханы  запас  собранной
тонги  и  проследил,  чтобы  её  сложили  в  хранилище  рядом  со
святилищем  бога  Оро.  Отдав  эти  распоряжения,  Чандаура
покинул  дом  совещаний  и  пошёл  отдыхать  в  своё  толдо.
Было  пять  часов  пополудни.
 Собиратели  тонги  по-прежнему  были  героями  дня  и  вы¬
зывали  всеобщий  интерес.  Утолив  первый  голод,  они  при¬
нялись  красочно  и  подробно  описывать  ход  путешествия.
При  этом,  чтобы  подкрепить  дух  и  освежить  натруженное
разговором  горло,  они  часто  прикладывались  к  кубкам
и  калебасам.  Но,  поскольку  фруктовая  наливка  альгаробо
была  для  них  недостаточно  крепкой,  а  гуарапо  довольно
невыразительным  и  не  слишком  возбуждающим,  они  время
 378

от  времени  вроде  бы  случайно  подсыпали  в  свои  чашки  по
несколько  щепоток  измельчённого  зелья.  Кто-то  из  наи¬
более  внимательных  наблюдателей  заметил  это  и  набрался
решимости  испробовать  таинственный  ингредиент.  Он  на¬
лил  и  себе  стакан  лимонада  и  при  первой  же  возможности,
когда  один  из  тонгалеров  полез  в  мешочек  с  зельем,  попро¬
сил  его  поделиться  с  ним.  Тот  кисло  посмотрел  на  него,  но
в  конце  концов  исполнил  его  просьбу.  Пример  оказался
заразительным,  и  вскоре  около  дюжины  человек  наслажда¬
лись  напитком,  смешанным  с  тонгой.  Братья-собиратели
под  большим  секретом  рассказали  другим,  что  Маранка-
гуа,  встретив  их  в  горах,  посоветовал  им  всем  тайно  собрать
запас  священного  зелья  и  сразу  по  возвращении  употребить
его  от  души  с  первым  попавшимся  напитком.  Когда  один
из  них  сказал  ему,  что  тонга  —  это  священная  трава,  пред¬
назначенная  только  для  итонгуаров,  чтобы  употреблять  её
лишь  по  особым  случаям,  шаман  издевательски  рассмеялся
и  назвал  это  суеверием,  недостойным  мужей.  После  того
как  они  выпьют,  их  глазам  откроются  потусторонние  вещи,
и  они  станут  мудры,  как  боги.  Совет  искусителя  возымел
желаемый  эффект.  К  семи  вечера  половина  деревни  бредила
как  в  горячке.  Крики  пьяных  воинов  смешивались  с  воем
ужаса,  вызванного  видениями.  Ибо  напиток  из  семенных
коробочек  красного  дурмана,  известный  в  научном  мире
под  названием  Datura  stramonium,  опьяняет,  как  наркотик,
и  вызывает  видения.  То,  что  для  медиума,  вроде  Гневоша,
было  средством  для  ускорения  вхождения  в  транс,  для  людей
с  нормальными  организмами,  употребивших  его  в  чрезмер¬
ных  дозах,  оказалось  источником  бессмысленных  видений
и  галлюцинаций.
 После  наступления  сумерек  деревня  итонганов  выгля¬
дела  как  селение  безумцев.  Одни  плясали,  как  одержимые,
с  факелами  в  руках,  другие  в  панике  убегали  от  невидимых
призраков,  иные  же,  погружённые  в  экстатическое  созер¬
цание,  всматривались  в  обманчивые  образы  пространства.
 Тем  временем  на  другом  конце  поселения  в  королевском
толдо  происходил  разговор  между  Чандаурой,  Атауальпой
и  Изаной.  Капитан  был  мрачен  и  недоволен.
 379

— 	Поведение  этого  Маханы  мне  очень  не  нравится,  —
сказал  он,  попыхивая  вишнёвой  трубкой.  —  А  ты  что  об
этом  думаешь,  Изана?
 Вождь  достал  из  кожаного  мешочка  на  груди  пару  кореш¬
ков  янконы,  сунул  в  рот,  пожевал,  выплюнул  остаток  в  угол
комнаты  и  ответил:
 — 	Мой  белый  брат  говорит  правду.  И  мне  видится,  что
язык  Маханы  раздвоен,  как  у  змеи,  а  его  слова  подобны
покровам  из  листьев  и  веток  на  волчьих  ямах.
 Он  посмотрел  королю  в  глаза.
 — 	Я  разговаривал  с  несколькими  воинами,  которые
вернулись  с  гор.
 — 	Ну  и  что  же  ты  узнал  у  них,  брат  мой?  —  спросил
Чандаура,  поощряя  того  рассказывать  дальше.
 — 	Уши  Маханы  были  открыты  для  слов  колдуна.
 — 	Я  догадывался  об  этом,  —  вставил  Петерсон.
 — 	Однако  перед  ликом  твоим,  Чандаура,  слова  Маханы
были  скупыми  и  редкими,  как  улыбка  солнца  в  дождливые
осенние  дни.
 — 	И  это  я  тоже  заметил.
 — 	Когда  Хуанако  приказал  отдать  ему  собранную  тонгу,
оказалось,  что  её  оказалось  намного  меньше,  чем  он  рассчи¬
тывал.  Сусек  в  амбаре,  предназначенный  для  священного
зелья,  был  заполнен  едва  до  половины.
 — 	Сто  зачумленных  таберанов!  —  вскричал  Атауальпа
и  грохнул  по  столу  так,  что  на  нём  подпрыгнули  стаканы.  —
Держу  пари,  что  половину  украл  этот  негодяй  Маранкагуа.
Поделились,  злодеи.  Старику  пригодится  этот  наркотик,
чтобы  обманывать  своих  новых  союзников.  Он  снова  захо¬
чет  сыграть  роль  Великого  лекаря  и  итонгуара  среди  чёрных.
 Изана  слегка  поморщился.  Он  очень  уважал  своего  бе¬
лого  друга,  но  не  мог  привыкнуть  к  его  проклятиям.  Он
испытывал  перед  ними  ужас.
 — 	Не  употребляй  имена  злых  духов  без  надобности,
Атауальпа,  —  увещевал  он  его.
 — 	В  любом  случае,  —  заговорил  Чандаура,  —  здесь  при¬
сутствует  какой-то  обман:  пахнет  сговором.  Мы  должны
незамедлительно  противодействовать  этому.  Ты,  Атауальпа,
 380

прикажи  немедленно  выставить  усиленную  стражу.  А  ты,
Изана,  вместе  с  Ксингу,  как  было  решено  ещё  в  ту  ночь
перед  заходом  луны,  возьми  своих  людей  и  займи  горные
перевалы  на  южной  стороне.  Я  с  остальными  воинами  на¬
правлюсь  туда  быстрым  маршем.
 Вошёл  Нгауэ.  Лицо  старого  вождя  выражало  тревогу
и  беспокойство.
 — 	Плохо  дело,  король,  —  сказал  он,  задыхаясь  от  напря¬
жённого  бега.  —  Половина  воинов,  одурманенных  тонгой,
буйствует  и  мечется  как  толпа  одержимых.
 Чандаура  нахмурился:
 — 	Кто  раздал  им  зелье?
 — 	Сами  взяли  у  тонгалеров.
 Петерсон  яростно  выругался.
 — 	Тайна  исчезновения  половины  запаса  раскрыта!  Вот
прохвосты!
 Чандаура  уже  крепил  меч  на  боку.
 — 	Нельзя  терять  ни  минуты!  —  взволнованно  восклик¬
нул  он.  —  Атауальпа,  прикажи  играть  тревогу  и  организуй
сбор  всех  трезвых!  Постараемся  прочистить  их  головы  от
тонги.  Изана,  готовь  свой  отряд  к  выходу  и  возьми  с  собой
Ксингу!
 Они  собирались  покинуть  толдо,  когда  услышали  сна¬
ружи  взрыв  отчаянных  криков.  Чандаура  первым  выско¬
чил  наружу  и  увидел,  что  часть  поселения  объята  пламенем.
Толпа  женщин  и  детей  со  стонами  и  визгом  катилась  волной
чёрных  силуэтов  в  сторону  северной  части  селения.  Ка¬
кой-то  запыхавшийся  подросток  подбежал  к  ним  и  крикнул:
 — 	Чёрные  интонганы  напали  на  наших!  Режут  людей
и  жгут  вигвамы!  Табераны  сговорились  с  ними  против  свет¬
лых!
 Король,  а  за  ним  и  вожди  бросились  навстречу  безум¬
ствующей  стихии.  По  пути  они  встретили  дюжину  мужчин
без  оружия  с  конвульсивно  искривлёнными  лицами.  Нгауэ
презрительно  плюнул  в  их  сторону:
 — 	Пьяницы  и  трусы!
 Но  среди  них  были  и  трезвые.  При  виде  Чандауры  и  во¬
ждей  они  остановились,  устыдившись.  Некоторые  побе¬
 381

жали  в  ближайшие  хижины  за  копьями  или  томагавками.
Сформировался  небольшой  отряд.  Король  лично  принял
командование.
 — 	Вперёд!  —  крикнул  он,  размахивая  над  головой  не¬
давно  выкованным  мечом.
 Они  добрались  до  атакованной  части  селения.  Множе¬
ство  чёрных  фигур  крутились,  как  дьяволы,  безжалостно
рубя  налево  и  направо.  Светлые  защищались  слабо,  одурма¬
ненные,  застигнутые  врасплох  и  дезорганизованные.  Лишь
горстка  остававшихся  в  ясном  сознании  собралась  вокруг
дома  собраний  и  упорно  отражала  наступающих  врагов.
Увидев  Чандауру  во  главе  отряда,  они  закричали  от  радости
и  атаковали  с  удвоенной  энергией.  Король  оказался  в  самом
сердце  битвы.  С  пламенем  в  глазах,  с  искажённым  гневом
лицом  он  сеял  вокруг  себя  ужасающее  опустошение.  Лезвие
его  меча,  поблёскивающее  в  зареве  горящих  вигвамов,  мол¬
нией  обрушивалось  на  затылки,  жестоко  рассекало  груди
и  шеи,  рубило  руки,  змеиным  жалом  вонзалось  в  сердца.
По  бокам  его  доблестно  защищали  разъярённый  Атауальпа
и  спокойный  Нгауэ.  Капитан  ругался  так,  что  вяли  уши,
и,  не  выпуская  изо  рта  трубки,  крутил  в  диком,  всё  уско¬
ряющемся  танце  клинком  своей  шпаги,  изготовленной  им
самим  под  свою  руку.  В  пылу  сражения  он  совершенно
позабыл  о  том,  где  сейчас  находился,  и  ревел,  как  одержи¬
мый,  на  своём  родном  языке:
 — 	Да  здравствует  его  королевское  величество  Георг  VII!
Да  здравствует  Англия!
 Тем  временем  Нгауэ  молча,  без  эмоций,  но  весьма  эф¬
фективно  рубил  врагов  томагавком.
 Подмога,  ведомая  самим  королём,  подействовала  как
чудо.  Его  отряд,  поначалу  слабый  и  плохо  вооружённый,
увеличивался  с  поразительной  скоростью.  Воины  словно
вырастали  из  земли  и  дисциплинированно  вставали  рядом
с  правителем.  Чандаура  почувствовал  силу  и  шепнул  на  ухо
Нгауэ:
 — 	Пусть  мой  брат  возьмёт  с  собой  тридцать  молодцов,
обойдёт  святыню  Оро  и  ударит  по  этим  чёрным  громилам
слева.  Мы  окружим  их.
 382

— 	Да  хранит  тебя  Ману,  отважный  король!  —  ответил
вождь.  —  Я  иду  выполнять  приказ.
 И,  крадучись,  обошёл  со  своими  воинами  храм  бога.
 В  суматохе  битвы  какой-то  огромный  противник  наце¬
лился  копьём  в  Чандауру.  Атауальпа  успел  прикрыть  друга
своим  щитом,  но  остриё  пробило  его  верхний  край  и  про¬
нзило  руку  короля.  В  глазах  Чандауры  вспыхнул  огонь.  Он
подавил  крик  боли  и  яростно  бросился  на  нападавшего.
Меч  и  томагавк  ударили  друг  о  друга  так,  что  посыпались
искры  и  клинки  отскочили  назад.  И  во  второй  раз  столк¬
нулись  клинки  —  и  вновь  отлетели  назад  без  результата.
Но  на  третьем  выпаде  меч  Чандауры  попал  чёрному  в  лоб.
Гигант  пошатнулся  и  выронил  секиру  из  рук.  Товарищи
унесли  его  в  ночные  тени.
 — 	Это  был  Тармакор,  король  чёрных  итонганов,  —  за¬
кричал  Изана,  сражавшийся  храбро,  как  волк  агуара*.  —  Да
здравствует  король  Чандаура!
 — 	Да  здравствует  Чандаура!  —  восторженно  повторили
воины.
 Победный  поединок  правителей  решил  исход  битвы.
Нападавшие  не  выдержали.  Их  атаки  ослабли,  они  поте¬
ряли  инициативу  и  уверенность.  Когда  вдобавок  к  этому
раздались  боевые  кличи  окружившего  их  отряда  Нгауэ,  они
бросились  врассыпную.  Началась  погоня.  Чандаура,  хоть
и  был  ранен  и  окровавлен,  приказал  подать  ему  коня.
 — 	Джон,  —  убеждал  его  Петерсон,  —  сначала  дай  пере¬
вязать  тебе  руку.  Она  слишком  сильно  кровоточит.  Я  покон¬
чу  с  этими  негодяями.  Позволь  мне  заменить  тебя.
 Но  Гневош,  возбуждённый  борьбой  и  победой,  не  хотел
и  слышать  об  этом.
 — 	Позже,  позже.  Сейчас  нет  времени  на  такие  мелочи.
 И  уселся  на  коня.  Глаза  его  искали  кого-то  в  бурлящей
 толпе  убегающих  врагов.  Он  пришпорил  коня  и  поска¬
кал  в  направлении  своего  толдо  вслед  за  отрядом  бегле¬
цов,  которые,  крадучись,  пробирались  в  том  направлении.
Один  из  них,  бежавший  впереди,  увидел  преследователя,
 *  Гривистый  волк  из  Южной  Америки.
 383

остановился,  натянул  лук  и  выстрелил.  Оперённая  стрела
просвистела  мимо  уха  Чандауры  и  погрузилась  в  сердце
ночи.  Король  ударил  шпорами  в  бока  коня  и  в  несколько
мощных  скачков  достиг  задних  рядов  беглецов.  Из  окна
хижины,  горящей  у  дороги,  выскользнул  длинный  язык
огня  и  ярко  осветил  их  лица.  Чандаура  издал  крик  гнева
и  мщения.  В  предводителе  отряда  он  узнал  Маранкагуа.
Шаман  быстро,  как  олень,  помчался  в  сторону  святилища
Пеле.  Король  заступил  ему  дорогу  и  рубанул  саблей,  целясь
в  голову.  Колдун  ловко  увернулся  и  добрался  до  ворот  храма.
Прежде  чем  Чандаура  смог  слезть  с  коня,  чтобы  ворваться
вслед  за  чародеем  внутрь,  тот  выскочил  из  капища  с  дру¬
гой  стороны,  унося  на  руках  жрицу  Руми.  Из  кустов  ака¬
ции  рядом  со  святилищем  выскользнул  Махана,  видимо,
ожидавший  его  здесь  какое-то  время  с  двумя  лошадьми,
и  передал  шаману  поводья  одной  из  них.  Маранкагуа  пере¬
кинул  тело  потерявшей  сознание  девушки  через  луку  седла
и  уже  сунул  левую  ногу  в  стремя,  когда  заметил  над  собой
ужасающие  глаза  Чандауры.  Сабля  короля  снова  нависла
над  его  головой.  Но  её  удар,  встретивший  на  пути  щит  его
сообщника,  только  задел  висок  чародея  и  глубоко  разорвал
щёку.  Маранкагуа  вытер  кровь  рукавом  епанчи  и,  восполь¬
зовавшись  мгновением  заминки  противника,  во  весь  опор
ускакал  с  пленницей  и  Маханой.
 Чандаура  больше  не  мог  их  преследовать.  В  удар,  нане¬
сённый  шаману,  он  вложил  свои  последние  силы.  Измучен¬
ный  потерей  крови,  он  без  сознания  соскользнул  с  седла
на  землю.  Его  нашла  Ваймути  и  с  трудом  затащила  в  храм.
Затем,  со  стонами  и  плачем,  она  побежала  к  Хуанако.  Когда
вожди  и  жрецы  пришли  в  святилище,  они  обнаружили,  что
Чандаура  всё  ещё  погружён  во  мрак  забвения.  Первожрец
окропил  лицо  какой-то  бодрящей  ароматной  жидкостью
и  влил  ему  в  рот  несколько  капель  гуарапо.  Король  открыл
глаза  и  спросил:
 —  Где  Руми?
 Ему  никто  не  ответил,  и  он  снова  закрыл  отяжелевшие
 веки...

ПОБЕДА
 СТ)  ана  Чандауры,  не  перевязанная  вовремя,  воспа-
Г  лилась  и  загноилась.  Короля  терзала  лихорадка,
в  бреду  рвался  в  бой.  Когда  он  пришёл  в  сознание,  то  был
настолько  ослаблен,  что  малейшее  усилие  давалось  ему
с  трудом.  У  его  ложа  дежурила  Ваймути,  готовая  прийти
на  помощь  по  первому  жесту,  лечил  его  Хуанако,  лучший
врач  в  стране.  Зелья  и  чудодейственные  снадобья  перво¬
жреца  принесли  пациенту  видимое  облегчение.  Несмотря
на  это,  болезнь  тянулась  неделями.  Король  был  нетерпе¬
лив,  ворчал,  но  был  вынужден  повиноваться  Хуанако  и  не
покидал  ложа.  Единственным  его  утешением  в  то  время
были  разговоры  с  Атауальпой  о  ходе  сражения  и  погоне.
Коварная  атака  чёрных  под  предводительством  Маранкагуа,
несмотря  на  адскую  хитрость,  потерпела  неудачу  и  закон¬
чилась  их  полным  поражением.  В  результате  они  оставили
на  поле  боя  двести  убитых  и  пятьдесят  тяжелораненых.
Во  время  двухдневной  погони,  которая  продолжилась  за
пределами  страны  и  остановилась  только  в  ущельях  по  ту
сторону  cordillery  ,  погибло  ещё  около  сотни  врагов.  Свет¬
лые,  помимо  шестидесяти  убитых  во  время  ночного  нападе¬
ния,  в  основном  одурманенных  или  безоружных,  потеряли
только  шесть  человек,  да  ещё  несколько  получили  лёгкие
или  тяжёлые  ранения.  Несмотря  на  предательство,  боевое
мастерство  племени  продемонстрировало  великолепный
триумф.  Особенно  хорошо  проявили  себя  приближённые
короля  и  Атауальпы,  вооружённые  новым  типом  рубящего
оружия  —  саблями  и  шпагами.  Изготовленное  из  отборной
стали  руками  местных  кузнецов  и  оружейников  под  лич¬
ным  контролем  белых,  оно  оказалось  просто  бесподобным
в  рукопашном  бою.  Меднокожие  воины  благодаря  урокам
фехтования,  преподанным  им  королём  и  Атауальпой,  бле¬
стяще  владели  им.
 Несмотря  на  болезнь  и  истощение,  Чандаура  прика¬
зал  собрать  солдат  с  «белым  оружием»  перед  своим  толдо  **  Горная  цепь  (исп.).  (Примеч.  авт.)
 385

и,  опираясь  на  подушки,  произнёс  короткую  хвалебную
речь.  Они  приветствовали  её  с  восторженными  возгласами
в  его  честь  и  принялись  толпой  протискиваться  к  ложу
больного,  так  что  Атауальпе  и  Хуанако  пришлось  сдержи¬
вать  их  силой.  Среди  верной  дружины  не  хватало  только
Изаны  и  Ксингу,  поскольку  они  после  погони  не  верну¬
лись  в  селение,  а  остались  в  горах,  чтобы  там,  на  перевалах
и  в  ущельях,  подобно  горным  орлам,  следить  за  безопас¬
ностью  рубежей.
 Успешное  отражение  нападения  чёрных  и  эффектив¬
ность  военных  реформ  ещё  больше  укрепили  положение
Гневоша  среди  туземцев.  Они  смотрели  на  него  как  на  полу¬
бога.  Успех,  который  сопутствовал  первым  шагам  на  этой
девственной  земле,  заставил  его  поверить  в  неё  и  связал
с  ней  сильнее,  чем  он  ожидал.
 Но  самой  прочной  связью  между  ним  и  итонганами
была  жрица  Руми.  Симпатия,  проявленная  к  нему  этой
экзотической  красавицей  в  первые  же  дни,  вывела  его  из
апатии  и  безволия.  Желание  проявить  перед  ней  отвагу
и  рыцарство  было  одним  из  главных  стимулов  к  действию.
Если  бы  кто-нибудь  обратил  на  это  его  внимание,  он  бы
решительно  отрицал  это.  И,  однако  же,  он  сам  обнаружил,
что  в  период  болезни  и  выздоровления  его  мысли  были
постоянно  заняты  тревогой  о  судьбе  Руми.  Опасения  эти
усугубляла  ещё  и  Ваймути.  Он  был  потрясён  известием
старой  няньки  о  том,  что  у  Руми  во  время  похищения
на  пальце  был  сапфировый  перстень  с  сильным  ядом
кураре  —  как  единственное  оружие  против  изнасилова¬
ния.  Если  Маранкагуа  удастся  сорвать  его  у  неё  с  пальца,
это  уменьшило  бы  вероятность  самоубийства,  но  грозило
бесчестием.  В  противном  случае  несчастная  девушка  могла
в  любой  момент  воспользоваться  своим  ужасным  оружием.
При  одной  мысли  о  любой  из  этих  возможностей  сердце
Чандауры  разрывали  чувства  бессильного  гнева  и  стра¬
дания.  В  такие  моменты  он  вскакивал  с  постели,  хватал
саблю  и  кричал,  чтобы  ему  подали  коня.  И  тогда  требова¬
лись  всё  влияние  и  авторитет  Хуанако,  чтобы  загнать  его
обратно  в  постель.
 386

Наконец  через  четыре  недели  рана  закрылась,  и  Чан-
даура  набрался  сил  настолько,  чтобы,  не  опасаясь  реци¬
дива,  сесть  на  коня  и  отправиться  в  поход.  Нетерпение
короля  разделяли  вожди  и  воины,  давно  ожидавшие,
когда  их  призовут.  Так  что  ответный  поход  происходил
с  головокружительной  скоростью  сходящей  лавины.
В  течение  тридцати  часов  они  достигли  подножия  Крас¬
ной  скалы,  переночевали  под  ней,  а  на  следующее  утро
соединились  на  перевале  Коксаяла  с  укрывавшимися
там  на  протяжении  нескольких  недель  высокогорными
отрядами  Изаны  и  Ксинга.  Реляции  обоих  вождей  были
обнадёживающими.  Вот  уже  четыре  недели  чёрные  не  по¬
давали  никаких  признаков  жизни.  Разбитые  и  понёсшие
жестокие  потери,  они  отступили  вглубь  страны  к  югу  от
зубчатых  хребтов  Кордильеры  и  зализывали  нанесённые
им  раны.  Расставленные  на  горных  седловинах  пикеты
и  патрули  в  один  голос  докладывали,  что  никто  из  них  не
осмеливался  заходить  в  ущелья  и  на  перевалы.  Отправ¬
ленный  на  разведку  неделю  назад  хитрый  и  гибкий,  как
змей,  Помаре  добрался  до  самого  главного  расположения
врага  и  даже  проскользнул  ночью  в  палатку,  где  Маран-
кагуа  держал  жрицу.  От  неё  он  узнал,  что  Тармакор  даже
не  помышляет  о  новой  битве,  хотя  и  исцелился  от  раны.
В  общем,  среди  чёрных  должны  были  царить  всеобщее
уныние  и  страх  перед  вторжением.  Они  окружили  своё
главное  поселение  оборонительным  валом  и  поставили
многочисленную  стражу.  По  окрестностям  лагеря  рыска¬
ли  множественные  патрули  и  разъезды.
 Руми  исхудала  и  осунулась,  но  дух  её  не  был  сломлен,
и  она  не  теряла  надежды  на  то,  что  помощь  скоро  придёт.
Через  Помари  она  отправила  Хуанако  поклон,  а  королю  —
письмо  на  свитке  таппы,  в  котором  будто  бы  сообщала
важные  подробности  о  силах  и  расположении  войск  чёр¬
ных.
 Чандаура  внимательно  выслушал  сообщения,  забрал
письмо  и  созвал  военный  совет.  Было  решено,  что  Изана
и  Ксингу  останутся  на  месте  и  будут  продолжать  охранять
перевал,  а  король  с  остальными  воинами  на  следующее  утро
 387

спустится  в  долины  Юга.  Чандаура  собирался  самостоя¬
тельно  разработать  подробный  план  атаки  после  ознаком¬
ления  с  содержанием  письма  Руми.  Это  письмо,  спрятанное
у  него  на  груди  под  солдатским  пончо,  учащало  пульсацию
сердца  и  пробуждало  сладкое  волнение.  Наконец  поздним
вечером  он  остался  один  в  своей  полевой  палатке.  При  свете
коптилки  он  развернул  рулон,  тщательно  заклеенный  со¬
ком  каучукового  дерева,  и  обнаружил  внутри  начертанные
красивым,  артистически  выполненным  пиктографическим
письмом  слова:
 «Верь  и  будь  спокоен!  С  небес  за  мной  присматривают
Ману  и  твоя  звезда».
 Он  улыбнулся.
 Значит,  она  помнила  о  нём  и  чувствовала,  что  близка
ему.  Эти  несколько  слов  и  невинная  ложь,  послужив¬
шая  предлогом  для  этого  послания,  —  сколько  же  они
скрывали  в  себе  чудесных  для  него  откровений.  До  чего
же  плотно  затягивались  между  ними  тайные  узы!  Разве
они  не  были  признанием  того,  что,  помимо  вопросов
веры  и  народа,  сейчас  решается  и  другой,  важный  для
них  обоих  вопрос?
 Растроганный  и  преисполненный  восхищения  женской
изобретательностью,  он  прижал  письмо  к  сердцу  и  ночью
долго  услаждал  себя  его  содержанием.
 Столица  чёрных  итонганов  находилась  в  десяти  милях
от  южных  склонов  Кордильеры.  С  севера  её  окружали  дев¬
ственные  леса,  берущие  начало  на  склонах  могучего  гор¬
ного  вала,  который  пересекал  остров  с  востока  на  запад
и  с  обеих  сторон  опускался  в  море  обрывистыми,  почти
вертикальными  базальтовыми  стенами.  Эти  первобытные
дикие  леса  составляли  теперь  единственную  естественную
защиту  государства  Тармакора,  но  представляли  большую
ценность  и  для  противника  в  качестве  местности,  удобной
для  сокрытия  движений  и  перемещений.  Атауальпа,  вооду¬
шевлённый  успехом,  предложил  провести  однодневный
рейд  конницы,  которая  после  перехода  через  лес  должна
была  с  налёту  взять  лагерь  чёрных.  Нгауэ,  осторожный
 388

и  недоверчивый,  предостерегал  о  возможности  засад  в  глу¬
хом  лесном  бездорожье,  малоизвестном  и  болотистом.
 Мнение  старого  вождя  поддержал  Помаре,  единствен¬
ный  надёжный  знаток  этих  мест.  По  мнению  этого  даро¬
витого  разведчика,  не  могло  быть  и  речи  об  однодневном
путешествии  по  лесу.  Дорог  в  прямом  смысле  этого  слова
там  не  было,  а  тропинки,  петляющие  пересекающейся  сетью
по  лесам,  размокшие  и  заболоченные  после  ливней,  крайне
затрудняли  верховую  езду.  Вследствие  этого  Чандаура  раз¬
делил  воинов  на  три  отряда:  Нгауэ  шёл  в  авангарде  с  Помаре
в  качестве  проводника,  затем  основной  корпус  с  королём,
и  замыкал  построение  арьергард  под  командованием  Атау-
альпы.
 Предсказания  Нгауэ  сбылись.  Они  продвигались  очень
медленно.  Лошади,  нагруженные  боевым  снаряжением
и  вьюками  с  провиантом,  вязли  в  грязи  едва  ли  не  по
колено.  Людям  в  основном  приходилось  идти  пешком
и  вести  их  в  поводу.  Неосуществившийся  «однодневный
рейд»  превратился  в  утомительный  трёхдневный  поход,
полный  неожиданных  препятствий.  Только  на  рассвете
четвёртого  дня  лес  начал  редеть  и  стала  видна  зелёная
ширь  равнины.  Чандаура  остановил  марш  и  приказал
как  следует  отдохнуть  перед  атакой.  Осторожность  была
удвоена,  поскольку  в  любой  момент  они  могли  наткнуть¬
ся  на  вражеских  разведчиков.  Посланный  с  разъездом
Помаре  принёс  известие  о  том,  что  в  половине  версты
он  заметил  бивак  вражеских  воинов.  Главное  располо¬
жение  войск  чёрных  было  уже  недалеко.  Его  заслонял
лишь  небольшой  холм,  покрытый  зарослями  невысоких
деревьев  мульги  —  разновидности  карликовой  акации
с  ядовитыми  шипами.
 Чандаура  решил  овладеть  этим  холмом.  Они  подождали
на  опушке  леса  до  вечера,  а  с  наступлением  сумерек  быстро
Двинулись  к  цели.  Копыта  лошадей  обвязали  тряпками,
чтобы  те  ступали  тихо,  не  производя  ни  звука.  У  подножия
возвышенности  всадники  спешились  и  привязали  лошадей
к  заранее  вбитым  в  землю  кольям.  Нгауэ  направил  сорок
воинов,  которые  должны  были  своими  томагавками  про¬
 389

рубить  просеки  в  густых,  ощетинившихся  ядовитыми  шипа¬
ми  зарослях  мульги.  По  прошествии  часа  были  проложены
три  прохода.  При  свете  луны  три  отряда  с  разных  сторон
вырвались  на  вершину  длинной  возвышенности.  Селение
чёрных  лежало  перед  ними  на  расстоянии  четверти  мили.
В  огнях  костров  отчётливо  чернели  очертания  хижин  и  виг¬
вамов.  На  одном  из  них,  в  самом  центре,  под  дуновениями
ночного  ветра  покачивался  королевский  бунчук  из  перьев
страуса  эму.
 Чандаура  подозвал  к  себе  Помари.
 — 	Где  вигвам,  в  котором  держат  Руми?
 — 	Рядом  с  королевским,  первый  справа.
 — 	Можешь  идти.
 Король  ещё  раз  окинул  взглядом  обстановку.  Она  была
удовлетворительной.  Холм,  занятый  светлыми,  тянулся  вы¬
тянутой  округлой  линией  на  несколько  километров  и,  как
подкова,  окружал  лагерь  чёрных.  Размещение  воинов  на
гребне  холма  с  интервалом  в  несколько  километров  позво¬
ляло  провести  одновременную  атаку  с  трёх  сторон.
 Вся  сложность  заключалась  в  невозможности  использо¬
вания  лошадей.  Пространство  между  холмом  и  поселением
было  болотистым,  к  тому  же  защитный  вал  перед  лагерем
был  очень  высоким.  Они  должны  были  подойти  к  нему
пешком  и  взобраться  на  вал  и  частокол.
 Воспользовавшись  тем,  что  луна  на  минуту  скрылась  за
облаками,  Чандаура  дал  знак  белым  платком.  Проворные,
как  ящерицы,  воины  тремя  потоками  начали  спускаться
с  холма.  Как  только  вышли  за  защищавшую  их  живую  изго¬
родь  мульги  у  подножия  холма,  воины  припали  к  земле.
Теперь  уже  ничто  не  могло  укрыть  их  от  глаз  вражеских
стражников,  кроме  тихо  шелестевших  болотных  тростни¬
ков  и  стеблей  камыша.  Они  ползли,  как  змеи,  двигались
на  четвереньках,  прикрываясь  сухими  стеблями  и  почат¬
ками  рогоза.  Каждый  куст  осоки,  каждый  островок  аира
оказывался  соблазнительным  убежищем,  где  можно  было
на  мгновение  поднять  голову  от  зловонного  гнилого  болота
и  вдохнуть  свежего  воздуха.  Почва  колебалась,  как  вода,
и  проваливалась  под  ногами.  Местами  они  погружались
 390

по  колено  в  густую  рыжую  грязь.  Тучи  москитов  жалили
без  пощады.
 По  мере  приближения  к  шанцу  земля  твердела,  кочки
сливались  воедино.  Через  полтора  часа  они  доползли  до
суши.  От  вала  их  отделяли  всего  несколько  метров  камен¬
ного  откоса,  укреплённого  дёрном,  и  шумящие  на  берегу
болота  заросли  бамбука.  Здесь  они  присели,  чтобы  пере¬
вести  дух.  Чандаура,  возглавлявший  центральный  отряд,
оказался  на  линии  одних  из  лагерных  ворот.  Солидные,
изготовленные  из  буковых  брёвен,  скреплённые  железными
скобами,  ощетинившиеся  остриями  гвоздей,  они  щерились
на  него,  как  злобный  зверь,  готовый  к  прыжку.  Из  дере¬
вянных  оборонительных  башен  по  обе  стороны  ворот  раз
за  разом  выглядывали  силуэты  стражников.  Из-за  шанца
долетали  приглушённые  голоса,  крики  и  ржание  лошадей.
Чёрные  были  начеку.
 Король  отёр  пот  со  лба  и  уселся  на  подвёрнутом  пончо.
Через  минуту  к  нему  за  приказами  подполз  посланец  от
Нгауэ.  Его  люди  тоже  уже  находились  перед  другими  воро¬
тами.  Чандаура  наклонился  к  уху  воина.
 —  Скажи  вождю,  чтобы  подождал,  пока  ударит  Атау-
альпа.  Тогда  пусть  попробует  подложить  огонь  под  восточ¬
ные  ворота.
 Воин  приложил  руку  ко  лбу  и  груди  и,  как  змея,  пополз
назад  вдоль  линии  тростникового  бруствера.
 Чандаура  послал  Помари  с  приказом  к  Атауальпе,  сто¬
явшему  у  западного  крыла.
 Между  тем  плотная  стая  туч  закрыла  луну  и  погрузила
землю  в  непроглядную  тьму.  Только  костры  поселения
горели,  как  кровоточащие  раны  ночи.  Чандаура  приказал
извлечь  из  вьюков  паклю,  пучки  сухой  травы  и  трут,  а  сам
вместе  с  двумя  самыми  крепкими  молодцами  выполз  из
зарослей  на  фундамент  шанца.  Остальные  в  случае  напа¬
дения  на  него  должны  были  обрушить  стрелы  и  мета¬
тельные  снаряды  на  защитников  вала.  Король  и  двое  его
товарищей  присели  на  корточки  в  нише  между  воротами
и  выступающей  стеной  шанца,  сложили  кучу  из  хвороста
и  пропитанной  смолой  пакли  и  ждали.
 391

Чандауре  казалось,  что  время  тянется  бесконечно.  Он
чувствовал  нервное  волнение  и  азарт  игрока  перед  решаю¬
щей  партией.  Как  могла  сравниться  та  нервозность,  которую
он  когда-то  испытывал  на  родине  во  время  соревнований
по  боксу  или  фехтованию  с  этой  игрой,  в  которой  на  карту
были  поставлены  судьбы  двух  племён,  жизнь  Руми  и  его
собственная?  Вопреки  всему,  возможно,  впервые  в  жизни
он  оказался  в  своей  стихии:  двигался,  действовал,  сражался.
В  этом  было  что-то  прекрасное,  рыцарское,  то,  что  он  счи¬
тал  существенной,  подлинной  целью  своей  жизни,  тогда  как
всё  остальное  в  ней  казалось  иррациональной,  смехотворно
глупой  ошибкой.  Какая-то  атавистическая  черта  европей¬
ского  конкистадора  отозвалась  в  нём  запоздалым  эхом,
требуя  реализации  захватнических  прихотей.  Как  обычно
в  моменты  душевного  напряжения,  он  испытывал  безумное
желание  выкурить  папиросу.  Абсолютная  невозможность
удовлетворить  этот  позыв  приводила  его  в  состояние  нерв¬
ного  нетерпения.  Усилием  воли  он  удержался  от  того,  чтобы
не  встать  на  ноги  и  не  начать  прохаживаться  в  одиночестве
перед  воротами.
 Какой  же  впечатляющий  контраст  в  этом  отношении
составляло  поведение  обоих  туземцев.  Они  сидели  непо¬
движно,  как  статуи,  окаменевшие  в  ожидании  знака  вла¬
дыки.  Ни  один  беспокойный  жест,  ни  одно  движение  не
выдавало  внутреннего  настроя  этих  людей.
 «Как  будто  манекены  долга  и  дисциплины,  —  удив¬
лялся  Гневош,  —  или  же  люди,  совершенно  лишённые
нервов.  А  может,  это  всего  лишь  проявление  восточного
стоицизма  старых,  вымирающих  рас?  Что  за  великолеп¬
ное  спокойствие  и  хладнокровие!  А  может...  просто  равно¬
душие  к  судьбе?»
 На  западной  стороне  поселения  раздалась  долгое,
протяжное  и  жалостливое  уханье  совы.  Гневош  вздрог¬
нул  и  выпрямился.  Это  Петерсон  давал  сигнал  к  атаке.
Не  прошло  и  минуты,  как  с  той  же  стороны  донёсся  рёв
боевых  кличей  и  лязг  оружия.  В  тот  же  момент  розовым
сиянием  вспыхнуло  зарево  огней.  Атауальпа  начал  дивер¬
сионную  акцию.
 392

Чандаура  кивнул  своим.  Они  высекли  огонь  и  зажгли
костёр.  Могучее  пламя  взметнулось  в  небо  и  принялось
лизать  своими  красными  языками  ворота  и  сторожевые
башни.  Дикий  рёв  чёрных  и  ливень  стрел  были  им  отве¬
том.  Король  выхватил  из-за  пояса  томагавк  и  с  криком
«Вперёд,  во  имя  Ману!»  бросился  к  воротам.  Сотни  воинов
подхватили  крик  и  в  несколько  прыжков  оказались  рядом
с  ним  под  шанцами.  Грохот  секир  смешивался  со  свистом
аккомпанирующих  ему  стрел  и  скрежетом  железа.  Чёрные
яростно  оборонялись.  Атакованные  одновременно  с  трёх
сторон,  они  не  растерялись  и  мужественно  отражали  атаки.
Самая  жестокая  битва  разгорелась  у  главных  ворот,  штур¬
муемых  Чандаурой.  Неприятель  вскоре  понял,  что  дей¬
ствиями  руководит  сам  король,  и  потому  оказывал  здесь
наибольшее  сопротивление.  Был  момент,  когда  казалось,
что  светлые,  поражаемые  сверху  градом  метательных  сна¬
рядов  и  безжалостно  ошпариваемые  льющимся  из  вёдер
кипятком,  уступят  перед  яростью  защитников.  Ситуацию
спас  Чандаура.  Мрачный,  с  распущенными  волосами,  как
бог  штормов  Таухири,  с  кровавой  полосой  на  щеке,  он
дерзко  взобрался  по  лестнице,  приставленной  к  шанцу,
и  первым  поднёс  факел  к  частоколу.  И,  хотя  чёрным  уда¬
лось  потушить  пожар  в  одном  месте,  через  мгновение
разрушительная  стихия,  направляемая  рукой  короля,
прорвалась  в  другом  —  и  увенчала  вершину  частокола  тор¬
жествующим  султаном  пламени.  Воодушевлённые  героиз¬
мом  белого,  раскрашенные  воины  с  удвоенной  храбростью
начали  новую  атаку.
 Затем  сопротивление  ослабло.  По  рядам  чёрных  про¬
неслось  дуновение  уныния.  Это  Нгауэ  ворвался  в  поселение
через  выбитые  восточные  ворота  и  теперь  угрожал  защит¬
никам  с  левой  стороны.
 —  Да  здравствует  король  Чандаура!  —  раздался  рёв  из
сотен  грудей  —  и  под  ударами  секир  рухнули  обугленные
главные  ворота.
 Они  ворвались  в  центр  лагеря.  Но  уже  и  с  западного  кры¬
ла  в  дикой  панике  хлынула  масса  чёрных  воинов.  Атауальпа
тоже  не  хотел  оставаться  в  тылу  в  час  победы.  И  именно
 393

на  его  долю  выпало  величайшее  деяние  этой  решающей
ночи.  После  долгой  упорной  борьбы  он  уложил  Тармакора.
Смерть  короля  положила  конец  битве.  Чёрные,  окружён¬
ные  со  всех  сторон  и  дезорганизованные,  вывесили  на  доме
собраний  кусок  красного  сукна  в  знак  покорности.
 — 	Да  здравствует  Чандаура,  король  острова  Итонго!  —
кричали  победители.
 — 	Да  здравствует!  —  подхватили  крик  побеждённые.
 Но  вожди  и  воины  тщетно  искали  взглядами  того,  кто
 был  предметом  этого  торжества.  Послышался  беспокойный
ропот:
 — 	Где  король?  Где  Чандаура?
 Атауальпа,  несмотря  на  раны,  бледный  от  потери  крови,
въехал  на  коне  в  толпу  пленных  и,  ругаясь  по-английски,
кричал:
 — 	Где  король  Чандаура,  чёрные  негодяи?  Я  прикажу
отрубить  вам  ноги,  если  один  волос  упадёт  с  его  головы!
 Его  успокоил  Помаре,  который,  обняв  уже  шатающегося
в  седле  Атауальпу,  вполголоса  произнёс:
 — 	Король  пошёл  освобождать  жрицу  Руми.
 Почти  сразу  после  этого  из  прохода  между  вигвамами
на  белом  жеребце  выехал  Чандаура.  Перед  ним  на  седле,
с  лицом,  закрытым  зелёным  платком,  сидела  Руми,  за  ним,
угрюмо  глядя  исподлобья,  шёл  связанный  лассо  Маранка-
гуа.
 Их  приветствовали  восторженные  возгласы  и  лязг  копий,
стучавших  по  щитам.
 Так  закончился  поход,  результатом  которого  стало  объ¬
единение  обоих  племён  и  стран  под  скипетром  Чандауры.
Первую  дюжину  дней  после  победы  король  посвятил  посе¬
щению  завоёванных  территорий  и  знакомству  с  новыми
подданными.
 В  плане  климата,  фауны,  флоры  и  природных  ресурсов
южная  часть  острова  мало  чем  отличалась  от  северной.  Разве
что  лошади  у  чёрных  были  намного  красивее  своих  сороди¬
чей.  Оба  белых  были  в  восторге  от  них  и  ещё  во  время  боя
добыли  себе  по  одному  чистокровному  экземпляру.
 394

Первой  заботой  Чандауры  после  ознакомительного  путе¬
шествия  по  новым  территориям  было  назначение  губер¬
натора,  который  от  его  имени  мог  бы  управлять  южной
частью  острова.  На  эту  должность  лучше  всего  подходил
Атауальпа,  но  он  категорически  отказался:  не  хотел  рас¬
ставаться  с  королём.
 Чандаура  не  настаивал.  Ему  тоже  было  бы  нелегко
разлучаться  с  другом  и  единственным  белым  человеком
на  острове.  Наместником  стал  Нгауэ.  Чтобы  облегчить
взаимопонимание  и  ускорить  обмен  сообщениями  между
ним  и  королём,  Чандаура  назначил  Помари  своим  лич¬
ным  курьером.  Отныне  он  должен  был  стать  постоян¬
ным  связующим  звеном  между  обеими  частями  страны.
Для  обеспечения  надёжной  связи  между  югом  и  севером
король  постановил  проложить  широкий,  хорошо  утрам¬
бованный  тракт  для  пеших  и  конных  через  лес  к  югу  от
горного  хребта.  К  работе  приступили  немедленно,  и  ещё
до  того,  как  Чандаура  вернулся  в  северную  столицу,  пред¬
вечные  леса  наполнились  стуком  топоров  и  секир.  Воля
белого  человека  неумолимо  проникала  в  сердце  лесов
и  прокладывала  сквозь  них  чистую  проторённую  дорогу.
 Итонганы  безропотно  подчинялись  приказам  молодого
владыки;  он  был  окружён  двойным  ореолом  славы  победо¬
носного  вождя  и  итонгуара.  Ропот  возражения  послышался
лишь  тогда,  когда  Чандаура  включил  в  состав  отрядов,  воз¬
вращавшихся  на  север,  две  тысячи  самых  храбрых  воинов
из  числа  чёрных.  Но  твёрдая  позиция  короля  и  его  солдат
в  корне  усмирила  бунт,  и  чёрные  воины,  послушные,  как
ягнята,  двинулись  в  сторону  Кордильеры.  В  бывшей  столи¬
це  юга  вместе  с  Нгауэ  остался  гарнизон  из  тысячи  хорошо
вооружённых  светлых.  Перед  отъездом  Чандаура  попро¬
щался  с  ними  короткой  сердечной  речью  и  в  качестве  уте¬
шения  пообещал  вскоре  прислать  им  их  женщин  и  детей.
Он  также  выразил  надежду,  что  к  следующему  его  визиту
здесь  появится  немало  новых  молодых  семей  в  результате
связи  храбрых  воинов  севера  с  красивыми  девушками
юга.  Наконец,  он  приказал  публично  объявить,  что  гра¬
ница  между  двумя  странами  перестала  существовать  и  что
 395

любому  разрешено  свободно  переходить  с  одной  стороны
гор  на  другую.  Под  овации  гарнизона  под  командованием
Нгауэ  Чандаура  сел  на  своего  сивого  жеребца  и  дал  знак
к  отправлению.  Они  направились  на  север,  провожаемые
долгими  взглядами  оставшихся  товарищей.

МЕНГИРЫ  И  ВИГВАМ  СМЕРТИ
 (^11осле  соединения  на  перевалах  с  отрядами  Изаны
_/  /  и  Ксингу  Чандаура  изменил  направление  движения
и  выбрал  окольную  дорогу,  петлявшую  по  долинам  и  реч¬
ным  руслам  среди  обрывистых  скал  и  утёсов.  На  изменении
маршрута  настоял  Хуанако,  который  посоветовал  королю
лично  провести  церемонию  умилостивления  Пеле,  боже¬
ства-покровителя  вулкана  Ротоверы.  Дело  было  в  том,  что,
как  оказалось,  отряд  братьев-просителей,  посланный  с  этой
целью  ещё  три  месяца  назад,  в  результате  предательства
Маранкагуа  был  атакован  в  горах  чёрными  и  взят  в  плен,
прежде  чем  его  участники  смогли  выполнить  свою  задачу.
 Чандаура,  повинуясь  воле  старика,  свернул  с  выбранного
пути,  и  теперь  они  взбирались  на  скальные  карнизы,  окру¬
жённые  со  всех  сторон  суровой  красотой  гор.
 Вулкан  Ротовера,  ближайшая  цель  их  паломничества,
был  самой  высокой  точкой  Кордильеры.  Его  лавовый  ко¬
нус,  покрытый  вечными  снегами,  возвышался  на  четыре
тысячи  пятьсот  метров  над  уровнем  моря.  Возносящийся
в  самой  середине  хребта,  без  высокогорных  лесов,  горных
сосен,  мхов,  нагой  и  угрюмый  гигант  свысока  глядел  на
своих  соседей,  достигавших  ему  едва  ли  до  пояса.  Трудная
и  опасная  тропинка  к  жерлу  кратера  начиналась  на  склонах
ближайшей  к  нему  обрывистой  скалы,  огибала  её  тройной
спиралью,  проходила  по  узкому  скальному  выступу,  вися¬
щему  над  пропастью  на  высоте  двух  тысяч  метров  и,  перейдя
на  конус  вулкана,  широкими  петлями  направлялась  к  его
пасти.
 В  полуденный  час  отряд  остановился  у  подножия  горы.
Чандаура  с  Помаре,  Изаной,  Ксингу  и  Атауальпой  по¬
лезли  на  неё  по  тропинке,  едва  заметной  из  долины,  и  после
трёх  часов  усилий  остановились  над  чёрным,  как  ночь,  жер¬
лом  вулкана.  Вокруг  стоял  резкий  удушливый  запах  серы,
смолы  и  дыма.  Чандаура  наклонился  над  краем  кратера
и  пошатнулся,  как  пьяный.  Ядовитое  дыхание  Ротоверы
обжигало  и  душило.  Изана  извлёк  из  кожаной  охотничьей
 397

сумки  две  золотые  монеты  и  передал  их  королю.  Чандаура
положил  их  на  ладонь  и  восхитился  тонкостью  изображения
головы,  вычеканенной  на  реверсе.  Это  был  лик  какого-то
индийского  касика.  Монеты  были  тяжёлые,  похоже,  из
чистого  металла.
 — 	Где  ты  взял  эти  деньги?  —  спросил  он  Изану.
 — 	Мы  унаследовали  их  от  наших  предков,  которые
нашли  их  в  урнах,  обнаруженных  в  одной  из  прибрежных
пещер  на  восточной  стороне  острова.  Их  осталось  уже  не¬
много.  Наши  первожрецы  хранят  их  в  святыне  Оро  и  выда¬
ют  по  две  штуки  только  в  минуты  гнева  богини  Пеле,  когда
она  требует  от  нас  откупа.
 — 	Хм,  —  пробормотал  Чандаура  и  прикрыл  рукой  губы,
на  которых  невольно  появилась  улыбка.  —  Вот,  значит,  как.
Уилл,  —  обратился  он  к  Атауальпе,  —  тебе  знакомы  эти
деньги?
 Петерсон  взял  их  в  руку,  взвесил  на  ладони,  осмотрел
с  обеих  сторон  и  высказал  своё  мнение:
 — 	Похожи  на  старые  перуанские  монеты  времён  благо¬
родных  инков.  Подобные  имел  в  своей  коллекции  Ральф
Халстон,  шкипер  из  Пунта-Аренаса,  старый  морской  волк,
который  в  юности  браконьерствовал  в  морях  и  часто  всту¬
пал  в  конфликты  с  полицией.  Чистое  золото,  первый  класс.
 — 	Но  как  они  попали  на  остров?
 — 	Наверное,  во  время  переселения  племён.  Кроме  того,
возможно,  что  какие-то  корсары  вместе  с  другой  добычей
спрятали  в  прибрежных  скалах  и  эти  деньги.  Я  уверен,  что
на  протяжении  веков  сюда  не  раз  заглядывали  испанские
авантюристы,  оставив  после  себя  след  в  некоторых  местных
фразах  и  выражениях.  Кто  знает,  не  является  ли  история
о  боге  Тане-Махут,  который  должен  был  оплодотворить
одну  из  здешних  женщин  и  стать  прародителем  королев¬
ской  семьи,  искусной  маскировкой  реального  или  менее
чудесного  события.
 Разговор  белых,  который  вёлся  на  английском  языке,
показался  Изане  слишком  длинным  и  неуместным  для  это¬
го  места  и  времени.  С  оттенком  нетерпения  он  напомнил
королю  о  том,  с  какой  целью  они  сюда  прибыли.
 398

— 	Когда  я  протяну  руку  к  устам  Ротоверы,  —  сказал  он
королю,  —  ты  заплатишь  откуп  богине.
 Чандаура  взял  монеты  у  капитана  и,  держа  их  в  пальцах
над  кратером,  стал  ждать.
 — 	Громовластная  богиня,  —  заговорил  Изана,  наклонив¬
шись  над  бездонной  пропастью,  —  прими  дар  сей  из  рук  сво¬
их  детей  и  будь  отныне  милостива  к  нам.  Пусть  твой  ужаса¬
ющий  голос  не  сотрясает  громовым  грохотом  основы  нашей
земли,  пусть  твоя  жёлчь  не  разливается  потоками  огненной
воды  по  нашим  полям,  а  гнев  твой  не  мечет  на  наши  хижи¬
ны  и  вигвамы  горячие  тучи  пепла  и  серного  дыма!  О  Пеле!
 Он  протянул  руку  к  пропасти,  и  из  пальцев  короля  вы¬
скользнули  и,  в  последний  раз  сверкнув  на  солнце,  скати¬
лись  в  бездну  кратера  два  золотых  диска...
 Вечером  шествие  двинулось  прочь  от  подножия  вулкана,
и  около  полуночи  они  разбили  лагерь  на  склонах  Голубой
скалы,  последним  своим  отрогом  выдвинувшейся  далеко
в  низину.  На  следующее  утро  спустились  в  долину  реки
Такаринга  и  около  полудня  оказались  возле  Поля  Духов,
широкого  куполообразного  холма,  на  котором  стояло  боль¬
ше  сорока  огромных  менгиров.  Здесь  снова  остановились,
чтобы  отдохнуть.
 Чандаура  в  сопровождении  Атауальпы  и  Хуанако  отпра¬
вился  в  шатёр  жрицы  Руми.  Они  застали  её  в  компании
самой  красивой  девушки  юга,  сокологлазой  Итоби.  Моло¬
дые  женщины  привязались  друг  к  другу  с  первого  взгляда,
и  ещё  во  время  плена  приязнь  женщины  чёрных  не  раз
скрашивала  жрице  многие  неприятные  моменты.  Её  отец,
Раугис,  принадлежал  к  числу  тех,  кто  по  приказу  короля
должен  был  навсегда  переселиться  на  север.  Поэтому  Рау¬
гис,  покинув  родные  края,  взял  с  собой  жену,  болезненную
Рангитатау,  и  дочь.
 Итоби  как  раз  расчёсывала  длинные  чёрные  волосы
подруги,  когда  входной  полог  вигвама  поднялся  и  вошли
важные  гости.  Руми  быстро  закрыла  лицо  вуалью.  Хуанако
снисходительно  улыбнулся.
 — 	Открой  лицо,  Руми.  К  королю  и  первожрецу  ты  мо¬
жешь  обращаться,  не  закрывая  его.
 399

Она  послушалась  и  открыла  лицо.  Её  глаза,  печальные
и  нежные,  как  у  серны,  остановились  на  Чандауре.
 — 	Тебе  что-то  не  хватает,  Руми?  Ты  чувствуешь  себя
уставшей?  —  спросил  король.
 — 	Я  вдоволь  отдохнула  и  набралась  новых  сил  у  солнца
во  славу  вашей  победы.  Может  быть,  вы  хотите  подкре¬
питься  кушаньем  из  измельчённых  орехов  ратта  и  кокоса,
заправленных  молоком,  процеженным  через  сахарный
тростник?
 — 	Кто  бы  отказался,  если  это  предлагают  такие  прекрас¬
ные  уста,  а  день  такой  жаркий?  —  учтиво  ответил  Атауальпа
от  имени  своих  товарищей  и  протянул  кубок  Итоби.  —  На¬
лей  мне  от  души,  милая  девушка!
 Итоби  вспыхнула,  как  цветок  варатаху,  и  из  жбана,  рас¬
писанного  узором  пальмовых  листьев,  налила  в  его  чарку
густую,  ароматную  и  сладкую  жидкость.
 Тем  временем  король  и  Хуанако  развлекались  беседой
со  жрицей.  Руми  впервые  была  в  этих  местах  и  выразила
желание  посетить  Поле  Духов.
 Оно  составляло  центральную  часть  территории,  сто¬
летия  назад  занимаемой  каким-то  неизвестным  племе¬
нем,  которое  полностью  истребили  праотцы  итонганов.
Победители  не  осмелились  занять  местность,  где  обитал
несчастный  клан,  из  страха  перед  духами  убитых,  которые
упорно  блуждали  по  околице  среди  останков  мёртвого  про¬
шлого.  Единственным  сохранившимся  после  них  следом
были  остатки  каких-то  построек  и  более  сорока  вытесан¬
ных  из  базальта  менгиров,  расположенных  на  холме.  Этот
холм,  называемый  Полем  Духов,  и  пошли  осмотреть  Руми,
Итоби  и  их  гости.
 Поверхность,  заполненная  статуями,  плавно  поднима¬
лась  вверх  в  форме  обширного  купола,  поросшего  невы¬
сокой  светло-зелёной  травой.  На  фоне  этого  естествен¬
ного  ковра  вырисовывались  огромные  каменные  профили
и  лица,  со  всех  сторон  смотрящие  на  незваных  пришельцев.
От  этих  узких  лбов  с  парой  тупо  уставившихся  вдаль  глаз,
от  сильно  выступающих  вперёд  выпуклых  губ,  от  вытянутых
овалов  лиц  с  аномально  длинными  и  слегка  вздёрнутыми
 400

носами  с  широкими  ноздрями  исходила  могучая,  неумо¬
лимая  мощь  веков.
 Даже  обычно  жизнерадостный  Петерсон  ходил  между
этими  гигантами  сосредоточенный,  серьёзный  и  сдер¬
жанный.  Лишь  однажды  у  подножия  одного  из  менгиров,
вчетверо  превышавшего  его  ростом,  он  заметил  по-ан¬
глийски:
 — 	Знаешь,  Джон,  эти  каменные  монстры,  смотрящие
в  пространство,  производят  жуткое  впечатление.  Мне  бы  не
хотелось  оказаться  здесь  одному  в  их  компании  при  свете
луны.
 — 	Мне  тоже,  —  согласился  Гневош.  —  Некоторые  из  них
обладают  своеобразным  выражением,  его  можно  назвать
каменной  завершённостью.  Эти  лица,  которые  смотрят  на
нас  из  миллионолетней  перспективы,  отличаются  лапидар¬
ной  серьёзностью  во  взгляде.  Но  что  бы  ты  сказал,  Уилл,
если  бы  я  рискнул  утверждать,  что  этот  взгляд  менгиров
сформировался  на  протяжении  веков?
 — 	Сформировался?  То  есть  раньше  они  выглядели  ина¬
че  —  ты  это  хотел  сказать?
 — 	Да,  именно  так.
 — 	Для  меня  это  выглядит  слегка  фантастично,  Джон.
Статуи,  меняющие  своё  выражение  на  протяжении  веков...
 — 	И  всё  же,  кто  знает,  почему  бы  и  нет?
 Капитан  недоверчиво  покачал  головой.
 — 	Это  слишком  субъективное  суждение.  Сдаётся  мне,
что  ты  приписываешь  этим  странным  творениям  из  далёкой
эпохи  те  впечатления  и  эмоциональные  состояния,  которые
они  вызывают  в  тебе,  человеке  настоящего.
 — 	Нет,  Уилл.  Однако  в  том,  что  я  сказал,  есть  кое-что
объективное.  Отсюда  и  страх,  который  они  пробуждают.
 — 	Я  не  мыслитель  и  уже  тем  более  не  мистик,  Джон.  Не
буду  с  тобой  спорить.
 — 	Это  страх  перед  мощью  веков.  Эти  менгиры  —  ак¬
кумуляторы  многовековой  энергии,  сконцентрированной
в  контурах  человеческих  лиц.  Мы  проходим  мимо  них,  как
проходим  мимо  станций  высоковольтного  напряжения.
В  разговорной  речи  это  называется  пафосом  прошлого.
 402

Разговор  прервала  Руми,  которая  довольно  грубо  дёрнула
Чандауру  за  рукав.  Он  повернулся  к  ней  с  улыбкой.
 — 	Что  скажешь,  принцесса?
 — 	Берегись,  Чандаура!  Ты  уже  дважды  прошёл  через
тени  каменных  лиц.
 — 	Это  плохо?
 — 	Нехорошо  соприкасаться  с  тенями  каменных  лю¬
дей,  —  поддержал  предостережение  жрицы  Хуанако.  —  Их
лучше  обходить.  Нечто  присутствующее  в  них  может  повли¬
ять  на  того,  кто  окажется  в  пределах  их  досягаемости.
 — 	Что  за  суеверие!  —  буркнул  по-английски  Петерсон.
 Хуанако  посмотрел  на  него  с  суровой  внимательностью
 и  ничего  не  ответил.  Но  после  этого  оба  белых  далеко  обхо¬
дили  вырисовывающиеся  на  щетине  травы  теневые  проек¬
ции  менгиров.
 К  закату  они  спустились  с  холма  статуй  к  руинам  храма.
Он  имел  форму  усечённой  пирамиды.  С  четырёх  его  сторон,
соответствующих  четырём  сторонам  света,  к  алтарю  на  вер¬
шине  вели  каменные  ступени.  Рядом  возвышались  остатки
мраморной  галереи  с  крышей,  поддерживаемой  чудовищ¬
ными  кариатидами.
 — 	Бывший  Храм  Солнца,  —  указал  на  пирамиду  Хуа¬
нако.
 — 	Он  напоминает  аналогичные  сооружения  в  земле
фараонов  и  недавно  обнаруженные  постройки  на  мысе
Юкатан  в  Центральной  Америке,  —  сказал  Атауальпа.
 — 	Ты  видел  их  собственными  глазами,  сын  мой?  —
с  интересом  спросил  старик.
 — 	Первые,  египетские,  я  знаю  только  по  гравюрам,
а  вторые,  возносящиеся  до  наших  дней  на  землях  древних
тольтеков,  я  видел  своими  глазами.
 Они  спустились  к  галерее.  Неподалёку  уже  гудел  лагерь
итонганов.  При  виде  приближающихся  сановников  мно¬
жество  мужчин  и  женщин  выбежали  из  палаток,  чтобы
поприветствовать  их,  и  в  знак  почтения  остановились  на
некотором  расстоянии  от  руин.
 — 	Здесь,  в  этом  преддверии,  —  объяснил  Хуанако,  —
жрецы  Солнца  облачались  в  литургические  одеяния  перед
 403

тем,  как  принести  жертвы  на  алтарь  божества.  Здесь,  в  этом
полуразрушенном  тайнике,  была  их  раздевальня.
 В  самом  деле,  портик  с  восточной  стороны  замыкали
две  стены,  образующие  своего  рода  ризницу.  Сохранились
даже  остатки  мраморного  кресла,  опирающегося  спинкой
о  стену.
 Чандаура  подошёл  к  нему  и  сел.  Прикрыл  глаза.  Свет
луны,  восходящей  из-за  стоящей  напротив  пирамиды  оза¬
рил  его  бледное,  конвульсивно  искривлённое  лицо.  Атау-
альпа  обеспокоенно  наклонился  к  нему.
 — 	Что  с  тобой,  Джон?  Ты  болен?
 Король  с  трудом  приподнял  отяжелевшие  веки.
 — 	Мне  кажется,  что  я  скоро  впаду  в  транс.  А  я  уж  думал,
что  деятельная  жизнь,  которую  я  здесь  веду,  избавит  меня
от  этих  ненавистных  мне  состояний.  Увы!  Не  так-то  это
просто.  Возможно,  ты  сумеешь  каким-то  образом  заслонить
меня  от  глаз  толпы.
 Руми  сняла  со  своих  плеч  шафрановую  шаль  и  растя¬
нула  её  между  стволами  колонн  так,  чтобы  она  полностью
скрывала  короля,  сидящего  в  кресле.  А  им  уже  овладевал
всё  более  и  более  глубокий  сон.  Он  запрокинул  голову,
опустил  руки  вдоль  тела  и  погрузился  в  состояние  бес¬
памятства.  Хуанако,  Атауальпа  и  Руми  стояли  на  страже
перед  завесой.
 Среди  итонганов  раздавались  удивлённые  голоса,  но,  ко¬
гда  первожрец  поднял  руку,  они  замолчали.  Слышно  было
только  стрекотание  полевых  кузнечиков,  готовящихся  ко
сну.  Огромный  серебряный  диск  луны  выкатился  на  небо
и  залил  галерею  потоками  света.  На  пол  легли  косые  тени
колонн,  начав  медленное  движение...
 Затрепетала  шафрановая  завеса,  и  между  первой  парой
кариатид  появились  две  туманные  человеческие  фигуры.
Они  были  двенадцати  футов  высотой,  головами  достигая
потолка.  Вытянутые  лица  и  широкие  носы  делали  их  по¬
хожими  на  менгиры.  Они  заколебались  над  полом  и  воз¬
душным  движением  стали  перемещаться  между  колоннами
в  сторону  пирамиды.  Позади  них  из  пола  выросли  ещё  два
привидения  и  последовали  за  первыми.  А  за  ними  уже
 404

вставали  новые  призраки  и  плыли  вслед  за  предыдущими.
Так  образовалась  процессия  призрачных  фигур.  Словно  во
сне,  они  перемещались  между  стволами  колонн,  проходили
через  засыпанные  щебнем  капители  и  разбитые  фризы  по¬
дворья  и,  поднявшись  по  ступеням  пирамиды,  расточались
в  ясном  лунном  свете.
 — 	Это  призраки  наших  праотцев,  —  прошептал  Хуа-
нако.  —  Это  души  древнейших  обитателей  не  только  этого
острова  —  возможно,  это  тени  первых  людей  на  земле.  Эти
чёрные  двенадцатифутовые  гиганты  —  люди  первой  расы,
которых  в  старых  книгах  называют  рмоахал.  Они,  второй  раз
в  истории  человечества,  совершили  тяжкий  грех,  совокупив¬
шись  с  самками  животных.  Из  этого  союза  возникло  племя
чудовищ,  навеки  умалив  достоинство  всего  человечества.
Идущие  за  ними  красно-коричневые  люди  относятся  к  дру¬
гой  расе,  именуемой  тлаватла.  Ате,  в  последних  шеренгах,
стройные  и  статные,  с  орлиными  носами  и  лицами,  словно
выкованными  из  бронзы,  —  это  благородные  тольтеки,  впо¬
следствии  ставшие  правителями  земель  Нового  Света,  осно¬
вавшие  могущественное  государство  со  столицей,  которую
они  назвали  Городом  Золотых  Ворот.
 Постепенно  шествие  фантомов  завершалось.  Последние
шеренги  сынов  Солнца,  пройдя  по  аллее  колонн,  исчезли  на
ступенях  пирамиды,  и  снова  только  пустая  галерея  с  тенями
кариатид  купалась  в  зеленоватом  лунном  свете.
 Чандаура  вздохнул  и  пробудился,  увидев  склонившиеся
над  ним  участливые  лица  своих  друзей.
 — 	Что  вы  видели?  —  спросил  он.
 — 	Перед  нашими  глазами  проплыло  прошлое,  —  отве¬
тила  Руми.  —  Ты  очень  устал,  король?
 Он  с  улыбкой  погладил  её  волосы.
 — 	Немножко.  Когда  я  выпью  поданный  тобой  кубок
гуарапо,  то  восстановлю  свои  силы  и  буду  таким  же  креп¬
ким,  как  в  день  отправления  в  поход.
 Он  поднялся  и,  поддерживаемый  Атауальпой,  пошёл
с  друзьями  к  ожидающей  их  толпе  воинов.
 Остаток  этой  безмятежной  и  тихой  ночи  прошёл  мирно,
и,  когда  рассвет  окрасил  розовым  верхушки  лесов,  табор
 405

победителей  и  побеждённых  продолжил  свой  путь  к  род¬
ному  гнезду.
 После  возвращения  состоялся  суд  над  Маранкагуа.
Чандаура  поручил  Совету  десяти  провести  расследование
и  вынести  приговор.  Он  не  хотел,  чтобы  его  обвиняли  в  лич¬
ной  мести.
 Слушание  длилось  недолго:  вина  была  очевидна.  И  при¬
говор  не  вызвал  у  судей  ни  малейших  сомнений.  Они  едино¬
гласно  приговорили  предателя  провести  двадцать  четыре
часа  в  «вигваме  смерти».  Король  утвердил  приговор.
 Наказание  было  страшным,  но  справедливым.  Вигвам
смерти  представлял  собой  абсолютно  тёмную  хижину  без
окон  на  окраине  селения,  недалеко  от  прибрежных  скал,
куда  заключали  самых  злейших  преступников,  чтобы  те  про¬
вели  там  сутки  в  компании  ранее  выпущенных  туда  ядо¬
витых  змей.  По  истечении  предписанного  времени  дверь
хижины  открывали.  Если  осуждённому  каким-то  чудом
удавалось  избежать  укуса  одного  из  разъярённых  от  голода
гадов,  его  усаживали  на  скверную  пирогу,  сколоченную  из
эвкалиптовых  досок,  и  отдавали  на  милость  океана.
 Если  же  он  умирал  от  яда  одного  из  своих  соузников,
то  его  тело,  обмазанное  испражнениями,  закапывали  как
падаль  далеко  за  селением  на  огороженной  территории,
называемой  «фейтокой  преступников».
 К  исполнению  приговора  приступили  немедленно.  Вече¬
ром,  в  шесть  часов,  большая  толпа  народа  собралась  перед
зловещим  строением,  ожидая  прибытия  осуждённого.  Когда
показался  экзекуционный  отряд,  ведущий  связанного  ша¬
мана,  отовсюду  раздались  возмущённые  и  оскорбительные
крики  в  его  адрес.  Особенно  свирепствовали  разъярённые
женщины,  бросаясь  на  предателя  с  кулаками  и  плюя  ему
в  лицо.  Одна  из  них,  молодая  и  красивая,  по  имени  Напо,
которая  потеряла  мужа  при  ночном  нападении  чёрных,
попала  узнику  камнем  в  грудь.  После  этого  стражники
окружили  его  плотным  кольцом,  препятствуя  дальнейшим
нападениям.  Наконец  они  остановились  у  цели.  Два  воина
развязали  Маранкагуа  руки  и,  крепко  держа  его  за  плечи,
 406

подвели  к  двери  вигвама,  двое  других  стояли  на  страже  по
обе  стороны  от  неё.  Начальник  конвоя,  Ксингу,  отодвинул
железный  засов,  закрывающий  вход,  и  приоткрыл  дверь.
В  этот  момент  солдаты,  державшие  Маранкагуа,  изо  всех
сил  втолкнули  его  в  темницу,  а  стражники  тут  же  закрыли
за  ним  дверь  и  задвинули  засовы.  Солнечный  диск,  крас¬
невший  между  скалами,  к  тому  времени  уже  наполовину
погрузился  в  океан.  Теперь  только  на  следующий  день,  в  это
же  время  суток,  Ксингу  должен  был  собственноручно  отпе¬
реть  вход  и  отпустить  стражников.
 Первая  часть  экзекуции  была  исполнена.  На  минуту
в  толпе  воцарилось  глухое  молчание.  Люди  напрягали  слух
в  ожидании,  не  донесётся  ли  до  их  ушей  голос  из  глубины
тёмного  вигвама.  Но  ничего  не  было  слышно,  вокруг  дома
и  внутри  него  было  тихо.  А  когда  в  этой  огромной  тишине
солнце,  наконец,  погрузилось  в  море,  Ксингу  приказал
солдатам  разогнать  толпу  по  домам.  Люди  расходились
неохотно,  постоянно  оглядываясь.  Воины  сопровождения
снова  выстроились  в  отряд  и  спокойным  размеренным
шагом  вернулись  в  селение.  Остались  только  двое  страж¬
ников,  которые  с  поднятыми  копьями  заняли  свои  места
у  дверей  хижины.
 Чандаура  не  присутствовал  при  экзекуции.  Если  бы  не
твёрдая  воля  людей,  требующих  смертной  казни,  он  заменил
бы  её  на  пожизненное  изгнание.  Но  Хуанако,  мнение  кото¬
рого  всегда  было  высшим  выражением  чувств  и  убеждений
итонганов,  с  негодованием  отклонил  предложение  короля
и  потребовал  привести  приговор  в  исполнение.  Предателя
следовало  наказать  со  всей  строгостью.  Поэтому  король  дол¬
жен  был  предоставить  Маранкагуа  его  собственной  судьбе.
 В  тот  вечер,  в  сумерках,  он  воспользовался  недолгим  вре¬
менем,  свободным  от  обязанностей,  и  по  тропинке,  скры¬
той  среди  кустов  и  катальп,  прокрался  к  святыне  Пеле.  Он
застал  Руми  у  священного  очага  подбрасывающей  в  него
поленья  сандалового  дерева  и  округлые,  как  человеческая
голова,  шишки  араукарии.  По  храму  плыли  ленты  голубого
дыма,  наполняя  его  своими  ароматами.  При  виде  короля
 407

жрица  поднялась  от  очага,  низко  поклонилась  Чандауре
и  собралась  уйти  вглубь  святыни.  Он  остановил  её  умоляю¬
щим  движением  руки.
 — 	Почему  ты  убегаешь  от  меня,  Руми?  Я  искал  тебя
здесь.
 Она  остановилась  с  низко  склонённой  головой.
 — 	Чего  ты  желаешь,  мой  король  и  господин?
 — 	Я  пришёл  сказать  тебе,  Руми,  что  ты  мне  дороже
моего  королевства  и  ценнее  жизни.  Я  пришёл  признаться
тебе  в  моей  любви.
 Она  пошатнулась,  как  пальма  под  ударом  топора.  Что-то
вроде  тихого  стона,  как  писк  голубя,  вылетело  из  девичьей
груди.  Она  закрыла  лицо  руками.
 — 	Зачем  ты  сказал  мне  это,  Чандаура?  —  тихо  и  жалобно
спросила  она.
 — 	Потому  что  я  люблю  тебя,  Руми,  и  хочу,  чтобы  ты
была  моей.
 Он  подхватил  её  на  руки,  не  встретив  сопротивления.
Движением  беспомощного  ребёнка  она  развела  руки  и  за¬
крыла  глаза,  полные  золотых  отблесков.  Уста  её,  горячие,
как  кармин  кеннедии,  расцвели  улыбкой  наслаждения,
почувствовав  пылающий  жар  поцелуя,  а  её  смуглое  лоно,
жаждущее  ласк,  страстно  изогнулось  навстречу  мужчине.
 — 	Ты  сильнее,  чем  мои  боги,  Чандаура,  —  шептала  она,
оплетая  его  руками,  —  сильнее,  чем  тени  праотцев,  сильнее,
чем  духи  стихий.  Ты  —  моё  предназначение.
 А  он,  лаская  её  грудь,  сочную,  как  плод  гуавы,  и  аромат¬
ную,  как  перуанский  бальзам,  твёрдо  сказал:
 — 	Отныне  мы  оба  плывём  в  одной  лодке.  Судьба  моя  —
это  твоя  судьба,  Руми.
 Она  прижалась  к  нему.
 — 	Теперь  ты  должен  защитить  меня  от  богини  Пеле.
Я  нарушила  обет.  Осквернила  её  храм.
 Он  взял  её  на  руки,  как  ребёнка,  и,  осыпая  поцелуями,
понёс  по  святыне.
 — 	То,  что  ты  сделала  для  меня,  я  беру  на  себя,  —  успо¬
каивал  её  он,  покачивая  на  руках.  —  Я  освобожу  нас  обоих
от  законов  этой  страны.  Ибо  я  чувствую,  что  и  твоя  душа
 408

тоже  является  обитательницей  иных  берегов,  иных  стран,
что  ты  тоже  не  раз  восставала  против  того,  что  навязывала
тебе  жизнь.
 — 	Мой  мудрый,  мой  могучий,  мой  король!  —  шептала
она  в  упоении.
 Текли  мгновения,  уплывали  часы,  безвозвратно  уходя
вдаль.  Поднявшаяся  луна  заглянула  в  святыню,  окинула
влюблённых  ласковыми  лучами,  скрылась  за  стеной,  снова
заглянула  внутрь  через  второе  окно,  улыбнулась  и  пропала
за  столпом.
 Руми  уснула  на  руках  Чандауры.  Он  ещё  раз  прикоснулся
губами  к  приоткрытым  устам,  подобным  лепесткам  лоран-
туса,  и  нежно  уложил  её  на  покрывало.  Прикрыл  своё  лицо
краем  пончо  и  тихонько  выскользнул  из  храма  на  тропинку
с  другой  его  стороны.
 Была  полночь,  и  луна  путешествовала  высоко  в  небе.
Король  замедлил  шаг  и  шёл,  вновь  переживая  упоительные
мгновения.  Любовь  Руми  играла  в  нём,  как  вино.  Он  слы¬
шал  её  шёпот,  робко  требовавший  ласк,  чувствовал  стыд¬
ливые  прикосновения  её  пальцев.  Она  умела  любить,  эта
полудикая  сеньорита!  Накинуть  ей  на  голову  кружевную
мантилью,  вплести  в  волосы  золотой  гребень  и  розу  и  дать
в  руки  веер  —  пусть  царствует  прекраснейшая  из  креолок
под  звуки  гитар  и  мандолин  в  танцевальных  изгибах  хаба¬
неры.  Степная  пампераГ
 Опьянённый  счастьем,  король  не  заметил,  как  вышел
из  чащи  акаций  и  теперь  брёл  по  берегу  среди  скал.  Только
всплеск  волны,  забрызгавшей  ему  лицо  кипящей  пеной,
пробудил  его  от  грёз.  Он  поднял  голову  и  огляделся.  С  пра¬
вой  стороны  ноги  игриво  омывал  океанский  прибой,  напро¬
тив  вздымался  скальный  утёс  с  плоской  площадкой  наверху,
слева  чернел  пандановый  лес.  Чандаура  свернул  в  ту  сто¬
рону.  Не  прошёл  он  и  десяти  шагов,  когда  его  остановили  на
месте  два  резких  голоса,  почти  одновременно  прозвучавшие
в  ночной  тишине:
 — 	Кто  идёт?  **  Женщина  пампы;  степная  женщина.  (Примеч.  авт.)
 409

— 	Чандаура,  король,  —  ответил  он  и  увидел,  что  стоит
перед  вигвамом  смерти.  Услышав  хорошо  знакомый  им
голос,  стражники  отступили  на  несколько  шагов  и  в  знак
приветствия  высоко  подняли  над  головами  копья.  Чандау¬
ра  положил  руку  на  дверной  засов.  В  голову  ему  пришла
необычная  мысль.
 Неужели  его  в  самом  деле  привела  сюда  всего  лишь
странная  случайность  после  всего  того,  что  ему  довелось
пережить  совсем  недавно?  Или  это  не  совпадение?  Может,
оп  пришёл  как  раз  вовремя?
 Медленно  улыбаясь,  он  отодвинул  засовы.
 — 	Король!  —  услышал  он  возражающий  голос  одного  из
охранников.  —  Час,  назначенный  судьями,  ещё  не  наступил.
Едва  миновала  полночь.
 Чандаура  смерил  его  суровым  взглядом.
 — 	Брат  мой,  —  медленно  сказал  он,  —  помолчи.  Не
подобает  солдату  сдерживать  руку  своего  короля  и  вождя.
 Воин  выпрямился  и  словно  окаменел  на  своём  посту.
Король  ещё  некоторое  время  колебался  и  прислушался,
положив  руку  на  скобу.  Гробовая  тишина  дома,  казалось,
лишила  его  смелости.  Внезапно  в  этой  тишине  раздался
дикий,  безудержный,  раскатистый  смех...  Его  отразили  при¬
брежные  скалы,  повторили  леса,  поглотила  ночь.  Чандаура
отворил  дверь.
 На  пороге,  освещённая  полной  луной,  показалась  фигура
шамана.  Он  встал,  безумно  всматриваясь  в  пространство,
и  снова  разразился  тем  же  ужасным  смехом.  Вокруг  него
обвивались  две  змеи:  гремучка  и  кобра.  Первая,  обвивая
кольцами  шею  Маранкагуа,  как  диадема  нависала  над  его
лбом;  вторая,  не  менее  злобная,  опоясывала  его  тулови¬
ще:  распахнутая  для  атаки  пасть  медленно  приближалась
к  груди.  Повторный  залп  смеха  разозлил  бестию.  Глаза  змеи
налились  кровью,  хвост  пару  раз  яростно  дёрнулся,  и  она
вцепилась  в  левый  бок  шамана.  С  лица  Маранкагуа  исчезло
выражение  безумного  ликования,  его  сменил  адский  страх.
С  глухим  рёвом  он  бросился  бежать.
 Он  нёсся  со  скоростью  стрелы,  выпущенной  из  лука,
сквозь  чащи  катальп  и  цекропий,  через  заросли  папорот¬
 4Ю

ника  и  колючие  купы  мульги,  пока  не  забежал  в  скалы.  Его
чёрный  высокий  силуэт,  увенчанный  S-образными  телами
змей,  мелькнул  на  остроконечном  утёсе  пляжа,  невероят¬
но  дерзким  прыжком  он  перескочил  на  соседнюю  скалу,
молнией  пронёсся  по  базальтовой  платформе  и  попытался
нырнуть  в  море.  Но  не  долетел  до  него.  По  пути  к  океанской
пучине  тело  чародея  наткнулось  на  выступившую  из  воды
остроконечную  иглу  рифа  и,  пронзённое,  повисло  на  ней,
как  бабочка  на  булавке.
 Так  погиб  Маранкагуа,  первый  шаман  итонганов,  чаро¬
дей,  ворожбит  и  знахарь,  прозванный  Великим  лекарем.  Его
труп,  совершенно  высохший  и  почерневший  под  солнцем
и  морскими  ветрами,  долго  ещё  вырисовывался  мрачным
контуром  на  вершине  прибрежного  шпиля,  пока,  нако¬
нец,  одна  из  высоких  волн  не  достала  его  в  разлетающихся
брызгах,  подхватила  и  унесла  с  собой  вдаль,  на  просторы
океана...

ЗАКОНЫ  ДРЕВНОСТИ
 £Т\есять  лет  прошло  с  тех  пор,  как  океан  выбросил
Uдвух  белых  людей  на  берег  острова  Итонго,  и  девять
с  небольшим,  когда  один  из  них,  прозванный  Чандаурой,
взял  в  свои  руки  королевскую  власть.  За  эти  годы  на  ост¬
рове  многое  изменилось,  и  круговорот  событий,  который
до  сих  пор  обращался  со  скоростью  сонной  улитки,  теперь
кружился,  как  летние  молнии.  Бесповоротно  закончилась
многовековая  дремота  времени,  и  на  остров  ворвалось  побе¬
доносное  движение.  Стократно  возросли  ценность  и  содер¬
жание  каждого  часа.
 Прошли  и  исчезли  былые  времена,  обременённые  задум¬
чивой  тишиной  —  застойные,  лениво  отмечавшие  события
прошлого.  На  смену  им  пришли  новые  моменты,  напол¬
ненные  действием,  моменты-искры,  яростно  преображав¬
шие  лицо  земли.  Всё  неслось  вперёд  с  головокружительной
скоростью  падающего  метеора.
 К  чему  эта  скорость?  Кому  нужна  эта  спешка?  Какова
её  цель?  Какова  причина?
 Никто  этого  не  знал...  Никто  не  догадывался,  за  ис¬
ключением  самого  короля  и  его  советника  и  друга  Атау-
альпы.  Так  хотели  белые  правители.  Итонганы  послушно
и  слепо  исполняли  их  волю  и,  возможно  вопреки  соб¬
ственным  чувствам,  увеличивали  темп  своей  островной
жизни.
 Прежние  поселения  и  деревушки  превратились  в  города
и  посёлки,  где  люди  с  утра  до  вечера  работали  в  больших
домах,  наполненных  движением  и  доселе  неслыханными
на  острове  звуками.  Фабрики,  мануфактуры,  мастерские,
заводы  и  цеха  выросли  словно  из-под  земли.  Строились
больницы,  школы  и  приюты.  В  горах  были  открыты  сере¬
бряные,  золотые,  медные,  железные  и  кобальтовые  рудники.
Добываемые  в  них  металлы  транспортировались  по  узко¬
колейным  железным  дорогам  в  ближайшие  города  и  обра¬
батывались  для  использования  людьми  в  огромных  кузнях
и  на  перерабатывающих  заводах.
 412

В  лесах  под  свист  пара  резали  и  пилили  дерево  неутоми¬
мые  лесопилки,  а  по  сверкающим  рельсам  мчались  желез¬
ные  повозки,  нагруженные  хинным,  хлебным,  камфарным,
сандаловым  и  эвкалиптовым  деревом,  сосной  каури,  казуа-
риной,  араукарией  и  пальмами.
 Благодаря  мудрому  хозяйствованию  короля  расцвело
выращивание  злаков  и  кустарников,  развилось  садовод¬
ство.  В  летний  период  с  октября  по  март,  когда  влажный
юго-восточный  пассат  обрушивался  на  зубчатые  сьерры*
Кордильеры  и  приносил  обильные  дожди,  на  полях  вызре¬
вали  пшеница,  ячмень,  кукуруза  и  бататы,  сахарный  трост¬
ник,  бамбук,  табак,  хлопок,  рис,  маниока  и  таро.
 В  огородах  и  садах  собирали  бананы,  плоды  пизанга,
гуаву,  фисташки,  дыни  и  сочные  мясистые  авокадо.
 Воздух  в  это  время  наполняли  ароматные  запахи  мин¬
дальных  кустов  и  перца,  из  стволов  коровьих  деревьев  сочи¬
лись  струйки  питательного  растительного  молока,  пахло
корицей  и  апельсинами.
 На  ветках  японской  айвы  созревали  похожие  на  орехи
плоды,  которые,  будучи  растёртыми  в  однородную  массу,
смешанные  с  кокосовым  молоком  и  пропущенные  через
сахарный  тростник,  давали  осенью  сладкий  охлаждающий
шербет.
 Итонганы  трудились  в  поте  лица,  кропотливо  создавая
новое  будущее,  веруя  в  короля  и  его  загадочную  звезду.
А  король  улыбался  и  своим  примером  воодушевлял  их  на
дальнейшие  старания.
 Лишь  один  человек  на  острове  не  одобрял  рвения  Чан-
дауры  и  с  недоверчивостью  следил  за  его  действиями  —
Атауальпа.
 —  Джон,  —  не  раз  говорил  он  Гневошу,  —  как  я  вижу,
ты  серьёзно  взялся  за  этот  остров  и  его  жителей  и  стал  на¬
стоящим  королём.  Столько  лет  минуло  с  момента  нашей
вынужденной  высадки  на  этот  экзотический  берег,  а  тебе
и  в  голову  не  приходит  мысль  о  возвращении  в  Европу.  Сто
тысяч  тайфунов!  Что  до  меня,  то  я  уже  сыт  этим  по  горло
 *  Буквально  «зубчатая  пила»;  скалистый  горный  хребет  (исп.).
 413

и,  если  бы  не  моя  дружба  с  тобой,  old  fellow,  я  бы  давно  уже
закончил  свою  «Маркизу»  и  дал  отсюда  такого  дёру,  что
позади  только  пыль  столбом  стояла  бы.  Что,  собственно,
держит  тебя  здесь  в  плену?  Руми?  Такой  человек,  как  ты,
мог  бы  давно  перевоспитать  её  на  свой  вкус  так,  что  она
сама  была  бы  готова  сопровождать  тебя  на  край  света.  Моя
Итоби,  например,  уже  давно  сказала  мне,  что  она  поки¬
нет  родину  и  последует  за  мной  без  тени  сожаления,  если
я  однажды  захочу  уехать  отсюда.  Смелая  женщина!
 Тогда  Гневош  заверил  друга,  что  вовсе  не  возлюбленная
связывает  его  с  островом.  Припёртый  к  стене  дальней¬
шими  расспросами  Петерсона,  он,  наконец,  рассказал  ему
правду.
 —  Меня  удерживает  жажда  власти  и  лидерства.  Здесь
я  король,  а  в  Европе  был  бы  всего  лишь  обычным  инже¬
нером.  Кроме  того,  здешний  климат  и  окружение  поло¬
жительно  влияют  на  моё  психофизическое  состояние
и  особенно  хорошо  подавляют  мой  медиумизм,  который,
похоже,  ослабевает  и  угасает  с  каждым  годом.  Собствен¬
но,  именно  этого  я  жажду  более  всего.  Я  больше  не  хочу
быть  «слугой  духов»  или  даже  их  «любимцем».  Вместо
того,  чтобы  быть  посредником  между  ними  и  живыми,
я  всё  более  умело  и  самовластно  управляю  людьми.  От
роли  пассивного  медиума  я  медленно  перешёл  к  роли
владыки.  После  десяти  лет  моего  пребывания  на  Итонго
я  достиг  таких  успешных  результатов  в  борьбе  с  потусто-
роннйми  силами,  что  мне  кажется,  будто  я  вижу  в  неда¬
лёком  будущем  день  моей  полной  победы  и  освобожде¬
ния.  Ты  сам  признаёшь,  что  я  произвёл  революционные
изменения  на  этом  архаичном,  пропитанном  древностью
острове.  Я  почти  полностью  модернизировал  образ  жизни
итонганов,  выдернул  их  из  вековой  дрёмы,  наэлектризо¬
вал  током  современной  цивилизации,  поставил  на  совре¬
менные  рабочие  места.  Но  этого  мне  недостаточно.  Со
временем  я  доберусь  до  их  убеждений  и  религии.  Я  сожму
в  кулаке  их  сердца.
 И  только  если  я  однажды  оступлюсь  и  настанет  период
первых  поражений,  я  воспользуюсь  последним  средством,
 414

которое  ты  мне  рекомендуешь.  Сбежать  всегда  успеется.
Я  прекрасно  понимаю,  мой  дорогой  Уилл,  что  причины,
задерживающие  меня  здесь,  для  тебя  ничего  не  значат.
 Поэтому,  несмотря  ни  на  что,  несмотря  на  твою  бес¬
ценную  дружбу,  я  не  смею  больше  держать  тебя  при  себе,
и,  если  такова  твоя  воля,  закончи  свою  «Маркизу»  как
можно  скорее,  снабди  её  всем  необходимым  оборудованием
и  припасами  и  счастливо  возвращайся  в  Европу  со  своей
Итоби.  Кто  знает,  может  быть,  мы  с  Руми  вскоре  последуем
вашему  примеру  и  встретимся  с  вами  где-нибудь  в  одном
из  портов  Южной  Англии.  А  пока  моё  место  здесь,  до  дня
окончательного  триумфа  или...  полного  поражения.
 Петерсон  вздохнул.
 —  Ты  упрям  как  козёл,  Джон.  Что  тут  поделаешь?
Волей-неволей  мне  придётся  дождаться  разрешения  этой
ситуации.  Я  остаюсь.
 Гневош  поблагодарил  его  крепким  рукопожатием.  Боль¬
ше  об  этом  они  не  говорили,  но  после  того  разговора  Петер¬
сон  чаще  чем  прежде  заглядывал  в  залив  Серых  карнизов
на  западной  оконечности  острова  у  подножия  базальтовых
склонов  Кордильеры,  где  у  крошечной  пристани  он  заканчи¬
вал  постройку  «Маркизы»,  вёрткой  как  юла,  двухмачтовой
шхуны.
 Кроме  инженера  о  существовании  корабля  никто  не
знал.  Залив,  выбранный  капитаном,  был  труднодоступен
как  со  стороны  суши,  так  и  с  моря  и,  кроме  того,  редко
посещался  туземцами  по  причине  какого-то  проклятия  или
колдовства,  наложенного  на  него  много  лет  назад  одним
из  шаманов.  Такая  природная  и  духовная  изоляция  укром¬
ного  уголка  была  очень  на  руку  Петерсону.  Потихоньку,
украдкой,  он  свозил  в  прибрежные  гроты  детали,  изготов¬
ленные  в  разных  местах  профессиональными  плотниками,
и  с  помощью  Гневоша  медленно,  годами  собирал  корпус
и  мачты.  Через  несколько  месяцев  после  упомянутого  раз¬
говора,  словно  предчувствуя  несчастье,  он  ускорил  работы
по  сборке  шхуны.  В  течение  ближайших  недель  корма,  бак
и  средняя  часть  судна  заполнились  надстройками,  а  на  мач¬
тах  затрепетали  под  дуновениями  пассата  паруса  из  тузем¬
 415

ной  таппы  —  тонкого  и  прочного  полотна,  сделанного  из
коры  бумажного  дерева,  промазанной  клеем.
 Капитан  очень  гордился  своей  «Маркизой»  и  целыми  ча¬
сами  находился  на  её  борту,  покуривая  трубку,  набитую  от¬
борным,  собственноручно  посеянным  в  огороде  и  любовно
выращенным  табаком.  Во  время  этих  одиноких  сиест  в  окру¬
жении  нависающих  вокруг  серых  скал  он  обдумывал  ситуа¬
цию.  Капитан  верил  в  искренность  мотивов,  названных  ему
Гневошем.  Несмотря  на  скептицизм,  с  которым  он  смотрел
на  отношение  своего  друга  к  так  называемым  потусторон¬
ним  мирам,  он  чувствовал,  что  между  инженером  и  сооб¬
ществом  итонганов  на  протяжении  многих  лет  шла  игра
с  какими-то  очень  высокими  ставками,  и  пока  что  Чандаура
всегда  был  в  выигрыше.  Однако,  с  другой  стороны,  трез¬
вому  и  практичному  позитивисту  эта  игра  представлялась
бессмысленной  тратой  времени,  а  её  протагонист,  Джон,
по  его  мнению,  лишь  напрасно  тратил  свои  силы  и  спо¬
собности  ради  экзотической  химеры.  От  всего  сердца  он
желал  ему  скорейшего  поражения,  ибо  только  в  этом  случае
он  надеялся  склонить  своего  друга  к  бегству.  Планируемая
королём  атака  на  верования  и  обычаи  островитян  вселила
в  него  новую  надежду.  Петерсон  был  почти  уверен,  что  Чан¬
даура  наткнётся  здесь  на  серьёзное  сопротивление,  которое
отвратит  его  от  итонганов  и  «подтолкнёт  в  объятия  Европы».
 Предположения  свои  он  основывал  на  внимательных
и  проницательных  наблюдениях.  Покорность  итонганов
перед  королём  и  его  реформами  казалась  ему  мнимой  и  по¬
верхностной.  На  основании  того,  что  он  услышал  от  Изаны,
капитан  пришёл  к  выводу,  что  среди  местных  жителей  суще¬
ствует  сильная  оппозиционная  партия,  которой  управляет
чья-то  неизвестная  рука.  Ходили  неясные  слухи,  что  пре¬
датель  Махана,  бесследно  пропавший  девять  лет  назад  во
время  большой  кампании  против  чёрных,  был  жив  и  пря¬
тался  в  горах,  откуда  общался  с  недовольными.
 Не  обращая  внимания  на  то,  как  складывались  отноше¬
ния  между  королём  и  народом,  Петерсон  решил  подготовить
«Маркизу»  к  отправлению,  чтобы  она  могла  поднять  якорь
в  любой  момент.  А  пока  он  ждал...
 416

Между  тем  произошёл  случай,  который  укрепил  капи¬
тана  в  его  взгляде  на  ситуацию  и  заставил  удвоить  бдитель¬
ность.
 В  один  из  весенних  дней  навсегда  сомкнул  глаза  вер¬
ховный  жрец  Хуанако.  Смерть  старика  была  совершенно
естественным  явлением.  Преклонный  возраст  и  проведен¬
ная  в  трудах  жизнь  привели  его  к  достойному  концу,  укра¬
сив  последний  час  первожреца  ясной  безмятежной  погодой
и  предвечерней  тишью.  Он  оставил  этот  мир,  удовлетворён¬
ный  прожитой  жизнью,  с  улыбкой  на  лице.
 Тем  не  менее  уже  на  следующий  день  после  похорон
раздались  голоса  с  требованием  найти  виновного  в  этой
смерти.  Ибо  у  итонганов,  как  и  у  большинства  первобыт¬
ных  народов,  естественная  смерть  была  редким  явлением.
Над  умирающим  почти  всегда  тяжким  грузом  довлел  гнев
неведомых  сил.  Смерть  была  результатом  либо  злой  силы,
исходящей  от  оскорблённого  божества,  либо  же  проистекала
от  чар,  наложенных  смертельным  врагом.
 Вангаруа,  старейший  из  шаманов  и  преемник  Маранка-
гуа,  приписывал  смерть  Хуанако  колдовству  и  настраивал
общественное  мнение  в  этом  направлении  на  протяжении
нескольких  дней  после  погребения  и  поминок.  В  резуль¬
тате  через  неделю  после  того,  как  первожрецу  был  отдан
последний  долг,  по  требованию  некоего  Араваки  в  самом
деле  были  начаты  поиски  предполагаемого  колдуна-убийцы.
 Солнечным  жарким  октябрьским  днём,  в  присутствии
огромной  толпы,  Вангаруа  посохом  жреца  провёл  глубокую
и  узкую  канавку  вокруг  могилы  Хуанако,  после  чего  до¬
вольно  долго  ждал,  когда  в  ней  появится  червь-психопомп.
 Через  три  часа,  когда  солнце  уже  прошло  через  зенит,
из  могилы  выполз  червяк  и  медленно  пополз  по  борозде,
проделанной  шаманским  посохом.  Достигнув  её  конца,  он
вылез  из  канавки  на  поверхность  земли  и,  сменив  направле¬
ние,  двинулся  дальше  под  тупым  углом  относительно  своего
предыдущего  направления.  Результат  наблюдений  в  тече¬
ние  следующих  трёх  часов  был  ужасным.  Проползя  около
дюжины  метров  между  фейтокой  и  первыми  домами,  червь
остановился  перед  толдо  Изаны;  здесь  он  скользнул  обратно
 417

в  недра  земли  и  бесследно  исчез.  В  гробовой  тишине,  воца¬
рившейся  в  толпе  собравшихся  людей,  Вангаруа  объявил
результат  магического  расследования:  зачинщиком  чар,
наложенных  на  покойного  первожреца,  а  следовательно,
и  его  убийцей,  был  Изана.  За  это  его  ожидала  смерть.  На
рассвете  следующего  дня  вождь  должен  был  быть  повешен
на  одном  из  деревьев,  окружавших  дом  собраний
 Когда  Петерсон,  красный  от  гнева,  сообщил  Гневошу
приговор  судей,  король  пренебрежительно  улыбнулся.
 — 	Неужели  ты  думаешь,  Уилл,  что  в  результате  этого
идиотского  «расследования»  и  его  ещё  более  идиотского
вывода  я  позволю  нескольким  дуракам  или  недовольным
мною  негодяям  лишить  жизни  одного  из  самых  благожела¬
тельно  настроенных  к  нам  туземцев?
 Капитан  облегчённо  вздохнул.
 — 	Это  другое  дело.  Я  сразу  подумал,  что  ты,  Джон,  не
допустишь  этого.  Но  какого  дьявола  надо  было  вообще
позволять  проводить  это  дурацкое  расследование?  Теперь,
спасая  этого  славного  Изану  от  неминуемой  смерти,  мы
нарываемся  на  серьёзный  конфликт  с  суеверным  большин¬
ством.
 — 	Собственно,  я  как  раз  и  хотел  спровоцировать  этот
конфликт.
 Петерсон  остолбенел.
 — 	Это  ещё  зачем?
 — 	Чтобы  показать  им  свою  силу.  С  сегодняшнего  дня
я  начинаю  открытую  кампанию  против  их  суеверий.  Либо
они  будут  править,  либо  я.
 — 	Другими  словами,  либо  ты  кладёшь  их  всех  на  лопат¬
ки,  либо  при  неблагоприятном  исходе  сам  ломаешь  себе
шею.
 — 	Ха,  что  делать,  —  вздохнул  Гневош.  —  Другого  выхода
нет.  Ва-банк!  А  пока  созови  сегодня  в  пять  часов  пополу¬
дни  Совет  десяти  и  народ  на  собрание.  Тем  временем  по¬
заботьтесь  как  следует  об  Изане  и  его  семье.  Лучше  всего
будет  поставить  охрану  вокруг  его  толдо.  Я  сам  немедленно
пойду  к  нему,  чтобы  успокоить  его  близких.  Во  всём  этом
деле  я  отчётливо  чую  козни  негодяя  Маханы,  который,  как
 418

говорят,  прячется  в  горах  и  подзуживает  людей  против  нас
обоих.  Этот  мошенник  Вангаруа  выглядит  его  эмиссаром.
Отсюда  его  неприязнь  к  верному  нам  Изане.  А  теперь  до
свидания,  Уилл,  встретимся  в  пять  на  собрании!  Было  бы
хорошо,  если  бы  ты  на  всякий  случай  сосредоточил  в  ре¬
зерве  несколько  отрядов  воинов,  на  которых  мы  можем
положиться.  Возьми  себе  в  помощь  Ксингу.  Он  хороший
и  преданный  нам  парень.
 — 	Разумеется.  До  свидания,  Джон.
 После  того  как  Петерсон  ушёл,  Гневош  надел  своё  па¬
радное  королевское  убранство  и  в  сопровождении  личной
гвардии  отправился  в  дом  Изаны.  Ещё  издали  он  услышал
громкие  крики  женщин.  По  мере  приближения  короля  воп¬
ли  становились  громче.  Со  двора  выскочила  Алафа,  жена
Изаны,  и,  вырывая  на  себе  волосы,  с  плачем  бросилась  к  но¬
гам  Чандауры.  Он  поднял  её  и  успокоил  короткой  фразой:
 — 	Ни  один  волосок  не  упадёт  с  его  головы.
 В  дверях  толдо  он  застал  стражников.  Они  подняли  ко¬
пья  в  знак  приветствия.  Чандаура  нахмурил  брови.
 — 	Кто  вас  сюда  поставил?  Атауальпа?
 — 	Шаман  Вангаруа,  —  ответил  командир  стражи.
 В  глазах  короля  сверкнули  молнии.
 — 	Кто  уполномочил  его  отдавать  подобные  приказы?
 Охранник  смутился  и  на  минуту  замолчал.  В  конце  кон¬
цов,  не  глядя  королю  в  глаза,  он  ответил:
 — 	Шаман  сделал  это  по  старому  обычаю,  основываясь
на  результатах  расследования,  проведённого  на  фейтоке
у  могилы  Хуанако.
 — 	Молчи!  —  взревел  Чандаура,  бледный  от  гнева.  —  Кто
здесь  повелитель?  Я  или  шаманы,  чародеи  и  прочие  подоб¬
ные  мошенники?  Я  научу  вас  порядку  и  послушанию!  Изану
будут  охранять  воины,  которых  по  моему  приказу  назначит
Атауальпа,  а  вы  —  прочь  отсюда!  Немедленно!  Направо  —
и  марш  в  лагерь!
 Сбитые  с  толку  перепуганные  стражники  сложили  ору¬
жие  и  ушли.  Чандаура  протянул  обе  руки  к  Изане,  кото¬
рый,  стоя  на  пороге  дома,  был  безмолвным  свидетелем  этой
сцены.
 419

— 	Прошу  прощения,  старый  друг,  за  неудобства,  кото¬
рые  постигли  тебя  сегодня.
 Суровое,  похожее  на  бронзовый  рельеф  лицо  вождя  не
дрогнуло.
 — 	Я  готов  принять  смерть  по  воле  народа,  —  спокойно
ответил  он.
 Чандаура  нетерпеливо  махнул  рукой.
 — 	Мой  брат  и  друг  несёт  чушь.  Изана  проживёт  ещё
много  лет,  и  у  него  будут  внуки.  Это  так  же  верно,  как  то,
что  я  Чандаура,  король.
 — 	Воля  людей,  собравшихся  для  суда  на  фейтоке,  свя¬
щенна,  —  настаивал  вождь.
 — 	Воля  итонгуара  и  короля  священнее.  Изана  будет
жить,  потому  что  я  так  хочу.  Но  что  это,  вождь?  Ты  привет¬
ствуешь  меня  на  пороге  и  не  приглашаешь  внутрь?
 Изана  смутился.
 — 	Мой  дом  всегда  открыт  для  моего  короля  и  госпо¬
дина,  —  сказал  он,  отступая  вглубь.  —  Отдохни,  Чандаура,
и  не  пренебреги  скромной  трапезой.
 Они  вошли  под  крышу  хижины.  Свита  короля  заняла
место  стражи  и  расположилась  вокруг  дома.
 Когда  по  прошествии  часа  Чандаура  покинул  усадьбу
Изаны,  его  лицо  наполнилось  выражением  твёрдости  и  ре¬
шимости.  Старый  вождь,  напротив,  в  смущении  не  отрывал
взгляда  от  земли.
 После  посещения  Изаны  король  вернулся  к  себе  и  при¬
казал  начальнику  своей  личной  стражи,  слепо  преданному
ему  Чантопиру,  никого  не  пускать  внутрь  вигвама.  Чан¬
даура  был  утомлён  и,  похоже,  хотел  пообщаться  с  духами
своих  предков  перед  важным  делом,  с  которым  он  должен
был  разобраться  во  второй  половине  дня.  Ему  требовалось
поспать  и  отдохнуть  несколько  часов.  Когда  его  высокая
фигура  исчезла  за  входной  завесой,  вокруг  воцарилась  пол¬
ная  тишина  и  никто  не  осмеливался  приблизиться  к  коро¬
левскому  дому.
 Около  половины  пятого  толпа  начала  сходиться  перед
домом  совещаний,  через  четверть  часа  после  этого  был  пол¬
 420

ностью  собран  Совет  десяти,  а  ровно  в  пять  появился  король
с  Атауальпой  по  правую  руку  от  него  и  Изаной  по  левую.
Позади  них,  под  командованием  Ксингу  и  Чантопиру,
промаршировал  на  середину  двора  и  выстроился  широким
полукругом  отряд  из  тысячи  воинов.  Чандаура  вскинул  руку
в  ответ  на  приветственные  возгласы  подданных  и,  не  медля,
обратился  к  ним  с  речью:
 — 	Мужи  племени  итонго!  Произошло  отвратительное
событие,  которое  покрыло  позором  и  вас,  и  меня,  вашего
короля  и  итонгуара.  Один  из  наших  шаманов,  движимый
неведомой  глупостью  или  желанием  отомстить,  осмелил¬
ся  публично  обвинить  и  приговорить  к  смерти  одного  из
наших  лучших  и  храбрых  вождей  и  моего  сердечного  друга
Изану.  Стыд  и  позор,  итонганы!  И  на  каком  же  основа¬
нии,  я  спрашиваю  вас,  мужи  племени  итонго,  Вангаруа
признал  Изану  виновным  в  смерти  моего  незабвенного
друга  и  почтенного  советника  Хуанако?  Смешно  сказать,
в  самом  деле,  но  приговор,  вынесенный  шаманом,  был
подсказан  ему  жалким  ничтожным  дождевым  червём,  вы¬
бравшимся  из  влажной  земли.  Мужи  Итонго!  Час  назад,
во  сне,  тени  мёртвых  и  духи  этой  земли  посетили  меня
и  говорили  со  мной  как  с  вашим  итонгуаром.  Вот  что
они  мне  поведали:
 «Вангаруа  пошёл  по  стопам  предателей  Маранкагуа
и  Маханы  и  хочет  лишить  тебя,  короля,  твоего  лучшего
друга.  Приговор  его  опирается  на  обман.  Король,  ты  не
позволишь  умереть  заслуженному  вождю».
 Так  сказали  мне  призраки  предков  ваших,  итонганы.
И  я  клянусь  вам,  что  буду  им  послушен.  Изана  будет  жить.
 Чандаура  умолк  и,  казалось,  ожидал  ответа  от  одного  из
членов  Совета.  В  это  время  встал  Араваки  и  сказал:
 — 	И  для  нас  слова  духов  —  это  приказ,  которому  никто
не  воспротивится.  Шаман  Вангаруа  мог  ошибиться.  Но,
как  мне  кажется,  никто  из  нас  здесь  не  обвиняет  его  в  пре¬
дательстве.  Он  поступил  так,  как  велела  вера  его  предков
и  старые  обычаи.  Только  это,  король,  я  хотел  сказать  в  его
защиту.
 Чандаура  склонил  голову.
 421

— 	И  сейчас  мне  этого  достаточно,  —  сказал  он,  чеканя
слова.  —  А  теперь,  мужи  Итонго,  я  хотел  бы  поговорить
с  вами  о  более  важных  вещах,  которые  проистекли  из  этого,
казалось  бы,  ничтожного  и  нелепого  события.  Вы  сами  убе¬
дились,  что  некоторые  из  ваших  старых  верований  и  обы¬
чаев  сегодня  уже  принадлежат  прошлому  и  утратили  свою
силу  и  власть.  Я  хотел  бы  отучить  вас  постоянно  совето¬
ваться  с  мёртвыми  и  духами  по  каждой  мелочи,  ибо  далеко
не  всё  зависит  от  них.  Живой  человек  должен  прежде  всего
полагаться  на  себя,  черпать  из  житницы  своих  собственных
способностей,  данных  ему  Ману  и  природой,  вместо  того,
чтобы  вечно  согласовывать  каждый  свой  шаг  с  обитателями
потустороннего  мира.  Не  всё  в  жизни  происходит  по  воле
духов,  и  человек  живёт  на  земле  для  того,  чтобы  трансфор¬
мировать  её  по  своей  воле  и  желанию,  переделывать  и  под¬
готавливать  к  построению  будущего.  Именно  в  этом  заклю¬
чается  великий  смысл  жизни.  Между  тем  вы,  люди  племени
итонго,  всё  ещё  сидите,  погрузившись  по  шею  в  заплес¬
невелое  стоячее  болото  древности.  Я,  итонгуар  и  король,
посланный  к  вам  Провидением,  должен  освободить  вас  из
этих  затхлых  трущоб  и  повести  вдаль  по  солнечным  путям
свободы.  На  этом  я  сегодня  закончу.
 Наступило  долгое  затяжное  молчание.  Слова  короля
на  этот  раз,  похоже,  не  нашли  поддержки  у  большинства
собравшихся,  ибо  никто  не  осмелился  высказать  собствен¬
ное  мнение.  Но  вместе  с  тем  в  первый  момент  ни  у  кого
не  хватило  смелости  выразить  своё  возражение.  Ситуация
с  каждой  минутой  становилась  всё  более  затруднительной,
ибо  Чандаура  ждал,  вызывающе  оглядываясь  вокруг,  но
никто  из  привычных  ораторов  не  спешил  с  ответом.  Нако¬
нец  после  невыносимо  долгой  паузы  из  круга  жрецов  вышел
чародей  Аумакна,  тощий,  ничтожный,  а  потому  вполне  уве¬
ренный  в  своей  безнаказанности  человечишко,  и,  заикаясь,
робко  пробормотал:
 — 	Совет  десяти  и  народ  устами  моими  просят  тебя,
король,  чтобы  ты  соблаговолил  оставить  нам  старые  обы¬
чаи  и  не  касался  веры  отцов.  Когда  ты  изменял  ход  нашей
повседневной  жизни  и  заставил  её  течь  по  новому  руслу,
 422

мы  не  роптали  и  были  послушны.  Мы  не  сопротивлялись
тебе,  великий  Чандаура,  когда  ты  истреблял  наши  древ¬
ние  леса,  пристанища  богов,  и  наполнял  их  шумом  своих
машин.  Мы  молча  подчинялись  твоей  королевской  воле,
когда  ты  приказал  построить  большие  дома,  названные
тобой  фабриками,  и  назначил  нам  часы  принудительного
труда.  Мы  были  тихи  и  послушны,  как  ягнята,  когда  по
твоему  повелению  наши  тела  истекали  потом  в  шахтах,
а  руки  слабели,  когда  мы  врубались  кирками  в  горные  не¬
дра.  Мы  безропотно  выполняли  твои  приказы,  Чандаура,
памятуя  о  твоих  великих  заслугах  перед  народом.  Сего¬
дня  ты  тянешь  свои  захватнические  руки  к  нашей  вере
и  хочешь  отнять  её  у  нас.  Не  делай  этого,  король,  если
не  хочешь,  чтобы  гнев  богов  обрушился  на  наши  головы,
а  возможно,  и  на  твою.
 — 	Не  делай  этого,  Чандаура!  —  поддержали  просьбу
Аумакны  несколько  нерешительных  голосов.
 — 	Оставь  нам  веру  отцов  и  старые  обычаи!  —  уже  смелее
отозвались  несколько  других.
 Пример  подействовал.  Свод  молчания,  раскинувшийся
над  толпой,  разлетелся  на  осколки,  и  глухой  ропот  волной
пронёсся  над  головами  людей.  Они  умоляли  и  угрожали
одновременно,  смиренно  опускались  к  его  ногам,  а  гла¬
за  блестели  по-змеиному.  Чандаура  смотрел  и  слушал  их
с  презрительной  улыбкой.  Когда  все  немного  успокоились
и  грозный  ропот  перешёл  в  бормотание  и  шёпоты,  он  подал
знак  Атауальпе.  Прозвучал  короткий  решительный  приказ
главнокомандующего  —  и  тысяча  солдат,  дисциплиниро¬
ванных,  действующих  чётко,  словно  механизм,  двинулись
полукруглым  строем,  пробивая  себе  путь  сквозь  толпу.
Король  был  в  центре  этого  полукруга.  Загадочная  улыбка
не  сходила  с  его  лица.  Чужой,  далёкий,  неприступный,  он
вернулся  в  своё  имение.  Он  не  соизволил  дать  людям  ника¬
кого  ответа.
 Чандауре  удалось  спасти  Изану  благодаря  уловке  со  сном
и  якобы  объявленной  через  него  волей  духов.  Он  победил
итонганов  их  собственным  оружием.  И  поэтому  сейчас  был
недоволен  собой.  Ему  нравился  прямой  бой.  Попытка  на¬
 423

чать  открытую  кампанию  против  древних  верований  вызва¬
ла  ожидаемую  реакцию.  Король  иронически  усмехнулся  при
мысли,  что  он  столько  раз  безнаказанно  попирал  их  обычаи
и  оскорблял  святыни,  но  об  этом  никто  не  знал.  Чандаура
святотатствовал  тайным  образом,  крал,  как  вор.  Никто
не  догадывался,  что  жрица  Руми  была  его  любовницей  на
протяжении  девяти  лет.  Только  Атауальпа  и  Ваймути  были
посвящены  в  этих  отношения  —  он,  друг  и  белый  человек,
и  она,  нянька,  почти  вторая  мать  принцессы.
 Любовь  Руми,  могучая  и  пламенная,  была  для  Чандауры
пылающим  кустом,  который  вёл  его  через  пустыню  ост¬
ровной  жизни.  Она  была  его  любовницей,  подругой,  же¬
ной  —  всем.  Слепо  преданная,  она  увидела  в  нём  высшее
надмирное  существо,  на  чьё  сильное  плечо  она  опиралась,
безмятежно  глядя  в  будущее.  Она  переняла  у  него  его  веру,
благодаря  ему  освободилась  от  страха  перед  неведомыми
силами.  Богиня  Пеле,  жрицей  которой  она  была,  перестала
для  неё  существовать.  Она  не  чувствовала  никакой  вины
перед  существом,  в  реальность  которого  не  верила.  Она  всё
ещё  была  жрицей,  но  только  с  виду.  Обряды,  которые  она
совершала,  не  имели  для  неё  никакого  смысла.  Они  были
совокупностью  механических  действий,  под  поверхностью
которых  гудела  пустота.  Внутренний  духовный  мир  Руми
был  до  краёв  наполнен  Чандаурой.
 Её  старай  няня  смотрела  на  него  иначе.  Король  был  для
неё  олицетворением  прекрасного,  но  злого  демона,  кото¬
рый  вторгся  в  храм  и  очаровал  жрицу  могуществом  своей
красоты.  Огромная,  почти  материнская  любовь  к  прин¬
цессе  и  суеверный  страх  перед  её  обольстителем  сделали
её  невольной  наперсницей  этой  греховной  связи.  Тайну
влюблённых  она  не  выдала  бы  никому,  даже  растянутая
на  пыточном  ложе.  Тихая,  покорная,  с  улыбкой  испуган¬
ного  смирения  на  устах,  она  тактично  отступала  в  самые
отдалённые  уголки  храма,  когда  он  шагами  победителя
приближался  к  Руми  и  принимал  её  в  свои  королевские
объятия.  Молчаливая,  немногословная  и  настороженная,
она  не  раз  предупреждала  их  о  грозящей  опасности  и  ловко
умела  отвлечь  от  них  внимание  подозрительных.
 424

Чандаура  высоко  ценил  эту  помощь  и  преданность,  но
не  любил  её.  Он  инстинктивно  чувствовал  её  неприязнь
и  видел  в  ней  воплощение  всех  враждебных  традиций  и  суе¬
верий  этого  острова.
 Поэтому,  когда,  вернувшись  с  бурного  собрания,  он
направился  в  храм  Пеле  на  условленное  свидание  со  жри¬
цей,  но  вместо  возлюбленной  встретился  на  пороге  с  Вай-
мути,  в  его  взгляде  читалась  неприязнь,  почти  переходящая
в  гнев.
 — 	Где  Руми?  —  резко  спросил  он.
 Старый  хранительница  священного  огня  спокойно  вы¬
держала  его  взгляд.
 — 	Чандаура,  ты  поступаешь  неправильно,  нападая  на
наших  богов  и  духов  наших  отцов.  Зачем  ты  тянешь  свою
дерзкую  руку  к  тому,  что  на  протяжении  бесчисленных  лет
и  поколений  было  окружено  уважением  и  любовью?  Зачем
ты  дразнишь  тени  наших  предков?  Или  тебе  недостаточно
того  святотатства,  которое  вы  совершаете  здесь,  в  этом
храме?
 — 	Где  Руми?  —  повторил  он  свой  вопрос  твёрдым,  как
лезвие  меча,  голосом.
 Из  складок  занавеси  за  алтарём  показалась  фигура  его
возлюбленной.
 — 	Я  здесь,  здесь.
 Она  обвила  его  шею  янтарными  руками.  Ваймути  со
вздохом  отошла  вглубь.
 — 	Зачем  ты  послала  её  навстречу  мне?  —  спросил  он,
поглаживая  тёмные  косы.
 — 	Она  сама  на  этом  сильно  настаивала.  Хотела  остеречь
тебя  от  мести  их  богов  и  предков.  Чего  ты  хочешь?  Она
старая,  суеверная,  но  благожелательно  настроенная  к  нам
женщина.
 — 	Ты  сегодня  кажешься  мне  какой-то  грустной,  Руми.
Ты  чем-то  огорчена?
 — 	Рангитатау,  мать  Итоби,  умирает.  Моя  бедная  по¬
друга  не  ест  уже  три  дня  и  не  спит  три  ночи.  Итоби  не
хочет  смириться  с  волей  своих  богов  и  пытается  рыда¬
ниями  и  постом  удержать  дух  умирающей.  Тень  больной
 425

укорачивается  с  каждым  днём*.  Её  час  уже  приближается.
Я  бы  хотел  навестить  её.  Атауальпа,  вероятно,  не  будет
возражать.
 —  Напротив.  Он  будет  рад  увидеть  нас.  Бедная  Итоби!
 И  они  пошли  к  толдо  Атауальпы,  который  после  смерти
Раугиса,  отца  Итоби,  приютил  у  себя  мать  жены.  Ибо  про¬
шло  уже  восемь  лет  с  тех  пор,  как  он  влюбился  в  прекрасную
Итоби  и  повесил  свой  гамак  над  её  гамаком**.  Но  недолго
Рангитатау  радовалась  спокойной  жизни  рядом  со  своей
дочерью  и  зятем.  На  второй  год  пребывания  в  хижине  Атау¬
альпы  стервятник  Этуа***  начал  пожирать  её  внутренности.
Нежная  опека  и  заботливость  Итоби  и  её  мужа  не  помогли:
она  угасала  и  чахла  с  каждым  днём.  Болезнь  затянулась  на
месяцы,  хотя  в  иных  условиях  больная  испустила  бы  дух
значительно  быстрее.  Ибо  итонганы  совершенно  не  заботи¬
лись  о  больных.  Напротив,  их  избегали.  Несчастья  и  болез¬
ни  превращали  людей  в  изгоев.  Больные  всегда  считались
своего  рода  табу  как  священные,  но  опасные  личности,
поскольку  были  одержимы  злыми  духами  или  наказаны  за
свои  грехи.  Отсюда  проистекал  страх  перед  умирающими,  на
которых  обрушился  гнев  неведомых  сил.  Нередкими  были
случаи,  когда  им  отказывали  в  пище  и  оставляли  одних  на
произвол  смерти.
 Чандаура  и  Руми  застали  Рангитатау  в  агонии;  она  уже
никого  не  узнавала.  Беспомощный  Атауальпа  стоял  у  кро¬
вати,  сочувственно  глядя  на  мать  и  дочь.  Итоби  не  выпу¬
скала  из  рук  ладони  умирающей.  Время  от  времени  её  грудь
сотрясали  глухие  рыдания.  Внезапно  Рангитатау  наполо¬
вину  приподнялась,  вытянула  перед  собой  руки  и,  застыв,
упала  на  подушки.  Атауальпа  закрыл  её  широко  распахнутые
глаза.  Итоби  с  громким  плачем  упала  на  труп.
 *  В  некоторых  народах  Океании  считается,  что  тень  близких  к  смер¬
ти  людей  укорачивается.  (Примеч.  авт.)
 **  Брачная  церемония  у  некоторых  первобытных  народов.  [Примеч.
автора]
 ***  Некоторые  народы  Океании  приписывают  вспышку  болезни
мифическому  стервятнику  Этуа,  который  пожирает  внутренности  боль¬
ного  человека.  [Примеч.  автора]
 426

Через  несколько  месяцев  после  смерти  Рангитатау  яс¬
ной  лунной  ночью  Атауальпа  проснулся  от  тихих  рыданий
Итоби.  Прижавшись  к  его  плечу,  она  горько  плакала,  как
ребёнок.
 — 	Что  с  тобой,  Итоби?  Приснилась  покойная  мать?
 Она  отрицательно  покачала  головой.
 — 	Может,  ты  заболела?
 Она  подняла  к  нему  залитое  слезами  лицо.
 — 	Мне  приснился  плохой  сон,  Атауальпа,  очень  плохой
сон.  Мне  снилось,  что  на  берегу  моря  среди  скал  в  полуден¬
ный  зной  сидела  моя  подруга  Руми.  Внезапно  из  одной  при¬
брежной  пещеры  вышел  красивый  молодой  человек  и  овла¬
дел  жрицей.  И  случилось  так,  что  от  семени  этого  мужчины
в  её  утробе  был  зачат  ребёнок,  которого  она  теперь  носит
под  своим  сердцем  и  рождение  которого  покроет  позором
храм  и  его  хранительницу.  Ибо  негоже  хранительнице  веч¬
ного  огня  возлежать  с  мужем  и  плодить  детей.  Поэтому  во
сне  мне  явилась  богиня  Пеле  и  велела  вырвать  позорный
плод  из  живота  Руми.  Вот  почему  я  плачу,  Атауальпа.  Моё
сердце  кровоточит  при  мысли,  что  я  должна  подчиниться
приказу  жестокой  богини.
 Петерсон  беззаботно  рассмеялся.
 — 	Но  ведь  это  же  сущие  бредни,  Итоби!  Кто  будет  при¬
давать  такое  значение  сну?
 Она  строго  посмотрела  на  мужа.
 — 	Сон  никогда  не  лжёт,  и  сновидец  должен  исполнить
то,  что  приказывают  в  нём  богини  или  духи,  даже  если  его
душа  при  мысли  об  этом  содрогается  до  самой  своей  сути.
Человек  несёт  ответственность  за  грех,  совершённый  во
сне,  даже  когда  его  проступок  приснится  кому-то  другому.
В  снах  каждому  из  нас  раскрывается  воля  опекающего  его
гения,  его  тотема.  Руми  беременна,  дитя,  зачатое  в  её  утробе,
должно  погибнуть  от  моей  руки.  Проклятая  моя  судьба!  Я  бы
хотела  никогда  не  рождаться  на  этот  свет!
 Хотя  Петерсон  счёл  весь  этот  ночной  инцидент  резуль¬
татом  расстроенных  нервов  Итоби  и  воспринял  его  как
временный  взрыв  эмоций,  несмотря  на  это,  на  следующий
день  он  рассказал  об  этом  Гневошу.  Известие  серьёзно  обес¬
покоило  короля.
 427

— 	Я  должен  немедленно  предупредить  Руми  о  грозящей
ей  опасности.
 — 	Зачем  пугать  её  без  надобности?  Итоби  успокоится
и  забудет  обо  всём,  —  попытался  возразить  капитан.
 — 	Не  будь  таким  легкомысленным,  Уилл.  Ты  ещё  плохо
знаешь  жителей  этого  острова.  Они  фанатики  снов  и  их
реализаций.  Разве  ты  никогда  не  слышал,  на  что  они  спо¬
собны  в  этом  отношении?  Однажды  Изана  рассказал  мне
следующую  характерную  историю  из  жизни  островитян.
 Как-то  раз  некоему  итонгану  приснилось,  как  зимней
порой  двенадцать  его  собратьев  ныряли  в  прорубь  на  озере
и  через  некоторое  время  выбирались  из-под  ледяной  корки
через  другую  прорубь,  проделанную  неподалёку  от  первой.
Сновидец  запомнил  их  и  после  пробуждения  рассказал  по
очереди  каждому  из  двенадцати  своё  видение.  И  знаешь,
что  случилось?..  Эти  двенадцать  полудурков  терпеливо
ждали  наступления  зимы,  а  когда  температура  в  долинах
соответственным  образом  снизилась,  они  поднялись  в  горы
и,  отыскав  среди  вершин  и  скал  замёрзшее  озеро,  вырубили
в  покрывавшем  его  льду  две  дыры.  Одиннадцати  фанатикам
удалось  невредимым  проплыть  под  ледяной  поверхностью
и  выплыть  через  второе  отверстие,  но  последний,  двенадца¬
тый,  утонул,  заплатив  жизнью  за  осуществление  сна.  Такие
уж  они  есть,  и  с  этим  ничего  не  поделаешь.  Твоя  Итоби  не
освободилась  от  суеверий  предков  и  является  достойной
дочерью  своего  племени.  Пожалуйста,  Уилл,  следи  за  ней
и  не  отпускай  одну,  если  это  возможно.  Я  очень  боюсь  за
Руми.  Это  не  шутка.
 — 	Сделаю  всё,  что  будет  в  моих  силах.  Судя  по  тому,  что
я  услышал,  можно  ожидать  всего.  Пусть  дьявол  заберёт  их
суеверия!  А  ведь  они  такие  хорошие  подруги!..
 Руми,  предупреждённая  королём,  перестала  посещать
Итоби  и  не  расставалась  с  коротким  широким  стилетом,
который  она  засунула  за  пояс  своего  жреческого  одеяния.
Отныне  за  Итоби  следил  бдительный  подозрительный
взгляд  Чандауры;  страшась  за  жизнь  своей  возлюбленной,
король  окружил  жену  друга  невидимыми  стражами,  которые
 428

следили  за  каждым  её  движением  и  почти  постоянно  сопро¬
вождали  на  расстоянии.  Больше  всего  от  этого  пострадал
Атауальпа,  поскольку  его  отношения  с  женой  в  то  время
претерпели  фатальные  перемены.  Итоби  стала  нелюбезной
и  злой,  выглядела  мрачной,  и  было  очевидно,  что  она  не
отказалась  от  своего  намерения.  Она  похудела  от  проис¬
ходящей  в  ней  внутренней  борьбы,  бесцельно  бродила  из
угла  в  угол  по  толдо  мужа.  Ситуация  ухудшалась  с  каждым
днём,  особенно  когда  она  заметила,  что  за  ней  следят  и  что
её  свобода  передвижения  строго  ограничена.  В  ней  просну¬
лись  упрямство  и  бунт.  Желание  исполнить  волю  божества
превратилось  в  мономанию.  Не  раз  муж  заставал  её  за  тем,
что  она  точила  нож.
 И  вот,  в  одну  бурную  осеннюю  ночь,  когда  разбушевав¬
шийся  под  ураганным  ветром  океан  гнал  на  берег  целые
табуны  пенящихся  волн,  Петерсон,  проснувшийся  от  удара
молнии,  заметил,  что  Итоби  нет  рядом  с  ним  в  постели.
Предчувствуя  недоброе,  он  зажёг  фонарик  и,  накинув  на
плечи  епанчу,  выбежал  из  дома.  Инстинкт  направил  его
к  святыне  Пеле.  У  ворот  храма  он  встретил  Гневоша.  Они
изумлённо  посмотрели  друг  на  друга.
 — 	Что  ты  здесь  делаешь,  Уилл?  Итоби  спит?
 Петерсон  отрицательно  махнул  рукой.
 — 	Я  ищу  её.  А  ты,  Джон?
 — 	Этот  шторм  привёл  меня  в  состояние  сильного  волне¬
ния.  Я  не  мог  уснуть.  Уже  час  я  брожу  среди  скал.  Наконец
я  пришёл  к  этому  порогу.  Я  очень  беспокоюсь  за  Руми.
 Последние  слова  Гневоша  заглушил  пронзительный  крик
женщины  изнутри.  Они  толкнули  дверь  и  ворвались  внутрь.
Перед  алтарём,  освещённым  сполохами  вечного  огня,  Руми
и  Итоби  сражались  на  ножах.  Жрица,  неожиданно  атакован¬
ная  во  сне  на  руне,  расстеленном  у  подножия  жертвенного
стола,  чудом  избежала  смертельного  удара  и  теперь,  легко
раненная  в  руку,  яростно  оборонялась.
 Ваймути,  спавшая  в  глубине  святыни  за  занавеской,  про¬
будилась  от  сна  и  при  виде  опасности,  угрожавшей  Руми,
отчаянно  взывала  о  помощи.  Именно  её  крик  привёл  сюда
Петерсона  и  Гневоша.  Но  они  появились  слишком  поздно.
 429

Ибо,  как  раз  тогда,  когда  они  переступили  порог  храме
Руми  ловко  парировала  удар  и,  прежде  чем  Итоби  успел
защититься,  погрузила  свой  нож  ей  в  грудь.  Итоби  рас
кинула  руки  и  рухнула  лицом  на  пол.  Петерсон  опустилс
к  ней  и  схватил  в  объятия.  Она  в  последний  раз  поднял
на  него  глаза,  которые  уже  затуманились  мглой,  улыбну
лась  и  умерла.  С  глухим  стоном  Руми  склонилась  над  не)
и  принялась  покрывать  её  поцелуями.  Взгляды  мужчи]
встретились  и  в  беспомощной  печали  переместились  н
тело  Итоби...
 Снаружи  всё  ещё  бушевала  буря.

ОСВОБОЖДЕНИЕ
 СЬн  Итоби  и  его  трагические  последствия  стали  пре¬
людией  к  целому  сплетению  событий,  которые  дол¬
жны  были  решить  судьбу  итонганов  и  их  белого  правителя.
В  сонном  видении  жены  Атауальпы  коллективная  душа  пле¬
мени  словно  осознала  скрытую  истину,  воплотив  в  форму
символа  то,  что  уже  давно  беспокоило  её  подсознательную
сферу.
 Итоби  верно  поняла  состояние  своей  подруги:  Руми
в  самом  деле  забеременела.  Через  несколько  дней  после
смерти  Итоби  жрица  поделилась  этой  новостью  с  королём:
—  Ты  станешь  отцом,  Чандаура,  сон  говорил  правду.
Клянусь  тебе  тенями  отцов  моих,  что,  если  бы  дитя,  зача¬
тое  в  моём  лоне,  не  было  твоим,  я  не  защищалась  бы  от
ножа  Итоби!  Но  это  дитя  твоё,  король,  и  потому  будет  жить.
Я  верю,  что  ты  сильнее  наших  богов  и  потому  не  позволил
ей  вырвать  плод  из  моего  лона.
 Он  прижал  её  к  себе.
 —  Благословенна  будь,  Руми,  жена  моя  дорогая!
Расстегнул  её  белоснежное  платье,  прижался  губами
к  уже  слегка  округлившемуся  животу  и  целовал  его  в  порыве
чувств...
 Но,  вернувшись  в  тот  вечер  домой,  оставшись  один  по¬
среди  четырёх  стен  толдо,  Гневош  глубоко  задумался.  Сооб¬
щение  о  будущих  родах  усложняло  ситуацию.  Появление  на
свет  ребёнка  повлекло  бы  за  собой  открытие  их  сладкой,
но  с  точки  зрения  туземцев  преступной  тайны.  Согласно
туземным  законам  жрице  грозила  ужасная  смерть  за  свя¬
тотатство  и  блуд:  закапывание  в  землю  заживо.  Чандаура
чувствовал,  что  в  этом  случае  он  не  сможет  спасти  её:  боль¬
шинство  итонганов  отвернулись  бы  от  него  с  отвращением
и  ужасом,  как  от  святотатца.  Оставался  только  один  выход:
скрыть  рождение  и  спрятать  ребёнка.  Он  рассчитывал  на
помощь  Петерсона  и  Ваймути.
 Это  решение  его  успокоило.  Он  перестал  ходить  по  ком¬
нате  и,  сев  на  постель,  предался  размышлениям  о  будущем.
 431

Вечер  выдался  тихим,  ясным,  через  открытое  окно  в  ком
нату  проникал  запах  коричных  деревьев,  лимонов  и  акаций
 Дверь  комнаты  медленно  открылась,  и  в  неё  вошла  вы
сокая  женщина,  плотно  закутанная  в  мантилью.  Повер:
края  кружевной  шали,  закрывавшей  лицо  до  линии  носа
на  короля  смотрели  горящие,  как  факелы,  глаза.
 — 	Не  узнаёшь  меня,  Чандаура?
 Задумавшийся  Гневош,  казалось,  не  замечал  её.  Нетерпе
ливым  движением  она  сбросила  мантилью.  Тогда  он  узна;
её.  Это  была  Напо,  прекрасная  вдова  Оруру.
 — 	Что  привело  тебя  ко  мне  в  такую  позднюю  пору?  Мо
жет,  тебе  досаждает  кто-то  из  молодых  воинов,  и  ты  пришли
с  жалобой?  Или  же  кто-то  пробрался  в  ваш  сад,  который
так  красиво  спускается  по  прибрежным  склонам  к  морю
и  оборвал  плоды  с  яблонь?
 Она  прервала  его  гневным  жестом  руки.
 — 	Я  пришла  к  тебе,  Чандаура,  потому  что  хочу  быть  тво¬
ей  невольницей.  Разве  ты  не  видишь,  что  я  годами  следук
за  тобой,  как  тень,  и  целую  следы  твоих  ног?  Из-за  тебя
король,  отцветает  моя  молодость  и  увядает  красота.  Когда
на  моё  несчастье,  море  выбросило  тебя  на  нашу  землю,  мш
было  пятнадцать,  я  была  женой  воина  Оруру.  Год  спустя
Оруру  ушёл  в  страну  теней.  С  тех  пор  ни  один  мужчина  нс
ласкал  мою  грудь,  ни  один  не  прильнул  в  любовном  безум¬
стве  к  моему  лону.  Ибо  Напо  любит  только  тебя,  Чандаура
ибо  только  при  виде  тебя  сладкий  огонь  пронизывает  ес
тело.  Почему  ты  избегаешь  меня,  король?  Или  ты  думаешь
что  я  не  умею  любить?..  Что  у  меня  недостанет  пыла  в  тиска?
королевских  объятий?
 Она  обнажила  перед  ним  свою  поистине  величествен¬
ную  красу.  Вдова  Оруру  была  удивительно  прекрасное
женщиной.  Может  быть,  даже  прекраснее,  чем  Руми.  Нс
в  ней  было  что-то  хищное,  что  делало  её  чуждой  и  далёкой
Гневошу  глубоко  запало  в  память  то  мстительное  исступле¬
ние,  с  которым  она  издевалась  над  приговорённым  к  смерте
Маранкагуа.  Ей  не  хватало  женственной  прелести  и  того
чем  он  восхищался  в  Руми,  —  царственности.  Она  был*
всего  лишь  красивой,  чудесно  сложённой  самкой.
 432

Чандаура  давно  знал  о  её  страсти.  Не  раз  он  чувствовал
на  себе  её  пылающий  взгляд  и  прикосновение  рук,  дрожа¬
щих  от  волнения.  Не  раз  замечал,  как  она  искала  близости
и  бродила  вокруг  его  дома.  Не  раз  тень  её  фигуры  падала
на  его  путь.  И  это  ещё  больше  оттолкнуло  его  от  Напо.  Ибо
она  мешала  ему  встречаться  с  Руми,  заставляла  его  удваивать
осторожность.  Он  твёрдо  решил  разобраться  с  ней  сегодня.
 — 	Ты  прекрасна,  Напо,  —  сказал  он  с  улыбкой,  запа¬
хивая  обратно  полы  её  голубого  плаща,  застёгнутого  под
шеей  серебряной  брошью,  —  прекрасна,  как  праматерь  рода
человеческого,  прелестная  Ваджрумати,  на  которой  женился
бог  Оро.  Но  твоя  красота  не  для  меня.  Среди  итонганов  так
много  красивых  и  смелых  юношей  —  выбери  одного  из  них!
Пусть  он,  счастливый  и  гордый  этим  выбором,  повесит  свой
гамак  над  твоим.  Итонгуару  не  подобает  брать  женщину
в  постель.  Я  должен  оставаться  один  до  конца  дней  своих.
 Лицо  Напо  помрачнело,  в  глазах  заиграли  зелёные
огоньки.  Она  отступила  к  выходу  и  разразилась  громким
язвительным  смехом.
 — 	Воздержанный  Чандаура!  Ха-ха-ха!  Невинный,  не
знающий  женщин  итонгуар!  Хе-хе-хе!  Непорочный  люби¬
тель  духов!  Хе-хе-хе!  Хе-хе-хе!
 Она  угрожающе  подняла  кулак.
 — 	Ты  пожалеешь  об  этом,  белый  человек.  Ибо  и  в  моих
жилах  течёт  королевская  кровь,  я  достойна  быть  твоей  на¬
ложницей.
 Бросила  на  него  последний  приправленный  ядом  взгляд
и  исчезла  за  дверью.
 Гневош  выкурил  ещё  одну  трубку  и,  уставший,  тяжело
улёгся  на  кровать.  Вскоре  его  спокойное  дыхание  слилось
с  тихими  шорохами  тишины  этого  позднего  вечера.
 Несколькими  часами  позже  тридцать  вооружённых  вои¬
нов  во  главе  с  Араваки  и  Вангаруа  крались  сквозь  ночной
мрак  к  царскому  имению.  Отвергнутая  Напо  в  ту  же  ночь
распространила  по  селению  весть  о  кощунственных  отно¬
шениях  короля  с  Руми  и  о  беременности  падшей  жрицы.
Она  следила  за  ними  долгое  время  и  не  раз  видела,  как
 433

поздно  ночью  Чандаура  входил  в  святыню  Пеле.  Накануне,
спрятавшись  в  зарослях  слоновьей  травы  у  реки,  она  увидела
жрицу  во  время  купания.  Её  живот  был  наполнен  плодом
прелюбодеяния,  выдавая  прегрешение.
 Несмотря  на  поздний  час,  слова  Напо  разлетелись  по
селению,  как  бусы  траурного  ожерелья,  и  нашли  отклик
у  недовольных.  Около  одиннадцати  часов  ночи  в  хижине
Вангаруа  собралась  дюжина  людей,  и  начался  совет.  Он
продолжался  недолго,  поскольку  время  поджимало.  Гла¬
вой  заговора  был  шаман  Вангаруа,  исполнителем  его  воли
стал  Араваки.  В  ту  ночь  перед  рассветом  Чандаура  должен
был  умереть.  Следующим  утром  итонганы  будут  поставлены
перед  свершившимся  фактом.  Преемником  короля  было
решено  выбрать  Нгауэ,  к  которому  немедленно  был  послан
гонец  с  известием  о  произошедшем.  Ему  также  предстояло
расправиться  с  Атауальпой.  Важнейшей  задачей  было  устра¬
нение  Чандауры.  Вангаруа  не  сомневался,  что,  узнав  о  его
смерти,  войско  перейдёт  на  их  сторону  и  оставит  в  одино¬
честве  второго  белого  человека.
 Разогретые  «огненной  водой»  и  напитком  альгаробо,
заговорщики,  словно  стая  волков,  подбирались  к  королев¬
ской  усадьбе.  Им  благоприятствовала  ночь,  чёрная,  как
траурные  одеяния,  и  осенний  ветер,  заглушающий  шаги.
Уже  совсем  рядом  с  толдо  Чандауры,  перед  живым  огражде¬
нием  из  кактусов  и  опунций,  они  остановились  для  краткого
совещания.  Вангаруа  с  пятнадцатью  людьми  должны  были
окружить  дом,  а  Араваки  вместе  с  остальными  ворваться
внутрь.
 Они  осторожно  открыли  калитку  и  полезли  во  двор.
Было  тихо.  Дом  короля,  в  котором  все  спали  глубоким
сном,  едва  вырисовывался  в  темноте  ночи.  Нападавшие
уже  собирались  разделиться  на  две  части,  когда  дверь  коро¬
левского  дворца  засветилась  зеленоватым  фосфоресци¬
рующим  светом.  Казалось,  что  сияние  исходит  изнутри
дома,  из  сеней;  оно  проникало  сквозь  дубовые  доски  двери
и  высвечивало  её  во  мраке.  Свет  слегка  сфокусировался,
просочился  из  двери  наружу  и  собрался  над  порогом  в  че¬
ловеческую  фигуру.
 434

Призрак  легко  поднялся  над  землёй  и  поплыл  по  воздуху
к  заговорщикам.  Его  властный  суровый  взгляд  уверенно
остановился  на  Вангаруа.  Все  узнали  эти  глаза.  В  дикой
панике  люди  бросились  бежать.  С  дрожью  ужаса  они  встре¬
тились  лицом  к  лицу  с  табу*  правителя.
 Чандаура  после  ухода  Напо  погрузился  в  сон,  хоть  и  глу¬
бокий,  но  тяжёлый  и  мучительный.  Снились  ему  какие-то
страшилища,  ларвы-кровопийцы,  кошмар  сдавливал  грудь
и  спирал  дыхание.  Он  ворочался  с  боку  на  бок,  метался
в  постели,  как  рыба  в  верше,  но  не  мог  проснуться.  Около
полуночи,  обливаясь  густым  потом,  он  почувствовал,  как
что-то  в  нём  раздвоилось,  разъединилось,  расщепилось.
Наконец  с  чувством  облегчения  он  почувствовал  себя  сво¬
боднее.  На  кровати  перед  собой  он  увидел  собственное  сла¬
бое  человеческое  тело,  ужасно  измученное  ночницей**.  Он
кратко  попрощался  с  ним  сострадательной  улыбкой,  приот¬
крыл  дверь  и,  поддавшись  тёмному  неодолимому  приказу,
вышел  из  дома.  Это  его  спасло...
 Через  несколько  минут  после  этого  он  проснулся  в  ужас¬
ном  изнеможении  и  начал  прислушиваться.  Кто-то  тихо
стучал  пальцами  по  стеклу.  Он  вскочил  с  кровати  и,  сжимая
в  руке  охотничий  нож,  открыл  окно.
 — 	Кто  там?
 — 	Это  мы,  Руми  и  Ваймути.  Они  гонятся  за  нами.
 Через  несколько  мгновений  Чандаура  прижал  к  груди
 возлюбленную.  Своим  кратковременным  спасением  она
была  обязана  Ваймути,  которая  вывела  жрицу  из  святыни
через  подземный  ход,  известный  только  ей  одной,  прежде
чем  группа  жаждущих  мести  итонганов  сумела  выбить  двери
храма  и  ворваться  внутрь.  Но  дом  короля  недолго  мог  оста¬
ваться  надёжным  убежищем.
 Чандаура  понимал  это  и,  не  медля,  решил  договориться
с  Атауальпой.  Действовать  нужно  было  быстро  и  решитель¬
но.  Он  закрыл  обеих  женщин  во  второй,  меньшей  комнате
 *  Здесь  —  святость,  священная  сила.  (Примеч.  авт.)
 **  Ночной  дух,  враждебный  людям,  вызывающий  беспокойство
и  бессонницу.
 435

со  стороны  сада,  запер  все  двери  на  засов  и  под  покровом
полуночи  проскользнул  в  усадьбу  своего  друга.  Он  застал
Петерсона  с  бокалом  грога  его  собственного  изготовления.
У  капитана  тоже  была  ужасная  ночь.  Его  мучила  ностальгия,
усилившаяся  после  смерти  Итоби,  не  дававшая  ему  уснуть.
Он  топил  печаль  в  бокале.
 Гневош  в  нескольких  словах  обрисовал  всю  серьёзность
ситуации.  Петерсон  негромко  выругался.
 — 	Плохо,  сто  фургонов  дьяволов,  очень  плохо!  Эта  мо¬
лодая  ведьма  знала,  как  взяться  за  дело,  и  в  считаные  часы
возмутила  людей.  Если  они,  не  колеблясь,  напали  даже  на
храм,  то  должны  быть  ужасно  возбуждены  и  разъярены.
Сейчас  выясним  всю  суть  этого  дела.
 Он  протяжно  свистнул.  Тростниковый  коврик  у  входа
поднялся,  и  вошёл  Ксингу.
 — 	Доброе  утро,  мой  друг!  Прикажи  трубить  утреннюю
побудку.  Отправляемся  через  четверть  часа.  Вызови  сюда
королевского  телохранителя  Чантопиру  и  стражу.
 На  медном  лице  вождя  отразилось  сильное  беспокой¬
ство.  Он  несколько  раз  склонил  голову,  показывая,  что
понял,  но  не  сходил  с  порога.  Чандаура  положил  руку  ему
на  плечо.
 — 	Ты  выглядишь  смущённым,  Ксингу.  Поведай  мне,
что  гнетёт  твоё  сердце.
 Воин  сжал  кулаки  так,  что  в  суставах  затрещали  кости,
и  выдохнул  сдавленным  голосом:
 — 	Ксингу  только  что  с  фонарём  обошёл  казармы.  Что-то
дурное  происходит  среди  солдат.  Половина  куда-то  сбе¬
жала,  а  те,  что  остались,  собираются  вместе  и  советуются.
Бунт  в  лагере!  Король,  ты  должен  сам  опровергнуть  лживые
слухи,  которые  кто-то  распускает  среди  людей.
 — 	Ксингу  прав,  —  одобрил  совет  вождя  Петерсон.  —
Джон,  ты  должен  им  показаться  и  поговорить  с  ними.
Возможно,  нам  ещё  удастся  пресечь  эти  действия  в  заро¬
дыше.
 Они  вышли  из  толдо  и  с  горящими  факелами  побежали
в  самый  центр  казарм.  Чандаура,  спокойный  и  невозмути¬
мый,  поднялся  на  возвышение  посреди  лагеря.  Его  громкий,
 436

твёрдый,  как  бронза,  голос  снова  начал  накидывать  на  души
солдат  узду  послушания:
 — 	Воины  племени  итонго,  вожди  и  солдаты!  Разве  вам
не  стыдно  оттого,  что  из-за  ничтожных  нашёптываний
глупой  мстительной  женщины  вы  забыли  о  своих  обязан¬
ностях  перед  вашим  королём  и  разжигаете  пламя  мятежа?
Товарищи  по  оружию  и  сражениям,  покрывшие  славой
имя  светлых  итонганов  и  ставшие  владыками  всего  ост¬
рова,  я  призываю  вас  на  свою  сторону  в  час  бунта  и  пре¬
дательства.  Пусть  ваши  уши  не  впускают  в  себя  ложные
и  клеветнические  слухи.  Помните  о  наших  общих  трудах
и  победных  маршах,  солдаты!
 Ответом  ему  был  продолжительный  крик  энтузиазма:
 — 	Да  здравствуют  король  Чандаура  и  его  вождь  Атау-
альпа!
 Ситуация  временно  была  спасена.  Пятьсот  храбрых,
подтвердивших  свою  верность  людей  поддержали  короля.
Их  значительно  усилила  группа  бойцов  из  трёхсот  вои¬
нов  королевской  гвардии,  которые  как  раз  в  этот  момент
выступили  на  площадь  под  командованием  Чантопиру.
Король  сформировал  четыре  отделения  по  двести  человек
и  передал  их  под  командование  Атауальпы,  Изаны,  Ксингу
и  Чантопиру.  Под  звон  оружия  и  фырканье  отдохнувших
лошадей  они  двинулись  двумя  крыльями  к  резиденции
короля.
 Уже  рассветало,  первые  лучи  зари  рассеивали  розовы¬
ми  пальцами  отступающие  туманы.  Эта  часть  поселения
выглядела  полностью  вымершей.  Появление  посреди  ночи
итонго*  короля  подействовало  как  мощное  отпугивающее
чародейство:  могущественное  табу  владыки  всё  ещё  охра¬
няло  территорию  вокруг  королевского  толдо.  Они  про¬
шли  по  пустым  улицам  через  западную  окраину  поселения
и  окружили  дом  короля  защитным  кольцом.  С  бьющимся
сердцем  Чандаура  открыл  дверь  и  вошёл.  Тёплые  смуглые
руки  обвились  вокруг  его  шеи,  поцелуй  сладких  губ  лёг  на
его  губы.
 *  Дух,  призрак.  (Примеч.  авт.)
 437

— 	Руми!
 Вокруг  толдо  кипела  лихорадочная  работа.  Солдаты
копали  рвы  и  насыпали  шанцы.  За  несколько  часов  дом
Чандауры  превратился  в  крепость.  С  трёх  сторон  над  землёй
возвышались  трёхметровые  валы,  ощетинившиеся  часто¬
колом.  Тыльную  часть  со  стороны  сада  защищали  огромные
валуны  и  обломки  базальта,  составлявшие  здесь  глубоко
вклинившийся  в  сушу  авангард  прибрежных  скал.
 Около  полудня  стража  принесла  весть  о  том,  что  из  глу¬
бины  поселения  движется  большой  отряд  вооружённых  лю¬
дей.  Подойдя  на  расстояние  броска  копья,  они  дали  знак,
что  хотят  прислать  парламентёров.  Чандаура  приказал  отве¬
тить  им  согласием.  Тогда  на  площадь  перед  толдо  спесиво
вышли  десять  воинов.  Вели  их  Амакра  и  Араваки.  Они  гордо
поклонились,  и  колдун  заговорил  скрежещущим  голосом,
напоминающим  крик  старой  сороки:
 — 	От  имени  Совета  старейшин  мы  требуем  от  тебя,  Чан¬
даура,  выдачи  развратной  жрицы  Руми,  которая  укрывается
под  твоей  крышей.  Если  ты  удовлетворишь  наши  требова¬
ния,  то  будешь  править  итонганами  в  мире  и  тишине  до
конца  своих  дней.
 Король  вызывающе  улыбнулся.
 — 	А  что  будет,  если  я  не  удовлетворю  ваши  дерзкие
пожелания?
 — 	Будет  ненужное  братоубийственное  кровопролитие,
Чандаура.  Нгауэ,  несомненно,  встанет  на  нашу  сторону,
когда  узнает  причину  конфликта  с  королём.  Нас  уже  сейчас
несколько  тысяч,  а  вас  —  малая  горсть.  Выдай  нам  безбож¬
ную  Руми!
 Чандаура  приблизился  к  чародею  с  исказившимся  от
гнева  и  презрения  лицом.
 — 	Выдать  вам  Руми?  Вам,  глупцам  и  живодёрам,  дове¬
рить  цвет  королевской  крови?  Никогда!  Если  бы  я  это  сде¬
лал,  я  бы  плюнул  самому  себе  в  лицо.  Лучше  умереть.
 Амакра  невольно  отступил  на  несколько  шагов  перед
яростью  короля.
 — 	Это  твоё  последнее  слово  к  нам,  Чандаура?
 — 	Ты  его  услышал.
 438

В  гробовой  тишине  делегация  покинула  двор.  Кости
были  брошены.  Около  четырёх  часов  пополудни  посланный
на  разведку  Чантопиру  принёс  весть  о  том,  что  к  мятеж¬
никам  прибыли  новые  подкрепления.  Пропавший  на  дол¬
гие  годы  Махана  снова  всплыл  на  поверхность  и  вышел
из  горных  чащоб,  ведя  с  собой  отряд  из  трёхсот  человек.
Дурная  весть  разнеслась  по  королевскому  лагерю  со  скоро¬
стью  чумы  и  оледенила  сердца.  Боевой  дух  гарнизона  начал
ослабевать  и  колебаться...
 Вечером,  в  сумерках  того  же  дня,  в  центральной  комнате
толдо  за  столом  сидели  четыре  человека:  Гневош,  Петер¬
сон,  Руми  и  Ваймути.  В  атмосфере  помещения  витало  угне¬
тающее  настроение  и  душило,  как  кошмар.  Все  молчали.
Каждый  из  них  словно  боялся,  что  первое  сказанное  слово
станет  кристаллизацией  мрачной  правды.  Наконец  капитан
решил  нарушить  тишину:
 — 	Что  ж,  Джон,  время  наконец  пришло,  да?  Больше  не
над  чем  размышлять.  Ситуация  полностью  ясна.
 — 	Если  бы  я  мог  рассчитывать  на  Нгауэ...  —  Гневош  за¬
щищал  свою  позицию  из  последних  сил.  —  Если  бы  я  мог...
 — 	Но  ты  не  можешь.  Ты  прекрасно  знаешь,  что  не
можешь.  Он  тёмный  человек  и  фанатик  первого  разлива.
«Маркиза»  уже  три  дня  как  готова  к  отправлению.  Итак,
сегодня  вечером,  да?
 Гневош  посмотрел  на  Руми.  Она  протянула  ему  руки.
Он  схватил  их  и  прижал  к  губам.
 — 	All  right,  Джон,  —  одобрительно  сказал  капитан.  —  Ты
снова  начинаешь  становиться  европейцем.
 Руми  окинула  няньку  нежным  взглядом.
 — 	А  ты,  Ваймути?  Ты  пойдёшь  с  нами?
 Хранительница  вечного  огня  печально  покачала  головой.
 — 	Нет,  принцесса.  Моё  место  у  покинутого  алтаря  бо¬
гини.
 — 	Он  сильнее  Пеле  и  её  гнева.
 — 	Нет,  Руми.  Я  останусь  на  земле  моих  отцов.  Отправ¬
ляйся  с  ним,  милое  дитя,  если  ты  так  крепко  веришь  в  его
силу,  и  будь  счастлива.
 439

Начались  лихорадочные  приготовления  к  побегу.  Пе¬
терсон  набивал  продуктами  дорожные  рюкзаки.  Гневош
уселся  писать  письма.  В  первом,  более  длинном,  он  обра¬
щался  к  Нгауэ,  прося  помиловать  тех,  кто  остался  верен
ему  до  конца.  Они  были  лишь  исполнителями  воли  короля,
от  которого  не  хотели  отказываться.  Всю  вину  он  брал  на
себя.  Гневош  тут  же  передал  это  письмо  Чантопиру  и  при¬
казал  ему  немедленно  прокрасться  с  ним  к  наместнику  по
ту  сторону  горного  хребта.
 Когда  Чантопиру  ушёл,  Гневош  черкнул  несколько  слов
Изане  и  Ксингу.  Он  тепло  поблагодарил  их  за  дружескую
поддержку,  сердечно  попрощался  с  обоими  и  призвал  их
перейти  на  сторону  восставших.  Своё  бегство  он  предста¬
вил  как  необходимость,  как  единственное  средство  против
кровопролития.  Это  письмо  он  передал  Ваймути.  Она  дол¬
жна  была  вручить  его  обоим  вождям  через  три  часа  после
того,  как  он  покинет  толдо.
 Так,  в  различных  занятиях,  время  бежало  быстро,
и  близился  час  бегства.  Чтобы  не  вызывать  подозрений,
Гневош  до  самого  последнего  момента  крутился  возле
воинов,  расположившихся  лагерем  у  костров,  обходил
стражу,  осматривал  земляные  укрепления.  В  десять  часов
он  задёрнул  шторы  на  окнах  дома  и  зажёг  свет  в  помеще¬
нии.  Последовала  краткая  трогательная  сцена  прощания
между  Руми  и  Ваймути,  затем  Гневош,  Петерсон  и  Руми
выскользнули  через  чёрный  ход  из  толдо  в  сад.  Скрытые
от  глаз  солдат,  они  прошли  вдоль  густой  аллеи  акаций
до  того  места,  где  она  выходила  к  подножию  базальто¬
вой  скалы,  закрывавшей  эту  сторону  сада  прочной  сте¬
ной.  Гневош  развёл  руками  заросли  опунций  на  середине
стены  и  осветил  фонариком  узкую  дыру,  выдолбленную
в  скале.
 — 	Через  неё  мы  выйдем  на  тропинку.  Придётся  ползти
на  животе.  Уилл,  ты  будешь  прикрывать  нас  сзади.
 — 	Allright\
 Они  погрузились  в  недра  скалы.  Через  десять  минут
Гневош  погасил  фонарик  и,  выпрямившись,  со  вздохом
облегчения  сообщил:
 440

— 	Мы  на  тропинке.  Теперь  ты,  Уилл,  веди  нас  к  своей
«Маркизе».  Как  далеко  отсюда  до  залива  Серых  карнизов?
 — 	Половина  морской  мили,  не  больше.
 — 	Ну,  это  недалеко.
 Он  пропустил  капитана  вперёд  и  крепко  взял  Руми  за
руку.  Они  двинулись  дальше.  Петерсон  шёл  впереди  как
проводник,  Гневош  с  Руми  в  нескольких  шагах  за  ним.
Ночь  была  тёплой,  лунной  и  светлой  как  день.  Узкая,  едва
протоптанная  тропинка  неверными  петлями  извивалась
между  линией  панданового  леса  и  глыбами  прибреж¬
ных  скал.  Их  непрерывно  сопровождал  шум  моря,  про¬
рывавшийся  сквозь  береговые  утёсы.  Они  шли  быстро,
в  мыслях  своих  опережая  ход  событий.  Гневош  строил
планы  на  будущее  и  силился  решить  проблему  содержа¬
ния  себя  и  Руми  после  возвращения  в  Европу.  Петерсон
тем  временем  обдумывал  план  морского  пути,  который
должен  был  привести  их  к  ближайшему  южноамерикан¬
скому  порту  —  Вальпараисо  или  Пунта-Аренас.  Капитан
был  в  прекрасном  настроении  и  тихо  благословлял  «эту
прекрасную  ведьму  Напо»,  которой  он  был  обязан  таким
удачным  поворотом  дел.
 Между  тем  Руми,  опираясь  на  руку  Гневоша,  шла,  по¬
гружённая  в  грёзы,  словно  находясь  в  трансе.  Множество
навалившихся  на  них  острых  ощущений  последних  часов
и  перспектива  грядущих  дней  опьяняли  её  как  наркотик
и  выбивали  из  душевного  равновесия.  Она  то  и  дело  погля¬
дывала  на  своего  возлюбленного,  черпая  в  нём  ободрение
и  силу,  придававшую  ей  стойкости.
 — 	Ура!  —  раздался  на  одном  из  отрезков  пути  голос  Пе¬
терсона.  —  Самое  большее  через  десять  минут  мы  окажемся
на  палубе  «Маркизы».
 — 	Дорогой  Уилл,  теперь  ты  хозяин  нашей  жизни  и  смер¬
ти!  —  крикнул  ему  в  ответ  Гневош.  —  Я  уже  чувствую,  яв¬
ственно  чувствую  могучее  дыхание  моря.
 Это  были  последние  слова,  которыми  они  успели  об¬
меняться  друг  с  другом.  Едва  их  эхо  замерло  в  гуще  леса,
адский  рёв  потряс  тишину  ночи.  Земля  задрожала,  и  над
чёрной  стеной  леса  в  небо  взметнулся  фонтан  огня.
 441

— 	Ротовера!  —  прошептала  Руми,  и  жестокое  отчаяние
вонзило  отравленный  коготь  в  её  сердце.
 Подземный  толчок,  сопровождавшийся  чудовищным
грохотом,  выворотил  из  земли  все  окрестные  деревья,  раз¬
дробив  их  в  щепки.  Огромная  скала,  вырванная  титани¬
ческой  силой  из  берегового  хребта,  преградила  им  путь
и  отрезала  их  от  капитана.
 Сбитые  с  ног  Гневош  и  Руми  скатились  по  какому-то
только  что  образовавшемуся  склону  на  дно  лесного  оврага.
 — 	Смелее,  Руми!  —  старался  перекричать  ужасающую
страшную  канонаду  Ян.  —  Смелее!  До  бухты  уже  недалеко.
Мы  вскарабкаемся  на  скалу  и  встретимся  с  капитаном.
 Он  почувствовал  на  губах  что-то  вроде  тёплого  песка.
Сплюнул  с  отвращением:
 — 	Пепел.
 Угрюмое  пурпурное  зарево  разлилось  по  небу  и  ворва¬
лось  в  лес.  В  его  свете  они  увидели  вырванные  с  корнями
вековые  панданы,  дикую  мешанину  разбитых  скал  и  валу¬
нов,  скатившихся  с  гор.
 Они  начали  беспомощно  взбираться  на  кусок  скалы,
преградивший  им  путь.  Он  дрожал  под  ними  как  живой
организм;  в  любой  момент  они  могли  быть  раздавлены  им
или  оказаться  смытыми  с  его  поверхности  волной  океана,
бушующего  вокруг  острова.  Измученные  и  промокшие,  они
спустились  в  небольшую  расщелину  в  центре  площадки  на
вершине  скалы.
 Отсюда  перед  ними  развернулась  картина,  уникальная
в  своей  грозной  красоте.  Скалу,  на  которой  они  сидели,  со
всех  сторон  заливала  бешено  кипящая  морская  вода.  Тро¬
пинка,  пробитая  среди  прибрежных  скал,  и  опушка  леса  бес¬
следно  исчезли.  Океан  гигантским  языком  ворвался  вглубь
острова  и  образовал  огромный  глубокий  залив.  Похоже,  что
именно  в  этой  бухте  Петерсон  нашёл  свою  смерть:  на  её
дне  навечно  упокоилась  «Маркиза».  Они  были  отрезаны  от
остального  острова,  спасённые  на  несколько  мгновений  по
прихоти  судьбы,  которая  словно  хотела,  чтобы  они  увидели
всё  до  конца.  Прижавшись  друг  к  другу,  в  полусознательном
состоянии  они  смотрели  на  ужасающую  панораму,  осве¬
щённую  гейзерами  огня.
 442

Горный  хребет,  пересекавший  остров  с  востока  на  запад,
раскачивался  и  дрожал  по  всей  своей  протяжённости.  Из
устья  кратера  в  его  центре,  изрыгавшего  дым,  пепел  и  огонь,
непрерывно  изливались  потоки  лавы  и  с  головокружитель¬
ной  скоростью  стекали  по  склонам  священной  горы.  Чудо¬
вищная,  шириной  в  несколько  миль  река  густой  дымящейся
кипящей  грязи  уже  залила  центр  острова  и  застывающим
на  бегу  каскадом  катилась  к  морю.  Исчезли  боры  и  леса,
без  следа  провалились  под  землю  деревни  и  селения,  про¬
пали  поля  и  дороги.  Серо-розовая,  подёрнутая  тут  и  там
вспышками  огня  мантия  из  расплавленной  каменной  массы
укрыла  всё  монолитным  покровом.
 Гневош,  очарованный  грозной  красотой,  не  мог  оторвать
глаз  от  этой  картины,  в  то  время  как  его  губы,  искривлённые
жестокой  улыбкой,  беззвучно  повторяли  слова:
 — 	Смерть  идёт,  смерть...
 Настал  момент,  когда  перед  взором  души  развернулась
другая,  не  менее  выразительная  панорама:  сократившаяся
до  мгновения  вся  его  жизнь,  заключённая  в  форме  сжатого,
болезненно-пластичного  представления.
 Резкими,  чётко  очерченными  контурами  сменялись
видения  одинокого  дома  на  скрещении  дорог,  кузница,
фигура  «отца»,  сухощавый  силуэт  доктора  Бендзинского,
милые  профили  Кристины,  Людвики...  Устремлённый
в  прошлое  взор  со  скоростью  мысли  пронёсся  над  прожи¬
тым  и  вновь  остановился  на  той,  чьё  бедное  сердце  трепе¬
тало,  как  птица,  смертельно  раненная  у  него  на  груди.  Их
взгляды  встретились  в  последний  раз;  его  —  задумчивый
и  примирённый  со  смертью,  её  —  удивлённый  и  вопро¬
шающий:
 — 	Значит,  они  сильнее  тебя,  любимый?
 Он  понял  взгляд  и  ответил:
 — 	Нет,  Руми.  Это  мы  сильнее,  мы  выходим  победите¬
лями.  Вдвоём  мы  бросили  вызов  судьбе  —  и  вдвоём  же  осво¬
бодимся  от  её  ненавистных  пут  через  смерть.  Наша  любовь
сильнее  смерти,  сильнее  злых  сил,  правящих  этим  островом.
Мы  умрём  вместе  и  вместе  отправимся  в  загробное  царство.
Нас  больше  ничто  не  разлучит.
 444

Она  блаженно  улыбнулась  и,  внезапно  успокоившись,
тихо  положила  голову  ему  на  плечо.  Он  крепко  обнял  её
и  прижал  к  себе.  И  так  они  оставались  до  конца.
 А  конец  неумолимо  приближался.  Подземные  толчки
прекратились,  земля  перестала  колебаться,  извержение
остановилось.  Только  большое  угрюмое  зарево  от  вулкана
освещало  небо,  землю  и  море.  В  этом  жутком  свете  они
увидели,  как  горный  хребет  вместе  с  пиком  Ротовера  слива¬
ется  с  уровнем  океана:  остров,  лишившийся  своего  основа¬
ния,  медленно  погружался  в  бездонную  пучину.  Наступила
великая  предсмертная  тишина.  Свет  вулканического  зарева
постепенно  угасал,  и  небо  снова  победно  залил  зеленоватый
свет  луны.
 Гневош  и  Руми  прижались  друг  к  другу  губами.  Вода  уже
была  им  по  грудь.  Через  некоторое  время  их,  сплетённых
в  объятиях,  подхватил  водоворот  и  утащил  вглубь...
 Когда  утром  в  золотом  сиянии  взошло  солнце,  оно  уже
не  застало  остров  Итонго  на  поверхности  океана.  Он  навсе¬
гда  исчез  в  пучинах  водной  пустыни.

СОДЕРЖАНИЕ
 РАССКАЗЫ  ИЗ  ПЕРИОДИКИ 	 5
 Сад  умерших 	 7
 Рассказ  о  могильщике 	 20
 Пани  из  белого  чертога 	 32
 Король  Ненюфар 	 45
 Чудо  Живии 	 58
 Мириам  из  Медины 	 72
 Слишком  рано 	 77
 Жмурки 	 88
 Ирония 	 98
 Чёрная  Вулька 	 106
 Забор 	 123
 Неприкасаемый 	 129
 Тайна  графини  Масперы 	 141
 Визит 	 153
 Порумбица 	 176
 Свидетель  Матерна 	 194
 Мазанка  в  чистом  поле 	 215
 Улов  Яна  Мроха 	 223
 Приятель  Пронь 	 238
 ОСТРОВ  ИТОНГО.  Роман 	 249
 Часть  первая.  Сын  кузнеца 	 251
 В  Баньковой  Воле 	 251
 У  кузнеца 	 265

Тайна  заброшенной  усадьбы 	 272
 Кристина 	 283
 Бунт 	 301
 Часть  вторая.  Король  Чандаура 	 323
 Последняя  воля  Аталанги 	 325
 Погребение 	 347
 Итонгуар 	 358
 Предательство 	 366
 Победа 	 385
 Менгиры  и  вигвам  смерти 	 397
 Законы  древности 	 412
 Освобождение 	 431

Литературно-художественное  издание
Ретро  библиотека  приключений  и  научной  фантастики
 Стефан  Грабинский
 САД  УМЕРШИХ
Рассказы,  роман
Том  3
 Иллюстрации
Екатерины  Бренчугиной
 Генеральный  директор  Г.А.Артенян
Ответственный  редактор  А.  С.  Артенян
Корректор  Р.  В.  Викторова
Дизайн  и  компьютерная  верстка  А.  77.  Вардересяна
 Подписано  в  печать  08.07.2025  г.
Формат  84х  108  У32.  Гарнитура  «Ньютон».
Печать  офсетная.  Уел.  печ.  л.  23,52
Заказ  N9  3575
 ООО  «Издательство  Престиж  Бук»
 111141,  Москва,  1-й  проезд  Перова  поля,  д.  11  А
E-mail:  artyr57@mail.ru
 Отпечатано  в  АО  «Первая  Образцовая  типография»
Филиал  «Чеховский  Печатный  Двор»
 142300,  Московская  область,  г.  Чехов,  ул.  Полиграфистов,  д.1
Сайт:  www.chpd.ru,  E-mail:  sales@chpd.ru,  тел.  8(495)107-02-68
 ISBN  978-5-4459-0402-1
 9  785445  904021  >