Отсканировано в декабре 2024 года
специально для эл. библиотеки
паблика «Бэерзэефцэег»
(«Крестовый перевал»).
Скангонд эерцыд 2024 азы декабры
сэермагондэей паблик «Бэерзэефцэег»-ы
чиныгдонэен.
ВКОНТАКТЕ НИр://ук.сот/Ьаггат'сад
ТЕЛЕГРАМ НИр5:/А.те/Ьаг2атсад1

Издательство
Союза писателей Грузии
„Заря Востока"

У/итеЪатуЪно^кудоукественнын
сборник
ИЗДАТЕЛЬСТВО СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ ГРУЗИИ
« ЗАРЛ ВОСТОКА »
ТБИЛИСИ
19 5 8

СОСТАВИТЕЛИ:
Ф. 3. Гаглоев. Г. X. Д з у г а е в, Г. П. Джатиев,
Р. М, Ч о чи е в.

ОСЕТИНСКАЯ ПРОЗА
[
Возникновение осетинской литературы относится к XIX
веку. До этого думы и чаяния осетинского народа находили свое
отражение в фольклоре. Фольклор составляет неотъемлемую
часть культуры. А. М. Горький отметил, что «...наиболее
глубокие и яркие, художественно совершенные типы героем
созданы фольклором^ устным творчеством трудового народа»1.
Эти слова великого писателя как нельзя лучше
характеризуют и осетинский фольклор, который всегда живо откликался
на все важные события в жизни народа, воспевал героев,
борцов за интересы трудового народа й> тем самым воздвигал им
бессмертные памятники в веках. Во всей Осетии поются
героические песни, созданные в дореволюционный период о
славных сынах Осетии Чермене, Таймуразе, Асланбеге и
других.
Эту свою благородную традицию не утерял фольклор и в
советское время. В первые же годы установления Советской
власти в Осетии народ прославил в песнях бесстрашных
революционеров Антона Дрияева и Исака Харебова. Новая эпоха,
новые общественные отношения вызвали к жизни новые песни
о великом В. И. Ленине^ о Советской -конституции, о
колхозах и т. д.
Кроме боевых, героических песен, в осетинском фольклоре
большое место занимают застольные, свадебные, трудовые
песни, песни о любви и песни остро сатирического характера.
Душой осетинского устного народного творчества являет-
1 Л. М. Горький—Доклад на Т Всесоюзном съезде советских
писателей, 17 августа 1934 г.
О

ся знаменитый Нартский эпос. По своим идейным и
художественным качествам он может соперничать с лучшими эпосами
мира. Всесторонне, глубоко, ярко обрисованы нартские герои—
Урызмаг, Батрадз, Сырдон, Шатана, Созырыко, Хамиц, Сое
лан... И когда в Осетии кого-нибудь называют Урызмагом, то
любой осетин понимает, что этот человек обладает большим
умом и может* дать мудрый совет в нужное время. Сильного
волевого человека называют Батрадзом. Так нартские образы
вошли в жизнь и постоянный обиход осетинского народа. Они
действуют и борются, как живые среди живых.
Наша литература выросла из устного народного
творчества, которое является одним из основных ее источников.
Фольклор вдохновил Коста Хетагурова на создание таких
классических произведений осетинской литературы, как «Афсати»,
«Ласкдзаран», «На кладбище» и др. Фольклор послужил
материалом и для великолепной поэмы Александра Кубалова
«Афхардты Хасана».
Поэт и прозаик Сека Гадиев написал лучшее свое
поэтическое произведение «Чермен» под влиянием народной песни
о Чермене. По мотивам народной песни о Тотрадзе написана
Сико Кулаевым «Песня о Тотрадзе».
Темы и образы устного народного творчества легли в
основу многих произведений осетинских поэтов и писателей —
Нигера, Чермена Бегизова, Георгия Дзугаева, Грис Шшева и др.
Следует особо отметить, что в осетинском фольклоре
глубоко разработана идея дружбы и братства народов. Известный
ученый В. И. Абаев пишет по этому поводу в одном из своих
трудов о Ьартском эпосе: «Исторические, археологические,
языковые данные согласно говорят о том, что общение между
народами Кавказа было с давних пор весьма тесным, живым
и интимным. Ни различия языка, ни высокие, горные хребты
и трудно проходимые ущелья не служили препятствием к тому,
чтобы посещать друг друга, узнавать друг друга, делиться
своим культурным достоянием... Народы Кавказа... жили
единой культурной жизнью. Если бы у нас не было других
доказательств, разве существование многонационального народного
эпоса не говорит красноречиво о тесных связях, дружбе и
братстве между народами Кавказа?» "•
1 В. И. Абаев, «Проблемы Нартского эпоса
()

Осетинские писатели, изучая устное творчество, разви
вают и углубляют в своих произведениях его излюбленную
идею—идею дружбы и братства между народами.
II
Появление осетинской письменной литературы относится
к концу XVIII века и связано с благотворным влиянием русской
культуры. Первая осетинская книга была напечатана славян
скими буквами в 1798 г. в московской синодальной
типографии. О печатании книг на осетинском языке заботились Иван
Агузати (Иванэ Ялгузидзе—-автор поэмы «Алгузиани»,
букваря и перевода ряда религиозных книг), Василий Цораев
Аксо Колиев — автор первых религиозных стихов на осетин
ском языке, а также другие просветители Осетии. Наряду с
осетинами в это большое дело внесли свою лепту грузин Да
ниэл Чонкадзе, русский И. Чепиговский и другие.
В XX веке появилась осетинская периодическая печать
В 1906 г. вышла лервая осетинская газета «Ирон газет»
в 1907 г. —первый осетинский журнал «Зонд» и вторая
осетинская газета «Ног Цард», в 1908 г.-—осетинская газета
«Хабар», в 1910 г.—осетинский журнал «Афсир» и т. д. Эти
газеты и журналы способствовали развитию осетинской
литературы, хотя царское самодержавие в годы реакции
всячески преследовало и запрещало их.
Как отмечалось выше, осетинская художественная
литература возникла в XIX в. и глубокими^ корнями связана с
осетинским устным народным творчеством. Она испытала
большое влияние революционно-демократической литературы
России.
'В 1870 г. пишет свои очерки «В осетинском ауле» Иная
Кануков (1847 —1898). Очерки носят характер дневника. В
них верно и глубоко отображена полная лишений и страданий
жизнь осетинского народа в то время. Автор внимательно
изучил жизнь народа и правдиво нарисовал картину .нищеты 5
полуголодной, беспросветной жизни осетинской
дореволюционной деревни.
Читая очерки, испытываешь глубокую ненависть к угнета
телям народа.
Кануков подробно описывает нравы своего народа, его

обычаи. Таким образом, его очерки имеют\ не только
художественную, но и большую этнографическую ценность.
И. Кануков был прогрессивным писателем своего времени.
Он осуждал? феодально-патриархальные пережитки у осетин и
призывал их встать на путь просвещения.
Основоположником осетинской литературы и
литературного языка является гениальный поэт, видный общественный
деятель, революционер-демократ Коста Леванович Хетагуров
(1859—-1906). Никто до него и после него не показал с такой
силой и мастерством жизнь осетинского народа. И до
революции, и после нее, вплоть до сегодняшнего дня осетинские
писатели учатся у Коста истинной глубине и поэтическому
мастерству. Коста имел всестороннее дарование. Он одинаково сильно
писал и стихи, и прозу, и драматические произведения, и
публицистические статьи. Он—зачинатель и первая крупная
величина осетинской профессиональной живописи. По словам
А. А. Фадеева, Коста был «Леонардо да Винчи осетинского
народа». Будучи революционным демократом, Коста страстно
призывал народ к борьбе за свободу,' его песни стали
знаменем народной борьбы.
Коста воспитывался на традициях великой русской
культуры, мировоззрение его формировалось и крепло под
благотворным влиянием идей революционных демократов —
Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Некрасова. Своим
непревзойденным творчеством и неутомимой
общественно-политической работой Коста сблизил осетинский народ с"русским, и это
наложило свой отпечаток на литературу и искусство, на всю
культуру и хозяйственное развитие осетинского народа.
Интересно, что первые свои стихи Коста -написал на
русском языке. Получив достаточную поэтическую подготовку,
Коста приступил к созданию стихов на родном осетинском
языке. В то же время он продолжал писать и на русском
языке. Но основная ценность его творчества заключается 'в
его осетинских произведениях, главным его поэтическим
подвигом является «Ирон фандыр» («Осетинская лира»).
Одна из его основных традиций — держать тесную связь
с'народом, быть с народом и среди народа. Он не мыслит себе
поэзию без народа:
8

А сердце народа!
Как нива оно|
Где светлые всходы
Взрастить мне дано.,
(«Надежда»)
Вот почему он без остатка отдал себя борьбе за народное
счастье:
Я счастия не знал, но я готов свободу,
Которой я привык, как счастьем, дорожить,
Отдать за шаг один, который бы? народу
Я мог когда-нибудь к свободе проложить.
(«Я смерти не боюсь...»)
Трудно .найти другого -поэта, стихи которого знал бы весь
народ от лгала до велика. Опросите любого осетина^ и он
прочтет вам наизусть стихи Коста!
Творчество Коста Хетагурова глубоко интернационально.
Этим обусловлено остро злободневное звучание его
стихов:
Весь мир — мой храм, любовь—моя святыня,
Вселенная — отечество мое.
(«Я не пророк»)
Эта идея постоянно подчеркивалась поэтом. Так, в письме
из Херсона от 10 августа 1899 г. Коста писал: «Эту мысль я
высказал, когда писал это стихотворение, с глубоким
убеждением, что я уже достиг моим духовным самовоспитанием гакой
высоты... И часто потом я искренне переживал блаженство от
сознанш^ такого успеха...»
Священной дружбе между народами посвящены
прекрасные стихи Коста о М. Ю. Лермонтове, друге горцев Северного
Кавказа — славном грузине М. 3. Кипиани, П. И. Чайковском,
А. Н. Островском, А. С. Грибоедове и других.
Коста был подлинным народным героем; и народ еще при
жизни сложил о нем песни.
Одно .время с Коста жил и работал осетинский поэт и
прозаик Сека Гадиев (1855 — 1915). Он не получил
образования, но был наделен большим талантом. Сека писал
9

стихи, басни, рассказы, которые по сей день пользуются
большой популярностью. В своем творчестве он умело использовал
опыт Коста Хетагурова, стал его последователем. Его басни
«Мор зверей», «Сапог и галоша», «Коза и серна» и другие бле-
щут остроумием и насыщены социальным содержанием. На
основное значение Сека в истории осетинской литературы в
том, что он первый создал прозу на осетинском языке
(рассказы К. Хетагурова и очерки И. Канукова были написаны
на русском языке). В! прозе Сека, как в зеркале, отражались
бесправие и самодержавный гнет, которые испытывал
осетинский народ. Сека боролся против темных,
феодально-патриархальных нравов, против алдаров и местных правителей,
боролся за правду и свободу народа. Произведения Сека «Азау»,
«Айсса», «Ерыстау алдар Арагви» и многие другие вошли, в
золотой фонд осетинской прозы.
В становлении осетинской художественной прозы особое
место принадлежит Арсену Коцоеву (1872—1944). Он
многое сделал для осетинской литературы.
Искусству рассказа он учился у Чехова. О плодотворности
этой учебы говорят такие общеизвестные в Осетии рассказы
Коцоева^ как «Охотники»^ «Пасха Пиго», «Друзья»^
«Двадцать четыре дня», «Не ожидали» и др. РассказыКоцоева
написаны народным языком. Он искусно живописует словом.
Кто из осетин не знает и не представляет, как живых, Тедо и
Симона из рассказа «Охотники», сельского попа или
маленькой Мелы (рассказ «Пасха Гиго»), или Топтыго и Батыр-
бега из рассказа «Дружба». Арсену свойственен тонкие и
острый юмор, при помощи которого он достигает большого
воздействия на психику и воображение читателя. Для своих
произведений он брал темы из жизни своего народа, защищал
права и достоинство простого труженика, разоблачал
лицемерие душителей народа, зло высмеивал религиозных мракобе->
сов. Изображению классовой борьбы, победе нового над
старым в советской осетинской деревне в период коллективизации;
Арсен Коцоев посвятил самое крупное свое произведение
«Джанаспи». Это — значительная веха в осетинской прозе.
Демократические традиции Коста Хетагурова, знамя
революционной борьбы в нашей литературе высоко поднял и
понес дальше выдающийся писатель Цомак Гадиев (1882—1931),
сын Сека Гадиева. В литературу он вошел как поэт револю-
!0

ции 1905 года и ее активный участник. Вооруженный
идеологией марксизма-ленинизма, Цомак понимал, что к свободе
можно прийти только через революцию. И он в своих стихах
клеймил позором трусливых меньшевистских деятелей, все
время твердивших, что «нас еще мало», «руки наши коротки»
и «выступать против существующего строя преждевременно».
Стихотворения Цомака «Народ», «Клич борьбы», «Набат»
и другие были любимейшими песнями народа в революционные
годы. За эти песни и за свою революционную деятельность
Цомак с 1908 по 1917 г. сидел в тюрьме и был сослан в
Сибирь. Но страшные условия тюрьмы и ссылки не сломили волю
поэта-революционера — он продолжал писать и вести
революционно-пропагандистскую работу. Тогда им были созданы цикл
стихов «Тюремные записки», несколько рассказов и
публицистических статей.
Разносторонний талант писателя широко развернулся после
победы Октябрьской революции и возвращения его в Осетию
в 1917 году.
Цомак показал себя мастером почти во всех жанрах
литературы— поэзии, прозе, драматургии, критике и публицистике.
На тему коллективизации в Осетии он написал повесть
«Честь предков», которая справедливо признана одним из
лучших произведений советской литературы о колхозном
строительстве.
Цомак Гадиев — один из основоположников
социалистического реализма в осетинской литературе. Литературную
работу он сочетал с большой общественно-политической и
научно-просветительной деятельностью.
Товоря о классической литературе Осетии, нельзя не
упомянуть имя Елбиздыко Бритаева (1881—1932). С его именем
связано зарождение осетинской национальной драматургии и
театра. На драмах Елбиздыко,, написанных живым, народным
языком, воспитывались и росли осетинский театр и
сценические кадры. До сих пор не сходит со сцены классическая драма
Бритаева «Две сестры».
Видными деятелями осетинской литературы
дореволюционного периода были Ал. Кубалов, Б. Гурджибеков, Б. Туга-
нов — автор рассказов, выпущенных в 1918 г. в Москве на
русском языке, Р. Кочисова—первая
осетинка-писательница, Д. Короев и др. Каждый из них внес свой вклад в
осетинскую литературу и тем самым обогатил ее.
И

Как видим, уже до Октябрьской революции осетинский
народ сказал свое слово — страстное и мудрое — во всех
жанрах литературы, показал, что и он способен творить
незаменимые ценности культуры.
III
После Октября в литературе продолжали работать Л.1 Ко-
цоев, Ц. Гадиев и др. Наряду с ними о себе громко заявила
талантливая молодежь, прошедшая школу социалистической
революции и -гражданской войны, взращенная и закаленная
Коммунистической партией и Советской властью. Новые
литературные силы принесли с собой новые темы, новые образы.
Но эти годы не ознаменовались произведениями крупных
форм—романами и повестями. Новое поколение
писателей только-только набирало силы, а старшему поколению
(А. Коцоеву и др.) трудно было сразу овладеть непривычной
тематикой современности.
Большую роль в подъеме осетинской литературы сыграли
постановления Центрального Комитета Коммунистической
партии о литературе от 18 июня 1925 г. и от 23 апреля 1932 г.
Важным событием в жизни братских" литератур Советского
Союза был Первый съезд писателей в 1934 г. Доклад
А. М. Горького и выступление А. А. Жданова на съезде по
вопросам социалистического реализма, сыграли выдающуюся
роль в развитии всей многонациональной советской
литературы.!
Непосредственным результатом этого было появление в
осетинской литературе целого ряда больших произведений:
«Честь предков» Ц. Гадиева, «Разбитая цепь» Б. Боциева,
«Джанаспи» А. Коцоева, «Тяжелая операция» Д. Мамсуро-
ва, «Еврей Ошуак» С. Кулаева, «Волки» Ч. Бегизова, «Бибо»
С. Газаева и др.
В двадцатых годах вошел у. литературу Созырико (Сик'о)
Кулаев (1900 — 1937). В тридцатых годах расцвел .его талан г.
Недолог его творческий путь. Он охватывает всего-навсего
десять лет с 1927 по 1937 г. Но в осетинской литературе
С. Кулаев оставил неизгладимый след. В рассказах
«Однорукий», «В музее» и других он показал борьбу осетинских
трудящихся в годы гражданской войны, когда они с оружием в ру-
1?

ках отстаивали и укрепляли Советскую власть в Юго-Осетии.
Из осетинских прозаиков советского периода особо
выделяется Дабе Мамсуров (1909). Он пишет с 1928 г., и с тех
пор постоянно совершенствуется его мастерство. Дабе
известен и любим не только в Осетии, но и за ее пределами — он
переводится и издается на русском, грузинском и других
языках братских народов СССР.
Творческим своеобразием и оригинальностью завоевал
популярность в литературе тридцатых годов Кудзаг Дзесов.
Отличное знание народной души, мастерство реалистической
детализации, почти ювелирное умение пользоваться
возможностями родного языка со всеми тонкостями и оттенками —
.характерные черты его творчества.
В тридцатых годах успешно работали в литературе А. Ти-
билов, Г. Бараков и др. Тогда же появились новые имена:
Р. Чочиев, Е. Бекоев, Г. Плиев, Нига и др.
В годы Великой Отечественной войны осетинская лите-
ратура? так же лак вся советская литература, боролась против
врага штыком и пером. Наша литература воспевала
священную любовь к социалистической Родине и пламенную
ненависть к ее врагам—немецко-фашистским захватчикам.
Страстной вдохновенностью были отмечены фельетон А. Коцоева
«Чудище», рассказы и повести того периода Д. Мамсурова,
Р. Чочиава^ Т. Епхиев^ Е. Бекоева, Нига, Б. Боциева, Т. Бе-
саева и других.
В огне войны и в мирном труде после войны выросло и
закалилось новое поколение талантливых писателей. К ним
относятся Е. Уруймагова — автор романа «Навстречу жизни»,
Д. Туаев^-автор пьес «Мать сирот», «Желание Паша» и
«Сказка». Д. Джиоев — автор романов «Непобедимая сила» и
«Илико», В. Санакоев — автор пьес «Тате», «Вардо», Н. Гаг-
лоев—автор романов «Плечом к плечу» и «Сквозь огонь».
В последнее время плодотворно работают в осетинской
прозе Г. Дзугаев, И. Джусоев, М. Габулов, А. Букулов и
другие.
После войны осетинская литература обогатилась новыми
произведениями — романом «Фатима» Е. Бекоева, повестями
«Солнце» и «Саго» М. Цагараева, повестями «Два друга» и
«У подножья Зилга-хох» Т. Джатиева, романом «Счастье»
Р. Чочиева и др.
13

Выполняя исторические решения XX съезда
Коммунистической партии Советского Союза, литература Осетии
неустанно борется за ленинскую партийность литературы, создавая
произведения, достойные нашей великой эпохи.

НАРТСКИЕ
СКАЗАНИЯ

КАК ПОЯВИЛСЯ ФАНДЫР
Целый год строили нарты большой дом для общих сборов
и празднеств. Хотелось им такой дом поставить, чтобы даже
Сырдон похвалил его. И вот дом достроен, и Сослан пошел
за Сырдоном и сказал ему:
— Собрались нарты и просят, чтобы пришел ты и
посмотрел новый наш дом.
— Что ж, я приду, посмотрю, —ответил Сырдон.
Вот пришли они вместе в большой нартский дом. Все
нарты были в сборе, и спросили они Сырдона:
— Скажи, по сердцу ли тебе наш новый дом? Не находишь
ли ты в нем какого изъяна?
Осмотрел Сырдон весь дом, в каждый угол заглянул и
после этого сказал:
— Хорош-то он хорош... —и, не докончив своей речи, ушел
п.* дома.
Догнал его Сослан и спрашивает:
— Куда ты торопишься, Сырдон, ведь ты ничего нам не
сказал?
А что мне сказать вам?
— Почему ты сказал: «Хорош-то он хорош...»?—спросил
Сослан.
Потому я сказал так, что дом хоть и хорош, но в
середине пусто, — и, не добавив ничего больше, ушел Сырдон.
Вернулся Сослан обратно и сказал нартам:
Похулил Сырдон наш дом, сказал — пусто у него в
середине.
Стали раздумывать нарты, что могли значить эти слова
Сырдона. И первым догадался Сослан.
2 Осетинская проза
17

— Ведь у нас в доме над очагом еще цепь не висит,
значит дом поистине пустой в середине, — сказал он.
Тогда выковали нарты тяжелую надочажную цепь и, когда
она была готова, приладили ее, как полагается, в середине
дома над очагом и опять послали Сослана за Сырдоном.
Когда пришел Сырдон, стали его опять спрашивать нарты:
— Посмотри-ка теперь. Чего еще недостает в нашем доме?
Сырдон опять осмотрел весь дом и сказал:
— Хорош-то- хорош...— и снова ушел.
Теперь пошел за ним Хамыц и, догнав его, спросил:
— Сырдон, ведь ты хорошим назвал наш дом, и все-таки по
словам твоим слышим мы, что ты недоволен чем-то.
— Дом, правда, хорош, — сказал Сырдон, — но
восточная сторона его пустая.
Долго думали нарты над словами Сырдона и догадались,
что в новом доме в восточном углу не хватает хозяйки и угол
восточный, понятно, пуст без хозяйки. И пригласили тогда
нарты женщину, нарядили ее, как молодую невесту, поставили
ее в восточном углу и решшш;
— Сходим последний раз за Сырдоном.
Но не хочет никто из нартов -идти за Сырдоном. И тогда
сказал Хамыц:
— А ну-ка, схожу я за ним. Если не захочет идти, я силой
приведу его сюда.
Подошел Хамыц ко двору Сырдона и позвал:
— Сырдон, выйди-ка наружу.
Долго не откликался Сырдон на зов^ но вот наконец
вышел и спросил:
— Чего тебе надо от меня, Хамыц?
— Собрались все нарты и приглашает тебя посмотреть их
новый дом.
Когда вы за едой и напитками восседаете, то почему-то
не приглашаете меня! — сказал Сырдон. — Не пойду я больше
к вам, — отвернулся он и хотел уйти домой.
Но Хамыц схватил Сырдона и сказал ему:
Нет, ты пойдешь!
Упирался Сырдон, и тогда Хамыц несколько раз легонько
ударил его. Легко ударил, только для виду. И тут подчинился
Сырдон, пошел вслед за Хамыцом. Но злой переступил он по-
18 ' •

рог большого нартского дома. И опять долго осматривал он дом
и сказал потом:
— Раньше это нельзя было домом назвать, теперь —
настоящий дом.
Очень обрадовались парты, услышав похвалу Сырдона.
Но сердит был Сырдон, запомнил он обиду, нанесенную
ему Хамыцем, и затаил в своем сердце желание отомстить ему.
Была у Хамыца корова. Семь лет не телилась она и до того
стала лшрная, что не только из нартского селения, но даже из
далеких мест приходили люди, чтобы поглядеть на эту корову.
И все дивились ей. Очень гордился Хамыц своей коровой. И
вот решил Сырдон украсть ее.
Однажды ночью пробрался он к хлеву, где стояла на
привязи корова. Но как ни старался Сырдон, не смог он открыть
крепкие ворота хлева. Ни с чем вернулся он назад и долго
раздумывал о том, как бы ему добраться до коровы и увести ее.
И кое-как все-таки придумал. Однажды, когда день уже
клонился к вечеру и коров должны были пригнать с пастбища,
пробрался Сырдон в хлев Хамыца и спрятался там. Вот
пришло вечером с пастбища стадо, и Хамыц загнал в хлев свой
скот и крепко запер дверь. Тихо сидел Сырдон в хлеву, и, до-
ждавшись^ когда все крепко заснули, он стал осторожно
снимать с петель дверь хлева. И это удалось ему сделать легко и
бесшумно.
Вывел Сырдон корову Хамыца и погнал ее, но не в тот
свой дом, который все знали, а в другой, потайной, о котором
никто не знал. Под мостом находился потайной дом Сырдона,
и вся семья его жила в нем. Сам же Сырдон жил в доме на
краю селения. Привел он корову Хамыца в свой потайной дом,
зарезал ее и день за днем пировал вместе со всей семьей.
Хватился Хамыц — пет коровы. Начал искать и в иартском
селении, и в окрестных селениях, но ничего не находил.
Лопался от злости Хамыц.
— Что же остается мне делать? — подумал Хамыц. —
Пойду-ка я к вещей женщине.
Пришел он к ней и рассказал ей все по порядку.
Я пришел спросить тебя, не посоветуешь ли ты мне
чего-нибудь, — сказал он.
И ответила ему вещая женщина:
— Еще до того, как ты пришел ко мне, знала я кое-что о
19

твоей корове. Есть где-то у Сырдона потайной дом —
подземное жилище. Где оно, — никто не знает, и я тоже не знаю. Но
у Сырдона в этом потайном жилище живет семья. Есть там у
него и жена, и дети, там ты найдешь свою морову.
— А как же можно найти это жилище? — спросил Хамыц.
— Кто не знает суки Сырдона? — ответила вещая
женщина. — Ночь проводит она в потайном жилище Сырдона и
каждое утро на рассвете выходит наружу. Нужно подстеречь
ее и поймать. Когда будет она в твоих руках, привяжи к ноге
ее туго скрученную шерстяную нитку и отпусти. Хитра эта сука.
предана своему хозяину и не захочет она сперва бежать в его
потайной дом. Но ты жестоко отколоти ее, бей ее до
полусмерти, и тогда, спасая свою жизнь, побежит она домой, а ты
последи за ней, в думаю я, что приведет она тебя к
потайному дому Сырдона.
Стал Хамыц подстерегать по утрам собаку Сырдона. И вот
однажды ранним утром удалось ему поймать ее. Привязал он
к ее ноге длинную -крученую нитку и отпустил. Долго бил
собаку Хамыц, а она все петляла в разные стороны, не хотела
бежать к потайному дому Сырдона. Но Хамыц не отставал
от нее. До полусмерти избил ее— что же еще мог он сделать?
И чтобы спасти свою жизнь, со всех ног кинулась собака в
подземный дом Сырдона, в тот, который был под мостом.
Держа в руке другой конец крученой нити, Хамыц нашел дверь и
оказался в потайном доме Сырдона.
Сырдона Хамыц не застал, щ> сыновья его малолетние все
были дома. Испугались они. Котел был полон мяса и кипел.
Крепко запер Хамыц дверь дома и перерезал всю семью
Сырдона — жену и двенадцать его сыновей. После этого
вынул он из котла мясо коровы и вместо него свалил в котел
всех убитых. Потом подбросил в огонь дров, собрал все мясо,
которое осталось от его коровы, и унес его к себе домой. После
этого вышел он на ныхас. Сырдон тоже былна ныхасе. Увидев
Хамыца, засмеялся он и сказал:
— Ну как не пожалеть Хамыца? Кто-то наслаждается
жирным мясом его коровы, а ему самому голодать приходится.
И ответил ему Хамыц:
— Кто знает? Может, тот, кто полакомился моей коровой,
полакомится после этого мясом своих сыновей.
?'*

Почуял Сырдон недоброе в этих словах. Молча встал он и
торопливо направился проведать свою семью.
Вошел Сырдон в свой потайной дом, смотрит по сторонам и
не видит никого из своей семьи. «Ну и семья! Только в завтрак
и обед можно застать их дома. И куда они могли
деться?»—подумал он. Взят он большую вилку, которой вынимают из когла
мясо, подхватил ею мясо из котла и... понял он, что стало с
семьей его. Ноги и руки, головы и куски туловища подымал оп
вилкой из котла.
И тут оцепенел от горя Сырдон. А потом вынул оп из
котла останки своих сыновей. Взял он кисть руки старшего
сына и натянул на нее двенадцать звонких струп, а струны те
были из жил, что несли кровь к сердцам его сыновей. Сел он
над останками своих сыновей, по звонким струнам ударил и за-
пел-зарыдал:
— Беден я, мальчики мои, и не могу устроить по вас
поминки. Но всегда, когда люди будут класть на очаг приношение
мертвым, будет в светлом раю поминаться имя твое, мой
старший мальчи«?— ведь назван был ты при рождении Очаг —
Копага.
И тут еще громче запел и заиграл Сырдон:
— Второй мой мальчик, ведь назван ты был при рождении
Уарага— что значит Колено —и то, что при поминании
мертвых люди будут класть на колена, то пусть будет тебе
поминанием.
— Третий мой мальчик, Фуага—Дуновение назван был ты,
так пусть же, когда на поминках люди будуть дуть на горячее,
пусть это будет поминанием твоим.
Так одного за другим прославлял он своих сыновей.
Глубокая яма была за дверью его потайного жилища, в
зтоп яме похоронил оп осаапкн своих детей. А сам взял он
в руки свой фа-ндыр и пошел на ныхас нартов.
Встал он перед нартами и заиграл и запел:
— Нарты, — вот вам мое подношение. И позвольте мне
жить с вами...
И, слушая песню Сырдона, нарты сказали:
— Разве можем мы оттолкнуть человека, который принес
нам в дар такое сокровище!
И сказал тогда Урызмаг Сырдону:
— Если не жаль тебе подарить нам такое сокровище, то
21

станешь ты всем нам любезным братом. И, как брату, открыты
перед тобой двери во все наши дома, и на каждом ныхасе с
почтением будем мы слушать тебя.
Взяли нарты из рук Сырдона фандыр, и сказали они друг
другу:
-- Если даже всем нам суждена погибель, то навеки оста
нется яшть фандыр. Он расскансет о нас, и кто заиграет на
нем, тот вспомнит о нас и тот станет нашим навсегда.

КАК ПОЯВИЛОСЬ ПИВО
Опустилась птичка на хмелевую лозу, сорвала она зеленую
шишечку хмеля и три зернышка выклевала из нее. Весело
вспорхнула и полетела прямехонько в селение доблестных нар-
тов и опустилась там на хуртуан, где сушился на солнце
сладкий солод. Клюнула она зернышко — одно только
зернышко сладкого солода, й свалилась пташка на землю. Хочет
вспорхнуть, а крылья точно подрезаны. Хочет бежать, а лапки
не держат ее. Увидел ее тут нарт Урызмаг, поднял с земли,
принес ее в дом и показал жене своей — мудрой Шатане,
славной нартской хозяйке.
Шатана бережно взяла птичку в руки и положила ее ка
кучу пшеничных зерен. И чудо! — сколько сверху ни брала
пшеницы, не становилось меньше. А птичка скоро очнулась,
запорхала, защебетала и улетела прочь.
И задумалась вещая Шатана. Стала спрашивать она Урыз-
мага, и рассказал Урызмаг Шатане, что на глазах у неге
приключилось с птичкой. А об остальном мудрая Шатана сама
догадалась. Смолола она солод, сварила его, процедила
варево и положила в него крепкую закваску из хмеля. Зашипело,
заискрилось варево и покрылось белой пеной. Пили нарты и
дивились такому напитку.
Из чего варится пиво? — Из солода ячменного, из солода
пшеничного, а закваску возьми с хмеля, что вьется но
орешнику.
А если хочешь узнать, как сварить пиво, спроси об этом
мудрую Шатану.
23

АЦАМАЗ И КРАСАВИЦА АГУНДА
Три сына было у старого Аца. Когда умер он, стали братья
делить наследство. Долго делили и все никак не моз'ли
сговориться, и дело у них доходило до ссор.
Почтенные иартские мужи старались их рассудить. Но не
смогли они разделить наследство так, чтобы остались довольны
сыновья Аца. Семь раз собирались нарты на иыхаое, судили —
рядили об этом деле, но решить его не могли.
Небогат был старик Магуйраг, самый старый из нартоз.
Вечной слезой сочились погасшие глаза его. Сам взялся он
быть посредником в разделе наследства и так рассудил:
старшим сыновьям отдал скот, а младшему одну только
вечную золотую свирель старого Аца.
Старшим сыновьям поправился такой раз-дел. Ацамаз тоже
не стал спорить. Золотую свирель, которая досталась ему в
наследство, подарил отцу Ацамаза сам Афсати— покровитель
охоты. Вместе с небожителями Никкола и Уастырджи гостил
Афсати у парта Аца, и поклялись тогда в вечной дружбе нарт
Аца и небожитель Афсати. Много подарков предлагал Афсати
своему другу. От всего отказался Аца и только золотую
вечную свирель принял он от друга.
Теперь эта свирель была в руках Ацамаза. Взял он ее и
пошел на Черную гору. И так прекрасен был Ацамаз, что когда
шел он мимо ныхаса, то нарты, которые сидели там, говорили:
— Не Бонварион ли, светило восхода и закато, выглгаул
из-:*а гор?
— Нет, не Болварнон это, а удалой маленький Ацамаз,
сын Аца, уходит в горы.
— Не звезда ли трав Кардагсталы показалась на востоке?
24

— Нет, это не Кардагсталы, — сказали старики на ныха-
се. -- Это маленький Ацамаз, сын Аца, взяв свою золотую
свирель, подымается на вершину Черной горы, туда, где жнве;
дочь Сайнаг-алдара.
Единственная дочь была у Сайнаг-алдара, и кроме нее
не было у него детей. Нежно любил СаГшаг-алдар свою
дочь— красавицу Агуиду. До самых пят падала тяжелая
шелковая коса Агунды, ясному дню после дождя подобен был
взгляд ее черных глаз, и за какую работу она б ни бралась,
хватка у нее была спорая и быстрая, хватке* волка подобная.
Что же сказать о походке ее, когда подобно лебедю
плывущему шла она, из статных статная, рано утром за водой, плавно
колебля гибкий свой стан, и месяц светил в медном кувшине,
который несла она на спине, и яркое солнце сияло на ее лице.
Пышной пеной покрывались кони юных нартов —охотников
за резвыми оленями, когда они джигитовали у подножия
Черной горы, чтобы привлечь взгляд красавицы Агунды. Но ни на
одного из них не взглянула красавица Агунда с вершины
Черной горы.
Много подошв из воловьей кожи стоптали старейшие
нарты, которым приходилось ходить сватами на вершину Черной
горы к дочери Сайнаг-алдара, красавице Агунде. Все молодые
нарты посылали сватов к Сайнаг-алдару, но ни за кого из тг:
не захотела выйти замуж красавица Агунда.
Маленький сын Аца, удалец Ацамаз, взял с собой
единственное сокровище, оставшееся от отца,—вечную свирель.
Искусно была наложена чернь по золотому стволу ее. Взошел на
Черную гору удалец Ацамаз, сабрался на самый высокий утес,
приложил он свирель к губам и заиграл. И под чистые звуки
его золотой свирели по-бычьи взревели, закинув ветвистые
головы, рогатые олени и пустились в дробный пляс. II в
глубине дремучего леса пугливые серпы, подпрыгивая выше
деревьев, начали свою легкую пляску. С крутых черных скал Черной
горы сбежали черные козлы, стремительный симд завели они с
круторогими турами, — чудеса проворства показали они в
этой пляске. Взбежали на обрыв пугливые лани и козули,
смотрят они вниз^ в долины^ где начались опрозные игры} где мужья
их бьются рогами. Не утерпели зайцы и лисицы, наперегонки
погнались они друг за другом по гладкой равнине. И все
дикие звери— скот Афсати— стадами собрались под отвесными
25

скалами. И все домашние звери — скот Фалвара —< отарами и
стадами потекли по широким лугам.
Старается, играет удалой Ацамаз, и до каждого сердца
долетает золотой голос свирели его. В высоких южных горах
разбудила она чернобурых медведей в их теплых берлогах.
Ворча и рыча, проснулись они, оставили берлоги свои и в
тайной глубине дремучего леса начали свой грузный симд.
И вот на бурых полях раскрыли свои лепестки самые
красивые цветы земли. Изголодавшиеся пчелы и беспечные
бабочки полетели с одного сладкого цветка на другой, и жужжание
поднялось над полями.
Громко запели лесные птицы, на разные голоса вторят они
из глубины лесов Ацамазу.
Серые дрофы и черные аисты вышли на широкую Гумскую
равнину и завели такую пляску, что весь мир с восхищением
глядит на них.
Но вот облака и тучки волнистыми грядами потянулись над
землей, и дролили они теплые слезы, увлажняя землю на
опушках дремучих лесов. Гром прокатился над землей! Каждая
былинка, ликуя, охорашивается под дождем.
А волшебные пальцы Ацамаза еще быстрее забегали ш>
свирели, и зеленые волны прокатились по вершинам дремучих
лесов. И ни травинки не было на скалистых склонах, но вот
зеленым шелком оделись они.
И стали тут горы громовыми голосами вторить свирели
Ацамаза. В пляс пошли Черная гора с Белой горой, и
потрескалась Черная гора, и белым песком растеклась Белая гора.
Еще слаще заиграл маленький Ацамаз — и все в мире
пробудилось. Таять начали вечные ледники, с громовым
шумом устремились вниз по своим тесным ущельям на широкую
равнину. И весь мир весело оглядело весеннее солнце
красивым глазом своим. Вышли люди из жилищ, и каждый во всю
ширь груди вдохнул животворящего воздуха и сладко
потянулся/ Все восемь ладов свирели Ацамаза на восемь языков
заговорили, еще чудеснее запели над миром, и вот раздвинулся
сплошной скалистый отвес Черной горы, дверь там открылась,
узкая, как щель, выглянула Агунда-красавица из жилища
отца своего, .владетеля Черной горы. Дошла до сердца ее
песня удальца Ацамаза, и, оставив свое рукоделье, захотела
она взглянуть на него. «Как же так?— подумал Ацамаз: —
26

Ведь даже солнце ни разу не видело красавицу Агупду.
Никогда не выходит она из отцовской башни в недрах Черной
горы, — так почему теперь взглянула она на меня, стоя на
выступе крутой скалы?»
Пламенем любви охвачен Ацамаз, и красавица Агупда,
увидя его, тоже затрепетала от любви. Ко скрыла она свою
любовь. Высоко на выступе каменного утеса Черной горы
стояла она, сверху вниз глядя на удалого Ацамаза.
— О славный юноша, младший из нартов, сын Аца —
Ацамаз, — сказала она. — Живи на радость матери своей, а
я только одного хочу от тебя, подари мне свою вечную золотую
свирель.
Обидели эти слова маленького Ацамаза. Со всей силы
отбросил он золотую свирель, и на мелкие осколки разбилась она
о выступ Черной горы. Отвернулся Ацамаз от красавицы Агун-
ды и, опустив голову, пошел к себе домой.
И тут гордая наследница Сайнаг-алдара Агунда-красавица
сошла со своей скалы, бережно собрала золотые осколки
свирели и принесла их домой. Ударила она по ним своей
войлочной плетью, слились они вместе, и вот снова точно не
разбивалась вечная золотая свирель. В красный шелк завернула
свирель красавица Агунда и глубоко спрятала ее в
перламутровом своем девичьем сундуке, где сберегала приданое.
Печально возвращался домой маленький сын Аца,
удалой Ацамаз. Вдруг видит он, небожители Киккола и Уаетыр-
джи едут навстречу ему. И такой свет исходит от их коней, что
потемнело в глазах у маленького Ацамаза. Из породы Авсур-
гов, из табунов Уастырджи —покровителя путников, были их
кони. Небесным Курдалагоном подкованы они, и, подобно
кремню, высекают искры их подковы. Так едут они, оглядывая
мир. С-левой руки высится Бештау, а впереди— дальние
равнины. Придержали они коней, встретив сына Аца, маленького
Ацамаза, и так спрашивали его:
— Пусть пряма будет твоя дорога, удалец Ацамаз! Куда
ты бредешь, спотыкаясь? Поникла твоя голова, уж не болен
ли ты?
— Куда дел ты свою чудесную свирель?
И ответил им Ацамаз:
— Слава вам, небожители. Вот если бы вы пошли
сватами к дочери Сайнаг-алдара Агунде и сосватали бы ее за
27

меня, перестал бы я ходить спотыкаясь и с поникшей головой.
Согласились Уастырджи и Пиккола, пошли сватами они к
Сайнаг-алдару и сказали ему:
— Мы сваты сына парта Аца, удальца Ацамаза.
Обязанность сватов па наших плечах. Что можно сказать плохого о
сыне Аца? Был его отец среди нартов всегда в почете. Из
молодых нартов Ацамаз — лучший, а своей игрой на
свирели открывает он все сердца. Что и говорить! Неплохим
родственником будет он в вашей семье, будет он вам как кровный
брат. Родился он под счастливой звездой, и если бы ты, Сай-
паг-алдар, был милостив к нам, то, отдав свою дочь за
Ацамаза, ты сделал бы его счастливым. -
Пошел Сайнаг-алдар к своей единственной наследнице
красавице Агунде, и вот что сказала ему Агунда:
— Пусть сын Аца, маленький удалой Ацамаз, пригонит на
наш двор сто оленей, в одном году родившихся. Если сделает
он это, з'начитэ он достоин меня.
Не хотелось Сайпаг-алдару выдавать дочь свою замуж, и
когда услышал он ответ ее, от радости поднялись его брови и
осветилось его лицо. Вышел он к сватам и передал им ответ
дочери.
С поникшими головами вернулись с этого сватовства Ник-
кола и Уастырджи. Разве под силу было маленькому Ацамазу
поймать сотню оленей, родившихся в одном году!
Услышав ответ Агунды-красавицы, не домой, а в дремучий
лес пошел Ацамаз. Грустно стало ему после ответа Агунды.
«Или изловлю сто таких оленей, какие нужны красавице
Агунде, или найду себе погибель», так решил Ацамаз. Бродит он
по дремучему лесу и раздумывает: «Сто оленей поймать
не трудно. За ноги на всем скаку изловил бы я их. Но как
найти мне сто однолеток?» И руки свои он кусал, когда вспоминал
о своей золотой свирели. Она бы ему сейчас пригодилась.
Долго ходил он по дремучему лесу, но придумать ничего
не мог и добыть сто оленей-однолеток не смог.
Давно не видно было Ацамаза в селении нартов, и стали
нарты тревожиться о нем. И вот самые отважные нартские
юноши, прославленные преследователи оленей, пошли искать
младшего своего товарища, удальца Ацамаза. В лесу на поляне,
под большим деревом устроили привал молодые нарты, зажгли
костер, и, когда жарили они шашлык, набрел на них Ацамаз.
28

Как не обрадоваться было молодым нартам при виде своего
брата! Стали они расспрашивать Ацамаза, и рассказал он им
о своем горе.
Оскорбились молодые нарты за своего Ацамаза и решили
они пойти войной на крепость Сайпаг-алдара.
Собрались, пошли,, и когда шли они по ущелью, то
повстречался им сам Афсати. Обрадовался Ацамаз, увидев Афсати, —
ведь он был верным другом отца его. И Ацамаз рассказал
Афсати о своем горе.
— 1 е тревожься об этом деле, о наследник друга моего —
маленький Ацамаз! Мы добудем тебе эту девушку, — сказал
ему Афсати. — Укажу я вам дорогу в ущелье Адайком. Пусть
десять из вас пойдут туда—и каждый непременно добудет там
по десять оленей, и все эти олени родились в один год.
Так сказал Афсати, повелитель диких зверей, и пошли
молодые нарты в ущелье Адайком, и столько там было оленей,
что каждый за задние ноги изловил по десять оленей. Все они
родились в один год, всех их к Ацамазу пригнали молодые
парты.
Ранним утром выкупал своего коня маленький Ацамаз.
Арык-мылом намылил его и обмыл ключевой водой. Вместе с
восходом солнца самые именитые нарты отправились к Сайпаг-
алдару, и отважная иартская молодежь сопровождала их.
На Черную гору за Агундой-невестой поднимаются
нарты. С правой стороны Ацамаза старшим дружкой, па
неукротимом своем Авсурге, едет булатногрудый нарт Сослан. Едут
очи, и по дороге присоединяются к ним все сваты и дружен.
В Арджипараг за Татартупом заехали они и ка Курп-гору
поднялись, где жил дух — покровитель равнины, и на Тбау-гору,
где стоит дом светлого Елии, и в дом славного Ииккола на
вершину Уаза, и на вершину Адай к могучему Афсати, и на Ка-
риу-гору, где стоит святилище Фалвара — покровителя скота.
С небес же призвали они небожителя Уастырджи.
Седоголовый Татартуп был старше всех, и ехал он впереди^
отважный Елиа рядом с ним по левую руку, а по правую —
старый нарт Урызмаг. Младшим был у них Уастырджи на
сером своем коне, а следом за ними гурьбой ехали прочие
дружки. Горы сотрясались от фырканья коней, и грозовые облака
поднимались к небу от жаркого дыхания. Полуденное солнце
играет на уздечках. Долог был путь, и стали именитые нарт-
29

ские муяш советоваться с духами земными и небесными: ведь
несколько раз обманывал старый Сайнаг наших молодых
женихов! Что будем мы делать, если и на этот раз он не
согласится отдать свою дочь?
И сказал тогда высокий Уастырджи дружкам, едущим за
невестой:
— Мне выпала честь вывести за руку из родительского
дома нашу невесту и ввести ее в дом жениха, сына Аца.
Хорошо будет, если Сайнаг-алдар выдаст свою дочь
добровольно, но если он заупрямится, пусть пеняет на себя. Вы все
равные мне, и только просить могу я вас, давайте силой
отнимем красавицу-дочь у своевольного старика, если он
откажется выполнять свое обещание.
— Ой} высоко уходит вверх скала Черной горыэ и
неприступна она. А ведь Агунда-красавица у отца своего
единственная наследница. Трудно будет похитить ее у отца, — сказал
Татартуп.
И отважный светлый Елиа—гонитель
клятвопреступников ответи'1 так Татартупу:
— О Татартуп, любимец богов, ты старший в нашем
свадебном поезде. Попроси для нас у бога облако летучее, и тогда
испробую я, что крепче: каменная груда Черной горы или моя
.отвага.
И сказал тут слово высокий Никкола:
— Светлый наш Елиа, тебе поручаем мы сокрушить Чер-
,ную гору, а я и Уастырджи беремся похитить Агунду-краса.
вицу из дома Сайнаг.алдара.
Слушая кх разговор, разгневался прославленный Афсатн
и сказал запальчиво:
— А что же я! Разве я не мужчина! Семь могучих оленей
с ветвистыми рогами, запряженных в серебряную колесницу,
дожидаться будут вас у подножия Черной горы.
— Вперед поскачу я и разведаю вам путь, — сказал
дух покровитель равнины.
— Сколько требуется угощения на свадьбу, столько зарежу
я скота, — сказал щедрый Фалвара.
— Стрелами своими изрешечу я Сайнаг-алдара, если
вздумает пуститься он за нами в погоню, —обещал булатногрудый
нарт Сослан.
Так, совещаясь, приблизился свадебный поезд к Черной
ЯП

горе. У края дороги, под грушей, сошли они со своих
скакунов— авсургов. На зеленой траве, в прохладной тени
деревьев, разостлали они свои белые бурки. Свежий ветер дует с гор
и развевает их длинные бороды, отделяя одну волосинку от
другой.
Уастырджи и Никкола снова первые, как и подобает
сватам, пошли к Сайнаг-алдару. У двора Сайнаг-алдара встали
небожители, а сто оленей-однолеток вбежали во двор Сайпаг-
алдара.
Младшие Сайнаг-алдара устремились гостям навстречу,
проворно хватают уздечки коней и помогают гостям сойти на
землю.
Увидев на дворе своем оленей, Сайнаг-алдар опечалился
и рассердился. Нахмуренный вышел он к гостям. Как белый
,шелк, седа борода- его, но, словно у юноши, тонок стан и
широки плечи. Красиво облегает его одежда из верблюжьей
шерсти. Серебряный посох в левой руке у него.
— В здравии прибывайте к нам, гости!
— Да будет славной твоя старость, — ответили гости и
-оказали ему почести, подобающие по обычаю.
В гостевую пригласил их Сайнаг-алдар, на почетные места,
в кресла, выточенные из слоновой кости, усадил он Уастырджи
и Никкола, и они рассказали ему о том, зачем прибыли.
— О святые духи, дорогие мои гости! День вашего
посещения из всех дней моей жизни будет самым радостным для
меня. Поступайте, как вам угодно. Ни слова не могу
возразить я вам. Но взгляните сами, о светлые духи, на
несчастного старика, на отца осиротевшего. Ушли мои силы, наступила
зима моей жизни, хрупка стала кость моя, и пошатнулся мой
ум. На краю могилы стою я, и в эти хмурые дни заменяет мне
лик солнца взгляд единственной дочери моей. И знаю я думу
«единственной малютки моей — не оставит она в одиночестве
старого своего отца. Да и нужно сказать, мо.лода она еще для
того, чтобы выходить ей замуж.
Ни слова не ответили сваты на слова Сайнаг-алдара,
повернулись и вышли к товарищам своим.
Пришла тут к отцу Агунда-красавица, тонок и строен стаи
ее, и спросила она отца, что ответил он сватам. И, узнав ответ
отца, рассердилась она, сдвинула свои длинные брови,
повернулась, открыла дверь своей белой, как слоновая кость, рукой,
сердито хлопнула дверью и ушла из покоя отца.
31

Понял Сайнаг-алдар сердце дочери своей, пошел за ней
следом и так ей сказал, улыбнувшись:
— О единственная моя своевольная наследница. Полюбила
ты золотую свирель и звонкие песни, полюбила
оленей-однолеток с ветвистыми рогами, но вижу я, еще больше полюбила ты
удальца Ацамаза, маленького сына Аца.
И велел тут Сайнаг-алдар послать за своими гостями. Вот
пришли они в покои Сайнаг-алдара, и сказал тут старый Сай-
наг, обращаясь к дружкам:
— Ради вас отдаю я свою дочь к нартам, «в семью равных
мне людей. Сыну Аца — Ацамазу — отдаю я ее.
Пригласил тут к очагу Сайнаг-алдар своих гостей. Во все
стороны разослал он гонцов, и много людей собралось на пир.
Целую неделю, от одного сегодня до другого сегодня, угощал
Сайнаг-алдар гостей своих. Столы на серебряных ножках
поставил он перед небожителями и нартами.
Три больших пирога и железный вертел с нанизанными на
пего ахсырфамбал — шашлыком из печенки, обернутым
нутряным салом, внесли младшие Сайнага, проворно и ловко
стали они обносить гостей. Подносили они гостям рога,
наполненные ронгом, и расставляли по столам большие двуухпе
кувшины, в которых пенилось, как алутон, пиво.
Поднялся седоголовый Татартуи, снял он шапку и
произнес молитву. Удалой Ацамаз, маленький сын Аца, первым
отведал куваггаг — жертвенного пирога и мяса. И тут начался
пир. Обильнее воды лились напитки, крепкий ронг и черное,
как алутон, пиво. Вдвое больше того, чем могли съесть гости,
было кушаний на этом пиру. Одна песня сменяла другую, но
гости захмелели, и песен еще веселее просят они.
— Эй, молодой мой зять, почему бы не сыграть тебе на
той красивой золотой свирели, которой покорил ты сердце,
гордой дочери моей! Где то сокровище, тот голос, который пел
под обрывом Черной горы?
И ответил Сайнаг-алдару маленький сын Аца, удалой
Ацамаз:
— Сам лишил я свое юношеское сердце радости играть на
этой свирели. Ударил я ее об утес и разбил вдребезги.
Тогда вышла Агунда-красавица и вынесла она завернутую
в красный шелк золотую свирель и подала ее Ацамазу.
Подобно солнцу засияло лицо Ацамаза, когда увидел он свою
свирель. Приложил он ее к губам и заиграл.
32

Нельзя было слушать его игру и не плясать. И гости пошли
в пляс. Широко раскинув ветвистые свои рога, дробным
стуком пляшут на каменном двора сто оленей-однолеток, и
звонкими голосами вторят гости игре Ацамаза. А когда кончили есть
и пить, тогда славные нартские мужи под дивную игру
свирели пошли один за другим в веселый пляс и все хлопали им
в ладоши. Вот по краю круглого стола пошла пляска, вот по
краям большой пивной чаши пляшут они. Так целую неделю,
от одного сегодня до другого сегодня, во славу пировали они,
а через неделю, вдоволь напившись и наплясавшись,
спустились гости с отвеса Черной горы. Увезли они с собой Агунду-
красавицу в дом маленького сына Аца, удалого Ацамаза. Из
серебра была выточена свадебная колесница Агунды, семь
ветверогих оленей — дар Афсати—запряжены были в нее,
позади ехали дружки, а следом за ними, на семи доверху
нагруженных повозках, везли вещи невесты.
Держать за руку красавицу Агунду и вести ее в дом
жениха I ыпала честь высокому Уастырджи, а с другой стороны
ехал старейший из нартов, Урызмаг. Впереди скакал
небожитель Ншшола% а знамя нес дух—покровитель равнины. Ловко
джигитует во славу жениха и невесты прославленный Елиа, и
когда ударяет он плетью, громы грохочут над миром и
небесные молнии отбрасывает копье его. Где студит конь его, там
остается овраг и, подобно зимней метели, проносится
дыхание коня его. Так, веселые, привезли они Агунду-красавицу
в нартское селение и ввели ее в Дом Нартов. Низко
поклонилась Агунда-красавица славной нартской хозяйке, мудрой III о -
таие. И дружную песню запели на пороге дружки:
Ой, любимая наша хозяйка, славная наша Шатана,
Ой, богатой жизни, Шатана,
Ой, тебе поем мы эту песню,
Ой, тебе, хозяйка наша Шатана!
Ой, богата твоя кладовая,
Ой, щедры твои руки.
Ой, выноси-ка нам черного пива,
Ой, пива черного да шашлыка румяного.
Ой, чтоб черное пиво шипело,
Ой, чтобы румяный шашлык потрескивал.
Ой, щедрая наша хозяйка Шатана,
Ой, богатой жизни, Шатана,
Ой, выноси-ка ты нам пирогов,
3 Осетинекая пргза
за

Ой, маслом политых, сочным сыром обильно
начиненных,
Ой, выноси-ка ты нам кувшин ронга.
Ой, выноси-ка ты нам, выноси-ка,
Ой, самый нижний из сыров своих старых,
Ой, дивная хозяйка Шатана,
Ой, богатой жизни, Шатана!
Большой свадебный пир устроили нарты в своем доме.
Седобородый Урызмаг старшим восседал на этом пиру во главе
стола^ и произнес он молитву перед пиром:
«О бог, слава тебе! Уастырдж'И—праведник божий, и пусть
по правому пути ведет он каждое наше дело. О боже, нашим
младшим, что Жизнь свою начинают, помоги устроить ее
счастливо. Кто захочет на нас пробовать свои силы, пусть
насильник такой лишится силы. Ну, начинайте счастливо
строить жизнь, наши младшие».
И когда закончил свою молитву Урызмаг, то запел Та-
тартуп:
Славен дом, Дом Нартов,—
Восемь граней, четыре угла, —
Вот почему крепко так выстроен он.
Донбеттырта принесли столбы для него, —
Вот почему так крепко это убежище.
Поперечные балки привезены из Богатого ущелья,
Брусья привезены из ущелья Счастья.
Цепь, что над очагом^ опущена с неба.
Старшим у Нартов—старик Урызмаг^
Хозяйка у них — мудрая Шатана.
Славный Сослан старшим еду подносит.
Нартские юноши — лучшие юноши, —
Пусть долгая жизнь их ожидает.
Подобно медведю, пусть будут когтистыми,
Подобно оленям дремучего леса, проворными,
И, как куры, пусть будут плодовиты нартские девушки,
И пусть весело всегда живет наша любимая
нартская молодежь!
34

СМЕРТЬ БАТРАДЗА
И начал Батрадз войну с духами и даузгами, земными и
небес/ными^ где только ни настигал он ихэ там уничтожал и
калечил. Собрались тут все духи и дауаги и пришли
жаловаться богу:
— Нет нам житья от Хамыцева сына Батрадза. Пошли на
него погибель.
— Не знаю я, как вам помочь, — ответил бог. — Помимо
моей воли появился он на свет, и нет в моих руках погибели
для него.
Когда узнал Батрадз, что духи и дауаги пожаловались на
него богу, он подумал с любопытством:
— Как же могуществен тот бог, которому жалуются на
меня духи и дауаги, земные и небесные? Пойду и навещу его.
Снарядился Батрадз в дальнюю дорогу и направил коня
своего в небесное жилище бога. Когда узнал бог, что едет к
нему Батрадз, бросил он ему на дорогу мешочек, который
равен был по весу тяжести всей земли. Батрадз хотел, не слезая
с коня, поднять этот мешочек рукоятью плети своей. Зацепил,
потянул к себе, и конь его по самый живот увяз в земле, а
рукоять его плети сломалась. «Что за чудо?» — удивился
Батрадз, слез с коня, обеими руками схватился за мешочек —
сдвинул его немного, но сам по колени ушел в землю. Оставил
мешочек Батрадз и поехал дальше.
Бросил тогда бог на дорогу Батрадзу клубок золотой
пряжи. Была эта прялка так же длинна, как корешки всех
растений, какие только растут на земле, и так же крепка, как все
эти корни.
— Пожалуй, этот клубок пригодится мне, — сказал
Батрадз. — Я отвезу его Шатане для починки шубы.
35

Ке слезая с коня, нагнулся Батрадз и взял в руки
клубок. Хотел он поднять его, но клубок не сдвинулся с места.
Соскочил тогда с коня Батрадз, но сколько ни старался он
поднять клубок, не смог поднять его.
— Есть еще на свете сила сильнее меня, — сказал
Батрадз и повернул коня обратно.
Но вот навстречу ему попались семь сыновей Уастырджи
и семь сыновей Елиа — повелителя громов. Кинулся Батрадз
на них и убил сразу трех сыновей Уастырджи и трех сыновей
Елиа. А те из них, кому удалось избежать погибели, полетели
к богу и просят его:
— Боже, кто дороже тебе — мы или сын Хамыца —
Батрадз?
И тогда сказал им бог:
У меня нет на него погибели. Только своей смертью
может погибнуть он. Идите и скажите солнцу, чтобы оно за
один день послало бы на землю весь тот жар, который оно
должно отдать за целый год. А вы сумейте заманить Батрадза
в степь Хазма и там сражайтесь с ним. Камнями бейте по
свинцу, чтобы стал свинец крепче камня, и на Батрадза
обрушивайте эти свинцовые глыбы. От жаркого боя в этот жаркий
день он как огонь раскалится и кинется к своему источнику,
чтобы остудиться, но я высушу его источник. Тогда он
бросится к морю, но море тоже высохнет в этот день.
Собрались духи и дауаги, земные и небесные, и сообщили
Солнцу веление бога. И тогда Солнце послало на землю весь
тот жар, который должно было оно дать за целый год. В степь
Хазма заманили духи и дауаги Батрадза и встретили его там
градом крепко сбитого свинца. Батрадз отвечал им своими
стрелами и насмерть поразил еще трех сыновей Уастырджи и
трех сыновей Уацилла. Но не кончилось на этом сражение
духов и дауагов со стальным Батрадзом*. Солнце жжет все
сильнее, и как огонь раскалился Батрадз.
■— Дайте срок, я охлажусь и тогда еще покажу вам! —
пригрозил Батрадз. Подбежал он к источнику, но ни капли
воды не было в нем. Кинулся он к морю, но до дна высохло
море. Загорелся, запылал Батрадз, и мигом дотла сгорела у
него та единственная кишка, которая осталась иезакаленной,
когда закалял его Курдалагон. И как только сгорела эта
кишка, повалился Батрадз и умер.
36

Неподвижно лежит тело Батрадза, а духи и дауаги
летают над ним. Но вдруг от тела Батрадза поднялся такой
ядовитый запах, что многие из духов и дауагов тут же попадали
на землю и поумирали, а оставшиеся пошли к богу и снова
жалуются ему:
— Страдали мы от него живого, но еще больше страдаем
мы от него, когда он умер.
— Идите и похороните его в небесном склепе Софи, —
сказал бог.
Полетели тут духи и дауаги к телу Батрадза, но даже все
вместе не могли они сдвинуть его. Подпрягли духи и дауаги
двенадцать пар волов, взялись с ними, но где там! — не
двинулось с места стальное тело Батрадза.
Опять полетели они к богу, и он сказал, чтобы они
запрягли двух бычков, которые родились в те дни года, которые
посвящены волчьему властелину Тутыру, — таинственной силой
обладает скотина, родившаяся в эти дни. Когда запрягли духи
и дауаги двух бычков, родившихся в дни, посвященные
Тутыру,' и потянули они тело Батрадза, то —как же иначе! —
сдвинули эти два бычка тело Батрадза с места и привезли его к
склепу Софи. Но на том дело не кончилось. Никак не
вдвинется в склеп тело Батрадза. Вносят головой вперед, — оно
упирается локтями и застревает в двери. * Вносят ногами
вперед,— ноги расходятся, и не проходит тело в склеп. Опять
полетели духи и дауаги к богу и рассказали ему об этом.
—Погребальных даров требует от меня
Батрадз,—сказал бог и три слезы уронил он на тело Батрадза.
После этого тело легко внесли в склеп и там его
похоронили. А слезы бога скатились на землю, и в тех местах, где
упали они, встали три святилища: Таранджелос, Мыкалгабыр-
та и Реком.
37

ГИБЕЛЬ НАРТОВ
Всю свою жизнь провели в битвах доблестные нарты. Силу
многих насильников слооуеили ой и, и не с кем стало им мериться
силами. Призадумались они, с кем бы еще помериться силой.
И сказал тут бедовый Сырдон:
— Вы только разгневайте его$ а он тогда сам к вам явится.
Нарты ответили ему:
— Так мы же не знаем, где он.
А Сырдон сказал:
— Вы только разгневайте его, а он тогда сам к вам явится.
— А чем мы можем разгневать его? — спросили нарты
Сырдона.
— Чтобы вы пропали, нарты, — как вы непонятливы, —
ответил им Сырдон. — Перестаньте молиться ему, забудьте
имя его, словно его нет. Переделайте ваши двери, чтобы стали
они высоки и, входя в дверь, не нужно было бы вам нагибать
голову, чтобы не подумал бог, что вы ему кланяетесь.
Сделайте все это, и он сам найдет вас.
Нарты сделали все, что посоветовал им Сырдон. Двери свои
сделали высокими. Перестали молиться.
Когда перестали они поминать бога, прислал он к ним
ласточку:
— Лети от меня к нартам и спроси их, чем они обижены.
Прилетела ласточка, села на молодое деревцо, что росло
на нартском ныхасе, и защебетала по-хатиагски:
— Як вам как посредник прислана. Тот, кому
вы поклонялись, прислал меня, чтобы спросить вас: «Что я
сделал, нарты, такое, из-за чего вы обиделись?»
Урызмаг понимал по-хатиагски и обратился к нартам:
— Тот, кого мы искали, сам прислал к нам посредника.
38

Посреднику надо дать ответ. Подумайте об этом и мне
единодушно, как бы в один голос, сообщите ответ.
— А чего нам обсуждать! — сказали нарты. — Это дела
давно обсуждено. Долго служили мы богу, а он ни разу нам
не показался даже. Теперь пусть выходит он против нас, пусть
померяется с нами силой.
Урызмаг передав все ласточке.
Улетела ласточка, явилась к богу и передала ему слова
нартов.
Бог опять послал ласточку:
— Вернись еще раз и скажи им: в случае, если я вас
осилю, то чего вы хотите: чтобы я полностью искоренил ваш род
или чтобы все-таки оставил вам плохое потомство?
Опять прилетела к нартам ласточка, рассказала им слова
бога. Переглянулись нарты и сказали:
— Если хочет искоренить наш род, то пусть совсем
искореняет.
Тут заговорили некоторые неразумные:
— Чем быть без потомства, пусть лучше хоть плохое
потомство останется.
И тогда сказал Урызмаг:
— Чем оставить плохое потомство, лучше остаться совсем
без потомства. Для чего нам вечная жизнь? Нам вечная жизнь
не нужна. Пусть он даст нам вечную славу.
И все нарты согласились с тем, что сказал Урызмаг.
Тут разгневался на них бог, послал против них Уастырджи,
и проклял их Уастырджи:
— Пусть однодневный ваш труд даст вам не больше одного-
мешка зерна.
Так и стало. И сколько копен хлеба ли обмолотят нарты
за день, а больше одного мешка зерна не получается. Но
смышленны были| нарты, пораздумали они и стали
обмолачивать за день всего по одному угасу, что из семи снопов. С
каждых семи снопов стали они получать по одному мешку в день
а с каждой копны по десять мешков.
И по-прежнему в сытости проходила у них жизнь.
Узнал об этой хитрости бог, еще раз их проклял и оставил
поля их вечно зелеными при солнечном свете,, а зрелыми и
годными к жатве становились они только ночью.
Когда ни выйдут днем' нарты, а хлеба все зелены. Тогда
39

попробовали они но ночам жать. Но только подойдут к ниве,
сразу зрелые хлеба превращались в зеленые.
Опять пошли нарты на хитрость. Поставили они шалаши
возле нив своих и с вечера уходили туда, вооруженные луками
и стрелами. На стрелы надели они раздвоенные наконечники и
по ночам пускали стрелы по созревшим хлебам.
Раздвоенными наконечниками срезали они колосья— и колосья эти
оставались зрелыми. Теперь, когда нарты мололи хлеб, не
отделяли они стеблей от зерна и мололи все вместе.
Так прожили они еще один год. А потом сказали друг другу:
— Что же это делаем мы? Ведь сами мы дали согласие
богу: чем бесславная долгая жизнь, лучше гибель со славой.
Так пришел конец прославленным нартам.

КЛАССИЧЕСКАЯ
И СОВРЕМЕННАЯ
ЛИТЕРАТУРА

ИНАЛ КАНУНОВ
В ОСЕТИНСКОМ АУЛЕ
5 мая 1870 г., аул Брута1
Когда две недели тому назад я подъезжал к аулу, куда мы
переселились только недавно, на меня нашло уныние. Это
чувство было вызвано мрачным, -непривлекательным видом^
аула. Смотря на него, я с удовольствием вспоминал прежний
наш аул, в котором провел столько отрадных дней. Вспомнил
лес, куда ходил за орехами, речку, где часто купался,
мельницы, у которых ловил рыбу; вспомнил вишневые и грушевые
деревья, которые росли в маленьком саду, прилегавшем к
нашей сакле. Ничего подобного не замечал я в новом ауле. Я не
видел в нем того довольства, которое заметно в аулах по
дороге от Владикавказа2. Проезжая через эти аулы, я видел
большие гумна, наполненные огромными скирдами пшеницы,
видел на речке множество мельниц, очень привлекательных на
вид, видел дома европейской постройки, покрытые черепицей,
и маленькие, аккуратные садики перед этими домами. Словом,
видно было по всему, что жители там стараются обставить
свою жизнь по возмолшости лучше, удобнее. А тут взору
1 Брута — осетинский аул, в сорока верстах к северу от
Владикавказа (прим. автора).
2 Речь идет об аулах, расположенных в плодородных равнинах,
где жила осетинская знать. Правом на получение земли в зтих
местах пользовались только знатные, привилегированные роды«
Крестьяне-горцы этого права не имели и могли селиться тут только
как «временно проживающие». По существу «временно
проживающие» являлись батраками алдаров и других состоятельных хозяев
43,

представились только жалкие сакли, мрачно глядевшие своими
крошечными окнами из-под соломенных крыш. Сколько я ни
старался, не мог увидеть ни одного деревца и —увы!— ни
одного гумна со скирдами, как в соседних аулах. Когда я
въехал в аул, мне стало еще грустнее, потому что я ближе
присмотрелся к саклям, лепившимся по обеими сторонам улицы.
Сакли почти все были плетеные, вымазанные или глиной, или
же коровьим пометом. Мне казалось, смотря на них, что если
подует порядочный ветер, то он разнесет их по полю со всем
домашним скарбом. Улица, по которой я ехал, была пуста, и
казалось — весь аул вымер. Только несколько дворняжек,
растянувшись посреди улицы, грелись на солнце.} Увидев мое
приближение, они кинулись мне навстречу, причем одна из
них вцепилась в хвост моей лошаденки и вырвала клок
волос. Два маленьких мальчика> а может бытьу и девочки,—не
могу точно сказать,, потому что костюм их был
неопределенный, — плескались в лужице, образовавшейся от
вчерашнего дождя. Они усердно лепили горки из грязи, но, увидев
мое приближение, бросились бежать, оставив свое занятие, и
очутились в ближайшем дворе. Копавшиеся в грязи куры с
цыплятами да какая-то женщина с кувшином воды —вот и
все мои встречи при въезде на новое местожительство.
Наконец, по( указанию одного мальчика, я достиг нашего
двора. Двор этот мало чем отличался от соседних дворор. и
по -величине, и по планировке: в нем две саклич из которых
одна о двух помещениях — уат и тавдганан. В уате, по
обычаю, помещаются женщины; тут на нарах вдоль стены
возвышаются один на другом тюфяки, на них одеяла, и все это
завершается подушками. Вдоль стены, противоположной двери,
как во всяком уате, красуется синтаг —огромная койка,
которая заменяет также и диван; за синтагом вдоль стены
расставлены сундуки, соответственно их размерам. На стене
этого помещения часто висят доспехи хозяина — ружье,
шашка, пистолет. Назначение тавдганана, прилегающего к
уату, — согревать зимою семью от холода.. Для этого в тав-
дгананах устраивается печка или огромный камин. Тавдганан
не нововведение, он с давних пор распространен среди осетин.
Летом тавдганан служит складом для домашнего скарба, и в
эту пору года живут в' нем редко. Но за неимением другого,
• более удобногоу помещения я поселился в тавдганане, и
44

вместо мебели меня окружают всякого рода кадки и другие
принадлежности домашнего обихода. Ко всякому осетинскому
жилью пристраивается хадзар, который служит и кухней, и
помещением для работников узденей. Что же касается
до хадзаров у простолюдинов (сау адам), то они служат
помещением для всей семьи в продолжение дня. К нашему хад-
зару лепится плетеный курятник, в котором живут два
десятка кур, надоедающих мне своим кудахтаньем.
За курятником тянется навес для арб (ордон-дон, что в
переводе значит: место для арб). Кунацкой у нас нет, хотя
кунацкая составляет почти необходимую пристройку всякого
порядочного двора. И все это окружено низенькой плетеной
изгородью. Л другие и того не имеют. Вон, например,
напротив нас живет Казы, так он со своей семьей помещается в
одной маленькой плетеной сакле. У него нет ни стойла, ни
курятника, и его одинокая сакля торчит посреди улицы без
всякой изгороди...
Скука... Невыносимая скука!.. Первые полторы недели еще
кое-как прошли, но теперь нет возможности совладать со
скукой... Никто не посещает меня, да и сам я никого уже не
посещаю: со всеми родными и знакомыми упщ видался
неоднократно. В первые дни моего приезда время проходило еще
сносно. Придут несколько женщин-родственниц поздравить
меня с приездом. Первым долгом они обнимали меня трое-,
кратно, приговаривая: «О мое солнышко! Мой ясный день!
Как ты вырос! Какой ты большой стал!..» Потом желали
мне быть «инералом» (генералом) или офицером. , У нас, в
особенности женщины, никак не могут допустить, чтобы тот,
кто учится в русской школе, не получил звания офицера. «А
какой ты мне сделаешь подарок, когда станешь офицером?»—.
обыкновенно спрашивает посетительница. «Уж ты привези
мне башмаки, чтобы я носила их на память, или шелковый
платок, а моему маленькому Бибо — сапожки».— «Хорошо,
хорошо», —' говорил я обыкновенно на это. «Да не забывай
нас, когда сделаешься офицером, — добавляет она. — А то
вот сколько наших, как только получили звание офицера,
позабыли даже своих родных и не помогают им!» И в этом
я их утешаю. Потом, поболтав между собою об аульных
новостях, до которых, скажу мимоходом, наши женщины
большие охотницы, они расходятся по домам. Или же зайдет ка-
45-

~кой-нибудь мужчина и поздоровается, пожмет руку, но
никогда не обнимается, как женщина. 0,н станет
расспрашивать таким же точно образом и прежде всего, конечно,
спросит: «Скоро ли будешь офицером?» — «Скоро», — отвечаю
я на это. «Это хорошо, — говорит он. — Только не забывай
своих»,—добавит он и также сошлется на тех офицеров из
наших, которые, по его выражению, прокучивают жалованье
и пренебрегают своими. Попросит и он себе подарочка; если
посетитель — старик, то я уже заранее знаю, что это будет
трубка, оправленная в серебро; если молодой — или
серебряный кинжал, или же серебряные газыри. Пообещаешь им —
и они разойдутся, довольные мною. Таким образом, благодаря
посетителям и посетительницам, проходила моя монотонная
аульная жизнь. Но теперь, так как никто уже не стал бывать
у меня, скука вполне овладела мною. Напрасно я принимаюсь
за чтение —не помогает. Единственные гости, которые еще
посещают по временам мою обитель, —это телята., Во время
жары, спасаясь от оводов и комаров, они вбегают с шумом в
раскрытые двери моегсц тавдганана и нарушают тишину моей
отшельнической жизни.
9 мая.
Проснувшись, я глянул в окно. Прежде всего в глаза
мне кинулся аульный «холм», на котором толпа мужчин о
чем-то шумно разговаривала.
«Холм в ауле» — это место общественного собрания.
Сюда в нерабочую пору собираются все аульные жители и
решают частные и общественные дела или же просто
проводят свободное время в пустых разговорах. Сообщают друг
другу новости разного рода: кто о приказании начальника
округа, кто о покосе. Иной раз среди собравшейся толпы
«холмовиков» раздается монотонный звук двухструнной
скрипки, которая у нас, осетин, называется «кабаньей
головой». Под монотонный звук «кабаньей головы» какой-нибудь
старец напевает про Биби или Чермена или же рассказывает
легенду про Батрадза, сына Хамица, который вел упорную
борьбу даже с небом и наконец сам погиб от своего
знаменитого ахсаргарда (меча). И если бы этот лысый холм, на
котором собираются завсегдатаи, получил дар слова и мог
рассказать слышанные им от болтливых стариков разные
.россказни, если бы он сообщил нам, сколько людей провели на
46

нем всю свою жизнь, до самой дряхлости, в праздной
болтовне, то пришлось бы нам прийти в ужас. Но холм молчит и
покорно поддерживает на своей лысине тела стариков,
безмолвно внимая нескончаемой болтовне с утра до позднего
вечера.
Этот холм у меня как бельмо на глазу. На мой вопрос,
что это за сборище, брат сказал, что то старшины, и судьи,
так как нынче день заседаний. Я вспомнил, что в аулах теперь
введены правильные судебные заседания. «Пойду-ка
посмотрю, о чем говорят», — подумав я. Оделся, умылся и пошел
на холм.. Все приветствовали меня с добрым утром. Те,
которые сидели, приподнялись со своих мест и предложили мне
сесть. Я отказался, как требовало приличие, так как я был
моложе их. «Сейчас будет заседание суда, — сказал мне
один знакомый старик, бывший член суда.—Ты ведь по-
книжному знаешь и, вероятно, всякое| дело понимаешь лучше
и можешь направить нас на путь, если будем ошибаться».
Я согласился присутствовать на их заседаниях, но не с той
целью, чтобы наставлять велемудрых старцев, ибо не к лицу
<5ыло бы мне, безбородому мальчику, по их выражению,
поучать уму-разуму стариков, видавших многое на своем веку.
Вообще со стороны молодого человека считается
нескромностью участвовать в разговорах стариков и даже слушать их
мудрые речи. «Пошел вон отсюда!»—говорят обыкновенно
эти мудрецы любопытному безбородому, который осмелится
вмешиваться в их разговоры. — Ведь ты не старик. Стыдно
тебе при стариках». Настоящее предложение мне было
сделано из вежливости. Среди разговора раздался голос
старика, который спросил, все ли судьи налицо. Оказалось, все
налицо. «Идемте же* в судебный дом», — сказал тот же
старик, и все сошли с холма. Я тоже последовал за ними, и мы
направились к кунацкой аульного старшины Кургоко. Судьи
разместились по старшинству на диване, необходимейшей
принадлежности всякой кунацкой. Мне принесли маленький
низенький табурет, и я/ сел ниже всех, так как был моложе
всех.
Всех судей числом пять; они все старики, исключая
хозяйка кунацкой Кургоко, которому не больше тридцати лет.
Аульный «крикун», опершись на свою длинную суковатую
палку, стал у дверей. Мальчик писарь, принявший эту должность
47

на три месяца, сел перед судьями и, развернув журнал, в
котором записывались решения аульных дел, положив
чернильницу на пол и вооружившись пером, принял выжидательную*
позу. «Эх, какой мы, право, дрянной народ, — сказал один из
стариков. — Не заведем себе не только дом для суда, но даже
такую дешевую вещь, как стол, который необходим для
писаря. «Правда,—подтвердил другой, — в других аулах не то?
что у нас. Там есть и построенный для суда дом, и стол, и
писарь не пишет на коленях и не ставит чернильницу на пол.
И мечети у них хорошие, крытые или черепицей, или
железом; а у нас что есть? Есть мечеть — и та не крыта вот уже
второй год, а что стоит покрыть ее соломой? А что касается
до тебя, — обратился он к писарю, — так мы тебя платой за
твои труды не обидим. Тебе за три месяца следует десять
рублей и по мерке пшена, и мы тебе это дадим». В зтом же роде
говорили и другие, присутствовавшие в кунацкой, и бог знает,
до каких пор длились бы эти разговоры, если бы один из
судей не заметил: «А скоро ли начнем дело-то решать?».
Судьи приутихли. Некоторые вынули изо рта свои
трубочки, из которых они пускали дым махорки. Явились
челобитчики. Это были два парня; один из них, Уруц, принес жалобу на
Бибо за то, что последний, еще при жизни отца его, задолжал
ему восемь рублей, которые и по настоящее время не отдает
ему, Уруцу. Один из судей обратился к Бибо, стоявшему у
дверей, с вопросом: почему он не отдает долга Уруцу? «Зачем
же я буду отдавать, когда не я, а он мне должен четыре
рубля?» — сказал на это Бибо. Уруц, в свою очередь, взвалил
долг на Бибо, Бибо —на Уруца. Эти прения ни к каким
результатам не привели.
Стараясь как-нибудь покончить дело, судьи потребовали
свидетелей, но свидетелей не оказалось ни у того, ни у другого.
Старцы вконец измучились, на лицах показался пот.
«Довольно! Ничего не выйдет. Бьем, бьем солому, а зерна все нет.
Толкуем много, а ничего путного не выходит. Согласились бы
они хоть на мировую, что ли, но ^ этого не хотят!» — «Тогда
пусть присягу примут», — сказал другой старик, утирая пот с
лица. «Маци! — обратился он к «крикуну», который все это
время стоял у дверей и флегматически покуривал. — Сходи
за муллою, да только скорей...» «Крикун» безмолвно
повиновался и вскоре возвратился, сопровождая прихрамывающего*
48

на рдну ногу аульного муллу, который нес под мышкой коран.
«А, салам алейкум!» — произнес протяжно мулла, входя в
храм правосудия. «Алейкум салам!» — ответили так же
протяжно старцы, приподнимаясь со своих мест. «Сядь, мулла,
вот тут», — сказали ему судьи. Мулла сел на указанное
место. Собравшиеся объяснили, для чего его призвали. «Как!
Р1з-за такого маловажного дела приводить к присяге! —
воскликнул мулла, окидывая удивленным взглядом
присутствовавших судей. — Судьи! — обратился он к ним. — Вы должны
быть осмотрительнее относительно присяги: присягу вы
должны дозволять только в крайних случаях, при важных делах,—
иначе какой же страх будет у нашего народа и какое будет он
питать уважение к прославленному святому корану, когда эта
книга при всяком маловажном деле будет разворачиваться для
присяги?! Опомнитесь, судьи! Подумайте, что это дело
важное. Что же касается до меня, то я не возьму на себя греха и
не стану для такого ничтожного дела раскрывать коран и
приводить к присяге». Сказав это, мулла замолчал. Судьи,
опустив головы, призадумались. Некоторые из присутствовавши)
поддержали слова, сказанные муллой, а один пришел чуть ли
не в ярость. «Вы не знаете и не понимаете священного значе
ния присяги! — кричал он на всю кунацкую. — Вы на то и
судьи, чтобы...» — «А тебя кто спрашивает? — перебил его
один из старцев, выходя из задумчивости. —Ступай отсюда
козлиная ты борода, пока тебя не вывели. Ты или пьян, или
сумасшедший!» Тот стал было возражать, но по приказанию
старшего из судей его вывели из кунацкой. «Если так, —
сказали судьи, —так пусть это дело идет на решение в город...»
В разгар заседания в дверях кунацкой показался сын Кур-
гоко, который нес маленький круглый столик с нарезанным
пирогом. За ним выступал другой мальчик, с медным
чайником в одной и стаканом в другой руке. «А-а! Берекет! Бере-
кет!»—воскликнули некоторые, резко меняя тон и
обративши взоры на пирог, начиненный творогом. «Ну, теперь
довольно! Пора прекратить прения. — сказал Кургоко. —Нужно
и горло промочить». — «Да... покричали порядком, — сказал
один из почтенных старцев. — И ведь этакие собачьи сыны.
Ничего не поделаешь с ними} с такими упрямцами...» — «Вы
делаете то, что в состоянии», — сказал кто-то из-за кунацкой
где тоже собралась порядочная толпа. «Стараемся, сколько
4 Осетинская проза
49

есть уменья и сил», —ответил польщенный старец. «Бери!
Бери! Нечего там много разговаривать», — сказал Кургоко,
протягивая старцу наполненный аракой стакан. «Да что ты мне
подаешь!—сказал старик. —Ты дан сперва Саге: он старше
меня». — «Он уже пил», — ответил Кургоко. «Ну, так дай
бог вам берекет, — произнес с сияющим видом старик, взяв
стачан, -— дай бог, чтобы все твои дети были здоровы л чтобы
вот этот маленький бичо сделался большим мужчиной». О^
поднес к губам маленького сына Кургоко стакан, по тот отвер-1
нулся. «Не пьешь араки? Ах, молодец! Ну, да снизойдет божья
милость на тебя», — обратился он к сидевшему нитке судье.
«На здоровье!» — ответил тот.
И пошла круговая попойка...
13 м а я.
Сегодня я писал, сидя у окна, и не заметил, к:.к подошел
ко мне старик Мосё. Он долго и внимательно смотрел на то,
как я писал. «Что же ты меня-то, старика, не научишь писать
по-книжному? Разве я не могу научиться?» -—«Лчак не
гложешь? Но для этого есть особая книжка», — и я объяснил
ему значение азбуки. «Эх, как бы мне, старику, хотелось
выучиться по-книжному! Если бы я умел читать, то взял бы
самую большую книгу и стал бы читать ее-.. А то что я теперь,
на самом деле? Ничто... Хоть и старик, ничего не знаю, а
вот ты еще молодой, а знаешь все, как черт. Вот ты теперь
пишешь какие-то каракулькк, и удивительнее всего для меня,
как ты по этим каракулькам узнаешь разные имена. Где
написано имя «Саге», там уже не прочтешь «Мосе». Что сегодня
написал, то можешь сказать слово в слово через три-четыре
дня. А я ничего не понимаю в этом и смотрю с бараньей
тупостью. Видно, жальче нас народа бог не создавал!» Говоря
это, он грустно покачал головой. «Оставь-ка лучше писать и
возьми книжечку да переведи мне какой-нибудь чудесный
рассказ (амбисонд)». Мосе страстный охотник слушать «амбисон-
ды». Он меня посещает почти каждый день с тех пор как я
ему однажды перевел отрывок из странствований Улисса.
Теперь я перевел ему сказку братьев Гримм «Дедушка и внучек».
Мосе слушал с большим вниманием, и когда я кончил, он
воскликнул: «Арби! Какая истинная правда! Есть у нашего
народе точно такой же амбисонд»,-—и он рассказал мне следующую
сказку, в которой нельзя, в самом деле, не заметить
поразительного сходства со сказкой братьев Гримм.
50

Старик и его сын
У одного сына состарился и ослеп отец. Старик, да к тому
же слепой, не мог больше работать и потому сидел всегда во
время работ дома. Сыну надоело смотреть на то, как
престарелый отец его сидит без дела и не помогает ему пи в чем, и он
сказал однажды про себя: «Вот теперь отец мой состарился, и
я не знаю, какую он мне пользу еще может принести. Я
думаю никакой. Так зачем же он будет даром есть мой хлеб?
Дай-ка я сброшу его с высокой скалы, чтобы никто не узнал о
его смерти». Он зашил старика-отца $ телячью шкуру, сплел
корзину и, положив его в нее, понес на высокую скалу, чтобы
сбросить его оттуда. В пути старик сказал: «Эй, сын мой! Не
устал ли ты, неся меня на своих плечах?» — «Ничуть», --
отвечал сын. «Ну, хорошо, сын мой, солнышко мое, хорошо,
что ты не устал. Только прошу тебя: не бросай вместе со мной
корзины, в которую ты меня посадил. Сохрани ее». —
«Зачем?» — спросил сын. «Как зачем? Затем, чтобы твоим
сыновьям, когда они возмужают так же, как ты возмужал, а ты
состаришься так, как я, не пришлось плести новую корзину,
чтобы отнести тебя и сбросить со скалы». — «Лх! Ведь отец
нрав», — подумал сын и понес старика отца обратно и с тех
пор стал относиться к нему с таким почтением, какого прежде
никогда к нему не имел.
16 мая.
Вчера у соседа Дзарахмата был праздник. Он праздновал
рождение своего сына, который появился вчера на свет.
Веселье длилось до самого позднего вечера. Посреди двора
были устроены танцы, в которых принимала участие одна мо
лодежь. Пожилые мужчины, образовав кружок и взявши друг
друга под руки, кружились на одном месте и пели какую-то
несвязную песню про белого быка (урс га л). Они горланили до
тех пор, пока им из сакли не вынесли жареных на масле
пирогов (олибахта) и чайник араки. Из пирогов па этот раз до места
назначения дошло только два, так как один из них, как это
случается весьма часто при таких праздниках, был похищен
по дороге толпою голодных мальчиков, которые и съели его
мигом за курятником. Под навесом ордондона несколько
девушек, катаясь па качелях, пели песню, которую можно перевес-
ти так:
51

Вот летит ворона,
А что несет в клюве?
В клюве несет соломинку.
А на что ей соломинка?
Совьет себе гнездышко.
А па что ей гнездышко?
Выведет птенцов.
А на что ей птенцы?
Пошлет их за хмелем.
А на что ей хмель?
Сварит она пива.
А на что ей пиво?
Будет поминать мертвых.
Обыкновенно к концу этой песни прибавляются разные
просьбы, относимые к вороне. Интересно бы знать
происхождение этой песни.
Со всех сторон шли женщины в лучших нарядах, чтобы
поздравить хозяев с благополучным окончанием родов и
появлением на свет мальчика, а не девочки. Они шли не с пустыми
руками, каждая несла с собою хун (три пирога, жаренные на
масле или печеные в золе). Эти приношения уничтожались
принимавшими участие в веселье мужчинами. Веселье длилось почти
до самой полночи. Вот и теперь слышится звук разбитой
гармоники, хлопанье в ладоши и звон таза, который играет роль
барабана.
19 мая.
У меня нашелся теперь в ауле приятный собеседник. Это
наш сосед Хатацко. На полевые работы он не- выходит, потому
что у него болят ноги, он ступает всегда пригнувшись,
словно крадучись. Несмотря ни на какую жару, я всегда вижу его
в шубе. «Зачем ты ходишь в шубе в такую жару?» — спра
шиваю я его. «Как зачем? Так, чудак, прохладнее», —
отвечал он. Он кое-как говорит по-русски; участвовал
неоднократно в слепцовских делах и с особенным восхищение??
вспоминает о храбрости Слепцова1 и быстроте его серого коня. Живет
Хатацко не бедно и даже с достатком. В рабочую пору из
мужчин только его одного можно видеть в ауле, да разве еще
1 Слепцов Николай Павлович (1815—1851)—генерал-майор,
участник кавказских войн, неоднократно разбивал в боях
Шамиля. Известен своею храбростью.
52

старого кузнеца Даута, у которого Хатацко просиживает по
целым дням и проводит с ним время в болтовне. Если же
Хатацко не в кузнице, то, наверное, его можно видеть на
«холме», где он сидит, сгорбившись, со своей неразлучной дочкой,
которая сопровождает его совершенно нагой, хотя ей уже
шесть лет. «Отчего ты не одеваешь ее?» — спросил я
Хатацко. «Она еще не нуждается в одежде: она еще маленькая, и
ей не стыдно ходить в таком виде, а вот как подрастет, так я
ее разодену на славу и выдам замуж за хана или пашу. Так
ведь, дочка?» — обращается он к ней, шлепая ее по голому телу.
Та кричит.
Сегодня меня кто-то окликнул с холма. Я выглянул ь
окно: Хатацко, по обыкновению, сидит на холме и зовет меня
к себе, махая своим костылем. «Подь сюда!» — кричал он
мне. Я отправился, хотя жара была невыносимая. «Тебе,
видно, скучно? — спросил он меня, когда я с ним
поздоровался. — Я знаю, ты не привык к нашей собачьей жизни. После
того, как ты изнежился у русских, наш черствый чурек и наша
дымная сакля покажутся невыносимыми, я знаю. Но что же
делать: мы народ бедный. Работаем как волы, а все-таки
никакого берекета нет —и это оттого, что не умеем жить».
Сказав это, он грустно покачал головой и замолк. Я тоже
молчал.
«Да что ты нынче такой хмурый? —обратился он ко мне
и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Это не годится, нужно
быть всегда веселым, разговорчивым, шустрым, не то, право,
можно какую-нибудь болезнь получить. Возьми меня в пример:
я во всю жизнь не предавался печали, — продолжал он
серьезно, говоря на родном языке. — Не предавался печали, хоть
и остался таким же круглым сиротою, как и ты, да еще при
худших обстоятельствах, чем ты с братом. Мне было тогда
восемь лет, брату шесть. Отец нам почти ничего не оставил
после смерти. Единственная лошадь, на которой он ездил, была
вскоре продана, как и оружие его, оправленное в серебро. Нас
приютил один родственник, и мы стали жить у него. Но какое
уж было житье сироте! Потаскался по задворкам, испытал
много оскорблений и всяких побоев от своих сверстников, но
никогда не унывал; я старался своим обидчикам отплачивать тем
же. Впоследствии я стал выделяться между своими товарищами
проворством и смышленностью, терся во время игры и танцев
53

среди молодежи и научился так играть и танцевать, что меня
полюбили старики нашего аула и стали за меня заступаться,
когда кто-'Н-ибудь, бывало^ обижал меня. Лет тринадцати я уже-
стал принимать участие в полевых работах, как и мой брат,—
мы погоняли волов во время пахоты. Потом, со временем, мы
сами пристрастились к работе и стали самостоятельно жить и
работать. Но в работе я отставал от брата. Только богу угодно
было послать на меня проклятую болезнь, и вот я в тридцать
лет уже негодный человек. Во всяком случае, нечего мпе
роптать. Мы, слава богу, живем с достатком благодаря
трудолюбию брата. А отчего он стал таким хорошим работником? От
того, что не увлекся молодечествомв не погнался за джигито-
ванием. Л что было бы, если бы и он, как я, пристрастился к
верховой езде? Чем и как бы мы теперь жили. Ток же, р,нк
твой дядя Тего, который не кто иной, как негодный шалопай,
проводящий время в бесцельных разъездах. Теперь времена
джигитовок миновали. Пора нам расстаться с оружием и
взяться за соху. Меня удивляет, — продолжал он, — как твой
младший брат еще не хочет понять, что продавать отцовское оружие
совсем не грешно. Отчего он не хочет продать его и на
вырученные деньги купить хоть корову? На что оно будет торчать на
стене вашего уата, на добычу ржавчине, когда маленькие ваши
сестры просят есть? Удивляюсь! Оставил бы эту дурь! По моему
мнению, было бы гораздо благоразумнее как можно скорее
сбыть его с рук, пока, может быть, кто-нибудь купит его, или,
наконец, снеси его Дауту, и он скует из него серп или косу,—
и то лучше, чем он будет на стене торчать. И еще скажу: наша
молодежь и теперь склонна иногда к воровству. Это гнусное
занятие, разоряющее других, нужно презирать, а не считать за
молодечество. В настоящее время па джигита, разъезжающего
на своей лошади по аулам с оружием, я смотрю как на
человека вредного, бездельника, который, шатаясь по домам,
объедает других...» Все это говорил Хатацко с полным
убеждением и даже с некоторой язвительностью. Я не ожидал от пего
столь резких приговоров над молодечеством, освященным
предками, не предполагал в нем таких здравых мнений о том.
что в настоящее время наш якорь спасения—работа и работа. .
1 И 10 II Я.
Я уже помирился с аульной1 скукой. Она не тяготит меня
так, как прежде. Не посещаю холма — и то не так скучно.
54

Наши старики что-то в последнее время стали жаловаться на
свое горькое житье. «Что за житье каше! — говорил сейчас
один старик, сидя в моем тавдганане. — Посмотришь, как
живем мы, — даже совестно. Ну, что за сакли у нас?
Курятники какие-то, не-избавляющие нас от холода зимой, а
летом от дождей, даже самых незначительных. На дворе
капнет— в сакле капнет. Зимой сколько мы дров истребляем! В
продолжение зимы привезешь, по крайней мере, арб сто, огонь
всегда пылает среди сакли, а все-таки мало тепла. Рукам
бывает тепло и ногам тоже, потому что почти зарываем ид в
золу, а спина все-таки мерзнет. А платье отчего так скоро
рвется у нас? Оттого, что в продолжение всей зимы жжешь его
у огня и по целым месяцам не снимаешь с плеч. Шубы нам
слуятт и летом и зимой. В еде не знаем меры. Зарежу,
например, я барана на ночь, и уже к утру его не будет: оставлять
как-то неловко. Фруктами лесными мы не хотим пользоваться:
нам кажется стыдным везти их всзами отсюда и менятьх на
хлеб. И что это аул наш отстал от других аулов! Почему беднее
всех? Посмотреаь кругом — так ни у кого не увидишь
порядочного строения, как в других аулах. Право, прежние наши холопы
гораздо состоятельней нас... Однако мне надо спешить: скоро
пойдет дождь, а сакля наша протекает — нужно будет
немножко прикрыть се соломой», — сказал он и вышел. В самом деле,
подул сильный ветер. Вон на соседней сакле ветер перевернул
почти всю соломенную крышу. Хозяин суетится около своей
сакли, подпет сыцу, который успел вскочить на крышу,
полено — положить его па оставшуюся часть крыши, чтобы и
ее не снесло ветром. На остальных сакля.у там и сям тоже
показались хозяева, укладывая на крышах дрючья, поленья?
камни и все, что тяжело, что может предохранить соломенную
крышу от разрушения ветром. В нашем уате поднялась такая
же суетня. Снимают тюфяки, подушки и одеяла с) пар и
громоздят их в кучу, где не протекает. В мой тавдганан прино.
сят тазы, чашки, тарелки и ставят на тех' местах, где
протекает, — протекает почти всюду. Но так протекает не у одню
нас, — я уверен, что почти во всех саклях аула такая же течь.
Разве вон только Эльмурза не опасается, что в сакле у пего
будет течь, потому что крыша его сакли земляная, а не
соломенная, как у других. Рхдет дождь. Прибежали откуда-то ьуры
с цыплятами и лезут, промокшиеу в мой тавдганан; вон запоз
55

давший петух улепетывает что есть мочи через улицу и
исчезает под навесом сарая; вон бежит кто-то, накинув на себя
войлок и сопровождая теленка ударами палки. Дождь шлепает
по лысине холма, журчит по соломе, протекает внутрь строений
и мочит все, что попадает на пути. Среди сакли уже
порядочные лужи... Но — слава богу! — тучи прошли и небо
прояснилось; солнце засияло еще ярче, чем прежде. Из саклей
вылезли жители, вынося на солнце промокшее добро. И
сколько гниет платья и домашней утвари от дождя в ауле! А все
оттого, что плохо кроются сакли.
4 июня.
Эти два дня я гостил у родных в соседнем ауле. Один мой
родственник женился, и у него шел пир. Я был приглашен
через Данела. Так как этот^ аул отстоит недалеко от нашего, то
я отправился с Данелом туда пешком. Дорогою Данел сообщил
мне несколько эпизодов из своей жизни. Так как он типичен
для известного слоя нашей молодежи, то мне хочется оставить
в памяти его образ. Если не во всех, то, по крайней мере, в
большей части наших аулов найдется несколько экземпляров
этого характерного типа нашей современной молодежи.
Данел— мужчина средних лет, с! жиденькой русой бородкой и
с маленькими усиками, глаза у него живые, проницательные.
Ходит он вечно в заплатанном бешмете. Серая черкеска его
тоже достаточно поношена: в одном месте она заплатана кожей,
а в другом— материей. На груди красуется несколько
газырей, самых разнокалиберных. Одни из них без затычек,
вследствие чего в них только гуляет ветер, и два-три газыря с
затычками. В одном из них всегда хранятся две-три спички, которыми
он закуривает «паперос». Он не какую-нибудь вонючую ма-
сорку курит, а «туренцки», как он называет турецкий табак.
«Туренцки» у него бывает не больше как на две-три
папироски; он тщательно завернут в бумажку, вложенную в складку
шапки. «Туренцки» он не покупает, — да у него и денег-то
нет, — а выпрашивает у торговца ситцами в нашем ауле
Милела или же у кого-нибудь другого, курящего турецкий табак.
Папиросная бумага бывает у него редко, а если бывает, так
это для нещ роскошь. Он обходится и без папиросной бумаги,
довольствуясь простой писчей. Я сказал, что в одном из
газырей с затычками хранятся спички; в остальных же двух газы-
56

рях на запас хранятся два заряда. Придется же ему танцевать
с какой-нибудь хорошенькой девушкой: нужно же шикнуть, то
есть выстрелить во время танцев из пистолета, с коюрым он
редко расстается. Шапка его от ветхости похожа скорей, как у
нас выражаются, на дохлую курицу, чем на шапку. А может
быть, и оттого она\ растрепанная, что неоднократно тешилась
ею молодежь и стреляла по ней. И, несмотря на все это
бедное одеяние, он всегда весел, болтлив, разговорчив, учтив и,
что выдается резче всего в его характере, услужлив. Многие
в нем весьма часто нуждаются. Приедет ли к кому-нибудь
важный гость — Данел ухаживает за гостем. Он хорошо знает
оздан-дзииад (узденский этикет) и потому; умеет обходиться с
гостем, будь он даже биаслан-алдар (кабардинский князь);
Данел везде бывал и все знает. И он весьма гордится тем, что знает
в совершенстве оздаи-дзинад и часто щеголяет эгим знанием.
Ни одна пирушка в нашем ауле от него не ускользнет. Да и
сами хозяева, в доме которых происходит пир, не пожелают
отсутствия Данела, потому что он отличный распорядитель
танцами и сам отличный танцор. Танцы почти всегда открывает
Данел. Подхватив любую девушку, он старается изумить толпу
каким-нибудь нововведением в танцах. С девицами же Данел
обходится, как брат с сестрами; и девицы только одного его не
дичатся, только с ним одним свободно говорят, других же
парней конфузятся и бегают от них. Девицы ничуть не сердятся на
Данела за то, что он отпускает неприличные остроты весьма
плоского свойства; похихикают в длинные рукава своих
рубах — и только. Другие же парни не настолько смелы, чтобы
шутить с девицами, да и вообще странная у нас натянутость
в отношениях между девицами и парнями! Девицы даже как бы
стыдятся показывать парням свои лица. Данел не только душа
молодого общества нашего аула, но его и в других аулах
знают. Будь хоть за пятьдесят верст пирушка, он и туда
поспеет, если только есть возможность поспеть; и в другом ауле его
примут с удовольствием: там, как и всюду, он будет
распоряжаться играми и веселить честную кампанию, за что поест и
попьет, может быть, слаще всех. У него нет определенного,
постоянного местопребывания, хотя есть своя собственная
сакля. Но что это за сакля? Она похожа на сказочную избушку
-на курьих ножках. Стоит эта сакля особняком, почти на самой
середине улицы, безо всяких пристроек и забора. В ней живет
57

престарелая мать Данела, потерявшая всякую надежду на
помощь со стороны сына.
Так вот, с этим Данелом я отправился к родным в соседний
аул; Дорогою нам нулшо было переходить через небольшую
речку. Моста через нее не оказалось, и Данел вызвался
перенести меня на своих плечах и, несмотря на мой отказ,
убедительно просил меня согласиться на его предложение. «Как
ты шибко идешь!» — сказал я Данелу, когда мы пошли
дальше. «В ходьбе я поспорю с лошадью, — ответил на это*
Данел самодовольно. — В прошлом году, когда в Сапибе был
кувд (пир), я отправился с одним товарищем, он отстал от меня
на половине дороги, я же поспел к кувду, хотя до Саниба
около пятидесяти верст».
Подходя к аулу, мы издали услыхали хлопанье в ладоши
и звук гармоники; кто-то даже бил в медный таз, заменяющий
барабан. Двор, куда мы вошли, был наполнен людьми. Шум,
гам, песни, звук гармоники— все сливалось в нестройный
гул. «Расступитесь, люди, и дайте гостям дорогу», — сказал
Данел, раздвигая толпу. «Никак пришел Данел?» — спросил
кто-то из толпы. «Ах, .чтобы тебя бог покарал! — обратился
к нему другой. — Что ж ты до сих пор не приходил? Вот
девки по тебе скучают и не хотят танцевать: Заставь их,
пожалуйста!..» Девицы, стоявшие вдоль наружной стены уата,
перед которой танцевала пара^ увидев Данела, как будто
повеселели. «Добрый вечер, девки!» — приветствовал Данел,
подходя к ним. Некоторые из них тихо захихикали, закрываясь
длинными рукавами, а некоторые даже фыркнули и побежали
было внутрь уата, где была невеста. «А! Так вот как!» —
воскликнул Данел, ухватив за платок бежавшую девушку.
Платок остался в его руках. Девушка, выглянув в окно,
знаками умоляла отдать ей похищенный платок, но Данел не
вернул его до тех пор, пока все девушки не вышли опять и не
стали танцевать. Так как было уже темно, то два или три
парня держали высоко над головой зажженные лучины,
чтобы осветить танцующих. Между тем па одном конце двора
мужчины делали симд. Для этого мужчины образуют круг,
держа друг друга под мышки, и поют, кружась на одном месте,
иногда песни весьма циничного содержания, хотя в симде
нередко участвуют вперемежку с мужчинами и девушки.
Девушки при этом, потупив головы в землю, молча краснеют—
53

и только. На этот раз они тоже пели песню циничного
содержания про известного во всей Осетии Асаго. Из хадзара
раздавался гул и слышались отрывочные фразы следующего
рода: «Выпей ради отца твоего... ради мертвых твоих!..»—-
«Не могу, ей богу, валлахи!..» «Ну, еще немножко... На
голову вылью, если не выпьешь...» Потом слышалась песня,
сопровождающаяся хлопаньем в ладоши. «Аназай, аназай,
акулайка!» («Выпей, выпей, опрокинь!») Эту песню пою г
обыкновенно, когда идет большая круговая попойка. Она
всегда сопровождается хлопаньем в ладоши. Поется она до
тех пор? пока очередной не выпьет поданное до конца^ хотя
бы ему дали чашку араки и рог тура, наполненный пивом, и
никакими мольбами не избавишься от них, пока не допьешь.
Игры длились почти до самой полночи. Все это время 51
стоял в группе молодых парней, которые издали поглядывали
па девушек. Кое-кто меня окликнул, и я пошел в тавдганан,
где мне приготовили ужин из олбаха, жаренного в масле. Да-
нела со мной не было, и я попросил, чтобы его позвали. Он
пришел и присел на корточки за стол, между тем как я сидел
на еннтаге. Мать жениха присела также подле меня и подкла-
дывала лучшие кусочки олибаха. Не успел я взять второй
кусочек, как в сенях, соединяющих уат новобрачных с тавдга-
наыом, раздался грохот, и мне послышалось, что кто-то
прошептал умоляющим голосом: «Пусти меня ради твоих
мертвых! Ради твоего отца!» Тотчас Данел выскочил из-за
стола и мигом исчез в сенях. Я вопросительно взглянул на
сидевшую около меня женщину, но та с улыбкой сказала:
«Это молодежь там балуется».
После ужина я приглашен был в кунацкую, где для меня
приготовили постель, и я лег спать, между тем как танцы ешс
продолжались.
На утро следующего дня я проснулся поздно. Вышедши
из купадкеш и умывшись, я отправился во двор, где вчера
происходило веселье. Двор теперь был еще шумнее, потому
что еще больше собралось посетителей. Перед воротами на
дерне расположились старики и шумно разговаривали в
ожидании баранины, которая перед ними была навалена на
плетни. Несколько парней своими кинжалами рубили ее на мелкие
части; тут же стояли три кадушки приличной величины с
напитками: одна с аракой, другая с пивом и третья с бузой. Я
59

стал поодаль, у плетня, и смотрел на шеренгу девиц,
стоявших вдоль стены уата совершенно отдельно от парней. Они
стояли молча, глядя в землю и немного спустив на лица
платки. Между собой они не говорили, а перешептывались,
как будто кого-то стыдились. Улыбка редко появлялась на
их бледных лицах. Впрочем, нет ничего удивительного, что
у наших девушек нет того цвета лицаэ который называется
«кровь с молоком»: почти всю свою жизнь они проводят в
•сидячем положении и занимаются только шитьем. «Смотри-
ка: Пацц, черт, сколько девушек еще везет из Брута», —
сказал кто-то около меня. Пацо— прототип Данела. Он тоже
из нашего аула и отличается своей учтивостью и кастардзи-
надом (прислуживанием старшим). Он подъезжал на этот
раз в арбе, понукая запряженную в нее клячонку. На арбе
сидело много девушек. «Ну.те^ козы, теперь
вылезайте!—сказал Пацо, когда подъехал к воротам.—Да смотрите,
танцуйте хорошо, не то отвезу вас обратно я вам долго не придется
побывать на таком веселье».
Девушки сошли с арбы и направились к своим подругам,
которые стояли; у стены уата. Они стыдливо опускали взоры,
закрывали лица и, краснея, проходили перед париями,
которые кидали на них жгучие взгляды и, посмеиваясь,
отпускали своего рода комплименты. Вечером этого дня назначался
чиндзахсав —невестина ночь, а потому меня задержали еще
на день. Обыкновенно на третий или второй день
новобрачную вводят! первый раз в хадзар, куда она до этого
торжественного дня не может войти. После же чиндзахсав путь в
хадзар ей открыт. Ввод молодой в хадзар совершается с
разными обрядами.
При наступлении вечера выстрел из пистолета возвестил,
что новобрачную выводят из уата в хадзар. Действительно,
из уата вышла невеста, сопровождаемая толпою девушек,
которые пели песню, обычную в таких случаях: «Алай булай!»
Слова эти на осетинском языке ничего не означают. Каким
образов эти слова попали в нашу обрядовую песню,
предоставляю разъяснить знатокам осетинских свадебных обрядов.
Кухыл-хацаг, держа за руку молодую, вел ее к хадзару.
Кухыл-хацаг — держащий за руку. Обыкновенно жених
выбирает' кухыл-хацагом одного из своих сверстников. Кухыл-
-60

хацаг сопровождает невесту как ближайшее к ней лицо.
Молодая обходится^ с ним как с братом. У кухылхацага жених
гостит в продолжение двух или трех недель, и тогда жених
именуется уазег (гостем), кухыл-хацаг — фисимом.
Так как хадзар был близко, то невеста скоро скрылась
вместе с сопроволсдавшими ее девушками и я не мог подробно
рассмотреть эту процессию. В хадзаре еще раз раздался
выстрел из пистолета и потом опять послышалось пение:
«Алай булай!» Заинтересованный^ я кое-как протолкался
через толпу, чтобы посмотреть, какими обрядами
сопровождается чиндзахсав. С моей стороны любопытство это было
непозволительно, ибо мне как близкому родственнику жениха по
обычаю нельзя смотреть на молодую. Но, однако, я пренебрег
обыщем, освященным веками и видел обряд чиндзахсава.
Кухыл-хацаг с обнаженной головой обвел молодую, у которой
лицо было закрыто белой вуалью, троекратно около рахыса
(рахыс— цепь, висящая над очагом и считающаяся в народе
священной). Между тем мужчины, сидевшие вдоль стены,
продолжали петь и пить. После троекратного обхождения
вокруг очажной цепи невеста остановилась у очага. Кто-то
палочкой снял с лица ее белую вуаль и, втыкая эту палочку с
вуалью в стену хадзара, громогласно произнес: «Семь сыновей
и одну дочь!» И все присутствующие загалдели: «Семь
сыновей и одну дочь!» Все это время авсин (хозяйка дома) стояла
на женской стороне очага, держа в руке чашу, наполненную,
как это обыкновенно бывает, медом, смешанным с маслом.
У очага женщины сидят отдельно от мужчин..
Обыкновенно для женщин назначается место с левой стороны очага, а
для мужчин с правой. На мужской половине стоит бандой
(деревянный диван), на л^енской же стороне ничего нет, так
как женщины сидят на корточках или просто на земле.
Когда с молодой сияли вуаль, авсин поднесла к ее губам
ложку, наполненную смесью, и произнесла: «Будьте друг
другу так сладки, как этот мед и масло вместе».
И все присутствующие в хадзаре повторили эти слова.
Затем кухыл-хацаг стал выводить молодую из хадзара. В то
время, когда он с молодой проходил через толпу парней и
пожилых мужчин, сопровождаемый тою же обрядовой песней
(«Алай булай!»), кто-то ударил его по бритой, обнаженной
голове, затем ещй и еще; удары посыпались на бедную голо-
61

ву кухыл-хацага, несмотря на то, что он умолял своих
истязателей оставить его в покое.
Бить по голове кухыл-хацага во время обряда чиндзах-
сава дозволяется обычаем, но только, конечно, чтобы не
нанести значительного повреждения. При этом же требуется,
чтобы эти удары он переносил со стоической твердостью.
29 и ю н я.
Вчера под вечер, когда я сидел у своего окна и читал книгу
подходит ко мнэ Кургоко, наш аульный старшина и говорит:
«Ради бога, ради всех твоих мертвых, помоги нам в одном
деле. Начальник округа прислал кулера из города собрать
штрафные деньги. С кого следует штраф —записано на
бумаге,, а так как аульный писарь заболел и кулер не умеет
читать, то будь так услужлив, сопровождай нас и читай по
бумаге, кто должен платить штраф, сколько и за что».
Кулер—курьер; он назначается из осетин и выполняет
должность нарочного; находится при начальнике округа и
за свою службу пользуется некоторыми льготами.
Штрафы нее налагаются аульным начальником и
утверждаются начальником округа, который для сбора их посылает
курьера.
Я не отказался оказать старшему услугу. Кургоко
вручил мне длинный список оштрафованных лиц, и я отправился
с ним в его кунацкую, где находился и курьер Гаги,
уполномоченный для сбора штрафных денег. Тут же был и другой
старшина аула, Афако и «крикун» Маци — непременное лицо
при таких случаях.
«Идемте и начнем сбор с верхнего конца аула», —
сказал Кургоко, и мы отправились. Один из оштрафованных,
Бимболат, жил почти в конце аула. Мы подошли к воротам. На
зов Кургоко вынырнул из низенькой сакли тщедушный
старичок, сам Бимболат. Пожелав нам доброго вечера, он
обратился к Кургоко с вопросом, что нам нужно. «За тобой пять
рублей штрафу, — сказал Кургоко, — за то, что лошадь твоя
паслась на чужом покосе». Бимболат, видимо, был поражен
этим известием. Он старался оправдаться, но от волнения
путался. Гаги и слушать не хотел его оправданий и
настоятельно потребовал от него штрафных денег. Бимболат
говорил, что у него нет вовсе денег, что неоткуда и взять их. «Ну
так есть скотина; мы угоним вола или корову, что есть,- а там,
02

когда добудешь пять рублей, возьмешь обратно».--«У меня
только два вола, — сказал Бимболат со слезами на глазах.—
Что же буду я делать, если из этих двух волов угоните
одного? Не на чем будет дрова привезти!» Гаги не слушал этих
резонов. «Что же делать, * —если так, гоните одного вола».
Бимболат указал на стойло и отвернулся. В стойле
действительно стояли два вола. Маци по приказанию Кургоко
выгнал одного из лих. <Э-э! Да этот не стоит и пяти рублей!» —
воскликнул Гаги, увидя вола вблизи; при этом он ткнул его
палкой в ребра, и вол, едва перебиравший йоги от* крайней
худобы, чуть не свалился на бок. «Ну, нечего делать,
ограничимся и этим», — продолжал Гаги, качая головой. Мы
вышли. Маци прошелся раза два по худым бокам бимболато-
г.а вола своей геркулесовой дубиной, и вол зачастил ногами
гяареди нас. Бимболат же еще постоял некоторое время и
потом, махнув грустно рукой в 1гашем направлении, тихими
шагами направился к своей сакле, откуда только что
вынырнул к нам так радушно.
«А вот Гути!» —сказал Афако, указывая на один двор.
Мы подошли. Я окинул двор глазами и увидел кругом только
бедность. Посредине двора лепилась маленькая сакля из
плетня, вымазанная грязью и покрытая даже не соломой, как
другие сакли, а навозом. К этой мизерной сакле примыкал
маленький курятник, и из него слышалось кудахтанье
встревоженной' курицы; далее виднелись обломки арбы. При входе в
саклю лежала лохматая собака, весьма походившая па волка,
она кинулась на нас с сильным лаем- о из сакли вышел Гути,
пастух нашего аула «Добрый вечер!» — приветствовал он
пае. Гути был одет з порыжелую дырявую бурку: из-под
псе виднелось рубищг, он был бос. На угреватом, худом его
лице я ничего не мог прочесть, кроме смущения. «Будь
счастлив!» — сказали мы на его радушное приветствие. «За
тобой штраф», — обратился к нему Кургоко. В списке
действительно '-значилось его имя- (он был оштрафован за
дерзость). Услышав это известие, бедный Гути как был, так и
застыл, словно его окатили холодной водой. Его маленькие
глазки широко раскрылись, угреватое лицо разом побледнело,
как полотно, и казалось, что даже рыженькая бородка его
приняла другой цвет от слов Кургоко. «Как это?.. За что?» —
мог он только сказать после продолжительной паузы. В спис-
63

ке значилось, что он сильно поспорил с Мухаммедом, за что
и оштрафован на три рубля. Гути старался было
оправдаться, но путался точно так же, как и Бимболат. Гаги ке принял
и его резонов. «Не в моей власти принимать оправдания, —
говорил он, — я послан из города начальником и выполняю
его приказания». —«Д^ где ж взять мне столько денег? У
меня никогда не бывало столько...Мне даже самому с
прошлого года не выплачивают за собственные мои труды полтинника и
меры пшена. Сколько раз я жаловался вам?..» — обратился
он к сильным аула. Сильные аула, Кургоко и Афако
единогласно заметили ему, что теперь не время об этом говорить,
а надо отдавать штраф. «Если нет денег, то, вероятно, есть
скотина», — сказал Гаги.
«Есть корова. Но. это единственное животное, которое
поддерживает всю мою семью. Что будут делать вон те
малютки, если вы отнимете их кормилицу?» — и он указал по
направлению двери сакли, откуДа боязливо выглядывали
мальчик и девочка, лохмотья едва прикрывали их тела. «Ну,
хоть вы сжальтесь и заступитесь за меня!» — обратился он
к старшинам, сняв шапку и кланяясь. «Мы ничего... мы
исполняем волю начальства», — говорили старшины,
переминаясь в смущении с ноги на ноги. «Коли так, — сказал
Гути, — так гоните ее вон», — он указал на корову^ которая
была привязана к плетню. Около нее с деревянным ведром в
руке стояла женщина, вероятно, его жена, и доила корову.
Одета она была так же бедно, как Гути и его дети.
Когда мы направились туда, женщина, опустив голову,
побрела в саклю. Маци по приказанию Гаги отвязал корову и
присоединил к волу Бимболата. «Ну^ спокойной ночи!» —
сказали Гаги и старшины, обращаясь к Гути. «Не желаю вам
провести такой спокойной ночи, какую я проведу», — ответил
Гути, стоя к нам вполоборота. Мы вышли.
Совсем уже стемнело. Откуда.то набежал туман, и мелкий
осенний дождь пошел, словно из сита. Маци погонял
вперед вола и корову ударами огромной своей палки,
приправляя эти удары ругательствами^ относящимися к
животным. «Ого.го-го! — говорил о»н. — Чтоб тебя<
зарезали на поминки твоему же хозяину!» Зашли еще к Бибо,
у которого выгнали почти силой быка за три рубля штрафа,
несмотря на то, что он грозил убить того, кто осмелится вы-
64

гнать его животное из стойла. Старшинам кое-как удалось
урезонить его, и он напоследок сказал: «Так и быть, ради вас
уступаю своего бычка!..» Обошли еще1 два-три двора, и ни у
кого не оказалось денег, кроме Саге. С Саге взяли пять
рублей за ругательство. Но я знаю, как^ дорого достались Саге
пять рублей. Четыре дня тому назад я шел к речке купаться,
на берегу речки кто-то усердно копал, я) подошел — это был
Саге. Он работал в одной рубашке и нижнем белье, на босу
ногу; на голове его была войлочная шапка. Он рыл, как я
увидел, канаву. «Зачем ты копаешь эту канаву?» — спросил
я. «Казмахамат вон там будет строить мельницу, и нужно
провести речку, — сказал он, выгибаясь и утирая обильный пот,
катившийся с его лица из-под войлочной шапки. По
указанию Казмахамата он должен был прорыть пространство
расстоянием около ста пятидесяти шагов, причем на пути ему
приходилось скапывать край холма. «Работаю с утра до
вечера, — говорил он, — а все-таки в полторы недели прорыл
только третью часть». — «А плата какая?» -- спросил я.
«Семь рублей,. — сказал он. — Что же делать? Лучше что-
нибудь, чем сидеть сложа руки». И вот этот Саге из своих
семи рублей' отдает безропотно пять рублей за ругательство!
Почти весь неимоверный труд пропал. Отобранную скотину
загнали в стойло к Кургоко, и скотина будет стоять там в
продолжение трех дней. Кто из оштрафованных к этому сроку не
представит денег, тот лишится своей скотины. Но я убежден,
что никто из них этого^е сделает, и скотина будет
продана во Владикавказе.
2 и ю л я .
«Что это значит? — спросил я вчера у Хатацко,
указывая на соседний двор. — Вот уже второй день, как там какая-
то суета». — «Это Бибо справляет поминки, — ответил Хатац-
ко, — его мать умерла в прошлом году. Разорили его,
беднягу, эти поминки! Он справляет уже третьи и каждый раз
режет пару волов, не считая баранов и ягнят. Спасибо знакомым
и родственникам, что они помогают ему, а то бы он вконец
разорился. Вот эти поминки сколько хлопот\ стоили ему,
бедному: у него не хватило даже пшена, чтобы испечь чуреки, и
он попрошайничал то у меня, то у другого, то у третьего.
А не справить поминки по умершему, как тебе самому
известно, величайший позор... Тем, кто не справляет поминок,,
5 Ос-етимскли проза
65

нет проходу: «Твои мертвые голодают и просят есть»,
—обыкновенно попрекают их. Справить плохие поминки, то-есть
такие, на которых не наелся целый аул до отвала, — скажут,
что хозяин скуп. Потому-то каждый старается не осрамиться
и разоряется до последней крохи, выжимает все свои соки,
чтобы накормить голодных одноаульцев и не прослыть в
народе за дурного человека. Посмотри, сколько он израсходовал
теперь: два вола, из которых один подарен ему ближайшим
.родственником, десять баранов, трех ягнят, да араки, да пива,
да бузы, — все это чего-нибудь да стоит для нашего брата
бедняка. А сколько испек чуреков, пирожков, наварил каши!
И все это завтра уничтожится. Уже неделю старики
готовились к этому хисту (поминкам) и не раз забегали во двор
Бибо, как бы невзначай, а между тем хлебнули араки,
попробовали, хороша ли она». — «А ты пойдешь завтра на
хист?»— спросил я. «Конечно, пойду! Нельзя не пойти:
останутся недовольными; скажут: «Гнушается нами». Если тебя
будут приглашать, то и тебе не следует отказываться», —
закончил он.
Я смотрел во двор Бибо. Посреди этого двора было
разведено несколько костров; на них варилась баранина.
Мальчики — эти непременные посетители в таких случаях
—обступили со всех сторон котлы. Один сидел перед костром и,
надев на палочку небольшой кусок мяса (физонаггаг), жарил
его с большим усердием на углях; другой подкладывал дрова
в костер. Из котла торчали куски бараНины; кто-то из
мальчиков, соблазненный этими кусками, протянул к ним руку, но
ВДРУГ раздался громоподобный голос надсмотрщика над
котлами: «Ты что, собачий сын, лезешь погаными руками в котел?!
Прочь все скорей отсюда, не то всем журавлиные ноги
переломаю!»—кричал он, ища что-нибудь, чтобы на самом деле
осуществить свое намерение. Но мальчики не ждали и со
свойственной им быстротой рассыпались во все стороны, как
разлетаются воробьи. Тот, который жарил на угольях кусочки,
оставил свое занятие и торопился спастись. Надсмотрщик
ругался на все лады: он взял кусок мяса с угольев и с
остервенением бросил его мальчику хозяина, желая ему от всей
души подавиться им. Хозяин, обрадованный тем, что ему
возвращен его кусочек, преспокойно поднял его и, очистив кое-
как от грязи, принялся с большим аппетитом уплетать его.
66

«Дай мне, Дзодзи! — сказал ему другой мальчик. — Ведь
ты уже третий кусок ешь, а мне еще ни одного не
досталось». — «А мне-то что! — ответил тот, жадно разрывая
зубами полусырую баранину. — Мне ведь не даром они
достались: я держал за ножки барана, когда сдирали с него
кожу; за это я получил физонаггаг. А тот кусок, что я ел
перед тем, я украл у Беслана». Так рассуждали они у плетня,
между тем как другие мальчики взгромоздились на самый
плетень. Все они в одних рубашках; некоторые вовсе даже без
покрова, общипанные^ оборванные^ что называется^
дохлые курицы. «А вот я вас! — гремел Маци.—Вишь,
ломают плетни! Чтоб вам своих плетней никогда не видеть,
собачьи сыны! Вот вы еще подойдите, так я вас!» — говорил
он, грозя своей дубиной.
Маци — неумолимый враг аульных мальчишек во время
хистов и кувтов (пирушек). Как ревностный блюститель
.порядка в подобных случаях, он всячески преследует мальчишек,
постоянно нарушающих этот порядок. Они неимоверно жадны
и не упустят, если им представится удобный случай стащить
олибах или кусок мяса. Они бросаются с быстротой коршуна
и убегают подальше от глаз своего вечного преследователя
Маци, чтобы съесть похищенное где-нибудь за гумном.
3 июля.
Сегодня Хатацко сидел перед моим окном и рассказывал
мне легенду про Маргуца1 , а я записывал ее в свою книжку.
Не дописал я и половины легенды, как с вершины холма
гаркнул во все горло Маци: «Оу-у-й! Слушайте! Сегодня ко двору
Вчбо да выйдет мужчина с мальчиком! Да не скажет никто:
я не слышал». — «А, чтобы тебя бог покарал!» —
воскликнул Хатацко, прерывая легенду на самом интересном месте.
И в самом деле Маци обладает удивительно громким голосом.
Стоит ему только взойти на холм и крикнуть — голос его
раздается явственно с одного конца аула до другого. И зато
какой же фурор произвел он, когда аульная администрация
посвящала его в важную должность крикуна! Я -помню, как
это было. Собрались около мечети аульные власти с аульным
начальником. Старшины заговорили о том, что нет в ауле
хорошего крикуна, что Гудзи уже не годится, что его надо еме~
нить. «А вот Маци чем не крикун?» — сказал кто-то. По-
1 См. «Осетинские нартские сказания».
67

звали Маци, коренастого мужчину с широкой грудью и
заставили его для пробы прокричать: «Кто в пятницу будет
работать, с того штраф пять рублей!» Маци важно влез на
арбу^ тут же стоящую, и только закричал «Оу-у-уй бай-
кусут!» — как все присутствующие замахали руками:
«Довольно! Довольно! Бо<г бы тебя покарал! Совсем оглушил. Вот
голос-то! Молодец, Маци, молодец!» Маци, слыша такие
лестные для себя отзывы, ухмылялся и, как оратор, одобренный
за речь, сходит со своей трибуны, так Маци с важностью
сошел с арбы, осыпаемый похвалами за громогласный крик.
Так с тех пор за ним осталась должность и слава хорошего
крикуна. Как только Маци прокричал это, Хатацко обратился
ко мне: «Нужно будет идти... Вероятно, скоро будут
приглашать». В самом деле, во двор к нам вошел молодой парень
и от имени Бибо пригласил нас на хист. Так как
отказываться, как выражался Хатацко, было «срамно», то мы с ним
отправились к двору Бибо. По улице впереди и сзади нас шли
толпы мужчин, шумно разговаривая. Большей частью все шли
со своими детьми, кто в сопровождении маленького сына, а
кто в сопровождении маленькой дочки. Идущие на поминки
старики обыкновенно берут с собой маленького сына или
внука. Что сами не доедают, отдают им; что последние не
доедают — несут домой, надевая мясо, чуреки на заостренную
палочку. Поэтому обыкновенно Фидиог кричит, чтобы
выходили «лапу ама лаг» (мужчина и мальчик). Женщины в хис-
тах не участвуют.
Идти было недалеко. Перед нами шли два старика и вели
такой разговор: «Э-эх, не прежние времена теперь,— говорил
один. — Прежде хисты были с таким берекетом, что целые
аулы объедались, а теперь — зарезал какого-нибудь вола, два-
три барана —и только. Тогда резали по пятьдесят волов, по
сорок баранов, по восемь котлов варили пива».
Огромный медный котел, в котором варят пиво, имеет
конусообразный вид и состоит из медных листов, сшитых
медными же гвоздями. Обыкновенно котел этот ставится в
яму, выкопанную у берега речки. Ставится он так: в ушки
продевается огромный кол, который, опираясь на края ямы,
поддерживает котел, под котлом в яме разводится сильный
огонь.
«Да, Пацита, правду говоришь»,— отвечал другой
старик, покуривая трубку.
68

«Слышишь?— обратился ко мне тихо Хатацко. — Они
еще не понимают, что эти-то поминки, что они называют бе-
рекетом, нас и разорили вконец». — «Вот сюда!» — сказал
хозяйский сын, когда мы приблизились к месту, где
расположился длинный ряд стариков вдоль плетня. Старики сидели
по старшинству. Мы с Хатацко последовали за хозяйским
сыном; он усадил нас вместе со стариками, хотя я, строго
говоря, не имел права садиться; но я считался пока гостем, а
гостям в этом случае делается предпочтение. Перед нами
возвышались целые горы говядины и баранины, с которыми
Данел расправлялся своим кинжалом; чашки и тарелки с
разными приготовлениями осетинской кухни ставились па
дерне; находившиеся тут же три кадушки— возле каждой
стоял парень — свидетельствовали, что в напитках не будет
недостатка. Старики шумно вели разговор в ожидании бара-'
нины и напитков. Наконец дождались: три молодых человека
стали\ раскладывать баранину и говядину перед стариками на
длинных столах, трое других, вооружившись чайниками,
стаканами, чашками, стали разносить араку, пиво и бузу...
И пошло наполнение голодных желудков. Только и
слышится: «Пожалуйста, до дна... ради твоих мертвых!..» — «Не
могу!.. Ей-богу, не могу: по горло напился!»
Один молодой человек пристал ко мне, чтобы я выпил
полную чашку араки, смешанной с бузой. Нет ничего
противнее этой смеси, а между тем осетины пьют ее с
удовольствием. Обыкновенно араку прибавляют к бузе для тех, кто
отказывается от араки.
Я с помощью Хатацко отговорился, а то этот молодец
был столь упрям, что норовил мне вылить чашку на голову,
что в таких случаях в обычае у осетин. По окончании хиста
все стали расходиться. Девочки и мальчики несли длинные
палочки с нанизанными на них кусочками мяса и чурека,
которыми снабдили их отцы и родственники; некоторые из них
покачивались и болтали несвязные фразы: «заботливые» отцы
напоили их из своих стаканов. Хозяину оставили одни пустые
посудины да разбросанные по двору кости, на которые
сбежались десятки аульных собак и грызлись за них.
Вот как хозяин Вибо накормил да напоил до отвала целый
аул. Но спрашивается — что же он будет есть в эту же ночь?
Он будет голодать, и голодать не одну и не две ночи, между тем
09

как одноаульцы остатками его хиста будут питаться целую
неделю.
1 августа.
Вчера я воротился из аула Гизель от своих стариков —
молочных родителей. И как же бедные старички обрадовались
моему приезду: не знали, как меня и принять. Старик Си-
майли, мой молочный отец, ознаменовал мое посещение тем,
что раздобыл откуда-то ягненка я зарезал его. Старуха Дойон
испекла олибахта, достала из кабица своей кладовой, с
теневой стороны, примыкающей к хадзару и соединяющейся с
ним крашеной дверцей, долго хранившуюся у нее для
торжественного случая бутылку араки и, таким образом,
сделала кувд, пригласив на него двух-трех соседей. Когда все было
готово и гости сели с мужской стороны по старшинству,
причем первое место занимал Симайли, последний взял олибах
с куском шашлыка в одну руку и стакан араки в другую,
поднялся со своего места и, сняв шапку, чему последовали
гости, стал молиться: «Господи! Мы на тебя уповаем!
Помилуй нас!» Молитву он заключил такими словами: «Теперь
дай бог, чтобы тот молодой человек, ради которого сделали
этот кувд, сделался инералом, чтобы на него обратилась
милость пацаха и чтобы, сделавшись инералом, своих не
забывал и помогал им!..» — «Оммен! Оммен!» — твердили
три четыре мальчика, которые забежали в саклю с целью
поживиться чем-нибудь. «Ацаход!» — обратился ко мне
Симайли, когда кончил молитву, и протянул свои руки ко мне.
Я знал, что значит ацаход. Это значило— подойти и взять
олибах и кусок шашлыка, откусить от них немного, из стакана
отпить глоток и передать стакан, кому мне заблагорассудится:
он поступал в полное мое распоряжение. Я поднес стакан
Дойон. Та взяла и, присев на корточки, отпила немножко за
мое здоровье и передала стакан обратно мне, я же отдал его
урдиглаууаг — эту должность прислужника за столом
принимает на себя добровольно какой-нибудь услужливый
парень, — а тот, допив стакан, подал Симайли, как старшему,
и попойка пошла по старшинству. Перед ними стоял
маленький круглый столик, уставленный шашлыком из ягненка с
нарезанными олибахами.
На следующий день после моего приезда в Гизель я с
молочным братом отправился к своим знакомым. Идя по ули-
70

це Гизели, я удивился происшедшим в этом ауле переменам.
Я не узнавал в нем прежнюю Гизель. Теперешний вид аула
ничем не напоминает тот вид, который он имел три-четыре
года тому назад. Тогда сакли были жалкие, грязные, а
теперь — чистые и опрятные. Есть даже между ними довольно
порядочные дома, например, у станичного, как называют
аульного начальника Кута, у Торчиковых, у Галасовых и
других; улицы расположены правильно; окна саклей большей
частью обращены к улице, чего никогда прежде ле бывало.
В Гизели есть и церковь. В субботу звонили к вечерне, и я
зашел в церковь. Там я встретил только двух-трех стариков и
столько же мужчин средних лет, из которых двое купили
свечи и поставили перед образами. Одна старуха, с ребенком
на руках, ползла по полу на коленях; ребенок изредка
вскрикивал. Мужчины средних лет стояли около меня и
любопытствовали, что изображено на образах. Я объяснил им,
что знал. Они удивлялись. Хор певчих состоял из четырех
или пяти мальчиков, обучающихся при аульной школе; ими
управлял вместо регента учитель школы — молодой человек,
когда-то учившийся во владикавказском училище. Пели
школьники приятными голосами гимны, переведенные на
осетинский язык. Служил священник, кончивший курс
тифлисской духовной семинарии, некто Токаев, весьма уважаемый
в ауле. Его с особенным увлечением слушает аульное
население, когда он рассказывает на родном языке что-нибудь из
земной жизни Христа. Сам он осетин.
По окончании вечерни я вышел из церкви с молочным
братом. На улице, вдоль одного плетня, сидело множество
стариков. Они шумно разговаривали. «Отчего они не идут в
церковь?» — спросил я брата. «Ожидают поминок, — ответил
он, — Сейчас начнутся у Лекса поминки». Это
обстоятельство дает повод думать, что у осетин мало христианско-религи-
озного чувства; но таксе предположение будет не совсем
верно, если отнести его ко всем осетинам без исключения.
Вот, например, мой молочный отец Симайли— чем не
ревностный христианин? За свою ревность он даже приобрел
завистников. Расскажу случай, породивший зависть к нему.
Дня три спустя после моего приезда в Гизель случилась
у «ого-то пирушка. Собралось множество посетителей между
прочим были приглашены и я с Симайли. Конечно, попойка
71

была порядочная, и все напились достаточно. По окончания
пира гости стали благодарить хозяина: «Да ниспошлет на тебя
бог свою милость!» — и уходили. Симайли же сперва встал
и начал кое-как креститься, говоря: «Господи! Господи!
Господи!..» — «Ахха! — воскликнул один старик, стоявший
около него. — Как будто кроме тебя никто не знает:
«Господи, господи!» — «А отчего же ты, безверный, не говоришь
и не крестишься?» — озлился Симайли и поссорился со
стариком. Ссора чуть не кончилась трагически... В доме Симайли,
как раз над порогом, висит деревянный закоптелый
крестэ на который он смотрит? как на святыню. Симайли
покумился с аульным священником; он подарил ему даже дойную
корову.
Симайли, следуя примеру других, перестроил свой двор:
плетневую загородку заменил дощатым забором с тесовыми
воротами. Но в семейной жизни он весьма тяжелого нрава:
вспыльчив и выказывает порой недовольство своей
бездетной жизнью. В минуту дурного настроения духа он жестоко
обращается со своей престарелой женой.
Бедная Дойон! Сколько тяжелых оскорблений перенесла
ты от его грубого обращения в продолжение своей семейной
жизни! Я знаю, ты ни разу не слыхала от мужа ласкового
слова. В воображении моем рисуется и теперь картина его*
жестокого обращения с тобой, свидетелем которого я был еще
в детстве. Пришел он, не помню откуда, не в духе:
рассердился на тебя и крепко ударил тебя по спине толстой палкой.
Помню, какой пронзительный крик вырвался тогда из твоей
груди от невыносимой боли — и теперь этот крик стоит в
моих ушах. Ты схватилась за больное место и с рыданием
прижалась в угол сакли, умоляя о пощаде. Но пощады не
было. Разъярившийся Симайли еще пуще стал бить тебя
палкой. Й тогда я тоже зарыдал: мне стало невыносимо жаль
тебя. На крик прибежали соседи и разняли... Бедная
осетинка! Скоро ли ты избавишься от положения рабыни?
А какие у нас отношения жениха и невесты! Достаточно
привести один пример, чтобы составить понятие об этих
отношениях. Один из моих близких знакомых, некто Асламбек,
сосватал дочь Симайли. Однажды вечером, когда я лежал
на дворе, Асламбек подошел ко мне печальный и спросил:
«А что, Инал, твои молочные родители на работу ушли?» —
72

«Да, — сказал я. —Только дочь Симайли, твоя невеста, одна
осталась». Лсламбск покраснел и промолчал. «Пойдем-ка к
нам в саклю», — обратился он ко мне, все еще красный. Я
встал, не спрашивая у него причины, почему ему
понадобилось туда идти, так как догадывался, что ему хотелось
посмотреть на свою невесту. Мы пошли. Под навесом крыльца
сидела Дзго, невеста Асламбека; она усердно шила что-то и
не заметила, как мы приблизились. Асламбек на некотором
расстоянии остановился и стал смотреть на нее молча. Дзго
подняла глаза и, увидев его, быстро вскочила со своего места
и исчезла в сакле, захлопнув за собой дверь. «Вот тебе
на! — воскликнул Асламбек. — Что мы, волки, что ли, что
нас боятся?» —обратился он ко мне, стараясь улыбнуться.
Но улыбка вышла горькая. Он молча, печально сел у порога
екали. «Хоть бы угостили чем-нибудь»,—произнес он,
наконец, довольно громко.
Через несколько времени окно сакли чуть приотворилось
и из него показалась рука Дзго с тарелкой, на которой лежал
нарезанный сыр с белым чуреком. Я взял тарелку и поставил
ее перед Асламбеком. Он не стал есть. «Уйдем отсюда! —
сказал он после долгого молчания и встал со своего места. —
От нас убегают, мы только мешаем», — и он потащил меня
за руку со двора.
Мы сели на траву. «А что, и у русских невеста так
бегает от своего жениха?» — спросил он после некоторого
молчания. Я объяснил ему, что у русских, напротив, жених и
невеста чаще прежнего видятся. «Ах, как это хорошо! —
воскликнул он. — А вот у нас видишь как. Я своей невесты еще
ни разу как следует не видел... Да и засватал ее по наущению
старух... Говорили, хорошая невеста...»
А я знал, что она злого нрава, совершенно
противоположною Асламбеку характера. Как они уживутся?
Вчера на прощанье Дойон разрыдалась. Бедная Дойон!
Придется ли еще свидеться когда-нибудь с тобой? Может быть,
скоро сведут тебя в мошлу горькие дни, проведенные тобою с
грубым Симайли, и мне придется оплакивать тебя на твоей
могиле.
1870 г.
73

КОСТА ХЕТАГУРСЖ
ОХОТА ЗА ТУРАМИ
Аул Зебат состоял всего из тринадцати дворов. Сакли
его, словно гнезда ласточек, лепились в складках утеса,
вздымавшегося до облаков из глубокой теснины. Бушующий
поток на скалистом дне ущелья казался из аула серебряной
нитью. Ни кустика, ни деревца кругом! Везде скалы, одни
скалы, поросшие мохом, и голый безжизненный камень..
Жили в этом ауле осетины, жили очень бедно, потому
что не было у них ни лугов, ни пахотной земли. Мужчины
занимались охотой за турами, а женщины смотрели за
хозяйством. Козы заменяли им коров, а ишаки — лошадей.
У кого было два осла, тот считался уже богатым. Из
домашней птицы во всем ауле только и было — хохлатый петух
да две.три рябенькие курочки.
Осенью окрестности аула принимали еще более
печальный вид. Тощая трава желтела. Серые тучи спускались до
самого аула, с ледников дул холодный ветер. Начинались
дожди, изморозь, снег.
Впрочем, в конце сентября выпадали иногда ясные
солнечные дни с холодными утрами и прекрасными теплыми
вечерами. Лучи заходящего солнца позлащали причудливые
вершины гор. Все ущелье покрывалось прозрачной дымкой,
из которой, как заколдованные замки, вставали зубчатые
скалы. Далеко в глубине рокотал неугомонный поток, и
только он, переливаясь на тысячи ладов, нарушал мертвую
тишину безмолвных утесов.
В один из таких вечеров к крайней сакле аула подошел
молодой осетин.
74

— Тедо! — позвал он, не входя в саклю.
— Кто там? — отозвался мужской голос, и вслед за
этим в низких дверях показался коренастый мужчина в
серой черкеске и холщовом головном уборе.
— А, это ты, Сабан. Здравствуй! — весело обратился
от к молодому осетину. — Что случилось?
—Да проклятый козел стащил один из моих дзабуров'
и оставил от него только плетеную подошву, — отвечал
молодой осетин чуть не со слезами.
— Как так?
— Очень просто. Я их починил, смазал, выложил
свежей травой. Оставалось только надеть. Да завозился с
ружьем. Надо, думаю, «ремень переменить. Переменил.
Хочу надеть дзабуры. Левый на месте, а правого нет. Я —
искать, туда, сюда. Нет нигде! Сестру оттаскал, брата
прибил — нет, да и только! А козел тем временем жует да жует
себе в темном углу. Мать заметила. Отняла — одна
плетушка.
— Плохо дело, — со смехом заметил Тедо, — ну да
ты успеешь еще починить его. Мы будем ждать тебя до
восхода луны.
— Неужели? Вот спасибо.
—Благодари Фсати2, который готовит нам с
завтрашней зарей стадо круторогих, а пока ступай кроить свой
дзабур.
— Иду, иду! — и молодой осетин быстро зашагал по
кривой улице.
— Не забудь и других предупредить, — крикнул ему
вслед Тедо и вернулся в саклю.
Сакля Тедо делилась пополам. В одной половине, за
плетнем^ помещались козы^ а в другой — сами хозяева.
Небольшая дыра в южной стене заменяла окно. Посреди
земляного пола горел огонь. Дым выходил через отверстие
в потолке. Над огнем висел котелок. Молодая женщина
делала из темного теста лепешки и пекла их в золе. По
другую сторону очага сидел старик и развлекал грудного
ребенка. Это была семья Тедо: отец, жена и сынишка.
1 Дзабур — обувь.
2 Фсати — покровитель охотников.
75

Зураб, так звали старика, был когда-то замечательным
охотником, но старость одолела его: он плохо стал видеть
и уступил свое ружье сыну. Сын с честью заменил отца и
считался лучшим охотником в ауле.
Когда у Тедо начинались сборы на охоту, Зураб
становился веселым и разговорчивым. Он припоминал свою
молодость и давал сыну нужные советы. Только Залина,
молодая жена Тедо, очень огорчалась, когда муле отправлялся
на охоту. Она слышала много рассказов об опасностях
охоты за турами и боялась за своего мужа. Когда она
высказывала свои опасения, Тедо обыкновенно шутил над ее
женской трусостью. Слез он не терпел, и она никогда при
нем не плакала.
— Кто это приходил? — спросил Зураб, когда сын
вернулся в саклю.
— Сабан, — отвечал Тедо, — он просит подождать
его до восхода луны— не успел, говорит, -приготовиться.
Я сказал, что можно.
— Конечно, конечно, — одобрил старик, — и мы
всегда так делали. Луна всходит рано — вы успеете. В
лунную ночь туры спускаются ниже. Если вы пойдете по
Мышиной тропе, то к рассвету перехватите их на перевале.
— Так-то оно так, — заметил сын, — да по этой тропе
опасно подыматься ночью.
— Эх вы, бабы! — упрекнул старик. —Для охотника
за турами не должно существовать препятствий. Я по этой
тропе подымался ночью, иод ливнем. Положим, за тремя
гротами чуть не поплатился жизнью — сорвался... но ничего,
бог миловал. Зато утром свалил вот этого самого козленка,—
и Зураб самодовольно указал на два турьих рога, висевших
на стене. Рога были ♦ необыкновенной величины.
— Я за себя не боюсь, — оправдывался Тедо, — я
знаю каждый камешек на этой тропе, но с нами будут
неопытные охотники, чего доброго, не согласятся.
— Детей никогда не надо спрашивать, — сурово заметил
-старик, — они должны следовать за старшими.
Ужин был готов. Залина сняла котелок, наполнила две
чашки похлебкой и вместе с лепешками поставила их на
круглый низенький столик о трех ножках. Тедо взял столик
и подвинул его к отцу. Старик передал ребенка матери и с
76

молитвой переломил лепешку. Тедо почтительно подсел к
отцу и начал с ним ужинать.
Залила, по обычаю^ стояла с ребенком на руках.
Когда Зураб сделал последний глоток, погладил бороду
и поблагодарил бога, Тедо торопливо взял столик и передал
его жене. Зураб закурил трубку, пожелал сыну успеха в
предстоящей охоте и отправился . спать. Спал он на той
половине, где помещались козы.
По уходе старика начала ужинать и Залила. Тедо взял
сынишку, посадил его к себе на колени и шутливо
обратился к жене:
— Ты, кажется, опять вспомнила свою бабушку. Чего
нос повесила?
— Умоляю тебя, не ходи по этой проклятой тропе, —
тихо сказала Залина и наклонилась над чашкой. Крупная
слеза быстро сбежала по ее щеке и упала в похлебку.
— Не прикажешь ли охотиться за турами из окна этой
сакли?
— Ну, а если, не дай бог, какое несчастье?
— Э, душа моя! Бог не выдаст, медведь не съест...
А если и несчастье, то вот тебе, — продолжал он весело,
качая сынка, — видишь, какой молодец! Он тебя и
прокормит, и похоронит. Так ведь, сыночек, да? Похоронишь маму?
Ребенок расхохотался и замахал ручонками.
— Джигит, одно слово — джигит! Ну, ступай к
матери! — и Тедо, крепко поцеловав ребенка, передал его
жене. — Эге, никак и луна взошла, — продолжал он,
вглядываясь в окошко. — Ну, значит, собирайся и айда!
— Прошу тебя, не ходи сегодня, — умоляла со
слезами в голосе Залина.
— Ты с ума сошла! — крикнул Тедо. — С голоду
умереть захотела?
— Перебьемся как-нибудь. Отложи охоту до другого
раза.
— Зачем?
— Так, я боюсь.
— Ха-ха-ха! Глупая! Чего ты боишься? Не первый раз.
Слава богу, опыта хватит... еще других поучим... Ну, полно,
полно. Будь умницей. Ведь жить-то надо. Только и кормимся,
что охотой. Значит, положись во всем на волю святого Геор-
77

гая. Не будь трусихой, и я приволоку тебе такого козленка,
что потом сама будешь гнать на охоту, право!
— Тедо, а Тедо! — донесся голос с улицы.
— Иду, — крикнул в ответ Тедо и, сняв со стены
ружье, сумку и башлык, вышел на улицу.
Мышиная тропа была всегда опасна, а тем более ночью.
Сна то извивалась змеей в расщелинах скал, то крутыми
ступенями поднималась по отвесной стене, то ползла, как
ящерица, в морщинах неприступного утеса, то легкой
паутиной/ огибала бездонную пропасть, то исчезала в хаосе
разрушенных скал и каменных осыпей.
Местами она становилась такой узкой, что негде было
поставить ногу и приходилось ползти на четвереньках. На
каждом шагу смелого путешественника могла приплюснуть
•сорвавшаяся глыба, каждую минуту он рисковал полететь
в такую бездну, где и ворон не найдет его костей.
Тедо шел впереди всех. Он устал, -но бодро карабкался
вверх.
—Не могу дальше идтиэ—простонал один из новичков.
— Да, отдохнуть надо, — согласились другие.
— Некогда отдыхать! — возразил Тедо. — Скоро
начнет светать, и мы к восходу не доберемся до перевала.
— Идите, кто хочет, а я не могу, — продолжал
новичок.
— Баба! — крикнул на него Тедо. — Тебе бы тесто
месить, а не за турами охотиться! Заурбек!! — обратился он
к шедшему за ним товарищу. — Ты эту дорогу знаешь
лучше меня, оставайся с ним, а мы пойдем. С восходом солнца
мы во что бы то пи стало должны быть на перевале. Смело
гоните туров — им не миновать наших пуль.
— И я останусь, — робко произнес еще один охотник.
— Тем лучше, — ответил Тедо, — в каждой партии,
значит, будет по три человека. Идемте! — И он снова стал
карабкаться по отвесной скале.
Сабан следовал за ним. Дорога становилась хуже и
хуже. Тедо, ободряя своих товарищей, в опасных местах
указывал, где ставить ногу, за какой камень держаться, как
прыгнуть.
— Стой! — крикнул вдруг Сабан. — Тут, видно, был
обвал, не на что ступить.
78

И действительно, в этом месте тропа обрывалась. Тедо
посмотрел вперед и шагах в десяти увидел большой выступ
скалы, где было заметно продолжение тропы. Но
промежуток между охотниками и тропою представлял из себя почти
отвесную каменную стену, вершина которой исчезла в
утреннем тумане, а основание терялось в глубине зияющей
пропасти. Много надо мужества и отваги, чтобы перебраться на
такую тропу, цепляясь за едва заметные уступы, щели и
морщины каменной скалы; но отважные горцы привыкли
бороться с такими препятствиями.
— Давайте веревку! — крикнул Тедо.
Ему подали, и он обмотал один конец ее вокруг пояса.
— Держите хорошенько.
— Держим, — ответили его спутники.
Молчание длилось около минуты. Тедо карабкался как
кошка, хватаясь за каждый /выступ, за малейшую
неровность скалы.
— Поддай! — произнес он над пропастью.
—,( На, — ответили товарищи и поддали веревку не
больше чем на пол-аршина.
— Еще! — повторил Тедо.
— На!,
— Есть! — весело крикнул Тедо на той стороне. —
Надежно. Приступайте смело.
Второй охотник перебрался легко, потому что веревку,
(которой он был опоясал, держали за оба конца. По ту
(сторону пропасти держал ее Тедо, а по эту — Сабан.
— Готово! — крикнул Тедо, когда товарищ был уже
на той стороне.
Оставалось переправиться Сабану. Он, так же, как его
товарищи, оовязался веревкой вокруг поясницы, крикнул:
«Держи!» — и начал карабкаться по отвесной скале.
Все хранили глубокое молчание. Тедо все больше и
больше укорачивал веревку. Еще два-три шага — и Саба-к будет ,
на их стороне. Слышно было, как он царапался ногтями по
каменной скале, как из-под ног его катились в пропасть
мелкие камешки.
—Аллах! — раздался вдруг отчаянный крик охотника.
Сабан сорвался, но товарищи его были готовы к такому
79

случаю: они крепко держали веревку, и молодой осетин
качался над пропастью.
— Ушибся? — крикнул ему Тедо.
— Кажется, нет, — прохрипел Сабан.
Его вытащили и пошли дальше.
— Ну, слава богуэ — произнес Тедо (после следующего
трудного перехода. — Теперь мы вне опасности. Осталось
немного, да и совсем рассвело.
Скоро они добрались до сборного пункта. Небольшая
лужайка на самой вершине утеса была любимым местом
отдыха всех охотников. Здесь они обсуждали план охоты. Сюда же
приносили добычу, разводили огонь, жарили шашлыки, пели
любимые песни и сладко засыпали после утомительного дня
и вкусного ужина.
— Вот теперь можно и отдохнуть немного, — весело
произнес Тедо, снимая сумку и ружье, — здесь мы дома.
Охотники сели в кружок и начали завтракать. У каждого
оказались в сумке ячменные лепешки и соль, а у Сабана еще
и кусочек сыру.
Между тем настало время охоты. Товарищи осмотрели
ружья, сложили в кучу излишнюю тяжесть, пожелали друг
ДРУГУ успеха и пошли к намеченным пунктам. Тедо должен
был занять самую высокую седловину. Он отделился и
быстро стал подыматься по скату. На повороте он остановился
на минутку, махнул товарищам шапкой и скрылся.
Лучи восходящего солнца обвили ярким румянцем
снежную вершину Казбека. Горы стали выползать из утреннего-
тумана. Вдали чернело Дарьяльское ущелье. Тедо
приближался к месту своей засады. Одолев крутой подъем, он
остановился, чтобы перевести дыхание, оперся на ружье и
осмотрелся. Справа от него на небольшом скате паслось целое
семейство туров. Сердце охотника забилось. Он поднял ружье,
но тотчас опустил его. Пуля не могла долететь до туров. Надо
было обдумать, с какой стороны удобнее к ним добраться.
Дорог было две. Верхняя — менее опасная, но слишком
открытая: туры могут заметить охотника и скрыться. По
нижней можно подойти к ним очень близко, но она идет по
слишком опасному обрыву.
— Э, ничего, — пробормотал Тедо и пошел по нижней..
Смелые обитатели ледников и мрачных утесов совсем не
80

подозревали об угрожавшей им опасности. Одни из них
беззаботно паслись на крутой лужайке, а другие мирно
почивали на выступах скалы.
Никогда смелость и ловкость Тедо не доходили до такой
степени. Необыкновенно осторожно, как дикий кот, крался
он к своей добыче. Ни один камешек не сдвинулся с места,
ни одна песчинка не сорвалась из-под его ног. Он подвигался
медленно, но каждый новый шаг обещал ему несомненный
успех.
Еще немного, и он может выбрать любого тура для своего
выстрела. Вот он уже на месте. Площадка вполне достаточна,*
чтобы присесть и прицелиться. Промаха не будет. Его не
пугает темная бездна под ногами, он забыл о страшной осыпи
гранитных обломков, беспорядочно громоздившихся над его
головой, забыл, что при малейшем сотрясении вся эта рыхлая
громада может двинуться и похоронить его на дне ущелья.
Тедо думал только о туре, которого сейчас застрелит. Он
взвел курок и стал целиться. Тур, которого он наметил,
перекинулся на другое место. Тедо выждал, пока он
остановился, хотел снова прицелиться, но невольно опустил ружье
Намеченный тур затеял игру, которую приходится видеть не
всякому охотнику. Приподнявшись на задние йоги, тур ри
нулся вниз головой на другого. Нижний тур блистательно
выдержал удар. Противники обменялись местами.
Такой лее отчаянный прыжок, страшный треск и
блестящий отпор. Туры опять обменялись местами.
Неизвестно, сколько времени продолжалось бы это
состязание, если бы Тедо не прекратил его. В голове
охотника быстро созрела коварная мысль: одним выстрелом свалить
двух громадных туров. Расчет был верен. В тот момент, когда
верхний тур поднялся на задние ноги и оттолкнулся от скалы,
чтобы сделать обычный прыжок, Тедо выстрелил в нижнего —
и оба противника стали жертвами хитрости охотника.
Нижний был убит пулей, а верхний, не встретив
сопротивления, полетел вместе с ним в пропасть.
Тедо торжествовал, но недолго. Выстрел всполошил
остальных туров. Они бросились бежать. Через минуту один из
них показался на груде камней, громоздившихся над
головой охотника. Минута была ужасная, Тедо видел, как
проскочил тур, как под его ногами пошатнулся камень, за ним дру-
6 Осетинская проза
81

гай, третий... Еще секущщ —и вся эта рыхлая громада
заколыхалась, двинулась и грозно загрохотала по крутой
стремнине. Каждый камень увлекал за собой тысячи других. Гром
и рокотание обвала были слышны на десятки верст. Густое
облако пыли наполнило ущелье.
Завал прошел, Где-то в глубине теснины замерло
последнее эхо... Пыль осела. От выступа, на котором стоял Тедо, не
осталось и следа. Все было стерто... уничтожено.
82

СЕКА ГАДИЕВ
А 3 А У
(Быль)
Высоко над рекою Арагвой раскинулся аул Ганис
Когда-то давно в нем жили два соседа — Сачинов Боба и
Тогузов Бибо. Они любили друг друга, словно родились в
одной семье. Но оба они были бездетны и сильно горевали об
этом. «Не> останется у нас наследников», — с грустью
говорили они.
И вот забеременели в одно время жена Бибо — Томиан
и жена Боба — Канукон. Женщины дали друг другу слово:
если родятся мальчики — будут они братьями, если
девочки— сестрами; а если родится мальчик и девочка — станут
они мужем и женой. И свое слово! скрепили они
торжественной клятвой.
Шли дни и ночи. Под рождество/ родился у Томиан маль-
чшк, а у Канукон — девочка. Богатый пир задал Бибо:
зарезал быка и пригласил народ. По-праздничному пылал огонь
в печах большого тогузовского дома. По всему селу разносил
* ветер заманчиво вкусный запах шашлыка. Два длинных стола
накрыли для гостей. Много было сказано хороших тостов, и
наконец решили гости, что пора выбрать имя
новорожденному. Много имен перебрали они и наконец, согласно обычаю,
послали к Томиан шафера, чтобы дала она мальчику то, имя,
которое больше всего ей по душе.
.— Назови его сам, но. мне больше всех имен нравится
имя Таймураз, — сказала Томиан шаферу.

Шафер передал старшим желание Томиан. Старшие
назвали мальчика Таймуразом и подняли тост, желая ему долгой
жизни.
Как-то Томиан и Канукон встретились у источника. И
Канукон! спросила у Томиан:
— Скажи, дорогая, твой ребенок не плачет по ночам?
— О нет, милая. Такого ангела, как мой сын, не найти.
Я даже забываю, что он спит около меня.
— Ах, какая у меня дочь плаксивая! Может быть, нечистая '
сила всю ночь не дает ей сомкнуть глаз?
— Разве у тебя нет священного амулета, дорогая моя? —
спросила Томиан.
— Что это такое, скажи, ради своих братьев.
— А вот что: в среду, в день святого Тутра, кузнец
встает рано утром и, не поев, не сказав ни слова, начинает ковать
амулеты. Тому, у кого' есть такой амулет, не страшен дурной
глаз и нечистая сила.
— О мой очаг! А я ничего не слыхала об этом!
-— У меня, кажется, где-то есть еще такой амулет.
Пропади пропадом мой род Тагаура, который только и умеет
есть конину. Я дам его тебе. Ведь твоя дочь — моя будущая
невестка, — улыбаясь сказала Томиан.
— Да, моя дорогая, да благословит наши надежды святой
покровитель мужчин.
Поговорив, они разошлись по домам. Прошло несколько
дней после этого разговора} Канукон созвала женщин,
хорошенько их угостила и попросила их дать имя ее дочери.
Девочку назвали Азау.
Как только Таймураз и Азау научились ходить, они стали
неразлучны. То они вместе играли' у Боба, то у Бибо.
Однажды, вернувшись из лесу, Томиан и Канукон
увидели такую картину: маленькие Таймураз и Азау, обнявшись,
крепко спали во дворе Бибо, а поперек, обвив детей своим
гибким телом, лежала большая черная змея. Женщины в
ужасе закричали, и змея. испугавшись их крика, быстро
скользнула и скрылась в густой траве. Дети проснулись.
Счастливо улыбаясь, потянулись они к матерям.
Этот случай скрыли от детей, но он глубоко запомнился
Томиан и Канукон. Ядовитые зерна страха запали в сердца
женщин и отравляли материнское счастье.
84

Шло время. Как молодые тополя, росли иаречейные. И
1зместе с ними росла их привязанность друг к другу.
По двадцать лет уже минуло им, но Боба и Бибо все еще
медлили со свадьбой.
Однажды весной Бибо погнал свой скот в горы на
пастбище. Он остановился на прекрасной лужайке и там пас скот.
И вдруг в день между праздником урожая и праздником
новорожденных мальчиков пошел снег. Он шел всю ночь, и к утру
все было покрыто толстым белым пластом. И вот с вершины
гор сползла страшная снежная лавина г) похоронила под
собой злосчастного Бибо и все его стадо. Долго искали его тело,
да так и не нашли. Только вороны кружились в узком ущелье,
слетаясь на запах мертвого тела.
- Но вот снова пригрело солнце. Растаяло снежное
покрывало. Труп Бибо откопали и принесли в аул. От криков Томи-
ан и рыданий Тапмураза содрогались скалы. Бибо
похоронили, пожелали ему вечного покоя и разошлись.
Теперь от большого богатства Бибо не осталось даже
барашка па поминки.
А счастье, как изв'естно, с бедняком не дружит, и люди
далеко обходят его дом.
Боба охладел к Таймуразу и стал зорко следить за Азау.
Теперь влюбленным редко выпадало счастье поговорить
наедине. И Каяукон больше не вела с Томиан задушевных
бесед. А когда та напоминала ей о клятве, Каиукон только
насмешливо улыбалась п отворачивалась.
Но чем больше препятствий встречала любовь Таймураза и
Азау, тем сильнее и ярче разгоралась она. А Боба уже
подыскивал другого жениха для своей дочери. И вот богатая семья
Бигановых посватала Азау. Пришли сваты к Боба и долго
сидели с ним па балконе, уговаривая его отдать дочь. Но
Боба, хотя и был очень, польщен тем, что такси богатый дом
сватает его дочь, согласился не сразу. Долго спорили они,
наконец договорились: Боба согласился взять калым —
семьдесят коров.
Азау слышала этот разговор, стоя за дверью. И когда она
поняла, что судьба ее решена, сердце ее загорелось гневом.
— Пусть попробуют выдать меня, — прошептала она.
вытирая катившиеся по щекам слезы. — Пусть только
попробуют...
85

И она побежала к матери.
— Наш старый волк хочет отдать меня этому медведю.
Почему же ты молчишь, напа?1—И Азау горько заплакала.
— Дитя мое/ все бегут от бедности, как от позора, а ты
стремишься к нищете. Как вы будете жить? Счастье только
в богатстве. Учись укрощать порывы своего сердца.
— Разве ты забыла, нана, то, что ты мне сама говорила
когда-то?
— Нет, не забыла, родная моя. Но ведь они теперь
.нищие, у них ничего нет, а ты привыкла вкусно есть, мягко
спать. Как же ты будешь жить в тогузовском доме?
— Разве люди живут только ради своего желудка? —
твердила сквозь рыдания Азау.
— Успокойся, дитя мое. Я постараюсь упросить твоего
отца — не отдаст тебя.
Но это были пустые слова утешения. Азау просватали.
Она похудела, побледнела, глаза ее метали гневные
искры, красивый рот крепко замкнулся в суровом молчании...
Но Боба и Канукон не очень огорчались.
— Стерпится — слюбится, — говорили они.
Но они ошиблись. Глубоко в сердце хранила Азау образ
Таймураза. Огненными буквами было выжжено его имя в ее
душе. Как-то Азау несла обед работающим в поле и вдруг
лицом к лицу столкнулась с Таймуразом. Они молча смотрели
друг другу в глаза, забыв о той пропасти, которая их
разделяла. Опомнился первым Таймураз.
— Да будет счастливым твой выбор, девушка. Ты очень
удачно выходишь замуж, — сказал он.
Азау вспыхнула, и глаза ее наполнились слезами.
— Для меня счастья быть не может, будь же хоть ты
счастлив, — сказала она.
Таймураз помолчал и сказал:
— Клянусь памятью своего отца, пока я дышу, я никому
не позволю взять тебя в жены.
— Ради бога, забудь меня. Вырви меня из своего сердца.
Не делай меня посмешищем всего аула.
— Нет, нет, Азау, пусть весь мир восстанет против меня,
но я никому не отдам тебя!
— Не губи себя, Таймураз. Если я увижу тебя мертвым,
1 Н а н а —мама? мать.
80

я не переживу этого. Забудь меня, вырви из своего сердца,
растопчи мое имя.
— Любовь мутит мой рассудок, — я разучился думать.
у меня душа горит, так я тоскую по твоей любви. Скалой мне:
ты моя или нет?
Азау молчала. Она знала, что должна сказать «нет», но
у нее не было сил разорвать сладостные цепи любви. И ей
хотелось сказать «да». Но она знала, как страшны будут
последствия этого коротенького слова, и потому молчала, теребя
кисти платка. Но любовь разливалась по жилам, она опьяня-
ла ее и глушила рассудок. Она тихо сказала:
— Это не так просто —отнять чужую невесту.
Таймураз выхватил из ножен кинжал, вонзил его в землю
и оказал:
— Клянусь тебе этой землей, клянусь тебе синим небом,
что нас разлучит только могила.
— Таймураз, умоляю тебя, забудь меня. Нам грозит
большая беда.
Не было силы, которая могла бы сломить упорство Тай-
мураза, но, слушая ее умоляющий голос, глядя в ее большие,
с любовью устремленные на него глаза, он сдался.
— Эх, девушка... — сказал он и замолчал. — Ты
счастливее меня, — добавил он, овладев собою. — Ты нашла
человека, с которым вместе пройдешь жизнь, а я... мне осталась
только смерть!
Он выхватил револьвер и протянул его Азау:
— Не пожалей же для меня пули. Дай мне смерть своей
рукой.
Он говорил это и весь дрожал.
Любовь, словно мстя за то, что ее так долго скрывали, с
новой силой вспыхнула в груди Азау. Забыв все, она
кинулась на грудь к Таймуразу, губы их слились, они опустились
на траву и затихли. Только звуки поцелуев тревожили знойную
тишину полуденного воздуха. Кто знает, сколько бы они
просидели, но пришла туча, разразилась гроза, и им
пришлось расстаться.
С этого дня влюбленные всеми силами, всеми желаниями
стремились друг к другу.
Томиаи истощила и без того разоренное хозяйство на
бесконечные поминки. И вот остались последние — по
поводу снятия траура.
87

Это было весной. Томиан купила барана и созвала
народ. Люди посидели, выпили за упокой души умершего и
разошлись. Не ушли только пять молодых товарищей
Тайму раза.
Они сидели за столом и разговаривали о судьбе Тайму-
раза. Долго судили и рядили они и в конце концов решили,
что Таймураза надо женить на Азау. Но Таймураз не мог
заплатить калым, — какой осетин отдаст свою дочь без
калыма? И вот друзья решили похитить Азау.
Таймураз должен был известить Азау о том, что завтра
ночью ее похитят. В сумерки он пробрался в дом Боба и обо
всем рассказал Азау. Азау отказалась. Она знала, что Боба
ни за что не согласится отдать ее Таймуразу. Ведь Таймураз
был почти нищий. Да и слишком силен был род Бигановых —
они никогда не примирились бы с темв что у них из-под носа
похитили невесту. Это похищение грозило кровной враждой
между тремя родами.
Но любовь сильнее всего. Всем существом Азау тянулась
к Таймуразу, ч наконец она сдалась.
— Ты губишь себя из^за меня, ничтожной женщины, но
делай? как знаешь^ — сказала она.
На вторую ноч*. Тсмпан снова приготовила поминальное
угощение, позвала стйрикоБ. Послали с приглашением и к
Боба. Боба поблагодарил и пришел в дом Бибо.
Но только Боба сел за стол, как шесть похитителей во
главе с Таймуразом пошли к дому Боба. Один из похитителей
Камболат, был воспитанником Боба. Он смело вошел в дом.
Увидев Азау, он знаком дат ей понять, что за ней пришли.
Азау вышла во двор, ее посадили на коня и увезли.
В ауле поднялась страшная суматоха. Канукон рвала на
себе волосы и звала на помощь. Сачиновы и Бигановы
кинулись в погоню, Боба последовал за ними.
Им удалось обогнать похитителей, и на узкой тропинге
они перерезали им дорогу. На скалистой горной площадке
завязался бой, вспыхивали огни ружейных выстрелов,
сыпались пули, сверкали кинжалы. Была глубокая ночь, и некому
было остановить это страшное кровопролитие. Десять человек
было убито. Тяжело раненый Таймураз ушел в Урстуалта к
родственникам матери, а Азау спряталась в расщелине скалы.
Дотла разрушили дом Бибо Сачиновы и Бигановы. Томиан
спряталась у соседей.
8^

На другой день собрался народ. Со всех сторон мчались
гонцы. Между враждующими поставили влиятельных
посредников. С большим трудом удалось удержать их от нового
кровопролития. Едва-едва установили непрочный мир. Разбор
дела отложили на воскресенье. Потом похоронили мертвых и
разошлись.
В воскресенье на священной равнине снова собрался
народ. Ждали старика Мистала Рубаева. Наконец и он пришел
с палкой в руках. Ветер развевал его белоснежную
шелковистую бороду.
— Добрый день, и да будет мир в вашем совете! —
сказал он, приближаясь к народу.
— Здравствуй, Мистала, мир и счастье да будут с
тобой, — отвечал народ.
Совет начался. Говорили долго, много спорили и наконец
решили: Таймураз виновен, он сбил с толку невесту Бигано-
вых и похитил ее. Азау тоже виновна: будучи просватанной,
она согласилась бежать с Теймуразом. Из.за них большие не-
счастья посетили село. Лучшие юноши убиты, два рода
враждуют друг с другом, раздор и беспорядок пришли в дружный
мирный аул. Но виновен также и Боба: зачем выдавал дочь
замуж без ее согласия.
Одни говорили, что виновных за это надо избить
камнями, другие требовали убить их, но большинство решило: надо
от них отречься.
Спорили долго и громко. Наконец встал Мистала и
-сказал:
— Мир да будет над вамп, добрые люди.
И в наступившей тишине прозвучали его взволнованные
слова:
— Все мы один народ, одна семья. Какой палец ни
отрежь — все больно. Мы не властны ни над жизнью, ни над
смертью. Судья им — бог. Вынося смертный приговор, мы
нарушаем законы бога и губим двух членов нашей семьи.
Отречемся от них, друзья мои, отречемся, — сказал он и
вытер набежавшие слезы. — А у Боба мы зарежем быка и
починим мост, который почти совсем развалился.
Его задушевная речь, его волнение смягчили сердца
людей, и все согласились с его предложением. Тогда Мистала
обратился к жрецу и сказал:
Ь9

— Положим знак в святилище, священный знак, друзья:
мои.
Страшно прозвучало торжественное отречение от Азау и
Таймураза:
— Тот, кто пустит их себе в дом, тот, кто даст им воду и
пищу,, кто пустит их скотину пастись рядом со своим стадом,
того постигнет гнев покровителя святилища — Ломис.
Жрец зазвонил в колокол. Сделали священные зарубки
и положили их внутри святилища. У кровников выдернули по
волоску из усов и тоже положили внутри святилища. Потом с
кровников взяли слово, что они не будут враждовать.
И после этого все разошлись.
Азау спряталась в пещере. Но поздно вечером, когда
голод и жажда стали невыносимыми, она пришла в аул. На
окраине аула жила одинокая бедная женщина по имени Дыса.
Азау пошла к ней. Осторожно подкравшись, она заглянула
в приоткрытую дверь. Дыса была одна, она молилась. На
столе перед нею лежал чурек.
— Господи! Пошли людям избавление, и пусть я тоже
буду сыта. Господи, если есть еще на свете такой бедняк, как
я, помоги ему.
Затем она разломила чурек и стала есть.
Услышав эту сердечную молитву, Азау осмелела. Она
тронула дверь. Дверь заскрипела, п на сэдрип вышла Дыса.
— Кто здесь? — спросила она.
Азау вошла в саклю.
— Тсс, — сказала она, — это я!
— Господи, Азау? Да ведь от тебя отреклись! Что же мне
делать с тобой? — сказала Дыса, входя за ней в саклю.
В очаге, то вспыхивая, то угасая, горел хворост. Азау и
Дыса сели рядом у очага. Дыса положила перед Азау
кусочки чурека и сказала:
— Но ведь помочь человеку в бе^е — это не преступление.
— Да простит мне бог, что я нарушаю клятву отречения.
Ешь, милая, ешь, у тебя в лице ни кровинки.
Глубоко запавшие глаза Азау едва мерцали, ее красивые
губы высохли, потрескались и беспомощно дрожали.. Язык
пересох от жажды и не слушался.
— Да, да... — твердила она. — Разве я достойна того,
чтобы меня пускали в дом честные люди? Позор и несчастье
90

мне. Теперь обо мне будут слагать позорные песни, — и
она вытерла глаза концом платка.
— Да ты ешь, ешь. Тебе легче станет.
Азау взяла в рот кусочек, но спазмы сжимали ей горло,
и она не могла его проглотить. По морщинистым, щекам Ды-
сы потекли слезы.
— Ну, хоть выпей воды, бедная ты моя, — сказала она
и поднесла ей воды. Азау сделала глоток и, помолчав,
спросила:
— А что сталось с ним?
— Ты спрашиваешь о бедном Таймуразе?
Азау молча кивнула и снова вытерла слезы.
— Он в Урстуалтах, у родных его матери. Он еще не
оправился от ран, но, говорят, опасность миновала.
— Дыса, Дыса, ты здесь? —позвал кто-то с улицы.
Дыса быстро вышла в дверь, Азау юркнула за сапетку и
спряталась там. Это кто-то из соседей принес бедной женщине,
суп с мясом. Дыса взяла миску и поблагодарила. Потом
вернулась в дом и, плотно закрыв за собой дверь, позвала:
— Где ты, Азау?
Азау вышла из-за сапетки. Дыса поставила перед ней
миску супа и сказала:
— Это божий дар, а то я не знала, чем тебя накормить,—
и ока быстро нарезала мясо.
Азау опять ъзяла в рот кусочек, но снова не могла его
проглотить. Тогда Дыса сунула ей в руку ложку:
— Хоть суп ешь, говорю тебе, легче будет.
Азау съела несколько ложек супа, и на щеках ее заиграл
легкий румянец. Сна поужинала, и Дыса сказала:
— Я бы оставила тебя ночевать, но если тебя увидят
здесь, нам обеим грозит большое несчастье. А ты лучше
скажи мне, где ты прячешься, и я буду носить тебе еду.
Азау встала.
— Ты мне теперь ближе родной матери. Г и помогла мне
в беде. Смотри же, не выдавай меня-
— Нет, клянусь тебе моим погребенным под лавиной
Дзаыаспи, я никому не скажу ни одного слова.
— Я прячусь в пещере возле горы Крепкой. Я закрыла
вход в нее папоротником, и теперь это мой дом, — сказала,
Азау.
«1-

И с этой ночи Дыса каждый день носила Азау еду, а в
ауле она говорила всем, что ходит то за малиной, то за
смородиной.
Но вот наступила осень. Косые лучи солнца слабо грели
землю, а там и зима укутала вершины гор в белоснежную
шубу. Оставаться в пещере стало невозможно. Азау могло
занести снегом, ее могла похоронить под собой снежная
лавина.
Да и мысль о Таймуразе не давала ей покоя.
Неудержимо звал к себе его образ.
И однажды яркой, лунной ночью, когда небо было усеяно
редкими, весело мигавшими звездами, ветер и немые скалы
бросали на тропинку неровную тень, Азау решила бежать к
Тайму-разу.
Азау подоткнула свое старенькое платье и вышла из
пещеры.
Было светло, как днем. Но когда она дошла до
пустынной горы Кел, небо заволокло мрачными тучами, пошел
дождь со снегом. С севера надвигался буран, швыряя от
скалы к скале огромные тучи снега. Вой и свист наполнили
ущелье. Снежный буран толкал Азау в грудь, слепил глаза,
мокрый снег забирался за ворот, но она упорно шла вперед.
На подьеме «Сау дзуар»1 она увидела стадо баранов (из Хиуа
и Гудана). На Азау кинулись сторожевые псы, и она в ужасе
спряталась за большой камень.
Пастух пошел на лай собак и увидел Азау, испуганно
притаившуюся за камнем. Он окинул ее жадным взглядом и
сказал на ломаном осетинском языке:
— Пойдем ужинать.
Азау поняла, что она попала в страшную пасть акулы, но
все же решила бороться.
— Отстань от меня. Мы идем в Урстуалта, и я жду своих
товарищей, которые идут за мной следом, — сказала она.
Сотни мыслей кружились в голове Азау. Как бы хотела
она стать мышью и исчезнуть под землей или превратиться в
сокола и взмыть в поднебесье. О, если бы ветер мог донести к
Таймуразу ее крик о помощи! Но увы... Пасть чудовища
скалилась перед нею, готовая с минуты на минуту проглотить
несчастную девушку.
1 Сау дзуар —святой, покровитель дома.
•0 2

Подошли другие пастухи. Они повели за собой Азау,
усадили ее у огня и укутали буркой. Но чем больше ухаживали за-
ней пастухи, тем тяжелее делалось на сердце Азау, и она резко-
отвергала их помощь.
Пастухи торопливо собирались в дорогу, спасая баранту от
бурана.
Увидя их сбор, Азау поняла, что ей не избавиться от них.
Она горько зарыдала.
I Отпустите меня, — молила она. — Я умру... люблю
другого... Я не гожусь для вас.
Но будем кратки. Стада тронулись. Гугуа, тот пастух, что
первым'увидел Азау, вскочил па лошадь, и Азау посадили к
нему. Он крепко привязал ее к себе башлыкам и поскакал в
ночной мрак.
На другой день сияло солнце. От вершины к вершине
тянулась сверкающая паутина его веселых лучей. Все было
покрыто снегом, и только кое-где темнели расщелины скал. Как
всегда, принесла Дыса в пещеру еду, но пещера была пуста.
Долго звала она Азау, искала ее, но все было^ напрасно, и
Дыса, плача, вернулась домой.
Гугуа взял Азау себе в жены. Как в тисках удава, билась
и задыхалась Азау в его объятиях. Дни пролетали минутами, и
точно годы тянулись ночи. Как спасения, ждала она рассвета
и, встречая восходящее солнце, посылала ему свои мольбы о
Таймуразе. Она грелась в солнечных лучах, и когда они
ласкали ее, ей казалось, что нежная рука Таймураза гладит ее.
В такие минуты ее сердце оживало и она думала:
«Кто знает, если мы не увидимся на земле, то, может быть,
встретимся в царстве мертвых».
Много раз хотела она бежать, но не знала дороги.
Шли годы, Азау родила двух сыновей. Но дети пошли в
отца, грубые, черствые, и Азау не чувствовала к ним
материнской нежности.
Все мысли и чувства ее по-прежнему были с Таймуразом.
Она ничего не знала о нем и все ждала, что придет время — и
кто-нибудь принесет ей весточку о нем.
Таймураз был тяжело ранен. Но молодость и здоровье*
взяли свое — он остался жив.
Он жил у братьев матери и пас стада. В лунные ночи он
подолгу смотрел на чистое небо.
о ч

— О ясный месяц, — говорил он, — может быть, где-то
далеко черные глаза Азау сейчас устремлены на тебя! О
светлая Бонварнон1, не плачет ли сейчас Азау, глядя на твое
сияние. А может быть, о всесильный Барастыр2, гниет в земле ее
белое тело?
В таких тоскливых размышлениях заставал его рассвет.
Два раза уходил он на поиски Азау, но каждый раз
возвращался ни с чем.
Родственники предлагали ему жениться. Многих девушек
сватали) ему, и надо правду сказать, много девушек вздыхало
тайком, глядя на его статную фигуру и прекрасное лицо- Но
Таймураз не соглашался. Да и кто мог заменить ему Азау?
Таймураз стал худеть, слабеть и наконец слег в постель.
Он позвал своих родственников и сказал им:
— Я умираю. Да пойдут вам впрок мои труды. Когда я
умру, отнесите мое тело в Ганис и похороните рядом с моим
отцом.
Таймураз умер. Тело его отнесли в Ганис и схоронили
рядом с отцом. Над могилой поставили крест из карагача. Крест
этот пустил корни, разросся. По сегодняшний день можно
увидеть на кладбище Ганис огромное дерево карагача — здесь
могила Таймураза.
Шло время. Пришли на Кавказ русские. Открылись дороги,
наладилась связь — все успокоилось, и Азау стала получать
вести с родины. Только ни звука не было слышно о Таймуразе,
и она решила поехать в Ганис.
Однажды она сказала своему мужу:
— Я много лет проработала в твоем доме. Я состарилась
здесь, забыла свою родину, не видела могил отца и матери,
родня забыла меня. Грех падет на тебя, если я так умру.
Прошу тебя, пусти меня на родину, взглянуть на могилы моих
родителей.
Гугуа не возражал.
Азау собралась домой к празднику Вознесенья. Она
приготовила араки, напекла лепешек, зарезала барана, запрягла
арбу и отправилась в путь с одним из своих сыновей.
По дороге у Азау посветлело на душе. На ее старых,
сморщенных щеках заиграл румянец, в черных глазах засветилась
улыбка. Словно в предчувствии счастья, сердце ее рвалось
вперед, образ Таймураза стоял перед ней.
1 Бонварнон — Венера
2 Б а р ас ты р—владыка страны мертвых.
91

Но увы — все вышло иначе.
Они въехали в аул на закате солнца. На окраине им
навстречу вышла женщина по имени Магда. Она узнала Азау и
ласково встретила ее. Вместе вошли они в дом отца Азау.
Братья встретили ее радушно и повели племянника в дом.
Азау и Магда остались на балкоие.
Азау спросила у Магды:
— Скажи мне, прошу тебя, что сталось с Таймуразом?
— Он давно умер, дорогая моя. Его привезли сюда и
похоронили рядом с бедным Бибо.
У Азау замерло сердце, лицо ее посерело, в глазах
потемнело, и от горя оледенел мозг.
— Пойдем, прошу тебя, покажи мне его могилу, — сказала
она.
Как слепая, шла она по кладбищу. Магда показала ей
могилу Таймураза. Азау вдруг затрепетала, а потом затихла.
Она умерла.
Магда кинулась в село.
Когда сбежались люди, они нашли Азау неподвижно
лежащей на могиле Таймураза;
Собрался весь аул.
Старики рассказывали молодежи историю Азау и
Таймураза. Потом люди долго говорили, осуждая свое жестокое
решение, но было поздно.
Азау похоронили рядом с Таймуразом.
95

Батырбек ТУГАНОВ
ПАСТУХ БАДЕ
Он глядел на вершину Казбека. Седая голова великана
сверкала под лучами заходящего солнца радужными искрами.
Все горы были в тени: и ближние и дальние. Один Казбек еще
не расстался с солнцем, и яркая белизна его вершины
сменилась еще более яркими переливами всевозможных цветов.
Баде залюбовался великолепной картиной весеннего
заката. Первый раз в жизни почувствовал он прелесть и величие
природы— матери своей. Он постоянно видел высокие горы,
леса и долины, но привык к ним и не замечал их.
И вдруг его поразила красота Казбека, и в голове его
зародились новые мысли, каких не бывало прежде.
Ему казалось, что Казбек не груда скал, а живой
великан, гордо поднявший седую голову, окруженную чудным
сиянием короны. И будто он властным взором окидываем своих
подданных, таких же великанов, покорно преклонивших перед
ним колени. Казалось, ждут они в немом молчании
приказаний владыки, одного слова его, чтобы ринуться совершать
великие дела, о каких человек не смеет и мыслить.
«Человек... хе! Что такое человек? — думал Баде. —
Какую он имеет силу? Что он может сделать? Ну, что я
такое? А впрочем, и люди не равны. Есть такие, что не мне
чета. Я перед ними, как песчинка перед Казбеком. Например,,
наш аульный писарь. Куда мне до него! А лавочник Сазо?
Смешно и сравнить себя с ними. Еще бы! Они ведь >рамот~
96

ные, ученые, а я... что я, кто я? Пастух, пастух чужого стада
овец. Во'Н на пиру, когда кончили строить дорогу в наши горы,
старики пили за здоровье Созо, писаря и еще того...
инженера.
— Дай нам бог побольше таких людей, как вы, —
говорили им старики.—А кто же скажет: «Дай бог нам
побольше таких$ как ты? Баде?» И подумать смешно.
— Выпьем за здоровье Баде! — вдруг крикнул он и
расхохотался.—За здоровье Баде! Ура.а! Ха-ха-ха!
Овцы, мирно щипавшие вокруг него невысокую горную
травку, шарахались в стороны.
— Р-ррайт! Фю-ю! — свистнул он успокаивающе.
«Те ученые, — продолжал размышлять
Баде,—грамотные, а я... Э, да что об этом думать!»
— Ф-ю-ють! — опять свистнул он.
«Вот если бы и я был грамотным, читал бы книги... Я бы.,.
Я бы... что я сделал бы? Я... не знаю что, но, наверно,
сделал бы что-нибудь такое, от чего всем стало бы хорошо. И уж
тогда народ меня вот так высоко поставил бы! Я тоже был бы
как Казбек. А без грамоты ничего не сделаешь».
Он тяжело вздохнул.
«А что, если бы... если бы я теперь принялся за
учение!.. Э, да кто меня будет учить, кто? Нет такого человека у
нас. Попросишь кого, еще смеяться будет: «Ишь, скажет,
ученым хочет быть. Нет уж, нечего об этом и думать».
— Фю-ють! — засвистел он и пошел за оецами, которые
убежали далеко вперед. — А-а! — вдруг радостно
воскликнул он, останавливаясь, и начал рыться в кармане
поношенного бешмета. — Вот кто! Вот где будут учить меня! Там
много грамотных. Я попрошу их.
Баде вынул из кармана клочок бумажки, повернул в
руках и, бережно сложив, опустил обратно в карман.
Это была повестка из воинского присутствия. Баде
вызывали в город, где он должен был вынуть жребий для
отбывания воинской повинности.
«Лишь бы бот дал попасть на службу», — думал Баде.
Он глядел на вершину Казбека, и взор ег^ сиял
радостной надеждой.
А там, на Казбеке, алый луч великого светила, сверк-
7 Осетинсьаи проза
97

нув последний раз на куполе горы, вспорхнул и улетел в
небесное пространство.
— Помоги мне, Казбек, помоги! — взмолился Баде и
погнал домой стадо.
* » *
На городской площади, против белого здания воинского
присутствия, стояла толпа новобранцев.
Пришла очередь Баде, и он торопливо вошел в двери, на
которые так долго с волнением глядел.
В небольшой комнате, за столом, накрытым красным
сукном, сидели несколько человек в блестящих мундирах. И
среди них был один, к которому все обращались.
«Он, — мелькнуло з голове Баде, — словно Казбек, а
остальные — подвластные ему горы».
Баде почувствовал невольное благоговение.
Из вертящегося ящика он вынул свернутую бумажку.
Сидевшие за столом взяли бумажку, развернули ее, стали
что-то говорить и писать.
— Ступай домой! Ты свободен, — обратился к Баде
стоявший рядом с ним переводчик.
— Не выпал жребий? — робко спросил Баде.
— Не выпал, не выпал. Ступай домой и выпей на
радостях побольше араки.
Баде побледнел и не двинулся с места. На лбу его
каплями выступил пот, и в блестящих сухих глазах была видна
упорная работа мысли.
Появился очередной парень, а Баде все стоял.
— Чего стоишь? Уходи! — прикрикнул переводчик.
— Переведи, пожалуйста, начальнику... я хочу
сказать...—заговорил Баде.
— Чего тебе еще надо?
— Я желаю служить, а жребий не выпал. Не возьмут ли
меня так, без жребия?
— Нет, нет! Так не бывает, нельзя, не возьмут!
— Переведи, пожалуйста. Я хочу просить...
— Нельзя, нельзя! Ступай домой!
— Что он говорит? — спросил переводчика один из
сидевших за столом.
— Просит, чудак, принять его на службу. Ему служить
хочется.
98

— Господин полковник, — обратился офицер к соседу,
указывая рукой на Баде, — не хотите ли взглянуть на
редкость... вроде мамонта. Просится на службу.
— Да? Вот как? — ухмыльнулся полковник. — Верно,
дома-то ему не сладко живется.
Заметив улыбку полковника, переводчик весело
расхохотался и, взяв Баде за плечи, повернул его и толкнул к двери.
Очутившись на площади, Баде долго не мог прийти в себя
и бесцельно слонялся среди новобранцев.
В стороне от этой толпы собрались несколько парней. Они
кого-то внимательно слушали. По временам там раздавались
взрывы хохота.
Баде подошел и увидел двух молодых людей, сидевших
на земле. Один держал в руке карандаш и клочок белой
бумаги ,и показывал что то соседу.
— Это «м», а это «н», — говорил он, выводя
карандашом какие-то вензеля.
— Это «м-му», — повторил за ним со^ед.
— Ишь ты! Как корова: «му-му», — передразнил его
первый.
Парни засмеялись. Улыбнулся и Баде. Он присел на
корточки к «учителю» и начал всматриваться в движение
карандаша на бумаге.
— Тебе чего? — обратился к нему «учитель». — И ты
хочешь учиться?
— Хочу, — ответил Баде.
— Сначала заплати.
— Заплачу.
— Сколько дашь?
— А ты сколько платил за учение?
— Я ничего не платил, а сам беру.
— Где ж тебя даром-то обучали?
— В тюрьме, вот где.
— Что ты? — удивился Баде. — Разве в тюрьме учат
грамоте?
— Как видишь.
Баде пристально посмотрел на собеседника. «Шутит
парень или нет?» — подумал он.
— Ну что ж ты, болван! Хочешь учиться? — спросил тот,
толкнув Баде локтем.
99

— Послушай, ты только один раз был в тюрьме? — в
свою очередь спросил его Баде.
— Один.
— А второй раз не хочешь туда?
— Не твое дело! Убирайся отсюда!
— Напрасно не хочешь: был бы студентом, — улыбаясь,
сказал Баде и отошел.
* * *
Он глядел на вершину Казбека. Овцы рассыпавшись во.
круг по зеленому скату высокой горы, торопливо щипали соч.
ную травку.
Солнце уже закатилось за горы. Лучц его не перестали
еще играть только на сединах Казбека, и Баде казалось,
будто этот величавый, могучий старец весело беседует один
на один с далеким светилом. И никто но услышит их речи,
горы стоят вокруг в той же позе покорного ожидания.
«Казбек — тот же могучий повелитель исполинов, —
думал Баде, —а я —тот же ничтожный Пастух. Он неизменен
в величии, а я неизменен в ничтожестве, Мое желание
подняться оказалось тщетным. Даже воров и убийц обучают
грамоте в тюрьме, а 'я... Боже мой, божо мой! Что мне
делать? Неужели надо попасть в тюрьму, чтобы... Нет, нет,
лучше умереть пастухом, чем решиться на такое дело...»'
Так успокаивал себя Баде, но мысли ег0 становились все
тревожнее, желания сильней, и мечты о Чем-то хорошем,
высоком все неотступнее преследовали его. Он долго стоял на
одном месте. Лицо его исказилось от -напряженной
внутренней борьбы.
— Ну!.. Будь что будет! — наконец воскликнул Баде.—
Достигну или погибну!
# * *
В прохладной тени ветвистых чинар Укрылись от знойных
лучей солнца два пастуха со стадами овец; Баде и Екка.
Худой, бледный Баде рассказывал товарищу о своих
злоключениях, а Екка то внимательно слушал его% то
покатывался со смеху.
— Ну, плохо же тебе было в тюрьме, — сказал Екка,
переставая смеяться.
— Вот как плохо! — ответил Баде.
— Ради чего же ты решился на воровство?
3 00

— Я хотел учиться.
— Что-о?
— Н-нет... ничего.
— Учиться хотел? Ну, брат, плохому же ты делу вздумал
учиться.
— Да нет!.. Э, да ты не поймешь меня.
— Нечего тут и понимать-то.
— Ну ладно, ладно! Оставим это! Уже становится
прохладно. Видишь, твои овцы отделились. Пойдем.
Они разошлись.
Привольно пасутся овцы в широкой долине.
Жара .спала. Солнце закатилось.
Баде стоял на холме, опершись на посох, и глядел на
вершину Казбека.
Он вспомнил прошлую жизнь. Как весело и безработно
жилось ему до того момента, когда он впервые загляделся на
вершину Казбека. Пораженный тогда величавой красотой
горы, он словно пробудился от сна и тревожно заметался,
захотел взлететь высоко-высоко.
Баде вспомнил свои неудачи в поисках шути к чему-то
высокому, хорошему. Вспомнил страдания в тюрьме,
напрасные страдания. И понял свое бессилие, понял, что отныне он
будет жить без высоких надежд и упований.
Горькие слезы ручьями потекли по впалым щекам Баде,
и грустным взором он взглянул на вершину Казбека.
1870 г.
1<Н

АРСЕН КОЦОЕВ
НЕ ОЖИДАЛИ...
Шел проливной дождь, и крытый фаэтон вплотную
подъехал к дверям ресторана Вано.
Из фаэтона ловко выпрыгнул мужчина лет тридцати с
бритой бородой и лихо закрученными, завитыми усами.
На голове у него была шапка из черного сукна, а
стройную фигуру тесно облегало потертое пальто.
Выскочив из фаэтона, он огляделся по сторонам,
досадливо повел плечами и, протянув руку, сказал:
— Ну, Леуан, вылезай! Здесь совсем сухо!
— Убери лапу! Разве я старик, чтоб меня поддерживать,—
послышалось из фаэтона, и оттуда неуклюже вылез
здоровенный мужчина с выпиравшим, точно подушка, брюхом.
Белый бешмет, черная щегольская черкеска на его
широченной талии были туго перетянуты пояском.
На ногах блестели новехонькие шевровые сапоги, а на
голове красовалась огромная баранья папаха.
Рыжие, жиденькие усы, рыжеватая, клинышком
подстриженная бородка совсем не шли к его круглой багрово-красной
физиономии.
Кто на него посмотрит, тот обязательно скажет:
— Да, уж этот толстяк ни в чем себе не отказывает! Этот
умеет брать от жизни большущие, лакомые куски...
Последним вышел из фаэтона некто внешне прямо
противоположный Леуану.
Весь он, казалось, состоял только из кожи да костей.
• На его плечах тускло серебрились чиновничьи погончики,
102

а на фуражке — кокарда; небольшие черненькие усики
торчали, словно щетина, во все стороны...
Двери ресторана широко распахнулись, и хозяин, низко
поклонившись, пригласил:
— Пожалуйста, пожалуйста, заходите! Здравствуйте,
здравствуйте, князь Леуан.
Леуан давно знаком с владельцем ресторана.
Не удостаивая хозяина взглядом, он небрежно сунул ему
руку и спросил:
— Большой кабинет свободен?
. К Леуану, изогнувшись в три погибели, с белыми
салфетками через руку, почтительно приблизились три официанта.
Казалось, что появление князя потрясло их до глубины
души.
Хозяин продолжал угодливо кланяться.
— Ваш кабинет свободен! Милости просим, заходите!—-
наперебой говорили почетному гостю.
Пошли.
Впереди всех метрдотель. Он шел каким-то особенным
шагом, словно возглавляя торжественное шествие.
За ним величественно следовал князь Леуан, выставив
вперед свое необъятное чрево.
Немного поодаль—оба его спутника.
А замыкал процессию, сладенько улыбаясь,
Вано—владелец ресторана.
г- к- *
Прошло более года с того дня, как умер отец Леуана —
старый князь Иосеб Амилатори.
Это был образованный для своего времени человек, всю
свою жизнь прослуживший в царской армии.
Все свое богатство, все земли князь Иосеб завещал
единственному сыну и наследнику Леуану...
Очень огорчало Иосеба, что его Леуан —недоучка.
Он пристраивал непутевого сына то в одну, то в другую
гимназию. Тупой парень нигде не преуспевал.
Взятки, щедрые подарки тоже не помогли — дальше
второго класса Леуан и не двинулся.
Зато он пристрастился к безделью, обжорству,
распутству, да и приятелей подобрал по своему образу и подобию.
Попытался было Иосеб взяться за сына построже, наде-
103

ясь, что, может быть, удастся его наконец наставить на путь
истинный, но из этого ничего не вышло.
— Пусть он живет таким, каким уродился на свет божий!
Деды и прадеды наши тоже никакого образования не имели,
а дела совершали дай бог каждому!
С тех пор Леуан был предоставлен самому себе.
И куда бы он ни поехал — будь то Тифлис или Кутаис,—
повсюду он знал только одно: обжорство, пьянство, разгул.
И вот уже больше года он сам распоряжается
несметными богатствами покойного отца.
Начиная с предгорий Чшана и до станций Ксани и Каспи,
все земли, арендованные крестьянами восемнадцати
осетинских селений, принадлежали одному Леуану.
Арендную плату с крестьян Леуан брал всем, чем
придется: и деньгами, и хлебом, и маслом, и сьфом, и медом.
Молодой землевладелец ничем не пренебрегал.
Не прошло и месяца со дня смерти отца, как Леуан,
распихав тысячу рублей по карманам черкески, отправился в
Тифлис.
Молодой князь очень любил ездить по железной дороге
и, разумеется, не иначе, как в вагоне первого класса.
На этот раз прошло всего навсего две недели веселой
зкизни в Тифлисе, ,и Леуан еле-еле наскреб последние гроши,
^тобы купить хотя бы бесплацкартный обратный билет.
— Это он нарочно. Прибедняется!—решили все, кто был на
станции Каспи, когда князь выходил из вагона третьего класса.
— Конечно, нарочно! Денег у него нет, что ли?
С тех пор Леуан частенько наведывался в тифлисские
духаны.
Понемногу начали таять и отцовские земли.
И когда исполнилась первая годовщина со дня смерти
князя Иосеба, из земель, еще недавно арендованных
восемнадцатью селениями, половина была уже продана.
Заложив земли еще одного селения, Леуан снова приехал
в Тифлис.
*• * #-
Гости вошли в отведенный им кабинет.
Лакей помог им снять пальто, почтительно встал у
дверей, ожидая дальнейших приказаний.
Ь4

Долговязый чиновник подошел к роялю и начал бренчать
на нем какие-то мелодии.
Леуан тяжело опустился на диван и заорал:
— Человек! Подавай!..
Было заметно, что он уже успел изрядно подвыпить.
Официант подошел к нему, чтобы принять заказ.
— Мито, ну что же ты зеваешь, — обратился Леуан к
своему второму спутнику, что-то напевавшему под неуверенный
аккомпанемент чиновника. — Распорядись, как следует, а то
принесут всякую отраву.
Мито—«утонченный» лакомка (при этом неизменно на
чужой счет!), мельком взглянул на меню и заказал чуть ли не
всю карточку разом.
Мгновенно на столе появились салат и водка—скромные
предвестники грядущего пиршества.
Чиновник высоко поднял стакан и провозгласил:
— За здоровье нашего любимого князя Леуана! Выпьем!
Леуан отлично понимал, что ему просто льстят, что его
подло надувают, но его это вполне устраивало.
Ведь так приятно было сознавать превосходство своего
происхождения и богатства.
— Да! Пусть живет и здравствует щедрый кня^ь Леуан! —
провозгласил по собственному адресу сам виновник
торжества.
Мито подхватил тост и затянул «Многая лета».
— Брось, Мито, —великодушно оборвал его князь.
—Сначала выпьем, а потом будем петь...
Выпили снова.
Леуан покатил свой опустевший стакан по столу и заорал:
— Что это такое! Чем вы меня поите! Подать сюда лучшего
вина! Слышите? Вина! Вина!
— Князь приказал! — подхватили собутыльники. — Сейчас
же принести его любимого вина!
Распахнулись двери.
Официант торжественно внес огромное блюдо с шипящим
чахохбили и водрузил его на стол.
Леуан заерзал от восторга и высоко засучил рукава
черкески.
— Па!.. Па!.. Па!.. —почмокал он губами. —Вот это
настоящая пища, а не такай чепуха, как салат.— Вина!.. Скорее
К,5

вина!.. Молодчина, Мито! Ну что бы я без тебя делал?
Пропал бы^ да и только!
Мито при этом подумал: «Добывай, дружище, побольше
денег. Да плати по счетам! Кушаний я закажу тебе, сколько
хочешь, каких хочешь и когда хочешь».
— За здоровье Мито! — высоко поднял свой бокал Леуан.—
Мито — мой лучший друг, чудесный приятель! Так пусть бог
даст и ему самому таких же приятелей!
— Живи, Мито, сто, нет —двести лет!—присоединился к
тосту князя и чиновник.
Все трое звонко чокнулись и снова выпили.
Вот теперь-то и начался наконец настоящий пир.
Один тост следовал за другим, одно блюдо сменяло
другое.
Пирующие раскраснелись. Перебивая друг друга, они во
все горло затягивали песни.
Вдруг приоткрылась дверь в коридор.
Леуан стремительно поднялся со своего места.
— Заходи, заходи, Сулико! Друг мой, я не видел тебя уже
целую вечность!—провозгласил князь.
—Какую там вечность!—самодовольно рассмеялся
Сулико.— Третьего дня мы с тобой пировали. Мне сказали, что ты
сейчас здесь, вот я и забежал повидать тебя. Ведь ты завтра,
говорят, уезжаешь?
По лицу Сулико было сразу видно, что он не дурак
выпить! Заметно было, что он и сейчас уже порядком навеселе.
Леуан подвел его к столу и усадил рядом с собой.
— Сулико, друг мой!—похлопал князь по плечу своего
нового собутыльника. — Недаром мы с тобой два года бок о
бок просидели на одной парте в этой распроклятой гимназии.
Разве мы когда-нибудь позабудем друг друга! Молодчина,
молодчина, Сулико! Отыскал старого друга и зашел!..
Эти слова Леуана прозвучали искренне.
— Твоя правда, Леуан, святая правда!—отвечал ему
Сулико, а про себя тем временем думал: «До гимназии ли мне
теперь, чудак ты этакий! Поесть бы сейчас всласть да
напиться как следует».
Чтобы Сулико догнал остальных, он должен был залпом
выпить стакан водки и два бокала вина.
А потом начали пить все вместе.
106

Леуан и так был возбужден, а теперь разошелся во-
РХЮ.
Изрядно повеселели и его приятели.
— Сандро, друг мой! — стыдил Леуан чиновника. —Мы и
пить-то как полагается еще не начинали, а ты уже похож на
пьяного! Это никуда не годится! А ну, сыграй нам живо! А
я еще чего-нибудь выдумаю!
Сандро послушно уселся за рояль.
Леуан зазвонил.
Вбежал официант.
Князь ударил своим здоровенным кулаком по столу.
Тарелки, бокалы, вилки, ножи, бутылки — все подскочило
и задребезжало.
— Человек, а человек!—промычал князь. — Чахохбили у
тебя был хорош.
— Рад, что угодил вам,—подобострастно осклабился
официант.
— А теперь знаешь, что мне нужно?
— Не могу знать, господин князь.
— Дюжину шампанского! Так, Мито? А?
— Так, так, Леуан, именно так! — с полной готовностью
поддержал князя Мито. — Пить — так уж пить! Люблю
настоящих мужчин!
Мито подошел к роялю и начал пьяным тенорком напевать
под фальшивящий аккомпанемент Сандро.
Не угомонившийся Леуан снежа стукнул кулаком по столу.
— А еще, знаешь, что мне нужно? — обратился он к
невозмутимому официанту.
— Не могу знать, ваше сиятельство!
— Четыре порции шашлйка и... девушек!
Услышав этот новый заказ, Мито залился смехом.
Сулико лишь улыбнулся, как чему-то само собой
разумеющемуся, а Сандро, не переставая наигрывать на рояле, сказал
заплетающимся языком:
— И это хорошо! И это идет! И это годится! И... бывает и
так!...
Официанту не раз приходилось принимать от посетителей
ресторана Вано подобные заказы, и он нисколько не удивился
требованию Леуана.
Улыбнувшись в свою очередь, он неслышно вышел из
кабинета.
107

* * *•
С тяжелым сердцем проснулся Леуан на следующее утро
в номере гостиницы.
С трудом вспомнил он различные подробности вчерашнего
кутежа.
Какую-нибудь неделю живет он в Тифлисе, а от пятисот
целковых, привезенных на этот раз из дому, остались жалкие
гроши.
Да и ге он вчера истратил до последней копейки.
Ему даже не хватило четвертной расплатиться по счету,
и он одолжил ее под расписку у самого хозяина ресторана.
А сегодня еще. как назло, и за номер гостиницы надо
платить не меньше дзадцатки.
Ну, предположим, и здесь дело обойдется распиской, но
ведь у него все равно ничего не останется на обратный путь.
Крепко призадумался князь.
Взлохмаченный, неумытый, ходит он из угла в угол и
все размышляет да размышляет.
«Нет, это не жизнь! — умозаключил наконец Леуан.—
Ни разу не пожил я еще в Тифлисе в свое удовольствие, а
осталась только половина отцовских земель. Нет!
Распродавать и закладывать землю — это последнее дело. Лучше
поднять арендную плату. Пусть осетины платят по-моему, если
хотят жить на моей земле. А разве могут они не заплатить?
Куда им податься? Ведь земля повсюду в руках алдаров,
помещиков, князей! Кто же им даст землю задаром?»
Рассуждая так сам с собой. Леуан долго слонялся по но-
:меру.
— Решено! — заявил он вслух. — Поеду и ровно втрое
увеличу арендную плату. И так я слишком много прощал этим
осетинам. Хватит! Разжирели они, а все только и слышишь:
<Бедные мы, несчастные мы». Хватит! Еду!
Что было делать?
Пришлось побороть свою высокородную княжескую
гордость и на этот раз снова усесться в вагон третьего класса.
Вокруг него — князя Леуана! — серое мужичье!
От соседей пахнет не вином, а потом.
Слава богу, что ехать недалеко, а то прямо-таки
задохнешься.
108

«Чем ехать в одном вагоне с этим народом, лучше пешком
идти!» — думает князь.
Наконец-то доехали.
Сейчас Леуан мечтал только об одном: чтобы на станции
никто из знакомых не увидел, в каком вагоне он прибыл.
Не тут-то было!
Как нарочно, на перроне околачивается свирский алдар
Росеб.
Леуан покраснел до ушей.
После взаимных пышных приветствий Росеб, нисколько
не смущаясь, заявил:
— Порой неплохо поехать и в третьем классе! Все лучше,
чем топать пешему!
Леуан подумал, что Росеб говорит это, чтобы обидеть
оскорбить его и уже намерен был вознегодовать, но Росеб'
спокойно продолжал:
— Не сердись, Леуан! И со мной не раз это бывало.
Что делать, когда прокутишь все наличные? Ведь не пешком
же шагать з самом деле?
— Сами мы виноваты, Росеб, — ответил ему мигом
успокоившийся Леуан. — Избаловали своих мужиков. Пользуются
нашей землей все равно что даром, да еще за аренду с них
никогда вовремя не соберешь... Ну, этому больше не бывать!
Приеду домой и тотчэс же втрое подыму плату за землю...
— Не заплатят!—возразил ему весьма
заинтересовавшийся планом Леуана Росеб. —Сразу втрое —много! Вот если
вдвое — это пока будет в самый раз.
— Не заплатят, говоришь? А земля-то? Чья она? Моя или
не моя? Моя! Так вот, я и возьму за нее, сколько захочу.
Кому дорого — тот пусть едет куда глаза глядят! Нет, Росеб!
Нечего слушать их вытье! Я решил больше не знать никакой
жалости! Из глотки вытяну, что мне причитается! Ты еще
услышишь, как я скручу их в бараний рог! Пойдем,
дружище! В карманах у меня сегодня хоть шаром покати, так
выпьем же за твой счет по бокалу-другому... Поверь, еле-еле на
дорогу хватило... Да и то, вспомнить стыдно —в третьем
классе...
И они отправились в станционный буфет.
Стражниками у Леуана служили чеченцы. По
княжескому приказу, они мигом объехали все селения, расположенные
109

на еще нераспределенных землях и объявили крестьянам:
— Плата за землю увеличивается втрое. Кто не согласен
арендовать за такую плату, может убираться, куда хочет, не
позже, чем через две недели. Кто останется, должен подписать
новый контракт с князем Леуаном...
Во всех девяти селениях нашелся только один
единственный крестьянин, отважившийся вместе с женой и двумя
малыми детьми покинуть свою саклю.
— Оставайтесь, воля ваша, — сказал он своим
односельчанам.— А я уйду. Нет больше моих сил таскать княжеское
ярмо, будь же оно проклято на веки веков! Лучше уж мы все
четверо помрем с голоду...
И ушел.
А все остальные согласились на новую кабалу.
Да и куда убежишь?
Всюду князья, всюду алдары—кто знает, какой хуже?
Но и те, кто покорно согласился платить князю втрое
против прежнего, скоро поняли, что долго им так не вытянуть.
Трижды пытались приказчики и стражники Леуана
собрать деньги, но ничего, решительно ничего у них не вышло.
Крестьяне еле-еле могли рассчитаться с князем по прежней
цене. А сейчас она выросла втрое.
Как же им выполнить подписанный контракт?
Леуан из себя выходил от бессильной злобы.
За какие-нибудь полгода накопилось столько долгов, что
их не погасить всем крестьянским добром вместе взятым.
А Леуану нужно было все больше и больше денег.
Что же ему оставалось делать?
Прибегнуть к неумолимым царским законам?
И суд, разумеется, постановил взыскать недоимку с
крестьян-должников с помощью судебного пристава.
Медленно опускались вечерние сумерки.
Стоял тихий, теплый вечер.
Ущербный месяц со своей недосягаемой высоты
смотрел на аул Закор, на горы, .холмы и ложбины вокруг него.
Крестьяне после тяжелой дневной работы собирались на
ныхасах^ лежали на плоских крышах своих убогих саклей.
— Смотрите, — закричал какой-то паренек. — Сколько
всадников к нам скачет.
110

И действительно, со стороны Ахалгори несколько
всадников во весь опор неслись к аулу.
Сельского старшину Лексо это неожиданное сообщение
застало на ныхасе.
Он не на шутку встревожился.
. «Кто бы это мог быть, — подумал Лексо. — Зачем они едут
в Закор? Уж не для того ли, чтобы разобраться в моих
делишках? О, тогда будет плохо! Врагов у меня в ауле полным-
полно, и все взятки и вымогательства мгновенно выйдут
наружу».
Подозвал Лексо двух-трех своих закадычных друзей и
помчался навстречу всадникам.
То бь.л пристав Ахалгорского суда с десятью
стражниками.
Они ехали описывать имущество должников Леуана>
сначала в Закоре, а потом и во всех остальных селениях.
Поняли крестьяне, что пришла к ним большая беда, и
смолкли веселые вечерние разговоры.
«Что же будет со мной завтра?»—думалось невольно
каждому.
— Па-прра-шу дать помещение мне и моим
людям!—бросил пристав старшине Лексо.
Лексо и ума не приложит, как ему быть.
Ведь во зсем селении нет ни одного порядочного дома,
сколько-нибудь подходящего для господина судебного
пристава!
Весна-то стоит теплая, но ведь все равно даже сносного
помещения и в помине нет.
Пришлось пристава и его людей поместить в школе, а
коней пустили пастись в школьный сад.
Пристав вызвал к себе Лексо и строго-настрого
предупредил:
— Смотри у меня! Чтобы завтра ни одна душа не смела
выгонять скотину в поле. Если только кто-нибудь из
должников князя попытается укрыть скот, ты мне головой ответишь!
Встревожились закорцы.
Чтобы хоть как-нибудь задобрить судового пристава,
зарезали жирного быка, напекли пирогов, купили в складчину
вина, добыли, конечно, и араки и все это отправили в школу.
111

Вскоре там собрались все местные гражданские и духов
ные власти: священник, дьякон, старшина и другие.
Только сельский учитель под каким-то предлогом куда-то
ушел.
С вечера пристав приказал старшему стражнику, чтобы
он спозаранку пригнал весь скот должников прямо во двор
школы.
Солнце еще не взошло, а все закорцы уже были на ногах.
Многие так и не ложились.
На окраине аула стояла одинокая сакля старика Гар-
севана.
Стражники решили начать отсюда.
Навстречу им вышел сам восьмидесятилетний хозяин.
— Много, много лет платим мы князю, — сказал Гарсе-
ваи. — Долго он сосет нашу кровь. Если бог действительно
бог, то князь должен знать, где правда, а где неправда. А
если молодой князь того не знает, так мы и сами
разберемся. Скота не отдадим...
•*—Не слушайте старого пса, гоните скотину, куда
приказано!— крикнул старший стражник, гарцуя на кабардинском
коне.
Тогда сын Гарсевана, настоящий богатырь, видя, как
издеваются над почетными сединами старика отца, вырвал из
плетня здоровенный кол и пустил его изо всех сил в старшего
стражника.
Тот, словно куль, свалился на землю. Другие стражники
набросились на смельчака и мигом скрутили его.
С юской смотрел он на своих односельчан.
Неужели никто не заступится за него?
Нет!
Все — даже его ближайшие друзья и соседи — делали вид,
что это их нисколько не касается.
— Меня-то вы одолели, — сказал он тогда рассвирепевшим
стражникам. — Убивайте меня, вешайте, но насилие вам все
равно не поможет...
Никто его не слушал.
Солнце еще не вышло из-за гор, а весь скот уже был
согнан во двор школы.
Ревели быки, мычали коровы, ржали лошади, блеяли
овцы, хрюкали свиньи.
112

Голодные, они жаловались своим хозяевам на все голоса.
Крестьяне собирались у ограды и потихоньку
переговаривались между собой.
— Один ненасытный высасывает кровь из целого аула...
многих аулов. Разве это справедливо? Разве можно это
вытерпеть дальше? — спрашивали они друг друга.
— Пусть тогда бог упадет с небес, — говорили женщины.—
Если бог не видит такое неправое дело, так что же он за бог...
Солнце поднялось уже высоко.
Пристав, старшина, чиновник и стражники вышли из
школы и присели у забора на валунах.
Немного погодя к ним подошел и священник.
Все они ждали запоздавшего почему-то Леуана.
Сговорились, что он подъедет к девяти часам.
Уже съехались купцы из Душеги и Ахалгори. а без князя
нельзя было начинать распродажу скота недоимщиков.
Пристав о чем-то вполголоса беседовал со священником.
Перед ним стоял Лексо, сжав рукой эфес своей шашки.
Он пытался расслышать слова пристава и зорко смотрел
на дорогу.
Только учитель опять стоял в стороне и, опустив голову,
как бы не желая видеть все, что происходит вокруг, о чем-то
глубоко задумался.
— Едут! — воскликнул Лексо.
— Едут! Едут! Князь едет! Князь! — заговорили крестьяне.
Пристав приподнялся, прикрыл рукой глаза от солнца и
тоже посмотрел вдаль на дорогу.
— Странно, очень странно. Почему это они едут только
здвоем? — сказал священнику пристав.
— Глядите, глядите — два коня без
всадников!—слышалось вокруг.
Крестьяне продолжали пристально смотреть на дорогу.
Многие женщины заливались слезами.
Даже ребятишки, и те перестали играть и пугливо смо^
рели на взрослых. Они не могли понять, что присходит,
отчего так ^расстроены их отцы и матери, но чувствовали, что
стряслась какая-то страшная беда.
Один старик не смог больше молчаливо таить свое горе.
Простирая руки к небу, он взмолился:
— Пожалей нас, о боже!
Тем временем всадники во весь опор неслись к аулу.
8 Осетинская проза ИЗ

Пристав, священник и старшина больше не
переговаривались друг с другом. Они неотрывно смотрели на дорогу.
Каждый думал об одном и том же:
— Что случилось? Почему они так гонят? Куда девались
два всадника?
Верховые наконец примчались и соскочили с коней
около пристава.
Это были чеченцы-стражники и телохранители Леуана.
На их мертвенно-бледных лицах застыл испуг.
Было видно, что они хотят и боятся сообщить нечто
страшное.
Побледнел и пристав. От волнения он не мог вымолвить
ни слова.
— Ну, что там случилось —говорите,-—громко спросил
чеченцев Лексо.
— Леуан и Батырбек убиты, — дрожащим голосом
пролепетал один из них.
Пристав задрожал всем телом, словно в приступе
жесточайшей малярии, и приподнялся со своего места.
Беспомощно смотрел он на старшину, стуча зубами.
— Как убиты? Где? Кем?—снова обратился к чеченцам
Лексо.
Вот как было дело по их сбивчивому, путаному, взволно
ванному рассказу.
Из дома Леуана (выехали князь, его частный поверенный
Батырбек и стражники.
В одном месте дорога идет густым лесом, ехать по узкой
лесной тропе можно только гуськом.
Так и поехали, друг за другом.
Впереди —один из чеченцев.
За ним —Леуан.
За князем — Батырбек, а сзади — второй стражник.
Как только углубились в чащу, прогремели один за
другим два выстрела.
Леуан рухнул со своего коня на землю, а конь Батырбека
понесся вперед и через -мгновение сбросил убитого всадника.
Леуаьу пуля угодила прямо в лоб, а Батырбеку —в висок
около самого уха.
Стражники тотчас же бросились к месту, откуда стреляли.
Кусты и трава были там примяты, а рядом валялись две
пустые стреляные гильзы.
П4

Сразу было видно, что здесь кто-то заранее устроил
засаду.
Оба выстрела, конечно, сделал один и тот же меткий
стрелок.
— А меня-то не убьют? — заикаясь, спросил пристав
старшину.
Тот ничего не ответил и властно приказал стражникам.
— На коней!
Сам он легко вскочил на оседланную лошадь убитого
князя.
На другую приказал сесть одному из стражников и
немедля скакать в Душети, чтобы -сообщить обо всем полиции.
Прихватив с собой обоих чеченцев, он помчался к месту
происшествия.
Священник сидел как в воду опущенный. С тех пор, как
прискакали чеченцы, он не проронил ни единого слова.
Наконец до его сознания дошли назойливые вопросы
пристава, с которыми он надоел всем окружающим:
— А м-меня т-тоже уб-бьют?
Не сразу понял священник, о чем его так настойчиво
вопрошает пристав, но наконец, желая, видимо, утешить
своего недавнего собеседника, тихо сказал:
— За что же тебя убивать? Ты им пока еще ничего не
сделал!
Эти слова успокоили пристава, и он уселся рядом со
священником на свое прежнее место.
Крестьяне, услышав об убийстве Леуана и Батырбека,
помрачнели.
Они-то знали, отлично знали, что на их голову падет весь
гнев властей. Правы князья или нет—начальство все равно
всегда на их стороне.
Знали крестьяне, что за убийство Леуана аул постигнут
самые страшные кары.
Часа два спустя вернулись обратно Лексо и его спутники.
Они тщательно пытались отыскать следы убийцы.
Только там, где была устроена засада, они заметили
срубленные ветки дерева да примятую траву.
Земля за это время уже подсохла, и никаких следов на
ней не осталось.
Распродажу пришлось отменить.
115

Старшина и пристав, посоветовавшись, приказали весь
скот разобрать по домам.
Купцы из Ахалгори и Душени отправились восвояси.
Лексо не сомневался, что пристрелить Леуана и Батыр-
бека 'мог только кто-нибудь из закорцев.
Откуда ж иначе взяться убийце?
Старшина размышлял, как бы его изобличить?
О, если бы только это ему удалось!
Одним пустым «спасибо за службу» от него бы на этот
раз не отделались!
Тут можно заполучить что-нибудь посерьезнее... Ну,
медаль, что ли.
А тогда... О, тогда старшина был бы совершенно
неуязвим.
И Лексо начал старательно выяснять, кого из
односельчан нет в Закоре...
Оказалось, что, кроме пастухов, все до единого на месте.
Счастливая мысль мгновенно осенила старшину.
— Похоже на то,-что я нашел убийцу, — сказал он себе.—
За эту находку меня отблагодарит не только душетское, но
и тифлисское начальство...
А подумал он о Нико.
Этот пастух был смелый и храбрый юноша, к тому же
отличный стрелок.
— Он! Именно он!—еще раз по/вторил про себя Лексо.—
Так метко никто бы другой не выстрелил. Шутка ли обоим
угодить прямо в голову. Это Нико, наверняка он...
И Лексо продолжал размышлять.
Хоть кто-нибудь должен был знать о его замысле.
Он, правда, такой, что и задумает, и сделает все сам.
Вот его, голубчика, и вздернуть!
Уж в этом-то Лексо не сомневался ни на минуту!
Но старшине страстно хочется втянуть в это дело и еще
кое-кого из досадивших ему односельчан.
— Если их тут больше не станет, этих кровных врагов
моих и завистников, я заживу, как царь — не иначе! — решил
Лексо, но тут к нему неожиданно обратился священник.
— Лексо, — попросил он старшину,— посмотри, что это
там такое?
Вгляделся Лексо и увидел вдали на Ахалгорской дороге
большую толпу.
110

Она направлялась к аулу и приближалась все скорее и
скорее.
Посмотрел туда и пристав и сказал:
— Верно, твой вестовой встретил поблизости воинский
отряд, вот он и повернул сюда.
Приставу не меньше, чем старшине, хотелось, чтобы эти
непокорные закорцы были как следует наказаны.
Он и раньше думал о том, что в ауле надо поставить на
постой воинский отряд и надолго посадить его на шею этим
паршивым смутьянам.
— Они, право слово, они,—убеждал сам себя пристав.
Заметив, что толпа подошла уже совсем близко, он
приободрился и, посмотрев на молчаливо стоявших вокруг
крестьян, злобно крикнул:
— Ну что, сволочи, притихли?! Вот теперь узнаете, как
убивать верных царских слуг!
И священник, и старшина, и учитель, и крестьяне — все
без исключения взволнованно смотрели на Ахалгорскую
дорогу.
Загадочная толпа все ближе и ближе подходила к Закору.
Внезапно раздался тоскливый женский вопль:
— Идут к нам, идут! Погубят они нас совсем! Что за
черные дни пришли, боже наш милостивый!
Зарыдали и другие женщины.
Молчаливо смотрели на дорогу и мужчины, а потом и их
стали обуревать печальные мысли.
— Да, теперь пощады не будет: разорят дотла.
Только старшина, пристав и священник повеселели.
Посмеиваясь, они разговаривали о чем-то. Лишь учитель
по-дирежиему одиножо стоял в стороне.
Толпа приближалась.
Все увидели, что над ней развеваются какие-то знамена.
Учитель не отрываясь смотрел на дорогу.
Встревожились и «власти».
И вот уже послышались величавые звуки какой-то
неизвестной закорцам песни.
И тогда учитель бросился навстречу шествию.
У священника, пристава и старшины мгновенно
вытянулись физиономии.
117

Оторопев^ смотрели они на приближавшихся к аулу
людей, а их было не менее двух сотен!
И вдруг подбежавший к толпе учитель, скромный,
молчаливый закорский учитель, взял у знаменосца алое знамя и
пошел с ним вперед к родному аулу.
— Да здравствует революция! Да здравствует свобода! —
воскликнул он, обращаясь к односельчанам.
Учитель водрузил знамя на школьном крыльце и,
взобравшись на огромный камень, начал говорить, заглядывая
время от времени в какую-то бумагу, которую ему подали из
толпы.
— Люди добрые, —сказал учитель.—Только что получена
телеграмма из Петрограда. Царь Николай сброшен с
престола. Его министры арестованы. То, чего мы так долго ждали,
свершилось! -
Крестьяне переглядывались, но никто из них не решился
заговорить первым...
К учителю подвели пристава и старшину.
Лицо пристава было белее бумаги в руках оратора, а
губы дрожали мелкой, противной дрожью.
Старшина стремился хотя бы внешне сохранить
спокойствие, но его растерянность выдавали бегающие из стороны в
сторону глаза.
Кто-то из горожан подошел к приставу и снял с него
шашку, а потом протянул руку к старшине.
— Не трогай мою шашку! — прерывающимся голосом
сказал Лексо. — Она досталась мне от моих предков, и я ее
никому не отдам. Я, как и все вы, вышел из народа. Какой же
я вам враг?
— Не верьте ему!—резко оборвал старшину учитель.—
Это злобный пес из царской псарни. Снимите у него и шашку,
и кинжал, и револьвер! Их обоих нужно посадить в подвал,
там посмотрим, как с ними быть дальше...
Крестьяне не верили своим глазам.
Шутка ли: всесильный пристав и всемогущий старшина,
словно арестанты, заперты в подвале.
Одни плакали от радости, другие пели, третьи плясали...
1928
113

ЦОМАК ГАДИЕВ
ЧЕСТЬ ПРЕДКОВ
Дахци жил на окраине селения у большой дороги.
Зелеными волнами бурьяна врывалась буйная степь в его пустой
двор. Покосившийся, крытый соломой домишко Дахци был
олицетворением безысходной нужды. Зимой, когда снег тяжело
давил соломенную крышу, домишко выглядел совсем убого. А
зима выдалась лютая. Суровой поступью шел январь, с гор на
равнину дышал он моро<зом и холодными белыми глазами за.
гладывал в кривые окна Дахциева дома.
Был воскресный день, и хотя, по видимости, он ничем не
отличался от будничных дней, Дахци и семья его суетились
по-праздничному. Жена его Бабуз возилась в углу над
тестом, а шестнадцатилетняя дочь Сона подбрасывала сырой
хворост в дымящийся очаг.
Дахци туго подпоясал свою старую нагольную шубенку
и вышел во двор. Постоял во дворе, заглянул на баз, где сын
его Мисост задавал корм корове и лошади, вышел на улицу
и тихим шагом направился по дороге в селение.
«Помогает нынешняя власть беднякам, помогает, — думал
Дахци,—но по своей робости я, как и прежде, живу
бедняком на окраине. Кровью и потом исходит вся семья над
клочком кукурузного поля, над клочком луга. Лошаденка
отощала совсем, и брюхо вздулось от соломы, коровенка наша
горской породы — мала и невзрачна».
И даже куры жены его Бабуз казались ему такими же
невзрачными и несчастными, как и он сам, как вся его семья.
А тут еще дочь и сын его, Сона и Мисост, записались в ком-
119

сомол, связались с партийной ячейкой, ходят на какие-то
собрания, и теперь из-за них кое-кто из соседей смотрит на него
враждебно. Взять хотя бы соседа Ильяса, богатого Ильяса...
Дахци как раз проходил мимо его дома. Глядь, сам
Ильяс вышел за ворота. Остановился Дахци, поздоровался.
Посмотрел на него Ильяс с высоты своего величия:
— Эх, Дахци, все испортили друзья твоего сына, эти
большевики! Погубили они честь наших предков. В свой новый
год, говорят, устроили пир, где вперемежку сидели и мужчины
и женщины. Тьфу, будь они прокляты!
— Что же с этим поделаешь? — ответил Дахци.
—-(Правильно говоришь, мы ничего поделать не можем,
но приближается их последний день, не бойся. Ты знаешь
Тохтиева Масура, которому в царское время немного
послужить оставалось, чтобы стать полковником? Так он говорит,
что дольше этой весны большевики не продержатся. Тебе бы,
мое солнышко, нужно поберечь своего сына и дочь, связались
они с озорной молодежью!
Постояли еще немного, Ильяс вернулся, а Дахци
направился сйоей дорогой. Новая забота грызет его: сын Мисост и
дочь Сона — это единственная его надежда. А вдруг опять
придут эти вестники несчастья, белые? Они не очень-то
разбирают, кто прав, кто виноват! Припомнились ему насилия
деникинских войск, пьяные офицеры, виселицы. Перед
глазами встала картина: на площади около правления виселица,
а на ней качается человек, видно, русский и> судя по рваной
одежде, бедняк. Какой-то белогвардеец всунул ему в
оскаленный рот папиросу и на голову посадил набекрень старую,
истрепанную шапку.
— Не попусти боже, не попусти боже, — проговорил
Дахци. Расстроился он, не пошел дальше и вернулся домой.
Дома Дахци застал только жену. Мисост и Сона ушли в
сельский клуб. На людях Дахци был молчалив, но дома умел
показать всю язвительность своего языка. Бабуз сразу
поняла, что муж опять чем-то разгневан.
— Все погубили эти проклятые,—сурово сказал Дахци.
Бабуз повернулась к нему.
— Кто тебе опять жизни не дает?
— Кто, говоришь? Друзья твоих детей, кто же еще!
— Оставь, пожалуйста! Опять тебе кто-то наговорил на
детей.
120

— Ну, скажи-ка мне, если так, где они, твои чада? Где они
шляются? Надо прямо сказать, дети в тебя пошли: привыкли
шляться да пререкаться.
Долго ворчал и ругался Дахци, пока не уснул в своей
клетушке, так и не дождавшись возвращения сына и дочери.
Однажды к Дахци явился сам Ильяс. Заглянув через
низкий плетень, он постучал об него палкой и крикнул:
— Дахци, ты дома или нет?
Дахци вышел. После взаимных приветствий Ильяс, как
всегда, накинулся на большевиков.
— Ты скажи своему сыну Мисосту, пусть он, пока время
есть, оставит их, за это я, в случае чего, возьму его под свою
защиту. Клянусь матерью, раз он сын моего друга, я ему
помогу!'—и добавил, будто собираясь уже уходить: — А дочь
твоя Сона... Не пойми превратно моих слов, мы оба с тобою
кобанцы1, но нынешняя молодежь озорная, балованная. Ты
присмотри за дочерью, долго ли до позора?
Как будто обухом кто ударил Дахци.
— Свиньи и собаки нынешняя молодежь,—проговорил он
и пошел к себе в дом.
Бабуз возилась около печи. У Дахци сердце разрывалось
от злобы, но все-таки он ей ничего не сказал и вышел. Вышел
во двор. Заглянул в конюшню. Лошадь его Кучка повернулась
к нему, взглянула сеоими добрыми, понимающими глазами и
потихоньку заржала.
— Язву тебе в живот, ослица!—обругал ее Дахци и
вышел Нс1 улицу.
А жена Ильяса сидела с женой Дахци и рассказывала ей,
как распустились нынешние девушки.
— Прости меня, сердце мое, Бабуз, но береги свою дочь
Сону. О ней тоже поговаривают.
— А что же про нее могут говорить? —раздраженно и
громко спросила Бабуз.—Дать бы этим болтунам по загривку
как следует!
И все-таки в глубине души Бабуз беспокоилась за дочь.
Спустя несколько дней в селе было собрание женщин.
Мисост окончил вечерние работы по хозяйству, сидел дома и
при скудном свете коптилки по складам читал осетинскую га-
1 Т е. из аула Кобань.
12)

зету. Дахци пришел, когда уже совсем стемнело. Он окинул
злым взглядом свой хадзар1 и спросил:
—А где же Сона?
Бабуз по голосу мужа догадалась, что он очень
раздражен. Мисост приподнял голову и повернулся к отцу:
— Из города приехала работница женотдела и устроила
собрание женщин. Сона пошла туда.
Мисост еще не успел договорить, как отец начал ругаться.
Мисост оставил чтение и встал. От гнева кровь прилила
к его лицу, он хотел возразить, но Бабуз опередила его:
— Оставь ты бога ради. И что только не сыплется с
твоего языка!
Дахци подошел к жене.
— Ослица ты, и дети в тебя!
И он уже развернулся, намереваясь ударить ее кулаком,
но Мисост подскочил и поймал его руку.
—Ты что, отец, с ума сошел, что ли?
Дахци сразу смолк, присмирел, все тело его будто
ослабло, и он молча сел на скамейку. Все молчали. Потом Дахци
встал и, сгорбившись, ушел к себе в каморку.
— Погибла, погибла честь предков...
Бабуз пошла за ним.
Уложив мужа, Бабуз возвратилась. К этому времени
пришла с собрания и Сона. Они сидели втроем. Бабуз
убеждала детей не гневить отца и растолковала дочери, что ходить
девушке поздно нехорошо.
— Нана, а ты знаешь, какие нынче времена? — спросила
Сона.
— Какие бы ни были, а всему свой черед.
— Нана,—сказал Мисост,—из-за Соны, я вижу, тебе
только лишнее беспокойство. Договорюсь-ка я лучше с партийной
организацией и с комсомольской, пошлем мы ее на рабфак.
Теперь ученье бесплатное, за счет государства.
— Да хоть бы ты что сделал, ведь сестра она тебе!
С помощью комсомольской организации Мисост купил
сестре ботинки в кооперативе, Бабуз достала из сундука
коричневый платок, который хранила вот уже десять лет, и
продала несколько кур. Бабуз рассказала мужу, что Сона едет
учиться, но от него, кроме ругани, ничего не услышала.
1 Ха д за р — дом.
122

И вот Сона на подводе сельсовета двинулась в город.
Мать провожала ее, утирая слезы, и причитала:
— Когда еще свидимся, доченька моя?
— Не плачь, нана, — утешала ее дочь,—ведь не в царство
мертвых я отправляюсь, — я учиться еду в Дзауджикау.
Солнце стало все выше подниматься над горами.
Задумчиво озирая мир, оно с каждым днем сильнее обогревало
землю. Дни стали длинные. Но зима все еще не хотела
тронуться с места. В один из таких дней, на црани весны и зимы,.
Мисост сказал отцу, что вечером будет большое собрание в
школе: из Дзауджикау приехал человек и будет рассказывать
о колхозе. Дахци редко ходил на собрания, но на этот раз
решил пойти.
По дороге к нему присоединился Ильяс.
—Добрый вечер! — сказал Ильяс.— Что же, опять, значит,
идем?
— Что же делать, идем.
— Что они там еще придумали? Какую еще ношу
думают взвалить на нас? Все толкуют о каких-то колхозах?
Впрочем, послушаем. Так-то вот, Дахци. Жили мы себе спокойно,
в довольстве, а теперь загубили нас совсем. Придумали каких-
то батраков, кулатов, середняков. Разве не были мы, все
одинаково бедны?
Дахци усмехнулся в душе, когда услышал, что Ильяс
причисляет себя к бедным. А вслух сказал:
— Что ж поделаешь?
Их догнал сельский поп.
— Добрый вечер! На собрание идете?
— На собрание, — мрачно подтвердил Ильяс.
Некоторое время шли молча.
, Скаяси-ка, батюшка, ради бога, перепадает ли тебе
хоть что-нибудь или нет? — спросил Ильяс. — Была у тебя
церковь, да погорела, летучие мыши в ней поселились.
Поп хитро посмотрел на Ильяса: «Жулик, мол, ты, меня
хочешь испытать!»—и ответил:
— Власть религии не мешает. Что такая хорошая церковь
пустует, народ сам виноват. Церковь могут в любое время
отдать верующим. А где они? Сами мы не годимся, Ильяс,
сами...
Они прошли в зал, битком набитый народом, скудно осве-
123

щенный керосиновой лампой. В воздухе табачный дым, говор
собравшихся. Кто сидел, кто стоял у стен. Некоторые
проталкивались сквозь толпу в по-исках места. Дахци прошел
вперед, а Ильяс остался стоять в задних рядах: «Сегодня бедньщ
быть впереди», — подумал Дахци, глядя на бедняков,
усевшихся в первых рядах. И было очень приятно, что молодежь
сразу уступила ему место.
На сцену вышло несколько человек. Среди них Дахци
узнал предсельсовета Мишу, секретаря партячейки Хамата. С
ним был гость из Дзауджикау, невысокого роста,
широкоплечий молодой человек, в короткой русской шубе. Дахци заметил
также на сцене и своего сына Мисоста.
Предсельсовета Миша оглядел собравшихся, подождал,
пока в зале наступит тишина, и наконец попросил:
— Потише, граждане.
Когда зал притих, он сказал:
— Так откроем наше собрание, граждане. К нам из
областной организации прибыл дорогой гость. Он будет говорить
о великом деле: как перейти к новому порядку жизни, к
социалистическому порядку, как единоличные хозяйства
перевести в общее, колхозное хозяйство. Мы просим выслушать его
внимательно. А пока изберем президиум нашего собрания, от
имени партийной ячейки я предлагаю пять кандидатур... —И
Миша перечислил. — Возражения есть?
— Согласны, согласны!—дружно, хором ответили люди.
Только в далеком углу кто-то невидимый крикнул:
— Опять своих выбираете! — Но слова эти потонули в
общем гуле.
Члены президиума заняли места за столом. Собрание
притихло. Гость вышел на край сцены.
— Товарищи! Я буду говорить о коллективизации
сельского хозяйства.
Приятный голос, понятная осетинская речь... Люди
внимательно слушали и пристально смотрели на докладчика. Не
все было понятно Дахци в речи приезжего, но он чувствовал,
что докладчик говорит о какой-то еще неведомой, но лучшей
жизни, что он зовет к новому, к хорошему.
— Мы выполняем заветы Ленина...—говорил докладчик, и
слова его текли одно за другим, как волны в горной речке...
Хуже худшего показалась Дахци вся его жизнь. С детст-
124

ва жил он в горной трущобе, страдая от голода и холода.
Затем переселился с семьей на равнину и батрачил вместе с
женой, переходя от хозяина к хозяину. Для кого-то он все
время гнул спину, для кого-то пахал, полол, сеял кукурузу,
убирал сено, возил камни. Три года проработал батраком у Илья-
са, и вместо заработанных денег он выхлопотал у общества
право поселиться на окраине селения. Много лет спустя сменил
землянку плетеной мазанкой. С помощью таких же бедняков
вспахал Дахци клочок земли. Наконец появилась лошадь.
А тут полетел царь. Настали новые времена. Дахци теперь
— полноправный житель селения, получил хорошую землю.
Есть уже у него, кроме лошади, и корова. Бабуз развела кур.
А все же и поныне из бедности не вылез. И когда докладчик
с таким сочувствием говорил о бедноте, сердце Дахци
забилось сильнее в ожидании новой, лучшей доли.
«А как же быть тем, у кого только одна лошадь?» —
подумал Дахци, прислушиваясь к словам докладчика. Но мысль
эта оборвалась. В сумрак и духоту зала сыпались все новые
раскаленные слова:
— Вперед, к большому коллективному хозяйству, к
сплошной коллективизации, к социализму!—закончил докладчик
под аплодисменты и одобрительный гул. Похоже, что в зал
влетел пчелиный рой и неистово жужжал над собранием.
Трудно было разобрать в общем шуме, кто о чем говорит.
Когда шум утих, выступил один из членов президиума.
После него говорили еще многие, одни гладко, а другие
коряво, но все высказывали свои заветные мечты о лучшей
доле и о том, чего ждут от колхоза. Одни безоговорочно
соглашались и горой стояли за колхоз, другие говорили:
— Вы нам сначала покажите на деле, что из этого
получится, а потом и ведите нас туда.
Некоторые соглашались на совместную обработку земли,
но не соглашались обобществлять рабочий скот и инвентарь.
Время от времени из задних рядов слышались выкрики:
— Не нулсен нам колхоз, оставьте его себе!
Дахци чувствовал в этих криках озлобление и ненависть,
несколько раз сам порывался выступить и даже встал, но...
пропади пропадом его робость! Так и не решился ничего
сказать.
После голосования и выборов народ разошелся, унося с
собою в темные улицы взволнованный гомон.
125

Дахци все охотнее слушал вести о новой жизни. Иногда
он молчал и тревожился: каково ему будет, если их лошадь
и корову возьмут в общее хозяйство? Тогда он советовался
с женой и сыном. Немного было в селе таких хороших ребят,
как Мисост: его приветливость, обходительность, трудолюбие,
честная работа в комсомоле создали ему хорошую славу.
Было у него еще одно превосходное качество: за бедноту он
готов был идти хоть на смерть. Когда речь заходила о бедноте,
он вспоминал своих родителей и их мучительную жизнь. И
очень горько ему было оттого, что родители его не могли
никак отрешиться от дум о своей лошади и корове.
Однажды вечером он принес домой достоверное известие:
— Лошадей обобществлять будут обязательно, колхозу
необходим рабочий скот. Но корова останется у нас.
Родители немного успокоились. Но на другой день
заботы опять начали одолевать их. Снова подошел к двору Дахци
Ильяс, и они вместе стояли на улице и говорили. Последнее
время Ильяс не находил себе места: прослышал от кого-то, что
его причислили к кулакам и что у него будут отбирать
имущество.
— Скажи, пожалуйста, какой я кулак? — говорил он
Дахци.—Тяжелым трудом приобрел я себе хозяйство. У кого я
что украл? Скажи мне, пожалуйста, Дахци, три года ты
работал у меня по найму с женой своей, обидел ли я тебя чем-
нибудь за это время?
А Дахци думал о своем. Без душевной боли не мог он
себе представить, что на днях у него уведут Кучку. Перед
глазами его встали долгие годы труда.
Наконец сказали, что рабочий скот уводят в
общественные конюшни. Дахци по задворкам вышел в поле и ушел к '
речке, чтобы не видеть, как уведут Кучку.
...Давно это случилось. Сона тогда еще только начала
ползать. Вся семья была в поле на прополке кукурузы. К
тому дереву, где стояла арба Дахци, подошло несколько
чужих лошадей. Лошади подрались. Сона ползала здесь же. И
тогда Кучка стала над ней, расставив ноги, и этим спасла
жизнь девочки. И Бабуз, вспомнив об этом, плакала.
— Кучка, Кучка!—причитала она, когда Мисост уводил
лошадь.
Начал таять снег, сначала во дворах и на крышах, а по-
126

том на улицах и южных склонах гор. По улице, мимо дома
Дахци, журча бежала талая вода и стремительно вливалась в
речку. Все селение ожило, как потревоженный муравейник.
Люди беспокойно сновали по улицам, собирались
кучками—мужчины, женщины. Те, кто жил на окраине селения, все чаще
сходились к центру послушать новости. Особенно много народу
собиралось около сельсовета. Дахци тоже стал чаще
наведываться в сельсовет и больше проводить времени на площади.
Однажды Дахци пришел на ныхас. Там сидели все
наиболее зажиточные люди селения. Среди них Дахци заметил
Ильяса.
Дахци подумал про себя: «А зачем я к ним пойду? Это
все люди гордые. По всему видно, что они хотят вернуть
себе старую обильную жизнь». И, не заходя на ныхас, Дахци
хотел потихонечку уйти. Но Ильяс заметил его и догнал.
— Задержись-ка, Дахци, на несколько слов. Народ начал
тайком продавать и резать скот. И нам с тобой надо. У тебя
тоже есть корова. Так вот, чтобы ее не отобрали, ты ее
лучше зарежь: семья хоть мясом насытится. Я сегодня ночью
тоже думаю прирезать кое-какую скотину. Как стемнеет,
зайди ко мне помочь. Только, смотри, сыну своему не
проговорись случаем.
И, сказав это, он вернулся на ныхас.
«Ничего не говори Мисосту. Так! Хочет совершить
преступление да еще просит помочь ему. Нет, Дахци хоть и
бедняк, но преступником никогда не был. «Зарежь, говорит, свою
корову», а? Недаром же Мисост называет тебя кулаком! —
думал Дахци. — И повадки твои и речи кулацкие».
Мисост вернулся веселый, в руках у него была газета.
Мисост рассказал, что Хамат приехал из города и привез с
собой новую статью Сталина. Долго беседовали отец и сын
при свете маленькой лампочки, безмолвно слушала их
разговор Бабуз.
Бабуз забыла свою тревогу о судьбе коровы и кур и даже
сказала, расхрабрившись:
— Да я бы моих кур и корову все равно не отдала.
Земля сбросила свой белый плащ и притягивала к себе
127

теплые лучи солнца. Думы о весенних работах захватили
колхозников. Похоже, что начало революции опять вернулось;
ночи проходили в жарких спорах, табачном дыму.
Первый день пахоты наступил. Собрались около
сельсовета юноши, девушки, несколько пожилых мужчин, две-три
вдовы. Молодежь запела песню, послышались звуки
гармошки. Председатель совета Миша верхом на коне разъезжал по
улице.
— Эх? кабы нам сюда хоть один трактор!—сказал кто-то.
— Мне грохот трактора был бы приятней гармошки.
— Погодите, придет скоро время и трактор у нас тоже
будет, — пообещал председатель колхоза Хамат.
Мисосту очень хотелось, чтобы и отец вышел на пахоту,
и он рано утром намекнул ему об этом, но тот только
отмахнулся:
— Оставь меня, я уже стар.
Мисост пошел один. Дахци остался дома и до полудни
не выходил со двора. Так он и не видел, как с песнями и с
красным знаменем отправились колхозники в поле, как они
везли плуги, как провели первую колхозную борозду в
тучной черной земле и как они шли друг за другом и сеяли в ту
первую колхозную весну.
Дахци несколько дней не знал, куда себя девать. Выйдет во
дво»рч посмотрит на солнышко. Редкие белые облачка бегут по
небу, доносится жужжание пчел. Бабуз возится в огороде. И
ему вспомнилась лошадь его Кучка, клочок его земли там. на
опушке леса; черствый чурек и кусок сыра, запитый глотком
браги, — как все это вкусно после тяжелого труда!
И однажды в воскресное утро Дахци не удержался.
Усталый Мисост еще спал. Бабуз доила посреди двора корову.
Дахци оделся и по окраинам села пробрался в поле. Запах
весны охватил его, закружил, полонил. Как огромный*
шелковый черный платок, разостлалось колхозное
поле—далеко, до самого леса. «А ведь это и вправду народное счастье».
— подумал Дахци. Он подошел к пашне, взял ком земли,
осмотрел его, размял пальцами. «Да, настоящее народное
счастье» , — подумал он.
Возвращаясь, он увидел возле дома Ильяса самого Илья-
са, богатея Мамсура и еще кого-то из состоятельных. Ему
было неприятно подходить к ним. «Пусть говорят, что хотят».
128

И Дахци потихоньку завернул в переулок и пошел по
тропинке, которая вела по краю села. Вскоре он увидел Хамата,
шедшего к нему навстречу.
Встретились, поздоровались, как полагается.
— Вступили в новый порядок жизни, Дахци? — спросил
Хамат.
— Да, новый, говорят, но мы еще люди темные.
Они отошли в сторону от тропинки и разговорились.
Хамат был мастер находить такие слова, которые проникают в
сердце человека. Дахци слушал его и думал: «Ведь вот
Хамат, он такой же бедняк, как и я. Хоть он и начальство, но
заносчивости в нем нет никакой, испытал все трудности
бедняцкой жизни и хорошо знает, как живет бедняк». Дахци
вспомнил, с какой злобой говорили о Хамате богачи.
— Правду надо сказать, — говорил Хамат, — трудно нам
еще, когда человек землянку строит, и то ему трудно. А если
всю жизнь перестроить, сделать ее красивой да хорошей,
легко ли?
Дахци молчал. Он видел свой вросший в землю,
покосившийся домик, и слова Хамата пробуждали в душе новые
надежды.
• Хамат ушел. Долго смотрел ему вслед Дахци и сам не
понимал, что с ним произошло в этот час. Быстро
оглянувшись, он смахнул рукой слезу. А вдруг кто-нибудь увидит и
сочтет его за сумасшедшего?
Солнечный свет озарил восток. Легкий ветер дул с гор
и вселял в сердца людей уверенность в свои силы и веру в
свое дело. Мисост и Дахци, как два хороших товарища,
младший и старший, шли вместе в поле. Впереди и позади них
кучками шли колхозники. Дахци с жаром взялся за колхозную
работу. Из его сверстников немногие еще выходили на
полевые работы.
— Мы не привычны к такой работе, — отвечали они и ос
тавались в селении, сидели где-нибудь на углах улиц или на
ныхасе.
Колхозники еще не приступили к работе и собирались у
арбы. В чистом воздухе ясного утра далеко был слышен гул
разговоров — ожидали трактор, который должен был прийти
из соседнего колхоза.
У Осетинская приз*
'29

Дахци присел на целину у дороги. Мисост ушел к своим
сверстникам.
Из-за горы послышался гул трактора. Все повернулись
на шум. Сидевшие на траве поднялись. Те, кто был далеко от
дороги, приблизились. И вот показался трактор. Грохоча,
въехал он в середину толпы и остановился. Люди окружили
трактор, внимательно разглядывали его, щупали. Тракторист
сошел с сидения и пожал Хамату руку. Тракторист
приветствовал колхозников и сказал, что их колхоз закончил пахоту.
К трактору прицепили два плуга. Тракторист сел на своего
чудесного коня и двинулся в поле. Долго смотрели
колхозники вслед, а некоторые даже побежали за ним. И потом,
разойдясь по своим участкам, люди продолжали оглядываться на
трактор, который то скрывался из вида, то приближался опять.
Лошади колхоза паслись поодаль и при приближении
трактора каждый раз высоко поднимали головы, испуганно на него
глядя, как будто чувствуя, что скоро эта грохочущая
машина займет их место здесь, на полях.
Вечером колхозники, кто по дороге, кто по обочине ее,
возвращались домой. Дахци шел рядом с трактором,
разглядывая колеса, слушал равномерный гул мотора. Иногда он
оборачивался к шедшему рядом с ним колхознику, глаза у
него сияли.
Так дошли они до селения. Собаки во дворах лаяли на
трактор, но близко подойти не решались. Он же
величественно шествовал по улице. Ребятишки сбегались посмотреть на
новое диво. Кое-где стояли взрослые мужчины. Женщины
через щели плетня смотрели на трактор со своих дворов.
Дахци, уставший за день, завернул домой, Мисост
вместе с молодежью пошел дальше, —им казалось, что наступил
какой-то праздник.
Наступила пора прополки. Густо зеленели колхозные
поля. Кукуруза высоко подняла свои крылья. Из земли
пробился картофель. Все в долях ожидало, чтобы люди пришли и
избавили посевы от сорняков. Дахци и Мисост стали ударни-
камг. Несколько дней они брали с собой на работу и Бабуз.
Но сегодня Бабуз не поехала с ними, осталась управляться
по хозяйству. Она в одиночестве работала на огороде и
думала свои думы. Ей вспомнилась дочь Сона. Вчера кто-то из
соседей сказал ей, что из города в помощь колхозу собираются
130

приехать рабфаковцы. Бабуз ждала свою дочь и, когда
вдалеке послышалась музыка, сразу выбежала на улицу. Она
увидела колонну молодежи с оркестром и красным знаменем.
Когда колонна приблизилась, из рядов выбежала Сона и
сначала хотела броситься в объятия матери, но застеснялась
своих товарищей, учителей, директора и остановилась.
У Бабуз слезы на глазах навернулись от радости, когда
она увидела, что Сона здорова. Сона спросила мать о здоровье
отца и брата.
— Вечером я буду дома, нана, — сказала Сона и
побежала за своими товарищами.
Бабуз смотрела ей вслед: как выросла! Как ей идет
красный платочек! Как сияет ее милое личико! Как легка и
свободна ее походка'
Колхозники собрались тут же на поле, чтобы встретить
гостей. Дахци работал на дальнем участке, и потому он лишь
издали поглядывал на белые войлочные шляпы, кепи и
красные косынки, сгрудившиеся среди поля. Ветер доносил то
обрывки речи, то аплодисменты, то гул голосов. Митинг
закончился. Колхозники и рабфаковская молодежь с тяпками
в руках выстроились у кукурузного поля.
Около полудня к месту, где работал Дахци, пришел Ха-
мат.
— Ку, как тебе кажутся наши посевы, Дахци?
— Хороши, чего желать лучше!
Они молча оглядели широкое колхозное поле и без слов
поняли друг друга.
Вечером Дахци сидел в своем саду и смотрел, как шли с
поля колхозники и рабфаковцы с красными знаменами, шли
с работы, как с праздника, с музыкой и песнями... Звонкие
девичьи голоса летели поверху, густые голоса юношей плыли
низко.
Дахци не усидел на месте, встал и вышел во двор. Бабуз
стояла у плетня и сквозь него смотрела на улицу. В руке она
держала подойник и глазами искала дочь. Дахци подошел к
ней поближе. Ему захотелось ласково поговорить со своей
старой подругой жизни.
— Эх, жена! Если бы наша ранняя весна была такой,
ведь мы не знали бы бедности.
131

— Чтоб о бедности нам не слышать никогда!—ответила
Бабуз и пошла доить корову.
Дахци вышел на улицу, поглядел по сторонам, постоял
немного и вошел в дом. Бабуз уже возилась возле печи.
— Знаешь, хозяйка, сегодня ведь праздник.
— Какой у тебя опять праздник?
— Какой праздник? Ну, назовем его праздником новой
справедливости... —Он хотел добавить: «Ведь дочь наша Сона
приехала», но сказал весело: — Сегодня вся семья в сборе, а
ты, хозяюшка, для такого радостного вечера зарезала бы
курицу, небось не обеднеешь от этого.
— Да мои куры все для вас, — ответила Бабуз.
Мать и отец ждали своих детей. А те, как будто чувствуя
нетерпение своих родителей, весело шли домой.
132

СИКО КУЛАЕВ
«НОМЕЛ УС»1
— Бремя идет и приносит с собой счастье...—говорит
Хадзумар словами старой поговорки.
Хадзумар старше деревьев в лесу и камней в овраге.
Борода у него седая, как снег на-вершинах, и напоминает он
древнего нарта —Урызмага. Сидит Хадзумар в древнем, как сн
сам? треногом кресле и рассказывает правду о прошлом, о без.
отрадных днях, полных горя и слез. Он мастер рассказывать —
ни память, ни рассудок не изменили ему. За это его любит и
чтит щолодежь.
Вот и теперь: зима, ночь, в очаге трещит огонь.
А старого Хадзумара окружили близкие —вся семья здесь,
да и из соседей многие...
— Время идет и несет с собой счастье...—задумчиво
повторяет старик. Внук-'комсомолец не согласен с ним: «Не
время приносит счастье, а люди добывают его борьбой»,—хочет
возразить он? ноэ взглянув на седину деда? умолкает.
На дворе темно. Вегер врывается в трубу, загоняет
обратно трусливые клубы дыма. Далеко на краю деревни,
почуяв запоздалого путника, лают колхозные овчарки...
— Да, друзья, — продолжает Хадзумар,—теперь все
изменилось. Богачей, мироедов выгнали, женщин делегатками
выбираем. Объединил всех общий труд. Прежде было совсем
другое... Послушайте, что я вам расскажу.
Давным давно жил в нашем ауле Музук Убати. Калека,
бедняк из бедняков. По бедности своей не сравнился бы с
ним лесной ворон. В молодые годы батрачил он в лесу. Там
1 «Номел ус»—наложница, вторая жена, которую брали
в том случае, если у первой жены не было детей Обращение
к «номел ус» было как к рабе.
133

и случилась с ним беда. Леса наши, вы сами знаете, все на
крутых склонах. Встал он под одно дерево и стучит топорам.
А тут, откуда ни возьмись, сверху на него сорвалось
срубленное другими дерево. Повалило беднягу, накрыло ветками,
засыпало землей. А сверху навалило сухих листьев,
забросало камнями. Стрелой полетело это бревно вниз к обрыву.
Грохочет, разбивает все, что попадается на дороге — и деревья
и скалы.
Трудно представить, что пришлось пережить Музуку -в
ожидании смерти. А умереть он все же не умер.
Жил тогда Гауе из семьи Каисовых, искусный лекарь.
Знал он много целебных трав и чудесных заклинаний. Он и
сберег жизнь Музуку. Но остался юноша на всю жизнь
калекой. Обе ноги у него высохли, как сучья старого дерева. Сма.
стерил себе два костыля, не разлучался с ними ни днем, ни
ночью.
Женой у него была дочь Танделова Бибо, славная,
полненькая, краснощекая женщина. Никакая работа не страшила
ее. Имели они одну дочь и маленького сынишку. Брат Музу-
ка Гарс — человек^ как говорят —ни туда, ни сюда^ только
любил он по чужим дворам шляться в погоне за водкой и
едой. С виду маленький, плюгавенький, зато, не моргнув
глазом, выпивал полный кувшин араки и мог съесть хоть целого
теленка. Губы у него были толстые, опухшие, словно пчелы
их искусали.
Сам Музук был мастер на все руки. Чего только не
мастерил он из дерева: кадки, кадушки, корыта, чашки. Дерево
в его руках словно оживало. Даже за перевалом говорили,
увидев его работу: «Это, наверно, делал сам Музук Убати,
золотые у него руки».
Целыми днями сидел он перед порогом своего дома.
Грелся на солнышке, подложив под себя козью шкуру, и
постукивал по стенкам деревянной посуды. На голове у него
взлохмаченная овчинная шапка. Драная черкеска едва покрывала
его сутулые плечи. Из плетеной обуви торчали соломин.ки.
— Стук, стук, стук... — отдавалось вдали, и звонкое эхо
вторило из оврагов.
Рядом с Музуком — новая посуда. Как почетные гост,и1
окружили его со всех сторон пузатые бочонки.
Около него часто собиралась детвора, затевала всякие
13 +

игры. Из стружек, щепок, обрубков малыши мастерили себе
разные вещи, а то и целые строения, мельницы, башни.
Музук держал себя с ними сурово, поругивая их, учил,
когда замечал, что те крадут у него сухие щепки:
— Красть не годится, дорогие мои, не велено. Вот в
старину тоже один такой же проказник, как и вы, крал чужие
щепки, и за это домовой, знаете, как его наказал?..
Малыш Тари, сын Бибо, опустив свою круглую голову на
плечо, вытаращил глаза и смотрит так, словно хочет кого-
нибудь боднуть прямо в живот. Мальчик боится домового,
которым его и дома пугают, когда он просит хлеба. Сегодня у
него живот вздулся, видно, хлебнул лишнюю миску сыворотки
из-под сыра. Грязные ножки едва прикрываются лохмотьями.
Вас интересует, чем еще занимался калека Музук? Он без
дела не сидел ни минуты. В рабочую пору, когда все на полях
и некому последить в ауле, посторожить посевы, он не
переставая возится со своими изделиями, озирается кругом,
стережет пашни от потрав. Завидя, что скотина зашла на нивы, он
кричит так, что его, кажется, можно было слышать на другом
конце земли...
— Э-эй, пастух! Потрава...чтоб тебе сгнить, такой-сякой,—
последние слова он произносил вполголоса. А растяпа-пастух
сломя голову отгоняет свой скот с чужой земли. Видно,
увлекся он земляникой и забыл, что за такие вещи ожидает его
вечером палка сурового хозяина.
Музук никогда не выдавал беднягу, а сам, словно сторож,
сидел с утра до вечера, хотя ни от кого не знал
благодарности.
К обеду его дочь Зали выносила ему полную миску кислой
пахты и ячменную лепешку, ставила все это на низкую
треногую скамеечку, говорила своим звонким голосом:
— Хлеба опять у нас скоро не станет. Последнюю меру
высыпали. Есть ведь готовые кадки, чего сидит здесь наш
непутевый Гарс? Пусть свезет их на рынок, продаст.
— Поедет, на это он большой охотник. За выпивкой и
едой хоть на край света пойдет. Вечером приготовь его в
дорогу, авось сдвинется к утру. Где он пропадает, интересно? —
сердито ворчит Музук.
— Пошел в верхнее село. Говорят, к Заурбеку-кузнецу
пришли дочь сватать, и на его долю перепадет там два-три
рога водки.
135

— Эх, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Срамит только всю
фамилию, — возмущается Музук, подносит миску с пахтой
ко рту и делает подряд несколько глотков, будто этим хочет
заглушить свою злобу.
Глядит на дочь старый Музуку и у него быстро меняется
настроение, словно весеннее солнышко улыбнулось ему. Но
все же, скрывая ласку, сурово говорит ей:
— Отодвинь кадушку от очага. Чересчур засохла,
потрескается.
— Хорошо, отец...
За ли бросилась исполнять поручена отца, и две черные
косы запрыгали на ее спине.
— Больно хороша стала Зали. Не на счастье это бедной
девушке: бедный и с виду должен быть неприглядным...—
думает Музук, осторожно трогая свои искалеченные ноги.
— Да, вот и пришла пора выдавать ее замуж. Род наш
не из богатых и благородных, а взять ее в жены любой
согласится. И калым я возьму за нее не малый. Одни ее косы
стоят целого табуна,—думает про себя Музук, улыбаясь в
бороду. В его глазах появляется радостный блеск,
изможденное тело становится легче, словно в нем появляется былая
бодрость. Но скоро злые мысли снова затуманили его взгляд.
«Калым... да что мне с него, — ведь все равно не сидеть
мне па коне, полученном в калым, не ездить на празднества.
Нашелся джигит... обрубок, и все. Если что и получим за За-
ту все уйдет в бездонный желудок нашего Гарса».
Музук доедает последний кусок и вновь стучит по
бочонку, будто срывает на нем свою злобу.
Зали и правда была писаной красавицей. В ее черных
глазах всегда горел лукавый огонек, проворна она была, как
ласточка, и неутомима, как дикая' козочка. Новый ситцевый
бешмет плотно стягивал ее гибкую фигуру, и вся она
напоминала стройную елочку.
— Лань, настоящая горная лань, дочь Музука!—говори-"
ли про нее во всем ущелье.
Бывало, несется Зали в пляске так, что глазом не
уловишь ее быстрых движений. Казалось, вот-вот оторвутся от
земли ее сафьяновые чувяки и... поминай как звали.
Заедал в былое время тяжелый труд горянок, не щадила
их суровая жизнь гор. Особенно плохо приходилось им, когда
136

входили невестками в чужой дом. Теперь уже не встречаются
у нас люди, которые мучают невесток, говорят, только в Урст-
валта и Гнухе еще остались такие, а тогда для молодых
осетинок вез;>е было одно: вечером надо всем мужчинам в семье
вымыть ноги и прибрать за скотиной и людьми, и полный
мешок муки отнести на мельницу, и целый воз дров притащить
из лесу на своей спине. И все это выполняй покорно, как
скотина. Вдобавок, держи губы все время плотно сжатыми,
прикрывай глаза, чтобы их никто не видел, и до старости лет не
смей слова сказать при старших в доме.
Жкзнь еще не сломила Зали, да и мать старалась не
особенно утруждать свою любимую дочь. В сердце Зали еще
не проникла скорбь забитой и бедной горянки. Она
выделялась среди сверстниц свежестью и весельем: улыбнется,
словно кинжал блеснет на солнце.
— Немало .женихов сгубит она!—говорили о Зали парни,
бросая Не, нее во время праздничных игр и плясок нежные
взгляды. Глядя на Зали, парни громче напевали слова
старинной песни, которая так подходила к девушке:
Белого лебедя грудь у нее,
Черные брови, как змей.
Гибкий стан, улыбка .губ
Любого джигита с ума сведут.
Много молодцев вздыхало по дочери Музука.
А какая она была мастерица в работе! Бывало, на
сенокосе наберет граблями целую гору сена, бросит ее вниз по
склону, а сама хохочет так звонко, так заливисто, что эхом
отвечали соседние горы. Девушка была быстра, как серна, и
гибка, как стальной клинок.
Были и свои недостатки у Зали — своенравна она была и
но в меру упряма.
— Скромной горянке не подобает так держать себя, —
учила ее мать, —тем более, если она дочь бедных родителей.
Но Зали в ответ только заливалась звонким смехом и
го-ворила:
— Ах, мама, почему ты не родила меня мальчишкой. Хоть
я и теперь не дам никому спуску. А таких парней, как Калма-
нов Торо^ и совсем за пояс заткну.
— Держала бы язык за зубами, —сердился Музук в
таких случаях, угрожая ей своим костылем, — хорошая девушка
137

должна стесняться старших и быть послушной во всем. Так
учили нас в старину.
Музук часто обсуждал с женой, как быть с непослушной
дочерью: «Натворит она нам беды. Сами виноваты,
избаловали ее. Придержи-ка ты ее, старуха. Вот сынишка Цопан-Коро
совсем не похож на нее, тихий, как девушка».
II
Жил в то время Каурбек из родовитой фамилии Тад-
жиевых. И родня была у него знатная — могучие грузинские
князья. Отец Каурбека — Радзаман Таджиев был знаменит в
свое время удалью и красотой. Редко кто мог сравниться с
ним в верховой езде. Не было такого празднества ни в
Осетии, ни в Карталинии, чтоб он не гарцевал там на своей
кровной кабардинке, привлекая к себе внимание всех собравшихся.
У знатных джигитов всегда бывает много приятелей, но
не меньше у них и завистливых недругов.
Однажды Радзамана пригласили на княжеский пир.
Усадили его за богатый стол.
— Эй, осо, кто впустил тебя сюда? — обратился к нему с
насмешкой молодой князь с закрученными вверх усами и
блестящими черными глазами.
— Да вот нашелся негордый человек и не побрезговал
мною, —ответил Радзаман, пытаясь обратить брошенное
оскорбление в шутку.
На этот раз все сошло гладко.
Хмель оказывает свое действие. Заметно повеселели и
почтенные хозяева и знатные гости. А молодой князек не
спускает глаз с Радзамана^ не по нутру ему видно пришлось, что
за одним столом с ним сидит человек неравной крови. Долго
крепился князек. Потом, обратясь к Радзаману с
традиционным «аллаеерди»э он кинул ему рог, в котором оставалось
недопитое вино.
Радзаман успел подхватить рог, но вино все же брызнул
ему в лицо и на черкеску.
Кругом раздался смех охмелевших князей и их жен.
— Яхши-олди! — с гневом воскликнул Радзаман и
сильно запустил этим же рогом, прямо в лоб князю. Брызнула
кровь. Все всполошились. Раздался шум, женский визг,
послышались вопли. Сверкнули кинжалы. Все смешалось.
Вскочив на лошадь, ускакал он к себе в горы.
138

Про этот случай и сегодня вспоминают в горах. Вот
тогда-то приглянулся он одной княжне. Через год состоялось
примирение, и Радзаман привез в свой аул молодую жену,
получив вдобавок богатое приданое...
Семь сыновей родила ему княжеская дочь.
Старший из сыновей унаследовал силу и мужество отца.
Ростом, правда, был ниже него, но славился зато
богатырской грудью и тяжелой рукой. В то время, о котором я
рассказываю, Каурбеку было уже под сорок, но по удали не
уступал он многим молодым. А характером вышел непокладистый,
неуживчивый. Презрительно относился он к стоящим ниже
'него по крови и состоянию, а к тем, кто преуспевал больше
него, глубоко в сердце таил он зависть. Не любили его поэтому
в народе; кое-кто, из боязни к нему, скрывал это, другие
же открыто проявляли свою ненависть к Каурбеку.
Что и говорить, силен был Каурбек. Бок о бок стояли с
ним шестеро братьев, все как на подбор, лучшие в ущелье
всадники и сгречки. Фамилия Таджиевых славилась своим
богатством. Ни у- кого не было тогда столько зерна и скота. К тому
же чувствовали они за собой поддержку могущественных
родственников по матери — грузинских князей. Власти и
выборные люди — все были на их стороне.
Часто Каурбек, подвыпив, хвастался тем, что сам русский
царъ собирается наградить его княжеским званием, чтобы все
горцы платили ему оброк.
Часто гостили у них приставы, мировые посредники,
порой приезжал даже сам уездный начальник. Совещались о
чем-то целые ночи, кутили и затем уезжали обратно.
Многое мог сделать Каурбек. И если к отцу его Радзама-
ну питали уважение, то Каурбека больше боялись. Ему ничего
не стоило загубить кого угодно, для этого* ему надо было
только сказать слово или моргнуть кому надо глазом.
Находились люди, беспрекословно выполнявшие его волю.
Немало злых дел совершил Каурбек за свою жизнь. Раз
он под пьяную руку кинжалом снес ухо Вартиеву Михаилу.
Л по а ом оправдался тем. что Вартиевы были его
неотмщенными кровниками.
В другой раз кобыта Джеллаевых лягнула одного из
братьев Каурбека. В отместку за это Каурбек похитил из этой
139

семьи девушку и отдал ее «номел-ус» одному из своих
родственников. Случилось однажды, что другой брат Каурбека
попал в дом к Темсу Бутаеву, бедняку, каких свет не видал.
У этого Темса всего скотины — одна кошка. Брат Каурбека
сильно проголодался с дороги и, войдя в дом, потребовал
поесть. Теме сам питался «калуа»—размолотым поджаренным
ячменем. И своему гостю ничего другого не мог предложить.
Брат Каурбека смял себе несколько комьев из рассыпчатого
«калуа» и утолил свой голод. Но потом Каурбек заставил
работать на себя целый год несчастного Темса: как^ мол^ он
посмел заставить его знатного брата заниматься бабьим делом —
возиться с мукой.
Трудно перечислить все те злые дела, которые творил
Каурбек, невзирая ни на что. И все сходило ему с рук.
Лихоимство, подкупы, взятки—ничем не брезговал Каурбек,
чтобы добиться своего. Потому-то и был он таким богатым.
Ежедневно в их доме устраивались пиршества. Привозили лучшие
вина из Карталинии, ежедневно резали скотину.
— Я знаменитый уздень Таджиев, и кто меня не знает,
тому я смогу дать о себе знать!—хвастался он обычно,
изрядно выпив и самоуверенно ударяя себя в грудь.
Одевался он в черный шелковый бешмет и черную
черкеску из тонкого сукна. Кинжал, пояс, газыри— все у него
было самое дорогое. И действительно, его можно было
принять за князя. Его большие, навыкате глаза гсегда сурово
смотрели из-под нахмуренных бровей.
Род Музука Убаева был когда-то в кровной вражде с
Таджиевым. Правда, Таджиевы в свое в<ремя откупились
большой ценой, устроив в честь примирения пир на все ущелье.
Но все-таки до сих пор эти семьи носили в сердце затаенную
вражду друг к другу.
У дяди Музука —Тотрадза было пять сыновей —молодцы,
один другого лучше. Встретившись с такими, как Каурбек,
не пошли бы на попятную.
Они были бельмом в глазу Каурбека. Хотя он при
встречах и льстил им, но в душе не прочь был загубить их всех.
Только никак не мог выискать удобного случая.
И сыновья Тотрадза, и сам Музук прекрасно понимали
это, но и они молчали, не желая вновь затевать с Таджиевыми
140

старинной распри. Музук знал обо всех проделках Каурбека,
знал, что сила на его стороне, и всегда предудреждал
сыновей Тотрадза, чтобы они остерегались его.
'А они отвечали ему смеясь:
— Нам с Таджиевыми богатства не делить! А если затеют
чтолшбудь, то и мы у них в долгу не останемся.
I I I
Дни шли за днями.
Однажды большая черная собака Музука начала
рваться с цепи и лаять, за ней залаяли и остальные деревенские
собаки. Выглянувшая на лай жена Музука с удивлением
увидела, что к их двору подскакал на своем лихом коне сам Ка-
урбек Таджиев. Серебряная чеканка на седле и уздечка так
и сверкали на солнце.
Был рабочий день^ и в деревне, кроме стариков и
женщин, никого не было.
«Пошел, пошел», — не подымаясь с места, разгонял Музук
разошедшихся собак, грозя им костылем. Лихо соскочив с
коня, Каурбек крикнул:
— Добрый день. Не примете ли вы гостя, Убаевы?
— Гость — от бога, Каурбек. Дочка, прими поводья и
принеси ко^ю лучшего сена,—ответил Музук.
Зали, привязав лошадь, побежала в овин за сеном и,
насыпав его лошади, отошла в сторону.
—Будь счастлива, красавица,—поблагодарил ее Каурбек.
Зали не понравились слова и рзгляд гостя.
«Какое ему дело до моей красоты?»—подумала она.
— Милости прошу, дорогой гость. Не побрезгай саклей
бедняка,—-приглашает Музук гостя, а в душе думает: «В чем
дело, чего это вздумалось в самую горячую пору богачу Каур-
беку навестить его? Что может быть общего у могучего узденя
Каурбека и бедняка калеки Музука?»
Деревенские женщины, высыпавшие из-за углов
поглазеть на редкого гостя, тоже не понимают, в чем дело, и
тихонько шушукаются, недоуменно покачивая головами...
Зашли в саклю, усадили гостя в почетное дедовское
кресло.
На женской половине закипела работа —-жарится в масле
пирог с сыром, кипит котел.
141

— Ну и собаки же у вас, злее волков. Этак они и загрызть
могут кого-нибудь. Наверно^ не очень любят гостей Убаевы
раз держат таких!—шутит Каурбек.
— О, не узнали они, что ты сын знатного человека, а то •
бы постеснялись, — шутя отвечает Музук, поглаживая свою
бороду, и в глазах его мелькает лукавый огонек.
Каурбек некоторое время молча покручивает свой черный
ус, поправляет серебряный кинжал, а потом обращается к
хозяйке:
— Не беспокойся, хозяюшка, не хлопочи, мне ничего не
нужно.
— Что за беспокойство] Неужели ты не должен отведать
нашего хлеба-соли, — ответил за хозяйку Музук.
Пока хозяйка возилась у очага, Музук старался развлечь
нежданного гостя, но разговор явно не клеился.
Каурбек глубже надвинул на глаза свою черную папаху
и временами искоса бросал на Зали жадные взгляды.
Она, заметив это, едва сдерживала свое возмущение и
делала вид, что не обращает на него внимания.
— Прости за беспокойство, но дай мне напиться,
красавица,— снова обратился к ней Каурбек.
«Что ему приспичила моя красота?»—начинает злиться
Зали. Она быстро подала ему полную до краев чашку
холодной воды. Каурбек осушил ее и, передавая Зали. опять окинул
девушку испытующим взглядом. Та, отведя глаза в сторону
и изменившись в лице, взяла чашку и выбежала из сакли.
Гость же завел с Музуком деловой разговор:
— Музук, ты должен сделать мне бочку, равной которой
не было еще ни здесь, ни за перевалом. Сам знаешь, я люблю
все хорошее. Она мне нужна для пива. Много у меня молодых
парней и девушек, я, слава богу, могу справить им богатые
свадьбы. Да и сам я... хоть и-семейный, но тоже, может быть,
что-нибудь надумаю. Дочь Козровых родила мне только
троих сыновей, хочу привести ей в подмогу еще одну.
— Ты многое можешь, Каурбек, дай бог тебе еще больше.
А бочку я тебе смастерю на славу. Но зачем было
беспокоиться из-за этого тебе самому, прислал бы кого-нибудь из
младших.
— Теперешняя молодежь не умеет выполнять поручения.

Кроме того, я хотел здесь навестить старых друзей. Да и
другие дела у меня были в этих краях.
— О-о!—недоуменно протянул Музук. Удивляет его,
какие это «другие дела» могут быть у него?
К тому времени и пирог хозяйки был готов. Она
подбавила к нему еще масла, принесла полный кувшин воды и
дала мужчинам помыть руки. Поставила перед гостем круглый
трехногий фынг1, предварительно вытерев его подолом.
Достала из котла курицу и положила перед гостем на деревянной
тарелке.
Для такого богача и в бедной сакле нашлась обильная
еда.
— Прости нас, Каурбек, не обессудь. Чем богаты, тем и
рады, — виновато говорит Музук почетному гостю.
— Благодарю! Не беспокойся, хозяин. Лучшего не надо.
Из маленького зеленого кувшина наливает им водку За-
ли. Они произносят традиционные длинные тосты и
поочередно осушают изогнутый бараний рог.
Каурбек все еще заглядывается на Зали, а она держит
себя так, как будто гость совершенно безразличен ей.
«Норовистая девчонка», — думает про себя Таджхез.
Хмель уже ударил ему в голову.
В это время в саклю вошла огромная овчарка и стала
ждать, когда ей бросят кусочек мяса. Зали так громко
крикнула на нее, что Каурбек даже вздрогнул на месте, Музук
же рассердился на дочь и, нахмурив брови, строго посмотрел
на нее.
Кончив трапезу, все вышли на двор. Каурбек уселся на
бревно и, полушутя и в то же время надменно, обратился к
Музуку:
— Ну, теперь расскажу тебе, в чем дело. Тебе известны
отношения наших предков. Дедушка мой убил твоего
двоюродного дядю. Но зато мы заплатили вам двойной выкуп,
расценив вашу кровь как кровь узденя. Это, конечно, было
несправедливо. Каждому своя цена. И потому Убаевы сами остались
нам должными.
Музук старался обратить щепетильный разговор в шутку:
— Рассказывают у нас, что когда один еврей обнищал ч то
1 Фын г—маленький стол.
143

единственным его занятием стало собирание старых долгов.
Неужто Таджиевы уподобились ему?
Музу к хотел при этом смягчить чрезмерно смелое
выражение застенчивой улыбкой, но ему не удалось скрыть своич
подлинных чувств.
Каурбеку же не понравился такой ответ, и он подумал про
себя: «Смотрите на этого чурбана, какие вещи осмеливается
говорить. Видно, на сыновей Тотрадза надеется. Погодите у
меня». Он продолжает вслух, скрывая свое возмущение:
—Да, и вот что я хотел сказать!.. — он при,задумался^
прищурив один глаз, и затем резко обрезал:
— В эти два дня ожидай моих гостей. Они расскажут
тебе подробно, чего я от вас хочу.
— Гость всегда у нас является божьим, а все-таки, я
думаю, ничего не должно быть между нами такого, чего бы ты
сам не мог сказать.
— Стало быть, есть! —грубо ответил Каурбек...
В семье Музука помяли^ в чем дело? и у всех словно обо-
рзалгсь что-то внутри. Сперва кровь атрилила к лицу, потом она
ушла обратно в жилы, стиснула грудь. Все переменились в
лице, побледнели. Но возразить что-нибудь никто из них уже
не сумел.
Зали развязала поводья лошади, посмотрела на нее,
потом перевела смелые глаза на Каурбека:
— Чья это у вас лошадь? Для нее бы —настоящего
седока!— говорит она^ глядя в упор на незваного гостя.
— А чем я не настоящий седок? За эту лошадь один из
князей отдавал мне свою сестру, — не менее нахально бросил
ей Таджиев.
—Странно! Лошадь, может быть, и стоит такой цены, но
смотря у какого хозяина ее покупать.
Не трудно было Каурбеку понять такую издевку, но он
не захотел вступать в пререкания с этой девушкой. Он весь
покраснел от злости, выхватил поводья и вскочил на лошадь.
Ударив ее, он выехал со двора Музука. Одной рукой он .
закрутил усы, словно этим жестом угрожал кому-то. Про себя
же он думал: «По всему бывает видна черная кровь,
неблагородная фамилия. Хорошо они принимают гостей, , нечего
сказать. Посмотрим, кто из нас останется в долгу».
144

Собаки из аула погнались за ним и с громким лаем
провожали его до самого откоса горы. За горой начиналось ровное
место? покрытое травой. Здесь он приударил лошадь и быстро
скрылся за опушкой леса.
IV
Призадумались Убаевы.
— Не в добрый час посетил нас Каурбек! Видно, задумал
опять неладное, — говорит Музук.
— Ох, чует беду мое сердце,—качает головой мать Зали.
А сама Зали ушла за село, к подножию старой
полуразвалившейся башни, и села, облокотившись на холодные камни.
Над ущельем нависли черные тучи. Видно, будет гроза.
Внизу, шумя и пенясь, несется быстрая горная река. Как
раненый зверь, она то бросается на скалы и бьется о них? то
снова устремляется вдаль, ворочая по пути камнями, их грохот
далеко разносится по узкому ущелью.
Сердце Зали бьется, как эта река о скалы, оно, словно
хочет разорвать ее грудь, а мысли похожи на черные тучи.
Пальцы одной руки судорожно сжимают землю, а другой рукой
она, задумавшись, рвет траву. Зубы крепко сжаты. В глазах
видна невыразимая тоска и злоба.
Мысли быстро проносятся в ее разгоряченной голове.
— Старый черт, мерзость такая!..
Если бы она еще раз встретила его, вспорола бы ему
брюхо кинжалом.
И ружьем владеет неплохо Зали. Прошлый раз, когда
стреляли в цель, Зали попадала лучше всех. Вон по той
дороге часто ездит этот старый черт. Берегись, если он попадется
ей на мушку. Женатый он, с тремя детьми, да еще хочет взягь
себе вторую жену — «номел-ус». Ишь, чего захотел.
Скорее свет опрокинется на голову Каурбека, чем случиться
этому!.. Чего-чего не передумала Зали за это время. Дрожь
пробегает по телу, словно куском льда прикасаются к ее спине.
«А вдруг он добьется своего. Все дрожит и
пресмыкается перед этим подлым человеком. Не в добрый час
переступил он наш порог...
Нет, Зали никогда не допустит этого, скорее она
бросится со скалы...»
Женщины из аула тоже смекнули, в чем дело. Кое-кто
10 Осетинская проза
145

из них ехидно фыркал вслед Зали. А одна из них откровенно
заявила ей:
— Хороший орел залетел в убаевский дом. Не унес бы
он их голубку.
В другой раз Зали сумела бы дать им достойный ответ.
Теперь же она постаралась быстрее скрыться с их глаз,
будто ничего и не слыхала и не видала их вовсе.
Вечером дядя Гарс приплелся домой совсем пьяный. Еле
перешагнув через порог, он обращается к Музуку, стараясь
казаться трезвым.
— Дела хороши, Музук, знатные люди стали считаться с
нами. Не пропадем.теперь мы с тобой.
—Да уж конечно, если кто-нибудь наполнил твое
бездонное брюхо, —огрызнулся на него Музук.
— Не сердись, брат. Счастье само лезет к нам. Прямо как
по старой поговорке: летело, летело счастье и село на кучу
навоза...
— Тебя бы не приняло безмозглое счастье за эту кучу,—
перебила его Зали, зло сверкнув на него глазами. Гарс хотел
что-то возразить ей, но икнул и, поперхнувшись, замолчал на
полслове.
— Тебе, видно, уже все известно,— продолжала Зали,
наступая на него.
— Гарс всегда все знает. Гарс умеет и поесть, и выпить
не дурак, но и дела тоже умеет делать. А как же. И дела
обделывает хорошо. Сегодня я был у Таджиевых... Сперва
выпили малость у Зураба. Хорошие люди — семья Зураба.
Потом вышел оттуда. Тетка самого Каурбека, увидев меня,
схватила за полу черкески и потащила к себе в саклю. И они
хорошие люди, что и говорить. Ну и крепкая же водка водится у
них. Выпили, поговорили, подумали. Вот где настоящие
уздени!.. А богатеи-то! Не перечесть их имущества. Глаза так и
разбегаются в их кунацкой... Чего тут долго рассуждать,—
выдаем Зали за Каурбека...
Словно кто-то обухом хватил Зали по голове, глаза ее
налились кровью:
— Без тебя найдутся у Зали покровители, мордастый! —
не сдержала себя она. В первый раз в жизни сорвалось с
ее уст такое грубое слово в отношении к старшему.
ПО

— У, ослы! Чего вам, думаете, самого русского царя
приведу в женихи? — разозлился и Гарс.
— Не нужны нам твои цари. Мы люди бедные, и
оставили бы нас в покое. Не лез бы ты не в свои дела, Гарс, было
бы куда лучше,— говорит Музук.
— Дело ваше, но говорят, осла за уши тащили к столу,
а он пятился назад к своему стойлу.
— Эх, некогда мне разводить с тобой пустые разговоры..
Дочка, передай-ка мне те донышки от бочек, — обратился
Музук к Зали.
Та молча подала ему круглые донышки, и Музук принялся
стругать их своим острым ножом.
Гарс встал и, бурча что-то под нос, поплелся, пошатываясь,
к своей постели. У порога он споткнулся, но удержался за
косяк.
— Свернул бы ты себе шею! — шепнула мать
Зали, сидевшая на низком обрубке дерева. Она
должна была молча слушать весь этот' разговор, потому что по
адату не смела выразить свое мнение при девере, хотя все
время еле сдерживала негодование.
Возмущался и младший брат Зали—пастушок Цопан. Он
нарезал узкие полоски сырой кожи и чинил свои изодранные
лапти. Видя, что лучина тлеет на дедовском светильнике, он
лениво привстал, подложил новые, янтарного цвета щепки,
пропитанные смолой. Цопан все время сидел здесь у очага,
но его никто не замечал.
Сырая береза шипит в очаге, и серый дым уносится вверх,
выходит через отверстие и исчезает в ночной тьме.
В темном углу за плетеной сапешой, где обыкновенно
хранится зерно, суетилась назойливая мышь.
Аул совершенно утих. Только за развалинами древней
башни чья-то собака печально воет и внизу в ущелье без
умолку шумит горная речка.
Ровно через неделю во двор Убаевых действительно
заявились сваты Каурбека: почтенные старцы с белыми
бородами. В руках у них большие палки.
«Не для меня зацвела весна фиалками,
Ох, уж ненавистны мне эти старцы с палками».
Так жалуется на свою долю горянка в одной песенке.
147

Зали чует недоброе, с которым цришли к ним эти
нежданные гости.
Зарезали им последнего ягненка. Да и водка нашлась где-
то в темной кладовке хозяюшки.
Слово за слово, — в таких случаях полагается поговорить
вначале о посторонних вещах. Потом—намеки, и после уж о
деле.
«Что и говорить, нет равного узденям Таджиевым. Кто
не знает об их славе, начиная с берегов могучего Терека до са.
мых границ Турецкого царства. Они могут запрудить целую
реку своим серебром и медью. Дом у них обильный, амбары
полны. Баранту свою исчисляют тысячами. А за спиной у них
крепкой стеной стоят знатные князья.
Неведома воля божья, а то и подумать трудно было, что
между Таджиевыми и Убаевыми вновь возникает старинная
дружба и родственные связи».
Сумрачно выслушивают все это Убаевы. А Зали вопреки
адатам осталась в сакле и пожирает глазами ненавистных ей
стариков. Каждое их слово молотом ударяет ее по голове.
— У нас нет такой девушки, которую дали бы Каурбеку
в «номел-ус»,—резко заявил им Музук.
— Пусть издевается он над своими родными,—не
стерпела и Зали, сказав то, что совсем не полагалось застенчивой
девушке.
Косо посмотрели на нее посланцы Каурбека, потом,
переглянувшись, безмолвно выразили общее для них мнееие:
«Сумасбродка она какая-то, ненормальная».
Кровно обидевшись за неудачу, старцы взяли свои
палки и безмолвно поплелись обратно.
Собаки из аула с громким лаем провожали их до откоса
горы.
На этом дело не могло кончиться. Кто знал Каурбека, тот
мог ясно представить, что он не та.к легко уступит презренной
фамилии Убаевых.
Угроза за угрозой доносится до Музука:
«Сотру с лица земли весь род Убаевых. И не только их,
но и во всем вашем ауле не оставлю камня на камне.
Растопчу всех вас под копытами лошадей э л даров и
казаков. Сниму ваш надочажный рахыс и * золу из
/48

-вашего очага пущу я по ветру 1. Отдайте мне Зали, иначе
придется вам плохо». Судили.рядили Убаевы и послали ему ответ:
«Знаем мы, что в твоих руках большая сила. Мы же люди
бедные и оставь ты нас в покое. Молим тебя об этом, как у самого
бога... Иначе и мы не стерпим позора».
Когда угрозы не подействовали, Каурбек стал искать
услужливых ходатаев, чтимых во -всем ущелье стариков,
знатных выборных людей. Они приходили к Убаевым и
увещевали их:
«Зачем так обострять дело, нет тут ничего необычного.
И в конце концов, стоит ли затевать столько разговоров из-
за одной девушки. Все, что потребуете, вы сами получите за
нее от Таджиевых, любой калым они готовы уплатить вам за
вашу Зали».
А они уперлись на своем — нет да нет.
Больше всех возмущались сыновья Тотрадза. Все они во
цвете лет, один другого лучше. Бывало, соберутся они
косить впятером, мигом справятся с каким угодно сенокосом.
Начисто, как под бритву, убирали целые луга. Большим
позором считали они отдать в «номел-ус» любимую ими сестру. А
тем более Каурбеку, на которого они с давних пор
посматривали косо.
Точат ножи друг против друга обе фамилии, готовятся
к схватке.
—Не миновать беды между ними,—открыто говорили в
народе.
Как зеницу ока оберегают Убаевы свою девушку и днем
и ночью. Боятся похищения Зали. Сама она не ходит
далеко, сидит дома, как запертая. Сердце ее терзают тревожные
мысли, и (неспокойно ждет, чем кончится все это.
И к ней лично Каурбек шлет свои послания, полные
угроз или льстивых обещаний. Однажды по убаевскому аулу
пронеслась тревога:
«Угоняют наш скот с летнего пастбища!..»
Весь аул вышел отбивать свой скот. На горе Стыр.Хох
раздались выстрелы, на крик подоспели из ближайшего аула.
Еле удалось Убаевым отстоять скотину.
«Верно, это Каурбек начал действовать», — говорили
в ауле. *
1 Такое наказание было самым позорным для горцев-осетин.
149

В другой раз одному из сыновей Тотрадза устроили
засаду, когда он возвращался домой. Выстрелом убили под
ним лошадь, а сам он еле спасся. Брат Музука— Гарс хотя и
был душой за Тадншевых, но и ему здорово досталось.
Повез он продавать деревянную посуду, а его поймали князья,
родственники Каурбека и, избив хорошенько, отняли лошадь и
всю посуду, а самого заперли в темный марани, продержали
там три дня и почти умирающего отпустили домой.
Еле приплелся Гарс в свой аул, кряхтя и охая, рассказал
о своей беде.
Через неделю в Убаевский аул прчехало десять
стражников, с ними и пристав. Слез он с лошади и кричит что-то
по-русски. Один из стражников, осетин, перевел его слова:
«Так и так, мол, ползли на Убаевых жалобу, обвиняют ах. в
воровстве, и вот они приехали произвести обыск».
— Воля ваша, обыскивайте, — говорит Музук. Да и что
можно еще ответить! Из мужчин в деревне нет никого, все ча
сенокосе, версты за три от аула.
.Принялись за дело стражники: выкатили Музукову са-
петку с зерном на двор, порылись в ней, а потом высыпали
весь ячмень прямо на землю своим лошадям. Музук поблед-
нел^ будто не ячмень^ а кровь его пролили на землю: «Для
бедных горцев ячмень священный злак, они даже клянутся им.
А эти царлсие холопы так безбожно мешают его с грязью».
— Побойтесь хоть небесной кары. Ведь это посевное.
Лошадям даете, а зачем топтать его под ногами, — говорит им
Музук.
Многие из стражников оказались осетины. Музук думал,
что, быть может, хоть они пожалеют его. Без костылей
подполз к ним несчастный, умоляет их. Один из ни/—молодой,
одетый в синюю черкеску и белый бешмет, с серебряной
шашкой, рыжие усы торчат в разные стороны, глаза бегают
по сторонам. Он, по-видимому, после пузатого пристава, был
старшим, потому что на груди у него красовалась медаль
Заорал он во всю глотку на Музука:
— У, разбойничье отродье, перебить всех вас надо,— и
замахнулся на него плетью.
— Все в вашей власти, многое вы можете сделать, в
особенности же с беззащитным стариком-калекой, — отвечает ему
Музук.
150

— Смотри, укорочу я твой длинный язык, — крикнул сй
и сильно ударил Музука плетью по спине. Схватился за
ушибленное место калека, взвыл от боли:
— У-у. душегубы, чтоб околеть вам вместе с теми, кто на
травил вас.
—Скоро ты перестанешь брехать, безногий пес? — и при-
нялись на этот раз бить его вдвоем. Один из них сильно
ударил Музуьа ногой в бок, и тот не смог больше вздохнуть.
Потом еле живого потащили его, словно надаль, по земле, втолк.
нули ,в хлев и закрыли на замок двери: «Вой, мол, там
сколько угодно».
Деревня вся опустела: все женщины, завидя издали
приближение стражи, ушли из аула, забрав своих детей в лес.
Седобородый Кудзиев Малхаз, опираясь на свою палку,
подошел к экзекуторам, хотел им что-то сказать, думал, посте,
сняются старика, ко и ему не дали говорить, с пинками и
руганью вогнали его б хлев, заперли вместе с Музуком.
Перевернули весь аул вверх дном, рвали постели, били
посуду. Кто лез на чердак, кто взламывал двери, разбивал
сундуки, а чего искали, наверно, не знали и сами. Лай собак,
лошадиное фырканье, чужая речь и брань — все перемешалось
вместе в спокойном до сих пор Убаевском ауле.
Забрав все, что нашли дорогого,—серебряные вещи, кив
жалы, газыри, сбережения сельчан, — они наполнили свои кар.
маны и лихо уселись на лошадей. Ускакали, горланя песни
обратно из разоренного аула.
Так мстил Убаевым Каурбек.
Зали проливает горькие слезы, рвет на себе волосы, из-за
нее все эти беды сыпятся на их аул.
Кроме сыновей Тотрадза, все косо смотрят на семью
Музука: — Из-за вас, мол, и нам тоже достается.
Сам Музук долго не мог оправиться от перенесенных
побоев, несколько раз у него из горла шла кровь. Он считал,
что вместо такого позора лучше было бы вымереть всей его
семье. Ему было бы легче...
«Кто его знает, что замышляет еще Каурбек. Не успоко.
ится он так легко, пока не выместит свою злобу. Мстил бы
только нам, а то страдает весь аул», — думает Музук.
«Лжесвидетельства, хитрости и подлости, скрытый и
открытый грабеж своих соседей, —вот достоинства наших узде
151

ней. Кто лучше сдирает шкуру, тот—уздень», —бормочут в
ауле. В душе у них целый ад, но что могут сделать. Правда,
стоит сказать сыновьям Тотрадза лишь слово, и они, не мор.
щув глазом, пойдут на все... но что выйдет из этого. Прогни
рода Таджиевых трудно бороться—на стороне их и сила и власть.
Второй раз могут направить пристава, а то и казаков
приведут, затопчут весь аул и сожгут его. «Надо придумать что-
нибудь, не то от нашего огня горят другие», — советуется Му-
зук со своими. А Зали совсем как потерянная ходит. Мечется
бедняжка, не спит ночами. Глаза все время в слезах.
«Что ей делать, как быть, умереть бы»,—чаще всего эта
мысль приходит ей в голову, но... кто знает, как тогда
разъяренный Таджиев отомстит ее родным. А он шлет ей своих
послов. Не губи, мол, красавица, и себя и свой аул. Согласись
быть моею, и заживешь княгиней. Открыто говорит, что не в
силах жить без нее. Ради нее он готов перевернуть скалы,
низвергнуть снеговые вершины, раздробить все в прах.
Не знает Зали, что нашел в ней Каурбек, какие злые
силы навели его на мысль о женитьбе на ней.
Односельчане Таджиевых рассказывали, что Каурбек
совсем ума лишился, озверел еще больше прежнего, избивает
свою жену, да так, что несчастная неделями лежит в постели
после его побоев. Доставалось и братьям, если попадались ему
под руку. Напьется и громит всех. А то вцепится зубами в
свою руку, словно кусок мяса выдрать хочет. Гонца за гонцом
шлет он к Зали, мольбу сменяет угрозами.
Разное говорили в народе. Говорили, будто много войска
должен привести Каурбек, что большими взятками подкупил
он русские власти и целый отряд казаков уже готов для нале-
га на Убаевский аул.
Что оставалось делать Музуку? Другого выхода не было.
Согласилась и Зали.
Добился своего злой Каурбек.
Семьдесят овец отдал он в калым Убаевым, десять коров,
медный котел, одну кобылицу и все остальное, как
полагалось.
И теперь еще помнят об их свадьбе. Целые недели стояли
накрытые столы, сгибаясь под тяжестью еды, араки и пива...
Не осталось ни одного человека ни в горах, ни в долине,
152

зсех пригласил к себе богатый Каурбек. Песни, пляски,
гармошка, шум и пьяный крик — все смешалось в одно.
В большой кунацкой Таджиевых, в углу, словно
высохшая сосенка, стояла Зали. Одели ее в шелк и парчу,
драгоценные пуговицы так и сверкали на ее груди. Шелковым
платком дрикрыли ее лицо, и это было кстати: не видели
люди, как одна за другой катились слезы из прекрасных" глаз
Зали. Кажется, будто не свадьбу, а тризну справляют по ней...
Прошло время, и бойкая, полная жизни и радости, Зали
превратилась в покорную «номел-ус». Тяжелая рука Каур-
бека сломила когда-то гордую и смелую Зали...
--Вот такие люди жили в старину, такие были порядки.
Узденям все, а беднякам ничего. Теперь другое время, мои
дорогие; вы застали другую жизнь — светлую, радостную,
свободную! Время идет и несет с собой счастье... —закончил
свой рассказ белобородый старец Хадзумар.
Ярче вспыхнул огонь в очаге, осветив примолкших
слушателей.
153

ЧЕРМЕН БЕГИЗОВ
ИЗ-ЗА ЗЕМЛИ
(Из цикла рассказов «Говорят башни»)
Вон там на поляне, как раз у реки, есть молельня. То —
молельня «Тбаувацилла», да будет на тебе его благословение!
На этом же берегу, на скале, у опушки соснового бора
видны развалины. Это — остатки башни Кобета. Вы
дальнозорки, присмотритесь-ка. И сейчас виднеются перед башней
выветрившиеся остовы домов.
Жил этот род отдельно, маленьким аулом, по соседству
с аулом Масгута. Неподалеку, за сосновым лесом, есть
небольшая полянка, там и были их пашни. Эту полянку до
сегодняшнего дня местные жители называют «пашней Кобета».
Теперь там выгон нашего аула: земля оскудела, ма /хурта1,
выветрилась^ размыли ее дожди. А бесплодная, она годна раз-
ве только под выгон. Народ за это время изучил другие
ремесла и меньше бедствует от земельной нужды. Да и людей
поубавилось: кого истребил род Колыта и Альбегата, кого
погнали безземелье и кровная месть в чужие края.
Из-за пахотной земли стряслась с родом Кобета ужасная
беда. Немногочисленный род этот насчитывал всего девять
домов. Об одном из них я и хочу рассказать вам.
Семья состояла из семи братьев—расторопных, ловких,
смелых, славившихся, кроме того, трудолюбием. Тщательно
обрабатываемые крошечные наделы давали хороший урожай,
так что жили они в достатке, а скот их отличался тучностью
1 «Ма хурта» — осет. «Мое солнышко».
154

и удойностью. Земли в те времена народу не хватало,
поэтому клочок пашни, ма хурта, ценился, как кровь. Земля, на
которой поместилась бы корова, стоила столько же, сколько
сама корова. Ну, каждый и старался заполучить лишнюю
пядь. Кто таскал землю на спине и устраивал на
каменистых местах крошечную пашню, кто отводил под нее часть
своего покоса, выпаса, а кто брал в аренду, отдавая помещику
половину урожая. В те времена жизнь крестьян зависела от
земли. Есть у тебя хоть маленький участок покоса—будет
мясо, сыр; есть пахота — будешь сыт хлебом. Никакой другой
работы в окрестностях Масгуты не знали. Не могли крестьяне
заниматься и обработкой древесины, ибо не было у них ни
лесных угодий, ни инструментов. Правда, многие умели вялить
шерсть, выделывать бурки, но где для этого сырье, когда
пастбищ для разведения овец и коз не хватало.
Именно из-за недостатка земли происходили чаще всего
ссоры и убийства в те времена, только из-за земли.
Как же было не оберегать свой клочок? Как было не
стараться всеми средствами приумножить наделы? В те годы
земля шла за калым, за кровь! У кого ее было много, тот
был хозяином своей судьбы.
• Владея большими угодьями, род Барсагата был
независим. Более того, многие нанимались к нему на работу, ища
покровительства богатой фамилии. В старицу был такой
обычай: когда малочисленная, слабая семья враждовала с
сильной, она спешила заручиться поддержкой зажиточной
фамилии. Многие прибегали к Барсагата, поселялись на его
землях, отдавая за это, как дань, часть своего урожая, кое, овец.
Такая подопечная семья считалась бесправной. Острую нужду
в земле испытывали и братья Кобета. Ведь их было семеро, а
получили они одну лишь долю—долю отца. Братья обзавелись
семьями, появились дети, прибавились заботы. Так что
голод был нередким гостем в их доме.
Рядом с их наделом пустовал маленький участок, из-за
которого шел давнишний спор с родом Барсагата. Вот и
решили братья распахать эту землю. Но Барсагата был
крутого нрава. Когда бедняки собрали урожай, он ворвался в их
саклю и обругал старшего:
155

—Эй ты, осел! Распахал общую землю, а мне долю не
даешь?
Братья успокаивали его, уговаривали, мол, участок
спорный, пусть нас рассудят уважаемые всеми сельчане.
Высокомерный Барсагата даже и ухом не повел. Сорвал висящую над
очагом цепь и заявил:
— Унесу ее вместо платы за землю.
Кобета, конечно, не осмеливались тронуть представителя
сильного рода, а Барсагата все больше и больше наглел.
Завязался спор, спор перешел в ссору, но когда помещик
схватился за плеть, терпение бедняков иссякло. Братья повалили
его и хорошенько помяли бока.
С тех пор между ними разгорелась жестокая вражда.
Кобета хотели было искупить вину—подносили Барсагата
угощения, унижались, но смилостивить надменного барина им
так и не удалось. Не стало житья всему роду Кобета.
Лишили их богачи скота, зерна, отобрали земли/
Врагу вашему не пожелал бы я ссоры с сильным родом
Барсагата. Домов у них было целых шестьдесят четыре, да
впридачу семь семиэтажных боевых башен, на которых одних
только стрелков насчитывалось сто четыре человека. Одно
имя Барсагата заставляло трепетать людей, птицы не
осмеливались перелетать через его угодья, гром — греметь. Их
владения простирались далеко—в Камеане, Тахо и даже Тли.
Жили они необыкновенно дружным, спаянным родом и
готовы были один за всех и все за одного идти на смерть.
Восстать против этого сильного рода Кобета не мог, и как
ни ломали головы, выхода не нашли. Тогда род Кобета
сошелся на том, что сказали сородичи-бедняки семи братьям.
■—Мы все пропадем из-за вас. Либо помиритесь с
Барсагата, либо ищите другое спасение для ваших голов.
И братья были вынуждены собрать пожитки и
переселиться в Нижний Кугом. Когда они перестали мозолить
глаза Барсагата, те немного успокоились, захваченную у братьев
землю вновь отдали в наем, да и на что она была им нужна?
На долю семерых братьев выпала трудная работа: ' надо
было на новом месте в Кугоме расчистить по»чву от ^камней
и бурьяна.
Участки их были так малы, что и соху негде было поеер-
156

нуть: они копали лопатами и так засеивали. Беднягам очень
плохо жилось, но фамильную гордость они не посрамили.
Вот однажды решили они сложить семиэтажную башню.
Искусны были братья в кладке башен, не раз работали по
найму для других, получая заработок. Сложили три этажа, да
пошлет вам бог счастье, и принялись за четвертый. Вдруг во
время работы сорвался камень и разбил голову старшему
брату. Подбежали остальные к раненому) как было иначе^ и от-
несли домой. Когда он пришел в себя, то сказал братьям:
—Приближаются дни Тутыра. Перевяжите мне покрепче
голову, наденьте поглубже папаху, чтобы скрыть повязку, и
сведите в аул Масгута на игры. Может, я найду силы, чтобы
участвовать в игре. Вызовите Барсагата. Кто-нибудь из них
толкнет меня, и я ударюсь головой о камень. Возложите на
них вину за мое убийство и за кровь потребуйте выкуп. Они
обязательно вернут вам землю. А иначе как вы проживете?
Чувствую, что дни мои сочтены, сделайте же так, чтобы
смерть моя не пропала зря для нашего дома.
Наступили дни Тутыра. Чуть забрезжил свет, а люди
потекли со всех окрестностей в Масгута. Весь день до глубокой
ночи на улицах не прерывались игры.
Пришли и Кобета с раненым братом, а как же иначе!
Вокруг царило веселье, просто ходуном ходил аул.
Некоторые, взявшись за руки и образовав широкий круг,
танцевали симд. Другие играли в каламьета и банабадчита,
облюбовав для этого обширную, на семь домов, кровлю Дзагата. А
Саджиткахаме скатывались вниз на салазках, коньках,
пролетали через пашню и прыгали через высокий плетень,
состязаясь в ловкости.
На поляне любители толкача показывали свое искусство,
жестоко избивая друг друга. Остальные увлеченно танцевали
арафтыдта: построившись в два ряда, плечом к плечу,
верхние подзадоривали нижних: «Доберитесь до нас», те же
отвечали: «Не можем дотянуться». Игры были в разгаре.
Кобета с трудом пробрались к игравшим в толкача. Тут
были одни только Барсагата.
— Примите и нас, —обратились братья
157

Богачи ©начале усмехнулись, мол, что прицепились эти
подонки, но потом сказали:
— Так как вы гости, входите, но за последствия пеняйте
на себя.
Ведь не могло присниться Барсагата, что один из Кобета
полуживой. Страсти разгорелись.
Во время игры Барсагата сильно толкнул соперника.
Раненый пошатнулся и, падая, сам же ударился головой о
камень. Голова разбилась. Он тут же умер. Да постигнет эта
участь проклинающего тебя!
Произошло так, как рассчитывали Кобета. Но были эти
братья легкомысленны и вспыльчивы. Позабыв обо всем,
набросились они на противника и убили одного из Барсагата.
Не успели присутствующие разнять дерущихся, и двое
бедняков-братьев лежали мертвыми на земле. Слава богу?
вмешался народ^ иначе не унесли бы целыми голов ни один из
Кобета. Что могла сделать кучка смельчаков с многочисленной
фамилией богачей? Из семи братьев домой вернулись только
четверо.
С тех пор между этими двумя родами разгорелась
кровная месть, иначе и не могло быть.
Кобета убили еще одного Барсагата. Те — троих.
Осиротела семья, из семи братьев остался всего лишь один. Но
помещики не угомонились — они решили истребить весь род
Кобета, никого не пощадив. Виной всему была вспыльчивость
братьев. Ведь согласно обычаю за убитого в игре не мстили,
а брали выкуп землей или добром. Братья же, мстя за одного^
развязали руки богатому роду Барсагата, которые, несмотря
на то, что потерпели меньший урон, получили право
уничтожить весь род. Ничего иного не оставалось Кобета, как
просить о прощении. Тогда встал народ на колени перед
высокомерными Барсагата и сказал:
— Делайте с ними, что хотите, только не истребляйте
всех Кобета.
Внял сильный род мольбе народа, смилостивился. Но чего
только не потребовали у бедняков алчные и мстительные
Барсагата. В уплату за кровь они отняли свое добро. Пришлось Ко-
I 58

бета отдать даже девушку в дар для примирения, что со
времен дедов считалось большим позором. Ведь получивший
подобный выкуп мог сделать с этой девушкой все, что ему
заблагорассудится, дал^е продать. Но у рода Кобета не было иного
выхода, и он отдал девушку. Одно то, что они спаслись от
полного уничтожения, было ул^е благодеянием. Чем л^е они могли
прокормиться, оставаясь в этих краях? Род Кобета поднялся с
насиженных мест и скрылся куда-то, сгинул. Видите, опустел,
стал безлюдным холм Кобета, на котором раньше ютились их
сакли.
Вот каким кровавым дождем орошали люди землю в те
страшные времена.
150

АЛЕКСАНДР ДЖАТИЕВ
НА ПОЛЕ БРАНИ
Только что здесь происходили ожесточенные схватки.
Поле было окутано пороховым дымом. У подножия
искалеченных снарядами сосен тяжко стонет раненый солдат. Прямо
в грудь ему угодила пуля.
Тотрадз Даредзанти попал в воинскую часть прямо с гор.
Уж четвертый год он беспрерывно находится на фронте.
Почему, за что? — этого он не может понять. В один прекрасный
день его призвали на военную службу и приказали идти
сражаться за веру, царя и отечество.
И вот с тех пор он убивает таких же, как он сам,
бедняков.
А дома он оставил молодую жену с двумя малыми детьми.
— Ой, умираю, гаснет огонь моего очага!—стонет Тот-
радз.
Пробует он приподняться, опираясь на лежащий рядом ка-
мень? «о на г,рудь его как, будто навалили что-то очень
тяжелое, и он не может оторваться от земли. Вокруг него снег
покраснел от крови.
Время тянется медленно. Чем дальше, тем больше немеет
его тело, и боль как .будто уменьшается. И только когда ога
делает резкое движение, в груди его что-то словно обрывается.
В его воспаленном мозгу беспрерывной цепью бегут
мысли. Сердце иногда как будто замирает, а то вдруг начинает
быстро колотиться.
В первые минуты он не мог осознать, что ранен
смертельно. Ведь только что он был юношей, сильным, здоровым
160

юьошей. Вначале он да^ке не Почувстьовал ранения и сделал
еще несколько шагов вперед. Но тотчас же упал и, когда
увидел иод собой окрашенный кровью снег, очень испугался.
С напрасной надеждой на помощь он озирался кругом,
произнося словно в бреду чьи-то имена, но товарищи были далеко,
и слабый голос раненого тонул в страшном гуле боя.
Вокруг себя он видеч только убтттьгг и рансгых, одного
он далее узнал: «Иван, что лее мне делать?» — обратился он к
лежащему рядом солдату, но Ивану самому осколком снаряда
оторвало ногу. Он дико взглянул на Тотрадза и ничего не от-
сетил.
Только тогда Тотрадз понял, какое несчастье свалилось
на него. Сердце его замерло.
«Я смертельно ранен, помощи ждать неоткуда», —
подумал он.
Он даже вздрогнул от этой мысли. От ужаса лицо его
покрылось холодным потом... Он прикрыл глаза. Начал
вспоминать все, что происходило в тот день.
Рано утром, когда еще было темно, к ним явился
командир роты, двадцатилетний прапорщик Иванов. Его красивое
лицо было страшно бледным и осунувшимся. Глаза его
сверкали каким-то лихорадочным блеском. Он приказал всем
приготовиться к бою. х
Низкорослый худощавый попик коротко помолился о них
и замогильным голосом произнес: «Идите! За веру, царя и
отечество. С нами бог!»
Потом зачли приказ. Перед ними ставилась задача
захватить турецкую крепость «Сосновая сопка».
Некоторое время продвигались вперед, используя каждое
малейшее укрытие. Затем Иванов с шашкой наголо крикнул:
«Ребята, вперед! В атаку!»
— Ур-р-ра! — крикнули со всех сторон солдаты и
кинулись за командиром... И Тотрадз с ними.
А потом ранение, и он лежит, пригвожденный ч земле.
Вспомнился любимый друг Иван, тот, который сейчас
умирает рядом. Ему представляется красивое синеглазое лицо
этого солдата. Он очень любил слушать его песни, песни его
родины.
Вырвавшийся из горла Тотрадза тяжелый стон прервал ход
И Осетинская прола
101

его мыслей. А затем ему внезапно вспомнились родные горы,
село, где он родился и вырос, семья, товарищи... Эти отрадные
воспоминания так сильно овладели всем его существом, что
он перестал слышать зловещие звуки войны.
Вначале тело его коченело от холода, но сейчас по нему
разлилась какая-то теплота. И никакой боли он уже не
чувствовал... Он нарочно не открывал глаз, чтобы ничто не могло
отвлечь от этих сладостных воспоминаний. Вот кажется ему,
что он, здоровый, веселый, с солдатской сумкой за плечами,
возвращается к себе домой.
При виде родных гор сердце его радостно затрепетало.
Светлый, теплый летний день. Солнце. Склоны гор
покрыты пышным зеленым лесом; густая трава на прогалинах
колеблется под дуновением легкого ветерка.
С высоты ближайшего холма он увидел четырехугольную
башню. Сколько он слышал от стариков села легенд и
рассказов, когда разговор заходил о пей.
Вот он уже подходит к селу, но тут силы изменяют, он
тяжело дышит, грудь сдавило. Но он, с трудом передвигая
ногами, продолжает идти вперед.
Вон на пригорке уже виден его дом. На зеленой лужайке,
под старым дубом, отдыхают маленькие ягнята. На большом
камне примостился козленок. Пастушата забавляются: кто
плетет из липовой коры плеть, кто борется с товарищем, а
другие звонкими детскими голосами поют веселую пеепк\ На них
войлочные шляпы, сбоку висят пастушьи сумки.
Вз.гляд его перенесся к дверям родного дома. Там
часто стояла Салимат — любимая его жена, спокойная, тихая
труженица.
И сейчас жена, словно угадав его желание, выглянула за
дверь. За ней потянулись дети. Мальчику Торбегу всего пять
лет, он пузатенький, в одной рубашонке, без штанишек. Когда
Тотрадз уходил на войну, Торбег еще сосал материнскую
грудь. Рядом стоит чернобровая красавица Амипот, девочка
семи лет. Видимо, Салимат кто-то уже сообщил радостную
весть. Но застенчива наша горянка, она не смеет переступить
обычаи и законы предков. Она не выйдет при посторонних
навстречу главе семьи.
162

Сильно обрадовался Тотрадз, в мире как будто стало еще
светлее.
На ныхасе собрались жители села.
Толькб женщины украдкой смотрят с плоских крыш
домов, конфузливо прикрывая ладонями свои подбородки.
Услышали о его возвращении, и все вышли ему навстречу.
Раздаются приветствия и радостные возгласы.
Старый высокий дуб потряс своей листвой, словно и
он разделял общую радость. Казалось, что и башня, с давних
времен мрачно глядевшая в ущелье, тоже ожила.
В конце села в узком проходе между плетнями его
встретили друзья. Вот они: высокий, широкогрудый Татарбек,
спутник его по охоте на туров; худощавый Сослан, его напарник
в работе, которого он очень любил за веселый нрав; певец и
плясун Хасако, известный животновод Гуцыр, недотрога,
-гордец Хамат и другие...
А девушки, его чудные сестрицы: красавица Бела,
работящая Фина, услужливая Салимат... Все кинулись к нему,
обнимают, целуют...
У Тотрадза на глазах выступили слезы. Он чуть не
расплакался от радости^ но сдержался. Хотел заговорить, по слова
застряли у него в горле. Как ему ни хотелось постоять с
молодежью, но какая-то сверхъестественная сила помимо его
воли несла его вперед, к дому. Ему кажется, что он пе дойдет
до дому, если остановится.
Он, как буря, промчался через ныхас и увидел стариков.
Белоснежные бороды, светлые лица, в руках —палки...
Вдруг все озарилось сказочно ярким светом, и перед ним
возникли его дом, Салимат, детишки...
— Вот я и дошел!—сказал Тотрадз и облегченно
вздохнул.
Но внезапно яркий свет исчез, и все погрузилось в
глубокий мрак.
«Где я?»—с ужасом подумал Тотрадз. Его лицо и руки
стали белее снега, только губы покрылись смертельной
синевой...
Он потянулся... По телу, с ног до головы, пробежала
судорога. Несколько раз жадно раскрытым ртом он глотнул
воздух и испустил дух.

ДАБЕ МАМСУРОВ.
3АЛДУ3
Когда сваты уехали, Дзабо задумчиво вернулся в дом и
молча открыл старинный сундук, обитый блестящими
железными полосками. В этом сундуке он хранил разные
документы, бумаги.
Дзабо берег каждую бумажку не из-за какой-либо страсти
к документам: этому научил его горький опыт, когда в 1913
году из-за утери квитанции его заставили заплатить налог
второй раз и забрали последнюю корову.
Каких только бумаг не было здесь! Допотопные расписки,
квитанции об уплате налога. Среди них бросалась в глаза
тетрадь, исписанная ровным, красивым почерком. На
обложке ее и на каждом листе внутри слегка проступало изображение
двуглавого орла.
Дорога была Дзабо эта тетрадь. Часто доставал он ее из
дедовского сундука, бережно листал страницу за страницей,
вглядываясь в ровный, красивый почерк, и со вздохом клал
обратно. Он не умел читать, но то, что было написано в
рукописи, знал наизусть.
На этот раз Дзабо особенно долго сидел над тетрадью.
Потом отложил ее на диван и проговорил ворчливо:
— И чего 1>ти сваты торопятся? Девушка только окончила
институт, еще домой не приехала, а они уже тут как тут!
Не хотелось старику расставаться с дочерью.
— Что поделаешь? — вздохнула жена.—Такова доля
женщины.
— Доля, доля!—передразнил ее Дзабо.—Не доля, а ее
желание!
164

— И пусть, -— сказала жена.
—Да я не против, — словно оправдываясь, ответил Дза-
бо. — Дай бог им счастья. Говорят, он парень хороший,
серьезный, образованный! Пусть и остается таким. Но зачем
спешить— года, что ли, подождать не могут? Надо же и нам на
нее полюбоваться.
— Им виднее.
— Конечно, — согласился Дзабо, — я сватам так и ответил:
«Как о«а скажет, так и будет». — «Ну, говорят, тогда
недолго ждать, она приедет не сегодня-завтра». Откуда они это
знают?
— Должно быть, наперед сговорились.
— Не иначе. Современная молодежь. Раз любят друг
друга, ничего им не может помешать. Родителям же остается
только радоваться и свадьбу справлять...
Дзабо хотел еще что-то сказать, но в этот момент
распахнулась дверь и на пороге показалась высокая, статная
девушка, под бровями ее, растянувшимися, как вороньи крылья, по-
детски радостно улыбались большие черные глаза.
— Дочь моя! Залдуз! — воскликнул Дзабо, вскочив с
места. По старинному обычаю, дочерей обнимать не полагается.
Жать руки тоже нельзя, и вся радость отца отразилась на его
лице.
Дзабо подошел к дочери, взял из ее рук два маленьких
чемоданчика и внес их в комнату. Потом сел на диван и
усадил Залдуз рядом с собой. Мать с улыбкой глядела на них.
Залдуз рассказала обо всем, что могло интересовать
стариков, кроме, впрочем, одного события.
— Это все? — спросил Дзабо.
— Все, — ответила Залдуз и, чтобы скрыть свое
смущение, взяла лежавшую рядом тетрадь и принялась
перелистывать ее.
— Что это? — удивленно спросила она, прочитав первые
страницы.
Дзабо протянул было руку, чтобы взять у нее тетрадь, но
потом раздумал и тихо сказал:
— Прочти... Был у нас учитель Андри. Он любил
записывать предания, сказки, песни. Вот одна из них—я храню /ее
как зеницу ока.
Девушка удивилась взволнованному тону отца, посмотре-
165

ла на мать, глядевшую на нее тепло и грустно, и начала
читать. Вот что было написано в этой тетради:
«Две щеки, слоено облитые вишневым соком. Два черных
глаза. Смуглая шея, блестящая, как очищенная репа. Черные
брови, как крылья ворона, взметнулись над глазами.
Засмеется— и между алыми губами сверкнут зубы, как горный
хрусталь. А до чего строен ее стан! Во всем округе не было
девушки, равной по красоте Залдуз. Но не одна только
наружность составляет достоинство человека. Когда хорошо
отзываются о нем, говорят о его душе.
Не было такого дела, от которого отказалась бы Залдуз.
Она работала, веселилась и справлялась со всем не хуже
любого мужчины. Косила сено, носила навоз на поля, возила
дроеа из лесу и пасла скот, когда ей еще не исполнилось и
четырнадцати лет. Умела делать чуреки, шить, плести
мишуру, ткать пояса.
Старые люди часто хвалили ее.
— Пусть тот, кому достанется Залдуз, — говорили они,—
знает, что это необыкновенная девушка!
И молодые люди, по правде говоря, любили Залдуз
больше за красоту Конечно, и среди них встречались такие,
которые ценили ее трудолюбие, но этих было все же меньше...
Кто мог оторвать от нее взгляд, раз увидев ее? Не было
юноши, который, познакомившись с ней, не лез бы из кожи
вон, чтобы понравиться ей.
На свадьбе Казбека, например, Анкал так прогарцевал
перед Залдуз, что свалился с лошади и поранил голову,—
на месте этой раны до сих пор не растут волосы.
Дело было так. Залдуз сидела в бричке рядом с невестой
и играла на гармонике. Анкал же под эту мелодию
джигитовал на лошади. Хоть бы джигитовал еще на ровном месте,
так нет, захотелось ему блеснуть своим искусством у
каменистых берегов Ирафского ущелья.
Плавным коршуном пролетал он мимо брички на своем
вороном, с меткой на лбу, коне и вскрикивал: «Эй! Берегись,
девушки, утащу я вас!» На скаку молниеносно кидался к
земле, хватал полную горсть мелких камней и бросал их в
сторону. Конь летел, как пущенная стрела, а он на полном
скаку спрыгивал на землю и снова взлетал в седло. И
.каждый раз, хватая горсть щебня, он бросал взгляд на Залдуз,
Ш)

чтобы узнать, смотрит ли она на него. Если смотрела, он
отваживался па еще более отчаянные выходки. Очень ему
хотелось, чтобы Залдуз увидела его силу и ловкость и полюбила
его.
В одном месте, когда Анкал круто повернул коня, щебень
осыпался под копытами коня, и всадник вместе с лошадью
грохнулся на землю. Конь, словно устыдившись своей
неловкости или испугавшись плети хозяина, тут же вскочил, дрожа,
на ноги, но всадник остался неподвижным на камнях.
Сначала товарищи думали, что он нарочно не встает, и
шутили над ним, но когда увидели, что Анкал не
поднимается слишком долго, двое из них подбежали к нему.
— Скорее воды! Ъ мирает! —испуганно крикнул один из
юношей, а другой, не, дожидаясь помощи, бросился к ручью
за водой, сложив свою белую войлочную шляпу в виде ковша.
— Девушки, дайте чем перевязать! — опять крикнул
первый юноша.
Залдуз соскочила с брички, выхватив на ходу носовые
платки—'один из.за рука;ва, второй—из кармана и вместе с
другими девушками подбежала к пострадавшему. В бричке
осталась невеста с одной из девушек, все остальные собрались
вокруг раненого.
Залдуз туго перевязала Анкалу голову, его приподняли,
усадили и дали воды. Анкал начал приходить в себя и
почувствовал, что рука его лежит в чьей-то мягкой ладони. С
усилием он поднял веки и страдальчески посмотрел на
склонившихся над ним друзей. Когда он увидел Залдуз,
держащую его рук;у, он сразу почувствовал себя лучше. Ему
стало неловко, что его упругое, сильное тело так ослабело.
Анкал приподнял голову, пытаясь встать, но тело не
слушалось его, оно отяжелело, как намокший в вЬде пень. Веки его
снова закрылись.
К тому времени подоспели на арбах провожатые невесты.
Они наломали веток в зарослях, нарвали травы, мягко
устлали арбу Т1 бережно уложили Анкала. Свадьба двинулась
дальше, . но уже без музыки и песен.
' Много сватов ходило в дом к Залдуз и из окрестных сел,
и из ее родного села. Наперебой спешили лучшие из
женихов. По никому не удавалось расположить к себе эту чудную
девушку.
167

У Залдуз давно был избранник. Давно начали
сплетаться и сплелись корни маленького сердечка Залдуз с сердцем
Дзабо. Давно уже привязаны были два юных сердца друг к
другу могучими цепями любви, срослись вместе и стали как
одно. Ничто во всей вселенной не могло разлучить их, разве
только одна смерть.
Дзабо жил в одном селении с Залдуз. Отец его побывал
в России, умел немного читать и писать. Он горячо любил
Дзабо и, каким бы усталым ни возвращался с работы, всегда
возился и играл с маленьким сынишкой. Если же не заставал
его дома, огорченно спрашивал: «А где же мой мальчик,
хозяйка, почему его не видно?»
Когда Дзабо исполнилось четыре года, отец его умер.
Остался он один с матерью. Они бедствовали, пока Дзабо не
подрос. Терпеливо, не покладая рук начал он восстанавливать
пошатнувшееся после смерти отца хозяйство.
Но жизнь человека не идет путями, какими хочет его
сердце. , (^:
Накануне того дня, когда Дзабо собирался послать сватов
к Залдуз, он узнал, что его лошадь, которая паслась в
табуне, свалилась в ущелье. Через несколько дней пропала
вторая лошадь, ее выкрали из конюшни. По селу ходили слухи,
что все эти беды причинили Дзабо соперничавшие с ним из-за
Залдуз женихи. Однако, кроме слухов, ничего достоверного
не было известно.
Пошатнулось хозяйство Дзабо, но он не унывал. Мать его
часто сетовала на свалившиеся беды.
— Не убивайся, ыана, — говорил он матери. — Был бы
жив тот, кто все это добыл, он опять добудет. Убытки ведь
несет богатый, а бедному и терять нечего.
Боялся Дзабо только одного—потерять Залдуз, об
остальном он не думал. Он говорил себе—не трудно найти все, что
нужно для хозяйства, но если уйдет Залдуз, вторую Залдуз
не найдешь.
Особенно же бояться ему было нечего—никому из
многочисленных женихов Залдуз не давала согласия, несмотря на
то, что многие из них были из богатых семей и собой хороши.
Для нее существовал только Дзабо.
168

Люди удивлялись выбору Залдуз. Правда, парень он
дельный, но бедняк: только и есть у него, что корова.
Однажды к матери Залдуз под каким-то предлогом зашла
их соседка Бадина. Сперва поговорила о том о сем, а потом
сказала:
— Девушке ролю давать нельзя, милая Гоша. Девушка
еще в волнах жизни не поплавала, еще не знает, где
глубоко, где мелко. Поверь мне, Гоша, если я люблю тебя меньше,
чем детей моей матери, приди хоронить моих трех детей!
Гоша поняла, что Бадина собирается с ней о чем-то
поделиться, и ответила:
— Не говори так, милая Бадина! Пусть будут твои дети
живы-здоровы. Я и сама знаю, как ты ко мне относишься.
— Я потому и начала этот разговор, что люблю тебя.
Девушки, они глупые, и если дать волю твоей Залдуз, то он г в
пропасть бросится, и от своего счастья откажется, и вам горе
принесет. Ведь мы сами были девушками. Помнишь, какие
мы с тобой были злуные и легкомысленные?
Гошу задели ,>ти слова, но она проговорила как можно
мягче:
— Не знаю, как ты, а про себя я этого не помню, я вовсе
не была глупой^ девушкой.
Бадина принужденно улыбнулась и продолжала:
— Подумай, Гоша, что будет, если твоя дочь, которую ты
кормишь одними сливками...
— Ничем особенным я ее не кормлю, — прервала соседку
Гоша,—даю то же, что и всей семье.
Бадина смешалась, но, желая довести до конца дело, за
которым пришла, сказала уже без обиняков:
— Если она выйдет за Дзабо, как она будет жить?
Жесткое сукно будет кусать ее нежное тело, целой рубашки—и
той на себе не увидит.
Гоша не могла ничего понять и удивленно спросила:
— О каком Дзабо ты говоришь? Кто он такой? И при чем
здесь моя дочь?
— Ах, милая Гоша, так ты ничего не знаешь? —
улыбнулась дорольная Бадина.—Твоя дочь любит Дзабо, сына Ду-
дарыко! Подумай-ка, нашла кого выбрать! Будто уж более
достойных женихов нет больше. Вот она, глупость девичья.
Любить-то она его любит, а что с голоду пропадет—о том не
задумывается.
169

Но мать вступилась за выбор дочери: /
— Ну, если сын Дударыко с голоду пропадет, то кто ц<е
сыт будет? Он беден скотом, это верно, но сила у него есть
и он всегда сумеет прокормить жену. Зачем напраслину
возводить?
На этот раз Бадина настолько растерялась, что не
нашлась, что ответить, и поторопилась уйти, даже не
заикнувшись о том, что пришла она свахой.
Как-то в ясный лунный вечер сидели старики — родители
Залдуз и беседовали о том, за кого бы им выдать свою
единственную дочь. Боялись они одного: вдруг она станет женой
человека, который обидит ее, принесет ей горе. Тогда они ум-
руг, взяв на душу грех перед единственным дорогим
существом.
— А сама-то она кого-нибудь любит? Ты ничего не
слыхала?— спросил у Гоши муж.
— Вот говорила как-то Бадина, будто любит Залдуз Дза-
бо, сына Дударыко. А так я об этом знаю не больше твоего.
— Да это же славный парень!—улыбнулся отец.
— Парень-то хороший, но, как погляжу я, нечем ему
будет заплатить калым.
— А что нам делать с этим калымом, даже если мы и
получим его? Лишь бы человек был хороший. Нам хватит и
того, что имеем.
— Я не говорю, что нам калым нужен, — заметила мать.—
Боюсь только, что люди осудят нас. Скажут, что мы просим
за нашу красавицу дочь меньше, чем за хорошего щенка.
Знаешь, как любят посудачить!
— Пускай говорят, что хотят. Счастье дочери для нас
дороже людского мнения.
Все же Гоше казалось неудобным отдать Залдуз без
калыма.
— А если сделаем так, — предложила она: — возьмем
калым, все как полагается, чтобы люди зря языки не чесали,
а потом вернем им обратно.
Старик согласился с нею. На том и порешили. И стали
ждать сватов от Дзабо. А Дзабо спешил восстановить
хозяйство, чтобы с честью повести сватовство.
То и дело появлялись в доме Залдуз сваты, но тех^
сватов, которых ждали, все не было и не было. Кто знает, если
170

бы не стыд перед людьми, старики первые предложили бы
Дзабо породниться. Скорее бы стало известно, что Залдуз
просватана. Тогда бы наконец оставили в покое и стариков
и Залдуз. Их совсем извели бесконечные наезды сватов.
Сваты же, знавшие о причине отказов, не брезговали
ничем, даже клеветой. Они приходили к родителям Залдуз н
начинали их уверять, что дедушка Дзабо был пьяница, а отец—
придурковат, что в роде Дзабо никогда не было ни одного
достойного человека, что породниться с ним — значит
осрамиться.
Грубая ложь, вызванная завистью и досадой, не
встречала доверия у родителей Залдуз. Они хорошо знали отца
Дзабо, его семью и родственников, и наговоры сватов только
раздражали их.
Отец Залдуз не раз порывался прикрыть рот болтунам.
«Хорошо говоришь, —хотелось ему сказать, — а если бы не
врал, то говорил бы еще лучше». Но он сдерживался, чтобы
не задеть человека, который лкак-никак был гостем.
Среди женихов часто происходили распри—один не хотел
уступить Залдуз другому. Чтобы отвадить соперника от ее
дома, они прибегали к таким уловкам: встречаясь,
принимались хулить Залдуз, — каждый надеялся, что сердце другого
охладеет к девушке.
После подобных разговоров они расходились по домам,
посмеиваясь и говоря про себя: «Ну, теперь он к ней больше
не сунется, а я буду действовать вовсю», но вечером сваты
обоих соперников опять встречались в ее доме.
Салимат, мать Анкала, убедившись, что Залдуз не
пойдет за ее сына, решила мстить.
Как-то вечером, на кладбище, она подобралась к группе
женщин, врлтянула губы и, оглянувшись по сторонам,
протянула, качая головой.
— А-а! Как опозорила себя гордая дочь Гоши! Что
натворила! Кто после этого женится на ней?
Женщины навострили уши, посыпались недоуменные
вопросы:
— В чем дело?
— Что она сделала?
— Неужели вы еще не слышали, что говорят люди? Ее
застали с Хаматом. Какой срам, вы подумайте!
171

Женщины переглянулись, пораженные.
— Я и во сне этому не поверю!—решительно заявила одна
из них.
И все согласились с ней. Никто не поверил этому дикому
слуху.
Тогда Салимат отчаянно поклялась, как говорится,
вывернула на солнце всех своих покойников. И люди начали сомне.
ваться.
Один передал другому, другой —третьему, и к полудню
следующего дня новость облетела все село. Только и
говорили об этом. Клевета пошла гулять и по другим селам.
Особенно постарались тут молодчики, отвергнутые Залдуз.
Больше всех усердствовал Анкал, тот самый, которому Залдуз
перевязывала рану на голове. Так-то он отблагодарил ее за
помощь.
И девушки, завидовавшие Залдуз, ее красоте и успеху у
юношей, не щадя языка, распространяли всюду этот постыдный
слух.
Дошли вести и до родителей Залдуз. Сама Залдуз
ничего не знала.
Однажды утром вышла она по воду вместе со своей
лучшей подругой Лезухан. Шутя и смеясь, шли девушки. Скажет
одна что-нибудь, и обе захохочут во весь голос, и звонкий их
смех далеко разносится в чистом горном воздухе.
Набрав полные ведра воды, поставили их на камень
и присели на берегу. Тут Лезухан, став вдруг серьезной,
обратилась к Залдуз:
— Залдуз, я хочу спросить у тебя одну вещь, но боюсь,
что ты обидишься.
— Спрашивай! Зачем мне обижаться?
— Нет, лучше не стоит. Только огорчать тебя. Все равно
сама услышишь.
Теперь Лезухан уже жалела, что выдала себя, но было
поздно — попробуй поймай пулю, когда она вылетела из
ружья.
Залдуз нахмурилась и потребовала объяснений.
Лезухан не хватало духу рассказать все, что она слышала.
В конце концов она тихо проговорила:
172

— Болхаюх, будхо тебя кто-то с Хаматом застал, я и хотела
спросить, правда ли это?
Залдуз задрожала с ног до головы, точно кто-то вылил на
нее ведро воды. Холодней пот выступил, как роса. Кровь
медленно залила лицо девушки и отхлынула обратно. Лицо
стало мертвенно-бледным.
— Кто сказал тебе это?—прошептала она.
Лезухан не знала, кто ей сказал, — более сорока человек
говорили ей об этом.
— Все говорят, все разом...
От Э1их слов Залдуз задрожала еще сильнее. Слова
застряли в ее горле. Подняв ведро, она молча направилась
домой, Лезухан безмолвно следовала за ней. Не доходя до
дома, Залдуз остановилась и, подняв на Лезухан глаза, полные
слез, сказала:
—Кажется, на мою неповинную голову обрушилось
несчастье, самое позорное для девушки.
Пришла Залдуз домой. Быстро сделала работу по дому,
потом заперлась в своей комнате, бросилась ничком на
постель и так лежала лицом в подушку, которая стала мокрой
от слез.
Она слышала, как мать и отец до полуночи о чем-то
шептались, и поняла, что они все уже знают.
Старики уснули, а Залдуз все еще плакала. Ее черные
глаза превратились в два горных ключа, и слезы не переставая
сочились из них.
Чуть забрезжил рассвет, как Залдуз взяла ведро и побе-
?кала к реке. В селении никто еще не просыпался, кругом
стояла глубокая тишина. Эта тишина пришлась по душе
Залдуз. Вот спят люди крепким сном, не слушают и не
повторяют постыдных сплетен. Но скоро они проснутся, и снова
пойдут те же разговоры. И Залдуз подумала: «Хорошо, если бы
люди жили в вечном сне, тогда царила бы такая же тишина
и некому было бы говорить обо мне».
Она подошла к месту, где обычно набирала воду,
поставила ведро у самой реки и села на камень под ивой.
Как воды Уруха пытаются размыть корни этой ивы, так
и худая молва стремится погубить Залдуз. Волны
набрасываются на иву и, не в силах одолеть ее, бурлят, бьются о берег и
в бессильной ярости бегут дальше.
173

Долго думала Залдуз о том, что ей делать, где искать
спасения, и когда рассвело, она решила, что единственный выход
для нее — смерть. Этот бурный рокочущий поток освободит ее
от позора и муки.
Залдуз вскочила и привязала к ветке дерева платок —
пусть все люди узнают, что она бросилась в воду. Она
посмотрела вокруг. Деревья стоят в своем роскошном летнем
наряде, радостно играют волны Уруха, птицы поют глубоко
проникающие в душу песни, восток светится лучами утренней зари.
И со всем этим должна проститься только что еще
начинающая жизнь Залдуз.
Она добежала до самой воды, вытянула вперед свои
сильные руки и... остановилась. «Что станет с моим старым отцом
и матерью? Кто о них позаботится? Ведь они совсем
одинокие...— Она вспомнила и Дзабо, его лицо, его речи... — А что
он думает об этом? — мелькнуло в голове. — Надо бы увидеть
мне его еще раз».
Девушка вернулась к иве, отвязала платок и, подняв
ведра, пошла домой.
Залдуз не знала, что за нею все время наблюдала,
спрятавшись за большим камнем, дочь соседки Кошер.
Кошер больше всего удивил платок, привязанный к
дереву. Не купалась же Залдуз. Кто решится полезть в эту
ревущую реку?
«Нет, здесь что-то другое! Скорее всего она — оборотень!
Ведьма!»
Кошер побежала домой и рассказала все, что видела, кое-
что прибавила и от себя. Говорила, что видела собственными
глазами, как Залдуз превратилась в ус-бирах1, проскочила в
мельничный желоб и снова обернулась женщиной.
По селу разошелся новый слух, что Залдуз еще и
ус-бирах. Дошел и этот слух до родителей Залдуз. Старик, отец ее,
на этот раз не выдержал. Вытирая старой шершавой ладонью
слезы, катившиеся из глаз, он вошел в комнату Залдуз.
•—Какой бог наказал тебя, наша любимая, умная дочь?
Как случилось, что ты стала проклятием божьим? Достойной
зависти была до сих пор твоя жизнь. Почему же теперь ты по-
1 Ус-бирах— буквально: баба-волчица. По поверью, некоторые
женщины, спустившись через желоб мельницы, оборачиваются в волчиц и травят
селький скот.
174

крыла себя и нас позором? Мало того, что о тебе уже
говорили, а сейчас говорят, что ты еще ус-бирах.
Тяжело было Залдуз слушать отца. Чем она докажет, что
она невинна. Теперь, как гласит старая пословица, если бы
она даже вывалялась в священной золе, никто уже не поверил
бы ей. Она низко опустила голову, и слезы градом полились
из глаз.
Три недели тянулись для Залдуз мучительно долго. Она
была привязана к миру одной ниткой — надеждой увидеть Дза-
бо, узнать, что он думает.
Кто ее встречал сейчас, останавливался пораженный:
кожа да кости — все, что осталось от красавицы Залдуз.
Глаза глубоко запали и испуганно смотрели на всех. На
месте пухлых щек торчали желтые скулы. Лицо стало
прозрачнее бумаги. Только по косам да белоснежным зубам
можно было узнать прежнюю Залдуз.
Все эти три недели она пряталась от людей. На
рассвете, чтобы никого не встретить, приносила воду, пораньше
выполняла всю работу по дому, потом забиралась к себе в
комнату и там проводила в слезах день и ночь.
Вот и сегодня, как обычно, пошла Залдуз к реке. Не
успела еще дойти до берега, как неожиданно лицом к лицу
столкнулась с Дзабо. Дзабо куда-то шел, неся на плечах са-
петку для кукурузы. Сердце Залдуз дрогнуло от радости.
Она остановилась, опустив от волнения голову.
Дзабо не сразу узнал ее, так она изменилась.
— Залдуз, неужели это ты? — спросил он неуверенно.
Залдуз, не поднимая головы, ответила:
— Да, я.
В первый момент Дзабо думал было идти дальше своей
дорогой, но любовь будто клещами сжала ему сердце и не
дала ступить и шагу.
— Не выслушаешь ли ты от меня одно слово? —
спросил он.
— Что — слово? Всю жизнь она не устала бы слушать
его) —От волнения Залдуз молчала.
— Если не хочешь, я пойду,—сказал Дзабо печально.
— Говори! Я слушаю.
17П

ДзаОо опустил сапетку и приблизился к девушке.
— Как ты похудела, — сказал он, пристально глядя на
нее#—ты вся высохла. Зачем ты себя так терзаешь? Надо
быть сильнее. Послушайся моего совета, махни рукой на
все пересуды. Поговорят-поговорят и перестанут.
Теплая волна хлынула к сердцу девушки, она
почувствовала, что к ней возвращается жизнь. «Верит он мне,
верит!»— радостно подумала она, и слезы потекли из ее глаз.
— Не плачь, не терзай моего сердца,—сказал Дзабо.—
Достаточно с меня .и того, что три недели я не видел тебя.
Лучше скажи мне, что говорит тебе твое сердце, помнит
ли оно еще меня?
— Все спуталось во мне, и я не понимаю больше, что
такое любовь и что такое жизнь, — вымолвила - Залдуз и
замолчала.
Дзабо продолжал:
— Три недели не всходило для меня солнце. Сколько
раз я заглядывал во двор к вам через плетень, но мне не
удавалось увидеть тебя. Слушай меня: пусть люди говорят,
что хотят, я люблю тебя больше прежнего и не в силах
жить без тебя. Я не могу оторвать от тебя своего сердца.
'Если и ты любишь меня, подай мне свою руку!
Залдуз медленно протянула свою руку Дзабо, он
схватил ее и, оглянувшись по сторонам, -поцеловал, потом
обеими руками прижал ее ладонь к своей груди, словно хотел,
чтобы она коснулась его сердца.
На бледных щеках Залдуз вспыхнул румянец. Впервые
за эти три недели на губах ее показалась улыбка. Были
забыты все мучения. Выражение счастья и радости
появилось на ее лице.
Дзабо крепко сжал ее руку и прошептал:
— Если тебе дорога наша любовь, умоляю, скажи —
есть ли правда в том, что говорят люди? Я должен знать.
Погасла радость Залдуз. Сердце ее помертвело.
Единственный человек, в которого она верила, и тот усомнился
в ней. Солнце потухло над ее головой.
Слова не сказала больше Залдуз, вырвала свою руку
и быстро ушла прочь. Дзабо несколько раз окликал ее, но
она даже не оглянулась.
Дзабо проводил ее застывшим взглядом, пока она не
т

скрылась. Затем вздохнул, поднял свою сапетку и со
стесненным сердцем побрел домой.
Залдуз не прикоснулась в этот день к работе. Весь-
день она провела у себя, решение ее было твердым — утром
Урух примет ее тело. Одна только мысль терзала Залдуз —
какой знак оставить, чтобы люди хотя бы после смерти ее
поняли, что погубили невинную? — но ничего придумать не
смогла.
Настала ночь. Вдруг кто-то высоким голосом запел под
самым окном. Группа голосов ему вторила. Залдуз
невольно прислушалась, и ужас охватил ее. Она ясно услышала
слова унизительной песни, в которой упоминались ее имя и
имя Хамата.
В отчаянии Залдуз с размаху ударилась головой о
спинку кровати, но песня звучала все громче и
язвительнее.
Взгляд ее упал на стол — там лежал нож. Она
бросилась к нему, как к якорю спасения, больше она не в
состоянии была терпеть.
«Ах, Дзабо, Дзабо!»—пронеслось в ее голове.
Она направила нож в сердце и с решимостью
отчаяния нанесла удар.
Больше она уже не слышала песни...»
Таковы были слова, которыми заканчивался рассказ.
Внизу слегка проступало изображение двуглавого орла.
— Неужели она умерла? — воскликнула Залдуз,
потрясенная рассказом.
— Да,—тихо ответил отец.—Смерть она предпочла
позору. В то дикое время она не нашла другого выхода. Одна
она была бессильна бороться.
— Кто же был этот Дзабо?
Отец промолчал в ответ, только лицо его слегка
покраснело.
— Где он сейчас?
Отец продолжал молчать, пристально глядя на дочь.
— А.а, — чуть дохнула Залдуз, догадываясь.
— В память этой девушки тебя назвали
Залдуз,—печально сказала мать. — Отец просил меня об этом, и я
охотно согласилась.
— Имена у вас одинаковые, — сказал Дзабо, — но жизнь
12 Осетинская проза
177

неодинаковая. Ты родилась в счастливое время... Ну да
ладно, — махнул он рукой, словно отгоняя тяжелые
воспоминания.— Надо идти за бараном. Скоро сваты придут...
Мать, ты готова?
— Готова, готова, за меня не беспокойся, сейчас соседки
придут помогать, — ответила жена, направляясь в кухню.
— Мы такой пир закатим — век помнить
будут!—воскликнул Дзабо, собираясь уходить.
Но дочь остановила его.
— Отец, если ты любишь меня,—попросила она,-—то
надень сегодня все свои награды.
—Для чего же мне наряжаться, ведь сватаются не ко
мне?
— Я прошу тебя, нужно,—серьезно сказала Залдуз.
—Хорошо! Я это сделаю, — так же серьезно ответил
Дзабо и прижал свою Залдуз к груди.

КУДЗАГ ДЗЕСОВ
ЗА ХЛЕБОМ
Еще вчера хлеба радовали сердце. Что могло быть
прекраснее, когда ветер, вырвавшись из ущелья, пролетал над
нивой и она колыхалась и шумела, как море. А какие колосья
уродились в этом году! Весна стояла прекрасная, и они нали.
лиеь и никли к земле.
— Если в этом году удастся убрать хлеб, то его и девать
будет некуда.
— Хлеба-то хороши, но лучше молчать, пока ты не
увидишь их в стогах.
— Не дай бог такую беду, как в тот год. Тогда ведь тоже
были такие хлеба, но...
Так говорили косари, глядя на ниву. Последний хотел
сказать о том, как однажды град уничтожил весь урожай, но
язык не повернулся, чтобы произнести эти страшные слова, и
он замер на полуслове. Один из косарей сорвал пару
колосьев, потер их и протянул ладонь товарищам.
— Вы видели когда-нибудь такие зерна? Ни одной
пустышки.
— Табу святому У ацилла—покровителю урожая. Если на
то будет его воля, мы осенью помянем его имя за обильным
столом.
На второй день косари не пошли на сенокос. На заре
пошел дождь и лил до вечера, не переставая. Вечером тучи
быстро разошлись, и вскоре на небе не осталось ни одного
облачка.
Летом в горах рано ложатся спать. Утомленное тяжелым
трудом тело горца требует отдыха, и после ужина аул погру-
179

шается в глубокий сон. Но сегодня никто не спит. Сегодня
все—и стар и млад—на улице. Кто сидит на пороге дома, кто
на плоских крышах, кто на ныхасе — постоянном месте
сборищ.
— Если будет иней — хлеба погибнут.
— Померзнут хлеба!
— Зерно уже твердеть начало, так что авось...
«Хлеба гибнут!.. Гибнут хлеба!»—слышалось всюду.
Люди пытались подбодрить друг друга, но все понимали, что
надеяться не на что: и ветра нет, и зерно далеко не твердое.
— Эй, парень! Полезай-ма на башню и проверь, с какой
стороны дует ветер!—приказал кто-то из старших.
Парень полез на башню, постоял, оглядываясь во все
стороны, и, не чувствуя ветра, сказал:
—«Как будто ниоткуда особенно не дует... — Он хотел
сказать просто: «ниоткуда не дует», но у него не хватило духу
сказать прямо эти жестокие слова.
«Гибнут хлеба!»—Эти слова не сходили'с языка каждого.
Их твердили на улице, в домак, на ныхасе. Иногда кто-нибудь
уходил за село, чтобы проверить, не покрылись ли инеем
поля...
— Не бойтесь, святой Уацилла не захочет погубить нас.
Смотрите, из-за хребта плывет облако. Если оно разрастется
— урожай спасен.
Так говорил старик, стоявший на крыше, и в радостном
возбуждении указывал в сторону горного хребта.
Все с жадностью впились в спасительное облако.
— Раз там появилось облако—быть туману.
— Там, вероятно, не одно это облако...
— Да и этого достаточно, чтобы покрыть наши поля.
Все оживились, заговорили разом, подбадривая друг
друга, глуша в себе тревогу словом «не бойтесь». Ведь слово «не
бойся»—это крепость для бедняка, говорит поговорка. Пусть
шаткая, но крепость. И сейчас весь аул всеми помыслами
приник к этой последней надежде... Скорей бы двигалось
это облако, скорей бы оно разрослось и укрыло поля,
чтобы можно было спокойно уснуть и завтра выйти на работу.
Но увы! Облако не растет, а тает, и вместе с ним тает
последняя надежда измученных страхом людей. Все молчат. Ни
180

у кого не хватает духу первому высказать эту мысль вслух.
Почуяв тревогу, протяжно выли собаки.
— Беппо, убери-ка своего пса! Он спугнет облако! — с
раздражением сказал Беппо его сосед.
Беппо взглянул на собаку. Она, в самом деле, задрав
морду, выла на быстро таявшую тучку. Он заманил ее в хлев и
запер, чтобы его пес не был виною такого несчастья.
Лучше ой убьет его. Молодежь в другое время, вероятно,
посмеялась бы над этим эпизодом, но сейчас было не до смеха.
— Молитесь! Молитесь святому Уацилла, всем горным
духам,—сказал с отчаянием старик.
«Поможет ли это?»—подумали иные.
— О святой Уацилла, возьми из моего стада то, что
пожелаешь. Не погуби нас!—взмолился Дзибо. Он побежал в саклю
и, выйдя оттуда с зажженной восковой свечой, вошел в гущу
стада баранов, лежавшего во дворе, и закрыл глаза.
— Пришли ко мне того, который тебе понравится, о святой
Уацилла!
Огромный баран, думая, что Дзибо вынес ему соли,
подошел к нему и лизнул руку. Дзибо схватил его за рога и,
прикрепив к одному из них свечу, сказал:
— Пусть этот баран будет твоей жертвой, Уацилла, только
спаси наши посевы!
Люди, забыв о туче, сосредоточенно следили за Дзибо. Как
молшо не принять такую жертву! Ведь она от всей души!
Когда Дзибо закончил, все с облегчением взглянули на тучу... но
ее не было. Она исчезла бесследно, и вместе с ней исчезла
последняя надежда.
«Кончено! Хлеба погибли!»—подумал каждый.
Молчаливые, хмурые, все разбрелись по домам.
Аул притих. Притих, но не уснул. Мрачная ночь
придавила его. В зловещей тишине иногда раздавался тревожный
голос:
— Эй, парень! Сбегай-ка за аул, проверь посевы...
Ночь еще не рассталась с днем, на небе еще сияли
звезды, а люди уже стояли на крышах домов и смотрели в поле.
Даже сквозь предрассветный мрак видно было, как побелели
склоны. Густой иней покрыл хлеба.
Еще недавно пышная нива не уставала играть с горным
ветром, и наливающиеся колосья спорили между собой: кто
181

дольше устоит против ветра. А теперь? Как они состарились
за ночь! Мертвенно-бледные, бессильно опустив головы,
колосья, казалось, тихо плакали, и холодные слезы стекали по
их стеблям на заиндевевшую землю. Так под свадебным
покрывалом плачет невеста, узнав о смерти кого-то из близких.
Но вот растаял иней... Бедные колосья! Напрасно резвый
ветер заигрывает с ними. Мертвые не смеются.
Прильнув друг к другу, они вяло шевелили поникшими головами.
Не расти, не наливаться им больше. Теперь они сморщатся,
Не муку, а отруби насыпят в свои закрома горцы. Вы ели
когда-нибудь хлеб из мерзлого зерна? Он цвета грязи.
Аул в панике. «Погибли!», «Пропали!» — слышалось
вокруг. Кое-кто посылал проклятия У-ацилла и всем святым. Не
барана, как вчера, прочили им в жертву, а собачью кровь,
ослиные головы и прочие непотребные предметы. Но надо
работать. Нельзя опускать руки. Нужно косить сено. И как
можно больше. Если не купить за него хлеба, то как прожить
длинную и тяжелую горную зиму? Вся надежда на скот, а
ему нужен корм. И каждый, проверив еще раз свои погибшие
поля, принялся за работу.
Сегодня не слышно бодрых голосов косарей. Изредка кто-
нибудь скажет: «Что же мы будем делать?» Но
ответ—молчание. Пастушонок, забывшись, затянул было свою веселую
песню, но грубый окрик оборвал его.
В тишине раздавался только равномерный посвист кос...
У Темсыра уцелело только маленькое поле на южном
склоне, другие поля погибли. Его урожая вряд ли хватило бы до
середины зимы, и Темсыр ушел в соседний аул помогать
своим родственникам в уборке урожая. «Быть может, они мне что-
нибудь дадут»,—думал он. Но несчастье стерегло его всюду.
Сильный град уничтожил половину урожая этого аула.
Что оставалось делать Темсыру? Лошади у него не было.
Раньше он брал лошадь у соседей и за это работал у ник в
поле, мастерил им сани или сбрую. Но кому теперь нужны
свободные руки, когда каждый занят только одним: как достать
хлеб? У кого теперь свободная лошадь?
Уже покрылись белой буркой горные вершины. Зима
наступала ранняя и обещала быть лютой. Люди кинулись
убирать сено и жалкие остатки погибшего урожая. Скот, словно
предчувствуя голодную зиму, жадно доедал последнюю тра-
182

ву. Убегала осень, а никем не любимая зима уже показалась
из-за хребта. Все теснее сжимала она вокруг аула снежное
кольцо и наконец, осмелев, накинула на него ледяную шубу.
Наступил январь. Закром Темсыра уже опустел: ни зерна
для еды, ни зерна для посева.
Вечер. Вся семья сгрудилась у очага. Мокрый березовый
хворост шипит, наполняя дымом саклю, потом, ярко вспыхнув,
быстро прогорает. Темсыр сидит в деревянном кресле и,
подперев кулаком подбородок, не мигая смотрит в огонь. У
очага с палкой в руке сидит девочка и тоже смотрит в огонь.
Она зарыла в горячую золу несколько картошек и ожидает,
пока они спекутся. Не отрывая горящего голодного 'взгляда от
очага, она ударяет палкой старшего брата, когда тот пытается
стащить картофелину. Но возня ребятишек не может отвлечь
Темсыра от его тяжелых дум.
Чем кормить семью? Что с ней будет? Сегодня еще в
золе очага пекутся два небольших ячменных чурека — ужин
пяти человек, а завтра? Нет, так нельзя! Надо что-то
придумать, надо действовать, пока он в состоянии двигаться.
Хозяйка за лето собрала около пуда сыру. Нужно отвезти его? Где
взять лошадь? Пешком? Туда и обратно—пять дней пути.
Пять дней... А что будет есть семья в это время? И что можно
принести на себе по такой дороге?.. Ах! Если бы отсюда до
Цхинвали была проезжая колесная дорога, можно было бы
хоть самому впрячься в арбу. Но ее нет. Только лошадь
могла бы спасти его. Но где эта лошадь?
Сидит Темсыр, словно окаменев. Глаза его впились в
очаг, но он не видит ни огня, ни голодных ребятишек, ни
бедной сакли. Мысли его в поисках хлеба витают по широким
степям Северной Осетии, по селам Грузии. Там так много
ячменя, что его скармливают лошадям. Потоки зерна, горы
зерна, тучного, золотистого, замелькали перед глазами Темсыра
и уступили место бледным лицам его голодных детей...
«Ну, хорошо,—продолжает думать Темсыр. —Отвезу я
последний сыр. Того, что я на него куплю, хватит от силы на
месяц. А потом? Потом уже не на что будет купить зерна. Нет,
нужно идти через перевал. Там родственники. Они дадут ему
просто так. Им ведь это не тяжело. Они привозят хлеб в
случае нужды на арбах к самому дому. И потом, там короткая до-
183

рога. Можно управиться в два дня... Но как пойти зимой через
этот страшный перевал?..» Темсыр мысленно пробирался
сквозь снежный бурая, ощупывал каждую пядь заледенелой
тропы, по которой ему надлежало идти, измерял глубину
пропасти, «ад которой лежит его путь, ширину лавины, могущей
навсегда преградить ему дорогу к родному очагу... Но
другого выхода нет. «Хоть два пуда, да я смогу принести. Авось
вернусь...»
Ночью он сказал своей жене Бадимат, что решил идти
через перевал за зерном. Перед рассветом он пошел в соседний
аул, где батрачил его сын, чтобы взять его с собой. «Вдвоем
не так страшно. К тому же, он уже большой и может взять
хотя бы пуд кукурузы»,—думал Темсыр.
Рассвело, когда Темсыр с сыном Доди пришли в
последний перед перевалом аул. За аулом идти стало труднее,
потому что здесь начинался крутой подъем. Зимой ходить по
склонам гор опасно из-за снежных лавин, и Темсыр с сыном
поднимались по гребню горы, увязая в снегу.
— Тема, почему бы нам не пойти по летней тропе? Здесь
очень крутой подъем, — робко спросил отца Доди.
— Опасно,—ответил Темсыр.—Пусть с врагом нашим
случится такая беда, но однажды зимой сыновья Ахболата
поехали на заработки в- Грозный. Молоды они были, неопытны и
пошли по летней дороге. Как только дошли вон до того места,
так и случилась беда: растревоженный движением снег
тронулся и... пусть проклявшею тебя'постигнет такая участь.
Лавина погребла их под собой. И трупов их не нашли.
Разговорился Темсыр. Всю дорогу до перевала он
рассказывал сыну события печальные и радостные. Вспомнил
детство, пастушеские годы.
— Да... Много побродил я но этим местам...
В полдень они достигли перевала. Темсыр горячо
помолился святым покровителям, чтобы они помогли им
вернуться домой невредимыми и с хлебом, потом отец и сын, наскоро
перекусив кусочком ячменного чурека, двинулись дальше.
— Эх! Сколько же на тебе человеческой крови!—сказал
Темсыр, оглядывая перевал. — В год, когда умер Барысбег,—
ты еще был совсем маленький, — его сын был на заработках
за перевалом. Коода ему сообщили, что отец при смерти; он
пошел через перевал один. Там его застиг буран. Он заблу-
184

дился, потерял дорогу и упал вон с той скалы. Или вот здесь,
—продолжал Темсыр, указывая на каменный столб.—Трое
братьев пошли через перевал за зерном, и вот в этом месте
их погребла лавина.
Доди стало страшно.
— А мы заблудимся, Тема?—спросил он.
— Если нам повезет и погода будет хорошая, то ничего,
я дорогу хорошо знаю.
Перед заходом солнца они дошли до первого аула по ту
сторону перевала. Когда Доди увидел идущие по широкой
розной дороге арбы, везомые лошадьми, он спросил у отца:
— Тема, что это такое?
— Это арбы, сынож. Здешние жители не носят зерно на
себе, как мы, — ответил Темсыр.
«Счастливые»,—подумал Доди.
Родственники приняли Темсыра с сыном очень хорошо.
Впервые зачзиму они наелись досыта.
Темсыр решил вернуться домой завтра же. Ему бы очень
хотелось отдохнуть денек после такого тяжелого перехода, но
он боялся, что погода испортится и буран закроет дорогу через
перевал. Да и мысль о голодных детях гнала его.
Вечер прошел в приготовлениях. Зерно, которое дали ему
родственники, он высыпал в меховые мешки — себе побольше,
Доди поменьше. Хозяйки дали им на дорогу четыре
кукурузных чурека и кусочек сыру. Привели в порядок их ветхую
одежду, высушили потрепанные чувяки из сыромятной кожи
и выстлали их внутри свежим, сухим сеном.
На рассвете отец и сын отправились в обратный путь.
Пока они шли по ровной протоптанной дороге, ноши казались
легкими, но когда, увязая в глубоком снегу, начали
подниматься к перевалу, мешки, висевшие за их спинами, стали
невыносимо тяжелы.
— Ничего, — утешал сына Темсыр. —Мы будем дома еще
до захода солнца.
Мысли его перенеслись в родной дом. Он представил, как
Бадимат тешит сказками голодных детей, что вот скоро
придет Тема и принесет много чуреков. К вечеру они всей семьей
заберутся на крышу и будут долго смотреть туда, откуда
доляшы появиться Темсыр и Доди. Темсыр представил, как он
войдет в дом, как дети, радостно щебеча, окружат его и ки-
185

нутся развязывать мешки, ища в них гостинца. Что ж, он не
обманет их ожиданий, ведь он несет целых четыре чурека. Не-
съедят же они с Доди все! Картины одна за другой плыли в
уме Темсыра. Вот он сидит на своем кресле у ярко пылающего
очага. Дети облепили его со всех сторон. В золе пекутся не два,
а много чуреков...«И новогодняя ночь не застанет нас нищи-
ми, —думает он.—У Бадимат припрятано масло, сыр...
Праздник будет, как праздник». Улыбается Темсыр. Лицо его
посветлело. Он идет вперед, забыв о тяжелой ноше, не чувствуя
подъема.
Доди идет вслед за отцом и тоже думает о своем. Мешок
за спиной, казавшийся вначале таким легким, тяжелел с
каждым шагом. Веревка, которой он привязан к спине
наподобие рюкзака, врезалась в худенькие плечи и причиняла
нестерпимую боль. Доди, вытянув тонкую шею, судорожно глотал
воздух. Все помыслы сосредоточены на том, чтобы не
отставать от отца. Он старался ступать по его следам, но это
удавалось плохо. «Как бы мне не устать, как бы мы не остались
на ночь на перевале»,—думал он.
— Да будут прокляты предки наши! Зачем они поселились-
на эамх скалах? Если бы здесь была проезжая дорога, разве
бы мы мучились так... Привези осенью хлеба, сколько тебе
нужно, и живи всю зиму... Вот была бы жизнь! Тогда ьъг ты,
Доди, не батрачил, а ходил бы в школу...
Темсыр был уверен, что Доди скажет что-нибудь на эти
слова, но когда он промолчал, отец, удивленный, оглянулся.
Доди остался далеко позади. Он изо всех сил старался не
отстать, но ноги его скользили и он то и дело падал в снег.
Темсыр положил ношу и спустился к сыну.
— Что /ке ты не окликнул меня, сынок? Я бы пошел
тише,— сказал Темсыр с расстроенным лицом. — Я думал, ты
идешь следом. Дайчка сюда мешок.
—Да я не устал, —оправдывался сконфуженный Доди.—
Мне только веревка больно режет плечи.
— Веревку поправим, но ты держись. До перевала совсем
близко. Сейчас мы немножко отдохнем...
Когда они поднялись к тому месту, где Темсыр оставил
свою ношу, они присели отдохнуть. Темсыр укоротил веревку,
подтянул повыше мешок на спине Доди, обстругал деревянный
колышек, скреплявший на его груди веревку, и украдкой с горь-
186

ким чувством смотрел на грустное, утомленное лицо сына»
«Такому мальчишке в бабки играть да резвиться», — думал*
Темсыр. «А что делать? У кого нет быка, тот вынужден
запрягать и телку»,—успокаивал он сильно тревожившую его
совесть.
Отдохнув, отец и сын пошли дальше. До перевала
оставалось не так уж много, когда из-за него показались тучи. Они
быстро разрослись, и вскоре на небе не осталось ни одного
голубого клочка. Повалил густой мокрый снег. Менее чем за
полчаса все вокруг резко изменилось. Густой туман залил
ущелья, погреб под собой аулы, один вид которых придавал
Темсыру бодрость и уверенность. Сердце его сжалось. «Не
вернуться ли? — думал Темсыр, а между тем продолжал идти
вперед, хотя далеко не так бодро, как раньше. Добрались до
гребня горы, лежащей между двумя долинами, идущими к
перевалу. Отсюда до вершины перевала на некотором расстоянии
друг от друга сложены столбы из каменных плит, в память
погибших когда-то здесь путников. По ним-то и определяют
дорогу путники в ненастную погоду.
Здесь Темсыр думал сделать привал. Какое там! Резкий
ветер дул в лицо, снег слепил глаза, залеплял ноздри, рот. До.
ди задыхался. Растерянно потоптавшись иа месте, он наконец
повернулся спиной к ветру и сел.
— Ободрись, сынок! Нам нужно добраться до первого
столба. Непогода долго не продержится,—сказал Темсыр сыну и
пошел, выдвинув правое плечо вперед, чтобы уменьшить
сопротивление своего тела ветру.
Доди нехотя встал и пошел, прячась за спиной отца от
ветра. Темсыр все шел вперед. Но куда вперед, кто его знаетГ
В ясную погоду он знал каждую пядь этой дороги, но сейчас...
Снежный вихрь яростно крутился вокруг путников, колол лицо,,
глаза и белой движущейся стеной закрыл от них дорогу.
Доди шел за отцом, но и здесь при всем своем старании
не мог попасть в его след, так как шаги отца были для него,
слишком широки. Как-то, поскользнувшись, он провалился в
сугроб. Когда из него выкарабкался, Темсыра уже не было.
Доди обомлел. Как же это так?.. Один в такую погоду на
перевале?.. Он крикнул и прислушался. Тишина. Крикнул еще
раз, но ответа не было. «Нужно догнать отца»,—решил Доди:
и торопливо пошел по его следам. Но следы быстро за-
187

метало снегом, и Доди вскоре потерял их. «Как же мне найти
е/го?»—думал он. Доди стал опять кричать, но, убедившись,
что его никто не слышит, в отчаянии опустился на снег.
Когда Темсыр, оглянувшись, не увидел за собой сына, он
остановился как вкопанный. Холодный пот выступил на его
лбу.
— Доди! — крикнул он.
Ответа не последовало. Темсыр крикнул еще несколько
раз, но никто не отвечал. Тогда он опустил ношу, рядом с ней
воткнул палку, надел на нее свою рукавицу, чтобы потом
легко можно было отыскать мешок, и пошел обратно по своему
следу. «Если он провалился в сугроб и задохнулся...»
—подумал было Темсыр, но сейчас же отогнал от себя эту
страшную мысль.
А ветер дул не ослабевая. Он со свистом подхватывал
свежевыпавший снег, кружил его в воздухе и снова устилал им
землю. Темсыр, зовя сына, шел до тех пор, пока виден был
след. Потом оглянулся, стараясь сообразить, где он находится.
«Куда же идти? Где его искать?» Он вспомнил, что, когда шел
вперед, ветер дул ему в лицо. «Значит, если идти по ветру, я
попаду на прежнюю дорогу»,—подумал Темсыр и повернулся
спиной к ветру. Но он не знал, что ветер уже переменил
направление.
Доди сидел в снегу. Вдруг ему послышался крик. При.
слушавшись, он узнал голос отца. Доди вскочил и крикнул во
всю силу своих легких. Прислушался. Снова раздался голос
отца. Тогда Доди, встрепенувшись, стал звать Тему. Но что
это?.. Голос, сначала приближавшийся, стал удаляться. Увы!
Ветер, доносивший до него крик, уносил его голос, и
Темсыр не слышал сына. В отчаянии Доди стал звать отца,
вкладывая в свой крик всю свою душу, но голос звучал все
тише и тише и наконец умолк совсем. «Он заблудился, и мы
погибли!»—подумал Доди. Он кричал до полной хрипоты.
Потом спазма сдавила ему горло, тело стало страшно тяжелым,
мысли путались, и Доди беззвучно рухнул на свой мешок.
Ветер стих так же внезапно, как начался. Снегопад
прекратился, но густой туман окутал перевал. Доди очнулся. Он
лежал неподвижно, силясь понять, где он? Ночь сейчас или
день? Наяву с ним все это происходит или во сне? В
наступившей тишине к нему донесся далекий крик Темсыра. «Это мне
3 88

мерещится»,—«подумал Доди. Но крик раздавался все
явственнее, и мальчик, затрепетав, попытался вскочить. Но
отяжелевшее тело не подчинялось ему, и Доди стал звать отца, лежа
на мешке. Как ни слаб был звук его осипшего голоса, Темсыр
услышал и пошел навстречу.
Измученный Темсыр приготовился упрекнуть сына, но
гнев его растаял, когда он увидел мальчика распростертым
на снегу.
—-Что с тобой, Доди? Ты жив?—кинулся он к нему.
— Жив пока...—с усилием ответил Доди.
— Но что же ты меня не позвал? Ведь ты измучил и себя,
и меня.
— Я провалился в сугроб... и не мог...—сказал Доди с
виноватым видом.
— А потом, когда я тебя искал, почему ты не отзывался?
— Отзывался, но ты не слышал.
— Ты что, ноги отморозил?
— Не знаю...
Доди в самом деле не знал, отморозил он ноги или нет.
Он чувствовал только, что они налились, зудели и
отказывали /ь подчиняться. Темсыр ощупал ему нога, растер их,
стряхнул с него снег.
— Ну как, Доди, ты сможешь идти? Сейчас ветра нет,
ярче будет,—спрашивал Темсыр, с тревогой смотря в лицо сына.
— Не знаю...—ответил Доди.
— Встань, сынок, я возьму мешок, и попытаемся... Будь
проклят бог, создавший бедняка!
Доди встал и, с трудом ступая, поплелся за отцом.
— Снегу выпало немного. Может быть, с наших мест кто-
нибудь идет навстречу, и тогда мы пойдем по его следу, —
утешал сына Темсыр. — Если не успеем сегодня домой,
переночуем в ближайшем ауле, а завтра—домой.
Да и туман скоро рассеется, не вечно же ему быть.
Доди слушал и молчал. Силы его иссякали. Он шел за
отцом, отупев от усталости, и не верил, что сможет дойти хотя
бы до перевала.
«Мешок мой должен быть здесь»,—подумал Темсыр и
остановился, ища глазами палку с надетой на нее рукавицей.
Но ее не было. «Где же он?» —растерялся Темсыр. «Как же я
явлюсь домой без .него? Нет, надо найти», — решил он.
189

— Ты присядь тут. сынок, и не двигайся. Если я буду
кричать— отзовись обязательно, — сказал Темсыр сыну и
повернул обратно. Долго он искал свою ношу, но бесполезно.
Мешок как сквозь землю провалился. Вероятно, ветер опрокинул
палку, а мешок занесло снегом.
«Что теперь делать? — думал расстроенный Темсыр. —
Остаться на праздник без муки? Да и что люди окажут?
Мальчишка донес свою ношу, а я потерял... Сходил за перевал,
наелся и вернулся с пустыми руками к голодной семье... Нет,
так нельзя! Вернуться обратно? А если непогода закроет
дорогу через перевал?»—С такими мыслями Темсыр вернулся
к сыну.
Доди сидел на -своем мешке, и мысли одна другой
печальнее теснились в его голове: «Сейчас, вероятно, перевалило за
полдень. Я уже не могу идти и, если свалюсь на полдороге,
то мы останемся на ночь на перевале и замерзнем. И отец
погибнет из-за меня. Вернуться назад—тоже не смогу, да и
нельзя, там дети ждут хлеба. Если Тема не найдет своего
мешка, то моего им хватит хоть на несколько дней, а там видно
будет... Пусть отец идет один, а я попробую вернуться. Если
доберусь до аула—хорошо, а если нет...»
Темсыр вернулся расстроенный и с минуту задумавшись
стоял возле сына. Доди поднял на него глаза и, с трудом
ворочая языком в пересохшем рту, сказал:
—Тема, я не смогу идти, а ты возьми мой мешок и иди
один.
Темсыр вздрогнул и пристально посмотрел на него: «Что
с ним? Он неспроста это гаворит!»—подумал он.
— А ты?
— А я, если туман рассеется, вернусь обратно, а потом с
кем-нибудь приду.
По щекам Доди катились слезы. Он украдкой вытирал их
рукавицей.
—Доди, что с тобой?—(кинулся к нему Темсыр. —Ведь
жив ты еще? В какой же несчастный день я родился!—И
Темсыр заплакал, как ребенок.
Никто не отозвался на его плач. Угрюмые скалы,
укутанные туманом, равнодушно молчали. Много путников с
котомками за спиной прошло мимо них в поисках хлеба, и ни одному
из них не послали они приветливой улыбки.
190

— У тебя что, Р)уки замерзли? Дай-ка сог.рею!
Темсыр бормотал бессвязные слова, тер сыну руки, лицо,
•ноги. По его обледенелым усам ручьями текли слезы.
У Доди сердце разрывалось от горя при виде этих слез.
Его самым заветным желанием было ходить в школу. Но он
отдал бы сейчас эту возможность за то, чтобы отец нашел
свой мешок, за то, чтобы он стал очень сильным, взвалил бы
на себя оба мешка и, прокладывая отцу дорогу, привел бы
его домой.
— Ты не бойся, Тема,—пытался он успокоить его. — Со
мной ничего не случится. Я хорошо запомнил дорогу и смогу
вернуться. Вот как прояснится, так и пойду. А ты иди, а то
стемнеет...
«Как прояснится!..—думал Темсыр.—Ах, если бы
прояснилось, они нашли бы мешок и пошли домой».
Темсыр испугался не на шутку.
— Соберись-ка с силами, Доди, и пойдем обратно, — с
напускным весельем сказал он.
Дорого стоило ему это решение. Голодная семья не
выходила из головы, но другого выхода не было.
Они пошли. Темсыр впереди, а за ним, шатаясь, шел
Доди. Спускаться было хоть и опасно, но легко.
— Вот видишь, Доди?—говорил Темсыр. — Скоро мы с
тобой будем сидеть в теплой сакле и греться у очага. Завтра
или послезавтра, когда установится погода, мы вернемся
обратно. Может быть, у нас будут попутчики. И клянусь, что
если даже мы будем погибать от голода, я больше никогда не
пойду зимой через этот перевал. Лучше бы я... Ах! —
вскрикнул Темсыр и, сделав судорожную попытку удержаться,
провалился и исчез в густом тумане у самых ног Доди.
Доди дико закричал, но сейчас те умолк. Он услышал
голос отца:
— Стой! Обрыв!
...Темсыр с трудом выбрался из лощины. С правой его
ноги от колена до бедра была содрана кожа, и сквозь лохмотья
густо сочилась кровь. Мешок, висевший за его спиной, лопнул,
и все содержимое высыпалось из него. Они перевязали рану
ненужным теперь уже мешком.
— Не повезло нам, Доди, —сказал Темсыр через силу,
печально улыбаясь. —Боюсь, что не смогу идти. Хоть бы путни-
191

ков встретить... А ты бы не смог сам добраться до аула?
Сообщил бы родственникам, и они бы пришли за мно ...
Доди молчал. Слезы душили его.
— Что ж, я уже достаточно пожил, сынок, — начал
Темсыр, но, взглянув на искаженное страданием лицо сына,
пожалел о сказанном.
— Не плачь. Мы пойдем немного правее, и по склону хоть
ползком, да доберемся, — и, сделав над собой нечеловеческое
усилие, Темсыр поднялся и пошел, сильно хромая. «Мы
заблудились, — думал он. — О проклятая дорога! Ведь я знал
тебя, как свои пять пальцев. Как же ты мгновенно
изменилась!»
У самых его ног внезапно показалась зияющая темная
пропасть...
— Пропасть! Стой! — крикнул Темсыр и резко подался
назад, но ноги его скользнули, и он, судорожно схватив руками
воздух, исчез в черной яме.
Не выполнил Доди отцовского приказа. Голова его
закружилась, в глазах поте1Мнело, и он вслед за Темсыром полетел
вниз.

ЕЗЕТХАН УРУИМАГОВЛ
СЕДЬМОЙ СЫН
О крови той, что пролита обильно,
О крови той, что даром не прошла,
Николай Тихонов
Старая Сафиат родила шестого сына, когда ей было
пятьдесят лет. Стыдясь поздней беременности, она смущенно
жаловалась старшей снохе:
— Стыд какой — свекровь со снохами вместе у люлььп
будет сидеть! В мои ли годы рожать...
Черноокая невестка, лукаво щуря глаза, отвечала:
— Ничего, роди, по очереди кормить будем. Он у нос-
богатырем вырастет.
И родила Сафиат шестого сына в февральскую полночь
девятнадцатого года, в тот час, когда муж ее погиб, ср?жаясь
с бандами Шкуро. И назвала она шестого сына—Серго, I?
честь Орджоникидзе, пламенные слова которого заставили ее
поверить в то, что может человек быть счастливым на земле.
Серго рос бледным, худощавым мальчиком. В пионерском
отряде он дружил с сыном школьного сторожа, русским маль
чиком Васей. Сторож, хмурый, но добродушный старик,
никогда не мешал их детским шалостям, и дети целые дни
проводили на школьном .дворе. Детская дружба с годами окрепла.
Они вместе вступили в комсомол, вместе учились, работали.
И только война разлучила друзей. Но ненадолго. Уйдя
в первые дни войны на фронт, Василий скоро после тяжелрго
ранения вернулся в ч родное село и был назначен районным
военкомом.
13 Осетинская проза
■106

— Отправь меня на фронт, - просил Серго.
Но Василий неизменно отвечал:
-- Не могу, Серго. Не подходишь ты по здоровью. Да и
в колхозе люди нужны — кто армию кормить будет?
Из бледного, худосочного мальчика Серго превратился в
высокого, узкоплечего' юношу. Мать, глядя на него,
сокрушенно качала головой и с невыразимой лаской в голосе
говорила:
— Последыш ты мой, девушкой бы тебе родиться. Какой
из тебя мужчина?
# * *■
Горячий, сухой август. В мутном небе )>аскаленным
шаром висит солнце, обжигая землю. Ветер собирает на дорогах
курганчики пыли. Через тихое когда-то село с шумом
проносятся грузовики с боеприпасами, санитарные машины,
зенитки. Танки сотрясают землю и обдают ее горячим дыханием
раскаленного железа. День и ночь нескончаемой вереницей
проходят войска в ущелье.
Старая Сафиат выходила на дорогу, усматривалась в
усталые, запыленные лица бойцов и думала: «Война в России, а
войска в горы идут».
Когда Серго показал матери повестку из военкомата, она
побледнела. Вырвала из его рук серенький листок и
закричала:
— Не отдам! Один ты у меня остался, последний... Он
твой друг с детства, скажи ему, что я тебя не отдам.
Простоволосая, пришла она в военкомат и оттолкнула
часового, загородившего ей дорогу. Захлебываясь
невысказанным горем, она сказала:
— Не смеешь ты меня не пускать. Я пять сыновей и двух
внуков отдала...—и распахнула дверь кабинета.
Военком поднялся ей навстречу и пододвинул стул. Она
долго молча смотрела на него, потом протянула повестку.
— Пожалей мою старость... Ты его друг детства, не
отправляй его. Он больной, слабый. Отправишь — прокляну...
Сам почему' не идешь? Последний он у меня,--- шептала
Сафиат, как в бреду.
Военком побледнел. Он дважды вытер ладонью вспотевши(I
лоб. Не отводя от егчрухи взгляда, сказал
ИМ

— И я иду. Мы все идем воевать. Немец в Ростове.
Он говорил тихо, и его худое лицо подергивалось.
Сафиат, как во сне, медленно шла по длинным улицам
села...
Она не провожала сына. Оставшись одна в большом пустом
доме, она разрыдалась, потом забилась в угол и
остановившемся бездумным взглядам долго амютрела перед собой.
# * *
Улеглась пыль на дорогах, глухая тишина повисла над
опустевшими улицами. Неумолкающий гул канонады стал
привычным и сросся с этой тишиной.
Старая Сафиат видела, как большие самолеты с черными
крестами пролетали совсем низко, почти касаясь верхушек
деревьев, и обстреливали безмолвные мертвые улицы.
По ночам она не спала, сидела в полудреме у окна и в
минуты краткого затишья слышала, как шуршат сухие поля
неубранной кукурузы. Свистел ветер на чердаках, в пустых
амбарах, и приглушенно шумела река.
Однажды ночью кто-то прошел по коридору и привычной
рукой взялся за дверь. Сафиат вскочила и замерла в
ожидании. Дверь открылась. На пороге в сверкающей от дождя
бурке стоял ее сын, Серго.
— Почему ты не ушла, мама? — спросил он, обнимая
дрожащую старуху.
Не отводя взгляда от его лица, Сафиат гладила мокрую,
слипшуюся шерсть бурки и говорила:
— Никуда я не пойду, дом не брошу. Кто меня, старую,
тронет?
Оправившись от первой радости, она заметила на пороге
военкома. Оттененное черной буркой лицо Василия казалось
бледнее обычного,,на нем ярче проступали веснушки.
Встретившись с ним взглядом, Сафиат молча обняла сына и
прижалась к нему, словно защищая его от опасности.
Потом она колола у сарая дрова, топила печь, кормила
гостей. Она подкладывала военкому жирные куски баранины и
горячий хрустящий чурек, но ни разу не взглянула на него.
«Если бы не он. —думала Сафиат, —сидел бы Серго дома.
А теперь... что будет с ним?»
Н)5

— Мы в партизаны уходим, мама,—с необычайной
нежностью сказал Серго, прощаясь и обнимая мать. — Если буцет
трудно, приходи к старой башне.
Погладив узкой ладонью седую голову матери, Серго
вышел. Военком задержался на пороге и оглянулся. Ему тоже
хотелось почувствовать материнскую ласку, почувствовать ее
теплые руки на своей голове. Но Сафиат отвернулась, и он
быстро прошел за Серго.
# * *
Мутная сырость осеннего рассвета. Огромные серые
грузовики, обгоняя друг друга, ворвались б притихшие,
пустынные улицы. Они наезжали на закрытые ворота, разоряли
наборы, цветники, огороды. Солдаты стреляли из автоматов в
окна домов. Все звенело, дрожало, гудело, наполняя село зло
вещим скрежетом стали.
Сафиат стояла у окна. Серая машина вдруг круто
свернула с дороги и врезалась в крашеный забор ее двора. Доски
с сухим, стонущим треском легли под колеса машины. Сафиат
зажмурилась и прижалась спиной к стене.
Ежась от пронизывающего осеннего холода, немцы тяжело
бегали по коридору, стучали дверьми, кричали на непонятном
языке. Сафиат видела, как изрубили на дрова забор, который
красил ее старший сын, как сломали курятник, потому что он
мешал развернуться машине.
Они жарко натопили, потом ели, чавкая, и громко,
большими глотками, как лошади, пили вино. Солдат с автоматом,
оскалив желтые зубы, закричал на старуху:
— Рапоталь... хлеп!—и ткнул пальцем в мешок с мукой.
Медленно, широкими шагами, какими ходила всю жизнь,
Сафиат прошла коридор, принесла корыто и, насыпав в него
муки из мешка, стала неистово месить тесто. Глядя, как она
быстро, ловко и уверенно работает, солдат буркнул «гут» и
похлопал ее по спине. Она вынула из корыта большие белые,
облепленные тестом руки и, резко выпрямившись, в упор
посмотрела на немца. Он нахмурился и передвинул автомат на
живот.
С того дня она каждое утро колола дрова, топила печь
пекла хлеб, доила корову. И каждый раз, прежде чем она
становилась к корыту, солдат грубо обыскивал ее. Потом усажи-
19Г>

вался рядом на табурет, передвигал автомат на живот и скучно
скулил на губной гармонике.
Однажды приехал такой же серо-черный человек, как и
все ее постояльцы, но он был чище и наряднее и казался
выше других. На рукаве у него, как раздавленная лягушка,
белела свастика. В этот день солдаты сорвали цепь над очагом,
выбили из венского стула сиденье, затянули угол брезентом —
они устроили отдельную уборную для офицера.
Надочажная цепь —символ вечности рода, благополучия
и счастья семьи. Сафиат прижала к груди тяжелую, покрытую
многолетней копотью цепь и бережно унесла к себе на кухню.
В комнате, где поселился офицер, раньше жил Серго.
Сафиат очень любила эту комнату — маленькую, теплую, уютную.
Окно выходило в сад, который круто спускался к реке, от нее
далеко убегали зеленые курганы и горбатые холмы. За ним
темной стеной тянулись леса и был виден узкий мрачный вход
в ущелье, наводившее страх на пришельца. Офицер подолгу
сидел у окна, длинным ногтем ковырял в зубах.
Он внимательно разглядывал мрачный осенний пейзаж
Кто знает, о чем он думал? Может, ему не нравились эти
загадочно притихшие хмурые горы? Может, он был недоволен
тем, что Кавказ, прославленный своим гостеприимством, не
встретил его под Моздоком хлебом-солью? Кто знает, о чета
думал этот злой человек?"
Наступила зима. Река замерзла. Завыли ветры, метя
колючий, сухой снег.
Однажды во двор привели пленных. Будто обжигаясь,
переступали они босыми ногами на колючем, хрустящем снегу.
Ветер жестоко хлестал окровавленных, измученных людей,
трепал почерневшие бинты, заметал кровавые следы. Один
пленный показался Сафиат знакомым: широкий вздернутый
нос, скуластое лицо, только не бледное, как раньше, а
землисто-серое. Да, это был Василий. Он мелко дрожал, правая рука
его с раздробленной кистью безжизненно висела.
Сафиат вздрогнула и до хруста в пальцах впилась в
подоконник. Она закрыла глаза, припоминая последние слова сына:
«Если будет трудно, приходи к старой башне». Она
посмотрела в окно: вдалеке, вся в инее, как в белом каракуле,
безмолвно высилась над обрывом старинная башня. Тучи
цеплялись за нее, завороженные ледяной тишиной, окружали ее
187

леса. Не было тропинки к этой башне, только старые чабаны
знали к ней дорогу и берегли эту тайну, как дедовскую честь.
— Где ты, сын мой? Жив ли? — прошептала Сафиат.
Пленных загнали в сарай. Мороз крепчал. Ветер завывал
над холмами, набрасывался на голые сады, на пустые дома.
Под его порывами сухо трещали ветви замерзших деревьев.
Дрожа всем телом, старая Сафиат шептала:
— Чума... чума на землю пришла.
Съежившись в углу тесной кладовой — все, что ей оставили
от ее большого дома, — она слушала, как обледеневшие ветки
тревожно царапают стекла окон. А перед глазами стоял
военком в окровавленных бинтах и с безжизненно повисшей рукой.
* * *
Был канун рождества. Пушистая сверкающая елка
возвышалась посреди комнаты, рядом был накрыт стол. Сафиат еще
с вечера улеглась на своем войлоке в кладовой, но уснуть не
могла.
Никогда они еще так не шумели. От режущего крика, от
звона посуды, от топота ног у нее кружилась голова. Она
поднялась и посмотрела на них в дверную щель.
Откинувшись на спинку стула, офицер мелкими глотками
отхлебывал из стакана пенистое золотистое вино. Вдруг в
комнату втолкнули пленного военкома. Его подвели к .столу. Худое,
скуластое лицо пленного передернулось. Сжав челюсти, он
отвернулся.
Сафиат тихо заплакала — первый раз с момента прихода
фашистов. Солдат держал перед лицом военкома тарелку с
дымящимся мясом, а офицер, раскачиваясь на стуле, говорил:
— Скажи, где есть партизан,—будет кушаль, будет пиль
вино, будет жиль. Не скажи, где есть партизан, — смерть.
Последнее слово он произнес особенно четко и поднял руку,
в которой блеснул маленький револьвер.
Василий молчал. Руки его были связаны за спиной.
Откинув голову, стиснув зубы, он отворачивал лицо, стараясь не
вдыхать запаха пищи. Солдат по знаку офицера ударил его.
Василий покачнулся, но устоял. Он продолжал молчать.
Сафиат, прижавшись к дверному косяку, следила за тем,
что происходит в комнате. Офицер что.то сказал солдатам, и
все, громко крича и смеясь, стали одеваться. Сафиат накинула
198

на голову платок и вышла во двор, опередив фашистов.
Вдыхая обжигающий воздух декабрьской ночи, она быстро прошла
в угол двора и спряталась за столб.
Ветер спадал. Ночь была морозная,
молчаливо-настороженная. Тихо потрескивал голубой лед на реке. Сверкающие вне
ем леса, древняя башня на скалистом обрыве — все было
погружено в глубокое молчание.
Пьяно пошатываясь, кутаясь в теплые шарфы, солдаты
высыпали во двор. Военкома подталкивали автоматами в спи
ну. Потом один солдат несколько раз плеснул на одежду
Василия бензином из бутылки и поднес к нему зажженную спичку.
Стеганый ватник на военкоме вспыхнул синим пламенем.
Василий рванулся я сторону, потом с разбегу бросился на
землю и стал кататься по снегу. Дикий хохот, свист и
улюлюканье разорвали тишину ночи. Сафиат выбежала из своего
укрытия, сорвала с головы платок и бросила его к ногам офп
цера. Упав перед ним на колени, она горячо заговорила:
— Не убивай!.. Сын он мне... мой сын... Не убивай!
Священный обычай: если женщина открывала перед муж
чиной голову и бросала платок к его ногам — это отводило да.
же кинжал неумшш/юй кровной места.
Офицер оттолкнул Сафиат и ударил ее ногой в спину.
Василий продолжал бороться за жизнь. Последним усилием воли
он, сверкая глазами, поднялся перед своими убийцами.
Бессмертный к своей ненависти, прекрасный в своей
смерти.
Солдаты испуганно шарахнулись в стороны и на
мгновение затихли. Офицер медленно поднял руку и трижды
выстрелил в упор...
А перед рассветом Сафиат, как всегда, затопила печку,
вынесла помои, нарубила дров. За два месяца солдаты привыкли
к ее деловитому молчанию, к широкой медленной походке, к
спокойным движениям. Некоторые, разбуженные ее возней,
открывали глаза, но, увидев знакомую фигуру, возившуюся
у печки, поворачивались к стенке и, накрывшись с головой,
засыпали.
Налив молока в кофейник, Сафиат тихо открыла дверь и
вошла в комнату офицера. Бесшумно поставив на стол
кофейник, как; делала каждое утро, она прикрутила ночник и
остановилась у изголовь5( офицерской постели. Офицер тяжело,
199

прерывисто дышал. В тусклом свете ночника Сафиат увидела
слипшиеся светлые волосы, неприятно белую шею, на которой
пульсировали синеватые жилы.
Решительным движением она вытащила из-под платка
топор, которым рубила дрова, и, точно рассчитав удар, с силон
опустила его...
В саду под ногами часового мерно поскрипывал снег, из-за
двери доносилось храпенье солдат. Тяжелыми толчками
стучало сердце старухи.
Она снова вышла во двор. Часовой у сарая посмотрел 1ха
старуху и с наслаждением подумал о том, что скоро утро, его
сменят и он будет есть ароматный свежевыпеченный хлеб. Он
потуже затянул широкий шерстяной шарф на шее, приело
нился к стене сарая и задремал, предвкушая близость утра ь
сладкого сна.
Как могучее дерево, обугленное ударом молнии, чернел на
снегу труп военкома.
Сафиат неслышно подошла к часовому и ударила его
обухом в затылок. Он мягко сполз по стене и упал перед дверью
сарая. Она оттащила труп и открыла дверь.
В сарае зашевелились. Ветер прошумел в голых,
обледеневших ветвях сада. Ласково, как говорят с детьми, Сафиат
прошептала:
— Только не шумите... тихо... тихо...
Ветер намел в углах сарая сверкающие снежные курган
чики. Пленные жались друг к другу и молча смотрели на
старуху с растрепанными седыми волосами, с большим топором
8 руках.
Шагнув в глубь сарая, Сафиат взяла одного из них за руку
и сказала тихо:
— Пойдем туда, — она показала на заснеженную
башню. — Я поведу вас, я знаю дорогу.
Бережно подняв труп военкома, люди пошли за Сафиат.
Она вела их к скале, на которой высилась неприступная
старинная башня.
1944

НЕИСТОВЫЙ
Он ничем не выделялся среди других учеников. Серые
тиковые шаровары были закатаны выше колен, косоворотка в
заплатах перетянута ремешком из сыромятной кожи. На узком
девичьем лице светились большие озорные глаза; острый нос
был усыпан темными веснушками.
Учился он посредственно, часто шалил. Однажды на уроке
он связал тонкой ниткой несколько мух и пустил их по классу.
— Володькина эскадрилья! — закричали ребята.
Я выгнала его из класса. Вместо того, чтобы выйти в дверь,
он выскочил в окно.
— Пусть мать придет ко< мне, — крикнула я ему вслед.
Вечером ко мне на квартиру пришла стройная, худощавая
женщина средних лет.
— Я мать Владимира, — смущенно сказала она,
усаживаясь на диван.—Он у меня один. Я вдова, работаю на ферме.
Зимой он один управляется по хозяйству, а все лето —в
колхозе.
Она помолчала, потом подняла на меня усталые, но
открытые глаза и сказала:
— Прошу вас, вы его больше не выгоняйте. «Если,
говорит он, учительница еще хоть раз выгонит меня с урока, .совсем
учиться не буду...» Он ласку любит. Попробуйте и вы с ним
лаской.
Мне пришлась по душе мудрая простота этой женщины.
* * *
Стояли последние дни погожей осени. Ноябрь пылал
золотом опадающей листвы. Над деревьями и над крышами домов
плыла серебристая паутина. Мальчики на школьном дворе
гнались за ней и сбивали длинными палочками.
201

Вечерело. Приглушенно шумела река. Я думала о том.
почему Владимир не пришел сегодня в школу. «Если бы не мать,
я бы совсем не учился, — сказал он мне накануне, когда я
пожурила его за плохое знание урока. — Я только для нее
учусь, а то она у меня все плачет».
В окно постучали.
— Вас вызрлвает начальник милиции,—коротко сказал
милиционер.
— Зачем?
Не ответив, он вскочил на коня и уехал.
Начальник отделения, пожилой хмурый человек, встретил
меня укоризненным взглядом и предложил пройти за ним.
В полутемной комнате на полу, опустив голову, сидел
Владимир. Увидев нас, он вскочил, сделал два шага мне
навстречу, но вдруг, словно передумав, развязно сунул руки в
карманы и сел на прежнее место.
— С утра сидит, а прощенья не просит,—сказал
начальник. — Послали за матерью — ее дома не оказалось. Он сам
просил вызвать вас: учительница, говорит, все объяснит.
— А что он сделал?
— Да вроде диверсии, знаете ли... выбил у нас стекла.
Я была поражена. Владимир был озорным, шаловливым
мальчиком, но хулиганом — никогда.
— Если можно, оставьте нас вдвоем, —попросила л
начальника.
В комнате стульев не было. Я облокотилась на
подоконник. Мы оба молчали. Потом Владимир поднял голову,
посмотрел на меня и... расплакался.
— Только маме не говорите. Я не хочу, чтоб она
плакала... Ведь я не нарочно. Охотники подарили мне порох и
капсюли. Я хотел только попробовать. Положил на камень, а дру-
1им ударил. У них под окном камни гладкие, удобные... Я
забыл, что это милиция... А теперь, — сквозь слезы проговорил
он,—начальник грозит сослать за хулиганство...
202

Он плакал горько, безутешно, как плачут дети, когда
думают, что попали в безвыходное положение.
Мне удалось убедить начальника ничего не сообщать
матери. Через час мы вышли из милиции.
Прошло несколько лет.
Из вихрастого босоногого мальчугана Владимир
превратился в стройного худощавого юношу. Глаза его по-прежнему
весело, озорно светились, веснушки на носу побледнели. Он
работал в колхозе бригадиром молодежной бригады.
Стан бригады считался лучшим в колхозе. Длинное
кирпичное здание стояло в пустом фруктовом саду.
Перекатываясь мягкими волнами, с высоких холмов в ложбины сбегали
колхозные поля. Комсомольцы с гордостью показывали мне
стан: книги на полочках, пианино, ковер на полу, бюст Ленина
и портрет Сталина в позолоченной рамке, отлитый из бронзы
Киров в охотничьем костюме...
На стене висела грифельная доска — здесь отмечались
успехи учеников-комсомольцев. Владимир молча старался
обратить мое внимание на доску: мол, не везде я посредственный.
Комсорг похлопал его по плечу и сказал:
— Лучшую бригаду на соревнование вызвал. Я уверен,
что наш участок выйдет вперед.
Допоздна тянулась беседа. Юность любопытна, ей все
хочется знать: как делали отцы революцию, кто в Америке не
любит) негров, есть ли на Марсе жизнь, как Николай
Островский написал книгу, почему Московская сельскохозяйственная
Академия называется Тимирязевской, на каком языке будут
разговаривать люди, когда во всем мире будет коммунизм?
# * *
В серый декабрьский день сорок первого года мать
Владимира получила извещение о том, что он погиб, защищая
Москву. Я пришла к ней выразить сочувствие.
Святая любовь матери, ты тоже была на вооружении
нашей армии!
— За свое счастье погиб, — сказала мне женщина. — Рос
203

сиротой, Советская власть его учила... Кому же ее было
защищать, как не ему?
Она дала мне последнее письмо сына. Я сразу узнала
крупные неровные буквы. Письмо было сухое, без ласковых
слов. Он скупо сообщал о том, что здоров и воюет.
Предупреждал, чтобы мать не плакала, если долго не будет писем. Он
уверен, что не умрет, он должен дойти до Берлина...
Женщина протянула мне фотографию, бережно
завернутую в белый шелк. На меня смотрело знакомое узкое лицо.
Как он возмужал! Но озорство по-прежнему светилось в его
глазах. На обороте фотографии я прочла: «Моей маме, самой
лучшей маме. От старшего сержанта, минера энской
гвардейской бригады...»
Пожалуй, это были самые ласковые слова, сказанные им
когда-либо матери. Странный характер: учился только для
того, чтобы не огорчать мать, в бригаде был первым, чтобы
матери было приятно, а под арестом у начальника милиции
зажав в кулак самолюбие и мальчишескую гордость, униженно
плакал, упрашивая, чтоб не сообщали матери об его аресте.
Как будто не было у него своей жизни, своих интересов. А с
фронта пишет, что ни за что не умрет, что он должен дойти
до Берлина...
* * *
Весной сорок четвертого года я очутилась на станции Бес-
лан. Крыши были сорваны, окна выбиты, повсюду торчали
бездымные закопченные трубы и скрюченные рельсы.
Среди больших народов, насмерть дравшихся с врагом,
не последней была и ты, любимая маленькая родина моя!
Названия твоих деревень значились на больших стратегических
картах. Твой Моздок знали и друзья и враги. Друзья
с волнением следили за боями в районе города...
Я пропускала поезд за поездом, завидуя мужчинам, так
ловко устраивающимся на крышах. Подошел санитарный:
белые марлевые занавески на окнах, цветы, белоснежные
халаты сестер.
—• Какая станция, мать? — спросил меня юноша лет
семнадцати с удивленными глазами цвета апрельского неба. Обе
руки его были в гипсе. Он сам был чем-то похож на этот яркий
весенний день, то ли голубизной своих глаз, то ли волосами
21» 4

цвета подсолнуха. Я не успела ему ответить. Подошел
высокий мужчина в белом халате.
— Я врач,—отрекомендовался он. —В нашем поезде едет
ваш ученик. Он увидел вас в окно и просил позвать. Вам в
какую сторону ехать?
Я сказала.
— Правда, в санитарном поезде не полагается ездить
посторонним. Но знаете, не могу ему отказать, он тяжелый.
Врач взял мой чемодан, и мы вошли в вагон. Потом он
подал мне халат и повел в крайнее купе.
— Получай свою учительницу, — весело сказал мой
спутник.
Владимир... Неужели это Владимир?
Голова густо забинтована, правая рука в гипсе, глаза
кажутся огромными на исхудавшем лице. Он молча посмотрел
на меня и протянул левую руку. Потом прошептал чуть
слышно:
— Увидел Беслан — домой захотелось... маму повидать.
Ведь она меня уже похоронила... Опять, наверное, плакала.
Он побледнел и закрыл глаза.
— Будешь нервничать — уведу учительницу, — строго
сказал врач.
— Не буду, оставьте,—сказал Владимир, не открывая
глаз.
Ночью, под мерный перестук колес, он долго рассказывал
мне о своем единоборстве с немецким сапером.
— У него лопатка, и у меня лопатка. Оба мы ползли к
дереву, У которого стоял пулемет. Кто раньше до пулемета
доберется, тот живым останется...
Он молчал, видимо, подыскивая слова, чтобы ярче
передать свои мысли, потом улыбнулся и сказал:
— Вот рассказывать не умею. Вы всегда меня ругали
за короткие письменные работы... Ну, до пулемета все-таки
я раньше добрался... А потом их пришло очень много, а я был
один. Ну, я не жалел их, и они меня не жалели...
Он снова замолчал и закрыл глаза. Я боялась заговорить,
мне показалось, что он уснул.
— Вы маму видели, когда она извещение получила? —
вдруг тихо спросил он.
Я молча кивнула головой.
Он ждал.
205

— Нет, на этот раз твоя мама не плакала, — поняв его,
сказала я.
— Не плакала? — удивился он, и знакомая озорная
улыбка мелькнула в его глазах. Ему как будто стало легче, и он
жадно ехал расспрашивать о матери, о соседях, о колхозе, о
своей бригаде.
— Война кончится, я вам много интересного расскажу.. «
А какие колхозы мы построим, — мечтательно произнес он. —^
Ноги у меня здоровые, вот только рука... Но это ничего.
Мы расстались под утро.
— Увидимся после войны в твоей бригаде,—сказала я.
прощаясь.
Он просил меня написать матери о нашей встрече.
* * *
Кончилась война. Еще дымилась обожженная земля. На
месте деревень лежали обугленные развалины. Но раны
быстро затягивались. Наперекор всему буйно цвели сады. Из-под
пепла вновь возрождалась жизнь.
Тихим июльским вечером я шла по родному селу. Сколько
незримых нитей связывает меня с этими местами! Как дорого
все, как незабвенно... Безотрадное детство и старый отец,
сгорбившийся над сохой... Колхоз, выросший на моих глазах,
пионерский отряд...
У моста через реку, разделявшую село, стояли двое
мужчин. Один из них был председатель сельсовета — пожилой
человек с длинными, .свисающими, как у запорожца, усами. Тыча
суковатой ореховой палкой в яму, образовавшуюся у моста,
он строго говорил своему собеседнику:
— Ты кого ждешь, сапер? Пойдут дожди — как урожай
повезешь? Твой участок — значит, чини, не жди волшебства.
Чтоб мне дорога была ровная.
— Машины вывезут, — ответил второй. На нем была
выгоревшая на солнце гимнастерка с аккуратно заправленным
под ремень пустым рукавом.
Я сразу узнала это худое лицо с темными веснушками на
носу. Лоб прорезали две глубокие морщины, виски 'поседели.
2г6

Все это мне показалось неестественным, будто молодого
актера неудачно загримировали под старика.
— А чем дорога плоха? Бывало, мы и не по таким
дорогам ездили.
Не знаю, — сердито перебил его председатель
сельсовету — не знаю, по каким дорогам вы ездили. На фронте не был,
стар. В гражданскую, помню, всякие дороги бывали, мы легче
туров на горы взбирались. Тогда время другое было. Почему
наша дорога должна быть сейчас похожа на военную?! Жизнь
ведь мирная! Машина за колхозные деньги куплена, не дядя
на блюдечке принес, беречь ее надо... Чини свой участок —
и все. Слушать ничего не хочу.
— Однако сердит ты, хозяин села, ни минуты покоя не
даешь, — с озорной смешинкой сказал Владимир.
— Уж лучше сердитым быть, чем равнодушным.
Равнодушие— для любого дела погибель...Чини — вот тебе и весь
мой сказ.
— А я тебя как раз и хотел в равнодушии упрекнуть,—
сказал Владимир. — У меня сейчас свободных людей нет, но
мост я все-таки починю. А вы вот каждое лето новые навесы
для пшеницы делаете. Ведь правда: делаете? Как только
урожай увезут, навесы разбирают, растаскивают по дощечке, по
гвоздику. Как это, по-твоему, называется — не равнодушие?
Лес пропадает, деньги, трудодни пропадают. Собственного
добра вам не жаль. Так вот, я не разрешу каждое лето новые
навесы делать. Пусть кто-нибудь попробует хоть гвоздик
тронуть— под суд отдам... А насчет моста ты меня зря ругаешь,
я сам к тебе по этому делу шел.
— Так зачем же ты споришь? — разозлился
председатель. — Или на войне старшим возражать научился?
— Наоборот, я на войне научился подчиняться старшим.
Наш батальонный давно бы мне приказал: «Выполняй!» Разве
я такие мосты чинил? — Сдерживая улыбку, он приложил
левую руку к виску и чеканно произнес: — Есть починить мост,
чтобы участок мой был ровнее ровного!
Председатель ласково взглянул на него из-под кустистых
бровей, улыбнулся и, ничего не сказав, ушел.
— Владимир, — позвала я.
— Вы? — удивился он.
Мы долго беседовали. Он повез меня по той самой дороге.
207

по которой ходил до войны, мимо милиции, где сидел под
арестом, мимо школы, где провел суматошное детство. Он держал
вожжи в левой руке. Когда я попыталась помочь ему, он
сказал:
— Что у меня одна рука — это неважно... Теперь хоть
упрекать не будут, что некрасиво пишу. — Он рассмеялся
собственной шутке. — Скупая вы на отметки были, никогда я у
вас из троек не вылезал. Но теперь, с одной рукой, думаю на
пятерку работать.
Он водил меня от участка к участку, рассказывал о
бригадах, о звеньях высокого урожая. Нагнувшись, он взял в-
горсть немного земли и подкинул ее на ладони.
— Только на войне понял я, как дорога мне эта родная
земля, — сказал он задумчиво.
Мы поднялись на высокий холм. Солнце садилось.
Пламенел закат. Шелестящими волнами перекатывались хлеба,
убегая вдаль, к границам Кабарды.
— Дважды рвали сорняк, — окидывая взглядом
пшеничные дали, с гордостью произнес Владимир.
Мы подошли к бурной речушке и сели на берегу.
— Вырубили сады...—тихо сказал Владимир и, вздохнув,
добавил: —Ничего, вырастим новые, лучше прежних будут. Мне
столько хочется сделать, что одной жизни мне мало... А вот
что осталось от нашего стана. Помните, вы нам до войны лекции
здесь читали... Новый стан построю, да такой, чтоб отдельные
комнаты у колхозников были, баня, ясли, библиотека. Чтоб
радиоприемник играл и картину после работы можно было
посмотреть... А что вы думаете, нельзя? — вдруг резко спросил
он, хотя я слушала его молча.
И в ту минуту он стал похож на того неуемного вихрастого
Володьку, которого я выгоняла из класса за шалости.
— Почему нельзя? — сказала я. —Можно даже больше,
чем ты замышляешь. Ведь все в твоих руках.
Он с благодарностью посмотрел на меня. В лунном мареве
тихо шептались травы.
— Но если сказать правду —трудно мне порой, труднее
даже, чем было на фронте. Никогда не работал человек так,
как работает сейчас. Вот за тем курганом работает,, бригада
стариков. Я не звал их, они сами пришли. Мать говорит, что
208

у земли своя душа есть и эту душу понять надо, а если
поймешь, то она никогда н$ подведет...
— Не плачет мать больше?
— Нет, — улыбнулся оп как-то особенно ласково, — все
проверяет, хорошо ли работаю.
Он швырнул в воду камень.
— Год должен быть хорошим. Опять мы богатыми
станем. Вот река, — какая сила под боком. А дороги какие можно
проложить!.. Эх, мпе бы сюда нашего бригадного инженера!---
мечтательно воскликнул он, сдвинув фуражку на затылок.
В эту ночь Владимир был удивительно словоохотлив, я
никогда не знала его таким.
— Хочется, чтобы у нас всего было много и чтоб самое
лучшее. Потому я, однорукий, и в председатели колхоза
пошел, чтобы самому проверить,! что человек может сделать,
если захочет, если все силы отдать, как на войне отдавали.
Он взъерошил светлые волосы и, придвинувшись ко мне,
сказал тихо, как бы поверяя тайну:
— В душе у меня такое волнение... верите, мне 01 пего
трудно, ой, как трудно.
Это хорошее волнение, очень хорошее...
В это время к нам подошел молодой, невысокого роста
мужчина в сапогах и косоворотке.
— Знакомьтесь, — сказал Владимир, — это наш агроном.
Тоже фронтовик.
— Ну как, поедем или ночевать будем? — спросил
агроном, и я услышала в его низком басистом голосе певучий
говор украинца.
— Ночевать, — ответил Владимир. — Покажем завтра
учительнице весь колхоз. Пусть посмотрит...
Мне захотелось рассказать этим двум замечательным
людям, осетину и украинцу, хозяевам этих земель, как на этих
холмах жили их отцы и деды —в неодолимой нужде, в
бесправии и кровавых распрях...
У курганов паслись стреноженные кони, над горами
обломанным колечком висела бледная маленькая луна. Звенела
река, серебром отливали поля, темной стеной вдали тянулись
леса — наши леса, наши поля, наши реки,
14 Осетинская проза 209

И, захваченная мечтой своих юных собеседников, я, поза,
быв о своих сединах, мечтала вместе с ними: вот в голубизну
неба поднимается мрамор, гранит покрыва<ет улицы, ярче звезд
сверкает всюду электричество, нежным белым пухом цветут
наши сады...
И я, в который раз, пожалела о том, что не дано человеку
жить вечно...
1917 г.

ТАТАРЫ ЕПХИЕВ
КУРЫ МЫКМЫКА
— Вот, гляди, еще две подохли!.. — входя в сарай и
растерянно моргая косыми глазами, сказал Мыкмык. В правой
вытянутой руке у него беспомощно висели две белые курицы.
— Ай, боже мой!—запричитала Госада, жена Мыкмыка,
юдпирая подбородок длинной костлявой рукой и скорбно глядя
ча дохлых кур.—Да что же это такое... Да что это за
проклятье на мою голову? Уж семь подохло!.. И куры-то какие!
Большие да жирные... Ай, боже мой!.. И как не быть им
жирными? Ведь я их кормила отборной кукурузой...
— Вот говорил тебе: режь, вари!.. Чего их жалеть? А ты
жадничала, не резала... «Подожди да подожди!» Вот тебе и
дождались!
Мыкмык бросил кур на землю, заложил руки за спину и
уставился косыми глазами на тех кур, которые еще бродили
по двору-и почему-то были очень невеселые.
— Давай всех зарежем! — вдруг сказал он после
небольшого раздумья. — Их, должно быть, косит какая-то куриная
болезнь, и они все равно подохнут все.
— Да что же без толку резать? Куда мы их денем?
— Высушишь! Сушеная курятина гоже неплохое мясо.
Госаду обозлила эта безрассудность мужа, который все
делал с маху и не думал о завтрашнем дне, из уст ее
посыпалась самая свирепая брань. Она проклинала все на свете,
проклинала и бога, чтоб он с неба свалился и подавился каки-
-*ч-то кишками.
А Мыкмык размахивал короткими руками и твердил свое:
— Всех, всех надо порезать!
211

— Ай, боже мой! Да не вертись ты возле меня, как
старый кот, —голосила Госада. —Возьми лучше дохлую курицу
да сходи к доктору. Он скажет, что у них за болезнь, и сразу
всех вылечит. А ты; «Режь!» Беспечный ты дурень... Сходи,
говорю!
— Э, да что У меня своей заботы нет, что ли? —
обозлился Мыкмык и, потирая ладонью лысую голову, добавил. —
Буду я тебе таскать дохлых кур по улицам. А может быть,
это еще не куриная болезнь?
— А что ж это, если не куриная болезнь? Отчего ж они
подохли? — Все больше и больше горячилась Госада. Ее уже
раздражала и злила не столько гибель кур, сколько
беспечность и безрассудство мужа.
— А.а, теперь я знаю, отчего они подохли!— вдруг сказал
Мыкмык. — Это все от этой проклятой аптеки! — И он свирепо
скосил глаза на заднее крыльцо аптеки, выходившее во двор. —
Это они льют и выбрасывают всякое зелье, вот куры и
нажрались. А что куры? Что они понимают-то? Глупее курицы нет
ничего на свете. '
Это открытие, как гром, поразило Госаду. Она сразу
притихла и призадумалась.
— А ведь правда, муж!.. От нее пропали паши куры.
Сгореть бы ей дотла, проклятой! Куры сельчан не дохнут. Я
спрашивала... Нигде и помину нет о куриной болезни. Это они,
аптекари, набросали яда, будь они прокляты!—опять
загорячилась Госада, и опять ее тонкие губы посинели от злости.
— Так я же говорю тебе!—уже с гордостью сказал
Мыкмык.— Ты думаешь, отчего у нас в прошлом году сдох индюк?
Они отравили. И в позапрошлом году они петуха уморили.
Мыкмык есе несчастья, постигшие его за последние годы,
валил теперь на аптеку до того бестолково, что Госада сердию
махнула рукой.
Она стояла и грустно смотрела на своих дохлых кур,
покачивая головой и причитая. Потом подняла их и тоже пошла
было во двор, но тут навстречу ей в сарай торопливо вошел
Мыкмык, держа за шеи левой рукой одну, а правой двух
дохлых кур.
Госада глянула на это новое бедствие, и из рук ее дохлые
куры с глухим стуком упали на землю.
— Вот тебе уже десять! — сказал Мыкмык, бросив к ио-
212

гам Госады трех кур с побелевшими глазами. — Говорил тебе:
«Давай скорей резать, пока не подохли!»
— Ой, горе мое! Вот беда-то! Все гибнет!—со слезами
запричитала Госада. — Ну, что теперь делать? Давай, давай
скорей резать!
Во дворе началась суматоха. Госада ловила кур,
передавала их по одной Мыкмыку, а тот клал их на чурбан и рубил
им головы тупым топором.
У бедняги Мыкмыка даже в плече заломило, когда он
отрубил голову последней курице и сказал:
— А ну, посчитай-ка! Сколько их там!
Госада длинной костлявой рукой брала кур за ноги и
отбрасывала в сторону. В сарае образовался белый холм из
безголовых кур с голыми окровавленными шеями. Мыкмык
остолбенел и растерянно закосил глазами, когда Госада сказала
ему — сколько он порезал кур.
— И ты скажешь, это не беда? Бог проклял нас все у
нас губит. Рухнули мои планы... Я.то думал; откормлю кур,
продам и куплю поросят. И вот такое богатство пропало!
Сколько зерна оттч сожрали попусту!—с болью в сердце
говорил Мыкмык. А Госаду совсем сломило горе. И она заплакала,
утирая слезы подолом фартука. — Нет, я этого дела так не
оставлю! В суд подам на эту чертову аптеку! Они за все, па
все мне заплатят —и за индюка, и за -кур! Только бы выяснить—
что тут за причина? Если они не от болезни, а от их зелья
подохли, я им покажу!
— Да я же говорю тебе, сходи скорей к доктору. Он все
скажет, — плача, проговорила Госада.
— А что ж, пойду, сейчас же пойду!
И Мыкмык решительно схватил четырех дохлых кур.
Да куда ты столько!—остановила его Госада. — Разве
мало тебе одной? Если одна подохла от болезни, значит и
другие... Зачем же всех-то тащить!
— И то правдя'—согласился Мыкмык, взял палку и
пошел к ветеринару. В левой руке у него моталась белая дохлая
курица.
Мыкмык не отличался особым умом и энергией, но стоило
только обидеть его, как он становился предприимчивым и умел
постоять за себя. Лет двадцать назад, когда зачислили его з
подкулачники, он бросил родной дом и уехал в Бухару. Что он
213

там делал? Кто его знает! Только, прожив там несколько лет,
он вернулся в родные места, но предусмотрительно поселился
в другом районе, в маленьком городке, где никто не знал его
прошлого.
Семья у него была небольшая: жена да дочь. Дочь с
мужем жила в другом городе и редко навещала «отца с матерью,
видимо потому, что не чувствовала к ним особой нежности.
Мыкмык сначала занимался мелкой спекуляцией, таскался
по ярмаркам и но три-четыре дня не бывал дома. Теперь он
уже остепенился, состарился и устроился на селекционную
станцию сторожем. Эта профессия вполне соответствовала и его
возрасту и его ленивому нраву. Сутки он дежурил, охранял
имущество станции, а двое суток отдыхал, возился со своими
курами.
Все хорошо бы, но вот что омрачало его жизнь. У Мык-
мыка был общий двор с районной аптекой, и между ним и
работниками аптеки, как между самыми плохими соседями, шли
постоянные распри. Аптечным работникам очень не нравился
едкий запах свинарника, какой шел со двора в аптеку, а Мык-
мыку и его жене тоже очень не нравилось то, что из аптеки во
двор несло острым запахом разных лекарств.
Да будь один этот запах, Мыкмык примирился бы с
пахучим соседом, но вот беда-то: уборщица аптеки — горластая
баба—то выметает, то выплескивает во двор такие забористые
зелья, что Мыкмык и Госада сразу же зажимают носы, а куры-
дуры, хлопая крыльями, так и кидаются на всю эту дрянь —
что бы ни вымели, что бы ни выплеснули. Послал же бог
соседа!
И теперь, шагая по улице, Мыкмык был глубоко уверен,
что куры подохли <не от чего другого, «ак от этих аптечных
отбросов.
Уверенность его вполне подтвердилась, когда он пришел к
ветеринарному врачу и положил перед ним белую курицу.
— Вот, доктор, все куры сразу подохли. Честное слово, ни
одной не осталось! И что с ними такое? Что'за болезнь?
Ветеринарный врач внимательно осмотрел курицу Со всех
сторон и сказал:
—- Ничем она не болела. Вполне здоровая курица. Может
быть, съела что-нибудь такое? Оставь, исследуем. , ч
— Ну, вот! Я так и знал!—обрадовался Мыкмык и поду-
214

мал: «Э, оставь ему, а потом ни перьев ни пуха назад не
получишь! Все пропадет!»—А чего там исследовать? Раз не от
болезни, и говорить больше нечего. Только дайте мне такую
бумажку, что никакой болезни у кур моих не было. Вот и все
дело.
Врач молча написал справку о том, что у курицы
гражданина Батагова не обнаружено никаких заболеваний, и отдал
Мыкмыку.
Что еще нужно Мыкмыку? Он взял свою курицу и шошел
домой. Теперь у него есть документ. Сейчас он зайдет к одному
человеку, и тот ^настрочит ему заявление в народный суд о том,
что заведующая аптекой Салимат нарочно, по тайной злобе,
отравила всех его кур.
Он так и сделал, зашел к «человеку», к вечеру вернулся
домой и, потрясая бумажками, грозно крикнул старухе:
— Вот видишь? Я им теперь покажу!
На другой день он аккуратно пришил к заявлению справку
от врача и отнес в народный суд.
Слух о том, что аптекарша Салимат будто бы отравила
всех кур Мыкмыка, быстро облетел весь городок, и в день
суда в зале заседаний собралось множество любопытного
народа. Мыкмык был доволен: чем больше народа, тем ярче
воссияет его торжество. Он сидел и слушал, как судья
допрашивал единственную свидетельницу Мыкмыка, его соседку Нину.
— Ну, что вы можете сказать по этому делу?
Нина подробно рассказала, что она видела собственными
глазами, как однажды вечером, когда зашла она « Госаде,
уборщица аптеки как раз в это время вышла с ведром на
крыльцо и выплеснула в0 двор какую-то красную воду и как
куры со всего двора так и кинулись к этой воде.
— Так... Вы, действительно, выплеснули тогда ведро
красной воды? — спросил судья уборщицу, сидевшую рядом
с Ниной.
— Ну, выплеснула. И что ж тут такого? Помои и помои.
Никакой отравы не было, — грубым голосом ответила
уборщица.
— То есть как это никакой отравы? Отчего же куры
подохли? Ведь они же кинулись к этой воде, как говорит
свидетельница, или она неправду говорит?
— Правду-то правду, только ничего такого в ведре не
было.
215

— А почему же помои были красными?
— Да это я сполоснула в них банку из-под лекарства, они,
и покраснели.
— Так... Вы сполоснули банку из-под лекарства, и помои '
стали красными. Когда это было?
— Да как раз за неделю до пасхи.
—г А куры ваши когда подохли? — вдруг глянув в упор ;
на Мыкмыка, спросил судья.
Мыкмык вскочил и, вертя в руках свою шапку, ответил:
— Тогда всего шесть дней оставалось до пасхи.
— Хорошо! Садитесь!—сказал судья.
Мыкмык сел. Он был очень доволен тем, как допрашивал
судья, и не сомневался, что дело он выиграет и суд заставит
Салимат заплатить ему за всех его кур.
— Вы хотите что-нибудь сказать?—обратился судья к
заведующей аптекой Салимат.
— Хочу, — вставая, сказала Салимат.
— Хорошо... Говорите, только не повторяйте то, что нам
уже известно.
Судья повернулся к заседателю, сидевшему с ним рядом,
и зашептался о чем-то.
— Ни себя, ни уборщицу аптеки я не считаю виновной в
этом деле, граждане судьи, потому что у нас никакие ядовитые
вещества не могут попасть в руки уборщицы. Все минералы и
растения, из которых мы готовим лекарства, хранятся в
железных шкафах, и ключи от этих шкафов всегда у меня. Я не
доверяю их даже своим сотрудникам, — сказала Салимат. При
этом ома вынула из кармана связку ключей и показала их судье
и заседателям... — Не только яды, но и все лекарства, если
около них пет фармацевта, мы запираем в ящики. В байке.
о которой говорила уборщица, была совершенно безвредная
марганцовка. Она-то и окрасила помои. От этого не могли
подохнуть куры Мыкмыка.
— Отчего же они, по-вашему, подохли? — улыбнувшись,
спросил судья.
— Отчего подохли?.. Не знаю. Вероятно, от какой-нибудь
болезни, — ответила Салимат.
— От болезни? — опять улыбнулся судья и помахал
справкой врача. — Вот врач подтверждаетг что никакой болезни у кур
не обнаружено.
216

И судья посмотрел' то на одного, то на другого заседателя,
сидевших с ним рядом.
— Может быть, — смутившись, сказала Салимат.
— Может быть, вы сомневаетесь в правильности этой
бумажки? Может быть, по-вашему, врач ошибается?
— Конечно, каждый человек может ошибиться... Но
удивительно, отчего же они могли подохнуть, если они не болели
и никто их не зашиб?
— Да, без причины смерти не бывает... Ял тоже может
быть причиной.
И судья, улыбаясь, опять посмотрел на заседателей.
— Еще раз говорю вам: работники аптеки не виновны
в этом деле. Как мы можем выливать во двор яд, когда мы
сами пропагандируем среди населения, чтобы они подальше от
дома выносили отбросы, которые могут оказаться источником
болезни? — уже с раздражением сказала Салимат.
— Да, но ваша уборщица сказала же, что она полоскала
в ведре банку из-под лекарства, отчего помои стали красными.
Она их выплеснула во двор. Чем вы докажете, что это не
был яд?
— Я уже сказала вам, что это была безвредная
марганцовка,— резко ответила Салимат.—А если не верите, я прошу
вызвать эксперта. Он подтвердит правильность моих
показаний.
— Откуда же мы его вызовем? — спросил судья и опять
посмотрел на заседателей.
— Да) это нетрудно... Селекционная станция рядом. Там
есть ученые люди, которые работают с ядами. Они вам скажут,
что за красная вода была в ведре.
Судья посоветовался со своими товарищами и 'сказал:
— Объявляю перерыв на один час. Мы удовлетворим
просьбу заведующей «аптекой и пригласим эксперта с
селекционной станции. А пока заседание считаю закрытым.
Народ встал и с шумом хлынул из зала заседания в
коридор и на улицу.
Через час суд снова приступил к работе.
— Что скажет представитель селекционной станции
по этому делу? — встав с места, спросил султ,я.
— Я познакомился с делом,—сказал эксперт, — и
приготовил ответы на вопросы, которые поставили передо мной чле
ны суда.
217

— Так доложите суду.
— Как мне удалось выяснить, от той красной воды, какую
уборщица аптеки вылила во двор, куры не могли подохнуть.
Если б они даже и выпили ее, им было бы только на пользу.
Слабый раствор марганцовки совершенно безвреден.
— Вы в этом уверены? — строго спросил судья, которому
не очень понравилось заявление эксперта.
— Да, совершенно уверен.
— Так отчего же подохли куры? — спросил тощий
заседатель.
— На это я могу ответить только одно: не знаю.
— Да как же так!—вдруг сердито крикнул Мыкмык.—
Что, я сам их, что ли, истребил?
— Успокойся, Мыкмык! Ты на суде сидишь и веди себя
прилично! — сказал судья, звеня колокольчиком. Потом он взял
справку и показал эксперту.
— Вот врач удостоверяет, что у кур не обнаружено
никаких болезней. Отчего же, по-вашему, они могли подохнуть?
Ведь была же какая-то причина. Или скажете, что они с
голоду дохнут... Но Мыкмык говорит; что он их кормит
отборным зерном.
Эксперт призадумался и спросил:
— А можно мне задать вопрос Мыкмыку Батагову?
— Пожалуйста!
— Скажи, Мыкмык, а каким зерном ты кормишь своих
кур?
— Как каким? — вдруг обозлился Мыкмык. — Отборным
зерном и водой. Чем же еще?
— А ты не сердись, дорогой! Я ведь только спрашиваю
тебя. Каким же зерном ты их кормишь — ячменем, овсом,
пшеницей или кукурузой.
— Самой отборной кукурузой! — скосив глаза, кричал
Мыкмык.
— А нельзя ли ее посмотреть? — сказал эксперт, бросив
быстрый взгляд на судью.
— Почему нельзя? Можно. Я захватил с собой. Зная, что
такой вопрос мпе зададут. Вот смотрите!
Мыкмык торопливо сунул руку в карман, вытащил горсть
крупных золотистых зерен и высыпал на стол перед судьей.
— Гляди, Камболат! Уж кто-кто, а ты-то знаешь толк в
218

кукурузе, — Мыкмык хорошо знал Камболата. Они вместе
работали на селекционной станции. — Вот чем я их кормил! Сам
не ел, а их кормил. Три мешка такой кукурузы скормил, а они
подохли. Ведь это же убыток. За кукурузу тоже надо взыскать
с заведующей аптекой.
Эксперт подошел к столу, посмотрел, взял одно зерно,
бросил в рот и разгрыз. Пожевал, выплюнул па ладонь,
понюхал и покачал головой:
— Да, дорогой, большой убыток, только не тебе, а
государству. Клянусь прахом отца, эта кукуруза из нашего
семенного фонда. Мы протравили ее, чтобы сохранить от вредных
насекомых. Теперь ясно, почему подохли куры. Он сам их
отравил. А кукурузу украл у нас на селекционной станции.
А я-то еще удивлялся — отчего же это вроде как усыхает наша
семенная кукуруза? Все меньше и меньше ее.
Судья и заседатели гневно впились глазами в Мыкмыка.
Зал заседаний загудел, как встревоженный улей.
Послышались крики:
— Вор! Вор!
— Его самого судить надо!
— Под суд такого сторожа!..
Судья встал, поднял ладонь, успокаивая возмущенный
народ, и сказал:
. —Не волнуйтесь, граждане! За расхищение
государственного имущества непременно строго будем судить.
У Мыкмыка задрожали ноги. Он ссутулился, сел и поник,
головой, как- будто его громом сразило.
1948

нигл
МОЛОДОЙ АГРОНОМ
Дуса проснулась засветло и стала укладываться в дорогу.
.Нарядные платья, в которых она ходила в театр и на
концерты, конечно, остались висеть в шкафу. В деревне они ей вовсе
не понадобятся.
Уложив чемодан, девушка надела коричневую юбку и>
белую блузку. Так она обычно ездила на практику, когда
училась в сельскохозяйственном институте. Умывшись, подошла к
зеркалу, чтобы причесаться.
— А я все еще смахиваю на школьницу, — досадливо)
отметила девушка и поспешила успокоить себя, — но ничего,
работа быстро наложит свой отпечаток...
Дуса взглянула на часы. До отхода машины еще далеко.
Досадно. Хочется скорее отправиться в путь.
Пока мать, вытирая слезы, собирала ее в дорогу, Дуса
открыла блокнот, купленный накануне, и занесла в него первую
запись: «Еду в деревню с удовольствием, но в то же время
боюсь... Кое-кто говорит, что не смогу работать в колхозе. Это
я-то, Дуса! Как мало они меня знают! Поживем — увидим...»
Стрелки часов приближались к двенадцати. Строго-настрого
запретив домашним провожать ее, Дуса подхватила чемодан и
вышла из дому.
«Еду в колхоз! Еду в колхоз!—твердила она про себя,
улыбаясь. --Наконец-то я взрослая, вполне самостоятельная...»
Подойдя к автостанции, Дуса обратилась к шоферу одного
из выстроившихся в ряд автобусов:
— Мне в колхоз села Канет... В какую машину садиться?
:220

— В предпоследнюю, барышня, — предупредительно
ответил шофер, — только вы не торопитесь, она отойдет через
двадцать минут.
— Спасибо!
Дуса направилась к своему автобусу. В нем не было ни
одного пассажира, и она заняла место в первом ряду с краю.
Вскоре к ней подсел парень, который сперва не обращал на
нее никакого внимания, углубившись в чтение газеты.
Несколько позже, когда автобус оставил за собой километров пять, он
неожиданно заговорил. Хотя парень ни1 к кому не обращался,
слова его явно предназначались для нее.
— Не везет мне в дороге. Каждый раз в соседи
попадаются неразговорчивые люди. Поневоле будет клонить ко сну...
Дуса ничего не ответила, продолжая смотреть перед собой
на суживающееся вдали шоссе.
Проехали еще несколько километров. Парень глубоко
вздохнул, словно переживал какое-то горе, и промолвил:
— Ничего не поделаю со своими глазами! Смыкаются, да
и только... Житья нет!..
Тут Дуса уже не смогла отделаться молчанием.
—В следующий раз не забудьте запастись подушкой.
Те, кто слышали ее остроту, засмеялись. Парень не
заставил себя долго ждать с ответом:
— Вся беда в том, что нет у меня знакомой девушки,
которая могла бы сшить подушку.
Дуса смолчала.
Показались первые сельские строения. Автобус въехал на
пыльную улицу и остановился у почтовой конторы. Дуса
вышла из машины и подошла к милиционеру.
— Где здесь каиетский колхоз?
— Пройдете вон тот мост, завернете налево, пройдете еще
полкилометра и увидите двухэтажный дом. Это и будет
правление колхоза... А что у вас там, родственники?
— Я буду там работать агрономом! — гордо ответила Дуса.
— Вот как! А я думал...
«Ну, конечно, он думал, что я школьница», — заметила
»ро себя девушка и, даже не поблагодарив милиционера за
справку, направилась к мосту. Вслед за ней, с явным
намерением догнать, шел ее сосед по автобусу.
«Чего увязался! Вот нахал!» — возмутилась Дуса и.
ускорила шаг.
221-

Но парень все же догнал ее.
— Простите меня, — обратился он к ней, почтительно сняв
фуражку, — я не знал, что вы агроном нашего колхоза.
Девушка пожала плечами и ответила:
— Я вас ни в чем не виню.
— Тем лучше. Будем знакомы: работаю в колхозе
техником. Мое имя Тембол.
Он взял у нее из рук чемодан, и они пошли вместе. У
входа во^ двор правления колхоза им встретился председатель
артели. Это был мужчина высокого роста, уже пожилой. Он
шел, покручивая поседевший ус. Поздоровался с Темболом и
хделал вид, что не замечает его спутницу.
Техник остановил его и указал на девушку:
— К нам из города приехала... Агроном.
— Агроном? Где?
— Вот познакомьтесь, мы вместе ехали *в автобусе.
Председатель колхоза сдвинул брови и произнес
недовольным тоном:
— Агроном... Так она же совсем еще ребенок!
Дуса сделала вид, что приняла слова этого человека за
шутку, и протянула ему путевку.
— Все это хорошо, — заметил председатель, пробежав
глазами по бумаге, — только колхозу нужны опытные и
умелые работники... Впрочем, подождите меня, я скоро вернусь,
тогда и потолкуем.
Сказав это, он вышел за калитку. Дуса стояла как в воду
опущенная. Она покраснела гл опустила голову. Рядом с ней
стоял Тембол, который чувствовал себя неловко, словно он, а
не председатель, так грубо обошелся с этой славной девушкой.
Он решил ее приободрить и сказал успокаивающе:
— Вы не волнуйтесь, товарищ агроном, председатель,
правда, на слово резок, зато очень душевный человек. А вы
себя еще покажете на работе, я в этом не сомневаюсь.
— С чего вы взяли, что я волнуюсь? — гордо подняв
голову, ответила Дуса. — Если я выгляжу младше своих лет, так
это только достоинство.
— Совершенно верно!—поспешил согласиться Тембол.
Они присели на лавку под ореховым деревом. Несмотря
на заверение, что она спокойна, Дуса волновалась. Девушку
22?

не на шутку обеспокоил недружелюбный прием председателя
колхоза. Как бы не пришлось возвратиться обратно. Вот будет
стыд!
Прошло минут десять, не больше, а Дусе казалось, что она
сидит под орехом несколько часов.
— До каких пор мне его ждать?—ее скрывая
раздражения, спросила она Тембола.
— Не знаю, — ответил тот, смотря на нее виноватыми
глазами.
Вернулся председатель. Он вошел в калитку и, не глядя в
их сторону, направился в правление.
Дуса поднялась с лавки и, как непрошенный гость, пошла
вслед за ним, но в помещение не вошла, а осталась стоять на
широком балконе. День был воскресный, и здесь собралось
много народу.
Стоять долго не пришлось. Вскоре к ней подошла
женщина, которая назвалась колхозным счетоводом. От имени Рутена
она пригласила ее на заседание правления колхоза. Дусе не
трудно было догадаться, что Рутен — это председатель.
В комнате, где шло заседание, было многолюдно. Одни
сидели на стульях возле длинного стола, приставленного к
письменному, другие разместились за их спинами, на скамейках.
— Познакомьтесь с новым агрономом, — произнес
председатель, указывая рукой на вошедшую в комнату девушку.
Все присутствующие измерили ее взглядом с ног до головы.
Дуса села в углу и стала слушать, о чем говорили члены
правления, бригадиры и звеньевые.
По предложению бригадира Мурту, поддержанному Руте-
ном, правление решило посеять сверх плана яровую пшеницу
на верхнем участке, называемом Гато.
— Смотри, Мурту,—сказал председатель,—не ударь
лицом в грязь. Поторопись с севом. Кстати, теперь у нас есть
агроном...
Мурту бросил беглый взгляд на Дусу и заметил:
— Не знаю, сможет ли городская ходить по полям...
Дуса насупилась и ответила:
— Не беспокойтесь!
— Ты не обижайся на меня, милая девушка, —
проговорил один из стариков, — я с тобой, как с дочерью... Женщина
такова: скажи ей, чтобы шла за тобой на небеса, и она пойдет,
а про дорогу и не спросит.
223

Дуса покраснела и смущенно улыбнулась.
— Дада1, в наше время женщины сами хорошо знают
дорогу на небеса, — возразил ему кто-то из молодых.
Когда закончилось заседание правления, Рутеп подозвал
к себе Мурту{ и попросил его уступить в своем доме комнату
приезжей. Тот охотно согласился.
Едва успела Дуса переступить порог нового жилища, как
к ней вошли в сопровождении Тембола две девушки ее
возраста. Тембол познакомил их, и между ними сразу же завязалась
оживленная беседа. Конечно, Дуса не могла слышать, как в
смежной комнате Сопо отчитывала мужа:
— Свет клином сошелся! На все село у одного только
Мурту оказалась свободная комната. Небось Рутен у себя ее
не поселил! Как же! Добросердечный Мурту должен
обязательно себя проявить. Привел городскую на мою голову.
Ухаживай теперь за ней, стели постель, подметай комнату, готовь
ей пищу... Не успела она еще войти в дом, как твой сынок стал
за неЩ увиваться. Вон уже привел к ней двух сорок! Не для
нее я растила своего Тембола. Мне нужна такая невестка,;
которая с любой работой справится, а она...
Мурту не проронил в ответ ни одного слова. Он только
сердито поглядывал на жену. В душе он был согласен с ней.
Тембол, вышедший из комнаты Дусы, прервал неприятное
молчание родителей.
— Агроном приглашает вас к столу,—указал он, сияя от
радости, — идемте, она просит вас посидеть с ней немного.
Сопо отвернулась в сторону, будто сказанное .сыном ее
вовсе не касается, а Мурту буркнул:
— Некогда мне...
Тембол переводил взгляд с отца на мать, стараясь понять,
чем они недовольны. Пожав недоуменно плечами, он
повернулся и направился обратно, но в это время из комнатгл вышла
улыбающаяся Дуса.
— Особенного у меня ничего нет, — сказала она,
обращаясь к хозяевам,—но я очень прошу вас зайти...
— Вы, дорогая, пока сами у нас гостья, вас бы следовало
пригласить к нашему столу, а не нас к вашему! — ответила
Сопо и вышла на улицу. Мурту ничего не оставалось, как при-
1. Дада—отец, всжчивое обращение к старшему.
224

нять приглашение агронома. Нельзя портить отношения с
самого начала. Обидится, если он не зайдет .к ней отведать
хлеб-соль.
Стол был покрыт белой скатертью, на которой разместились
две бутылки вина, сыр, колбаса, шпроты, пирожки... Дуса
наполнила граненые бокалы вином и заметила:
— Это все мама положила мне в чемодан: угостишь,
говорит, своих новых знакомых...
— За наше знакомство, за успехи в работе, — произнес
Мурту, подняв бокал.
— Спасибо!—улыбаясь, сказала Дуса, но улыбка у нее
была невеселая. Непиятно, в самом деле, когда хозяйка
дома недовольна тобой, и притом неизвестно за что.
• • «
Находясь под впечатлением пережитого за день, Дуса не
спала всю ночь и чуть свет была на ногах. Она вышла из дому
и направилась в поле. Освежающий ветер доносил до ее слуха
журчание реки. Воздух был насыщен ароматом трав.
— Какое чудесное утро в деревне! — восторженно
промолвила девушка, стряхивая росу с подола и срывая ромашку,
Мурту, привыкший вставать раньше всех в доме, в это
время возился в кукурузнике. Он увидел удаляющуюся Дусу
и удивился: «Куда ее понесло в такую рань?»
Вернувшись в дом, Мурту разбудил жену и сказал с
упреком:
— Осрамила ты меня перед агрономом... Нехорошо
обошлась с ней.
— Как же! Буду я миндальничать с этой городской
белоручкой!
— Городская, а встает раньше тебя, деревенской, —
язвительно процедил сквозь зубы Мурту и, выходя, хлопнул
дверью.
У грушевых деревьев он встретил Дусу. Она шла уже
обратно.
—Доброе утро! — приветствовала она бригадира.
— Здравствуйте! Почему так рано встали?
— Встающий рано никогда не бывает в проигрыше, —
ответила девушка, завязывая у подбородка концы косынки.—
15 Осетинская проза
-225

Вернемся в поле, — предложила она, — я хочу обратить ваше
внимание кое на что... Посоветуемся. Ведь у вас— большой
опыт...
«Ишь ты, какая обходительная!»—подумал польщенный
Мурту, следуя за агрономом.
Он и Дуса подошли к огромному участку, сплошь
заваленному камнями и поросшему бурьяном.
— Сколько пригодной для посева земли у вас пропадает
зря!—заметила она как бы невзначай. — Не лучше ли здесь
посеять пшеницу или кукурузу, а на участке, который вы
называете Гато, — посеять картофель? Я осмотрела этот участок
внимательно... Там сейчас идет пахота. Для картофеля он более
пригоден, чем для пшеницы.
Мурту нахмурился:
— Мы обязаны подчиняться решению правления. Га
участке Гато будет посеяна только пшеница. А этот залежный
участок вспахать не так-то легко, как вы думаете?
Дуса промолчала. Она взобралась на кучу камней и стала
озираться вокруг. Поблизости из-под земли пробивался
родник. Мурту подошел к нему, бросил задумчивый взгляд на
воду. «Состарился я на этой земле, а мне и в голову не
приходило использовать залежный участок,—рассуждал он сам с
собой. — Стыдно мне, старику... Впервые приехавшая сюда дев.
чонка учит уму-разуму...»
Не дожидаясь, когда Дуса сойдет с камней, он пошел по
направлению к участку Гато. Там кипела работа. Громыхал
трактор. Прицепной плуг поднимал землю пласт за пластом.
Солнце только показалось из-за гор, когда сюда на
машине прибыли секретарь райкома и председатель колхоза. Они
поздоровались с Мурту. Рутен осведомился об агрономе.
— Агроном?..— произнес, усмехаясь, бригадир, — она там,
внизу. Взобралась на груду камней и фантазирует.
— Вот видите, — заметил секретарю райкома Рутен,
подняв перед собой указательный палец, — говорил же я вам, что
она не подходит, слишком молода...
— Пока что я не вижу никаких доказательств, — ответил
секретарь райкома, — впрочем, я вам ее не навязываю: Думаю,
что и Министерство сельского хозяйства упорствовать не
будет... Предупреждаю только: молодыми кадрами надо доро-
226

жить. Все мы были когда.то молодыми. Нам помогали, и ей
надо помочь...
— Помочь...—хотел было возразить Мурту, но, увидев
подходившую Дусу, умолк.
Девушка поздоровалась с председателем колхоза, который
представил ее секретарю райкома.
— Осваиваетесь? — улыбнулся ои ей. — Не ушел и
приехать, как за дело взялись? Одобряю...
Поощренная Дуса начала тут же излагать свои
соображения.
— Здесь обязательно надо посадить
картофель,—настойчиво сказала она, — земля полностью подходит, а для
пшеницы земли в колхозе хоть отбавляй. Я час назад осмотрела
многие участки и убедилась в этом. Надо под пшеницу в
первую очередь освоить залежный участок. Такой огромный
участок — и пустует...
Дуса говорила с жаром, удивляясь, как это складно и
убедительно у нее получается.
Слушая агронома, секретарь райкома задумался.
— Знаешь что, Рутен,—сказал он вдруг, явно
предназначая свои слова бригадиру,—«а мой взгляд, агроном
совершенно права — здесь нет никакой фантазии. Надо немедленно
заняться освоением залежных земель. Плохо у нас в районе
подвигается это дело...
Бригадир исподлобья посматривал на председателя: что,
мол, скажешь? А тот чувствовал себя глубоко уязвленным.
— В этом году ничего не выйдет, — пробормотал он,—не
стоит попусту тратить силы... Надо считаться с возможностями
колхоза...
— А я тебе вот что'скажу, Рутен, — ответил, несколько
повысив тон, секретарь райкома, — правлению колхоза и тебе,
в первую голову, не следует пренебрегать дельными
предложениями, тем более, что вам давно уже необходимо было
подумать об использовании этого участка. Очистить его от клмней
не так уж трудно. Этим делом надо заняться немедля!
Подумай, Рутен!
Председатель колхоза стоял ссутулясь. Очень неприятны
ему были слова секретаря райкома. «Выходит,—-думал он,—
что девчонка с места в карьер взяла верх». Рутен неприяз-
227

ненно поглядел на Дусу и ничего не ответил секретарю.
Пытаясь прийти Рутену на помощь, Мурту пробурчал:
— И к чему нам этот залежный участок? Одни камни.
Ничего там не уродится...
— Товарищ бригадир, почва там не каменистая, а
черноземная,— внушительно возразила агроном, — за это я ручаюсь
головой!
* * *
На небе показался серебристый диск луны величиной с
аробное колесо. Луна разостлала по земле свой широченный
платок. У Дусы этот светлый вечер вызывал много
приятных мыслей. Она представила себе, как выросшие на
залежном участке желтые колосья будут приветливо кивать ей,
как нальются в початках кукурузные зерна, похожие на
янтарные бусы. Ей вдруг неудержимо захотелось побывать на том
участке, где она была вчера, да и сегодня провела весь день.
Ведь сегодня под вечер с него были свезены последние камни.
Завтра его начнут вспахивать. Все делается так, как наметила
она, агроном колхоза. Вот бы сейчас побывали здесь те, кто
выражал сомнение в ее способности справиться с работой!
Дусе казалось, что если она сию минуту не отправится на
поле, то не сможет за всю ночь сомкнуть глаз. Но надо найти
повод, позволяющий в такой неурочный час выйти из
дому, а то что подумают о ней хозяева! И она придумала:
попросила у хозяйки кувшин.
— Для чего тебе?—-удивилась Сопо.
— Пойду к роднику. Захотелось свежей воды...
— А вдруг тебя кто-нибудь похитит?
— Теперь не то время... Пусть попробуют! — ответила Дуса
и, подхватив кувшин, стремглав выбежала из дому.
Дойдя до родника, она сняла с плеча кувшин и
осмотрелась кругом. Ни души. Гладким, как морская поверхность,
показался ей сейчас при лунном свете залежный участок. Поче-'
му-то вдруг родилось сомнение: «А что, если завтра не начнут
пахоту? Может же председатель раздумать!» От этой мысли ей
стало не по себе, и она постаралась ее отогнать.
Раздались один за другим три -пронзительных свистка. В
отдаленных кустах послышался шорох. Дуса насторожилась и
стала вглядываться в кусты. Оттуда выпрыгнули дЬа зайца.
328

Глаза их блестели, как пуговки из хрусталя. Увидев Дусу, они
шарахнулись в сторону и побежали вприпрыжку через поле.
И сейчас же, как из-под земли, перед девушкой возник
мужской силуэт. Она узнала Темоола.
— Хотел напугать тебя, но ты, знать, не робкого
десятка!— сказал он, улыбаясь ей своей ласковой, доброй
улыбкой. — Люблю храбрых девушек!
— Будет тебе, хвастун... Ты способен напугать только
зайцев.
Тембол подошел к ней и опустился на землю у ее ног.
— Хороший вечер, не правда?
— Очень хороший, Тембол! — ответила Дуса.— Я
любовалась и луной, и этим участком, освобожденным от камней. Как
хорошо было бы полить его водой из этого источника. Не
поможешь ли мне вырыть канаву?
— Ради тебя, Дуса, я все сделаю.
— Не ради меня, а для того, чтобы получить высокий
урожай в колхозе...
Тембол смутился.
— Понимаю, конечно... И для колхоза, и для тебя...
Она наполнила кувшин водой и собралась идти обратно.
Тембол ухватил ее за руку и притянул к себе:
— Присядь пока!
Она выдернула руку.
— Не время сейчас сидеть, Тембол. Идем, не то нам
достанется от Сопо.
Тембол нехотя встал и пошел за девушкой.
Колхозники усердно работали на залежном участке. Им
помогали учащиеся. МТС без опоздания прислала трактор.
Залежный участок был полностью вспахан за несколько дней.
Время шло. Зазеленели всходы. Теперь у Дусы появилась
новая забота. Как-то шла она вместе с Рутеном по полю.
— Хороши всходы, — заметила мимоходом Дуса
председателю колхоза, — а вдруг не будет дождя? 1 ам обязательно надо
использовать для полива родник.
— Вы, девушка, видно, скоро потребуете, чтобы мы вам
229

построили лестницу или железную дорогу на Марс, — ядовито
заметил Рутен.
— Лестницы на Марс нам не потребуется, — невозмутимо
ответила Дуса, — а рабочую силу для рытья канав я у вас
попрошу. Без искусственного орошения нам не обойтись. Это
счастье, что вода так близко.
В душе Рутен одобрил мысль о прорытии канав, но ему
было обидно за себя: почему эта идея пришла в голову не ему,
а девчонке, которую он даже хотел спровадить из колхоза?
«Стареешь, Рутен, голова плохо работать стала», —
упрекнул он себя и, ни слова не говоря больше, продолжал обход
полей.
• • •
Наступила осень. Ранним утром, когда еще все селение
погружено в сладкий сон, Дуса выглянула из-под одеяла. В
окно смотрело на нее бледное небо. Мерцала звезда,
заглядывая на прощание в комнату. Дуса начала одеваться и
неожиданно задела ногой стул. Вот тебе на! Не удалось выйти из
дому без шума.
Она стремглав бежала >на поле, откуда доносился шум
работающего комбайна. Богатый урожай пшеницы на участке,
который был освобожден по ее инициативе от валунов, являл.
ся первой и притом крупнейшей победой молодого агронома.
Тембол уже был на поле. Он приветствовал Дусу улыбкой.
— Опередил меня все же!—сказала она.
— Кукушка разбудила рано утром, —весело ответил
Тембол.
Дуса посмотрела на него лукаво:
— Кукушка в эту пору не поет! Знаю, кого ты
подразумеваешь под кукушкой! Если бы не грохот стула, который я
нечаянно задела, ты бы еще нежился в постели...
— Ничего подобного! — горячо возразил Тембол. — Мы же
с тобой поспорили, кто раньше будет у комбайна. Ведь
как-никак и я причастен к этому событию. Схему оросительной
системы, по просьбе колхозного агронома, начертил все* же я.
— Совершенно верно!—согласилась с ним Дуса. —Никто
твоих заслуг у тебя не отнимает.
Бригада Мурту работала оживленно. Сопо шла следом за
230

комбайном, подбирая оброненные колосья. Увидев Тембола
рядом с агрономом, Мурту подошел к шене, и шепнул ей:
— Хозяйка, видишь?.. Неразлучные друзья...
— Видела, видела... — скороговоркой произнесла Сопо.—
О, если бы сбылось! Но откуда нам с тобой такое счастье!
— А раньше что говорила? Помнишь, как надоедала мне
своими упреками: «Зачем привел в дом эту городскую
белоручку?»
— Отстань! Чего пристал? Разве я могла знать? И
вообще не мешай мне работать!
Солнце было в зените, когда к участку подкатила
«Победа». Машина остановилась у родника, где в это время Дуса и
Тембол пили воду. Из «Победы» вышел Рутен. Он хозяйским
взглядом огляделся вокруг и, видимо, остался всем очень
доволен.
— Что ж, уборка идет неплохо, — сказал он, обращаясь к
агроному.
— Все в порядке!—весела ответила Дуса.
Подошел бригадир и вопросительно взглянул на
председателя колхоза: что, мол, скажешь?
— Выходит, что умение хорошо работать вовсе не зависит
от возраста, — заметил нравоучительно Рутен, укоризненно
поглядывая на Мурту.
«Вот тебе и раз! — сказал про себя уязвленный бригадир.—
Значит, противодействовал агроному один только я, а он
всецело был на ее стороне! Здорово перестроился!»
А вслух произнес:
— Хорошо, когда в колхозе опытный агроном.
— Еще бы! — подтвердил Рутен. — В знании — сила!
Дуса всегда раньше конфузилась, когда ее хвалили. Но
сейчас произнесла без смущения:
— За похвалу спасибо. Но я все же хочу сказать: если
мы и добились чего-нибудь, то только общими усилиями!

СОСЛАН ГАЗАЕВ
«ИСКУССТВЕННАЯ НОГА»
Кирим выглянул из теплой комнаты на улицу. Холодный
осенний ветер дохнул ему в лицо.
Вечереет. Сегодня нерабочий день, и каждый отдыхает,
как ему нравится. Кто отправляется за город на охоту, кто
играет в шахматы или вертится около биллиардного стола с
кием на плече, кто идет в театр, кино.
Кирим не курит и не пьет. Не подумайте, что у него денег
нет, просто он избегает излишеств. У него дух захватывает от
табачного дыма. На округлом лице его выделяются красивые
брови дугой. Из-под белого воротничка на широкую грудь
падает галстук яркой расцветки.
Голова Кирима отяжелела. Целый день он не вставал из-
за письменного стола... А теперь ему надо немного
развлечься. Он привел себя в порядок и отправился в театр.
В фойе театра яблоку негде было упасть. Кирим
пригладил свою прическу и стал пробираться сквозь толпу.
Встречаясь с товарищами и знакомыми, он, вместо приветствия,
быстро отворачивал голову в сторону, как жеребенок,
отмахивающийся от мух.
Кирим — мужчина уже не первой молодости, ему сорок один
год.
Но черные глаза Олечки, тяжелые ее косы или, скажем,
ярко-красные ее губки могут расплавить даже булыжник. Всю
ночь ее мягкие, ласковые речи звучали у него в ушах. Сон
его будто ветер унес. Он ворочался с боку на бок и стонал,
как тяжело больной. Старшая его сестра Зина, увидя брата
в таком состоянии, с беспокойством спросила, что с ним. Он
сослался на головную боль.
232

Кирим не нашел в фойе Олечку. «Наверное, не
приехала»,— подумал он и подошел к стоящим у \колонн Цицика и
Быттыру.
— Добрый вечер, ребята!
— Благословение на тебя того, кто сотворил этот мир,
Кирим! Где ты пропадал с утра до позднего вечера? — спросил
его Цицика с деланной усмешкой.
— А, чтоб тебе дома своего не найти! Еще и семи часов
нет! — воскликнул Кирим.
— Ну, что нового слышно, Кирим? — спросил Быттыр.
— Ничего, дорогой, сегодня французским языком
занижался.
— И все это только для того, чтобы объясниться с
Олечкой на французском языке, — заметил Цицика.
— Ах, оставь, пожалуйста,—локраснел Кирим.
— Да ты не смущайся.
— Тебе, может, завидно, а? — насмешливо перебил
приятеля Быттыр.
— Да где уж мне угнаться за ним, — ответил Цицика.—
На каких только языках он не говорит!
И верно, карманы Кирима были полны бумажек на
грузинском, немецком, французском и других языках. Не так
давно, сидя на скамейке на бульваре, Кирим сказал Олечке,
немилосердно коверкая французские слова: '
-—Бон матен, камарад!1
— Ладно, ладно, Кирим,—быстро ответила Олечка и
тотчас же убежала к подругам.
— Ау плансир!2 —крикнул вдогонку Кирим. Олечка
даже не расслышала его слов. С тех пор взгляд Кирима уже
не встречал девушки. Вот и сегодня он долго пытался найти
ее, но мечтам его не суждено было сбыться.
Скажи, Кирим, не завел ли ты переписку с эфиопским
негусом? Ты' ведь отлично должен знать и эфиопский язык.
Кстати, что пишут из Абиссинии? — спросил Цицика.
Кирим невозмутимо молчал, как будто эти слова к нему
совсем не относились, и безразлично разглядывал окружаю-
1 Доброе утро, товарищ!
'2 До свидания.
233

щих. Цицика подмигнул Быттыру, засмеялся и зате%
толкнув плечом Кирима, спросил:
— Кирим, не знаешь, когда начнется концерт?
— Чтоб твой дом свалился в преисподнюю, лохматый
дьявол!—с обидой в голосе отозвался Кирим. — Неужели ты
ничего умнее не можешь придумать?
— Ну, идемте, — сказал Быгтыр,— зал уже полон.
Все трое заняли свои места в четвертом ряду и
принялись состязаться в остроумии. Но это продолжалось недолго.
После первого отделения они устроили целую дискуссию
а музыке.
К ним скоро присоединились и соседи. А глаза Кирима,
как у голодной лисы, жадно уставились на роскошные косы
сидящей впереди молодой женщины. Она все время сидела
лицом к сцене, не поворачивая головы, и Кирим не мог
разглядеть ее. Для того, чтобы увидеть ее лицо, нужно было встать,
пройти вперед и затем незаметно, так, чтобы она ничего не
заподозрила, обернуться назад. Но в зале было так много
народу, что он не мог иа это решиться. К тому же он остерегался
насмешек своих острых на язык товарищей. Сердце его
колотилось с такой силой, точно хотело пробить грудную клетку.
Легче было сидеть на иголках, чем переживать все это. Вдруг
он увидел краешек красиво изогнутой брови незнакомки и
окончательно потерял равновесие. Хорошо, что приятели
Кирима, увлекшись спором/ не обращали на него никакого
внимания.
В руках девушки был свежий номер «Крокодила», и она
перелистывала его, изредка мило улыбаясь. Она достала
носовой платочек и провела им по своему красивому лицу, наверное,
по привычке, так как, по мнению Кирима, на нем нельзя было
даже под микроскопом обнаружить и пылинки.
«И ни разу не оглянется... Может, у нее шея
атрофирована?» —думал Кирим.
Он из-за спины девушки попытался заглянуть в журнал,
который она держала в руках, и заметил только кусочек
чистой, как стеклышко, розовой щеки. «Видимо, в пудре не
нуждается», —подумал Кирим. Тяжелый вздох вырвался из
груди парня. В этот момент чудесная девушка быстро
оглянулась назад, и глаза их наконец встретились. Кирима брбсило
234

в краску, а девушка тотчас отвернулась и опять принялась
разглядывать «Крокодил».
«Эх, да пусть у нее испорченная шея, пусть даже она
будет калека, все равно я ее ни на кого не
променяю!—восторженно думал Кирим.— • Но как познакомиться с ней?»
Способ нашелся.
— Будьте добры, одолжите мне ваш журнал, если вы
уже его прочли, — почти задыхаясь, произнес Кирим-*
— Позкалуйста, — ответила незнакомка, повернувшись к
Кирим^ н передавая ему через плечо журнал. Будто теплыми
лучами песеинего солнца согрело Кирима. Глаза его впились
в лицо девушки, он протягивает руку за лсурналом, но никак
не может взять его.
Наконец он завладел лсурналом. Волнуясь, стал
перекладывать его из одной руки в другую...
Немного погодя со сцены послышалось:
— Антракт пятнадцать минут!
В' зале захлопали стульями, и все устремились к выходу.
Красавица исчезла в толпе. Кирим ищет ее глазами,
вытягивая шею, как куропатка из лшивья, но девушка словно
сквозь землю провалилась. Кирим, взяв журнал под мышку,
двинулся к дверям.
— Да сопутствует тебе удача, сын гордого
Бечырби!—полдел а л ему Цицика.
— Да, да, л^елаем успеха, — тотчас крикнул и Быттыр,
но Кирим ничего не ответил, будто и не слышал. Он ходил по
фойе, но увы, девушки нигде не были видно. «Не беда, —
думал он. — Журнал-то ее у меня, вот буду возвращаться и
тогда...» И он горячо прижал журнал к груди, словно боялся,
что его отнимут у него.
Вернувшись на свое место, он некоторое время сидел как
истукан, но вдруг вздрогнул и улыбнулся: девушка опять
появилась* на своем месте. «Видно, я уж не такой
неудачливый»,—подумал Кирим.
— Интересный «Крокодил»! — пригнувшись к девушке,
тихо сказал Кирим.
Да, ничего... Есть в нем очень удачные вещи.
«Она не похожа на Олечку, видно, девушка серьезная,
235

с умом, — подумал Кирим. — С ней надо говорить другим
языком».
— Бывают вещи на весьма актуальные темы, но крайне
сухие и бесцветные по исполнению. Да и сатирические стрелы
не больно разят, — заметил Кирим.
Трудно сказать, как далеко зашел бы завязавшийся
между ними разговор. В самый разгар его поднялся занавес, и в
зале воцарилась глубокая тишина.
Раздались звуки музыки. Но теперь Кирим воспринимал
эти звуки, как жужжание пчелиного роя. И это была не его
вина, ведь он, как говорят в таких случаях, «ухватил за
заднюю ногу дочь солнца!» «Я, должен проводить ее до дому, где
бы она ни жила», — думал Кирим.
В половине двенадцатого мягко опустился занавес.
Послышались громкие аплодисменты.
Зрители один за другим стали покидать зал. Вот уже
почти все разошлись, а красивая девушка все еще сидит на своем
месте. Кирим с улыбкой на лице стоит у ее кресла и думает:
«Мое счастье, видно, побольше, чем муравьиное яичко...»
Цицика и Быттыр, не обратив внимания на отсутствие Ки-
рима, вышли в фойе. Красавица наконец тоже поднялась.
Девушка вытащила откуда-то костыль, оперлась на него,
сделала несколько шагов ,и покачнулась. Можно было подумать,
что нога девушки ниже колена была деревянная.
У Кирима волосы на голове встали дыбом, в ушах
зашумело, мертвенная бледность покрыла лицо.
— Может быть, она неудобно сидела, и ее нога
онемела,— утешал он себя.
В это время девушка прошла мимо него к двери, стуча на
ходу костылем. Черные брови под белоснежным лбом, черные
косы, румяные щеки поразили Кирима. Он остолбенел: глаза
его вначале впились в ее красивые глаза, затем спустились до
улыбчивых, с ямочками, щек и дальше, до высокой груди, и
остановились, наконец, на несгибающейся ноге...
— Деревянная нога!—прошептал побледневшими губами
Кирим и бессильно упал в кресло.
Заметив, что девушка возвращается домой в одиночестве,
Цицика и Быттыр изумились. Быстро вернулись в зал и
увидели необычайную картину: Кирим сидел на своем месте с та-
236

ким видом, будто проглотил топор. В зале уже не было ни
души.
— Что ты тут делаешь, — крикнул ему Цицика. Кирим
моментально вскочил и кинулся к приятелям.
— Дай-ка мне папиросу, у меня голова
кружится,—произнес Кирим.
«Разве ее взгляд может сравниться с Олечкиным?» —
говорил себе Кирим, возвращаясь домой. И все.таки ему было,
стыдно: если она хромая, тем более следовало бы прозодить,
ее домой. Словом, он показал «себя очень невоспитанным.
♦ • *
Прошло немного времени, и наступили Октябрьские
торжества.
На небе ни единого облачка, солнце щедро льет золотые
лучи на принарядившиеся улицы.
В честь знаменательной годовщины на стадионе был
устроен спортивный праздник.
В числе зрителей были Кирим и его приятели.
Несколько бегунов уже сделало круг по стадиону. Кирим
захлопал в ладоши, засмеялся. Вот берет старт третья группа.
Это самая сильная из соревнующихся.
Физкультурница, которая первой порвала ленту, была
награждена бурными аплодисментами. Кирим только
собирался захлопать в ладоши, как вдруг в глазах у него потемнело.
Цицика, аплодируя ,и крича, толкал его в бок, как будто
укорял: чего ж ты не аплодируешь?
Цицика заметил его растерянное и бледное лицо.
Кирим продолжал стоять как вкопанный, не обращая
никакого внимания на окружающих. Он впился взглядом в
девушку, которая первой пришла к финишу. Это была та самая
девушка с роскошными косами, которая не так давно
встретилась ему в театре.
«Вот чудеса, ведь у нее была деревянная нога, откуда же
теперь взялась настоящая?»
Кирим поздно догадался, что у девушки никогда не было
237

«деревянной ноги», просто, наверное, она вывихнула ее на
тренировке. Догадался, но...
Соревнования закончились. Кирим, боясь попасться на
глаза девушке, поспешно улизнул со стадиона. ' От волнения
я злости он кусал губы, но разве это могло ему помочь?

СОЗЫРЫКО БРИТАЕВ
КРАСАВИЦА БАШНИ БОЛЬШОГО УТЕСА
(Сказка)
Давно это было — кто знает когда —жили на высоких горал
в башне Большого Утеса муж и жена. Ничего не было в их
бедном хадзаре1, кроме голых стен да быка однорогого. Зато была
у них дочь, их светлый день, их солнце золотое. И другой
такой красивой не было нигде: ни в ауле Большого Утеса, ни
во всем ущелье, ни в соседних ущельях, ни на равнине. Была
она светлее дня и прекраснее золотого солнца. И хоть звали
ее Рухсбон2, никто, кроме отца и матери, не звал ее по имени.
Все звали ее красавицей башни Большого Утеса.
Пришло время — умерли отец и мать девушки. И осталась
она сиротой, совсем одна в пустой башне Большого Утеса.
Одна жила красавица, будто отшельница, ни к подругам
не ходила, и к ней не ходили подруги. В руки не брала фан-
дыра. На танцах не бывала она. И хоть никогда никто не
видел ее лица, только и слышно было, что о ее красоте. Красоту
ведь не скрыть, как не скрыть золотого солнца. И всем
хотелось поглядеть на нее. «Наверное, во всем мире нет девушки
красивее, — думали люди. — И родится ли еще такая, кто
знает!»
Самые отважные юноши со всех ущелий и равнин, самые
прославленные воины и самые знатные алдары3 приезжали,
чтобы посвататься к ней. Не только юноши, даже старики и те
садились на лучших коней, облачались в доспехи с зо-
1 Хадзар — сакля.
2 Рухсбон — светлый день.
3 Алдар— помещик, князь.
2Я9

лотой насечкой и тоже приезжали к башне Большого Утеса,
чтобы поглядеть на красавицу. И каждый думал: «Кто
знает, не улыбнется ли она мне и не выйдет ли она за меня
замуж!»
Приезжали и уезжали. Уезжали и приезжали. А красавица*
Рухсбон все время сидела в башне и ни разу не выглянула
к женихам.
Однажды, как по уговору, в аул Большого Утеса сразу
понаехало столько народу, что не счесть. Приехали сюда
женихи из ближних ущелий, приехали из ущелий дальних,
приехали женихи с равнин ближних и равнин дальних. Кого
только не было здесь! Лучшие воины, в жажде боя горевшие
пламенем. Юноши искроглазые, гибкие, как лоза. Мужи, чьи
бороды сединой блестели, будто белым инеем. Были тут
конные. Были тут пешие. Были тут алдары знатные, были тут-
люди незаметные.
Все селение Большого Утеса, все ущелье загудело, будто
пчелы в улье.
Молва о красоте девушки Рухсбон дошла даже до страны
Нарт. Там, в стране Нарт, был аул Хох. В этом ауле в бедном
хадзаре своем жил бедный юноша. Не раз слышал
этот юноша о красавице башни Большого Утеса. Хоть слышал
он, да что толку в том! Беден юноша. Никому он не нужен.
Никто его не знает. А слышал он, что красавица не хотела
глядеть даже на именитых мужей, даже на прославленных
мужей, даже на отважных воинов. А на него, на бедняка, она и
подавно не захочет взглянуть. Но ведь сердцу все нипочем,
захочет, и заставит все одолеть. «Хоть знаю, что не пойдет за
меня красавица, а не могу, чтобы не поглядеть на нее, не та
второй раз умру в стране 'мертвых», — так думал юноша.
Сколько времени прошло, кто знает, но вот юноша из аула
Хох тоже пришел к башне Большого Утеса. Была на
юноше черная бурка и пояс из простроченного войлока.
На голове юноши была папаха из сморщенной овчины, на
ногах арчи* из сыромятной кожи и ноговицы из шкурки
козленка. Словом, горец как горец. Бедняк как бедняк!
— Смотрите, хорошие люди, вот прибыл к нам еще один
жених! — шутили над ним спесивые алдары — женихи и богачи
1 Арчи —род обуви.
240

хвастливые. — Подойди к нам поближе. Лишь тебя не хватало;
здесь!
— Слезай со своего скакуна! — кричали другие, указывая
пальцами на арчц юноши, и смеялись столько, сколько им
хотелось.
Ничего не ответил бедняк на слова алдаров и богачей,,
будто вовсе не слышал их.
Вот сидят женихи в селении Большого Утеса. Сидят и
думают, как бы заставить красавицу башни выглянуть к ним.
Сидят и так говорят друг другу: «Собрались мы здесь со всех
равнин и ущелий. Каждый из нас хочет, чтобы красавица
вышла замуж за него, а не за другого. Она же не знает, кто
самый лучший из нас. Вот испытаем мы свою силу, свою
ловкость. Посмотрит она из окна своей башни и выберет самого
лучшего».
И сказали они; «Испытаем свою силу и ловкость».
С пляски начались состязания: кто спляшет лучше?'
Над равниной у башни Большого Утеса черные тучи
нависли. То не тучи были, а пыль из-под ног плясавших
женихов. От топота пляшущих горы качались, яблоки с деревьев
осыпались.
Когда все сплясали, говорят они бедняку из аула Хох:.
— Теперь тебе плясать.
— Хорошо, — отвечает юноша, — готов и я показать свое/
умение.
И начал плясать юноша из селения Хох. Хоть носил о?р
арчи, неудобные для пляски, а так плясал, как никто другой
на свете сплясать не сумел бы. Спесивые алдары, именитые
женихи сначала смотрели на бедняка издали, а иные так вовсе
не смотрели на него. Потом подошли они поближе. Потом те.
кто стоял позади, стали лезть на плечи передних, чтобы
насмотреть, как пляшет бедняк. И все люди ближних 'Селений,
сбежались взглянуть на пляску гостя из аула Хох.
— Никто на свете лучше не спляшет, — сказали жители
Большого Утеса.
— Верно, в пляске верх над нами взял этот бедняк,—
признались спесивые алдары.
Потом порешили они состязаться в пении: кто лучше споет.
И стали петь. Знатные алдары пели так, что все люди
заслушались их. Именитые воины пели так, что звуки их песен до
16 Осетинская проза
24$

летали до равнин. А когда все они кончили петь, говорят
бедняку из селения Хох:
— Теперь тебе петь.
— Хорошо, — сказал им юноша из селения Хох, — и я
немного спою.
И начал петь юноша в черной бурке. Начал он тихо, а
потом пел все громче, все сильнее. Все громче пел он.
'И люди, которые собрались на равнине, замолкли,
заслушались. Все живое застыло и, чуть дыша, слушало песню. Звери
в лесу, птицы в воздухе и даже старые горы заслушались:
такой чудесной песни они никогда не слыхали. Песня бедняка
летела над селением, над равниной, над лесами. Об отвесные
«скалы, о ледники и вечные снега ударялись ее звуки,
отскакивали и снова ударялись о другие скалы и ледники, и все
ущелье наполняли песней бедняка.
И все те, кто слушал песню юноши из селения Хох, как
один сказали:
— Никто на свете лучше не споет.
— Он и в песне победил нас, — нехотя согласились
спесивцы алдары.
Потом порешили состязаться в красноречии.
Старики сели повыше — на камнях. Пожилые присели на
седла. Молодежь опустилась на траву. И начались тут речи
и споры. Пошли вопросы и ответы. Как могло среди
собравшихся не быть людей, искусных в слове! И о многих можно
было сказать: «Вот этот говорит лучше всех на свете!»
Но вот замолкли знатные алдары. Кончили говорить
прославленные воины. И сказали тогда юноше из селения Хох:
— Ну, теперь ты развяжи свой язык.
— Хорошо, — ответил им бедняк, — готов и я показать
свое искусство. Попробую и я развязать свой язык. Я один.
Вас — тысячи. В споре нашем на одной стороне буду я один,
вы же все вместе будьте на другой стороне.
Согласились спесивые алдары и богачи. «Чего бояться нам
такого никчемного горца», — думали они.
Встал тут со своего места бедняк, носящий войлочный
пояс. И начал он говорить. Стал он спорить с алдарами и
богачами. И так хорошо говорил юноша из селения Хох, что все
люди на равнине Большого Утеса присмирели. Так присмирели,
что слышно было, как за семью хребтами на лугу дикая^ курица
2*2

цыплят сзывает, а под землей, в седьмом подземелье муравьи
меж собой беседу ведут. Присмирели все люди и боятся слово
пропустить. Даже звери в лесу, даже рыбы в воде — никто не
движется с места: дыхание придержали и слушают то, что
говорит юноша из селения Хох.
А когда бедняк кончил речь, все как один сказали:
— Никто на свете не скажет красивее!
— В красноречии тоже победил нас этот бедняк,—нехотя
сказали спесивые алдары и хвастливые богачи.
Тогда привели к юноше трех братьев. И так говорят ему
братья:
— Нас три брата. Отец, умирая, оставил нам в наследство
мешок золота, табун лошадей и булатный топор. Сколько мы
ни старались поделить отцовское добро, так и не смогли его
поделить. Подели отцовское наследство между нами, и мы век
будем помнить о тебе.
Юноша из селения Хох подумал, подумал, а потом спросил
старшего брата:
— Скажи мне, что дать среднему брату и что дать
младшему брату?
Старший брат ответил ему:
— Мне дай мешок золота, среднему — табун коней, а
младшему дай топор булатный.
Тогда юноша из селения Хох спросил среднего брата:
— Скажи мне, что дать старшему брату и что дать млад*
шему брату?
Средний брат так ответил:
— Мне дай мешок золота, младшему—табун коней,
а старшему топор булатный.
Наконец юноша из селения Хох спросил младшего брата:
— Скажи мне, младший брат^ как разделить между вами
то добро, что оставил в наследство отец ваш? Что дать тебе —
младшему брату? Что дать старшему брату? Что дать среднему
брату?
Младший брат на это отвечает:
— Среднему брату отдай мешок золота, раз он так хочет.
А мне оставь ты булатный топор.
Когда младший брат кончил говорить, старший и
средний братья обрадовались. Обрадовались и засмеялись.
Засмеялись знатные алдары. Засмеялись богачи. А юноша из
селения Хох говорит громко:
243

— Хорошо ты сказал, младший из братьев. Булатный
топор—лучшая награда. На свете самое большое богатство—
труд. И ты трудись, богатым станешь. А твои два брата и
оглянуться не успеют, как не будет у них ни мешка золота, ни
табуна коней.
— Нет на свете решения мудрее этого, — сказал народ.
И еще не успели слова молвить спесивые алдары, как
раскрылось окно башни и оттуда послышался голос красавицы
Рухсбон:
— О гость! Подойди ближе к башне.
А когда бедняк из селения Хох подошел ближе к башне
Большого Утеса, опять послышался голос красавицы Рухсбон:
— О хороший гость из селения Хох! Повернись ко мне
спиной.
Повернулся юноша спиной к башне, и Рухсбон сиянием
своего лица в один миг зажгла на его спине солнце, луну и
звезды. Потом ласковым голосом так сказала она юноше из
селения Хох:
— Иди, гость наш, в гостевую комнату башни. Там
отведай моего чурека-соли. Там дай отдохнуть усталым ногам.
Знаю я, издалека пришел ты в наше селение.
Юноша из селения Хох так и сделал. И тысячи людей,
долго-долго ждавшие одного лишь взгляда красавицы башни,
все знатные алдары, все именитые люди и бывалые воины
увидели, что ждали напрасно, что победил их во всем сын
бедняка из селения Хох, тот юноша, который носит арчи. А когда
увидели это, каждый возвратился туда, откуда приехал.
Красавица башни Большого Утеса и юноша из селения
Хох устроили свадьбу, и все жители селения Большого Утеса
на той свадьбе пили ронг и пили вино за счастье бедной
девушки и бедного юноши. С тех пор стали жить в башне Большого
Утеса юноша и девушка, стали жить сердце в сердце, душа
в душу.
Кто знает, сколько они прожили так, но красавица башни
вдруг заболела, так крепко заболела, что слегла в постель и
ни рук, ни головы поднять не может. Сильно горевал юноша,
ходил он грустный, сидел он грустный, всегда с опущенной
головой. Сна лишился юноша. Крепко боялся он, как бы не
стряслась над ним беда, не ушла бы в страну мертвых жена
его. Как подумает об этом, задрожит он, подобно листу тополя.
244

Так шел день за днем. Так шла ночь за ночью. И
наступила пора сенокоса. Все селение готовилось косить луга высоко
в горах Донарса. А росла на лугах Донарса трава шелковая.
Пошел глашатай по улицам селения Большого Утеса
возвестить о начале работы. Остановился глашатай на одном углу,
ладони ко рту приложил и закричал во весь голос, громко-
громко закричал, чтобы все слышали: «О хорошие люди,
завтра утром, как только на небе покажется утренняя звезда
Бонварнон, каждый хадзар должен выслать в Донарс одного косаря.
Если в хадзаре больше двух мужчин, то один из них останется
дома, остальные же идут на покос. Все они отправятся в
Донарс с Площади Собраний. А кто не вышлет хоть одного
косаря, будет наказан: для общего пира зарежут его быка. Да
не скажет никто, что не слышал моих слов!»
Пойдет глашатай дальше, на другом углу остановится и
опять прокричит те же слова.
Со всех хадзаров на Площадь Собраний сошлась
тысяча человек без одного — тысяча косарей без одного. Когда
утренняя звезда Бонварнон показалась на небе, все косари
отправились в Донарс — на высокогорные луга косить
шелковую траву. Есть и пить каждый взял, что имел? чтобы хватило
на семь дней и на семь ночей.
Не знает бедняк, 'как быть ему... Идти на покос—боязно,
вдруг хуже станет больной жене и, вернувшись, одно горе
застанет в бедном хадзаре. Не идти ему на покою и того хуже,
позор на голову падет да еще для большого общего пира
зарежут его быка. Все думает об этом бедняк, ходит грустный по
хадзару и жене ничего не говорит.
Больная на мужа подняла глаза и так ему сказала:
— Я знаю, что все мужчины селения ушли в Донарс, чтобы
косить сено. Нет хадзара, который не послал бы хоть одного
косаря, кроме нашего хадзара. Не подобает тебе сидеть дома,
когда другие косят сено. Не страшно то, что зарежут нашего
быка. А то страшно, что жители селения будут говорить:
«Юноша из селения Хох не мужчина больше, раз- не пошел
туда, куда все мужчины пошли».
И еще сказала она мужу своему:
— А обо мне не думай. От смерти никому не уйти.
Ничего больше не сказал бедняк больной жене. Сунул
в кожаный мешок круг ячменного чурека. Еще полсыра бросил
245

он в мешок. Острую косу вскинул на правое плечо, бурдюк с
брагой и кожаный мешок с сыром и чуреком — на левое и
пошел на луга Донарса косить шелковую траву на душистое сено.
Сколько шел бедняк, кто знает! Но как только полная луна
выглянула из-за белых гор, добрался он до лугов Донарса.
Смотрит и видит: половина травы уже скошена, а усталые
косари крепко спят, никто не услышал прихода юноши.
Поглядел юноша на спящих косарей. Потом он окинул
взглядом бесконечные луга шелковой травы. И решил бедняк.
А что решил, выслушай: снял косу, отточил ее песчаником,
без воды отточил. Потом выпил один глоток браги из
бурдюка, съел полчурека и сыра кусок. Потом еще выпил браги
из бурдюка — только два глотка выпил он. Потом вздохнул
и набрал полную грудь горного воздуха. И начал косить.
Косит юноша. Без устали косит. Косит так, что коса его
свистит. Будто не коса свистит, а фандыр играет в руках
красавицы жены. Косит юноша, а бесконечные луга Донарса с
каждым мигом покрываются ровными рядами скошенной травы.
Все чаще, все быстрее взлетает в воздух коса бедняка, и уже
не свистит коса, а поет она, подрезая шелковую траву.
Разошелся юноша, и еще быстрее пошла у него работа, так быстро,
что уже и косы его не видно. Только видно, как бежит юноша
по лугам, а за ним ряды скошенной травы ложатся так быстро,
что и сосчитать их нельзя.
Прошла полная луна свой путь от белых гор на Востоке
до черных гор на Западе, и опустилась она за черным лесом.
Скоро побледнела и Бонварнон и растаяла в предутренней
мгле. Потом солнце солнц — Золотое Солнце разлило золото
по горным вершинам. И бедняк закончил косить. Все скосил
он. Дал^е травинки одной не оставил на бескрайних лугах
Донарса. Тогда юноша воткнул ручку косы в землю. Съел он
весь свой чурек и весь свой сыр. Потом выпил всю брагу из
бурдюка и лег на скошенную траву, накрывшись черной
буркой. А когда солнце солнц — Золотое Солнце осветило луг,
один за другим стали просыпаться косари. Просыпаются
косари, смотрят на скошенные луга и не верят своим глазам.
«Не во сне ли это?»—думают они. Протирают глаза, опять
смотрят и опять глазам своим не верят. «Не сон ли это?,Или,
может быть, злые духи гор помутили мой ум?»—думает
каждый косарь. Потом увидели они косу, воткнутую в землю,
246

а рядом с ней горца, спящего глубоким сном. Приподняли они
край черной бурки. И видят: под буркой спит бедняк из
селения Хох. И сказали ему косари:
— Ты один скосил вдвое больше нас. А нас не мало: одна
тысяча без одного! Мы знаем, что нет на свете плясуна
искуснее тебя. Мы знаем, что нет на свете человека, который пел
бы лучше тебя. Мы знаем, что нет на свете говоруна
красноречивее, чем ты, и нет мудрее тебя среди людей. Теперь мы
узнали, что нет косаря сильнее, чем ты. И ты будешь у нас
самым первым мужчиной. Одно плохо, что ты оставил свою-
больную жену одну, без присмотра. С ее тяжелым недугом ты.
оставил ее. Сено мы сами соберем. И в копны сложим сами..
А ты отправляйся домой, к больной жене.
Выслушал бедняк слова косарей, сказал им: «Да будег
вам удача в работе». Потом сунул пустой бурдюк в кожаный
мешок, вскинул косу на плечо и отправился, в путь-дорогу в
селение Большого Утеса.
Долго ли шел бедняк, кто знает! Но вот наконец дошел
он до Кивонско'го перевала. Повстречались ему табунщики. Он
спрашивает их:
— Что слышно о красавице башни Большого Утеса?
— О хороший путник! Хуже прежнего занемогла
красавица башни,—ответили они.
Опечалился бедняк и быстрее прежнего зашагал по
дороге. А когда он поднялся на гору Серна — через эту гору
проходила дорога, — увидел он пастухов и так спрашивает их:
— Что вы слышали о больной красавице башни
Большого Утеса?
— Чего скрывать, хороший путник: кто знает, выживет
ли она, — ответили они печально.
Поблагодарил их бедняк и еще более опечаленный
продолжил -свой путь. А когда дошел до ворот ущелья, спросил
мальчиков, пасущих телят:
— Что слышно о больной красавице башни Большого
Утеса?
— Ушла в страну мертвых красавица башни,—ответили
мальчики и заплакали.
Ни слова больше не сказал бедняк мальчикам на их
сообщение, а быстрее прежнего зашагал по дороге. Потом бросил
ручку косы на дорогу. Сам же стал бить себя косой по голове.
247

И так бил он себя, что кровь ручьями потекла по его лицу. ;
Шел бедняк по дороге в селение Большого Утеса, и сердце
'его почернело от тяжкого горя. А когда вошел в башню
Большого Утеса, увидел он, как три человека из досок сколачивают
гроб. Бедняк вытер кровь с лица и сказал:
—Вижу я, что сколачиваете гроб для одного покойника.
Прошу вас, сколотите гроб для двух покойников. Не хочу я
жить без жены на этом свете.
— Хорошо, —ответили ему плотники. И сколотили гроб
не для одного покойника, сколотили гроб для двух покойников.
Жители селения положили в гроб умершую жену, а рядом
с нею — лшвого мужа. Гроб положили в склеп. Вход заложили
.каменной плитой. Потом каждый пошел в свой хадзар.
Немного прошло времени, как юноша из аула Хох
откинул крышку гроба. Потом укрепил четыре светильника на
;его четырех углах и стал плакать над умершей женой. Плачет
юн день, плачет другой. На третий день смотрит и видит: сле-
:зы будто буравом просверлили землю, такие горячие были они.
Из этого отверстия вылезла змея. И держит она в пасти
белую бусинку. Знал юноша из селения Хох, что не простая та
<белая бусинка, это — бусинка исполнения желаний. Выхватил
юноша кинжал из ножен и отрубил голову змеи. Покатилась
■бусинка по склепу. Юноша поднял ту бусинку, провел ею по
лицу жены один раз. Провел другой раз. И тогда красавица
башни Большого Утеса потянулась, села в гробу и стала
протирать глаза. Протерла глаза и посмотрела вокруг. Посмотрела
вдруг и увидела мужа. Спрашивает его:
— Почему так долго я спала?
— Не спала ты сном живых. Спала ты сном мертвых,—
ютветил ей муж.
Тогда сразу вспомнила красавица башни Большого Утеса
все, что с ней приключилось. Вспомнила она обо всем и
обрадовалась. И не было конца радости бедняка и его жены. Потом
встали они из гроба. Юноша из селения Хох отвалил от входа
в склеп большую каменную плиту. А красавица башни
Большого Утеса задула все четыре светильника.
Потом вышли из склепа юноша и его красавица жена и
отправились в башню Большого Утеса.
Услышали жители селения о том, что красавица башни и
бедняк — ее муж вышли из склепа, и обрадовались. 'Прибежали
248

они во двор башни Большого Утеса поглядеть на мужа и жену.
Тут жители селения устроили большой пир в честь красавицы
башни Большого Утеса и ее мужа — бедняка из селения Хох.
Позвали они гостей из ущелий дальних. Позвали они гостей
с близких и дальних равнин. И все радовались тому, что лшвы
красавица башни и ее муж — бедняк из селения Хох.
Все было хорошо. Лишь то плохо, что белая бусинка
осталась в склепе. Забыл юноша про чудесную бусинку. На другой
день отправился он в склеп. Долго искал эту чудесную
бусинку, да так и не нащел ее. Кто только не искал эгу бусинку,
бусинку исполнения желаний! Наконец алдар
прослышал про бусинку и прислал свои войска. Повелел войскам
своим: «Без бусинки не возвращайтесь!» Воины алдаровы
искали, искали бусинку исполнения желаний, даже землю
через сито просеяли, и то не нашли. Столько земли просеяли
воины алдара, что на месте склепа образовался
высокий-высокий храм, чуть пониже снежных вершин. И холм этот и
посейчас называется «Просеянный».
Вот какая была красавица башни Большого Утеса!
Вот какой был бедняк из аула Хох!

МАКСИМ ЦАГАРАЕВ
НА БЕРЕГУ ТЕРЕКА
Из открытых окон дома лился в ночную мглу
электрический све.т. Листва деревьев под окнами блестела, на
ней лежал бледный оттенок, словно недавний дождь
смыл зеленую окраску. Ветви едв1а шевелились на свежем
воздухе летней ночи. На улице города был слышен людской гул,
игра гармоники и пение. А неподалеку шумно воевал с камнями
неистовый Терек. После дождя о>н еще беспощаднее бил
волнами свои берега. Густые черные облака ползли по небу,
словно усталые стада. Местами они разбредались, и тогда
несмело показывались блеклые полосы лунного света. Но вот
черные облака сгрудились, надвинулись на луну и
заслонили ее.
На улице стало безлюдно. Опустел и берег Терека.
Только звонкие голоса поющих девушек да мелодичная игра на
гармонике продолжали доноситься из открытых и
освещенных окон кирпичного дома. Звуки эти сливались с
неумолчным шумом и завыванием Терека.
В тени развесистого тополя стояла худощавая женщина,
ростом она — выше среднего. Скрестив на груди руки и
прислонившись плечом к холодному стволу дерева, она
пристально смотрела на открытые окна дома. Под мышкой у нее —
свернутая газета. Ветер со стороны Терека развевал платье
женщины. Она, видимо, прозябла и временами прижималась
к тополю. Когда в доме раздавался скрип двери, женщина
вздрагивала и сейчас же пряталась за дерево.
Она уже давно стояла под тополем, украдкой наблюдала,
что делается в доме. Ее можно было видеть здесь еще в су-
250

мерки. Иногда она} -словно принимая какое-то решение,
делала шаг к окнам. Но сейчас же возвращалась назад, в тень
дерева. На глаза ее набегали слезы, и, тогда она еще крепче
прижимала свернутую газету, внимательней прислушивалась
к беседе, которая шла в доме за столом и доносилась сюда
через открытые окна.
Многие из гостей, сидевших сейчас за столом, вошли в дом
уже после того, как женщина остановилась под деревом. Они
входили в красную калитку небольшими группами, по два-три
человека, держа в руках какие-то свертки, должно быть,
подарки. Весело и шумно проходили они в дом. Женщина
хорошо видела их, только не знала, кто они и кем доводятся
хозяевам этого дома. Ни с одним из них она, не заговорила.
Навстречу гостям выходил высокий юноша и
приветливо встречал всех, как самых близких людей.
Царай... Так называли гости юношу. С той минуты, как
женщина стала под деревом, это*имя произносилось уже
несколько раз. Она услышала его впервые в начале вечера от
какой-то тени, обнимавшей юношу... Женщина почувствовала,
что у нее 'замерло сердце, по телу пробежали мурашки и даже
закружилась голова. Она испугалась, как бы не упасть с
берега в Терек и крепко обхватила дерево. Потом немного
пришла в себя. Слезящимися глазами всмотрелась в юношу. Но
тень заслонила лицо его. Она только услышала скрип двери
и голос:
— Добро пожаловать!..
Нет, это не Царай сказал! Не может быть, чтобы голос
его стал таким басистым. Раньше он говорил мягко и звучно.
А этот густой голос женщина никогда не слышала.
Незнакомым и чужим показался он ей...
Но почему же трепещет ее сердце, когда появляется
юноша? Почему на глазах у нее выступают слезы и кружится
голова?..
Нет, нет, это не Царая голос!..
Женщина стоит под тополем и пристально смотрит на
окна. Речная прохлада все острее пронизывает ее тело,
ветерок все сильнее развевает ее платье. Но временами она
ничего не чувствует. В комнате продолжаются пляски и
пение. Слышен звон бокалов и посуды.
Вот гостей обходит высокая, еще стройная, но уже седая
251

хозяйка дома. Улыбка не сходит с ее лица. Пожилая женщина,
должно (быть, убеждена, что сейчас счастливей ее нет никого
на свете. Движения хозяйки так легки и плавны, что не
веришь в ее преклонные лета. Старший за столом —
круглолицый, гладко выбритый мужчина посматривает поверх очков
на младших, которые танцуют во внутренней комнате; через
открытые двери ему видны мелькающие пары. Иногда
мужчина нетерпеливо шевелит руками, лицо у него вдруг засияет,
будто он собирается вскочить с места и примкнуть к
веселящейся молодежи.
—Царай, хватит танцевать! Пригласи своих гостей к
столу. Фидчины1 остывают, — позвала хозяйка, хлопоча во.
круг стола, за которым сидели старшие.
Возле. нее сейчас же очутился смуглый юноша. Схватил
— Мама, послушай! . Чего бы ты ни пожелала, я все
ее в объятия и повернул несколько раз.
для тебя сделаю, — нежно сказал юноша, прижав к своей
груди седую голову женщины.
«Мама...» Это >сло>во заглушило для стоявшей под
тополем все другие звуки. Горло у нее сдавило. Она прижалась,
щекой к шершавой коре дерева, и по этой щеке опять потекли
теплые слезы. Она крепко сомкнула веки, будто хотела
выжать из глаз весь остаток слез...
Терек по-прежиему злобно штурмовал свои берега.
Густые черные облака на небе гонялись друг за другом. Луна
тщетно старалась освободиться от туч. Все в мире шло своим
чередом, и никому не было дела до женщины под тополем.
В ушах у нее будто шумят волны Терека, ноги
подкашиваются, и все тело горит ,как обожженное крапивой.
Утихли 'сидевшие на вечеринке. Встал мужчина в очках.
Он высоко поднял бокал и произнес:
— Хорошие слова, хорошие пожелания высказали мы
в этот вечер Цараю. И, признаться, он достоин таких
пожеланий. Пять лет учился он вместе со своими товарищами в
институте. И теперь стал самостоятельным мужчиной. Все мы
довольны им. Довольны тем, что он честный, способный
юноша. Завтра он вместе с лучшими людьми отправляется
в путь. В те степи, которые испокон веков томились в ожи-
1 Фидчина —пирог с мясом.
?52

дании человека. Новый человек придет на новые земли! Что*
может быть краше, почетнее этого! Подойди-ка поближе,
Царай! Так выпьем же, товарищи, и пожелаем Цараю и всем
отъезжающим счастливого пути. Выпьем и за здоровье тех,
кто больше всех заботится о благополучном отъезде Царая.
За здоровье его матери — Чаба... Живите, Чаба, на радость
сыну!
— Э, Чаба, да у вас слезы на глазах!
— А как же иначе, отправляю в дальнюю дорогу дитя,
дорогое сердцу!
— Все же крепиться надо!—раздавались в общем шуме
голоса.
Когда гости успокоились, встала пожилая стройная
хозяйка. Она благодарила присутствующих за то, что они так
близко к сердцу принимают судьбу Царая.
Женщина под деревом хорошо видела Чаба, но слова ее
не совсем разобрала. Она даже не помнила, как подкосились
у нее ноги и как опустилась оиа на массивный обнаженный
корень тополя. 4.
Какие воспоминания привели сюда эту несчастную?..
Да, все это было... Было давно. Пятнадцать лет назад.
В осенний хмурый день возле больного отца сидел
семилетний курчавый мальчик. Отцу было плохо. Жар все
усиливался.
Матери не было дома. Никому ничего не сказав, она чуть
свет ушла куда-то. Мальчик не нашел ее ни у кого из родных
и знакомых. И никто ее не видел.
Отец не сводил глаз с двери. И мальчик понимал: отец
ждет прихода матери. Когда беспокойство стало
невыносимым, он попросил мальчика:
— Царай, подай-ка мне воды. Во рту все высохло.
И спроси еще раз у соседей. Куда она могла деться.
Никуда будто и не собиралась.
Напоив отца, мальчик опять обошел всех соседей и
знакомых, расспрашивал; но мать исчезла. Не явилась она и
ночью. В ожидании прошел и второй день. Третий...
Отец подозвал мальчика. Бессильно опустил на его
курчавую голову свою руку с исхудавшими тонкими пальцами,
горячую, как огонь. Крупные слезы катились по бледному
лицу больного, стекали на подушки. Он молчал, вглядываясь
25а-

в печальное лицо мальчика. Потом сиплым, еле слышным
голосом промолвил:
— О себе я не думаю больше. Но ты... Что будет с
тобой— одиноким и беспомощным?.. Ах, что наделала твоя
мать! Я давно подозревал — она что-то замышляет. И вот
исчезла из дому. Да постигнет ее горе!.. Бросила нас в
такую минуту... Значит, мы не нужны ей... Слышишь, никогда
не забывай этот день...
Отец застонал. Пальцы у него мелко вздрагивали.
—У кутай мне ноги... Холодно,—тихо произнес отец,
украдкой от мальчика вытирая краем одеяла слезы.
На следующий день отец скончался. Соседи похоронили
его с почестями. Мальчик не видел на похоронах только свою
мать. Ее не было в толпе среди рыдающих женщин. Нет, не
пришла она к осиротевшему ребенку, не обняла курчавую его
голову, не приласкала и не утешила нежным материнским
словом.
Растерянно стоял мальчик на крыльце и мокрыми от':лез
глазами смотрел на людей, выносивших со двора тело его
умершего отца. В толпе тщетно искал он взглядом свою мать.
Как же так, — вокруг гроба хлопочут и причитают
женщины, которых он впервые видит, а матери среди них
нет? Где она, куда исчезла? Неужели не знает, что с отцом?
Хотя бы сказала, куда ушла! Сейчас побежал бы к ней и
привел ее сюда...
Стройная высокая женщина подошла к мальчику.
— Не беспокойся, голубчик!.. Хочешь сегодня ночевать
у нас? Я много хорошего припасла для тебя... — Женщина
опустилась на корточки и ласково обняла мальчика.
Кто-то из пожилых соседок заметил:
— Что это, Чаба? Ты осрамить нас хочешь? Берешь на
себя всю заботу? Неужели всей улицей мы не в состоянии
прокормить осиротевшего ребенка?
— Да я и не сомневаюсь в этом, — ответила Чаба. — Но,
думаю, Царай и сам к нам хочет. Он ведь и раньше бывал
у нас. Не правда ли?—спросила Чаба, с улыбкой взглянув
на мальчика и гладя его теплую шею! мягкой ладонью.
Мальчик промолчал. Но ему так приятны были
приветливые слова женщины, ее ласки, улыбка. В последние дни
254

мальчику было очень тяжело без матери. От кого он мог
потребовать внимания? Кто мог заменить ему мать?.. И теперь
в объятиях Чаба он как бы нашел свое утерянное счастье.
Соседская старуха растроганно смотрела, как доверчиво
прильнул ребенок к Чаба, как крепко обнял ее ручонками.
Потом старуха сердито сказала:
— А этой презренной Тамаре за то, что она опозорила
святое имя матери, пусть не будет никакого счастья! Пусть
она свернет себе шею на своем порочном пути.
Она проклинала мать Царая — Тамару. Эта беспутная
женщина бросила на произвол судьбы больного мужа и
единственного своего ребенка, а сама в вечерних сумерках
воровски сбежала с чужим мужчиной. Десять лет Тамара прожила
с мужем. Он любил ее, старался одевать во все лучшее.
А она—это внимание и лучезарную улыбку своего сына
променяла на объятия чужого мужчины. С горя муж заболел,
и болезнь свела его в могилу. Теперь соседка заслуженно
проклинала Тамару.
Чаба встала. Она тоже прослезилась, увидев, что старуха
плачет. Осторожно сжала руку мальчика в своих ладонях
и спросила:
— Пойдешь со мной?
Мальчик поднял свои тоненькие черные брови, взглянул
на Чаба и в знак согласия кивнул головой.
И Чаба, держа мальчика за руку, с гордостью прошла
сквозь толпу. Царай торопливо шагал рядом с ней. Вслед
им сочувственно смотрели женщины и мужчины. Все жители
селения хорошо знали учительницу Чаба с самой лучшей
стороны. И теперь всем было приятно, что именно она приютила
сироту. Против этого не могли возражать и родственники
осиротевшего мальчика.
Однажды опрятно одетый Царай вышел на улицу.
Ребенок выглядел бодрым, свежим, большие черные глаза
его смотрели живее. На нем была белая шелковая рубашка,
синие сатиновые штанишки, новые сандалии. Его тут же
окружили соседские ребята — новые друзья. Он быстро освоился
с ними, словно родился и подрастал на этой улице. На
веранду несколько раз выходила Чаба. Она смотрела на
играющих детей — и кто знает, какие мысли теснились в ее голове.
Одно было ясно: забота о ребенке не давала ей покоя.
255

Женщины заходили к Чаба, беа конца благодарили ее за
благородный поступок. Они находили мальчика очень
умненьким и хорошеньким. Чаба отвечала им:
— Сиротское дитя — несчастное! Пусть наш мальчик
никогда не вспомнит, что рос без отца и матери.
Царай навсегда остался у Чаба. Мать так и не явилась.
Лишь через несколько месяцев из Молдавии пришла весть.
Тамара жила в совхозе с тем самым человеком, ради
которого бросила свою семью. Новый ее муж работал по
торговой части, а она хозяйничала дома.
Хорошим мальчиком рос Царай. Муж Чаба — Мисост
работал бригадиром в колхозе. Трудно сказать, кто из них
больше любил мальчика. Своих детей у них не было: первенец
умер еще маленьким, второй родился мертвым. С тех пор
Чаба больше уж не могла стать матерью. И теперь
маленький Царай принес в их дом настоящую радость, новые заботы,
которые их не тяготили. Муж и жена гордились, что взяли
на себя обязанность воспитывать мальчика. Они даже не
заметили, как у них появились настоящие родительские чувства
к чужому ребенку.
Но вот нагрянула война. Мисост ушел на фронт. Когда
его провожали, он от самого центра села до окраины нес на
руках Царая, прижав к сердцу. Рядом шла печальная
Чаба. Все жители села — женщины, старики, подростки —
смотрели им вслед, будто взглядом своим напутствовали Ми-
соста. Гордо проходил он по улице родного села. А на о>краи.
«е крепко обнял Царая, поцеловал его в мягкую щеку,
попрощался с женой и пошел один.
Остались вдвоем Чаба и Царай. Мальчик учился в той
же школе, где учительствовала Чаба. Он помогал названой
матери и в поле и дома. По воскресеньям оба они работали
в бригаде Мисоста. Иногда читали колхозникам его
фронтовые письма.
Но в один зимний холодный вечер пришла печальная
весть о том, что от Мисоста не дождаться больше писем,
которыми он ласкал сердца Чаба и Царая. До самой полуночи
люди не выходили из дома овдовевшей Чаба. Рыдали
женщины и старики. Плакала сама Чаба. Всхлипывал и Царай...
Так было и на второй день. А дальше мальчик ничего не
помнил. К полудню во рту у него появилась страшная су-
256

хость, щеки горели, июли (подкашивались. Его
лихорадило. Не сказав ничего Чаба, он тихонько ушел во
внутреннюю комнату и повалился на кровать.
Мальчика отвезли в больницу. В сердце у Чаба
появилась еще одна рана. Горе было так велико, что
перехватывало дыхание и чья-то жесткая рука .с необычайной силой
сжимала сердце. Бессонные ночи в больнице иссушали бедную
женщину. После уроков она по пути в больницу ненадолго
заходила домой. Но без Царая дом как-то опустел. В такие
минуты Чаба внимательно смотрела на фотокарточку Мисос-
та, будто спрашивала: «Как мне спасти мальчика? Почему
ты не наведаешься к нему? Он каждую ночь в бреду видит
тебя, зовет...» Но что могла ответить фотография... Чаба
быстро закрывала дверь квартиры, просила присмотреть
а сама быстро направлялась в больницу...
Однажды утром, едва солнечные лучи заглянули в
больничные окна, мальчик открыл глаза, потянулся и сказал:
— Я кушать хочу...
Чаба дремала на стуле возле кровати. Услышав голос
мальчика, она вздрогнула.
— Что ты сказал? Ты вроде попросил чего-то?..
— Дай мне тех... пирожков любимых... — И Царай
повторил:— Кушать хочу...— Он потер глаза.
— Сейчас, мой голубчик... Очень хорошо!.. Кушай,
сколько хочешь... — От радости Чаба .не чувствовала под
собой ног.
В это зимнее солнечное утро Чаба вышла из больницы
с ученическими тетрадями под -мышкой, высоко подняв
голову и радостно смотря вокруг. Солнечные лучи играли на ее
усталом, истомленном лице. Она, как всегда, шла в школу.
И уж никто не спросил ее в то утро о здоровье Царая. По
лицу, по каждому ее шагу было видно, что ребенок пошел на
поправку.
В тот день и занятия у нее шли незаметно. И ученики
показались ей один лучше другого. И уроки они знали
превосходно. К тому же, явившись после уроков в больницу, он'а
увидела под окном группу одноклаюсников Царая, что-то
объяснявших ему знаками. Она не удержалась от слез. В эту
минуту хотела всех их поднять на руки и принести к постели
Царая.
17 Осетинская проза
257

— Да будет это утро лучшим в моей
жизни!—прошептала Чаба, некоторое время не двигаясь с места и глядя на
детей.
Еще немало бессонных ночей провела Чаба у койки Ца-
рая. Опасения все еще терзали ее сердце.
Вся надежда, весь свет для Чаба были в приемном сыне.
Ради него она перевелась на другую работу в город: там Ца-
рай сможет учиться дальше и они будут вместе. Она
поселилась в каменном доме на берегу Терека.
Царай отвечал' ей настоящей любовью. Когда они еще не
переехали в город и юноша учился на первом курсе в
институте, Царай после лекций обязательно садился в автобус и
приезжал в село. Ни одной копейки из стипендии он не тратил
на прихоти. Самой большой его радостью было — купить
Чаба какую-нибудь вещицу.
От Тамары ничего не было слышно. Но вот однажды
- Царай вернулш из института расстроенный. Матери не
трудно было догадаться, что у сына к-акая-то неприятность. Она
спросила:
— Что с тобой? Кто-нибудь обидел?
— Да, мама. И не просто обидели. — с горечью ответил
юноша. Он обнял Чаба за плечи, посадил рядом с собой за
стол и сказал: — Ничего, мам<а!.. Не для того ты вскормила
меня последним куском... Но все-таки больно, что в наше
время еще живут такие бессердечные люди...
Царай достал из кармана* письмо и передал Чаба. Руки
матери тряслись, раскрывая конверт. Она положила лист
бумаги перед собою на стол.
Тамара писала:)
«Царай! Совсем недавно я узнала, что ты оканчиваешь
институт. Мы с Темболом (так зовут моего мужа) все
откладывали со дня на день поездку к тебе, чтобы проведать тебя.
Но он никак не мог освободиться на работе. А теперь... Уж
так и быть,—уж кому кому, а тебе я могу поведать свою
беду! Кто лучше родного сына сможет понять переживания
цматери?.. Вот уже месяц как его арестовали. Те неочастные
крохи, которые еще оставались у меня, я потратила на
адвокатов да на передачи Темболу. Два дня назад его осудили за
258

какую-то недостачу на десять лет. Я временно проживаю у
одной своей знакомой. Только сейчас поняла, сколько
роковых ошибок наделала. Куда же мне деваться? К кому
теперь прислониться?.. Ответь мне скорей, приезжать к тебе
или нет...»
Прочитав шсьмо, Чаба посмотрела на сына. Дрогнули ее
губы, нд она ничего не смогла сказать. Юноша понял ее без
ело©. Обняв седеющую голову Чаба, он сказал:
— Вот, мама... пришло письмо от той, о которой я не
знал пятнадцать лет... Видишь ли, из квартиры ее
выселили... деньги истратила... Кто же тут виноват?.. Я хотел
сейчас же послать ей ответ, но решил сначала тебе показать,—
закончил расстроенный Царай.
— Подожди, — попросила мать. — Не слишком ли
жестоко ты ее упрекаешь?.. — Подумав, она добавила: — Может
быть, мы к себе ее возьмем?..
Юноша насупил брови.
— Нет, этому не бывать... не надо. Пусть останется так,
как она сама хотела...
...Раздались громкие рукоплескания. Женщина под
тополем вздрогнула. Привстав на цыпочки, выглянула из-за
дерева. В открытые окна дома было видно, как рядом с
тамадой по левую руку1 стояла высокая, седая хозяйка, а по
правую— Царай. Юноша с любовью смотрел на женщину.
Черные вьющиеся локоны падали на его лоб.
Женщина, стоявшая под деревом, больше не выдержала.
Подкралась к самому окну. Но в эту минуту послышался
скрип двери. Молодежь из комнаты хлынула толпой на
веранду. Испуганная женщина перебежала на другую сторону
улицы. Она скрылась в темноте. Только свернутая трубкой
газета, которую она весь вечер держала под мышкой,
осталась лежать на земле, в полосе света.
Молодежь шумно выходила на улицу. Кто-то увидел
газету на земле, поднял и развернул на свету.
— Уж не драгоценность ли какую нашел? — пошутила
подбежавшая девушка небольшого роста.
Юноша протянул ей газету:
— Дарю тебе! Это — номер, в котором помещен снимок
нашей группы, едущей на целину.
960

Сторонясь людей, оглядываясь назад, в ночной темноте
брела женщина. Она уходила все дальше от того дома, где
люди справляли торжество. В ушах у нее все еще стоял шум
мутных волн Терека.
Это была Тамара.

ТОТЫРБЕК ДШАТИЕВ
ОШИБКА МАТЕРИ
1
В любви и согласии жила Залихан с мужем своим Уарцем,
хотя и испытывали они большую нужду.
И вот однажды, вскоре после того как свергли царя, муж
ее, чего раньше никогда не случалось, вечером не вернулся
домой. Два-три дня Залихан места себе не находила от горя.
Потом дошли до нее слухи, что муж ее и еще некоторые
крестьяне, такие же бедняки, как он, прячутся в лесу.
Сначала Залихан не понимала, зачем бежал в лес ее муж и от
кого он прячется. И когда богач Гудиев, на которого они с
мужем работали всю жизнь, сказал ей, что Уарц «записался
в большевики», она не знала, как ей отнестись к этому, —
слово «большевик» слышала она в первый раз. А тут сказали
ей; что он не только большевик, а еще и партизан, и что он
пошел против бога и всех святых. И Залихан, услышав обо
всем этом, чуть с ума не сошла. Но как бы то ни было, а муж
есть муж, и\ Залихан через своего старшего сына тайком
посылала Уарцу еду.
Соседи и родственники по-разному говорили Залихан
о муже. Одни твердили то же, что и богач Гудиев:
Твой муж мутит народ, он все село погубит, и ты
тоже пропадешь вместе «с ним.
Ну, а другие хвалили. Уарца:
— Твой муж стал большевиком, а это люди хорошие,
хотят всем нам счастья, землю хотят поделить поровну и
раздать бесплатно.
События со страшной быстротой следовали одно за
другим, и Залихан совсем растерялась, когда старший сын тоже
261

не вернулся домой и остался в лесу с дтцом. Теперь Залихан
думала только об одном: как бы удержать при себе своего
последнего сына Ахсара. И вот пришло то памятное
весеннее воскресенье, когда все безземельные крестьяне села,
а впереди всех те несчастные, которых именовали «временно
прошивающими», хлынули на плодородную равнину,
принадлежавшую помещику и кулакам, и, поделив ее, взялись за
пахоту. Прискакал хозяин, а за ним вооруженный отряд
всадников для усмирения «беспорядков». По счастью, это были
крестьяне, насильно мобилизованные в армию. Они
отказались стрелять в своих братьев, а хозяина тут же на месте
растерзал разъяренный народ. Помещичью землю распахали
и засеяли. Через некоторое время Орджоникидзе и Кирой
провозгласили на Северном Кавказе ленинский декрет: «ЗеАм-
ля крестьянам». Тут и партизаны вернулись в село. Но среди
них не было Уарца и его старшего сына: они погибли в,
жестокой борьбе за торжество правды на земле.
Когда установилась Советская власть, Заликан дали
землю, назначили пенсию, и она начала жить" новой жизнью:
младший сын Ахсар самим своим существованием взывал
к ней и требовал от нее жизни и борьбы. Залихан поселили
теперь й доме Гудиева, того самого, который всю жизнь
продержал их в кабале. Получив землю, Залихан решила
скопить пенсию и купить лошадь и арбу. Ахсар подрастает,
будет работать в поле, будет кормить мать, а потом, может, дом
выстроит, женится, и жизнь вернется к ее опустелому очагу.
И Залихан уже мечтала о том, как найдет она Ахсару
хорошую невесту, безропотную девушку-осетинку.
2
Залихан была бережлива и намерение свое купить
лошадь скоро осуществила. Ахсар подрос, теперь он никому не
уступал в полевых работах, да и в танцах не был последним*
А когда в селе открыли вечернюю школу для молодежи,
Ахсар взялся за учебу с такой жадностью, что и»1 здесь скоро
опередил всех. И учитель радовался, когда, прочитав одну
книгу, Ахсар тут же спрашивал, за какую еще книгу ему
браться.
Крестьяне начали всерьез поговаривать о том, чтобьт объе-
262

диниться в артель. Сначала Залихан и слушать не хотела
о том, чтобы вступить в колхоз, и особенно о том, чтобы сдать
в артель лошадь и арбу. Ахсар долго уговаривал ее, но
патом не выдержал, рассердился и сказал:
— Не забывай, за что отец и брат погибли. Воля твоя,
а я не могу иначе — быть нам членами артели.
Так в этом большом опоре одержал верх Ахсар. И
пришлось Залихан самой запрячь лоинадь «в арбу и за уздечку
давести по главной улице села па колхозный двор.
Разговаривая с уполномоченным райкома партии, Залихан сказала:
' — Если вы делаете то дело, за которое боролся мой
муж, то я для вас и души не .пожалею.
Когда комсомольцы села решили послать на учебу в го-
фод неокольких товарищей, Ахсар оказался среди них. Очень
горевала Залихан, и, горюя, она говорила сама себе и тем,
кому доверяла:
— Совсем теперь погибла я. Ахсар уедет в город и
больше ко мне не вернется. Встретит он там девушку, у которой
волосы подстрижены, женится на ней и опозорит меня на все
ущелье.
И, провожая сына, Залихан твердила ему:
— Пусть лучше умру я до твоего возвращения, чем
увидеть мне, что ты взял в жены девушку без косы, с
подстриженными волосами. Даже и близко не смей подходить к
такой! Клянусь твоим отцом и братом твоим, что если не
посчитаешься ты с этим моим словом, выброшу тебя из своего
сердца и повешусь,—помни это!
— Пусть будет так, мать. Эту просьбу твою мне ничего
не стоит исполнить, можешь не беспокоиться об этом, —
успокаивал Ахсар свою мать.
— Спасибо, дитя мое, спасибо! Не, навлеки позор на
голову старой матери твоей. Знай, что со стриженой снохой я
не буду жить. Эти стриженые испорченные, нет у них йи
совести, ни чести.
3
Ахсар учился в сельскохозяйственном институте. Учеба
давалась легко. Он много читал, и с каждой прочитанной
книгой все новые и новые дали необъятного мира науки
раскрывались перед ним. Тимирязев, Мичурин, Лысенко давали ему
263

в руки орудие для полного преобразования природы. Он
мечтал о том уже близком времени, когда, вооружившись знанием,
вернется к работе на родной земле. Но он находил время и
для театра и для кино, бывал на студенческих вечерах, где
встречался с девушками. И надо правду сказать, среди этих
хороших и умных девушек —русских, осетинок, кабардинок,
грузинок — были девушки с косами и были девушки
стриженые, но никому до этого не было дела.
К тому времени, как Ахсар переходил на последний курс,
Залихан ослепла. Ведь глаза не из стали — сколько горя
видели, сколько слез пролили. И вот после темноты старого
мира, на заре прекрасной новой жизни —ослепнуть... И она
горевала и вспоминала всю горечь прожитой жизни.
В это большое селение на равнине ее будущий муж Уарц
пришел из Джимара, глубокого ущелья за Даргвасом, и
поступил в1 батраки к Гудиеву. Руки у Уарца были золотые, он
мог арбу смастерить, хомуты и сбрую изготовить. Скотина,
за которой он ухаживал, всегда была здорова, а при случае
ой мог даже и мельницу починить. Из него получился бы
хороший хозяин, но земли, к которой он мог бы приложить
■Овои золотые руки, у него не было. Там, в Джимаре, гае у
юамого подножия горы Джимаракох стояла сакля его отца,
у «них был /среди скал один бонганд *« родовой земли. Но на
Зту землю обрушился вдруг снежный обвал и унес ее в
.пропасть вместе со скалами, ее окружавшими.
Вот после этого и пришлось Уарцу опуститься на равнину
л наняться к Гудиеву. Этот богатый и хитрый мужик сразу
•сообразил, какая удача привалила ему с молодым
работником. И хозяин не жалел вежливых и обходительных слов для
этого горского парня в арчитах и лохматой папахе, в одной
рваной домотканной серой черкеске. Здоровое, крепкое тело
Уарца никогда не знало нижнего белья, но это .его не
смущало. Зимой, когда становилось особенно холодно, хозяин
дав<ал ему старый овчинный полушубок, и Уарц без устали
•возил на хозяйский лесопильный завод бревна из леса, один
управляя шестью, а то и восемью арбами. А для этого
требуется немалое искусство. И Гудиев, оценив Уарца по
достоинству, решил ни за что не выпускать его из своих рук.
«Захочет уйти — женю, усыновлю, но не выпущу».
^ Бонганд участок земли меньше одной четверти гектара.
264

Так и получилось. Уарц, узнав от соседей, что в городе
Дзауджикау есть завод «Кавцинк» и что там работать
выгоднее, решил уйти на завод. И тут Гудиев пустил в ход хитрость.
— Я знаю, — ласково сказал он Уарцу,—тебе по нраву
Залихан, вот та черноглазая, длшшокосая, из временно
проживающих на моей земле. Я женю тебя на ней. Построите
себе жилье на моей земле и у меня же будете работать. Разве
это плохо?
— Это не плохо,—ответил Уарц после некоторого
раздумьями добавил: — Разве это возможно?
— Все в руке божьей. Это будет так,—поклялся Гудиев.
И на самом деле все так и получилось. И Уарц на всю
жизнь попал в сильные и цепкие руки этого молодого кулака,
быстро превращающегося в капиталиста.
Скоро у Уарца и Залихан родился сын, а потом и второй.
Число временно проживающих на землях Гудиева таким
образом увеличилось, но хозяина это не огорчало. «Сыновья
подрастут и станут работать так же хорошо, как отец. Все
пойдет мне на пользу»,—думал он.
Плакала слепая Залихан: «Горе мне, я мать студента и
не могу своими глазами видеть прекрасную новую жизнь.
О сын мой, где ты? Хоть бы, пока я жива, нашел ты ту, о
которой мечтаю я, будущую хозяйку нашего очага». И она все
чаще писала Ахсару: «Пока я жива, женись. Хоть я не увижу
ее уже своими глазами, так хоть голос ее услышу, хоть
ладонью по ее голове проведу».
Ахсар готов был выполнить просьбу матери, но он весь
погрузился в учение, в науку. А жениться трудно, когда об
этом не думаешь.
Однажды Ахсара вызвали в обком комсомола. Когда он
вошел в кабинет секретаря обкома, тот разговаривал с какой-
то девушкой. Ахсар сел рядом с девушкой, взглянул на нее
и стал рассматривать осторожно, но так пристально, точно
хотел навсегда сохранить в своей памяти ее образ. Она была
румяная, миловидная. Ее маленькие красивые губки
постоянно чуть-чуть улыбались. Брови и волосы черные, точно
вороново крыло. Волосы были коротко подстрижены и
открывали шею, белую, как снег. Ахсару никак не удавалось
взглянуть в глаза девушке.
265

Секретарь прервал размышления Ахсара и сказал, подав
бумагу:
— Ну, счастливого пути, отправляйтесь! Да, я ведь
забыл вас /познакомить,—спохватился он. —Знакомьтесь,
знакомьтесь скорей!
— Не беспокойтесь, мы познакомимся,—улыбнувшись,
сказала девушка. Она уже подошла к двери и, обернувшись,
протянула руку Ахсару:— Ира,— это мое имя. Ира.
Ахсар быстро принял протянутую руку. И, осторожно
пожимая нежную руку Иры, он почувствовал, как что-то, ранее
ему не известное, охватило все его существо. Он смутился
покраснел и даже не нашелся, что сказать. Ира, видно,
поняла, что с ним происходит, и, опустив глаза на маленькие
часы, которые были на руке, сказала:
— Нам. надо торопиться, мы на поезд опаздываем.
Им предстояло посетить подшефное село. Студентка
последнего курса медицинского факультета, она должна была
помочь наладить сельскую амбулаторию, а ему предстояла
прочитать лекции по агрономии.
4
Залихан неожиданно получила весть от сына, что он
нашел себе невесту и что сегодня привезет ее. Залихан все это
показалось не по обычаю торопливо, но она послала за
родственниками и соседями, и в час, когда ожидали нареченных,,
народу собралось много.
И вот во двор въехала легковая машина. Девушка,
которая вела машину, ловко развернула ее и остановила перед-
домом. Ахсар сидел рядом с ней, да еще в кузове было
несколько молодых людей, которые весело смеялись и махали
шапками. Народ окружил машину. Кто-то из родни вошел в.
дом и сказал Залихан:
—Обманули иас всех. Видно, никакой невесты с ними нет.
Просто Ахсар приехал с товарищами, а за шофера у них
девушка.
Старухи, сидевшие с Залихан, зашумели:
— А разве могло быть иначе? Девушка из хорошей
осетинской семьи никогда не пойдет замуж, если не будут
исполнены все наши обычаи. Да и какая может быть свадьба? Ведь
наши почтенные старики ее родителей не посещали, о калыме
266

не .говорили, брат невесты не приезжал и обручения не было.
— Это верно! Нельзя наши адаты раньше нас
хоронить!— подтвердил один из стариков.
— Нет, нет, не верьте, — опять загалдели старухи. — Это
шутка все. У настоящих осетин никогда так не бывало. А где
калым? А где сватовство?
Но молодежь уже с песнями вошла в дом. Один из
товарищей Ахсара сказал Ире:
— А вот и мать Ахсара, обними ее, это и твоя мать
теперь.
Старухи снова загалдели, заахали, стали шептаться о том,
что невеста одета не по обычаю.
— Без чаши меда4не подходи! — преградила Ире путь к
Залихан одна из них.
— У невестки, колда она входит в дом, чаша меда
должна быть в руке!—сказала другая и подала ей чашку с медом
и ложку.
— Угощай теперь всех своей рукой, чтобы ты нам всем
как мед сладка была,—так полагается!—добавила другая
соседка.
Ира зачерпнула ложкой мед и поднесла его к дрожащим,
бледным губам Залихан. Два раза положила она ей меду
в рот, потом поставила мед на стол, а ложку положила на
полку. Соседки Залихан так и остались с открытыми ртами,
а Ира, вместо того чтобы, как это нужно по обычаю, угощать
медом всех из одной ложки, нашла на полке несколько ложек
и положила на стол. Женщины закричали, зашумели, но Ира
сказала, хмуря брови:
— Разве можно так делать? А что, если одна из вас
больна какой-нибудь заразной болезнью? Ведь от нее тогда
могут вое заразиться. Вот ложки, вот мед, прошу вас к столу,
дорогие соседки!
Она приветливо улыбнулась всем и, веселая, подошла к
Залихан.
— Добрый день, моя новая мать!—оказала она и
обняла Залихан.
И, услышав ее молодой, полный сердечности голос,
Залихан, плача от радости, тоже заключила ее в объятия,
несколько раз поцеловала, а потом провела ладонью по ее волосам...
Но рука ее сразу же оторвалась от кудрявых волос Иры и
267Г

^скользнула по ее нежной обнаженной шее. И тут холодом
охватило сердце Залихан, руки ее повисли, и она оцепенела.
Люди переполошились, встревоженные соседки проливали
над Залихан жалостные слезы и галдели, причитая:
— Была ты всю жизнь несчастна и осталась несчастной.
Вот и мечты твои рухнули: вместо невесты привезли в твой
дом обезьяну бесхвостую.
Залихан привели в чувство, и она, боясь позора и не
желая ссориться с сыном, согласилась тут же| сыграть
свадьбу. Но не радовала ее такая свадьба.
Женщины расселись по скамьям. Нужно было поднять
первый кубок и произнести над ним благословение, но они
-шепотом уговаривали друг друга, пререкались между
собой, но никто кубка не поднимал. И тогда Ира сама вышла
вперед. Она подошла к самой старшей из женщин, взяла
кубок с ароматным пивом и сказала то, что было у нее на душе:
— Вы собрались в этот дом, чтобы пожелать нам
счастья. Так пусть этот день и вам принесет счастье, чтобы
всегда вы были довольны нашей жизнью среди вас и нашей
работой для вашего счастья.
И все дружно повторили тост Иры и выпили. Но
некоторые старушки продолжали удивляться, качать головами и
шептаться между собой:
— Боже мой, боже! Вот она какая, видали? Такой в
нашем селе еще не было.
— Несчастная Залихан, — лепетала какая-то болтушка,
отойдя в сторону. — Ведь живьем ее съест такая невестка.
Видно, еще одно несчастье обрушилось на бедную Залихан
после многих испытаний.
А свадьба шла своим чередом и поздней ночью
окончилась веселыми плясками.
На следующее утро Ира встала рано, когда все в доме
еще спали. Она пошла в сельсовет и по телефону позвонила
оттуда в городскую клинику и в районный здравотдел.
Вернувшись из сельсовета, она убрала дом, приготовила завтрак,
помогла Залихан одеться и ласково угощала свою новую
мать.
С улицы послышался сигнал машины, присланной
райздравотделом. Ира посадила Залихан в легковую машину и
-сказала ей:
268

— А теперь, мама, я покажу тебе чудо.
— Хоть бы не слышать мне о чудесах, если не могу я их
видеть, —грустно сказала Залихан.
Но Ира так ласково прижалась к ней, что сердце
Залихан затрепетало. Ей нравился бодрый ласковый голос невестки,
ее веселые шаги, и утром, проснувшись, она с невольной
радостью прислушивалась, как та работает по дому. Залихан
угадывала в ней ловкость и трудолюбие и не могла не
признаться, что сын нашел себе хорошую жену. И в пути
Залихан подробно расспрашивала свою молодую невестку, откуда
она и чья она родом и как это может быть* осетинка — и вдруг
со стрижеными волосами! И как это она могла решиться
без почестей и без соблюдения обычаев выйти замуж? Ира
охотно рассказала о себе и своей семье, но насчет стрижки
волос и соблюдения обычаев вместо ответа только
посмеивалась и отшучивалась.
— Будет время, мама, наговоримся, —ласково сказала
она, когда машина остановилась.
Узнав, что они приехали в город, Залихан удивилась.
Никогда в жизни не ездила ояа так быстро. Ира помогла своей
свекрови подняться по лестнице городской больницы и
привела ее к профессору, который, советуясь с двумя другими
врачами, внимательно осмотрел глаза Залихан. Ира надела
белый халат и участвовала в консилиуме. Диагноз был
поставлен: операция была признана возможной и необходимой.
Оперировал профессор, а Ира во время операции ни на
минуту не отходила от Залихан, успокаивала ее. А потом, когда
после операции, которая прошла удачно, Залихан нужно было
полежать в больнице, Ира неотлучно была при ней и не
давала ей скучать.
И вот зрение вернулось к Залихан. И первый человек,
которого она увидела, была Ира, с ее румяными, как у ребенка,
щеками, улыбающимся ртом и серьезным взглядом. И, обняв
ее, Залихан поверила, что чудо свершилось, что она опять
стала видеть, и заплакала от радости.
— Доченька, солнышко мое, прости старухе, ошибалась,
не думала я, что в тебе мое счастье.
Когда весть об этом прошла по селу, то сначала никто не
поверил, а некоторые злоязычно говорили:
— Верно, стриженая невестка Залихан колдовством
занимается.
269

Ира и Ахсар, закончив учение, поселились вместе с
матерью и стали работать в родном селении. Люди скоро
убедились, что в умении Иры узнавать болезни и лечить больных
нет никакого колдовства, а есть только любовь к людям.
Теперь к ней шли днем и ночью. По старому обычаю, ей даже
гостинцы приносили, но Иру это сердило и обижало.
Приношения она не брала и гов9рила сердито:
—(Принимать гостинцы меня Советская власть не учила.
Меня только научили лечить людей, оказывать помощь
советским гражданам. Это моя обязанность, такая же, как ваша,—
работать на земле.
И эти слова особенно внушали доверие к Ире, и люди
точно выполняли все ее советы и указания.
Ахсар не отставал от жены. Работая агрономом колхоза,
он скоро навел такой порядок на полях и во всем хозяйстве
артели, что на отчетном собрании был избран председателем
правления. И работа двух молодых, великим Октябрем
рожденных людей пошла еще веселее и успешнее, Скоро
колхоз создал у себя детские ясли, баню, богатую библиотеку.
Взялись за постройку электростанции.
Когда проводили выборы депутатов, на предвыборном
собрании старухи соседки, которые так недружелюбно
встретили Иру при первом ее появлении, сейчас громко заговорили:
— Иру нужно выбрать, доктора Иру.
Все стали аплодировать. Председатель сельшвета
предложил Ире рассказать свою биографию, но люди не дали ей
говорить и со всех сторон кричали:
— Знаем, хорошо ее знаем, не надо рассказывать!
И Залихан, которая сидела) в президиуме, не могла
удержаться от слез радости и гордости. Она встала и сквозь
чистые капельки слез взглянула на своих односельчан,» которые
оказывали такую честь ее семье. Сколько лет она по слепоте
своей не видела их, а за это время они стали иными. И
Залихан с восторгом крикнула:
—Добрые люди! Спасибо родной Партии за счастье наших
детей, за счастье нашего народа! Материнское спасибо!
И весь сельский клуб загремел дружными
рукоплесканиями.
1936 г.

ДАВИД ДЖИОЕВ
ЗАМИРАТ
Еще когда Замират училась в школе, подруги не могли
налюбоваться ее густыми, темными косами, в которые она так
искусно' вплетала яркие красные ленты. Теперь она этого не
делает. Теперь Замират взрослая девушка. Косы Свои она
собирает на затылке в тугой узел, повязывает голову белой
косынкой. И ныне уже не только подружки, но и юноши бросают
на Замират восхищенные взгляды, от которых на щеках
вспыхивает румянец, а длинные, густые ресницы торопятся
прикрыть потупленный Ёзор черных, как маслины, глаз.
Замират—скромная девушка. Стоит кому-нибудь из
парней пошутить с ней, как она вмиг вспыхнет, покраснеет,
растеряется от смущения. Только с одним из них она чувствует себя
свободной, и иногда даже светится улыбкой при встрече с ним
ее лицо. Это Барысби, односельчанин и сверстник Замират,
тракторист местной МТС. В последнее время он часто
заглядывает на ферму, где работает Замират, — то как-будто по делу,
а то и просто так.
Барысби — высокий, широкоплечий парень. С Замират он
держится застенчиво, и кажется ему, что растерял он все свои
слова. Вероятно, поэтому она сама нет-нет да и улыбнется ему.
Когда он с ней, у нее радостно бьется сердце.
В комнате Замират над кроватью висит искусно вышитый
ею. портрет Коста Хетагурова,—такую работу самый
взыскательный художник похвалит, похвалил бы даже Мухарбек Ту-
ганов, если бы был жив. На стене, над небольшим
письменным столом, стоящим рядом с книжным шкафом, —фотографии
подруг. Портрет же кудрявого, черноглазого парня Замират
271

хранит в ящике письменного стола, в одном конверте со своей
фотографией. Иногда она достанет его, поглядит на него, и то
гда зарумянятся ее щеки и появятся на них две маленькие
ямочки... В том же ящике хранится альбом, в нем стихи,
которые пишет Барысби своей любимой. Одно очень нравится За-
мират. Оно простое, быть может, не совсем гладко
срифмованное, но зато в нем много души, добрых чувств...
Ясная улыбка любимой моей
Сердце мне греет солнца сильней.
Образ ее горит, как алмаз,
Не потухая в зрачках моих глаз.
Ласковый взгляд черных очей
Тайну хранит под сенью бровей,
Никто не прочтет ее нежный узор.
Лишь угадает мой любящий взор.
Барысби редко говорит Замират о своей любви, но часто-
рассказывает о ней в стихах. Вот и сегодня тоже, забежав на
ферму, он передал ей стихи, а поговорить некогда было:
спешил на работу, срочно вызвал вновь назначенный инженер.
Го€ада—мать Замират—давно уже приметила, что не
простая дружба связывает ее дочь и молодого тракториста. Да,
старухе, пожалуй, по сердцу пришелся трудолюбивый парень.
Госада встречает его ласковой улыбкой и шепчет про себя:
«Счастлива мать, которая имеет такого сына! И чего только*
медлят они, не шлют сватов...»
Любят Барысби не только Замират и Госада. Вся деревня
отзывается о нем хорошо. Деловой юноша, дело у него на
первом месте. Вчера, например, ему очень хотелось повидать
Замират, но он не разрешил себе: весна почти на дороге, а
трактор у него еще не отремонтирован. Да и товарищам нужно
помочь с ремонтом. Барысби—коммунист, и партийная
организация поручила ему эту работу. Долг для Барысби — превыше
всего. Уже второй год развевается на его тракторе
переходящее знамя района!
«Замират? Она тоже не отстает от Барысби», — гордо
думает про себя седая Госада о своей единственной дочери.
Замират знают на селе так же хорошо, как ее мать, вдову
Томаеву. Отец и два старших брата Замират погибли в
Великую Отечественную войну, сражаясь за победу Родины. Де~
272

вушка с гордостью хранит память о них и радостно отдает
свои силы строительству новой жизни.
* * *
Раннее утро. На дворе темно. Замират собирается на ферму.
Мать ворчит:
— И чего вскочила спозаранку? Погляди, погода-то какая.
Спала бы еще или посидела бы позанималась...
Но Замират уже хлопочет. Включает электрическую
плитку, ставит на нее чайник. А пока закипит чай, умывается,
расчесывает пышные волосы, заплетает их в косы... На столе
появляются хлеб, сыр, масло. Рыжий кот, мяукнув, спрыгивает
с кушетки, взбирается на колени молодой хозяйки. Замират
кормит его и поет песенку.
«Пахарь| голод утоляя,
И чурек жует.
Но совсем иссох, мечтая
О съедобном, кот...»
Покушав, Замират наскоро прибирает комнату. Мать опять
сердится:
— Что ж, сама я не справилась бы с этим делом?
Замират смеется в ответ.
Окончив уборку, она бежит на работу...
Много красивых домов в колхозе, но милее всех для
Замират новый кирпичный дом, что почти на самом краю села.
Проходя мимо этого дома, она замедляет шаги, поглядывает
в окошко, и сердце ее радостно сжимается...
* ♦ *
Придя на ферму, Замират одевает белый халат, туго
перетягивает его поясом и направляется к своим питомцам в
коровник. Их у нее десять...
Завидев Замират, коровы тянутся к ней мордами. С меси
поднимаются те, которые лежали. Она разговаривает с ними,
обещает сейчас покормить. В ответ коровы тихо мычат, как бы
благодаря за заботу. Только одна старая корова Гарам,
прозванная в колхозе «молочным бассейном», не поднялась
сегодня навстречу Замират. Вид у нее скучный. Большими,
выпуклыми глазами смотрит она на девушку и будто просит
о помощи.
18 Осетинская проза
273

Замират подходит к ней и помогает , подняться. Корова
с трудом становится на ноги и лижет девушке руку.
— Милая ты моя, отдохнуть бы тебе годик, сил набраться
бы...—приговаривает девушка, ласково поглаживая белую
отметину на коровьей голове.
Гарам осторожно ступает через порог. Огромное вымя
с трудом умещается между ослабевших ног. Тяжело
раскачивается раздувшееся, кажущееся атласным брюхо.
Двенадцатого теленка готовится Гарам подарить колхозу,..
* * *
Вечереет. Крупными хлопьями падает снег. Ветви деревьев
клонятся к земле, словно жалуются ей на непосильную
тяжесть. Вокруг глубокая, настороженная тишина.
Госада уже в который раз подходит к окну. Поглядит на
улицу, покачает головой и снова принимается за домашние
дела. Хотела было пройти на ферму—узнать, почему
задерживается Замират, да передумала...Налила в кувшин пива,
поставила в буфет уже зажарившуюся индейку, замесила тесто
и снова выглянула на улицу: не видно Замират.
— Нет, вы только поглядите на эту беспечную
девчонку! — сердится она вслух. — Ведь сватов ждем, а ее нет да нет...
Ну, а что скажут люди, если ее не будет дома? Ума не
приложу, что она до сих пор делает там, на ферме!
Госада идет в кладовку, достает с самого низа бочки два
кружка сыра и, возвратившись в комнату, разминает их для
теста и снова сердится...
— А не лучше было бы, если б она сама спекла уали-
выхта?1 Ведь другой такой мастерицы не сыскать...Да вдруг
еще этот инженер зайдет, что из Тбилиси приехал. Он ведь друг
Барысби,— вспомнила Госада про нового инженера, что
приехал в МТС.
Пришел Барса —дядя Замират. Сел на стул и
разглаживает свою седую бороду. Госада смотрит виновато, словно за
-опоздание дочки она в ответе. Спрашивает:
— Может, пива пока отпробуешь, старик?
— Ох, сноха! какое там пиво, если .невеста пропала!
Сватов ждем, а ее нету... Состарился, а такого не запомнил...
Осрамился перед людьми, в песнях нас засмеют...
* Уаливыхта — осетинский пирог.
214

— Придет сейчас, все будет по-хорошему, — успокаивает
Госада и Барса и себя.
—- Барысби— парень всеми уважаемый, а что, как не
застанет ее дома? — беспокоится старик.
С улицы доносится автомобильный гудок. Во двор въезжает
голубая «Победа» Барысби.
Старый Барса спешит встретить гостей. Радушно
поздоровавшись с приехавшими, Госада принимается накрывать на стол.
Барысби ищет глазами Замират, вопросительно смотрит на
удрученного Барса, потом подходит к Госада.
— Сама не пойму, почему до сих пор ее нет... Уж не
случилось ли чего? — растерянно отвечает старуха на недоуменный
взгляд Барысби. ' ;<
Барысби вспыхивает. Слышал он, что пишет какие-то
записочки Замират приехавший недавно в село молодой агроном.
Уж не из-за него ли задерживается она?
Без пальто и шапки выбегает Барысби во двор и садится
в машину. Приятель инженер спешит за ним с одеждой, но
Барысби уже и след простыл...
Через несколько минут машина останавливается у ворот
фермы. Барысби подбегает к коровнику. Задерживается перед
дверью 'И прислушивается. Изнутри доносится голос
Замират... Да, это она говорит, она!
— Ну ничего, ничего, бедняжка, придется немного
потерпеть...
Удары сердца глухо отдаются в висках. Лицо Барысби
выдает его волнение.
Таким он предстает перед Замират, когда, резким рывком
распахнув дверь коровника, весь взъерошенный, без пальто
перескакивает порог и тревожными глазами смотрит на
Замират. Не понимая, что случилось, она стоит перед ним со
слезами на глазах. Потом вдруг бросается к нему, прижимается
щекой к его груди и по-детски горько плачет.
Барысби окончательно теряется. С кем говорила Замират?
Почему она плачет?
— Замират, что случилось? — спрашивает он, сдвигая
брови.
— Ах, Барысби! Тарам, моя Тарам, она заболела.
Она так мучается, бедняжка, а ветеринара нет, утром как
уехал в сельсовет, еще, говорят, не возвращался.
27*

У Барысби вмиг отлегло от сердца. Он глубоко вздыхает
и крепко обнимает девушку. Потом бросается к машине и уже
с порога кричит:
— Сейчас привезу врача!
Минуты ожидания кажутся часами. Замират теряет
терпение. Тихо, жалобно мычит Гарам, протягивая к Замират
морду с печальными глазами. Девушка гладит ее по белой
пролысине и повторяет:
— Ну, потерпи, немного; еще потерпи, бедняжка...
«Куда девался Барысби? Может, не нашел врача или
машина застряла в сугробе?»—мучается в догадках Замират.
Снег все падает и падает влажными крупными хлопьями.
Замират поминутно выбегает из коровника: то ей послышится
шум мотора, то будто сторож вызывает ее...
Нет, она должна спасти Гарам. Она вспоминает про
областное совещание животноводов, где взяла на себя
обязательство добиться, чтобы каждая порученная ей корова давала
не менее пяти тысяч литров молока в год. И еще обещала она
сохранить все их потомство.
«А что же скажут колхозники, если Гарам падет?»—
никак не может успокоиться Замират. Ведь в колхозе Гарам
дает молока больше всех других коров. Ведь это ей обязана
Замират тем, что получила в прошлом году медаль!
...Замират не слышала, как подъехала «Победа», не
заметила, как вошли в коровник Барысби и ветеринарный врач.
Она и сторож были заняты в этот момент красной телкой,
которую только что принесла Гарам... Белым полотенцем
протирают ей глаза, губы.,. На лбу у гелки такое же белое
пятнышко, как у матери. Гарам тихо мычит, стремится к
детенышу, рвет веревку, бьет* по полу копытами...
— Ну, вот тебе и врач, — промолвил наконец Барысби...
— Только, как видно, все обошлось без нас, — улыбается
ветеринар. Смотрите-ка, какой огромный теленок, просто чудо!
Интересно его взвесить...
— Он у нее двенадцатый!—радостно поясняет
Замират. — И все такие — один в одного...
Вышли во двор. Врач хотел попрощаться и уйти, но
Замират и Барысби поведали ему о своем счастье и попросили его
поехать в дом Госады на семейный праздник. Отказываться
было нельзя, да он и не хотел отказываться.
1954
1

ГЕОРГИЙ ДЗУГАЕВ
ДРУЗЬЯ
Снежные вершины алели в лучах заходящего солнца.
Отара овец спускалась к месту ночевки. Позади в розовых
клубах пыли шагал черноусый пастух в лохматой бурке, с
пастушьей сумкой и карабином.
По дороге навстречу ему шли два мальчика. За ними
бежала большая черная собака, высунув красный язык.
Смуглый мальчуган — это был Хазби — закричал:
—Дада!1 Посмотри, кто к нам приехал!
Пастух, -занятый овцами, обратил взор на круглолицего
мальчика с голубыми глазами и чуть вздернутым носом,
стоявшего рядом с сыном. Мальчики были одного роста. Только
Хазби был подвижнее — он суетился, помогая отцу загнать
овец, в то время как белокурый мальчик, сняв войлочную
шляпу, стоял спокойно у дороги.
— Это мой отец, Илас, — показал мальчику Хазби, видя,
что пастух занят овцами и не может уделить внимания гостю.
Но вот отец подошел. Он сбросил суму и карабин. И
Хазби подвел к нему маленького гостя.
— Познакомься, дада! Это — Юрик!
— Юрик?
— Да, Юрик! Юрик Новиков.
Как? Степана сын? Моего брата Степана сын?
—радостно воскликнул пастух и, приподняв мальчика, крепко
расцеловал его по-русски в обе щеки.—Да как же ты оказался у
нас в горах?
— Папа привез, — бойко сказал Юрик.
11 Дада — стен
277

— Степан привез? —заволновался Илас —А где же он?
— Он вернулся в Ростов, — смущенно объяснил Юрик.—
Он ведь работает на «Сельмаше». Вот он и послал меня к вам,
сказал: передай, мол, привет.
— Эх, жаль, нам опять/не удалось
встретиться!—огорчился пастух. — Очень жаль, Юрик! Давно мы с ним не
виделись, со Степаном. Ну, а ты молодец, что приехал. Смотри,
как у нас тут хорошо!..
Действительно, Юрик попал в сказочную страну. В
Ростове все было таким привычным. И в поезде, когда показались
причудливые очертания гор, Юрик не особенно удивлялся.
Даже горное селение, куда привез его отец, ие поразило
мальчика, не раз видевшего в кино фильмы из жизни горцев
Но здесь, в парах, где парили орлы, все казалось таким
необычным.
Сказка началась в ту минуту, когда он увидел пастуха
Иласа. В облаках розовой пыли он казался каким-то
призраком, преследующим/ отару, и еще Юрика поразило то, что
Илас назва'л его отца, заводского мастера, своим братом, а
самого Юрика поднял и расцеловал, как родного...
Правда, отец говорил Юрику, что горцы гостеприимны и
хорошо встретят его, что он отлично отдохнет до начала
школьных занятий в горах у друга Иласа. Но все же
маленький Юрик не ожидал столь теплой встречи.
— Ты, наверно, устал, Юрик? — заботливо усаживал
пастух мальчика на свою бурку. — Ничего, отдохнешь у нас...
Хазби! — крикнул он сыну. — Возьми ведро, надо надоить
молока для нашего дорогого гостя. А мы с тобой, Юрик, сейчас
приготовим шашлык. Ты умеешь жарить шашлык?
— Умею, — уверенно ответил мальчуган.
— Ого! А ну-ка, займись, я погляжу.
И он любовно смотрел на мальчика, пока тот готовил
шашлык. Юрика все еще смущал его взгляд. Худощавое, темное
от солнца и ветра лицо горца так и светилось теплой улыбкой,
в глазах мерцали добрые искорки.
Юрик развел огонь у большого камня. Сухой
можжевельник вспыхнул, облизывая ярким пламенем закопченные бока
камня, — здесь, должно быть, не раз пастухи зажигали костры.
Затем, выбрав' можжевеловый прут, Юрик заострил конец
перочинным ножиком. Получился вертел. Юрик нанизал на него
278

куски бараньего мяса и, присыпав солью, принялся лшрить на
огне. Пастух следил за работой Юрика и усмехался.
— Ты как настоящий горец! — сказал он. — Кто тебя
научил жарить шашлыки?
— Папа.
— А-а! Да, да, Степан умел. Один горец его научил.
— Какой это горец? — спросил Юрик. — Не вы?
— Да что там... Тот горец не хвастун. Зачем тебе все
знать? — шутливо уклонился от ответа пастух.
«Видно, у них тут не полагается спрашивать», — решил
про себя Юрик.
По правде сказать, он не знал, как себя вести в этой
незнакомой горной стране. И он больше * не задавал вопросов,
занявшись поворачиванием вертела над огнем.
Капли жира падали в костер. Юрик отрезал кусочек мяса,
чгсбы попробовать, готов ли шашлык. Тут подошел и Хазби
с ведром молока.
— А ты книги принес? — спросил его Илас.
— Принес. И газеты тоже.
— Вот и хорошо! А то как бы не заскучал наш гость. Да
и я послушаю о том, что делается в мире.
— Шашлык готов! — торжественно провозгласил Юрик.
— Отлично! — Илас поднялся и позвал: — Мила! Мила!
«Кого это он зовет?»—недоумевая, оглядывался Юрик.
Оказалось, собаку. Она подбежала, радостно виляя
хвостом. Так это ее Милой зовут?..
— Прости, — сказал пастух Юрику, — но я никогда не
начинаю есть без Милы. Она не раз спасала овецх от волков.
Получай, Мила! — Илас бросил ей кусок мяса.
Юрик наконец решился и спросил:
— Извините... Это у вас... у вас одного столько овец?
— Нет, эти овцы принадлежат колхозу «Заря». А я
всего-навсего колхозный пастух. Разве Хазби тебе не сказал об
этом? Хазби!
А мы не успели еще ни о чем поговорить,—сказал
сын.-—Мы торопились к тебе, дада, пока не наступила ночь.
И верно, пока они ужинали, густо-синие сумерки окутали
долину и склоны гор. Только озаренные теплым светом
вершины еще сияли в небе.
279

Собака, съев несколько кусков мяса, полакала молока из-
маленького корытца и отправилась к овцам—она честно
исполняла свои сторожевые обязанности.
После ужина Илас сказал:
— А не пора ли нам спать? Юрик, наверно, устал с
дороги.
— Нет, нет, мы еще будем читать!—сказал Хазби.—
У нас новые книги. Юрик их привез из Ростова.
— Читай! Дада очень любит стихи.
Юрик сел поближе к костру и стал, перелистывать книгу.
Он начал читать, и Хазби видел, что Юрик читает наизусть.
Кавказ подо мною. Один в вышине
Стою над снегами у края стремнины.
Орел, с отдаленной поднявшись вершины,
Парит неподвижно со мной наравне.
— Пушкин? — спросил пастух. — Я это знаю. Степан мне
читал Пушкина.
— Когда же он вам читал? — заинтересовался Юрик.
— Давно... Впрочем, нет, недавно, — вздохнул Илас.—
Кажется, это было вчера...
Мальчики ждали, что Илас начнет им что-то
рассказывать, но пастух молчал. Он, видимо, ушел в свои
воспоминания или задремал.
Тихо было в горах. Потрескивали сучья в костре. Из-за
губчатой горной стены подымалась яркая луна.
Мальчики продолжали разговор шепотом, пока их не
сломил сон.
Не- * *
Утро было чудесное. Когда первые лучи солнца озарили
снежные вершины гор, Юрику показалось, что какие-то
великаны поднимают головы в алых башлыках. Чем выше
поднималось солнце, тем яснее рисовались каменные склоны гор,
местами покрытые лесами. Резкими изломами белели
ледники. А внизу, в долине, зе.леным бархатом густели сочные
травы.
— Хазби, —сказал перед уходом пастух сыну,— ты
покажешь гостю наши пастбища!
— Хорошо, дада!
280

После завтрака мальчики поднялись на вершину. Перед
-ними открылась широкая долина.
— Юрик, гляди—вон наши козы!
— Где?
— Видишь, вон, далеко-далеко, на полянке, две козы.
Пойдем туда, там отец.
Друзья ускорили шаги. Из.под камней с тревожным
свистом выпархивали горные индейки.
— Гляди, Хазби, вот какая большая коза!
— Тсс! Тише!.. — прошептал Хазби. — Это не коза,
а серна.
— Серна? Дикая?
— Да.
Словно окаменевшая, стояла она на вершине горы,
пристально всматриваясь в даль.
— Давай подкрадемся к ней поближе!—предложил
Юрик.
— С пустыми руками? —Хазби вздохнул.—Эх, если бы
отцовский карабин!
— Жалко убивать. Как бы посмотреть поближе...
— Тогда обойдем кругом, а то с нашей стороны ветер,
она сразу почует нас по запаху.
Прячась за камнями, поползли вперед.
— Она .не заметит нас? —затаив дыхание спрашивал
Юрик.
— Тихонько, тихонько! Не двигайся!
Однако серна уже заметила их и как пуля пронеслась мимо
по склону горы.
— Ру, я так ,и знал, что почует!—разочарованно
свистнул Хазби. Они направились дальше и подошли к козам.
Маленький козленок юркнул под мать и начал теребить соски.
Хазби поймал вторую козу и крикнул Юрику:
— Дай свою шляпу, будем сейчас доить козу!
— Как? В шляпу?!
Войлочная шляпа быстро наполнилась пенистым молоком.
— Да, так у нас делают пастухи.
— Пей, —сказал Хазби.
Юрик взял шляпу и стал пить густое, теплое молоко. Она
уже просачивалась сквозь шляпу, и капли белыми бусинками
падали на землю.
281

— Вкусно! — сказал Юрик\
— Дои сам вот эту козу, — предложил Хазби.
В это время быстрая тень с шумом пронеслась над ними.
Юрик даже пригнулся.
— Ой-ой, орел! Какой огромный!
Почти не двигая крыльями, орел продолжал делать круги
над ними.
— Козленка заметил!—сказал Хазби. — Надо отогнать
коз куда-нибудь подальше, чтобы он не видел.
— Разве он может поднять козленка?
Хазби кричал и махал руками. Но орел не улетал. Словно
застыв в воздухе, он чуть покачивался, переваливаясь с
крыла на крыло. Казалось, он играет с ребятами.
Хазби торопливо погнал коз к леднику, лежавшему в
большой котловине. Выступ его, как лоб великана, был испещрен
морщинами, по ним Хазби мог бы определить возраст ледника.
Когда он сказал об этом Юрику, у любознательного гостя
загорелись глаза. Хазби начал уже объяснять, но тут мальчикол
остановил поток, бурно выбивавшийся из-под ледника.
Зеленая) вода мчалась по камням, оседая по берегам шапками
радужной пены.
Хазби испуганно закричал:
— Гляди, он догнал нас, догнал!
— Кто?
Не успел Юрик оглянуться, как орел с налета вонзил своп
когти в бока козленка и стал медленно к тяжело уходить ввысь.
— Стой! Держи его! — кричал Хазби.
Вслед воздушному разбойнику полетели камни. Один из
них, пущенный ловкой рукой, попал в орла. Тяжело
взмахивая крыльями, орел стал снижаться и выпустил козленка.
Козленок упал на землю и, хромая, с жалобным блеянием
побежал к матери.
— Вот это здорово! Ай да мы!—в восторге кричал Юрик.
— Посмотрим скорей маленького,—сказал Хазби.
Они догнали козленка. Шерсть на его боках была в крови,
одна ножка бессильно повисла, ушибленная при падении.
— А все-таки мы отстояли его!—гордо произнес Хазби.
— Он не умрет? — спросил Юрик.
— Поправится, — уверенно сказал Хазби, целуя в ухо
козленка. Не бойся, глупенький, мы тебя донесем. Я буду его
282

нести, — сказал он Юрику. — Вот дала удивится! И похвалит
нас с тобой, скажет: «Вы настоящее горцы!..»
— А можно его спросить?
— О чем?
— Ну, про отца. Откуда он его знает? У вас можно
спрашивать?
Хазби засмеялся.
— Спрашивай, о чем хочешь, дада ответит тебе. Дада.
очень любит тебя...
— Почему? Он же вовсе» не знает меня.
— Вот ты ,и спроси его: почему?
.% •:;- 4;-
Мальчики не скоро разыскали отца Хазби.
Выбравшись из ущелья, они встретили колхозных косарей.
Растянувшись цепочкой, горцы косили на склонах гор сочную
зеленую траву. При каждом взмахе косы вспыхивали на
солнце, славно сабли.
Юрик сказал:
— А у нас косят машинами.
— А здесь нельзя машины пустить, — ответил Хазби.
— Ну да! — согласился) Юрик, оглядывая крутые склоны.
Косари их остановили. Самый высокий из них спросил;
— Это кто с табой, Хазби?
— Юрик — наш гость! Это сын Степана Новикова.
— Знаем Степана Новикова, — ответил косарь, оглядывая
мальчика.
— Откуда он знает моего папу?*—удивился Юрик.
— Видно, мой дада им рассказывал.
В поисках пастуха они подошли к молочной ферме. Здесь
молодая колхозница Сона угостила ребят молоком.
И опять:
— Это тот самый мальчик? —спросила она Хазби.
Тот кивнул головой.
Мы знаем твоего дада, — обратилась к мальчику Сона.
«Откуда все они знают отца?— мысленно удивился
Юрик, —Ведь он никогда тут не бывал!»
Сона убирала со стола круглые, как жернова, сыры. Юрик
решил помочь девушке, но та отвела его руку.
283-

— Надорвешься! Это не блины!—засмеялась она.
— Но дядя Илас присылал нам такой сыр в Ростов, и я
'сам его поднимал.
— Ты думаешь, что мы все время делаем одинаковые
мсыры? Каждый год они увеличиваются в весе.
— Ну так и я же расту!—нашелся Юрик.
Соиа рассмеялась.
— Ты умеешь ответить. Мне нравится твой ответ.
Большой двор был заполнен коровами. Пока доярки доили,
коровы пристально и терпеливо смотрели на ребят.
Забравшись на каменный забор, мальчики наблюдали за
дойкой. Доярки выливали молоко из ведер в чаны,
процеживая через марлю. Хазби объяснил Юрику, как молоко с
помощью закваски, приготовленной из разглоченного в
сыворотке бараньего желудка, превращается в сыр.
Затем они осмотрели сепараторы. Здесь делали самое
обыкновенное масло, которое мама Юрика покупала в
ростовских магазинах.
Осмотрев все, друзья пошли дальше. Когда они пришли
наконец на место новой ночевки, их, как и вчера, ласково
встретил дада Илас.
Хазби опустил козленка на землю и рассказал отцу про
битву с орлом.
— Кто же из вас подбил орла? — спросил Илас.
— Я!.. Вернее, мы оба!—поправился Хазби, так как не
в обычае у горцев обижать гостя.
— Спасибо вам обоим, — сказал Илас. — Орлы—наши
враги. Ну, а тебе, дорогой гость, я приготовил подарочек. Вот
из аула привезли тебе одежду горца. Надень и носи!
Юрик растерянно смотрел на подаренные ему черкеску,
папаху, пояс с серебряным набором и даже кинжал...
Когда он оделся, довольный Илас оглядел его с головы до
ног и сказал сыну:
— Славный у Степана сынок! Настоящий горец!
И присев на камне, Илас рассказал наконец историю
дружбы с отцом Юрика.
— Мне очень приятно вспоминать твоего отца. Когда я
вижу тебя, мне кажется, я вижу его. И когда я говорю с
тобой, кажется, что мы с ним беседуем. Он — мой брат.
— Как брат? — переспросил Юрик.
•284

— А разве отец тебе ничего не говорил?
Удивление было написано на лице пастуха.
— Видишь, какой он скрытный!—сказал Илас. — Даже-
сыну не рассказал. Если я молчал, так это потому, что я
ничего особенного не сделал. А твой отец...
Пастух усадил возле пылающего костра обоих мальчиков
и, шевеля воспламенившейся палкой горящие ветки
можжевельника, заговорил торжественно, словно читал стихи:
— Было это очень давно. А я помню все, словно вчера...
Фашисты лезли на Кавказ, на наши родные горы. Тут и
познакомился я с твоим отцом, Юрик, с боевым моим
товарищем Степаном. Как-то послали нас в разведку. Степан
Новиков— храбрый воин и настоящий русский человек. Я хорошо
знал местность, он — военное дело. Разведка нам удалась, и
мы возвращались в свою часть. Ночь была темная, а я вел в
горах своего товарища Степана. Но на войне все бывает,
мальчики. Наткнулись мы на вражеский патруль. Враг осветил нас
ракетами, открыл огонь. Ну, и мы пустили в ход автоматы.
Вдруг что-то как завоет возле меня! Упал я, потерял
сознание. А когда пришел в себя, осмотрелся — вижу: в комнате
другие раненые лежат, а надо мною Степан стоит, мой друг
боевой. «Где я, Степан?» — спрашиваю. «В санчасти, —
отвечает.— Не бойся, друг». Вижу: у меня забинтована рука, не
рука — обрубок. Степан говорит: «Миной это. Но все-таки
удалось тебя вынести из огня. Теперь ты, друг, поправляйся».
Тут я загоревал: «Лучше бы сразу убило. Кому я, калека,
нужен теперь?» Степан закричал на меня: «Своему народу
нужен! Нашей Советской стране нужен! Семье! Сыну!» Это
тебе, Хазби; понял, сынок?
Илас замолчал, глаза его заблестели. С минуту он не мог
говорить. Потом, обняв Юрика, продолжал:
— Я обнял тогда Степана вот так и сказал ему: «Родного
брата у меня нет. Но с этого дня ты будешь моим братом.
Хорошо? И ты приезжай ко мне после войны в колхоз «Заря».
Тогда и Степан сказал:
«Я твой брат. Погоди, подрастет у меня сын, я привезу
его к тебе на лето. А ты своего сына привезешь ко мне зимой.
Пусть и они тоже станут братьями».
Илас показал в сторону, где росли два дуба, два
огромных дуба, и сказал:
285.

— Посмотрите на этих великанов. Они растут рядом. И
чзсли ветер подует с севера, отот защищает брата с северной
стороны, а если с юга — то наоборот. Возле старых дубов
и молодые дубки хорошо растут, друг друга будут выручать
в беде. Русский человек — наш старший брат, он дорог и в бою
и в дружбе. На него всегда можно положиться. Так-то, мои
мальчики!..
Илас замолчал. Дубы шелестели листвой, словно
шепотом досказывали что-то такое, о чем1 еще недосказал пастух.

ВАСО САНАЧОЕВ
НЕОЖИДАННОЕ
Природа Юго-Осетии особенно живописна в дни весеннего
расцвета. Вечнозеленые леса, растущие на склонах гор и в
долинах, радуют глаз. Столетние дубы, орешники, буковые
деревья, кизил и дикая яблоня растут вперемежку с
сосняком, березой и ольхой. Ель и орешник, сосна и кизил
переплелись ветвями, как братья.
А цветы на лесных полянах и на уступах г кремнистых
скал! Их здесь так много, что, пожалуй, самому опытному
натуралисту трудно было бы их перечислить. Наш южный ярко-
красный мак со своими бархатными лепестками склонился над
обаятельной головкой белой лилии, какую можно встретить
лишь в Подмосковье или на Дальнем Востоке.
Богата и фауна здешних мест. Раскатистые трели соловья
сливаются с ритмичною дробью дятла. В бирюзовом небе, над
снежными вершинами гор, кавказский ширококрылый орел
парит рядом с сереброкрылым соколом, залетевшим сюда
с северных окраин нашей страны.
А наши горные села! Их двухэтажные дома, прячущиеся
за темно-зелеными кронами фруктовых деревьев и
виноградными лозами, их нелегко увидеть издали. Многочисленные
родники наполняют окрестность музыкальным журчанием чистых,
как детская слеза, струй.
Да, хороша природа Юго-Осетии! Но люди своим трудом
делают эту землю еще краше. Благородному труду жителей
одного из колхозных сел и посвящен этот рассказ.
Ранним осенним утром с первым пересвистом птиц Сослан,
единственный сын Созыра и Цхурбиан, вышел на веранду
29,1

второго этажа, обвитую густой зарослью виноградных лоз.
Это был юноша семнадцати лет, атлетического сложения; на
его лице, худом и подвижном, постоянно играла задорная
улыбка. Он только что встал с постели и жмурился от яркого
света солнца.
Его мать, Цхурбиан, статная, красивая женщина,
поднималась по лестнице на веранду с глиняным кувшином, полным
ключевой воды. В ее черных волосах, заплетенных в две
тяжелые длинные косы, играли блики солнечных лучей. Увидя
на1 веранде сына, Цхурбиан улыбнулась ему и сказала:
— Умывайся, сынок, и иди кушать.
Сослан взял из рук матери кувшин с водой и, шумно
плескаясь и фыркая, стал мыться над) тазом. Ожоги студеной
воды доставляли ему наслаждение. Цхурбиан с умиленной
улыбкой наблюдала за сыном. Сердце матери радовалось при
виде этого здорового и сильного тела.
— Цхурбиан! — послышалось со двора.
Она быстро сбежала вниз по лестнице. У ворот она
увидела свою соседку Саниат. Женщина держала в руках
девочку с не по-детски грустными глазами.
— Доброе утро, Цхурбиан, — сказала Саниат.
— Доброе утро, Саниат. Что же ты стоишь у ворот и не
входишь в дом?
— Я пришла по делу, Цхурбиан, у меня дома нет ни
горсточки муки. Дети второй день не ели хлеба. Я хотела бы
отпроситься у тебя и один день не выйти на работу, чтобы
свезти на мельницу муку.
Цхурбиан на минуту задумалась.
— Саниат, сестра моя, — ласково, но решительно
проговорила она, — у меня в бригаде и так не хватает рабочих рук.
а ты хочешь остаться дома. Мужья наши на фронте не
отпрашиваются у командиров на побывку по своим домашним
делам. Да их никто и не отпустит. Вечером Сослан поможет тебе
отвезти зерно на мельницу. Хорошо, Саниат?
— Хорошо-то оно хорошо, да каково работать голодному?
Да и дети опять будут сидеть без хлеба, — дрогнувшим
голосом сказала Саниат.
— Ничего, родная, не горюй, найдем хлеб и для тебя, и
для твоих детей. С этими словами Цхурбиан быстро
направилась в дом. Спустя несколько минут она вынесла соседке пять
288

пышек, а девочке подала яблоко, ласково погладив ее по голове
Женщины расстались у ворот молча, не желая
разговорами расстраивать друг друга. Они понимали без слов всю
тяжесть своего положения в суровое военное время.
За завтраком Цхурбиан сказала Сослану:
— После школы зайдешь к Саниат и поможешь ей отвезти
зерно на мельницу. Да и муку, пожалуй, доставишь домой.
Сослан ничего не ответил матери. Строгий обычай горцев
не допускает возражений или расспросов, младшему известны
его обязанности. Эта привычка жила в Сослане с детства. В
доме он делал все дела по хозяйству, заменяя отца. Цхурбиан
видела, что сыну приходится тяжело: он и учился, принося
только отличные отметки, и присматривал^ за хозяйством. Но
она знала и то, что женщинам ее бригады приходится еще
тяжелее, чем Сослану. На весь колхоз осталось меньше десятка
мужчин, да и те были или калеки, или же глубокие старики
Все тяжелые работы легли на плечи женщин, которым
приходилось также заботиться о детях и своих престарелых
родителях. Нередко по ночам, когда Цхурбиан оставалась одна,
тяжелые думы теснились в ее голове. Никто не знал, как тяжело
было в эти часы на душе у женщины, известной на селе своим
мужеством и выдержкой.
Уходя на работу, Цхурбиан сказала сыну:
— Моя бригада соревнуется с бригадой Хубулон...
Сослан неожиданно рассмеялся. Мать вопросительно
посмотрела на него.
— Что тебя развеселило, сынок?
— Интересно получается: сыновья соревнуются в учебе,
а матери на полевых работах.
— А что, Аслан соревнуется с тобой?
— Да.
— И как у него с учебой?
— Хорошо! Но дела его шли бы еще лучше, если бы он
был немного расторопней... все ему приходится напоминать.
Это неплохо, сынок, что ты знаешь недостатки
товарища, но не забыл ли ты об одной важной вещи?
— О какой?.— заинтересовался Сослан.
— О скромности.
Сослан нахмурился.
_ Я не хочу тебя обидеть, дорогой, —ласково сказала
19 Осетинская проза
289*

Цхурбиан, — я хочу только напомнить тебе пословицу,
которую любил повторять твой отец: «Скромность украшает
человека». Аслан твой друг, он сын друга твоего отца. Они вместе
защищают Родину. Если Аслан в чем-либо отстает, ты
должен помочь ему.( Это твой долг. Кстати, ты ведь секретарь
комсомольской организации. Товарищи оказали тебе большое
доверие... Я пошла... — Цхурбиан быстро встала из-за стола
и направилась к выходу. У самой двери она сказала: — Чуть
;не забыла: наступает время уборки кукурузы, надо обеспечить
участие всех школьников. Ты скажи об этом комсомольцам.
О дне выхода на работу тебя поставит в известность парторг.
Ну, счастливо оставаться, сын мой.
Цхурбиан ушла, а Сослан долго еще сидел за столом, об-
.думывая слова матери.
В, дверь кто-то постучал. Сослан вздрогнул от
неожиданного стука.
— Войдите, — сказал он более громким, чем обычно,
голосом.
— Цхурбиан! — послышался за дверями знакомый голос.
— Матери нет дома, — сказал, открывая дверь, Сослан,
но, увидев женщину-почтальона, он обрадовался.
— С какими новостями, Зариат?
— Вот письмо. А матери дома нет?
— Она только что ушла на работу, — сказал Сослан,
принимая из рук девушки письмо. Зариат быстро спустилась по
лестнице во двор, на ходу придерживая почтовую сумку. А
Сослан распечатал письмо и начал читать...
Прочтя первые же строки, он смертельно побледнел.
Письмо писал Вазно, отец Аслана. Вот что в нем гово-
ршюсь:
«...Дорогая сестра Цхурбиан, жена моего друга! Горько
-мне, но я должен сообщить тебе, что твой муж Созыр, мой
лучший друг, геройски погиб в одном из тяжелых боев... Я
прошу тебя перенести эту тяжелую утрату мужественно...
Помни, что ты — одна из многих вдов, горе не должно сломить
тебя, ведь Созыр любил тебя сильную и гордую. Он любил
тебя и вашего сына Сослана, которого ты долйша воспитать
достойным своего отца. Прости, что огорчаю тебя тяжелой
вестью, я и так немного задержался с отправкой этого письма,
ло такое горе скрыть нельзя.
Твой друг Вазно».
2М

У Сослана потемнело в глазах, кровь застучала в висках,
руки перестали ему подчиняться. Ему хотелось закричать, но
боль комом застряла у него в горле. Он бросился плашмя на
кровать и зарыдал горько, безудержно. Слезы несколько
облегчили боль его сердца. По-детски всхлипывая, с
воспаленными от слез глазами, Сослан поднялся с кровати и,
покачиваясь, подошел к стене, на которой в раме висел портрет его
отца. С портрета на него смотрели глаза, очень похожие на
его собственные. Только теперь Сослан заметил в глазах отца
едва уловимую улыбку, в которой выражалась беспредельная
любовь к жизни.
Созыр был примерным колхозным бригадиром, и все
односельчане относились к нему с глубоким уважением. Недаром
старики при встрече с Сосланом на его приветствия отвечали:
«Будь, Сослан, достойным сыном Созыра, и от тебя ничего
другого не потребуется!..» Да, Созыр любил жизнь. При
каждом удобном случае он внушал эту любовь Сослану. А
теперь...' теперь эту любовь к жизни, и самую жизнь, оборвала
пуля врага... При этой мысли снова к горлу Сослана
подступил комок, и он поспешно отошел от портрета отца. Он
вспомнил мать. Что будет с ней, когда она узнает об этом?, «Нег,
я скрою письмо!» — решил он.
Эти горькие мысли прервал приход Аслана. Юноша
ростом ниже Сослана медленно, слегка переваливаясь, подошел
к нему.
— Ты что такой взъерошенный? — спросил он своего
приятеля.—Пора в школу идти, а ты, кажется, еще и не умывался?
— Ге знаю, идти ли сегодня в школу?..—срывающимся
голосом сказал Сослан.
— Как это идти или не идти в школу? Что-нибудь
случилось? Ты не решил задачи по алгебре?
— Ничего не случилось!.. А задачи я решил. —ответил
Сослан.
Распухшие от слез глаза и веки и то, каким голосом
говорил Сослан, все это- встревожило Аслана, и он, положив руки
на плечо друга, спросил громко и настойчиво:
— Сослан, друг мой, случилось что-нибудь плохое?
Задушевный тон вопроса и теплота руки друга,
положенной на его плечо, вызвали у Сослана желание рассказать то-
291

варищу о своем горе. С трудом подняв на друга помутневшие
от слез глаза, он подал Аслану письмо.
С нескрываемым удивлением, смешанным с чувством
тревоги, Аслан воскликнул:
— Да это же почерк моего отца! Что он вам пишет?..
Прочитав письмо, Аслан, потрясенный сообщением отца,
сел рядом с Сосланом... Несколько минут длилось молчание.
Первым прервал его Аслан.
— Сослан, иди освежи лицо водой, да пойдем в школу.
— Пойдем. О письме никому ни слова, особенно моей
матери. Понял? — резко сказал Сослан.
Друзья вышли со двора на улицу. Они шли медленно и
до самого конца пути хранили полное молчание. В школу они
пришли, когда раздался звонок на' первую перемену. Впервые
за все время учебы друзья опоздали на урок. Аслан сказал
классному руководителю о причине опоздания. Весть о смерти
Созыра в учительской встретили скорбным молчанием.
Учителя знали его, некоторые из них были его друзьями.
В кабинете директора классный руководитель, старый друг
Созыра, сказал Сослану:
— Твой отец честно выполнил долг гражданина своей
родины. Он погиб, защищая твое будущее. Тебе сейчас очень
тяжело, Сослан, но ты не должен поддаваться горю, должен
по-прежнему хорошо учиться, иначе к тяжелому горю,
которое легло на плечи твоей матери, ты добавишь новые
огорчения.
Сослан молча выслушал классного руководителя, обещал
не предаваться отчаянию и попросил не говорить матери о
полученной вести. Придя из школы, Сослан нарубил дроз,
загнал скот, сделал все домашние дела, а затем пошел в сад.
Сел под деревом на низкий стульчик и, опустив голову,
задумался. Девять лет тому назад в тот день, когда Сослан в
первый раз пошел в школу, отец принес саженцы яблонь и груш
и подарил их Сослану. С любовью растил Сослан эти деревья,
особенно одну яблоньку. Теперь она стала большим,
развесистым деревом, под которым он сейчас сидел. Тяжелые плоды
гнули ветки, и девять подпорок поддерживали их. Он
вспомнил, как однажды он шел с отцом на охоту, как отец,
перетаскивая его на спине через быструю горную реку, упал вгле-
сте с ним в ледяную воду. Если бы Созыр упустил хотя бы
292

одну секунду и вовремя не вытащил Сослана из бурного
потока, тот бы наверняка утонул.
Вспомнилось еще, как отец впервые дал ему,
десятилетнему мальчику, в руки дробовик, как он почувствовал себя
заправским охотником и выстрелил в птичку, сидевшую на
ветке. Птичка замертво упала на землю. Когда Сослан увидел
ее в крови, ему стало жалко ее, и ан сказал отцу:
— Папа, зачем мы ее убили?
Созыр улыбнулся, но, увидев, что Сослан плачет, подавил
улыбку и сказал.
— Кто же виноват, не нужно было убивать.
На село спустились сумерки. Пришла с работы усталая
Цхурбиан. Заметив под деревом Сослана, она подкралась к
нему, закрыла ему глаза руками и сразу отдернула их, ее руки
стали влажны от слез Сослана. Она с испугом спросила.
— Что с тобой, сын?
— Ничего, мама, чего ты испугалась?.. Я., здесь...
просто так...
— Нет, нет, Сослан, сейчас же скажи мне, что случилось.
Сослан упорно молчал. Тогда Цхурбиан взяла его за руку
и силой повела домой. Спокойно, ласково начала
расспрашивать.
— В школе кто-нибудь обидел, двойку получил?
Сослан открыл портфель, показал ей тетради.
— Вот, мама, посмотри.—В тетрадях стояли только
пятерки.
— Тогда я не понимаю, Сослан, что с тобой? Или в
комитете комсомола какие-нибудь неприятности? Или, может
быть... — слова застряли в горле Цхурбиан, она с трудом
продолжала:— про отца что-нибудь слыхал? От меня не скрывай!
От волнения у Цхурбиан сильно забилось сердце. С нетер.
пением она ждала ответа.
Сослан растеряйся. Не отвечая, он начал собирать и
укладывать тетради в портфель —ему нужно было выиграть время,
чтобы обдумать ответ. Потом он с деланным спокойствием
сказал:
— Мама, я очень переживаю, что от папы столько
времени нет письма.
Цхурбиан облегченно вздохнула и села на скамейку.
— Да, сынок, от твоего отца нет известий, но если с ним
293

что случится, нам сразу сообщат из части, к тому же он очень
редко пишет. А может быть, его в другую часть перевели,
— Почему именно его должны перевести?
— Оставим эти разговоры... Война скоро кончится, и
отец будет дома. Может* быть, ему и писать-то нет
возможности. А если не вернется...
Она хотела сказать еще что-то. но слезы навернулись на
глаза> горло что-то сжало, и она замолчала. Концом косынки
смахнула выступившие слезинки.
— Что будут делать все, то и мы. Ты теперь уже
мужчина... Если Созыр узнает, что мы с тобой такие малодушные
и плаксы, он будет смеяться над нами.
Она улыбнулась, встала и начала накрывать на стол:
уже давно наступило время ужина. Но, несмотря на то, что
они были голодные, они не могли проглотить ни одного куска.
С этого времени Сослан стал более прилежным учеником,
еще более чутким к товарищам. Аслан сделался для него
самым близким другом, и они всегда занимались вместе.
Прежде веселый и остроумный. Сослан стал молчаливо
сосредоточенным, иногда рассеянным.
От глаз матери не могла ускользнуть такая резкая
перемена в характере сына. Цхурбиан любила его шутки, смех,
жизнерадостный нрав. Ее стало пугать угрюмое молчание сына,
его полные грусти глаза. Спросить его прямо она
остерегалась, зная, что в этом возрасте молодые люди из чувства
ложного стыда замыкаются в себе и не любят отвечать на
расспросы старших.
Цхурбиан знала, что дела сына в школе идут отлично,
лучше, чем когда-либо. Примерно трудился он и в колхозе, где
была страдная пора уборки кукурузы и фруктов.
Односельчане одобрительно отзывались о нем. «Сослан — твое сча
стье, — говорили они Цхурбиан. — но он также и наше
утешение. Его хорошему примеру следуют наши дети...»
В домашних работах она также замечала его усердие. Не
могла она не заметить и перемены в отношениях сына к себе.
Он стал крайне предупредителен и старался делать все так.
чтобы не вызывать повторных замечаний матери. По утрам
он поднимался первым, приносил воду, сам готовил завтрак и
обед. Он старался освободить мать от домашней работы, дать
ей отдохнуть после напряженного труда в колхозе. Всем этим
294

она была довольна, но вместе с тем и озабочена. Ее
материнское сердце огорчало упорное молчание сына, какая-то не
свойственная ему задумчивость. Больше всего ее тревожило
то, что сын избегал ее пытливого взгляда. Ко всему этому
прибавилось чувствц тревоги за мужа, от которого вот уже
четвертый месяц не было известий. Где он? Что с ним? Она
сделала запрос в его часть, но ответа пока еще не было. В его
смерть она не могла и не хотела верить. Ведь был же Созыр
дважды ранен, а выжил, вылечился. Почему же в третий раз
он должен умереть от пули врага.
Чтобы хоть на время заглушить в себе тревожные мыслв
о сыне и муже,1 Цхурбиан вся отдавалась работе.
Колхоз начал уборку кукурузы. Огромное поле,
шуршащее сухими стеблями спелой кукурузы, разделили пополам.
Его должны были убирать две бригады — Цхурбиан и Хубулон.
Эти бригады соревновались между собой. Прутья для
вязки стеблей бригада Цхурбиан заготовила за день до уборки
и сложила в канаву с водой, около поля.
С рассветом обе бригады начали срезать жесткие сухие
стебли. Работа была тяжелой, утомительной. Уставали руки,
ныла поясница. Но чем тяжелей бьша работа, тем проворней
работала Цхурбиан, увлекая своим/ примером всю бригаду.
Колхозники срезали кукурузу и тут же вязали ее гибкими
прутьями, вымоченными в воде.
Хубулон со своей бригадой работала так же дружно и
энергично, но они не позаботились заранее заготовить прутья.
К обеду весь участок был застлан срезанной кукурузой. Ждали
прутьев. Кукуруза сохла на солнце. Хубулон нервничала, а
прутья все не подносили. В тот день бригада Цхурбиан первой
закончила уборку своего поля, а Хубулон с трудом
управилась только к вечеру.
* • ' *
Наступила зима. Колхозницы занялись пряжей и вязанием
шерстяных носок, свитеров и варежек для солдат действую-
щей армии. С фронтов шли отрадные вести. Теснимый
нашими войсками враг отходил к собственным рубежам.
Вечерами женщины двух соревнующихся бригад
собирались в доме Цхурбиан. Дом был наполнен веселым
жужжанием веретен и шуршанием чесалок. Спицы так и мелькали е
295

руках проворных горянок. Чесальщицы садились на пол на
войлочные ковры, а веретенщицы на что попало, лишь бы
устроиться повыше. Цхурбиан и Хубулон, как всегда,
садились рядом у очага. Подруги с раннего детства, они и теперь
старались держаться поближе друг' к другу.
Красоту статной смуглой Цхурбиан, с ее большими
выразительными глазами, похожими на чернослив, ярко оттеняла
внешность ее подруги, полной, невысокой, светловолосой. В ее
движениях наблюдалось невозмутимое спокойствие, улыбка
была полна добродушия. Хубулон была трудолюбивой,
честной колхозницей и пользовалась уважением в кругу своих
односельчан.
Энергичная1, и быстрая в движениях Цхурбиан никогда не
выказывала своего превосходства над Хубулон. Добродушная
Хубулон высоко ценила такое сердечное отношение со стороны
Цхурбиан и питала к своей подруге чувство горячей
благодарности.
Вот почему в длинные зимние вечера, занимаясь
вязанием варежек и носок, они, как всегда, сидели рядом.
В эти вечера женщины соревновались не только в
искусстве вязания, но и в умении рассказывать друг другу разные
интересные истории. Каждая из женщин рассказывала что-
нибудь пережитое или слышанное ею.
Сослан, находившийся в соседней комнате, часто слышал
через полуоткрытую дверь много интересных историй из
жизни горцев, много замечательных легенд и сказок.
Однажды во время маленькой передышки Цхурбиан взяла
гармонику, передала ее Хубулон. Если в других делах
Хубулон была порой не особенно проворна, то в игре на гармонике
она не знала соперников. Музыка была ее стихией.
Она улыбнулась находчивой хозяйке, без слов поняв этот
жест Цхурбиан, и под ее пухлыми пальцами клавиши
гармоники заговорили звуками танцевальной музыки, веселой и
крылатой. Цхурбиан поднялась и легко поплыла вдоль комнаты.
На лицах женщин появились радостные улыбки. Дробно забили
в ладоши. А Цхурбиан, скользя сафьяновыми чувяками по
войлочному настилу, неслась легко и свободно по кругу зала,
подбадривая подруг светлой улыбкой. Сослан приоткрыл дверь,
чтобы взглянуть одним глазом на то, что здесь происходит.
Он увидел мать пляшущей, веселой. Спазма сдавила ему
2№

горло. Он хотел ей крикнуть: «Остановись! Ты веселишься, не
зная, что отец убит!..» Но он сдержался. Чтобы не
разрыдаться и не выдать матери тяжелую тайну, Сослан,
нахлобучив шапку на голову и накинув на плечи'полушубок, вышел из
дому. Мать заметила уход сына и внезапно прекратила пляску.
Ее огорчил этот поступок. Потом ей стало стыдно за себя:
легкомысленно пускаться в пляс, когда твой муж, быть может,
тяжело раненный, мечется на койке госпиталя. Так рассуждала
Цхурбиан, не выдавая своего огорчения подругам.
* * *
Пришла весна, и первые солнечные майские дни, вместе
с прилетом птиц и расцветом яблонь и вишен, принесли
всенародную радость — весть о победоносном окончании войны,
о победе Советской Армии. Наступили мирные дни.
Ранним майским утром Цхурбиан сидела в саду под
яблоней, у подножия которой по светлой гальке скользил ручей.
Она с детских лет любила таинственный говор горного ключа,
играющего блестками солнца на своих серебряных струях. В
руках она держала тарелку, которую давно уже вымыла, и о
чем-то глубоко задумалась.
Это были невеселые думы. Уж давно не приходило вестей
от мужа. Часть, в которой служил Созыр, иа[ ее запросы
ничего не ответила. Между тем в село каждый ден
возвращались фронтовики. А Созыра все нет. Что с ним?
Где он? Вернулся и Вазно. Он же был в одной части
с Созыром. Почему же он ничего не знает о его
судьбе?.. И о чем это он постоянно шепчется с Сосланом?..'
Рассуждая так, Цхурбиан, может быть, еще долго просидела
бы в одном положении, если бы не почувствовала на себе
чей-то пытливый взгляд- Она быстро оглянулась, и ее глаза
встретились с грустным взглядом подошедшего к ней сына.
Не выдержав прямого материнского взгляда, полного
тревоги и беспокойства, Сослан опустил свои глаза. В эту минуту
звук распахнувшейся калитки привлек внимание Цхурбиан и
Сослана.
Перед ними стоял высокий мужчина в военной форме.
Увидев Цхурбиан, он широко улыбнулся. Цхурбиан вскочила
на йоги, не своим голосом крикнула:
— Созыр!..-
297

Она выронила из рук тарелку, которая вдребезги
разбилась. Созыр, входя во двор, громко рассмеялся.
Цхурбиан, потрясенная неожиданным счастьем, застыла
на месте. От нахлынувшей на нее непомерной радости она
заплакала. Сквозь слезы она видела, как сын повис на шее отца.
Не прошло и минуты, как двор до отказа был набит
односельчанами.
Радость, как и горе, сближает людей. Кто-то крикнул:
— Воинам пир!
Все подхватили и закричали:
— Пир, пир! Славным воинам пир!
На другой день накрыли столы, загремела музыка, пошли
ганцы, зазвучали радостны^ песни.
Под белой цветущей яблоней, сияющие от счастья, стояли
два друга — Сослан и Аслан.
— Знаешь, Аслан, я не верил в смерть отца, потому я и
не хотел говорить об этом матери.
— Мне непонятно, Сослан, почему мой отец прислал
такую страшную весть? Как это все получилось?
— Вазно не виноват. Отец рассказал мне, как все было.
Однажды он купался в реке с одним капитаном. Одеваясь, они
спутали гимнастерки. В ту же ночь произошел бой, отец был
тяжело ранен и отправлен в госпиталь, а капитан погиб в бою.
По медальону, найденному в кармане убитого, в полку решили,
что убит Созыр.
Пир был в полном разгаре. Отец Аслана, показывая Со-
зыру какую-то бумажку, что-то шептал ему на ухо и
растерянно разводил руками. Созыр долго смеялся, потом взял из
рук Вазно бумажку, поджег ее и пустил по ветру. Горящая
бумага полетела и, зацепившись за сук яблони, сгорела дотла.
Это было письмо, посланное Вазно жене Созыра.
Созыр, высоко поднимая рог, громко сказал:
— Я поднимаю тост за тех, кто в трудные годы войны,
когда нас здесь не было, работал честно и самоотверженно,
помогал фронту своим трудом. За наших славных колхозниц и
колхозников, за наш героический народ!—Этот тост встретил
дружное одобрение.
Аслан восторженно сказал на ухо Сослану:
— Какие жизнерадостные глаза у твоего отца! Вот бы и
нам с тобой до конца дней своих смотреть на жизнь такими
298

глазами. Пусть наши матери никогда больше не увидят
уныния или отчаяния на наших лицах. Вот тебе моя рука, Сослан,
она так же тверда и крепка, как наша дружба.
Сослан в ответ на задушевные слова друга улыбнулся, и
в глазах его, как и в глазах отца, засветились веселые огоньки.
Два матери, неразлучные Цхурбиан и Хубулон, стояли в
кругу пляшущих и с любовью смотрели на счастливые лица
своих сыновей.

НАФИ ДЖУСОЕВ
ПОВЕСТЬ О ЛЮБВИ
Я и мой закадычный друг Цара— соседи по селам. Кроме
того, он приходится мне дальним родственником. Перед самым
началом Отечественной войны мы закончили среднюю школу
и в первый же день войны — 22 июня — явились в районный
военкомат с просьбой зачислить нас добровольцами в армию.
В военкомате нам - объявили, что через неделю нас
отправят в военное училище. Готовясь к отправке, мы уложили
все наши книги, конспекты и записи в один ящик, который
заколотили хорошенько и занесли на чердак моего дома. При
этом мы помечтали о том. как после окончания войны
вернемся обратно, откроем наш ящик, достанем из него все книги
и поступим в институт.
Попрощавшись с родными и односельчанами, я и Цара
на следующий день отправились в районный центр. Отойдя
немного от села, вошли в лес. Тут мне Цара сказал:
— Давай, дальше пойдем по Галхизинским полям. Там меня
ждет она... я должен непременно ее видеть.
— Кто такая? — полюбопытствовал я.
— Ты ее знаешь, и даже очень хорошо, —чответил Цара,—
в общем, увидишь, п тебе все станет ясным. Я тебе до сих пор
ничего не говорил о ней, но так как мы теперь отправляемся
на войну, не хочу от тебя скрывать.
Выйдя на Галхизинские поля, мы сели под деревом и от-
дались каждый своим думам. Наши размышления вдруг
прервала кукушка. ч
— Ты слышишь кукование? — промолвил Цара и вперил
300

в небо задумчивый взгляд. — Давай посчитаем, сколько лет
жизни пророчит нам кукушка.
Хотя мы и не были суеверны, однако стали считать. Наш
счет, дошедший до сорока, неожиданно прервал чей-то
нежный голос:
— Что вы там считаете?
Мы оба вздрогнули от неожиданности и вскочили на ноги.
Вблизи стояла девушка из соседней деревни, вместе с нами
окончившая школу.
— Ах вы, плуты! — воскликнул я. — Значит, вы любили
друг друга и скрывали это от меня? Так?.. Как же вы после
этого сможете утверждать, что являетесь моими друзьями!
Ну-ка, обнимитесь немедленно в моем присутствии!
— Подумаешь, какое большое наказание! — улыбнулся
Цара, обняв девушку одной рукой.
— Довольно! Хватит вам обниматься! — шутливо сказал
я и, оттолкнув друга в сторону, поздоровался с девушкой.
После короткой беседы я нашел предлог удалиться:
сказал, что мне надо найти хорошую палку на дорогу, и
направился в лес, оставив влюбленных наедине.
Кто знает, сколько времени продолжалось бы их свидание,
если бы я наконец не вышел из .лесу. Попрощавшись с
девушкой, мы продолжили путь. Шли молча. Однако это скоро нам
надоело, и мы весело запели старую боевую песню.
Военкомат направил нас в разные военные училища. Я
попал в Ростов-на-Дону, а Цара — в Камышин. После этого я
уже не видел своего друга. Лишь через год я узнал, что по
окончании артиллерийского училища Цара немедленно был
отправлен на фронт и вскоре же родные получили извещение
о его гибели.
Не стало моего друга. Оказывается, наврала ему кукушка.
Я часто вспоминаю о нем и перечитываю оставшуюся у
меня повесть о его любви, написанную его собственной рукой.
С этой повестью я и хочу познакомить читателей.
* * *
«О любовь !... Спокон веков тебя воспевают величайшие
поэты мира! Ты светишь нам, как солнце днем и как луна ночью,
ты вечно живешь в сердцах, как сладкие трели соловья! Не-
301

ужели красота твоего лика так же разнообразна, как
разнообразны сердца, которыми ты овладеваешь?
Если это не так, то почему самые талантливые художники
не закончили рисовать твой образ и почему гений пера до сих
пор продолжает воспевать тебя?
О любовь! Как много я читал и слышал о тебе! Но почему
не нашел ни единого слова о своем чувстве? Почему о нем
нигде ничего не сказано? Впрочем, это не удивительно. Ведь о
нем я еще не поведал никому на свете.
Может быть, это о моей любви говорит наш великий поэт
Коота Хетагуров?
«Как было до сих пор?
Где началось и чем?
Что будет впереди?
Я сам того не знаю...»
Возможно, что это именно так, ибо влюбленным трудно
сказать, где и когда началась их любовь, в какой момент и
из чего она возникла.
Что касается меня, то мне кажется, что влюбился я очень
давно, когда был еще учеником четвертого класса, и что
началась любовь обыкновенной дружбой, присущей детям
школьного возраста.
Спустя месяц после начала учебного года в нашу школу,
находящуюся вблизи Крестового леса, пришла новая
ученица. Это была девочка невысокого роста, поразившая меня с
первого взгляда красивым лицом. Особенно мне понравились
ее коротко остриженные волосы каштанового цвета,
перехваченные на самой макушке большим красным бантом. От всех
остальных учениц эта новенькая отличалась не только тем,
что была красивее других, но и одеждой. В то время, как
все другие девочки были одеты просто, по-деревенски, новая
школьница щеголяла в изящно сшитом платьице. В руках она
держала кожаную ученическую сумку. Все уже были на
своих местах и ожидали учителя, когда она переступила порог
классной комнаты... Увидев новенькую, мы уставились на
нее, отчего она сконфузилась и опустила голову. Такой
именно эта девочка и теперь стоит перед моими глазами,
Кто-то из учеников крикнул ей:
302

— Чего топчешься в дверях! Заходи в класс, сейчас
придет учитель.
Несколько приободрившись, девочка направилась к партам
и оглядела весь класс. Свободное место было только рядом
со мной. В тот день мой сосед по парте отсутствовал.
Не знаю почему, но мне было стыдно пригласить ее сесть
рядом. Это за меня сделал один из моих товарищей, который
сказал ей:
— Почему стоишь там? Садись около Цара. Разве не
видишь, что он один?
Как бы ожидая сказанного, девочка шустро подошла ко
мне и спросила:
— Можно сесть?
— Отчего нельзя? Кто тебе мешает?
Она внимательно посмотрела на меня, словно хотела
узнать: от всей ли души я приглашаю ее к себе? Мне стало до
того неловко, что я отвернулся. Вопрошающий взгляд ее
детских глаз навсегда запечатлелся в моей памяти.
Помню еще... Как-то во время большой перемены мы
играли в прятки. Был теплый осенний день. Пожелтевшие
листья упрямо удерншвались на деревьях, но видно было, что
дни их сочтены. Эти листья сейчас мне напоминают пожилых
женщин, когда-то блиставших своей молодостью.
Мы продолжали играть. Жребий пал на меня, и мне
пришлось закрыть глаза. Тем временем все участники этой игры
попрятались кто куда... В поисках их я подбежал к
ближайшему кусту и заглянул в него. Что же я увидел!.. Нашу
новенькую, притаившуюся там. У меня словно остановилось
дыханье. Заплетался язык. Девочка покраснела и виновато
улыбалась, не произнося ни одного слова. По правилам игры, я
должен был крикнуть громко: «Нашел, нашел!», но, обретя дар
речи я прошептал так тихо, что услышала меня только одна
она:
— Я нашел тебя...
— Да, нашел! — пролепетала она в ответ и снова
улыбнулась.
— Пойдем, не бойся! Я сделаю вид, что не нашел тебя.
Согласна? — предложил я и, взяв девочку за руку, вывел ее
на край леса.
— Теперь беги!
303

После этого случая мы. подружились.
В дальнейшем со мной творилось что-то невообразимое.
Образ этой девочки, по имени Фатима, неотступно следовал за
мной, всегда был рядом; раньше я нередко приходил в школу
с опозданием, но с тех пор, как Фатима появилась у нас,
подходил к школьным воротам задолго до начала занятий.
Весной, после уроков, меня часто посылали пасти овец.
По дороге на пастбище я непременно сворачивал в село, где
жила Фатима., и, подкрадываясь к ее дому, украдкой
заглядывал во все щели забора. Чтобы чувствовать себя счастливым,
мне достаточно было только издали увидеть ее, хотя бы разок.
Весной, по окончании учебного года, Фатима уехала в
город и больше уже не вернулась. Вначале я много горевал,
не находил себе места. Но неопределенные детские чувства
постепенно улетучивались, и наконец я перестал думать о
девочке.
Так прошло несколько лет. Я перешел в предпоследний
класс и, как всегда, остался на летние «каникулы дома.
Однажды я нес отцу, работавшему в поле, обед. Пройдя
мимо леса, вышел на поляну и присел отдохнуть. Вдруг
увидел двух девочек, тринадцати-четырнадцати лет. Они
направлялись в мою сторону. Видно, несли так же, как я, кому-то
обед.
Приблизившись, девочки замедлили шаг и стали
перешептываться. Почему-то кие показалось, что речь шла обо мне.
Сконфузившись, я намеревался скрыться с глаз, но
раздумал и, поднявшись на но-ги, крикнул им:
—г Идите ко мне! Здесь хорошо можно отдохнуть! Не
бойтесь, я не волк, не скушаю вас.
Девочки вновь пошептались, после чего одна из них от
ветила:
— .Почему мы должны тебя бояться? Ты ведь наш парень!
Подойдя, они положили на землю свою ношу и присели
возле меня. Одна оказалась из соседнего села, другая же была
мне незнакома. Незнакома ли?
О, лет! Беседуя с девочками о том. о сем, я через
несколько минут установил в точности: эта незнакомка —та
самая «новенькая», которой я когда-то во время игры в прятки
сказал: «Я тебя нашел!»
Эх, знали бы вы, какая это была радость! Откровенно
301

говоря, в те минуты мне чудилось, что сбылось все то, о чем
я мечтал в детские годы. В моей памяти промелькнул образ
маленькой девочки, которая, впервые переступив порог нашего
класса, не решалась войти в него. Мне показалось, будто
птичка*выпорхнула из моего сердца, как из гнездышка, и,
стрелой устремившись в лазурные просторы неба, парит в волнах
моей мечты.
Ах, сердце, сердце! Сколько тайн скрываешь ты в себе!
Так вот какова она, Фатима, которую я не видел столько
лет! Как выросла и изменилась! Совсем не узнать!
До самой горной вершины мы шли вместе. Там наши
дороги расходились. Мне не хотелось покидать своих спутниц, но
иного выхода не было. Воспользовавшись тем, что Фатима на
минуту отстала от подруги, я спросил ее:
— Опять в нашей школе будешь учиться или вновь
убежишь, как тогда?..
Она, конечно, угадала смысл моих слов, содержавших
упрек, и, чуть задумавшись, ответила мне:
— Почему ты думаешь, что я убежала? Тогда мать меня
забрала в город. Но теперь я уже не поеду к ней... Останусь
здесь.
Сказав это, Фатима вместе с подругой ушла в
другую сторону. Я стоял молча, окаменев, и глядел ей вслед,
как глядят на золотистую рыбку, резвящуюся в серебристом
ручейке.
Когда девочки скрылись с глаз, я повернулся и медленно
пошел своей дорогой. Мне вспомнились слова Фатимы о том,
что она не поедет в город, а останется здесь, и я
почувствовал во всем теле сладкую истому. Вместе с тем на душе стало
очень легко. Не помню, как прошел весь остальной путь и как
подошел к отцу. Вспоминаю только, что, забрав у него косу,
стал бешено подрезать траву под самый корень. Долго косил,
не чувствуя усталости.
В МЕТЕЛЬ
Она сдержала слово, не уехала в город. Но теперь мы
были в параллельных классах и потому встречались и
разговаривали только приходя в школу и уходя домой. Школа
находилась за семь километров от моего села и ?а шесть — от
ее, но мы так привыкли к этим расстояниям, что даже не
замечали их. Как правило, я выходил из дому на рассвета и
20 Осетинская проза
^П&

ждал Фатиму на перекрестке дорог, откуда продолжался наш
совместный путь в школу. Трудно передать, сколько радости
я пережил на этой дороге. Если бы всю эту радость можно
было вместить в мое сердце, то оно бы наверняка не а
выдержало.
Шли дни за днями. Никто не догадывался, что
происходило во мне, потому что я и виду не показывал. Никому и в
голову не приходило, что я влюблен в Фатиму, все думали, что
нас связывает обычная дружба.
Наступила зима. Поля, горы и ущелья покрылись
глубоким снегом. Оголенные деревья походили на призраки.
В эту зиму я больше обыкновенного жалел эти немые л^ертвы
морозов и завывающих ветров.
Это был один из обычных дней зимы. Встав по
обыкновению раньше всех в доме, я готовился идти в школу. Отец,
которого разбудила моя возня, предупредил меня:
— Сегодня надо ждать сильной метели. Не думай
ходить в школу.
Мать поддержала отца. Но разве могло что-либо удержать
меня дома? Подумаешь, метель! Я же не цыпленок, чтобы
бояться холода! Допустим, я останусь дома, но что скажет
Фатима! Она подумает: Цара испугался непогоды и не пошел
в школу! Нечего сказать, герой!
«Ни за что не останусь»,—решил я про себя,
продолжая укладывать книги в сумку.
Видя, что я непоколебим в своей решимости, мать
заставила меня надеть теплую овчинку, натянуть на^руки меховые
рукавицы и повязать голову башлыком, которого я никогда
до этого не носил. Однако этим дело не ограничилось: взглянув
на мои тоненькие ноговицы, отец заметил, что я могу
отморозить ноги и настоял на том, чтобы я обул сверх ноговиц бурки.
— Иначе, — заявил он, — никуда этого мальчишку не
отпущу, сколько бы он ни настаивал!
Пришлось подчиниться воле отца. Двинувшись наконец в
путь, я услышал вдогонку сердитый голос родителя:
— В случае плохой погоды не смей сегодня возвращаться.
Предсказание отца сбылось. Еще не окончились занятия,
как поднялся сильнейший ветер и усилился снегопад. В
воздухе висела снежная пыль. Разразилась такая метель, что
В 06

вокруг ничего не было видно. По окончании уроков учителя
предупредили «ас об опасности сбиться с пути и замерзнуть
в поле. Кто, мол, живет далеко, пусть лучше и не
помышляет о выходе из села.
Сперва, подобно другим товарищам, я хотел остаться на
месте, но, увидев, что Фатима надела на голову легкую шаль,
подняла воротник пальто и взяла сумку под мышку, раздумал.
Разве мог я покинуть ее в такую погоду!
Я осведомился у моих односельчан, кто из них собирается
домой? Оказалось — никто. У меня, однако, не хватило
смелости сказать им, что Фатима идет одна и может попасть в
беду... Ведь они могли задать вопрос: почему именно Цара, а
не кто другой, заботится о Фатиме? Тогда мне казалось, что
даже такой невинный вопрос способен оскорбить мое
сокровенное чувство.
Я пошел вслед за ней один. Она опередила меня всего на
сотню шагов. Ветер усердно заметал следы. Я мог потерять
ее из виду.
Метель усиливалась. Мои глаза слепила пыль. Местами
сугробы доходили до пояса. Идти становилось все трудней и
трудней. Ветер неистовствовал, свистел и выл, как стая
голодных волков, преследующих изнемогающую жертву.
Я выбивался из сил, но меньше всего думал о себе. Меня
преследовала тревожная мысль: а что, если Фатима
провалилась в сугроб и не может подняться. А что, если она замерзает
и зовет на помощь: «Цара, где ты? Скорее ко мне! Спаси!»
Я падал, поднимался и снова падал, но не сдавался. Мне
стало мерещиться, что Фатима и в самом деле замерзает где-
то в поле и я мчусь к ней на сказочном коне. От горячего
дыхания моего Пегаса тает снег, поля вновь покрываются
зеленым бархатом; высокая трава посылает мне низкий поклон в
знак благодарности. Мой конь без устали мчится вперед, и
наконец я нахожу мою Фатиму и шепчу ей: «Не бойся, я здесь,
я спасу тебя!»
И чего только не вообразит горячая голова
шестнадцатилетнего подростка, в сердце которого впервые зародилась
чистая, невинная любовь!
Подгоняемый воображением, я ускорял шаг и вскоре на
подъеме увидел белую фигуру Фатимы. Да, это была она.
Никто кроме нее не мог рискнуть в такую ужасную погоду
307

выйти в открьиое поле. Встречный ветер дул ей-в лицо, и она
шла боком.
Вдруг, поскользнувшись, Фатима упала. Я крикнул ей
что было сил:
— Фатима, не бойся!
Но бушующий ветер отнес мои сло/ва в сторону, и они не
достигли ее слуха. Она поднялась на ноги и, .не замечая меня,
продолжала путь. Вскоре я снова потерял ее из виду. —Фатима
скрылась за возвышенностью. Какова была моя радость,
когда, перевалив горку, я опять увидел ту, которую любил! Не
выдержав напора ветра, она вдруг повернулась ко мне лицом и
наконец увидела меня. Девушка махнула мне рукой.
Окрыленный, я через несколько минут очутился возле нее.
Фатима облегченно вздохнула. Она посинела и дрожала от
холода. Хотела что-то сказать мне, но похолодевшие губы не
подчинялись ей. Стоять на месте не было никакой
возможности, а главное — не вмело смысла. Забрав у,нее сумку, я взял ее
под руку, и мы пошли дальше. Через некоторое время
подошли к отвесной скале и временно укрылись от ураганного ветра.
Набравшись храбрости, я снял с замерзших рук Фатимы
перчатки и стал осторожно растирать каждый ее пальчик. Она не
чувствовала прикосновения моих рук.
Мои старания увенчались успехом. Пальцы Фатимы вновь
порозовели, в них появилась жизнь. Из глаз девушки
скатились чистые, как капли ключевой воды, слезы.
— Тебе больно? — спросил я.
— Очень! — призналась она.
— Потерпи, это скоро пройдет! — подбодрил я, надев на
нее мои теплые рукавицы. Достав из кармана платок, я вытер
слезы с ее глаз и, когда она мне сказала: «Спасибо тебе,
Цара!» — почувствовал себя на седьмом небе. Мне казалось
в тот миг, что нет на свете человека счастливее меня.
Между тем у меня не было времени и возможности
наслаждаться счастьем. Надо было подумать, что предпринять,
чтобы Фатима не отморозила ноги. Я скинул с себя овечью
куртку и расстелил на снегу перед Фатимой.
— Садись, — сказал ей, —снимай свои чусты!
— Почему? — удивилась она.
— Сперва садись, потом скажу.
308

Не понимая, в чем дело, Фатима цродолжала смотреть на
меня удивленно. Не долго думая, я снял с ног бурки.
— Ты что, с ума сошел?! — воскликнула она,
возмутившись. — Сейчас же надень свои бурки!
— Ну, скорей, скорей, не трать зря время! — тоном, не
терпящим возражения, проговорил я.—Возьми бурки и много
не разговаривай! Мне ничего не страшно. Я много раз ходил
по снегу босым!
В ответ на эти слова Фатима взглянула на меня такими
глазами, словно в ту минуту я был для нее самым дорогим в
жизни. Эх, кто видел и перешил такой взгляд! Как, должно
быть, легко тому жить на этом свете! Что касается меня, то мне
показалось в тот момент, что и соловей был некогда
влюбленным юношей. Он, наверное, так же, как я, пережил чарующий
взгляд своей любимой и от счастья, которое не мог вместить
в своем сердце/превратился в чудесную птичку,
воспевающую любовь.
Переодев и йереобув Фатиму во все теплое, что было на
мне, я трепетно протянул ей руку, и мы пошли дальше. Я и не
заметил, как очутились у ее дома. Говоря по правде, несмотря
на метель, мне жаль было, что мы так скоро пришли.
Фатима вернула мне все мои вещи и попрощалась. Я
стаял на месте до тех пор, пока о<на не вошла во двор.
Напоследок Фатима обернулась н послала рукой прощальный
привет, воспринятый мной как величайший дар.
Не чувствуя от счастья под собой ног, я направился домой.
Никогда раньше я не любил ненастную погоду, особенно
метель, но с того дня в часы вьюги все мое существо
охватывает «сладостное чувство. Спасибо тебе, метель, большое
спасибо! Ты, конечно, не сделала меня героем, но доставила
величайшую радость, невыразимое наслаждение моему юному
сердцу.
Эх, кабы еще один разок попасть мне в такую метель!
ОДИН СО СВОЕЙ ТОСКОЙ
На лето Фатима вновь уехала в город, и я опять остался
наедине со своим чувством. Тоскуя о любимой, я бродил с
книгой в руках по полям и лесам. Временами, отрываясь от
книги, предавался мечтам, витая мысленно где-то далеко-
309

далеко. Образ Фатимы сопутствовал мне всегда и везде.
Уставая от ходьбы и чтения, я тоскливо повторял бессмертные
слова великого русского поэта:
«Я помню чудное мгновенье...»
Началась косовица. Вместе с колхозниками я работал без
устали целый день. Размахивая косой, пел звонким голосом:
«В чистой воде черные бусы...», и мне представлялось, будто
черные очи, сверкая <в набегающих волнах 'серебристой
реки, манят к себе взор юноши, наполняют его сердце сладкой
надеждой.
Наверное, никогда я не буду так петь, как в это лето. Я
пел, и голос мой то замирал, то устремлялся ввысь,
разливаясь в небесных просторах. Но кто мог догадаться, что в этих
звуках скрывались горячие слезы, тоска по любимой.
Мои печальные дни текли в одиночестве. Иногда не
хотелось даже возвращаться домой, и я оставался на ночь в поле.
Не смыкая глаз по ночам, я устремлял взор к небу,
усеянному мириадами мерцающих звезд. Я почему.то был уверен, что
и Фатима в это время также глядит на небесные светила.
Кончилось лето. Наступил долгожданный день, первый
день школьных занятий. Встав ранним утром, я выскочил из
дому и поспешил к перекрестку дорог, где обычно встречал
Фатиму. Очутившись на обычном месте, стал дожидаться ее.
Я и не говорю о том, как волновался. Это понятно без слов.
«Приехала или осталась в городе?» — беспрерывно
задавал я себе вопрос и покрывался холодным потом при мысли,
что она могла не приехать.
Я горел нетерпением, голова шла кругом, глаза
устремились вдаль, туда, где должна была, если вернулась,
показаться Фатима.
И вдруг... Да будут благословенны мои глаза. Они
увидели ее. Фатима шла, окруженная подругами. Я смотрел на нее,
и мне казалось, что в груди у меня засветилось солнце,
озаряющее душу.
За лето она сильно изменилась. Ее лицо дышало какой-то
до сей поры незнакомой мне прелестью. Ее фигура и походка
ошеломили меня своим изяществом.
310

Итак, Фатима снова со мной! Исчезли дни печали и тоски*..
Я вновь бесконечно счастлив и бодр, вновь во мне горит
юношеский пыл.
«НЕЛЬЗЯ!...»
Молча я переживал пору своей радости. И к чему были
слова? Они вовсе не нужны в те счастливые мгновения, когда
ты глядишь на любимую. Именно мгновения, ибо таковыми
мне казались даже часы, проведенные возле нее. Мы виделись
хсаждый день. Я жаждал все время слышать ее голос и
слышал его ежедневно. Чего еще было желать?! Разве этого не
достаточно для полноты счастья?
Время уходило незаметно. Минула зима, приближались
дни первомайского праздника. В ознаменование его мы
решили поставить в школе спектакль. На мою долю выпала
обязанность режиссера.
По ходу пьесы Фатима, игравшая роль влюбленной
девушки, должна была поцеловаться. Откровенно говоря, из-за
этого я возненавидел пьесу, но не в моей власти было
заменить ее.
Не откладывая дело в долгий ящик, мы приступили к
репетициям. Роль возлюбленного Фатимы играл мой
одноклассник Мушкел. Это был хвастливый парень, претендующий безо
всякого основания на хорошие отметки. Что касается
внешности, то тут не к чему было придраться. Мушкел был строен
и красив. Он одевался чисто и аккуратно. Ко мне он
относился не плохо, но я его недолюбливал. Возможно,' за
хвастовство, за то, что он старался казаться лучше других.
Однажды Мушкел опозорился, после чего потерял всякий
авторитет. Дело было так: Мушкел имел привычку на уроке
при каждом вопросе преподавателя озираться вокруг. Когда
многие подымали руку, он присоединял к ним свою, даже ртом
случае, если не знал, что ответить на вопрос. Он шел,
конечно, па риск. Мог же выбор учителя пасть на него. Тем не
менее Мушкел рисковал, и это пока сходило ему с рук. У
учителей же создавалось мнение, что он достаточно
подготовленный ученик.
Как-то раз учитель географии задал такой вопрос^ на
который никто в классе ответить не мог. Увлеченный чем-то по-
3(1

сторонним, Мушкел забыл посмотреть вокруг и механически
поднял руку. Учитель, естественно, предлолшл ему ответить
на заданный вопрос. Мушкел ,встал, заморгал глазами и,
сделав вид, что обдумывает ответ, произнес голосом
обреченного:
— Не знаю, учитель... забыл...
Все захохотали. Мушкел стоял пристыженный. Учитель
посмотрел на него укоризненно и сказал:
— Садись, Мушкел... Не надо вскакивать, когда не
знаешь, что ответить. Прежде чем поднять руку, подумай
хорошенько...
Вот каков был тот, кому выпало счастье играть роль
возлюбленного. У меня ныло сердце, но я ничем себя не выдавал.
На первой же репетиции Фатима категорически
отказалась от поцелуя, угрожая, что вовсе не станет участвовать в
спектакле. Мы все поддержали ее, причем я — с особым
рвением.
Работа над пьесой шла ровно и успешно, без каких-либо
помех с чьей-либо стороны. Однако во время генеральной
репетиции Мушкел неожиданно привлек к себе Фатиму и
поцеловал.
Меня будто ударили ножом. 'Как угорелый вскочив со
стула, я заорал во весь голос:
— Нельзя!..
Все участники спектакля выбежали из-за кулис и стали
бранить Мушкела, который, бесстыдно улыбаясь,
оправдывался тем, что забыл о запрещении. Фатима отошла в сторону
ш горько заплакала. Мне захотелось ударить Мушкела книгой
по голове, но я сдержал себя и произнес тоном
возмущенного режиссера:
— Для поцелуев можно выбрать другое время и место...
Здесь мы работаем, нечего нам мешать...
Кто знает, какие еще глупости я совершил бы в порыве
ревности, но одно бесспорно: я переборщил.
Обиженная поцелуем Фатима была так возмущена моими
необдуманными словами, что до самого Первого мая не удостаивала меня
взгляда. Зато в день праздника мне удалось снова завоевать
ее расположение.
П2

ПОД ОДНОЙ БУРКОЙ
Спектакль наш прошел удачно. Окрыленные успехом, мы,
.артисты, — три парня и столько же девушек, —позже всех
направились по домам. Нам всем было по пути. Предстояло
пройти большое расстояние, но это даже радовало нас.
Растаявший снег бурными ручьями стекал с холмов и
гор. Пробудившаяся от долгого сна природа опьяняла
человека, зарождая в нем новые надежды и сладкие мечты.
В тишине ночи я шел рядом с девушкой, которую любил
сильнее собственной жизни, и так увлекся мечтами, что и не
заметил, как совсем низко над нами нависли тучи.
Сверкнула молния. Загрохотал гром. Упали первые
крупные капли дождя.
Парии были в бурках. Сняв свою с плеч, я накинул ее на
Фатиму, одетую по случаю праздника в легкое весеннее
платье.
Спустя несколько минут дождь полил изо всей силы.
Увидев, что другие наши попутчики идут парами, укрывшись под
бурками, Фатима обернулась ко мне и с нежностью, в
которой проскальзывала ирония, сказала:
— А ну, герой, иди сюда! Хоть я на тебя и обижена, все
же удроемся под одной буркой.
— Неужели я так виноват перед тобой, что мне нельзя
простить? — улыбаясь спросил я, вмиг оказавшись рядом
с ней.
— Если ты сам этого не понимаешь, тогда тебе нечего и
объяснять!— промолвила Фатима.
Я, конечно, сознавал свою вину, но разве мог объяснить
ей, чем была вызвана моя выходка в тот злополучный вечер?
Я до сих пор ничем не выдавал тайны своего сердца, и
Фатима даже не догадывалась о том, что она существует. На этот
раз, как всегда, у меня не хватило смелости даже намекнуть
ей о своем чувстве. Я ограничился тем, что пробормотал в
свое оправдание:
— Прости меня! Но <во всем виноват этот невыносимый
Мушкел. В тот вечер, когда он поцеловал тебя против твоей
воли, я не смог удержаться.
— Никогда ты себе не позволял ничего подобного, — от-
313

ветила она, — потому-то я и обиделась. Ты ведь хорошо
знаешь, что приехала я сюда вовсе не для поцелуев.
Лицо Фатимы приняло строгое выражение. Я хотел было
заметить в шутку, что в школу она действительно ходит не
для поцелуев, но что это не исключает поцелуя с кем-нибудь
из близких, однако, побоявшись, что она не поймет шутки и
порвет знакомство со мной, сказал совсем другое:
— Ты же видишь, что я вовсе не стараюсь оправдаться.
Наоборот, прошу прощения. Неужели ты так жестока, что не
можешь забыть нечаянно вырвавшихся слов?
— Ладно, — смилостивившись, ласково промолвила Фати-
ма,— на этот раз прощаю.
Она взяла меня под руку, и я был бесконечно счастлив.
Но, оказывается, минуты радости очень коротки! Не прошли мы
и двухсот шагов, как Фатима вернулась к старой теме
разговора:
— Цара, я тебя люблю, как родного брата, а ты меня так
обидел!.. Неужели ты мог подумать, что мне приятно
целовать Мушкела?
Меня словно окатили ушатом холодной воды. Она
сказала: «Люблю, как брата...» Выходит, что мне нечего надеяться
на другую любовь? Я настолько был ошеломлен, что до
самого ее дома не проронил ни слова.
Подойдя к воротам, мы остановились. Дождь давно
перестал, и сейчас среди облаков показалась луна. В окне дома
мерцал огонек. Видимо, родные дожидались Фатимы. Заметив
в саду цветущую вишню, я перелез через забор с
тем, чтобы сорвать и преподнести Фатиме ветку с цветами.
Не успел я сорвать ветку, как на меня с лаем бросился
огромный пес. От страха у меня подкосились ноги. Бежать было
некуда. К счастью, я сообразил скинуть с плеч бурку и
набросить ее на пса. Повалив запутавшуюся в бурке собаку, я
прижал ее с такой силой к земле, что она завыла от боли.
На крик Фатимы, испугавшейся за меня, из дому выбежал
ее дядя, который взял дворняжку на привязь.
Девушка была крайне взволнована. На глазах у нее я
заметил слезы. Однако, убедившись в том, что я цел и
невредим, она успокоилась и пригласила меня в дом. Из-за
позднего времени ее родственники просили меня остаться ноче-
314

вать, но я категорически отказался. Провожая меня до ворот,
Фатима пристально взглянула мне в глаза и спросила:
— К чему ты вздумал перелезать через забор и
подвергать себя опасности?
На этот вопрос я ответил через минуту. Подняв с земли
вишневую ветку, я подал ее Фатиме и сказал:
— Вот за что собака чуть не загрызла меня!
Фатима улыбнулась, заботливо поправила на мне бурку и
вдруг, обхватив мою шею руками, поцеловала в лоб. Я не успел
и ахнуть, как она стремглав вбежала в дом. Долго я стоял на
месте как ошалелый, затем повернулся и пошел своей
дорогой. Выйдя в поле, весело запел. Странно! Как это счастье то
приближалось, то отдалялось от меня.
ПЕЧАЛЬНЫЕ ДНИ.
Мы перешли в девятый класс, и Фатима на лето опять
покинула село. Хотя я и остался один, но теперь не чувствовал
одиночества. Сердце было полно надежд, и никакая забота
уже не беспокоила его. Все лето я работал на поле рядом с
отцом. Вечера проводил с товарищами или за книгами,
которых у меня было достаточно.
Слишком тяжелым мне показался только последний день
каникул. «Завтрашнее утро, завтрашнее утро! — повторял я
несчетное количество раз. — Что принесет мне завтрашнее
утро?»
За всю ночь накануне первого сентября я не сомкнул
глаз. Лишь под утро немного поспал. С первыми лучами
солнца был на ногах. Освежился холодной водой, быстро
позавтракал и, захватив сумку, побежал в школу.
Трудно описать радость, овладевшую мной, когда на
перекрестке дорог я увидел Фатиму. Мы поздоровались, и я
взглянул па нее в упор, но она почему-то отвелэ< взор и строго
сказала:
— Пойдем, Цара, пойдем скорее, а то опоздаем!..
В прошлые годы, встречаясь на перекрестке, мы обычно
шли в школу молча, лишь изредка перекидываясь какими-либо
замечаниями. А на этот раз она без умолку болтала, говоря
все, что придет в голову. «Что с ней случилось? —
удивленно спрашивал я самого себя. — Наверное, у нее от меня
315

тайна, которую она пытается скрыть». Больше всего меня
удивляло, что за всю дорогу до школы Фатима не произнесла ни
одного слова о себе. Мне не терпелось проникнуть в ее тайну,
но скромность не позволяла задать наводящий вопрос. А
между тем, я уже не сомневался, что у нее есть какая-то тайна, л
именно от меня одного. Я готов был дать голову на отсечение,
что за лето в ее жизни произошла какая-то перемена.
Дальнейшие события полностью подтвердили это.
Вскоре Фатима стала избегать встреч со мной и шла в
школу обязательно в сопровождении подруг.
В один из зимних вечеров мы — несколько учеников и
учениц, непременных участников спектаклей — шли после
уроков в сельский клуб на репетицию. Фатима была с нами.
Засунув руку в карман пальто, чтобы достать носовой
платок, она нечаянно выронила скомканную бумажку. Я шел
рядом и незаметно подобрал эту бумалшу. К своему стыду, я
ие удержался от соблазна и прочитал записку. (Да, это
была записка!) Слова первой же строки, как гвозди,
вонзились мне в сердце. Кто-то писал Фатиме: «Золотая моя
крошка! Я тебя еще больше люблю с тех пор, как мы с тобой
обо всем договорились...»
Дальше читать у меня не было сил. Кровь ударила в
голову, в глазах потемнело. Поравнявшись с Фатимой, я обратился
к ней с напускным спокойствием:
— Возьми, ты уронила какую-то бумажку!
Увидев записку в моих руках, она побледнела и порывисто
схватила ее, в то же время глядя в упор мне в глаза, словно
желая прочесть в них: знаю ли я содержание записки?
Передав ей эту злополучную бумажку, я резко повернулся и чуть
ли не бегом устремился вперед.
Через несколько минут я был ул^е в клубе. Взяв пьесу,
нырнул в суфлерскую будку и не выходил из нее до конца
репетиции.
С того проклятого дня я стал сам избегать встреч с
Фатимой. Должен пояснить, что тогда я не совсем ясно
представлял себе смысл слов, содержащихся в записке, и лишь
внутренне чувствовал, что после прочтения первых двух строчек —
дальше я не стал читать —оборвалась та невидимая нить,
которая связывала меня с Фатимой с ученической скамьи.
316

Удрученный несчастьем, так неожиданно свалившимся
на мою голову, я первые дни ходил из угла в угол как
помешанный. Только иногда предавался мечтам и строил в своем
воображении сказочные замки. В такие минуты мне было
очень отрадно. К сожалению, они длились недолго, а после них
ревность еще сильнее грызла душу. Главное эта
неизвестность! Впрочем, почему-то я был уверен, что скоро все мне
станет ясным...
Приближался день международного женского праздника.
Несколько комсомольцев, в том числе и я, сидели в одной из
классных комнат и горячо спорили о том, как поднять
успеваемость среди учащихся. Там же сидела и Фатима, которая
давно хотела уйти домой, но была задержана ребятами. Вдруг
в класс, запыхавшись, вбежала наша одноклассница Чиз-
нал — добрая, откровенная девушка, пользующаяся в школе
всеобщей любовью. Чизнал с шумом захлопнула за собой
дверь и громко крикнула, обращаясь к Фатиме:
— А ну-ка, потанцуй! Интересная новость! Танцуй же,
милая, чего ждешь?!
— Что случилось? В чем дело? Да говори же скорей! —
умоляли Чизнал окружившие ее подруги.
— И скажу, сейчас же скажу! Это не такая новость,
чтобы ее скрывать. Пусть она потанцует...
Тогда один из парней поднялся с места и заявил:
— Ладно, Чизнал. Я станцую за Фатиму, только скажи,
в чем дело?
Чизнал оставила окружающих ее подруг и, подойдя к
парням, пальцем указала на Фатиму:
— Видите эту плутовку? Оказывается, она выходит
замуж, а нам ни слова об этом. Жених пришел в школу и ждет
ее с нетерпением, а она сидит здесь и беседует как ни в чем
не бывало, будто ничего особенного не произошло. \Пойдемте
все, посмотрим на же-ни-ха!
С этими словами Чизнал выбежала из класса. Все
устремились за ней. В классе остался один только я. Я не смог
двинуться с места, на лбу выступила холодная испарина.
Обеими руками я прикрыл лицо и делал неимоверные усилия,
чтобы не разрыдаться. Какое счастье, что в эти минуты меня
никто не видел!
31Г

Взяв наконец -себя в руки, я вышел в коридор и смешался
с группой оживленно беседующих ребят. Хотя настроение у
меня было отвратительное, я не отставал от товарищей в
шутках, стараясь показать Фатиме, что меня совсем не трогает
ее измена.
— Эй, вы? девушки! — воскликнул я. — Не мучайте
жениха, заведите его в комнату, нам надо поговорить с ним по
душам. Пусть он знает, что мы так дешево не отдадим ему
лучшую девушку нашего ущелья. Одной договоренности его
с родителями и с самой Фатимой далеко еще не достаточно.
Необходима также договоренность с ее друзьями!
Представьте себе, девушки последовали моему
шутливому указанию и пригласили жениха в комнату. Фатима была
печальна и бледна. Чизнал старалась отвлечь внимание
жениха от невесты, чтобы он не заметил, что его присутствие не
доставляет ей никакого удовольствия. Что же касается меня,
то хотя сердце мое и ныло от горя— я не показывал и виду:
беззаботно улыбался и плел какую-то чепуху, вызывавшую
общий смех. Кто бы мог подумать, глядя на меня, что мне
не весело?! Я даже пытался несколько раз заглянуть в лицо
Фатимы, но неудачно. Она старательно избегала моего взора.
Единственное, что меня утешало тогда, это ее печальное лицо.
Мне даже доставляло удовольствие видеть Фатиму явно
недовольной своей участью.
Стемнело. Все разошлись кто куда. Я решил не идти
домой, чтобы не следовать по той дороге, по которой пройдут
невеста с женихом.
Помню, на прощанье Фатима как бы невзначай
приблизилась ко мне и шепнула, не то со злобой, не то насмешливо:
— Ты, оказывается, не только режиссер, но и способный
артист, настоящий артист!
Сказав это, она догнала своего жениха, взяла его под руку
и, гордо вскинув голову, зашагала прочь. Казалось, это она
сделала мне в пику.
Долго я бродил вокруг школы. Морозило, но мне было
жарко. Слова «...способный артист, настоящий артист!» — не
выходили у меня из головы. Почему она сказала их? Какой
смысл вложила в них? Что они означали?
Долго я ломал голову над разгадкой и пришел к пыводу:
318

что бы ни означали эти слова, одно ясно: моей мечте
наступил конец.
Пробродив до полуночи, я попросил школьного сторожа
разрешить мне переночевать в классе. Через час я уже лежал
на овчинной шубе перед камином, в котором весело
потрескивали горящие дрова. Эта ночь была самой длинной и
мучительной в моей жизни. Я ни на минуту не сомкнул глаз. В голове
копошились мрачные мысли. В своем несчастье я обвинял то
Фатиму, то ее жениха, а в конечном счете признавал виновным
только одного себя. Ведь я оказался настолько
слабохарактерным, трусливым, что не посмел открыть Фатиме свою душу.
Чего же винить ее или кого-либо другого?!
Эта ночь была переломной в моей жизни. С ней вместе
завершилась пора моего юношества.
Я вскочил на ноги с наступлением зари и сказал себе:
«Крепись, ведь теперь ты уже мужчина, пусть она не
пощадила тебя, изменила тебе!»
После такого напутствия самому себе я выскочил во двор,
натер лицо снегом и, поразмявшись слегка, вернулся в
классную комнату. Не успел я присесть у камина, как на пороге
появилась Фатима. Это было так неожиданно, что я
растерялся и не знал, что ей сказать. Она, видимо, также поразилась,
ибо не ожидала в такое время застать кого-либо, а тем более
меня в классной комнате.
— Уж не ночевал ли ты здесь? — спросила она. — На
дороге не было видно никаких следов, значит, до меня ты
никак не мог прийти в школу...
— Ты права, — ответил я, — лень было вчера
отправляться домой. Вот я и заночевал здесь. Но как ты умудрилась
в такую рань оставить жениха?
— Ты, видно, намерен ссориться со мной. Что ж, можешь
дерзить, сколько тебе угодно, а у меня нет охоты ругаться с
тобой.
Мне стало стыдно.
— Прости меня, если надерзил, — промолвил я,
извиняясь, — будь счастлива, мне больше ничего и не надо. Прости
меня за то, что вчера не догадался поздравить тебя. Ведь ты
как-то призналась мне, что любишь меня, как родного брата, а
брат должен быть рад счастью сестры. Знай, Фатима, что ты
319

для моего сердца осталась такой же, какой была в детстве,,
когда мы играли в прятки и я нашел тебя в кустах. •
Последние слова мои так подействовали на Фатиму, что-
она закрыла лицо руками и зарыдала. У меня тоже появились
на глазах слезы, но я сдержал их. Наполнив стакан водой из
графина, я подал его Фатиме и стал ее утешать. Она отпила
глоток воды и, чуть успокоившись,, обратилась ко мне:
— Цара, дорогой, прости Фатиму, забудь о ней. Не
напоминай мне о том, что было раньше, прошу тебя, как брата...
— Хорошо, пусть будет по-твоему, — согласился я, — но
знай, та Фатима живет в моем сердце, и никто не сможет
отнять ее у меня, пока я жив!
Фатима снова заплакала, а я подошел к ней, не смея
приласкать ее.
-1- Вытри слезы! — проговорил я как можно ласковей.—
Скоро придут товарищи. Неудобно будет, если они застанут
тебя в таком виде... Нам с тобой больше не о чем говорить.
Хочу сказать только одно: я невольно выдал тайну, которую-
носил в своем сердце с давних пор. Считаю, что совершил
оплошность... Лучше мне было бы и на этот раз промолчать.
Прости, если когда-нибудь причинил тебе горе или обидел..
А сейчас давай сделаем вид, что ничего здесь не произошло,
возьмем книги в руки и до начала занятий немного почитаем...
Через несколько минут мы сидели рядом у камина и
спокойно обсуждали содержание какого-то рассказа.
ПРОЩАЙ!
После этого я перестал встречаться с Фатимой. О чем нам:
было рассуждать с ней, когда все между нами окончилось!'
Незачем мне было тревожить ее покой и бередить свою
сердечную рану. Только изредка я старался заглянуть ей в глаза, но
она всегда избегала моего взора.
Меня удивляло одно обстоятельство: если она выходит
замуж по доброй воле, по влечению сердца, то почему так
печальна? Почему она рыдала во время последней встречи -со
мной? Кто мог насиловать волю этой гордой девушки?
Все эти вопросы не давали мне покоя, терзали душу. Я не-
сомневался, что в ней происходит ожесточенная борьба/ что
320

она упорно скрывает какую-то тайну. Сбитый с толку, я
забросил уроки, заболел от всех этих переживаний и даже/ слег
в постель, пропустив начало экзаменов.
Немного поправившись, я решил пойти в школу. Худой и
бледный, медленно шел по дороге, которая теперь для меня не
была такой привлекательной, как раньше. Все вокруг меня
радовалось. Зеленые леса тянули свои ветви навстречу теплым
лучам солнца, многоголосый птичий гомон приветствовал
весну. Один я был мрачен. Мысли мои блуждали где-то вдалеке.
Вдруг я увидел Фатиму. Она шла рядом с женихом.
Красота окружающей природы потеряла для меня всякое
значение. Я свернул на ближайшую тропинку, стараясь скрыться с
их глаз и не видеть их. Окольными путями, тяжело дыша, я
наконец пришел в школу, где меня окружили товарищи. В их
шумной среде я на миг забыл о своем горе.
Веселая Чизнал подбежала ко мне и сердечно поздравила
с тем, что педагогический совет, учтя мои хорошие отметки в
течение учебного года, перевел меня в десятый класс без
экзаменов.
Внимание ребят ободряюще подействовало на меня. На
душе стало легче. Что может быть приятнее, чем то, когда
чувствуешь себя среди искренних друзей!
В это утро мои одноклассники сдавали осетинскую
литературу. Перед экзаменационной комиссией стоял Мушкел. Я
посмотрел на него внимательно, и он показался мне удивительно
похожим на жениха Фатимы. Не случайно он всегда был мне
противен.
Ко мне вновь подошла Чизнал V шепнула на ухо:
— Жених здесь. Послезавтра г свадьба. Нужно
преподнести им какой-нибудь подарок. Как-никак Фатима была
нашим хорошим товарищем...
«Была нашим хорошим товарищем...»—невольно
повторил я про себя, — а теперь что случилось? Умерла, что ли?
Разве она и теперь не товарищ? Ах, бедная моя головушка!
Девушка, которую я люблю, выходит замуж, а я должен
преподносить ей свадебный подарок и казаться веселым! Сердце
обливается кровью, а уста вынуждены улыбаться! Не трагедия
ли это?
Однако что я мог поделать? Не открывать же товарищам
тайну своего сердца! И я ответил девушке:
21 Осетинская проза
3?Д

— Чизнал, у меня в кармане всего тридцать рублей. Эти
деньги я заработал, таская в свободное время кирпичи на
строительстве. Возьми их и куии что-нибудь...
— О-о! Это прекрасно, — обрадовалась Чизнал, — я
добавлю столько же... Этого вполне хватит на маленький
подарок. Ты только напиши от нашего имени два-три слова в
напутствие Фатиме и ее жениху, хотя, откровенно говоря, мне
он не особенно нравится...
— Почему не нравится, — заступился я за жениха, —
чем он плох? Вы, девушки, в каждом найдете что-либо плохое.
Так судить нельзя. Вам обязательно надо, чтобы жених был
сверхкрасавец.
— Я этого совсем не думаю, — возразила Чизнал, —
только сдается мне. что он вовсе не влюблен. Иначе, зачем
таращит глаза на любую смазливую девушку? Если захочу, он
сегодня же побежит за мной. Ни за что не полюбила бы
такого! Не понимаю, что хорошего нашла в нем Фатима? Правда,
на вид он как будто ничего себе, но, в сущности говоря,
легкомысленный и даже немного глуповатый.
— Ладно, давай кончать болтовню. Нечестно за глаза
осуждать человека. Смотри, как бы язык не распух. Вот тебе>
надпись к подарку.
Чизнал взяла у меня из рук написанное мной и прочитала
вслух: «Фатама! Поздравляем тебя. Ты вступаешь на новую
жизненную дорогу. Будь счастлива. Не забывай своих друзей.
Если когда-нибудь тебе будет трудно, вспомни о них: они
всегда придуг юбе на помощь. Чизнал и Цара».
— Мне все кажется, что с ним она не будет счастлива,—
пробормотала Чизнал и выбежала на улицу.
Настал день свадьбы. Мне очень захотелось видеть Фатиму
в последний раз. Кто знает, рассуждал я про себя, встретимся
ли мы еще когда-нибудь с ней? Скорее всего наши пути
больше никогда не скрестятся.
Не надо забывать, что в то время я был слишком молод
и не помнил, что «Гора с горой не сходится, а человек с
человеком сойдется». Откуда я мог знать, что жизнь на деле
гораздо сложнее, чем в юношеских грезах...
Так вот, я жаждал хоть издали еще раз взглянуть на
Фатиму. Но как этого добиться?
Не найдя ничего лучшего, я засел в кустах у дороги, веду-
322

щей в город, куда сейчас же после свадьбы должны были
уехать молодожены. Мне не пришлось долго ждать. Вскоре до
•меня донеслись веселые голоса. Показалась вскоре и всадники.
Впереди всех на резвом коне гарцевал муж Фатимы, которая
вместе с молодым парнем, ехавшим рядом с ней, замыкала
шествие. Фатима была все так же бледна и выглядела такой
усталой, словно не спала несколько ночей подряд. Впрочем,
может быть, это мне показалось, ибо слезы, затуманившие
глаза, не позволили как следует разглядеть ее— свое
потерянное счастье.
Когда Фатима поравнялась с кустом, за которым я
скрывался, мне вздумалось выйти оттуда, чтобы проститься с ней,
но от волнения у меня подкосились ноги, и я продолжал
сидеть до тех пор, пока немного не успокоился. Тем
временем всадники отъехали на почтительное расстояние. Какая-то
могучая внутренняя сила сорвала меня с места, и я бегом
устремился за ними. Задыхаясь, догнал любимую и крикнул ей
вслед прерывающимся голосом: «Прощай, Фатима!»
Она вздрогнула (это я видел ясно) и повернула ко мне
голову. Меня поразили ее печальные глаза. В горле у меня
пересохло, язык не повиновался, но голова работала
поразительно четко. Я пришел к заключению, что совершил великое
преступление перед этой молодой женщиной, неожиданно
нарушив ее покой, и стремглав бросился в лес, подступавший к
самой дороге.
«Один, один... без признака родного!» — возникли в
голове слова любимого поэта Коста. В тот день мне казалось, что
я навсегда простился с мечтой юношеских дней.
Однако нет такой раны, которую не перенес бы организм
молодого, здорового человека. Кет также и горя, способного
долго терзать юное сердце. Вскоре я примирился с
действительностью и уже не так тяжело переживал потерю Фатимы. Я
находил душевное успокоение, бродя в чаще безмолвствующего
леса или берегом реки, с ревом устремляющейся в глубину
ущелья.
Наступил сенокос, и острая коса в моих руках
притупила сердечную боль.
Однажды я пораньше закончил работу на своём участке и
окунулся в холодную речную воду, испытав наслаждение. Воз-
вратясь домой, я наспех поужинал и побежал в' сарай, запол-
323

ненный свежим сеном. Никакая постель в летнее время не
может сравниться с этой, тем более, когда хочешь остаться на.
едине с самим собою! Я бросился в душистую траву и
несколько минут пролежал, охваченный воспоминаниями минувших
дней, но усталость взяла свое и, повернувшись на бок, я
крепко заснул.
Первые лучи сентябрьского солнца весело заглянули в
щели сарая. Я вскочил на ноги и побежал на речку. Немного
погодя меня можно было увидеть выходящим из ворот с кипой
книг под мышкой.
Когда я очутился на перекрестке дорог, мне вспомнились
наши встречи с Фатимой, и зарубцевавшиеся сердечные раны
снова стали кровоточить. Как назло, на том самом месте, где
обычно я дожидался Фатимы, меня нагнал Мушкел, который с
первого же слова завел речь о ней. В тот момент я меньше
всего желал такого разговора, тем более с Мушкелом, и
постарался переменить тему, но тщетно. Мушкел безудержно
болтал, и все время о Фатиме. Наконец он до того обнаглел, что
ударился в цинизм.
— Ты видел, как этот неизвестный парень вырвал из
наших рук такую красавицу? Как неожиданно она выпорхнула
перед самым нашим носом! Какой был чудесный кусок!
Кровь ударила мне в голову, у меня потемнело в глазах.
Рука сжалась в кулак, и я со всей силы ударил Мушкела. Он
отбежал в сторону и нагнулся, чтобы схватить камень, но мой
второй, еще более сильный удар, - настиг его. Разъяренный, я
бросился на него и схватил за горло. Я готов был задушить
этого наглеца. По выражению моего лица он понял это и
произнес жалобным голосом:
— Как тебе не стыдно! Что я сделал такого, что ты
хочешь меня убить?..
Слова Мушкела отрезвили меня. Я отнял руки от его
горла и, дрожа от гнева, проговорил:
— Запомни навсегда сегодняшний день! Если когда-нибудь
я еще раз услышу из твоих уст подобную пакость по адресу
Фатимы, то пеняй <на себя!
Собрав разбросанные на земле книги и тетради, я
поспешил в школу. Не знаю, как Мушкел, но я лично запомнил этот
случай навсегда. Дикость, проявленная мной в тот день,
поразила меня самого. Ведь до того я не обижал никого из товари-
324

щей и, говоря откровенно, мне до сих пор стыдно за свой
поступок. Мы с Мушкелом, не сговариваясь, больше никогда не
заикались о нашей драке. Видимо, оба чувствовали себя
виновными.
Придя в школу, я поздоровался с товарищами и, уложив
книги в свою парту, вышел во двор. До начала урока
оставалось еще достаточно времени. В одном из уголков двора я
заметил Чизнал, беседующую с какой-то подругой, которая сидела
на скамейке спиной ко мне. Я не виделся с Чизнал два
месяца, и мне очень хотелось поговорить с ней. Я с радостью
направился к ней, но, не доходя нескольких шагов до
скамейки, где Чизнал сидела с подругой, остановился как
вкопанный. Мпе почудилось, что рядом с Чизнал сидит Фаткма!
Сердце радостно забилось в груди. Я не в силах был скрыть
военторга. Фатима, конечно, заметила это, и ее лицо на ми,г
просветлело. Всего лишь на миг, а затем оно снова омрачилось.
Печальная улыбка показалась на губах Фатимы, когда сна
•протянула мне руку для пожатия.
Удивляясь ее неожиданному и загадочному появлению в
лшоле, я не удержался и взволнованно спросил:
— Почему, Фатима, ты здесь? Что случилось с тобой9
Заметив суровый взгляд Чизнал, устремленный на меня,
я переменил характер вопросов.
— Ты, наверное, Фатима, — заметил я, — решила
закончить среднюю школу у нас и потому приехала сюда? Не
так ли?
— Ну да, я здесь хочу получить аттестат зрелости, —
неохотно произнесла Фатима, оставив без ответа мои
предыдущие вопросы. Затем она поднялась со скамейки и, взглянув
на секунду мне в глаза, словно собиралась прочесть в них
что-то, быстрыми шагами отошла в сторону. Когда Фатима
скрылась из виду, Чизнал сказала мне наставительно:
— Никогда не спрашивай ее, что с ней случилось. Теперь
она слишком подавлена, у нее большое несчастье. Ее муж
оказался подлецом. Не прожила Фатима с ним и неделю, как
к нему приехала первая жена, да еще с ребенком. Этот
прохвост стал оправдываться перед Фатимой, уверяя, что
приехавшая якобы незаконная жена. Ты знаешь характер нашей
подруги: поняв, что муж нагла ей врет, она плюнула на него
й приехала сюда. Помнишь, перед свадьбой я говорила тебе,
ГГ5

что мне не нравится жених? Ты тогда посмеялся надо мной,,
обвинил меня в том, что я вообще придирчива к молодым
людям. Оказалось, к великому сожалению, что я права. Вот как,
Цара, сложилось дело... Прошу тебя еще раз: не береди ее
раны, не напоминай о том, что было раньше. Фатима сейчас
нуждается в поддержке, которую мы ей обещали, когда
послали свадебный подарок. Чем больше помощи мы ей окажем,
тем легче она перенесет постигшее ее несчастье.
Затаив дыхание, я слушал эту печальную повесть, и когда
Чизнал окончила ее, не знал, радоваться ли мне тому, что все
случилось именно так, или вместе с фатимой горевать?
Искреннее человеческое чувство все же взяло верх, и я проникся
жалостью к Фатиме. Мое собственное горе отошло на задний
план, и я стал выискивать средства, с помощью которых мог
бы облегчить страдание любимого существа.
Но что я мог придумать? Конечно, ничего. Только твердо
решил не касаться ее сердечной раны и даже намеком не
напоминать о пережитых днях. Так я решил, но» к сожалению,
пылающее сердце влюбленного не всегда покоряется велению1
холодного рассудка.
Прошла первая четверть учебного года. Вопреки
ожиданию, Фатима по всем предметам получила отличную оценку.
Мы с Чизнал несказанно радовались ее успехам, но самую
Фатиму они, видимо, не очень-то трогали. Давно уже не было
видно улыбки на ее лице.
Классный руководитель ознакомил нас с отметками,
и мы подняли невообразимый шум и гам. Одни
выражали свое удовлетворение, другие возмущались якобы
несправедливыми оценками. И это понятно. Каждому хотелось
окончить школу с возможно лучшим результатом. Одна
только Фатима оставалась равнодушной. Казалось, она потеряла
способность к проявлению человеческой радости.
«Хотел бы я знать, — думал я про себя, — какое солнце
способно отогреть ее ледяное сердце?»
После долгих размышлений я дришел к новому решению:
как-нибудь застать Фатиму наедине и вызвать на
откровенность.
Настал день Октябрьских торжеств. По окончании
демонстрации мы, ученики старших классов, устроили молодежную
вечеринку. Она удалась на славу. Парни и девчата плясали.
326

наперебой. А Фатима, которую раньше трудно было оторвать
от танцев, скромно сидела в углу, беседуя о чем-то с Чизнал.
Я незаметно приблизился к беседующей паре и присел
рядом. Вечеринка подходила к концу. Молодежь стала
расходиться по домам. Собралась уходить и Фатима. Чизнал на
минуту задержала ее.
— Поздно тебе идти домой, — оказала она подруге,—
лучше пойдем ко мне, переночуешь у меня.
— Нет, Чизнал, — ответила Фатима, — мне нельзя
оставаться здесь. Завтра и послезавтра дни отдыха, дома у меня
много дел. Мне надо помочь тете.
— Но все же, как ты пойдешь одна в такую даль? —
настаивала на своем Чизнал. — Оставайся, я тебя очень прошу!
— Ничего! Разве другие не ходят ночью?.. К тому же
обязательно найдутся попутчики.
— Цара, что ты молчишь? — вдруг обратилась ко мне
Чизнал. — Если Фатима обязательно хочет идти домой, встань
и проводи ее. Иначе я и говорить с тобой не буду.
— Зачем грозишь? — шутя ответил я. — Твой приказ,
Чизнал, для меня закон, если, конечно, я гожусь в про-
вожатые.
— Как ты думаешь, Фатима, годится ли Цара в
защитники во время ночных путешествий? — спросила ее Чизнал,
поглядев на меня с улыбкой.
— Цара? — задумчиво переспросила Фатима. — Цара
безусловно годится. Он хороший товарищ.
Мы попрощались с Чизнал и быстрыми шагами
направились на проселок. Долгое время я и Фатима шли молча.
Подошли к реке. На мосту я взял ее под руку и уже не отпускал.
Не сердись на меня, Фатима; — начал я, — если мои
слова потревожат тебя. Мы с тобой знакомы семь лет, и я
когда-то пользовался твоим дружеским доверием. Теперь я
хочу задать тебе один вопрос. Можешь ли ты вообще
отвечать на вопросы?
Фатима смутилась. Наверное, догадалась, о чем я хочу
ее спросить. Мне стало ее жаль, но я не желал прерывать
начатый разговор и продолжал:
—Ты должна быть уверена, что все, касающееся твоей
личной жизни, волнует меня так же, как собственная яудьба. По~
327

этому прошу тебя, не скрывай ничего, что беспокоит тебя...
Мы о;,ни. Никто нас не слышит и не видит. Я знаю, что тебе
трудно говорить о пережитом, но мне также невыносимо
издали глядеть на твои страдания. Умоляю тебя: открой мне свое
сердце и расскажи обо всем, что произошло за последнее
время с тобой.
Было ясно, что ей тяжело говорить о своем несчастье. Но
до каких пор ей молчать? Она заколебалась. Затем крепко
сжала мои пальцы и вытерла слезы.
— Цара, — плачущим голосом заговорила Фатима, —
не знаю, почему это так, но мне всегда приходится делиться
с тобой горем. Я хотела скрыть свое несчастье. Зачем
делиться им с кем-нибудь? Зачем показывать кому-нибудь свою
рану? Разве у каждого из нас мало своих забот, своего горя?
Однако ты все же настаиваешь на своем... Раз ты ни за что
не хочешь отстать, я расскажу тебе историю всей своей
короткой жизни.
И она начала:
— Ты сам говорил, что мы знакомы с тобой семь лет. Это
действительно так. Но не забудь, что ты знал меня только по
школе, а что было со мной вне школьных стен, тебе
неизвестно. Ты, например, не знаешь, что у меня давно нет отца, что
мать вскоре после его смерти вышла замуж и забрала меня в
город. Нельзя сказать, что в новой семье со мной обращались
плохо, но все же я с детства чувствовала себя там чужой,
особенно с тех пор, как у матери появились другие дети. Меня
всегда тянуло в деревню, к дяде, которого я очень люблю. Он
мне заменяет родного отца. Этим объясняется, почему я учусь
здесь, а не в городе, куда ездила только на каникулы, чтобы
повидаться с матерью. Перейдя в седьмой класс, я
окончательно порвала с семьей отчима. Однако мать все же оказывала мне
некоторую материальную помощь. Ведь у дяди и своих
расходов хватает. Прошлым летом мне захотелось повидать мать, и
я вновь поехала в город. Именно тогда и нагрянуло на меня
несчастье. Не скажу, что я совершенна' не виновна ни в чем.
Не знаю даже, откуда появился тот бессовестный тип, ставший
впоследствии моим мужем. Он часто приходил к отчиму,
вертелся вокруг меня, как лиса. Мать и отчим расхваливали его
на все лады, утверждали, что он трудолюбив и честен. Ко
всему этому они давали мне ясно понять, что в дальнейшем не
328

смогут оказывать мне материальную поддержку, что семья и
без меня большая и расходов очень много. Я решила
покориться судьбе, лишь бы отделаться от попреков. И когда меня
спросили о моем решении, я ответила утвердительно. Вскоре
я поняла, что совершила роковую ошибку, но ты знаешь, как
водится у нас: дал слово — и конец! Не смей нарушать его!
Правда, я постаралась исправить свою оши0ку и выехала
сюда, в деревню, но все было напрасно. Вмешались
родственники, все стали меня поздравлять и не хотели даже слышать об
отказе. Что произошло потом, ты знаешь. Прошла всего
неделя, и выяснилось, с каким негодяем связали мою судьбу.
Узнав о своем несчастье, я сперва решила покончить с собой,
броситься в воду, но быстро одумалась. Из-за кого? Из-за этого
мерзавца? Я знаю, многие не прочь посмеяться и даже
поиздеваться надо мной. Не все же способны сочувствовать горю
другого. Но кто из нас застрахован от несчастья?
Кто может предугадать, где оно настигнет человека? Поэтому
я предпочла жить и бороться с судьбой. Спасибо вам,
товарищам, в первую очередь тебе и Чизнал, что поддерживаете меня
и не даете пасть духом. В ваших глазах я всегда читаю
сочувствие. Это для меня много значит, очень много...
Фатима глубоко вздохнула. Казалось, о»на сбросила с плеч
непосильный груз и почувствовала облегчение.
Тишина вокруг -нас ничем не нарушалась. Мы продолжали
идти молча. -
На чистом, безоблачном небе ласково перемигивались
звезды. Фатима задумчиво взглянула на одну из них и, опустив
голову, снова заговорила:
— Цара, я чувствую большую вину перед тобой.
Возможно, не столько перед тобой, сколько перед собственным
сердцем. Да, я виновата, но не осуждай меня. Осуждающих и
злорадствующих и без того много. Увидеть тебя среди них для
меня было бы убийственно... Ты не сердись на меня за эти
слова. Я говорю их потому, что уверена в тебе и никогда не
забуду твоих ласковых глаз. Видишь две вершины?
— Вижу, — ответил я.
— Они стоят как равные, стоят рядом друг с другом и
будто нежно беседуют между собой. Когда-то и мы с тобой
напоминали их. Сейчас лишь ты остался высоким и чистым, как
они, а я... Неопытность и предрассудки лишили меня чистоты
829

и достоинстра. Ее пойми меня превратно: я вовсе не прошу тебя
снизойти до себя. Нет, <нет! Оставайся навсегда высоким и
чистым, только не унижай меня!.. Помни, что еще недавно я была
ровня тебе. Хотя моя душа и была разбита, но она по.прежне-
му горда.
Как зачарованный слушал я свою спутницу и сперва не
г,нал, что ей ответить. Мне вспомнились слова Горького о том,
что горе способно заставить сердце запеть. В самом деле,
откуда у этой скромной, молчаливой молодой женщины такое
красноречие? Конечно, источником его может быть только
переживаемое горе. Последние слова Фатимы так взволновали
мою душу, что мне стоило больших усилий скрыть от нее это.
Лишь когда волнение, охватившее меня, немного улеглось, я с
упреком сказал Фатиме:
— Зачем ты берешь на себя чужую вину? Ну, зачем? Что
такого необычного или непоправимого совершила ты в своей
жизни, чтобы люди смеялись над тобой или смотрели свысока?
Наконец, откуда ты взяла, что виновата передо мной? Знай,
ты для меня такая же Фатима, какой была раньше. Я хочу и
в беде, и в счастье быть с тобой вместе, только с тобой! Не
гони меня, Фатима, не слушай того, что болтают злые языки.
Я с первой же встречи искренне полюбил тебя, хотя тогда и не
понимал этого, не знал, что это —любовь. Она вместе со
мной постепенно росла, и я носил ее в своем сердце как
величайшую тайну. Вот видишь, я сейчас только впервые говорю
тебе о своей любви так громко и открыто. Сказать об этом
раньше я не мог. Не хватало смелости. Не знаю, догадывалась
ли ты когда-нибудь или нет, что я всей душой стремился к
тебе, мечтал лишь о тебе? Давай не будем лучше вспоминать о
том, что произошло затем. Окажу только одно: любовь к тебе
еще крепче, чем была раньше, если возможно любить
сильней. Было время, когда я думал, что навсегда потерял тебя.
Помнишь, как я бежал за тобой по дороге и крикнул тебе
вслед: «Прощай, Фатима!» К счастью, судьбе было угодно,
чтобы это ужасное слово «прощай» я взял обратно. Ты снова
со мной, не отталкивай меня от себя! Я не требую
немедленного ответа... могу подождать. Подумай хорошенько,
посоветуйся со своим сердцем и, если найдешь, что я действительно тебе
друг и мы равны, как две эти вершины, на которые ты указа-
330

ла, дай мне знать хотя бы намеком. Клянусь, мое сердце
поймет тебя!..
Я замолчал. Лицо Фатимы было непроницаемо. Возможно,
темнота мешала мне разглядеть в нем что-либо. Мы подошли к
ее дому, а она продолжала молчать. Лишь на прощание крепко
пожала мне руку и произнесла шепотом:
— Спасибо, Цара, добрая ты душа!
Я не успел ничего ответить, так как она скрылась за
дверью.
Рукопожатие Фатимы зажгло в моем сердце искру
надежды. Я вновь обрел бодрость и уверенность в своем
завтрашнем дне.
Чего не способен простить человек любимому существу!..
НАЧАЛО СЧАСТЬЯ
Вуремя бежало. Я иногда встречался с Фатимой, но ни
разу не возвращался « сказанному. Терпеливо ждал, ее
решения. В обществе мы держали себя как хорошие товарищи.
Лишь глаза наши временами вели между собой немую
беседу, смысл которой не всегда выскажешь.
Весенние солнечные лучи разбудили природу. Горы и»
долины оделись в зеленое, зацвели фруктовые сады; в
воздушных просторах проносились неугомонные птичьи стаи.
Но, видимо, человеку труднее сбросить с сердца траур, чем
природе переодеться в весеннее платье. Фатима оставалась
такой же печальной и задумчивой.
Начались выпускные экзамены. На разговоры и мечты не
было времени. Пришлось на целый месяц засесть за учебники
и сидеть не поднимая головы. Ведь не шуточное дело
получить аттестат зрелости, да еще с лучшими отметками!
Наш труд не пропал даром- Я, Фатима и еще трое
окончили школу на отлично. День 20 июня 1941 года был в нашей
молодой жизни большущем (праздником.
— Перед вами открывается широкая дорога в будущее, —
говорил нам в этот день директор школы. —Идите дальше, не
останавливаясь, продолжайте учебу, готовьтесь стать такими
честными и трудолюбивыми гражданами, которыми могла бы
гордиться не только школа, воспитавшая вас, но и родная
Осетия, вся наша великая Советская Родина. Здесь, как птен-
язи

цы, вы научились взлетать. Крылья теперь у вас крепки, и
остальное зависит от ваших стараний...
На следующий день мы, отличники, должны были
отправиться в районный центр за получением документов об
окончании средней школы. Все пятеро сговорились рано утром
собраться в классе, чтобы пойти вместе. Но • сегодняшний день
нельзя было чем-либо не отметить. Мы устроили пирушку.
Некоторые из нас, проживающие в отдельных селах,
собрались домой с наступлением темноты. На этот раз я без
малейшего намека с чьей-либо стороны предложил себя Фатиме
в провожатые. Она, конечно, не возразила. Это было наше
последнее совместное путешествие из школы домой, и поэтому
я хотел получить от нее окончательный ответ.
Очутившись наедине с Фатимой, я, недолго думая,
сказал ей:
— Послушай меня, Фатима, до сегодняшнего дня я
терпеливо ждал твоего ответа и все надеялся, что ты сама
обратишься ко мне, но ошибся. Почему ты идешь против своего сердца?
Ведь я вижу, что оно — за меня. Вспомни слова нашего Кос-
та: «Солнцу дай волю — оно рассыплет свои лучи». Дай волю
хердцу, не закрывай его.
— Только сомнения меня сдерживают, — произнесла
задумчиво Фатима, — именно потому я и не смогла до сих пор
дать тебе ответ. Мне все кажется, что мое сердце теперь не так
чисто, как раньше. Не знаю, могу ли я сказать тебе после того,
что произошло в моей жизни: да, Цара, я люблю тебя!
Повелишь ли ты в искренность моего признания? Подумай сам, что
выйдет из нашей любви? Может ли у нас быть общая дорога?
Ты только вступаешь на жизненный путь... А я? Хоть
я и молода, но уже была замужем. Не забывай, что
многие из окружающих нас — все еще во власти
предрассудков. Ты не можешь не считаться с матерью, отцом,
родственниками... Что скажут они, если ты свяжешь свою судьбу со
мной, пережившей такое несчастье?! Не будут ли они
все время упрекать тебя в необдуманном шаге? Что
станет со мной, когда я услышу эти упреки. Нет,
ты лучше еще раз обдумай все как следует, чтобы
потом не жалеть. Не всегда можно верить порывам сердца.
1 — Моя Фатима! — воскликнул я. — Не говори мне это-
•332

го! Забудем прошлое! Клянусь, ты мне дороже жизни,
никто не в силах поколебать моей любви к тебе. Пусть
люди говорят, что им угодно, лишь бы я был уверен, что
ты мне отвечаешь любовью. Мне этого вполне достаточно.
Повторяю: будущее принадлежит нам. Осенью мы поступим в
институт. Как отличников, нас примут без экзаменов и нам
дадут стипендию. Будем жить скромно, а если средств не хватит,
в свободное время я подработаю. Перед нами откроются
широкие возможности. По окончании института выберем тот путь,
который нам понравится. Что скажешь? Согласна со мной
или нет?
Фатима кивнула головой. Ее влажные глаза блестели.
Казалось, в них сверкали первые искры счастья. Я прижал свою
Фатиму к груди и впервые в жизни поцеловал ее.
Этот день был началом моего блаженства...
Что! будет потом?
ДО СВИДАНИЯ!
На следующий день утром мы отправились в районный
центр. Дорога была длинная, и мы только вечером пришли
туда. Ночевали в гостинице. В отделе народного образования
исполкома районного совета, куда мы пришли за получением
аттестата, нас ошеломило неожиданное известие: немецкие
фашисты вероломно напали на нашу страну.
Девушки заплакали. Призывники вернулись домой, чтобы
перед уходом в армию попрощаться с родными. Я и один* из
моих товарищей призыву не подлежали и чувствовали себя
очень обиженными. Мы заявились в военный комиссариат и
подали просьбу о зачислении нас добровольцами.
Наша просьба была удовлетворена. Нам приказали^ через
неделю быть готовыми к отправке в военные училища.
Фатима и я вернулись обратно. Всюду было заметно
большое оживление. Все ясно сознавали, что страну постигла беда.
Лица у людей были серьезные, полные решимости.
К вечеру мы подошли к дому Фатимы. Я передал ей свой
аттестат на хранение и крепко обнял ее. Она не выдержала.
Прижавшись ко 'мне, заплакала. Пришлось успокаивать ее,
уверять, что иначе я не мог поступить. Фатима, казалось,
понимала меня и как будто гордилась моим поступком, одна,
ко слезы не высыхали на ее прекрасных глазах. Мне очень.
333

трудно было видеть любимую в таком горе, я ушел, обещая
повидать ее еще раз.
Неужели это конец моим мечтаниям? Что поделаешь!
Счастье человека — капля, а счастье народа—вдре. Пусть кап-
.ля испарится, лишь бы море осталось широким, вольным.
«До свидания^ моя Фатима, мечта всей моей жизни! Если в
былые дни я тосковал по тебе, то теперь тоска по мне охватит
твое сердце. Но не страшись. Вернусь ли я живым или
погибни— я в-сегда буду проникнут стремлением быть достойным
твоей чистой любви!
До свидания, до свидания, надежда моя!»
ЭПИЛОГ
На этом закончилось повествование моего друга. Коротка
и прекрасна была его жизнь. Она пронеслась вроде метеора и
погасла. Он прав был, сказав, что его рано настигла мрачная
зима. Беспощадная лавина поглотила его цветущую жизнь.
Вернувшись с фронта, я узнал, что Фатима окончила
институт и работает директором одной из средних школ. Мне
захотелось посетить ее. Увидев меня, она обрадовалась и
пригласила к себе на квартиру. Ее комната выглядела просто, но
красиво. На одной из стен висел увеличенный портрет Цары.
Я хотел было спросить Фатиму о ее видах на будущее, но,
взглянув на изображение друга, словно следящего за мной со
стены, воздержался.
В дальнейшем мне стало известно, что Фатима и слышать
не хочет о замужестве. Однако молодость требует своего. Разве
те кто пали на поле брани за счастье человеческое, лишили
других права на радость? Разве Цара сказал Фатиме: «В
случае моей смерти надень навеки траур и не смей думать о
другом спутнике жизни?»
Нет, не мог он завещать ей этого! Он был слишком добр и
человеколюбив.
334

МЕЛИТОНГАБУЛОВ.
ПЛАВУЧИЙ ПАМЯТНИК
Вчера мы побывали в деревне, в гостях у моего яруга. В
ней я провел детские годы. Мне было девять месяцев, когда я
лишился матери и бабушка забрала меня сюда, заменив мне
отца и мать. При каждом воспоминании о ней у меня на
глазах навертываются слезы. Я до сих пор слышу ласковые слова
старушки: «Никому не дам в обиду моего сироту! Расти,
Аслан, жизнь моя...»
Ранним утром мы с другом отправились на прогулку
к роще.
Как хороша жизнь! Каким счастливым чувствуешь себя,
когда встречаешь зарю трудовым подвигом! Эх, кабы выросли
у меня крылья! Пересек бы я просторы изумрудного неба и
увидел каждый уголож нашей страны. Неужели кто-либо
больше моего любит свою родину?..
Передо мной ее горы и поля в чудесном наряде. Вот лес,
где в детстве я часто бродил. Дальше речка, в которую я
окунался, будучи малышом. Она' бешено срывается с гор и,
извиваясь, продолжает свой шумный путь в узкой долине.
Прогуливаясь, мы с другом подошли к берегу озера,
покоящегося в самом центре обширного плато. Высокая трава
мягко стлалась под ногами. В прозрачной озерной глади
были ясно видны рыбы. Резвясь, они всплывали на
поверхность, поблескивая серебристой чешуей. Мгновение — и они,
•словно напуганные чем-то, 'стрелой устремлялись в глубь
воды.
Так же вольготно чувствовали себя здесь и гуси и
проворные водяные птички.
335

Разбрасывая золотистые лучи, над горами медленно
поднималось солнце. Разноцветные блики играли на озерной'
глади. Торжествовала природа, и сердце было! полно радости.
— Аслан, — обратился ко мне друг, — помнишь то время,
когда мы катались здесь на лодках?
— Еще бы!
— А знаешь, что произошло на этом озере во время
войны?
— Откуда мне знать? Ведь я не был в деревне больше
двенадцати лет.
— А Дзаха Дзорити и Чензе помнишь?
— Хорошо помню! У них было два сына, к сожалению^
забыл их имена.
— Их звали Дзибисти и Мурту, — напомнил мне друг.
— Что же произошло с этой семьей? —
полюбопытствовал я.
— Об этом-то я и хочу тебе рассказать, — заметил мой
друг Дзаммерз.—Слушай внимательно: в 1942 году, когда
фашистские войска заняли нашу деревню, многие жители не
успели скрыться и остались на месте. Между ними были Дзаха
и его старуха Чензе. Их сыновья давно уже сражались с
врагом.
Фашистские офицеры расположились на постой в
двухэтажном доме Дзорити, оставив в распоряжении хозяев
уголок в подвале. Дзаха был хорошим охотником, и его добычей
часто лакомились господа офицеры. Зато старик получал
порох и дробь.
Офицеры заставляли Чензе стирать на них, убирать за
ними, готовить им... То и дело они требовали:
— Бабка, принеси воды!
— Бабка, наколи дров!
Старуха ворчала, но ослушаться господ офицеров не
смела.
По ночам старики молча сидели в своем углу и, греясь у
костра, не смыкали глаз. Их глубоко тревожила судьба
сыновей, о которых они ничего не знали. Удрученная
неизвестностью мать украдкой проливала слезы и приговаривала: «Где
теперь вы, дети мои, что с вами? Сколько горя принесли
народу эти проклятые изверги и кровопийцы! Чтоб им сгинуть
с этого света!»
ЗЯ6

Слышалось гудение моторов и завывание сирены. Фашисты
сломя голову бросались в блиндажи и канавы. А старики,
осторожно выглядывая из подвала, с улыбкой взирали на
парящие в небе самолеты, и в их сердца проникал луч надежды.
В один из вечеров старики по обыкновению сидели у
костра и тихо беседовали между собой. По иссохшим щекам
Чензе обильно катились слезы, которые она вытирала уголком
косынки.
— Трудно, жена, очень трудно жить под одной кровлей
с врагом,—говорил Дзаха, помешивая горящие угли.
— Придет время, во сто крат заплатят они за наши
страдания, за все мучения народа, — промолвила Чензе, с
надеждой взглянув на мужа.
— Но когда лее, когда это будет? — произнес томимый
нетерпением старик. На минуту он призадумался, а затем
сказал, обратившись к жене:
— В последние дни одна мысль не дает мне покоя...
— Какая мысль? — удивилась Чензе.
— Боюсь... — вполголоса произнес Дзаха.
— Чего боишься?
— Боюсь, что ты не согласишься...
— Не понимаю, в чем я могу быть с тобой несогласна?
Когда это было, чтобы я противилась тебе?
— Тогда слушай. В народе ходит молва, что мы с тобой
продались врагам, потеряли совесть и опозорили имя наших
сыновей. В деревне почти никто не хочет со мной знаться.
Разве знают они, что творится у меня на сердце? Так вот что
я хотел сказать тебе, старуха: мы прожили долгую жизнь,
воспитали двух молодцов, честь которых для нас дороже всего
на свете. В последнее время я часто вижу их во сне. Они
обращаются ко мне с упреком: «Как тебе не стыдно, отец? Чего
ты ждешь? Твои сыновья кровь проливают на фронте, а ты
живешь вместе с фашистами... Отомсти им за сыновей и
братьев! Чего ждешь? Кровь за кровь!»
Из глаз Чензе безудержно катились слезы. Сквозь
рыдания послышались ее слова:
— Отомстить... нужно отомстить... но как?..
— А вот так...
Дзаха подробно изложил жене свой план.
2'Л Осетинская проза
33 7

На следующее утро старики выглядели бодрее. Лица
у них оияли такой радостью, словно они получили хоро-
-шие известия о своих сыновьях.
В этот день, как всегда, Чензе приготовила офицерам
вкусный обед. Они приехали на машине и поднялись в дом, а
Чензе тем временем подошла к шоферу и, показав ему на свое
засаленное платье, попросила бензина. Шофер пожалел
старуху и дал.
Это был последний день декабря. Фашистские офицеры
усиленно готовились к встрече нового года. Солдаты вносили
в комнаты ящики с продуктами, награбленными у советских
людей.
Долго расхаживал в темноте по двору Дзаха. Наконец он
вернулся к себе в подвал.
Деревня заснула. Ночную тишину нарушал свист
зимнего ветра, да еще крики и хохот пьяного офицерья.
Всю ночь старики не спали, чутко прислушиваясь к тому,
что делалось наверху. На рассвете весь дом погрузился в
молчание. Мертвецки пьяные фашисты крепко спали. Дзаха
поднялся с места и шепнул Чензе:
— Пора!
Он спрятал под тулуп топор, сунул в карман бутылку с
бензином и коробку спичек и осторожно вышел во двор.
Немецкий часовой, охранявший покой офицеров, потанце-
вывал на месте, чтобы разогреться. Он узнал Дзаха и что-то
пробурчал по-немецки. Должно быть: «Почему не спишь?»
Дзаха приблизился к нему и жестами дал понять, что ему
в подвале холодно и он вышел во двор, чтобы найти хворосту.
Трудно сказать, понял ли его часовой, но во всяком случае
он повернулся спиной к старику и продолжал постукивать
сапогом о сапог. Дзаха того только «и ждал. Он вынул из-под
тулупа топор и, размахнувшись, изо всей силы ударил часового
по голове. Чензе, наблюдавшая за мужем в щель двери,
слегка вскрикнула.
Солдат, не издав ни звука, как сноп, упал на землю. Сверху
продолжал доноситься храп.
Поднявшись по лестнице, старик закрыл дверь снаружи т
-338

на засов и спустился обратно во двор. Через несколько минут
деревянный дом был окутан густым дымом. Пламя пожара
ярко осветило двор. Из комнат неслись крики обезумевших
кутил, гремели выстрелы. В хлаве исступленно мычала
испуганная корова.
Немецкие солдаты, расквартированные в колхозных
домах, высыпали на улицу и оцепили место пожара. Искали
виновных. Во дво/р вбежал всклокоченный долговязый
офицер, исполнявший обязанности коменданта деревни. Он
увидел старика и старуху, спокойно взирающих на свой
догорающий дом.
— Кто поджог0 — заревел комендант.
— Мы! — в один голос ответили Дзаха и Чензе.
— Почему?
— Нам было холодно, хотелось согреться...
Стариков убили, а трупы их бросили в озеро.
Окончилась война, и мирные советские люди возвратились
к своим очагам. В деревне и сейчас живет легенда о Дзаха и
Чензе. Говорят, что ночью, когда все спят, старики выходят
на берег озера и глядят туда, где раньше стоял их пом О^и
радуются счастью своих сыновей, вернувшихся домой с
победой. Они радуются их новому двухэтажному дому, на заре
старик со старухой вновь возвращаются на дно озера.
Закончив рассказ, мой друг показал мне рукой на какой-то
предмет, плывший по озеру в нашу сторону. Вскоре я
различил бревно, выкрашенное в красный цвет.
Что это означает? — спросил я Дзаммерза.
— Скромный памятник, —ответил он. — Наша молодежь
спустила это бревно на воду в ознаменование подвига славных
стариков односельчан.
Плавучий памятник тихо покачивался и плыл по лазурной
глади озера. На нем, как водитель за рулем, сидела пестрая
птичка.
339

ИЛЬЯ ПЛИЕВ
ПЕРВЫЕ ДНИ
Солнце склонялось к закату, когда запыленный «виллис»
остановился на площадке перед правлением колхоза в селении
Фаз. Из машины вышла стройная девушка в пыльнике
кремового ивета, в модной соломенной шляпке.
«Городская, не иначе...» — решил вышедший на шум'
машины пожилой колхозник.
Шофер подал приезжей увесистый чемодан в сером чехле
и кивнул на прощание. Опустив чемодан перед собой на
землю, девушка, еле сдерживая слезы, долго смотрела вслед
удаляющейся машине.
Из конторы, как тут принято называть правление колхоза,
вышло еще несколько человек. Они смотрели на девушку как
на какую-то диковинку. Зачем она здесь да еще с чемоданом?
Что ей нужно? Уж не по ошибке ли забрела сюда?
— Откуда ты, сестрица? За чем пожаловала к
нам?—учтиво осведомился один из колхозников, подошедших к ней
вплотную.
—У меня дело к председателю колхоза,—коротко
ответила приезжая и нагнулась за чемоданом, но колхозник,
опередив ее, внес чемодан на балкон, где поставил у перила.
Навстречу девушке, вошедшей в правление колхоза, из-за
стола, на котором были книги, чернильный прибор из черного
мрамора и телефонный аппарат времен Эдисона, вышла
старая, но с виду крепкая женщина в платочке. Она протянула
девушке руку и ласково спросила:
— Тебя прислали к нам на работу, моя дочь? Это очень
хорошо- Познакомимся, я председатель здешнего колхоза.
340

Незадолго перед этим она говорила по телефону с
заведующим сельскохозяйственным отделом исполкома райсовета и
знала, что в колхоз направлен молодой ветеринар. Тем не
менее она задала еще один вопрос:
— Кем работать у нас собираешься, дочь моя?
— Ветеринаром.
Колхозники, заполнившие комнату, с интересом
рассматривали девушку. Городская^ видно, неженка и вдруг ветеринар!
— Как звать? — спросил тот самый колхозник, который
первым встретил ее у правления.
— Меня зовут Зарадой.
— Что ж, Зарада так Зарада, имя хорошее! —одобрил
спрашивавший.
И тут колхозники, будто видели эту девушку не впервые,
стали задавать ей вопросы, касающиеся ее биографии,
опыта работы, городской жизни... Председатель колхоза,
однако, прекратила поток вопросов:
— Зчрада приехала издалека, устала и проголодалась.
Прежде накормите, а потом уж расспрашивайте о чем угодно.
На этом разговор с Зарадой прекратился- К ней подошла
колхозница средних лет и пригласила следовать за собой. Идти
пришлось недолго. Они остановились у красивого здания.
— Это наша колхозная гостиница, которой заведую я,—
сообшила провожатая и ввела Зараду в небольшую, но
опрятную комнату. У стены стояла никелированная кровать.
Столик был покрыт чистой скатертью.
— Располагайся здесь, а я скоро вернусь. У меня кое-
какие дела, — сказала заведующая и вышла из комнаты.
Вскоре Зараде принесли кушать. Хотя она и ощущала
голод, но ела без всякого удовольствия. «Конечно, это совсем не
то, что готовит мама», — думала девушка, нехотя пережевывая
пищу.
Покушав, Зарада убрала за собой и подошла к окну.; Оно
было обращено к ущелью.
Солнце зашло за горы. Стояла удивительная, непривычная
для уха горожанки, тишина. В сгущавшихся сумерках ясно
выделялись силуэты гор, возвышавшихся по обе стороны села.
Они, как дозорные, что прислушиваются к малейшему шороху,
застыли в неподвижности, взирая друг на друга. Вдоль ущелья,
постепенно заволакивая все вокруг, полз туман. Он поднимал-
341

ся все выше и выше, образуя завесу, которая постепенно
скрывала от взора, один за другим, скалистые выступы гор.
Закрыв окно, Зарада включила электричество и присела
к столу. Задумалась. В этот вечерний час, в этом непривычном
для нее месте невеселые думы посетили девушку. Как ей,
воспитанной в городских условиях, в семье, где отец и мать, в
особенности отец, молились на нее, жить в этой дикой среде,
в горах, окруженной незнакомыми, чуждыми ей людьми?
Разве нельзя было ей, как некоторым другим (в особенности
юношам), вместе с ней окончившим ветеринарный
институт, остаться в Тбилиси?
Как хорошо сейчас в этом красивом городе, где она
родилась и где прошла вся ее жизнь! Как весело на его площадях
и проспектах! Сейчас самое .время идти на концерт или спек,
такль. А здесь... знают ли здесь, что такое искусство?
Чтобы как-нибудь отвлечься от грустных размышлений,
Зарада достала из чемодана книгу, но не успела открыть ее,
как послышался легкий стук в дверь.
— Гостей не примешь? — приоткрыв дверь, спросила
незнакомая девушка.
— Как же, как же, входи! — ответила Зарада, отложив
книгу в сторону.
— Я не одна,—заметила незнакомка, которая сразу же
понравилась цриезжей. Зарада невольно залюбовалась этой веселой*
жизнерадостной девушкой, с которой в комнату вошли много
юношей и девушек. Каждый здоровался с ней за руку и
улыбался как близкой знакомой.
Особенно ласкова была к Зараде вошедшая вслед за
молодежью старая женщина по имени Гыгы. Она обняла
приезжую и сказала мягким, приятным голосом:
— Теперь ты, дочь моя, наша! Будешь жить с нами и
скоро привыкнешь к нашей колхозной жизни...
— Правильно говорит бабушка Гыгы, — одобрила
красивая девушка, —ты всем нам будешь сестрой!
Молодежь оживилась, а от печальных мыслей,
овладевших Зарадой, не осталось и следа. Ее очень обрадовали слова
старой колхозницы, которая почему-то напомнила ей мать. С
этого момента девушка не сводила глаз с приветливого лица
старушки.
Долго пробыли в гостях у Зарады юноши и девушки: шу-
342

тили, рассказывали всякие были и небылицы, играли на фан-
дыре ,, пели песни. Они, видимо, забыли, что Зарада с дороги
устала и ей необходимо отдохнуть. Об этом им напомнила
предусмотрительная Гыгы, которая, несмотря на свой преклонный
возраст, очень любила общество молодых.
Пожелав новому колхозному ветеринару спокойной ночи,
молодежь, весело беседуя и смеясь, группами разошлась по
домам. Гыгы ушла последней, не забыв на прощание обнять
Зараду, посоветовав поскорее лечь спать.
В гостинице остались двое — заведующая и Зарада,
которая только сейчас почувствовала небывалую усталость во
всем теле. Она погасила свет и легла в постель. Сладкий сон не
заставил себя долго ждать.
* * *
Перед самым рассветом раздался гулкий стук в дверь,
разбудивший Зараду.
— Кто это может быть так рано? — удивилась она. В
туже минуту послышался сонный голос заведующей гостиницей:
— Кто это в такую рань ломится в дверь?
— Доброе утро, хозяйка! Это я — Габе!
— Здравствуй, Габе! Если тебе не спится, это еще не
значит, что ты можешь других беспокоить чуть свет.
— Дело важное, хозяйка, — ответил стучавший,—иначе не
стал, бы я спускаться б гор.
— Говори, какое дело? — спросила заведующая
гостиницей, отворив дверь.
— Не к тебе, к твоей гостье. Ей и скажу...
«Вот это понимаю, — подумала Зарада,—не успела
приехать, как начинаются дела!»
Она вскочила с постели и стала быстро одеваться. Выйдя в
коридор, увидела коренастого парня в осетинской рубашке.
Лоб его по самые глаза прикрывала мохнатая папаха, в руке он
держал кожаную плеть.
Для чего я вам? —спросила Зарада, рассматривая
молодого горца. Смутившись, он опустил голову.
— Я вас слушаю! — добавила она-
Парень кое-как преодолел неловкость. Он откинул папаху
на затылок и произнес, запинаясь:
343

— Меня к вам председатель... Она сказала, что в
гостинице находится ветеринар. Выходит, что ветеринар —"это вы?
Значит, я к вам...
— Ближе к делу! —попросила Зарада, которой не
терпелось узнать, для чего она понадобилась парню.
— На перевале у нас вдруг заболело несколько овец... Ни
я, ни заведующий фермой, в общем никто не может понять, в
чем причина. Вам цридется подняться на пастбище. Так
сказала председатель.
— Вот тебе раз!—удивилась заведующая гостиницей,—
А если бы она вчера не приехала, что тогда?
— Тогда бы я поехал за другим ветеринаром в сельсовет
или в районный центр, — ответил парень, — не погибать же
овцам!
— Совершенно верно, — согласилась Зарада, — подождите
немтюго, я приготовлю все, что необходимо, и скоро буду
готова...
— Ля тем временем сбегаю, оседлаю для вас лошадь,—■
сказал деловито Габе и вышел на улицу.
Через несколько минут после его ухода в гостиницу зашла
председатель колхоза. Она попросила Зараду остаться на
пастбище до тех пор, пока овцы не поправятся.
— Кстати, осмотришь баранту. На первых порах тебе
будет трудно с непривычки, — предупредила ее председатель
колхоза,— но потом втянешься в работу, привыкнешь, и все у
тебя пойдет как по маслу. Мне и самой, по правилу, надо было
подняться на перевал, да не могу, вызывают по какому-то делу
в район.
* * ^
Золотистые лучи солнца спускались с вершин гор в низину,
а Зарада с пастухом по тропинкам поднимались на гребень
горы, у подножия которой раскинулось селение Фаз.
Добравшись до перевала, они выехали на плоскогорье и пустили
уставших лошадей шагом.
Габе показался ей интересным в лохматой папахе и
длинной рубахе из тифтика *• Он изредка давал коню шенкеля, и
тот ускорял бег, оставляя позади лошадь Зарады. Тогда она
*.. Тифтик—домотканное сукно из козьего пуха, употребляемое
■на башлыки, черкески и рубахи,
344

невольно любовалась осанкой парня, который ловко сидел
на коне. Сейчас они ехали рядом, оживленно беседуя, и он
рассказал ей, что два года назад закончил среднюю школу,
после чего увлекся овцеводством, побывал со стадом в
Кизляре и потому не удалось поступить в высшее учебное
заведение.
— Но ничего, — заметил он, успокаивая не то себя, не то
ее, — в этом году наверстаю упущенное. Уже послал
документы , в Зооветеринарный институт и скоро поеду держать
экзамены.
Сказав это, Габе пришпорил коня и помчался вперед по
зеленой поляне. Зарада боялась, как бы ее лошадь не
последовала за конем Габе. Плохо тогда пришлось бы ей. К счастью,
лошадь не проявляла прыти. Зарада не привыкла к верховой
езде. В сущности, она сегодня лишь во второй раз
взобралась на лошадь и чувствовала себя весьма неуверенно. Вот
бы увидели ее сейчас родные — верхом, в горах, на сямом
перевале да еще в такую рань! Глазам не поварили бы. Ведь
в это время их дочь обыкновенно спала сладким сном, и мать,
проходя мимо ее постели, задерживала дыхание, чтобы, боже
упаси, не разбудить девочку. Правда, она побывала на
практике в Сванетин, но там обходилась без верховой езды и спала
до девяти часов утра.
Габе, конечно, заметил, что Зарада — неопытная наездница.
Это он понял с самого начала, когда подвел ее лошадь к уступу
горы и помог девушке взобраться на седло. Но он не подал
виду. Пусть, мол, приучается. В горах не обойтись без этого.
— Далеко ли нам еще ехать? — осведомилась Зарада.
— Скоро приедем, — ответил Габе, лукаво улыбнувшись,
что не скрылось от внимания девушки. Досадливо закусив
губу, она решила сейчас же доказать этому самоуверенному
сельчанину, что и горожане на что-либо способны. Крепко
натянув поводья, Зарада, по примеру Габе, дала лошади
шенкеля, та стремительно вырвалась вперед и понеслась рысью. У
Зарады дух захватило, ей стало страшно. «Хоть бы не упасть!
Усидеть бы в седле!» — пронеслось у нее в голове, и она,
пригнувшись, ухватилась одной рукой за луку, а другой за
гриву.
У Габе от удивления расширились зрачки. Что за
чертовщина! Ведь она только что с трудом держалась в седле. Не-
345

ужели притворялась? Вот плутовка! И Габе, пришпорив коня
понесся за ней вдогонку. Так они доскакали до временной
стоянки пастухов, где лошадь Зарады^ к величайшей радости
наездницы, умерила бег и, сделав еще несколько
шагов, остановилась. Габе спрыгнул с коня и помог Зараде сойти
на землю. Девушка еле устояла на ногах: ей казалось, что
земля под ней ходит ходуном.
Пастухи встретили их приветливо. Один из них принял
лошадей и пустил их пастись, не расседлав. Габе сообщил
товарищам, что цриехавшая с ним девушка—ветеринарный врач.
Они несказанно удивились, а некоторые даже не поверили,—
разыгрывает, мол, Габе по своему обыкновению! В
представлении этих людей гор, ветеринар должен быть если не
стариком, то во всяком случае пожилым человеком. Тем не менее
они с интересом разглядывали эту девушку, лицо которой,
покрывшееся румянцем, было очень привлекательно.
— Неужели в самом деле дохтур? — вырвалось у старого
пастуха, который никак не мог согласиться с тем, что Габе не
шутит.
— Ну, конечно, — весело ответила Зарада, — ваш
колхозный ветеринарный врач. Вчера прибыла...
— Хорошо сделала, что вовремя прибыла, дочь моя,—
одобрил старик, почувствовавший неловкость. Он в душе
укорял себя за высказанное вслух недоверие.
— Как хорошо, что у нас наконец-то есть свой
ветеринарный врач!—заметил другой пастух.—Теперь, когда заболеет
овца, нам не придется рыскать по всему району в поисках
ветеринара.
Зараде, конечно, приятно было слышать все это, но из
скромности она решила положить конец такому разговору.
— Примемся за работу, — строго сказала девушка и,
обратившись к Габе, осведомилась, где больные овцы.
— Вон там, в даране1, — показал он рукой на нечто вроде
шалаша, и они вместе направились туда.
Овцы лежали, уткнувшись мордами в землю- Тяжело дыша,
они стонали. Зарада пощупала каждую (их было девять),
открывала! им рты, осматривала зубы.
Двое пастухов пристально следили за каждым движением
1 Даран—временная овчарня.
46

ее рук. Ни дать ни взять профессора, которым необходимо,
убедиться в знаниях студента.
В прошлом году, летом, будучи на практике в горах Сва-
нетии, Зарада столкнулась с таким же случаем: во время
пастьбы у овец началось вздутие животов. Ветеринары
определили болезнь животных: отравление. К
сожалению, сванские пастухи поздно обратились за врачебной
помощью и несколько овец пало. Зарада, конечно, не допустит
этого. Она ловко опрокинула овцу на спину, нажала одной
рукой на живот, а другой ввела иглу шприца в кожу. То
же самое она проделала со всеми остальными заболевшими
оозцами.
, — К вечеру, наверное, поправятся, но пока вздутие
окончательно не пройдет, и,м нельзя пастись,—предупредила Зарада
пастухов и стала укладывать медикаменты и инструменты в
сумку.
Подозвав к себе Габе, она попросила проводить ее на
пастбище.
— Мне надо, — сказала Зарада, — осмотреть всю баранту,
а к вечеру, если все обойдется благополучно, можно будет
спуститься в село.
Габе охотно согласился сопровождать девушку. По пути
на пястбише они зашли на сыроварню. Там работало много
женщин: одни доили свец и коз, другие заквашивали сыр.
Зарада торопилась на пастоище, боясь, что к вечеру не успеет
закончить работу, но женщины пи за что не хотели ее
отпустить, пока она не отведает дзыгка-1
Хотя Зарада и была осетинкой, но никогда не ела дзыгка,
В доме у них этого блюда не готовили. Здесь, на сыроварне.,
оиа ©первые отведала его.
Дзыгка Зараде очень понравилась. Что и говорить,
вкусное блюдо! Приятно, что тебя угощают такие приветливые,
хорошие люди! Эти женщины в белоснежных халатах были
замечательны. Очаровала Зараду и местность, окружающая
сыроварню. Мимо, резвясь и щурча, бежала горная
речка, противоположный берег которой являлся подножием
высокой гсхры, поросшей буковым лесом. Невдалеке, выше
сыроварни, находились колхозные хлева. Зимой там содержался
1. Дзыгка—осетинское блюдо, приготовляемое из свежего сыра.
347"

крупный рогатый скот, для которого сейчас заготовлялось
сено. Сенокошение закончилось, и колхозники укладывали в
стога траву, уже успевшую пожелтеть.
Поблагодарив гостеприимных сыроделов, Зарада обещала
им заглянуть на обратном пути и, в сопровождении того же
Габе, направилась дальше. Она изредка задавала ему
вопросы, но все они касались либо колхозных дел, либо
сельской жизни.
«Удивительная особа, — думал про нее Габе, — говорят,
что городские —ветрены, что у них в голове—одни лишь
наряды и молодые люди, а эта что-то не походит на таковых.
Обидно даже!»
И как ему, разбитному парню, который не прочь
поухаживать за понравившейся девушкой, может быть не обидно, если
она всем своим видом, обращением с ним подчеркивает
сугубую деловитость. «Попробуй только, начни с ней заигрывать —
получишь на орехи!» — решил он. Так или иначе, а Габе и
виду не подал, что чем-то недоволен.
Неожиданно раздался оглушительный лай, заставивший
Зараду вздрогнуть. Огромная лохматая овчарка, готовая, как
казалось, разорвать их на части, со всех ног неслась к ним
навстречу. Еще несколько секунд, и разъяренное животное
набросится на нее. Зарада основательно струхнула; она
собиралась было лечь на землю. Говорят, собаки лежачих не
трогают. Но все обошлось как нельзя лучше.
— Милка, Милка! — окликнул овчарку Габе. Узнав его
по голосу, собака радостно взвизгнула и, повернув обратно,
побежала к отаре.
— Вот мы и дошли. Там наши стада!—не без гордости
произнес Габе. — Теперь не грех немного отдохнуть.
Кстати— перед нами источник, который мы называем Пастушьим.
Голову даю на отсечение, что такой вкусной воды вы никогда
не пили.
Сорвав огромный лист лопуха, парень свернул его чаш-
коп и, наполнив до краев студеной влагой, поднес спутнице.
Зарада томилась жаждой,, но от воды отказалась.
Вспомнила назидание матери: нельзя пить холодную воду, когда
разгорячен ходьбой, легко схватить воспаление легких.
— Как вам угодно, —сказал разочарованный Габе, — что
же касается меня, то я обязательно напьюсь.
348

Он поднес «чашу» к губам, посматривая исподлобья на
девушку.
Напившись, Габе попросил ее подождать его немного и
побежал наверх к пастухам. Среди них был заведующий овце-
фермоц Васо, пожилой, всеми уважаемый животновод. Габе
рассказал ему, как выполнил поручение, сообщил, что овцы
вне опасности, и не преминул восторженно отозваться о
ветеринаре.
— Знаем вашего брата! — пошутил Васо.—Хвалите
ветеринара, а имеете в виду девицу! Зови ее сюда!
Габе смутился. Ничего не ответив на шутку заведующего
фермой, попавшую, как говорится, не в бровь, а в глаз, он
сделал вид, что не понял, в чем дело. Помахав Зараде рукой,
крикнул ей:
— Поднимитесь, пожалуйста, сюда!
Зарада не заставила себя долго ждать. Она проворно
взобралась по тропинке на вершину горы. Оттуда открывалось
зеленое плоскогорье, где паслись колхозные отары.
— Знакомьтесь, это товарищ Васо — заведующий
фермой,—представил Габе Зараде человека, который, сидя на
корточках, перевязывал ягненку ногу, пораненную о камень.—
А эта девушка, — Габе указал на Зараду, — наш новый
ветеринарный врач, о котором я только что тебе говорил.
Васо поднял голову и кивнул Зараде, улыбнувшись.
Видимо, по привычке он цровел пальцами по густым, слегка
посеребренным усам.
— Сейчас закончу операцию,— сказал он, оставшись
довольным своей перевязкой, — и тогда побеседуем. Как видите,
и наш брат, животтновод, хоть и не кончал института, кое-что
смыслит в ветеринарии...
— Однако не настолько, чтобы определить, отчего у
овец вздулись животы,— вмешался Габе, мстящий Васо за его
шутку. Зарада, не зная, в чем дело, восприняла эту фразу
молодого пастуха как знак дружеского расположения к себе,
и взглянула на него с благодарностью.
— Ну вот и все!—произнес Васо и выпустил из рук
ягненка, который, прихрамывая и жалобно блея, направился
было к матке, но сейчас же вернулся обратно и уже не
отходил от Васо, как кошка прижимаясь к его ногам.
«Видно, очень хороший работник, — решила Зарада. с ува-
34$

жением глядя на заведующего фермой,—животные всегда
платят любовью за любовь».
— Значит, вместе трудиться будем, девушка! — сказал
Васо, моя руки. Пастух поливал ему из кувшина.
— И еще как будем трудиться! — радостно улыбаясь,
ответила Зарада.
Она пробыла на пастбище несколько часов, осмотрела
отары, побеседовала с пастухами об уходе за овцами и
особенно за молодняком, дала им ряд практических советов. И
хотя им давно уже все это было известно, они слушали ее» с
почтительным вниманием. По всему видно было —эта девушка
пришлась пастухам по сердцу. Они просили ее почаще
подниматься к ним на пастбище. Зарада обещала, говоря, что это
ее прямая обязанность.
Попрощавшись с пастухами, она занялась ягненком,
повредившим ногу.
— Мне жали маленького, — сказала Зарада Васо, — я
вылечу его окончательно и тогда верну в стадо.
Васо усмехнулся:
— Вот что значит женское сердце да еще
принадлежащее ветеринару. Ну что ж, поухаживайте за ним, если это
доставит вам удовольствие.
Габе взял на руки ягненка и последовал за девушкой,
ловко -сбегавшей вниз по тропинке.
Солнце уже спустилось к перевалу, когда Зарада и Габе
дошли до ущелья. Он опустил ягненка на траву и сказал
девушке:
— Вы побудьте здесь пока, а я пригоню лошадей с
поляны, не то они за ночь уйдут высоко в горы, и нам придется
завтра утром возвращаться в село пешком.
— А вы скоро вернетесь обратно?
— Сейчас же!
Габе, однако, не сдержал слово. Зараде казалось, что она
ждет его больше часал Стемнело. 1 а небе вспыхнули первые
звезды. Девушку охватило беспокойство. Что это значит?
Куда девался Габе? До каких пор она будет ждать его з^есь?
Не оставаться же ей на всю ночь под открытым небом! И она,
350

прижав ягненка к груди, пошла, как ей казалось, в сторону
временной стоянки пастухов.
Разные мысли возникали в ее голове. Вероятно, Габе
никак не может разыскать лошадей. А может быть, он решил
подшутить над ней: пусть, мол, сама поищет дорогу обратно!
Хороша шутка, нечего сказать!
Раздумывая таким образом, она зашла довольно далеко и
наконец поняла, что сбилась с пути. Что же ей оставалось
делать, как не идти в противоположную сторону? Может быть,
Габе там? Все же не следовало ей уходить с того места!
Было уже совсем темно, когда Зарада подошла к ручью.
А вот и бревно, перекинутое через него. Она облегченно
вздохнула: в этом месте они с Габе утром одолели речку вброд...
С трудом девушка добралась до сыроварни, где увидела Габе,
держащего под уздцы ее лошадь.
— Я искал вас повсюду... Почему вы не дождались
меня?— спросил он ее с упреком, дав понять, что очень
беспокоился за нее.
Зарада не чувствовала под собой ног от усталости, но и
Габе устал не меньше. Оказывается, лошади ушли далеко в
горы и потребовалось немало времени на их розыски. Но и
обнаружив их, он долго гонялся за ними, в особенности за
своим конем.
— Я вижу,—заметила Зарада,—мы сильно утомились за
день. Пора подумать о ночлеге, а завтра утром, перед
возвращением в село, я обязательно осмотрю больных овец.
— Овцы поправились, — как ни в чем не бывало заметил
Габе, будто его сообщение не представляло собой ничего
важного. Между тем Зарада так обрадовалась ему, что совсем
забыла об усталости.
Ночевать она осталась на сыроварне, а Габе, пообещав
рано утром заехать за ней, чтобы проводить в село, отправился
на ночлег к своим товарищам. Зарада долго слышала
удаляющийся Ц01КОТ КОПЫТ.
Прежде чем лечь, она замялась ягненком. Отвела ему
место в углу, перевязала ногу.
Вот и вторая ночь вдали от родного очага!
— Как хорошо, что я не осталась в городе. Я хочу
работать... и только здесь, в горах,—думала Зарада.

КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СПРАВКИ
Инал Кануков — известный осетинский писатель, поэт
ве публицист. И. Кануков родился в селе Гжель (ныне Гизель.
донский район Северо-Осетинской АССР) в 1847 г. (по
некоторым данным, в 1851 г.). Учился он сперва в гимназии, а затем
в военном училище. Окончив его, стал «офицером и одновремен.
ш вел литер'атурную деятельность, писал рассказы, очерки и
литературные статьи.
В конце 80-х годов Кануков был сослан на Дальний Восток,
где продолжал литературную работу.
В 1897 году И. Кануков вернулся на Кавказ и печатал
стихи в газете «Кавказ».
Умер в 1898 году.
Коста Хетагуров—основоположник осетинской
художественной литературы и создатель осетинского литературного
языка— родился в 1859 году в селении Нар, ныне Садонского
района Северо-Осетинской АССР. Отец поота, Леван
Хетагуров, был офицером.
Учился Коста Хетагуров в Ставропольской гимназии, а
с 1881 по 1885 г. — в Петербургской Академии художеств,
откуда был исключен за политическую «неблагонадежность».
Мировоззрение его сформировалось под влиянием идей
великих русских революционных демократов — Белинского,
Чернышевского и Добролюбова. Благодаря активной
общественной и литературной деятельности имя Коста Хетагурова
стало популярным не только в Осетии и на всем Северном
Кавказе, но и за их пределами.
Первый сборник его стихотворений на русском языке был
издан в 1895 г.
23 Осетинская проза

В 1899 году вышел в свет сборник осетинских
стихотворений Коста «Ирон фандыр», который вскоре был
конфискован полицией.
Коста Хетагуров страстно любил русский народ и
высоко ценил его культуру. Он боролся за сближение осетинского
народа с русским, за приобщение его к русской культуре.
За активную революционную деятельность, за борьбу
против царского самодержавия и местных помещиков Коста
Хетагуров подвергался преследованиям, несколько раз его
высылали.
Коста Хетагуров был исключительно разносторонен: поэт
и публицист, драматург, художник-жизописец и неутомн-
мый общественный деятель. Произведения его переведены на
многие языки народов Советского Союза.
Умер Коста Хетагуров в 1906 гаду.
Сека Гадиев, поэт и один из первых осетинских
прозаиков, родился в семье бедного горца в 1855 году в селе Ганис
в Кудском ущелье (Грузинская СОР). Грамоте Сека Гадиев
научился восемнадцати лет; В 1882 г. переселился в
Северную Осетию.
Материал для своих произведений . Сека Гадиев черпал
из народных легенд и исторических преданий, из быта
осетин Кудского ущелья. Он описывал жизнь угнетенных
феодалами крестьян и их борьбу с эксплуататорами.
Сека Гадиев начал писать еще в восьмидесятых годах, но
его произведения стали печататься лишь с 1905 года, с
появлением первых газет и журналов на осетинском языке.
Его сборник стихотворений и басен «Ирон фийау»
(«Осетинский пастух») был издан в 1905 г. Отдельные его рассказы
и стихотворения печатались в газетах.
Умер Сека Гадиев в 1915 году.
Батырбек Тугано в—родился в 1866 году, в селении
Дур-Дур, ныне Кировского района Севаро-Осетинской АССР.
Отец его был представителем осетинской знати, 'Генералом
царской армии.
Учился Батырбек Туганов во 'Владикавказской
прогимназии, а затем в Ставропольской гимназии.
354

В девяностых годах XIX века он начал писать рассказы.,
очерки и корреспонденции, которые печатались во
владикавказских газетах («Казбек» и др.).
В годы первой русской революции Батырбек Туганов
перевел на осетинский язык «Манифест Коммунистической пар.
тии».•
Рассказы Батырбека Туганова на русском языке вышли-
отдельным сборником в Москве в 1913 г. под названием
«Батануко Тембот»; -
После Октябрьской революции Батырбек Туганов
принимал активное ^ участие в работе центральных
органов-профессионального союза металлистов и в Народном Комиссариате
по делам национальностей (по Кавказскому отделу).
Умер Батырбек Туганов в 1921 году.
Арсен Коцоев — родился 16 января 1872 года в селении
Гизель, ныне Гизельдонского района Северо-Осетинской
АССР. Окончил сельскую школу, а затем Ардонекую духовную»
семинарию. В 1897 — 1902 годах Арсен Коцоев работал
учителем в сельских школах. В 1901 году он напечатал в
переводе на русский язык свой первый рассказ «Фадис»
(«Упрек») в газете «Кавказ».
В 1909 —1910 годах под его редакцией выходит
общественно-политический и литературный иллюстрированный
журнал ' «Афоир» («Колос»). В журнале постоянно появлялись
рассказы и карикатуры самого Арсена Коцоева.
В 1912 году Коцоев сотрудничал в большевистской «Прав-*
де» и на ее страницах напечатал несколько рассказов
(«Друзья» и др.). После Великой Октябрьской социалистической
революции Арсен Коцоев принимал активное участие в
издательской работе, работал в учреждениях народного
просвещения и органах периодической печати. Его
произведения выходили отдельными сборниками. За заслуги в области
родной литературы Арсен Коцоев был награжден орденов
«Знак Почета».
Умер Арсен Коцоев 4 февраля 1944 года.
Цомак Г а д и е в, писатель и общественный деятель,
сын писателя Сека Гадиева, родился в 1882 году в селений
Ганис, в Кудском ущелье (Грузинская ССР). Окончил истори-
355

ко-филологическое отделение в Дерптском университете
(г. Тарту).
Ц. Гадиев принимал активное участие в революции 1905
года: писал прокламации и воззвания, своими
революционными стихами призвал к борьбе с самодержавием. За
революционную деятельность в 1908 г. был арестован в Дерпте, пробыл в
тюрьме около двух лет, а в 1910 г. был сослан в Сибирь на
вечное поселение. Цомак Гадиев и в ссылке продолжал
революционную и литературную деятельность. Из сибирской ссылки в
Осетию Цомак Гадиев вернулся после февральской революции,
в 1917 году.
Цомак Гадиев вел активную общественную и литературную
работу, выступая как поэт и прозаик, драматург и литературный
критик. Критическая и литературная работа Цомака Гадиева
сыграла большую роль в деле развития осетинской
художественной литературы.
Ум&р Цомак Гадиев 24 октября 1931 года.
С и к о (.Созырыко) К у л а е ;в—родился в селении Згубури,
ныне Джавского района Юго.Осетинской автономной области.
В 1917 —1920 годах принимал активное участие в
революционном восстании трудящихся Южной Осетии против
царизма и меньшевиков.
Высшее образование Созырыко получил в Москве.
Литературной деятельностью стал заниматься после Октябрьской
революции. В 1928 —1929 годах вышли две книги
произведений С. Кулаева.
В 1936 г. были изданы избранные произведения писателя.
Его драма «В новый путь» долгое время шла на сцене.
Трагическая смерть постигла его в 1937 г.
Чермен Бе г и зов—родился в селе Эдис, ныне
Джавского района Юго-Осетинской автономной области.
В 1917 —1920 годах Чармен принимал активное участие в
революционном движении в Южной Осетии.
Стихи начал писать еще до революции. В тридцатых годах
вышли его сборник стихов «Обнаженный меч» (1933),
повесть «Волки» (1934), новеллы «Говорят башни» (1934) и др.
Его драмы «Кто кого?» и «Волнуются знамена» долгое время
не сходили со сцены.
ЗГ6

Ч. Бегизов является одним из зачинателей советской
осетинской литературы.
Жизненный путь Ч. Бегизова оборвался трагически в
1937 году.
Александр Джатиев—родилсяв 1881 году в селении
<Сба, ныне Джавского района Юго-Осетинской автономной
области. В 1917 году окончил Петроградский медицинский
институт. Он является одним из организаторов вооруженного
восстания трудящихся Юго-Осетии против меньшевистского
господства.
Партийную и советскую работу А. Джатиев успешно
совмещал с литературной де)Ятельностью. Писать начал с 1924 го.
да. А. Джатиеву принадлежат переводы на осетинский язык
русских и грузинских писателей.
Умер в 1937 году.
Дабе Мамсуров—родился 9 августа 1909 года, в селе.
вии Средний Урух, ныне Ирафокого района Северо.Осетинской
АССР. В 1930 году окончил Осетинский педагогический
техникум и вел педагогическую работу в сельских школах. В 1933
году заочно окончил литературный факультет Ростовского
педагогического института.
Писать Дабе Мамсуров начал с 1926 года. Его первый сбор.
бик стихотворений—«Первые шаги»—издан в 1931 году. С тех
пор вышло свыше десяти книг прозаических произведений Дабе
Мансурова. Он написал также несколько драматических
произведений.
Дабе Мамсуров перевел на осетинский язык ряд
произведений русских писателей.
За литературную и общественную деятельность Д. Мамсуров
^награжден орденом Трудового Красного Знамени.
Кудз&г Дзесо в — родился в 1905 году в селе Эдис, ны-
-не Джавского района Юго- Осетинской автономной области в
семье крестьянина-горца. В 1920 году переселился на
Северный Кавказ, где получил возможность закончить среднее
образование.
В 1926 году поступил в Государственный институт
журналистики в Москве и с тех пор работал в области
художественной литературы и журналистики.
357

Печатался в периодической печати Южной и Северной
Осетии. В 1932 —1935 годах отдельными изданиями вышли
два сборника его рассказов и две детские книги..
Езетхан (Елизавета) Уруймагова родилась в
1905 году, в селении Дигора, ныне Дигорского района Северо-
Осетинской АССР. По окончании педагогического института-
Е. Уруймагова несколько лет работала в школах
преподавательницей русского языка и литературы. Во время ^Великой
Отечественной войны Е. Уруймагова была специальным
корреспондентом армейской газеты.
Рассказы и очерки Е. Уруймаговой печатались в газетах и
журналах. Роман Е. Уруймаговой «Осетины» издан в 1948
году в г- Орджоникидзе. Е. Уруймагова известна и. как дра^-
матург.
Умерла Е. Уруймагова в 1956 году.
Татары Е-пхи ев — родился в 1911 гаду, в селении Ар-
дон, ныне Ардонского района Северо-Осетинской АССР. В
1926 году поступил в фабрично-заводскую школу завода
«Электроциик» (г. Орджоникидзе). В 1937 году окончил
философский факультет Московского, института философии,
литературы и истории. • '
Т. Епхиев вступил на литературное поприще в 1927 году.
Первый сборник стихотворений Т. Епхиева—«Бурлящая
эпоха» — вышел в 1932 году. Стихотворения, написанные в годы-
Великой Отечественной войны, составили сборник «Осетия * в
огне».
В последние годы Т. Епхиев написал повесть «Колос
наливается» и роман «В водовороте жизни»—о колхозной жизни и
послевоенном строительстве.
Умер Т. Епхиев в 1958 году.
Н иг а — Гала1вано1Ва Нина Андрее в н
а—родилась в ,1915 году в селе Бежаптикау, ныне Джавского
района Юго.Осетинской автономной области.
В 1937 году окончила Сталинирский госпединститут, а в
1957 г.—высшие литературные курсы при институте
литературы имени А. М. Горького в городе Москве.
В 1933 году вышла ее первая книга стихов «Волны,
эпохи», в 1941 г. сборник стихов и рассказов «Голос матери»,
358

в 1949 г. сборник рассказов, а в 1955 г. сборник рассказов и
повестей «Желание».
Нига занимается и переводами произведений писателей
братских республик.
Сослан Г а з а е в—родился в с. Хуссар.Цицран, Дж&вско.
го района Юлшой Осетии. В 1930 году окончил среднюю
школу. Учился в Московском государственном университете.
С. Разаев — поэт, прозаик, драматург. Первый сборник его
стихов «Стрела» вышел в свет в 1933 году. В 1958 году были
изданы его избранные произведения. В творчестве Газаева
значительное -место занимает его повесть «Бибо» о героях
гражданской войны.
'Максим Ц а г а р а е в —поэт и прозаик —родился в
1916 году в А л агаре. В 1937 году окончил (рабфак, е 1941
году — Северо-Осетинский педагогический институт.
Писать начал с 1935 года. Печатался в газетах и
журналах. В 1940 году его стихи были изданы отдельным
сборником.
Тотырбек Джатиев —родился в селе Сба Джазского
.района Юл^ной Осетии. Позднее переселился в Северную
Осетию, где работал наборщиком в типографии.
Окончил в Москве институт литературы им. Горького.
Литературной деятельностью занимается с 1913 года.
Пишет рассказы, очерки.
В 1946 г. вышел его первый сборник.
Давид Д ж и о е в — родился в 1913 году в селе
Большой Сихиат Знаурского района Юго-Осетинской
автономной области в семье бедного крестьянина.
В 1926 году Джиоев начал учиться в неполной средней
школе. В 1932 "году работал председателем колхоза. В 1934 г.
поступил в Закавказский Коммунистический университет и
после окончания был направлен \в Джавский район на
руководящую работу. В 1937 году поступил в Северо-Осетинский
пединститут.
Литературным трудом! начал заниматься с 1943 г. Пишет
стихи, рассказы, повести и романы.
Роман Давида Джиоева «Непобедимая сила» был издан
на осетинском, русском и грузинском языках. В 1953 г. бьтл
'359

издал его второй роман «Илико». Отдельной книгой вышел:
также сборник его рассказов. Стихи Джиоева переведены
на грузинский язык.
Георгий Дзугае в—родился в 1911 году в Южной
Осетия в селе Дзамаг в семье бедного горца. Первоначальное-
образование получил в родном селе. Учился в Сталинирском
ледтехкикуме, который закончил в 1935 году.
С 1935 года по 1939 год он работал в редакции газеты
«Коммунист» и одновременно учился в Сталинирском
государственном педагогическом институте.
В 1939 году был призван в ряды Советской Армии, где
прослужил до 1945 года.
Г. Дзугаев печатается с 1935 года. С тех пор изданы-
несколько сборников его стихов и рассказов.
Г. Дзугаевым переведено на осетинский язык много
поэтических произведений русских и грузинских писателей.
В а с о (Василий) С а н а к о е>в — родился в 1901 году в
г. Тбилиси, в семье рабочего. В 1937 году окончил Архан-
гельскую лесопромышленную академию, после чего находился
на руководящей хозяйственной и советской работе.
Он—участник Великой Отечественной войны.
Писать начал с 1936 г. Пишет на осетинском и грузинском
языках стихи, рассказы, пьесы. Печатался в периодической
печати.
Нафи Джусоев —родился в 1925 году в Южной
Осетии, в селе Ног-Кау в семье крестьянина.
По окончании средней школы в 1941 г. добровольцем
ушел в ряды Советской Армии, где служил до 1945 года. В
1953 году окончил аспирантуру в Ленинграде.
Стихи пишет с 1946 г. На осетинском языке изданы его
сборники стихов—«Сердце солдата» (1949 г.), «Слово сердца»
(1952 г.), «Лирика» (1955 г.).
Мел итон Г а б у л о в—родился в 1928 году в селе
Мугут Юго- Осетинской автономной области в семье
крестьянина. В 1944 году поступил в.Сталинирское
педучилище и окончил его в 1948 году.
360

Писать Габулов начал в 1947 году.
Первый сборник стихов М. Габулова вышел в свет в 1954 г,
В настоящее время писатель работает в жанре коротких
рассказов.
Илья П л и е в—родился в 1913 году в селе Дзау Юго-
Осетинской автономной области в семье крестьянина.
После окончания Джавской начальной школы И. Плиев
поступил в Тбилисскую среднюю школу, которую окончил
в 1930 г. В 1935 году И. Плиев окончил Тбилисский
осетинский педтехникум, а в 1953 году—литфак Сталинирского
госпединститута заочно.
Изданы его несколько сборников поэтических произведи
ний,
Созырыко Брита ев—родился 1898 году, в .селении
.Далкау, ныне Гизельского района Северо-Осетинской АССР. До
революции ему не удалось получить образование. При
советской власти окончил рабфак, а в 1937 году—филологический
■факультет Ленинградского государственного университета.
Творчеству С. Бритаева свойственны народные мотивы,
'Он пишет также для детей.
С. Бритаевым переведено на осетинский язык много
произведений русских писателей, в том числе А. Пушкина, М.
Горького, М. Салтыкова-Щедрина, Л. Толстого, А, Фадеева, Ы.
Тихонова, А. Гайдара и др.
36!

СОДЕРЖАНИЕ
Г. Д ж а т и с в — Осетинская проза .... 5
ОСЕТИНСКИЕ НАРТСКИЕ СКАЗАНИЯ
Как появился фандыр. Перевод 10. Л и б е д и н с к о г о 17
Как появилось пиво. Перевод 10. Л и б е д и н с к о г о 23
Ацамаз и красавица Агуида. Перевод
10. Л и б е д и н с к о г о . . . . 24
Смерть Батрадза. Перевод 10. Л и б е д и и с к о г о . 35
Гибель Ыартов. Перевод 10. Л и б е д и н с к о г о . 33
ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПРОЗА
Иная Канунов
В осетинском ауле 43
Коста Хетагуров
Охота за турами 74
СекаГадиев .
Азау. Перевод 10. Л и б е д и н с к о г о . • 83
Батырбек Тугаиов
Пастух Баде * 93
Арсеп Коцоев
Не ожидали 102
Цомак Гадиев
Честь предков. Перевод А. Ходарцевой . 119
Сико Кулаев
«Иомел-ус». Перевод А. Кулаевой . . 133
Чер мен Бегизов
Из-за земли. Перевод А. Гаглоевой . . 151
Александр Джатиев
На поле брани. Перевод Г. Г у б и о в о и и
Л. М а и ю к о в а 160

Дабе Мамсуров
Залдуз. Перевод И. Ю з о в с к о г о * . . 161
Кудз аг Дзесов
За хлебом. Перевод Т. К о р я е в о й * « 170
Езетхан Уруйматова
Седьмой сын . » ч • » , г 193
Неистовый .*...»« 201
Татари Епхиев
Куры Мыкмыка. Перевод Б. Шатилова . 211
Ни га
Молодой агроном. Перевод Л. М а н ю к о в а . 220
Сослан Газаев
Искусственная йога. Перевод Л. М а н ю к о в а 232
Созырыко Бритаев
Красавица башни Большого Утеса . , . 239
Максим Цагараев
На берегу Терека. Перевод К. Горбупова 25)
Тотырбск Джатиев
Ошибка матери. Перевод 10. Л и б е д и н с к о г о 261
Давид Д ж и о с в
Замират. Перевод Б. Корнеева . » . 271
Георгий Дзугаев
Друзья. Перевод Ф. Кравченко ? * . 277
Васо Сапакосв
Неожиданное. Перевод К. Дзансохова . 287
11 а ф и Д ж у с о е в
Повесть о любви. Перевод Д. Вольского . 300
Мелитон Габулов
Плавучий памятник. Перевод Д. Вольского. 831
Илья Плисв
Первые дни. Авторизованный перевод
А. Л е в и т а » » 3 , , , 340
Краткие биографические справки , » 853

ОСЕТИНСКАЯ ПРОЗА
Литературно-художественный сборник
Редактор Б. Абуладзе. Художник И. Г у р р о.
Корректор Э. Урушадзе.
Подписано к печати 16 сентября 1958 г. Формат бумаг*:
60x84716- 11,375 бум. листа=20,8 печ. листа. -Учотко-изда-
тельских 19,48 листа.
Ваказ № 782 Тираж 10.000 УЭ 04732
Цена 7 р. 85 к.
Издательство Союза писателей Грузии
сЗ а р я Востока». Тбилиси, пр. Руставели, № 42.
Отпечатано в первой типографии Главполиграфиздата
Министерства культуры Грузинской ССР,
Тбилиси, ул. Орджоникидзе, № 50, с набора Сталинирског
типографии Главполиграфиздата.