ИНСТИТУТ ИСТОРИИ ПАРТИИ ПРИ ЛЕНИНГРАДСКОМ ОБКОМЕ КПСС ФИЛИАЛ ИНСТИТУТА МАРКСИЗМА-ЛЕНИНИЗМА ПРИ ЦК КПСС
М.  А.  Сильвин
ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Воспоминания
ЛЕНИЗДАТ
1958


Книгу подготовил к печати старший научный сотрудник Института истории партии при Ленинградском обкоме КПСС кандидат исторических наук Д. Г. Куцентов.


ПРЕДИСЛОВИЕ
Публикуемые воспоминания М. А. Сильвина охватывают период с 1891 по 1904 год — период зарождения и оформления большевистской партии. Автор воспоминаний — один из активных деятелей Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», а затем разъездной агент «Искры» и член Центрального комитета русской организации «Искры». В эти годы М. А. Сильвин наиболее близко стоял к В. И. Ленину и принимал активное участие в борьбе за претворение в жизнь всех мероприятий, намеченных Лениным по созданию революционной марксистской партии в России — партии нового типа.
М. А. Сильвин родился в 1874 году в Нижнем-Новгороде (ныне Горький), в семье чиновника. В 1891 году, еще обучаясь в гимназии, он стал членом нижегородского социал-демократического кружка П. Н. Скворцова — М. Г. Григорьева, связанного с организацией М. И. Бруснева. Вступив на путь революционной борьбы с самодержавием, М. А. Сильвин сразу же включился в активную деятельность по пропаганде идей марксизма среди нижегородских рабочих. Он организовал в Нижнем-Новгороде несколько марксистских кружков и сам руководил одним из них. В 1893 году автор воспоминаний поступил в Петербургский университет на юридический факультет и, вскоре после приезда в столицу, установил связь с петербургскими марксистами. Он вошел в социал-демократический кружок студентов-технологов, которые группировались вокруг С. И. Радченко и Г. Б. Красина. В кружок, кроме Сильвина, входили: Г. М. Кржижановский, В. В. Старков, П. К. Запорожец, А. А. Ванеев. Осенью 1893 года в эту группу марксистов вошел В. И. Ленин, вскоре ставший общепризнанным руководителем и вождем не только данного кружка, но и всех петербургских марксистов. В 90-е годы М. А. Сильвин поддерживал регулярную связь с В. И. Лениным, посещал его квартиру, в свою очередь Владимир Ильич неоднократно навещал Сильвина.
Являясь членом марксистской группы, возглавляемой В. И. Лениным, Сильвин был одним из активных пропагандистов марксизма среди петербургских рабочих. Он руководил социал-демократическими рабочими кружками, участвовал в издании и распространении произведений В. И. Ленина: «Что такое „друзья народа” и как они воюют против социал-


4
ПРЕДИСЛОВИЕ
демократов?», «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах» и других, а также поддерживал связь с нижегородскими и московскими марксистскими кружками и выполнял другие партийные поручения. Осенью 1895 года М. А. Сильвин написал для сборника «Работник» статью «Сельские рабочие в юго-восточных губ. Европейской России», напечатанную за подписью «Товарищ» в 1899 году в № 5—6 «Работника».
Когда марксистские кружки в Петербурге под руководством В. И. Ленина объединились в «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», М. А. Сильвин вошел в состав членов центральной группы «Союза борьбы» и был прикреплен к заречной части (Васильевский остров, Петроградская и Выборгская стороны) Петербурга. Он вместе с другими товарищами нес ответственность за организацию партийной работы в этом районе города. С переходом «Союза борьбы» от кружковой пропаганды к широкой массовой агитации автор воспоминаний полностью принял новую тактику, разработанную В. И. Лениным, и активно участвовал в претворении ее в жизнь. Он выступал на рабочих собраниях; собирал сведения о положении рабочих на петербургских фабриках и заводах; писал листовки от имени «Союза борьбы», обращенные  к рабочим различных промышленных предприятий; распространял их среди пролетариата; участвовал в руководстве стачечной борьбой.
После массовых арестов в декабре 1895 года активных деятелей «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» во главе с В. И. Лениным М. А. Сильвин вместе с оставшимися на свободе членами центральной группы принимал все меры, чтобы восстановить организацию и активизировать ее деятельность. В это время, в первой половине 1896 года, трудно, пожалуй, назвать какое-либо значительное мероприятие в деятельности «Союза борьбы», которое проводилось бы без участия М. А. Сильвина. В августе 1896 года он был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» и просидел в одиночной камере дома предварительного заключения и в Петропавловской крепости около двух лет, после чего был выслан в Восточную Сибирь на три года. Находясь в ссылке, М. А. Сильвин поддерживал регулярную связь с В. И. Лениным, неоднократно навещал его в селе Шушенском. «Сегодня проехал Михаил Александрович (Сильвин), — писал В. И. Ленин своей сестре Анне Ильиничне 13 февраля 1899 года из Шушенского, — ...мы очень рады были повидать его».1
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 163.


ПРЕДИСЛОВИЕ
5
В другом письме от 7 марта 1899 года В. И. Ленин и Н. К. Крупская сообщали М. И. Ульяновой из Шушенского: «В последний день приехал еще Михаил Александрович (он теперь наш ближайший сосед, и мы надеемся с ним часто видеться, живет в 35 верстах от нас)».1 В. И. Ленин о своих встречах с М. А. Сильвиным неоднократно указывал и в других письмах.2
В 1899 году М. А. Сильвин был участником собрания ссыльных в селе Ермаковском, принявших «Протест российских социал-демократов» против «Credo» Кусковой и Прокоповича. Среди 17 подписавших этот протест был и автор публикуемых воспоминаний.3
До истечения срока ссылки М. А. Сильвин был призван в армию и отслужил рядовым в течение двух лет, вначале в Сибири, а затем в Риге. В 1900 году в Ригу к нему приезжал В. И. Ленин для установления связи с латышскими социал- демократами. 4 Незадолго до демобилизации из армии окончился и срок его пребывания в ссылке. В конце 1901 года он едет в Самару, связывается с самарскими марксистами-искровцами, а через них с В. И. Лениным. С начала 1902 года М. А. Сильвин перешел на нелегальное положение и как член Центрального комитета русской организации «Искры» стал ее разъездным агентом.5 Он был одним из организаторов транспортировки марксистской литературы через границу, распространял ее по социал-демократическим комитетам, принимал участие в организации тайной типографии.6 В мае 1902 года М. А. Сильвин был арестован.
Работу М. А. Сильвина как разъездного агента высоко оценил самарский центр в своем письме от 28 августа 1902 года в «Искру», в котором сообщалось, что разъездных агентов, подобных И. И. Радченко и М. А. Сильвину, у них нет.7
После ареста М. А. Сильвин был заключен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве. Здесь он был одним из активных участников подготовки побега одиннадцати социал-демократов искровиев.8 Но поскольку ему надлежало двенадцатым перелезать через стену тюрьмы, он этого сделать не успел из-за
1 В И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 173.
2 Там же, стр. 198, 211, 213 и др.
3 В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 149—163; Ленинский сборник, т. VIII, стр. 144.
4 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 144.
5 Там же, стр. 144, 224.
6 Воспоминания о В. И. Ленине, т. 2. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1957, Госполитиздат, стр. 729.
7 Журн. «Пролетарская революция», 1928, № 6 (77)—7 (78), Стр. 161.
8 Там же, стр. 151—152.


6
ПРЕДИСЛОВИЕ
поднятой в тюрьме тревоги. В связи с неудачным побегом М. А. Сильвина из Лукьяновки Н. К. Крупская писала Кржижановским в Самару: «Ужасно обидно и горько, что погиб Бродяга (Сильвин. — Ред.)».1 После бегства одиннадцати заключенных из Лукьяновки Сильвина перевели в Киевскую крепость. В тюрьме и крепости он просидел около двух лет, после чего был в выслан на шесть лет в Восточную Сибирь.
В 1904 году М. А. Сильвин бежал из ссылки за границу. Девятого февраля 1905 года он вместе с другими членами ЦК был арестован на квартире писателя Л. Андреева, где происходило заседание Центрального Комитета партии, и посажен в Таганскую тюрьму.2 Из тюрьмы автор воспоминаний был освобожден в октябре 1905 года. С конца 1905 по 1908 год М. А. Сильвин сотрудничал в ряде большевистских газет: «Борьба», «Вперед», «Светоч» и других, а также в сборниках: «Текущий момент», «Вопросы дня», «Карл Маркс (1818—1883), к 25-летию со дня смерти (1883—1908 гг.)». Им написано и опубликовано несколько брошюр, переведен на русский язык ряд французских и немецких книг.
В 1908 году М. А. Сильвин, надломленный репрессиями самодержавия, отошел от политической деятельности. После Великой Октябрьской социалистической революции он работал в Наркомпросе РСФСР, в торгпредстве СССР в Англии, с 1931 года занимался педагогической деятельностью. Умер в 1955 году.
Издаваемые воспоминания написаны автором в различное время, отдельные отрывки были опубликованы в периодической печати и теперь стали библиографической редкостью.
Ленинградский институт истории КПСС произвел большую работу над рукописью М. А. Сильвина — «В. И. Ленин в период зарождения партии» при подготовке ее к печати.
При исключительно бережном отношении к авторскому тексту были устранены повторения; по архивным документам, воспоминаниям и литературным источникам сверены и уточнены приводимые автором исторические факты; к рукописи были дополнительно сделаны необходимые для уяснения текста примечания, подобраны иллюстрации и подготовлен именной указатель.
Авторские примечания оговорены в тексте.
Даты в книге даны по старому стилю.
Институт истории партии при Ленинградском обкоме КПСС
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 279—281; Ленинский сборник, т. IV, стр. 88.
2 Ленинский сборник, т. XVI, стр. 80.


ГЛАВА I
МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ, ПРОБУЖДЕНИЕ
Мрачны и тягостны воспоминания моего детства. Решительно ничего радостного, ласкающего, никакого баловства, никакого внимания в семье к нам, детям, я не могу припомнить. Я вовсе не хочу жаловаться на судьбу и сказать, что такова была моя горькая участь, — вовсе нет. Большинство детей, моих сверстников, с которыми я играл на улице, жили так же, как я, и если имели свои детские радости, то только от тех игр или от того озорства, которое давала нам улица.
Позже, уже взрослым, мне случалось иногда вспоминать детство в интимных беседах с тем или иным близким другом, вышедшим из той же среды. Впечатления были общие: ни одной радостной черты,, ни одного сладкого воспоминания. Здесь, вероятно, и родилась та злая радость отрицания и та страшная беспощадность, которую отметил еще Герцен в психологии разночинцев — интеллигентов своего времени, людей революционных замыслов и разрушительных нигилистических устремлений.
Жили мы в небольшой полутемной комнате в подвальном этаже; рядом была маленькая кухня с большой русской печкой, два окна выходили на улицу, вровень с тротуаром, и третье  — на задний двор, прямо на помойную яму. Семья была большая: отец, мать, бабушка и шестеро детей, из которых старшему было не более десяти-двенадцати лет. На всем лежала печать нищеты.
Постели, собственно, у меня, как и у остальных моих братьев и сестер, не было. На голый сундук с горбатой крышкой, стоявший в углу кухни, а иной раз прямо на пол бросали какую-нибудь рухлядь  —  старое пальто или что-нибудь в этом роде, клали подушку с наволочкой, которая, по-видимому.


8
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
никогда не стиралась, клали рваное, просаленное ватное одеяло, — это и было моей постелью.
Хозяйство в доме вела бабушка, добрая старушка. Ругала она нас очень редко, — за большие шалости, чего нельзя сказать о матери. Бледная болезненная женщина всегда была сердитой, всегда чем-нибудь недовольной, чувствуя, видимо, что мы, дети, страшно отягощали ее жизнь. «Передохли бы все, окаянные, пропасти на вас нету!» — это слышали мы от нее всего чаще.
Отец был бедный, замызганный чиновник. Когда мне было лет девять-десять, он потерял казенное место в каком-то учреждении, долго был без должности, пока, наконец, приятели не устроили его писцом в каком-то другом казенном учреждении, где он получал 35 рублей в месяц жалованья, — сумма, даже и по тому времени, очень небольшая.
Никакого завтрака нам не полагалось. Утром мы пили только чай с куском черного хлеба и садились обедать очень голодные. На стол без всякой скатерти ставилась большая миска щей., из которой все и хлебали деревянными ложками. На второе была обыкновенно каша или картошка с салом. К обеду отцу подавалось пол бутылки водки; он выпивал одну за другой первые две-три рюмки и, только выпив, становился разговорчив и добродушен. Полбутылка была для него ежедневной потребностью, и если в момент крайней нужды случалось, что ее не было, он был совершенно болен, угрюм и зол. Обычно же отец был в добродушном настроении и очень редко бранил нас, еще реже наказывал. Часто он расспрашивал, как дела, чем занимаемся, как идет ученье. Очень любил слушать, как мы, дети, читаем ему наизусть молитвы или говорим стихи, разученные в школе. Когда я пристрастился к чтению и все вечера просиживал дома над книгой с самых сумерек до позднего вечера, отец подходил ко мне и, хлопая меня по голове, говорил обыкновенно: «Будет тебе читать-то, расскажи-ка что-нибудь». Главное требование, которое он нам ставил и за которым строго наблюдал, было, чтобы мы ходили в церковь, ко всенощной и к обедне. И я помню, что все мы, дети, были очень религиозны.
Как-то раз в воскресенье отец взял меня с собой в гости к своему сослуживцу. Это была молодая бездетная еще пара нашего же общественного круга. Но какие это были счастливые люди! Так я, по крайней мере, подумал. Квартирка также была из двух комнат, но как у них всё было чисто, и как они сами были хорошо одеты, и какими вкусными пирогами нас накормили! А главное — у них не было водки. Это последнее обстоятельство поразило меня чрезвычайно, потому что я до


МОЕ ДЕТСТВО. ГИМНАЗИЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ
9
тех пор думал, что взрослые никогда не обходятся без водки, все равно как мы, маленькие, без чая.
Водка стала мне положительно ненавистна. Я видел, как часто из-за нее плакала мать, унося в заклад иногда последнюю серебряную ложку, чтобы купить отцу водки. Я видел, как отец под влиянием выпивки становился явно нездоровым, смешным и жалким. Я видел, как отвратительны, глупы и неприличны после выпитой бутылки становились наши гости, и всё чаще вспоминал ту жизнь, где не пьют, которая изредка передо мной мелькала, и я представлял себе эту другую жизнь и думал, как она должна быть интересна и увлекательна, полна красоты и любви. И я представлял ее себе тем ярче, чем больше я читал книг.
Скоро я, однако, заметил, что и в жизни этих чистых и сытых,  людей тоже не всё идеально.
Отец искал покровителей для своих детей, сознавая, что нас надо учить и воспитать и что сам он не в силах этого сделать. Привел он меня однажды в воскресенье с утра к одному дальнему своему родственнику и оставил там на целый день. После того каждый праздник я должен был повторять эти визиты; и думаю теперь, что они до известной степени закалили мое терпение, потому что я должен был их выдерживать, несмотря на всю горечь и муку, какие они мне доставляли.
Большая, богатая барская квартира. Отец семейства, «убежденный» потомственный дворянин, занимал крупную должность в дворянском банке. Жена — пожилая, тонная, скучная дама; дочка — институтка, которую брали домой по праздникам, и сын — мой сверстник, которому я, прекрасный ученик и послушный мальчик, был предназначен в товарищи и компаньоны. Наедался я у них, кажется, на неделю вперед, но то, что меня угнетало, это была невероятная скука жизни этих людей.
Всё у них было до тошноты однообразно. Каждое слово, каждый жест повторялись с какой-то механической неизменностью из воскресенья в воскресенье. Я чувствовал усталость во всем теле — как будто после тяжелой работы —от общества этого тихого мальчика и радостно и облегченно вздыхал, уходя от них, в особенности, когда удавалось вырваться из этого прекрасного дома еще засветло и я, путаясь в длинных полах своего «нового» пальто, сшитого «на рост», торопился не опоздать к игрищам своей буйной уличной ватаги.
Помню, что в школу попасть было трудно, и меня приняли в начальную школу по протекции «потомственного дворянина». Школа оказалась очень хорошей, то есть очень хорош был в ней единственный ее учитель,  спокойный, уравновешенный человек, толково учивший ребят грамоте.


10
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Читать я любил. В двенадцать лет я уже хорошо знал Пушкина, Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Никитина. Много стихов заучивал наизусть.
Доставая книги всякими способами, я напал на счастливый случай. Кто-то из знакомых отца дал мне свою членскую книжку в клубе, по которой я мог бесплатно брать книги в библиотеке. Я буквально проглатывал эти книги и аккуратно каждый вечер, как только открывались двери, приходил менять их, так что старичок библиотекарь ворчал на меня, говоря, что я только меняю, а не читаю книги. Но я их читал. Может быть, благодаря этому я легко выдержал экзамен в гимназию. По окончании школы отец предложил мне попробовать поступить в гимназию и написал прошение, на экзамен же ходил я самостоятельно и выдержал его превосходно. Отец очень этому удивился и, растроганный, подарил мне пятачок. Событие это вызвало разговоры обо мне среди наших знакомых. Я быстро подметил, что успехами в науках можно выдвинуться, обратить на себя внимание, стать чем-то из того ничто, каким я был. Когда я начал приносить хорошие отметки в школьном журнале, дома ко мне стали относиться лучше, почтительнее, перестали называть пащенком, как это часто бывало раньше. И в гимназии я заметил, что товарищи и учителя относятся ко мне иначе, чем к остальным. Когда учитель спрашивал, объяснив, какое-нибудь правило, кто может повторить, я первый поднимал руку, объяснял четко и ясно; все меня слушали, и это было приятно.
Но за ученье следовало платить, надо было как-то одевать меня, покупать учебники. Я знал, что отец заложил однажды свою старую енотовую шубу, унаследованную еще от предков, чтобы внести плату за мое ученье. Другой раз мать со слезами вымолила у родственницы 40 рублей на это же дело и после почему-то долго плакала. Когда я узнал, что успевающих учеников освобождают от платы, я добился того, что за меня больше не платили, но все-таки видел, что содержать меня родителям не под силу, и временами это сознание было мне очень горько, тем более, что старший брат мой по окончании школы поступил на службу писцом и приносил домой жалованье, а младший брат был отдан в ученье к сапожнику и тоже ничего не стоил теперь родителям.
В общественном Смысле время было самое глухое — середина 80-х годов. Совершенно случайное обстоятельство направило мою мысль на, так сказать, политические рассуждения.
Однажды в классе во время урока услышали мы какой-то смутный шум, какое-то необычное движение в коридорах. Учитель, выйдя на минуту из класса, вернулся, видимо, взволнованный, но продолжал урок. Мы насторожились и в перемену


МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ, ПРОБУЖДЕНИЕ
11
бросились по коридорам разузнать, в чем дело. В коридорах было необычайное смятение. «Убили, убили», — передавалось из уст в уста. Оказывается, произошло вот что: в шестом классе учитель латинского языка Леонтьев, вызвав к доске ученика, поставил ему плохой балл, а тот нанес учителю рану циркулем в грудь. Трудно было предполагать здесь политические мотивы, но под впечатлением еще не умолкшей борьбы «Народной воли» всем мерещились тогда покушения. Ястребова — такова была фамилия ученика — по высочайшему повелению отправили в дисциплинарный батальон, а затем сослали в Сибирь. Много лет спустя я однажды встретил его в Минусинском уезде. Передо мной был кроткий, спившийся человек, без всякой политической идеологии, с очень слабо развитыми умственными интересами. Думаю, что в бытность гимназистом это был нервный, неуравновешенный юноша, сделавший свой выпад едва ли с полным разумением. Но в провинциальном болоте нижегородской жизни происшествие вызвало необычайную сенсацию и толки во всех слоях общества. Даже у нас дома я наслышался странных, несвязных и неясных для моего понимания разговоров. Двое гостей, зашедших к отцу, пьяным языком заговорили что-то непонятное о каких-то социалистах и правительстве. Я старался не слушать, уткнувшись в книгу, пока не зашла речь прямо обо мне. «Зря ты его учишь,— говорил один чиновник, сослуживец отца, — и он будет социалистом, вот посмотришь». Другой, разорившийся помещик, когда-то член земской управы в том уезде, откуда мы были выходцами, теперь уже седой старик, обратился ко мне и стал скучно убеждать меня всегда верить в бога и слушаться старших. «А когда кончишь университет, будешь служить государству». Эти приставанья мне досаждали, и я больше из духа противоречия заявил, что я не буду служить государству и не буду чиновником, а буду  служить людям, обществу, народу. Мое заявление вызвало большое возбуждение. Отец долго еще потом возвращался к этой теме, и хотя я ничего не знал ни о социалистах, ни о правительстве, он часто повторял мне: «Будешь ты социалистом, — пропадешь, погубят они тебя, вся карьера твоя пропала. А не будешь заниматься политикой, будешь доктором или адвокатом. Смотри, сколько они денег получают». Я слушал и искренне желал политикой никогда не заниматься.
В нашей многолюдной семье рос я одиноким. У старшего брата были свои, уже не детские интересы. Младшие, в особенности девочки, были мне неприятны тем, что постоянно шумели, кричали, ссорились и дрались между собой.. И этот вечный шум и перебранки были назойливы и часто мешали мне погружаться в мир фантазии и размышлений над своими книгами. Однако я как-то приспособлялся и привык


12
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
не замечать окружающего, не видеть и не слышать и, замкнувшись в самом себе, думать свои маленькие думы.
Из всех наших родных и знакомых любил я одного только дядю Васю. Брат моего отца, он был лет на десять его моложе и жил в небольшой квартирке, где я любил бывать потому, что там было тихо и уютно. Он был наборщик, работал в губернской типографии. От дяди Васи веяло бодростью и силой, когда он приходил с работы и садился к столу, перед тем основательно вымывшись и побрившись. Стол накрывался чистой скатертью, каждому давался отдельный прибор, и Марья Кузьминишна, его жена, садилась за стол вместе с нами. Всё это внушало мне большую симпатию к этой супружеской паре, и я чувствовал к ним нежную привязанность. Как-то щемило болью сердце и было совсем мне непонятно, когда временами, хотя и с очень большими промежутками, я слышал вдруг у нас дома: «Дядя Вася запил», — и меня предупреждали, чтоб к нему не заходил.
Когда месяца через два дядя Вася поправлялся и всё возвращалось в прежнюю норму, я снова к нему захаживал и как-то рассказал ему в одно из своих посещений, что вот отец боится, как бы я не заучился и не стал социалистом. Неожиданно для меня дядя Вася заявил вдруг, что не все социалисты плохие люди и что в Нижнем у нас много социалистов, например писатель Короленко, он хорошие книжки пишет, а только полиция следит за ними и не дает им ходу. Всё это очень меня заинтересовало, и я в первый же вечер спросил Короленко в своей библиотеке. Старичок библиотекарь странно как-то посмотрел на меня сквозь очки и сухо сказал: «Такого писателя у нас нет, это писатель запрещенный». Затем он взял с полки какой-то толстый том и подал мне, не спрашивая на этот раз, что я хочу взять. Когда я дома стал рассматривать книжку, она меня удивила своим видом. На обложке стояло: «Русская мысль» 1 и в книжке было много разных сочинений. Увидел я там и «Лес шумит» Короленко, стал читать: как-то неинтересно, но очень хорошо написано, как стихи. Хотя понимал я мало, но читать было приятно. Вскоре я, однако, забыл и о социалистах, и о Короленко.
Гимназия поглощала всё мое внимание. Интерес к ней, к товарищам, к учителям, к ученью не ослабевал у меня до самых последних классов. Может быть, я любил гимназию и потому, что отдыхал, в ней от неприятностей домашней обстановки. Мне нравилась та упорядоченность, какую она вносила в мою жизнь. Было приятно вечером приготовить уроки, утром спе-
1 «Русская мысль» — ежемесячный журнал, орган либерально-народнической интеллигенции в 90-е годы XIX века.


МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ, ПРО СУЖДЕНИЕ  13
шить, как большие, на службу, чтобы не опоздать к молитве. Мне нравились учителя, каждый со своей особой манерой, и было интересно многое, что я от них узнавал. Я слушал на уроках с напряженным вниманием и так хорошо усваивал слышанное, что готовить уроков на дому мне почти не требовалось.
Много раз в трудные минуты жизни думал я горькие мысли о своем гимназическом образовании. Я шел одним из первых учеников, а у меня были только обрывки знаний в очень немногих областях человеческого мышления. В конце концов я не знал никакого ремесла, ни к одному практическому делу не умел подойти, любая сфера живой человеческой деятельности, не говоря уже о производственных процессах, была мне незнакома, я не умел даже толком написать простой канцелярской бумаги. Вне бюрократической машины, куда при удаче я мог бы внедриться, чтобы стать одним из ее винтиков, я был ничто, совершенно бесполезный, никому не нужный человек, ничего не умевший делать. Жизнь, а отчасти высшая школа вносили, конечно, свои коррективы, и случалось, из рядов питомцев классической гимназии выходили дельные люди, но это было редко. Большинство превращалось в людскую пыль — в безвольных, бесхарактерных, бездеятельных, ничтожных людишек. Я в течение восьми лет по два и по четыре часа в день тратил на изучение латинского и греческого языков, но по окончании гимназии не только не имел сколько-нибудь сносного представления о жизни классического мира, но даже не мог без словаря читать ни одного автора. Я мог написать схоластическое рассуждение на отвлеченную тему, но я не сумел бы объяснить толком ни одного процесса природы, ни одного сложного явления физического и тем более психического мира. Об устройстве общества, об истории даже моей страны я имел очень отдаленные представления. Изучая бесплодно мертвые языки, я не умел говорить ни на одном живом, даже русскую литературу я знал не благодаря гимназии, а, скорее, вопреки ей.
Учителя наши оставили, в общем, во всех нас добрую память, некоторые же пользовались совершенно исключительной нашей симпатией. Никак нельзя сказать о нашей Нижегородской гимназии, по крайней мере моего времени, конца 80-х и начала 90-х годов, чтобы учителя и ученики представляли собой два враждебных лагеря. Ни у одного из наших педагогов я никогда не замечал желания обидеть мальчугана, унизить его, сорвать на нем свое дурное настроение духа. Попадались среди них, особенно позже, в старших классах — и именно среди «классиков» — люди несимпатичные, педанты, строгие и сухие формалисты, задававшие урок отсюда досюда, но они


14
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
были исключением. Характерные особенности плохого учителя: ограниченность, невежество, неуменье считаться с психологией ребенка, нелепость педагогических приемов. Всё это можно было найти и у наших учителей, например странный способ спрашивать уроки в порядке очереди, так что однажды спрошенный ученик, получивший удовлетворительный балл, мог безбоязненно ничего не делать месяца два, пока опять не приходила его очередь отвечать урок. Я говорю «безбоязненно» потому, что главным стимулом ученья для большинства из нас был вовсе не интерес к предмету, а боязнь дурной отметки, страх перед родительским гневом.
По мере того, как я всё более втягивался в гимназическую- жизнь, интересы школы и ученья, а затем чтение книг отдаляли меня от улицы, и скоро у меня порвались с ней всякие связи.
Дома старшие мне очень часто твердили о том, как я должен: прилежно учиться, чтобы потом выйти в люди, помогать родителям, братьям и сестрам. Можно себе представить, какова была моя радость, когда я получил первый урок. Соседка по квартире, мать единственного сына, предложила мне готовить его в гимназию, хотя мне самому было лет тринадцать. Первый заработанный рубль я с торжеством отдал матери и затем всюду искал себе уроков с неустанной энергией.
Но скоро замыслил я бежать из родительского дома.
Просвещенный купец-благотворитель соорудил общежитие для бедных гимназистов. Прослышав, что в этом общежитии имеются вакансии, я попросил инспектора принять меня туда, и очень скоро моя просьба была уважена. Штат живших в общежитии гимназистов не превышал сорока человек, а дом был большой, прекрасно обставленный.
Внутренний распорядок жизни был, конечно, регламентирован, но в этой регламентации не чувствовалось казарменной жестокости. По звонку мы вставали и по звонку шли обедать. Но в гимназию ходили вольно, кто как хотел, и вольно же уходили после обеда в город с одним обязательством — быть дома к шести часам. Очень редки были случаи, чтобы кого-нибудь подвергали наказанию.
Старших учеников не стесняли также определенным временем ложиться спать. Мы могли сидеть в классных комнатах до часу ночи, и многие, в том числе и я, пользовались этим иногда для чтения так называемых запрещенных книг.
Каждый вечер посещал нас, обыкновенно в час ужина, инспектор гимназии, молча ходил между столами, выслушивал молитву и потом шел с нами в классную, где смотрел, как мы


МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ, ПРОБУЖДЕНИЕ
15
приготовляем уроки. Если в тот день кто-нибудь из нас получил дурную отметку в классе, инспектор заводил с учеником особый разговор вслух, в назидание прочим, и долго и утомительно зудил, так что, когда, наконец, за ним захлопывалась дверь, все облегченно вздыхали.
Между тем моя страсть к чтению не угасала. Я доставал книги всюду, где только мог, и поглощал их в огромных количествах. Читал всё, что попадалось под руку. Разрозненные номера журналов 30—40-х годов, откуда-то попавшие к отцу, прелестные «Сказки Кота Мурлыки», наших классиков — Пушкина и Лермонтова и, в особенности, Гоголя, под влиянием которого я решительно и бесповоротно потерял вкус к детективным романам и немного уступавшим им лубочным изданиям Сытина. Некрасов и Никитин скоро стали моими любимыми поэтами.
Гимназическая библиотека не удовлетворяла. Выдаваемые оттуда книги были слишком связаны с «курсом учения». Это были схоластические трактаты по русской словесности или сухие исторические очерки Бестужева-Рюмина и подобных ему авторов, или книги по истории Греции и Рима. Все они казались скучными, так как не было в них ни поэзии, дразнившей воображение, ни истинного реализма; они были далеки от жизни, не давали ее отражений, не объясняли ее. Между тем окружающая жизнь предъявляла много вопросов, настойчиво требовавших ответа. Интересовали больше всего люди, их. отношения, их переживания, и в эту сторону направлялись мои литературные искания, когда они возникли. «Прекрасное есть жизнь», — говорит Чернышевский в своем исследовании «Об эстетическом отношении искусства к действительности», на которое много лет спустя обратил внимание В. И. Ленин и которое я прочитал с восхищением. Изречение это было мне тогда неизвестно, но всем” своим существом, со всей полнотой присущего юности энтузиазма я исповедовал его в душе, бессознательно таким образом становясь материалистом уже в те ранние годы.
Прошло, однако, некоторое время, прежде чем я напал на настоящие книги, удовлетворившие мои запросы, и когда, наконец, я открыл их, и чем более я их открывал, тем чаще вспоминал я нашего учителя словесности, обмолвившегося как-то фразой: «У нас в России нет общества, нам заменяет его книга».
Одна и та же история повторялась в юности со многими из нас, моими современниками. Читает, читает юнец много и беспорядочно, без заметного влияния — и вдруг попадается книга, которая как-то сразу вызывает полный перелом во всех понятиях, верованиях и устремлениях. В моей жизни такой


16
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
книгой, знаменующей переломный момент, была «Церковь и государство» Л. Толстого, прочитанная мной впервые в возрасте четырнадцати лет. Едва ли какая другая книга, кроме разве «Манифеста Коммунистической партии», производила на меня столь сильное впечатление.
Начался период критики, скептицизма, — прежде всего в области религиозных представлений, от которых я отделался довольно скоро и уже лет с шестнадцати стал чистым атеистом. Некоторое время был я, однако, толстовцем. За «Церковью и государством» последовательно были прочитаны «В чем моя вера» и другие религиозно-философские сочинения Толстого — литература литографированных тетрадок, в то время нелегальная, — а затем и все вообще произведения великого писателя. Подкупали его искренность и убежденность, его обличения эгоизма богатых, призывы к добру и правде, сочувствие угнетенным. Но учение о непротивлении злу с самого начала казалось мне странным, каким-то отрицанием собственного «я».
Добывая всеми правдами и неправдами запрещенные сочинения Толстого, я сблизился с кружком товарищей-гимназистов, которых-старшие называли «передовыми» и «развитыми». До того времени я их чуждался, относясь к ним несколько иронически. Это были юноши великовозрастные, нередко остававшиеся в классах на второй год, как мне казалось, неспособные, тупые или ленивые, и то, что их называли «передовыми», мне было смешно. Узнав о моей приверженности к запрещенной литературе, они пригласили меня в свой кружок, конечно «тайный», собиравшийся поочередно у каждого из них для чтения журналов и книг. В этом кружке я впервые узнал имена Чернышевского, Писарева, Добролюбова, Белинского, Михайловского, Герцена, Щапова и другие, впервые услышал о декабристах, о русском революционном движении. Неведомыми мне путями кружок был связан с местными поднадзорными людьми, исключенными за участие в «беспорядках» студентами, статистиками, литераторами. Никто из них, однако, в нашем кружке не появлялся, никакого руководителя у нас не было, материал для чтения выбирали мы ощупью, читали Писарева, Добролюбова или статьи из «Русской мысли», «Северного вестника»,1 старых «Отечественных запи-
1 «Северный вестник» — литературно-научный и политический журнал либерального направления; выходил в Петербурге с 1885 по 1898 г. В первые годы издания в журнале печатались статьи народников: Н. К. Михайловского, С. Н. Южакова, В. П. Воронцова, С. Н. Кривенко и др. С 1891 г. журнал фактически стал органом русских символистов и декадентов и проповедовал идеализм и мистицизм.


МОЕ ДЕТСТВО. ГИМНАЗИЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ
17
сок» 1 и «Современника».2 Новые мои товарищи, однако, не вызывали во мне большого энтузиазма, расценивал я их психологические свойства и вообще духовные качества не очень высоко и скоро отстал от них, усвоив всё же новый курс в своем чтении книг и приобретя полезные знакомства. Библиотека, которой пользовался этот кружок, состоявшая из старых журналов и книг по естествознанию и общественным наукам, не выдававшихся в публичных библиотеках, находилась в квартире статистика М. А. Плотникова, которого не могу я не упомянуть здесь добрым словом за его чуткую отзывчивость к моим запросам. Из этой библиотеки я и стал в значительной степени черпать теперь материал для чтения.
Под влиянием Писарева пробудился у меня временно интерес к естествознанию, но я видел и сознавал, что все эти книги Брема, Сеченова, Тимирязева и другие я лишь заставляю себя читать, но они мной не овладевают. Но вот попалась мне «История цивилизации» Бокля, и книга эта стала новой вехой в моем духовном развитии. Закономерность общественных явлений — вот та новая идея, которая вошла теперь в мое сознание и стала неотъемлемым его достоянием на всю жизнь.
Я читал народников-беллетристов и слышал неясные толки о революционном хождении в народ. Но потому ли, что в то время — середина 80-х годов — народническое движение уже пережило себя и, не находя новых приверженцев, вызывало разочарование даже у своих последователей, я не заинтересовался им. Взявшись за «Исторические письма» Лаврова, я их не понял и не был увлечен ими. Все рассуждение в них мне показалось каким-то барским.
Кружок гимназистов, в котором мы читали Писарева, дал мне новый круг идей, значительное расширение моего горизонта, несколько полезных знакомств, но не дал самого
1 «Отечественные записки» — литературно-политический журнал, издававшийся в Петербурге. Основан в 1818 г. П. П. Свиньиным, затем перешел к Краевскому, который привлек к участию в нем В. Г. Белинского. С 1868 г. журналом руководили писатели: Некрасов, Салтыков- Щедрин, Елисеев и др., журнал группировал революционно-демократическую интеллигенцию. В последние годы существования «Отечественных записок» большинство сотрудников принадлежало к народничеству. Журнал оказывал громадное влияние на революционную русскую интеллигенцию. В 1884 г. закрыт правительством.
2 «Современник» — литературный и общественно-политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1836 по 1866 г. Основан А. С. Пушкиным. С 1847 г. журнал издавался Н. А. Некрасовым и И. И. Панаевым В журнале сотрудничали: В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов, М. Е. Салтыков-Щедрин, М. А. Антонович и др. «Современник» — самый передовой журнал своего времени, отражавший взгляды революционной демократии. В 1866 г. журнал был закрыт царским правительством.
2 М. Сильвин


18
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
важного: программы жизни, не дал ответа на вопрос — что делать, чтобы масса народа выбилась из безнадежной нищеты, чтобы исчезли все язвы жизни, насилие, унижение человеческого достоинства, вся грубость и грязь житейской обстановки, чтобы каждый человек смотрел гордо и уверенно, исполненный достоинства и силы, с лицом, обращенным к солнцу.
Толстовство с его учением о самостоятельном примитивном труде и непротивлении злу не указывало выхода. У писателей- беллетристов  — Короленко, Чехова и других — мы находили гуманные идеи, созвучные нашим настроениям, но призывов к живому делу, к борьбе за иную жизнь в их произведениях не было. Боролись, по-видимому, как-то студенты. Их от времени до времени пачками высылали в наш город за участие в университетских волнениях.
Это была пестрая публика, получившая от нас название радикалов. Самое характерное в них было чувство товарищеской солидарности и корпоративной чести. Общественно-политические взгляды их были смутны — полународнические, полу- либеральные,  — с одним неясным лозунгом свободы. Эти студенты интересовали меня, и я нашел случай узнать ближе некоторых из них в кружке Василия Фивейского, одного из товарищей, у которого по субботам собиралась молодежь попеть, потанцевать и просто дружески поговорить: однако никаких разговоров на политические темы, что меня особенно интересовало, ни среди них, ни вообще в этом кружке не было.
При всей скудности политических интересов в обывательской среде мы знали, однако, что царь Александр II был убит членами партии «Народная воля», тайного революционного общества, которое боролось за права народа. Мы читали книжку «Процесс 1-го марта», мы сочувствовали героям, но в атмосфере всеобщей апатии кругом нас мы сознавали, что они были одиноки. О стихийной, непрекращающейся борьбе народных масс мы просто не знали. Лучше бороться одиноко, думали мы, чем примириться с ужасной действительностью. И у нас обнаружились явные симпатии к народовольчеству, к террористической борьбе. Может быть, мы не достигнем цели, но, по крайней мере, погибнем смертью славных и укажем другим путь к разрушению современного общества. У нас не будет ни союзников, ни сочувствующих, так не будем. их и искать. Будем отщепенцами, составим тайное общество из тесно связанных, беззаветно преданных делу людей. Мы только понаслышке знали тогда о. Бакунине и Нечаеве и пришли к такому настроению ума независимо от каких-либо литературных влияний. Такое настроение не было, однако общим в кружке. Наоборот, идеалы большинства товарищей были мизерны: быть дельным врачом, хорошим учителем,


МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ, ПРОБУЖДЕНИЕ 19
адвокатом для «бедных». Со своим всё более острым ощущением отщепенства я скоро отошел от этого кружка, найдя родственные стремления и чувства в другой, не гимназической среде.
Не помню, как я познакомился с М. Г Григорьевым. Он привлек меня в свой кружок молодых людей, собиравшихся для чтения и бесед большей частью у него же. Жил он в маленькой, из двух комнат квартирке в самом конце Острожной улицы, зарабатывая на кусок хлеба жалкими уроками или случайной статистической работой. Он уже отсидел в «Крестах» по казанскому делу, был дружен с П. Н.. Скворцовым, с которым я у него познакомился, и поддерживал связи с местной поднадзорной интеллигенцией. От него впервые я услышал о политической экономии как науке, могущей дать ответы на многие волнующие вопросы об устройстве жизни. Читали у него в кружке по литографированным тетрадям лекции Иванюкова, Чупрова, Ключевского, затем перешли к «Нашим разногласиям» Плеханова, в которых многое было мне непонятно. Новым откровением был для меня «Манифест Коммунистической партии» (также в гектографированном виде) и брошюра Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке». Читали и речи Лассаля. Этим началась новая полоса в моей жизни. Самым фактом чтения нелегальной литературы в кружке я уже как бы вступал в то тайное общество отщепенцев, о котором мечтал.
Теперь всей душой отдавался я усвоению новых идей, новых стремлений и организации тайного революционного общества для борьбы с существующим строем. Распространение этого общества, привлечение адептов к нему, пропаганда социализма — вот что должно быть теперь главной целью жизни. Я организовал кружок из гимназистов, собиравшихся у меня. Дела моего отца несколько улучшились к тому времени. Семья наша занимала уже отдельный домик в глухом переулке за Петропавловским кладбищем; в домике был мезонин в одну комнату, и в этой-то комнате происходили конспиративные собрания нашего кружка. Там бывали у меня Н. Яхонтов, Хлебников, Вигдорчик, Фридман,  Чачина, Пискунов, Линденер, Лакур, Тупак, Галецкий, Колосов, Григорьев, несколько позже Гольденберг, Ванеев, Кузнецов, захаживал и П. Н. Скворцов. Читали мы по той же программе, что и у Григорьева. Вскоре через Григорьева же познакомился я с кружком реалистов и семинаристов, собиравшихся у Гольденберга, где бывали Ванеев, Вилков, Десницкий, Владимирский, Юдин, Котов, Марышев, Яшнов, впоследствии и Кузнецов. Для согласования программы занятия, предварительного обсуждения возникавших в кружках вопросов и откликов на события текущей жизни мы
2*


20
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
образовали центр, куда входили Скворцов, Григорьев, Гольденберг, Ванеев, Вилков, М. Ф. Дмитриева и я. Центральный кружок собирался обыкновенно в просторной комнате сестер А. А. и Н. А. Рукавишниковых, у которых был еще свой какой- то кружок гимназисток. Из вопросов текущей жизни, обсуждавшихся на этих наших собраниях, помню следующие: забастовку лодзинских текстильщиков 1892 года, события голодного года, брошюру Плеханова по этому поводу, движение, начавшееся в интеллигенции в связи с компанией открытия столовых для голодающих, забастовку в Нижнем взятых на общественные работы из голодных местностей рабочих-землекопов, получавших нищенскую плату и гнилую пищу.
Иногда наш кружок делал вылазки в «общество» — частью в целях пропаганды марксизма и привлечения новых адептов среди молодежи, частью для того, чтобы завязать полезные знакомства и связи. Нам нужны были квартиры для собраний, для чтения рефератов, и нужно было хоть немного денег  — мы были бедны, как церковные мыши, — для скудных наших предприятий, библиотечек и т. п. Мы продавали среди интеллигенции самодельные фотографические карточки Маркса, Энгельса, Плеханова, Лаврова, Чернышевского и др.; торговля наша была, таким образом, сугубо нелегальной. Для выступлений в обществе мы пользовались обыкновенно рождественскими каникулами, когда съезжались студенты и для них устраивали балы и вечеринки с целью сбора денег для их бедных товарищей. На этих вечеринках мы вступали в прения с народниками и либералами. Из наших оппонентов я помню Плотникова, Дьячкова, Романова — от народников, Кильвейнена и Фрелиха — от либералов. С нашей стороны выступали Григорьев, Гольденберг и я. Короленко и Анненский, бывавшие иногда при этом, слушали молча, и я помню, как большие черные глаза Короленко светились затаенной усмешкой из-под нависших бровей. Однажды на такой вечеринке он читал нам свой новый рассказ. Читал на одном из таких сборищ и Скворцов реферат о книге профессора Ходского.
Скоро мы завязали сношения с рабочими местных заводов и мастерских, образовали рабочие кружки и повели систематическую пропаганду социализма. В той же моей комнате, где бывали у меня гимназисты, стали собираться и рабочие, разумеется не только отдельно от первых, но в строгой конспирации от них. Бывали у меня Гуревич,1 Пятибратов,
1 Гуревич, первый пролетарий-социалист, которого мы встретили, давший нам первые рабочие связи, был тогда слесарем на Курбатовском заводе. Он выделялся своей интеллигентностью, начитанностью и пламенным революционным рвением. Вскоре он уехал за границу. Будучи в эмиграции, я встретил его в 1904 г. у П. Б. Аксельрода, на дочери которого он женился. Гуревич к тому времени окончил цюрихский политехникум, стал


МОЕ ДЕТСТВО, ГИМНАЗИЯ. ПРОБУЖДЕНИЕ  21
Громов, Бронин, Шишкин и др. С Пятибратовым я лично очень сблизился, и он часто заходил ко мне один, как к доброму знакомому. Работал он на Курбатовском заводе, а жил в здании реального училища, где его отец был сторожем. Он был довольно начитанный, вдумчивый и всей душой преданный нашему делу. Иногда он удивлял меня знакомством с книгами, о которых я знал только понаслышке и не успел еще прочитать. Оказывается, первый толчок в своем политическом развитии получил он от Бобровского — впоследствии нашего товарища по «Искре», затем члена ВКП(б),  — реалиста, сына директора училища, который давал ему читать книги политического содержания. С Бобровским, однако, до самого конца нашей работы в Нижнем у нас знакомства не состоялось.
В гимназии обо всем этом надо было не только молчать, но делать вид, что у меня и в мыслях нет ничего подобного. Я прилежно учился, получал хорошие отметки, продолжал жить в общежитии и гимназическое начальство считало меня примерным юношей. Инспектор мне покровительствовал, рекомендуя меня как репетитора, и я получал хорошие уроки в купеческих домах и даже в доме губернатора Баранова. Свой образ мыслей приходилось тщательно скрывать. Засидевшись в классной комнате до поздней ночи за чтением Маркса или нелегальщины, я делал вид, что готовлюсь к урокам.
Весной 1893 года я окончил гимназию и мог, наконец, вздохнуть свободно. Я еду к большому революционному делу, в столицу, в Петербург, в эту твердыню царизма, где кипит борьба пролетариата за новый мир, за счастье всего человечества!
Из всех моих гимназических товарищей я. сохранил связи только с Вигдорчиком, с которым вместе окончил гимназию. Он уже на гимназической скамье стал социал-демократом, уехал в Киевский университет, вошел там в местную организацию и впоследствии был одним из организаторов и участников первого съезда партии.
Из других членов наших кружков я всего ближе сошелся с Ванеевым, вместе с которым и выехал в Петербург.
инженером обычного заграничного типа и удивил меня полным отсутствием у него политических интересов и совершенным равнодушием к нашему движению и к русским делам вообще. (Прим. автора.)


ГЛАВА II
НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ В ПЕТЕРБУРГЕ
Пропаганда среди рабочих была для меня уже привычным делом, когда в августе 1893 года я приехал в Петербург. Но университет, куда я поступил студентом, не был главной целью моих устремлений, как и для моего друга А. А. Ванеева, приехавшего несколько раньше меня, не был главной целью Технологический институт и инженерский диплом. Мы мечтали о другом: мы хотели как можно скорее и решительнее уйти с головой в самую гущу революционной борьбы, которая, представлялось нам, так и кипит в этой твердыне царизма. Ведь этот город, по словам поэта:
...был всегда
ареной деятельной силы,
пытливой мысли и труда.
Первые шаги принесли нам много разочарований. В университете бродил я чужаком. Присматриваясь к своим коллегам, стараясь подметить в ком-нибудь из них родственное своему настроение, я испытывал горькие чувства. Лощеные молодые люди, в золотых пенсне, в аккуратно сшитых мундирчиках, с холеными руками, с портфелями, с деловитым видом будущих чиновников отпугивали меня уже одной своей внешностью. Студенты более лохматого вида, внушавшие мне больше доверия, при разговорах об общественных интересах и течениях конспиративно посвятили меня в дела общестуденческой кассы и ничего более свежего, «революционного», очевидно, просто не знали. Ректор, которому я представился по обычаю, а более из любопытства, сделал мне выговор за не совсем чистый воротничок, и я ушел от него покрасневший  от смущения и досады. Профессора давали много интересных впечатле-


НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ В ПЕТЕРБУРГЕ
23
ний. Лесгафт увлекал меня своей темпераментностью, Коновалов красноречием, Сергиевич артистическим чтением юридических древностей, но всё это было «не то». И я скучал по своему Нижнему. Там у нас была уже довольно большая организация, сложившаяся до появления братьев Красиных на нашем горизонте. В центре ее было трое: П. Н. Скворцов, М. Г. Григорьев и И. П. Гольденберг.
П. Н. Скворцов был колоритен. Невысокого роста, в очках, с густой щетиной волос на голове, с предлинным Камышевым мундштуком и вечно дымящей папиросой, он был большим начетчиком Маркса, которого (конечно, первый том) знал чуть ли не наизусть и любил цитировать. Выходец из народных низов, посидевший изрядно в «Крестах», он самоучкой стал литератором, статистиком. Превосходный статистик, — говорил о нем Владимир Ильич, — но совершенно невозможен, как только выходит из области цифр, упрямый и ограниченный схоластик. Его статьи о крестьянском хозяйстве в «Юридическом вестнике», 1 где впервые был отброшен народнический прием средних цифр и применен метод разработки статистических данных по группам хозяйств, обратили на себя внимание всех марксистов того времени и создали автору славу видного теоретика марксизма, каким он, однако, не мог быть по недостатку у него общего и, в частности, исторического образования. Он импонировал нам, более молодым членам организации, и своим званием литератора и, главное, той неутолимой ненавистью, которой дышало каждое его слово, к классовому обществу вообще и в особенности к нашему буржуазно-дворянскому строю.
Оратор он был плохой, говорил нескладно, его попытки заниматься с рабочими кончались обыкновенно неудачно; но он умел метким язвительным словом сорвать маску с народолюбцев, слащавых интеллигентов, либералов и радикалов, разоблачить их мещанскую ограниченность, показать отсутствие в них, несмотря на красивые фразы, подлинной революционности. В интеллигентных кругах Нижнего его не любили, считали озлобленным оригиналом, «односторонним» — словечко, которым нередко наделяли марксистов.
Доставать работу было для Скворцова не легким делом, он часто нуждался, жил в бедной маленькой комнате, заваленной рукописями и книгами. Он много писал, но мало печатался. Народническая и просто либеральная пресса бойкотировала его, как и вообще всё наше направление. Среди многих других его работ в наших кружках циркулировала рукопись,
1 «Юридический вестник» — ежемесячный журнал, издававшийся в Москве с 1867 по 1892 г., орган либерально-буржуазной интеллигенции.


24
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
посвященная критике курса политической экономии профессора Ходского. Автор посылал ее в некоторые редакции, но безрезультатно. Интересная во многих отношениях, статья так и не увидела света. Литературные неудачи, вечная нужда, личное одиночество, отсутствие большого общественного дела — всё это напоило желчью его сердце.1
И. П. Гольденберг прожил в Нижнем года два, кончил свое образование в реальном училище. Красивый, ловкий, пылкий декларатор, красноречивый, он группировал учащуюся молодежь. Кружки гимназистов, реалистов, семинаристов под его руководством изучали Маркса, речи Лассаля, статьи Энгельса, Плеханова.
Душой собственно рабочей пропаганды был М. Г. Григорьев. Долгое время и его работа шла, главным образом, среди учащейся молодежи. В одно из моих частых посещений его жилища зимой 1891 или 1892 года я встретил у Григорьева Н. Е. Федосеева, прожившего у него два дня проездом куда-то.2 Идейным родоначальником нижегородской организации следует считать именно Федосеева, а не Л. Б. Красина, так как с ним были связаны по Казани наши главари Скворцов и Григорьев и вместе с ним воспринимали они в ранние свои годы марксистские идеи. Федосеев произвел на меня большое впечатление эрудицией, широтой горизонта, смелостью силлогизмов, темпераментностью. В нем было то, чего не хватало нашим нижегородцам, — обобщающие идеи, уменье применять голые положения теории к русским условиям и способность широко ставить практические задачи движения, выдвигать программные вопросы. У него были перспективы создания всероссийской организации и соображения о том, как и на какой почве вовлекать возможно большие группы рабочих в наши организации. Мы не задумывались над этим и не ставили себе таких вопросов. Федосеев, видимо, был больше всего занят именно этими вопросами. Здесь же я получил от него незаконченную рукопись его работы об освобождении крестьян, которую наскоро прочитал дома. Она произвела на меня большое впечатление. Это был первый для меня опыт приложения марксистского метода к исследованию исторических явлений. Я увидел, что быть марксистом не значит более или менее умело подбирать цитаты из Маркса—Энгельса, а уметь мыс-
1 Некоторые товарищи смешивают его с И. И. Скворцовым-Степановым, одно время редактором «Известий», но это совершенно разные лица, разных пониманий, разной психологии. (Прим. автора.)
2 У того же Григорьева я встретил и другого казанца, Лалаянца, пробывшего у него несколько дней. Мы возили его, желавшего познакомиться с постановкой у нас пропаганды, в наши заречные кружки и в Сормово. (Прим. автора.)


НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ в ПЕТЕРБУРГЕ
25
лить так, как мыслили бы Маркс и Энгельс при обсуждении или исследовании вопросов общественно-исторического значения.
Однако еще до приезда Федосеева нас мучил вопрос о том, как перевести нашу машину с холостого хода на продуктивный, как завязать связи с рабочими, как начать среди них пропаганду. Делу помог случай.
Григорьев, как и Скворцов, уже получил боевое крещение, отсидев около года в «Крестах» по казанскому делу. Перед самым выходом из тюрьмы он случайно столкнулся там с отбывавшим заключение по рижскому делу рабочим Гуревичем, которому успел сказать, что будет жить в Нижнем. Высланный в Нижний же, Гуревич поступил там рабочим на один из местных заводов, разыскал Григорьева, стал получать от него литературу, начал заводить знакомства в рабочей среде, подбирать товарищей и организовывать их в кружки. Со временем дело разрослось. Гуревич скоро оставил Нижний, но сеть кружков расширялась, и в 1891—1892 годах мы уже устраивали маевки на Фофановых горах и на берегах Оки, собиравшие несколько десятков рабочих. Пропаганда стала на солидную почву особенно после появления в Нижнем Круковского. После того как многие из нас оставили Нижний, душой дела стал там А. С. Розанов, также высланный из Москвы, которому и удалось продержаться в Нижнем до того момента, когда движение стало массовым. Легенда о том, что какая-то особая организация создалась в Нижнем вокруг А. А. Кузнецова, могла возникнуть только на основании непроверенных материалов жандармских дознаний, приписавших Кузнецову роль заметно преувеличенную.
Кузнецов появился на нижегородском горизонте летом 1893 года, когда организация уже вполне сложилась и окрепла усилиями Григорьева, Гольденберга, Розанова и др. В это время я, готовясь к отъезду в университет, уже стал отходить от нижегородской организации, с которой, однако, не порывал связей до самого конца своего легального существования, то есть до осени 1896 года. Появляясь в Нижнем каждые каникулы, летние и рождественские, я привозил туда нелегальную литературу, знакомил товарищей с состоянием революционной работы в столицах, с новыми течениями революционной мысли, новыми приемами пропаганды и подпольной техники. Я же в 1895 году привез туда из Москвы и брошюру «Об агитации». В конце декабря 1893 года состоялось мое знакомство с Кузнецовым. Он сблизился с нашей организацией через своего друга Яшнова, студента Московского технического училища, с которым у нас установилась


26  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
связь через его товарищей — реалистов Юдина, Марышева, Котова и других, бывших в кружке Гольденберга.
Это были всё наши старые знакомцы. Также и все другие связи и знакомства, о которых Кузнецов говорил на допросах как о своем приобретении, были нашими давними связями как в интеллигентной среде (сёстры Рукавишниковы, Распопова, Фридман, мой школьный товарищ, и др.), таки среди рабочих. Пятибратов, Шишкин, Бронин, Любимцев, Багаев, Замошников — все эти рабочие входили в нашу организацию задолго до появления Кузнецова. В зиму 1894 года в  Нижнем жили Румянцев, Кулябко, Кржижановский, которые еще более развили эти связи. В это время к организации примкнули Вигдорчик, мой товарищ по гимназии, и др.
Между тем с августа 1894 года по июль 1895 года Кузнецов был за границей. Уже там он обнаружил свою идеологическую неустойчивость. Он не «сошелся» с Группой «Освобождение труда». Арестованный в июле 1896 года,, Кузнецов уже в августе стал давать откровенные показания, выставляя себя в них вожаком движения. Не желая, однако, казаться слишком «красным», он в своих показаниях старательно подчеркивал якобы мирный, неполитический характер движения, что, по существу, было совершенным вздором: в то время нижегородцы стояли на почве принципов революционной социал-демократии и никогда не забывали политических задач движения.
Такое поведение на допросах стоило Кузнецову многих упреков впоследствии, даже обвинений в предательстве. Я считаю его честным товарищем, хотя по легкомыслию он и наговорил в своих показаниях много лишнего. Он был позже членом Государственной думы, но никакой политической роли ни в ней, ни после того не играл.
Приехав в Петербург и пламенея желанием как можно скорее связаться со столичным пролетариатом, я рассчитывал больше всего на случай, который помог бы завязать знакомства. Единственная зацепка, которую я мог бы использовать, были братья Красины, но Леонида Борисовича не было в городе, он был уже где-то в Сибири в это время, а Герман Борисович как-то не внушал мне симпатии. Был он непривычно для меня сдержан, суховат в обращении, с некоторой долей скептицизма в своих суждениях, не было в нем — по крайней мере мне так казалось — настоящего революционного энтузиазма, и я не спешил возобновлять с ним знакомства. Между тем никаких традиций петербургского рабочего движения я не знал. Попытки завязать знакомство просто на улицах в рабочих кварталах, в пивных и трактирах не приносили мне ничего интересного. Наконец я узнал адрес и нашел Германа


НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ в ПЕТЕРБУРГЕ  27
Борисовича в маленькой студенческой комнатке где-то на Серпуховской. Он принял меня приветливо и на мою просьбу свести меня с рабочими обещал дать кружок. Прежде, однако, он познакомил меня со своими товарищами.
Кажется, у Запорожца состоялось это свидание, куда мы пришли вдвоем с А. А. Ванеевым. Присутствие ли этого последнего, тоже технолога и, следовательно, корпоративно близкого, или рекомендация Красина, но только бывшие тут С. И. Радченко, В. В. Старкови А. Л. Малченко после краткой беседы и выяснения «точек зрения» признали нас обоих достойными получить рабочий кружок. И вскоре же в одно из воскресений я направился на Торговую улицу, где встретил меня по условленному паролю один из «старых» рабочих  —  Кайзер, организатор кружка, тут же и представивший меня моим слушателям. Кайзер ушел и более в кружке не появлялся. Я не помню теперь имен этих моих первых петербургских товарищей, кроме Ильина и, помнится, Мухина, у которого был какой-то физический недостаток,— как будто недоставало пальца на руке. Все они были рабочими Адмиралтейского завода. Одновременно получил кружок и Ванеев.
Собрание рабочего кружка на Торговой улице происходило в обстановке, обычной в таких случаях. По воскресеньям утром часов в одиннадцать приходил пропагандист в прибранную по-праздничному комнату, в которой жил ее хозяин, часто бывший главой, организатором кружка. Комнаты побольше, в два окна, посветлее и почище были у механических рабочих — слесарей, токарей, лекальщиков, работавших на казенных, особенно судостроительных заводах. На овальном старомодном столе перед диваном водружался огромный «хозяйский» самовар со всеми принадлежностями чаепития, ставился белый, нарезанный большими кусками хлеб, масло. На случай неожиданного посещения дворника или полицейского чина ставилась на стол бутылка водки, так и остававшаяся непочатой до ухода пропагандиста. О чае, вообще об угощении никто не думал, всё это было только декорацией, потому что собравшиеся позавтракали уже до этого. Чисто вымытый крашеный пол, аккуратно прибранная постель с байковым одеялом, книжная полка со старыми, 70-х и 80-х годов, журналами, сочинениями Шелгунова, разрозненными томами народнических беллетристов, праздничные пиджачки и крахмальные воротники хозяина и его гостей — всё это производило впечатление культурной, опрятной жизни, трудовой и интеллигентной.
Совсем иное впечатление оставляли жилища ткачей, прядильщиков и неквалифицированных рабочих. Впрочем, это зависело также и от того, в каком районе города бывали собрания. Близ порта, в прилегающих к нему улицах, или в линиях


28
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Васильевского острова, в районе Гавани и Балтийского завода население жило менее скученно, чем за Невской или Нарвской заставой, или на Обводном канале, где пропагандист в дешевых, до отказа переполненных квартирах с трудом находил искомую комнату, узкую, как щель, темноватую, душную, убого обставленную; да еще иной раз хозяин комнаты был семейный человек, и жена его, с грудным ребенком на руках, простая женщина, не искушенная в отвлеченном мышлении, сидела тут же на кровати, внимательно прислушиваясь к разговору четырех-пяти членов кружка. И не только внешняя обстановка, — духовный облик собравшихся был здесь несколько иной: не замечалось у них той сравнительно высокой интеллигентности, начитанности, развитых навыков в формулировке мыслей, в постановке разных вопросов; и самый способ выражения мысли тут был иной — тяжеловесный, неуклюжий, неловкий. Именно среди таких наших слушателей того времени была заметна одна черта: сосредоточенное, я бы даже сказал благоговейное, отношение к идеям нашей пропаганды, к новому для них учению о борьбе классов,  о перспективах, которые эта борьба открывала пролетариату, о путях обновления жизни, освобождения от ужасов нищеты, зависимости, приниженности.
Ниже в социальном отношении стоявшие рабочие, так или иначе, родством или повинностями, связанные с деревней, у которых еще свежа была в памяти вся тьма деревенского существования: и трудности в получении паспорта, и принудительные платежи за землю, давно брошенную, высокомерие и алчность помещиков и кулаков, и произвол административных сошек, и продажи животишек за недоимки, и порка за ослушание начальства, — такие рабочие с особенной жадностью слушали проповедь о равенстве всех людей, о праве каждого на человеческое существование. Они внимали словам пропагандиста, как новому откровению, как проповеди новой веры, служению которой они себя отдавали самоотверженно и безвозвратно, всегда готовые пострадать за эту веру. В отличие от них «умственные», главным образом рабочие металлообрабатывающих предприятий, распропагандированные нами, хотели учиться, быть прежде всего образованными людьми, постигнуть учение К. Маркса и Ф. Энгельса во всей полноте, чтобы распространять его затем шире и глубже, никогда не опускаясь морально с той высоты, на которую возвела их принятая на себя миссия.
Пропагандист вел свой кружок, — а случалось и два, — пока какие-нибудь «объективные» обстоятельства не разрушали его: бытовые условия, переезды рабочих, отъезд самого пропагандиста или полицейские преследования. Я любил при-


НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ в ПЕТЕРБУРГЕ  29
ходить в знакомую уже обстановку к знакомым лицам, подготовившись к очередной теме занятий, предвидя и предвкушая те вопросы, которые мне могут задать сегодня, приготовив на них сочные, жгучие ответы. И люди, видимо, любили меня слушать и также до известной степени готовились к своим вопросам, как будто в какой-нибудь воскресной школе, только тематика была иная.
Но случалось иной раз получить неожиданное извещение: телефонов тогда не было, и вот забежит утром кто-нибудь из товарищей сказать, что Запорожец заболел и не может сегодня вечером пойти в свой кружок за Невской заставой. Я и иду туда и после неловких сначала и недоверчивых объяснений выполняю свое задание, обыкновенно выбирая для занятий свою собственную тему, а иногда ограничиваясь расспросами о житье-бытье, о делах на заводе.
Идя в рабочий кружок, мы, интеллигенты, никак не маскировались, шли в нашем обыденном платье, конечно не в форменном студенческом пальто. Я, помню, удивился однажды, направляясь в воскресный полдень к Путиловскому заводу и встретив в районе Огородного переулка Владимира Ильича Ленина в новом пальто и круглой меховой шапке с бархатным верхом. Уже позже, особенно во время грандиозной забастовки 1896 года, интеллигенты приходили на массовки в лесу у Путиловской ветки, или в поле за Волковым кладбищем, или на берегу Обводного канала, где собирались сотни и тысячи рабочих. Наши товарищи агитаторы приходили в высоких сапогах и рабочих блузах, вымазав иной раз лицо и руки сажей и, став на импровизированное возвышение, читали листовки и произносили возбуждающие речи.
Занятия мои на Торговой улице пошли, по-видимому, успешно, так как вскоре я получил и другой кружок, где-то за заставой. Мало того, мне было поручено специально заняться с одним «умственным» рабочим, желавшим основательно усвоить «Капитал». И вот ко мне стал захаживать приличный и скромный молодой человек, с которым мы вместе преодолевали теорию стоимости, страницу за страницей «Капитала», который и самому руководителю казался сугубо головоломным и не всегда понятным. Это был товарищ Норинский. Не уверен, дали ли ему что-нибудь положительное эти занятия. Продолжались они с перерывами не более двух месяцев, и затем Норинский довольно внезапно исчез с моего горизонта. Он был арестован и выслан.1 В изъявление признательности Норинский сделал мне подарок, очень меня тронувший,—
1 К. Норинский. Мои воспоминания. Сб. «От группы Благоева к „Союзу борьбы” 1886—1894 гг.». Госиздат, Донское отделение, 1921, стр. 21.


30
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
маленькую стальную наковальню и молоток на ней, очень хорошую вещичку для письменного стола.
В то же время меня занимала мысль об организации кружков среди студентов Петербургского университета. Казалось невероятным, чтобы при том характере поветрия, какой приобретал марксизм как направление мысли среди интеллигентской молодежи, он стал исключительной монополией студентов Технологического института. Должны же быть группы и среди университетских студентов, думалось мне. Однако в своей массе они производили безнадежное впечатление в отношении общественных интересов и настроений. Я наблюдал эту массу не только в аудиториях, но и на собраниях. В день годовщины университета, 8 февраля, устраивалось «чаепитие» с приглашением маститых литераторов и немногих чтимых студентами профессоров: Лесгафта, Кареева и др. Большинство наших профессоров, при всех своих талантах и учености» были закоснелыми консерваторами, чуждались «улицы». «Чаепития» 1894—1895 годов проходили вяло, в речах выступавших студентов (Бартольда и других) звучали отголоски замиравшего народовольчества. Не  выступал ни один марксист.
Наконец мне удалось попасть в один кружок саморазвития» где еще не было даже решено, чем заниматься — изучением Ницше или Маркса. Однако при энергичном содействии организатора этого кружка В. К. Сережникова мы скоро произвели чистку его состава. Кружок этот дал кроме Сережникова еще несколько добрых товарищей, впоследствии членов «Союза борьбы»: Л. Г. Попова, Богданова, Стратановича (оба последние умерли в ссылке).
Я был особенно доволен занятиями с рабочими. Посещения кружков давали мне большое нравственное удовлетворение. Я чувствовал, что теперь вошел в соприкосновение с этой огромной потенциальной силой — петербургским пролетариатом. В наших беседах мы говорили о самых разнообразных предметах. Обыкновенно я прежде всего отвечал на предлагавшиеся мне вопросы, вызванные у моих слушателей прочитанными книгами или размышлениями о явлениях природы, о религиозных верованиях, о бытовых предрассудках, о событиях исторических, о явлениях современности. Товарищи рассказывали мне о различных случаях заводской жизни, о порядках на постройке или при спуске нового корабля, о самодурстве начальника порта адмирала Верховского, о выпуске из мастерской (на Путиловском заводе) сотого паровоза и т. п. В их вопросах научно-теоретического характера была одна особенность — они всегда хотели знать генезис (происхождение) интересовавших их явлений илй вещей: как появился мир


НА РЕВОЛЮЦИОННОЙ РАБОТЕ В ПЕТЕРБУРГЕ
31
и человек на земле, как складывался и развивался государственный и общественный строй, как образовалась императорская власть, бессмертна ли душа и как возникла сказка о загробной жизни, что такое наши государственные учреждения, министерства, Государственный совет, сенат и пр.
За три года работы в Петербурге мне пришлось побывать во многих рабочих кружках в самых различных районах города. Всюду среди рабочих металлообрабатывающих предприятий  — на Балтийском, на Невском заводе, у Лесснера и пр. — характер интересов был более или менее однороден. Ткачи и прядильщики были, конечно, более элементарны. Я не помню, однако, случая, чтобы в кружках металлистов в их вопросах когда-нибудь обнаруживался интерес к жизни деревни, к положению крестьянина, к порядкам, или, вернее, к беспорядкам, сословного строя и связанному с этим бесправию. Позже, во второй период моей революционной деятельности, уже после первой ссылки, когда мне приходилось вести пропаганду среди солдат, вопросы деревни (одинаково в Риге и в Красноярске), наоборот, настойчиво выдвигались собеседниками на первый план. Здесь же я имел дело с чистыми пролетариями, давно оторвавшимися от земли и от интересов деревни.


ГЛАВА III
ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
Кто были эти товарищи, первоначальные члены будущего «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»? Было их немного, и имена их теперь всем известны. Происходили они из бедных, во всяком случае не зажиточных, семей, из крестьян, как Запорожец, мелких торговцев и мещан, как Радченко, или из чиновничьей среды, как братья Красины, Ванеев или я. Кажется, одна только Н. К. Крупская была из старой дворянской семьи, с которой она давно, по-видимому, порвала всякие отношения, потому что никакого упоминания о ее родственных связях, сестрах или братьях мы никогда от нее не слышали, и жила она на заработок от службы в Управлении железной дороги. Отец Владимира Ильича был инспектором народных училищ. Но мы не интересовались социальным происхождением наших товарищей. Мы искали друг в друге только одного, того, что и объединяло нас в крепкую, дружную семью, — революционного воодушевления, пламенной жажды борьбы с проклятием существующего порядка, готовности пожертвовать всем, даже жизнью, ради воплощения в человеческих отношениях свободы и справедливости. По своим личным свойствам каждый из нас был, конечно, вполне индивидуален: спокойный, сдержанный, даже несколько скрытный, но добродушный Степан Радченко, с хохлацким юмором и с хитрой усмешкой опытного конспиратора; чувствительный и нежный поэт-революционер Кржижановский; всегда казавшийся замкнутым в себе Старков, которому, по-видимому, чужды были всякие сантименты; Малченко — изящный брюнет, с лицом провинциального тенора, всегда молчаливый, всегда любезный товарищ; широкоплечий, кудлатый Запорожец, в глазах которого светилась вера подвижника; Ванеев — с его тонкой иронией, в которой сквозил затаенный в душе скептицизм


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
33-
Дом № 58 по Сергиевской ул. (ныне ул, Чайковского), в котором В. И. Ленин поселился в 1893 году по прибытии из Самары. Фото 1958 года
к вещам и людям; и, наконец, я, смотревший на мир жадно открытыми глазами, часто полными наивного недоумения, которое приводило иногда в смешливое настроение Владимира Ильича.
Мы много читали, многому учились, особенно хорошо знали первый том «Капитала», для своего времени и для нашего возраста были достаточно образованными людьми, но ни на ком из нас не мог бы я остановиться, как на индивидуальности выдающейся, крупной личности, оставляющей после себя след в истории, способной увлекать сердца, влиять на толпу, заражать ее своим настроением, воодушевлять своими идеями.
Мы были идеалисты по своей психологии, полны жертвенности, мы были славные русские интеллигенты, — но и только.
3 М. Сильвин


34
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Владимир Ильич с первых моментов своего появления в нашем кружке производил впечатление особой одаренности. Мало того, что он был очень умен и высокообразован, — в его психике было нечто такое, что подчиняло ему слушателей или собеседников. Чувствовалось, что этот человек нашел самого себя, что основные целевые устремления определились у него прочно, на всю жизнь. Слушавшие Владимира Ильича подчинялись влиянию его выдающейся индивидуальности, его неотразимым аргументам, железной логике его мыслей, проникались его идеалами.
Но пока Ленина еще не было среди нас.
Время от времени, не регулярно, в порядке товарищеских встреч или взаимных посещений, мы собирались и обсуждали вопросы нашей «революционной» работы. Каждый сообщал, сколько у него слушателей, как посещаются занятия, какие вопросы ставятся. Чтобы отвечать на все предъявлявшиеся нам вопросы, надо было и самим много читать и рекомендовать книги товарищам рабочим. Для кружков составлялись дешевые библиотечки популярных книг, которые иной раз отсылались им целыми комплектами в провинцию, в фабричные местности, иногда даже в деревни.
Подбором этих библиотечек, их добыванием через просветительные общества, а несколько позже через склад Калмыковой занялись мои землячки С. П. и З. П. Невзоровы и их близкий товарищ А. А. Якубова. Все трое были слушательницами высших курсов. Начав с библиотечек, с собрания денежных средств и изыскания источников доходов для организации, с подыскивания квартир для собраний, хранения нелегальной литературы и  т. п., этот кружок курсисток всё теснее входил в общую нашу работу, и вскоре все они стали полноправными членами организации.
Я еще не знал тогда, что, занимаясь в вечерних классах для рабочих за Невской заставой вместе с Крупской, Якубова, Куделли, Чечулина и другие оказывали и более важные «услуги», помогая расширять связи в рабочей среде, и являлись посредниками при конспиративных сношениях отдельных работавших в то время в Петербурге и очень мало связанных между собой социал-демократических организаций.
Через такую же вечернюю школу на Ямской улице они были связаны с группой, ведшей независимо от нас социал- демократическую пропаганду среди рабочих; членами этой группы были Сибилева, Агринская, Лепешинский, Плаксин и др.1 Было еще и третье направление этих связей — к группе
1 М. А. Сильвин ошибается: школа Русского технического общества помещалась по Глазовой ул., д. 14. Занятия в этой школе вели В. Сибилева, сестры Агринские и другие, которые в то время входили в кружок


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
35
Сущинского, Чернышева, Тахтарева с товарищами. Но мне об этом пока не говорили. Все мои друзья-технологи, кроме Ванеева, были старше меня и смотрели на меня как на испытуемого. Сам же я старался придерживаться основного правила конспирации: ни о чем не спрашивай, что тебя прямо не касается. Впрочем, молчаливое признание моей равноправности пришло довольно скоро. Но и в этот начальный период у меня прорывалось иной раз нетерпение.
Держателем всех связей, хранителем всех тайн, еще со времени Бруснева и Голубева, в нашем кружке был С. И. Радченко. К нему-то я иногда и обращался на наших собраниях с общими вопросами: много ли в Петербурге таких кружков, как у меня, связаны ли они между собой, есть ли какая-нибудь другая социал-демократическая организация, кроме нашей. Незлобивый, добродушный Степан Иванович, таинственно помолчав, мрачным полушепотом закоренелого заговорщика бросал отрывочные фразы: «Конечно есть центр... такому желторотому, как вы, еще рано об этом знать. — И после минутного молчания продолжал: — Есть несколько старых рабочих... они и держат связь между кружками. Есть у них центральная касса, библиотека... Есть и другие организации, так же, как мы, они ведут пропаганду. Иногда совместно добываем литературу... через поляков-технологов». Больше я ничего от него не узнал. «Старые» революционные рабочие очень меня заинтересовали, и только случайно, зайдя как-то к Кржижановскому, который жил вместе со Старковым, я увидел у него бородатого Фунтиков а и еще кого-то из этих «старых». Кржижановский отзывался о них восторженно, как об энергичных и деятельных революционерах.
В какой мере эти старые рабочие (Фишер, Богданов, Кайзер, Норинский, Фунтиков, Шелгунов, Бабушкин и другие,  — со многими из них я позже познакомился) являлись руководителями и были ли они на высоте своей задачи, я этого не знал. В нашей же интеллигентской организации никакого руководства не замечалось, не было у нас лидера, который давал бы руководящие организационные идеи, предложил план, программу деятельности на более или менее длительный период. Ведем пропаганду, подготовляем кадры. Когда наступит желанный исторический момент революции, эти кадры помогут нам организовать выступление рабочих масс, классовообособленное, со своими коммунистическими требованиями. Вот в таких смутных общих выражениях, приблизительно,
так называемых «воскресников». П. Н. Лепешинский в своих воспоминаниях пишет, что в Глазовской школе «была подобрана учительская радикальная интеллигенция не из социал-демократической среды», (см. П. Н. Лепешинский. «На повороте». Госполитиздат, 1955, стр. 32).
3*


36
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
отдавали мы себе отчет о наших задачах и целях нашей работы. Не было у нас даже никакой общей для всех программы кружковых занятий. Излагали естествознание по Рубакину, Фламмариону и другим авторам, политэкономию по первому тому «Капитала», историю и прочее как кому придется. Запорожец однажды сообщил нам, что в беседах по русской истории он должен был углубиться в самый корень вопроса о происхождении Руси и рассказывал слушателям о гуцулах, предках славян, о которых он вычитал где-то в книгах. Над ним посмеялись, прозвали его гуцулом, но и по этому поводу никто не поставил вопроса широко, программно: как надо и как не надо вести пропаганду социалистических идей.
Как я выше сказал, в это время в Петербурге вели пропаганду среди рабочих и некоторые другие кружки, объединения с которыми у нас не было отчасти по конспиративным соображениям, отчасти вследствие того, что, по нашему мнению, у членов этих кружков не вполне четко определилась марксистская идеология. Один из этих кружков, в который входили доктор Плаксин, Агринская, Сибилева, Антушевский, Лепешинский и другие, изъявил желание передать нам некоторые свои связи среди рабочих, так как наша организация располагала более многочисленными и лучше подготовленными теоретически кадрами пропагандистов.
Вследствие состоявшегося по этому вопросу соглашения Ванеев принял на себя ведение рабочего кружка, собиравшегося в комнате у Ф. Норинской. Собрания у Норинской посещали рабочие: братья Ивановы (один из них и привел туда Ванеева), Ефремов и Садов — путиловцы, Рядов—литограф, Желабина — с Резиновой мануфактуры и др. Заходили туда и Шелгунов, Меркулов, Б. Зиновьев и другие рабочие, игравшие особенно активную роль в движении и до известной степени наблюдавшие за ходом пропаганды. Хозяином квартиры был рабочий Галл, английский гражданин, также принадлежавший к организации, давший впоследствии на допросах «откровенные» показания. Его показания проливают некоторый свет на то, как велось нами дело в кружках. Галл показал:
«На этих сходках Ванеев читал биографию Лассаля и толковал о том, чтобы рабочие устраивали стачки с целью требовать возвышения заработной платы и уменьшения рабочего дня и для устранения эксплуатации рабочих их хозяевами, при этом Ванеев, именовавшийся «Антоном», нападал на правительство, обвиняя его в том, что оно не защищает рабочих от произвола фабрикантов».1
А.  Ванеев стремился как можно шире использовать для
1 См. В. И. Ленин. Соч., изд. 1, т. I, стр. 545—546. Приложения.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ  37
нашего кружка открывшиеся новые связи с рабочими и познакомился с работавшим на Колпинском заводе Кайзером, который на допросе 18 января 1896 года показал об этом следующее:
«Во второй половине июля (1895) ко мне у общественной лавки подошел Ванеев и сказал: «Здравствуйте, я прислан к вам известными вам Лидией Капитоновной и Верой Владимировной, моя фамилия Ванеев; позвольте с вами познакомиться». Передал, что Сибилева уехала. Я отнесся к нему первоначально очень доверчиво, и он в тот же вечер пошел со мной ко мне и пил у меня чай, но, вследствие того, что он долго и тщательно рылся в моих книгах, у меня зародились некоторые подозрения, результатом которых и было письмо к моей жене».
В этом письме, найденном при обыске, Кайзер просил жену проверить у Сибилевой, действительно ли она рекомендует Ванеева.
Связи в Колпине А. Ванеев скоро, однако, передал своему брату Василию, тоже переехавшему в Петербург и устроившемуся на работу в Колпине.1
Наша теоретическая подготовленность как марксистов была слабовата. Мы много работали, читали, но большей частью бессистемно, случайно, по мере возникавших у нас вопросов. Технологи, кроме того, были загружены своими институтскими занятиями. Когда Ванеев, с которым мы в январе 1894 года поселились в одной комнате, зубрил, бывало, химию или дифференциальное исчисление, или сидел над техническим проектом, я думал, что вот так же проводят время и его коллеги, им не до теорий социализма. Всё злободневное, касавшееся нашей идеологии, мы, конечно, прочитывали: Николай-она (Даниельсона Н. Ф.), Михайловского, В. В. (Воронцова В. П.) и Н. Водовозова. Мы читали всё, что могли достать, из Плеханова, Маркса, Энгельса, Лассаля, Каутского; читали наших экономистов: Чупрова, Ходского, Иванюкова (о близких отношениях последнего к Плеханову мы ни тогда, ни после не подозревали), Ключевского и других историков.
Надо сказать и то, что марксистская литература того времени была невелика, по крайней мере на русском языке, а иностранные мы знали плохо. От Невзоровых и Радченко я слышал, что есть в Петербурге образованные марксисты, называли имена Струве, Классона, Потресова, но говорили, что они держатся особняком, как своего рода духовная аристократия, чуждаются революционных кружков, много работают теоретически, хорошо знают языки и даже пишут в немецких
1 См. В. И. Ленин. Соч., изд. 1, т. I, стр. 542. Приложения.


38
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
журналах. Заглазно уже было у меня недоброе чувство к этой публике, — русские марксисты не желают писать для русских! Я не делал попытки войти в круг этих людей, робея перед ними со своим убогим теоретическим багажом. Однажды только случилось мне быть на какой-то студенческой вечеринке, где среди другой молодежи познакомили меня с Кудрявцевым.
Рыжебородый Кудрявцев держался по-товарищески просто, а я чувствовал некоторое почтение к нему, переводчику недавно вышедшей книги Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Неужели он, однако, думает, что его гражданский долг в отношении рабочего класса ограничивается переводом Энгельса, почему он не идет к рабочим, не несет им свои знания? Это казалось мне странным. Владимир Ильич, которому я рассказал позже об этом знакомстве, разбил всё мое почтение к Кудрявцеву несколькими словами:
— Филолог, профессор, а переводит книжку, не зная языка. Он перевел: «Англичане дошли до Байонета», тогда как у Энгельса смысл простой: наткнулись на штыки. Переводчик!
Как видно, не одни только мы, студенты, плохо знали языки.
Позже я присмотрелся к этому типу марксистско-образованных людей, лишенных склонности жертвовать собой для рабочего дела, отдавать себя целиком революции. Эти образованные люди отчетливо сознавали явную старомодность и всю реакционность народнической идеологии, видели необходимость развития капитализма и желали его развития как перехода от варварства к цивилизации. Они понимали, какой нелепостью является на пути этого развития наш сословный строй, и знали, что сломать его может только рабочее движение. Они посильно помогали этому движению и средствами и личным участием, но по возможности обеспечив себе предварительно тыл: застраховав себя от участи профессионального революционера.
Этот тип имел много разновидностей. Например, известный писатель Гарин-Михайловский сочувствовал нам, щедро жертвовал в нашу кассу, давал средства на наши издания («Самарский вестник»,1 «Вестник жизни»2 и др.), редактиро-
1 «Самарский вестник» — ежедневная газета, выходившая с 1883 по 1904 г. в Самаре. В 90-х гг. XIX в. в газете были напечатаны отдельные статьи русских марксистов.
2 «Вестник жизни» — научный литературный и политический журнал, легальный большевистский орган. Выходил в Петербурге с 30 марта 1906 по 30 сентября 1907 г.; в 1906 г. — еженедельно, а в 1907 г. — ежемесячно. В журнале принимали участие: В. И. Ленин, М. С. Ольминский, В. В. Воровский, А. В. Луначарский, А. М. Горький и др. В. И. Ленин напечатал в журнале несколько статей.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ  39
вал социал-демократический журнал «Вестник жизни», но, конечно, по своим устремлениям, по роду деятельности, по общественному положению Н. Г. Гарин был совершенно чужд нашим революционным задачам.
Владимир Ильич недолюбливал людей этого сорта. Будучи лично крупным человеком и сознавая это, имея все данные стать известным профессором, ученым или «общественным деятелем», Владимир Ильич бросил без колебаний все сокровища своего гения в горнило революции. Профессионального революционера он предпочитал всякой другой разновидности марксиста. Отсюда и его ревность к более точному определению членства в партии, вызвавшему ожесточенную борьбу двух течений на втором съезде. Он хорошо понимал, о чем идет, в сущности, речь, —  о расплывчатой, и потому склонной к компромиссам, или о монолитной, непримиримо революционной организации.
Так мы и жили всю осень 1893 года. Жизнь шла сама по себе, вне нашего круга. Местами волновались рабочие,— в Харькове, в Риге, в Егорьевске, в Иванове, даже у нас под носом в Петербурге, а мы продолжали вести свое обучение в кружках прежним тихим манером. Появлялись новые книги, вызывавшие волнение умов, обсуждения и споры, а мы пережевывали теорию стоимости. Развитие капитализма в России, самый бьющий факт нашей современности, понималось нами довольно своеобразно, узко и схематически. Оно означало, по нашему мнению, пролетаризацию крестьянства, рост финансового, банковского и промышленного, производственного капитала, развитие фабрик и заводов, рост крупных предприятий за счет мелких и соответственное увеличение числа рабочих, «имманентный» рост их сплоченности, повышение их боевой энергии, развитие в них классового самосознания и т. д.
Сколько кропотливого труда и полемической страсти было затрачено на то, чтобы доказать, что в такой-то губернии не пятнадцать, а уже двадцать пять процентов безлошадных! Капитализм в сельском хозяйстве мы понимали как процесс экспроприации «самостоятельных» крестьян, превращения их в пролетариев и рост «капитализированных» сельскохозяйственных предприятий или имений со свеклосахарными, винокуренными заводами, сыроварнями и т. п. Доводом Николая-она и других, что у нас для развития капитализма нет почвы, что внешний рынок для России закрыт конкуренцией более развитых стран, а внутренний рынок весьма ограниченной емкости вследствие разорения и нищеты крестьян, что у нас вместо роста производства и накопления капиталов происходит процесс всеобщего обнищания, которое может быть остановлено только «поворотом государственной власти на путь «разумной»


40
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
политики, — всем этим доводам мы могли противопоставить лишь довольно жалкий лепет об общих законах, о «стадиях» общественного развития и статистические выкладки о росте нашего крупного капитализма.
На этом уровне теоретической беспомощности, топтания на одном месте в нашей «революционной» пропаганде и незнания того, что принесет нам завтрашний день и что мы принесем ему, на этой ступени и застало нас появление Владимира Ильича Ленина. Вероятно, это было в октябре 1893 года, так как к тому времени я уже не только успел переменить адрес и перебраться с Васильевского острова на Мещанскую (ныне Гражданская), дом № 14, ближе к технологам, но уже довольно тесно вошел в организацию и занимался в кружках. Именно на эту квартиру и ходил ко мне Норинский. Владимир Ильич имел для меня письмо от нижегородцев, к которым он заезжал по дороге познакомиться с особенно интересовавшим его П. Н. Скворцовым и установить связь. По-видимому, это знакомство дало ему меньше, чем он ожидал. В теоретическом отношении нижегородцы были по-провинциальному слабоваты, напирая больше на «практику». Владимир Ильич, однако, пытался использовать статистическое трудолюбие Скворцова, его несомненно марксистскую трактовку вопросов крестьянского хозяйства и предложил ему дать статью для «Материалов»1, которая была напечатана, но, как и весь сборник, не увидела большого света.
Однако после появления в «Научном обозрении»2 (1889 год, № 12) критической статьи Скворцова по поводу только что вышедшей книги Владимира Ильича «Развитие капитализма», статьи, которую Владимир Ильич назвал просто глупой, отношения больше не возобновились. Об остальных друзьях моей ранней юности он не высказывался, но я помню его безучастное молчание, когда однажды3 в его присутствии я заспорил по какому-то поводу с Ванеевым о нижегородцах, на которых напал запальчиво и, вероятно, несправедливо. Ванеев
1 Автор так называет сборник «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития», в котором была напечатана статья Скворцова.
2 «Научное обозрение» — научный и общественно-политический журнал, выходивший в Петербурге в 1894—1903 гг. В журнале помещены статьи В. И. Ленина: «Заметка к вопросу о теории рынков» (1899, № 1), «Еще к вопросу о теории реализации» (№ 8, 1899), «Некритическая критика» (1899, № 5—6).
3 Это было на Садовой № 49, кв. 33, в комнате, выходящей окнами на Юсупов сад, где мы жили с Ванеевым осенью 1894 г. и куда приносились в эти дни готовые отгектографированные листы «Друзей народа» для сборки и брошюровки, за чем Владимир Ильич следил и торопил нас в этом деле. (Прим. автора.)


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ  41
возражал спокойно, с усмешкой, и когда я, взбешенный его иронией по моему адресу, выпалил какое-то грубое ругательство и мой друг сухо прекратил разговор, Владимир Ильич, не проронив до того ни слова, заметил мне:
— Вы четыре раза переменили позицию в этом споре, по существу же так и не сказали ничего.
Я ставил в вину нижегородцам самодовольство и мещанскую ограниченность в приемах работы и в их личном и партийном поведении.
В одно осеннее утро Владимир Ильич пришел ко мне нерано, часов около одиннадцати, но я еще спал в маленьком алькове за перегородкой. Хозяйка-немка ввела его в комнату и укоризненно заворчала по поводу моего недостойного образа жизни. Заслышав разговор, я, полуодетый, вышел и увидел сидящего в кресле, в пальто, этого всем теперь так хорошо знакомого человека. Глаза его смеялись, и он солидно, в тон скрывшейся хозяйке, проговорил: «Однако!». С полуслова поняв, в чем дело, я, извинившись, наскоро оделся. Владимир Ильич снял пальто, но от чая отказался. Он объяснил затем, что недавно приехал, осмотрелся, снял комнату где-то на Ямской, записался в сословие1 (адвокатов. — Ред.) и теперь заводит знакомства.
В переданном им письме, которое я тут же просмотрел, нижегородцы предлагали мне отнестись к Владимиру Ильичу с полным доверием и упомянули об Александре Ильиче. Этого было более чем достаточно, и я сейчас же понял, какого рода знакомства ищет мой посетитель. Я откровенно сообщил ему, что я здесь человек новый и связан с небольшой группой, с которой его и познакомлю. Свои впечатления от группы и всё, что я знал в пределах моего ограниченного тогда горизонта о состоянии социал-демократической пропаганды, я ему тут же рассказал. Он выслушал всё это молча. Посидев недолго и спросив кое-что об университете, — не столько, видимо, из интереса к университету, сколько желая слышать мои суждения, — мой гость ушел, оставив свой адрес.
Уничтожив письмо, в тот же день я разыскал Г. Красина, сообщил об интересном приезжем и настойчиво предложил познакомиться. Имя «Ульянов» произвело впечатление, но мне- заявили «обсудим». Очень скоро, однако, пришел ко мне В. В. Старков и сказал, чтобы я сообщил Ульянову место и время свидания. Я сообщил Владимиру Ильичу об этом лично,
1 Сообщение одного из товарищей («Красная летопись», 1924, № 1, «Ленин-адвокат»), что министр юстиции обращался в Петербургский совет присяжных поверенных с письмом, указывая на нежелательность присутствия Владимира Ильича в рядах петербургской адвокатуры, — совершенный вздор. (Прим. автора.)


В. И. Ленин. Фото 1892 года


Группа членов марксистского кружка, в который в октябре 1893 года вступил В. И. Ленин и стал его идейным руководителем
А. А. Ванеев
Г. М. Кржижановский
В. В. Старков
С. И. Радченко
М. А. Сильвин
Г. Б. Красин
Н. К. Крупская
П. К. Запорожец


В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
зайдя к нему на Ямскую, но, по-видимому, это было мое единственное посещение этого его жилища, которое я совершенно теперь не помню. Свидание состоялось на квартире Кржижановского и Старкова. Были, кроме них, Г. Б. Красин и С. И. Радченко.
Как рассказывал мне позже Степан Иванович Радченко, с которым я ближе сошелся уже после провала «декабристов»,1 перед Владимиром Ильичем были раскрыты все карты, и случайный, кустарный характер нашей пропаганды, и отсутствие широкой организации среди рабочих. Маевка 1891 года с числом около сотни участников и произнесенные на ней речи рабочих не вызывали никаких иллюзий у близко стоявших к делу. Организация была слабой. Попытки устройства центральной рабочей кассы не привели к образованию стачечного боевого фонда, не создали почвы для массового объединения,  — они, скорее, служили целям вспомоществования при арестах, высылках и в других экстренных случаях гонений среди сравнительно небольшого круга. Также и созданная «умственными» рабочими библиотека обслуживала ограниченный круг лиц, связи которых были непрочны, быстро нарушались и с трудом налаживались вновь. Распропагандированные рабочие учились в кружках, иной раз индивидуально изучали марксизм, и это было всё. Подобно тому как меня посещал Норинский, Красина с этой же целью посещал В. А. Шелгунов, Старкова — Фишер.
Все рассуждения о том, что были периодические «собрания представителей рабочих», что существовала какая-то «центральная рабочая группа для руководства движением», являются вымыслом в большей степени, чем отражением действительности, были лишь попытки создать более или менее постоянный, регулярно действующий центр для организации кружков пропаганды. С этой целью в 1893—1894 годы раза два созывались общие собрания — человек по двадцать передовых рабочих, связанных между собой личным знакомством; но образование такого постоянного центра не вышло из области благих пожеланий. Центральная касса, участниками которой был ограниченный круг этих передовых рабочих, также не стала учреждением постоянным.
Когда я говорю, что никакой центральной рабочей группы для руководства движением не было, я разумею формально организованную рабочую группу. Шелгунов и некоторые дру-
1 Арестованные в ночь с 8 на 9 декабря 1895 г. В. И. Ленин, Г. М. Кржижановский, П. К. Запорожец, А. А. Ванеев и др. по делу Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» назывались в революционных кругах 90-х гг. «декабристами».


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
гие вожаки этого «утробного», по выражению Ленина, периода движения часто говорят о такой центральной группе, существование которой для них не подлежит сомнению. Между тем в рабочей группе не было именно элемента представительства, она никого не представляла, никаких кружков, а только, так сказать, саму себя; не было и периодичности ее собраний, не было оформленности в сношениях ее членов. Была группа интеллигентных рабочих: Шелгунов, Кайзер, Фишер, Фунтиков, Богданов, Князев, Меркулов, Норинский, Вера Карелина и другие, связь между которыми, как говорил впоследствии Ленин, «держалась на приятельстве или на безотчетном, немотивированном доверии». Они подбирали кружки из лично им знакомых рабочих, вводили туда интеллигента-пропагандиста, возобновляли связи после арестов, находили утерянные концы этих связей или через уцелевших товарищей, или, чаще всего, через преподавателей вечерних классов, то есть Н. К. Крупскую, Якубову и др.
Это были более или менее случайные связи, державшиеся на личном знакомстве, постоянно менявшиеся; организованного центра, который бы руководил, имел прочную преемственность, твердо установленные теоретические принципы и ясно формулированные целевые установки, не было да при существовавшем положении вещей и не могло быть. У членов центральной группы не было еще полной солидарности в признании основных теоретических положений марксистской идеологии. Некоторые из них склонялись к народовольчеству, большинство не понимало разницы между народовольчеством и марксизмом. Шелгунов в своих воспоминаниях говорит:
«Перед нами были изложены взгляды как народовольцев, так и социал-демократов. Разницу мы усмотрели только в том, что народовольцы хотят немедленно вести агитацию, как нам показалось, за немедленный переворот, а социал-демократы говорили, что нужно сперва вести более глубокую пропаганду... Мы пришли к выводу, чтобы народовольцы в кружках вели социал-демократическую пропаганду».1
Более тесно, как идейно, так и организационно, был связан с народовольцами Шаповалов, организовавший в то же время кружки и для нашей ленинской группы.
Ознакомившись с положением вещей по нашим рассказам, Владимир Ильич учел всё это, стал, как и все, вести рабочий кружок и направил пока свое внимание в другую сторону.
Он посещал наши групповые собрания, о которых я выше говорил, где мы обменивались впечатлениями из своего опыта,
1 Шелгунов В. А. Воспоминания о петербургском рабочем движении первой половины 90-х годов. Журн. «Творчество», 1920, № 7—10, стр. 7—8.


46
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
и сразу же внес в них недостававшую им четкость. Он предложил, чтобы каждый из нас на собраниях коллектива давал ясный отчет о своей пропагандистской работе в рабочих кружках, об организационной работе среди студентов, о тех студенческих и интеллигентских группировках, с которыми приходилось кому-нибудь из нас близко соприкасаться.
Так, я помню свое сообщение о кружке интеллигентов,— в который я случайно был приглашен, — где под руководством Коробко, одного из легальных марксистов, близких Струве, читался «Насущный вопрос» — программная брошюра партии «Народное право».1 Очевидно убедившись в примитивности наших теоретических представлений, Владимир Ильич предложил нам разрабатывать различные вопросы русской жизни (и в особенности русского хозяйства) с точки зрения теории Маркса, исходя из тех политических задач, которые мы должны себе ставить.
По предложению Владимира Ильича, мы решили, чтобы каждый выбрал себе тему, разработал ее и в порядке очереди читал реферат или же сделал отчет о какой-нибудь вновь вышедшей книге. Я вызвался первым сделать доклад. «Но какую же тему вы можете предложить?» — спросил я. Владимир Ильич указал на только что вышедшую книжку В. В. (Воронцова) «Наши направления», и я взялся за нее. Реферат я написал, насколько теперь помню, хлесткий, но малосодержательный. Читал я его у себя же в комнате. Были, кроме Владимира Ильича, Кржижановский, Старков, Малченко, Ванеев и Г. Красин.
Ввиду очевидной убогости содержания доклада особых прений или обмена мыслями не последовало, все неловко молчали, больше всех был смущен сам автор своим полным провалом и с отчаяния порвал реферат на мелкие куски, как только публика разошлась. Молчаливо признанным лидером кружка был Г. Красин, и он-то и решил спасти положение, предложив представить к ближайшему собранию реферат о рынках. Владимир Ильич, в портфеле которого нашелся бы, вероятно, не один реферат, коварно молчал. Он, очевидно, хотел сначала узнать, с кем имеет дело.
Этот реферат Красина «О рынках» был поворотным пунктом в жизни нашего кружка. Лидерство Красина было низвергнуто. Молчаливо, но твердо это почувствовали все. И сам
1 Партия «Народное право», основанная в 1893 г., объединяла мелкобуржуазную интеллигенцию, программным документом ее являлась брошюра «Насущный вопрос». Народоправцы отказались от пропаганды классовой борьбы и социализма и «насущным вопросом» считали объединение всех оппозиционных и революционных сил для борьбы с самодержавием во имя политической свободы. Партия была разгромлена в 1894 г.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
47
Герман Борисович очень хорошо сознавал это, как-то стушевался после того, стал сторониться нас и вскоре отошел от движения. Но не в этом было дело.
Ни один автор того времени — ни Воронцов, ни Кривенко, ни сам Михайловский—своей критикой марксизма и нападками на его адептов не доставил нам столько хлопот, не вызывал столько задора и не требовал такой полемической изворотливости в спорах с противниками, как Николай-он своими «Очерками». Целый монблан статистических выкладок, большая эрудиция, навык оперировать экономическими понятиями, наконец, обаяние первого переводчика Маркса — сделали его наиболее серьезным противником. К тому же не следует упускать из виду, что народничество как своеобразная теория общественного развития нашей страны было в то время еще довольно сильным направлением мысли. Оно имело за собой и почтенное теоретическое наследство, идущее от Герцена, Чернышевского, Бакунина и Лаврова, и доблестные традиции революционной борьбы бунтарей, землевольцев, чернопередельцев и, наконец, народовольцев, организации которых время от времени еще давали о себе знать.
Николай-он не был, собственно, народником. Он не разделял надежд легального народничества на торжество «народного производства» над капитализмом при помощи артелей, дешевого кредита и т. п. Он, наоборот, подчеркивал быстрый процесс «капитализации» всего народного хозяйства, подчинение его крупному торговому и промышленному капиталу. Он говорил только, что всеобщее обнищание крестьянства сокращало внутренний рынок и вырывало почву из-под ног самого нашего капитализма, который, будучи отсталым технически и развиваясь «искусственно», как тепличное растение, под воздействием правительства, не может рассчитывать и на внешний рынок, закрытый для него конкуренцией старых капиталистических стран.
Предотвратить этот печальный конец — полное разорение страны и крах тепличного капитализма — можно только при одном условии, именно если «мы» (Николай-он так и писал — «мы») свернем с избранного нами пути и «направим все силы на развитие успешности труда производителей при свободном владении ими орудиями труда». По цензурным условиям Николай-он не мог договорить своей мысли до конца, но для всех, кто умел читать между строк, было ясно, что, поскольку на этот «ошибочный» путь нашу страну толкает царское правительство, во имя интересов «народа», это правительство должно быть свергнуто, захват власти революционной партией приведет к торжеству «народных» интересов и т. д., — следовали обычные в спорах аргументы народовольческой программы.


48
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Соперничество народовольцев мы встречали тогда всюду — и в рабочих кружках и среди интеллигенции, литературные и пропагандистские кадры которой мы хотели концентрировать вокруг нашего дела. Создать единство идеологии революционного движения, объединить его под знаменем марксизма было чрезвычайно важно для наших целей. Этим и объясняется упорство нашей борьбы с народничеством, влияние которого тогда было много сильнее нашего, что теперь, на расстоянии времени, многим кажется мало вероятным.
«Русский капитализм обречен, он потерпит крах, прежде чем успеет «расцвесть», — говорили нам наши оппоненты, народники всех мастей, — как же можно игнорировать многомиллионную массу крестьянства и ее интересы и базировать свою политическую программу на росте численности и влияния рабочего класса, которого всего-то полтора миллиона и который объективно осужден на общую деградацию вместе с деградацией самого капитализма». Против этих-то аргументов и против выводов Николай-она и направил Красин стрелы своего реферата. Его тезой было, что капитализм в России развивается и будет развиваться независимо от покровительства правительства и несмотря на разорение крестьянства.
Основываясь на исследованиях оборота капитала во втором томе Маркса и на теории более быстрого роста постоянной части капитала сравнительно с переменной, Красин доказывал, что капитализм развивается имманентно в процессе производства средств производства для средств производства.
Почти ничего не зная, как и большинство из нас, о русском крестьянском хозяйстве, о всех тех многочисленных видах и формах, в которых капитализм внедрялся в самую гущу народной жизни и овладевал как торговый, ростовщический или промышленный капитал трудовыми процессами, создавал новые производства, увеличивая продукцию и развивая обмен, создавая в деревне новую обширную базу для своего развития, Красин в своем реферате явился сухим догматиком, схоластом, аргументы которого, при всей их видимой учености, никого не убеждали. Для меня было ясно, что приемы аргументации Красина сложились у него под несомненным влиянием П. Н. Скворцова, которого он был частым собеседником в Нижнем.
Собрание состоялось у С. И. Радченко, который к тому времени женился и имел собственную отдельную квартиру где-то на ротах Измайловского полка.1 Народу собралось довольно
1 С. И. Радченко снимал квартиру на 5-й роте (ныне 5-я Красноармейская), д. 19.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
49
много. Кроме старых знакомцев, Кржижановского, Старкова, Ванеева, Запорожца, Малченко, З. П. Невзоровой, здесь были и новые для меня лица. Владимир Ильич сидел в тени в сторонке у окна, вдали от большого чайного стола, за которым сидел референт и многие из нас. Красин был плохой оратор и читал по тетрадке, в форме четвертушки листа, перегнутой вдвое, так что образовались поля в полстраницы; на полях рукой Владимира Ильича, который заранее ознакомился с рефератом, были написаны возражения.
Эта тетрадка затем обошла всех нас, мы читали и тезисы и возражения, но то, что говорил Владимир Ильич в опровержение реферата, было гораздо полнее. Он говорил долго, со свойственным ему мастерством, старался не задевать референта, но последний, однако, чувствовал себя уничтоженным, как это чувствовали и все мы.
Речь Владимира Ильича может быть названа программной. Он начал с того, что Николай-он оторвал конец от начала, да и удивляется, что капитализм висит в воздухе, и затем без всяких статистических цифр и без всяких ссылок на Маркса Ленин заявил, что надо быть реалистами, исходить не из схем, а из изучения нашей действительности, и обрисовал нам картину процесса экономического развития страны и роста капиталистического производства в ней именно на почве разорения и расслоения крестьян, на почве вытеснения натурального хозяйства денежным. Крестьянин стал беднее, он не производит теперь для себя предметов одежды, утвари и пр., но он должен их купить, а для того чтобы купить, он должен продать свою рабочую силу. Он питается, одевается и т. д. хуже, чем прежде, но многие предметы потребления он уже должен теперь покупать, предъявляя на них спрос на рынке. С другой стороны, крестьянин-предприниматель стал производить больше, продавать больше, но и покупать больше и т. д.
— Мы должны заботиться не о рынках, — закончил Владимир Ильич, — а об организации рабочего движения в России, о рынках же позаботится наша буржуазия.
Все эти соображения были впоследствии подробно развиты Владимиром Ильичем в его позднейших работах и стали теперь общеизвестны, но тогда они звучали нам откровением. «Вот он, наш вождь, наш лидер, наш теоретик, с ним мы не пропадем», — так думал каждый из нас, и нас наполняла буйная радость, что именно в нашем кружке, в нашей организации мы имеем эту светлую голову.
Красин пробовал возражать, но его уже не слушали. Выступления некоторых других товарищей ничего существенного по вопросу не дали. Владимир Ильич говорил опять и по
4 М. Сильвин


50
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
просьбе присутствовавших взял тетрадки Красина, чтобы дополнить их новыми замечаниями; так как диспут казался незаконченным, было решено устроить еще одно собрание для продолжения дебатов. Однако диспут больше не возобновлялся.
С тех пор я зачастил к Владимиру Ильичу на Большой Казачий переулок (ныне переулок Ильича), № 7, где он вскоре поселился и жил до самой весны 1895 года. Я заходил к нему обыкновенно по вечерам от  восьми до девяти передать какое-нибудь сообщение «по делу», а иногда просто поговорить, всегда узнавая от него что-нибудь интересное. В моменты тяжких раздумий или душевной депрессии я приходил к Владимиру Ильичу искать моральной опоры.
В таком угнетенном состоянии духа пришел я к нему однажды осенью 1894 года с похорон Александра III, на которые мы с Ванеевым пошли посмотреть из любопытства.
Зрелище пышной, предназначенной для толпы демонстрации величия и мощи царизма было внушительно. Отряды армии и флота со своими знаменами, пушки, парадно разодетые казачьи части, двор со всей его челядью, свита и знать, дипломатические представители и депутации и, главное, почтительное безмолвие толпы за шпалерами войск производили желаемое впечатление.
Это безмолвие толпы, символизировавшей страну, казалось залогом ее покорности режиму. Отсутствие не только каких- либо протестующих выступлений, каких-либо оппозиционных царизму выкриков, но явная почтительность толпы, добровольное холопство всех этих дворников, лавочников, барской челяди, мелких чиновников, конторщиков и рабочих, сотнями тысяч пришедших на это зрелище со всех концов столицы,— все это удручало нас. В одном месте — на площади перед Николаевским мостом возле дворца какого-то великого князя, а теперь Дворца труда, — наша студенческая форма навлекла на нас неприязненные взгляды и возгласы «Социалисты! Бунтовщики!», так что мы должны были убраться отсюда поскорее.
В довольно мрачном настроении пришел я к Владимиру Ильичу в этот день. Разбудим ли мы когда-нибудь эту массу? Сможем ли мы когда-нибудь противопоставить всему этому свои демонстрации? Сломим ли мы когда-нибудь эту силищу, царизм? Владимир Ильич ободрил меня, говоря, что революционное движение всегда развивается быстрее, чем этого ожидают; старые народовольцы рассказывают, как перед 1879 годом в их рядах был полный упадок, всё замерло, никакой организации, никакой деятельности, — а через два года их энергия заставила трепетать всю Россию.
— Вы увидите, мы скоро вырастем в настоящую партию.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
51
Подобно тому как в начале XIX века немцы переживали в философии то, что французы и англичане переживали на практике, мы в нашем мышлении, в нашей социологической полемике переживаем процессы развития новых форм жизни, соответствующие давно изменившемуся ее содержанию. Революция придет, и мы выйдем на свет как коммунистическая партия, готовая выполнить свою задачу.
Как-то в беседе о моих университетских занятиях Владимир Ильич сказал:
— У вас там масса схоластики, совершенно ненужной. Теперь Струве мне жалуется на это; он сдает экзамены, и ради них ему приходится отказаться от всяких других занятий, они, к сожалению, отвлекают его от более полезных работ.
Струве я встретил однажды у Владимира Ильича осенью 1895 года в период подготовки сборника «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития».1 Я лишь смутно слышал о переговорах с группой Струве и знал о нем только по его книге «Критические заметки» и по сердитой статье о ней Владимира Ильича «Отражение марксизма в буржуазной литературе»,2 которую мы все читали в рукописи. Как только Струве ушел, я довольно наивно стал выговаривать Владимиру Ильичу за это знакомство:
— Зачем вы его принимаете, что вы от него ждете, что он нам может дать?
Владимир Ильич сухо заметил:
— Вы думаете, что он нам неинтересен, а я думаю, что интересен.
Однако Владимир Ильич тут же меня посвятил в вопрос об издании книги, назвал сотрудников, из которых новым было для меня только имя Ионова, тоже, помнится, старого самарца, и рассказал о цензурных затруднениях, какие встречает книга. Он объяснил мне, что книги объемом больше двадцати печатных листов не подлежат предварительной цензуре, но до выпуска в свет должны быть представлены цензору, и вот тут-то и начинается история: «вероятно, книгу не пропустят». Она действительно была конфискована и
1 Сборник «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» вышел из печати в апреле 1895 г., а статью для него «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (отражение марксизма в буржуазной литературе)» В. И. Ленин писал в конце 1894 — начале 1895 г. Следовательно, утверждение автора, что указанный сборник готовился к печати «осенью 1895 г.», является неверным.
2 Автор неточно называет заголовок статьи В. И. Ленина, напечатанной в сборнике. Полное ее название следующее: «Экономическое содержание народничества и критика его в книге г. Струве (Отражение марксизма в буржуазной литературе). (По поводу книги П. Струве: «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России». СПБ, 1894 г.)».
4*


52
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
сожжена. Только около ста экземпляров попало в публику. Молодежь зачитывалась ею, и наиболее популярной в ней была статья Тулина (один из псевдонимов Владимира Ильича). Один экземпляр книги я получил из его рук.
Обширность знаний Владимира Ильича не переставала меня удивлять в продолжение этих двух-трех лет, когда наши встречи были так часты. Он постоянно работал, читал, изучал источники. Не раз я находил его за чтением Маркса в оригинале и во французском и английском переводах. Как-то на мой вопрос, свободно ли он читает на этих языках, он заметил, что революционеру необходимо знать иностранные языки, что лично ему сравнительно трудно дается английский, в особенности произношение. И он рассказал мне, как в магазине Дейблера он на днях спросил у приказчика «Экономическую историю Англии» Эшли — книгу, к которой Владимир Ильич, видимо, не раз возвращался. Продавец, иностранец, его не понял.
— «Эшли... Эшли...» — несколько раз повторил он с недоумением, наконец попросил написать имя автора и тут же быстро и уверенно проговорил: «Ах, Эйшлей!»  — и достал книгу.
Оговариваюсь, что я не передаю точно подлинных его выражений, а лишь общий смысл его суждений. Я, однако, хорошо помню и существо этих суждений, и живой, часто язвительный их тон, и его жесты, и манеры его речи. Впечатление, производимое им на меня, было так велико, что не могло изгладиться и за протекшие пятьдесят лет.
В моих университетских занятиях я, отчасти под влиянием увлекательных лекций Сергиевича, заинтересовался вопросами русского права, возникновением сельской общины, происхождением крепостничества. Сергиевич рекомендовал мне книгу Кесслера, но поговорить со мной обстоятельнее и дать более подробные сведения не обнаружил склонности. Владимир Ильич указал мне обширную литературу, особенно рекомендуя Ефименко. От Ленина впервые я услышал о знаменитом споре Беляева и Чичерина, причем последнего Владимир Ильич высоко ценил как реалиста, чуждого всякой романтики в вопросах научного исследования.
Наших экономистов, Чупрова (отца) и других, он невысоко ставил и подсмеивался над моим пиететом к ним. Он очень ценил работы наших земских статистиков и говорил, что экономисты не умеют их читать, Воронцов же (В. В.) вычитывал в этой статистике буквально то, чего в ней нет.
— Между тем, — говорил Владимир Ильич, — по данным земской статистики можно выяснить причины и размеры экономической розни в деревне и классовую борьбу среди кресть-


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
53
ян. — Он также первый обратил мое внимание на книгу Гурвича «Переселение крестьян в Сибирь».
— Заметьте, — говорил он, — что переселяются не беднейшие, а скорее зажиточные или, по крайней мере, средние крестьяне, у которых есть с чем взяться за хозяйство на новом месте.
Владимир Ильич также рекомендовал моему вниманию книгу профессора Скворцова «Влияние парового транспорта на сельское хозяйство».
— Явный буржуа, но прекрасно выявил процесс рассеяния промышленности по стране, процесс образования новых промышленных и торговых центров, оттесняющих на задний план «гнилые местечки», процесс образования провинциальной буржуазии,  — как из мужиков, прасолов, скупщиков, ссыпщиков и т. п. вырастает, эксплуататорская масса, крепко вцепляющаяся в хребет хлебороба и питающая самые корни нашего капитализма.
От Владимира Ильича я впервые услышал о книге Корсака «О формах промышленности вообще и о значении домашнего производства (кустарной и домашней промышленности) в Западной Европе и России». Он указал мне и другую интересную работу, обрисовывающую до известной степени психологию хозяйственного мужичка — письма «Из деревни» Энгельгардта.
— Еще в 70-х годах он подметил, — говорил Владимир Ильич, — что наиболее культурным, способным к сопротивлению, с некоторыми зачатками буржуазного классового сознания в деревне является кулацкий элемент.
По указанию Владимира Ильича, я нашел также в одном из старых журналов (кажется, в «Слове»1 за 1878 или 1879 год) экономическую статью Эккариуса, редактированную Марксом, в которой особенно остановила мое внимание квалификация самостоятельного крестьянина, хозяйчика, как «сверхъестественно трудолюбивого животного».
Меня удивляет теперь, почему в связи с моими юридическими занятиями Владимир Ильич никогда не назвал мне М. Ковалевского. Я могу объяснить это только тем, что книги его он мог видеть у меня на столе, или же тем, что, несмотря на большое научное значение работ Ковалевского, особенно в области первобытного права и истории общинного землевладения, Владимир Ильич видел в нем цехового ученого — буржуа, враждебного движению народных низов, каким и показал себя впоследствии М. Ковалевский. На учредительном съезде
1 «Слово» — ежемесячный научный, литературный и политический журнал, издававшийся в Петербурге с 1878 по 1881 г., по своему направлению примыкал к народничеству.


54  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
партии кадетов в октябре 1905 года он одним из первых высказался за монархию. «В России я монархист», — заявлял он с некоторым оттенком политического цинизма.
Когда я, прочитав заметки Владимира Ильича на полях красинского реферата о рынках, спросил, почему он не напишет статью об экономике нашей деревни, он ответил, что статья по этому вопросу у него есть, написана еще в Самаре и что он даже посылал ее в «Русскую мысль», но редакция статью отклонила. При этом Владимир Ильич прибавил несколько едких замечаний об уме и проницательности В укола Лаврова, одного из руководителей журнала. Мне помнится, что Владимир Ильич называл именно «Русскую мысль», а не «Юридический вестник», где, по мнению С. И. Мицкевича, пытался поместить Владимир Ильич свою статью о книге Постникова.
Как-то еще до красинского реферата Владимир Ильич читал в нашем кружке реферат «Крестьянские вненадельные аренды» — по поводу книги профессора Карышева того же названия,1 Владимир Ильич отметил нелепость метода «средних цифр», замазывающего классовые группировки и классовые противоречия в деревне.
— Капитализм в России, — говорил он, — это не только верхушки фабрично-заводской промышленности; он проникает уже во все низины русской народнохозяйственной жизни и в особенности в строй крестьянских отношений.
Эти мысли легли потом в основу его книги «Развитие капитализма в России».
Однажды, зайдя ко мне, Владимир Ильич с явным удовольствием стал читать вслух страницы из беллетристического очерка Блеклова с описанием сценок при опросе крестьян статистиком, а затем перешел к тому, каким языком надо говорить с народом, как к нему подойти, каковы должны быть приемы политических ораторов у нас и каковы они за границей. Он говорил, что нам надо еще многому учиться в этом отношении и, в частности, познакомиться с якобинской публицистикой французской революции, так как, очевидно, ораторы и писатели того времени сумели найти общий язык с народом. Я с грехом пополам читал по-немецки, и Владимир Ильич дал мне как-то «Государство будущего» В. Либкнехта  — речь, произнесенную им в рейхстаге в ответ на речь или статью Евг. Рихтера, в которой тот иронически описывал порядки воображаемого социалистического государства.
По словам Владимира Ильича, кто-то из депутатов сказал по поводу речи Либкнехта, что он прочел лекцию рейхстагу.
1 В. И. Ленин читал этот реферат не осенью 1893 г., а в первой половине 1894 г. (См. В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 509).


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ
55
Хорошо помню, что Владимир Ильич перевел эту речь Либкнехта, и я, как и другие товарищи, брал у него рукопись этого перевода, чтобы прочитать еще раз, уже по-русски. Не понимаю, почему никто до сих пор не упомянул в своих воспоминаниях об этой работе Владимира Ильича.
Об изящной литературе мы, понятно, говорили меньше всего. Он, по-видимому, ею не интересовался, поскольку она не отражала общественных настроений. Помню его презрительный отзыв о Надсоне — «нытик, бездарность», показавшийся мне обидным и незаслуженным. Я так обиделся за поэта, которого так хорошо декламировали у нас в Нижнем и Григорьев и Гольденберг, что не придал значения рекомендации Владимиром Ильичем Вересаева, и долго его не читал.
Я понял позднее, что беллетристика интересовала Ленина только тогда, когда она была связана с публицистикой. Он назвал кого-то из знакомых, кажется Потресова, который работал в то время над беллетристикой 60-х годов. В ней, по словам Владимира Ильича, было много интересных общественно-политических мотивов. При этом Владимир Ильич упомянул роман Кущевского «Николай Негорев». Над чтением этого-то романа и захватил меня однажды Владимир Ильич в Публичной библиотеке, куда я захаживал редко, в то время как Владимир Ильич был ее постоянным посетителем. Проходя мимо моего стола в читальном зале, он, незамеченный мною, заглянул мне через плечо и, увидя развернутую книгу «Современника», заметил с едкой иронией:
— Вот вы чем занимаетесь!
Я был очень смущен.
О публицистике 60-х годов он говорил с уважением:
— Они умели найти язык и литературные приемы, чтобы захватить читательскую толщу, они будили ее, вызывали в ней интересы, находили отклики и были богаты связями с читателями, в особенности «Свисток»1 и «Искра».2 Они были утопистами-просветителями, но они взяли верный прием —
обличение общественного зла. Этот прием всегда будет удачен, нам можно у них поучиться.
Наша конспирация в то время была довольно примитивна. Не только частые захаживания друг к другу («Идет слух, что
1 «Свисток» — приложение к журналу «Современник».
2 «Искра» — русский сатирический журнал с карикатурами, один из видных органов печати революционно-демократического направления. Выходил в Петербурге с 1859 по 1873 г. под редакцией поэта В. С. Курочкина и карикатуриста Н. А. Степанова. В начале 60-х гг. «Искра» являлась своего рода филиалом «Современника». В начале 70-х гг. журнал был лишен права помещать карикатуры. В 1873 г. «Искра» была закрыта «за неуместные и превратные суждения о правительственной власти».


56
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Запорожец получил партию колбас и сала из дому, идем к нему» и т. п.), но и хождение группами по улицам при выходе с какого-нибудь заседания были не в редкость. Осторожности ради мы, однако, завели себе клички. Владимир  Ильич назывался «Тяпкин-Ляпкин» («до всего доходит собственным умом»), В. В. Старков—«Земляника», Запорожец — «Гуцул», Г. М. Кржижановский — «Суслик», Ванеев — «Минин», я — «Пожарский» и т. д. Это были шутливые клички, которые, однако, остались неизвестны жандармам.
Владимир Ильич даже из тюрьмы в открытых письмах к родным осведомлялся, кто из товарищей уцелел, называя их этими прозвищами, будто авторов каких-то книг, которые ему, дескать, необходимы.1 Радченко довольно безуспешно укорял нас в неконспиративности поведения, грозил провокацией, говорил, что в широких студенческих кругах стали спрашивать, что это за мифический Ильич объявился у социал-демократов. Но только позже, в 1895 году, с переходом к «агитации», когда организация разрослась и, наряду с центральным кружком старых  товарищей, образовалась большая «периферия», несколько побочных кружков, пропагандистов, техников, хранителей и переносчиков нелегальной литературы, людей связи и пр., Владимир Ильич настоял: 1) на группировке членов организации по районам, 2) на строгом разграничении функций, партийных обязанностей членов, 3) на прекращении обывательских хождений друг к другу, 4) на сокращении до минимума частной переписки с кем бы то ни было, так как любители писать письма, особенно в провинцию, никак не могли воздержаться от различных, более или менее прозрачных намеков на добрых знакомых, на развитие дела и т. п.
Эти меры предосторожности были тем более необходимы, что за нами, в особенности с осени 1895 года, стали уже вести основательное внутреннее и наружное наблюдение. Однажды, забежав ко мне, Владимир Ильич весело рассказывал, как он только что «провел» шпика, быстро завернув за угол и войдя в ближайший подъезд. Он просидел в этом месте с полчаса на стуле для швейцара, пользуясь отсутствием последнего, и видел сквозь стекла двери, как мечется плюгавая фигура, бегая взад и вперед, но, убедившись, что след не отыскать, бросила слежку.
В нашей организации вопросы конспирации занимали большое место, и особое внимание уделял им опять-таки Владимир Ильич. Он настойчиво и непрерывно предостерегал нас от обы-
1 Воспоминания о В. И. Ленине, т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 36.


ВЛАДИМИР ИЛЬИЧ ЛЕНИН В НАШЕМ КРУЖКЕ  57
вательских повадок, от дружеской переписки с намеками в ней на нашу подпольную деятельность, на аресты товарищей, на выдающиеся черты и личные особенности их, в чем многие из нас были повинны. Он учил нас приемам шифрованной переписки точками в книгах. Он настаивал на необходимости заметать следы при посещении рабочих квартир, чаще менять вагоны конок при переездах по городу, пользоваться проходными дворами, остерегаться громких разговоров у себя дома из-за возможности ненадежного соседства, не оставлять нелегальщины на виду домашней прислуги и квартирных  хозяев. Наружное наблюдение за нами чем дальше, тем больше становилось всё более назойливым и наглым, и на это также обращал наше внимание Владимир Ильич.
Опасений провокации не возникло в нашем кружке, мы хорошо знали друг друга, знали, что в каждом из нас можно быть вполне уверенным. Но провокация в соприкасавшихся с нами кругах была возможна, как это и подтвердилось в деле зубного врача Михайлова из кружка И. В. Чернышева; Михайлов усиленно стремился стать к нам ближе. Но о нем уже шептались в кружках, как о возбуждающем сомнения, и Радченко, сторожевой пес организации, категорически советовал всем и каждому из нас избегать встречи с Михайловым.
Михайлов стал действовать очень искусно. Он старался расширить свои связи среди рабочих, залезал во все, по возможности, заводские кружки, особенно активных рабочих часто приглашал к себе на дом и, тонко выспрашивая их, не подозревавших этой игры, разузнавал о нас многое, но далеко не всё. Этой его малой осведомленностью о внутренних отношениях в нашей организации до известной степени и объясняется сравнительно непродолжительное заключение и мягкие карательные последствия для наших «декабристов», в том числе и для Владимира Ильича, которому было даже разрешено поехать в ссылку индивидуально, без конвоя, на свой счет.
Перед высылкой всех арестованных выпустили на несколько дней на свободу для устройства домашних дел, чем они и воспользовались для встреч и совещаний с молодыми товарищами, нашими преемниками. Лишь по отношению к этой новой публике уместно было называть членов нашей первоначальной организации «стариками», и это название за ними до известной степени утвердилось, — но только с этого времени. До ареста «декабристов» этим именем никто членов нашей группы не называл.


ГЛАВА IV
МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
Интимно близким с Лениным я никогда не был. Несмотря на незначительную разницу лет, всего на пять лет он был старше меня (мне было девятнадцать, а ему двадцать четыре года, когда мы с ним познакомились),1 несмотря на частые наши встречи и на некото-
рую близость, которая обычно бывает при совместной работе в тесном кружке, внутренний, интимный мир его никогда передо мной не раскрывался. Слишком велика была разница в духовном облике каждого из нас. Его обширный ум, его знания, его сильный характер слишком импонировали мне. Я всегда смотрел на Владимира Ильича снизу вверх. В его отношении ко мне было что-то патронирующее. Я видел в нем вождя, огромную одухотворяющую силу для того дела, которому я хотел отдать свою жизнь, и я был ему предан всецело. Он знал это и ценил мою преданность, платил мне за нее доверием в революционных делах и дружеской снисходительностью ко многим моим большим и малым слабостям.
Человек он был удивительно деликатный, любезный собеседник, верный товарищ, простой и ясный в личных отношениях, непринужденно веселый, когда товарищи собирались повеселиться. Раза два в Петербурге и несколько раз у него дома в ссылке я видел его в такой интимной, дружеской, частной обстановке. Помню, однажды в Петербурге на масленице — вероятно, это было в 1894 году2  — мы устроили катанье на вейках. Малченко, организатор увеселений, когда они слу-
1 В. И. Ленин был старше М. А. Сильвина на четыре года семь месяцев.
2 Здесь автор ошибается: вечеринка в Лесном была не в 1894, а в 1895 г. См. «Ленин в Петербурге». Лениздат, 1957, стр. 41.


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
59
чались в нашем кружке, повез нас куда-то в Лесной, где в ярко освещенном зале мы за маленьким столиком пили вино и танцевали вместе с другими гостями этого заведения. Кажется, были с нами и наши дамы. Владимир Ильич также танцевал и был непринужденно весел.
Совершенно иной он был как политик: сосредоточен, неуступчив, суров до жестокости, чужд сантиментов. «Революция не игра в бирюльки, — говаривал он, — в ней нет места обывательским соображениям».
Как я уже сказал, мы единогласно, бесспорно и молчаливо признали его нашим лидером, нашей главой. Это его главенство основывалось не только на его подавляющем авторитете как теоретика, на его огромных знаниях, необычайной трудоспособности, на его умственном превосходстве, — он имел для нас и огромный моральный авторитет, притом двоякого рода. Мы видели, мы постоянно чувствовали в нем необычайную силу убеждений, глубокую идейность; мы видели,- что во всех своих рассуждениях, чего бы они ни касались, он исходил из одной только идеи, из идеи борьбы русского рабочего класса за революцию, за социализм; и этой идее он отдавал себя всецело; для него не было других интересов, кроме тех, которые были связаны с ней, другой жизни, кроме той, которая была всецело отдана им этой идее. С другой стороны, он импонировал нам также своим моральным величием, нам казалось, он был совершенно свободен от тех мелких слабостей, которые можно найти в каждом.
Однажды, зайдя к нему на пасхе, я увидел на краю стола кулич, пасху и крашеные яйца. На мой вопрос, что это такое, Владимир Ильич с кислой улыбкой заметил: «хозяйкино угощеньице». Этот бесконечно деликатный человек не решился обидеть добрую женщину отказом от ее пасхального угощения, которое она предложила, жалеючи скромного, одинокого жильца, заброшенного на чужбину. Деликатность, нежелание обидеть, быть грубым я не раз наблюдал у Владимира Ильича по отношению ко многим назойливым людям и также по отношению к себе лично, чувствуя иногда, что мешаю ему заниматься или надоедаю вопросами, отвечать на которые ему было скучно или досадно из-за их элементарности.
Только раз он действительно сердито сделал мне выговор, зачем я пригласил попа на похороны Ванеева.
— На кой, собственно, черт это ему нужно, — ворчал он.
Но большей частью мои ошибки в суждениях, наивные вопросы невежды или тактические промахи только заставляли его широко открыть глаза или блеснуть ими с несравненной, незабываемой усмешкой. Однажды я спросил его, в чем, соб-


60
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ственно, состояло деяние его брата, Александра Ильича, казненного правительством Александра III.
— Неужели вы не знаете? — удивился Владимир Ильич. — Они решили убить царя, вышли на Невский проспект с бомбами, имевшими форму книг, биноклей и тому подобного, ожидая царского выезда, но их проследили, царя предупредили, — и он в тот день не выезжал, а их схватили, судили и повесили.
Он рассказывал это эпически спокойно и как-то подчеркнуто сжато.
Владимир Ильич всегда поражал нас своей необычайной работоспособностью. Революционная кухня, все мелочи подпольной организации, вся ее сложная техника работы, которой Владимир Ильич никогда не избегал, — брала массу времени и требовала напряженного внимания. Верным помощником и другом в этих случаях ему всегда была Надежда Константиновна, но и. лично ему приходилось с этим возиться. Помню, как приходилось склеивать и расклеивать письма и статьи для отправки за границу Плеханову, маскируя их в переплетах книг и т. п. Кроме того, Ленин всегда очень много работал теоретически, писал книги, статьи в журналы и находил время для того, чтобы просто быть хорошим товарищем иди другом.
В январе 1895 года, приехав из Нижнего, я, должно быть, простудился в дороге и больным поселился в каких-то меблированных комнатах по Гороховой улице в доме, кажется, №34 (на углу Садовой); Владимир Ильич, узнав о моем беспомощном положении, пришел навестить меня, вызвал ко мне врача, всячески хотел помочь мне. Когда спустя восемь или девять месяцев после его ареста я, в свою очередь, оказался в доме предварительного заключения, то получил от него, сидевшего там же, ласковое письмо тем способом (точками в книгах тюремной библиотеки), каким заключенные переписывались обыкновенно в тюрьме. Когда его старший товарищ по Самаре, Лалаянц, был освобожден из «Крестов» после отсидки, Владимир Ильич повидался с ним и даже проводил его до Москвы.1 В ссылке, где публика пребывала большей частью в постоянной праздности и склонна была надоедать друг другу постоянными посещениями, Владимир Ильич имел настолько выдержки, что никогда не чуждался ссыльных товарищей и в особенности рабочей публики. Его поместительный дом в Шушенском часто посещался местными и приезжими из окре-
1 Подробней о том, как В. И. Ленин с Лалаянцем ехали из Петербурга в Москву см. «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 109—ПО.


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
61
Комната на Казачьем переулке, д. 7/4, кв. 13, где В. И. Ленин проживал в 1894—1895 гг.
стностей товарищами. В Швейцарии всякого приезжавшего к нему эмигранта-друга он, при всей ограниченности материальных средств, всегда встречал ласково и радушно, никто не уходил голодным из его дома,
В личных отношениях Владимир Ильич был чуток, внимателен к другим, деликатен.
Он был человек простых привычек, ел столько, сколько необходимо для нормального существования организма, избегал всего острого и жирного, никогда не посещал ресторанов без крайней необходимости, не имел ненужных и вредных привычек. Он не курил. Из напитков охотно пил только легкое пиво, — никогда не пил водки и вообще крепких напитков; вино пил иногда с нами при каком-нибудь особом случае, например, когда мы были у него гостями в Шуше, но пил мало я, видимо, без всякой охоты.
В Петербурге в 90-х годах жил он очень скромно. В Казачьем Большом переулке (теперь переулок Ильича) можно видеть комнату, которую он занимал в квартире какой-то простой женщины. Небольшая комнатенка, в третьем этаже невысокого дома; ход в нее из подворотни по мрачной, грязноватой лестнице с какими-то старинными маршами, напоминающими угрюмые переходы в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. В левом углу у окна стол, кажется, единст-


62
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
венный в комнате, за которым Владимир Ильич занимался. Тут же, на краю стола, ставился чайный прибор и тарелка с хлебом, когда требовалось. На столе было опрятно, книг и бумаг сравнительно немного, для книг между кроватью и комодом стояла невысокая простая этажерка; на столе была керосиновая бедного вида лампа, электрического освещения в те времена не было. Слева вдоль стены стояла кушетка или, может быть, диван, довольно убогий, старый, помятый, без всякой накидки на нем. Приходя к Владимиру Ильичу, на этот диван я и усаживался. На него же садились обычно и другие посетители.
В комнате было два-три стула, простая железная кровать, покрытая байковым одеялом. Одеяло было, видимо, недостаточно теплое, потому что, когда Владимир Ильич заболел как-то и лежал в постели, он накрывался сверх одеяла еще и своим пальто. Ближе к двери у окна, выходящего на двор, стояла вешалка для платья и рядом с ней фаянсовый таз для умывания на железной трехногой подставке и такой же кувшин при нем. Никаких семейных или гимназических фотографий на комоде, которые стоят там теперь, я не помню, либо я, приходя обыкновенно по вечерам, их не замечал. На стенах никаких фотографий и вообще ничего развешано не было. Бытовые условия жизни Владимира Ильича не отличались от наших, студенческих. Иные из нас жили, пожалуй, даже лучше, комфортабельнее, чем он.
Одевался он также очень просто: темного цвета пиджак, отложной воротничок с черным галстуком, ленточка часов болталась из жилетного кармана, суконное на вате пальто в зимнее время и темная фетровая шляпа, коричневые замшевые перчатки. Только однажды, когда он приезжал ко мне в Ригу весной 1900 года, перед отъездом за границу, он был в котелке и с тросточкой. Как-то зимой я встретил его на улице в меховой шапке. По улицам он предпочитал ходить пешком или ехать в конке, трамваев тогда еще не было; никогда я не видел, встречая его в городе, чтобы он ехал на извозчике.
О скромности жизни Владимира Ильича в ту пору имеется неоспоримое свидетельство — его письмо Марии Александровне от 5 октября 1893 года. Мы в нем читаем:
«Попрошу прислать деньжонок: мои подходят к концу *... Мне обещают здесь место в одном юрисконсульстве, но когда именно это дело устроится (и устроится ли), не знаю...
Нынче первый раз в С.-Петербурге вел приходо-расходную книгу, чтобы посмотреть, сколько я в действительности про-
* «Придется платить около 10 р. при зачислении в помощники, что, должно быть вскоре». (Прим. В. И. Ленина.)


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
63
живаю. Оказалось, что за месяц с 28/VIII по 27/IX израсходовал всего 54 р. 30 коп., не считая платы за вещи (около 10 р.) и расходов по одному судебному делу (тоже около 10 р.), которое, может быть, буду вести. Правда, из этих 54 р. часть расхода такого, который не каждый месяц повторится (калоши, платье, книги, счеты и т. п.), но и за вычетом его (16 р.) все-таки получается расход чрезмерный — 38 р. в месяц. Видимое дело, нерасчетливо жил: на одну конку, например, истратил в месяц 1 р. 36 к. Вероятно, пообживусь, меньше расходовать буду».1
В этом письме, очевидно имея в виду возможную его перлюстрацию политической полицией, Владимир Ильич хотел показать себя невинным гражданином, погруженным в устройство своих материальных дел. В действительности он очень мало думал в это время о судебных делах, юрисконсульстве и т. п. Он занят был развертывавшейся агитацией в рабочих массах, упрочением связей с Группой «Освобождение труда», подбором статей для женевского «Работника»2 и пересылкой их, подготовкой «Рабочего дела» — печатного органа нашей группы и в то же время планированием своей капитальной работы «Развитие капитализма в России».
Он, можно сказать, не знал праздности. Отдыхом для него была только перемена предмета занятий. И для того, чтобы эти занятия были возможно более продуктивными, он укладывал свой рабочий день в строго размеренные рамки.
Этого же строгого режима он придерживался и сидя в тюрьме в петербургском доме предварительного заключения. В письме от 19 мая 1901 года к Марии Ильиничне, содержавшейся в то время в московской Таганской тюрьме, он дает ей советы рационального поведения в заключении:
«Из одного твоего письма, пересланного сюда мамой, я увидел, что тебе удалось уже наладить некоторые занятия. Надеюсь, что благодаря этому ты будешь хоть иногда забывать об обстановке и время (которое обыкновенно в тюрьмах летит быстро, если нет особо неблагоприятных условий) будет проходить еще незаметнее. Советую еще распределить правильно занятия по имеющимся книгам так, чтобы разнообразить их: я очень хорошо помню, что перемена чтения или работы — с перевода на чтение, с письма на гимнастику, с серь-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 1—2.
2 «Работник» — непериодический сборник «Союза русских социал- демократов» за границей, выходивший в 1896—1899 гг. под редакцией Г. Плеханова, П. Аксельрода и В. Засулич. Вышло всего 6 номеров в трех книгах.


64  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
езного чтения на беллетристику — чрезвычайно много помогает. Иногда ухудшение настроения — довольно-таки изменчивого в тюрьме — зависит просто от  утомления однообразными впечатлениями или однообразной работой, и достаточно бывает переменить ее, чтобы войти в норму и совладать с нервами. После обеда, вечерком для отдыха я, помню, regelmassig1 брался за беллетристику и нигде не смаковал ее так, как в тюрьме. А главное — не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по несколько десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно».2
Как в теоретических занятиях, так и в работе по организации партии, Ленин обычно связывал себя определенным планом. Это не значит, что он был сухой, футлярный человек. Он знал и прелесть остроумной дружеской беседы, и радость физического отдыха и спорта, охоты, шахмат, катанья на коньках или прогулки в горах, как это было в дни эмиграции в Швейцарии. Вместе с тем было ясно, что Ленин ни на минуту не забывал о раз поставленной себе великой цели. И только под углом зрения достижения этой цели он рассчитывал все свои действия, все усилия своего мощного ума.
Большой ученый, выдающийся писатель, Владимир Ильич не замыкался в себе, а всегда искал соприкосновения с действительностью, с живой жизнью, всегда проверяя практикой жизни свои теоретические предпосылки. В этом отношении он был полной противоположностью Плеханову, который являлся больше кабинетным ученым, чем вождем политической партии. В эмиграции это было особенно заметно. Бывало приедет в Женеву кто-нибудь из партийных работников с места, — откуда-нибудь из Иванова, из Кинешмы или Саратова — и, конечно, стремится переговорить со всеми лидерами. Плеханов относился к таким посетителям с изысканной вежливостью, но не без скептицизма, даже с некоторой иронией, как будто он не совсем верил их рассказам, как будто они досаждали ему мелочами партийной жизни. Владимир Ильич, напротив, старался не упустить такого визитера, не выжав из него максимума сведений, как бы ни казались они маловажными, если только они касались вопросов организации, участия в ней рабочих и отношения рабочих членов организации как к партийной жизни, так и к различным, особенно вновь возникающим течениям революционной мысли.
1 Регулярно.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 251—252.


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
65
В 90-х годах рабочий день Владимира Ильича обычно был такой: вставал в семь-восемь часов, работал дома, часам к одиннадцати шел в читальню газеты «Новости».1 Читальня эта помещалась в доме № 33 по Морской Большой (ныне улица Герцена) в довольно просторной, сравнительно комфортабельной комнате, где на столах были разложены всевозможные русские газеты, получавшиеся редакцией очевидно в обмен, как это было тогда принято. Обычай требовал, чтобы при входе посетитель купил свежий номер «Новостей», тут же продававшийся, стоил он 5 копеек. Газета была бесцветная, скучная и пустая, маловлиятельная.
Из экономии Владимир Ильич никакой газеты на дом не получал. В читальне он подбирал из газет материал для своих работ, главным образом касательно общественной жизни провинции, деревни, фабрично-заводской и вообще экономической статистики, сообщения о новых книгах.
Именно Ленин указал нам эту читальню, и я иной раз также заглядывал туда. Редко, лишь в самых неотложных случаях, мы пользовались читальней для конспиративных свиданий, потому что помещение было небольшое и гораздо удобнее было использовать для таких встреч залы Публичной библиотеки.
Обедал он у своих личных знакомых, — кажется, еще по Самаре, — Чеботаревых, всегда в определенный час. Вечером, если не было назначено с кем-нибудь свидания по литературным или политическим делам, он сидел у себя дома за книгами, но эти занятия нередко прерывались посещениями или кем-нибудь из нашего кружка, или рабочими, с которыми он занимался, или литераторами из группы легальных марксистов. Я часто заходил к Владимиру Ильичу, и если случалось застать конец беседы, он после ухода гостя делился со мной впечатлениями от нее.
Иногда он бывал возбужден только что закончившимся разговором и быстро ходил из угла в угол по своей маленькой комнате, заложив большой палец правой руки в пройму жилета, и с горячностью продолжал или, может быть, повторял мне еще не остывшие от внутреннего пыла аргументы. В особенности это бывало после ухода Струве.
Однажды после спора со Струве, очевидно на философские темы, Владимир Ильич сказал:
— Он рисует кружок, заштриховав почти всю его площадь, оставляет чистым только маленький сектор и говорит: заштри-
1 «Новости» — ежедневная газета, отражавшая интересы крупной буржуазии, издавалась в Петербурге с 1872 г.
5 М. Сильвин


66
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
хованное — это познанное; эта часть круга непрерывно увеличивается по мере прогресса науки и техники, и она всегда будет увеличиваться; но навсегда останется, пусть маленький, незаштрихованный сектор; это непознанное и непознаваемое, то, что никогда не будет познано вследствие несовершенства и ограниченности наших органов познания, — и он, по существу, зовет назад к Канту.
Струве переживал, по-видимому, в это время начало той своей духовной эволюции, которая привела его к роковому концу. Владимир Ильич правильно видел в нем только буржуазного демократа, для которого разрыв с народничеством означал переход от мещанского или крестьянского социализма не к пролетарскому социализму, как для нас, а к буржуазному либерализму. Характерно названа им его первая статья против Струве: «Отражение марксизма в буржуазной литературе».
Чего искал Владимир Ильич, сближаясь с кружком легальных марксистов, общественное значение которых ему было ясно с самого начала? С самого начала он подходил к ним, как революционный социалист к буржуазным демократам. Но Ленин, во-первых, нашел в них, в лице Струве, Потресова, Классона, Калмыковой, Туган-Барановского, Булгакова и др., людей с большими знаниями, с высоко развитыми общественными интересами, с навыками научного мышления. На собраниях у Калмыковой, у Классона и Потресова велись споры не только на политические темы, не только об основных принципах марксовой теории, но и на темы отвлеченные. Владимир Ильич склонен был к чистому мышлению, любил его как гимнастику ума. Позже, в эмиграции, он давал этой склонности простор в своих философских работах. В период «Искры»,1 загруженный практической работой по организации партии и политико-публицистическим творчеством, он, вздыхая, говорил иногда:
— Как хорошо бы на время отвлечься от всего этого, поспорить хотя бы о теории стоимости. Дебаты у Калмыковой (Струве был ее приемным сыном и жил у нее) давали ему возможность «скрестить шпаги» с противниками теоретически сильными, — удовольствие, которого он не мог испытывать в
1 «Искра» — первая общерусская нелегальная марксистская газета, основанная В. И. Лениным в 1900 г. 11 декабря 1900 г. вышел первый номер. Газета издавалась в Лейпциге, Мюнхене, Лондоне. С 52-го номера (ноябрь 1903 г.) меньшевики захватили газету, превратив «Искру» в свой орган.


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
67
нашем кружке «практиков». Старков и Радченко, сопровождавшие Владимира Ильича в этих вылазках в лагерь буржуазной интеллигенции, состояли при нем как бы в качестве молчаливых свидетелей, посланцев революционной группы, стоявшей за спиной Владимира Ильича. Старков говорит об этих прениях:
«Споры доходили до самых глубин исторических и экономических проблем и в конечном счете велись почти исключительно между Струве и Владимиром Ильичем, причем Струве был не меньше нас поражен глубиной и всесторонностью познаний Владимира Ильича. А между тем Владимиру Ильичу было в это время всего двадцать два—двадцать три года... При этих диспутах Владимир Ильич поразил нас всех своей исключительной трудоспособностью. Бывало не раз так, что Струве оперировал при спорах каким-либо литературным материалом, обычно иностранным, неизвестным Владимиру Ильичу. В таких случаях Владимир Ильич забирал тома материалов у Струве или находил их в Публичной библиотеке и на следующее заседание, всего лишь через один или два дня, являлся во всеоружии, вполне владея этим материалом и давая нам блестящий и глубокий анализ его.
...Расхождение касалось, главным образом, методов работы. Мы настаивали на необходимости и неизбежности борьбы чисто революционными методами, отводя подчиненную роль легальной литературной работе. Наши противники, наоборот, старались доказать нам, что революционная работа при данных условиях является не только невозможной, но и вредной, впредь до основательной обработки общественного мнения путем легальной литературы».1
Владимир Ильич не упускал из виду практических выгод от сближения с легальными марксистами для того дела, которому он себя отдал. Для этого дела нужны были новые силы, в особенности литературные, и более обширные, чем наши, общественные связи и технические средства, потому что только при этом открывались возможности широкой пропаганды марксизма посредством газет и журналов. Именно усилиями легальных марксистов были изданы «Критические заметки» Струве, книги Бельтова и Волгина (псевдонимы Плеханова), было почти осуществлено издание сборника «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития»
1 В. В. Старков. Воспоминание о В. И. Ленине. Журн. «Красная новь», 1925, № 8, стр. ПО.
5*


68
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
с участием Владимира Ильича, выходили журналы «Новое слово»1 и «Начало»2.
Владимир Ильич был физически крепким человеком. Он был прекрасно сложен, строен и ловок в движениях. Только раз в Петербурге в 1895 году он заболел воспалением легких. Я пригласил к нему доктора Кноха, ординатора Мариинской больницы, и вызвал из Москвы, по его просьбе, Марию Александровну, мать Владимира Ильича, Которая пригласила профессора Кальяна.
— Слово в слово повторил Кноха, — говорил мне Владимир Ильич о почтенном профессоре. В ссылке он ни разу серьезно не болел, но принимал иногда ревень.
К своим идейным врагам Владимир Ильич относился непримиримо, иногда жестоко и беспощадно. Действовал он всегда решительно и прямо. Плеханов говорил мне о нем: «не политический ум». Однако Ленин умел вести сложнейшую политическую борьбу с огромной выдержкой и настойчивостью, проявляя изворотливость и гибкость, умея вовремя уступить, даже пойти на компромисс, если обстоятельства того требовали, если это вело к цели. Он не проявлял слепого упорства, не прочь был иногда заключить временные союзы, например в 90-х годах с группой Струве или с группой народовольцев, печатавших его произведения в своей тайной типографии. Раз поставив себе задачу, он добивался ее разрешения.
Он умел подбирать людей и ставить их на то место, где они могли быть особенно полезны.
В.  И. Ленин был прямой человек, чуждый всякой рисовки, позы. Он говорил с рабочими обыкновенным своим языком, без всякой подделки под простоту народной речи, без этой вульгарной манеры приспособления к «низшим», без дешевой популярности изложения своих мыслей, якобы для большей понятности, как это замечалось у некоторых товарищей.
1 «Новое слово» — ежемесячный научно-литературный и политический. журнал, издававшийся в Петербурге в 1894—1897 гг. вначале либеральными народниками, а с весны 1897 г. «легальными марксистами». Революционные марксисты использовали страницы журнала для пропаганды своих взглядов и борьбы с народничеством. В «Новом слове» публиковали свои работы В. И. Ленин, Г. В. Плеханов и другие революционные марксисты.
2 «Начало» — ежемесячный литературный, научный и политический журнал «легальных марксистов», выходил в Петербурге в первой половине 1899 г. Страницы журнала использовались революционными марксистами для 'пропаганды своих взглядов. В журнале печатали свои статьи В. И. Ленин, Г. В. Плеханов, В. И. Засулич. В июне 1899 г. журнал был закрыт, вышло всего 5 номеров в четырех книгах.


МОИ ВСТРЕЧИ С В. И. ЛЕНИНЫМ
69
Он не был сухим и черствым книжником; любил людей,  —
любил жизнь и ее радости, но главной из них были борьба и стремление к победе. Он отдал себя всецело революции, для него не было других интересов, другой жизни, кроме той, которая была с ней связана. В Петербурге он записался в сословие присяжных поверенных, но работал в нем мало, хотя некоторое время он, очевидно, интересовался юридической практикой и посещал консультации на окраинах города. В отчете совета присяжных поверенных за 1894/95 год упоминается и его имя в числе прочих, представивших отчет о своей деятельности. Но когда я как-то спросил Владимира Ильича, как идет его юридическая работа, он сообщил мне, что работы, в сущности, никакой нет, что за год, если не считать обязательных выступлений в суде, он не заработал даже столько, сколько стоит помощнику присяжного поверенного выборка документов на ведение дел. Об адвокатской работе он скоро вовсе перестал думать.


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ «ДРУЗЬЯ НАРОДА» И КАК ОНИ ВОЮЮТ ПРОТИВ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТОВ?»
конца 1893 года в народнических журналах, особенно же в «Русском богатстве»,1 появились одна за другой статьи разных авторов — и больше всего Михайловского — против марксизма и марксистов, статьи, в которых в извращенном виде излагались наши теоретические предпосылки и политические выводы из них. Михайловский, цитируя письма к нему марксистов, преподносил читателям «субъективно» надерганные строки из этих писем с соответственными критическими комментариями. Ему вторили на разные лады другие сотрудники «Русского богатства».
Все мы были глубоко возмущены этими статьями, тем более, что Михайловский был писатель талантливый, авторитетный, окруженный ореолом традиций «Отечественных записок», известный в интеллигентских кругах своими связями с народовольцами и преследованиями, которым он за них подвергался. Мы стали осаждать Владимира Ильича неотступными просьбами ответить Михайловскому: «Напишите же что- нибудь, Владимир Ильич, именно вы должны написать». Он и сам склонен был начать именно с Михайловского, писателя проницательного и умного, которому он не мог простить солидарности с народническими бреднями Воронцова.
1 «Русское богатство» — ежемесячный литературный и научный журнал, издававшийся в Петербурге с 1876 по 1918 г. В начале 90-х гг., с приходом в редакцию Н. К. Михайловского, журнал стал органом либерального народничества и повел ожесточенную борьбу с марксизмом и русским социал-демократическим движением. Журнал группировал вокруг себя радикально-народническую интеллигенцию, проповедовал идеи примирения с самодержавием и призывал к отказу от революционной борьбы с ним.


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ „ДРУЗЬЯ НАРОДА“...»
71
Мы продолжали настаивать, чтобы Владимир Ильич выступил против народников, и обещали приложить все усилия к размножению его работы хотя бы на гектографе, чтобы она проникла по возможности шире за пределы нашего небольшого кружка. Владимир Ильич засел за работу, и весной 1894 года были готовы «Друзья народа».1 Работал он быстро: «Михайловский»2 был окончен уже в марте.
Никакого коллективного чтения этой работы не было, по крайней мере, я этого не помню. Лично я читал ее в рукописи, большей частью у него же на дому, урывками. Технику печатания первого издания организовал Радченко. Кто именно печатал, я не знаю. Отпечатанные на гектографе листы приносились к нам на квартиру пачками по мере изготовления, и мы с Ванеевым собирали и брошюровали их, а затем Ванеев относил всё это в Технологический институт, откуда наши товарищи технологи пускали их в обращение. По условиям техники, выпуск первого издания не мог быть больше пятидесяти экземпляров. Сомневаюсь, чтобы была обработана более чем одна гектографическая масса. С работой всегда надо было спешить, чтобы не попасться. В технике принимали какое-то участие технологи Шат, Пономарев, Митров, Кугушев.
Существенную, по-видимому, роль играл студент, которого мы почему-то прозвали вымышленным именем «доктор Караваев». Это был высокий, худощавый, сутулый юноша, молчаливый, «как утюг». Он приходил чаще всех, сдавал свои бумаги, не говоря ни слова, уходил. Так как, вероятно, он и сам не знал, в какое время будет готова следующая партия, нам с Ванеевым приходилось по очереди дежурить в ожидании его прихода. Из окон нашей комнаты3 в уровень с тротуаром всегда можно было заметить, как «доктор Караваев» проходит мимо, и мы спешили встретить его, чтобы ему не пришлось звонить в квартиру, и впускали его к нам в комнату, минуя взоры хозяев.
Мы были, естественно, в полном восхищении от работы Ильича.
Я нервно настаивал, чтобы экземпляр ее был непременно послан Михайловскому. Ильич заметил мне по этому поводу,
1 Так называет автор произведение В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».
2 Автор имеет в виду первый выпуск работы В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?».
3 Это было на Троицком проспекте (ныне улица Москвиной) в доме 3, Где мы занимали большую комнату в первом этаже, с окнами на улицу, не очень опрятно содержимую, с камином. Вся эта квартира теперь совершенно переделана. (Прим. автора.)


72
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
что он пишет не для Михайловского, а для того, чтобы, во-первых, разъяснить возможно более широким кругам читателей, что такое марксизм, и, во-вторых, — вскрыть буржуазный характер народничества как идеологии мещанства, как апологии мелкого производителя. Вторая часть была написана в Петербурге же, в апреле. Третью часть Владимир Ильич написал летом в Москве или под Москвой. Все три части были проникнуты тем реализмом, который был так присущ творчеству Владимира Ильича и составлял главную силу его аргументации; «...начинать с вопросов, что такое общество, что такое прогресс? — значит начинать с конца»,1 — писал он. Вместо этого, указывал Владимир Ильич, надо анализировать определенную общественную формацию; развитие капитализма и классовые противоречия нужно показать на нашей действительности.
Я не могу не процитировать здесь этих замечательных, еще и теперь имеющих важное значение строк из третьей части «Друзей народа», в которых подчеркиваются задачи социалистической интеллигенции:
«Теоретическая работа ее должна... направиться на конкретное изучение всех форм экономического антагонизма в России, изучение их связи и последовательного развития; она должна вскрыть этот антагонизм везде, где он прикрыт политической историей, особенностями правовых порядков, установившимися теоретическими предрассудками. Она должна дать цельную картину нашей действительности, как определенной системы производственных отношений, показать необходимость эксплуатации и экспроприации трудящихся при этой системе, показать тот выход из этих порядков, на который указывает экономическое развитие».2
Замечательна также последняя страница этой третьей части:
«Когда передовые представители его (рабочего класса. — М. С.) усвоят идеи научного социализма, идею об исторической роли русского рабочего, когда эти идеи получат широкое распространение и среди рабочих создадутся прочные организации, преобразующие теперешнюю разрозненную экономическую войну рабочих в сознательную классовую борьбу, — тогда русский рабочий, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет русский пролетариат (рядом с пролетариатом всех стран) прямой дорогой открытой политической борьбы к победоносной коммунистической революции».3
1 В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 126.
2 Там же, стр. 278.
3 Там же, стр. 282.


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ „ДРУЗЬЯ НАРОДА...”»
75
Это первое крупное политическое произведение Владимира Ильича произвело большое впечатление и на революционную молодежь и в широких кругах интеллигенции, сочувствующей освободительному движению. Оно, несомненно, приобрело новых адептов марксистской доктрине, расширило круг «содействующих» социал-демократическим организациям, дало новую прочную основу нашим отвлеченным до тех пор теоретическим доводам в борьбе со старой народнической идеологией, оно оказалось великолепным оружием в борьбе и могущественным средством пропаганды марксизма. Сильное впечатление произвело оно и в литературных кругах, против которых непосредственно было направлено.
Яблоновский, впоследствии бойкий фельетонист либеральных газет, а тогда мой однокурсник по университету, свой человек в гостиных руководящих народнических литераторов, передавал мне отзыв Н. К. Михайловского о «Друзьях народа» приблизительно в таких выражениях: «Среди этой нашей мертвечины, в этой мерзости запустения, при этом кажущемся застое политической мысли и политического движения вдруг из какой-то глуши, откуда-то из Симбирска появляется такой вот незаурядный талант, с таким буйным темпераментом политического борца». Михайловский с тех пор прекратил свои клеветнические выпады против марксистов.
«Друзья народа» написаны действительно блестяще, они дышат пламенной революционной страстью, и эта страстность порождена была не только ревностным желанием защитить дорогие идеи революционного социализма от несправедливых и клеветнических нападок и возвысить их в умах его приверженцев, но и негодованием автора против эпигонов народничества, бывших когда-то революционерами и опустившихся теперь до уровня пошлой обывательщины.
На Михайловского Владимир Ильич косвенно и указал, напомнив ему время, когда он, высланный из Петербурга за связи с народовольцами, за свидания с Верой Фигнер и другими членами Исполнительного комитета «Народной воли», вынужден был оставаться «посторонним» для «Отечественных записок», где писал совсем иным тоном. Известно было Владимиру Ильичу, что и Кривенко был в свое время связан с народовольцами, писал даже передовицы для «Народной воли» 1, а теперь, как с негодованием говорил мне Владимир Ильич, в своих статьях советует провинциальным интеллигентам из дворян идти в земские начальники и приносить в этом звании


74  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
пользу народу. Владимир Ильич и обрушился на них со всей силой своих аргументов, своего негодования и сарказма.
В начале апреля 1894 года первый выпуск книги был пущен в публику одновременно в Петербурге и Москве. Несколько экземпляров было разослано по редакциям, в том числе в «Русское богатство». Продажную цену не назначали, брали сколько кто даст. Выручка поступила в кассу нашей группы, но едва ли она покрыла даже расходы по печатанию. Успех был огромный, издание разошлось моментально и было задумано второе.
Ванеев в это лето в Нижний, на родину, не поехал, а устроился на уроки у какого-то инженера и жил у него на даче возле Терийок, часто наезжая в Петербург. Именно Ванеев в течение лета создал техническую организацию, усилиями которой и было напечатано второе издание книги. После короткого визита в Нижний в конце августа Ванеев вернулся в середине сентября в Петербург и занялся здесь печатанием третьего (а если третьим считать московское издание Ганшина—Масленникова, то это будет четвертое) издания, датированного сентябрем 1894 года, с пометкой: «Издание провинциальной группы социал-демократов». Пометка эта была сделана не столько по соображениям конспирации, сколько для того, чтобы побудить провинциальные группы повторять издание, не стесняясь формальными соображениями об авторском праве, о том, кому принадлежит право воспроизведения и т. п.
Я приехал в Петербург в конце сентября, остановился у Ванеева и принял участие в сборке и брошюровке книги, которые здесь производились. Где происходило самое печатание, я не знаю и, понятно, об этом не спрашивал. Владимир Ильич нередко заходил к нам в нашу комнату (на Садовой улице дом 49), где жили мы с Ванеевым осенью 1894 года и где производилась нами сборка и брошюровка готовых экземпляров. Владимир Ильич интересовался ходом работы и поторапливал нас, опасаясь какой-нибудь случайности, которая могла бы испортить всё дело. Именно в это время убедился он в революционном рвении и твердой воле А. Ванеева, организовавшего все предприятие и проводившего его настойчиво, спокойно и умело, с большой конспиративной выдержкой. Дружба между ними укрепилась, и Владимир Ильич стал смотреть на Анатолия, как на такого товарища, которому скорее всех остальных можно было поручить и доверить особо серьезное дело. Позже сношения с подпольной типографией народовольцев были возложены на Ванеева.
Следует сказать, что Владимир Ильич не был доволен малым тиражом нашего первого издания. Он сознавал, что такая


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ „ДРУЗЬЯ НАРОДА...”» 75
Обложка первого издания третьего выпуска ленинской работы „Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?“
крупная и важная работа должна иметь массу читателей, и писал в расчете именно на широкое распространение своего произведения. Он надеялся, что в Москве через Ганшина—Масленникова дело удастся поставить не столь примитивно и размножить «Друзей народа» не на первобытном гектографе, а более культурно и в надлежащем масштабе, при помощи типографского станка, так как предполагалось устройство


76
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
небольшой тайной типографии. В этом Владимиру Ильичу пришлось разочароваться. Ожидаемого шрифта Ганшин не получил. Остановились на литографировании, но и это не удалось. Всё оказалось блефом, в чем, конечно, никого обвинять было нельзя.
В конце концов перешли на автокопист и только в августе изготовили около ста экземпляров. Приехав в конце сентября в Петербург, Владимир Ильич увидел, что у нас дело идет лучше, мы оканчивали уже наше третье издание первого выпуска и изъявили желание немедленно приняться за издание следующих. Второй выпуск (о Южакове) был готов у Владимира Ильича еще к маю и был нам знаком, третий он написал летом. Но он хотел прежде издать третий выпуск (о Кривенко), считая его более важным, так как полемика с Южаковым была скорее теоретического характера, в ней разбирались политико- экономические взгляды народников, между тем как третий выпуск рассматривал их практические предложения, их политическую программу.
До приезда Владимира Ильича у нас на руках не было текста второй и третьей части. Он взял с собой рукопись, рассчитывая, очевидно, пустить ее в печать вместе с первой частью в Москве у Ганшина. Но когда, увидев в Москве то же несовершенство техники, медленность печатания и незначительность выхода, он, огорченный всем этим, приехал в Петербург и нашел, что у нас дело подвигается по крайней мере не хуже, то сейчас же попросил Малченко отправиться в Москву, взять у Ганшина всё, что уже готово, а также и самые рукописи. Ганшин ошибается, говоря, что им были отпечатаны первый и второй выпуски.1 Им был отпечатан только один первый выпуск. Рукопись второго выпуска (о Южакове) Малченко взял у Ганшина прежде, чем было начато ее печатание, а также и рукопись третьего выпуска.
Когда мы справились с печатанием четвертого (а нашего петербургского, третьего) издания первой части и первого — единственного — издания третьей части, мы просили разрешения Владимира Ильича приступить к печатанию второй части, о Южакове, рукопись которой мы получили из Москвы. Ио это было уже в октябре 1894 года, а в это время возникли обстоятельства, совершенно прекратившие нашу «издательскую» деятельность и побудившие Владимира Ильича отказаться от печатания нашими средствами работы о Южакове, кото-
1 А. А. Ганшин в своих воспоминаниях, написанных в 1923 г., утверждает, что «В «Горках» и в Москве мною и В. Н. Масленниковым были изданы две первые части: ответ Михайловскому и Южакову». «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 138.


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ „ДРУЗЬЯ НАРОДА...”»
77
рая так никогда и не увидела света, по крайней мере в том виде, как она была первоначально написана в 1894 году.
Позже Владимир Ильич в своих легальных работах «Перлы народнического прожектерства» и другие разгромил воззрения Южакова. Все сообщения об издании второго выпуска «Друзей народа», посвященного Южакову и читанного нами только в рукописи, вымышлены.1 Такого издания никогда не было, если не считать статьи Владимира Ильича «Гимназические хозяйства и исправительные гимназии», которая, написанная летом 1895 года, была первоначально добавлением ко второй части «Друзей народа». Статья была напечатана Владимиром Ильичем в «Самарском вестнике» 25 ноября 1895 года. О появлении ее в печати я тогда не знал. Когда я узнал об этом, уже в советское время, из собрания сочинений В. И. Ленина, это было для меня неожиданностью. Летом 1895 года я был в Самаре. Из разговоров там с моими старыми друзьями по Нижнему Григорьевым и Пятибратовым я узнал, во-первых, что в Самаре имеется подпольная социал-демократическая организация, ведущая пропаганду среди местных рабочих, и, во-вторых, что «Самарский вестник» стал совершенно марксистской газетой. Когда в Петербурге я сообщил об этом Владимиру Ильичу, он отнесся ко второй части сообщения недоверчиво, заметив, что в бытность его в Самаре «мы не имели ничего общего с редакционным органом г-на Реутовского» (редактора — издателя газеты). Очевидно, Владимир Ильич проверил мое сообщение, убедился в изменении направления газеты и послал туда добавление ко второй части о комических прожектах Южакова, о которых он нам еще раньше с иронией говорил.
Новым обстоятельством, вернее литературным событием, изменившим отношение Владимира Ильича к подпольному изданию нами его работ и всё вообще его настроение, было появление книги Струве «Критические заметки». Владимир Ильич в то же время узнал от Потресова, что Плеханов пишет книгу о Михайловском и намерен издать ее легально (Бельтов. «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Книга вышла в декабре 1894 года). Обнаруживались, таким образом, перспективы легальной пропаганды марксизма перед безгранично большой аудиторией, перед всей грамотной Россией, так как марксизм всё более становился модным течением и привлекал к себе внимание всех революционно настроенных
1 С. Мицкевич в своих воспоминаниях по поводу издания второго выпуска пишет: «Издание второго выпуска сомнительно, хотя есть полицейские сведения, что он был выпущен в Москве...» (См. донесение петербургского градоначальника от 27 мая 1895 г., «Красный архив», 1934, № 62, стр. 82) «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма- ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 135.


78
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
людей, особенно, конечно, молодежи, Владимир Ильич махнул рукой на наше примитивное кустарничество и впоследствии всегда с некоторой досадой вспоминал о «гектографированных тетрадках». Он решил использовать открывшиеся легальные возможности и — один в поле не воин — сблизиться с литературной группой Потресова — Струве, тем более, что именно Потресов убедил Плеханова сделать опыт легального выступления и вел всю техническую работу по изданию Бельтова, как позже Волгина (также псевдоним Плеханова).
В процессе сотрудничества с легальными марксистами Владимир Ильич хотел занять ту же позицию и употребить тот же прием, что с нами в нашей подпольной работе. Он решил повернуть их на свою линию, как раньше того повернул он нас, связать их кабинетную теоретическую работу с движением пролетариата, заставить абстрактную научную мысль служить живому революционному делу. Но здесь он имел дело с людьми несколько иного склада, с иными навыками мышления, с психологией, большей частью тяготевшей к буржуазному демократизму, а не к пролетарскому социализму.
Владимир Ильич сумел заинтересовать собой этот литературный кружок, развившийся в тепличной и несколько затхлой атмосфере, привлек его членов свежестью своих идей, смелостью мысли, широтой практических горизонтов, революционным темпераментом. Произошел ряд встреч и собеседований.
— Он хвастается, — говорил мне Владимир Ильич о Струве, — что ортодоксией он не заражен, а я именно хочу убедить его, что ортодоксия не может не быть обязательной для него; он постоянно сбивается на вопросы гносеологии и зовет вслед за немцами «назад к Канту», а я говорю ему, что это просто «кант» (cant — лицемерие, англ. — М. С.), который надо оставить.
Реферат, прочитанный Владимиром Ильичем по поводу книги Струве в этом кружке («Отражение марксизма в буржуазной литературе») вызвал между ними ожесточенные споры. В конце концов Струве стал заметно сдаваться. Потресов же, Классон и некоторые другие полностью стали на позицию Владимира Ильича. В числе этих других была А. М. Калмыкова, у которой чаще всего происходили эти встречи  и которая стала преданным другом Владимира Ильича и была им до самого раскола; через нее же получались и главные средства на издание «Искры», преимущественно из ее личных средств. В конспиративной переписке того времени этот источник назывался «ведро».
По выходе книги Бельтова Владимир Ильич убедил всю. эту группу начать общее литературное предприятие. Так зародились «Материалы», сожженные цензурой и не увидевшие-


РАБОТА В. И. ЛЕНИНА «ЧТО ТАКОЕ „ДРУЗЬЯ НАРОДА...”» 79
света, если не считать ста или около того экземпляров. Статья Струве в этом сборнике говорила за то, что Владимир Ильич много преуспел в своем воздействии на него. Если Струве и не стал ортодоксом, постоянно возвращаясь к «критике» Маркса, в особенности после того, как личное влияние Владимира Ильича прекратилось с его арестом и ссылкой, то во всяком случае он вышел из тиши своего научного кабинета и стал сближаться с революционерами, стал принимать участие в подпольной работе.
После того как прямолинейность статей Ленина и Плеханова показала ограниченную возможность для них обоих открытой литературной деятельности в тисках царской цензуры,. Владимир Ильич, считая при всё возрастающем темпе движения совершенной нелепостью кустарное издательство подполья, решил испробовать другой путь печатания, именно за границей, освежить пропагандистскую и агитационную деятельность Группы «Освобождение труда», усилив ее притоком статей и брошюр из России, от работников с мест. Женевский «Работник» был именно таким опытом, который, однако, тоже оказался не вполне удачным. Статьи, сданные нами Владимиру Ильичу для этого издания в 1895 году после его возвращения из-за границы, мы увидели напечатанными только в ссылке, в 1899 году.
Техника связи была не налажена, пересылка материала и печатание запаздывало, сношения постоянно обрывались. Владимир Ильич хватался за малейшую возможность воспроизведения типографским способом своих и вообще наших литературных и политических материалов и готов был для этого на союз, как говорилось, с самим чертом и его бабушкой. Мы были бедны техникой, у народовольцев оказалась типография, и он стал отдавать для напечатания в ней свои произведения. Так появилась его брошюра «О штрафах» 1. В той же типографии должна была печататься наша газета «Рабочее дело», первый номер которой был подготовлен Владимиром Ильичем как раз перед арестом. Из тюрьмы в 1896 году Владимир Ильич прислал для напечатания в той же типографии брошюру «О стачках». (Уже в гранках она была захвачена жандармами при провале типографии на Лахте, близ Петербурга.)
Владимиру Ильичу настолько удалось «обработать» Струве, что и после ареста Владимира Ильича Струве не прекращал связей с подпольем. Наоборот, эти связи крепли и усложнялись. Помимо весьма полезной для нас работы по организации изданий «Нового слова» и «Начала», Струве в 1896 году
1 	Автор имеет в виду брошюру В. И. Ленина «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабочих на фабриках и заводах», которая была отпечатана в Лахтинской подпольной типографии в декабре 1895 г.


80
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
дал для «Работника» неплохую статью «По поводу петербургской стачки».
Осенью того же года Струве, будучи на Международном социалистическом конгрессе в Лондоне, вошел в состав русской социал-демократической делегации (плехановская группа) и по ее поручению представил доклад конгрессу об аграрном вопросе в России. Струве, наконец, был автором манифеста партии, опубликованного первым съездом. Таким образом, Владимир Ильич не без основания считал его своим 1 и приглашал к сотрудничеству в «Искре». Владимир Ильич был того мнения, что Струве «талантливый и знающий» человек, и, если он отойдет, для партии это будет потерей. Но Струве не то что отошел, он перекинулся к либералам, чем вызвал к себе у Владимира Ильича смертельную ненависть и презрение. (Струве в эмиграции после 1917 года был в лагере крайних правых врагов Советского государства).
Литературные дела и заботы не отрывали Владимира Ильича от подпольной работы нашей организации. Наоборот, его главное внимание было сосредоточено именно здесь. Он говорит об этом и в «Друзьях народа»:
«На 1-ое место непременно становится всегда практическая работа пропаганды и агитации по той причине, во-первых, что теоретическая работа дает только ответы на те запросы, которые предъявляет вторая. А во-вторых, социал-демократы слишком часто, по обстоятельствам от них не зависящим, вынуждены ограничиваться одной теоретической работой, чтобы не ценить дорого каждого момента, когда возможна работа практическая».2
Это не было фразой. Владимир Ильич расширял свою и общую нашу кружковую работу, следил за ростом организации, преобразовывал ее, выделил центральную и литературную группы, ввел подразделения на районы. Он ставил перед нами вопрос об оторванности нашей работы от движения масс. У нас были, между прочим, связи на Семянниковском заводе за Невской заставой. В конце 1894 или в самом начале 1895 года на этом заводе произошли волнения, сопровождавшиеся бурными событиями. Рабочие разгромили заводскую контору, избили некоторых старших служащих, бросали камнями в полицию.
1 В. И. Ленин никогда не считал П. Струве «своим», как указывает автор, с «легальными марксистами» было временное соглашение в борьбе против народников, но уже и тогда В. И. Ленин распознал либерально-буржуазную природу «легальных марксистов» и осенью в 1894 г. выступил в петербургском кружке марксистов с рефератом на тему «Отражение марксизма в буржуазной литературе», в котором резко критиковал взгляды Струве и других «легальных марксистов».
2 В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 279.


6 М. Сильвин
В. И. Ленин руководит рабочим марксистским кружком
С картины худ. А, Моравого.


82
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
В ближайшее же посещение кружка (один из кружков на этом заводе вел сам Владимир Ильич) он спросил своих слушателей, в чем дело и почему они никак не сигнализировали о назревающих событиях. Кружковцы давали общие объяснения на тему о том, что движение должно идти сначала вглубь, а потом вширь и т. п. Еще раз подтвердилось, что наши кружковые рабочие далеки от массы. Собрав материал о событиях, Владимир Ильич написал листок-воззвание к забастовщикам с формулировкой их требований и отправился с ним к Запорожцу, также имевшему кружок у семянниковцев, выяснить, нет ли какой-нибудь возможности размножить листок. Таких возможностей не было, готовой гектографической массы мы не держали, ее еще только пришлось бы готовить, закупать желатин, глицерин, варить и т. д. Дело было спешное, и они вдвоем переписали от руки печатными буквами несколько экземпляров листка, которые затем и передали в семянниковский кружок для распространения. Листок читали вслух в разных местах на заводе, он оказался интересным, понравился и вызвал разговоры.
Владимир Ильич стал расспрашивать в своем кружке (и нам предложил сделать то же самое), бывают ли какие-нибудь широкие собрания рабочих, массовки, где обсуждались бы общие вопросы заводской жизни, потому что трудно думать, что массовое движение вроде семянниковской забастовки возникает внезапно, без предварительных разговоров, без сходок и т. п. Тут мы впервые услышали о сектантском движении в рабочей среде Петербурга. Наши кружковцы говорили, что перед забастовкой сходки происходят внезапно, без всякой подготовки, что до того бывают только отдельные разговоры в «клубах» (уборных) или у станков, но что вообще большие рабочие собрания бывают и при мирном течении жизни... у пашковцев, приверженцев полурелигиозной секты, проповедовавшей мораль личной жизни, трудолюбие, трезвость и т. п., и что на эти собрания стекается по нескольку сот человек, что полиция иногда разгоняет их, но, в общем, смотрит на них, по-видимому, сквозь пальцы.
— Так вот сектанты могут же собирать сходки, а мы, оказывается, не в состоянии, — с горечью говорил Ильич, и поставил перед нами вопрос о переходе от теоретической пропаганды марксизма к изучению условий рабочей жизни на каждом данном заводе, объяснению этих условий рабочим и постановке практических задач революционной борьбы. Всякий товарищ, ведущий кружок, должен был прежде всего уяснить себе конкретную обстановку данного завода или фабрики, где работали члены его кружка.
Около этого времени появилась брошюра «Об агитации».


ГЛАВА VI
ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ
Так и все мы, Владимир Ильич тоже имел свои кружки рабочих, с которыми занимался, но для этого большого человека нужна была большая аудитория, широкая арена, и зоркий его взгляд уже проникал в будущее. Политически Россия в то время была (или казалось, что была) в полном застое: кое-где бывали забастовки, кое-где велась пропаганда, но всё это делалось вразброд, без всякой организационной связи.
Однажды Владимир Ильич сказал мне перед одной из моих поездок в поисках связей или по делам укрепления уже завязавшихся сношений:
— Говорят, в Орле кто-то есть, заезжайте, поживите, познакомьтесь с поднадзорными, найдите своих.
Так случайно налаживались сношения, но за нас работали время и ход вещей. Владимир Ильич имел успех как пропагандист и даже приобрел себе друзей среди своих слушателей-рабочих; именно из его кружка вышли два выдающихся пропагандиста и первые наши агитаторы, рабочие Путиловского завода Петр Карамышев и Борис Зиновьев, арестованные одновременно с нашими «декабристами» 9 декабря 1895 года; оба они оказали в то время, то есть до своего ареста, большие услуги нашей организации, информировали Владимира Ильича о настроении рабочих масс и подчеркивали нашу оторванность от них.
Заехать в Орел мне не пришлось; побывал я там значительно позже, уже в 1902 году, в период «Искры». Наши связи с другими городами, с провинцией, в те времена были вообще довольно бедны. Москва, Нижний-Новгород, Иваново и его район (через Багаева и Шестернина), Вильно (через группу


84  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Мартова) — это и было почти всё. Через студентов мы знали о группировках социал-демократической интеллигенции в Киеве, Туле, Саратове, Иркутске, Воронеже, Екатеринославе, Полтаве, однако прямых связей с этими группировками не имели.
Наши связи с другими организациями были отрывочны и случайны. Поддерживались они, главным образом, личными сношениями с теми городами, откуда мы приехали в Петербург или где у нас случайно оказались друзья и знакомые. Связи рабочих, примыкавших к нашей организации, были несравненно многочисленнее, хотя, быть может, и менее прочные.
Рабочие, высланные после ареста и отсидки в провинцию, заводили на местах новые знакомства, организовывали кружки пропаганды и  нередко поддерживали сношения перепиской со старыми петербургскими товарищами или изредка личными наездами в столицу, легальными и нелегальными. Так, у Шелгунова, Норинского, Бабушкина, Меркулова и других установились связи с Уралом, Харьковом, Николаевом, Ивановом, Тулой и другими промышленными городами. Мы, интеллигентская группа, об этих связях или ничего не знали, или узнавали о них с большим опозданием. В общем развитии движения эти рабочие связи играли не меньшую, а, пожалуй, даже большую роль, чем наши интеллигентские связи.
Идея съезда и не могла поэтому в то время быть для нас актуальной, об этом даже не было и разговора. Идея эта явилась позже, и первые шаги к осуществлению ее были сделаны летом 1896 года, когда под впечатлением большой петербургской забастовки в провинции начала оживляться революционная работа социал-демократических кружков, переходивших по нашему примеру к массовой агитации под флагом местных «Союзов борьбы за освобождение рабочего класса». Именно отсутствием массовой широкой работы в провинции и объясняется некоторая робость первых шагов к созыву съезда.
Как только эта массовая работа развилась и окрепла, необходимость съезда стала очевидной, для переговоров о нем в 1896 году приезжали в Петербург и беседовали со мной Багаев от Иванова и Нижнего и Финн из Киева; Надежда Константиновна говорит, что, будучи в июне 1896 года в Полтаве, она имела разговор по этому вопросу с Румянцевым и Тучапским. Но очередной провал нашей петербургской организации не дал возможности перейти от этих переговоров к практической подготовке съезда. Вследствие отсутствия широкого размаха в местной работе, большей частью не выходившей еще из стадии пропаганды, устанавливать и укреплять связи между


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ  85
отдельными городами казалось несоответствующим положению вещей, преждевременным, неконспиративным и ненужным, Между тем такие связи: некоторая координация действий и средств, объединение усилий для получения нелегальной литературы, обмен ею, организация нелегальной типографии  — были бы возможны уже потому, например, что Румянцев в Полтаве был нашим старым товарищем по нелегальной работе в Нижнем, так же, как и Вигдорчик в Киеве, а через него и связанный с ним Лейтейзен в Екатеринославе. Но все это оставалось пока неиспользованным, провинциальные организации жили своей особой жизнью, законспирированными от нас.
У нас наиболее часты были, конечно, сношения с Москвой.
Владимир Ильич бывал там раза два-три в год и через Анну Ильиничну встречался с деятелями московской социал- демократической организации Спонти, Мицкевичем и др. Он, однако, скупо сообщал нам об этих встречах, вероятнее по соображениям конспирации. С Иваново-Вознесенском мы были связаны через С. П. Невзорову, С. П. Шестернина, А. Н. Рябинина и М. А. Багаева,- с Нижним — через меня, братьев Ванеевых, Невзоровых. Каждые каникулы я ездил в Нижний и жил там лето и рождество или, по крайней мере, всегда заезжал туда на некоторое время, останавливаясь по дороге и в Москве.
В первую же мою поездку Владимир Ильич дал мне рекомендательное письмо к Анне Ильиничне, которое и дало мне возможность познакомиться со всей семьей Ульяновых. С Мицкевичем С. И. я был знаком раньше, по Нижнему (мы были земляки),  и, бывая в Москве, не пропускал его студенческой комнаты на Бронной. Иной раз я привозил ему кое-что из литературы, но чаще брал у него, главным образом для Нижнего. Памятно мне мое посещение его осенью 1894 года на пути в Петербург. Мицкевич пригласил двух товарищей, не помню, кого именно, для собеседования, и после моих сообщений о положении дел в Петербурге и Нижнем они рассказали мне о том новом, что происходило в их революционной работе, — о переходе от пропаганды к агитации путем распространения листовок. Две листовки, отгектографированные на четвертушках, с карикатурными рисунками в тексте, произвели на меня впечатление целесообразностью своего содержания: «Разговор двух фабрикантов» и «Столковались у фабричного инспектора». Тут же я получил и копию гектографированной брошюры «Об агитации», написанную Мартовым и Кремером, которую и привез в Петербург. Я передал ее Владимиру Ильичу, от которого она затем обошла весь наш кружок, вызвав много разговоров. Брошюра эта, завезенная сюда


86
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
из Вильно, однако, уже и раньше циркулировала в социал- демократических кругах столицы.
В брошюре указывалось, что подойти к массам, вовлечь их в движение, сделать активной, сознательной и организованной их стихийную до сих пор борьбу лучше всего можно на почве мелких повседневных нужд этих масс.
Фразеология брошюры носит явственные признаки влияния тех условий, в которых приходилось вести свою работу нашим зиленским товарищам, имевшим дело, главным образом, с ремесленниками-одиночками, работавшими на дому от раздатчика, рабочими мелких мастерских. При всем том здесь было сказано много верного, но неправильны были некоторые выводы. Из этих выводов следовало, что на первых порах борьба рабочих должна быть экономической и только на последующих «стадиях» ей могли быть поставлены политические задачи.
Отодвижение в неопределенное будущее политических задач рабочего класса и всю эту теорию «стадий» всегда резко оспаривал Владимир Ильич. Он вспоминает об этом в 1902 году в своем произведении «Что делать?»:
«...особенно важно установить тот часто забываемый... факт, что первые социал-демократы этого периода усердно занимаясь экономической агитацией  — (и вполне считаясь в этом отношении с действительно полезными указаниями тогда еще рукописной брошюры «Об агитации») — не только не считали ее единственной своей задачей, а, напротив, с самого начала выдвигали и самые широкие исторические задачи русской социал-демократии вообще и задачу ниспровержения самодержавия в особенности».1
Идея брошюры касалась самого острого вопроса в нашей деятельности: как перейти от кружковой работы к массовой, как вовлечь в движение эти массы. Вопрос об изучении условий работы и жизни рабочих на каждом заводе был уже поставлен Владимиром Ильичем. Теперь он составил подробный «вопросник», который интересно было бы разыскать (если он уже не разыскан). Вопросник этот занимал несколько более четырех четвертушек листа, исписанных его убористым почерком. Этот вопросник имелся у каждого из нас. Мы размножили его на гектографе и раздавали пропагандистам других кружков — Чернышева («Петухов»), Тахтарева («Обезьян») и народовольцев.
Катин-Ярцев в своих воспоминаниях говорит о каких-то записках Владимира Ильича «о заработной плате», которыми он пользовался в своей пропаганде. Таких записок я не помню
1 В. И. Ленин. Соч., т. 5, стр. 348.


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ  87
и думаю, что речь идет именно об этом вопроснике, задавшем нам всем большую работу. В вопроснике Владимира Ильича главное место отводилось выяснению условий работы и жизни рабочих данного предприятия, рабочему дню, связи с деревней, зарплате во всех ее формах — цеховой, сверхурочной, ночной, сдельной работы, браковке, вычетам, штрафам, расплате товарами, а также степени соблюдения заводской администрацией тех постановлений и законов, которые, хотя и недостаточно, ограждали права рабочих. Уделялось в нем также место характеристике бытовых условий, жилища, питания, алкоголизма, умственных интересов, религиозных устремлений.
Предъявленный мне для обозрения в Ленинградском отделе Истпарта вопросник, отпечатанный в 1896 году в типографии народовольцев, вероятно, и есть тот самый ленинский вопросник, либо изданный в подражание ему, либо воспроизведение его в сокращенном и заново отредактированном виде.1 Об издании такого вопросника народовольцами мне в свое время не было известно.
Мы так увлеклись собиранием сведений, что на некоторое время забросили всякую пропаганду. Владимир Ильич также занялся этим делом очень ретиво. Кто-то из наших рабочих (В. А. Шелгунов или Меркулов) посещал Ленина на дому, и он до седьмого пота доводил его своими расспросами. Получить точные ответы на, казалось бы, простые вопросы о рабочей жизни было не так легко по той причине, что, как это ни странно, наши «умственные» рабочие не останавливались на них, не замечали многого, не задумывались над тем, что было обыденно, повседневно и что было вместе с тем особенно важно с нашей точки зрения.
Мы спрашивали, например, чем в особенности недовольны рабочие в данный момент, на что они жалуются, что они хотели бы устранить на заводе, и получали иногда неожиданный ответ: «Перестали давать кипяток, вот и волнуются по этому поводу, требуют кипятку». Или из другой области: «Убавлена расценка на пятачок, предвидится из-за этого пятачка забастовка».
Эти «кипяток» и «пятачок» были у всех на языке и испортили нам впоследствии не мало крови после того, как агитация развернулась. Нашим рабочим, да и многим из нас также, эти вопросы, естественно, казались мелкими, ничтожными, не стоящими внимания революционера. Оппоненты против
1 Автор ошибается, ему был предъявлен не вопросник, «отпечатанный в 1896 г. в типографии народовольцев», а копия этого вопросника из фонда Татищева.


88
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ Партии
Дом на Ново-Александровской ул,, № 23 (Невская застава), где в комнате рабочего В. А. Шелгунова в 1894—1895 годах В. И. Ленин руководил рабочим кружком
нового метода подпольной работы, главным образом С. И. Радченко и Г. Б. Красин, именно и приводили то возражение, что мы размениваемся на мелочи, революционную работу сводим к борьбе за кипяток и вместе с тем проваливаем дело пропаганды, распространение идей социализма, потому что, конечно, с переходом к широкой агитации все наши кружковые рабочие очень быстро будут выхвачены жандармами и всё дело приостановится. Однако Бабушкин распространял наши первые листки, и он же первый из всех нас предложил внести в них политические мотивы и написал первый листок политического содержания, изданный, по его предложению. «Союзом борьбы». После ареста Ленина и других товарищей в декабре 1895 года он говорил: «Нельзя ограничиться темами о штрафах, мастерах и пониженной плате. Теперь по поводу арестов на заводах вкривь и вкось толкуют о «социалистах». Надо воспользоваться интересом к этой теме и пустить популярный листок о социализме и борьбе за свободу».1
Составленный им на эту тему листок Бабушкин передал нам через Н. К. Крупскую, у которой он был слушателем в вечерних классах за Невской заставой.
1 Воспоминания И. В. Бабушкина (1893—1900 гг.). «Прибой»,. Л., 1925, стр.  77.


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ
89
Петербургские рабочие — участники марксистских кружков, которыми руководил В. И. Ленин
В. А. Шелгунов
Ф. И. Бодров
И. И. Яковлев
А. И. Бодров
Новая тактика вызвала колебания и раздумье среди старых кружковых пропагандистов и в других очагах движения, кроме Петербурга. Багаев, ивановец, связанный с нами через нижегородцев, рассказывает, что, когда он и Махов поставили на собрании организации вопрос об участии в стачке путем устной агитации и выпуска прокламаций, они встретили резкий отпор со стороны некоторых товарищей. В результате споров было принято компромиссное решение:
«Члены союза могут принимать участие в стачке лишь за свой страх и риск, но не от имени союза, а от выпуска прокламаций совершенно отказались. Мотивировкой было то, что


90
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
организация еще недостаточно крепка и что выпуск прокламаций, как и вообще открытое выступление союза, может привести к полному разгрому организации».1
Интересно отметить, что, как сообщает там же Багаев, главные противники агитации, Кондратьев и Евдокимов, впоследствии перешли в лагерь «легализаторов рабочего движения, называя себя русскими тред-юнионистами».2
Как практически использовать материал, полученный путем расспросов рабочих, мы некоторое время себе не представляли, и Владимир Ильич выдвинул новую идею: начать агитацию на почве «законных» требований. Собранные при помощи вопросника сведения по каждому заводу показывали, насколько и в каких отношениях нарушаются уже существующие законы, худо ли, хорошо ли охраняющие права рабочих. Агитация должна была начаться на почве требований соблюдения закона.
Владимир Ильич указывал при этом на тактику Моисеенко и его товарищей во время Орехово-Зуевской забастовки 1885 года. Споры не прекращались, но так как большинство членов кружка явно склонялось к решению испробовать новую тактику на деле, вместо того чтобы топтаться на одном месте со старой пропагандой, было созвано собрание для оформления этого решения, а для придания ему большей авторитетности на собрание были приглашены представители от рабочих. Это знаменательное собрание состоялось в зиму 1894/95 года не у Г. Красина, как, запамятовав, пишет В. А. Шелгунов, а у нас, на Троицком проспекте (ныне улица Москвиной), № 3, где мы жили с Ванеевым, занимая большую комнату в нижнем этаже окнами на улицу. Кроме нас двоих, были: Владимир Ильич и Н. К. Крупская, Г. Б. Красин, Старков, Запорожец, Радченко, Якубова, Шелгунов, Бабушкин, Меркулов, Б. Зиновьев и несколько других кружковцев. Кржижановского и 3. П. Невзоровой не было на собрании, они жили в то время в Нижнем.
Какое-то нервное напряжение, непривычная взволнованность, тревожное ожидание чего-то нового, неизведанного овладели нами, и это было совершенно понятно, потому что ведь мы готовились сделать новый крупный, ответственный шаг в нашей работе. Владимир Ильич позаботился привлечь на это собрание больше рабочих. Все они энергично поддержали новую идею, и Владимир Ильич с чувством особенного удовлетворения отметил, что именно пропагандисты
1 И. Багаев. Первые марксистские кружки. Журн. «Старый большевик», 1933, № 2, стр. 130.
2 Там же, стр. 130.


Первая листовка
С картины худ. Ф. Голубкова


92
В И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Дом № 86/8 по 7-й линии В. О., где В. И. Ленин руководил рабочим кружком
рабочие отчетливо сознают необходимость перехода к новым методам работы.
Владимир Ильич доложил вопрос, были прочитаны выдержки из брошюры «Об агитации», были еще раз выслушаны возражения староверов и аргументы в защиту нового метода и принято большинством голосов против Красина и Радченко решение перейти от кружковой пропаганды, не прекращая ее, однако, к агитации в массах на почве их насущных требований. О каком-либо отступлении от политических задач движения, от старых принципов Группы «Освобождение труда» не было речи. Предполагалось, что политическая сторона движения найдет себе выражение в кружковой пропаганде и в тех лозунгах, какие будут брошены в агитацию, когда вожаки движения, рабочие, найдут это подходящим. Прошло, однако, некоторое время, прежде чем все эти решения претворились в жизнь.
В наших рабочих кружках вопрос об агитации также волновал всех. С переходом к ней часть прежних рабочих отошла от нас. Вместо них явились новые, более подвижные, более свежие силы. Они восприняли идею агитации с вооду-


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ
93
Петербургские рабочие — участники марксистских кружков, которыми руководил В. И. Ленин
Б. И. Зиновьев
И. В. Бабушкин
П. С. Грибакин
В. А. Князев
шевлением и рвались к ее осуществлению. В целях объединения отдельных рабочих групп и кружков и выработки общего плана действий ими было созвано в мае большое собрание представителей кружков в Удельнинском парке, где от нас был Ванеев и несколько других товарищей. В течение лета рабочие устроили еще ряд таких собраний без всякого участия интеллигентов.
В это время стали выдаваться своей энергией и смелостью Зиновьев и Карамышев, молодые рабочие с Путиловского завода. Через кого из старых членов наших рабочих кружков они впервые связались с нами, я не помню теперь. Но после


94
В И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
первых же встреч с Владимиром Ильичем они обратили на себя его внимание своей подвижностью, молодым задором, пылкой восприимчивостью к учению марксизма и той страстностью, с которой они восприняли идею широкой массовой агитации.
В противоположность старым кружковцам, типа Богданова, Шелгунова или Бабушкина, они не обнаруживали особой склонности к углублению в кладезь премудрости, к теоретическим занятиям, к книжному чтению. С психикой не сектантов, а боевиков, они и по внешности своей были иными. Какой-то порыв чувствовался во всем их поведении, в движениях, жестах, в манере выражаться. Зиновьев, высокий и тонкий, был, однако, более сдержан и молчалив и, когда говорил, выражался сжато, кратко, как будто сухо роняя слова, соглашаясь с собеседником жестом или взглядом, или возражая критически, насмешливо, если расходился во мнениях.
Приверженности к книге, к углублению в отвлеченную тему, к вопросам личной морали не было заметно ни у того, ни у другого. «Петяшка» (Петр Карамышев), как всегда называл его Зиновьев, был низкого роста, коренастый, с живыми блещущими глазами, с здоровым цветом лица, с кудрями темнорусых волос, выбивавшихся из-под фуражки, которую носил он с каким-то ухарством; одет он был не в длинное пальто, мягкую шляпу и ботинки, как Зиновьев (мы видели их, главным образом, по воскресеньям, в их выходных костюмах), а в суконную русскую поддевку, — не застегнутую плотно, так что полы развевались в стороны на ходу, — картуз и низкие лаковые сапоги, над которыми пузырями раздувались широкие брюки. Жизнью, бодростью, энергией веяло от обоих. Они, горожане по своему происхождению, прошли, очевидно, школу и были хорошо грамотны, имели привычку читать газеты, говорили правильным интеллигентским языком. Не знаю случая, чтобы они когда-нибудь сами составляли листок или приносили его проект, но листовку, предлагавшуюся им на обсуждение, подвергали тщательному разбору и по существу и по- изложению, внося поправки и дополнения, критикуя те или иные обороты речи, обсуждали дельно, без лишних слов, и часто давая ценные указания.
К старым методам пропаганды они относились насмешливо, вышучивая стариков-рабочих с их проповедью медленного, постепенного накопления развитых единиц. Они стояли за открытую агитацию и вели ее всюду, где только могли,  — на заводах, в. трактирах, на улицах, на квартирах рабочих, в фабричных казармах. С осени 1895 года они играли важнейшую роль во всей нашей работе. Они появлялись в кружках.


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ
95
пропаганды, слушая, о чем ведется беседа, неизменно переводя ее на злободневные вопросы рабочей жизни.
При содействии сагитированной ими рабочей молодежной группы они разбрасывали наши листовки с необычайной смелостью, раскладывая их по ночам на станки, в ящики с инструментами, в котлы, в разные части незаконченных еще паровозов, — и не только листки, но и всякого рода нелегальную литературу, которой, как и листков, всегда не хватало. Эти приемы работы получили особенно широкое развитие в следующем, 1896 году, когда, например, за Невской заставой не было ни одного завода, где бы не появлялась литература.
Зиновьеву обыкновенно давалась на просмотр всякая новая прокламация перед ее выпуском.
На квартире у Зиновьева, близ Путиловского завода, Огородный переулок, № 6, где не раз бывал Владимир Ильич, в начале сентября 1895 года состоялось собрание рабочих, обсуждавшее всё тот же вопрос о переходе к агитации. В начале ноября такое же собрание было за Невской заставой,  — с участием Владимира Ильича, Зиновьева, Шелгунова, еще нескольких рабочих и Тахтарева. События в это время шли уже быстрым темпом. Листки, весной распространявшиеся кое-где в незначительных количествах, всё еще написанные от руки и затем отгектографированные, стали появляться чаще и в более совершенном виде.
Нельзя не отметить, однако, что старая кружковая работа часто давала более прочную революционную закалку, чем вспышки молодого энтузиазма. Бабушкин, Шелгунов, Меркулов, Норинский и многие другие «старики» до конца своих дней оставались верны революционному знамени и, защищая его, отдавали за него свою жизнь, подобно Бабушкину. Зиновьев же и в особенности Карамышев оказались менее стойки и на первых допросах и в последующее время.
Между тем наше настроение получало всё новые толчки от происходивших в стране событий. Разгоралось стихийное рабочее движение. Газеты очень редко и скупо сообщали о забастовках, но мы получали известия о них из Харькова, Ростова, Екатеринослава, Белостока, Тейкова, из Ярославля, где войска стреляли в рабочих, за что царь объявил благодарность «молодцам-фанагорийцам». Замечалось оживление и в Петербурге. Выходило как будто так, что рабочее движение в стране проходило само по себе.
Одним из обстоятельств, сковывавших нашу деятельность, было отсутствие у нас печатной техники. Мимеограф еще не появлялся, печатание на гектографе было громоздко и во всех отношениях примитивно. Мы испытывали острый недо-


96  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
статок в агитационной литературе, в популярной литературе вообще. Мы издали в это время на гектографе «Ткачи» Гауптмана, тогда литературную новинку, в переводе, кажется, А. И. Елизаровой.
В это же время, весной 1895 года, была произведена реорганизация в нашей группе с более точным разделением функций и районов работы. Это разделение на районы никогда, однако, строго не соблюдалось. Я, например, одновременно вел кружки и на Путиловском заводе, где встречался с Зиновьевым и Карамышевым, и на Балтийском в квартире Самохина, и в порту, и на Выборгской стороне, где работал в то время на заводе Лесснера А. С. Шаповалов. В связи с вопросами реорганизации и оформлением руководящего центра пришлось столкнуться с работниками из других кружков.
На одном из собраний у кого-то из рабочих Владимиру Ильичу пришлось поспорить с Тахтаревым, который уже тогда носился с идеей «вспомогательных» рабочих касс в целях объединения рабочих по профессиям, Владимир Ильич настаивал на общей социал-демократической кассе, которая объединяла бы всех входящих в организацию рабочих. Другим предметом спора было введение в центральный кружок представителей от рабочих. Владимир Ильич заявлял, что рабочие, конечно, могут и должны входить в центр, но не как рабочие собственно, а как представители районов. Против введения рабочих в центр в нашей среде возражал особенно Радченко, говоря, что это приведет к провалу, что среди рабочих уже появились «Кузюткины» (провокатор) и что узнать свойства этих представителей нам будет труднее, нежели интеллигентов, которых мы всегда сумеем надлежаще оценить и вовремя разгадать.
Весной 1895 года к агитации мы, строго говоря, еще не приступали, но работа, тем не менее, ширилась. Сеть кружков в районах разрослась, организация обнимала уже довольно обширный круг как рабочих, так и интеллигентов. Был поставлен вопрос о слиянии по возможности всех групп, работавших в том же направлении в Петербурге, Завязывались связи с народовольцами с целью использования их техники.
Ввиду решения об агитации на почве борьбы за соблюдение существующих законов о рабочих Ильич написал уже брошюру «Объяснение закона о штрафах, взимаемых с рабо чих на фабриках и заводах», которая и была напечатана в типографии народовольцев. В их среде наблюдалось заметное шатание. Немногие стояли на почве старой народовольческой ортодоксии. Большинство же склонялось к марксизму и искало сотрудничества с нами. Таков был кружок Плаксина, Сибилевой, Агринской и других, с которым был связан также


ПЕРЕХОД ОТ КРУЖКОВОЙ ПРОПАГАНДЫ К АГИТАЦИИ  97
Лепешинский. Они охотно передавали нам свои связи среди рабочих и оказывали всякого рода услуги. Так, Сибилева передала свой кружок Ванееву. Л. Книпович («Дяденька») была живой связью между нами и тайной типографией. Лепешинский в то время политически еще не определился. Он, между прочим, сочинил и распространял стихотворение по поводу женитьбы царя на принцессе Гессенской и на рождение у них дочери, откуда мне запомнились строки, в которых иронически говорится о том, что на молитвы крестьян о смягчении их участи
Господь не преклонил к ним уха,
И вот на шею мужика
Насела гессенская муха...
Наблюдение политической полиции за нами явственно усиливалось. Несмотря на всю конспирацию Радченко, первый обыск, прошедший пока без последствий, был произведен именно у него, бывшего прежде других «на счету». Организация пока не была затронута. Владимир Ильич собирался за границу, чтобы установить более тесную связь с Группой «Освобождение труда» и сделать что-нибудь для более регулярного снабжения нас нелегальной популярной литературой. Он опасался, что поездка не пройдет для него даром, и желал обеспечить непрерывность работы на случай провала. С февраля 1895 года я жил в Царском Селе, где давал уроки. На пасхе у меня съехались товарищи, и Владимир Ильич, очертив положение дела, наметил дальнейший план работы и разделение функций между нами на случай его ареста. Это было в апреле. 25 апреля он уехал за границу.
На совещании в Царском Селе уже были намечены те четкие основы организации, которые потом вылились в точные формулировки на собрании центральной группы в начале декабря 1895 года. Владимир Ильич особенно настаивал на соблюдении элементарных правил конспирации, на возможно более редких посещениях друг друга в порядке приятельства и дружбы, на прекращении ненужной переписки со знакомыми во избежание невольных нескромностей и разных ненужных сообщений.
Он учил нас писать молоком между строчек, точками в книгах; он требовал от нас также строгого разграничения функций, партийных обязанностей каждого из нас и настаивал на том, чтобы отдельные работники были прикреплены каждый к особому району. Все, начиная с Владимира Ильича, сообщили здесь данные о своих связях с кружками и отдельными рабочими, явки и адреса, пути сношений с техниками, с наиболее активными сотрудниками из периферии и пр.
7 М. Сильвин


98  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Надежда Константиновна, уже тогда выполнявшая главную работу, так сказать, по секретарской части, тут же наскоро зашифровывала всё это. Несмотря на то что маленький городок был в то время резиденцией царя, собрание не было прослежено полицией. Это было в первый день пасхи, и в мансарде, которую я занимал (в сущности, комната, устроенная на чердаке, и ход в нее был через чердак), были сделаны мной приготовления как бы для празднования «светлого дня». Может быть, ввиду праздничного настроения, надзор вообще был ослаблен в этот день; к тому же товарищами были приняты особые меры предосторожности: в поезде и на вокзалах вели себя как незнакомые друг другу, улицами шли поодиночке.
Первую половину 1895 года я прожил в Царском Селе, комнату снимал у какой-то немки, а обедал в семье Михайловского-Гарина, у которого я занимался с детьми в качестве как бы домашнего учителя. В доме у Гарина я встречал многих литераторов из круга редакции «Русского богатства»: Н. К. Михайловского, Южакова, Мамина-Сибиряка, Серошевского, Лесевича. Я часто приезжал в Петербург, обыкновенно вечерами или в праздничные дни, для посещения рабочих кружков и для встреч с товарищами. Заходил я в эти приезды чаще всего к Ванееву, у него же, случалось, и ночевал.
Однажды вечером приходит к Ванееву Владимир Ильич и спрашивает меня, не слышал ли я чего-нибудь в своих кружках о брожении среди рабочих Нового порта и о назревающей там забастовке. Тут же при обсуждении этого вопроса я предложил Владимиру Ильичу написать листовку на основании имевшихся у меня сведений, но выразил сомнения в возможности ее размножения и распространения. «Это мы сделаем», — заметил Владимир Ильич. Листовку, написанную и переписанную мной на всякий случай от руки печатными буквами под заголовком «Чего следует добиваться портовым рабочим», я на следующее утро занес Владимиру Ильичу. В конце февраля 1895 года она была выпущена и распространена без моего в этом участия в количестве всего нескольких экземпляров, переписанных, насколько мне помнится, на ремингтоне. Я принимал, таким образом, живое участие в каждом новом шаге в деятельности нашей организации, но, числясь выбывшим из Петербурга и проживая в Царском, я отчасти благодаря этому не попал в ту первую группу товарищей, арест которых уже тогда, весной 1895 года, подготовлялся охранкой.


ГЛАВА VII
СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ ЗА ОСВОБОЖДЕНИЕ РАБОЧЕГО КЛАССА»
Владимир Ильич вернулся из-за границы в сентябре. Зная нашу нужду в литературе, он захватил оттуда чемодан с двойным дном,
набитый нелегальщиной. Чемодан он благополучно провез, а может быть, его и намеренно пропустили с целью выследить дальнейшее. Этот чемодан доставил нам много хлопот. Надо было припрятать и чемодан и содержимое как можно скорее.
Героическими усилиями Ванеева, Сережникова, Попова и других товарищей это блестяще удалось. Полицейские ищейки потеряли след чемодана. Владимир Ильич сознавал, однако, что приближается развязка. В противоположность большинству из нас, менявших свою комнату каждые полгода и даже чаще, он был довольно оседлым и почти всё время прожил в Казачьем переулке. По возвращении из-за границы он на протяжении трех месяцев два или три раза переменил адрес, чтобы при допросах квартирные хозяйки не могли установить, кто ходил к нему, какие приносились и уносились вещи посетителями и т. п. Из Таирова переулка (ныне переулок Бринько), д. 6/44, где он сначала снял комнату, он переехал куда-то еще, а затем опять переехал на Гороховую (ныне улица Дзержинского), 61/1, где и прожил до самого ареста.
За границу Владимир Ильич ездил с целью теснее связаться с Группой «Освобождение труда», прежде всего установить личный контакт, сговориться касательно общих теоретических воззрений, информировать Группу о состоянии подпольной работы, побудить ее к более действенному обслуживанию возникшего движения, снабжению наших организаций литературой и к созданию органа, который отражал бы
7*


100 В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
события и этапы движения, регистрировал вехи в развитии борьбы пролетариата и объяснял их. По инициативе Владимира Ильича, было предпринято в Женеве издание «Работника», для которого Владимир Ильич энергично побуждал нас писать. Кржижановский дал для него статью о фабрике Торнтона, Ванеев — о преследованиях духоборов, я — о сельскохозяйственных рабочих. Характерно для Ванеева, что он, атеист и коммунист, взял темой своей первой статьи в нелегальной печати преследование религиозной секты, протестуя против варварского надругательства над свободой совести, против унижения достоинства человеческой личности, совершенно независимо от того, реакционна или прогрессивна была сама по себе эта личность и представляемое ею движение. Он следовал в этом заветам Владимира Ильича, писавшего в «Друзьях народа»:
«...русским коммунистам, последователям марксизма, более чем каким-нибудь другим, следует именовать себя СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТАМИ и никогда не забывать в своей деятельности громадной важности ДЕМОКРАТИЗМА».1
Мою статью размером около печатного полулиста (перепечатана в Собр. соч. Ленина, т. 1, изд. 1924 г.) я написал по личным впечатлениям, полученным в Бугурусланском уезде Самарской губернии, где я провел лето 1895 года в имении Н. Г. Михайловского-Гарина. «Как вы нашли мою заметку?» — спросил я как-то Владимира Ильича, ничего не слыша от него о судьбе своей работы. «Это не заметка, а статья... превосходно написана», — сказал Владимир Ильич к великой моей гордости. Позже я убедился, что он переслал ее для печати без единой поправки. В письме Группе «Освобождение труда», при котором пересылался материал для «Работника», Владимир Ильич назвал мою статью: «Рассказ о сельских рабочих на юге».
Надо было не только писать статьи, но и переправлять их, а это опять требовало особой конспирации и особых технических приемов, впервые здесь примененных нами по указаниям Владимира Ильича. Из склеенных особым составом листов рукописи делался картон, в который и переплеталась какая-нибудь невинного содержания книга, посылавшаяся затем за границу почтой самым обыкновенным порядком по заранее данному нейтральному адресу. В этой заделке рукописей ближайшее участие принимали Ванеев и Запорожец.
Вопрос получения заграничной нелегальной литературы, «транспорта», стоял у нас до конца из рук вон плохо. Нам
1 В. И. Ленин. Соч., т. 1, стр. 272.


СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ»
101
так и не удалось наладить это дело сколько-нибудь регулярно, и все получения литературы из-за границы были случайны, примерно того же порядка, как провоз ее в желтом чемодане самим Владимиром Ильичем. Большей частью нелегальную литературу привозили с собой по мелочам учившиеся за границей студенты. Время от времени получали солидный транспорт через поляков или через виленскую организацию (Гофман). Еще в 1892 году Райчину удалось доставить в Москву сравнительно большой тюк литературы, часть которой попала к нам в Нижний (через Мицкевича) и в Петербург (плехановский «Социал-демократ»; «Нищета философии», «Наемный труд и капитал», «Гражданская война во Франции», «Речь о свободе торговли», «Критика готской программы» Маркса; «Манифест [Коммунистической партии]»; «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельса; речь Варлена; «Задачи социалистов в борьбе с голодом» Плеханова и др.).
Мы сознавали, что для транспорта должна быть создана специальная организация, и мысль об особой группе профессиональных революционеров возникла сама собой. Между тем нужда в литературе, особенно в популярной литературе для рабочих, была очень острая. Имевшиеся в нашем распоряжении книжки зачитывались до дыр. В разных воспоминаниях и исследованиях уже не раз приводился перечень литературы, циркулировавшей в те времена среди рабочих. Так как это была главная духовная пища в нашей пропагандистской работе, я приведу еще раз перечень этих книг по памяти. У нас имелись и распространялись нами среди рабочих:
Маркс и Энгельс: «Манифест Коммунистической партии»;
Маркс: «Капитал», т. 1 и особо переплетенная глава из него о первоначальном накоплении капитала, «Наемный труд и капитал», «Речь о свободе торговли», «Гражданская война во Франции», «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», «Критика Готской программы»;
Энгельс: «Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Развитие социализма от утопии к науке», «Социализм в Германии»;
Лассаль: Речи и статьи, Книга против Шульца-Делича;
популярные брошюры Плеханова, Аксельрода, Засулич и Кольцова;
Каутский: «Эрфуртская программа», «Экономическое учение К. Маркса», «Исторические статьи»;
разные популярные брошюры: «Коллективизм» (Ж. Геда), «Кто чем живет», «Что должен знать и помнить каждый рабочий», «Речь П. Алексеева», «Речь Мышкина», «Речь Бардиной», «Речи петербургских рабочих 1 Мая», «Царь-голод», «Хитрая механика» и др.


102  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Из произведений легальной литературы: сочинения Писарева и Добролюбова; биографии [Биографическая библиотека] Павленкова, Свидерского («Труд и капитал»), Карышева («Экономические беседы»); отдельно переплетенные статьи из старых журналов: «Слово», «Дело»,1 «Знание»,2 «Отечественные записки»; популярные книги по естествознанию Рубакина и др.; романы Беллами, Швейцера, Шпильгагена, «Спартак» Джованьоли, «Углекопы» Золя, «93-й год» В. Гюго и др.
Выбор подходящей к нашим целям легальной литературы был очень невелик; в частности, почти не было книг по русской истории, и мы вынуждены были в ответ на запросы указывать иной раз такую ничтожную книжонку, как Петрушевского. Рассказы Водовозовой были также в большом ходу. Однако во всей этой литературе совсем не было того, что было особенно важно: книг на темы современной русской жизни, в особенности жизни рабочих, их движения, их борьбы, их насущных интересов и задач. Первой книжкой этого рода была брошюра Владимира Ильича «О штрафах», пользовавшаяся в рабочей среде громадным спросом. Владимир Ильич понимал, что необходимые интеллектуальные силы для создания такой литературы найдутся у него под рукой: он сам, литераторы из кружка легальных марксистов, наконец многие из нас, пропагандистов.
Вопрос был в технике, и в поисках ее он сблизился с группой народовольцев, у которых была типография, а затем с группой Мартова, располагавшей и пограничными связями для транспорта и техническими силами и средствами. Один из этой группы, Ляховский, уже с начала 1895 года работал в нашей организации как пропагандист. Осенью, с приездом в Петербург Мартова, произошло дальнейшее сближение. Помимо известной личности самого Мартова, к этому сближению толкало то, что за ним стояла целая деятельная группа (Ляховский, Гофман, Тренюхин, М. Лурье, Гольдман-Горев, Гурвич-Дан и др.), у которой, через Гофмана, были прочные связи на границе и, кроме того, был мимеограф, — это новое благодетельное изобретение, важное для печатания листовок. Теперь их не надо было писать от руки, а можно было печатать на пишущей машинке и без хлопотливой варки массы гектографа и пр. быстро размножать в виде сравнительно
1 «Дело» — ежемесячный научно-литературный журнал, выходивший в Петербурге с 1866 по 1888 г., наиболее прогрессивный журнал 70—80-х гг. С 1880 г. редактором его был Н. В. Шелгунов, но вскоре был арестован за связь с революционным подпольем. С 1883 г. «Дело» стало умеренно-либеральным изданием.
2 «Знание» — ежемесячный научно-литературный и политический журнал, издававшийся в Петербурге с октября 1870 по апрель 1877 г., был одним из прогрессивных журналов в 70-х гг. XIX в.


СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ»  103
приличном и удобочитаемом. Впервые мы испробовали этот мимеограф уже в ноябре, а в декабре пустили его полным ходом в работу.
Идеей Владимира Ильича стало затем полное объединение всех работавших в Петербурге социал-демократических групп. Пока же, пользуясь притоком новых сил и соглашением с народовольцами, всё более склонявшимися к нашим идеям, Владимир Ильич решил поставить издание газеты «Рабочее дело». Были два собрания в расширенном составе нашей организации,  — оба в квартире Радченко, Симбирская, 12. Одно, так сказать, конституционное, где было оформлено слияние с группой Мартова. Основное ядро организации составляли теперь семнадцать человек: Ленин, Радченко, Старков, Запорожец, Ванеев, Сильвин, Якубова, З.  П. Невзорова, Крупская, Малченко, Пономарев, Кржижановский, — все члены нашей старой группы, — и от новых товарищей: Мартов, Гофман, Ляховский и Тренюхин.1 Был выбран центральный кружок (слово «комитет» тогда еще не было в употреблении) для объединения работы и руководства ею; в него вошли: Ленин, Мартов, Кржижановский, Старков и Ванеев. Были намечены кандидаты в центральную группу семнадцати ввиду вероятного расширения нашей деятельности и на случай провалов. Кандидатом со стороны мартовцев был выдвинут Гурвич (впоследствии известный под именем Дана), а с нашей стороны рекомендованные мной В. К. Сережников, И. А. Шестопалов. Заведующим техникой был избран студент-технолог Я. П. Пономарев, также присутствовавший на этом собрании; к тому времени он уже специализировался на издании листков, для чего у него была под рукой своя небольшая группа. Скоро к нему был присоединен Гольдман (Горев) из группы Мартова, ставший после ареста Пономарева вместе с М. Лурье главой и руководителем всей технической части (не только печатания прокламаций, но также получения и распределения нелегальной литературы, хранения архива и пр.). Ванеев был избран для сношений с народовольческой типографией, которые он вел и прямо через Л. Книпович (кличка «Дяденька», тогда народоволка, позже наш единомышленник и деятельный товарищ) и при содействии А. А. Якубовой. Это и было основанием для введения его пятым в руководящую четверку, которая, помимо организационных задач, взяла на себя и редактирование всех изданий, в том числе и предположенного непериодического органа..
Члены центральной группы — пропагандисты — были раз-
1 В рукописи автора воспоминаний из 17 человек основного ядра организации Петербургского «Союза борьбы» перечислено только 16.


104
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
биты по районам соответственно их прежним связям. Ульянову, Мартову и Кржижановскому отводился район Невской заставы, или Шлиссельбургского тракта, как он иногда у нас назывался; Старкову, Ляховскому и Запорожцу — Нарвский район, главным образом, конечно, Путиловский завод; Гофману и Тренюхину — район Обводного канала; Сильвину, Ванееву, З. Невзоровой, Якубовой — заречные части, Васильевский остров, Петербургская и Выборгская стороны. Это не значит, что весь район обслуживался только теми членами центральной группы, которым он был отведен; они были лишь, так сказать, ответственными организаторами района, должны были привлекать новых сотрудников (с ведома центральной пятерки), организовывать рабочие и студенческие кружки, упорядочить связи, собирать сведения о положении дел в районе, обеспечить снабжение литературой, листками и т. д.
Надо сказать, что строгое распределение районов фактически не соблюдалось. Владимир Ильич посещал рабочие кружки и в других районах города, кроме Невской заставы. В дальнейшем, однако, имелось в виду Ульянова совсем освободить от занятий в кружках, Ванееву сосредоточиться на обязанностях секретариата и связи, остальным уточнить и разукрупнить районы деятельности. Аресты помешали нам развернуться в планомерно действующую организацию с могучим политическим и литературным руководящим центром, с точным распределением работы среди всех членов.
Я ничего не сказал здесь о Н. К. Крупской; она не была пропагандистской в тесном смысле слова, но вела ответственную, очень важную для нас работу. Своим положением в вечерней школе за Невской заставой она пользовалась для привлечения новых рабочих в наши кружки, к ней стекались все особо важные или срочные сведения для нас от рабочих  — членов кружков, все рабочие-вожаки лично ее знали и относились к ней с глубоким уважением и полным доверием. Она поддерживала и возобновляла обрывавшиеся связи, она была, в сущности, главным стержнем всей нашей организации, — она и ее ближайшие помощницы и коллеги: Куделли, Чечулина и др.
С. И. Радченко от пропагандистской работы также был освобожден. Он заведовал финансовой частью, планированием техники, подготовкой необходимых элементов для устройства собственной подпольной типографии и, так сказать, дипломатическими сношениями — с легальными марксистами, с другими социал-демократическими группировками в столице, с разными интеллигентскими организациями в кружках литераторов, студентов, культурных деятелей. Всякий из этих кру-


Группа основателей Петербургского „Союза борьбы за освобождение рабочего класса“ во главе с В. И. Лениным


106  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
гов, заинтересованный в связях или сношениях с нами, знал, что именно через Радченко он мог найти нити этих связей. При массовых арестах его роль становилась особо важной, ему приходилось иногда чуть ли не вновь сколачивать организацию. Малченко был придан ему в помощники при выполнении всех этих многообразных обязанностей.
У нас была, кроме того, обширная «периферия» сотрудников, не связанных непосредственно с центром: пропагандистов, техников, хранителей, переносчиков и распространителей литературы. И. Смидович, С. Невзорова, Названов, В. Ванеев, Стратанович, Е. Н. Федорова, Рунина, Попов, Неустроев, Леман, Богданов, Таранович и множество других имен можно было бы еще назвать в числе этих самоотверженных товарищей, не чуждавшихся никакой подпольной работы, как бы юна ни казалось маловажной, лишь бы служила общему делу. Без помощи всех этих товарищей мы не могли бы развернуть той широкой работы в массах, которая привела, наконец, к их революционному подъему.
Другое собрание было редакционное, дня за три до арестов. На нем Владимир Ильич в качестве редактора «Рабочего дела» читал нам все статьи, предназначенные для первого номера. Он, улыбаясь, начал с заявления: «Я понимаю свои обязанности редактора самодержавно», — исключая, таким образом, ненужные прения по содержанию статей, которые уже были согласованы с отдельными авторами. Три статьи в этом первом и единственном номере принадлежали Владимиру Ильичу: передовая, общеполитического содержания статья, посвященная смерти Ф. Энгельса, и статья по поводу циркуляра Дурново («О чем думают наши министры»). Были также статьи Мартова, Кржижановского, Ванеева, Сильвина (о фабрике Лаферма), Шестернина (о стачке ткачей в Иваново-Вознесенске), остальных авторов я не помню.
За несколько дней до того Запорожец убедил Владимира Ильича не отдавать в типографию статей, написанных его характерным почерком, и переписал их, вследствие чего жандармы приписали Запорожцу авторство этих статей,1 смотрели на него, как на главаря, и приговорили к более тяжкой и продолжительной ссылке сравнительно с другими.
Тут же после собрания Владимир Ильич передал весь материал Ванееву, на котором лежали обязанности по сношению с типографией; у Ванеева и был захвачен этот материал при обыске в ночь на 9 декабря.
«Рабочее дело» не было газетой по своему характеру и не
1 См. В. И. Ленин. Соч., изд. 1, т. I, стр. 560—561. Приложение.


СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ»
107
могло быть ею еще и потому, что выход его не мог быть периодическим, каждый выпуск требовал бы неопределенно продолжительного времени. Это не был и научно-теоретический журнал типа издававшейся позже женевской «Зари».1 Скорее всего, это издание приняло бы форму непериодических сборников, близких по своему характеру заграничному «Работнику», со статьями, в которых находили бы отклик все важные события рабочей жизни и революционной борьбы. Потребность в такого рода органе была особенно острой, и последующие нелегальные издания социал-демократических организаций в России шли по тому же пути, какой был намечен нашим «Рабочим делом».
Между тем наша агитационная кампания шла полным ходом. Зиновьев и Карамышев («Борис» и «Петяшка», как их называли) с группой подобранной ими молодежи агитировали открыто всюду, где возможно, разбрасывали листки прямо на улицах, в толпе рабочих при выходе с завода и в других местах. Листки у Торнтона, на Путиловском заводе, у Лаферма и  другие привлекали внимание, вызывали толки. Более отсталые среди рабочих, ткачи подходили к ним сначала с опаской. «Видит листок, и хочется ему взять, а боится», — рассказывал нам Зиновьев.
Правительство скоро создало им популярность. Листок обычно касался какого-нибудь частного случая, злоупотреблений, нарушения закона, сбавки платы без предупреждения и т. п. Приезжал фабричный инспектор, начиналось расследование, полиция вела свое дознание. Все это было событием в однообразной заводской жизни, вызывало толки, будило интересы. Напряженно ждали, каков будет результат вызванной листком шумихи. Уже распубликование злоупотребления или случая произвола, казавшегося своим, домашним, внутренним делом, порождало само по себе возбуждение. «Ловко продернули!»  — говорили в толпе, читая свежий, только что подобранный листок. Читали его теперь уже громко, то есть публично, чаще всего те же рабочие, которые дали для него материал, и распространяли его иной раз довольно своеобразно — через какую-нибудь духовую трубу, откуда листовки веером разлетались по мастерской. Однако всё это происходило на немногих, преимущественно механических заводах, а между тем мы хотели проникнуть со своей агитацией в самую толщу рабочих, именно в среду наиболее отсталых, движение среди которых сразу могло бы изменить весь характер
1 «Заря» — марксистский научно-политический журнал, издавался в 1901—1902 гг. в Штутгарте редакцией «Искры».


108
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
нашей работы. Случай помог нам проникнуть на фабрику Лаферма, где работали почти исключительно женщины.
5 и 8 ноября нами были распространены листки на фабрике Торнтона, 15 ноября — на «Скороходе», в ноябре же и затем 4 декабря — на Путиловском заводе. 10 ноября произошла забастовка на фабрике Лаферма, помещавшейся на углу 9-й линии и Среднего проспекта Васильевского острова.
Я жил в это время на 3-й линии. Возвращаясь часов около двух из университета, я заметил на улицах какое-то необычное оживление, разговоры о каком-то публичном происшествии в окрестности и, следуя за группой спешивших куда-то людей, подошел к фабрике. Улица возле нее была запружена толпой праздных зевак, вся мостовая была усеяна папиросной бумагой, из окон высовывались возбужденные лица работниц, что-то громко кричавших и продолжавших бросать на мостовую обломки ящиков, части инструментов, табак, папиросные гильзы и т. п. У здания фабрики стояла пожарная машина и пожарные налаживали рукава, собираясь пустить ее в действие — холодной струей охладить пыл забастовщиц. Было очень много полиции. Я бродил кругом и около в состоянии сильного возбуждения. У меня под носом такие волнения, а я, ответственный организатор района, ничего не знаю и ничего не могу предпринять. Я полетел к Ильичу. «Пойдемте, — тормошил я его, — посмотрите, что там делается». Он заметил что-то скептически, но пошел. Спускались уже туманные зимние сумерки, когда мы прибыли на место. Картина «беспорядков» была всё та же. Приехал градоначальник, в окна направили струи воды из пожарной машины, более решительных действий, видимо, не предпринимали. Работницы понемногу успокаивались и расходились.
Я зашел в ближайшую пивную послушать разговоры, и мне удалось понять, в чем было дело. На фабрике ввели новую машину для набивки папирос и понизили расценок с единицы выработки; заработок сократился. Работницы заявили протест, но на него не обратили внимания, тогда они устроили «бунт»: принялись разбивать машины и вообще всё, что попадалось под руку, избили бы и заведующих мастерскими, если бы те не попрятались. Из пивной, где благодушествовали мелкие лавочники и тому подобный люд, не скупившийся на насмешки и пошлые замечания насчет расходившихся работниц, я вышел в настроении не очень бодром. Несмотря на это, я решил завести знакомство и, увязавшись за группой работниц, вышедших с фабрики, дошел, болтая с ними, до их квартиры, куда меня и пригласили зайти выпить чаю. Там мне подробно рассказали всё дело, отнесясь ко мне очень любезно, как к студенту и сотруднику газет, как я себя


СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ»
109
Члены московского „Рабочего союза“
Слева направо: Д. И. Ульянов,
М. И. Ульянова, М. Т. Елизаров
А. И. Ульянова-Елизарова
М. Ф. Владимирский


В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
110
рекомендовал. Уходя, я попросил позволения зайти еще раз. Связь, таким образом, была установлена. С тех пор фабрика Лаферма стала как бы моей революционной вотчиной, и почти все прокламации и статьи, касавшиеся ее, до самого моего ареста, писались мной. Позже мы еще не раз имели здесь дела, связанные с нашей «агитацией» в момент брожения среди рабочих.
К ноябрю 1895 года стадия кружковой пропаганды в нашей организации стала уже достоянием прошлого. Некоторое время еще продолжались теоретические занятия с рабочими, но главной целью образования кружков стало теперь расширение связей, собирание сведений о положении дел на заводах и фабриках, дотоле нам известных только понаслышке, и распространение листков на них. Приходя в кружок, пропагандист теперь не выискивал наиболее интеллигентных рабочих, способных усвоить теорию прибавочной стоимости. Он искал живых, деятельных, развитых товарищей, которые способны были бы стать агитаторами, улавливать настроения, подмечать важные факты. «Агитация» так захватила нас, что скоро нам просто некогда было заниматься кружковой работой, тем более, что и полицейское наблюдение за нами усилилось. Не в кружке в воскресенье, в спокойной обстановке за чашкой чая, —  мы встречались теперь с рабочими где-нибудь на лету, на улице, в сквере, на кладбище, в пивной, в лесу за городом, в глухом переулке вблизи, завода, получали от них сообщение на словах или кое-как нацарапанную на бумаге информацию и таким же порядком передавали принесенную на себе под жилетом пачку прокламаций, которые в ту же ночь- или утром уже раскидывались на заводе. Это была нервная работа, требовавшая напряженного внимания, выдержки, хладнокровия, решительности и быстроты исполнения. Формально листок всякий раз должен был редактироваться уполномоченной на то коллегией, фактически же автор листка очень часто выпускал его за своей личной ответственностью и уже потом передавал для ознакомления товарищам. Разногласия и возражения были редки: мы были хорошо спевшейся группой, раньше у нас было достаточно времени, чтобы сговориться обо веем главнейшем.
Агитация как прием борьбы, как метод революционной социал-демократической работы получила вскоре широкое применение во всей стране, в большинстве случаев независимо от нас, но нередко и под прямым влиянием наших успехов. Иные товарищи, приверженцы старых методов конспирации, испугались ее, отошли от нас, предсказывали нам полный провал. Другие обвиняли нас в крохоборстве, в борьбе за «кипяток», в забвении широких задач. Мы, однако, этих задач ни


СОЗДАНИЕ ПЕТЕРБУРГСКОГО «СОЮЗА БОРЬБЫ»  111
на минуту не забывали. Мы теперь сосредоточили всё наше внимание на одной всепоглощающей цели: вызвать массовое движение. Это наше понимание агитации и ее значения превосходно сформулировал Владимир Ильич в своем проекте и объяснении программы социал-демократической партии, написанной им в тюрьме в 1895—1896 годах. Он писал:
«В этом начавшемся теперь повсюду в России переходе рабочих к неуклонной борьбе за свои насущные нужды, борьбе за уступки, за лучшие условия жизни, заработка и рабочего дня, заключается громадный шаг вперед, сделанный русскими рабочими, и на эту борьбу, на содействие ей должно быть обращено поэтому главное внимание с.-д. партии и всех сознательных рабочих.
...На этой борьбе массы рабочего люда учатся, во-1-х, распознавать и разбирать один за другим приемы капиталистической эксплуатации, соображать их и с законом, и с своими жизненными условиями, и с интересами класса капиталистов. Разбирая отдельные формы и случаи эксплуатации, рабочие научаются понимать значение и сущность эксплуатации в ее целом, научаются понимать тот общественный строй, который основан на эксплуатации труда капиталом. Во-2-х, на этой борьбе рабочие пробуют свои силы, учатся объединению, учатся понимать необходимость и значение его. Расширение этой борьбы и учащение столкновений ведет неизбежно к расширению борьбы, к развитию чувства единства, чувства своей солидарности сначала среди рабочих данной местности, затем среди рабочих всей страны, среди всего рабочего класса. В-3-х, эта борьба развивает политическое сознание рабочих. Масса рабочего люда поставлена условиями самой жизни в такое положение, что они (не могут) не имеют ни досуга, ни возможности раздумывать о каких-нибудь государственных вопросах. Но борьба рабочих с фабрикантами за их повседневные нужды сама собой и неизбежно наталкивает рабочих на вопросы государственные, политические, на вопросы о том, как управляется русское государство, как издаются законы и правила и чьим интересам они служат. Каждое фабричное столкновение необходимо приводит рабочих к столкновению с законами и представителями государственной власти».1
1 В. И. Ленин. Соч., т. 2, стр. 97—99.


ГЛАВА VIII
АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
С осени 1895 года я опять поселился в Петербурге, но жил теперь один, а не вместе с Анатолием (Ванеевым), отчасти по соображениям осторожности, отчасти потому, что всё больше обнаруживалось у нас несходство характеров и привычек, которое не то чтобы разъединяло нас, но просто делало раздельное жительство более удобным и спокойным. Я оставался, однако, привязанным к Анатолию более, чем к кому-либо другому из нашего кружка. Мы по-прежнему делили и радость и горе, передавали друг другу уроки, когда это было возможно, и всякую другую работу, какая только подвернется.
В газете Пороховщикова «Русская жизнь» 1 я стал писать отзывы о новых книгах и отчеты о заседаниях разных, главным образом технических, ученых обществ, приспособив к этой работе и Анатолия. Он, однако, не обнаруживал особой склонности к ней и положительно отказывался писать.
Литературный гонорар наш — по копейке и по две за строчку — был нерегулярным и явно недостаточным, уроки не всегда бывали, и нередко вставал перед нами вопрос, где бы сегодня пообедать, да так плотно, чтобы вознаградить себя за прожитые впроголодь последние дни. Мой друг посещал семейство некоего доктора Станкевича, где он когда-то имел урок и где вся семья к нему, по-видимому, искренне и сердечно привязалась; по крайней мере, всякий раз, как он приводил меня туда обедать, обыкновенно по воскресеньям, нас обоих принимали очень радушно и, вполне, очевидно, понимая
1 «Русская жизнь» — ежедневная газета либерального направления, издававшаяся в Петербурге с ноября 1890 г. В январе 1895 г. была закрыта царским правительством.


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
113
наши намерения, кормили нас, что называется, до отвала. Иной раз я брал с собой своего друга к моей кузине Маше, к которой всегда можно было прийти без приглашения и найти часов около пяти обильный и хорошо сервированный обед.
Было морозное петербургское утро 9 декабря 1895 года, когда я, неуклюже путаясь в полах студенческого пальто, выполз из своего логовища на Троицком проспекте. Куда я направлю свои стопы, я в точности не знал даже и по выходе из дома, как это часто бывало со мной в те годы, и шел не спеша, поскольку позволял мороз, по направлению к центру, уже по дороге решив, что теперь около двенадцати часов и, стало быть, самое время идти обедать в столовую Технологического института, куда меня, универсанта, пускали по знакомству и где за 10 копеек можно было съесть отличнейший бифштекс из конины, приправленный изрядной порцией макарон. (В университете в то время столовой не было.) «Зайду к Анатолию, прихвачу и его, кстати, переговорим», — подумал я, приближаясь к дому № 22 на 1-й роте Измайловского полка. Поднимаясь к нему на третий этаж, я вдруг ощутил чувство тревоги, которое непонятным образом я испытывал всякий раз, когда грозила какая-нибудь беда, огорчение, неприятность. Дверь отворила молодая девушка, горничная, и на мой вопрос, дома ли Ванеев, ответила стремительно» быстро: «Нет!» — и хотела захлопнуть дверь, но я крепко ухватился за ручку и умоляюще, сдержанно-тихо и жалобно проговорил: «Где же он»? — не сознавая всей нелепости этого вопроса. «Ночью взяла полиция», — также тихо ответила девушка, и слёзы градом брызнули у нее из глаз. «Уходите скорей!» — ласково прошептала она и захлопнула дверь.
Но я не спешил. Странно было бы мне отрекаться от Ванеева, земляка и старого друга, с которым я две зимы прожил в одной комнате здесь же, в Петербурге. Дома у меня «ничего не было», то есть ничего компрометирующего; меня не арестовали, значит, и не арестуют пока. Бояться мне нечего. Скрывая душившее меня волнение, я принял, насколько возможно было, спокойный и беззаботный вид лодыря-студента, что было само по себе нетрудно для меня, и вышел на улицу. Беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в отсутствии слежки. За поворотом я ускорил шаги и на ходу вскочил в проходившую конку. В голове неотступно сверлил вопрос: «Успел или не успел», — то есть передал ли он уже в типографию рукописи для «Рабочего дела», или все они попали в лапы жандармов. И вслед за этим вставал другой, огромный и давящий своей важностью вопрос: «Ульянов?..»
Я направился прямо на Мойку в Управление какой-го
8 М. Сильвин


114
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
железной дороги, где служила тогда Н. К. Крупская. Ее скоро вызвали ко мне в приемную. Выслушав меня, она сказала, что разузнает, кто еще арестован. Условились встретиться в тот же вечер у Зины (3. П. Невзоровой-Кржижановской), у которой я часто бывал и знакомства с которой, моей землячкой, мне тоже нечего было чураться.
В эту ночь я долго не мог заснуть, и ни за кого из товарищей так не болела моя душа, как за моего друга, нашего общего любимца Анатолия. Недаром именно ему особенно доверял Ильич, поручив деликатное дело сношений с типографией народовольцев, знал, что на его суровую сдержанность и такт можно положиться. Именно его помощи искал Ильич, когда надо было срочно и энергично прятать концы в воду, как в деле с желтым чемоданом, в котором Ильич провез из-за границы литературу. Мы любили Анатолия не только за его неоценимые свойства конспиратора, члена тайного общества, а за то, что душа его была отзывчивой и нежной и сам он, самоотверженный и решительный революционер, был физически хрупким и, казалось, требовал особенной бережливости, чтобы не надломиться вдруг под тяжестью суровой доли подпольщика-революционера.
Это была моя первая утрата, первый серьезный удар судьбы, и на душе было так грустно, как будто я потерял навсегда дорогое мне существо. Анатолий, его жизнь, его внутренний облик и внешнее проявление его душевных свойств — весь он такой, каким я знал его в эти последние годы, — вспоминался мне настойчиво и ярко.
Когда я впервые с ним познакомился в 1892 году, он, будучи старше меня всего на два года, имел за собой уже длинный опыт жизни.
Родился Анатолий в 1872 году в Вологде. Он был малым ребенком, когда его отец А. С. Ванеев, делопроизводитель нотариального архива окружного суда, перевелся на службу из Вологды в Нижний-Новгород. А. С. — работящий чиновник, неглупый, честный человек. Как все северяне, он был в семье молчалив, по-старозаветному внешне суров с детьми и не выносил непослушания, хотя сердцем и был незлобив, 'религиозен, но без ханжества. Совсем иного характера была мать Анатолия, маленькая, худенькая женщина, беззаветно любившая детей и мужа. Очевидно, именно от нее унаследовал Анатолий душевную мягкость и ту особую деликатность в отношениях к людям, которая для всех нас делала его таким приятным и симпатичным. Детей в семье было трое. Сашенька, старше Анатолия года на три, души не чаяла в братьях, предмете ее любви и гордости, и посвятила себя семье и хозяйству. Кроме Анатолия, был еще маленький Вася,


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА  115
впоследствии под влиянием старшего брата также принявший участие в нашем движении.
По окончании начальной школы Анатолия отдали для продолжения учения в уездное училище, которое окончил в 1886 году; в следующем году, пятнадцати лет от роду, он поступил на службу писцом в тот же нотариат суда, под эгиду отца. Нотариат помещался в подвальном этаже суда, где было темновато, сыро и неуютно. Юноша тяготился царившей там атмосферой — затхлой как в физическом, так и в моральном отношении. Старые канцелярские «крысы», поседевшие в крючкотворстве и развлекавшиеся, преимущественно, водкой, какими было большинство чиновников, не внушали ни интереса, ни симпатии. Там, где нет общества и общественной жизни, как это часто бывало в провинциях старой России, на помощь молодости, с ее свежестью мысли и жаждой жизни приходила книга. Анатолий пристрастился к чтению и, как выражался его отец, «возмечтав о себе» и стал искать «неподходящих» знакомств.
Случай свел его со студентом Рижского политехникума Власовым, высланным в Нижний за участие в студенческих волнениях. Он убедил Анатолия, что «не боги горшки обжигают» и что с его способностями и начитанностью ему не будет стоить большого труда подготовиться к экзамену за курс средней школы и стать студентом. Власов был к тому же знаком с учением Маркса и так красноречиво расписывал своему молодому другу широкие перспективы и значение развития промышленности в России, роль технического персонала в ней, «имманентное» возникновение рабочего движения и прочее, что Анатолий решил быть именно инженером, чтобы в практической жизни стоять ближе к рабочим, к их движению и их революционной борьбе. Он поэтому решил сдать экзамен не при классической гимназии, для университета, а при реальном училище, для высшей технической школы.
Экзамен за шесть классов реального училища он сдал блестяще весной 1892 года. Но это обошлось ему не дешево. Он работал настойчиво и упорно: днем — входящие и исходящие, вечером и ночами — логарифмы и пр. Пробудившийся интерес к общественным наукам также требовал удовлетворения; он много читал по истории, литературе, экономике. Зачатки болезни, сведшей его преждевременно в могилу, туберкулез легких, обнаружились у него уже в этот период напряженных усилий.
В 1892 году осенью он поступил в седьмой, дополнительный класс реального училища, где в числе учеников оказался И. П. Гольденберг (впоследствии «Мешковский»), уже вполне сложившийся в то время марксист-революционер, близкий
8*


116
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
к кружку Григорьева—Скворцова и к его подпольной работе в Нижнем. Молодые люди скоро сблизились на почве общих интересов. Анатолий вошел в кружок, организованный Гольденбергом из реалистов и семинаристов, куда входили также Марышев, Горячев, Котов, Юдин, Вилков, Десницкий, Степанов, впоследствии также Кузнецов и Яшнов. В зиму 1892/93 года Ванеев окончательно сформировался как социал-демократ, пламеневший желанием бросить всю свою молодую энергию и самую жизнь в горнило всероссийской революции. Он стал своим человеком в тесном кружке революционных социал-демократов, руководимом М. Г. Григорьевым и П. Н. Скворцовым, и вместе с ними не только изучал теорию марксизма, но и вел пропаганду среди рабочих и учащейся молодежи, посещал рабочие кружки, распространял нелегальную литературу, словом, выполнял всю подпольную работу, какая возлагалась на него организацией.
Но мытарствам учебы далеко еще не наступил конец. По окончании реального училища надо было ехать в столицу и выдержать там конкурсный экзамен. Последнюю зиму и всё лето пришлось давать частные уроки, чтобы иметь сбережения на поездку, конечно, в Петербург, в эту цитадель царизма и наиболее вероятную арену предстоящей с ним схватки. В то же время надо было усиленно работать теоретически, готовиться к конкурсным экзаменам. Он подал в три учебных заведения заявления о допущении его к экзаменам: в Горный институт, в Технологический и в Путейский. В ту же весну и я окончил гимназию и тоже собирался в Петербург. Я уехал туда в конце августа 1893 года и нашел Анатолия, выехавшего в конце июля, в ликующем настроении. Он выдержал экзамены в Горный и Технологический институты, в Путейский не держал — за ненадобностью в этом — и поступил в Технологический, так как традиции этого учебного заведения были, по его словам, более революционны.
Вскоре благодаря нашим нижегородским связям мы через Г. Б. Красина вошли в кружок социал-демократов, из которого вырос впоследствии «Союз борьбы за освобождение рабочего класса».
При обыске у Ванеева были найдены:
1)  гектографированное воззвание, начинающееся словами: «Товарищи, в паровозомеханических мастерских сбавка», 2) такое же воззвание (в четырех экземплярах) «К прядильщикам фабрики Кенига», 3) такая же брошюра «Праздник 1 Мая...», 4) порванная на клочки записка под заглавием: «К отчету библиотечной комиссии...»
Кроме сего, у Ванеева оказалось собрание рукописей, предназначенных для первого номера подпольной газеты «Ра-


Тюремная камера ДПЗ № 193, где находился в заключении В. И. Ленин


118  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
бочее дело», а также листок бумаги, написанный В. И. Лениным, в котором изложено содержание первого номера газеты с обозначением всех последующих рукописей и с объявлением, что «Рабочее дело» будет выходить в неопределенные сроки.1
Всё это отмечалось в полицейском протоколе.
Ванеев обвинялся, кроме хранения «преступных» статей для «Рабочего дела», также в участии на сходке в «Удельном лесу», в руководстве кружком рабочих, собиравшихся у Норинской, и в склонении к преступной деятельности рабочего Балтийского завода Самохина.2
Владимир Ильич, конечно, был спрошен о найденных у Ванеева рукописях и показал по этому поводу следующее:
«Относительно предъявленных мне рукописей, отобранных у А. Ванеева, объясняю, что они написаны моей рукой... фактических объяснений о рукописях я представить не могу».
Сам же Ванеев не признал себя виновным в принадлежности к какому-либо «сообществу» и показал, что никогда не посещал рабочих кружков. Найденные у него рукописи были принесены к нему для хранения за несколько дней до обыска лицом, которое он не желает назвать; точно так же ему не принадлежит и разорванная записка из отчета библиотечной комиссии. Он признал, что в мае вместе со своим братом, Старковым, Запорожцем и Малченко был в Удельном лесу, но это была лишь прогулка, устроенная единственно для отдыха во время экзаменов. Вместе с тем он признал, что был знаком с Кржижановским и Ульяновым и изредка их посещал.3
Из других товарищей особенно жаль было Ильича, хотя и совершенно по-иному, чем Анатолия. Что будет делать этот гигант в клетке, куда его засадили? Чем наполнит он свою жизнь там? Жаль было его скованную силу, и как-то не думалось еще, что и там, в тюрьме, сила эта может служить революции.
Но надо было скорее действовать, а не плакать. Прежде всего надо было показать полицейским органам, что арестованные якобы вовсе не главные участники в подпольной работе, что эта работа продолжается без них и помимо них прежними и даже еще более энергичными темпами. В первый же вечер, установив, кто арестован и что у них могло быть найдено, мы, ближайшие товарищи, решили, что издание «Рабочего дела» придется отложить надолго, а в первую очередь
1 См. В. И. Ленин. Соч., изд. 1, т. I, стр. 559—560. Приложение.
2 Там же, стр. 604.
3 Там же, стр. 561—563.


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
119
заняться усиленным выпуском листков и как можно скорее созвать расширенное собрание организации, чтобы подсчитать силы, заново распределить обязанности и наметить более детально программу действий.
Собрание состоялось 15 декабря на Аптекарском острове в квартире дьякона. И. А. Шестопалову удалось достать эту квартиру, очень удобную для многолюдного и весьма конспиративного собрания, — захвати нас здесь полиция, и в ее руки попалась бы почти вся наша организация полностью. В просторной комнате уселись мы за длинным обеденным столом, уставленным чайными приборами и закусками, — дьякон не поскупился на угощение. Здесь были из старых С. И. и Л. Н. Радченко, Мартов, Крупская, З. П. Невзорова, Якубова, Ляховский, Сильвин, Пономарев и, наряду с ними, новые товарищи, которыми мы теперь решили немедленно пополнить центральный кружок: Тренюхин, Гофман, М. Лурье, Гурвич, Стратанович, Шестопалов, Л. Попов, Леман. Председатель собрания формально не избирался, руководство прениями и формулировку решений, которые никак не записывались, принял на себя Сильвин. По выяснении того, кто арестован и кто уцелел, какими силами располагает организация, какие связи остались в рабочей среде, каковы наши денежные средства, нелегальный библиотечный фонд и техника, было прежде всего решено, единогласно и без прений, продолжать агитационную деятельность главным образом путем выпуска листовок соответственно притоку информации с фабрик и заводов, тут же было прочитано и одобрено к выпуску воззвание ко всем петербургским рабочим, написанное еще до арестов, кажется, Кржижановским, и оставшееся у кого-то из товарищей в рукописи. Затем Мартов прочитал проект обращения к рабочим по поводу арестов, которое тоже было принято без поправок. Заведование технической стороной дела, то есть печатанием листков, мы по-прежнему оставили в руках Я. П. Пономарева, в распоряжении которого был мимеограф и небольшой штат молодых людей — переносчиков и хранителей. Был выбран новый организационный центр — в составе Ляховского, Мартова, Радченко и Сильвина, — которому поручались сношения с другими организациями, изыскание денежных и технических средств, привлечение новых членов, редактирование листков, распределение районов между пропагандистами и всякого рода общие вопросы организации.
Об этом собрании сообщает и Тахтарев. Он писал, конечно, со слов своей жены, А. А. Якубовой, члена центральной группы, присутствовавшей на этом собрании. Он говорит:
«Некоторые, как например М. А. Сильвин, остались на свободе и не только продолжали действовать, но решились


120
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
показать, что страшный удар, нанесенный жандармами социал-демократическому движению, не попал в настоящую цель и что социал-демократическая организация..., несмотря на аресты, не только жива и продолжает действовать, но даже выросла в целый рабочий союз... Собравшиеся на совещание поставили перед собой двойную задачу: во-первых, показать, что действовавшая группа Владимира Ильича уцелела от арестов, как будто они ее совсем не коснулись, и, во-вторых,  — что арестованные лица, а в их числе и Владимир Ильич, непричастны к той массовой агитации, которая происходила за последнее время посредством распространения безымянных воззваний».1
Организация наша до сих пор не имела имени. Даже кличка «старики» появилась уже после ареста Ульянова и его ближайших товарищей и относилась, главным образом, к ним. Листки мы выпускали без всякой подписи. Сами мы называли себя группой социал-демократов, но нигде это не было формально зафиксировано. Между тем именно теперь, с исчезновением из нашего кружка такой крупной индивидуальности, как Ульянов, признанного его руководителя и идеолога, нам необходимо было подчеркнуть то особенно характерное, чем выделялась наша группа, что она вносила в движение: революционный энтузиазм, принципиальную непримиримость, широкие задачи. Агитация путем листовок, связанные с этим забастовки и другие выступления рабочих в Петербурге были почти всецело нашим делом, мы были за это ответственны. Мы должны были поэтому показать свое лицо, иметь свой герб, свою печать и имя. Этого требовал также и тот размах, который приобрела наша организация, пережившая формы кружковщины. Передовые рабочие играли в ней теперь всё более заметную роль, более влиятельную и важную, чем та роль обслуживания их запросов, какую выполняли многие из нас, интеллигентов. Мы уже не могли теперь выступать от имени только нашего кружка пропагандистов, мы выступали с призывами и лозунгами, обращенными ко всей петербургской массе рабочих от имени многочисленной и влиятельной организации, состоявшей из рабочих-революционеров не менее, чем из интеллигентов-революционеров. Мы должны были иметь имя и должны были провозгласить его сейчас же, если мы хотели отвлечь внимание сыска от наших арестованных товарищей и направить этот сыск по ложному следу. Мы должны были заявить, что вот мы, имя рек, делали и продолжаем делать то, в чем ошибочно обвиняют «декабристов» (так стали
1 К. Тахтарев. Ленин и социал-демократическое движение (по личным воспоминаниям). Журн. «Былое», 1924, № 24, стр. 12.


В. И. Ленин
Снимок охранного отделения 1895 года


122
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
называть арестованных в декабре 1895 года). Мы все хорошо сознавали важность этого шага — принять публичное имя и ставить нашу печать и подпись под каждым воззванием нашей организации, при каждом публичном ее выступлении.
По вопросу о названии организации мнения в собрании разделились. Мартов предлагал назваться «Петербургский рабочий союз». Я оспаривал это, говоря, что организация, оформленная наподобие европейских рабочих союзов, — политических или экономических, сразу почувствуется рабочими и произведет в их среде неблагоприятное впечатление совершенно так же, как если мы назовемся «рабочая партия» или «социал-демократическая партия», потому что партии мы тоже еще пока не представляем. Мы должны быть реалистами, говорил я, и, выступая от имени массы и в защиту ее интересов, никого не мистифицировать. Название должно отвечать действительному положению вещей и никого не вводить в заблуждение. Затем, оно должно быть всем понятно. Мы представляем собой, однако, союз, это верно; в этот союз, объединенный общностью целей, входят и рабочие и интеллигенты, и может войти всякий, кто пожелает оказать свое содействие осуществлению этих целей.
Если в наш союз вольются в достаточном числе рабочие, которые придадут ему иные организационные формы и более ясно сформулируют свои задачи, название можно будет изменить, теперь же я предлагаю принять название несколько широковещательное, но, по существу, более скромное, чем название «партия» или «рабочий союз». Я предлагаю назваться «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». После кратких прений мое предложение было принято значительным большинством голосов. Тут же постановили заказать печать и поставить ее на первом же выпускаемом листке.
Тахтарев рассказывает об этом в той же своей статье:
«Ни одно из названий, предлагавшихся тем или другим из участников собрания, не удовлетворяло почему-либо других. Одно из этих названий, предложенное, по словам Аполлинарии Александровны (А. А. Якубовой), М. А. Сильвиным, вполне соответствовало своему назначению, но казалось другим слишком длинным. Это название было «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Листок, выпущенный от имени «Союза борьбы» 15 декабря 1895 года, объявлял, что «все ранее изданные воззвания принадлежали «Союзу борьбы», который извещал настоящим воззванием о своем существовании». 1
1 К. Тахтарев. Ленин и социал-демократическое движение (по личным воспоминаниям). Жури. «Былое», 1924, № 24, стр. 12—13.


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
123
Мартов, говоря в своих «Записках», что название «Союза борьбы» предложено им, просто запамятовал, как было дело. А как оно было, я рассказывал Анне Ильиничне, будучи у нее в Москве в конце декабря. Она одобрила название.
Усомнившись в возможности назвать себя рабочим союзом или как-либо в этом роде, мы обнаружили ту же скромность и нерешительность, что и наши рабочие в вопросе о посылке венка на могилу Энгельса при известии о его смерти. Бабушкин рассказывает:
На «собрании... часть стояла за посылку, но большинство было против. Отказ мотивировали тем, что наше движение довольно ничтожно и, если мы пошлем венок с надписью от петербургских рабочих, то это будет совсем не верно».1
Собрание на Аптекарском острове имело важное значение в жизни нашей организации. Оно нас сблизило, как бы спаяло в одно целое, проникнутое общими устремлениями. Правда, вождя, каким был ранее для всех нас Ульянов, не было. Но все чувствовали, что у нас одна цель, что мы должны отдать для нее всё, свободу и, если понадобится, самую жизнь. Придавало бодрости также и сознание того, что рабочий аппарат, исполнительный орган опять имеется налицо.
Этот исполнительный орган никогда не собирался в том составе, в каком он был избран. Вероятно из осторожности, Ляховский и Радченко (последний без всякого сомнения поэтому) не приходили на собрания.. Мы с Мартовым «самовольно» кооптировали пятым, а в действительности третьим, С. А. Гофмана. Втроем обсуждали все прокламации и заявления «Союза борьбы». По нашему постановлению и под нашей коллективной редакцией были выпущены листовки: Бабушкина («Что такое социалист...»), Ляховского («К ткачам ф-ки Лебедева»), Сильвина («К рабочим Путиловского завода»), к прядильщикам фабрики Кенига, к рабочим Александровского механического завода и пр. Мы по возможности точно выявили личный состав организации и установили наши связи в рабочей среде. Дела были совсем неплохи, несмотря на то, что аресты выхватили наиболее энергичных и инициативных рабочих. У нас оставалась довольно обширная «периферия» в интеллигентской среде, откуда мы могли черпать пополнение и находить себе заместителей в случае провалов, и хорошие связи среди рабочих, потому что уцелели Бабушкин за Невской заставой, Шаповалов на Выборгской стороне, Соловьев на Балтийском, Морозов и Львов на Путиловском заводе, Лебедев, Галактионов, Царьков и другие, которые
1 Воспоминания Ивана Васильевича Бабушкина. ГИЗ, 1951, стр. 78.


124
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
продолжали требовать листков и давали для них достаточный материал.
В этот первый месяц до ареста Мартова вопросами кружковой пропаганды мы мало занимались, хотя она и не прекращалась. Каждый из нас вел кружок или даже несколько. За Невской заставой работали Ляховский, Стратанович, З. П. и С. П. Невзоровы, Крупская. Гофман, Мартов, Сильвин и Тренюхин вели кружки за Нарвской заставой, в районе Путиловского завода. Гурвич имел кружок в Новом порту. Якубова и Леман — в Центральном районе. Впрочем, это разделение районов точно не соблюдалось. Состав кружков теперь часто менялся, менялись и руководители. Один пропагандист передавал кружок другому иногда без ведома центра. Кружки часто распадались без всякой видимой причины, просто вся работа стала более нервной, живой и подвижной. Проведя две-три беседы на теоретические темы, пропагандист переходил на злободневные вопросы рабочей, заводской жизни, и эта линия быстро подхватывалась участниками кружка, которые— так нам часто казалось — только того и ждали.
Листок, его сенсационные разоблачения, формулировка настроений и требований массы — вот что теперь было нужно, и этого именно прежде всего хотели теперь в кружках. Мы, разумеется, охотно шли навстречу подобным стремлениям, это вполне отвечало нашим желаниям. Теперь уже пропагандисту не приходилось выдерживать долгий период испытания его теоретической пригодности, подвергаться чуть ли не экзамену, чтобы получить кружок, как это было прежде. Оценивались только его моральные качества, чтобы не нарваться на предателя, чтобы вновь привлекаемый в организацию товарищ был верный человек, действительно преданный революционному делу. И пропагандистский и вспомогательный аппарат требовался теперь сравнительно многочисленный, и новым для нас было то, что мы, члены центра, теперь уже не знали лично и не могли знать всех членов организации.
Из товарищей, тогда сравнительно отдаленных от центра, а затем заменивших нас в работе, я помню имена Попова, Неустроева, Богданова, Лемана, Инны Смидович, Тарановича, Руниной, Труховской, Федоровой, Рябинина и Гольдмана. В распределении функций и обязанностей по работе мы руководствовались принципом, что никакая работа, как бы она сама по себе ни казалась малозначительной, не может считаться недостойной и по своей важности для дела должна почитаться равной работе центрального руководства, никакого генеральства не допускалось, и каждый член центрального кружка в случае надобности должен был и печатать


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
125
листки, и хранить их, и бегать как посыльный, что и бывало в нашей практике того времени.
Лично я занимался, кроме Путиловского завода, еще и на Балтийском, где Ванеев передал мне кружок Самохина, с арестом которого вместе с остальными «декабристами» руководителем стал Соловьев; у него в квартире и собирался кружок. В это же время я бывал и на Выборгской стороне у Шаповалова, работавшего на заводе Лесснера, во всяком случае, кружок лесснеровцев собирался у него.
Остро ощущалась нами потребность в печатном станке, тем более, что лавры народовольцев не давали нам покоя: их типография продолжала работать. Мы получили сообщение, что работа Ильича «Объяснение закона о штрафах» напечатана и мы должны быть готовы к ее принятию и распространению. Через Надежду Константиновну, с которой держала постоянную связь Анна Ильинична, мы запросили Ильича, нет ли с его стороны возражений, так как при аресте могли быть найдены у него рукописи или другие доказательства его прикосновенности к этой работе. Ответ Ильича был благоприятный. Брошюру мы получили и стали усиленно распространять в конце января.
Для того чтобы наладить собственное печатное дело, нужно было сначала добыть всё необходимое и прежде всего шрифт. На одном из совещаний тройки Гофман сообщил, что имеется партия шрифта, пуда два-три, в Москве и что желательно было бы шрифт этот привезти в Петербург и держать его до поры до времени в надежном месте. Я сказал, что собираюсь на рождество поехать в Нижний и могу захватить шрифт на обратном пути. Но выяснилось, что, во-первых, шрифт надо взять срочно, чтобы он от нас не ушел в другое место, а во-вторых, что мне лично этим заниматься нельзя, так как я, один из немногих уцелевших из прежнего центра организации, имел на своих руках рабочие и иные связи, знал важные пути сношений, источники денежных средств и прочее, не успел еще всё это передать и распределить по-новому, и мой арест со шрифтом был бы в данное время очень нежелателен. Я поэтому сказал, что на пути в Нижний остановлюсь в Москве и подыщу человека, который привезет шрифт. Мне был дан московский адрес, по которому я должен был явиться за шрифтом, а доставить его надо было в Петербург в дом № 3 по Троицкой улице в квартиру горного инженера, кажется Касьянова, сказав: «Вот вам ящик с вином».
По приезде в Москву, в самый канун рождества 1895 года, я стал соображать, к кому бы обратиться за помощью. Кружок Мицкевича, с членами которого я обычно виделся, бывая в Москве, был разгромлен. Впутывать в это дело Анну


126
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Ильиничну и ее друзей мне казалось нежелательным, неконспиративным по связи с петербургскими арестованными. Что было делать? Стал я тогда припоминать, не найдется ли в Москве кого-нибудь из старых моих товарищей по гимназии. Наконец, я вспомнил С. Н. X. — студента-медика, отличавшегося в нашем нижегородском кружке необычайным рвением, в особенности по части пропаганды марксизма среди гимназисток. Я разыскал его, объяснил ему дело и после некоторого колебания с его стороны получил благородное и решительное согласие выполнить задание.
Оставалось только разыскать шрифт. Помнится, в Салтыковском переулке я нашел нужный мне дом и увидел себя в меблированных комнатах не первого разряда, назвал имя и несколько нерешительно постучался в указанную мне дверь. Каждый раз в таких случаях думаешь, а вдруг ловушка, засада. Всегда, конечно, можно отговориться недоразумением или ошибкой, и я настороженно прислушивался, что будет дальше.
«Войдите», — не сразу послышался спокойный, тихий голос.
На диване лежал шатен лет двадцати восьми, худой и длинный, спокойно и молча смотревший на меня.
«Вы ли г-н Невский?» — «Да, я». И он поднялся с дивана.
Фамилия «Невский» показалась мне почему-то сомнительной. «Вероятно, живет по фальшивке», — подумал я.
Я кратко объяснил Невскому положение вещей, обменявшись, конечно, предварительно условленными паролями, и мы назначили день, когда мой товарищ явится за шрифтом. «А где же шрифт?» — поинтересовался я. — «А вот он», — и Невский указал на небольших размеров корзину, стоявшую тут же на стуле.
Я приподнял корзину рукой: тяжеловата...
Невский не проявил склонности поддерживать какой бы то ни было разговор, что мне понравилось при данных обстоятельствах, хотя он и показался мне каким-то вялым и безучастным. «Такое серьезное дело — и такой тюря, — подумал я, — что он за человек, случайный ли он пособник, вроде моего X., сочувствующий только, или же член организации?» Я чувствовал, что и Невский смотрит на меня как будто с некоторым сомнением. Впрочем, в подобных случаях не принято было много разговаривать. Я простился и вышел, забежал к X., сказал ему день, час и адрес и уехал в Нижний.
Возвращаясь недели через две обратно, я в Москве прямо с вокзала направился к X. Он встретил меня в состоянии крайней подавленности и смущения. «В чем дело?» — «Что за адрес ты мне дал, черт вас возьми совсем!»
«Получив у Невского шрифт, — рассказывал С. Н. X.,—


АРЕСТ В. И. ЛЕНИНА
127
я отправился в Петербург и прямо с вокзала на Троицкую. Позвонил. Выходит мадам, расфуфыренная этакая барыня. Я поставил корзину тут же в передней на  пол и говорю: «Вот вам ящик с вином». Как она на меня закричит: «Вон, вон отсюда!». Я было наутек, но она поймала меня за пальто: «Возьмите это сейчас же, а не то дворника позову». Что мне было делать? Обратно поезд идет только завтра, пришлось ехать в гостиницу. Швейцар бросается помочь внести вещи. Хорошо, что со мной был еще чемодан, я ему его сунул, а с корзиной, как с пухом, взлетел на четвертый этаж. На другой день выехал обратно. Хорошо, но куда же мне девать корзину в Москве? Домой брать не хочу. Еду прямо к Невскому. К счастью, застал его дома».
«Что же он тебе сказал?» — «Ничего не сказал». — «А ты что?» — «И я ничего не сказал. Поставил корзину и ушел. Теперь жду обыска».
Он был так жалок и смешон в своем состоянии непреодолимого ужаса, который он не мог и не пытался скрыть. Я живо представил себе его тучную фигуру в этом приключении, как он метался с тяжелой ношей свинца, как с пухом, с этажа на этаж высоких петербургских домов, стремительно бежал по перрону вокзала, не смыкал глаз от страха две ночи напролет в постоянном ожидании, что вот-вот его схватят, засадят, засудят и погибла вся его тихая, скромная, аккуратная жизнь. Мне стало так смешно, что я, к его великой обиде, громко и неудержимо хохотал до слёз. Весь эпизод имел прежде всего комическую сторону, и она меня так поразила, что долго после того стоило мне в минуту грусти вспомнить X. и его путешествие со шрифтом, меня одолевал смех. Я дал себе слово никогда больше не вовлекать непроверенного человека в наше подпольное дело, никого не уговаривать принять в нем участие и пользоваться услугами только тех, кто сам шел к нам навстречу, сам желал принять участие в революционной борьбе, тем более, что в таких желающих уже не было недостатка.
Я направился к Невскому. Совершенно не помню содержания нашего разговора с ним, но знаю, что шрифта я с собой не взял, никогда не встречал больше этого человека и ничего о нем не слышал. Много позже я узнал из разоблачений Меньшикова с некоторой грустью и отчасти с недоумением, что этот Невский, владелец корзины шрифта, был провокатор. Однако ни для меня, ни для X. этот эпизод не имел никаких печальных последствий.
Проездом через Москву я посетил и семью Ульяновых. Мне хотелось утешить их в утрате, сказать им что-нибудь ласковое, приятное о Владимире Ильиче. Как-то, вероятно за


128
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
год перед тем, Владимир Ильич дал мне записочку к Анне Ильиничне, с которой я и заходил к ней на пути в Нижний. Теперь я явился уже как старый знакомый и, рассказывая об арестах, сообщил и о том остроумном письме, которое мы получили от Владимира Ильича из тюрьмы, где он просил о присылке ему разных научных книг. Он так ловко комбинировал фамилии авторов, большей частью фантастических, и их содержание, что нам было ясно его желание узнать о судьбе товарищей. Мы ответили ему в том же тоне, и он понял, что «Минога» (Н. К. Крупская) не арестована, точно так же, как и «Пожарский» (Сильвин), но что взяты Ванеев («Минин»), Кржижановский и Старков («суслики» или «грызуны»), Анна Ильинична смеялась рассказу об этой переписке. Мария Ильинична и Дмитрий Ильич, тогда оба еще совсем молодые люди, не принимали участия в беседе. Мать Владимира Ильича, Мария Александровна, отнеслась к известию об его аресте внешне спокойно.
В Нижнем, где я увиделся прежде всего с А. С. Розановым, вождем местной организации, произвели впечатление не столько мои рассказы об арестах и арестованных, сколько о нашей агитации посредством листков и о восприятии ее рабочей массой. Идея агитации как необходимой дальнейшей ступени в развитии движения, так сказать, носилась в воздухе и нашла себе выражение в революционной практике почти одновременно в Москве, Вильно, в Петербурге и Нижнем. Подобно нам, нижегородцы уже и раньше изредка выпускали по разным случаям написанные от руки воззвания. После же моего сообщения об образовании «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», его опыте и его успехах они решили делать это систематически и постоянно. Начиная с 12 января 1896 года, в Нижнем-Новгороде и на окрестных заводах стали появляться одна за другой прокламации, оживившие настроение в рабочей среде, пробудившие политические интересы в самых ее низинах, что и повлекло за собой массовые аресты в июле того же года. Но, как и в других местах, в движение уже были вовлечены столь широкие круги, что никакие аресты не могли затормозить его. Тактика была усвоена нижегородскими товарищами та же, что и у нас. Уцелевшие от разгрома принялись выпускать листки с удвоенной энергией.


ГЛАВА IX
КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ»
Когда 7 января 1896 года я вернулся в Петербург, то узнал, что организацию постиг второй удар. Были арестованы Мартов, Ляховский, Пономарев, Бабушкин, а также многие связанные с нами рабочие. Еще при Ильиче состоялось наше слияние с группой Мартова.
Ляховского мы знали меньше других, он
считался у нас хорошим пропагандистом. Я. П. Пономарев, незаменимый техник, импонировал нам отменной четкостью своей работы и вместе с тем своей сдержанностью; обыкновенно он был молчалив. После его ареста техника была возложена на Б. Гольдмана, который вместе с Наделем и М. Лурье (все трое из группы Мартова) превосходно вел это дело при имевшихся условиях. «Техники» не только изготовляли прокламации, организовав для этого сеть передатчиков и хранителей, но заведовали также добыванием, получением и хранением (до известной степени также распространением) всей нашей нелегальной литературы, должны были располагать помещениями для складов ее, хотя бы в виде личных комодов сочувствующих нам учащихся девиц, и целым штатом сотрудников.
В компетенцию «техников» одно время входило также хранение архива «Союза борьбы», чем был особенно озабочен Гофман, в интересах, как он говорил, преемственности традиций. Место хранения архива держал он в большом секрете, в который, однако, счел нужным посвятить меня. Однажды, к моему удивлению, — «как это не конспиративно!» — пригласил он меня пойти с ним в Мариинский театр. Мы вошли в ложу, литерную, с правой стороны, когда действие уже началось и в зале было темно. В антракте, как только дали свет.
9 М. Сильвин


130
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
мы поспешно вышли в аванложу, и там он познакомил меня с Н. Д. Соколовым, тогда марксистски образованным, сочувствующим, но далеким от дел нашей организации, и с его братом, В. Д. Соколовым, еще студентом, тоже сочувствующим, у которого в квартире его папаши, священника Зимнего дворца, и хранился наш архив.
Каждая проходившая через наши хранилища нелегальная книга или брошюра заштемпелевывалась нашей печатью — свидетельством, с одной стороны, того, что по своему содержанию она одобрена «Союзом борьбы» для распространения среди рабочих, а с другой стороны, это делалось для рекламы «Союза борьбы», для распубликования его имени, для популяризации самой нашей организации. В библиотечных делах принимали также участие 3. и С. Невзоровы, Якубова, Крупская, имевшие, в свою очередь, в своем распоряжении ряд сотрудников, большей частью молодых курсисток, на «периферии». С этой периферии, как из резерва, мы привлекали более близких сотрудников, которые становились нашими заместителями в случае провалов. Так, в центре организации, после исчезновения со сцены Гофмана, Гурвича, Сильвина, Радченко и других, стали Б. Гольдман, Неустроев, Попов, Леман и др. Еще в мою бытность в центре появились на периферии Сережников, Таранович, Н. Ф. Богданов, Рунина, Труховская, Е. Н. Федорова, Инна Смидович, Рябинин. Между тем некоторые из старых товарищей стали постепенно отходить. Г. Б. Красин выбыл из организации незадолго до декабрьских арестов. Теперь стал как будто отдаляться С. И. Радченко; быстро отошел Тренюхин (из группы Мартова); влились и выдвинулись на первые места энергией и подвижностью Бауэр, Стратанович и, в особенности, Гофман.
В начале января пришлось опять перестроиться и теснее смыкать ряды. Центр образовался теперь из Радченко, Гофмана, Гурвича, Крупской и Сильвина. Избрание Радченко было совершенно номинальным; он стал до того осторожен, что встречался с нами всё реже и почти не посещал наших собраний, но, как я выше говорил, через него тянулись некоторые связи, шли сношения с Группой «Освобождение труда». Он заведовал, кроме того, нашими финансами, и ему было поручено подготовлять устройство тайной типографии. Сношения с группой Потресова—Струве велись через него же и отчасти через Гофмана. Струве держался от нас в стороне до самого конца. Потресов стоял к нам гораздо ближе, был автором нескольких наших листков и деклараций и вошел уже после моего ареста в самый центр работы. Из группы легальных марксистов выделился и перешел полностью к нам един очень верный товарищ, К. К. Бауэр. Поддержание


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ» 131
внутриорганизационных связей, регулирование пропаганды, наблюдение за ней, распределение районов, наблюдение за тем, чтобы все виды и формы нашей деятельности проходили согласованно и бесперебойно, редактирование и в значительной степени также составление листков и вообще всё, связанное с живой работой агитации, перешло теперь к нам троим — Гофману, Гурвичу и ко мне, так как у Надежды Константиновны была своя особая задача — поддерживать и возобновлять постоянно нарушаемые арестами связи с рабочими, особенно в районе Шлиссельбургского тракта, где она, по курьезному выражению охранного отделения, «злоупотребляла своим положением учительницы вечерних классов для рабочих». Кроме того, через нее шли наши сношения с Лениным.
Декабрьские и январские аресты нанесли нам большой урон. В связи с ними в личном составе организации произошли некоторые перемены. Прежде всего этот состав значительно омолодился. Ульянов, Кржижановский, Старков, Малченко, Запорожец, Ляховский — это всё были уже люди, окончившие высшую школу или, как Мартов, давно ее покинувшие. Теперь большинство из нас, кроме Радченко (инженер), Гурвича (врач) и Бауэра (помощник присяжного поверенного), были студенты. Также и среди руководящих рабочих более старые по возрасту (Шелгунов, Меркулов, Фишер, Кайзер, Фунтиков и др.) исчезли теперь временно с горизонта, и их место заняла молодежь. Вместе с тем кончилось «засилье» технологов в нашей организации. Гофман, Сильвин, Гольдман, Стратанович, Попов, Леман, Неустроев, Богданов и другие были универсанты, Шестопалов — лесник, Тренюхин — путеец, Рябинин — горняк. Всех названных я знал лично, кроме Гольдмана, которому, в то время преимущественно технику, было рекомендовано держаться в сторонке. Познакомился я с ним случайно в университете. Я стоял в вестибюле, рассматривая расписание лекций; подходит студент с густой черной бородищей. Что-то в выражении его лица показалось мне родственным, близким. «Вы какого факультета?»  — спрашиваю я. — «Естественник». — «Что это за наука, морфология?» Он ответил, понемногу разговорились, и, когда назвали друг другу свои фамилии, оба рассмеялись. Это было вскоре после январских арестов, и мы уже слышали один о другом. С тех пор мы часто встречались в университете для совещаний и переговоров по делу, что было очень удобно в конспиративном отношении.
Группируя наши силы и собирая связи, мы теперь отнюдь уже не испытывали того чувства отщепенства, которое было таким острым еще года два-три назад. Напротив, жизнь
9*


132
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
кругом кипела ключом, мы всё явственнее становились одним из центров этой жизни. И наш «Союз борьбы», и наша идеология, и всё наше движение в целом становились популярными, модными. Марксистская идеология прокладывала себе широкую дорогу в литературе, в рабочей среде и среди учащейся молодежи. Появлялись отдельные статьи в журналах и целые монографии, освещавшие события истории и явления современности с нашей точки зрения. Общественное самосознание заметно окрашивалось под цвет марксизма.
Всем теперь хватало работы, для каждого находилось место, каждый был нужен, если желал быть полезным революции. Далеким анахронизмом казалась теперь жалоба одного из наших старых пропагандистов, Кржижановского, который как-то сетовал на одном из наших очередных собраний 1893 года: «Черт знает что! Придешь в свой заводский кружок, а там уже какая-то обезьяна сидит». Сказано это было шутя, и эпитет «обезьяна» относился к пропагандисту из кружка Тахтарева,1 члены которого одно время конкурировали с нами, пытаясь перехватить наши связи и парализовать наше влияние. Теперь мы были рады всякой новой «обезьяне» и если не сближались пока с кружком Тахтарева, то только потому, что этот кружок в том же январе подвергся основательному полицейскому разгрому. С другой же группой, «петухов», или «генералов», как в шутку их называли по генеральским повадкам их лидера, И. В. Чернышева, мы не сближались по иным соображениям. Об одном из членов этой группы, «докторе» Михайлове, побежала дурная слава. Мартов почти с уверенностью говорил мне о нем, как о провокаторе. Я, в свою очередь, уже не стесняясь, предупреждал товарищей, в особенности рабочих, не иметь дела с этим мерзавцем. Это было ему передано, и он заявил тому же Мартову, что лично расправится с теми, кто будет распространять о нем позорящие слухи, причем прямо назвал меня. Мартов перед арестом еще успел переговорить об этом с Радченко, и тот, по моем возвращении в Петербург, настойчиво убеждал меня не встречаться с Михайловым. «Но я и. не ищу встречи, напротив!» — говорил я Степану. — «Так не ходите на студенческий бал, я знаю, он решил дать вам пощечину в целях своей реабилитации». Во мне всё вскипело: «Я испугаюсь Михайлова? Непременно пойду!»
Традиционный студенческий бал был назначен на 12 ян-
1 Здесь автор допускает неточность. В 1893 г. кружка Тахтарева еще не было. К. М. Тахта рев в своих воспоминаниях «Очерки петербургского рабочего движения 90-х годов» писал, что он «в январе 1894 года... получил кружок от народовольцев, которые допустили меня как независимого социалиста» (см. указанное сочинение, стр. 14).


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ»  133
варя, а по старой, давно установившейся у нас традиции все. по возможности, члены организации обязаны были не только быть на студенческих балах, но и втереться в число распорядителей. Студенческая корпорация избирала перед балом из своей среды несколько комиссий. Две из них, артистическая и танцевальная, предоставлялись нами полностью так называемым «белоподкладочникам», щеголям и пустозвонам. Взамен этого мы, хорошо спевшаяся группа подпольщиков и сочувствующих нам, обеспечивали себе места распорядителей в хозяйственной комиссии: по устройству буфета, по продаже на балу цветов, шампанского и пр. Так как члены нашей группы по своему материальному положению в большинстве случаев были и самыми бедными во всем студенчестве, то буржуазные наши коллеги нам эту честь охотно предоставляли, потому что вся выручка с бала шла на взнос платы за ученье и на пособия бедным студентам. Мы подыскивали красивых девиц-курсисток и приглашали дам из общества, которых сажали за буфеты, за кассу по продаже входных билетов и т. п. Эти барышни и дамы, не подозревая нашего коварства, пускали в ход все свои чары и всё обаяние своей красоты, чтобы получить побольше денег для бедных студентов, и буржуазная публика, всегда сочувствовавшая студенчеству в массе, платила им совершенно ни с чем не сообразные цены: случалось, за бутоньерку цветов — 25 рублей, за бокал шампанского — 100 рублей и т. п., за входной билет меньше 10 рублей обыкновенно никто не давал, исключая, конечно, самих студентов.
Наши хозяйственные распорядители, состоявшие при дамах в качестве адъютантов, передавали затем всю эту выручку тут же на балу кассиру нашей организации. Я лично всегда принимал в этих операциях самое горячее участие и собирал таким способом за вечер деньги, всего-навсего рублей 600—700, что по тому времени составляло, однако, порядочную сумму. В постановке и осуществлении этим способом мобилизации средств я обнаруживал изрядную ловкость и проворство, будучи, в свою очередь, в этом отношении учеником Малченко, который в бытность студентом то же самое проделывал на балу технологов. Тем же занимались при нашем непосредственном содействии и курсистки, члены организации, на своих балах.
Пропустить бала я не мог уже потому, что наша касса в это время сильно нуждалась в пополнении, а отчасти и потому, что под прикрытием хозяйственных забот у меня назначены были там конспиративные свидания и деловые разговоры с разными товарищами. Я пошел на бал в приподнятом настроении, готовый к драке, но драка не состоялась: Михайлов на бал не явился.


134  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Из университетских впечатлений того времени отметилась в моей памяти вечеринка 8 февраля 1896 года, в день годовщины университета. Празднование годовщины проходило трояко: утром торжественное заседание в университете, вечером, с одной стороны, пьянство и дебоши огромной массы студенчества, будущих чиновников-карьеристов, маменькиных сынков, шалопаев и просто «добрых малых»; с другой стороны, традиционное «чаепитие» радикального студенчества. Для «чаепития» (кроме чая, других напитков на этой вечеринке не предлагалось) снимался большой зал, иной раз целый ресторан или общественная кухмистерская (столовая), куда вход был по платным билетам, распределявшимся среди товарищей членами полулегальной студенческой кассы взаимопомощи, которые обыкновенно и организовывали «чаепитие». В передней дежурил околоточный (младший полицейский офицер), и для него покупался коньяк; он вел себя тише воды, ниже травы и в зал не показывался; вероятно, и без него у полиции здесь было достаточно «своих» людей. На вечеринку приглашались маститые литераторы и уважаемые профессора оппозиционного правительству образа мыслей. Произносились речи, если не вполне политические, то, во всяком случае, «тенденциозного» содержания, программные речи студентов разных политических толков и направлений, народников, либералов, марксистов. За ними выступали писатели и профессора, отмечавшие теневые стороны университетской жизни и общие тяжелые условия страны, цензурный гнет, полицейские стеснения и т. д. Говорили, конечно, осторожно, с оглядкой, бичуя современный режим больше путем метафор и сравнений, но всё же получалось впечатление как бы политического собрания или банкета, возбуждающе действовавшего на молодежь, недавно покинувшую провинцию. На такой вечеринке услышал я и стихотворение, приписывавшееся Бальмонту и начинавшееся словами:
То было в Турции, где совесть вещь пустая,
Где царствуют кинжал, нагайка, ятаган,
Два-три нуля, четыре негодяя
И глупый маленький султан.
На меня лично эти чаепития, по крайней мере в первые годы моей университетской жизни, производили сильное впечатление. Но мы, подпольщики, здесь не выступали, считая, что не стоит рисковать и терять работников, нужных для иной аудитории.
Среди ораторов на чаепитии 1896 года были братья Водовозовы, Туган-Барановский, Кареев, Южаков, Лесгафт и др. С большим подъемом говорил Н. В. Водовозов, рано умер-


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ» 135
ший автор талантливых журнальных статей, монографии о Мальтусе и прочих работ с заметным марксистским уклоном, и Филиппов — доктор философии, редактор-издатель «Научного обозрения», охотно помещавшего на своих страницах статьи литераторов социал-демократов (там печатались в разное время Владимир Ильич, Мартов, П. Н. Скворцов и др.)
Мне помнится эта вечеринка еще и потому, что мы пустили на ней в продажу первые экземпляры только что вышедшей книги Плеханова (Волгин) «Обоснование народничества в трудах г. Воронцова (В. В.)», СПб, 1896 год. Гофман и Гольдман привезли несколько тюков книги прямо из типографии часов в одиннадцать вечера, когда «чаепитие» было в самом разгаре. Мы шепнули студентам, что автор Плеханов, и в какие-нибудь полчаса было распродано до четырехсот экземпляров. Один из них мы предложили тут же за столом сидевшему В. В. Воронцову, который был смущен и раздосадован и самим видом книги и тем явным успехом, который был, очевидно, ей обеспечен. У него было такое кислое лицо, что я поинтересовался, чем, собственно, он так недоволен. Он сердито пробурчал что-то невнятное о раскрытии его псевдонима; до сих пор он был известен публике под именем В. В. Но псевдоним этот, как Плеханов объяснял на первых же страницах, был уже ранее раскрыт кем-то в литературе. На вечеринке было человек шестьсот, и почти у каждого студента была теперь в руках книжка в зеленой обложке: «Волгин». Лесгафт смотрел сердито на эту книгу и на горевшие гордостью лица студентов и, наконец, взял слово для выступления. Он был любим молодежью, и его выступления всегда сопровождались овациями. Так было и здесь, хотя говорил он о том, что всякая предвзятая догма отравляет сознание, что непременным условием научного знания должен быть скепсис, критическое изучение действительности, фактов, «...а вы, — говорил он студентам, — хватаетесь за книгу, как за откровение; откровений нет, истина добывается только критическим исследованием, изучением живой жизни, а вы угашаете дух, вы догматики, буквоеды, если хватаетесь, как за евангелие, за новую модную книгу» и т. д.
После вечеринки был выслан кое-кто из студентов (Бартольд и др.) и литераторов, но это были обычные для того времени жертвы, не вызвавшие особого волнения.
Когда, по приезде из Нижнего, я узнал об арестах 4 января, то был очень огорчен, но к этому огорчению примешивалась некоторая доля обиды. Почему же меня не арестовали? Не арестовали же меня вероятнее всего потому, что в наиболее острые моменты полицейской слежки я удачно исчезал из поля зрения филеров. Осенью 1894 года я заболел и


136
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
уехал месяца на два в Нижний; первую половину 1895 года я жил в Царском Селе; перед январскими арестами я опять уехал в Нижний; к тому же Михайлов не знал меня лично. Своеобразно оскорбленное самолюбие еще более пришпорило мое революционное рвение.
В начале февраля 1896 года на фабрике Лаферма вновь возникло брожение. Мы воспользовались этим, чтобы вовлечь в движение рабочих всех табачных фабрик в Петербурге, которых было восемь или девять. Мы с Гофманом составили прокламацию «Ко всем петербургским папиросницам», которая была спешно размножена; задачу же, как ее быстро распространить, мы разрешили очень простым путем. Связей на табачных фабриках у нас, кроме как на фабрике Лаферма, не было. Мы решили поэтому лично раздавать листовку работницам вечером по выходе их с работы, расклеить ее на воротах фабрик и на ближайших к ним домах и заборах, подбрасывать у дверей квартир, которые можно было заметить, следуя за работницами. Мы разбились на отряды. На Васильевском острове должны были проделать это Гольдман, сестры Невзоровы и Якубова с их штабом курсисток; другой отряд взял на себя окраинные фабрики. Мы с Гофманом вдвоем проделали это в районе Кабинетской и Боровой улиц, где были фабрики Богданова, Колобова и Боброва, и успели еще слетать на Херсонскую, к фабрике Шапшала. Дело было рискованное, но сошло удачно. Кое-где мы расклеили листки на фабричных воротах на глазах у сторожей, думавших, что это так и надо, что мы на это уполномочены администрацией, как это мы им объяснили. Мы шли вдвоем по сумрачным петербургским улицам навстречу толпе работниц и давали им прямо в руки наши листки, которые те брали иной раз равнодушно или даже с неохотой, не зная еще, что это такое. Так же успешно действовали товарищи и в других районах. Никакой забастовки или волнений из всего этого не вышло, возбуждение у Лаферма было скоро замято, но некоторый результат всё же был достигнут: начались разговоры о «Союзе борьбы», и возникли новые интересы и запросы в массе, до тех пор отсталой и далекой от какого-либо общественного движения. Этот результат нас удовлетворил.
В феврале — апреле мы издали ряд листков к рабочим завода «Феникс», Резвоостровской мануфактуры Воронина (материал был доставлен через кружок Шестопалова), Чугунного завода, Калинкинской бумагопрядильной фабрики, Сестрорецкого завода, Нового порта и др. Этот последний листок был составлен мной вместе с Гурвичем, который с марта вел кружок, собиравшийся в доме № 51, по Большой Мастерской улице, у рабочих Адмиралтейства и Нового порта, куда


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ  137
я его и привел в первый раз. Гурвич и должен был передать листок для распространения одному из членов кружка при встрече с ним на улице утром до начала работы. Я еще спал у себя на 3-й линии Васильевского острова (дом № 18), где я тогда жил, когда Гурвич влетел ко мне взволнованный более обыкновенного. «Что случилось?» — спрашиваю я. Оказывается, ничего особенного, но Гурвичу показалось, что его проследили и вот-вот схватят. В то время он отличался некоторой нервностью, и жена его В. В. Кожевникова насмешливо рассказывала о его нервическом поведении в начале года во время обыска, не повлекшего серьезных результатов. Тем  не менее Гурвич, не проявивший еще тогда особых талантов публициста, не говоря уж «вождя», работал в нашем «Союзе борьбы» весьма энергично. Он предоставил, между прочим, свою квартиру для собрания центральной группы «Союза борьбы» в марте 1896 года, где обсуждались, наряду с текущими делами, два важных вопроса: адрес французским рабочим по поводу 25-летия Парижской коммуны и майский листок. Собрались здесь, в маленькой квартирке на 4-й линии Васильевского острова, В. В. Кожевникова, Гурвич, Сильвин, Гофман, Крупская, З. П. Невзорова, Якубова, Попов, Шестопалов. Никого из рабочих не было: в демократизм мы не играли, а создать действительное их представительство было невозможно.
Гурвич прочитал нам и перевел статью из «Vorwärts’a» 1 о рабочем движении в Петербурге, написанную еще Мартовым. Гофман огласил написанный А. Н. Потресовым адрес французским рабочим, который и был принят почти без поправок. В нем, между прочим, говорилось:
«Истекший год беспримерен в летописях русской истории по количеству стачек и других проявлений классовой борьбы, беспримерен он также и по числу жертв, понесенных русской социал-демократией... А первым праздником русского рабочего класса будет падение абсолютизма».2
При этом было предложено ассигновать некоторую сумму на венок для возложения от нашего «Союза борьбы» на братскую могилу коммунаров на кладбище Пер Лашез. Я предложил 100 рублей, — нельзя же было перед Европой явиться
1 «Vorwärts» («Вперед») — центральный орган германской социал- демократии; газета начала выходить в 1876 г. под редакцией В. Либкнехта и др. На страницах газеты Ф. Энгельс вел борьбу со всеми проявлениями оппортунизма. Со второй половины 90-х гг., после смерти Ф. Энгельса, в газете систематически печатались статьи оппортунистов германской социал-демократии.
2 Листовки Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» 1895—1897 гг., сост. С. Н. Валк. Партиздат, М., 1934, стр. 33—34.


138
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
во всей нашей бедности. Было принято без возражений. Позже, в эмиграции, кто-то из стариков, кажется Аксельрод, напомнил мне об этом: «Эк, размахнулись! 100 рублей! 25 франков было бы вполне  довольно; ведь вы нищие, у вас же ничего нет, и вдруг 100 рублей. Это действительно по-русски!»
Майский листок был предложен в трех редакциях. Приняли мой вариант. В моем листке, который был размножен и распространен (перепечатывался много раз), политический момент движения был просто обойден. Мы слишком были ослеплены нашими успехами, тем живым интересом, который вызывали наши листки в массах, тем подъемом движения, которое отражалось в этих листках и до известной степени стимулировалось ими. Ведь наши листки теперь не то что расходились, их прямо расхватывали, их явно не хватало всем желающим с ними ознакомиться, и мы склонны были объяснить это тем, что мы приноровились к уровню понимания, к требованиям, вкусам и настроениям рабочих.
«Серые», то есть наиболее отсталые рабочие, «деревенщина», раньше боялись брать наши листки, не хотели, как нам казалось, политики, боялись ее; мы дали им «экономику», неустанно показывая, как эта экономика тесно связана с политикой. Заветным нашим желанием было именно внести в массовое движение сознательную политическую идею, идею борьбы за низвержение самодержавия, за политическую свободу. Но из опасения сделать преждевременный, тактически ошибочный шаг мы бессознательно скатывались к «экономизму», который через два-три года после того и развился пышно в «Рабочей мысли» 1. Этот элемент «хвостизма», эта тенденция обслуживать движение, а не руководить им замечается во всех наших листках и заявлениях 1896 года. Она объясняется недостаточной нашей теоретической подготовленностью, — несоответствием ее той серьезной роли, в которой мы с арестом Владимира Ильича оказались, роли вождей движения. Сношения с ним были в силу сложившихся условий недостаточны и редки. Неполной была информация, которая нами ему давалась. Отсутствие непосредственного руководства Ленина скоро сказалось на характере нашей работы, на содержании наших листков, в конце концов на тех политических позициях, на которых мы остановились. Ленин, как это можно видеть теперь по статьям в «Рабочем деле», по «Друзьям народа» и другим его работам, стремился в нашей пропаганде и агитации заострить политические мотивы, определенно, решительно
1 «Рабочая мысль» — газета «экономистов», непериодический орган, выходила с октября 1897 по декабрь 1902 г. Вышло 16 номеров: с 3-го по 11-й и 16-й — в Берлине, остальные—в Петербурге. Редактировалась К. М. Тахтаревым и др.


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ» 139
и ясно при всех условиях и во всякой обстановке подчеркивать политический характер нашей борьбы, наших очередных задач. Без Ленина мы постепенно скатывались к оппортунизму. Резким подчеркиванием политических задач движения мы боялись отпугнуть от «Союза борьбы» рабочую массу, которая казалась нам более «серой», чем она была в действительности. Мы, которые должны были бы явиться вождями, сплотить вокруг себя меньшинство и при содействии этого меньшинства политически будить и вести за собой массу, действуя в ее интересах, в интересах большинства, которое видело бы в нас своих представителей и вождей, — мы решили считаться прежде всего с этим большинством, с его настроениями, с очевидными для него возможностями. Бессознательно, незаметно для самих себя, мы принижали движение революционного социализма в русском рабочем классе до уровня крохоборства.1 Это опасение решительных лозунгов, смелых призывов к прямой, открытой политической борьбе с самодержавием отразилось в моем майском листке 1896 года.
Группа народовольцев, охотно печатавшая в своей тайной типографии произведения Владимира Ильича, отказалась напечатать. наш майский листок. Сношения с этой типографией после ареста Ванеева поддерживала со стороны «Союза борьбы» Якубова через цепь посредников: Л. Книпович, Катанскую, Шулятикову. Уже в, марте Якубова сообщила Книпович о намерении «Союза борьбы» передать для напечатания майский листок. Однако, по ознакомлении с ним, народовольцы отказались печатать листок, не одобрив его содержания. Они сопровождали свой отказ письменной мотивировкой, составленной Федуловым, в которой указывали на аполитичность листка. Эти народовольцы оказались, таким образом, более социал-демократами, чем мы, руководители «Союза борьбы». Недаром Плеханов в «Работнике», в отзыве о «Летучем листке» № 4, выпущенном этой группой, упрекнул их, что они все называют себя народовольцами, хотя они пропагандируют идеи, давно уже распространяемые Группой «Освобождение труда».
В своих листовках я, находясь под влиянием экономизма, перегнул палку. Характерно в этом отношении одно место в воспоминаниях Н. К. Крупской. Выпустив майский листок и желая увериться в его успехе, мы решили подвести итоги
1  Здесь автор воспоминаний без достаточных оснований свои взгляды и пессимистические настроения распространяет на всех членов «Союза борьбы», чего в действительности не было. Н. К. Крупская пишет в своих воспоминаниях, что «пока «декабристы» сидели в тюрьме и держали связь с волей, работа шла ещё по старому руслу». (См. «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 81).


140  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
напряженной работы последних дней, устроить нечто вроде смотра сил нашего центрального кружка, подсчитать потери, выявить результаты. Решено было для этого собраться в Павловске «на музыке». Удалившись в глубь парка, уселись на лужайке Гофман, Бауэр, Крупская, Невзорова, Якубова, Шестопалов, Попов, я, — всего человек десять. С грустью мы узнали здесь об аресте Стратановича с листками за Невской заставой, рабочих Кириллова, Власа Щеглова, Байкова (Александровский механический завод), работниц Васильевой и Бабочкиной (фабрика Паля) и некоторых других рабочих. Всеми присутствующими был удостоверен огромный успех майского листка, который был очень хорошо принят рабочими и распространялся ими с большим энтузиазмом. Как утверждали наши техники, листок был выпущен в количестве свыше двух тысяч экземпляров, — неслыханный до того тираж. Но нечего было почивать на лаврах; у меня уже был заготовлен проект новой прокламации, который я и прочел собранию. Надежда Константиновна рассказывает:
«Помню, как однажды (кажется, в начале августа) на собрании в лесу, в Павловске, Сильвин читал вслух проект листка.
В одном месте там попалась фраза, прямо ограничивающая рабочее движение одной экономической борьбой. Прочтя её вслух, Сильвин остановился. «Ну и загнул же я, как это меня угораздило», — сказал он, смеясь. Фраза была вычеркнута».1
Это «загнул» очень хорошо сказано. Успех «аполитичности» опьянил нас, и мы действительно скатывались к экономизму. Освободиться от этого уклона и вновь выпрямиться мне самому удалось только в сибирской ссылке благодаря возобновившемуся личному общению с Владимиром Ильичем.
Майский листок появился в двух редакциях почти тождественного содержания, за исключением немногих последних строк. Сделанное в них изменение не вносило, однако, ничего существенно нового в содержание или в характер листка. Как это произошло, кто именно внес изменение, я не могу припомнить. По всей вероятности, я тогда не придал этому значения. Несомненно, что «завод» в две тысячи копий не мог быть выполнен  на одном мимеографе, в одном и том же помещении. Очевидно, тот из нас, кто внес изменение в последние строки листка, мог сообщить об этом только одной группе техников. Имел ли отношение к этому другому варианту Владимир Ильич и был ли он сделан соответственно тексту его проекта листка, я не могу сказать. Лично мной полностью
I «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, Госполитиздат, 1956, стр. 81.


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ» 141
написан тот текст, который напечатан в первом томе Собрания сочинений Ленина, издания 1924 года.
Несмотря на сравнительно большое количество листков, их не хватило, чтобы удовлетворить все требования. Это и неудивительно, если принять во внимание, что за исключением группы народовольцев его распространяли все работавшие в Петербурге социал-демократические кружки и организации. Так, Ленгник, входивший тогда в кружок Чернышева вместе с Мертенсом, Богатыревым и другими, распространял его среди рабочих за Невской заставой, на Балтийском заводе, в мастерских Варшавской железной дороги. Группа Глазовской школы (Плаксин, Устругова, Изотова-Виноградова, Кишкин и др.) распространяла наш листок на Путиловском заводе и среди рабочих текстильных фабрик. Шаповалов, связанный с народовольческой группой, но тяготевший к «Союзу борьбы», получил наш листок от Шестопалова и распространял его на механических заводах Выборгской стороны.
Связи наши среди рабочих были к тому времени уже очень широки. Я попытаюсь дать далеко не полный перечень этих связей, пользуясь частью воспоминаниями как личными, так и товарищей, а частью указаниями в «Обзоре» департамента полиции за 1896 год.
Наши майские листки распространяли следующие рабочие.
Путиловский завод: Шепелев, Морозов, Демичев, Мухин, Богатырев, Марковский, Грибакин, Н. Константинов, Кухман.
Балтийский завод: Ватцель, Ильин, Власенко.
Невский механический завод: Федин, Плотников, Иванов Илья.
Александровский механический завод: Кириллов, Байков, Рудаков.
Завод Сан-Галли: Петров, Осипов, Савинов.
Завод Нобеля: Маслов.
Завод Франко-Русского общества: Виноградов.
Завод Лангензиппена: П. Ладонкин.
СПб Металлический завод: Иванов Егор.
Механический завод Лесснера: Шаповалов, Климашевский, Шурупов.
Новое Адмиралтейство: Ларионов.
Мастерские Варшавской железной дороги: Крюгер, Бендер, Савченко, Массов, Н. Богданов.
Американская резиновая мануфактура: Юдин, Горохов, Фабрика механической обуви: Семенов.
Завод Растеряева: Федоров.
Электромеханический завод фон Рабена: Бусь.
Петровская бумагопрядильня Губбарта: Максимов, Боровков, Лебедев.


142
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Старо-Сампсониевская мануфактура: Бугорков Нил.
Ткацкая фабрика Кожевникова: Галактионов, Власов, Хохлачев.
Ткацкая фабрика Максвеля: Иванова Мария, Спиридонов.
Ткацкая фабрика Паля: Бабочкина, Бобкова, Васильева, Щеглов В.
Ткацкая фабрика Чешера: Носков, А. Ладонкин.
Ткацкая фабрика Торнтона: Кроликов.
Интересно отметить, что «Обзор» департамента полиции в списке лиц, арестованных по делу «Союза борьбы» за распространение майского листка, перечисляет несколько разносчиков, торговцев с лотков, подручных мальчиков, безработных и всякого другого рода пролетариев «без определенных занятий».
Связи «Союза борьбы» с ткачами и прядильщиками столицы развились и упрочились во время большой забастовки, возникшей, как тогда многие говорили, не без влияния майского листка. «Обзор» отмечает распространение во время забастовки листков «Союза борьбы» на следующих фабриках:: Новая бумагопрядильня, Российская бумагопрядильная мануфактура, Бумагопрядильная фабрика Кенига, Триумфальная бумагопрядильня, Екатерингофская мануфактура, Петровская бумагопрядильня, ткацкие фабрики: Паля, Максвеля, Торнтона, Невская бумагопрядильная мануфактура, Митрофаниевская прядильная фабрика, Охтенская бумагопрядильня и др.
Поводом к забастовке была неуплата рабочим за прогульные не по их вине три дня «священного коронования» Николая II, 14—16 мая. Требование этой уплаты уже само по себе? в условиях того времени было политическим выступлением.. Петербургские ткачи как бы отказались присоединиться к общему «национальному» празднику и пожертвовать трехдневный заработок во славу монархии. Это говорит о довольно уже высоком уровне классового сознания петербургского пролетариата, значительно опередившего в этом отношении пролетариат Московского округа. В Москве коронация закончилась Ходынкой. Только массовым участием во всеобщей стачке 1905 года, демонстрацией на похоронах Баумана и, наконец, Декабрьским вооруженным восстанием пролетариат Москвы выравнялся в общую линию с петербургским пролетариатом.
Забастовка возникла не по инициативе «Союза борьбы», а была организована всецело самими рабочими, инициативные группы которых переходили с одной фабрики на другую, призывали к забастовке, организовывали ее всюду, выдвигая одинаковые требования. В отличие от прежних «бунтов», наподобие того, какой еще в 1894 году был на Семянниковском


КАК ОТРАЗИЛОСЬ ОТСУТСТВИЕ ЛЕНИНА НА РАБОТЕ «СОЮЗА БОРЬБЫ» 143
заводе (с разгромом фабричных контор, избиением мастеров и управляющих, разрушением машин), забастовка проходила мирно, с большой выдержкой, в чем, без сомнений, сказалось влияние «Союза борьбы», как это и было отмечено правительстьом. Любопытное признание этого мы имеем в «деле» министерства юстиции «О тайном кружке Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (дело № 188, т. 1, ч. 2, 1896 год, Временной канцелярии при министре юстиции по производству особых уголовных дел):
«Быстрота распространения волнения в рабочей массе, охватившего большую часть столичного бумагопрядильного фабричного района, единство требований, предъявленных рабочими различных фабрик, одна система развития каждой стачки, которую начинали на фабрике прядильщики, а их забастовкой оправдывали свой отказ от работы ткачи, обрабатывающие материал, доставляемый прядильщиками, наконец необычайное внешнее спокойствие массы при этом брожении — всё это указывало на то, что стачки возникли на почве, подготовленной предшествовавшей преступнее пропагандой среди рабочих».
Движение началось 23 мая на Российской бумагопрядильной мануфактуре на Обводном канале и быстро перекинулось на другие фабрики. 30 мая «Союз борьбы» выпустил первый листок к забастовщикам и затем выпускал их почти ежедневно 1, 3, 4, 5, 9 и 10 июня, обращаясь в них к забастовщикам и рабочим других фабрик и заводов с призывом поддержать забастовку. Товарищи наши работали не покладая рук и не только распространяли листовки, встречаясь с отдельными рабочими в трактирах, на кладбищах, в скверах и т. п., но, надев рабочие блузы, иной раз вымазав лицо сажей, шли в самую гущу рабочих на их импровизированные сборища и собрания на набережной Обводного канала или за городом, в деревне Волынкиной, на Волковой поле, у Путиловского вала, в прилегающих к Путиловской ветке перелесках, где собиралось по нескольку сот забастовщиков.
Сходки эти созывались самими рабочими, и они же (Савинов, Н. Иванов, Н. Николаев, П. Богданов и др.) большей частью выступали здесь с агитационными речами без всякого участия интеллигентов. Работа велась дружно; на этой работе и произошло фактическое объединение с нашим «Союзом борьбы» всех до тех пор отдельно работавших групп, группы Ленгника с его товарищами, остатков тахтаревской группы (Катин-Ярцев), глазовской группы. Все они распространяли наши листки и координировали работу своих агитаторов с нашими. Только группа народовольцев держалась и во время забастовки несколько обособленно, выпускала свои отдельные


144
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
листки под фирмой «Рабочего союза», которые распространялись наряду с нашими (например, Шаповаловым).
Из членов «Союза борьбы» особую энергию развили в эти дни Гофман и Гурвич, база работы которых была за Невской заставой, где они при содействии Надежды Константиновны переняли связи после ареста Стратановича, и, конечно, на Обводном канале, где бывал вместе с ними Леман. За Нарвской заставой действовала преимущественно группа Ленгника. Заречные части обслуживались Якубовой, Шестопаловым, Невзоровыми и др.
В целях притока денежных средств было выпущено воззвание к Обществу, написанное Потресовым,  в котором говорилось о забастовке:
«Это — стремление вперед из тины застоя, это — подымающаяся волна сознательной или становящейся сознательною массы, призванной смести нашего общего врага — самодержавие».1
Воззвание, призывавшее к пожертвованиям, принесло некоторые результаты: пожертвования были.
Забастовка произвела большое впечатление как на рабочую массу, так и на буржуазное общество.
В легальной же печати, в газетах и журналах того времени, по цензурным условиям не было никакого намека на забастовку. Газеты писали о чем угодно, только не о том, что было у всех на языке, что было главной темой всех толков центром общественного интереса.
Забастовка ткачей и прядильщиков прошла без всякого моего участия в ней. Все ее волнующие события и трепетные детали я узнал из рассказов товарищей. 7 мая я выехал из Петербурга в Нижний и вернулся обратно лишь в половине июня, когда забастовка уже кончилась.
Последним значительным событием в жизни «Союза борьбы» перед моим отъездом было получение нами большого транспорта литературы из-за границы. Количество полученных книг и брошюр на этот раз было так велико, что мы были поставлены в затруднение с их хранением и распространением. Мы поделились литературой с другими группами, в том числе и с народовольцами, которым Якубова передала порядочную порцию.
Я вернулся в Петербург 17 июня, на другой день после ареста Невзоровых, Шестопалова, Шаповалова и Гофмана, что было для нас новым — увы!  —  неизбежным ударом.
1 Листовки Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», 1895—1897 гг. Партиздат, М., 1934, стр. 66.


ГЛАВA X
МОЙ АРЕСТ
Каждое лето уезжал я куда-нибудь на заработки, чтобы осенью вернуться в Петербург с некоторым запасом денег на зиму. Летом 1894 года я оказался на уроке в Бугурусланском уезде Самарской губернии в имении некоего Карпова, нижегородского адвоката, неповоротливого, тупого, религиозного до ханжества человека. Я никак не мог понять, в силу каких талантов он приобрел довольно доходную практику по гражданским делам.
В семье у Карповых жизнь шла сонливо и скучно. К хозяйству я отношения не имел, людей интересных кругом не было, и пребывание моё здесь прошло бы для меня совершенно бесследно, если бы не знакомство с семьей соседнего помещика, которым оказался Н. Г. Михайловский-Гарин. Верстах в двадцати пяти были Сергиевские минеральные воды, курорт, куда барышни Карповы ездили иногда потанцевать в курзале и куда они взяли как-то и меня. Там я познакомился с Гариным, тоже приехавшим со своими барышнями — сестрой и дочерью. Случилось так, что обратно ехали мы с ним вдвоем, в его коляске. Была теплая тихая ночь, настроение у меня было несколько приподнятое, и я был рад и счастлив, что очутился после большого перерыва в обществе интересного образованного человека, помещика, инженера и писателя, талантливого и оригинально выделявшегося из серой народнической плеяды беллетристов. Мы разговорились, и я с жаром пропагандиста принялся излагать ему учение Маркса и задачи революционной социал-демократии в России. Это его, видимо, заинтересовало, и он спросил, что имеется в литературе по этому вопросу. В ближайшие дни я привез ему бывший у меня на немецком языке «Манифест Коммунистической партии», который одолжил мне на лето Владимир Ильич.
10 M. Сильвин


146
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Знакомство таким образом завязалось и кончилось тем, что он пригласил меня с осени заниматься у него с детьми; первую половину зимы 1895 года я даже жил в Царском Селе. Но летом 1895 года он предложил мне поехать к нему в имение продолжать мои занятия. Когда я приехал в Гундровку, дело обернулось несколько иначе, чем я ожидал. «Вы занимайтесь с детьми само собой, — говорил он мне, — но я только что прогнал управляющего, оказавшегося вором. Вам придется заменить его». На мое робкое замечание, что я едва ли сумею отличить пшеницу от ячменя, он авторитетным тоном хозяина заметил, что это ничего не значит; имение разбито на хутора, на каждом есть опытный, знающий дело приказчик, и мне придется, главным образом, вести кассовую и немногие другие книги, а самое важное получать и расходовать деньги, иметь на руках кассу. Он объяснил при этом, что сам на днях уезжает на всё лето на изыскания по проведению новой железнодорожной линии (кажется, Пермь-Котласской) и что я останусь хозяином.
Говорил Гарин всё это с той очаровательной любезностью, на которую он был такой мастер. Гарин был во всех отношениях обаятельный человек. Высокий, красивый, всегда отменно одетый, всегда со всеми равно учтивый, интересный собеседник, талантливый писатель, предприимчивый инженер, он зарабатывал большие деньги и, всегда беззаботный и беспечный в этом отношении, щедрый до расточительности, проживал гораздо больше, чем получал. Он пытался быть сельским хозяином новейшего образца: накупил плугов, распашников и других усовершенствованных орудий. Эти попытки вести рациональное хозяйство он описал в своих очерках русской деревни, которые петитом, как будто нехотя, напечатала «Русская мысль» после отказа «Русского богатства» поместить их на своих страницах, как слишком не гармонировавших с канонами народничества.
Просвещенный предприимчивый хозяин, Гарин считал, что освободить русского крестьянина от «идиотизма деревни» может только капитализм с его железными дорогами и машинным трудом. На свою деятельность путейского инженера он смотрел не только как на средство заработать больше денег, но и как на своего рода общественную миссию, которая служит прогрессу нашей страны. Он саркастически-зло смеялся над социологическими бреднями народников с их суздальским «народным производством» и правильно считал всё это реакционнейшей утопией. Это не помешало, однако, тому, что Надежда Валериевна, его жена, была одно время пайщицей «Русского богатства». Он приветствовал «марксистов», в особенности типа Струве, звавших идти на выучку к капита-


МОЙ АРЕСТ
147
лизму. Он был человеком широких взглядов и сочувствовал и нам. Его сочувствие нам выражалось щедрыми вложениями в нашу кассу, а позже существенной материальной поддержкой наших легальных изданий, «Самарского вестника», «Вестника жизни» и др. Он давал мне сотни, иногда тысячи рублей для нашей кассы.  Объявив себя марксистом, он пописывал изредка и в «Новом времени»1 по вопросам железнодорожного строительства.
Весной 1896 года я просил у Гарина заработка на лето. Я знал, что у него опять будут большие полевые работы по изысканиям. Но он предложил мне другое. В. А. Садовская продавала свое имущество: солеваренные заводы в Соликамске, пароходы и баржи, дома в Нижнем и Костроме со складами при них. Дело было большое, но запущенное, и до продажи надо было привести в известность, что оно действительно стоит, каковы издержки производства и доставки товара на рынок и какой оно дает доход. Моя обязанность, предполагалось, будет состоять в том, чтобы определить стоимость провоза пуда соли с места добычи до рынков в Нижнем, Костроме и Рыбинске. Я должен был ехать с караваном из пяти баржей с грузом до семисот тысяч пудов из Соликамска по Каме и дальше вверх по Волге и вести счет издержкам, имея на руках кассу. Я принял это предложение и в начале мая выехал на Волгу.
По приезде в Нижний в начале июня я узнал от А. С. Розанова о забастовке ткачей и о том, что петербургские товарищи находят необходимым мое скорейшее возвращение. Через несколько дней я сдал отчет управляющему нижегородской конторой фирмы, написал извинительное письмо Гарину и помчался в Петербург. Одновременно со мной была вызвана туда и Якубова, выехавшая в Вологду.
Я снял комнату на Преображенской улице в доме № 42 напротив казарм саперного батальона. Комната узкая, как щель, была удобна тем, что вход в нее был прямо с площадки лестницы и она, таким образом, была совершенно изолированной, вроде отдельной квартиры. Прежде всего я направился к Надежде Константиновне в книжный склад Калмыковой на Литейном, № 60, где она тогда работала. От нее я узнал о последних арестах и о том, что Радченко укажет мне, как найти уцелевших товарищей. Радченко, обыкновенно
1 «Новое время» — газета, выходившая в Петербурге с 1868 по октябрь 1917 г.; принадлежала разным издателям и неоднократно меняла свое политическое направление. Вначале умеренно-либеральная, с 1876 г. она превратилась в орган реакционно-дворянских и бюрократических кругов.
10*


148  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
1 Вольно-экономическое о-во (ВЭО) — привилегированное ученое общество, учрежденное в 1765 г. в целях «распространения в государстве полезных для земледелия и промышленности сведений». ВЭО объединяло интеллигентов из либеральных дворян и буржуазии; оно проводило анкетные обследования, экспедиции, по изучению разных отраслей народного хозяйства и районов страны; периодически издавало «Труды ВЭО», где печатались результаты исследований.
очень сдержанный, на этот раз сиял и улыбался от удовольствия, рассказывая мне о забастовке.
Он дал мне адрес Гурвича, жившего на даче в Белоострове, и от Гурвича я уже узнал все подробности забастовки и участия в ней отдельных членов «Союза борьбы». Теперь Гурвич был озабочен планом получения транспортов заграничной литературы через финляндскую границу и вел в этих целях переговоры с местными жителями, кажется, впрочем, не давшие результатов. Мы виделись с ним часто в эти дни, обсуждая, как вести дальше дело, как лучше использовать не остывшее еще настроение рабочих масс и кем пополнить наши поредевшие ряды. Он познакомил меня с К. К. Бауэром, заслужившим звание члена «Союза борьбы» во время забастовки. Это был уже не очень молодой, лет тридцати, жизнерадостный и милый во всех отношениях человек, всегда веселый и полный бодрой энергии.
Идеологически он происходил из кружка Потресова — Струве и имел за собой уже солидный служебный стаж, теперь был помощником присяжного поверенного в Петербурге и одновременно секретарем 3-го отделения Вольно-экономического общества.1 Он не гнушался никакой работы, хотя бы самой невидной и элементарной в нашей организации, лишь бы быть полезным «Союзу борьбы». Он хранил у себя литературу и прокламации, принимал участие в их печатании, был посредником по их передаче и распространению. Для общего собрания центральной группы «Союза борьбы» он предоставлял нам помещение в Вольно-экономическом обществе. Мы не раз у него собирались по вечерам в очень комфортабельной комнате под видом статистиков, усаживались за длинный стол, обложенный книгами и таблицами; лакеи в перчатках разносили нам чай, пока мы обсуждали наши текущие дела и предложения. Роль Бауэра в организации была, однако, сравнительно скромной, но, вероятно, потому, что он был нас постарше и имел в отличие от большинства из нас то, что называлось «общественным положением», жандармы считали его центральной фигурой, отведя ему в организации такое же место, как их нижегородские собратья отвели Кузнецову, а петербургские — Запорожцу. Бауэр был умен и в высшей степени порядочен; на допросах он не сказал ничего, что могло бы обелить его или повредить другим, и


МОЙ АРЕСТ
149
вполне сознательно поддерживал заблуждение жандармов. Подобно ему, и другой товарищ — М. Лурье, студент-техно- лог, из группы Мартова, техник «Союза борьбы», вместе с Наделем печатавший наши листки, также получил наказание «свыше меры содеянного», как говорилось в старых уголовных судах.
В докладе градоначальника Жандармскому управлению от 14 августа 1896 года по поводу только что произведенных арестов говорилось:
«М. Лурье вместе с Бауэром составляет и редактирует воззвания «Союза борьбы», занимая первенствующее положение в преступном сообществе».
Всё это совершенно неверно. Ни тот, ни другой не составили и не редактировали ни одного листка. Тем не менее оба они подверглись высылке в Якутскую область сроком на четыре года, тогда как все мы остальные поплатились только тремя годами, причем многие, например Гофман, Гурвич, Невзорова, Шестопалов, Крупская и другие, были высланы даже не в Сибирь, а в окраинные губернии.
Таким образом, дознание, тянувшееся девятнадцать месяцев, ровно ничего не выяснило касательно роли в «Союзе борьбы» отдельных его членов, и приговор был в сущности предрешен на основании данных полицейского наблюдения за нами, в которых было много вздора. Например, в дознании говорится: «Сильвин посещал очень часто Бауэра», а я даже не знал, где он жил, и ни разу у него не был. Правда, он бывал у меня довольно часто.
Обо мне же в докладе градоначальника сказано:
«Сильвин, давно известный, как член социал-демократического кружка, замеченный в сношениях с привлеченными к дознанию А. Ванеевым, Невзоровыми и рабочим Багаевым, высланным за политическую неблагонадежность в Оренбургскую губернию».
Багаев, которого я давно знал по Нижнему и Владимиру, действительно был у меня в это лето в Петербурге, и, вероятно, он сам привел за собой шпика, потому что другой визит ко мне, более интересного значения, не был прослежен.
Этим вторым посетителем из провинции был А. Ю. Финн, явившийся ко мне с паролем московской организации, объезжавший в то время разные города в целях подготовки созыва съезда партии. Разговор об этом был у нас с ним, однако, лишь принципиальный, предварительный, и хотя о нем мной было доложено на собрании центральной группы, но никаких конкретных шагов в этом направлении «Союз борьбы» не предпринимал, если не считать поездки Н. К. Крупской в том же июне в Харьков и Полтаву, где она вела переговоры с


150
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Тучапским, Румянцевым, Лурье о возможности созыва съезда. Интересно ее сообщение 1, что, придя по приезде в Петербург к С. И. Радченко, она встретила у него Ленгника и Тахтарева, уже привлеченных им в центр.
Другое, еще более интересное, чем с Бауэром, знакомство дал мне Радченко. Рассказав, что Чернышев, скомпрометированный своей дружбой с Михайловым, уже вполне выясненным теперь провокатором, временно устранился от всякого участия в движении, но что его группа во главе с Ленгником во время забастовки действовала в высшей степени энергично и в полном согласии с нами, Радченко высказал соображение о необходимости организационного объединения с этой группой и предложил мне познакомиться лично с Ленгником. «Вы найдете его, — говорил он, — на Можайской улице в доме № 1, в столовой, фактическим хозяином которой является студент- технолог Сокольский, который о вас предупрежден». Я стал ходить обедать к Сокольскому, познакомился там с Ленгником и стал заходить к нему. Ленгник жил на 6-й роте, в доме № 16, в квартире, полной технологов, только что кончивших тогда курс. Здесь были Ульман, Верещагин, Ракитин. Все они были так или иначе прикосновенны к группе Ленгника, в которую входили также еще Богатырев, Мертенс, Малишевский и др.
С другой стороны, он был связан с глазовской группой Плаксиных через Изотову-Виноградову и Кишкина. У группы были хорошие связи среди рабочих на Путиловском заводе, на Балтийском и в мастерских Варшавской железной дороги. Вместе с Ленгником, который заходил иной раз ко мне на Преображенскую, мы составили несколько листков по требованию кружка балтийцев (Ватцель и др.), рабочих мастерских Варшавской дороги (Крюгер и др.), кружка путиловцев, рабочих чугунного завода. В конце июня Ленгник на короткое время уехал в Екатеринослав, передав мне часть кружков своей группы, в том числе варшавцев, но в половине июля он вновь появился в Петербурге. Мы очень сблизились за это время, вместе писали и редактировали листки, иногда вместе посещали кружки и сходки рабочих, из которых особенно интересным было собрание в Парголове.
Первым поручением «Союза борьбы» по приезде моем в Петербург было написать листок в ответ на обращение Витте к рабочим-забастовщикам. Это обращение, в форме печатного листка, раздавалось на фабриках и заводах, но рабочие относились к нему насмешливо и не хотели брать в руки. Агенты
1  Н. Крупская. Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Журн. «Творчество», 1920, № 7—10, стр. 6—7.


МОЙ АРЕСТ
151
правительства, подражая нам, стали подметным образом подбрасывать  его в мастерских у станков, на дворах, по квартирам. Мы отметили это в своей прокламации «К петербургским рабочим», помеченной 27 июня. Прокламацию эту писал я.
Я чувствовал, однако, что по такому благодарному поводу сказано мной не всё, что надо, недостаточно полно, недостаточно ярко; несолидным каким-то получился этот, в сущности, ответ правительству от имени «Союза борьбы», мощной организации, намеревавшейся оспаривать у него власть. Я предложил поэтому товарищам просить Владимира Ильича написать по-настоящему листок, который был бы и ответом правительству и призывом к рабочим продолжать борьбу. Ленин и написал его, но отчасти неизбежная медлительность такого рода сношений с ним, а отчасти наш новый разгром 11 августа задержал опубликование листка. Он издан «Союзом борьбы» под заголовком «Царскому правительству» только в ноябре 1896 года.
Несмотря на всю эту, казалось бы, кипучую деятельность, я чувствовал себя в Петербурге уныло, как будто на развалинах. В июне были арестованы близкие друзья и наиболее деятельные товарищи. Была захвачена на Лахте под Петербургом народовольческая типография, с которой мы были связаны.
В тоске по арестованным товарищам, с ощущением некоторого личного одиночества и с неясным предчувствием близости собственного ареста в одно прекрасное утро направился я прямым путем в Жандармское управление просить свидания с моей землячкой 3. П. Невзоровой. Немалая еще доля провинциального сентиментализма была во мне, несмотря на весь мой, правда небольшой, жизненный опыт.
Войдя в приемную, я написал соответствующее заявление и уселся в ожидании ответа.
Кроме меня, был еще в комнате только какой-то; по-видимому, рабочий; закрыв глаза, он, откинувшись на спинку мягкого дивана, дремал, похрапывая. Нельзя было смотреть без улыбки на его беспечную позу. Наконец, после довольно долгого ожидания, на лестнице, ведущей наверх, послышались шаги и показалась тучная фигура прокурора судебной палаты Кичина, который (несколько позже я узнал его ближе) вел всё наше дело. Он посмотрел на меня с раздражением и вместе с тем с интересом. «Вот нахал», — думал он, по-видимому. Довольно грубо он сообщил мне об отказе в моей просьбе, и так как я держался с холодной корректностью, то он, кипя злобой, не мог ко мне придраться, хотя уже и знал в это время, что я намеченная жертва. Прокурор обратил свое


152
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
негодование на дремавшего товарища: «Вы чего тут развалились? Как ваша фамилия? Вас вызвали сюда для допроса, а не спать тут!». Рабочий сонно привстал. «Да я уж давно тут сижу, когда же допрашивать будете?» — проговорил он лениво, как будто еще не вполне проснувшись. Смеясь, я вышел на свежий воздух.
О внутреннем строении «Союза борьбы», о роли отдельных его членов, об отсутствии у нас идеологического руководства находились в заблуждении не только жандармы. Группа народовольцев, владевших тайной типографией, также понимала наше положение несколько превратно. Они печатали «Штрафы» и приняли теперь к печати «О стачках» (рукопись погибла при аресте типографии). Оба эти произведения Владимира Ильича произвели на них впечатление большого литературного дарования. К тому же им импонировала роль «Союза борьбы» в недавней забастовке. Через Якубову, нашу посредницу в сношениях с ними, они сделали предложение издавать совместно под общей редакцией газету для рабочих. Это предложение привело наших товарищей в некоторое смущение. Какая же газета без Ильича с нашими бедными литературными силами? Конечно, были еще в резерве Потресов, Струве и другие легальные марксисты. Но это была публика хотя и своя, но довольно далекая от нас, от нашей повседневной работы; писать в газетах для рабочих им было, во-первых, несвойственно, а во- вторых, не побоятся ли еще они связи с тайной типографией? Для остальных же агитаторов и пропагандистов предложение казалось слишком ответственным; одно дело писать листовки- однодневки, другое — статьи в печатном органе, где каждое слово должно быть взвешено и хорошо продумано. Мы ответили пока принципиальным согласием, обещая окончательно рассмотреть этот вопрос по возвращении в Петербург членов «Союза борьбы», чтобы выиграть время, надеясь к осени сформировать или выделить из наших рядов особую литературную группу. Между тем народовольцы сделали свое предложение более конкретным, они именно предложили выделить для обсуждения деталей особых представителей, сообщив, что с их стороны таким представителем будет Белевский. Желая положить начало совместной литературной работе, они передали нам для ознакомления рукопись предположенной ими к печатанию брошюры, переделанной с польского, — «Иван Гвоздь». Переговоры оборвались, так как вскоре последовал арест типографии. Никакого участия в них я не принимал, это было в мое отсутствие из Петербурга, и рассказывала мне об этом А. А. Якубова.
Ленгник, передавший мне при своем отъезде в июне кружки варшавцев и балтийцев, вернулся недели через две и возоб-


МОЙ АРЕСТ
153
но вил свои занятия с рабочими. Он сообщил мне, что многие, в особенности более деятельные члены кружков, которых можно считать лидерами, высказали пожелание созвать большое собрание из представителей различных фабрик и заводов, на которое пригласить членов «Союза борьбы». На этом собрании предлагалось совместно обсудить программу ближайших действий и вместе с тем выяснить и рассмотреть достигнутые забастовкой результаты — как моральные, воспитательно-политические для всей массы петербургского пролетариата, так и прямые материальные завоевания, с тем, чтобы принятые на собрании резолюции и решения широко огласить путем листовок для сведения всего петербургского рабочего класса.
Такие же пожелания высказывали рабочие и мне в моих: кружках, причем ясно давалось понять, что рабочие хотели бы рассматривать себя также членами «Союза борьбы» и вообще путем какого-либо представительного, делегированного органа стать ближе к центру «Союза борьбы». Они хотели принимать, таким образом, более близкое участие в направлении его работы, в постановке задач и в руководстве движением. Такому желанию, такой активности надо было как можно скорее пойти навстречу, и мы с Ленгником решили открыто выступить на этом собрании в качестве членов руководящей группы «Союза борьбы» и говорить от его имени, назначив для этого день 14 июля.
О нашем решении мы сообщили тем товарищам, которых успели повидать в оставшиеся немногие дни.
Собрание должно было состояться в воскресенье 14 июля в пять часов вечера в лесу при станции Парголово Финляндской железной дороги. Всю организационную сторону рабочие взяли на себя. Были намечены условные признаки, по которым организаторы встречали на станции приезжающих и провожали их в лес к месту собрания.
Народу собралось человек тридцать. Насколько мне удалось установить по данным, имеющимся в дознании, из рабочих здесь были: путиловцы Марковский и Кухман, балтиец. Ватцель, от Невского механического завода — Федин и Плотников, от мастерских Варшавской железной дороги — Крюгер, Бендер, Н. Богданов, от Петровской мануфактуры — Власов, Боровков, Максимов, от завода Мальцева — Бугорков, с фабрики Кожевникова — Савинов и Басов, с фабрики Паля — Афанасьев (шпион), с фабрики Чешера — Кузьмин, с фабрики Губбарта «Атлас» — Игнатьев, Большаков и др.
Собрание открыл Ватцель. Он говорил о положительных результатах забастовки ткачей и прядильщиков и подчеркнул, что это отразилось и на положении всех вообще рабочих, в том


154  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
числе и механических заводов, не примкнувших к забастовке. Кое-где повысили расценки, например на Балтийском заводе, стало меньше штрафов и браковки сдельной работы, изменилось к лучшему поведение заводской администрации в отношении рабочих. Затем Ватцель поставил собранию вопрос: не следует ли повторить забастовку, не следует ли теперь же обратиться с призывом к всеобщей стачке всех петербургских рабочих?
Последовал обмен мнениями, в результате которого собрание постановило: считать призыв к всеобщей забастовке в ближайшем будущем нецелесообразным, так как вряд ли можно рассчитывать на успех; подготовлять петербургский пролетариат путем массовой агитации и пропаганды в кружках к объявлению всеобщей забастовки, приурочивая ее к 1 мая будущего 1897 года.
В связи с этим возник вопрос о кружковой пропаганде Выступавшие указывали на ее недостаточность и случайность и настаивали на таком ведении кружковых занятий, чтобы они в большей степени удовлетворяли запросы рабочих, их стремления к знанию, полнее и лучше разъясняли явления природы и факты общественной жизни.
В отношении выпускаемых «Союзом борьбы» листков мною был поставлен вопрос, какого типа листки собрание представителей фабрик и заводов находит более желательным: общего содержания на политические темы и на темы общих условий рабочей жизни или же листки частного характера, касающиеся отдельных фактов рабочей жизни и условий труда на той или иной фабрике с указанием отдельных случаев эксплуатации, то есть листки того типа, который до настоящего времени преобладал в практике «Союза борьбы».
Собрание одобрительно высказалось о характере листков и постановило рекомендовать «Союзу борьбы» усилить выпуск листков второго типа, как лучшее агитационное средство для побуждения общественных интересов в массе, но нашло также очень желательным выпуск листков общего, то есть политического содержания.
Собрание постановило также обратить внимание «Союза борьбы» на необходимость издания популярной рабочей газеты.
Ленгник говорил о Международном обществе рабочих, Интернационале, о братстве рабочих всего мира, о том, какое впечатление произвела петербургская забастовка на рабочие массы Европы, как свидетельство вступления русского рабочего класса в международную семью рабочих, прибавив, что среди английских тред-юнионов производятся сборы для помощи петербургским забастовщикам. Он упомянул при этом


МОЙ АРЕСТ
155
о Международном социалистическом конгрессе, который должен был состояться в Лондоне в будущем августе, и о необходимости дать мандат Группе «Освобождение труда» на представительство петербургского пролетариата на этом конгрессе. Собрание решило обратить внимание рабочих на желательность такого мандата. Ленгник еще раньше раздавал в кружках листки с текстом мандата Плеханову, на которых рабочим предлагалось крестиками обозначить свое согласие; по числу этих крестиков Ленгник хотел умозаключить, насколько рабочие интересуются международным социалистическим движением; он роздал таких листков больше ста.
Все эти постановления решено было опубликовать для сведения всего рабочего класса в Петербурге.
По окончании, так сказать, официальной части собрания присутствовавшие непринужденно разбились на группы и повели частные беседы. Ко мне подошел пожилой, высокого роста длиннобородый рабочий и отрекомендовался Егором Афанасьевым с фабрики Паля. Он говорил, что на фабрике замечается брожение и что хорошо было бы выпустить там листок. Я расспросил Афанасьева подробнее, занес его сообщение в свою записную книжку и условился с ним, что передам ему листки дня через два на Волковом кладбище, где он меня встретит на Литераторских мостках.
Продолжая разговор, Афанасьев сказал, что имеет возможность раздобыть шрифт. Это меня очень заинтересовало, и я ответил, что об этом мы поговорим при встрече подробнее.
Расходились небольшими группами, чтобы разъехаться с разными поездами из этого дачного местечка, по возможности незаметно. Исчез из виду и Афанасьев. Тогда подошел ко мне Савинов, знакомый мне по кружкам, и спросил: «О чем вы говорили с этим товарищем? Мы сейчас спрашивали друг друга, кто его привел, его никто здесь не знает, будьте с ним осторожны». Я успокоил Савинова. Сообщения Афанасьева и весь тон его разговора были, как мне казалось, такого свойства, что не могли возбуждать никаких сомнений в его революционной активности. Как я после убедился, это был самый настоящий матерый шпион, и департамент полиции имел поэтому довольно близкое к истине представление о парголовской сходке.
Мое участие в ней данными дознания обрисовывается так: «На сходке близ Парголова Сильвин говорил рабочим речь, в которой советовал действовать дружнее, устраивать кружки и кассы и этим путем стараться подготовить рабочих к общей стачке, к 1 мая 1897 г.
Кроме сего, Ленгник и Сильвин обсуждали с рабочими, выпускать ли воззвания, общие для всех фабрик или в отдель-


156
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ности для каждой. Спрашивая об этом рабочих, Сильвин сказал им: «Как вы скажете, так мы и приготовим». По обсуждении было решено сначала распространять листки общего содержания, а потом, подготовляясь к указанной забастовке, приступить к выпуску воззваний специально для той или другой фабрики. Кроме двух интеллигентов, наиболее выдавались на этой сходке Ватцель и Савинов. Последний говорил, что он в течение предшествующей зимы познакомил почти всех рабочих фабрики Кожевникова «с нашим учением». Сильвину рабочие рассказывали о происходившем на их фабриках, а он это записывал. Затем он читал заграничный журнал «Работник», в котором были описаны петербургские стачки. (Вздор, конечно, я переводил им статью о стачке из «Vorwärts’а»). По просьбе рабочих, Ленгник и Сильвин сказали, что изготовят к 15 августа воззвания, чтобы вызвать забастовку на фабриках за Невской заставой в случае невыполнения на этих фабриках некоторых требований рабочих, которые им обещано было удовлетворить к означенному числу».
Один из участников сходки, Бугорков, описал на допросе мою внешность:
«Среднего роста, худощавый, с рыжеватой бородкой клином и русыми волосами, глаза серые; одет в темное поношенное пальто и черную с проломом шляпу. Эту личность Максимов называл профессором».
Другой участник собрания, Басов, показал:
«Сильвин заявлял рабочим, что всегда может их снабжать брошюрами и воззваниями и при этом, взяв себя за бороду, сказал: «Старайтесь запомнить мою образину».
По показанию Н. Богданова — «Сильвин больше всего возбуждал рабочих к возобновлению стачки».
Личность мою признали при очной ставке в Жандармском управлении Крюгер и, конечно, Афанасьев. Показания остальных участников сходки были очень скупы.
В условленный день я встретил Афанасьева на Волховом кладбище. Осторожности ради листки «для фабрики Паля» не были принесены ко мне на дом, и Бауэр принес их мне в какой-то извозчичий трактир в одной из боковых улиц по дороге на кладбище. Свидание с Афанасьевым прошло гладко. Он благодарно принял листки, и мы довольно долго гуляли среди могил, беседуя о разных вопросах. Было условлено, что шрифт весом фунтов двадцать он доставит мне сюда же на кладбище, и мы выбрали подходящую могилу, в ограде которой среди цветов и травы очень удобно можно было запрятать сверток. Решили, что он доставит шрифт в определенный день, а я приду за ним на следующий. Так и было сделано. Но, когда я приехал на кладбище за шрифтом, я обратил внима-


МОЙ АРЕСТ
157
ние на более густое, чем обыкновенно, скопление подозрительных личностей у ворот. Впрочем, я был уже настороже вследствие одного загадочного обстоятельства: листки на фабрике Паля не появлялись, как это мне с недоумением сообщили товарищи, имевшие там связи и заранее предупрежденные мной о предстоящем их появлении. Шрифт я нашел там, где ему следовало быть, но я его не взял и, помедлив с полчаса, вышел из ворот, внимательно  всматриваясь в подозрительных штатских, к которым теперь присоединились уже пристав и околоточный. Они тоже пристально меня оглядели и были как будто чем-то разочарованы; тем, тут же я решил, что у меня в руках ничего нет. Дело дрянь!
В докладах охранного отделения Жандармскому управлению я теперь читаю о себе:
«...выяснены его сношения с рабочими фабрики Паля, с которыми он имел свидания на улицах, в скверах и у кладбищ. Называя себя перед ними прямо членом «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», он снабжал рабочих разными запрещенными изданиями. 21 июля Сильвин передал агенту отделения девяносто экземпляров воззвания к рабочим фабрики Паля от 19 июля и сообщил, что в скором времени будет выпущено новое воззвание по поводу правительственного сообщения относительно стачек».
Кто же такой был этот Афанасьев, названный здесь прямо агентом отделения? Не тот ли это С. А. Афанасьев, рабочий фабрики Торнтона, который был арестован 8 декабря 1895 года и в своих показаниях выдал всё, что знал о Кржижановском, Ульянове, Бабушкине, Шелгунове, Меркулове, Тахтареве, Никитине, Богатыреве, Старкове, Ляховском, Цедербауме, Ситниковой, Михайлове, Царькове, Грибакине и многих других? Он проживал одно время в доме № 16 по Прогонному переулку и был хозяином квартиры Меркулова, где бывал и Владимир Ильич. Был ли он уже тогда агентом отделения или стал им позже, после ареста, уловленный в сети охранки, склонившей его тем или иным способом стать шпионом?
Из других участников парголовской сходки я встречался после нее лишь с П. Савиновым, по просьбе которого я также написал листок, переданный ему мной лично в ограде церкви св. Иоанна, на Лиговке.
Сходка в Парголове имела немаловажное значение, и о ней необходимо было сделать доклад в группе, да, кстати, обсудить и другие неотложные дела и вопросы. Собрание группы состоялось 18 июля в Шувалове.
За мной наблюдали весьма пристально, как это я и видел. Не могу забыть фигуру плюгавого мальчишки, на вид лет три-


158
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
надцати-четырнадцати, всё время вертевшегося у ворот моего дома; он то просто прохаживался по тротуару, то делал вид? что играет в бабки сам с собой,  — всегда один, без других мальчишек, неслышно исчезая куда-то, как только появлялась у ворот их веселая стая. «Неужели,  —думал я, — этот ребенок приставлен следить за мной? Что же он может понять в моем поведении, да и подлость какая развращать детей сыском...»
Несколько лет спустя я встретил этого «ребенка» в форменной шинели жандармского унтер-офицера; ростом он был всё так же мал, но  на его уродливо недоразвитом лице уже можно было различить старческие морщины и щетину пробивавшихся на щеках седых волос. Это был карлик на службе политического сыска.
Мы выбрали для собрания Шувалове потому, во-первых, что стояло лето и было приятнее заседать на лоне природы, чем в душной комнате; да и комнату для собрания найти было бы не легко. А главное — за городом можно было скорее скрыться от шпионов Это нам почти удалось. Шпионы выследили только меня, записав, что я вместе с Бауэром выехал с Финляндского вокзала дачным поездом в семь часов вечера, что с двумя другими невыясненными лицами, встреченными нами на берегу Шуваловского озера, мы взяли лодку и переехали на другую сторону, где скрылись в роще, оставаясь там до двенадцати часов ночи.
Шпионы не решились, видимо, следовать за нами из опасения, что мы их поколотим, как это и проделывали иногда с ними и студенты и рабочие, заманив их в пустынное место. Народу бывало в те времена в Шувалове немного, и наша лодка была едва ли не единственной на озере, мы легко распознали бы преследователей. Убедившись, что за нами никто не следует, мы скрылись на буграх в сосновой роще и, подождав остальных товарищей, выбрали укромное место под деревьями и открыли собрание. Были Якубова, Крупская, Радченко, Лурье, Бауэр, я, еще кто-то; ни Ленгника, ни Гурвича здесь не было.
Я сделал сообщение о парголовской сходке и в связи с ней поставил два вопроса:
1)  О формах привлечения в центральную группу «Союза борьбы» представителей от заводов и 2) об издании рабочей газеты.
Моим главным оппонентом был С. И. Радченко. Он по соображениям конспирации решительно восставал против демократического строя организации с выборами, делегатами и прочей игрой в представительство; осуществить такое представительство значило, по его мнению, бесповоротно погубить «Союз борьбы». Прения были жаркие. В конце концов решено было оставить первый вопрос открытым до начала зимней


МОЙ АРЕСТ
159
кампании ввиду того, что летом наша работа обыкновенно несколько замирала, большинство кружковых пропагандистов разъезжалось; к тому же после недавних арестов самое ядро организации сильно поредело и должно было пополниться новыми лицами. Вопрос надо было основательно обсудить на районных собраниях с привлечением к этому товарищей с периферии и рабочих — членов кружков.
Вопрос об издании рабочей газеты был неотделим от вопроса о типографии. С провалом народовольцев нам надо было, — и было уже давно пора, — завести свою типографию. Этого требовали и престиж «Союза борьбы», и практика повседневной агитационной работы,— нельзя же было без конца пользоваться лишь примитивным мимеографом, — и необходимость прочно поставить издательство брошюр и — наконец — газеты. Мы знали, что Радченко что-то подготовляет в этом направлении, и я при поддержке остальных настойчиво потребовал, чтобы он посвятил нас в свой секрет. «Вас могут скоро арестовать, — говорил я, — вы далеко запрятали ваши материалы и так основательно законспирировали всё это дело, что с вашим арестом «Союз борьбы» не будет в состоянии воспользоваться тем, что вы сделали и что у вас имеется; да и имеется ли у вас что-нибудь, не морочите ли вы нас?!»
Я говорил запальчиво, вызывающе, подстрекаемый спокойствием Степана. Он молчал и ничего не хотел говорить, правильно рассуждая, что глупо говорить о таких сугубо секретных вещах на собрании. Я напал на него еще более резко. Он нехотя и недовольно заметил, что имеется вполне готовый станок и достаточное количество шрифта, но категорически отказался сообщить дальнейшие подробности. «Уполномочьте одного кого-нибудь из вас, кому я расскажу всё», — заявил он. Мы уполномочили А. А. Якубову.
Несмотря на резкий иногда тон наших споров, мы расстались по-приятельски и шли лесом смеясь и болтая. Не доходя до станции, мы разошлись по одному, в разных вагонах доехали до Петербурга.
Но «рука роковая» была уже занесена над нами. В ночь на 11 августа были произведены аресты.
Накануне, в воскресенье, Гурвич предложил мне отправиться вместе с ним за Невскую заставу на сходку рабочих, которая должна была состояться на опушке Волкова леса. Когда мы пришли, там никого из рабочих еще не было. Но скоро мы заметили среди редких деревьев какие-то суетливые личности, явно за нами наблюдавшие. Мы поспешили ретироваться. Ночью ко мне явился пристав местного участка с соответствующей свитой, и к утру я был уже в камере дома предварительного заключения.


160
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
В докладе градоначальника на имя департамента полиции от 10 августа между прочим сказано следующее:
«6 сего августа появилось новое воззвание от имени «Союза», оканчивающееся словами: «потребуем от наших хозяев и правительства не обманных речей, а действительного улучшения нашего положения», изданное по поводу правительственного сообщения о забастовках в мае и июне. По-видимому, Сильвин совместно с Бауэром и составили упомянутое появившееся в августе воззвание».
Это была последняя написанная мной листовка, та самая, которую я передал Савинову в ограде церкви на Лиговке. Но только Бауэр был тут ни при чем.
В ночь на 11 августа были арестованы: Бауэр, Лурье, Гурвич, Надель, Сильвин, Леман, Крупская, Радченко, Рунина, Труховская, Федорова; Ленгник и Мертенс были арестованы несколько позже, в октябре. Радченко был вскоре освобожден. Якубова была арестована в сентябре и провела на этот раз в заключении всего одну неделю. Крупская 10 сентября была освобождена, но в октябре вновь арестована и просидела до 12 марта 1897 года. Большие опустошения произвели аресты среди слушателей наших кружков; были арестованы Рудаков, Кириллов, Байков, Максимов, Щеглов, Федин, Бугорков, Соколов, Давыдов, Ватцель, Бендер, Крюгер, Чесноков, Галактионов, Фельдшеров, Разоренов, Савинов, Филиппов, Королев, Киселев, Басов, Массов и другие — всего около восьмидесяти человек.
В совокупности вся наша группа вместе с рабочими, которых по общему правилу держали в тюрьме от двух недель до трех месяцев, провела в предварительном заключении 238 месяцев, или около двадцати лет. Долее других сидел А. С. Шаповалов — двадцать один месяц, Сильвин, Бауэр и Лурье — по девятнадцать месяцев, Ленгник — семнадцать месяцев.
В Восточную Сибирь были сосланы пять человек: Бауэр и Лурье на четыре года, Сильвин, Шаповалов и Ленгник на три года. В Вятскую, Уфимскую, Архангельскую и Астраханскую губернии были сосланы двенадцать человек, в том числе Гурвич, Шестопалов, Крупская, З. П. Невзорова, рабочие Галактионов, Савинов, Соколов, Николаев, Бобкова. Приговорены к тюрьме на сроки от двух месяцев до одного года тридцать восемь человек, высланы из столицы с запрещением жительства в промышленных центрах и с подчинением надзору полиции тридцать девять. Мертенс, как прусский подданный, был приговорен к одному году тюрьмы и высылке за границу.


ГЛАВА XI
В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ
Условия тюремного заключения были в то время очень тяжелы, и хотя в «предварилку» нас в одну ночь привезли около семидесяти человек да ранее там было уже почти столько же товарищей, но тем не менее система одиночного заключения политических строго выдерживалась. Правда, месяцев через пять-шесть после ареста Жандармское управление обыкновенно уже ориентировалось в деле и, разделив арестованных на «козлищ» и «овец», одних, как менее виновных, освобождало, других обрекало на продолжительное заключение как зачинщиков и подстрекателей. Разумеется, данные для суждения были у него очень сбивчивы и неопределенны, и такое деление в большинстве случаев было совершенно произвольным, субъективным, по впечатлению, производимому арестованным на следователей.
Политические обычно ограничивались в своих показаниях голым отрицанием того, что им ставилось в вину. Но не мало находилось людей слабых духом. Жандармские офицеры, и в особенности прокуроры, на первом же допросе подмечали эту слабость и старались использовать ее всеми возможными способами; угроза, застращивания, лесть, обещания свободы, подкуп, некоторые льготы, разрешение табаку или книг — всё пускалось в ход, чтобы вызвать заключенного на откровенность. Предателей, обезумевших от страха или польстившихся на обещания, находилось немного; но не мало было людей недостаточно стойких и невольно впадавших в самообман. «Ведь я никому не поврежу, — думал иной,— если буду говорить только о себе». А между тем такие бескорыстные показания в руках прокуратуры являлись иногда единственным материалом для обвинения соучастников. Чаще всего проку-
11 М. Сильвин


162
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ратура в своем «дознании» прибегала к такому приему: обвиняемому прочитывались показания сыщиков, следивших за ним на улицах, дворников, извозчиков, прислуги и т. п. «Вы видите, нам всё известно, — победоносно говорил прокурор,  — В таком-то часу вы вышли из дому, зашли в кофейную, оттуда вышли в сопровождении такого-то, на углу такой-то улицы расстались с ним, закурили папиросу, зашли в такой-то дом, там вас ждали У. и X., и т. д., ваши товарищи во всем признались». Ошеломленный юноша начинал подтверждать, а подписанный им протокол через полчаса торжественно преподносился другому как уже более совершенная приманка. Но далеко не все попадались на эту удочку.
Как бы то ни было, спустя примерно полгода после ареста тюремная «публика» мало-помалу редела, и на прогулочном дворе, который путем некоторых гимнастических приемов можно было иногда на миг окинуть взглядом сквозь тюремное окно, появлялись уже новые фигуры, жертвы следующего «провала». С окончанием дознания, тянувшегося не менее года, освобождали еще кое-кого; остальные сидели до конца дела.
Участь оставшихся в тюрьме была невеселой. Почти за двадцать месяцев, которые мне пришлось просидеть по моему первому делу, я не видел ни одной живой души, не сказал ни одного слова, исключая те редкие случаи, когда ко мне приезжала издалека на свидание Ольга Александровна 1 или приходил мой старый товарищ по гимназии А. А. Колосов, стоявший в стороне от организации. Сугубо плохое было положение тех, у кого не было денег. К. К. Бауэр всё время заключения просидел на арестантской пище, так как родные порвали с ним отношения, отказались от него, а знакомые и товарищи, зная, что он из состоятельной семьи, ничего ему не присылали.
Некоторым заключение доставалось особенно тяжело. Запорожец заболел психически, Гофман испытал сильное душевное потрясение, оставившее след на всю жизнь. Другим судьба улыбнулась. Когда дознание оканчивалось и дело терялось в тайниках департаментских канцелярий, свидания разрешались легче. К этому времени друзья, оставшиеся на воле, спешили подыскать узнику «невесту», и. всегда находилась девушка, чаще всего курсистка, соглашавшаяся пожертвовать два раза в неделю несколькими часами для заключенного, которого она раньше никогда и не встречала. Ей показывали фотографию «жениха», сообщали о нем необходимые сведения и направляли в Жандармское управление, где она рекомендовалась невестой и просила свидания. Жандармы понимали, конечно,
1 Ольга Александровна Папперек — в дальнейшем жена М. А. Сильвина.


В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ
163
эту невинную ложь, но, если арестованный не был особенно «дерзким» или упрямым, они разрешали свидания, и девица вносила в монотонную жизнь заключенного вереницу новых впечатлений, оживление, бодрость и ласку. Это забавное для обеих сторон развлечение порождало иногда взаимную склонность, и дело кончалось браком, обыкновенно уже в Сибири.
Я знал несколько счастливых пар, встретившихся таким случайным образом. А. А. Ванеев познакомился так с Труховской, которая и последовала за ним в ссылку.
Заключение практиковалось строго одиночное. Положение уголовных было привилегированным сравнительно с нашим: их выводили на общие прогулки; слышно было, как они переговаривались в коридоре, смеялись; со двора доносились иногда их песни. Но и политические находили всё-таки средства сноситься друг с другом или стуком, или перепиской через книги тюремной библиотеки. И переписка, и стук велись шифром, или по элементарной тюремной азбуке, или иными, более замысловатыми способами. Однажды я получил отмеченное точками в одной из книг тюремной библиотеки дружеское письмецо Владимира Ильича. В одной, случайно взятой в библиотеке же книге я нашел и удачно расшифровал переписку Владимира Ильича с Кржижановским и Старковым незначительного личного содержания.
Таким же способом чаще всего велись сношения и с волей.
Как-то в одной из полученных от Якубовой книг я также увидел точки. Она писала о работе «Союза борьбы» и сообщала разные новости из жизни товарищей. Между прочим она сообщала, что С. П. Невзорову настойчиво спрашивают на допросах, от кого получила она майские листки, которые передала работницам какой-то фабрики; те попались при разбрасывании листков в мастерской и указали ее. Якубова прибавляла далее, что ничего важного или серьезного в деле С. П. Невзоровой нет и, вероятно, ее освободили бы, если бы она указала источник, но, конечно, она этого не сделает.
С. П. Невзорова была моя добрая знакомая, и я подумал, что если бы она назвала меня, то почти, ничего не прибавилось бы ко множеству тех «преступлений», в которых меня обвиняли. Я так основательно «влип» и против меня было столько улик, что такие пустяки, как передача кому-то листков, не могли уже оказать влияния на мою участь. Я сейчас же передал, чтобы С. П. Невзорова взяла в библиотеке такую-то книгу, где я написал точками, предлагая ей заявить на допросе о получении листков от меня, а сам в то же время обратился в Жандармское управление с заявлением, что желаю дать показание. Полковник Филатьев, мой следователь, немедленно вызвал меня на допрос и был очень обрадован,
11*


164
В. И. ЛЕНИИ В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
что я, наконец, образумился. Филатьев при первых же моих словах заметил что-то неладное в моих показаниях; мы не сговорились с С. П. Невзоровой, и не были предусмотрены детали — как, когда, в каком виде, в каком количестве я передал ей листки и пр. По-видимому, он быстро сообразил, в чем дело, но ему, как следователю, было выгодно, добившись откровенных показаний обвиняемого, раскрыть «картину преступления», и он подсказал мне, как было дело, а затем дал прочитать показания С. П. Невзоровой. Ее действительно вскоре после того освободили. Я, конечно, совершенно не знал, были ли у нее в руках майские листки, от кого она их получила и кому раздавала, как не знал этого и в отношении многих других товарищей.
Настроение у меня в тюрьме было чрезвычайно изменчиво; то оно было ровным, спокойным, даже апатичным, — в такие моменты я регулярно читал, занимался, думал; то вдруг всего охватывала безысходная тоска, жалко было гибнущей молодости. хотелось жить, дело, в которое свято верил, казалось безнадежным, книга валилась из рук, ничего не хотелось делать, ни о чем думать. Как зверь, метался я от окна к двери, машинально отсчитывая шесть роковых шагов, — нет выхода, все то же, всё то же. И как будто опускаясь в бездонную мрачную пропасть, полный глухого отчаяния, я закрывал глаза и, поникнув головой на скат подоконника, долго стоял неподвижно, безмолвный, пока свободная мечта не уносила меня вон из этого склепа на простор жизни; злоба поднималась в душе, жажда мести кипела, бурлила в крови, воспаленный язык шептал страстные обеты непримиримой борьбы. А иногда внезапно воскресала бодрость, уверенность в счастливом будущем, становилось весело, даже радостно, в памяти оживали картины прошлого. На молодого человека с живым темпераментом, каким я был тогда, к тому же очень общительного по природе, особенно тяжело действовало постоянное вынужденное молчание. В моих письмах к Ольге Александровне часто отражалось мое упадочное настроение.
«Трудно совладать с унынием, — писал я 12 августа 1897 года, после целого года заключения, — всё те же стены, та же грязь, тот же шум, а тут еще погода пошла под осень, дни стали короче, хмурое небо висит сырым, душным, неприветливым покровом, дождь однообразным звуком стучит по крыше и в окна, отдаваясь в моей душе невеселой мыслью „я тебя доконаю, я тебя доконаю...”».
В такие моменты уныния я хватался за беллетристику. Чехов, Короленко, Толстой, Щедрин и Диккенс особенно помогали рассеять грусть, я обязан им глубокой благодарностью за те чистые радости, за ту бодрость духа и веру в торжество


В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ
165
жизни, какую они мне давали в эти тяжелые моменты. Много тихих наслаждений дал мне также и Гейне, которого я почти всего прочитал в оригинале и убедился, что его нельзя читать в переводах, можно даже утверждать, что все переводы из Гейне, за немногими исключениями, пошлы, а подлинник — нечто тонко художественное, задушевное, неподдельно искреннее и трогательное. Любил я получать новые журналы — «Русское богатство», «Научное обозрение», «Вестник Европы»1 и в особенности «Новое слово». Получив книжку, с жадной торопливостью пробегаешь глазами оглавление: кто пишет? Читаешь книгу сразу со всех концов, заглядываешь в середину и, узнав, кто и о чем пишет, уже принимаешься за нее вплотную.
Тяжело было сидеть в тюрьме; однако для большинства, в особенности для более спокойных, уравновешенных натур заключение в конце концов проходило не без пользы. Мы много занимались, читали; некоторые выходили из тюрьмы с солидной эрудицией. Для рабочих и студентов она с успехом заменяла университет. Многие рабочие, известные впоследствии как выдающиеся вожаки движения, обязаны тюрьме своим образованием, умением владеть собой, силой воли, революционной непримиримостью. Одиночное заключение не давало распускаться, оно будило мысль, питало ненависть к угнетению. Я нигде не встречал потом столько бодрых, смелых, закаленных духом людей, как в башнях московской пересыльной тюрьмы, куда свозились политические со всех концов России перед отправкой в Сибирь.
Спустя немного лет из этих людей вербовались кадры профессиональных революционеров. Они уже как рецидивисты заполняли политические тюрьмы, организовывали умопомрачительные по своей дерзости побеги. Из них же в последние годы перед революцией 1905 года вышли главари эмиграции и литературные вожди движения. Строго проводимая система одиночного заключения сгубила немало людей, но благодаря ей многие получили недостававшее им образование.
Прошло месяцев пять моего сидения,  и, заглядывая в окно, изогнувшись всем корпусом и опираясь одной ногой на парашу, я замечал, что наша публика редеет. На тюремном дворе в загородках для прогулок (шпацирен-стойла, как называл их Владимир Ильич) я еще видел многих старых знакомцев. Вот флегматически спокойно прогуливается Ильич, останавливаясь, чтобы прочитать новую надпись на заборе или посылая при помощи пальцев какие-то знаки в одно из окон, пока его
1 «Вестник Европы» — ежемесячный журнал, выходил в Петербурге с 1866 до лета 1918 г. Журнал отражал взгляды русской либеральной буржуазии; с начала 90-х гг. журнал вел систематическую борьбу против марксизма.


166
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
не окрикнет надзиратель; вот Ванеев, с ужасающей зеленоватой бледностью лица; вот мрачный Запорожец. Видел я таким образом и Радченко, Гурвича, Гофмана  и др. С Бауэром я однажды даже столкнулся в коридоре, — его вели на прогулку, а меня на свидание, но это был один миг, нас моментально разъединили. Тем не менее многих примелькавшихся вначале лиц я больше не замечал. Зато появились в стойлах новые люди: Гольдман, Попов, Неустроев... Много было и новых рабочих, а прежние почти все исчезли.
В половине января 1897 года вызвали меня в контору тюрьмы, вывели во двор и усадили в карету в обществе жандармского капитана, — как я подумал, на допрос. Но шторы неплотно закрывали стёкла, и я скоро заметил, что мы едем куда-то по новому направлению. Показалась Петропавловская крепость, миновали мост, ворота, собор, Монетный двор и остановились у подъезда казарменного вида здания. Это был Трубецкой бастион, куда, как я значительно позже узнал, в эти же дни привезли и моих товарищей: Гофмана, Гурвича, Бауэра и Лурье. Здесь жандармы тщательно меня обыскали, раздели, обшарили и ощупали мое обнаженное тело, провели гребнем по моим редким волосам, поковыряли в ушах, дали мне надеть казенные нижние штаны и рубашку, на ноги тяжелые кожаные туфли «коты», на плечи накинули тонкий, синего сукна халат и повели по лестницам и переходам во второй этаж тюрьмы, где и заперли в камере № 51.
Сравнительно с кельей дома предварительного заключения камера была раза в четыре больше: двенадцать шагов в длину и шесть в ширину; в стене против двери — большое с решеткой окно на высоте сажени полторы от пола, в окно виден зубец крепостной стены и над ним — узкая полоска неба. Убранство камеры несложно: привинченная к полу кровать, параллельно кровати привинченная к стене железная доска“, изображающая стол, на ней лежит библия; в углу возле двери параша. Я осмотрел стены, — никаких надписей, постучал, — нет ответа; прислушался, — всё тихо, как в могиле.
В крепости я стал еще более изолированным от людей. Страже запрещено было разговаривать с заключенными, и жандармы были как немые: приносили воду для умывания, полотенце, чай, книги и прочее, не произнося ни звука. Когда я попросил открыть в окне форточку, из коридора вошел в сопровождении жандарма огромного роста солдат с табуреткой, — иначе он не мог бы достать ее рукой. Я заключил из этого, что, кроме жандармов, в коридоре был военный караул, но никаких шагов или звуков команды в камере не было слышно.
Грустно было, что не полагалось иметь письменных при-


В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ
167
надлежностей. Два раза в неделю можно было писать письма, но только близким родным: родителям, детям, братьям и сестрам, — так что я не мог писать Ольге Александровне, но ее письма я получал. Для письма давали один почтовый лист, чернила и перо, с окончанием письма их отбирали.
Освещение было керосиновое. С наступлением темноты жандарм вносил и ставил на стол маленькую жестяную лампочку, дававшую слабый свет, так что читать можно было только держа книгу у самой горелки. Впрочем, и днем читать было трудно, окно, хотя и достаточно большое, было высоко и, загороженное наружной стеной, давало мало света. В девять часов вечера лампу уносили.
При тюрьме была библиотека. В камеру выдавалась одна книга, и менять ее можно было только по утрам, так что если кончишь ее среди дня, — делай, что хочешь, но другой книги не получишь до следующего утра.
Заключение было достаточно тошным. Изредка заглядывали в камеру прокурор с жандармским офицером, предлагая совершенно формально разные «пустые» вопросы: не знали ли того-то, не были ли там-то. Я был рад даже этим посещениям, потому что, кроме боя башенных часов, не слыхал никаких других звуков. Соседей у меня не было, на стук в стенку никто не отзывался, стража была как немая.
Дважды дали мне свидание: один раз с матерью, другой раз — с Н. В. Михайловской. Ее сердечное участие ко мне очень меня тронуло. Свидание ей дали, вероятно, благодаря ее светским связям.
Обстановка заключения была довольно суровой. Я думаю, что именно могильная тишина крепости на меня лично действовала успокоительно, однако особенно угнетала более слабых нервами. В эти же дни моего заключения произошел и трагический случай с Ветровой, содержавшейся в крепости.
Я помню эту ночь, когда она сожгла себя, облившись керосином из лампы. В ту роковую ночь я задремал, лежа на постели. Было, вероятно, часов восемь, лампа еще горела. Я проснулся внезапно от дикого, пронзительного крика, вопля отчаяния и боли, раздававшегося по всей тюрьме. Крик, мгновенный и резкий, оборвался и замер. Я вскочил и прислушался. В коридоре забегали. Вдруг раздались звонки; один, другой, чаше и чаше, — это звонили заключенные из своих камер. «Однако сколько нас тут», — невольно подумалось мне. Днем эти звонки были едва слышны. Послышалось хлопанье открываемых и закрываемых форточек в дверях камер. Позвонил и я. В окошечке показалось бородатое лицо жандарма. «Что такое?» — спрашиваю я.
Жандарм не ответил, захлопнул форточку. На душе стало


168  В. И. ЛЕНИН. В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
как-то жутко и мучительно одиноко. Крепость снова погрузилась в безмолвие, и ночь прошла как всегда.
В конце марта меня перевели обратно в дом предварительного заключения.
Там мне не понравилось.
Ничего не зная об истории с Ветровой, я подал заявление в Жандармское управление с просьбой перевести меня обратно в крепость. Посетивший меня после того товарищ прокурора объяснил, что моя просьба не может быть уважена, так как в крепости ремонт, производится установка электрического освещения. При этом он пытливо на меня посмотрел. Я молчал, всё еще ничего не понимая. О ветровской истории и о последовавшей в связи с ней демонстрации я узнал несколько позже на свидании от Ольги Александровны. Ветрову я лично не знал и об участии, какое она принимала в движении, был мало осведомлен. Знаю только из литературы, что М. Ф. Ветрова привлекалась по делу Лахтинской типографии народовольцев, как хранительница склада печатных произведений типографии, и трагически покончила с собой в Петропавловской крепости 12 февраля 1897 года, в возрасте двадцати шести лет.
Подобные случаи бывали и в других тюрьмах.
Весной 1897 года в доме предварительного заключения, где я в то время содержался, покончил с собой, перерезав горло осколком стекла, инженер и статистик Костромин, о чем товарищи сообщили мне значительно позже происшествия,— вероятно, из опасения, чтобы случай этот не повлиял в дурную сторону на мое самочувствие.
В крепости больше всего досаждала полнейшая оторванность от внешнего мира, незнание, что творится на воле. Ольга Александровна присылала мне книги. В один прекрасный день в прибывшей партии книг вижу я Пушкина в одном томе. Что за притча? Я этого не просил. Стал просматривать этот толстый том и вдруг замечаю... точки. Я обомлел от неожиданности, взволновался буйной радостью. Я не мог даже читать сначала, бросил книгу и зашагал по камере, чтобы несколько успокоиться. Это было длиннущее письмо точками в буквах от А. А. Якубовой. Она рассказывала подробно, насколько это было возможно без особого риска, о всех последних событиях, о росте «Союза борьбы», о забастовках у Паля и Максвеля, о вовлечении в движение Обуховского завода, об освобождении «декабристов» и о беседах с ними. Чувствовалась как бы некая горечь в передаче последних впечатлений. Путь, на который вступил «Союз борьбы», путь «экономизма» был, видимо, близок ее сердцу. Она едва ли не дольше нас всех, кроме разве Радченко, была на  свободе и


В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ  169
разделяла все обольщения и разочарования работников «Союза борьбы», их успехи и их уклоны, торжества и поражения. Она не со стороны наблюдала весь этот процесс развития политической массы и революционной практики, — она переживала его, всё время находясь в самом центре работы. Всякая деятельность, захватывающая человека целиком, имеет свою внутреннюю логику развития. «Экономизм» был в известной мере законным дитём нашей «агитации», породившей майский листок 1896 года с несомненным уклоном к «экономизму». Традиции майского листка и почти всецело «экономической» агитации в дни великой забастовки 1896 года, рост влияния «Союза борьбы» в рабочих массах на почве экономических требований, слегка окрашенных в революционный цвет фразами о «борьбе с капиталистами и правительством», — всё это толкало к «экономизму», как тактическому приему политической борьбы, причем как-то незаметно идея руководства движением заменялась идеей обслуживания его.
Только выйдя на свободу и вновь оказавшись в орбите влияний Владимира Ильича, я вполне осознал путь, пройденный «Союзом борьбы» за время моего заключения. Когда я в январе 1899 года впервые приехал в Шушенское и Владимир Ильич дал мне свежие номера «Рабочей мысли», заговорив о ней тоном, полным негодования и злости, я, ознакомившись с газетой, подумал сначала, что ее направление и содержание логически вытекает из агитации на почве экономических требований. Последние родились, в свою очередь, из того реализма, из принципа исходить в практической работе и в теоретических построениях из действительного положения вещей, опираясь на почву, которую чувствуешь под ногами, — принципа, который страстно внушал нам именно сам Ленин, когда наша организация была еше в состоянии младенчества. Но я еще не вполне отчетливо сознавал то, что прекрасно понимал Ленин, —  что рабочее движение, предоставленное самому себе, неизбежно выливается в тред-юнионизм, ударяется в постепеновщину, аполитичность. Изменившееся положение вещей, сравнительно уже развитое рабочее движение и рост политической сознательности в передовых отрядах рабочего класса требовали теперь внесения большей ясности в лозунги практической работы, подчеркивания общих задач движения и прежде всего его политических задач.
Сказав «а», неизбежно говоришь затем «б», — по свойственной вещам и понятиям логике внутреннего развития. Заменив «руководство» «обслуживанием», деятели «Рабочей мысли» и их продолжатели, женевские рабочедельцы, договорились до утверждения, что в революционной работе необходимо «избегать политической агитации», и пришли к


170
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
выводу, что «говорить рабочим массам об уничтожении капитализма и о социализме вообще нелепо», что выдвигать на первый план политические задачи движения можно будет только тогда, «когда сами рабочие начнут политическую борьбу». Владимир Ильич называл это хвостизмом, Плеханов в своем «Вадемекуме», приводя все эти заявления рабочедельцев, остроумно замечает, что пролетариат, как бог Саваоф Моисею, показывает им только свою «заднюю». В нашем протесте 17-ти Ленин, автор этого протеста, целью движения выставляет образование «самостоятельной политической рабочей партии, неотделимой от классовой борьбы пролетариата и ставящей своей ближайшей задачей завоевание политической свободы».1
Но теперь, в крепости, прочитав письмо Якубовой, — ее последний привет (она была арестована в том же марте, на этот раз надолго), я не вполне сознавал сущность едва еще намечавшихся разногласий и не придавал им особенного значения. Я понимал только одно, что Владимир Ильич при первом соприкосновении с «молодыми» товарищами уже считал необходимым поправить их, сбившихся с истинного пути, и вывести на настоящую дорогу. И я вспомнил, как выводил он на дорогу нас, блуждавших, как в тумане, еще в 1893 году; как пытался он вывести на дорогу Струве и его группу легальных марксистов. Да, Ленин — это вождь, это действительно лидер, у которого есть и твердая воля и оригинальные, свои, в высшей степени ясные для него идеи. Идти за ним и с ним можно и должно, у него есть несомненный дар, талант политического вождя.
Томительные дни одиночного заключения, наконец, кончились.
В начале апреля 1898 года меня внезапно вызвали в контору «с вещами» и отправили в пересыльную тюрьму на Казачьем плацу, где я оказался в одной камере с Шаповаловым. В коридоре, идя за кипятком, я встретил и других — Бауэра, Ленгника, Лурье. Необычно странным было ощущение встречи с товарищами, — открытой, почти свободной. Никто уже не следил за твоей изоляцией, не смотрел, чтобы ты как-нибудь случайно не повстречался с другим заключенным. В этот день и на другой, когда нас посадили в арестантский вагон для следования в Москву, я да и все мы находились в состоянии какого-то обалдения. Мы ошалели от возбуждения, от впечатления, производимого друг на друга, от радости встречи, от того, что одиночка кончилась, что мы снова в человеческом обществе; и мы говорили, говорили, говорили без перерыва. На вокзале в Петербурге неожиданно оказались провожатые.
1 В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 157.


В ПРЕДВАРИТЕЛЬНОМ ЗАКЛЮЧЕНИИ  171
Струве, его жена и еще кто-то с ними пришли проводить своего друга Бауэра; к Лурье пришла его невеста. Шаповалов, я и Ленгник смотрели на это с некоторой завистью; никого из близких у нас не было в городе, и никто нас не провожал. Сквозь решетку окна бросали мы последние прощальные взгляды на окрестности Петербурга, с которым было связано так много воспоминаний. Прощай, Петербург! Надолго ли? Или навсегда?


ГЛАВА XII
В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
В часовой башне Московской пересыльной тюрьмы нас держали недолго.
Числа 10 апреля нас отвезли на вокзал и заперли в арестантском вагоне для беспересадочного следования в Восточную Сибирь с назначением до Красноярской пересыльной тюрьмы, где мы должны были узнать место
нашего поселения в Сибири, что зависело уже от иркутского генерал-губернатора. К нашему приятному удивлению, в вагоне мы нашли нового товарища — Л. В. Ергину, ехавшую к мужу, уже высланному в Якутскую область по делу народовольцев.
Во время пути мы окружили единственную даму в нашем обществе всевозможным вниманием. Всю дорогу мы были в прекрасном настроении, бодром и даже веселом. После однообразия одиночного заключения мы радовались, как дети, всякому новому зрелищу, которое открывалось перед нами в окнах вагона: живописному виду, широкой реке, пестревшей народом станции. Бауэр был нашим артельным старостой всё время пути.
Девять дней продолжалось наше путешествие до Красноярска. Там было еще холодновато, когда мы приехали, на холмах, окружавших тюрьму, еще лежал снег. Кроме нас, других политических там не было, и нам было очень просторно в большой, рассчитанной на десятки людей камере, — высокой, довольно чистой, с бревенчатыми стенами, с широкими деревянными нарами, с простым некрашеным столом у окна, за которым мы обедали. Л. В. Ергину от нас отделили, посадив на женской половине.
Все проходившие через Красноярскую пересыльную тюрьму арестанты, политические и уголовные, фотографировались.


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ  173
в одной частной фотографии, хозяином которой был старик К., а его компаньоном или, быть может, помощником был тоже почтенного возраста человек по фамилии Аксельрод. Больше ради курьеза я спросил его, не родственник ли он известному в наших кругах эмигранту, и, к моему удивлению, он, как будто смутившись, полушепотом по-французски ответил: «Фрер». — «Как, вы брат П. Б.?»  — «Да». — «Как вы оказались в Сибири?» — «Сослан по уголовному делу». Я уже не продолжал расспросов.
В фотографии, где нас снимали группой и порознь, мы были как будто на положении частных посетителей; мы пересмотрели множество снимков наших предшественников и покупали их. Пока мы слонялись по фотографии, не торопясь уходить обратно в тюрьму, с нами пришли повидаться некоторые из живших в Красноярске ссыльных; я помню среди них Р. Л. Тютчеву.
В начале мая пришло назначение, и партия наша разбилась. Шаповалов должен был ехать на юг, в Минусинск, Ленгник и Косолобов — на север, в Казачинское и Енисейск остальные — дальше на восток в Якутскую область. С этой последней группой отправился и я, но ехать мне с ними было недолго, всего около двухсот верст пути, до Канска, где мы расстались. Высадили меня на платформе этого пустынного городишки, и я печально смотрел на уходивший вдаль поезд, посылая последние приветы товарищам, к которым так привязался за это время. Им оставалось проехать по железной дороге еще несколько станций, а дальше до Иркутска идти этапным порядком дней сорок, так как дорога дальше еще не была проведена. Грустно мне стало: опять один, и неизвестно. среди каких людей придется прожить эти три года. Я был назначен в с. Тасеевское, верстах в двухстах к северу от Канска.
В полицейском управлении мне дали пару лошадей с колокольчиком, и в сопровождении городового я проехал первые пятнадцать верст до деревни, где ночевал; дальше ехал уже с одним ямщиком без всякого конвоя. В разносной книге у ямщика была бумага, где было указано место моего водворения, и вместе со мной эта книга передавалась от оДного ямщика к другому, пока меня везли в порядке натуральной повинности из деревни в деревню. Привозили меня всегда в сельское управление, и первый человек, с которым я вступал в разговор, был сельский писарь. Грамотный из местных жителей был редким явлением в сибирской деревне, и писаря были обычно из уголовных ссыльных. Встречались среди них разные люди. Один, у которого мне пришлось ночевать, настойчиво уверял меня в том, что он «собственно говоря, тоже


174
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
почти социалист», но кончил тем, что попросил меня послать за сороковкой, о чем я сам не догадался. В другой деревне писарь-поляк из ссыльных шестьдесят третьего года, получивший в восстании, по его словам, двадцать одну рану и действительно весь покрытый шрамами, принял меня у себя ласково и радушно, угостил обедом и ни за что не хотел взять с меня денег. Среди разных книг у него на полках я нашел «Revue des deux Mondes»1 за несколько лет, но последние номера были 80-х годов. Из этой деревни я впервые мог послать письмо без всякого просмотра, без прокурорских пометок.
Тасеевское — большое село (тысячи две жителей) растянулось длинной лентой по берегам речки Усолки, среди непроходимых лесов. Природа кругом холодная, суровая, несколько даже угрюмая, но не лишенная дикой красоты.
Занятием жителей были земледелие, скотоводство, кое-какие промыслы, отчасти охота. В деревне были три-четыре лавки, ремесленники: портные, кузнецы, валяльщики обуви; женщины ткали холстины. Важной статьей в хозяйстве крестьян была охота на соболей.
На первое время я остановился у товарищей. В волостном правлении, куда меня доставили, мне указали дом, где жили, политические ссыльные. Их было там двое: Родевальд  — фортепьянный мастер из Варшавы и Пупко — портной из Вильно. Когда я вошел в избу, Родевальд возился с ухватом у пылающей печи, а Пупко сидел на широкой скамье, поджавши ноги, и шил. Столяр и портной, оба они имели достаточно заказов и жили не нуждаясь, хотя заработки были грошовые. Приняли они меня приветливо. На мой вопрос о том, по какому делу они привлекались, ответы были неясные, но я вначале не обратил на это внимания. Как выяснилось после, Родевальд был осужден в ссылку на поселение без срока, по приговору военного суда в Варшаве, за участие в шпионской организации, работавшей в пользу Австрии. Он скрывал это и выдавал себя за политического, прикосновенного к «пролетариату». В этом обмане не было ничего корыстного; ему лишь хотелось быть ближе к обществу политических ссыльных, интеллигентных людей, живших дружно, спаянных общими интересами, — как бы членов некоего тайного ордена,— рассеянных по всей Сибири и тем не менее связанных между собой многочисленными нитями легальных и негласных сношений, пользовавшихся уважением и доверием населения.
Пупко был типичный бундовец, ремесленник из черты
1 «Revue des deux Mondes» — наиболее распространенный в 80—90-х гг. XIX в. французский литературный журнал республиканского направления.


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
175
оседлости, плохо понимавший и еще хуже говоривший по-русски. Он воспринял от пропагандистов учение Маркса больше чувством, чем разумом; учение о классовой борьбе и о задачах революционного социализма как нельзя лучше отвечало его жгучей ненависти к угнетению и его пылкой натуре прирожденного бунтовщика. В нем было много непосредственного, искреннего, привлекательного и кое-что от той среды мелких ремесленников и торгашей, в которой он родился и жил.
Мы были стеснены в выборе занятий и средств к существованию.
Нам были запрещены отлучки из деревни, мы не могли служить в местном управлении, волостном и сельском, не могли давать уроков, не могли иметь ружей и ходить на охоту. Нам выдавалось очень неаккуратно и с большим запозданием казенное пособие по 8 рублей в месяц (такое пособие получал и Владимир Ильич). Надзор за нами осуществлялся так: каждое утро приходил к нам надзиратель с книгой, в которой мы должны были расписываться. Этой формальностью, в сущности, и ограничивалась администрация, предоставив нас в дальнейшем самим себе, и смотрела сквозь пальцы на наши частные уроки и другие заработки, не замечала наших выходов на охоту, строго следя лишь за тем, чтобы мы не отлучались в другие, соседние села.
Вскоре по. приезде познакомился я и с другими ссыльными  — А. И. Смирновым и его другом Афанасьевым, — оба рабочие-механики из Екатеринослава, входившие в кружок социал-демократов, организованный Лейтейзеном. Они были славные, чистосердечные, несколько наивные ребята, с большим желанием учиться, с горячей верой в будущее рабочего движения.
Ф. И. Поляков жил за речкой особняком, со всеми нами поддерживая равно дружеские отношения. Он был москвич и не прерывал переписки со своими старыми товарищами — Мицкевичем, Винокуровым и др. Под влиянием, вероятно, Мицкевича он почувствовал тяготение к медицине, получал и читал разные руководства по практической медицине, выписывал из Москвы лекарства и, образовав маленькую аптечку, щедро расходовал ее запасы на лечение крестьян, явившись, таким образом, конкурентом местному фельдшеру.
Других политических, кроме нас, не было ни в Канске, ни в селах по большой дороге к нему и нигде в соседних деревнях. Переписка с товарищами замирала. От Владимира Ильича, которого я уведомил в своем водворении, получил я коротенькое приветствие. Сюда же в Тасеевское прислал он


176
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
мне свою только что вышедшую книгу «Экономические этюды и статьи».
Просматривая теперь после многих лет этот экземпляр, каким-то чудом сохранившийся в моей библиотеке (большинство моих книг затерялось в годы моих скитаний), я вижу, что в нем рукой Владимира Ильича сделаны исправления опечаток, показывающие, с каким тщанием он относился к внешности своих книг, просматривать корректуры которых он за дальностью расстояния не имел возможности.1
Ссылка уже начинала тяготить меня своим однообразием и бездельем. Я просил перевода в Канск, чтобы быть хотя немного ближе к живой жизни. 3 октября я получил в волостном управлении бумагу, уведомляющую меня, что в этом ходатайстве мне отказано, «что же касается назначения ему пособия от казны, то об этом сообщено на усмотрение енисейского губернатора». Я обрадовался какому-то нашему мелкому столкновению с заседателем, раздул ничтожное недоразумение до размеров скандала и с тайной радостью стал ждать результатов. Результат, однако, оказался неожиданно приятным. Меня, а затем и Смирнова, перевели в Минусинский уезд, Пупко — в Ачинский. Мы выехали вдвоем с Пупко,  — это было в конце января 1899 года. Знакомые из местных крестьян провожали нас версты за три от села, расставались с нами очень сердечно, и выпито было по этому случаю весьма изрядно.
Первый этап моих ссыльных скитаний таким образом кончился.
Когда прошел первый пыл восторгов по поводу происшедшей перемены и связанных с ней ожиданий новых впечатлений, я попытался трезво оценить создавшееся положение с самой прозаической его стороны — денежной. Заседатель дал нам бумагу о следовании «сельским движением», то есть без платежа прогонов, до Канска. Но как же нам ехать дальше? Денег, на дорогу у нас не было, не пешком же идти. С этим вопросом мы направились в Канске в полицейское управление к исправнику. Тот вежливо, но не без иронии объяснил, что никаких кредитов в его распоряжении для нас нет. Мы заявили, что перевода не просили и что нас высылают в новое местожительство по распоряжению губернатора, которому и просим телеграфировать о выдаче нам денег на дорогу. Исправник согласился и на другой день сообщил, что. губернатор разрешил выдать нам бесплатный билет для проезда по же-
1 Библиографическую заметку об этих исправлениях и других пометках, сделанных В. И. Лениным в моем экземпляре книги, я послал в журнал «Каторга и ссылка» через т. Валка еще в апреле 1932 г. (Прим. автора.)


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
177
Село Шушенское—место ссылки В. И. Ленина в 1897—1900 гг.
лезной дороге до Ачинска, откуда путь дальше был уже грунтовой. «Там видно будет», — думали мы, садясь в поезд.
Совершенно не понимаю, как это случилось, но только когда мы сидели в буфете красноярского вокзала в ожидании поезда на Ачинск, к нам подошел молодой хорошо одетый человек в сопровождении приятного вида молодой дамы, приветствуя нас, как будто старых друзей; это были П. А. Красиков и Г. И. Окулова. Они тут же угостили нас ужином и проводили, напутствуя счастливыми пожеланиями. Эта встреча приподняла наш несколько упавший дух, и на другое утро мы в Ачинске уверенно и бодро направились прямо к исправнику просить денег на дорогу. В канцелярии, кроме старика исправника и его помощника, сидело несколько писцов, а за отдельным столом писал что-то приличного вида штатский, как оказалось, полицейский врач. Исправник заметил, что, если у нас нет денег на дорогу, он может посадить нас в тюрьму и недели через две-три, когда составится партия ссыльно-поселенцев для водворения в Ачинском и Минусинском уездах, он отправит нас с ними этапом до места назначения. Тут произошла сцена, от которой мне стало как-то не по себе. Мой спутник Пупко вдруг неистово закричал на исправника, затопал ногами и потребовал денег таким тоном, как будто он был важный петербургский чиновник, которому
12 М. Сильвин


178
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
отказывает в прогонах мелкая уездная сошка. Присутствовавшие опешили и некоторое время молчали, как вдруг послышался голос доктора; «Да что вы с ними разговариваете? Арестуйте их немедленно'!». Теперь уже надо было поддержать товарища, и я спокойно заметил, что на незаконнее лишение свободы я немедленно телеграфирую жалобу министру внутренних дел, а пока советую запросить губернатора о выдаче нам прогонных. Исправник обещал, и мы с Пупко отправились в гостиницу, — единственную в городе, холодную и неуютную.
Живем мы там день, другой, и третий, и каждый день ходим в полицию узнать, не пришел ли ответ губернатора, но ответа всё не было. Наконец я говорю Пупко: «Завтра нам нечем будет заплатить за обед, а мы должны же оставить сколько-нибудь в запасе на дальнейший, путь; давайте сядем в тюрьму, попросим исправника арестовать нас». Против фактов ничего не поделаешь, и Пупко не возражал. Мы пришли с повинной и скромно просили посадить нас в тюрьму, ссылаясь на свое безденежье. Но, видимо, моя угроза телеграфировать министру произвела на исправника впечатление, и он несколько боязливо уговаривал нас потерпеть. Однако мы настаивали, и дело кончилось тем, что нас отвели в тюрьму, где заключили в отдельную, именно по этому случаю вымытую и вычищенную, камеру, довольно большую и холодную. Мы прожили там с неделю, без прогулок и на очень дурной арестантской пище; хорошо еще, что из-за холода не было там насекомых. Наконец нас вызвали в полицию, выдали каждому по 20 рублей и бумагу о предоставлении нам пары лошадей без оплаты прогонов. Перегона два от Ачинска мы ехали еще вместе, а затем расстались, так как селение, предназначенное для Пупко, было недалеко, и больше этого товарища я никогда в дальнейшем не встречал.
И вот снова передо мной манящая вдаль, пустынная, снежная дорога.
Добравшись до Минусинска, я быстро разыскал Кржижановских. и пробыл у них два дня. Они жили большой семьей: Глеб Максимилианович, его жена З. П. Невзорова, В. В. Старков с женой А. М. Розенберг (сестрой Глеба) и мать Кржижановских, Э. Э. Розенберг. Квартира у них была просторная и не то чтобы сама по себе уютная, но вся атмосфера в доме были приятной, мирной, успокаивающей, любовной, трудовой, полной многообразных интересов, свойственных не сонным обывателям захолустья, а интеллигентным работникам, не порывающим связей с жизнью широкого мира. Друзья едва ли не с детства, Старков и Кржижановский были совершенно разными людьми по своей психике и


в политической ссылке
179
характеру. Уравновешенный и с практическим уклоном Старков расхолаживающе влиял на несколько восторженного Глеба, считавшегося в нашем кружке поэтом. Плодов своей поэзии он, правда, не афишировал, лично я никогда не «видел его стихов, кроме «Варшавянки», которую он перевел. Впрочем, ему же, кажется, принадлежит и перевод Интернационала.
В Минусинске Кржижановский показал мне новые, еще не опубликованные тогда стихи Якубовича, которые он узнал от Стояновского, бывшего на каторге вместе с поэтом. От него же я впервые тогда в Минусинске услышал имя Леонида Андреева, новой восходящей звезды на литературном горизонте. Мне сообщили здесь, что недавно в Минусинске был Владимир Ильич и что я могу заехать к нему по дороге в Ермаковское, — крюк выйдет очень небольшой. Самый город Минусинск был лучше, выглядел богаче, благоустроеннее и красивее Канска, — этого наиболее жалкого из всех виденных мной сибирских городов. Кругом была степь, но протекавший вблизи города Енисей скрашивал однообразие картины. Теперь, однако, всё кругом покрыл снег. Ссыльных в городе было много, но в прошлом году колония разделилась на два лагеря: старых (большей частью народовольцев) и молодых (социал- демократов). Между партиями всякие дипломатические отношения были, конечно, прерваны. Мне подробно рассказали всю историю раскола.  Старики обиделись на то, что молодые не предупредили их о побеге социал-демократа Райчина, о котором сами знали заранее. В этом было усмотрено обидное недоверие, причем указывалось, что побег мог повести к обыскам с серьезными последствиями для них, ни о чем не предупрежденных и ничего не подозревавших товарищей. Слово за слово — страсти разгорелись. В пылу полемики Райчин и его интересы как-то стушевались и на первый план выступил: вопрос престижа. Спорящие стороны созывали собрания, на которых не однажды появлялся Владимир Ильич, резко защищавший независимость молодых и правоту их образа действий. Разрыв был настолько решительным и полным, что виновный в поддержании добрых отношений с кем-либо из товарищей противного лагеря подвергался остракизму со стороны своей партии. Стояновский и Орочко, оба народовольцы, ставшие в споре на сторону социал-демократов, были, так сказать, лишены огня и воды обществом своих старых товарищей.
Для меня не было, разумеется, никаких причин вмешиваться в этот спор, к тому же заглохший, но в лагере против-
12:*


180  В- И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ников оказался один старый знакомый О. А. 1, народоволец Е. К. Яковлев, которого она просила повидать меня. Когда я пришел к нему, он был очень удивлен и обрадован, но заметил, что социал-демократы мне не простят этого визита; однако это оказалось вздором, никто из них не придал этому никакого значения. Смешные отношения создавались иногда в ссылке на почве ссор и дрязг внутри колонии. Так было и в Минусинске. Многие ссыльные были связаны с местным «обществом» родом своих занятий и заработков, по службе в городском общественном управлении в качестве техников и т. п. К тому же в городе было одно культурное учреждение, знаменитый Мартьяновский этнографический музей, для пополнения которого ссыльные не мало потрудились, и на почве этой работы установились у них связи с местными культурными элементами, так что ссыльные были вхожи в местное «общество» и были в нем хорошо приняты. «Общество» по поводу раздора среди ссыльных оставалось в недоумении.
Было часов девять вечера, когда ямщик подвез меня к. воротам одноэтажного, по-деревенски большого дома в Шушенском. Я не предупредил о приезде, и Надежда Константиновна, встретившая меня в передней, была удивлена моим появлением. Вышел Владимир Ильич и, приветствуя, смотрел на меня своими острыми, как буравчики, глазами, внимательно меня наблюдая. Вероятно, он слышал, что я не всегда чувствовал себя хорошо в заключении, и ожидал от меня худшего, но, видимо, остался доволен впечатлением.
На другой день он писал А. И. Елизаровой: «Сегодня проехал Михаил Александрович (Сильвин)... Высмотрит он вполне здоровым и физически и психически; изменился мало; мы очень рады были повидать его».2
Меня ввели в большую комнату, служившую столовой и приемной. В переднем углу налево стоял рабочий столик Надежды Константиновны; справа у окна другой стол, заваленный книгами и газетами; возле него мы уселись с Владимиром Ильичем, расспрашивая друг друга о пережитом, о текущих новостях, о старых друзьях. О своих работах он говорил сдержанно. Тут же он дал мне порядочно затрепанные номера «Рабочей мысли», спрашивая о моем отношении к направлению этой газеты, которой я до того времени не видел. Владимир Ильич разрешил мне взять номера газеты с собой для прочтения. Он тоже мало изменился за прошедшие три года, я бы сказал, несколько пополнел. Общее впечатление было такое же, какое он всегда
1 О. А. — Ольга Александровна Папперек.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 163.


В политической ссылке
181
Дом крестьянина Зырянова, в котором жил В. И. Ленин в селе Шушенском
производил на меня в Петербурге: человек будущего, избранник судьбы, вождь.
Еще из Тасеевского я послал Владимиру Ильичу номер газеты «Енисей» от 9 декабря 1898 года с моим отзывом о его «Экономических этюдах».
Статья ему, видимо, понравилась, и он, говоря о ней, спросил, не мне ли принадлежит заметка о той же книге в
«Известиях книжных магазинов товарищества М. О. Вольф» (в Петербурге),1 также написанная в сочувственном тоне. Я сказал, что к этому непричастен, но Владимир Ильич усомнился, не скромничаю ли я, и посмотрел на меня испытующе.
Переночевав у Владимира Ильича, я на другой день уехал, с радостью выслушав приглашение побывать у него вновь.
Я приехал в Ермаковское (15 февраля 1899 года) в состоянии неопределенного томления и безотчетной грусти, навеянной атмосферой семейного счастья, домашнего уюта и душевной уравновешенности, в которой, как я чувствовал, текла теперь жизнь моих старых товарищей. Мне же всегда казалось, что я по своим врожденным инстинктам и приобретенным склонностям настоящий бродяга, перекати-
1 «Известия книжных магазинов товарищества М. О. Вольф» издавались в Петербурге с 1897 по 1917 г., в них давались отзывы о книгах.


182
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
поле, которому суждено вечно скитаться с места на место, вновь и вновь очаровываясь зовущей далью дороги.
Но было мне так грустно в моем одиночестве и так завидно, глядя на чужое счастье, что я решил сделать опыт, чем бы он ни кончился, и послал Ольге Александровне формальное предложение, тем более, что условия жизни в Ермаковском были более культурны и сложились для меня несравненно лучше материально, чем это было в Тасеевском.
В Ермаковском я опять оказался первым политическим ссыльным и поэтому сейчас же нашел заработок Доктор Арканов, знававший Ильича, предложил мне урок —  готовить его сына в гимназию. Крестьянский начальник М. Ф. Ширяев предложил мне место письмоводителя; я не оставлял вместе с тем сотрудничества в сибирских газетах. Всё это давало мне основание думать, что для О. А. будет здесь не так плохо, как было бы в Тасеевском. Служилой интеллигенции было здесь много: кроме крестьянского начальника и врача, были еще судья, лесничий и два его помощника, все с высшим образованием, акцизный чиновник из бывших политических, фельдшерицы, учитель. Кроме Арканова и Ширяева с остальными я не поддерживал отношений, только с одним из лесничих ходил иной раз на охоту. Чаще всего моим спутником на охоте был В. К. Курнатовский, приехавший в Ермаковское вскоре после меня, в марте, — инженер-химик, учившийся в Цюрихе, уже тогда немолодой холостяк.1
Пока мы были вдвоем с Курнатовским, мы жили замкнуто и держались в стороне от местного населения. Эта особенность нашего поведения казалась многим загадочной. Что за люди такие?! Власти относятся к ним с почтением; видать, они не простые ссыльные, не пьют, не воруют, имеют средства; с почты получают столько бумаг, газет, книг, писем, что иной раз и судье столько не присылают. А тут еще случилось дать мне однажды какому-то больному, пришедшему на хозяйскую половину с повышенной температурой, аспирину в облатке. И потому, что лекарство было в форме незнакомой пациенту, — облаток в сельской амбулатории не было, — ему был придан особый полумистический смысл: больному будто бы сразу стало легче. И пошла слава о моем искусстве врачевания, потянулись ко мне больные трахомой, чахоткой, всякие хроники, едва я от них отделался.
1 Впоследствии принимал участие в Якутском протесте, был судим, бежал в Японию, умер в эмиграции. (Прим. автора.)


в политической ссылке
183
Заходит раз в мою избу Курнатовский и смеясь спрашивает: «Знаете ли, за кого нас здесь считают? Оказывается, мы «тайные начальники», присланные от царя разведать положение вещей перед прибытием явных, настоящих начальников». Легенда эта держалась довольно упорно, пока колония наша не умножилась с прибытием сначала Панина, а затем, в мае, Лепешинских и в июне Ванеевых.
С Владимиром Ильичем мы все поддерживали постоянные сношения. Первый мой визит к нему был в конце февраля, когда к Владимиру Ильичу съехалось порядочное количество народа справлять масленицу. Были здесь Кржижановские, Старковы, Стояновский, Курнатовский, Барамзин, я и много ссыльных рабочих из Шуши и окрестностей, в том числе Шаповалов. Было очень весело; днем гуляли или катались на коньках по наледям Енисея, причем Владимир Ильич оказался прекрасным конькобежцем. Вечером пировали и пели. Вина пили немного, я думаю, бутылки три было на всю братию, водки вовсе не было, но настроение у всех было тем не менее приподнятое. Пели мы наши революционные песни очень плохо, потому что единственный человек с хорошим голосом в нашем обществе был Ленгник; остальные скорее кричали, чем пели, но в хоре принимали участие все, в том числе и Владимир Ильич. Ленгника часто просили петь соло, что он охотно делал; в особенности сильное впечатление производили в его исполнении «Тираны»:
Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами, Грозите свирепо тюрьмой, кандалами... За тяжким трудом, в доле вечного рабства Народ угнетенный вам копит богатства...
Кровавые слезы потоком струятся,
Враги беспощадно над слабым глумятся,
Но рухнут пред сильным коварные планы,  —
И страх, и стыд, и смерть вам, тираны...
и т. д.
Очень популярной среди нас была также его песня о соколе.
И позже мы не раз съезжались к Владимиру Ильичу, жили у него дня по два, по три. Особенно близкие ему Кржижановские живали и дольше. Нигде не было так оживленно, уютно и просто при таких товарищеских встречах, как у него. Со всеми он был одинаково приветлив и радушен. В одном селе с ним жили рабочие Чекальский, Проминский (поляки), Энгберг (финн), бывали наездами Шаповалов из Теси, Панин из Ермаковского, Демин из Минусинска. Из старого нашего кружка бывали чаще других Кржижановские и Стар-


184
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ковы, а также Ленгник, с которым Владимир Ильич одно время практиковался в разговорной немецкой речи. Из новых, примкнувших к нам в ссылке, приезжали к нему Лепешинские, Курнатовский, Барамзин, Стояновский. Ванеев уже не вставал с постели, и Владимир Ильич сам приезжал иногда навестить его в Ермаковское.
Спортсмен по природе, Владимир Ильич в ссылке любил поохотиться. Он завел себе и собаку, которую дрессировал, выписав для этой цели специальное руководство. Собака, рыжий сеттер, была не первоклассной, не всегда держала стойку и слушалась свистка, но чутье у нее было достаточное. Однако настоящей охотничьей страсти у Владимира Ильича не было. Поехать этак дня на три или на неделю в тайгу или в степи, привезти оттуда ворох дичи, — этого с ним не случалось.
Но однажды у меня в Ермаковском, в период весеннего перелета, когда утки летали над самой избой и садились на болотце за огородом, он, заслышав характерный посвист полета, схватил со стены ружье и через несколько минут вернулся с парой уток. В ту же весну 1899 года мы ходили с ним на тока, но неудачно; тетерева почему-то не прилетали, хотя чуфыканье их раздавалось кругом. Вероятно, я ошибся местом. Мне было досадно, что гость мой вернется ни с чем с этой верной охоты. В напряжении ожидания вдруг я увидел в предрассветной мгле, что перед нами маячат по степи какие-то неясные фигуры животных.
— Козы, — возбужденно шепчу я Ильичу.
В тех местах козы были нередки.
— Что вы, — расхолодил меня Владимир Ильич, — это лошади... эквус ординарис,  — прибавил он юмористически по-латыни. Я был очень сконфужен. Так мы и вернулись ни с чем.
Вечером того дня у меня дома Владимир Ильич категорически отказался лечь спать на моей кровати, единственной в моем жилище, и мы все трое: В. И. Ленин, я и В. К. Курнатовский, не желавший потерять ни одной минуты свидания с Ильичем и оставшийся у меня ночевать, расположились на ночлег прямо на полу, на одном только ковре.
Мы просили Владимира Ильича рассказать о своем путешествии за границу, о своих впечатлениях от Плеханова и его группы. О Плеханове, однако, он нам не говорил, а рассказывал о рабочих митингах, на которых ему случалось быть во Франции и Германии, об ораторских приемах докладчиков, которыми они будили внимание слушателей, разнообразя серьезную речь шутками и анекдотами. Говорил он о практицизме европейской жизни. Популярный оратор, если


в политической ссылке
185
он имеет несколько предложений выступить, идет на то или иное собрание, считаясь с тем, где ему больше заплатят, предпочитая получить десять марок в одном месте, чем пять в другом, может быть более важном для целей пропаганды.
— Вот вы вернетесь из ссылки, — продолжал он, — вам будет трудно жить, но всё-таки к вам многие будут относиться с сочувствием, вас как-нибудь устроят, дадут вам какую- нибудь работу, поддержат вас. За границей классовая вражда дала бы вам себя больно почувствовать в подобном положении, там вам никто не поможет. В наших общественных отношениях еще много неясного, расплывчатого, нет резко очерченных граней.
В один из приездов Владимира Ильича с ним встретился у меня мой тасеевский товарищ А. И. Смирнов, рассказавший об этом в своих воспоминаниях.1
Несмотря на упорные теоретические занятия (Владимир Ильич закончил в ссылке свою капитальную работу о развитии капитализма в России, перевел объемистую книгу Вебба об английских тред-юнионах, написал ряд статей для «Нового слова», «Научного обозрения» и других журналов, изучал немецкий и английский языки, работал над Гегелем, Кантом и другими философами, обдумывал и подготовлял организацию «Искры», как газеты и как ядра политической партии, вел переписку с Мартовым, Потресовым, Плехановым),  — несмотря на всё это, Владимир Ильич в ссылке отличался крепким здоровьем, может быть, благодаря  своему правильному образу жизни.
Он регулярно работал определенное число часов в день, ежедневно гулял, зимой, если не был на охоте, катался на коньках или развлекался шахматами. Играл он очень хорошо, но только не имел в ссылке соответствующих партнеров, — Кржижановский и Старков были значительно слабее его. При встречах игра велась ежедневно, но очень часто партии разыгрывались ход за ходом перепиской через нашего сельского почтаря и тянулись неделями. Единственным более или менее достойным его партнером из всех нас был только П. Н. Лепешинский. Владимир Ильич снисходил и до игры со мной.
Однажды в Ермаковском он, лежа на кровати и читая газету, играл, не смотря на доску, одновременно с нами троими: со мной, Курнатовским и Паниным, — и дал всем нам мат очень быстро; правда, все мы были игроки отменно плохие. Поэтому никак не может относиться ко мне упомина-
1 А. Смирнов. Воспоминания о ссылке в Восточной Сибири в 1897—1900 годах. Журн. «Летопись революции», 1923, № 3, стр. 30—40.


186
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ние Надежды Константиновны в письме к Марии Ильиничне от 27 сентября 1898 года о пребывании Владимира Ильича в Красноярске. Надежда Константиновна пишет: он «сыграл партий 10 в шахматы. Один из живущих теперь временно в Красноярске очень может быть назначен будет в село Ермаковское, в 40 верстах от нас. Он шахматист и очень интересный собеседник, Володя познакомился с ним в Красноярске». К этому Мария Ильинична делает примечание: «Очевидно, Сильвин М. А.».1 Но я знал Владимира Ильича довольно хорошо уже с 1893 года, и к тому же в это время я не был в Красноярске. Кто был в данном случае партнером Ильича, я не знаю.
Соприкосновение с Владимиром Ильичем было благотворно для каждого из нас — и для меня в частности — в том отношении, что его творческий ум непрерывно работал и будил мысль в других, всегда освежая наши политические интересы. Как когда-то в Петербурге, он и в ссылке, где я виделся с ним сравнительно редко, не отказывал мне в своих методологических указаниях, рекомендуя книги и одалживая свои для прочтения. Так, он дал мне там «Кулачество-ростовщичество: его общественно-экономическое значение» Гвоздева, «Краткий курс экономической науки» Богданова и др. В ссылке Владимир Ильич снабжал меня и нелегальной литературой, которую он получал довольно исправно. От него я получил «Манифест» первого съезда, номера «Рабочей мысли», некоторые издания Группы «Освобождение труда», а также брошюру «Задачи русских социал-демократов».
При возвращении ему этой брошюры Владимир Ильич спросил мое мнение о ней. Я отозвался восторженно, говоря, что здесь сформулировано именно то, что мы (может быть, не так ясно) сознаем, и что эта работа имеет программный, руководящий характер. «Автор, вероятно, Плеханов», — прибавил я, не зная, что автор сам Владимир Ильич. Он промолчал. Он давал мне также женевские сборники «Работника» и подарил тот из них, где была напечатана моя статья, которую я, по его предложению, написал в 1895 году.
Всем нам, и мне в том числе, он присылал свои книги, вышедшие к тому времени: «Развитие капитализма в России», «Экономические этюды» и перевод Вебба. По конспиративным соображениям надписей на книгах не делалось, но Курнатовский попросил однажды поставить ему факсимиле, и Владимир Ильич тут же сделал на книге дружескую надпись.
1 В. И. Ленин. Письма к родным. 1894—1919. Соцэкгиз, 1931, стр. 135, 136.


в политической ссылке
187
Нелегальную литературу Владимир Ильич получал в ссылке частью с оказией из Красноярска, куда он однажды и сам ездил «полечиться», а частью непосредственно почтой от сестер, — искусно замаскированной в книжных и иных посылках.
Когда я сказал Владимиру Ильичу, что жду к себе невесту, он отнесся к этому сообщению с таким живым интересом, какого я от него не ожидал, и дал мне несколько практических указаний, как ускорить это дело- В моем письме О. А. от 27 апреля 1899 года я вижу такие строки:
«Я уже подал прошение о документах губернатору, но Ульянов, мой сосед, женатый в ссылке, советует тебе в Красноярске зайти лично к губернатору и попросить ускорить отсылку попу удостоверения моей личности».
Причина интереса Владимира Ильича к моим семейным делам была очень проста. Он чрезвычайно обрадовался редкому случаю верной оказии, с которой можно было получить без всякого риска много любопытного.
В том же письме я писал О. А.:
«Вышеупомянутый сосед, живущий в Шуше, в сорока верстах, В. И. Ульянов, которому я много обязан в своем духовном развитии, узнав, что ты ко мне едешь, спрашивает: не можешь ли ты по пути или перед отъездом заехать к его сестре (Подольск, Московской губернии, Броницкая улица, дом Виноградова, А. И. Елизарова). Она, вероятно, отправит брату с тобой что-нибудь. Ты мне сделаешь большое одолжение, если не откажешь ей в этом».
Владимир Ильич, со своей стороны, писал матери (1 мая 1899 года):
«Мих. Алекс. (Сильвин) написал мне, что его невеста хочет выехать к нему в конце мая... Ее фамилия: Папперек (Ольга Александровна) — адрес: г. Егорьевск, Рязанской губ. (она там учительница прогимназии). Если надумаешь ехать, то, может быть, отправитесь вместе. Во всяком случае, будет удобная оказия. Мих. Ал. просил ее заехать в Подольск, но необходимо, конечно, списаться с ней, ибо обстоятельства могут ей помешать заехать» 1 и т. д.
О. А. приехала в Ермаковское 13 июля. 1 августа мы были в Шуше у Ульяновых и Владимиру Ильичу была вручена обстоятельная посылка. Он схватил ее жадно, и пока Надежда Константиновна собирала чай и занимала нас разговором, он сидел, затворившись в своем кабинете, откуда вышел, видимо, довольный.
В тот же день он уведомлял Анну Ильиничну о получении
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 187.


188  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
оказии.1 В половине августа состоялось у нас в Ермаковском, в квартире Ванеева, собрание семнадцати, где было составлено заявление — протест против «Credo». Я спросил Владимира Ильича, между прочим, давно ли он получил это «Credo», желая знать его приблизительную дату.
— В посылке Ольги Александровны, — ответил Ильич. Я не спросил, конечно, что было там еще интересного. Принятие резолюции против «Credo» прошло не совсем так гладко, как теперь многим может казаться на расстоянии времени. Прежде всего, для большинства, из нас был неожиданным тот решительный и определенно политический шаг, который рекомендовался нам Ильичем, — распубликование нашего протеста. Ему, внимательно следившему за марксистской литературой — как нашей журнальной, так и заграничной, за ростом ревизионизма — как в теории, так и в сфере практической политики, давно уже подметившему в статьях Струве, Туган-Барановского, Булгакова и других легальных марксистов желание притупить острые углы марксистской идеологии и вынуть из нее революционное жало, — ему была совершенно ясна необходимость такого нашего публичного выступления, каким было «антикредо». Помимо принципиальных соображений, ему хотелось еще и заявить, что ни направление, им представляемое, ни персонально руководимая им группа лиц отнюдь не умерли и не собираются сдавать без боя своих революционных позиций, — наоборот, готовят новое наступление. Всё это было вполне ясно для него. Из нас же некоторым казалось, что нет причин раздувать до размеров важного события случайное частное мнение небольшого, вероятно, круга лиц, влияние которых всегда нетрудно будет парализовать, если бы оно вызвало затруднения в практической работе.
С точки зрения задач этой практической работы, узкого практицизма, как выражался Владимир Ильич, многие из нас и подходили к «Credo», как к выражению правого, оппортунистического течения в марксизме. Представляя себе встречу с людьми этого направления на практической работе, иные из нас не сомневались, что их можно было бы на все сто процентов использовать и в деле организации тайной типографии, и при хранении или перевозке нелегальщины, и при устройстве конспиративной квартиры для рабочих собраний, и для явок, и для множества других полезных сторон нашей работы; если бы они по своим ересям
1 См. В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 198.


в политической ссылке
189
оказались малопригодными для пропаганды, их можно было бы к ней и не допускать. По всем этим соображениям ссориться с этими людьми, резко отмежевываться от них, как от врагов, некоторые товарищи, не обладавшие широким кругозором Ильича, считали нецелесообразным, а потому и весь протест ненужным.
Притом надо еще отметить, что во многих из нас глубоко сидело обывательское чувство примиренчества, ожесточенным врагом которого всегда был Владимир Ильич, считая его признаком мещанской ограниченности и мягкотелости. Примиренцы, совершенно еще бессознательные в данном случае, вообще не хотели ссориться с хорошими людьми, добрыми товарищами, хотя бы те и уклонялись немного вправо. Владимир Ильич называл такие настроения обывательскими и говорил, что для таких людей революция — это игра в бирюльки.
Надо признать, однако, что большинство из нас вообще немного раздумывало по поводу «Credo». Одни, как Кржижановский и Старков, приехали уже спевшимися с Ильичем. Выделялся из этих «мирмодонцев» Ванеев, страстно ввязавшийся в прения.
Ванеев поддерживал Владимира Ильича решительнее других. Мы, остальные участники совещания в Ермаковском, конечно также стояли на точке зрения революционной социал-демократии, считали установки «Credo» совершенно ошибочными и полагали — в полном согласии с Владимиром Ильичем, — что именно пролетариат должен быть ведущим классом в борьбе за политическую свободу, но только некоторым из нас казалось новое направление политической мысли, выраженное в «Credo», незначительным, невлиятельным течением, и мы спрашивали себя, стоит ли стрелять по воробьям из пушки: Ближайшие годы показали, однако, что это не были воробьи.
Когда Владимир Ильич, открывая собрание, огласил написанный им заранее «протест» и началось его обсуждение, он заметил в нас эту недооценку явления и напомнил нам о всех замечавшихся уклонах в теории и практике марксизма, о «Рабочей мысли», струвизме, о тенденции притуплять противоречия капитализма, о Бернштейне, о новых философских течениях, о неокантианстве, о Махе и Авенариусе.
Нас было семнадцать человек, а считая мою жену — восемнадцать; из них местных, ермаковцев, было только восемь: Лепешинские, Сильвины, Ванеевы, Панин и Курнатовский, остальные десять были приезжие, и конечно, мы были рады просто повидаться и не могли достаточно


В. И. Ленин в период ссылки в селе Шушенском


Группа ссыльных, участников обсуждения и принятия протеста российских социал-демократов, направленного против «Credo»
А. А. Ванеев
Г. М. Кржижановский
Ф. В. Ленгник
Н. К. Крупская З. П. Невзорова-Кржижановская
М. А. Сильвин
В. К. Курнатовский
О. Б. Лепешинская
Е. В. Барамзин


192
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Группа ссыльных, участников обсуждения и принятия протеста российских социал-демократов, направленного против «Credo»
В. В. Старков
Н. Н. Панин
А. С. Шаповалов
наговориться друг с другом. Три дня провели у нас гости, обедали все вместе по очереди у меня и у Лепешинских, гуляли в окрестностях села, беседовали. Собрание собственно происходило на второй лень, у Ванеевых. «Чистая» половина избы, которую они занимали, состояла из двух комнат; кровать Анатолия перенесли из маленькой комнаты, где он обыкновенно лежал уже совершенно больной, в большую, переднюю комнату, чтобы ему было лучше слышно, и он горячо ввязался в прения. Прений, впрочем, было немного, — все мы были ортодоксальные марксисты.
Владимир Ильич, сразу же избранный председателем, сел на скамье за простой крашеный стол, стоявший в углу, а по бокам на скамьях и стульях разместились остальные. Кое-кто поспорил о роли рабочих в европейских революциях XIX века, Ленгник излагал свои сомнения в целесообразности протеста, подходил к вопросу с более широкой, так сказать, философской точки зрения, но после нескольких реплик Ильича снял свои возражения. Ванеев всё хотел заострить выражения, осуждающие реформистов. Приняв «протест» в окончательном виде, постановили переслать его Плеханову для опубликования и разослать по колониям политических ссыльных, чтобы собрать под ним возможно больше подписей.
Владимир Ильич взял это на себя и послал «протест» Потресову в Вятскую губернию, Мартову в Туруханск и, кажется, еще куда-то в Забайкалье.
Еще в мае получил я однажды с сельским почтарем за-


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
193
писочку от Владимира Ильича с кратким уведомлением, что у него был обыск, вызванный перехваченным где-то письмом. Я помчался к нему. Обыск производили ротмистр и прокурор, добродушный толстяк, удерживавший ретивого жандарма, о чем Владимир Ильич не без юмора мне рассказывал. Хотя у Владимира Ильича было много нелегальщины, обыск не дал никаких результатов и не имел последствий. Случайно прокурор этот был мне знаком. Не помню его фамилии, но он раньше был мировым судьей у нас в Тасеевском. Холостяк, эпикуреец и скептик, он был недурной человек, в особенности после сытного обеда, который я иногда с ним разделял. Мы часто говорили на политические темы, он не без интереса слушал мои новые для него  теории, не вызывавшие у него особых возражений, но главным его положением было, что для народных масс решительно все равно, самодержавный или конституционный порядок вещей в стране. Неожиданно для меня он оказался теперь прокурором в Минусинске и «по долгу службы» производил обыск у Ильича, видимо, нехотя.
Я весь содрогался при мысли, что глупая, ничтожная случайность могла повести к тому, что Владимир Ильич был бы арестован, его работы прерваны, сам он был бы выслан куда-нибудь в Якутку с удлинением срока ссылки. У него в Шуше, в маленькой комнате между столовой и спальней, служившей кабинетом Ильичу, мы стояли возле стола у окна, и Надежда Константиновна показывала мне небольшой книжный шкаф, в котором вверху, за стеклянными дверцами, стояли разные книги. Ротмистр их долго пересматривал, а затем хотел перейти к осмотру нижней половины шкафа, с деревянными дверцами, где была сложена вся имевшаяся у Владимира Ильича нелегальщина и «неудобная» переписка, но прокурор остановил его, сказав, что это лишнее, что, очевидно, ничего нового этот осмотр не даст, что в шкафу находятся только научные книги и серьезного содержания рукописи, а так как время позднее, то надо кончать. Жандарм не возражал, хозяева, «висевшие на ниточке», вздохнули легче.
Когда Владимир Ильич назвал фамилию прокурора, я вспомнил, что это мой тасеевский знакомец, так сказать «приятель». Владимир Ильич смеялся этому от души, — не знаю, надо мной ли, или над всем происшедшим.
Особенностью поведения Владимира Ильича в ссылке, отличавшего его почти от всех нас, было то, что он не заводил никаких частных знакомств, не имел никакого личного общения с местной «интеллигенцией», то есть с чиновниками, и, кроме некоторых крестьян, которым, случалось,
13 М. Сильвин


194
В. И. ЛЕНИН Б ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
давал юридические советы, никаких отношений с местным «обществом» у него не было.
В Шушенском у Владимира Ильича среди множества столичных и провинциальных изданий можно было видеть и местные, сибирские газеты. Он получал томскую «Сибирскую жизнь» и иркутское «Восточное обозрение». Очень многие ссыльные корреспондировали в эти газеты, главным образом ради заработка.
Некоторые достигали в этом деле совершенной виртуозности, например Арефьев из Казачинского, умевший писать решительно обо всем. Из Ермаковского я посылал изредка корреспонденции в «Сибирскую жизнь», но у меня не было здесь такого хорошего информатора, каким был для меня в Тасеевском Ф. И. Поляков; будучи всегда на людях, со своей обширной лечебной клиентурой, всегда в курсе всех общественных дел, он знал все интересные или выдающиеся факты местной жизни, злоупотребления властей, уголовные происшествия и пр.1 Правда, положение письмоводителя у крестьянского начальника открывало для меня богатый информационный источник, но рискованно было пользоваться им, чтобы не обратить на себя внимания и не потерять 25 рублей в месяц заработка, так как губернаторские канцелярии к корреспонденциям с мест были очень чувствительны и обычно производили по ним негласные расследования, в особенности, если в них вскрывались злоупотребления властей. Между тем административная и судебная компетенции крестьянского начальника в Сибири были очень обширны, и среди дел, подлежавших его разрешению, бывали очень интересные в бытовом или экономическом отношении, например земельные споры между крестьянами-старожилами и появившимися в эти годы переселенцами. Интересно было и устройство переселенцев на новых местах, к которому крестьянские начальники также имели прямое отношение; в их обязанности входила и выдача государственной ссуды переселенцам на устройство хозяйства; ссуда эта выдавалась в размере от 5 до 25 рублей на двор, чаще всего составляя именно 5 рублей; в качестве письмоводителя я выдавал деньги на руки крестьянам.
Однажды в участке соседнего крестьянского начальника
1 Однажды он сообщил мне курьезный случай. В волости в 1899 г. получили бумагу о розыске отважного воздухоплавателя Анрэ, труп которого только в 1930 г. был найден на острове Квито в Ледовитом океане. Но так как в волости обычно получали бумаги только о розыске арестантов, бежавших от конвоя, то ответ гласил, что арестанта Андрея по тщательным розыскам в Тасеевской волости не оказалось. Впрочем, случалось, что Федор Иванович и прибавлял к фактам кое-что от себя, ради красного словца. (Прим. автора.)


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
195
из отставных гвардейских офицеров я наблюдал интересную сцену распределения переселенцев по местам поселения. Переселенцы были из разных губерний. Выделенные ими ходоки заранее присмотрели подходящие участки, более или менее соответствующие условиям хозяйства на старых местах, создавшимся привычкам и приемам. Не считаясь с этим, «начальник», явившись на пункт, громко скомандовал: «Становись по губерниям!», а затем отдал распоряжение: такая-то губерния следует туда-то, такая-то в другое предназначенное для нее место, и т. д. Крестьяне заволновались, желая объяснить, что они уже распределили между собой участки: «Ваше благородие, нам это не способно...»  — «Молчать, когда я говорю!.. Исполнять приказание...». И начальник удалился, сыпля на ходу, как горохом, крупной казарменной руганью. Мужики недоуменно замолчали, и водворение на участки, по крайней мере формально, состоялось согласно воле начальства, без всякого соображения с интересами и нуждами крестьян, без всякого учета их хозяйственных особенностей. В конце концов пришлось, конечно, сделать уступки крестьянам  и тем несколько поправить дело, но сколько же было потеряно вследствие дурацкого самодурства.
Владимир Ильич не писал корреспонденций прежде всего потому, что у него не было времени для этого, он всегда был занят более серьезной работой: или писал свои книги, или изучал какой-нибудь вопрос (социально-экономический или. философский), или переводил. Одна его переводная работа, относящаяся к осени 1899 года, особенно мне запомнилась. К этому времени была получена Владимиром Ильичем книга Бернштейна «Предпосылки социализма и задачи социал-демократии» о пересмотре старых революционных принципов социал-демократии и возражения Каутского на эту книгу. Перевод книги Каутского, сделанный на обыкновенных ученических тетрадях, исписанных мелким почерком Владимира Ильича, переходил у нас из рук в руки, путешествуя по всем окрестным колониям, из Минусинска в Тесь, оттуда в Ермаковское, опять в Шушу. Я помню эти тетради уже в сильно потрепанном виде. Мы переписывали их и пересылали в другие, более отдаленные колонии. Случалось, они путешествовали очень далеко. Владимир Ильич, уже будучи за границей, в конце 1900 года, желал получить свою рукопись этого перевода для подготовки к печати, и Надежда Константиновна писала по этому поводу из Уфы в Москву Марии Ильиничне:
«Перевод Каутского сейчас не тут, он был отослан на время в Астрахань, его скоро пришлют, но Володя просил
13*


196
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
переслать ему, не знаю только, он принял такой трепаный вид, что неудобно и пересылать-то».1
Не близко от нас, хотя и в той же Енисейской губернии, в селе Казачинском, был еще один член нашей старой петербургской семьи — А. А. Якубова. Чувствовалось что-то нервное, беспокойное, мятущееся в ее письмах. Идеологический отрыв Якубовой от нашей группы и переход в лагерь «экономистов» не прошел для нее даром. В конце лета 1899 года получилось известие о ее побеге за границу; говорили при этом, что ее муж, Тахтарев, сам приехал за ней из Англии, где он жил эмигрантом, и увез ее туда же. Увидеться с ней удалось мне лишь много лет спустя, в 1910 году, в Финляндии, когда на ней уже лежала печать близкой смерти от этой роковой болезни, — чахотки, унесшей немало жертв и из наших рядов.
От чахотки умирал теперь в Ермаковском и Анатолий Ванеев. Приговоренный к высылке в Туруханск, он по болезни остался в Енисейске, куда летом 1897 года приехала к нему Д. В. Труховская и внесла теплые лучи счастья в его одинокую до сих пор жизнь, лишенную любви и ласки. Здоровье его несколько окрепло. Ему удалось в это время найти работу в конторе инженера Чернцова по улучшению судоходных условий реки Ангары, рублей на сорок в месяц, что по местным условиям давало возможность безбедного су- шествования. Но безоблачное счастье продолжалось недолго. 30 ноября Доминика Васильевна была арестована для отбытия приговора по делу «Союза борьбы», по которому она была привлечена в Петербурге, и просидела два месяца в грязной и холодной Енисейской тюрьме. Она была присуждена, собственно, к трем месяцам тюрьмы; Анатолий много хлопотал, чтобы сократить срок ее заключения, и это ему, по-видимому, удалось.
Владимир Ильич, с которым у него была оживленная переписка, сообщает в письме к своей матери от 8 марта 1898 года: «Анатолий «выручил», наконец, после долгих мытарств жену».2
Почти весь 1898 год прошел для Ванеевых счастливо и
спокойно. Но с ноября посыпались несчастья. Анатолий заболел тифом с осложнениями в надломленном уже организме, отразившимися на сердце и, конечно, на легких. С тех пор он уже более не поправлялся, и болезненное состояние, повышенная температура и остальные признаки быстро развивавшейся чахотки стали для него постоянными, перемежаясь
1 См. В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 504.
2 Там же, стр. 96.


в политической ссылке
197
по временам некоторой видимостью выздоровления, которое вскоре вновь сменялось новым, еще более острым приступом болезни. В это время, в конце 1898 года, ссыльный Махновец, известный впоследствии в среде социал-демократов как оппортунист, приверженец женевского «Рабочего дела», бежал из ссылки через Енисейск, где он остановился и ночевал, укрываясь у Анатолия. Факт этот остался недоказанным, но стал как-то известным администрации. В результате Анатолий получил сообщение генерал-губернатора, что срок его ссылки продлен на два года, а сам он должен немедленно выехать в село Анциферово, верстах в ста к северу от Енисейска по дороге в Туруханск, — бедный поселок, в сырой болотистой местности, лишенный элементарных жизненных условий. Между тем Анатолий уже не выходил из дому, почти не вставал с постели и незадолго до того просил разрешения поехать в Крым или, по крайней мере, перевода в Минусинский округ. Ему и разрешили переехать... в Тунку Иркутской губернии, к югу от Байкала, недалеко от монгольской границы. Селение Тунка лежит в долине реки Иркута, в местности плоской и низменной, открытой ветрам, нагоняющим тучи песчаной пыли или вихри снега, с суровым климатом, не представляющим для легочных больных никаких шансов на выздоровление. Анатолий потребовал вторичного медицинского освидетельствования, но администрация не торопилась. 7 марта 1899 года Владимир Ильич писал матери: «Бедняга Анатолий все болен, температура доходит до 40°. Говорят, что у него чахотка — от него это, разумеется, тщательно скрывают. Дело же об его переводе в Минусинский округ все еще не решается».1
В апреле Анатолий был уже, однако, в Красноярске, куда ему разрешили переехать для лечения. Там проездом из Тасеевского в Минусу видел его А. И. Смирнов, который так описывает это свидание:
«Ванеев лежал больной... Как бы по иронии судьбы Ванеевы занимали помещение, за дощатой перегородкой которого жил филер Красноярского жандармского управления. Худой, с впавшей грудью, иссохшими руками, он, употребляя большие усилия, приподнялся, чтобы поздороваться, и, указывая на перегородку, просил говорить тише- Узнав, что я еду через Минусинск, он попросил передать Г. М. Кржижановскому шубу, оставленную у него бежавшим из Минусинска ссыльным».2
Анатолий, конечно, сочинил, что шуба была оставлена у
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 172.
2 А. Смирнов Воспоминание о ссылке в Восточной Сибири в 1897—1900 годах. Журн. «Летопись революции», 1923, № 3, стр. 35.


198
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
него бежавшим ссыльным. Последний побег из Минусинска был Райчина,  — ровно за год до того (в марте 1898 года). Шуба Райчина не могла таким образом оказаться у Ванеева. Но Анатолий видел, что ранней весной, когда в Сибири еще стоят холода, товарища высылают из одного места ссылки в другое, довольно отдаленное, без денег и в плохой одежонке (я помню легкое и уже достаточно потрепанное осеннее пальтишко, в котором Смирнов шеголял в Тасеевском) и дал ему имевшуюся у него шубу, скорее всего свою собственную.
В начале июня ему, наконец, разрешили переехать на жительство в Ермаковское, где в то время были уже Лепешинские, Сильвины, Курнатовский, Панин. Он почти не выходил из дому, но не всё время был в постели; он даже нашел в себе силы съездить к Владимиру Ильичу. Но было видно, что и благодатный минусинский климат ему уже не поможет. Жена Лепешинского, фельдшерица, говорила нам, что развязка уже недалека. Однако наш ермаковский доктор Арканов был более оптимистичен и уверял Доминику Васильевну, что надежда еще есть. Надежда была и у самого Анатолия. Как это нередко бывает с чахоточными, он не сознавал неизбежности близкой развязки, требовал, чтобы посылались телеграммы родным и знакомым с просьбой похлопотать в Петербурге о переводе его в Крым, говоря, что Крым ему несомненно поможет. Окруженный жизнерадостными юными товарищами, полными светлых надежд и пылких устремлений, Анатолий и сам горел этими надеждами, хотел жить и не думал о близкой смерти, уже сторожившей его.
В августе Владимир Ильич писал о нем своим родным: «совсем плох, кровь идет горлом страшно сильно, отхаркиваются даже куски легкого... Анатолию дано разрешение ехать в Красноярск, но он и сам теперь не собирается».1
Доктор Арканов навещал его и видел, как устала и измучилась Доминика, ухаживая за мужем. Больной последние дни стал требователен, раздражителен, придирчив. Арканов убедил его лечь в сельскую больницу, где уход был легче и наблюдение за болезнью более регулярное. Анатолий согласился. Комната оказалась чистой, светлой, теплой; больной был доволен. При нем всегда была или жена, или кто- нибудь из товарищей. Он явно доживал последние дни, но по-прежнему был далек от мысли о смерти. Было часа четыре, когда я зашел к нему. Он попросил переменить рубашку и лежал вверх лицом, полузакрыв глаза. Доминика
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 199.


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
199
беззвучно плакала в коридоре. Я присел на диванчик и слушал его неровное, хриплое дыхание. Оно как-то вдруг оборвалось и затихло навеки.
На похороны собрались товарищи, приехал Владимир Ильич. Мы сами несли гроб до могилы, и удивительно легок он был: так исхудал и высох Анатолий за время болезни. Было морозно, сыпал снежок, синицы чирикали на ветках. Молча мы засыпали его землей, молча постояли над свежей могилой и разошлись. Никаких речей никто не произносил, да и не к чему это было.1 Все мы сознавали, что потеряли верного, преданного товарища и редкого человека.
11  сентября Владимир Ильич в письме к матери сообщал:
«...8-го IX умер Анатолий и 10.IX мы его похоронили в селе Ермаковском. Надежды на выздоровление не было уже давно, и в последнее время болезнь развивалась страшно быстро. Жена его остается пока в селе Ермаковском».2
В начале октября у Доминики Васильевны родился сын.
В моей жизни между тем происходили большие события.
12  июля приехала наконец О. А.; я встретил ее в Минусинске. На другой день я увез ее в Ермаковское, и 23 июля была наша свадьба. Меня несколько смущала скудная жизненная обстановка, в которую я вводил свою подругу, хотя я честно писал ей заранее, что хозяйственных принадлежностей, кроме пепельницы, у меня никаких нет. Однако всё обошлось, и она стоически делила со мной и в дальнейшем все невзгоды и бурные случайности моей скитальческой жизни. Некоторые мои друзья при виде этой маленькой хрупкой женщины не могли скрыть своего удивления по поводу моего выбора, находя, что она мне не пара; один даже продекламировал:
В одну телегу впрячь не можно
Коня и трепетную лань.
Однако наша упряжка оказалась, в конце концов, достаточно дружной.
В письме Надежды Константиновны из Шуши от 17 октября упомянуто обо мне такими строками:
«Мих. Ал. признали годным в солдаты, и он доживает на воле последние месяцы, в декабре придется ехать невесть куда, а пока занят очень. Жена его прихварывает, скучает и для развлечения гуляет в огороде совместно с теленком и
1 Здесь автор ошибается, над могилой А. А. Ванеева В. И. Ленин произнес речь, в которой осветил славный революционный путь погибшего в ссылке боевого товарища. См. «Воспоминания о В. И. Ленине», т. 1. Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1956 г., стр. 168; С. Арканов. Воспоминания о пребывании В. И. Ленина в с. Шушенском, журн. «Пролетарская революция», 1929, № 1 (84), стр. 88.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 211.


200
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
собакой Курташкой. Они собираются приехать к нам по первопутку...» 1
Меня действительно призвали на военную службу, и этим началась новая полоса в моей жизни. Открывалась возможность узнать военную среду и обстановку, новые условия, важные в жизни народа и малоизвестные в революционных кругах, — тем более, что я, как поднадзорный, не мог быть вольноопределяющимся и должен был два года пробыть в строю рядовым солдатом, следовательно, мог узнать всю подноготную военной службы в армии. Владимир Ильич, с которым я говорил об этом, нашел мои соображения вполне правильными. Конечно, было несколько грустно расставаться с той атмосферой семейного счастья и домашнего уюта, которая создалась вокруг меня с приездом О. А., но ведь всё равно рано или поздно для военной службы или для революционной работы пришлось бы всё это покинуть. Итак, я еду на призыв.
Из Минусинска гарнизонный начальник направил меня в Ачинск к воинскому начальнику, и 20 декабря я уже был в казарме. Первые впечатления были ошеломляющи, и я довольно подробно передавал их в письмах к О. А., а она показывала письма Владимиру Ильичу, читавшему их, по ее словам, с явным интересом.
Жизнь в казарме — это жизнь под стеклянным колпаком, всегда на виду у всех, без всякой интимности, без возможности уединиться, уйти в себя, остаться на минуту с самим собой, заняться своим делом, отдаться своим мыслям. И все это в атмосфере шума, гама, криков, крепкой солдатской ругани, побоев и всякого мучительства, которому на каждом шагу подвергаются рекруты. Пока не привыкнешь, очень трудно всё это выносить; кажется, хуже тюрьмы.
Тяжело целыми днями видеть истязания несчастных рекрутов; мало того что их нещадно бьют и во время учения и во время отдыха, урывают у них обеденные порции, заставляют непрерывно работать: носить дрова, воду, подметать, убирать, колоть, рубить, стряпать и пр., — каждый старый солдат — «дядька» для рекрута. То и дело слышишь крики: «Эй, сволочи, трубку закурить!» или «Эй, кипятку!», «Эй, принеси бутылку водки!», причем на покупку дается 15 копеек да еще сдача требуется. Рекрутов просто грабят; если у него есть лишняя одежонка, валенки и т. п., их без церемонии забирают дядьки; с кого нечего взять, того нещадно бьют, делается это обыкновенно так: во время
1 См. В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 490.


В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ССЫЛКЕ
201
ученья, когда рекруты маршируют или бегают кругом казармы, двое или больше «учителей» становятся по сторонам и бьют чем попало и по чему попало пробегающих рабов. Надо видеть, с каким убитым, несчастным видом отвечает бедняга на вопрос: «Ну, скажи, ты — дурак?» — «Точно так, господин дядька!». Видеть всё это безобразие убийственно, но еще хуже видеть и молчать; по военным законам жаловаться можно лишь за себя, жалоба за других наказывается ссылкой в дисциплинарный батальон. Когда сошедший с ума рекрут заявил на допросе, что его били, никто из прочих битых не поддержал его, и на вопрос: «Били или нет?» — все отвечали: «Нет!». Подкуп, кумовство и т. п. имели огромное значение. Достаточно не понравиться фельдфебелю, чтобы попасть не в очередь в караул или просто в карцер. Как-то раз сидел у нас один в темном карцере восемь суток, на хлебе и воде, за то, что не поладил с фельдфебелем. Неудивительно, что среди рекрутов бывали побеги.
Живя в казарме, понимаешь психическое состояние, толкающее к пьянству, особенно в праздник, когда томит скука до  одури от безделья, от отсутствия разумного развлечения.
В начале января меня перевели в канцелярию и поместили на жительство в комнате, разделенной на две половины; одну занимал «господин старший писарь», другая половина (мое обиталище) служила столовой и гостиной для писарей, которых со мной было одиннадцать человек. Все они, кроме старшего, жили на вольных квартирах и сюда приходили только заниматься. Жить здесь несравненно лучше, прежде всего нет казарменного шуму, обед обставлен по-человечески; едят в тарелках, каждый отдельно, вечером и ночью тишина, гармоники нет. После казармы мне здесь было очень хорошо.
9 января мне было объявлено, что я назначен на службу в Ригу, в 115-й пехотный Вяземский полк, и 13 января я выехал из Ачинска, получив бесплатный билет и 1 рубль 14 копеек кормовых денег на дорогу до Челябинска, где я должен был иметь остановку. Перед отъездом я написал О. А., прося собрать справки у Ильича, Ленгника и других минусинцев, нет ли кого в Риге, к кому бы я мог там заявиться. С дороги я писал ей еще раз: «...передай Ильичу, что я прошу найти знакомых в Риге», правильно рассчитав, что Владимир Ильич поймет, какого рода знакомств я жажду.
24 января я приехал в Ригу. Пока я еще носил штатское платье и не спешил в казарму, а остановился в гостинице, довольный, что оказался в большом городе. Я много блуждал по улицам, а вечером отправился в оперу послушать Вагнера. Явившись, наконец, в полк, я сразу понял, что


202
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
попал в ежовые рукавицы: отлучка в город дается редко, письма доходят не скоро, книги у меня отобрали после тщательного осмотра всех моих вещей.
Я написал О. А., что торопиться с приездом сюда ей особенно нечего. Скоро, однако, в моем положении наступила перемена к лучшему, и я терпеливо стал поджидать жену, а пока — в ожидании ее и каких-нибудь связей с местной социал-демократической организацией, которые, я был уверен, найдут для меня товарищи, я стал набираться впечатлений для статьи или целой книжки о солдатской жизни.
Владимир Ильич побуждал меня заняться этим.
Он и прежде не раз уговаривал меня писать. В 1895 году я дал ему статью о сельских рабочих для «Работника» и заметку о фабрике Лаферма для «Рабочего дела». Он знал также, что я автор майского листка 1896 года. Он находил, что мне именно удаются статьи описательного характера. Его советы превратились в настояния, когда зимой 1899 года он из моих писем к жене в Минусинск ознакомился с моими впечатлениями от казармы. Солдаты, их быт, вся обстановка военной службы были мало известны в революционной среде. Когда позже Владимир Ильич был у меня в Риге, он снова убеждал меня писать.
Я взялся за эту работу уже по окончании военной службы, в конце 1901 года, когда жил нелегально в Самаре в квартире Ф. В. Ленгника, ожидая инструкций от Владимира Ильича о моей предстоящей работе в организации «Искры». Брошюра «В казарме (Из наблюдений социал-демократа)» была напечатана в Женеве в типографии «Искры» в 1903 году. Почему-то некоторыми библиографами она приписывается другому автору без всяких к тому оснований. Намек на ее издание я нахожу в письме Владимира Ильича Плеханову от 19 декабря 1902 года. «Посылаю в набор (Лалаянцу) начало перевода Каутского и популярную брошюру о солдатской жизни, просмотрите ее хоть в корректуре».1 К тексту брошюры даны немногие примечания, но кем они сделаны, Лалаянцем, Плехановым или Лениным, мне неизвестно.
29 января 1900 года О. А. выехала из Минусинска вместе с Ульяновыми и Старковым. Как она мне потом рассказывала, на проводы собралась почти вся наша колония: Курнатовский, Шаповалов, Барамзин, Лепешинский и др. Выехали в двух кошёвках: в одной сидели Владимир Ильич со Старковым, в другой — Надежда Константиновна с матерью и О. А. На первой же остановке дамы заявили, что им тесно,
1 Ленинский сборник, т. IV, стр. 192.


в политической ссылке
203
и Надежда Константиновна перекочевала к Старкову, а Владимир Ильич уселся рядом с ямщиком на облучке в других санях. День был морозный, и у Владимира Ильича зябли руки; О. А. дала ему свою муфту. Артельным старостой всю дорогу был Владимир Ильич; он расплачивался с ямщиками и с хозяйками на остановках за постой и самовары. Харчами довольствовались большей частью взятыми при отъезде из дома; в их числе были и традиционные замороженные пельмени, гремевшие в мешке, как каленые орехи; ими засыпали чугунок кипятку и суп был готов. По дороге до Ачинска имели две ночевки. Приехали на станцию почти к самому поезду и ехали, конечно, третьим классом. Владимир Ильич почти всё время лежал на верхней полке и читал.
В Омске простились  со Старковым, который остался там временно, жена его уже работала там же на станции фельдшерицей.
В Уфе О. А. рассталась с Ульяновыми, так как Надежда Константиновна должна была заканчивать здесь срок своей ссылки.
Проехав в Саратов к своим родным, О. А. только в начале марта появилась в Риге, где я снял для нее комнату на Венденской улице, дом № 17, квартира 5. Я указываю этот адрес потому, что здесь был у нас в этом же марте или апреле Владимир Ильич.


ГЛАВА ХIII
В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
Командир полка, к которому я явился по приезде в Ригу, назначил меня в роту и отпустил с коротким напутствием, смысл которого был тот, что я отныне должен забыть все, что знал, и ничем не обнаруживать перед солдатами своего образа мыслей, тогда и надзор за мной будет не ощутителен, в противном же случае со мной будет поступлено по всей строгости закона. Я сказал «слушаю, в. в. бл.» 1 и — кругом марш — вышел из кабинета. Вестовой отвел меня из канцелярии в роту. Фельдфебель после короткого опроса сдал меня взводному, который указал мне койку в своем взводе.
Было время вечерних занятий, шел урок «словесности» (воинские уставы), и я, несколько смущаясь в непривычной обстановке под испытующими взглядами унтеров, сидел на койке в своей еще «вольной» одежде и осматривался. Взводный — низенький, коренастый, с рябоватым лицом и простодушными голубыми глазами — подсел ко мне и мягким, негромким голосом на «вы» расспрашивал меня, кто я, откуда и чем занимался. «Как же он бьет их, ведь уставом это запрещено?» — сказал я, указывая на возмутительную сцену: учитель с размаху ударил по носу рекрута, не умевшего толком объяснить, что такое дисциплина. Парень стоял красный от волнения и, не моргая, пристальным, тупым взглядом уставился на учителя. «Да как же их не бить- то, — спокойно разъяснил мне взводный, — терпенья нет; который понимает, того не бьют, а ежели кто не понимает, как же того не бить: начальство взыскивает».
В первый же вечер у меня едва не вышла история. Часов в десять, когда уже легли спать, группа унтер-офицеров.
1 «в. в. бл.» — ваше высокоблагородие.


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ 205
расположилась у столика возле моей койки, распивая водку из чайника, — предусмотрительность на случай прихода начальства. Но водки оказалось мало, и намеренно громким голосом унтера высказывали разные соображения о том, откуда бы достать денег. «Шамратов, догадайся!» — откровенно обратился один из них к уже засыпавшему солдату. — «Ей-богу, нету, господин взводный!» — «Одевайся в ночное, живо!» — прибавляя крепкую ругань, закричал взводный. Солдат просил не взыскивать, уверял, что денег нет, что он сменился в этот день с караула и ночным (в ночном обходе кругом казарм) быть не обязан, что будет жаловаться, и чуть не плакал, но встал и начал одеваться.
Я вмешался: «Шамратов, заяви жалобу ротному командиру, сошлись на меня, вымогательство запрещено уставом». Мои слова вызвали целую бурю; пришел сам фельдфебель, кричал, ругался, грозил мне дисциплинарным батальоном и приказал поставить меня на другой день под ружье «за разговоры». В пререкании с унтерами и фельдфебелем я заявил, между прочим, что бить себя не позволю и всякого, кто посмеет меня ударить, заколю штыком, хотя бы то был полковой командир. Разговор этот имел для меня тот хороший результат, что я навсегда был избавлен от оскорблений. Устав, действительно, запрещал бить солдата, и свирепое самоуправство в армии, не встречавшее себе отпора, стояло в прямой связи с общим строем русской жизни, ничем не защищавшим личное достоинство человека от поруганий власть имущими. Ядро армии составляли крестьяне, а они и у себя дома, до службы, подвергались всяким унижениям — и со стороны полиции, и чиновников, и своих сельских властей, и попа, и помещика, и богатого мужика, и всякого барина, не упускавшего случая показать на их безответности, забитости и невежестве благородство своего происхождения. Одетые в солдатский мундир, крестьяне меньше всего думали о законности действий начальства, о защите своих прав.
Но те, кто думал об этом, бить себя не давали. Наш фельдфебель, сверхсрочнослужащий, алчный и жестокий, любимец командира полка, был неистощим в приемах вымогательства, особенно с новобранцами. Часов в одиннадцать вечера, когда усталые от службы и работ они улягутся, наконец, по своим койкам, с головой завернувшись в одеяла, чтобы хоть во сне уйти от мрачных впечатлений казармы, фельдфебель Онищенко, неизменно хмельной в это позднее время, обходил казарму с солдатским поясным ремнем в руке. «Кто у нас военный министр?» — спрашивал он новобранца, вытягивая его ремнем с тяжелой желез-


206  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ной бляхой на конце, и горе было тому, кто отвечал не сразу или невпопад. Подавленные всхлипывания несчастных долго не давали мне заснуть в эти ночи. Онищенко проделывал свою экзекуцию только над теми, кто не давал ему положенной мзды, то есть по крайней мере рубля при поступлении в роту.
Но однажды ему не посчастливилось. Новобранец Дубков, почувствовав удар, выхватил спрятанный под подушкой штык и с криком: «А вот я тебе покажу, кто у нас министер!» — бросился на него и минуть десять преследовал его кругом коек, пока не был обезоружен. Этот случай, прошел незамеченным, Онищенко доложить о нем не решился и обходы свои с этого времени прекратил. С тем же Дубковым был и еще случай. Учитель, недовольный исполнением ружейного приема, прошел по фронту своих солдат, награждая увесистой пощечиной каждого. При следующей команде Дубков выступил вперед и стал в выжидающей позе. «Ты что это?» — «А вот я подожду, не ударит ли меня еще кто-нибудь!» И Дубкова больше не трогали. «У него вольный дух есть», — говорили другие о Дубкове.
Институт унтер-офицеров был очень важен для обучения армии, поддержания в ней дисциплины и духа беспрекословной покорности. Унтер-офицером мог быть всякий солдат, прошедший курс учебной команды, где в течение семи зимних месяцев обучали письму, чтению, арифметике, закону божию, строю, уставам и обращению с винтовкой. Унтер-офицеры командовали отделениями и взводами. Уровнем своего развития, образованностью и своим служебным положением они мало отличались от обыкновенных солдат. Как «нижние чины», они разделяли со своими подчиненными тягости службы, суровость дисциплины и бесправность перед произволом офицеров. Они часто покрывали мелкие проступки своих солдат, бывая снисходительны по службе, когда это совпадало с их собственными интересами. Но, пользуясь своей властью в полном объеме, они могли при желании сделать положение своих солдат невыносимым мелочными придирками и мучительными требованиями на законном основании.


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
207
мешали этой массе противопоставлять себя корпусу офицеров, как единственным носителям власти.
Унтер-офицеры были, конечно, заинтересованы в своей доле власти, которая легко могла быть отнята у каждого из них по любому поводу, дорожили ею и старались извлечь из нее всю возможную выгоду. С другой стороны, офицеры, заинтересованные в том, чтобы армия была проникнута духом беспрекословной покорности, смотрели сквозь пальцы на самоуправство и жестокости унтеров, чтобы, ссылаясь на дисциплину, иметь оправдание своим собственным жестокостям. Этим объясняется непонятный для постороннего» наблюдателя факт, что солдатам едва ли не больше приходилось терпеть от своего же брата унтера, чем от офицеров
Молодые солдаты помещаются отдельно от старослужащих и первые четыре месяца состоят в ведении своих учителей. По установившемуся в казарме обычаю они исполняют все работы по хозяйству и уборке, и это, наряду с усиленными занятиями, действует крайне изнурительным образом. Свободного времени для них не существует. Их будят очень рано, часа в три-четыре, посылают на кухню или убирать двор. Однажды я слышал, как двое из них заявили, что они сначала напьются чаю, а потом пойдут на работу, но несколько увесистых оплеух дежурного их сейчас же вразумили. Обыкновенно им не приходилось есть до самого обеда.
Порядок дня в казарме таков: люди встают в шесть часов утра, чистят сапоги и амуницию, становятся на утренний осмотр, потом пьют чай, кто успеет, и выходят на прогулку. Утренняя прогулка была бы очень гигиенической и здоровой, если бы унтера не делали ее вредной и утомительной; они превращали ее в ученье с маршировкой, построениями и усиленным бегом. Бегом они особенно любили пользоваться, чтобы показать свою власть, а иногда как мерой наказания и поощрения к службе. Людей гоняли до того, что от шинелей валил пар в морозном утреннем воздухе. С восьми часов начиналось ученье в роте, гимнастика, ружейные приемы и строевые занятия. В это время приходят офицеры, ротный и один или два полуротных. Фактически следил за ходом занятий один ротный. Но так как в обучении солдата стрельба уже тогда занимала главное место, то он и занимался почти исключительно поверкой прицеливания и т. п. Младшие же офицеры вовсе ничем не занимались, и весь труд обучения молодых солдат лежал почти всецело на невежественных унтерах, слишком формально понимавших требования уставов.
Унтер-офицеры, часто преследуя цели, не имеющие


208
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ничего общего с задачами военного обучения, отнимали у гимнастики ее полезный характер и превращали ее в истязание. Приходилось наблюдать такие сцены: люди держат в каждой руке по винтовке, исполняя прием разведения и сведения рук, винтовка весит 10 и 3/4 фунта и после пяти  — семи раз разведения руки начинают у некоторых колебаться; учитель ободряет слабеющего бранью, а если это не помогает, заставляет проделывать прием его одного, когда другие отдыхают, пока руки несчастного не онемеют окончательно; но сверх того он еще получает какую-нибудь работу не в очередь на вечер.
Любимый метод истязания, с целью получить полтинник на водку, — это не предусмотренные никаким уставом так называемые «сорочьи прыжки», или «пеше по конному». Люди, низко присев и обнимая друг друга за талию, образуют живую прыгающую цепь. Кто скорее устанет и падает, на того сыплются удары, кто вошел в сделку с унтером, того на прыжки не ставят. При прыгании через барьер учитель становится возле с ремнем в руке и награждает ударом за каждый неловкий прыжок. Во все время ученья щедро раздаются оплеухи и не смолкает циничная ругань. Остервенение одного учителя дошло однажды до того, что он сбил солдата с ног и продолжал колотить его каблуками, приговаривая: «Жалуйся... всё равно убью!» — а присутствовавший тут же офицер отвернулся к окну, чтобы не быть свидетелем этой неловкой сцены, солдата унесли на койку.
Такое воспитание отражалось на молодых убийственным образом. Процент заболеваемости был среди них выше, чем среди старослужащих, случаи самоубийств были не редки.
К двенадцати часам утренние занятия кончались, и люди шли на обед. Солдатский обед, довольно вкусный и сытный, состоял неизменно из щей или супа и каши с салом. «Что сегодня было на обед?» — спрашивает однажды при мне командир полка проходившего по двору солдата. «Щи, и каша, в. в. б.». — «Какая же каша?» — «Крупяная в. в. б.!» — «Я спрашиваю, из чего она?» — уже гневно зарычал командир. «Так что из крупы, в. в. б.»,  — отвечал, выпучив глаза, совершенно ошалевший от испуга солдат. «Дурррак!» Эта маленькая сценка характерна для отношений между рядовым и командным составом старой царской армии. Полковник не понимал, что «крупяная» («из крупы») означало из гречневой крупы, иначе солдат сказал бы «пшенная» или «овсяная».
Неприятная особенность обеда заключалась в том, что


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
209
его приготовление, как и сервировка стола, были поразительно нечистоплотны. В столовой люди усаживались за длинные деревянные столы без скатерти, без всяких приборов; ложку, хлеб и, у кого есть, складной нож каждый приносил с собой. Каждые пять или десять человек ели из одного бака. Один из них получал от повара на всех мясо и за отсутствием тарелок раскладывал куски его по карманам шаровар, а частью нес в руках; из карманов мясо извлекалось на стол, крошилось на мелкие куски и опускалось в бак. Каша приготовлялась также неопрятно: крупа обыкновенно не мылась, поэтому в кашу попадала солома и всякая дрянь, от которой болели дёсна. Хлеб выдавался ржаной из несеяной муки, чаще всего плохо пропеченный в интересах хлебопеков. На ужин варилась кашица с признаками сала, но ели ее неохотно. Чай солдаты получали редко и в недостаточном количестве, лишь во время маневров, смотров и усиленных занятий.
Ротное хозяйство велось командиром роты и артельщиком из среды солдат. Рота выбирала четырех кандидатов в артельщики, один из которых и утверждался в должности, по усмотрению начальства. Выбранный ставил роте угощение в благодарность за доходную должность. Быть артельщиком и не «пользоваться», то есть не красть, казалось чем-то невероятным, невозможным. Что каждый артельщик непременно вор, в этом были убеждены и солдаты и офицеры. Хозяйство велось таким образом: ротный выдавал артельщику авансы, расходы по которым тот записывал в свою книжку. Эта книжка за подписью ротного ежемесячно представлялась командиру полка и лежала в основании всей ротной отчетности. Артельщик в сговоре с писарем, поваром и фельдфебелем отпускал продуктов меньше, чем полагалось по числу людей, а выписывал, конечно, полностью. Кроме того, он получал «комиссию» с мясника, с содержателя бань, с мастеров и торговцев, с которыми имел дела по покупкам для роты. Средний чистый «доход» артельщика был 25—30 рублей в месяц. Выбирался он на полгода, но мог быть вновь избран.
Ротный командир, конечно, всегда был в состоянии уличить его и отдать под суд, но у него или не было времени для этого, или он мирился с обычаем, или, чаще всего, брал взятку с артельщика под видом займа, или же записывал выданным аванс, которого в действительности не выдавал. Ротные командиры широко пользовались возможностью обкрадывать солдат и казну. Им не уступали и нестроевые офицеры: заведующий швальней крал сукно, пекарней — муку, заведующий общим хозяйством полка крал всё, что
14 М. Сильвин


210
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
было можно. Этим духом стяжания была заражена вся армия. В казарме обыкновенно обкрадывали только новобранцев. У меня таким образом пропали сапоги, галоши, чайник, полотенце и т. п. Ротный настоятельно советовал мне заменить кожаный чемодан деревянным ящиком, потому что чемодан, говорил он, разрежут и всё оттуда вынут.
Трудно было упрекать в этом солдата. Я скоро убедился, что без собственных денег не обойдешься на службе, если не хочешь сидеть под арестом. Мне выдали одежду, но воротник мундира не сходился, петлицы были грязны; шаровары в дырах, фуражка сидела блином. Пришлось всё переделывать, потому что иначе не выпустили бы в город и часто наказывали бы за неисправность в одежде. Пришлось заплатить портному. Нужно иметь ваксу и щетки, воск для чистки ремней и другую мелочь, даже сало для чистки винтовки приходилось покупать, потому что казенного не хватало, а за грязную винтовку — арест или служба вне очереди.
Из казенного холста не выходило и двух рубашек, а нужно было иметь по крайней мере три гимнастерки и кое- какое белье, — этого требовали; казенным холстом не пользовались и самые бедные солдаты, потому что он по грубости годился разве только на шитье мешков. Надо было стирать белье, а полковой прачечной у нас не было. Правда, каждому выдавались 1 рубль 70 копеек в год амуничных денег, но их не хватало даже на шитье порядочных сапог, а сапоги прямо горели на службе, особенно летом. Как-то поздней ночью зашел в роту дежурный по полку, щеголеватый офицер, — конечно пьяный. Обходя койки, считая людей, он заметил солдата, спящего без простыни, разбудил его. Узнав, что своей простыни у него нет, потребовал фельдфебеля, приказал ему дать солдату собственную простынь, накричал, выругался и со спокойной совестью удалился. Фельдфебель назначил солдата в караул вне очереди «за неприятность» и приказал, чтобы простыня была. А откуда взять ее солдату? Из дому деньги присылают редко, по рублю, по три — к праздникам. «Начальники» обкрадывали казну или своего же брата, остальные воровали где придется. Правда, солдат продавал хлеб, потому что трех фунтов, не съедал, но выручка от этого была очень невелика. Только тот, кто побывал в казарме, мог понять, во что действительно обходилась стране армия.
Воинская повинность считалась в России всеобщей, но пребывание в казарме убедило меня, что это было только формально правильно. Состоятельные молодые люди имели множество способов уклониться от повинности. Привилегия


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
211
образования, то есть опять же привилегия богатства, делала ее сравнительно очень нетяжелой и к тому же короткой, — в один или два года, против четырех или пяти лет для сыновей крестьян и рабочих. Солдаты смотрели на привилегированных недружелюбно, но особенно неприязненно относились они к вольноопределяющимся второго разряда, ограниченным и самодовольным, избравшим военную карьеру за непригодностью к какому-либо другому делу. Из полка они обыкновенно отправлялись в юнкерское училище, откуда через два года выходили офицерами. «Купили себе права за деньги», — говорили о них солдаты.
Правительство любило хвастнуть демократизмом армии, но она была насквозь пропитана духом классового антагонизма; противопоставление бедности и богатства чувствовалось в ней так же остро, как и вне ее. Офицеры, усердные проводники намерений правительства и ловкие пропагандисты идей монархизма и православия, старались замазать эти противоречия одинаково строгой для всех дисциплиной. Конечно, без дисциплины немыслима никакая армия. Но чему служила старая армия? Она была необходима для правительства и для господствующих классов как главная опора в борьбе с народом, сила для подавления его недовольства, как орудие завоевания новых рынков для промышленности и как синекура для дворянских сынков, занимавших хорошо оплачиваемые офицерские должности. Но у народа армия отнимала его лучшие силы, а давала ему только новые налоги, да разве еще пули и нагайки в моменты борьбы за свободу.
Свободное время, — как ни мало его, — всё же у старослужащих было, у молодых его совсем не было, всё их время уходило на службу и работу почти без передышки. Чтобы занять праздный ум солдат, начальство придумало для них развлечения: беседы со священником, книги для чтения, даже, раз или два в год, любительские спектакли. Книги читались и слушались очень охотно, но ротная библиотека, подобранная очень тенденциозно, из книг религиозно-монархического содержания, не удовлетворяла солдат. «Всё только и писано о том, как уставы соблюдать», — говорили грамотеи. Тем более жадно ловили они всякое свободное слово. Беседы с попом по праздникам отнимали свободное время и возбуждали крайнее отвращение; на них водили командами. Посещение церковной службы и говенье были обязательны в армии, но влияние церкви мало выигрывало от этого. Солдаты, как общее правило, были индифферентны к религии. «Чего нам молиться, за нас вся Россия молится», — говорили они. Казенные
14*


212
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
развлечения и церковь не содействовали смягчению нравов, не уменьшали ни воровства, ни пьянства.
Солдаты в огромном большинстве случаев — выходцы из народа, но долгое пребывание в специфических условиях казармы налагало на них особый отпечаток, создавало своеобразную психологию, привычки и воззрения, только им одним свойственные. Но солдат никогда не забывал связи с родной средой, ее интересы, волнения и надежды ему были понятны и близки. Он и на службе жадно ловил всякий слух, всякую мысль, имевшую отношение к жизни народной массы. По вечерам вокруг меня обыкновенно собирался кружок слушателей, и должен признать, что, кроме солдат из среды городских рабочих, наибольший интерес к этим беседам наблюдался среди унтер-офицеров, как людей грамотных и более развитых.
Однажды зашла у нас речь об участии нашего полка в подавлении рабочих волнений в Риге в 1899 году. Солдатам пришлось при этом два раза очищать улицу от толпы, действуя прикладами и штыками, и дать несколько залпов. «Как вам было не стыдно, — говорил я, — стрелять в безоружную толпу рабочих, волновавшихся только из-за того, что хозяева не хотели давать им плату, достаточную для жизни, а вы и рады случаю — и давай палить, где же у вас совесть?» — «Если бы не солдаты, — перебил меня вольноопределяющийся, сын банкира, нелюбимый в роте за высокомерие, — эта сволочь разгромила бы все магазины, мы спасли город». — «Не в том дело, — с досадой перебил его унтер-офицер, — мы разве рады были... мы замучились в эту неделю, только вернемся бывало в роту, не успеем пообедать, опять тревога... амуниции не снимали, так и спали с сумками. Первые два дня мы стояли на улице «смирно» с ружьем у ноги, но рабочие осыпали нас камнями, и передние шеренги возвращались домой с окровавленными лицами, а нам запрещалось отвечать на это даже ударом приклада; мы прямо остервенели от злобы, и, когда на другой день раздалась команда, некоторые, конечно, и тут метили в стену или трубу, но многие намеренно выбирали живые цели: убили даже какую-то старуху».
Рабочие во время стачек и демонстраций делали иной раз тактическую ошибку, встречая появление войск каменьями и кликами презрения: правильнее было разъяснять им их постыдную роль.
Солдаты, как общее правило, ненавидели офицеров. Это была ненависть непримиримая, укоренившаяся, объединявшая их всех. Она вызывалась тем, что офицеры в большинстве случаев не считали солдата за человека, смотрели на него,


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ  213
как на животное или как на вещь, не имевшую ни воли, ни самолюбия, ни сознания своего «я». Преобладали три типа офицеров: «заботливые», «безразличные» и «звери», или, по солдатскому выражению, «багрызлы». Багрызла не мог спокойно видеть солдата; он всегда находил повод подтянуть его, будь то в строю, на улице или в роте в свободное время; он не просто делал замечание о неисправности в форме одежды, о невнимательности или неумелости приема на ученье; он непременно при этом утомительно долго сквернословил, давал несколько оплеух, глумился и уже только после всего этого налагал взыскание обыкновенно в таких выражениях: «Фельдфебель, поставь его, мерзавца, под ружье, пока он не сдохнет там, собака!». Багрызла не мог допустить, чтобы солдат думал о чем-нибудь другом, кроме службы, кроме того, как бы лучше угодить начальству.
Багрызла не любил давать отпуска, отлучку в город. Он негодующе удивлялся, если видел, что солдат ест белый хлеб, купленный на собственные деньги. Он называл солдат дармоедами и был убежден, что казарма облагодетельствовала их. Он истязал своего денщика, он норовил каждого отдать под суд. Багрызла был ретив к службе, и если он ротный, — он мучил своих людей учениями; если он адъютант, — он заваливал работой писарей, а в свободное время держал их в карцере; если он заведовал мастерскими, — он был беспощадный эксплуататор.
Кстати, об этих мастерских.
Существовали они для обслуживания полкового хозяйства и имели отделения: ружейное, столярное, сапожное и швальню, где шили мундиры. Офицеры частенько делали заказы в мастерских, разумеется, без всякой платы за работу, а иногда и за материал. Мало этого: если заказ был исполнен дурно или не к сроку, мастера сажали под арест или лишали права отлучаться со двора на некоторое время.
Офицер «безразличный» обыкновенно пользовался некоторой любовью солдат. Он был ленив к службе, и на участь и даже на обучение вверенных ему людей обращал мало внимания; он был самоуверен на смотрах, не заискивал у начальства, не гнался за его благодарностью, он не тянул солдата, бывало даже, что не ругался вовсе, разве в виде ласки; «отец» — называли его в роте. Он проигрывал в карты солдатское жалованье и по два месяца не выдавал денежных писем, но он не отдаст под суд, даже если захватит спящим на посту, и в случае несчастья выручит из беды. Конечно, тем более самодержавен был его фельдфебель, тем меньше стеснялись унтера, тем хуже питались солдаты, потому что такой


214  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
офицер больше всего на свете не любил жалоб, но уж солдаты его не подведут, они «постараются» для него и на стрельбе и на смотру. Этот тип далеко не преобладал в офицерской среде.
Полной противоположностью ему был командир «заботливый». Каждый шаг своего солдата он подвергал тщательному контролю, утомительному по своей придирчивости и мелочности. Люди у него всегда были сыты, опрятно одеты и ограждены от злоупотреблений маленьких начальников; особенно следил он, чтобы не обижали молодых. И всё-таки его ненавидели. Встретив солдата на улице, он подробно расспрашивал, куда и зачем тот идет, и наводил справки о его знакомствах, если замечал при этом невычищенные сапоги, возвращал в роту; выдавая письма, каждое распечатает, прочитает вслух, подробно расспросит по поводу содержания и не отпустит без наставления.
В роте у него были развиты доносы и наушничество, он всегда формалист и зачастую жесток. Однажды такой «заботливый» офицер заставил солдата разуться, желая убедиться, чисты ли у него портянки, и приказал переменить их. На другой день он вспомнил об этом и, увидев, что солдат портянок не переменил, отдал его под суд за неисполнение приказания, суд приговорил виновного на десять месяцев в дисциплинарный батальон. Тот же командир не давал подолгу жить в денщиках, говоря, что человек избалуется и службу забудет, — денщикам тяжело было только у семейных офицеров, где он был и лакей, и нянька, и кухарка, и рассыльный, у холостых и одиноких было вольготно. Однажды он отдал приказ денщику Пахомову вернуться в роту. На другой день он спросил о нем, но перепутал фамилию и спросил Петрова, лежавшего в то время в лазарете. На вопрос, вернулся ли Петров, фельдфебель ответил: «Никак нет!» — «Пошли сейчас же за ним и приведи его, мерзавца, силой! Писарь, найди приказ!»
Но писарь, разумеется, не мог найти приказа о возвращении Петрова в роту, за что получил удар по голове. В это время Петрова привели из лазарета: «Чего изволите, в. в. б.?» Но не успел он договорить, как был сбит с ног и через несколько минут окровавленным унесен обратно в лазарет. Скоро капитан понял свою ошибку и пошел извиняться: «Ошибся, братец, что. делать, ты солдат и я солдат, оба мы служим», — и положил перед ним три рубля, но Петров денег не взял, а доложил обо всем старшему врачу. Тот подал рапорт командиру полка, но последний не мог возбудить преследование  против офицера, так как этим подрывалась бы дисциплина.


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
215
Полковой командир, не злой по природе, сам отдал однажды приказ о наказании пятьюдесятью ударами розог солдата, осмелившегося подать прошение об исключении его из разряда штрафованных не по команде, то есть прямо ему, минуя ротного командира. Представьте себе такую сцену: на вечерних занятиях словесностью солдат не может ответить толком на вопрос. «Дай ему по затылку!» — приказывает учитель соседу. И если он давал удар легонько, то немедленно сам получал удар уже настоящий. «Вот как надо бить, покажи-ка ему еще», — обращается учитель уже к первому, и я не знаю случая, когда подобное приказание не исполнялось бы.
«Почему вы не жалуетесь?» — спрашивал я. «Кому же жаловаться? Пойдешь к фельдфебелю, он тебе от себя прибавит, доложишь ротному, сам же окажешься виноватым, а если ротный и накажет обидчика, так уж этот впоследствии выместит, в гроб вгонит». Претензии и жалобы на офицеров допускалось заявлять устно и письменно на инспекторском смотру, который производился обыкновенно бригадным или дивизионным генералом не реже одного раза в год. Генерал спрашивал каждую роту отдельно, не имеют ли претензий, довольны ли пищей, не терпят ли обид и притеснений, всё ли в свое время получают, и, слыша неизменное: «Так точно!» и «Никак нет!» — генерал благодарил и, объяснив, что солдат не может быть недоволен, удалялся. Жалобы на этих смотрах заявлялись крайне редко, потому что обыкновенно они оставлялись без последствий. Денщик поручика Ш. заявил однажды, что его жестоко избил барин за то, что он недосмотрел за его собакой, пропадавшей двое суток, и в удостоверение побоев сослался на медицинское свидетельство полкового врача. В результате он был посажен на месяц под арест за неосновательную жалобу. Еще не досидел он своего срока, как обнаружилось, что поручик Ш. душевнобольной.
Условия моего личного существования в казарме сложились, однако, в конце концов не так плохо, как это было в самом начале службы. Видимо, полковое начальство в Риге скоро убедилось, что я вовсе не такой страшный зверь, как ожидали. Первое время меня вовсе не отпускали из казармы, затем стали выпускать на одиночную прогулку в город, но не иначе, как в сопровождении старого солдата, — не в целях, однако, полицейского наблюдения за мной, а для того, чтобы я не сделал ошибки при встрече с высшим начальством: вовремя стал во фронт перед кем это следует и т. д. Все в роте, начиная с ротного, были со мной учтивы, и скоро ротный предложил даже обучать его сына латин-


216
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
скому языку; мальчик приходил ко мне в роту почти ежедневно в свободное время, и я получал за это гонорар 5 рублей в месяц. Мало того, однажды на ученье командир батальона, отозвав меня в сторону, завел со мной продолжительный разговор, начав с извинения, что в строю он обязан говорить мне «ты». Он расспрашивал меня о моей личной жизни и, узнав, что я жду жену, выразил удовольствие по этому поводу, предлагал даже, чтобы О. А. остановилась у него на квартире, чему его жена будет очень рада, обещал посодействовать в подыскании для нее уроков, говоря, что и другие офицеры будут рады помочь ей. Он просил меня только забыть всё, что я знал раньше, и быть, особенно в казарме, лояльным.
Между тем служба в полку была беспокойная. В мае 1899 года в Риге были бурные волнения среди рабочих завода «Феникс» и других фабрик и заводов. Выступления рабочих носили настолько яркий революционный характер, что власти решили подавить их военной силой, а именно мой 115-й пехотный полк играл при этом главную роль. Начальство считало необходимым подогревать время от времени боевое настроение гарнизона, устраивало внезапные боевые тревоги, военные прогулки и малые маневры, в полном боевом снаряжений, в ближайших падях и лесах. Уже в бытность мою в полку появился приказ по корпусу с диспозицией на случай рабочих волнений в городе, где какая часть должна занять место, при каких условиях открыть огонь, отнюдь не стрелять холостыми патронами, причем артиллерия должна была стрелять картечью. Тем не менее, когда О. А. приехала, наконец, в Ригу, меня стали отпускать ночевать к ней. Еще до приезда О. А. я написал в разные города своим друзьям и просил их связать меня с их знакомыми в Риге.
Первые знакомства дали мне мои нижегородские друзья. От имени Н. А. Рукавишниковой явилась ко мне учительница А. К. Лаговская, оказавшаяся полезной при приискании комнаты для О. А., но безразличная во всех других отношениях. Несравненно более интересным был другой старый нижегородец, Лукомский, наборщик, уже привлекавшийся к дознанию в Нижнем и теперь работавший в Риге в одной из типографий. От него узнал я первые новости о состоянии социал-демократической организации в городе. Она была довольно широкой, и, в частности, профессиональные объединения, кассы взаимопомощи и т. п. были поставлены весьма солидно, насколько это было возможно в формах нелегального существования.
Лукомский дал мне и хорошую общую характеристику ра-


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
217
бочего движения в крае, особенностью которого было то, что в нем сказывался национальный антагонизм немцев и латышей, языковый и социально-экономический, устранить или сгладить который было одной из задач местной социал-демократической организации. Разговоры с Лукомским дали мне первые отрадные впечатления, настолько сильные по новизне их для меня, что, как я сообщал О. А., хотелось написать Ильичу или Ленгнику. Однако я пока не писал ни тому, ни другому, — может быть потому, что скоро нахлынула волна новых, еще более сильных впечатлений. Один из старых рижских деятелей, Стучка, бывший в ссылке в Вятской губернии, по просьбе Гурвича, написал обо мне своим товарищам в Ригу, они меня разыскали, и тут-то начались для меня откровения. Новые мои знакомые были Ковалевский и его жена, студент-политехник—по фамилии, кажется, Романенко, другой студент, которого фамилию совершенно не помню, но хорошо помню его конспиративное прозвище — «Минога», и его близкий товарищ Озол, стоявший ближе других к центру рижской организации.1
Они объяснили мне, что в Риге имеется латышская организация, представляющая собой революционное направление, что немецкая организация незначительна и маловлиятельна, что немцы в Латвии — преимущественно консервативные классы земельного дворянства и крупной буржуазии, что в провинции латыши, мелкие арендаторы, фермеры и сельскохозяйственные рабочие в противоположность немцам представляют собой демократию, а в городах латышская буржуазия начинает конкурировать с немецкой. Они объяснили мне, что немцы, как преимущественно господствующий класс, наложили печать своей культуры на всю общественную жизнь Латвии, что под влиянием экономического роста латышской буржуазии начинает пробуждаться в ней национальное самосознание, что приходится тратить не мало усилий при пропаганде среди немецких и латышских рабочих на преодоление национальных антагонизмов. Они рассказали мне также, что организация имеет много разветвлений, что кружки пропаганды имеются на многих фабриках и заводах в разных частях города, в том числе в Московском фор- штадте,2 где требуются русские пропагандисты. Что касается интересовавшего меня вопроса о связях с заграницей, то
1 Озол был впоследствии членом с.-д. фракции во II Гос. думе, эмигрировал после ее разгрома и ареста с.-д. депутатов в 1907 г. После Октябрьской революции в течение многих лет состоял юрисконсультом нашего Амторга в Нью-Йорке. Настоящая фамилия «Миноги» была Зутис. (Прим. автора.)
2 Московский форштадт — один из районов г. Риги.


218
В. И. ЛЕНИН, В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
в этом отношении дело обстояло не так хорошо, как мне хотелось бы, были, конечно, более или менее регулярные сношения, были возможности наладить транспорт литературы и быстро, почти беспрепятственно переправлять людей через границу. Но в общем, рижская организация была того же типа, как и наши русские «Союзы борьбы» того времени: интеллигентский кружок в центре, сеть пропагандистов, рабочие кружки на многих заводах в Риге и соседних городах.
То, что мы называли агитацией, — распространение листков, стимулирование стачек, — не являлось у латышей ударным пунктом. Но организация была довольно широкой, и ее развитию способствовал элемент национальной борьбы в латышском народе против немецкого засилья. Засилье это сказывалось во всем. В деревнях задавали тон бароны — землевладельцы, в городах — немецкие капиталисты, промышленники и торговцы. Преобладающим языком в Риге был немецкий, по-русски говорили сравнительно немногие. Латыши стремились продвинуть свой язык и в общественную жизнь и в периодическую печать, которая была в значительной степени также немецкой. Русское правительство из опасения сепаратистских течений в немецких слоях населения относилось терпимо к национальным стремлениям латышей и не подвергало особому надзору латышские культурно-национальные организации. До известной степени объединяющим органом всех такого рода организаций и учреждений было в Риге Латышское стрелковое общество, при котором были библиотека, читальня, общество хорового пения, устраивались лекции и концерты. Мои новые знакомые водили меня на собрания этого общества, где было удобно встречаться и обсуждать свой дела с членами социал-демократической группы. Новые товарищи объявили мне, между прочим, что они рады будут моему сближению с ними еще по одному соображению: у них недоставало людей для пропаганды среди русских рабочих, которых в Риге было немало (концентрировались они главным образом на фабриках и заводах Московского форштадта).
Я решил, что Владимиру Ильичу с его планами организации партийного центра будет небезынтересно установить связи с Ригой, близкой к границе, и познакомиться с одной из национальных социал-демократических организаций, о которых, кроме Бунда, мы тогда были мало осведомлены.
О. А. привезла мне псковский адрес Владимира Ильича, который она проездом через Москву узнала от Анны Ильиничны. Анна Ильинична просила ее, между прочим, устроить через Ригу побег за границу одной девицы, проживавшей в Витебске. О. А. заезжала в Витебск, и побег удачно состоял-


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
219
ся при содействии рижанина Ковалевского, фамилии бежавшего товарища я не помню.
Полагая, что Владимира Ильича должны особенно интересовать быстрые нелегальные сношения с заграницей, я написал ему, предлагая приехать в Ригу и обещая некоторые новости. Я просил Владимира Ильича приехать в воскресенье, когда я бываю «дома», так, чтобы он вечером того же дня мог выехать обратно, — предварительно я условился с латышами о свидании.
Было часов двенадцать дня, когда Владимир Ильич в мягкой фетровой шляпе, в перчатках и с тросточкой, одетый вполне джентльменом, появился на пороге нашей комнаты. Это было в апреле на пасхе. Я спросил, скоро ли он нас нашел, Владимир Ильич сказал, что нашел без затруднений и, только желая проверить свой немецкий акцент, поговорил с полисменом и остался очень доволен, — поняли друг друга прекрасно. Приготовляя чай, я вспомнил, что гостя надо покормить, и собрался в лавочку. «Как по-немецки ветчина, Владимир Ильич?» — спросил я. Он сказал. За завтраком я передал ему свои впечатления от рижских товарищей, упомянув и о связях с заграницей. Владимир Ильич заметил, что это, конечно, важно, в особенности ввиду его новых планов, и он посвятил меня теперь в эти планы создания за границей неуязвимого организационного центра и общерусской социал-демократической газеты, на почве ведения и распространения которой должна будет сформироваться партия. Узнав, что он собирается за границу всерьез и надолго, я был очень разочарован. «Но вы будете оторваны от страны, от движения, вы видите, что произошло с Группой «Освобождение труда»,  —  она в конце концов стала для нас в организационном отношении почти ничем; не важнее ли здесь работать над созданием партии?»
Владимир Ильич развил мне свои соображения подробнее, но моя меланхолия не рассеялась от его аргументов.
Владимир Ильич попробовал взять меня юмором: «Съездить один раз в ссылку — это можно, но ехать туда второй раз было бы глупо; за границей мы будем более полезны». И он выразил уверенность, что при содействии старых и новых товарищей дело заграничного центра упрочится и что во всяком случае это единственно правильный курс, который теперь необходимо взять.
Мы отправились затем к латышам. Свидание состоялось, как я предположил, в квартире «Миноги», одного из главных членов рижской организации, известного мне под этой конспиративной кличкой. Не знаю, была ли это его собственная квартира, или он, тогда студент политехникума, снимал


220
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
комнату, но только кабинет его, где ожидал нас также и Озол, оказался очень комфортабельной комнатой, да, впрочем, «Минога» и всегда своим костюмом и манерами производил впечатление состоятельного человека. О. А. не хотела было идти с нами, но Владимир Ильич сказал:. «Пойдемте все вместе». По-видимому, в этой квартире жил еще кто-то из товарищей, потому что, познакомив Владимира Ильича с Озолом и «Миногой», мы с О. А. вышли в другую комнату, не желая без надобности присутствовать при разговоре, чтобы не смущать латышей большим обществом и дать им полную возможность говорить без утайки о самых конспиративных предметах. Однако, как после сказал мне Владимир Ильич, ничего особо секретного не обсуждалось, так что я напрасно старался со своей конспирацией. При этом вышла одна неловкость. Представляя Владимира Ильича, я назвал его своим другом, умолчав о его имени. К моему удивлению и возмущению, оба латыша, протянув руку Владимиру Ильичу, тоже не назвали себя. Улучив минуту, я подошел к «Миноге». «Почему вы не назвали ему своей фамилии?» — «Но ведь и он не сказал нам своей». Так и прошло это свидание безыменным.
Оно не дало сколько-нибудь существенных результатов. Прежде всего, латыши не были непосредственно заинтересованы солидной постановкой транспортов заграничной литературы. Популярной, то есть предназначенной для широких масс, нелегальной литературы на латышском языке за границей не издавалось, а немецкие социал-демократические издания, как «Vorwärts», «Die Neue Zeit»1 или издания Группы «Освобождение труда», провозились студентами и другими интеллигентами при легальном переезде границы в карманах и в багаже, часто и без особых затруднений. Вопрос этот таким образом отпадал. Постановка кружковой работы, хорошо известной Владимиру Ильичу пр другим городам, не представляла здесь ничего оригинального. Его в то время едва ли не более всего занимал вопрос, в какой мере среди социал-демократической интеллигенции наблюдалась тенденция к «критике» и «исправлению» марксизма, — как в отношении экономических проблем, так и по линии гносеологии, теории познания и пересмотра философских положений марксизма.
Бернштейн своей книгой «Voraus setzunges Socialismus»
1 «Die Neue Zeit» («Новое время»)  —журнал германской социал-демократии с 1883 по 1923 г. После смерти Ф. Энгельса со второй половины 90-х гг. журнал являлся проводником каутскианских взглядов, систематически печатал статьи ревизионистов. В годы первой мировой войны поддерживал социал-шовинистов.


В. И. Ленин в период посещения им Риги


222
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
внес большую путаницу в головы нашей марксистской молодежи. Бернштейнианство отразилось практически на нашем движении ослаблением революционного духа в некоторых кругах, образованием и усилением разных антиреволюционных течений, «экономизма» и др. С другой стороны, в том же направлении действовал и призыв «назад к Канту», пропаганда идей Маха и Авенариуса. Между тем положение вещей требовало концентрации всего внимания и всех усилий на борьбе за неурезанные лозунги революционной социал- демократии. Беседа Владимира Ильича с латышами скоро и перешла на эти, главным образом, вопросы, приняв, преимущественно, теоретический характер.
Часа через полтора мы все трое покинули дом. Я заметил, что при выходе из подъезда на улицу Владимир Ильич зорко оглянулся по сторонам. Движение было быстрым, но таким характерным, до такой степени мне знакомым, что я рассмеялся. Улыбнулся и Владимир Ильич. Он заметил мне потом, что, конечно, стоило познакомиться с этими людьми, но насчет практической полезности этого знакомства особенно обольщаться не следует. Вечером того же дня он уехал в Псков. По понятным причинам нигде в переписке Владимира Ильича нет никакого упоминания об этом визите, но, вероятно, и Ковалевский (работал одно время при нашем торгпредстве в Ревеле) и Озол (кажется, был нашим юрисконсультом в Амторге) могут это припомнить.
Владимир Ильич, конечно, не упустил случая поговорить с латышами о важности общерусской газеты и необходимости издания ее за границей. Разговор об этом имел и некоторые практические результаты. Н. К. Крупская в своих воспоминаниях сообщает, что первыми транспортерами «Искры» в Россию были латыши Роллау и Скубик; Роллау в 1907 году был расстрелян одной из карательных экспедиций, Скубик скоро отошел к социалистам-революционерам.
Когда появилась «Искра», она произвела первыми же номерами большое впечатление на латышскую социал-демократическую интеллигенцию, и знакомцы Владимира Ильича не только помогали ее доставке в Россию с разными оказиями, но и старались поставить это дело более широко, получением нелегальных транспортов морским путем, выгружая их в море с приходивших в Рижский залив пароходов и подвозя на лодках к берегу в укромных местах, — как передавала мне вдова покойного Стучки. Этот путь скоро, однако, провалился. Латыши таким образом вышли из своей обособленности, в которой они до тех пор горделиво пребывали, не доверяя организационным силам русских товарищей.


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
223
Здесь я еще раз убедился, насколько Ленин был одарен способностью увлекать, импонировать, внушать веру и преданность к себе и к поставленной им цели. Эту его способность увлекать, внушать к себе беспредельное доверие, наполнять чувством беззаветной преданности к общей цели — всё это я не раз имел случай наблюдать и в отношении целых групп и отдельных лиц. Это огромное обаяние, эта власть над сердцами и умами отдельных лиц и широких масс обусловлены были полным забвением собственных личных интересов, исключительным служением одной великой цели — освобождению человечества.
Очаровав латышей, которые не могли не поддаться влиянию его сильного ума, организационного таланта и широты замыслов, Владимир Ильич сам сохранил навсегда симпатии к ним, в особенности с ростом социал-демократического движения в Латвии, вскоре приобревшего широкий размах. С 1904 года латыши стали издавать свой центральный орган, и первым редактором «Цины» («Zihna» — «Борьба») 1 был Озол, один из участников свидания с Владимиром Ильичем в 1900 году. Жена Ковалевского передает, что когда на Лондонском съезде в 1907 году А. М. Горький представил Ленину ее мужа Ковалевского, упомянув при этом, что он латыш, Ленин улыбнулся и сказал: «Я помню, ведь я в 190.0 году был в Риге в квартире Ковалевского». Ковалевские были, однако, в те дни в отъезде из Риги, и переговоры происходили не в их квартире, но в том же доме по Елизаветинской улице, № 18, по той же лестнице, где они жили, но этажом ниже. Когда в 1910 году в июле вышел юбилейный сотый номер «Цины», Владимир Ильич дал для него статью. Он писал:
«...социал-демократия Латышского края, будучи по своему составу наиболее пролетарской и руководимая преимущественно самими рабочими, уже совершила требуемый объективными обстоятельствами переход  к выработке особой тактики и разрешению организационных задач затянувшегося периода контрреволюции. Во время революции латышский пролетариат и латышская социал-демократия занимали одно из первых, наиболее важных мест в борьбе против самодержавия и всех сил старого строя».2
Как ни казалось нам несомненным, что визит ко мне Владимира Ильича не был прослежен, это, по-видимому, всё- таки было не совсем так. Очевидно, его не упускали из виду.
1 Газета «Zihna» («Борьба») начала издаваться в 1904 г.; до 1919 г.  — центральный орган латышской социал-демократии, с 1919 г. — орган коммунистической партии Латвии.
2 В. И. Ленин. Соч., т. 16, стр. 235.


224
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
На мне, по крайней мере, это отразилось очень скоро. Владимир Ильич приезжал в начале апреля. В конце этого месяца я должен был принимать присягу на верность службе. Я уже обдумывал, каким бы способом мне увернуться, от этой процедуры, заболеть, что ли, как вдруг неожиданное обстоятельство вывело меня из затруднения самым неприятным для меня образом. Меня вызвали к командиру полка, который вдруг спросил: «Как вы, высланный по высочайшему повелению в Сибирь, могли оказаться в Риге?». Я объяснил, что и ссылка в Сибирь и переезд мой в Ригу состоялись без всякого с моей стороны желания. «По требованию департамента полиции, — продолжал командир, — вы должны быть немедленно отправлены обратно в Сибирь, в Ачинск, где будете ожидать дальнейших распоряжений, отправляйтесь сегодня же».
Я едва успел написать обо всем этом ближайшим по расстоянию друзьям, в том числе Владимиру Ильичу.
В своем письме Марии Александровне от 6 апреля Ленин сообщает:
«Вчера получил письмо от М. А.: пишет (от 4. IV), что завтра или послезавтра едет (с О. А.) опять в Сибирь, — военное начальство переменило еще раз место его службы. Обещается прислать из Ачинска новый адрес».1
Я возвращался в Сибирь не таким свободным человеком, каким ехал в Ригу. Воинский начальник отправил меня этапным порядком с партией солдат, отбывавших наказание в рижской военной тюрьме за общеуголовные и специально военные преступления и возвращаемых теперь в свои воинские части. Никаких кормовых или проездных денег никому из нас не выдавалось, и следовали мы от одного города до другого под конвоем вооруженного отряда, который и сдавал нас ближайшему воинскому начальнику. Так мы и проследовали из Риги в Двинск, затем в Витебск, Смоленск, Вязьму, Тулу. Грязные, голодные, усталые, приходили мы в казарму и рады были, когда, наконец, нам приносили хлеба и бак со щами; и мы, не евшие иной раз больше суток, вытаскивали из-за голенища свои деревянные ложки и жадно лакали, как голодные псы, отвратительное хлебало. Грязь, насекомые, усталость, голод, грубые окрики начальства делали это путешествие более ужасным, чем что бы то ни было другое, испытанное мной в жизни раньше или после того. Мое терпение дошло до предела, когда, пробираясь ранним, еще холодным утром по улицам Тулы, я обратился к конвойному унтер-офицеру, объясняя ему, что я, собственно, не
1 В. И. Ленин. Соч., т. 37, стр. 216.


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
225
преступник, а почему-то высылаюсь на место службы на положении арестанта. «Есть у вас деньги?» — спросил он конфиденциальным тоном. «Деньги есть». — «Так что же вы это! Доложитесь сейчас же в Управлений старшему писарю, это будет стоить вам три рубля». Я выругал себя мысленно, как это я раньше не подумал об этом.
Интересно было, конечно, познакомиться с военным этапом, но, пожалуй, довольно впечатлений!
По приходе в казарму я потребовал, чтобы меня немедленно провели к старшему писарю. Господин старший писарь еще спал, когда я вошел к нему в комнатку, и, разбуженный мной, встретил меня очень сердито. В двух словах я объяснил ему положение. «Рубль!» — «Согласен». — «Дадите деньги, когда получите аттестат». Я ушел, не веря себе, — так всё оказалось просто. На другое утро офицер формировал партию под перекличку старшего писаря. Я был вызван к столу и получил «аттестат», с которым мог ехать бесплатно одиночным порядком. Тут же я украдкой хотел дать писарю рублевую бумажку, но он прошептал, нагнувшись к моему уху: «Не надо, там ваши кормовые остались». Кормовых причиталось мне рубля полтора, тем не менее я был совершенно подавлен бескорыстием писаря. Разыскав своего унтера, я повел его в какой-то не первоклассный трактир, где за 20 копеек мы получили порцию жирнейших щей и распили полбутылки. Вечером я сел — впервые за всё время этого путешествия — в пассажирский поезд в настроении несколько приподнятом.
По дороге в Ачинск я заезжал в Омск, где по окончании ссылки устроились на службе Старковы и Лепешинские, и в Тайгу, где Кржижановский был теперь начальником депо. Товарищи встретили меня приветливо, и я отдохнул у них на перепутье. Они с жадным интересом слушали мои рассказы о России, всей душой туда, по-видимому, рвались, одобряли Ильича и завидовали ему.
И вот я опять в прежней ачинской казарме. Мое появление здесь было полной неожиданностью. Одно было очевидно, что бежать от службы я не собирался. Добродушный старик полковник недоуменно спрашивал: «Что же мне с вами делать? Оставаться у меня кадровым солдатом вы не можете, вас куда-нибудь назначат». Я попросил разрешения поселиться на частной квартире, что мне и было позволено. Приехала О. А., и мы сняли комнату на постоялом дворе. Мы завели знакомства на переселенческом пункте. Там были врач, фельдшерица, заведующая хозяйством, оказавшаяся сестрой П. А. Красикова, — все очень милые, почти свои люди. Там же на пункте познакомились мы и с
15 М. Сильвин


226  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
одним старым ссыльным, землевольцем Ромасем, случайно заброшенным в Ачинск/
В мире между тем происходили события немаловажного значения. Англо-бурская война, дело Дрейфуса и восстание боксеров в Китае волновали умы даже ачинских обывателей. В июле атмосфера внезапно сгустилась тучей. В одно прекрасное утро мы мирно сидели за кофе, как вдруг в дверях появилась фигура солдата: «Тебя воинский начальник требует». Оказывается, объявлена мобилизация запаса всех сибирских областей. «Вы должны нам помочь», — говорил мне полковник, и я принялся работать в его канцелярии с утра до поздней ночи, составляя списки запасных и помогая формировать эшелоны. Все обыденные воинские занятия были оставлены. Казарма, весь ее обширный двор и прилегающие улицы, полные народа, напоминали жужжащий улей, потревоженный чьим-то вторжением. Мобилизация проводилась, по обыкновению, неразумно.
Были призваны сразу все возрасты до сорока трех лет, и эшелоны отправлялись прямо на Дальний Восток, где и вливались в расположенные там кадровые части. Неразбериха была невероятная. Люди разных родов оружия, кавалеристы, артиллеристы и даже моряки направлялись в пехотные части и т. п. Мне скоро бросилось в глаза одно обстоятельство: писаря нашей команды, которых я всех хорошо знал, обзавелись вдруг массивными серебряными портсигарами, кольцами с камнями, у старшего писаря появились даже золотые часы. Дело в том, что фактически от них зависело зачислить ли запасного в ближайший эшелон, или отложить это до неопределенного момента. И многим купчикам действительно удалось таким путем досидеть до конца, когда мобилизация была закончена, — так же внезапно, как была объявлена, — и оставшиеся запасные были распущены по домам. Если даже я заметил это, то не могли же не заметить господа офицеры. Думаю, что и им кое-что перепало. О нашем добрейшем полковнике еще до мобилизации говорили мне солдаты, что деньгами он не берет, — разве только когда родители просили оставить сынка в местной команде, но если ему приносили холстины, вышитые полотенца, или даже сотню-другую свеженьких яиц, он не отказывался.
Неясно, какие цели преследовало военное министерство, объявив в Сибири полную мобилизацию, когда всем было понятно, что соединенных сил великих держав на юге Китая было более чем достаточно для подавления боксеров. Сибирское офицерство было, во всяком случае, очень довольно событиями: подъемные, прогонные, суточные, ускоренное дви-


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ  227
жение по службе, повышение в чинах — всё это было заманчиво и многообещающе, тем более, что никаких, собственно, военных опасностей не предвиделось. Мобилизованные крестьяне, оторванные от полевых работ, с трудом сдерживали негодование. Ударила мобилизация и по мне. По распоряжению главного штаба (очевидно, просто не знали, что со мной делать и куда меня определить) меня должны были немедленно отправить на театр военных действий.
На другой же день я отправился в Красноярск, где резервный батальон, развернутый в полк, готовился к походу. «Там наш полуротный Е., — сообщили мне писаря, — хороший человек, направляйтесь прямо к нему и просите зачислить вас в его роту». Я так и сделал. Е. отнесся ко мне тем более благосклонно, что его брат был политический. Полк стоял в лагерях за городом, и Е., назначив меня писарем в своей роте, предложил мне и жить вместе с ним, в его бараке. Хотя по закону я должен был отбывать повинность в строю и не мог быть ротным писарем, он укрывал меня, и я не выходил на ученье, кроме как на стрельбище. В поход он вооружил меня охотничьей берданкой, с которой я едва не попался.
Для пополнения офицерского состава в сибирские полки прислали много офицеров из Европейской России, — дворян, отличавшихся от своих более демократических сибирских коллег и своими понятиями и манерами. Солдаты-сибиряки, не знавшие ни крепостного права, ни дворянского самовластия, смотрели на них с плохо скрываемой ненавистью. В походе, едучи с солдатами в том же телячьем вагоне, я сдружился с ними. Почва для пропаганды при объяснении разных общественно-политических событий и явлений была благодатная, и я говорил без устали. Я стал очень популярен среди них. Воинский поезд тащился медленно по горам и равнинам Забайкалья, было скучновато, и солдаты обыкновенно усаживались близ меня и просили: «Ну, С., заливай», то есть рассказывай им что-нибудь. Я читал им что-то вроде политических лекций, а иной раз пересказывал разные беллетристические произведения — «Фауста», драмы Шекспира, романы Тургенева, даже «Ревизора» — и эти пересказы имели не меньший успех, чем уроки политграмоты.
После продолжительной остановки в Иркутске мы миновали Читу и Петровский завод и докатились до Сретенска. Дальше железной дороги еще не было, и мы пошли походным порядком, делая по двадцать  —  двадцать пять верст в день, через два в третий дневка. Сначала дневки были в казачьих станицах Амурского казачьего войска, откуда все
15*


228
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
способные носить оружие мужчины были усланы по мобилизации.
Однажды на такой стоянке услышал я из своей избы необычайное волнение на улице, крики «ура», шум и гам. Выбежав, я увидел беспорядочную толпу солдат, что-то кричавших и бросавших в воздух фуражки, лица у всех сияли радостью. «Что такое?» — «Кончилась война!., домой теперича». Потянулись мы обратно берегами угрюмой Шилки, через забитый войсками Сретенск, на Красноярск.
Гарнизон Красноярска расформировался после боксерского похода (за участие в котором я в числе прочих получил медаль «в память»); строились новые обширные казармы, баня, прачечная, цейхгауз, склады и пр. Была образована особая строительная комиссия, в которую и назначили меня писарем. Мой предшественник, уволенный в запас, очевидно, был человек умный и, состоя в дружеских отношениях с подрядчиками, не без пользы для себя, сообщал им секретные сведения об утвержденных расценках работ и пр. Писарь строительной комиссии был фактически ее управделами, потому что комиссия из трех офицеров, собиравшаяся еженедельно, ограничивалась в большинстве случаев подписанием заранее заготовленного мной журнала или протокола. Я получал теперь жалованье 3 рубля 60 копеек в месяц  — неслыханное для простого солдата.
О. А. приехала в Красноярск, сняла комнату, и ночевал я большей частью у нее. Однажды привалила к нам большая компания. Это были мои старые товарищи, возвращавшиеся из ссылки в Россию: Ф. В. Ленгник, А. С. Шаповалов, Григорьева (фабричная работница, старая народоволка), с ними еще несколько человек из местных ссыльных: Гуковский, Ряховский и др. Свидание было очень дружеское, теплое. Всё это не осталось незамеченным жандармами, и вскоре по отъезде моих друзей меня вызвали к командиру полка, который, давая понять, что он тут ни при чем, сказал, что по требованию жандармов должен запереть меня в казарме, по крайней мере на 4 месяца, — без права отлучки и с несением всей строевой службы. Этим кончилась моя писарская работа.
Красноярская колония ссыльных разрослась в это лето неимоверно, главным образом за счет студентов, высылавшихся сюда пачками после студенческих волнений весной 1901 года. Осенью, однако, О. А. уехала в Петербург, и, оставшись в Красноярске один, я теснее сблизился с местными ссыльными и стал частым гостем в трех семейных домах: Тютчевых, Гуковских и Ряховских. У тех или других из них и собирались обыкновенно ссыльные. Сюда же заходили при-


В КАЗАРМЕ. ПОСЕЩЕНИЕ В. И. ЛЕНИНЫМ РИГИ
229
езжавшие временно в Красноярск из разных мест Енисейской губернии, а также и товарищи, возвращавшиеся в Россию по окончании ссылки. Среди них я помню Панина, Энгберга, Ефимова, Яковлева, Ростковского, Лежаву, Гедеоновского, Сухомлина и др. Здесь я увидел первые номера «Искры», заставившие меня признать, что, пожалуй, Ильич был прав в своих заграничных планах. Новинки нелегальной литературы и свежие политические новости из жизни столиц и промышленных центров попадали сюда довольно быстро, и я скоро почувствовал себя с новыми моими знакомствами в приятной мне атмосфере политических интересов. Понятно, что социалисты-революционеры группировались больше вокруг старого народовольца Н. С. Тютчева, социал-демократы тяготели к Гуковскому и Ряховскому, но программные разногласия не мешали тому, что все мы чувствовали себя как бы одной семьей. Из молодежи, я помню, были здесь эсер Колосов, социал-демократы Барабанщиков, Жолткевич и др. Иной раз мы делали общие прогулки за город, хаживали и на охоту, за зайцами и тетеревами.
С отъездом О. А. у меня снова не оказалось своего угла, где я мог бы несколько прийти в себя, почитать что-нибудь и отдохнуть от одуряющей казарменной обстановки, которая иной раз была невыносима. Не всегда удобно было идти к товарищам. Правда, у. Гуковского 1 была большая квартира в шесть комнат, но приятнее было в тесном жилище Ряхов- ских,2 всегда согретом сердечной теплотой хозяев. Николай Андреевич, которого мы прозвали «понимаю» за его привычку в разговоре постоянно повторять это слово, всегда был оживлен и занят какой-нибудь теоретической проблемой, которую с жаром и принимался обсуждать при моем появлении у него, — и это рассеивало мое подчас невеселое настроение.
Незадолго до окончания моей службы мне в канцелярии полка было объявлено об истечении срока ссылки с правом избрания местожительства «повсеместно» в России... за исключением тридцати девяти губернских и промышленных центров. Я тут же решил не считаться с этим ограничением и ехать, раздобыв нелегальный паспорт, прямо в Петербург.
1 Исидор Эммануилович Гуковский привлекался в 1898 г. по делу «Рабочего знамени» в Петербурге. После Октябрьской революции был наркомом финансов, член ВКП(б). Умер. (Прим. автора.)
2 Н. А. Ряховский привлекался по делу воронежской социал-демократической организации, впоследствии доцент Сельскохозяйственной академии, член ВКП(б). Умер. (Прим. автора.)


230
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Наконец моя служба кончилась. Я свободен. Я еду вольным человеком в пассажирском вагоне, как все. Я не должен искать глазами начальство и тянуться перед ним; ем, сплю, курю, говорю, когда и где мне вздумается. И впереди передо мной—Россия, моя страна, мой народ с его стремительно бегущей жизнью, полной многогранных интересов, страданий, борьбы и надежд.
Первый город на моем пути, где я остановился и нашел надежных друзей, был Самара.


ГЛАВА XIV
РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»
С тех пор как мы в начале 90-х годов начали свою работу кротов, могильщиков буржуазного строя, прошло десять лет. После тюремных мытарств и ссыльных скитаний большинство из нас вернулось теперь опять к революционному делу. В жизни страны произошли за это время крупные перемены. Капитализм
развивался стремительно, охватывая всё шире и глубже внутренний рынок, осваивая естественные богатства юга, уголь и руды, проникая на Дальний Восток, реорганизуя Урал, всюду ломая и староотеческие приемы эксплуатации и патриархальные формы мышления. Еще в 90-х годах загребущие руки московских фабрикантов не мешали объявлению Владивостока порто-франко, и я лично с удивлением видел в казачьих станицах на Шилке и Амуре мешки из-под пшеницы с клеймами маньчжурских и американских фирм и незнакомой формы земледельческие орудия, топоры, молотки, пилы, ножницы и другие домашние инструменты, для которых теперь были уже поставлены таможенные барьеры.
В Туркестане те же московские фабриканты, Коншин и другие, положили твердые основы капиталистического возделывания хлопка. Вырастало Баку, прокладывая дорогу применению жидкого топлива в промышленности и транспорте, лихорадочно строились новые железнодорожные пути, развивался речной и морской транспорт. Расширялся и внешний рынок. Русские ситцы, керосин, сахар и прочее проникали уже не только в Персию, Маньчжурию и Афганистан, они стали знакомы и европейским странам. Там, где для основания нового производства не хватало собственного капитала, привлекался иностранный. Золотое денежное обращение упрочилось. Старозаветный купец с его смирением перед


232  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
дворянством и обращенными к престолу мольбами о «воспособлениях», уступал место по-европейски образованному, знакомому с современной техникой коммерсанту «независимого» образа мыслей.
Изменения, вызванные прогрессом техники в социальной структуре общества, отражались и в быте. По прибытии в 1902 году в Петербург после ссылки я, посещая квартиры старых знакомых, был удивлен в особенности двумя вещами: электрическим- освещением, заменившим прежние керосиновые лампы в домах, и телефоном. Наряду с этим, шло применение газа для кухонных плит и ванн, центральное отопление, лифты, развитие водопроводной и канализационной сети в больших городах, — всё это, конечно, лишь в буржуазных кварталах; рабочие жилища по-прежнему скорее напоминали логовища троглодитов, чем обиталища людей эпохи «цивилизации». На улицах появились легковые автомобили, пока еще, впрочем, очень редкие. Вошли во всеобщее употребление пишущие машины в конторах и ротационные в типографиях. Фонограф развился в граммофон; делало первые, еще робкие завоевания кино (кинематограф как публичное зрелище впервые появился в Петербурге в зиму 1895/6 года).
Не менее значителен был сдвиг и в области сельского хозяйства. Низкие цены 90-х годов были забыты, рост промышленных центров предъявлял всё больший спрос на продукты питания, увеличился и экспорт зерновых продуктов за границу, быстро развивалось возделывание промышленных растений: льна, свекловицы, подсолнуха и пр., повысились арендные цены, сокращалась всё более доля испольщика-крестьянина в урожае. Безмерное увеличение эксплуатации беднейших крестьян, наделы которых не обеспечивали им минимума, необходимого для физического существования, порождало озлобление и вызывало то там, то тут еще смутно осознанные проявления лютой классовой вражды, борьбы за землю и свободу. Под влиянием высылаемых из столиц социалистически мыслящих рабочих борьба эта стала приобретать всё более осмысленные формы и сделалась явлением, угрожающим для существующего строя.
Огромная перемена произошла и в росте численности и классового самосознания рабочей массы. Рабочий старого типа, «тихоня», как характеризовал его Тургенев в своей «Нови», сохранился разве только в самых медвежьих углах. Еще в 90-х годах либеральный публицист «Русской мысли», захлебываясь от восторга, писал:
«Русский фабричный рабочий — это могучая и покорная сила, при помощи которой быстро растет, развивается, крепнет наше фабрично-заводское производство. Он смыш-


разъездной агент «искры»
233
лен, без всяких претензий, довольствуется малым и работает, как вол, — за ним, как за каменной стеной, всякое промышленное предприятие».1
Этот приятный русскому либералу образ теперь исчез. Забастовки, проводимые со спокойной выдержкой и твердой настойчивостью в требованиях, ясно формулированных, стали заурядным явлением в промышленных районах. К рабочим механических заводов и текстильных фабрик в борьбе за экономические требования присоединились теперь углекопы, железнодорожные рабочие, торговые служащие и всякого рода рабочие неквалифицированных специальностей, включая чернорабочих. Уже в 1897 году правительство вынуждено было издать закон, ограничивавший рабочий день, — правда, одиннадцатью с половиной часами, — в большинстве случаев не исполнявшийся фабрикантами. Волны рабочего движения всё ширились, и, что самое важное, выступления масс еще чаще сопровождались теперь политическими требованиями, и это политическое движение выливалось в форму уличных демонстраций.
В их организации, в формулировке лозунгов, в появлявшихся в связи с ними листках видна была направляющая рука социал-демократии, вернее, отдельных социал-демократических групп, видимо еще не объединенных общим центром, лишенных общего руководства, единого плана действий, единой программы. Отсутствие партии как всероссийской организации чувствовалось всеми.
Между тем, наряду с социал-демократией, формировались и крепли буржуазные политические партии, либералы и социалисты-революционеры. Последние стали приобретать популярность как пропагандой среди крестьян и рабочих, так и, в особенности, отважными террористическими покушениями. О либералах же, несмотря на попытки группировок земской оппозиции и на издание за границей под редакцией Струве нелегального органа «Освобождение»2, всё еще можно было сказать словами Достоевского: «Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить». Всё же политическая спячка русского «общества» 80—90-х годов сменилась уже периодом политического возбуждения, развивавшегося
1 К. Тумский. Рабочие на фабриках и промыслах. Журн, «Русская мысль», 1894, № 4, стр. 53.
2 «Освобождение» — двухнедельный журнал либерально-монархической буржуазии; издавался за границей в 1902—1905 гг. под редакцией П. Б. Струве. «Освобожденцы» составили позднее ядро главной буржуазной партии в России — партии кадетов.


234
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
в ближайшие годы в широкое и действительно революционное общественное движение.
Владимир Ильич, еще будучи в ссылке, предвидел это политическое пробуждение масс и обдумывал предстоящую роль социал-демократии в начинавшемся движении, ее ближайшие задачи и пути объединения разрозненно работавших групп, кружков и комитетов в единую мощную партию. Между тем как Струве носился с пропагандой идеи, что «социальная катастрофа исчезла из реалистической точки зрения», Владимир Ильич считал, что именно такая «катастрофа» должна быть руководящей целью движения. Еще в ссылке в статьях, предназначенных «Рабочей газете»,1 которая должна была выходить по постановлению первого съезда, в статьях, своевременно не увидевших света, Владимир Ильич ясно формулировал наши задачи.
На первом месте стояла здесь разработка революционной теории, так как крепкой социалистической партии не может быть, если нет революционной теории, объединяющей всех социалистов; затем шла выработка партийной программы в целях организации классовой борьбы пролетариата и руководства этой борьбой, конечная цель которой — завоевание политической власти пролетариатом и устройство социалистического общества. При этом, по мысли В. И. Ленина, пролетариат должен явиться гегемоном, вести за собой на ближайших этапах борьбы другие борющиеся со старым порядком вещей общественные классы. Возможность этого обусловливалась прежде всего тем, что стихийная, разрозненная борьба рабочих и социал-демократических группировок отдельных местностей должна была превратиться в организованную борьбу единой политической партии.
Средством создания такой централизованной партии должна явиться газета, связанная со всеми местными группами, которая одновременно должна быть и трибуной и аудиторией, куда должны стекаться все материалы и корреспонденции; она должна отражать все моменты движения и руководить им, она должна поэтому правильно и систематически доставляться во все местности. Вокруг такой газеты и на почве ее распространения и создается связь между комитетами, создается широкая, крупная и гибкая
1 «Рабочая газета» — нелегальный орган киевской группы социал-демократов. В 1897 г. было издано два номера газеты. I съезд РСДРП признал «Рабочую газету» официальным органом партии. После съезда, вследствие полицейского разгрома типографии и ареста делегатов съезда, газета не выходила. О попытках возобновления ее издания см. В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 187—189.


разъездной агент «искры»
235
организация профессиональных революционеров, скелет партийной организации. Общерусская политическая газета, с ее обличениями экономического и политического развала отживающего строя, проникающая при посредстве пролетариата в крестьянство, в широкие низы народных масс, должна быть народной политической газетой и вместе с тем базисом всероссийской партийной организации, которая положит конец существующему кустарничеству социал-демократической работы. Эти же мысли Владимир Ильич развивал и позже на страницах «Искры» в статье «С чего начать?» и в особенности в своей книге «Что делать?», вышедшей в начале 1902 года и сыгравшей огромную роль в организации партии.
По возвращении из ссылки в начале 1900 года Владимир Ильич, сговорившись с Мартовым и Потресовым, кратко сформулировал на псковском совещании ближайшие задачи органа, выяснил отношение к возможным еще тогда союзникам, Струве и Туган-Барановскому. Заручившись денежной поддержкой предприятия со стороны А. М. Калмыковой и обеспечив кое-какие другие нерегулярные источники денежных средств, связавшись с некоторыми группами и отдельными лицами в разных городах, Ленин выехал за границу. Идейные традиции Группы «Освобождение труда», на которых воспиталось целое поколение революционных социал-демократов, были близки и ему, и не было спора о том, что Группа «Освобождение труда» целиком войдет в редакцию. Но Владимир Ильич учитывал сложившуюся десятилетиями эмиграции психологию Группы, ее оторванность от движения, неизбежную тяжеловатость и медлительность работы ее членов и полагал, что главная тяжесть работы будет лежать на нем и его молодых товарищах, — при деятельном сотрудничестве Плеханова, Засулич и Аксельрода. Однако он встретил здесь неожиданное и упорное противодействие, едва не потушившее «Искру» в самом ее начале.
В записке-памятке «Как чуть не потухла „Искра”?»,— опубликованной посмертно в 1924 году, набросанной Владимиром Ильичем под свежим впечатлением переговоров с Группой «Освобождение труда» в августе (сентябре) 1900 года об организации «Искры», о составе редакции, о месте издания газеты и прочем, Владимир Ильич с чувством глубокой горечи говорит об абсолютной нетерпимости, неспособности и нежелании Плеханова вникать в чужие аргументы. «Мою «влюбленность» в Плеханова, — пишет он в этой заметке, — тоже как рукой сняло, и мне было обидно и горько до невероятной степени. Никогда, никогда


236
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Первая полоса газеты „Искра“
в моей жизни я не относился ни к одному человеку с таким искренним уважением и почтением... ни перед кем я не держал себя с таким «смирением» — и никогда не испытывал такого грубого «пинка».1
Соредакторство было для Плеханова, по-видимому, равнозначащим единоредакторству. «Быть пешками в руках этого человека мы не хотим»,2 — заключал Владимир Ильич.
Остальные же члены Группы «Освобождение труда», по образному выражению Потресова, «несли ярмо плехановщины с героизмом рабов», и когда один из этих «рабов», Л. Г. Дейч, попробовал примирить стороны, советуя Ленину и его группе смириться перед ультиматумами Плеханова, открыто признать свое подчинение ему, а там, дескать, дело покажет, как сложатся отношения, Владимир Ильич не стал с ним и говорить и только, переглянувшись с Потресовым, произнес: «Мм... да».
Плеханов слишком остро чувствовал свою роль идейного вождя российской социал-демократии, свое значение уче-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 4, стр. 315—316.
2 Там же, стр. 317.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»
237
ного и писателя, свое обаяние блестящего публициста, быть может, несколько преувеличивая всё это, и во всяком случае смотрел на себя, как на центральную фигуру всякого партийного начинания и как на безусловный авторитет в вопросах теории и тактики. Он вдруг почувствовал, что «ученик» его, Ленин, как будто хочет выйти из-под его влияния. Он уже готовился, как главный редактор, распределять отделы, назначать темы статей и прочее, как вдруг ему преподносят готовый план, определенные тактические задачи и обнаруживают в вопросах теоретических и организационных самостоятельность, какую он не привык видеть в своих товарищах. Эти товарищи, П. Б. Аксельрод и В. И. Засулич, были людьми несравненно меньшего калибра и свыклись со своей ролью спутников большого светила.
Помимо психологических и вообще личных мотивов, осложнявших отношения между старыми и молодыми членами редакции «Искры», надо отметить еще одну черту старых, в особенности Плеханова: неверие в творческие, действенные силы российского пролетариата. На длинном пути своей революционной деятельности Плеханов и его друзья пережили уже много горьких разочарований: изолированность от народных масс «Земли и воли», бесплодность героической борьбы народовольцев, превращение европейской социал-демократии из партии революции в партию соглашателей. Им всегда казалось, что Ленин слишком укорачивает путь от полуфеодальной абсолютной монархии к коммунистической революции, что ограниченному в своем политическом сознании и в своих целях российскому пролетариату он подсовывает задачи преждевременные, непосильные и недостижимые для него в ближайшем будущем.
В этом отношении члены Группы «Освобождение труда» разделяли, по-видимому, впечатление А. М. Калмыковой, беззаветно преданной «Искре» и Ленину, но под старость ставшей несколько наивной в своих суждениях. Она пишет, что в Пскове «Владимир Ильич прочел нам статью, написанную им для первого номера. Говорил он от имени рабочей массы, пролетариата, и когда я высказала ему свое удивление, что он говорит от имени той массы, которой еще не существует (Калмыкова, очевидно, хотела сказать «которая так не думает». — М. С.), он отвечал: „Она проникнется убеждением, что она уже есть, что это ее слова и требования”». 1
1 А. М. Калмыкова. Отрывки воспоминаний. Жури. «Былое», 1926, № 1, стр. 78—79.


238  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Как бы то ни было, возникшие трения были пока преодолены. Владимиру Ильичу удалось даже перенести редакцию «Искры» подальше от Женевы, в Мюнхен, а затем в Лондон, чтобы не быть слишком связанным влиянием своих более тяжеловесных коллег. Из всех трех стариков Засулич оказалась самой живой и восприимчивой к новым темпам работы и открывавшимся перспективам. Она всё время жила с молодыми в самом пекле редакции. «Посмотревши сквозь окошечко «Искры» — не газеты, а ее обстановки — на настоящее революционное движение, я уже не помирилась бы с работой впотьмах», — писала она А. Н. Потресову.
Началась работа по строительству партии.
В этом отношении положение вещей к началу 1902 года сложилось очень трудное. Некоторые опорные пункты у «Искры» были. Прежде всего были два надежных стационарных пункта. В Пскове сидел Лапоть (П. Н. Лепешинский); туда можно было направлять людей за явками, адресами, паролями, там можно было устраивать встречи, вести переговоры; пункт был удобен сравнительной близостью к границе и соседством с Петербургом. Но роль Лаптя, несмотря на всю ответственность ее, была все же пассивна. Менее пассивным был другой, также немаловажный стационарный пункт, — Самара, где жили Кржижановские и Ленгник, обслуживавшие Поволжье и связанные до некоторой степени с Саратовом через Барамзина («Эмбрион») и с Нижним, где были старые знакомцы Ильича, Пискуновы и Малченко. Более акгивным центром был Киев, где Крохмаль и Басовский, связанные со многими местами промышленного юга — Екатеринославом, Одессой, Полтавой, Харьковом (через Л. Н. Радченко) — организовали транспорт «Искры», координировали действия с «Южным рабочим», пытались не без успеха вести работу по объединению на платформе «Искры» на всем юге. В Петербурге был С. И. Радченко. В Смоленске жил член «Северного союза»1 Любимов (Марк). Были, кроме того, «лошади» (Л. Б. Красин, Л. Е. Гальперин и др.), через которых шли связи с Кавказом, где обрисовывались возможности приобретения солидной типографской техники.
Другой важный технический пункт был в Кишиневе — тайная, на ходу, типография «Акима» (Гольдмана), перепе-
1 «Северный рабочий союз» — социал-демократическая организация искровского направления. Создан в Воронеже в 1900 г. группой: ссыльных с.-д. Его деятельность распространялась на Ярославскую, Костромскую, Иваново-Вознесенскую и Владимирскую губернии.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ <ИСКРЫ»
239
чатывавшая между прочим «Искру». Кроме того, в Москве сидел, хотя и мало себя проявлял пока, доверенный человек «Искры» — «Грач» (Бауман). Он пытался связать Москву с Киевом, но попытки эти скоро кончились его арестом. С подмосковной областью, с Иваново-Вознесенским районом он не успел связаться, а между тем работа в этом направлении могла бы дать важные результаты ввиду образования «Северного рабочего союза», располагавшего значительными личными силами. Деятельным работником там был наш товарищ по ссылке, Н. Н. Панин, обосновавшийся в Иванове. Кроме него, из старых товарищей входили в «Союз» еще М. А. Багаев и В. А. Носков, познакомившийся в Уфе с Владимиром Ильичем и к 1902 году бывший уже за границей. Деятелями «Союза» были также Варенцова, Любимов, Карпов, Стопани, Костеркин, Кардашев, Щеколдин, Кедров, Горн и другие, — я называю только тех, с кем мне лично приходилось иметь дело. Еще раньше, в 1901 году, в «Северном союзе борьбы» работал старый питерец Бабушкин, хорошо информировавший «Искру» о положении дел в районе своими корреспонденциями из Кохмы, Гуся, Иванова и других пунктов. Несмотря на эти рассеянные по разным местам деятельные силы, не было налицо той живой, подвижной организации, которая являлась бы постоянной связью между отдельными пунктами, создавала бы новые ячейки и звенья цепи и сплачивала бы всё это вокруг «Искры».1
К концу 1901 года вышло уже тринадцать номеров «Искры», но распространение ее шло из рук вон плохо. Организовать правильно действующую сеть распространителей не удавалось. В 1901 году посчастливилось приобрести двух очень ценных сотрудников, как потом стали называть, «агентов» «Искры», Ногина и Андропова, но к осени они вкупе с Цедербаумом провалились. На смену им последовательно приходили другие: «Аркадий» (И. И. Радченко), «Бродяга» (М. А. Сильвин), «Гурвич» (Дан), «Зайчик» (Окулова), Краснуха, Доливо-Добровольский, «Игнат» (Красиков) и др. Но весь аппарат был явно недостаточен и непрочен. Частые провалы нарушали преемственность работы и обрывали связи. Транспорты «Искры», кроме как «путем Дементия» (Басовского, через Теофиполь) и отчасти Таршиса (район Ковно), не достигали назначения. Путь на
1 Автор воспоминаний слишком пессимистически оценивает деятельность искровских организаций в силу незнания состояния их работы в 1901 г. До января 1902 г. он находился на службе в армии в Сибири, не принимал участия в партийной работе, не знал, что делается в искровских организациях.


240
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Батум не налаживался, не осуществился и путь на Варде.
Работа большей частью шла силами старых испытанных товарищей, уже побывавших в ссылке, но они оказались тяжеловесны и малодеятельны. Неподвижно сидел Лапоть, мало признаков жизни подавали самарцы. И. И. Радченко писал в «Искру» незадолго до своего ареста в августе 1902 года:
«Я в Соню (Кржижановского) влюблен, и мне обидно за нее — год она проворонила, продремлет и еще один... А как Лапоть (Лепешинский)? Довольно бы и ему отдыхать. Жизнь уходит вперед... усиленной работой и всякий мало просуществовавший сделает много...» 1
Наиболее жизненными в начале 1902 года оказывались киевляне, но связей с ними ни у самарцев, ни у Лаптя не было. Л. Н. Радченко была в Харькове и держала связь с киевлянами, но дни ее были уже сочтены. С. И. Радченко в Петербурге был по-прежнему тяжкодум и неповоротлив. Л. Б. Красин еще только начинал сколачивать организацию на Кавказе.
Как мало еще было сделано для осуществления организационных идей «Искры», как велик был недостаток в людях и как трудно было найти подходящих агентов, видно из письма Владимира Ильича: «„Слишком легко агенты набирались” Да, но мы ведь не творим себе «человеческого материала», а берем и не можем не брать, что дают. Без этого нам жить нельзя. Едет человек в Россию, — говорит, хочу для «Искры» работать — честный и преданный делу. Ну и едет, конечно, и идет за «агейта», хотя никто из нас никогда сего звания не раздавал. И какие же у нас средства проверять «агентов», руководить ими, ставить на иные места? Да мы сплошь и рядом даже писем добиться не можем, — и в 9 случаях из 10 (я говорю по опыту) все наши здешние предположения о будущей деятельности «агента» летят к чорту на другой день по переезде границы, и агент работает, как ему бог на душу положит. Поверьте, я буквально теряю всякую веру в здешние предположения, маршруты, планы и проч., потому что заранее знаю, что это ни к чему. Нам «приходится» биться как рыбе о лед, делая (за неимением других людей) не свое дело. Ведь чтобы назначать агентов, смотреть за ними, отвечать за них, объединять и руководить на деле, — для этого надо везде бывать, летать, всех видеть, на самом деле, на работе. Для этого нужна артель практических организаторов и вожаков, а ведь
1 Переписка «Искры» с представителями организационных комитетов. Журн. «Пролетарская революция», 1928, № 6 (77)—7 (78), стр. 101.


разъездной агент «искры»
241
у нас нет их, т. е. есть, конечно, но мало, мало, мало... Ведь в этом все горе наше. Ведь когда посмотришь на нашу практическую бесхозяйственность, — то злишься часто до потери работоспособности, и только одно утешает: значит, жизненное дело, если растет и явно растет несмотря на весь этот хаос. Значит, перебродит — и хорошее вино будет».1
Вот в эту атмосферу неперебродившего вина и попал я по возвращении из ссылки в самом начале января 1902 года.
Найдя в Самаре Ленгника и Кржижановских, я заявил им о своем желании немедленно ввязаться в работу по линии «Искры». Было решено написать об этом в редакцию, а в ожидании ответа посидеть мне в Самаре. Я остался, поселился у Ленгника и засел за свою книжку «В казарме», которую конспиративным путем переправил для напечатания в «Искру». Осматриваясь среди старых и новых знакомцев в Самаре, я увидел, что здесь было много сил, не находящих себе применения. Никаких связей с местными рабочими не было, да и вряд ли стоило заводить их: Самара была в то время совершенно непромышленный город. Между тем здесь, кроме Кржижановских и Ленгника, были еще В. П. Арцыбушев, Кранихфельд и его жена, Н. О. Цедербаум, Газенбуш и семья Ульяновых, в которой на Дмитрия Ильича и Марию Ильиничну можно было вполне рассчитывать, как на активных членов организации. Арцыбушев, старый землеволец, с львиной головой и бородой Карла Маркса, несмотря на свой уже почтенный возраст, относился к нашим планам и предположениям с пылким энтузиазмом юности. Кранихфельд, прозванный «подушечкой» за свой тихий нрав и малоподвижный меланхолический темперамент, был также очень предан движению, и полученное им только что наследство, помнится, 10 000 рублей, полностью отдал на дело «Искры». Кроме них, были еще и другие, сочувствующие и готовые оказать посильную поддержку делу объединения партии: Шлихтер, тогда еще почти посторонний, предоставлял свою квартиру для ночевок нелегальных и оказывал другие частные услуги; Груздь, статистик, обладавший прекрасным голосом, добывал нам адреса для переписки; писатель Скиталец (С. Г Петров), плохо разбиравшийся в программах, был дружески ко всем нам расположен и др.
«Искра» получалась нерегулярно и с большими опозданиями. Даже в Красноярске, откуда я приехал, ее получали чаще и в больших количествах. Переписка с редакцией была малооживленной и плохо налаженной, да и не о чем было писать в редакцию самарцам, мало связанным с центрами работы: Киевом, Москвой, Петербургом, «Северным сою-
1 В. И. Ленин. Соч., т. 34, стр. 90.
16 M. Сильвин


242  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
зом». Даже Поволжье не было объединено ими, если не считать редких и случайных сношений с Барамзиным в Саратове и с Пискуновым в Нижнем. Кржижановский сообщил мне немногие доступные ему сведения о зачатках организации, о том, что «Папаша» (Литвинов) в Харькове, что в Пскове сидит «Лапоть» (Лепешинский), образуя собой такой же «центр», как он, Кржижановский, в Самаре, и — самое интересное — о том, что единственным деятельным и подвижным работником, стержнем всего ожидаемого объединения является разъездной агент «Искры» «Аркадий».
О киевском кружке Басовского—Крохмаля, как и о «Северном союзе», самарцы не имели представления. При таком состоянии организации, при полной ее несвязанности и совершенной неоформленности нет ничего удивительного, что когда получилось, наконец, примерно в середине января письмо из редакции, приглашавшее меня, Ленгника и Кржижановского за границу на совещание, или, как мы поняли, на конференцию работников, — мы отнеслись к этому предложению совершенно отрицательно. Нам казалось, что сначала было необходимо хотя что-нибудь сделать, заложить сколько-нибудь прочные основы «Искры» в России.
На случай, если бы я не поехал за границу, редакция предлагала мне выехать в Псков и увидаться там с «Аркадием». Это была уже определенная директива, которой я и решил следовать. Но перед этим мы устроили пленарное совещание, на котором решительно взяли инициативу внутренней (в России) организации «Искры» в свои руки. Совещание состоялось где-то за городом в железнодорожном доме, в котором Кржижановский имел квартиру. На нем присутствовали: Г. М. и З. П. Кржижановские, Ф. В. Ленгник, Д. И. Ульянов, М. И. Ульянова, В. П. Арцыбушев, Газенбуш, М. А. Сильвин и Кранихфельд.1 Решено было избрать Центральный Комитет с постоянным местопребыванием нескольких его членов в Самаре. Секретарем ЦК была избрана З. П. Кржижановская и помощником ее М. И. Ульянова. В Самаре должны были оставаться Кржижановские, Газенбуш и Кранихфельды. Д. И. Ульянов должен был ехать на юг (вскоре он уехал в Одессу, где и был арестован в сентябре 1902 года), Ленгник — в Киев (уехал туда осенью того же года), Арцыбушев — на Урал (уехал в Уфу); Сильвин («Бродяга») и Радченко («Аркадий») оставались на ролях разъездных агентов. Все названные товарищи были избраны в состав ЦК с присоединением к ним Л. Н. Радченко
1 З. П. Кржижановская, упустившая мое имя в своем сообщении об этом совещании, ошибочно упомянула Г. Окулову, которая в это время была в Киеве.  См. Ленинский сборник, т. VIII, стр. 221. (Прим. автора.)


разъездной агент «искры»
243
и шести членов редакции «Искры». Всё это было довольно скороспело и даже наивно, но, нам казалось, необходимо было начать именно с этого, то есть с образования ядра, вокруг которого можно было легче и быстрее сгруппировать публику и объединить связи, чем вокруг отдаленной редакции. Вменено было в обязанность, всем членам ЦК возможно чаще сноситься с секретариатом в Самаре, информируя его о своей работе. В отношении местных комитетов и организаций было постановлено следующее:
«Каждый член Ц.К., являясь в данное место, должен стремиться к приобретению там наибольшего влияния и иметь конечной целью присоединение данного комитета к организации «Искры» и к признанию ее партийным органом. Для этого он: 1) входит автономно в местную группу, предлагая ей услуги по доставке литературы, газеты, по печатанию прокламаций, заявлений и пр., 2) если, несмотря на все усилия, Комитет остается враждебным — он образует свою собственную группу и свой местный комитет».1
Другим важным вопросом было отношение членов «Искры» к местным органам печати. Успехи «Южного рабочего»2 и «Рабочей мысли» на севере, их большая роль в деле организации движения на пространстве обширных районов, их работа по пропаганде социал-демократических идей, выдвижению и проработке вопросов тактики были неоспоримы, и при далеко еще недостаточной замене всего этого руководства «Искрой» эти органы имели для местных работников огромное значение, и самая идея их была столь популярна, что каждая местная организация мечтала о своем органе. Уральцы пытались издавать «Пролетарскую борьбу»,3 «Северный рабочий союз» собирался выпускать свою газету, даже нижегородцы задумывались о том же. Для нас, конечно, всего важнее было обеспечить гегемонию «Искры» в руководстве движением, всеобщее признание ее программной и тактической линии, объединение вокруг нее. Мы постановили поэтому:
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 223.
2 «Южный  рабочий» — социал-демократическая непериодическая газета, издавалась нелегально в Киеве группой того же названия с января 1900 по апрель 1903 г. Всего вышло 12 номеров. Группа «Южный рабочий» признала «Искру» руководящим органом на словах, а на деле преследовала свои особые планы и отличалась неустойчивостью. Большинство руководящего состава группы впоследствии стало меньшевиками.
3 «Пролетарская борьба» — сборник «Уральской социал-демократической группы». Авторы этого сборника стояли на позиции «экономизма», отрицали необходимость создания самостоятельной политической партии рабочего класса, считали, что политическую революцию можно совершить путем всеобщей стачки, без вооруженного восстания.
16*


244
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
«...относиться отрицательно к существованию местных органов и стараться сосредоточить все силы для прочной постановки общепартийной группы, как единственного средства к практическому и теоретическому объединению действующих групп».1
Протоколы нашего совещания были составлены 3. П. Кржижановской и отосланы ею в «Искру». Письмо дошло по назначению, но, очевидно, было перлюстрировано, так как копия его нашлась потом в архивах департамента полиции.
Для редакции «Искры» сообщение о нашем совещании было большим и радостным событием. Владимир Ильич услышал в нем действенный отклик на свое дело со стороны старых друзей, на преданность и революционное рвение которых он мог положиться.
«В'аш почин, — писал Ленин в Самару, — нас страшно обрадовал. Ура! Именно так! Шире забирайте! И орудуйте самостоятельнее, инициативнее — вы первые начали так широко, значит и продолжение будет успешно!»2
Вскоре после того я выехал в Псков, где должен был встретить «Аркадия». По дороге я заехал в Москву, куда Кржижановский дал мне явку к «Грачу» (Бауману), также агенту «Искры». Разыскать его оказалось нелегким делом. Все явки и адреса были перепутаны, неточны: или лицо, указанное в адресе, вовсе там не проживало, или его фамилия была совсем иная. Один из старых товарищей, через которого шла конспиративная переписка, жаловался мне по этому поводу: «Уж на что у меня чисто русская и вполне понятная фамилия — Шестопалов, — так нет, пишут на конверте «Жистопалову». Паспорта у меня не было, кроме своего, выданного мне еще в Минусинске и неудобного для прописки в гостинице, так как проживать в Москве я не имел права. Пришлось искать приюта у личных знакомых, но люди обывательского круга были так сдержанны и мало любезны, что после первых же попыток я решил их больше не беспокоить. И. И. Скворцов, не стоявший тогда близко к делу, направил меня в какой-то книжный магазин на Никитской, откуда барышни позвонили по телефону своему приятелю, присяжному поверенному, нельзя ли сегодня вечером прийти к нему «повинтить»; это было условным паролем насчёт ночевки приезжему, которая и была мне приготовлена в Денежном переулке, но Денежных переулков оказалось в Москве четыре, и я долго разъезжал по городу,
J Ленинский сборник, т. VIII, стр. 223.
2 Доклады социал-демократических комитетов Второму съезду РСДРП, ГИЗ, М.—Л., 1930, стр. 41.


разъездной агент «искры»
245
пока нашел пристанище. Наконец через Лосеву, фельдшерицу Екатерининской больницы, я добрался до Баумана. Впечатление от беседы с ним было угнетающее. По его словам, вся социал-демократическая организация в Москве была почти что фикцией, местная работа замерла. Комитет не подавал признаков жизни и совершенно не в состоянии был парализовать влияние в рабочей среде зубатовщины с ее многочисленными, солидно поставленными разветвлениями Московского союза механических рабочих; «Искра» получалась редко, распространялась мало, да и то главным образом среди интеллигенции.
На днях он, Бауман, собирался поехать в Киев, чтобы наладить с помощью киевлян снабжение Москвы «Искрой».
Я сообщил Бауману о нашем самарском совещании. Он рассказал мне о положении дел в Киеве и усиленно рекомендовал туда съездить, дав мне явку к «Деду» (З. Г. Френкелю). Я уехал из Москвы с тяжелым чувством, с впечатлением полнейшего развала. Это впечатление безнадежности положения вещей в Москве в 1902 году надолго осталось и у Баумана. Оно отразилось и в его докладе Второму съезду партии о московском социал-демократическом движении.
«В то время, — читаем мы в этом докладе, — как социалистическая агитация и пропаганда с каждым годом захватывает всё большее и большее количество городов, проникает даже в самые глухие провинциальные уголки, вызывая те или иные рельефные проявления роста классового самосознания пролетариата, — в Москве, в одном из самых важных промышленных центров, нам резко бросается в глаза постепенное ослабление и даже, пожалуй, полное уничтожение социал-демократического влияния на рабочую массу... Первые номера «Искры», доставленные сюда по заказу комитета, приходится распространять хотя бы только среди интеллигенции при помощи — о, позор! — социалистов-революционеров, так как всякие следы социал-демократов исчезли на несколько месяцев... На заводы и фабрики газета попадает случайно и в ограниченном количестве...» 1
Неудивительно, что, когда Бауман в октябре 1905 года воочию увидел политическое пробуждение московского пролетариата, с его массовыми выступлениями на улицах, с его непреклонной решимостью нанести, наконец, смертельный удар самодержавию, он, только что вышедший из тюрьмы, с присущим ему пылом революционного энтузиазма, бросился в самую гущу борьбы.
1 Доклады социал-демократических комитетов Второму съезду РСДРП. ГИЗ, М.—Л., 1930, стр. 110—111. 122, 123.


246
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Заехав дня на два в Нижний повидаться с родными (въезд в этот город мне также был воспрещен), я отправился в Петербург, очень желая не миновать Иваново-Вознесенского района, но никаких явок или адресов в «Северный союз» ни в Москве, ни в Самаре я получить не мог, и единственным знакомым человеком во всем районе был для меня В. В. Старков, служивший инженером на какой-то ткацкой фабрике близ Шуи, адрес которого мне на всякий случай дал Кржижановский. Из разговора с ним я понял,— в чем я, по-видимому, был неправ,— что от дела он стоит в стороне и о положении вещей в районе и вообще в России совершенно не осведомлен. Это было не совсем так, и Старков, видимо, проявил в отношении меня излишнюю осторожность, потому что уже в конце февраля он был арестован и отвезен в Петербург.
В Петербурге я нашел С. И. Радченко совершенно изолированным от местной организации, находившейся всецело во власти рабочедельцев. По моим настояниям, он, однако, нашел мне доступ в комитет и устроил свидание с одним из его членов, инженером Аносовым, заранее предупредив меня, что из этого свидания ничего не выйдет. Действительно, все мои старания убедить Аносова в исключительной необходимости поддерживать «Искру», объединить на ее платформе отдельные комитеты и на почве распространения этой общерусской газеты организовать партию, разбились об его упорное и тупое недоброжелательство к «диктаторам». В отношении общеискровских дел Степан Радченко был занят тем, как бы восстановить порвавшиеся с арестом Ногина и Цедербаума транспортные связи (вероятно, Таршис) на западной границе для получения «Искры». В Харьков заезжать он мне решительно не посоветовал, говоря, что там тоже пустое место и что Л. Н. Радченко ожидается в Петербург. Таким образом, я здесь и не нашел никаких зачатков общерусской организации, а между тем, будучи у жены за Невской заставой в районе Обуховского завода, где она работала домашней учительницей в доме инженера Яковлева, я слышал в кругу знакомых ее патрона, — людей, по своей профессии близких к рабочей массе, — что политические интересы вместе с духом растущего возмущения и протеста приобретают в этой массе широкую и благодатную почву, что настроение масс боевое, что наблюдается среди них сочувствие социалистам-революционерам, но это последнее наблюдение зависело уже, конечно, от точки зрения наблюдателей. Во всяком случае, Петербург обманул все мои ожидания. Но праздным занятием было бы скулить и падать духом. Я направился в Псков.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»
247
В Пскове я поселился на иждивении старого товарища по ссылке, П. Н. Лепешинского, в его квартире, поджидая «Аркадия»., Здесь» в Пскове, жили в то время Красиков, Куделли, Стопани и еще много других. Делать им всем здесь по линии партийной работы было нечего, если не считать того, что у Лепешинского было бюро по сношениям с «Искрой», через которое шла переписка. В Пскове, удобном своей близостью к столице, жило много других поднадзорных, в том числе Пешехонов, у которого бывали журфиксы, где собравшаяся публика дебатировала злободневные вопросы партийных разногласий и где блистал своим едким остроумием Красиков, увлекая иные пылкие сердца. У Лепешинских собиралась своя более тесная группа; брат его и тот же Красиков играли на скрипке, в общем, жизнь там была по-провинциальному бездеятельной и сонной.1
Явился «Аркадий». Мы устроили с ним совершенно сепаратное совещание, на котором прежде всего установили тот факт, что оба мы разъездные агенты «Искры» и члены образованного в Самаре ЦК» о проблематичном характере которого у нас не было спора. Затем «Аркадий» рассказал о разгроме на юге и о провале пути Дементия (Басовского), который необходимо было во что бы то ни стало возобновить, потому что этот путь был до сих пор наиболее продуктивным;
1 М. А. Сильвин в своей рукописи указывает, что П. Н. Лепешинский сделал в свое время к его публикации следующее примечание:
«Здесь автор вследствие, по-видимому, недостаточной осведомленности недооценивает роли и партийной работы псковских искровцев. Хотя Псков, будучи действительно провинциальным, сонным городишком, и не мог быть ареной партийной работы среди широких рабочих масс (прежде всего за отсутствием таковых), но в 1901—1902 гт в Пскове довольно деятельно работала немалочисленная искровская организация, обслуживающая «Искру» рядом очень полезных по тому времени функций: и добыванием кое-каких денежных средств и посылкой корреспонденций в «Искру», и нахождением среди обывателей адресов для конспиративной переписки, а также квартир для явок или временных приютов для нелегально работающих товарищей, и даже обслуживанием в известной мере транспорта искровской литературы (об этом можно прочесть в книге П. Н. Лепешинского «На повороте», в главе «На своем посту»). Жаль, например, что автор ничего не знает о работе в искровской организации псковичей такого видного искровца, как П. А. Красиков, и может сказать о нем только то, что он играл на скрипке  и «увлекал иные пылкие сердца» своим остроумием на журфиксах у Пешехонова. Не знает, по-видимому, М. А. Сильвин и того, что представители псковской искровской организации поддерживали живые связи и с питерскими организованными рабочими, ведя там борьбу с «вышибаловщиной» и остатками рабочемысленства. Наконец в Пскове уже (на квартире у «Лаптя») состоялся в начале ноября 1902 г. съезд искровцев, сконструировавших ОК (Организационный Комитет). Этот ОК после ареста вошедших в него И. И. Радченко и П. Н. Лепешинского пополнился рядом других товарищей-искровцев и довел свою задачу по созыву второго съезда до благополучного конца».


Агенты „Искры“
П. Н. Лепешинский
И. В. Бабушкин
В. К. Курнатовский
И. Ф. Дубровинский С. Г. Шаумян  П. А. Джапаридзе
В. 3. Кецховелй
П. А. Красиков
П. Г. Смидович


Агенты „Искры“
И. И. Радченко
А. М. Стопани
Ц. С. Бобровская
И. В. Сталин  З.П, Невзорова-Кржижановская А» Г» Цулукидзе
Н. Э. Бауман
Ф. В. Ленгник
М. М. Литвинов


250
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Агенты „Искры“
М. Г. Цхакая
М. А. Сильвин
Г. И. Окулова
всё, что было налажено в транспорте до него, быстро проваливалось, и, помимо него, «Искра» доставлялась только в чемоданах, так сказать, вручную, следовательно, в очень незначительных количествах. «Аркадий» обратил мое внимание на то, что организовать транспорт — значит не только найти путь переправы через границу, но и обеспечить прием «товара», иметь для этого достаточный штат людей и, главное, иметь надежные склады в ближайших к границе городах, откуда и развозить затем литературу небольшими сравнительно партиями в разные пункты.
Киевский склад провалился вместе с Басовским (Дементием), но открывалась возможность устройства склада в Конотопе, чем «Аркадий» и предлагал мне заняться. Другой надежный склад имелся в Смоленске, где жил Любимов («Марк»), но, к сожалению, он обслуживался не исключительно искровской публикой. «Аркадий», впрочем, не считал это большим злом и правильно полагал, что в вопросах транспорта всегда можно было идти на соглашения даже с рабочедельцами; он также не считал наши дела в Москве и Петербурге такими безнадежными, как они мне казались. «Пункты приема литературы мы там во всяком случае будем иметь, — говорил он мне, — а это самое важное, потому что «Искра» само собой завоюет себе признание, раз она будет доставлена». Для Москвы он дал мне две новые явки, предупредив, что «Грач», по всей видимости, погиб. Эти новые явки были: одна в правлении Мо- розовской мануфактуры на Варварке, где надо было вы-


разъездной агент «искры»
251
звать Ногина, выпущенного из тюрьмы до окончания дела,1 у которого я и был несколько дней спустя; другая — в статистическом отделе Городской управы, у жены третьего брата Радченко, Леонтия. Эти явки мы использовали, связав через них Москву с Самарой и заручившись обещанием приема литературы в Москве. В Смоленске, куда мы вместе с «Аркадием» поехали, мы взяли восемь пудов искровской литературы и развезли ее (частью лично, частью используя предоставленных нам в разных местах молодых товарищей) в Воронеж, Ярославль, Москву и Самару.
Оставив часть литературы в Смоленске товарищу, прикосновенному к складу в качестве технической силы и известному «Искре» под именем Дубровского, мы просили уплатить нам за нее деньги, но он сухо заявил, что причитающаяся по расчету сумма пойдет на издание № 8 «Южного рабочего», — ответ, очень нас огорчивший. Мы старались всюду, где было можно, получать деньги за оставляемую литературу, но нам это не всегда удавалось. В одном из своих писем в «Искру» я писал по этому поводу (пользуюсь любезно предоставленными мне Институтом марксизма-ленинизма копиями моих писем в «Искру»):
«Доставлено литературы мной и Аркадием в марте и апреле Семену Семеновичу («Северному союзу». — Ред.) на 301  руб. 10 коп., Старухе (Москве. — Ред.)—381 руб. 95 коп., Птицам (?) — 115 руб. 95 коп., Соне (Поволжью. — Ред.) — 791 руб. 15 коп., Николаю Петровичу (Петербургу. — Ред.) на 332 руб. 40 коп., считая № «Зари» по 5 руб. и № «Искры» по 25 коп. брошюра («Что делать?» — Ред.) по стоимости (т. е. по цене на обложке. — М. С.). Деньги получены от Сони и Красавца, остальные берут в долг, не платят, да и всё, имейте в виду эти долги».2
В другом письме, сообщая об отказе Дубровского уплатить деньги, я писал:
«Дайте ему нагоняй. Мы просили его устроить для нас собеседование с «Южным рабочим» и приедем туда на днях, но не знаю, где Виктор [Дан.] У Старухи местное дело хорошо, сделайте Федорова [?] представителем...»
Главным злом была неорганизованность и вследствие этого медленность сношений с заграницей. Мы не успевали вовремя получить нужное извещение или послать туда срочное уведомление. Мы продолжали отправлять туда и полу-
1 По-видимому, это был брат В. П. Ногина, но в памяти моей странным образом соединяется это свидание с фигурой самого В. П. (Прим. автора.)
2 Доклады социал-демократических комитетов Второму съезду РСДРП, ГИЗ, М.—Л., 1930, стр. 42.


252 В. И. ЛЕНИН В ПЕРЙОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
чать оттуда письма по адресам уже скомпрометированным, и письма эти перлюстрировались департаментом полиции, который, отправляя оригиналы писем по адресу, снимал с них копии, без особого труда разбираясь в наших немудреных шифрах. Так департамент перехватил письмо «Булки» (3. П. Кржижановской) от 30 января 1902 года с приложением протокола нашего самарского совещания. Хуже того, им было перехвачено письмо Надежды Константиновны в Самару от 21 марта с сообщением паролей и явок в «Северный союз», по которым чиновник департамента полиции Меньшиков1 явился в Воронеж,  а затем и в Ярославль, где Дан, только что прибывший с Белостокской конференции, подробно информировал его о происходившем там. Меньшиков, между прочим, осведомлялся у Дана о судьбе Бродяги, которым, естественно, он очень заинтересовался.2 Результатом был арест Дана  и почти всех работников «Северного союза». Такой осведомленности департамента о наших сношениях мы тогда не предполагали и подозревали провокацию. 14 апреля я писал в «Искру».
«Везде многочисленные аресты. Замечательно при этом, что более серьезные из них попадают в самую голову и производятся всего чаще по предписанию из Киева или от департамента полиции. Например, в Воронеже из сорока человек, арестованных на прошлой неделе, выпущены почти все, кроме наших. Почти все обвиняемые по делу «Искры» свозятся в Киев. Арестованные и уцелевшие все говорят о провокации, которая и для нас несомненна. Я долго думал, откуда она исходит, и начинаю бояться, не от вас ли. Не читаются ли предварительно получаемые вами письма, надежна ли ваша прислуга, если она у вас есть, ваши квартиры и пр. Живя в Европе, не забывайте, что вы окружены русскими шпионами. В особенности будьте осторожны с оказиями, едущими к вам обратно. Если не вы, так уж эти оказии, наверно, окружены провокацией. Простите, что я позволяю себе напоминать об осторожности вам, искушенным в опыте
1 Л. П. Меньшиков — агент департамента полиции, провокатор.
2 Варенцова пишет об этом (см. журн. «Пролетарская революция», 1922, № 9, стр. 31):
«Я познакомила его [Бронера-Дана] с Иваном Алексеевичем как с товарищем, только что приехавшим из Воронежа от «американцев». Бройер очень заинтересовался этим обстоятельством и спросил: не встретил ли он в Воронеже «Бродяги», к которому Иван Алексеевич проявил не меньший интерес; словом, судьба «Бродяги» сблизила их. Началась общая беседа...»
Та же Варенцова сообщает, что Любимов в Смоленске ожидал 30 марта возвращения к себе «Бродяги» со сведениями о съезде в Белостоке. (Прим. автора.)


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»
253
по меньшей мере не меньше моего. Но обстоятельства таковы, что я уже падал духом и приходил в отчаяние. Во-первых, становится грустно от сознания, что два-три месяца средняя продолжительность политического существования. Согласитесь, что срок обидно короткий. Во-вторых, у меня теперь множество связей, я везде являюсь, меня все знают и уже начинают посматривать на меня косо, мое положение становится невыносимым, и я думаю, что если не последует разделения функций, я должен буду просить об отставке. В сущности, ведь всё — и объединение, и транспорт, и функции складов, и даже функций Дементия, поездки за границу, разговоры — всё это лежит на нас двух: Аркадии и на мне. Боясь провокации, неуверенный, что вы получите письмо, я писать вам больше не буду, потому что опасаюсь, как бы мои письма не давали ключа к аресту. Все сведения обо мне и моей работе будете получать от Грызунов1».2
Провокацию в окружении редакции подозревал и Плеханов. 4 апреля он писал Мартову:
«Боюсь, не провалился бы Дан. У нас здесь явилась мысль, что полиция систематически прослеживает всех, от вас уезжающих».
Ленин писал по этому поводу Кржижановскому 6 мая 1902 года:
«Бродяг[ин] подозревает провокацию. Здесь ее быть не может... Очень вероятно, что много нитей взято у нескольких наших арестованных людей — это все объясняет».3
В том же письме Ленин писал о тактических задачах самарского центра:
«...ближайшая задача: чтобы Курц + Эмбрион оба тотчас вошли в комитеты... Затем чтобы Клэр и Бродяг[ин] последовали в той или иной форме их примеру... Немедленно перешлите это письмо целиком Брод[ягин]у и скажите, ч[то]бы непременно писал нам и чаще: все его письма дошли отлично. Если подтвердится, что дерево погибло, то нам с Клэром или Бродягиным надо поскорее повидаться или списаться сугубо подробно... Не обменяться ли Клэру с Бродяг[иным], раз того уже все знают?»4
Однако ни повидаться, ни списаться с Лениным я уже не успел. Как мы выяснили в Смоленске, полученный там нами
1 «Грызуны» — самарцы. Эта кличка была присвоена им в конспиративной переписке «Искры» по шутливому прозвищу, данному в нашем кружке еще в 90-х гг. Г. М. Кржижановскому — «Суслик». (Прим. автора.)
2 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 232 и 235, см. примеч. 6.
3 Там же, стр. 232.
4 Там же, стр., 232—233.


254
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
транспорт был последним и на дальнейшее получение литературы нельзя было рассчитывать в связи с киевскими и другими арестами. Иван Иванович Радченко, не помню уж в каком городе, свел меня с архангельским купцом Плотниковым, через которого можно было будто бы наладить связь с заграницей, именно с Варде, где был склад «Искры». Плотников, щедро заплативший нам за несколько номеров «Зари» и «Искры» и угостивший нас отличным ужином, уклонился, однако, от категорически поставленного ему вопроса, и проект этот пришлось признать несостоятельным. Тогда Иван Иванович повез меня в Конотоп, где познакомил с гражданином весьма своеобразного для революционной среды типа, владельцем иконописной мастерской, фамилию которого я забыл. В отдельно стоявший особнячок, где он жил и где была также и его мастерская, постоянно привозились и оттуда увозились разные материалы и товары, и потому помещение было удобным, надежным, и владелец соглашался предоставить его нам для склада. Решено было, что именно сюда я должен доставить первый же транспорт литературы с границы по восстановлении пути Дементия. В Конотопе мы расстались с Иваном Ивановичем, условившись в половине марта встретиться в Пскове у Лаптя, и я направился в Киев.
Уже в это время мы были озабочены вопросом распространения майского листка, который должен был подоспеть из-за границы. Мы полагали, что это будет первым и очень важным символом партийного единства, если всюду майские демонстрации будут проходить под общими лозунгами, с общими программными заявлениями, с одинаковыми повсюду листками. В переговорах с местными работниками мы убеждали их не издавать своих особых листков, обещая доставить в достаточном количестве листки, отпечатанные в типографии «Искры». При этом мы рассчитывали не на один только заграничный транспорт, но также и на «Акима», Кишиневскую типографию, в работе которой Иван Иванович принимал личное участие и где были уже отпечатаны один или два номера «Искры», которые мы также распространяли при содействии специального транспорта — «Акима» (А. А. Квятковского). Мы рассчитывали, что еще успеем, получив листок «Искры», дать его для размножения в Кишинев. Я поэтому после Киева должен был поехать также в Кишинев, куда Иван Иванович дал мне явку.
В Киеве З. Г. Френкель, старый народоволец, а теперь искровец, устроил мне свидание с преемником Крохмаля (Льдовым) Сапежко. Это был конспиратор типа нашего С. И. Радченко, также медлителен, скрытен, преувеличенно осторожен. Совершенно так же, как наш Степан, он в свое


разъездной агент «искры»
255
время высказался против «агитации», по тем же мотивам осторожности. Ему удалось ускользнуть от февральских арестов, и теперь он играл в Киеве руководящую роль. Свидание состоялось в мистической обстановке садов и катакомб Киевской лавры. Результатом его я был просто взбешен. Я писал об этом в «Искру»:
«По обстоятельствам... получать счета они теперь не могут, так что дело приходится вести нам, и это географически страшно неудобно, но делать нечего. Имел разговор с наследником Д. — Солнцевым и с наследником Красавца — Льдовым. Первый пока бесполезен, а второй конспиратор донельзя. Я поставил ему несколько вопросов: 1) Не возьмет ли на себя Киев объединение юга хотя бы так, как это мы сделали на севере. Ответ — нет. 2) Не объявит ли Киевский комитет «Искру» своим органом, то есть руководящим, и т. д. (Это я думаю предложить и в других местах.) Ответ — нет. Опускаю мотивы. Обещали связи с Ростовом, Одессой. Я слышал в другом месте, что юг объединяется вокруг «Южного рабочего», организация охватывает будто бы до двадцати пунктов и опубликовала свое Кредо; что знаете об этом? Есть у вас к ней ходы и нельзя ли сговориться с ними и слиться? Вообще, повторяю, съезд необходим».
Свое отрицательное отношение к моим конкретным предложениям Сапежко, как и Петренко, мотивировал разгромом почти всех организаций в южных городах и невозможностью быстро мобилизовать персонал технических работников, — пока не восстановится дело на местах. До восстановления местных организаций нечего было, конечно, и начинать их объединение. В связи с тем, что Киевский комитет не хотел объявлять «Искру» своим центральным органом до согласования этого вопроса с «Южным рабочим», было выдвинуто соображение о необходимости предварительно сговориться по этому поводу с «Южным рабочим», заслуги и роль которого для движения на юге были столь важны, что порывать с ним или даже игнорировать его в этом деле было бы нецелесообразно.
Другое свидание в Киеве было у меня с Солнцевым (Петренко), которому Басовский благоразумно сообщил связи с заграницей. На мой вопрос, можно ли продолжать пользоваться путем Дементия, он ответил, что самый путь сохранился, но организация разбита и, пока она не восстановлена, киевляне не могут взять на себя снабжение кого бы то ни было «Искрой» и другой литературой, так что если нам надо будет срочно получить майские листки, мы, «агенты» «Искры», должны будем сделать это собственными силами.


256
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
О других путях транспорта Петренко ничего не знал, думал, однако, что «лошади» (Л. Е. Гальперин — Батум) провалились. Во всяком случае он обещал прислать явки к ним по данному мной адресу в Самару и предупредил, что по всей вероятности к «лошадям» придется пробираться через Астрахань, имея в виду, без сомнения, «Дяденьку» (Книпович).
«„Лошадьми”, — писал я в «Искру», — займемся уже после мая. Пришлите еще раз, что знаете  о них, к «Грызунам». Мы по окончании майской операции там съедемся. Кроме пути Д., у нас никакого другого пока нет».
Разузнав у Петренко подробности о «пути Д.», я уехал в Псков. По дороге я заехал в Орел, куда имел явку к присяжному поверенному Карпинскому. Оставив у него несколько брошюр и номера «Искры», всегда бывшие в моем багаже, я заручился его согласием на устройство приемного пункта, малого склада, куда можно было бы привозить литературу с границы. В Орле мне больше быть не пришлось, я и не знаю, использован ли. был впоследствии этот склад.
В Пскове я нашел новую директиву «Искры» — ждать приезда Виктора (имя — рек, Гурвич  — Дан, Бронер). Эту директиву «Искра» 21 марта сообщила и самарцам.
Гурвич «прежде всего повидается с Бродягой [М. А. Сильвиным] и сообщит ему все подробности теперешнего положения дел и все связи».1
Как оказалось позже, эти «все связи» происходили от Носкова и касались главным образом «Северного союза».
После нервной встряски, переездов, переговоров, неудач и огорчений я с удовольствием залег на отдых у Лепешинского. Не помню, приехал ли Дан в Псков, или мы встретились где-то на станции, но только, встретившись, мы направились прямо в Воронеж для свидания с членами «Северного союза», от которых Дан надеялся узнать адреса затеянного рабочедельцами съезда, полагая, что они не могли не получить на него приглашения. Я не видел Дана почти шесть лет и теперь с интересом присматривался к нему и к тому новому, что мне в нем открывалось. Он был несколько иным теперь, чем тот скромный, самоотверженный пропагандист и агитатор, каким я его знал в Петербурге. От него веяло самоуверенностью, самовлюбленностью. С первых же слов он дал мне понять, что он не просто разъездной агент «Искры», как например, мы с «Аркадием», а особо уполномоченный, получивший мандат представлять «Искру» на съезде. «Вам, впрочем, тоже предполагается поехать туда», — прибавил он как
1 Переписка «Искры» с самарской организацией. Журн. «Пролетарская революция», 1928, № 6(77)—7(78), стр. 140—141.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»
257
бы между прочим. Он сообщил мне о положении дел в редакции, о выработке программы, о возникавших временами трениях, о съезде социал-демократов за границей, на котором произошел окончательный разрыв с «Рабочим делом», и о том, что это именно он был «папский нунций», огласивший известную декларацию «Искры». Дан перешел границу с контрабандистами, имея при себе два чемодана, набитых только что вышедшей книгой Ленина «Что делать?» Нашей задачей было развезти эту книгу как можно скорее по комитетам, так как она исчерпывающим образом излагала принципиальные программные вопросы и те организационные задачи, которые стояли теперь перед партией. Она являла собой вадемекум 1 для всех работников по подготовке съезда и для всех его будущих участников. Я принялся за эту книгу, читая ее и на пути, и в вагоне, и на ночлегах в гостиницах, где мы останавливались. Меня да и «Аркадия» всегда очень смущало, что наши путешествия дорого обходятся «Искре».
В моем письме от 14 апреля в редакцию я читаю:
«Вот отчет за апрель, ведь это просто ужас: оставалось к 28 марта 423. Получено с Красавца 100, всего приходит 523. Дано почтальону для Сем. Сем. 35, чертенку на то же для Ник. Пет. (Петербурга. — М. С.) 50, Пивнинову [?J150. Остаток к 14 апреля 140 руб., израсходовано мной за 16 дней 148 руб... Отчет до 28 марта дал Грызунам с тем, чтобы они переслали вам. Мы беспокоимся, остается ли вам что-нибудь при наших непомерных, но неизбежных денежных расходах».2
«Пусть Бродягин и Аркадий не смущаются большими расходами»,3  — писала по этому поводу Надежда Константиновна в Самару 6 мая.
Мы всегда имели тенденцию устраиваться как-нибудь Подешевле, ночевать у знакомых или брать недорогой номер, обедать в столовых и т. п. В Воронеже я вдруг с тревогой слышу, что Дан приказывает извозчику везти нас в лучшую гостиницу, берет дорогой номер, заказывает обед в лучшем ресторане. «Послушайте, — говорю я ему, — ведь если мы будем так расточительны, нам не хватит никаких денег». — «Ах, Михаил Александрович, — отвечал Он с досадой, — нужно думать не о сокращении расходов, а об увеличении прихода!» Коммерчески, да и политически, это было правильно, йо как-то неприятно. «Откуда у него эти аллюры?» — думал я.
1 Вадемекум — справочная книга, путеводитель.
2 См. Доклады социал-демократических комитетов Второму съезду РСДРП, ГИЗ, М.—Л., 1930, стр. 42.
3 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 234.
17 М. Сильвин


258
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Я знал, что Владимир Ильич жил за границей очень бедно; в это самое время при переезде редакции из Мюнхена в Лондон Надежда Константиновна ликвидировала всю личную обстановку квартиры Ульяновых за 12 марок.
Из разговоров с Даном я узнал, что он около года жил в Берлине и познакомился там с настроениями и нравами германской социал-демократии в тот именно период, когда в ее рядах идея революции, по удачному выражению Струве, «исчезла из реалистической точки зрения» и прежний революционный идеализм уступил место погоне за теплыми местами редакторов газет и секретарей профсоюзов, накопивших к тому времени значительные фонды. Дан, смакуя, рассказывал об этих новых для меня явлениях, как о вполне естественных в условиях политической свободы. В особенности возмутило меня его сообщение, что немецкие социал- демократы забросили большое литературное наследство Маркса—Энгельса, не желая его разрабатывать, так как занятие это было мало рентабельным, гонорар за него партия платила ничтожный. И, глядя на Дана, на его опрятный костюм, уверенные манеры, все его повадки, на укрытое в нем презрение вожака к слепо идущему за ним «людскому стаду», я думал, что и у нас скоро появится этот тип беспардонного в своем бесстыдстве парламентария, у которого только одна забота, чтобы именно он был выбран «голосующим стадом» в депутаты.
Дан много говорил мне о необходимости поднять упавший, по его мнению, престиж революционеров-централистов. «Какие-то гимназисты, — презрительно говорил он, — передали нам некоторую сумму, но потребовали при этом, чтобы им было непременно сообщено, на что именно она израсходована. Какое безобразие! Да разве Желябов допустил бы когда-нибудь подобную наглость, разве посмели бы обратиться с таким требованием к Исполнительному Комитету. Нам необходимо поднять наш авторитет в широкой публике, безусловное доверие к нам, революционерам». «Так-то оно так, —думал я, — но всё-таки партийные деньги существуют не для того, чтобы проедать их у Фелисьена». Дан очень обиделся на меня однажды во время нашего путешествия. «Посмотрите на меня издали, — попросил он, отходя в сторону, удалось ли мне изменить мою походку?» Его характерная скользящая походка осталась та же. «Нет, друг мой, — заметил я, —  и походка и все остальные ваши свойства остаются при вас». Он был очень недоволен: у него был «православный» паспорт и он был уверен, что его никак нельзя принять за еврея, чего он очень желал.


разъездной агент «искры»
259
В Воронеже через С. А. Мартынову 1 мы получили явку к «американцам»,2 членам «Северного союза», и имели несколько совещаний с ними. Там были: Карпов, Костеркин, Горн, Кардашев, Щеколдин и еще несколько товарищей. Несмотря на всё красноречие Дана, северяне к предложению объявить «Искру» своим органом отнеслись сдержанно, ссылаясь на какую-то свою программу, посланную на отзыв в «Искру». Чувствовалось, однако, что это своя публика и с ней можно будет сговориться. Они взяли у нас порядочное количество литературы (в том числе «Что делать?»), которую мы вообще оставляли всюду, где только побывали, в особенности хорошо снабдив ею север, Псков, Смоленск, Петербург, Москву, Орел, Иваново-Вознесенск; некоторое количество экземпляров «Что делать?» мы переслали в Самару для распространения в Поволжье, затем уж я один распространял книжку в Киеве, Харькове, Полтаве. Интерес к ней всюду был огромный, и мы не могли удовлетворить предъявлявшегося на нее спроса.
Стремясь объединить старых товарищей вокруг центрального ядра «Искры» в России, я искал встречи с ними всюду, где только мог их найти, и был обрадован, узнав, что в Воронеже живет А. М. Лежава, заведующий здесь кустарным складом губернского земства. Кустарный склад! Да ведь это просто находка, это будет великолепный склад «Искры», да еще в Воронеже, где столько молодых сил, томящихся в вынужденной праздности «американцев» и их окружении. Я действительно нашел А. М. в комфортабельном помещении Земского склада. Он принял меня очень дру-
1 Доктор Мартынов, его жена, брат ее (присяжный поверенный Перелешин) были связаны когда-то с народовольцами и побывали в ссылке. Теперь они принадлежали к тому кругу радикальной интеллигенции, которая в недалеком будущем составила ядро организации «Освобождение», а затем конституционно-демократической партии (кадеты), возглавленной П. Н. Милюковым и П. Б. Струве. В 1902 г. дом Мартыновых в Воронеже, подобно тому, как это было у Пешехонова в Пскове, до некоторой степени был центром, где сходились на журфиксах для выяснения программных разногласий и обсуждения злободневных политических вопросов социалисты и радикалы, поднадзорные статистики, заезжие нелегальные, члены местных социал-демократических группировок.
У С. А. Мартыновой была явка к «американцам», и я был очень обрадован, явившись к ней в поисках своих и встретив у нее приветливый, дружеский и ласковый прием. Любимов (Марк) был немедленно ко мне вызван. (Прим, автора.)
2 «Американцами» называлась связанная между собой по ссылке в Воронеже (1899—1902 гг.) группа c.-д.; в нее входили М. И. Багаев, О. А. Варенцова, А. П. Доливо-Добровольский, Н. К. Кардашев, Л. Я. Карпов, Д. В. Костеркин, А. И. Любимов, В. А. Носков и др. В 1900 г. эта группа организовала «Северный рабочий союз».
17*


260
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
желюбно, но выслушал мои соображения без всякого энтузиазма. Ушел я от него несколько разочарованным.
Дан был очень огорчен тем, что ни в Пскове, ни в Москве, ни в Смоленске и, наконец, ни в Воронеже он не узнал адреса созываемого Бундом съезда, который, по директиве «Искры», должен был быть объявлен конференцией. Съезд был назначен на 21 марта, но где? Дану, имевшему специальное задание быть на этом съезде, ничего не оставалось делать, как помчаться в Самару. Из Самары он, наконец, и отправился в Белосток, куда прибыл с опозданием на четыре дня, но всё же успел выполнить возложенную на него миссию. Не его вина, что Меньшиков, искусно разыграв водевиль с переодеванием, уничтожил все результаты его усилий, как и результаты всей белостокской конференции вообще. Обходное движение против «Искры» со стороны Бунда и солидарного с ним тогда Петербургского комитета разбилось о подводные скалы политического сыска.
Не имея вкуса к интригам и всякого рода переговорным комбинациям, я считал белостокскую конференцию пустой затеей, и ехать туда для того только, чтобы аннулировать затем все ее постановления, я не имел охоты и предоставил Дану исключительную честь представлять там «Искру». Я был озабочен другим. Я писал в «Искру»:
«Виктора (Дана. — М. С.) отправим в объезд для разговоров, он мастер, а сами займемся развозкой майских листков и организацией счетоводства (то есть сбором денег. — М. С.)... Теперь задача в том, чтобы создать орган с большой властью, приказания которого исполнялись бы без разговоров. Это необходимо, чтобы не было хаоса в действиях, чтобы действия были общепартийны. С маевкой, очевидно, опять хаос: разные листки, неодновременные, не одинакового характера манифестации. Орган [здесь разумеется организационный центр, а не орган печати. — М. С.] необходим также в целях объединения сумм, технических и личных средств. Может ли быть им «Искра»? Отдаленность и пр.? Вообще теперь необходим съезд. Находите ли вы это и если да, где и когда устраивать». Несколько выдержек из моих писем в редакцию «Искры» были приведены в докладе организации «Искры» Второму съезду партии.
Писем непосредственно из редакции я не получал, и все сношения со мной велись, главным образом, через Самару. Следы такого сношения со мной я вижу в письме Н. Крупской Ленгнику от 23 мая 1902 года: «...пусть Бродягин... повидается с Бакуниным».1
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 239.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ «ИСКРЫ»  261
К этому редакция Ленинского сборника делает примечание:
«...племянник Михаила Бакунина, доктор; оказывал существенную помощь в распространении «Искры» в России; близко стоял к твердой с.-д. организации».1
Я не помню имени Бакунина в числе лиц, которых я встречал или с которыми должен был вести переговоры, но помню, что самарцами (а может быть, Даном — по поручению редакции) было мне сообщено об образовании Аграрной лиги, состоявшей из кружка интеллигентов, связанных с деревней, — врачей, фельдшеров, учителей, агрономов, имевших свои центры в Твери и Новгороде, стоявших на социал-демократической точке зрения и с полным сочувствием относившихся к «Искре». Аграрная лига желала теснее связаться с «Искрой», регулярно получать газету и пользоваться содействием нашей организации для осуществления пропагандистских и вообще политических задач в своей работе в деревне. Явки и адреса в Аграрную лигу, которые я так и не успел использовать, были зашифрованы в моей записной книжке, счастливо уничтоженной мной в момент ареста.
Приближалась маевка, и надо было добывать заготовленные «Искрой» листки, которые уже лежали на границе и доставку которых на места мы так щедро наобещали, уговаривая товарищей в целях единства демонстраций и лозунгов не выпускать своих особых местных листков. На другой день после того как Дан выехал в Самару, я отправился на юг, имея в виду два конечных пункта: Теофиполь (путь Дементия) и Кишинев. Зная уже, что в Киеве нечего ждать помощи, я решил проехать в Полтаву (в конспиративной переписке — Паша): разведать, нельзя ли там найти людей и другие средства для получения и развозки майских листков. Но, как и во многих других местах, впечатление от «Паши» (по другой терминологии — «пепелище Якова», то есть Ю. Цедербаума) было не из веселых. Помню, что ночевал я там в квартире Чериковер, которая свела меня к Штесселю. Никаких средств и никаких людей в мое распоряжение они предоставить не могли. Мне показалось, что Штессель, угрюмый и замкнутый, переживал в это время период душевной депрессии, отчасти под влиянием партийных неудач и провалов. «На Пашу надежда плоха, — писал я в своем донесении «Искре», — он скоро уезжает, заместителя указать не может, в складе отказывает».
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 243.


262
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Я пробыл в Полтаве два дня, чтобы собраться с мыслями, резюмировать сделанное, формулировать для «Искры» положение вещей, так как хорошо понимал, что еду на неверное и опасное дело: выручать транспорт на границе и возобновить путь Дементия, по всей вероятности уже раскрытый. Если бы всё сошло благополучно, я, доставив груз в Конотоп, отправился бы к Гольдману в Кишинев со спешным заказом того же майского листка, который затем с помощью самарцев и северян своевременно бы развез по России. Таковы были мои планы. Я не знал тогда, что кишиневская типография уже 22 марта была арестована, так что если бы дело в Теофиполе и сошло мне с рук, я был бы, вероятно, взят в Кишиневе.
Как раз в те дни, когда я был в Полтаве, город находился под впечатлением происходивших кругом крестьянских волнений. Прошлый год был неурожайным, и к весне деревня уже переживала голод. Беднота бросилась на господские усадьбы, разбирала и увозила хлеб, угоняла скот, жгла постройки. Раздраженные повышением арендных цен в последние годы и уменьшением доли испольщика, к бедноте присоединились и более зажиточные, которым не столько нужен был хлеб, сколько хотелось показать панам, что у них можно взять всё: и землю, и продовольственные запасы. Десятки тысяч крестьян приняли участие в движении. В Константиноградском и Полтавском уездах было разгромлено пятьдесят четыре именья, в соседних Валковском и Богодуховском уездах Харьковской губернии — двадцать пять имений. Волна крестьянского движения почти одновременно прокатилась по всему черноземному краю, в Саратовской, Тамбовской, Воронежской, Екатеринославской, Черниговской и Херсонской губерниях. Я писал в «Искру» из Полтавы:
«Пишут ли вам о крестьянских бунтах в Воронежской и Полтавской губ.? В последней целые битвы, 4 апреля 9 человек убитых, войска посланы даже из Киева, сам Драгомиров ездил на театр военных действий. Причина: будто бы прекращение сдачи земли в аренду в целях ведения собственного хозяйства помещиками».
В другом письме в «Искру», к сожалению не найденном мной в архиве Института марксизма-ленинизма, я под впечатлением крестьянских волнений высказывался в пользу агитации за вооруженное восстание.
В Киеве Петренко рассказывал мне, как проехать в Теофиполь, местечко километрах в пятнадцати от Подволочиска, что у самой бывшей австрийской границы. Осторожности ради я проехал туда через Шепетовку и Заславль, от-


разъездной агент «искры»
263
куда пробирался дальше уже на лошадях. Дорога часто шла прекрасным дубовым лесом. «Чьи это леса?» — спрашивал я по временам возницу и всегда слышал ответ: «Князя Сангушко» или: «Графа Потоцкого», — других владельцев на всем огромном пространстве, по-вмдимому, не было. В  Теофиполе  я остановился в корчме и без труда разыскал зубного врача Мальцмана. Он объяснил мне, что путь сохранился в том отношении, что груз лежит по ту сторону границы в надежном месте и контрабандист по-прежнему согласен его переправить, если с этой стороны груз будет принят. «Но, — говорил Мальцман,  — я удивляюсь, что вы приехали; перед самыми арестами я был в Киеве и виделся с Крохмалем, за которым, очевидно, уже следили; проследили, по-види- мому, и меня, потому что я вижу много признаков усиленного наблюдения за мной».
Я, со своей стороны, объяснил, что для меня получить груз — дело чести, и я приму его лично. Мальцман дал знать о моем приезде контрабандисту,  и часов в одиннадцать вечера мы уже все трое сидели, попивая дешевое бессарабское вино, и обсуждали техническую сторону вопроса. Условились, что груз, до шести пудов, будет доставлен на подводе в следующую ночь и я вместе с подводой проеду до Шепетовки, где сдам «товар» на железную дорогу по назначению. Контрабандист, почтенного вида старый бородатый еврей, внушал к себе полное доверие и, кажется, действительно заслуживал его, потому что, как я после узнал, груз в конце концов был через него же получен. Почему этот путь затем оборвался, я не знаю.
По уходе старика было уже поздно идти в корчму, можно было навлечь подозрения, да и не хотелось, — так больно кусались там блохи; багажа со мной никакого не было, и я остался у Мальцмана ночевать. Это была роковая ошибка. Сквозь сон я слышал бряцанье шпор и громкий говор и проснулся, когда кто-то, держа меня за руки, говорил: «Ваше благородие, тут еще один!». Ротмистр и прокурор принялись меня допрашивать. Я назвал свою настоящую фамилию, заявил себя корреспондентом газет и объяснил, кто езжу в этих местах, собирая материал для газеты.
«Мы ничего о вас не знаем, и у нас нет предписания арестовать вас, но мы должны вас задержать и доставить в Киев до выяснения».
Меня обыскали, и всё содержимое моих карманов, в том числе два паспорта и записную книжку, где были зашифрованы адреса и явки, положили на стул возле кровати, на которой я остался сидеть. Начальство ушло в другую ком-


264
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
нату составлять протокол, оставив возле меня понятых, двух крестьянских парней с простодушными рожицами. Приглядевшись к ним, я протянул руку к стулу, как бы осматривая свои вещи. Парни отвернулись, — мы вели нашу работу в атмосфере почти всеобщего сочувствия; я быстро сунул в карман пиджака записную книжку и фальшивый паспорт. Парни улыбнулись. Я попросился выйти и в сопровождении жандарма был выпущен на двор. Ночь была темная. Первой мыслью было бежать; но кругом каменные заборы соседних владений, сзади жандарм с револьвером... подождем. Записную книжку и неудобный паспорт мне удалось незаметно уничтожить, и я вернулся в дом. Под утро Мальцмана и его жену на деревенской подводе под конвоем отправили в Киев. Меня ротмистр и прокурор взяли с собой в квартиру станового пристава, где они остановились. Вежливый хозяин просил меня «как воронежский дворянин и бывший офицер» оказать ему честь отобедать у него. Я отказался. Невольные спутники усадили меня в свою коляску и повезли вдоль самой границы в виду цепи часовых в Волочиск. Садясь обедать в буфете станции, я увидел рядом с собой жандарма, не отходившего от меня затем и в поезде.
На другой день я уже сидел арестованным в камере Старокиевского участка. Это было 22 апреля 1902 года.
Было печально, что моя работа для «Искры», для партии и ее объединения оборвалась так скоро, и единственным утешением для меня было сознание, что, несмотря на свою кратковременность, работа эта была важной и что продолжатели ее, мои преемники, найдутся. Прошло, однако, немало времени, прежде чем у меня и «Аркадия», арестованного через три с половиной месяца после меня, нашлись эти преемники. Еще 7 августа Владимир Ильич приписал на письме Надежды Константиновны в Самару:
«Пусть помнит Аркадий, ч[то] он у нас теперь почти один и что сберечь себя он должен во что бы то ни стало», 1
Но «сберечь себя» деятельному революционеру в то время было невозможно, и уже в августе самарцы сообщали в «Искру»:
«Взят Аркадий [И. Радченко] — нельзя выразить, как это досадно, больно  и грустно».2
Наши преемники, конечно, сделали свое дело: «Искра» стала идейным, тактическим и организационным центром
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 268.
2 Переписка «Искры» с самарской организацией. Журн. «Пролетарская революция», 1928, № 6 (77)—7 (78), стр. 161.


РАЗЪЕЗДНОЙ АГЕНТ „ИСКРЫ“  265
партии; Второй съезд состоялся; принципы, сформулированные в «Что делать?», нашли всеобщее признание.
В тяжелые годы тюрьмы и ссылки всегда было утешением сознание того, что, будучи на боевом посту, мы исполнили свой долг.
В заключение этой главы мне хотелось бы сказать несколько слов о судьбе самарского центра, в котором началась моя работа для «Искры». Главное его значение в истории того периода состояло в том, что он был относительно прочным стационарным пунктом, куда можно было направлять сообщения, людей, адреса и явки из-за границы и где работники по подготовке съезда и по строительству партии всегда могли найти нужную информацию друг о друге и вообще о положении вещей. Здесь же всегда можно было найти и поддержку денежными средствами благодаря, главным образом, энергичным усилиям Г. М. Кржижановского, использовавшего для этого свои личные связи и собиравшего значительные суммы. Самарский центр с отъездом Д. И. Ульянова в Одессу и Ф. В. Ленгника в Киев, с арестом моим и «Аркадия» оставался небольшой, но пользовавшейся всеобщим доверием и авторитетом группой, состоявшей из Г. М. и З. П. Кржижановских, М. И. и А. И. Ульяновых, Б. П. Арцыбушева, Газенбуша и Кранихфельдов.
До формального образования ОК эта группа выполняла до известной степени его функции, поддерживая связи с отдельными местностями, выискивая и распределяя работников всероссийского значения, главным образом из бывших товарищей по ссылке.
Возвращаясь из Сибири, старые товарищи обычно не миновали самарцев. Через Самару в июле 1902 года проехал Лалаянц, направленный за границу. Через Самару же осенью того же года вновь связалась с организацией Г. И. Окулова («Зайчик»). Здесь бывали в разное время Бауэр, Шаповалов, Красиков, Книпович и др. Позже там жил некоторое время И. Ф. Дубровинский, группируя поволжские связи, но с Отъездом Ульяновых и Кржижановских Самара утратила свое значение центра.


ГЛАВА XV
МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА.
Недели две просидел я в полутемной одиночной камере Старокиевского участка, отдыхая физически после утомительной, почти беспрерывной гонки по градам и весям обширной нашей страны в поисках явок, конспиративных квартир, связей с представителями местных организаций и кустарями-подпольщиками. Отдыхали и нервы после почтовой моей службы по перевозке литературы, метания из поезда в поезд, рискованных встреч, шатаний по неточным адресам в больших городах, налаживания связей, устройства складов. В камере было грязно. Мой чемоданчик с бельем и двумя-тремя книгами для чтения в дороге был у меня отобран, читать было нечего, да и нельзя было бы в полумраке каталажки. От нечего делать я разбирал надписи, нацарапанные на стенах моими предшественниками; имена все были мне незнакомые, в них отражался чужой моему революционному опыту разноплеменный хохлацко-еврейский юг. Ничем другим этот юг пока не давал мне себя почувствовать: хотя была весна, но ни теплого солнца, ни синего неба, ни шелеста тополей, ни ласкового дуновения ветерка, — ничего подобного не проникало в смрадные стены Старокиевского участка. Я уже начинал скучать, когда, наконец, меня повезли на допрос в Жандармское управление.
Первая же сцена там показалась мне весьма замечательна своей нарочитой театральностью. В кабинете генерала Новицкого, куда меня ввели, собрался весь синклит его сотрудников. За столом, покрытым красным сукном, центральное место занимал сам генерал, по бокам сидело несколько жандармских штаб-офицеров и прокурор судебной


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ и ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
267
палаты Корсак, позади полукругом стояли ротмистры и товарищи прокурора. Я предстал перед ними в своей потрепанной одежонке, как грешник на страшном суде перед лицом Саваофа, окруженного всеми силами небесного воинства. Вероятно, такой торжественный прием устроен был мне с целью произвести на меня впечатление и сразу же получить желаемое показание, что было бы, однако, довольно наивно, а может быть, несмотря на то, что в Лукьяновской тюрьме, — чего я еще не знал, — находилось уже большинство выдающихся работников «Искры», штаб Новицкого всё же понимал, что в моем лице перед ним был член первого «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», один из старых социал-демократов, побывавший в Сибири, знавший многих и многое, стоявший в центре организации и представлявший поэтому интерес для всего следственного персонала Жандармского управления.
Допрос был не формальный и продолжался всего несколько минут. После обычных вопросов об имени и звании 1 Новицкий вдруг спрашивает: «Какую кличку вы носили в сообществе?» — «Я ни к какому сообществу не принадлежал». — «Не назывались ли вы в сообществе „Бродягой”?» Я повторил свой первый ответ. «Не встречались ли вы в Москве с лицом, называвшимся «Грач?» Хотя я всё время старался сохранить на лице выражение беспечности человека, арестованного случайно и безвинно, этот последний вопрос меня очень смутил. «Значит, псевдоним Баумана раскрыт; неужели и он арестован? Несомненная провокация в центре!..» — вихрем проносились в моей голове обрывки соображений. «Ну, если вы запираетесь, посидите в тюрьме, одумайтесь!» И меня увели. В тот же день меня перевезли в Лукьяновку.
Едва я показался на тюремном дворе, как меня буквально облепил рой молодых людей. Засыпая меня вопросами, на которые я не успевал отвечать, они выхватили из рук мой чемодан и повлекли к зиявшему темной ямой входу в огромный уголовный корпус. «К нам, к нам идите!» — тащили меня
1 Этот вопрос о звании, задававшийся на каждом новом допросе (их было немного), при каждом моем вступлении в новую тюрьму приводил меня всегда в состояние крайнего раздражения своей нелепостью, бьющим несоответствием старых сословных перегородок с новыми формами быта. Согласно обветшалой терминологии законов я должен был отвечать «сын чиновника» или «из обер-офицерских детей», но мне было уже 26 лет, и я спрашивал себя, неужели же по русским законам я никогда не перестану быть «сыном» или «дитей» и не получу самостоятельного звания. На вопрос о звании со стороны старых канцелярских крючков мне всегда хотелось ответить: «профессиональный революционер». (Прим. автора.)


268
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
в разные стороны. — «Да вы как же, неужели все вместе?» — «Да! да! здесь нет одиночного заключения».
Лабиринтом полутемных коридоров, переполненных студентами и рабочими, меня провели в камеру, где стояло восемь или десять кроватей; нашлось место еще для одной» на которой я и расположился. В тюрьме было всего сорок одиночных камер, а политических заключенных более двухсот человек, даже в одиночных камерах сидело, по двое. При таком переполнении, разумеется, нечего было и думать об изоляции.
В тюрьме для политических было отведено правое крыло» где во всех трех его этажах имелось до тридцати одиночных камер, но в действительности теперь одиночек не было; для заключенных в этом корпусе был и особый двор для прогулок, в углу которого на стыке двух наружных стен всегда стоял часовой из состава тюремной стражи, а за стенами шли поля и буераки, кустарники и огороды, окаймленные невзрачными домишками; вдали можно было видеть из окон тюрьмы Политехнический институт. В этом крыле помещались — или, вернее, поместили себя — в порядке коммунального самоуправления наиболее почтенные товарищи, старшие по возрасту, уважаемые по революционному стажу или по серьезности предъявленного им обвинения. В противоположном, левом корпусе было женское отделение тюрьмы; один этаж в нем занимали политические. В центральном корпусе в первом и третьем этажах содержались уголовные, средний этаж, куда я попал, временно был отведен политическим, большей частью студентам и отчасти рабочим, арестованным на улицах и на квартирах в связи с бывшей в феврале демонстрацией на Крещатике.
Было шумно, как в казарме, но молодежь была приятной, бодрой, веселой и ненавязчивой. После первых приветствий и осторожных расспросов, на которые я отвечал довольно неопределенно, меня оставили в покое. Вскоре явился староста, Гурскпй. Арестованный по делу Киевского комитета, он сидел уже больше года, и из всех его сопроцессников оставался с ним в тюрьме только Валлах. Выбранный старостой политических, Гурский пользовался значительными привилегиями, имел право свободно расхаживать по всей тюрьме, заведовал размещением политических, продовольственными и вообще хозяйственными делами; в его распоряжении была и особая кладовая, где хранились личные вещи политических и их запасы продовольствия, сюда же сносились и отсюда распределялись все «передачи». Его функции в значительной степени упрощали для тюремной администрации трудные


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  269
задачи управления политическими и поддержания среди них дисциплины.
Его личному такту и недюжинным административным способностям политическая коммуна была обязана многими вольностями своего быта, сравнительным материальным благополучием, обильным снабжением нелегальной литературой и получением многих вещей, недопустимых по уставу: водки, карт и т. п., чем политические отнюдь не злоупотребляли, имея в виду использовать всё это при первой возможности для организации побега.
Гурский, невысокого роста, шатен, с редкой бородкой, в рубашке, подпоясанной ремешком, всё время носился из одного конца тюрьмы в другой, отвечал на запросы, давал разъяснения, унимал ссорившихся, отдавал распоряжения и пользовался безусловным авторитетом. Лично он был исключительно спокойного нрава, немногословен, сдержан и тверд характером. Гурский уже в тюремной конторе узнал о моем приводе, очевидно осведомился обо мне у товарищей, и, поздоровавшись со мной, прямо заявил, что сегодня же переведет меня в первый корпус: «Вы найдете там старых знакомых». Я промолчал. Перевод мой в первый корпус также сопровождался некоторой церемонией. Ареопаг, возглавляемый высоким человеком в очках (В. Н. Крохмаль), восседал полукругом на тюремном дворе на табуретках, поленьях и всякой понатасканной из камер рухляди. При моем появлении все молчали, но вдруг от группы отделилась хорошо мне знакомая фигура С. И. Радченко (был привезен из Петербурга), с улыбкой протягивавшего мне обе руки, говоря: «Ну конечно, это он!». Не успел я выразить своего крайнего удивления, как же это я мог быть не «он», как вдруг по знаку председателя, изрекшего: «Мельницу», меня неожиданно подхватили сзади четыре дюжие руки, моментально перевернули назад через голову и снова поставили на ноги.
«Таков наш обычай, — заявил мне с серьезным видом председатель. — Это форма представления, а теперь рассказывайте, как и где вы арестованы». Но я, смущенный недоверчивыми, холодными взглядами, какими меня встретили, пока Радченко не протянул мне руки, потребовал объяснений. «Да этот дурень, Мальцман, прибыл перепуганный и заявил, что какой-то человек, назвавшийся при аресте Сильвиным, приехал к нему с паролем, а вслед за ним явились жандармы, арестовали его (Мальцмана), а Сильвина оставили на свободе». Так как всё теперь объяснилось, я готов был пожать руку Мальцману, но он незаметно стушевался, — «изогнувшись», прибавил кто-то, намекая на его несколько своеобразную манеру держаться.


270  В. И. ЛЕНИИ В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Я был принят теперь в коммуну Киевской тюрьмы полноправным ее членом. Общество было многочисленное и интересное. Попытаюсь обрисовать некоторых его представителей, тем более, что это был цвет подпольных работников того времени; здесь, в Лукьяновке, содержались не только местные социал-демократы, киевляне, но сюда к этому времени из разных концов страны были свезены крупные работники «Искры», и департамент полиции предполагал инсценировку большого судебного процесса. Однако эта затея была расстроена «скандалом», побегом одиннадцати важнейших заключенных, состоявшимся спустя немного месяцев.
Старостой нашим по заведованию хозяйством и по сношениям с администрацией был Гурский, но действительным лидером всей тюремной коммуны был Крохмаль. Высокого роста, красивой наружности (и конспиративная кличка в организации была дана ему «Красавец»), лет около тридцати, он был умен и остроумен, и хотя легкое заикание несколько мешало плавности его речи, речь эта была всегда убедительна своей строгой логичностью и сжатостью в выражении мыслей. Не обладая особенно глубокой научной эрудицией, он был достаточно начитан и хорошо ориентирован в политической литературе эпохи. Был у него один досадный своей мелочностью недостаток, часто портивший его отношения с товарищами. Он был преувеличенно самолюбив, видимо, очень честолюбив и любил командовать, что, понятно, не всегда могло нравиться и приводило иной раз к крупным размолвкам и даже ссорам. На практической партийной работе это, однако, особенно не отражалось, так как личная инициатива того или иного члена организации обеспечивала совершенную независимость и полную равноправность.
Но Крохмаль любил быть центром, чтобы всё вращалось именно вокруг него, чтобы у него были сосредоточены все связи, чтобы для всех он был нужен, чтобы для всех и всякого он был и советчиком и осведомителем, чтобы через него получались и передавались партийные директивы. И в тюрьме при обсуждении разных практических вопросов он обнаруживал иной раз диктаторские замашки; на этой почве у него были столкновения с Блюменфельдом, Бауманом, даже с «Папашей», как звали Валлаха, ввиду его старшинства по тюремному стажу. При всем том Крохмаль был несомненно авторитетен в наших кругах не только по своим личным положительным свойствам революционера, но и потому, что за ним было славное прошлое — тюрьма и ссылка, которую он отбывал в Уфе, где и познакомился с Владимиром Ильичем и Надеждой Константиновной; отсюда и пошли его связи с «Искрой» и принадлежность к нашей организации. Но, чтобы


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ и ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
271
быть центром сношений на воле, нельзя было неподвижно сидеть на месте, законспирировавшись от всех, как Сапежко или наш С. И. Радченко; неизбежны были частые встречи с разными людьми, переговоры, совещания, переписка, хранение адресов, явок и пр. При наших условиях трудно было бы упрекать Крохмаля в неосторожности, хотя свидания с ним последние недели перед арестом и стоили свободы многим товарищам. Очевидно, Бауман был прослежен именно на одном из таких свиданий в Киеве, — так же, как Малышан и др.
Рядом с Крохмалем на тюремном дворе обыкновенно появлялся, ковыляя на костылях, Басовский, организатор транспорта «Искры» из-за границы. Он попался жандармам довольно нелепо, вне всякой связи со своей работой в «Искре», как зевака, любопытствующий посмотреть на демонстрацию и оказавшийся случайно в самой ее гуще. У него на квартире, к несчастью, был обнаружен солидный склад нелегальных изданий, и вскоре после ареста он был выделен из массы демонстрантов и присоединен к «искрякам», вследствие чего товарищи стараниями Гурского и перевели его в первый корпус, где Крохмаль подбирал по возможности исключительно свою, испытанную и верную публику, выдворяя в уголовный корпус, «к студентам» всех случайно арестованных или привлекавшихся по маловажным делам. Басовский вывихнул ногу, поскользнувшись как-то на лестнице, скоро поправился, но продолжал ходить на костылях, симулируя увечие, — на всякий случай. Идея побега была традиционной среди заключенных в Лукьяновской тюрьме, возможность его была доказана на деле неоднократно, в особенности же лавры Бохановского, Стефановича и Дейча 1 не давали покоя и всё вновь и вновь оживляли мечту о побеге. Среди искряков мысль о побеге возникла в первые же дни нашего заключения в Киеве.
В противоположность сангвинику Крохмалю, Басовский был флегматик, не чуждавшийся наслаждений низменными благами жизни, если судить по тому любезному угощению, которое он мне вскоре предложил у себя в камере: рюмку водки с хорошо сервированным помидором. Среди забав и развлечений, которыми мы на тюремном дворе коротали наши досуги, помню такие: Бауман имитировал цирковую наездницу, я рассказывал фантастические истории из военного быта, начиная обыкновенно фразой: «Был у нас в полку поручик...», «Папаша» с большим чувством пел нам романсы.
1 Бохановский, Стефанович и Дейч в ночь с 26  на 27 мая 1878 г. при помощи народника Фроленко бежали из Лукьяновской тюрьмы.


272 ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Петренко и Любимцев — комические куплеты, Басовский с артистическим юмором изображал в лицах местечкового раввина, к которому приходят за советом, учителя из хедера и тому подобные типы.
Н. Э. Бауман рассказал мне занимательную историю своего последнего ареста. Еще в Киеве, после совещания, он заметил, что за ним следят. Соблюдая все предосторожности, он сел в поезд с билетом до Москвы, но тут же убедился, что замести следов не удалось: в вагоне были шпики. Решив бежать от провожатых, он, как ему казалось, удачно соскочил с поезда в Воронеже, — в самый момент отхода и направился в гостиницу. Выйдя оттуда на улицу, он опять с несомненностью обнаружил за собой слежку. В гостиницу он больше не вернулся и целый день провел в городе, а когда стемнело, стал бродить по пустынным улицам и переулкам на окраинах; шпики неотступно следовали в отдалении. Он ускорил шаги, побежал, оглядываясь; миновал один-два пустых переулка, погони не было видно. Завидев какой-то забор большого барского сада, он мигом махнул через него и остановился, прислушиваясь в томительной тревоге. За забором кто-то пробежал, потом опять протопали чьи-то шаги, и наконец всё стихло. Была звездная безлунная ночь; кругом в рыхлом снегу стояли осыпанные инеем фруктовые деревья, кое-где торчал невысокий кустарник, вдали маячили неясные очертания каких-то строений.
«Первым моим движением, — рассказывал он, — было броситься в этот рыхлый, сыпучий снег и лежать в нем неподвижно, так устал я физически и измаялся нервами за этот беспокойный день. Холод заставил меня, однако, искать более удобного ложа, и я, проваливаясь по колена в сугробах, потащился в глубину сада, осторожно шагая, боясь потревожить собак, но их, к моему удовольствию, не было слышно. Знаете, Михаил, я бы, вероятно, не испугался, если бы вдруг увидел перед собой жандарма, но я боюсь собак, меня нервирует их лай, мне кажется, что они непременно укусят меня за ляжки и я наверное бежал бы от них обратно через забор, да и дворников они могли бы разбудить. К счастью, собак не было, и я шел и шел, пока не оказался у оранжереи. Обошел ее, вижу дверь: легонько толкнул, — не заперта, я вошел и приятно вдохнул теплый, приторно душный воздух. «Спать! спать! спать!» — одна мысль была в голове. Было уже близко к полуночи. Я выбрал местечко поукромнее, у стены, за кадками с тропическими растениями, разлегся прямо на полу, подложил под голову подвернувшийся обрубок, а на него шапку, и заснул крепко.
Спал я не просыпаясь, должно быть, очень долго и про-


МОИ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
273
снулся внезапно от пронзительного испуганного крика: «Ай! Ай!». В неясном свете утра передо мной стоял человек, как оказалось садовник, и на лице у него отражалось желание бежать и неописуемый страх, сковавший его движения. «Держи! Вор!», — продолжал он кричать, выйдя из оцепенения и схватив меня за плечо. «Ну, что ты орешь? Ты посмотри на меня, какой же я вор? — урезонивал я его, стараясь говорить как можно более спокойным тоном. — Забрел сюда по пьяному делу, себя не помнил... ничего я у тебя не украл ведь». — «В полицию, в полицию тебя, сукина сына», — продолжал садовник, крепко в меня вцепившись. — «Да полно тебе болтать, возьми-ка вот лучше!» — и я протянул ему трехрублевку. Взяв бумажку, садовник переменил тон: «Да как же вы это так, барин? Я это гляжу, человек лежит, ну, думаю, вор забрался, господа- то в отъезде...» Я поднялся с полу и, отряхиваясь, проговорил: «Угостил бы лучше чаем». — «Сейчас готов, приходите!»
В его домике, стоявшем тут же в саду, нас встретила, не так чтобы приветливо, его жена, немолодая, некрасивая, по всей видимости сварливая баба, с которой он пошептался. За чаем начались расспросы, где живу, чем занимаюсь, давно ли в Воронеже. Узнав, что я приезжий, старик опять посмотрел на меня подозрительно. Сочинив о себе какую-то невинную историю, я сделал ошибку. «Нельзя ли, — говорю, — пожить у вас тут дня два?» Он промолчал. Напившись чаю и перекрестившись на образ, он взялся за шапку и сказал грубо: «Пойдем в полицию». Я — опять за бумажник, начался торг. Кончилось тем, что я действительно прожил у него два дня, но он обобрал меня начисто. Мой новый берлинский костюм, пальто и каракулевая шапка, а также и содержимое бумажника — всё перешло к моему гостеприимному хозяину.
Облекшись в потертый пиджак, какие-то рыжие штаны и ватную куртку, специально купленные для меня на толкучке, я ранним утром выбрался из дому и направился не на вокзал, где меня могли сторожить и где мне всё равно нечего было делать, — денег на дорогу не было, — а за город, вышел на большую столбовую дорогу, ведущую на север, в Москву, и пошел по ней, раздумывая, как быть дальше. Падал мелкий снежок, было тепло, и я после непрерывного двухдневного сиденья на одном месте испытывал физическое наслаждение от быстрой ходьбы по ровной почтовой дороге, обгоняя редких пешеходов.
Шли бабы из ближайших деревень, встречались мужики на подводах, груженных разной кладью, обгоняли меня
18 М. Сильвин


274
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
парные и одноконные сани и розвальни, — никто не обращал на меня внимания.  Проходя какой-то деревней, я зашел в трактир напиться чаю и подсчитал свою мелочь: около двух рублей, далеко не уедешь. Я решил попытать счастья. Отмахав за день верст тридцать пять, я пришел к закату в большое село, — усталый, но бодрый духом. «Вся интеллигенция на нашей стороне, — думал я, — не может быть, чтобы учительница или фельдшерица не помогли мне, политическому, убегающему от жандармов». Первая же встречная баба указала мне, где живет фельдшерица. Невзрачная девушка встретила меня испуганно и, выслушав мой несвязный рассказ: «студент... ищет полиция... разрешите переночевать, дайте денег на дорогу, рублей 25, вышлю немедленно», — смутилась совершенно и сказала: «Вы бы пошли лучше к доктору, он тут близко, а у меня и ночевать негде».
Вышел я от нее в несколько угрюмом настроении и пошел к доктору. «Хорошо, — говорит доктор, — денег я вам дать не могу, но ночуйте у меня, а утром идите, куда знаете». Удивило меня немного, что у доктора, одинокого человека, в столовой, где мне была постлана постель, — в углу висела икона, а на столе лежали не либеральные «Русские ведомости», как я ожидал, а черносотенный «Свет». «Ну, черт с ним», — подумал я, засыпая. Утром кухарка подала мне самовар. «Барин, — говорит, — ушел в больницу, а вам приказал напиться чаю и уходить».
Опять зашагал я вдоль большой дороги, надеясь в дальнейшем пути встретить где-нибудь лучший прием. Отойдя уже верст десять, слышу, позванивает сзади колокольчик, стало быть, едет начальство; и действительно, скоро поравнялась со мной кошевка, в которой сидели двое, и на груди у одного из них болталась бляха, знак волостного старшины. Седоки придержали лошадь и, приглядываясь ко мне, шушукались между собой. Наконец старшина нерешительно проговорил, обращаясь ко мне: «Господин, позвольте ваш документ». — «Что такое?» — подумал я, однако спокойно вынул паспорт, внешне вполне приличный, и спросил о причине. «Документ правильный», — просмотрев паспорт, решил спутник старшины, волостной писарь. Тем не менее старшина вежливо попросил: «Пожалуйте с нами, должны вас задержать». Как оказалось, утром доктор зашел в волость и, рассказав о подозрительном человеке, начальнически предложил старшине арестовать меня и отправить в ближайшее полицейское управление в г. Задонск, куда меня в тот же день и доставили под конвоем урядника и сотского при бумаге, кратко излагавшей суть дела.


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
275
Посадили меня в чижовку и на другое утро повели на допрос к исправнику. Стал я плести околесицу, сочинил целый роман, измену жены, упадок духа, пьянство, бродяжничество. Исправник — рыжебородый, плотный, средних лет служака — заявил, что всё же должен запросить обо мне губернские власти. Помощник исправника, добродушный седой старик, был растроган моим рассказом. «Отпустим, — говорит, — его, Иван Петрович; в самом деле, семейные неприятности хоть кого до добра не доведут, никакого преступления за ним нету».
Но исправник остался тверд. Сидел я при полицейском управлении недели две, и несколько раз вызывал меня исправник на допрос, но не для выяснения каких-нибудь новых обстоятельств, а просто так, для развлечения, чтобы еще раз послушать мои рассказы о жене и ее любовнике, о моих страданиях оскорбленной гордости. Мне уже стало это надоедать, как вдруг вызывают меня опять, и исправник сухо заявляет, что по предписанию департамента полиции я должен быть доставлен в распоряжение Киевского жандармского управления, как бежавший из ссылки Николай Бауман. И вот я в Лукьяновке».
Кроме товарищей, связанных со мной участием в общем деле, в тюрьме было много всякого другого народа: Хлы- нов, Шнапир, Урицкий Соломон, транспортер кишиневской типографии А. А. Квятковский, Рыбаков, Гутник, Дижур,: Вольский, Краснопольский, Книжник, Калишевич, Поплавский, поляки Шиманский и Попельский и др. В женском корпусе тюрьмы содержались по делу «Искры» Л. А. Фотиева, Л. Н. Радченко, С. Н. Афанасьева, сестры Горовиц, Авг. Кузнецова, А. П. Невзорова и др. Все относились ко мне с явной симпатией, оказывая особое доверие.
В материальном отношении здесь было лучше, чем когда-то в петербургской предварилке, правда, в предметах «роскоши» приходилось сжиматься, но зато небходимые потребности были более или менее удовлетворены у всех. Хозяйство было коммунальное, и тюремная администрация в него не вмешивалась. Каждый получал в день по булке, по куску черного хлеба, шесть кусков сахару и довольно тощий обед, состоявший из миски супа и ежедйев< ной котлеты, в которой было значительно больше хлеба; чем мяса; ужина не полагалось, — он составлялся из приношений родственников, «передач», принимавшихся конторой раза два в неделю.
Переполнение тюрем было в это время повсеместное, и почти всюду в них наблюдались те же порядки. Для заключённых эти порядки имели одну хорошую сторону. Тюрьма
18*


276
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
представляла собой в сущности большой политический клуб и в этом смысле, при отсутствии чего-либо подобного за ее стенами, сыграла немаловажную роль в деле революционного воспитания широких кругов рабочих, захваченных революционной пропагандой. Жандармы арестовывали людей без всякого разбора; нередко случалось, что из подгороднего леса, излюбленного места рабочих собраний в Киеве, сразу приводили по сорок  —  шестьдесят человек и среди них не мало было случайного народу, впервые услыхавшего о революционном движении. Иногда приводили целую мастерскую ремесленников, арестованных потому только, что у одного из них при обыске нашли в сундуке прокламацию. Все эти люди встречали в тюрьме сердечный товарищеский прием, включались немедленно в коммуну, снабжались нелегальной литературой, которой в тюрьме всегда было изобилие, с ними занимались, их пропагандировали, они разучивали революционные песни, прислушивались к жарким программным спорам, проникались политическими интересами; из тюрьмы они выходили уже «сознательными», с вполне определенным политическим направлением, и если раньше у них не было «связей» в революционной среде, то теперь они получали их.
Своего рода политической школой были для такой публики и общие собрания заключенных, на которых решались различные общественные, хозяйственные или политические дела. К делам последней категории принадлежали так называемые протесты, обструкции и голодовки по поводу возмутительных актов над кем-нибудь из товарищей со стороны жандармерии или прокуратуры. На общих собраниях публика разделялась обыкновенно на две партии. Сангвинические, нервные натуры, большей частью из молодых студентов, были сторонниками самых крайних, решительных мер, — как в протестах против жандармского произвола, так и в борьбе за конституцию коммуны, которую время от времени пыталась ограничить тюремная администрация. На тюремном жаргоне эта партия получила название «пистолетов». Другая партия, «тюфяки», состояла из людей солидных, старших по возрасту, большей частью рецидивистов, уже побывавших в Сибири, или профессиональных революционеров.
«Пистолеты» жили интересами минуты, они были в тюрьме недолгими гостями. «Тюфяки» же засаживались на годы и всегда имели в виду общие интересы коммуны; они готовы были поступиться мелкими привилегиями режима ради, например, возможности получать нелегальную литературу или сохранения других условий, казавшихся им важ-


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
277
ными; они были противниками решительных мер и придерживались метода дипломатических переговоров с администрацией. «Пистолеты» подавляли их численностью. Всеми вольностями режима коммуна была обязана их самоотверженной, бесстрашной борьбе. Не слушая увещаний «тюфяков», они тяжелыми скамьями разбивали затворы, если находили, что камеры заперты слишком рано; протестуя против жандармского произвола, они выбивали оконные стёкла, ломали решетки, прогоняли из корпуса явившегося на шум начальника тюрьмы, освистывали прокурора и губернатора.
Расплачиваться за всё это приходилось, однако, «тюфякам», которых жандармы неизменно считали зачинщиками и подстрекателями. Случалось, что после такого «протеста» кого-нибудь из них вызывали на допрос и тайком уводили в крепость. Оставшиеся спешили использовать завоеванные «пистолетами» смягчения режима для побега, организаторами и участниками которого были почти исключительно «тюфяки».
Просидев без допроса месяца три, я подал заявление прокурору судебной палаты, которым тогда был Корсак, прося сообщить, в чем я обвиняюсь и на основании каких именно улик или доказательств. Меня вызвали в Жандармское управление, где Корсак лично стал меня допрашивать. Так как я не только отрицал свое участие «в преступном сообществе», но настойчиво требовал предъявления мне доказательств такого участия, допрос был очень недолог и закончился заявлением Корсака: «У нас имеется достаточно доказательств вашей виновности, но они секретные и не могут быть вам предъявлены». Я возмутился и сказал Корсаку: «Как же вы, современный юрист, прокурор, блюститель закона, можете говорить обвиняемому, что доказательства его виновности не могут быть ему предъявлены, как вам не стыдно?» Вместо ответа Корсак нажал кнопку звонка, вошел жандарм. «Отвезите господина Сильвина в тюрьму». Больше ни на какие допросы меня не вызывали. Преследование политических противников, очевидно, вообще не нуждается в соблюдении каких-либо формальностей.
Когда я появился в Лукьяновке, мысль о побеге уже владела умами многих. Первым проговорился мне об этом Блюменфельд: «Надо бежать!» — «Трудно», — заметил я. «Бежали уже не раз политические из этой тюрьмы».  — «Можно попробовать, но как?» Первым проектом было подкупить надзирателя, который вывел бы нас из тюремных ворот, — подобно случаю с Дейчем—Стефановичем. «В мун-


278
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
дирах надзирателей, — говорил Блюменфельд, горячий сторонник этого способа. — Мундиры достанем, если бы даже пришлось убить, чтобы снять их с наших сторожей». — «Убивать ни в коем случае», — возражали я и Крохмаль. «Папаша» слушал молча, видимо готовый на всякий способ побега, какой бы ни был принят. Гурский и Басовский предлагали способ: «Через стенку». В конце концов остановились на нем. Все переговоры немногих первоначальных участников велись в большом секрете или на дворе во время прогулок, или в камере у Басовского. Как «больной», он большую часть времени проводил в своей одиночной камере, а чтобы ему не было скучно, мы по вечерам собирались у него, обычно человек пять-шесть, обменивались соображениями, формулировали то, что уже сделано в подготовке предприятия. Часто для этих вечеров мы покупали водку, которую неизменно и полностью выпивал дежуривший на коридоре надзиратель, для него, собственно, она и покупалась, и наша политика состояла в том, чтобы сделать покупку водки и распитие ее надзирателем привычным, обыденным явлением. Крохмаль, ставший душой задуманного дела, произвел даже опыт одурманивания надзирателя, подсыпав в водку какого-то снотворного; оно оказалось и достаточно сильно действующим и безвредным, так что решено было его применять в нужный момент. Для отвода глаз в камере Басовского шла карточная игра.
После многих тщательных обсуждений всех деталей и вероятных возможностей предприятия мы, наконец, окончательно остановились на проекте «сигануть через стенку» вечером при окончании прогулки. Очевидно, прогулку, разрешенную нам до восьми часов, необходимо было затянут! возможно дольше. Лето стояло жаркое, и мы стали жаловаться на головные боли и неврастенические заболевания от духоты и недостатка движения, прося тюремную администрацию ходатайствовать перед генерал-губернатором о продлении вечерней прогулки. Просьба наша была уважена, и нам было разрешено гулять на дворе «до сумерек», — понятие несколько неопределенное, которое мы, со своей стороны, истолковали весьма широко и гуляли до полного мрака, часов до одиннадцати ночи. Басовский стал днями засиживаться в нашей кладовке, «разбирая провизию», Крохмаль запирал его там на целые часы; он из простынь и веревок вязал лестницу, которую сложил в наволочку и с получившейся таким образом подушкой не расставался, вынося ее с собой на прогулку, и как «больной» сидел на ней по вечерам на тюремном дворе, чтобы она всегда была под рукой.


МОЙ ВТОРОЙ арест И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  279
В огромном букете цветов на свидании Гурскому передали «кошку», небольшой якорь, который Басовский и приладил к концу лестницы, запрятав в свою подушку. Круг заговорщиков, вначале небольшой, человек шесть, расширялся. Крохмаль предложил включить Мальцмана, Блюменфельд  — Таршиса. В день побега, ввиду необходимости заручиться техническим содействием нескольких товарищей, им, а также и немногим другим было сообщено о затеянном. Эсер Плесский внезапно заявил о своем желании бежать и поставил вопрос ультимативно, то есть, что мы не можем отказать ему в нашем согласии; согласие было ему дано.
План побега был обдуман и разработан во всех подробностях. В назначенный день утром в кладовке было устроено последнее совещание, на котором окончательно распределили роли между участниками и установили очередь побега. Тут же Крохмалем были розданы деньги; я тоже получил сторублевую бумажку. Нами заранее поощрялись шумные игры во время прогулок: городки, чехарда, пирамида; последняя состояла в том, что высокого роста товарищи, Хлынов и Бобровский, становились рядом, на плечи им поднимались двое других, к этим на плечи взбирался иногда пятый; но и четверых было достаточно, чтобы забросить за наружный выступ стены якорь, поддерживающий лестницу. Бобровский также не предполагался сначала в числе бегущих и заявил желание бежать чуть ли не накануне. Очередь перелезания через стенку была установлена жребием, и мне достался роковой двенадцатый номер, последний. На меня же падала и самая трудная роль — занять часового разговором, постараться угостить его. водкой, рассеять его внимание, с помощью других товарищей схватить его, связать и, заткнув ему рот заранее приготовленным «кляпом», держать его, стараясь однако не задушить, до тех пор, пока все остальные не перелезут через стену и не придет мой черед. Было подробно условлено, как вырвать из рук часового винтовку, вынуть и бросить в сторону затвор, распределили роли: кто вяжет руки, кто ноги, причем на мою долю была оставлена голова и, главное, рот часового, чтобы не дать ему кричать.
В момент побега все эти подробности и детальные обязанности каждого участника были забыты. Тщетно учил я перед  этим «Папашу», который должен был вынуть затвор из винтовки, как это делается, — затвор не был вынут, часовой не был даже связан; и, когда я всунул ему в рот скрученный из носовых платков кляп, крепко держа, чтобы заглушить поднятый им крик, солдат схватил меня обеими ру-


280
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
ками за отвороты пиджака, и вышло, что не я держал его, а он крепко в меня вцепился; ноги его тоже оказались несвязанными, — это была оплошность Блюма.1
Я лежал на солдате всем телом и, оглядываясь, видел, как пирамида закрепила кошку, как Гурский перебросил якорь и первым скрылся за гребнем стены, а за ним спешили другие. Двор мгновенно опустел. Стало тихо, и в этой тишине всё громче и всё более зловеще слышались глухие сдавленные стоны часового. За внутренней стеной на дворе уголовного корпуса тоже вдруг всё смолкло и «только слышны были тревожные свистки и крики надзирателей. Хлынов один стоял у опустевшей уже лестницы и громким шепотом повторял: «Михаил, бегите», — а я не мог вырваться из цепких рук моего «пленника».
Когда я, рванувшись сильным движением, стал, наконец, на ноги, вместе со мной поднялся с земли и солдат, схватил валявшуюся тут же берданку и дал выстрел в воздух. Хлынов уверял меня после, что и тут я еще мог бы бежать, но возбуждение, которым я перед тем был охвачен, вдруг погасло, настроение упало, какое-то одеревенение овладело мной, в сознании мелькнуло, что всё, что мог и должен был сделать, я уже сделал. И в состоянии мертвенной апатии я вместо того, чтобы броситься вслед за другими на волю, побежал к тюремной двери, а навстречу мне уже ломились в припертые нами ворота конвойные с ружьями. Хлынов говорил, что они стреляли и что пули свистели мимо, когда он бежал следом за мной к той же двери, ведущей в наш корпус.2
Поднялась тревога. Моим сожителем в камере был инженер Попельский, привлекавшийся по делу польской социалистической партии. Он отнесся ко мне со всевозможным участием, успокаивая мои встрепанные нервы. Через час или два явились власти, генерал Новицкий, прокурор Корсак и с ними множество жандармских офицеров. «Вы душили часового», — обратился ко мне Новицкий. Я отрекся, конечно. «Каким же образом возле него оказались платки, которыми его душили.
1 Блюменфельд уже здесь в Ленинграде, где в предвоенные годы он был моим частым гостем, рассказывал мне подробности своего побега: «...услышали выстрел часового и поползли на животе и на карачках огородом прямо к дороге, ползли торопливо и очень упрели; Папаша, тяжело пыхтя, говорит мне: «Отдохнем, не могу больше». Лежим. Вдруг чувствую в кармане у меня что-то топорщится постороннее, вытаскиваю — веревка, кусок веревки, которой я должен был связать руки часовому. Папаша в то же время вытаскивает из-за пазухи такую же веревку, он должен был связать ноги, но оба мы в возбуждении, второпях, забыли об этом». Рассказывая это, Блюменфельд не чувствовал, по-видимому, никаких угрызений совести. (Прим. автора.)
2 О побеге из Киевской тюрьмы см. корреспонденцию в газ. «Искра», № 25, от 15 сентября 1902 г., стр. 12.


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ и ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  281
с вашими метками?» По небрежности или по уверевиноти в побеге я действительно не потрудился даже срезать написанное полностью на платках чернилами свое имя.
Я объяснил, что при коммунальных порядках носовые платки и вообще белье часто попадали в другие руки. Формально меня не допрашивали и вообще оставили в покое и в дальнейшем никакого допроса мне по поводу побега не было, несмотря на то, что в прокламации Киевского комитета, заранее заготовленной и выпущенной на другой же день после побега, в числе его участников было названо и мое имя. На другой день явился генерал-губернатор Трепов (брат известного петербургского градоначальника и царедворца), обошел камеры, опрашивая претензии, держал себя спокойно, как будто ничего особенного в его вотчине не случилось. По-видимому, ему доложили о моей причастности к подготовке побега, потому что, говоря со мной, он заметил: «Если вас будут обижать или притеснять чем-нибудь, заявите мне; вы арестанты, и бежать — это ваше право, вас нельзя наказывать за это, обязанностью администрации было следить за вами и не допустить побега».
Всё это было сказано в присутствии начальника тюрьмы, сопровождавшего генерала в его обходе заключенных. С тех пор до самого конца заключения меня не допрашивали ни о побеге и вообще ни о чем. Вначале я, однако, не был вполне спокоен на этот счет и опасался показаний часового. Но здесь произошла удивительная вещь, возможная только в той атмосфере всеобщего сочувствия, в которой мы вели тогда нашу борьбу, объяснимая только пробуждением политического сознания в самых глубинах народных масс, в которых мы уже стали находить тогда сочувственный отклик. На прогулки выводили теперь политических заключенных поодиночке. Я идти на прогулку в ближайший день отказался. Попельский, вернувшись с прогулки, вдруг говорит мне, что на посту стоит все тот же, прежний наш солдат.
Я передал Попельскому сто рублей и просил дать их часовому, уговорив его не называть меня на допросах, а валить всё на бежавших. На другой день после прогулки Попельский рассказал, что часовой отказался взять деньги, уверив при этом, что он меня не назовет. «Если бы это были уголовные, — говорил часовой, — они бы прежде всего пырнули меня ножом. Я этого и боялся. Если бы я знал, что Сильвин меня не убьет, я бы и не кричал; почему они не предупредили меня?»
На всех моих друзей в тюрьме и вне ее моя неудача произвела гнетущее впечатление. Одна только Августа Кузнецова безжалостно прислала мне из женского корпуса свой


282
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИН
рисунок пером, воспроизведя в нем известную картинку, изображающую бернских медведей во рву зоологического сада. Остальные дамы, С. Н. Афанасьева, А. П. Невзорова, Горовиц и другие, непрерывно выражали мне свое сочувствие, присылали мне сладости и т. п., что меня, конечно, только сердило. Димка (И. Г. Смидович-Леман) отмалчивалась, но, видимо, крепко засела в ее голове идея побега: вызвавшись на допрос, она ловко бежала из уборной во дворе Жандармского управления. Надежда Константиновна писала Кржижановским, сообщая о прибытии бежавших за границу: «Ужасно обидно и горько, что погиб Бродяга! Никак мы не можем примириться с этим несчастьем». 1
Потянулось скучное, унылое тюремное сиденье, удручающее своей монотонностью. Публика наша со временем почти вся переменилась. Февральских демонстрантов, студентов и рабочих, почти всех повыпускали, вышли Вольский, Краснопольский, Книжник, Шнапир и др. Иных, более серьезных «обвиняемых» выслали в Сибирь ранее окончания дела; уехали, таким образом, Хлынов, Урицкий, Петренко. Освободили Кузнецову, Л. Н. Радченко (С. И. Радченко был освобожден еще до побега), А. П. Невзорову. Появилось много новых людей, в том числе не мало эсеров, в связи с убийством уфимского губернатора Богдановича и другими террористическими актами, организованными боевой дружиной этой партии, главным образом под руководством Гершуни. Из социал-демократов помню Рыбакова, Берлина, Поплавского, Калишевича и др. Из старых искровцев остались под арестом в конце концов только я и С. Н. Афанасьева, которую держали долго, вероятно, за отказ давать показания на допросах.
Тюрьма жила своей обычной жизнью; возникали протесты с битьем стекол, голодовками и прочим, в чем и я принимал участие, совершенно, однако, пассивное. Однажды политические голодали дней восемь, требуя восстановления былых свобод, которые, конечно, не были возвращены; помню, что в первый день по прекращении голодовки отпаивали нас горячим молоком. Я замкнулся в себе и, чтобы убить как-нибудь время, занялся переводами.
Перевел я какой-то рассказ Франко, который, — не помню, где, — был после напечатан; перевел статью Е. Агада о детском труде в Германии (была напечатана в московском журнале «Правда», 1904, декабрь); переводил «Историю французской революции» Блоса (в значительной своей части перевод этот вышел в 1906 году в издательстве «Паллада», под редакцией Н. С. Тютчева), перевёл работу о немецкой рево-
1 Ленинский сборник, т. VIII, стр. 279.


МОИ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
283
люции того же автора (перевод этот до сих пор лежит в моем портфеле). Какая-то тупая апатия овладела мной. Даже поседевший в тюрьмах надзиратель заметил мне однажды: «Какой вы спокойный человек, Михаил Александрович, даже удивительно!» Это был старик Измаил, ревностный служака, раньше бывший старшим в нашем корпусе и незадолго до побега ловко удаленный Крохмалем под каким-то предлогом; теперь он опять водворился у нас и, по-видимому, искренне высказывал мне свои симпатии, сожалея, что мне не удалось бежать; видя мою меланхолию, он развлекал меня разными историями из своей жизни: о том, как он по обязанности службы присутствовал при казни Валериана Осинского, как он князю Дондукову-Корсакову на ногу наступил и т. п. Веселенькие разговоры, нечего сказать! Впоследствии, кажется уже в 1905 году, этот надзиратель был убит уголовными. Сношения с «волей» стали очень затруднены, хотя О. А. иногда изловчалась передать мне на свидании свежий номер «Искры».
Так прошел год, и в самые дни Второго съезда, в начале августа 1903 года однажды утром вошел ко мне в камеру Измаил и заявил, что меня вызывают в «город». В конторе тюрьмы я встретил тов. Шиманского.1 «По-видимому, в крепость, — сказал он мне, когда мы в сопровождении ротмистра уселись в карету, — но почему же и меня?» Карета, действительно, скоро пересекла Крещатик и стала подниматься в гору в Липки, по направлению к крепости. Шиманский просидел, уже тринадцать с половиной, а я пятнадцать с половиной месяцев, но почему-то именно теперь было решено нас изолировать.
На главной гауптвахте, где нас сдали крепостному начальству, нас обыскали, отобрали часы, портсигар, спички, сняли пояса и развели по камерам. Здание было двухэтажное. Внизу была общая камера для солдат и одиночки для офицеров, помещение для караула, кухня и уборная. В одиночках верхнего этажа сидели политические.
Я имел понятие о заключении в крепости по Петропавловке, но здесь всё было совершенно иначе. Там главным злом была абсолютная изоляция от мира и гробовая могильная тишина. Здесь прежде всего поражала невероятная грязь. Камера, шагов восемь в длину и три в ширину, была высокая, светлая, с огромным, настежь открытым окном, забранным толстой решеткой, выходившим на двор с лужай-
1 Студент Горного института, киевлянин, привлекавшийся по делу Польской социалистической партии; он заменил Гурского на посту старосты политических, но, разумеется, далеко уже не пользовался прежними прерогативами. (Прим, автора.)


284  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
кой и двумя-тремя старыми тополями. Вдоль стены напротив окна ходил часовой, а за стеной, за зелеными буграми старых бастионов, видна была узкая полоска Днепра, а за ней широкая, убегавшая к горизонту степь. Всё это было бы хорошо и даже поэтично, если бы в самой камере было несколько чище. Стены были покрыты слоем пыли и грязи, паутиной, какими-то подозрительными пятнами; был грязен и пол, который я не раз потом просил вымыть, но неизменно получал ответ: «Не полагается!»
В камере стояла кровать с соломенным тюфяком и грязной до ужаса тряпкой вместо одеяла, деревянный стол и табурет; на стене была полка, разумеется покрытая пылью; в углу смрадный горшок, отравляющий воздух.
Я просил тряпку, желая вытереть пыль и грязь, и получил тот же стереотипный ответ: «Не полагается». В довершение всего вещи мои остались в тюрьме и были доставлены мне только через месяц, так что долгое время не было у меня ни подушки, ни простыни, ни мыла, ни полотенца; и по утрам поплескав на лицо холодной водой, приходилось подходить к окну и ожидать, пока высохнет.
Самый процесс утреннего туалета протекал довольно торжественно. В квадратное стеклышко, вмазанное в середину моей двери, я видел, как караульный офицер тяжелым ключом отпирал камеру и вместе с сопровождавшими его солдатами оставался за дверью, настежь открытой. Входили два жандарма, один с кувшином и тазом в руках, другой с ведром и полотенцем (после того, как я получил, наконец, свое белье), тут же давалась мне щетка подмести пол; после церемонии всё это уносилось обратно, и процессия умы- вальщиков направлялась в следующую камеру. Еще более парадным был выход в уборную, дозволявшийся раз в сутки. Шествие открывал жандарм, за ним шли два часовых с ружьями, а между ними заключенный: начальник караула следовал в арьергарде, громыхая ключами. Все физиологические функции отправлялись, так сказать, публично.
После утреннего визита жандармов я мог быть спокоен до смены караула, то есть часов до двух, и заниматься чем угодно, но заниматься, по крайней мере в течение первых недель, было нечем, книг мне долго не выдавали, не пропустили даже французской грамматики, которую О. А. принесла в штаб крепости для передачи мне. И позже, когда я наконец получил партию книг через Жандармское управление, крепостное начальство долго держало их и конфисковало некоторые, в том числе немецкий словарь. Не давали абсолютно пера и чернил; даже письма жене, которые можно


МОЙ второй арест и ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА 285
было посылать раз в месяц, я писал карандашом. Теперь читаю в одном из них:
«...до сих пор у меня нет книг, единственное мое занятие — перечитывать твое письмо; другая литература — наставление об употреблении какао, приклеенное к коробке и потому не отобранное; я получил от тебя только одно письмо, неужели ты больше мне не писала; принеси мне зубного порошку и порошку от клопов, которые меня съели...»
Разрешалось, однако, иметь карандаш и бумагу, — в форуме обыкновенной ученической тетради. На обложке крупным канцелярским почерком написано: «Для письменных занятий политического арестанта М. С., выдана 13 августа 1903 г.», а внизу чьей-то корявой рукой приписано карандашом: «Эту тетрадь не давать». На последней странице каллиграфически выведено: «Итого в сей тетради пронумерованных, прошнурованных и казенной печатью припечатанных шестнадцать листов», следуют подписи начальника штаба крепости и комендантского адъютанта; через каждые две-три страницы подпись: «Тетрадь на ночь отбирать, караульный начальник».
Тетради эти через некоторое время были у нас отобраны по следующему случаю. Комендант крепости генерал-лейтенант Немирович-Данченко обходил камеры и у одного из нас, Гутника, поинтересовался, что такое он пишет в своей тетради. На глаза попались ему известные стихи русской марсельезы «Отречемся от старого мира». От негодования с генералом чуть не сделался истерический припадок. Низенького роста старик, с огромной седой бородой, тощий, как стрекоза, засушенная на булавке, генерал был вне себя от гнева, кричал, топал ногами, приказал посадить Гутника в карцер и в конце концов распорядился не давать никакой бумаги политическим.
Случилось так, что вскоре после того О. А. пришла в штаб крепости просить со мной свидания. Узнав об этом, генерал вышел к ней, также топал на нее ногами и орал: «Не давать ей свидания! Не давать ей свидания!», и так и не дал, несмотря на то, что свидание было разрешено Жандармским управлением. О. А. рассказывала мне об этом уже в Сибири. У нас не только отобрали наши тетради, но даже бумажные обертки, в которых приносили нам купленные за наш счет чай, сахар и т. п., немедленно убирались из камеры, а содержимое кучей высыпалось прямо на грязный стол.
Два раза в день давали нам кипяток, обед, всегда состоявший из холодных щей вкуса грязной тряпки, и куска жареного мяса с кашей и картофелем. Можно было делать «выписки» из лавки, но колбаса приносилась вонючая, огурцы


286  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
соленые, плесневелые, яйца тухлые, вместо французской булки — какой-то безобразный хлеб. Но при том душевном подъеме, какой давало нам наше участие в революционной борьбе, и при жажде подвижничества, присущей многим из нас, и клопы, и грязь, и дурная пища, и отсутствие книг — всё это были пустяки.
Главное, что нас больше всего мучило, были ежедневные обыски в камерах, производившиеся три раза в сутки. Утром, пока я умывался, жандарм рылся в моей постели и на столе, осматривал мои карманы, трогал решетку окна; это был предварительный, сравнительно поверхностный обыск. В полдень, в час смены караула, камера заполнялась солдатами, под руководством караульного начальника производившими генеральный обыск: нас раздевали, снимали ботинки и носки, щупая между пальцами ног, искали в щелях пола, — словом, шарили всюду. Однажды нашли у меня под плинтусом пола две шведские спички, — обыск продолжался полчаса. «Нашлись спички, стало быть, должен быть и табак, — ищите!» — повторял караульный офицер своей команде, и команда выбивалась из сил в поисках чего-нибудь не- дозволенного. Третий обыск, при поверке, в девять часов вечера был столь же тщательным.
' Эти обыски были самым тяжелым и унизительным переживанием нашей жизни. Однажды мы запротестовали и объявили голодовку. Мы не принимали пищи двенадцать дней и сильно отощали, но голодовка не дала никакого эффекта. Она могла дать и часто давала результаты там, где заключенные так или иначе связаны с внешним миром, находят в нем отзвуки и отражения, влияют на психику окружающих: администрации, стражи, своих уголовных соседей. При голодовках в Лукьяновской тюрьме город был полон слухами об этом, революционные организации поддерживали настроение, граждане судачили, рабочие, студенты, интеллигенция волновались, обсуждали события, выступали с протестами. Власти не могли оставаться спокойными и не реагировать на всё это тем или иным образом, поэтому с голодовкой считались.
О нашей же голодовке в крепости никто за ее стенами не узнал. Караул сменялся каждый день. На солдат, случайных и кратковременных стражей, наше необычное поведение не производило ни малейшего впечатления. Мы видели, как спокойно, спустя установленных полчаса после подачи пищи, входил очередной дежурный, уносил нетронутый нами обед, и мы часто слышали даже, как он аппетитно съедал его тут же за дверью в коридоре, вероятно, не подозревая даже о нашей голодовке.


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
287
Кроме военного караула, сменявшегося ежедневно, за нами наблюдали еще четыре старых крепостных жандарма, дежурившие по очереди, сменяясь каждые шесть часов, но надеяться произвести впечатление на них было бы более чем наивно. Так мы и бросили нашу голодовку по единогласному решению ввиду полной ее бесплодности, — никто решительно не обращал на нас внимания. Крепостное наше начальство было довольно твердым. Некоторые из нас временами падали духом и делали попытки самоубийства или, как мне казалось, симулировали это. Разновременно вынимали из петли Винниченко, Гутника, еще кого-то из товарищей. В петле, сделанной из полос простынь, удавиться было трудно, и это сердило начальника штаба полковника Гаврилова,1 который злобно кричал однажды, бегая по коридору после одного из таких покушений: «Вешаться не умеют, дать им веревок, мерзавцам!»
Я не раз стыдил товарищей за их малодушие. «Никто вас сюда не тащил, — говорил я,  — по собственному желанию вы вступили в борьбу, и теперь оказались в лапах ваших врагов, что же вы от них хотите, неужели вы думаете повлиять на них этими вашими выходками».
Нас было немного здесь: Шиманский, Гутник и я из Лукьяновки и привезенные прямо в крепость эсер В аренов, Винниченко, известный впоследствии беллетрист и украинский политический деятель, и социал-демократ Винокур, привезенный из Екатеринослава.
Мы сидели под строгим караулом: у каждой двери стоял часовой с ружьем, наблюдавший за нами сквозь вмазанное в двери квадратное стекло. Наше заключение, однако, нельзя было назвать строго одиночным. Над каждой дверью была для чего-то сделана большая, в квадратный метр, решётка, ничем не закрытая, через нее было елышно всё, что делалось в коридоре, и можно было переговариваться с соседями, даже сравнительно отдаленными, когда начальником караула попадал не службист. К сожалению, такие симпатичные и, вероятно, сочувствовавшие нам офицеры попадали в караул редко.
Другую форму, более приятную имели наши сношения друг с другом в часы прогулки. На прогулку выводили не каждый день, обыкновенно через два дня на третий. Вот я
1 Кроме полковника Гаврилова, из наших крепостных палачей нельзя не упомянуть комендантского адъютанта штаба капитана Биммона, невероятно грубое животное. В канцелярии штаба, когда наши сестры и жены сидели там в тщетном ожидании свидания (оно ни разу не было дано никому из нас), Биммон намеренно громко ругался матерной бранью в их присутствии. (Прим. автора.)


288
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
вижу, у меня под окном вдоль стены выстраивается цепь часовых; караульный начальник и жандарм выводят заключенного, который и ходит взад и вперед вдоль этой цепи, посматривая на товарищей, прильнувших к окнам. Сейчас же делается попытка разговора. Но большей частью заключенный при первой же попытке поговорить с товарищами уводился обратно в камеру или даже уносился на руках связанным, как это не раз бывало с Гутником. Искушение поговорить с товарищем, которого видишь у себя под окном, было естественно очень велико, но так как раздавались угрозы перестрелять и тому подобные, удовольствие от прогулки было почти всегда отравлено.
Однажды мы видим: вдоль цепи часовых гуляет один, как политический, молодой драгунский корнет, одетый очень щеголевато. Он раскланивается с нами, ловко козыряя в своей новенькой с красным верхом фуражке, и пытается заговорить. Караульный солдат останавливает его. «Как ты смеешь делать замечания офицеру!» — запальчиво возражает наш новый товарищ. На сцене появляется караульный начальник и молча дает распоряжение увести арестованного с прогулки. При первом же благоприятном случае, то есть при появлении в карауле «гуманного» офицера, мы ближе познакомились с Красницким, — такова была фамилия драгуна, очень нас всех заинтересовавшего; и он рассказал нам свою историю без малейшей рисовки, спокойно и сдержанно, многое явно не договаривая из осторожности.
«Наш полк, — рассказывал Красницкий, — стоит у самой австрийской границы, близ Волочиска. Родом я киевлянин и приехал сюда недавно в отпуск, к своим родным. Развлекался и проводил время недурно, но вдруг — всеобщая забастовка.1 Всё стало, остановилось и железнодорожное движение, волнение среди рабочих усиливалось, начались столкновения, были вызваны войска... На вокзале и близ него в рабочих стреляли, лилась кровь. В газетах, по обыкновению, о событиях не было ни слова, и публика волновалась, интересуясь, что же такое в действительности происходит. Моя сестра, гимназистка, просила меня свезти ее на вокзал посмотреть, что там такое и как стреляют в рабочих. Публику на вокзал не пускают, но мне, как офицеру, запрета, конечно, нет. Поехали, зашли в буфет, выпили чаю, потом вышли на платформу. Встречается солдат, отдает честь, всё как полагается. Останавливаю его и спрашиваю: «Ты в охране?» — «Так точно, в. б.» — «Что же, стреляли? Много убитых?» —
1 Забастовка нескольких сот тысяч рабочих летом 1903 г. охватила весь юг и была особенно упорной в Киеве, Ростове и Екатеринославе. Мы впервые узнали о ней от Красницкого. (Прим. автора.)


МОЙ ВТОРОЙ арест И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
289
«Восемнадцать убитых, сорок два раненых, ваше благородие». — «И ты стрелял?» — «Так точно». — «Как же так. Ведь там могли быть твои братья, земляки, вы бы хотя вверх стреляли». — «Так что приказано было, ваше благородие».  — «Ну и мерзавец же ты после этого, пошел...»
Тем разговор и кончился. Я отвез сестру домой, а сам вернулся опять на вокзал — водку пить. Вдруг подходит ко мне жандармский штаб-офицер и заявляет: «Позвольте вашу шашку, вы арестованы». В Жандармском управлении с меня сняли формальный допрос об имени и звании и отвезли к Драгомирову.1 «Вы обвиняетесь в публичной пропаганде в войсках», — говорит генерал. Я рассказал ему, как было дело, и спрашиваю: «Если это публичная пропаганда, то что же называется разговором наедине?»  —  «Я вас больше знать не знаю, путайтесь теперь сами с жандармами», — с этим генерал меня отправил обратно.
Продержали меня с месяц и вдруг везут в губернское правление освидетельствовать, нормальны ли мои умственные способности, желая, по-видимому, объявить меня сумасшедшим. «Этого я вам не позволю, — заявил я комиссии решительно и резко. — Я в здравом уме и желаю нести полную ответственность за свои поступки, не видя в них ничего противного законам». Освидетельствование не состоялось, и меня перевезли в крепость».
Красницкий в заключении был очень хорошим товарищем. К сожалению, о его дальнейшей судьбе я ничего не знаю. Когда меня в начале следующего года увезли в Сибирь, он еще оставался под арестом.
От грязи мы все очень страдали, и, вероятно, на этой почве среди нас  начались заболевания. Однажды Шиманский попросил вызвать доктора. Крепостной врач, по фамилии Раздольский, осмотрел нас довольно оригинальным образом. Пробегая по коридору, он останавливался на момент у двери камеры и кричал заключенному: «Покажи язык». Взглянув на язык через запыленное стеклышко, доктор бежал дальше. Гут- ник показал ему вместо языка комбинацию из трех пальцев и был после этого, по обыкновению связанным, унесен в карцер.
Всё-таки нам дали возможность мыться. Однажды видим мы, как на дворе под нашими окнами устраивается какое-то странное деревянное сооружение в форме глаголя, очень напоминающее виселицу. Мы были в недоумении. Неужели на наших глазах собираются кого-то вешать, или, может быть, для наших «самоубийц» хотят создать удобное, комфорта-
1 Был тогда командующим войсками Киевского военного округа.
19 М. Сильвин


290
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
бельное приспособление? Недоумение скоро рассеялось, когда мы увидели, что на конце деревянного глаголя прикрепляется ведро с веревкой, протянутой вниз. Ведро было двудонное и наполнялось водой; стоило дернуть за веревку — и получался прекрасный душ; заключенный выходил, тут же, под наблюдением часовых и под сочувственными взглядами всей нашей честной компании, раздевался и мылся. К сожалению, вся процедура и наслаждение, какое она давала, были обидно короткими. С наступлением холодов душ этот прекратился.
Сношений с волей никаких не было. Попытки завязать их через солдат, краткосрочно арестованных на гауптвахте, кончились неудачей. Мы были изолированы. Ключ от камер всегда был у караульного начальника, который отпирал дверь не иначе, как в присутствии жандарма. В двери не было ни одной щели, через которую можно было бы передать записку. Мы выходили из камер только на допрос, на прогулку и в уборную. Однако, несмотря на это, курильщики ухитрялись получать табак и спички. Пачка табаку подвешивалась на ниточке в уборной в довольно рискованном положении. Взамен табаку политические таким же образом оставляли пачку чаю и сахару. Табак доставляли солдаты, сидевшие под арестом в общей камере. Лично я в крепости не курил.
Я провел в этих условиях около полугода. В начале 1904 года меня перевели обратно в Лукьяновку и через несколько дней отправили в Сибирь, досрочно, то есть до решения дела, — как мы говорили, «до приговора». Глупо ехать второй раз в Сибирь, — вспомнилось мне замечание Владимира Ильича; однако ничего не поделаешь. Приходилось проделывать эту глупость, — моя вина! Если хотите, моя беда...
На этот раз в арестантском вагоне нас, политических, оказалось небольшое общество: я с О. А., добровольно засевшей ради меня за решетку, и Софья Николаевна Афанасьева. О. А. в течение всего времени моего заключения работала в Киеве в «Красном Кресте», снабжая деньгами, провизией, одеждой и нелегальной литературой высылаемых в Сибирь и остававшихся под арестом. На этой работе у нее установились тесные отношения с В. П. Водовозовой и Л. Ратнер; она поддерживала также отношения с Ф. В. Ленгником, М. И. Ульяновой, Кржижановскими и местными работниками З. Г. Френкелем, М. М. Тихвинским, Лувищук, братьями Гальпериными, Дроздовым и другими, оказывая услуги организации в подыскании конспиративных квартир, явок, адресов и т. п.
При отъезде товарищи, в свою очередь, снабдили ее в изобилии съестными припасами, да и у Сони их было предостаточно. Мы выехали в бодром настроении и весело болтали весь первый день пути, сидя в своем «купе» — загородке на


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
291
четверых в вагоне, полном уголовных арестантов, высылаемых в Сибирь, или «на родину» после отбытия срока тюремного заключения.
Везли нас с остановками и пересадками от одного большого города к другому. С вокзала нас вели под конвоем в местную тюрьму, где мы ночевали, а через день или два двигались дальше. Так мы посетили тюрьмы в Курске, Орле, Пензе, еще где-то и добрались, наконец, до Самары.
Из Самары мы двинулись уже большой компанией, так что нам отвели целый вагон. Кроме нас троих, были здесь все эсеры: Гусев, студент, учившийся в Болонье (из Симбирска), дама из Одессы с мужем, которого мы выбрали старостой, еще кто-то, — фамилий их я не помню. В Тайге к нам присоединили несколько студентов Томского университета, высылавшихся на родину по этапу за участие в демонстрации. Один из них, Боровиков, был необычайный силач, свертывал жгутиком серебряные ложки. Настроение у всех было бодрое, молодежь пела песни, декламировала.
В Красноярской тюрьме было несколько сот человек политических, ожидавших назначения. Встретил я здесь Н. Л. Мещерякова с женой и старого своего знакомого по Тасеевскому, бывшего там судебным следователем, Б. Ф. Тарасова, шедшего теперь на поселение по делу эсеровской типографии в Пензе. Поразило меня здесь, как и дальше, в Иркутской тюрьме, необычайное многолюдство и совершенно новый сравнительно с прежними годами состав высылаемых. Это уже не были интеллигентные одиночки или кружковцы. Это был народ, рабочая и крестьянская масса.
Выражение лица, приемы разговора и обращения были у них свои, особые, не свойственные революционерам из интеллигентской среды; говорили они нескладно, иногда с трудом могли объяснить, за что, по какому делу они идут в ссылку. Но в них было непреодолимое упорство и фанатическая вера в правоту своего дела. Здесь были социал-демократы, социалисты-революционеры, бундовцы, анархисты, националисты (поляки, финны, армяне), высокообразованные и вовсе неграмотные люди, торговые служащие, крестьяне, рабочие (в преобладающем большинстве).
Проснулся наш народ — поднимается Русь! Таково было общее впечатление. Здесь впервые услышал я слова и звуки «Интернационала» и другие бодрые, сильные, смелые песни, услышал пламенные речи людей из народа, почувствовал такой подъем революционного вдохновения, сломить который уже, очевидно, не могла никакая сила в мире. Было ясно, что революция пришла наконец и торжество ее — вопрос немногих лет, может быть месяцев.
19*


292  В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
Дальше в Иркутск нас отправили небольшой партией, человек в двенадцать. В Иркутской тюрьме мы опять встретили новых товарищей; среди них был один кавказец, Джугели, социал-демократ, уже получивший назначение в Якутскую область, и грустно было видеть этого красивого юношу с роковой бледностью в лице, выдававшей чахотку, — не пережить ему Якутки. Здесь мы пробыли недолго, и ничего замечательного тут не было, кроме разве того, что один «товарищ», иркутянин, был несколько странного вида и так туманно высказывался о своем деле, что мы заподозрили в нем уголов- ного-дворянина.1 Наведя на всякий случай справки в местном комитете партии, с которым в тюрьме были налажены сношения, мы получили совет остерегаться «дворянина», мелкого чиновника губернского правления, подсаженного к нам, по-ви- димому, для осведомления. Сделано это было, очевидно, только на всякий случай, так как ни побега, ничего иного «преступного» мы не замышляли.
Наконец наступил день отправки С. Н. Афанасьевой и меня, высланных до приговора (как впоследствии оказалось, мне было дано шесть лет Якутской области) и оставленных временно в Иркутской губернии с назначением ее на север, а меня в южную часть, за Байкал, в Шимки, почти на самой монгольской границе. Было начало марта, когда мы с О. А., завернувшись в собачьи дохи и усевшись в сибирскую «кошевку», в сопровождении стражника покатили к Усолью и дальше по гористым берегам Байкала к Култуку, — кругобайкальской дороги тогда еще  не было.
После двадцатидвухмесячного заключения я опять попал, уже во второй раз, в глухую сибирскую деревушку на неопределенное время, и сколько мне суждено было здесь пробыть, я и сам не знал. Это было в самый разгар сибирской зимы. Деревушка была казачья, убогая, бедная, дворов в пятьдесят. Пустынно, сурово и дико было кругом. Ближнее село, Тунка, где были волость и почта, лежало верстах в пятидесяти, и наша деревушка была единственным оазисом цивилизации среди необозримой снежной пустыни, исконным населением которой были полудикие кочевники, буряты и монголы, там и сям разбросавшие свои юрты по широкой долине реки Иркута, меж двух хребтов угрюмых кремнистых скал.
Вместе с О. А., постоянной спутницей моих бесчисленных скитаний, наняли мы избу у казака и, всячески приспособляясь к местным условиям, начали жить в ожидании новой пе-
1 Дворяне-уголовные отделялись от прочих, пользуясь значительными привилегиями в пути и в месте отбытия наказания, хотя по суду и были лишены своих сословных прав. На пути в ссылку или на каторгу их иногда присоединяли к политическим. (Прим. автора.)


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  293
ремены судьбы по милости непрестанно пекущегося о нас начальства. Первое время ощущение свободы было таким свежим, давало столько, казалось, неизведанных наслаждений, чувствовалось так сладко, что мы совершенно не замечали, как много общего имело, наше новое местопребывание с только что покинутой мною тюрьмой. Выходи из избы на волю, когда вздумается, — эта свобода казалась мне безграничной; ни окриков часовых, ни тесной загородки для прогулок, — иди куда хочешь и наслаждайся сиянием солнца, дыши ароматным запахом хвои, слушай смех детей и звонкие девичьи голоса казачек, — какая прелесть!
В морозные ясные дни мы радостно выбегали из своей берлоги-избы и бродили без устали кругом; мы исходили все дороги к окрестным улусам, утопали в сугробах, лазая по ближним лесистым холмам или пробираясь по насту лесной тропинкой, истоптанной зайцами, мы, как дети, резвились, бегая по льдистой глади реки, где едва успевала замерзать наледь, и, усталые, возбужденные, возвращались домой, ставили самовар и варили ужин. Но скоро эти прогулки наскучили нам своим однообразием; при всей нашей предприимчивости мест для прогулок было очень немного, глубокие снега не позволяли заходить далеко; мертвящая глушь, безжизненность зимнего ландшафта, ненарушимый ни единым звуком покой спящей природы мало-помалу стали наводить на нас тоску, и мы решили до весны прекратить наши прогулки.
Днем хозяйственные заботы отвлекали наше внимание; вечером, часов с пяти, мы занимались, читали книги, писали письма. Но всё это делал я и в тюрьме, и нас не радовало это и не давало нам удовлетворения. Жажда живой жизни снова просыпалась в душе и томила и звала к далекой, милой отчизне, где кипела борьба, где люди жили всеми нервами своего существа, где время заполнял здоровый, освежающий ум труд и людей не томило вынужденное угнетающее безделье.
Из газет мы знали, что началась война, принесшая с собой небывалое общественное возбуждение, и каждое биение пульса русской жизни отдавалось ударами тревоги, бурей надежд и опасений в наших сердцах. Чем ближе подходила весна, тем мятежнее становилось наше настроение; ледяная кора равнодушия и почти отчаяния, охватившая меня в одиночном заключении, как будто оттаивала, и заснувшие мечты о борьбе и свободе вновь воскресали в душе.
Война! Сначала недоверчиво, скептически, а потом всё более волнуясь, следил я, как развертывалась новая страница истории, обещавшая быть очень интересной. И по мере того как надвигалась весна и грохот пушек на Дальнем Востоке


294
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
будил родную Русь, во мне вновь воскресали желания и просыпалась жажда вкусить той далекой, волнующей, бурной жизни, от которой я так долго отдыхал и к которой у меня, казалось, пропал интерес. Теперь я уже за две версты уходил из деревни навстречу почте.
Моя почта всё увеличивалась в объеме. Приходили толстые книги, иностранные и русские газеты. Это обстоятельство делало меня загадочным в глазах местных жителей. Дело в том, что политических ссыльных в той округе ранее не бывало, кроме поляков-повстанцев в давние времена.
С наступлением весны 1904 года усилились приливы тоски. Тщетно ждал я, не вспомнит ли меня кто-нибудь из друзей, не даст ли о себе знать, не напишет ли, что делается на белом свете. Пробовал писать и сам, но письма или не находили адресата, или терялись по дороге. Дело без нас обойдется, — как кто-то в Лукьяновской тюрьме перефразировал слова известной песни. Впрочем, за два года разлуки не мало перемен произошло и в жизни моих друзей. «Иных уж нет, а те далече», — говорил я себе и, как оказалось после, был вполне прав.
Только одно вспоминаю я до сих пор с тихой радостью из этого периода моей сибирской жизни: охоту. Я выписал себе ружье, и едва только стаял снег и начался перелет гусей и уток, я с утра до вечера бродил по озерам или сторожил тетеревов на токах. Охотник был я страстный, но горячился и приносил домой мало дичи — две птицы за целый день; казаки говорили, что я хожу с ружьем не на охоту, а так себе, для развлечения, и были, пожалуй, правы. Меня больше занимал самый процесс охоты, чем ее результаты. Мне нравилось наблюдать воскресавшую под солнцем жизнь, видеть пробивавшуюся молодую зелень, слушать щебетанье птиц, следить за игрой далеких облаков. Мрачные стены тюрьмы казались давнишним сном.
Но к лету меня перестала тешить охота, и ранние зори на ручье, где так ловко ловились форели, и феерические огни заката в горах, когда я, затаив дыхание, сторожил козу. Все чаще приходило на ум — бежать, бежать из этой могилы на простор быстротекущей жизни, красочной и шумной, туда, где кипит творческая работа, где блещет гений мысли, где в горниле борьбы куется новая жизнь.
Но как бежать? Казалось, это было легко. Но это только казалось. Путь был один — большая проезжая дорога, единственная. Вне ее — непроходимая тайга или заболоченные равнины с редкими становищами бурят. Приключений я не боялся, жажда новых впечатлений всегда владела моей душой. Но быть съеденным медведем, заблудиться и умереть


Группа ссыльных в Сибири — стоят (слева направо): А. С. Шаповалов, М. А. Сильвин, сидит Н. А. Григорьева


296
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
от голода или возбудить алчность крепкого нервами заимщика и быть убитым «за сапоги» — это не совсем умный выход из положения. А пойти прямо большой дорогой — наверняка задержат.
Бежать помог верный товарищ.
Он приехал совершенно неожиданно для меня, и всё устроилось быстро и просто. Однажды в августе вечером, возвращаясь с охоты, я заметил снующего по деревне молодого человека в платье городского покроя. Он приближался к моей стоявшей на выезде избе.
— Не вы ли Сильвин?.. Я прислан за вами.
Оказывается, он приехал по поручению Иркутского комитета партии, который получил на этот счет директиву от вновь организовавшегося ЦК. Носков и Л. Красин выдвинули мою кандидатуру в ЦК, полагая, что я скорее всего могу твердо стать на нейтральную во фракционной борьбе точку зрения, определявшую тогда политику ЦК. Но мой новый друг, которого даже имени я никогда не узнал, не был осведомлен об этом; он был далек от партийных дел, — сочувствующий, пособник  — и выполнил данное ему задание решительно и быстро. Не прошло пяти минут, как он вручил мне деньги и паспорт и условился о дальнейшем.
Утром я вышел на охоту в одной рубахе с ружьем за плечами. В лесу за селом поджидал меня политический ссыльный Сильва с узлом платья; я переоделся и зашагал по дороге в Тунку.1 В условленный час меня обгоняет тройка, я, конечно, прошу подвезти и сажусь в тарантас. Ямщик не знал меня, а время было рассчитано так, чтобы в Тунку попасть уже темным вечером, Там мой спутник завез меня к Харченко, который принял горячее во всем деле участие. Не успел я как следует отдохнуть, как с постоялого двора дали знать, что лошади готовы и я, как раз при выезде со двора вновь заложенной тройки свежих коней, вскочил на ходу в тот же знакомый мне тарантас.
Мы тронулись в путь темной дождливой ночью. Лишь одно препятствие задержало нас часов на пять в дороге. Маленькая горная речка, которую в обыкновенное время переходят вброд, широко разлилась в непогоду и бежала так стремительно, что перевозчики отказывались переправить нас на другой берег; не помогли ни угрозы, ни посулы. Если бы за мной
1 Еще в мае 1905 г. Сильва писал О. А. из Тунки, куда он перебрался вскоре после моего исчезновения, что готовится к отъезду в Россию, проездом надеется повидаться в иркутской тюрьме с Курнатовским, которого он знал по Тифлису, что Иванова, казачка, у которой мы снимали комнату в Шимках, сильно опечалена моей судьбой, пребывая в уверенности, что я заблудился в тайге и съеден там медведями. (Прим. автора.)


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ и ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  297
была погоня, меня, конечно, здесь задержали бы. Но в деревне думали, что я заночевал на охоте, а потом, когда я так и не явился, жалели обо мне, решив, что меня съели медведи.
А мы, нервничая и бранясь, ждали, что будет, пока на другом берегу не показалась почтовая кибитка и почтальон громко закричал, требуя паром. Неохотно перевозчики принялись за свое дело, но нельзя было задерживать государеву почту, которую они наперед подрядились перевозить, и не было им резона возражать, когда наша тройка грузно вступила на паром. Перебравшись через речку, мы вздохнули свободно: всякая опасность теперь миновала. Обратная почта будет только через трое суток, а искушать судьбу и гнать паром на ту сторону с риском перевернуться и разбиться о пороги, шумевшие неподалеку, перевозчики даже и для станового не согласятся.
Щедро давая на чай и не вылезая из экипажа на перепряжках, мы мчались к Байкалу. В Култуке я сел на пароход и через несколько часов пути по изумрудным водам Байкала был в Иркутске. Еще до посадки на пароход спутник мой заявил, что мы больше не знакомы, с чем я мог только согласиться. «В случае каких-нибудь обывательских расспросов выдавайте себя за скотогона», — посоветовал он мне на прощанье.
И вот после долгого перерыва я опять встречаю товарищей по партии. Как во всех более или менее значительных центрах, в Иркутске был «Комитет» — самочинно образовавшаяся группа более энергичных партийных работников, пополнявшаяся «кооптацией» частью из местных интеллигентов, частью из бывших ссыльных, почему-либо задержавшихся в Иркутске. Хотя в то время это был город совсем не промышленный и (если не считать железнодорожных и кое-каких других мастерских и мелких заводов) промышленных предприятий в нем почти не было, у комитетчиков тем не менее работы было довольно. Обслуживание местных рабочих кружков, пропаганда среди демократических слоев населения, помощь ссыльным и организация побегов, сборы денег, добывание технических средств для устройства подпольных типографий, попытки наладить собственное подпольное издательство для воспроизведения получаемой из-за границы литературы, поддержание связей с центральными учреждениями партии, российскими и заграничными, — всё это требовало много сил и труда. Люди работали для общего дела самоотверженно и бескорыстно, отдавая ему всё свое время, свободное от обыденной работы ради хлеба насущного.
Добраться до комитетчиков оказалось, однако, не легким


298
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
делом. По указанию своего дорожного спутника, я должен был зайти по личному адресу в какую-то техническую контору и спросить Б., сказав ему условный пароль: «Я из каторжанки». Дальше, дескать, все пойдет как по маслу. Но Б. в конторе не оказалось, уехал на тракт, на работы. Это было уже «хужее». После неловкого молчания служащий спрашивает меня, какое дело к Б. «Рискну, — решил я, — может быть, и этот прикосновенен». «Я из каторжанки», — выпалил я. «Как там у вас дела в Каторжанке? На какой вы должности?» Я стал в тупик. Воспринимая «каторжанку» как нечто отвлеченно связанное с каторгой, я никак не предполагал, что так называется одна из падей Байкала, где именно в это время производились какие-то разработки, которыми ведала эта контора. Пробормотав что-то невнятное, я поспешил ретироваться.
Вот тебе и комитет! Обыкновенная история! Как же теперь быть? Не теряя бодрости, я направился в редакцию «Восточного обозрения», где узнал адрес секретаря, которого встречал когда-то еще в Красноярске, товарища Илиодора. Он приодел меня, купил мне дорожный чемодан и подушку с одеялом в ремнях, снабдил меня билетом до Самары, так что на следующий же вечер я уже катил по знакомой дороге на запад.
Не помню, у кого узнал я в Самаре адрес В. П. Арцыбушева, узнал, что он на даче, где-то за городом, и направился к нему. «Дача» — строеньице вроде бани — стояла в большом фруктовом саду. В открытую настежь дверь я увидел М. П., жену Арцыбушева, занятую какой-то варкой. Она, видимо, никого не ожидала и взглянула испуганно, не признав меня, на мою негородскую одежду. Я назвал себя, и она, смеясь, объяснила, что варит гектографическую массу, — понадобилось спешно выпустить какой-то агитационный листок.
Вскоре пришел Василий Петрович, и из разговоров с ним я убедился, что причины раскола в партии нам непонятны. Было решено, что я еду в Женеву, разберусь там во всем на месте и затем, не задерживаясь долго за границей, договорюсь с ЦК и объеду важнейшие комитеты с информационным докладом. Он дал мне явку в Смоленск к «Марку» (Любимову), от которого я должен был получить указания о дальнейшем пути. В Смоленске «Марк», формально также примыкавший к большевикам, на мой вопрос о причинах раскола резко отозвался о личных свойствах наших лидеров, о мелочных дрязгах, из-за которых разваливается партия.
Я этого не понимал. Надо было разузнать всё на месте. Я прожил у «Марка» несколько дней и, присмотревшись к нему ближе, нашел, что он не только преданный партийный работ-


МОИ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА  299
ник, но простодушный, бесхитростный, обаятельный в личных отношениях человек, которого приятно было бы иметь в числе своих друзей. В наших беседах мы установили, что как бы ни обстояло дело с расколом в верхушках партии, рабочие массы и их организованные в партию передовые отряды не видят смысла в расколе, не понимают его причин, не только не сознают его необходимости, но решительно осуждают его, — так по крайней мере убеждал меня «Марк», член ЦК, задачей которого, по его словам, было сохранить во что бы то ни стало единство партии.
С чувством душевной тревоги выехал я за границу...
При переправе начались приключения. Следуя данным мне «Марком» указаниям, я со станции Шавли проехал на лошадях верст сто по шоссейной дороге. Не доезжая Таурогена, я должен был остановиться в деревне и разыскать там крестьянина К., которому вместо пароля надо было вручить полбутылки водки. Он-то и переправлял наших людей через границу. Найти его избу не представляло затруднений, но К. не оказалось дома, он уехал куда-то на несколько дней. Такой случай «Марк» предусмотрел, дав мне адрес пана П., владельца небольшого фольварка верстах в семи от деревни. Пан П. не гнушался контрабанды и, будучи в то же время польским националистом, рад был хоть чем-нибудь насолить царизму.
Я нанял ямщика, совсем не говорившего по-русски. Он знал пана и скоро доставил меня в фольварк. Стучимся в запертые ворота, слышим лай собак, но никто на стук не выходит. Наконец появляется старушонка, по виду прислуга, говорит мне что-то по-польски, а я не понимаю и бормочу только фамилию пана. Так прошло несколько минут тяжелого недоумения. Мне, наконец, пришла в голову счастливая мысль заговорить по-немецки, и мы с грехом пополам объяснились. Оказалось, пан в отъезде, будет дома только завтра. Я сказал, что торгую лесом и приехал к пану по делу. Меня приняли как гостя и не только не дали знать обо мне в полицию, но накормили, предложили переночевать и уложили спать в кабинете пана.
Рано утром меня разбудили, предлагая поехать в Тауроген, где будто бы находился пан. Во мне шевельнулось подозрение, но у крыльца стояла запряженная бричка, в нее уселась панна с дочкой, а на козлах старушонка держала вожжи, — таким манером не ездят в полицию, я взгромоздился на козлы. В Таурогене дамы завезли меня в корчму, оказав, чтобы я подождал  здесь пана. Он скоро явился и, выслушав пароль, явно смутился. В корчме было много разного народа и на нас внимательно посматривали. Пан быстро проговорил:


300
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
— Меня вы более не увидите, уйдите отсюда, гуляйте где- нибудь, а к вечеру, в сумерки, вернитесь, к вам подойдет высокий еврей и всё устроится.
Я вышел на улицу и заметил, что в Таурогене, очевидно, праздник. На улицах было многолюдно. Главным центром притяжения являлся костел, куда направился и я. Богомольцы съехались, как видно, со всей округи, и епископ-суффраган совершал торжественную мессу. Девать себя мне было некуда,  и, чтобы не обращать на себя внимания пограничников, я вошел в храм.
Вечером в корчме ко мне подошли два молодых еврея. Сказав, что они от пана, отвели в сторону и спросили, желаю ли я перейти границу один или в партии. «А в чем разница?» — «В партии — 2 рубля, а одиночно 10». — «Одиночно»,— отвечал я без колебаний. «Подъедет бричка, в ней будет сидеть женщина с собакой, выбегайте и прямо садитесь скорее, чтобы сейчас же тронуться, а то видите, стражников кругом много, да снимите шляпу, у нас так не ходят, вот вам картуз, он стоит десять рублей». И они скрылись.
Я сел в подъехавшую таратайку вместе со своим багажом, купленным для меня Илиодором в Иркутске, и на глазах пограничников, не обращавших на меня внимания, мы помчались. В полной темноте остановились у какой-то хаты. Два знакомых еврея были уже тут. «Скорее! Скорее!» — и они буквально впихнули меня в какой-то чулан в сенцах избы. Я завалился спать. Чуть брезжил рассвет, когда мои провожатые разбудили меня, вывели куда-то за деревню, где мы шагали среди редких кустов, и, наконец, подвели к ржаному полю. «Бегите!» — скомандовали провожатые.
Я побежал по жнивью, оглядываясь на поблескивавший в отдалении штык пограничного часового. Он не мог не видеть нас троих, бежавших как зайцы под самым его носом. Явно, он был в сделке и получал сколько-нибудь с головы; это было настолько очевидно, что никакого ощущения страха у нас не могло и быть.
Пробежав шагов двести, мы остановились. «Ну, вот вы и за границей». — «Это уже Германия?» — «Нет, это Пруссия. В Германии вас не выдадут, а здесь каждый жандарм вас может схватить и выдать пограничным русским властям, он за это награду получит от русского правительства».  — «Деньгами?» — «Нет, медаль или орден; они очень этим гордятся».
Между тем стало совсем светло, взошло солнце, и далеко внизу с того холма, на котором мы оказались, виднелась маленькая железнодорожная станция Лауксарген, где уже начи-


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
301
налась суетливая жизнь. Грудь дышала свободно. Германия ли это, или только Пруссия, но я уже чувствовал себя за пределами досягаемости.
Товаро-пассажирский поезд, с которым можно было раньше всего уехать — четвертым классом, — отходил только через несколько часов, и мы зашли перекусить в деревенский трактир, где я щедро угостил своих спутников сосисками и пивом. Хозяин харчевни вежливо пригласил меня в свою домашнюю половину напиться кофе; понимая, что я за птица, он заподозрил во мне запасного офицера, бежавшего от войны, и ехидно спрашивал, почему же такая маленькая страна, как Япония,  — он обводил ее толстым корявым пальцем на карте, висевшей на стене, — побеждает такую большую страну, как Россия, и ее он обводил пальцем.
Мои спутники непременно желали проводить меня до Тильзита, и хотя я заявил, что это мне не требуется, но они были так настойчивы, что я не возражал, предупредив только, что все расчеты между нами кончены. Но они смотрели на вещи, по-видимому, несколько иначе. В Тильзите, ничего не подозревая, я поверил им, что поезд на Кенигсберг идет только вечером, и весь день проходил по городу, жадно впитывая впечатления новой, незнакомой мне обстановки. Под вечер я пришел в трактир, где оставил свои вещи у человека за стойкой и выразил желание взять их, чтобы идти на вокзал. Человек стал совать мне в руки «шифф-карту», как он называл, на проезд через Гамбург в Америку с партией эмигрантов и требовал с меня вперед деньги.
Считая это недоразумением, я снова спокойно спрашиваю свои вещи. На чистом русском языке я вдруг слышу: «Если вы будете своевольничать и делать, что вам вздумается, то ведь можно позвать и жандарма и отправить вас обратно в Россию». Поддаваться шантажу было не в моих правилах жизни. Я тоже на чистом русском языке ответил ему столь внушительным и громким ругательством, что присутствовавшая в трактире публика как-то встрепенулась и стала прислушиваться. Но на этом наш диалог окончился, я получил вещи и отправился на вокзал. С удивлением узнал я после, что некоторые эмигранты по. слабоволию или нерешительности поддавались этому наглому третированию. Доктор Леонов, меньшевик, которого я встречал в Женеве, прокатился таким образом в Америку и, обобранный до нитки, едва добрался потом до Швейцарии с помощью товарищей; были и другие такие же случаи.
Не задерживаясь в Пруссии, я через Берлин и Франкфурт-на-Майне проехал в Базель, где решил остановиться и отдохнуть, уведомив О. А. открыткой о благополучном


302
В. И. ЛЕНИН В ПЕРИОД ЗАРОЖДЕНИЯ ПАРТИИ
прибытии;1 никаких виз, никакой ревизии паспортов ни на каких европейских границах в те времена не было. В Смоленске «Марк» снабдил меня грубой фальшивкой, изготовленной в нашей «небесной канцелярии» и годной разве для проживания внутри империи. Я беспрепятственно проехал с ней всю Европу, и в поездах никто из пассажиров не обратил внимания на мой не вполне европейский костюм и не заговорил со мной, как это часто бывало в наших поездах.
В Базеле, на другой день по приезде, я сидел за утренней чашкой кофе в каком-то бедном ресторанчике, посещаемом рабочими, и, просматривая местную социал-демократическую газету, заметил объявление, что секретарь профессионального союза прачек доктор Васильев принимает членов союза в такие-то часы. Я знал о нем. Старый эмигрант, чернопеределец, друг Плеханова, он, поселившись в Швейцарии, тесно вошел в местную жизнь и отдавал все свои силы организации и обслуживанию профсоюзов прачек, сапожников, портных и других ремесленников, представлявших в Швейцарии пролетариат за отсутствием в ней в те времена крупной промышленности.
Я направился к нему и, сидя в приемной, слушал, как он давал советы и указания безработным или потерпевшим увечья или обиду членам союза; посетители были большей частью женщины. Когда все другие ушли, он обратился ко мне с вопросом по-немецки. Я, разумеется по-русски, объяснил ему свое положение, сказав, что еду в Женеву, и просил дать мне какой-нибудь адрес, по которому я смогу найти редакцию «Искры». Он сухо отказал и посмотрел на меня недоверчиво и неприветливо. Я почувствовал себя крайне неловко под его пристальным взглядом, но, сознавая, что он прав, откланялся и хотел уйти. «Не нужно ли вам денег?» — смягчился он; но деньги у меня были. Он еще более смягчился и дал мне адрес Плеханова, совершенно мне не нужный.
С трепетным замиранием сердца приближался я к Женеве.
Прошло три года с тех пор, как Ленин появился в Женеве, чтобы зажечь там ту искру, из которой должно было возгореться пламя.
За три года вокруг «Искры» действительно создавалась и выросла организация профессиональных революционеров, представлявшая собой партию. В это же время неодолимо росло, разливаясь по всей стране, рабочее движение, и на это
1 О. А., получив мою открытку, собиралась ехать ко мне и в канцелярии иркутского губернатора получила заграничный паспорт. Шутя она попросила выдать паспорт и для меня. «А ему уже партия выдала», — ответил ей в тон чиновник. (Прим. автора.)


МОЙ ВТОРОЙ АРЕСТ И ССЫЛКА. ПОБЕГ. ЖЕНЕВА
303
движение оказывала постоянное воздействие партия, которая  — хотя еще далеко не вполне руководила им — формулировала для него лозунги, указывала ему конечные цели.
Вся обстановка совершенно изменилась за эти три года. «Искра» уже не была кружком литераторов, оторванных от движения. Связь между ними была постоянная, тесная, органическая. В организации профессиональных революционеров происходил непрекращающийся приток новых сил, революционная молодежь самоотверженно отдавала себя в распоряжение «Искры» на дело строительства партии.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ  1
МАРКС К. (1818—1883). — 6, 20, 21, 23, 24, 25, 28, 30, 37, 46, 47, 48, 49, 52, 53, 79, 101, 115, 145, 175, 241, 258.
ЭНГЕЛЬС Ф. (1820—1895). —  19, 20, 24, 25, 28, 37, 38, 101, 106, 123, 258.
ЛЕНИН (УЛЬЯНОВ) В. И. (1870—1924). —  3, 4, 5,  6,  15,  23,  29,  32,  33, 34,  38, 39, 40, 41, 42, 44,  45, 46, 49, 50, 51, 52,  53,  54,  55,  56,  57, 58,  59, 60, 61, 62, 63, 64,  65, 66, 67, 68, 69, 70,  71,  72,  73,  74,  75,  76, 77,  78, 79, 80, 81, 82, 83,  85, 86, 87, 88, 89, 90,  92,  93,  94,  95,  96,  97, 98,  99, 100, 101, 102, 103, 104, 105, 106, 108, 111, 112, 113, 114, 117, 118, 120, 121, 123, 125, 127, 128, 129, 131, 135, 138, 139, 140, 141, 145, 151, 152, 157, 163, 165, 169, 170, 175, 176, 179, 180, 181, 183, 184, 185, 186, 187, 188, 189, 190, 192, 193, 194, 195, 196, 197, 198, 199, 200, 201, 202, 203, 217, 218, 219, 220, 221, 222, 223, 224, 225, 229, 234, 235, 236, 237, 238, 239, 240, 244, 253, 257, 270, 290, 302.
Авенариус Рихард (1843—1896) — немецкий философ-идеалист, профессор Цюрихского университета, основатель школы эмпириокритицизма. —189, 222.
Агад Е. — экономист, чиновник Русско-Китайского банка, автор ряда книг по экономическим вопросам. — 282.
Агринская Е. К. (род. 1870) — в 1894—1895 гг. учительница вечерней воскресной Глазовской школы в Петербурге, участвовала в социал-демократическом 2 движении, занималась пропагандой марксизма в рабочих кружках; в декабре 1895 г. за участие в революционном движении была арестована и в феврале 1897 г. выслана на три года в Архангельскую губ.; в 1900 г. поселилась в Саратове, была членом местного с.-д. комитета; принимала активное участие в революции 1905—1907 гг.; в годы реакции занималась транспортировкой литературы и была казначеем «Красного Креста»; после победы Великой Октябрьской социалистической революции3 заведовала городским медико-санитарным делом; в 1923 г. переехала в Москву, занималась редакционно-издательской деятельностью. — 34, 36, 96.
Аксельрод П. Б. (1850—1928)  —  в 70-х гг. народник; с расколом «Земли и воли» примкнул к «Черному переделу»; в 1883 г. вместе с Плехановым принимал участие в основании Группы «Освобождение труда»; с 1900 г. был одним из редакторов «Искры» и «Зари»; на II съезде партии в 1903 г. примкнул к меньшевикам, был одним из идеологов меньшевизма; в годы реакции возглавлял «ликвидаторство», впоследствии — один из лидеров II Интернационала и самых последовательных противников ленинизма, ярый враг Советского государства. —101, 138, 173, 235, 237.
1 Биографии видных деятелей партии, Советского государства, а также выдающихся писателей и ученых даются в кратком изложений.
2 В дальнейшем сокращенно — с.-д.
3 В дальнейшем сокращенно — Октябрьской революции.


именной указатель
305
Алексеев П. А. (1849—1891) — один из первых русских рабочих-революционеров, ткач, участник московского народнического кружка; активно занимался агитацией и пропагандой социалистических идей среди рабочих, за что был арестован и после двухлетнего заключения в 1877 г. по процессу 50-ти был присужден к десяти годам каторги; на суде в яркой речи обрисовал ужасные условия жизни рабочих и предсказал неизбежное падение самодержавия; в 1891 г. убит в Якутской обл. — 101.
Андреев Л. Н. (1871—1919)—русский писатель, в период революции 1905 г., в течение короткого времени, был близок к революционным кругам; в феврале 1905 г. на его квартире проходило заседание ЦК РСДРП; после Октябрьской революции эмигрировал, за границей яростно выступал против большевиков. — 6, 179.
Андропов С. В. (род. 1873) — один из первых агентов «Искры»; на путь революционной борьбы вступил в 1893 г.; в 1894 г. определился как c.-д.; в 1898 г. принимал активное участие в работе группы «Рабочее знамя», за что в декабре 1898 г. был арестован; после распада организации «Рабочее знамя» примкнул к «Искре»; в 1901 г. был ее агентом; в августе того же года арестован и сослан в Восточную Сибирь; в 1903 г. пытался бежать из ссылки, но был задержан; в 1910 г. отошел от партийной работы. — 239.
Анненский Н. Ф. (1843—1912)  —  один из видных руководителей либеральных народников 90 и 900-х гг., публицист и статистик; сотрудник «Отечественных записок» и член редакции журн. «Русское богатство». — 20.
Аносов Н. А. (род. ок. 1874 — ум. 1918)  —  с.-д., экономист; на путь революционной борьбы вступил в 1893 г.; с 1898 г. был членом союза русских с.-д. за границей, а с осени 1901 г. — Петербургского комитета РСДРП; в декабре 1901 г. арестован, после освобождения работал в Екатеринославе, Казани и других городах; по своим взглядам тогда примыкал к рабочедельцам, после 1903 г. — к меньшевикам. — 246.
Антушевский В. Я. (род. 1873) — рабочий, токарь технической мастерской в Петербурге; в 1891 г., входил в петербургскую рабочую организацию, которая под влиянием кружка Бруснева приняла с.-д. направление; в 1895 г. принимал активное участие в издании нелегальной литературы, участник организации рабочих марксистских кружков и рабочих сходок; в декабре 1895 г. был арестован и после тринадцатимесячного заключения, в 1897 г., сослан на три года в Архангельскую губ. — 36.
Арефьев В. С. (1875—1901) вступил на путь революционной борьбы в начале 90-х гг.; в 1894 г. был арестован и сослан в Вятскую губ., а затем в Восточную Сибирь, в с. Казачинское Минусинского округа; находясь в ссылке, сотрудничал в «Вятской газете» и «Вятском крае», а в бытность в Сибири — в «Восточном обозрении» и «Сибирской жизни»; по возвращении из ссылки примкнул к социалистам-революционерам 1. — 194.
Арканов С. в 90-х гг. работал врачом в с. Ермаковском Минусинского округа. — 182, 198.
Арцыбушев В. П. (1857—1917) вступил на путь революционной борьбы в 1874 г., был активным участником народнического движения, за что неоднократно ссылался в Восточную Сибирь; в 1894 г. жил в Красноярске, занимался организацией рабочих кружков и вел пропаганду в них; в 1900 г. приехал в Петербург, примкнул к с.-д.
1  В дальнейшем сокращенно — с.-р.
20 М. Сильвии


306
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
движению; в 1901 г. выслан в Саратов, а затем в Самару, где принимал участие в работе местной с.-д. организации; в 1907 г. вновь арестован и сослан в Архангельскую губ. на два года; в 1909 г. приехал в Уфу, где и вел революционную работу до последних дней своей жизни. — 241, 242, 265, 298.
Афанасьев Б. А. (род. ок. 1876 —  ум. 1901) работал слесарем в Екатеринославе; в 1894 г. вошел в рабочий с.-д. кружок; в 1895 г. был арестован и в 1897 г. выслан на три года в Восточную Сибирь в с. Тасеево, по окончании срока ссылки постоянно жил в Красноярске. —175.
Афанасьев Е. А. (род. 1861) —  ткач фабрики Паля в Петербурге; в 1891—4892 гг. состоял членом марксистского кружка; в 1892 г. был арестован и после нескольких месяцев заключения выпущен под надзор полиции; в 1895 г. привлечен к дознанию и подчинен гласному надзору полиции в избранном месте жительства в течение двух лет; в дальнейшем отошел от революционной работы. — 153, 155, 156, 157.
Афанасьева С. Н. (род. 1876) в 1898 г. привлекалась по делу Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса»; в 1901 г. эмигрировала; в 1902 г. вернулась в Россию и вошла в состав Киевского комитета РСДРП; в 1903 г. арестована и сослана в Восточную Сибирь на шесть лет; из ссылки в 1904 г. бежала; в дальнейшем отошла от революционной деятельности. — 275, 282, 290, 292.
Бабочкина А. П. (род. ок. 1876) — работница фабрики Паля в Петербурге, ученица вечерней воскресной школы в с. Смоленском; в 1896 г. принимала активное участие в распространении первомайской листовки, за что была арестована и находилась в заключении до 1897 г. — 140, 142.
Бабушкин И. В. (1873—1906)  —  выдающийся деятель РСДРП, большевик, рабочий, слесарь Семянниковского завода в Петербурге; в 1894 г. занимался в марксистском рабочем кружке, которым руководил В. И. Ленин; активный член Петербургского «Союза борьбы»; принимал деятельное участие в организации газеты «Искра», ее активный корреспондент и агент, неоднократно подвергался арестам, тюремному заключению и ссылке; в 1905 г. входил в состав Иркутского и Читинского комитетов РСДРП и руководил в Сибири подготовкой вооруженного восстания; в 1906 г. без суда и следствия был расстрелян царской карательной экспедицией. — 35. 84, 88, 90, 93, 94, 95, 123, 129, 157, 239, 248.
Багаев М. А. (род. 1874) с начала 90-х годов принимал активное участие в пропаганде марксизма в Иваново-Вознесенске и Н.-Новгороде; в 1895 г. был одним из руководителей стачки ткачей, а затем сослан на три года в Оренбургскую губ.; после отбытия ссылки перешел на нелегальное положение, был одним из организаторов и руководителей «Северного рабочего союза»; в 1902 г. выслан в Восточную Сибирь на пять лет; в 1905 г. работал членом Иркутского комитета, затем в Москве был одним из организаторов типографии ЦК партии и членом боевой дружины; делегат Таммерфорсской конференции и IV съезда партии; в 1908 г. арестован и сослан в Архангельскую губ. на три года; в 1912 г. отошел от активной революционной деятельности; в 1924 г. вновь принят в члены ВКП(б) — 26, 83, 84, 85, 89, 90, 149, 239.
Байков Е. П. (1874—1906)  —  рабочий Александровского механического завода в Петербурге; член марксистского рабочего кружка, который занимался у него на квартире; в 1896 г. принимал активное
1 В дальнейшем сокращенно — Петербургский «Союз борьбы».


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
307
участие в распространении листовок «Союза борьбы», за что был арестован и после шестимесячного тюремного заключения выслан из столицы на два года под гласный надзор полиции; в 1903 г. вел партийную работу в Харькове, а затем в Екатеринославском меньшевистском комитете; в 1906 г. при попытке бегства из-под ареста был застрелен. — 140, 141, 160.
Бакунин А. И. (род. 1875) — племянник М. А. Бакунина, оказывал существенную помощь в распространении «Искры», близко стоял к тверской с.-д. организации; после Октябрьской революции эмигрировал за границу. — 260, 261.
Бакунин М. А. (1814—1876)  —  известный русский анархист, ярый враг марксизма. — 18, 47, 261.
Бальмонт К. Д. (1867—1942) — русский поэт-декадент, представитель упадочнической буржуазно-дворянской эстетской поэзии; после Октябрьской революции эмигрант, один из ярых врагов Советской власти. —  134.
Барабанщиков Н. Л. (род. ок. 1873) — студент университета, член Петербургского «Союза борьбы», за что в 1899 г. был привлечен к дознанию, а в 1900 г. выслан из столицы и отдан под надзор полиции сроком на три года; в 1903—1906 гг. был членом Тюменской с.-д. организации. — 229.
Барамзин Е. В. (1867—1920) в революционное движение  вступил в начале 90-х гг.; с 1891 г. руководил марксистскими кружками; в 1898 г. был арестован и выслан в Восточную Сибирь; принимал участие в протесте 17-ти с.-д. против «Credo»; в 1901 г. вел работу в Саратове как член русской организации «Искры»; в 1905 г. был одним из организаторов профсоюза торгово-промышленных служащих; в дальнейшем отошел от революционной деятельности. — 183 184 191 202 238 242
Баранов Н. М. (1836—1901) с 1883 по 1897 г. — нижегородский губернатор. — 21.
Бардина С. И. (1853—1883)  —  пропагандистка-народница; в 1875 г. была арестована, судилась по процессу 50-ти; на суде произнесла речь, которая произвела сильное впечатление на революционную интеллигенцию 70-х гг.; приговорена к девяти годам каторги, Замененной ссылкой в Сибирь; в 1880 г. бежала из ссылки, эмигрировала; в 1883 г. покончила жизнь самоубийством. — 101.
Бартольд — студент Петербургского университета, выступал на «чаепитиях» 1894—1895 гг., за что был выслан из Петербурга в 1896 г.  — 30, 135.
Басов (прозвище Шестопалов) — рабочий, ткач фабрики Кожевникова в Петербурге, собирал сведения о положении рабочих на Калинкинской и Воронинской мануфактурах для составления листовок; распространял листовки «Союза борьбы» в 1895—1896 гг.; участвовал на собрании рабочих в Шуваловском лесу; в 1896 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы». —  153, 156, 160.
Басовский И. Б. (род. 1876) на путь революционной борьбы вступил в 1894 г., вел с.-д. пропаганду среди одесских рабочих; в 1897 г. арестован и подчинен надзору полиции на два года в г. Кишиневе; в 1899 г. бежал за границу, примкнул к «Искре», занимался транспортированием нелегальной литературы; в 1902 г. был арестован и посажен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, 18 августа из тюрьмы бежал; был делегатом II съезда партии, примкнул к меньшевикам; после Октябрьской революции вышел из партии меньшевиков, работал в Наркомвнешторге. — 238, 239, 242, 247, 250, 255, 271, 272, 278, 279.
Бауман Н. Э. (1873—1905)  —  с.-д., один из активных членов организации
20*


308
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
«Искры», большевик; революционную деятельность начал в Петербурге в 1896 г. в «Союзе борьбы», в 1897 г. арестован и сослан в Восточную Сибирь; в 1900 г. бежал из ссылки, работал агентом «Искры»; в 1902 г. арестован и посажен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, откуда бежал 18 августа того же года; делегат II съезда РСДРП; после съезда вернулся в Россию и был одним из самых активных работников большевистской организации; в 1904 г. вновь арестован; освобожден из Таганской тюрьмы 17 октября 1905 г., а на следующий день, 18 октября, убит в Москве на улице черносотенцем. —  142, 239, 244, 245, 249, 250, 267, 270, 271, 272, 275.
Бауэр К. К. (род. 1867) в начале 90-х гг. был тесно связан с «легальными марксистами»; в 1896 г. принимал активное участие в деятельности Петербургского «Союза борьбы», входил в руководящий центр «Союза борьбы»; в августе 1896 г. арестован, после отбытия тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь на четыре года; вернувшись из ссылки в 1902—1903 гг., принимал участие в работе искровской организации в Самаре; в 1903 г. был вновь арестован; в 1906 г. руководил союзом городских служащих в Баку. — 130, 131, 140, 148, 149, 150, 156, 158, 160, 162, 166, 170, 171, 172, 265.
Белевский А. С. (1859—1929)  —  буржуазный публицист, в 90-х гг.  — правый народник; в 1896 г. был выделен для переговоров с Петербургским «Союзом борьбы» о совместном издании периодического органа; в том же году арестован и после двухлетнего тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь; отбыв ссылку, эмигрировал в Париж; в дальнейшем ярый враг Советского государства, активный участник контрреволюции. —  152.
Белинский В. Г. (1811—1848)  —  великий русский революционный демократ, гениальный литературный критик.  — 16.
Беллами Эдуард (1850—1898)  —  американский писатель, журналист; известность приобрел как автор реформистской мелкобуржуазной утопии «Через сто лет» (1888), которая в очень слабой художественной форме, с надуманными подробностями, изображала общественный строй в виде «планового» капитализма. —  102.
Бельтов — см. Плеханов Г. В.
Беляев И. Д. (1810—1873) —  русский историк, славянофил, профессор Московского университета. — 52.
Бендер Г. В. (род. ок. 1869)  —  рабочий столярной мастерской Варшавской ж. д. в Петербурге; в 1896 г. принимал активное участие в с.-д. работе, связывал интеллигентов с рабочими, распространял нелегальную литературу, был членом марксистского кружка, который занимался у него на квартире; в 1896 г. привлечен по делу Петербургского «Союза борьбы», после шестимесячного тюремного заключения выслан из Петербурга под надзор полиции на два года.  —  141, 153, 160.
Берлин И. М. (род. 1877) в марте 1902 г. арестован по делу Николаевского комитета РСДРП и находился в заключении до сентября 1902 г. в Лукьяновской тюрьме в Киеве, был выпущен под особый надзор полиции. — 282.
Бернштейн Эдуард (1850—1932)  —  германский c.-д., лидер крайнего оппортунистического крыла II Интернационала, теоретик ревизионизма, предатель рабочего класса, ярый враг СССР. —189, 195, 220.
Бестужев-Рюмин К. Н. (1829—1897) — профессор русской истории Петербургского университета, по своему воззрению примыкал к славянофилам. —  15.
Блеклов С. М. (род. 1860) — статистик-народник, в 1902 г. был отстранен от земской службы; в 1905—1907 гг. примыкал к партии с.-д. и яв-


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
309
лился одним из организаторов Всероссийского крестьянского союза; в 1905 г. был арестован; после отбытия наказания эмигрировал за границу, сотрудничал в журналах «Русская мысль», «Русское богатство» и других изданиях с.-р. — 54.
Блос В. (род. 1849)  —  германский c.-д., реформист, историк; главные его труды: «История германской революции 1848 г.» и «Французская революция 1789 г.». — 282.
Блюменфельд И. С. (род. 1865) —  один из сотрудников Группы «Освобождение труда», затем член организации «Искра», заведовал печатанием и транспортировкой изданий указанных организаций; в марте 1902 г. был арестован с транспортом нелегальной литературы и посажен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, из которой в августе того же года бежал за границу, где вновь стал заведовать типографией «Искры»; после II съезда РСДРП примкнул к меньшевикам.  — 270, 277, 278, 279, 280.
Бобкова П. Я. (род. 1872) — работница ткацкой фабрики Паля в Петербурге, слушательница вечерних курсов при воскресной школе в с. Смоленском; в 1894 г. входила в с.-д. кружок, которым руководил В. И. Ленин; во время стачки в 1896 г. вела агитацию среди рабочих и распространяла листовки; в том же году была арестована и выслана в Вятскую губ., где в 1899 г. привлечена к дознанию по делу С. Фунтикова и Б. Зиновьева. — 142, 160.
Бобровская (Зеликсон) Ц. С. (род. 1876)  —  активная участница революционного движения, член КПСС с 1898 г.; в 1900 г. была арестована в Харькове и  после года тюремного заключения выслана на родину; из ссылки бежала за границу; в Швейцарии связалась с организацией «Искры» и стала ее агентом; в 1903 г., вернувшись в Россию, была членом Тверского комитета РСДРП; в последующие годы вела партийную работу в Тифлисе, Баку, Москве, Иваново- Вознесенске и других городах; неоднократно подвергалась арестам и ссылке; участвовала в революционных событиях 1905 и 1917 гг. в Москве; после Октябрьской революции вела большую партийную и литературную работу; с 1928 по 1940 г. работала в Коминтерне; в настоящее время персональная пенсионерка — 249.
Бобровский В. С. (1873—1924) на путь революционной борьбы вступил в 90-е гг.; в 1898 г. в Москве установил связь с c.-д.; в. 1900 г. арестован и после отбытия заключения работал в Харьковском, а затем в Киевском с.-д. комитетах; в 1902 г. арестован в Киеве и заключен в Лукьяновскую тюрьму, из которой бежал в августе того же года; после II съезда примкнул к большевикам и работал членом Кавказского, Бакинского и других комитетов РСДРП; неоднократно арестовывался и ссылался; после Октябрьской революции работал в Московском Совете и Наркомземе. — 21, 279.
Богатырев В. А. (род.  1871)  —  рабочий Путиловского завода, член марксистского кружка в 1895—1896 гг., принимал участие в рабочих сходках и распространении листовок Петербургского «Союза борьбы» среди рабочих-путиловцев; в 1896 г. арестован, а затем выслан на год в Ригу под надзор полиции.  — 141.
Богатырев Е. Г. (род. ок. 1870 — ум. 1922)  —  в начале 90-х гг. член с.-д. группы студентов-технологов в Петербурге; в 1895 г. входил в группу Чернышева; вел пропаганду марксизма, руководил рабочими кружками; один из кружков занимался у него на квартире; в январе 1896 г. арестован по делу «Союза борьбы», а в 1897 г. выслан в Архангельскую губ. на три года. —141, 150, 157.
Богданов А. А. (1873—1928)  —  автор ряда экономических и философских работ; начал революционную деятельность в 90-х гг.; в 1894 г., являясь студентом Московского университета, арестован и выслан в Тулу;- в 1896 г. примкнул к с.-д. движению, руководил рабочими


310
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
кружками; за участие в революционном движении неоднократно арестовывался и ссылался; в 1903 г. редактировал марксистский журн. «Правда»; после II съезда партии примкнул к большевикам, на III съезде избран в члены ЦК; в 1905 г. работал в Петербурге одним из редакторов большевистской газеты «Новая жизнь» и являлся представителем ЦК в Совете рабочих депутатов; в дальнейшем был членом редакции большевистских органов «Вперед» и «Пролетарий»; в годы реакции — лидер антимарксистской группы «Вперед»; в 1909 г. окончательно порвал связь с. большевиками; после Октябрьской революции работал в «Пролеткульте», а с 1924 г. занимался научной работой в области естествознания.  — 186.
Богданов П. М. (род. ок. 1873)  —  слесарь мастерской Варшавской ж. д. в Петербурге; в 1896 г. активный участник с.-д. кружков и рабочих собраний, занимался распространением нелегальной литературы; в 1896 г. привлечен по делу Петербургского «Союза борьбы».  — 143.
Богданов Н. Д.  (1870—1929)—активный участник с.-д. движения; в 1886 г., работая в мастерских Варшавской ж. д. в Петербурге, вступил в «кружок саморазвития»; в 1890 г. принимал участие в руководстве стачкой рабочих порта, участвовал в демонстрации на похоронах Шелгунова в Петербурге, на которой выступил с речью; в дальнейшем принимал участие в работе воронежской и иваново-вознесенской организаций; за активное участие в революционном движении неоднократно арестовывался и ссылался, после 1905 г. примкнул к меньшевикам.  —  35, 45, 94, 141, 153, 156.
Богданов Н. Ф. (род. ок. 1871 — ум. 1900). После окончания Петербургского университета служил в Госбанке; в 1896—1897 гг. был одним из активных членов Петербургского «Союза борьбы», автор ряда листовок и организатор их издания; в августе 1897 г. был арестован по делу «Союза борьбы» и после полуторагодичного тюремного заключения выслан в Восточную Сибирь; по дороге к месту ссылки скончался. — 30, 106, 124, 130, 131.
Богданович Н. М. (1856—1903)  —  уфимский губернатор, по его приказу 13 марта 1903 г. в Златоусте была расстреляна рабочая демонстрация; несколько десятков рабочих было убито и ранено; по приговору боевой организации партии с.-р. за совершенное преступление Богданович был убит 6 мая 1903 г.  —  282.
Бодров А. И. — рабочий, в 90-е гг. учился в Смоленской воскресной школе за Невской заставой в Петербурге, был членом марксистского рабочего кружка, которым руководил В. И. Ленин. — 89.
Бодров Ф. И. — рабочий, в 90-е гг. учился в Смоленской воскресной школе за Невской заставой в Петербурге; был членом марксистского рабочего кружка, которым руководил В. И. Ленин; в 1896 г. переехал в Москву, поступил на завод Вейхельта, вошел в местную с-д. организацию, в деятельности которой принимал активное участие. — 89.
Бокль Генри Томас (1821—1862)  —  английский либерально-буржуазный историк и социолог, идеалист, автор «Истории цивилизации в Англии». —  17.
Большаков В. Ф. (1869—1927) —  рабочий фабрики Губбарта в Петербурге, учился в воскресной Корниловской школе, с 1893 г. член марксистского кружка, участник рабочих сходок, занимался распространением нелегальной литературы; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и подчинен надзору полиции; в 1897 г. вновь арестован по делу Смидович и др.; после тюремного заключения выслан на родину в Вышний Волочок под надзор по-


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
311
лиции; после II съезда РСДРП примкнул к большевикам; принимал участие в революции 1905 г.; в 1917 г. избран председателем фабричного комитета Охтенской мануфактуры; после Октябрьской революции участвовал в гражданской войне, в последние годы жизни работал подмастерьем на Охтенской мануфактуре. —  153.
Боровиков — студент Томского университета, высланный по этапу на родину за участие в демонстрации в 1903 г. — 291.
Боровков В. П. (род. ок. 1874) — рабочий Петровской бумагопрядильни в Петербурге, член марксистского кружка; принимал участие в распространении листовок «Союза борьбы»; в 1896 г. привлечен к дознанию по делу Петербургского «Союза»; в 1898 г. призван в армию и отдан под строгий надзор военного начальства.  —141, 153.
Бохановский И. В. (1848—1917)  —  народник-бунтарь, участник создания среди крестьян организации — «Тайная дружина» и подпольной типографии; в 1877 г. был арестован и посажен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве; при содействии народника Фроленко бежал из тюрьмы, вошел в партию «Народной воли», в дальнейшем примкнул к эсерам. — 271.
Брем А. (1829—1884)  —  немецкий зоолог, собрал громадный фактический материал по биологии животных и обобщил его в широко популярном труде «Жизнь животных». — 17.
Бронин А. И. (род. ок. 1872) — рабочий-котельщик, в 1892 г. работал в Н.-Новгороде на Сормовском заводе, входил в марксистский кружок Пятибратова; хранил нелегальную литературу и распространял ее среди рабочих; в 1896 г. был арестован и сослан в Уфимскую губ. на три года; после отбытия наказания поселился в Самаре и принимал активное участие в работе местной с.-д. организации; в 1905 г. был членом Самарского Совета рабочих депутатов и организатором союза металлистов. — 21, 26.
Бруснев М. И. (1864—1937)  —  инженер-технолог, организатор одной из первых в России с.-д. групп; в революционное движение вступил в 1881 г.; из остатков разгромленных групп Благоева и Точисского при помощи революционно настроенных рабочих создал в Петербурге до двадцати марксистских кружков; с 1890 г. был членом комитета, объединявшего все кружки в с.-д. организацию, получившую название группы Бруснева; группа распространяла нелегальную литературу, вела занятия с рабочими, выпускала рукописную газету, руководила стачкой на фабрике Торнтона, организовала демонстрацию на похоронах Шелгунова и маевку в 1891 г.; в 1892 г. Бруснев был арестован и приговорен к шестилетнему заключению в тюрьме и десятилетней ссылке в Восточную Сибирь; в дальнейшем отошел от активной политической деятельности. — 3, 35.
Бугорков Н. Г. (род. ок. 1872)  —  рабочий Старо-Сампсониевской мануфактуры в Петербурге, в 1896 г. занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы» и был участником рабочих собраний; в августе 1896 г. арестован по делу «Союза борьбы».  — 142, 153, 156, 160.
Булгаков С. Н. (1871—1927)  —  экономист и философ, «легальный марксист»; в конце 90-х гг. порвал с марксизмом; был депутатом II Гос. думы, примыкал к партии кадетов; после Октябрьской революции стал священником, эмигрировал за границу.  — 66, 188.
Бусь — рабочий электромеханического завода фон Рабена в Петербурге; в 1896 г. распространял листовки Петербургского «Союза борьбы». — 141.


312
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
В. в. — см. Воронцов В. П.
Вагнер Рихард (1813—1883)  —  знаменитый немецкий композитор. — 201.
Валлах — см. Литвинов М. М.
Ванеев А. А. (1872—1899) в 1892 г. примкнул к с.-д. движению в Н.-Новгороде, был членом марксистского кружка, занимался пропагандой среди рабочих, распространял нелегальную литературу и выполнял другие партийные поручения; в 1893 г. поступил в Петербургский технологический институт и вошел в с.-д. кружок студентов-технологов; в Петербурге организовывал рабочие марксистские кружки и руководил ими, занимался изданием и распространением работ В. И. Ленина; один из основателей Петербургского «Союза борьбы», в декабре 1895 г. арестован и в 1897 г. сослан на три года в Восточную Сибирь; в 1899 г. на квартире Ванеева в ссылке была принята резолюция против «Credo» — протест 17-ти; в 1899 г. умер от туберкулеза. — 3, 19, 20, 21, 22, 27, 32, 35, 36, 37, 40, 43, 46, 49, 50, 56, 59, 71, 74, 85, 90, 93, 97, 98, 99, 100, 103, 104, 106, 112, 113, 114, 115, 116, 118, 125, 128, 139, 149, 163, 166, 183, 184, 188, 189, 191, 192, 196, 197, 198, 199.
Ванеев А. С. — отец Анатолия и Василия Ванеевых, чиновник нотариата суда в Н.-Новгороде. — 114.
Ванеев В. А. (род. 1874) после окончания Нижегородского училиша работал на телеграфе и с 1892 г. оказывал содействие с.-д.; в 1894 г. приехал в Петербург, установил связь с с.-д. группой студентов-технологов; с 1895 г. работал на Ижорском заводе, принимал участие в деятельности рабочего марксистского кружка; в 1895 г. арестован, а в 1897 г. выслан из Петербурга; отбывая наказание в Н.-Новгороде, установил связи с местными с.-д. и в 1898 г. наладил сношения с московскими и киевскими марксистами; в 1904 г. подвергался обыску. — 37, 85, 106.
Варенцова О. А. (1862—1950), являясь слушательницей Высших женских курсов в Москве, установила связь с революционерами; в 1887 г. арестована за хранение нелегальной литературы и подчинена надзору полиции; в 1893 г. примкнула к с.-д. движению, вела работу среди иваново-вознесенских рабочих; в 1897 г. арестована и выслана в Уфимскую губ. на два года; в 1900 г. жила в Воронеже, была одним из организаторов группы сторонников «Искры» и инициатором создания «Северного рабочего союза»; в 1902 г. на съезде «Северного рабочего союза» избрана секретарем ЦК; в том же году арестована по делу «Северного рабочего союза» и выслана в Астрахань на три года; после II съезда РСДРП примкнула к большевикам; в 1905 г. бежала из ссылки в Петербург, где работала в военной организации Петербургского комитета; в 1906 г. вернулась в Иваново-Вознесенск, была членом местного комитета РСДРП; в годы реакции и подъема неоднократно арестовывалась и ссылалась в Вологодскую и Олонецкую губ.; в 1917 г. была организатором Военного бюро большевиков при Московском комитете; в 1919—1921 гг. работала секретарем Иваново-Вознесенского губ- кома РКП(б); с 1921 г. сотрудник Института марксизма-ленинизма, избиралась членом ЦК РКП(б). — 239.
Варлен Луи-Эжен (1840—1871)  —  рабочий, социалист, основатель первого союза переплетчиков; один из основателей и наиболее деятельных членов I Интернационала, руководил французской секцией; в дни Парижской коммуны состоял членом правительства Коммуны; был членом ЦК национальной гвардии; во время осады Парижа версальцами героически сражался на баррикадах, захвачен в плен, подвергнут пыткам и 28 мая 1871 г. расстрелян без суда.  — 101.
Васильев Н. В. (1859—1920), будучи студентом, в конце 70-х гг. примкнул к революционному движению; в 1877 г. арестован, а затем выслан


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
313
в Архангельскую губ.; из ссылки бежал за границу; в Швейцарии активно вошел в местное рабочее движение, при его участии в 1888 г. были организованы «Бернское рабочее объединение» и «Городской бернский рабочий секретариат»; в 1905 г. вернулся в Россию, работал в кооперации и профессиональных союзах, примыкал к меньшевикам. — 302.
Васильева Серафима — работница фабрики Паля в Петербурге; в 1896 г. распространяла листовки Петербургского «Союза борьбы». —  140, 142.
Ватцель В. Г. (род. ок. 1869) — рабочий Балтийского завода в Петербурге, принимал активное участие в распространении листовок «Союза борьбы», был организатором марксистских рабочих кружков и стачек; участник рабочих собраний; в августе 1896 г. арестован, после шестнадцатимесячного тюремного заключения в 1897 г. выслан на родину под гласный надзор полиции. — 141, 150, 153, 154, 156, 160.
Вебб (Поттер) Беатриса (1858—1943)  —  жена Сиднея Вебба, видная писательница по экономическим вопросам; вместе с мужем издала ряд работ; наиболее крупная из них посвящена обзору истории английского тред-юнионизма переведена на русский язык В. И. Лениным в 1898 г. под заглавием «Теория и практика английского тред-юнионизма» (издано в 1900—1901 гг.).  — 185.
Вебб Сидней (1859—1947)  —  английский экономист и общественный деятель, один из основателей умеренно-социалистического «Фабианского общества»; занимал министерские посты в кабинете Макдональда.  — 185, 186.
Вера Владимировна — см. Сибилева В. В.
Вересаев В. В. (1867—1945)  —  один из талантливых русских писателей- реалистов, сформировавшийся под влиянием А. М. Горького, впервые выступил в печати в 1885 г. — 55.
Верещагин — студент Петербургского технологического института, в 1896 г. входил в с.-д. группу Ленгника. — 150.
Верховский — адмирал, командир петербургского порта в 90-х гг. XIX в. — 31.
Ветрова М. Ф. (1870—1897) в 90-х гг. работала сельской учительницей; в 1894 г. поступила на Высшие женские курсы в Петербурге и вошла в группу народовольцев; в декабре 1896 г. арестована по делу Лахтинской типографии, в которой печатались издания Петербургского «Союза борьбы», и заключена в Петропавловскую крепость; в знак протеста против оскорбительных для женщин правил тюремного содержания в 1897 г. покончила жизнь самоубийством. — 167, 168.
Вигдорчик Н. А. (род. 1874) к революционному движению примкнул в гимназические годы в Н.-Новгороде; в начале 90-х гг. был членом марксистского кружка; в 1894 г., являясь студентом Киевского университета, принимал участие в с.-д. движении в Киеве, последовательно состоял членом «Русской с.-д. группы», группы «Рабочее дело», киевского «Союза борьбы», был автором многих прокламаций, статей  и брошюр; на I съезде РСДРП был секретарем и представителем от группы «Рабочей газеты»; в 1898 г. арестован и в 1902 г. выслан в Восточную Сибирь на три года; в 1905 г. эмигрировал, вернулся в Россию в 1906 г., примыкал к меньшевикам; в дальнейшем отошел от активной политической деятельности и занимался научной работой в области медицины. — 19, 21, 26, 85.
Вилков А. А. (род. 1872) в 1892—1893 гг. входил в с.-д. кружок семинаристов и реалистов в Н.-Новгороде; в 1895 г. выехал за границу; в 1910 г. преподавал в Варшавском университете; после победы Октябрьской революции находился в эмиграции.  — 19, 20, 116.


314
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Винниченко В. К. (род. 1880) — украинский писатель, буржуазный националист, один из лидеров меньшевистско-националистической, т. и. «Украинской с.-д. рабочей партии»; в 1917 г. один из вождей и организаторов Центральной рады; в 1918 г. стоял во главе Директории; после победы Советской власти на Украине эмигрировал за границу. Ярый враг Советского государства. — 287.
Виноградов П. М. (род. 1877) — токарь завода Франко-Русского общества в Петербурге, член марксистского кружка, занимался распространением нелегальной литературы, активно участвовал в рабочих собраниях; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы», и после пятимесячного тюремного заключения находился под надзором полиции; в 1898 г. арестован вторично и выслан в Новгород на два года; в 1899 г. отошел от политической деятельности. —  141.
Винокур М. П. (род. ок. 1885 — ум. 1906) в 1903 г. был арестован по делу Черкасского с.-д. комитета и заключен в Киевскую крепость; в 1905 г. освобожден, вел активную с.-д. работу в г. Умани, но вскоре был арестован и заключен в Уманскую тюрьму; в 1906 г. в заключении покончил жизнь самоубийством. — 287.
Винокуров А. Н. (род. 1869) вступил на путь революционной борьбы в конце 80-х гг.; в 1890 г. за участие в студенческих волнениях в Москве был арестован; в 1891 г. порывает с народничеством и в 1893 г. принимает участие в создании московской с.-д. организации; в 1895 г. арестован вторично и выслан в Восточную Сибирь на пять лет; в 1902 г. вернулся из ссылки и принимал активное участие в революционном движении; участник Февральской и Октябрьской революций; после Октябрьской революции назначен членом коллегии Наркомтруда, затем Наркомсобеса и с января 1924 г. работал председателем Верховного Суда СССР. —175.
Витте С. Ю. (1849—1915)  —  самый дальновидный из министров Александра III и Николая II; сошел с политической сцены после поражения революции 1905—1907 гг. — 150.
Владимирский М. Ф. (1874—1951)  —  один из старейших деятелей большевистской партии, в начале 90-х гг., будучи учеником духовной семинарии в Н.-Новгороде, вошел в марксистский кружок; в 1895 г., являясь студентом Московского университета, был одним из организаторов группы московского «Рабочего союза»; в 1896 г. арестован и выслан в Арзамас под надзор полиции; в 1898 г. вернулся в Москву, вошел в состав Московского комитета РСДРП, в 1899 г. эмигрировал, за границей примкнул к «Искре»; вернувшись в Россию в 1903—1905 гг., работал в нижегородской большевистской организации; в 1905 г. был членом Московского комитета большевиков, входил в стачечный комитет и в редакцию «Известий Московского Совета»; в 1906 г. уехал за границу и работал в большевистских организациях; в 1917 г. вернулся в Россию и вошел в состав «партийной пятерки» по руководству восстанием в октябрьские дни в Москве; после победы социалистической революции — видный деятель Советского государства и большевистской партии. —  19, 109.
Власенко Г. Ф. (род. 1876) — рабочий Балтийского завода в Петербурге, распространял листовки Петербургского «Союза борьбы», в 1896 г. арестован, после отбытия тюремного заключения выслан в Витебскую губ. под надзор полиции. — 141.
Власов Д. И. (род. 1863) —  студент Рижского политехнического института; в 1889 г. был арестован по делу кружка марксистского направления; после освобождения из заключения в 1891 г. выслан в Нижегородскую губ. на три года, работал в земстве; в 1893 г. уехал в Швейцарию, в 1897 г. вернулся в Россию, поступил писцом в Министерство финансов. — 115.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
315
Власов П. В. (род. ок. 1864)  —  рабочий, ткач фабрики Губбарта в Петербурге; член марксистского рабочего кружка, занятия которого проходили у него на квартире; участник сходки в Парголовском лесу; распространял нелегальную литературу среди рабочих; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы».  — 142, 153.
Водовозов В. В. (род. 1864) — сын известного педагога В. И. Водовозова; в студенческие годы примкнул к революционному движению, сочувствовал народничеству; в 1887 г. был выслан из Петербурга на пять лет в Архангельскую губ.; литературной деятельностью начал заниматься с 1886 г., сотрудничал в «Неделе», «Северном вестнике», «Русской жизни» и «Юридическом вестнике»; в 1894 г. уехал за границу; после возвращения в Россию жил в Киеве и сотрудничал в местной газете; в 1900 г. был арестован; в 1904 г. вернулся в Петербург, вошел в редакцию газеты «Новая жизнь»; в 1906 г. был одним из видных деятелей мелкобуржуазной партии трудовиков; после победы Октябрьской революции эмигрировал за границу. — 134.
Водовозов Н. В. (1870—1896) —  экономист и публицист; сын известного педагога В. И. Водовозова; в конце 80-х гг. был организатором гимназических кружков самообразования в Петербурге; в 1890 г. принимал активное участие в студенческих волнениях и в 1891 г. — в демонстрации на похоронах Шелгунова; неоднократно арестовывался; литературной деятельностью стал заниматься в начале 90-х гг., будучи студентом Петербургского университета. — 37, 134.
Водовозова В. П. — жена Водовозова В. В., в 90-е и 900-е гг. занималась общественной деятельностью. — 102, 290.
Волгин — см. Плеханов Г. В.
Воронцов В. П. (1847—1917)  —  один из главных теоретиков народничества 80—90-х гг. —37, 46, 47, 52, 70, 135.
Газенбуш К. К. (род. ок. 1874 — ум. 1919) в 1897 г., будучи студентом Казанского ветеринарного института, вступил в с.-д. кружок, принимал активное участие в работе казанской организации, руководил рабочими марксистскими кружками, распространял нелегальную литературу, был одним из организаторов маевки в 1898 г., в декабре того же года арестован и в 1900 г. подчинен надзору полиции на три года; поселился в Уфе, а затем переехал в Самару, где вошел в искровскую группу; в 1902 г. арестован и в 1903 г. выслан в Восточную Сибирь на четыре года; после Октябрьской революции был в рядах Красной Армии, умер от сыпного тифа. — 241, 242, 265.
Галактионов Ф. Г. (род. 1867) — рабочий, ткач фабрики Кожевникова в Петербурге, учился в вечерней воскресной школе Русского технического общества, был связан с народовольцами; в 1896 г. вошел в кружок Лепешинского; участвовал в сходке на пароходе «Тулон»; в январе 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы», в феврале был освобожден из тюрьмы и вновь принимал деятельное участие в работе «Союза»: распространял листовки, был распорядителем кружковой кассы взаимопомощи, собирал материал для составления листовок о положении рабочих на фабрике Кожевникова; в августе 1896 г. арестован вторично и заключен в Петропавловскую крепость, в 1897 г. выслан в Вятскую губ. на три года; в дальнейшем отошел от политической деятельности. —  123, 142, 160.
Галецкий в 1892 г. входил в марксистский кружок гимназистов в Н.-Новгороде. — 19.
Галл В. И. (род. 1867)  —  петербургский рабочий, слесарь; в 1890—1892 гг. принимал участие в марксистских кружках Брусневской организа-


316
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
ции; в 1892 г. арестован, на допросах дал откровенные показания; после освобождения — осведомитель охранного отделения. — 36.
Гальперин Л. Е. (род. 1872) на путь революционной борьбы вступил, будучи студентом Киевского университета, откуда был исключен в 1896 г. за хранение нелегальной литературы; эмигрировал в Швейцарию, где примкнул к с.-д. движению; в 1898 г. вернулся в Россию, был арестован и выслан в Астраханскую губ. на два года; в ссылке установил связь с «Искрой»; после отбытия наказания работал в Баку, принимал участие в создании Бакинского с.-д. комитета и подпольной типографии, занимался транспортировкой нелегальной литературы через границу и ее распространением по с.-д. комитетам; в 1902 г. арестован и посажен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, из тюрьмы бежал за границу, жил в Берлине, занимался транспортировкой литературы; после II съезда РСДРП примкнул к большевикам; в 1903 г. кооптирован в члены ЦК, занимал примиренческую позицию, противник созыва III. съезда; после революции 1905—1907 гг. отошел от активной революционной деятельности, занимался литературной работой. — 238, 256, 290.
Ганшин А. А. (1869—1940) к с.-д. движению примкнул в студенческие годы в Петербургском технологическом институте, в котором обучался с 1890 по 1895 г.; принимал участие в издании первой части работы В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?»; после окончания института вел организационную и пропагандистскую работу в Москве; в 1895 г. арестован и в 1897 г. сослан в Вятскую губ. на три года; по возвращении из ссылки вел с.-д. работу в Калуге, Н.-Новгороде, Харькове и других городах; в 1904 г. от партийной работы отошел.  — 74. 76.
Гарин-Михайловский Н. Г. (1852—1906)  —  русский писатель, в 90-е гг. принимал участие в качестве пайщика в издании марксистской газеты «Самарский вестник», во время революции 1905 г. оказывал поддержку большевикам и входил в состав редакции большевистского органа «Вестник жизни». — 38, 39, 98, 100, 145, 146, 147.
Гауптман Гергарт (1862—1946)  —  немецкий драматург; в первых драмах, относящихся к 90-м гг., отразил недовольство народных масс крупным капиталом; в лучшей из своих социальных драм «Ткачи» дал картину восстания силезских ткачей в 40-х гг. XIX в. — 96.
Гвоздев (Циммерман) Р. Э. (1866—1900)  —  писатель марксистского направления; в 1896 г. вместе с Масловым и другими был руководителем первой марксистской ежедневной газеты «Самарский вестник»; написал книгу «Кулачество-ростовщичество, его общественноэкономическое значение», на которую В. И. Ленин дал в целом положительную рецензию. — 186.
Гегель Георг Вильгельм Фридрих (1770—1831)  —  виднейший представитель немецкой идеалистической философии.  — 185.
Гед Жюль (1845—1922)  —  французский социалист, один из основателей рабочей партии, лидер II Интернационала, талантливый публицист и прекрасный оратор; в конце XIX в. начинает скатываться на позиции оппортунизма; в последние годы жизни отошел от политической деятельности. — 101.
Гедеоновский за участие в революционном движении в ноябре 1896 г. был выслан в Восточную Сибирь сроком на пять лет; в 1901 г., возвращаясь из ссылки, проездом находился в г. Красноярске. — 229.
Гейне Генрих (1797—1856)  —  великий немецкий поэт. — 165.
Герцен А. И. (1812—1870)  —  великий русский революционер-демократ; философ-материалист, публицист и писатель; в 40-х гг. эмигрировал.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
317
за границей издавал «Полярную звезду» (1855—1869) и «Колокол» (1857—1867). —  7, 16, 47.
Гершуни Г. А. (1870—1908)  —  один из основателей эсеровской террористической организации; организатор убийства министра внутренних дел Сипягина, покушения на губернатора Оболенского, убийства генерала Богдановича и др.; в 1904 г. арестован и приговорен к смертной казни, замененной пожизненным заключением в Шлиссельбургской крепости; в 1905 г. переведен в Акатуй, откуда бежал за границу. — 282.
Гоголь Н. В. (1809—1852)  —  великий русский писатель. — 10, 15.
Голубев В. С. в 1887 г. за участие в студенческих беспорядках был исключен из Петербургского университета и выслан из столицы, но вскоре вернулся в Петербург и поступил в университет вольнослушателем; в 1889 г. вел занятия с рабочими на Васильевском острове; в 1890 г. сошелся с кружком студентов-технологов с.-д. во главе с Брусневым; в 1891 г. арестован и выслан на четыре года в Восточную Сибирь; после ссылки поселился в Саратове, служил секретарем земской управы, редактировал «Саратовскую земледельческую неделю», отошел от с.-д. движения и примкнул к «освобожденцам». — 35.
Гольденберг (Мешковский) И. П. (1873—1922) в 90-е гг. входил в один из нижегородских с.-д. кружков; после Ш съезда примкнул к большевикам; в 1907—1909 гг. был членом ЦК, в период первой мировой войны занимал оборонческую позицию; в 1920 г. опять вступил в партию большевиков. —19, 20, 23, 24, 25, 55, 115, 116.
Гольдман-Горев Б. И. (род. 1874) — видный c.-д., принимал участие в рабочем движении с середины 90-х гг.; в 1895—1896 гг. входил в Петербургский «Союз борьбы»; в 1896 г. арестован и сослан в Восточную Сибирь; в 1902 г. вернулся из ссылки и работал агентом «Искры», был членом Организационного комитета1 по созыву II съезда партии; по дороге на съезд арестован; в 1905 г. был членом Исполнительного комитета Петербургского Совета рабочих депутатов и делегатом от петербургской организации на Таммерфорсскую конференцию; в 1906 г. арестован и сослан в Восточную Сибирь, из ссылки бежал за границу, примкнул к меньшевикам; на V съезде РСДРП избран членом ЦК, в годы реакции был ликвидатором; после Февральской революции член меньшевистского ЦК; в 1920 г. вышел из меньшевистской партии, занимался преподавательской работой.  — 102, 103, 124, 129, 130, 131, 135, 136, 166, 238, 262.
Горн — член «Северного рабочего союза». — 239, 259.
Горовиц Р. И. (род. 1875) —  зубной врач, в 1901 г. была членом Киевского комитета РСДРП и корреспондентом «Искры»; в 1902 г. арестована и посажена в Лукьяновскую тюрьму в Киеве; в 1903 г. выслана в Восточную Сибирь на три года, в 1904 г. бежала за границу. — 275, 282.
Горохов П. Н. — рабочий Русско-американской резиновой мануфактуры в Петербурге, занимался распространением нелегальной литературы, за что был привлечен к дознанию в 1896 г.  —  141.
Горький А. М. (1868—1936)  —  великий русский писатель, основоположник литературы социалистического реализма, родоначальник советской литературы. — 223.
Горячев Н. Л. в 1892 г. входил в с.-д. кружок в Н.-Новгороде, за что был привлечен к дознанию в 1894 г.; в 1895 г. привлекался Жандармским управлением по делу «Московского рабочего союза», после чего переехал в Ригу и поступил в Политехнический институт, вошел в местную с.-д. организацию, занимался воспроизведением
1 В дальнейшем сокращенно — ОК.


318
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
нелегальных изданий на гектографе; был арестован и в 1898 г. выслан из Риги. — 116.
Гофман С. А. (род. 1871) —студент Петербургского университета, входил в студенческий кружок марксистского направления, который в 1893 г. стал именовать себя Петербургской «Группой освобождения труда»; позже вошел в Петербургский «Союз борьбы», был хранителем архива «Союза», занимался организацией рабочих кружков, вел пропагандистскую работу в заречной части города; привлекался к дознанию в 1896 г. по делу Петербургского «Союза борьбы».  — 101, 102, 103, 104, 119, 123, 124, 125, 129, 130, 131, 135, 136, 137, 140, 144, 149, 162, 166.
Грибакин П. С. (род. ок. 1877) — рабочий Путиловского завода, в 1895— 1896 гг. участник рабочих сходок, занимался распространением нелегальной литературы, собирал сведения о положении рабочих на петербургских предприятиях для листовок «Союза борьбы». — 93, 141, 157.
Григорьев М. Г. (род. 1871) привлекался к дознанию в 1889 г. по делу казанского революционного кружка Федосеева и был посажен в «Кресты» на десять месяцев; в 1891 г. приехал в Н.-Новгород, занимался организацией марксистских кружков среди учащихся и рабочих Курбатовского завода, вместе с П. Скворцовым был одним из первых русских марксистов, основателей с.-д. группы Поволжья; в 1893 г. был вновь арестован по казанскому делу и в 1894 г. выслан в Самару на три года под гласный надзор полиции; в 1895—1896 гг. был организатором и руководителем с.-д. рабочих кружков в Самаре и редактором первой марксистской газеты «Самарский вестник», одновременно сотрудничал в «Самарском листке»; в 1896 г. арестован и в 1897 г. выслан в Архангельскую губ. на четыре года, после возвращения из ссылки от политической деятельности отошел. — 3, 19, 20, 23, 24, 25, 55, 77, 116.
Григорьева Н. А. (род. 1865)—одна из первых женщин-работниц, посвятивших себя рабочему движению; в 1891—1892 гг. принимала деятельное участие в организации марксистских кружков в Петербурге, была представительницей от Выборгской стороны в центральном рабочем кружке группы Бруснева; в 1893 г. арестована по делу партии «Народное право» и выслана в Восточную Сибирь на пять лет, вернувшись из ссылки, примкнула к партии с.-р.  —  228, 295.
Громов М. М.  — рабочий завода Курбатова в Н.-Новгороде, в 1892 г. входил в марксистский кружок Григорьева-Скворцова — 21.
Груздь — статистик, в 90-е гг. оказывал содействие с.-д. организациям. — 241.
Гуковский И. Э. (1871—1921) в революционное движение вступил в 90-е гг. в Петербурге; в 1898 г. вошел в кружок под названием «Группа рабочих революционеров», который издавал газету «Рабочее знамя»; был организатором и руководителем кружка рабочих в Колпине; в том же году арестован, заключен в крепость, а затем сослан в Енисейскую губ. на пять лет; в 1904 г. вернулся из ссылки, работал в Баку; в 1906 г. был секретарем большевистской газеты «Новая жизнь»; после Февральской революции был казначеем ЦК РСДРП (б); в 1918 г. назначен заместителем наркома финансов, последние годы работал полпредом в Эстонии. — 228, 229.
Гурвич И. А. (1860—1924)  —  один из первых русских марксистов; эмигрировал в США, где занимался педагогической деятельностью; главные его работы: «Переселение крестьян в Сибирь» (М., 1888) и «Экономическое положение русской деревни» (Нью-Йорк, 1888); В. И. Ленин высоко оценил обе эти работы. — 53.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
319
Гурвич (Дан) Ф. И. (род. 1871) после окончания Юрьевского университета в 1895 году работал в Петербурге, вел пропаганду в рабочих кружках; в 1898 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и выслан в Вятскую губ. на три года; в 1901 г. выехал за границу; в 1902 г. приехал в Россию как агент «Искры», участвовал в Белостокской конференции, в том же году арестован и сослан в Восточную Сибирь на шесть лет; в 1903 г. из ссылки бежал за границу, там примкнул к меньшевикам; участвовал в партийных съездах в 1906—1907 гг.; был редактором ряда меньшевистских изданий, бессменный член меньшевистского ЦК и ОК; после Октябрьской революции враг Советского государства. —  102, 103, 119, 124, 130, 131, 136, 137, 144, 148, 149, 158, 159, 160, 166, 217, 239, 252, 253, 256, 257, 258, 259, 260, 261.
Гуревич — рабочий, слесарь на Курбатовском заводе в Н.-Новгороде; в 1892—1893 гг. принимал участие в революционном движении, организовывал кружки среди рабочих, связывал их с революционной интеллигенцией, вскоре уехал за границу и отошел от революционной деятельности. — 20, 25.
Гурский М. Г. (род. 1874)—с.-д. искровец, после II съезда РСДРП — меньшевик; в 90-е гг., будучи студентом Киевского университета, примкнул к революционному движению; в 1897 г. принимал участие в студенческой демонстрации, за что был выслан из Киева; в 1901 г. арестован за организацию и хранение подпольной типографии и принадлежность к Киевскому комитету; в 1902 г. бежал из киевской тюрьмы за границу, вернулся в Россию в 1904 г.; принимал участие в работе Киевского комитета; в 1907 г. эмигрировал за границу. — 268, 269, 270, 271, 278, 279, 280.
Гутник М. Ш. (род. 1884)  —  рабочий, был арестован в 1902 г. за расклеивание прокламаций и связь с Киевским комитетом РСДРП; находясь в заключении, неоднократно покушался на самоубийство. — 275, 285, 287, 288, 289.
Гюго Виктор (1802—1885)  —  великий французский писатель, вождь демократического крыла романтизма во Франции. — 102.
Давыдов П. К. (род. 1876) —  токарь Обуховского, а затем Ижорского заводов в Петербурге; в 1895 г. входил в с.-д. рабочий кружок, участвовал в сходках и вел пропаганду, привлечен к дознанию по делу Петербургского «Союза борьбы»; в 1897—1898 гг. продолжал заниматься в с.-д. кружке в Колпине, за что был арестован и в 1900 г. выслан в Саратов под надзор полиции. —160.
Дейч Л. Г. (1855—1943) в 70-х гг. примкнул к народническому движению, в 1877 г. вместе со Стефановичем готовил в Чигиринском уезде крестьянское восстание, за что был арестован и заключен в Лукьяновскую тюрьму Киева, из которой бежал; в 1879 г. примкнул к «Черному, переделу» и вскоре эмигрировал; за границей в 1883 г. принимал участие в работе Группы «Освобождение труда»; германским правительством был выдан русскому самодержавию; шестнадцать лет пробыл на каторге и поселении в Восточной Сибири, откуда бежал в 1901 г. за границу, где примкнул к «Искре», после II съезда перешел к меньшевикам; в 1906 г. был вновь арестован и сослан в Сибирь, откуда эмигрировал за границу; в годы мировой войны шовинист, в 1917 г. меньшевик, враг Октябрьской революции; в дальнейшем отошел от активной политической деятельности.  — 236, 271, 277.
Демин С. П. (род. 1883) —  рабочий, в 1900 г. в Петербурге входил в тайное общество «Комитет рабочей организации союза борьбы за освобождение рабочего класса» и хранил нелегальную литературу, за что был сослан в Восточную Сибирь. —183.


320
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Демичев Д. С. — рабочий Путиловского завода; в 1895 г. участвовал в сходках рабочих, распространял нелегальную литературу; в 1896 г. был привлечен к дознанию за принадлежность к Петербургскому «Союзу борьбы» и выслан из столицы. — 141.
Десницкий (Строев) В. А. (род. 1878) вступил в с.-д. движение в 1897 г. в Н.-Новгороде; участвовал в конференции поволжских партийных организаций; после II съезда РСДРП примкнул к большевикам; от Нижегородского комитета был делегатом III съезда РСДРП; с ноября 1905 г. работал в Москве, был членом редакции газ. «Борьба»; участник Таммерфорсской партийной конференции; на IV съезде избран в члены ЦК партии; с 1909 г. от партийной работы отошел и посвятил себя научно-педагогической работе. — 19, 116.
Джапаридзе П. А. (1880—1918)  —  один из видных деятелей большевистской партии, в революционное движение вступил в 90-е гг., был членом студенческого марксистского кружка; в 1898 г. вошел в тифлисскую организацию РСДРП; в 1900 г. принимал активное участие в организации маевки и стачки рабочих ж. д. мастерских Тифлиса, за что был арестован и после одиннадцатимесячного тюремного заключения выслан в Кутаисскую губ.; в ссылке продолжал вести с.-д. работу, был агентом «Искры»; в 1904 г. избран членом Бакинского комитета большевиков; участвовал в работе III съезда партии; в 1906 г. являлся одним из организаторов издания большевистской газеты «Бакинский рабочий»; в годы реакции был секретарем союза нефтепромышленных рабочих Бакинского района; в дальнейшем вел партийную работу в Ростове-на-Дону, Тифлисе и других городах, за что неоднократно арестовывался и ссылался; в 1915 г. бежал из ссылки (из Енисейской губ.), принимал участие в Февральской революции в Закавказье; на VI съезде избран кандидатом в члены ЦК РСДРП(б);  в 1918 г. был председателем Исполкома Бакинского Совета, входил в состав Бакинского комитета революционной обороны и Совнаркома как комиссар внутренних дел; в 1918 г. в сентябре расстрелян англичанами в числе 26 бакинских комиссаров. — 248.
Джованьоли Рафаэлло (1838—1915)  —  итальянский писатель, критик и историк; принимал участие в национально-освободительном движении, сражался на стороне Гарибальди; его лучшим произведением является исторический роман «Спартак». — 102.
Джугели С. М. (1874—1909) в 1891 г., являясь учеником Тифлисской духовной семинарии, был одним из руководителей нелегального грузинского революционного ученического кружка; в 1893 г. за участие в волнениях исключен из семинарии; в 1896 г. состоял в группе «Месаме Даси», выступал на рабочих митингах и сотрудничал в с.-д. печати; в 1902 г. был членом Тифлисского комитета РСДРП; в том же году арестован и выслан в Восточную Сибирь на три года; в 1905 г. вернулся на Кавказ, сотрудничал с меньшевиками; был избран членом II Государственной думы, после ее разгона жил на Кавказе, редактировал газ. «Наша мысль»; умер в Метехской тюрьме от чахотки. — 292.
Дижур И. 3. (род. 1873) в 90-е гг., являясь студентом Киевского университета, примкнул к революционному движению; в 1898 г. был подвергнут негласному надзору полиции; в 1901—1902 гг. связался с Киевским комитетом РСДРП и с.-p.; в 1903 г. порвал связь с эсерами, активно работал членом Киевского комитета РСДРП, занимался транспортировкой и распространением нелегальной литературы; в 1904 г. арестован и сослан в Архангельскую губ. на шесть лет; в 1905 г. освобожден под залог; в 1907 г. избран делегатом на V съезд РСДРП; в дальнейшем отошел от активной партийной работы. — 275.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
321
Диккенс Ч. (1812—1870)  —  выдающийся английский писатель.  — 164.
Дмитриева М. Ф. в 1892—1893 гг. была членом центрального марксистского кружка в Н.-Новгороде. — 20.
Добролюбов Н. А. (1836—1861)  —  великий русский революционер-демократ, критик и публицист, сотрудник журн. «Современник», продолжатель традиций Белинского в литературной критике. — 16, 102.
Доливо-Добровольский А. П. (1876—1904) в студенческие годы примкнул к революционному движению; в 1895—1896 гг. был активным участником студенческих волнений, за что в 1896 г. арестован и исключен из Московского университета; в 1897 г. выслан в Самарскую губ. на три года под гласный надзор полиции; в 1900 г. учился в Ярославском лицее, установил связь с местной с.-д. организацией и в 1901 г. вошел в члены «Северного рабочего союза РСДРП»; за участие в революционном движении в Ярославле последовал новый арест и ссылка в Оренбург на три года; в 1902 г. из ссылки бежал за границу; вскоре вернулся в Россию, вошел в Петербургский комитет «Искры», принимал активное участие в пропаганде среди рабочих; в 1903 г. вновь арестован и отправлен в Оренбург под особый надзор полиции; в 1904 г. из Оренбурга бежал и вскоре застрелился. — 239.
Дондуков-Корсаков А. М. (1820—1893) —  генерал-адъютант, одно время был харьковским генерал-губернатором и командующим войсками Харьковского военного округа. — 283.
Достоевский Ф. М. (1822—1881)  —  выдающийся русский писатель.  —  233.
Драгомиров М. И. (1830—1905)  —  генерал русской армии, командующий Киевским военным округом, автор многих работ по тактике, обучению и воспитанию войск. — 262, 289.
Дрейфус Альфред (1859—1927)  —  офицер  французского генерального штаба, невинно осужденный в 1894 г. по ложному обвинению в государственной измене, был разжалован и осужден на пожизненную каторгу. Дело Дрейфуса вызвало возмущение демократических кругов, что заставило правительство пойти на его пересмотр; в 1906 г. кассационным судом Дрейфус полностью реабилитирован. — 226.
Дроздов И. Г. (род. 1865)  —  литератор-экономист; в 1887 г. за участие в студенческих волнениях был арестован и выслан в Черниговскую губ., а в 1889 г. сослан в Восточную Сибирь на пять лет; после ссылки примкнул к с.-д. движению, в 1901—1902 гг. вел активную партийную работу в Чернигове, писал корреспонденции в «Искру» и сотрудничал в ряде журналов марксистского направления. — 290.
Дубков — рядовой 115-го пехотного полка, дислоцировавшегося в Риге. — 206.
Дубровинский И. Ф. (1877—1913)  —  один из виднейших большевиков, профессионал-революционер; активное участие в с.-д. движении стал принимать будучи учеником реального училища; в 1897 г. был арестован и после годичного тюремного заключения выслан в Астрахань на четыре года; в 1902 г., находясь в ссылке, стал агентом «Искры»; в 1903 г. переехал в Самару, поддерживал связь с заграницей и занимался организационной работой в Поволжье; после II съезда партии примкнул к большевикам, был кооптирован в члены ЦК; в 1905 г. работал в большевистском центре в Финляндии; в 1905—1907 гг. арестовывался несколько раз; на V съезде партии избран в члены ЦК; вернулся в Россию, занимался восстановлением большевистских организаций; в 1908 г. был арестован и сослан в Вологодскую губ.; из ссылки бежал за границу, рабо-
21 М. Сильвин


322
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
тал в редакции «Пролетарий»; после пленума ЦК в 1910 г. вернулся в Россию, но вскоре был арестован и сослан в Туруханский край, где и скончался. — 248, 265.
Дубровский Н. И. (род. 1876)  —  статистик, в 1901 г. был членом Владимирского комитета «Северного рабочего союза», занимался распределением нелегальной литературы и сбором денег на нужды союза; в 1902 г. арестован. — 251.
Дурново П. Н. (1844—1915) был много лет директором департамента полиции, с 1900 г. — товарищем министра внутренних дел, а с октября 1905 г. — министром внутренних дел; принимал самые зверские меры в борьбе с революцией. —106.
Дьячков — народник, принимал участие в дискуссии с марксистами в 1902 г. в Н.-Новгороде. — 20.
Евдокимов А. А. начал революционную деятельность в 1894 г. в Иваново- Вознесенске, руководил рабочими марксистскими кружками, противник перехода от пропаганды к агитации; после первого ареста перешел в лагерь легализаторов рабочего движения, называл себя русским тред-юнионистом; в 1896 г. в Иваново-Вознесенске был снова арестован. — 90.
Елизаров М. Т. (1862—1919)  —  старый член Коммунистической партии; муж сестры В. И. Ленина — А. И. Ульяновой-Елизаровой; революционную деятельность начал в 90-х гг.; в 1901 г. был арестован по делу московской с.-д. организации и после восьмимесячного тюремного заключения выслан из Москвы; в 1905 г. вел революционную работу в Петербурге и был одним из руководителей стачки железнодорожных рабочих; принимал активное участие в выборных кампаниях во II и IV Государственные думы, был членом Самарского с.-д. комитета; за революционную деятельность неоднократно подвергался арестам; после Октябрьской революции работал наркомом путей сообщения. — 109.
Елизарова (Ульянова) А. И. (1864—1935)  —  сестра В. И. Ленина; в революционном движении участвовала с 1886 г.; в 1887 г. привлекалась по делу о покушении на Александра III; в 1898 г. вошла в первый Московский комитет РСДРП; в 1900—1905 гг. работала в организациях «Искры» и большевистских нелегальных газетах; в 1904—1906 гг. держала связь с ЦК большевиков и ведала финансами Петербургского комитета; в 1908—1910 гг. вела революционную работу в Москве и Саратове; в 1913—1914 гг. участвовала в работе большевистских органов «Правда», «Просвещение», «Работница»; неоднократно подвергалась арестам; в 1917 г. работала секретарем редакции «Правды» и редактором журн. «Ткач»; в 1918—1921 гг. заведовала отделом охраны детства в Наркомсобесе и Наркомпросе РСФСР, принимала активное участие в организации Института Ленина и была научным сотрудником, а также членом редколлегии журн. «Пролетарская революция»; автор ряда работ о В. И. Ленине и других литературных трудов. — 4, 85, 96, 109, 123, 125, 128, 180, 187, 218, 265.
Ергина Л. В. — жена народовольца А. А. Ергина. —172.
Ефименко А. Я. — профессор русской истории на Бестужевских курсах и в Петербургском университете, специалистка по истории крестьянского землевладения, исследовательница русского обычного права; написала ряд работ по истории Украины; убита петлюровцами во время-гражданской войны на Украине. — 52.
Ефимов М. Д. — рабочий Александровского южнороссийского завода в г. Екатеринославе; в 1894 г. вошел в с.-д. кружок Лейтейзена, принимал участие в маевке 1895 г.; в 1897 г. арестован и выслан в Восточную Сибирь на три года; в 1901 г. при возвращении из ссылки был проездом в Красноярске. —  229.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
323
Ефремов И. В. (род. 1874) — рабочий Путиловского завода, входил в марксистский кружок Ванеева; в декабре 1895 г. был арестован за принадлежность к Петербургскому «Союзу борьбы», участие в сходках рабочих и хранение нелегальной литературы; в 1896 г. выслан из Петербурга под гласный надзор полиции на два года. — 36.
Желабина — работница Русско-американской резиновой мануфактуры в Петербурге, в 1893 г. входила в марксистский кружок А. А. Ванеева. — 36.
Желябов А. И. (1851—1881) —  вождь партии «Народная воля» и главный организатор ее террористических актов в 1879—1881 гг.; примкнул к революционному движению в 1873 г., участник процесса 193-х, на Липецком съезде «Земли и воли» выступил в защиту террористической борьбы и организовал сторонников террора в новую партию «Народной воли», казнен за покушение на Александра III в 1881 г. —  258.
Жолткевич — c.-д., в 1901 г. находился в ссылке в г. Красноярске. — 229. Замошников А. Н. — нижегородский рабочий, столяр на Курбатовском заводе, в 1892—1893 гг. входил в марксистский рабочий кружок, активно занимался пропагандой среди рабочих, за что был арестован и сослан на 2 года под гласный надзор полиции. — 26. Запорожец П. К. (1872—1905), будучи студентом Петербургского технологического института, в 1893 г. вошел в марксистский кружок технологов, был организатором и руководителем рабочих кружков, входил в руководящий центр Петербургского «Союза борьбы»; в 1895 г. арестован по делу «Союза» и приговорен к ссылке на пять лет в Восточную Сибирь; находясь в одиночном заключений, заболел, умер в 1905 г. —  3, 27, 29, 32, 36, 43, 49, 56, 82, 90, 100, 103, 104, 106, 118, 131, 148, 162, 166.
Засулич В. И. (1851—1919) революционную деятельность начала в конце 60-х гг.; в 1869 г. за участие в народническом движении была арестована и до 1875 г. находилась в заключении и ссылке; в 1878  г. покушалась на петербургского градоначальника Трепова; после воронежского съезда «Земли и воли» примкнула к «Черному переделу»; в 1880 г. эмигрировала за границу, где вместе с Плехановым приняла участие в основании Группы «Освобождение труда», занималась, переводами произведений К. Маркса, опубликовала несколько работ в защиту теории марксизма; в 1900 г. вошла в редакцию «Искры», после II съезда РСДРП примкнула к меньшевикам; в годы реакции солидаризировалась с ликвидаторами; Октябрьскую революцию встретила враждебно.  —  101, 235, 237, 238.
Зиновьев Б. И. (1874—1899)  —  рабочий Путиловского завода, был активным деятелем Петербургского «Союза, борьбы», хранил и распространял нелегальную литературу, вел устную пропаганду и агитацию, являлся одним из руководителей стачечной борьбы петербургских рабочих, активный участник рабочих сходок; в 1895 г. был арестован по делу «Союза»; после отбытия тюремного заключения в 1897 г. был выслан из Петербурга и подчинен гласному надзору полиции на один год; наказание отбывал в Твери, где возобновил ЭМЗ^Э^Л 95 И^н^деятельность среди местных рабочих. — 36, 83,
Золя Эмиль (1840—1902)  —  выдающийся французский писатель.  —  102.
Зутис  — в 1900 г. студент Политехнического института в Риге, один из руководящих деятелей латышской с.-д. организации. — 217, 220.
Иванов Е. И. (род. 1864) — рабочий Петербургского Металлического завода, входил в один из рабочих кружков Петербургского «Союза борьбы»; в 1895—1896 тг. принимал участие в распространении революционных изданий. —  141.
21*


324
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Иванов Илья (род. 1873) — рабочий Невского завода в Петербурге, входил в марксистский кружок Меркулова, принимал участие в распространении листовок Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестован по делу «Союза», а затем выслан из столицы. — 141.
Иванов К. Я. (род. 1875) — рабочий Путиловского завода, был членом марксистского кружка, организованного его братом Николаем, участвовал в сходках рабочих, в 1895 г. арестовывался по делу Петербургского «Союза борьбы»; в 1897 г. выслан из Петербурга. — 36.
Иванов Н. Я. (род. 1870)  —  рабочий Путиловского завода, к революционному движению примкнул в 1894 г., был организатором марксистского рабочего кружка, участником сходок рабочих, занимался распространением нелегальной литературы; арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» в январе 1896 г., а после двенадцатимесячного тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь на три года. — 36, 143.
Иванова—крестьянка д. Шимки Иркутской губ., у которой Сильвин М. А. во время ссылки, в 1904 г., снимал комнату. — 296.
Иванова М. А. — работница ткацкой фабрики Максвеля в Петербурге; в 1896 г. хранила и распространяла листовки Петербургского «Союза борьбы» среди рабочих. —142.
Ивановы  —  см. Иванов К. Я. и Иванов Н. Я.
Иванюков И. И. (1844—1912)  —  буржуазный русский экономист, профессор, примыкал к правому крылу партии кадетов, наибольшее распространение из его работ получили: «Политическая экономия, как учение о процессе развития экономических явлений» (1891 г.) и «Падение крепостного права в России» (1903 г.). — 19, 37.
Игнатьев И. И. (род. 1858) —  рабочий фабрики Губбарта в Петербурге, в 1896 г. принимал участие в сходках рабочих и на собрании в Шуваловском лесу.  — 153.
Изотова-Виноградова Е. А. (род. 1873) —  домашняя учительница, в 1891  г. поступила на Высшие женские курсы в Петербурге, организовывала кружки рабочих, один из которых занимался у нее на квартире; хранила и распространяла нелегальную литературу, гектографировала листовки, призывала рабочих к забастовкам —141, 150.
Илиодор — секретарь редакции газ. «Восточное обозрение», издававшейся в Иркутске. — 298, 300.
Ильин — рабочий Адмиралтейского завода в Петербурге, в 1893 г. занимался в с.-д. кружке у М. А. Сильвина. — 141.
Ильин М. И. — слесарь Балтийского судостроительного завода в Петербурге, в 1895—1896 гг. принимал участие в рабочих сходках и занимался распространением революционных изданий. — 27.
Ионов В. А. — саратовский земский статистик, автор статьи «Борьба общины с хутором» в сб. «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития», в котором принимал участие и В. И. Ленин; в 80-х гг. — народоволец; затем стал c.-д., сотрудничал в газ. «Самарский вестник» и других легальных марксистских журналах. — 51.
Кайзер И. И. (1871—1920)  —  петербургский рабочий, вступил на путь революционной деятельности в начале 90-х гг.; в 1894 г. привлекался к дознанию по делу о группе народовольцев; выслан из Петербурга в г. Колпино под надзор полиции, работал на Ижорском заводе; был организатором рабочих кружков и сходок, занимался распространением нелегальной литературы, принимал участие в составлении листовок и печатании революционной литературы в тайной типографии, в декабре 1895 г. был арестован и в 1897 г. сослан на три года в Вологодскую губ. — 27, 35, 37, 45, 131.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ  325
Калмыкова А. М. (1849—1926)  —  общественная деятельница, издательница марксистской и научно-популярной литературы; оказывала поддержку Петербургскому «Союзу борьбы», позднее организовала финансовую помощь для издания «Искры» и «Зари» и обеспечивала их средствами вплоть до раскола на II съезде партии; с 1902 г. жила за границей; после Октябрьской революции работала в области народного образования в Ленинграде. — 66, 78, 147, 235, 237.
Кальян — профессор медицины, принимал участие в лечении В. И. Ленина от воспаления легких в 1895 г. — 68.
Кант Иммануил (1724—1804)  —  виднейший немецкий философ, представитель классического немецкого идеализма. — 66, 78, 185, 222.
Карамышев П. И. (род. 1878) — рабочий Путиловского завода, входил в один из марксистских рабочих кружков Петербургского «Союза борьбы», принимал активное участие в сходках рабочих, хранил, нелегальную литературу и распространял ее, организовывал рабочие кружки, вел агитационную работу, был арестован в декабре 1895 г. по делу Петербургского «Союза борьбы» и после выхода из заключения выслан в 1897 г. в Тверь под гласный надзор полиции. — 83, 93, 94, 95, 96, 107.
Кардашев Н. Н. — член «Северного русского рабочего союза», начал революционную деятельность в 90-е гг., был привлечен по делу московского «Союза борьбы» и выслан в Воронеж под надзор полиции, в 1901 г. примкнул к «Северному русскому рабочему союзу»; в 1902 г. арестован и заключен в тюрьму; после отбытия наказания вернулся в Воронеж, где руководил с.-д. комитетом; участвовал в революции 1905 г. в Воронеже, был арестован, после выхода из тюрьмы работал в Баку; в 1914 г. сослан в Нарымский край, в 1916 г. вернулся в Воронеж, стоял во главе местного комитета большевиков; после Октябрьской революции руководил Воронежским Советом; в годы гражданской войны был на фронте. Умер в 1920 г. —  239, 259.
Кареев Н. И. (1850—1931)  —  профессор истории Петербургского университета, либерал: в 1910 г. избран членом-корреспондентом Академии наук, а затем академиком. — 30, 134.
Карелина В. — петербургская работница, в 90-е гг. входила в один из марксистских рабочих кружков. — 45.
Карпинский В. А. (род. 1880) — старый член Коммунистической партии, виднейший партийный литератор-пропагандист, в партию вступил в 1898 г., один из организаторов и руководителей харьковского «Союза борьбы», неоднократно подвергался арестам, в 1902 г. сослан в Вологодскую губ., откуда бежал и в 1904 г. эмигрировал за границу, где познакомился с В. И. Лениным; работал в заграничных организациях партии, участвовал в газетах «Вперед» и «Пролетарий», заведовал библиотекой и архивом ЦК РСДРП в Женеве, в 1914—1917 гг. сотрудничал в «Социал-демократе»; в 1917 г. вернулся в Россию и с тех пор находился на ответственной советской и партийной работе, с 1937 г. занимался научной и педагогической деятельностью. — 256.
Карпов Л. Я. (1879—1921) начал организационную и пропагандистскую работу в с.-д. организации в конце 90-х гг.; участвовал в создании «Северного рабочего союза», был арестован, после освобождения из тюрьмы послан как агент ЦК партии в Самару для организации Восточного бюро и руководства им; в 1904 г. организовал Южное бюро и принимал участие в создании подпольной типографии в Полтаве; в 1905 г. участвовал в Декабрьском вооруженном восстании в Москве; в 1906 г. ездил за границу, после возвращения


326
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
в Россию работал секретарем Московского комитета; в годы реакции отошел от политической деятельности; после Октябрьской революции работал в ВСНХ. — 239, 259.
Карышев Н. А. (1855—1905)  —  экономист народнического направления, профессор политической экономии и статистики в Московском сельскохозяйственном институте, заведовал экономическим отделом Московского земства, автор ряда работ, посвященных вопросам арендных отношений: главная из них — «Крестьянские вненадельные аренды». — 54, 102.
Касьянов — горный инженер, его квартира в Петербурге использовалась «Союзом борьбы» как место явки. — 125.
Катанская А. Л. (род, 1872)  —  домашняя учительница, слушательница Высших женских курсов; в 1895—1896 гг. через нее Петербургский «Союз борьбы» поддерживал связь с народовольческой типографией, в которой печатались работы В. И. Ленина и листовки «Союза»; хранила нелегальную литературу и занималась ее распространением.  — 139.
Катин-Ярцев В. Н. (1875—1928) примкнул к с.-д. движению в 1895 г., будучи студентом Военно-медицинской академии; принимал активное участие в деятельности Петербургского «Союза борьбы»; в 1897 г. арестован и после двухлетнего заключения в Петропавловской крепости сослан в Якутскую область на пять лет; в 1906—1908 гг. работал как внефракционный с.-д. среди рабочих Охтенского порохового завода; в 1908 г. отошел от РСДРП; в последние годы сотрудничал в журн. «Каторга и ссылка». — 86, 143.
Каутский К. (1854—1938) — германский с.-д., один из теоретиков марксизма эпохи II Интернационала; во время первой мировой войны окончательно порвал связь с марксизмом, скатился на позиции социал-шовинизма. Каутский — один из самых озлобленных врагов СССР, открыто призывал к войне и интервенции против Советского государства. — 37, 101, 195, 202.
Квятковский А. А. (род. 1878) начал революционную деятельность в  1899 г. в Петербурге, за что был выслан в Кишинев под надзор полиции; в Кишиневе занимался транспортировкой нелегальной литературы и обслуживанием искровской типографии; в 1902 г. арестован, после освобождения перешел на нелегальное положение и до 1905 г. работал агентом ЦК; в 1905 г. и последующие годы несколько раз арестовывался; с 1917 г. работал во Всероссийском союзе городов; с 1921 по 1925 г. был председателем правления и директором-распорядителем «Аркоса». — 254, 275.
Кедров М. С. (1878—1941) —  член партии с 1901 г., большевик, принимал деятельное участие в работе «Северного рабочего союза»; в 1905 г. один из- организаторов боевых дружин; неоднократно арестовывался, сидел в тюрьме, был в ссылке; в 1917 г. был членом военной комиссии при ЦК партии, после Октября военком по демобилизации армии; в годы гражданской войны командовал Северо- Восточным фронтом, затем работал председателем особого отдела ВЧК, членом коллегии Комиссариата внутренних дел, уполномоченным ЦК РКП (б) по Южному и Западному фронтам, с 1921 г.  — на руководящей советской работе. — 239.
Кесслер (Kenssler) — автор книги «Zur Geschichte und kritik des bauerlichen Gemeindbesitzes in Russland» (1876—1887). — 52.
Кецховели В. З.  (1876—1903) в революционное движение вступил в 90-е гг.; в 1893 г. руководил забастовкой учеников семинарии, за что выслан из Тифлиса; в 1894 г. переехал в Киев, где принимал участие в работе марксистских кружков; в 1896 г. арестован и выслан на родину; в 1897 г. перешел на нелегальное положение как профессионал


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ  327
революционер; был организатором забастовок тифлисских рабочих; с 1900 г. вел партийную работу в Баку, в 1901 г. создает Бакинский комитет РСДРП ленинско-искровского направления; являясь агентом «Искры», организовал тайную типографию, в которой размножалась «Искра», в 1902 г. арестован и в 1903 г. убит в камере тюрьмы выстрелом в окно. — 248,
Кнльвейнен  —  либерал, в 1892—1893 гг. участник дискуссий в Н.-Новгороде. — 20.
Кириллов М. А. (род. 1871)  —  рабочий Александровского механического завода в Петербурге, распространял нелегальную литературу среди рабочих, в 1896 г. был привлечен к дознанию по делу Петербургского «Союза борьбы», приговорен к двухмесячному тюремному заключению, после чего выслан из Петербурга. — 140, 141, 160.
Киселев А. Ф. (род. 1875)  —  питерский рабочий, распространял революционные издания среди рабочих в 1895—1896 гг., арестован в 1896 г. по делу Петербургского «Союза борьбы». —  160.
Кишкин А. Г. (род. 1871) в 1883—1895 гг. студент Петербургского технологического института, был связан с революционной группой Лепешинского  — Плаксина; в 1896 г. принимал деятельное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», писал тексты листовок, распространял революционную литературу среди рабочих; в том же году был арестован. —  141, 150.
Кичин — прокурор судебной палаты в 90-е гг.; вел дело Петербургского «Союза борьбы» — 151.
Классон Р. Э. (1868—1926)  —  легальный марксист, в 1893—1895 гг. участник петербургского кружка марксистов (Ленин, Потресов, Струве и др.), собиравшихся у него на квартире, в дальнейшем отошел от политической деятельности и всецело посвятил себя электротехнике; ему принадлежит видная роль в составлении и практическом осуществлении ГОЭЛРО — плана электрификации Советской России. — 37, 66, 78.
Климашевский И. И. (род. 1876)  —  рабочий механического завода Лесснера в Петербурге; в 1895—1896 гг. хранил нелегальную литературу и занимался ее распространением среди рабочих завода; в 1896 г. привлечен к дознанию по делу Петербургского «Союза борьбы». —  141.
Ключевский В. О. (1841—1911)  —  русский историк, один из крупнейших представителей русской буржуазной либеральной историографии, профессор Московского университета, член партии кадетов. — 19. 37.
Книпович Л. М. (1856—1920) революционную деятельность начала в народнической организации в конце 70-х гг.; в 1895 г. примкнула к с.-д. и явилась посредницей по оформлению соглашения между Петербургским «Союзом борьбы» и группой народовольцев о совместном издании рабочей газеты и об использовании Лахтинской типографии для перепечатки изданий «Союза борьбы»; в 1896 г. арестована и выслана в Астрахань; когда за границей стала издаваться «Искра», занималась ее транспортировкой и распространением; после окончания ссылки работала в Тверском комитете, была делегатом II съезда партии, примкнула к большевикам; в 1905 г работала в Одессе, была делегатом IV съезда РСДРП; с 1908 г. отошла от политической деятельности, после Февральской революции вновь принимала активное участие в партийной работе.  —  97, 103, 139, 256, 265.
Кнох — врач, ординатор Мариинской больницы; принимал участие в лечении В. И. Ленина в 1895 г. от воспаления легких. — 68.


328
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Князев В. А. (1871—1925)  —  рабочий Ново-Адмиралтейского завода в Петербурге; с 1890 г. стал принимать участие в революционном движении как один из организаторов подпольных рабочих кружков; на его квартире проходили занятия марксистского кружка, которым руководил В. И. Ленин; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы»; после отбытия тюремного заключения выслан в Восточную Сибирь на три года. — 45, 93.
Ковалевский — в конце 90-х гг. студент Рижского политехнического института; в начале XX в. принимал активное участие в социал-демократическом движении в Риге. — 217, 219, 222, 223.
Ковалевский М. М. (1851—1916)  —  профессор-правовед и историк, член Государственного совета от академической курии; член I Государственной думы. — 53.
Кожевникова (Гурвич) В. В. (род. 1873) в 1894—1895 гг. принимала активное участие в деятельности Петербургского «Союза борьбы»; в начале 1901 г. была привлечена к дознанию по делу групп — «Рабочее знамя» и «Социалисты»; вскоре уехала за границу и работала техническим секретарем редакции «Искра»; в 1902 г. была командирована «Искрой» для работы в Московский комитет, в декабре 1902 г. арестована, а затем выслана в Восточную Сибирь на шесть лет; в 1904 г. бежала из ссылки; в дальнейшем работала в меньшевистских организациях. — 137.
Колосов А. А. — учащийся нижегородской гимназии, в 1892—1893 гг. входил в марксистский кружок гимназистов, в дальнейшем отошел от политической деятельности. — 19, 162.
Колосов Е. Е. (род. 1879)  —  видный с.-p., член ЦК партии эсеров; в 1897 г. входил в группу народников, издававших в Петербурге нелегальный журнал «Рабочий вестник» под редакцией Н. К. Михайловского; в 1901 г. арестован и сослан в Сибирь; после 1905 г. находился в эмиграции. — 229.
Кольцов Д. (1863—1920) революционную деятельность начал как народоволец, был связан с группой А. И. Ульянова; в 1893 г., после тюрьмы и ссылки, эмигрировал в Швейцарию, где примкнул к организованному Группой «Освобождение труда» с.-д. союзу; сотрудничал в «Работнике», а затем в «Искре»; после II съезда партии примкнул к меньшевикам, работал в меньшевистских организациях и принимал участие в меньшевистской печати; в годы войны был оборонцем. — 101.
Кондратьев Ф. А. (род. 1872) —  в начале 90-х гг. студент Петербургского технологического института; за участие в демонстрации на похоронах Шелгунова в 1891 г. исключен из института; в 1896 г. занимался организацией рабочих марксистских кружков в Иваново- Вознесенске и Шуе; у себя на квартире устраивал собрания рабочих, хранил нелегальную литературу и распространял ее среди населения; организовал сбор средств для помощи бастующим рабочим, противник перехода от пропаганды к агитации и сторонник легального профессионального рабочего движения. — 90.
Коновалов — профессор Петербургского университета в 90-е гг. XIX в. — 23.
Константинов Н. Е. (род. 1863 г.) — рабочий Путиловского завода, входил в один из марксистских кружков, в 1895—1896 гг. хранил и распространял среди рабочих нелегальную литературу. —141.
Коробко Н. И. (род. 1872)  —  этнограф, историк и литературный критик, в 90-е гг.  —  легальный марксист, а в 900-е — кадет; с 1895 г. занимался педагогической деятельностью и сотрудничал в журн. «Современник», «Русское богатство», «Русская мысль» и Др. — 46.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
329
Королев А. О. (род. 1874) — рабочий-столяр, ученик воскресной школы на Глазовской ул., в 1894 г. входил в революционный рабочий кружок Н. Плаксина, посещал рабочие собрания, выступал на них. с речами, в 1895—1896 гг. распространял листовки и другую нелегальную литературу среди рабочих; был участником сходок у Путиловского вала и в Парголовском лесу; в 1896 г. арестовывался по делу Петербургского «Союза борьбы». —160.
Короленко В. Г. (1853—1921) —  выдающийся русский писатель, публицист и общественный деятель; в начале 70-х гг. был. подвергнут аресту и ссылке; наказание отбывал в Вятской, Пермской, Томской губ., Якутской обл. и Н.-Новгороде; с 1895 г. был одним из издателей журн. «Русское богатство», а с 1900 г. одним из редакторов этого журнала. — 12, 18, 20, 164.
Корсак — в 1902 г. прокурор судебной палаты Киевского округа. — 267, 277, 280.
Корсак А. К. (1832—1874)—автор книги «О формах промышленности в Западной Европе и России», единственной для своего времени (вышла в 1861 г.) научной обработки истории промышленности России. — 53.
Косолобов А. И. (род. 1874) — рабочий завода Берда в Петербурге, учился в воскресной школе; на путь революционной борьбы вступил в 1894 г.; на квартире хранил нелегальную литературу и распространял ее по фабрикам и заводам, принимал участие в сходках рабочих; в 1896 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и после отбытия тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь. —  173.
Костеркин — член «Северного рабочего союза». — 239, 259.
Костромин — инженер и статистик, в 1897 г. находился в доме предварительного заключения, в тюрьме покончил жизнь самоубийством. —168.
Котов М. Н. (род. 1874) — учащийся Нижегородского реального училища, в 1892 г. входил в марксистские кружки Гольденберга, поступил в Московское высшее техническое училище, продолжал поддерживать связь с нижегородскими c.-д.; в 1894 г. принимал участие в гектографировании произведений К. Маркса и другой нелегальной литературы. — 19, 25, 116.
Кранихфельд С. Н. (род. 1870) в революционное движение вступил в
начале 90-х гг.; в 1891 г. за хранение нелегальной литературы и распространение ее арестован и исключен из Петербургского университета; после отбытия тюремного заключения выслан из столицы под надзор полиции на три года; переехал в Ригу, где поступил в политехнический институт, в 1895—1897 гг. вел пропаганду среди студентов; хранил нелегальную литературу и принимал участие в ее распространении; в 1902 г. входил в самарский центр «Искры». — 241, 242, 265.
Красиков П. А. (1870—1939) в революционное движение вступил в начале 90-х гг.; в 1892 г. работал пропагандистом марксистских кружков в Петербурге, был связан с Группой «Освобождение труда»; за участие в революционном движении арестован и заключен в Петропавловскую крепость, а в 1894 г. сослан в Красноярский край на три года; в ссылке познакомился с В. И. Лениным; в конце 90-х гг. приехал в Петербург, но в 1900 г. был вновь арестован и выслан в Псков, входил в ОК, был делегатом II съезда РСДРП; по возвращении со съезда арестован в Берлине; благодаря вмешательству К. Либкнехта освобожден из тюрьмы; в 1904 г. был делегатом на Амстердамском конгрессе II Интернационала; в 1905 г. работал в Московском и Петербургском комитетах, принимал уча-


330
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
стие в организации Советов; с конца 1905 по 1917 г. неоднократно арестовывался и ссылался; после Февральской революции член Исполкома Петроградского Совета и кандидат в члены ВЦИК от фракции большевиков; после Октябрьской революции член ЦИК, член коллегии Наркомюста, затем прокурор Верховного Суда СССР, с. 1933 по 1938 г. заместитель председателя Верховного Суда СССР, — 177, 225, 239, 247, 248, 265.
Красин Г. Б. (ум. 1947 г.) в. революционное движение вступил в конце 80-х гг., в 1891 г. привлечен к дознанию за участие в демонстрации на похоронах Н. В. Шелгунова, исключен из Технологического института и выслан из Петербурга; осенью 1892 г. вернулся в Петербургский технологический институт и вместе с С. И. Радченко организовал марксистский кружок студентов-технологов, в который вошли Кржижановский, Старков, Малченко и др.; принимал участие в организации рабочих кружков, вел пропагандистскую работу; изредка выступал на рабочих собраниях, участвовал в дискуссиях с народниками; в дальнейшем от революционной деятельности отошел. — 3, 23, 26, 27, 32, 41, 43, 44, 46, 47, 48, 49, 88, 90, 92, 116, 130.
Красин Л. Б. (1870—1926) —  старый член Коммунистической партии, один из выдающихся партийных организаторов периода подполья, видный советский хозяйственник и дипломат; в революционное движение вступил в конце 80-х гг.; в 1890 г. принимал участие в студенческих волнениях, а в 1891 г. — в демонстрации на похоронах Н. В. Шелгунова, за что был исключен из Петербургского технологического института и выслан из столицы в Н.-Новгород; в 1892 г. был вновь арестован по делу группы Бруснева, в которую он вошел в 1890 г., отбывал наказание в Туле, а затем выслан в Восточную Сибирь на три года; по окончании срока ссылки жил в Харькове, где в 1900 г. окончил технологический институт, после чего поехал на строительство бакинской электростанции; в Баку вел пропаганду среди рабочих, занимался транспортировкой нелегальной литературы, был одним из организаторов подпольной типографии; после II съезда партии кооптирован в ЦК РСДРП, занимал примиренческую позицию; на III съезде избран в ЦК; в годы реакции некоторое время входил в отзовистскую группу «Вперед»; после Октябрьской революции активно участвовал в строительстве Советской власти, работал на руководящих советских постах; на XIII и XIV съездах был избран членом ЦК ВКП(б). — 23, 24, 26, 32. 238, 240, 296.
Красницкий — драгунский офицер, узник Киевской крепости в 1903 г. — 288.
Краснуха В. П. (1868—1913)  —  с.-д. искровец, будучи студентом Военномедицинской академии, принимал участие в работе народнических организаций; в 1899 г. примкнул к c.-д., от петербургской организации участвовал в работе Белостокской конференции, был членом ОК по созыву II съезда партии, в 1902 г. арестован и выслан из Петербурга, в 1905—1906 гг. был избран председателем Совета рабочих депутатов в г. Николаеве; в годы реакции арестовывался несколько раз и в 1908 г. осужден на вечную ссылку в Сибирь, из ссылки бежал за границу. — 239.
Кремер А. в 90-е гг. входил в виленский кружок марксистов, совместно с Мартовым написал брошюру об агитации, был одним из основателей и организаторов Бунда; делегат I съезда РСДРП; в 1901 г. был делегатом от Бунда на конференции русских с.-д. организаций за границей; присутствовал на II съезде РСДРП с совещательным голосом. — 85.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
331
Кржижановский Г. М. (род. 1872)  —  старейший член Коммунистической партии, видный деятель Советского государства, ученый-энергетик, академик; в революционное движение вступил в начале 90-х гг. будучи студентом Петербургского технологического института, входил в марксистский кружок технологов; принимал активное участие в организации рабочих кружков, работал пропагандистом, был одним из основателей Петербургского «Союза борьбы»; в 1895 г. арестован и после отбытия тюремного заключения в 1897 г. сослан в Восточную Сибирь на три года; участник протеста 17-ти (антикредо); после возвращения из ссылки поселился в Самаре, где организовал искровский центр; входил в ОК по созыву II съезда партии; на съезде избран членом ЦК партии; участвовал в подготовке III съезда партии; в годы первой русской революции работал в Киеве, в дальнейшем вел партийную работу в Петербурге; в 1917 г. был членом Московского Совета от фракции большевиков; принимал активное участие в Октябрьской революции и строительстве Советского государства; в 1920 г. возглавил государственную комиссию по электрификации России; в 1921—1930 гг. председатель Госплана; с 1924 по 1939 г. член ЦК ВКП(б). — 3, 6, 26, 32, 35, 43, 44, 46, 49, 56, 90, 100, 103, 104, 106, 118, 119, 128, 131, 132, 157, 163, 178, 179, 183, 185, 189, 191, 197, 225, 238, 240, 241, 242, 244, 246, 253, 265, 282, 290.
Кривенко С. Н. (1847—1907)  —  представитель либерального народничества 90-х гг., идеолог кулачества, враг марксизма, сотрудник «Отечественных записок», «Русского богатства», редактор «Нового слова» и «Сына отечества». — 47, 76.
Кроликов Н. И. (род. 1863) — рабочий ткацкой фабрики Торнтона в Петербурге, был членом марксистского кружка, распространял нелегальную литературу, в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы», после отбытия тюремного заключения выслан из Петербурга под гласный надзор полиции на один год. —142.
Крохмаль В. Н. (род. 1873)  —  с.-д. искровец, после II съезда партии активный меньшевик; впервые был привлечен к жандармскому дознанию по делу «Союзного совета киевских студенческих организаций», в 1898 г. выслан в Уфу; в 1901 г. вернулся в Киев, работал в с.-д. комитете, в 1902 г. арестован по делу «Искры» и посажен в Лукьяновскую тюрьму, в том же году бежал из заключения, был делегатом на II съезде партии и состоял в руководящей группе меньшевиков, в дальнейшем работал в меньшевистских организациях. — 238, 242, 254, 269, 270, 271, 278, 279, 283.
Круковский — инженер, за революционную пропаганду среди рабочих был выслан из Москвы в Н.-Новгород, Где в 1893 г. организовал марксистские рабочие кружки и в одном из них вел занятия; в 1894 г. арестован по т. н. Московскому делу и приговорен к семимесячному тюремному заключению, вскоре после выхода из заключения умер. — 25.
Крупская Н. К. (1869—1939)  —  видный партийный и государственный деятель, выдающийся педагог; в революционное движение вступила в начале 90-х гг., в 1890 г. была членом студенческого революционного кружка, а затем марксистского кружка Бруснева, вела пропаганду среди рабочих; принимала участие в создании Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестована и после отбытия тюремного заключения выслана в Восточную Сибирь на три года, последний год ссылки провела в Уфе; после окончания ссылки эмигрировала, работала секретарем редакции «Искры»; в 1905 г. возвратилась в Россию, была секретарем ЦК; с наступлением


332
ИМЕННОЙ указатель
реакции эмигрировала, за границей вновь работала секретарем большевистских организаций; в 1917 г. была секретарем ЦК партии, но вскоре ее избрали в Выборгскую районную думу; в управе заведовала делами народного образования и принимала активное участие в партийной жизни; после Октябрьской революции: член коллегии Наркомпроса, заведующая Главполитпросветом, а затем председатель научно-политической секции ГУСа.  — 5, 6, 32, 34, 43, 45, 60, 84, 88, 90, 98, 103, 104, 114, 119, 124, 125, 128, 130, 131, 137, 139, 140, 144, 147, 149, 158, 160, 180, 186, 187, 191, 193, 195, 199, 202, 203, 222, 257, 260, 264, 270, 282.
Крюгер Я. Я. (род. 1863) — рабочий, столяр Варшавских железнодорожных мастерских в Петербурге; входил в марксистский кружок, вовлекал других рабочих в с.-д. кружки; в 1895—1896 гг. распространял листовки Петербургского «Союза борьбы», участвовал в рабочих сходках, в 1896 г. был привлечен к дознанию по делу «Союза». — 141, 150, 153, 156, 160.
Кугушев Е. Е. (род. 1871) в начале 90-х гг., будучи студентом Петербургского технологического института, принимал участие в издании книги В. И. Ленина «Что такое „друзья народа”...», в 1898 г. арестован в Москве за революционную пропаганду среди рабочих и сослан на четыре года в Вятскую губ., где продолжал заниматься революционной деятельностью; после Октябрьской революции работал в торгпредстве в Лондоне, где и скончался в конце 20-х гг. — 71.
Куделли П. Ф. (1859—1943)  —  учительница воскресной школы в с. Смоленском в Петербурге; в начал» 90-х гг. помогала налаживать и расширять связи марксистской интеллигенции с рабочими; в 1896 г. была привлечена по делу Лахтинской типографии, в 1901 г., находясь в ссылке в Пскове, вошла в искровскую группу; в 1902 г. была пропагандистом искровского комитета в Петербурге; в 1904— 1905 гг. — член Тульского комитета, делегатка Таммерфорсской конференции; с 1906 г. работала в Петербурге, состояла членом Комитета и выполняла ответственные партийные работы по пропаганде и печати; после Октябрьской революции находилась на партийной работе в Ленинграде.  —  34, 104, 247.
Кудрявцев — в 90-е гг. легальный марксист. — 38.
Кузнецов А. А. (род. 1874) в революционное движение вступил в 1892— 1893 гг., будучи студентом Харьковского ветеринарного института; в конце 1893 г. занимался организацией в Н.-Новгороде рабочих марксистских кружков, а также гектографированием работ К. Маркса и листовок нижегородских c.-д.; в 1894—1895 гг. распространял нелегальную литературу, организовывал рабочие сходки, за что в 1896 г. был арестован.  —  19, 25, 26, 116, 148.
Кузнецова Августа — в 1902 г. была арестована по делу «Искры» и посажена в Лукьяновскую тюрьму в Киеве. — 275, 281, 282.
Кузьмин — рабочий фабрики Чешера в Петербурге; в 1896 г. принимал участие в рабочих собраниях и занимался распространением нелегальной литературы. —153.
Кулябко П. И. (род. 1874) — старый член Коммунистической партии, в революционное движение вступила в 1893 г. в Самаре, где она познакомилась с членами марксистского кружка: В. И. Лениным, Скляренко и Лалаянцем; в 1896 г. работала в Екатеринославе. принимала участие в создании екатеринославского «Союза борьбы»; в 1900 г. была арестована и сослана в Восточную Сибирь; в 1902 г. эмигрировала в Женеву, после II съезда партии примкнула к большевикам; с конца 1903 по 1905 г. вела нелегальную


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
333
партийную работу в Одессе, Ярославле, Москве, Петербурге; участвовала в подготовке III съезда РСДРП; после Октябрьской революции находилась на партийной работе; в настоящее время персональная пенсионерка. — 26.
Курнатовский В. К. (1867—1912)  —  видный деятель рабочего движения, c.-д.; в революционное движение вступил в 1887 г., будучи студентом Петербургского университета; в 1889 г. арестован и сослан в Архангельскую губ., где продолжал вести революционную работу в с.-д. организации ссыльных; в 1892 г., уехав за границу, вошел в состав Группы «Освобождение труда», в 1897 г., при возвращении в Россию, арестован и выслан в Восточную Сибирь, в ссылке встретился с В. И. Лениным, участвовал в совещании 17-ти, принявших протест против «Credo»; по окончании ссылки в 1900 г. поселился в Тифлисе, работал в местной с.-д. организации; в 1903 г. вновь арестован и сослан в Якутскую область; в 1904 г. принимал участие в восстании ссыльных против административных притеснений; в годы первой революции был организатором Читинского Совета и членом местного комитета партии; в 1906 г. приговорен к смертной казни, замененной пожизненной каторгой, с которой бежал за границу. — 182, 183, 184, 185, 186, 189, 191, 198,. 202, 248.
Кускова Е. Д. (род. 1869) начала свою общественную деятельность в 90-е гг., принимала участие в работе «Союза русских с.-д. за границей», выступала против революционного марксизма, стояла на бернштейнианских позициях; одна из авторов «Credo», вызвавшего резкий протест со стороны 17 представителей революционных с.-д. во главе с Лениным; накануне революции 1905 г. вошла в «Союз освобождения», возглавляемый П. Струве; после поражения революции принимала участие в легальном буржуазно-демократическом движении; после победы Октябрьской революции была выслана за границу, где активно сотрудничала в белогвардейской печати; ярый враг большевистской партии и Советской власти. — 5.
Кухман И. Э. (род. 1855) — токарь Путиловского завода, в 1895—1896 гг. принимал участие в сходках рабочих и распространении на заводах Петербурга листовок «Союза борьбы». —  141, 153.
Кущевский И. А. (1847—1876)  —  писатель; приобрел известность романом «Николай Негорев, или благополучный россиянин» (1871). — 55.
Лавров В. М. — издатель журн. «Русская мысль». — 54.
Лавров П. Л. (1823—1900)  —  видный представитель народничества, член общества «Земля и воля», а затем партии «Народная воля». — 17, 20, 47.
Лаговская А. К. в 1900 г. работала учительницей в Риге. — 216.
Ладонкин А. А. (род. 1873) —ткач фабрики Чешера в Петербурге; в 1895—1896 гг. принимал участие в распространении листовок Петербургского «Союза борьбы» и другой нелегальной литературы среди рабочих. —  142.
Ладонкин П. А. (род. 1870)—токарь завода Лангензиппена в Петербурге, в 1895—1896 гг. принимал участие в распространении листовок и другой нелегальной литературы Петербургского «Союза борьбы» —  141.
Лакур Е. Э. — в 1892—1893 гг. член нижегородского марксистского кружка учащейся молодежи. — 19.
Лалаянц И. X. (1870—1933) в революционное движение вступил в конце 80-х гг.; в 1888—1889 гг. был членом кружка Н. Е. Федосеева в Казани; в 1893 г. жил в Самаре, где впервые встретился с В. И. Лениным; с 1895 г. работал в Екатеринославе, участвовал в создании екатеринославского «Союза борьбы» и созыве, I съезда РСДРП;


334
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
в 1900 г. редактировал нелегальную с.-д. газету «Южный рабочий»; был арестован и сослан в Восточную Сибирь, из ссылки бежал за границу, в Женеве заведовал типографией «Искры»; после II съезда работал агентом ЦК партии в России, принимал участие в подготовке III съезда партии; в 1904 г. арестован и сослан в Вологодскую губ., из ссылки бежал в Петербург, где вел партийную работу как агент ЦК; в 1906 г. участвовал в подготовке конференции военно-боевых организаций в Таммерфорсе; вскоре был арестован в после двухлетнего заключения приговорен к шести годам каторги;; в дальнейшем отошел от политической деятельности и был вне партии; с 1922 г. работал в Наркомпросе РСФСР — 60, 202.
Ларионов Д. П. (род. 1861) — рабочий Ново-Адмиралтейского завода в Петербурге, был связан в 1895—1896 гг. с группой народовольцев, доставлял краску и стекло для Лахтинской типографии, в которой печатались листовки Петербургского «Союза борьбы» и работы В. И. Ленина, а также принимал участие в распространении нелегальной литературы среди рабочих. — 141.
Лассаль Фердинанд (1825—1876)  —  один из видных деятелей германского рабочего движения. — 19, 24, 36, 37, 101.
Лебедев А. К. (род. 1869)  —  рабочий Петровской бумагопрядильной фабрики Губбарта в Петербурге, в 1895—1896 гг. принимал участие в сходках рабочих и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». — 123, 141.
Лежава А. М. (род. 1870) в революционное движение вступил в конце 80-х гг.; в 1893 г. принял участие в организации нелегальной типографии партии «Народное право», в 1894 г. арестован и сослан в Восточную Сибирь на пять лет, в ссылке примкнул к марксистам: Федосееву, Бауэру и др.; после возвращения из ссылки в 1901 г. работал в Закавказье в потребительской кооперации, а затем в. Воронеже заведующим складом сельскохозяйственных орудий воронежского отделения Московского общества сельского хозяйства; за участие в революционном движении с 1904 по 1917 г. несколько раз арестовывался; в 1917 г. работал по страховому и продовольственному делу, после победы Октябрьской революции был на хозяйственной работе. —229, 259.
Лейтейзен (Линдов) Г. Д. (1877—1919)  —  c.-д., сотрудник «Искры» и «Зари»; в революционном движении принимал участие с начала 90-х гг. в Екатеринославе, затем эмигрировал; за границей примкнул к Группе «Освобождение труда», вошел в союз русских. c.-д.; в 1901 г. был участником организации заграничной Лиги революционных c.-д., объединившей всех искровцев за границей; после II съезда партии примкнул к большевикам, сотрудничал в большевистских органах «Вперед» и «Пролетарий»; в 1911 г. был арестован и находился под надзором полиции в течение двух лет; в 1917 г. — с.-д. интернационалист; в 1918 г. вернулся в ряды большевистской партии; в 1919 г. — комиссар 4-й армии, убит на Восточном фронте. — 85, 175.
Леман М. Н. (род. 1872) в революционном движении принимал участие с начала 90-х гг.; в 1894 г., будучи студентом Петербургского университета, привлекался к дознанию по делу партии «Народное право», в 1895—1896 гг. — активный деятель Петербургского «Союза борьбы»: руководил рабочими кружками за Невской заставой, принимал участие в рабочих сходках и руководстве стачечной борьбой пролетариата; после ареста руководителей «Союза борьбы» в декабре 1895 г. был введен в центральный кружок «Союза»; в 1896 г. арестован по  делу Петербургского «Союза борьбы». — 106; 119, 124, 130, 131, 144, 160.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
335
Ленгник Ф. В. (1873—1936)  —  старый член Коммунистической партии; принимал участие в революционном движении с начала 90-х гг., в 1893 г. в Петербурге входил в марксистский кружок Чернышева; в 1896 г. вступил в Петербургский «Союз борьбы»; в октябре того же года арестован и после тюремного заключения в 1898 г. сослан на три года в Восточную Сибирь; участник совещания 17-ти, принявших протест против «Credo»; после возвращения из ссылки в 1901 г. вошел в организацию «Искры» и работал в Екатеринославе, Самаре и Киеве; в 1902 г. был членом ОК по созыву II съезда партии, на съезде заочно избран в члены ЦК и совета партии; вел партийную работу в России и эмиграции; после Октябрьской революции работал на ответственных постах в ВСНХ, Наркомате рабоче-крестьянской инспекции и Наркомвнешторге; принимал участие в разработке плана ГОЭЛРО; на XII, XIII, XIV и XV партийных съездах избирался членом ЦК ВКП(б). —  141, 143, 144, 150, 152, 153, 154, 155, 156, 158, 160, 170, 171, 173, 183, 184, 191, 192, 201, 202, 217, 228, 238, 241, 242, 249, 260, 265, 290.
Леонов — с.-д. меньшевик. — 301.
Леонтьев — в 80-х гг. учитель латинского языка Нижегородской гимназии. —  11.
Лепешинская О. Б. (род. 1871)  —  старый член большевистской партии, в революционное движение вступила в 1893 г.; в 1897—1900 гг. вместе с мужем П. Н. Лепешинским была в ссылке в Сибири, работала фельдшерицей в с. Курагинском Енисейской губ., была участником собрания 17-ти, подписавших протест против «Credo»; с 1903 по 1906 г. находилась в эмиграции в Женеве: в 1906 г. вернулась в Россию, жила в Орше, принимала активное участие в революционном движении; в дальнейшем работала врачом в Москве и Крыму; с 1919 г. на преподавательской и научной работе в Ташкентском и
Московском университетах и в научно-исследовательских биологических и медицинских институтах; действительный член Академии медицинских наук СССР. —191, 192, 198, 225.
Лепешинский П. Н. (1868—1944) революционную деятельность начал в 90-е гг. в Петербурге в студенческом кружке народнического направления; в 1895 г. был арестован и сослан в Восточную Сибирь; в ссылке в 1898 г. встретился с В. И. Лениным и определился окончательно как марксист, был участником собрания 17-ти, подписавших протест против «Credo»; после отбытия наказания поселился в Пскове, где принимал деятельное участие в организации «Искры» и ее распространении; входил в состав ОК по созыву II съезда партии; в 1902 г. арестован и сослан в Сибирь; в 1903 г. бежал из ссылки, до декабря 1905 г. жил в Швейцарии, активно участвовал в подготовке III съезда партии; в 1905—1906 гг. вел партийную работу в Екатеринославе и Петербурге; активный участник Февральской и Октябрьской революций; после социалистической революции работал в Наркомпросе, Истпарте и директором Исторического музея в Москве. — 34, 36, 97, 183, 184, 185, 189, 192, 198, 202, 225, 238, 240, 242, 247. 248, 254, 256.
Лермонтов М. Ю. (1814—1841)  —  великий русский поэт.  — 10, 15.
Лесгафт П. Ф. (1837—1909)  —  выдающийся русский педагог, анатом и врач, автор научной системы физического образования. — 23, 30, 134, 135.
Лесевич В. В. (1837—1905) —  писатель и философ, один из основных сотрудников народнического журнала «Русское богатство». — 98.
Либкнехт Вильгельм (1826—1900)—один из вождей германской с.-д., активный участник революции 1848 г., редактор центрального органа партии «Vorwärts», был близок с Марксом и Энгельсом, примыкал к левому крылу германской с.-д. — 54, 55.


336
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Линденер в 1892—1893 гг. входил в нижегородский марксистский кружок гимназистов. — 19.
Литвинов (Валлах, Папаша) М. М. (1876—1951)  —  видный большевик; революционную деятельность начал в 1898 г. в качестве пропагандиста рабочих кружков; в 1900 г. вошел в Киевский комитет; в 1901 г. арестован и посажен в Лукьяновскую тюрьму, откуда бежал за границу; после II съезда партии примкнул к большевикам; в 1903 г. вернулся в Россию, работал в качестве агента ЦК, был членом Рижского комитета; делегат III съезда партии; принимал участие в организации газеты «Новая жизнь»; в 1907 г. входил в состав российской делегации на международный конгресс в Штутгарте, участник Бернской конференции 1912 г., состоял делегатом от большевистской секции при Международном социалистическом бюро; после Октябрьской революции посол в Англии, участвовал в составе советской делегации в Генуе, был председателем делегации в Гааге, заместителем наркома, а затем наркомом иностранных дел и на другой ответственной дипломатической работе. — 242, 249, 268, 270, 271, 279.
Лосева — в 1902 г. фельдшерица Екатерининской больницы в Москве. — 245.
Лувищук Г. — с.-д., работал в киевской организации, после ареста в 1895 г. сослан под надзор полиции в Вологодскую губ. на пять лет. — 290.
Лукомский Н. С. (род. 1876)  —  наборщик, в 1893 г. работал в типографии Казачкова в Н.-Новгороде, входил в марксистский кружок, был избран кассиром кассы взаимопомощи рабочих, в 1895 г. был организатором забастовки печатников, в том же году уехал в Самару и поступил в типографию «Самарского вестника», редактором которого был Григорьев, и вошел в его марксистский кружок; хранил на квартире нелегальную литературу, доставал шрифт для нелегальной типографии, за что был арестован; в 1900—1901 гг. работал в типографиях Риги и принимал участие в работе местной с.-д. организации. — 216, 217.
Лурье М. А. — член Петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», в 1895—1896 гг. принимал активное участие в работе «Союза», был одним из тех деятелей, на кого возлагалось печатание, хранение и распространение листовок; в 1896 г. арестован, а затем сослан; по возвращении из ссылки в, 1902 г. вновь арестован в Москве, после освобождения бежал за границу; в 1903 г. работал в Екатеринославе и был подвергнут очередному аресту. — 102, 103, 119, 129, 149, 158, 160, 166, 170, 171.
Лурье X. X. (род. 1867) в 90-е гг.. будучи студентом Харьковского технологического института, принимал участие в работе марксистских кружков и сходках рабочих; в 1895 г. являлся членом местного с.-д. комитета. —  150.
Львов И. А. (род. 1870)  —  рабочий Путиловского завода, участник марксистского кружка; в 1895—1896 гг. занимался распространением на заводе листовок Петербургского «Союза борьбы» —123.
Любимов А. И. (1879—1919)  —  c.-д., принимал участие в организации московского «Союза борьбы»; в 1899 г. выслан в Воронеж под надзор полиции, входил в группу «американцев», организовавших «Северный рабочий союз»; в 1901 г. арестован; с 1902 г. перешел на нелегальное положение и стал во главе транспортно-технического бюро; на II съезде партии занимал примиренческую позицию, в 1904 г. кооптирован в ЦК; был делегатом III съезда РСДРП; в 1908 г. арестован и отправлен в ссылку, откуда бежал за гра-


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
337
ницу, там сблизился с Плехановым; в 1917 году был членом ЦК организации «Единство». — 238, 239, 250, 298, 299.
Любимцев-Тимофеев И. М. (род. 1877) —  рабочий-наборщик, в 1893 г. в Н.-Новгороде входил в марксистский кружок Кузнецова, занятия которого проходили на его квартире, вовлекал других рабочих в марксистские кружки, хранил и распространял нелегальную литературу, участвовал в рабочих сходках, собирал сведения об условиях труда рабочих; в 1902 г. за революционную деятельность был заключен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве. — 26, 272.
Ляховский Я. М. (род. 1872) в 90-е гг. входил в с.-д. группу Мартова, с 1895 г. принимал деятельное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», по делу которого был арестован и выслан в Восточную Сибирь на три года; в дальнейшем отошел от политической работы, эмигрировал в Америку и занимался врачебной практикой. — 102, 103, 104, 119, 123, 124, 129, 131, 157.
Максимов Т. М. (род. 1869) — рабочий Петровской бумагопрядильной фабрики Губбарта в Петербурге; в 1895—1896 гг. занимался вербовкой рабочих в марксистские кружки, собирал сходки рабочих, принимал участие в составлении листовок и распространял их среди рабочих; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы». — 141, 153, 156, 160.
Малишевский Н. Г. (род. 1874) в 1894—1895 гг. входил в с.-д. группу Чернышева, Богатырева и др.; принимал участие в организации рабочих кружков, проводил занятия в них, собирал сведения о положении рабочих, распространял нелегальную литературу; в декабре 1895 г. арестован, после отбытия тюремного заключения сослан в Вологодскую губ. на три года; с 1907 г. отошел от политической деятельности и работал в Харьковской городской управе; с 1920 г. был профессором Харьковского технологического института. —  150.
Малченко А. Л. (род. 1871)  —  инженер-технолог Невского механического завода, в революционном движении стал принимать участие с начала 90-х гг.; будучи студентом Петербургского технологического института, входил в марксистский кружок Радченко; в дальнейшем принимал участие в работе группы основателей Петербургского «Союза борьбы»; в декабре 1895 г. был арестован и в 1897 г. выслан в Архангельскую губ. на три года; в дальнейшем от революционной деятельности отошел. — 27, 32, 46, 49, 58, 76, 103, 106, 118, 131, 133, 238.
Мальтус Томас Роберт (1766—1834)  —  английский реакционный буржуазный экономист. — 135.
Мальцман Б. С. — с.-д. искровец, в начале 1902 г. заведовал транспортировкой искровской литературы через австрийскую границу; в июне 1902 г. арестован по делу «Искры»; в том же году бежал из Киевской тюрьмы за границу; после Октябрьской революции отошел от политической деятельности. — 263, 264, 269, 271, 279.
Мамин-Сибиряк Д. Н. (1852—1912)  —  выдающийся русский писатель, реалист. — 98.
Марковский А. И. (род. 1864) — рабочий Путиловского завода; в 1895— 1896 гг. принимал участие в рабочих сходках и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». —141, 153.
Мартов (Цедербаум) Ю. О. (1873—1923) в 1891 г. вступил в студенческий революционный кружок, в 1892 г. арестован, после освобождения работал в Виленской организации Бунда, с октября 1895 г. состоял в Петербургском «Союзе борьбы»; в 1896 г. арестован, а затем сослан в Восточную Сибирь на три года; в 1901 г. уехал за границу и принимал деятельное участие в работе «Искры» и «Зари»; на II съезде стал во главе меньшевиков и с тех пор до смерти
22 М. Сильвин


338
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
оставался виднейшим идеологом и публицистом меньшевизма, неизменным участником всех центральных учреждений меньшевистской партии и редактором меньшевистских изданий; злейший враг революционного марксизма.  —  84, 85, 102, 103, 104, 106, 119, 122, 123, 124, 129, 131, 132, 135, 137, 149, 157, 185, 192, 235, 239, 246, 253, 261.
Мартынова С. А. (до замужества Перелешина) — сестра Перелешина Д. А.; в 90-х гг. жила в Воронеже, поддерживала связь с с.-д., на ее квартире собирались лица, оппозиционно настроенные к самодержавию. — 259.
Марышев П. М. (род. 1875) революционную деятельность начал в 90-х гг.; входил в марксистский кружок Гольденберга в Н.-Новгороде; в 1894 г., будучи студентом Рижского политехнического института, принимал участие в гектографировании произведений Маркса, издании листовок и распространении нелегальной литературы; в 1895 г. занимался транспортировкой запрещенной политической литературы через границу; был организатором рабочих сходок, на которых выступал с речами; в 1896 г. организовал марксистский кружок в Риге, в том же году был арестован. —19, 25, 116.
Масленников А. Н. (род. 1871) в революционное движение вступил в конце 80-х гг., в 1893 г. примкнул к c.-д.; в 1894 г. вместе с В. Н. Масленниковым и А. А. Ганшиным участвовал в нелегальном издании работы В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?»; в 1895 г. вошел в Московский комитет; за революционную деятельность был арестован и выслан в Архангельскую губ. После II съезда партии примкнул к меньшевикам; с 1920 г. от политической деятельности отошел. — 74, 75.
Маслов Е. М. (род. 1873) — рабочий завода Нобеля в Петербурге, в 1895—1896 гг. посещал занятия марксистского рабочего кружка и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». — 141.
Массов, Г. М. (род. 1863)  —  рабочий Варшавских железнодорожных мастерских в Петербурге, в 1895—1896 гг. занимался революционной пропагандой среди рабочих и распространял листовки Петербургского «Союза борьбы» в железнодорожных мастерских. —  141, 160.
Мах Эрнст (1838—1916) — австрийский буржуазный философ-идеалист и физик; всестороннюю сокрушительную критику философии Маха дал В. И. Ленин в своей книге «Материализм и эмпириокритицизм». — 189, 222.
Махновец (Акимов) В. П. (1875—1921)—один из самых крайних и последовательных оппортунистов в рядах РСДРП в период «Искры»; революционную деятельность начал в 1895—1897 гг. в народовольческом кружке; в 1898 г. был выслан в Восточную Сибирь, из ссылки бежал за границу, где вступил в «Союз русских социал-демократов», был лидером правого крыла союза, виднейшим представителем «экономизма», защитником бернштейнианства; после революции 1905 г. работал в кооперации, отошел от политической деятельности. — 197.
Махов Н. И. принимал участие в организации первых марксистских кружков в Иваново-Вознесенске; в 1895 г. был одним из руководителей стачечной борьбы иваново-вознесенских рабочих; сторонник массовой агитации; вскоре после октябрьской стачки 1895 г. был арестован за революционную деятельность. — 89.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
339
Меньшиков Л. П. — агент департамента полиции, провокатор, проваливший весной 1902 г. всю организацию «Северного рабочего союза». — 127, 252, 260.
Меркулов Н. Е. (род. 1874) — петербургский рабочий; в 90-е гг. был организатором марксистских рабочих кружков, посещал сходки рабочих, собирал деньги в пользу бастующих, хранил и распространял нелегальную литературу; в декабре 1895 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и в 1897 г. сослан в Архангельскую губ. на три года  —  36, 45, 84, 87, 90, 95, 131, 157.
Мертенс Л. К. (род. 1875) революционную работу начал вести в середине 90-х гг.; будучи студентом Петербургского технологического института, входил в марксистскую группу Чернышева—Ленгника; в 1896 г. вступил в Петербургский «Союз борьбы», руководил рабочими кружками, принимал участие в организации сходок рабочих, выступал на них с речами, хранил и распространял нелегальную литературу, был одним из активных деятелей Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестован по делу «Союза».  —  141, 150, 160.
Мещеряков Н. Л. (1865—1942) революционную деятельность начал в 80-е гг. в народнических кружках, в 1894 г. Порывает с народничеством и в 1901 г. вступает в „Заграничную Лигу русских революционных c.-д.”; в 1902 г. вернулся в Россию как представитель «Искры»; был членом Московского и Московского окружного комитетов РСДРП, а также членом областного Бюро Центрального района; неоднократно подвергался арестам, отбывал заключение в тюрьмах, дважды был в сибирской ссылке; в 1917 г. — член Красноярского комитета партии, а затем председатель Московского губернского Совета; после Октябрьской революции — член редколлегии газ. «Правда» и на Других руководящих работах. — 291.
Милюков П. Н. (1859—1943)  —  лидер кадетской партии, вождь русского либерализма, приват-доцент Московского университета; в годы первой мировой войны идеолог русских империалистов; после Февральской революции министр иностранных дел Временного правительства, идеолог корниловщины; после Октябрьской революции вдохновитель контрреволюции. — 259.
«Минога» см. Зутис.
Митров — в середине 90-х гг. студент Петербургского технологического института, принимал участие в издании работы В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против  социал-демократов?»  — 71.
Михайлов Н. Н. (род. 1871)  —  зубной врач, провокатор, входил в марксистский кружок Чернышева; в 1895 г. через Кайзера связался с колпинским марксистским кружком и установил связь с народовольцем А. А. Ергиным; в 1896 г., с арестом членов колпинского кружка и народовольцев, был арестован и после месячного заключения подвергнут надзору полиции на два года. — 57, 132, 133, 136, 150.
Михайлов П. М. (род. 1871) в 1893 г. занимался организацией марксистских кружков рабочих за Невской заставой, посещал сходки на квартире Меркулова; в 1895 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы», после тюремного заключения выслан из столицы с запрещением жить в столичных губерниях  и университетских городах в течение трех лет. — 157.
Михайловская Н. В. — жена писателя Гарина-Михайловского Н. Г.  — 146, 167.
Михайловский Н. К. (1842—1904)  —  публицист, виднейший теоретик народничества, один из руководителей журн. «Отечественные записки»,
22*


340  ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
в 90-е гг. основал журн. «Русское богатство», на страницах которого вел ожесточенную борьбу с марксизмом и марксистами. — 16, 37, 47, 70, 71, 73, 77, 98.
Мицкевич С. И. (1869—1944)  —  видный деятель революционного движения; вначале примыкал к народникам, в 1893—1894 гг. порывает с народничеством, становится c.-д.; организует в Москве марксистские рабочие кружки и ведет в них пропаганду; в 1894 г. был арестован и в 1897 г. сослан в Якутскую область; после возвращения из ссылки в 1903 г. вел подпольную партийную работу в Твери, Москве, Нижнем-Новгороде, Саратове; сотрудничал в большевистских газетах; активный участник трех революций; в годы гражданской войны работал в санитарных частях ряда фронтов; в 1921 г. был направлен на профсоюзную работу, в последние годы занимался литературной деятельностью. — 54, 85, 101, 125, 175.
Моисеенко П. А. (1852—1923)  —  рабочий; в 1874 г. в Петербурге работал на фабрике Шау, примкнул к народническому движению; в 1875 г. руководил экономической стачкой на фабрике Шау; в 1876 г. участвовал в демонстрации у Казанского собора; был одним из организаторов «Северно-русского рабочего союза»; участвовал в забастовке рабочих Новой бумагопрядильни, за что выслан на родину под надзор полиции; вскоре из деревни вернулся в Петербург и в 1879 г. руководил стачкой на Новой бумагопрядильне, был арестован и сослан в Восточную Сибирь; из ссылки вернулся в 1883 г., поступил в Орехово-Зуеве на фабрику Морозова; в 1885 г. был одним из руководителей морозовской стачки, за что арестован и в административном порядке сослан в Архангельскую губ.; в 1889 г. вернулся из ссылки, работал в Челябинске, Ростове, Донбассе; примкнул к с.-д. движению; в дальнейшем за организацию стачек рабочих неоднократно арестовывался и ссылался; в годы гражданской войны служил в Красной Армии. — 90.
Морозов Д. И. (род. 1863) — рабочий Путиловского завода, входил в марксистский рабочий кружок, участвовал в сходках рабочих, хранил нелегальную литературу и распространял листовки Петербургского «Союза борьбы», за что был в 1896 г. арестован и в 1897 г выслан из столицы и подчинен гласному надзору полиции. —123, 141.
Мухин А. С. (род. 1874) — рабочий Путиловского завода, входил в марксистский кружок, в 1895—1896 гг. посещал рабочие собрания, занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». —141.
Мухин С. П. (род. 1859) — рабочий Адмиралтейского завода в Петербурге, в 1895—1896 гг. занимался в марксистском рабочем кружке, посещал сходки рабочих. — 27.
Мышкин И. П. (1848—1885)  —  один из видных деятелей народовольческого революционного движения в 70-х гг., организатор нелегальной типографии; в 1877 г. привлечен по процессу 193-х и осужден на десять лет каторги; пытался неоднократно бежать, расстрелян за оскорбление тюремного смотрителя. — 101.
Надежда Валериевна — см. Михайловская Н. В.
Надель — член Петербургского «Союза борьбы», занимался вопросами организации печати. — 129, 149, 160.
Надсон С. Я. (1862—1887)  —  русский поэт. — 55.
Названов М. К. (род. 1873) — инженер-технолог, принимал деятельное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», организовывал рабочие кружки, собирал сведения о положении рабочих, принимал участие в сходках, организуемых «Союзом борьбы», и выполнял другие партийные поручения, арестован в январе 1896 г., выслан из Петербурга под гласный надзор полиции на один год. —  106.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ  341
s
Невзорова А. П. (1872—1926)  —  с.-д. большевичка, в революционное движение вступила в начале 900-х гг. в Петербурге, в 1902 г. была арестована и заключена в Лукьяновскую тюрьму, отбывала гласный надзор полиции в Н.-Новгороде, работала пропагандистом и выполняла другие поручения, в 1905 г. вновь арестована, в 1909 г. эмигрировала, вернулась в Россию в 1917 г.; после Октябрьской революции работала в Наркомздраве и с 1925 г. в секретариате ЦК ВКП(б). —  275, 282.
Невзорова (Кржижановская) З. П. (1869—1948) в революционное движение вступила в 1894 г., была членом нижегородской группы с.-д.; в 1895 г. работала в Петербургском «Союзе борьбы», входила в руководящую группу «Союза»; в 1896 г. арестована и в 1897 г. сослана в Восточную Сибирь на три года, участница совещания 17-ти, принявших протест против «Credo»; по окончании ссылки вместе с Г. М. Кржижановским ездила за границу, по возвращении в Россию поселилась в Самаре, была секретарем русской организации «Искры»; после II съезда примкнула к большевикам; в 1904 г. арестована; в 1905 г. освобождена и продолжала вести партийную работу в Петербургском комитете, с 1910 г. — в Московском комитете; после Октябрьской революции работала в научно-политической секции ГУСа. —  34, 37, 49, 85, 90, 103, 104, 114, 119, 124, 130, 136, 137, 140, 144, 149, 151, 160, 178, 183, 191, 242, 244, 249, 252, 265.
Невзорова (Шестернина) С. П. в революционное движение вступила в Петербурге в 1893 г., принимала участие в работе с.-д. группы технологов, являясь учительницей воскресной школы за Невской заставой, помогала организовывать рабочие кружки, занималась распространением нелегальной литературы, была деятельным членом Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестована и после шестимесячного одиночного заключения в 1897 г. выслана в Н.-Новгород; в дальнейшем выполняла различные партийные поручения в Нижегородском, Иваново-Вознесенском и других комитетах. — 34, 37, 85, 106, 124, 130, 136, 144, 163, 164.
Невский — провокатор; в 90-е гг. жил в Москве. —126, 127.
Некрасов Н. А. (1821—1877) — великий русский поэт и революционный демократ. —10, 15.
Немирович-Данченко — генерал-лейтенант, комендант Киевской крепости в 1903 г. — 285.
Неустроев — активный деятель Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. входил в руководящую группу «Союза».  — 106, 124, 130, 131, 166.
Нечаев С. Г. (1847—1882)  —  народник; сторонник реакционной заговорщической тактики; в 1868 г. участвовал в студенческих волнениях; в 1869 г. эмигрировал; в Швейцарии сблизился с Бакуниным, в том же году нелегально вернулся в Россию, создал в Москве заговорщическую организацию «Народная расправа»; после разгрома организации бежал за границу; в 1870 г. в Лондоне издавал журн. «Община»; в 1872 г. арестован в Швейцарии и выдан царскому правительству; в 1873 г. приговорен к двадцати годам каторги и заключен в одиночный каземат Петропавловской крепости, после десятилетнего заключения умер. — 18.
Никитин А. Ф. (род. 1874) — студент Медико-хирургической академии, принимал деятельное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», организовывал рабочие кружки, хранил и распространял нелегальную литературу, вел пропагандистскую и агитационную работу, арестован в декабре 1896 г. по делу Петербургского «Союза борьбы». — 157.
Никитин И. С. (1824—4861)  —  русский поэт.  — 10, 15.


342
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Николаев Н. Н. (род. 1874)—рабочий, модельщик мастерских Русского паровозного общества, принимал активное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», вербовал из рабочих новых членов марксистских кружков, принимал участие в составлении листовок и распространении их, участвовал в сходках у Путиловского завода, в Парголовском лесу и других местах; в 1896 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и в 1897 г. отправлен в ссылку.  — 143, 160.
Николай-он (Даниельсон) Н. Ф. (1844—1918)  —  экономист 80—90-х гг., один из лидеров либерального народничества. — 37, 39, 47, 48, 49.
Ницше Фридрих (1844—1900)  —  реакционный немецкий философ, противник демократии и социализма, проповедник волюнтаризма и иррационализма. — 30.
Новицкий — генерал, начальник Киевского жандармского управления в 1902 г. —  267, 280.
Ногин В. П. (1878—1924)  —  рабочий-текстильщик, видный большевик, в 90-е гг. работал на фабрике Паля в Петербурге, принимал участие в деятельности группы «Рабочее знамя», в конце 90-х гг. уехал за границу; в 1901 г. вернулся в Россию в качестве агента «Искры», работал в Петербурге, был арестован и сослан в Восточную Сибирь, из ссылки бежал, с 1904 по 1917 г. работал в Николаеве, Москве и других городах, несколько раз арестовывался и ссылался; в сентябре 1917 г. был председателем Московского Совета; после Октябрьской революции руководил советской текстильной промышленностью. — 239, 246.
Норинская Ф. Н. (род. 1872)  —  петербургская работница, в революционное движение вступила в начале 90-х гг., участница с.-д. рабочих кружков (группы Бруснева), а затем принимала деятельное участие в кружках Петербургского «Союза борьбы»; собирала деньги для оказания помощи политическим заключенным; арестована по делу «Союза» в 1895 г., а в 1897 г. выслана из Петербурга под гласный надзор полиции сроком на один год. — 36, 118.
Норинский К. М. (род. 1875) — рабочий Балтийского завода в Петербурге; с 1889 г. стал посещать сходки и рабочие с.-д. кружки (группы Бруснева); принимал участие в демонстрации на похоронах Н. В. Шелгунова; в 1894 г. арестован и выслан из Петербурга под гласный надзор полиции; в 1895 г. работал в Екатеринославе, принимал участие в деятельности рабочих кружков; в 1896 г. был сослан на три года в Вологодскую губ. — 29, 30, 35, 40, 44, 45, 84, 95.
Носков В. А. (1878—1913)  —  c.-д., видный искровец, принимал участие в деятельности Петербургского «Союза борьбы», за что был выслан в Ярославль, а потом в Воронеж; в Воронеже вместе с группой «американцев» (Любимовым, Варенцовой, Кардашевым и др.) был одним из организаторов «Северного рабочего союза»; в 1901 г. эмигрировал, принимал активное участие в подготовке II съезда партии, на съезде избран в члены ЦК, сторонник большевиков; вскоре после съезда занял примиренческую позицию и повел борьбу с большевиками; после революции 1905 г. отошел от революционной работы. — 239, 256, 296.
Носков М. В. (род. 1872) — рабочий фабрики Чешера в Петербурге, распространял в 1895—1896 гг. среди рабочих листовки Петербургского «Союза борьбы». — 142.
Озоль И. П. (род. 1878)  —  с.-д. меньшевик, депутат II Государственной думы, участник Лондонского съезда РСДРП; в 1911 г. работал за границей в с.-д. партии Латышского края, в дальнейшем отошел от политической деятельности, жил в США. — 217, 220, 222.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
343
Окулова Г. И. (род. 1878)  —  c.-д., член русской организации «Искры», в 1896 г. была арестована за участие в студенческой демонстрации в память жертв ходынской катастрофы и выслана на родину в Минусинский уезд; в 1897—1898 гг. связалась с группой ссыльных c.-д.; в 1899 г. вернулась из ссылки, работала в Киеве, Уфе, Полтаве, была членом Киевского комитета; в декабре 1902 г. арестована и сослана в Якутскую область на пять лет; в 1905 г. вернулась в Петербург, принимала деятельное участие в большевистском комитете; после Октябрьской революции работала в высших учебных заведениях. — 177, 239, 250, 265.
Орочко А. — народоволец, политический ссыльный в Восточной Сибири, осужденный по делу Софьи Гинзбург в 1889 г. по обвинению в принадлежности к партии «Народная воля». — 179.
Осинский В. А. (1853—1879) революционную деятельность начал в Петербурге в 70-е гг.; примкнул к народникам-пропагандистам, в 1875 г. перешел на сторону народников-бунтарей, в 1875 г. участвовал в демонстрации у Казанского собора; в 1877 г. вместе с другими народниками положил начало систематическому террору; в 1878 г. был одним из главных организаторов боевого центра; в январе 1879 г. арестован в Киеве, а в“ мае казнен. — 283.
Осипов Н. П. —  рабочий завода Сан-Галли в Петербурге; в 1895—1896 гг. хранил на квартире нелегальную литературу, распространял ее среди рабочих, посещал сходки рабочих. — 141.
Павленков Ф. Ф. (1839—1900)  —  русский прогрессивный книгоиздатель.  — 102.
Панин Н. Н. — политический ссыльный в с. Ермакове, после возвращения из ссылки работал в «Северном рабочем союзе». —  183, 185, 189, 192, 198, 229, 239.
Пахомов — рядовой 115-го пехотного полка, дислоцировавшегося в 1901— 1902 гг. в Риге, был денщиком у одного из офицеров. — 214.
Перелешин Д. А. (род. 1862) в 1881 г. был членом «Народной воли», активно работал в Петербурге и Воронежской губ., в 1884 г. арестован и в 1886 г. сослан в Сибирь; после возвращения из ссылки работал в Воронежском земстве, был депутатом II Государственной думы, примкнул к партии кадетов; после Октябрьской революции занимался хозяйственной работой. — 259.
Петренко А. И. — с.-д. искровец, в 1901—1902 гг. — член Киевского комитета РСДРП; был связан с В. И. Лениным и Н. К. Крупской по уфимской ссылке. — 255, 256, 262, 272, 282.
Петров — рядовой 115-го пехотного полка, дислоцировавшегося в 1901—1902 гг. в г. Риге. — 214.
Петров — рабочий завода Сан-Галли в Петербурге; в 1895—1896 гг. принимал участие в сходках рабочих и занимался распространением нелегальной литературы. —  141.
Петрушевский Д. М. (1863—1942) —  русский историк, специалист по истории средних веков, академик с 1929 г. —102.
Пешехонов А. В. (род. 1867) — народник, статистик и публицист; несколько раз подвергался арестам и ссылке; в 1902 г. отбывал наказание в Пскове; в 1903 г. вошел в состав «Союза освобождения» и был лидером его левого крыла; в 1906 г. руководитель партии народных социалистов, ее теоретик по аграрному вопросу; в 1917 г. был министром продовольствия в правительстве Керенского; после Октябрьской революции за контрреволюционную деятельность выслан за границу. — 247.
Писарев Д. И. (1840—1868)  —  выдающийся представитель русской литературной критики и публицист 60-х гг. XIX в. —  16, 17, 102,


344
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Пискунов А. И. (1870—1924) примкнул к с.-д. движению в 90-е гг.; в 1900 г. встретился в Уфе с В. И. Лениным; в 1901—1903 гг. член Нижегородского комитета, поддерживал деятельную переписку с Н. К. Крупской; в 1903 г. арестован; позднее работал в большевистских организациях вплоть до Октябрьской революции, подвергался неоднократным арестам и высылкам; в 1918—1922 гг. был членом Московского Совета; с 1923 г. редактировал газ. «Московский крестьянин». — 19, 238, 242.
Пискунова Е. И. — жена А. И. Пискунова — с.-д. искровка, в 1901—1903 гг. работала в Н.-Новгороде, входила в искровскую группу с.-д. — 238.
Плаксин Н. Н. (род. 1870) — врач воскресной школы Русского технического общества по Глазовской улице в Петербурге; примкнул к революционному дижению в 1894 г.; был организатором и пропагандистом рабочих кружков, собирал сходки рабочих, хранил и распространял в 1895—1896 гг. нелегальную литературу, активно работал в Петербургском «Союзе борьбы»; в 1896 г. арестован. — 34, 36, 96, 141, 150.
Плеханов Г. В. (1856—1918) — выдающийся русский теоретик и пропагандист марксизма, организатор первой русской марксистской группы «Освобождение труда». После II Съезда РСДРП перешел на позиции меньшевизма. — 19, 20, 24, 37, 60, 64, 67,  68,  77, 78, 79, 101, 135, 139, 155, 170, 184, 185, 186, 192, 202, 235, 236, 237, 253, 302.
Плотников М. А. (ум. 1903 г.) — земский статистик и публицист народнического направления; служил в статистическом бюро нижегородского губернского земства, автор нескольких работ о кустарной промышленности. —17, 20.
Плотников П. Е. (род. 1874) — рабочий завода Семянникова в Петербурге, в 1896 г. участвовал в сходках и распространял революционные издания Петербургского «Союза борьбы». —  141, 153.
Плотников — купец из Архангельска, через которого И. И. Радченко и М. А. Сильвин пытались наладить в 1902 г. транспортировку нелегальной литературы через границу. — 254.
Поляков Ф. И. (род. 1871)  —  рабочий; в 1894—1895 гг. принимал участие в рабочих сходках, был их организатором; участвовал в составлении и печатании листовок и занимался распространением их среди московских рабочих; в 1895 г. за принадлежность к с.-д. движению арестован и сослан в Восточную Сибирь, отбывал ссылку в с. Тасеевском. — 175, 194.
Пономарев Я. П. (род. 1869) — студент Петербургского технологического института, вступил в революционное движение в начале 90-х гг.; в 1893 г. привлекался к дознанию за политическую деятельность, в 1894 г. арестован и исключен из института; в 1895 г. вновь поступил в институт, но в октябре того же года арестован вторично за хранение и участие в издании нелегальной литературы Петербургского «Союза борьбы». — 71, 103, 119, 129.
Попельский привлечен по делу польской социалистической партии и сослан в Восточную Сибирь. — 275, 280, 281.
Поплавский В. Ф. вступил в революционное движение в 1894 г.; руководил рабочими кружками в Варшаве, занимался распространением нелегальной литературы среди жирардовских рабочих; в 1902 г. был заключен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве. — 275, 282.
Попов Л. Г. — студент Петербургского университета, принимал активное участие в деятельности Петербургского «Союза борьбы», в 1896 г. входил в центральный кружок «Союза». — 30, 99, 106, 119, 124, 130, 131, 137, 140, 166.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
345
Пороховщиков А. А. —  издатель и редактор ежедневной газеты «Русская жизнь», выходившей с ноября 1890 г. по январь 1895 г.; закрыта правительством. —  112.
Постников В. С. (1844—1908)  —  автор книги «Южно-русское крестьянское хозяйство» (1891 г.); разбору этой книги В. И. Ленин посвятил статью «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни». — 54.
Потоцкий — польский магнат, граф, крупный землевладелец. — 263.
Потресов А. Н. (1869—1934) — в середине 90-х гг. легальный марксист, входил в кружок Струве; в 1895 г. примкнул к Петербургскому «Союзу борьбы», вскоре был арестован и в 1898 г. сослан в Вятскую губ.; по окончании срока ссылки уехал за границу, где вошел в состав редакции «Искры», участвовал в работе II съезда РСДРП, один из лидеров меньшевизма, в годы реакции ликвидатор; в 1917 г. играл руководящую роль в буржуазной газете «День», которая вела бешеную клеветническую кампанию против большевиков; в 1926 г. эмигрировал. — 37, 55, 66, 77, 78, 130, 137, 144, 148, 152, 185, 192, 235, 236, 238.
Прокопович С. Н. (род. 1871) в конце 90-х гг. некоторое время числился членом «Союза русских с.-д. за границей», был одним из первых сторонников и пропагандистов бернштейнианства в России; автор «Credo», вызвавшего резкий протест революционных с.-д. во главе с Лениным; накануне революции 1905 г. вступил в «Союз освобождения», возглавляемый П. Струве; в 1917 г. был министром продовольствия в правительстве Керенского; после победы Октябрьской революции выслан за границу; в эмиграции принимал активное участие в белоэмигрантской печати; враг большевистской партии и Советского государства. — 5.
Проминский И. Л. (1859—1923)  —  рабочий, за участие в работе лодзинской с.-д. организации Польши в 1894 г. был арестован и в 1895 г. сослан в Восточную Сибирь; отбывал ссылку в с. Шушенском.  — 183.
Пупко — политический ссыльный в с. Тасеевском, член бундовской организации г. Вильно. — 174, 176, 177, 178.
Пушкин А. С. (1799—1837) —  великий русский поэт, родоначальник новой русской литературы, утвердивший своим творчеством нормы русского литературного языка. — 10, 15, 168.
Пятибратов Я. С. (род. 1874)  —  рабочий,, примкнул к революционному движению в начале 90-х гг.; с 1892 по 1895 г. входил в марксистские рабочие кружки в Н.-Новгороде; принимал активное участие в пропаганде и агитации, вовлечении рабочих в марксистские кружки, организации рабочих собраний и распространении нелегальной литературы; в 1895—1896 гг. переехал в Самару, был одним из организаторов марксистского кружка типографских рабочих, активный участник маевки 1896 г.; в 1896 г. арестован по делу нижегородской и самарской организаций. — 20, 21, 26, 77.
Радченко И. И. (1874—1942)  —  старый большевик, крупный советский хозяйственник; вступил в революционное движение в 90-е гг.; в 1898 г. член Петербургского «Союза борьбы» и Петербургского с.-д. комитета; с момента организации «Искры» был ее разъездным агентом; входил в состав ОК по созыву II съезда партии; в 1902 г. арестован и в 1903 г. сослан в Якутскую область на пять лет; в 1905 г. бежал из ссылки за границу; принимал активное участие в революции 1905 г.; в 1917 г. был председателем Богородского Совета; в 1918 г. возглавлял «Главторф», с 1922 г. член коллегии Наркомвнешторга; с 1923 г. член президиума и заместитель председателя ВСНХ. — 5, 239, 240, 242, 244, 247, 249, 250, 251, 253, 254, 256, 257, 264, 265.


346  ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Радченко Л. Н. — c.-д., была связана с группой «Южный рабочий», одна из первых агентов «Искры», впоследствии меньшевичка; в 1900 г. стояла во главе полтавской группы «Искры», в 1901 г. работала в Харькове и Петербурге; в 1902 г. арестована, после освобождения эмигрировала; в 1903 г. примкнула к меньшевикам; на IV съезде партии избрана в члены ЦК от меньшевиков. — 119, 238, 240, 243, 246, 275, 282;
Радченко С. И. (1868—1911) в с.-д. движение вступил в 1890 г., работал пропагандистом в петербургских рабочих кружках; в 1892 г. арестован, в 1893 г. вышел из заключения и был одним из организаторов с.-д. группы студентов-технологов; в 1895—1896 гг. член руководящей группы Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестован, но вскоре освобожден; участник I съезда РСДРП в 1898 г., на котором избран членом ЦК; в 1900 г. участник Псковского совещания; в 1902 г. вновь арестован и сослан на пять лет в Вологодскую губ., вернулся из ссылки в 1905 г. больным, в дальнейшем отошел от активной политической деятельности. — 3, 27, 32, 35, 37, 43, 44, 48, 56, 67, 71, 88, 90, 92, 96, 97, 103, 104, 106, 119, 123; 130, 131, 132, 147, 150, 158, 159, 160, 166, 168, 2'38, 240, 246, 254, 269, 271, 282.
Раздольский — тюремный врач Киевской крепости в 1902—1903 гг. — 289.
Разоренов А. — питерский рабочий; в 1895—1896 гг. принимал участие в рабочих сходках и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы», в 1896 г. арестован по делу «Союза». — 160.
Райчин С. Г. (род. 1864) в 80-х гг. примкнул к Группе «Освобождение труда», с 1883 по 1891 г. заведовал типографией группы; в 1891 г. выехал в Россию, установил связь с группой Бруснева; в 1892 г. арестован и сослан в Восточную Сибирь на десять лет; отбывал ссылку в Минусинске, откуда в 1898 г. бежал без предупреждения ссыльных, что привело к большим недоразумениям между старыми и молодыми ссыльными; в дальнейшем отошел от с.-д. деятельности. — 101, 179, 198.
Ракитин М. С. (род. 1872)—студент Петербургского технологического института; был связан в 90-е гг. с с.-д. группой технологов, а в дальнейшем с Петербургским «Союзом борьбы»; вел пропаганду в рабочих кружках, хранил нелегальную литературу и занимался ее распространением. — 150.
Распопова М. Г. (род. 1873)—дочь купца; ее квартира в Н.-Новгороде в 90-е гг. была местом сбора для проведения совещаний нижегородских с.-д. — 26.
Ратнер Л. Г. (род. 1855) в 1878 г. принимал участие в студенческих беспорядках в Харьковском университете; был арестован; после выхода из заключения продолжал поддерживать связь со студенческими организациями, за что был сослан в Восточную Сибирь; в 1880 г. вернулся из ссылки, в 1884 г. окончил университет и в дальнейшем работал врачом в Таврической, Херсонской и Киевской губерниях. — 290.
Реутовский Н. — земский деятель, редактор и издатель в 90-е гг. «Самарского вестника»; с конца 1896 г. газета перешла в руки марксистской редакции и в марте 1897 г. была закрыта. — 77.
Рихтер Е. (1838—1906)  —  один из лидеров немецкой партии свободомыслящих, выражавшей взгляды либеральной буржуазии, яростный противник социализма; германские с.-д. посвятили полемике с антисоциалистической пропагандой Рихтера много устных и печатных выступлений. —.54.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
347
Розанов А. С. (род. 1870) — студент Московского университета; в 1892 г. привлечен к дознанию и выслан из Москвы за распространение воззвания к молодежи от «Группы народовольцев»; гласный надзор полиции отбывал в Твери, в дальнейшем переехал в Н.-Новгород; занимался организацией рабочих кружков и вел пропаганду среди рабочих, писал и издавал листовки, собирал рабочие собрания и выступал на них с антиправительственными речами; организатор сходки рабочих в день 1 мая в 1895 г.; был одним из руководителей с.-д. движения в Н.-Новгороде. — 25, 128, 147.
Розенберг А. М. — сестра Г. М. Кржижановского, жена В. В. Старкова. — 178, 183.
Розенберг Э. Э. — мать Г. М. Кржижановского. — 178.
Роллау Э. X. (1874—1907) в 1895 г. входил в московский с.-д. кружок латышей, в 1900 г. учился в Швейцарии, связался с «Искрой», стал ее агентом; в 1901 г. арестован при переправе нелегальной литературы через границу и в 1902 г. сослан на шесть лет в Туру- ханский край; осенью 1903 г. бежал из ссылки; в 1905—1907 гг. был одним из лидеров «Латышского с.-д. союза»; в 1907 г. убит конвойными якобы при попытке к бегству. — 222.
Романов (Лесков) Н. В. (1864—1916) в начале 90-х гг. примкнул к народническому движению в Москве; был выслан на три года в Н.-Новгород (1892—1895), где завел связи с рабочими и учащимися, порвал с народничеством и перешел на позиции марксизма; за с.-д. пропаганду был арестован в 1896 г. и в 1897 г. выслан в Архангельскую губ. на четыре года; в 1903 г. вошел в Северный комитет РСДРП, был делегатом III съезда партии; в дальнейшем принимал активное участие в партийной работе. — 20.
Ромас М. А. (род. ок. 1860 — ум. 1920) —  рабочий, в революционное движение вступил в 1879 г., входил в Киевский революционный кружок, в том же году был арестован и в 1881 г. сослан в Якутскую обл. на четыре года; в 1884 г. вернулся в Киев, занимался пропагандистской деятельностью, в 1889 г. переехал в Казань; в 1893— 1894 г. входил в партию «Народное право», организовал в 1894 г. тайную типографию в Смоленске, в том же году арестован и в 1895 г. выслан в Восточную Сибирь на пять лет; возвратился из ссылки в 1902 г.; работал в Севастопольской городской больнице заведующим хозяйственной частью, от политической деятельности отошел. — 226.
Ростковский Е. П. (род. 1870) в революционное движение вступил в 90-е гг., был привлечен к дознанию по делу печатания народовольческой типографией революционных воззваний к рабочим, а также за хранение и распространение нелегальной литературы; выслан в Томск, где в 1896 г. привлечен вторично за революционную деятельность и выслан в Восточную Сибирь, в 1901 г. через г. Красноярск возвращался из ссылки. — 229.
Рубакин Н. А. (1862—1946)  —  писатель и общественный деятель, автор многих популярных брошюр по естествознанию, в 90-е гг. поддерживал связь с с.-д. организациями; в 1917 г. эмигрировал за границу.  — 36, 102.
Рудаков М. Л. (род. 1873) — рабочий Александровских механических мастерских в Петербурге; в 1895—1896 гг. занимался организацией рабочих кружков за Невской заставой, был посредником между марксистской интеллигенцией и рабочими, поддерживал связь с Н. К. Крупской, распространял нелегальную литературу; в 1896 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы». —  141, 160.


348
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Рукавишниковы, сестры Анна Александровна и Нина Александровна, были связаны в 90-е гг. с нижегородскими с.-д. кружками, у них на квартире находился склад нелегальной литературы и хранился гектограф. — 20, 26, 216.
Румянцев П. П. (род. 1870) вступил в революционное движение в начале 90-х гг. будучи студентом Петербургского университета, в 1891 г. привлекался к дознанию по делу о распространении листовок о демонстрации на похоронах Шелгунова, за что был выслан из Петербурга; в Н.-Новгороде занимался организацией марксистских рабочих кружков, один из них собирался у него на квартире, издавал листовки к рабочим и распространял их по заводам; в 1895 г. был подвергнут шестимесячному тюремному заключению; с 1896 г. работал в с.-д. комитетах Полтавы, а затем Харькова. — 26, 84, 85. 150.
Рунина А. М. (род. 1873) в 1895—1896 гг. входила в Петербургский «Союз борьбы», была связана с 3. Невзоровой, хранила на квартире нелегальную литературу и занималась ее распространением; арестована по делу «Союза борьбы» в 1896 г. — 106, 124, 130, 160.
Рябинин А. Н. (род. 1874) —  студент Горного института, входил в Петербургский «Союз борьбы», поддерживал связь с Иваново-Вознесенским с.-д. комитетом, хранил на квартире нелегальную литературу и занимался ее распространением в 1895—1896 гг. — 85, 124, 130, 131.
Рядов Н. Е. (род. 1875)  —  петербургский рабочий, вступил в революционное движение в 90-е гг.; организовывал марксистские рабочие кружки в 1894—1895 гг.; один из кружков занимался у него на квартире; посещал сходки рабочих, хранил нелегальную литературу и распространял ее среди рабочих; в декабре 1895 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и в 1897 г. сослан в Архангельскую губ. на три года. — 36.
Ряховский Н. А. (род. 1872) в революционное движение вступил в 90-е гг., за что в 1894 г. был исключен из Московского университета и выслан из города в административном порядке; в 1895 г. поступил в Харьковский университет, где продолжал заниматься революционной деятельностью, хранил и распространял нелегальную литературу. — 228, 229.
Савинов П. Ф. (род. 1876)  —  рабочий завода Сан-Галли в Петербурге, в 1895—1896 гг. входил в рабочий марксистский кружок, хранил и распространял листовки Петербургского «Союза борьбы», участвовал в рабочих собраниях, в 1896 г. был арестован по делу «Союза» и в 1898 г. сослан в Уфимскую губ. на три года; позднее за с.-д. деятельность привлекался к дознанию в Смоленске и сослан в Вологодскую губ. на три года; в 1912 г. принимал участие в с.-д. работе в Петербурге. —  141, 143, 153, 155, 156, 157, 160.
Савченко М. Д. (род. 1870)  —  рабочий мастерских Петербургско-Варшавской железной дороги, в 1896 г. занимался распространением среди рабочих первомайских листовок Петербургского «Союза борьбы». — 141.
Садов — рабочий Путиловского завода, в 1893 г. был членом одного из марксистских рабочих кружков. — 36.
Садовская В. А. — владелица соляных заводов в Соликамске и домов, торговых складов, пароходов в Н.-Новгороде и Костроме. — 147.
Самохин Т. Т. (род. 1873)  —  рабочий Балтийского судостроительного завода в Петербурге; организовывал рабочие марксистские кружки, один из них занимался у него на квартире; в 1895—1896 гг. распространял листовки Петербургского «Союза борьбы».  —  96, 118, 125.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
349
Сангушко — потомок литовского княжеского рода, крупный землевладелец. — 263.
Сапежко (Льдов) В. М. начал свою с.-д. деятельность в киевской организации в 1894—1896 гг.; после ареста Крохмаля играл руководящую роль в Киевском комитете; был арестован в 1902 г. и заключен в Лукьяновскую тюрьму в Киеве; после 1905 г. отошел от революционной работы. — 254, 255.
Свидерский Б. И. — автор книги «Труд и капитал». — 102.
Семенов И. С. (род. 1879)  —  рабочий фабрики механического производства обуви в Петербурге, в 1896 г. был членом марксистского рабочего кружка, занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». —141.
Сергиевич В. И. (1835—1911)—профессор Петербургского университета по истории русского права; в период революции 1905—1907 гг. крайний реакционер, член Государственного совета. — 23, 52.
Сережников В. К. (род. 1874)  —  студент Петербургского университета, в 1896 г. принимал деятельное участие в революционном движении и входил в руководящий центр Петербургского «Союза борьбы». — 30, 99, 103, 130.
Серошевский В. Л. (род. 1860) в революционное движение вступил в конце 70-х гг.; в 1878 г. принадлежал к варшавскому революционному кружку, в том же году был арестован, а затем сослан в Восточную Сибирь, где пробыл до 1892 г.; в 1894 г. вернулся в Петербург; в 80-х гг. начал печатать свои беллетристические и этнографические очерки, сотрудничал в ряде журналов и газет; в годы мировой империалистической войны участвовал в национальном движении; в 30-х гг. сотрудник Пилсудского, идеолог польского фашизма. — 98.
Сеченов И. М. (1829—1905) —  знаменитый физиолог, один из величайших русских ученых-естествоиспытателей. — 17.
Сибилева В. В. — учительница Глазовской вечерне-воскресной школы; в 1895 г. организовала рабочие марксистские кружки, проводила с рабочими занятия в своей квартире, хранила нелегальную литературу и занималась ее распространением, снабжала деньгами лиц, высланных из Петербурга, участвовала в сходках рабочих; в 1896 г. за активную революционную деятельность была арестована по делу Петербургского «Союза борьбы» и сослана в Архангельскую губ.; умерла в 1898 г. в ссылке в Астрахани, куда была переведена из Архангельска. — 34, 36, 37, 96, 97.
Сильва — политический ссыльный; в 1904 г. жил в д. Шимках, недалеко от Монгольской границы. — 296.
Сильвина (Папперек) О. А. — жена М. А. Сильвина. —  162, 164, 167, 168, 180, 182, 187, 188, 189, 198, 199, 200, 201, 202, 203, 216, 217, 218, 220. 224, 225, 228, 229, 283, 284, 285, 290, 292, 301.
Ситникова (Рудакова) Лидия в 1895 г. была арестована по делу Петербургского «Союза борьбы». —  157.
Скворцов А. И. (1848—1914)  —  агроном, экономист, профессор сельскохозяйственного института, его основные работы — «Влияние парового транспорта на сельское хозяйство» (1890), «Основы политической экономии» и «Экономические основы земледелия». — 53.
Скворцов (Степанов) И. И. (1870—1928) в революционном движении начал участвовать с 1891 г.; с конца 1904 г. определился как большевик, с 1905 г. работал в Москве в литературно-лекторской группе при МК РСДРП (б); был несколько раз арестован, провел в тюрьме и ссылке свыше восьми лет; в 1917 г. редактировал «Известия Московского Совета»; после Октябрьской революции работал в Центро-


350
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
союзе, в редколлегии ГИЗа; с 1925 г. был ответственным редактором газ. «Известия»; с 1926 г. директор Института Ленина при ЦК ВКП(б), с XIV съезда член ЦК ВКП(б). —  244.
Скворцов П. Н. — статистик, марксист, в начале 90-х гг. принимал участие в с.-д. движении в Н.-Новгороде, был организатором марксистских кружков и пропагандистом, занимался литературной деятельностью; в уничтоженном цензурой марксистском сборнике «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития» (1895) была напечатана его статья «Итоги крестьянского хозяйства по земским статистическим исследованиям». — 3, 19, 20, 23, 24, 25, 40, 48, 116, 135.
Скиталец (Петров) С. Г. — писатель, поэт и беллетрист, неоднократно подвергался арестам и высылке; после Октябрьской революции эмигрировал из советской страны. — 241.
Скубик Э.  — студент-латыш; был первым вместе с Роллау транспортером «Искры» в России, в 1904 г. привлечен по Кенигсбергскому процессу русских с.-д. по делу о транспорте нелегальной литературы; в дальнейшем отошел от c.-д., перешел в лагерь с.-р. — 222.
Смидович И. Г. в революционном движении принимала участие с начала 90-х гг.; в 1895—1896 гг. была активным деятелем Петербургского «Союза борьбы», в 1896 г. входила в его руководящий центр; с момента организации «Искры» до приезда Н. К. Крупской в апреле 1901 г. была секретарем редакции; в дальнейшем занималась транспортировкой нелегальной литературы через границу; в 1902 г. арестована и посажена в Лукьяновскую тюрьму в Киеве, в январе 1903 г. бежала из Киевского жандармского управления. — 106, 124, 130, 282.
Смидович П. Г. (1874—1935)  —  видный деятель Коммунистической партии и Советского государства; в революционное движение вступил в 90-е гг.; за участие в нелегальных марксистских студенческих кружках в 1895 г. исключен из Московского университета и выслан в Тулу; в конце 1895 г. эмигрировал в Германию; в 1898 г. вернулся в Россию и вступил в РСДРП; в 1900 г. арестован и выслан за границу, где стал агентом «Искры»; в 1902 г. вернулся в Россию, работал в подпольной типографии в г. Умани, где перепечатывалась «Искра»; после II съезда партии примкнул к большевикам; в 1905 г. принимал участие в декабрьском вооруженном восстании в Москве и был членом Московского окружного, а затем членом Московского комитетов большевиков; за революционную деятельность подвергался неоднократно арестам, заключению в тюрьме и ссылке; принимал активное участие в Февральской и Октябрьской революциях; в 1918 г. был председателем Московского Совета, в 1919 г.  — председателем Московского губернского совета народного хозяйства; в дальнейшем находился на хозяйственной и дипломатической работе. — 248.
Смирнов А. И. — рабочий Александровского южно-российского завода в Екатеринославе, входил в марксистский кружок, заведовал нелегальной библиотекой, хранил на квартире революционную литературу, распространял среди рабочих запрещенные книги, участвовал в рабочих сходках в 1895 г. и выступал на них с антиправительственными речами; был арестован и в 1897 г. сослан в Восточную Сибирь на три года. —175, 176, 185, 197, 198.
Соколов В. Д. — в середине 90-х гг. студент, брат Соколова Н. Д., сочувствовал марксистам. —130.
Соколов Н. Д. (1870—1928) в 90-е гг. сочувствовал марксистам, но не принимал деятельного участия в работе Петербургского «Союза борьбы», в 1895—1896 гг. у его отца, священника Зимнего дворца, хранился архив Петербургского «Союза борьбы», в дальнейшем вы-


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
351
ступал защитником по политическим делам; в 1906—1917 гг. был членом комиссии при с.-д. фракции всех четырех дум; в 1917 г. член Исполнительного комитета Петроградского Совета; после Октябрьской революции работал в различных учреждениях юрисконсультом. —130.
Соколов П. Н. (1874)  —  петербургский рабочий-гравер; учился в Глазовской воскресной школе, входил в марксистский кружок; в 1895 г. поддерживал связь с.-д. интеллигенции с рабочими, хранил нелегальную литературу и в 1895—1896 гг. занимался ее распространением, принимал активное участие в рабочих сходках. —160.
Сокольский — в середине 90-х гг. студент Петербургского технологического института, содержатель столовой на Можайской ул., которая использовалась с.-д. как место явки. —  150.
Солнцев — см. Петренко А. И.
Соловьев — рабочий Балтийского завода в Петербурге, член марксистского кружка, после ареста Самохина стал руководителем кружка, который в 1896 г. занимался у него на квартире.  —  123, 125.
Спиридонов А. С. (род. 1879)  —  рабочий ткацкой фабрики Максвеля в Петербурге; в 1895—1896 гг. принимал участие в сходках рабочих и занимался распространением нелегальной литературы. —  142.
Спонти Е. И. (род. 1863)  —  в 1894—1895 гг. один из деятелей московского «Рабочего союза», весной 1895 г. вместе с В. И. Лениным ездил за границу для установления связи с Группой «Освобождение труда»; в декабре 1895 г. был арестован по делу «Рабочего союза» и выслан в Архангельскую губ. на два года. — 85.
Сталин И. В. (1879—1953) —  виднейший деятель российского и международного революционного движения, Коммунистической партии Советского Союза и Советского государства; выдающийся теоретик марксизма-ленинизма. — 249.
Станкевич — петербургский врач в 1893—1895 гг. — 112.
Старков В. В. (1869—1925) в революционное движение вступил в начале 90-х гг.; входил в марксистский кружок студентов-технологов, был организатором рабочих кружков и пропагандистом; входил в руководящий центр Петербургского «Союза борьбы»; в декабре 1895 г. арестован и после шестнадцатимесячного тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь на три года; принимал участие в протесте 17-ти против «Credo»;' по окончании ссылки работал механиком на заводе, а затем заведующим электростанцией в Баку; поддерживал связь с местными с.-д. комитетами, был неоднократно арестован за революционную деятельность; в годы реакции отошел от активной партийной работы; после Октябрьской революции работал в Наркомате внешней торговли. — 3, 27, 32, 35, 41, 43, 44,46, 49, 56, 67, 90, 103, 104, 118, 128, 131, 157, 163, 178, 179, 183, 185. 189, 192, 202, 203, 225, 246.
Степанов Н. М. (род. 1872) в революционное движение вступил в начале 9 0-х гг.; в 1892—1893 гг. был членом марксистского кружка в Н.-Новгороде; занимался организацией рабочих с.-д. кружков, гектографированием марксистской литературы, ее хранением и распространением; в дальнейшем вел революционную работу в Риге; будучи студентом Рижского политехнического института, организовал марксистский кружок студентов, гектографировал книги В. И. Ленина и листовки, распространял их среди рабочих, поддерживал связь с нижегородскими с.-д.; в 1896 г. арестован.  — 116.
Стефанович Я. В. (1853—1915)—революционер-народник 70—80.-х годов; один из организаторов южного кружка бунтарей, инициатор попытки устройства крестьянского бунта в Чигиринском уезде; арестован и заключен в Лукьяновскую тюрьму Киева, из которой бежал в 1878 г.; в 1893 г. осужден на вечную каторгу. — 271* 277.


352
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Стопани А. М. (род. 1871)  —  участник революционного движения с начала 90-х гг.; пропагандист рабочих кружков вначале в Казани, потом в Ярославле; в 1896 г. был арестован, после освобождения из заключения переехал в Псков, вошел в искровскую группу, был членом ОК; делегат II съезда партии, большевик; в 1903 г. был организатором Северного комитета РСДРП и подпольной типографии; в 1905 г. член Костромского комитета, делегат Лондонского съезда партии; в 1908 г. арестован; в 1909—1917 гг. работал в Баку по экономике нефтяной промышленности; в 1917 г. председатель бакинского продовольственного комитета; в 1918 г. член коллегии Наркомтруда, участник гражданской войны; с 1922 г. работал в советских учреждениях на руководящей работе. — 239, 247, 249.
Стояновский М. В. (1867—1908)  —  в революционное движение вступил в 80-х гг.; в 1889 г. привлекался по делу Софьи Гинзбург; обвинялся в принадлежности к партии «Народная воля»; был приговорен к смертной казни, замененной каторжными работами на четыре года и с поселением в Сибирь навсегда; жил в Минусинске вместе с А. Орочко. — 179, 183, 184.
Стратанович Е. Д. (род. 1872) — студент Петербургского университета; в 1895—1896 гг. хранил нелегальную литературу и занимался ее распространением; в 1896 г. входил в руководящий центр Петербургского «Союза борьбы». — 30, 106, 119, 124, 130, 131, 140, 144.
Струве П. Б. (1870—1944)  —  в 90-е годы легальный марксист, участник марксистских кружков, автор манифеста I съезда РСДРП, автор и редактор легальных марксистских журналов; в начале XX в. окончательно порвал с марксизмом и c.-д., перешел в лагерь либералов; в 1902—1905 гг. возглавлял «Союз освобождения» и редактировал орган этого союза «Освобождение»; с образованием партии кадетов — член ЦК этой партии; во время гражданской войны входил в состав правительства Деникина и Врангеля, после разгрома контрреволюции жил за границей, ярый враг Советского государства.  —  37, 46, 51, 65, 66, 67, 68, 77, 78, 79, 80, 130, 146, 148, 152, 170, 171, 188, 233, 234, 235, 258.
Стучка П. И. (1865—1932)—один из организаторов компартии Латвии, адвокат, журналист и экономист, с 1888 по 1897 г. редактор газеты «Диенас Лапа», объединявшей все демократические элементы; в 1897 г. арестован и сослан в Вятскую губ. на пять лет; вернувшись из ссылки, вел активную работу в Риге; в 1903 г. примкнул к большевикам, принимал участие во всех съездах латышской организации и был председателем ее ЦК в 1906—1907 гг.; 1907—1917 гг. работал в Петербурге; после Октябрьской революции был народным комиссаром юстиции, членом коллегии Наркоминдела, председателем Советского правительства Латвии, заместителем Наркомюста РСФСР, председателем Верховного суда РСФСР; — 217, 222.
Сухомлин В. И. (род. 1860) — деятель партии «Народная воля»; в 1887 г. приговорен к смертной казни, замененной пятнадцатью годами каторги на Каре; после возвращения с каторги вступил в партию эсеров; несколько раз был арестован; после Октябрьской революции эмигрировал за границу. — 229.
Сущинский М. Я. в 1893 г. был одним из организаторов в Петербурге «Группы народовольцев», которая имела тесную связь с марксистскими кружками, а в дальнейшем с «Союзом борьбы»; занимался с.-д. пропагандой, за революционную деятельность был арестован и в январе 1896 г. после отбытия тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь на восемь лет. — 35.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
353
Сытин И. Д. (1851—1934)  —  крупный издатель в дореволюционной России. — 15,
Таранович — активный деятель Петербургского «Союза борьбы» в 1896 г.  — 106, 124, 130.
Тарасов Б. Ф. — с.-p., политический ссыльный в Восточной Сибири.  —  291.
Таршис (Пятницкий) И. А. (1882—1939)  —  член партии с 1898 г., активный участник революционного движения, в 1901—4902 гг. был агентом «Искры», занимался транспортировкой литературы, неоднократно арестовывался, активно участвовал в организации II и III съездов партии; в 1917 г. член боевой пятерки в Москве; после Октябрьской революции работал председателем объединенного профсоюза железнодорожников, секретарем Московского комитета РКП(б), с 1921 г. в  Коминтерне; на XI съезде партии избран кандидатом в члены ЦК РКП(б), на XIII и XIV — членом ЦКК, на XV — членом ЦК ВКП(б). — 239, 246, 279.
Тахтарев К. М. (1872—1925) —  c.-д., сторонник «экономизма»; в с.-д. движении стал принимать участие с начала 90-х гг.; в 1893 г., будучи студентом Медико-хирургической академии, организовал марксистский кружок из своих товарищей, вел пропаганду в рабочих кружках; в 1896 г. был арестован, а в 1897 г. выслан на три года под надзор полиции, в том же году эмигрировал; за границей сотрудничал в газ. «Рабочая мысль» и с 1900 г. стал ее редактором; на II съезде участвовал с совещательным голосом, после съезда сочувствовал меньшевикам, но от практической партийной деятельности отошел. — 35, 86, 95, 96, 119, 122, 132, 150, 157, 196.
Тимирязев К. А. (1843—1920)  —  великий русский ученый-демократ, крупнейший ботаник-физиолог, горячий пропагандист эволюционного учения Дарвина. —17.
Тихвинский, М. М. — c.-д., в начале XX в. вел революционную работу в Киевском комитете РСДРП. — 290.
Толстой Л. Н. (1828—1910)  —  великий русский писатель. — 16, 164.
Тренюхин — студент путейского института в Петербурге; входил в 1895 г. в группу Мартова, принимал участие в работе Петербургского «Союза борьбы», но вскоре отошел от революционной работы. — 102, 103, 104, 119, 124, 130, 131.
Трепов — в 1902 г. киевский генерал-губернатор, брат Трепова — петербургского градоначальника и товарища министра внутренних дел, палача революции 1905 года. — 281.
Труховская Д. В. (род. 1874) — жена А. А. Ванеева; принимала участие в работе Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестована по обвинению в распространении листовок и прокламаций и осуждена к трехмесячному тюремному заключению, наказание отбывала в Енисейской тюрьме. —  124, 130, 160, 163, 183, 189, 192, 196, 197, 198, 199.
Туган-Барановский М. И. (1865—1919)  —  один из видных представителей «легального марксизма»; в 90-е гг. часто выступал против народников в защиту марксизма; в начале XX века либерал, в годы гражданской войны участник контрреволюционных правительств.  — 66, 134, 188, 235.
Тулин — см. В. И. Ленин.
Тупак — в 1892—1893 гг. член марксистского кружка гимназистов в Н.-Новгороде. —19.
Тургенев И. С. (1818—1883)—великий русский писатель. — 227, 232.
Тучапский  — член Полтавского с.-д. комитета — 84, 150.
Тютчев Н. С. (1856—1924) в революционное движение вступил в 70-е гг.; будучи студентом, вошел в организацию «Земля и воля»; в 1878 г,
23 М. Сильвин


354
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
принимал участие в стачке на Новой бумагопрядильне в Петербурге, был арестован и выслан в Восточную Сибирь, а за попытку к побегу в 1881 г. — в Якутскую обл.; в 1890 г. вернулся из ссылки, был одним из организаторов партии «Народное право»; в 1894 г. вновь арестован и выслан в Восточную Сибирь на пять лет; с 1897 г. жил в Красноярске; из ссылки вернулся в 1903 г., вступил в партию с.-p.; после Октябрьской революции работал в Архиве и сотрудничал в журн. «Каторга и ссылка». — 228, 229, 282.
Тютчева Р. Л. — жена Тютчева Н. С., находилась с ним вместе в сибирской ссылке. —  173.
Ульман — студент Петербургского технологического института; в 1896 г. входил в марксистскую группу Ленгника. — 150.
Ульянов А. И. (1866—1887) — старший брат В. И. Ленина; в 1883 г. поступил в Петербургский университет; будучи студентом, примкнул к революционному движению, за участие в подготовке покушения на Александра III в мае 1887 г. казнен в Шлиссельбургской крепости.  —  41, 60.
Ульянов В. И.  — см. Ленин В. И.
Ульянов Д. И. (1874—1943)  —  старый член Коммунистической партии, брат В. И. Ленина; вступил в революционное движение в 1895 г.; с 1897 г. занимался пропагандой среди московских рабочих, в ноябре 1897 г. был арестован по делу московского «Рабочего союза»; в 1900 г. вошел в организацию «Искры», был ее агентом; делегат II съезда РСДРП, после съезда агент ЦК в Киеве, в 1904 г. арестован; в 1905—1907 гг. член Симбирского комитета большевиков, в дальнейшем работал земским врачом в различных городах и поддерживал связь с большевистскими организациями в Крыму; в 1920—1921 гг. член Крымского обкома партии; в 1921—1925 гг. на руководящей работе в Наркомздраве; с 1925 г. на научной работе.  — 109, 128, 241, 242, 265.
Ульянова А. И. — см. Елизарова А. И.
Ульянова М. А. (1835—1916) — мать В. И. Ленина. — 62, 68, 127, 128, 224.
Ульянова М. И. (1878—1937)  —  старый деятель Коммунистической партии, сестра В. И. Ленина, к революционному движению примкнула в студенческие годы; с 1899 г. профессионал-революционер; неоднократно подвергалась тюремному заключению и ссылке; с 1900 г. корреспондент «Искры»; после II съезда партии примкнула к большевикам; с осени 1903 г. работала в секретариате ПК партии; с 1905 по 1911 г. вела партийную работу в Петербурге, Москве, Саратове; в 1911 г. была арестована и сослана в Вологодскую губ.; с марта 1917 г. до 1929 г. была членом редколлегии и ответственным секретарем «Правды»; с XIV съезда член ЦКК, с XVII съезда член Комиссии советского контроля.  —  5, 63, 109, 128, 186, 195, 241, 242, 265, 290.
Устругова Е. Д. (род. 1873)  —  учительница Глазовской воскресной школы в Петербурге; руководила рабочим кружком, который собирался у нее на квартире, занималась гектографированием нелегальной литературы, хранила ее и распространяла среди рабочих; в 1896 г. арестована по делу Петербургского «Союза борьбы»; после тюремного заключения выслана из Петербурга на три года под гласный надзор полиции. —141.
Федин И. Ф. (род. 1876) — рабочий Невского завода в Петербурге; был организатором марксистского рабочего кружка; в 1895—1896 гг. занимался распространением нелегальной литературы, участник рабочих собраний; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы». — 141, 153, 160.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
355
Федоров И. Ф. (род. 1874) — рабочий завода Растеряева в Петербурге; предоставлял свою квартиру для занятий марксистского кружка и собраний рабочих, хранил и распространял нелегальную литературу; в декабре 1895 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и после трехмесячного тюремного заключения выслан из столицы под гласный надзор полиции на три года. — 141.
Федорова Е. Н. (род. 1,873) принимала активное участие в работе Петербургского «Союза борьбы», хранила на квартире нелегальную литературу и занималась ее распространением; в 1896, г. была арестована по делу «Союза». —106, 124, 130, 160.
Федосеев Н. Е. (1871—1898)  —  один из пионеров революционного марксизма в России; был организатором марксистских кружков в Казани,  — членом одного из них являлся В. И. Ленин; в 1889 г. арестован и после пятнадцатимесячного тюремного заключения в Казани был приговорен к пятнадцатимесячному заключению в крепости; после освобождения в 1892 г. из «Крестов» жил в г. Владимире, вскоре за с.-д. пропаганду был вновь арестован и сослан в Вологодскую губ., но и в ссылке продолжал свою революционную деятельность; в 1897 г. после ареста выслан в Восточную Сибирь; в 1898 г. покончил жизнь самоубийством, не выдержав полицейских преследований и травли со стороны группы ссыльных. — 24, 25.
Федулов А. А. (род. 1868) в революционное движение вступил в 1890 г.; принимал участие в студенческих волнениях, за что был исключен из Петербургского университета; в 1894 г. привлечен к дознанию по делу о кружке народовольцев; являлся одним из организаторов подпольной народовольческой Лахтинской типографии, в которой печатались работы В. И. Ленина и листовки Петербургского «Союза борьбы»; был редактором и автором ряда статей «Летучего листка», руководил рабочими кружками; в 1896 г. подлежал высылке под надзор полиции на три года, но скрылся — бежал за границу. — 139.
Фельдшеров М. М. — рабочий Новой бумагопрядильной фабрики в Петербурге; в 1895—1896 гг. учился в Глазовской воскресной школе и посещал занятия марксистского кружка, принимал участие в рабочих сходках и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». —160.
Фивейский В. — товарищ М. А. Сильвина по Нижегородской гимназии в 1891—1893 гг. —  18.
Фигнер В. Н. (род. 1852) — видная деятельница русского революционного движения 70—80-х гг.; в революционное движение вступила в 1876 г., принимала участие в хождении в народ; в 1879 г. была членом Исполнительного комитета «Народной воли»; в 1884 г. приговорена к смертной казни, замененной заключением в Шлиссельбургской крепости; в 1894 г. выслана в Архангельскую губ.; в 1906 г. уехала за границу, в Россию вернулась в 1915 г.; после Октябрьской революции занималась литературной работой. — 73.
Филиппов В. (род. 1877)  —  рабочий Новой бумагопрядильной фабрики в Петербурге, учился в Глазовской воскресной школе, принимал участие в работе Петербургского «Союза борьбы», в 1896 г. арестован по делу «Союза». — 160.
Филиппов М. М. (1858—1903)  —  литератор-эклектик, доктор философии, в 1894 г. основал журнал «Научное обозрение», был редактором и издателем его; наряду с другими материалами, публиковал и статьи марксистов. —  135.
23*


356
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Финн (Енотаевский) А. Ю. (род. 1872)  —  экономист, литератор; в с.-д. движении принимал участие с начала 90-х гг., работал в киевской (1891—1895) и московской (1895—1896) организациях; в 1896 г. арестован и выслан в Астраханскую губ. на три года; в 1901 г. уехал за границу; в 1902 г. вернулся в Россию, был корреспондентом «Искры»; после II съезда партии примыкал к большевикам; в годы империалистической войны ярый оборонец и шовинист; после Октябрьской революции занимался преподавательской деятельностью, в своих работах по вопросам экономики ревизовал отдельные положения марксистской теории. — 84, 149.
Фишер Г. М. (1871—1935)  —  рабочий-металлист; с начала 90-х гг. входил в марксистские рабочие кружки в Петербурге и сам занимался пропагандистской работой; в 1894 г. был арестован и сослан в Архангельскую губ. на три года; после окончания срока ссылки поселился в Саратове, вел революционную работу среди местных рабочих; в 1901 г. уехал в Англию; принимал участие в английском рабочем движении, был членом компартии Англии; в 1921 г. приехал в СССР, вступил в ВКП(б), работал в народном хозяйстве.  — 35, 44, 45, 131.
Фламмарион Н. К. (1842—1925)  —  знаменитый французский астроном-популяризатор. — 36.
Фотиева Л. А. (род. 1881) —  член КПСС с 1904 г., в революционное движение вступила в 1901 г., подвергалась арестам, сидела в тюрьме, находилась под надзором полиции; в 1904—1905 гг. жила в эмиграции, работала в русской группе большевиков и помогала Н. К. Крупской вести переписку с подпольными партийными организациями в России; участвовала в революциях 1905—1907 гг. и Октябрьской; в 1918 г. была секретарем Совнаркома и СТО и одновременно секретарем В. И. Ленина, в 1933—1936 гг. работала в Наркомтяжпроме, с 1939 по 1956 г. была научным сотрудником Центрального музея В. И. Ленина; в настоящее время персональная пенсионерка. — 275.
Франко И. Я. (1856—1916)  —  известный украинский писатель, публицист и общественный деятель; основатель русско-украинской радикальной партии. — 282.
Фрелих — либерал, в 1892—1893 гг. участник дискуссионных вечеров в Н.-Новгороде. — 20.
Френкель З. Г. революционную деятельность начал в народнических кружках, в 90-е гг. перешел на позиции марксизма, в начале XX в. работал в Киевском комитете РСДРП. — 245, 254, 290.
Фридман Б. Д. (род. 1874) в 1892—1893 гг. входил в марксистский кружок гимназисток в Н.-Новгороде, принимал участие в организации рабочих кружков; в 1894 г. занимался изданием нелегальной литературы; в 1894—1895 гг., будучи студентом Московского университета, работал в местной с.-д. организации; принимал участие в рабочих сходках и снабжал нижегородских марксистов нелегальной литературой. — 19, 26.
Фунтиков С. — питерский рабочий, начал революционную деятельность с начала 90-х гг; в 1894 г. арестован и выслан из столицы под надзор полиции на три года. — 35, 45, 131.
Харченко — в начале XX в. жил в с. Тунка, принимал участие в организации побега М. А. Сильвина.  —  296.
Хлебников в 1892—1893 гг. был членом марксистского кружка гимназистов в Н.-Новгороде. — 19.


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
357
Хлынов — политический заключенный Лукьяновской тюрьмы в Киеве в 1902 г, —  275, 279, 280, 282.
Ходский Л. В. (1854—1920)—экономист, профессор финансового права в Петербургском университете, либерал-публицист, автор курса «Политической экономии»; с 1900 по 1905 г. был редактором и издателем научного журн. «Народное хозяйство» и левокадетской газ. «Наша жизнь», принимал участие в других периодических изданиях; умер в эмиграции. — 20, 24, 37.
Хохлачев Е. С. (род. 1864) — рабочий ткацкой фабрики Кожевникова в Петербурге; в 1895—1896 гг. участвовал в сходках рабочих и занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». — 142.
X. С. Н. — студент Московского университета. — 126, 127.
Царьков К. Г. (род. 1873)  —  рабочий мукомольной мельницы Баранова в Петербурге, в 1894—1895 гг. был членом марксистского рабочего кружка, принимал участие в распространении листовок Петербургского «Союза борьбы»; арестован в декабре 1895 г. по делу «Союза». — 123, 157.
Цедербаум Н. О. — сестра Мартова, жена Кранихфельда. — 241. Цедербаум — см. Мартов Ю. О.
Цулукидзе А. Г. (1876—1905)  —  один из выдающихся организаторов ленинско-искровской с.-д. организации Закавказья; в 1895 г. вступил в грузинскую с.-д. организацию «Месаме-Даси» и входил в ее руководящее ядро; с 1896—1897 гг. вел революционную работу в Тифлисе, а затем в Баку; в 1900—1902 гг. работал в Батуме и Кутаиси, был агентом «Искры»; в 1903 г. — член Кавказского союзного комитета РСДРП; после II съезда партии примкнул к большевикам; в 1905 г. арестован и заключен в Метехский замок в Тифлисе, после выхода из тюрьмы продолжал вести партийную работу в Закавказье. Умер от туберкулеза. — 249.
Цхакая М. Г. (1865—1950)  —  видный деятель Коммунистической партии и Советского государства; революционную работу начал в 80-е гг.; в 1898 г. вступил в РСДРП; один из зачинателей революционного с.-д. движения в Грузии и Закавказье, агент «Искры»; за революционную деятельность неоднократно подвергался арестам, тюремному заключению и ссылке; в 1902—1907 гг. вел партийную работу на Кавказе; участвовал в подготовке II и III съездов РСДРП, был делегатом III и V съездов партии, участник революции 1905 г.; с 1907 по 1917 г. жил в эмиграции; в апреле 1917 г. вместе с В. И. Лениным вернулся в Россию; делегат VII (Апрельской) конференции; с 1917 по 1920 г. был членом Тифлисского комитета партии; участник XI, ХIII, XV и XVI съездов партии, II—VII конгрессов Коминтерна, был членом Исполкома Коминтерна; с 1920 по 1931 г. работал председателем ЦИК ЗСФСР, затем Грузинской ССР. — 250.
Чачина (Пискунова) Е. И. вступила на путь революционной деятельности в 1894 г. в Н.-Новгороде, входила в один из с.-д. кружков; в 1901—1903 гг. вместе с мужем А. И. Пискуновым и сестрой А. И. Чачиной вела с.-д. работу в Н.-Новгороде, входила в искровскую группу. —19.
Чеботаревы — Чеботарев И. Н. и его жена Чеботарева А. К. — еще в Самаре близкие, знакомые семьи Ульяновых; в Петербурге В. И. Ленин у них столовался. — 65.
Чекальский А. — рабочий-поляк, за революционную деятельность арестован в 1894 г. и в 1896 г. выслан в Восточную Сибирь в с. Шушенское на три года. — 183.


358
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Чериковер П. В. — зубной врач, работала на Украине; в 1901 г. ездила в Берлин, откуда привезла в Россию чемоданы с «Искрой», в Полтаве имела явочную квартиру; в 1903 г. работала в екатеринославской с.-д. организации, арестована в феврале 1904 г. — 261.
Чернцов — инженер, занимался разработкой вопроса улучшения условий судоходства по р. Ангаре; у него в конторе работал А. А. Ванеев. —196.
Чернышев И. В. в начале 90-х гг. вел марксистскую пропаганду в Курске среди местной интеллигенции; в 1894—1895 гг. руководил студенческими кружками в Петербурге («молодыми»); в 1896 г. группа «молодых» влилась в Петербургский «Союз борьбы»; в 1897 г. сослан на три года в Вологодскую губ.; в Г902 г. эмигрировал в Германию, вошел в берлинскую группу «Искры», в апреле 1903 г. объявил себя сторонником «Союза русских с.-д.». — 35, 57, 86, 132, 141, 150.
Чернышевский Н. Г. (1828—1889)  —  великий русский революционер-демократ. —  15, 16, 20, 47.
Чесноков Н. П. (род. 1873) — петербургский рабочий, учился в Глазовской вечерней воскресной школе; в 1894—1896 гг. был членом марксистского рабочего кружка, хранил на квартире нелегальную литературу и занимался ее распространением, в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы». — 160.
Чехов А. П. (1860—1904)  —  великий русский писатель. — 18, 164.
Чечулина А. И. в начале 90-х гг. была учительницей вечерней воскресной школы за Невской заставой в Петербурге. — 34, 104.
Чичерин Б. Н. (1828—1904)  —  историк русского права, профессор Московского университета. — 52.
Чупров А. И. (1842—1908)  —  профессор-экономист, публицист-народник.  — 19, 37, 52.
Шаповалов А. С. (род. 1871) — рабочий завода Лесснера, с.-д., после П съезда РСДРП — большевик; начал свою революционную деятельность в 1891 г. в рабочем кружке народнического направления; в 1895 г. порывает с партией «Народная воля» и переходит на позиции революционного марксизма, вступает в Петербургский «Союз борьбы» и некоторое время поддерживает связь с подпольной народовольческой типографией; в 1896 г. принимал активное участие в стачке текстильщиков, в том же году арестован; после двадцатимесячного тюремного заключения сослан в Восточную Сибирь на три года; в 1898 г. участвовал в совещании, на котором был принят протест 17-ти против «Credo»; после окончания ссылки работал в с.-д. организациях на Кавказе, в Твери, Ярославле, Иваново-Вознесенске и др.; в декабре 1905 г. участвовал в вооруженном восстании в Харькове; в 1906 г. уехал за границу, где принимал участие в русском с.-д. движении; в 1917 г. вернулся в Россию, участник Октябрьской революции, в дальнейшем работал в торгпредстве Советского Союза в Германии, на XIII съезде избран членом ЦКК, с 1926 г. занимался литературной работой.  —  45, 96, 123, 125, 141, 144, 160, 170, 171, 173, 183, 192, 202, 228, 295.
Шамратов — рядовой 115-го пехотного полка — 205.
Шат М. М. (род. 1872) — студент-технолог; принимал участие в издании работы В. И. Ленина «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?»; на квартире имел склад революционных изданий; в декабре 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и в 1897 г. был выслан из Петербурга под гласный надзор полиции на один год. — 71.
Шаумян С. Г. (1878—1918)  —  выдающийся деятель большевистской партии и Советского государства; в 1900 г., будучи студентом Риж-


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
359
ского политехнического института, примкнул к с.-д. студенческой организации; за участие в студенческих волнениях был исключен из института и выслан на родину; вскоре эмигрировал за границу и стал агентом «Искры»; был делегатом И съезда партии, примкнул к большевикам; в 1904 г. вернулся в Тифлис, где возглавил большевистскую фракцию тифлисской с.-д. организации; был делегатом IV и V съездов РСДРП; с 1907 г. руководил Бакинским комитетом большевиков; за революционную деятельность неоднократно был арестован и сослан; после Февральской революции избран председателем Бакинского Совета, на VI съезде партии избран членом ЦК партии; с апреля 1918 г. работал председателем Бакинского Совнаркома и народным комиссаром иностранных дел; в сентябре 1918 г. был расстрелян английскими интервентами в числе 26 бакинских комиссаров. — 248.
Швейцер Жан Баптист (1833—1875)  —  писатель, один из вождей лассальянского движения в Германии.  — 102.
Шекспир Вильям (1564—1616) —  великий английский драматург и поэт.  — 227.
Шелгунов В. А. (1867—1939)  —  один из старейших членов партии, питерский рабочий; с 1887 г. входил в рабочие кружки и с 1893 г. занимался в кружке у В. И. Ленина; принимал активное участие в организации рабочих кружков, занимался пропагандой и распространением нелегальной литературы; в декабре 1895 г. был арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и после отбытия тюремного заключения в 1897 г. сослан в Архангельскую губ. на три года; в 1901 г. работал в Екатеринославском комитете, в дальнейшем  — в Бакинском, Ростовском, Петербургском; в 1905 г. был членом коллегии агитаторов Петербургского Совета рабочих депутатов; в 1910 г. редактировал газ. «Звезда»; участник Октябрьской революции, после социалистической революции жил в Москве, работал в Обществе старых большевиков. — 35, 36, 44, 45, 84, 87, 88, 89, 90, 94, 95, 131, 157.
Шелгунов Н. В. (1824—1891)—писатель-демократ, публицист; за свою демократическую деятельность арестовывался и ссылался; во время его похорон произошла противоправительственная демонстрация с участием группы рабочих. — 27.
Шепелев С. П. (род. 1870) — рабочий Путиловского завода, в 1894—1895 гг. был членом марксистского кружка, посещал сходки рабочих, некоторые из них проводились у него на квартире; собирал сведения о положении рабочих для составления листовок; в 1896 г. арестован по делу Петербургского «Союза борьбы» и в 1897 г. выслан из столицы под гласный надзор полиции сроком на один год. — 141.
Шестернин С. П.  —  в 90-е гг. член марксистского кружка в Иваново-Вознесенске. — 83, 85, 106.
Шестопалов И. А. (род. 1871) —  студент Лесного института в Петербурге; в 1894—1895 гг. руководил рабочими марксистскими кружками; один из кружков занимался у него на квартире; в 1895—1896 гг. входил в руководящий центр Петербургского «Союза борьбы», писал листовки и брошюры антиправительственного содержания, издавал их; хранил у себя на квартире нелегальную литературу и распространял ее среди рабочих; арестован в 1896 г. по делу Петербургского «Союза борьбы», а в 1897 г. после отбытия тюремного заключения сослан на три года. —  103, 119, 131, 136, 137, 140, 141, 144, 149, 160, 244.
Шиманский — политический заключенный Лукьяновской тюрьмы в Киеве в 1902 г. — 275, 283, 287, 289.


360
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Ширяев М. Ф. — крестьянский начальник в с. Ермаковском.  — 182.
Шишкин В. Ф. (род. 1873) —  рабочий, в 1893 г. был членом марксистского кружка в Н.-Новгороде; занимался пропагандой среди рабочих, хранил на квартире и распространял нелегальную литературу, собирал сведения о положении рабочих на заводах, вербовал новых членов марксистских кружков; в зиму 1895—1896 гг. переехал в Самару, был организатором марксистского кружка самарских рабочих и маевки в 1896 г., вел пропаганду и агитацию среди рабочих и распространял нелегальную литературу. — 21, 26.
Шлихтер А. Г. (род. 1869) в революционное движение вступил в 1891 г. в 1896 г. работал в самарской с.-д. группе, а затем в искровской организации; в 1902 г. был членом Киевского комитета; участник революции 1905—1907 гг., делегат V съезда РСДРП; в 1907—1908 гг. член Московского комитета; в 1908 г. арестован, а затем сослан в Восточную Сибирь; в 1917 г. член Красноярского губ- кома РСДРП (б), в августе 1917 г. приехал в Москву, был членом Военно-революционного комитета и комиссаром продовольствия Москвы; после Октябрьской революции был наркомземом, наркомпродом, чрезвычайным комиссаром по продовольствию в Сибири и др.; работал в Украинской Академии наук. — 241.
Шпильгаген Фридрих (1829—1911} — известный немецкий писатель и журналист. — 102.
Штессель — член полтавского центра «Искры» в 1901—1902 гг., вскоре погиб в Киеве от нечаянного, выстрела. — 261.
Шульце-Делич Ф. (1808—1883)  —  немецкий общественный деятель, идеолог мелкой буржуазии, пропагандировавший создание кооперативных товариществ, которые, по его мнению, в условиях капитализма способны обеспечить экономическую самостоятельность мелких производителей и рабочих.  —  101.
Шулятикова А. М. (род. 1874)  —  курсистка Высших женских курсов в Петербурге; содействовала выпуску нелегальной литературы, устройству складов, приобретению адресов для конспиративной переписки и сбору денежных средств для тайных обществ; в 1895—1896 гг. была посредником между народовольцами и Петербургским «Союзом борьбы», организовала склад хранения нелегальной литературы и занималась ее распространением, вела переговоры с «Союзом борьбы» об издании совместного периодического органа. —  139.
Шурупов С. Е. (род. 1871)  —  рабочий механического завода Лесснера в Петербурге, в 1896 г. занимался распространением листовок Петербургского «Союза борьбы». — 141.
Щапов А. П. (1830—1876)  —  один из крупнейших русских историков, основоположник мелкобуржуазной концепции русского исторического процесса. —  16.
Щеглов В. А. (род. 1872) — рабочий фабрики Паля; в революционное движение вступил в начале 90-х гг.; в 1891 г. привлекался к дознанию по делу о петербургском с.-д. кружке; в 1893—1895 гг. организовал рабочие марксистские кружки за Невской заставой, поддерживал постоянную связь с Н. К. Крупской, хранил на квартире нелегальную литературу и занимался ее распространением, принимал участие в составлении воззваний Петербургского «Союза борьбы»; в 1896 г. арестован по делу «Союза». — 140, 160.
Щедрин (Салтыков) М. Е. (1826—1889)  —  величайший сатирик, классик русской литературы. —164.
Щеколдин Ф. И. (1870—1919)  —  с.-д. искровец, один из организаторов и член «Северного рабочего союза»; в 1902—1903 гг. работал по


ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ  361
транспортированию «Искры»; в 1904 г. был агентом ЦК в Петербурге; после революции 1905—1907 гг. отошел от революционной работы. — 239, 259.
Эккариус — автор экономической статьи, помещенной в журн. «Слово» за 1878 или 1879 г. — 53.
Энгеберг О. А. — питерский рабочий, политический ссыльный, жил в с. Шушенском, был там постоянно связан с Владимиром Ильичем, участник собрания ссыльных в с. Ермаковском, на котором был принят «Протест российских социал-демократов». — 183, 229.
Энгельгардт А. Н. (1832—1893)  —  народнический публицист. — 53.
Эшли Уильям Джемс (1860—1927)  —  известный английский историк-экономист; мировую известность приобрела его книга «Экономическая история Англии в связи с экономической теорией». — 52.
Юдин В. И. (род. 1873) в 1892—1893 гг. входил в марксистский кружок реалистов в Н.-Новгороде; в 1894 г. принимал участие в гектографировании и распространении произведений К. Маркса, доставал конспиративные адреса для переписки с Кузнецовым; за участие в революционном движении в Н.-Новгороде был привлечен к дознанию.  —  19, 25, 116.
Юдин И. П. — рабочий Резиновой мануфактуры в Петербурге; в 1894— 1895 гг. занимался хранением и распространением листовок Петербургского «Союза борьбы» и другой нелегальной литературы, за что был привлечен к дознанию в 1896 г. — 141.
Южаков С. Н. (1849—1910)  —  публицист народнического направления; сотрудник «Отечественных записок»  и один из редакторов журн. «Русское богатство». Критическому разбору его взглядов В. И. Ленин посвятил 2-й выпуск книги «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», и статьи «Гимназическое хозяйство и исправительные гимназии» и «Перлы народнического прожектерства». — 76, 77, 98, 134.
Яблоновский  — студент Петербургского университета, однокурсник М А. Сильвина. — 73.
Яковлев Е. К. (род. 1870) в 1893 г., будучи студентом Московского университета, участвовал в народнических кружках, поддерживал связь с орловским народническим кружком Н. С. Тютчева; осенью 1893 г. московские и орловские кружки оформились в организацию под названием «Социально-революционная партия народного права»; принимал участие в составлении «Манифеста социально-революционной партии народного права» и брошюры «Насущный вопрос»; в 1894 г. арестован и в 1895 г. сослан в Восточную Сибирь на пять лет. — 180, 229.
Яковлев — петербургский инженер, у которого в семье жила жена М. А. Сильвина в качестве домашней учительницы. — 246.
Яковлев И. И. — рабочий, в 90-е гг. был членом марксистского кружка в Петербурге, которым руководил В. И. Ленин. — 89.
Якубова (Тахтарева) А. А. (1870—1913) —  c.-д., одно время сочувствовала «экономистам», свою революционную деятельность начала с конца 1893 г. в рабочих кружках Петербурга; в 1895 г. входила в группу «стариков», основателей Петербургского «Союза борьбы»; в 1897—1898 гг. была одним из руководителей «Союза» и организатором газ. «Рабочая мысль»; в 1898 г. была арестована и сослана в Восточную Сибирь по делу Петербургского «Союза борьбы»; в 1899 г. эмигрировала за границу. — 34, 45, 90, 103, 104, 119, 122, 124, 130, 136, 137, 139, 140, 144, 147, 152, 158, 159, 160, 163, 168, 170, 196.


362
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Якубович П. Ф. (1860—1911)  —  революционер-народоволец, поэт; в 1884 г, был арестован и заключен в Петропавловскую крепость; в 1887 г, по процессу 21-го приговорен в смертной казни, замененной восемнадцатью годами каторги; в 1895 г. был отправлен на поселение в г. Курган; сотрудничал в газ. «Восточное обозрение» и в журн. «Русское богатство»; в 1899 г. получил разрешение поселиться под Казанью, а затем переехал на жительство под Петербург, стал принимать участие в редактировании «Русского богатства». —  179,
Ястребов — в 80-х гг. ученик нижегородской гимназии. — 11.
Яхонтов Н. П. (род. 1873) — нижегородский рабочий, участник марксистских кружков 1892—1895 гг. и рабочих сходок; собирал сведения: об экономическом положении сормовских рабочих, хранил и распространял нелегальную литературу; по делу нижегородской с.-д. организации привлечен к дознанию. —19.
Яшнов П. в начале 90-х гг. входил в марксистский кружок реалистов в Н.-Новгороде; после окончания реального училища был студентом Московского технического училища.  —  19, 25, 116.


ОГЛАВЛЕНИЕ
Стр.
Предисловие 3
Глава I. Моё детство, гимназия, пробуждение 7
Глава II. На революционной работе в Петербурге 	22
Глава III. Владимир Ильич Ленин в нашем кружке 32
Глава IV. Мои встречи с В. И. Лениным 58
Глава V. Работа В. И. Ленина „Что такое „друзья народа“ и как они воюют против социал-демократов?“ 70
Глава VI. Переход от кружковой пропаганды к агитации 	83
Глава VII. Создание Петербургского „Союза борьбы за освобождение рабочего класса“ 99
Глава VIII. Арест В. И. Ленина 112
Глава IX. Как отразилось отсутствие Ленина на работе „Союза борьбы“ 129
Глава X. Мой арест 145
Глава X I. В предварительном заключении 161
Глава XII. В политической ссылке 172
Глава XIII. В казарме. Посещение В. И. Лениным Риги 	204
Глава XIV. Разъездной агент „Искры“ 231
Глава XV. Мой второй арест и ссылка. Побег. Женева 266
Именной указатель 304


Михаил Александрович Сильвин „В. И. Ленин в период зарождения партии”
Редактор Л. М. Питкин
Художник Н. Н. Седиков
Художеств, редактор Б. Ф. Семенов
Техн. редактор П. С. Смирнов
Корректор Р. Ю. Хесина
Сдано в набор 10/V 1958 г. Подписано к печати 27/IX 1958 г. Тираж 25 000 экз. Формат 60 X 92  1/16. Физ. печ. л. 22,75. Усл. печ. л. 22,75. Уч.-изд. л. 24,08. М-02060. Заказ № 758.
Лениздат, Ленинград, Торговый пер., 3.
Типография им. Володарского Лениздата, Фонтанка, 57
Цена 6 р. 45 к.