I

292

3$S

PO
BECHJ4
8 К

Б О ОН И К

/

Цисателе<С

//

П Е Р Е В А Л ьь
І-ЗІІ?/
1 9

М

О С К
Л Е

3

В

2

А

Н VI Я %4l

•г

A°(>

НИК. ЗАРУДИН

ТРИДЦАТЬ НОЧЕЙ НА ВИНОГРАДНИКЕ
Роман 1

$
'* **

„ В С о ю з е советов происходит борьба
разумно организованной воли трудовых масс
против стихийных сил природы и против
той „стихийности" в человеке, которая по
существу своему есть не что иное, как инстинктивный анархизм личности, воспитанн ы й веками давления на нее со стороны
классового государства. Эта борьба и есть
основное содержание текущей действитель­
ности..."
М. Г о р ь к и й ,

„Правда", 2 1 / Ѵ 3 1 .

Sapias, vina liques.
Б у д ь умна, очищай вино.
Г о р а ц и й , „Ода к Левконое".

f>

4

'•

«

2007082092

1

Печатается в несколько сокращенном виде. Н у м е р а ц и я глав оставлена
неприкосновенной. Р е д .

Повествование первое
ПРОШЛОЕ ВЫХОДИТ Н А ЧЕТЫРЕХ

ЛАПАХ

„Совхоз „Абрау-Дюрсо", бывшее удельнсе име­
ние, находится на восточном берегу Черного моря,
под 43—44 градусами северной широты и 35—37
градусами восточной долготы от Гринвича..."
Энциклопедическая
справка.
1

Медведь вышел косматой легендой в долину в позднюю ночь
семнадцатого августа тридцатого года. Сверчки и цикады смолк­
ли. Море баюкало ночь, и горы шли над ним к Арарату.
Лето старело. Еще наливались листья и травы, звезды звали
страстно жить и надеяться, но темные плески ручьев уже пылали
нездешнею свежестью.
Иссякали белые раскаленные дни. На скумпии пробуждались
тихие лиловые краски. Созревали бездонные ночи. Никогда ки­
зил не был так красен от ягод. На виноградниках уже давно
гнулась проволока, и солнце работало с утра до желтого вечера.
Летучие мыши чертили мудрости: они слышали поступь ав­
густа.
Зверь сошел с гор, его бурая шерсть темнела близкою осенью,
он брел медленно, слушая ночь, нюхая звезды. На Кавказе мол­
чала земля. Народы спали з аулах и городах. На участках, где
сладко синели полные кисти, сторожа думали о новой жизни.
Зверь шел долиной, переваливаясь на осторожных когтистых
лапах.

5

Иначе пахли дороги, иначе шуршали сгнившие листья.
Всё становилось новым, никогда горы так не менялись. Ближе
стучали топоры, опасности приходили нежданно, запахи стано­
вились непонятнее. Века изменяли.
Веснами, когда гремели речки и пригревались дни, в лесах
становилось сухо, светло, зверь поднимался в горы, бродил пе­
ревалами; тогда свистали птицы, шуршали травы, выступали
синим прохладным дыханьем подснежники, поднимая мертвые
листья. Веснами, с голубыми и красными примулами, расцветал
кругом мир, вышедший из-под морей. Леса развязывали листья.
Зверь уходил выше и выше; в исходах ночей, обезумев от солнца
и горячей, кровавой тоски, он ревел, поднимаясь на дыбы, его
жреческий рев, как дым, поднимался из окаменевших эпох. Тогда,
на зорях, горы отвечали ему пустотой,— и дальше и глуше ухо­
дил он в поисках древнего. Потом бурела весна, стихали птицы,
тропы зарастали непроходимо,— а с ягодами, плодами и кашта­
на/ми, он снова выходил к долинам, где море пахло потопом и
араратскими ветками.
И зверь становился еще осторожнее, чуя старое море, сошед­
шее с гор.
Тишина и тоска.
Тишина на Кавказе — как плод, готовый упасть.
Тах-та-ра-рах!—с холмов издалека покатился огненный вы­
стрел. Медведь слушал. Выстрел шумно раскололся в горах.
Ночь, осевшая на меловых хребтах, разнесла его вдаль. В кам­
нях, рассыпавшихся до-юрской формацией, проснулось/ окаме­
невшее прошлое. Медведь, поднявшись на задние лапы, быстро
повернулся назад и ушел в старую ночь.
Стрелял ночной сторож заслуженного государственного хо­
зяйства советских республик товарищ Жан-Суа Ван-си, выходец
из города Пекина. Присутствием своим здесь, в горах, под 4 2 —
44 градусами северной широты и 35—37 градусами восточной
долготы от Гринвича, он показует нам дату происходящего:
тринадцатый год от второго сотворения мира, не имеющего оро­
графической легенды об Арарате.
6

Повествование

второе

А Р Г О Н А В Т Ы П О П Р Е Ж Н Е М У ПЛЫВУТ З А Р У Н О М
„Абрау" расположено на берегу горного озера
(лимана) того же наименования, находящегося в
90 метрах над уровнем моря. Окружающие совхоз
горы не очень высоки, но склоны их к озеру кру­
ты и удобны лишь для разведения винограда".
Из архивных
бумаг.

2
Новорожденное утро, Кавказ, тишина, сквозь дубовые ветки —
ослепительный день, летящий в открытое настежь окно нашей
веселой земли. Так мир утверждает богатство каждого стран­
ника.
... Нас поселили вместе, в комнатах, где некогда жил царский
управляющий и где ничто уже не говорит о былой тесноте за­
глушающей роскоши. Весь дом пустеет канцелярскою гулкостью
и блестит прохладою просторных масляных стен. Электрическая
лампочка озаряет простор общежития. Свет ее общественнозамкнут, существует сам по себе, и людям, не привыкшим чув­
ствовать себя дома под любым небом, он наверное расскажет об
уборной, о тюремной камере, о казарме. В комнате теплеют пять
кроватей. Следовательно, будут постоянно новые люди, уют, как
я его понимаю.
Мы с Поджигателем почувствовали себя прекрасно в этих ме­
стах, сразу завладели ящиками комода и разложили в них свое
кочевое имущество. Лирик поместился у самого окна и молчал

7

целый вечер. Кажется, ему не по себе: бедный Овидий чувствует
себя словно под скифской вьюгой. Н о я не хочу что-либо ска­
зать этим: мне тридцать лет, я давно понял, что не настолько
богат, чтобы позволять себе бедные суждения о людях.
Первый вечер под новыми звездами.
М ы улеглись рано, из окна тянуло прохладным черным югом,
трели сверчков и оркестр цикад вливали в холодок ночи живое
серебро.
Поджигатель давно размотал грубые обмотки, его огромные
солдатские башмаки оскалились на полу. Хорошо бы сунуть
туда славный подарок: добрые феи, рождественские гуси и чу­
даки дядюшки мерещатся в такие скитальческие вечера. И з уюта
белой теплой норы, где отсыпается человек, поднимаются дет­
ские, наивные думы о близком, родном мировом тепле. Они то
отдаются в дальних отзвуках жизни колесами старого кэба, гро­
мыхающего ночными улицами, то запевают диккенсовским сверч­
ком, то гулко стучат дверным молотком в западной' части мо­
росящего туманом Лондона. Может быть, то мерещатся сосны
Норвегии, дым дровосека, глухая зима со следами белок, оди­
нокий дом и седая дама, вяжущая чулок у окна. Много при­
ходит чувств в обжещитиях, на фронтах, на вокзалах. Н о все
это чепуха! Отлично засыпать вместе с людьми большой беско­
нечной дороги. В скитаниях, странствиях, вдали от привычных
чувств и знакомых лиц, заброшенный в мире, задушевно пере­
бирает человек детские чувства...
Дремлет огромный, переполненный мир — в домах, гнездах,
норах и берлогах. Н е т смерти, холода, вьюг, бездорожья. З е м ­
ной шар, как заяц, свернулся в морозе пространств и шевелит
пушистыми ушами... Тепло. Д о рассвета нескоро. Длинна, ах,
длинна непроглядная ночь! Т а к засыпал, думаю я, Амундсен,
забравшись в спальный мешок на Северном полюсе. Я спал так
же счастливо на вокзалах, примостившись на подоконнике, над
желтым дымом солдатских стихий, засыпал я отлично на полках
для багажа под Царицыном, в поездах прифронтовой полосы, у
костров, рядом с мертвецами, в бараках больниц, чорт знает
где. Это был лучший уют в жизни. Важно знать, что ты нахо8

діишься в мире, рядом с людьми. Уют только там, где нет бег­
ства от тысяч тебе подобных. Т а к я понимаю ж и з н ь .
Должен признаться, меня всегда интересовало то, что прочно
скрыто за окнами... Зачем люди прячутся в комнаты? Они те­
ряют самое ценное, они кончают день, маленький год жизни,
где они навсегда изменились, и засыпают — без взгляда това­
рища, без веселья детского дружества. Кто мне расскажет, как
укладывается спать человек, известный всем, а поэтому не изве­
стный никому? Быть может, он презабавно стаскивает носки,
он, как зверек, заботливо прочищает пальцы на ногах, у него
никелированная кровать с ужасными шарами, спальные туфли
стоптаны набок, и он болтает жене всякие глупости?
Я доволен, что множество дней провел в общежитиях и коечто видел. Я вполне разделяю взгляды Поджигателя на преоб­
разование жизни. Я видел, как он раздевался: у него тощая
грудь, белье с бедными больничными завязками, а он хочет
поджигать Европу, переселять буржуазные кварталы, истреблять
апельсиновые абажуры,— и не приемлет ничего украшающего,
ибо ждет нового стиля.
М ы улеглись рано в наш первый кавказский вечер. Я сказал:
— Спокойной ночи, Поджигатель! Спокойной ночи, Овидий!
И они заснули отлично, мои добрые друзья, хотя сверчики
кричали всю ночь напролет.
Утром меня разбудили голоса и смех, похожий на лошадиное
ржанье. Я увидел перед собой бодрого человека с красным ли­
пом, в солидных золотых очках. С ним явился дежурный теле­
фонист управления, которого мы видели вчера. Фамилия его,
кажется, Родкевич, он запомнился «мне тишайшей улыбкой и
приязнью. Он втащил в нашу комнату огромный ковровый баул
и поставил на пустую кровать, как раз против меня.
— Константин Степанович,— заорал на него краснощекий при­
езжий,— премного благодарствую!.. Клопов у вас здесь не по­
лагается? Ха-ха! — засмеялся он, отирая пот с лица. — Славно,
славн 61. Ну-с, так. Позвольте... А это... что такое?
О н уставился на меня и бесцеремонно обвел наши постели
широким ораторским жестом.

— Молодые люди... К а к ? Euje спать? Спать сейчас, когда я
на перекладных гнал сюда, за тридевять земель? Молодые лю­
ди! А ! ( З н а ю , все знаю: литераторы, художники, публицисты—
цвет поколения...)—И вдруг краснощекий чудак, замахав рука­
ми, накинулся на Родкевича: — Кон-стан-тин Степа-нович! Д а ,
что же это такое? Непорядки! Разбой-с!.. Нет-іс, молодые люди,
вставать, вставать немедленно! Сию же минуту вставать!
Он окатывал лысину телефониста потоком выспавшегося до­
вольства. Восклицательные знаки летели, как стрелы. «Профессор,
профессор...» — услышал я сквозь туман пробуждения. Констан­
тин Степанович улыбался служебной) скромностью, краснощекий
бурно и стремительно катил на нас лавину утреннего оптимизма.
— Боже м о й ! — с т о н а л он, кидаясь к окну.— Смотрите на
эти горы! Совсем как у Пушкина: «Да, хороши они, кавказские
вершины...» Чудесно! А как сказано! А ? Хороши, хороши... М ы
осмотрим их досконально. Х а - х а - х а ! — о н хохотал и восторгался
всем своим сочным телом.
Голова Поджигателя испуганно поднялась с подушки. Овидий
недоуменно и зло протирал глаза.
Чудак громыхал природой, хохотал, осматривал нас в упор
через выкаченные жабьи очи, голос его звучал над самым ухом
велосипедным гудком. Натуженное сиреневое лицо его выдавли­
вало мутную синеву опытных, холодноватых глаз. Где-то я слы­
шал этот круглый, упитанный голос... Профессор
наворачивал
в моих ощущениях упругие велосипедные педали, толстый з а д
его еле поспевал за льющимися солнцем спицами, он катил че­
рез Кавказ из невообразимых времен, где существовали порт­
ные «штатского и духовного платья», пышно росла бузина,
закаты опускались с колокольным звоном в лопухи, а чай пили
в чесучевых пропотевших пиджаках. Профессор поспевал, дого­
няя времена. Н е запомнил ли я этот голос с митинга, где го­
лосовали за Учредительное?..
Н о эта сила средней уравновешенной жизни!.. Она сильнее
всего в велосипедистах. Какая неопровержимость, бьющая струей
рукомойника!
Т а к . Профессор ходит по комнате, как важный белый гусь,

снисходительно озирающий мир с высоты гладкой, перышко к
перышку, шеи. О н смотрит на свет желтый, мутный графин (все
графины от старой России желтые), щупая добротность одеяла.
на моей кровати, быстрооко определяег социальную значимость
ботинок и клетчатых портянок Поджигателя. Щегольские полу­
ботинки Овидия его, повидимому, мало интересуют.
— Так-с, так-с... — продолжает он, протирая очки. — Н у ,
вот мы и в А б р а у — жемчужине-с пролегарского государства...
Я очень рад познакомиться,— он делает приветственный барха­
тистый жест в голосе. — Т е м более с представителями литера­
туры, мысли. Хорошо-с, очень хорошо-с! Надеюсь, осмотрим все
достопримечательности вместе... Ну-с, так. А теперь—б} г дем зав­
тракать, Константин Степанович? А ? Конечно. Всякий живетради своего маленького куска масла...
Чудак открывает баул, вытаскивает хлеб, ножи, вилки, банки
из-под какао, бутылку с молоком. О н говорит без умолку, на­
мазывает хлеб маслом и медом, облупливает яйца и сострада­
тельно к самому себе пережевывает и глотает, раздуваясь ля­
гушкой. Он питается неспеша, с задушевной грустью к собствен­
ной бренности. Подобные вещи прекрасно уживаются с надсоновской поэзией и ездой на велосипеде.
Мы одевались, а профессор, отпустив Константина Степано­
вича, развертывал подробную дислокацию своих жизненных пла­
нов. З н а е м ли мы, что сало достигает восьми рублей? Известно
-ли нам, что его жена страдает нефритом? Познали ли мы дей­
ствие ветров и циклонов на урожайность?.. Он закидывал нас
перекрестным огнем, и мы позорно отступали перед этим нати­
ском жизненной правды.
— Интеллигентщина! Оторванность от ж и з н и ! — г р о м и л н а с
профессор.— Жиры, ж и р ы — в них половина жизни... Ай-яя-яй! — качал он головой.— В наше время не интересоваться по­
добными вещами!
Овидий мрачно молчал: он не переносил углубления в личнуюэкономику. Упоминание о сале вызвало на губах Поджигателя
подозрительную усмешку. Н и слова не говоря, он хладнокровно
шнуровал ботинок лохматой веревкой.
11

Чудак продолжал питаться.
Н а д нами летели ветры и циклоны, первобытные почвы на
глазах насыщались продуктами разложений и выветриваний.
Профессор пишет научную работу: его интересует соотношение
климата и производительности виноградных лоз, характер их
изменений под влиянием норд-остов. Он приехал осмотреть ви­
ноградники, выяснить кривые, установить все данные о ветрах
и о бурях, полюбоваться, захватить несколько бутылок вина...
Кстати, не знает ли Поджигатель твердых цен на шампанское?
Н е т ? И з этого еще не следует застенчивое молчание/—нет, и
еще раз нет. Профессор рад встрече и полон интереса к широким
вопросам общественной мысли, он чрезвычайно польщен знаком­
ством и надеется получить будущие т р у д ы . Х о т я он и не чи­
тает современных писателей: «Ах, Пушкин, Пушкин! Можно ли
писать после него?» — но он о б я з а т е л ь н о прочтет и будет
обязан признательно. И он, конечно, проведет эти дни с нами,
как с людьми п а р т и й н ы м и . . .
Пауза.
В окна влетал день с дубовыми ветками, с воздухом ядовитоярким,— как аптечные
шары,
налитые
купо/россім. |В ок­
нах опрокидывались вверх горы, и синие шапки их падали вниз.
М ы оделись, закусили черствым хлебом, вымылись студеной
водой, а профессор пошел в уборную. Он встретит нас в парке
у фонтана. М ы собираемся и приводим в порядок постели.
— Что это за чучело?—спрашивает нас красивый Овидий,
завязывая малиновый галстук. Белая рубашка с отложным во­
ротом сидит на нем ослепительно изящно.— Анальная личность.
Н е пишет ли он романа о первой любви к трактору? Н а д о бу­
дет вывести его на чистую воду,— и он раздумчиво смотрит в
зеркало.
Внизу, на площадке у здания утро охватило нас ослепительной
силой. Кругом леса спорили с небом, озеро, восходя сиянием,
спорило с солнцем, жар страстно боролся с прохладой. В управ­
лении уже стучала машинка и звонил телефон. Профессор ожи­
дал нас у фонтана и смотрел молитвенно. Горы смело кидали,
ловили и уносили даль, совхоз выхватывал из сине-зеленых
12

скатертей красные и белые клочья. Вопиющий беспорядок лесов,.
холмов и кустарников торжественно возносился
перевернутой
вверх дном, затаенной мечтой великого живописца. Красиво? Я,.
право, не знаю. Кавказ давно изуродован красотой, сегодня он
перечеркнул Лазурным карандашом всех учителей чистописания».
Н о профессор стоял изваяньем и любовался.
— Швейцария! — произнес он торжественно и вечно.— Рус­
ская Швейцария... Д а , мы не умеем беречь и ценить красоту.
Аминь.
... М ы сходим по каменным лесенкам вниз. Винное царство
дает о себе знать рядами бочек, уставленных перед зданием
столового подвала.
Прекрасный день! Разогретые кусты еще посылают нам остат­
ки прохладной ночи, полной аптекарских запахов. Н а меловых
д о л г а х день пылит сухие, потрескавшиеся башмаки. Кругом,.
со всех сторон, по склонам толпящихся гор виноградники квад­
ратами, рядами и треугольниками наступают на здания. Они рас­
кидывают батальную картину петровских времен,— я уже видел
это утро с теоремами полков, полки выстроены друг против друга
живыми кусками и стоят во фрунт. Сражение застыло вечно.
Тишина, тишина. Караульные будки перекликаются по хол­
мам яркими крышами. Колючая проволока
окружает полки.
«Вход на виноградники запрещен» — красуется на объявлениях,
прибитых ік столбам. Погреба вин стоят, как военные тайны,
окруженные маятниками караулов.
Мы поднялись в горы, озеро давно скрылось внизу, виноград­
ники, протянутые на серых россыпях плоских камней, кончились.
Сухая, каменистая дорога то черпала сырую прохладу глубоких
провалов, то обмахивалась шершавыми ветками от солнечной
духоты высот. Необозримо простиралась даль. Лето,- полное
загара, трепетало на листьях, и сойки срывались с дубов и гра­
бов, разламывая тишину на стеклянные осколки.
Овидий беззаботно ощипывал кизил, нагибавшийся по бокам
дороги.
Жизнь упоенно и сладко играла, прыгая с гор в голубые
нропасти. Перевал уходил вниз. М ы спустились в ущелье, под

1?

сень лапчатых листьев. Обмытые гладкие камня, разбросанные
весенними потоками, лежали сухими руслами, непроходимые за­
росли ползучих растений заплетали вокруг тропинки. Н о где
ж е профессор с его морской фуражкой, играющей лаковым мо­
лодцеватым козырьком? Где наш суровый учитель и якобинец?
М ы взбираемся на отвесную солнечную вершину, висящую
в небе зеленым мохнатым чудом. Камни цепляются за наши
подошвы, кизильи ветки обжигают шею шершавым щекочущим
зудом, и в груди сердце задыхается остановками жизни. Овидий
тщетно зовет Поджигателя, ему вторят лишь гулкие пропасти.
Едва-едва, откуда-то с самого неба, до нас долетает слабый ве­
терок крика...
Это они. Мы лезем выше и выше, и наконец на гладкой скале,
обращенной в нежную высь, среди пустоты и прозрачности мы
видим двух людей, затерянных в благовесте ослепительной аилы
пространств. М ы приближаемся к ним, тропинка
поднимается
все круче и круче,— последний кустарник, скользящая
плита
каменной плоскости,— и широчайшее, необозримое ослепляет
глаза...
Мгновенно, чудовищной лазурной вспышкой,
искрометным
током пронзается мир. Простор вскидывает крылья, слагает их
вместе, ахают горы, испуг их подхвачен воздухом,
простор
бледнеет, как смерть, срывается в пропасть и вдруг разверзает­
ся кипящей пучиной. «Ах!» — только и успевает воскликнуть
он и исчезает...
Море принимает жизнь и похищает глаза.
Море.
Скала приготовилась к прыжку. Н а нее с небрежных гроз­
ных высот катится второе небо, не останавливаясь ни на миг,
галлюцинируя блестками.
Поджигатель сидит, погруженный в камни, в его очках от­
ражен голубой свет. О н сидит, упершись локтями в худые ко­
лени, окатываемый мировыми волнами и дуновениями, и доб­
родушно морщится, конфузливо улыбаясь.
Море, море, море... И еще, и еще... Оно идет, переливаясь че­
рез края земли, журчит солнцем и музыкой вод. О н о затопляет
14

небо, благоухает светом и примиряет даль с берегами. Там,
внизу, камешки, как дети, заняты разноцветной іигрой.
— Какая красота! Какая красота! — не слышит ничего про­
фессор, сняв картуз и меланхолически сложив руки на животе.
Он покачивает головой, сожалея івсех, кому недоступно
прекрасное. М ы стоим и молчим. Неслыханный ветер обвевает
лицо ясною свежестью.
Молчанье. Тысячи пауз.
*
— Вы не видели... к и т а й ц а ? — в д р у г спрашивает Поджига­
тель, и я удивляюсь, как жалок и тщедушен его голос. О н под­
нимается с камня, худое тело его кажется застенчивым. Он слов­
но расстается с прекрасной вечностью и выходит из ее вод,
корчась от человеческих г л а з . — Китайца Ж а н - С у а ? — п е р е с п р а ­
шивает он.— М ы встретили его у виноградников.
— Нет, мы не видели китайца.
— Д а , да,— оживляется профессор, не отрывая лица от сия­
ющей к и п е н и . — П р е з а б а в н ы й
азиат! Нацбольшинство,
так
сказать. Ну-с, так... Н о дальше, дальше, молодые друзья!
Мы медленно спускаемся вниз, к долине. Поджигатель идет
рядом с Овидием, голос его крепнет. Я слышу обрывки его
фраз: он рассказывает Овидию о китайце, говорит, что его зо­
вут Жан-Суа Ван-си и что он — ночной караульщик на вино­
градниках Магеллатовой Короны. Я слышу, что Директор назы­
вает китайца Чжан Цзо-лином... Н о когда ж е был разговор с
Директором? М ы только что приехали... Я слышу, что ки­
таец — кандидат в члены окружного комитета партии, что это
один из лучших активистов ячейки. Поджигатель передает
Овидию какие-то любопытные новости и уже шепчет таинствен­
но. Н у что же, пусть это будет так.
Я улавливаю лишь тяжелое пыхтение профессора. М ы внизу.
Долина несет зеленый поток в крутых берегах и впадает в чашу
синего морского марева. Утро уже нагрелось. Лето спит на го­
рах, раскинув полные краснеющие руки в кизиловых браслетах.
Повсюду на серых участках молодых виноградников лежат
годовалые винные кусты, еще не научившиеся вставать и хо­
дить. Они греют под солнцем свое робкое зеленое детство.
15

Профессор вдруг останавливается.
— Э-ге-гей! — кричит он неожиданно зверским голосом.—
Э-ге-ге-гей! — и неуклюже бросается бежать, размахивая ру­
ками.
Впереди, на ровном каменном поле из аккуратных шиферных
плиток стадами кудрявых барашков пасутся младенческие ку­
сты винных лоз. Все поле кишит полосатыми планетами. Они
раскатаны по всей долине и блестят навощенным глянцем.
— Арбузы! Арбузы!—кричит на ходу профессор и повто­
ряет свой призывный дикарский крик.
Мы еле поспеваем за ним. Из соломенного шалаша, куряще­
гося дымом, едва доносит слабое ответное эхо.
Там кто-то есть. У профессора прекрасное верхнее чутье»
Зеленые, белые и бутылочно-черные шары лежат на земле
глубокомысленными плеядами, гголосатьге твари занимаются от
безделья философией. Арбузные головы саркастически морщат
сферические лбы, протянув тонкие, как змеи, черные китайские
косы. Они полны кантианства и, повидимому, имеют крохотные
ручки и ножки, как это и подобает метафизикам.
Но это пустяки по сравнению с прелестью жиз«и, когда на­
чинаешь хлопать рукой по их гулким и прохладным головам.
Ого! Они отдаются сочувственным треском, их красный ноч­
ной холодок, спящий внутри, стоит лучших страниц шахматной
мудрости.
Мы — в раю метафизиков. Высокая девушка с голыми длин­
ными ногами идет к нам из шалаша. З а ее плечами тонко чер­
неет ружье. Профессор уже расположился на горячих камнях
и бренчит цепочкой с ключами и замысловатым немецким
ножом. Там всё есть — я рассматривал — и пила, и штопор, и
ногтечистка. Славная штучка! Нам никогда не приобрести
такой.
— Садитесь, садитесь,— говорит нам профессор с хозяйской
небрежностью.— Начальству всегда полагаются арбузы. Тем
более, нам, из М о с к в ы . Здравствуйте, милая!—обращается
он к сторожихе. — Как у вас насчет арбузов? Нам нужно самых
красных и спелых. В М о с к в е ими очень интересуются. В самом
16

деле,— обращается он к Поджигателю,— это чрезвычайно ин­
тересный опыт использования молодых виноградников... Выбе­
рите-ка нам, милая, штучки четыре.
Девушка немного смущена. Она смотрит на Овидия и улы­
бается.
— Выбирайте сами,— говорит она, забавно растягивая го­
лос,— какие вам понравятся.
Она медленно перебирает по земле стройными ногами и
утирает губы. Поджигатель сконфужен, он что-то бормочет.
Профессор не заставляет себя ждать, вместе с Овидием они
бродят среди философских голов и поднимают с земли их гул­
кие мудрости. Девушка неспеша направляется к Лирику. Так.
Все идет, как полагается. Я сажусь рядом с Поджигателем. Ка­
кие-то неясные чувства бродят в груди.
...Все очень просто в мире, дорогой учитель! Мне очень до­
рога ваша застенчивость. Мне хотелось бы сказать вам несколь­
ко слов... Смотрите, Овидий уже разговаривает с караульщицей. Ему весело, он не находит ничего особенного в арбузах,
принадлежащих государственному хозяйству. Напрасно и вы
I боитесь за чистоту этических принципов. В этом нет ничего
особенного. Что значат інесколыко арбузов по сравнению с веч­
ностью? Но дело не в этом. Я узнаю в вас чистоту поколения,
наши молодые годы, традиции нашей армии. Целомудренность
заревых, окутанных дымом преданий годов смотрит на меня
из ваших обмоток и воинственных брюк. Н о вам наплевать на
стиль, брюки вошли в обиход с комиссарских времен в пехот­
ной дивизии. Смешной и дорогой друг! Я никогда не призI наюсь вам, что завидую вашей дружбе с Овидием. Я полюбил
вас за высокую чистоту, за трезвую широкую радость вашего
оптимизма. Но мне не по себе, когда вы слишком много вни­
мания отдаете жизнерадостному мальчишке. Смотрите, он бе­
гает от арбуза к арбузу, он смеется всем существом, и я знаю,
что за это его любят женщины. Кстати, он уже заигрывает с
девушкой и отнимает у нее ружье. Я хорошо знаю их, лириче­
ских поэтов! Ручаюсь, что он с удовольствием будет купаться
с ней в море, обниматься и сидеть голышом на берегу, болтая
2

Сборник „Ровесии-и" № 8

17

1

всяческий вздор. Это будет, дорогой Поджигатель. Смотрите, ечно, я не ошибался. Тем более, ее зовут Анной. Это — самое
они уже прижимаются друг к другу, он нашептывает ей на строгое и самое неверное имя. Н о как вам нравится вся эта
ухо... «Ишь, какой вредный!» — говорит она, но не отстраняет "'ДИЛЛИЯ ?
его руки. Они гогочут, как молодые лошади,— что им до высо­
Мы едим арбузы, и я спрашиваю Овидия,— он сидит, как ни
ких мыслей! А у вас в комнате на Сретенке ничего нет, кроме
чем не бывало:
сырых стен, книг и пыли на протоколах нескончаемых заседа
— О чем это вы говорили с Анной, уважаемый сэр?
ний. Газетные статьи ваши читают, готовясь к докладам.
— Ах, да! — Овидий, захлебываясь в арбузной корке, обТоварищи говорят о вас, ласково усмехаясь, и я что-то не видел
ащается к нам:—Товарищи, вы зна-ете,— глаза его блестят,—
женских писем на вашем столе. Это грустно. Но я люблю вас
егодня ночью здесь был медведь и переломал штук тридцать
именно за все это. Я знаю, что вы всегда жили и радовались
рбузов. Понимаете, медведь! Д а ведь это, чорт его знает, какая
счастью других. Дорогой учитель, когда-нибудь я напишу о
грелесть! Я сам видел: он раскалывает их, как орехи.
вас самую дорогую для меня книгу. Н о сейчас я буду молчать...
— Мед-ведь?—мычит профессор.— Н е может быть. НеЯ молчу. Я не произношу ни одного слова вслух. Истома
І у ж е л и ? — и он режет своим ножом третий арбуз.
мыслей и воспоминаний кружится в теле. Поджигатель улыба­
Щ Девушка прыскает и закрывает рот крепкой запачканной
ется: Овидий бежит вприпрыжку и тащит в объятьях вселен­ пятерней.
ную, пудовый полосатый арбуз, нащелканный девушкой. «Арбуз
— Вот чудные какие! Да он у нас каждую ночь шляется.
будет самым красным,— думаю я:—девушки не ошибаются,
Сколько переломал!
они узнают все, не забираясь вглубь. Она выбрала один, этого
Она смотрит на нас любопытно и снисходительно.
с избытком хватит Овидию... Пускай профессор, лиловый, как
•I — А вы не боитесь?—спрашивает ее Поджигатель чрезвы­
резиновый надутый чорт, тащит четыре»...
чайно серьезно.
Ліы лежали, ели арбузы и смотрели в блаженное ласковое
— Че-го? Да чего ж их бояться? Шкодит и шкодит...— и
небо. Быть может, это были лучшие мгновения жизни. Никог­
она прыскает снова, опять закрываясь рукой.— Мы ведь не мо­
да еще день не шептал у самого уха таких голубых нежностей.
сковские!— говорит она бойко, нараспев, лукаво освещаясь
Море синело вдали блеклым заревом, и ветер приносил к щекам
[глазами.
пушинки (прохлады.
Грудь ее упруго ищет выхода из-под ситцевого бедного
Мы глотали сладкий арбузный холодок, выплевывали косточ­
платья. Она вся свежа и неподатлива, как арбузная корка.
ки, а девушка пришла и положила ружье на землю. Она сидит
Поджигатель смотрит на нее, хмуря брови. Он всегда смотна корточках, смуглота ее щек размазана арбузным соком.
ит так, когда разговаривает с женщинами. Овидий довольно
У нее маленькие ловкие ступни. Когда она улыбается, во рту
расцветает под взглядами девушки.
сверкают ровные белые зверьки.
— Я приду к тебе караулить, Аня,— говорит о н : — М ы с
— Аня, хочешь арбуза? — спрашивает ее Овидий, улыба­ •тобой будем пугать медведей. Хорошо?
ясь.— Ее зовут Анной,— поясняет он нам.
— Че-го? Ишь, выдумал! Да ты испугаешься.— Она склоняет
Она смеется и отрицательно болтает головой, повязанной
голову набок, и я замечаю, как хороша ее шея, необыкновенной
красным платком. Я был совершенно прав: в глазах ее про­
чистоты.— До свиданьица! — говорит она, поднимая ружье и
свечивает зеленая тина бесстыдства, кожа ее наверное очень
'закидывая его за плечо. Она поворачивается, как будто совсем
нежна, — сквозь грязь она теплеет розоватыми пятнами. Коравнодушно.— Приходи есть арбузы! — неожиданно кричит
18
19

<.

Она Овидию, и мы снова видим ее лицо в розовых пятнах.
Овидий посылает ей воздушный поцелуй. Она уходит, высо­
кая и светлая, как день.
— Славная девушка,— произносит профессор и недоуменно
смотрит на арбуз свинцевеющим взглядам.— Да-іС. Ну, івот мы
и поели.
Он весь покрывается легкой грустью. Я разгадываю ее тай­
ный смысл. «Ну, что, собственно, нужно человеку?» — грустят
глаза профессора. И легкая отрыжка покрывает российскую
послеобеденную философию дымкой элегии.
Полминуты.
— Что нужно человеку?—кричу я, вскакивая и
рот.— Что нужно человеку, неисправимый Овидий?

вытирая

[Повествование

третье

ВИНО С О З Д А Е Т ДОБРОДЕТЕЛИ
в Северо-западное побережье Кавказа предста­
вляет собою одну из лучших в мире местностей
для разведения виноградников. На юго-западных
склонах Кавказа открыта новая Калифорния для
вина.
И з д о к л а д н о й з а п и с к и начальнику
округа агронома Ф. И. Г е й д у к а. 1870 год.

— Человеку нужно,— в тон мне выкрикивает сразу смекнув­
ший Лирик,— кусочек хлеба, да каплю молока... да это небо, да
эти облака! Тра-та-та-та...
Профессор ничего не понял, и мы пошли дальше долиной
Дюрсо, обнявшись с Лириком и разговаривая о медведях.
Овидий часто оглядывался назад: там, вдали от соломенного
шалаша поднимался слабый синий дымок.

— Все оберегли. Ничего не отдали. Все под на­
ганами отстояли — все драгоценности наши: золото
чистое, бруллиавіы...
Заслуженный рабочий Абрау А. Н. Ф ок а с ь е в. 1930 год.

А Поджигатель ковылял за профессором в своих огромных
стоптаргных башмаках.
4

Сегодня я впервые увидел Директора. Он стоял, как вое­
начальник, окруженный свитой, поддергивая широкие серые
штаны и почесываясь под мятой сорочкой, приподнятой добро­
душною силой спящих грудных мускулов. Он чрезвычайно лю­
безен с профессором. Две свободных запонки у его степной шеи
и забавный картузик не говорят ничего. Этот человек видывал
виды, в нем ленивое простодушие полководца. Они всегда об­
манчивы в жизни,— нас не проведешь, товарищ Директор. Где
есть сила и уверенность, там разговаривает любезность...
Поджигатель имеет возле него вид начальника штаба при
командующем войсками. Он ласково лредставил меня и шутли­
во отрекомендовал «как марксиста». Директор перебросился со
мной несколькими словами, подмигнул Овидию и, хлопнув Под21

жигателя по плечу, быстро поднялся по лестнице. Спина его
мелькнула осанкой волжского грузчика. И вся свита потянулась
за ней. А у профессора долго не сходила с лица удовлетворен­
ная элегическая улыбка. Он заметно повеселел и говорил таин­
ственно; они, собственно, давно знают друг друга и встречались
в центре на специальных комиссиях; сегодня у них был длинный
разговор; Директор прекрасно ориентирован в вопросах местно­
го виноделия; в известных пределах, конечно... Профессор (под­
черкнул последние слова. Он жалеет, что прежде у них бывали
кое-какие разногласия...
Лицо профессора туманилось дымовой завесой. Я ее заметил
сразу; тут что-то есть, велосипедист заметно сбавил ход сегодня
у лестницы управления, шины слишком мягко и вяло шуршали
по гравию. Мне показалось даже, что никелированный руль
завилял из стороны в сторону. Профессор взял педали только
в вопросе о норд-остах. Здесь я заметил, как он стал обдувать
нас ветром быстрого хода, а Директор — почесывать пах, поддер­
гивая широкие брюки. Но и это показалось мне внушительным;
Директор на этих холмах стоял, как Наполеон под Аустер­
лицем.
Я вышел к виноградникам в самый кипящий жар, когда солн­
це слепило до черноты. Хорошо бы встретить здесь китайца
Жан-Суа, но я слышал, что он работает на другом участке. Он
караулит Магеллатову Корону — виноградные сады, искусно
посаженные в честь последнего императора на плоскости по­
катой горы. Там виноград поспевает ранее всех —синие, бе­
лые, розовые и дымчатые сорта Пино, созвездья букета шам­
панских бутылок. Они первые покатятся с каменных дорог к
прессам шампанского подвала. Фролов-Багреев, профессор хи­
мик и шампанист, приезжает на-днях из Краснодара. Директор
послал ему телеграмму; я сам читал ее у разговорчивого почта­
ря, похожего на станционного смотрителя.
Совхоз живет, как армия, переходящая в наступление. Ста­
рик Ведель не выходит из подвала до самого вечера. Я его ви­
дел несколько раз; он проходит по утрам из своего домика,
окруженного галлерейкой, ранее всех* Овидий уже свел с вино22

Уделом близкое знакомство и рассказывал о нем, полный обыч|ного восторга.
— Это замечательный тип демократа!—говорил он.— Вот
I пример истинного артистизма человека труда. А внешность! Он
I носит рабочую кепку с достоинством великой фамилии. Осанка
его напоминает старых охотников за сернами из Шварцвальда...
Овидий наговорил много и, конечно, не забыл упомянуть
о себе. Он бросил это вскользь, как всегда: в семье винодела
дамы говорили не только о вине...
— Вера Ивановна страшно мила! Она сконфузила меня до
красноты, говоря о сходстве с молодым Байроном...
Так, так! Мы приглашены все к Эдуарду Августовичу. К
моему удивлению, Поджигатель казался очень довольным.
Я знаю, что он чрезвычайно щепетилен в общении со старыми
специалистами.
У входа на боковую дорогу меня остановил часовой. Он ва­
лялся на камнях между виноградными кустами, читая потре­
панную книжку. Ружье его лежало здесь же.
— Стой! — крикнул он грубо, поднимаясь с земли.— Чего
тебе здесь нужно? Шляться на участке не полагается.
Промедленное замешательство.
— Как... шляться?—пробормотал
я, іизумляясь.— Вот у
меня пропуск. Пожалуйста! Здесь есть печать и подпись дирек­
тора Яшникова.
Я совал ему удостоверение под самый нос. «
— Ну, что? Видите: «Раз-ре-шается свободный проход по
всей территории совхоза и виноградникам...»
Часовой медлительно рассматривал бумажку. Он повернул ее
несколько раз во все стороны с настойчивостью упрямца, веря­
щего только самому себе. Его сожженное зноем лицо глянулэ
на меня старыми боевыми степями и пехотным полком. Такие па­
дучие глаза мне (приходилось видеть у конвоиров, принимавших
пленных офицеров и никогда не доводивших их до штаба диви­
зии, несмотря на самые суровые приказы.
Малый вертел пропуск с холодной насмешливостью.
— Н у ? — с п р о с и л я его,— Видите подпись Директора...

23

— Директор! Директор? — буркнул он, небрежно складывая
пропуск.— Чего он там написать может? Мы и без него все
это знаем. Им там легко любезности разводить. Сказано впол­
не категорически: родного отца к ягодам не подпускать. А ты
мне пропуск! Пущай Директор сам тогда за меня становится.
— Так как же быть... товарищ?

пяться. Но я упомянул несколько раз фамилию Директора и
намекнул на возможность между мной и им не только служеб­
ной близости. Это — совершенная глупость. Все переменилось
в мире. Имя Директора для караульщика — только упоминание
о той воле, за которой следят здесь тысячи глаз. Караульщик
был прав: нечего кичиться знакомством с Яшниковым,— он
сделал то, чего должна добиваться эта воля, он довел ее до
логического конца. Они всегда любезнее всех — директора и
полководцы, но поправка караульщика — это смысл револю­
ционной демократии. Караульщики и прочие парни в дырявых
пиджаках всегда вносят в жизнь и историю окончательные по­
правки. Так вода и ветер, помогая солнцу, быстро довершают
великие дела созидания и уничтожения. Они творят эти дела
коротко и беспощадно.

— Чего «товарищ»! Нечего нам тут разговоры разговари­
вать. Сюда — не /по ягоды приезжать. Тут народ с утра до ве­
чера спину гнет... Государственный интерес. А ты мне с про­
пуском! Теперь каждый сам должон сознание іиметь.
Он перекинул ружье за плечи, пыльные скулы его подергива­
лись, в глазах играла черная батрацкая непримиримость.
Я собрался уходить. Ничего не поделаешь, этот парень дове­
ряет только себе... Но его книжка... интересно, чем может он
заниматься, валяясь целый день на раскаленных плитках
камней?..
День кипел и сиял, как никелированный самовар, зелень ли­
стьев вздувалась синими пузырями ожогов. Сухая жажда валя­
лась на виноградниках, высунув каменный шершавый язык.
Я поднял с земли развихренную, выгоревшую от солнца
кипу страниц, прочитал заголовок... Вот оно что! Парень со­
всем не склонен заниматься беллетристикой.
— Что же, на агронома, стал-быть, прицеливаетесь ? — спро­
сил я, аккуратно складывая книжку и кладя ее обратно на кам­
ни.— Здорово!
— Там видно будет,— ответил он сухо.— А по виноградникам
ходить, товарищ, нечего. Можете после кому хотите жалиться.
— Ладно,— сказал я совсем дружелюбно.— Дело совсем не
в этом... Я не собираюсь никому жаловаться. До свиданья!
Я отправился домой. Парень проводил меня взглядом испод­
лобья, одергивая серый дырявый пиджак. Я оглянулся несколь­
ко раз: он стоял неподвижно, бритое, заросшее пыльной щети­
ной лицо его бугрилось куском черствой земли. Мне показалось,
что он хотел что-то крикнуть вслед. Быть может, мне нужно
было упомянуть в разговоре о Жан-Суа? Он тоже караульщик.
По этой профессиональной линии мои шансы могли бы под24

Жалко лишь одно: мне не удалось обойти весь участок. Се­
годня каменные его стены смотрят как раскаленные бастионы,
солнце палит из всех пушек, и черные ядра их носятся в глазах
назойливыми мухами. В тяжелом блистающем зное солнечные
красные лучи идут на приступ,— они давно раскрыты Тимиря­
зевым как творческие революционные армии,— ослепительный
натиск их развевает над полками облеченные в пламень трудо­
вые знамена. Это — великолепная музыка, это — чудодействен­
ный день!
Сегодня солнце
выстрелом.

салютовало

виноградникам сто и одним

6
...Утром, самой сладкой и мечтательной ранью я видел сон,
болезненный бред отрочества. Все еще спало, Поджигатель
свернулся лисьим клубком, постель Овидия была пуста. Проз­
рачная тишина. Я приподнял одеяло, чуть раздвинул тяжелые
веки: предо мной распахнулась комната, белые стены, как страны
великих пустынь... Я приоткрыл дневной мир, опустил глаза
вниз и тотчас захлопнул ресницы, остолбенев от изумления.
Женщина! Голая женщина! Она стоит прямо передо мной
бездной бесстыдства, приподняв полную белую ногу. Ослепи25

тельно черным хлыстом тело ее рассечено пополам. Тяжелая
нависшая (масса складок кидается на меня влажной мягкостью.
О, обвисшая материнская доброта готтентотки, курчавая зной­
ность Африки!
Жен...
— я осторожно высовываю угол сознания —
...щина...
— разнимаю один глаз —
и вижу:
Она висит надо мной, как бред детства, могучие бедра ее
едва не касаются моего лица, она поднимает ногу все выше и
выше — и вдруг выпрямляется, опуская руки.
Она! Она!
Она стоит босиком на полу, разложив «Правду», орган Цент­
рального комитета партии. На белом, невероятном в потрясаю­
щей реальности, полушарии ее туловища, над мышастой, закоп­
ченной подпалиной, запеклась огромной изюминой коричневая
родинка. В ней пшеничная сытость, благодушие, легкая грусть,
воля и спокойствие самоуверенной жизни.
Я поднимаю глаза выше. Женщина смотрит задумчиво, тя­
нется к свету... Но, боже мой, что это? На лице ее скромно
опущены золотые очки, щеки ее лезут лиловой щетиной...
Профессор ?!
\
Да, да, это — он. Но что он делает, что он делает? Он сжи­
мает мягкие, невороятные руки матроны, высоко поднимает
голову и марширует, пришептывая: «Раз-два, раз-два...»
— Спокойнее, спокойнее,— говорит он сам себе и выступает,
как римский солдат, гордо поворачиваясь по квадрату комна­
ты.— Больше дыхания! Раз-два, раз-два... Быстрее, быстрее,—
повторяет он и начинает резвиться: он носится по комнате,
как бес, он начинает даже напевать, подпрыгивая и хлопая себя
по мягким частям, он чуть ли не касается моего носа и проно­
сится вихрем.— Солнышко, солнышко,—напевает он бабьим
голосом,— выгляни в окошечко, ти-та-та, ти-та-та... Осторожнее,
осторожнее — это вредно для почек... Выше ногу, раз-два, раздва...—и он начинает плясать, потрясывая задницей, старый чорт,
26

Видали ли вы когда-нибудь что-либо подобное? Он перехо­
дит в исступление, он не удовлетворяется всем этим, сейчас он
пронесется коридором,— вихрь переходит в бурю. «Держись! —
говорю я себе.— Он опрокинет стол, он не остановится ни пе­
ред чем, такие способны на все, начитавшись Бальмонта». И
профессор кружится над моим носом, вытанцовывая голые
вальсы...
Все было тихо, все спали, никто ничего не видел. З а окном
прогудел гудок, и мы встали, как ни в чем не бывало. Практикан­
ты давно побежали вниз, к подвалам, профессор ушел по делам:
он уезжает сегодня в двенадцать часов.
— Очень жаль,— сказали мы с Поджигателем, здороваясь.—
Оставайтесь еще. Скоро сбор винограда, самое горячее время...
Куда вам спешить?
— Что вы, что вы! — профессор замахал руками.— Я не
один.— Он обворожительно-интимно рассказал о жене, изви­
нился:— Положение обязывает...— хотя он, конечно, напрочь,
но...— и он разводил руками.— Мы воспитаны совсем иначе...
Пока, пока! — кричал профессор, приветствуя нас поднятой ру­
кой и исчезая в дверях.
Он побежал хлопотать о вине, оно нужно ему для памяти.
Я видел из окна его торопливость: он бежал, как большой рас­
кормленный заяц.
Так. Он уехал в полдень, обвешанный рогожными кульками.
Мы встретились вместе только к вечеру, в столовой. Овидий
пришел туда раньше нас и ждал за столом, любезничая с прак­
тикантами. У него поразительная общительность и умение схо­
диться с людьми с первой же встречи.
Конечно, он сидит обнявшись со стриженым Сергиевским и
напевает ему свои обычные рассказы, которые я знаю достаточно
хорошо.
— Ба! — закричал он, бросаясь к нам:—куда вы испарились,
сонливые черти? Вы просыпаете лучшие дни и не знаете, что
творится на свете. Видали ли вы профессора? Он уехал — мы
сейчас провожали его на машину. Садитесь, садитесь,— я взял
для вас ужин и ожидаю вас целую вечность... Я соскучился и

27

ужасно рад вас видеть. Ей богу, я тосковал о вас всю ночь...
Я притащил вам замечательный арбуз.
Мы сели. Поджигатель серьезно поздоровался со студентами,
и принялся за суп. Овидий болтал нам всякий вздор; я заметил,
что он необычайно оживлен, галстук его сбился на бок, у него
вид гимназггста, выдержавшего экзамен. Зрачки его глаз разо­
шлись застывшим девическим испугом, темный блеск их напи­
тался ночными потемками. Да, я согласен с ним, что арбуз
действительно замечательный на вид.
— Где вы пропадали?— спросил его Поджигатель, хмурясь.
Он оглядел юношу как будто искоса, но меня не проведешь:
этот взгляд скользнул по лицу Овидия сухостью тревожных
материнских губ.— Рубашка ваша вываляна, точно вы сидели
в угольной яме!
'
— В самом деле?—Овидий весело рассказал нам о вино­
градной ночи. Он познакомился с китайцем, и они караулили
вместе у Магеллатовой Короны, за озером.— Вот они,— обра­
тился он к студентам,— знают этот участок: там лучшие шам­
панские сорта... Знать его — это очень важно для моей книги.
Его необходимо знать,— повторил он несколько раз, и сту­
денты сочувственно кивали головой. Китаец подарил ему заме­
чательный арбуз и рассказал много интересного.
Овидий сообщил нам, что его поражает серьезность, с какой
здесь относятся к вину, и необычайная преданность всех рабо­
чих виноградникам и виноделию. «Наша А брава» — произно­
сят здесь, и это звучит непередаваемой гордостью. Совхоз ви­
дывал виды. Удельное имение, коронованное орлами, оказалось
революционным гнездом, и лучшие его люди, ценившиеся на
вес золота, не пошли по стопам титулованных хозяев. Тут от­
гремели, прошли грозные дни, немало ночей простояло, застыв
у пулеметов, и легенды Абрау, перестав быть легендами на
карточках ресторанов, вдруг опахнули горы хаосом новых бурь...
— Да,— рассказывал нам Овидий,— китаец Жан-Суа знает
многое. Напрасно вы прячетесь под одеялом и просыпаете жизнь.
Я провел прекрасную ночь, и мы бродили по императорской ко­
роне, отпугивая медведей. Они приходят с гор и тревожат това..
28

рища Ван-си,
караульщика, имеющего, звание кандидата
окружного комитета партии... Да, да, не смейтесь! Медведи шля­
ются кругом, когда вы спите и видите дурацкие сны.
Он ловко перевел разговор и замял вопрос о перепачканной
сорочке, как истинный лирический поэт. Мы елиі арбуз вместе
со студентами и хвалили китайца. У сына великой желтой расы
опытный глаз: я давно не пробовал такой розовой влажности
и не ощущал такой блаженной усталости после ужина. Голые
упругие корки мы сложили рядом, друг с другом. Арбузный сок
стягивает щеки, делает их шершавыми. Я пошел мыться к озе­
ру, напевая про себя. Гудок давно прогудел, озеро чокалось с
небом.
Когда же мы получим следующий арбуз от китайца Ван-си?

Вода, ветер, солнце... Палящий жар уже устает, рабочие
лучи спускаются с гор на море* и красный сияющий садовник ми­
ра приникает лиіцом к зеленой, играющей студеными всплесками
прохладе. Семь часов вечера. Разве случайно то, что ©се укра­
шающее лик земли идет суровыми шагами и бренчит садовыми
ножницами?
Обрезанный весенний сад беден, нищ, вопиет нежностью и
жалостью, апрель смотрит сквозь бедность редких стволов пу­
стотой разгрома. Но садовник доволен, садовник не знает гу­
манности, он усмехается боязливой руке, опускающей ножницы.
Это дерево долго росло,— думает он:—слишком много цветов,
розовой нежной шелухи, аромата. Много птиц совьет здесь
гнезда, оно загремит песнями... «Дайте пилу»— говорит он, —
его нужно убрать. Я не люблю разрозненных мелких яблок с их
жалким кислым вкусом старины... Кроме того, оно затемняет
других».
И дерево падает, вздыхая старым помещичьим парком. Не
правда ли, что в пустом обрезанном саду имеется кое-какой ми­
ровой смысл? А в стальных ножницах, обагренных светлой
Душистой кровью, говорит жестокий закон совершенствования.

Не стоит ли помогать этой работе, вопреки соловьям, любящим
шорох запустении и гниющую сырость запрятанных дупел?
Песни птиц любят буйный рост: там смерть расправляется
с лишним. В этом большая правда, «о этого мало. «Этого ма­
ло,— думаю я.— Большие поэты творят вторую природу, они
расчищают заросли чувств и выбирают несколько почек, они
знают, что делают, свистя холодными ножницами разума...
Если это не так, то яблоки их кислы».
Семь часов вечера. Сумрак ласкает душу. Виноградные сады
остывают на каменных глетчерах, как на кафельных плитках
печей. Случайная звезда перебирает лучи.
Половина восьмого. Сверчки начинают «Дунайские волны»,
а суровый винодел и садовник Эдуард Ведель ожидает нас на
веранде. Мы ведь литераторы, и мы входим в дом, как сардин­
ские принцы. На Овидии прекрасная шелковая сорочка.
Винодел играет в шахматы на галлерейке, спящей, как ту­
склое ожерелье на шее пахучей и редкой старины. Он поднима­
ется из-за столика, усталость его нависших и гордых век вы­
прямляется, его широкие плечи садовника дышат на нас домаш­
ностью. Он произносит несколько хороших фраз, изобличающих
привычного хозяина. Он играл в шахматы с одним из старых
рабочих.
— Этот дом очень дряхл и назывался когда-то «Виллою
роз», здесь был великокняжеский охотничий домик, но все это
было давно... Сейчас, как видите, роз нет, многое стало иначе.
Да, были странные года, и бог знает, как все это сохранилось.
Он кіиівает головой, кутается .в пальто. До нас долетает
прохладный ветер музыки и шелестит в саду.
Знаем ли мы легенду об Абрау?.. Он записал ее много лет
назад, когда был молод. Он — один из пионеров края, Абрау
поднималось при нем, виноградники росли на его глазах, он пе­
режил второе сотворение мира и защищал подвалы с винтовкой
в руках... Чего только не было! А зеленые... Знаем ли мы Савгочука, Гиля, командира Савченко? Дача Хартамазиди, отряды
«Террор», «Гром и молния», побег всей тюрьмы из Новорос­
сийска... Чего и говорить! Было!
30

— Всего было,— машет рукой винный рабочий, с решимо­
стью выставляя в разговор бритую челюсть под черными, цвета
японского лака, глазами.— Тут зайчики в глазах играли, не
то что... Вы вот спросите, сколько раз Эдуарда Августовича
под расстрел водили? — он смотрит на нас победоносно.—Да,
шалишь, он, брат, у «ас не струсит... Ни бутылки! И кончено.
Офицеров одних в Абрау было... Чего уж и говорить! Герой!
Все это богатство в сохранности государству передали.
Он машет рукой, собирается уходить. Старики, видно, ча­
стенько просиживают часами за шахматами: бритый человек с
большим и впалым лицом Эразма Роттердамского уходит за­
просто, без суеты и неловкости прощания.
Ведель медленно курит и смотрит в ночь.
— Товарищ Ведель,— спрашивает его вдруг Поджигатель,—
а вы не в обиде на советскую власть? Я слышал, тут было мно­
жество директоров, они не всегда соответствовали назначению...
Да и вообще вино в наше время..,
И Поджигатель смотрит круглыми выпуклыми очками в
упор на винодела. Может быть, это бестактный вопрос? Не
хочет ли он внести сюда обстановку партийного комитета? Но
Поджигатель знает, что делает.
Винодел понимает жизнь, он сажал виноградники, он пони­
мает, что революции сродни садовые ножницы. Плохие дирек­
тора? Сколько угодно! Но Абрау... мог ли он когда-либо оста­
вить Абрау? Его приглашало итальянское правительство, он
мог бы /покинуть Россию, за этими стенами сидели белые гене­
ралы и ждали от него советов... Это уже старая история, но и
тогда он знал, что делать в таких случаях. Об этом хорошо
помнят партизаны, приезжавшие к нему ночью и получавшие
кое- какие сведения. Было дело... Он добродушно смеется. Его
имя знала хорошо аристократия. Эдуард Ведель! Мог ли оя
быть красным! «Но там осиное гнездо, в этом проклятом
Абрау. Зеленые хитры, как дьяволы: они знают все, и напрасно
офицеры переговариваются с телефонной по-французски... Дача
Хартамазиди парит в горах, офицеры отказываются ехать в
штаб Духонина, туда не заманишь колючим холодком шампан31

ского. Сколько было примеров!.. А эти ночи, черные, как на­
веденное дуло, лугливые, каік грянувший выстрел, и отчаянный,
страшный крик, раздирающий в кровь и клочья тишину, когда
волокут по лестнице красивого раздетого юнкера... Артиллерии!
Туда нужно пушек, побольше легких скорострельных пушек!
Нужно разбить с гор проклятую дачу, размести змеиное гнездо
и залить глотки красной черни купоросом... Абрау? Не кажется
ли вам подозрительным этот высокий суровый старик, слишком
гордо носящий голову? Он слишком якшается со своими подчи­
ненными, но впрочем... чорт его зкаеті..»
— Я расскажу тольке,— он выговаривает так именно: «тольке»,— один случай...
Эдуард Августович пускает клуб дыма.
Половина десятого. Мир распелся кругом и бредит мерцанья­
ми. Старый Ведель рассказывает нам разные случаи, и мы си­
дим, погруженные в тихую черную ночь. Веселые голоса распа­
хивают сад: кто-то идет и поднимается по лестнице. Овидий
вскакивает со стула и кидается навстречу.
— Вера Ивановна!—кричит он восторженно.— Мы вас
за-жда-лись! Я привел всех друзей. Посмотрите на них и ска­
жите, разве я не был прав?
— Мы так рады, мы так рады!

Глоток,—• больше употребляют люди мыслительного труда.
М-да-м... Рабочие пьют больше красные. У нас в Абрау, я это
замечал, преимущественно ценится каберне. М-да... Только не­
сколько глотков, и вы гарантированы от желудочных заболе­
ваний. Это — лечебное средство, его действие главным образом
физиологическое. З а ваше здоровье!
Поджигатель пьет старое вино, как уксус: он ничего не пони­
мает в букете, он полагает, что это дело не столь важно. Но
почему все же он относится с таким уважением к нашей беседе?
Он сидит молча и не роняет лишних слов. Не задумывается ли
, он над смыслом этих живых стаканчиков? В них десять лет
чудовищно быстрой жизни, В них спят неведомые силы, собран­
ные искусством поколений садовников и виноделов. В них коечто прибавлено' фронтовыми ночами.
Вера Ивановна сидит рядом с дочерью, обнявшись, совсем
как с подругой. Половина двенадцатого. Мы чокаемся в послед­
ний раз и уходим. Кругом попряталась ночь, поднялся легкий
ветер, и фонари раскачивают поющие кусты и ветки.
Вино создает добродетели, революции сродни садовники и
поэты,— соглашаетесь ли вы со мной, Неунывающий Друг?

«Вилла роз» пропадает, под звездами склонилась столовая,
Вера Ивановна смотрит сквозь седую жизнь темноглазым деви­
чеством, английским языком, маленькой хрупкостью восторжен­
ной матери; лампа в столовой старомодна, буфет стар и беден,
железная кроиать с чистой домашностью, как святость; Эдуард
Августович огромен, силен, к его морщинам плечо к плечу при­
жалась семья к смотрит любовно на нас блестящими глазами...
Бутылка рислинга. Конечно, мы не отказываемся. Стаканчики.
называемые в губерниях «лафитными», плещутся зеленоватым
«шестьдесят три», забегающим из горлышка и перегоняющим
короткое бульканье... Старое вино! Оно обжигает осенней све­
жестью, буйно благоухает пригорелым> обвяленным солнцем,
нервно дышит искусством тонкого замысла.
— Белые вина,— говорит винодел,

медленно

пережевывая

32
3

Сборник „Ровесники"

Повествование

§

четвертое

СТИХИИ ЗАЯВЛЯЮТ О СЕБЕ
„Со времени появления первых окрашенных
ягод ранних сортов и до начала сбора, на вино­
градниках никаких работ не производится, и они
только охраняются".
„Летом почти ежегодно бывают более или менее
сильные ливни, которые в течение короткого вре­
мени несут массу воды в овраги и речки. Изредка
бывает град..."
Жизнеописание „Абрау".
— Офицера — народ испорченный: они, как звери,
сами свою жизнь не щадили. Когда человек рабо­
чий, он работу любит — самого себя любит, семью
свою любит, весь народ бережет.
Заслуженный рабочий „Абрау" А. Н. Ф о к а с ь е в.

3
Зной висел в этих безмятежных днях, как синяя виноградная
кисть. Сегодня день еще ярче, каменные россыпи виноградников
обжигают листья, и воздух жужжит мириадами нагретых мух.
Это — послеобеденный сон лета. Дело уже почти сделано. Со­
зревающий покой клонится дубовой веткой, висящей, как плеть,
от тяжести желудей.
Покой и мир. Сладкий сок созревания,
чек. Бондарь Бекельман обложился сухими
ками. Рубанки» раскаленные добела, жарко
клепке, и молотки стучат, набивая обручи.
34

КатЯТбЯ* по каменным плитам, с них обивают фиолетовый вин,ный камень, их чистят, моют, обжигают пламенем закисшие,
трухлявые щербоватости, оглаживают стальными лезвиями,
прилаживают новые бока и днища, обтягивают полосами желе>а— и они выстраиваются одна возле другой, руки в бок, важ>но выпятив свои круглые десятки, двадцатки и сороковки ведер.
Покой и мир. Герб этих дней: резные дубовые листья с
нарою желудей и кабанья щетина старого мастера Бекельмана.
Он восстает из свежих толстозадых бочек, из кислой тишины
подвалов багровым лицом, колючими усами іи хриплым сме­
хом веселого трактирщика; он бродит весь день и пенится гру­
быми шутками, мокрый рот его дышит лиловым вином; из него
идут пузыри, натура его не терпит шпунта,— не мешало бы ему
прикрыть солдатские усы виноградным листом. Так поступают
с молодыми бочками, когда их распирает веселый дух вина: они
исходят и гудят пеной, и липкий мокрый лист служит им предо­
хранительным клапаном. Н о прочь с дороги, дубовые ветки и
кабаньи головы средневековья! Оловянные кружки давно ото­
шли в область сказок, нет трактиров, увенчанных «Тремя голу­
быми щуками», у тгалающет очагов не греются проезжие ландс­
кнехты в плащах. Не мешало бы быть поосторожнее старому
бондарю со своим языком, способным из топора сварить суп.
Все изменилось: старина разлетелась, как дым. Где вы увидите
подвалы, заплетенные мхом, с паучьими гнездами из плесени и
ядовитых грибов? Где вы увидите старые бутылки, покрытые
пушистой коркой, «асиженной столетней пылью, которую боят­
ся тронуть и хранят, как святыню? Где вы увидите мастеров,
горланящих песню и пьющих прямо под бочкой, увенчанной
лаврами? Не вам ли снятся они, бравый Бекельман, когда вы
проходите, насвистывая, руки в карманы?
Мох старины? Но виноделы смеются над такими дурацкими
вымыслами. Асфальт и цемент борются с сыростью, по рези­
новым шлангам бежит вода, смывающая плесень, серные газы
душат гниение, а электричество качает сквозняки, прогоняющие
старину, как призраки. Винные духи, где ваши романтические
плащи? Виноделы стали походить на аптекарей, в подвалах чи-

винная тяжесть бо­
коричневыми струж­
шаркают по ровной
Старые бочки гулко

35

ШШ

стота больницы, вино рождается на стерилизованных просты­
нях. Бочки лежат одна на другой,— это дортуары веселых здо­
ровых детей,— они вымыты содой, ощупаны искусными лекаря­
ми, в них спит, живет и играет детство листьев, света и воды,
в них зреют мудрость и зло, страсть и забвенье, счастье и от­
чаянье, бунт и распад. Только один Бекельман — как гравюра
на дереве. Он горланит песни цеховой дружбы, он целует всех
прямо в губы и хлопает по плечу.
— Я старый слу-жи-вец! — подмигивает он Овидию.— Хе...
Старый ка-дет... А ? Кто сказал, что Бекельман ставит плохие
бочки? Хе-хе... Бекельман умеет работать. Ему не нужны день­
ги, он не есть жадный... Что ему нужно? — хрипит старый бон­
дарь.— Хе-хе... Только спокой. Поработать, рыбку половить —
и ладно. У него не лопаются глаза на чужое добро... Что гово­
рил ему Директор? Хо! Он не боится никого. У него кроме вось­
ми деток нет ничего,— зачем ему деньги? Он мастер, он знаме­
нитость там, где бродит вино...
Он смеется, выкатывая глаза, и гордо идет в бондарную. Это
может плохо кончиться: нам рассказывали а нескольких преду­
преждениях. Правда, он замечательный мастЦ), бочки его знают
Массандра, Дербент, Кахетия, но все же это веселье не приведет
к добру... Овидий напрасно передает Веделю свои соображения
о бондаре. Я знаю все его мысли: это романтический вздор,
вредный для производства, и я не сомневаюсь, что винодел вы­
слушивает его только из любезности. Что может думать
Овидий?
— Демократия — краснорожа, как солнце. Она палит добро­
душной дружбой, целуется и поет на улицах. В ней, в грубо­
ватом пожатии ее руки — спасение мира. Мы задыхаемся от
холода,— говорит Овидий,— и Бекельманы греют нас душевным
гостеприимством, они приносят свой теплый дом на улицы, они
отапливают вселенную...
Это — все в его подлинном стиле. Ну, а дальше?.. Конечно,
у Овидия хватит и на продолжение.
— Революция,— бросает он слова на ветер,— неужели рево­
люция, созданная руками Бекельманов, не получила прав разре36

шить им быть самими собой, свистать песни и попивать виінцо
за веселой работой? Старина Бекельман! Седоусый друг! Ты
орешь «а собраниях, душа у тебя проста, как ветер, руки твои
покрыты рубцами,' ты выносишь все горести из бедного дома и
хохочешь над мальчишками, поучающими тебя из комсомольских
книжек... «Щенки! — кричишь ты добродушно.— Поживите с
мое! Для вас стал плох Бекельман, выпивший по случаю работы?
С каких это пор детки стали делать мне замечания? Хо-хо! —
орешь ты на всю улицу.— Я, правда, выпил, но много ли у вас
убавилось? Плохи ли стали бочки старого мастера? И почему
Директор улыбается, подписывая мне выговоры? Деточки, не­
ужто винцо мы делаем только для званых обедов?»
Это — вредная ерунда, интеллигентщина, милый Овидий!
Производство не терпит индивидуализма, и дело вовсе не в
красной роже, сияющей солнцем. Вы не правы, хотя я велико­
лепно понимаю, что вы хотели сказать. И правы ли вы, что мы
задыхаемся от холода? Не ищите тепла, дружбы, уюта так, как
их искали столетиями,— их нет во всем том, что не слилось
в поток мирового смысла. Мне говорят: не стало дружбы, нет
гостеприимных рук, нет бескорыстных глаз, отданных одному.
Очень хорошо,— отвечаю я.— Порошинки собраны в мировой
заряд, он вспыхнул планетным пламенем, мечта обуяла всю
жизнь, дружба соединяет народы, смысл стал красотой, уют от­
дан улицам, полям, корпусам фабрик и плотинам, замыкающим
реки. Пора сделать уютным весь мир, украсить его, как огромный
освещенный дом, пусть люди поживут в нем полным хозяином.
Я думаю, что человек предназначен именно для этого. Народы
будут запросто приезжать в гости друг к другу, на такой вече­
ринке будет поинтереснее, чем в двух комнатах Ивана Иваныча,
с раскрашенным граммофоном в углу. Какие встречи, какие
знакомства! Какое веселье! Кто может сейчас веселиться вдвоем
и ждать, чтобы мгновение остановилось? Чепуха. Может быть
рано говорить вам все это, Овидий?
Нет, время пришло говорить о красоте смысла. Вы сказали
о холоде, о сумрачности лиц, о редком смехе... Дорогой! Негр
на московском бульваре — это океан огромной любви, это песня
37

\

мировой нежности, это истомившиеся уста миллионов, протяну­
тые через континенты, это величавая дружба,— надо уметь толь­
ко это почувствовать. Вместо маленького рябого сердца Марьи
Ивановны послушайте запыхавшееся, идущее в бой сердце чело­
вечества. Страстные глаза мира полны гнева, восторга, упоения
и участия...
Я знаю, что ответит на это Овидий: он безнадежен и доволен
собой.
— Ужасный эгоизм! — вспыхивает он сразу.— Я считаю.
что абстрактные люди — преступники. Они успели согнать с
жизни ее самые простые улыбки. Для меня пушкинская няня до­
роже ваших несуществующих уютов. Бекельман — красный день
пролетариата. Я люблю людей, а не идеи о них.
•— Ну, и отлично! Разговор окончен.
Покой и мир вокруг. Каждый из нас бредет по своим делам.
Каждый из нас имеет здесь своих друзей.

9
Когда мне становится скучно и голова начинает кружиться
от жарких деревьев, я спускаюсь с горы и ищу кочегара подва­
ла столовых вин Придачина. Он неизменно сидит у дверей ко­
чегарки, заложив ногу на ногу, и, как крот, смотрит на солнце.
Двери его владений раскрыты настежь, окна кочегарки слепы
от полдня, в ее сумраке спотыкаются лучи и реют столбами све­
товой пыли. Оранжевые мазутные бреды стекол переливаются
всеми оттенками спектра: в кочегарке мутно, она перемазана
маслом, она шипит и топится в серой золе, как мертвый товар­
ный паровоз, лишенный бега и мелькания полевых цветов.
Пркдачин сидит на дубовом обрубке и смотрит в мир един­
ственным глазом; он довольно и хитро копошится своим бель­
мом под кожаной фуражкой и курит, насыпая табачную крупу в
длинные колпачки из газетной бумаги. Покой и мир разлиты в
его существе. Котлы подмигивают ему из медных старинных оку­
ляров, старчески дрожа черными стрелками... Шесть атмосфер.
Это очень немного, но вполне хватает, чтобы парить старые
38

бочки и выполнять кое-какие работы несущественного значения.
Три раза в день он открывает пар и командует гудком. Жен­
щины тогда будят сонных мужей, и прекращаются всякие сны.
В час дня кочегар поднимается, как метр-д-отель, и вежливо при­
глашает к обеду. Ровно в пять он закрывает подвал и останав­
ливает человеческие руки. Тогда снимаются фартуки, а Эдуард
Ведель медленно спускается к дороге, ведущей к «Вилле роз».
Это очень внушительно: винодел идет, как сам Ной, под серой
демократической кепкой. День закончен, можно поужинать в
столовой за тридцать пять копеек, посидеть у кооператива и по­
судачить о разных делах. Кочегар проходит к себе в казарму на
«Птичий участок», важный, как неразрешенная загадка. Иногда
его можно видеть в лавке: он покупает всякую ерунду. Я встре­
чал его и в клубе, где раз в неделю показывают фильмы о вели­
ких страстях.
— Что это за чудак?—спрашивал меня не один раз Ови­
дий.— Не знаете ли вы, почему он надут, как петух? Он носит
свою особу и огромный нос, точно важный пэр—меховую ман­
тию. А его борода! Это напоминает гнома, раскачивающего фо­
нарик... Занятый субъект! Вообще здесь все преисполнены
важности. Чорт его знает что! Я заметил, что он всегда один...
В самом деле, он никогда не скучает в собственном обществе
и нисколько не похож на веселого Бекельмана. Но я полюбил
посещения кочегарки, хотя мне не удалось выудить там ни од­
ного лишнего слова. Очевидно, Прида-чин занимается филосо­
фией и тайно пишет какой-нибудь труд о смысле человеческого
счастья. Может быть, это и так: сейчас можно ожидать чего
угодно, а сидеть целыми днями у горячих котлов и улыбаться—
что-нибудь да значит.
— Так...— говорю я, усаживаясь на табурет.— Скоро поспеет
виноград. Я думаю, что это прибавит вам работы. Не хотите ли
закурить? Это — кавказские папиросы. Берите, берите... Я дол­
жен извиниться: они немного затхлы и неприятны на вкус.
Я начинаю болтать о всяких пустяках. Не находит ли кочегар,
что скучно жить одному в сорок лет и что гораздо лучше иметь
жену и гулять с ней под ручку?
39

— Вы подумайте,— говорю я, закидывая в муть кочегарки
блестящую удочку,— как было бы это хорошо!
Я рисую перед ним блестящую картину довольства и радости,
но кочегар смеется и качает головой.
— Нет!—восклицает он.— Н-нет... Дай еще закурить.
Когда он смеется, из черной пакли его бороды смотрит бес.
У него редкие зубы, похожие на кабаньи клыки.
Он смотрит на меня подозрительно: бес делает какие-то тай­
ные знаки. Придачин довольно сосет папиросу и мусолит ее
красными толстыми губами. Его нелегко вывести на чистую воду.
Я спрашиваю совершенно равнодушно:
— Довольны ли вы своей жизнью? Не скучно ли вам? Есть
ли у вас друзья и знакомые? Скажите, по крайней мере, как ва­
ше имя и отчество? Мне нужно все это знать: я хочу записать
ваши слова... Видите,— я вынимаю записную книжку,— я беру
карандаш. Я буду слушать вас очень внимательно...
Я сделал все, чтобы возбудить в кочегаре тщеславие. Я гово­
рил о газетах, о (прекрасной фотографии, отпечатанной посреди­
не текста, о тысячах читателей, я тонко намекал на возможность
славы. А что скажут в Абрау? В читальне под деревьями пар­
ка, где на столах мерцают журналы и газетные полосы... Как
будут шептаться! Что будут говорить! Не правда ли, об этом
стоит задуматься?
— Н-иет! Н-нет!—смеялся от души кочегар.— Я тебя знаю:
ты такой. Ты скажи сам, как меня зовут, догадайся.
Он хитро подмигивал бельмом. Таинственность была его капи­
талом, я это отлично видел. Он чрезвычайно доволен. Я вижу,
что он считает вполне понятным, что им интересуется вся страна.
Он поднимается с обрубка и ходит передо мной, распушившись
важным индюком. Башмаки его дырявы и стоптаны, шнурки на
них отсутствуют, штаны его поражают, как перепутанные стро­
пила строящегося здания: это загадочная система заплат, обли­
чающая смелость одинокого мужского творчества. Боже, что это
за штаны! Это — безумие портновской иглы и вдохновение ма­
стера, гордо пренебрегшего старыми приемами. Кусок мешоч­
ной ткани пересекает их сзади, как запасная ферма моста, под40

держивающая весь замысел сложной конструкции. Он пренебрег
всем, и любая женщина отступила бы перед хаосом этих зап­
лат, громоздящихся, как горы Кавказа. Каждый день он кладет
новый смелый мазок. Он доволен собой и не заботится о мнении
других. Быть может, я думаю, что его котлы — простая штука?
Один из них в действии. Он подходит к нему, как батрак к без­
молвному родному быку, и я вижу, что он хочет поразить меня
фамильярностью обращения с этими сложными вещами, о кото­
рых гласят инструкции надзора на стене кочегарки. Там гово­
рится очень много, пункты инструкции жестоки, они говорят о
страшной силе пара и стали; надо держать ухо востро: один
промах — и правила безопасности полетят в бездну, к дьяволу,
чудовищным взрывом несчастья. Придачин открывает выпуклую
дверцу топки и «пылает в раскаленных сме-рчах гудящею
ада.
День сразу темнеет за пыльными окнами, электрическая лам­
почка наверху еле светит желтым зрачком. Дверца хлопает, он
берется за кран водоизмерителя, поворачивает рукоять...
Оглушительным вскриком, визгом и свистом взлетает пар.
Котел прыгает вверх жужжащим воем и уносится в белых ту­
чах. Пшшш-жжик!..— выключает он рукоять, и пар крутится в
воздухе, рассеянно оглядываясь на черный котел, и краны кло­
кочут брызгами.
;
— Ви-дал? — говорит кочегар и поворачивает торжествующе
огромный нос в синих угрях.
Я сижу совсем уничтоженный. Это действительно сильно.
Вж-ж-ж-шшш-жик! — прыгает опять котел, и вулкан бешенства
закрывает кочегара, стоящего в преисподних клубах с торжеством
дьявола.
— Это еще полдавления! — говорит он довольно, закрывая
краны, и мы сидим, опять мирно беседуя.
Время бежит незаметно, обгоняя солнце.
— ...Александр. Вас зовут Александр Яковлевич! — говорю
я.— Александр — величественное имя... Яковлевич — это по­
правка вашего батрачества, смягчение холодной классичности
первого имени задушевностью народности... Александр Яковле­
вич, правильно?

— Н-нет! Н-нет! — прыгает восторг кочегара.— Н-нет!
— Нет? Сейчас... Вас зовут... Сейчас, сейчас... Вас зовут
Владимир Кузьмич. Нет — Михаил Иванович... Михаил —
разящее имя, меч, поднятый над головой, жестокость во имя
истины.
і
,
— Н-нет! — гордо бросает Придании.
— Петр! Петр! — кричу я.— Вы не отвертелись! Именно
Петр — строитель, кузнец, плотник... Вас зовут Петром Алек­
сандровичем. Вы труженик в заплатах. Александр — наполняет
вас эпосом, дает вам героический щит, поднимает вас, как ста­
тую... Неужели нет? Я придаю такое значение именам... Ну, хо~
рошо> вас зовут Георгий Владимирович.
— Н-нет! — окончательно добивает меня кочегар.— Ни-чего
ты не зна-ешь. Дай закурить, тогда скажу.
— Пожалуйста* пожалуйста!
— Меня прозывают...— довольно растягивает время кочегар,
закуривая.— Ну, как ты думал? Ты только ничего не записы­
вай, а то не скажу... Иль-я Пав-лов При-да-чин. Понятно?
Илья Павлович. Бог ты мой! Пожалуй, это самое подходящее,
об этом нужно будет подумать... Илья. Кто был Ильей? Илья
Мечников, Илья-громовержец... «Илья» приставлен к имени че­
ловека, претворившего мир в бурю и все бури—в дело. Это—
хорошее имя, оно просто, как добрый кусок дерева в руках ма­
стера, но ведь и дерево может дать буйный огонь. Это — верное,
не обманывающее имя: оно мудро и народно, но и жестоко и
справедливо. Оно грохочет громом и проливает светлозеленый
дождь. Илья. Это имя пригрето на завалинке человечества солн­
цем мудрого опыта. Но Павел? Что я могу сказать о Павле? Я
не вполне осознал и уловил запах звуков этого имени. Имена,
как цветы — это запахи характеров и смысла людей, они — как
заглавия книг. Они не случайны, уверяю вас!
Илья Павлович Придачин — звучит очень солидно,— не пото­
му ли кочегар носит заплатанные штаны с таким доволь­
ством и гордостью? Доволен ли он своим положением? Об этом
мы говорили не раз. Он вылез на обрубок дерева у дверей коче­
гарки из темной оттаявшей земли и прошлого мрака, он обогре42

вает себя, как весенний крот, и купается в лучах солнца. Сорок
лет жизни: он никогда не имел кровати и никогда не получил
ни одного письма. Ни одного письма в жизни — мне становится
жутко... Ни одного! Годы уже в прошлом, они разрыты малень­
кими когтистыми лапами и темнеют сырой могилой,— он смот­
рит вверх слепыми глазами: разве не пахнет воздух, слетающий
с подсохших листьев, фиалковым корнем? Он один в мире. Лучи
трезвонят в окна кочегарки. Может быть, он до сих пор лежит
между колен забитой жизнью батрачки, выброшенный судорога­
ми к свету и обтертый навозным подолом, в соломе коровьего
сарая, сорок лет тому назад?
— Жить можно,— говорит он важно и торжественно.— Пло­
ховаты харчи, но мне хватает. В казарме спокой, у каждого кой­
ка и матрац — не то, что раньше. Службу, например, взять:
полное уважение...
Котлы — тонкая штука, но для него сущая ерунда.
Он дожидался этого места сорок лет. Ему весело. Не всякий
раскусит его положение, и он не будет кричать и бить себя ку­
лаками в грудь, как мастер Бекельман.
— Ты меня не проведешь,— говорит он.— Чего ты там за­
писываешь?— Он доволен жизнью и не желает соваться в га­
зетные листы.— Ты такой...— говорит он.— Я тебя знаю. Я и
сам читаю газетку, как там международная агитация идет,—
он грозит пальцем и подмигивает.— Нечего заниматься пустя­
ками! Есть дела поважнее его.
Покой и мир. С важностью вытаскивает он часы, завернутые
в тряпку, встает.
— Шанкер на семи камнях! — говорит он о часах гордо и
медленно.
Он идет за котел, берется за проволоку. Необычайное до­
вольство и торжество разлиты на его лице. Он смотрит на ци­
ферблат, тянет проволоку вниз и долго и торжественно стоит,
маленький, в серых масляных лохмотьях, когда наверху, в ог­
ромном сияющем мире, уходящем ко всем странам, над красной
высокой черепицей цветет трепещущее облако пара, гудит, сви­
стит заунывным звоном и бежит по горам и виноградникам мед43

В зное есть величайшая скука, время накаливания тяготит, как
ным'И вещими звуками, чтобы неожиданно и недоуменно обо­
рваться и стихнуть.
— Видал? — говорит он. — Это тонкая штука.
— Да, да,— повторяю я.— Лично я не способен на это.
Мы расстаемся. Он идет обедать, надутый, как петух, а я ищу
своих друзей. Я доволен, я счастлив, я так рад, что попал в эти
места.
і
— Что у вас сегодня такой странный вид? — спрашивает ме­
ня Поджигатель, беседующий с Директором,— Может быть, вы
нездоровы?
/
— Нет, все идет хорошо... Здравствуй, Директор!
Мы идем обедать. Овидий и Поджигатель рассказывают мне
последнюю новость: приехал художник из Ленинграда, известное
имя, вместе с ним девушка, его сестра. Овидий находит ее чрез­
вычайно милой. Я молчу.
— Что случилось с вами?—тормошит меня поэт.— Что вы
молчите?
Что случилось со мной? Ничего особенного. Просто я заду
мался над некоторыми вещами, а Эдуард Августович угостил
меня в лаборатории стаканчиком старого каберне.

10
Солнце сошло с ума, и все перевернулось.
Поджигатель целыми днями сидит в рабочкоме, ходит с Ди­
ректором и выступает на собраниях. Нас двое: Овидий и я,—•
мы решили дать себе отдых. Все равно, вечером мы услышим все
новости и узнаем, как идет мировое сражение. Совхоз живет, как
виноградный лист, он шелестит под звездными ночами, набирает
сил, днем он ослепительно-спокойно отдает себя жару и солнцу.
Дни созревания: они накалены, как белый кусок железа в по­
лутемной кузнице. Дни сияют, черный взлетающий молот кует
их с утра до вечера, я вижу его ровные удары, и в глазах и в
сердце полыхают закопченные, темные молотки. Я с трудом персношу этот зной. Камни дуреют от блеска, кусты винограда ки­
пят зеленою пеной, мутное озеро шипит в каменных берегах.
44

ожидание боя.
Сорок градусов. День нестерпим. Графин в столовой блестит,
как безумие космоса, фикусы на столах убивают буднями. Когда
же цикады начнут итальянское каприччио? Мне вспоминается
степь, станция Алтата, вагоны, сухие, как спичечные коробки,
рыжая копоть паровоза и босые ноги пехоты, обжигаемые
пылью. Дохлый верблюд валяется у пыльных акаций. «Воды,
воды!» — кричат горячие рельсы и шпалы, закапанные мазутом.
Какая скука ожидания! Дальше, дальше... Последняя станция,
взорванная позавчера, пустые дома и солоноватый воздух, ки­
шащий зелеными мухами. Конец света: рельсы разобраны, ко­
мендант в матросской фуфайке обвешан бомбами, у него только
пятнадцать красноармейцев, они валяются у изгороди, два пу­
лемета торчат на крыше, сломанная водокачка висит в палящем
солнце.. Паровоз уходит обратно. Седой, как луінь, машинист
дает полный пар. Покачиваясь и неистово крутя шатунами, раз­
вевается паровоз и головешкой пропадает в степи. Вагоны стоят,
от них пахнет купоросом, лошади ударяют копытами в деревян­
ную обшивку. Сорок градусов.
— Идиотство! — бормочет командир, огромный полковник, с
приставкою «бывший», в широченной гимнастерке без пояса,
звякая шпорами.— Товарищ комиссар, имейте в виду, я не от­
вечаю за приказы штаба дивизии. Полевые гаубицы — есть по­
левые гаубицы. У противника превосходная кавалерия. Комен­
дант располагает лишь двумя люисами, связи нет никакой... Про­
шу вас собрать дивизион и объяснить положение красноармейцам*
Боже, какая жара! Мухи жужжат сумасшествием, вся станция
завалена внутренностями животных: части били и свежевали
скот прямо на путях, все колодцы завалены падалью. Комендант
в этом пекле вторую неделю, он обречен, связь случайна, провода
разрушаются ежечасно... Он равнодушно отдает распоряжения,
пушки wc грохотом скатывают на перрон. Смертники — лихие
бойцы, ухарски обнявшись, гуляют по станции. На них чертов­
ские засаленные шлемы с красными звездами. Я запомнил одного
франта: папаха шире плеч, перетянутая красной лентой, свисала
45

.-•

живым черным бараном, соломенные кудри на лбу его пылились
мириадами гнид. Он ходил с гармошкой и снисходительно по­
сматривал на желтые ремни, свежие гимнастерки и хрустящие
английские седла... Орудия слаженно гремели с платформ, ору­
дийные начальники при шашках и кобурах бряцали железными
шпорами. Парень насмешливо трогал меха. Он смотрел на ловко
подпоясанную регулярную часть, как ленивый философ на свет­
скую женщину, сверкающую обаянием.
— Эй, кобылка! — крикнул ему артиллерист второй батареи,
усатый щеголь и весельчак из Самары.— Котелок потерял! Дер­
жи штаны шире — кашей угощу. Ишь, расслюнявился, сытый
чорт!
Парень нехотя останавливается; он равнодушно перебирает
лады и зевает огромной степной скукой: ему лень отвечать, лень
дожидаться смерти. «Ужасы войны — это развлечение,— гово­
рит его насмешливое спокойствие.— Ожидание неизбежного ви­
сит, как зной, скука и пыль,— это и есть ужас». Ему лень под­
тянуть штаны, прореха их расстегнута, а ему наплевать. Дни идут
здесь невыносимо медленно, пехоте лень колотить вшей, все
спят. Чем хуже и безнадежней, тем ленивее поднимается рука,
тем слаще слушать ночную опасность, бродящую у заборов ду­
лом лихой казачьей винтовки.
В войне побеждает тот, кто находит мужество проснуться во­
время, застегнуть брюки, вычистить сапоги. Армии разлагаются
от праздности, тоски ожидания, от предсмертной спячки. Но
этот зной! Он жужжит, как далекая станция, и наводит на воепоминания. Папаха и лента... Где-то его лихие крестьянские куд­
ри? Потерять чувство страха, спать под пулями — значит погиб­
нуть. Казаки рубили таких храбрецов (полупрезрительно. Я ду­
маю, что парень не избежал такой участи. Его вели к забору,
щелкая затворами, а он зевал и почесывался, не произнося ни
одного слова. Огромная голова его ткнулась в землю равнодуш­
но,— в ней было порядочно крестьянского фатализма и солдат­
ских вшей.
Я вижу, что Овидий с трудом переносит подобные дни. Он
перестал бриться, несколько дней мы не получаем арбузов от
46

его друга китайца Жан-Суа, сорочки Лирика больше не пора­
жают свежестью. Даже Поджигатель сделал ему замечание: он
попрежнему печется о мальчике и заботится о его галстуках,
как влюбленная жена. Это потешно. Пара довольно курьезна.
Наш разрушитель имеет вид санкюлота, хотя бреется аккуратно
через каждые два дня. Впрочем, есть еще одна странность: он
обращается с книгами необыкновенно осторожно и не терпит
пятен на страницах, загнутых углов и помятых обложек. Педан­
тизм его в этом отношении неиссякаем. В бедной каморке, за­
валенной газетами, я видывал редкие экземпляры в прекрасных
переплетах. «Золотой осел», Жан-Жак Руссо, несколько томиков
Шекспира и стихи Верхарна — это что-нибудь да значит. Книж­
ная полка — единственное богатство Поджигателя, и не какаянибудь, а шведско-американская, из красного дерева. Двести
пятьдесят рублей! Она стоит, как белая ворона, и блещет тисне­
ными корешками и чистыми стеклами. Это случайная покупка.
Он написал брошюру о китайских событиях, он оправдывает
полку успехами на Востоке и позволяет себе роскошь чуть про­
двинуться в область культурного стиля. Быть может, китайский
пролетариат подтолкнет его на дальнейшее. Нельзя же спать,
в самом деле, на какой-то геометрической загадке из железных
ржавых прутьев, доставшихся ему с жилищным ордером из МК.
Но Овидий... Его (поведение /наводит на размышления. Вряд
ли он сумел бы выдержать пехотную скуку обреченной станции.
Он перестал ухаживать за собой в дни ужасного зноя и предпо­
читает валяться на кровати, с книгами из местной библиотеки.
Он дошел до ерунды и читает роман весом в десять фунтов,
какукхго безнадежную хронику с фотографиями влюбленного в
себя и безвкусного автора. Это уже последнее, тут недалеко до
парня с расстегнутой прорехой,—я боюсь что Лирик ожидает от
жизни только бенгальских огней и может дойти до ленивой
храбрости.
— Боже мой! Как насобачились писать!—вздыхает он, во­
рочая пружины кровати.—Вы подумайте, я прочитал только
сто страниц. Неужели не будет дождя? Я задыхаюсь в этом
пекле, мне надоело все, и я не могу больше шляться по виноград47

никам! Почему уехал художник? Он появился как сон, сестра
его опахнула нас лесной прохладой, она прозвучала как влажный
колокольчик... Ее зовут Люся, вы подумайте: Люся! Они по­
ехали за вещами в Новороссийск и исчезли, как и всё в жизни.
Ах,— он страдал, словно от зубной боли и читал роман, забывав
о деле,— ах, они не вернутся! Мы погибнем от скуки.
Он перестал ходить в «Виллу роз» и записывать изящные
новеллы старого Веделя. Он не восхищался более вином и его
тайнами. Зной перевернул всё, шум жизни был неуловим, и но­
чи не приносили ему никакой прохлады.

11
Директор вывесил приказ на дверях управления, категоричный
и отрывистый, как манифест военного времени. Сбор винограда
начнется через несколько дней. Всякие отпуска прекращены.
Заведующий шампанским производством, профессор А. М Фролов-Багреев, прибыл я вступил в исполнение своих служебных
обязанностей. Секретарем управления совхоза назначается тов.
Д. Петухов.
Это тонкая штука — создавать вино. Я вижу Директора по­
всюду. Он ругается с технической частью и шоферами; камен­
щиков нужно бросить на ремонт дорог, автомашины должны
быть готовы для сбора; он собирается заменить подводы и рес­
сорные линейки механической силой; он громит кооперацию за
хвосты у лавки и столовой и пускает в ход словарь Даля, це­
ликом, прибавляя к нему новые словообразования. Солнце под­
нимается рано, заседания идут непрерывно, Директор устраивает
их на ходу, пробегая по каменным лестницам с горы на гору. Он
хватает свои дела прямо за шиворот, свита еле поспевает за гру­
бияном, высунув языки. На нем ночная сорочка, ворот ее рас­
стегнут.
— А-а-а!..— кричит он, увидев кооператоров.— Вот вы где,
голубчики! — и он осаживает бег, громоздясь шестипудовым
гневом и тяжестью степных мускулов. В карих глазах его полы­
хает украинская ночь.—Здравствуйте!..—и он закладывает кула-

48

ки в бока, окидывая снисходительно приближающихся молодых
людей молчаливой паузой.— Как пожи-ва-ете? Как выспались?..
Ну, вот что, друзья мои... Прекратить!—вдруг кричит он. на­
ливаясь багровой краской.— Слышите? Прек-ра-тить! Я тебя,
Бронштейн, за решотку посажу. Я тебя предупреждал бросить
эту лавочку. Т ы что, на Дирек-то-ра пошел? Бар-дак у меня
под видом кооперации устраиваешь? Это кто тебе арбузы по
руб-лю продавать позволил? Контрреволюцию среди рабочих
разводить, а?! Разгоню всех! Камня на камне от вашего рун­
дука не оставлю!.. Ч-что? Церабкооп установил? Да я вас
всех...
Он ударяет по молодым людям волжской баржей, бросает их
вниз, топчет своей волей и топит в истории.
— В последний раз! — дышит он тяжело.— Ты, Бронштейн,
имей это в виду...
Свита раздумчиво и деликатно смотрит в сторону виноград­
ников.
Директор еще бушует, но все медленнее, медленнее. Его гнев
постепенно стихает.
— Смотрите, не подкачайте с питанием,— беседует уже с
отдышкой Директор,— бросьте эту автономию. Кооперация —
не для наживы. Продавать — пятнадцать копеек арбуз на круг.
Никаких надбавок! Распоряжение Директора — и кончено.
Он зевает, смотрит вверх, поддергивает брюки. Картузик его
глядит насмешливо. Мгновение — и он, и свита, и кооперация
катятся по лестнице. Бронштейн хохочет и, разводя руками,
жужжит на ухо Директору. Он тонок, как библейская лоза,
туркестанская тюбетейка придает ему шутовской вид.
— Нет, вы подумайте,— говорит он, подделывая голос под
жаргон,— что вы только говорите, Директор!.. Разве государство
не может сделать верного дела? Ва! Это я гарантирую. Даю
честное слово!
Директорский голос скатывается вниз. По лестнице медленно
поднимается Эдуард Августович, величественно передыхая на
площадках.
— Яшник! Ах, этот ЯпіникІ — качает он головой, подсмеи4

Сборник „Ровесники"

49

*

ваясь.— Чудак! Вот чудак! Вы знаете,— он тяжело дышит,—
они сходят с ума со своими планами... Да.
Мы закуриваем.
Планы... Ведель не научился их составлять за сорок пять
лет. Он, очевидно, забыл свои записные книжки...
ѵ — Вы знаете,— говорит он, останавливаясь,— мне припоми­
нается один год. Управляющий тоже составил планы: все было
очень хорошо, мы приготовились к виноделию, процент сахари­
стости был достаточен. Хе-хе...— смеется он.—- Подул ветер —
и все планы остались на бумаге. Тольке один дождь и немного
града... Когда идет брожение, імы привыкли смотреть на тер­
мометр: эхо очень важно. Нужно быть аккуратным, молодое
вино легко простуживается: небольшой северный ветер — и надо
закрывать двери. Подвал — это как инкубатор для цыплят. Мо­
жно погубить хорошее вино. Я боюсь, как бы не повторилась
такая история... Но этот веселый Яшник! Ах, добродушный чу­
дак!
Он качает головой и смеется от души, чуть горбясь и клонясь
седой головой в кепке. Куда направлюсь я? Быть может, я от­
правлюсь с ним в подвал? Он с удовольствием покажет мне прес­
совое отделение... Подготовка к виноделию идет, но он сомне­
вается в приказе Директора. Никто не может отвечать за небо,
в этом районе солнце и дождь чрезвычайно капризны. Он го*.
ворит о знаменитом норд-осте.
— Он вовсе не таік страшен, как вода,— говорит винодел,—
это наш дезинфектор. Хе-хе,— подсмеивается он,— этот ветер
устраивает славные штуки...
Знаю ли я, что он срывает со всех якорей морские пароходы
и прекращает уличное движение в городе? Правда, здесь он не­
сколько слабее, но осенью озеро штормует, как океан, и ему труд­
но сидеть в подвале, слушая мелкий дождь и грохот волн, пле­
щущих за горами. Осенние дни темны, всё спит глубоким сном,
и ни один поэт не является сюда за грязью на сапогах и дождем
на шляпе. Скучная пора! Но летом норд-ост радует винодела
и хорошо служит доброму вину: без него грибок мильдью не
оставил бы в покое дождевые виноградники. Он помнит хорошо
50

тысяча девятьсот десятый год. Дожди шли, как из ведра, росы
падали обильно, этот мильдью не давал никому покоя. Бордосская жидкость смывалась мгновенно, рабочие выбивались из сил,
мильдью охватывал огромные площади, и в конце концов бед­
ствие надвигалось, как грозовая туча.
— Хе-хе! Французские специалисты утверждали, что урожай
погиб. Во Франции при таком заражении машут рукой. Но хо­
рошо то, что хорошо кончается. Норд-ост в течение суток при­
остановил ядовитые полчища, мильдью исчез, вино десятого года
было превосходным по тонкости и свежести вкуса... Я сделал
отличное вино,— повторил Ведель.— Десятый год оказался сча­
стливым... В моем деле мало писать бумаги в рабочком и вы­
ступать с докладами на собраниях. Нужно иметь хорошую па­
мять — подругу опыта и не забывать заглядывать в записную
книжку...
Солнце, вода, ветер. Кругом зной, сиянье. Солнце — как бред
тифозного...
12
Ее зовут Светланой Алексеевной. Она приехала. Жизнь ворва­
лась, как ветер, в наши знойные стены, ее голос опахнул нас
студеной погремушкой водяного колокольчика. Овидий был
прав: в ее имени — сочный стебелек, белая ночная роса, запах
месяца в сыром луге. Художник приехал с севера, она — его
сестра, и они оба будут жить рядом с нами.
Они сидели здесь, говорили. Два желтых чемодана, складной
мольберт, полированный ящик, рамы с холстами. Живописец в
клетчатом костюме, галстук его сбит набок, волосы на ровный
пробор, свисают чолкой ко лбу. Ему или семьдесят или три­
дцать лет: когда он смеется — он помятый беззубый дядюшка,
двух зубов у него нет... На кого он похож? Быть может, на
американца... Нет, брюки сидят у него мешком. Это — наш,
русский живописец, имеющий сестру, при виде которой Поджи­
гатель подобрал босые ноги и незаметно завернул их в одеяло.
В ней ничего исключительного. Разве мы не видели прекрас4*

51

ньгх женщин, Неунывающий Друг? И разве они созданы иначе,
чем мы? Все очень просто в мире, и смешно волноваться, когда
приезжает девушка, у которой лицо белее, чем у других, а ког­
да она поднимается от чемодана, в подколенных ложбинках раз­
глаживаются нежные синяки, подобные теням под утомленны­
ми глазами. В этом нет ничего удивительного: несколько вен,
здоровый пульс. Пусть Овидий находит здесь млечное мерцание
звезд,— мы с вами видели подобные тениссные туфли, платье с
лукавой скромностью, волосы, щекочущие шею певучими прядя­
ми, и эту походку... Но Поджигатель спрятал красные ноги и
проделал хитрый маневр с большой ловкостью. У него был
достаточно растерянный вид.
Мы поговорили о разных вещах, о любезности Директора. Че­
стное слово, Люся смотрела на нас с любопытством.
Живописец подмигивал нам с Овидием.
— Братцы мои,— разводил он руками,— ничего не понимаю!
«Купаж», «ассамбляж», «дегоржаж»... Чорт его знает! Когда
же будет выпиваж? Нельзя ли сегодня же приступить к дегу­
стации?.. Молчи, молчи! — накинулся он на сестру.— Она хуже,
чем жена, не дает дыхнуть... Мы выпьем по бутылочке, скромно.
Нельзя же приступать к работе, не раскусив, чем она пахнет.
А кроме того... ты знаешь, что такое дегустация? — он подни­
мал палец и щурился всем лицом.— Это тонкая штука! Это те­
бе не пьяный Аристарх. Аб-ра-у сто пять-де-сят че-ты-ре!.. Рюм­
ка. Все стоят с карандашами. Тишина, бонтонность, торжествен­
ность... Буль, буль, буль. Льется. Что вы скажете, милсдарь? Как
вы находите букет? Не отдает ли он пригорелой резиной? М-да-м,
м-да-м, м-да-м... Никакой закуски! Одни сухари. Тут, братцы
мои, чисто научная работа, культурность, полная световая гам­
ма... Ассамбляж, купаж, верниссаж! Ты, Люська, поживешь на
Шампанеях и научишься понимать, что наливают в бутылки...
. Ках! — кашлянул вдруг Живописец.— Ках!
Он схватился за грудь, и беззубое добродушие его рта спрыг­
нуло в темную страдальческую гримасу, рука искала платок.
Удушающие удары кашля поднимали и бросали ровную прядь
волос.

52

— Беги, откашляйся, — живо откликнулась Люся. — Я тебе
говорила! Видишь...
Живописец, согнувшись, кинулся за дверь. Там захрипело, за­
билось. Я никогда не слышал такого ужасного кашля,— каза­
лось, что грудь человека разрывают предсмертные судороги.
Девушка сидела спокойно, ее щеки дымились розовыми пят­
нами, она смотрела на золотые ручные часики.
— Две минуты,— сказала она, внимательно трогая левой ру­
кой гладкие волосы у лба.— Он кашляет три.
— Это ужасно! — с неподдельной тревогой произнес Ови­
дий.— Быть может, позвать доіктора?
Она не ответила. Ресницы ее покоились на часах. Она смотре­
ла вниз, как женщина, кормящая ребенка. Грудь ее поднималась
простотой жизни.
— В самом деле,— сказал я,— быть может...
Но я вовсе не хотел сказать этого.
Живописец кашлял третью минуту, грудь его плакала. Под­
жигатель забыл о красных ногах, он скинул их на пол, штрип­
ки его галифе висели грязными прачечными тесемками. «Ага!—
думал торжествующе я.— Поколение понимает друг друга. Фрон­
ты, голодовки, разбитые вагоны—вы говорите одним языком,
вы нас сбиваете вместе. Мы не можем спокойно смотреть на ча­
сы, когда кашляют сгоревшие годы и говорят нам одни и те же
слова. Здесь мы одни, нечего думать о кустарниках юности. Не­
даром Поджигатель бледнеет и протирает очки, а Овидий гово­
рит о докторе. Когда выбирают одного из дружного стада, все
остальные слышат каждый стук обреченного сердца...»
— Могила! — бормотал Живописец, показываясь из дверей
и вытирая рот.— Двести граммов мокроты ежедневно.
Он поднял чемодан. Люся смотрела на него и улыбалась. «Пу­
стяки!— говорили ее глаза.— Поправишься. Поменьше пей и
слушайся свою милую сестру. Тебе вырезали девять ребер — и
это в конце концов сущие пустяки...»
— Ну, братцы, покедова... Люська! Забирай мольберт.
Живописец отправился в свой уголок Осоавиахима, крикнув
на прощание р дегустщии.
53

I

Мы помогли девушке отнести мольберт и холсты. Поджигатель
вспомнил о своих ногах в последний момент.
—- ПроститеI — произнес он угрюмо.— Я не успел надеть
ботинки.
— Не верьте ему! — закричал Овидий.— Дома он всегда хо­
дит босиком.
— Ну, и что же?
— Не слушайте, не слушайте!—к моему удивлению вдруг
солгал Поджигатель и начал городить какую-то ерунду о санда­
лиях... Какие сандалии? Мы первый раз слышим. Девушки все
насмешницы,—я уверен, что она все увидела, и совершенно на­
прасно Поджигатель отодвигал под кровать запотевшие, в зе­
леную клетку, портянки, служившие ему носками. Но она добра.
Два карих золотых ободка вокруг темных зрачков искрятся, лицо
ее серьезно.
— Какие пустяки! Вот еще! — сказала она.— Я не придаю
этому никакого значения. Мы ведь будем друзьями, не прав­
да ли?
Они ушли. Вечером четвертая кровать оказалась занятой*. ^
нами будет жить вместе товарищ Петухов, винный секретарь,
который сразу же получил наименование Винсека. Узел стягива­
ется все крепче, мы знакомимся все с новыми и новыми людьми,
каждый из них достоин стать украшением памяти, каждый вечер
прибавляет новые темы для славных бесед. Зной оснастил энер­
гию Директора, остались последние дни перед сладкой ослепи­
тельной жатвой. А в нашу дверь по утрам стучится легкая про­
хлада руки с золотыми часиками, и кашель Живописца покры­
вает голос, которому удивляются сами нетерпеливые губы.
— Можно?
Она влетает восемнадцатью столетьями нашей эры и призна­
ется в полном невежестве перед ораторами коммуны. Но она
соглашается почти со всеми и спорит только с одним Овидием,
вспыхнувшим в этих днях снежными сорочками, синими галстукалси и носкаіміи, легкими, как паутина. Да, мы бреемся с самого
утра. Поджигатель по вечерам произносит речи. Художник сидит
54

с бутылкой вина и пережевывает его глотками, подражая Веделю. Он успел подружиться с Бекельманом. После обеда они вме­
сте хрипят и кашляют, отпуская непристойные шуточки. На­
ступила веселая жизнь. Планета вращается бешемо. Времена пе­
репутались. Мы живем снова в старой теплушке и, раскачиваясь,
трясемся на фронт. Вспоминаются славные дни. Достаточно ска­
зать, что Овидий перестал говорить о стихах и повторять свои
излюбленные строфы из Тютчева. Это — чудесный признак:
стихи не скроются никуда и пригодятся в замедленные минуты.
Сейчас же грохочет жар, термометр поднимается за сорок, —
разве плохо, когда в подобные дни люди проявляют активность
и чувствуют себя превосходно в коммуне, учрежденной в угло­
вой комнате управления совхоза «Абрау-Дюрсо»?
Шире дорогу! Пусть шумят эти благословенные вечера. Звез­
ды выпали, как млечный снег, сверчки начинают работу. Скоро
будет вино. Все по кроватям — пять друзей: цвет и надежда сво­
его поколения. Электрификация — путь к коммунизму, зажигай­
те лампочку. Окна открыты настежь. Садовники ложатся спать,
молодежь веселится под музыку, звуки оркестра плачут в горах,
знавших щиты Эллады. Пусть грянут речи, пусть начнет Ови­
дий импровизацию ради двух невнимательных глаз, пусть го­
ворит поколение, прожившее молодость в тифозном бреду. Ско­
рей, Поджигатель! Н а сцену, Винсек!
Она слушает внимательно іи говорит всем, кроме Овидия,
свое: да,—ее голос звучит, как дерево темновишневой скрипки.
13
Планета обвешана виноградом, она готовится скинуть старую
шкуру и размять полные бока, увенчанные созревшими листьями.
Идет новолуние. Бондари стучат молотками и купают мозолистые
руки в дубовых стружках, кружащихся в запахе старинной мебе­
ли. Есть отчего горланить Бекельману и по вечерам пить бур­
гундское, ценою рубль сорок копеек за литр. Таких мастеров по­
искать,— за ними придется съездить в Германию. Кооперация
открыла новый ларек, куда по утрам в деревянных чанках при­
возят первый виноград, распределяемый по классовому признаку.
55

Хозяйки ругаются в очереди, как разъяренные усатые тигрицы.
Идет настоящий бой. Спекулянты пользуются случаем: в горо­
де самый плохой виноград продают по полтора рубля. Пятна­
дцать копеек кило!—объявил Директор. Это — себестоимость.
З а штампованный кружок серебра вы получаете груду синего
рая, прорывающего веселый колпак измятой газеты. Виноград
привозят с каменных гор. Рессорные линейки провожает солн­
це. Кисти запыленного синего мрамора прыгают на ухабах тя­
жестью изобилия. Есть от чего кружиться длинным полосатым
осам и клейко жужжать под прилавками. Пятнадцать копеек ки­
ло! Солнце мечет в чаны синюю тяжелую икру, продавцы еле
успевают отвешивать ее, заваливая медные весы туго набитыми
знойными связками. Есть для чего приезжать сюда рыночным
гиенам, живущим на пустырях старого мира.
Усатые тигрицы из семейных кухонь сторожат их злобным ры­
чанием. Над виноградом стоит неистовый гвалт, люди толкутся,
как рой, шея Директора появляется среди этих страстей и коман­
дует направо и налево: он раскидывает свирепую толпу и про­
бивает локтями дорогу к здравому смыслу.
— Ай, бабы! — кричит он.— Беда мне с вашими юбками..*
Батюшки! — он зажимает уши и машет рукой.— Прекратить!
Немедленно прекратить! Где кооперация?
Тюбетейка Бронштейна возникает шпилем громоотвода, карие
ночи директорских глаз ударяют молнией. Начинается потеха.
Директор бьет несокращенным Далем и освежает обстановку
громовыми раскатами... Тигрицы жмурятся. Директор ворошит
их полосатые спины и оглаживает их шерсть широкими мужски­
ми шутками. Они хохочут—и превращаются в задорных, вида­
лых женщин.
— Беда! — качает головой Директор.— Вот и попробуй с ни­
ми социализм проводить... Бронштейн, я предупреждаю тебя
второй раз...
Простое дело! Это — только продажа раннего сорта португе,
плохого для вина и скинутого со счета урожая костяшками бух­
галтерии. Не лучше ли нам отправиться к Придачину и потол­
ковать о более важны* вешах? Сегодня зной прыгнул вверх,
56

солнце, как манометр, подрагивает черной стрелкой. Илья Пав­
лович сидит на обрубке и дожидается счастливых мыслей. Он
не всегда оглашает их, но это и понятно: не всякому стоит раз­
давать собственные приобретения. Он прав и доволен своей пра­
вотой — это и есть подлинное счастье. Когда я вспоминаю те без­
мятежные дни, я спрашиваю себя: кто самый счастливый на зем­
ле, пущенной лететь в ледовитых пространствах пестрым волч­
ком? Если сейчас ночь, он спит в казарме на деревянной койке,
покрытой соломенным матрацем; единственный глаз его закрыл
нос важно перевалился набок. Он самый счастливый на планете:
этой койки он не имел тридцать с лишним лет. Если сейчас день,
он, конечно, сидит в кочегарке и поглядывает на котлы, раздум­
чиво заворачивая папироску. Он смотрит важным хозяином:
котлы, как ленивые быки, медленно пережевывают дрова, он
щурится и говорит с ними, переносясь в прошлое.
— Васьк! Васьк! — бормочет он, похлопывая асбестовые тру­
бы.— Ишь ты, сытый! Хо-хо!—Он (поворачивает кран... Ш-ш-шжить!..— брыкается пар.— Баловать!—гаркает кочегар, до­
вольно улыбаясь и закидывая рукоять.— Ишь, старый чорт! Раз­
лежались тут у меня! — и он возвращается на свое место по­
сматривать, как перед его носом моет бочки седочубый Кулик,
сморкающийся в фартук, прямо из времен Запорожской Сечи...
Сейчас день. Один котел мертв: «Маруська» спит, завернув­
шись в пепел. В кочегарке топка оптимизма: дух Придачина с
гудком облетает горы, солнце прибавляет тени у столбов дороги.
Ровно в час мы ожидаем Люсю в купальне на озере. Вода свер­
кает нестерпимым тяжелым блеском и перебирает расплавленное
олово легкого ветерка. Зной мертв.
...Она пришла с глазами, разогретыми солнцем. На ней нет
ничего кроме платья и купального костюма — этот легкий шаг
и простая откровенность. Ничего замечательного. Эти белые ру­
ки и шея, грудь, приподнятая удивлением: неужели это я?—
этот изгиб, уже чуть ленивые бедра, походка, струящая шер­
шавую нежность девочки в быстром веселья колен вниз, к вы­
пуклой длинной стройности, обутой в желтые ремешки.
Ничего исключительного. Она пришла и сказала всем телом,
57

что это — она. В этой девчонке не было ничего особенного.
Просто, она смеясь сдернула белое платье, откинула сплетенные
из полосок кожи туфли и стояла, как белая песня...
Но почему безмолствует коммуна? Почему до сих пор нет Под­
жигателя. Даже Овидий неловко молчит и смотрит в зеленую
воду, куря папиросу.
— Ну! — крикнула она.— Чего же? Долго вас прикажете
ждать?
Купальня сквозила девичьим телом, бревна и доски мутно ше­
велили тинистую прохладу, солнце лазило по лесенкам вышки,
поскрипывая досками.
Овидий начал раздеваться первым.
— У нас происшествие,— сказал он Люсе, стаскивая сороч­
ку: — сегодня пропали портянки Поджигателя, то есть, я хо­
тел сказать... носки. Прекрасные носки в зеленую клетку! Была
целая история.
— Неужели?—обернулась тревожно Люся.— Господи, вот
бедный! Ведь он совсем не заботится о себе.
— Да,— продолжал Овидий,— это совершенно верно. Но де­
ло в том, что ему подложили две крахмальные салфетки. Настоя­
щие столовые салфетки. Мы никак не могли догадаться, в чем
дело.
— Ну, и что же?— оживилась она.— Он остался доволен?
— Не совсем. Он пришел в ярость. Мы хохотали до упаду.
— Бедный, бедный!
— Ничего,— успокоил ее Овидий, складывая свои пожитки,
по армейской привычке, в узелок.— Он пустил в ход эти сал­
фетки. Конечно, они не заменят ему тех, но он проносит их до
социализма, честное слово!.. Ну, я готов.
Он прыгнул и выпрямился в голубых трусах, загар сыпался
с его перевязанных плитками мускулов коричневой пылью. Да,
наша молодость еще не прошла! Над коленом его — серая стя­
нутая яма от пулеметной пули. Жаль только, что мальчик слиш­
ком живет собой. Он был добровольцем, юность его перегоняет
воспоминания, но он все равно не уйдет от нашего брата. Да и
девушка ни разу не посмотрела на его мужество... Поджигатель
58

в салфетках! Она смеялась. О, вероломный друг, ты не пощадил
нашего учителя ради красного словца! Надо же было развеять
застенчивость поколения, не раз раздеваемого санитарками в
окровавленных приемных походных госпиталей... Дорогой учитель,
вы не придете сюда, вы не рискнете купаться перед девушкой и
разворачивать перед ней узловатые ноги, завернутые в прекрас­
ное столовое белье. Вы еле плаваете, ревматизм отравляет вам
жизнь, вчера вы жаловались опять на старые боли... Что же,
тут ничего не поделаешь, нас хватит на другие радости... Ого!
Овидий хочет прыгать с вышки, он кричит: «Люся! Люся!» —
а она и не думает смотреть. Рубашку в брюки, ботинки вниз,
трусики мои благополучны, сейчас и я присоединяюсь к другим*

Так... Так...
Вода взорвалась. Овидий пролетел сверху, как снаряд из га­
убицы. Р-раз! Девушка прыгнула в сторону и мелькнула опе­
ренной античной стрелой, только ее и видели. Она поплыла,
лицо ее превратилось в рожицу. Ха-ха! Овидию достанется тор­
жество пустого места. Он вынырнул, закипев водой, и закричал...
Ее нет, ее нет, любуйтесь на нас, дорогой Овидий!
Девушка лежала на спине вдали, ее мало заинтересовала ак­
робатика Первой конной, она плыла, расплескивая жидкое солн­
це, и наслаждалась своим гладким телом.
— Очень хорошо! — сказал я Овидию, скользкому и обтека­
ющему как угорь.— Это класс. Вы сделали прекрасный прыжок.
Ха-ха! Жалко, что здесь мет московских дам.
Лирик оставил меня без ответа. Ни слова не говоря, он по­
лез на вышку. Он собирается прыгать еще.
— Вот чорт! По-нимаешь,— подмигивал мне Винсек, снимая
колючие милицейские сукна, — бое-вой. Нам такие шкеты попа- •
дались.— Он цыкнул слюной и полез к сапогам.— По-нимаешь...
Он качал головой, сросшиеся брови его топорщились, как
всегда, пренебрежительно, веснушки презрительно лезли на лоб.
Я с любопытством разглядывал это раздевание. Товарищ Пе­
тухов православно пыхтел над голенищами, он выходил из-под
своих галифе и гимнастерок белым баньщиком. Как он не испе­
чется при такой нагрузке? На нем, помимо всего, грубое белье
59

с желтыми костяными пуговицами, толстые носки. Он хозяй­
ственно стаскивал эти принадлежности и восстал наконец пот­
ным исподним чудом, бледным, как мужицкая поясница. Крас­
ные свалявшиеся пучки шерсти торчали из-под его подмышек.
Я никогда не видел такого обилия веснушек: спина и грудь его
кишели рыжими созвездиями. Ах, Винсек! В его оттопыренной
кривой губе проглядывали шаги уездных канцелярий, мужичьих
революций... Он смял папироску, как писарской картуз, седлом,
и цыкал сквозь зубы с удивительным искусством.
Вода шлепнулась и ударила фонтаном: Овидий пролетел опять.
— Другая баба, как змея,— продолжал Винсек, задирая бровь
выше другой,— по-нимаешь?—Он держал руку козырьком, па­
пироской вниз, нога на ногу, цыкая и наклоняясь вбок.— Одна
все ходила ко мне в угрозыск... Придет — шляпа, сумочка, оде­
колон. «Я вас люблю, я вас люблю!» Товарищ у ней туфли
спрятал. Потеха! Я их всех глубоко презираю... Придем — так
покажу карточку. Такая гадюка была! Он бросил папироску и, сплюнув, растоптал ее пяткой.
— Не-навижу! — сказал вдруг он резко.— Кто меня жалеет?
Мы с товарищем ее в номере заперли, а платье в окошло выки­
нули... А ее после ко мне и привезли. Они — все хамки. «Данечка, Данечка!..» Поиздевались мы над ней с товарищем...
Гляди,_Овидька опять лезет. Чу-дак! Вот дурной! Так все
нервы расшибить можно.
Он с любопытством поглядел вверх. Овидий упал метеором,
перевернувшись два раза в воздухе. Это был полет птицы, сло­
мившей безумные крылья. Девушка выходила на берег и поправляла
волосы, повернувшись спиной к озеру. Мальчик вынырнул
л
и поплыл к ней, ровно выгребая плавниками, косыми и быстры­
ми, как у акулы.
— А чего на них смотреть!—продолжал Винсек, раздирая
глазки с пятнами иода, распущенного в сером, грязном холод­
ке.— «Данечка!» Она, хамка, все переносила... Пришлет письмо,
а мы с товарищем самую грязную ругань напишем и обратно
ей в конверт запечатаем. По-нимаешь?.. Опять приходит, прино­
сит всякую закуску. «Не могу забыть», — говорит. И платочек
60

из сумочки. Ребеночка от меня хотела. «Папа... мама...» Поду­
маешь! Ненавижу все это я! «Папочка!» Да я своего батьку
сапогами бы затоптал за то, что он, стервец, на мне удоволь­
ствие получил... Она меня за это и жалела. Понимаешь? А то­
варищ — дурак, взял да на ней и женился... Застрелить бы их
вместе! А еще, хамка, письма мне присылает. В номер, где мы
ее голяшкой держали, плакать ездила. Вот змей!
— Да, — пробормотал я изумленно,— действительно...
Винсек поднялся, сложил руки по швам и, гаркнув, упал в
воду, раскорячившись в воздухе солдатским орлом. Так пры­
гают в воду в стране оводных сенокосов и пойм, прикрывшись
ручкой пониже живота и торопливо перемахиваясь мелким кре­
стиком в развалке бега, мелькнувшего с примятой травы телес­
ной испариной.
— С головкой!—загоготал первозданно Винсек, выныривая
поемной Россией, со лбом, залепленным конскими волосами. —
И-го-го!,.— он ухал, пускал пузыри и плыл зажімурясь, пособачьи поднимая голову.
Мы уходили в водяные потемки, пахло травой, солнце под­
нималось со дна и бурлило, как зельтерская вода, — мы выле­
тали вверх, и зной был холоднее парной ласкающей глубины.
Солнце купания. Овидий пригрелся с девушкой и вытянулся
на камнях золотистой ящерицей. Кругом опрокинулись в самое
дно горы и холмы, тополя у берега стоят рядом восклицаний,
черепица построек и камни стен обычны и сухи, как выгоревший
в витрине газетный лист. Ни капли свежести. Никакого* волне­
ния. Виноградные участки мертвы, вода сверкает весенним оскол­
ком, вспыхнувшим в груде пыльного мусора, она режет день,
как стекольщик стеклянные листы алмазом. Нет, это не заокский жар сенокоса — с лазурью стрекоз и с бураком в кустах,
пахнущим теплыми, мокрыми кувшинками. И Винсек — совсем
не косец, несмотря на низкую бледную поясницу... В озере ра­
ковины, рыбы и паукообразные твари, ікиіпящие в глубине гео­
логических катастроф; в нем — серный мрак сошедших морей,
камни с отпечатками Каспия, закаменевшие хребты и реб­
ра из вод Малой Азии, Так рассказывал Ведель. Тут плава61

ют сардины, а пресная вода лишь старость прошедшего, лишь
усердие родников и доіждей.
Мы купались в ванне, обмывшей детство каменной древности.
Эту водицу попивают медведи, помнящие первое сотворение,
от их шкуры тянет пещерой, морды их нюхают старые, доюрские камни... Овидий и его друг Жан-Суа сторожат по но­
чам их бурые бока. Говорят, что берданка китайца бьет
очень верно пулей, это очень приятно слышать: я уважаю бью­
щее точно оружие... Овидий, Винсек, Поджигатель, веселый
художник! Я скромно присоединяю себя к этой компании. Мы
тоже жили в пещерах своего времени,— пожалуй, мы тоже в
некотором роде медведи первичной эпохи, и мы помним второе
сотворение, разлившееся гибелью,— оттуда вышли не все, уве­
ряю вас, далеко не все: произошла хорошая чистка, и не раз
выпускали голубей за масличной веткой. Н о где ваш партбилет,
дорогой Овидий? Где ваши партизаны, уголовный розыск и
женщина-змей, товарищ Винсек? Почему Живописец не забо­
тится о разобранных ребрах и плохо знает свою сестру, по­
пивая вино в компании с Бекельманом? Художник малевал
десяток лет, плакаты его били не хуже берданок,— при чем тут
вино, созидаемое для украшения мысли? У них заплетаются
языки, они бурчат непристойные шутки, расхваливают собствен­
ные таланты іи ругают секретарей, проводящих кампании. Это—
совсем не по душе Поджигателю, напрасно они не щадят его
внимания и участия, это совсем не по его душе...
— Гейдельбергская бочка! — орет Бекельман.— Мастера при­
дется искать в Германии.
— Ренуар, Манэ!—хрипит Живописец. — Это не Бродский,
подлизывающий фотографию... Я бросил плакаты. Я хочу кра­
сок. Довольно этих разговоров и болтунов, не умеющих поста­
вить линии! Их не повезут в Париж на верниссаж революции.
Пей, Бекельман! Мы положим их всех на обе лопатки!
Они пьют и поют, они успокаивают себя криками. А сестра
смотрит на часы, когда Живописец харкает восемнадцатым годом
и забывает плакаты. В чем дело, зачем так пить, Живописец?
Разве дело в обидах? Ваши девять ребер? Это не так плохо,
62

дело касается одной московской улицы. Трах! Трах!.. — лопа­
лась она от выстрелов, снег бежал за черными людьми, и вы
проходили в пальто с мехом котика, решившим все дело. Дело
все в котике, уверяю вас. Трах-та-ра-рах! Вы кинулись бежать,
вы прыгали через сугробы, возвращаясь ночью, нарисовав- че­
тыре плаката,— вы прыгали через свое творчество, а оно дер­
нуло вас по плечу и рвануло к земле... Ваш плакат крикнул вам:
«Стой!» Он дохнул снегом и ночью. Пара глаз, черных, как
смола, приклад и плечо с дымным сукном, три слова: «Падай,
замри, гад!» Вы упали—и это очень хорошо. Солдат бил через
вас, вы лежали, как мешок, на бруствере мі защищали всем те­
лом стрелка революции. Двадцать минут... Двадцать пять...
Винтовка дергалась по вашему туловищу, и жестянки обойм лез­
ли в лицо, огневые хлысты невидимо щелкали снег, пули вска­
кивали и лопались по тротуарам, клочья белого дыма вихри­
лись, перебегая сугробы. Tax! Tax! Tax!.. Улица бежала впе­
ред, солдат ткнул вас прикладом и стрелял прямо с колена. Те­
ни метались вдоль стен, они поднимались, согнувшись, и снова
падали. «Катись, гад!» — крикнул вам солдат и с криком «урр-чра» вдруг бросился вперед, дергая на ходу затвор. И все тени,
как кошки, кинулись с ним на перебежавшую мрак огненную тре­
скотню. Трах-та-та-трах! Живой плакат, рисованный вами, сто­
ил девяти ребер, вырванных гнойным плевритом, но все дело
в котике... Это случайность. Н о это стоит всех лучших картин,
івсех Ренуароів, ибо ваша артистическая кисть увидела живую
Музу. Она встала из ночи огнем вдохновения. Вы послужили
ей с пользой, смею вас уверить. Поджигатель полюбил вас
именно за этот рассказ...
Н о поколение — что я могу сказать о его судьбах? Оно купа­
ется в озере, Живописец поливает вино, лишь один Поджигатель
командует с Директором. Овидий лежит с девушкой и расска­
зывает ей о медведях. Жалко, что он не может сказать ей не­
сколько слов... Не думает ли он, что каждая эпоха имеет своих
пещерных праотцев?
Солнце купания высоко стояло над нашими головами. Когда
мы возвращались домой, девушка много смеялась и рассказы63

вала о себе. Она проста и обыкновенна и совершенно не инте­
ресуется прошлым. У тополей мы встретили бондаря с лесом
длинных тростниковых удилищ. Он захрипел и, закивав голо­
вой, кинулся обнимать Овидия.
— Двадцать пять рублей!—хохотал он.— Скажи художни­
ку, что я не пожалею и тридцати. Зачем мне деньги? Пусть на­
рисует Бекельмана у маленького лиманчика... Пойдем, пойдем!—
тащил он Овидия.— Будем сидеть и ловить рыбу, вот таких
вот... Хо-хо! У меня есть кое-что в корзинке.
— Нет, — сказал Овидий, — я иду сегодня ночью на Магеллатов участок к Жан-Суа. Это необходимо для моей работы.
— Идите» идите! — сказала ему Люся.— А то вы много без­
дельничаете. А мы сегодня вечером соберемся вместе.
— И пойду! — сухо произнес Лирик.

14
Шире дорогу! Пусть шумит благословенный вечер коммуны.
Одного нет: он ушел караулить ночь. Четверо собираются в
комнату, оікна раскрыты настежь. Девушка сидит на кровати
Овидия и внимательно слушает. Сумерки прильнули к деревь­
ям, — такая тишина, что слышно, как звезды, просыпаясь, про­
тирают глаза. Послезавтра начнется резка шампанского вино­
града, земля обалдела от духоты, вечер задохнулся и лежит без
сознания. Сегодня — пятнадцатый вечер коммуны под предсе­
дательством Поджигателя. Идет разговор, Живописец расска­
зывает анекдоты.
Н а часах у девушки стрелки подвинулись за римскую цифру
десять. Практиканты репетируют спектакль. Один из них забе­
жал к нам и спросил Овидия. Это Сергиевский. Они дружат и
всегда шушукаются в столовой. У студента стриженая голова —
умный ежик, неутомимость, размахивающая руками.
— Идет гроза! — закричал он нами — Барометр упал к буре.
Директор рвет на себе волосы.
— Ничего подобного, — встревожился Поджигатель.— В че­
тыре часа мы получили справку со станции...

Он бросился к окну и лег на подоконник. Белые уши салфеток
торчали из-под его обмоток.
— А вот увидите! Ну, бывайте...
Студент побежал вниз, двери хлопали за ним точно в огром­
ных пустых залах. Слышно было, как в телефонной, рассыпаясь,
дребезжат звонки.
Поджигатель лежал навзничь, его черные сухие волосы по­
трескивали от напряжения. Трюк... трюк... трюк...— удалялись и
приближались сверчки. Одинокий выстрел и собачий вой, рас­
падаясь шумными безднами, покатились и окрылись вдали. Не
Овидий ли приветствует коммуну? Я слышу часики Люси: они
карабкаются лапками по лесному растению и шелестят — улюсь,
улюсь, улюсь...
[
— Ч-чорт! По-нимаешь?—грубо прыскает Вин сек, (равно­
душно задравший липкие сапоги на железо кровати. — Вот пу­
ма! Ты бы очки снял, а то не увидишь. Гроза, по-думаешь!
Он повернулся на бок и предпочитает дрыхнуть. Поджигатель
оглянулся и снял очки.
— В самом деле,— сказал он недоуменно,— очки всегда ме­
шали мне в жизни.
Он грустно смотрел на меня с девушкой. Я тихонько гладил
ее руку. Разве есть что-либо предосудительное в этом? Улюсь,
улюсь... — шелестели золотые часики. Наш учитель имеет без
очков грустные, одинокие глаза. Нет, ничего не слышно в мерт­
вой неподвижности деревьев.
•
— Паникерство!—добродушно косился на нас Поджига­
тель.— У студентов слишком велика биологическая зарядка.
Они балдеют от двадцати лет...
С»бормотал что-то под нос и уселся за стол рядом с Живо­
писцем. Тот недоволен вечером: с какой стати терять время
всухую ?
— Чорт с ней, с этой биологией! — говорит он. — Признать­
ся, я мало смыслю в теориях.
— Очень напрасно.
— Может быть. Н о это скучно.
5

Сборник „Ровесники" Л1? 8

65

— Слышите!—обращается ко мне Поджигатель. — Они за­
одно с Овидием. Ну, продолжайте...
— Валяй, валяй!—подкрикивает Винсек, не поворачивая
спины. — Мы люди необразованные.
— Совершенно правильно. Я посылаю все эти «биологии» к
матери в штаны!
— Замечательно!
— Вот вам и замечательно! Мы создаем ценности и не гор­
ланим на собраниях. Называйте это «биологизмом», чорт с ва­
ми! Без нас вы одуреете со скуки.
— Старо, старо! Вы отстаете по крайней мере на сто лет.
— Ого-го! Пусть так. А кто будет делать вам вино—Яшников или Ведель? Пусть найдут мне Бекельмана: за ним придет­
ся скатать в Германию. Что, скажете, он плохой мастер? Или
его заменят секретари в ремнях, надутые, как лягушки? Ваши
кадры живут на всем готовом, задрали носы и не хотят мыть
бочки, подметать полы и учиться владеть, как следует, шваброй!
Слава богу, нам порассказали об этих бездельниках... Мы учи­
лись иначе, среди нас не было Шибаленкова, мы не произносили
речи, а растирали краски... Спросите-ка, знают ли, как делать
вино, молодые люди в ремнях, рассуждающие о всяких «измах»?
— Ничего! Мы примемся за них как следует.
— Мы слышим это двенадцать лет. Сплошные «измы», топ­
тание на месте!..
— Как? Что вы сказали? Ну, уж это позвольте!..
Поджигатель вскочил, слова его резали, как бритва.
— Самокритики! — распорол он лезвием дряблое сукно голоса
художника.— Требую самокритики! Коммуна загнивает и теряет
классовое чутье... Кто будет делать вино — спрашиваете вы? Мы
топчемся на месте и разводим бездельников? Бекельманы —
соль земли?
Он рассек вопрос опытным взмахом и распластывал ткани с
ловкостью хирурга. Он говорил о таланте и точности мысли, он
бил Живописца, как фронтовой комиссар, всаживая фразы без
промаха одна в другую, не боясь окровавить смысла, он под­
нимал над коммуной знамя, изодранное в сражениях.

— Стойте! Стойте!—крикнул я ему. — Это, кажется, ветер,
это — начало грозы. Стойте!
Шелест темной ночи летел уже в окна, небо вздрагивало от
лиловых зарниц. Улюсь, улюсь...—пело на руке у девушки.
— Нет! — ударил, как ветер, Поджигатель.—Пощады нет,—
отвечает коммуна. Слово имел талант, слово получают массы.
Что говорить о грозе? Она сопутствует мысли, -но она развевает
волосы богине анархии. Она поднимается с вод, лежащих в пе­
чальном рабстве, она возникает с болот и несется безумьем,
объятая пламенем. Ниже, трава! Падайте ниц, деревья! Окна
на ставни, скорее заміки на запоры, и лампадки к -иконам!
Пусть грохочут проклятья и в гримасах молний разбегаются
темные призраки. Бешеный мрак настигает планету, тяжелеют
цикады, места и отчизны будут не узнаны. Сейчас заревет
дождь, хлопанье грома смешается с ливнем» сонмы ничтожных
капель хлынут восторгом освобожденья... Слышите? Это по­
добно взрывам истории!
Чугунный удар грома прянул на крышу, небо мигало и под­
прыгивало в пляске, удар дребезжа скатился, продавливая железные листы. Деревья и кусты бежали в ужасе...
Стихло.
— Валяй! Валяй! — заворчал Винсек спросонья, почесы­
вая бок.
— Вы, говорите — талант? Вы хотите цвести, как куст после
грозы, вы хотите быть сами собой и отделаться от истории лег­
кой свежестью? Краски, говорите вы?.. Вот слышите! Это —
гроза. Это — история, собравшая тучи, она шумит, как вулкан.
Сейчас она пронесется над миром и грянет орудиями... Но это
еще биология, говорю я... простите за образ. Да, да, к чорту
таланты, если они отделываются красками. К чорту биоло­
гию, если она говорит, как стихия! К чорту грозу, если ее
не принять в провода и канавы и не подтянуть ей горло желез­
ною гайкой! К чорту мысли, если они сверкают, как молнии, и
сжигают людей, чтобы они светили наряднее! Космы анархии—
в крепкий кулак. Все в оборот, все на строительство, все на вос­
стание! Вино, картины, любовь... Мы отошлем их в Европу.

66

5*

67

Пусть они поднимают там кровь пресыщенным, пусть изыскан­
ный вкус призывает их к праздности, краски дурманят сытостью,
нежность обрубает крылья смельчакам. Пусть те, кто командует
в жизни, больше думают о себе, чем о будущем. Да здравствует
среднее, говорю я, среднее, голодное по великому! Прекрасное
среднее, составленное из миллионов. Это — великолепная ма­
шина с тормозами для спуска из бездны отчаянья. Да здравст­
вует экспорт! Я предлагаю вывоз инстинктов. Пусть завывает
джаз банд под лощеным цилиндром. Нельзя ли вывезти любовь
в упаковке, с лентой из белого шелка: «Made in U. S. S. R.»?
Пусть там вздыхают, пусть плачут, пусть чокаются на свадьбах.
Больше шелка и кружев, больше нарядов! — это вспыхивает,
как порох. В могилу тех — кто не слышит железных шагов исто­
рии!.. В могилу, в огонь,— истерия идет с циркулем іи счетной
линейкой!
— К стенке! — захохотал Винсек. — Чудак! Кто же будет
делать детей? Мы все передохнем через пятнадцать лет.
Вольтова дуга, шипя и дрожа, сомкнулась между небом и
черными углями гор. Фиолетовый дым клубил мутные желтые
тучи, молнии, потрескивая, слетали с их гребешков, рев водопада
шел прямо на нас, и парк бежал, как прибой, накатывая пену
листы»в и расплескиваясь зелеными холмами.
— Деревня! — крикнул ему Поджигатель. — Мелкая буржу­
азия! Да, да. До тех пор, пока мы не превратим грозу в лабо­
раторию и не заставим инстинкты накаливать лампы смысла.
В армиях нет жен и женщин...
— Чушь! — заорал Живописец. — «Измы», голые «измы».
Радиікализмы, анархизмы, онанизмы!
Окна вспыхнули, волосы Поджигателя встали дыбом—и с
вихрем, выбросив звон стекол, мигнув ослепительным озером,
кипевшим в беспамятстве, подбросив горы в тысячной доле све­
тового сознания, тысячепудовый удар вколотил в землю огнен­
ный выстрел, с треском разломив эхо ущелий и размешивая рев
водяной стены мерными громовыми вспышками...
— Социализм,— разносило голос Поджигателя,— есть орга­
низованное на вечный радостный бунт человечество. Движение,
68

без идеала покоя... Бесконечное совершенствование форм!,
Смерть голодной стерве— анархии!
Поджигателя смыло торжествующим ревом. Живописец кри­
чал — слов его нельзя было разобрать. Часики смолкли. В доме
хлопали двери, телефонный звонок на миг ворвался в тяжелый
потоп — и... все пропало в мерной громаде шума, кипящего во­
дяной «канонадой и хлынувшего сквозь мировую плотину, сор­
ванную бурей.
Вода падала, забивая деревья, кизильи ветки прыгали, стре­
ляя черными ягодами; мгновенно мутная ночь покатилась с гор,
гоняясь с камнями, переливаясь через канавы и стены; она ли­
лась, грохоча, потоками, іветер качал дождевые стены, и озеро,
мутно шипя, непроглядно бросало волны, сталкиваясь с лив­
нем,— и полночь до самых краев переполнялась пучиной...
Мало кто спал в эту ужасную ночь. Ровно в час сила ветра
достигла десяти баллов. Море катало пудовые камни, шум его
слышали виноградники. Оно плескалось до самых туч, таща
верстовые сети прибоя, набитые галькой, вываливая их на берег,
студено шлепаясь о скалы и грозно, неотвратимо утаскивая гро­
хот, обвалы, буханье обратно во мрак. Оно то исчезало в кос­
матом гуле, то полыхало магнием, разверзаясь на миг в отвра­
тительном желтом дыме, искаженном бессмысленной судорогой,
где волны швырялись неистовством слепого фанатизма.
Шквал виноградников бешено несся вниз, смывая драгоценные
почвы. Проволоки были надуты, как паруса, -широкие листья лип­
ли к тяжелым кистям, прикрывая их нежное тело, участки, знав­
шие мудрость столетий, боролись за свою жизнь.
В половине второго все близкое государству стояло у окон.
Молнии били не переставая, ночь, как летучая мышь, металась
в небе, покрытом ворчаньем потоков, громовые тучи перестрели­
вались в упор. Коммуна сосредоточенно следила за боем. Один
Винсек спал на кровати, бормоча свои мрачные сны.
— Вот, — сказал Живописец, — это талант! Это достойно
Матисса.
— Ужасная сила! — поправил его Поджигатель. — Вот так
69

мы возьмем Капитолий, горящий Капитолий старого мира. Но
сколько это будет стоить Яшникову!
— Валяй, валяй!—хрипел Петухов, ворочаясь на кровати.
И только одна девушка блестела глазами. Она молчала, при­
жимаясь к моему плечу,
Через минуту гроза перешла в рукопашную. Металлический
гул прошел по холмам пулеметной очередью, за ним еще, еще—
и ледовитый оглушающий треск, захватив верстовую полосу,
стал выбивать листья и жолуди, раскидывать' кизил, колотить
крыши и окна и молниеносно, хрустя и попрыгивая, молотить
участки, сдававшиеся без боя. Шестьдесят четыре тысячи пу­
дов, надежда тридцатого года, расстреливались на месте. Град
повис безнадежной седой гибелью. Вино гибло. Мало кто спал
в эту ужасную ночь...
15
На квартире у Директора нет лишней обстановки. Ему легко
двигаться и легко жить. У него спокойная, ровная жена, вдум­
чивая полная дама, — кажется, акушерка по профессии. У нее
легкие белые платья с вышивкой,— такие носили в губернских
городах,— они словно из кисеи, которую вешают на окна.
Директор грузно расхаживал по комнате в одной сорочке. Он
задыхался от ливня и вымок до нитки, возвращаясь с рабочего
комитета. Он разбудил жену и слушал грозу, лениво лохматя
голову, меряя углы тяжелыми шагами и куря папиросу за папи­
росой.
—Вот ч-чорт! — говорил он.— Климат, нечего сказать! Свя­
зался я с этим вином... Как там хотят — выправлю дело, а там—
на степь. Душно мне здесь. Ох, душат меня здесь эти горы!..
Слышишь?..—он тревожно прислушался.— Град! Ах, чорт бы
его подрал!
— Да ты не волнуйся. Постой...
Они слушали. Рев нарастал. Окна, как пузыри, вздувались
мертвыми вспышками, и гром зверино ворочался на горах, рас­
калываясь отдаленными звуковыми плоскостями и еще сильнее
подхлестывая неистовство рухнувшего вниз, налитого содрога70

ниями океана. Кругом, во мраке, за стенами, над крышей, звонко
цокая в залепленные стекающие стекла, глухо ревела и секла
тишину белесая ледяная стихия.
— Град!—застонал Директор. — С голубиное яйцо... Пла­
кали мои виноградники! Буду звонить Веделю...
— Что ты делаешь? Ведь убьет!
Директор, не отвечая, вертел эбонитовой ручкой.
— Эдуард Августович? Вы не спали?.. Отлично... Да, да,
чорт знает что такое!..
Ведель стоял у аппарата, накинув пальто. Между ними падала
стихия. Директор сидел развалясь, вытянув волосатые ноги.
Жена его лежала белым, полно изогнутым вниманием. В трубках
потрескивало и жужжало.
— Алло! Эдуард Августович? Можно ли что-нибудь пред­
принять для спасения урожая?
— Ничего. Я думаю, это не захватит всех участков.
— Боюсь, что не так... Слышите, какой гром?
— Слышу. Если будет дождь и ветер, это поможет. Нужно,
чтоб выщелочило...
— Что? Алло!
— Вы-ще-ло-чило! А то начнется брожение раздавленных
ягод.
— Как? Вы говорите — брожение?
— Да, брожение.
— А если произвести опрыскивание?
— У нас не хватит аппаратов, товарищ Директор.
— Ах, чорт возьми! Ну, ладно... Так вы говорите — до утра?
— Утро вечера мудренее. Не нужно составлять заранее пла­
нов. Я ведь вам говорил...
— Вы составили его лучше всех, Эдуард Августович. Да, да,
это так... Ну, хорошо. Подумайте, как там насчет брожения...
— Я уже думал. Теперь и у меня есть кое-какой план. Я при­
помнил один случай, хе-хе... Это было в старое время... Алло!
В трубке жужжит и трещит—ничего не слышно. Алло!
— Спите, Эдуард Августович. Я вас побеспокоил.
71

— Нет, нет, я очень рад... Д о свидания!
— Д о свидания... Молодец старик! — сказал Директор жене,
вешая трубку.— О н бурчит-бурчит, а во всяком деле всегда
первый.
— Ложись. Т ы совершенно измучился.
'
Директор только махнул рукой. Град распрыгался по стеклам,
со звоном отскакивая ів черную ночь. Он задумался о) £>азговоре
с инспектором Садвинтреста. «Смотри, б р а т , — с к а з а л тот ему,—
не влипни со своей самоуверенностью...» Пустяки! Директор зна­
ет партийные директивы. Бумага мертва без диалектики прак­
тического действия. Н о град... Кто мог его предусмотреть?
О н вышел на крыльцо и еще раз отступил перед бешенством
косящего ночь ливня. О н ахнул... З е м л я тускло брезжила белой
мякотью выпавшего льда. Буря плясала в присядку, мириады
вытянутых стрел неслись вниз и вскакивали мгновенными брыз­
гами, мир трещал, стонал и гремел, разбрасывая громовые мя­
чики.
Н а «Вилле роз» всю ночь светилось окно старого винодела.
16
Н а т а ш а Ведель всю ночь просидела в метеорологической буд­
ке, читая роман и записывая в журнал отметки и показания
приборов. В журнале буря выводила графическую
кривую:
одиннадцать баллов были вершиной изломанной линии. В мач­
те свистел циклон, чашки измерителя вертелись в бешеной ли­
хорадке: в них, натужив черные лоснящиеся щеки, дула Африка,
средиземные вихри тащили тучи, поднимавшиеся с малярийных
болот царственных рек, затянутых папирусом.
Н а рассвете Наташа захлопнула роман. Гроза обессилела,
небо дымилось развеянным пожарищем, и клубы пара летели
над горами, закутанными пасмурной влажностью. Будка стан­
ции, белые ведра и лесенки сияли, как палуба и шканцы рассвет­
ного парохода. З е м л я сокровенно журчала, горы пели ручьями
и потоками: гроза низвергалась шумом и гвалтом мельничных
колес, запруживая долины заводями принесенных почв и ликуя
в глубоких траишеях звоном возвращенного и перелитого Нила.
72

Н а т а ш а возвращалась домой в тугом брезентовом плаще н
только покачивала головой. Е й приходилось прыгать через ямы
и рытвины, дорога лежала обсохшим руслом с блестящими гор­
ными камнями.
Кругом на десятки километров земля дышала тяжелой тепло­
той оранжереи. В долине Дюрсо дубовые покатые шапки гор
парили в тучах, в кизильих ночных ущельях перелетали дрозды
и переговаривались камни. Долина курилась. Она лежала, по­
крытая мраком. В ее отрогах, куда сливались потемки с вершин,
пряталась могильная тишина. Град прошел здесь свинцовой
тяжестью. «Игнатенков аул»—место предания, покрытое куста­
ми пиио-фраиа, громоздился по кручам, заросшим проволоками и
листьями, отряхиваясь от воды, поднимая отяжелевшие, прилип­
шие в землю лозы с орошенными, в белых светлых натеках,
разбитыми связками ягод. Н а россыпях камней, лежащих внизу,
заворачивались молодыми плантажами в глухие углы отрогов
грифельные бахчи; на них, среди зеленых кудрявых барашков
годовалых винных кустов, блестели в дыму мокрые шары арбу­
зов.
Ш а л а ш караульщицы прело чернел мокрой сбитой соломой:
его пробило насквозь ливнем. Н а камнях валялось ружье, сла­
бый огонь костра валил синим дымом, возле него на палках
сушилось обвисшее платье.
Поднимался рассвет. З е м л я дрожала в дыму, как грубые
камни, распростертые ниц перед кровью закланного агнца. Стол­
бы освещенного дождя изредка пролетали над полями мо­
рей, падая косым шуршаньем. С востока шествовал свет. Он под­
нимался бессмертьем в белых одеждах жизни, простирал бла­
женные светлые руки и гладил птиц, отряхивавших теплые се­
рые перья. О н прикасался к сумраку, гладил леса, листья осы­
пались дождями; и всё сладко жмурилось и просыпалось, брыз­
гаясь каплями. Д а будет свет!
Караульщица стояла нагая, светлые руки мира гладили ее
скользкое, опушенное белым сумраком тело. С грудей ее капала
вода, они ворочались и теплели, как молодые мокрые поросята.
Она нагибалась к огню и выжимала тугой жгут белой сорочки,

73

алебастр ее живота складывался дерзостно. На ней не было
ничего кроме платочка, повязанного по-бабьи. Высокие ноги ее
в сбитых полусапожках до колен были забрызганы желтой
грязью.
Она заботливо выжала жгут. Тонкая мужская сорочка шел­
кового полотна выглядела жалко. Караульщица разглаживала
ее, прижимая к телу, закинув рукава за плечи,— ткань прили­
пала к ее стоячей, насмешливой груди. Она аккуратно, поматерински одернула влажные складки и повесила сорочку к
огню.
;
Костер еле тлел. Она задумчиво глядела в огонь, присев на
корточки и подперев голову крепкой гладкой рукой. В шалаше
кто-то кашлянул. Она проворно вскочила на ноги, прикрыла
вздрагивающую грудь красными ладонями, согнулась...
— Аня! — глухо донеслось из шалаша.— Да где же ты?
Ч-чорт... тут вода...
— Че-го?—прошептала она певуче, вытягиваясь плечами,
жмурясь Есем телом.— Не пойду. Небойсь, по московским това­
рищам заскучал? Ишь,— передразнила она, медленно переби­
рая ногами,— «во-да»! Вода бежит,— ікогда-то мельник будет?
В шалаше осторожно шуршала солома.
— А-нечка...— отозвалась ей снова темная сырая глубина
караулки.— Да иди же скорее! Мне «приснился ужасный сон...
Она улыбалась, подвигаясь все ближе и ближе.
— Ну, чего? — жарко шептала, она, склоняясь плечами в
обвисшую колючую мглу, пахнущую сеновалом, и загораживая
ее нарядным телом, царапающим разломанные пучки соломы.—
Ну, че-го? Замуж меня ведь не возьмешь... Ну, чего?.. Я
гебе пуговку к рубахе пришила. Пойдешь домой чистенький,
любезненький ты мой... Ведь не придешь больше, не придешь?
Она шептала наивные бабьи слова, горюче вздрагивая те­
лом, по скользким грязным ногам ее лолзли струйки воды...
В шалаше разгоряченная дождевая ночь заглушала голоса. Она
скользнула в его глубину, белые крепкие руки ее шарили в
мокрой раскиданной колючести подстилки, она прильнула всем
существом к теплому придушенному смеху, поймавшему ее
74

выточенную в изогнутой ложбинке, живую покатую спину
твердыми свежими объятьями...
Рассвет поднимался. Он разгонял тучи, сушил обновленные
листья, сгонял нетерпеливые ручьи и примирял прибой, отбра­
сываемый скалами, с мерным шипением убегающей гальки.
Крабы шныряли у берегов, перебегая соленые всплески, на
морях проходили суда. Сойка голубым паяцем, вереща и кру­
тя крыльями, перелетала с ветки на ветку, забираясь все выше
и выше, залетая на кручу, где дуб, обвисающий в бездну, тянул
свои жолуди к свету.
Он был пронизан солнцем. Внизу, на лиловом тумане, пу­
тями «Арго», поднимая каюты и трубы, дымила экспрессная
линия. Все еще спало: спали в судах, спали в селеньях, спали
в коммуне с вождем Поджигателем. Свет приходил, сойка кри­
чала песню пробуждения. «Креге-ке-гак!» — скрежетала она. —
Родила червяшка червяшку. Червяшка поползала. Потом! умер­
ла. Вот наша жизнь... Так говорил философ, умерший от кри­
ка восстания. Это ерунда, это чистейшая ерунда... Креге-кагак!» — она улетела в поисках пищи.
Солнце подняло щит, обнажая мечи. Внизу, на камнях, арбузы
блистали мудростью, их мокрые головы были высокомерны.
Двое ходили меж них, одетые лишь в утренний дым. Она распу­
стила волосы, и груди ее вздрагивали от шагов, высовывая смуг­
лые набухшие родинки...
Люди еще спали кругом на горах, потоки пели, катясь в
ущельях, росы грелись и превращались в пар. Наташа Ведель
вернулась домой и подсчитала грозу. Она была добоой девуш­
кой, но не прибавила ей ни одного бал^р.. Кривая говорила
сама за себя. Ее напоили чаем и уложили спать. «Вилла роз»
дышала семьей, как том «Войны и мира».
Остается сказать о китайце: его в эту ночь не видели на ви­
ноградниках. Неунывающий Друг, вы должны знать это совер­
шенно определенно,

Повествование

пятое

В О З Н И К А Е Т ВЕСЕЛЫЙ З А П А Х ВИНА
„Первым созревает лучший, но малоплодный
шампанский сорт — красный виноград пиио-фран*
Небольшая величина гроздей и необходимость со­
брать весь виноград, при определенных наилучших
соотношениях сахара и кислоты, вызывают потреб­
ность большого количества рабочих рук. Это самое
оживленное время в Абрау. Сбор очень красив*
большое количество работниц, приезжающие для
погрузки и отвозящие виноград рессорные линейки,
кусты, осыпанные зрелыми кистями, одетый в раз­
ные цвета лес, и среди них лазоревое озеро семи
верст в окружности — дополняют картину".
Ж и з н е о п и с а н и е „А б р а у4'.
— Ваше величие! Ударницы! Надо ударить пят­
ками о камень...
Старший садовый рабочий
Феодорович.

17
По рассказам Овидия, Магеллатов участок был разбит этой
ночью вдребезги. Лирик рассказывал ужасы: они с китайцем
едва добежали до будки, градовая туча настигла их неожидан­
но, и им пришлось бежать с полкилометра под сплошным по­
током ледяной картечи. Молния ударила совсем рядом, они
вымокли до нитки, и у него до сих пор болит голова от ледя­
ных ударов.
— Пощупайте,— говорил он девушке, гордо расхаживая по
веранде и ероша спутанные влажные волосы, — вся голова у
меня покрыта шишками.
76

Ёспомнила ли она хоть раз о нем в эту кошмарную ночь?
Девушка нехотя потрогала его лоб.
— Ничего нет!—сказала она холодно.— Самая нормальная
голова... Вы слишком самоуверенны. У меня есть и без вас о
ком беспокоиться... Как вы думаете,— оживленно обратилась
она к Поджигателю,— можно ли не ругаться с моим чудным
братцем? С утра он отправился rfa этюды, не захватив даже
плаща. С этими мужчинами прямо беда! Они — как дети. Со­
вершенно не обращают на себя внимания, а после ноют, клянчут и ругают весь свет... Хотя вы и сами...—она махнула рукой
и лукаво оглядела фигуру нашего учителя.— Что это торчит
из вашего ботинка? А эта ужасная рубашка! Когда вы, муж­
чины, научитесь жить?
Она подошла к нему, стала поправлять измятый воротник
ковбойской рубахи продолговатыми ручками. Приподнятая
грудь ее прижималась к Поджигателю, растерянно и изумлен­
но бормотавшему что-то о сером костюме, который он оставил
в Москве.
— Помните этот костюм? — говорил он Овидию через плечо
девушки.— Он достался мне от товарища, венгерского эмигран­
та... Прекрасный костюм тонкой шерсти.
Овидий и не думал вспоминать заграничные штучки. Он по*
лучил хороший нос и любовался деревьями, с которых гроза
сбила много крепких желудей, рассыпанных теперь по дорож­
кам. Поджигатель прочитал нам целую лекцию о грудных за­
болеваниях. Я никогда не предполагал, что он так внимательно
следит за своим здоровьем.
— Ваш брат,— говорил он девушке,—БО всем типичный
российский фаталист. Он плохо переносит реконструктивный
период, он болен красками, он надеется только на себя и ду­
мает, что спасение жизни—в анархии природной талантливости.
Ему скучно. Он не терпит планирования в искусстве. Природа,
по его мнению, позаботится за всех. Но ведь это ерунда! Не­
ужели вы соглашаетесь с ним, товарищ Люся?
— Он много работает,— быстро проговорила девушка, опять
поправляя воротник и одергивая его на рубашке Поджигате77

ля.— Вот так... Я не обижаюсь за ваши слова, но он очень
хороший человек. Его картины очень ценят,
— Нас всех очень ценят, — пробормотал Овидий, — а печа­
тают в год по столовой ложке... Однако у меня начинается
жар.

і

:

— Переоденьте рубашку, что вы валяете дурака! — накинул­
ся на него Поджигатель. — Ценят, ценят!.. Дело не в этом...
Я думаю, что ваш брат на опасном пути. Ницше писал о рус­
ских солдатах: когда они устают, они бросаются на землю и
не двигаются с места, несмотря ни на что. Они могут лежать
в грязи целые сутки. Он называл это русским фатализмом.
Иногда это неплохо, в особенности в борьбе с интервентами...
Я припоминаю англичан: те, не побрившись діва дня, теіряли
всякую боеспособность. Но сейчас — это гибель. Лежать, меч­
тая о красках, и ждать, пока вас переедет колесо орудийной
запряжки,— извините меня,— это значит сгнивать классово.
Он говорит о Сезанне, пишет пейзажи... Ах, все это, быть мо­
жет, и хорошо! Н о зачем ворчать на остальных? Зачем сда­
вать темы эпоса бездарностям и недоучкам? Хорошее дело:
они критикуют. Они бросают эпоху и гордо молчат. Бекельман
заявил Директору, что сделать бочку, как он,— почище, чем
сделать вино. Он—один в СССР, и поэтому может пить на
работе и плевать на всех с высокого дерева. Он талант! Бочки
его бессмертны. Я сам слышал... «Ударьте их»,—хрипел
он
Директору. — Они поют, как флейта. Вино лежит в них сухое.
как день...» Он узнает дерево ухом, ему не нужно ячейки, он
просит комитет не беспокоить бондарную... Так ли это? Не
прав ли Директор, объявив еще один выговор? А ваш брат...
— Но Бекельман замечательный! — засмеялась Люся. —
Хотя они пьют вместе, и это совсем мне не нравится.
— Что значит замечательный? Мы говорим о строитель­
стве. Пусть бочки будут похуже, без флейт, но их нужны ты­
сячи... Плакаты вашего брата были ценнее Сезаннов, — в них,
извините меня, было побольше смысла. На фронте их проби­
вали пули, а это повыше заштатной тишины музеев.
— Я с вами согласна. Но ведь нужно и то и другое. Я го­

ворила ему, а он ругается... Он бросил плакаты и не признает
бытовой живописи.
Поджигатель поморщился.
—
Зачем бытовой! Идеи, идеи—прежде всего. Пусть краски
t
служат идеям. «И то и другое»—это старая музыка. Это —
эклектика. Быт. Что такое быт? Мы созданы для удара. Пять
шестых мира погружены в этот быт и занавесили окна от ми­
ровой истории,—быт ходит в спальных туфлях. Вы говорите—
быт?
— Ну, пошло!—засмеялся Овидий и махнул рукой.
— Что «пошло»?—вспыхнул Поджигатель, как порох. —
Разве не так? Разве не быт погружает шаги человечества в
тишину спален? Разве не он склонял величайшие головы в
засаленный капот и задерживал их топотом ревности в перед­
ней истории? Пошлость! — кричал Поджигатель. — Жена вер­
хом на спине Сократа. Прочь ватные туфли квартирок! В ка­
зарме событий нужен крепкий сапог... Разве не быт тормозит
Германию? Каутский опоздал к революции из-за разлитого
супа, он ругался с кухаркой, когда умирали спартаковцы. Круж­
ка пива и сюртук в воскресенье стоят инквизиции пап и рос­
сийской корниловщины. Разве это не так? А патефоны и радио!
Звон в отдаленной кирхе, танненбаум, от которой глупеют здо­
ровые парни и прячут голоды, как гуси под крылья. «О тан­
ненбаум, о танненбаум! Ви гркин зинд дайне блеттэр...» Пойте,
пойте, старые бюргеры! Боров мычит, когда поднимается ножик
из бездны, боров идет, ему снится теплое стойло... Кто гово­
рит, что нам нужны пепельницы с серпом и молотом, венки в
крематории и елка с советскими ангелами? Пошлость — го­
ворю я. «Мой добрый старый френч», — слышали ли вы та­
кую музыку с белыми кудряшками у пианино и с певцом в ко­
жаной куртке? Или духи — «Площадь Восстания»? Или рецепт
из смоленской аптеки с лозунгом: «Чистите зубы — скорее вой­
дете в царство коммунизма». Может быть, аптекари представ­
ляют это царство, как магазин Мосторга без очередей в два­
дцать шестом году? Или еще что-нибудь... Не будет ли оно
стоять мягкими стульями, обитыми плюшем с нежными голу79

бочками и белыми лирами? Прочь, говорю я! Давайте огня, и
мы зажжем старую рухлядь, ибо сжечь—значит сделать уже
половину дела... Быта нет, говорите вы? Чорт с ним, мы обой­
демся без быта! Ибо быть ни с чем, значит итти за всем.
Пусть солдатам, спящим у костров, снятся моря с берегами,
увитыми розами. Пусть в прохладе казарм мечты громыхают
винтовками. Сапоги, ружья, походные кухни! Вот великие
музы в защитных шинелях. Вернее шаг, громче команда — вот
быт поколений, не знавших о пепельницах, вот новые темы, не
знавшие отдыха, и ритмы симфоний, не петых в гостиных...
Разве это не так?—восклицал Поджигатель.— Разве пейзажи
в сусальных рамках можно повесить под самое небо? И что
мне толку, что на рояле красиво спит отражение гиацинта! Или
крестины в клубе... Прочь бытовое искусство! Быта нет. Про­
летариату не надо красного дерева... Скажите, разводят ли на
воине горшки с фикусами? Можно ли часовому на посту шеп­
таться с возлюбленной? Я спрашиваю именно вас, дорогой
Овидий. Я стою за идеи, прежде всего идеи!
— Это все так, — ответил Лирик, глядя на девушку, — это
все так. Пусть приходит поэзия смысла. Н о одни идеи не соз­
дают стихов... Вы забыли о теплоте человеческой руки. Я хо­
тел бы быть на месте часового, іно только с возлюбленной.
Мир — это дом, а «е казарма. Природа гладит нас, как котят,
доброй рукой старушки... Ах, я представляю себе этот дом,
набитый сундуками, с темными лесенками и комнатами из
светлого ясеня, с уголками, где дремлют чистые старики и где
пробегают девочки, блестя нетерпеливыми глазками. Они — как
мыши, вихры с бантами торчат «ад их головами серьезными
бабочками, под маленькой теплой грудью колотится шаловли­
вое сердце. Мир — огромная семья. Он светит в ночь светлыми
окнами. Шторы уже спущены, за стенами улеглись классовые
вьюги и спят глубокими синими сугробами. История начинает­
ся заново, давно зажгли чистые лампы. Негры играют в кук­
лы, Дарвин с Марксом склонились над шахматами. Француз
и иемец добродушно спорят о Бисмарке... Батюшки! Он жил
триста лет назад. Короли и капиталисты стоят в музеях, как

80

египетские мумии. Все читают стихи. В доме натоплено. Вале­
рий Яковлевич Брюсов танцует с Бухариным іменуэт, забавно
выводя па и старомодно шаркая штиблетами. Вот входит смеясь
человек в пиджаке, щурится на свет, весело смеется в рыже­
ватую бороду. Толпа детей бегает за ним и упрашивает взять
на колени... Дом сияет огнями, всем весело, старики важно ку­
рят трубки, грустных людей окружают почетом и вниманием...
Боже мой! В стране двести тысяч поэтов, в трамваях только
о них разговору, милиционеры сидят в креслах под шелковыми
зонтиками... Редактор исчез, как зубр,— мы сами себя редак­
тируем. Вот веселье, вот радость! Мир гудит, как фортепьяно,
на фабрики идут, как в театр, надевая лучшее платье, кругом —
гибель чудаков, каждый стал самим собой, у меня ровно два
миллиона родственников, в десять раз больше знакомых. Н а
шляпе выскакивает автомат, посылающий сам приветствия...
Что?! Сегодня гвалт? Улицы черны от народа? Демонстра­
ция? Газеты вопят и вышли в траурных рамах... «Ужас! — кри­
чит мне знакомый.— На Огненной Земле трамваем отрезало
палец Электрону Помпилиусу. Ему триста лет. Представьте,
в молодости сделаться калекой! Ах, бедный мальчик! Я сегод­
ня брожу, как потерянный... Куда мы идем? Это закат нашего
шара. Слышали?—город кипит, валерьянку развозят по ули­
цам в стеклянных цистернах.., Бедный, бедный Помпилиус!»
— Снимите рубашку! — хохотал
Поджигатель,
блистая
очками.— У вас действительно жар. Я не советую вам рас­
страивать воображение.
— Нет, нет, пусть продолжает,— перебила его Люся.—
Помпилиус — это он сам, ему давно отрезали один палец. Дайте
ему поплаксіть над собой.
— Ах, так!—Овидий махнул рукой и побледнел.— Это не
мои слова, ей-богу, но вы страшно холодны и жестоки. Ну,
ладно. Я отвечаю вам и еще кое-кому.
Стучи в барабан и не бойся,
Целуй маркитантку под стук, —
Вся мысль житейская в этом,
Весь смысл глубочайших наук.
5

Сборник „Ровесники" Л* 8

81

И Гегель и книжная мудрость —
Все в этой доктрине одной.
Я понял ее, потому что
Я сам барабанщик лихой.

— Вот, — сказал Лирик,—философия, достойная преданных
учеников. Согласны ли вы,— обратился он к девушке,— с эти­
ми лозунгами? Это получше всяких бесплодных отвлеченностей.
— Стучите, стучите! — ответила она.— Но вопрос: найдется
ли маркитантка? Я бы не хотела быть на ее месте. Кроме того,
я что-то не слышу барабана в ваших стихах... Это — сплошная
грусть!
Овидий был уничтожен в это утро, настроение его было
испорчено, а девушка не соглашалась больше щупать его
голову.
— Переоденьтесь,— говорила она.— Что, в самом деле, за
глупости!
На зло ей он проходил весь день в сырой рубашке, а вече­
ром исчез к своему китайцу,— повидимому, жар быстро схо­
дит с лирической головы. На собрании у Директора выясни­
лось, что Магеллатов участок почти не пострадал от града.
18
Наташа Ведель не дочитала романа в метеорологической
будке, и историю Квазимодо смыл дождь на целую неделю.
Дождь заполнял клетки журнала, чертил графические линии,
поднимал и опускал ртуть термометра и заносил в записную
книжку винодела короткие значки и цифры, отмечавшие всю
биографию урожая. Тридцатый год походил на десятый. В го­
лове винодела участки винных кустов лежали, как краски на
палитре художіника. Солнце и дождь колебали их силу. Север,
запад, восток и юг лежали на плантажах тубами света, запаха,
свежести и вкуса. Наташа Ведель следила за ящиком красок
природы, в лабораториях практиканты проверяли их крепость
и зрелость, винодел создавал из них год, как живописный
82

этюд,—он готовил его, как артист, собирающий свет и тона
для колорита замысла.
Живописец, имевший сестру, писал этюды на горах виног­
радников. Он сидел под зонтом и писал холмы, отдельные.
участки, искал тона. Ему важно было найти солнце и воздух.
Он совсем не заботился об остальном.
— Так...— произносил он, щурясь и отходя от мольберта.—
Так... Придется переписать небо.— Эта лиловая тень недурна
и требует к себе кобальта... Еще мазок... Так... Говорите, не
похоже? Вот здесь мы дадим синевы... Мне не важны детали,
дорогой... так...—он клал полосы ультрамарина широчайшими
мазками,— важно соотношение тонов... Ага, гора уходит вдаль.

Так...
Он пятился назад, щурился и бормотал себе под нос. Двое
ребят сидели в стороне и глядели в холст, разинув рты. Этюд
горланил, как свежая глотка. Художник распластывал сочное
солнце, вдохновение зноя грелось под его кистью .меловым
бархатом. Я и не замечал раньше, что осень подмазала скло­
ны ущелий кустарником кадмия.
— Так... — говорил Живописец.— Этот мазок осветил все.
Это — приятная гамма. Краски — как струны: одна звучит от
другой... Гора ушла. Она пригодится в картине.
Широкие штаны его виселіи добродушным мешком. Он сто­
ял, развалясь в воздухе, подняв кисть. Прядь волос беспечно
свисала на его коричневое лицо американского бродяги-арти­
ста. Он был истым джентельменом светлоглазой профессии.
Но этюд — ке картина, винный год — не симфония букетг
рислинга номер «шестьдесят три» и каберне номер «сорок че­
тыре». В записной книжке Эдуарда ,Веделя урожаи годов
лежали, как память этюдов. Тон превращался во вкус, све­
жесть и звук аромата светились пятном колорита. Вино одного
урожая зрело двухлетие ночи и дня, твердило о детстве, о бы­
стрых ветрах, о солнечных днях, о громе и дождике, пахнувшем
кислой прохладою капель, о том, что холмы зеленее на запад
и север, что юг и восток попрятались в бочках золотым бли­
станием зноя. Двадцать пять лет урожаев рислинга и кабер6*

83

не со склонов Абрау лежали в рейнских зеленых и бордосских
черных бутылках коллекции. Дегустаторы в зале, за длинным
столом, поставили пятьдесят разных отметок и произнесли
пятьдесят разных фраз. Каждая фраза щеголя,ла стихотво­
реньем из бальзамических слов, китайской мудростью ощуще­
ний и датой биографии лета. Идентичных вин не оказалось: два­
дцать пять урожаев стояли в бутылках разнообразием че­
ловеческих жизней и плескались в стаканчики оригинальными
настроениями солнца.
Дегустаторы — ке чудаки: они решают судьбу виноделия.
Титул вина — его честь, букет его — тонкий вкус выбора с
клумб урожаев, где каждое лето качнуло неповторимый цве­
ток. Дегустаторы — артисты языка. Они подбирают тона на
вкус, щупают губами краски запахов, жуют колорит солнца,
язык им заменяет глаза живописца.
— Композиция,— говорит художник, размахивая кистью,—
это, мил-друг, соотношение световых действий. Большие ма­
стера трогают одни1 струны. Важно дать новый, полновесный
аккорд. Линия и рисунок — это только нотные знаки...
Эдуард Ведель — садовник, винодел и дегустатор — следил
за солнцем, ветром и дождем и ждал осенних эскизов по запи­
сям метеорологической будки и показаниям лабораторий.
Винный год кончался дождями, процент сахаристости падал,
кислотность гроздей пино-франа после грозы поднялась на три
процента, ареометр Боне показывал это сразу, без сложных
анализов. Правда, рислинг и каберне снимались последними,
до сбора поздних столовых сортов нависали еще долгие дни.
В столовых подвалах, вкопанных глубоко в землю, запасы
винных годов лежали в тяжелых бочках по этажам, один год
над другим; они громоздились в длинных темных склепах,
поднимая в темноте круглые дубовые ярусы, обитые железны­
ми обручами.
Подвал жил глубокой, потаенной жизнью. Осень свозила
к нему груды зеленых и красных пудов благоуханий. Они опро­
кидывались в покатые окна с цементной площадки, валы фуллуар-агрепуаров, оперенные железными лопастями, плескаясь
84

ремнем с электромотора, жужжа и вереща» отправляли их в
пресса. Медная труба вращала струю отдельных ягод, из жер­
ла машины лез поток гребешков, они походили на ветки
кораллов в подводном царстве. В подвалах чаны журча при­
нимали работу прессов, сусло стояло, снижая осадки, шланги
сосали мутные соки в бочки, их серные недра кипели броже­
нием. Шли дни, недели, в подвалах рождалось вино, сахар
рождал спирт,— :в бочках, поднимая мокрые листья на шпун­
тах, бурно кидая пену, роились и царапались благородные
дрожжи Штейнберг, ведшие род с тысяча восемьсот девяносто
второго года. Дни, недели, месяцы — январь, март, август...
Кружась, разлетались лиловые листья, стучали по крышам
дожди, белый снег падал, как изумление, таял, и примулы вновь
голубели на горах, вновь зарождались листья, и снова на ви­
ноградниках пригибались проволоки нового винного года. В
прошлом уже загорались зеленые и красные винные звезды —
вино проходило переливки, фильтры от фирмы Зейц, его
берегли от болезней, охраняли от воздуха, оно дремало в боч­
ках, спускаясь все ниже и ниже под землю, и, наконец, рыбий
клей, свернув его мутную бурную молодость в белые хлопья,
падал ко дну вместе с ней последним отстоем. Вино проживало
год, приходил второй, третий, бочки ложились шпунтом на бок:
этюд винного года ждал большой композиции. Вино становилось
сортом, Эдуард Ведель заносил в свою книжку значки дегу­
статора, — весною в столовом подвале наполняли стаканчики,
каждый из них говорил за себя. Готовился выпуск стандарта
«шестьдесят три» и «сорок четыре» — мировых вин, имевших
свою репутацию. В стаканчиках светили пятна солнц и тени
облаков, винодел соединял стаканчики: он собирал сложный
букет, известный десятилетиями, его вкусовая память ловила
родное созвучье. Это, — купаж, созданье вкусовой композиции.
Стандарт «шестьдесят три» тридцатого года был создан из
трех типовых сортов чистого рислинга, из годов: двадцать пя­
того, двадцать шестого, двадцать седьмого. Года дали полный
вкус и букет, но в них не хватало свежести. Десятки комбина­
ций не приводили ни к чему.
85

/

Так мучаются художники.
Десять дней Эдуард Ведель просидел в лаборатории, про­
буя года и соединяя их биографии. Были использованы почти
все тона, все вкусовые краски, все возможные пропорции. В го­
лове винодела кружились солнечные дни, дожди, виноградные
участки, на языке его пели причудливые оттенки запахов, тон­
чайшие эфирные масла, его память воскрешала рейнские образы,
тайны знаменитого Иоганнисберга. Букет «шестьдесят три»
излучал образ, полный нарядных запахов, волны его расходи­
лись в эфире, как излучения радио, они плыли от всплеска
нежной освещенной жидкости цвета дождя, отраженного в
листьях и в закатном желтоватом солнечном свете, как круги
по воде, все шире и плавней, в мягкой задумчивости... Купаж
не удавался. Букет не был ассимилирован. Характерный от­
тенок курящейся разогретой смолки — запах пригорелой рези­
ны — возникал слишком пряно, ожог винного глотка не зами­
рал глубоким вздохом дождевой свежести... Может быть, в
подвалах Абрау уже не хватает винных годов для жизни его
создания? Быть может, утрачен талант?
Шли дни и бессонные ночи создания. Труд наблюдений,
память яркая, как молния, где выступают мгновенно все очер­
тания замысла, все связи, и пытка бессилия, темная ночь, где
воспаленные чувства кидают горячие зовы и тщетно кружатся
в утраченном смысле. Он бродил эти дни, громоздясь могучи­
ми плечами, разбитый бессонницей, он поминутно бежал в ла­
бораторию, сливал свои вина, іполосікал рот, долго и медленно
щуря глаза, брал на язык их прозрачный вязкий и терпкий
холод, сплевывал, выливал стаканчики и снова пробовал, в со­
тый раз, без конца, чтобы к вечеру опять, еле дыша от быст­
рого шага, отпереть пустое и темное здание и снова сидеть
под светом свисающей лампы в глубоком раздумьи... Ничего
не выходило: рислинг «шестьдесят три» был утрачен. Он проси­
дел одиннадцатый день в полной апатии. Что толку в легком
душистом солнце, шарящем в грудах высохших листьев, что
толку в лесах, где весна высовывает голубые цветочные уши?
Целая жизнь! Подвалы, подвалы, подвалы — бесконечные боч86

ки вина, дикие горы, где он много поработал мотыгой, первые
взрывы, плантажи на новых и новых горах, его первые лозы
и опыты,— этот край, прельстивший раз навсегда, эта горечь
ошибок и предсмертные муки открытий!
Так возникает искусство.
Он помнит те дни: виноградное солнце в сыпучих холмах,
степной ветер, веющий сухими цветами и медом полыни,—
далекие дни! Кубанский [Кавказ, где с моря приходят теплые
тучи и шаги взрывают пески, впитавшие молодость. Разве вы
не знаете, что такое «Хан-Чокрок» — ханские колодцы, зарос­
шие темными листьями, привезенными из замка «Шлосс Иоганнисберг» князя Меттерниха?
В печальном раздумьи он глядел сквозь стаканчик. Эта
дикая жидкость, этот зеленый цвет, его старые годы, уроки у
солнца и виноградных листьев... Да, да, никто не верил ів сто­
ловые вина на этих холмах. В богатом имеиьи сановник и хан
пригласил его провести виноделие. Рейнские вина? Он сде­
лает их не хуже германских, они будут легки и бодры, как
молодость, свежи, как ветер, и сухи своей крепостью, как свет,
пригревающий листья на кольях.
Тысяча восемьсот восемьдесят седьмой год. В имении празд­
ник, знатный хозяин пробует вина, они сияют в освещенных
бокалах. «Хорошо, хорошо! — говорит он.— Тонкий вкус,
рейнский букет, но это не рислинг. Золото, золото! Дайте
зелени, дайте цвет молодого сена».
Далекие дни. Сквозь них проходят раздумья,— кто знает
о них? Кто знает, что яблоко апий создало первый зеленый
рислинг в России? Все это далеко и смутно и грустно, но яб­
локо апий висит на земле две тысячи лет: это римский сорт,
он пережил всех цезарей, и в зеленом раздумьи ветвей его
яблоки спят, покрытые дымкой мудрости. Они загорают на
солнце, как девушки, старые римские яблоки апий. Один сол­
нечный день, прекрасное темное яблоко, один лист случай­
но прижался к теплой, упругой коже,— о радость открытий!
День — как сиянье! Там, где лежал случайный листок, остал87

ся светлый рисунок — такой, какие бывают у женщин на ру­
ках от браслета.
Эти старые дни. Урожай был собран раздельно: вино с ЮЖ­
НЫХ холмов — светило, как полдень в песках, с северных скло­
нов — оно зеленело, хотя сахаристость его была нисколько не
ниже. Ничего, это успех! Пасынки рейнских лоз оставлены в
третьем году на четыре листа, прибавилось кудрявого зеленого
мрака, все молодые кисти запрятаны в густые тени. «Им распу­
стили кринолин!» — вошло в поговорку. И на Кубани стали
пить зелено-соломистое вино.
Так завершают создание.
— Что толку в жизни, когда оставляет талант!
Весь одиннадцатый день винодел провел в отчаяньи, запер­
шись на ключ. Все погибало! Как одинокий зубр в последних
лесах, он бродил из угла в угол, курил не переставая, его ста­
канчики, его язык, отличавший вина без промаха, его память,
знавшая все дожди и закаты,— все было брошено. Купаж сто­
лового «шестьдесят три», его гордость и репутация, был сорван.
Под вечер, махнув рукой» он машинально налил четыре года:
от двадцать пятого до двадцать восьмого и стоял наклонив го­
лову над столом лаборатории. Двадцать пятый! — он отлил
глоток в пустую мензурку; двадцать шестой — еще три деленья; двадцать седьмой — еще три; двадцать (восьмой... Он
поднял мензурку.
— Старость! З а ваше здоровье!
Целая жизнь... Она пронеслась в голове, как последний про­
свет утешающему. Он коснулся губами стекла. Букет рислинга
тысяча восемьсот девяносто девятого года дохнул на него му­
зыкой свежести. Он остолбенел. Зеленый вихрь запахов висел
в ней, как струя дождика над ситцевым лугом. Тягучий аро­
мат пригорелой резины жужжал басовой струной медвяного
зноя: это благоухали чуть запеченные пенки шмелиного солн­
ца, висящего над планетой, жарко трепетали раскаленные ба­
бочки дней. Рислинг номер «шестьдесят три»! Вино было соз­
дано. Вся композиция оказалась простой и соединила этюды
четырех лет в гармонии» плывшей наивною песней.

Он просидел в лаборатории до полуночи.
— Это не химия, — бормотал он довольно, *— это не гейдельбергская бочка. Шестнадцать тысяч ведер — королева
всех бочек в мире. Нехитрая штука — разбавлять ее на одну
треть молодым вином и держать верный стандарт. Но в наших
условиях — поработали бы они, не имея столовой коллекции
до двадцать второго года. М-да... Правда, цвет нашего рис­
линга превосходен... Хе-хе! Где мои кринолины! Сколько труда
и волнения, сколько было разговоров из-за этого цвета! И вот
наши Абрауские горы заботятся о нем не хуже хозяев: уча­
стки у нас на всех румбах, север и запад дают отличную све­
жесть и зелень... Но в чем же ошибка? Я потерял десять
дней, как мальчишка... Посмотрим сейчас по книжке.
Он сидел под зеленой лампой и проверял свою память. З а
эти дни купажа он похудел на пятнадцать фунтов.
Вот почему Наташа Ведель захлопнула толстый роман и1 не
раскрывала его в течение целой недели. Дожди шли. Но горя­
чее солнце палило не уставая, зной гонялся за влагой, разби­
тые кисти пахли винным брожением. Виноградники после бури
стояли в полном изнеможении. В сухом протоколе, отпечатан­
ном лиловым разбитым почерком старого ундервуда, их драма
была дословна запечатлена рутиною слов и короткими столби­
ками цифр:
«По докладу директора совхоза т. Яшникова и зам. ст. ви­
ноградаря т. Буца считать: Град 10 минут, осадки 11,6 мм,
град 8 г. Гибель урожая: Дюрсо— 6 0 % , Птичня — 5 0 % ,
Фруктовый — 3 0 % , Турецкий, половина участка — 2 0 % , З а ­
озерный — 10%, Игнатенков аул — 35 %, Озерейка — 5 0 % .
Итого 22 000 пудов, Уз урожая. 88 600 руб. по себестоимости,
265 000 руб. по рыночным ценам. Констатировать: прошедший
год в практике наблюдений не производился. Мы в связи с этим
градом вылетели из плана. Этот град принес совершенно неожи­
данные убытки, вызвавшие: отражение на качества вина» увели­
чение расходов на процесс производства и т. д. и т. п.*.
Речей товарищей Веделя и Фролова-Багреева в протоколе
понять было нельзя: там дело касалось спора о преимуществ
89

вах порошков извести и серы над дезинфицирующими свойства­
ми сернистой меди. Это был спор старого садовника с европей­
ской химией. Н а ш Винсек запечатлел его загадочным синтакси­
сом. Он писал протокол целый день и в-ечером показал Овидию.
— Н у , брат,— сказал он, тараща и кругля глаза,— подни­
маешь? Это прямо...— он осмотрелся и прибавил шопотом
восторженную матершину.— Чорт его знает! Как пошли они
насчет купороса... Вот был шухер! Тут черепушку
нужно
иметь — во! Н у , Ведель, брат, ор-рел! Как это он, сволочь,
посмотрит...
Он передал Овидию листки с напускной небрежностью.
— Почитай,— сказал он,— как тут насчет ваших всяких тон­
костей? У меня и так от ихней образованности всю баіику раз­
ломило.
|
і
О н ходил по комнате, и я внимательно следил за его бровями:
одна из них, топорщась, лезла на лоб, упрямые рыжие вес­
нушки глядели высокомерностью канцелярского быта...
— Ну, к а к ? — с п р о с и л секретарь, подходя к кровати Ови­
дия.— Говоришь, плохо?
Н о голос его звучал угрюмой надеждой.
Овидий аккуратно сложил тонкие листки вдвое и пригладил
их пальцами.
— Видишь л и , — начал он, приподнимаясь с подушки, —
всякая оценка ( относительна...
Ей-бо&у,—обратился
он ко
мне,— протокол не хуже стихов «Литературной газеты». Тут
что-то есть от стиля эпохи, а некоторые фразы пригодились
бы для нашего Дома Герцена. Н и ч е г о ! — п о д б о д р и л
Овидий
Винсека.— Н о я думаю одно: ты недолго просидишь у Яшіникова...
Они поговорили еще, и я видел, что краска заливает вес­
нушки секретаря и он упрямо комкает тонкие пропечатанные
листки. Желтые, цвета коровьего рога, волосы тормошат его
голову мальчишеством и лезут на лоб неожиданной дерзостью.
Н о шея его наводит « а размышление: она «нечисто глядит
красноватой шерстью, налита кровью, мрачные прожилки мор­
щин говорят о злобных обидах и жестокости к себе и другим...
90

Я боюсь, что Овидий прав. Яшшгков — государственный ум,—
так говорит о нем Ведель. Этот человек не ошибается. А быть
секретарем управления — это почище, чем заниматься писа­
нием рассказов и повестей: здесь нужен такт и спокойствие
большой композиции.
Винсек резко оборвал разговор о протоколе.
— С о й д е т ! — с к а з а л он грубо.— Написал — и ладно.
«Абрау-Дюрсо»? Слава тебе господи, у него есть приятели
в Москве, один из них в Наркомфине — Сашка, они вместе
работали в управлении розыска...
О н улегся спать и долго курил в темноте. Поздно ночью
пришел Поджигатель,
вернувшийся от
профессора-шампа­
ниста. О н пробрался к своей кровати на цыпочках, но башмаки
его говорили за себя. Они были у профессора втроем: наш учи­
тель не отказывается от компании художника и его сестры.
Кроме всего прочего, они сошлись на понимании
Тернера.
К моему удивлению, Поджигатель прекрасно осведомлен о
творчестве величественного пейзажиста. Я думаю, что он про­
щает Живописцу споры о биологии за его плакаты эпохи
гражданских боев. «Поколение ж и в о ! — д у м а л я все эти дни.—
Оно крепко держится друг за друга, хотя многие уходят и
остаются сзади. Поколение редеет —г да здравствует
поколе­
ние! В ночах фронтов мы теряли отцов и расстреляли глупое
детство. В огнях городов мы хоронили отсталых романтиков,
мы отправляли их в штаб к товарищу Лермонтову. Т а м были
славные парни, ей-богу, они воображали себя с крыльями
Демона,— об этой истории есть хорошая картина у Врубеля.
Чувство о них — как медведь, глядящий из мрака пещер но­
во г о сотворени я...»
19
Директор, несмотря на грозу и стихийные убытки, не поте­
рял присутствия духа. Приказ следовал за приказом. Н а ви­
ноградники были брошены каменщики со всех построек, были
мобилизованы все свободные рабочие и весь конный и машин*
ный транспорт. В управлении с утра до вечера шумно трещала
91

на уядервудах, хлопала дверьми, шаркала ногами и доклады
вала о себе осенняя пора урожая.
Директор принимал без доклада. Дожди шли, образцовое
виноградное хозяйство республик, имевшее мировое имя, сто­
яло за его подписью, он отвечал перед партией и страной за
языки дегустаторов. Вино было высшим синтезом. Оно соеди­
няло труд чернорабочего, столетний опыт, огромные знания
садовников с тончайшим искусством артистов. З а столбиками
цифр бухгалтерии стояли люди, еще не получившие смены.
Директор принимал всех. Над судьбою вина, под ливнями
днями и тучами, стояли виноделы и химики, ремюоры и дегоржеры, бондари и бочкомои, садовники и виноградари.
Директор брал людей в их потенциональной полезности для
производства; для него не существовало знаний вне их способ­
ности претворяться в дело. Практика зерновых совхозов ока­
залась умнее объективных цифр академических комиссий. Он
был одним из тех, кто доказал это на деле: они били ученых
профессоров гектарами и центнерами, они засыпали их зерном
по самые зеркальные лысины. Но это вино... Здесь совер­
шенно другое. Тонкий нюх хозяина-практика подсказывал Ди­
ректору особую бдительность и осторожность. Он пока \что
познавал только ноты. Он педантично следил за полным ис­
пользованием клавиш, совхоз лежал перед ним черной гро­
мадой инструмента, где лишь искусство решало конечные цели.
Он не мог повлиять на самую бурю музыки. Но профессор
Антон Михайлович спорит с практиком Веделем: между ними
бегала кошка, это явственно чувствовалось. Директор сходил
с цифр и докладов, с собраний, комиссий и комитетов прямо
в горячий и страстный воздух искусства. Столовый подвал
возникал в чистом, величавом и немного скучноватом запахе
винной лирики. Она заглушала шаги. Помощник Веделя, Вла­
димир Лилеев, шылал, как Вертер рейнского зеленоватого вина.
В шампанских покоях, тоннелях, и этажах стучали толстыми
бутылками ремюоры, хлопали пробки в отделении дегоржажа,
воздух пел и шуршал нарядными шелковыми ароматами лике­
ра. Он встречал неожиданно, как парадокс Анатоля Франса,
92

он звучал остро и насмешливо, как каламбур из «Кола
Бреньона».
Рислинг и каберне шли от Ноя — так говорили предания.
Чорт с ними! Живописец вместе с Бекельманом распевали под­
час хрипловатую песнь,—• ее знал и Директор. Она нуждалась
в хороших, колосистых.голосах семинаристов.
И Н о й смиренно говорит:
„Творец! К а к мне вода претит!
З а н е в водах погребены
Все б е з з а к о н и я з е м н ы " .
По повеленью божьих уст
Вдруг вырос виноградный куст.
И бог рече: „Блюди его..."
Наговорил всего, всего!
К а к разводить лозу должно
И как готовится вино.
З е л о обрадовался Н о й
С детьми, кухаркой и женой.
О н погреб выстроил потом
И бочки ставил там с вином.
Боченочек, другой винца
Во славу господа-творца
О н в ы п и в а е т иногда
Б е з всякого себе вреда.
И, как п и с а н и я гласят,
Лет п р о ж и л триста шестьдесят.

(Стоит ли говорить о преданьях? Их несостоятельность оче­
видна, но, так или иначе, чистые виноградные вина называются
натуральными. Они простодушны, как триста шестидесятилет­
ний старец, окруженный дубовыми бочками. В этом весь смысл
столового подвала. Эдуард Ведель исповедует в искусстве
простую истину органической мудрости.
— Это не спирт,— говорит он,— это не химия с ее желтой
кровяной солью. Я смотрю на вино, как на живой организм.
Зачем мне лекарства, если я не думаю болеть? Хе-хе...— под­
смеивается он.— Винодел не имеет секретов. Мой секрет —
аккуратность во всем, поменьше химических формул. Все дело
тольке в том, чтобы помогать природе. Вино с примесью и
лекарствами—уже не вино». Здоровье, здоровье прежде- все­
го! Французы погубят виноделие со своими гибридами...
93

Шампанский подвал благоухал ликерами. Профессор Антон
Михайлович стройно нес в него по утрам снежную голову
лукавой китайской резьбы из желтой кости, по-детски согретую
белым подстриженным клинышком. Помощник его, боіродатый
Василий Васильевич, в могучей толстовке, катил сырой бас,
как гулкую бочку, грудь его вздымалась, как погреб, полный
толстых питух и хохота. В бондарной хрипел Бекельман. Под­
вал управлялся Доброштановьгм — неизменным, добрейшим, и
старинных очках с ниточкой, сползавших вниз добродушием,
с лицом, как стянутый шрам от язвы желудка. Он сидел у себя в полутьме крючковатой птицей в совином царстве ламп и
тоннелей шампанского.
В саду, у шампанского здания, с пихтами, с туями, в запу­
стении роз и одичавших кустарников, в цементной прохладе
плескался фонтан, поднимаясь из бронзы, зеленой от времени.
Нежно пахли цветы и деревья. Столбик воды взлетал из гор­
лышка скульптурной шампанской бутылки, падал вниз и за­
ливал дождевой искрящейся пылью обезьяну, вылитую из
металла. Она обвивала хвостом гшкатые плечи бутылки в льяных корчах химеры, вода падала вниз, в царство невинной
воды с красноперыми рыбками. В обезьяне сидела душа като­
лической церкви, средневековье, тихие шаги монаха, открывшего
в камнях кельи лукавый секрет шампанского.
Шампанский подвал не был подвалом чистых, натуральных
вин. В нем хитрый холодный монах добавлял к добродушному
Ною пряный и острый яд скептицизма.
В мире давным-давно клонились над бочками ядовитые бо­
родки химиков. Еще Марселей Бертло доказал, что нет живой
и неживой природы. Легенда о жизни вина разлетелась, как
мифы о прелести бочек, покрытых мхом и плесенью. Тысяча
восемьсот шестидесятый год грянул Седаном для виталистов,
несших знамена «особой жизненной силы». Химия бралась
осуществлять все возможные тайны природы и создавать ис­
кусственные существа, подобные естественным, ее не удовлет­
ворял только анализ, она расправлялась со схоластами, падав­
шими ниц перед великой тайной «сродства». Век проходил в
94

драке, он видел крушение ангелов. В туманном морозе Рос­
сии Пушкин упал в снег, обливаясь кровью... Жандармы везли
глухой ночью гроб, покрытый рогожей, в псковских лесах, ки­
давшихся прочь от кровавых огней факелов. В гробу леденел
труп лучезарного синтеза: дитя простодушья и солнца бес­
смертного разума... Двадцать три года спустя благочестивый
Пастер поднял пистолет идеалистической науки и направил его
в грудь синтетической химии, срывавшей тайну с теории бро­
жения. Выстрел грянул, но пуля пролетела мимо. Марсе \ен
Бертло разбил пистолет виталиста: он доказал ложность био­
логической теории, считавшей брожение жизненным процессом
микроорганизмов. Легенды вина рушились. Деятельность
дрожжей как нераздельного живого фактора была опроверг­
нута. Первая стадия спиртового брожения глядела разобла­
ченной легендой. Превращение сахара в спирт вызывалось
растворимым ферментом, инвертином, он производил ту же
реакцию и вне организма. Заметки в записных книжках Клода
Бернара, найденные после его смерти, подтвердили теорию:
искомый фермент был найден великим физиологом. Тридцать
семь лет спустя, ровно за десять лет перед тем как палата,
без одного воздержавшегося, приняла закон: «Статья первая
и единственная. Останки Марселена Бертло и m-me Бертло
переносятся в Пантеон»,— открытия химика и физиолога под­
твердились еще раз, и окончательно. В лаборатории Бухкера
фермент, творящий брожение и похоронивший тайну жизнен­
ной силы грибка, закрепился блестящими опытами и получил
название «зимазы».
Седан виталистической химии был ее полным разгромом.
Синтез взошел, как солнце.
Директор совхоза «Абрау-Дюрсо», член коммунистической
партии большевиков, пришел арбитром на борьбу двух худож­
ников — двух начал, возникавших в подвалах: искусства, же­
лавшего все перечувствовать, и искусства, дерзавшего все
познать. Но он был мудрее журнальных критиков,— он, щу­
рясь, смотрел на дело и пробовал вина не из деклараций и
протоколов собраний. Что громкие пустые слова! Он мог бы
95

Сравнить их, если бы знаЛ, с тезисом Шопенгауэра в его уче­
нии о свободной воле. Директор оставил «волю» сознатель­
ному действию, он не собирался лезть в сущность упавшего
камня и искать там волевых дуновений. Он не был философорм, не знал Прашны Парамиты индусов, не постигал себя
как Ничто, не представлял себя переходом в вечное истинно
сущее и не падал ниц перед покровами Майи. Но он мог бы
ответить на этику старой Европы простыми словами: «То,
что ведет к правым делам, это и есть истина». Он уважал опыт
и практику и брал человека как живую идею: профессор п
практик-художник были прекрасным синтезом. Вед ель бур­
чит — пусть побурчит. В деле он — первый. Он против планов,
но каждый раз планы его превосходны. Профессор сидел на
последнем собрании прямо, он говорил в нос, спокойствие его
било всякую раздражительность.
— Известь? Это рутина! — бросил он старику-виноделу.—
Мы знаем научно проверенные, совершенные методы.
— Ха-ха! — тот посмотрел «а него, как Ной.— Сорок пять
сборов на виноградниках — это не шутка,— он отвечает делом,
он помнит подобные случаи.— Начну с того,— взял слово
Эдуард Августович,— что применение извести в «Абрау-Дюр­
со» принадлежит мне. Пускай это будет рутина... Ха-ха!
Он говорил, из его коричневых морщин глядели обиды.
Профессор смотрел сухо. Конечно, он напрасно употребил
такое слово...
Директор сидел в кабинете и перечитывал протокол на
тонких папиросных листках. Он почесывал за ухом и (недо­
вольно сдвигал кожу на лбу. У стола заседаний, стлавшего
ровный луг зеленого сукна, угрюмо топорщился Винсек, жадно
кусавший ногти. Пальцы его в эти дни походили на красные
тупые культяпки инвалида.
Директор отвалился в кресло и произнес крепчайшее слово:
— Эх, голова! Чего грызешь руки? Ни к чорту, брат, не
годится твое писание! — Он добродушно-насмешливо смотрел на
секретаря и щурился.— Ну, чего? Бери. Надо будет переписать заново. Слог, брат, у тебя...
96

И он дал характеристику этому слогу термином юго-восточ­
ной гражданской.
Директор смотрел на спину секретаря сочувственно: он сам
писал вольным стилем. Дверь захлопнулась. Он потянулся,
могуче расправил грудь и задумался. В окна подуло ветреной
свежестью, дождик смолкал. Над холмами крутых виноград­
ников пухлые тучи зияли голубыми провалами.
В кабинет ввалились шумные грязные люди. Дожди выще­
лачивали разбитые ягоды, брожение их прекращалось. И Ди­
ректор распорядился немедленно начать сбор.

20
Дует норд-ост.
Режут виноград.
Женщины, девушки и портовые девки поют песни. Из прес­
сов шампанского подвала уже побежал розовый винный сок.
Все благополучно.
Но нет папирос, и Овидий первый выкинул сигнал бедст­
вия. Быть может, его настроениям помогает и кое-что: другое...
Нет папирос — это значит история снова показывает пожел­
тевшие, сбитые плотно зубы упрямого прошлого. Цыгарка во
рту — блаженство бродячей солдатской жизни. Когда прихо­
дили черные дни республик, кисеты выколачивались начисто,
туда попадал всякий мусор, особенно хорошо трещали в огне
сбитые серые катышки шерсти,— откуда только они берутся
в бедных карманах скитаний! Может быть, скучно перебирать
эти воспоминания? Но они принадлежат нам: огни поколения
тлеют в военных потемках беспечной цыгаркой юности. Пусть
девушки, выпавшие нам на долю, не знают о прошлом,— я от­
мечаю дни по прелести табачного дыма... Пришли времена
боев, никто меня не уверит в противном. Легкость в душе,
тоска, как мост с часовым над рекой, шпалы и рельсы, това­
рищи в серых шинелях: мы едем, снова едем куда-то, табак
взят на учет — верный, преданный дух боевого товарищества.
Бывали такие, любившие припрятать тайный запасец: они ку­
рили ночью, наглухо прикрывшись сбитой шинелью. Их узна7

Сборни- „Ровесники" № 8

97

вали по запаху дыма, вагон вскипал возмущеньем. Так попа­
дались хитрые, злые неряхи, жившие скупой и прожорливой
волчьей жизнью! Я знал одного: у него водился табак. Это
был парень, покрытый сальными шишками, слежавшиеся кос­
мы мягкой шерсти вечно пушились на его круглых надутых
щеках, источенных черными дырочками. Его ловили не один
раз, он сопел И ругался: проклятый писарь хранил сокровище
в продавленной жестяной мыльнице. Она была конфискована,
и коммуна теплушки курила по выдаче двое суток.
Прекрасные дни! Они пьянили затяжками крепкой крупча­
той махорки. Писарь жил одиноко, по вечерам он колотил
вшей. В этом он не имел соперников. Милая Улюсь, как вы
чисты и спокойны, вы бьетесь ровным голубым пульсом на
теплых висках сознания. Я вспоминаю писаря и любуюсь ва­
шим затылком: эта кожа, освещенная нежным вниманием
прически, эти кольца волос, как признания вслух. Женщины
более всего не любят прошедшего и будущего. «Они—существи­
тельные», как говорит один мой приятель, подразумевая се$я
глаголом.
Я говорю, что писарь изучал своих вшей, как художник.
На его шинели болтались царские медные пуговицы, хлястик
ее всегда был оборван. Он мог есть круглые сутки и спать, не
снимая ботинок неделями. Он наслаждался собой и жил в
собственном теле наподобие короля в большом государстве: он
разделил себя на участки и слушал возню насекомых, упиваясь
чесоткой и карауля передвижения подданных. Неряха часами
валялся на нарах и беседовал с потным и пухлым телом: весь
его мир уходил под рубаху. Он знал гастрономию и развлекал­
ся собственным запахом. У него водился приятель — тонкий
землистый парень. Они занимались ршами, не замечая вре­
мени.
— Я знаю их нрав,— говорил писарь.— Смотри, они начи­
нают возиться после обеда. Не торопись, дай ей всосаться...
Ага, она начинает!.. На южном участке сегодня затишье, они
работают вечером... Не шевелись! Мы почешемся после.
Они лежали,, блаженно уставившись вверх. Писарь делил себя

на фронты: северный, южный, восточный и западный. Север­
ным звались шея, грудь и подмышки, на южном, внизу, копо­
шился главный театр военных действий.
— Ну, как?-—спрашивал он приятеля, еле дыша от прият­
ного зуда.— Если одна, лови ее сразу. Они за работой стоят,
как свечки, вцепившись в рубаху... Смотри, не зевай!
— Н-нет...— сладостно шептал
тонкий.— Сволочи! Они
поползли ниже.
— Не ш-шевелись!—яростно шипел писарь. — Дур-рак! Мы
поймаем их сразу.
Следовал вскрик, взброс двух тел, рубахи вскидывались
кверху, штаны падали вниз... Писарь командовал. Его руки в
жабьих буграх бородавок хватали добычу.
Они лежали снова, довольные сами собой. На бумаге вози­
лись мелкие серые раки с темными роговыми спинками...
...Его убили на фронте, Светлана Алексеевна, одна залетев­
шая белая пуля при отступлении,— он так и остался валяться
на станции, с банкой махорки в кармане. После мы узнали
его орган снабжения: ему присылали посылки из дому, он был
сыном дьякона, случайный нежный питомец уезда в рабочекрестьянской армии. Он был беспощадно осужден после смер­
ти по классовой линии.
Этот писарь вел себя очень хитро в борьбе с насекомыми.
Он придумал маневр, чтобы избавить себя навсегда от ниж­
него зуда. Он вооружился свечей и хотел выжигать южный
участок — самое гиблое место солдатской вселенной. Участок
вспыхнул, как порох, писарь вдруг затрещал желтым шипящим
пламенем,— он был волосатой породы и горел, словно гре­
бень из рога. Коммуна едва потушила пожар его же шинелью.
Метод свечи обсуждался в теплушке «и не встретил сторон­
ников,— и все же случай с южным участком был результатом
смелого замысла, был проблеском творчества. Сейчас он укра­
шает память о человеке, который раздавлен в мире, как пла­
тяная вошь.
Но все это — прошлое, старинное прошлое.
...Имя Светлана звучит чистой горенкой с лесенкой наверх,

98

7*

99

в красных от солнца окошках щебечут зигзаги ласточек, на
хвойной заре тропинку зазывают глубокие голоса кукушек.
Когда нет папирос, моя дорогая, я чувствую юность. Нет ниче­
го лучше в мире боевого товарищества. Я припоминаю дни,
где одна папироска обходила набитые нары в прифронтовом
поезде. Я видел красноармейцев, передававших кисет офице­
рам, дрожавшим от холода у длинной стены пакгауза... Через
минуту рванулся бездымный залп — и затворы с лязгом вы­
кинули пустые медные гильзы. Офицеры курили в послед­
ний раз. Человек, прячущий свои папиросы, достоин презре­
ния,— таков был завет нашей армии и останется им навсегда.
Нет ли у вас закурить, мой Неунывающий Друг.
2 1

'

;

'

•

•

•

•

.

,

і

— Чай тоже недурен,— говорил в это утро Овидий,— я курил его, помню, в трубке. Он трещит и взрывается, хотя /на вкус
довольно приятен. Н о знаете ли вы траву пресвятой богоро­
дицы? Это — чертовская штука. Она идет на покойников, мы
курили ее, заворачивая в Правду,— и одно время я даже вошел
во вкус. Не попробовать ли нам опять чаю?
Он сидел на кровати и мечтательно болтал желтыми полу­
ботинками.
— Одну папиросу!—молил он Поджигателя: — только одну.
Вы можете не давать мне в двенадцать часов. Я даю вам че­
стное слово.
— Нет,—сказал ему твердо Учитель. — Вы уже выкурили
свою порцию.
Он не был курящим» один из всех, и хранил обобществлен­
ный запас в полторы коробки. Распределение не знало побла­
жек: Поджигатель не шел ни на какие мольбы, вторая папи­
роса могла появиться не раньше полудня. Овидий стрелял на­
право и налево, но ресурсы курильщиков таяли с каждым днем,
он приуныл не на шутку и целыми днями бродил по совхозу
с кавказскою тростью и записной книжкой.
Эти дни! Они купались, как птицы, в налитых дождями
лужах, моясь и трепеща в брызгах нахохленными голубыми
100

перьями. Он поднимался рано, искал свою папиросу, кидался
в парк, жадно вдыхал сиежесть деревьев. Он всегда кидался
к жизни в объятья и подчинялся ей с безотчетным восторгом.
Кусты, капли дождя, сияющие столпы водяной пыли, падавшие
из радуг, горы в глубокой задумчивости, ущелья в сырых по­
таенных запахах, где спелые ягоды с шорохом срывались в ста­
рые, сгнившие листья,— все в этих днях слагало свежие, пол­
ные сродства и неожиданной звучности рифмы, как вечное
изумление перед чудом раскрытого мира.
Кавказ, древний рай первобытных детей, плескался у моря,
светящего осенью. Туманы бродили. Хребты поднимались все
выше и выше к востоку, к альпийским цветам, к смертельным
утесам, курившим под небом снегами, где пели ключи ледников.
Луга умирали, и лето кончалось. Заря приносила мускатные
ветры. Сияли вершины и в даль, к лиловым и красным доли­
нам, слетали горные пчелы, жужжа развевались их сонмы —
туда, к светоносной отчизне...
Овидий бродил в этих днях, полный смятенья. Этот обрыз­
ганный куст — он говорит о дальней весне, о бледных рас­
светах, о шуме ручьев, о днях, погруженных в цветочную ки­
пень. Кто знает, что горы весной плывут в облаках лепестков,
когда расцветает кизил? Кто знает те дни, те тонкие, нежные
письма от жизни, как розовый звук, как почерк цветов, как
снежный и блеклый листок почтовой бумаги, слетевший с гу­
дящей и грозной от жал мерцающей яблони?
Море стоит среди гор, как царство осеннего света, как голу­
бая чаша, увитая красными листьями. Овидий бродил. Спо­
койная нежность смотрела кругом, свежее тело земли высту­
пало в смуглых нарядах кустов, опускавших созревшие
гроздья. Виноградная осень. Все меньше и меньше дождей, пора
просветления, земля жадно дышит, развевая туманы. Не голу­
бое ль вино налито в дальнем ущельи? Долго стоят холодки,
утро поет, замирая в позолоте рожка, оно дрожит целый день,
как отдаленные звуки... Тропинки в лесу пьют воздух глот­
ками зеленоватого ріислинга,— такая созревшая тишь, такая
холодная мука пылающих ягод: ночью звезды висят и све101.

тят огнями желаний. Кто знает те ночи с голой луной,
знает те дни?

кто

Земля пробуждает зовы восстаний, любовные руки, полные
темной и зрелой крови, срезают с кустов круглые, налитые
зноем виноградные кисти. Мечты поднимают оружье, мир
созревает, как гроздь, рушится прошлое, звери теплеют о г
шкур, в шерсти их пушатся осенние звезды. Давят вино. Гру­
ди у девушек приподнимаются выше и пахнут тугими яблока­
ми. Ах, виноградная осень! Недаром у гончих собак раздува­
ются ноздри, планета висит, розовея от пятен вина, вся в
сладкой истоме, нагая, на звездной лозе мирозданья. Кто
знает любовь, что румянит, как снег, когда пробуждаешься в
первое белое утро?
...То было давно,— Овидий бродил по горам, на виноград­
никах пели девушки,— то было в госпитале, в ретирадной из­
вестке огромного здания. Ее звали Полей. Она проходила в
горячем бреду, среди ваты и ведер, забрызганных кровью, она
прибегала темноглазым участьем. Ее звали Полей...
Море сегодня — лучистый, сияющий взгляд, виноградник —
как нежное зарево: тысячи чистых и добрых лиц потуплены
вниз, миловидные уши горят от смущенья.
...Он умирал. Обвисала глухая зима. З а окнами хирурги­
ческой дни коченели в сером морозном дыму, воронья обмерз­
шая стужа разбито махала над голым забором пустыми крылами. Тылы замерзали. С полей курились поземки» гудели
столбы, и ветер прорезывал воздух полоснувшею сталью, ма­
хом и блеском хватал его до сонных артерий, мороз горячим
фонтаном сливался на улицы, — стыли дома, деревья, пути,
вокзал в колючих сугробах. Вокзал шипел в древесном чаду,—•
сырые банные дымы, клубясь, громыхали в заносахГ, составы
подползали к нему в дощатом красном бреду.
Шла вошь, раздувало тифозный огонь, заносило* лохмотья
мертвецких, в палате метались жгучие белые стены, фронты
бормотали о наступлениях. На койках палаты, уходившей в
ночь, к одиночеству закапанной известью* лампочки, качались
искалеченные маятники горящих в жару солдатских агоний.
102

...Он умирал. Госпиталь жил, как сточная яма фронтов,
сбирая болезни и раны. Он подымал корпуса в мглистом дыму
испарений, он резал, сшивал, бинтовал, отмывал испражненья.
В подвалах его бессонно кипели чаны: там клокотали гнилые
лохмотья, тряпки, покрытые смрадом, простыни в чудовищ­
ных пятнах; гудели котлы — госпиталь брызгался паром, мил­
лионы цепких ползучих мохнатых существ впивались в шине­
ли, в затертый колючий рай одеял, цеплялись клешнями в
складках казарменной бязи, сидели в овчинах, шапках, в зе­
леных разваленных суконных кипах, остывавших на складах
приемной.
Мороз наседал. Госпиталь жил. Он сырел от нечистых па­
ров, истекая карболкой, кровью, гнилою водой, он дымился
огромной помойною ямой. В мертвецких, подвалах и кухнях
сбегались, роились и кидались от света, как кошки, поспешные
жирные тени в длинных и скользких хвостах...
Наверху, в палатах, разлагалось, гнило, хрипело и мучалось
столикое мужское тело, оскорбленное ранами, тупой ненави­
дящей болью, звериным воем операционных, страшным бес­
силием перед самым простым отправлением. Чистое племя
бойцов, приступом бравших историю, молило о подкладном
судне. Шло разливанное моіре конвульсий и судорог..
I оспиталь задыхался. Санитарки и няньки бродили в этом
мглистом чаду, как мухи в открывшемся трупе. Они узнавали
здесь все, они принимали нечистые стоки подземных канав,
зловонно сносивших кровавую похоть истории, начатой пуш­
ками четырнадцатого года. Это шуршали юбками равнодуш­
ные ассенизаторы смерти...
Овидий смотрел вдаль. Озаренное синее чудо бежало мер­
цаньем. С кустов пахло кожей земли, ветки тянули к нему
прохладные руки, звучали женские песни.
...Он умирал. Она была нянькой, с челкой бульварных во­
лос, с мягкой и вялой грудью под грязным халатом, загажен­
ным рыжими пятнами. Он помнит ее хорошо: она не знала
стыда, она помогала во всем привычной рукой соучастницы.
Этот позор неподвижности! Она управлялась с суднами, как
103

кухарка на кухне, физиологии жизни она помогала собой, не
брезгуя средствами; она определяла жизнь наощупь и ставила
сразу диагнозы; она знала мужские тела и жила в них, словно
наедине с собой.
Пылал потолок. В жару, изнывая от кризиса, он чувствовал
смерть, подушка ворочала темные глыбы, в ночи, качавшей ко­
сматые тени, просторы стен расступались степями. Завызала
вима, его заносило огнем,— она приходила, он слышал далекий
лепет, она наклонялась к нему, держала его воспаленную голо­
ву, шептала слова, долетавшие с детства... Он падал во мрак.
Белый прохладный сон окружал его голову, пахучий и вялый
сумрак ласкался к лицу. Он помнил — она прижимала к его
запеченным губам упругий и скользкий сосок груди, лечившей
солдатчину.
Вертело в бреду... Она подставляла себя всю к его смертель­
ному жару,— он помнил шершавую руку, бравшую его исто­
ченные пальцы, она нестерщшо давила их влажной горячей
силой колен, он помнил тугие завязки чулок, бульварную пре­
данность, поруганный зов материнства, чувство подруги, защупанное в мире мертвецких и грязных, с примерзшими бинтами,
солдатских сортиров.
Далекая Поля! Один так и умер с рукой, засунутой под ее
доброе платье.
У нее было простодушное сердце. Она жила в доме на вы­
селках: ковер с полинявшим тигром, постель, взбитая горою
подушек, будильник, считавший медной костяшкой скучный
рассвет... Пахло дешевым мылом, жжеными волосами. В окош­
ко лез .мертвый сугроб. У фотографий, пятивших к сапогам не­
лепые сабли, глазки чернелись, словно насиженные мухами.
— Прощевайте!—просто сказала она, вытирая после поце­
луя губы.— А я и не знала, что вы из антелигенции.
Все.
Пауза десятилетия.
Море лежало в глубоком обмороке воды, солнца и ветра. На
горах пели девушки*, обходя ряды проволок и быстро срезая в
плоские ящики туманно-синие ветки шампанского пино-франа.
104 ,

В стихах Овидия, созданных в этих холмах, не звучала дробь
барабанщика пролетарских армий...

22
Сентябрьские дни полны мудрости старой планеты.
Гроза забывалась: дожди и легкий норд-ост сделали свое
дело,— старый садовник и винодел Эдуард Ведель оказался
прав. И все, что жило по зову подвальных гудков, с утра под­
нималось встречать урожай. Он тарахтел на рессорных линей­
ках, спускаясь по горным дорогам с широколистных низких са­
дов, (пестревших нарядными песнями.
Участки срезались. Мгновенно, в несколько дней они пунцо­
вели. С ночного тумана их сразу кидало в лиловый и красный
румянец,— ножницы быстро бежали по горам,— кругом загора­
лись палитры, тяжелевшие красками. Их пылало все больше и
больше, они расцветали над озером и двигались к морю.
Там скользила пустота, и даль надувалась под ветром, как
парус. Море свежело — далеко-далеко, в страшном безлюдьи
махровых серых пустынь.
...Они пели. Они пели так, как поют окраины городов в пу­
стых безглазых кирпичных складах и глухих фабричных сте­
нах, как поют в пустырях портов, как поют беспризорные ули­
цы — без глубокого вздоха, без широких отзвуков, подхватывая
припев заунывно, слегка гнусавя и четко выговаривая бой­
кие жалостливые слова. Они шли по-двое по линиям виноград­
ных рядов — с обеих сторон, наклоняясь по пояс и быстро сре­
зая синие мелкие кисти. Весь покатый и кудрявый от листьев
холм пестрел их кофтами, платками и юбками и медленно пе­
редвигался кверху, в горящую небом лазурь.
Была особая прелесть в их песне. Виноградник пел, неспешно
подвигаясь вверх, ъ его темных густых рядах, облитых еще ку­
поросной синькой, нагибалась и выпрямлялась песня. Она шла
десятками жарких и сбитых набок косынок, сносила вниз по­
лупудовые виноградные ящики, на миг задохнувшись, выкри105

кивала номер бригады и, опрокинув тяжелый синий шорох ки­
стей в широкие плоские бочки, вновь уходила вверх, сверкая
босыми ногами.
— Вторая бригада! — песня, на миг обрываясь, ссыпалась
в чан с номером «два», оттертые, полированные виноградные
глазки поднимались спелой черной горой.
— Эй, эй! — кричал старший садовый.— Ваше величие!
Ударницы! Надо ударить пяткой о камень.
— Це наш ряд, а це ваш!
— Девоньки, глазыньки мои Вікусные, а чего больница до нас
не пришла?
— Нехай ее! Вии сам у кусту сыдит.
— Просыди там до социализму, проскрыпит до божьеву
свету!
—
—
—
—

Бабушка, шеЕели задом! Растопырила графиню-то!
Эй, эй, ударницы!
Вторая! — виноград проливался вниз.
Третья!

Песня опять поднималась вверх. В ее бабьих, материнских,
батрацких и девичьих голосах хрипела и простуженно выпевала
свой зов портовая улица, дни неумытых, погибших рассветов,
прокаженные тени под фонарями позорного прошлого. Она воз­
никала из самых ничтожных, поруганных черт жизни: здесь
шевелилось грязное детство, клоаки болезней и лени, липкая
ругань, побойная дружба и дикий запойный мрак ночлежных
домов. Она выпевала свой зов неуклюже, одна среди всех, в
длинных космах волос, в измятом ситце капота с обойными ро­
зами. Лицо ее, запекшееся в белесый лоснящийся шрам, гля­
дело, как ужас волчанки. Она пела, на вялых огромных ру­
ках ее подмигивали клейма порта: сердце с воткнутой стрелой
и надпись, наколотая синими точками: «Отдай якорь». Она
пела, каж все:
ѵ
Слово за слово, познакомились,
Незаметно дошли до кино...
Кругло-ли-цая мне понравилась.
Взял билет посмотреть „Знак Зеро"

Кино началось, не смотре-лось мне,
Не до смотра здесь было Зеро.
Туг она ко мне по-до-двину-лась,
Точно жаром м нл обожгло...

Виноградник, уже обрезанный начисто, шел с песней под са­
мое небо. Глубина там синела так ослепительно и ярко, так
(бездонно, что казалось — дальше не могло быть земли. Отвес­
ная бездна, голубой гремучий огонь мерещились там. Каза­
лось — под куполом, где шипел нездешним мерцаньем спирто­
вой обмирающий свет, на звездных нитях трапеций застыли
мука и ожиданье колоссального цирка... И простодушней скво­
зило под этим сияющим пламенем то, что, закинув слабые, тон­
кие руки, висело над вечною смертью; казалось, простой от­
звук гарелки несся в словах и бродил этот мир, вертящийся на
призрачных проволоках.
Но не понял суд, не поверил мне:
„Нужно было, товарищ, смотреть".
Вот за губки те, губки алые
Мне пришлось заплатить одну треть.

Виноградный поток наполнял плоские бочки и похожие на
колчаны высокие тарпы. Старший садовый, худой, как Данте,
суровоусый, весь в сером брезенте, обгорелый до красноты, под
серой, тоже брезентовой кепкой, был источен дождями, зноем
и ветрами до ветхости и сухости прошлогоднего дубового листа.
З а ним стояли двадцать три года работы на одном участке и
столько же лет жизни в садовом домике.
— Считаю собственностью,— говорил он о виноградниках,
заложив руки за спину.— Когда меня вывезут, пусть забирают...
Он стоял, как пехотный боевой командир на параде, гордя­
щийся пропыленным насквозь лицом. Армия ровных кустов ша­
гала безукоризненным строем, участок сверкал под желтеющим
солнцем рядами пригнанных проволок, с широколистных кустов
размеренно-точно свисали синие и прозрачно-зеленые подвески.
Садовый командовал шестью бригадами. Песня, сносившая
виноградный поток, была соревнованием. План Директора вел
ее в бой. Седые толстухи, коричневые, как хлебные корки, ре-

106
107

залк кисти с неуловимой быстротой, подоткнув юбки чуть не
до пояса. Их ноги, в синих отеках вздувшихся вен, степные
ноги хозяйственных матерей, яро круглились под присохшею
глиной,— они пели громче всех, шутки их задирали всю бабью
жизнь словно подол,— то шли ударницы, резавшие языком не
хуже, чем ножницами. То шли батрачки многолетних винных
садов.
Садовый поднимался среди них невозмутимым спокойствием.
— Эй ты, худая карга! — кричали ему косматые прачки с
костлявыми взглядами.— Чего загляделся на бабушек? Али не
можешь з'же с молоденькими?
— Это еще вопрос,— спокойно смотрел садовый,— старая
карга или молодая карга. Это еще вопрос...
Овидий стоял рядом с ним, он чувствовал себя отлично в
женском обществе, мудрый лучистый день обволакивал его
сердце туманом.
Я кончаю петь, факт вернейший сей,
Опасайтесь знакомства иметь...

Голоса двух красных платков спокойно и светло сходили
вниз. Он медленно отрывал с гребешка липкие матовые шари­
ки, упругие, как мячики, и глотал их терпкий ароматный сок,
холодящий во рту. Девушки шли ласково, обе босые, обе в оди­
наковых чистых кофточках, похожие друг на друга, как участли­
вые молодые телята, переступающие точеными ровными копыт­
цами,— они смотрели с мягкой серьезностью прямо ему в глаза.
— Хорошая песня,— сказал им щурясь садовый,— хорошая
песня, деточки...
Когда Овидий спустился вниз, Живописец кончал этюд. Его
сестра сидела на земле у мольберта. Несколько женщин с пу­
стыми виноградными ящиками дружелюбно глазели на них,
опустив руки. Густые лиловые тени сходили с кустов, на горах
затененные синие леса опрокидывали на север темные вечерею­
щие склоны.
Запад витийствовал. Он обращался к долине, поджигал ку­
сты и деревья. В рыжих теплых огнях, светивших кругом, ос108

лепительно встал квадрат виноградника. Обрезанный двое су­
ток назад, он пылал, весь малиновый.
Среди баб, окруженный платками и кофтами, в пестром уста­
лом царстве женских раскинутых рук маленький человек про­
износил речь. В его круглых очках зажигались оранжевые
огоньки, черная голова взметенно стояла сухой шапкой волос.
Он говорил от имени партии и благодарил за блестящие ре­
зультаты соревнования. Сдельная плата, введенная впервые, оп­
равдывала Себя полностью. Две ударных бригады выполнили
задание с превышением на двадцать процентов.
Его слушали внимательно: человек внушал уважение серьез­
ностью. Портовая девка, сидевшая в стороне, медленно качая
туловищем, смотрела на него мутными косоватыми глазами. Он
говорил о социалистической организации труда.
Ее лицо багрово вздувалось, и на руке, свисавшей мутным и
дряблым бессилием, цинично синело клеймо мирового порта,
прославленного портланд-цементом и пшеницей. Море, приносив­
шее ей столько лет позорную, гниющую жіизнь, катило на гори­
зонт сине-седую пустынную мглу.

Повествование

шестое

ДОБРОДЕТЕЛИ ПРИСТУПАЮТ К ДЕЛУ
„Выделка шампанского значительно отличается ст
выделки столовых вин; в „ А б р а у " оно приготовля­
ется французским способом, т. е. вино, содержащее
строго определенное количество сахара, разливается
в бутылки и закупоривается большими п р о б к а м и ,
п р и к р е п л е н н ы м и к горлышку железными скобами.
П р и брожении, р а з в и в а ю щ е м с я от п р и б а в л е н и я
д р о ж ж е й чистой культуры, в ы д е л я ю щ а я с я углеки­
слота постепенно насыщает вино. П р и открывании
п р о б к и она начинает выделяться, в ы з ы в а я „игру*'
шампанского. Чем помещения, в которых находятся
бутылки, холоднее, тем процесс брожения идет
медленней, но зато углекислота усваивается вином
полнее и п р и раскупорке выделяется медленнее и
пузырьками меньшего размера, т. е. получается
более тонкая и лучшая игра шампанского".
Летопись

„ А б р а у".

— Д а разве можно закрыть! Это — наша честь.
Мы должны гордиться, что у нас есть шампанское
производство. А то Германия и Ф р а н ц и я будут го­
ворить, что рабочие не могли удержать то, что
было при государю... Это д л я нас стыд и срам:
было у нас все, и м ы его потеряли, как распутные
сыновья у отца. Мы должны гордиться, что идем
вверх и не падаем духом. Это дело великое, хо­
р о ш е е дело.
З а с л у ж е н н ы й рабочий-шампанист
А. Н . Ф о к а с ь е в.

Опять эта вечерняя" музыка в саду...
Я замечаю, что сверчки стали петь редко, пришли холодные
лунные ночи. Луна светит, как мертвая слава в безжизненных
старых руинах. Свет ее гол и рассудочен, он совершенно спо­
коен: никто не обманется больше в том, что ночь есть только
продолжение дня. Спокоен и я.
Мне уже тридцать лет. С некоторых пор я вышел из узких
проулков, где много травы, воробьев в сиреневой суши, где до­
ма слишком близко подходят к глазам. Больше спокойствия: за
углом открывается поле и видно дорогу. Она не так далека.
Я замечаю, что стал относиться спокойнее к сужденью людей
о себе. Болезненность юности, ее вспыльчивость, ее эгоіизм —
только в этом: люди становятся сами собой, когда узнают це­
ликом, что думают о них окружающие.
Итак, повторяю, спокоен и я.
Мы не бродяги, мы спутники с неразлучной дороги. Мир
становится ближе, когда узнаешь, как легко ошибаются люди
в оценках друг друга. В тридцать лет навсегда уходишь от
глупой обидчивости.
...Салфетки на ногах Поджигателя за эти последние дни
превратились в рыжие скользкие тряпки. Вчера он снял их,
как всегда, сегодня они исчезли. Они пропали, как та грустная
музыка, которая доносилась сквозь деревья с вечерним холодом.
Поджигатель рассержен не на шутку, он смотрит на меня
недоуменными грустными глазами.
— Кто-то издевается надо мной,— говорит он сумрачно.—
Очевидно, я самая подходящая мишень для бурсацких шуток.
Я начинаю сомневаться в человеческой дружбе...
Он смотрит именно на меня. Овидий катается от смеха, гла­
за его влажны от подступающих слез веселья... Но кто же, в
самом деле, проделывает эти довольно неудачные штучки?
Смех тут не при чем: у него ревматизм, мы все знаем, что он
работает больше всех нас. Он организовал культурное обслу­
живание работниц по сбору урожая и каждый день ходит в ка111

но
I

зармы за несколько километров и читает доклады на самые раз­
личные темы. Живописец должен организовать кружок по об­
служиванию клуба плакатами и декорациями. Овидий, Винсек
іи я мобилизованы на агитационно-пропагандистскую работу. Это
все — дело его рук. Председатель рабочего комитета ныряет
своим длинным носом по поверхности воды, как дельфин. Бу­
маги из комитета стоят огромной запрудой. Партийная органи­
зация не сумела до сих пор стать водителем производства. У
Поджигателя зоркий и серьезный взгляд, я узнаю в нем при­
вязчивого ко всему, неотступного комиссара пехотной дивизии.
Но он смотрит на меня пристально. Я вижу, что ему тяжело
подчиняться логике подступающих мыслей. Он медленно на­
девает ботинки на голые ноги.
— Не забудьте,— говорит он Винсеку, сухо отводя взгляд
от моих глаз,— вам сегодня делать доклад в Магеллатовой ка­
зарме... Тему вы получили. Возьмите цифры в канцелярии.
— Ладно, сделаю,—отвечает секретарь и мрачно пыхтит над
сапогами.
Поджигатель уходит, он не произносит больше ни одного
слова. На столе каждому из нас приготовлены две папиросы.
Дверь захлопывается.
— Вот шухер!—подмигивает Овидию Винсек, подпоясывая
суконную гимнастерку с оловянными пуговицами на высоком
сальном воротнике.— Гамлетом прикидывается,— он потягива­
ется перед зеркалом, зевая длинной и заспанной скукой.— Ну
и мурло у меня! — говорит он, зевает опять, замысловато выругивается и собирается на службу.— По-ни-маешь,— его воло­
сы дико торчат во все стороны,— ненавижу я это бабье! Вчера
опять гадюка письмо прислала. Зачем ты, говорит, мои письма
мужу пересылаешь? А еще им доклады, хамкам, читать!
Он презрительно сплевывает и задумывается.
— Я из-за нее из угрозыска ушел,— говорит он, топорща бе­
лесые брови.— Не веришь? Ей-богу!.. Я тебе говорил,— обра­
щается он ко мне,— как мы ее в номерах голяшкой держали?..
А из-за чего? Я на ее жалость сначала поддался, сколько она
закуски всякой переносила, вот одеяло сатиновое от нее увез „
112

Он закуривает и, жадно затягиваясь, смотрит мне в лицо
круглыми ненавидящими глазами.
— А из-за чего?—повторяет он.— Презираю их, что они
все перенести могут. «Данечка! Данечка!» Я, дурак, сразу ей
и поверил... А теперь пишет, зачем письма мужу пересылаю...
Да ее, змею, с товарищем застрелить мало! Он, гад, вместе со
мной над ней потешался, а теперь муж... По-ду-маешь!
Странная штука — жизнь. Он сидит на стеганом сатиновом
одеяле, шея его упрямо краснеет рыжей шерстью, и он стучит
начищенными сапогами об пол.
— Бро-дяга!—говорит ему Овидий, окостеневший от рас­
сказа.— Да ведь это же ужасно!.. Ну, и ты, брат, хорош! Пе­
ресылать письма — так издеваться над женщиной...
— Сказал — словно в лужу...— грубо перебивает его секре­
тарь.— Чего ты знаешь? Наслушался я: «Данечка, Данечка,
не позорь меня, я невинна...» Погавкал я на нее. «Не-винна»!
Подумаешь! А письмо ее я сегодня товарищу отослал. У них
опять из-за меня шухер пойдет. Так ей и нужно!
Сегодня вечером ему предстоит делать доклад. Я замечаю, что
после разговора о протоколе он переживает мрачное состояние.
Он злорадно и угрюмо клонит неповоротливую шею, подни­
мается... Мальчишеская головка его пренебрежительно исчезает
в дверях.
Мы сидим с Овидием, и он долго рассказывает мне о москов­
ских делах, об арбатских проулках...
Он пускает круги за кругами, он переходит к Петровскому
парку и останавливается на одном домике, перестроенном из ко­
нюшни, с палисадником в душистом горошке. Сейчас он цветет,
лиловый, красный и дымчатый... Видал ли я когда-нибудь горо­
шек выше поднятых рук? А несколько яблонь? А глянцевочерный пинчер и превосходные клумбы с левкоями? Всё взрощено их старыми руками. Это не шутка—распустить всех детей
в новую жизнь, поправить им крылышки и ласково, с легкою
грустью смотреть в опустевшее небо. Его старики! Овидий го­
ворит, блаженно уставившись вверх... Отец — инженер, рабо­
тает по двенадцать часов, поднимаясь почти на рассвете
8

Сборпик „Рсвееини" № 8

113

й возвращаясь лишь вечером, — он раздавал их цветы,
политые старой любовью, знакомым приятельницам. Он им
не пишет... Но кто его ждет больше всех в далеком грохочу­
щем городе? Может быть, наш секретарь говорит так о женщи­
нах потому, что никто не нарежет еМу ножницами, знакомыми
с детства, охапку бледных, как подвальные стебли, и сочных
левкоев, чтобы поставить в сыновьей комнате? Его мать в
шестьдесят лет сияет глазами и мечтает, как девочка... Знаю ли
я, что значит жить в нашу эпоху, благословив ту пилу, что под­
резывает старое дерево? Его старики распустили всех птиц,
гнездо опустело, но это не черствые старые сучья, которых не
любят садовники. Там есть еще цвет,— кто іне знает старых де­
ревьев, старых песен содружества и трудолюбия в редких розо­
вых лепестках? Их любят залетные птицы, там есть еще добрый
привет и сочувствие, а в дуплах всегда найдется ночлег песням
нового времени...
— Да, это была семья,— говорит медленно Овидий,— жив­
шая для детей и не помешавшая им ни в чем.
Его глаза влажны, круги ассоциаций расходятся в них всё
шире и шире. Не нахожу ли я, спрашивает он, что Вера Иванов­
на Ведель заставляет вспомнить жен декабристов?.. Он полю­
бил «Виллу роз», она напоминает ему детские годы... Да, да,
он согласен со мной, что труд, содружество и дети делают брак *
прекрасно-осмысленным. Но наше время... Он стоит за полную
революцию в отношениях, несмотря ни на что. Женщины так
консервативны, а одиночество старости страшно лишь тем, кто
не связан с обществом. Семья — это мир. Он нашел ее в- классе,
идущем на штурм. Он не понимает, почему его так неохотно пе­
чатают в реконструктивный период.
— Вас переедет колесо истории,— сказал ему вчера Поджи­
гатель.— Чувства надо перековать на мечи. Художник и вы
слишком глазеете по сторонам. Надо смотреть вперед. Маши­
нист на паровозе не любуется нарядным пейзажем и не жалеет
бабочек, сидящих на рельсах. Колесо истории беспощадно.
— Ну и что ж!—ответил Овидий.— Если и так, я буду
листком, прилепившимся к колесу орудия. Я буду вращаться с

114

I

ним вместе. Пусть давит! Но для чего, с какой стати ему да­
вить? Я чувствую себя сидящим на зарядном ящике. Когда надо будет палить: орудие выпалит нами.
Несмотря на горячий спор, Поджигатель смотрел на него лю­
бовно. Сейчас Овидий качается на легких волнах, расходящихся
в даль. Я начинаю смекать, почему наш учитель заботится о
его сорочках и галстуках.
— Скажите, читали ли вы «Душеньку» товарища Чехова?—
спрашиваю я Овидия.
— Чудесная вещь! Одна из моих любимых. Вы знаете, то,
что писала критика о нем,— сплошная глупость и издеватель­
ство. «Певец су мерок, чеховский размагниченный нытик»... Ка­
кая чушь! Чехов — героическая, страстная женственность в на­
шей литературе. Он по недоразумению родился мужчиной... Но
зачем вам это нужно?
— Так просто. Мне пришли в голову разные мысли...
Овидий смотрит на меня подозрительно. Разговор кончен,
и я медленно схожу вниз.
Вечером, когда мы сошлись вместе и Поджигатель, сухо по­
жав мою руку, сел на кровать, я приподнял подушку и бросил
ее на стул. Я всегда делаю так, чтобы откинуть одеяло. Все
были в сборе, пустая кровать лежала под взглядами. Я сбросил
подушку.
Молчание...
На голубом поле, ярко выделяясь большими красными
клетками, лежали аккуратно сложенные портянки Поджигателя.
Он увидел их первый и поднял глаза на меня,— в них я про­
чел глухую боль оскорбления...
Я ничего не сказал, я положил их на стол и вышел из ком­
наты. Я ничего не сказал, я ничего не знаю, но я чувствую
сердцем: салфетки звучали насмешкой. Пусть будет так. Учи­
тель, мой добрый учитель, мой, бесценный друг, я знаю, что у
каждого есть свое беззащитное место. Удары в него никогда
не прощаются.
Опять эта вечерняя музыка...
Есть непонятная радость не возражать клевете и не бороть8*

115

ся со случаем: она, как Скупой рыцарь, злорадно пересыпает
золотые богатства, не известные никому.
24
,
j
Адская машина истории неуклонно тикает механизмом, брегетова спираль отсчитывает зубчики колеса, и стрелка мед­
ленно настигает римские портики цифр. Все часы согласованы з
мире. Маленькое золотое насекомое на руке у Светланы Алек­
сеевны шелестит вечностью, заведенной в звездных пустынях
мироздания.
Огромное колесо миров скрипит. Небо пульсирует единством,
зубцы колеса передвигают мириады других, и каждое движение
трогает осторожную возню сцеплений. Клоп, переползающий
стену в доме управления «Абрау-Дюрсо», под 43—44 градуса­
ми северной широты и 35—37 градусами восточной долготы от
Гринвича, знает время и, когда поднимается солнце, убирается
под карниз. Может быть, это добродетельный отец семейства, с
отрыжкой и анекдотами, наподобие счетовода из нашей коопе­
рации. Мир ему, пусть убирается к чорту! Мне лень пошевелить
пальцем.
Мы не могильщики истории, мы — часовщики. На зубцах
колеса, повисшего в бездне, сидит Илья Павлович Придачин и
вынимает из тряпки эмалевый циферблат Павла Бурэ. Ноги его
качаются между звезд. Он закуривает от луны, плевок его ле­
тит между орбит, кружится в притяжениях и попадает в трубу
ученого мужа из Академии наук, не занимающегося политикой.
Ха-ха! Почтенный мандарин рассылает радио по ничтожной
планете.
Мы — часовщики из мастерской Карла и Фридриха, старых
мастеров в сюртуках, из тихого переулка, бросающего желтые
полосы света на мостовую. Напротив всю жизнь просидел, про­
чищая колесики, Дарвин. Ти-ти-ти-ти-ти-ти-ти...— возились ча­
сы на стенах. Бородатый старик разбирал механизмы, настра­
ивая адскую машину. Ночью мы видели его мерцающий лоб
с выпуклой зоркостью направленной лупы.
Часы идут к совершенству. Кое-что засорилось в мире и по­
крывается ржавчиной. В старых замках Англии полночь глу-

пб

J

хо шипит и ворчит в механизме, аллебарды старинных стрелок
стали опаздывать. Глухие удары настигают ночь и пугают мы­
шей* Часы отстают, они просыпают время, история чопорно
дрыхнет в кожаном кресле. В Германии они пробили давно, ц
предместьях — раньше, чем в залах и гостиных Курфюрстендамме. Илья Павлович чистит часы керосином, они идут верно:
он не просыпает гудка, кочегарка начинает гудеть, когда старый
клоп переползает стену.
Илья Павлович, хитрый как бес, сидит на обрубке и смотрит
на солнце. Может быть, он знает, как быстро и верно идут ко­
леса адской машины. Правда ведь, мы просто веселые спутни­
ки-часовщики с большой демократической улицы, где поют,
убивают, целуются и плачут... Нет, мы висим на зубцах, под
самою крышей, над нами уходит даль, под нами дымятся тру­
бы, под нами копошатся букашки-люди. Дайте мне вашу тряпку,
товарищ Придачин, почистим до блеска колеса, пора просыпать­
ся, Еставать и приниматься за дело. Классовая борьба — это
починка часов ради Ееселых и чистых дней человечества. Пусть
же они идут без задержки.
Что-то скрипит... Знаете ли вы, что Франция переживает
винодельческий кризис? Подвалы набиты бочками, рынки на­
сыщены, спирт и абсент городов кладут синяки под глазами
парней и девушек. Особняки и лимузины фирм требуют зако­
нопроектов о спиртовании и химизации виноградного сусла, за­
прета ввоза, інажимов на рынки. Целомудренность винных
бочек так же невыгодна посетителям первых кресел вечерней опе­
ры, как излишняя щепетильность продавщиц модных конфекци­
онов и молодых мастериц, не имеющих права носить прошло­
годние юбки. Виноградари разоряются, они не в состоянии бо­
роться с мильдью. Кола Бреньон сидит в кабачке и отпускает
острые штуки по адресу отцов государства. Двор его опустел,
огни Парижа наводят на мрачные мысли, добрые внуки его до
сих пор не возвращаются с Марны. Н о он горд и доволен,
старый седой ворчун. Кто не читал, что пишет его последний и
благородный сын? Если это так,—пишет он,—если это так пой­
дет дальше, он отказывгіется от прекрасного старого отечества.
117

Часы виноградных холмов, часы с кукушками, часы зеленых
лужаек с черепицею домиков, часы добродушных женщин в
грубых ярких чулках и веселых румяных кюре останавливаются,
Прекрасная Франция! Нежный голос из книг, почерк розовых
яблонь, неунывающий смех в темноте событий и крови, как
старый красный огонь в добром стакане вина.,. Пусть хороший
удар выбьет ядовитый абсент на продажные запонки, и пусть
их зароют в землю, когда взорвется машина. Колесо поворачи­
вается, секиры стрелок острее ножа гильотины.
Все связано в мире, друзья,— нам нечего опасаться. Часы
не остановятся никогда, их медное быстрое сердце затронуто
вечным движением. Илья Павлович знает все это у себя в ко­
чегарке.
Он сидит, как всегда, и Еажно смотрит вперед. Гудок про­
гудел. Не находит ли он, что отсутствие табака наводит на
мрачные мысли?
— Н-нет,— отвечает он,— ты только все не записывай...
Н-нет... Когда молодой хозяин строится, он сначала не ест и не
пьет,— кочегар поднимает палец и смотрит внушительно,— он
о харче не думает, рубашки новой и обувки не надевает... Я
знаю,— подсмеивается Придачин,— ты хочешь у меня все вьь
спросить... Еще одну причину запиши: страна у нас сколько
лет разбитая была. Ага!
Он торжествующе глядит и с достоинством почесывает голо­
ву. Это — блестящая формулировка. Он вполне доволен ясно­
стью своих мыслей, для него пустяки — отвечать заезжему и
любопытному журналисту.
— Как вы представляете себе социализм?—спрашиваю я,
закидывая его рядом вопросов о смысле человеческого счастья.
О чем грезит он в кочегарке? Как разрешает он положения
Шопенгауэра о Nihil privativum u Nihil negativum, его теорию
о несчастной воле, постоянно стремящейся к счастью и оскуде­
вающей, когда это стремленье достигнуто? Не считает ли он
достойным внимания тезис о мировой скуке, когда воля к
счастью, обагренная разочарованиями достижений, превращает­
ся в постоянное несчастье и приходит к выводу — са.мое себя
118

отрицать? Это отрицание—подготовка для перехода в ничто —•
и есть счастье. Как он ответит брюзгливому Шопэнгауэру?
Кочегар смеется: хе-хе, он знает все эти заковырки. Он жму­
рится от довольства.
— Видал?—говорит он, отворачивая полу засаленного пид­
жака, где стеариново топорщится сорочка в полоску.— Новая!
По книжке получил. Хе-хе...— беззвучно смеется он, показывая
клыки.— Теперь не то, что раньше. А казарму видал? У каж­
дого койка, матрац, конечно... Жизнь развитие! дает,— хитро
щурится его глаз: он тоже кое-что понимает.— Выпить тоже ни­
чего, в праздник, конечно, как полагается. Я доволен!—смеется
бес в черной редкой бороде.— Пришел в казарму: полный спокой, разговоры... Обуться, одеться, пройтиться 0 тросточкой,
послушать, как международная агитация идет...
Кочегар разговорился, он обращается ко мне сам:
— Ты спроси его, Кулика. Он тебе скажет.
Бочкомой сморкается в фартук, он вырастает высочайшей
плоской доской, в седых усах его запуталась последняя при­
баутка. Его счастье — в бочках: он полощет их, оттирает содой,
парит их темный дуб и находит, что восемь часов работы, от­
считанных заповедью второго сотворения, не вмещают удо­
вольствия от спорой работы. Его приходится гнать из под­
вала. В праздники он тоже является за своим счастьем, и
Эдуард Ведель говорит об этом с теплой улыбкой. Запорожец
умрет, если у него отнимут азарт и искусство прачечной для
гнутого дуба. Мыть бочки — это почище, чем заниматься иска­
нием истины, считая ее несуществующей. Он вытирает огром­
ные руки, длиннее старинного маятника, с пальцами, как бугри­
стые корни с германской гравюры шестнадцатого столетия.
— Он записывает! — задыхается от смеха кочегар и хватает
меня за руку.— Пиши, пиши, он тебе скажет... Запиши, почему
он такой мокрый. Ха-ха-ха!—трясется его тело от безудерж­
ного веселья.— Он записывает все, что ему ни скажешь!..
— Пиши,— говорит бочкомой, грабастая колени коричневы­
ми лапами.— Значит, цапля и кулык и чайки — это три птицы
таки бо/іотны. Вот прылетела цапля до кулыка в гости, а он сы119

да у воды, конечно. Так она и говорит: «Кулыку, братику, чего
ото у тебя сыние м...и?» А вин и отвечав: «Цаплюшка-матушка, я всегда на води, оттого у меня сыние м...и». Потом
вин-то и говорит: «Прылетилы гости, чорт им рад, сыди на помости у карты играть». Так це же у меня так. Потому и я
Кульж.
— Видал?—кричит торжествующе кочегар.— Тонко у него
все, как в газетке. Он тебе еще скажет. Слушай.
—Пиши, пиши,— про стужен но басит Кулик, лукаво осучивая
нитки запорожского уса,— це у меня усе так... Казак иде, козу
веде, а она, проклята, не йде. А вин ее йогами, а она его рога­
ми. Да и все... А вин раком и стал.
Придачин доволен. Быть может, он прав.
Nihil privativum
Шопенгауэра и вопрос о воле к счастью разрешаются гораздо
проще, чем полагают книги. Бочкомой не бросает слов зря, он в
жизни признает только дело. Не подразумевал ли он п о д к о ­
з о й п о н я т и е с ч а с т ь я в толковании философа? Здесь
можно ожидать чего угодно, в этой кочегарке с загадками хит­
рого беса в черной бороде и прибаутками, висящими на седохмурых усах почитателя пареных бочек. Кочегарка — прямо как
колба алхимика.
Но когда же взорвется адская машина? Когда же наконец
Кола Бреньои выльет проклятый голубой абсент, опаивающий
ядами простодушные сердца с холмов, где растут виноградники?
Колесо истории неуклонно подвигает стрелки:
И клоп давным-давно уполз в свою заветную щель.
Надо вставать... Какая-то утренняя светлая истома звучит
в теле. Боже, как мил и ласков утренний свет! Сны, как бой
старых гулких часов, долго еще стоят неясным звучаньем, тро­
гая легкий гуд сердечных потемок,— они все глуше, неяснее, и
наконец совсем исчезает звон, и с высшей справедливостью
секунды четко соскакивают с медных зубцов рассудка:
Так-так... Так-так...
Напрасно думают о часовщиках, что это самые мирные люди
под солнцем. Их наклоненные головы глубоко обманчивы. Я знал
семью одного гравера, резавшего печати губернским присутст-

120

виям и імедные доски докторам іи адвокатам, из улицы, 'погру­
женной в заборы всегда вечеревшей провинции. Так мне каза­
лось — там всегда плыл сумрачный звон, огни зажигались рано,
зябко летели скелеты галочьих туч... Гравер дал сына резолю­
ции. Его сын пожирал мир, пахнувший сургучом и сукном по­
лицейских участков, как туберкулез пожирает ослабевшие лег­
кие. Он был румянцем и блеском на впалом и сжатом липе Вос­
стания. Он был — его нет. Но он вечно стоит над страною —
остроглазый, весь собранный в тонкости губ, весь как термо­
метр с обезумевшей ртутью, в тонкой и чахлой руке его теле­
фонная трубка и карандаш организатора. Может быть, вы жде­
те его, старый Кола Бреньон?
В глазах человека, стоящего над вьюжной, нетопленной и го­
лодной страной, грусть страстотерпца, но он кажется стальным
изваяньем в черной блестящей коже, с блеском насмешливых
неусыпных пенснэ. Он верен и точен, как сталь. Он накален до
пылаиья классовой ненавистью. Пусть же тем, кто спит в
кожаном кресле, под хриплый бой заржавевшей истории, она
чудится лохматой гориллой за прутьями клеток могущественной
фирмы Гагенбек. Часовщики трудятся неусыпно, в мастерских
бессонно клонятся под колпаками зоркие лупы...
Так, так... Я скидываю на пол голые ноги... Ах, я вспомнил,
что между товарищами иногда ложатся печальные длинные тени.
26
Сколько лет Директору? На этот вопрос ответить очень труд­
но. Быть может, ему больше сорока, быть может, нет тридцати.
Овидий находит, что он принадлежит поколению. Очевидно,
Лирик делает поспешный вывод из неизменной любезности, ока­
зываемой ему Директором. Этот человек встречает его всегда
добродушным криком.
— Эй, писатели и поэты! — кричит он, всегда помножая лич­
ность Овидия на всю литературу и приближаясь издали, как
вырастающий степной паровоз — с шумом и грохотом. Свита
тащится сзади запыхавшимися пыльными вагонами.— Розыгрезы! Птички-спички! — осаживает Директор вестингаузы и
121

I
хохоча хлопает его по плечу.— З д о р о в о ! — Он почесывает грудь,
поддергивает брюки. Несколько фраз, умноглазая бодрость.—
Пойдем, пойдем! Я иду в шампанское производство,—и Дирек­
тор дает пар.
Д о свиданья! Д о свиданья! Свита быстро мелькает рукопо­
жатиями. Директор уже дымит далеко: встреча с поэзией для
него только полустанок.
Может быть, он действительно из поколения? Это надо про­
верить. Л ю д и хозяйства и портфеля чрезвычайно сложны. Было
бы грубой ошибкой толковать Директора по его деловому раз­
бегу и^ привычке почесывать пах, не смущаясь присутствующих.
Сегодня Директор пролетел один, он растерял свои прицеп­
ные вагоны и со всего размаху врезался в кадры. Ревизия его
грянула молниеносно. В шампанском подвале, где, потрескивая
верхними перекладинами, извиваясь винтовым блеском, опу­
скались круглые давящие покрышки прессов, он возник неожи­
данно — суровым хранителем винного искусства.
Верхний этаж подвала распахнулся настежь. Поток пино-франа вливался в просторный зал, минуя стеклянную будку,— там
столбики цифр в расчерченных графах отмечали работу весов.
Чаны с виноградом хватались тележками, и грохот мчал их к
прессам. Синий душистый разваленный ворох кистей ложился в
машины, дубовые балки их содрогались и сухо отстреливались,
когда с огромных дубовых колес, висящих как древние песни ко­
лодцев в пустынях, медленно, неуклонно, возникая от неулови­
мо мелькающих голых мускулов, перебиралась в игру шестерней
грозная сила давления и опускалась вниз на бережно уложен­
ную деревянными лопатами груду сочных, тугих, набитых солн­
цем и сахаром связок.
Пресса скрипели деревянной поэмой виноделия. Они возвы­
шались суровыми балками, как дубовые печатные станки Гуттенберга, как формулы простодушной механики. Лиловый дух бо­
чек витал над цементом высокой площадки, журчавшей мутным
розовым соком молодого вина. Виноград проходил четыре дав­
ления. Внизу, под террасой площадки его сок сливался в лоха­
ни,— десятки ведер мутной розовотемной жидкости; первая
122

I
вторая, самая ценная выжимка — «кюве» на языке деревянных
поэм. Пресса отпускали зажим, колеса древних колодцев верте­
лись в обратную сторону, виноград лежал в мореном краснею­
щем дубе глыбой паюсной черной икры. «Тай» и «ребеж» —
третье и четвертое давления, глыбу икры разрыхляли лопаты,
опять вертелись колеса, и в пустые зевы влажных лоханей,
шланги которых уходили вниз, к отстойным чанам, снова жур­
чала струя все розовее, все прозрачнее, чтобы вконец истон­
читься фиолетовым ключиком.
Вино рождалось в дереве. Его берегли от железа, от гниения,
от плесени. В дубовых тисках собирались ароматы шампанского.
Курение запрещалось строжайше. Н и к т о не имел права нару­
шить покой вина, созерцательную жизнь его младенчества.
Вода смывала опасность бактерий скисания: цемент и дерево не
должны были знать ни одной оставленной ягоды. Благородные
дрожжи Штейнберг, германские расы тысяча восемьсот девя­
носто второго года, задавались вину прямо в пресса. Профес­
сор Антон Михайлович менял французские навыки. Его микро­
скоп раскрывал тайны брожения: дикие расы дрожжей, спавших
в теплой пыльце матовых связок, развивались одновременно с
чистой бурной культурой,— в бочках шла вековая борьба не на
жизнь, а на смерть. Профессор бил дикие орды. О н добивался
полной очистки вина, чего не достигли французы.
Когда Директор влетел в залу прессов, воздух пылал крас­
ными отсветами дуба. Лиловый виноградный туман окутывал
смятенное движение тел. Винный рабочий — старая чистая ра­
са хозяйства республик,— ходил, как пожарный в огне: сле­
ва — упругие свежие руки сезонных рабочих вертели колеса,—
он наблюдал за точностью порций кюве, за укладкой гор ви­
нограда, за правильным нарастанием давления; справа, у на­
битых прессов, парень в матросской фуфайке, с дерзостной
стрижкой затылка, весь в ходячей игре плиток и шрамов муску­
латуры, качал прибаутками гул полуголой оравы. Орава катила
тележки неистово. Низкий, как бык, врастающий головой в са­
мые плечи, черноглазый раскидистый малый, повязанный крас­
ным платком на испанский манер, дымил папиросой. Это шумели
123

Дики, дрожжи, кадры „з Сельхозуча, здоровые глотки срезав

\

голосов плескалась
уже случайней и тише, стал затихать рокот
е
" ы л о В С Г О У Ч е Н Ь Я В И Н Н 0 Г ° Ш С Т е р а К р е П К И М И - з г л а с а м и Д Х о „м "тЛе л0 еСЖ0 еВК ™
™>
К Л £ С а ., медленно качнувшись взад и вперед, повисли в
было до микроскопа
над
святостью
' °
.w»v~*« профессора!
л^иірсссораі Они
^ н и хохотали
хохотали над
святостью
Д СВЯТОСТЬЮ
винных уставов. Подвальный на пп Я ™„ . „ „
„„„„«.
винных уставов. Подвальный напрасно кричал и метался в гуле
д
вбирал все глаза и глотки, плечи его надви
оравы. Он привык к тишине и мраку подземной работы,— неш р я ж е я н ы м вниманием. Он, скак удав, кольцеобразно в мрал
даром лицо его, с бритым впалым достоинством средних веков, I тишину, зажимая ее в фокусе темных, сведенных бешенством
казалось нестрашным парню с красной повязкой. Стихия ди­
глаз,— он наводил на фуфайку стоокое дуло общественности.
ких, крепких дрожжей побивала культуры профессора. В жизни
Зал замолчал, и головы дерзкой оравы медленно, но неуклонно,
это было почище, чем в тихих каменных кельях с винными боч­
роняя свои папироски, стали поворачиваться в сторону пресса.
ками. Дым папирос поднимался столбом. Утром парни спустили
— Так-с! — сказал Директор медленно и раздельно.— Вот
в чаны сорок ведер воды, забыв о незапертом клапане. Старик
вы какие, голубчики!
Доброштанов появился в своих добрых очках, с недоуменьем в
Дерево больше не пело. Парень в матросской фз^файке кидал­
гнутых, мешковатых коленях,— он прибежал из темной контор­
ся глазами вправо и влево. Директор устроил засаду: сотни
ки и долго глухо кричал, поднимая руки. Парни.смолкали, под­
пристальных глаз, как мушки, нацелились в точку, они похо­
смеиваясь. Они ничего не боялись, пред ними хлопала крылья­
дили
на стоокий телескоп, беспощадно вскрывающий все то, что
ми слепая птица, седая сова, мудрость Минервы из полночного
могло спрятаться от одиночного взгляда. Орава предала пар­
склепа подвалов. Вряд ли они хотели остаться в мраке этой ра­
боты. Мир раскрывался пред ними просторным величием фаб­
ня —он остался один, глаза Директора настигали его раскален­
рик, прибоем вокзалов, завоеванием светлых зданий рабфаков,
ными прутьями.
дерзостью революционных дорог. Мало охотников было отдать
Директор молчал, черный от гнева. Медленно переступая но­
целую жизнь тоннелям шампанского. Что им до тонких буке­
гами, он подошел к парню. Тот растерялся, папироса выпала из
тов и причудливых карликов вкусов и запахов! Что им до ощу­
его рта, он так и остался сидеть с отвисшей губой. Директор
щений старых артистов! Доброштанов хлопал крыльями, сорок
поднял окурок, быстро повернулся и бережно выкинул его в
ведер воды возмущали неслыханной дерзостью, он клекотал пе­
решотку окна. Весь зал повернулся за ним и еще раз обратно,
ред веселыми мускулами, пренебрегавшими винной поэтикой,
в сторону пресса, где сидел растерявшийся серый и сникший
грозился Директором.
человек в полосатой фуфайке. Дикие дрожжи были раздавле...Директор влетел в залу прессов без приглашения. Парень
ны.
>воря ни
ни слова,
слова, оглядел
оглядел пол,
пол, покачал
покачал гол
в красной повязке, кативший тележку, чуть не сшиб его с ног.
Директор, не говоря
головой,
и
медленно
спустился
вниз.
Его
грузное
Орава гудела, папиросы торчали у них из зубов. Директор
заглянул в пресс и медленно спустился вниз. Его грузное тело
мгновенно встал, засунул руки в карманы. Он встал, наклонив­
мелькнуло у лестницы.
шись вперед, расставил ноги в сползающих брюках, лицо его
Он стремглав пробежал второй этаж с отстойными чанами
под козырьком стало темнеть. Он сумрачно ждал, не сводя по­
и бочками, курившийся причудливыми пещерными запахами се­
лыхающих глаз с матросской фуфайки, все больше и больше
ры, заглянул в ликерное отделение и выбежал к лаборатории,
наклоняя голову. Орава топталась на месте, малый в фуфайке
где в небольшом кабинете резиденствовал дух синтетической хи­
сидел на прессовой стенке, пуская табачный дым. Директор
мии профессора Антона Михайловича. Профессор, замкнутый в
стоял изваяньем, вбирая в себя крики и грохоты,— в зале зыбь
кресло у письменного стола, с чистыми, как у ребенка, снеж­
124
ными волосами, опустив угольные сатанинские брови, рассмат125

I
ривал большой рисовальный альбом в профессиональном пере­
плете из серой парусины. Живописец и Овидий, приподняв де­
густационные бокалы с округло вогнутыми кверху грушами бе­
лого стекла, с некоторой принужденностью рассматривали игру
пузырьков, кипящую в золотистой жидкости. Шампанское остуженно щипало горло. Запотевшая, черная как смоль, бутылка,
царила над гладью стола. Она спорила за первенство с черниль­
ным прибором серого мрамора с медными точеными украшения­
ми, поражавшими бессмысленностью канцелярского стиля. Так
чувствовал Овидий. Художник торжественно упивал бутылку,
не теряя лишнего времени. В его альбоме, развернутом тонки­
ми руками профессора, расплывчатый ватман причудливо жил ак­
варельными дождевыми туманностями. Профессор улыбался и
пощипывал бороду. Рисунок поражал его неожиданностью, в
нем исчезала геометрическая точность знакомого ему годами це­
ментного зала, прессы фантастично іклубились' Телесной мяг­
костью красок; в рисунке уничтожались фабричность, производственность, социальная значимость строгих движений лю­
дей, за осмысленную последовательность которых боролся и он,
боролся долгими годами вместе со всеми — с ячейкой, с рабо­
чим комитетом, с непреклонным и грузным Директором.
Орава Сельхозуча особенно пленила акварельную кисть. Ма­
лый в полосатой фуфайке дерзостно катил тачку. Пятно его,
сложенного из выпуклых бросков мускулатуры, вольного торса
было мастерски схвачено кистью. Дымок папиросы ухарски вин­
тился вокруг его головы. Он походил на полубога среди связок
лиловых дымящихся тел. Синие виноградные тени плясали на
зареве балок и решетчатых стенок прессов, краски мерцали при­
чудливыми" отблесками пламени.
— Похож, похож! — засмеялся профессор, любуясь сине-бе­
лым полосатым пятном.— Это самый большой бузотер. Но,
Александр Алексеевич... я понимаю: это очень эффектно, все
очень талантливо, но... ведь у нас не курят! — и он поднял к
художнику пенснэ, темноглазые внимательные стеклышки при­
вычного собеседника.
— Поми-луйте!— засмеялся Живописец,
126

превращаясь в дя-

дюшку.— Дымят, дьяволы!.. Ничего не знаю. Дымят, Хоть бы
хны! Я, милый, сам видел,— он развел руками, пальцы его рас­
топырились в воздухе чудной изумленностью. — Тут, милый,
ничего не поделаешь. Парни — во! Огарки.
Овидий засмеялся: художник подмигивал ему на бутыл­
ку. Профессор совершенно спокойно рассматривал акварель.
— Хм...— задумчиво произнес он, отводя альбом от глаз и
еще раз вглядываясь в рисунок издали.— Вы очень смело под­
ходите к действительности... Любопытно. Кто же курит и безо­
бразничает? Сельхозуч?
— Во, во! Етот самый Сельхозуч.
—і Так... Наливайте, наливайте, я сам не пью...
Дверь распахнулась, прервав его на полуфразе. Приподня­
тая рука Овидия с золотистым опененньш бокалом застыла в
воздухе. Черные глаза Директора выстрелили в комнату (без­
дымным хлыстом неожиданности. Он задержал мгновенный
взгляд на бутылке, шагнул вперед, его «доброго здоровья» ис­
ключало всякую дружественность. Рука Овидия медленно опу­
стилась к столу. Профессор бережно положил раскрытый
альбом.
Мгновенье.
— Чорт знает что!—Директор гневно раскидывал фразы.—
Я принужден буду взяться за Василия Васильевича. Это со­
вершенное безобразие! Полный развал!.. Я был сейчас наверху:
грязь, как в свинарнике, папироски в зубах, полная бестолков­
щина... И это — Сель-хоз-уч! Кадры! Чорт знает... Им напле­
вать на всех, наплевать на Директора! Меня чуть не сшибли с
ног... Да ведь это же банда!
Он тяжело дышал. Овидий переселялся в трезвость мрамор­
ной мемориальной доски с чернильницами: медные колпачки их
стояли канцелярскими пагодами с высокими точеными монголь­
скими шариками. «Какая бессмыслица!» — думал он, сосредото­
чиваясь на их витиеватой ограниченной скуке. Живописец под­
лил себе из бутылки. Директор громил дезорганизованность
трудового процесса.
— Да, да,— спокойно щурился профессор и назвал Директо127

pa по имени и отчеству.— Я уже получил сегодня все сведе­
ния... Молодежь распустилась. Мне сегодня говорил Доброштанов... Быть может,— он снова произнес имя и отчество»— вы
не откажетесь от одного бокала?
— Благодарю. Сейчас не хочу!—подчеркнуто отрезал Ди­
ректор.— Где Василий Васильевич? Это форменное безобра­
зие! Я разгоню его банду: она развращает сезонных рабочих
Что это у вас? — он быстро взглянул на акварель, сдвинул
хмурые брови и пододвинул альбом.
Пауза.
— Этот самый! — вспыхнул вдруг гневно Директор.— Безо­
бразие! Я знаю этого хулигана... Харррош голубчик! Его не
рисовать, а гнать с производства нужно!.. Ну, ладно,— Ди­
ректор небрежно захлопнул альбом, взглянул еще раз искоса
на бутылку и выпрямился.— Будьте здоровы!
Он быстро повернулся тяжестью насупленных плеч, хмурое
лицо его мелькнуло силой прессового давления. Дверь захлоп­
нулась.
Овидий не сводил глаз с медного шарика чернильницы; во­
круг его блеска твердился нелепый куплет, появившийся неиз­
вестно откуда и почему. Шарик чернильницы блестел нестерпимо.
Овидий переживал муку молчания. Его давил стыд за опу­
щенную руку с бокалом, чувство неловкости перед одним мимо­
летным взглядом Директора на бутылку пронзило его существо
щемящей детской болью. Директор поразил его собранной во­
едино, подчиняющей отцовской силой. Секунды растягивались.
— Сурьезный случай,— сказал медленно художник, выливая
в бокал остатки шампанского.— Побреют парня на пятнадца­
тое число... Ну,— он поднял желтый винный хрусталь,— все
пропьем, гармонь оставим.
Он медленно выпил бокал. Профессор постукивал пальцами
по столу. Глаза его спокойно и остро глядели двумя отточенны­
ми графитными кончиками фаберовских карандашей.
— Я должен извиниться...— начал он, поднимаясь.
В это время Директор налетел на его помощника, Василия
Васильевича Агапова. Они стояли друг против друга, как два
128

столкнвушиеся паровоза, вертя шатунами. Лицо Директора чер­
нело и казалось невыспавшимся, речь его походила на тяжелый
мазутный дым, выбрасываемый давлением на подъеме. Слова
его были неопровержимостью блеска начищенной до жара мед­
ной арматуры. Василий Васильевич рыхло и серьезно сдавался.
Судьба дикой расы, свободной воли и анархии личной ответ­
ственности падала и отступала перед выпуклой мощью механиз­
ма, подчиненного стрелкам безмолвных часов, нависших с темных
громад истории. В мире буйно бродила прекрасная страсть к
совершенству. Над Директором властвовал отцовский инстинкт
класса. Он содрогал его огромное тело энергией созидания и
вставал холодным обликом разума перед жестоким актом рож­
дения. Революционная страсть Директора стояла у изголовья
жизни, как вчерашний безрассудный любовник стоит перед же­
ной, давшей ему сына. Он не говорит прежних высоких смутных
слов. Он строго смотрит на новое трепетное тело — и уже иные*
полные делового значения будни порождены этим криком, еще не
научившимся жить и властвовать над собой. Эти будни про­
сты и суровы, как стены больницы, они беспощадны, как власть
и пытливость врача, они не знают иллюзий, как взгляд педа­
гога, оценивающего богатство способностей своего питомца.
Директор был беспощаден к близким: он разгромил Ага­
пова. Сельхозуч нуждался в крепких руках, его нужно при­
учать к настоящей работе. Это — не институт благородных де­
виц. Не ждут ли они труда без ответственности, легкой рабо­
ты, как ее понимает невежда? Работа легка и приятна там, где
знания и опыт достигают возможности личного творчества. Там,
только там есть простор подлинной радости и наслаждениям
чести.
Агапов кивал головой. Что значат слова? Директор выра­
жался по-своему: смысл говорил за него. Он хмуро простился
и пробежал в бондарную, поддернув штаны. Бондарь Бекельман ходил среди бочек, заросший щетиной, готовый обнять
всех — по случаю двух литров бургундского по себестоимости.
Он было кинулся обнимать Директора...
9 Сборник „Ровесники" Jft 8

129

27
Далекий Неунывающий Друг, я боюсь, что вы ничего не по­
нимаете в шампанском. Его блеск и пышная пена пролиты в
старом мире. Я думаю, что вы пробовали его лишь несколько
раз, случайно, среди лохматых друзей, и лили льдистый лучи­
стый ток жидкости из чайных стаканов, закусывая колбасой из
распределителя. Вы, конечно, не придавали никакого значения
этому делу, а в последние годы и вовсе забыли о тонком /искус­
стве вина.
Но прекрасная родина сине-туманного соо/га пино—горы Аб­
рау подносят высокий бокал шампанского своей суровой стране.
Отпейте глоток. Разве вы не достойны этого созвездия вино­
градных холмов? Восемь сортов, восемь легенд вошли ів музы­
ку вкуса и запаха. Четыре сорта пино—пино-фран, пино-гри,
пино-шардоне, пино-блан: темно-синий, блестящий лаком чер­
ного дерева; серый; пепельно-розовый, благоухающий, как вос­
поминание о живости Франции; белый, как горный, светящий
зеленью лед. Трамминер — пятый по счету, висящий под са­
мой густой тенью кустов, весь голубой,— он свисает тесной
семьей прижавшихся друг к другу поросят у нежных сосцов
дремлющей матери. Мелкий, рассыпанный круглыми дымными
шариками савиньон, хрустящий на языке мускатным упругим
дыханьем. Алиготэ и рислинг — как дань восклицаньям влаги,
зеленым потокам и касаньям осеннего ветра. Их восемь брать­
ев, соединенных ів вине. Восемь веселых и 'вкусных слов. Восемь
национальностей, восемь республик, восемь делегатов на осен­
нем съезде каменных гор, восемь решающих голосов на январ­
ском совете купажа с дегустацией. Они нераздельны и допол­
няют друг друга. Тираж разделяет их на бутылки, в каждой
вскипает своя биография: ликер и благородные дрожжи тво­
рят игристую жизнь. Три года им ждать, опрокинувшись на­
бок, преданных рук ремюора.

28
Подвалы шампанского запираются в пять часов вечера. В три
часа воздух над горами и озером начинает озираться по сто­
ронам, свежеют краски, стихает жар, и вот уже приходят ту­
манные тени и глубины, покрытые дымкой.
Но день еще крепок. Я слышу бессвязный лепет воды у фон­
тана, сквозь хвойные ветки ласкается солнце, обезьяньи гри­
масы, застывшие в бронзе, кажутся мертвым оскалом. Чет­
верть четвертого. Почему ее нет до сих пор? И неужели дей­
ствительно меня это тревожит всерьез? Буду считать до двух­
сот: раз, два, три, четыре, пять... Я считаю все дальше и даль­
ше, цифры идут и идут... Какой смертельный, фатальный
ужас есть в чувстве пред женщиной!.. Сто девяносто восемь,
сто давя-нос-то де-вять... Осталась секунда, еще... «Двести!» —
шепчу я с последней решимостью и слышу шаги за оградой,
легкий скрип песка и камней, этот темный язык, не имеющий
иероглифов. Секунды, шаги, вечернее слышное сердце...

Тоннели окружают их топотом гулкого мрака.
Мелькают весны и зимы...
В бутылке шампанского смысла не меньше, чем в картине
Сезанна, и даже Гораций советовал очищать вечно живое вино.

Какой вздор, какая наивная глупость! Широкая спина Васи­
лия Васильевича Агапова поднимается по ступеням шампан­
ского здания. Кудлатая черная голова его с плотной, упитан­
ной шеей поражает прямолинейностью жизненной силы. Его
шея вызывает во мне тысячи ощущений. Психологизмы? Я не­
давно прочел, что это признак мелкобуржуазной природы. Ах,
признаков этих так много! Статьи литературных критиков ста­
ли напоминать медицинские книги. Овидий смеется и говорит,
что наши интеллигенты, принимающие курсы лечения классовой
природы, походят на больных, жадно листающих ученые сло­
вари, переполненные возможными ужасами. Бедных кидает в
пот при виде страшных рисунков, они находят в себе признаки
всех болезней и обмирают при виде невинного прыщика. У ка­
бинетов. редакторов люди сидят, как в передней «по венериче­
ским»... В повестях и рассказах таятся спирохеты старого мира.
Боже, что, если редактор вновь покажет кресты реакции Вассермана! «Редактор должен сидеть в белом халате,— смеется
Овидий.— Дайте ему пару гуттаперчевых перчаток, повесьте у

130

9*

131

входа в приемную плакат с воспаленно-янтарными язвами, с ри­
сунками сыпей, украсьте его достойной надписью: «Мелкобур­
жуазная природа не позор, а несчастье». Бедные, бедные! Они
смотрят с последней надеждой в глаза докторов, ходят за ни­
ми покорными толпами, а дома перелистывают спрятанные на­
глухо книги, худея и облезая день ото дня...»
Овидий поклоняется хирургии. «Погибшие ткани — долой!
Н о и долой докторов в передниках литературщины! На солнце
и ветер — все те, кто еще не стал маниаком! Довольно раз­
глядывать случайные прыщики, крепко прикрывшись на ключ».
Быть может, он прав... Но все же она не идет. Она не идет.
Минуты ползут, а в сердце есть ложь уверения, что так хорошо,
что лучше всего именно так. Прекрасно, что она не пришла.
Прекрасно и потому, что есть у Скупого Рыцаря радость приобретенья, бескорыстный восторг художника, перебирающего
собственную скорбь, как струю тяжелых и скользких монет.
Прекрасно! Я не собираюсь вступать в фаталистический круг
старой любви, где мечтательные тридцатилетние люди вообра­
жали себя планетами, изобретали женское солнце иі начинали
вращаться по крошечной орбите, восторгаясь космическим гу­
лом. Ничего подобного! Раз, два, три, четыре... Нужно досчи­
тать только до ста, и тогда все устроится, все будет хорошо...
В сущности говоря, вопрос о психологизме разрешается очень
просто. «Познай самого себя»,—- как стара и неверна эта тради­
ционная мудрость! И как ее любят люди, воображающие себя
планетами! Дело не в том, что в вас взошло или опустилось
солнце, мой дорогой Друг. И сложность жизни вовсе не в лично­
сти и не в исканиях героев. Герой исчезает. Героем становится
все то, что производит героев. Проста и несложна личность:
лучшая жизнь займет не более двадцати строк. Это чудесно.
О себе я мог бы наскрести не более трех-четырех фраз. Так I
просто, так ясно... Великолепно! Нет солнца в небе. Но то, чьим!
отраженным светов пылает скромная, бедная личность, все то, I
что создает в нас мысли, поступки и чувства,— вот поэма поз-1
нанья, вот очень простая истина, Неунывающий Друг! Но здесь I
сложности больше, чем в малых птичьих напевах личности col

132

I

сбившимся галстуком. Здесь нужно учиться не у врачей, а у
жизни. Так... Я продолжаю. Вошь — герой не менее Фауста.
Придачин без биографии — больше Наполеона. Светлана
Алексеевна...
. *
І
Здесь я буду считать до двухсот. Я просчитаю, быть может,
до тысячи. Но я не хочу утверждать, как доктор в литератур­
ном халате, я ничего не скажу о девушке. Я буду считать. Мне
приятно считать: сто пятьдесят четыре, сто пятьдесят пять,
сто пятьдесят шесть...
— Здравствуйте!
Я обернулся мгновенно,— сто пятьдесят семь... Смятенный
обвал мыслей, неожиданность, испуг, какие-то случайные об­
рывки сознания, удаляющиеся, как фонарики поезда, и остав­
ляющие одинокую пустоту рельс...
— Простите меня ради бога,— сказала она быстро, кладя
руки на мои плечи,— я заставила вас ждать.
Она улыбалась ласково, в губах ее розовая, чуть припухлая
откровенность по-детски приоткрывала прохладные влажные зу­
бы. Этот незнакомый бфѵый берет, чуть набекрень, янтарь на
шее, падающий к груди теплыми виноградинами, эти кольца
волос, как юношество, загнутые вокруг головы ореховым чи­
стым сияньем. Я не люблю янтаря, он кажется мне слишком
зрелым, полным пресыщенности старого Востока. Но грозди
его дышат на ее белой коже, как сны в колыбели.
—• Нет, нет...— бормотал я.— Собственно, я не ждал. Сей­
час половина четвертого... Разве это много? Половина четвер­
того— это такие пустяки!
Девушка перебирала янтарь. Земная кровь ее разгоревших­
ся щек розовела правдивостью девочки. Она всегда казалась
мне освещенной. Сегодня она сквозилась откровенностью дня.
Этот свет — словно весенний родительский дом.
Мы сидели на лавке. Она облокотилась на коленки в розо­
ватых, блестяще натянутых отсветах чулок.
Я говорил много, и девушка слушала меня и ласково улыба­
лась. Я ликовал. Тайна возникала в нашем союзе. Я верил в
него уже бесповоротно. Она ищет меня,— недаром я столько

133

/

лет собирал свои чувства! Я говорил о друзьях, упомянул о
Директоре. Поджигатель! Как ей нравится каш Заратустра
воинствующего радикализма? Она засмеялась при этом имени.
лукаво закрывая глаза. У них завязалась большая дружба, но
в этом, я уверен, нет ничего, кроме дружеских разговоров,
Я не сказал ни слова о черной кошке, пробежавшей между на­
ми. Последние дни показали, что я был прав: человеческие суж­
дения друг о друге — это постоянная игра свето-тени... Я ничего
не сказал нашему Учителю в свое оправдание. Проклятые пор­
тянки замешались к нам неведомо как. Вернее всего, здесь пах­
нет шутками практикантов, среди них есть девушки со стриже­
ными арбузными головами. Наверное, это они. О б Овидии я
говорил много: я полюбил его за женскую» страстную искрен­
ность. К а к он сумел сохранить все это, пережив долгие годы
литературных скитаний?..
— Вы его совершенно не знаете,— убеждал я девушку.— Я
думаю, что он скорее всех нас пройдет реконструкцию...
Н е спорю, я увлекался, но я привык говорить о друзьях
только самое лучшее. Н а д о брать центральное в человеке. Лич­
н о с т ь — с е м ь я многогранных кристаллов. Зачем я буду выби­
рать мелкие? Лучше всего смотреть на основную вершину. Я
уверен, что девушка не понимает Лирика, она слишком холод­
на с ним и слишком иронична. И сейчас, при моих словах, она
сделалась серьезной и сухо смотрела в сторону.
— Вы говорите, он очень искренен? — в д р у г быстро пере­
спросила она и внимательно взглянула мне прямо в глаза.—
Я не думаю этого. Вы...— она на мгновение
задержалась.—
Напрасно вы думаете, что я его мало знаю,— она подчеркнула
последние слова.— Я хочу спросить вас о некоторых вещах...
вернее, попросить совета. Глупо думать, что личная жизнь
принадлежит только себе. Вот я и решила... Зачем в конце
концов прятаться от людей, которых ценишь? Тем более у вас
больше знания жизни. Х о т я , мне кажется, нужно жить гораз­
до проще, чем вы... Вы мне все скажете? Д а ?
—- Да, да,
Хоть сейчас.

конечно,— говорил я . — Все,

все, что

хотите.

— Нет, нет, только не сейчас... Сейчас вы мне покажет* то,
что обещали.
В самом деле, тоннели шампанского... Взгляд на часы •"* че­
тверть пятого: мы успеем посмотреть на процесс ремюажа.
Мы вышли из садика. Странное чувство заставило
меня
обернуться при выходе: мне захотелось взглянуть на обезьяну.
— Одну секунду,— сказал я . — Дайте вашу руку... Мне
хочется, чтобы наш разговор остался навсегда в памяти. Я
знаю, что воспоминания всегда связаны с мелочами.
Ее длинная сухая ручка сияла трепетным ласковым жаром.
М ы подошли к фонтану. Вода радужно развевалась мельчай­
шей пылью. Обезьяна сидела на бутылке в бронзовых корчах.
Ее острая мордочка гримасничала мертвым оскалом
летучей
потревоженной мыши.
— Вот,— сказал я, с трудом подыскивая слова,— я хотел
бы, чтобы никакой случай не украл вас из моей жизни. Я хо­
тел бы сказать вам, Светлана Алексеевна...
— Нет, нет, ради бога! — умоляюще проговорила она, и я
почувствовал мучительную неловкость.—Не говорите мне сей­
час ничего. Милый, не сердитесь, я вас очень прошу!
Пауза. Она смотрела на меня дружелюбно, тепло, готовая
поддержать при всяком затруднении.
— Я не верю ни в какие случаи,— сказала она твердо.—•
И зачем создавать фетиши из вещей, хотя бы и для воспоми­
наний? Нас, женщин, напрасно обвиняют в этих грехах. У ме­
ня нет ни одной дорогой для меня вещи. Я не люблю антиква­
ров, библиофилов. Они просто сумасшедшие. И я не хочу за­
поминать этой противной обезьяны. Пожалуйста не думайте ни
о каких случаях. Пойдемте!
М ы вошли под своды шампанского производства. Серый гут­
таперчевый мрак охватил нас сразу, в нем тускло свисала жел­
тая усталость одиноких электрических лампочек. З а стеклян­
ными рамами полутемной конторки райским минеральным све­
том благоухал зеленый фарфоровый абажур. День, оставшийся
сзади, светился на камнях двора горячим экраном кинематогра­
фа, с фильмом, снятым в Каире. В конторке, на острове жел-

134
135

того света, трудолюбиво клонился над книгами старик Доброштанов, очки его висели іна кончике клюва. Он сидел, как ста­
рый пират у кормы с фонарем в обручах, над которым кру­
жатся мертвые головы бабочек.
В боковом коридоре остро и свежо дули дождевые винные
запахи. В тоннелях, уходивших в недра горы, на вершине кото­
рой грелся в лучах дом нашей коммуны, дозревало вино в
мелких шампанских бочках. Верхний этаж подвала принимал в
себя соки прессов, стекавшие сверху. Там, наверху, виноградные
кисти прощались с ласковым солнцем и светом, их розовый сок <
навсегда опускался во тьму. Ниже вино расставалось с бочка- |
ми, чтобы найти игристую жизнь. Туда, в сырую вечную ночь,
после весеннего празднества купажа и разливки, тысячи тем­
ных тяжелых бутылок погружались мягким паденьем подъем­
ной машины.
!
Белая шапочка девушки теплела во тьме. Мы миновали мрак
коридора, узкая лестница столкнула нас вместе. Поворот ее
головы, глаза, светящие в темноте ласковым блеском, с круглы­
ми бликами бездонных зрачков казались тайной сообщницы,
волненьем детской игры.
— Ну?—говорила она, оглядываясь, голосом шопота.—Ну?
— Прямо, прямо,— бормотало сознанье.— Не упадите!
Но голос другой, голос из первых проблесков жизни, —
память материнской груди, взгляды сестры, сотни женских
мгновений, шорох листьев какой-то весны, и Сашенька с быст­
рыми ножками в тугих махровых резинках, как первые слезы и
жар, как стыд и первая тайна,— голос первых диких кочевий
запевал песню вечного спутника...
— Ну? — обернулась она. На меня посмотрела девочка: она
поднимала букетик лиловой весны с дубовых листьев, рассы­
панных двадцать один год назад, щеки ее пунцовели, и белая
полная полоска с резинкой хлестала, как ветка орешника.—
Ну?—повторила она и погладила мою щеку.— Что с вами?
Куда дальше итти? Здесь так темно и сыро...
— Прямо, прямо,— сказал я; в сознаньи моем проснулись
подвалы шампанского.

136

Тусклый цементый покой безлюдно серел глухим коридором.
Ненастные, желтые лампочки вращали висячие пятна огней. У
выхода лестницы два учебных пюпитра бездельно блестели чер­
ным стеклом. Учеников, двух молодых ремюоров, не было.
«Странно!—'подумал я машинально.— Они обычно работают
здесь в это время... Но где же стучит Везарко?» В глазах у
меня расплывалась, как пахучий цветок, белая шапочка.
Железные двери тоннелей с кузнечными кулаками запоров
были полуоткрыты. Вдоль стен коридора торы бутылок с
меловыми значками дышали потным, заиндевевшим холодом.
— Эти бутылки готовы,— сказал я, показывая вдоль сте­
ны; голос мой звучал глухо.—Они прошли дегоржаж. Вино
очищено от осадка — и получило ликер, в зависимости от сор­
та: полусухое, сухое, совсем сухое, брют.,. Вы знаете разницу?
— Нет! — засмеялась она и взяла меня под руку. — Я ни­
чего не понимаю в вине.
— В полусухое добавляют вкусовой сладкий ликер. В сухом
его меньше. Брют — это чистое вино. От него никогда не бо­
лит голова. Восемьдесят, сорок и двадцать кубиков ликера.
Вот пропорция —• и весь секрет. Женщины больше всего лю­
бят сладкое — полусухое. Здесь оно лежит два месяца. Ликер
должен совершенно усвоиться вином. Это — образ счастливого
брака.
Она крепко сжала мой локоть. Круги лампочек завертелись
пушистыми кольцами. Мы слушали тишину. Шепталась вода,—
на земле наверху ликовала огромная1 жизнь, без конца и без
края,— кругом сырой мрак скрадывал звуки. Тук-тук-тук... —
изредка долетало сквозь стены. — Тук-тук-тук... — в тоннелях,
глубоко под сердцем зеленой горы, заросшей деревьями, травой
и цветами, стучали бутылки.
Голос мой вырвался хрипло:
— Пойдемте. Это —> Везарко. Он в крайнем тоннеле. Слы­
шите?
'.
Из неизвестности едва доносило шорохи.
— Нет...—она ответила шопотом:— Я слышу» как стучит
ваше сердце,
'
137

—

Я слушал.
•—• Он где-то близко... Стойте, он рядом. Слышите?
Тук-тук-тук...— неуловимо перебегали вспышки отдаленных
ударов. Вся моя жизнь качалась между случайными звуками и
теплым блаженным плечом.
— Мне холодно,— просто сказала она.— Мне
стучит вот за теми дверьми.

кажется, он

Железные створки второго тоннеля были прикрыты наглу­
хо. Когда мы распахнули их и вошли, нас поглотил холод веч­
ной арктической ночи. Лампочки удалялись огнями глухой про­
винциальной улицы, их свет не рассеивал тьмы, тесно заставлен­
ной пюпитрами, походившими на двухсторонние наборные кассы.
Девушка не ошиблась. Везарко стучал в тупике тоннеля. Он
работал один, как всегда, — мощный добряк в пушистых усах
над благодушием щек и мягкой гладью подбородка с двои­
мыми пухлыми складками. Он откликнулся весело — долго­
летней работой, выпуклой ясностью глаз, огромный на своих
деревянных колодках, в царственном фартуке, с лицом гастро­
нома и руками горнорабочего в державно-спокойных мозолях.
«А!—вскидывал он поаде каждой фразы полувопрос, полувосклицанье. — А?» — округляя лукаво глаза чистой игры и
комично шевеля белокурыми прусаками усов.
Красный огонек коптилки, подвешенной на жестянке к пю­
питру, жалил чад приглушенного мрака. Ремюор стоял у пю­
питра недвижной мощью серого фартука и разговаривал, не
глядя вниз, где шестьдесят бутылочных донышек с белыми
отметками — все в одинаковом положении — ждали его рук.
Руки хватали их попарно, через одну. Бутылки приподнима­
лись из гнезд, неуловимо быстро вибрировали в воздухе, по­
стукивая горлами о дерево, перевертывались парами на одну
восьмую окружности и опять до следующего дня застывали в
ночи погашенных тоннелей. Ремюор показал девушке бутылку
на свет. Мутный липкий осадок хвостатой тенью лежал на сте­
кле: он сполз только наполовину. Везарко давал круглое сотря­
сение. Чем дальше, тем сотрясение должно было становиться
нежнее и нежнее, вибрация неуловимее. Это — встряска на
138

-

-

-

•

-

-

месте, когда хвост заходит уже за плечи бутылки, здесь нужна
величайшая осторожность и точность в определении процеду­
ры. Один промах — и муть может подняться вверх, замутить
вино, работу придется начинать сначала на долгие месяцы.
Девушка взяла бутылку, наклонила — и в тот же момент воз­
дух, стоявший у дна, стрельнул к узкому горлу, буран серых
хлопьев закружился в стекле...
— Ах! — испугалась она.— Что я наделала! — Она держала
бутылку пробкою вверх, полная йзвиненья.— Простите, ради
бога простите!—Она совсем растерялась, не зная, куда по­
вернуть круглое холодное стекло.— Возьмите ее пожалуйста,—
сконфуженно протягивала она бутылку, боясь пошевелить ее
живые, ходячие недра.
Ремюор продолжал работу. Его руки клещами хватали бу­
тылки, кисти дрожали, как струны на неподвижности грифа,
молоточки стеклянных ударов, отсчитав секунды вибрации, за­
мыкались стуком гнезда.
— Ничего, ничего...— сказал ремюор, цепко перехватывая
парные глянцы стекла.— Поставьте ее, она не годится.
Ту-ту-ту-тук...— стучало стекло. Он перескакивал руками по
рядам пюпитра, точно пианист по клавишам.
— А ? ! — говорил он водянистым выкатом глаз.—-Это рабо­
та. Французы не показывали ничего. Сам винодел говорил:—
«Русский должен возить только тачку»... А ? Рука должка не
шевелиться, все дело в развитии пальцев...
Бутылки, выхваченные из гнезд, вертелись и дрожали в
воздухе. Ту-ту-тук...— вздрагивало и стучало стекло. Это было
искусство виртуозной скрипичной игры.
Ремюор прошел весь пюпитр, вытер руки о фартук, попра­
вил коптилку. Непроницаемая тишина охватила нас могильным
холодом. Звуки исчезли. Казалось, тихонько шипели электри­
ческие накалы лампочек, да звонко прорезывал плотный цемент­
ный мрак одинокий плеск льющейся где-то воды. Мир иссякал
в этих призрачных подземных наречьях.
— Как у вас жутко! —вырвалось у нее. — И как холодно!
Он стоял перед нами, раздвигая широкие усы светлоглазой
139

-

-

:

-

улыбкой, полный .и (плодородный своим искусством, похожий
на вечного холостяка, понимающего вкус в жизни; ему не хва­
тало трости с монограммами друзей, мягкой шляпы и доходов
рантье, чтобы прогуливаться по Большим бульварам и помахи­
вать перчаткой знакомым... Он встал за следующий пюпитр,
руки его запрыгали но бутылкам. Стеклянные стуки вновь по­
бежали по тоннелю...
Почему она крепко сжала мой локоть, когда я сказал о лике­
ре? Мы шли обратно, тесно прижавшись друг к другу, ее бе­
лая шапочка светлела драгоценным теплом, вправленным в
мрак сурового холода. Тяжелые двери закрылись сами. Едва
доносило стук, оставленный среди бесконечных пюпитров.
Здесь затеплело. Изредка глухой шум человеческой жизни до­
носился сверху, — тишину словно иіз таза окатывало плеском
дребезжащего гула... Мне стало жаль прошедших минут. Еще
полсотни шагов, винтовые круги лестницы — и ее плечо покинет
мое, солнечный свет рассеет подземную близость. Я не знаю,
что заставило ее согласиться, но она не противилась, когда я
открыл крайние массивные двери. Ничто не ответило нашим
шагам. Ровные стены уложенных до самого верха бутылок, ли­
ния мутных огней, цементный, тускло блистающий тютолок, лу­
жи воды под ногами... Мрак нависал бредом исступленного оди­
ночества, он глядел таежным оком самоубийцы, который наты­
кается везде на отраженья самого себя.
Угрюмый тоннель, схваченный жёлтыми лампочками, тащил в
провал, в старые детские сны и полеты; возникала спираль, ужа­
сающая труба, с нетерпимой сухостью блеска звезды; туда
беспощадно влекла какая-то невероятная, прожорливая сила...
каплю сверху. Хотелось закрыть глаза и стоять, разговаривая с
безмолвьем сухой, чуть припухлой за пальцами, женской руки.
Мы были глубоко под землей, в самом центре горы, одни
среди залежей шампанских бутылок. Глаза ее показались мне
бездонными, волны тепла расходились от ее вдумчиво-спокой­
ного тела, мне казалось — от пальцев ее кружится розоватый
пахучий туман. Огромный сияющий маятник качался над ве-»
черней землей. Мы стояли, закрыв глаза, чуть покачиваясь в
140

ритм тишине, в ритм секундам, пролетавшим неслышно, незри­
мо, мы летели за ветром минут... Где-то далеко, среди трав и
вечерней воды мы шли по дороге — неразлучные спутники.
Тишина.
)
— Боже мой! Что это?—вскрикнула с ужасом девушка,
вдруг резко толкая мое плечо и отстраняясь рукой. — Нас по­
тушили! Нас потушили! Слы-шите?
Я открыл глаза. Оглушительная тьма трезвонила в черные
колокола. Все поглотила мгновенная пауза. Догадка вспыхнула в
моем сознаньи, погасла... Н е может бытьі
— Я сейчас отыщу спички, — бормотал я, обыскивая кар­
маны. — Это, наверно, Везарко...
Спичек не было. Я вспомнил, что не курил три часа.
— Ну, — прошептала нетерпеливо девушка, — нашли? Пой­
демте скорее, я совсем окоченела.
— Держитесь за меня... Спичек нет. Придется итти ощупью.
Осторожнее! Давайте руку.
Она держалась за мои пальцы крепким пожатьем. Дикая хо­
лодная ночь стояла перед нами. Темнота, перед которой поб­
леднела бы китайская тушь, утратила все. Ничего не существо­
вало. Исчезла и тьма. В глазах еще мерцали фосфорические ви­
денья запечатленного, сфотографированного в прошлом, светлого
бытия.
— Пойдемте, пойдемте!—толкала меня девушка.
Мы брели, касаясь бутылок. Тоннель показался мне беско­
нечным. Я шел по зренью руки, ощупывая темноту, под нога­
ми изредка всплескивались лужи воды. Теплая нежная ручка
уводила меня в сияющий мир...
Я брел не в черном тоннеле, глубоко над землей, я брел, как
вечный кочевник по старинной дороге; молодые орлы играли в
лазурном пламени, стоящем вверху, дул ветер, как свободная
горькая воля, и молодо пах^и весенние травы.
Мы шли. Табуретка попалась мне под ноги. Темнота не кон­
чалась. Я ткнулся рукой в пустоту: штабеля не было. Неужели
мы опоздали? Железная дверь беспощадно откинула руку,
я навалился плечом, — она, слабо поддавшись, громыхнула ва141

совом. Огромная грозная тьма кинулась на меня отовсюду, го­
ры шампанских бутылок, щемящий, пропитанный сыростью схолод, бесконечная ночь...
—і Ве-зар-ко!..—закричал я изо всех сил. — Ве-зар^ко!..
Тишиіна тотчас же жадно хлынула в пустые воронки звукоз.
Тихо и тоскливо журчала где-то вода. Потом звонкая капля
сорвалась в лужу неожиданным восклицанием...
2

9

.

.

I

• ' . . ' ;

:

Опять ночь.
Я шепчу... Ноги мои давно перестали чувствовать холод.
Слышите, вода медленно стучится в темные лужи. Кудри ваши
дышат на мои щеки, вы просыпаетесь... Что вы, что вы! Здесь
нет моего друга Овидия, он спит наверху, как раз над нами,
или, быть может, оін бродит по виноградникам с китайцем ЖанСуа. Это я ощущаю тепло вашей кофточки, это мою руку при­
жимаете вы и кладете под грудь.
Здоровый волнистый шар, любимая
Я сплю. Я шепчу. Ветер невиданной
вых веков. Я лечу среди холода, мрака.
сонницы. Мы вечно летим среди вечных
Дикая ночь.
Светлая девочка мира!
Беспощадная ночь.

маленькая планета!
искренности дует из но­
Я совсем невесом от бес­
снегов. Ночь без конца.

30
Она вздрогнула, потянулась... Мгновенно весь сон оторвался
от моего плеча: она приподняла голову. Я приоткрыл глаза:
кругом стоял сырой озноб темноты.
—• Вы не спите?—спросила она шепотом. — Боже мой, мне
так неловко, но я больше /не могу... Я больше не могу! Пони­
маете?
Она быстро отняла руки от моей шеи. Красные вспышки еще
мигали в глазах. Ее голос казался сухим, испепеляющим жаром.
— Что? Я извиняюсь за свои руки?.. Не то, не то!.. Ах, ка­
кой вы чудак!

W

* Она рассмеялась. Я видел темным непонятным зрением, как
она поправила шапочку, как ярко блестят в темноте ее расши­
ренные глаза.
— Ну, — вдруг громко спросила она. — Поняли? — и стала
резко и настойчиво тормошить мне волосы, приговаривая: —
Не могу! Не могуі Не могуі
Пролетали обрывки сознанья, .мгновенья, вспышки. Она на­
клонилась к моему уху и прошептала одну фразу... Несколько
слов, ее голос, теплые сухие ЕОЛОСЫ, все ее женское существо, ми­
лое оправдание жизни, чувство возвышающей близости, -*- мне
вспомнилась Сашенька, десятилетие жизни, Сашенька с ее
махровыми резинками над обтянутыми чулками, какой-то не­
обыкновенный день среди светлых деревьев и балка, дующая
прохладным ветром с фиалок.
— Разве я виновата, что все так устроено?—• «прошептала
она
Какая глупость! Подводная бездна пошлости из дурацкой
эстетики. В секунду я пережил вновь этот тесный аквариум, я
с бешенством выгребал руками, поднимаясь к поверхности, еще,
еще один взмах...
— Я боюсь одна! Здесь так темно... — шептала она.
— Пустяки! Я провожу вас! Помните: я ничего не вижу.
Я ровным счетом ничего не вижу.
Я взял ее руку. Мы брели в смоляной мрак. Да, да вино­
град... Мы почти столетие пробыли в этой тюрьме. Я счастливее
ее... Черный туман, шорох ее платья... Я держал ее за руку. Мы
возвратились обратно, я еле нашел табурет. Эта женская рас­
терянность, тревога, похолодевшие щеки...
— Милая, милая! — шептал я . — Я хочу рассказать вам ис­
торию о глупости старого мира. У каждого из нас есть на па­
мяти подобные случаи. Нужно только припомнить и иметь хоть
немного смелости. Для этого нужно просидеть одну ночь вме­
сте с милой неиспорченной девушкой в тоннеле шампанского
производства. Нет! Нет! Для этого нужно пережить хаос второ­
го сотворения — бездну тифозных ночей, набитые людьми скот­
ские вагоны в степных заносах, фронтовые кочевья и госпитали,
14$

смертные дни наступлений, поезда, поезда... Человек там бы­
вал ниже крысы и прекраснее античных богов. Человек заново
вышел голым на землю. Легенда о райском изгнании —• нич­
тожна перед новыми Адамом и Евой. Что значит запретное яб­
локо и первый библейский стыд? Они вышли, прикрывшись
листьями фиги. Ха-ха! Их нагота смешна перед наготой миро­
вой правды, открытой в двадцатом столетии. Люди с винтовка­
ми содрали все занавески с истории, они увидели нечто, перед
чем застывали глаза. История оказалась объевшейся кровавы­
ми потрохами. Она нализалась до тучности... Природу надо
подгонять хлыстом. Мы — слова на ее устах? Что же, імы выр­
вались ужасающим воплем: «Скорее, скорее! Мы не хотим
больше умирать в царстве дурацкого рая». «Загоним клячу ис­
тории» — это сказано превосходно. Биология сидит верхом на
человечестве, — пора перемениться местами. «Сударыня! Хоро­
ший кнут изменит соотношения. Извольте слезать!» К чорту фи­
лософов с исканием сущего! Я бы сводил их в казарму, где
спит Илья Павлович Придачин. Представьте себе, он опит на
отдельной койке, у него матрац, набитый соломой. Соломенный
матрац! Это — философский камень. Уверяю вас, что это имен­
но так. Я говорю не пустые слова, я сам видел его собственны­
ми глазами. Я видел стариков, тридцать лет проскрипевших на
голых нарах. Тридцать лет! Они вышли из общей казармы
грозной толпой. Там жило сорок семейств. Они щелкали зубами,
как волки. Это стояло сборище мировой совести, не больше, не
меньше. Им осталось немного: несколько лет перед могилой на
горном кладбище. Если бы видели, как грозились они земному
шару, потрясая костями беспомощных рук! Они не хотят оста­
новки: пять шестых мира — в огонь, если они всю жизнь не
имели норы! Тридцать лет, проведенных в зловонном чаду, без
своей кровати. Тридцать весен в клопах и в ничтожных дряз­
гах... Они все, ^как один, за высшую меру наказания для винов­
ников. Отвечают все, кто мог спокойно любоваться природой, чи­
тать хорошие книги и посвящать стихи беспокойным девушкам.
К ответу! К ответу! Расстрелять Шопенгауэра! Никаких про­
медлений! Пусть рушится мир, если существует порядок, что за
144

право на отдельную койку шестая часть света платила Гимала­
ями трупов, полями могил... Они получили койку и матрац, на­
битый соломой. Для этого пришлось повернуть весь шар, залить
тысячи километров кровью. История движется чересчур мед­
ленно. Старики, кашляя, потрясали кулаками и грозились в
пространство. Они хотят увидать перед смертью свободные
светлые здания для своих детей и внуков. Они их уви­
дят... Но что говорить о стыде? Я раскажу вам любовную драму.
Да, да, это имеет отношение к винограду... Мы все отлично зна­
ем, что он — мочегонное средство. Нам нечего прятаться от
таких простейших вещей. Адам давно уже позабыл о листе с
божественной фиги. И это — не шутка. Это не пустяки. Пу­
скай Европа хохочет над койкой Придачина: матрац из соломы
потряс все дворцы. Адамов лист не меньше его по значению...
Такой разговор возможен только в нашей стране. Но это смеш­
но и потешно: Адам был еще прежним Адамом в этой истории.
Сейчас ему далеко за тридцать. Он лыс, как старый потрепан­
ный кондор. Голова; его катится в жизни полированным бле­
ском под ударами пролетарского кия. Интеллигент, журналист,
сифилитик. Он получил все подарки от прекрасного старого
мира.
В городке, где он жил, каланча умирала от скуки над идеаль­
ной сиренью. Обрыв тосковал над рекой, в бузине, распускаясь,
возилась весна, под томиком Чирикова холодели скамейки. З а
стенами домиков с шестами скворечников жили^были старики,
гимназисты и девушки. Дочь председателя земской управы но­
сила длинное коричневое платье с кружевным передником. Две
полных спелых косы ее тяжелели у белой вымытой шейки. От
кафельных печек, романов Тургенева и синих фуражек она, в
заволоке наспанных щек, теплела, как испуганно-розовый
всполох.
Расклеились почки.
Земец говорил о статистике. Воробьи купались у, земской
управы. Представьте медлительность с книжкой в руке, осанку
осьмнадцати лет, волоокую синь под ресницами, звон в обла­
ках, тучи галок, зеленый пух в зябкой четкости парка, студента
10

Сборник „Ровесники" № 8

145

под ручку в золоте пуговиц, с малороссийским узором на во­
роте... «Первое счастье, любовь, юность Тарханова!» Весна и
даль, оплывающая в глазах, как свеча с натеками стеарина.
Адам имел еще шевелюру, приятный басок. Они гуляли над
светлой рекой. Тучи-соборы медленно плыли: над городом...
Война. Быстрота юности.
Осталось там, на перроне, «прощайте», быстрое «ты» в на­
мокшем батисте платочка, бородатый земец и статистика, ма­
хавшие чесунчовой панамой, глупое «ура» какого-то отставного
генерала в кожаных калошах, ремни и шинели, вагонные парки
и городской мост, заклубленный 'сырым паровозным дымом.
Потом сразу все оборвалось и погрузилось в поля с талыми
черными пашнями, с грачами и низкой обветренной далью,
уходящей в небесный сквозняк. Россия... Окна в грязных под­
теках снегов, проверка билетов, хлопанье двери, — и все уже
сносит вагонным гулом, и грустно до слез смотреть на березу,
навзрыд заглядевшуюся в холодную лужу весны... Российская
чушь, губернский идеализм? Пробегают поля, сереют леса,
наплывают станции с кипятком, пахнущим баней, черные кры­
ши, — и все дальше и дальше, туда, к окопам, к западным
чахлым равнинам, где серьезные русские прапорщики притво­
ряются героями, лихо позванивают шпорами, носят погоны, а
втихомолку хранят на груди фотографии из уездных отечеств.
Они вспоминали их, как свежесть персидской сирени: в большой
белой шляпе мод того времени, с полуопущенным взглядом и
чистым профилем над прикрытой наглухо, грустной и гордой
шеей... Занимались нелепые слезы, лезла окопная мразь, полес­
ские станции, поля в изорванной проволоке и немецкие Таубе,
жужжащие в небе, как ласточки в детстве.

яые дождями поля, бараки у станции, обнищавший город под
стаями галок... Все было, как прежде, но немного не так. Дочь
председателя земской управы лежала в больнице. Адам с зо­
лотыми погонами, одуревший от грязи, тоски и полесских ту­
манов, увидел все снова: улицы, красный кирпич тротуаров с
первой травой, окна со стеклянными синими ручками, воробьев,
статистику, обрыв над рекой, охрипший от крика грачей. В
низком здании с обсохшим скучным забором и черными елками
настороже (принадлежность кладбищ, купеческих особняков и
больниц) он встретил свой затаенный окопный бред. Половики
на клейких желтых полах, белые тени у подо/конников, — он
пронес коридором все письма, всю жизнь, отечество, военную
сырость и мрак, все прошлые весны, — сердце его задыхалось
от обреченности перед ужасом невероятного счастья. «Можно,
можно! — сказал ему улыбаясь врач.— Мы, слава, богу, чув­
ствуем себя отлично. Палата двенадцать. Можете итти смело—
она одна. Ничего не поделаешь: героям все разрешается...» Он
спросил о войне, но подпоручик не слышал. Сухая жара кину­
лась ему в лицо, Таубе нависал непреклонным жужжаньем над
самым сердцем, черный орден на крыльях запечатлелся елкой
за окнами. Он кинулся вперед мимо дверей, сестра в белом
халате — навстречу — показалась ему лазурным виденьем. Жен­
ское, чистейшее, взлелеянное долгим страданьем клонилось к
нему отовсюду белоснежными стенами. Окопы подступали к
горлу рыданьем. Он распахнул дверь стремительно. Обмираю­
щий холод, тоска, блаженство распахнулись пред ним...

Так и чадил целый год: туманами, шинельными тучами,
грязью и вшами, мелким дождем и промозглым снегом — от
апреля до июня, до осени, до зимних загаженных месяцев и
вновь до окопной весны...
Он вернулся нежданно. Стоял шестнадцатый год. Леса на­
бухали от таянья, по оврагам пробилась желтая мать-мачеха,
над городом спешили тяжкие, невеселые тучи. Сырые, истоптан-

Черный столб дыма, разрастаясь нелепым грохотом, вырос
на ровном поле. Таубе висел неподвижно в небе, серебрясь не­
уловимой надеждой. Взрыв! Он поражен в грудь, безумный
грубый толчок сбивает его с ног... Н е может быть! Он жив,
он жив — ничего не случилось. Он просто смотрит в чистое
небо, это — детство, это парит одинокая ласточка... Ничего не
случилось... Ему хочется крикнуть, еще не поверить, притво­
риться мальчиком, где-то далеко в средней России. Не может
быть! Он жив, молод, здоров, письма от нее лежат в боковом
кармане...

146

10*

147

Потрясающий соборный колокол гЛухо ударял вместо сердца.
Бам, бам, бам!..—беспощадно неслось над всем миром.
Кончено.
Она безобразно сидела на судне. Коса ее, перекинутая через
плечо, спускалась к раскрытым коленям. Ужасный совиный
взгляд ее с сумасшедшей тупостью раскрывался беспощадно­
стью раны...
Не может быть, не может быть, ничего не случилось! Под­
поручик сидел на обрыве, рвал какие-то письма, бродил вдоль
реки — до огней, до продрогшего синевато-опухшего сумрака.
Его знобило. Шестнадцатый год стоял на полях, лихорадило
даль, кричали грачи, сырое, российское наползало на небо, с
вокзала гулко долетали щемящие душу паровозные гудки.
Утром, с первым почтовым, он уехал на фронт, получил Ге­
оргия, сифилис, навсегда потерял отечество, мир, город с боль­
ницей в черных сторожких елках, письма в продолговатых кон­
вертах, волосы семинарской густоты и фуражку с; выгоревшим
голубым околышем.
Они встретились через десять лет. Мир успел измениться:
обрыв, скамейки, грачи — все провалилось к чорту. Они встре­
тились в другой эпохе, история прогремела над ними, как ско­
рый по железным раскатам моста, когда смотришь снизу и
становится жалко, что грохот и дым уже скрылись вдали... Она
узнала былое и отвернулась с ужасом, перешла на другой тро­
туар, плечи ее сгорбились, словно под ударом. Бывший офицер,
бывший студент, бывший приятный басок средней России про­
сидел целый вечер в гостинице и что-то писал на почтовой
бумаге. «Проклинаю, — писал он, — подлый, похабный мир и
всю жизнь! В смерти моей прошу не винить...»
Ха-ха! Вы думаете, он застрелился? Ничего подобного! Он
жи© и бродит в мире наощупь. Я встречал его не один раз.
Он бросил свой город с сиренью и полусгнившими скамейками
над обрывом. Он лыс, как асфальт,— бедный Адам, изгнанный
из рая. Чушь, чушь, нелепая фантасмагория, но какая драма..,
вы подумайте, какая непроходимая бездна глупости и какое
оскорбление человека! Вы только подумайте!
148

Молчание...
Она не ответила. Она сидела, обняв мою шею правой рукой.
Холод подступал со всех сторон, я чувствовал, как мелкая
дрожь сотрясает ее тело. Бедная, бедная! И для чего понадо­
билось мне рассказывать ей эту дурацкую историю? Острый
дождевой запах тоннеля становился невыносимым. Все больше
и больше апатичный, моросящий сыростью мрак давил нас
тупой беспощадной силой. Я тщетно пытался согревать ее ру­
ки: тепло исчезало, иссякали слова. Отвратительным мертвым
звоном ныли и стучали виски. Я пробивался в зыбких болотах
бессонницы. Медленное, туманное зарево слабо колыхалось в
теле. Казалось, растворяется и блекнет мир, тоннель, ощуще­
ния слуха и зрения... Прижавшись друг к другу, мы падали
в какую-то пропасть, полную снега и таянья, темнота орала на
нас неистовым гвалтом грачей... В последний момент я видел
потемневший сине-зеленый лед, мы пробирались через вздутую
острым весенним ветром хлябь неприютной реки, набирая воду
в калоши. "Мне хотелось кричать: впереди, дымясь железной
студеной глубью, ходко неслась в свинцовых потемках полынья.
Мы брели прямо в нее. Тающий снежный туман, половодная
муть, распаренные красные лозины кустов,— сумасшедше кру­
жились грачи, трогался лед, кусок обнищавшей навозной
дороги вдруг оторвался, заворачиваясь черными вешками, и все
с ужасным треском, обжигая тело мгновенным тоскливым хо­
лодом, провалилось вниз,— и сразу подхватило безвольным
мягким осязаньем воды, забурлило в ушах и, безвозвратно
скрывая небо, грачей, лед и тощий кустарник, потащило ко
дну...
— Сашенька, Сашенька!—крикнул я, сжимая ее руку, взды­
хая в последний раз, чувствуя, как уже крутит, переворачивает
мое тело, как пропадает жизнь, разрывает грудь и слепой по­
лыхающий удар поражает меня потрясающей силой.
В тоннеле ахнули стены... Стеклянный раздробленный треск,
мешаясь со звоном, посыпался где-то рядом. Что-то отхлыну­
ло... Тоннель несся половодьем темной реки. Меня сразу выр­
вало из нарастающего рева воды,
149

„

Она вскрикнула, руки ее больно сжали мою шею. В сознаньи
четко падали звуки. Медленно, обтекая бутылки, переговари­
вались с цементным полом струйки и капли жидкости. Трезвон
темноты доносился явственней. Я просыпался.
— Взорвало бутылку, — сказал я, с трудом преодолевая за­
стывшие губы.— Ничего особенного. Это бывает. Давление до­
ходит до десяти атмосфер.
Вокруг снова смыкалась тишина. Сердце девушки билось
учащенно'. Она прилегла на мою грудь в полном отчаяньи.
— Неужели на земле еще ночь?—спросила она слабым го­
лосом. Часы на ее руке бесполезно шелестели секундами. —
И который теперь час?
— Скоро, скоро... — успокаивал я ее.— Везарко пьет уже
чай и собирается на работу. Ваш брат еще спит. Овидий уже
возвращается от своего китайца. Он приходит всегда в шесть
часов и ложится спать.
—-Да, да,— покорно шептала она, — мой брат еще спит...
Вы пожалуйста ничего ему не говорите. Я не хочу, чтобы ктонибудь знал о. сегодняшней ночи. Хотя...— она задержалась на
мгновение, выпрямилась, голос ее зазвучал тревогой: — Ведь
нас все равно откроют. Это будет ужасно! Конечно, это пустя­
ки, но все-таки ужасно неудобно.
— Ерунда. Нас никто не увидит.
— Вы думаете?
— Тоннель отопрут в шесть. Доброштанов сам каждое утро
открывает двери и зажигает свет.
— Если бы так... Тогда все замечательно,—сказала она успокоенно.— А впрочем, ерунда! Но я совсем замерзаю. Госпо­
ди, ваши руки, как лед...
Она опять положила голову на мое плечо.
— Что это за китаец?—спросила она устало.—Вы долж­
ны мне рассказать. Я так много слышала о нем. Я кое-что ска­
жу вам, когда мы выйдем из этого ужасного подвала. И еще...
вы никогда не будете вспоминать... что было... Милый* я вас
очень прошу!
—« Хорошо, хорошо! Н о мне тоже, хочется, сказать^.,
150

. . . . - • - . • » •

Она зажала мне рот холодной рукой. Я ощущал, как быстро
подвигаются ее ресницы. Она прошептала несколько фраз мне
на ухо: что-то о Мегеллатовой Короне, об Овидии несколько бы­
стрых фраз. Я ничего не понял из этих многозначительных слов.
— Я страшно счастлива!—сказала она.— Ах, вы ничего не
знаете, не знаете...
Ока сказала еще — но что? И что я знаю, в конце концов,
о Жан-Суа? И при чем тут Овидий? Она счастлива... Да, да,
и я тоже. Но этот черный поток... Меня укачивало ленивым
сумраком, я уже не понимал слов. Вяло, не сопротивляясь, я
погружался в безразличное забытье. Поток затопил весь тон­
нель, меня снова сносил студеный весенний мрак, опять раз­
дирающим гвалтом орали грачи, и туманная, напитанная
водой, снежная мгла полыхала ознобом... «Я люблю вас!» —
огненной рекламой зажглось у берега, но мгла потопила слова,
все стало ложью — жизнь, тепло, нежность, желанья. Я без­
вольно опускался ко дну, в холод, усталость, покой. «Русский
фатализм!»—крикнул мне Поджигатель, окутанный пламенем,
но я исчез в мутной бездне, перестав нуждаться в спасении...
31

і .

.
I

>

Свет пришел неожиданно...
Я шнурую ботинки, голова моя затекает тупой холодящей
болью отчаянья. Ничего не случилось. Комната озарена пред­
вечерним солнцем, в окно попрежнему врываются листья, чет­
кая даль, проясненные звуки. Сегодня опять засветит холодная
лунная ночь.
Шум жизни так ровен и беззаботен. Так всегда чудится
после несчастья. Я выпрямляю спину. Один шнурок остается
висеть незавязанным. Я сижу на кровати и смотрю в одну
точку. Все ясно. Стена неопровержима. Винсек лежит, задрав
ноги, и курит папиросу. Дым ползает над ним голубым драко­
ном, выпрямляется длинными волокнами и медленно тянется к
окну. Ничего не случилось особенного. Сейчас, как бывало, по
коридору прозвучат голоса, придет Поджигатель, стуча ботіин"
ками и добродушно убеждая © чем-то Овидия. Они всегда
151

•

возвращаются так: я слышу нарастающий шум голосов, —
один спокойный и глуховатый, другой необузданный, прерывае­
мый хохотом... Овидий смеется как девушка, смех его прыгает
через какой-то ручей, в гремучем плеске, с камня «а камень.
Дверь распахнется — их голоса откроются, как окошки на
улицу, и сразу все расплывается в теплом гвалте и оживлении,
и даже Винсек перестанет криво топорщить брови. Овидий
оглушительно хлопнет его по плечу, бросит свою неизменную
трость, кинется на кровать, и пропадут холодные стены, хлынет
наша Москва, ровно засветит уютная лампочка»—веселый вски­
пающий шум братской молодости... Сейчас Живописец постучит
как обычно в дверь, «валяй, валяй» — крикнет ему Винсек, —
«заходи!»'—и Поджигатель бросится поправлять одеяла на
кровати. «Братцы!» — расплывется, хрипло подкашливая, ху­
дожник, а за ним одно высокое, неожиданное, как восклицанье
синицы в опавшем лесу: «Можно?»,— и совсем неизвестное, со­
зданное из жизни, смеха и 'бодрости, войдет, перекинув купаль­
ное полотенце через плечо...
Нет. Ничего не будет. Если б можно вернуть все это! Я
смотрю в одну точку. Пустая звенящая боль еще затопляет
комнату и смывает лучистый воздух окна. Все ясно. Может
быть, просто был сон? Винсек непреклонно молчит. Так...
Лампочка вспыхнула неожиданно, мы спали под ее светом
около часу. Потом мы вышли, и нас никто не заметил. Да, да,
мы проснулись, дверь мышеловки была приоткрыта.
Н о почему у нее сразу переменилось лицо? Она шла быстро,
посмотрела враждебно, она не позволила даже поправить ей
шапочку.
— Забудьте об этой глупой ночи,— сказала она холодно, —
вы меня поняли вовсе не так...
Ах да, старичок Фокасьев. Мы встретили его у каменной
лестницы. Он передал мне свои бумаги, несколько листиков
документов и справок — они в боковом кармане.
— Тут все геройство! Вся жизнь! — восклицал он, подни*
мая палку.— Как я простоял в тоннелях...
— Нет, нет, я не потеряю,— говорил я,— не беспокойтесь.
152

Я теперь хорошо знаю, что значит шампанское производство..
Этот свет за окном... боже мой, он разбил последнюю смут­
ность надежд!
Она подобрала юбку.
— Мне нужно вам кое-что сказать. Я не люблю неясно­
сти и недоговоренности,— заговорила она, усаживаясь на ска­
мейку.— Кроме того, вы обещали дать мне дружеский совет...
Тупая стена. Молчаливая комната. В масляной краске есть
что-то неопровержимое, будничное, холодное, как прожитая
жизнь. Теперь, собственно, нечего терять. Это неплохое поло­
жение, чего мне волноваться? Я наклоняю голову и снова
шнурую ботинок. Круглый скользкий шнурок расплывается
жгучим нависающим блеском. Я больше не жду Поджигателя.
Я не забуду его расширенных глаз, когда мы встретились в
саду на площадке. И он тоже? Ха-ха-ха! Он бормотал, глядя
на девушку, и повторял одно >и то же:
— Ваш брат не спал всю ночь. Мы искали вас повсюду. Я
так беспокоился, поверите ли, я так беспокоился...
Он смотрел с ужасом на ее белую шапочку, перемазанную
черными полосами.
— Пустяки! — смеялась о н а : — М н е было очень весело. Мы
караулили вместе с Жан-Суа виноградники,
\ Опять этот китаец!
Она торопилась. Я не сказал ни слова. Зачем мне было го­
ворить что-либо после разговора у скамейки? Поджигатель
сгорбился и так остался стоять, когда мы поднимались по лест­
нице.
Какой-то заколдованный круг. Мы взошли на верхний этаж,
она протянула мне руку.
— До свиданья! — сказала она.— Не сердитесь за мою от­
кровенность. Я думаю, что мы навсегда останемся самыми
большими друзьями. Не правда ли? Я всегда буду помнить наш
разговор. Я так счастлива, счастлива! — проговорила она, за­
дохнувшись. — Ведь это же в первый раз. И я так тронута
вашей любовью к нему... Почему у вас такой странный вид?
'Дайте, я поцелую вас на память, — сказала она быстро.
153

_

J

m

n
Она обняла меня за шею крепко-крепко... Кто-то кашлянул
сзади. Он появился из двери, когда что-то недоступно-горькое,
как юность, подкатило к моему горлу. Ее душистые влажные
губы... Она засмеялась, посмотрела прямо ему в глаза, не сму­
тилась и быстро захлопнула дверь. Винсек спускался по лест­
нице, я стоял на площадке и бессмысленно смотрел ему вслед.
Шаг, еще шаг, он дошел уже до второго пролета... Какая не­
лепость, чушь, ерунда! Я бросился к перилам. Он ничего ле
видел, он не может ничего подумать, он не имеет никакого
права.
— Вы не видели Овидия?—крикнул я ему, перегибаясь
вниз.
Так, так... Овидий еще не пришел от китайца. Стало быть,
мы караулили вместе. Замечательное совпадение! Но Винсек...
Я вижу до сих пор его запрокинутое кверху лицо, рыжее от
веснушек, круглоту его глаз с озорной восхищенностью. Все
понятно и ясно. Но,, быть может, я ошибаюсь? Он лежит на
кровати и молчит. Очевидно, он ничего не заметил. Да и не
все ли равно? Она любит Овидия с первых же дней их встре­
чи. Как я ошибался!
Стена наступает на меня масляной краской. Блеск ее разоб­
лачает последние остатки нелепого сна. «Дорогая, дорогая! —
еще шепчется дальний мрак.— Светлая девочка мира!» Я вып­
рямляюсь. Ботинок завязан. Ничего не осталось от прошлого.
Глупость, сплошная чушь! Она будет его женой. Никто об
этом не знает. Она просила моего совета, и я его дал. Конечно,
конечно! Зачем себя спрашивать? Он из поколения. Разве я
могу что-либо сказать против одного из пяти? Завтра они встре­
тятся, я знаю их место, славный глухой уголок в кизиловой
чаще. Там создается лирика, ха-ха, недаром Овидий с гордо­
стью показывал мне свой лесной кабинет. Он написал там
четырнадцать стихотворений. Четырнадцать стихотворений! Мне
хочется хохотать над собственной глупостью... А глаза Под­
жигателя! Тело мое сотрясается от веселья, мне легко и просто,
я поднимаюсь с кровати. Пусть все идет своим чередом. Я не
скажу ни одного слова.
і
>

154

*

— Как дела?—спрашиваю я Винсека, потягиваясь и зевая.—
Чорт его знает, я проспал до самого вечера.
Он поворачивает голову и смотрит на меня, загадочно щурясь.
— Дела?.. Что сажа бела,— говорит он спокойно и сплевы­
вает на сторону. — Пойди, пообедай, — продолжает он, снисхо­
дительно улыбаясь. — У тебя и так всю ряшку стянуло.
—г Пустяки! Как Яшников?
— Чего?—он приподнимается и ерошит волосы.— Носится,
как оглашенный. Перепиши да перепиши! Они все здесь белены
объелись. Понимаешь?
Он рассказывает последние новости и происшествия. Прак­
тиканты недовольны совхозом, они жаловались Директору на
Веделя: тот заставляет их мыть бочки и выполнять все работы
наравне с рядовыми рабочими.
— По-ни-маешь?—повторяет Винсек.— Поднялся такой шу­
хер... «Мы, говорят, в Москву будем жаловаться. Мы — ви-ноде-лы!» К прокурору хотят.
— Ну, а Директор?
— О! — он вскидывает голову.— Он, брат, может... «Ладно,
говорит, расследуем. Хотите, говорит, жаловаться? Сейчас по­
зовем Веделя — выкладывайте при нем все начисто...» Как это
он их шаркнет! «Я шептунов за спиною не слушаю. И у меня
в совхозе таких разговоров прошу не разводить. А насчет то­
го, что вы виноделы, так это преждевременно. Повремените!»
Взял он их в работу здо-рово!
\
— Так... Ну, а Эдуард Августович?
— Пришел. Чего ему сделается? Директор при нем все и
начал. А он стоит, только кепку надернул, и слушает. Только
головой качает. Потеха! «Вы, говорит, виноделы? Вот! — и
показывает руки.— Мотыгой копать умеете? Я, говорит, сам
горы копал, камни ворочал и сам бочки мыл. Нам барчуков
не нужно!» Так и отрезал. «Какие из вас виноделы, если вы
бочку порядочно вымыть не умеете?» О, брат, загнал он их
всех в бутылку!
— Что же они — согласились?
— Ну! — Секретарь пренебрежительно сдувает пепел с па155

пиросы.— Факт. Ви-но-де-лы! Пусти меня с таким рылом в
подвал—что я сделаю?
Он глядит на меня непроницаемыми серыми глазками. Я
спокойно выдерживаю его взгляд, он смотрит рассудительно и
веско. Повидимому, в голове его нет никаких задних мыслей.
— Ну, ладно! — говорю я, окончательно успокоившись. —
Я отправляюсь... Надо сходить к Эдуарду Августовичу.
Мне хочется спросить, где Овидий, но я молчу. Не все ли
равно, в конце концов?
— Постой, постой! — кричит вдруг Винсек, когда я берусь
за дверную ручку.
Он бросает окурок, поднимается с кровати и, кривя ноги покавалерийски, медленно подходит ко мне, заложив руки в кар­
маны. Он нарочно растягивает шаги, я вижу, как торжественнохищно топорщатся его волосы, а углы губ подергивает загадоч­
ная озорная улыбка. Он смотрит восхищенно и приближается
ко мне в упор.
— За-ра-за!—дышит он мне в лицо, наклоняя шею. — Ду­
маешь, не знаю?
И он дружелюбно подмигивает, хватая мой локоть жесткой
волосатой рукой. В его приближенных, испещренных крапинка­
ми глазах я читаю все.
— Ладно, ладно... — бормочу я, с ужасом чувствуя самодо­
вольную мужскую улыбку, раздвигающую мускулы лица, и его
взгляд, следящий за мной беспощадным житейским опытом. —
Чего уставился? Ничего особенного.
— Валяй, валяй! — грубо наваливается Винсек, щуря глаза
и до боли сдавливая мои руки.— Слушай, —вдруг таинственно
говорит он полушопотом, — она приходила. Ей-богу! Не ве­
ришь? Честное слово! С час тому назад была, когда ты дрых,
как зарезанный.
Я вижу, что он смотрит по-свсьму сочувственно-понимающе.
— Пришла, на тебя посмотрела,— шепчет он сдавленным го­
лосом.— Я лежу, голову под крыло: понимаю, в чем дело. И
сразу к Овидьке. «Спит? — спрашивает.— Ах, бедный бед­
ный!» Поговорили с ним — и ходу вместе. Она тебе одеяло по156

правила. Ну, я Сразу увидел, в чем тут дело... Здорово ты,
брат, ее приспособил! Первый сорт!
Он хлопает меня по плечу, о чем-то напряженно думает и
начинает грызть ногти.
— Да,— говорит он, вдруг улыбаясь криво и жалко,— вот
ты какой, оказывается!
Я бессмысленно молчу. Он неистово огрызает большой крас­
ный палец и смотрит в сторону. Губы его кривятся.
— Вам что... — голос его звучит глухо, и я слышу в нем
неожиданные ноты.— Вы—люди с образованием... Завидую я
тебе, Николай, ей-богу!
Молчание,
— Будь здоров!—-говорю я ему.— Только образование тут
не при чем,
— Подожди!—обрывает он грубо. — «Не при чем, не при
чем!» Ладно! Т ы думаешь, я не знаю, как вы на меня смотри­
те? Думаешь, такой тип? Чего, неверно, што ли?
Он резко и ухарски поддергивает пояс на вздутой гимна­
стерке, поворачивается и подходит к своей кровати. В желтом
фанерном чемодане, всегда запертом висячим замком, наподобие
тех, что неизменны на солдатских затертых сундучках, я вижу
вещи, говорящие о скупом одиночестве. Жизнь Винсека мед­
ленно раскрывается через слова вещей... Книг нет. Уездное
застиранное белье из бязи, с железными пуговицами, черная
щетка для сапог, гребень с выломанными зубьями, масляно
забитый перхотью. Все сложено аккуратно. Он вытаскивает
и ставит на пол круглый будильник с двумя колокольчиками,
вынимает огромное, с гранеными по краям узорами зеркало
на березовой доске и заботливо отирает его рукавом. Я вижу
новенький деревянный пресс с промокательной бумагой, каран­
даши, ручки... Зачем ему такое количество карандашей? Ах да,
он работает в канцелярии... Он стыдливо прикрывает каран­
даши рукой и вытаскивает из-под ситцевой подушки фотогра­
фию в рамке с налепленными ракушками.
— Вот,— говорит он небрежно, и неприятно хмурится. —
Была у меня одна дамочка...
157

И он сует мне фотографию.
Среди залитых лаком комодных ракушек фотография гляди г
нелепо-четко. Их двое. Молодой Винсек стоит сзади кресла с
вычурной бутафорской спинкой и опирается на мраморную
круглую колонну. Перед ним — истощенная женщина в пальто,
но без шляпы, с сумочкой на коленях, ноги ее непомерно вы­
лезли из фокуса. Оба смотрят в разные стороны. Вокруг —
пышные клубы облаков, колонна обвита пальмовыми листьями.
У женщины глаза — как две маленькие черные гадюки, «о рот
безвольно-мягок. Волосы ее завиты причудливым коком.
Мне становится почему-то неприятно и жутко. Фотография
мертвит сердце, как дешевый венок на кладбище, ей недостает
только лент с линялыми надписями и правильных жестяных
листочков, скрещенных внизу на манер нагрудного значка.
Женское лицо так же предначертано и кажется давно знако­
мым, как и этот венок.
— Ну, как?—спрашивает в неловком молчании Винсек. —
Ничего?
Он берет у меня фотографию, и в последний момент я успе­
ваю разобрать часть надписи в углу: «...Дуся». Дуся—очевид­
но, это ее имя. Остальное закрыто рамкой.
— Хорошее, милое лицо... — говорю я и останавливаюсь.—
А ты какой молодой!
Я говорю что-то еще, горячая краска начинает заливать мои
щеки. Чорт его знает что! Бедняга Винсек!
Он стоит на коленях перед раскрытым чемоданом и сразу
оживляется. Я вижу, что мои слова трогают его за самое серд­
це: руки его плохо слушаются, он вертит никелевый пузырь
будильника совсем бессмысленно.
— Так ты говоришь, ничего?—бормочет он, краснея.—
Понимаешь, мне весь угрозыск завидовал, ей-богу! Могу даже
письма от нее показать. Одного одеколону сколько я ей пере­
купил! Бывало, придет: «Данечка, Данечка!» А мы с това­
рищем...
Он вдруг запинается.
— Ладно!—машет он рукой и задумывается. — Слушай,
158

Николай! Как по-твоему... может, ей написать? А впрочем...
Хамка она — вот что!..
Он швыряется последней бранью, сует будильник под по­
душку и молча укладывает зеркало. Оно никак не лезет, Вин­
сек зло и раздраженно давит коленом фанерную крышку, шея
его наливается кровью...
Я ухожу.
Я не иду в столовую: право, мне совсем не хочется есть.
Сейчас я поднимусь выше,— здесь есть одна глухая тропинка,
она навещает холм, заросший кизиловой чащей. Тропа не от­
вечает шагам, погруженным в плотно уложенный прошлогод­
ний лист. Небольшая лужайка с низким просторным камнем,—
здесь Овидий занимается лирикой.
Тишина парит над горами. Никого нет. Она парит час, мо­
жет быть—два, и в ней, тоскливо журча крыльями, унося звон­
кие клювы, отовсюду, с затененных лиловых гор над страной
виноградников чертят озаренный с запада воздух и проносятся
птицы. Щуры пролетают на юг—мне нужно на север.
Н а север, на север!

32

!

Я не знаю, почему, собственно, я вернулся на эту тропу.
Давно взошла спокойная лунная ночь. Холодный зеленоватый
свет ее, как мировое сознанье, склонен над ночным изголовьем
жизни. Дыханья нет. Это почетный караул, не отводя глаз,
каменеет в оцепенелом молчаньи,— молчат горы, давно исчезли
огни, виноградники выстланы сторожевыми тенями, воздух
словно ожидает далекого заунывного крика.
«Вилла роз» с ее семейною лампой осталась вдали. В лунной
воде, как в подводном царстве, выходят полипы деревьев, це­
дится фосфорический свет, громоздятся замки из камней и
стен. Вот-вот между ними, жуя зрачками округлых ртов, не­
подвижно повиснут зоркие рыбы. Только сверчки кричат
осенью, изредка бросая пригоршни тоскливых звуковых горо­
шин. Их крики поднимаются со дна, как трели пузырьков че­
рез воду аквариума.
159

Время, когда бродит вино. Трава прижалась к земле. У нас
на севере в это время кричат совы, в лунном тумане осторо­
жен камыш, леса бросает в озноб, и слышно тогда, как во ске,
сбившись в глушь забытых озер, крякают сторожевые уткіи.
Потому что пора лететь на юг. И никому не хочется оставать­
ся позади уходящей жизни.
Меня провожал Витя, сын винодела, лишь вчера возвратив­
шийся к лампе, под светом которой вся семья собирается к
вечеру, плечом к плечу, >и смотрит на гостя глазами, полными
сплоченности, приязни и трудовой жизни. Эдуард Августович
прикрывает их всех своими морщинами. Он добрый и суровый
садовник, а Вера Ивановна только его спутница, хорошо помня­
щая все времена года.
— Когда звенит лопата,— говорила она,— мы все знаем, что
это весна. А когда засвистят щуры, нам становится жалко и
грустно. Это значит, что скоро опустеют холмы, польются дож­
ди, а вое гости разъедутся кто «уда.
Дети тоже, вместе с птицами, покидают дом, чтобы учиться.
И Витя, друг «нашего Овидия, высокий, горбоносый мальчик,
ласковый, как годовалый длинноногий сеттер, заглядывающий
в глаза, снова уедет пробивать себе жизнь.
Я вышел к тропе без всякой цели. Почему-то мне вспомни­
лась белая кровать в столовой у Веделей. Она прикрыта пикей­
ным одеялом, аккуратная подушка на ней, бедные железные
спинки — как чистота детских дней... У Чехова, наверное, была
такая кровать, не иначе. Но у Поджигателя и теперь вряд ли
будет пикейное покрывало и подушка, приглаженная домашни­
ми заботливыми руками.
Листья совсем не шуршали. Ночь текла тончайшим безмол­
вием. С неба, с гор, с застывших деревьев источался, струился
и плавал кругом неосязаемый, неуловимый свет, излученный с
мАров. Он касался всего, погружал очертанья и тени в при­
зрачный океан магнитных волн, — где-то на безмерном пути
планета неслась в позолоте осени...
Узкий просвет поляны был рядом. Я остановился. Поражен­
ная тьма дохнула неожиданным смехом, словами, лунный свет
160

впереди говорил, смеялся и прыгал... Я вовсе не хотел увидеть
и услышать более положенного. Я даже хотел закричать, что
слышу и вижу. Но я увидел и услышал все то, что пришлось
узнать белому камню.
Мигало в глазах, воспаленный шершавый куст щекотал мое
лицо. Я только и видел нестерпимо близкие листья, в отчаяньи
рвал с веток продолговатые скользкие ягоды и ощущал их
терпкий сок, вяжущий каменеющие губы. Тропинка дымилась
луной, текла беспредельная ночь... Потом чужой, враждебный
смех снова прыгал, кружась по поляне, кто-то плясал у камня,
и я услышал, как дерзко и утомленно смеется женщина, когда
сходит на землю голая сентябрьская ночь, ущелья ожидают
эхо, теплеет зверь, холодеет стеклянная вода, и хочется ло­
миться сквозь чащу, ахнуть огнем и громом в лунный выпуклый
шар, упасть на колени и прихлебывать из ладоней сквозящий
меж пальцев, сводящий с ума зелеаюватый свет и бежать без
оглядки вниз, царапая руки о ветки, спотыкаясь о камни, слыша
кругом нарастающий гремящий вопль беловежских рогов...
Вниз, вниз, вниз!
Ночь, тяжело и хрипло дыша, стояла за мной. Клонились, за­
дыхаясь, деревья. В яркой подводной глубине света недвижно
плыли руины.
Ночь... И я крикнул изо всех сил так, как кричал когда-то в
лесах. Вокруг, словно давно ожидая, крик подхватили пустые
покои, разнесли и стихли. Смолкло... В ответ с виноградников
оборвался выстрел и, шипя, собирая на себя, как снежный ком,
шумы и грохоты, скатился в ущелье.
Пусть они слышат!
Она стала его женой в зту голую ночь.
Я видел все... Он носил ее на руках и танцоЕал, как дикий,
а она бесстыдно смеялась, обнимая его шею нагими руками.
Сверчки протяжно и громко кричали из холода. Прошел час.
Я бессмысленно перебирал какие-то мысли и чувства. Они
пройдут по этой дорожке, и я должен увидеть их лица. Ко­
нечно, это — простая случайность: я вышел, как и они, отпить
свой лунный глоток. Да и кто может спать в такую ночь, когXI

ССорчик „Поносгики"ЭД8

\$\

да вся земля обернулась в немом изумлении и словно закрыла
глаза в забытьи?.. Я слышал, как дубы роняли спелые жолуди,
томились листья и падали ягоды. На вершине горы, обращен»
ной к небу, вытянув сучья, осторожно ступали деревья, — они
крались над бездной, легко пробираясь по карнизу сиянья, —
везде открывались пути, исчезали пучины и пропасти, безбрежный магнит, не ослабевая, струил свои прозрачные силы.,
Овидий появился из пятнистой тьмы неожиданно. Он бежал
по дорожке, размахивая руками, пальто на его плечах висело,
как плащ. Мы столкнулись лицом к лицу. Лицо его показалось
мне мертвенно-бледным, он махал в воздухе чем-то длинным
и узким.
— Вы?! — крикнул он мне и вдруг расхохотался, кинулся,
схватил мои плечи и, захлестнув скользким, пахнущим холод­
ной резиной пальто, стал кружиться по дорожке, вытанцовывая
ногами и задыхаясь от смеха. — Абрау! Абрау! — хохотал он,
выкрикивая мне в уши что-то о шампанском, сбивая меня с ног,
валя в кусты и целуя в щеки. — Абрау! «Во саду ли, в ого­
роде чорт картошку роет...» Абрау! Ур-р-р-а! Абрау!..
Он, мотаясь как пьяный, вдруг кинулся плясать в присядку,
бросился ко мне опять, вытащил на середину и, не дав мне
опомниться, перемахнул через мою голову. Упав на землю, он
стал кататься в луне, умирая со смеху... В руке у него змеился
фиолетовый галстук. Он хохотал, как безумный. Вскочил.
— Не могу! — бормотал он сквозь смех. — Не могу! Ура!..
Понимаете, — тряс он меня за плечи,— мне нужно куда-то
бежать... Я иду к Жан-Суа. Мне нужно высказаться. Я дол­
жен произнести речь. Мне нужно Жан-Суа... Я погибаю от
счастья! Чорт его знает!—бросался он на меня опять и
опять.— Я умираю, умираю!..
Он носился вокруг меня, размахивая галстуком, выхватил
неожиданно браунинг,— два сухих выстрела огненно хлестанули
вверх, еще... Он кинулся бежать вниз, прямо через кусты. РазІ
Раз! Он бежал, как зверь, выпуская патрон за патроном — я
насчитал семь выстрелов — всю обойму автоматического пи­
столета...
162

Все. Больше он не выстрелит. Я подождал десять минут.
Ночь давно затопила случайные звуки, так же кричали сверч­
ки, лунный свет недосягаемым спокойным сияньем стоял на
земле. Прошла бесконечность — девушки не было. Я пробежал
дорожку, поднялся тропой. Те же листья, кизиловый куст, тот
же самый туманный просвет поляны.
і Она сидела у камня, опустив голову. Я сразу узнал ее платье,
то самое, в котором она в первый раз пришла в нашу комнату.
Ноги ее прикрывало пальто.
і — Светлана Алексеевна!—позвал я ее.
Она не ответила. Мне показалось, что всё,— ее наклоненная
голова, шапочка, брошенная у камня, ее прозрачная лунная
рука у темного лба, — полно отчаянья.
— Это вы? — спросила она тихо, без всякого удивления. —
Я так и думала... Может быть, так хорошо. Вы проводите меня
до дому.
j
В молчание вступил свет. Белый, холодный, он сиял здесь
совсем обнаженно. Она закрыла лицо руками. Мне показалось,
что она плачет. Ноги ее, плотно сложенные под тканью пальто,
совсем в больничной позе, были вытянуты,— она вовсе не из­
менила их положения, увидев меня,— она сидела, не отрывая
рук от лица. Боже мой! Неужели она плачет? Горестный лун­
ный свет безжизненно гладил ее гладкие у темени, блестящие
волосы.
' , I
— Что с вами, умоляю вас, скажите, что с вами?
Я опустился на колени, но она не ответила.
— Это вы стреляли?—спросила она опять слабым голосом,
еще глубже опуская голову.— Это совсем не остроумно. А крик?
Разве вы имеете право как-либо вмешиваться в мою личную
жизнь?
і
Она говорила медленно, как будто с трудом, голос ее звучал
совсем глухо. В самом деле, разве я имею какое-нибудь право?..
Камни больно резали мои колени, затекало тело, ее слова сов­
сем не доходили до меня: все давно украл странный синеватый
огонь, пропитавший траву и листья, ее пальто, шею и откры­
тое плечо, блестевшее скользким светом. Где-то совсем близко,
U*
163

— Отвернитесь,— сказала она. — Мне надо привести себя
из неподвижности зеркального лунного блеска крикнул свер­
чок, еще... и вновь немота овладела воздухом и лесами.
Я заговорил об Овидии... Стрелял, конечно, не я, — он на­
летел на меня, как вихрь, перескочил через мою голову, катался
по земле, размахивал галстуком и побежал в кусты к озеру,
на Магеллатову Корону к своему китайцу...
— Простите меня,— говорил я женщине, неподвижно сидев­
шей у камня,— но я виновен лишь в том, что случайно увидел...
Нет, нет! — поправился я.— Собственно, мне не пришлось ви­
деть ничего лишнего. Я случайно узнал, что вы сидите у кам­
ня. Это — нелепое совпадение.
Она молчала. Лишь плечи ее вздрагивали, и голова все тес­
нее и теснее приникала к ладоням.
— Он катался по земле? — спросила она сдавленно.
— Он сшиб меня с ног.
— Неужели?
-— Он пел и хохотал, как сумасшедший.
— Неужели?
Она быстро отняла руки, выпрямилась. Лицо ее показалось
мне неожиданным — простотой, обыденностью, мирным спо­
койствием и теплотой. Она смеялась тихим ленивым смехом,
она хохотала от души, медленно поправляя волосы, в ее смехе,
таком знакомом и близком, не было вовсе этой ночи, с ее вы­
сотами пустого океана огня, с ее тенями и руинами, с ее мерт­
вой славой и колдовством.
— Он сумасшедший,— тихо смеялась она, словно любуясь
чем-то с тайным торжеством, что-то припоминая, улыбаясь
своим потаенным мыслям и заботливо одергивая ' платье на
плечах.
-— Да, да, — повторял я бессмысленно.
— Что да?—спокойно переспросила она и снова засмея­
лась.— Он просто очень искренний и неиспорченный. Какой
чудак, боже мой, какой чудак! Я никогда не думала, что муж­
чины такие забавные... Но где же мои шпильки? Помогите мне.
Она быстро поднялась с земли, не смущаясь поправила
платье у бедер,
164

в порядок.
Я слышал, как она сосредоточенно помолчала, потом надела
пальто, задержалась на миг.
— Пойдемте! — вдруг проговорила она уже у самого мое­
го уха и взяла меня под руку.
Я взглянул еще раз на камень. В траве, теплившейся туман­
ными огоньками, белая плоскость его холодела могильной пли­
той. В лунной росе куст скумпии блестел жестяными листьями.
На ходу я оторвал с него лиловую ветку, девушка не обратила
на это никакого внимания, она даже не обернулась к поляне.
Обрыв скатился за нами в темный, излапаніный лимонными
вспышками парк. Мы не сказали ни слова. Кругом, в потемках
непроглядных теней, лежал неподвижный мрак, казавшийся
глубиною исполинских кулис. Ночь давно разгорелась послед­
ним пламенем. Когда в просветах деревьев разрывало тьму, ви­
ноградники на горах нависали блеском амфитеатра,— казалось,
необозримый застывший Рим дремлет в ложах и ярусах. Впереди
площадка с домом нашей коммуны выступала ослепительным
куском сцены, неестественно праздничной и напитанной до пре­
дела
зеленым
сияньем.
В глубине
черных
деревьев
лунные пятна сидели на ветках тропическими попугаями. Мы
вышли на свет из-под громад декораций. Девушка, будничная
и простоволосая, снова поразила меня спокойствием,— она це­
ликом была погружена в свои далекие, непонятные мне и, ка­
залось, обыденные чувства.
Ни слова, ни одной фразы... Она засмеялась у самой лестницы.
— Я совсем одурела, — вдруг сказала она. — Скажите, он по­
шел к своему китайцу? Я положительно начинаю ревновать.
Именно сегодня, сегодня! Познакомьте меня с ним, по крайней
мере... Он сказал, что это самый близкий человек для него...
после меня, конечно... Мой дорогой, я ужасная эгоистка, но я
думаю только о нем... не сердитесь!
— Хорошо, хорошо! — бормотал я, помахивая веткой.
Я тупо смотрел на ее лицо: оно казалось осыпанным голубо­
ватой мукой, глаза ее темнели мягко и безвольно.
165

—

— Возьмите на память, — сказал я. — Эта ветка оттуда.
Она смотрела на вас и знает больше меня. До свиданья!
Она безучастно взяла эту ветку скумпии с лиловыми листья­
ми и стала перебирать их пальцами. Длинные пальцы ее — ее
длинные пальцы светились скользким, холодным огнем.
— Здесь паутинки, — задумчиво прошептала она. — Бабье
лето... Н у и что ж, я очень рада, что она все видела. Я очень
рада! По-«и-маете?
Я слышал, как хлопнула дверь, смолкли шаги. Страница жиз­
ни была перевернута, я захлопнул старую книгу еще раз, я про­
читал в ней очень простую истину. От всего этого ничего не
убавилось в жизни, не стало меньше дорог.
Но мне не хотелось итти домой. «Здесь есть скамейка,—по­
думалось мне.— Несколько минут молчания, больше спокой­
ствия и выдержки поколения».
Я повернулся. Лунный череп морочил небо, переметнулись
деревья, выросла тьма, что- то непоправимое, нелепое, до боли
ненужное захватило сердце... Напротив, блестя в темноте зорки­
ми очками, заложив ногу на ногу «и раскинув руки на шинке
скамейки, сидел Поджигатель. Одно мгновение... Высоты тиши­
ны и мертвая слава вновь воцарились над ночью. Я смутно раз­
личал черты запрокинутого искаженного лица, смутный уголек
папиросы. Волосы Поджигателя, как всегда, стояли изумлением,
одна нога его с неуклюжим солдатским ботинком выходила из
тьмы на ртутное, фосфорическое пламя.
Последний сверчок удивленно осыпал росу серебристых зву­
ков. Тишина.
Я поднялся по лестнице, хлопнул дверью, засвистал нелепый
мотив... Еще одна страница перевернулась в ікниге, и книга
еще раз захлопнулась. Там были слова, несколько строк, впи­
санных мелким почерком, старинными буквами...

Повествование

седьмое

ВИНО БРОДИТ ДОВОЛЬНО БУРНО
„Полученный в прессах сок стекает в деревян­
н ы е лохани и, по замерении его, перекачивается
электрической помпой на отстой в открытые чаны,
откуда, по прошествии суток, сусло (т. е. сок) пе­
рекачивается в двадцативедерные бочки, в кото­
рые з а д а е т с я чистой культуры ш а м п а н с к а я дрожжа.
В бочках сок перебражиьает. После осветления
молодое вино сливается с дрожжи (осадка) и пере­
ливается в другие бочки".
Летопись

„А б р а у",

зз
, Мы возсе не разучились понимать друг друга...
Кончилось лето. В окровавленных виноградниках бродит голая
пьяная баба, летит паутина, в бродильных покоях скребутся
когти брожения. Так говорит стариная бургундская поговорка:
когда бродит вино и ядовитый прозрачный газ наполняет под­
валы, в бочках царапает дубовые стенки веселая кошка. Стоит
послушать: она скребется когтистыми бархатными лапками. А
над глотками бочек, прикрытых мокрыми виноградными ли­
стьями, поднимается розовая липкая кипень. Вино вздувает
пузыри и отпускает непристойные шутки. Легко задохнуться
насмерть в бродильне, если не знать некоторых вещей... Я сам
слушал дикую кошку брожения. Действительно, от нее быстро
клонится голова, сердце начинает задувать, как свечу и свин­
цовая тяжесть сковывает ноги. Притом — последние дни бабь167

его лета. С утра освещенные ровным и багряным светом, пьянеют
леса. Щуры свистят и трепещут в покинутом воздухе. Весь день
опустошенная закатная тишина настаивается на благоухающей
свежести. Лес пахнет белым вином. Луна приходит рано и ухо­
дит в зловещем ущербном пожаре. Время совиного крика, отъ­
ездов, отлетов, развязок. Бондарь Бекельман ловит рыбу в про­
зрачной озерной воде: он выполнил производственный план
полностью, никто не может сказать о его работе что-либо кроме
похвалы. Бондарь уходит под вечер на озеро с ведром и корзи­
ной. Можно жить: в кооперации наливают без отказу по сход­
ной цене.
і
:
Утром с гор возвращается повар. Впереди бежит его умная
собака, славное ружье попахивает порохом, а из сумки торчат
жирные перепела, отъевшиеся на -просяных полях севера. Иног­
да его жена с цыганскими лукавыми глазами чистит длинноно­
сых ржаво-бархатных вальдшнепов, и тогда мелкие перышки
кружатся в воздухе и летят за паутиной. Я замечал, что таково
действие лунной осени: все хочет лететь, все стремится в беспеч­
ч
ную даль.
і' |
Повар имеет коронованный вид.
Все перевернулось в мире: последние цари и короли стали по­
ходить липом на голодных пропойц. Демократия нашей страны
могла бы закрасить лучшие феодальные замки и лучшие мантий.
Таков повар «Абрау-Дюрсо», таков Ведель. Я не говорю уже о
Придачине. Кочегар носит свои лохмотья, как пурпур и горно­
стай, его осанке могла бы позавидовать Палата лордов. Бондарь
мог бы украсить Сардинию и Бургундию. Доброштанов побил
бы всех Пиев средневековой лепкой горбоносого профиля. Даже
сапожник, целый день мусолящий гвозди у тумбочки возле до­
роги, не уступил бы Абдул-Гамиду. Но это не чудеса. Я случай­
но узнал, что его шкафчик, залепленный варом и забросанный
лоскутьями кожи, вовсе не так прост и обычен, как это кажет­
ся. Сапожник стучит молотком над штучкой из красного дере­
ва, хранившей когда-то туалетные вещи самого Короля-солнца.
Да, да, был такой король, сиявший над Францией и вообра­
жавший себя центром всех тяготений. Шкафчик стоял в коро168

левских покоях, побывал в Версале, история долго носила его
по шару, и антиквары заработали на его славе немалые деньги.
«Хорошо то, что хорошо кончается»,— любит говорить Эдуард
Ведель. Кончилось хорошо, не хуже, чем история с андерсенов­
ским оловянным солдатиком, смоченная детскими слезами. Я
тоже плакал над ним. Но я не заплачу над шкафчиком. Он до­
стался русскому барину, известному привергкенностью к не сов­
сем новым вещам и построившему на берегу моря усадьбу, за­
тененную садом и аллеями из грецких орехов.
Я спрашивал сапожника о его шкафчике, но грустный АбдулГамид не оживился при воспоминании об имени российского ли­
тератора Каткова. Что ему до Каткова? И что ему до Королясолнца? Он чинил ужасный башмак с ноги кочегара, а Придачин поставил черную пятку на версальскую штуку и медленно
курил, загадочно улыбаясь.
Паутина летела над нами. На широких деревьях с овальными
листьями лопалась кожура орехов. Пьяное простоволосое бабье
лето опахивало светлый день гусиными крыльями. Мирно грело
обедневшее солнце, и сапожник ловко наколачивал заплатку на
высокопоставленную подошву.
— Бей крепче,—говорил кочегар.— Мне не нужно, чтобы
было красивше... Послюни, послюни! — прибавлял он. — Я те­
бя знаю, ты дрожишь над каждым гвоздем.
И сапожник растирал слюни на грубой набойке и неистово
стучал молотком. Я с любопытством смотрел на голую ступню
Придачина, попиравшую остатки галантного королевства. Раз­
варенные в черной прелой грязи, пальцы его ноги заворачива­
лись кривыми ногтями. Это была великолепная картина. Мы бе­
седовали о мировых делах, так как сапожник интересовался по­
литикой, Жена повара развешивала белье у двери своего доми­
ка, мелькая голыми смуглыми икрами и лукаво оглядывая все­
ленную. А после, когда кочегар довольно постучал башмаком о
землю, а сапожник поклялся покойным отцом, что работа от­
лична, мы отправились в дом управления, и Живописец, усадив
Придачина за стол у графина, сделал прекрасный набросок...
В комнату набралось много народу, и все решительно завидова169

ли кочегару. Он сидел, гордый и довольный, в своем кожаном
картузе и не шевелился, когда Живописец, серьезно хмуря бро­
ви, быстро чертил в альбоме изящные смелые линии. Все гла­
за следили за его карандашом, и можно было услышать, как
пролетает муха, — такая тишина и такое внимание сошли на
кончик графита под рукою известного мастера. И все вполголо­
са давали дружеские советы Придачину как держаться, и во
всех голосах чувствовалась некоторая доля подобострастия. Ко­
чегар явно становился знаменитостью и занял подобающее ме­
сто в обществе. Так спокойно и просто занимает свое именное
кресло в партере театра человек, знающий, что никто не по­
сягнет на его право быть у всех на виду. В этом нет ничего
удивительного. Я всегда думал, что это произойдет именно так.
Даже Винсек, необыкновенно чистенький и нарядный в этот
день, в открытом френче времен военного коммунизма, при
вязаном галстуке, сказал ему несколько сочувственных слов.
Через десять минут Живописец закончил рисунок. К альбому
нельзя было протолкнуться. Больше всего восторгался Бекельман, появившийся неведомо откуда: он шумно лез к художнику,
хрипел и обещался уплатить крупнзто сумму за портрет у ма­
ленького лиманчика.
;
"1
— Рисуй, рисуй!—тискал он Живописца.— Рисуй старика
Бекельмана... ха-ха-ха... как он сидит у лиманчика. Нарисуй ему
удочку. Только, чтоб было все видно. Бекельман не любит вся­
ких выкрутасов. Ха-ха! Что ему нужно? Денег? Никогда. Хо­
роших порядков — вот что нужно Бекельману... таких, чтобы
все было видно насквозь!
И бондарь шумно обнимал художника. Мастер бочек побрил­
ся, лицо его, цвета хорошей ветчины, лоснилось от чувств. Я
заметил, что он заметно принарядился, а иногда шушукается с
Винсеком. У обоих явно торжественный вид.
Кочегар не сказал больше обычного, взглянув на собствен­
ный портрет. Он не выразил даже явного одобрения, а поэтому
наступило некоторое молчание: все ожидали его слова и приго­
вора, но он не торопился с выводами.
170

— Ну, как? — спросил Живописец? — Ндравится? Говори
прямо. В своем отечестве не стесняются.
— Нарисуй графин!— вдруг серьезно пробурчал кочегар. —
Я хочу, чтоб было по правде.
Бекельман свистнул:
!
— Ишь ты! Он знает... Я тоже хочу, чтобы с удочкой. Ха-ха!
Он понимает, в чем дело.
— Да бросьте, братцы! Что вам графин?
Живописец хохотал, морщась юным и беззубым дядюшкой,
спорил, но сочувствие всех оказалось на стороне Придачина. И
графин заслужил шумные одобрения, каких мне давно не при­
ходилось слышать по адресу произведений искусства. Живопи­
сец не пожалел карандаша и прибавил еще стакан, налитый на­
половину водой, и это вызвало снова единогласное восхищение.
Придачин был чрезвычайно доволен и веско и сдержанно вы­
сказался по существу карандашного рисунка. Торжество его ста­
новилось бесспорным.
— Стой, стой, — кричал бондарь. — Он перехитрил Бекель­
мана, хотя у него и один глаз... Я прибавлю еще пятнадцать,
если ты нарисуешь корзину и чайник.
Но это звучало явным подражанием. Придачин уже снял
лучшие пенки: слава принадлежала ему. И бондарь напрасно
хрипел, прибавляя червонцы. Он дошел уже до полсотни,— ни­
кто не верил в такую сумму за праздничные безделушки. А ко­
чегар вышел из комнаты, ни с кем не простившись. Вот ка­
ким образом люди приобретают вес, не истратив ни одной ко­
пейки.
Когда народ разошелся по домам, Винный секретарь попросил
меня и художника иметь в виду сегодняшний вечер. Он уже
пригласил бондаря, Овидия с девушкой и Поджигателя. Есть
две четверти каберне, кое-какая закуска. Криво усмехаясь, он
просил нас не забыть собраться ровно к девяти часам.
Живописец вьгслушал его озабоченно-серьезно.
— Две

четверти?—переспросил

он.—Это настоящая по­

становка.
Он добавил, что охотно пойдет на хорошую дегустацию.

171

— А что — подмигнул он. — Празднуешь, что ли? Или так
просто, за ухо?
— Так просто... — мрачно ответил секретарь.
Мы обещались быть во-время.
В два часа Директор пригласил всех в дегустационный зал
шампанского подвала на доклад германского инженера и какой
то комиссии. Что это за комиссия — пока он держит в тайне.
Конечно, после мы обязательно явимся к Секретарю в положен­
ное время. Наше поколение еще не разучилось понимать друг
друга. Я спокоен за нашу дружбу. Я молчу обо всем, я вол­
нуюсь лишь за Овидия... Китаец Жан-Суа очень интересует
Светлану Алексеевну. Да я и сам не могу сказать о нем ничего
определенного. Существует ли он вообще? Конечно. Где и как?
Я знаю одно, что он происходит из города Пекина. И я знаю
еще одно: арбузы стали тяжелыми, как ядра, они разрываются
под ножом с треском и брызжутся студеным сахаром. Что же
я могу добавить?
i
i j
Над нами летят щуры. На виноградниках голая пьяная баба
позднего лета вычесывает из длинных волос серебряные репьи
и тонкие паутины. А в полных бочках скребется бургундская
кошка...
і
34
Дегустационный залик торжественно окружал зеленое сукно
официального стола высокими спинками стульев. Коллекция
шампанских бутылок всех стран, уставленная на дубовых пол­
ках, и витрина Абрау в центре — единственное, что говорило
о его назначении.
В два часа дня Директор занял председательское место. Со­
брались почти все. Ждали профессора Антона Михайловича,
показывавшего комиссии отделение прессов. Эдуард Августович
старательно свертывал махорочную папиросу, насыпая табак
из жестяной коробки. Его сын, обнявшись с Овидием, огля­
дывал всех влюбленными глазами. Директор, развалясь в крес­
ле, добродушно подшучивал над Поджигателем, занятым пере­
листыванием какой-то папки с ворохом подшитых бумаг. Девуш172

ка сидела рядом. Никто не смог бы отрицать, что она необык­
новенно мила. В зале висела почти вагонная тягота, та самая,
когда дорожные люди сталкиваются впервые носом к носу» чегото ждут и считают себя обязанными вести общие разговоры.
Директор и девушка переговаривались весело и просто: в обоих
не было и тени боязни показывать себя с любой стороны. Щеки
ее стали еще розовее за эти дни: она словно надышалась от
быстрого бега,— длинные нежные руки, кольца волос у шеи, ее
грудной голос — все оживленно лучилось в свете ее откровен­
ных, широко открытых глаз. Она встала, блестя шелком длинно­
го столичного платья, поправила волосы. Казалось, рядом с
грузным, насмешливым Директором поднялся высокий зеленый
стебель девичества. И виноделы, и виноградари, сморщенные и
молчаливые, как подвальные грибы, смотрели ка нее и на весе­
лого Директора с предупредительным вниманием.
Время шло. В дверях появился Живописец с альбомом и под­
мигнул всему собранию. Овидий прыснул, виноделы и виногра­
дари заулыбались, один Поджигатель еще мрачнее нахмурил
брови. Художник, шумно отдуваясь, пролез к Веделю. Поколе­
ние, за исключением Виысека, присутствовало на собрании пол­
ностью. Через минуту весь зал толкался возле Директора и тя­
нул головы, чтобы взглянуть на портрет Придачина. И когда
комиссия с профессором во главе поднялась по лестнице, слава
кочегара достигла наивысшего давления. Эдуард Августович
смеялся от души. Я заметил, что он несколько раз подчеркнул
принадлежность кочегара к столовому подвалу и был чрезвы­
чайно доволен успехом рисунка.
Общее оживление.
!
Комиссия вошла в нагроможденный шум и смех. Директор за­
метил новых людей не сразу, но это нисколько не уменьшило
его находчивости. Он захлопнул альбом, чрезвычайно дружески
поздоровался с инженером и представил ему всех присутствую­
щих, каждого отдельно, начиная с Эдуарда Веделя. Старый ви­
нодел с достоинством склонил могучую, высеребренную сединой
голову. Инженер, солидный и округлый, как фетровый котелок
без единой пылинки, купался в румяных улыбках, в подчеркну173

Том демократизме расстегнутого сиреневого пиджака, в полиро­
ванном крахмале белья. Лиловая упитанная шея его свободно
вращалась в тугом зажиме воротничка. Он постоянно обращал­
ся к личному секретарю — русской девушке, остриженной помальчишески, законченной в стиле геометрического чертежа, с
продолговатыми и подведенными глазами и великолепными
пальцами в розовых каменных ногтях. Из инженера, как из
радиатора, полыхала широкая жизнерадостность, 'за его1 плеча­
ми стояла фирма, добросовестная германская система чертежных
столов, зеркально-дубовых бюро, заводов, сошедших с гравю­
ры, где шарообразные деревья на рюмочных ножках строились
шпалерами у ровных кубиков с трубами, дымили поезда и авто­
мобили развозили винодельческие машины, выкрашенные про­
хладной красной и зеленой краской. Личный секретарь инжене­
ра возникал в этом традиционном пейзаже, стоявшем эмалевой
маркой на изящных машинах, каік блеск столика ремингтона, за­
полированного до последнего винтика. Немец обращал к ней пре­
дупредительную любезность патрона. Казалось, что фирма Зейц
более всего занята ее вышколенным девичеством, шелковой юб­
кой и ее воспитанной надменностью, привыкшей к безупречным
бумагам с выгравированными синими столбиками строк.
Директор представил всех, не исключая Светланы Алексеев­
ны. Инженер отечески пожал ей руку, немного задержав в сво­
ей — пухлой, очень белой, с рыжеватыми волосами и тяжелым
обручальным кольцом. Девушки встретились глазами: личный
секретарь — холодно-любезными, сестра художника — широко
приветливыми. Они окинулии друг друга мгновенным взглядом, и
в том и другом просквозил критический яд, и та и другая
улыбнулись и выпрямили грудь, взгляды скрестились, как две
шпаги на поединке, но в спокойной приветливости было больше
иронии и силы. Вторая победила мгновенно. Первая не ожида­
ла встретить здесь этой свободы над стилем, который давался
ей (непрестанной заботой и постоянной настороженностью. Ее
уже достаточно избаловали шопот и взгляды, сопровождавшие
ее юбку, чулки, модные туфли и длинные глаза в поездках по
дальним углам грубоватой страны.

174

Личный секретарь инженера сразу перешел на военное положение. Щелкнул замочек замшевого портфеля, граненые камни
пальцев открыли плоский томик портсигара. Она закурила, да­
леко относя папиросу и пуская тонкие кольца дыма. Поражение
становилось ясным: она предпочла стоять у окна. Я видел яв­
ное торжество в глазах Овидия. Он тоже следил за боем. Лич­
ный секретарь отошел на заранее приготовленные позиции.
Собрание началось. Директор сочными мазками положил пер­
вые очертания мысли... Правительство рабочей страны отнюдь
не собирается свертывать виноделие. При наличии единого пла­
на, могучей централизации средств и научно обоснованного
руководства виноградарство стоит перед небывалыми возможно­
стями. Пятилетний план намечает и в этой области громадное
строительство. Совхоз «Абрау-Дюрсо» развернет на дремучих
горах двести га новых площадей. Его задача — стать действи­
тельным рассадником знаний и опыта для всего края. Одновре­
менно, в шестидесяти километрах отсюда полностью осуществля­
ется винодельческий гигант-совхоз «Джемете». Впервые в
отсталой и анархически-крестьянской стране вводится электрифи­
цированное винодельческое хозяйство. Его преимущества оче­
видны. Правительство не ставит вопроса о прекращении выдел­
ки первосортных марочных вин. Страна не знает тех кризисов,
которые переживает винодельческое хозяйство Франции, поста­
вившей проблему перевода части виноделия на изготовление
безалкогольных продуктов. Но развивая культуру чистого ви­
ноделия, Наркомзем СССР и Садвинтрест одновременно ставят
перед собой задачу широчайшего использования винограда как
высокопитательного пищевого продукта. Виноград должен стать
привычным и доступным блюдом в каждой рабочей семье. С
этой целью, привлекая научный и практический опыт Европы,
мы начинаем строительство первого в СССР завода пастеризо­
ванных и консервированных продуктов из винограда. В дальней­
шем возможен перевод значительной части наших виноградар­
ских хозяйств на эту продукцию полностью...
Директор говорил, заложив руки в карманы, раскачиваясь, на­
водя горячие степные глаза то на Веделя, то на немецкого ин175

I

женера, то на второго докладчика из комиссии, заваленного! войны и кризисы подавляющую аккуратность и чистоплотность.
папками. Иногда он повторял фразу, заколачивая ее, как гвоздь] Рослые, обутые в шнурованные ботфорты люди на фотографиях
в дерево, шумно выдыхая тяжесть решительных слов и снова^ породили на альпийских стрелков. Они довольно держали в ру­
ках совершенные орудия фирмы, управляли
автоматическими
поднимая голос. Ф р а з ы его складывались шагами веселого груз­
плугами, поворачивали рукояти машин. Гидравлические прес­
ного силача, спокойно приближающегося к драке и на ходу засы, отмоечные машины для бутылок, помпы, шланги и воронки,
сучивающего рукава. О н весело и открыто, глядя прямо в гла-І
десятки и сотни предметов внимательной ко всему техники, сре­
за инженеру, говорил о социалистической культуре, о кризисах.
ди подстриженных садов, напоминающих цветочные клумбы, от­
Европы и преимуществах советского строя. Немец весело улы- крывали заманчивый, полнокровный мир. Прейскуранты инже­
бался и сочувственно кивал головой, — он отлично понимал понера методично убеждали, как «Система здоровья» доктора
русски. Ф и р м а довольно сияла его налитым, отличіно упитан­
Мюллера с ее неопровержимыми рисунками упражнений. Каза­
ным жилетом, подстриженным в мелкий ежик затылком и быст-і
лось, стоит только приобрести эту книгу — и все остальное сде­
рыми пухлыми пальцами. Инженер казался добряком; одни мя- j
лают сами эти обнаженные позы, предусмотренные на каждый
систые, настороженные торчком уши и горбатый короткий но- І
день. Инженер тасовал проспекты и альбомы с ловкостью опыт­
сик под властным навесом бровей говорили о собранной силе и j
ного банкомета. Фирма играла крупно. И крупье загребал вни­
твердости. Он слушал Директора почтительно-вдумчиво, слов-І
мание, как стопки золота и кипы бумажек. Мгновенно зеленый
но с легким комизмом по отношению к себе, предупредительно
стол дегустационного зала превратился в карточный. Инженер
оглядывая лица присутствующих. С таким видом на глухой стан­ сразу сбросил добродушие и тасовал козырь за козырем. З а ним,
ции пассажир спального коричневого вагона, осторожно про-1 вырастая из ловких манжет, из румяных щек, из глянца ворот­
бравшись по залитым нефтью путям к высокой громаде ки- I ничка и сиреневой ткани костюма, мгновенно поднялись трубы
пящего с глухим звоном паровоза, заговаривает с машинистом, І мощной индустрии, старый З е й ц с его акциями, банки и кризи­
повиснувшим в окне из черной стали, и смотрит на него с па­ сы, фабрики и заводы, конкуренция и прибыль. Инженер, спо­
нибратством спутника по поезду.
койный и молчаливый, разбрасывал свои карты, его горбатый
Директор закончил речь обращением к специалистам совхоза короткий носик, как зоркий беспощадный іклюв хищника, был
о недопустимости какого-либо пессимизма в отношении чисто j приготовлен к удару, уши ловили каждый шопот. И сразу в зале
винодельческой работы. Н е может быть речи о свертывании pa- i крепко настоялась тишина. Шелестели прейскуранты, клони­
бот столового и шампанского подвалов. Всевозможным слухам : лись головы. Карты инженера переходили из рук в руки,
на эту тему он советовал не придавать никакого значения. В за­
Эдуард Августович нервно крутил махорочную папиросу,
ключение, он поддернул свои широкие штаны и почесался, как I
просыпая на стол желтую сухую крупу. Альбомы инженера по­
всегда, не смущаясь торжественной обстановкой. И германский
трясли его до глубины души. Д а ж е Директор, ероша волосы,
инженер вновь сочувственно закивал головой.
проглядывал меловые листы и одобрительно покрякивал. Па­
— Н у , будем продвигать вопрос, — быстро произнес немец,
пироса старого винодела никак не поддавалась пальцам. Немец
отпирая огромный роскошный портфель, набитый бумагами. I
замечал все.
j
I '
Стеариновые манжеты его веерообразно выкинули на стол бле- I
— Разрешийть? — любезно обратился он к виноделу, выни­
стящие кипы прейскурантов, альбомов и проспектов, таких же I
мая из портфеля щегольскую коробку, выложенную серебря­
накрахмаленных, как его воротничок. Ф и р м а З е й ц сияла на ме­
ной фольгой. — Это прекрасные папиросы.
ловой бумаге безупречной СОЛИДНОСТЬЮ, она пронесла
сквозь
12

176

•

С)оряик „Ровесники" № S

177

Ведель, бережно высыпав табак из мятой бумажки в короб­
ку, осторожно взял плотную папиросу с позолоченным ободком.
Его огромные руки из мореного дуба встретились с бледнопухлыми; он внимательно осмотрел сигаретту с желто-медовым
табаком и закурил. Хозяйскими знаками инженер просил всех
остальных последовать его примеру. Никто не отказывался. Д и ­
ректор, не отводя глаз от прейскуранта, взял две: одну он зало­
жил за ухо. Только Поджигатель и Овидий не притронулись
к нарядной коробке, и Лирик, сидевший напротив немца, сухо
отказался на его второе личное обращение, демонстративно
свернув из писчей бумаги огромный колпак и насыпав его кру­
пой из жестянки старого винодела. Он закурил последним и на­
полнил весь з а л запахом жженой бумаги и вагона бесплацкарт­
ного поезда. И я видел, как сестра художника несколько р а з
бросила на него взгляд, полный ласковой и спокойной насмеш­
ливости. Я видел многое: между ними кипел оживленный раз­
говор, котя они почти не смотрели друг на друга. Только не­
сколько женских взглядов, несколько махровых
солнечных
лучей... Т а к они смотрят своей спокойной силой, уже познав уяз­
вимые мужские слабости. Т а к они смотрят на осторожно сту­
пающего сен-бернара, забавного в покорности лохматых и при­
рученных сил.
Говорил русский докладчик комиссии. Нос его, походивший на
веретено, вылезал за пределы всех норм, положенных тонким
понятием «молодой человек». В остальном — своими провинци­
альными поповскими волосами, грубоватой застенчивостью и
чрезмерным западничеством в галстуке и канареечно-зеленом
жилете — он, как стрелка компаса, то колебался на загадочного
телеграфиста, то брал курс на фотографа, привыкшего к свет­
ской жизни в масштабе округа. Молодой человек проводил по­
литику и нежно склонял голову, явно охорашиваясь деловито­
стью. Он называл инженера «уважаемым Эрнестом Эдуардови­
чем». Собрание то погружалось в прейскуранты, то замирало на
хрустящей кальке с чертежами будущего завода желе, пастилы,
пастеризованного сока, то блестело на полированных манжетах
фирмы З е й ц . Н а подвалы Веделя и профессора Фролова-Багре178

ева надвигались горы жестянок, витрины с пирамидами банок
желе и виноградного варенья. Где-то в дымных цехах заводов,
обсаженных круглыми деревцами, уже обтачивались из болванок
железа и стали части станков и машин, где-то в столбиках цифр
соединялись в одно целое напоры истории, законы экономики,
политика и революция, все складывалось, расчленялось, превра­
щалось в слова, а слова — в. заказы, поездки, командировки, со­
брания... Жилет молодого человека присоединился к истории,
длинные волосы его сложились из тысячи бытовых, классовых,
экономических и прочих причин. Громада жизни растекалась
мельчайшими ручьями, превращаясь в человеческие страсти, чу­
дачества, привычки и чувства. В дегустационном зале они вновь
входили в общее русло. И манжеты инженера, и кряхтение Д и ­
ректора, и канареечный жилет, как капли под микроскопом,
раскрывали весь кишащий борьбой разноликий классовый
мир. Банка будущих консервов из винограда начиналась из ми­
ровых катастроф, международных связей, из тысячи страстей и
волнений, из мириадов молекулярных частиц отдельных челове­
ческих жизней. Собрание слагало идею, молекулы и инфузории
носились в ней подобно каплям в потоке реки. И х нес мощный
поток, они составляли его водяные массивы. Жидкость бродила.
Директор вводил в жизнь чистые расы дрожжей так же, как
это делал профессор в бочках шампанского производства. А Ови­
дий и девушка трепетали в этой игре сияний и блесток, ш этой
борьбе столкновений, возникновений и противоречий, 'Наслаж­
даясь безмолвною близостью.
Она поправляла волосы, опуская глаза на грудь, выпрямля­
лась, и глубокая ямка под ее нежными гладящими пальцами на
выпуклом шелке вздыхала прохладой. «Какой ты забавный и не­
терпеливый!— говорило это движение. — Неужели т ы не ви­
дишь, что я совсем, совсем твоя?.. И пожалуйста не кури так
часто...»
Он сидел, тесно обнявшись с Витей, гладил его плечи, что-то
шептал ему на ухо... Глаза молодого Веделя светились мальчи­
шечьей преданностью, его большие взрослые ладони на девичьих
кистях рук покрывали пальцы поэта. Это означало совсем дру-

12*

179

roe: Овидий носил кого-то на руках, он падал на колени, слезы
и смех мешались у него пополам, как в школьничьей драке.
Ему всегда не хватало обычных жестов и слов.
Так говорили они между собой, пока слова не получил инже­
нер. Первая же фраза заставила всех вытянуться.
1
— Очень приятно приветствовать, — «начал немец, почтитель­
но вставая, — русских специалистов в. таком замечательном и
прекрасном обществе. Я горжусь тем, что получил честь гово­
рить здесь от имени германской техники. И я горжусь еще бо­
лее, увидев вашу прекрасную постановку и попробовав іваше
удивительное вино. От имени фирмы Зейц позвольте прежде
всего передать мое восхищение и благодарность за сердечный
прием. Зейц сказал мне, что Северный Кавказ — лучшая стра­
на для изготовления виноградного сока...
Он произнес несколько любезных фраз, обводя присутствую­
щих широким взглядом. Директор смотрел в потолок, папироса
за ухом придавала ему лукавый вид. Инженер перешел к делу.
Его сжатая, энергичная речь жестикулировала в тесном ободе
деловой логики так же свободно и уверенно, как белые пухлые
кулаки в узком зажиме манжет. С необычайной легкостью и си­
лой он слагал деловые расчеты в точность чертежа, обнаружи­
вая пристальное внимание и зоркость к новой обстановке. Фир­
ма Зейц была превосходно ориентирована во всех нуждах Рос­
сии: она предлагала весь громадный опыт своей техники для
нужд нового общественного строя. Страна намечала пути, бро­
сала песок насыпей, прокладывала просеки. Инженер клал на
дороги ровные блестящие рельсы. Казалось, деловые расчеты
фирмы вролне укладывались на эти новые, вырубленные из ди­
кой тайги народных сил, только что брошенные шпалы. С оше­
ломляющим цинизмом специалист входил во все детали новой
системы, свободно допуская любые изменения европейских прин­
ципов. Фирма находила сбыт. Она, так же как предприятия во­
енной индустрии, готова была вооружить своим превосходным
оружием любой континент. Инженер предлагал новые гидравли­
ческие прессы. Он говорил об их достоинствах и недостатках,
сравнивал их с изделиями фирмы Мабиль, признавая крупней180

шие достижения французского машиностроения. Зейц работал
на принципах полной откровенности, с простотой, похожей на ту,
с какой щебечут кокотки высшего полета, не желающие иметь
в своей щепетильной практике никаких излишних сцен кроме
тех, что входят в их ясное сознание законной необходимости;
все остальное, относящееся к поэзии, они охотно допускают, не
придавая ему в то же время существенного значения... Инженер
вырос и воспитался в институте превосходной технической про­
ституции.
Суровые виноделы ң, виноградари сидели на своих стульях,
как старики на танцовальном вечере. От гидравлических прес­
сов они розовели, как девушки. Инженер закончил речь изящ­
ным спичем: фирма не утратила женской обаятельности и остро­
умия, немец снова обратился к личному секретарю, играя гла­
зами и снова превращаясь в любезного патрона. Он не забыл
и сестры художника.
Несколько вопросов, оживление виноделов, седые громады
Веделя, исчерпывающие ответы фирмы... Собрание блеснуло
живой ответной речью профессора. Директор выхватил папиро­
ску из-за уха и махнул рукой. Официальная часть дня закончи­
лась. Немец оживленно хлопотал, пожимая руки, добродушно, с
лукавым комизмом оглаживая живот, его тучный зад, обтянутый
безукоризненным пиджаком, казался спиной толстого аббата по­
сле причастия. А русские виноделы, с лицами времен Возрожде­
ния, молчаливые и чопорные, смотрели на него с осуждающей
степенностью. Комиссия, светская, полная блеска и красок, дви­
нулась к выходу. Мы простились. Девушки еще раз скрестили
мечи, и я видел опять два воинствующих взгляда. Личный секре­
тарь с торжеством прижался к локтю в сиреневом пиджаке, и
перед дверью патрон, разводя руками, оказал ему 'все почести
фирмы. Сестра художника выбрала локоть Овидия и стояла в
толпе, подняв к Лирику близкие счастливые глаза. Их уже не
видел Поджигатель. Его шевелюра, стоящая сухой грудой пепла,
мелькнула на лестнице рядом с длинноволосым веретеном в ка­
нареечном жилете. Эдуард Ведель с достоинством показывал сьі»
ну германские прейскуранты, а Живописец хрипел и кашлял ров181

но три минуты в углу, у витрины с бутылками, походившими на
осанку предпоследнего императора в низкой полицейской шапоч­
ке и кушаке околоточного. Т а к кончилось это собрание. В окно
я еще раз увидел комиссию: Директор хлопал инженера по пле­
чу и хохотал на весь двор, комиссия спешила осматривать горы
и море. Сзади всех, за стройным, с чистой, как волосы ребенка,
сединой профессором, серьезно ступал Поджигатель. Старичок
Фокасьев, стоявший сбоку, возбужденно кланялся, прижимая
руку JC сердцу.

зовая, как шиповник, обнималась с Наташей и сияла кольцами
волос у стройной и подвижной шеи. Никогда ее глаза не бле­
стели так оживленно и грудной голос не ломался так хрупко и
неуловимо, точно луч в хрустальной призме. Она уничтожала
Овидия своей насмешливостью и спорила с ним из-^за каждого
пустяка. Д а ж е Вера Ивановна вступалась за бедного Лирика, но
девушке все было мало: она добиралась до самых чувствительных
мест. Лукавство ее не имело предела,-— в конце концов, она
дошла до китайца. При его имени Живописец бросил анекдоты

35

и прислушался.
— Что это за ночной фрукт? — захрипел он, тараща глаза и
обращаясь к Веделю. — О н замутил все головы и отбивает у
меня сестру... Ей-богу, я сверну ему шею! Они, — он показал
на меня, — пропадают у него целыми ночами.
Все засмеялись, а Люся начала расхваливать Жан~Суа.
— О н страшно милый! — сказала она. — И не советую тебе

Эдуард Августович пригласил інас четверых на обед, и мы про­
вели на «Вилле Роз» остаток дня до позднего вечера. Я никогда
еще не ел жаркого из дикого ікабана и никогда іне пил такого
тонкого белого вина. Светский день пронесся, как бал. Семья
вспомнила молодые годы: старики сидели торжественно-грустные,
и я видел горечь в морщинах: заслуженного садовника. Да, да —
эта комиссия... Она привезла неплохие вести, и очень хорошо,
что у нас взялись за виноград. Прекрасное будущее русских
гор! Он полагает, что именно у нас города свободных машин
будут окружены виноградными лозами, их светлая кровь долж­
на вспаивать молодость и здоровье. Виноградный сок будут пить,
как воду: у нас хватит солнца и юга на все глотки веселой демо­
кратии. Н о значит ли это, что его тонкое искусство, его винные
бочки доживают последние дни? Н е он ли является непримири­
мым врагом спирта и пьянства? Он твердо уверен, что культура
вкусовых ощущений наряду с уничтожением социальных причин
навсегда изгонит кабак и позорную водку. Читали ли мы статью
о смерти заслуженного профессора Бордосского
университета
Ксавье Арнозан, всю жизнь изучавшего действие вина на орга­
низм человека? О н может подтвердить выводы ученого целиком:
красные натуральные вина — драгоценный нектар.
Винодел поднял стаканчик за чистое солнечное виноделие про­
тив спирта, гибридов и фальсификатооов. И поколение пило ста­
рое каберне «сорок четыре», и даже Живописец клялся, что ни­
когда не притронется к изделиям Госспирта, А его сестра, ро182 ,

с ним связываться: он очень сильный.
—» Сильный! — Живописец подмигнул Вите. — Слава тебе го­
споди, у меня еще наберется дюжина ребер.— Он поднял ста­
к а н : — З а Арнозана, силь ву пле ассамбляж!
О н зажмурился и выпил, пережевывая глоток.
— А р н о з а н — н е дурак, — бормотал он, наводя на сестру при­
творно страшные глаза, — натуральный мужик... Люська, я те­
бя івыдеру за китайца! Имей это в виду.
»
!
Она только смеялась, но я видел, что Овидию вовсе не нра­
вился этот разговор. О н тщетно пытался свести его к литерату­
ре, но Наташа Ведель рассказала нам о Жан-Суа новые подроб­
ности. Оказывается, он пользуется исключительным успехом, и
с его именем связано несколько крупных семейных драм.
— Я этого не знала, — удивилась Л ю с я . — В о т как! Теперь
я понимаю, почему вы завели с ним такую тесную дружбу.
И она еще раз окинула Овидия насмешливой лаской своих
весенних глаз и передразнила его поющим голосом. •
М ы поднимали стаканчики и пили вино. З а окнами уже стоял
лунный свет. Все шло прекрасно. Н о мы вспомнили приглаше­
ние Винного Секретаря и спохватились, когда полная ночь уже
183

к

взошла неподвижным светом, а в теле звучали бархатистые зной­
ные струны.т.
М ы покинули виллу, прошли чащу ореховых деревьев. Дл,
история с китайцем может окончиться очень плачевно... Обер­
нувшись назад, я увидел, что это так. Девушка, тесно прижав­
шись к Овидию, несла запрокинутое белое личико у его плеча,
в ее измученных длинных ресницах не осталось и тени насмеш­
ливости. У них уже не было ни слов, ни вопросов, у них не было
и ответа. Это я видел.
Я видел их один миг,— и отвел глаза. Ее лицо показалось
мне искаженным и неподвижным. Н и к т о не имел права смот­
реть на них в эту ночь. Они шли медленно, отстали, и вскофе мы
остались одни. И Живописец напрасно ругался и кричал, окли­
кая свою насмешливую сестру. Одни сверчки отвечали на крик,
безмолвная светлая ночь струилась вокруг, холодные камни бли­
стали лунными кратерами, и деревья неестественно спокойно за­
стывали в причудливых формах холодеющей лавы...
В парке мы услышали голоса и шум, кто-то кричал истошным
голосом. Н и ж н и й этаж управления ярко светился
открытыми
окнами. У лестницы я увидел пригнувшегося человека без фу­
ражки, он метался в полосах света, перебегая между деревьями,
как старый кабан, застигнутый облавой. Я сразу узнал мастера
Бекельмана. О н кинулся к нам, тяжело дыша и сопя, и я уви­
дел, что чугунное под луной лицо его перемазано кровью. Бон­
дарь обдал нас запахом винного перегара, хрипел, колол мои
щеки жесткой щетиной усов, — ничего нельзя было понять из
его таинственного возбужденного шопота. Н о Живописец сразу
стал серьезным. Я услышал упоминание о милиции» что-то о
Секретаре, что-то о Директоре. Бондарь шатался, на его губах
пузырилась пеиа. Крик в окнах затих, в телефонной спорило не­
сколько голосов, затем неожиданно снова кто-то начал кричать
и петь, а Бекельман снова яростно кинулся в черную тьму де­
ревьев. Он * носился вокруг дома, припадал к окну, он отвечал,
как матерый зверь на ікірик своего собрата, угодившего в добрый
волчий капкан. И з дверей управления вышел милиционер при
нагане с длинным шнуром, и с ним — молодой секретарь ячейки
184

в юнгштурмовской форме, перетянутой ремнем. В руках комсо­
мольца сверкали пустые бутылки, подмышкой у него торчала
четверть. Милиционер резким движением бросил окурок,— их
молчаливость и быстрые шаги не предвещали ничего доброго.
— Ф ь ю т ь ! — свистнул Живописец.— Выпили и закусили!
Он проводил милиционера опытным взглядом и прищурился.
— Завинчено здорово, — сказал он просто. — Т у т без губы
не обойтись. Ф а к т ! А Бекельман-то, Бекельман! «Спасай, гово­
рит, товарища»... Р а з мильтон был — дело кончено.
Бондарь носился в лунном свете под окнами и отчаянно же­
стикулировал, призывая нас на помощь. Крик из окна все на­
растал: кто-то горланил пьяным, сбивающимся голосом.
М ы 'быстро поднялись по лестнице. В телефонной на лавках
сидел народ. Константин Степанович на своем обычном месте, у
доски аппарата, конфузливо смотрел в одну точку, положив лок­
ти на стол. Н а полу коридора, у раскрытой двери, вниз лицом,
уткнувшись в лиловую лужу какой-то омерзительной каши, ле­
ж а л Винсек. Я сразу узнал его по праздничному френчу светлозеленого цвета. Вязаный галстук, как мокрый фитиль, опускал­
ся из-под его шеи к выпуклым натекам жижи, разлитой повсю­
ду. О н дико и гнусаво орал, вздрагивая от рвотных конвуль­
сий. Все молчали.
•— Так...— медленно произнес Живописец.— С днем рождения,
стало быть.
Ему никто не ответил. Константин Степанович стыдливо отвер­
нулся к окну.
— Ну, чего ж... — пробормотал художник. — Н а д о его пере­
тащить на кровать. Дело житейское.
— Н е трожьте! — сухо сказал

ему кто-то. — Товарищ

аре­

стован.
Под окном послышалось нечто вроде рычания. Н а лавке за­
смеялись.
— Т о ж е ! — з л о отозвался опять говоривший.— Взрослые
дети, а позорит себя и семью. Н е знаю, чего с ними няньчиться!
Четко рассыпался телефонный звонок. М ы поднялись наверх.
В комнате коммуны кислый, тошнотворный запах мутно кружил185

ся среди нагроможденного хаоса стульев, разбитых стаканов и
раскиданных повсюду скользких арбузных корок. Поджигатель
с двумя практикантами, засучив рукава, сгребали мокрый мусор
с клеенки стола в свертки из газетной бумаги. Н а ш Учитель имел
добродушный и сконфуженный вид: как выяснилось, он присут­
ствовал при самом финале вечеринки. Винсек напился до поте­
ри сознания и бил все, что ни попадало под руку, он не пощади \
и Бекельмана. История уже облетела совхоз, сам Директор был
на месте происшествия. Судьба бондаря и Секретаря предреше­
на: завтра они оба будут уволены со службы.

М ы очистили стол и снесли вниз груды мокрого мусора. Один
Живописец стоял в стороне и сумрачно глядел в окно. Когда
принесли швабру и я стал подметать пол, пришел Овидий. О н
уже знал все: сейчас при нем Секретаря пронесли вниз. Лирик
бурно сожалел Петухова и валил всю вину на поколение. Бон­
дарь Бекельман караулил шествие в кустах и снова пытался от­
бить безжизненного Секретаря от милиции. О н рыдал, как ре­
бенок, и проклинал товарищей, которые оставляют друга на про­
извол судьбы. И, конечно, бондаря довольно резко попросили
убраться восвояси.

Поджигатель, к моему удивлению, рассказывал совершенно
спокойно. З а в т р а парторганизация и рабочком поставят вопрос
о полном запрещении продажи вина на территории совхоза. Он
добавил несколько слов о Бекельмане: профессор Антон Михай­
лович слишком интеллигентски либеральничает в отношениях ее
своими подчиненными. Бекельмана следовало давным-давно уво­
лить з а (пристрастие к вину во время работы.

Т а к кончился этот день. Слушая Овидия, я продолжал дей­
ствовать шваброй. Н а полу, среди осколков стекла я нашел раз­
дробленные раковины и клочья плотной бумаги с серовато-гри­
фельным глянцем на одной стороне. Я собрал несколько клоч­
ков: это были остатки фотографии, на которой молодой Винсек
стоял возле колонны в облаках и пальмовых ветвях, а в ро­
скошном кресле с резными украшениями, наподобие тех, что
украшают катафалки, сидела дама с коком и глазами г как две
маленьких горячих гадюки. Н а одном из клочков уцелело полголовы, и черный глазок еще смотрел на меня остановившейся
жизнью.

Практиканты молча продолжали уборку. Один из них выта­
щил из-под стола разбитый и помятый будильник. Я как буд­
то видел его в фанерном чемодане Секретаря несколько дней
назад.
— З д о р о в о ! — сказал практикант, рассматривая изуродован­
ные пузатые часы с продавленным никелем.— Вот бугай! Что
он, топором их колотил, что ли?
— Веши нужно собрать в чемодан, — распорядился Поджига­
тель. — Вы, ребята, сложите их вместе, и давайте кончать этот
свинарник.
Под нашими ногами хрустели осколки стекла, сахарный песок
и какие-то камешки... Д а , это был настоящий праздник. Винсеку
исполнилось двадцать восемь лет. Я и не подозревал, почему
он с утра надел воротничок с галстуком и френч времен воен­
ного коммунизма. М ы не сумели оценить во-воемя его много­
значительное молчание. Н о это уже конец. Д а ж е в графине,
пробка с которого исчезла неизвестно куда, плавали желтые.
отвратительные, как скучный рассвет после распутной бессмыс­
ленной ночи, окурки.
186

Вскоре потух свет. Живописец ушел последним, провозгласив
вечный покой профессору Арнозану. Окно зажглось, как вол­
шебный фонарь, лунный глобус излучался нескончаемым сиянь­
ем. И странные, тревожные сны без конца уводили меня в да­
лекую, до слез правдивую молодую жизнь...
Вишневые, снеговые сады осыпались на остроконечные крыши,
струился свежий кисловатый запах, леса, полные дождевых лан­
дышей, открывали дорожки. Чьи-то ласковые руки ложились
на мои глаза и сердечный свет открывал даль, такую широкую
и необъятную, что в груди обрывалась жизнь... А х , это девуш­
ка! Она приближалась ко мне в синем весеннем костюме» звала
и смеялась, но я не мог двинуться с места. Нестеопимая мука
бессилия сковала ноги, губы мои не шевелились. Я тщетно пы­
тался ответить ей, сказать самое главное, но не успел. Огром­
ный китаец с кривой саблей уже гнался за ней, дьявольские гла187

за его, как щели страшных черных дверей, приближались все
ближе и ближе. Она бежала ко мне, я видел слезы в ее лучи­
стых глазах, мольбу, любовь, надежду, и в один момент все
перевернулось, она кинулась ко мне на шею, и пронизывающий
восторг ее теплоты, свежести, запаха ее волос, миг наивысшей
близости — обрушился на меня чудесным ужасом и ударом...
Китаец занес саблю и отрубил мне голову. Она покатилась по
земле, и я в первый раз за всю жизнь увидал свое лицо со сто­
роны: это катилась голова Овидия с белыми, как мел, старче­
скими волосами. Я вскрикнул, бросился вперед и проснулся.
Потом кто-то больно тряс мое плечо и дышал прямо в лицо.
Выпуклая бронзовая рожа с выкаченными глазами висела надо
мной. Она показалась мне огромной и страшной. Я слышал
хриплое бормотанье, горящий лунный экран на полу наполнял
комнату голубоватым туманом.
Бондарь Бекельман грубо тащил меня с постели, прижимая
к груди.
I
'і
— Пой-дем, пой-дем...— горячо и прерывисто шептал он раз­
дутыми губами.— Пойдем, отобьем товарища... Пус-кай уволь­
няют, пускай! Мы разобьем им мор-рды... Они не знают Бекельмана... Они н-не зна-ют...
Он тискал мою шею и ругался, грозя всему миру. Он раз­
будил всех, и его еле выпроводили домой.
В эту ночь кончилось бабье лето, Секретарю перевалило за
двадцать восемь, и во всех бочках, налитых виноградным со­
ком, бурно бродили солнечные силы, превращая кровь зеленой
земли в молодое вино.
Не ведьмы ли карябались вместо кошек в бочках старого
* заслуженного мастера Бекельмана?
36
Совсем другой ветер опять подул с севера.
Кочегар Придачин попрежнему делится со мной махорочным
коробком. Тучи истории плотно заложили горизонт, письма из
Москвы показывают, что нечего развешивать уши.

188

Прошло два дня. Послезавтра Винсек уезжает навсегда Ш
страны виноградников, он сдает последние дела, а все остальное
время лежит на кровати и зловеще молчит. Никто не знает,
куда едет этот одинокий человек, уже потерявший общий язык
с поколением. Может быть, он снова отправится искать его в
далекие степи Казакстана... Бондарь уже не работает. Он за­
нят своими удочками и тоже прощается с золотистыми карпами,
хорошо знающими его крючки в течение долгих лет. Но жизнь
идет, подвалы шампанского попрежнему хлопают пробками в
отделении дегоржажа. Пришли большие заказы, и хмурый Ничепорчук соревнуется сам с собой. Он дошел до тысячи ста бу­
тылок и побивет рекорды старичка Фокасьева.
Сегодня с утра ветер, пригнал хмурые водяные тучи. Они
осыпаются мелким дождиком. Порою мне кажется, что кругом
не хватает редких гудящих сосен, брусничных болот и серых гу­
синых косяков, держащих путь против ветра. И озеро, изрытое
белыми бороздами, гулко расплескивает бурунную пену.
Овидий получил какое-то неприятное письмо в конверте со
штемпелем Государственного издательства. Он изорвал его на
мелкие клочки и ушел с Поджигателем, проспорив целое утро
на тему об искренности. Поджигатель резко говорил ему, что
сама постановка вопроса, как в отношении творчества, так и в
отношении личного поведения, является пережитком анархиче­
ского протестанства ущемленной мелкобуржуазной интеллиген­
ции. Овидий кипятился, как молодой петух.
Я слушал и не проронил ни одного слова. Но Овидий вышел
из комнаты с непреклонным видом, запахнувшись в непромокае­
мый плащ, и вскоре я остался один. Тучи спешили по серому
небу, за окном брезжился облитый водой и неприветливый парк,
деревья бежали листвой под ударами ветра. А в моем чемодане,
открытом в первый раз за все это время, я нашел пожелтевшую
московскую газету.
Я просидел все утро, приводя в порядок свои тетрадки и за­
писи. На дворе шелестел мелкий дождик. И я не сразу заметил,
как в комнату вошла девушка в сером пальто, забрызганном
черными каплями, с непокрытой головой в мокрых, слипшихся
189

прядях волос. Лицо ее, Влажное от дождя, показалось мне со­
всем ребяческим, на ее желтых башмаках налипли комья влаж­
ной глины. Она весело и оживленно поздоровалась, и по одному
ее взгляду на кровать Овидия я понял, что она пришла разго­
варивать вовсе не со мной.
— Его нет ? — спросила она после некоторого молчания. —
Н у , и отличноI Я вам не помешаю, если сяду здесь и почитаю
книгу? Сегодня мне что-то скучно, и я больше не могу сидеть
под зонтиком и подавать краски своему братцу... Он стал ужас­
ным ворчуном за последние дни. Он ругает Директора за Бекельмана и не хочет ничего слушать.
В ее руках я заметил томик Тютчева. Она сняла пальто, бро­
сила его на постель Овидия, оправила длинное синее платье и,
взглянув на меня спокойно и серьезно, села, облокотившись на
его подушку. Д о ж д и к слышнее шуршал в стекла окна, по небу
ползли клубы серо-мраморных туч...
Скучны дождливые, обдутые норд-остом приморские дни на
юге. И неровный слезливый свет сквозь подтеки неба на стеклах
только сильнее подчеркивает холодную неподвижность масляных
стен.
М ы сидели молча. Она изредка поднимала со страниц книги
длинные спокойные ресницы и улыбалась мне светлыми глаза­
ми, совсем с видом учтивой спутницы по вагону, когда з а дре­
безжащими гранеными стеклами бегут, опускаясь и поднимаясь,
проволоки, мгновенно возникают и проваливаются столбы, а
вдали заворачивают и кажутся дисками ровные степи...
Вагонный поток четко перестукивался в моем сердце... Она
читала книгу, вытянув к полу длинные шелковистые «оги.
В дверь постучали. Она крикнула за меня
«пожалуйста».
приподнялась. Как-то боком, таинственно, прижимаясь к стене.
просунулся Константин Степанович и, разводя руками, смотрел
назад, кверху... Явно мужская снисходительная улыбка навора­
чивалась кольчиками на концы его тощих подслюненных усиков.
Зачесанная лысина его и, словно выпаренная в бане, красная шея
в глубоких трещинах, как всегда, сияли довольством.
— Пришли к вам, — произнес он недоверчиво, будто не ре190

шаясь впустить кого-то, громко стучащего башмаками. — Про­
ходи, проходи! — добавил он снисходительно в мрак коридора.
Светлана Алексеевна быстро поднялась, выпрямилась и опра­
вила волосы. Мое сердце взлетело и упало ледяным комком: из
дверей, тоже боком, показалась высокая женская фигура, повя­
занная красным платком, вымокшим до нитки, и Константин
Степанович, вежливо глядя мне в глаза, посторонился с застен­
чивым видом.
—• Н у вот, — сказал он вошедшей, — привел тебя, как хо­
тела. Спрашивай, кого тебе нужно.
В темном деревенском саке и грубых полусапожках прямо на
босые загорелые ноги, в этом бабьем наряде, вроде тех, что при­
вычны нам на пригородных молочницах, она показалась мне не­
померно высокой и сгорбленной. Константин Степаныч сбивчи­
во поглядывал на мокрый узелок в ее правой руке. Я сразу узнал
девушку из долины Дюрсо. Левой маленькой красной пятерней
она прижимала к груди оранжевую дыню, яркости морозного
дубленого полушубка. Зеленые, подводные глаза ее с озадачен­
ным любопытством прямо смотрели в лицо Светланы Алексеев­
ны. Она перевела взгляд на меня, усмехаясь губами.
— Н у как... признал?—спросила она бойко, обнажая два ряда
мелких белых зверьков. — А я до товарища с гостинцем... Уж
спрашивала, спрашивала, где живут московские, насилу доиска­
лась! Вот он все пускать не хотел.
Она дерзіко поглядела в сторону телефониста.
Тот, улыбаясь, заботливо одернул скатерть на столе.
— Им только о тебе и думать! — сказал он, извинительно
оглядывая Светлану Алексеевну. — Смотри вот, арбузы про­
караулишь!
— И прокараулю — не тебе отвечать.
Телефонист вышел.
Караульщица положила узелок на стол, опустила осторожно
дыню и сдернула платок с головы. Смолистые, небрежно запле­
тенные волосы ее упали на плечи.
— Д о ж ж и щ а какой — страсть! — сказала она,

закидывая
191

тяжелый жгут волос. — Ну, здравствуйте! — она протянула
мне холодную крепкую руку.
Сестра художника не проронила ни слова: она приветливо по­
клонилась и прошла несколько шагов до кровати, помахивая
концами длинного индигового платья, с тем гордым тактом, с ка­
ким проходят расстояние от двери до кресла у белого столика
молодые женщины, впервые лопавшие к гинекологу. Мы разго­
варивали, а она листала книгу, изредка поднося белый мизинчик
к глазам и внимательно разглядывая свой розовый ноготь.
Право, ее очень интересовал этот клочок Огненной Земли на че­
ловеческом теле. Караульщица с диким простодушием смотрела
все время в ее сторону. Я предложил ей стул. Она сидела,
поджав ноги, размахивая своим красным платочком и неподвиж­
но улыбаясь откровенными губами, казалось — нагими, до того
они блестели влажно и розово.
Я объяснил ей, что Овидий ушел на собрание в рабочий ко­
митет и вряд ли вернется ранее трех часов. Если у нее есть
неотложные дела, я могу сходить за ним. Я употребил неосто­
рожное слово. Какие могут быть дела у тонкого лирика совре­
менности с девушкой, караулящей арбузы на бахчах долины
Дюрсо? Светлана Алексеевна быстро листала страницу за стра­
ницей.
— Ну и ладно, — сказала, усмехаясь, караульщица. — У них
делов-то побольше моего... А вы, барышня, чья будете? — спро­
сила вдруг она, не спуская глаз с индигового платья и бледносеребристых чулок.
— Я? — быстро захлопнула книгу та, вскидывая на караульщицу большие лучистые и насмешливые глаза.— Я его
сестра.
И она встала, потянулась, погладив бока нежными руками, на­
глухо застегнутыми в узкие мягкие рукавчики. Я напряженно
смотрел в окно. Унылбіе водяные тучи со снежными пятнами ле­
тели над деревьями, и листва ходила под нордом, закипая волна­
ми глухого шелеста. Караульщица, не сводя глаз с молодой на­
смешливой женщины, расстегнула свой неуклюжий сак, ленивым
движением повела плечами и, словно наедине перед зеркалом, от192

крыла гладкую выпуклую шею с низким вырезом белого сит­
цевого платья в черных горошинах. Проворный клетчатый ку­
сок ткани соскользнул на ее колени комком шелкового стекла.
Это было прекрасное заграничное кашне, выбранное с большим
вкусом. Светлана Алексеевна с изумлением смотрела на эту
странную девушку: откуда у ней могла появиться такая изящ­
ная и дорогая вещь? И она обращается с ней, как с последней
тряпкой...
Под бедным саком ее задорное, насмешливое тело раскрыва­
лось, как запах кувшинки, в глазах ее плавали отсветы дремучей
тыны. Эти глаза попрежнсму смотрели вокруг с неподвижной
откровенностью.
Тучи, развеянные ветром, уже прорывались голубыми пропа­
стями. Я болтал всякий вздор. Караульщица развязала бабий
вымокший узелок, — там оказались дешевые папиросы и пачки
махорочного табаку. Она уже собиралась уходить, замотала во­
круг шеи свое кашне и стояла, помахивая красным платком.
Я видел, что на ней не было ничего кроме базарного платья
и черного полупальто, блестевшего заношенными металлически­
ми пятнами. И с полусапожек ее на линолеум пола натекали
грязные, размешанные с глиной лужи.
— Что же вы будете делать, А н я ? — с к а з а л я ей. — Ведь
арбузы скоро кончатся. Где івы будете работать?
— Чего кончатся?—наивно переспросила она. — Вот еще!
В Москву поеду на фабрику.
— Вы не замужем ? — спросила Светлана Алексеевна, иско­
са поглядывая на ее голые, необыкновенно гладкие ноги. — У
вас есть семья, отец, мать?
— Как бы не так! — вызывающе засмеялась караульщица.—
Я и сама прокормлюсь, я не беленькая. Мужья-то таких не бе­
регут, кто по шалашам валяется. А мне и не надо!
Она помолчала и совсем уже дерзко добавила:
-— Чего мне муж! Кого хочу, того и люблю. Пускай теперь
сами наищутся!
«
Она оглядела еще раз комнату, улыбнулась мне и подошла
к окну.
13

Сборник „Ровесники" № 8

193

— Чего затворились?—спросила она.—Али замерзли? Л
мне хорошо, у меня окошек нету... Ну, до свиданьица! Гостинец
то ему передайте,— добавила она, протягивая мне руку.— Ска­
жите, мол, приходила... Он знает... А вы, барышня, коли он
вам брат, чего не подумайте. Мы ведь — не как московские.
Светлана Алексеевна ничего не сказала, беззаботно кивнув
ѵоловой. Караульщица вышла, высокая и прямая, сложив ру­
к и — рукав т рукав. Через окно я видел ее еще раз: она шла,
быстро и ловко ступая по гравию, и среди мертвой зыби ветра,
дождевых последних капель, вспыхивающих блестками рыбьей
чешуи в косых столбах солнца, она вся, с блуждающими губами,
казалась улыбкой ожившей буддийской статуи.
Сестра художника слишком оживленно болтала со мной в этот
день. Мы встретились все вместе в столовой, и никогда я не ви­
дел Овидия с девушкой такими беопечными и веселыми. Мы
курили табак и ели ломти холодной дыни, похваливая долину
Дюрео. Посещение караульщицы прошло почти незаметно, я не
сказал ни одного слова, а Светлана Алексеевна встретилась с
Овидием раньше нас. Очевидно, и она не приняла этого визита
всерьез. Но все же я видел, что она отказалась от дыни. Она
не притронулась к ней и попросила Овидия разделаться с кус­
ком прекрасного плода, давшего Живописцу хороший повод для
разговора о Гогене. Он ругал всю современную живопись и
объявил, что собирается ехать к шаманам. Дикари ближе к
искусству, чем век индустриализации. Поджигатель не спорил с
ним в этот день и добродушно поблескивал очками, а практи­
канты слушали художника с почтительным вниманием. Портрет
Придачина сделал свое дело, авторитет Живописца прочно утвер­
дился в совхозе «Абрау-Дюрсо».
У кооператива мы встретили Наташу Ведель: в ее руках был
уже новый роман. Мы разговаривали, а Живописец кашлял в
стороне ровно три минуты, пока две девушки, дружно поцеловав­
шись, болтали на непонятном женском языке.
—. Могила! — отплевывался Живописец, покачиваясь.— Не
сыграть бы к профессору Арнозану... Ках, ках!—докашливал он
последние секунды. —- Шаманы — серьезные мужики. Мы поедем
194

к ним вместе с Бекельманом. Пускай это называют биологизмом.
— Слышите, слышите!—смеялась его сестра.— Он собирает­
ся к шаманам, а сам не может без меня сделать и шагу. Имей
в виду, что я не собираюсь к дикарям. А шамана я заведу рань­
ше тебя.
Она хохотала и поглядывала на Овидия, стоявшего в своем
непромокаемом макинтоше с невозмутимым видом. И Наташа .
Ведель пригласила девушку на «Виллу роз». Она взяла с нее
честное слово и добавила, что не отпустит ее до следующего
утра.
Мы вернулись домой, когда ветер совсем разогнал дождь, от­
дельные помолодевшие тучи озирались в теплой синеве пред­
вечернего воздуха. Косые лучи шарили в мокрой листве, отря­
хивающей дождевые россыпи, на горах ветер кружил лиловые
и красные тени, усталые тени лесов. Норд-ост усиливался. При­
ближались осенние штормы.
Но я слышал, как Овидий, прощаясь с девушкой, оказал,
что он снова идет к китайцу Жан-Суа караулить последние уча­
стки пино-франа на Магеллатовой Короне.
И, к счастью, беззаботная девушка не придала его словам
никакого значения.

37
Я сделал все, чтобы Овидий не ушел в этот вечер. Наступала
тридцатая ночь нашей коммуны, тридцатая ночь поколения.
Еще раз мы лежали на кроватях все вместе и пускали папи­
росный дым. Овидий братски разделил полученный подарок.
Но все мои уговоры не привели ни к чему. Он вытащил свои
чемоданы, выбрал лучшую сорочку, повязал изысканный синий
галстук и надел серый пиджачный костюм. Очевидно, Жан-Суа
устраивает виноградный бал. И Поджигатель, как всегда, забот­
ливо оглядел вероломного друга и посоветовал ему надеть кало­
ши: он сам в дождливые дни морщился от распухающих суста­
вов. Овидий крепко пожал мою руку, я вышел проводить его
на крыльцо.
Ветер раздувал желтое вечернее пламя.
13*

195

.

4

— Я вас очень прошу,—сказал я еще раз Лирику,— оста­
вайтесь сегодня с нами... Я уезжаю на-днях. Хотелось бы по­
говорить... Кроме того, посмотрите, какая погода.
— Пустяки! — засмеялся он в ответ. — Я вас очень люблю,
но думаю, что вы никуда не уедете — вонпервых. Во-вторых —
мне нужно видеть Жан-Суа. Мы караулим сегодня в последний
раз.
— Как хотите, но я все-таки вас очень прошу...
— Нет, «нет!
Он схватил меня за плечи, обнял. От его свеже-выбритых
щек пахло одеколоном.
— До свиданья!—• сказал он.— Помните, как у Тютчева:
Так здесь-то суждено нам было
Сказать последнее прости,—
Прости всему, чем сердце жило,
Что, жизнь убив, ее испепелило
В твоей измученной груди!

Он читал свободно и звучно, вдыхая стихи, как воздух, глаза
его блестели.
— Вот
ше...

стихи! — восклицал он. — Это поэт! А дальше, даль­
j
Прости... Чрез много, много лет
Ты будешь помнить с содроганьем
Сей край, сей брег с его полуденным сияньем,
Где вечный блеск и ранний цвет...

Он схватился за голову, быстро сбежал с лестницы.
— До свиданья!—кричал он на ходу.—Все это ерунда, а
вот у меня опять зарезали книгу...
Он крикнул что-то еще и возбужденно легко побежал по
дорожке. Ветер трепал его пушястую голову, ровно подстри­
женную кружком над гордой юношеской шеей.
Когда я вернулся ів комнату, Поджигатель добродушно бесе­
довал с Винсеком и советовал ему поступить на технические кур­
сы. Секретарь угрюмо молчал и глядел исподлобья. Завтра в
двенадцать часов он уезжает и прощается с нами — быть может,
496

навсегда. Я собрал бумаги и книги, надел старую охотничье
куртку.
-— Вы что, уходите? —- спросил меня Поджигатель, 4 —Я бы­
ло хотел поговорить с вами по душам...
Он смотрел, ласково улыбаясь, совсем как в старое время,
Его клетчатые портянки лежали в неприкосновенности не Тірлу,
Маленькое тщедушное тело, завернутое по пояс в еукоңңое ѳдея-.
ло, выглядело трогательным.
— Я хотел было отправиться к морю.,. Но я с удовольствием.
останусь.
Мне, собственно, давно хотелось )рассказать ему кое-какив;

вещи.
— Нет, нет! — сказал он приветливо.— Идите. Это мы еще
успеем. Я просто прихворнул и немного раскис. А сейчас мы пд-«
беседуем с товарищем...
Он решительно просил меня посмотреть шторм на море.
Давно стоял свежий росистый вечер. Тучи снова наползали
на горы. На клумбах у старого цементного фонтана, разбитые
и ошеломленные водой, шевелились, поднимая стебли, заглох*
шие летние цветы. Табак уже отцвел. Под сырой зеленой ска*
мейкой светлой тенью белела сухая полоса песку. Уже не оста­
лось совсем летних дождевых запахов. Я сидел под нашим окном, смутные звуки голоса Поджигателя доносило сверху. Дым
папиросы мешался с ветром, шипели деревья, сквозь листву
мерцала серая рябь тусклой озерной воды. Дом словно вымер.
З а окнами, закрытыми наглухо, тьма чернела водяными' потем- •
ками, лишь одно окно нашей коммуны звучало распахнутой
жизнью... Я как будто ослышался. Шипели деревья, возникали
и омолкали голоса, в налетающих порывах упругого беспокой­
ного шума мне почудились глухие рыдающие всхлипыванья... Не
может быть! Ветер расплескивал шум, звуки набегали и отка­
тывались движеньем прибоя, на их гребешках отчетливо нырял
и покачивался голос Поджигателя. Кто-то глухо рыдал — так,
как рыдают мужчины, с редким, почти собачьим лаем, не оти­
рая слез и не закрывая лица...
Да, да, это — Винсек,
!
197

Я вскочил, бросился к лестнице... Наверху захлопнулось со
звоном окно, и все смолкло. У двери с натеками водяных полос,
сбегавших свежей малярной краской, на меня налетели голоса,
шум, мгновенный распах лестницы. Сестра художника едва не
сшибла меня с ног. Живописец, в пальто и кепке, ловил ее за
плечи, что-то громко и возбужденно говорил и так и остался пе­
редо мной со сведенным, полуоткрытым ртом, собранным в мор­
щины старческого бритого детства.
Лицо девушки, с решительными потемневшими глазами,
бледное от пудры, на секунду отшатнулось назад.
— Вот! — быстро сказала она, хватая отвороты моей куртки
рукой, затянутой в тугую перчатку. — Отлично! Я только вас
и ждала. Он мне решительно надоел своим ворчаньем!
Она была в светлом пальто, белой шапочке, на ее лбу между
тонкими серпами бровей топорщилась нетерпеливая морщинка.
1
— Идемте, идемте!—стремительно тащила она меня вниз.—
Вы меня проводите до озера. Я буду купаться. Слышишь? —
обернулась она к брату, настойчиво подталкивая меня по до­
рожке.— Пожалуйста не ворчи! Я буду ночевать у Наташи.
— Люсь-ка! — сердито и предостерегающе кричал ей Живо­
писец.
— Нет, нет... Я иду, иду! — отозвалась она высоким голосом,
прибавила шагу и быстро повлекла меня вперед, размахивая
купальным полотенцем. На миг она подняла голову, и я увидел,
как она закусила губы; широко раскрытые глаза ее останови­
лись и наполнились оплывающим блеском...
Она шла, сжимая мой локоть, почти бегом, взглянула мель­
ком на мое лицо и снова опустила голову. Мы продирались
сквозь цеакую тропинку, нас осыпало дождевыми ветками,—она
ничего, не замечала.
— Скорее, скорее! — шептала она лихорадочно, совсем не за­
мечая меня.—Я очень тороплюсь! Нужно обязательно выку­
паться, а то будет темно.
Я что-то бормотал, она не слушала, решительно прыгая че­
рез камни, не отстраняясь от листьев, хлеставших прямо по
лицу, и ни капли не заботясь о туфлях, полных уже водьг и
198

грязи. Вечерний дождь падал где-то туманным занавесом, за­
крывая часть лихорадочно-воспаленного неба. Мы спустились с
обрыва. Багровый закат гнал озеро, катившее грязную мыль­
ную пену меж темных, курящихся призрачным паром гор, и бе
per раскачивался среди неприютных волн, то отходя назад и по­
крываясь шумом и всплесками, то высовываясь мелькающей
глиной, камнями и зеленым дном с гладко прилизанной тиной.
Норд-ост усиливался. Он влипал в тело неослабевающей силой,
берег, землю, воды, весь мир гнало на запад, нас несло мимо
неподвижных облаков, и они оставались сзади, как дикие пер­
вобытные берега.
Девушка быстро сбежала к самой воде. Не отвечая на мои
слова, с полотенцем, придутым к пальто, она смотрела вперед,
через рябую водяную равнину, уходившую под навесы лесистых
гор. Лесные гребни их неслись мимо облаков, как и мы; они
взрывали распухшее небо острым килем темного хребта, остав­
ляя клубящийся дым. Там, среди лиловых и желтых кустарни­
ков кружилась дорога в долину Дюрсо.
Туфли девушки окатывало разливами волн. Я кричал ей,
она не отвечала. Я видел, как она, прыгая с камня на камень,
добралась до рыбачьих мосПГов и возилась у лодки, бившейся
на воде совсем в Виттовой пляске. Очевидно, у нее есть ключ.
Движение... она бросила полотенце, расстегнула пояс и, обер­
нувшись ко мне, замахала руками.
— Идите, идите!—рвало ее голос на клочки фраз. — Я раз­
деваюсь!— и еще что-то, еще...
И она, уже не оглядываясь, начала стаскивать светлое паль­
то, подхваченное ветром, ее белая шапочка ныряла поплавком
среди пены и волн, и я украдкой видел, все дальше и дальше,
как светилась она — одна на грифельно-серой воде, под блеском
уходящего запада, под ветром и тучами, на древнем озере, зна­
вшем два сотворения мира. Потом я потерял ее из виду и спу­
стился в котловину виноградников.
Я пошел к морю. Да, я пошел к морю. Я пошел к скалам, ви­
девшим все паруса скитальцев, и долго смотрел на запад. Мо­
жет быть, я что-то кричал с этих холодных камней, может быть,
199

пел,— в этом не было бы іничего удивительного: море, скалы и
ветер» бившиеся сорванным хлопающим парусом, охваченные
спешкой, толкая друг друга, обливаясь шумом, свистам и плес­
ком, неслись вперед, на горизонт, заогненный обветренным ди­
ким блеском, где свинцовые потемки, серный клубящийся дым,
дождевые туманы уже мешались в бестоліковой сумятице иска­
женного хаоса. Внизу что-то ахало, запевало, бухало и после
удара откатывалось назад, сталкиваясь с новым ударом... Мел*
кие задерганные волны, как орудийная прислуга у скорострель­
ных пушек во время боя, кидались в брызги и дым при очеред­
ном откате,— и снова удары сотрясали камни и горы, и снова
гигантский компрессор откидывал назад упругую косную силу,
расстреливаемую береговыми батареями в упор. И все неслось
с гибельным бешенством вперед и вперед...
Здесь, на этих скалах Овидий произносил речи к солнцу, обу­
чаясь ораторскому искусству. Он показывал ,нам жертвенные
мессы, он плясал здесь,— и я помню, как девушка смеялась до
упада... Но я вовсе не хотел подражать Лирику. Я летел вместе
с землей мимо туч. Может быть, я тоже катался по земле, пы­
таясь перекричать водопад гула, и мои слова уносило во мрак,
подгоняемый все сильнее и сильнее, как массы армий, бегущие
при отступлении. В ночной темноте, залитой дождем и ветром,
море стало ужасным; остатки вечера, разгромленные бурей, бе­
жали без оглядки, все перемешалось в свисте и треске и, слив­
шись в единый темный поток, неслось под уклон, как эшелон,
потерявший тормоза и управление и проваливающийся куда-то
в пропасть вместе с осатаневшими лентами матросских шапок,
сбоку наклоненного паровоза, слившегося в образ гибели.
Меня вынесло из этой ночи, из темных дорог, воя и шелеста,
из сечи дождя и веток только к рассвету, когда я, проплутав
полночи, оглушенный, разбитый до самых костей, еле нашел
свою кровать, скинул с себя все до нитки и, мгновенно заснув,
упал снова в неистовый грохот и смятенье. Всю ночь меня несло
в непроглядный мрак и гул, и вдруг сразу раскололо вдребезги,
разбросало, и наворотив вместо яви груду оскаленных досок,
щеп, железа и пламени, кинуло кверху, перевернуло, и за мной,
200

медленно нарастая завесой суставчатого черного дыма, разби­
тый эшелон мрака вдруг распался, оседая грохотом...
— Где Люся?! Где Люся?!—тормошили меня Живописец и
Поджигатель.— Проснитесь скорее и отвечайте: где Люся?
Они смотрели на меня, как укротители на дикого зверя. У ху­
дожника на сером, известковом лице отваливалась челюсть.
— Где Люся?—крикнул еще раз Поджигатель в упор.— От­
вечайте же, чорт возьми!
Он стоял передо мной в одном белье, глаза его непримиримо
и твердо чернели в очках, наведенные на мои крошечными ран­
ками зрачков зорко-разъяренных в карем спокойствии. Ему не­
хватало нагана в руке и оцепенелой шеренги глядящего испод­
лобья партизанского бунта.
|
Мгновенье.
Я еле нашел несколько слов. Они прозвучали, как выстрел.
Художник сорвался с места и, сразу обмякнув, опустил руки,
повисшие обезволенными плетьми.
— Кончено... — глухо оказал он. — Ее нет у Веделя, я зво­
нил только сейчас.
Они переглянулись с Поджигателем. Один красноречивый
взгляд, секунда мигнула на зорких очках, и я видел, как кри­
вая судорога замкнула их лица. Поджигатель сморгнул ее в
сторону, выпрямился, очки его блеснули ожесточенно.
— Она купалась,— пробормотал он хрипло.— Так... Оде­
вайтесь. оде-вайтееь!—-крикнул он вдруг яростно и кинулся к
своей кровати.
Он быстро напяливал на себя рубашку, брюки, бросая Жи-.
вописцу обрывистые фразы. Тот сидел за столом, безжизнен­
но опустив голову на локти. Перепутанные секунды, нелов­
кость спешки и нависшая туча беды — все плясало в сознании,
мои шнурки никак не попадали в глазки ботинок. Потом полу­
темный дом, серый рассвет, хлопнувшая дверь, подхваченные
ветром и мелким дождем, смешались в прерывистом дыхании,
сгинули,— и сразу низкое дымное небо, ветки кустов надвину­
лись на меня вперемежку со скользкой глиной и стучащим
сердцем.,,
201

I
Мы бежали к озеру, перемахивая через камни и рытвины,
Живописец что-то кричал, хватаясь за грудь, но теперь уже
было не до него. Обрыв полыхнул, как гром, острым удушьем
беспамятства. Грохот свежел. Шторм сбивал накипь к горам: в
бурунных потемках, оснащенное рассыпчатыми водяными снеж­
ками, каталось и гудело набатом пустынное поле... Лодки не
было. Рыбачьи мостки кидались с разбега в брызги и фон­
таны, разбегались опять, поднимали черные сваи и вновь про­
ныривали крутые гребни, скрываясь в зеленоватой мути.
Озеро не было здесь особенно широким. Выступающий мыс
обрыва закрывал его справа. Оно мчало оттуда волны и ветер,
загоняя их в узкий пролив. Перед нами, зажатая в тесные тис­
ки берегов, неслась вода, и дикий сквозняк норд-оста, выдува­
емый откуда-то снизу, почти сшибал с ног. В его упругой силе
терялись всякие слова.
— Здесь! Здесь! — кричал я Поджигателю, как в трубку
междугородного телефона, пробиваясь сквозь резиновый натя­
нутый воздух и тщетно хватаясь за мокрые кусты.
Он понял по моим жестам и бесстрашно катился вниз на ог­
ромных башмаках, собирая пудовые навороты глины, в своей
клетчатой рубахе, надутой" пузырем; волосы его поднялись
столбом; на середине обрыва он поскользнулся, сорвался и по­
летел, мелькая широко раздвинутыми и задранными кверху
ногами.
Я нашел его у самой воды, с изодранным в кровь локтем, в
рубахе, располоснутой пополам от самой шеи,— он равнодушно
протирал очки, глаза его, как зачарованные, смотрели на стену
воды, выпукло громоздящуюся и налезающую все выше и вы­
ше... Она росла, поднималась, рушилась на берег, заунывно, с
глухим шумом неожиданно затопляла камни, поибрежные ры­
твины — и, отхлынув, снова кидалась вперед... Ветер, казалось,
не успевал догонять этот шум, рев и грохот. В тусклом свете
холодного утра все мелькало и двигалось, и весь мир, пригну­
тый, как ветка, бился и трепетал, со всех сторон облепленный
затрепанным воздухом.
С обрыва слабым, отдаленным стоном
202

донесся крик...

Его

подхватило, как одинокую искру в разорванном столбе дыма,
и сразу снесло, завертело и забросило вдаль. Мы кинулись по
прибрежным камням. То кричал Живописец, похожий на ве­
тряную мельницу, застигнутую бурей. Ничего кроме туч и
воды, ничего кроме плеска, брызг, запаха сырой только что ос­
вежеванной рыбы и ветра, заполняющего рот, нос, уши и все
тело,— ничего и никого на длинной прибрежной косе.
Потом у меня почти не осталось памяти... В камнях, отмы­
тых до глянца половодным размахом шторма, вдалеке от мо­
стков я нашел женскую шапочку, набитую илом и грязью. Я
сидел на камнях и терял все... Я несся в рытвинах белых и се­
рых туч, небо махало гигантскими грязными крыльями, кто-то
бегал и кричал, бросаясь в прибой, и вода поднималась до самых
гор, летела на меня плеском и ревом,— и опять ничего не было
кроме мокрого куска шерстяной ткани и невероятного сознания
перед тем, что осталось там, в глубинах, на дне, там, куда
вдруг утащило последний вечер, лодку и ее серое пальто, в по­
следний раз мигнувшее и навсегда задутое вместе с белой ша­
почкой неистовой спешкой заката. Исчезли горы, леса и камни.
Меня трясло и тошнило от ветра, от холода, от плеска...
Кипела вода, земля отплывала от облачных городов. Косяки
туч пропадали из виду. Осенние пестрые горы бороздили их,
оставляя дым. Кто-то бежал у самой воды на противоположном
берегу, падая, шатаясь и протягивая руки. И в тот же момент
я услышал крики, похожие на вопли истязания. Поджигатель,
голый по пояс, неистово махал изодранной рубахой, как Ро­
бинзон, увидевший паруса на необозримом горизонте. Клочья
пестрой ковбойки трепались по ветру, он кричал и носился по
берегу, показывая рукой на горы, через поле воды, изрытой
огромною пашней, а художник не переставая вторил ему и без
устали поднимал и швырял камни, перебегая от воды к обры­
ву, методично, словно крыса, попавшая в западню, при появ­
лении человека.
Масса воды стремилась, как парус, косо наклоненный доотказа, готовый вот-вот отделиться на воздух. Сквозь этот по­
ток было видно, как женская фигура задержалась на несколько
203

мгновений у груды камней исчезая в береговой пене, затем
уменьшилась наполовину,— и в ряби волн появилось другое, се­
рое, вдруг попавшее в самую пляску воды и сразу поглощен­
ное общим движением. Оно то возникало отчетливо, то пропа­
дало. Минута, другая... Лодка вдруг обозначилась на вершине
водяной стены, кидавшей ее то вправо, то влевр, ее гнало бу­
рей,— и сразу нам стало ясно, что весла, беспорядочно мель­
кавшие по сторонам, отделяются только случайно, и ее уже сби­
вает, захлестывает и крутит среди мутных ходячих холмов, воз­
никающих с непонятной быстротой отовсюду и сразу наливаю­
щихся свинцовыми буревыми потемками.
Н о девушка все же гребла, не замечая ничего, не слыша на­
ших криков. Задувало секунды, минуты, быть может — часы.
Мы бежали по берегу за лодкой, сносимой норд-остом к другое
му мысу, и она была совсем уже близко, саженях в двадцати,
на тех водяных горах, шумные обвалы которых доносило сквоізь
ветер. Осталось совсем немного: десяток минут борьбы, полсот­
ни хороших весельных ударов. Но девушка не в,идела ничего. На
наших глазах черный, как ночь, обрыв воды подкатился под са­
мый борт, лодка провалилась вниз, вырвало весла, и сейчас же
рядом вскипела седой вершиной огромная глыба воды и, обру-шившись грозным махровым потоком, скрыла на мгновение все...
Еще раз лодку выкинуло наверх и вынесло на круглый играю­
щий холм, и, с нашим криком, мгновенно обернулись к бере*
гу — запрокинутый борт, доски скамеек, высокая фигура в си­
нем платье и бледное лицо, устремленное на нас. В лодке не
было воды — мы видели это отчетливо. Девушка узнала нас,
пошатнулась и, словно вдруг решившись, прижав руки к груди
и закинув голову, сама, сама качнулась за борт. Она мелькну­
ла на одну секунду, еще — лодку перевернуло вверх дном и за­
крыло водой, и я слышал, как криж Живописца оборвался на ди­
ком вопле, и видел, как он сунулся к земле, точно лоза за пере­
летом шашки. Затем впереди, из-за нависшего темного мыса в
серый живой поток выкинуло черную стрелку» и чьи-то новые
твердые весла подбросило кверху, как распятые крылья, а с кам­
ней возле меня полуголый человек кинулся в рев воды, исчез,
204

появился опять и, вознесенный очередным откатом, поплыл уже
вне прибоя, часто и неистово шлепая руками... Это был Поджи­
гатель. Его бросало с гребня на гребень, голова его провалива­
лась вниз, и тогда на месте ее рушилась пена,—он не знал
ни одного правила порядочного плавания. И сразу его зали­
ло, закачало и разбило оплеухами волн: о,н стал уходить под
воду.
Меня три раза выбрасывало обратно. Я нырнул навстречу
навалившимся всплескам и прорезал прибой уже тогда, когда
впереди мелькнула только одна голая рука, но меня вынесло на
землю. Я нырнул второй раз, насколько хватило дыханья,— на­
до мной промчалось стдлетье пещерного шума, звона и гула,—
и когда уже застучали черные молоты в голове и безотчетная
сила выкинула тело наверх, мгновенное небо и вспышка серой
кипящей пустыни перекувырнулись в глазах, и в тот же миг
лодка, взявшаяся- неведомо откуда, взлетела кверху, ринулась
вниз, я увидел бондаря Бекельмана, и зеленая мгла заплесну­
лась потемками... Я схватил Поджигателя за ногу, и меня сразу
потащило вниз, дернуло и мотануло вслед за причудливой тенью,
кидавшейся призраком в тусклом подводном мраке. Вода би­
лась, как спрут, глушила голову, разрывала грудь, вспышки
сознания красным огнем метались в потемках отчаянья, но мне
все-таки удалось вцепиться в длинные волосы якобинца. Одной
рукой я выгребал вверх, в моем кулаке, зажатом судорогой, че­
ловек еще колотился и дергался, как рыба, попавшая на крючко­
вую снасть.
!
і
Потом накатился прибой, меня швырнуло и захлестнуло во­
дой, тело Поджигателя перебросило вперед, іи с первым ударом
о твердое вернулись жизнь, берег, ветер, стопудовая тяжесть
тела. Я тащил свой груз неуклонно, почти не сознавая, где я и
что, тошнота сосала в груди, кружились какие-то камни, голоса...
Я Очнулся от Холода и странной легкости. Бондарь Бекельман в
охотничьих сапогах стоял надо мной и что-то кричал, летело
озеро, ветер, качались камни и горы, голову ломило от боли,
тискавшей черѳп ледяными клещами.
А с обрыва уже бежали люди, кто-то тащил простыню, и я
205

видел, как она взвилась и захлопала над головами толпы, по­
явившейся точно из-под земли вокруг двух длинных неподвиж­
ных тел, из которых одно, в платье, черном от воды, казалось
изваянной статуей. Живописец осыпал поцелуями тонкие жен­
ские пальцы, гладил обедневшие мокрые волосы и говорил одну
и ту же фразу: «Люсенька, мы поедем в Ленинград... Люсенька
не беспокойся...» Потом кто-то командовал, кто-то кричал, чтобы
не клали на землю, их качали, поднимали им руки и делали все,
что полагается делать, когда близкие люди отходят в сторону,
сидят, забытые всеми, и смотрят неизвестно куда чужими и не­
навидящими мир глазами...
Поджигатель очнулся первым. Его закутали в куртку Бекельмана и увели наверх. Девушку качали больше десяти ми­
нут. С нее сняли синее платье, тонкую сорочку, туфли и чулки,
ей поднимали руки, и я видел сам, как плакал старый бондарь,
когда кругом загалдели, радостно закричали и когда он сам,
сопя от натуги, растирал ее ноги, руки и грудь чьим-то пид­
жаком и на чистом, белом, как кость, теле проступили первые
полосы жизни.
— Что Бекельман? Лучше бы тонуть Бекельману! — хрипел
он.— Деточка моя дорогая! Ах, деточка!.. Это не #ело — такой
девушке бросаться в воду...
И слезы текли по его багровым щекам, и его добрая голова
клонилась жесткой кабаньей щетиной.
Старый бондарь, к счастью, подоспел во-время. Он собирал
перед отъездом рыболовные снасти и видел всё: ей вовсе не
нужно было прыгать с лодки, за которую он ручался собствен­
ной головой. Она умела грести и править не хуже его.
В густом 'чертополохе сумятицы пронеслось это утро. Когда
девушку перенесли в больницу и события разъяснились, светило
время полудня. Она пришла в себя окончательно, и я вошел в
эту белую комнату из мужской палаты, где лежал Поджига­
тель: кровь непрерывно шла из носа бедняги, он очень ослаб, и
его просили не беспокоить.
Девушка лежала неподвижно. Голова ее, с еще влажными во206

лосами, глубоко ушла в подушку, глаза, бессильно полузакры­
тые в забытьи, не узнавали никого. Какой-то старый, очень по­
живший человек с растрепанной чолкой на лбу сидел на крова­
ти и тихонько гладил ее слабые длинные пальцы. Я едва узнал
Живописца, не повернувшего головы на мои шаги и на мой осторожный шопот.
Тишина светлела от стен, от белой -кровати, от заостренных
черт лица, погруженного в тени подущки. Потом все оборва­
лось... Едва я подошел к ее изголовью, как девушка широко
раскрыла глаза. Увидев меня, она отшатнулась к стене, нео­
жиданно забилась всем телом и, словно защищаясь, с глазами
в горячечном бреду, полная рыданий, ужаса и боли, вытянула
руки и закричала отчаянным раздавленным криком.
— Нет, нет! — билась она, обнимая брата, прячась за не­
го.—Не хочу, не хочу... Спасите, Шурик, спасите! Ну, спаси
же меня, спаси! — и что-то еще, чудовищное, нелепое, перехо­
дящее в плач и бессилие, из чего вырывалось торопливое: —
Он... он... он убил меня! Спаси же меня! Нет, нет... Спасите,
спасите!
Она рвалась, плакала, хохотала и, пряча голову в плечах бра-,
та, как маленькая девочка ночью от грубого кошмара, навалив­
шегося из темных пещер утробного бытия, кричала что-то
страшное. Она кричала не переставая. Прибежали сиделка,
врач, какие-то люди в белье, а Живописец, с перекошенным от
ненависти лицом, вытолкал меня за дверь.
Норд-ост качал землю и гнал деревья... В этот день кончи­
лась дружба поколения, продолжало бродить вино, а из ком­
наты коммуны в управлении «Абрау-Дюрсо» с десятичасовой
машиной навсегда исчезли Винсек и Овидий, оставивший мне
краткую записку. В ней было всего несколько строк. «Нет
слов,— торопливо плясал чернильный карандаш,— нет и оп­
равданий. Вы знаете все. Знайте и то, что я любил и люблю ее
больше жизни. Я запутался, но я был искренен до конца. Не
могу оставаться здесь ни минуты, тоска и ужас гонят меня,
поймите, что пережито, когда узнал... Может быть, она про­
стит и поймет. Если так, пошлите телеграмму. Я хочу увидеть207

£я с вами до отъезда. Сам уехать отсюда уже /не Могу, не уви*
ДевишСЬ с ней... Дорогой, верный друг, добрый философ, про­
щайте!» К записке он приложил адрес: соседний город, улица,
дом...
Пустая комната, ветер за окнами, конец... У «фбя под подуш­
кой я нашел несколько стихотворений, оставленных мне на па­
мять.
Прощай, прощай!
Вечером садовый рабочий с виноградников Дюрсо принес к
нам светлое дамское пальто, найденное у бахчей караульщицей.
А еще позднее Константин Степанович вошел на цыпочках в
комнату и положил мне на стол плотный конверт. Письмо Жи­
вописца... Да, да, навсегда...
Конверт выскользнул из моих рук и упал на пол. Я не под­
нял его. Я поднялся с кровати, прошел коридор, лестницу и
постучался в ту комнату, где столько дней дышала и смеялась
она. Никто не ответил. Над белой нежной кроватью, прикры­
той кружевами, среди военных плакатов и чертежей разобран­
ной винтовки, на изящной полочке, из горла шампанской бу­
тылки свисала лиловыми блестящими листьями засохшая уже
ветка скумпии...
1
Чистая девичья постель. На неизмятой подушке прохладно
белело выглаженное белье, тонкое, как паутина. А сверху —
прекрасные столсвые салфетки, точыв-точь как те, что вмеша­
лись в мою дружбу с одним старым фронтовым товарищем.
Н о я не коснулся этого полотна. Я потянулся к ветке. И я
оторвал два листка и приложил их к письму — на память о
последних днях той отлетной баснословной поры, которая бы­
вает один лишь раз, не возвращается никогда и называется так,
как каждому вольно будет назвать.

Повествование

восьмое

ПРОБКА Л Е Т И Т В П О Т О Л О К
„Шампанское Абрау-Дюрсо по своему качеству
стало наравне с лучшими французскими марками.
В отношении тонкости и продолжительности игры
оно также ие отличается от лучших заграничных
марок, и только встречающиеся иногда дефектные
пробки заставляют в этом отношении желать улуч­
шения".
Из доклада.

38
Он был искателем счастья, он бегал за ним по земле и при­
жимал к груди то, что находил, он был человеком, добрым то­
варищем, он был из нашего поколения. Но он забыл, что сча­
стье не ищут и что это слово создается из железа, камней и
земли твердыми руками и что это самое жестокое слово.
Я повторяю: он был. Я повторяю это, уже слушая москов­
скую ночь.
Он был веселым, смелым, беспечным и делился всегда всем,
что имел. Он любил нашу страну, строил много планов, и про­
стые люди хлопали его по плечу. Живой, сердечный смех его
стоит в моих ушах. «Здравствуйте! — хочется мне сказать
ему.— Я так рад, что вы вернулись опять!.. Мы прежде все­
го отправимся к Поджигателю. Он тоже во многом ошибался, и
я не называю его больше Учителем. Но мы обрадуем его и его
нищую комнату... Вот мы опять вместе, я вынимаю из чемода­
на старую газетку: здесь есть хорошие новости... Далеко, в
хвойных пустынях течет великая река, она чиста, как душа на14

Сборник „Ровесники" № 8

209

шего поколения. Там нет ничего кроме ветра, кедров и сосен.
Мы поедем туда копать руду и уголь, строить плотины, мы
поедем создавать счастье вместе с теми людьми, которые осве­
тят и согреют весь мир. По душе они нам. От них, от них, как
от чистых строевых деревьев, тянет ветром, простым запахом
хвои и смолы. Они знают звонкие слова о жестокости топора,
когда в диких лесах жизни начинается рубка. Мы едем вместе:
что нам коптеть в жалких спорах о смысле искусства? Давайте
же руку, дорогой Поджигатель!»
Да, он совершил преступление, и все же он был настоящим
товарищем. И мне хочется сказать ему напоследок, что Арбат
нисколько не стал хуже от гладкого асфальта. Он может быть
спокойным. Потому что он больше всех нас любил этот город,
эту жизнь, что затихает последним звоном трамваев, и даже
мокрый снег, летящий на балкон сквозь полночное зарево.
И я предлагаю и вам, Неунывающий Друг, выпить со мной за
его веселую память из трех бутылок Абрау, того Абрау, куда
я, наверное, никогда не вернусь. Потому что я сегодня еще раз
прощаюсь с ним навсегда, пью его жизнерадостный сок и мы­
сленно брожу по дорогам прошлого, пожимая руки в послед­
ний раз... А в окнах падает снег» и когда я выхожу на балкон
и смотрю вниз, надо мной в белесом мутном движении воро­
чается шум неоскудевающей жизни, размахивается гул ее про­
сторов, и я не чувствую холода, сырости и падающего шорохом
безмолвия неба. Я простираю руки туда, за тридевять земель,
через поля и леса, через горы, где еще светит лунная ночь. И я
снова слышу его смех и вижу непромокаемое пальто, забрызган­
ное кровью.
— Выпьем же еще стакан! — говорю я.— Выпьем за старый
совхоз и вспомним товарищей, наших верных товарищей, и
простимся...
Он жил, любил, бросался к жизни, смеялся, мы называли
его Овидием. Телеграмма о нем шла три дня: он покончил с
собой выстрелом в рот на бетонных плитах порта, откуда от­
крыты пути во весь мир. Оказывается, его любили все: так на­
писано в сегодняшней газете. И я опять слышу его смех —
210

смех неугомонного искателя счастья, опять синие горы окружают
озеро, и я вновь, как тогда, обхожу всех старых шампанских дру­
зей, чтобы проститься. Вторая пробка летит кверху, секунду сту­
деный дым плавает над черным горлом, пушистая пена поднима­
ется над стаканом, и кругом уже пахнет весенним дождем, от­
ряхнутым с майской березовой ветки.
— З а ваше здоровье, мосье Ф о касс! Я вспомнил, что вы
пригласили меня посмотреть на свою работу. Это — экстрен­
ный случай; большие заказы, вас попросили помочь, и вот вы
опять передо мной, старый учитель-шампанист, побивавший
всех французов мастерством выстрела и рекордами выработки,
опять у своего станка в кожаном набедреннике и холщевом
фартуке, суровый и торжественный, как никогда... Я принес
ваши документы — всю вашу жизнь, ваше геройство — и хочу
посмотреть на ваше искусство и сказать «прощай»!
И добрый мосье Фокасс снова выхватывает бутылки из гнезд
рессорной тележки, уже с трудом, уже сгорбясь, и хлопают вы­
стрелы дегоржажа, отваливаются ржавые скобки, и чистое ос­
вобожденное вино переходит к ликерному автомату. Но там,
где стоит его ученик, властный Ничепорчук с выпуклой грудью,
вылитой из бронзы под брезентом фартука, выстрелы следуют
один за другим, раздражающе точно и верно. Мосье Фокасс
кипятится, отстает, руки его не справляются со щипцами,— и
я невольно смотрю туда, где мастерство силы, ловкости и уве­
ренности кажется таким простым и естественным. Фокасьев
совсем горбится, темнеет лицом, рожки его усов ходят сердито
и возбужденно. Он резко бросает последнюю скобку, пена за­
ливает его руки,— и, с неудачным выстрелом, он, не сказав ни
слова, быстро уходит наверх...
Прощайте, мосье Фокасс!
Я наливаю еще. Мне хочется еще раз увидеть бондарную и ма­
стера Бекельмана .старого заслуженного мастера, среди молодых
бочек, среди теплых дубовых стружек и грома молотков, набива­
ющих обручи. Бочки пляшут уже передо мной и горланят непри­
стойные песни. Бургундские кошки и ведьмы выскакивают из
них и пускают лиловые пузыри. Но я не вижу седой щетины и

14*

211

колючих усов, не слышу хриплого смеха и прибауток, не чувст­
вую на плечах грубых ласковых рук, прижимающих меня к добро" душной груди. В бондарной тихо. Согнувшийся над рубанком
человек не охотно поднимает обожженное зноем, бугристое лицо.
— А ! Старый приятель! — бормочу я изумленно, и навстре­
чу мне полыхает черная фронтовая ночь и насмешдиво-непри­
миримый взгляд конвоира, ведущего пленного офицера к шта­
бу дивизии. Он все такой же: с упорными степными глазами,
как был тогда, как был «а винограднике в нашу встречу, ког­
да я поднял с земли книжку по агрономии.— Так, так...— го­
ворю я . — А я и не знал, что вы умете делать бочки. Желаю
вам от души всего хорошего!
— Раз нужно, значит научился! — отвечает новый бондарь,
не отводя от моего лица суровых глаз. Он хмуро сдвигает
брови, становится еще непримиримее — и вдруг ласково, точно
сплюнув строгость, ухмыляется.— Уезжаете, что л и ? — к р и ­
чит он вдогонку.— Не серчай, если обмолвился... Какой я есть,
такой и на словах.
И вновь я вижу мощеный двор шампанского производства,
вновь я поднимаюсь по каменной лестнице и оставляю в прош­
лом старика Доброштанова, мешковато согнувшегося в боль­
ных коленях, его очки на самом конце носа и глухой голос, ре­
ющий летучей мышью из сырого полночного мракаъшампанских
тоннелей. И я захожу в сад, где в брызгах фонтана ікорчится
бронзовая обезьяна и вечно падает шопот средневекового мона­
ха. Да, да, я слышал, что девушка в бреду нервной горячки
мучается от этих химер, и обезьяна преследует ее сознание, ис­
каженное ночью у виноградников Дюрсо. И я прощаюсь, ухо­
жу наверх и пожимаю руку кочегару Придачиіну.
До свиданья, противник Шопенгауэра, до свиданья, светлый
дух рассветного гудка, облетающего трудовые горы. Да здрав­
ствует бодрый часовщик истории, неугасимый смех оптимизма
вездесущей страны!
|
Я поднимаю стакан, хитрый монах туманит мои глаза, но я
отчетливо вижу черный картуз, редкую бороду и дымок папи­
росы, спокойно созерцающие мир из дверей кочегарки.
212

— Мне очень жаль расставаться с вами,—говорил я тогда.—
Но, может быть, вы когда-либо вспомните и пришлете весть
о себе...
И опять сердце мое колотится быстрее в груди. Но кочегар
смотрит спокойно, он вовсе не собирается заниматься лирикой.
— Мне некогда! — говорит он важно.— Смотри, и ты ничего
не пиши. Ты, я знаю, такой...
— Я желаю вам счастья...— бормочу снова я.
Он важно курит и вдруг подмигивает мне с необычайной
гордостью.
|
— Видал? — говорит он торжественно и вытягивает ноги в
новых ботинках из дешевой черной кожи.— Таких <не найдешь
в Москве, — продолжает он.— Ходишь, будто в ахтомобилях...
Чего смотришь? Иди, а то опоздаешь, будешь ругаться...
Итак, еще глоток, еще... Снег залепил оконные стекла, позд­
няя ночь, и стихает шум. Шампанское колышет стены, колпак
лампы, но зеленый свет ее ровно горит, как в далеком кабине­
те Директора.
— З а твое здоровье, Григорий Иванович! З а пятилетку в
три, за двести га, за силосные вышки и электрические пресса!
Он сидит, развалясь в кресле, почесывая затылок, и зевает.
— А! Писатели и поэты! — кричит он весело.— Кто это у
вас топиться вздумал? А-ра-пы! Бить вас некому. Штучки —
брючки, прозы — слезы...
И он вдруг щурится и говорит необыкновенно сердечно,
вдумчиво и серьезмо:
— Ну, ничего, ничего... Ты не обижайся! Я понимаю. Все,
брат, у жизни вырываем зубами, так и знай. Теперь, если и
сон увидал, то глаза пусть будут открыты. Понял? Т ы что,
уезжаешь, што ли? Ну валяй, дуй до горы! Кланяйся там,
кого увидишь в тресте... Да, знаешь, у нас опять...
Он вспоминает свои дела, разворачивается грудью, темнеет
и, перелистывая ворох бумаг, вдруг начинает дымить, как го­
ры перед грозой, заволаяшвается тучами и быстро вертит те­
лефонную ручку.
213

— Алло!—кричит он яростно.— Это ты? Оч-чень прият­
но!.. как изволили завтракать?.. А-а?.. Да, да, как изволили
завтракать? Хорошо? Так вот я тебе и скажу... Я тебя, такто твою мать, в три шеи из государственного хозяйства выго­
ню!.. Молчи, сукин сын!—гаркает вдруг он так, что стекла в
комнате начинают звенеть, а в секретариате обрывается стук
машинки.— Матерщиной рабочих поливать! Ругаться, как на
базаре! Массы на выступления против, администрации подби­
вать!.. Молчи, я тебе говорю!..
И в телефоную трубку обрушивается неопровержимый поток
матерной брани я энергии, и Директор тяжело дышит, отирая
лицо от багровой краски, его плотная шея разрывает ворот со­
рочки с распущенным галстуком.
— Безо-бра-зие! — говорит он медленно.,— Видишь, что де­
лают. Но я выведу эту ругань из совхоза, выведу! Будь покоен.
А я ухожу из кабинета, ощущая железное пожатье руки, и
шум в голове, нарастающий все неуклонней и беспорядочней,
сливается в мутный гул. Директор еще кричит, я иду, и меня
качает из стороны ів сторону, и уже не московские окна, залеп­
ленные снегом, надвигаются на меня, не пестрые обои, а горы
с бегущими синими и красными кустами, и уже падает вниз, в
упругий ветер и клонит набок ревущая машина, сорвавшая с
места последние крыши, лица, снежные волосы профессора Ан­
тона Михайловича, «Виллу роз» с ее вечерами, семейной лам­
пой, сверчками и морщинами старого садовника, и снова под­
нимает кверху, забирая спирали дороги, откуда на миг от­
крывается среди веток, лиловых веток прощальной скумпии
дача Хартамазиди, глухая легенда прошлого с заколоченными
ставнями и мертвыми стенами, парящими в голубой схватке
ветра и солнца. Ее захлестывают ветки, я клонюсь в сторону,
машину опять обдувает аэропланным ветром, она свистя са­
дится в мягкую бездну спуска, горы бросаются вверх, и рядом
с собой я вижу узкие спокойные глаза и желтое лицо... ЖанСуа! Жан-Суа Ван-си! Стройный человек с торсом юноши,
глядящий вперед, сказочный винный дух нашего поколения.
Но он спокоен и прост, он не обращает внимания на меня,
214

на ветер, на игру скоростей, на тонкий далекий звук; вдруг
пронзающий сердце из далекой уже, оставленной жизни. По*
ра, пора! Придачин тянет за проволоку, гудок летит через го­
ры и пропасти, через весь мир, он зовет живых и прощается с
мертвыми...
Теперь я поднимаю стакан и пью за память Овидия. Я вы­
нимаю из бумажника письмо с двумя сухими листками скум­
пии и читаю на листке прекрасной бумаги:
«Прошу навсегда освободить мою сестру от каких-либо при­
ставаний...»
Я зажигаю спичку, бумага корчится, и тлеющий адский
край наползает все ближе к пальцам, а листки скумпии сгора­
ют быстро, слегка потрескивая. Потом я поднимаюсь, шатаясь
из стороны в сторону, хватаю бутылку, и третья, последняя
пробка оглушительно летит в потолок...

39
Прощайте и вы, мой Неунывающий Друг! Прощайте — или
вернее, до свиданья... До свиданья!—кричу я вам с балкона,
с высоты восьмого этажа, в мелькающую снегом и огнями мос­
ковскую ночь, уходящую в сырость, темноту и размах нашей
страны — от фиордов до теплых морей > от ледяной зимы до
вечного лета. До свиданья! — ибо только сейчас я вас видел в
упор, и только сейчас мы с вами простились на лестнице...
Расступалась, находила и заворачивалась стенами комната,
качался пол, и летела лампа, когда мне послышался звонок» и
я кинулся в коридор, отворил дверь и повис на перилах над
зияньем трубы, утянувшей книзу сетчатый клин лифта. Меня
влекло в бездну пролетов, я держал стакан с последним вином
и прощался со старым Веделем.
— Довольно, довольно! — шептал я.— Довольно
диких
дрожжей! Вечная память Ксавье Арнозану! Я никогда боль­
ше не вернусь в подвалы шампанского... Поколение бродит, нас
распирает от чувств, как винные бочки, и призрачный невиди­
мый яд струится вокруг... Пусть же гибнут дикие дрожжи, пусть
215

сходит вся.муть и вылетает к рогатому дьяволу! Да здрав­
ствует дегоржаж! Да здравствует очистка вина и память Ови­
дия! Он был искателем счастья, он бегал за ним по земле и
прижимал к груди то', что находил, он был человеком, добрым
товарищем, он был из нашего поколения. Опустим же в душу
культуру чистого разума. Теснее ряды поколения! Смешаем
слезы с вином и бросим бокал...
И я бросил стакан вниз, и на миг он сверкнул на лету, как
живой искрометный смех, и тотчас погас. И добрый мосье Фокасс, и Эдуард Августович, и благородный профессор, и ко­
чегар, и грозный Директор — исчезли вместе с ним, и кто-то
уже другой добродушно окликнул меня, поднимаясь по лест­
нице,
Это были вы, Неунывающий Друг, вы, и с вами рядом лег­
ко, без всякой одышки поднималась молодая русая женщина с
лицом оживленной девочки, добрая, с печальными глазами, та­
кими, какие не светят нигде кроме нашей страны. Она прижи­
мала портфель подобранным локтем, другим она тесно прижи­
малась к вам, и оба вы быстро шаркали по ступеням и смея­
лись.

\

Вы, вы, вы! Я кричал вам все это, перегнувшись с перил, я
смеялся от радости и звал вас обоих в сосновые леса, к велича­
вой реке, где будут жить светоносные машины, где будут сту­
чать топоры счастья и где мы построим дома, похожие на ве­
селые рожи, как говорил Овидий. И вы оба сочувственно улы­
бались и держали меня за плечи.
,
— Он совсем пьян! — сказала в сторону она.— Петька, оттащи его в сторону, а то он сорвется.
И вы тащили меня назад, уговаривая и соглашаясь * со
мной,— и я не запомнил вашего лица, как до сих пор не за­
помнил глаз своего отца, но я помню, что на шее у вас был
ужасный галстук с горошинами, точно такой, о котором Роза
Люксембург писала, что он может служить поводом к разво­
ду. Вы оба смеялись, когда я приглашал вас к себе, говорил о
шампанском, приглашал выпить на брудершафт и почтить па­
мять одного бродяги.

— Так вы против вина?—кричал я вам.— Вы против
мосье Фокасса, вы против старого Веделя и против профессора
Арнозана? Я отрекаюсь от вас!
— Нет, нет!—хохотала ваша жена.— Нет! Н о сейчас стыд­
но напиваться, товарищ! И, понимаете, скучно и неинтересно,
несносный вы человек!
— Совершенно правильно! — добродушно пыхтели вы, бо­
рясь с моими руками. — Это уклоны, оп-порту-низм... Ну, до­
вольно! Спать, спать! Вот так.
И вы толкнули меня в дверь, она щелкнула американским
замком, и вот я здесь, на балконе, один среди ночи, тьмы и
снега, кричу вам слова прощания и бросаю пустую бутылку
вниз.
Падай, падай! Лети в ночь, разбивайся о камни! Лопайся сте­
клянными брызгами! Я выбрасываю тебя прочь, последняя собутыльница. Падай так же, как упал Овидий, чтобы не возвра­
титься никогда! Падай и потому, что я вспомнил прекрасную са­
гу, привезенную мной из тех краев, где бывали и мы, где вино­
град купается в звездном сияньи и где суровые чистые мастера
наливают тебя соком вдохновения, труда и разуіма... Падай, па­
дай потому, что тебя наполняют только один раз, потому что
новое зеркальное, как лунный свет, вино может жить только
в новом стекле, а в старом, где уже побывали и солнце, и ветер,
и воздух уже нет чистой и крепкой поверхности... Падай, падай!
Ибо так говорят законы шампанского. В тебе уже появляются
незримые тончайшие трещины, роковые морщины, крошечные
ущелья, откуда уже ни один ремюор не сумеет извлечь мутные
осадки — тот страшный яд, который вновь начинает свою рабо­
ту, уничтожает прозрачность, сиянье и блеск винного хрусталя.
И ни чистые дрожжи, ни труд, ни свободный талант не создадут
в тебе новой игры, прозрачной души и тех взрывчатых вечных
сил, что затаены в спокойном сияньи. Падай же, падай, ста­
рое отродье падай вниз, в хаос тьмы и забвенья, как упал наш
товарищ наш друг, наш поэт, наш искатель счастья, человек
нашего поколения!
И последняя пустая бутылка летит вниз, переворачивается

216

217
9

среди живого снега и пропадает из глаз в объятьях тревожно­
го мрака.
j

40
В эту ночь отлетели последние стаи на юг.
В эту ночь, как всегда, как тысячу лет тому назад и как ты­
сячу лет вперед, в огнях катастроф, в осенней позолоте» в сне­
гах, в тропических грозах, во тьме и солнечном блеске, на не­
зримой лозе тяготений летел нежнейший И древний шар нашей
земли. Он кружился в сонме других,— может быть, за ним
клубилась звездная пыль, точно так же, как клубится легкое
облачко за уходящим поездом. Шар кружился средь гула дру­
гих, свистя, как снаряд,— может быть оін просто был цветным
камешком на берегу бесконечного моря, может, он играл, как ре­
бенок» с волной и болтал атласной ножкой под всплесками вечно­
сти... Но множество дел, событий, рождений и смертей, истори­
ческих драм, начал и концов неслось вместе с ним по одной ор­
бите, и мириады жизней таких же осмысленных, полных и вклю­
ченных в свои сферы и вращенья, летели под солнцем. И всё, до
последней песчинки роилось, толкалось у своего фонаря и со­
вершало ослепительный круг.
Глухой ночью, в самый поздний час, неизвестно под какими
градусами широты и долготы, далеко в степях Казакстана, в
городке, где снег падал на захолустные низкие крыши, посто­
вым милиционером Бирульней в участковое отделение был до­
ставлен человек, покушавшийся на убийство гражданки, про­
живающей совместно с мужем в одном из домов на улице Па­
рижской коммуны. В теміноте милиционер слышал два выстре­
ла, звон разбитого оконного стекла и женский крик. Прибыв
на место происшествия, он был поражен необычайной карти­
ной. В полосе оконного света, струившейся длинным снегом, но
колени в уличной грязи, стоял человек в куртке шинельного
сукна, без шапки, с револьвером в опущенной руке. Почти
нагая, в одной окровавленной сорочке, женщина билась у него
на груди, рыдала и осыпала поцелуями его голову и плечи, а
сбоку мужчина в белье и высоких сапогах растерянно кидался
» 218

из стороны в "сторону, бессмысленно приговаривая:
— Данька! Вот чудак! Своих не узнал, что ли?.. Данька, ах,
Данька! Чего теперь будет, Данька?
Чавкала грязь, разносило собачий лай, мутные фонари лете­
ли в тысячах лет.

,

В эту ночь множество происшествий и событий соверши­
лось на шаре.
!
Земли и воды вездесущей страны мерцали снегами, клуби­
лись ів песках, бушевали под нордом, шумели лесами и сияли
под лунным выпуклым зеркалом. Страна простиралась сказоч­
но —она вмещала все лики, все наречия, все судьбы.
В горах винного Черноморья, у лунного озера дозрела ти­
шина. Лишь капали листья, плескался прибой и вздрагивала,
умирая, трава. В эту ночь виноградная осень сошла к самому
морю, бродила босая по раздетым лесам, трогала поздние жел­
тые кисти на проволоках и неподвижно глядела на мир стеклян­
ными глазами. И она ласково ворошила бурую медвежью шерсть,
оскаливающую густую черную тень на светлой печальной земле.
Ничто не тревожило их в эту спокойную ночь.
Черная тень то вытягивалась* то пропадала. Зверь, урча и
сопя, мусолил виноградные лозы, живой глыбой валился на­
земь —- и вдруг встал неподвижным идолом, опустив лапы, и
заплясал под луной, высоко подняв каменную морду.
Зверь плясал, прихлебывая лунный свет, потом — замер...
Тишина на Кавказе. Тишина — как тоска, как плод, готовый
упасть.
Он слушал. Он знал все голоса земли. И он услышал через
моря и горы, как пели третьи петухи на іберегах Малой Азии.
«Жили-были...» — заунывно пропели петухи. Потом он услы­
шал треск, мертвая тень его вытянулась на земле — и, с ог­
ненным взблеском, пронзившим ночь, опрокинувшим тишину и
закатный лунный шар, он взревел самой древней тоской, голо­
сами вольных пещер, обвалами до-юрских камней и жертвен­
ным зовом о солнце, освещавшем всеобщие воды потопа. И
когда распались последние громы в ущельях, когда осень дале­
ко отбежала в сторону, на желтолицего человека, склоненного у
219

бурой меховой громады, еще глядели издыхающие глаза пра­
отца лунных бродяг, и в черной ненависти их умирало лето
тридцатого года.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ВИНОДЕЛУ ВЕДЕЛЮ, ПРОЯСНЯЮЩЕЕ
СОБЫТИЯ.
Дорогой Эдуард Августович!
Я ставлю точку и отсылаю вам эти листы — вам, как ста­
рейшему обитателю Абрауских гор, одному из седых отцов на­
шего винодельческого искусства, бережливому суровому садов­
нику многих поколений рабочих и мастеров.
Жизнь спешит, и ни одно перо не способно угнаться за ее
баснословным движением. Совершенно бессмысленно пытаться
остановить ее на мгновенье и думать, что хотя бы самый точный
и молниеносный объектив способен запечатлеть ее выражение.
Такой портрет дня, недели, месяца равнозначащ гримасе мгно­
венного снимка, где вместо улыбки застыла искаженная судоро­
га и где исчезла жизненная правда, ибо она есть движенье,
непрерывное измененье, неустанная игра противоречий. Ее мас­
штабы грандиозны и в протяжении и в объеме. Погоня за тем,
«что есть на самом деле», повторяет сказку о Жар-птице, и в
руках регистраторов жизни всегда остается лишь несколько
смятых перьев, уродливых перьев — не больше, не меньше.
Я написал о том, чего никогда не было на берегах вашего
озера. В самом деле, вы никогда не встречали ни яростного
Поджигателя, ни вероломного Овидия, вы не видели в глаза
Винного Секретаря, Живописца и его миловидной сестры, а
старый бондарь Бекельман не спасал девушки, бросившейся в
пучину волн ветреным утром в осень тридцатого года. Н е су­
ществовала и не существует на свете высокая караульщица, как
и соломенный «шалаш с дымом костра на бахчах долины Дюрсо. Жан-Су а Ван-си спокойно караулил свои участки — и сей­

час, наверное, спит, как всегда, с ясной и спокойной душой.
Ничего не было. Был превосходный художник и человек — Иван
Малютин, никогда не говоривший и не думавший того, что го­
ворил и думал мой Живописец, и, повидимому, был заезжий жур­
налист, мой приятель, любитель поговорить с мастерами вашей
профессии. Он внимательно изучал хозяйство совхоза, бывал
на собраниях, помогал чем мог, сиживал в подвалах и частенько
проводил вечера на веранде «Виллы роз». Если память не из­
меняет, он был дружен с Директором, А . Н. Фокасьевым, А . С.
Доброштановым, с профессором Антоном Михайловичем, с
И. П. Придачиным и многими. другими. Он сочинил обо всем
этом длинную историю и рассказал мне...
Его сейчас нет в Москве, но я запомнил наши ночные разго­
воры и восстановил их, как умел. Перед отъездом добрый при­
ятель сознался, что многое говорил от себя. «Но, — добавил
он, — все же это и есть настоящая правда»... Думаю, что я его
понял. Он всегда говорил, что в нем постоянно борется не­
сколько начал, и утверждал, что в человеке всегда живет не­
сколько противоречивых людей. Его слова: «Жизненная удача,
счастье, а следовательно жизненная талантливость — утвердить
в себе 'наиболее ценного и нужного своему времени». Под эпохой
реконструкции для интеллигента-разночинца он подразумевал
прежде всего именно это. Литературную критику он оценивал
по способности ее помогать в этой работе. Я помню, он отзы­
вался о ней вообще достаточно резко.1 Да, чтобы не забыть! Он
пропробовал наметить некоторые черты своего поколения и
символизировал эти начала выдуманными героями. Рассказ
очень прост: жил-был один человек, в его душе сражались эти
начала — вот и всё. Кажется, так.
Это поколение близко и мне.
На прилагаемых листах я восстановил штрихи его памяти,
некоторые мысли и чувства — в меру моих сил и таланта рас­
сказчика. Вы прочтете здесь помимо выдумки, о многих живых
и здравствующих ныне людях и, как художник и артист, ко­
нечно, поймете, какие трудности мне пришлось испытать, бес­
церемонно пригласив их на сцену повествования. Но я полюбил
221

тот драгоценный уголок земли, где живете вы, и, слушая рас­
сказы об искусстве, столь героически пронесенном сквозь бури
истории людьми, для которых труд — знамя и честь жизни,
привязался к этому имени Абрау-Дюрсо... Признаюсь, стран­
ное волнение охватывает меня, когда я встречаю на витринах
характерные бутылки и слышу их название.
Наше время сурово к роскоши, но только наше время прев­
ратит роскошь в предмет разумной потребности каждого жиз­
нерадостного и неугомонного человека. Что же касается вопроса о
вреде табака, — то я согласен, что полезнее всего не курить до
головной боли.
Сердечный привет!
;
Москва, 17 июня
тридцать первого года.

г

ИГ.

МАЛЕЕВ

РАССКАЗ О ГУМАННОСТИ
Нежно-голубой коридор, и блестит он, словно вырублен *
льдине. Поближе к лампочкам стены прозрачны и переливчаты.
В руках у белой женщины — таз со льдом. Откуда лед? Мо­
жет быть, со стены? Она с изъяном в одном месте.
Белая женщина стара. Отекшие ее ноги обуты в спортивные
туфли — тапочки. Женщина бредет, шаркая туфлями, она ус­
тала. А тут еще развязались шнурки халата...
— Сестрица, родненькая, тесемку мне завяжите.
Сестрица не в пример моложе и красивее. Желтые туфли —
французский каблук. Халат из тонкого полотна застегивается
спереди на блестящие пуговицы. В верхнем кармане — футляр
от термометра; он щегольски торчит, как самопишущая ручка.
Сестра ставит на подоконник никелированный стерилизатор.
Подобно всем предметам, имеющим отношение к электричеству,
он строг и изящен.
— Зачем же, нянюшка вам столько льду понадобилось? Все
тащите и тащите...
.
Старуха подставляет широкую спину.
— Я вот посыплю лед солью, а сама лягу вздремнуть...
Сколько пройдено сегодня, подумайте! От нас на Театраль­
ную— пешком через весь город!
— Зато с оркестром, нянюшка!
И молодая вспоминает пасть геликона. Когда луч прожек­
тора, случалось, проникал в эту пасть, младший ординатор
Овечкин любезно склонялся к ней:
/5

Сборник „Ровесники" і№ 8

2.25

-— Вам не кажется, Клавдия Дмитриевна, что это напоми­
нает горло больного в кабинете ортоларинголога?
— Конечно, напоминает. «Скажите «а».— Га, га, га...»
говорит геликон.
Клавдия Дмитриевна несла с ординатором один из двух ше­
стов, поднимавших над головами кумачевый транспарант с ло­
зунгом. Ветер рвал полотнище, и если, борясь со стихией, се­
стра иногда касалась плечом своего спутника, то никто не мог
бы подумать, что это сделано нарочно.
Всем было весело. Даже санитар З&кон, мрачный человек,
улыбался Клавочке.
.— Вот это интересно! Когда больного на носилках несут,
нужно итти вразнобой, не в ногу. А тут, извините, — раз, два,
раз, два... Левой, левой!
Он командовал громко — «раз, два»... Фельдшер, которому
местком поставил на вид попытку использовать Закона в лич­
ных целях («оторвал от прямых обязанностей, послав за бу­
тербродом», — так сказано в протоколе), послушался команди­
ра и тотчас же переменил ногу.
— Клавочка, переходите ко мне работать, — шептал орди­
натор.
|
{
|*Ц^ уі
Она обрадовалась приглашению, однакоже с ответом не
спешила.
— Ах, шест, шест держите, товарищ Овечкин!
Улица чернела
людьми. Прохожие выстроились
шпа­
лерами. Светились окна комиссионного магазина. «Продали
выдру или еще висит?» Сестрица давно привыкла к этой ко­
миссионной шкурке и про себя называла ее «моя выдра». Ей
хотелось заглянуть в окно, она даже подпрыгнула, хотя это
очень тяжело в ботиках. И все-таки посмотреть витрину не
удалось — стекла заиндевели. «Дураки! Не могут поставить
электрический вентилятор!»
— Клавдия Дмитриевна, вы на меня дуетесь? — заискивал
Овечкин.
— Да!—ответила сестра и рассмеялась.
Она и сейчас смеется, припоминая эти подробности.

~— Ой, щекотно! — ежится старухи. — Боюсь Щекотки.
— Ничего, нянюшка, последний шнурок завязываю, потер­
пите.
Несложная процедура наконец закончена. Свободной рукой
старуха одергивает халат.
— Ну, спасибо... А как вам наш Андрей Петрович понра­
вился? Вот уж никогда не ожидала!
Сестра сняла блестящую крышку стерилизатора. Она смо­
трится в нее, как в зеркало.
— Такой добрый, такой хороший, — продолжает старуха, —
и вдруг...
—-> Да... — вздыхает сестрица. (От этого вздоха крышка
потеет, становится матовой, Клавочка спешит протереть ее ру­
кавом) . — Да, да... Профессор, директор клиники... Как он
кричал! Ужасно вспомнить!
О том, ради чего собрали их и выстроили в колонны, Клав­
дия Дмитриевна подумала, только когда свернули к Театраль­
ной. Рядом несли чучело в фуражке с молоточками; смешное
чучело — дрыгает ногами и разевает рот. На него похожа иг­
рушка, которую Клавдия Дмитриевна подарила как-то своему
племяннику. Мальчик тянул за нитку и громко смеялся. Но
взрослый человек, дергавший за канат, и не думал смеяться.
Напротив, он был серьезен, даже зол, и это совсем не подхо­
дило к его легкомысленному занятию. Геликон, еще минуту
назад так добродушно охавший в каком-то садовом; мар­
ше, теперь рычал грозно. Снежинки шарахались от него в
панике. И Овечкин не приставал больше с расспросами; он су­
дорожно вцепился в шест, как будто хотел вырвать его из рук
сестры. «В этом доме их судят сегодня»,— вспомнила женщи­
на. Она оглянулась по сторонам. Уже не люди, а лошади стоя­
ли шпалерами. Неподвижно стояли лошади и грызли железо.
А позади, там, где был комиссионный магазин, громоздилась
высокая будка на колесах. Она содрогалась и клокотала, отту­
да тянуло запахом отработанного масла. Клавочка еще недавно
смотрела фильм «Электрический стул». Ей стало страшно.
«Овечкин, дайте руку!» Овечкин руку не дал. «И, как один,

226

15*

227

умрем...»— подхватил он отчаянным голосом. Прожектора рас­
секали небо, скользили по толпе, паруса знамен колыхались
над ней, а редкие факелы — фонарики на бакенах—определяли
фарватер. Омываемая с трех сторон, но неподвижная, как при­
стань (ее украсили праздничными флагами), высилась пло­
щадка грузовика...
— Помните, сестрица, когда подошли к машине...
— Да, да. Он вскочил на подножку и стал кричать громче
всех: «Смерть изменникам!» И это — врач, гуманный че­
ловек, спасший тысячи жизней! Требует расстрела — и для
кого? Для своих же коллег, профессоров. Я сразу узнала его
голос — громкий и ясный, как на операции.
Старушка с необъяснимой поспешностью принимается искать
бородавку на подбородке:
— А какой он был страшный! Глаза горят, чуб седой полбу
разметался...
Сестрица снова глядит на себя в импровизированное зер­
кало. Она приводит в порядок локон, выбившийся из-под ко­
сынки.
— Не хочется им, верно, умирать, — сокрушается няня. —
Мне портрет одного показывали: совсем еще молодой.
Старуха раскрыла сегодня газету, как крышку гроба. Фото­
графии— лица незнакомых покойников; они возбуждали страх,
почтение и, главное, любопытство.
— Молодой, — повторяет Клавочка. — Блондин или свет­
лый шатен. У него очень правильные черты лица... Ну, идите,
идите, а то ваш больной, пожалуй, ноги протянет.
,
Старуха берет таз поудобнее и смеется одним ртом:
— Спешить некуда, сестра. Ничего с ним не сделается. Бу­
дет жить до самой смерти.
Она идет, не оглядываясь, в свою палату. Вслед за ней по
кафельным плитам цокают каблучки Клавдии Дмитриевны.
Опустевший коридор снова становится ледяным. Нежно-го­
лубой цвет его — только защитная окраска, только лицемерное
намерение приукрасить холод и жесткость. Люди давно при­
выкли к тому, что холодный воздух не имеет запаха. А этот
228

холод, эти ледяные стеньг пахнут приторно-сладко. Обман и
западня — во всем. Голубой коридор — преддверие операцион­
ных зал — изолирован от всей клиники («чтобы не стонали под
руку хирургу»). На полу, если присмотреться, легко увидеть
следы колес. Каждый день по коридору шелестит шинами под­
вижной стол. Больной лежит на спине. Стол этот — уравни­
тель. Всякое мировоззрение он снижает до детского уровня, до
уровня теологии. По коридору снуют люди в белых колпаках,
с лицами, завязанными марлей. В лучшем случае — это агенты
Ку-клукс-клана. Каждый жест задрапированного человека вну­
шает подозрения и страх.
Столик катится часто. Санитара, приставленного к нему, со­
служивцы называют «Взад-назад».
Коридор вырублен в льдине. Поближе к лампочкам — сте­
ны прозрачны, сквозь них видна вода. И стены не выдержива­
ют ее напора. Вот образовывается трещина; голубой прямо­
угольник медленно начинает отходить одним боком от стены.
Сейчас сюда хлынет море...
Впрочем, это только приоткрывается дверь. Она в двух ша­
гах от того места, где разговаривали женщины. Дверь приот­
крывается, выглядывает русая голова и тотчас же исчезает.
Там, за дверью, как облака на картинах Рубенса, под смут­
ным потолком тяжелыми вещными массивами неподвижно ви­
сит табачный дым. Лампочка в матовом абажуре не в состоя­
нии преодолеть его пепельной мглы. В комнате пасмурно — вотвот сорвется дождик... Только здесь, в дежурной, врач может
позволить себе закурить.
На клеенчатом диванчике — грузный мужчина. Он уже в
летах, борода на три четверти седая. Серый костюм сидит на
нем отлично, сорочка прохладно-свежа, синий галстук повязан
бережно.
і
— Ушли?—спрашивает он громким шопотом.
Молодой человек в халате утвердительно кивает. Он смущен,
на лице его неопределенность и поиски подходящего выражения.
— Вот я и злодей!—спокойно посмеивается тучный.— Скажи­
те, Овечкин, у меня действительно был такой кровожадный вид?
229

— Кровожадный — едва ли, а сердитый — наверняка.
Овечкин бесшумно подкатывает к дивану столик на одной
ножке (такими столиками обставляют операционные). Н а кус­
ке марли — чайник и два стакана. Нехватает ложки. Овечкин
предлагает гладко выструганную дощечку—из тех, с помощью
которых врачи осматривают горло больным.
— И вот такие международные Клавочки профессорского
звания именуют себя гуманистами, — Андрей Петрович стара­
тельно размешивает сахар в стакане. — А почему гуманисты—
один бог знает! И у нас, уже по безграмотности, утверждают
за ними эту кличку. Гуманность и гуманизм — все летит в
один котел, благо налицо филологическое сходство. Я, знаете
ли, высоко ценю гуманизм, — это Шекспир, это Рабле, не знав­
шие филистерской жалости к врагам своего общества. Я верю
в гуманизм, верю в эпоху мирового социалистического возрож­
дения. Прошу запомнить: гуманизм — это Ренессанс, великое
дело будущего, и пусть не примазываются к нему профессора
со своей кухонной гуманностью.
Овечкин попыхивает папироской так быстро, что вся она со­
храняется на мундштуке в виде огненного скелета.
— Дура баба! — кипятится Андрей Петрович. -— Ведь, глав­
ное, сама несла плакат с лозунгом: «Смерть изменникам!>
Чтобы не закапать брюки, он прикрывает колени носовым
платком.
— Шайка негодяев готовила гибель миллионам людей. На­
крыли эту шайку. И тут наши рыцари гуманности начинают
оплакивать десяток разбойников. Это все равно, что мы с ва­
ми стали бы точить слезу над гноящимся апендиксом, которьш
угрожает всему организму... Вы обратили внимание, каким
тоном обо мне говорила няня? Точно я ее обманул, точно де­
сять лет прикидывался обходительным человеком, чтобы сегод­
ня поразить ее предательски в самое старушечье сердце. «Та­
кой хороший, такой добрый — и вдруг...» Где-нибудь Андрей
Петрович да и сфальшивил. Чепуха! Я, милый мой, — хи­
рург, старый хирург, с двадцатилетним стажем, и. смею ду­
мать, человек гуманный.
230

Овечкин искоса смотрит на профессора.
— Что-то я не пойму,— говорит он.— Вы только что пори­
цали «кухонную гуманность», а теперь сами называете себя
гуманным человеком!
— То есть вы хотите спросить, какой смысл я вкладываю в
это слово?—переспрашивает Андрей Петрович и задумывается
на минуту.— Можно пояснить это примером. Хотите, расскажу?
— Очень хочу, но ведь уже поздно. Вам бы и отдохнуть
пора.
— Да нет уж, останусь здесь. Нужно подождать, покуда
проснется этот больной,— которому оперировали печень. У меня
сильные подозрения насчет коллапса, — сердце никудышное,
как, впрочем, и у всех литейщиков.
Овечкин морщится: ему, дежурному врачу, профессор не хоче? доверить больного.
Андрей Петрович вытряхивает папиросу «Огонек». Дрян­
ненькая папироса! Он вертит ее в руках и говорит удивленно:
— А ведь курю!
Дежурный врач подносит спичку.
— Историйка моя, пожалуй, отвечает на ваш вопрос.
Андрей Петрович отхлебывает из стакана и снова удивляет*ся себе:
— Н у и чай! Тогда, в одиннадцатом году мы пили утренний
чай в анатояичке. Стоірожиха самовар держала. Две копейки в
накладку... В одиннадцатом году, видите ли, меня снова приня­
ли в петербургский университет. Без жульничества, не обо­
шлось, но приняли сразу на четвертый курс. Да и пора было—
мне уже перевалило за тридцать. Семинарий у нас был неболь­
шой (на старших курсах так водилось)', но публика подобра­
лась отличная—все социалисты... ну, с известными нюансами,
разумеется. Работали много. У меня даже койку в трех местах
просидели, приплось веревкой подвязывать. Но большую часть
времени той осенью мы провели в анатомичке, над трупами.
Славная в Питере анатомичка! В секционных заликах тепло и,
я бы сказал, уютно. Насчет запахов — формалина не жалели,
да и принюхались все...
' '
231

С минуту он молчит в нерешительности. Так человек перед
туго набитым книжным шкафом касается пальцами переплетов
и не знает, что бы выбрать ему из этого богатства, а главное—
какую последовательность установить.
—' Вот здесь, в анатомичке вся история и происходила, —
продолжает наконец Андрей Петрович.
Рассказ его обретает русло.
...Швейцар принял от меня шинельку.
«Калош не будет?» — говорил он всегда с насмешкой, глядя
на грязные мои штиблеты. А в этот день, третьего сентября,
даже так выразился:
— Калош не будет, конечно?
Я устал, злился, но ничего не ответил. Что за жизнь! Толь­
ко еще девять часов, а я успел дать утомительнейший урок
двум балбесам, которых натаскивал за семь целковых в месяц.
Какие уж тут, к чорту, калоши!
Архитектор, строивший это здание, хотел, вероятно, создать
пантеон для умерших бродяг. Торжественное здание. Коридо­
ры украшены статуями Гиппократа, Герофила, Клавдия Галена
и наконец Пирогова. Все они в римских тогах и лавровых вен­
ках. Лестница широка, а купол над ней, как в храме, украшен
изображением страшного суда. Я прошел мимо больших ауди­
торий, где занимались первокурсники. По голосу узнаю профес­
соров. Как давно я с ними расстался! У дверей — юнец, вче­
рашний гимназист. Он опоздал и не решается теперь войти в
аудиторию. Заметив меня, краснеет и с шумом огворяет дверь...
В боковых коридорах — маленькие секционные залы, для кон­
чающих. Непринужденный спор, веселая шутка, смех господст­
вуют здесь. Я изобрел даже игру: быстро прохожу по коридо­
ру и из обрывков фраз, доносящихся из разных дверей, соста­
вляю порой очень веселый в своей бессмысленности рассказ.
Наша комната была отмечена статуей итальянца Мондини,
который прижимал к своей высохшей груди ѵърт и свиток
пергамента.
Славный у нас был залик! Выкрашенный масляной краской с
1

232

узором, пол деревянный, даже паркетный, а вся мебель, вклю­
чая сюда и покойницкий стол, темных тонов—под дуб.
Когда я вошел, работать еще не начинали.
В углу сидел наш староста, Зингенталь. В том, что мы вы­
брали именно его, многие усматривали демонстрацию. Тогда в
Новороссийском университете был убит союзниками Иглицкий — студент из евреев... Как он был худ, наш Зингенталь,—
сплошной профиль! Вдобавок руки тряслись невыносимо. Бы­
вало, если нужно подчеркнуть в тексте книги, то от руки сде­
лать этого не мог — пользовался линейкой.
В противоположном конце зала устроился другой мой това­
рищ, Козлов. Имя это вы, вероятно, встречали в учебниках
диагностики. Василий Иванович, или просто Вася был самым
веселым и жизнерадостным в нашей компании. Таким и остал­
ся... А надо вам знать — у этого человека нехватало целой
ноги! Еще в детстве отрезали: воспаление костного мозга. Од­
нако же привык и утешился. По комнате передвигался всегда
без костылей, прыгая на одной ноге. Мысль о протезе отвергал
решительно: «Нет уж, знаете,— надену протез, а мне место в
трамвае уступать перестанут. К тому же кончится экономия на
носках. Не хочу!» Старосту нашего даже злила такая веселость:
«Что за легкомыслие! Нельзя же так издеваться над собой!»
Вася сидел верхом на скамейке и играл ланцетом «в ножич­
ка». Вам не приходилось?.. Отличная игра.
— Чем мы займемся сегодня?—спросил я у Зингенталя.
— Левшин режет народ на роландовой точке. Это обяза­
тельный вопрос. Нам бы следовало повторить.
— А ! Ну, ну... — быстро согласился Вася. — Скажите, что­
бы приготовили труп. А мы с тобой пока сыграем в ножичка. Я
предлагал Зингенталю — отказывается, говорит — перерос.
Сели играть. С холода руки не слушались. Раз за разом я
отдавал ланцет Козлову. Все не выходил третий прием: нужно
подбросить нож с ладони так, чтобы он, сделав полный оборот
в воздухе, уткнулся в доску.
Пришел сторож. Вместе с Зингенталем они выкатили на се­
редину труп. Обычно держали их у нас в стенном холодильнике.

233

Обогнал меня Вася. Он уже играл «с коленка». Я попробовал
придраться:
— Нет, брат, ты с культяпки не играй. Так всякий
умеет! Будь добр — с коленка.

дурак

— Пожалуйста, — протянул он небрежно и без промаха во­
гнал ланцет в скамью.
Сторож достал бритву из облезлого футляра.
— Этот труп, господа, на две недели отпущен, так что поак­
куратней, будьте добры.
— Тут же ничего нет, — окрысился Зингенталь. — Сплош­
ные кости! Где мясо, я вас спрашиваю?
Он был похож на старую женщину, которая бранится в мяс­
ной лаівке. Пока я в десятый раз неудачно пытался перешагнуть
через роковой рубеж, Вася оглядел мертвеца.
— Опять пьяницу привезли. Сердце — патологическое, как
дважды два. А мне нужно нормальную анатомию изучать.
Староста торопился с выводами:
— Когда студентов нагайками разгонять, так это они умеют.
а достать приличный труп — выше их административных способ­
ностей. Не можете достать, так сами ложитесь па стол... Я вас
прошу, — брейте его наконец! — крикнул Зингенталь неожи­
данно на сторожа и ударил кулаком по цинковой настилке. —
Тоже куафер!
Нетрезвый был труп — это верно: лицо синее, опухшее, ве­
ны — как корабельные канаты, <и гримаса на черных ' губах.
Удивленная гримаса. А чего же тут удивляться? Алкоголттки
так обычно "в канавке и кончают...
Козлов делал заключительный номер: двумя пальцами он
раскачивал ланцет у собственного носа. Раскачал, бросил. Лан­
цет завертелся в воздухе и ѵпал плашмя.
— Бывает и на старуху проруха, — тотчас же утешился Ва­
ся. — Посмотри, староста по своей нелегальной специальности
работает.
Зингенталь стоял на табуретке и старательно приклеивал к
стене объявление. Оно гласило: ""Коллеги, имейте совесть, кла­
дите препараты на место. Я же за них отвечаю!^
234

Сторож добривал мертвеца. Рыжие слипшиеся космы остава­
лись еще кой-где на затылке. Спереди все было чисто. Се­
рого цвета кожа обтягивала бугристые шишки и кровоподтеки.
Сторож торопился и водил бритвой без разбора.
— Захарыч! — крикнул Вася. — Побойся бога! Ведь от та­
кого бритья и покойник взвоет.
— Ничего, он привыкши.
Я наконец воткнул ланцет в доску. Козлов поздравил меня,
даже руку пожал. Но зато сам он застрял на последнем прие­
ме. Раскачивал-раскачивал около носа, но ланцет все-таки упал
на рукоятку.
— А, понимаю: у меня ведь насморк,— сказал он серьезно и
полез за платком.
Зингенталь все любовался своим объявлением. Он подходил
к нему с баночкой и наливал клей на утолки, чтобы прочнее
держалось.
— Кстати, надо будет среди нашей публики распространить
новый способ расклейки. — Козлов говорил это топотом. —
Зимой достаточно поплевать на листовку, чтобы она примерзла
к стене. Очень удобно: руки свободны, и риску меньше. Это
мне рассказала Вера Михайловна, когда мы у них были в по­
следний раз.
Вера Михайловна приходилась родной сестрой нашему то^
варищу Абраменко. Бывалая женщина. Она успела отбыть
срок административной ссылки где-то очень далеко, в верховьях
Камы, и вернулась сюда совсем больной. Не знаю точно,
сколько лет ей было тогда — сорок или вроде того. Для Абра­
менко — человека молодого и совершенно одинокого — Вера
Михайловна была чем-то вроде второй матери, а наш кружок
в глаза и за глаза называл ее своим шефом. В свободное вре­
мя мы любили собираться у постели больной, устраивали кон­
силиумы, тут же жарко спорили о ходе болезни, а отспорившись, садились за «подкидного дурака». Вера Михайловна
безропотно позволяла выстукивать себя, но к нашим заключе­
ниям едва ли относилась серьезно. Тоном совершенно посто­
роннего человека она мирила спорщиков: «Стоит ли волно235

ваться, товарищи? Помру —- вас не спрошу». Зингенталь —
человек нетерпимый и мало тактичный — отвечал в таких слу­
чаях: «Речь вовсе не о вас, Вера Михайловна. Дело это принци­
пиальное, академический спор. Понимаете?» Она не обижалась.
«Тогда дайте закурить». Абраменко бледнел и волновался:
«Вера, прошу тебя!..» Но она подмигивала брату и папироску
все-таки брала. «Ведь всего третья сегодня». Вера Михайловна
рассказывала о своей прошлой работе много и охотно. Васе
особенно нравилось, что рассказы эти носили характер дело­
вых сообщений. Расскажет о новом экономном способе варки
гектографов, научит, как обновить исписанную восковку, и
все — обстоятельно, с точными рецептами. Было чему по­
учиться. Когда Вася при мне поблагодарил Веру Михайловну,
она усмехнулась криво, по-мужски: «А как же! Сдаю дела...»
Ланцет все переходил из рук в руки.
— Тебе не надоело? Бросим,— предложил Вася.
Бросим.
— Как по-твоему, есть надежда, встанет она?
Вася закинул здоровую ногу на культяпку. Он внимательно
рассматривал свой одинокий башмак.
— Трудный вопрос... Ведь у нее каверны величиной с кулак.
— Ну, это ты хватил — с кулак! С кулачок трехлетнего ре­
бенка, даже двухлетнего.
Вася сердится, считая, вероятно, меня

„
тенденциозным

при­

дирой.
— Я вот смотрю — она хоть и в шутку, но часто говорит о
смерти. Безнадежные туберкулезники, наоборот, о смерти и не
помышляют.
Этот аргумент и мне показался убедительным. Я не стал
спорить с Васей.
— Согласен? Правда? —продолжал он, — Ее только кор­
мить теперь надо как следует — маслом, медом... Я вот собрал
шесть с полтиной среди второкурсников, Зингенталь три руб­
ля обещал... Зингенталь, вы деньги приготовили?
Наш староста глянул на Козлова исподлобья.
— Ведь я же обещал... Давайте приступим к занятиям.
236

Труп ждет.
В два прыжка Вася был у стола. Мертвец лежал на спине, и
гладко выбритая его голова была поднята высоко подставкой.
Местами на голове видны были порезы, но кровь из них не
шла.
Зингенталь стоял рядом, с сантиметром в руках. Он успел
обмерить окружность головы мертвеца по экваториальной ли­
нии и теперь записывал результаты на бумажке. Так портной
яли, лучше, шапочник снимает мерку со своего клиента. Я смо­
чил губкой серую кожу и стал чертить химическим карандашом
на голове мертвеца, расставляя буквы латинского алфавита.
Один раз ошибся: написал букву не там, где следовало. При­
шлось это место выскабливать ланцетом.
Мы уже готовились наложить крониометр (Вася держал его
в руках), но в эту минуту дверь распахнулась. В комнату вор­
вался последний из нашей компании — Венский. Этот человек,
всегда степенный и аккуратный, даже слишком аккуратный (за
что мы и прозвали его «Венский шик»), сегодня был на себя
не похож. Только событие исключительной важности могло
послужить тому причиной. Зингенталь, впрочем, не находил
этого.
— Вы опоздали, Венский, —выговаривал он, — а сейчас по­
зволяете себе шуметь...
Венский дышал тяжело и только махнул рукой: мол, отвя­
житесь. Халат, высоко подоткнутый за пояс, чтобы не вы­
глядывал из-под пальто, Венский забыл привести в порядок и
теперь был похож на бабу с задранным подолом. Блестящее
пененэ свалилось и повисло на золотой цепочке, а галстук вы­
бился на подбородок. В руках он держал не то листовку, не то
газету, набранную большими буквами.
Мы с Васей в один голос закричали на Зингенталя:
— Молчать!
Закричали и, повернувшись к Венскому, вцепились в него
глазами. Бедняга чувствовал, что промедление смерти подобно,
и, собравшись с силами, глотая воздух сказал:
— Ранен Столыпин!
237

Бася схватил газету. Уголок ее остался и руках у Венского.
— Зачем же рвать печатное слово? — не удержался всетаки Зингенталь. Н о сказал он это тихо и без всякого вооду­
шевления.
Каждый из нас читал газету про себя. Двадцать лет прошло,
а я до сих пор почти дословно помню правительственное со­
общение.
Первым дочитал Козлов. Он бросил листок и запрыгал на
одной «ore:
i
— Крышка, крышка, крышка! Венский, дай я тебя расце­
лую!
Все еще полуживой, Венский подставил щеку без сопротивле­
ния, и Вася поцеловал его звонко. Зингенталь остался над га­
зетой. Глаза сначала быстро бегали по строчкам, потом все
медленней, он как будто взвешивал каждое слово на ладони и
с опаской пропускал мимо себя фразы. Наконец вздохнул тя­
жело, даже горько.
— Ой, не крышка!
— Что?! — прыгнул к нему Вася. — На каком основании
вы это утверждаете?
— Не деритесь! Довольно, что Столыпин дерется.
Зингенталь попятился к стене. Вася размахивал кулаками
перед самым его носом. Я поспешил с газетой.
— Товарищи, садитесь, поговорим!
Козлов вырвал у меня листок.
— Почему же не крышка? Здесь сказано ясно: «Входное от­
верстие пули находится в области шестого % междуреберного
промежутка от внутриподсосковой линии. Пуля прощупывается
сзади, под двенадцатым ребром, на расстоянии трех попереч­
ных пальцев от литии ОСТИСТЫХ отростков». Чего же вам еще
надо? Неминуемо поражена печень, а значит и смерть немину­
ема.
Зингенталь жевал губами.
— Ничего не значит. Пуля могла не задеть печень. Плевра,
легкое, диафрагма — это да, но печень — совсем не обязательно.
Такие раны заживают в три недели.
238

Этот срок и мне показался кощунственным. Шутка ли —
Столыпин отделается легкой царапиной! Зингенталь не пони­
мал, насколько обидно и безжалостно его предположение.
Венский наконец отдышался и наводил туалет в сторонке.
Он сказал, не оборачиваясь:
— Насчет печени я сомневаюсь.
В голосе его различались превосходство и амбиция, плохо
оправданные тем, что он был первым вестником происшествия.
Два человека — этой был целый заговор! Я поспешил заявить
себя сторонником Козлова.
— Браво, Анд^юша! Эти люди не желают понять, что на­
лицо огнестрельная рана печени с обычными в таких случаях
трещинами.
,
tfjjj^jj
Он встал и сделал декларативное заявление:
— Мы утверждаем, что больной умрет.
— Ах, Козлов, вы — известный оптимист! — и Зингенталь
безнадежно повел плечами.
Вася сразу стал сух и официален.
— Пойди, принеси для этих людей Шпальтельгольца. Пускай
подучатся.
Я отправился за атласом...
В метрикеі моей записано: «Родился 1 марта 1881 года». В
тот день Гриневецкий взорвал Александра Второго. Рас­
сказы об этом событии мне памятны с детства. Отец — стара­
тельный и благонравный чиновник — считал неудобным праз­
дновать день моего рождения (ведь страна в трауре!). А потому
первого марта мне дарили только игрушки, праздник же с при­
глашением гостей переносился на второе. Консервные коробки с
| начинкой из динамита часто рвались в те годы под ногами гу­
бернаторов. Свидетелем многих покушений я был в дальнейшем.
Все они волновали, радовали иногда, но чувство этр не может
сравниться с тем, которое испытало наше поколение в сентябре
одиннадцатого года. Петр Аркадьевич был мужик умный, даже
I талантливый, в потенции — русский Бисмарк. А повторить «Же­
лезного канцлера* может не каждый. И тут действительно пахло
серьезными мерами, способными поддержать на известное время
239

существующий режим. Столыпин — единственный и неповто­
римый. Таких больше не было на царской псарне...
Атлас рассматривали долго.
— Ну, вот, прошу вас...— показывал Козлов. — Пуля прошла
сюда, сюда, потом сюда и в печень — без пересадки.
Зингенталь взял книгу, с тщательностью банковского экспер­
та поднес ее к глазам, а осмотрев, брезгливым жестом отстра­
нил от себя.
— Ведь это же до чего нужно дойти, — сказал он Венскому,
сдерживая всеми силами свое возмущение,—до какого предела, я
вас спрашиваю, чтобы нагло подрисовывать печонку карандашом.
Зингенталь не ошибся. Действительно, Вася чуть-чуть увели­
чил печень.
і\
«Для наглядности», как он мне впоследствии объяснил. Но
сейчас, уличенный, он смутился и покраснел. Даже Зингенталю
его жалко стало.
— Лучше не подрисовывать,— сказал он замиряюще.
Некоторое время все молчали. Вася прыгнул к трупу и тотчас
же принялся его вскрывать. Мертвец худой, кожа на нем оття­
гивалась, как у породистой собаки на спине, и когда ланцет ка­
сался ее, был слышен звук, будто рвут материю. Без приглаше­
ния мы обступили стол. Вася вскрывал быстро. Обнажилось
правое легкое. Он проткнул его ланцетом между пятым и шестым
ребрами, потом диафрагму <и наконец — печень. Делал он это,
не произнося ни слова. Только в печень вогнал ланцет с какимто особым шиком, точно «в ножичка» удачно сыграл.
— Да, — резюмировал я, — если не сделают операцию, то все
обойдется благополучно. Больной умрет.
Зингенталь сказал, стараясь выражаться как можно мягче,
чтобы не обидеть Козлова:
— Но ведь сами вы говорили, что это — труп пьяницы. А у
пьяниц печень гипертрофирована.
Вася посмотрел на него безумными и кроткими глазами. Ом
обессилел совершенно и возражать больше не мог.
— Дай костыли/ пожалуйста, я пойду. Этак в гроб человека
лечь заставят!
240

Никто ему не перечил. Зингенталь стал приводить в порядок
труп, вспомнив, вероятно, о замечании сторожа. Перед тем как
уйти, Вася обратился к Венскому:
— Не забудь, сегодня вечером ты — у Веры Михайловны.
Надо ей книги переменить в библиотеке. И проси от нашего
имени не курить. Ну, что ей стоит? А Абраменко пусть прове­
трится — он безвылазно дома сидит. Это, кажется, все. Да, вот
деньги передай. Я еще достану...
Роландову точку мы так и не нашли.
Утро следующего дня началось для меня, как всегда — с
уроков. Балбесы ленились и тузили друг друга ногами под сто­
лом, Я рычал на ба\бесов, предсказывая им самую непригляд­
ную будущность. Мой работодатель — мелкий чиновник—сидел
тут же, за столом, просматривая утреннюю газету.
— С Петром-то Аркадьевичем какое несчастье! — сказал он с
явным сочувствием к пострадавшему.
Я разговора его не принял и укрылся за диктантом.
— Пишите: «Ложка дегтя портит бочку меда»...
Впрочем, чиновник ни в чем предосудительном меня не подо?
зревал. Манера, которую я усвоил в обращении с его сыновья­
ми, изобличала во мне личность скорее консервативную, испол­
ненную старых добрых правил.
По дороге в университет я <купил газету, наивно предполагая,
что товар/ищи, может быть, и не читали еще сегодня. Конечно,
обманулся. И у Васи и у Зингенталя, (которых я застал в ана­
томичке, были в руках свежие номера газет.
— Иди, иди скорее! — крикнул Вася, как только я показался
на пороге. Чувствовалось, что он давно и с нетерпением ждет
свидетеля.
Из естественного желания набить себе цену я приближался
нарочито медленно и зачем-то остановился, когда стряхивал пе­
пел с папиросы, хотя это можно было сделать и на ходу.
— Скажи, кто такой, по-твоему, Рейн?
— Ну, академик...
— Да нет! Я спрашиваю, кто он такой?
— Черносотенец.
16

Сборник „Ровесники" № 8

241

Последним моим ответом Вася остался очень доволен. Он по­
смотрел на Зингенталя с укоризной.
— Как же вы можете ссылаться на мнение черносотенца, будь
он хоть трижды академиком?
Вася прочел нараспев из газеты:
I
— «Рейн нашел состояние статс-секретаря удовлетворитель­
ным и дает семьдесят процентов на выздоровление»... Мало ли
что он там дает! С каких это пор вы стали класть пальцы в
рот к черносотенцам?
Наш староста был грустен необычайно. Слишком много аргу­
ментов в пользу его версии принесли сегодняшние газеты. Каж­
дая строка дышала в них уверенностью в выздоровлении Столы­
пина. Даже две страницы телеграмм, совершенно стереотипных:
«В таком-то городе состоялся молебен за дарование жизни
П. А. Столыпину. Присутствовали градоначальник с супругой,
полицмейстер... и т. д.»,— даже эти страницы выглядели убеди­
тельно рядом с сообщениями из Киева. О том, насколько безна­
дежно глядел на мир наш староста, можно судить по тому хотя
бы, что слова Васи — вздорные, в сущности, .и смешные — не вы­
звали даже улыбки на худом лице. Он попросту их не заметил.
Раскачиваясь, Зингенталь читал газету:

сказал староста все в том же тоне и совершенно неожиданно про
тянул к Васе свои дрожащие руки.
Противник удивился, посмотрел на меня и нерешительно об­
нял Зингенталя за шею. Они медленно поднимались. Тогда Зингенталь скрестил руки у Васи на пояснице и поднял его. Козлов
на этот раз устоял, но от следующего толчка потерял равновесие
и с грохотом свалился навзничь. Он не ушибся — безногие уме­
ют падать, но в лежачем положении как-то особенно ярко обна­
ружилась его убогость.

— «Министр потребовал зеркало и сказал: «Ну, кажется, и
на этот раз выскочу»... Выскочит, обязательно выскочит!..
— Не выскочит!
— Типично предсмертное заявление,— помог я Васе, хотя,
нужно сказать, червь сомнения подтачивал и меня.
— Вот упрямый человек! — развел руками Вася. — Сдохнет,
как дважды два!
і
— Раньше мы с вами сдохнем.
Зингенталь совершенно не менял интонаций. Речь его была
заквашена на ровной грусти, без каких бы то ни было посторон­
них примесей.
— Староста, я вас поколочу! — не выдержал Вася. Он хоть
и шутил, но Зингенталь на него действовал угнетающе.
— Давайте подеремся, /раз нам больше ничего не осталось,—

Зингенталь побледнел, глядя на дело рук своих. Он молча
бросился поднимать Козлова. А Вася — что вы думаете? —сме­
ялся, да как весело, как радостно! Здесь- не было никакой на­
тяжки или желания помочь неловкому человеку, как вчера у
Зингенталя,— нет, он смеялся счастливым смехом. И было от­
чего: может быть, в первый раз с ним боролись, как с равным,
всерьез, забыв о его уродстве.
Виновный просил прощения, к нему сразу вернулось богатство
интонаций, но, к счастью, не переборщил в своих просьбах и
даже ни разу не взглянул на культяпку. Этот инцидент вывел
нас из тупика. Вася снова потянулся к газете.
— А вы не обратили внимания на маленькую телеграмму:
«Анализ мочи дал неблагоприятные результаты». Моча, по-мое­
му, стоит всех Рейнов.
В первый раз за все эти дни Зингенталь засмеялся, отчего
лицо его сделалось еще более худым.
— Хорошая телеграмма!
Мягко, без всякого шума отворилась дверь, и вошел Венский.,
Он, правда, тоже принес газету, но не размахивал, ею, как вче­
ра. Уголок бумаги аккуратно выглядывал из пиджака, перекли­
каясь с чистым платком в верхнем кармане. Венский снял пененэ,
поклонился нам, и снова надел, небрежным жестом откидывая
золотую цепочку.
— Ну, что Вера Михайловна?—спросил Вася.
•— Как вам сказать... Я затрудняюсь сразу...
— Остановитесь, Венский! — прервал его староста.
В самом деле, Венский разговаривал так, как будто мы родст-

242

16*

243

венники больного, а он — солидный врач, берущий красненькук
за визит. Окрик старосты даже как будто обрадовал Венского
тем, что помог освободиться от неприятной ему самому роли.
— Плохо — вот и все. Ничего не ест, температура аховая.
Худеет прямо /на глазах. И бесконечный кашель к тому же...
С «ей невозможно разговаривать.
— А тебе, кстати полезно помолчать, — Вася указал' ему на
скамейку. — Курила?
,
— Представь себе — курила! «Дайте папироску»... Я ее уго­
варивал и так и этак. «Женщине неприлично курить!» О н а же
в ответ смеется: «Дайте папироску, а то сейчас умру». Что по­
делаешь с такой? Дал... Чем только она курит?
Зингенталь стал стругать заржавевшим ножом химический ка­
рандаш.
і
— Абраменко ходил за анализом?
— Да. Своему врагу такого анализа не пожелаю. Сто четыре
палочки в поле зрения... До меня был врач. Покрутился и про­
писал кальций. Н а смех курам!
Неожиданно Вася протянул руку к карману Венского и спря­
тал глубоко вовнутрь торчащий ікончик платка.
— Почему же на смех курам?
— В ее состоянии это совершенно бесполезно, — отвечал Вен­
ский, возвращая платок на прежнее место.
— Т о есть в каком «состоянии»?.. Н у нездорова, ну больна,
однакоже не при смерти? Пусть пьет кальций! Я прошу, това­
рищи, следить за этим.
Н а всех троих поочередно смотрел Вася. Это означало нечто
вроде персональных повесток. Зингенталь несколько раз ломал
графит, но в конце концов карандаш очинил.
— Давайте позаймемся. Ведь все-таки роландову
линию
нужно/ найти.
З а два дня мы и забыли о высоком назначении этой комна­
ты. Предложение старосты показалось неуместным. Венский про­
бовал протестовать, ссылаясь на отсутствие халата, но я реши­
тельно пресек спор:
— Н у ж н о заниматься, а то по Столыпину траурные дни объ­
явят.
244

Попал в точку! Вася не мог устоять перед таким аргументом.
— Тащите труп,— сказал он Зингенталю.
Н а ш пьяница еще более высох и почернел за эту ночь. К о ж а
на голове сморщилась и, как утверждал Венский, обросла воло­
сами. Работали мы без крониометра, .по способу Лежаіра. Когда
голова была исчерчена подобно классной доске и пунктиром бы­
ли отмечены все основные борозды мозговой коры, мы присту­
пили к трепанации черепа, чтобы проверить результаты нашей
работы.
Венский снял пиджак и из шкафика, ключ от которого хранил­
ся у Зингенталя, достал пару перчаток. Это были щегольские
перчатки из тонкой прозрачной резины. У стойки в магазине
Дедерлейна, где продавались такие перчатки,, всегда толпились
выфранченные юнцы — университетская аристократия. Малень­
кая, с поднятым верхом фуражка, серебряные пуговицы на мун­
дире, халат из дорогой материи, напоминавший скорее пижаму,
и перчатки, стеснявшие большой палец в угоду изяществу, —
все это выделяло белоподкладочников среди плебса, к которому
принадлежали мы.
— «Венский шик»! — не утерпел Зингенталь. — Сколько вы
денег загнали з а эти бальные перчатки? А работать в них не­
удобно.
Без тени раздражения выслушал Венский нотацию. Надо' от­
дать справедливость — он искуснее нас всех работал долотом.
Н е прошло и четверти часа, как косный лоскут висел уже отво­
роченный, на тоненькой перемычке. Был виден мозг. Провозив­
шись некоторое время над отверстием, Зингенталь доложил нам
с удовлетворением:
— Все верно! Угадали, могу сказать, вполне.
Как будто захлопывая форточку, Венский небрежно одним
пальцем закрыл отверстие в черепной коробке и прижал лоскут
сверху рукой, чтобы он крепче держался.
Вася мыл руки в углу.
(
— Теперь Столыпин может умирать спокойно:
роландову
линию мы нашли....
Следующий день был четвергом. Еще с гимназических времен
245

у меня сохранились об этом дне самые радужные представления.
Помните наши классные дневники? Если их развернуть, то на
левой стороне три графы — понедельник, вторник, среда; столь­
ко же на правой — для остальных дней недели. Четверг был
первым на правой стороне, как наглядное свидетельство того, что
половина недели уже позади и, рукой подать отсюда к воскре­
сенью.
'
А в тот год по четвергам я был свободеін от уроков. Можно,
значит, спать без оглядки, хоть до девяти!
Утром этого четверга я спал, /предаваясь ласковым грезам.
Очнулся же внезапно. Прямо передо мной сидели Зингенталь с
Козловым — оба в пальто и фуражках. Вася чертил в воздухе
пальцем зигзаги.
— Фигура А н д р е я напоминает мне сейчас ваш почерк,— шеп­
тал он Зингенталю.
і
Койка у меня была действительно мерзкая — іна манер амери­
канских гор. Пока в тюфяке лежали листовки, я кое-как поддер­
живал свое тело в одной плоскости. Н о листовки унесли, и не
было теперь спасения от жестких перекладин. Я вздохнул.
— Н у , с добрым утром! М ы с Зингенталем уж тут минут
двадцать сидим. Пришли сказать тебе: министр кончается.
Спокойная радость, которая не боится, что ее спугнут, напол­
няла эти слова.
Я встал. Солнечный свет теснился в моей каморке, и от сен­
тябрьских лучей было теплее даже, чем под одеялом.
— Сегодня прекрасный денек! — сказал Зингенталь.
Меня нисколько' не удивило, что фразу эту произнес такой
неподходящий человек.
Пылинки играли в лучах, насквозь просвечивала газета, а по
крыше соседнего флигелька ходил маляр в высоких
сапогах,
обмотанных тряпками. Еще дальше, на улице стоял морожен­
щик; босоногие мальчишки обступили его. Почтальон расстег­
нул куртку и вытирал цветным платком вспотевшую шею. Д а ж е
деревья, казалось, вновь позеленели.
— Денек на славу!
Пока я натягивал брюки, Вася читал мне телеграммы:
246

— «С чувством величайшей скорби должен сообщить, что со-*
стояние раненого внушает самые серьезные опасения...»
Молодая женщина остановила почтальона; тот порылся в сум­
ке и отдал ей конверт. Как она обрадовалась! Схватила письмо'
в обе руки, спрятала его под платок и, кивнув несколько раз
почтальону, быстро побежала. Почтальон улыбался ей. Может
быть, много дней подряд останавливала она его, и всякий раз
отвечал почтальон: «Пишут». А вот сегодня принес письмо! Т а ­
кой уж день.
Я не помню точно, что было в телеграмме. Коротко говоря:
у Столыпина началось воспаление брюшинщ на почве кровоиз­
лияния под грудо-брюшной преградой.
— Печень-матушка не подведет! Я говорил вам, Зингенталь!
— Кажется, вы правы, — улыбнулся староста, и было ясно,
что уверен он теперь в столыпинской смерти, а «кажется» сказал
только для проформы, чтобы соблюсти этикет, принятый у
скептиков.
— Пульс-—сто сорок. Температура — тридцать пять и пять...
Пора снимать мерку для гроба.
-— Можно снимать! — громко распорядился Зингенталь.
Несколько мальчуганов купили вскладчину рюмочку мороже­
ного. Один из них стоял в центре и поочереди кормил акционе­
ров из роговой ложки. Раздатчик был, видимо, польщен общим
доверием и старался быть справедливым. Сам он ел после всех,
А когда обошли по третьему кругу и осталась только одна пор­
ция для последнего мальчугана, раздатчик отдал ему рюмку без
колебаний.
Где-то в углу страницы Козлов нашел телеграмму, не замеченную нами раньше.
— Ура! — сказал он, как будто это был заголовок заметки.—«Положение Столыпина безнадежно. Началась агония. Пульса
нет. Сердце! Кислород, физиологический раствор не помогают...»
Ой, чудаки! Какой тут к чорту кислород!
Я выплеснул себе на лицо кувшин воды и вытирался носовым
платком.
— Братцы, предлагаю пойти к редакции «Нового времени»,
там тотчас же получат известие) о смеотк.
247

Вася схватил костыли. По шаткой лестнице мы спустились на
Улицу.
— «Люблю тебя, Петра творенье», а особенно в такие дни!
От летнего зноя небо выцвело, — оно уже не синее, как в мае,
а только чуть-чуть голубоватое. С залива тянет прохладой, но
это не ветер и не зябкая сырость —предвестник туманов.
— В самый раз! — сказал Вася, когда мы вышли, и юін был
прав. Тепло, но не жарко, светло, но не ослепительно. Такие
дни я отмечал бы в календаре, как в истории болезни, латинской
буквой N — нормально.
Солнечную сторону запрудило людьми — все пренебрегают
тенью. Мы с Зингенталем шли за Васей; перед ним в этот день
расступались особенно податливо и радушно. Человек двести
столпились у «Нового времени». Студенты сидели на обочинах
тротуаров, народ почище прогуливался под окнами , редакции,
департаментские курьеры, высланные сюда начальством, сохра­
няли деловой вид, чувствуя себя при исполнении служебных
обязанностей; мальчишки-газетчики, в ожидании экстренного
выпуска, играли в «орлянку». Никто в этой толпе не выражал
нетерпения. Напротив, она казалась ленивой и апатичной. Вот
этот парень в поддевке — он здесь, вероятно, с самого утра —
успел прочесть рекламные объявления, вывески, усвоил сложную
таблицу о подписной плате с приложениями и без приложемий,
успел вспотеть и теперь зевает, не находя себе занятия. Лечь
бы ему да соснуть, написав мелом на подметках сапожищ: «Раз­
будите, когда умрет Столыпин». Даже іна студенческих местах
вели себя смирно. Какой-то великовозрастный естественник по­
ложил локти на тротуар и вместе с товарищами своими наблю­
дал за игрой мальчишек.
— У них денег много!—позавидовал вслух естественник.—
Сколько по пятакам наберется!
Блеснула стеклянная дверь. Мужчина в коротком пальто щу­
рился на крыльце.
— Скажите пожалуйста, новых известий еще нет? — спросил
Вася.
і
Мужчина посмотрел в его сторону.
248

— Пока все в порядке. Объявления принимают... У меня,
видите ли, пропал воинский билет. Поспешил заявить. Полтора
рубля... Будьте здоровы!
Здесь —скучно, и атмосфера эта ленивая поглотила даже эле­
ментарное любопытство.
— Пусть кто-нибудь останется для связи, а мы уйдем в уни­
верситет,— предложил я. — Кстати и близко это... Зингенталь,
давайте разыграем в орлянку, кому оставаться.
Зингенталь сел рядом с естественником.
— Идите. Все равно я проиграю.
В анатомичесокм корпусе было пустынно в этот час. Лекции
первокурсников уже кончались, и в аудиториях хозяйничали
уборщицы. Они выметали целые горы бумаг. Здесь и прома­
сленная газета, в которую еще так недавно был завернут вкус­
ный завтрак, и ненужная больше шпаргалка наі узенькой поло­
ске, и листок из общей тетради, свернутый в виде голубя —
вестник университетской тоски, и мелко-мелко изодранная за­
писка. Грязной щеткой уборщица выметала архив русского про­
свещения... Тихо было и в нашем коридоре. «По) случаю Столы­
пина», —объяснил Захарыч, смахивавший пыль со статуй опа­
халом из петушиных перьев.
Венский дожидался в одиночестве. Первый раз такое случи­
лось, и он был смущен даже, не находя себе занятия.
— Ну, наконец! Газеты читали? Ваша взяла.
— Читали. Да, вот... чорт его знает!
Вася сказал это и бросил костыли в угол.
— Что с тобой?
— Отстань! У меня... у меня болят зубы.
Минут пять мы сидели молча, как те — в толпе. Венскому
пришел на память Глинка, он насвистывал его негромко снача­
ла, потом все яростней и 'наконец запел:
Н а п р а с н о сомненья
Мне душу тревожат,
Н е верю, не верю...

Вася наклонился ко мне:
— А вдруг....
249

— Он н-е умрет? — перебил я.
-— Да...
і
— Что вы, товарищи! — и Венский ударил себя по ж и в о т у . —
Теперь-то наверняка умрет. Ведь печень действительно оказа­
лась пробитой. В газетах пишут, что положение безнадежно/.
— Н о газеты-то черносотенные, чорт возьми! Вы с Зкнгенталем сговорились верить этим писакам. Удивительное легкомыслие!
Козлов лег ничком, вытянувшись вдоль скамейки.
И снова все замолчали.
Третий день умирал Столыпин. Врачи, как на приеме, тол­
пились у дверей палаты премьер-министра. З а высоким окном
лечебницы Маковского — тишина: жандармов обули в валенки,
несмотря на жаркие дни, а мюстовая на протяжении трех квар­
талов была устлана соломой. Дверь в сумеречные покои отво­
ряется без скрипа. По одиночке входят профессора. Цайдлер не­
сет кислородную подушку, как портфель с докладом, Рейн в ка­
пельдинерском сюртуке сенатора подносит мензурку к белым гу­
бам и почтительно разжимает челюсти, сведенные смертью, мо­
лодой Яновский — баловень судьбы — прикасается двумя паль­
цами к белой руке, прелцупывая пульс, и тоже почтительно, как
привык при рукопожатиях с министром. В комнате — полумрак.
Черные брови и черная борода лежат на подушке. Она похожа на
подушку с орденами и звездами, которую несут впереди гроба...
Третий день умирает Столыпин. Н о когда же он умрет?
Разостлав газету, Венский чистит яблоко перочинным ножом.
Кожура аккуратной спиралью свешивается, ни разу не преры­
ваясь. Я гадаю: «Оборвется — выживет, не оборвется — умрет».
Н о ж коснулся стебелька, целая лента упала на бумагу.
— Умрет! — говорю я вслух.
— Что там гадать? — не поднимаясь, отозвался Козлов.
Я , уличенный, молчу.
Н а кончике ножа Венский подал нам по куску яблока. Съели,
не похвалив.
— Сколько времени? — В а с е трудно достать свои часы: он на
них лежит.
— Уже час и сорок минут, /как мы его оставили. — ответил я,
зная, что именно интересует Козлова.
250

Чорт с ним, пускай живет. Вое равно ненадолго.
Вася встал и отряхнулся. По привычке я был готюів подать
ему костыли. Тогда отводилась дверь. Зингенталь стоял на по­
роге без шапки и в распахнутом пальто, а з а его спиной — бе­
лый Мондини, прижимавший череп к складкам своей гипсовой
тоги. Вася хотел отвернуться: к чему демонстрировать перед
всеми свое горе? (Ведь удар-то неминуем!) Н о только тулови­
ще поворачивается вокруг ноги, лицо же остается обращенным к
Зингенталю.
Староста плотно притворил за собой дверь и прошел на се­
редину комнаты.
— Хороним?—поинтересовался Венский.
— Хороним, — информировал его староста так ж е спокойно.
— Бросьте смеяться! — заорал Козлов трясущимися губами.
— Кто смеется?.. Умер Столыпин, вот и все.
И как в первый день, Вася прыгнул к старосте.
— Ей-богу?!
—

— Ей-богу, если вы настаиваете. В десять часов утра. Д а вот
телеграмма.
Сомнений больше не оставалось. Венский, самый уравновешен­
ный среди нас, первый начал плясать с громким топотом. Вася
положил газету на скамейку, уперся в нее руками, чтобы легче
было подпрыгивать в такт «Эх вы, сени мои, сени», которые
сін пел на слова телеграммы:
В десять часиков, часочков
И двенадцать минут
Петр А р к а д ь е в и ч скончался
На руках у врачей.
Выходила молода
З а кленовы ворота.
В десять часиков скончался
На руках у врачей.

М ы с Зингенталем смеялись и хлопали друг друга по спине
соблюдая при этом строгую очередность.
— «В истории России началась новая глава», — прочел Вен­
с к и й . — Правильно, товарищ Суворин!
251

Стекла звенели от хоровода, который составился в мертвец­
кой. Пели громко:
В десять часиков, часочков
И двенадцать минут...

О т топота нашего, что ли, распахнулась дверца, прикрывав­
шая стенной холодильник. Оранжевыми глазами мертвец смо­
трел на хоровод.
/
— Что, брат, с похмелья и не п о й м е ш ь ? — о б р а т и л с я к не­
му Козлов. — Столыпин помер. Столыпин! — Н е понимаешь?
Эх ты, люмпен-пролетарий! Ладно, проспись, даем тебе отдых.
Н о смотри, не гнить! У нас без фокусов!
О н погрозил пальцем трупу и запер дверь.
— Передовую кто читал? — Н е дожидаясь ответа, Венский
процитировал из газеты: — «Много будет слез. Много уже те­
перь слез. Русской земле нужно хорошо выплакаться. Все дол­
жно посторониться перед этой потребностью...»
Поджав ноги, Зиінгенталь смеялся беззвучно, вытирая глаза
кулаком. И з - з а крыши показался краешек солнца.
— Чего мы здесь сидим? Ведь погода, погода-то какая! Прочь
из мертвецкой!
— Давайте пойдем к Абраменко, — не предложил, а попро­
сту маршрут наметил Вася. — Они-то ведь затворники, ничего
не знают. Вот Вера Михайловна обрадуется! Кстати и деньжата
для нее отложены... «Мертвый, в гробе мирно спи, жизнью
пользуйся, живущий»...
Н а мраморной колонне в вестибюле Захарыч выклеивал объ­
явление: три дня, вплоть до похорон, университет будет закрыт.
Прочли мы эту бумажку, Венский подмигнул старику:
— Гуляем, З а х а р ы ч !
— Гуляем, господа. Т о л ь к о не знаю, заплатят ли?
Зингенталь разъяснил авторитетно:
— Конечно, заплатят, что за вопрос! Ведь русской земле
нужно хорошо' выплакаться.
И мы вышли в тихий университетский переулок.
Вдоль чугунной ограды, повторявшей множество раз едино­
рога со щитом, было развешено белье. Нищенское белье из бязи,
252

в разноцветных заплатах. Д в е женщины, принадлежавшие веро­
ятно, к семьям наших служителей, складывали белье в коризны.
Т а из женщин, что была помоложе, сказала своей спутнице:
— Ведь за час высохло. Вот благодать, господи!
А уже с далекого перекрестка доносился вопль газетчика:
— ...ерть.... ыпина!...
М ы шли гуськом. Колонновожатый, Венский, обернулся че­
рез плечо:
і
,•
іі
— А все-таки они портачи! Е щ е вчера вечером, когда выяс­
нилось, что больно® терпит значительную (потерю крови, —
вполне уместна была операция.
— Вы бы не получили у меня зачета по хирургии,— Зинген­
таль перекрестил воздух пальцем. — Операция здесь не при чем.
— Очень даже при чем! Н у ж н о было удалить кровь, скопив­
шуюся под диафрагмой, и затем тампонировать рану печени.
Я помирил их:
і
— О чем, собственна, спор? Столыпин — умер. Все хорошо,
что хорошо кончается.
И они улыбнулись друг другу, — действительно, спорить не
о чем.
По проспекту, обсаженному липами, промчалась пролетка, од­
номестная, лакированная, — их называли «эгоистками». В коля­
ске не то сидел, не то стоял одетый с иголочки мужчина. З а его
светлой шляпой с полями развивался траурный креп, как вуаль
за амазонкой. Сдавалось, что кусок этой скорбной мдтерии он
припас загодя, может быть вчера еще, и носил в кармане ря­
дом с носовым платком, пока не потребуется.
Почти на всех воротах дворники успели уже вывесить флаги,
Улица, и без этого веселая в тот день, стала совсем празднич­
ной. Траурные ленты на древках и черный бант в волосах впе­
реди идущей девочки мне были одинаково приятны.
Чиновники возвращались со службы, на ходу читая телеграм­
мы. Иные из прохожих были хмуры, но я старался объяснить
это не тем, что опечалены они смертью Столыпина, а десятками
разнообразнейших причин, которые тут же придумывал. *
Н а перекрестке столпились женщины. Простые, в платках, с
253

корзинками в руках. Старушка сокрушалась, завладев внимани­
ем своих собеседниц:
— Пять деток за покойником осталось, мал-мала меньше.
Козлова в этой толпе заметили не сразу. Пришлось ему себя
заявить:
— Позвольте пройти... А вы, бабушка, зря беспокоитесь —
всем деткам пенсия выйдет.
— Пенсия! А без отца-то родного кто их воспитает в добре?
Женщины посторонились. Неестественно большими шагами,
какие возможны только на костылях, Козлов проколыхал сквозь
живой коридор.
— Ничего, и без папаши проживут.
— Без папаши! А сам-то, несчастный, калека.
Козлов поднял костыли от земли и повернулся на одной ноге.
— Я-то несчастный? Смотри лучше, бабка!
Старуха растерянно озирала безногого.
— Видели несчастного? —- он кивнул нам и рассмеялся...
Вот наконец и переулок, где живут Абраменко. Неказистый
дом защитного цвета, с сырыми пятнами на фасаде. Венский
говорңл, чтот этот дом напоминает ему гимнастерку солдата, на
которую пролили щи.
— Подождите, я Вере Михайловне тянучек куплю,— и Вася
вошел в лавочку, помещавшуюся в том же доме...
Прохладно в комнате у больной. Светлосерые стены укра­
шены немногими репродукциями. Над кроватью, в парных рам­
ках, портреты Марата и Мечникова. Вера Михайловна — на ней
фланелевая блузка — кивает нам ласково: Садитесь пожалуй­
ста». Брат ей читает вслух мечниковские «Этюды оптимизма»—
любимую книгу. «Бросьтеі это! Есть вещи поинтересней»,—
скажет Вася, размахивая газетой. И мы, уже все пережившие,
будем улыбаться снисходительно восторгам больной. «Успокой­
тесь, Вера Михайловна»... Из этих окон через минуту услышат
счастливый смех, он проонется над траурными флагами, над
грязным проулком, стучась в стекла соседних домов...
Так думал я, поднимаясь, по крутой лестнице. Старая лестница
в выбоинах, — чтобы не упасть, нужно смотреть себе под ноги.
254

Привычным жестом рука потянулась к вертящемуся звонку —»
^Прошу повернуть». Но звонка я не нашел: обе створки двери
оказались открытыми.
— З р я он устраивает сквозняки, — сказал подоспевший Вася.
В темном коридоре на ящике брошены тюфяк, подушки и
сверток постельного белья. З а дверью, ведущей в комнату Веры
Михайловны, слышны всплески воды,—там, вероятно, моют пол.
Венский смекнул:
— Кажется, некстати пришли, у них — уборка.
И все мы толклись на площадке, не решаясь переступить порог.
Тогда отворилась дверь из столовой. Спиной к свету стоял Абра­
менко. Заметив нас, он не двинулся с места. В руках у него
женская сорочка, она свисает почти до самого пола. Лица Абраменко не видно, только белокурые волосы на щеках от яркого
солнца кажутся рыжими.
— У вас уборка?—спросил Венский.
—- Да,—вздохнул Абраменко, все не двигаясь с места.
— Мы только на минутку. Можно в столовую?
Прислонясь плечом к косяку, Абраменко посторонился, как
будто собой отворяя дверь. Первым вошел Вася, он старался не
стучать костылями.
Комната, которую принанял Абраменко только с приездом
сестры, была обставлена хозяйской мебелью. Плюшевый диван­
чик, полдюжины стульев вокруг стола, покрытого клеенкой, бу­
фет да несколько гастрономических натюрмортов по стенам, —
вот какой мне запомнилась эта комната. На подоконниках стояло
много цветов. Мы не раз обкрадывали хозяйскую оранжерею,
нарезая букеты из резеды и левкоев для Веры Михайловны...
Тут только, в комнате, я разглядел Абраменко. Его белые
волосы казались румянцем на землистых щеках, буграми тор­
чали веснущатые скулы, а верхняя губа утратила свойственный
ей рисунок — припухла и вздернулась с одной стороны.
— Что, брат, измотался? —Вася потрогал Абраменко за пле­
чо.— А Вера Михайловна у себя?
Опустил глаза Абраменко, рассматривая узоры на сорочке. Так
девушки теребят свои передники, когда тяжело у них на душе.
255

— У себя Вера Михайловна?

-Да.
— Напрасно. Ведь там пылища, поди, какая!
Абраменко вздернул голову и сказал сердито:
— Все равно, она умерла!
Тень пробежала по заострившемуся носу, и брат рухнул лок­
тем на косяк.
Я смотрел на этот локоть. Рядом с ним у дверных петель
содрана краска на доске. Это мы кололи грецкие орехи для Веры
Михайловны.
— Умерла?! — Зингенталь держал себя за подбородок, как
будто высчитывая что-то в уме.
Вася повис на своих костылях. Еле шевеля ногой, он доплелся
к двери соседней комнаты. Я услышал, как взвизгнула ручка, и
через секунду, в тон ей, — женский голос, позаимствованный из
предбанника:
— Нельзя! Нельзя мужчинам! Мы покойницу убираем!
Маленькая пауза — и снова:
— Да что вы, господии! Пустите! Нельзя мужчинам.
Дверь захлопнулась, а Вася не возвращался. Его привел Вен­
ский, поддерживая за талию. Шатается Вася, и на пуговице его
пальто раскачивается красный пакетик с тянучками.
Домовито заскрипели пружины, когда Козлов сел на диван.
От плюшевых подушек поднялась веселая стайка пыли. Зинген­
таль разогнал ее ладонью, как назойливый дым.
Дверь из комнаты Веры Михайловны приотворилась, и тот
же голос нетерпеливо сказал:
— Давайте же сорочку!
Абраменко отнял руку от косяка. Волосы на одной его щеке
взъерошились, ухо покраснело, тогда как лицо, еще более позе­
леневшее, стало страшным. Он вышел в коридор.
— Сорочкой пол подметать! Разве можно?
Вася заткнул уши. Трезвый голос в этот момент действитель­
но звучал непристойно.
— Когда же это произошло? —решился спросить Венский.
Абраменко посмотрел на меня.
256

— Н е знаю...— и, спохватившись:—На рассвете.
Теперь Абраменко ходил по комнате из угла в угол. Посуда
дребезжала в буфете, а цветы на подоконнике вздрагивали, слов­
но колыхал их ветерок. Тяжелая поступь, большой человек.
Большой сирота.
— З р я умерла! — сказал Зингенталь убежденно.
И тогда Абраменко стал говорить через силу, как будто торо­
пясь оправдать свою сестру:
— Не умереть было трудно... С ее здоровьем — «а боло­
то, в гиблое место... Тамошний урядник — и тот за растрату
сослан. Земля голая, не родит. Мука ік весне восемь гривен фунт.
А пособия от начальства — шесть целковых в месяц.
Он ходил, встряхивал головой и вдруг остановился, схватив­
шись за спинку кресла.
<
— А режим! Собачий режим! Хуже, чем собачий!.. Даже по
окончании срока ее сюда іповезли в клетке, в столыпинском
вагоне.
' | і . Г'!
f
Минутную ярость снова сменило отчаяние. Абраменко закрыл
глаза, закрыл их так плотно, что веки сморщились, а брови
сползли в глазную впадину.
— Между прочим,— сказал Венский,— умер Столыпин.
Это было произнесено скороговоркой, действительно «между
прочим». Но Абраменко прозрел тотчас же.

— Что?!
— Умер Столыпин. Понимаешь — умер, совсем...
Припухшая губа поднималась все выше, собирая у глаз мор­
щинки, уже показались крепкие зубы, и на бледном, на земли­
стом лице мы увидели прекрасную улыбку.
— Да ну?!..
— Да, ну войдите же! — в третий раз нетерпеливо повторяет
Андрей Петрович.
И з коридора опахивает ветром, тяжелые тучи дыма чуть-чуть
раздвигаются. Входит Клавдия Дмитриевна.
— У больного, которого вчера оперировали, началась рвота.
Она говорит зачрнаясь, не глядя на профессора. Андрей Пет­
рович поднимается и отряхивает брюки, сбившиеся в коленках.
17

Сборник „Ровесники" № 8

257

— Давно рвет?
Сестра должна отвечать на прямо поставленный вопрос.
— Не знаю... Я была в первом этаже, а няня уснула.
Овечкин подпрыгивает іна диване:
— Как уснула? Почему уснула?
— Спросите ее сами, товарищ Овечкин!
Клавочка сердится, надувает губки, и термометр в верхнем
кармане поднимается к самому ее подбородку.
Н а плече у Андрея Петровича халат. Он переброшен небреж­
но, как дождевик.
— А судороги вы не заметили?
— Нет, как б у д т о . .
— Хорошо. Грелки приготовьте и термоформы. Мы сейчас
придем. Подушку из-под головы больного убрать.
Клавдия Дмитриевна в последний раз смотрит на Овечкина:
«Ведь завтра пришлешь записку вместе с рецептами, а я не про­
щу, ни за что не прощу!..»
Д ы м в комнате, парусиновые портьеры, тусклое небо* за стек­
лом — вое одноцветно, все серо. Убогий колорит. Х о т я бы пти­
ца пролетела, хоть бы догадался кто бросить,комом снега в окно!
— Возьмите мускус, эфир и поваренную соль. Ш п р и ц в
шкафу?
•
Андрей Петрович открывает продолговатый футляр.
— Иголку пора бы переменить, — и он нацеливается, сощурив
один глаз, на волосок. Спокойный, немигающий глаз профес­
сионала.
Овечкин рассовывает склянки по карманам.
— Н у , и как же? —спрашивает он, проверяя притертую
пробку.
— Чтоі «как же»?.. Вы готовы?
— Я о вашей истории... Чем она кончилась?
Андрей Петрович захлопывает футляр, как табакерку. Вопрос
кажется ему неуместным.
— Чем кончилось? Д а ничем. Похоронили в один день... Вы
вот лучше камфарное масло на столе не забудьте. И... пожалуй­
ста поскорей, товарищ Овечкин!

258

СЕРГЕЙ СПАССКИЙ

ПОЭТУ
Подвластен улиц чертежу,
Стоит закат многооконный.
Я в вашу комнату вхожу,
Как в полость трубки телефонной,
Где шорох дальних слов, куда,
Рожденный на других планетах,
Доносят возглас провода
Невидные.
И, может, нет их,
И звук из пустоты зачат*,
И з ощущений распада
и смертности.
О чем молчат,
Что лишь искусству помнить надо.
Я в комнату — как на помост
Платформы дачной.
Нависанье
Д о ж д я . Н и поездов, ни звезд
Н е подают по раснисанью.
Вдруг, надвое разделена,
Ночь треснет и замрет в обломках,
И ветра прыгает стена
По шпалам на колесах громких.
Вагонных стекол свежий шрам
Н а крупе тьмы.
И уж далек он.
М ы машем шапками друзьям,
М ы кем-то узнаны из окон.

іт

/

259

v
Я — к вам, чтоб, отойдя за бок
Рояля, слов раскинуть табор,
Чтоб замыслы по рельсам строк
Неслись «а тормозах метафор.
И пониманья дальний путь,
Как дружба, легок, как доверье,
И речь тиха, пока уснуть
Ребенок не успел за дверью.
И смею помнить я одно,
В беседе час проколобродив:
Искусство — поезд,
И оно
Сметает (всякого, кто против.

ПУШКИН
Этот выбор решается с детства,
Это прежде, чем к жизни привык,
Раньше памяти.
Это — как средство
Распрямлять неудобный язык.
Прежде чем неудобное зренье
Начертания букв разберет,
Непонятное
Стихотворение
Жмется в слух, забивается в рот.
На губах будто хлебная імякоть,
Заглотнется в гортань, как вода.
С ним расти и влюбляться,
С ним плакать,
С ним гостить на земле. Навсегда.
С ним ощупываются границы
Мирозданий. С ним бродят в бреду
И оно не в страницах хранится,
А как дождь упадает в саду.
260
Ч

Будто сам написал его, лучших
Слов, взрослея, скопить не сумел,
Чем разлив этих гласных плывучих,
Блеск согласных, как соль и как мел.
Да, імы рушим» Да, строить из бревен.
Бывший век задремал и притих,
Но попрежнему, с временем вровень,
Дружен с грозами пушкинский стих.
И его при дыханьем отметим
Рост утрат, накопленье удач
И вручим его запросто детям,
Как вручают летающий мяч.
И под старость, как верную лампу,
Я поставлю его на столе,
Чтоб осмыслить в сиянии ямба
Всю работу свою на земле.

ЛИРИКА
О, запах задворок! Шарманок
Сипенье в морозных дворах.
О, кровь загнивающих ранок!
И ветер голодный. И страх.
Бумажный раскрашенный розан,
Огарок дотлевшей свечи.
О, рифмы бубенчик,
Мы прозам
Доверились, —• сгинь, не бренчи!
Мы умны. Нам — цифр колоннада,
Доклада графленая речь.
Нам ружья прохладные надо
Прикладывать к выемкам плеч.
Сестра недовольств, преступлений
Советчица... Короток суд,
О лирика, стань на колени, —
Твой труп по проспекту несут.

Н о смена настала ночная,
И вывесил лампы завод,
И токарь, сверлить начиная,
В подручные песню зовет.
Она остановится обок,
Клепальщику даст молоток,
В румяное зарево топок
Закутается, как в платок.
Жива, только стала взрослее
И вдумчивей будто чуть-чуть.
И ремни трансмиссий за нею
В летучий пускаются путь.

НИК,

ОСЕНЬ
З д е с ь дни, что в граненом ручье потонули,
Как листья из глины с нищих веток.
Что дашь т ы взамен, если дремлет улей
И пчелы на спячку ушли из лета?
Что дашь ты взамен, о сестра колосьев?
Тугими снопами поломан воздух.
Н о буковых листьев не жаль колесам,
Кленовые — в красных зубцах — как звезды.

Иль, вздувши дымками знамена,
Рассвет приподняв в небеса,
Пойдет выкликать поименно
Н а площадь цехов корпуса.
И в маршей граненом разгоне,
По солнцу, разлитому вброд,
Как раковину на ладони,
Весь город уносит вперед.
Д а мало ль ей поводов губы
Разжать?
Если мы и р^езки, —
М ы завтрашних дум лесорубы,
М ы будущих чувств рыбаки.
О лирика, милость и нежность,
Расти, имена изменя,
Как новой весны неизбежность,
Х о т я бы помимо меня.

ТАРУССКИЙ

Зачем Георгики, как Виргилий,
Т ы вновь сочиняешь на жнивьях русых?
Репьи кузнечиков похоронили
Зеленострунных и остроусых.

1

Уж з а я ц слинявший перебегает
Дорожку, весь в искрах бересклета,
И голавли идут берегами
В стеклянных столбах водяного света.
И в сердце стучится весть потери,
Как почтальон листком телеграммы,
И сердце все открывает двери
И настежь распахивает рамы.
Эй, листья, сюда! В сквозняке ОКОННОМ
Оглядывать книги, упасть в ладони,
Осыпаться в клетках паркета кленом,
Лечь мертвыми крыльями на подоконник!

Август 1929 г. Ока,

263

дитя
Сегодня кухне — не к лицу названье:.
ів ней — праздничность, и словно к торжеству
начищен сгол. Кувшин широкогорлый
клубит пары под самый потолок;
струятся стены чистою известкой
и обтекают ванну, что слепит
глаза зеленой краской, в чьей утробе
звенит вода. Хрустальные винты
воды из кувшина бегут по стенкам,
сливаются на дне, закипятясь, —
и вот уж ванна, как вулкан, дымится,
окутанная паром, желтизной
пронизанная полуваттной лампы.
И кухня ждет пришествия, когда
мать и отец, степенно и с сознаньем
всей важности, которую несут
с собой, тяжеловесными шагами
сосредоточенность нарушат кухни
и, колебая пар и свет, внесут
Дитя, завернутое в одеяло.
Покамест мрак бормочет за окном,
стучится веткой, каплями, покамест
дождь пришивает, как портной, трудясь,
лохмотья мглы к округлым веткам липы,
мелькая миллионом длинных «гол,
их чернотой стальною, — мать берет
из рук отца ребенка и умело
развертывает одеяло, чтоб
освободить Дитя от всей одежды,
и вот усаживает его
«а край стола, натертого до лоска,
и постепенно, вслед за одеялом
264

развязывает рубашонку, вслед
за рубашонкой — чепчик. Догола
Дитя раздето, ножками болтает,
их свесив со стола. А между тем
отец уж наливает из-под крана
воды холодной в ванну. Приподняв
ребенка, мать его сажает в воду,
нагретую до двадцати восьми.
Телесно-розоватвій, пухлый, в складках
упругой кожи* в бархатном пушке, —
на взгляд, бескостный, — шумный и безбровый,
еще бесполый и почти немой, —
он произносит не слова, а звуки, —
барахтается ребенок в ванне
и громко ссорится с водой, когда
та забивается в открытый рот,
в глаза и уши. Волей иль неволей,
он запросто знакомится с водой.
Сначала — драка. Сжавши кулачки,
Дитя колотит воду, чтоб «бобо»
ей сделать, шлепает ее ручонкой,
но безуспешно. Ей — не больно, нет:
она все так же или горяча
иль холодна. И уж Дитя готово
бежать из ванны, делая толчок
неловкими ножонками, вопя,
захлебываясь плачем и водою.
То опуская, чтобы окунуть
ребенка с головою, то опять
приподнимая, мать стоит над ванной
с довольною улыбкой, и мел
ее платка закрашивает щеки,
широкое и белое лицо
265

с неразличимыми чертами. Т а к
она стоит безмолвно, только руки
мелькают словно крылья. Вся она —
в своих руках, округлых, добрых, теплых,
по локоть обнаженных. Пальцы рук
как бы ласкаются в прикосновеньях
к ребенку, к шелковистой коже. Вот
она берет резиновую «губку,
оранжевое мыло и, пройдясь
намыленною губкой по затылку
Дитяти, по спине и по груди,
все покрывает розовое тело
клоками пены.
Тихое Д и т я
в запенившейся, взмыленной воде
сидит по шею, круглой головой
высовываясь из воды, как в шапке
из белой пены. Как тепло ему!
Теперь вода с ним подружилась и
не кажется холодной иль горячей:
она как раз мягка, тепла. А мать
так ласково касается руками
его спины, его затылка, что
приятней не бывает ощущений,
чем это. А х , как хорошо сполна,
всем телом познавать такие вещи,
как гладкое касание воды,
шершавость материнских рук и імыло,
щекочущею бархатною пеной
скрывающее тело! А в окно,
сквозь форточку сырой волнистый шум
сочится: хлещет дождь, скользя с куста
на куст, задерживаясь на листьях,
и ночь стучит столбами ветра, капель
и веток по скелету рамы. Мать
прислушивается невольно к шуму,

отец приглядывается к ребенку,
который тоже что-то услыхал.
Уж к девяти идет землевращенье.
Д о ж д ь , осень. Дом — песчинкою земли,
а комната — пылинкой, и пылинка,
в борьбе за жизнь, в рассерженную ночь
сияет электрическою искрой,
потрескивая. В комнате Дитя,
безбровое и лысое созданье,
прислушивается к чему-то. Д о ж д ь
стучится в раму. Может быть, к дождю
прислушивается Д и т я ? И л ь к сердцу,
к пылающему сердцебиенью,
что гонит кровь от головы до ног,
живым теплом напитывая тело
и сообщая рост ему. И жизнь.
С каким вниманиьем, с гордостью какою,
с какой любовью смотрят на него
родители! Посасывая палец,
виновник войн, та цель, во имя чье
сражаются оружием и словом, —
сосредоточенно глядит вокруг
прекрасными животными глазами.
Как воплощенье первых темных лет —
существований древних, что еще
истории не начинали, он
на много тысяч поколений старше
своих родителей. Н о этот шум
сырой осенней іночи ничего
не говорит ему. Воспоминанья
для настоящего іисчезли в нем.
Что темнота, которая родила
когда-то человека, если есть

благоухающая мылом ванна,
чудесная нагретая вода
и добрые ладони .материнства!
Ноябрь 1929 г.
Самотека.
*

М ы заново
Коль нет у
Коль часто
А там, где

*

рождаемся. Простите,
нас веселья напоказ,
мы — не здесь, за чаепитьем,
нет благополучных глаз.

Какие ночи! Как попеременно
Т о набегает лето, то зима!
Какие мысли раздвигают стены!
Какие вьюги рвутся сквозь дома!

Н а в я з ч и в ы х и хладнокровно-рыбьих
И , может быть, неискренних друзей.
Простите нам, что мы без лицемерья
Порой, как яблонь, искривляем рост,
Что часто кровью смачиваем перья
И печь не топим, зная про мороз.
Нет, перед дверью взрослого рассвета
М ы не стоим от дней особняком.
Тому причиной — жаркие обеты,
З а к а з а н н ы е веком испокон.
В них — страстное присматриванье к жизни,
В них — испытанье сердцем наших лет,
Бессонница, надежды, укоризны, ,
И тучами заваленный рассвет.

Как ночью над бессонницей сознанье
Нашептывает, что зарниц не счесть!
Как часто дни приходят, как признанья,
И нам несут спасительную весть!

Есть знак земли, ее произрастанье,
В крови у нас. И голоса ее,
Как ветер — в окна, вербными кустами
Всю ночь стучат в весеннее жилье.

М ы заново рождаемся. Н е сразу
Н а с отливает ж и з н ь . Ведь мир — и тот
Хранит следы пылающего газа,
С которым ж и л и до сих пор живет.

И все слышней, как через лес и реки
Ш у м и т до звезд и строится большак,
Как жизнь в руках, с ухваткой дровосека,
Несет, топор и рубит гулкий шаг.

О н остывал и в мраке первородства
Освобождался от огня и льда.
М ы счастливы участвовать |в господстве
Огня и ливня, мысли и труда.

М ы рядом с ним по праву братства — в летний
И первый мир. И если не сполна
Готовы мы для смен тысячелетий
И лета ждем, — у нас пока весна.

Поверьте нам, что, на костре ошибок
Перегорев, мы все-таки живей

Январь 1930 г.
Москва.

A.

БЕЛОРУССКИЕ СТРАНИЦЫ
ПРОШЛОЕ

«ЧЕРТЫ»

Дух компромисса отличал быт и культуру еврейства. Оно
было сдавлено извне национальным гнетом, искусственно отре­
зано от сельского труда, спрессовано в городах и местечках чер­
ты оседлости. Старинная солидарность преследуемой народ­
ности и гонимой религии создала между евреями более тесную
связь и навыки взаимопомощи. Н и один народ не насчитывал,
пожалуй, такого количества людей без определенных занятий,
нищих, убогих, сумасшедших,—людей, нуждавшихся в общест­
венной поддержке. Буржуазия, гораздо менее многочисленная
в еврействе, чем это принято думать, но все ж е сумевшая на­
ложить свой отпечаток на всю его внутреннюю жизнь, нравы,
обычаи, как класс экономически более сильный и культурный,
чувствовала на себе давление огромных масс мелкой буржуа­
зии и ремесленного пролетариата. Это вынуждало ее к уступкам
и привычке разрешать конфликты посредством «полюбовного»
соглашения. С другой стороны, к компромиссу тяготела и ев­
рейская беднота: в силу экономической неразвитости местечка и
города черты оседлости, классовая борьба не могла проявиться
в отчетливых, резких формах, какие мы видим там, где суще­
ствует сильный промышленный пролетариат.
Ожесточенные,
страстные дебаты по поводу дела общинного значения, дебаты,
полные оскорблений и угроз, кончались какой-нибудь скром­
ной подачкой со стороны патрициата, который вздыхал, сулил
всякие несчастья тем, кто заставлял его развязывать тугую
мошну («в землю!», «сгореть!» и пр.), и уверял, что еще один

такой расход—и он пойдет с нищенской сумой по дворам. Пос­
тоянно бродившая энергия недовольства расходовалась по от­
дельным случайным поводам и с частичным расчетом на бла­
готворительность. Когда умирал иной скупой и зажившийся
богач, беднота не давала его похоронить, требуя выкупа. Рас­
чет был верный: еврейский обычай велит, чтобы тело
было
предано земле в первый же день по смерти. Толпа волновалась
и угрожала. Вдова ходила с поджатыми губами,
маленькая,
высохшая, злая, в черном, не по годам, парике, готовая, каза­
лось, лучше сама лечь в землю, чем отдать
«разбойникам»
«кровные» деньги. В историю вмешивались со стороны—«уважа­
емые люди», т. е. опять-таки богачи. Они торговались с «буя­
нами» и улаживали дело соглашением, сойдясь на какой-нибудь
средней цифре, меньшей, чем требовал «распущенный» плебс,
и большей, чем давала неумолимая вдова. Великолепный ста­
рик, со скандалом завершивший свой благообразный жизнен­
ный путь, отмеченный мелкими и крупными плутнями, обсчи­
тыванием крестьян, махинациями с казной, находил свое пос­
леднее убежище под старыми березами и тополями мрачного
беклиновского кладбища.
Духом соглашательства была исполнена эта вегетарианская
культура книжников и мирных буржуа. Нигде так не боялись
крови, насилия, смелого поступка. Годы притеснений со сторо­
ны государства научили этих бесправных людей обходить пре­
пятствия окольным путем, унижением, взяткой. Смерть пред­
стояла им в ужасающе трагическом облике. Надгробные рыда­
ния потрясали своей личной, безмерной, отчаянной скорбью, в
которой уже не было ничего от обряда. Ангел смерти—«малхамовес»—поминался в проклятиях, заменяя собой христиан­
ского чорта; им пугали детей. Солдатчина, ни для кого не
сладкая, здесь вызывала совершенно исключительное отвраще­
ние и страх. Грубость, физическая сила, удальство казались
одинаково непристойными. Еврейство знало воров, но почти
не знало убийц. Пьяница и ерник, хвастливый воин, Фальстаф,
Заглоба оставались чуждыми его сознанию. Поистине, ражий
Исав не был в чести у И з р а и л я !

270

271
у

Заснул Вукол переполненный счастьем. В глазах
его стояла тень Аксиньи, та тень, которая принесла
ему радость и неизведанное счастье в жизни, та тень,
которая была на стене мазанки, когда Аксинья сидела
там в прошлом, уже прошедшем.
Да, жизнь текла обычно, не оставляя следа. Они
дожили до старости. Аксинье было семьдесят пять,
а Вуколу больше на один год. Аксинья была еще
легкая старуха. Н о лет шесть тому назад, проходя
огородом, на меже она оступилась, упала и не могла
подняться: у нее отнялись ноги. Старуху повезли по
больницам, к местным лекарям на заговоры — но бо­
лезнь не проходила. Бабы говорили (и она верила в
это сама), что с ней «благой час». Шесть лет она не
слезала с постели, лежа на маленьком куту около печи,
высохшая, желтая, в грязных и вшивых лохмотьях на
прогнившей соломе.
Как-то ночью, прошлой зимой, Аксинья долго сто­
нала и звала старика:
— Старик! Вукол! Э-эх-эх... ма...
Вукол, тяжело ворочаясь на печи, отозвался:
— Слышу. Счас я...
— Сойди,— стонала старуха.— Плохо мне. Простись
со мной.
Вукол слез наземь, вдел ноги в валенки, зажег гасничку,— по стенам, по потолку во все стороны брыз­
нули рыжие тараканы.
Он сел около старухи, ладонями опершись на кут,
гасничку поставил в печурку. Старуха металась: от
натопленной печи ей было нехорошо. Сухое, морщи­
нистое ее лицо, с головой, остриженной рядами, гля­
дело жутко.
От постели несло неприятным запахом, вызываю­
щим тошноту.
— Подыми меня. У-у!..
Вукол заторопился, ухватил ее за холодную кост­
лявую руку и помог сесть.
Она жадно, по-рыбьи, хватала воздух, раздвинув
ворот рубашки и обнажив дряблые пустые мешочки

грудей. Тело ее, изъеденное пролежнями и укусами
тараканов, было пустым, точно выпитым до костей.
— Старик,— прошамкала Аксинья,— попроси мне
у бога смерти. З а что я мучаюсь... о-ох!
Вукол не смог смотреть ей в лицо; его взгляд был
прикован к стене, где качалась трясущаяся тень с за­
гнутым подбородком и вогнутыми губами. Он бережно
опустил дряблое, немощное тело на подстилку и скреб
поясницу, не находя слов и движений.
— Проси мне смерти... Где ж она, господи,— еле
слышно повторила Аксинья.
Чтоб забыться, старик до света гонял веником тара­
канов; Аксинья не умерла и прожила еще полгода...
И вот сейчас, вертясь с боку на бок в санях, Вукол
передумал всю свою жизнь.
Лежать под армяком он уже не мог. Торопливо на­
дев на ноги опорки, бросил он на колени свои тяжелые
руки, сел, пугливо осмотрелся — и в одной рубашке,
с всклокоченными волосами, еле дыша, вышел на волю.
Стояла ясная ночь, было тихо, от кудрявой липы на
лугу лежала мохнатая тень. Н а д потемками зеленей
мерцали голубые звезды, по тугому небу то и дело
вспыхивали и пробегали прямые молнии метеоров.
Амбары, избы, риги, деревья у дворов, под пылив­
шимся светом месяца,— все вычерчивалось силуэтами,
разливая по одну сторону легкий седой отблеск, по
другую—чернильные тени. Далеко за лощиной, напол­
ненной белым туманом, на самом холме стоял чело­
век небывало большой величины: это огромная
головастая мельница подняла свои крылья, казавшие­
ся распростертыми вверх руками.
Ни о чем уже не думая, забыв себя, до рассвета
просидел Вукол под липой и, только продрогнув, на
самой пустой и свежей рани ушел в сарай и уснул в
санях под' шумливое петушиное перекликанье.
4
На другой день, к восходу солнца, для старухи
была готова могила. Вукол с Трофимом выкопали ее
18 Сборник «Ровесники»

272

273

без отдыха, в один час. Обедня, которую заказывала
Арина по Аксинье, отошла. В избе толпились старухи
и бабы в черной одежде, в ярко белых платках-ветош­
ках.
— Говорят, без попа хоронить-то будут! — шепнула
маленькая бабенка с мокрыми глазками.
— Бог знать что,— разводя руками, выражая этим
удивление, ответила старуха, сидевшая у изголовья
гроба.— Нешто Вукол совсем отрешился?
В избу вошел Вукол, а за ним Трофим, оглядываясь
по сторонам и опустив растопыренные руки.
Вукол прошелся по избе бодро в своей суконной
потертой поддевке, подпоясанный желто-красной по­
кромкой; лицо его было свежим, посеребренные седи­
ной волосы, подстриженные в кружок, были зачесаны
пышно.
— Заходи к ногам...— сказал он сыну, отодвигая
стол, чтоб удобней было подойти.
Вукол взял гроб в изголовье. Трофим за другой
конец. Нести было неловко. Толкаясь в дверях и заде­
вая об углы, гроб с высохшей за жизнь старухой вы­
несли на улицу и положили в телегу.
В сенцах повстречалась Арина с блюдом соленых
огурцов. Сунув блюдо в руки Таньке, она заплакала
в голос и упала на вязанку соломы.
— Не воротишь. Отмучилась,— и слава богу,—
сказал Трофим, воротившийся за веревкой. Уходя, он
грубо добавил:—Брось реветь-то! Иди, а то уедем...
Подводу обступил народ. Вукол посадил Гришку в
передок, дал ему вожжи.
Толпа тронулась. Вукол шел позади, с шапкой
в руке. Со всех сторон подбегали любопытные. Тро­
фим шел саженей на десять впереди, придерживая на
голове крышку гроба. От дворов на дорогу выгляды­
вали мужики, бабы, девки, старухи... Ребятишки бе­
жали по бокам подводы, завистливо заглядывали на
Гришку, серьезно правившего лошадью. Дорога под­
ходила к концу. Направо тянулась слобода с желтозелеными лозинками под окнами изб; внизу, на выго-

ревшем от солнца выгоне, лежал пруд, похожий на
большую рыбу с тупой, обрубленной головой и загну­
тым хвостом. Тихие берега его пестрели гусиным и
утиным пухом.
Саженях в двухстах за селом, около кладбища, обне­
сенного каменной стеной, подвода и люди останови­
лись. Трофим поставил крышку к воротам, над сво­
дами которых стоял облезший жестяной ангел с отлом­
ленным крылом.
Все тронулись в ворота, но вдруг в удивлении за­
мерли: Вукол — он не хотел входить в ворота, на
которых был ангел и крест — с Трофимом сняли с
телеги гроб и понесли его рядом со стеной кладбища,
в сторону. Отойдя сажени три, они остановились.
Трофим с трудом забрался по серым камням на стену,
принял от Вукола конец гроба, потом, установив рав­
новесие, спрыгнул за стену так, что осталась видна
только одна его голова в помятой фуражке. Они
сняли гроб, чуть скрипнувший дном о камни, и по­
несли его, шурша под ногами свежей листвой, осто­
рожно обходя забытые холмики могил.
Между обнаженных зеленоватых деревьев голубое
небо казалось совсем близким. Было тихо, свежо.
У рыжей насыпи уже толпился народ. Гроб забили
наглухо. Вукол заправил веревки, опустился в могилу
и встал с поднятыми руками, принимая узкий сползав­
ший ящик. Он вылез из ямы торопливо. Все бросили
по горсти земли, потом проворно заработали лопаты,
могила гудела... Когда вырос бугор, все стали расхо­
диться. Трофим ушел к подводе, захватив с собой ве­
ревки, деревянную лопату и молоток.
На кладбище стало пусто, остался один Вукол. Он
заботливо пригладил лопатой пухлый маленький кур­
ган, потом, часто мигая запыленными ресницами, низ­
ко поклонившись холмику, сказал:
— Ну, Аксинья, прощай!—и не найдя больше слов,
закинул скребок на плечо к побрел домой, ощущая на
пути свежий запах могильной, влажной земли.

274

*

5
С кладбища народ пришел на поминки. З а одним
столом сидели ребятишки и двое нищих. Один из
них — лысый, с белой бородой, похожей на расчесан­
ную кудельку льна, подслеповатый и беззубый, жевал
нехотя, устало. Нищенка, баба лет сорока, была бойчее
со своими раскошенными глупыми серыми глазами.
З а вторым столом, в переднем углу, сидели бабы, ста­
рухи и церковный сторож. Народу было так много,
что ни Вуколу, ни Трофиму сесть было негде. Арина
с помогавшей ей соседкой Марьей едва успевали под­
носить к столу...
Они подхватывали со стола опорожненные блюда
и спешили в чулан, к печи, где стояли большие ды­
мящиеся чугуны.
Когда все разошлись, стали собирать обедать своей
семье.
— Тетушка Марья, я думала, конца не будет.
Сколько полопали...— украдливо сказала Арина и
с удивлением посмотрела на чугуны, почти совсем
опорожненные.— Одних пирогов съели пять... два ре­
шета оладьев. А блины-то остались? Ну, ела*а богу,
отделались... Уморилась-то я...
Соседка Марья, пообедав и отблагодарив, ушла.
Вукол тоже было собрался, но не успел подняться со
скамейки, как в дверь ввалился Трофим, а за ним
вслед председатель Антип Кривухин.
— Ариша, достань закусить. Ариш! — крикнул
Трофим, развязно и охотливо вытаскивая из кармана
брюк светящуюся бутылку.— Вместе с властью помя­
нем бабку Аксинью. Вот как!
Потертую картонную папку и серую фуражку с
низким околышем Антип положил на лавку и, потирая
руки, подошел к переборке чулана, внимательно рас­
сматривая висевшую на гвоздике календарную стенку.
— Ну, как, Вукол Семенович, старушку свою по­
хоронили?
—і Да, закопали,— лениво ответил старик.
276

Арина поставила на стол в обливном блюде огурцы,
подала оладьи и каждому положила по ломтю пирога.
— Кушайте,— сказала она.
Трофим был уже выпивши. Он ударил донышком
бутылки в левую ладонь, пробка с хлюпаньем и брыз­
гами вылетела к потолку. Дрожащими руками он на­
лил чашку до краев и через стол поднес Антипу:
— Ну, власть, с тебя начинаем. Бери!
—~ Начин всегда с хозяина.
— Не ломайся, трогай... Это ведь не какая-нибудь,
а разрешенная центром.
— С Вукола Семеновича начинай,— отговаривался
Антип, улыбаясь маленькими черными глазками.
Вукол долго не соглашался, но, слушая уговоры,
вытянул из чашки водку, вздрагивая всем лицом и
откашлявшись, стал заедать пирогом. Антип и Тро­
фим выпили проворно. Арина только пригубила и
тотчас же из избы вышла в сенцы. Антипу хотелось
заговорить:
— Отрава... противная водка, а пьем...— сказал он,
поглядев на бутылку.
— Оно и все так-то, — вставил Вукол.
— Вукол Семеныч,— вдруг оживился Антип,— я
вам должен сказать, вы у нас в селе герой. Вы пер­
вый устроили похороны своей старушки без попа.
— Это дело не тяжелое,—протянул Вукол, загля­
дывая куда-то в сторону.— Вот если в этом смысл
есть, тогда так-сяк.
— То-есть ты хочешь сказать: неверие в религию,
что ль?
—- Это, как хочешь, понимай! Хотя бы и так.
— Н о вот, к примеру, ты в бога веришь?—и Ан­
тип остановил заблестевшие глазки, ожидая ответа.
— В бога? Верю!—гордо ответил Вукол.— При­
знаю, что каждый человек должен иметь бога. Н о
какой бог? Так-то...
Антип упал локтями на угол стола и подвинулся
лицом к Вуколу.
— То-есть, Вукол Семеныч, говоришь, что каждый
277

1

человек должен иметь центр внимания в боге? Но у
тебя, например, есть бог?
— Есть!—сказал Вукол. И, коснувшись ладонью
груди и лба, добавил: — Вот бог. И вот главный
бог!—Он потряс свои синеватые старческие кривые и
посбитые на суставах пальцы.— Главный бог-—руки.
Ну, и не все это...
— А что же?— вставил Антип.
— У каждого человека должна быть вера. Вот ты
коммунист. Это уже твой бог. У нас в селе двое
только коммунистов: ты да Гаврюха Чижиков. А
остальные что? Церковь нарушили... Люди, стал быть,
без веры?
— Это интересно. Вы задели центральный вопрос
в нашем быте,— сказал Антип.
— В церкви была тайна, невидимое что-то,— про­
должал Вукол.— А тайна всегда нужна. Тайна чело­
веком владеет, за собой ведет. В узде держит...
Сильная была раньше вера. Как, бывало, на пасху...
Не спишь ночи, ждешь, чтоб скорее ударили в коло­
кола и пойти к заутрене... Возьмешь свечку, загоро­
дишь ее пригоршнями, идешь в темноте, и все так
огоньки, огоньки... веревочками тянутся. У церкви
костры. В церкви светлота, полно народу, негде пальца
просунуть, а после ракеты зеленые пускают и другие
украшения... Христосываются люди, целуются, как
родные братья. Н е знаю... может быть, бога и нет?
Но дух в людях есть и должен быть. От нечестности
это ограждает. Вы вот, коммунисты, развязали руки...
Церковь опустела. И что ж? Духа-то, думаешь, не
осталось? Скажешь — наука?.. Какая сейчас в дерев­
не наука! Теперь наступила ночь, человек ложится
как лошадь... нет у него ничего в голове. Н а месте
веры — пустое место, не видит человек смысла в жиз­
ни, а смысл есть... Человек должен жить с гордостью,
а не поганить жизнь.
— Ну-у, как сказать, идеал, что ль?—вставил
Антип.
Н а минуту разговор прервался Трофимом. Он
278

поднял смятое лицо, рыгнул едким запахом, взял из
блюда мутно-желтый огурец и опять ткнулся лицом
на руки, бормоча:
— Правильно, как на весах. Я всегда это говорю
без всяких прений...
Антип завернул из газеты цыгарку, закурил и пу­
стил к потолку синеватую паутину дыма.
— Вот я как понимаю,— продолжал Вукол, внима­
тельно глядя на правую руку Трофима, на его тугие,
с тонкими золотыми волосами и плоскими ногтями
пальцы.— Человек обречен жить, а жить простому
народу стало скучно. Живет каждый по-птичьему —
день прошел, и ладно. Этого мало. А другой поганит
жизнь. Ну, вот, возьми его,— Вукол кивнул на за­
снувшего Трофима,— спроси его теперь: есть ли у
него правда в жизни? Так с виду он в роде человек,
а загляни в сердце,— там все червем поганым выеде­
но, как бывает с зерном в орехе... А я ушел от бога
по-чудному. Я ведь в старину верил сильно, а потом
все расплылось, и следа не осталось. Было это лет
двадцать назад. Племянница у меня была, Дарья.
Молодая баба, очень завидная, если на нее посмо­
треть, и молящая... Т ы ее вряд ли помнишь... Вот
прошлый год в Щеглове помер Астафий Фокин,—
она ему первой женой доводилась. У нее горе случи­
лось в то время: девочка Дунька ослепла. «Пойдем,
дед Вукол,— говорит она мне,— в Сезеново, помо­
литься Степану болящему». А я-то много хаживал:
любитель был пойти места посмотреть разные и кста­
ти помолиться. Я и в Задонске был... В Борятине был,
но это-то близко от нас. Шли мы с Дарьей до Сезенова два дня и одну ночь. В июле это было. Жара,
пыль, хлеба поспевают, а мы спешим, чтобы к уборке
домой поспеть. А ведь туда вон сколько верст,— за
Лебедянью это! Ко второй ночи очутились мы на ме­
сте. Пришли — уже темно стало. Столько там наро­
д у — со счету собьешься. И каких только нет: 'и ка­
леки, и немые, и слепые, и юродивые всякие. А одного
видел — уж до чего это жутко,— лица у него совсем
279

нету: сгнило. Ночь. Ночуем на воле в монастырской
ограде. Народ костры развел. Кругом памятники,
монахи и монахини ходят черные... У огней сидят в
кружок бабы, мужики... Разговаривают все тихо, но­
ровят шопотом... Кой-какие молящие стонут от разных
болезней. А мы с Дарьей пристроились в сторонке
под деревцом у стеночки. Девчонка ее уткнулась ли­
цом в поддевку и норовит все заснуть. Н о резь у нее
в глазах сильная, спать не дает. Потом и она стихла.
А я смотрю все на костры. Тут Дунька попросила
пить. Посмотрела Дарья в чайник — он пустой. «Раз­
добыться, что ль, у кого водички?» — «Что ты, обез­
умела?— говорю я ей.— Здесь всякий народ, есть
дурными болезнями. Т ы помоложе меня, вон сходи,
где огонек в окошке светится, и попроси».—«Да я чтото боюсь, дед Вукол»,— говорит. «Вот еще дура,—
да кто съест, что ли, тебя? Иди»,— говорю. Дарья
встрепыхнулась, поднялась и пошла на огонек, в дом.
Ждем мы с Дунькой, ждем, а Дарьи все нет и нет...
«Что ее — лихоманка там взяла?»—думаю я про себя.
Смотрю, Дарья прибежала и не отдышится. Растре­
панная вся. Сунула чайник Дуньке, сама повалилась
к стене и плачет. «Что с тобой? Что случилось?»—
спрашиваю, и вижу баба закатилась: «Ох, дедушка,
что мне делать? Ох!» И Дунька реветь... Потом
Дарья и рассказала мне всю подробность, как ее
монах изнасильничал. Затрясло меня всего!.. Кричать
было хотел, да срамота: кругом народ из Водяновки...
Астафий узнает эту муру, убьет бабу. «Слышишь?—
говорю я Дарье,— теперь не поправить этого дела.
Все пусть будет скрыто. Каюк». Умерла Дарья лет
десять тому назад, а про это и сейчас никто не знает.
Старухе даже своей не сказал. Вот с этих пор и стал
я думать и мекать о боге. А тут революция подоспе­
ла... Продовольственный комиссар, товарищ Новиков,
в девятнадцатом году стоял у меня несколько разов
на квартире. Любил тоже со мной побалакать. С этих
пор я веру покинул совсем, теист в роде стал. Только
жизнь стала скучна. Ну вот, умер человек, хотя бы
280

моя старуха, схоронили мы ее — тоска одна. В городе,
там другое. Там музыка, весело отправляют от жизни,
какая-то честь человеку. А у нас что?—Вукол неожи­
данно остановился и посмотрел в затемненное окошко,
в котором торчало бойкое лицо жены Антипа.
— Антип, домой! — крикнула она, тараща сквозь
стекло глаза.— И з волости кто-то приехал на белой
лошади. Тебя требует.
От крика поднялся и Трофим. Протирая глаза и
сопя, он жадно закусил забытый в руке огурец.
— Ну, надо итти!— Антип, поднялся с лавки, взял
папку.
Вукол встал, выгнулся, отвернул ворот синей ру­
башки, застегнутой на большой одной пуговице, покорябал ногтями грудь.
— Вот я тебе и говорю,—сказал он,—и Трофиму:
умру я, чтоб положили меня в мой гроб и закопали
у сарая под липой. Я ее вырастил, и желательно мне
под ней сгнить. Ей уже — липе —- пятьдесят третий
пошел. Посадил я ее тоненькую, с кнутик. А теперь
вот она в два обхвата выросла...
— Похороним тебя под липой, Вукол Семеныч,
если тебе желательно,— сказал Антип и, уходя, доба­
вил:— Только не умирай, ты еще нужен, таких ста­
риков у нас на селе окромя нет.
Трофим остаток водки вылил в чашку, покачал бу­
тылку, вытряхнул из нее последние серебряные капли.
Склонившись над столом, он долго смотрел в тре­
щину прогнившего подоконника, потом за один прием
допил водку, передернулся всем лицом, поднес огурец
к носу и стал нюхать шумно, затягиваясь до откгзу
в легких. Вукол поглядел на него и отвернулся в сто­
рону. Он, как и прежде, остановил внимание па ка­
лендарной стенке, на коне с всадником и, сам не зная
почему, подумал: «Лошадь несется по густой траве,
но почему же нет следа? Такая лошадь... пробежит
по лугу,— сколько она помнет, наделает убытку!»
Потом, посмотрев на Трофима, на его лохматую го­
лову и красное опухшее лицо, сказал:
281

— Трофим, попил — и хватит. Ложись. А то опять
забредешь куда с пьяной головы...
— Я н-не пьян. Я все з-знаю...—бормотал Трофим.
подняв указательный палец и чертя им в воздухе. Я-я
все понимаю, что вы говорили. Я слушал, не спал.
Я слышал, ты меня червем называл, перед Антипом. По-всякому называл! З а ч т о ? ! — о н ударил по
углу стола ладонью.
— Тебя не так надо называть, если у тебя голова
слов не принимает.
— Скажи!
— Тебе только жить, а ты уже вором был... Вот
что! Тьфу!..
Трофим на минуту задумался, закатывая зрачки
глаз в правую сторону, видя перед собой мутную
пыль и голубые радужные пятна; потом, задыхаясь,
ударил по столу, вскочил, размахивая кулаками:
— Смеешь... ты мне говорить? С-праш-иваю?
Он ударил Вукола в грудь. Старик упал навзничь,
ударившись головой о кут. Табуретка с дребезгом отле­
тела в угол. Вбежавшая из сеней Арина, расставив ру­
ки, не знала, что делать. Вукол, одной рукой держался
за лоб, другой шарил отброшенный картуз, тяжело пе­
реводя захлеснувшее дыхание. Трофим стоял посере­
дине избы, широко раскорячив едва стоявшие ноги.
— Я... в-вор!—кричал он, потрясая волосатыми
надувшимися кулаками.
Арина тащила его на лавку.
— Трушка! Вор! Вор!—кричал старик провали­
ваясь спиной в сенцы.— Ответишь ты... Вор!
— З а что ты его, подлец?!—заголосила Арина.—
Он работает на тебя, как лошадь, а ты его избил!
— Знаю, за что!—Трофим наклонил недержавшуюся голову на грудь.— Бог у него никто. Трушка—
вор и червь. Работает он больше на людей...— и он
развел руками,— я его без всяких прений...
— Ну да, вор,— сказала Арина,— вся округа
знает, что ты острожник. Посмотри на себя,—на кого
похож? Морда!
282

Трофим бросился на Арину, но она толкнула его
от себя, и он упал между столом и лавкой. Напрягая
последние силы, наполняя избу грохотом, он засту­
чал кулаками, смахнув со стола блюдо, бутылку. Все
полетело со звоном.
— Погубить хотите?—кричал он.— Губите! Нет!
сначала всех порежу. По-режу! Мне все равно!— и он
с мелким треском разодрал на себе рубаху и, пова­
лившись на стол, заплакал, весь дрожа.— Дай ножик!
Ножик дай! Я себя зарежу! Дай ножик!..
Арина взяла с окна длинный, каким режут свиней,
ножик, снесла его в чулан и опустила в ведро с водой.
Потом, обняв притолоку чулана, она простояла до тех
пор, пока пьяный заснул. Руки его свисли беспомощ­
но, голова лежала на краю стола, закатившиеся глаза
жутко белели, и он храпел, точно перед смертью.
Арина побледнела.
6
Вукол весь трясся и не владел собой. Точно кру­
говая овца, он раза два обошел поломанную, без колес,
телегу, потом решительно надумал пойти к председа­
телю и пожаловаться. Но, взойдя в сарай и увидав
в углу недоделанную дверь к закуте, он сейчас же
одумался и, чтобы забыть боль и обиду, принялся за
работу. До самого вечера в сарае, увязая в крепком
дереве, хрипела пила и глухо стучал топор.
Сквозь листву в ворота упали оранжевые потемки.
Вукол посмотрел на холмистое поле, медленно выгнул
спину, стряхнул с коленей прилипшие к порыжевшим
молескиновым шароварам щепки, проворно вонзил
топор в бревно и вышел на луг. Под липой, с широ­
кими лапами сучьев, он сел на седой от времени пень,
не сразу, а пытливо оглядываясь по сторонам, и стар­
чески, хрипло и глухо всем нутром скашливая. В левой
руке он держал пропахнувший и изъеденный потом
картуз; правую круто откинул на затылок, куделя в
раздумье зеленовато-серебристые волосы. Но тотчас
же, вздрогнув пушистыми стоячими бровями, он за283

сверкал водянистыми глазками и оживился: над ним
нависали розово-желтые мягкие пятна —- липовые ли­
стья. Впереди широко открывались пышные, простор­
ные зеленя. Они в этом году были необыкновенные:
уже недели три на них пасутся лошади, телята, и они
ничуть не выбиты, а с каждым днем становятся мох­
натей и плотней.
Н а краю земли догорал день. В прохладной пред­
осенней тишине, большим и ярким цветом подсолнуха
дрожало расплюснутое пламя солнца. Оно скоро по­
меркло. Н а небосклоне остался палево-багровый от­
блеск, по серебряным зеленям легла легкая, светлозолотая тень. С полей темно поднялись грачи и галки:
с тревожным криком птицы потянулись длинной ва­
тагой и комьями падали в чахлую березовую рощу.
Потянуло сыростью и прохладой, от пухлых ометов
повеяло теплом. Воздух наносил запах хлеба и све­
жего яблока. Вуколу стало тихо, ласково, радостно до
нытья в ногах, и в то же время печально и грустно:
в золотом воздухе заходило словно не солнце, а без­
возвратное, минувшее жизни...
Бойко шаркая ногами по бурьяну, из-за двора по­
казался Трофим. Синяя его рубашка была разодрана
до живота. Зорко глядя в даль и гремя ясными уди­
лами уздечки, он прошагал шибко и не заметил
Вукола. Тот поднялся и посмотрел ему вслед.
— К Журавлеву оврагу иди!—крикнул он Трофи­
му, указывая на погасающий румянец зари, на фоне
которой были видны резные силуэты лошадей.
Трофим не оглянулся.
Вукол схватился за голову, мелко задрожал и, слов­
но в смехе, заплакал. Пришла Арина.
— Дед, дед, ты что?—спросила она грустно и раз­
думчиво.
Вукол пугливо опустил руки и виновато выпря­
мился.
— Так я. Трофима жалко и вас всех...
Арина хотела что-то сказать, но промолчала и по­
ложила ему на колени ломоть пирога и упругий ком
284

гречневой каши. В правой согнутой руке она держала
цинковую кружку с молоком.
— Я что-то и не хочу,— сказал он застенчиво,
встревоженный тем, что Арина сегодня принесла ему
ужинать к сараю. Он ухватил Арину выше кисти за
руку и, вдруг почему-то смутившись, сказал не то, что
хотел.
— Не пролей молоко-то... темно... Дай кружку мне,
да иди спать, Арина. З а р я нынче холодная... Тро­
фим-то где?
— Спит. Стыдно ему... В глаза мне не может смо­
треть.
Она, не спеша, пошла ко двору, шурша подолом
и уводя за собой большую тень. Закрыв сенцы на
щеколду, она вошла в избу и села на лавку. На улице
стояла светлая ночь. Деревья от дворов далеко рас­
кидали неуклюжие тени. В окна ярко падал свет ме­
сяца, освещая стол, подоконник, пол с растерянной у
кута золотистой соломой, самовар, стоявший на лав­
ке: лунный свет висел в избе серовато-зеленой пылью.
Н а куту в полумраке, накрытые дерюгой, спали
Танька и Гришка. По другую сторону, головой к ним,
лежал Трофим. Как только Арина зашла в избу, он
стал беспрерывно кашлять, возиться; наконец он не
вытерпел:
— Чего сидишь? Иди ложись...
Арина отвернулась к окну.
— Обидел старика. Я пришла, а он плачет.
— Ну ладно, иди.
— Не буду с тобой жить, Трофим!—вспылила
Арина.— Только срамоту от тебя принимать. Завтра
же пойду за разводом. Вот и все!
— Не шуми, ребят разбудишь,— зашептал Тро­
фим.— Мало ли что бывает... Ошибся — и все.
— Т ы всю жизнь будешь ошибаться. Разведусь,
разведусь!.. Ты думаешь, без тебя не проживем?
Проживем! А ты иди — хлюстай по миру!
— Ну, Ариша, хватит,— сказал он ласково,— иди
дорогая, иди...
285

Арина не ответила. Наклонившись в окно, она в
раздумье слушала доносившиеся голоса девок и за­
унывный голос гармошки. По селу шел сторож, па­
дали размеренные удары: «тук-тук, тук-тук». З а печ­
кой,— похоже на падающие капли,— трюкал сверчок.
Арина сидела, не трогаясь с места. Трофим то воз­
вышал голос в обиду, то понижал его до заискиваю­
щей покорности.
— Ребят только жалко!..— Арина поднялась с
лавки и, подойдя к куту, стала неторопливо разби­
раться. Кофточку, сарафан и юбку она положила на
стоявшую рядом скамейку и, сверкнув белыми икрами
ног, полезла под нагретую Трофимом попонку.
— Пусти, идол!
Трофим охватил ее за плечи, жарко дыша перега­
ром водки и табаку и ловя ее губы. Арина закрыла
глаза, забыв обиду и, обманывая себя и ворочаю­
щуюся в головах Таньку, сказала:
— Подвинься, домовой!
Танька подняла косматую голову и, затаив ды­
хание, ткнулась лицом в подушку.

7
Н а другой день Вукол поднялся до восхода солнца.
Село было еще окутано холодным туманом, кругом
покоилась зияющая тишина утра. Он оделся, обулся,
зашел в сенцы взять скребок. И з избы ему навстречу
вышла Арина.
— Дед, это ты?—спросила она хрипловатым спро­
сонья голосом.
— А кто же! Скажи Трофиму, что, мол, пошел в
Жукову лощину,
Он зашел в сарай, взял лом и, выйдя за ригу, по­
шел наискось пустых огородов. Кое-где еще попада­
лась неубранная картофельная ботва и серо-зеленые
черенки листьев капусты. Дальше шел луг, с низкими
печальными кустами ракиты. Было прохладно. В небе
стояли слабо подкрашенные облака, восток занимался
рыжим пламенем. Был мороз. Тонким, нежным и ро286

зово-искрящимся инеем он лежал на траве и на мед­
ных листьях. Сапоги Вукола оставляли сзади сплош­
ной зеленый след. Перекладывая с одного плеча на
другое лопату и лом, он кудряво выдыхал из бороды
серый пар и глядел в землю, прислушиваясь к своему
дыханию и шуму заскорузлого полушубка. Чтоб по­
пасть в Жукову лощину, пришлось подняться овсяным
щетинистым жнивом на бугор, к лесу. Село осталось
в тумане, версты за две; там тускло и серо дымились
избы. Влево черная низина взметанных жнивов, ка­
залось, спускалась у горизонта, а из-за нее показы­
валось мокро-багряное солнце, зажигая нежным све­
том березовую опушку леса. Совсем вдали по дороге
гремела подвода, оставляя на версту розовый пуши­
стый хвост пыли, не опадавший долго-долго...
Вукол зашел в лес и внимательно осмотрелся по
сторонам. Среди коричневых стеклянных от изморози
кустов дубняка белели березовые стволы. В лесу
было тихо, только посвистывали синицы и шур­
шали падающие листья. У двух березовых раскоряк
Вукол остановился. Он обошел их несколько раз кру­
гом, пощупал руками, потом, отступив шаг назад,
подумал вслух:
«Хороши штучки. Хо-орошие рассошники выйдут.
Один будет отлог? Вытесать можно. Топор-то я не
захватил. Может, Трофим не забудет? Он собирался
вязки вырубить».
И Вукол отдаленно подумал, что Трофим, хоть
человек и плохой, а как хозяин — совсем другой... Он
заглянул в сторону, приметил глазом место: разо­
дранную осину с высунувшейся в середине щепкой,
похожей на большой и острый язык,— и осторожно
спустился в лощину, к желтому глинистому оврагу.
И только тут, в овраге, услышал: в селе кричали пе­
тухи и лаяли собаки. Прямо была видна глубокая,
темная яма. Тут же лежали камни, накопанные им
два дня тому назад. Убедившись, что камни не тро­
нуты, Вукол опустился В яму, глубоко и остро пах­
нувшую сыростью. Там без перерыва иесколько ча287

спину солнцу, а голову положив на руки, бегают в запуски,
примериваются спрыгнуть с обрыва. Они рассекают серебряную
и ослепительную чешую реки, отливающую синим на сгибах,
плавают на боку и на спине, показывая какие-то особые прие­
мы, известные будто бы им одним, кувыркаются, горланят.
Нестерпимый, расплавленный, жидкий блеск речной ряби пере­
ливается между ними. Все веселые бесы молодого тела, попав­
шего в траву и под солнце, открытого четырем стихиям: земли,
воздуха, воды и огня, — огня, падающего с синего неба широ­
ким и полнозвучным светом, — вырываются на волю. Это ут­
ро — первое утро с тех пор, как начался мир. И река, и травы,
и голубые овсы, и сосны леса торжественно подтверждают и
клянутся, что никогда не было такого света и такой радости.
У девушек скромнее и тише, да и не так слышно: далеко.
Иногда какой-нибудь парень в трусах помчится гонцом или по
личной инициативе к их пляжу,, остановится на несколько ша­
гов и что-то такое крикнет,— не то о прогулке, не то о волей­
боле, а там засмеются и ответят разом и вперебой, и замашут
руками. Их платья долго пестреют на лугу, пока колокол не
позовет к обеду.
Дачники в оппозиции к дому отдыха. Они завидуют тамош­
ним меню, жирным борщам, мясу, которое достается без трз'Да
и очереди, яйцам, которые привозят ящиками, «о особенно мо­
роженому. Они кажутся себе обойденными. Они грустно срав­
нивают своих вялых Борь с этой горланящей и загорелой мо­
лодежью. Разгадка, которую так легко вычитать на лугу, у пля­
жа, никак не приходит им в голову. Им остается лишь осуж­
дать «буянов» за шум, бесцеремонность и легкомысленное по­
ведение.
А те за две недели своего пребывания действительно успева­
ют заметно потолстеть. Небольшими стайками из четырех-пяти тесно обнявшихся человек они проходят по заповедным боркам с остатками яичной шелухи и кучками куриного помета,
а иногда присаживаются на скамеечки, понаделанные возле
барака, для удобства дачников. Они тоже — не большие лю­
бители прогулок. Маршруты их коротки и несложны и конча28§

ются у какой-нибудь ближней полянки, где можно повалять­
ся на траве. Они тяготеют к территории дома отдыха. Луг,
спортивная площадка, место остановки автобуса, где на склоне
дня собирается ожидающий и праздный народ, и по взгорью
далеко уходит широкая серая дорога, — мимо старой липы, вста­
ющей огромным зеленым конусом с округленной вершимой,
мимо полей и сосновой поросли, — вот что пространственно ог­
раничивает их день. Так получается не потому, что они лени­
вы и малоподвижны, а потому что на этом небольшом прост­
ранстве находят удовлетворение основные потребности их отды­
ха: потребность в игре, в физическом упражнении, потребность
в обществе. Они отдыхают тогда, когда им весело. Им весело
тогда, когда они вместе. ЛюДи, ищущие покоя в одиночестве,—
люди с расшатанной нервной системой. Они успели поистра­
тить запас жизнерадостности и общительности. Как часто да­
лекие прогулки — лишь средство не видеть людей! Здесь же
впечатлительность не изранена и не развинчена. Но чувству
природы приходится так же учиться, как учится вновь ходить
долгое время не встававший с постели человек. Оно у этих го­
рожан разбужено настолько, чтобы остро чувствовать солнце,
тепло, ветер, зелень, то, от чего обычно оторван горожанин,
ощущающий такой разрыв как ущерб для своего физического
и нравственного существа, — но не настолько, чтобы у них раз­
вился дух бродяжничества и туризма.
Едва ли не большинство здесь составляют евреи. В стране,
где городское население преимущественно еврейское, это неуди­
вительно. Н а маленьком «опытном поле» дома отдыха можно
наглядно видеть, как изменяется физический тип еврейского де­
моса. Еврей — коренной горожанин. Еврей-бедняк — ремеслен­
ник, подмастерье — горожанин вдвойне: он никогда не покидал
пределы города — дачи были не для него; он жил в самых ску­
ченных, тесно застроенных, грязных кварталах. Низменные рай­
оны Минска: Нижний базар, Немига, Раковская улица — дают
о них известное представление. Он был плоскогруд и узкоплеч,
низкоросл и тщедушен, и настолько свыкся с туберкулезом, что
организм его научился если не преодолевать, то приспособлять19

Сборник „Ровесвики" «NJ 8

289

ся к нему лучше, чем организмы более сильных соседей. Хорб*
ший летний день на исходе, когда жара уже спадает, а помойные
ямы и сточные канавы благоухают особенно сладко и невыносимо;
служил для него лишь удобной обстановкой для того, чтобы по­
болтать с соседями, посидеть на крылечке, потолкаться на гулятельном тротуаре, где публика медленно двигалась сплошной
стеной, как рыба, мечущая икру. Гулять и значило толкаться,
ухаживать. Свежий воздух был здесь не при чем,—да и где най­
ти его? Природа воспринималась как неизбежность и абстрак­
ция. Все цветы слыли одинаково сиренью, все птицы — одинако­
во воронами. Спорт был явлением лишь умопостигаемым, но не
реальным, а проще всего — баловством.
Нельзя сказать, чтоб и эта молодежь хорошо разбиралась в
«книге природы». Она читает ее по складам, и многие слова ей
кажутся там незнакомыми. В лесу она чувствует себя чужевато
и породы деревьев различает, верно, так же плохо, как и преж­
де. Но майки дают видеть мускулистые плечи и грудь, натрени­
рованные физкультурой. Конечно, не все вчерашние заморыши
превратились в атлетов. Но уже то характерно, что появился но­
вый, физически иной, тип молодежи. Может быть, он в мень­
шинстве, но он больше всего бросается в глаза. Эти парни куда
крепче, мужественнее, воинственнее, чем их отцы и старшие
братья. Они стреляют в цель, играют в волейбол, некоторые
охотятся. Оружие и спортивные площадки знакомы им и при­
вычны. Не раз на лужайке видишь торжественно сооружаемые
пирамиды из тел, картинные группы, полу-акробатические номе­
ра, где явственно сквозит расчет на ту красивость, которой ста­
раются добиться провинциальные фотографы. Пластинка запе­
чатлевает это великолепие. Но налет провиінциальщины не в си­
лах скрыть физической ловкости участвующих, их свободной и
непринужденной манеры держаться. Сквозь нее пробиваются
очертания нового характера. Такая свобода не свойственна чело­
веку, который привык робеть и стыдиться себя, чувствовать на
своей коже презрительные взгляды, слышать высокомерные и
насмешливые интонации,— такая свобода не свойственна чело­
веку «черты». Никакая физкультура сема, тгр себе этого дать нг
290

может. Для этого нужно, чтобы пала «черта» вовне и внутри.
Не формальная, которую можно уничтожить одним росчерком
пера, а та, что создавалась десятилетиями и веками и не значи­
лась ни в каких памятниках права.
Не знаю, каковы здесь «молекулярные» отношения между ев­
реями и не-евреями, и существует ли вообще в какой-либо форме
такое разделение. Это ведь все трудно уловимо, подземно и не
поддается точному учету. Надо до мелочей знать обстановку, до
тонкости чувствовать воздух быта, чтобы ответить на вопрос.
Вероятно, тут не все гладко. Но важно то, что у тех и у других
в основном одинаковые интересы, взгляды, склонности, впечат­
ления. Если бы в прежнее, дореволюционное время собрать под
одной крышей такую национально пеструю молодежь, это бы
неминуемо привело к резкому антагонизму и столкновениям; и
тут трудно было бы помочь разговорами и убеждениями, если бы
даже те, кого уговаривали и убеждали, были в принципе согла­
сны с тем, что им говорили. У каждого за спиной стояло слиш­
ком разное прошлое, и каждый приносил с собой частицу окру­
жавшей его атмосферы, которой тягостно было дышать другому.
Молодому белоруссу или поляку, рабочему полукустарного за­
водика, приписному «мещанину», физически развитому, плечи­
стому и озорному, привычному к сильным движениям, выпивке,
драке, полупролетарию, потому что его связь с заводиком была '
непрочна и легко разрывалась, и он вырос в ставенчатом домике
с садиком, где ему с детства внушали, что жид, нечисть и жа­
ба — явления одного порядка и что евреи для того существуют,
чтобы сосать христианскую кровь, в прямом и переносном смыс­
ле,— молодому белоруссу или поляку был бы скучен и чужд еврейчремесленник или рабочий домашней промышленности, мало­
кровный, слабосильный, наследственно трезвый, сторонящийся
игр и резких воздействий природы. Уже в его наружности хедер
и неизжитая религиозная традиция оставили четкий след. Он
смотрел ироническим взглядом на «тупоголового» пожирателя
свинины. Тупоголовым он его считал тоже по традиции. Выра­
жение «гойеше коп» издавна прилагалось евреями к не-евреям.
Оно означало то же, т:то у французов „tete carree'S квадратная
19*

29J

'

7

\

іолова, т. е. отсутствие умственной подвижности и смекалки.
Впрочем, это не было худшей из характеристик. Иногда «хри­
стианин» назывался с формальной китайской вежливостью
«д6вор-&хер», т. е. «нехорошее слово», что являлось деликатным
псевдонимом свиньи. Но дело заключалось не в этом инвента­
ре шовинизма, заимствованном каждым из них у своей буржуа­
зии. Им попросту нечего было бы делать друг с другом, если б
они остались с глазу на глаз. Точек соприкосновения было мало,
но зато тем более поводов для столкновения. Слова о равенстве
оставались бы словами, пока не существовало психологического
равенства. Нужно было, чтоб эта молодежь прошла через цехи
одних и тех же фабрик, чтоб стала однородной ее бытовая и
культурная обстановка и уплыли бы в прошлое хедеры, синаго­
ги, крестные ходы, колокола, для того, чтобы такое равенство
превратилось в действительность. И в той мере, в какой оно
стало действительностью, этим людям просто, легко и весело
друг с другом.
Они не принуждают себя к взаимному общению и корректно­
сти. Их не надо уговаривать. Общение и дружество приходят
сами собой, вызванные одинаковыми склонностями, взглядами и
вкусами. То, что их сближает,—от общности обстановки. То, что
разделяет,— от разности прошлого. Но общность растет, а про­
шлое отодвигается все дальше назад. И сегодня, когда день
справляет свое торжество и под его ослепительным блеском те\а купальщиков выцветают в яркое световое пятно, сегодня ка­
жется, что в солнце, воде и ветре растворяется последняя его
накипь.
Дождь с утра> с ночи, с вчерашнего вечера, с прошлого сто­
летия. Неистощимые запасы дождя, чудовищные облачные во­
доемы опоражниваются медленно и расчетливо. Что, если б они
обрушились враз всей своей тяжелой массой! Они бы раздавили
землю. Но вода падает тоненькими струйками, словно просеян­
ная сквозь сито. Она пропустила все свои сроки, о«а никому не
нужна, она только размывает дороги и зря заставляет мокнуть
неубранные перезрелые поля. Она хотела бы растворить в себе
292

сахар белорусского песка. Но он пропускает ее и молча остается
лежать тяжелой, мокрой нашлепкой.
Каждый день, после короткой утренней передышки, небо пада­
ло на Дрозды и Малиновки стеной дождя. Стена надвигалась с
северо-запада. Она летела не на ласточкиных крыльях, как низко
летит гроза, беременная ливнем, прерывисто дыша и угрожая. Она
приближалась мокрыми грачиными взмахами, нехотя, отяжелев­
шая и неопрятная. Сначала исчезала церковь на другом берегу
Свиелочи, потом высокие деревья, потом крыши совхоза. Мы
оставались с глазу на глаз с сосенками борка.
Продрогшие куры молча и уныло терпели невзгоду. Вода с их
перьев не капала, а стекала ручейками. Каждая из них вдвое
уменьшалась в объеме. З а перегородкой Боря В двадцатый раз
повторял метафизический вопрос: «Почему коровы ходят?» Ни­
кто ему не давал ответа. Бабушка раскладывала пасьянс. Де­
душка ходил вокруг нее, как индюк вокруг индюшки. Папаша
напевал жалобным голосом невозможные шансонетки, которые у
него звучали заунывностью хасидских мелодий. Наверное, он
при этом раскачивался.
У остановки автобуса люди ів дождевых плащах (весь СССР
одет летом в серые и песочные дождевые пальто) молча и тер­
пеливо, как куры, мокли в ожидании. Лишь несколько девушек
из дома отдыха, вышедших прогуляться, несмотря на дурную по­
году, оживленно, что так контрастировало с угрюмой скукой до­
ждя, переговаривались по-еврейски. Когда они замечали, что их
слушают, они переходили на ломаный русский язык. Этим они
показывали свою светскость.
— Я не люблю жёля,— говорила одна из них,— жёля—фе!
Я люблю морожина.
«Милая Бася!—хотелось сказать ей (у нее были черные гла­
за и нечаянная улыбка, ее наверное звали Басей). — Милая
Бася! Я верю, что вам мороженое нравится больше, чем желе,
хотя теперь так холодно, что странно и думать о мороженом, но
почему бы вам это не сказать на языке, который вам хорошо
знаком и на котором вы говорите обычно? Почему вы стесняе­
тесь собственной речи? В стране советов не станут смеяться над
293

вашим «жаргоном». А если б и стали, «е все ли вам равно, что
о вас подумают дачники?» И под дождем думалось, что, может
быть, солнце обмануло и не так уж легко стираются рабские
черты прошлого.
II. П о ж а р

на

фабрике

Извозчик медленной рысцой, в которой участвуют только его
суетливые локти, но не лошадь, вяло и не в лад извозчичьим
потугам передвигающая ноги, преодолевает препятствия новобо­
рисовского шоссейного пути. Волны шоссе, с палисадниками ред­
ких домов и группами уцелевших сосен, то подымаются, то па­
дают. Я оглядываюсь, чтобы сравнить и вспомнить. Нет! Чужой
город! Незнакомое место!
У меня с ним связано лишь одно далекое воспоминание. Сюда
мы приезжали целым классом осматривать здешние фабрики и
заводы. Помню — холодный декабрьский день, сосны в Ново­
борисовском поселке, странно поражавшие глаз смешением го­
родского и лесного, бивуачной простотой и временностью, таки­
ми необычными в этом краю с традиционными и в себе обособ­
ленными городами. Старые евреи говорили: «Здравствуйте вам!»
В сумерках далеко внизу лежала замерзшая Березина. Снег по­
крыл ее долину и низкий левый берег, где расположен собствен­
но Борисов, и только мост был нарисован безотрадными, тонки­
ми чертами на синеющей, холодной и белой равнине. Город не
был виден. Он представлялся засыпанным по крыши снегом,
пустынным, зябким. И тогда вспоминался Наполеон, армия кото­
рого, наверное, в такой же холод и полумрак погибла при пере­
праве через Березину. Да, конечно, это должно было произойти
здесь. Под колесами пушек проламывался лед. Огромная пло­
скость ледяного покрова сразу косо погружалась, уходила вниз.
Людям не за что было ухватиться. Они падали в холодную и тя­
желую, глубокую воду. На самом деле переправился Наполеон
много выше Борисова, у Студянки, и не зимой, а осенью. Но
так осталось надолго: сумерки, синеватая снежная равнина, мост
и погибающая армия Наполеона,

т

Теперь ничего сходного с этим далеким образом на минуту
мелькнувшего города не может открыть взгляд. Разве что со­
сны,— да и то их как будто меньше. Мы спускаемся с горы, мимо
рощи «Баттарей», дачного приюта борисовцев. Долина Березины
открывается перед нами всем своим простором. Влево, далеко,—
леса. Их стена кажется отсюда сплошной и дремучей. На широ­
ком лугу изгибаются рукава реки, идущей тут несколькими ру­
слами. Целая система деревянных мостов и дамб проложена над
рекой и над лугом. Но как же узка здесь Березина, даже там,
где ее рукава соединяются! Неужели это — та самая, привольная
и грозная река детства? Неужели это она погубила целую ар­
мию? Плоты и колоды запружают тесные речные протоки и
затоны. По берегу тянутся к мосту телеги. При их виде у извоз­
чика просыпается удаль: он пускает лошадь вскачь и забрызги­
вает свежей, от вчерашнего дождя, грязью пролетку, пассажиров,
себя, прохожих. По мосту — часовые. Они велят ехать шагом.
Скоро мы опять подымаемся в гору. «Боргоркомбинат» — раска­
тывается звучная заумь вывесок. Мы узнаем о городской «лазьне» и «скурно-венерологической амбулатории.
«Скурный»
вместо «кожный» звучит по-русски неуважительно и смешно.
А между тем ведь и у нас «шкура» и «кожа» по существу сино­
нимы, только «шкура» постепенно перешла в низкий, презри­
тельный ряд. Это часто наблюдается в близких языках. Из не­
скольких синонимов остается жить полной жизнью какой-нибудь
один, а прочие глохнут, переключаясь в малоупотребительный ре­
гистр высокого стиля или в вульгарно- ругательный словарь. Но
каждый язык выбирает для основного слова иной синоним. Рус­
ский говорит «усиление», белорусе говорит «узмацненьне», т. е
взмочнение. Там корень — «сила», здесь корень — «мощь».
Филологические размышления заводят вас незаметно в узкие
улицы центра. Виден край площади, заставленной телегами, и
зеленый угол церковной ограды. Мы в сердце Борисова.
Борисов — небольшой провинциальный городок, внешне ничем
не замечательный. Да и внутри замечательного мало. Но для
Белоруссии это город не совсем обыкновенный, Это — средото-

295

чгие старой, давно развившейся промышленности. Это — один
из немногих фабричных центров страны.
Надо оговориться: московские или ленинградские масштабы
здесь неприложимы. Борисовская индустрия не обладает гиганта-ми. Тяжелая промышленность не пустила корней в эту песчаную
почву. Славен Борисов лишь спичечными фабриками да стеколь­
ным заводом. Правда, зато коробки его «запалок» расходятся да­
леко за пределами СССР и известны едва ли не всему миру.
Борисов состоит из двух частей: старого города, обосновавше­
гося на левом берегу Березины, и фабричного поселка Ново-Бо­
рисова, раскинутого на просторных высотах правого, западного
берега. Между обеими половинами очень мало сходства.
Собственно Борисов—довольно правильно и аккуратно постро­
енный город. На большой и квадратной базарной площади—со­
бор с зеленой оградой. В воскресные дни—они же и базарные—
все вокруг ограды занято крестьянскими телегами и лошадьми.
Цвет сена и цвет собора замечательно соответствуют друг дру­
гу. Мерины грустными глазами глядят в церковные окна, полу­
закрытые осокорями. Они кажутся куда более набожными, чем
их хозяева, которые ходят между возами, неохотно торгуются с
городскими хозяйками и откуда-то из передка телеги вынимают
яростно визжащий мешок с поросенком. Поросячьи визги, залах
грибов и сена парят над толпой, как бог-саваоф, заточенный в
соборе, над нарисованным миром богомаза.
От площади аккуратные, мощные улицы расходятся по на­
правлениям старых дорог; имена их: Полоцкая, Лепельская,
Минская — сразу создают местный колорит, географическую
окраску, запах истории. Пробираешься к ним в тесноте, между
колесами, передками телег, копытами. Глаза невольно направле­
ны вниз,— в поле зрения вместе с прядями сена и разбросанны­
ми комками конского кала вплывают ноги. Вся эта крестьянская
толпа обута в сапоги. В прежнее время она была бы почти
сплошь лапотной. Белорусское крестьянство знало лишь один
обувной материал: лыко. Теперь «славянские сандалии» увидишь
редко, больше на стариках. Сапог вместо лаптя — это много,
это—почти символ.
296

В улицах нет тесноты и давки воскресного дня. Она вся оста­
лась на площади. Небольшие дома степенно поглядывают друг
на друга заспанными гляделками окон и зевают в руку. Сады и
огороды здесь еще чаще и прибраннее, чем на минских окраинах.
Иногда какой-нибудь цветник ослепит глаза искусно подобран­
ным сочетанием ярких, торжествующих красок, и тогда думаешь:
где же люди находят столько времени и душевного спокойствия,
чтобы сейчас с такой безмятежностью отдаваться этому декора­
тивному искусству? Улица или спускается вниз, показывая фа­
сад небольшого костела, тюрьму, которая прежде была замком
и стояла у самой реки, а теперь река отступила и главное ее рус­
ло отошло от города к Ново-Борисову,—или кончается обрывом.
Над обрывом крест. Справа поднимается в гору лес. Под ним
совсем деревенские домики, подбежавшие врассыпную к лугу.
Луг занимает весь кругозор. В нем тускло прорезана Березина.
Темнеет. Леса и луг наполняются таинственной водой сумерек.
Из-за палисадника сильной струей тянет запах белого табака.
Тихо. Кто-то сидит на скамеечке у крыльца. Площадь опусте­
ла. Зато тротуары наполнились другой, гуляющей толпой. Гуля­
ют здесь до-поздна и добросовестно. До часу, до двух не умол­
кает шарканье подошв по щербатому асфальту. Гуляет молодежь:
городская и с фабрик. Маршрут точно обозначен: от кино до
гостиницы Боргоркомбината, и от гостиницы до остановки авто­
буса, только очень сблизившиеся и занятые собой парочки ре­
шаются изменить его и сворачивают на деревянные мостки бо­
ковых улиц, пробитых, как штреки в темной ночной породе.
Ново-Борисов несоизмерим со старым городом. Он в другой
смысловой плоскости. Это — фабричный поселок, каких немало
в Московской и Ивановской области: на улицах сохранились
красноствольные остатки леса, и самые улицы еще не сформи­
ровались и часто напоминают просеки. Пустыри, фабрики, доми­
ки рабочих, раскиданные вдоль широких песчаных проездов, же­
лезнодорожные пути, казармы — вот крупные черты, которыми
означен его облик.
Длинная дамба пересекает огромный луг, испятнанный бле­
стящими болотцами, лужицами, заливами, где густеет осока и
297

бродят и кричат белые гуси. Она высоко подымается над зеле­
ным блюдом луга, огромный радиус которого упиірается в ров­
ную оторочку леса. Местами она переходит в мостики, перекину­
тые над избыточной луговой водой — в половодье луг заливает
и он разрезан двумя рукавами Березины и ее притоком со стран­
ным, не славянским, а каким-то кавказским, названием: Сха.
Ayr в обе стороны — огромный, ровный луг, затопленный солн­
цем, зеленью, водой. Вправо и влево — ничего, кроме волшебно­
го луга, вобравшего в себя всю яркость мира, лета, дня,— да
мостов через воды, да далеких лесов на горизонте. Сзади—дома
и колокольни Борисова, труба бывшей соломоновской фабрики.
Впереди — высокий берег невидимой реки, сосны, домшки, при­
крытые шатровой листвой.
Это — кратчайший путь в Ново-Борисов. Дамба неожиданно
упирается в будку. В будке сидит человечек. Проходящие по
дамбе молчаливо бросают человечку две копейки к идут дальше,
безгласные, как тени. Это плата за паром. Так некогда в грече­
ских преданиях души умерших бросали обол перевозчику в заг­
робное царство. Несколько ступенек — и мы у Стикса, очень здесь
узкого. Харон крупно ругается на другом берегу» не хуже, чем он
это делает в дантовских терцинах. Для довершения сходства его
паром — лодка, которую он хмуро подтягивает за проволоку.
Но нет! весь этот день громко говорит против мрачного срав­
нения классики. Голубое небо истаивает в воздухе всей своей теп­
лотой и яркостью. Осокорь на берегу прогрелась и потягивается
в истоме. Каждый ее лист — блестящее зеркало или осколок
стекла, играющий острой гранью. С листьев разбрызгиваются
брызги света, световые капли стекают с них. Дерево пронизано
солнцем до сердцевины. А река... В лицо ударяет ее дыхание.
Крутой берег, в котором ищешь круглые отверстия ласточкиных
гнезд, произносит полустертые, забытые слова. И вдруг узнаешь
и видишь,— виденное ли?
На берегу крутят лозы. У столбов медленно кружатся
люди. Берег — обрывистый, песчаный, и вода — мягкая,
серая — легко-легко набегает на сырой песок, пахнущий
298

улитками, сыростью, а подальше — аиром. Только во сие
и в детстве бывает такая мягкая, полная чудес, прохлады
и тайны, вода, только во сне и в детстве так скользят под
ногой обомшелые ступеньки купальни, и вода, захватывая
дух, поднимается все выше, к груди, к горлу — и вот поне­
сет и закачает и расскажет что-то необыкновенное. Только
во сне и в детстве лодка так долго движется к середине ре­
ки, и бегут и вращаются воронки от весел, и коровы вхо­
дят в воду,— уже не серую, а зеленую, голубую, розовую—
от прибережных кустов, ясного неба, заката—и разве мо­
жет кончиться эта стремительная, но такая медленная, ог­
ромная, как день, как эра, переправа через реку?
Нет, ни одна река в мире не пахнет, как эта река! Нет, ни
одна не обрывается такими серыми обрывами берега, падающи­
ми к мягкой, никак не окрашенной воде! Она сдавлена в узкую
полосу, но она дышит дыханьем большой воды. Это совсем осо­
бый запах, не похожий на травяное благоуханье луговых изви­
листых рек, зеленых от кустов и от ветел, почти соприкасающих­
ся ветвями на середине течения. В этом запахе — сырая правда,
трезвость. От бегущей глубокой воды исходит тот же беспокой­
ный зов, что от больших дорог — от рельс, протянувшихся по
шпалам в таинственный мир, от шоссе, прорубленных в масси­
вах леса, от трактов, обсаженных широкими березами, от вью­
щихся проселков.
После парома надо итти в гору. Ноги устают от сыпучего пес­
ка. Дорога проложена словно в каньоне: с обеих сторон отвес­
ные песчаные стены. Но ветер с реки долетает и трогает влаж­
ными пальцами шею. Но солнце до краев затопило ущелье го­
рячим светом.
Родина!—думаешь под ветер и солнце. Родина! Роднико­
вое слово, жестокое слово — наговора и порчи, делающее чело­
века одноглазым! Для грека родиной был его город, маленькая
замкнутая община. У француза наших дней она немного рас­
ширилась и занимает территорию в 550 тысяч кв. км , разделен­
ную на 85 департаментов. Хуже пришлось баску: четыре про299

ft

винции, четыре уезда разрезаны надвое, и в них больше говорят
по-испански и по-французски, чем на баскском языке. Но нам
тесно в 85 департаментах и 4 провинциях. Наша родина бес­
конечно больше 'И во времени и в пространстве. Наши — готи­
ческие улицы Мюльгаузена, где в еще черном от средневековья
столетии поднимал Томас Мюнцер знамя коммунизма. Наш —
Париж Дидро и Руссо, Робеспьера и Марата, Париж Кармань­
олы и хлебных законов, пламенник мира, город Июньского вос­
стания и Коммуны, зачинатель, пробивавшийся в будущее и
полегший — десятками тысяч трупов — у его ворот. Наши —
фабрики Лиона и Манчестера. Наши — черепичные прирейнские
города, где в адажио влажной ночи, омытой недавней грозой и
размеренной тяжелыми ударами башенных часов, шагал непо­
корный и бунтующий молодой Бетховен, где Гейне нашел первые
слова своей насмешки и своего одушевления, где юноша Энгельс
возбуждал негодование реформатских ханжей из респектабель­
ного общества, которым он «портил» рабочих и самочувствие, и
где начала вставать и выпрямляться колоссальная фигура буду­
щего автора «Капитала». Наши — дымные километры Рура и
Огайо, Ланкашира и Бельгии, нескончаемые цепи домов и за­
водов, опорные крепости пролетариата, не раз уже бросавшие в
бой свои гарнизоны. Наши — площади Будапешта и Мюнхена.
Наши — обезглавленные переулки Кантона и Шанхая, Лагора и
Калькутты. Но революцию нельзя обезглавить: на место одной
отрубленной головы вырастают сотни новых. Упавшая трупом
Либкнехта, она назавтра из-за могилы подымается, гремит с га­
зетного листа трубным словом Люксембург: «Я была! Я есмь! Я
буду!» И при первой же победе реворюции улицы Берлина или
Бомбея станут для нас такими же родными, как улицы Москвы.
• Но есть и родина родины, самый ее близкий уголок, где де­
ревья и небо тебе сверстники, где вода с тобой разговаривает
знакомым языком, где все просто и нет преград между тобой и
окружающим. Она может быть так же мала, как велика большая
родина, и человек иногда открывает ее совсем не там, где он
родился: нашел же Гете родину в Италии. Ее леса не встают
стеной, заслоняющей огромный мир, лежащий за ними. Ее реки
300

не шепчут слов бессмысленной ненависти к иноязычному соседу.
Она не требует поклонения, лести, похвал, смешанных с угроза­
ми. Она вообще ничего не требует. Она только наклоняется теп­
ло и низко к проводит по волосам легкой рукой ветра. Она
только задевает плечо забытою веткой тополя и летучей тенью
облака скользит по песку, по памяти...
Из каньона вскарабкавшаяся на гору дорога сворачивает ред­
козубой улицей к спичечным фабрикам. Новое здание клуба хи­
миков одиноко встает среди приземистой толпы небольших де­
ревянных домов, где живут рабочие. Их двойная шеренга тянет­
ся долго, пока новый поворот не открывает высоких плеч элек­
тростанции, сосновой рощи за оградой, кучек людей у ларька,
на скамеечках, на крыльце столовой, упрятанной в зелень рощи.
Улица, обведенная заборами, стиснутая лесом и корпусами фаб­
рик, перестает быть улицей, становится проездом, просекой,
дорогой. Ее перспектива теряется в зелени. Роща, остаток было­
го бора, вся в пятнах солнца, в густой траве, которую кое-где
уже стали косить, большой четырехугольник хвои, тепла и све­
тотени, с тихими окраинами и широкой, оживленной дорогой,
пересекающей ее поперек, носит аристократическое название пар­
ка. Это — место, где рабочие отдыхают во время перерывов, где
сидят ожидающие, куда приходят с обеда. Отсюда фабричный
агрегат виден отчетливо. Он состоит из двух фабрик и электро­
станции. Одна из фабрик — старая, знаменитая «Березина»,
теперь «Червонная Бярэзіна». Другая—«Пролетарская перамога» — построена недавно, меньше года назад.
Сейчас закончилась утренняя смена. В парке, у скамеек, на
траве, а то и прямо на дорожках, — группы разговаривающих
рабочих. В одной из них я вижу знакомую фигуру Шапчиц.
Это — замдиректора. У нее худощавое, усталое лицо с выступа­
ющими буграми скул и пятнами румянца на них, какой бывает
у людей с больными легкими или сердцем,— мало чем замеча­
тельное, бабье, русское лицо, обыденное и нужное, как вода, как
эта глубокая вода полесской реки, веющая простотой и правдой.
Только светлые, цвета речного песка, очень красивые волосы
выделяются и говорят о сравнительной молодости: Шапчиц
301

тридцать четыре года. Я сажусь поблизости. Громкие ГОЛОСА
беседующих долетают отчетливо.
— Холера!—с сердцем говорит Шапчиц.— Падла! Каб &н
здох!
Это она рассказывает о рабочем, который пьяный валялся
возле своего цеха. В ее ругани есть что-то домашнее, бабье и
немного смешное. Поэтому ярость ее не заражает других, да и
сама скоро гаснет.
Она стоит на дорожке и с ожиданием, заранее готовая улыб­
нуться, смотрит прямо в рот говорящему, который неторопливо
дарит слушателей густыми, толстыми, уверенными словами.
Хотя тот сидит, а она стоит, но кажется, будто она смотрит на
него снизу вверх. И тогда домашнее, бабье становится в ней
особенно очевидно. Потом она громко смеется рассказанному и
оглядывается.
Теперь никто бы не сказал про эту худенькую женщину, ко­
торая стоит, немного расставив ноги и снизу вверх заглядывает
в рот говорящему, что она замещает директора большой фаб­
рики, который сейчас в отъезде, так что вся ответственность
падает на нее и другого зама, Мурашко. Теперь в ней видны не
короткие месяцы ее администрирования, а двадцать с лишним
лет работы на фабрике, удовольствие чувствовать себя в при­
вычной среде, слышать привычные, ставшие необходимостью
разговоры. У себя, в конторе, она другая.
Мурашко суховат, резок, подчеркнуто деловит. У него на лице
написано, что каждая его минута занята, что лишние полслова
выведут его из бюджета времени и что он никому и не собирает­
ся предоставить эти лишние полслова. Уже на половине первой
фразы посетителя его пальцы начинают быстро писать в блок­
ноте, и не успеет посетитель кончить свое заявление, как ответ
готов и протягивается через стол худощавой и энергичной ру­
кой. В его комнате плакат: «Когда вы пришли к занятому че­
ловеку...» был бы совершенно излишним, так как сам Мурашко
выразительнее всякого плаката.
На фабрике его не только ценят: им гордятся. Гордятся его
деловитостью, энергией и, кажется, даже его нарочитой су302

хостью, которая многим импонирует. Гордятся его прошлым, его
ролью в гражданской войне, его известностью. Из двух замов,
конечно, он — основная фигура. Н а нем лежит большая часть
административно-хозяйственной работы, надзора за производ­
ством. Застать его очень трудно: для этого нужно обегать весь
фабричный двор. Сейчас он особенно неуловим: повреждена ма­
гистраль, что едва не остановило электростанцию, а с ней и
«Пролетарскую перамогу», и он все время — в районе аварии.
Поклонники Мурашко отказываются поставить рядом его и
Шапчиц. «Ну, разве можно сравнить?—говорят они.— Это
работник большого масштаба. И о ней, конечно, ничего плохого
не скажешь, а все-таки — бабе». Что это означает — недоверие
ли к женским способностям вообще или указание на недостаток
твердости и энергии у Шапчиц,— так и невозможно понять.
Но я все-таки пробую сравнивать, и выводы от сравнения
получаются у меня иные. Шапчиц и в конторе проста, есте­
ственна и лишена всякой позы, всякой аффектации, будь это
даже аффектация деловитости. У нее нет тех рассчитанных, за­
ранее примеренных слов, жестов, интонаций, тех защититель­
ных приспособлений, которыми так часто ограждает себя
деловой, занятой человек и которые служат одновременно
барьером между ним и непрестанно обращающимися к нему
людьми, и родом привычных регуляторов работы. Какой-то ин­
стинктивный такт позволяет ей сразу брать верный тон с каж­
дым, одновременно и деловой и товарищеский. Мне кажется,
что в ее положении человека, только недавно выдвинувшегося
из той самой среды, где ей приходится теперь действовать в
качестве старшего и распоряжающегося лица, это довольно
трудно. Бабье в ней тогда исчезает. Она внимательна, тверда,
терпелива, понимает с полуслова. Она никогда не обрывает
говорящего, а тем не менее время у нее не рассыпается впустую.
Его уходит именно столько, сколько нужно. Это потому, что
она хорошо знает здешнюю рабочую среду и улавливает суть
дела по намеку. Больше всего удивляет в этой утомленной и,
видимо, порядком издерганной женщине ее ровность и спокой­
ствие. К ней без конца обращаются со всевозможными прось-

зоз

оами, с требованиями о спецодежде, с заявлениями об уходе.
Разношерстная масса новых рабочих нового предприятия,— де­
ревенские «хлопцы», еще не отвыкшие от свитки; вчерашние
крестьянки в белых платочках; местечковые девушки, слегка
жеманные и недовольные, с обиженной и пренебрежительной
улыбкой людей, бросивших высокое общественное положение
для фабрики и не понятых в своем благородстве; удрученные
заботами, детьми, нестроениями жизни, склонные к пессимизму
немолодые еврейки — все они приходят с жалобами и претен­
зиями, часто сложными и запутанными. Распутать их не так
уж легко. Один и тот же язык не годится для всех. Кажется,
что ни скажи этим девушкам с оскорбленно поджатыми губа­
ми, они все равно будут чувствовать себя обиженными. Но
нужное слово находится. Его произносят терпеливые губы зама.
Может быть, обида и не угаснет, но острота ее сгладится.

жег добросовестно. Она еще сама плохо сознает свои силы и
возможности. Новая работа, новые обстоятельства высекают в
ней искры дремавшей энергии, которой она и не подозревала.
И я снова сравниваю обоих замов. Мурашко бы все равно —
и при других условиях — проявил себя, включился бы в на­
пряженную общественную жизнь. Он по типу — один из тех
энергичных людей, из которых создавались, например, основные
ряды рабочих-подпольщиков. Но только наше время могло вы­
звать к социальной активности тысячи незаметных работниц,
по двадцать и по тридцать лет проведших у станков и еще с
опаской и недоверием к собственным силам ступающих на но­
вую дорогу. И я невольно задаю себе вопрос: не для таких ли,
как Шапчиц, и произошла революция? Не для того ли, чтобы
они научились и стали управлять фабрикой, производством,
государством?

Шапчиц работает на «Березине» с десятилетнего возраста.
Здесь есть такой кадр старых работниц, они имеют между со­
бой что-то общее в ухватках, в облике. Это — костяк предприя­
тия, и когда недавно была пущена в ход новая фабрика «Про­
летарская перамога», то туда была перелита часть старых кад­
ров. З а двадцатью годами производства в жизни Шапчиц
следует четыре года работы в фабкоме, и вот теперь, неожидан­
но для себя, она выдвинута на ответственное и отозсюду вид­
ное место администратора и хозяйственника. На новом месте
ей неудобно и немного странно. Она говорит, что нагрузка ей
не по силам. Она устает больше, чем уставала в цехе. У нее
порок сердца; она ездила в Кисловодск, но в Кисловодске ей
было не по себе: она плохо себя чувствует в обстановке шумно­
го, веселого и нарядного курорта, да к тому еще у нее ребенок,
' которого приходится оставлять дома. И видно, что все это не
слова, что она действительно предпочитала бы оставаться не­
заметной, рядовой работницей на производстве, что в этой
тесной и привычной среде, в плотном окружении знакомых и
товарок, ей было бы гораздо спокойнее и проще, что ей все еще
тяжела ответственность и тяжело быть на виду, на юру, но что
раз ее поставили на эту работу, она выполнит ее как только мо-

Кино, представляющее предел ритуальных прогулок моло­
дых горожан,— средоточие художественной жизни и галантно­
сти Борисова. В течение вечера там бывает всего один сеанс, ко­
торый начинается достаточно поздно, да притом еще запазды­
вает против назначенного часа; но забираются туда загодя,
долго гуляют по фойе, как прежде гуляли по тротуару, потом
устремляются в открытый зрительный зал. З а л люднеет с каж­
дой минутой. Скоро плотность его населения становится пре­
дельной. Человеческий поток грозит выйти из берегов, сломать
стены, затопить окрестность. Но скоро убеждаешься, что предел
еще не достигнут. Входят все новые и новые люди. Жара и ду­
хота делаются невыносимыми, хуже, чем в макальном цехе.
Человек чувствует себя, как в резиновом мешке. Он готов рас­
крыть рот, как рыба, выброшенная на песок. Густой пот обегает
по его телу, не в силах испариться. Воздух неподвижен. Впро­
чем, воздуха нет. Вместо него — пространство, заполненное
шумом и торжественными улыбками девушек, рассчитанными
далеко не на одних только их спутников. В публике я вижу не­
сколько знакомых молодых рабочих, токующих сосредоточенно
и прилежно. Вся эта молодежь как будто не замечает жары,

304

20

Сборник „Ровесники" № 8

305

удушливости, детского плача. У нее, вероятно, даже создался
условный рефлекс на духоту и шум: чувство удовольствия от
искусства неразрывно связывается с этими ощущениями и на­
перед вызывается ими.
Дело, конечно, не в одном искусстве. Кино здесь продолжение
прогулочного тротуара. То, что началось на щербатом асфальте,
продолжается с большей убедительностью на вторых и третьих
местах. В нарастающей жаре зрительного зала они чувствуют се­
бя словно под мягким и свежим дыханьем вечернего ветра. Ожи­
дание волнует их не сильно. Оно играет над ними как шелестя­
щая листва дерева, задетого струей разбуженного' воздуха. Но
вот сеанс начинается буквами надписей іна ожившем экране. «Вецер у твар» (ветер в лицо) несется теперь с экрана в зал, как
прежде — тягой ожиданья — из зала к экрану.
Почему рабочая молодежь здесь так охотно проводит время в
узаконенном однообразии тротуарного конвейера и душной
толкучке городского кино, где из трех затраченных часов толь­
ко полтора уходит на зрелище? Ей некуда девать свой досуг.
Клуб пока может похвастать лишь своим новым и внушитель­
ным зданием. В его просторных комнатах не ведется почти ни­
какой работы. Действуют — и то с грехом пополам—только два
кружка: белорусский драматический и физкультурный. Вечера
случайны и устраиваются без точного плана. Все предоставлено
на волю стихийности и самотека. Нет квалифицированных ру­
ководителей. Те, что имеются, растеряны, не знают, что делать.
Прежние методы работы отвергаются, с новыми они не знакомы.
Пробуют подражать «Синей блузе» — не выходит. Неудивитель­
но, что молодежь и сама не втянута в работу клуба и ходит туда
не слишком охотно,— больше на кино или когда приезжает мо­
сковская или минская труппа.
Но и то сказать: не легко бывает «втянуть» здешнюю моло­
дежь. Клубные работники жалуются на обилие «мещанской
публики», которую они склонны делать в какой-то мере ответ­
ственной за свои неудачи. Она вербуется из глухих городков,
заброшенных в леса и речные разливы, далеко от железной.
306

дороги, из тихих улиц, где низенькие домики грустно уставились
в песок ставенчатыми глазами окон, из деревень, безвестно вы­
росших, как мох, между болотом и бором. Девушка из местечка
охотно пройдется несколько десятков раз по короткому, истоп­
танному пути вечернего гулянья. Это в обычае. Она выполняет
какую-то освященную нравами и временем функцию. Она — гу­
ляет. Это — многосмысленно и значительно. Она видит людей
и показывает себя. Она осуществляет свое девичье право свобо­
ды и беззаботности. Она узнает последние новости и новые
фасоны платьев у подруг. Она дает себя выбирать. Она забра­
сывает сеть в будущее. Тротуар входит в ее жизнь закономерно
и естественно. В клубе она поджимает губы. Она непрочь по­
смотреть кинокартину или минских артистов. Она даже коекогда отправится на вечер самокритики или ударничества. Но
принять самой в этом участие? Ни за что! Вся ее местечковая
добропорядочность возмущается при такой мысли. И зачем ей
это надо? Она сумеет с большей пользой употребить свое сво­
бодное время.
И все-таки ссылки на мещанство — не оправдание. Эта де­
вушка из местечка живет в быту распавшемся, разрушенном,
где годы революции не оставили ни одного целого камня, ни
одной неизъеденной балки. Иногда он сохраняет как будто ви­
димость форм, но достаточно малейшего дуновения, чтобы фор­
мы рассыпались, обвалились. Катастрофичность прочно вошла
в ее сознание. Она цепляется по привычке за старые традиции,
за правила, внушенные с детства. Но она сама уже плохо верит
в их устойчивость. Она знает, что быт, к которому она привязана, гибнет, погиб. Она вступает в новую жизнь, в новые
отношения, ломающие ее душевный строй, ее мысль, ее крите­
рии дббра и зла, хорошего и дурного, уместного и неподобаю­
щего. Значит, нет же стены между ней и окружающим; значит,
существует же возможность заинтересовать ее, втянуть в сферу
общественности, и дело только за тем, чтобы найти соответ­
ственный «подход».
Небольшое, в морщинах, лицо Темкина заросло мелким
20*

307

черным волосом, со легкой проседью. У Темкина сангвинический
темперамент, уверенная, но не обильная жестикуляция, что как
будто противоречит и его темпераменту и его еврейству. Он от­
дыхает на скамье макального цеха. Но длительная неподвиж­
ность не в его характере. Он скоро вскакивает и начинает ходить,
доказывать, спорить. Молодой, широкоплечий и общительный
парень, его товарищ по работе, как-то странно соответствует
ему. Он немного нервен, тороплив в речи и, казалось бы, не дол­
жен ничем напоминать Темкина. Но нить сродства неуловимо
протянулась между ними.
Темкину сорок девять лет. На вид он кажется старше. З а
его сутулыми плечами тридцать семь лет рабочего стажа. Свою
«карьеру» на «Березине» он начал двенадцатилетним мальчи­
ком. Вся его сознательная жизнь прошла в тупичках и зако­
улках старой фабрики. Неудивительно, что он до тонкости
знает ее историю и внутренние взаимоотношения. Но он гово­
рит об этом не очень охотно. В таких случаях слово берет его
молодой товарищ: общие вопросы находятся в его ведении.
Темкии вступает в разговор лишь тогда, когда его ухо улавли­
вает какой-нибудь частный факт. Он ухватывается за факт и
начинает разматывать клубок зависимостей, навороченный во­
круг него незаметно для постороннего глаза, пока, наконец, клу­
бок не вытянется линейностью общего вывода. Он мыслит ме­
тодом наведения, индуктивно. Его товарищ работает при помо­
щи дедукции.
Сейчас Темкин прогуливается в сторонке. Молодой расска­
зывает о соцсоревновании. Весь макальный цех охвачен удар­
ничеством. И это —* не на словах, как часто бывает у новых
рабочих с «Перамоги», а на деле. Вообще-то словам и заявле­
ниям он не советует слишком верить. На бумаге больше полови­
ны рабочих значатся в ударниках. А в то же время план на
«Перамоге» выполняется всего на 75 процентов. Отчего же
так, если столько ударников? Ясно, что многие себя зря назы­
вают этим почетным именем. Но на «Березине» умеют работать.
Он говорит об этом не без гордости к увлечения, которые его
торопливость делает особенно заметными,
308

Потом он показывает, как работали в цехе раньше й какие
улучшения внесены за последние годы. Когда он переходит к
педальному прессу, Темкин, уловивший хвостик конкретного
обстоятельства, вмешивается в его рассказ со всем авторитетом
своего 37-летнего стажа, который, впрочем, производит на моло­
дого очень слабое впечатление. Они начинают спорить о дета­
лях, долго препираются и наконец сходятся на компромиссе.
Достигнув соглашения, Темкин присаживается к нам и дру­
желюбно поглядывает на товарища.
Теперь он овладевает разговором и переводит тему его из
героики в медленное русло быта. Тон его недолго удерживается
в границах спокойных интонаций. Скоро он уже громит охрану
труда и инспекцию. В цех она не заглядывает, а если и загля­
дывает, то толку мало. Им пожалуешься, а они смеются. Он
вскакивает с места и тянет меня за рукав в соседнее помещение.
Вижу ли я это полотенце?—спрашивает он меня патетическим
голосом.— Обратил ли я внимание на его цвет? Ведь оно темносерое от грязи, почти черное. И неудивительно! Оно висит
уже пять дней. И этим черным полотенцем они должны выти­
рать и руки и лицо. А представляю ли я себе, как пачкается
лицо в макальном цехе? Они заявляли в фабком. В фабкоме
отвечают, что в стране недостача полотна. Но полотно достать
можно, да некому позаботиться. И эта грязная тряпка будет у
них висеть еще столько же времени, сколько висела.
Так вслед за инспекцией труда очередь доходит до фабкома.
Ему достается за беспечность, за поездки на курорты («два
месяца проработал—и на курорт»), за то, что задерживают
выдачу молока, полагающегося макальщикам по производствен­
ной вредности. Но волна возмущения уже явно спадает, излив­
шись на грязное полотенце. Громыхания Темкина приглушены,
как громыхания пронесшейся и далекой грозы.
— Разве это дело?—говорит он.— Разве я могу так
работать? Работа должна в руках играть, как комар возле
уха,— и он складывает горсточкой руки у виска, словно при­
слушиваясь к комариному писку,— в руках играть, если настоя­
щая работа!
309

Но небо уже расчистилось, и только меланхолические дымча­
тые облачка морщинят смуглый по-вечернему горизонт.
Теперь Темкин рассказывает о себе, о своей семье, о своем
бюджете. У него жена и четверо детей. Старшей «дивчине» (он
называет свою дочь почему-то по-украински) шестнадцать лет,
она кончает вторую ступень. Надо было бы ей дальше учиться,
да он не знает, выйдет ли это. Он зарабатывает девяносто руб­
лей, больше, чем многие другие, а денег не хватает. У дивчины
вот обуви целой нету. В кооперативе, что нужно, не достанешь,
приходится — «а частный рынок. А частный рынок кусается.
— Вы спросите,— говорит он,— почему мне трудно с девя­
носта рублями, а другие живут же на пятьдесят? Так, во-пер­
вых, я вам скажу, что не у всякого такая семья, как у меня... А у
кого большая семья, там часто работает несколько человек, я
же работаю один. Во-вторых, многие имеют свои домики, ого­
роды, коров. А у меня вот нет ни домика, ни коровы.
Он умолкает, думая о чем-то своем.
Молодой товарищ трогает его за руку. Пора! Перерыв исте­
кает. Кончен завоеванный революцией час его отдыха.
Она работает, не подымая глаз. Коробдеи проплывают мимо
нее в горячем желобе, обсушивающем их стенки. Они измазаны
коричневой грязью зажигательной массы. Просторное помещение
упаковочного цеха обширно, как вокзал: «Перемога» мыслит
большими масштабами и прямыми линями. Ящики на полу,
оберточная бумага, удар молотков, забивающих крышки, за­
ставляют вспомнить о складе.
Она работает, не подымая глаз. Тубы ее сжаты. Ее полная,
но стройная фигура подобрана. От нее, от ее ситцевого платья,
от ее опущенных ресниц и поперечной складки на лбу, у пере­
носья, веет чистоплотностью. Она не торопится, но ее быстрота
естественна, выверена и точна. Кажется, что она так и не по­
дымет глаз и не оглянется до конца смены, благо он недалек.
Но вдруг машины останавливаются. Ток прерван. После ава­
рии на электростанции, до сих пор еще не ликвидированной, та­
кие перебои здесь бывают каждый день. К ним привыкли.
310

Женщина у желоба поднимает голову и оглядывается. Она от­
ходит в сторону. Она равнодушна.
Когда потом слышишь ее голос, он поражает холодком и от­
четливостью. Только в глубине этой медленной, равнодушной
речи, на самом ее донышке, вспыхивают искры скрытого разд­
ражения. Она здесь недавно и приехала из Речицы, где рабо­
тала тоже на спичечной фабрике. Н а этом производстве она с
детства, уже двадцать лет. Но разве можно сравнить порядки
здесь и там? Там — налаженность, строгость, дисциплина.
Если кто опаздывает, в первый раз — выговор, во второй — вы­
говор, на третий — увольняют. А здесь рабочий запоздает
на час—и ничего. Сделают ему выговор,— он заявляет: «Что-ж,
увольте меня!» Не дорожат местом,— текучий состав. А в слу­
чае что понадобится, уходят во время работы.
Она говорит об этом с чистоплотной брезгливостью. Ее доб­
росовестность старой работницы оскорблена. Она чувствует
себя как бы забрызганной грязью. Но вмешиваться она не хо­
чет! Она сделала свое дело тем, что осудила. Зачем ей брать в
руки метлу и тряпку? Над грязью она подбирает юбку и отхо­
дит в сторону.
Она живет на отшибе. Она работает вместе с мужем в
одном и том же цехе. Эта бездетная пара существует замкнуто и
грустно, друг для друга да для четырех стен своей комнаты.
Муж — слабогрудый человек, должен следить за собой и хоро­
шо питаться. Все деньги уходят на еду Й на квартиру. Собра­
ния они посещают редко. В клубе не были ни разу. Обществен­
ной работы не ведут. Почему? Не всем же заниматься общест­
венными делами. Кому-нибудь надо и дома посидеть.
Она вместе с остальными работницами направляется к выходу,
освобождая место для следующей смены. Мы идем рядом. Я ви­
жу ее гладкую, на совесть, прическу, светлые, бесцветные воло­
сы, чистоплотное лицо, аккуратное ситцевое платье, большие
умелые руки. Во всей ее внешности сквозит это диковинное со­
четание хозяйственной, комнатной, безрадостной ограниченности
и любви, уважения, привычки к труду, организованному, четко­
му и строгому.'
311

З а глухими заборами живут только хвойные ветки. Изред­
ка где-нибудь приоткроется калитка, и тогда видишь траву,
тень и красноватые голени сосен. Улица струится раскаленным
песком, узкая, зажатая, незрячая от заборов. И вдруг пово­
рот — и пространство рассечено смелым разрезом. В раскинутом
светлом просторе встают: река, вокзал, железнодорожные пути,
песчаный обрыв, бульвар, обсаженный двумя рядами деревьев.
Анатомия Ново-Борисова вскрывается с редкой отчетливостью,
как на секционном столе.
Тут и вход в ясли. Сосновый парк тепел и солнечен. Лужай­
ки, залитые светом,— как огромные зайчики, наведенные игрою
гигантов. В парке безлюдно. Высокая трава хранит в себе
влажность. Она не-путем разрослась возле дама, как возле
сказочного замка спящей красавицы. Она встала цепкой стеной,
защищая его от постороннего взгляда. Она подступила к самым
окнам. Чорт! Этот дом и в самом деле околдован. Парадная
закрыта слепыми створками белых внутренних дверей. Кругом
тишь и безлюдье и ни признака гостеприимного входа. И только
где-то сбоку с трудом находишь робкую извилистую тропинку,
которая наконец приводит к желанной цели.
Нет! дом не заколдован, но он спит. В нем тридцать спящих
красавцев и красавиц, потому что теперь час отдыха и старшие
возрасты лежат в своих кроватках. Одни беспокойные «грудняки», для которых писаны свои особые законы, продолжают
переговариваться невнятными, как зарницы, возгласами, где
тускло-тускло просвечивает далекий смысл желаний. Сестры и
няни бесшумно скользят из комнаты в комнату. Сонный зав­
хоз, похожий на кота в сапогах, озадаченно смотрит нам вслед;
он принимает нас за какую-то обследующую комиссию. Он по­
дымается, мягко ступая на подошвы. Солнце играет в комна­
тах залетной птицей,— и не за птицей ли крадется кот в сапо­
гах, готовясь прыгнуть и схватить ее, когда она сядет на стену?
Но крашеные стены открывают трезвое и оцрятное детство. На
цветную бумагу наклеены вырезанные фигурки. В этой чистоте,
в этом воздухе и свете не место образам сказки. Они выцветают
на солнце, как старинные гравюры, они умирают, как плесень,
312

под натиском его слепящих волн, хлынувших в открытые окна.
Все просто: завхоз — завхоз, ясли — ясли, дети спят, уак им
полагается по расписанию, и бывший колодеевский дом пахнет
опытно-показательным детским запахом.
Старые стены удивляются этому запаху, и половицы недо­
вольно поскрипывают. Прежний владелец дома Колодеев, бога­
тый помещик и изумительный самодур, слыл борисовской зна­
менитостью. Был он рыж .и зол,— кого-то забил собственно­
ручно до смерти и умер от прогрессивного паралича. От мира
он загородился бесконечным забором, за которым росли его
сосны и цвели необычайные клумбы цветов. Слава его угасла
со смертью, вместе с дурной болезнью; от нее осталась лишь до­
садливая воркотня заведующих и сестер на неприспособленность
здания, в котором нет ни окон, выходящих на юг, ни достаточ­
ных помещний для ванных и детских уборных, и горшки должны
выстраиваться рядами у сомкнутых половин парадных дверей.
Мы проходим по комнатам для игр и по спальням. Старшие
дети спят, прикрытые одинаковыми одеялами; спящие, они
очень похожи друг на друга. Это все — здоровые малыши, пух­
лые, розовощекие и почти сплошь белокурые. В комнатах для
младших — нестройность настраиваемого оркестра. Странно не
совпадают настроения, мимика, характер звуков, условно при­
нимаемых за лепет. Каждый из «грудняков» существует как буд­
то отдельно, в изолированном или пустом пространстве. Они
так малы, что между ними не может установиться и минималь­
ная общность. Здесь пестрее и внешний вид детей. Есть очень
здоровые привлекательные своим спокойствием и свежей чисто­
той красок. Но есть и хилые, бледные, с огромными, торчащи­
ми, как у летучей мыши, ушами. Тяжело смотреть в их широко
открытые, очень светлые, устремленные на вас глаза. Один из
малышей лежит неподвижно, покрытый сыпью. Сестра говорит,
что у него эксудативный диатез.
Эти заморыши так резко выделяются в общей массе здоро­
вых ребят, что невольно останавливают внимание. Откуда они
взялись? Оказывается, это все дети «одиночек», молодых ра313

ботниц, брошенных своими мужьями, которые часто бесследно
скрывается и освобождают себя от всяких расходов и забот о
своем потомстве. У «одиночек» нет ни средств, ни времени для
надлежащего ухода за ребенком. Полдня тот проводит в яслях,
где за ним следят и где его прикармливают. Но другую полови­
ну дня он принадлежит матери, которая иногда не знает, куда
его деть. Несмотря на то, что Борисов — вовсе не крупный
центр, в нем сильный жилищный кризис. Квартиры дороги,
«одиночкам» приходится ютиться в углах. Бывает, что какая-ни­
будь маленькая комнатка занята несколькими такими семьями.
Воспитательница приводит случаи, называя имена.
Она долго рассказывает о прошлом яслей, об их организации,
о постановке дела. Ясли обслуживают преимущественно спичеч­
ные фабрики. Они рассчитаны на девяносто детей и работают
круглые сутки, как работает фабрика, так чтоб могли прино­
сить своих младенцев и работницы, занятые в ночных сменах.
Сейчас норма не заполнена, потому что — лето, бремя отпусков,
и матери оставляют детей у себя. Между прочим она отмечает,
что еврейки гораздо реже обращаются в ясли, чем женщины
других национальностей. Что это — традиции еврейской семей­
ственности? предрассудок? недоверие?
Когда мы вторично проходим через спальни, старшие дети
начинают уже просыпаться и провожают нас голубыми и серы­
ми сонными глазами. Явь и розовая дрема сливаются на их
лицах, как вечерняя и утренняя заря долгих дней северного
лета. Птицы солнца скользят в чистых комнатах советского
детства. В дверях мелькает пушистый шаг завхоза. Но мы в
парке — к дом снова замыкается в себя. Настойчивая, глухая
трава подступила к самым его окнам. Створки парадной белеют
заброшенностью, сном. И вот ровный забор кладет печать бес­
памятства на виденное.
Ленинская улица — вся новая: от названия до домов. Она
застроена одноэтажными стандартными домами рабочей жилкооперации. Перед домами — палисадники. В окна видны шкафы
и кровати с шишечками. Женщины с подоткнутыми юбками
босо шлепают по крыльцу и оглядьшают прохожих, редких на
314

этой широкой и малолюдной улице. «Боря, выпей молоко!» —
слышите вы вдруг знакомый возглас. В нем и мольба и угроза.
Боря безучастно переставляет ноги, как пожилой мерин, кото­
рый уж так притерпелся к своей горькой доле и до того разо­
чаровался в людях и миропорядке, что ничто не может его ни
огорчить, ни обрадовать. Он делает вид, что не слышит, в то
время как мать пробует на крылечке всю силу и чары своего
голоса. И пусть черный борт пианино и не покажется в просвете
раздвинутых тюлевых занавесок, все равно ясно: там, где Борю
уговаривают выпить молоко, живут не рабочие.
Н а другом тротуаре я вижу сухощавую фигуру предфабкома,
латыша Нанеса. Я обращаюсь к нему со своими недоумениями.
Действительно ли в этих домах живут главным образом служа­
щие, технический и административный персонал, как'я слышал
от многих рабочих и как это кажется на первый взгляд? «Ну,
это — сильное преувеличение!» — говорит Нанес. Конечно, за­
селены дома больше всего рабочими. Верно одно: строительст­
во здесь дорого. В среднем рабочему приходится * платить за
квартиру двадцать два — двадцать восемь рублей в месяц. Это
заставляет многих сдавать одну или две комнаты в наем. Коекто делает из этого выгодный промысел, покрывая все свои квар­
тирные расходы с лихвой. В последнее время с такой спекуля­
цией поведена борьба: ставки для сдающих в наем повышены.
Но повышены чрезмерно. В результате нередко бывает, что ком­
ната, не нужная для какой-нибудь небольшой семьи съемщика,
пустует: никто не хочет работать на квартиранта (Нанес говорит:
«кваартирьянта»), а при новых ставках получается именно так.
— Рабочие,— продолжает Нанес,— очень часто строятся от
себя. Это требует большего, но зато кратковременного финан­
сового напряжения. Кроме того, здесь действует сила консер­
ватизма, стремление к собственному садику и огороду, к своему,
пусть убогому, но «хозяйскому» владению. Целые улицы заст­
роены такими домами,— например, та, что ведет от клуба к
фабрике.
Нанес показывает рукой в сторону города и прощается. Мы
у ворот фабрики. Я иду к перевозу. Клуб, облитый беззастен315

чивым солнцем, скучен от зноя. Влево от него отходит к шоссе
другая новая улица с одноэтажными и двухэтажными домами
северного, не белорусского типа: узкоглазыми, без ставней.
Удивительно, как покорно здешняя жилкооперация плетется з
хвосте избяной эстетики и «хозяйских» склонностей, отложив­
шихся с давнего времени в среде отсталых групп рабочего насе­
ления, еще не вполне выделившихся из окружающей мещан­
ской среды. Ни одного большого здания. Все мелкая, ползучая
походочка деревянных домиков, тесных ячеек разрозненных
существований. Иногда за палисадником — неожиданно яркая,
густая радуга цветочных грядок, взлелеянных заботливой ру­
кой. Неистовые собаки, грязно-белые и маленькие, бросаются
с воплем под ноги. Они бы готовы вас растерзать, если б хва­
тило сил. Но сил нет. И они трусливо и вызывающе отступа­
ют — два шага назад, бросок вперед,— подскакивая и вздраги­
вая животом при каждом залпе лая. Улица изрезана их визгом.
Женщины равнодушно высовываются из окон на отчаянные
призывы собачьей истерики. Я гляжу на курносые от ярости
морды собак. Что может быть гнуснее этих животных, сотни лет
натаскиваемых на защиту собственности? Душа собственника,
спрятанная за обиходным равнодушием, обнажена в оскале зу­
бов его собаки. Собака создана человеком по его образу и по­
добию. Она — тень, отбрасываемая буржуа. Мир болен собачь­
ей старостью. От этой болезни есть только одно средство, ре­
комендованное еще старым доктором из Трира,— героическое,
но верное средство,—therapia sterilisans magna, великое очисти­
тельное лечение. Наше время и наша страна научились приме­
нять его решительно и сурово. Но старый яд, всосанный из от­
мирающих тканей, бродит еще в закоулках омоложенного тела.
Звук гудка распарывает собачью какофонию. Настойчивый,
резкий, тревожный, он буравит виски и уши однообразным,
упрямым напоминанием. Ввинчиваясь в воздух, вонзаясь в зем­
лю, оттесняя все, что не по пути и что мешает, он становится
осью, вокруг которой вращается этот знойный, отяжелевший
от света день. Он и солнце владычествуют над Ново-Борисовом.
Все звуки и движения подчинены им. Люди выскакивают на
316

тревожный голос и быстро бегут,—все в одну сторону, к фабрике.
Они бегут поодиночке и группами. Из переулков, сбоку, сзади
показываются все новые торопливые кучки людей. Должно
быть смена,— думаете вы,—-и они боятся опоздать: отсюда до
«Перамоги» все-таки порядочно. Но потоки бегущих становятся
слишком непрерывны и многочисленны, и как-то необычайно,
хрипло и надсадно, кричит гудок. Да теперь и не время сме­
ны,— вспоминаете вы,— рабочие уже сменились часа два назад.
Что ж это такое? Откуда этот зов тревоги и боли? И не давая
себе отчета, вы увлекаетесь в движение вместе с толпой.
Теперь каждый дом выделяет людей. Их шаги и дыханье
вырываются из каждой поры улицы. Гудок говорит уже почти
человеческой речью, с трагическими и грозными акцентами. И
вдруг он — оборван, как голос оратора, сраженного выстрелом.
И вдруг — тишина. И в тишине все сразу распадается. Осколки
треснувшего дня летят в сторны. «Пожар! пожар! — слышите
вы отчетливо.— Пожар на фабрике!»
Есть слова, задевающие сердце древним волнением, элемен­
тарным и огромным, как контуры пирамид. В них — седые века
чудовищных страхов, смутных боязней, угрозы яростных и не­
познанных стихий, голоса солидарности, зовущей сбиться вме­
сте, плечом к плечу. Фантастический эпос взбешенной природы
звучит неистовством рогов и труб, как страшный суд апокалип­
тических легенд. И в щемящем тумане предметы врастают, ис­
кажаются, словно уродливые тени на стене.
Пожар в деревянном городе эпичен. На багровом небе •
виселица колодца. Крылатые рои искр жалят жаркими жалами,
как разозленные пчелы. Они бичуют крыши бичами из скор­
пионов. Библейские казни одеваются пламенной плотью. Огнен­
ный столп ведет потерявшихся людей в бездну, разверзающую­
ся мутным зевом ночи. Еще шаг, другой — и обрыв скользнет
под ногою. Но приходит утро. Холод пронизывает на рассвете.
Пепелища домов пахнут гарью. Под золой укрощенные и обес­
силевшие звери огня вздрагивают маленьким красным телом.
Не казнь — беда, длительная, натужная, трудная, наплывает
на человека. С ней надо будет ложиться и. вставать, согревать
317

ее у сердца, лелеять, как лелеют ребенка. Она будет спутником
долгих дорог, товарищем ночей, соглядатаем бессонниц.
Пожары больших городов декоративны и не страшны. Бле­
стящая медь колесниц оперно торжественна. Фанфары, резко
ликуя, возвещают о том, что жизнь вышла из берегов, что
чреда ее расшаталась, и веселая катастрофа нарядно влетает в
расступившиеся улицы. Но это не катастрофа. Это — происше­
ствие из газетной хроники. Прохожие останавливаются и долго
смотрят вслед, опаленные вихрем движения и блеска. Из трам­
ваев провожают завистливые глаза. А на месте разновысотные
крыши, ступеньки случайного амфитеатра, уже заняты маль­
чишками. Подколодное пламя выбивается из щелей и трещин.
Оно где-то внутри, за стенами, оно там скрытно грызет и воро­
чается, высовывая наружу лишь концы своих длинных пальцев.
Саламандры в шлемах, блистательные красавцы, не горящие в
огне, движутся в дымной стихии. Из шланг выпускают дрес­
сированных змей воды. Огонь сдается и просит, шипя, пощады.
Зрители расходятся, в глубине души разочарованные скорой по­
бедой над зверем, укусы которого помнит — тысячелетиями —
кожа их предков.
Обрывочные куски этих представлений быстро мелькают в
уме, пока, наконец, не открывается улица фабрики. На ней не
видно ни пламени, ни дыма. Улица несется вперед, как река,
быстрым течением заполняющих ее толп. Можно подумать, что
это —исход целого племени. Взрослые мужчины, мальчишки,
женщины — все они бегут к фабричным корпусам с одинаковым
выражением сосредоточенности и тревоги. Попрежиему они ка­
жутся толпой опоздавших на работу людей, но толпой избы­
точной, непомерной,— как будто бы внезапно открылась огром­
ная брешь в производстве, которую надо немедленно заполнить
человеческим материалом, или фабрика сразу расширилась, не
хватило рук и объявлен молниеносный набор рабочей силы,
ударная мобилизация,— явка действительна только до извест­
ного часа, до известной минуты, и эта минута уже настала.
Они обмениваются на ходу короткими репликами. Нет, такие
лица не бывают у пожарных завсегдатаев. Так не сбегаются
318

зеваки при проезде цирка или кавалерийской части с музыкой.
Эти люди действительно мобилизованы. Мобилизация объяв­
лена гудком, что пал, как часовой, при исполнении обязанно­
стей. Она поддержана голосом солидарности, единства, внутрен­
ней связи, звучащего у каждого из пришедших. Она — как
искра, воспламеняющая порох. Она — как поворот выключа­
теля, впускающего ток в участок осветительной сети. Он не
создает энергию. Он лишь дает ей русло, в которое она устрем­
ляется, раскаляя волоски лампочек.
У самой фабрики народу так густо, что только молодые пар­
ни, нетерпеливо перепрыгивающие через забор парка, могут
свободно двигаться. Девушки отводят шаткие доски в сторону
и, нагибаясь, пролезают в отверстие. От вокзала бегут новые
группы вслед за красной пожарной бочкой с надписью «Фабри­
ка Коминтерн». Из разговоров выясняется, что загорелось на
электростанции, под самой крышей. После аварии с магист­
ралью это грозит вовсе остановить «Перамогу». Двое рабочих
в панике выбросились из окон четвертого этажа. У одного
сломаны ноги. У другого перебит позвоночник. Оба безнадеж­
ны. Есть, кроме того, несколько легко раненых.
Так говорят в толпе. Но сейчас паники нет никакой, хотя и
много сумятицы: не хватает бочек, воды, лошадей, опытного
персонала; расчеты на городских пожарников ненадежны — ког­
да еще они успеют выбраться? Фабрика предоставлена самой
себе. Тушить пожар приходится ' руками рабочих, к тому же
еще плохо вооруженными для борьбы с огнем. Тут утверждают,
что пожар можно было предвидеть, но что меры предосторож­
ности не были во-время приняты. Вообще пожарная охрана по­
ставлена у спичечников неважно. Хорошо еще, что пришли на
помощь — и так скоро — соседние фабрики.
Тушить приходится руками рабочих. Эти руки не мешкают и
не щадят себя. В ворота фабрики видно, как люди карабкаются
по галлерее, соединяющей электростанцию с «Перамогой», ла­
зят наверх. Осколки разбитых стекол падают на землю. Только
эти лазающие гимнасты да осколки, да бочки и служат физи­
ческим проявлением почти беспламенного и бездымного пожа319

pa, лишенного грозной эпичности деревенских бедствий и весе­
лых эффектов городской происшественной хроники. Н о народу
пришло слишком много, гораздо больше, чем требуется. Огром­
ному избытку его остается быть только зрителями. Они стоят
стеной у заборов и пристально следят за всеми перипетиями
пожарной драмы. Их лица напряжены и внимательны. Весь
ход действия явственно отражается на них. Э т о — лица уча­
стников, случайно и временно оставшихся незанятыми и гото­
вых при первой ж е надобности заменить товарищей или стать
рядом с ними.
Вы узнаете здесь Есех, с кем вы говорили,— макальщиков,
съемальщиц, коробочниц, монтеров, местечковых девушек с
крикливыми интонациями, озорных парней, равнодушных жен­
щин, неугомонных общественников. Вы слышали, как многие из
них жаловались — и не зря, сердились или замыкались в безразличьи, выискивали на фабрике одни недостатки. И вот они
здесь, и в их глазах отблеск одного и того же пламени и одной
и той ж е тревоги. Значит, сумела же стать фабрика им близ­
кой и дорогой. Значит, есть что-то, что заставляет этих людей,
даже тех, которые недавно только вырвались из другого, чуж­
дого мира, итти на лишения, на мелкие неприятности, что-то
сильнее мелочей, бытовой скудости, «еурядиц,— могучая сила,
которая ведет за собой и организует эти массы и теперь броси­
ла их сюда и приковала их глаза к четырехэтажному белому
зданию. Это — не бесплатная сила аскетического упования, а
активная воля к счастью и надежда и уверенность, что оно близ­
ко, что оно — в руках.
У нас недаром дают ордена за ликвидацию пожаров. Темы
эпосов меняются. Волосы Гектора влачились по убитой земле
греческого лагеря; земля эта засыпана песками. Имена Гагенов и Кримгильд сталкивались жесткой музыкой железа, огня
и крови; музыка эта давно замолкла. И на место песни о Н и белунгах всплывает песня о ликвидированном пожаре.
Через три часа после начала пожар на электростанции был
окончательно задавлен. Рабочие отстояли фабрику.

320

ЕЛЕНА

ТАГЕР

ДОРОГА К СЧАСТЬЮ
Этюд
«Катя, радость моя, приезжай. Н е могу жить без тебя. Ми­
лая, сколько я тебя мучил! Если только сумеешь, забудь,..»
— Т ы кулаками не дрыгай! Т ы потише!
— Н у , это уже излишки!
— Никаких излишков нету. А я опять заявляю: порядочные
люди так не делают.
— Граждане, родименькие, подожмитесь чуточку, я хоть на
краюшке прикорну...
— Ладно, старушка, постоишь. Стоять тоже ничего.
Воздух круто свернулся, прокис. Нерешительно
мигнуло
желтенькое электричество; подумало, разгорелось ровнее. Рас­
палась плотная тьма, замаячили локти, колени, лица, поползли
по подлавкам сундучки на замочках, подушки в ремнях. Ледащенькая старушка давно уже прикорнула на Катином бауль­
чике.
У-у-а!..— далеко впереди заверещал по-ребячьи невидимый
паровоз, и вагон, дрогнув, брякнув, пошел, пошел, и колеса ста­
ли выделывать: «Та-ти-та-ти, Ка-тя, Ка-тя радость моя, Ка-тя
радость моя...»
— Я за Николая Второго два раза ранен и на международ­
ной войне четыре. Итого причитается шесть ранений.
Крупный мужчина высказывался значительно и разумно. У не­
го были пышные седеющие усы, фасоном наподобие щеток. Он
21

Сборник „Ровесники'4 № 8

321

пристукивал крепкими пальцами, как будто прижимал к колену
каждое слово: он, видимо, все знал, что и отчего бывает. Удивит­
ся он, если взять да ему рассказать!
— А я в аккурат перед самой Февральской...— начали с верх­
ней полки, но усатый мужчина не позволил себя перебить.
— У меня организм проверенный,— сказал он веско и при­
стукнул пальцами по колену.— Я в эти ихние дома отдыха и ку­
рортные отправления — ни в какую. Я смотрю с такой точки, что
все это — баловство, одно лишь только расслоение. Я на курор­
те приучу себя к сладкому и к жирному, а приеду домой — и
пожалуйста опять на третью категорию. Куда ж это годится?
Кате стало неинтересно. Она отвела глаза, и вместо жестких
морщин и щетками усов перед ней возникли складки коричневой
вязанной шали и светлые глаза, невиданно спокойные, будто пу­
стые. Беспрестанно и неторопливо женщина запускала руку в
белый узелок, что лежал у ней на коленях, вытаскивала кусочки,
совала в самую глубину рта и, до странности широко разевая
челюсти, громко жевала.
— Все в порядке,— ровно и одобрительно говорила женщи­
на в промежутках между жевками.— Дома все в порядке. Стекла
выбиты. Керосину нет.
К а т я припомнила ее. Н а вокзале, у кассы. В кишащей, бранчивой очереди она стояла безгневно, глядела пусто и так же
широко разевала челюсти.
— Дома все в порядке,— сказала женщина, усмотрев Катю
светлыми этими и прозрачными глазами.— Домой съездила, к
детям. Все в порядке. Дров нет. Керосина нет. Стекла выбиты.
Эта странная женщина была, словно каменной стеной, ограж­
дена своим каким-то непоправимым горем. Что с ней сделать?
Рассказать про письмо, про Сеню? Ведь не услышит даже! К а т я
закрыла глаза, откинулась. И тут же сразу нахлынули, опроки­
нулись на нее все эти сколько раз передуманные мысли,— все
унижение, обиды, все неоправданные надежды тех быстро-бы­
стро истекших дней. И этот все решивший, оборвавший все ве­
чер. Электрические надписи, тяжелый вечерний снег, застывшие
ноги, пьяные у входа в кино, страх ее, ожидание...

322

Зачем это? Зачем вернулось? Это же неправда, ошибка, дур­
ной сон, «Радость моя, приезжай!» — и Катя, опомнившись,
улыбнулась и прижала к блузе несмелые руки; под синей блузой
неровно постукийало, подпрыгивало и попадало прямо в грудной,
набитый туго кармашек; а там, зажатая между его непохожей
карточкой и профсоюзным билетом, жила, дышала клетчатая бу­
мажка, а на ней протекающими чернилами, расплывшись, крупно:
«...радость моя, приезжай. Н е могу без тебя...»
Как будто бы свежим воздухом потянуло от этой бумажки, как
будто бы исцеляющее тепло побежало от нее по руке и дальше
по всему беспокойному телу. И вот вздохнулось уже: «Господи,
как же сладко! Н и дать ни взять, в детстве после обильного
плача. И вот уже Катины утомленные плечи прини/кли к вагон­
ной стенке, и глаза, не досмотрев, сомкнулись, и слух весь, и
вся она через слух входит вот в это мерное «татата, татату», что
выделывают колеса. Колеса выделывают отчетливо, мерно: «Без
тебя не могу... без тебя не могу...»
...Сеня взял за руку: «Катя, радость моя!» Какая твердая,
верная рука! Какие легкие, необжигающие слезы! «Сеня, ты
опять от меня уедешь? Лучше скажи зараньше. А если опять
так, то я умру, Сеня, я не перенесу». — «Нет, Катя, я теперь
буду с тобой всегда, всегда. Я никогда больше не уйду».— «Се­
ня, а как же Тамара Сергеевна?» — - «Да нет, К а т я , ее же не
было вовсе, тебе привиделось, ты просто так приревновала. У
меня только ты, только ты, только ты... ты-ты-ты...» И кутает
Катю в пестрое одеяло. Понятно: это чтоб было прочнее, крепче,
навсегда... К а т я — вся к нему, подставляет плечи... Вдруг — тетя
Наташа: «Катя, брось его, вы не пара. Найди другого, попроще!»'
и тянет с нее одеяло,— «Тетя Наташа, оставьте же! М ы вместе
теперь, он со мной, и мне никого не надо». А та, неумолимая,
тащит, злится... «Другого найди! — надрывается хриплый го­
лос.— Другому скажи!»
— Другому с к а ж и ! — Э т о уже наяву: голос хриплый и слы­
шанный где-то.— Другого найди дурака!
Мужчина с усами — нет ни Сени, ни тети Наташи — в азарте
вцепился той, пустоглазой, в вязаную шаль. Головы свесились

21*

323

со всех полок, весь проход забит людьми,— лезут, тянутся, буд­
то на чудо какое. Женщина совсем не вырывается, а мужчина
закрутил жгутом коричневые вязаные концы, бешено дергает
и кричит, и усы у него встали торчком.
— Найди дурака! Нечаянно залезла! А ? Слыхали? В узел
залезла — нечаянно. Н а й д и такого идиёта, чтобы поверил!
— В узел залезла! — откликаются с полок, с лавок, выпи­
рают из темноты проходов, из тесноты.— Слушай больше,—
нечаянно! Она наскажет. Видали эдаких: села будто добрая, а
сама... Вот так-то они по ночам чемоданы чистят. Дождалась,
пока все заснули, и давай чистить...
— Давить надо таких! — бабий оголтелый визг.
— Н у , дави! — совершенно спокойный голос пустоглазой жен­
щины.— Ну, дави сейчас,— советует она усатому.
— Давить, гражданка, не полагается,— резонно отвечает тот,
отрезвев от ее спокойствия.— А вот сейчас будет Любань, там
мы найдем общий язык.
— Сдай ее кому следовает,—подсказывают с верхней полки.—
Только и делов.
— Правильно! — откликается темнота.
Колеса стучат реже, реже, реже. З а м е р л и : вагон сильно дви­
нулся, стал. Кто-то там пробежал с фонарем, лучи пробежали
по окнам...
— Любань!
— Д а й дорогу, ребята! Граждане, посторонись!
Усатый мужчина защемил крепкими пальцами онемевшей
женщине локоть и повел ее, покорную, сквозь проход, плотно
забитый людьми.
— Вот ведь стерва! — говорили в; отделениях и по пути.—
Чуть что не на глазах залезла в мешок. Он только-только что
задремал, а она и нацелилась...
— Господи милосливый! Спаси, сохрани и помилуй!—Забы­
тая старушонка моталась у Катиных ног.— Николай чудотво­
рец!
.
'' !
Люди-то, люди-то какие пошли! Все за кусок, за несчастный
этот кусок.

— Т ы , старушка, помолчи,— заметили с верхней полки,— а
то в свидетели привлекут.
• — Молчу уж! Молчу!
Старушонка пришипилась на баульчике.
Поезд стоял нестерпимо долго. Мужчина не возвращался.
— Н и к а к задержали дядю-то?
— Очень просто.
— Н е мешало бы тоже проверить документ. Н е иначе — из
бывших лавочников.
— Определенно.
Ему никто не сочувствовал. Недоверие сочилось из всех щелей.
К а т я сидела вся вытянувшись, еле касаясь лавки, готовая
сразу вспорхнуть,— как будто от этого поезд скорее тронется.
Сон обдал ее такой живой теплотой Сениного присутствия,
будто он рядом, будто он тоже спит, сидя на жесткой, плотно
населенной скамейке. Н о пока поезд стоял, это чувство рассея­
лось, и Катя снова осталась одна. Когда же кончится ночь?
К а т я уже отчаялась, уже приучала себя к безвыходной мысли,
что что-то случилось (тетя Наташа предупреждала: «Смотри,
в катастрофу не попади!») и что она застряла здесь неизвестно
насколько,— как вагон вдруг, без предупреждения, дрогнул, и
сейчас же белый луч пробежал по окнам, колеса залопотали,
поезд пошел.
В ту же минуту, широко шагнув через чей-то прочный, в рем­
нях, сундучок, к своему месту вернулся усатый мужчина.
— Четкий аппарат!—оживленно сказал он, не то с одобре­
нием, не то с удивлением.— Н а ять работают!
— Сдал? — спросили его.
— Сдал в Т О Г П У . Что же, няньчиться прикажете, что ли?
К а т я зажмурилась, чтобы уйти от пышных усов и крепких ко­
ротких пальцев.
Колеса разрабатывали свое, но ничего было не разобрать в бес­
смысленном токотаньи. Радость рассыпалась. К а т я садилась то
поглубже, то на самый кончик, переставляла ноги то так, то эдак;
расстегнула шубку и застегнула,—- нет, не было сна, началась
бессонница,— какая знакомая!
325

Письмо больше не грело, и в быстрых оборванных буквах ды­
шала спешка, неуверенность и тревога. А вдруг он уже раскаял­
ся, что написал? Вдруг послал другое вдогонку — «Не езди»?
Вот выйдет она из вагона после бессонной ночи: лицо серое,
отекшие веки, волосы не завиты, потертая шубка,— днем-то
очень даже заметно. Это — не где-нибудь, а в Москве. Как по­
дойти к нему? Что он спросит? Что ей ответить?
«Сеня, скажи прямо: если будешь опять так мучить, то лучше
не надо ничего, разойдемся...»
Нет, не то. А вот так:
«Сеня, когда ты кричал, что я мещанка и тяну тебя в боло­
то, ты упустил из виду: ведь я же некультурная, Сеня, мне за
тобой не поспеть. Подумай сам, кз'да мне учиться после работы?
У нас вредное производство, мне даже доктор велел больше ле­
жать. А в выходной день постирать надо ж, и обмыться, и в
очереди постоять; тетя Наташа больная, ей трудно... Ах, Сеня,
да что говорить! Я рада всей душой и буду ночи сидеть, только
ты не сердись, не кричи на меня...»
Нет, никуда не годится. Вот как надо:
«Сеня, помнишь наши первые разговоры? Помнишь, как мы
пошли в кино и т ы меня за руку взял? Помнишь, было сыро
на улице, я закашляла, и ты снял с шеи кашне и на меня на­
дел. Видишь, Сеня, я с той минуты так утвердилась, что ты
один для меня, и если не ты — мне никого не надо. А Тамара
Сергеевна, Сеня, к тебе так относиться не будет. Она старше
тебя, сама из буржуйской семьи, образованная; ей лестно, что
за ней партиец ухаживает, а большого увлеченья к тебе у ней
вовсе и нет...»
Только захочет ли Сеня слушать? Оборвет на первых же сло­
вах, скажет: «Давай бросим трепаться». Убежит на пленум или
в райком: некогда, каждый момент на учете...
Д а придет ли он вообще на вокзал? А вдруг не встретит?
Как же искать его по неизвестной Москве?
«Стану ходить по улицам, пока не встречу»,— подумала К а т я
и представила себе высоченные темные дома, вдвое выше ленин­
градских, мосты, трамваи, электрические надписи; она идет по
326

вязкому снегу, ноги едва вытаскивает,— навстречу люди, пар­
тийцы с портфелями. «Извиняюсь, вы не знаете, где мне найти
товарища Семена Егорова?» Они смотрят неодобрительно: «Нет,
товарищ, не знаем». Где же найти его, где? Катя метнулась и
громко, несдержанно застонала.
— Нездоровится, что ли, м и л у ш к а ? — с т а р у ш к а прижалась к
Катиным самым коленям.— Посмотрю, посмотрю — все не спишь
да мечешься. Я вот тоже никак не засну, да мне уж по чину по
стариковскому, а молодым бы надо бы первым сонком, что креп­
ким медком... Д а нынче молодых-то и нет, все лысые да морщавые, так прямо и родятся, ох ты, жизнь, ты жизнь...
Старуха шептала горячо, неразборчиво, слова пропадали на­
половину, затертые в буйных переговорах колес.
— Дочь выдала,— доходило до Кати по временам,— и болю
я по ней, болю! Ох, трудно, карахтерный муж, невозможный.
Облает ни дай, ни вынеси за что, и спросить не смеем, никакого
приступу нет... Трех лет померла, скарлатиной, херувимчик чи­
стый... В бога верил и в церкву ходил, а тут повредился. Н е дал
Женичку по-христиански отпеть, сам свез, сам зарыл, а вернул­
ся домой — все иконы пожег, да еще порубил сначала. Топором,
милушка, топором. Порубил и сжег.
Разговорчивость заразила вагон. Сквозь переговоры колес на­
растала, накипала со всех сторон людская многоголосица.
Напротив, на месте той женщины, уже давно сидел молодой
рабочий, бритый, в кепке, с костылями, очевидно хромой. Он
говорил еще больше, еще громче, чем пышноусый его сосед, но не
тем величавым, не тем внушительным тоном: он вскрикивал, он
всхлипывал, он дергался весь.
— Сами себя портим, сами, сами! — утверждал он, неподвиж­
ными, ужаснувшимися глазами водя п о и л и ц а м . — Деньги, хоть
маленькие, у другой скопятся — надо в банк! В банк! Чтоб на
них государство работало. А она — снесет она в банк? Никогда
не снесет. Н а барахолку потащит. Частнику—сто, полтораста,
двести рублей на шелковое пальто. А потом в шелковом пальте*г^-на производство! Надолго его станет? А ? Ведь это же

327

наше недоразумение! Деньги государству нужны, на машины
нужны, а мы — собаке под хвост!
— Правильно! — поддерживали собеседники.
— Понятно,— подтвердил усатый, не уступая ведущей роли
своей в разговоре.— Пока пятилетка тянется, можно и без пальта походить. Неважно. Н а д о уж как-никак воздержаться.
Хромой поглядел на него секунду с отчаянием и недоуменьем.
— Что же это т а к о е ? — с п р о с и л он, оглядываясь.— Что же
это з а позорное явление! Например, очереди. Другая сама не
знает, зачем целый день стоит. Н а д о ли ей, не надо, если
дают — бери. Недавно в Пассаже — что же это т а к о е ? — о д н а
гражданка разрешилась в очереди.
Кругом посмеялись.
— Разрешилась в очереди! — сокрушался и негодовал рассказ­
чик.— Что же это такое,— завернула младенца и еще после того
часа три стояла. Пока не заимела, чего ей нужно.
Засмеялись еще, но слабее. Женщины вовсе смолчали.
— А керосин?—потрясенно спросил хромой, тяжело напря­
гая морщины на лбу.— Что же это такое? Недавно на Сенной
двенадцать человек выявлено! — голос его мучительно зазве­
нел.— Двенадцать выявлено человек! Брали керосин ведрами,
ведрами — и выливали на землю. Нарочно это, чтоб советскую
власть поставить втупик! Чтоб создать затруднения. Кто-то,
значит, имел смысл их нанимать и деньги платить!..
— Вредители! — заговорили кругом.— И з - з а границы посла­
ны! Неймется проклятым!
— Чистая работа!—веско сказал пышноусый мужчина, не то
удивляясь, не то одобряя.
И посмотрев на ухмылку его, припрятанную в усах, на эти
усы щетками, К а т я вдруг поняла: он одобряет, он за тех, кто
вредил, он против банков, домов отдыха, он против пятилетки,
он против Сени. Сердце ее задрожало от ненависти, в ушах за­
звенело. «Расстрелять этих сволочей!» — вдруг подумала она не
своими, непривычными словами, будто кто-то другой подумал в
ней за нее,— может быть, Сеня.
— Расстрелять? -—.спросил хромой, расширенно глядя на нее

в упор.— Расстрелять их нельзя,— советский закон не подходит.
А в тюрьму посадить — они там место займут, которое нужно
для других.
— Как это — не подходит? — говорили кругом.—Почему это
нельзя? Расстрелять, только и делов. Керосин на землю! А ? !
Н а д о же!
— Или рассмотреть чулки,— властно взял слово хромой. (Все
примокли, с готовностью ожидая новых сенсаций.) — Ч у л к и вы­
дают по талонам с отметкой, а между прочим другая организо­
валась: сотрет отметку резинкой, и еще получит, и еще! Я знаю
эти случаи — получали по четыре пары. У другого шестеро де­
т е й — и на каждого по четыре пары! Н у , куда же столько?
Ведь все же равно «е сносить. Т а к лежат, про запас, а государ­
ство от этого в затруднении!
— Где ты это видел — четыре п а р ы ? — п е р е б и л вдруг жен­
ский голос, надорванный, злющий.— У кого? У женки твоей,
что ли?
Женщины словно с цепи сорвались.
— М ы босиком скоро пойдем, а не то что -г- четыре пары!
— У него у самого, наверное, столько получено!
— Мелет не знай чего!
— Аферист какой-то!
Всякий разговор был сорван. Женщины шумели еще долго, но
мало-по-малу, одна за другой умолкали, и на место сбивчивых
их голосов вступали все ударнее, все мощнее, тяжкой решимости
полные, раскаты колес.
Пышноусый мужчина откинул голову, надвинул пониже кара­
кулевую шапку и стал солидно храпеть. Старушонка потрясласьпотряслась, попала как-то головой в Катины колени, да так и ос­
талась. Хромой долго, упорно не засыпал; наконец и он переду­
мал все свои горькие и возмущенные мысли и закрыл глаза, при­
выкшие быть всегда настороже. Сон его продолжал и множил
дневные тревоги; надвигались предательство и опасность, он бо­
ролся, предупреждал, напряженные губы его не смыкались.
Катя совсем не спала. Колеса отдавали в голову, в сердце.
329

Что-то, стуча, ворочалось под ногами,— быть может, вагон рас*
падался.
Станции пролетали, ничего не изменив; из темноты то труб­
ным, то плачущим отзывом доносил о себе паровоз. Тяжелое
человеческое дыхание парило, плавало по вагону, садилось на
липкие перегородки. Электричество, вдоволь нажелтевшись, уга­
сло. Во тьме проступили серые пятна, одно против другого,—
это наметились окна. Катя, перешагнув через сонную старушон­
ку, дотянулась, припала к окну. Рассветало. Повсюду лежали,
чистые поля; пятна снега, как бельма, мелькали только в кана­
вах. Освобожденная земля готовилась к новой работе; человече­
ский крепкий труд, как воздух, витал над землей, доигал, водил и
строил; и омытые поля, тонко дымясь под встающим солнцем,
уверенно ждали крепкого зернового дождя. З а Катиными пле­
чами жили заботы, печали и страхи, но перед лицом этой вели­
кой наступающей весны, быть может, мера их была не так уж
богата.
И впервые за много дней та радость, о которой твердило
письмо,— та прекрасная уверенная радость обняла, подхватила
Катю. Н е было ее всю эту горячечную ночь; не случилось за все
те путанные, торопливые, слезами и ссорами опороченные дни;
откуда же, как пришла она,— неудержимое половодье, такой чи­
стый поток, такой океан? Оттого ли, что ночное перепутье прой­
дено, позади? Оттого ли, что вся земля очистилась от снегов?
Оттого ли, что Сеня, милый, встретит Катю через час, через
два? Оттого ли, что впереди еще столько лет и такие большие,
полновесные годы?
Темнота давно растаяла, и розовым жаром объятое небо пре­
взошло красотой все, что Кате доныне встречалось и снилось.

ГЛЕБ

ГЛИНКА

ЗАВЯЗЬ
(Главы из книги о прикаменной коммуне Маяк.,)
ПОЛЕВОД
Изба у Степана Ивановича Суханова поднималась крепко,
семь на восемь, строена по-старому, без подборника. О к н а вы­
сокомерно заносились над шестым венцом, перед ними обмахи­
вались кусты бузины и сирени. Весь палисад подоткнут, обне­
сен жердями. Влево от дома подвигался рослый забор. Ворота
строгие, глухие: чисто струганный тес смотрел степенно, запоры
л'ажены крепко, хозяйственно. С улицы суханоівский усад выгля­
дел собственнически, казался недоступной коллективным началам
крепостью. О н входил ржавым звеном древней деревенской
цепи в длинный порядок села Озева, но стоило только отво­
рить упрямую калитку, как открывалась бегущая <ми/мо крыль­
ца растерянная 'неподіметенность.
Давно обобществила коммуна своих коней, и двор весь обвет­
шал, навсегда разинув покосившиеся двери. Задохнулись пу­
стые, бесполезные постройки, завалилась солома с повети, толь­
ко куры попрежнему озабоченно разрывали сухой навоз. Д а
еще коренастый коровник продолжал жить. Сюда приходила
ночевать Степанова, буренка: когда вошли в колхоз, мерин пе­
ребрался в общественную конюшню, а овцы отправились на вы­
селки, что у самого леса.
— Н а курорте отдыхают, — говорят про овечье стадо кре­
стьяне.
'!
• !'
— Ну, а коровам не отстроили помещенью, по одной обяза­
ли держать на фатерах, потому восемьдесят голов племенных
Получили и таперя, кто 'бескоровный был, тоже содержит,
а ежели двумя владел, от одной ослобонили. Племенные все
331

I

вместе помещаются. Н у , тютоди, скоро отстроимся, налажи­
ваем еще на сто голов, и телятник требуется обширный, —
разъяснял вялым, засыпающим голосом Степан Иванович.
О н находился на положении специалиста, заведывал одной
из крупных отраслей коллективного хозяйства, вел плановую
полевую работу.
— Полеводом состою в коммуне, —• говорил он с оттенком
не то гордости, не то иронии над собой.
Сначала можно было принять Степана Ивановича за старого
покроя крепкого середняка; казалось, все рассуждения его гра­
ничат с признанием: сытно жили в старину, хозяйственно, /мясо
варили вдосталь. Н о чем дальше длилось общение с «ним, тем
яснее начинало вскрываться за бесконечными чаепитиями, за
плавающей в сале картошкой, за всем бытовым наивным укла­
дом Степановой жизни внутреннее перерождение середняцкой
сущности. Лет Степану Ивановичу стукнуло за пятьдесят пять.
Крупные оливкового цвета глаза, удивленные и в то же время
засыпающие, бросали на все лицо зеленоватую,
недоуменную
тень, борода с проседью, курчавая, поредевшие волосы черные,
лоснящиеся. Работал Степан Иванович много и добросовестно,
с молодежью ладил хорошо. Н е з р я назначили его полеводом,
знал он глубины земледельческого творчества, понимал невнят­
ный язык природы. Т о л ь к о плохое здоровье мешало, жало­
вался:
— З а г у б и л себя на этой работе, катыр у меня прирожден­
ный; долго не проживу.
И поводил по сторонам постаревшим, осунувшимся взглядом.
Отец Степана Ивановича вышел из
зажиточных, мужик
степенный, оборотистый. Упорно, не покладая рук, наживался.
Имел два дома в Озеве: один большой, двухэтажный, в нем
теперь контора коммуны и сельсовет; а другой и посейчас за
Степанам Ивановичем.
С детства придавила Степана на всю жизнь страшная исто­
рия. Сам полевод сообщал о ней следующее:
—• О ту пору я с дядей на бороньбу уехал. Остались дома
мать, дед и сестренка. Пришел бандит и убил всех. Сначала

мать и сестру кончил, тут дед вошел — и его тоже...—И Степан
удивленными
ѵ Иванович вдумчиво іпочесывался, мигая! сухими
ресницами. — Потом в Ижевском пымали бандита,' но дознать­
ся не могли, так и ушел етот хищник... Мне о ту пору) семь го­
дов было...
Чуть колыхнуң монотонную гладь безучастного тона, за­
ключал:
і
—• Убивство в том дому произошло, где контора
нонче.
У дедушки капитал, был от скотоводства нажит...
И, должно быть, с этого трагического случая стал много за­
думываться Степан Иванович. Все искал правды в жизни.
О давно пережитом времени рассказывал охотно. В звуках его
нудно растянутого голоса всегда иувствовалось не новое дейст­
венное, а внутреннее Пассивное осуждение не только земельных
дореволюционных реформ, но и самого бытового старорежимно­
го уклада. Н е видел Степан Иванович правды в старине.
— Отец <былі алчный, жадную заинтересованность имел —
что больше, то лучше. Дом строили, чтоб не осел, начали кам­
ни возить, работали до надрыву... Вечность хотел захватить
отец-то. У него тоже с этой чрезмерной усердности катыр был.
О н и гроб себе заране смастерил, и часовню при жизни на клад­
бище заготовил, — чуял нутряную болесть. Как оформил всю
снаряжению, тут же и кончился... После дележки с братьями
ничего мне не досталось: один жеребенок да на дворе березка.
Переехал сюда: кроме избы ничего нет. Н а дворе не ладится.
Скотина ревет. Я отошел к березке-то и заплакал...
З а п а л о в колхозный стаж Степана Ивановича темное пятно.
Вошел он в артель почти что с основания ее, сейчас же вслед
за инициативной группой организаторов. И, как хорошего хо­
зяина, уважили Степана Ивановича всем обчеством: провели
в председатели сельскохозяйственной артели. Тут-то он и уди­
вил всех: взял тяжелую бутыль зеленого стекла, привязал ее на
шею и отправился по селу проводить закрытое голосование. О т
одной избы к другой ходит и агитирует:
— Опускайте в бутыль свернутые записочки насчет недо­
вольства колхозом.

333

л , H e выдержало сердце крутого поворота к новому; испугав­
шись, надеялся ізасыпать коллективизацию единоличными ка­
ракулями. После этой проделки убрали Степана Ивановича
из правления. Долго н болезненно переживал он позор, но из
артели не вышел, и тут-то, может быть, впервые ощутил силу
коллектива. С этого же времени изо дня в день начал нутром
срастаться с колхозом, переключать в общее дело весь свой
долголетний опыт. И теперь, хотя осталась во внешнем облике
Степана Ивановича
неловкая растерянность, подавленность
бесспорностью выгод нового хозяйства, преимуществом машин,
обобществленной земли и живой силы, все же первый он пред­
ложил строить из частных амбаров и конюшен общественные
здания, ломать единоличные звенья старинной цепи. Ощущал
всем нутром невозвратность прежнего способа хозяйствования на
своем наделе.
Комімунары ценили своего полевода.
— В полных бы, — говорят, — он у нас активистах шел, ка­
бы не баба его... Л ю т а я у него жена, к коллективу неспособная.
И верно, хозяйка у Степана Ивановича корыстная, коммуным
веяниям не поддается, сундуки копит и начисто сбивает Степа­
на с должных темпов. А с виду Егоровна благообразная, об­
ходительная. Двух дочерей Степан Иванович выдал на сторо­
ну, и теперь подрастает у него четырнадцатилетняя Нюржа, да
еще совсем -махонький сын, лет четырех. Семейная жизнь поле­
вода шла ровно, строго отграничивались обязанности мужа. Его­
ровна редко, только в исключительных случаях, вмешивалась в де­
ла Степана, но всем домом правила сама, /и тут никто ей не преко­
словил. Перед приезжими Степан Иванович конфузился за ре­
акционность своей хозяйки и, говоря о женщинах, обобщал:
— Права одни, а вкус к дальнейшей жизни бабы не чувству­
ют. Н а д ними должон управителем мужик стоять, а то бабы
много зря брякают.
Егоровна протестовала, приводя в пример, 'как летось бабы
одни, без мужиков, лён драли и еще лучше справились.
Перебрался я к полеводу под вечер. З а н я л у него чулан и
отсюда начал познавать озевский коллективный мир.

334

Ночь неспеша вошла в избу; дохнув керосином, засветилась
она подвесной семилинейной лампой, імигнула ів засиженном
мухами зеркале. Самовар,
отделившись от печки,
тяжело
взмыл над чисто струганным столом и крепко осел на самогканной дорожке.
—! Сахару по триста грамм дают, — сообщила Егоровна и,
наполняя слова горькой гордостью за последнюю собствен­
ность, угощала: — Колите яйцы-то, куры свои пока...
Х о з я и н вздыхал о болестях.
—! Что ж ты, Степан Иванович,

к

доктору не обратишь­

ся?—'полюбопытствовал я.
— Вот, говорят хорош доктор на Красном Бору,— бойко вы­
сунулась из-за огромного самовара черненькая, живая
Нюрка.
— Н а баснях он хорош, али на деле?—недоверчиво

при­

щурилась хозяйка.
Степан Иванович почесывался:
— Скотские нам нужны лекарства: что больше, то, значит,
лучше помогает...
Ползли к самоварному крану пустые, с размокшими сорин­
ками чая на дне, запотевшие чашки. Четырехлетний мальчонка,
положив вихрастую голову на руки и прикорнув к столу, слад­
ко вздремнул. Степан Иванович отечески любовно косился на
сына, философствовал:
— Вот теперь детенка не полагается ударить, а иной так на­
ладит уклоняться, как будто и заслужит, а не полагается. Меня
так отец крепко учил, иной раз и не за что, а попадет...
Дальше перешел Степан Иванович к нонешней молодежи:
— Которые есть наглые, очень с ними трудно. Д а ш ь ему на­
ряд — не идет. Если, говорю, не хошь робить, мы тебя уволим,
а он: «Раньше-то ты меня увольнял!?» Н у что ему возразишь?.
А вообще Степан Иванович признавал авторитет молодежи,
скромно замечая:
—• Н у , и я пока еще годен, дело свое понимать могу, только
вот мозги издерживаются... Нужно ладить больше с людьми, —
мечтательно поучалѵ он и легко доказывал это своей полеводче­
ской практикой.
335

Газеты імало занимали полевода.
— Газета — газетой, — говорил он, —,но не воспадает она
нашему внутреннему распорядку.
Постепенно, через наглядную силу машины, через подъ­
ем урожайности, стал подозрительно, а потом спокойно и да­
же с уважением относиться к цифрам и сметам. Поощрял став­
шую нужной в большом деле канцелярию. Утверждал:
— В наше время без бумажки жить нельзя; ежели чего ска­
жешь парню, он забудет, а оснастишь его б у м а ж к о й — д е л о
выйдет. А потом в обмиральную книгу запишут... ( Н а языке
Степана Ивановича «обмиральная» означала: мемориальная.)
Письменную речь он уважал.
— Т а к слово скажешь, — ладно, а ежели его в акт или в про­
токол зафуксируют,— конец. — И на, этой фразе начал клонить­
ся Степан Иванович, впадать в дрему. — Н а /меня из соседних
деревень дивятся: «Что, говорят, тебя, Степан, в колхоз побуди­
ло в о й т и ? » — А это, отвечаю, дело мое, я знаю...
Плыла над притихшим мутным
чаепитием сонная скука.
Обнаженные железные усы на размалеванном деревянном ци­
ферблате, ощетинившись, показывали двадцать минут одиннад­
цатого. Едва живой, подергивался жидкий маятник. Н а за­
стывших цепочках спускались в небытие медные подвесные ци­
линдры. И уже Егоровна беззастенчиво позевывала старушечьим
сухоньким ртом.

растраченной, чисто женской ласки светилось в глазах безухого
запаршивевшего существа, которое с такой голодной, страст­
ной нежностью терлось у ног и слонялось по избе, безнадежно
тоскуя по детеныше.
Я кутался в теплое одеяло, хотелось спастись от бессонных
стенаний. Чулан дышал запахами затертой мышами муки. З а т е м
все стихло. Немела полунощная темь. Л и ш ь поскрипывали дере­
вянные нары. Опрокинулась над деревней вековечная звездная
глушь. И ощущались материнские руки коммуны, ворошащие
коллективную мужицкую жизнь. Здесь пригрелись многие де­
сятки бедняцких избенок. Батрацкие, заветренные от обид и си­
ротства губы из темной власти земли смело тянулись к жест­
ким соскам полнокровной коммуны, целиком вобравшей в себя
разбросанный, бездомный и мелкохозяйственный труд. И серед­
няцкая прослойка села за два года совместной работы почти
целиком влилась в «Маяк». Значит, открылась для озевских
единоличников новая жизнь, поняли они возможность вести об­
щее хозяйство.
И в рыхло-мечтательной самости своей, с женой паскудой,
не в колхоз только, а в настоящую коммуну ввалился Степан
Иванович Суханов и, по-середняцки, покобенившись, как в ко­
лыбели, удобно разместился в ней всем своим огромным му"жицко-середняцким массивом, не умея или не желая сказать,
но упрямо и крепко зная, зачем это ему нужно.

Ночью долго и жалобно стонала, не давая уснуть, облезлая
Степанова кошка: тосковала она по котенке своем, которого хо­
зяйка отдала на люди. Н е смолкая, растягивалось вдоль сеней,
клейко висло на чуланной стене тоскующее мяуканье, затихая,
переходя в еле слышный полустон, полувздох и опять подни­
маясь до безнадежного, протяжного отчаяния. Вспомнились ко­
шачьи глаза бутылочного стекла и зрачок в них веретеном
стоит — черный, пронзительный. Каждый день исчезала Сте­
панова кошка на охоте, возвращалась с большим
окровавлен­
ным хомяком в зубах, положит хомяка на пол и кричит над
ним... Жалко и одиноко живут деревенские кошки; столько не-

ОЗЕВСТРОЙ

336

Захолодавшее утро опустошило деревню. Д а ж е простеганная
трактором дорга, бодро покачиваясь, спешила за Озево, бли­
же к работам. Там, в нескольких саженях от околицы, «Маяк»
развернул основное строительство. Уже населили новую ко­
нюшню привычные запахи кожи, навоза и дегтя; длинная,
проходная, она мягко стучала запорошенным деревом, хрустела
десятками размалывающих сено челюстей.
Тряхнув чолкой и внимательно перебирая густой
воздух
встревоженными ушами, фыркали, косили на вошедших задум­
чивый взгляд, играли круглыми, влажными ноздрями молодые
22

Сборник „Ровесники"

337

I

кобылы. Старики устало свесили длинную гриву, равнодушно
и лениво шевелились их обрюзгшие, тяжелые губы, сонно ми­
гали седые ресницы. Вся эта гнедая, серая и вороная конная
сила, собравшаяся под одну крышу, навсегда стерла страшную
дробь «2/4 лошади», о которой еще в конце восьмидесятых го­
дов болел Глеб Успенский.
Отворенная дверь напирала на растопыренную крашеную
дугу. На затоптанном дворе у конюшни отдыхали, бросив на
землю безвольные оглобли, тарантасы и скрипучие станки.
А дорога опять торопилась, спотыкаясь, бежала вперед, и
легко перекатился бугор; ухнула, пошла вдаль зеленым отливом
звонкая лужайка. Нахохлившись, остановился, врос ів землю
легкий дощатый навес. Под ним шмелиным гудом бушует ле­
сопильная рама.
Жадно кидаются пилы. Бешено крутится обросшее деревом
маховое колесо. Пыхтит запыленный золотыми опилками трак­
тор. Схваченное клещами вагонетки упорно ползет смолистое
крепкое бревно. И вот со струнным трепетом рассыпается1 веер
душистого теса. А рама уже хватает стальными зубами новую
добычу.
Осенью двадцать девятого года «Маяк» провел внутренний
годовой заем на строительство коммуны, обернулся с под­
писным листом и на собранные три тысячи рублей пустил ле­
сопилку. Теперь дрожит запряженный фордзон, растут сквоз­
ные клетки сохнущих досок, мягко вздымается пирамида опилок.
Внизу, под горой, за яровым клином поднят обнаженный
скелет растянувшейся крыши: это знаменитый коровник на сто
голов племенных. Тут же строго размечены будущие телятники
й овчарни. Уже возводятся двойные тесовые стены, в их черную
глубину опрокидываются мешки теплых опилок. Дальше, у не­
большой речонки толпятся, роются с тачками и лопатами де­
сятки коммунаров. Здесь кладут плотину; нужно поднять во­
ду, сделать ее доступной, порвести к самому скотному двору.
Вернувшись в Озево, видишь, что и де*ревіня не замерла
окончательно. Пройдя десяток молчаливых изб, услышишь в
открытую настежь дверь тонкое ноющее жужжание сепарато-

ров, а крытый железом маслозавод бултыхает в домовитых
недрах гулкую кадку, урчит, отжимая сладко-сливочное и па­
рижское масло; на высокой плите греются розовые сливки.
Шевелятся разбросанные по селу производства. Швейная
мастерская строчит веселыми зингерами. Шорная и сапожная
гнут наглые пахучие кожи, сучат варные концы. А за погорев­
шей площадью, у ручейка, грохочет просторная кузница. Зве­
нит струганным деревом столярная изба. По-заячьи пищат
ясли. Прыгает, кружится и хохочет детский сад. Контора мечет
икру чернильных цифр, соображая и сообразуясь — закрывает
счета, хлопает дверцами шкафа.
Все живет, растет, трудится. Лишь молчит до времени на­
родный дом.
Поздно вечером он примет отдыхающую молодежь, осветит
керосиновая «молния» безбородые, улыбчивые лица, задорно
поплывут девичьи, по-городски повязанные, платки. А попив­
шие чаю активисты, расправляя гудящие от усталости муску­
лы, поплетутся в контору — дать наряды, наметить дальней­
ший ход работы, прочесть газету и потолковать, помечтать о
дальнейшей судьбе «Маяка».
На этот раз контора оказалась запертой; ключа под рукой не
нашлось, и собрались в том же здании, в комнате сельсовета.
Стол здесь длинный, засаленный. Зябко кутаясь в рваные
пиджаки, приносили с собой входящие холодный, обветренный
вечер, пугали десятилинейную лампу; бросалась она желтыми
бликами на плакаты, расклеенные по стенам. Кричали плакаты
о пятилетнем плане, о займах, о сберкассах. Звали на борь­
бу и на уничтоженье кулацкой сущности, тоЯовали о правиль­
ном сельском хозяйстве, победоносно катили прямо в социализм
огненно-красные комбайны и тракторы.
Народ собирался, почесываясь, не спеша. Разговор раскачи­
вался медленно, как бы с неохотой. Не торопясь слюнились
газетные цыгарки. Вяло ткнув соседа, сдавленно дышал піопот:
— Дай-ка прикурить...
И бережно подвигался тлеющий окурок.
22*

338
4

339

Н о вся эта медлительность таила сладкое предвкушение даль­
нейшей беседы.
Председатель коммуны Ласков широко разместился на ска­
мейке у окна. Коренастый, крепко слаженный, он обвел при­
сутствующих многозначительным
взглядом. Заведующий по­
стройками, опустившись на пол у печки, еще больше налился
багровой полнотой. Длиннобородый заместитель Даниил Федо­
рович Русинов выглядел заговорщиком: он уже знал о предсто­
ящем сообщении. Рассыпанные по комнате глаза ожили, туго
натянулось молчаливое любопытство. И Ласков, многозначи­
тельно щурясь холодными глазами, объявил:
— Купил Филиппов локомобиль, тот самый, что вместе
смотрели. Уж на пароход погрузили. Скоро на Красный Бор
придет.
После затихшего удивления полезли на председателя взвол­
нованные вопросы:
—• А ікак же, Андрей Ефимыч, отгружать будем?..
— Поди, он пудов триста потянет...
—• Куда же его наперво пустим?
— Т а к смекаю,— пояснял Ласков,— на лесопилку его уста­
новим, а с другого конца что хошь подводи — мельничный по­
став или молотилку. Тракторам надо отдых дать, заморили мы
их. Теперь он у нас все повезет. А насчет частей, если чего из
мелочи не хватит, добьемся г$е-не-то. Гайки наши кузнецы
какие надо нарежут.
Коммунары заволновались. Н а Озево вплотную навалилось
долгожданное счастье. И все опешили.
— А насчет м и и н и с т а как ж е ? — о б р а т и л и с ь они к побе­
доносному Ласкову. — Совладаешь?
— Небось, совладаю...— Потирал руки Андрей
Ефимович.
И все в этот вечер находилось под впечатлением слов пред­
седателя. О чем бы ни зашла речь, слышался за ней гул товар­
ного парохода, везущего в Озево драгоценный котел. Громоз­
дилась над сидящими нескладная, закоптевшая труба. О с в е щ а \
разгоревшиеся щеки вихрь невидимо крутящегося
маховика.

340

Локомобиль сбивал собрание. Н о будни не иссякали. О н и под­
нимались лесом неустранимых дел. В их чаще путались му­
жицкие думы. Воздух в избе густел.
— Народ
обижается, — вылез черный, косолапый
плот­
ник.— Лен полностью сто процентов по контрактации сдали,
а прозодежу не получаем. По нашей крерстьянской работе си­
тец не терпит. Х о т ь в лесу, для примеру, работать: в домоткан­
ных портках зацепишь, так только назад потянет, а бумажны
брюки мигом разрыв дают. П о делу-то нам брезентовы ладно
бы. Н а фабриках, говорят, снабжают, а нас задерживают...
О т печки, тяжело кряхтя, поднялся пчеловод, весь заросший,
с колючим іквадратным подбородком. Кто-то из-за стола шутя
обратился ік нему:
— Т ы , медовик, должен так стараться, чтоб полпуда меду
на едока припасти.
Пчеловод весь засветился и откликнулся хриплым голосом:
—' Отвечал бы, чем хошь отвечал бы, — холода не дают,
дело портят. Паутов-то нет, не токмо пчелы. Липа цветет, а
паутов не видно. Погибли, значит. Шестнадцать роев у меня
новых-то... — Он покачнулся, грустно скатив голову к плечу,
и продолжал с хриплой н е ж н о с т ь ю : — Я
о молодых семьях
страдаю, больше на них относится холод, они не воспитаны,
не обставлены.
—• А велика ли п а с е к а ? — с п р о с и л я.
— Всего-то сорок девять ульев, и два заболевших гнильцом
на выселки за семь верст отправлены... чтоб здоровых не попор­
тить, — охотно разъяснил старик.
Он почесал голову сведенными пальцами.
—" Походную кухню надо соорудить
к уборочной кампа­
нии, — п р о б у р ч а л вдруг Ласков. Задумавшись, он неожиданно
весело крикнул. — А свисток-то, ребята, на локомобиле какой...
красота!
Культпросветчица и постоянный секретарь всех сборищ Мо­
розова сидела, мечтательно подперев голову. Она тоже вмеша­
лась в разговор:
— Сразу наш «Маяк» оживет со свистком-то...
341

— Н а работу собираться будем, как на фабрику! — подхва­
тил русый, молчавший до того паренек.
И опять разожглась нетерпеливая мечта о машине.
Течет незаметное время, проступила за побледневшей ламііой. в отпотевших стеклах окон, ранняя летняя заря. Светает.
Н о коммуна не унимается.
— Н у , товарищи, катись по домам, не то работу проспите
без гудка-то, — смеется Русинов и медлительно поднимается
с места. Поднимаются и коммунары.
Черный плотник, сочно позевывая, философствует:
—• А что, пари, если б сон ликвидировать совсем, — лад­
но б ы ? . .
S

ЧУВСТВУЮТ

МЕТАЛЛ

В семь часов вечера в народном доме коммуны «Маяк» на­
значено собрание трактористов. Техники из кантона взялись
провести беседу о машине. Приехали двое: высокий прыщавый
юноша, именующий себя старшим трактористом, и хитро со­
щуренный под форменной фуражкой механик, лет сорока. Пос­
ле поистине общего слова механика, в котором беспомощно ба­
рахтались и утопали понятия: машинизация, индустриализа­
ция и механизация, выступил второй оратор. Разглаживая по­
мятую кожаную тужурку, он обвел присутствующих оловян­
ным взглядом.
Аудитория выглядела очень молодо; из восемнадцати собрав­
шихся трактористов большинство находилось в возрасте от шест­
надцати до двадцати лет. Все эти мальчики были учениками
Ласкова. Некоторые из них пришли прямо с работы — в заса­
ленных рубашках, вытирая обрывком мешка жирные от автола,
пахнущие керосином руки.
И оратор сразу в з я л третью скорость фамильярно-лоучительного тона. Говоря о тракторе, он открывал давно известные
слушателям истины. Речь его была длинная, размашистая.
Временами он заикался, и стук зубов обозначал разработанные
подшипники коленчатого вала, а когда он перешел к уходу за
машиной и, раскачивая длинные руки, разухабисто забирался в

342

возможные осложнения, послышались в его хиплом голосе пере­
бои. Оратору недоставало мощности. И слушатели зашушука­
лись: у лектора с баббитовыми глазами явно оказывались гряз­
ные свечи или слишком большой зазор между стеблем клапана
и толкателем.
А (председатель Андрей Ефимович Ласков даже не удержал­
ся и ядовито сморгнул на ухо племяннику Леше:
— 'Гфке упражняется, только воздух
маленько
проходит
во всасывающую трубу.
И, глядя на приезжего тракториста, удивленным
комуннарам, не только привыкшим к бережному, внимательному обра­
щению со своими фордзонами, но и не могущим представить
иного отношения к машине, ярко рисовалось, как вот этакий
прыщавый верзила, похваляясь трудной и ответственной служ­
бой, угощается перед
работой, смахивает кожаным рукавом
звонкую поллитровку и, неуверенно переставляя кривые сажен­
ные ноги, усаживается в седло. И пойдет тогда он ломать плет­
ни, давить кусты, рыскать по канавам, пока, наконец, не выбе­
рется на простор, где с полного хода ударит всем радиатором
о телеграфный столб.
—• Т а к гибнут машины, — произнес в заключение
старший
тракторист и внезапно остановил двигатель своей речи.
Аудитория облегченно вздохнула, поняв, что прикрытый ко­
ричневой кепкой бак для горючего пуст.
Ласков грустно переглянулся с ребятами: «Вот вам и спе­
циалисты!»—-говорил его разочарованный взгляд.
Отвечая на вопросы, долговязый оратор путался. Все выхоІдило, что и так хорошо, и этаік возможно — в зависимости от
обстоятельств. Должно быть, вода в его радиаторе циркулиро­
вала медленно благодаря накоплению спиртных осадков; он
поминутно перегревался, стараясь всякий вопрос свести к при­
митиву. А озевские трактористы, хоть большинство из них и
не окончило специальных
курсов, крепко знали .машинное
дело. Теорию подучили они по литературе, а практически с
детских лет терлись в кузнице, и теперь, по выражению Ласкова,
чувствуют металл. Их первое знакомство с трактором состоя-

343