/
Author: Слащева А. Пашков К.
Tags: русская литература мировая литература советский союз крестьянство повседневная жизнь человека сборник произведений
ISBN: 978-999999-0-25-7
Year: 2017
Text
Андрей Платонов после революции ходил по де¬
ревням — и там ему говорили, что теперь, после ре¬
волюции, не будет больше смерти. И когда какой-то
дедушка умер, все поняли, что что-то не так...
Егор Летов
На вокзале Дванов почувствовал тревогу за¬
росшего, забвенного пространства. Как и каждого
человека, его влекла даль земли, будто все далекие
и невидимые вещи скучали по нем и звали его.
Десять или более безымянных людей сидели
на полу и надеялись на поезд, который их увезет
в лучшее место. Они без жалобы переживали му¬
чения революции и терпеливо бродили по степной
России в поисках хлеба и спасения.
А.П. Платонов «Чевенгур»
Поникла бедная душа:
Густынь лесная и суглинки,
Костырь, кусты и путоша —
Ой, даль моя, ты хороша,
Но в даль иду, как на поминки
С.А. Клычков
common place
Наталье Михайловне Солнцевой,
с благодарностью
(1920-е)
Москва
2017
УДК 821.161.1-3
ББК 84(0)5
К 78
Красная новь. Крестьянство на переломе (1920-е) —
К 78 М.: Common place, 2017. — 434 с.
ISBN 978-999999-0-25-7
«Красная новь» — сборник текстов, опубликован¬
ных в одноименном литературном журнале в 1920-х
годах и посвященных раннесоветской деревне и но¬
вому крестьянскому быту. По сути они представля¬
ют собой попытку получить самоописание огромной
сельской России в первую очередь с помощью «армии
селькоров» — молодых писателей, вышедших из дере¬
венских низов. Деревня в то время переживала мучи¬
тельные трансформации и таила в себе огромные воз¬
можности и опасности, и узнать об этом загадочном
и трагическом мире можно из «Чевенгура» Андрея
Платонова или текстов, собранных в данном издании.
[СС
і®@©
ISBN 978-999999-0-25-7
Публикуется под лицензией Creative Commons
Разрешается любое некоммерческое
воспроизведение со ссылкой на источник
Оглавление
Предисловие 7
От земль и городов
Артем Веселый. В деревне на масленице 14
Павел Низовой. Смена 24
Сергей Ингулов. На текущие темы 34
Без помещиков 58
Вячеслав Шишков. С котомкой 74
Иван Вольнов. Самогонщики 144
Иван Соколов-Микитов. Былицы 148
Михаил Пришвин. История цивилизации
села Талдом 158
Родион Акульшин. Из цикла «О чем думает
деревня» 174
А. Зорич. Во тьме 184
Альберт Рис Вильямс. По глухим
деревням Севера 198
Александр Решетников. Молоканский раскол 212
Борис Зильперт. Путевые заметки 234
Август Явич. Омутнинская сторона 252
Вера Ильина. Соломенный рай 268
Амир Саргиджан. Весна в Локае 286
Приложение
Николай Ляшко. Ворова мать 298
Даниил Крептюков. Человек с бородой 314
Глеб Алексеев. Дело о трупе 148
Борис Зильперт. Маленький
двухэтажный домик 368
Борис Садовской. Дневник генерала (1885 г.) 388
Федор Малов. Граммофон отца Афанаса 396
Предисловие
Перед вами сборник рассказов малоизвестных авто¬
ров, публиковавшихся в литературном журнале «Крас¬
ная новь» в 1920-х годах. Мы отобрали тексты совершен¬
но разных людей: у них разное происхождение, разные
взгляды, разная писательская манера и разные судьбы,
но объединяет их одно общее дело — вместе с револю¬
цией они вдохнули новую жизнь в старую для русской
литературы тему пореформенной деревни и крестьян¬
ства.
Главный редактор первого советского литературного
журнала А.К. Воронский дал возможность публиковаться
не только сторонникам нового режима, но и так называ¬
емым «попутчикам»: они так же, как и остальные авторы
«Красной нови», писали о событиях 1917-1921 годов и их
последствиях, были выразителями мыслей и эмоций «но¬
вых» людей, но при этом их точка зрения часто не совпа¬
дала с большевистской. Бросается в глаза разброс содер¬
жащихся в этих текстах мнений о результатах революции
и ее влиянии на жизнь в провинции, от ярого одобрения
до скепсиса и откровенного негатива.
Отличались эти авторы и от писателей, придержи¬
вавшихся официальной линии и пытавшихся писать
о пролетариате и для пролетариата как главного героя но¬
вого времени: они отправились в деревню и заговорили
о ней, чтобы увидеть и показать, как новый мир сменя¬
ет старый, как происходит ломка традиций и быта, фор¬
мировавшихся до этого веками, а также показать самого
крестьянина, для них героя не менее важного, чем проле¬
тарий (что вполне логично, если учесть что подавляющее
большинство населения по-прежнему жило не в городах).
Город, долго представлявший себе деревню в свете
умилительной герценовской «общинно-социалисти¬
ческой» эстетики, столкнулся с реальностью, с кре¬
стьянским миром, довлеющим своей тотальностью.
В результате столкновения появились новые жанры,
новые мысли и новые чувства. Авторы «Красной нови»
наполнили деревенскую литературу «народников» (см.,
например, сборник «Серый мужик. Народная жизнь
в рассказах забытых писателей XIX века») новым идеоло¬
гическим содержанием, уничтожив при этом саму форму
повествования (один из критиков того времени назвал
это явление «новым советско-деревенским жанром»). Ос¬
новное отличие «старых» писателей от «новых» заклю¬
чалось в том, что если у первых была «безграничная лю¬
бовь к литературе, ради которой они жертвовали всем»,
то вторые изначально считались селькорами-самоуч-
ками: «Селькор — это слиток деревни. И деревня имеет
лучшего своего знатока — селькора. ...Новый действи¬
тельно крестьянский писатель появится исключительно
из низов, из армии селькоров»1. В результате сентимен¬
тальные произведения, так или иначе претендовавшие
1 Панферов Ф. От селькора к писателю// Крестьянский жур¬
нал. 1926. № 10. С. 15.
на художественную ценность, сменили тексты, которые
скорее были ближе к жанру репортажа, дневника или
путевых заметок. Граница между художественностью
и документальностью в этих текстах условна: некоторые
представляли собой полноценные мистификации.
Впрочем, не стоит — да и бессмысленно — причислять
всех авторов сборника к «армии селькоров». Они были
селькорами для центра, были его агентами в далекой,
непонятной, враждебной и темной деревне, иными сло¬
вами, в настоящей России, на которую вожди революции
шли как на медведя — с рогатиной, зная, что либо они
этой рогатиной прибьют медведя к земле, укротив его,
либо он порвет их на куски, не оставив и мокрого места.
Непонимание и страх перед деревней прослеживаются
во многих материалах эпохи, начиная с писем Горького,
в которых он буквально проклинал «глупость, дикарство
и гнусненькое зверство русской деревни», которая «не
нужна никому, и сама она не нужна»2, и заканчивая глав¬
нейшей партийной дилеммой 1920-х годов: с крестьян¬
ством или без, с опорой на традицию или в борьбе с ней
будет проводиться курс на индустриализацию и построе¬
ние социализма в одной стране?3
Сами же «селькоры» были людьми, которые стали оче¬
видцами большой истории.
Кто-то видел большую историю в смене вех: мрак су¬
еверий отступал под светом обновления. Кто-то видел ее
в справедливости, которая настигла тех, кто слишком
долго жил за счет других. Почти для всех них большая
история сулила надежду на новую, большую жизнь, в ко¬
торой было бы место для всех угнетенных.
Но были и те, кто отвернулся от пропитанного кровью
оптимизма. Возможно, в этой правде было меньше нуж¬
ды, чем в духоподьемных манифестациях нового быта
в деревне, однако некоторым авторам важно было пока¬
зать настоящее положение дел.
2 Горький М. Горький и советские писатели: неизданная пе¬
реписка / ред. И.С. Зильберштейн и Е.Б. Тагер. М.: Изд-во Акад.
Наук СССР, 1963. С. 57.
3 В поисках новой идеологии: социокультурные аспекты рус¬
ского литературного процесса 1920-1930-х годов / отв. ред. О.А.
Казнина. М.: ИМЛИ РАН, 2010. С. 22
Деревня и ее жители были частью другого мира. Ее
пульс пытались нащупать не один раз: все хотели по¬
нять, что с ней: жива ли она или мертва; а если жива,
то будет жить дальше или станет прахом земли, на кото¬
рой появится новая, советская, жизнь; пытались узнать
у нее, чего она хочет, о чем молчит, чего боится, а кого
ненавидит. Ответы на эти вопросы находили разными
способами. Их искали на краю земли, у опушки бескрай¬
него леса, в окопах, промерзших избах-читальнях. Их ис¬
кали в оспенной Исландии советской Руси, в преданиях
и быличках, статистике и заговорах.
Ответы в сущности не так уж важны — тем более их
как не было, так и нет. Нам важны живые искания людей,
чья литература и судьба до сих пор пульсируют на страни¬
цах этой книги. Русский человек 1920-х путешествует по
миру, где подавляющим числом голосов решили, что бога
нет и никогда не было, отчаянно пытаясь найти то, что
позволит жить дальше. И детальный портрет этого мира
оставили для нас писатели и корреспонденты «Красной
нови».
10
От земель
и городов
\
/
Артем
Веселый
Артем Веселый (1899-1938) — псев¬
доним Николая Ивановича Кочкурова.
Родился в Самаре, в семье крючника.
Окончил начальное Самарское училище,
работал на Трубном заводе. В марте 1917
года вступил в партию большевиков, был
агитатором Самарского комитета партии,
участвовал в Гражданской войне. С осе¬
ни того же года начинает публиковать
в «Приволжской правде» и в «Рабочей
газете» очерки под заглавием «Деревен¬
ские впечатления», затем очерки о Граж¬
данской войне («Сильнее смерти», «На Че¬
хословацком фронте», «Не видать Колча¬
ку Самары, как своих ушей»). В 1919 году
отправился на Южный фронт доброволь¬
цем. В начале 1920-х был слушателем
Литературно-художественного института
им. В.Брюсова, поступил в Московский
университет, но прервал учебу. В это вре¬
мя пишет пьесы «Мы» и «Разрыв-трава»
(1921), начинает создавать крупные по¬
вести и романы: «Реки огненные» (1923),
«Дикое сердце» (1924) и «Страна родная»
(1924-25), чей текст полностью вошел в ро¬
ман-эпопею «Россия, кровью умытая» 1932
года. Однако после выхода романа Весе¬
лый продолжал его дорабатывать. В 1937
году был арестован как член антисовет¬
ской террористической организации. Рас¬
стрелян, реабилитирован посмертно.
В деревне
на масленице
Всю Сплошную и Пеструю строгали морозы. По ясным
дням негреющее солнышко сердито прядало ушами и по
светлым звездным ночам морозище поухывал — только
держись.
Потом сразу теплом дыхнуло. Путь рынул. Все поплыло.
Стариков ранняя весна не радовала и они каркали: к засухе.
Масленица выдалась мокрохвостая.
Всю неделю пригревало солнышко. По широким разме¬
там полей побурели грязные половики дорог. Обтаявший
за лугом лес встал черной стеной. Кое-где лед полопался на
речке. У берегов образовались зажоры. В степи зачернелись
обтаявшие черные головы курганов и хребетки огорков.
В деревне на масленице
Всю неделю деревня гуляла. Друг у дружки гостевали.
Пили ведрами самогонку. Катались по нижней улице.
В обнимку по двое, по трое и кучками ходили по деревне
и нескладными пьяными голосами пели с горькими пере¬
хватами, пели свои горькие, мужицкие песни, в которых
слышался и глухой стон темных, забитых деревень и не¬
избывная, неразмыканная, мертвая русская тоска. И дале¬
ко за полночь пугливую тишину деревни будили пьяные
крики и брех глупых деревенских собак.
Подкатило прощеное воскресенье — последний день,
когда все, в ком душа жива, пьют до зеленых сопель, «что¬
бы на весь пост не выдохлось».
На необсохшие заваленки выползли столетние деды.
С подогами. Укутанные по-зимнему. Охают. Шамкают. На¬
хохлились. Греются. Глядят не видя. Слухают не слыша.
На пригреве собаки валяются ровно дохлые. Куры ро¬
ются в назьме, на обталинах.
Вышли встречать масленицу и ребятишки, засидевши¬
еся за долгую зиму в темных, вонючих избах. Рунястые,
зевластые, с чумазыми, иссиня-землистыми рожицами
они вливают в уличную суету много галчиного гвалту
и звонкого азартного смеху. Хором:
— Ребятенки, ребятенки, давайте тянуть голосенки,
кто не дотянет того е-з-з-з-з-з-з-з-з-з... A-а. Дух занялся,
сердце захолонуло...
Крики:
— Есть. Есть.
На белоголового парнишку шобонястого, лохмотясто-
го, как будто птицами расклеванного, всей оравой набра¬
сываются и кусают.
Зудкие, шершавые лошаденки в погремках и празд¬
ничной, наборной сбруе шеметом стелются по улице.
— Аг-га. Э-э...
— Ого-го-го.
— Ай, задавили!
Хлесть по Буланому.
— Тсью. Н-но...
Шапка где-то слетела, только башка треплется кудря¬
вая, как корзинка плетеная.
— Рви-вари!
— Х-хе-х.
— Вашу мать...
Артем Весёлый
Девки, бабы, парни, мужики, ребятня. Скрип пьяных го¬
лосов. Визг. Ор. Песня. Хрип. Крик. Смех. Гогот. Гульбище.
— Аг-ка-а...
— Пр-р-р. Держи.
— Ха-хо-хо.
Шапка сшиблена, трут снегу в волосы: молодого солят.
— Т-так...
— Погодъ...
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-о-о-о...
— Жигулевский, темный лес...
— Ромк... Ромка!..
— Мать перемать...
— Э-е-е... Рванул жеребец.
— Ай, налетный...
Только Ромку и видали. За ним всем челеном в Киватский
конец ударились. Погамузились у церкви да кишкой назад.
Разгоревшиеся на ветру молодые лица. Румяные, за¬
дорные, смешливые, бесшабашные, хохочущие, гульные,
пьяные. Залепленные комьями снега и навоза бороды,
усы. Сдвинутые на затылки шапки, спутанные ветром чу-
прыны, кудластые головы.
— Г-гю-ю-у-у...
— Нахлобучивай...
— Н-ну. Косороться...
Шапки, картузы, платки, полушалки, косынки, пиджа¬
ки, жакетки, пальто, шубы, поддевки, поддергайчики, ди¬
пломаты, полушубки. Кой на каких девках каракулевые
пальто, выменянные на картошку у городских франтих.
Мужики нараспашку в нарядных цветных рубашках.
Тройки, пары, запряжки, возки, розвальни.
Напоенные допьяна девки раскалываются:
— Хорошо, милый, играешь,
Только ты ломаешься;
Хорошо, милый, целуешь...
Да крепко обнимаешься...
А гармонь, захлебываясь, торопливо сыпит:
— Ты-на-на, ты-на-на, ты-на-на...
За день солнышко сосульки обсосало. К вечеру захру-
лило. Остеклянились окна луж. День уполз, волоча пыла¬
ющий хвост заката. Вызвездило.
В деревне на масленице
* * *
Русская масленица дика, разгульна, шальна, бестолко¬
ва, размашиста.
В печке пожар. Хозяюшка блины допекает... Угар. Чад.
Треск. Шип. Стук. Рожа у хозяюшки — солнышко красное
в масло обмакнутое.
А в просторной горнице половодье. Народу, чисто на
ярмарке. Гвалт несусветный.
— Пей, сватушка, пей.
— Ван Ваныч...
— Ы-ык...
— Я е по мурлу жамк...
— Матъ перемать...
— Э, пойми...
— Дарья, тюк квашня...
— Ы-ык... То-то...
— Ха-ха-ха-ха-ха.
— Так вашу разъэдак, гыт, а...
— Ван Ваныч, матъ твою...
— Ык...
— Ах, куманек...
— Якорь глубины морской...
Чмок. Иван Иваныч горько сморщился, махнул рука¬
вом новой, гремучей рубахи и, всхлипнув:
— Ах, куманек, клюнул бородой в ковшик с квасом...
— А-а-хм...
— Терпежу нашего нет...
— Матъ перемать...
— Кищав, во...
— Догнал е да сашкой по котелку хряск.
— Хо-хо.
— Кищав, не корячься...
— О, Господи...
— Почтенье тебе, как истоптанному лаптю...
— В душу...
— Ешь, брюхо лопнет — рубашка останется.
— Он те с родни...
— Как жин... На одном солнышке онучки сушили.
На столе блинов — гора. ІЦерьбы блюдо с лоханку.
Рыбы куча — без порток не перепрыгнешь. Пирожки по
лаптю. Курники по решету. Ватрушки по колесу. Пшенни¬
Артем Весёлый
ки и лапшенники в масле плавают. Пар в потолок. Сме¬
таной и медом залейся. Огурцов, капусты — Волгу запру¬
дишь. Самогоночки маловато — почесть всю высосали.
— Сухо...
— Не пеки мую кровь...
— Матъ перемать...
— Ни вино винить, — пьянство...
— Га-а-хо-хо-хо-хо...
— Хзяин, сухо...
— Дом у него как вокзал, на все стороны окошки...
— Так и так гоорю...
— Растуды иху, суды иху...
— Сынок, не в жись...
— Брали мы Кеев город... Эх...
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха...
— Батарея-то как зачала садить...
Над столом склонились жующие, плюющие. Распарен¬
ные, лоснящиеся, пьяные, осовелые рожи. Буркалами во¬
рочают туды-суды... Растрепанные, спутанные волосы...
Рыбьи кости, соленая капуста и лапша в бородах.
Разговоров. На воз не покладешь...
— Сват, кровя одне...
— В улосккак...
— Ха-ха...
— Месь думат...
— Сроднички ештъ-пейте...
— Сухо...
— Дай Бог, не грех...
— Мать перемать...
— Корова. От печки до стенки, три сажня...
— В захлест арканют...
— Так их разэдак...
— Поллимона, бат... И стоит...
— Зверь, не лошадь...
— Чох-мох...
— Воз в раскат не пустит. Ни-ни. По гребежку, как щука
промызнет.
В глотке: урк-урк-урк.
Грохв ворота. Собака кинулась, хрипло закашлявшись.
— Отец...
— Ы-ы...
— Он на дочь зятем Топорка принял...
В деревне на масленице
— В-ва-у-а-ва-ау-ав-ав...
— Хо-хо-хо-хо...
Хлоп дверью...
На дворе холодно, сине, звездно, светло — хотъ в орел
играй...
— Тестюшка...
— Пр-р-р...
— Матъ перемать...
— Сами кобели, да еще собак завели...
— Х-х-х-х-х-х-х...
— В бирючьих когтях...
Чмок. Чмок. Чмок...
— Брось. Леска распрягет. Йда.
— Канек-от...
— Йда, чорт не нашей волости...
— Масленица, пгго ты не семь недель?..
В избе пьяный гвалт. Бестолковая суета. Вихрится песня...
— Э-эх доля, доля, доля, доля моя,
Да ты водою заплыла...
Бабы подтягивают. Дребезг ихнего визга кроют, нахло¬
бучивают баса.
— А-ха-ха...
— Плохо петь — песню гадить...
— Сухо...
— Чем дышим...
— Раздевайсь, тестюшка...
Рукавицы-то на тестюшке по собаке. Шапка вроде че-
ляка. Тулуп — купцу не бесчестно бы одеть. Башка косма¬
та, ровно его собаки рвали.
— Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на.
Разит махрой, овчинами, духами, щами, самогонкой,
потом. Поминутно хлопают дверью: приходят, уходят.
Ребятишки на полатях свои, у порога чужие. Шебутятся
они больше всех. Визг. Писк. Гомон. На печи за трубой вы¬
жившая из ума бабушка Анна шепчет молитвы. Крестит¬
ся. Гудят пьяные голоса. Обмяклые выкрики. Рык. Хохот.
Матерщина. Дрель пляса. А гармонь:
— Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...
— А-а-хх, мать пресвятая богородица...
— Га-хо-хо...
Артем Весёлый
— Нашел молчи. Потерял молчи...
— Перетерпим. Передышим...
— Ешь. Закусывай...
— Три бутылки... Сергунька, слетай...
— Все наши нажигки...
Сергунька, видать, с перепою. Рожа красная, как ве¬
ником нахлыстанная. Навалился грудью на стол, огурцы
хряпает, только за ушами пищит.
— Сергунька...
— О-ок...
— Три бутылки...
— Давай. — От нетерпежки Сергунька сучит пальцами.
— Три бутылки...
— Шаг не дошагнешь — плохо. Шаг перешагнешь —
плохо.
Звяк бидоном. Шорк в дверь. Только Сергуньку и видали.
— Свое-то жалко. Убей няддам...
— Учут нас, дураков...
— Гав-ав-ав-ав...
Косы, космы, платки, волосники, полушалки, кофточ¬
ки, юбки кобеднешние. Рубашки вышитые, красные, го¬
лубые, желтые, сиреневые, с горошком, в полоску, в ис¬
корку, с разводами. А гармонь:
— Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на.
— Алена, аряряхни...
Алена — гулящая девка. Красавица. С лица пригожа да
румяна, все бы глядел. Гладкая — не ущипнешь. Коса до
пяток, густая, как лошадиный хвост. Глаза, как на пружи¬
нах, — не глаза — огонь небесный. Грудаста, ровно лебедь.
В ушах сверкают висюльки дорогих сережек. Топоча вы¬
ходит с выплясом.
— Ох, лапти мое
Витые аборки,
Хачу дома я ночую,
Хачу у Ягорки-и...
Ходуном ходит. Всю ее сподымя бьет. Горячку порет.
Прошла раз и Феклуша — хозяйска дочь. Рябая, как
терка. Рот до ушей — теленка проглотнет. Уши торчком.
Спина корытом. Шея тоненька, хотъ перерви. Верблюд, не
девка. Прошла раз да и отстала. Куды...
В деревне на масленице
В пару Алене выходит Афоня Недоеный. Что из силы,
огрев себя по ляжкам и заржав, пустился выбивать чечетку.
— Ф-фью, шпарь, Аленка...
Того гляди пол провалится. Дребезжит на столе посуда.
Из-под валянок — дым. Мальчишки визжат от удоволь¬
ствия.
— Га-га-га-га...
— Хо-хо-хо-хо...
Бабы умирают со смеху.
— Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...
С улицы по окошку.
— День-нь-ь... Динь-нь...
Собака кинулась.
— Бей мельче...
— Мать...
— Ха-ха-ха-ха...
Покатилась под стол лампа-молния.
— Кроши...
Буц. Бряк. Бултых. Хрок.
В темной избе бестолково метались, сшибая, сталкиваясь.
— Бабоньки...
По другому окошку:
— Дзинь-нь...
И еще по раме: хр-р...
— Матушки...
— За нашу добродетель...
— Де топор?..
— Сватушка?..
Хрястъ. Хлобысть. Хмысть...
Кто-то догадался, чиркнул спичку. Дверь расхлебяни-
ли. Кому надо, вывалились в сени, на двор. Наскоро по¬
хватали чего попало под руку и на улицу.
На завалянок упал на колени кузнец Пронек-Танек
и неверными вихлявыми ударами крестит колом рамы.
— Ах, так...
— Х-х...
Дно вышибу...
— Бей-
Пинками Пронька-Танька катят от порядку до самой
дороги.
— Ты-на-на... ты-на-на... ты-на-на...
\
/
Павел
Низовой
Павел Низовой (1877, по другим
данным 1882-1940) — псевдоним Павла
Егоровича Тупикова. Родился в деревне
Новосёлки Кинешемского уезда Костром¬
ской губернии в крестьянской семье.
Рано начал зарабатывать на жизнь — был
маляром, стекольщиком, кровельщиком,
фотографом, живописцем. Занимался са¬
мообразованием, много путешествовал
по России. Первое стихотворение опу¬
бликовал в 1907 году, первый рассказ —
в 1911. За фельетон «Они танцуют» в 1912
году выслан из Москвы. Издавал науч¬
но-популярные книги по истории культу¬
ры, астрономии, этнографии. Во времена
Первой мировой войны был санитаром.
В 1918 году приехал в Барнаул, участво¬
вал в местной литературной жизни.
С 1920 года печатался под псевдонимом
Низовой, писал рассказы и повести о де¬
ревне времен революции и Гражданской
войны, а также описывал алтайские впе¬
чатления в повестях «Черноземье» (1923),
«В горах Алтая» (1925). В конце 1920-х —
начале 1930-х создал ряд произведений,
посвященных Арктике («Среди вечных
льдов» (1927), «Океан» (1930) и инду¬
стриализации Урала — романы «Сталь»
(1932) и «Недра» (1934). После произве¬
дения Низового не издавались. По одной
из версий умер в 1940 году на Алтае, где
работал лесником, по другой — в Москве.
Смена
i.
Скрипнула калитка. Лунный луч мягко скользнул по
голому черепу и спокойно разлился по косякам, по поро¬
гу, по шаткому полу.
Силуэтилось расплывчато здание мельницы, поблески¬
вала, густо зыбясь, вода, и возле рощи, по поляне расстила¬
лись безгранные лунные узоры. На краю неба, где неровно
черкнула темная полоса леса, — лучисто сверкнула зарни¬
ца —предвестница утра. Сверкнула ярко, куском раскален¬
ного металла, и медленно поплыла по тусклому небу.
Лука перекрестился в эту сторону и привычно зашагал
по ступенькам.
Смена
Неторопливо, немного раскачиваясь и отставляя ши¬
рокий зад , идет он к мельнице. Под плотиной шумит на¬
пряженно вода, снизу тянет бодрящим, упругим холод¬
ком.
Прочно ставя толстую суковатую клюшку, он медлен¬
но передвигает грузное, расхлябленное тело.
Лука давно уже не работает: слабы руки и ноги; слабо
сердце. Это не от того, что позади восемьдесят семь. Нет.
Причина другая. Пятъ лет назад под Пасху, чинил он пло¬
тину и оступился в воду.
Думает:
— Если бы не это, то поработал бы еще!..
Но встает по-прежнему раньше всех и неизменно об¬
ходит свои владения, зорким домовитым взглядом осма¬
тривая хозяйство. Пощупает у мельницы замок, подберет
разбросанное лошадьми сено, иногда попутно потрогает
садовый тын—крепок ли. Аза тыном черемуха и яблони,
а среди них, в двадцати липовых колодах, крытых бере¬
стом, гудят пчелы. Как не зайти туда?
Сын Родион прогремел ключами. Заворчал по-старче¬
ски нудно и дрябло каменный жернов, затрещала обичка.
— Ну, ну! Летите, летите! Скоро и у вас страда начнет¬
ся: — Лука поднял голову и с умилением провожает взгля¬
дом пчел. Они летят за реку, в луга, еще не осохшие после
весеннего разлива, — с прозрачными оконцами в небо,
в другое небо, подземное.
За лугами озимые поля. Обласкивает их взглядом. Тут,
как раз, и его полосы, — с давних-давних лет. Солнце, уже
начавшее свой дозор, лениво ныряет в облачках, и по зе¬
лени полей ползут широкие тени. И так же, как эти тени,
перед Лукой медленно плывет старое.
Когда это?.. Еще жива была жена его. Еще неженатым
ходил Родион. Да, в ту пору он и переехал на мельницу.
Все было так же, как и сейчас, и поля, и деревня рядом —
Евсеиха, и вон та дуплистая береза с грачиным гнездом...
Все так же... В этом есть приятное и радостное.
Только тогда у мельницы стояли ряды возов, и день
и ночь громыхали оба постава... Теперь нет... Теперь при¬
езжают редко и то с пудиком, с двумя...
Заскрипела на шесте, над скворешней, вертушка, сде¬
ланная внуком, еще мальчиком.
— Скоро вернется... Большой теперь... Мужик уж!..
Павел Низовой
На мельнице Лука пробует муку, растирая ее старче¬
скими, пухлыми, отошедшими без работы пальцами.
— Смотри — не больно ли крупно!.. Чья это? — Федо¬
сьина?..
Он выше Родиона и матёрее; смахивает на огромный,
еще крепкий с виду пень, но внутри которого труха и пле¬
сень.
С крыльца вприпрыжку сбежала, поплескивая косич¬
кой, голоногая девочка.
— Тятинька! Дедушка! Чай пить идите! Завтрик по¬
спел!..
Сели оба, точно приросли к скамейке и широкой лав¬
ке. Похожи друг на друга, даже бородами: у обоих раски¬
дистые и белые. Хотя у сына только от мучной пыли.
У него и синяя домотканая рубаха и оголенные по локоть
руки — припудрены мукой.
На столе шипит картофельница; на блюде — нарезан¬
ный большими скроями хлеб.
— Когда ждете Семена-то? — спрашивает Федосья. Она
молодая еще, но придавленная, выжатая, с опепеленным
лицом.
— Писал, что к Николе будет, — ответила хозяйка.
Едят и пьют неторопливо, с деловитой серьезностью.
Большой, начищенный самовар стал кланяться.
— У Прокофья лошадь-то еще цела? — Лука, стряхнув
с бороды крошки, поднял брови на бабу.
— Цела еще. На веревках висит. И у Петрухи висит,
и у Васютиных.
Федосья нагнула голову, высморкалась в подол и тос¬
кливо заныла:
— Тяжело, дедушка! Ох, как тяжело! Корова другую не¬
делю не может растелиться! Пластом лежит, мычит, слов¬
но человек жалобигся! Вся душа изныла, на нее глядючи!
— С гнилых-то листьев силы не наешь. У нас тоже едва
ходят, — сказала хозяйка.
— Подождите, все передохнем при новых-то поряд¬
ках!.. Голые, голодные ходим! Скотину морим! Зорим хо¬
зяйство! А кто виноват?.. Донельзя вплоть довели Россию-
то!..
— Напрасно, тятинька. Оно само придет к своей точ¬
ке, — успокаивает устало Родион и сует руку в голенище
за кисетом. — Само придет к своему концу.
Смена
Положив кисет на место, он неторопливо встает. Руки
почти до колен, узловаты и сильны; правое плечо выше
и при ходьбе дергается.
— Федосья, идем. Высыпать надо. Что толку от слез-то:
ни продать, ни променять? Сухота одна!
Поднялся и Лука, протягивает руку за можжевеловою
клюшкой.
Через лесок в село идет чуть не целый час, пылит но¬
гами. По сторонам пни да кочки, все знакомые, старые,
как и он.
— Эх, долго ли осталось походить по этой дороге?..
Вон уж и лес начали рубить... Помешал... Завод строить...
А тут и своим-то земли не хватает... Плохо...
У Совета — несколько мужиков и подростков; с пяток
порожних подвод ждут седоков. Это крестьянские, по на¬
ряду. Ездят на них в оба конца: милиционеры, комиссары,
инструктора и разные особоуполномоченные.
Подъехал молодой в кожаной куртке и кожаных шта¬
нах; сердится:
— То лошадей нет, то извозчиков. Это безобразие!.. Ве¬
зите кто-нибудь другой!
— Нет. У нас очередь. Сичас придет. Чай пьет.
Подошел Лука, снял картуз, вытирает рукавом полиро¬
ванную лысину.
— А скажи, товарищ, долго мы будем свободу-то раз¬
возить?
Человек в кожаном повернулся и смотрит непонимаю¬
ще. Лука хлопает себя по шее:
— Вот она где у нас сидит! Рабочая пора, а тут лошади,
люди!.. Да, вот где!..
Постояв немного, не дослушав приехавшего, он по¬
вертывается и медленно идет от Совета. Крепко упирает
в землю палку и подтягивает отстающий широкий зад.
II.
Лука сидит у тына, на скамейке и смотрит через реку
на извивающуюся вдоль поля дорогу. Гаснет день. В теле
усталость.
Там, где-то вон за тем леском, покинуло его пережи¬
тое. Он шел, а оно постепенно, день за днем, год за годом
отставало. И дорога-то чуть не пядью можно смерять —
Павел Низовой
вся в одном уезде, а на ней затерялись бесследно: дет¬
ство, юность, зрелая пора.
Отставали поодиночке ближайшие родственники,
споткнулась жена — неожиданно: накануне была бодрая,
крепкая, и вдруг — нет.
Легли, будто отдохнутъ, но так и не встали, один за дру¬
гим семь сыновей и четыре дочери.
Но их не так жалко, как жалко другое, почти вчераш¬
нее, которое распылилось вот тут, где-то поблизости.
Жалко то безымянное, что тесно окружало всю его долгую
жизнь. Тут было и горе, и страдание, и неосуществленные
мечтания, — но все это близко, привычно, срослось с ним.
А теперь? Как назвать, что творится теперь?..
Лука щетинит седые брови и сжимает на клюке дря¬
блые пожелтевшие пальцы.
— Что теперь? Неужели всему, веками установленно¬
му, крепко укоренившемуся, конец? Или только так, вре¬
менное — волна?..
Выплывают отрывки из того, с чем никак нельзя при¬
мириться:
В старой церкви Николы Завражье устроили клуб
и читальню; в Ивашине и Горках трое женились без вен¬
ца; записались в Совете и готово, будто по закону; комис¬
сар из города сказывал, что скоро всех переведут на об¬
щий котел; отбирают хлеб, масло, яйца, самих куриц...
— Кончится ли когда это?..
С горы спускается Родион; рядом поматывает головой
лошадь, усталая с мокрыми пахами и шеей.
Остановился, повернул лицо к тыну.
— Крепка больно, не продерешь! Дожжичка бы теперь.
— Много осталось-то? — Лука смотрит не на сына, а по¬
верх его головы, через реку, где на порыжевшем прошло¬
годнем жнитве чернеют продолговатые заплаты поднято¬
го чернозема.
— Да половину спахали. Крепка, говорю, а то больше
бы надо!
Он выпряг лошадь, привязал к столбу и пучком травы
стирает с блестящего лемеха землю. Мельница молчит.
В верхнем омуте, посредине, бледнеет полоса заката...
Вечером сидели с Семеном за чаем.
— Ишь ты, каким молодцом стал! Унтером смотришь!
Это хорошо.
Смена
Лука любовно оглядывал внука. «Хорошо! В род, зна¬
чит!.. Что ж, нам с Родионом на смену. Подневали мы, бу¬
дет. К отдыху время подошло...»
Аксинья потчевала сына:
— Да ты пей, Семушка! Поспеешь еще наговориться —
дней впереди много. Намажь на хлеб медку-то, там, поди,
не пробовал его?..
— А ты почем знаешь? Может, и пробовал? Теперь
красноармейцам житье сладкое. Ублажают их, не то, что
нас, крестьян, — сказал серьезно Родион и посмотрел сна¬
чала на сына, потом на отца.
Вошел старик из Власьихи, Кузьма. Снял картуз, помо¬
лился.
— Добро живете! Никак Семашка приехал? — сел на
порог, стал набивать трубку. — Давненько, давненько не
видал его! Большой какой вырос!
— Почитай, два года не был, — пожаловалась мать.
— Да, скоро два... два... — Кузьма процедил сквозь усы
дым. — Что ж воевал все? Трудная штука, эта война. И на¬
доела она всем. Вот как надоела!
Лука повернул к внуку морщинистое, волосатое лицо
и неожиданно спросил:
— Может, ты большевик?.. Богу не молишься? У мужи¬
ков последнее отымаешь?
Семен помолчал, подумал и неторопливо, спокойно от¬
ветил:
— Большевики идут за народ : чтобы не было ни бога¬
тых, ни бедных; чтобы всем жилось хорошо.
Лука поднялся, снова сел, двинул от себя чашку.
— Значит, ты с ими?.. Н-ну! Говори — так я понимаю?
В избе стало тихо. Присмирела Грунька, игравшая с ко¬
тенком, остановилась гремевшая с посудой Аксинья.
— Крестьянству житья не стало: разуты, раздеты! С го¬
лоду мрем! Земля, слышь, вам принадлежит, — а у Парани
Авдеевой семенную отобрали. Свобода, слышь, веры, —
а в храме капище устроили... Чья в тебе кровь-то? Аль не
мужицкая?.. Семка, слышишь!..
— Тятинька, не горячись... Ничего... Все к одной точке
придет.
Ночью Луке сделалось плохо: ослаб, стали чужими
руки и ноги, в голове помутнело. Лежал он без сна в то¬
скливом одиночестве на широкой деревянной кровати.
Павел Низовой
Хотелось услышать хоть чей-нибудь голос, но раздавался
только храп, да отдаленный шум воды. Из угла, освещен¬
ный лампадкой, укоризненно-строго глядел пожелтев¬
ший лик седого Николы.
III.
В лугах шуршат косы, кузнечиками стрекочут бруски
по притупившимся лезвеям; слышен переклик голосов.
Родион с сыном идут в ряд. Оба в одних рубашках,
беспоясые, без фуражек, широко, мерно размахивают ру¬
ками. Когда Семен впереди немного задерживается, отец,
наступая, полусерьезно угрожает:
— Ну-ну! Пятки обрежу!
Лица красные, в поту. Трава с мягким хрустом, словно
вздохом, кланяется в ноги, и лежит, неподвижная, ров¬
ными рядами, отдает свое последнее ароматное дыханье.
В стороне — Аксинья с дочерью ворошат и сгребают се¬
но, —маячат на зеленом белыми платочками и красными
юбками.
А Лука дома, один. Он все так же ходит медленно: возле
избы, у плотины, по саду. Или сидит, часами, на скамей¬
ке у тына и смотрит через реку на волнующуюся спелую
рожь. С виду он по-прежнему крепок, но памяти уже нет:
отшибло в ту ночь. Равнодушен теперь к пчелам, к ста¬
рому Полкану с отбитою лапой, то и дело поднимающе¬
му на него старчески слезящиеся, преданные глаза. Даже
домашних не всегда узнает. Забывает есть. Часто, возвра¬
тившись с покоса, они находят оставленный для него обед
нетронутым.
— Тятинька, что ж ты не ел-то? — спросит невестка. —
Это для тебя оставлено. Я ведь тебе сказала: на столе, мол,
тряпкой накрыто.
Лука неосмысленно улыбается и начинает есть, торо¬
пливо двигая скулами...
За рекой, в поле, запестрели, задвигались согнутые
спины. Все уменьшается озолоченный простор. Выраста¬
ют новые и новые скирды, и нет им числа.
Оживились малопроезжие дороги: скрипом, топотом,
человеческими голосами. По ночам дымят овины, и на
заре слышится дробный стук мотовил. Снова заработала
мельница.
Смена
Но Лука уже лежал в избе на своей широкой крова¬
ти, — у него отнялись правая рука и левая нога.
— Тятинька! Плохо тебе! Ломит, поди, в суставах-то? —
спрашивала Аксинья, присаживаясь на постель.
Лука упирал взгляд на бумажную заплату на оконном
стекле, прислушивался.
— Работает мельница-то? Плотину-то надо бы просмо¬
треть, а то проест... Да, ногу? Нет, не больно. Это чужая
нога. Мою — Семашка взял в город — починитъ... Что-то
долго не едет...
Краснела под окнами рябина, сверху часто слышал¬
ся жалобный журавлиный крик, и по сини неба плыли
острым живым клином серые четки.
В большой половине избы круглые сутки был народ:
спали, пили чай, просто сидели, вели беседы, в ожидании
своей очереди.
Луку пришлось положить в другое место: он стал хо¬
дить под себя и от него пахло.
Возвращаясь из села с собраний, Семен шел мимо
печки на цыпочках и, бросая взгляд в угол, часто думал:
«Умирает старик. Не встанет уже...»
И не было жалко. Еще недавно их что-то невидимо свя¬
зывало, переливалось единое, кровное. А теперь в углу,
за печкой, умирал кто-то чужой, ненужный. Даже и не
«кто-то», а умирало «что-то», питавшее и облекавшее его,
Семена; теперь оно сползало, как чешуя, лежало у его ног,
как только что сброшенная одежда, в грязи, скверно пах¬
нущая. Хотелось скорее перешагнуть через нее и не обо¬
рачиваться.
Днем Семен иногда останавливался.
— Дедушка!
За печкой пропахшее тряпье ворочалось, из сивого мха
начинали глядеть выцветшие лишенные мысли глаза.
— Дедушка! Как ты себя чувствуешь? Болит что-ни-
будь?
— Нет. — Он молчал некоторое время, моргал веками
и тяжело ворочался. — Тело, вот, шибко зуди... А ты кто
будешь-то?
Только однажды он узнал внука.
— Этто!.. этто!.. — он впился в его лицо немигающим
взглядом. Казалось, притягивал к себе. Широкие ноздри
раздулись, на лбу появились синие жилы и вместо дыха-
Павел Низовой
ния вылетал сдавленный хрип. Потом он весь изогнулся,
сделал движение губами, точно для какого-то страшного
слова. Но из открытого рта выбросился только шипящий
звук. Лицо сразу померкло, тело безвольно опустилось
и взгляд снова стал равнодушным и вялым...
Мельница работала в оба постава. Целые дни слышал¬
ся шум голосов, смех; мимо окон двигались возы, сновали
люди.
А в темном углу за печкой, окруженный зловонием,
Лука умирал. Умирал медленно, точно угасал костер, в ко¬
торый забыли подложить дров.
32
Сергей
Ингулов
Сергей Борисович Ингулов (настоя¬
щая фамилия Рейзер, 1893-1938) родился
в городе Николаеве. Сначала работал на¬
борщиком, потом журналистом. В 1918 го¬
ду вступил в ВКП(б). Во время Граждан¬
ской войны возглавлял подпольные ко¬
митеты большевиков в Николаеве, затем
в Одессе, тогда же начал публиковать
фельетоны и заметки. В 1921-1923 гг. за¬
ведовал отделом агитации и пропаганды
ЦК КП(б) Украины в Харькове. В 1923 году
переведен в Москву. Был членом редак¬
ции журналов «Красная новь» и «На по¬
сту», писал фельетоны и заметки, которые
печатались в газете «Правда». С 1925 —
первый редактор «Учительской газеты»,
с 1929 — ответственный редактор жур¬
нала «Новый мир». Автор агитацион¬
ных пособий и учебников, в том числе
«Политграмоты», которая расходилась
огромными тиражами. С 1935 года — на¬
чальник Главлита. В 1937 году арестован,
в 1938 году расстрелян «за участие в кон¬
трреволюционной террористической ор¬
ганизации»
На текущие
темы
і.
Церкви лишь слегка коснулось жаркое дыхание ре¬
волюции. Кое-где сильнее, кое-где едва заметно. Кое-где
оно проникло за стены храма и развеяло пыль коленко¬
ровых мощей, кое-где лишь скользнуло по золоту купола
церковного и слегка у краев его отлегло запекшимися
пятнами.
У революции нет путей заказанных. И то, мимо чего
прошла она сегодня, лишь слегка обдав своим теплом,
завтра окажется раздавленным ее сокрушительной сто¬
пой.
На текущие темы
— Мир хижинам, война дворцам! — И великий князь
Николай Николаевич клянчит о приюте у сербского коро¬
ля. И генерал Шиллинг, командующий войсками “ново¬
российского» фронта, страшилище рабочих и крестьян на
юге Украйны — конторщик пароходной конторы в Кон¬
стантинополе.
— Разверстка. — И гоголевский герой взялся за
«рушныцю». И зовут его не Тарас Бульба, а Нестор Махно.
У революции нет путей заказанных. Мимо церкви шла
она. И если для свержения дома Романовых достаточно
было одной империалистской войны, то для разрушения
омертвевшей, твердокаменной церковной «династии»
потребовалась еще трехлетняя жестокая война граждан¬
ская и потрясающий, чудовищный голод.
Бесполезно спорить, что происходит сейчас в церкви:
Февраль или Октябрь.
Но с какой оценкой ни подходить к движению внутри
духовенства, оно больше чем «дворцовый переворот».
Как ни обходила ее революция, церковь не могла оста¬
ваться вне ее влияния. В свете революции она не могла
скрыть своего уродливого, дегенеративного тела и своей
извращенной, вырожденческой души. Один за другим —
и пред глазами духовенства, и пред глазами верующих —
спадали пышные парики.
Еще не были ясны размеры голода, еще не стучались
мертвые руки голодных в двери церковных сокровищниц,
когда в Воронеже на суде губревтрибунала архиепископ
Тихон Воронежский и Задонский вынужден был заявить,
что чудесное обновление икон — вздор. Слушалось дело
о «массовом» обновлении икон. И сами священнослужи¬
тели изобличали своих сослуживцев в кражах из алтарей,
в вымогательствах, в фабрикации святынь, в кощунстве,
драках и обысках в церкви. И это тогда, когда церковь
вела форменную «кампанию» обновления икон. Это была
ответная кампания на начатую коммунистами антирели¬
гиозную агитацию. То в киргизском ауле, то в украинском
селе, то в хате куркуля, то у сруба колодца вдруг засверка¬
ет золоченым лицом новая чудотворная икона.
И внезапно — авторитетное заявление архиепископа:
«в з д о р». Это свидетельское показание достаточно ве¬
ское, чтобы считать его и показанием компетентного экс¬
перта. Авторитетность этого показания подчеркивается
Сергей Ингулов
еще показаниями самих подсудимых. Они говорили, что
на служение в церкви они смотрят, как на скучное, тяже¬
лое ремесло. «В сан нас загнала нужда», — жаловались
они. «Боязнь потерять приход заставляет идти на под¬
лость». Священник Кузьмин в своем последнем слове
заявил, что он «теряет веру в то, чему служил всю жизнь».
Это не случайно сорвавшаяся с уст фраза. Неслучайно
сошло с языка «владыки» — вздор. Архиепископ Тихон про¬
шел уже солидную «революционную» школу. Он пережил
вскрытие мощей в обоих монастырях своей епархии —
и Тихона Задонского, и св. Митрофания, и он раньше
других священнослужителей столкнулся лицом к лицу
с современной действительностью, и он раньше других
отцов духовных усвоил: когда пойман с поличным — не
отпирайся.
Этому научила его воронежская Губ. Ч.К. еще в начале
1919 г. после вскрытия мощей Митрофания. Архиепископ
Тихон, по-видимому, не забыл предательской 2-копееч-
ной марки «керенского» происхождения, оказавшейся
в сатиновом корпусе нетленного святого, безжалостно
опровергнувшей все уверения владыки, будто в послед¬
ний раз перекладывали мощи в гробнице лишь несколь¬
ко десятков лет назад.
Не по архиепископу судить надо. Его «правдивость» —
следствие выучки, полученной за время революции. «Мы
шли на подлость» — это сознание служителей церкви на
скамье подсудимых знаменует все покаянное движение
более честной части духовенства, оказавшегося на Голго¬
фе народных страданий не в силах продолжать преступ¬
ную игру своих святых командиров.
Внутреннее кипение в церковной банке началось дав¬
но. Оно было не видно. И если пар покаянного негодова¬
ния начал сейчас высоко подбрасывать кверху крышку,
то это только потому, что состояние покоя было, как это
сейчас уже ясно, только кажущимся.
* * *
На вопросе об изъятии ценностей раскололась цер¬
ковь. Но раскол мог произойти и из-за общей церковной
политики, и из-за мелочного вопроса об институте цер¬
ковных старост. Дело не в поводе. Старая церковь разла¬
галась сама в себе и противоречия между требованиями
На текущие темы
живой жизни, и путь всемерного служения политической
реакции, на который настойчиво толкал церковь штаб
святейшего патриарха, — способствовали ускорению это¬
го развала. — Падающего толкни.
За два месяца русская церковь вынуждена была пере¬
жить то, от чего она старательно, со злобой отгораживала
себя на протяжении четырех лет революции. И потому
стремительным, мутным потоком вырвался наружу весь
накопившийся в ее омертвевшем теле гной. И выступи¬
ли сразу все ее язвы. И каждому верующему, и каждому
запутавшемуся в суеверии темному крестьянину стало
сейчас ясно, что воронежский отец Кузьмин, пошедший
«на подлость» — вовсе не один, что Кузьмин — это не
собственное, а собирательное имя, что он — всюду —
и в Воронеже, и в Иркутске, и в Баку, что он — сама цер¬
ковь.
«Воры в рясах» — вот заголовок, который не сходит со
страниц наших газет.
В Витебске предстал перед судом трибунала священ¬
ник Капустинский, похитивший, в целях сокрытия, золо¬
тые и серебряные вещи из Крестовоздвиженской церкви.
Он приговорен к расстрелу.
В Иванове-Вознесенске, в Покровском соборе, священ¬
никами и церковным старостой похищены четыре ико¬
ны с серебряными ризами, жемчугами и бриллиантами...
Разумеется, тоже «для сокрытия от изъятия».
В Москве «ограблена» Иверская часовня. В Петербурге
похищены все ценности церкви Скорбящей Божией Ма¬
тери. В Ростове священником Гуричем и дьяконом Ка¬
пустиным украдены ценности, подлежавшие изъятию.
В Георгиевске, Тверской губ., из местного собора исчезли
все золотые и серебряные вещи. В одесском соборе, после
изъятия, в ризницах найдены утаенные духовенством
ценности, а в архиве собора —ящик серебра и весьма цен¬
ная чаша. Установлено, что в ночь, предшествовавшую
изъятию, во многих церквах были произведены кражи.
У настоятеля Ильинского монастыря при обыске найдено
золото греческой церкви, а в стене обнаружена замуро¬
ванная касса с драгоценностями.
В Александровске (Запорожьи) у церковного сторожа
Покровского собора найдено несколько икон в серебря¬
ных ризах, вынесенных по поручению настоятеля в сто¬
Сергей Ингулов
рожку. На квартире у одного батюшки здесь при обыске
обнаружены спрятанными большая серебряная чаша
и дароносица.
В Вятке игумен Трифоновского монастыря Черников
утащил много ценностей.
В Иркутске из кафедрального собора продано пани¬
кадило. Епископ Анатолий показал, что оно распродава¬
лось по частям. Весило оно, по одним указаниям, 9 пудов,
по словам Анатолия — 3 пуда. Из иконы Божьей Матери
в этом же соборе исчезло три алмаза, платиновая с брил¬
лиантами звезда Александра Невского, орден с брилли¬
антами, золотой камертон, крест на клобук, серебряный
лом, серый с бриллиантами, серебряный престол весом
184 фунта.
Это то, что называется в нашей печати «вести отовсю¬
ду». В самом деле, нет почти города, откуда не шли бы
такие телеграммы. Крадут везде, где плохо лежит. А ле¬
жит всюду плохо, потому что описей нет, потому что пер¬
вое распоряжение патриарха Тихона — замуровывать
в стены, прятать от «захватчиков» все ценности храмов,
отданные еще в 1918 г., показало, что красть церковное
имущество можно чрезвычайно легко и что техника во¬
ровства в современных условиях заметно упростилась.
Труднее искусство сбыта. Внутренний рынок не при¬
емлет церковной утвари; по крайней мере, открытая про¬
дажа не производится. Торговля церковным имуществом
из-под полы сопряжена с большим риском. Остается один
выход — сплавлять золото за границу. Так и делают. На
Самаро-Златоустовской ж. д. задержано два священника
и один член приходского совета с шестью пудами цер¬
ковного золота и серебра в мешках, направлявшиеся за
границу для реализации этого имущества на деньги. 5-го
апреля при обыске в двух эстонских дипломатических ва¬
гонах на Николаевском вокзале обнаружено у сотрудни¬
ков миссий 13 слитков серебра. Арестованные показали,
что серебро церковное переплавлялось в слитки, а затем
перепродавалось на спирт, сахарин и пр. Среди аресто¬
ванных участников много священников и член церков¬
ного совета.
Тащат из церкви все, что можно, тащат с таким же
усердием, с каким в начале революции таскали в церковь
золото банкиров и купцов, чтобы укрыть его от реквизи¬
На текущие темы
ций и конфискаций. Ведь, совсем еще недавно церковь
служила и антикварно-комиссионным магазином, и лом¬
бардом для богатств Рябушинских, и мелочной бакалей¬
ной лавчонкой. Церковь принимала все на комиссию.
И поэтому нет ничего неожиданного, что в Минске, на¬
пример, из одной часовни, вместе с 13 ф. 16 зол. серебра
были изъяты большая библиотека, каким-то образом по¬
павшая сюда, и сложенная, как в магазине, мебель, много
какао, шоколада, чаю, кофе и проч.
Конечно, отцы духовные старались прикрыть свои
подвиги легендами о новых «чудесах». Спасаясь от греш¬
ных большевиков, чудесным образом, исчезла икона в Оп-
тиной Пустыни, разумеется, вместе с драгоценной ризой.
А когда вмешалось ГПУ, икона быстро таким же чудесным
образом вернулась на место. В с. Дворцы, Калужской губ.,
при приближении большевиков серебряная чаша обрати¬
лась в медную. Когда перед кое-кем встал призрак Ревтри¬
бунала, серебряная чаша чудесным образом объявилась
в церковной печке. В Тихоновой пустыни вознесся на
небо самый большой серебряный ковчег. Это видели все
священники. И никто из отцов святых не заметил, как он
возвратился с неба и занял скромное место на дне церков¬
ного сундука, под грудою риз.
Так раскрадывалось достояние верующих и так, но
еще с большим цинизмом, с еще большей наглостью, об¬
крадывалась душа народа. С особенной яркостью показы¬
вают, как глумились священники над этой доверчивой,
опакощенной и оплеванной душой, примеры со снятыми
иконами в Оптиной Пустыни. Газеты сообщают:
«После снятия ризы с висевшей на царских вратах
иконы Благовещения, на доске, которую попы выдавали
за икону, вместо Богоматери, оказалась нарисованной
румяная дева, сидящая в кожаном, вольтеровском кресле
у резного стола стиля „рококо" и одетая в платье по фран¬
цузской моде ХѴПІ века, а вместо архангела Гавриила —
под ризой оказался какой-то миловидный барчук, напо¬
минающий скорее Ленского из „Евгения Онегина", чем
святого. Когда сняли ризу с иконы калужской Богоматери,
то на присутствовавших выглянуло самодовольное лицо
дородной помещицы времен крепостного права».
Во Владимирском соборе вышел еще больший конфуз.
Вместо скромного священного рисунка оказалась карій-
Сергей Ингулов
на, которая впору разве только для квартиры холостяка:
распахнувши одежды и обнаживши всю свою женскую
красоту, дева энергичным жестом давит свою грудь,
выжимая из нее молоко в рот мужчины. Смущенный
увиденным изображением, присутствовавший тут же
иеромонах Никон растерянно объяснил, что это не боже¬
ственное, а штатское письмо.
Может ли после этих «чудесных» обращений, которые
несомненно использует ловкий режиссер в качестве эски¬
зов для фарса с переодеваниями, явиться даже для веру¬
ющих неожиданностью сообщение «Трудового Дона», что
«граждане хутора Государева, Кагальницкой волости, Ро¬
стовского округа, продали соседнему хутору Коханову за
несколько сот пудов пшеницы и три деревянных амбара
свою церковь... за ненадобностью».
Удивление вызовут не продавцы-государевцы, ко¬
торые «с пением Интернационала везли из Кохановки
амбары и зерно для посева», а простофили-кохановцы,
которые «с церковными песнопениями тащили по льду
разобранную церковь», не понимая еще, что государевцы
сбыли им этот товар, исходя из принципа — «На тебе, не¬
боже, что мне не гоже».
Церковь, как предмет товарообмена. Церковь с торгов.
Церковь — порнографическая галерея «для некурящих»!..
Только слепой, только безнадежный негодяй, только
олух небесный может не видеть проступающую наружу
сквозь ветхие одежды лицемерной святости безобразную
наготу подлинной церкви, всю трагическую уродливость
этой «божественной комедии».
Сменовеховство в церкви. Оно пришло на почве об¬
щего гниения церкви, точно так же, как сменовеховство
политическое пришло на почве распада политической
реакции. И как страдания, подвижничество и героиче¬
ская борьба рабочего класса России привели к расколу
в лагере контрреволюционной эмиграции, так корчи го¬
лода, скрючившие изнеможденные, измученные народ¬
ные массы, усилили «обновленческие» течения среди
той наиболее отзывчивой части духовенства, которая не
потеряла способности мыслить и глаза которой не совсем
ушли под поповский клобук.
На текущие темы
Сначала было одно чувство гуманности, порыв состра¬
дания к умирающему и стонущему: «Мы не можем спо¬
койно молиться, когда жители Поволжья питаются тру¬
пами своих братьев» (обращение епископа Иннокентия
Бийского); «живые люди, христиане, не должны ли мы
обратить золото в хлеб, чтобы спасти голодных? К этому
подвигу любви обязывает нас настоящий голод» — гово¬
рит в своем обращении протоиерей Введенский.
И ни протоиерей и никто из тех, к кому шло это об¬
ращение, не полагали, что через 2 месяца Введенский
окажется Ключниковым от церкви. Как не предполагал
и святейший патриарх Тихон, что он может еще фигури¬
ровать в жизни в качестве гражданина Белавина и что
его обращение к верующим и иерархии может привести
к его свержению с патриаршего престола...
За два месяца «прогрессивная мысль» внутри духовен¬
ства проделала небывало крутую эволюцию. И тем резче
была она, чем отчетливее и ярче выявлялась в глазах ве¬
рующих и церковников черносотенно контрреволюцион¬
ная политика высшего духовенства.
— Бунт попов, — сказал один из приближенных патри¬
арха.
Но бунт — это неудавшаяся революция. А удавшийся
бунт — революция. И если пока все еще идет речь о свер¬
жении патриарха, но не патриаршества, то это ведь толь¬
ко первый этап борьбы, тот этап, который в 1917 г. про¬
делали Шульгин и Гучков, убедившие Николая Романова
подписать акт об отречении и тут же попытавшиеся подо¬
брать нового царя — сначала Михаила, а потом Николая
Николаевича.
Уже с первых дней борьбы «новой» и «старой» цер¬
кви выдвинута некоторыми сторонниками первой мысль
об «учредительном собрании», «полноправном хозяине»
и т. д. — о поместном соборе. И кто бы ни был этот выс¬
ший иерарх, к которому временно перейдет патриаршая
корона, как бы ни пыталась командующая верхушка со¬
хранить внешнее благополучие и «благолепие», церкви
не скрыть ни от себя, ни от верующих, что она вошла
в новую полосу развала, в «керенщину» церкви.
Первый период развала. Он начался с безобидных вы¬
ступлений низшего, а затем «среднего» духовенства за
сдачу церковных ценностей. Это были обычные призывы
Сергей Ингулов
пастырей к любви и самоотвержению, но они оказались
«крамольными», так как шли против директив высшего
духовного начальства.
«Несите эту жертву, — обращается в своем воззвании
к духовенству и верующим кунгурский съезд священни¬
ков, —и веруйте, что за спасение множества погибающих
Господь воздает сторицею, и усердием Вами спасенных
святые храмы не оскудеют».
«Тяжело расстаться с драгоценностями, — сказал на
духовном концерте в пользу голодающих епископ Сера¬
фим Муромский. — Как бы ни бедно и убого было в наших
жилищах, но приятно придти в храм, где взгляд мог бы
отдохнуть на благолепии. Но... если нужно, мы отдадим
и душу, и последнюю ризу».
Грозный манифест патриарха только подстегнул и на¬
пряг стремление наиболее чуткой части церковников —
прийти на помощь голодной Боже — и родил оппозицию
там, где ее не было. Один священник Пермской губ. Лео¬
нид Анисимов вынужден был выдержать длительную
борьбу со своим приходом, пошедшим за патриархом Ти¬
хоном. «Пустъ приходят и силой берут, а мы не Иуды, что¬
бы отдавать принадлежащее церкви», — заявляли при¬
хожане, и отцу Анисимову ничего другого не оставалось,
как жаловаться в газете на... волостную власть, которая
упорно не присылает комиссии по изъятию ценностей.
«И таким образом я оказываюсь лжецом перед верующи¬
ми, сказав им, что рано или поздно, а ценности из церкви
будут взяты».
Сельский священник живет «в миру» и он не может не
раствориться во внешней обстановке, в быте и интересах
своего села. И потому — пусть он не тот «советский ба¬
тюшка», который с амвона провозглашает «многие лета
просветителю коммунизма Владимиру Ильичу Ленину»
и губкому и губисполкому (как это было в Уманском уезде
Киевской губ.), но он не может мыслить не по-советски,
не по-комбедовски.
«С своей стороны добавляю, — пишет священн. Ани¬
симов, — что духовенство в большинстве случаев —
и, главным образом, низшее — не виновно в том, что ни¬
чего не может сделать для Советской власти. Его деятель¬
ность все время ограничивается «высшими» и приход¬
скими советами, в коих заседают по большей части люди
На текущие темы
сытые и «благодетели» бедноты, дравшие и дерущие с нее
последние лохмотья за кусок хлеба и суррогата».
«Крамола» растет стихийно. В устах епископов появи¬
лись слова необычные. Слова «Советская власть» произ¬
носятся без раздражения. Епископ Иннокентий Бийский
лояльно в своем воззвании говорит о «правительствен¬
ной Советской власти», которая одна не в силах накор¬
мить голодных. Росту этого «крамольного» движения
и уже не только на низах, айв средних и частично даже
высших слоях духовенства — способствует непримири¬
мая враждебная против Советской власти погромная
и воровская политика патриарха Тихона.
Сказав А остается только произнести и Б. Пароксизм
раскаяния заставляет служителей церкви пересматри¬
вать все пройденные за четыре с половиной года револю¬
ции пути и со всей болью отчаяния обрушиваться на тех,
кто вел их по ложной дороге, по пути насилия, угнетения
и околпачивания доверчивых, трудящихся масс.
Свящ. Медведев в «Трудовом Доне» погружается в вос¬
поминания о недавнем прошлом, о керенщине, когда
духовенство отдавало на поддержку помещичье-купе-
ческого Временного правительства «наперсные кресты,
содержимое кошельков и даже безделушки жен». «Не
так давно это было, а вспомнить сейчас обидно. Ведь мы
знали тогда, что жертвы наши пойдут на орудия брато¬
убийственной бойни, на то, чтобы гибли от них «единые
от малых сих». Ныне же, когда нас призывают жертвовать
для спасения погибающих братьев наших от голода, мы
молчим... Не забудьте того, что ведь мы, священники, не
должны иметь даже определенного пристанища. Сколько
погибло нас за то, что сразу же мы сумели заявить себя
сторонниками беднейших классов. Неужели же мы будем
слепо повиноваться указке князей церкви».
Шуйский и Московский процессы тихонцев ускоряют
ход событий. От пассивных причитаний остается пере¬
йти к активным выводам — действиям. В одно и то же
время в Ростове, в Москве, в Саратове, Петербурге, совер¬
шенно самостоятельно возникают организации прогрес¬
сивного духовенства. Они делают попытку наскоро свя¬
заться. Они не имеют организационных навыков, у них
нет опыта общественной жизни, но они все мучительно,
как чеховские герои, сознают:
Сергей Ингулов
— Что-то надо делать!
Путаясь в выборе путей, без стройной программы, без
конкретного плана действий, лидеры «прогрессивного
духовенства» тем не менее чувствуют, что амвон пере¬
стал быть той трибуной, с которой можно разговаривать
с массой верующих. И они ищут эту трибуну в советской
печати, выпускают собственный печатный орган, устраи¬
вают публичный диспут... на эстраде, с которой накануне
Шаляпин пел «Дубинушку».
Они не определили еще новых форм строительства
церкви, но они горячо чувствуют, что «так дальше про¬
должаться не может», что церковь не может, по выраже¬
нию протоиерея Введенского, оставаться «политическим
клубом, политической санаторией». Они еще не знают,
что они будут делать завтра, но они твердо знают сегодня,
что церковь разбил паралич, что во главе ее стоит поме¬
щик, жадный и мстительный.
«Мы считаем необходимым немедленный созыв по¬
местного собора для суда над виновниками церковной
разрухи, для решения вопроса об управлении церковью
и об установлении нормальных отношений между ней
и Советской властью. Руководимая высшими иерархами,
гражданская война церкви против государства должна
быть прекращена. Каждый верный и любящий сын церк¬
ви несомненно поддержит наше заявление, с коим мы об¬
ратились к государственной власти о предоставлении нам
возможности скорейшего созыва поместного собора для
устроения церкви и умиротворения народной жизни». (Из
обращения прогрессивного духовенства. «Правда» № 106).
Конечно, это не программа и даже не программа-
«минимум». Это программа сегодняшнего дня, которая
вытекает не из ясно выявленной, стройной декларации
действий, а из напора внутренних чувств гнева и раздра¬
жения против нынешних правителей церкви. «Церковь
была ведомством православного исповедания, — заявляет
в журнале «Живая Церковь» священник С. Калиновский. —
Она сделалась достоянием чиновников в рясах, клобуках
и даже сюртуках. По вине старого бюрократического ие¬
рархического строя взаимоотношения между православ¬
ной церковью, руководимой старыми ставленниками
бывших правящих классов, и советским государством
стали абсолютно невозможными... Довольно молчать!»
На текущие темы
Зато внутренние задачи церкви у идеологов обновлен¬
ческого движения выявлены с большей отчетливостью:
1) от мертвого ритуала — к живой церкви на подлинно
«евангельских началах», на началах любви к ближнему,
а не ненависти и вражды, 2) демократизация церкви.
Первую задачу епископ Антонин ставит как вытека¬
ющую из того, что «культ превратился в бальзамировку
мертвечины испепелившейся старины, боящейся свеже¬
го духа, в магические сеансы бессознательных знахарских
заклинаний» и что — по выражению протоиерея Введен¬
ского — «маразм разъедает церковь, паралич лишает ее
последних живых сил». Эту формулу протоиерей Шавель-
ский перевел на житейский язык, предлагая духовенству
ухаживать «за Невестой Христовой ради нее самой, а не
ради ее приданного».
Вторая задача выражена прот. Введенским так: «Пусть
наше пресвитерство перестанет быть замкнутой ском¬
прометированной кастой, не желающей никаких новых
сил, занимающейся постоянным и непрерывным интри¬
ганством. Пусть наши протоиереи увидят в меньшей цер¬
ковной братии — диаконах и псаломщиках — своих род¬
ных братьев и сотрудников».
Все же законченной программы у наших инсургентов
церкви нет. И несмотря на это — и вследствие этого —
они, повинуясь инстинкту, действуют решительно... ре¬
волюционно... Пока представители московского и петро¬
градского духовенства убеждали патриарха Тихона отка¬
заться от короны, в Ростове образовалось исполнительное
бюро по делам православной церкви, действующее про¬
тив местного епископа Арсения и из органа агитации за
новую церковь превращающегося в орган управления
церковью. «Церковный Ревком» — называют это испол¬
нительное бюро газеты.
Сумев принудитъ патриарха к самоотречению, прав¬
да, к «временному», правда, в пользу «одного из высших
иерархов», группа проявила все же достаточно революци¬
онной настойчивости, чтобы, хотя бы частично, осуще¬
ствить принцип приближения «новых людей» к управ¬
лению церковью. Создан Временный Высший Комитет по
управлению православной церковью, в которую вошла
вся группа, подписавшая обращение к «верующим сынам
православной церкви» («Правда» № 106).
Сергей Ингулов
Каковы дальнейшие пути? Поместный собор? Но как
он будет созван? Кто будет на нем решать судьбы церкви?
Будет ли он состоять из «меньшей церковной братии»,
из Анисимовых и Скворцовых, или из пресвитсрства —
«замкнутой, скомпрометированной касты» из Арсениев
Ростовских? Будет ли он «учредилкой» или съездом «цер¬
ковных ревкомов»?
Неясны пока дальнейшие пути неоцерковников. Труд¬
но пока также сказать, кем останутся и самые осново¬
положники этого движения, не сойдут ли они со своей
«революционной» дороги и не обратятся ли они на путь
мирного реформаторства.
Но одно несомненно — это должно было случиться.
Старая затхлая феодально-крепостническая церковь, за¬
дыхавшаяся от застоявшейся пыли средневековья, не
могла не развалиться от первого сотрясения, от первого
соприкосновения с живой жизнью, с революционной
действительностью.
Какова бы ни была новонарождающаяся церковь, как
наивна ни была бы ее новая вера и старые евангельские
начала, как беспомощны ни были бы ее попытки прибли¬
зить эту веру к современной революционной обстановке —
она все же пока прогрессивна в своем движении, она че¬
рез свою новую веру приближает массы к полному без¬
верию, к погребению и старой и новой церкви, к высво¬
бождению верующей части населения из-под обломков
языческих суеверий, из-под влияния религии вообще.
И в этом положительное, революционное значение
движения за «живую церковь».
Живой она не станет. А полуживой, как известно, ра¬
вен полумертвому. II.II.
В марте в ходе помощи Поволжью должен был наступить
перелом. Но он не наступил. Главным образом из-за слабости
и перегруженности нашего транспорта. Железные дороги
в течение февраля, марта и апреля были заняты перевоз¬
кой семян. Это не дало возможности доставить продоволь¬
ствие в голодные губернии в достаточном количестве.
В феврале число голодающих повысилось, помощь пала.
В январе в 16 голодных губерниях Поволжья было 13722623
чел, из них кормилось — государством, помголовскими
На текущие темы
и заграничными организациями — 3712391, т. е. 27%. В фев¬
рале число голодающих возросло до 14167937, из них кор¬
милось только 3524903, 25%.
В марте количество голодающих возросло до 150901000
человек. Число питающихся же повысилось непропорци¬
онально мало: к концу месяца оно составляло 4 милли¬
она. Подъем есть, но в этот месяц он еще не знаменует
собой перелома. В ходе помголовских поступлений даже
произошло новое падение: в январе поступило продукто¬
вых пожертвований 340892 пуда, в феврале 718903 пуда,
в марте 884613 пудов. Все же улучшение наметилось.
В апреле оно начинает развиваться. В мае, по прибли¬
зительным данным, уже кормится до 75% всего числа го¬
лодающих, несмотря на то, что число голодающих превы¬
сило уже 16 миллионов.
Кризис позади. Не все, правда, голодное население
будет обеспечено. Но положение уже не так грозно, как
в феврале, когда свыше 10 миллионов населения было
обречено на смерть, когда всего можно было прокормить
одну четверть общего количества голодных.
Одновременно с увеличением количества пайков про¬
исходит и усиление самого пайка. Вместо прежних 3/8 ф.
паек достигает фунта и больше. Скверно только, что это
увеличение запоздало к моменту посева. Ибо для посева
нужны не только семена, но и работники и рабочий скот.
Разумеется, эти улучшения не сразу могут сказаться на
хозяйстве, на населении, на быте голодных губерний.
Город в общем сохранился. Он живет своей обычной
жизнью, если не считать только лихорадочного оживле¬
ния на вокзалах и вокруг них. Люди едут. Они бегут из де¬
ревень. В погоне за жизнью.
Конечно, голод наложил свою суровую печать и на
лицо города. Бродят и по его улице толпы голодных, уве¬
личилось число просящих, падают от истощения на ас¬
фальт тротуара. Там, где сильно мертвящее дыхание голо¬
да, — туда оно относит потрясающие куски распыленного
мрачного быта раздавленной деревни. В Казани на база¬
ре продают трюфели из человеческого мяса. И там, где
голод только засыпал вокзалы горою человеческих тел,
а на улицы выбросил сотни бесприютных детей, нищих и
проституток, — там потухли горевшие голодным блеском
окна кафе и паштетных.
Сергей Ингулов
«Губернский Исполнительный Комитет, выполняя ре¬
шение городского Совета рабочих и красноармейских де¬
путатов, постановляет:
1. Воспретитъ на территории Саратовской губернии
производство и торговлю кондитерскими изделиями,
кроме белого хлеба, булок и конфект.
2. Воспретить продажу и потребление всякого рода вин,
кроме отпускаемых с медскладов по рецептам врачей».
(Из обязат. постановл. Саратовск. губисполк. от 4 мар¬
та 1922 г.)
Одной из причин городского голода является — безде¬
нежье. Город страдает все время от отсутствия денег. Осо¬
бенно это заметно на Юге Украины. В Николаеве, Одессе,
Херсоне, Екатеринославе, в Запорожьи — всего вдоволь.
Но рабочие и служащие, тем не менее, испытывают боль¬
шую нужду из-за чрезвычайно нерегулярной выплаты
заработной платы. На этой почве закрываются школы,
разбегаются работники учреждений, приостанавливает¬
ся деятельность предприятий. Косит тиф. От голода и бо¬
лезней умирают ежедневно сотни людей.
Царицын больше других городов подвергся разруши¬
тельному влиянию голода. Местная «Борьба» отмечает
одно явление, которое характеризует общее состояние
города в голодном кольце: «За последние две недели на
окраинах города наблюдается исчезновение целых квар¬
талов. Обезумевшие от голода граждане продают на слом
и сами ломают свои дома, чтобы на вырученные деньги
просуществовать липших 2-3 недели. Продав за бесценок
дома, голодающие ютятся у родственников, зачастую в хо¬
лодных мазанках, и с утра до вечера осаждают канцеля¬
рии райкомпомголов, требуя пищи».
В положении осажденных находятся в городах голод¬
ных районов не только канцелярии райкомпомголов, но
и все без исключения канцелярии советских учреждений
вообще. Губсобесы живут такой же нервной жизнью, как
и Губоно, а Губоно, как и Губэваки. Тысячи сморщенных
человеческих рук стучат в двери больниц, столовых, дет¬
ских домов, заводов, ища хлеба, работы. Конечно, не все
могут получить удовлетворение. На этой почве растут
кражи, грабежи, преступность.
В казанских «Известиях» напечатано такое письмо
в редакцию: «В настоящее время в городе идет поголов¬
На текущие темы
ная кража скота по ночам. Шаек воров не удерживают от
краж никакие запоры, и если не предпринять против это¬
го зла никаких мер, то можно быть вполне уверенным,
что в непродолжительном времени в Казани скота не бу¬
дет ни у кого, разве только у тех, которые будут охранять
свой скот в квартирах. Ввиду этого, по примеру крестьян
некоторых селений, жители данного района должны свой
скот сгонять на один какой-либо двор и с оружием в руках
охранять его. В единении сила! Н. М о р о з о в».
Так и кажется, что вот-вот кто-нибудь предложит на¬
чать рытье вокруг домов глубоких рвов, — таких самых,
какими обводили свои поселения в патриархально¬
родовой период. В г. Ела буте, как указывает та же газета, —
несмотря на введение военного положения, кражи скота
и вещей не прекращаются даже днем.
При всем этом город все же сохранился. Он живет вос¬
паленной, нездоровой жизнью. Но в то же время он про¬
являет пламенную энергию, исключительную бодрость
духа и небывалую, непостижимую в обстановке смерти
и разрушения творческую кипучесть в борьбе за хлеб,
в борьбе за жизнь.
* * *
Хуже с деревней. Она молча вымирает. Заколоченные
дома. Мертвые дома. Дома мертвых.
Те, в ком силен был инстинкт жизни, заколотили свои
избы и отправились искать пищи, — кто в соседнюю во¬
лость, кто в соседний уезд. Жажда жизни родит иллюзии:
бродят слухи — в Корсунском уезде — что хлеб уродил
в Симбирском уезде, в Симбирском — что уродил в Кор¬
сунском. Ходят люди с котомками, и те, что сидят в своих
домишках, доедая последние запасы березовых сережек
и лебеды, прячутся от них. «Часто больные, иззябшие за
день унизительного торчания под окнами крестьянских
изб, к вечеру они не имеют пристанища для ночлега, —
рассказывает симбирский «Экон. Путь». — Боясь заразы,
боясь грабежей, жители не пускают их к себе в дом. Сель¬
советы приходят на помощь, — отводят им ночлег в по¬
рядке общей повинности, по очереди в каждом доме».
Голодный голодного не разумеет... Но ведь это по той
причине, что там всякое человеческое чувство притупи¬
лось. «Страшные стороны человеческой души через эту
Сергей Ингулов
голодовку выглядывают наружу, — пишет Влас Подгор¬
ный в казанских «Известиях». — Часть помголовских пай¬
ков (25%) уделяется на взрослых и в большинстве случаев
кандидатами на эти пайки является все дряхлое и кален¬
ное, а молодое трудоспособное население и еще больше
половины детей корчится и вымирает от голода. И вот по
этому поводу самые степенные мужики говорят:
— А старых-то чертей для чего тянут?.. Отжили уже,
пора и честь знать... Так напрасно доброе (хлеб) тратят...
Так рассуждают те, в ком очерствело чувство человеч¬
ности, но в ком сильно чувство жизни, еще сохранившей¬
ся в этой жестокой чудовищно-тяжелой обстановке вы¬
мирания...
Смерть трудоспособного — это смерть работника,
смерть сельского хозяина, — с его смертью обнажается
участок невозделанной земли, открывается новая пер¬
спектива тяжелого голода. Но вся беда именно в том, что
эта трезвость, отшелушившая все гуманные наслоения,
граничит с трезвостью безумия, с сумасшествием. В с. Го-
стевке, Вольского уезда, на собрание сельсовета явилась
женщина и внесла деловое предложение — разрешить
ей съесть своего умершего мужа. Саратовская газета «Со¬
ветская Деревня», разбирая некоторые факты людоедства
и трупоедства, приходит к выводу, что эти явления есть не
что иное, как грозная эпидемия, массовый психоз, страш¬
ная душевная болезнь, сумасшествие, которое захватыва¬
ет целые группы населения. К числу этих явлений надо
отнести и участившиеся случаи самоубийства на почве
голода. Так, в Дергачевском уезде за один февраль месяц
зарегистрировано 10 таких самоубийств.
Перелом наступил в апреле. Не сразу почувствует его
население, ибо в марте обреченных все же оставалось
свыше 10 миллионов.
А число голодающих в некоторых уездах — почти все
население уездов. В Саратовской губ. в Новоузенском
уезде голодает 99% населения, в Покровском 97%. В Бу¬
инском кантоне Татреспублики всего жителей 170360, из
них голодает 164228, т. е. 95%, остальные 6132 человека
доедают суррогаты, скот, падаль. В Свияжском кантоне —
155000 населения, голодает из них также 95%. В Арском
кантоне 57% голодающего населения, но зато огромный
процент смертности от болезней. Из общего числа де-
На текущие темы
тей в кантоне 75% сирот — 30154. Мрут от человеческих
и скотских болезней. Наряду с тифом на людях появились
и сап, и сибирская язва, перешедшие на них от поеден¬
ной падали. В Спасском кантоне, как сообщают казанские
«Известия», из 231 000 жителей после усиленной смерт¬
ности и эвакуации осталось лишь 150000 чел. Убыль 35%.
Однако, — добавляет газета, — смертность и истощение
настолько развиваются, к новому урожаю останется,
по-видимому, не более 25-30% населения. В Тетюшском
кантоне за 1921 г. от голода и эпидемий погибло 14520 чел.,
а за один январь 713 чел. В Бузулукском уезде за 10 дней
февраля умерло 1740 чел.
На почве невероятной смертности в голодных райо¬
нах возник новый своеобразный кризис: невозможность
убирать трупы. Вопрос об уборке трупов довольно часто
фигурирует в порядке дня работ Губэкосо и составляет
большую трудность для волисполкомов. Из Новоузенска
саратовским «Известиям» сообщают, что уездной комис¬
сией общественных работ отпущено 150 п. хлеба на про¬
изводство работ по уборке трупов. Но в некоторых уездах
Саратовской губ. волисполкомы вынуждены прибегать к
помощи обязательной повинности. Из Калмыцкой Балки
сообщают царицынской «Борьбе» — умерших невозмож¬
но хоронить. Рыть могилу некому: все больные, опухшие.
Так гаснет жизнь в деревне, вспухшая, примирившая¬
ся, с мертвеющими тканями.
* * *
И наряду с этой безмолвно разлагающейся, ослепшей,
стынущей деревней — другая, жадно, цепкими руками
хватающаяся за жизнь. Она настойчиво ищет выхода,
увертливо вырывается из объятий смерти, одну за дру¬
гой рвет мертвые цепи голода. Она шлет ходоков в губер¬
нию, в область, в Москву. Она ищет и находит помощь на
месте. Она организует комитеты взаимопомощи, строит
собственными силами столовые, питательные пункты,
бараки для беженцев. Она ведет борьбу с хищениями го¬
лодных грузов. Она организует контроль в столовых, что¬
бы не раскрадывались продукты на кухне.
Представителей этой, не потерявшей способности
двигаться и действовать деревни вы увидите всюду:
и в укомпомголе — выторговывающие часть хлеба на
Сергей Ингулов
еду: — голодный человек сеять не будет... И в комнате де¬
журного по станции — грозящими кому-то «чекой» за за¬
держку в перевозке грузов; — ив конторе местного упол¬
номоченного АРА — убеждающим его в необходимости
более рационального использования продуктов и откры¬
тия столовой в соседней волости.
Это она выдвинула идею обращения церковного сере¬
бра в хлеб. Это она взвалила на себя задачу спасти урожай
будущего года, строго учитывая каждый пуд, каждую ло¬
шадь, каждое зерно, каждый вершок посевной площади.
Борьба с голодом, борьба за жизнь — борьба за новый
урожай. А борьба за урожай свелась к борьбе за сохране¬
ние рабочей скотины, к борьбе за лошадь. В ней, в лошади
все дело.
С семенами сейчас уже относительно благополучно.
Всего Наркомпрод должен был отправить в разные губер¬
нии 19900800 пудов. Подвезено было уже в конце марта
к железнодорожным станциям для отправки на места
23227122 пуда. Из них погружено 20248611 пуд., т. е. 101,7%
наряда. Это помимо 7-ми миллионов заграничного зерна.
Вышла задержка из-за транспорта. И недаром все взоры
активной части голодной деревни перед посевом обраще¬
ны были к железнодорожникам, которых крестьяне при¬
зывали бороться одинаково решительно как с разгиль¬
дяйством и халатностью, так и с расхищением грузов для
голодающих губерний.
«Мы должны всем нашим братьям, всей республике
и по эту и по ту сторону Поволжья показать, как мы рас¬
правляемся с хищниками, — пишут саратовские «Изве¬
стия». — Дело помощи должно бытъ основано на доверии
всего пролетариата и всего крестьянства».
С некоторым опозданием, но все же семена доставле¬
ны полностью. Тем не менее дело не в семенах, по край¬
ней мере не столько в семенах: нет тяговой силы, нет
лошадей. По приблизительному подсчету только по срав¬
нению с предыдущим 1921 годом недостаток лошадей
в голодных губерниях составляет около 4 миллионов
штук. Каков дефицит рабочего скота по отдельным губер¬
ниям, лучше всего можно видеть по данным Самарского
губземотдела: в 1911 году было 862600 шт. крупного рабо¬
чего скота при 2820000 десятин, что составляло прибли¬
зительно 3,25 дес. голов; в 1921 же было 427124 нгг. скота
На текущие темы
при 1370000 дес. земли, что дает 3,2 десятины на лошадь.
В 1922 году по предварительным данным к началу весны
рабочего скота у нас может быть приблизительно 1S0000
голов при 750-1250 тысяч десятин. «Таким образом, — за¬
ключает Гр. Соколов в самарской «Книге о голоде», — по
отношению рабочего скота мы будем отброшены назад
лет на 50 самое меньшее».
Если раньше на 1 лошадь приходилось от 2 до 4 де¬
сятин, то теперь на ее долю приходится до 10 десятин.
Разумеется, обработать всю площадь наличным числом
рабочего скота невозможно, особенно если принять во
внимание истощенность крестьянской лошади от страш¬
ной голодовки. Такая же приблизительно картина, по
данным подворной переписи скота в 1922 году, в Симбир¬
ской губернии. Здесь количество рабочих лошадей сокра¬
тилось от 40 до 60%. Однако ввиду сокращения посевной
площади количество десятин, падающих на одну лошадь,
не составит большой разницы по сравнению с 1921 годом
и будет равна приблизительно 2 Чг-4 десятинам и только
в Сенгелеевском уезде оно составит 9 десятин на лошадь.
Более тяжелое положение с рабочим скотом в Татре-
спублике, где число десятин на одну лошадь почти нигде
не спускается ниже 8-ми. Во всех кантонах сокращение
числа рабочего скота достигло 57-70%. Процент сокраще¬
ния будет еще увеличиваться. Кошки, собаки, падаль съе¬
дены. Поэтому население татарских деревень продолжает
резать скот. «Известия ТатВЦИК’а» отмечают, что вошла
в обычай очередная резка скота: «Несколько семейств
уговаривается об очередной резке скота и разделяет его
между пайщиками».
В исключительно тяжелых условиях находится Тетюш-
ский кантон. В 1921 году коров было здесь 21000, теперь
осталось 4700; лошадей было 18000, осталось 5096. Мел¬
кого скота было 86000, осталось всего 6000. По сведениям
тех же казанских «Известий», на каждую лошадь падает
30-40 десятин. Целые волости остались вовсе без скота, —
в них нет ни одной коровы, ни одной лошади. То же —
в ряде сел Царицынской губернии.
Лошадь... В крестьянском хозяйстве она была всегда
ценнее работника. А сейчас при нынешней дешевизне че¬
ловеческой жизни лошадь в тысячу раз вздорожала — и
как рабочая скотина, и как продукт питания. «Лошадь —
Сергей Ингулов
последняя позиция в деревне в борьбе со смертью, — пи¬
шут казанские «Известия». — Уцелеет лошадь — не все
еще погибло».
И та часть деревни, которая не потеряла способности
жить, научилась в беде не только очередной резке скота,
но и совместному коллективному уходу за лошадью. Беда
сблизила крестьян и утвердила их в мысли, что другого
выхода, как только коллективная обработка земли, в ны¬
нешнем положении нет. Десяток лошадей на 100 дворов —
что поделаешь, как не дать соседу скотины, чтобы и его
землю вспахать?!
Уж не раз в беде крестьянство — даже то, которое не
раз восставало против «коммунии» — вынуждено было
сорганизовываться в коммуны.
Так было в 1919 г. в Донской области. Восставали про¬
тив Советской власти зажиточные казаки в станицах: Ве-
шенской, Мигулинской и Казанской. Туда стекались все
недовольные «коммунией» кулацко-красновские баши¬
бузуки. И рядом в соседних станицах оставались стари¬
ки и женщины, тихо, про себя ворчавшие на Советскую
власть, за то, что она пришла «не с большевиками, а с.-
коммунистами», но не шедшие в мятежные станицы. Го¬
рячая была пора — как раз пахать, сеять. А работников
мало. И почти все станицы рядом с восставшими при¬
ступили к обработке земли «обчеством», используя бро¬
шенный хозяевами инвентарь и рабочий скот. И пришли
к заключению:
— Миром — спорее дело!
Но, разумеется, оставались убежденными противника¬
ми «коммуны».
Так было в 1921 году и в Тамбовской губ. во время анто¬
новского мятежа.
На миру и смерть красна. Но миром и за жизнь бороть¬
ся легче. Это подсказал инстинкт жизни...
* * *
Появление семян родило надежду, новые силы. На по¬
сев пошли, как на праздник. Не узнать деревню.
Здесь, в Москве, мрачно смотрели на судьбу весенней
посевной кампании. Пессимисты говорили: 50% семян
будет съедено, оптимисты — 30%. А из деревни идут све¬
дения — все сто процентов брошены в землю. — Из Ца¬
На текущие темы
рицына сообщают, что там наблюдалось много случаев,
когда у семейств, умерших от голода, семена оставались
нетронутыми.
«Умоляя дослать недополученные до обещанной нор¬
мы семена, сельсовет Новокордановской волости просит
разрешения у исполкома употреблять в пищу человече¬
ские трупы».
Так же крепко держатся крестьяне за скотину. Ввиду
посева, просят разрешить не резать последнюю лошадь,
а питаться трупами умерших. Мотивировка: «не пожи¬
рать же семена».
Вся наша провинциальная печать — сплошь сельско¬
хозяйственные газеты. И ведутся они, надо отдать спра¬
ведливость, лучше, нежели... Марк Твен вел свою сельско¬
хозяйственную газету. В другое время редактора наших
провинциальных газет не были бы так же, как и амери¬
канский юморист, застрахованы от тыквы, растущей на
дереве. Но сейчас беда сама один из соредакторов.
«Как сеять турнепс (кормовую репу)»... «Улучшение
животноводства при помощи сельско-хозяйственных
товариществ»... «О распределении покосов»... «От трех¬
полья — к многополью»... «Кукуруза»... «О кукурузе»...
«Культура кукурузы»... — вот необычные для наших га¬
зет темы, сейчас не сходящие со столбцов провинциаль¬
ной печати.
«Очерский волостной съезд Советов Оханского уезда
постановил в обязательном порядке использовать все
имеющиеся семена в волости только для ленточного по¬
сева. Кроме того, съезд призывает все население волости
к обязательному переходу на новую улучшенную культу¬
ру овощей». Редакция разверстывает эту резолюцию на
две колонки и помещает заголовок: — «На новом пути».
Царицынская губерния организует не «простые» сель¬
скохозяйственные товарищества, а мелиоративные. В Ни¬
колаевске, этой губернии, сорганизовалось такое товари¬
щество — «Вода». Состоит из нескольких семей. Товари¬
щество засевает 8 десятин поливного поля и 50 десятин
без полива. Для полива имеется двигатель. Товарищество
«Первое Лебяжье» засевает 12 десятин поливных планта¬
ций и 75 десятин яровых. Оно собирается осушить озеро
в 10 десятин под картофель. Предполагается создать оро¬
шаемое поле в 320 десятин.
Сергей Ингулов
Так ведет борьбу с голодом само крестьянское насе¬
ление, уставшее, истощенное, обглодавшее себя и вновь
поднявшееся для решительной схватки со смертью.
Но... беда никогда не приходит одна. Идущие утеши¬
тельные сведения о состоянии всходов омрачаются пер¬
спективой — на этот раз довольно реальной — нового
бедствия: нашествия вредителей. Всего заражено саран-
чевыми вредителями 13 губ., сусликами 6 губ., общей
площадью до 6 миллионов десятин. Заражены Поволжье,
Киркрай, Приуралье, Сев. Кавказ. Если иметь в виду спо¬
собность саранчи передвигаться довольно быстро, то пло¬
щадь, которой она угрожает, составит 8-10 мил. десятин.
В переводе на хлеб это вместе с площадью, зараженной
сусликами, составит угрозу потерять свыше 200 милли¬
онов пудов хлеба, т.е. немножко меньше, чем вся цифра
продналога 1921 г.
С мест уже давно тревожные вести. На расширенном
пленуме Донисполкома заведующий земуправлением
Квиринг сообщил:
«Если вы проедете на автомобиле хотя бы от Ростова
до Новочеркасска, то вы увидите тонкие полоски посевов
и вокруг них кошмарное море сусликов. Борьба с ними
тем более затруднительна, что на незасеянных участках
земли крестьяне не вытравливают сусликов и они чрез¬
вычайно развелись». («Труд. Дон», № 221).
«Из Персии на Кардолинский и Мусатинский участки
лавиной двинулась отродившаяся саранча. На Мутани
саранча шла непрерывно полторы суток. Ввиду того, что
урожай в этих местах небывалый, крестьянство напряга¬
ет все силы, чтобы спасти хлеб от саранчи.
«Были приняты решительные меры. 300 десятин по¬
сева было опрыскано, а затем, кроме того, обработано
сжиганием 250 десятин. На протяжении 3 верст были
проведены загоны и канавы. На персидской стороне так¬
же было опрыскано 110 десятин. И кроме того, для задер¬
жания саранчи были выставлены щиты, и саранча была
уничтожена в громадном размере. В Саатлинском райо¬
не открыты новые залежи саранчи на 300 десятин. 5 мая
саранча двинулась к посевам селения Саатлы. С насту¬
плением ночи она остановилась в нескольких шагах от
посевов. За ночь население приступило к лихорадочной
работе. Были вырыты защитные канавы для ограждения
На текущие темы
посевов, и рано утром двинувшаяся на посевы саранча
вся свалилась в приготовленные канавы, где и была по¬
гребена». («Правда» № 102).
Новая гроза надвигается с той же роковой стремитель¬
ностью, с какой шел на русскую деревню голод. Но дерев¬
ня, возбужденная новым приливом жизненной энергии,
готова ринуться в бой со всеми «казнями египетскими»,
валящимися на ее обессиленные плечи. За ночь воздви¬
гаются стены, выкапываются рвы, создаются отряды для
преследования «противника».
57
58
Без помещиков
«Продналог сдают с музыкой». Это — газетный заго¬
ловок. Пускай он вызовет усталую ироническую улыбку
у «Руля», но он верен. Сырой туман притушил пыль на
широкой дороге.
Длинный яркий поезд изогнулся. Голова хвосту не вид¬
на. Сотни подвод. И на всех плакаты. Красные и зеленые.
И надписи: «Долой разруху», «Поднимем хозяйство», «На-
турналог рабочему — мужику плуг». А впереди красный
флаг и оркестр.
Вот д. Чижевичи, Слуцкого у., собралась вся, свыше
сотни подвод, на первую подводу — председателя сельсо-
Без помещиков
вета усадили и через деревни и села — к уездному Испол¬
кому. Вот 90% сразу сдала. Положенные за аккуратность
10% сама себе отсчитала.
Что это. Больной зуб, который лучше выдернуть сразу.
А одесская деревня не хочет без музыки. Требует из
города духовой оркестр: не под гармошку же продналог
отвозитъ.
Был такой период и в городе. Митинг — обязательно
с концертом. Доклад в клубе рабочих полиграфического
производства, пустяковый, об охране труда или о выборах
в ЕПО, и в заключение — сольные номера и симфониче¬
ский оркестр. Рота красноармейцев отправляется в баню —
под музыку.
А в это время деревня, мрачная и подозрительная, су¬
рово стиснула зубы, со злобой смотрела на город и ждала.
Молчаливая, готовая к самозащите, готовая к нападению.
И та же одесская деревня. Летом 1919 г. внешкольный
отдел наробраза послал музыкальную труппу в дерев¬
ню для пропаганды Чайковского и Римского-Корсако¬
ва. В труппе было 22 артиста. Возвратилось в город три.
Остальные были расстреляны и зарезаны. Артисты не
были посланы за хлебом. Но они пришли из города —
и они были убиты.
А сейчас головорезы из этой неистовой деревни не
могут сдать продналог без музыки и без советского пла¬
ката. Через три года только, после кровопролитных битв
с Юденичем и Петлюрой, с Колчаком и Булак-Балахо-
вичем, с Дутовым и басмачами, волна революционного
подъема схлынула с города в деревню. Она залила калуж¬
скую деревню, донецкую станицу, волынское село, кубан¬
ский казачий хутор, азербейджанский аул. Ведь, это —
он, азербейджанский аул, задолго до срока сдал не одну,
а полторы нормы продналога.
Город будничен. Он сосредоточенно производит цен¬
ности, празднует редко. Деревня празднична — в страду
жатвы и при сдаче натурналога.
Подъем в деревне увидела и Е. Д. Кускова. Она о нем го¬
ворила с трибуны, писала в парижских «Поел. Новостях».
Она узрела в деревне новонарождающегося кулака, и стро¬
ит новые расчеты на «третью революцию». В порыве са¬
моуничижения она восклицает: «Нет, революция гораздо
больше перевернула душу крестьянина, чем душу русского
Сергей Ингулов
интеллигента. Крестьянин уже схватился за единственное
орудие, могущее его сейчас спасти, — широкое самоуправ¬
ление волости и выдавливание из нее нежелательных
элементов». «Нежелательные элементы» — коммунисты.
Кускова называет это движение «революционным» и сви¬
детельствующим о проснувшемся сознании народа.
И мы говорим о проснувшемся разуме деревни, только
не эксплуататорской ее части, а нуждающейся и нищен¬
ствующей, противопоставляющей свое пробужденное
сознание и инстинкт самосохранения осторожному, но
настойчивому наступлению зажиточного хозяина. И мы
утверждаем о происходящем в деревне «выдавливании
нежелательных элементов», только нежелательные эле¬
менты мы разно с г-жой Кусковой понимаем.
По всей стране происходят перевыборы советов перед
всероссийским Съездом. Эти-то перевыборы и свидетель¬
ствуют о «выдавливании» тех, которые раньше не пуска¬
ли в совет коммунистов. «В сельсоветы проходит больше
коммунистов, чем в прошлом году: это — почти общее яв¬
ление», — сообщают «Известия ВЦИК».
Сельский коммунист, это — демобилизованный красно¬
армеец. Он пришел в деревню пропахший дымом граж¬
данской войны. В армии он узнал не только своих про¬
тивников на фронте, но и своих врагов у себя в деревне.
Поэтому он сейчас волисполкомщик, носитель револю¬
ционной культуры, организующее начало в деревне. Дерев¬
ня его давно ждала. Хозяйство ждало работника. Семья —
сына, отца, мужа. Сельское общество — приобщенного
к городской революции человека. Жизнь требовала своего.
Коммунисты, коммунисты,
Пора бросить воевать:
Много девок засиделых,
Пора замуж отдавать...
Распевали девушки частушки1.
И как только кончилась война, начали жадно жить, —
запоем. И школы, и свадьбы, и электричество, и выпив¬
ки, и широкие конференции, и артели, и субботники,
и церкви. «Кончилась война — отблагодарим, господа».
«Кончилась война — возьмемся-ка за дело». И верующие,
1 Мих. Бахметьев. Записки о дерев, глуши. «Воронежск.
Коммуна» № 859.
Без помещиков
и безбожники, и знахарка, и продагент, и поп, и делегатка
женотдела — с одинаковой алчностью припали к сосцам
жизни. И пьют.
Деревня ожила политически. Возродившийся сель¬
ский буржуа вызвал повышение активности у бедноты.
Она стремится отстоять советы, органы своей защиты
и борьбы от кулачья. И держится крепко. Перешла в на¬
ступление — даже. Перевыборы по 52 волостям Барна¬
ульского уезда доказывают это с полной очевидностью.
В прошлом году в исполкомах этих волостей было всего
35% коммунистов, сейчас — 61%. В прошлом году в волис-
полкомах было бедняков — 54%, середняков — 46%, в этом
году — бедняков 67%, середняков — 33%2
Голод хозяйственно ослабил деревню и совсем разорил
ее беднейшую часть. Бедняк обезлошадел, обезинвента-
рил. Экономически его начал подавлять почувствовав¬
ший силу, крепкий мужик. И не только экономически, но
и политически. Для того, чтобы легче провести кабаль¬
ную сделку и забрать в лапы разорившегося на голоде со¬
седа, кулак лезет в совет.
Обнищавшему бедняку нечего делать в деревне, если
зажиточный хозяин не берет его в батраки, и он уходит
в город на заработки. А в городе фабрика не испытывает
нужды в неквалифицированной рабочей силе. Деревня
его выбросила, город — не принял. Казалось бы, где уж
тут сопротивляться наступлению деревенского буржуа.
И, действительно, кое-где он успел проникнуть в совет, по
преимуществу в голодной губернии. Но ненадолго.
Кончился голод — новый порыв жизни. Гонят сель¬
ского кулака из исполкома и совета. Вырос интерес
к «самоуправлению волости», конечно, не тому, которое
воодушевляет Кускову и Милюкова новыми надеждами
«собрать расплеснутые силы контрреволюционной „рус¬
ской общественности"», а к самоуправлению через сове¬
ты и под руководством коммунистов.
Волна общественно-политической жизни поднялась
среди крестьянства. Она всюду: и в недавней резиденции
антоновщины, и там, где властвовал Махно, и в деревне
Сибири, где красного партизана сменил было атаман бан¬
дитской шайки.
2 «Изв. ВЦИК» № 220 от 30/ІХ 1922 г.
Сергей Ингулов
Никогда деревня так много и так часто не собиралась,
не съезжалась и не заседала, как сейчас. Выборы в советы,
в кооперативы, в комитеты взаимопомощи, в различные
комиссии содействия. Съезды сельсоветов, кооперативов,
широкие крестьянские конференции, съезды молодежи.
И никогда собрания и съезды не были так многочисленны
и оживлены.
За последние годы революции черниговское село не
испытывало такого оживления, как сейчас. Ослабевший
хозяйственный хребет селянства начинает крепнуть, вы¬
прямляться. И в результате появились у крестьянства но¬
вые, деловые настроения и новые требования.
К примеру — недавние районные беспартийные кон¬
ференции, которые охватили значительную часть селян¬
ства. Еще этой весной конференции проходили вяло, без
подъема. Крестьянство было истощено тяжелой зимой.
По селам и городам Черниговщины потянулись бесконеч¬
ные вереницы голодных беженцев. Всю эту массу надо
было кормитъ.
Пришла осень. Урожай сняли в общем недурной, голод
ушел в прошлое, продналог оказался не таким тяжелым,
и в итоге крестьянство ожило, и это оживление перенесло
на свои широкие конференции3.
На конференциях говорят обо всем, что болит. Госу¬
дарство не может содержать всех больниц, всех школ,
всех клубов и библиотек. Разлезлись и размыты дождями
дороги. Где закончены, а где не проделаны вовсе земле¬
устроительные работы и еще идут споры о земле между
деревней и деревней, между двором и двором. Пришел
арендатор. Появился наемный сельскохозяйственный
труд. Учитель в школе контрреволюционные ахинеи раз¬
водит, — ему не заплачено жалованье за полгода. Голод
оставил много бесхозяйственных семейств. Сирот надо
куда-нибудь пристроить. Самогон заливает всю волость.
Помещение совета пять лет без ремонта стоит, — проте¬
кать начинает. Агропропаганду строить надо, а агрономы
саботируют — на конференции не приезжают, — их до¬
клады из-за этого отменяются.
К агропропаганде исключительный интерес. Голод
поднял его. Брошюра Раковского «Кукуруза» в сельской
3 «Коммунист» (Харьков) № 207 от 10/ІХ-1922 г.
Без помещиков
библиотеке теперь уже не одна самая растрепанная и за¬
читанная. Сейчас и Грацианов популярен, и Осинский,
и Гуров, и Шефлер, и Борисов из «Бедноты».
Но книги и брошюры «Новой Деревни» недостаточ¬
ны. Сельские сходы и волостные съезды требуют лекций
по агрономии, сельскохозяйственных курсов, чтобы вся
волость знала, как бороться за лучший урожай. Кое-что
усвоено уже. Выносятся резолюции о ранней вспашке,
о затребовании и закупке племенного скота, об организа¬
ции с.х. коллективов и хозяйственной помощи им.
Коллективы от голодного бедствия меньше пострада¬
ли, чем индивидуальные хозяйства. Скотину отходили.
Это — главное. Семена государство дало. В этом году уро¬
дило — и уже продналог сдали весь. В Царицынской губ.
коммуна «Мир и тишина» первая свезла весь налог1. Един¬
ственная коммуна в губернии развалилась, это — «Веч¬
ный мир» знаменитого иеромонаха Илиодора. «Коммуна»
эта объединяла монахов илиодоровского монастыря. Сво¬
им трудом святые коммунары должны были содержать
всяких кликуш, фанатиков и фанатичек, — последовате¬
лей и последовательниц Илиодора. Внутренний порядок
в коммуне был не блестящ, — об этом свидетельствует
постановление общего собрания членов коммуны после
бегства иеромонаха Илиодора.
«Ввиду вражды, кражи, непослушания, недоверия
и нерадения к работе коммуна «Вечный Мир» является
непродуктивной. Членам коммуны не было ясно значе¬
ние слова коммуна, и связь держалась на религиозной
почве, а о поднятии как своего, так и народного хозяйства
не было и речи. Стремление к расхищению — явление об¬
щее»4 5.
Коммуна перестала бытъ жупелом. Крестьянин рань¬
ше смотрел на нее со снисходительным любопытством,
а сейчас с доброжелательным сочувствием. Коммуна
и коммунисты сейчас вошли в быт и в психологию нашей
деревни. Не то, что «самоуправление», никакой крон-
штадтщиной не вытравить их из жизни и сознания рус¬
ского крестьянства. И если м-м Кусковой мнится, что ком¬
мунисты только «пленка», которую, якобы, деревня уже
4 «Борьба» (Царицын) № 797 от 9/ІХ-1922 г.
5 «Борьба» (Царицын) № 792 от З/ІХ-1922 г.
Сергей Ингулов
начинает прорывать, то она уподобляется тому репорте¬
ру из кавказской газеты, который в порыве поэтического
увлечения, описывая вершину Ильхи-Дага, снежный по¬
кров толщиной в два аршина, деликатно назвал нежной
девственной плевой.
Деревня переменилась или сельский коммунист не
тот. И то, и другое. Революция, а еще больше контррево¬
люция немало пошельмовала русскую деревню. Она все
перепробовала, а лучше и роднее коммуниста все же не
нашла. И коммунист другой стал — деловитый, не ми-
тингер, —государственник. Раньше коммунист приходил
только за хлебом, с реквизицией, с мобилизацией, за ло¬
шадьми. Исполкомщик из матросов жил широко, ездил
на помещичьей тройке, сам был чужой. Он отпугивал не
только середняка-крестьянина, но и самого подлинного
голяка.
Сейчас исполкомщик — бывший политрук, тоже тре¬
бователен, но он хочет, чтобы была больница, чтобы рабо¬
тала мельница, чтобы не бездействовала изба-читальня.
Он свой, местный. И не крикун, не клешник. И в частуш¬
ках он уже тоже совсем иной:
У нашего комиссара
Рубаха зеленая,
У нашего комиссара
Хата заваленная.
У миленка комиссара
Рубаха зеленая,
Две недели с ним едим,
Едим не соленое.
Комиссар, комиссар,
Как тебе не стыдно?
Скрозь твой галихфе
Все на свете видно...6
6 Мих. Бахметьев, «Воронежск. Коммуна» № 207 от 14/
ІХ-1922 г.
Без помещиков
Этот голоштанник пользуется общим уважением. У не¬
го авторитет, выдержка, его действия, его образ жизни за¬
ставляет призадумываться и относиться к нему с почти¬
тельной осторожностью.
Коммуниста любить
Вовсе не годитца:
Он не может пойтить
В церкву поженитца7.
Конечно, «комиссар» еще не везде остепенился, сжил¬
ся, вырос. Даже много их прежних. Но он уже не прежняя
гроза, его не избирают, а выбрали, его действия критику¬
ют, о нем в газету пишут. Крестьянин привык к газете.
И не только грамотный:
«Встречал я стариков 60—70-летних, в этом году грамо¬
те обучавшихся.
— Что вас заставило? — спрашиваю.
— Сынок грамотный, и меня научил. Хочу знать, что
там про все пишут»8.
А научился грамоте — и читает газету, и пишет в нее.
Их мало стало сейчас, газет. Но те, что есть и приходят
в деревню, — те делаются своими, из них узнаешь и о сво¬
их нуждах, им рассказываешь о своих болях.
На хуторе Адринищи, Слободо-Пырашевской волости, Игу¬
менского уезда был поставлен спектакль в пользу голодающих.
На этот спектакль явились и председатель волисполкома и два
члена. Для них была отведена особая квартира, где они свободно
распивали самогонку. Напившись вдоволь, они прибыли в здание
театра и начали себя доказывать. Особенно хорош был тов.
Пармен, растрепанный, пьяный. При виде его люди чуть не падали
в обморок. Начальство расхаживало по зале, мешало танцевать.
Под конец вечера, при пении Интернационала, пьяницы ревели
такими дикими голосами, что сбивали других. Публика осталась
недовольна своими волостными начальниками. Да и не место
таким в исполкоме.9
7 Мих. Бахметьев, «Воронежск. Коммуна» № 207 от 14/ІХ-
1922 г.
8 «Коммунист» (Харьков) No 199 от 1 сент. 1922 г. «По Подолии».
9 «Белорусок. Деревня» Ns 14 (97).
Сергей Ингулов
Или другое вот письмо:
В Покровском волисполкоме, Юрьевского уезда, Ив.-
Вознесенской губ. красуется целая божница: здесь мы увидим
икону в память 17 октября 1887 г., три лика Николая Угодника,
лик Александра Невского и, наконец, Марии Магдалины. Вот
сколько святых. Не исполком, а целая часовня. Не по декрету это,
граждане исполкомщики. Пора убрать образа-то. Чай, ведь, не
старое право10 11.
И еще:
Председатель Иньковской волостной ячейки содействия
Р. Кр. Инспекции гражданин дер. Рокот, Михаил Романович
Булохов, занимается выгонкой и спекуляцией самогонкой. В день
праздника Булохов часов с 12 дня расставил аппарат и начал гнать
самогонку. Собралось много молодежи и каждый хотел выпить, да
самогонки не хватило. Булохов не знал кому прежде отпускать.
В толпе поднялись споры и крик. Решено было соблюсти и здесь
известный порядок, построились в очередь и ожидали11.
И наряду с Парменом и Булоховым — Зайшлый.
Зайшлый— «голова» (председатель) волисполкома По¬
повской волости Миргородского уезда Полтавской губ., —
того самого Миргородского уезда, в котором Гоголь нашел
Афанасия Ивановича и Пульхерию Ивановну Товстогубов
и поссорившихся от безделья друзей Ивана Ивановича и
Ивана Никифоровича. Зайшлый — слесарь. Его увлекла
идея электрификации. Но он решил не ждать, когда по го¬
сударственному плану электрификации дойдет очередь
до миргородского села.
И в его селе в хатах сверкают электрические лампоч¬
ки. Хлеб молотит электричество. Сначала селяне отно¬
сились недоверчиво к затеям «головы». Электрическую
станцию, уложенную в какой-то ящик, они называли «со¬
бачником». Электрическая линия отведена на 7 верст:
— Щоб оцей мотузек та молотив божий хлиб. Та ником
в свите цього не було, тайне буде...12.
10 «Рабочий Край» (Ив.-Вознес.) № 257 от 13/ІХ 1922 г.
11 «Раб. Путь» (Смол.) Ns 113.
12 «Коммунист» (Харьков) No 201 от 3/ІХ 1922 г.
Без помещиков
Но ток пущен, молотилка заработала. Сноп за снопом
глотает она. Жители поражены. Сейчас уже привыкли.
Школа для взрослых, изба-читальня работают и вечером
при свете электричества.
Председатель волисполкома, который чинит мосты
сам вместе с сельскими жителями, который сам ладит
рамы окон для школы, который сам ведет занятия с не¬
грамотными, — теперь уже не редкость. О нем теперь уже
меньше пишут. Он уже не исключение. Исключение ско¬
рее тот, прежний, Булохов. Поэтому о нем и пишут больше.
И сама деревня преобразилась. Это верно — она
по-прежнему хлещет самогон, по-прежнему по праздни¬
кам кулачные бои устраивает, и в них даже принимают
участие председатели волисполкомов (Бобровский уезд,
Воронежской губ.), по-прежнему самосуд над конокра¬
дом — высшее торжество народного гнева, по-прежнему
сельский сход не только сход, но и приход, который меня¬
ет попов с плохими голосами на более молодых с лучши¬
ми. Но верно и то, что приход не всюду сохранился, как
церковное «самоуправление»,—кое-где он уже давно чув¬
ствует себя больше светским, — с еще больше советским—
парламентом.
Граждане села Станькова, собравшись на общем сходе,
обсуждали вопрос о священнике Дикареве. Рассмотрев дело
всесторонне, — постановили: священника Дикарева удалить из
Станьковской церкви, ибо он является вредным элементом как
для крестьян, так и для Советской власти. В своих действиях он
постоянно идет против народа. Следуют подписи13.
Особенно молодежь. Если в Смоленской губ. она в день
праздника выстроилась в очередь за самогоном, то бе¬
лорусское село празднует иначе. Деревенский праздник
«Фест». Обычно съезжаются в этот день в местечко много
богомольцев. Среди них немало молодежи. Сейчас празд¬
нование носит несколько иной характер:
И вместо божественных песнопений и молитв, которыми
только что в церкви угощали святые отцы, — митинг открывается
13 «Белорусск. Деревня» Ns 51 от 2/IX-1922 г.
Сергей Ингулов
торжественным пением пролетарского гимна. Митинг проходит
живо и интересно. Даже резолюцию вынесли по приговору над
эсерами, нашли, что трибунал был слишком снисходителен14.
Эта же деревенская молодежь, — подросшие за время
революции юноши, которые имеют уже весьма смутное
представление о том, что такое помещик, и девушки, ко¬
торые дождались, наконец, что «коммунисты бросили во¬
евать и что их можно замуж выдавать», — имеет и свои
праздники и научились их праздновать по-своему. Со всей
волости стекалась в волостное село крестьянская моло¬
дежь. Растянулось шествие. Революционные песни. Зна¬
мена. Портреты Либкнехта. Речи, митинги. Это в междуна¬
родный день рабочей молодежи. И резолюция, — конечно:
В забытой глуши пробудившаяся молодежь Пуковской
волости собралась на международный юношеский праздник.
Вспоминая всю пролитую кровь и страдания за дело революции,
мы заявляем: «войны не хотим, революционных завоеваний
не отдадим. Для защиты этих завоеваний мы требуем
создания единого фронта борьбы рабочей молодежи всех
стран против наступающего капитала. Настаиваем на созыве
мирового конгресса молодежи. Да здравствует Интернационал
Молодежи»15.
Эта крестьянская молодежь сумеет постоятъ за себя,
сумеет повести за собой и стариков. Ведь ей удалось ув¬
лечь за собой отцов и дедов в демонстрацию. И недаром
старики говорили, — «хоть бы каждую неделю такой
праздник».
Деревня празднична. Голодный год жестоко ударил по
ней. И там, где он сломал всю хозяйственную и культур¬
ную жизнь, сейчас все же начинают сращиваться ткани.
И не о семенах только забота, но и о клубе и о школе. Си¬
бирская деревня празднует «конец войны» так, как этого
требует частушка:
Село Глядень, Красноярск, у., охвачено какой-то эпидемией
свадеб. Женятся молодые, женятся старики. Причем каждая
14 «Юный Пахарь» (Минск) № 3 от 9/1X1922 г.
15 «Белорусск. Деревня» № 54 от 13/ІХ-1922 г.
Без помещиков
свадьба сопровождается недельными кутежами, во время
которых пьют самогонку мужики, пьют бабы, пьют девки,
напаивают даже 5-7-летних детей. Даже на бедной свадьбе
выпивается два-три ведра самогонки, которая выгоняется
в Глядене же16.
Впрочем, это не отрывает баб и девок от политической
жизни. Гляденские, хотя самогоном и заливают свои сва¬
дебные пиры, но и их нащупала шарящая во всех углах
уезда агитационная брошюра женотдела. Это ничего, что
самогонка пьется ведрами, — бабы и в кружке содействия
сельскому хозяйству, и в кружке охраны материнства
и детства, и в ячейке содействия Рабкрину. Это — из круж¬
ка охраны бабьего здоровья вышла Дюкова, мужичка,
председатель волисполкома Барышевской волости, Ново-
николаевского уезда. Это из собрания делегаток женотде¬
ла вышла 60-летняя Бармашева, член волисполкома села
Заселье, Николаевского уезда, твердая коммунистка, — за
эту твердость погибшая от руки украинского куркуля.
Не та сейчас деревенская баба. Коровник, мазаная из¬
ба — по-прежнему, главное, но не единственное в ее жиз¬
ни. Она легче порывает уже со своим хозяйством, она по¬
шла в сельскохозяйственную коммуну, сама организует
артели.
Артели сейчас не только земледельческие, — разраба¬
тывают торф, сушат болота. Голод выбил тысячи семейств
из их хозяйств. Они собираются в артели — кустарные,
мелиоративные. В мелиоративные всюду тяга большая.
Артель была образована в Устъпаденгской волости, Ар¬
хангельской губ. Собиралась болото на Ваге осушить, но
обнаружила в нем известково-меловые залежи. Постави¬
ла обжигательную печь. Совсем другое получилось про¬
изводство17.
Село Липовку в Царицынском уезде заносили пески
сыпучие. Наваливались на пахотную землю, мяли, погре¬
бали посевы. Там, где пески были, засадили деревья. Это
с десяток лет назад было. Вырос лес. Пески осели. А когда
пришла во время войны и революции нужда в топливе
и строительном лесе, липовцы вырубать стали деревья.
16 «Советск. Сибирь» (Н.-Николаевск) Ns 206 от 8/IX-1922 г.
17 «Трудовой Север» (Арханг.) Ns 206 от 8/IX-1922 г.
Сергей Ингулов
Старожилы забили тревогу. Написали статейку в «Борь¬
бе». Прекратили порубку леса, снова пески укреплять ста¬
ли липовцы, новые деревья засаживают.
Состоялся в Харькове съезд комнезамов (комбедов).
О земельном вопросе говорили, о текущем моменте,
о голоде и еще о радиофикации Украины. Сами незамож¬
ные селяне — все те же миргородские, — вопрос подняли.
В Америке каждая барынька в детской коляске, когда ре¬
бенка с няней на прогулку отправляет, радиопреемник
ставит. А мы, чтобы на волость приемника не поставили.
Выносили постановление: нужные суммы со всего сель¬
ского населения собрать и Украйну радиофицировать.
Чтоб знать, что на свете делается. Газета, кто его знает,
дойдет или не дойдет, а радио дело вернее.
Старая газетная хроника деревни то же рассказывала
о постановлениях и ходатайствах. Но другие это были
постановления: ярмарку открыть, обновившуюся икону
в церковь перенести, храмовой праздник установить, баб-
ке-повитухе избу поправить обществом.
Выросла русская деревня за пятъ лет революции. Вер¬
нувшийся в деревню красноармеец в потребиловке театр
построил, сам пьесы сочиняет и ставит. Старый волиспол-
ком из города пианино привез: лектор из уезда приедет,
учительница концерт устроит.
Такая она с виду, как и при царе была. И шапки крыш,
кажется, еще больше на бок сползли. Правда, за послед¬
ний год и новые белокурые крыши появились и новые
срубы деревянных домов против старого неба ощетини¬
лись. Но прежняя она, русская деревня, по внешней види¬
мости. А нутро то все новое. И слова новые. Гонит клячу
свою мужик:
— И-йех, саботажница...
И уверенность в себе появилась. Все возможно — от
нас зависит. В волость на почту по грязи болтаться, что
толку. Подавай почтово-телеграфное отделение сюда,
в село, на хутор. И жадность: все подавай. И газету, и агро¬
нома, и радио, и электромолотилку, и клуб...
Сколько всего клубов в России. Может быть, десять
тысяч, может бытъ сто тысяч... Никто не считал. Не¬
когда было во время войны этим заниматься. Они сами
вырастали то в доме богача, то в складе кооператива, то
Без помещиков
в кабаке. Н. К. Крупская подсчитала, что в одной Ярослав¬
ской губ. театров больше, чем во всей Франции. В Одес¬
ской губ. еще в начале 1922 г. было 3144 политико-просве¬
тительных учреждений: клубов, библиотек, изб-читален,
пунктов ликвидации неграмотности и проч. Одесская
губ. имеет всего пятъ уездов. Пермская губ. имеет одних
только изб-читален 2000.
Это все содержалось за счет государства. Это все рабо¬
тало плохо, с перебоями. Но агитпункт на железной доро¬
ге не пропускал красноармейца, не наделив его газетой
и листовкой. Но Нардом сумел доказать крестьянину,
какая ему грозит опасность в случае поражения револю¬
ции, и он тянул из себя хлеб для фронта. Четыре года изба-
читальня держала, пусть не всегда умело и не всегда пол¬
но, — деревню, в курсе всех политических событий. Мо¬
жет ли нынешний мужик, научившийся читать и поли¬
тиканствовать, от избы-читальни отказаться?
Деревня стала грамотнее, развитее. На каждую тыся¬
чу жителей неграмотных приходилось: в Германии — 20,
в Англии — 80, во Франции — 150, в России — 310 негра¬
мотных.
Государство перестроило после окончания граждан¬
ской битвы свою хозяйственную систему. Оно не может
содержатъ все то количество школ, клубов и библиотек,
которое покрыло советскую землю в период первых лет
революции. Но сельский житель уже не может отказать¬
ся от своего театра. Он объединит его с клубом, он и биб¬
лиотеку перенесет в клуб, он не станет разбрасываться,
но клуб он будет содержать за свой счет.
Деревня всем миром стала горой за школу. Сначала
было туго. Нет у деревни денег. Налоги пошли большие,
на нужды народного хозяйства. Но на выручку школы
деревня пошла грудью. Сельские общества заключают
договоры с отделами народного образования: обязуемся
содержатъ столько-то школ первой ступени, библиотеку,
столько-то пунктов ликвидации неграмотности... Не мо¬
жет уже наш мужик без грамоты. Потому что чтения вслух,
хотя и устраиваются в избе-читальне по-прежнему, —
все же понятнее, когда самому прочитать про себя.
И не то что без школы грамотности обойтись не может,
уже и без «второй ступени» трудно. Села свои «гимназии»
создают. Не все же городу.
Сергей Ингулов
Вон в Усхь-Медведицкой станице Царицынской губ.
«Дом Науки» создали. Ну, за каким, по совести, бесом он
нужен усть-медведицким казакам. Никакой там, правду
сказать, науки нет, но ценностей научных там собрано
много18. Что толку в них станичнику? А вот поди ж ты.
Жадность одолела. До всего жадность — до всего, что дает
знание, что связано со знанием.
Такая уж она, послереволюционная, беспомещичья
русская деревня. Такое уж оно «пробудившееся сознание»
русского мужика. Такая уж это у него тяга к «самоуправле¬
нию», уважаемая госпожа Кускова.
18 «Борьба» (Царицын) N» 800 от 13/IX-1922 г.
Вячеслав
Шишков
Вячеслав Шишков (1873-1945) ро¬
дился в г. Бежецке. Обучался сначала
в Бежецкой шестиклассной школе, затем
в Вышневолоцком техническом училище.
В 1894 году поступил на службу в Томск,
где проработал до 1916 года, сначала
в качестве техника, затем — инженера.
Участвовал во многих геозедических экс¬
педициях, обследовал Обь, Бию, Енисей,
Лену, Иртыш и другие сибирские реки.
В Томске начал писательскую деятель¬
ность с опубликованной в 1908 году сказки
«Кедр» в газете «Сибирская жизнь», в даль¬
нейшем публиковал путевые сборники
и рассказы. В 1916 году Шишков перевелся
в Петроград, где работал в Министерстве
путей сообщения, в этом же году появил¬
ся его первый сборник рассказов «Сибир¬
ский сказ». После революции 1917 года
посвятил себя литературному труду, писал
очерки «К угоднику» (1918), «С котомкой»
(1922-1923), рассказы «Журавли», «Све¬
жий ветер» (оба — 1924), «Таежный волк»
(1926), романы и повести «Ватага» (1925),
«Пейпус-озеро» (1924). Основные темы —
Сибирь и Алтай. В 1933 году вышло самое
читаемое произведение Шишкова — ро¬
ман «Угрюм-река», который он назвал «ро¬
маном страстей, положенных на бумагу».
В последние годы работал над историче¬
ской эпопеей «Емельян Пугачев», которая
осталась незавершенной. В 1941-1942 годах
находился в блокадном Ленинграде, был
вынужден переехать в Москву, где и умер.
С котомкой
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
О совхозах. — Начинаем строить. — Умный дурак. — Масляные фокусы.
— Кого он любит?— Пьяная взятка. — Самогон. — Налоги душат. —
Убойная дорога. — Настроения.
Отправились путешествовать по одному из северо-
западных уездов вдвоем с моим другом Кузьмичем, агро¬
номом местного совхоза. Было серое утро. Лохматые обла¬
ка грозили дождем. С горки, как на ладони: речка, церковь
и в кудрявых зеленях — совхоз. А вот крестьянские поля,
вот только что расчищенная лесная заросль: унавожена,
вспахана, но еще торчат пни. Крестьяне пускают теперь
в ход каждый клочок земли, осушают болота, рубят кусты.
С котомкой
— Нужда велит, — объясняет дядя, с которым мы оста¬
новились покурить. — Ране-то у помещиков в аренду бра¬
ли, либо исполу работали. А теперича совхозы крутом,
раздуй их горой. Совхоз, известно, в аренду уж не даст
мужику земли, сидит, как собака на сене. А где мужику
взять земли? Вот и лезем в лес. Выходит, что раньше-то,
до революции, у нас земли гораздо больше было.
— Но ведь совхозы-то работают, — возражаю я.
— А провались они со своей работой. Только землю зря
пакостят. Наемный рабочий — он нетто хозяин земле?
Его колом надо на работу-то выгонять. На себя вырабо¬
тать не могут. Богадельня-матушка.
— Там все-таки образцовое хозяйство.
— Тьфу ихнее образцовое хозяйство! Капуста — и та
с килой. Образцовые хозяйства. Эвот в Липцовском совхо¬
зе тыщу десятин, дак разве мужик чего поймет. А ежели
наше правительство с понятием, надо сделать так: все
совхозы в три шеи, а землю мужикам. Хлеба ахнем —
горы! А для наглядности науки—в каждой волости по ма¬
ленькому совхозу, десятин на 25, как в хуторе. Вот и пусть
там работают по науке. У меня хутор, и там хутор. Зна¬
чит, на одной дорожке стоим. Только что я темный дурак,
а там главные специалисты. Вот я и приду учиться к ним:
а ну-ка, как образованность гласит? И все перейму отту-
дова: восьмшюлье, севооборот, травосеянье и все такое.
А на кой черт я к нему на тыщу десятин-то пойду смо¬
треть, у него там весь распорядок иной, для мужика не¬
подходящий. Понял, нет?
— Ну, а как заведующие совхозами? Кажется, народ
дельный, хороший?
— Да для себя-то они шибко хороши, свое возьмут, —
и крестьянин плутовато подмигнул. — Оно и вправду ска¬
зать, кому охота на чужом деле стараться-то, раз он слу¬
жащий? Ну, вот он и гонит в свой карман. Кого ему боять¬
ся? Ревизии? А взятка-то на что? Поделят — шито крыто,
а в казну — фига. Вот какие дела, и винить их нечего. Кого
хочешь на ихнее место посади, тебя ли, меня ли, все рав¬
но, будем и мы хапать. Разве что дурак какой сыщется по
чести жить. И того слопают живо. Как кто? А кому мешает,
тот и слопает. А нет — так и в омут башкой. Очень просто.
— Что же делать-то? — спросил я.
— А вот что делать. Я ж тебе сказал. Вот, скажем, совхоз
Вячеслав Шишков
в тыщу десятин, правительству убыток от него огромный.
К черту всё! На тыще десятин 75 хуторов можно разбить,
да в настоящие руки: «владей»! 75 хозяев. Понимаешь! Хо¬
зяев! А земля настоящего хозяина любит крепко.
— У государства запасный земельный фонд должен
быть, — сказал Кузьмич.
— Ну, фонд. Пускай будет фонд. Это ничего. Фонд все-
таки землю в аренду будет отдавать, все-таки мужику бу¬
дет вольготней.
Вдогонку закричал:
— А вы поширше шагайте-то! В Дубраве праздник
нынче, Преображенье... Погуляете.
Дорога свернула на луг и скоро уперлась в речку. На
высоком берегу, в парке, барское гнездо, обращенное те¬
перь в больницу. Мы навестим доктора на обратной доро¬
ге, теперь же дальше, в путъ.
— Вот погляди, как пулемет работал, — говорит мне
Кузьмич, показывая пронизанные пулями мостовые пе¬
рила, — на той гривке, в лесу, белые были, а здесь — крас¬
ные.
Отлично оборудованная водяная мельница. С деся¬
ток крестьян нарубают новые венцы на быках и устоях
плотины, перестилают мост, а еще в прошлом году здесь
нельзя было проехать. Я прошел много верст по деревням,
видел: ремонтируются совхозские постройки, чинятся
мосты, крестьяне делают новые избы. Итак, топор опять
заработал по Новой России, пусть не иступится.
В верхнем этаже мельницы приспособлена «динамо»,
она подает энергию по всему больничному хозяйству,
в школы первой и второй ступени и в школьное обще¬
житие, лежащее отсюда в двух верстах. В прошлом году
ток подавался очень слабый, свет был скудный, и только
трое крестьян пожелали освещать свои избы, а теперь,
когда лампочки накаливаются по-настоящему, крестьяне
и рады бы были ввести такое новшество, да поздно: мощ¬
ность «динамо» ограничена.
По дороге и дальше, прямиком по пашням, врыты све-
жеоструганные столбы. Вот трое молодых людей быстро
подставляют к столбу лестницу, увинчивают простень¬
кие, бутылочного стекла изоляторы и натягивают провод.
С котомкой
Это новая телефонная сеть, соединяющая совхозы, волис-
полкомы, школы и дальше — уездный центр. Значит, ра¬
бота началась и в этой области.
— Где лестницу-то взяли, товарищи? — спрашиваю.
— Да вроде как на станции украли. А что ж, ежели ни¬
чего не дали нам. Проволку и ту на своих горбах прём.
— Скоро проведете?
— Живо! Кому час возиться, а у нас в неделю закипит.
Бодрые, сытые, в бутылке самогон.
До самой станции идем возле дороги лесом. Нынче
масса ягод и, в особенности, грибов.
— К войне, — говорят крестьяне. — Гриб завсегда к вой¬
не.
Попадаются окатные валуны, наследие ледникового
периода. Вот хутор латыша: чистая изба, скотный двор,
амбары. Тут же пашня: яровые, картофель, греча, клевер—
урожай недурен.
Об этом латыше стоит сказать пару слов. Он наглядно
показал, что значит настойчивость и сила воли. Пятъ лет
тому назад он купил у помещика совершенно непригод¬
ный к земледелию клочок земли десятины в две, болото,
камень на камне и дряблый полусгнивший лес.
— Вот дурак-то, — посмеивались мужики. — Да на этом
месте только черту в кулак свистать.
А через пять лет все зацвело и зазеленело. Осушительные
каналы, груды собранных камней и вывороченных пней го¬
ворят о каторжном труде. Зато теперь всего вдоволь: коровы,
овцы, две лошади, пасека, даже сторожевая шавка, едва не
разорвавшая мне штаны. Сытно живет на проклятой, ког¬
да-то засыпанной камнями земле большая семья, и латыш,
попыхивая трубочкой, подсмеивается над мужиками.
— Молодца, Мартын! И самогонка у тебя — огонь.
Наконец, лесная тропинка приводит к железнодорож¬
ной станции. Это целый небольшой поселок. Ссыпной
пункт, где принимают продналог, отделение «Пепо», лав¬
ка сельского кооператива и еврейская лавчонка, где и то-
вару-то на пять целковых серебром, но все дешевле.
Идем мимо какого-то помещения, набитого мужи¬
ками. Это арестованные, не внесшие масляного налога.
А возле сидят несколько человек кружком, играют от нече¬
го делать в карты.
Вячеслав Шишков
— Работа стоит, а мы сидим, как пни, что ты будешь
делать! Пахать время, сеять время. Ах ты, Господи...
Конечно, и здесь не без курьезов. Так уж, должно быть,
издревле ведется на Руси.
У серого дома — хвост. Крестьяне, бородатые, безусые
и древние, в руках кринки, ведра, туеса, набитые сливоч¬
ным маслом, а то и просто узелки. Уж не за самогонкой
ли, думаю, стоят. Нет, в этом доме добрейшей души фельд¬
шер, и дров у него, надо быть, заготовлено вдоволь: с утра
до ночи горит плита, а православные перетапливают мас¬
ло.
— Зачем же это? — спрашиваю.
— А, вишь ты, требуется так, значит, по декрету. А мы
не знали ничего, сливочного привезли. Нас и погнали
вон. Нет — чтобы в исполкомах да по деревням объявить.
А то: подавай столько-то скоромного масла, а какого—пёс
его ведает. Вот и бьемся. Спасибо, фершал в положенье во¬
шел.
В одной из деревень старик рассказывал мне:
— Притащил я, значит, масла сколько полагается.
Меня назад. «Пошто?» — «Топленое давай».—Я и то, я и се,
нет. Заладили одно: топленое давай. Я домой, пешком.
А деревня-то наша за 2S верст. Истопили со старухой,
а оно, Бог с ним, не стынет, а срок налога вот-вот кончит¬
ся. Налил в чугунок, пошел. А оно, Бог с ним, бултыхается,
сколько расплескал, и тряпица-то вся в масле. Сниму да
пососу, все-таки жаль. Пососу, пососу, да опять вперед. Так
все и сосал. Пришел сдавать, не берут. Иди, грыт, остуди.
Пошел в речку. Сидел, сидел в воде у краюшка, не стынет,
потому жарища и вода теплая. Я опять на пункт. Мол, не
стынет. А они: ты бы, говорят, поглубже, в омутину. А я им:
щука я, что ли, на самом-то деле! Тогда иди, говорят, на
станцию, там есть такой, называется, погреб. Еле укланял
я на станции, впустили. Стал я, благословясь, на льду ко¬
рячиться с чугуном-то, да едва, Бог с ним, не опрокинул,
потому — темно, и рученьки дрожат. Все-таки маленько
выплеснул на лед. Одначе, застыло, колупнул это я паль¬
цем — твердое. В радостях понес. Взвесили: «четырех
фунтов не хватает, гражданин». — Это я гражданин-то,
значит, а ране все товарищем обозначали. «Давай, граж¬
данин, еще четыре фунта». А где я их возьму. «Купи, а
то домой иди». Едва укланял, чтоб это-то хоть приняли,
С котомкой
остальное додам, мол, а то срок уйдет. «Явите божецкую
милость, ведь мне седьмой десяток, и хромой я, болонища
на ноге». Выдали мне фитанец. Прикултыхал домой, пятъ
суток на эту потеху ушло. Через неделю член с книжкой.
«А с тебя. Куприянов, четыре фунта недоимки». — «Нет
у меня ни масла, ни денег!» — «Тогда самовар возьму».
Я с радостью: «Бери, товарищ, самовар!» А самоварщика
у меня немудрящий, весь в заплатах, и без крангу, Васютка-
внучек кран-то потерял, швырнул в борова, боров такой
все ходил к нам посторонний, весь огород изрыл, чтоб
его пятнало, подлеца... Ну, дак вот, бери, кричу, самовар,
а мало — вот тебе чайник, вот котелок, еще чего не хо¬
чешь ли? — все забирай, только ослобони ты меня, не тре¬
вожь больше! Вот где сидит у меня этот самый налог, вот!
Ноги в кровь разбил, хоть на карачках ползай.
В другой деревне говорили:
— Ты думаешь, там чисто дело-то, на пунхте-то этом?
Жулики. Ты свое масло сдал, а другой пришел с деньгами,
твое масло продадут ему, да от него же и примут. Сколь ра-
зов так было. Кого хошь спроси. Э, да лес с ним! Наше деле
сдать, приказ исполнить, а куда пойдет — дело ихнее.
Пишу то, что слышал и видел. Пишу по совести. На¬
блюдатель должен выявлять светлые стороны жизни на¬
шей молодой Республики, и отнюдь не скрывать ее тем¬
ных сторон. Полагаю, что в этом долг каждого.
Итак, мы шагаем дальше. Озимое сжато и вывезено
с полей. Урожай озимых определенно плох. Дозревают
яровые хлеба. На них надежда. Виднеются в стороне от до¬
роги несколько хуторов, видимо, выехали давно. Почему
у местного крестьянина почти полное отсутствие чувства
прекрасного? А ведь живет среди полей, среди соловьи¬
ных песен и блеска зорь. Избенки неважные, перевезен¬
ные со старых пепелищ, дедовской постройки, и хотъ бы
одна финтифлюшечка, расписные ставни, что ли — хотъ
бы один куст цветов. А вот латышский хутор — совсем не
то. Видна некоторая культурность, изба белая, веселая,
ворота струганные, с резьбой, немудрящий садик, а вот
и финтифлюшка — раздраконенный всеми красками
скворешник на шесте.
По жнивью попадаются вехи и новые межевые знаки:
это работают землемеры, мужик усиленно идет на хуто¬
ра. Но об этом после.
Вячеслав Шишков
Тучи не желают шутить, заморосил дождь, а мы в од¬
них рубахах, да котомки за плечами. Но вот позади зата¬
рахтела телега.
— Кузьмич, да это ты никак?
— Я. Здравствуй, Степан Федотыч, — отвечает агроном.
— Здорово, Александр Кузьмич, здорово, дружок! Ска¬
чи в телегу, подвезем. Товарищ, залезайте.
Степан Федотыч весьма деятельный, но плохо грамот¬
ный крестьянин. Он председатель общества животновод¬
ства в своем родном селе. По письменной части ему по¬
могает сын его, красноармеец, работающий совершенно
безвозмездно, просто из любви к делу.
— Вот, по епархии своей иду, — отвечает агроном на
вопрос Степана Федотыча. — В двух местах хочу сельско¬
хозяйственное товарищество организовать. И при них ко¬
оперативы. Крестьяне очень просят.
— А зачем же ты пешком? — спрашивает тот. — Раз
просят, лошаденку должны прислать. Посылают же за
попом. А впрочем, наш брат-мужик, ежели дарма ему
дают — давай, а чуть из его кармана — зубами за копейку
держится. Кого он любит? Только себя любит.
— Отчего это так? — спрашиваю я.
— А кто его знает. То ли природа наша такая волчья, то
ли выработки настоящей не было. Кто нас учил, чему учи¬
ли? А так что ничему, как поганки в лесу росли. От этого
самого мужик только себя и знает. Ему да-ко-сь наплевать
на всех. Эвота школа у нас, надо поддерживать, дрова, ре¬
монт. Бездетные или малодетные не хотят. Не желаем, да
и все, у нас, мол, нет детей. Да ведь дело-то общественное!
Братцы! Ведь ежели на многодетных повинность нава¬
лить, им не сладить, дурьи ваши головы! Никаких толков,
им хоть кол на башке теши. Так и гибнет дело. Да-а... А я за
жмыхами на станцию ездил. Думали, Питер не пришлет.
Нет, спасибо, триста пудов прислали.
Агроном объясняет мне, что по его почину в несколь¬
ких волостях крестьянскими обществами организуется
выставка племенного крестьянского скота, и за лучшие
экспонаты будет выдаваться, как поощрение, по несколь¬
ку пудов жмыхов. Петербург отнесся к этому делу сочув¬
ственно.
— Вот ты и прими в соображенье, что я тебе расска¬
жу, — начал Степан Федотыч. — Ну, мужик уж темный
С котомкой
человек, а вот эти-то на станции малость почище нашего
брата, а гляди, сколь прекрасно взятку любят брать. При¬
ехали мы на десяти подводах, наши общественники. На
станции все под дрезину пьяные. Я к весовщику, требую
взвесить жмых. Выпивши, не желает. Я к начальнику
станции, — тоже, выпивши: бери, говорит, на взгляд. Да
как же на взгляд, раз дело-то общественное? Я к милиции,
вся пьяна под дрезину, и старший ихний пьян. Оказыва¬
ется, дело просто: вчера купеческий скот принимали. Да
тоже не хотели принимать, мол, вагоны заняты, через че¬
тыре дня примем. Ну, значит, заплатили взятку, что сле-
довает бытъ, да ведро самогону выставили, живо нашлись
вагоны, бегом, бегом, через два часа поезд, — подцепили,
фютъ! поехали. Вот и обожрались вчерашний день само-
гоном-то, да и сегодня гуляют. Ну и мы, грешным делом,
опросили, сколько причитается датъ. — «Гони три бутыл¬
ки самогону». На счастье наше, шагает человек, сзади ко¬
шель, а в кошеле что-то побултыхивает. Не самогон ли?
Самогон. Почем бутылка? Три лимона. Шагай дальше, до¬
рого. Глядим, другой идет рыжий мужчина этакий, бутыль
под пазухой с самогоном. Почем? Два с половиной. Шагай
дальше! Пошли мы на зады. Возле телеги народ, глядим
самогонку покупают. Почем? Два мильона. Ну мы и...
— Неужели так много самогонки делают? — спросил я.
— Не приведи Бог, — сказал крестьянин, — на хуторах,
по деревням, даже духовные лица которые. Ну, те, извест¬
но, для себя. А наш брат на продажу больше.
— Да для чего это?
— Как для чего? Кто от достатку, а кто и от бедности.
Видишь, неурожай нынче, поневоле гнать приходится ко¬
торым.
Я удивленно поднял брови:
— Как же так?
— Да очень просто. Я тебе по пальцам объясню. В про¬
шлом году хлеба девать было некуда, ну изрядно шали
вроде для удовольствия личности. А нынче — неурожай,
а налоги огромадные, много больше прошлогодних, пря¬
мо удивительно, как это там разочли в Москве. Страсть,
ей-богу, страсть!
У многих всю рожь под метелку отобрали, а яровых
дай Бог, чтобы до Рождества, а там — в куски. Ну, вот те¬
перь ты и слушай. Из пуда хлеба десять бутылок самого¬
Вячеслав Шишков
ну выходит. Крестьянин продаст, да на эти деньги четы¬
ре пуда муки-то купит. Два опять в дело, а два — в запас.
Да опять продаст, так себя и обеспечит до нового урожаю.
Вот, милый человек. Другой плачет, да гонит. Нужда ве¬
лит. От латышей пошло, от хуторян. Головастый народ,
выдумщик.
Едем дремучим лесом. Дорога ухабистая и грязная.
А дальше — сплошной кисель. Берем в объезд, по лужам.
И я с изумлением вижу, что это не лес, а форменный об¬
ман: пашни подползли к самой дороге и вековые деревья,
создающие иллюзию первобытных дебрей, тянутся лишь
неширокой полосой по ее обочинам. А дорога действи¬
тельно убийственная. От булыжной мостовой остались
жалкие следы: камни выворочены и разбросаны в бес¬
порядке, выбоины, как медвежьи берлоги — ночью шею
береги, канавы затянуло землей и поросли бурьяном. Да
и не мудрено: много лет не было ремонта, а между тем
по этой дороге двигались обозы и батареи — наши и бе¬
логвардейцев.
— Самая убойная дорога, — говорит Степан Федотыч, —
в восьмнадцатом году красные мобилизовали у нас в воло¬
сти 78 подвод, снаряды везли мы. Осень, грязища, а провиан¬
та для лошадей нет и самим жрать нечего, прямо край при¬
шел. И солдатишки-то впроголодь воевали. Еще по первости
тогда красная-то армия была. Одначе сковырнули белых.
Он рассказывает много курьезного, как красные уди¬
рали от белых, а белые от красных, как зеленые по ошиб¬
ке целые сутки пластались против белых, и как красные
впрах разнесли и тех и других.
— Вот тут наше орудие стояло, вот там — другое.
А белые в Дубраве были притаившись, — рассказывал
крестьянин.
Он свернул налево, а мы зашагали вперед. Догоняем
группу подвыпивших крестьян: три парня в брюках и ры¬
жебородый дядя — козырь на ухо. Парни, посовываясь но¬
сами, идут сторонкой и горланят с присвистом:
«Это будет после-едний решительный бой!» — но вме¬
сто удали слышится ожесточение.
Дядя идет прямиком, посреди дороги, не разбирая луж.
— Сорок семь пудов им подай... А? Нет, ты рассуди, Кузь¬
мич... А жратъ-то мне что? Околевать, али как? Э-эхН —
рванул он кулаком по воздуху и едва удержался на ногах.
С котомкой
Лес кончился, пошли желтобурые поля и засерела Ду¬
брава на пригорке. Из деревни вышла толпа, завернула
влево и остановилась на пашне.
— Что это плясать, что ли, вышли, — сказал парень
— Здесь не пляшут, — отозвался другой, с гармошкой. —
Это поп молебствует.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
Праздничная деревня. — У Филиппа Петровича. — Молодежь. — Раз¬
говоры. — Мужика надо поддержать. — Крамольные речи. — Свежая
струя. — Тяга к хуторскому хозяйству. — Плясы. — Молебен. — Мы,
интеллигенты...
Избы, избенки, исправные дома, часовня. Настроение
праздничное. Из открытых окон веселые, взвинченные
самогонкой и пивом, голоса. Ревет, как и встарь, бессмерт¬
ная гармошка, вот другая, третья. Идет вдоль улицы гурь¬
ба молодежи: чистяки и франты. Это визитеры. Вот пова¬
лили в чей-то дом:
— Пожалуйста заходите, — приветливо улыбается из
окна девушка и слышен стариковский голос:
— Опять ораву черт несет.
По тропинке, между избами и канавой, наполненной
грязным киселем, обнявшись за шею, идут две бороды
в белых рубахах. В сущности не идут, а все время падают
вперед носом и никак не могут упасть. Киселеобразные
свинячьи лужи тянут их как магнит. Точно нарочно, зави¬
дя лужу, ошалело бегут к ней, приседая на подогнутых не¬
разгибающихся ногах, бегом-бегом, вот-вот ляпнутся, но
сразу — стоп, как перед пропастью два козла, и начинают
пятиться отопыренными задами. Остановятся, промычат
и, повернувшись нос к носу, слюняво, взасос начинают
целоваться, облизывая друг друга:
— Милай...
— Ку... кум...
Вот завыписывали мыслете от избы к канаве, от ка¬
навы к плетню. Правый все напирал к канаве, левый
валился на соседа и оба с разбегу тыкались бородами
в чей-нибудь сарай. Из открытых окон влипли в них
сотни смеющихся глаз, все на дороге остановились и за¬
мерли в ожидании. Вдруг оба кума кувыркнулись вверх
ногами в канаву. Вся деревня дружно грянула ядрено
Вячеслав Шишков
и заливисто, даже проходивший священник в камилав¬
ке, враз потеряв серьезность, засмеялся.
— Александр Кузьмич! Эй!
Мы оглянулись. Из окна кричал лысый темнобородый
крестьянин. Благообразное, открытое лицо его приятно
улыбалось:
— Заходите, заходите, гости дорогие! — и выбежал
к нам навстречу.
Большая, крепкая изба на две половины: направо по¬
мещается дочь-девица, стены оклеены обоями, на комоде
с зеркалом дешевенькие вазочки, пудреницы, пуховочки,
духи, — разные безделушки—все как в городе; на стене —
фотографические карточки, завравшиеся часишки, на¬
лево — жилое помещение, с русской в пол-избы печью,
здесь старики и сын-паренек живут. Гостей целая засто¬
лица, односельцы и приезжие из других деревень.
«А ведь это питерский человек» — смотрю на одного
с остренькой бородкой. Действительно, бухгалтер банка,
приехавший отдохнутъ на две недели к хозяину дома, сво¬
ему старому приятелю Филиппу Петровичу. Очень обра¬
довался:
— Ну как, давно ли из Питера? Как там? Как процесс
церковников? Как судьба эсеров? Говорят, расстреляли
митрополита Вениамина?
К судьбе митрополита крестьяне не проявили никако¬
го интереса. Их вопросы были: не слыхать ли про войну,
про налоги, поправляется ли Ленин, даст ли заграница зо¬
лото. И в конце:
— А верно ли, будто водкой будут торговать?
Сажусь к окну и наблюдаю улицу. Выглянуло солнце
и молодежь заходила табунами по селу. Недоумеваю,
спрашиваю Филиппа Петровича:
— Это не городские барышни, не из Петербурга?
Оказывается, дети местных крестьян. Белые ажурные
платья, белые туфли, кружева, моднейшие прически, зон¬
тики, даже веер у одной. И совсем не деревенская граци¬
озность движений: и жест, и поза. Чорт знает!
— Ведь у нас многие во второй ступени учатся. Кото¬
рые кончили, — говорит Филипп Петрович и, высунув
в окно свою лысину, показывает пальцем: — Вот эта
при часах-то, с бантиком-то, Манька Фролова, с хутора,
она даже на фортопьянах может. Обучают теперь. И по-
С котомкой
немецкому, и по-французскому ребят-то наших обучают
которых. Слава богу. Плохо только, не усердно.
Молодежь с тросточками, с хлыстиками, одеты форси¬
сто, чисто. Рассыпаются барышням в любезностях, а чуть
поотстанут закурить, обязательно матерщиной пустят,
так, шутя, между собой.
За столом философствуют. Говорит Филипп Петрович,
разливая чай:
—Наше крестьянское дело маленькое, а ежели ра змыс-
лить, то — большое. Сколько нас мужиков-то в России?
Санька, дай-ка календарь сюда! Кажись, сто миллионов...
Да вы кушайте, лейте молока-то. Вот грибки беленькие,
в уксусе отварили... Опора-то на чем? На мужике. Надо его
щадить, надо хозяйство поддерживать? Надо. А для этого
надо, чтоб лошади были хорошие у мужика, коровы пле¬
менные, сельскохозяйственные орудия, ссуда, агрономов
чтоб больше было, да чтоб агрономы не сидели на ме¬
стах, а по деревням ездили, обучали. Учить надо мужика,
учить, учить! Ежели сам не пожелает, палкой по башке!
Почему наше правительство не издает декрет, чтоб обяза¬
тельно травосеяние ввести, настоящий севооборот, вось-
миполье? Приказ — и никаких. А то мы еще сто лет на
трехполье будем сидеть.
— С нас дерут только... Масло подай, хлеб подай, яйца...
— Разорят мужика совсем. Ему и не подняться.
— Вот именно, что не надо разорять. Самое время те¬
перича поддержать его. Самое время. Раз власть укре¬
пилась, перевороту ожидать нечего, значит надо рабо¬
тать.
— Да еще как! — кричит Филипп Петрович. — Эй, ста¬
руха, не пожалей-ка нам пивца подлитъ! Сколько време¬
ни баловство было, просто нежелательно было и землю
пахать: сколь не собери хлеба, все отымут. А теперича
другие права. Мужик видит, что порядки устанавливают¬
ся, все идет по закону. Отряды уж больше, видать, не будут
по деревням рыскать да грабить. Значит, работать надо во
все тяжкие: давай, давай! Мужик натосковался по настоя¬
щей работе, не троньте только мужика, помогите только
мужику!
— Они помо-о-гут, — иронически тянет подвыпивший
старик. — Знаем, как они помогают-то. Давить их, подле¬
цов, надо.
Вячеслав Шишков
— Брось пустяки! — обрывает Филипп Петрович. — Ну,
передавишь всех, ну, допустим, переворот. Дак что ж, это
хорошо, по твоему?
— Известно хорошо.
— А за переворотом-то опять потасовка, опять пере¬
ворот. До того допереворачиваем, что сдохнем все, как
тараканы на снегу. Нет, уж раз власть эта укрепилась,
и слава те Христу. Эта власть умеет командовать, умеет
заставлять. Погоди, успокоится маленько, власть встанет
на настоящую точку мнения, тогда посмотри, что это за
власть. Это настоящая власть.
Филипп Петрович все посматривал на часы. Не знаю,
искренно ли говорил он. Думаю, что искренно. Гости от¬
вечали руганью, или в большинстве отмалчивались,
и что выражали их глаза под хохлатыми бровями, не так-
то легко понять. Мужик держит свою душу на запоре.
Он будет поддакивать вам, во всем охотно соглашаться,
а чуть ушли, пошлет вас ко всем чертям с вашими высо¬
кими словами, и станет жить по-своему, хоть по-дурацки,
да по-своему, как жили деды, как земля велит. Но теперь
как будто начинает въедаться в жизнь свежая струя: с од¬
ной стороны возвратившиеся пленные, ведь многие из
них работали на немецких экономиях и фермах и кой-
чему, наверное, научились же; с другой стороны, и это
из главных главное, мужичья молодежь, потрепавшая¬
ся в вихре революции по широкому лицу России. У них
и взгляд шире — народ бывалый — и к старому укладу от¬
вращение, у них воля и тяга к новой, красивой жизни. Но
это только еще сырой материал, его надо пустилъ в насто¬
ящую обработку путем внешкольного образования, путем
толковой газеты, книги, лекций, опытных полей. Было бы
невредно наиболее толковых и хозяйственных посылать
пачками за границу, прежде всего в Америку, пустъ посмо¬
трят и поучатся под руководством наших опытных агроно¬
мов. Апотом... Филипп Петрович говорит: палкойпо башке;
я говорю: книгой, хорошей школой по душевным запросам,
по зеленому полю подрастающего молодняка, детей.
— Вот, на хутор хочу уходить, — продолжает Филипп
Петрович. — Нас пятеро хозяев идут на хутора.
Как здесь, так и в других местах на хутора и отруба вы¬
деляются самые энергичные крестьяне. Их давит деревня,
община, чересполосица, переделы.
С котомкой
— Сам себе господином хочу быть, хоть на старости
лет. А дети спасибо скажут. И за землей совсем другой
уход будет. Я ее, матушку, как пух сделаю. Каждый каму¬
шек долой. А теперь хрен ли мне стараться? Ну, скажем,
расчистил свои полосы, а на будущий год передел: моя
земля к Ивану отошла, а мне камень на камне доста¬
лась.
В избу входит пастух, старый солдат, небритый, и рот
провалился:
— А, полковник!.. — восклицает хозяин. — Садись, са¬
дись. Это полковник наш, коровий командир. Пей-ешь
без стесненья. Такой же человек.
Полковник внес с собой запах навоза и сивухи, крас¬
ные глазки его еле глядели на божий свет.
— Чего хочешь, полковник: пива или самогону?
— Сначала самогону хвачу, — прохрипел тот и рыгнул.
— Брюхо рычет — пива хочет, — сказал старик, и пе¬
рекусил свежепросольный огурец, — Пастухам жизнь
ныне лучше, чем попу: целый возище хлеба домой уве¬
зет, яиц, масла. А осенью баранов резать будут — бара¬
нины дадут.
— А, завидуешь — давай в менки играть, — прохрипел
пастух и хлопнул водки.
По улице девушки, весело пересмеиваясь, несли ико¬
ну, фонарь и запрестольный крест, за ними култыхали
старухи. Какой-то пьяный подлез на карачках под образ,
девушки прыснули. Мальчишка поддел ногой его шапку,
тот, не успев перекрестить испачканное рыло, заорал, за¬
ругался матерно.
Пришел Санька, сын Филиппа Петровича, в новом
пиджачном костюме, и привел с собой человек пять свер¬
стников. Те осмотрели меня со всех сторон, ушли.
— Это Санька мой их оповестил, узнал, что вы книжки
сочиняете. Вот, любопытствуют, — сказал мне хозяин. —
Санька, так?
— Так, — ответил тот, а сам улыбается и все ластится
ко мне. Он переходит во вторую ступень, любит читать,
но книг здесь достать негде, мечтает о том, как будет в Пе¬
тербурге «обучаться на инженера».
— А крестьянство? — спрашиваю я.
— Буду пахать и инженершъ. Построю мельницу.
Электричество проведу.
Вячеслав Шишков
В сенцах топот, словно кони ворвались. Это к девице,
в ту половину, гости. Вскоре вошла и она, раздраженная,
щеки горят:
— Бесстыжий какой этот Прошка Мореход, опять пар¬
ней привел.
— Самовар, что ли? — спросила матъ.
— Очень надо им брюхо-то полоскать. Давай скорей
пирогов да хлеба.
— А селедки-то где?
—Ужо я студня положу. Пес-то их носит, прижрали все.
С раннего утра. Да и завтра-то целый день. Обжоры окаян¬
ные... — ворчит старуха.
Вскоре затряслась изба и задребезжала посуда; начал¬
ся пляс. Пошли смотреть. Гармошка визжит и тяфкает,
как сто собак. На маленьком пространстве горницы пля¬
шут восемь пар: и кадриль, и вальс, и тустеп, невообра¬
зимая толчея и суматоха. Прошка Мореход выделывает
такие штуки, что хотъ на открытую сцену в «Аквариум».
Сухой, черномазый, возле уха бачки, брюки-клеш, и у по¬
яса офицерский кортик. Он занимает в уездном городе
большую должность, приехал на праздник домой, подвы¬
пил и снизошел до веселой гульбы. Но он все время на вы¬
соте положения: жесты и позы его пышут необычайным
благородством, с уст летит бесконечное: «извиняюсь... из¬
виняюсь... Ах, мерси». В вихре вальса какая-то рослая де¬
вица двинула его лошадиным задом, он торнулся головой
в брюхо пастуха и воскликнул под общий хохот:
— Извиняюсь, извиняюсь...
Вот ударил ладонь в ладонь, крикнул:
— Дамы! Гранрон!.. Круг, круг, круг... Нетанцующих
прошу к стенке... Дамы!
Девушки в замешательстве совались, путались:
— Танька, куда ты?.. Олечка, сюда!
— Кавалеры скрозь дам! Сирвупле... Дамы скрозь кава¬
леров! Сирвупле...
Он дробно перекручивал ногами, брючины, как юбки,
хлестали одна другую, взлетала вверх то правая, то левая
рука, и каблуки в пол, как в барабан. Изомлел, устал, да и все
дышали жарко — в горнице, как в бане, он протискивался
сквозь густую толпу зевак, заполонившую все сенцы, и, по¬
махивая в лицо надушенным платком, говорил своей свите:
С котомкой
— Мы, интеллигенты, в городе развлекаемся в тан¬
цах таким манером: во-первых, — на эстраде духовой ор¬
кестр... Потом...
А в другой половине, под рев гармошки, батюшка слу¬
жил молебен, отчетливо и не торопясь. Подвыпивший
дьячок, привалившись плечом к окну, рявкал благим ма¬
том, и уж не мог креститься. Набирался народ, старики
и молодежь. Пастух рыгнул оглушительно и перекрестил¬
ся. Старик сгреб его сзади за опояску и выбросил за дверь.
На столе — вода и ржаной каравай. Священник освятил
хлеб и воду. Стали подходить к кресту.
— А там веселятся? — спросил он. — Ну, ничего, ничего,
дело не злое. Молодежь. Ничего... Лишь бы не ссорились.
— Батюшка, отец Кузьма, — сказал хозяин. — Не смею
утруждать вас водочкой, знаю, что не употребляете... Чайку.
— Тороплюсь, Филипп Петрович, тороплюсь... Ах, вы
из Петербурга? — обратился он к нам. — Ну, как там жи¬
вая церковь? И что это за живая церковь? Ее принципы,
каноны? Ересь, наверно. И что ж вы не защищали свою
матерь, старую апостольскую церковь Христову?
— Я никаких церквей не признаю, батюшка, — сказал
агроном.
— Ваше дело, ваше дело. И за это осуждать нельзя. Бог
и вне церкви живет. Но во что-то-нибудь вы веруете?
— Верую. Даже хотел побеседовать с вами.
— Ах, очень рад... Как же это... Ну, вот что... Вечерком,
перед отъездом, я буду у Кузнецова... Вот там.
Когда он проходил мимо окон, освежавшийся танцор
демонстративно повернулся к нему спиной и громко ска¬
зал свите: Мы, интеллигенты, религию отвергаемв корне.
Даже для нас смешна. Коммунизм и религия — два ярых
врага. Правило гласит: религия есть опиум.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Праздник продолжается. — Пирушка. — Местная знать. — Религи¬
озное прение. — Прокатный пункт. — Питерский педагог. — «Это
правительству надо твердо помнить». — Свистун.
Вечером мы сидели у зажиточных крестьян, братьев
Андрея и Петра Дужиных. Огромный стол, диван, шкафы,
комод, взбитая барская кровать под великолепным оде¬
Вячеслав Шишков
ялом, меж стеной и комодом целый взвод бутылок с са¬
могонкой. Хозяину Андрею очень удобно — нагнется, не
вставая, и — за горлышко. Он рядом со мной, в жилетке,
молодой, безбородый крестьянин, с льняными, по-город¬
ски стриженными волосами. Выпивши. Да и вся застоли¬
ца, человек десять, на сильных развезях. Шумно, говорят
все разом, не говорят, а кричат. Один уткнулся головой
в стол и похрапывает, другой примостился спать на табу¬
ретке: голова мотается, а сам, как каменный. В ухо мне
Андрей гостеприимно бубнит одно и то же:
— Да ты пей... Самогонки много... Сорок две бутылки
сготовлено. Кушайте.
Только выпил — опять готово:
— Кушайте.
Выпил и не успел усов обтереть — к самому рту:
— Кушайте... Не огорчайте.
Тогда мы с агрономом решительно отодвинули ста-
кашки.
Пьяный гость оторвал от стола голову. Хозяйская
угостительная рука не дремлет:
— Пей, кум... Пожалуйте.
Бородатый кум бессильно разевает рот, Андрей ловко
опрокидывает ему в рот стаканчик. Кум проглотил, от¬
крыл глаза и на смерть закашлялся:
— Сы... сы... сы-ыт...
А гости уходят, приходят новые, еле можаху, и как сте¬
клышко, пьют, уходят, приходят, ползут от стола на карачках.
— Братейник, скажи, чтоб пива!
— Эй, хозяйки! Кто там... Пива-а!
Вот кампания молодежи: три барышни и три кавале¬
ра — нельзя иначе назвать — прямо из столицы. Кто та¬
кие? Приезжие? Нет, с хуторов, свои же, богатые хуторя¬
не. Молодежь, мужчины, конечно, пьет самогонку вос¬
хитительно и закусывает пивом. Заинтересовала меня
барышня, рыжеватенькая и модница, в белом кружев¬
ном платье, заметьте: в белом. Золотые часики, брошки,
браслеты, серьга. Горит и трясется все. Сколько-то пудов
муки, крупы и масла уплыло за них в город? Вот она упорх¬
нула и вскоре явилась в голубом, мастерски сшитом пла¬
тье . А ночью, когда я вновь забрел сюда, она гадала с подру¬
гами на картах, в черном шерстяном платье. Она ли? Она.
Узнаю от старших: ищет жениха, показывает наряды.
С котомкой
Рядом со мной бывший торговец, местный крестьянин.
Лицо его энергично, с широким лысым лбом и коротко
стриженой бородою.
— Поговори-ка, поговори с ним... Бывалый человек, —
толкает меня под бок хозяин.
— На Шпалерной три месяца гноили. Выпустили. А спра¬
шивается, за что? Да они и сами объяснить не могут, — ко¬
му-то кричит торговец.—Дурачье! За то, что торговлю завел,
что работал день и ночь — сгребли да в Питер... Нетто мож¬
но без частных купцов государству процветать?.. Идиоты!
— Нет, ты объяви всем, кто навещал-то тебя? — кри¬
чит ему черный, весь в кудрях, черноусый человек, кудри
с проседью, лицо пьяно, похоже на мопса, и в ухе серьга.
Я принял его за румына, но он оказался чистокровным ев¬
реем — Исаем Аронычем. Он — когда-то богатый купец с со¬
седней большой станции. Его в прах разорила революция,
все было разбито в щепы и разграблено. А семейство —
восемь человек детей.
— Кто навещал тебе в тюрьма? — кричит он с акцен¬
том и, прищурив левый глаз, замысловато трясет головой.
— Ты, Исай Ароныч, ты, — отвечает торговец.—Спасибо,
брат.—И, обращаясь ко всем, тычет в него пальцем.—Брат¬
цы! Вот самый этот еврейской породы человек, еврей...
— Жид!.. — перебивает Исай Ароныч. — Пархатый жид...
— Этот самый пархатый жид, а дороже он мне родного.
— А-а! — победно кричит еврей. — А сын тебе навещал?
— Навещал. Старший который. Спасибо, был разок.
— Пускай себе будет так. Зачем благодарить? Это его
обязанность. Это долг,—его палец летит вверх.—Долг!.. —
и безнадежно: — ни черта вы, мужики, не понимаете.
— А больше никто. Ты один в Питер приехал, пропита¬
нья мне привез...
— А-а-а...
Торговец говорит мне:
— Когда Исайка голодал с семьей, я помогал ему, а то
сдох бы. Хороший жид, верный.
Напротив меня латыш-мельник. Борода четырехуголь¬
ная, рыжая и щеки — два красных под глазом кулака.
— Дорого, Мартын, за помол дерешь.
— Какой дерешь! Никогда моя не дерешь. Что надо, —
возмущается тот.
— Дорого... Скинь.
Вячеслав Шишков
— А мельниц наладить дорого, дешево? Скольки труда,
уметь нада, вот тут, головам иметь. Ха-ха-ха.
— Пей, Мартын, не слушай, пей. — Пьяная рука распле¬
скивает самогонку на тарелку латыша.
— Зачем селедка поливайт? В рот нада!
— Стой! — хозяин чиркнул зажигалку и к тарелке. Са¬
могонка синим огнем — пых! — затрещала у мельника
борода. — Видал? — закричал хозяин. — Вот какая само¬
гонка. Товарищ председатель, видал? Как спирт. Нет, ты
в рот мне загляни. Лоскутья лезут. — И, весь изогнувшись,
подставляет широко открытый рот прямо к носу предсе¬
дателя волисполкома. — Крепость — страсть...
Вдруг тенористый голос в соседней комнате и к нам:
— Живой! Живой! Живой пришел! Эй, вы!.. Я — живой!
Шустрый низенький старичонка, в черном пальто
и козырек фуражки к уху, прыгал от гостя к гостю и кри¬
чал:
— Эй, вы! Живой пришел... Я — живой.
— А мы мертвые по-твоему? — смеялась у дверей хо¬
зяйка.
— Живой!.. Фамилия Живой... Пасечник... Живой... Фа¬
милия Живой... Эй, я Живой... Живой! Гуляй, Живой!..
Он, в сущности, не кричал, а гнусил, но так суетился
и скакал и, как градом, поливал словами, словно рота
солдат бросилась на нас в атаку и закидала бомбами. Все
оцепенели, сразу стало тихо, но вдруг задрожала изба хо¬
хотом:
— Братцы, да ведь это Живой, пасечник!
— Садись, Живой.
— Пей, Живой!
— Я Живой, а вы мертвые... Эй вы! Я Живой.
Он все еще топчется, помахивает длинными рукава¬
ми, наскоро глотает самогонку, самогонка течет по корич¬
невой с желтым бороде, лик постный.
— Эй, Живой! Много ли меду снял?
— Двац пудов, триц пудов, сорк пудов. Я Живой, пасеч¬
ник. А вы кто? Эй, Живой пришел!
— Ко мне в улей две матки попало. Как быть?
— Ккой сстемы улей? Надо знать... Живой скажет. Жи¬
вой все знает... до свиданья.
— Песню давайте... — громко предлагает председатель.
Это коренастый человек, с большими, как у вахмистра,
С котомкой
усами. Выпивши, но держится бодро, моментами напу¬
скает на лицо грозу: белые брови тогда слетаются вместе,
и глаза ищут жертвы.
— Товарищ Тараканов, кушайте... Товарищ Тараканов,
очень большое утеснение с налогами.
— Товарищ Тараканов, ублаготвори ты мне тот клины¬
шек-то, земельку-то... Я б те отблагодарил...
— По закону, все будет по закону... Давайте споем...
— Товарищ Тараканов, ты у нас с братом семьдесят де¬
сятин отобрал, а кому отдал?..
— Кому следует... По закону.
— A-а, по закону... А откуда это у тебя серый-то жеребец
объявился?.. Тоже по закону?
— «Вни-из по ма-а-атушке-е-е по Во-о-ол...» — замахав
руками, сердито начинает председатель.
Сначала вяло, потом погуще подхватывают, и всем сто¬
лом ревут козлами песню. Бросили, начали другую. Бро¬
сили.
— Революционную! Давайте революционную... Ага, не
знаете, не любите?..
— Пей! Товарищ Тараканов, кушай.
— Не хочу, — встал и пошел к выходу.
За ним высокий молодой крестьянин:
— Тараканов, навести меня.
— Не хочу.
— Ну, зайди, ну, ненадолго... Хоть одну рюмочку, жела¬
тельно очень угостить. Товарищ...
— Не хочу, — и вышел.
— Сердится, — сказали крестьяне. — Не выйдет твое
дело...
— Выйдет... Еще как выйдет-то. Я знаю, чем взять его.
Между мною и хозяином втерся большой белобрысый,
толстогубый и толстоносый парень. Было темно. Хозяйка
зажгла лампу-молнию под потолком. Парень орет мне в ухо:
— Лешего два, чтоб я опять пошел в милицию... Нашли
дурака.
— Лёшка! Зовут? Да?
— Зовут. Нашли дурака... Эвот у Васьки Улана наган, и
у прочих наганы. Поди, разоружи их... Тараканова хотят
стрелять.
— Кто? Где?..
— Исай Ароныч, милай... Пей!
Вячеслав Шишков
— Я жид!.. Пархатый жид... Кто громил меня? Мужи¬
ки громили.
— Жуликов поймаешь, а город выпустит... Этак самого
убьют... Нашли дурака. Ха, служи...
— Зачем выпускают?
— Знамо, зачем. За взятку.
— Эй, Мавра, дай-ко пива!
— А ежели мазуриков выпускают, мы своим судом, —
сказал хозяин. — Бац-бац — и готово дело. По-мужицки.
С улицы доносились свист и крики.
Мы пошли к Кузнецову. Нас провожал двоюродный
брат председателя:
— Братейник богато живет. А чего ему не жить, всего
наташут. Вот теперь на хутора народ бросился, всякому
охота получше землю оттягать. Вот его и мажут. А кто не
даст, и в болоте просидит. Да мало ли делов у нас. А и не
взятъ нельзя, раз само в рот плывет. Кого хоть посади.
Ежели человек с башкой...
— А крестьяне дружно живут между собою? — пере¬
бил я.
— А вот как дружно. Вот, говорит... Это Тараканов мне
говорит, братейник, то есть председатель... Вот, говорит,
Шурка, ты рот-то на сходках поуже держи, а то ушей мно¬
го у меня. Хочешь, для испытания? Хочу. Тогда ругай меня
на сходке и власть ругай, я ничего не сделаю. Я, значит,
и вошел в откровенность, то есть на сходе: обкладывал
почем зря. После, через недельку повстречались с ним.
Он мне, как по пальцам: ты то-то говорил, то-то говорил,
а тебе отвечали так-то. А на сходе все свои, самосильные
хозяева были. Вот народ какой.
Мимо старух и баб в чистых платочках, мы прошли
в заднюю комнату. Маленькая лампа освещала скупо, еле
разглядишь, кто сидит за круглым большим столом.
— A-а, вот они... Наконец-то... — Это поднялся священ¬
ник и вновь сел. — А мне, к сожалению, ехать скоро.
Я поместился между хозяином, радушным румяным
стариком и дремавшим псаломщиком.
Рядом со священником здоровецкий старичина. Го¬
лова серой копной, маленькая бороденка, жирные щеки
полезли книзу, губы толсты — такими губами трудно го¬
ворить — он пьет самогонку молча. Редко-редко влепит
ядовитое словцо. Звать его — Пров.
С котомкой
Священник сразу же вцепился в агронома. Но хозяин
мешает мне слушать: жалуется на налоги, — это не нало¬
ги, а погибель в двадцать раз больше, чем при царе, еже¬
ли и на будущий год в такой мере — крышка мужику.
— Я не зря тебе толкую, милый человек. Пропечаты¬
вать надо. Со смыслом, мол, бери, сообразуясь. Ежели
овцу стригут, шкуру не спущают: а то сдохнет.
Краем уха ловлю:
— Недаром же великие умы ходили в Отттину пустынь:
Достоевский Толстой у старцев правды искать, — говорил
священник. — А теперь у кого правды ищут? И кто?
— Вот вы говорили, что ваша церковь зовет к себе
всех, — сказал агроном, и черные умные глаза его упер¬
лись в елейное лицо священника. — А Толстого вы приня¬
ли бы? Лично вы?
— Ежели б раскаялся — принял бы.
— Тогда это не Толстой был бы. Нет, а вот грешного, от¬
рицающего церковь, еретика, которого мы чтим, приняли
бы вы?
— Нет.
— Так где ж в вашей церкви свобода, о которой пропо¬
ведовал Христос?
— Партию свою и то коммунисты чистят, — возразил
священник, — а вы требуете, чтобы пустили в стадо вол¬
ка. Для чего его пускать? Чтоб он церковь разрушил окон¬
чательно?
— Батюшка, что вы говорите, — улыбнулся агроном. —
Значит, ваша церковь так беспомощно слаба? Вы боитесь
критики, да?
— Ерунда! — сиплым басом гукнул Пров.
— Вот дедушка, Пров Степаныч, что-то хочет сказать, —
улыбнулся священник. — Ну-ка, ну-ка, как на твой смысл?
— Ерунда, — еще раз хмуро сказал Пров, корявый, как
пень, и выпил.
Пришла закутанная в шаль баба с кнутом:
— Батюшка, пора ехать.
— Сейчас, сейчас... Ступай, Маремьянушка, я выйду
сейчас.
Он заговорил о неустройстве современной жизни: все
сдвинулось со своих вековых мест и блуждает во тьме.
Крестьяне, в особенности молодежь, нравственно распо¬
ясались и стали дерзки. И нашему крестьянину нет ни¬
Вячеслав Шишков
какой поддержки со стороны: школ мало, учителя неваж¬
ные, культурных начинаний не видно, интеллигенция
отсутствует.
— Батюшка, — перебил его агроном. — А ведь священ¬
ник мог бы принести народу, а следовательно, и государ¬
ству большую пользу.
— Да научите, как? Ведь мы же прижаты новой вла¬
стью к стене.
— A-а, прижаты? — злорадно шевельнул Пров губища¬
ми.
— Да, прижаты, — покосился на него священник. —
Чуть не так рот раскрыл и — неприятность. А кроме того,
нынешнее государство желает существовать вне рели¬
гии... Дак как же прикажете влиять на жизнь? — и ба¬
тюшка недоуменно развел руками.
— А вот как, — сказал спокойно агроном. — Я сам кре¬
стьянский житель. И знаю, что мужик обрабатывает зем¬
лю не по-настоящему, он обращается с нею, как послед¬
ний хищник, он не любит землю. И ваша обязанность
заставитъ мужика любить ее. Понимаете ли, заставить! —
глаза агронома загорелись, и голос звучал убежденно.
— Но как, как?
— Проповедью. Да, да, не удивляйтесь. Проповедью,
с церковной кафедры. Разъяснить темному уму, что труд
должен быть осмыслен, опоэтизирован, что такой труд не
проклятие, а подвиг, а высокое назначенье человека. Вы
должны возвести труд в принцип всей жизни, да не вся¬
кий трудишко, не всякое ковырянье земли сохой — лишь
бы сам был сыт, — а настоящий труд чтоб зацвела вся
земля, чтоб...
— Ерунда! — перебил Пров. — Я церковный староста.
Во многословии нет глаголания... Аминь, рассыпься! —
и выпил.
— Пожалуйста, я слушаю, нуте-с, — сказал священник,
прихлебывая чай.
— А заставить крестьянина вы можете так. Вот, ска¬
жем, пришел к вам на исповедь Петр. Исповедовали
и говорите ему: вот что, дядя Петр. У всех нынче хлеб уро¬
дился хорошо, у тебя плохо, ты без любви, без толку обра¬
ботал землю, ты согрешил. У всех был засеян клевер, ты
хоть и мог засеять, не засеял, ты согрешил. Поэтому нет
тебе причастия.
С котомкой
— Тогда этот самый Петр к другому батюшке обратит¬
ся, а то скажет: ежели не хочешь, так наплевать, — возра¬
зил хозяин.
— Это во-первых, — заметил батюшка. — А во-вторых,
я не могу этого сказать, это не канонично. А проповеди я го¬
ворить буду. Вашей идеей воспользуюсь. Мне это нравится.
— Вот-вот. Внушайте, что нерадивое обращение с зем¬
лей, или нежелание улучшить породу скота, или устрой¬
ство плохих изб, холодных хлевов, неряшливая жизнь,
неопрятность и так далее, все это — большой грех. По¬
верьте, что ваш голос дойдет до мужичьего сознания
скорей всего: ведь это не газета, не брошюра, не агроном,
а сам батюшка, именем Бога, во храме говорит. Это до¬
роже всяких акафистов, этим вы исполните весь закон
и пророков. А потом...
— Ерунда, — опять гукнул захмелевший Пров.
— Что? Ну-те-с...
— А потом мужик и без вас будет любить землю, ста¬
нет эксплуатировать ее разумно. Заставят обстоятель¬
ства. Как? Да очень просто. Тысячу лет жил он свиньей,
рабом. Потребности были у него минимальные. А теперь,
он нюхнул культуры, хотя бы в виде вот этих часов, этого
зеркала, этого пианино. И чтоб все это не уплыло у него
из рук, он волей-неволей должен будет улучшать свое
хозяйство. Потребности его будут постепенно возрастать,
и он силою железного закона выжмет разумно из земли все,
что она может дать. И наш мужик не отстанет от своего со-
брата-датчанина. А может бытъ, и превзойдет его. Я верю,
крепко верю в русского мужика! — закончил агроном.
— Веришь? — вскричал Пров. — Ох ты, отец родной,
дако-сь я тебя поцелую, — он было полез, перебирая рука¬
ми по столу, и потянул за собой всю скатерть. Подскочил
хозяин, усадил:
— Сиди, кум, сиди.
— Вы верите, — сказал священник, — а я не только
верю, но и люблю, всей душой люблю мужика.
— Врет, ей Богу, врет, — пробурчал Пров.
— Кум! Нехорошо.
— Ничего, ничего, я не обижаюсь.
Вновь вошла баба с кнутом.
— Сейчас, сейчас, Маремьянушка.
И стал прощаться.
Вячеслав Шишков
— Ах, как жаль, не удалось поговоритъ-то. Да заезжай¬
те, ради Бога, ко мне. Рад буду вот как. Вот вы говорили
о сельскохозяйственном товариществе в нашей волости.
Я с удовольствием войду в правление, но при условии са¬
мой активной работы. А ежели вроде мебели — слуга по¬
корный. А, скажите, власти в дела общества вмешиваться
не будут, коммунистов не назначат туда?
— Эти товарищества совершенно самостоятельны
и автономны, — ответил агроном.
Пров, пошатываясь, подошел под благословенье, и ког¬
да священник с псаломщиком скрылись, он сказал:
— Кутья прокислая. Ограбил меня с сестрой. Отец, по¬
койна головушка, передал ему на храненье пятьсот руб¬
лей и приказал после своей смерти мне отдать. Ну, поп не
отдал. Зажилил.
Мы удивились: по виду священник показался нам до¬
брой души. Хозяин разъяснил, что денег у крестьян про¬
пало много: зажиточные крестьяне в банк денег не клали,
а давали на хранение доверенным людям: торговцам, вра¬
чам, учителям и, в особенности, священникам. Те, извест¬
ное дело, пускали их в оборот. С тем крестьяне и давали.
А тут революция подоспела. Другой бы и готов возвра¬
тить, а нечем.
— Вот, может статься, также и отец Кузьма, закон¬
чил хозяин. — Он и школу при церкви строил камен¬
ную, исхлопотал средства. Может, часть туда ушла. Нет,
чего зря толковать, хороший поп. Только вот что, ежели
надумаете к нему идти, не ночуйте у него и не обедайте.
Лучше у Пахома Ильича остановитесь, крылечко синее на
столбиках.
— Почему?
— Бедно живет отец-то Кузьма. Семья большая, а дохо¬
ды теперь — тьфу! Да он и не вымогатель — кто что даст.
Ночь темная, и по дороге грязь. Пробирались со спич¬
ками. В том конце шумели, а где-то по близости, может
бытъ, из канавы, звонко покрикивал знакомый голос:
— Живой... Я Живой!.. Пасечник... Фамилия — Живой.
А вы мертвые!
Мы ночуем на чердаке у братьев Дужиных. Белоусый
Андрей давно спит возле печного борова. Чердак высок
и просторен. Спят в разных углах и по середке человек трид¬
цать. Раздается дружный храп, мычанье и сонный хохот.
С котомкой
Нам постлан мягкий сенник, чистые простыни и по¬
душки. Да и прочие не на голом полу. Очевидно, сенников
и подушек с одеялами у хозяев целый склад.
Утром Кузьмич осматривал так называемый прокат¬
ный пункт. Эти пункты — мера дореволюционная. Они
разбросаны по всему уезду. И теперь в плачевном состо¬
янии.
Жнейка, молотилка, две американских бороны.
— А где же сенокосилка и третья борона? — проверяя
по списку, спрашивает Кузьмич крестьянина, которому
был поручен пункт.
— А их Терентьев взял.
— Под расписку?
— Нет, так. На доверие.
— От Терентьева на мельницу увезли, — говорит дру¬
гой крестьянин. — У мельника и стоят. Косилка сломан¬
ная вся.
— Ничего не у мельника. Грибков Степан взял, — воз¬
ражает кудрявый парень.
— Ври!
— Вот-те ври.
— А кто же ремонтирует?
— Да никто... Оно, конечно, ежели пустяковая полом¬
ка, то сами, гайку, к примеру, болт. А то средств нет, да
и не смыслим. Ране, бывало, до революции, инструктор
наведывался.
— А напрокат часто берут?
— Часто. Да вот и сегодня за молотилкой поп приедет.
Агроном приказывает, чтоб к следующему его приходу
все имущество было отремонтировано за счет прокатчи¬
ков, это может сделать кузнец из Доможирова, выдавать
только под расписку, принимать обратно в исправном
виде, починить сарай.
— Эх, Кузьмич, вам хорошо приказывать, а что ж я дар¬
ма буду старатъся-то. На сам-то деле...
— А я тебе вот что скажу. Я не дешевле тебя стою, да вот
служу почти задаром, жалованья — грош, да и то неакку¬
ратно, а хожу по своей епархии пешком, сапоги треплю,
не хнычу. Теперь у нас новый порядок, строится новая
жизнь, новая Россия. Надо привыкать к общественной
деятельности, надо не только себе, а и обществу своему
бытъ полезным. Пора бросить по старинке-то жить: моя,
Вячеслав Шишков
мол, хата с краю. Правительство теперь в средствах стес¬
нено. Вот разбогатеет новые машины вам пришлет, ин¬
структора будут. А в заключение вот: если мои условия не
будут выполнены, я пункт переведу в другое село, к более
энергичным людям. Так и растолкуй крестьянам.
Зашли к Филиппу Петровичу проститься. Он ушел
в поле. Узнаю от хозяйки: мой табак, четверку, украл кто-
то из гостей. Да табак — что! У питерского гостя украли
часы, положил на комод в той горнице, где вчера пляс
был, ну и тилилиснули.
— Не приведи Бог, какой вор народ пошел, заключи¬
ла хозяйка.
Брызгал дождь.
— Куда в такую погоду пойдете. Садитесь-ка, попейте
чайку, — пригласила она.
За столом гости: учитель из соседнего села с женой.
Он молодой человек с усиками, в стоптанных башмаках
и обмотках. Сразу же стал расспрашивать меня о теории
относительности Эйнштейна, о новых идеях Шпенглера.
Он — естественник, бывший преподаватель гимназии
в Петербурге. Здесь живет третий год. Жена тоже учи¬
тельствует.
— Боялись умереть в городе голодной смертью. Здесь
все-таки арендуем огород. У жены — коза, кролики. Кой-
как бьемся. Жалованье нищенское, высылают неаккурат¬
но. Вообще, на нас, учителей, правительство никакого
внимания не обращает. Почему—неизвестно. Отсутствие
средств? Но ведь и царское правительство отыгрывалось
на этом козыре. Как можно держать народ во тьме? Надо
воспитать подрастающее поколение, чтоб оно за совесть,
не из-под палки только, могло удержать в своих руках
республиканский строй. Чем, какими силами будет воз¬
рождаться страна? Где живые силы? На фабриках? Но
рабочих — горсть в сравнении с крестьянской массой.
Сила России в темных мужиках. А тьма — есть бесси¬
лие. И если с первых дней революции не было обращено
никакого внимания на деревню, никакой заботы об ее
моральном росте, так необходимо это начать немедлен¬
но. Иначе все может оказаться иллюзорным: со стороны
посмотреть — крепко, хорошо, а дунет ветер — все раз¬
летится, все повалится. Это правительству надо твердо
помнить. И только хорошая школа может выработать
С котомкой
из мужика, из погрязшего в невежестве рутинера — на¬
стоящего гражданина. Так пусть дают школу, пусть дают
школу, черт возьми!
— В столицу не думаете перебираться?
— Боюсь. Годик еще пробуду здесь. Хотя страшно ску¬
чаю по городу. В особенности жена. Нашу школу закрыва¬
ют, меня переводят в другую.
— А почему вашу закрывают?
— Средств нет. А мужик не дает. Вообще, существовать
нашему брату трудно. Один учитель остался не у дел, опу¬
хать с голоду начал, пошел по бесшкольным деревням,
уговаривать мужиков, чтоб отдавали ему ребят учить.
Вот у меня 20 ребятишек набралось, давайте мне по 3 фун¬
та муки в месяц. Согласны?» — «Согласны. Много ли три
фунта». — И ты, Силантий, согласен, и ты, Петр, и ты, Сте¬
пан?» — «Сказано, согласны». — Ну вот, распишитесь, —
и бумажку сует. Э, не тут-то было. Хотъ бы один расписал¬
ся. Бумажки, подписей как огня боятся. «Знаем мы, чем
это пахнет». Вот какой народ.
Словоохотливый учитель проговорил бы до вечера, но
пришел Филипп Петрович весь в дожде, хоть выжми. Он
ходил осматривать свой будущий участок, хутор.
— Каждый день, дождь не дождь, а все на землицу по¬
любоваться сходишь. Ну, прямо тянет, как родная мать.
— Из вас толк будет, — оказал агроном. — И вас полю¬
бит земля.
— А ясное дело! — воскликнул Филипп Петрович, вы¬
ливая из сапога воду. — Нетто она не чувствует, кто за
ней ходит-то? Врут, что земля есть мертвый прах, вроде
стихеи. Она живая! Да и все на свете дышет потихохоньку.
Эй, мать! — крикнул он жене. — А я выбрал-таки местеч¬
ко, где дом ставить будем. Такой пригорочек, понимаешь,
все, как на ладошке, все концы. А окнами на солнечную
сторону повернем. Я все расплантовал: где колодец, где
пасека. Я пасеку хочу. Живой тут есть такой... Ох, деловой
старик. А погулять любит... Иду сейчас, а он ползет на ка¬
рачках вдоль забора, ползет, пятнай его, а бормочет: «хоть
ползу, а Живой». Да, братец мой, да. Надо работать, рабо¬
тать надо. Всем в уши кричу: «Работать!».
Вдруг за окном, возле нас, зафыркал, зашипел паровоз,
загрохотал поезд. Свисток, и поезд стал. Вслед за этим раз¬
дался хохот ребятишек:
Вячеслав Шишков
— А ну, дедка, еще! Свистни. Ну, как соловьи. Дедка,
свистни...
И в избу вошел обтрепанный беззубый старикашка, за
ним — стая детворы.
— С праздничком! Полковнику выпить. Возрадуйся,
плешивый, над тобою благодать, во всю голову плешина,
волосинки не видать! — Он обнажил лысую голову и уда¬
рил в ладонь шапкой.
— Это из соседнего села пастух, тоже на праздник
к нам притащился, — недружелюбно пояснил нам хозя¬
ин. — Посвисти соловьем, потешь ребятишек-то.
— Свистни, дедка, свисши!
Дед закрыл гноящиеся глазки, приставил к губам при¬
горшни и раскатился соловьиной трелью. Он насвисты¬
вал, тренькал, щелкал с изумительным искусством. До¬
рого дал бы Станиславский за такого соловья. Дед выпил
самогонки, прикрякнул уткой и принялся рассказывать
разные побаски и присказки. Большинство их нецензур¬
но, но детвора, старухи и даже учительница покатыва¬
лись со смеху.
— Птицу я люблю, лес люблю, цветы, — шамкал ста¬
рикашка. — Хорошо на божьем свете... Ей-бо. Я, бывало,
соловьев лавливал...
— Дедка, расскажи еще чего-нибудь, дедка! — приста¬
вали ребятишки, утирая заплаканные хохотом глаза.
— Фють! — свистнул дед, притопнул ногой и встрях¬
нул лохмами на рукавах. — Нну! Жила-была деревня на
возрасте лет, жид в этой деревне старик с мужем, детей
у них не было, только маленькие ребятишки...
— Ха-ха-ха!..
— Вот чем пробавляется наша детвора, — грустно заме¬
тил учитель.
Дождь кончился. Мы двинулись дальше.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
«Только власть марает». — Деревня Дядина. — Заграничная кепка. —
Еще о педагогах. — Небывалое событие. — Наши и ваши. — Войниш-
ка. — Белые и красные.
Праздник выдыхался, но пьяные все еще попадались.
Нас обгоняли на подводах возвращавшиеся домой гости.
Вот важно прокатил председатель волисполкома. Про
С котомкой
него случайный попутчик наш, молодой крестьянин, не
так давно возвратившийся из германского плена, сказал:
— Тоже называется — председатель. В тюрьму бы его,
подлеца. Только власть марает. Взяточник, пьяница, ру¬
гатель. Да вот вчера... Нажрался ночью, парни стрелять
в него хотели, а, может, постращать по пьяному делу. Он
в пустую избу забежал, да под кровать. А двое милицей¬
ских легли на брюхе, в избе же, вроде охраны, и револьве¬
ры направили в дверь. Дверь, конечно, на крючке. А пар¬
ни в сенцах тоже на брюхе лежат, и револьверы тоже
в дверь уставлены. Да так все и уснули. Потом утром все
вместе выпивать пошли. Не знаю, врут ли, нет ли. Сват
мне сказывал, Павел.
— За кой же черт такого выбирали?
— Да ведь народу-то подходящего, понимаешь, нет. От¬
казываются. «Что ж, говорит, выберут, а потомначнешь по
декретам твердо требовать, ну, скажем, налоги собирать,
сколько врагов наживешь. Еще убьют. Нет уж, подальше,
Бог с ней, и с должностью». Так все и отказываются. Вот
в нашей волости выбрали мужика замечательного, город
не утвердил, не коммунист, дескать, своего кандидата по¬
ставил. А какие в деревнях могут бытъ коммунисты? Мы
это плохо понимаем, политику. Наше дело: на земле сиди.
— Что же вы не жалуетесь?
— Да кому? И кто жаловатъся-то будет? Народ у нас
робкий. Вот только разве подвыпьют, пошумят чуть-чуть.
Ежели в газеты статью без подписи — не примут. В Питер
с жалобой идти, не допустят, куда надо. В открытую еже¬
ли ссориться с председателем — со свету сживет. Мало ли
к чему можно придраться. Живо заберут.
Все хмуро, буднично, серо. В небе ползут рыхлые обла¬
ка, холодный ветер проносится полями, за лесом видна
спущенная в наклон с косматых туч кисея дождя.
В шести верстах от нас сгрудилась в полугоре деревня
Дядина. В ней будем ночевать. На коричневых пашнях
торчат, как бородавки, кучи навоза. Здесь брошен плуг,
там борона. Пустынно. Дождь и праздник обезлюдили
поля. Но какой же это праздник, когда нет солнца! День
продолжается, иль вечер наступил — не разберешь. Кру¬
гом серо, тоскливо. Вот заплаканная березовая рощица.
О чем с ветром говорит шумящая листва? Об осени? О том,
что вот там, направо, журавли летят? Дорога непролаз¬
Вячеслав Шишков
на. Идем стороной, мокрыми лугами. В сапогах жмыхает
вода. Холодно. Скорей бы в избу. На самой вершине моло¬
дой елки насмешливо стрекочет сорока. Ей безразлично,
с кем ни говоритъ: с елкой, с облачком, с пропищавшим
комаром. Но городскому человеку среди деревенского пе¬
чального безлюдья — смерть.
Дядина. Остановились в доме зажиточных крестьян,
родственников агронома.
Зажигается лампа, кипит самовар, и мы облекаемся
в теплые валенки, принесенные радушной хозяйкой.
Благообразный старик-хозяин с умным задумчивым
лицом сидит под окном. Рядом с ним, дымя махоркой,
Кузьмич. Беседуют. Молодуха снует взад-вперед. Вот при¬
тащила березовое полено и сдирает бересту.
— Побольше завари бересточки-то, — говорит ста¬
рик, — а то живот стал маять: понос.
Молодуха наложила бересты в большой чайник и за¬
лила кипятком.
— Бересточки и я выпью, — сказал Кузьмич. — А помо¬
гает ли?
— А вот увидишь. Как рукой.
На празднике, в Дубраве волей-неволей нам пришлось
сделать серьезное испытание желудку: жареные, соленые
и маринованные грибы, молоко, селедка, самогонка, огур¬
цы. Поистине — ударно. Действительно, вместо чаю, на¬
стой бересты с молоком сделал чудеса.
Муж молодухи, вошедший к ней в дом из соседней де¬
ревни, — сельский учитель. Сухой и безбородый, светлые
усы щеточкой. Его в прошлом году придавило бревном на
валке леса, но отдышался, теперь на поправке, чуть по¬
кашливает. Рассказчик он великолепный: наблюдатель¬
ность, память на позу, на сочную фразу. Он раньше учи¬
тельствовал на Мете, я тоже в юности живал в тех местах,
и мы предаемся воспоминаниям. Зовут его — Дмитрий
Николаевич.
— А вот в нашей деревне, на Мете, расскажу я вам,
такой случай был. Сижу я весной возле избы, подышать
вышел. Вдруг подходит ко мне в белом балахоне человек,
на голове кепка с пуговкой, а за плечами мешок. По физи¬
ономии видать — не русский, брови с напуском и взгля¬
дом колет. Поздоровался и говорит: «Обошел, говорит,
я десять дворов, просил дать мне для научных опытов
С котомкой
десятину земли. Я сам вспашу, посею — зерно мое, вот
в мешке — и весь урожай будет хозяина земли. Не дали.
Никак не мог уговорить. Может быть, вы дадите мне?»
Я посоветовался с хозяевами, уговорил их. Дали. Он обра¬
довался, стал благодарить. «А то, говорит, полное разоча¬
рование в русском мужике. Страшный, говорит, рутинер,
старовер. Я, говорит, вот седьмой год хожу по разным
губерниям и наглядно обучаю крестьян. Они ж дети! Их
надо носом тыкать во все. Их надо приручать как-нибудь
ласковым словом, примером, делом, опытом». Ночевал
у нас, а на другой день пахать поехал. Вспахал, разбил
на маленькие участочки, по-разному удобрил: и кали¬
ем, и азотом, и фосфором, а один участок — всеми этими
снадобьями вместе. «Это составные части навоза», гово¬
рит. На каждый участочек укрепил дощечку с надписью.
Ужасный чудак. Мужиков сошлось много на его работу
смотреть. Подробно объяснял. И сеял по-разному, и па¬
хал, и боронил — каждый участок на особый лад. И все
это прописывал на дощечках. Дощечку к палочке при¬
бьет, и в землю. А с картошкой ужасно мудровал: он ее
и на аршин в землю зарывал, и на поверхность, и глаз¬
ком садил, и одну кожуру. Обчистит ножичком, да в ко¬
телок: «это, говорит, мы изжарим. А кожуру в землю».
Мужики на смех подняли. А кепка одно твердит: «Ждите
осени». И действительно, стало под осень подходить, ах¬
нули мужики. Яровые ему — то под бороду, то по пояс, то
ниже колена. И колос разный, на каждом участке свой.
Подвел нас к самому скверному участку — «вот, говорит,
это по вашему способу посеяно». Действительно, видим—
урожай точь-в-точь, как у нас — самая дрянь. Тут-то мы
и догадались, в чем сила земли. А надо сказать, что се¬
менами он засевал крестьянскими, свои сменял, чтоб
не было разговоров каких. Объяснил все, как следует,
растолковал и дощечки оставил, и участок оставил, по¬
прощался и ушел неизвестно куда. Вот она кепка-то ка¬
кая. Мужики думали, что колдун, с нечистым снюхал¬
ся. А потом принялись по его указанию заниматься. На
друтой-то год совсем неузнаваемо у них стало. А с них
и другие начали пример брать. Так и пошло. Писали мне,
что нынче не только весь налог выплатили, айв прода¬
жу много хлеба пустили. Вот оно, что значит загранич¬
ная кепка-то с пуговкой!
Вячеслав Шишков
— Эх, кабы такую кепку да к нам теперь залучить! —
вздохнул старик.
— А какого вы мнения об учителях, приехавших из Пи¬
тера? — спросил я.
— Да как вам сказать, — задумался Дмитрий Николае¬
вич. — Конечно, у них специальность большая. С нашими
никак невозможно уравнять. Но... уж очень корыстные
люди. Обращается к ним крестьянин, прошенье ли на¬
писать, за советом ли — обязательно требуют платы. За
ученье, тоже самое, вымогают. А помочь мужику так, для
идеи, они не желают. Словом, пришлый, чужой народ.
— А ты, Митя, по справедливости рассуждай, — ска¬
зал старик. — Нешто можно шибко ученого человека
с нашим учителем сравнить? Он все знает, а начнет рас¬
сказывать — сразу свет в глазах сделается у тебя. Вся под¬
ноготная ему известна. Анаш учитель что... Наш учитель,
можно сказать, вроде нас, темный. Другой что и знал-то,
так забыл.
— Да-а-а, — скептически протянул и агроном. — Когда
правительство отказало давать пайки учителям и предло¬
жило сельским обществам взять учителей на свое ижди¬
венье, крестьяне созвали сход. Были приглашены учите¬
ля, и я присутствовал. Наши, местные, чтоб подладиться
под мужиков, повели двойную политику. Они говорили
примерно так: «Конечно, учителю надо кормиться, но
и на крестьянина особенно-то уж налегать нельзя». Учи¬
теля же приезжие, с высшим образованием, те требовали
определенно и настойчиво: паек! И от своих требований
не отступались. Почему? Как думаете, Дмитрий Никола¬
евич?
— От жадности.
— Нет. А потому, что местные учителя имеют и зем¬
лю, и корову, ему легко с мужиком и в великодушие сы¬
грать. А у приезжих зачастую ничего этого нет. И если
они требуют оплаты своих трудов — требование их свято.
А вам стыдно, что вы их не можете поддержать. Ведь это
ж огромная культурная сила пришла в деревню. Событие
прямо-таки небывалое: в одной известной мне школе вто¬
рой ступени — четыре человека с высшим образованием:
среди них — известный геолог, другой опытный препода¬
ватель реального училища, одна из преподавательниц —
лингвистка, учит языкам, другая — на рояли. Ярцевской
С котомкой
школой заведует ассистентка известного петербургского
профессора, старшая учительница в Лужках — окончила
географический институт. Разве это не клад для деревни?
И вот эти люди уходят домой, к себе. Жили в голоде и хо¬
лоде, отношение к ним было неважное. Словом, деревня
не могла удержатъ их у себя. Это, конечно, очень грустно.
— Действительно, — сказал Дмитрий Николаевич. —
А ежели взять наших, даже смешно сказать. — Он мах¬
нул рукой и, поерошив волосы, неодобрительно крякнул.
В голосе его зазвучала ирония. — По пальцам можно пе¬
речесть: Силантьев, например, — царский вахмистр, три
раза на учителя экзамен держал, едва на четвертый кой-
как выдержал, Чиркина—повивальная бабка, Шатунов —
из дьячков, тоже едва выдержал экзамен. Все они еще от
земства остались. А вот новая, недавно испеченная, эта
из портних, эта уж совсем ни аза в глаза. Конечно, есть
некоторые, окончили семинарию учительскую. Но и они
опустились. И верно, что не выше мужика по своему кру¬
гозору. Культуру забыли, духовных интересов никаких,
ничего не читают. Ну, правда, спектакли иногда ставят
пустяковые, а больше — пьянствуют, да в карты.
— Вот то-то и есть, — сказал старик, — и какие же узо¬
ры может с них снять мужик, чему научиться? «Ежели уж
учителя пьянствуют, так нашему брату и подавно полага¬
ется», вот что толкуют мужики.
Трещала на сковородке яичница, клубился вкусный
парок над щами из баранины. Вошел сын хозяина, лет
тридцати, смуглый и угрюмый, в холщовой рубахе, за¬
правленной в такие же штаны. Он только что накосил
корове травы, был мокрый. Познакомились. Он кончил
техническое училище цесаревича Николая, работал ма¬
шинистом на коммерческих пароходах, а когда его брат,
красноармеец, помер от тифа, другой был убит белыми, —
он пришел домой помогать семье. С весны хочет заняться
землемерным делом.
— Навсегда думаете остаться в деревне?
— Боже сохрани!
— Почему это образованные люди из крестьян уходят
в город? Ведь деревня так нуждается в собственной своей
интеллигенции, — спросил я.
— Да. В деревне нет своей интеллигенции, да не знаю,
и будет ли когда-нибудь, — сказал механик. — Скучно
Вячеслав Шишков
очень жить здесь. Да и знания свои приложить некуда.
Ну вот, например, я. Заводов здесь нет, мельниц паровых
нет. Землю махать? Но тогда к чему было учиться на ме¬
ханика. Я привык жить совсем в другом масштабе, чем
мужик. Мне нужна книга, театр, общество. А если сесть
на землю, то едва на хлеб добудешь. А книгу, комфорт,
и все то, чего вкусил — побоку? Вот в чем дело. Ради чего
же я учился десять лет?
Разговор перешел на тему о красно-белых боях.
Деревня Дядина, как находящаяся на пригорке, была
важным стратегическим пунктом. Она несколько раз
в продолжение лета переходила из рук в руки. Сначала ее
захватили белые. Крестьяне очень обрадовались, увидав
офицеров. Наступление красных было отбито. С попавши¬
мися в плен обращались жестоко. Мужики тоже не отста¬
вали. В особенности, отличались жестокостью женщины.
— После свалки-то, — говорит хозяйка, — красные раз¬
бежались, а бабы увидали по пригорочку красноармеец
ползет. Поползет-поползет, да торнется, оклемается ма¬
ленько, да опятъ поползет. Бабы туда и помчались всей
деревней с поленьями, кольями, топорами: «Бей его, дья¬
вола, антихриста, бей!» Подбежали, он и глаза закатил, не
дышит. Дуняха вырвала у него из мертвых рук винтовку,
карманы обшарила, револьвер там, и потащили за ноги
в деревню. Пока волокли, всего измолотили.
Потом белые начали отбирать у них скот, лошадей,
стали безобразничать, выгонять на работу, забрали на
службу всех парней и молодых мужиков, непокорных по¬
роли нагайками. Мужики стали Бога молить, чтоб забра¬
ли их красные.
— Такая сволочь, такая дрянь эти белые, — возмущает¬
ся учитель.
Ему все поддакивают.
— Очень жалко мне было красного одного, — говорит
младший хозяйский сын Сережа, мальчик лет шестнад¬
цати. — Допрашивал офицер. Говорит: «Переходи к нам,
или повесим». А тот: «Был красным, и умру красным. Ве¬
шай, белая собака!» Тогда его повели за деревню, к бере¬
зе, возле изгороди росла, а нас всех, мальчишек, отогна¬
ли. Мы все-таки бочком-бочком, да пробрались. Велели
залезть ему на изгородь. Красноармеец сам надел петлю
и веревку перекинул через сучок. «Ну, скачи!» — офицер
С котомкой
крикнул. Тот прыгнул вниз: «Не держись за веревку, не
держись! Скорей подохнешь!» — Опятъ крикнул офицер.
А потом подошел к нему и из нагана два раза в голову,
весь череп снес. Мужикам сказал: «Ежели будете хоро¬
нить — всех перепорю».
Красные относились к крестьянам совершенно по-дру¬
гому. Я прошел около сотни верст, расспрашивал бедных
и зажиточных крестьян, священников, учителей, быв¬
ших торговцев, кабатчиков — все в один голос говорят.
«Белые — дрянь, шваль, грабители, разбойники, в особен¬
ности офицеры и помещичьи сынки; красные — народ ,
как народ, простые русские парни и рабочие, крестьян не
истязали, женщин не насиловали, грабежами не занима¬
лись». В особенности хорошую память оставили по себе
красные военачальники.
Нас уложили на кровать. Дмитрий Николаевич охапка¬
ми приносил из другой комнаты книги, журналы. Он лю¬
бит почитать, но это все перечитано, новых книг достать
трудно. Потом, стоя среди комнаты, начинает рассказы¬
вать разные забавные истории, хохочет и спрашивает:
— Вы не спите?
— Нет, — отвечаю я, борясь со сном.
Утром разбудило солнце. Мычат коровы, поет петух,
скрипит у колодца блок. Выхожу на улицу. Возле избы си¬
дит старик-хозяин, чинит грабли.
— Страшно было во время боев-то? — спрашиваю.
— Первое время — страшно. После приобвыкли. Вон
та изба — видите? — снарядом разворочена, а вот на
этой крышу снесло. Сначала крестьяне в лес убегали, по¬
том плюнули и отсиживались в окопах: у нас в огороде
три окопа были, блиндажи называется, закрытые, там
не опасно. Во многих местах, по деревне, окопы нары¬
ты. Только выйдешь в поле — Господи благослови, пора¬
ботать бы, вдруг пальба и крики: «Уходите, уходите!» Ну
и бросимся все бежать в блиндажи. Страсть, как надоело.
Все-таки убило у нас двоих в деревне: старика да старуху.
Нас провожал механик.
— Мы на отруб ушли, — говорил он. — Не на хутор,
а на отруб: то есть, нам общество выделило сколько по¬
лагается земли, а сами будем жить в деревне, тут рассто¬
яние небольшое. У нас в разных местах было 75 десятин,
и плохой и хорошей земли. Мы сговорились с деревней,
Вячеслав Шишков
что вместо 7S десятин нам дадут 30, но чтоб по выбору.
Мы выбрали самую лучшую. Вот она, наша земля. Частич¬
ка леса тоже к нам отошла.
На полосах две женщины и Сережа жали яровое. Кузь¬
мич устроился на снопах, вынул свою походную тетрадь
и сделал таблицу севооборота чуть не на восемь лет впе¬
ред, подробно растолковал механику, с чего начинать,
и как вести правильное хозяйство. Такие таблички Кузь¬
мич составлял почти каждому встречному крестьянину:
зайдет на полосу или попутный хутор и целый час дол¬
бит, как вода в камень: надо делать так, а не этак.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Гнилая челюсть и здоровые клыки. — Революция. — Стрелка времен. —
«Когда будем летать, как галки...». — Шулер. Придут сильные. —
Горе неудачника. — Но все ж— мужик. — Маята. —«Вперед!».
С солнцем все повеселело. В полях копошился народ.
Яровые, лен, овес, гречиха, каждая полоса по-своему
украшала землю. На желто-зеленом фоне спелых хлебов
темнели рощи и перелески. Раз, два, три, а вот еще хутор.
Куда ни взглянь — торчит в одиночку крестьянская изба
со службами. Деревни редеют. Избы, как зубы, вырывают¬
ся с корнем из наболевших десен и внедряются на новые
места. Нашему мужику надоело пережевывать жвачку
гнилыми челюстями. Он боится, чтоб и его здоровый зуб
не загнил. С корнем, вон! Он предпочитает обходиться со
своим, хотя единственным, но крепким волчьим клыком,
чтоб пища попадала в собственный желудок, и чтоб не
вязла между зубами дрянь. А вот и другие зубы выраста¬
ют: еще хутор, еще, еще много. Простор и воля — думает
мужик. И новая мужичья челюсть крепнет.
Дантист появился еще задолго до революции, но он
работал тогда очень осторожно, робко, козьей ножкой.
Теперь же в ручищах у зубодера железные клещи: выры¬
вает целыми деревнями. Прошли мы одну деревнюшку —
сплошной пустырь, словно провалившийся рот старухи:
ямы в челюстях, где сидели избы, два колодца и три не¬
счастных избенки по краям. Вот вам революция: тут все
мертво, повержено, опрокинуто, выкорчевано с корнями:
валяются гнилые бревна, черепки, доски, мусор, разбитые
кирпичи, дохлая собака, расплющенный в лепёшку кот
С котомкой
с веревкой на шее, кучи навоза, отбросы, грязная рвань,
тряпье. А где-то — вот за той рощей, и на пригорке,
и у речки, строится новое — пока во имя собственной
утробы, а там видно будет: паровоз истории мчит, куда
надо, глаз машиниста зорок, и рука тверда.
Слышно, что и в губерниях центральной России про¬
исходит такая же ломка деревни. Не знаю, так ли это?
А вот в Петербургской губернии видел лично. Деревня
взорвалась, избы летят вверх и широким веером падают
на новые места, где им и быть надлежит. Мужик перестал
бояться разбойников, колдунов, привидений, леших, всей
той нечисти, которая загоняла его в муравейник, в хлев,
в деревню, и желает жить на свободе, человеком: против
разбойника — топор, а черт из болота вылезет — в плут
его, подлеца, пахать!
Ближайшие пятьдесят лет изменят лик мужичьей дерев¬
ни до неузнаваемости. От многих сел останутся лишь церк¬
ви, да поповские дома, а иные села превратятся в города.
Так шли и рассуждали мы с Кузьмичем. А навстречу
человек, стекольщик, возвращается из соседнего совхоза.
Оказывается — крестьянин, костромич. Ну, как тут не по¬
гуторить. Присели.
— У нас в Костромской все по-старому, на хутора не
выезжают. Нам никак нельзя, потому все мужики на
летние заработки уходят в Питер да в Москву. Дома одна
баба. Какой же тут хутор может быть? Обстоятельства
препятствуют. Вот в чем суть. Еще сотню лет не вылезти из
деревни. А в бывших поместьях у нас работают коммунары
из безземельной бедноты. Только у них не выходит ничего,
мир не берет, такая свара — страсть! Многие бросили,
на фабрики ушли. Впрочем, у нас вот какая реформа
в деревне: с узкополосицы на широкую полосу перешли.
— Как так?
— То есть, передел земли. У кого, скажем, в поле было
тридцать полос, соединили в пять, у кого десять, соедини¬
ли в две. Так сподручней.
Шагаем дальше. Все те же поля и перелески. Небо спо¬
койное, чистое, и воздух неподвижен. Взлобки, увалы, су¬
ходолы. Солнце снижается. Тишина. Мысль уходит в про¬
шлое, переводит стрелку времен к началу Руси.
Вячеслав Шишков
Лязг мечей и топоров, свист стрел, бесконечные костры
пожарищ, все окутано дымом и ужасом. Новгородские ва¬
таги десятилетие за десятилетием продвигаются к берегам
Балтики. Осевшее здесь финское племя пружинит. Но сла¬
вяне, как лавина с горы, ползут вперед, все подминая под
свой лапоть. А навстречу седая волна: с севера — шведы,
с запада — литва и немцы-меченосцы. И вот две волны —
вражья и наша — схлестнулись в шипящий вал. Запылали
целые селенья, запахло порохом, болота и хляби начиня¬
лись человечиной, как рубленым мясом пироги, от топо¬
та копьгг гудела земля, и небо день и ночь было черно от
дыма. Новгородские пятины слали и слали людей на смену
убитым. И вот русский липовый лапоть в конце концов по¬
бедоносно расселся здесь, возле озер и речек. Немые курга¬
ны эти страницы седой старины — разбросаны то здесь,
то там, среди лесов и пашен. Они ждут просвещенного чте¬
ца с искусной лопатой и широким знанием.
— Вот, представь себе, — говорит мой спутник, — что
ты навсегда ушел из города к этим полям, лесам, к этим
людям, и никогда в город не возвратишься. Как бы ты чув¬
ствовал себя?
— Я бы чувствовал себя повернувшимся спиной к сол¬
нцу и уходящим от солнца в мрак.
— Ты бы не мог этого сделать?
— Нет.
Спутник молчит, думает, на лице его грусть.
— Жаль, — говорит он. — Конечно, это был бы подвиг.
Подвижники так редки теперь. А прежде были. Я знал учи¬
телей, учительниц, врачей, которые уходили в народ и там
помирали, отдав народу всё. Теперь остались на долю му¬
жика только наемники и люди без всяких нравственных
устоев. Город грабит деревню и материально, и духовно.
Все наиболее способное, талантливое стремится из де¬
ревни в город, порывая с деревней навсегда. Что же будет
с нашим мужиком? В чем его спасенье от тьмы, от нищеты?
— В воздухе.
Он вопросительно взглянул на меня, по серьезному
улыбаясь.
— Очень просто, — легкомысленно оказал я. — Когда
люди тгаучатся летать, как галки, весь уклад жизни пере¬
вернется вверх дном. Воздвигнутая экономической необ¬
ходимостью стена меж деревней и городом окажется слиш¬
С котомкой
ком низенькой, чтобы с ней считаться. И два враждующих,
или, если хочешь, чуждых друг другу стана — примирят¬
ся, сольются вместе. Настоящий свет примчит в деревню
воздухом. А стремление жить в чистоте, с глазу на глаз
с природой перетасует мужиков и горожан, как колоду карт.
— Не хочешь ли ты этим сказать, что город все время
объегоривал деревню, как шулер, и карты у него были
крапленые?
— Вот именно. Это самое и хочу сказать. А впослед¬
ствии игра будет в ничью. Хотя, вообще-то говоря, игра
в ничью мало интересна.
Долго бы философствовали мы в чисто русском стиле,
и, конечно, залетели бы в небеса, но вот пред нами дерев¬
ня Рогулька. Вспаханные полосы. Камнищи и камни по¬
крывают пашни. Навстречу, дубом в телеге, едет старик.
— Дедушка, — говорит агроном. — Почему же вы сотни
лет сидите на земле и не можете очистить ее от камней?
— А поди-ко очисти сам, — отвечает дед. — Эвот какие
валуны. Сила не берет. Вот вы помоложе, возьмите, да
и постарайтесь, ежели желательно.
— А как же хуторяне чистят? Там все прибрано, камни
при дороге, в кучах.
— Сказано, сила не берет, — уезжая, бросает старик.
Агроном вдогонку кричит:
— Если вы бессильны, то на ваше место придут силь¬
ные люди, выгонят вас вон и очистят землю! Так и скажи
мужикам.
Дед оглянулся и послал нас в самое свинячье место.
Спрашиваем в деревне тетку, как пройти в Озерки. Она
объясняет и осведомляется, не торгуем ли мы сахарином.
Встречаемпопутчика в веревочных лаптях. Сухой, кривопле¬
чий, бороденка пустяковая, и покорно-испуганный взгляд —
типичный неудачник. Так и есть. Надо пахать, а у не¬
го околела единственная лошадь. Идет по деревням, хочет
приобрести хоть какую-нибудь клячу. Подходим к группе
крестьян—ладонь на гумне чистят—готовятся к молотьбе.
— Не знаете ли, где коня купить?
— В нашей деревне нет. Правда, что были у Герасима
да у Чеснокова Оксена, продали недавно.
— За сколько?
Вячеслав Шишков
— Да, кажись, за семьдесят пудов ржи Герасим-то от¬
дал. А тебе на какую цену?
— Хлеба у меня нету, говорит неудачник, и слезы на
глазах. — А я отдал бы тулуп свой новый, да самовар, да
у бабы шаль хорошая, ну, полсапожки отберу, плачет баба,
а придется. Овсеца мог бы пудов десяток осенью приба¬
вить, ежели хороший конь. Прямо разорюсь, ей-Богу ра¬
зорюсь... Ах, Сивка, Сивка, как зарезала меня... Господи,
Боже мой! И не подняться теперь будет. Братцы, что же
это такое, жизнь-то какая чижолая... — И он засморкался
в полу рваного армяка.
— Ты перебился бы пока что. У тебя поле-то вспахано?
— То-то нет.
— Может, соседи дадут попахать коня-то. Разве воз¬
можно время упустить?..
— Да нешто у нас дадут. Народ самый несогласный.
Другие радуются, что несчастье у меня... Эх.
— Нету, милый, нету... А шагай-ка ты на хутор, к ла¬
тышу, Карла называется; кажись, у него есть продажный
конь. Так надо полагать, что есть.
Прощаемся и идем. Неудачник с нами. Он идет емко,
нужда хлещет его в три бича, он и так путается целую не¬
делю, съел весь запас и питается теперь подаянием.
***
Вот грохочет речка. Это через открытые щиты плоти¬
ны бьет вода. Сквозь темно-зеленый бордюр кустов вид¬
неется противоположный кроваво-красный берег. Мель¬
ница, а через дорогу — дом мельника — латыша. Почти
все мельники здесь — латыши или финны. «Они специ¬
альнее нас», не без зависти говорят про них крестьяне.
Мельник всегда у хлеба, живет зажиточно: сыт и, если
б хотел, был бы ежедневно пьян. Но латыши — люди
скромных правил, напиваются лишь по воскресеньям,
в остальные же дни предпочитают готовить самогонку,
так сказать, для экспорта.
Дом чистый, тюлевые занавески, рыжая курносая
женщина выбивает ковер. В луже развалилась свинья
с поросятами. У мельницы очередь подвод. Меж возами
мелькает рыжая борода мельника.
Вода перед плотиной черная, ниже — в белой пене, на
свободе, — вся позеленела — от злости, иль от радости —
С котомкой
не знаю. В осоке полощутся утки. Селезень привстал на
воде, как на паркете, захлопал крыльями, потянулся весь
и закрякал. Дорога по крутой горе сразу вверх. Внизу
и в полуоткосах — окопы. Остатки колючей проволоки
болтаются на кольях. Земля на этом месте наверное пила
недавнюю русскую кровь. На крови вырастет красный
цветок. Его сорвет девушка, и не будет знать, чем пита¬
лись его корни. Девушка сделается матерью, родит сына,
Илью-богатыря. И только сын поймет и по-настоящему
рассудит дела отцов. Проклянет или благословит? Конеч¬
но же, благословит. Потому что он Илья, мужик и бога¬
тырь, хозяин.
Идем, идем, присаживаемся, отдыхаем, опять идем.
В сущности, не идем, а ползем червями. Но это не раз¬
дражает. Если б я умел летать, я все-таки предпочел бы
идти до изнеможенья, чтоб лучше высмотреть, ощупать
руками жизнь, чем вспорхнуть и в три взмаха крыльев
быть на месте. Еоворю к тому, что бродить по России, и
обязательно пешком, в наше время необычайно инте¬
ресно и поучительно. Я первый раз иду по свободной
земле, по Российской Советской Республике, первый раз
встречаю свободного мужика, русского республиканца.
Но республиканца я не вижу в нем, стараюсь искать,
стараюсь внушить себе, что это всамделишний респу¬
бликанец, но все же передо мной — мужик. Понюхаешь
его справа — пахнет стариной, нюхнешь слева — нано¬
сит чем-то непонятным. В общем — современный кре¬
стьянин для меня большой знак вопроса. Мысли его все
в узелках, в обрывках, как спутанные нитки, надежды
его померкли, он движется своей дорогой, как пущен¬
ный с горы пень по откосу, вниз, к земле. Ему надо всё
сразу, вот сейчас, как в сказке, и руки протянул: давай!
История же наградит хорошей судьбой, может быть,
только его потомство. Может быть, потому, что все надо
заслужить, преодолеть. Когда он дождется истины, что
дважды два — четыре, да руками эту истину ощупает,
когда жирком благополучия покроется его утроба, он
скажет:
— «Вот, братцы, оказия-то... А ведь я республиканец
по всем статьям! Не сон ли? Мадам — жена, Лукерья, ну-
ка, ущипни».
Вячеслав Шишков
Идем сосновым бором. Пахнет слюдой. Под ногами
песок, и канатами протянулись корни. Навстречу попа¬
даются пешеходы с узелками: это запоздавшие ташут на
пункт масло. Догоняет молодой крестьянин, Иван Зуев,
знакомый агронома. Возвращается с пункта.
— Эх ты, Боже мой, замучили нас маслом-то совсем, —
говорит он и спрашивает.—Ну, что, Кузьмич, как слыхать
про власть? Укрепилась, что ли?
— Конечно, укрепилась.
Иван Зуев молча идет, упорно смотрит в землю. Потом
крякает, бросает под нос ругань и говорит:
— Что ж, значит надо начинать работать по-настояще¬
му, всурьез? Как следует?
— Давно пора.
Он молчит, вздыхает, потом с горестью:
— Видно, придется... — Еще раз вздохнул, и с жаром. —
Ну, что ж, работать так работать. Ежели б мужик уверил¬
ся, что больше ни переворотов, ни войны не будет, он
сильно бы на работу бросился. Уж очень наскучила вся
эта маята.
Солнце совсем низко. Вновь открылись поля. На кам¬
не пастух дудит в берестяный рог. Коровы и овцы сгруди¬
лись, ожидают взмаха кнута и окрика. Пахнет молоком.
В поле зрения сразу три деревни. Средняя — это Озерки.
Озерки — зрелище печальное. Разрушение, словно по¬
сле боя. Здесь, действительно, были продолжительные
бои, но главная причина опустошения — это уход хозя¬
ев на хутора. Вот одноэтажный кирпичный домик. Нам
навстречу черный пес. Двусмысленно крутит хвостом,
но уши поджаты и предательски-лукавые глаза. Мы шли
гуськом. Троих передних пропустил, слегка оскалив зубы,
а на меня бросился с лаем и рванул за сапог. Я лихо огрел
его котомкой. Из котомки потекло молоко, разбил бутыл¬
ку. Вот чертов пес!
Обратились к молодухе:
— Эй, красавица! Как пройти в училище?
Она сначала осведомилась, чем мы торгуем, нет ли
сахарину или пудры с румянами, или мыла, может быть,
ленточки, потом разочарованно: — Ах, вот вы кто, — и по¬
яснила, куда идти.
С котомкой
— Кланяйтесь Марье Михайловне, учительнице-то.
Мол, Даша кланяется. Ох, и хорошая женщина. И ре¬
бятишки, и мы все без ума ее любим... Вишь ты, бро¬
сать нашу школу-то собирается. Отговорите вы ее, ради
Бога.
ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Две дамы. — У кого что болит... — Туманы. — Собрание. — Отец
Степан и братья Гусаковы. — Притча о талантах. «Не человеки мы». —
«Обаранившийся лев». — У отца Степана.
Школа стоит на пригорке, возле самой деревни. Это од¬
ноэтажный поместительный деревянный дом с мезони¬
ном. Сзади — деревня, налево — нивы, направо лесок.
Перед домом, по зеленой луговине — сад: тощие малень¬
кие яблони, смородина, цветы. Пожилая женщина, не
крестьянка, окапывает деревья.
— Вам, господа, кого?
А с террасы голос:
— А! Александр Кузьмич! Вот не ожидала.
На террасе высокая молодая дама. Красивое лицо ее
по-деревенски смугло и румяно. Это Марья Михайловна.
Кузьмич еще в дороге рассказал ее биографию. Она
была сельской учительницей, кажется, в Тамбовской
губернии. В нее влюбился помещик, человек высокого
положения, очень богатый, начинавший делать карьеру
при дворе. Бедная девушка становится богатой барыней.
В дни революции муж гибнет, имение с великолепными
палатами, парком, прудами, оранжереями переходит
в собственность Республики, и знатная барыня, баро¬
несса такая-то, вновь становится скромной Марьей Ми¬
хайловной, безвестной учительницей школы первой
ступени, с тою только разницей, что теперь у нее, кроме
вдовства, пара ребят, девочка и мальчик.
Идем в ее половину. Поразительная чистота и милый,
простой уют. На стене детской рукой начерченные карты
звездного неба. Это ее сын, десятилетний Стива, увлекает¬
ся теперь астрономией. Он может нарисовать с закрыты¬
ми глазами все созвездия, но не умеет отыскать их в небе,
они такие там не похожие; он часами рассматривает
с вышки в бинокль ночное небо и уверяет всех, что от¬
крыл новую туманность.
Вячеслав Шишков
А вот и он сам, астроном и мечтатель, быстрый, черно¬
глазый Стива. Мы с ним крепко познакомились, гуляли
вместе, говорили по душам. Ему ничего не жаль в про¬
шлом, маме — жаль, мама частенько плачет, он же верит
в будущее, он сделается ученым, будет летать по воздуху,
и, может быть, заберется вон на ту звезду.
— Я очень хорошо изучил воздухоплавание, — с гордо¬
стью говорит он. — Я вам покажу чертежи. Почти сделал
модель, да сторожиха по ошибке разожгла ею печь. Такая
досада!
Его шестилетняя сестренка Ниночка тихая и ласковая,
как котенок.
Сторожиха вносит самовар. Это бывшая прислуга быв¬
шей баронессы, она не пожелала покинуть Марью Ми¬
хайловну. И вот обе делят участь.
Мебели мало. Кузьмич усаживается на каком-то ящич¬
ке и не знает, куда девать ноги.
— Чей это дом?
— А той старушки, которая копается в саду. Она тоже
учительствует здесь, и мы живем коммуной.
Легкая на помине — входит Софья Петровна. Знако¬
мимся. Седая, среднего роста старуха.
Завязывается общий разговор. Лицо Софьи Петровны
все время подергивается, словно она гримасничает, —
больно и неприятно смотреть.
У них нет сахара. Кузьмич достает из торбы переме¬
шанный с хлебными крошками сахар. Глаза ребятенок
загорелись. Ниночка делает губки бантиком и прижима¬
ется к маме.
— Ужасно трудно жить, — говорит та. — Сами-то ту¬
да-сюда, а вот жаль детей.
Софья Петровна, удерживая гримасу, смиренно гово¬
рит:
— Надо терпеть.
— Особенно тоскливо зимой, — жалуется Марья Ми¬
хайловна. — Как закрутит на целую неделю метель.
По ночам волки воют. Да и днем-то неохота выходить.
А в школе холод, тьма. Если б хоть лампочка была какая,
а то вот с этим ночником сидим. Читать невозможно, так
и бьемся впотьмах. Тоска. Как вспомнишь про Питер, про
прежнюю жизнь, ужасное отчаянье охватит. Все, все от¬
няла у меня революция, и если б не дети...
С котомкой
— Вы можете огромную пользу оказать деревне, — пе¬
ребивает агроном. — Если уйдете в дело с головой, в этом
найдете удовлетворенье и смысл жизни.
— Не могу.
— Почему?
— Я не люблю ни крестьян, ни их детей. Когда-то люби¬
ла, теперь не могу. Хочу принудитъ себя к этому, но душа
вся целиком отворачивается от них.
— А между тем вас крестьяне любят, — замечаю я.
Марья Михайловна улыбается, и улыбка ее горька.
— Так ведь я стараюсь, я все делаю, что в моих силах,
но делаю без любви. Я отношусь к своим врагам честно,
но любить врагов мог только Христос.
Она откидывает темные волосы и горестно прижима¬
ет к груди Ниночку.
— Мы отщепенцы, мы все на подозрении, — брюзжит
старуха, и седая голова ее трясется. — Подозревайте, но не
давайте подыхать с голоду! Вот Фадеев, учитель — ходит
по миру. Неделю сбирает, да неделю учит. А Петров, мно¬
госемейный учитель, тот вынужден был самогонкой тор¬
говать. На что это похоже!
— А когда мы, приезжие учителя, заговорили на
съезде о забастовке, потому что ни пайка, ни жалова¬
нья, — говорит Марья Михайловна, — тогда местные
учителя испугались — вдруг в рабоче-крестьянской Рес¬
публике и забастовка! — На нас посыпались доносы,
что мы белогвардейцы. Ложь! — вскрикивает она. —
Никогда мы белогвардейцами не были и не будем! Мы
ведем дело получше их. А им хорошо не бастовать. Они
местные люди, зажиточные крестьяне, своя земля, хо¬
зяйство. Бедняк-мужик, конечно, не вывел бы своего
сына в учителя.
— Марья Михайловна, — сказал агроном, — я завтра
хочу собрать здесь местных крестьян и организовать
сельско-хозяйственное товарищество. Кто здесь из кре¬
стьян наиболее передовой, крепкий, энергичный?
— Да без Петра Гусакова не обойтись, — враз ответили
обе учительницы.
— Я сейчас схожу за ним, он рядом, — добавила Марья
Михайловна и поднялась. — Это бывший торговец, его
тоже разгромили, едва не расстреляли, но теперь он с вла¬
стями хорош. Человек-деляга.
Вячеслав Шишков
Через полчаса шился Гусаков. Среднего роста, в пид¬
жаке и высоких сапогах, коротко стриженная бородка
и большие рыжеватые усы. Картуз надет глубоко, из-под
блестящего козырька глядят умные, пронырливые глаза.
Он похож на прасола уездного городишки. Говорит уве¬
ренно и держит себя с достоинством.
Да, это дело хорошее, общественное, он понимает и со¬
чувствует, он подберет семь человек учредителей, как по¬
лагается по уставу, и прежде всего, конечно, местного свя¬
щенника, отца Степана, он сейчас же их всех оповестит,
чтоб завтра утром были здесь, и сегодня же направится
в волисполком получить на открытие собрания мандат.
— А отца Степана обязательно тащите, — сказал агро¬
ном. — Мне очень нахваливал его председатель волис-
полкома Тараканов: это, говорит, наш поп, самый замеча¬
тельный, его утвердим в правление товарищества беспре¬
кословно. Наш поп, красный. Вот попа Кузьму погодим, его
лучше, говорит, и не ворошите, к старине, кутья, тянет.
— Почему ваша деревня называется «Озерки»? — спро¬
сил я Марью Михайловну.
— А вот пойдемте.
Мы пошли за нею через классные комнаты, набитые
партами, пустыми шкафами и поднялись на вышку.
Перед нами, в полуверсте от школы, тихо лежало
огромное озеро. Снизу не видать его. Оно оковало себя
остропиким кольцом лесов и не любит человека. Еще не¬
давно утонули двое, застигнутые непогодью. И каждый
год оно глотает людей. В небе бледные звезды и месяц. Се¬
ребристо-голубая дорожка от берега к берегу перехвачена
посредине черной таинственной тенью острова. На остро¬
ве в старину стоял монастырь. Его история присутствую¬
щим неизвестна. От обители не осталось никаких следов,
только две или три иконы хранятся в церкви отца Степа¬
на. Говорят, будто бы в пасхальную ночь благочестивые
старухи слышат с озера колокольный звон.
Тишина. Крякают в камышах дикие утки. На остро¬
ве горит костер, и по голубовато-блёклому фону лунной
ранней ночи сизым кивером загибается к нам дым. На
закрайках отдельными клочьями рождаются туманы.
Луна плещет сверху голубым, туманы растекаются, и вот
встает большой туман. И озеро призрачно, и остров, как
призрак; только бельмастый глаз костра всё еще бросает
С котомкой
свои вихри навстречу туманной мгле. Но и он ослабевает,
прищурился, мигнул, потух. Кругом бело.
***
Спали мы на сеновале, в душистом сене. Ночью бега¬
ла мышь по мне. Кузьмич проснулся рано. Вот он второй
раз взбирается по сколоченной из палок лесенке и трясет
меня за плечо:
— Пора! Крестьяне подходят. Скоро откроем собрание.
На террасе, действительно, с десяток людей. Стол, бу¬
мага, чернильница, несколько книжек с уставом.
Петр Гусаков, по праздничному одетый, возбужденно
разговаривает с каким-то стариком. На полу, в сторон¬
ке, дымит трубкой брат Гусакова. Он одет очень бедно,
в лаптях. Был богатым торговцем, делал большие дела,
а во время гражданской войны ушел вместе с белыми, на¬
грузив товарами и имуществом семь возов. И всего этого,
конечно, лишился, вернулся гол как сокол, приходится
начинать трудовую жизнь.
— Вон батя идет.
Ловко перемахнув через изгородь, подходит к нам
в белой холщовой рясе отец Степан. Веселое молодое
лицо с черной бородкой, соломенная шляпа тарелочкой
сдвинута на затылок. Быстро здоровается со всеми за руку
и садится на перила.
Агроном открывает беседу. Половина стояли за откры¬
тие товарищества, половина — против.
— Как же так, граждане, — говорит Петр Гусаков, по¬
шевеливая правой рукой и бросая взгляды на Марью Ми¬
хайловну. — Необходимо организовать. Что же мы за ни¬
кудышные такие.
— Ничего не выйдет! — с каким-то отчаянием выкрик¬
нул его брат. — Какой у нас народ.
— Выйдет! — настаивал Петр Гусаков. — Как же ко¬
оператив работал у нас очень хорошо. Я ж сам заведывал.
— Дак-то раньше! — кричит на него старик. — Совсем
другая цена была раньше человеку-то. А теперича вся
жизнь — плевок.
— Да ведь плеватъ-то можно, — говорит молодой кре¬
стьянин, сплевывая на пол. — Да на что плевать-то? На
себя же и приходится. Плевать всякий дурак умеет. А ты
вот дело сделай.
Вячеслав Шишков
— Правительство даст вашему товариществу в кредит
сельскохозяйственные орудия, — закидывает приманку
агроном, посматривая на Марью Михайловну. — Между
прочим, цель товарищества — улучшать породу скота.
Я уже сговорился с заведующим совхозами. Вы приводите
в совхоз какого угодно бросового бычишку, а взамен полу¬
чаете молодого племенного быка.
— Племенного? Вот это дело, — говорит кто-то. Еще че¬
ловек пять подошли. Один в фартуке, весь покрыт мукой
и пылью, только что с пашни, сеял.
— В кредит ежели жнейки — тоже хорошо.
— Ничего не выйдет, — упрямится брат Гусакова.
— А самая главная цель товарищества, — говорит
агроном, улучшать свое хозяйство, бытъ примером для
других. Наша Россия черт знает как отстала от заграни¬
цы. — И подробно рассказывает, как ведет свое хозяйство
западный крестьянин, и как ведется оно у нас. Паралле¬
ли ярки и убедительны. Слушатели — одни вздыхают
и печально потряхивают головами, другие недоверчиво
ухмыляются, или кричат:
— То немцы! У них в башке мозг густой. Им все дадено.
А нам что?
— Мы теперь должны держать экзамен перед Евро¬
пой, — возвышает голос агроном. — Должны напрячь все
силы, показать, что наш народ может и умеет работать.
Если мы провалимся, придет более сильная нация и со¬
трет нас с лица земли. Нельзя занимать землю тысячу лет
и ничего на ней не создать. Ведь теперь двадцатый век,
люди летают по воздуху, а мы все еще сидим дураками
и по старинке ковыряем землю. И помните, товарищи, что
вас ждет жестокий суд истории. Вас осудят и дети ваши,
и все человечество, как неспособных к труду, нерадивых
лодырей! От вас потребуют строгий отчет. Вас тянут на хо¬
рошее, а вы упираетесь, вам...
— Детки! — вдруг крикнул отец Степан и порывисто
соскочил с перил. — Вспомните притчу о талантах. Один
человек призвал слуг своих, отдал им свое именье: одно¬
му дал пятъ талантов, другому два, третьему один, каждо¬
му по силе его, и уехал. Получивший пятъ талантов пу¬
стил их в дело, и приобрел другие пятъ талантов; также
и получивший два таланта приобрел другие два. А кому
дал один талант, тот закопал его в землю. По долгом вре¬
С котомкой
мени вернулся хозяин и требует у них отчета, точь-в-точь,
как сказал гражданин агроном. И подошли получившие
пять и два таланта и сказали: «Хозяин, вот мы на твое
серебро еще приобрели столько же». Хозяин сказал им:
«хорошо, добрые и верные люди. Над малым вы были вер¬
ны, над многим поставлю вас». А взявший один талант
сказал: «знал я, хозяин, что ты человек суровый, жнешь,
где не сеял, и собираешь, где не рассыпал, и, убоявшись,
закопал талант в землю: вот тебе твое». Хозяин же сказал
ему в ответ: «Ленивый и лукавый ты человек! Ты должен
был пуститъ серебро мое в торг, и я получил бы мое се¬
ребро с прибылью. Возьмите у него талант и дайте име¬
ющему десять талантов. Ибо радивому везде дано будет
и преизбудет, от ленивого же отымется и то, что думает
иметь». Поняли? — Черные глаза отца Степана горели,
он отер потный лоб рукавом рясы. — Что значит хозя¬
ин? Это жизнь, или, если хотите, Бог. Вот хозяин роздал
всем таланты: датскому мужику пять, немцу два, а нам,
русским мужикам, один достался. Мы, что ж, в землю его?
Ата? Нет, врешь! А суд-то хозяина жизни, суд потомства,
суд истории, как сказал товарищ агроном? Давайте-ка
и мы не зарывать свой талант, детки, а примемся за рабо¬
ту дружно, враз, по новому, по науке. Тогда нам еще дано
будет и приумножится, а если спать будем, да глупые речи
говорить, и последнее отнимется. Англичанин на нас по¬
прет, братцы, немец. А у нас хлеба нет, армию нечем кор¬
мить, ничего не умеем. Шапками закидаем? Ха-ха! Стара
песня. Молебнами? Нет, брат, врешь, Бога не обманешь.
Бог, брат, труды любит. Ему, брат, настоящие труды подай,
а свечки ставитъ — это для старух.
Отец Степан говорил резко и отчетливо, рубил воздух
ладонями и тоже нет-нет, да и взглянет на Марью Михай¬
ловну. Она стояла в открытых, увитых диким хмелем две¬
рях, как картина в раме.
Когда батюшка кончил, сел на свое место и закурил
вертунок, народ молчал.
— Вам, батюшка, хорошо говорить, — первым раздал¬
ся голос брата Гусакова. — Талант, талант. А ежели и та-
ланту-то никакого нет?.. Нам взяться-то не с чего, совсем
ослабли мы от войны да от неурядицы. И на людей-то не¬
похожи.
— Вот-вот, — подхватил старик. — Мы, как бараны,
Вячеслав Шишков
смирные. Я уж не про товарищество наше говорю, а так,
про мужика. Сила в грудях заела бла.
— Веры, что ли, в себя нет, отец? — спросил священ¬
ник, выпуская из вздрагивающих ноздрей клубы дыма.
— Да, да. То есть прямо не человеки мы.
Тогда поднялся Кузьмич:.
— А надо в себя верить, — тяжело передохнув, сказал
он. — Надо всегда помнитъ, что ты человек, ты высшее
существо, ты богоподобен. А если не будешь верить в свои
силы, действительно обратишься в барана. Вот расскажу
вам одну индийскую сказочку. Хотите, нет?
— Хотим, хотим! Как сказку не послушать.
Агроном зашагал взад-вперед и начал:
— Однажды пастухи убили львицу, а львенка взяли
живьем и пустили в стадо овец. Львенок рос, и все ове¬
чьи повадки ему передались: овцы в сторону бросаются,
и он с ними; передовой баран вперед идет, и он идет за
ним с овцами. И так он вырос в большого льва, а между
тем, был, как овца, труслив и жалок. Однажды на стадо
напал старый лев. Молодой лев бежал вместе с овцами,
поджав уши, весь объятый страхом. Старик настиг его,
схватил за гриву и сказал: «Первый раз вижу, чтоб силь¬
ный, молодой лев убегал, как овца, от другого льва. Зачем
ты бежишь?» — «Я боюсь, я овца». Тогда старый лев под¬
тащил молодого к озерине и сказал: «Глядись в воду». Тот
посмотрел. — «Теперь гляди на меня. Видишь, ты лев, а не
овца!» Всмотрелся в него молодой лев, зарычал грозно на
всю пустыню. — «Да, я лев!!» — ударил свирепо хвостом
в бока, да как бросится на старого льва, в момент опро¬
кинул его на спину. Вот какая сказка. Поняли смысл? Так
и вы, привыкли считать себя баранами, да овцами, а на
самом деле вы настоящие сильные львы и тигры!
— Ха-ха, вот так сказка! — зааплодировал отец Степан. —
Обязательно в воскресенье в проповеди эту сказку расскажу.
— Вот так сказка, — засияли улыбками и крестьяне,
и бодро зашевелились.
— Эта сказка дорогого стоит, — насмелился подняться
и брат Гусакова. — Прямо цены нет сказке. — Он ударил
лаптями в пол. — Ребята, соглашайся все! Иди к столу, под¬
писывайся! Дед Захар, иди, чего мнёшься!
—Я что ж, я подпишу, крестик поставлю по безграмотству.
Народ двинулся к столу.
С котомкой
— Позвольте, позвольте, граждане, остановил агро¬
ном. — Значит, все согласны организовать товарищество?
— Все, все.
— Тогда начнем с выборов, потом оформим, и я возьму
документы для регистрации в город.
И началась обычная процедура. Кончили поздно,
к обеду. Хотя день был ведряный, надо бы работать в поле,
но никто не жалел. Председатель товарищества тотчас
же отправился в волисполком представить на утвержде¬
ние список выбранных должностных лиц. Оставшиеся,
совместно с агрономом и батюшкой, долго обсуждали
план предстоящей деятельности, постановили открыть
прокатный пункт, опытное поле, выписать сельско¬
хозяйственных книг, газет, составили список, какие ору¬
дия и какие товары должны быть на складе — надо сахар¬
ку, селедок, особливо же махорочки—настоящую махорку
с руками оторвут, ну, там кожи для подметок, еще чего? —
уксусу, да не худо бы горчички, а бабам да ребятам леден¬
цов, пряников, а стряпают ли пряники-то? Черт с ним,
с пряником, лучше — ситцу нет ли? И потянулись к столу
руки: миллион вступительный, два миллиона членский.
Казначей, весь облившийся потом, считал деньги и скри¬
пел пером, рыжая борода его старательно двигалась за ка¬
ждой буквой, как на поводу.
Батюшка пригласил нас на вечер к себе.
***
Тропа идет перелеском и луговиной, прямо к саду на
горе. Сквозь листву яблонь виднеется приземистый цер¬
ковный дом. Отец Степан торопится садом навстречу нам,
кричит:
— Сюда, сюда, путешественники! — И ретиво разбира¬
ет звено изгороди, встряхивая черными, подрубленными
волосами. — Пожалуйте, так ближе.
Идем садом.
— Вот обратите внимание, — останавливается он воз¬
ле трех берез. — Белые грибы. Сам сею.
Из травы торчат десятка два белых, разных размеров.
— Вы нарочно натыкали, — смеется Марья Михайлов¬
на.
— Попробуйте, сорвите.
Я нагибаюсь, пробую, гриб сидит прочно.
Вячеслав Шишков
Сад невелик, но густ и зелен. Меж яблонями и куста¬
ми ягод стоят десятка два ульев, окрашенных в голубое.
Батюшка становится на колени, приподнимает козырек
улья, и показывает нам через вставленное стекло, жизнь
пчел:
— Вот полюбуйтесь: большие — это трутни, а малень¬
кие — работницы. Видите, они выгоняют трутней вон.
Сначала отгоняют их от корма, и когда те с голодухи ос¬
лабнут — убивают их, а то так-то не справиться. Вот она
коммуна-то где.
Усаживаемся на веранде за большим, сколоченным из
досок столом.
— Двадцать человек питались за этим столиком, — го¬
ворит хозяин. — Сначала белые, а потом красные. Делов
тут было — аяяй! Ежели все рассказать — целая книга бу¬
дет.
И он начинает свой длинный, интересный и поучи¬
тельный рассказ.
— Когда я приехал сюда священствовать, еще до рево¬
люции, сразу же из поповской земли отдал пятнадцать
десятин сторожу и псаломщику, у них земли было мало,
а себе оставил только пять десятин, с меня довольно,
ежели правильно хозяйство вести. Прихожане сначала
протестовали: вся земля, мол, твоя, владей. Я ответил,
что или будет по моему, или я уеду. Мне очень псалом¬
щик нравился: смелый такой, работящий. Да мы бы с ним
вдвоем черта своротили, мы бы из земли чудес наделали.
Каждую службу панихиду по нем служу, не могу забыть.
— Умер? — спросила Марья Михайловна.
— Белые, подлецы, убили. Передовой ихний отряд.
Вон, возле мельницы, отсюда видно. Почти на моих гла¬
зах. — Батюшка задумался и сдвинул брови. — Потом
красные появились в окрестности. Мужики стали го¬
ворить мне, что красные меня убьют за псаломщика,
они думают, что это я предал его. А его оговорил латыш
местный: еще раньше чего-то повздорили они, — очень
хороший случай отомстить. Вот под таким настроением
я и ждал красных. Что. думаю, делать? Бежать с белыми,
как многие делали, или остаться и принять смерть? Ре¬
шил — останусь, и начал всех удерживать, а то мужики
было на утёк пошли. Например, прибегает ко мне Петр
Гусаков: «Батюшка, благослови с белыми бежать». Я как
С котомкой
топну да зыкну на него: «Домой! На месте сиди! Ни шагу!».
Послушался, цел-невредим остался.
Батюшка затем рассказывает, как пришли красные,
передовая разведка, самые головорезы, N-й батальон.
Действительно злоумышляли разграбить его и убить, но
как-то случай спас, и они в конце концов так сдружились,
что жили лучше родных братьев. Красноармейцы стали
говорить: «Поп или большая сволочь, или очень хороший
человек», и вскоре остановились на последнем. Тогда всё
круто изменилось. Солдаты, всё молодежь, крестьяне
и рабочие, сами таскали воду, топили баню, стряпали,
чуть ли не доили коров.
— Вот что я вам скажу: лучше этого народа и нет.
И командный состав, и солдаты. А белые — шушера.
Батюшка рассказывал увлекательно, в лицах, менял
голос, мимику, принимал позы, выбегал в сад или за огра¬
ду, чтоб показать, где стояли пулеметы, где белые чинили
расправу.
Я не хочу загромождать эти беглые очерки рассказом
священника. Сообщенные им факты и характеристики
так интересны, что могут лечь в основу отдельной белле¬
тристической работы.
Когда пили после обеда ячменный кофе, он сказал
очень смущенно:
— А все-таки грех на душе у меня. Дрянно вышло, ох,
дрянно... Но я совершенно не ожидал. Пропали в кухне
мои карманные часишки, на полке лежали. Красноар¬
мейцы сметили, что я ищу, пристали, скажи да скажи,
что пропало? Ерунда, говорю. Однако, принудили, ска¬
зал. Через полчаса приносят: Твои? Мои, мол. Слышу,
в саду караул кто-то кричит: «Караул, не буду, не буду!».
Оказывается, вора старший розгами порет. Тот ко мне,
в ноги: «Батюшка, прости». А в это время командир вер¬
хом приехал. Я, конечно, тотчас же простил, а командир
мне: «Вы, батюшка, прощаете, это ваше дело, а наша
дисциплина не может простить. Это питерский хулиган
с Горячего поля, он седьмой раз попадается в безобразиях
разных: двух женщин изнасиловал, воровал, казенные
деньги растрачивал. Его условно присудили к расстре¬
лу. Он неисправимый. Только красную звезду марает.
Ведите его! Если тебя, говорит, белая пуля не настигла,
так красная найдет». Его увели, я обомлел весь, трясусь,
Вячеслав Шишков
слышу: бац-бац. Должно быть, его... Я и не расспрашивал
потом. Вот какая дисциплина.
Было темновато, мы направились восвояси. Отец Сте¬
пан провожал нас.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
«Побойся Бога!» — Изобретатель. — Погост. — Хмель. — Русская стару¬
ха. — Больница. — Обвинительно-оправдательная речь Степана Сте¬
пановича и его заключительное слово. — Отрадное явление. — Мы.
Что же рассказать еще? На обратном пути интересно¬
го было мало. В полях по-прежнему копошились люди,
и по-прежнему, с кем ни заговори, все жаловались на
большой налог. Сбить крестьян, доказать им всю необхо¬
димость налога — невозможно. Их возражения сводились
к одному: «Подохнем с голоду, вот увидишь, а не увидишь,
так услышишь».
Здесь пашут жешцины, мужчинам не доверяют. А се¬
ют мужчины — не доверяют женщинам.
Зашли на хутор к бестолковому человеку. Перебрался
сюда восемь лет тому назад, а избенка все та же собачья
конура, хотя лесу кругом сколько угодно, живет бедно, мо¬
лодая жена, сухая как доска, в рванье, сам — в лаптях. Он
зимами трется в Питере — хлебопёк. Местность заболо¬
ченная — лень прокопать канавы.
— Да чем их копать? У меня и лопаты-то нету.
Направил нас не по той дороге, и мы сделали лишних
пять верст.
Из 56-ти дворов деревни Марьиной, которая попалась
нам на пути, нынче осенью сразу выезжают на хутора
и отруба тридцать пять хозяев. Между прочим, нам рас¬
сказали такой курьез. Восемь человек наиболее энергич¬
ных хозяев этой деревни решили соединиться вместе
и работать коммуной. С этой целью они выбрали себе
подходящий участок. А богатей Петр Каблуков, пожелав¬
ший иметь самостоятельный хутор, дал взятку заведую¬
щему волостным земотделом, и тот назначил ему самый
лучший участок, входящий клином в землю коммунаров.
— Разве это возможно?! — возмутились те. — Ведь ты
своим хутором нашу землю пополам рассек. Чрез твои
поля, что ли, нам ездить-то? — и дали земотделу взятку
посолиднее, причем поили его целую неделю самогоном.
С котомкой
Земотдел, очухавшись от попойки, первое свое распоря¬
жение отменил, и назначил Каблукову землю где-то в сто¬
роне.
— Побойся Бога! — взмолился тот. — Я ли тебя не убла¬
жал!
И стал поить земотдела, пообещав ему телку годова¬
лую:
— Только, пожалуйста, на прежнем месте оставь.
Тогда восьмеро порешили:
— Вот что, ребята. — Мы все-таки свое возьмем. Сло¬
жимся по овце, да к председателю, а нет, — так и в город.
Вари, ребята, самогон! Земотдела все- таки ублажать надо.
Оригинальная тяжба эта еще в полном разгаре. Инте¬
ресно, чем она кончится: околеет ли земотдел от пьянства,
попадет ли он под суд или все завершится полюбовно.
Шли настоящим дремучим лесом. Александр Третий
приезжал когда-то сюда охотиться на лосей. Поздний ве¬
чер захватил нас возле бывшего приюта для калек, обра¬
щенного теперь в школу.
Про эту школу крестьяне говорили:
— Ране то школа была хоть куда, да бабы чего-то не по¬
ладили, то есть женщины. Лидия Алексеевна и теперича
живет, учительствует, а другая, жена учителя — инженер
был учитель-то, — выехала с мужем. Из-за тесноты поме¬
щения скандалы были. Шум, шум, а тут Лидия Алексеевна
из окошка помои вылила на инженера, будто невзначай.
Бултыхнула целую лохань, да «извиняюсь» кричит. Тот от
обиды в драку было полез, а эстонец, муж Лидии Алексев-
ны — вот увидите, вроде бардадым — вступился, с топо¬
ром на инженера-то. Поорали, поорали друг на дружку,
так никакой сурьезной драки и не образовалось. Все-таки
инженер уехал в другое училище. Теперича маленькая
школка-то через это.
Грязный двухэтажный дом. Девочка-подросток, дочь
учительницы, ведет нас вверх. Большая, но изумитель¬
ная по своей грязи комната. Треть комнаты: пол, столы,
подоконники завалены разным: металлическим хламом.
Чего-чего тут нет. Не покойник ли Плюшкин все это со¬
бирал? Подымается с табуретки нам навстречу сухой,
чернобородый человек, очень хмурый на вид но с улыб¬
чивым тенористым голосом. Это хозяин, Ян Густавович,
муж учительницы, бывший слесарь Трубочного завода
Вячеслав Шишков
в Петербурге, теперь он учительствует здесь. Начинается
разговор. Крестьянство у него идет плохо, городской че¬
ловек. Правда, есть свиньи, коровы, а хлеб приобретает
мастерством, чинит кастрюли, латки, делает печи.
Входит босая женщина с корзиной картошки и огур¬
цов, юбка подоткнута, рукава засучены, на голове белая
мягкая шапочка. Если б не шапочка, можно бы женщину
принять за подлинную мужичку, так она сумела опро¬
ститься и погрубеть. Но это сама хозяйка, учительница,
с высшим образованием... Муж ничего путем не может
рассказать, дакает, тянет, мямлит, и когда окончательно
сбивается, она нить разговора берет в свои руки. Тогда
события, о которых она повествует, сразу оживают, ста¬
новятся ярки и интересны. Что же их свело вместе, этих
двух разных людей и выбросило из Петербурга в глушь?
Борьба за существование, революционная буря? Может
быть. Я знаю, как одна баронесса, когда у нее отобрали
имение, сошлась, чтоб не погибнуть голодной смертью,
с хуторянином латышом, и была впоследствии из ревно¬
сти им застрелена.
Лидия Алексеевна рассказывает, как безобразничали
здесь белые: они поместили в школе свой штаб, выбро¬
сили на улицу все парты и кровати учеников, выгнали
учителя со всем скарбом, причем наиболее ценное разгра¬
били. Одного учителя, заподозренного в сочувствии крас¬
ным, увели с собой и, кажется, удавили. Во главе отряда
свирепствовал сын местного помещика.
— Я очень был озабочен обувью, — вдруг заговорил Ян
Густавович, — такие тяжелые времена были, ни подме¬
ток, ни кожи не добыть. Я и придумал вот что.
Он вытаскивает четыре пары женских и мужских
ботинок, сооруженных — как вы думаете, из чего? — из
железа. Вот до какого средневековья могут доходить отча¬
явшиеся, хотя и не пьющие изобретатели. Даже изящно:
все на медных заклепочках, с перекидными застежками,
подметка и каблук деревянные, чтоб подметка гнулась,
устроены шалниры.
— Но ведь зимой-то холодно? — любопытствую я.
— Да, холодно.
— А летом-то, пода, и босиком можно?
— Летом босиком. А вот осенью хорошо. Грязь.
— Ржавеют, — протестует дочь.
С котомкой
Он еще что-то такое изобретал, кажется, жернов из
дерева, желает устроить ветряную мельницу, словом, его
голова полна проектов.
Перед ужином и сном на сеновале мы гуляем. Густой
сосняк. А вот поля, они обрабатываются небольшой ком¬
муной, приютившейся в нижнем этаже школы. На при¬
горке, среди нив, стоит чистенькая, новая, аккуратно
сделанная избушка. История ее такова. В конце прошлой
зимы пришел молодой парень, бывший красноармеец,
оправившийся от ран. Он без роду, без племени, не здеш¬
ний. Выпросил себе клочок земли. Потом стал ходить по
деревням, привел с собой здоровую девку и вдвоем при¬
нялись строить избу. А теперь у них полное хозяйство
и хороший урожай. А начал с ничего.
stcstcstc
Следующий наш этап — погост Хмель. Там волиспол-
ком, в огромном, новом, с выбитыми рамами доме. Агро¬
ном торопится туда, чтоб организовать сельскохозяй¬
ственное товарищество. По пути оповещает деревенских
жителей и хуторян.
Десять часов утра и волисполком уже на работе. Под¬
ходят крестьяне, щелкают пишущие машинки, скрипят
перья, подмахиваются, припечатываются бумажки — без
бумажки в наше время никуда. Кузьмич уже открыл со¬
брание.
Я вышел на балкон. Опять озеро, такое же многовер¬
стное, узкое, длинное. По ту сторону, за бордюром леса,
виднеется идущее плоскогорьем железнодорожное по¬
лотно. Здесь тоже были большие бои. Бронепоезд гремел
здесь на весь лес.
На берегу озера каменная церковь, кладбище, несколь¬
ко церковных и частных домов, и замечательная старин¬
ная, XVII века, деревянная церковь, серый обомшалый
купол которой выглядывает из-за кладбищенского парка.
Иду на кладбище. Здесь все мирно, элегично. Сквозь
густую листву деревьев еле-еле пробиваются солнечные
лучи. Елки, сосны и березы густо сгрудились возле старой
церкви, вплотную приникли к ней, ревниво раскинули
над куполами густые ветви, будто стараясь уберечь ста¬
руху от житейских бурь. Могилы в цветах и травах. Вдоль
ограды и между могил кусты сирени. Вверху шумят гра¬
Вячеслав Шишков
чи, внизу, под каким-то памятником, и в церковном окне
жужливые ульи ос. Пахнет хвоей, глиной и веками. Мо¬
гилы. Все сбежались сюда — званые и незваные, простые
и из дворянских гнезд, вельможные. Вот справа от церк¬
ви, на обрыве, поросшие бурьяном и крапивой чугунные
плиты и гранит. Секунд-майор, генерал-полковник: Ека¬
теринин век. Вот действительный и тайный советник,
и протоиерей, фрейлина их величеств. Все заросло бы¬
льем, и любящая родная рука далече.
Слева от церкви — мертвая нива людей безвестных: бе¬
лые, голубые, посеревшие кресты, свежие, полусгнившие
и — прах. Вот еще не успевший завянуть венок, вот обло¬
женная дерном могила, а на эту свежую глину, может быть,
еще вчера капали слезы. Нет крапивы и бурьяна, чисто,
связано с жизнью, и от жизни в покой не заросла тропа.
На кресте вкривь и вкось карандашная надпись:
«Здравствуй, дорогой братец Павлушенька, вот я прие¬
хала к тебе в гости из Петрограда, а ты молчишь, я уеду,
а ты во сырой земле лежать будешь. Прощай, братец, се¬
стра твоя Парасковья Козырева». А под этой другая, кара¬
кулями: «Царство тебе небесное Павлушенька, сыночек.
Горькая твоя мать Василиса Козырева». Это могила крас¬
ноармейца.
Надо вообразить себе всю трагедию недавнего визита.
Наверное, какая-нибудь семья фабричных тружеников.
В девятнадцатом году убили единственного сына — всю их
надежду и защиту, в двадцатом узнали, где убит, и в двад¬
цать втором, может быть, продав последний самовар, пое¬
хали искать, и вот, после долгих поисков, стали у могилы.
Могилы, кресты, могилы, чугун, гранит — всё легло у по¬
дола седой обомшалой старухи-церкви. Идут века, могилы
множатся, озеро иссякает и редеет лес, а седая старуха все
стоит, как наскочивший на подводный риф корабль.
Придут из времен новые века, явится новый человек,
и грачи будут петь по-соловьиному. Тогда может быть гени¬
альная пламенная мысль взорвет в духе и материи все капи¬
ща и все престолы наших дней, чтоб поставить иные алтари.
***
Спускаюсь к озеру. Возле берега допотопный челн. Это
даже не посудинка Вольного Новгорода, это прямо-таки
музейная вещь, сооружение первобытного дикаря. Me-
С котомкой
лочь, а очень показательна. Представьте себе две узкие
выдолбленные колоды, в каких раньше хоронили покой¬
ников, а теперь кормят поросят. Обе эти колоды соедине¬
ны вместе, носы заострены, связаны вицами, получилась
карикатура на ладью. Тут же вытесанное не иначе как
каменным топором неуклюжее весло — тошно смотреть.
И на таком дьяволовом суденышке какой-нибудь дед Па¬
хом прёт в непогодь за озеро. Порядочные люди собира¬
ются лететь на Марс, а наш Микулушка... Эх!
Подымаюсь. На яру, перед волисполкомом, опятъ мо¬
гила под большим крестом. Здесь лежат растрелянные
белыми четыре латыша-коммуниста, двое пожилых и два
мальчика.
Завершая круг путешествия, мы вновь подходим
к больнице. Следует зайти. Больница занимает два дома
со службами в бывшем господском имении. Перед домом,
где живет медицинский персонал и помещается амбу¬
латория, огромная круглая клумба, бывший цветник,
теперь на ней колосится пшеница. Выходит навстречу
доктор в кожаной куртке. В его моложавом лице и фигуре
что-то шведское, хотя он истый русак. Он прощается с бо¬
родатым крестьянином, с которым только что говорил по
душам. К нему частенько обращаются: душу и тело лечит,
то книжкой, то ланцетом, то добрым словом.
— Маша! — кричит он, — гости пришли.
В столовой кипит самовар. За столом молодая хозяй¬
ка и чернобородый, полулысый с мужиковатым лицом
человек. Это Степан Степаныч, местный крестьянин-
интеллигент. Он ветеринар, обрабатывает свой собствен¬
ный надел и несет службу.
За чаем завязывается оживленный разговор. Больше
всех говорит Степан Степанович. Он говорит отчетливо,
быстро, стучит по столу пальцем, весь ходит ходуном.
— Хотите знать мнение мужика о революции? Изволь¬
те. Говорит вам потомственный мужик. — Революция
произвела в деревне действие дрожжей. Все зашевели¬
лось, забродило, сдвинулось со своих мест. Мужик раз¬
вился, кругозор стал шире, перед ним всплыли вопросы,
которые и в голову ему не приходили, и на которые он
ищет ответа. Раньше с мужиком интеллигенту почти
Вячеслав Шишков
не о чем было говорить. Теперь можно говорить с ним
о многом. Образовался общий язык, нашлись общие темы,
интересы наши соприкоснулись. Недавно был я в Пите¬
ре, в одном учреждении. Зашел в кабинет заведующего:
он инженер, окончивший две высших школы. А против
него господин какой-то, ведут деловые разговоры. Я сел
в сторонке, прислушиваюсь и про себя решаю, что тот —
тоже инженер. Потом присмотрелся к другому-то. — Ба!
Да ведь это мужичок наш, Тихонов. Он и есть. Больше
четырех лет не видались. Был он серым мужиком, во
время революции сделался коммунистом, возглавлял ка¬
рательный отряд, расстреливал, усмирял, потом женил¬
ся на учительнице, стал заведывать каким-то складом,
а теперь работает в торговой организации. И совершен¬
нейший, понимаете-ли интеллигент по виду и по разгово¬
ру. «Учусь, учусь, говорит. Надо учиться, время обязывает
к этому. Да и жена досталась, говорит, прямо клад». Вот
вам. И этот пример не единственный.
— Крестьяне изрядно таки поругивают советскую
власть. Чем это объяснить? — спросил я.
— Правильно, — сказал Степан Степанович. — Это вот
почему. Среди местных исполкомов, как в городах, так
и в селах, вместе с хорошими идейными людьми работа¬
ет много шушеры, взяточников, пьяниц. Это раздражает
мужика. Мужик говорит: «Лезут в волки, а хвост теля¬
чий», и поясняет: «Мысли-то у них боевые, а исполнители
плохие». И мужик прав. Но это, конечно, вопрос времени:
постепенно у власти встанут люди, преданные не своему
брюху, а своему народу.
— А потом — налог, — сказал я.
—Вот-вот. И это главное. Дело, в сущности, вотв чем... —
И Степан Степаныч задумался. — Трудно так вот сразу
объяснить. Очень это все сложно. Надо подойти издале¬
ка. Во-первых, ни мужик, ни отчасти рабочий не имели
понятия, что такое революция. В девятнадцатом году
с фабрик хлынул рабочий-мужик в деревню, свои животы
спасать. Один из таких типов, старый знакомый, прихо¬
дит ко мне. Разговорились. «Мы, говорит, совсем думали
по другому. Думали, что царя сковырнем, свою власть об¬
разуем, фабрики под себя возьмем, а все прочее останет¬
ся: кондитерские, трактиры, магазины. И все будет наше,
и все дарма. Пришел в кондитерскую, наелся булок да пи¬
С котомкой
рожных, пошел в магазин, шубу взял, штаны, тросточку,
а баба, значит, шляпку, туфли, самовар никелирован¬
ный... А работать восемь часов, спрохвала, с накуром, ля¬
сами, потому — сами себе хозяева. Вот как полагали. А на
самом-то деле, говорит, так все обернулось удивительно,
что ахнешь».
— А мужик как думал? — спросил я.
— Да, примерно, тоже так, по-ерундовски, — сказал
Степан Степаныч. — Для него революция и грабеж го¬
сподских имений — синонимы. Все растащил: инвентарь,
скот, имущество. Племенной скот, рассадник улучшенной
породы перерезал, сожрал, пропил. Чего не мог вывезти—
сжег, разбил. Погибли старинные дома, библиотеки, кар¬
тины. Принялся рубить лес самым варварским способом,
строить избы; один крестьянин пять изб себе срубил, со¬
вершенно ему ненужных. Словом, вольная воля — живи,
начальства нету, а ежели и покажется где — нож в горло!
Однако, все стало входить в берега, появились каратель¬
ные отряды, стали понемножку отбирать награбленное,
лес отошел новому хозяину — казне, стали отбирать лес,
избы, накладывая взыскания за незаконную порубку.
«Что, опять закон? Черт его дери, этот закон! Ведь ре¬
волюция!» И мужик зачесал в затылке. А потом загра¬
дительные отряды, все взято на учет, запрещен ввоз
и вывоз. Местные заградиловки иногда выкидывали уди¬
вительные фокусы. В Костромской губернии, например,
недалеко от соляноварниц, мужики дохли от отсутствия
соли. Некоторые поехали на соляные промыслы, чтоб
как-нибудь, крадучись, хоть соленой водички привезти.
Их встречали отряды и — моли не моли — опрокидыва¬
ли чаны с рассолом прямо на земь: запрещено! А потом
разверстка, продналог, расслоение деревни на бедноту
и зажиточных. И все время бои — гражданская война, бе¬
лые, красные, зеленые. Настала неразбериха. Бегают по
деревне, спрашивают друг друга: «Васька, ты кто такой,
красный?» — «Красный. А ты?» — «Я, должно, белый, пёс
его ведает». Третий кричит: «А кто же я-то, братцы, зеле¬
ный, что ли?» Красный Степка воюет против своего род¬
ного брата белого Ваньки. Потом оба попадают в плен,
опять воюют, но уж Степка белый, а Ванька красный.
А наборы все продолжались, война шла, отбирали ло¬
шадей, скот, крестьян выгоняли рытъ окопы, отбывать
Вячеслав Шишков
гужевую повинность, проводить какими-нибудь гиблы¬
ми местами в тыл врагу отряды, белых ли, красных ли,
все равно. Все время в кутерьме, в лихорадочной работе,
в опасности, у смерти в зубах. Своя же работа стояла,
а ежели и снимет что с полосы — зарывай в землю, отбе¬
рут. А потом — вытаскивай иконы, долой попов, не надо
ребят молитвам обучать, и еще — отделение церкви от
государства, какое такое отделение? И сейчас же вслух:
отделять от государства — значит все церкви взрывать
на воздух. Тут уж вся баба ощетинилась, как еж: «Вот до
чего дошло! Что ж вы, мужики, смотрите-то? Бей их, ана-
фемов!» А разжигающая страсти агитация, разные пога-
ненькие шептуны работали вовсю. Одно к одному, одно
к одному: на сердце и в мозгу у мужика густая копоть.
Оглянется назад — разорение и кровь, посмотрит вперед —
конца не видно. И год, и другой, и третий, и четвертый.
И в конце концов, мужик догадался, понял, ущупал сво¬
ими боками, что хотя он, мужик, многочислен, огромен,
силен, но есть сила покрепче его, и эта сила — город.
Так он жил, злобствуя на город, до последнего времени,
и, пожалуй, только в этом году стал понимать всю махи¬
нацию творящегося, стал помаленьку разбираться в том,
что давно прошло. Я, конечно, говорю про мужика сред¬
него уровня, про мужика, так сказать, обывателя. Теперь
он видит, что власть укрепилась, перестал оглядываться
по сторонам и знает, что исправить дело, улучшить свое
благосостояние он может лишь собственным своим не¬
усыпным трудом. И мужик к этому приступает всерьез:
массами идет на хутора и отруба — думает, что ему так
будет лучше —переходит на травосеяние, на многополье,
стремится улучшитъ породу скота, словом, ломает и пе¬
рестраивает сверху донизу свое хозяйство. Это опять-таки
под благотворным влиянием революции: мужик раньше
боялся всяких новшеств, как огня. И вот, в такое-то время,
когда мужик вправе рассчитывать на всяческие послаб¬
ления и поддержку от правительства: ведь без передыху
ему кричат в уши, что правительство теперь наше, рабоче-
крестьянское — в это время на мужика налагают подчас
непосильные налоги.
— Да! — вставил доктор, — например, из соседней де¬
ревни, где считается двадцать один двор, угнали за недо¬
имки пятнадцать дойных коров. Крестьяне чуть не плачут.
С котомкой
— Ну, ясное дело! — вскричал ветеринар. — Вот мы
постепенно и подобрались к заданному вами вопросу. —
Степан Степанович весь как-то взлохматился, был красен
от возбуждения, смотрел на меня сквозь очки пристально
и сурово. — Мужика очень трудно убедить, что раз загра¬
ница отказала нам в золоте, а хозяйство в стране все-таки
подымать надо, иначе — гибель России, — то единствен¬
ный верный ресурс, единственная прочная экономиче¬
ская база это — хлеб. Говорю им, что ни одно государство
без налоговой системы не существует, а если у нас сейчас
усиленный налог, то правительство решается на такую
меру, скрепя сердце, по великой нужде, что правитель¬
ство просто берет в дож у мужика, нужда пройдет, дела
наладятся, и деревня получит свое сторицей.
— Однако, пойдемте, — сказал доктор. — Нас, кажется,
зовут. Что, приготовили?
— Готово, пожалуйте, — ответил служитель.
Шли в больницу великолепным парком. Густая липо¬
вая аллея. Под многовековым деревом огромный, врос¬
ший в землю камень, в нем выдолблено место для сиде¬
нья, а сбоку две цилиндрических выемки для бутылки
и стакана. Отличный памятник навсегда закрывшейся
странице прошлого.
Очень чистая комната в больнице. Человек двадцать
больных, мужчин и женщин — крестьян, в опрятных
больничных халатах. Слушают мое чтение очень внима¬
тельно, просят еще что-нибудь прочесть. Жена доктора
продекламировала два некрасовских стихотворения, док¬
тор сыграл на скрипке.
— Я частенько устраиваю такие развлеченья для боль¬
ных, — сказал он. — Иногда приглашаю их к себе, и Маша
играет на рояли. Надо же как-нибудь скрашивать жизнь.
— Жаль, выписался недавно один больной, — говорит
доктор, когда мы направились к выходу. — Пожилой кре¬
стьянин, жил с двумя сыновьями и с женой. Пьянствовал
и парней приучил пить. Жену ругал, бил, истязал, и сы¬
новья помогали. Звериная такая натура, понимаете ли.
Так продолжалось больше года. Жена от побоев в старуху
превратилась, оглохла. Но вот пришел сын-красноармеец
и сразу вступился за мать. «Вот что, отец, ты лучше оставь!
Вячеслав Шишков
Теперь не прежние права. А то плохо будет. Упреждаю!»
Целый месяц красноармеец с батькой воевал, и кончи¬
лось тем, что однажды в ссоре сгреб ружье, да и царап¬
нул в старика. Я думал, что умрет, нет, ожил. Руку толь¬
ко пришлось отнять. Пока лежал, говорил: «Поправлюсь,
и его убью, и старуху убью». Однако, все обошлось хоро¬
шо. Фактик этот возымел, понимаете ли, свое действие.
Наш мужик вообще любит побить свою жену. А теперь
мужики вдруг почуяли, что пришла какая-то новая сила,
их дети, красноармейцы, и эта сила вступается за слабого,
да не шутя, а — прямо за ружье. Впечатленьице вышло
замечательное, и многие мужички призадумались.
Степан Степанович пошел нас провожать. Миновали
мельницу, выбрались на пригорок, и вновь знакомые
поля и перелески. Садилось солнце, все было обвеяно бла¬
гостным закатным огнем, и рыжая лошаденка среди сжа¬
тых нив, как золотая.
— Да, сдвиг в деревне все-таки большой, и психологи¬
ческий и материальный, — как бы подводя итоги, фило¬
софствует Степан Степанович. — Хотя многим кажется,
что в духовном смысле революция мужика ничуть не
подняла: и пьянство, и воровство — все по старому. А вза¬
имной вражды даже как будто больше стало: зависть, не¬
доверие, ненависть, доносы, месть. Смелый опыт власти
в этом направлении возможно что и был правильным, —
ведь грандиозные намерения только и можно осущест¬
влять соборно, когда в сяк верит в торжество идеи, и в сяк
работает с энтузиазмом, — а мы что делали? Вот то-то
и есть. Но факт все-таки остался фактом: старые мораль¬
ные воззрения мужика, — да, я думаю, и всех классов на¬
селения, — покачнулись, остались за флагом, а до новых
мы еще не доросли. И легковерный ум склонен даже теа¬
трально всплеснуть руками и воскликнуть: «Мы подошли
к пропасти, мы гибнем». Черта с два! А я от себя скажу: не
к пропасти подошли мы, а к горе. Работай, полезай вверх!
Как никогда, а может быть, как нигде в мире, русский на¬
род получил полную возможность быть передовым на¬
родом. Дело теперь за нами самими. Последние пять лет,
правда, тягостны, но все-таки мы подошли к горе.
Дорога действительно вползала круто в гору. Мы распро¬
щались со словоохотливым ветеринаром и, хотя усталые,
запыленные, с разбитыми ногами, бодро двинулись вперед.
С котомкой
В заключение должен с особой радостью отметить
светлое явление. Это созданная в революционное вре¬
мя ...ская школа первой и второй ступени. Школы, учи¬
тельский персонал и общежития учеников разместились
в четырех домах. Начну с цифр. В прошлом году училось
250 крестьянских детей обоего пола, окончило 2-ю сту¬
пень 25 человек, из них 18 определилось в высшие учеб¬
ные заведения Петербурга. Текущий учебный год готовит
к выпуску 35 человек. Приезжие дети размещаются ча¬
стью в общежитии, частью в окрестных деревнях. Неко¬
торые приехали за 50 верст. Тяга к образованию большая,
особенно среди зажиточных крестьян. Их главным обра¬
зом привлекает высокий тип школы, где «учат по-насто¬
ящему». Это обстоятельство — «учат по-настоящему» —
мне хочется особо подчеркнутъ. Учителей 22 человека,
с высшим и средним образованием, некоторые окончили
учительские семинарии. Все они влегли в работу дружно,
работают помногу. Заведующий, из местных образован¬
ных крестьян, очень опытный педагог, сведущ, хлопот¬
лив и делен. Агроном преподает литературу и ботанику,
два горных инженера — математику, две женщины—му¬
зыку, немецкий и французский языки. Я хорошо знаком
с постановкой дела в этой школе: дважды посещал ее. Ин¬
тересно отметить любовь крестьянских детей к музыке.
В прошлом году училось игре на рояли 30 человек, боль¬
шинство, конечно, девушек. Некоторые имеют незауряд¬
ные способности, легко усваивают технику, бегло разби¬
рают ноты и могут прилично сыграть несложные вещи
Шумана, Шопена. Один огромный девятнадцатилетний
верзила обладает так называемым абсолютным слухом,
он мгновенно схватывает вещи на память, но лапищи
его, привыкшие корчевать пни, путаются на тесном
пространстве клавишей, и от усилия поставить паль¬
цы куда нужно, но он весь обливается потом. А то при¬
бежит карапуз-мальчонка, сбросит овчинный рваный
полушубок, размотает шарф и начинает грязными, дав¬
но не видавшими мыла руками, с азартом отбрякиватъ
экзерсисы.
Кстати замечу, что в тех же местах живет старуха
барыня, бывшая знатная помещица, и великолепная
Вячеслав Шишков
музыкантша. Около 70 крестьянских детей обучается
у нее музыке за хлеб и картошку.
Учащиеся высших классов ...ской школы издавали
под руководством учителя свой журнал. Обнаружился
талантливый юноша Александр Алексеев, он написал не¬
дурную двухактную вещицу, имевшую на местной сцене
огромный успех. Спектакли и литературно-музыкальные
вечера устраиваются довольно часто, участвуют учителя
и учительницы. Между прочим нынче ставилась «Сестра
Беатриса» и — как ни удивительно — пьеса чрезвычайно
понравилась, и возбудила среди крестьян оживленные
разговоры и прения.
В этот свой приезд я попал на заседание хозяйствен¬
ного совета. Было человек 12 учителей, несколько состоя¬
тельных крестьян и шеф школы, заведующий совхозами,
деятельный человек из обрусевших латышей. Сметные
вопросы решались быстро и толково. Школа будет обеспе¬
чена на зиму дровами. Заготовка и подвозка местными
крестьянами. Часть расходов берет на себя казна.
— А вот ремонт, — докладывает председатель и читает
сметные цифры с умопомрачительным количеством ну¬
лей.
— Ерунда, — возражает шеф, почесывая широкий под¬
бородок. — Хозяйственники, — обращается он к крестья¬
нам. — Прикиньте-ка на глаз, сколько надо рабочих рук
для починки крыши и перестилки полов? Двадцать? На
неделю? Хорошо. Секретарь, пиши. Еще какие работы.
Побелка? Можно отложить. Вычеркните. Водопровод? От¬
лично. Завтра же пришлю двух монтеров и рабочих с ма¬
териалами. Вот вам и нули. Город все равно не ассигнует.
Надо своими средствами. Еще какие на очереди работы?
В прежние тяжелые годы от правительства выдава¬
лись усиленные пайки всему учительскому персоналу.
Теперь на пайке, и довольно скудном, оставлено лишь
несколько учителей школы второй ступени. Да и то из
ничтожного учительского жалованья удерживается поч¬
ти рыночная стоимость этого пайка. Недавно несколько
учителей ...ской школы ушли в город из боязни обречь
себя на нищенское существование. Я слышал, что и из
других известных мне здесь школ учителя разбегаются
по тем же причинам. Вообще эти незаметные, но самые
необходимые нам труженики — несчастнейшие пасынки
С котомкой
Республики. Зато вот вам и неоспоримый факт: специаль¬
ные учебные заведения, где фабрикуются педагоги, пусту¬
ют. Да и на самом деле, кому же охота много лет учиться
только для того, чтоб голодать... Конечно, и Волховстрой,
и Стросвирь, создающие искусственные водопады и ути¬
лизирующие их силу — вещь первостепенной важности,
и Республика поступает правильно, не жалея на них де¬
нег. Так неужели же мы остановимся перед созданием
других величественных турбин, чтоб принять всю мощь
естественного водопада живых интеллектуальных сил
пробуждающейся деревни? Конечно, нет. Довольно нам
бытъ посмешищем кичливой Европы, довольно быть без
штанов, но в шляпе! Мы бодры, мы молоды, перед нами
широкий путь!
Октябрь 1922 г.
141
\
/
Иван
Вольнов
Иван Егорович Владимиров (псевдо¬
ним Вольнов, 1885-1931). Родился в селе
Богородицкое Орловской губернии в бед¬
ной крестьянской семье. Учился сначала в
церковно-приходской школе, затем в Кур¬
ской учительской семинарии. Вступил
в партию эсеров, под видом нищего ходил-
по деревням и вел пропаганду среди крес¬
тьян. Несколько раз был арестован, в 1909
году был сослан в Енисейскую губернию,
откуда в 1910 году бежал за границу. До
мая 1917 года жил в основном в Италии,
где познакомился с М. Горьким, который
убедил его начать писательскую деятель¬
ность. Под его руководством написал «По¬
весть о днях моей жизни» (1912), которая
носит автобиографический характер. По¬
сле возвращения был назначен сначала
комиссаром Временного правительства
в Малоархангельском уезде. Был избран
членом Учредительного собрания. За уча¬
стие в Ливенском восстании приговорен
к расстрелу, освобожден по телеграмме
Ленина. В 1921 году вернулся в село Бого-
родицкое, основал сельскохозяйственное
товарищество, писал рассказы и очерки
о жизни новой деревни. В 1927 году написал
повесть «Встреча», посвященную событиям
1918 года в Поволжье, в которой осудил
партию эсеров. В 1928-1929 годах посетил
Горького в Сорренто. Умер в 1931 году при
невыясненных обстоятельствах.
Самогонщики
(из цикла «Деревенская пестрядь»)
В старом вдовьем амбаре, пустом, где мыши подохли от
тоски, поставлен аппарат: два чугуна с просверленными
днищами, деревянная трубка, продолговатый деревянный
холодильник, набитый снегом, — раньше в нем давали
корм поросятам. Жестяная самодельная топка под чугуна-
ми. А у холодильника — моргасулька с конопляным мас¬
лом. Вдова дает амбар, караулит от милиции. Ей платят от
затора: карман пшена с головы. Захватят самогонщиков: их
ответ, вдова тут не при чем — амбар за гумнами, раскрыт,
разве за каждым дьяволом усмотришь?.. А коли сумеют —
разбегутся от милиции, в амбаре никого не окажется, толь¬
ко гарь, запах сивушный, вдова скажет начальству:
Самогонщи
— Я варила, душа пить-есть хочет... Хотите — стреляй¬
те из пусталета, хотите — в острог отправляйте, я не могу
пропитать себя по старости годов... моих старых...
Заторы готовят дома, — у вдовы избенка мала, печь
плоха, на печи места мало. А надо, чтобы заторы укисали
в порядке. Хлопотливо трут сахарную свеклу, кормовой
бурак, картофель, грушу, яблоки. Реже, но не редко, варят
из муки.
От моргасульки в амбаре полутемно.
Слабое, красноватое пламя подтопки трепетно освеща¬
ет полудетские и детские лица. Десяти, двенадцати, пят¬
надцатилет. Взрослые боятся: с них, в случае чего, больше
спросят. А эти — народ никудышный: их и в тюрьме-то
стыдно держать. Одни колят щепки, другие шевелят
в подтопке, третьи носят снег, воду, заторы, — мало ли
работы? И когда барда в чугунах закипит и тоненькой
струйкой зазвенит в бутылку «первак», дети радостно по¬
тирают руки. Как взрослые. Как типичные алкоголики.
Хотя они еще не алкоголики. Но, несомненно, будут.
«Первак», самый крепкий и ядовитый, достается де¬
тям: они пробуют. Чайной чашкой поровну размерива-
ют водку и первые глотки тянут со стиснутыми зубами,
насильно, задыхаясь, извергая обратно. Закусывают при¬
пасенным хлебом с луком. Не пить нельзя, это значит не
быть взрослым, а двенадцати, пятнадцатилетие ребята
считают себя взрослыми: солидно разбирают качество
выгнанной водки, ее привкус, крепость; свободно гово¬
рят о женщинах, мечтают о том, где и как бы за полпуда
муки, несколько фунтов украденного мяса проникнуть
в тайны «будуаров» деревенских гетер с провалившими¬
ся носами. Среди них уже имеются вкусившие сладость
грехопадения: с чувством превосходства, чаще — с едва
скрываемым стыдом бахвалятся перед приятелями свои¬
ми похождениями. А те завистливо молчат.
Желтая, мутная, отдающая подгорелой свеклой водка
быстро действует на неокрепшие головы. Долго и беспри¬
чинно смеются. Потом поют песни — нескладные, бес¬
смысленные, срамные. Затем — дерутся и плачут.
Если первак вовремя захватят взрослые, его отнимают,
и дети довольствуются «друганом» и ополосками. Но это
случается редко: дети хитры и великолепно проводят ста¬
рых воробьев.
Иван Вольнов
Остатки пиршества, — ребята не в состоянии выпить
всего выкуренного, — продаются по 8 — 10 «лимонов» за
бутылку. Покупателей искать не приходится. Деньги идут
на игру в карты: в очко.
Так текут зимние деревенские дни.
Дети — сколок со взрослых. Пьянство среди взрослых
отвратительное. Пьют все и всё. Ухлопываются десятки
пудов.
Школы стоят; на школу жалко полпуда — пуд зерна.
Без стекол, с расшатанными крыльцами, упавшими тру¬
бами, ободранною тесовою подшивкой. Учителя батрачат,
подшивают старые валенки. Учительницы на содержа¬
нии у богатых деревенских хамов.
Больницы, амбулатории бездействуют. В деревне сви¬
репствуют тиф, скарлатина, дифтерит, сифилис. Беспри¬
зорные малыши гоняют собак, курят, ругаются хуже аре¬
стантов.
А между тем, на «курево» расходуется такое количе¬
ство хлеба, что и половина бы его дала жизнь больницам
и школам.
Милиция? Исполкомы?
Что могут сделать три-пять человек милиционеров на
район в несколько волостей с населением в 20-35 тысяч
жителей?..
В суде уже не раз разбирались дела о поголовном пьян¬
стве целых деревень на сходах, по-старинному. Приго¬
воры выносились жестокие, но — бесцельные: пьянство
усиливается.
Что делать?..
146
Иван
Соколов-
Микитов
Иван Сергеевич Соколов-Микитов
(1892-1975) родился в урочище Осеки Ка-
лужкой губернии в семье управляющего
лесными угодьями. Рос на Смоленщине.
Учился в реальном училище, был исклю¬
чен за участие в подпольных кружках.
В 1910 году уехал в Санкт-Петербург, где
стал посещать сельскохозяйственные
курсы. Там же начал литературную дея¬
тельность. Был журналистом, матросом
торгового флота, во время Первой миро¬
вой — санитаром и летчиком. В 1921-
22 годах вынужденно жил в Берлине, где
вышел первый сборник его рассказов
«Кузовок». Вернувшись в Россию, про¬
должал писательскую деятельность. При¬
нимал участие в экспедициях по отдален¬
ным районам страны. С 1934 года — член
Союза писателей. Жил очень замкнуто,
с лета 1952 года — в собственноручно по¬
строенном доме в селе Карачарово Кона¬
ковского района. Умер в Москве.
Былицы
Себе на гроб
Лес валили повалом: казенный, помещичий и даже
свой. В деревнях улицы и огороды завалены четырнадца¬
тивершковыми смоляными кряжами и гонким сосновым
двенадцатериком. В лесу, облапив пень и мшавую землю,
лежат невывезенные бревна и макуши, — так и погниют.
За зиму лесов не узнать, — просветлели, ушел от топор¬
ного стуку зверь, разлетелась дремучая птица. И жутко
глядело лесное порубище: пни, пни и протянутые к небу
сучья-руки.
В те дни, чтобы придать законную подоплеку лесному
разбою, деревня выдумывала «нужды» и мачтовые кра¬
савицы-сосны рубились — «на матицы», «на подоконни-
Былицы
ки», «на закуты». Когда все «нужды» были удовлетворены,
а лес еще остался, сход вынес постановление, а комитет
утвердил:
Каждый гражданин Кукуевской волости мужского и женского
пола и всякого возраста имеет право взять из Брусовой казенной
дачи — одну сосну на выбор себе на гроб.
Рыжие и вороные
Фурсово — деревня отхожая, шахтеры, разбойный на¬
род. Через речку — Бурмакино. Бурмакинцы не в пример
кволым фурсовцам — народ артельный, кряжистый, —
граборы. Фурсовская земля по левому берегу — желтый
суглин и окромя картошки не родит ничего. Бурмакин-
ская — черна, как вар. Фурсовские мужики рыжие, бурма-
кинские, как один, вороные.
Вражда между деревнями велась еще с крепостного.
В мирное время сиделец казенный, Иван Андреич, не
успевал у кабака ставить заборы: как сойдутся, все на ко¬
лье порастащут, а земский фельдшер Устиныч знал точ¬
но, что нет в обеих деревнях и одного человека, чтобы на¬
перечет были ребра.
И только в одном месте: на берегу реки, на фурсовской
песчаной земле, где, прикрытое березами, высилось об¬
щее обеих деревень кладбище, под крестами и холмика¬
ми, бок о бок тихо лежали навсегда помирившиеся враги.
Лежали и не чуяли беды...
С началом революции вражда между деревнями обо¬
стрилась до крайности: делили землю. Однажды для во¬
лости пришел на станцию вагон хлеба. Вороные узнали
о хлебе прежде. Стакнулись тихо и, захватив по винтовке ^
и по паре бомб, выехали на станцию на подводах. Рыжие
схватились, послали в погоню верхового. Вороные, не
будь плохи, верхового переняли и — дальше.
Рыжие решили отнять хлеб силом. Устроили на дороге
засаду, выслали сторожевое, окопались. «Как будут ехать, —
гадали рыжие, — так мы и накроем!» Но и тут надули
вороные: объездом моховыми тропами, сделав двадцать
верст кругу, вернулись и тихонько ссыпали хлеб. Трое су¬
ток прождали рыжие в засаде и вернулись с пустыми.
— Петуха красного! —кричали самые горячие на дере¬
венском потолкуе.
Иван Соколов-Микитов
— Петуха-то петуха, — ответили кто поумнее, — да как
бы и по нашим крышам не пошел гулять самый этот петух.
И точно что осенило. Всей деревней сунулись рыжие
к реке, где на песчаном бугру, прикрытое березами, выси¬
лось общее обеих деревень кладбище.
— Откапывай бурмакинских!—командовали первачи.
Одного за другим выкапывали рыжие закоренелых
врагов своих и под гогот и мат спускали в реку:
— Плывите к матери!
Так отомстили рыжие: за крепостное, за ребра, за пере¬
хваченный хлеб.
Страшный карлик
Разгромом Кужалихи руководил Онуфрик. На дере¬
венском потолкуе предводителем выбрали единогласно.
Вышли будто искать пулеметы. Дом подожгли по сигна¬
лу Онуфрика с крыши. И когда горел верхний этаж, внизу
играла гармонь, плясали девки и бабы, ели варенье.
Добро тащили кто в чем, зарывали в снег, топили
в реке. На дележ приехали из самых дальних селений.
Захудалому мужику из дальней Глотовки, Лепешке,
опоздавшему к началу дележа, достались последки: кусок
цинковой ванны, ночной горшок и бронзовый, величи¬
ною в кулак, буддийский божок, стоявший на письмен¬
ном столе у самой Кужалихи.
Лепешка спрятал божка за пазуху и понес в деревню.
Дома куском цинка он заменил вышибленную в окне
шибку, горшок пригодился варить кашу, а божка Лепешка
поставил на подполок рядом с расписной чашкой. Через
150 т^эи ,а'ня У лепешкин°й жены нога вспухла. Лежала она на
печи, нога горой. Бегал Лепешка по бабкам, велели бабки
парить ногу мочою, держать в печке — ничего не помога¬
ло. Ночью привиделся Лепешкиной бабе сон: будто идет
она берегом и обронила топор. Полезла доставать, ступила
в реку. А уж ни реки, ни берега, — ничего нету. Сидит она
в яме, а под нею глина ползет, ниже да глубже. Обернулась
она, поглядела вниз: на самом на дне самый этот карлик
и ясные зубы блестят... А глина ползет, ниже да глубже.
Утром Лепешка завернул карлика в тряпицу и понес
к соседу.
— На-ка, — сказал соседу, — твоим ребятам лялька!
Д.Ф.
Былицы
Тою же ночью заколотилась у соседа девочка — дочь.
Прогорела три дня и отдала Богу душу. Тут уж всем ста¬
ло видно: карлик!
Всею деревнею понесли топитъ карлика под мельни¬
цей в бучиле. Бросили в воду — что за диво! — не тонет.
И попритчилось кое-кому, что обернулась скуластая харя,
смеется. Кто посмелее, остался,—выловили карлика и по¬
несли от греха в лес. Там нашли самую большую мураше-
вую кучу и зарыли на самое дно.
Нынче многие леса повалом лежат и один лес нетро¬
нут стоит: в котором карлик. Сберег Куталихин лес кар¬
лик!
Дубки
Иду с рыбы. В ведерке у меня полощутся два икряных
шученка: в норота заскочили. Иду берегом — белое небо,
желтое поле и серая, вобравшаяся в берега река.
По полю, потряхивая синими портками, спускается
креке дед Аброська. Маленького меня он на своей ладони,
как воробья, носил.
— С охоты? — спрашивает он, подходя. — Здравствуй!
— Плохая моя охота.
— Кончился ход ей, — говорит он, вынимая из ведерка
трепещущего шученка и пальцем проводя по скользкому
животу, — ишь не текет!
Мы стоим на крутом берегу, над заводью у Семи Дуб¬
ков. В прошлом лете стояли здесь семь дубков, — семь
обнявшихся братьев. В детстве я был уверен, что это те
самые, на которых сидел Соловей Разбойник. А нынче зи¬
мою дубки схряпали и остались от них только пни да раз¬
бросанные по пригорку макуши и сучья.
— Закурим! — говорю я, присаживаясь на пенек.
Поймали тех, то, что отца Николая зарезали, гово¬
рит Аброська, садясь рядом и срывая былинку для чубука, —
пятеро!
Что ж с ними?
— Живьем закопали!
Он не спеша набивает трубку, прилаживает корявым
ногтем трут и сечет огнивом. По пальцу его рассыпаются
искры, и я слышу приятный на ветру запах махорки.
— Сперва по рукам-ногам связали и посередь дороги
Иван Соколов-Микитов
поклали, — говорит не спеша Аброська. — Народ подхо¬
дил и в глаза харкали. Потом бить принялись. Какой-то
говорит: «Так убьете, ничего и не почувствуют, — надо
другое!». Вырыли большую яму, а их, голубчиков, рядком
на дно. А землю горстями накидывали. Народу, может,
тыща собралась, а каждому охота кинутъ. Горстями ско¬
ро ли! Был с ними матросик молоденький, очень просил,
убивался...
— Так и зарыли? — спрашиваю я.
— Закидали! — отвечает Аброська.
Мы сидим, курим и думаем — каждый о своем. Над по¬
лем того берега, припадая к межам, летит большая белая
птица, — повернула к реке и, став столбом, камнем пала
на воду. Мы видим в ее когтях серебро.
— Леща! — говорит Аброська.
— Щука! — приглядываюсь я.
— Леща! — говорит Аброська, — дает же Бог и птице
удачу!
Улетела белая птица, унося добычу. Амы сидим, курим
и думаем: я о том, как стану жить на своей вольной воле,
Аброська о леще.
— Разбойник народ, — говорит он, приподнимаясь
и показывая рукой на пни и разбросанные вокруг маку-
ши, — на что польстился: семь полозов!
Я смотрю на него, на его руки и жидкую бородку,
и вдруг у меня мелькает догадка: дубки-то никто другой,
Аброська и слямзил. Ищу на его лице глаз, — глаз нету,
а под бровями так что-то безглазое мышит.
Китайские мужики
Еще задолго до всего видели бабы и мужики всякие
знамения и предвидения, от уха на ухо ходили по дерев¬
ням слухи и толки.
Перед самою войной видели на небе огненный в дыму
и крови крест. Лавочник Ракасуй, поехавший в город за
товаром и заночевавший в пути, на рассвете увидел —
сидит на дороге малая пташка. Стало Ракасую отчего-то
жутко, захрапел его конь. И увидел Ракасуй — метнулся
через дорогу зверек малый, горностайка, ударился о пень,
обернулся человеком: огромный, высокий, усы торчком
и сабелька на правом боку.
Былицы
Уж поняли после: был то Вильгельм сухорукий, от
того и сабелька на правом боку.
По началу революции было Корневне виденье: будто
поднялся от захода великий вихрь, закрыл небеса, приг¬
нул травы. Припала Корневна вместе с травой к сырой
земле, а голос шепчет: «Не гляди, не подымайся!». Не
утерпела Корневна, оглянулась одним глазком: Господи ж
Боже ж! Несут по воздуху человека, правая ручка на левой
схрестивши, ликом рыж — прогремело и на Москву. — «А
был тот человек, — объясняла Корневна, — никто иной —
был тот человек сам Ленин!»
По первому времени видели барина, прилетавшего
на аэроплане с немецким офицером осматривать лесок.
Видели человека — вышел из лесу, ростом в сосну, про¬
шел человек по дороге, мимо мужиков, обдал ветром —
и опятъ в лес, только колыхалась голова над макута ми...
Тогда же закружился по деревням слух о царевиче Япо-
не. Будто царь Николай, еще царенком, по Японии ездив¬
ши с ихней скрутился и остался у него в Японии сын —
Япон-царевич и будто идет этот Япон на Россию войной...
А всего смешнее легенда о «китайских мужиках».
Некий дотошный человек видел на станции эшелон
китайцев-рабочих, и тотчас же окрылилась, полетела по
деревне весть: — «Пишет китайский царь нашему Лени¬
ну, — расплодилось у меня в китайской земле видимо-
невидимо китайских моих мужиков, а в бабах большой
недохват. У тебя же, говорит, в мужиках убыток, а бабов
после войны холостых сколько хочешь, только хлеб зря
жрут. Предлагаю тебе, говорит, такую мену: за каждых две
твоих бабы дам тебе моего китайского мужика и очень бу¬
дешь доволен. Так они и постановили: ждите значит, мо¬
билизацию бабью».
Две недели выли бабы со страху.
Конокрад
Вот что было —
Раз вышел Васька Артюшонок за ворота, глядь, — бе¬
жит вдоль улицы Князьков Кузьма, нараспашку рот:
— Вали, — кричит, — вали, ребяты, собирайсь конокра¬
да бить!
За Князьковым Евменов Гришка:
Иван Соколов-Микитов
— Катись, — кричит, — катись!
За Гришкой сам Чугунок:
— Туды твою... — этот хрипит только.
Васька, как был, шубейку на одно плечо, — туда! А уж
там варится каша. Народ трудом. А из народа слышно: гак
да гак! — будто колют дрова.
Узнал у мужиков Васька какое такое дело.
Было так: ходили мужики в лес, считать дрова. Оттуда
шли, — зирк! А по лесу между деревьями черный метнул¬
ся человек. Чего доброму человеку в лесу? Сейчас мужики
в круг, да по лесу, да в обрез, — часа через полтора двух
из-под елового куста выволокли за пятки: оба — цыгане,
от обоих конский дух.
А тому за неделю у Лысого Гаврика двух коней увели
со двора. Уж тут всем понятно: никто другой, самые эти
конокрады и есть. Подступили к ним: как да где? А те ни
мур-мур, будто на пень. Только и сказали друг дружке
пару слов на собачьем своем языке.
Связали им руки, повели в деревню.
Уж как там вышло, один с дороги—атъ! — да через кана¬
ву, да в кусты, да по полю — только стрекочут пятки. У му¬
жиков зады тяжелые — не догнать мужику цыгана в поле.
Сиганули было, — держи ветер!
Другого скрутили потуже и на деревню. Привели, —
поклали поперек избы. — «Где кони, туды твою так?» —
Молчит. — «Говори, убьем!» — Молчит. — «А-а!» — Размах¬
нулся один, — р-раз! — Молчит. Как каменный.
— Посылай за Лексой!
А Лекса это цыган; на деревне уж двадцать годов как
угнездился, — свой! Лекса знает в округе всех конокрадов.
Пришел Лекса, расступился народ. Тот цыган на полу
лежит, мордой вниз, на бороде красные пузыри. Подошел
Лекса, ногой в бок:
— Гыр, гыр, гыр! — по-собачьему.
Тот ему:
— Гыр, гыр, гыр!
Лекса ему опять в бок:
— Какой ты, — говорит, — есть цыган, коли выдашь
своего брата! Какой ты есть цыган! Я молодой был — мне
шкуру сдирали, пятки жгли, а я молчал. Да я, — говорит, —
пришью тебя первый, хоть ты и цыган, мне брат.
Повернулся и вон.
Былицы
Навалились мужики и уж чем кто во что — дотуль
били, — из ушей руда. А цыган — молчит. И только под
вечер заговорил.
Толста цыганская шкура, крепка цыганская кость, —
а не выдержал, к вечеру зашептал цыган:
— Отпустите душу.
— Говори, где кони!
— Отпустите, скажу.
Уж как это вышло, — сказал цыган: стоят кони в лесу,
пара, привязаны к дереву, и место рассказал точно. Толь¬
ко в одном уперся: о сообщниках — кто да откуда? — не
сказал ни единого слова. Замок.
Кинулись мужики в лес и точно: на самом том месте
стоят кони, поводами к дубу. Обглодана кора на дубу: не
ели кони три дня — кожа да кости.
Привели мужики коней на деревню. Опять к цыгану.
— С кем был?
Молчит.
— Убьем!
Опять молчит.
— Га-ак!
Заговорил цыган. И так заговорил чудно:
— Пустите, братцы, я вам на гармоньи сыграю!
— На гармоньи? — у мужиков и рот поперек: виданое
ли дело — полдни били человека. — На гармоньи!
— Га! — гекнули мужики, — шутник цыган!
— Чего будем, ребяты?
— Пущай играет!
— Неси гармонь!
Смотались за гармоньей. Принесли.
— Играй! — говорят.
А Цыган:
— Самогоночки бы!
— Ах, туды твою... Влей ему!
— Поставили четвертную — «гусака».
— Пей!
Выпил цыган одну, вторую, кровь на морде ладонью
протер, гармонь на коленку и по ладам — как серебром!
И набежали слушать цыгана со всей деревни бабы. Лезли
бабы валом. Играл цыган. Орали по избам в зыбках голод¬
ные ребята. Стояли мужики распахнувши рты — заезжай
в рот с возом.
Иван Соколов-Микитов
Играл цыган, а перед ним росла гора: несли бабы сало,
несли бабы яйца, несли бабы пироги.
Играл цыган час, играл два — до поздней темной ночи.
Три дня не отпускали цыгана бабы.
Выросла гора до самого до потолка.
Поднялся цыган, свалил кучу в мешок — здорово жи¬
вешь! — взвалил на плечо и пошел.
Так и ушел цыган и не узнал никто, кто был и откуда.
Ушел цыган, а помнили долго: эх, за такую игру и двух
кобыл позабыть не жаль!
156
Михаил
Пришвин
Михаил Михайлович Пришвин (1873¬
1954) родился в селе Хрущево-Левшино
Орловской губернии. Учился в Елец¬
кой классической гимназии, из которой
был отчислен «за дерзость учителю»
географии (В.В. Розанову), потом в Тю¬
менском реальном училище. В 1902 году
окончил агрономическое отделение
Лейпцигского университета. До 1905 года
работал агрономом. Много путешество¬
вал, писал очерки на основании своих
впечатлений. Так, книга очерков «В краю
непуганых птиц» (1907) написана после
путешествия по Карелии, также путеше¬
ствовал по Заволжью («У стен града не¬
видимого», 1908), Крыму («Адам и Ева»)
и Казахстану («Чёрный араб»). В 1912¬
1914 годах при содействии Горького по¬
является первое собрание сочинений
Пришвина. Революцию поначалу не
принял, в 1920-е учительствовал на Смо¬
ленщине. Жил в деревне, писал краевед¬
ческие сочинения о природе, стал извест¬
ным автором рассказов для детей. Часто
сопровождал свои произведения фото¬
графиями. В 1931 году путешествовал по
Уралу и Дальнему Востоку, что легло
в основу повести «Жень-шень». На про¬
тяжении жизни вел дневник. В 1945 году
написал сказку-быль «Кладовая солнца».
Умер в Москве.
История
цивилизации
села Талдом
По Савеловской железной дороге от ст. Талдом до
Кимр на Волге (18 верст) лежит глухое болото Ворогошь,
в старые времена приют беглецов от церкви, государства
и общества; на берегу этого болота теперь живут ремеслен¬
ники, разного рода сапожники, башмачники, скорняки,
портные, всего в краю насчитывают двенадцать или три¬
надцать ремесл, но в подавляющем числе талдомские —
башмачники и кимрские — сапожники. Не надо себе
представлять, что ремесленники распределены только
в этих крупных центрах, их гораздо больше в деревнях,
и так, что если портные, то вся деревня — портные,
и даже две-три подряд, скорняки, так опять все начисто
История цивилизации села Талдом
скорняки, а башмачники, даже по своим специально¬
стям, несколько деревень подряд занимаются детской
обувью, дальше, тяжелой обувью, еще дальше легкой,
красивой; есть деревня, где живут одни пастухи, кото¬
рые ранней весной являются в близлежащий центр со
своими рожками, трубят там на базаре, играют и на¬
нимаются на лето. Чрезвычайно интересный край для
исследователя, благодарный в высшей степени, потому
что мало-мальски вдумчивому человеку легко можно
ввести всевозможные улучшения в рутинные приемы
всех этих ремесел.
Что это, скудость болотистой почвы оторвала населе¬
ние от исключительного занятия земледелием, или, мо¬
жет быть, промышленная инициатива явилась наслед¬
ством относительного чувства свободы, которую обрели
себе Ворогошские беглецы, изгои церкви, государства
и общества? Я ничего не могу ответить на этот вопрос,
потому что нет никаких источников для изучения края,
и скудные сведения, с большим трудом добытые, взя¬
ты мной из неизданных записок бывшего священника,
о. Михаила Крестникова (в революцию он снял с себя
сан и отдался истинному своему призванию, коопера¬
ции).
Талдом — записано у М. Крестникова — вернее все¬
го слово татарское и значит стоянка, а может быть
и финское — желтая земля. Есть и простодушная легенда
о русском происхождении слова: было местечко Великий
Двор, куда съезжались для отбывания общественных ра¬
бот крестьяне, приписанные к монастырям; однажды,
этот двор сгорел, и когда выстроили новый, архиерей ска¬
зал: «Вот и стал дом», с этого будто бы и начался Талдом.
В XVIII веке тут проходила дорога от низовий Волги на
Петербург, талдомцы ездили по ней в Саратов, там озна¬
комились с кожевенными товарами и начали свое мест¬
ное производство обуви. На первых порах обувь эта была
«кирпичи», так назывались мужские башмаки, потому
что в них между стелькой и подошвой прокладывался
слой глины. О тяжести такой обуви можно судить по пре¬
данию о силаче Ефреме Соколове, который снес в Москву
в один день (сто верст) сто пар кирпичей, весивших де¬
вять пудов. Переворот в производстве этой первобытной
обуви произвело знакомство с товаром «выросток», после
Михаил Пришвин
чего началось производство культурного Осташевского
типа обуви (осташей). С половины XIX века начинается
плисовая и бархатная обувь на меху, ныне совершенно
исчезнувшая («И очень жаль,—написано у о. Михаила, —
в холодное время было так хорошо засунутъ ногу, голую,
без чулка, прямо в мех»). С половины девятнадцатого
века поездки молодежи в Москву повели, наконец, к зна¬
комству с юхотными товарами, появились специалисты,
отличающие козла от барана, и началось современное
производство, в некоторых отношениях превосходящее
Европейское и Американское.
В записках имеется маленькая хронологическая та¬
блица главных событий в истории торгового села Талдом,
вот она:
Год 1901. Постройка железной дороги Москва — Савелово.
1906. Начало мостовой в селе Талдом.
1907. Первый фонарь на улице села Талдом.
1912. Почта переезжает в собственное здание.
1920. Село Талдом переименовывается в город Ленинск услов¬
но, если докажет свою экономическую и финансовую жизне¬
способность.
1923. Электрификация города Ленинска.
Этой таблицей этапов цивилизации села Талдом за¬
канчиваются записки бывшего священника о. Михаила
и в распоряжении исследователя остается только уст¬
ное предание и своя личная догадка. Так, я догадываюсь,
напр., что имя Ленинск, сменившее корявое Талдом (уро¬
женец этого края Салтыков-Щедрин не из него ли создал
«10Q свой Глупов?), дорого стоило местным гражданам, претер¬
певшим из-за городского устройства очень большое обло¬
жение, иначе как же объяснить, что товары в Ленинске
стоят много дороже, чем в Москве и Кимрах, сохранив¬
ших свое прежнее наименование. Местные идеалисты
говорили мне, что более легкое обложение в Кимрах объ¬
ясняется более интеллигентным составом Кимрского Ис¬
полкома, но это, по-моему, старая погудка о роли интелли¬
генции, а собака зарыта не тут. И правда, на вопрос мой
о благодетельной роли кимрской интеллигенции один из
представителей Ленинской власти ответил: «ничего по¬
добного».
История цивилизации села Талдом
Контакт с волчками
Оставляя местную историю и переходя к описанию со¬
временного быта, я рекомендую своим московским чита¬
телям, желающим купить недорого дамские башмаки, от¬
правиться с первым утренним трамваем на Савеловский
вокзал, найти там вблизи быв. трактир Кабанова, занять
там столик и за чаем дожидаться прибытия поезда из Ле¬
нинска. Через несколько минут после прибытия поезда
весь большой трактир наполнится башмачниками с кор¬
зинами обуви, каждый из них займет место за столиком,
а кто не успеет — на полу, потом быстро все распакуют
корзины, и весь трактир превратится в выставку женских
башмаков и сандалий. Редко является сюда тот покупа¬
тель, кому нужно купить товар для личного потребления,
покупают же те самые люди, которые в старое время сте¬
регли мужика с хлебом на большаке и, скупив его, везли
в город сами. Так бывает и тут, спекулянты отправляют¬
ся куда-нибудь на Сухаревку, а мастера возвращаются на
места... Спрашиваешь себя, разве мало теперь коопера¬
тивных союзов, устроенных именно с целью устранить
посредника между мастером и потребителем, почему же
мастер, теряя время, едет сам и товар все-таки попадает
к купцу? Скажу даже больше, почему ремесленник пред¬
почитает брать товар у купца и готовить обувь на его за¬
каз, чем на кооператив? Я очень много расспрашивал про
это явление и не узнал правды, потому что в этом вопро¬
се, видимо, узлом сходятся новые идеи государственного
строительства и традиции населения; в общем, мастера
ссылаются на бездарность или неосведомленность лиц,
назначаемых в кооперативы, а сами кооператоры объяс¬
няют все горе темнотой населения, предпочитающего по
одиночке отдаваться в руки спекулянтов, чем коллектив¬
но бороться с ними через кооперативы. Словом, в этом
пункте начинается какое-то дело, но быта еще нет, пото¬
му что быт, в моем представлении, является после борь¬
бы, когда и победители и побежденные начинают в чем-
то сходиться, и это их искреннее приспособление друг
к другу называется миром.
Рекомендуя для покупки обуви трактир Кабанова,
я рискую все-таки подвести неопытного покупателя; мно-
Михаил Пришвин
гие мастера, наверно, и потому избегают кооперативы,
что обувь их блестит только снаружи; мне думается, что
развитию кооперативного дела служит одним из главных
препятствий естественный индивидуализм ручного тру¬
да, на одном полюсе которого находится мастер-жулик, на
другом — мастер-волчок, как называется в обувном деле
артист, изготовляющий художественную обувь. Ни жули¬
ку, ни волчку не выгодно идти в кооперативы, а станешь
думать о среднем товаре, то это себе только он кажется
средним, сам мастер себя, наверно, считает всегда выше
среднего. Много я перевидал разных мастеров в надежде
найти среди них волчка и познакомиться с жизнью, каза¬
лось мне, средневекового типа ремесленника, но тех, на
кого мне указывали, после оказывалось, нельзя было счи¬
тать волчками, и жизнь их была самой обыкновенной.
— Кто это вам указал, — говорили мне, — какой это
волчок! Живет сыто, семейно, обут, одет.
— А настоящий? — спрашиваю я.
Настоящий волчок ходит в двух фартуках.
— Для чего в двух?
— Без штанов, прикрывается спереди и сзади фарту¬
ками. Попробуйте поговорить с Мишей Шпонтиком, тот,
кажется, настоящий волчок.
Нахожу Мишу Шпонтика, спрашиваю:
— Вы настоящий волчок?
А он как будто даже немного обиделся
— Я, говорит, мастер обыкновенный, гоню со своим по¬
мощником в неделю восемнадцать пар, а волчок делает
в неделю только две, может бытъ, и правда, я был бы вол¬
чком, если бы мне можно было работать только две пары.
— Я считал за честь быть волчком, — ответил я, —
и хотел сказать вам только хорошее.
— Ничего нет в этом хорошего, одно самолюбие, ему
надо сделать напоказ, чтобы все видели и удивлялись
ему, а я человек семейный, у меня в сарае крыша развали¬
лась, мне надо обязательно выгнать в неделю восемнад¬
цать пар. Нет, вы ошибаетесь, я по своему характеру не
могу быть с волчками в контакте.
И на вопрос мой, где бы мне найти настоящего волчка,
ответил:
— Волчка вы здесь не найдете, они заняли места более
важные.
История цивилизации села Талдом
— Какие же это места?
— Места по их словесности.
— И важные?
— Одни ходят с портфелями, у других автомобили
и свои шоферы.
Я догадался о настроении Миши Шпонтика и сказал:
— Значит, волчки занялись советской работой, но ведь
и вам путъ не заказан.
— У меня нет их словесности, и ему это просто, у него
ни кола ни двора, занимайся чем хочешь, а у меня —
жена, дети, дом свой, сарай, везде дыры, я привязан к сво¬
ей собственности и с волчками не могу бытъ в контакте.
В конце концов этот волчковый вопрос распутался та¬
ким образом: до революции множество мастеров жили
в Москве и в Петербурге, а во время голода и обнищания
городов перебрались в деревню к себе, занялись земле¬
делием. Теперь, когда условия городской жизни улучши¬
лись, волчки, как легкие на почин, перебрались в сто¬
лицы, а средние мастера все боятся броситъ земледелие,
разорительное, но все-таки обеспечивающее на случай
какой-нибудь новой катастрофы. Мне почему-то каза¬
лось, что волчок — явление самобытно-русское, но оказа¬
лось, — другое название им «немецкие мастера», и свое
искусство взяли они у иностранцев, что и за границей
есть свои волчки, отстоявшие свое капризное существо¬
вание у машины за счет быта своих отцов. Я слышал, что
не этого рода обувью мы славимся за границей, а работой
такого среднего мастера, как Миша Шпонтик, который, не
имея у себя на родине механического конкурента, может
дешево датъ на иностранный рынок более ценный там
продукт ручной работы. И само собой ясно, что, при широ¬
ком распространении у нас механической обуви, грубой,
но прочной, исчезнут средние мастера и останутся толь¬
ко волчки, но вовсе не как национальная гордость и са¬
мобытность, а как всемирный противник механизации,
артист.
Бык, черт и мужик — одна партия
В этих полуземледельческих, полупромышленных де¬
ревнях, в мрачное время застоя народной жизни между
двумя революциями, по словам стариков, жилось безобраз-
Михаил Пришвин
но: в каждой деревне было несколько мастерских, принад¬
лежащих местным богатеям, и в них были заняты сотни
мастеров, большей частью пришлых; по недостатку духов¬
ной пищи весь этот люд занимался пьянством, озорством
и разлагал деревенский быт. Теперь все эти мастерские ис¬
чезли, пришлый люд схлынул, коренные люди возврати¬
лись к своим хозяйствам, и, в общем, строй жизни принял
тон небывалой серьезности и напряженности труда.
В одном вымороченном доме, так заросшем вокруг ку¬
стами и деревьями, что в комнате темновато, — я присо¬
седился к труженическому быту со своей чернильницей.
Как радостно было мне услыхать тут, в первый же вечер
после своего водворения на место добровольной ссылки,
чей-то голос за углом: «Тише, ребята, тише, он лампу за¬
жег, пишет». И на другой же день стали появляться чита¬
тели с просьбой датъ какую-нибудь книжку. Одному, за то,
что он выучил мою книгу Колобок наизусть и всю ее рас¬
сказал на том бревне, где собирается по летнему времени
сход, я книгу эту подарил, и вот раз застал мужа с женой
в большой ссоре за книгу: оказалось, что жена ею покры¬
ла от мух горшок с молоком. Увидев на горшке с моло¬
ком книгу, десятки раз прочитанную и даже выученную,
я испытал чувство истинного удовлетворения, какого не
давала мне никакая рецензия, умная, глупая, и никакой
юбилей не может этого дать никогда, а муж с женой, оба,
сделав для меня самое лучшее, все продолжали ссориться
из-за книги. Я так и не мог их помирить и доказать, что нет
ничего любезнее автору, как увидеть свою книгу в повсед¬
невном домашнем употреблении, хотя бы и для покрыва¬
ния горшков с молоком. «Нет ли и во всей нашей жизни, —
думал я, унимая мужа с женой, — такого лица, которо¬
му все мы доставляем большое удовольствие, и в то же
время, не понимая этого, ужасно ссоримся между собой?»
В самом деле, как бы ни было худо, а все-таки непремен¬
но же есть такие минуты истинного счастья, незаметные,
неценимые, из-за чего собственно мы и держимся в жиз¬
ни и дорожим ею; но не всегда прилично о них говорить,
и даже нужно сказать что-нибудь злое, вроде того, как
недавно рассказал Максим Горький, как мужики сожгли
его потребилку. А помню, с тем же Горьким в феврале мы
ехали на извозчике мимо Марсова поля, и он мне с сия¬
ющими счастьем глазами рисовал план грандиозного па-
История цивилизации села Талдом
мятника на костях революционеров. Я робко спросил его:
«Повезут ли только хлеб мужики, Алексей Максимыч?» —
«Уже везут, — сказал он, — со всех концов везут». И вот
оказывается теперь, что мужики злы чуть ли не по своей
природе, или от чтения жития святых. Вот я и думаю, что
Алексей Максимыч в феврале испытывал ту свою мину¬
ту счастья, но ему не дано было сказать о ней, и потому
теперь он говорит обратно. Так, ничего нет трудней, как
говорить о хорошем. Но что же делать, когда растерялся,
и все-таки хочется жить? Я думаю, что нужно смирить¬
ся до простого факта и начинать все заново. Вот недавно
сижу среди деревенской молодежи в праздник, заняться
им нечем, заказали пиво и самогонку, и в тот момент, ког¬
да принесли уже вино, вдруг являются из далекой деревни
ребята играть в футбол. Мигом самогонка куда-то исчезла,
и наша партия отправилась в поле. Трудно бы в прежнее
время представить себе такой случай, — тогда в деревне
не играли в футбол. Теперь в этом краю в каждой деревне
чуть ли не по три команды футболистов, странствующих
по воскресеньям из одного места в другое для своих побед
и поражений. Я читал у Энгельгардта в его «Письмах из
деревни», что в одной деревне, исследованной им в тече¬
ние десятка лет, почему-то мужики побогатели, пить ста¬
ли меньше, и молодежь вместо прежнего пьянства заня¬
лась охотой с гончими. У нас теперь занялись футболом,
и любо смотреть в воскресенье на выгоне вместе со всей
деревней на состязание наших и чужих и радоваться,
когда наши наколотят чужих, или посмеяться, когда до¬
станется нашим. И тех же ребят я совершенно ясно себе
представляю притаенными у изгороди, когда гонят стадо,
один, с шильцем в руке, подкрадывается к корове — чик!
ей в бок, потом чик! — другой, тоже очень интересное
дело. Я хочу сказать в общем, что в деревенской природе
все от солнышка, греет оно или не греет, и те же самые
мужики могут быть очень злыми и очень добрыми, а не
так, как смотрит на них, например, житель пригорода,
мещанин, считая что бык, черт и мужик — одна партия.
Илья-то Илья, да не будь и сам свинья
Хлеб сеет у нас тут одна старуха Прасковья, к ней обык¬
новенно за этим и обращаются, она и знахарка и, кажет-
Михаил Пришвин
ся, акушерка. Явилось это потому, что, как я уже говорил,
в прежнее время мужчины жили на заработках в столи¬
цах, а женщины занимались земледелием, теперь, из опа-
сенияновойкатастрофы с продовольствием, мужчинывсе
еще сидят в деревне и неохотно, но все-таки занимаются
и земледелием; только сеять уже не решаются и поруча¬
ют это бабушке Прасковье. И велико же было смущение
этой старухи-сеятеля, когда вдруг, еще недели за две до со¬
зревания трав, сказали, что по новому закону завтра Пе¬
тров день, и в селе будет служба, а в старый Петров день,
когда травы созреют, никакой обедни нигде служить не
будут. Для всех это было довольно просто, — не призна¬
вать нового Петра, работать, а в старый — праздновать,
значит, не работать. У всех праздник понимается просто,
а бабушке непременно в праздник надо сходитъ к обедне.
Так она и решила вечером, что ежели о. Николай в ново¬
го Петра зазвонит, нечего делать, надо идти, а если про¬
молчит, то она будет работать. В сущности говоря, повод
для смущения был нисколько не меньший, чем и во вре¬
мя Никона, но уже не тот народ и не те вожди, в воздухе
не пахло трагедией. После мне говорили (не знаю, прав¬
да ли), будто бы в одном селе неподалеку от нас в Петров
день мужики решили сжечь церковь вместе с попом, но
все обошлось благополучно: поп подчинился, не служил
обедню в новый Петров день и не сгорел. Пустъ это будет
и легенда только, но все-таки характерная, что сами-то
прихожане не захотели гореть за веру, как в старое время,
а только обрекли на жертву попа, и что поп тоже не поже¬
лал гореть и не принял трагедии. Так вышло, что все мое
внимание при наблюдении такого интересного положе-
л гг ния сосредоточилось на бабушке Прасковье. Утром, уходя
в лес, я услыхал звон и спросил Матвея Филиппыча, сына
Прасковьи:
— Как бабушка, пойдет ли в церковь?
— Собирается, — ответил он.
В полдень я встретил Матвея в лесу, — рубил жерди.
Спрашиваю:
— Вернулась бабушка из церкви?
— Вернулась, — отвечает, — до церкви не дошла, оду¬
малась.
— Что же говорит?
— Говорит, что помолиться можно и дома.
История цивилизации села Талдом
Так в нового Петра забастовка вышла полная, и те, кто
праздник понимали по-язычески, не работали, и право¬
славная бабушка, несмотря на звон о. Николая, не пошла
в церковь.
На малое время в это дождливое лето выкатилось жар¬
кое солнышко, травы все зацвели, созрели, и пришел ста¬
рый Петров день. И какой же, оказалось, хитрый о. Ни¬
колай, он ударил в этот день во второй колокол, чтобы
прихожане не слыхали и не пошли в церковь, и все-таки
отговорка осталась, — звонил мол. Бабушка этот звон не
слыхала, в церковь не пошла и молилась дома. А другие
праздновали обыкновенно, молодежь играла в футбол, де¬
вушки на том же лугу красовались, покусывая подсолну¬
хи и повизгивая частенькие песенки. Казалось, так и пой¬
дет дальше с праздниками, в привычное время не будут
работать, а бабушка за всех будет у себя в избушке богу
молиться. Но подходит Илья, и вот осложнение: Илья —
годовой праздник, престол, и без службы его праздновать
никак невозможно, вскоре же после Ильи следует особен¬
ный праздник — Кирика и Улиты, когда молятся во избав¬
ление от в какие-то времена бывшей чумы и когда особен¬
но сладка бывает самогонка. Веселее всех бабушка, она
теперь окончательно установилась на старом и говорит:
— Илья-то Илья, да не будь и сам свинья.
А у граждан полное уныние, в престол без попа водка
в рот не пойдет.
Что тут делать? Золотой человек Филипп Яковлевич,
председатель, один не унывает, он хорошо знает, что нет
такого положения, из которого нельзя выцарапаться, тип
на Руси повсеместный, во время напора революции со¬
стоял в каких-то властях, познакомился с лицами с духом
новых законов, и теперь без него мужики как без головы.
Филипп Яковлевич является из города веселый, говорит:
— Все будет, и поп и все, как следует.
Встречаю в лесу гражданина, идет, подпирается, — буд¬
то бы железным костыликом, но я рассмотрел: трубка для
самогонного аппарата.
— Попа, — спрашиваю, — угощать готовите?
— Все, отвечает, будет по-старому. Филипп Яковлевич
закон откопал, дело верное, а это все о. Николай баламутит.
— Зачем же о. Николаю народ смущать, ведь ему тоже,
наверно, хочется выпить?
Михаил Пришвин
— Ну, как же не хочется, да ему надо и в живую цер¬
ковь пролезть, там ему сулят архиерея. Вот приходите ве¬
чером на сходку, все разъяснится.
Природа науку одолевает
С удовольствием иду я вечером на сход. Я как-то
и раньше с трудом читал газеты и больше интересо¬
вался в них библиографией, но как теперь этот отдел
во всех газетах очень запущен, то и не получаю совсем
газеты, а урывками читаю, когда попадется листок меж¬
ду тем в деревне кто-нибудь непременно читает и по¬
том подробно рассказывает на сходке о всем важном.
У меня вообще теперь такое чувство, что, будто, простой
народ, несмотря на все жалобы, на действительно вя¬
лое дело школ, быстро догоняет нас в развитии. Во вся¬
ком случае, географию выучили отлично, разбираются
в истории, в законах, теперь часто в беседах забываешься
и не смотришь, как раньше, на них, как на детей. Хоро¬
шо ли, худо ли, вопрос отдельный, а только — плотина
прорвана и вода прет. Несколько хороших книг из моей
библиотеки редко залеживаются дома и ходят из хаты
в хату, из деревни в деревню, среди этих книг есть, на¬
пример, и такие, как Ключевский. Журнал «Красная
Новь», высылаемый мне в двух экземплярах, совсем
у меня не живет.
Вот из окна высовывается Елизар Наумыч и подает
мне прочитанную им последнюю книжку журнала.
— Как вам понравилось стихотворение? — спрашиваю
я, потому что стихотворение хорошее, о деревне, и сам
168 поэт ж™61, тут вблизи.
— Хорошо? — спрашиваю.
— Цветочки разные, — отвечает читатель, — я не знаю,
зачем это нужно, это его домашние чувства.
— Чего же еще вам нужно от поэта?
— Пользы.
Так и отрезал, а человек умный, придумчивый даже,
но что с ним поделаешь, стихи не понимает! Я спросил
про свое сочинение.
— Хорошо, только очень отдаленно, не подходец ли это
у вас к чему-нибудь серьезному?
— Подходец, подходец, — бормочу я.
История цивилизации села Талдом
Туговато с новым читателем, все ищет пользы. А Горь¬
кий очень понравился. Разбираюсь, почему же именно,
и понимаю, что читатель-искатель сам себя узнает в авто¬
ре. Как и Горький того времени, он читает всякие научные
книги, и каждый новый ему факт знания, вычисленный
ученым, может быть, совершенно бесстрастно, чисто ма¬
тематически, у читателя окрашивается чувством какой-то
особенной радости за науку и в ней чудится ему выход тем¬
ному человечеству, в этой науке, открывающей и отдален¬
нейшую звезду. И как ни старался Толстой, образованному
не приходит в голову простой вопрос, что другой читатель
из той же науки, быть может, берет удушливые газы, и что
тут дело не в самой науке, а в сердце читателя. Гениаль¬
но изображен у Горького космический сумбур, поднятый
в его голове чтением метафизики, и удивительно сочетание
в этом отрывке читателя, искателя и поэта. Из этого косми¬
ческого хаоса вырастает, конечно, страшный протест на
обычные сказания о боге, острие ставится прямо к острию.
— Вы, должно бытъ, материалист? — спрашиваю Ели¬
зара Наумыча.
Ну, да, — отвечает он, — в бога не верю, значит, матери¬
алист.
— А кто же свет сотворил? — спрашивает седой чело¬
век, подходя к бревну под окном Елизара Наумыча.
Бревно то самое, на котором в летнее время собирается
сходка.
Задав свой вопрос, старик сел на бревно и дожидается.
А Елизар Наумыч выносит последний номер «Без¬
божника», который он получает с первого номера.
— Вот почитай, и узнаешь, кто сотворил свет.
— Ну, кто же?
— Попы.
А народ все прибывает и окружает безбожника. Так,
подумаешь под утлом средневековья, по мнению мно¬
гих соответствующего нынешней жизни русского кре¬
стьянина, до чего же должно быть остро это вступление
безбожника в среду, где никак не могут себе представить
жизнь без хозяина, под исключительным управлением
человека; казалось бы, за страшное кощунство безбожни¬
ка мужики бы должны разорвать Елизара Наумыча, как
они чуть не разорвали Горького за потребилку. Но вокруг
одно только веселье...
Михаил Пришвин
Как это понять?
Мне рассказывал Горький, что ему в февральские дни
привелось наблюдать в Петербурге такую сцену: под ог¬
нем пулемета с крыши солдаты как-то исхитрились про¬
браться на чердак и там захватить городового, казалось
бы, только что рисковавшие жизнью солдаты должны
были там же на чердаке разорвать городового, но все они
вышли и с городовым, и с пулеметом как ни в чем не бы¬
вало, и все хохотали и, по словам Горького, сам фараон
тоже хохотал...
Ну, как это понять?
А, может быть, смех и веселье во всяких положениях—
природная черта гущи народной, не только нашей?
Особенно хохотали на сходе по поводу одного сти¬
хотворения, в котором все боги попали под телегу и сам
бог-отец здорово поломал себе ребра.
Даже и тот старик много смеялся, пока, наконец, наду¬
мал спросить:
— А все-таки, кто же свет сотворил?
Но тут староста ударил палкой по земле, крикнул:
«К делу», и сходка стала заниматься трудным вопросом,
кому загораживать недогороду в три с половиной сажени.
Мы же с Елизаром Наумычем продолжали свой разго¬
вор.
— Вы, — спросил я, — совершенно в бога не вериге?
— Этому и невозможно верить.
— Но как же раныпе-то, наверно, верили?
— Верил, что Илья по небу катается, и оттого гроза,
а когда стал книга читать, узнал, что обман, и действует
электричество.
Так мы беседовали, а сходка, решив вопрос о недогоро-
де, вдруг перешла к живому вопросу, — как же все-таки
праздновать Илью. Тут председатель Филипп Яковлевич
и сделал свои необыкновенные разъяснения: оказалось,
что по декрету все граждане могут в любое время устро¬
ить себе праздник: постановили на сходе, сделали выпи¬
ску из протокола, на другой день пришли в исполком, там
приклеили марку за тридцать лимонов, и все.
— Молись хоть луне, хоть черту, — сказал Филипп
Яковлевич.
— И можно с попом?
— Ну, как же!
История цивилизации села Талдом
— А ежели он луне не захочет служить?
— Найдем другого, — всякие есть попы — и обязатель¬
но, чтобы плясал, так и будем просить, чтобы с плясом.
На этом и порешили с великим весельем.
Под конец сходки я спросил, почему это вышло так,
в первое время революции сходка проходила с чередова¬
нием голосов, с записями, а теперь опять все забросили
и стали брать криком, как в вечевые времена. Мне на это
ответили:
— Природа науку одолевает.
И рассказали, как барин кота научил тарелки на стол
подавать и как раз этот кот, завидев мышь, бросился за
ней, и перебил все тарелки. И это значит, что — природа
науку одолевает.
171
\
/
Родион
Акульшин
Родион Михайлович Акульшин (псев¬
доним — Берёзов, 1896-1988), родился
в селе Виловатое Самарской губернии
в бедной крестьянской семье. Младший из
13 детей. После начальной школы посту¬
пил в двухклассную, затем в учительскую
семинарию. Был учителем. С 1923 года
жил в Москве, учился в Высшем Литера¬
турно-художественном институте. Начи¬
нал как крестьянский писатель, сначала
с поэзии, затем стал писать прозу. В 20-30-е
годы опубликовал большое количество
книг: «Любимый песенник» (1929), «Ча¬
стушки» (1926-1929) и т.п. До 1932 года
входил в литературную группу «Перевал».
С началом войны мобилизован, в бою
под Ельней попал в плен, работал в Гер¬
мании в отделе пропаганды. Был в конц¬
лагере. После освобождения в 1945 году
американскими войсками, оказался в ла¬
гере для перемещенных лиц, эмигриро¬
вал в США, вынужденно сменив фамилию
на Берёзов. Поселился в Лос-Анджелесе,
принял баптизм. Опубликовал довольно
большое количество стихотворений, ро¬
манов, повестей, очерков на христиан¬
ские темы. Скончался в 1988 году.
Из цикла
«О чем шепчет
деревня»
Обновление икон
Было так.
Вскоре после моего приезда, чуть ли не в первый день,
меня спросили:
— Как там у вас в Москве, про обновление икон ничего
не слышно?
— Нет, не слышно.
— Ну? А у нас тут говорят, что началось это в Питере,
а оттуда идет на Сибирь.
Где «это» началось, сказать трудно; знаю одно — у нас
многие села охвачены религиозным фанатизмом.
— Знамения, милок, были. А сказано об них в книге
Акопаликсе. Свету конец приходит, светопредставление.
Из цикла «О чем шепчет деревня»
Говорил старик, седая борода густо текла, вырастая из
лица как плесень. Серые глаза щурились, — мне показа¬
лось, с хитростью. Для темного крестьянина «знамений»
в этом году было не мало. Все — и необычное состояние
погоды, и ветры, и затмения, и наводнения, и холод на
юге — все было признаком, что с миром что-то неладное,
что мир качается — вот-вот рухнет. При таком шатком со¬
стоянии мира — начали обновляться иконы.
— В нашем селе обновились у кого-нибудь?
— В нашем-то нет... Затужились все. Неверно, недо¬
стойны мы — грешили много. А в других селах — везде...
Икона столетняя, черная, расчерная. И—вот поди же ты —
делается, как золотая. Все больше божья матушка обнов¬
ляется... только в Широченке и Микола-угодник в сиянии
проявился.
Рассказывали серьезно, с волнением в голосе. Только
на лицах молодежи слетка кудрявилась улыбка недове¬
рия. Из уважения к старшим молчали.
Позднее двоюродная сестра моя — из Широченки рас¬
сказала, как дело было:
— Все как есть из дому ушли. Мальчишка один, вось¬
милетний на печке остался... Вдруг, как затрющит... Ис¬
пугался мальчишка, взглянул на божницу, а Миколай-
угодник сияет как солнце.
Народу в избе было много, слушали внимательно, хоть,
наверно, все эту историю наизусть знали. Заспорили.
Кто-то степенно разъяснял, что все идет по библейским
пророчествам, что Судный день близится. Другой, при¬
казчик из кооператива, вскользь и с большой важностью
заметил, что это «явление социально-научное» и вызва¬
но «электрической силой радио». Так в деревенском спо¬
ре скрестились два извечно враждующих миропонима¬
ния — мистически-религиозное и «социально-научное».
Правда об обновлении икон оказалась менее туманной
и более жизненной.
Правду сказал мне Кузьма Анисимыч, будто по селам
ходили какие-то подозрительные елейные люди и со сми¬
ренной настойчивостью предлагали «иконы обновить»:
— Денег нет.
— Будьте покойны... в святом деле деньги и не требу¬
ются. Сами вам дадим, — вот согласие ваше требуется,
только и всего.
Родион Акульшин
Соглашались, что ж, оно ничего, дело прибыльное. Все
в хозяйстве подмога. После несложной операции, твори¬
мой, как заклятие, иконы действительно обновлялись.
В Павловский исполком таких «обновленных» икон пред¬
ставили около десятка. Будет суд, но кто поручится, что чу¬
деса не будут твориться и после суда. Тут нужно другое —
последовательная и плановая агитация, читальня и лек¬
ции, кино, крепкая ячейка, хороший учитель и несколько
опытных агитработников из центра не наездом, а на ра¬
боту кропотливую, осторожную и длительную. И вот еще
о значении обновленной иконы, о сельской медицине:
Говоря об иконах, бабы незаметно перешли к хвори:
— Все снадобья пытали... ничего не помогает.
— А вы бы гипносом.
— Гипносом? А это что, трава какая?
— Нет, глаза, милая, вытаращивают и руками колдуют.
— А ну его, гипнос этот. На што лучше обновленной
иконой полечить.
Этот разговор я записал точно, — в избе становилось
темней — за окном холодом дышали сугробы, слышен
был волчий вой. Мать зажгла тридцатилинейную. Сели
ужинать.
Безбожники
— Люди в нашем селе очень подвержены религиоз¬
ным инстинктам, будучи по темноте своей не осведомле¬
ны о научных творениях Карла Маркса, — так сказал мне
сегодня приказчик из кооператива.
Кажется, он прав, а все-таки есть у нас в селе два «на¬
стоящих» безбожника.
Дяде Митрию 60 лет — у него лохматые волосы и очки,
неуклюже прилепившиеся к худощавому носу. У дяди Ми-
трия изумительная память; он знает с полсотни стихов
Демьяна Бедного, он прочел множество антирелигиозных
книг и случилось так, что дядя Митрий стал безбожни¬
ком. Шестидесятилетний безбожник явление в деревне
очень редкое. Плохое житье пришло дяде Митрию, в соб¬
ственной семье гонение пришлось вынести. Выйдет дядя
Митрий на улицу, соберет народ, очки поправит, начина¬
ет доказывать — никакого, мол, Христа нет.
Бегут девчонки к дочери старика:
Из цикла «О чем шепчет деревня;
— Тетенька, дядя Митрий опять про бога говорит, на¬
род собрался, тетенька, смеются.
В ярости приходит дочь, громыхает ухватами, голодом
морит отца.
— Иди к тем, кто бога не признает... Они тебя накормят.
Голодает старик. Молча садится на лавку, поближе
к свету, низко склоняется над замызганной брошюрой.
Читает до темноты.
У меня мало осталось хороших воспоминаний, — но
всякий раз, когда по шумной Тверской я прохожу мимо
редакции «Безбожника», всякий раз через мои роговые
американские очки вижу коричневое, изрытое лицо дяди
Митрия и его очки, перевязанные веревочкой.
«Не было никакого Христа» — крепко ударила эта
мысль в голову Семена Захарыча, и Семен Захарыч сделал¬
ся безбожником. Мужик он бедный, хозяйство разрушает¬
ся, надо как-нибудь направить. А богу богатства не нужны.
Да и нет бога, так — «несовместимая иллюзия чувств».
Хлебнул Семен Захарыч самогону для храбрости, взял
с собой лом железный, пошел с богом рассчитываться. Ну,
известно, замок в церкви нашей взломать недолго. Чик,
чебурик — и готово. В церкви темно, но Семен Захарыч
«план расположения» очень даже хорошо знает. Обобрал
владычицу — не ходи в золотых одеждах, с Миколы ми¬
лостивого подрясник, серебром литый, снял, тоже сосуды
церковные подобрал кой-какие, по малости.
Только самогон крепко в голову ударил, злой боль¬
но, — мастерица тетя Поля варить. Кружится голова, сте¬
ны будто качаются. Лег Семен Захарыч посередь церкви —
передохнуть, да так и заснул крепким сном. А проснулся
утром, смотрит — руки связаны, мужики кругом стоят.
И, как ведь хорошо вышло, не побили даже, пальцем
не тронули, а из кооперативной лавки приказчик сказал
очень даже вразумительно: «Будем, граждане, в созна¬
тельности, как есть этот вор идейный и антирелигиоз¬
ный, отпустим его на свободу». Отпустить не отпустили,
но многие пожалели «идейного вора» Семена Захарыча.
Мне от себя к этому что прибавить? — уродливо врас¬
тает новое сознание, но оно бродит, оно шевелится, оно
живет. И еще о новом сознании, о новом быте, криво от¬
раженном в засиженном веками — деревенском нашем
зеркале.
Родион Акульшин
Запарился
Жила-была в одном селе старуха. А у ней был сын один
разъединый. Взяли сына на службу, а он возьми, да и за¬
пишись в коммунисты.
Летом приходит на побывку.
— Здравствуй, — говорит, — мама, я повидаться с то¬
бой пришел.
Мать на радостях и сказать ничего не может. Хотела
самовар ставить, а сын говорит:
— Лучше, мама, вот что сделай — баню истопи снача¬
ла, а то я целую неделю ехал, что-то у меня тело чешется.
— Это, знамо, сынок, только дров-то нету.
— Не беспокойся, мама, дрова найдутся. Ты иди узнай,
дадут ли баню соседи?
Своей-то бани у них не было.
Только матъ за двери, а сын — раз, раз — поснимал
с божницы всех богов и давай их топором крошить. Рас¬
колол и Миколая-угодника, и Спаса нерукотворного и Бо¬
городицу троеручную. Приходит матъ в избу, а сын и го¬
ворит:
— Вот тебе и дрова для бани.
Мать как взглянула, так и присела. Прямо чуть не об¬
мерла.
— Ох, сынок, чево ж ты наделал-то?.. У меня и руки не
подымутся такие дрова нести.
— Ничего, мама, я и сам донесу.
Взял и отнес к бане.
А мать все-таки не положила их в печку, а разломала
-| уо плетень, каким огород был обгорожен.
— Пускай лучше свиньи в огород залезут и всю овощу
изроют, чем грех непрощеный на себя наложить, в печке
иконы сжечь.
Истопила старуха баню сломанным плетнем, нагре¬
ла воды, навела щелоку, осталось только воды холодной
в колодце почерпнуть.
А тут откуда ни возьмись, — старичок седенький,
тихенький с бадиком.
— Истопила, бабушка, баню?
— Истопила.
— Ну, посылай сына скорее.
Из цикла «О чем шепчет деревня»
(Уже наверное — это был не простой старичок, а по
крайности Микола-угодник.) Ну, а у сына в ту пору так ли
стало тело чесаться, прямо нету никакой моготы.
Тут и матъ в избу входит.
— Готова баня?
— Готова, сынок.
— Веник в бане есть?
— Есть, есть, милый, целых два: один березовый, дру¬
гой бобовый.
— Вот и хорошо. Попарюсь в свое удовольствие.
Входит это в баню и поддает на каменку воды для пару.
Ковшей пятъ выплеснул, потом залезает на полок, и на¬
чинает париться сразу двумя вениками. Сначал-то было
ничего, возможно терпеть, а как стал вениками резче хле¬
стать, тело так зачесалось, хотъ кожу раздирай. Он парится,
а тело все больше зуд одолевает. А жар какой!.. Терпеть не¬
возможно. Ему бы уж и бросить, да на пол слезть—веники
от руки не отрываются, как припаялись будто. Ноги-то он
свесил, а задняя часть прилепилась—никак не отодрать.
Проходит час, другой, все парится коммунист. Мать за¬
беспокоилась, а к бане идти боится. Пошла, соседей позвала.
— Так и так, мой сынок-то, наверно, запарился. Пой¬
демте, поглядим.
Пошли мужики, бабы, дернули за ручку, приоткры¬
лась дверь, а оттуда как хлынет огонь...
Кому охота обжигаться? Прикрыли дверь.
— Давайте стенки рубить.
Принесли топоров наточенных. Рубнули по стенам,
а из них кровища. Как брызнет и прямо в лица мужикам,
которые с топорами были.
— Ну, — думают, — тут ничем не поможешь.
А коммунист знай себе парится и визжит по-порося¬
чьи. Бабы супротив окошка встали, спрашивают:
— Паришься?
— Парюсь... — а сам визжит: — О-е-ей...
— Долго будешь париться?
— До 25-го года.
Ну, что тут делать? Постояли, постояли и ушли, а ком¬
мунист остался париться. Теперь-то он вышел из бани, по¬
тому, новый год наступил.
Вот, наверно, напарился-то! На всю жизнь!
Сказка эта упорно признается былью.
Родион Акульшин
Такие слухи будоражат весь темный деревенский мир
и создают другую жизнь — наполовину реальную, напо¬
ловину населенную призраками.
Наша задача — призраки эти разогнать. Наша зада¬
ча — ввести деревню в наш новый быт, в строительство
наше, в советское наше «сегодня». Деревня слышит, но все
шорохи наших дней воспринимает в искаженном до не¬
узнаваемости виде.
— Троцкий с Михаилом соединяется, скоро большеви¬
кам конец.
Ползут темные слухи... деревня ловит их и загадочно
щурится.
А, кстати, об агитации — маленькая картинка, поучи¬
тельная для многих:
В волостном селе нашем устроена была показательная
сельскохозяйственная выставка. Небогата она была экс¬
понатами, но были среди них интересные.
Соха — и надпись на ней: «Враг сельского хозяина».
Трактор — «Друг сельского хозяина»—надпись на нем.
Проходят мужики. Останавливаются. Заставляют
мальчишку прочесть.
Читает мальчонка по складам.
— Значит, как это по-ученому называется...
— Друг сельского хозяина, дяденька.
— А это?
— Это — враг сельского хозяина.
— Всю жизнь с этим врагом прожил, а друзей-то вот
OQ укупитъ не на что.
Машет рукой мужик, сплевывает и мрачно отходит
в сторону.
Этим примером хочется мне кончить. И я не знаю те¬
перь, как связать мне разбросанные осколки деревенских
моих впечатлений.
Вот снова бегло просматриваю их, и вижу темень
и глушь.
А мне ночами снится тракторная моя Россия, а я меч-
Из цикла «О чем шепчет деревня;
таю еще, что мать моя Аграфена Константиновна поле¬
тит ведь когда-нибудь на самолете, обязательно ведь по¬
летит. И мне ночами встает село мое Виловатово, каким
я его видел, когда неделю прожил в снегах, под волчий вой
и страшные сказки, а в Москве у Мейерхольда автомобиль
проносился на сцену через зрительный зал, и до боли зна¬
комый поэт читал стихи о машинной России.
Мне не нужно делать выводов. Все обрывки этой ста¬
тьи, — только шепот деревни, «когда ей не спится».
Надо бы нам почаще к этому шепоту прислушиваться.
181
\
/
А. Зорич
Василий Тимофеевич Локоть (псев¬
доним — А. Зорич, 1899-1937) родился
в Евпатории. Отец — ученый-агроном.
Учился в черниговской гимназии, с 1919
года работал в редакции местной газеты
«Красное знамя». В 1922 году переехал в
Москву, стал писать рассказы, фельетоны
и очерки в газеты «Правда», «Известия»,
журналы «Огонек», «Прожектор». Работал
в бюро расследований редакции «Прав¬
ды» под руководством сестры Ленина
М.И. Ульяновой. Арестован в августе 1937
года, расстрелян.
Во тьме
Мы заседаем восьмой день. Перед судом проходят де¬
сятками сдержанные, угрюмые мужики, бабы; они взды¬
хают прерывисто, божутся, плачут и кончиками грязных
цветных платков вытирают опухшие, красные от слез
глаза.
Бабы и мужики говорят простые слова, рассказыва¬
ют не спеша и со всеми возможными подробностями
о темных и тяжких деревенских днях, — затаенная горь¬
кая обида, годами накопленная, взращенная годами боль
рвется в простых этих словах, и мрачная и незабывае¬
мая разворачивается перед нами картина непроглядной
деревенской тьмы, ужасающей забитости и бесправия
Во тьме
и отчаянья обездоленных, загнанных в дикую кабалу,
во всем разуверившихся людей.
Я вижу, как большим коленкоровым платком отирает
председатель покрывшийся испариной лоб — у него рас¬
ширились глаза, нервно подергиваются губы, он ежится
часто, как в ознобе: порой начинает казаться, что ниче¬
го этого не было, нет, что все это нелепый чей-то и злой
маскарад, что стоит только закрыть на секунду и вновь
поднять отяжелевшие, взбухшие от усталости, от бессон¬
ницы, от напряжения веки, и это исчезнет все, тяжелая
злоба мужичья и боль — она давит на сердце, трудно
делается дышать — и красные сукна судейских столов,
и обнаженные шашки конвоя, и застывшая, замершая
в напряженном молчании деревня, за сотни верст, про¬
селками, путимчиками, тропами и перелесками, в поис¬
ках правды, в поисках жизни, пришедшая с надеждою
в огромный этот, мрачный и холодный судебный зал.
Но комендант выкликает фамилии, но к красным
столам подходят все новые и новые люди, опять плачут
и божатся бабы, опять вздыхают покорно и привычно
молчаливые, угрюмые мужики — суд идет, суд продол¬
жается...
Деревенька маленькая, глухая и темная, она стоит
в болотах затерянная, вдали от всех дорог и перепутий.
Когда мы заехали туда на автомобиле, деревня сбежалась
к автомобилю, как на пожар: кормящие бабы несли с со¬
бою грудных детей, слазили с печек столетние дряхлые
старики, плелись с палками, покряхтывая и ковыляя, іос
шамкающие древние бабки. Мужики щупали пальцами
лак и резину на шинах, удивлялись, как оно ходит без
пара, спрашивали настойчиво, велика ли пружина —
«пружину набьют, заведут, потом она разматывается
восемь верст, от этого и получается ход». Автомобиль
здесь видели в первый раз.
Мне рассказывал фельдшер в волости, как прописана
была бобылю в деревеньку микстуру, ее нужно было при¬
нимать по пятнадцати капель в воде. Бобыль выпил пу¬
зырек, пустой пузырек принес, как положено, обратно, но
продолжать лечение категорически отказался.
А. Зорич
— Выпить нетрудно, — сказал он, — да в воде сидеть
тяжело, чистая мука, нудит, грудь давит...
Это было холодной осенью, — на задворках, за клунями,
за стогами, он налил огромную, многоведерную бочку во¬
дой и, исполняя буквально рецептурное указание, каждый
раз, когда принимал свои пятнадцать капель, залезал в эту
бочку и сидел в ней, содрогаясь и стуча зубами от холода, по
горло в студеной, с утра покрывавшейся уже ледком, воде...
В гостиницу ко мне пришла с мужем из деревеньки
Прониха — баба, оба они наотрез отказались б л а з и т ь
беса, подниматься в подъемнике: это штука хитрая, это
не от бога, православный человек этого не придумает.
Прониха крестилась испуганно мелким и частым кре¬
стом, вздрагивала от звонков, муж смотрел подавленный
и изумленный, широко раскрыв рот, как бегала вверх
и вниз нарядная, обитая бархатом, залитая светом кабин¬
ка с мальчиком в серебряных галунах.
— Рот закрой, — пробасил упитанный и важный швей¬
цар, — ворона натавосит. Удивительно какой это несе¬
рьезный народ. Деревня...
Мужик сказал виновато, вздыхая шумно и тяжело:
— Наша жизнь темная, мы в пропастях живем, в слепо¬
те, как слепая лошадь топчемся, как куренок в кругу: это
околица, а дальше ни тпру, ни ну...
Они пошли по лестнице, но у Пронихи на пятой сту¬
пени стали дрожать и подкашиваться ноги, она, путаясь
в валенках и подолах многих тяжелых юбок, сползла вниз.
Мужик шел медленно, вцепляясь в перила обеими руками:
его тошнило, кружилась голова. Одолев с трудом и впервые
в жизни монблановы высоты третьего этажа, он повалился
186 в Н0МеРе на СТУЛ> обессиленный, бледный, весь покрытый
липкой предрвотной испариной. Так выглядит человек,
не переносящий качки, когда он вступает впервые, изму¬
ченный двухдневным ненастьем в море, на береговую
твердь, или выходит, шатаясь, из крутящейся «чертовой
комнаты» балагана чудес и приключений на ярмарке.
Выпив воды и отдышавшись, Пронин сказал:
— Это с нутра, у меня нутро дракон попортил.
На святки, святым вечером, ходит по деревне неиз¬
вестный и страшный и таинственный дракон, собирает
просвирки, стучит в оконца когтями: эти когти огромные,
цепкие, они остры, как жнейка, черны, как вечер, как на¬
Во тьме
говорный папоротник в лесу. С крестом и молитвой дра¬
кону кидают в оконце кусок свяченой просвирки, поспеш¬
но тушат огонь в хате, сидят в углу под образом недвижно
и молча, пока не закричит петух во дворе: петух, господня
птица, одним глазом спит, другим сторожит, пока оно
отойдет. Бывает — петух закричит сразу, бывает—маятся
люди в страхе всю ночь, — всю ночь, невидимый, бродит,
значит, под окнами страшный дракон.
Пронин же был на святой вечер пьян, во хмелю, ког¬
да постучался в оконце дракон, он схватил коромысло,
с размаху вышиб коромыслом, раму, за окном как будто
взвизгнуло что-то дико и жалостно. Потом потух сразу
свет, загудело в трубе и в щелях, по дому пошел леденя¬
щий, холодный дух; беременная баба выбросила со стра¬
ху мертвеца, а у самого Пронина перебилося сердце:
с тех пор слаба стала голова, налегло что-то на душу, она
тоскует, болит.
Кондратьиха, бабка, ненавидимая всеми, потому
что способна была, по общему убеждению, грызть вымя
у коров, но прославленная гаданьями на еловых шишках
итем,что облегчает гулящих девок веретенцем —
Кондратьиха находила болезнь ярицу, когда густеет
у человека и запекается в жилах порченная кровь, давала
заварку из пышмы-травы, но пышма-трава не помогла,
от нее пошла только по всему телу зеленоватая, зудящая
сыпь. Дьячок советовал отслужить Власию, или же иметь
в изголовьях особую молитву на голландской бумаге, сто¬
имостью в одного гусака, а доктор на пункте прописал
порошки и солоновато-горький бром: бром поставили за
образа, берегли для ребят от простуды, порошки же выки¬
нули вовсе — это из собачьей кости толчется, и в холер¬
ное время был такой случай, когда человек от порошка
обернулся собакой, только голос остался человечий: его
посадили на цепь, и он говорил этим голосом, что надо
пожечь больницы, бараки и каждого доктора заново
окрестить на миру, очистить и сделать о том на лбу по-
метину, иначе замучается окончательно и погибнет весь
«хрестианский» мир.
Крестили тогда в округе многих, и, крестя, утопи¬
ли двоих докторов. Оттого, что крестили не спеша
и старательно, до обмороков, с молитвою, держали
в воде связанных, обезумевших людей, чтобы выгнать
А. Зорич
окончательно кальянную нечисть, чтобы восторжество¬
вал окончательно православный господний крест, —
а нынче уже, в неурожайный год, крестили тем же поряд¬
ком, а после святого этого крещения избили до крови, изу¬
вечили агронома.
Агронома крестили и били потому, что, по общему еди¬
нодушному убеждению, сухмени, засуха, которая погуби¬
ла хлеба, пришла от того именно зелья, от белого пепла,
который продавал на участке агроном—пепел этот, гово¬
рили, привезен был из Китая на хрестьянскую погибель,
на русское разорение, этот пепел поганый и не свяченый,
он годится под рис, а с нашим хлебушкой схождения
иметь не может. И агроному не стать бы поганиться, му¬
чить китайским пеплом православный народ, ему не за
это деньги плачены. Они, черти, ученые, а этого не зна¬
ют, что живет земля от семи планет и, глядя под какой
планетой придется участок, такой и получается урожай:
придет планета работящая, правильная — правильно
и уродит, мышь в колосьях не пробежит, а попадется пла¬
нета не стоющая — всего и соберешь ничего, в шапку весь
урожай помещается.
Пронин рассказывает, он говорит одинаково про¬
сто, спокойно и равнодушно и об утопленном докторе,
и о китайском пепле, и об агрономе, которого били без
злобы, но для порядка после святого крещения,
и о просе, посеянному с мывки — «оно сильнее берет якор¬
ного» — и о пойманном цыгане-конокраде, которого «ка¬
тали по бревнушкам». Конокрада катали по бревнушкам,
сбрасывая его с амбарной крыши на сваленный обществен¬
ный лес в сучьях, его кости ломались с хрустом, глаза вылез-
-| gg ли из орбит, весь залитый кровью, он кричал дико, молил
о пощаде и грозился спалитъ село. Его кончили и вынесли
и бросили бесформенный кровавый ком, как падаль, в лесу:
никто не считал цыгана человеком, но известно было дав¬
но, что в цыганах течет черная кровь, что это племя вред¬
ное и противно богу, оно кошек живьем ест и вьюнов.
Я пробую мягко возражать, говорю о драконе, о Китае,
о жутком акушерском «веретенце» Касьянихи, о цыганах
и о планетах — о дикой и ужасающей нелепости слухов
этих, и представлений, и веровании, и бытии.
Пронин соглашается охотно и быстро, вздыхает:
— Это верно. Деревня, чем темней — тем ей верней.
Во тьме
В семнадцатом году, когда в теплушках ехал в Рос¬
сию фронт, играла ночью на полустанках гармонь, и на
полустанках били и убивали начальников, отводивших
в тупики эшелоны, — в семнадцатом году приехал в де¬
ревеньку человек, Иосиф Воронок, резервный городовой
из Риги. Он был мал ростом и худощав, говорил быстро,
скороговорочкой, побрызгивая слюной и бегая узеньки¬
ми и острыми глазками, лоб его, не суливший хорошего,
до бровей зарос жесткими черными волосами, вздерну¬
тая заячья губа открывала острые и хищные зубы, — его
наружность была отвратительна, и управлением в Риге,
терпевшим Воронка за жестокость, он посылаем бывал
только в ночные операции и на ночные посты, чтобы
днем разбойной своей и отталкивающей внешностью не
колол бы начальственный глаз.
Никто не знает точно и точно не может объяснитъ, как
случилось такое, что низколобый, и злой, и отвратитель¬
ный этот человек — лесной человек, похожий на обезья¬
ну — завладел деревенькой, зажал деревеньку в жадном
и грязном своемполицейскомкулачке. Никто не знаетине
помнит, когда именно и каким образом, какими дверьми
вошел этот человек в партию, какими собраниями, чьими
голосами проведен был в сельсовет, занял в совете предсе¬
дательское место и прибрал чрезвычайно быстро к рукам
общественные фонды, деньги, землю, лес и имущество.
Иосиф Воронок, полицейский, лесной человек, похо¬
жий на обезьяну, превратил постепенно в свою вотчину
далекую и глухую эту, заброшенную в болотах, деревень¬
ку — и княжил в вотчине безраздельно и безотчетно,
скудными крохами оделяя немногих сторонников, подку¬
пая, спаивая и застращивая ропчущих и жестоко расправ¬
ляясь с восстающими.
Он установил оброчные взятки, этот сельский кня¬
зек, и деревня тянулась к нему в положенные дни и часы
с хлебом, с яйцами, с маслом, с хустками, корзинами и
мешками, — он принимал дары, в подворном списке ме¬
тил крестами плательщиков, нюхал, щупал и пробовал
сало, в ладони пересыпал и перетирал хлеб, каждое яйцо
просматривал на свет, и если сало оказывалось лежалым
А. Зорич
и был сыроват хлеб и ссыхались яйца — Воронок бил эти
яйца о мужичьи головы, тыкал салом в мужичьи физио¬
номии и вспарывал ножом мешки, рассыпая и втаптывая
сапогами в грязь по крохам, по фунтам собранный мужи¬
ками хлеб.
Он говорил при этом, встряхивая подателя за шиворот:
— Это тебе не ссыпной пункт, это тебе не упродком. Ты
мне гадости не носи, не носи...
Из ворованного казенного леса он толокою строил
себе дом и службы, и клети, и пристроечки, — работать
на стройку ходила безвозмездно вся деревня, мужики во¬
зили бревна, топорами рубили многовершковые стояны,
пилили доски, бабы таскали краденый кирпич, черепицу,
плели штукатурные переплеты, чистили, мыли, белили.
Воронок ходил по постройке, всюду доставал его острый,
как у ястреба глаз, он строго покрикивал на мужиков
и в закоулках тискал долго и жадно встречавшихся баб.
— Кругла, — говорил он, посапывая, и начинал тяжело
дышать, — ты кирпичей не носи, дура, живот надорвешь.
Я тебя увольню, прийдешь ночью в баню. Или тебе жаль-
ко для председателя?
Бабы вырывались молча, проходили торопливо и мол¬
ча, они плакали дома, случалось, от стыда и обиды и жа¬
ловались мужикам, братьям, отцам, мужьям.
Мужики говорили Воронку:
— Бабочек не трогай, Есип, не шевели бабочек. Мы на
тебя стараемся, толокем тебе, как полагается, по два хому¬
та носим, наша сила грязная, она работает покель спот¬
кнется — а бабочек не цепляй, крестьяне обижаются...
Воронок молчал, зловеще щурил злобно острые и ко-
-|qq сые глаза: это не предвещало хорошего, от этого взгляда
бегали по спине мурашки. И случалось неизбежно так,
что жалобщицам попадала потом на стройке самая тяже¬
лая работа и увеличивался их оброк и продналог, и аре¬
стовывалось частенько за двухдневную просрочку, за ко¬
пеечную недоимку их имущество.
В голодное время, когда для Поволжья собирали в де¬
ревне копейки, — потом, кровью давались деревне эти
урезанные с трудом из скудных мужичьих крох копейки, —
Воронок присвоил общественные «голодные» деньги, на го¬
лодные деньги купил в совхозе корову, корова была чужая,
большеротая и давала в удойные сутки четыре кувшина.
Во тьме
Потом собирали на воздухофлот, на доброхим, на про¬
свещение, на беспризорных детей, опять несли мужики
фунты и копейки, копейки и фунты. Воронок опять при¬
бирал к рукам, что-то покупал, что-то продавал, спеку¬
лировал и спекулятивные деньги пускал в чудовищный
рост, все глубже и крепче загоняя деревню в невылазную
страшную кабалу.
Когда говорили в деревне о школе, о читальне, о том,
что надо бы детям датъ свет, чтобы дети не жили в слепо¬
те, как отцы и деды, Воронок объяснял на собрании, что
школы в деревне быть не может, что школа полага¬
ется по закону в селах только, где есть церковь, и нуж¬
но, стало быть, раньше школы возвести храм, а храмов
строить нельзя, за это теперь вешают, и думать о школе
нечего, а читальня облагается по закону тысячью рублей
в год и эту тысячу придется, значит, раскладывать еже¬
годно на полтораста дворов. Когда мужики просили про¬
честь газетку, что делается в свете, чем люди дышат, — Во¬
ронок говорил, что свинье на небо глядеть не положено,
и темный человек газеты читать не может, он все спута¬
ет, перепутает и будет жить и думать наоборот, газе¬
ту читает он Воронок, и по каждому случаю может дать
гражданам нужное объяснение. И газету, приходившую
в сельсовет, прочитав, он запирал в шкафик или рвал
в клочья, и клочья — полоски — продавал мужикам на
курево, по яйцу от штуки.
Мужики, редкие смельчаки, пытались вначале жало¬
ваться, искали защиты, правды, закона и справедливости,
но в волости и в районе, в районных учреждениях, всюду
сидели у Воронка свои какие-то люди, всюду были свои
какие-то невидимые связи, ходы, пружинки, знакомства, <т<|
и охота жаловаться и искать невиданной, неузнанной
правды пропадала чрезвычайно быстро.
Пожаловался первым Наум Журба — много дней он ру¬
бил тяжелые стояны и пилил на постройке доски у Ворон¬
ка, обесхарчился, измаялся, спросил за работу полтинник,
и когда спросил, фунтовой гирей от весов Воронок искро-
вянил совершенно и обезобразил его лицо, вышиб четыре
зуба и перебил в носу хрящ: Журба стал гундосить, из носа
у него потек гной.
Журба жаловался в волость, из волости приехал для
разбора дела милиционер, до вечера милиционер пил
А. Зорич
у Воронка самогон, вечером вызвали Журбу. Милиционер
кричал, бешено топал ногами, грозился наганом за оскор¬
бление власти, — и посадил Журбу на ночь в яму, в парню,
где гнут ободья. Сторожить Журбу в яме вызваны были
два мужика, они замешкались несколько, — их посадили
тоже, яму завалили досками и караульному десятскому у
ямы дали винтовку, с пьяным наказом стрелять каждого,
кто из ямы высунет голову. Трое сидели в яме всю ночь,
там нечем было дышать, в эту яму посадили однажды со¬
баку по подозрению в бешенстве, и собака сдохла там за
сутки — они, задыхаясь, пальцами, ногтями, рвали зем¬
лю, отрывали воронку, ход для воздуха. Утром их выпу¬
стили обессиленных, бледных, в обморочном состоянии.
Журба внесен был после этого неожиданно в черный спи¬
сок, лишен голоса и прав. Постановления этого он уже не
обжаловал.
Потом жаловалась бобылка-бабка, Воронок топором
гнал ее от колодца, где бобылка заспорила с его женой,
едва не зарубил топором, изодрав платье, и бобылка спас¬
лась, успев на щеколду захлопнуть дверь в хате.
Бабка ходила с прошениями долго, по всем инстанци¬
ям, она ходила, как приблудная овца из деревни в волость,
из волости в район, из района опять в деревню и опятъ
в волость, кланялась всюду, просила и плакала. У нее бра¬
ли прошения, дело обещали разобрать, но прошения исче¬
зали куда-то, или передавались для разбора самому Ворон¬
ку. Потом приехал начальник милиции, бабку вызвали на
допрос. Начальник милиции вынул наган, направил дуло
в лицо бабке, рухнувшей на колени и закричал:
— Показывай, стерва; топора у него не было вовсе, это
ід2 я его зашибить думала коромыслом, ругала самотажни-
ком...
И бабка сказала, не вставая с колен:
— Товарищи, дорогие люди, думала зашибить, ругала
самотажником...
Тогда начальник вынул баночку с чернилом, черни-
лом обмазал, бабке два пальца, велел приложить пальцы
к листу и сказал:
— Паскуда, поди прочь! Извинись поди перед ним,
в ножки поклонись...
Бабка пошла, она кланялась Воронку, просила про¬
стить Христа ради.
Во тьме
Воронок простил и отпустил ее, пнув носком в живот.
Потом жаловались скопом, целыми улицами, и когда
опять приехал волостной милиционер для разбора и хо¬
тел арестовать зачинщиков и жалобщиков, — деревня,
доведенная до отчаяния, сплошной живой стеной окру¬
жила зачинщика, мужики и бабы кричали, раздирая ру¬
бахи, обнажая и выставляя грудь:
— Не отдадим, нас сначала перестреляй!
Милиционер доложил в исполкоме о бунте, о контрре¬
волюции, в деревню на дрожках понаехало все районное
начальство и конный усиленный милицейский наряд. По
списку, который заготовил в совете Воронок, вызывали,
вылавливали и арестовывали людей, арестовали один¬
надцать человек, — в ночь, в темень, в грязь, в затяж¬
ной и холодный осенний дождь, под конвоем погнали их
в волость, в тюрьму, не дав даже обуться, не дав накинуть
даже верхнюю одежонку.
По деревне стоял стон, плачущие дети бежали по доро¬
ге, у плетней, молили издалека:
— Дайте, матци, хотя свиту одеть!..
Их разгоняли нагайками. Арестованных вели до тюрь¬
мы всю ночь, к утру, иззябшие, промокшие до костей,
застуженные и больные, доплелись они до тюрьмы. По¬
луразрушенная тюрьма без окон, с продырявленной, про¬
текающей крышей, была ужасна: люди сидели в темно¬
те, сбившись в кучу, и ляскали зубами, их не выпускали
оправляться, отчего весь пол устлан был человечьими ис¬
пражнениями, тошнило, кружилась голова, и останавли¬
валось дыхание от этого ужасного смрада, им не давали
воды, не пропускали туда приносимую пищу.
Плачущие бабы кричали в щелки:
— Товарищи, хотя двери откройте, воздуху нет!
— Сиди, сиди, — говорили снаружи, — не будешь бун¬
товать.
Их выпустили через три дня, разбитыми совершенно,
обессиленными, они пришли в деревню, в совет — и в со¬
вете Воронок кричал скороговорочкой, стуча по столу во¬
лосатым, жилистым кулаком:
— На кого ты жалишься, кто мне судья? Я сам себе су¬
дья. Ну!?
Бабы кланялись, всхлипывая, без шапок, сумрачные,
угрюмые стояли мужики...
А. Зорич
Воронка хотели устранить на выборах, но на выборы
приехали из волости неизвестные люди, люди из волости
объявили свой список, где первым стоял Воронок, они
объясняли, что список этот единственный, за который
можно голосовать по закону, потому что он утвержден
в городе, что других списков делать нельзя, что за другие
списки придется деревне отвечать. Воронок переизбран
был снова, единогласно.
Деревня смирилась, покорилась, притихла во тьме
и копила обиду, муку, боль: стороною слыхали о новой
правде, о новой просветленной жизни, но правды этой не
видали, но жизнью этой не жили.
Появился потом, народился, вдруг стал сель¬
кор, справедливый человек, вступился за обез¬
доленный хрестьянский мир, говорил, что правда есть,
что правда найдется все-таки. Селькора хотели убить,
поджечь, травили у него собак, стреляли в его окно, об¬
винили в воровстве, в бандитизме, арестовали, гоняли
этапом, гноили тоже в тюрьме — и все жалели человека,
все думали, что пропадет человек, а правда-то, видно, глу¬
боко спрятана, до нее не добраться. Но человек не пропал,
и правда нашлась!..
В десятый раз с волнением рассказывают мужики,
как смещена и арестована была вся местная власть, как
попала и прочитана была на селе первая за время
революции газета — их выписывается теперь уже
много, как избрали в председатели обходительного
194 человека> и обходительный человек организует сейчас
читальню, кооператив, лекции и картины, — они в де¬
сятый раз слушают заверения наши и разъяснения, что
люди, которые годами чинили насилия и произвол в глу¬
хой этой и забитой деревеньке, не коммунисты и не наши,
но глубоко чужие нам люди, что ничего общего не имеют
коммунизм и советская система с тем исправничьим де¬
ревенским самодержавием, которое пытались они здесь
возродить, что: совсем в ином заключается наша система
и наше чуткое и внимательное к деревне отношение, —
бабы и мужики кланяются на суде низко, в пояс, касаясь
пола опавшими волосами:
Во тьме
— Товарищи, и мы теперь, спасибо, увидели свет,
дышать стали. Мы коммунизм понимаем теперь, какая
в нем правда...
— А раньше, что вы о коммунизме думали?
— А думали, что это нахальство.
...Суд идет, суд продолжается...
195
\
/
Альберт
Рис
Вильямс
Альберт Рис Вильямс (1883—1962) ро¬
дился в Гринвиче, штат Огайо, в семье кон¬
грегационалистского проповедника. Учился
в колледже Мариэтта в Огайо, затем в кон¬
грегационалистской Хартфордской теоло¬
гической семинарии. В 1907—1908 годах
продолжил образование в Кембриджском
университете и Марбургском университе¬
те. В это врмя установил связи с деятелями
британской Лейбористской партии и дру¬
гими социалистами. Был проповедником
в конгрегационалистской церкви в Бостоне.
Перед началом Первой мировой по¬
ехал в Европу в качестве корреспондента
журнала Outlook. Был арестован по подо¬
зрению в шпионаже, но вскоре освобо¬
жден. О своем опыте войны написал книгу
«В когтях германского орла», успех которой
заставил Вильямса задуматься о писатель¬
ской карьере. В июне 1917 года он поехал
в Петроград в качестве корреспондента га¬
зеты «Нью-Йорк ивнинг пост». Был свиде¬
телем Октябрьской революции, лично знал
Троцкого, Бухарина и Ленина. В 1918 году
уехал во Владивосток, где застал начало ин¬
тервенции, а затем, едва избежав гибели,
вернулся в США. Вернувшись в Сан-Фран¬
циско, активно выступал в защиту советской
власти, вёл пропаганду большевистских
идей. В 1921 году появилась его мемуарная
книга «Сквозь русскую революцию». В следу¬
ющем году Вильямс вернулся в Россию, и до
1928 года путешествовал по СССР от Архан¬
гельска до Кавказа. Его очерки были опу¬
бликованы в журналах «Атлантик мантли»,
«Азия», «Нью рипаблик», «Нейшн» и других,
и, в конечном итоге, были собраны в книге
«Русская земля», увидевшую свет в 1928 году.
После возвращения Вильямс сначала
жил в Канаде, потом в Калифорнии. Он про¬
должал читать лекции и писать о Советском
Союзе, совершил туда две поездки в 1930
и 1937 годах, и позже, в 1959. Скончался
в феврале 1962 года.
По глухим де¬
ревням Севера
— Если вы хотите познакомиться с жизнью русского
крестьянства, — сказал мне председатель ЦИК СССР, Кали¬
нин, — начните с какой-нибудь нашей отдаленной губер¬
нии, поезжайте в дальнюю волость, в самую «глухую» де¬
ревню. Для американца там будет мало удобств в смысле
путешествия и жизни, но зато вы увидите доподлинную
жизнь крестьянина.
В поисках такой «глухой» деревни, — места, куда не
доносятся голоса внешнего мира, — мы и очутились
в 250 верстах к востоку от Архангельска, после шести
дней пути по Пинеге.
Пинега, благодаря своей отдаленности, с незапамят-
По глухим деревням Севера
ных времен служила местом ссылки. Русские цари ссыла¬
ли туда тех, кто осмеливался восставать против их деспо¬
тизма, а теперь там можно встретить разных «знатных»
лиц, высланных сюда Советской властью. Пинега лежит
так далеко на Севере, что летом бывает залита светом не¬
угасаемого дня: вначале это очаровывает, но потом начи¬
нает действовать на нервы. И она так отрезана от всего
живущего, что появление первого парохода весной, после
ледохода, приветствуется, как вестник из другого мира.
Несмотря на это, Пинега показалась мне вовсе не та¬
кой уже первобытной и глухой. И хотя пароход не шел по
реке дальше города, — дорога бежала дальше. С этой до¬
роги, даже отъехав на много верст от города, можно было
видеть золотой купол собора, построенного еще Екатери¬
ной II в виде «духовного аванпоста» ее империи.
Потом мы въехали в лес, пестревший елями, соснами
и березами, и в течение нескольких часов наши телеги
кидало из стороны в сторону по тряской дороге. Вдруг рез¬
кий поворот, и из этих зеленых туннелей мы выехали на
берег реки. Перед нами, как яркая вышивка, раскинулись
необозримые пинежские цветочные луга, протянувши¬
еся здесь верст на восемь. Эти луга, всего несколько не¬
дель тому назад залитые мутным весенним половодьем,
теперь были затоплены цветами. Казалось, будто Север,
отбросив свою долгую зимнюю суровость, вдруг решил
отдаться безумному пиршеству пылающих желтых, розо¬
вых и пурпурных цветов: точно все краски и ароматы Се¬
вера в избытке дивной силы распустились здесь. Минуя
золотые озера лютиков и пышные каскады ромашек, мы
погружались в голубые волны колокольчиков и красные
моря клевера. Над ними качались и гнулись от ветра бе¬
лые скипетры гигантской таволги. Ветер был, очевидно,
волшебный: как только он прекратился, все цветы ку¬
да-то исчезли, и перед нашими глазами заволновались
звенящие темные тучи комаров. Слепящим роем они под¬
нимались со всех сторон. По величине и силе эти комары
были не менее замечательны, чем цветы: и те и другие
были порождением этих лугов. Теперь, точно желая ото¬
мстить нам за цветы, смятые и раздавленные колесами
телеги, они нападали на нас целыми полчищами, впива¬
ясь в нашу кожу острыми жалами, отчего кровь брызгала
сразу в сорока местах.
Альберт Рис Вильямс
«Заеденный комарами» — здесь не только образное
выражение. В своей книге «Год на Севере» Михайлов рас¬
сказывает, как два двенадцатилетних мальчика, собирав¬
шие ягоды, были загнаны комарами в болото и там погиб¬
ли под их яростным нападением.
Надо заметить, что нашего возницу не особенно беспо¬
коили набросившиеся на нас тучи комаров. Он совершен¬
но спокойно относился к ним, точно вокруг нас летали
мирные бабочки... Предупрежденные заранее, мы запас¬
лись скипидаром и гвоздичным маслом, но здешние ко¬
мары упивались этими жидкостями, как сладостным нек¬
таром. Приходилось жалеть, что мы не захватили с собой
вытяжки из оленьего рога, одной капли которой, говорят,
достаточно, чтобы обратить в бегство медведя.
Лучшим средством оказалась специальная сетка (ко¬
марник), в которую мы закутались с головы до ног, как
в белое покрывало, превратившись в какие-то привиде¬
ния, напоминающие собой ряженых членов преслову¬
той американской организации Ку-Клукс-Клан. Но даже
и в таком виде мы не были вполне застрахованы от уку¬
сов особенно предприимчивых комаров, которые уму¬
дрялись проникать сквозь сетку, ни на минуту не остав¬
ляя нас в покое. И совершенно непереносимым было
жужжанье — непрерывное, сводящее с ума, звенящее
жужжанье, — неизменно на одной ноте, без повышения
и понижения. Нет сомнения, что несмолкаемое комари¬
ное пенье может довести нервы до исступления. Иногда
мне кажется, что эти комариные полчища сыграли свою
роль в разложении союзной экспедиции, блуждавшей
здесь в 1918 году по непроходимым лесным топям и нео¬
бозримым равнинам.
— К полуночи похолодеет, и комарье пропадет, — успо¬
каивал нас возница.
Но он ошибся: хотя и похолодало, почти до мороза, это
только настроило комариный хор на еще более ожесто¬
ченный тон. Комары, кроме того, оказались непромока¬
емыми и не обращали никакого внимания на поливший
вдруг дождь.
Поездка по тряской дороге с выбоинами на каждом
шагу, надоедливые комары и тусклый свет белой ночи
как-то оглушили меня, и дальше я двигался, как во сне.
Я смутно помню переезд на первобытном пароме, балки
По глухим деревням Севера
и стропила какой-то погорелой деревни, торчавшие по¬
добно черным скелетам, и въезд в деревню П. под пролив¬
ным дождем...
Тут я вспоминаю рослого крестьянина, радушно при¬
ветствовавшего нас в своей избе. Он выгнал собак, рас¬
толкал спавших на полу людей, потом позвал: «Катюш¬
ка», — и, подняв с постели маленькую девочку, жестоко
расчесывавшую себе лицо, указал мне на перину, на кото¬
рой она только что спала. Я буквально падал от усталости
и, ничего не соображая, погрузился в теплую, мягкую глу¬
бину, спасавшую меня от света белой ночи, от дождя, от
холода, от комаров, и утонул в пуховом небытии.
Часов десять спустя, я проснулся. Меня разбудило,
должно быть, появление той же самой маленькой Кати,
которая все еще расчесывала свое лицо. Я чувствовал по¬
требность извиниться, что изгнал ее ночью из ее постели.
— Что это с тобой? — спросил я.
— Оспа... черная оспа, — слабо протянула она.
— У нее ветряная оспа, или она просто путает, — сказал
я сам себе и опять уснул, как убитый.
На этот раз меня разбудил ее братишка. Он пришел за
берестяным туеском и сетовал, что придется ему одному
идти по ягоду.
— Почему же сестра с тобой не пойдет? — спросил я.
— Больная она, ответил мальчик. У ней черная
оспа.
— Черная оспа? — у меня перехватило дыхание.
— Эге, — небрежно подтвердил он. — Оттого-то она
и спала в твоей постели, а не на полу.
Волосы у меня встали дыбом, и я вскочил с постели.
Взбешенный, перепуганный, я выбежал из избы, чтобы
поскорее узнать всю правду. И вот что мне пришлось ус¬
лышать.
В деревне свирепствовала эпидемия черной оспы.
Умерло уже пятнадцать человек. Маленькая Катя толь¬
ко что стала поправляться и, следовательно, находилась
в самом заразном периоде болезни. Доктора не было ни
в этой деревне, ни в соседней и вообще нигде в окружно¬
сти ближе, чем за пятьдесят верст.
«...Первобытную, глухую, дальнюю деревню...» —посо¬
ветовал мне Калинин. Эта деревня вполне отвечала всем
этим условиям. И, несомненно, здесь было чему поучитъ-
Альберт Рис Вильямс
ся. Но удастся ли мне воспользоваться моими поучитель¬
ными сведениями?.. Сердиться на моего хозяина, стоявше¬
го передо мной с улыбкой на лице, было бы глупо. Он из
чистого радушия и гостеприимства уступил мне лучшую
постель в доме. Что это я так растревожился?.. Он и в толк
не мог взятъ, да и никто из толпившихся кругом нас кре¬
стьян не понимал моего волнения. Они были весьма заин¬
тересованы мною, но только как существом, приехавшим
из Америки, а отнюдь не как человеком, проспавшим ночь
в постели оспенной больной. Многие из них спали так каж¬
дую ночь вот уже две недели подряд и не заразились...
Микробы, о которых я начал говорить, казались им
сплошной выдумкой. Гораздо яснее для них была их соб¬
ственная теория: у каждого человека своя судьба, — что
кому на роду написано, от того не уйдешь. Судьба все
отмеряет: кому счастье, кому недолю, кому жизнь, кому
смерть, кому — черную оспу.
— Тут дело простое, — сказал старый мужик, — либо
захвораешь, либо нет... либо помрешь, либо нет.
Сопровождаемый сердечным «до свидания», «прощай¬
те», «милости просим опять к нам» и поклонами малень¬
кой Кати, которая смотрела на меня из окна, расчесывая
рябины на лице, я бежал из деревни. Мы побили рекорд
быстроты, не обращая внимания на комаров, на грязь, на
тряску. Все мои мысли были сосредоточены на симптомах
страшной болезни, и мне казалось, что я испытываю их на
себе, все один за другим. В таком состоянии я прискакал
в Т., где находится волостной совет. Местные власти ис¬
кренне старались отнестись к моему рассказу со всей той
серьезностью, какую я от них ожидал. Но было очевидно,
что теория микробов производила на них мало впечатле¬
ния... И к тому же они никак не могли уразуметь, как это
человек в состоянии так волноваться по поводу того, что
с ним может приключиться в будущем.
— Но ведь ночь-то вы хорошо проспали? — осведомил¬
ся один старый фаталист.
— Как будто ничего.
— И оспой не заболели?
— Пока нет.
— Так об чем же вы беспокоитесь?
Но все-таки здесь нашлись и утешительные сведе¬
ния: в Перемени, в 36 верстах по реке был медицинский
По глухим деревням Севера
пункт; туда уже доставили детрит и фельдшер Попов
вел там усиленную борьбу с эпидемией.
— Черт бы его побрал, — засмеялся старый хромой му¬
жик, ударяя себя по бокам, — что делает: кожу человека
расцарапает, а когда у того вспухнет — говорит, что его
оспа не тронет... Господи, господи! Царапать человеку иг¬
лой кожу и уверять, что это прогонит болезнь—вот какие
времена, до чего дошли, чисто сумасшедшие!
Его заразительная, веселая насмешка доставила бы
живую радость каждому противнику оспопрививания.
Сам он стоял за старые средства, от дедов еще унаследо¬
ванные: ладанки, заговоры, все, что выдержало испыта¬
ние веков... Самый действительный заговор против оспы
должен был повторяться трижды и гласил, приблизи¬
тельно, следующее:
«Панетелимон святой целитель, великомученик, уга¬
си ты огонь. Утоли боль-тоску, отгони стрелы адовы от
раба твоего (такого-то). Леший-лесовик, замани хворобу
в лес, нашли на лесного зверя, пусть его гложет, пусть его
язвит, а не раба (такого-то). Ветры буйные, рассейте, раз¬
вейте худое семя по сырой земле, по каменьям, по песку,
а не по белому лицу. Водица ключевая, сведи рябины да
с белого лица, вымой рябины дочиста, добела. Святые
угодники, молитесь за болящего раба (такого-то)».
Нашептанный трижды, затем переписанный на бу¬
мажке, этот заговор неминуемо должен справиться с бо¬
лезнью. Его зашивают в ладанку и вешают больному на
шею; он его не снимает, пока не выздоровеет. А если он не
выздоровеет, а умрет — это вовсе не значит, что заклина¬
ние не действительно: это только показывает, что его или
прошептали, или переписали неправильно.
Такое объяснение отнюдь не хитрая увертка: ибо
заклинание основано на вере в магическое действие сло¬
ва. Точные слова его были установлены века тому назад
тайным договором с силами невидимыми... Изменив хотя
бы одно слово, один слог в точной формуле — уже нару¬
шишь чары. Но повторяя их правильно без запинки, пу¬
ская, как стрелу в цель—непременно принесет больному
исцеление.
Этот заговор против оспы уже не вполне языческий,
к лесовикам и силам природы прокрались и святые —
христианство видоизменило его, он стал чем-то вроде
Альберт Рис Вильямс
молитвы, обращением к незримым силам. Но настоящее
заклинание является не просьбой, а скорее приказанием,
напоминанием о тайном договоре, с полной верой в его
действительность. Такие заклинания обыкновенно окан¬
чиваются: «Слова мои крепки и лепки, нет моим словам
переговора и недоговора, будь ты, мой приговор, крепче
камня и железа, замыкаю свои слова замками, а как зам¬
ки крепки, так слова мои метки» и т. д.
Так кончается заговор, который передал мне Иван Б.,
председатель Архангельского совета, как испытанное
средство против малярии.
— Вместо вашего хинина, — пояснил он мне, — боль¬
ного обыкновенно окропляют болотной водой и старают¬
ся посредством чар выгнать из него «беса», который, по их
мнению, трясет больного и заставляет щелкать зубами.
По убеждению крестьян, корень большинства болез¬
ней таится в бесах, в нечистой силе. Случается, что меди¬
цинский персонал, посылаемый на борьбу с эпидемиями,
принимают за самое нечистую силу, и крестьяне думают
спастись от болезни тем, что убивают докторов... Ког¬
да врачи приехали в Кемский округ, где свирепствовала
холера, от них позапирали наглухо все двери, и из окон
бабы кричали им: «Сгиньте, дьяволы, чего приехали де¬
тей наших морить».
— Послушайте, — кричали врачи в ответ, — мы не мо¬
рить, а спасать ваших детей приехали, мы прививку при¬
везли, вы не понимаете.
Обычно старинные верования, держащиеся веками,
глубоко скрыты и вырываются наружу лишь в критиче¬
ские моменты жизни. Вообще говоря, они вымирают. Вера
в древние заговоры и заклинания исчезает вместе с исчеза¬
ющим поколением. Только староверы еще упрямо борются
с оспопрививанием. Те двенадцать миллионов крестьян,
которых Россия разослала на сорок фронтов во время ми¬
ровой войны, вернувшись, принесли в деревню брожение
новых идей и новые взгляды. И теперь, пока мы ехали в Пе-
ремень, мы по дороге встречали множество конного и пе¬
шего народа, спешившего на оспопрививательный пункт.
Пройдя под вывеской «Санитарный пункт», мы попали
в обширную избу, полную народа. Люди стояли в ряд с за¬
сученными до плеча рукавами. Хвост медленно двигался
по направлению к маленькому человеку в белом халате,
По глухим деревням Севера
стоявшему в углу у окна. Это и был фельдшер Попов, при¬
касавшийся блестящим ланцетом к голым рукам по мере
того, как подвигалась очередь. Несколько мгновенных
взмахов — появляются три красных рубца, — следующая
рука. Время от времени, не поднимая головы, он кричит:
— В очередь! Не трогать руки!
Затем ряд проходит перед ним вторично и он втирает
детрит. Углублен в дело, сосредоточен. Только появление
«американца» заставляет его прервать его почти ритми¬
ческое занятие. Я накидываюсь на него с вопросами об
инкубационном периоде, симптомах болезни и др.
Вместо ответа он достает циркуляр, полученный вме¬
сте с детритом от Наркомздрава. Он читает его вслух, но
об интересующих меня материях там не говорится ниче¬
го. Книг насчет оспы у него нет никаких... Да и будь у него
книга, разве есть ему время читать?.. Ему приходится ле¬
чить ушибы, переломы, рак, истерию, лихорадку, иметь
дело с рождением и смертью в округе, по величине рав¬
ному иному королевству. И ко всей этой обычной работе
прибавилась еще эпидемия, с которою он должен был бо¬
роться один со своим ланцетом.
Отпустивши девяностого пациента за этот день, он ве¬
дет меня к себе обедать. За обедом было много рыбы: вче¬
ра был хороший улов. Здесь так водится: вдосталь рыбы
и дичи, когда охотникам повезет, вдосталь хлеба, когда
морозом не побьет урожая... Когда нет ничего, тогда оста¬
ются его тридцать рублей в месяц, которые он получает
от государства... У него очень ограниченный доход, очень
ограниченные знания и очень ограниченное оборудова¬
ние, — но в общем он человек дельный, и привитая им
оспа принялась у меня великолепно.
Ему и в голову не приходило, что его можно было счи¬
тать смелым человеком. Северяне все очень смелы. Их
жизнь постоянно в опасности: морозы, бури, наводне¬
ния... Они всегда стоят лицом к лицу со смертью и при
этом всегда спокойны, бесстрастны, не взволнованы этим
сознанием. Это казалось мне очень странным. А им, веро¬
ятно, казался не менее странным приезжий американец,
такой беспокойный, столь встревоженный предполагае¬
мой болезнью и опасностью.
Чем выше мы поднимались по реке, тем глубже ухо¬
дили в русское прошлое. Улицы с высокими черными до-
Альберт Рис Вильямс
мами походили на Старый Новгород. Тут были настоящие
бревенчатые дома, настоящие крестьянки в высоких го¬
ловных уборах и девушки, водившие хороводы в ярких,
как радуга, одеждах. Тут же были и былины — эпос, веща¬
ющий о подвигах сказочных древних витязей, уводящий
нас в дальний сумрак славянской истории.
Когда-то по всей России хаживали сказители былин,
баяны, русские барды — теперь их можно встретить толь¬
ко в этой лесной глуши. Но и тут пришлось мне долго ра¬
зыскивать их: наконец, в В. на мои расспросы ребятишки
ответили:
— Есть тут у нас бабушка, она поет и сказывает.
И вот из маленькой дверцы маленькой бревенчатой
хижинки вышла маленькая старушка — больше вось¬
мидесяти лет, наверно, и невесомая на вид. Точно из
волшебной сказки вышла. Но она не обладала волшеб¬
ным могуществом и была в искреннем отчаянии от того,
что ей нечем было угостить меня: в доме даже хлеба не
было.
— Ты меня песней угости, бабушка, я только за этим
и приехал, — сказал я.
— Вот и хорошо, батюшка, петь я тебе хоть до вечера
буду.
И тут же она начала мне былину об Илье Муромце, бо¬
гатыре при Владимире Красное Солнышко.
— Неужели вы не устали? — спросил я ее после того,
как она полчаса сказывала о подвигах Ильи Муромца.
Она даже не ответила мне, она не слышала моего
вопроса: она была уже не в этой бревенчатой хижинке,
а в дальнем Киеве-граде, она слышала звон колокольный
с башен киевских, она мчалась с Ильей по полю бранно¬
му. Она была вся захвачена своим искусством — истин¬
ная артистка с превосходно поставленным дыханием.
Голос ее, хотя и ослабевший к восьмидесяти годам, был
крепок и ясен: казалось, она может так продолжать много
часов подряд... Но, наконец, Илья убил татарского хана,
и я воспользовался этим обстоятельством, чтобы попро¬
сить ее записать в мою книжку несколько стихов. Она
улыбнулась и покачала головой. Она оказалась неграмот¬
ной. Мало кто из сказителей былин умеет читать или пи¬
сать: они и не стремятся к этому. «Это память сбивает», —
говорят они.
По глухим деревням Севера
Память их в самом деле изумительна. Наша старушка,
Марья Кривополенова, знает наизусть сто тысяч стихов.
О. Э. Озаровская, собирательница народных сказаний, за¬
писала больше этого. Сказитель былин Фернов знал наиз¬
усть семьдесят былин, которых хватило бы на два месяца
безостановочного пения. Но это огромное собрание поэ¬
тических сокровищ русского народа только недавно было
напечатано: оно в течение веков передавалось из уст
в уста. Так, например, те сказания, которые мне пришлось
услышать от Кривополеновой, из поколения в поколение
переходя, дошли до старого крестьянина, занимавшегося
ловлей котика в Ледовитом океане. Он был дядей нашей
певицы. Маленькой девочкой она от него научилась им
и пела их — ив веселые дни своей юности, и в тяжкие
годы скитаний и голода.
Но от нее уже некому научиться старинным сказани¬
ям: она последняя в своем роде. Давно исчезли трубадуры
Франции и барды древнего Валлиса. На наших глазах схо¬
дит с лица земли великая раса былинных певцов на севе¬
ре России... И зачем современным детям утруждать свою
память заучиванием этого эпоса, когда они могут найти
его в современных книгах? Да и могут ли старые сказки
сохранить свое очарование для поколения, пережившего
десять лет войны и революции?..
Этим крестьянам, которые шли в царскую армию бок
о бок с двенадцатью миллионами товарищей, ничтож¬
ными покажутся прежние сказочные войска. Ничтож¬
ными покажутся и странствования Ильи Муромца, бога¬
тыря славного, скромному охотнику из здешней деревни,
который побывал в русском отряде во Франции, прошел
под триумфальной аркой в Париже и блуждал по пескам
алжирских пустынь. Да и тому молодцу, что живет вниз
по реке, в свое время сбросившему бомбу с аэроплана
в воинский поезд и обратившему в щепки целый горо¬
док, подвиги Ильи, дубинкой сокрушавшего дубы мо¬
гучие, пожалуй не слишком будут удивительны. Кроме
того, разве может какое-нибудь давно совершившееся
чудо из сказочных времен сравниться с настоящим жи¬
вым чудом?.. А такое чудо появилось в деревне Ч., за две
версты отсюда: и все ребятишки наперебой советовали
нам туда поехать. Так, простясь с последней сказитель¬
ницей былин, мы и отправились на поиски этого нового
Альберт Рис Вильямс
чуда, — оно оказалось первой, единственной молочной
фермой на сотни верст по Пинеге.
Приехали мы как раз вовремя, чтобы присоединиться
к толпе, с изумлением разглядывавшей таинственную,
странную вещь — машину, отделявшую сливки от моло¬
ка... Это был волшебный прибор, который в одну минуту
делал то, на что раньше у крестьян уходили целые сутки...
Сепаратор был из Америки, маслобойка — из Германии
и формы — из Англии. Русские сливки, дополняя этот
круг, превращались в чудесное желтое масло.
Для тех, кто месяцами знал ту безвкусную или про¬
горклую мазь, что у крестьян называется маслом, это
было откровением. А когда убеждались, что из того само¬
го молока, которое только портили крестьяне, получается
это золотистое аппетитное произведение искусства, то
это уже казалось чудом. Чудотворцем оказался худоща¬
вый, слегка сгорбленный человек, с глубоко запавшими
глазами, аскетического, интеллигентного вида — Петр Та-
бирин. В прежнее время из него вытттел бы Петр Пустын¬
ник, проповедующий крестовый поход против неверных;
в наш политический век он был Петр — революционер;
он уже выступал в крестовый поход сначала против царя,
потом против великой войны, потом против большеви¬
ков, потом против белых и, наконец, против всех врагов
Советской власти. Жизнь его была рядом битв, голодовок,
арестов, тюрем, побегов... Утомясь политической борь¬
бой, он, наконец, бросил ее и в течение двух лет занимал¬
ся изучением на практике молочного дела. И теперь, во¬
одушевленный усердием, опирающимся на технические
познания, он стал ревностным апостолом пропаганды...
масла крестьянам Верхней Пинеги. Он выбрал деревню
Ч. за ее выносливую породу рогатого скота, способного
добывать себе корм в лесах. Кроме того, здесь, в изгибах
реки, раскинулись жирные заливные луга и цветоносные
поля. Впрочем, для такого «крестоносца» они были только
полем битвы.
Оставив позади политическую борьбу, Табирин пере¬
кинулся на экономический фронт. Ему пришлось выстро¬
ить бревенчатое здание, привезти сюда и пустить в ход
машины, обучить персонал мальчиков-служащих, орга¬
низовать кооператив, вышколить крестьянство в смысле
санитарных и гигиенических условий, ввести, наконец,
По глухим деревням Севера
новые научные идеи в умы, медленно отказывающиеся
от старых суеверий. Для всего этого мало доброй воли
и знаний: нужно еще иметь глубокое понимание привы¬
чек и предрассудков далекой лесной русской деревни.
Тут, например, когда в лесу затеряется скотина, хозяе¬
ва советуются с местным ведуном. Когда торгуют корову,
тут можно услышать, как какая-нибудь старая бабка гово¬
рит: «Нет, цвет у ней не тот. Хозяин ее невзлюбит», — при¬
чем «хозяин», со вкусом которого так считаются, вовсе не
ее муж, как это можно бы было предположить, а домаш¬
ний дух — «домовой», ни более, ни менее. Он в некоторых
случаях любит белый цвет, а иногда предпочитает чер¬
ную масть или пегую, но во что бы то ни стало надлежит
его умилостивить, потому что, если он корову невзлюбит,
либо у нее молоко пропадет, либо она заболеет, либо он
в лес ее заведет.
Не так еще давно редкое событие обходилось без упо¬
минания о домовом. Например, переселяясь на новое жи¬
лье, хозяйка приносила из старой печки горшок горячей
золы в новую избу и приговаривала: «Добро пожаловать,
дедушка, на новоселье»... Приводя новую корову в стойло,
владелец ее кланялся на все четыре стороны и говорил:
«Вот тебе, хозяин, новая скотинка, ты ее полюби, ты ее
напои и накорми». Но /щи владычества домовых почти
уже миновали. Беседуя с Игорем — четырнадцатилетним
начальником маслобойного эскадрона, я ему сказал:
— А что, если в новую молочную домовые заберутся?..
— Да уже и забрались, — ответил он. — В каждом ведре
с молоком их сколько угодно. Табирин их зовет бактери¬
ями.
— Так что старинные домовые перевелись... — вздох¬
нул я с притворной печалью.
— Да, — ответил он со смехом, — революция их всех
перебила.
Но не только для мальчуганов и красноармейцев умер¬
ли домовые: они умерли и для многих из старшего поко¬
ления. Умирают также и другие идеи и установления,
хранившиеся целыми веками.
Они были художественны в чтении — читать о них
было всегда интересно, — но они крепко держали дерев¬
ню в тисках темноты и страха и приковывали ее тяжелы¬
ми цепями к прошлому. Революция ворвалась, как вихрь,
Альберт Рис Вильямс
унося старые взгляды, изгоняя миазмы суеверия, внося
в деревню импульс новой жизни. Вот почему Петр Та-
бирин, боровшийся когда-то с Октябрьской революцией,
поддерживает ее теперь. Как ни разрушительны, как ни
опустошительны ее порывы, — они прокладывают путь
в будущее. Революция освобождает силы, помогающие
осуществлять предприятия, подобные этому. Она десяти¬
кратно облегчает задачи учителя и агронома. Прежде го¬
лос этих пионеров был гласом вопиющего в деревенской
пустыне — иногда их выгоняли, а иногда и убивали. Те¬
перь пустыня встает в пылкой жажде слышать их и рабо¬
тать с ними.
Можно еще найти в необъятной России тысячи дере¬
вень, погруженных в грязь и в нищету, окованных болез¬
нью и невежеством, но глухих деревень больше нет. От
многовекового сна просыпаются они, разбуженные новы¬
ми зовущими голосами.
210
Александр
Решетников
Был участником группировки «фуистов»
Молоканский
раскол
Далеко позади остались теплые долины, по-весеннему
влажные речные проталины, где уже пышно расцвел бе¬
лый миндаль и бледно-оранжевый пек. Отовсюду подсту¬
пали порошные, смачные пласты снега, дули горные, хо¬
лодные ветры, вдоль дороги путался волчий след, ущелья
становились угрюмей и светлей от снегов, туго таящих
даже летом.
Мы держали путь на Воронцовку, сектантское село.
Пол-пути, до самого города Степанована, бешено кружи¬
лись с горы на гору, забираясь все выше и выше — туда,
где ледяная близость вечного снега создавала картину по¬
койной величавости и мерзлой, просторной тишины.
Молоканский раскол
Набегали разбитые домишки, крутосклоны, стародав¬
ние, завалящие церковки, полукурные стоянки, где поили
тощих лошаденок, где возчики, запрокидывая в мерзлые
глотки большие рюмашки водки, горланили и весело ру¬
гали друг дружку.
По горным, снежным скатам, похожим на пухлые ве-
ликаньи щеки, уныло карабкалась лесная бороденка,
длинными цепочками тянулись овечьи скопы, а позади
плелись пастухи в шкурах наизнань, в промокших чару-
хах и конусообразных шапках.
Вокруг горных вершин, в ущельях не уставали ды¬
миться лебяжьи туманы, ветер без устали мел искрящу¬
юся от солнца ледяную порошъ, мел напрямик, на дорогу
и, словно шутя, несся по неглубоким выбоинам прыгаю¬
щими вихряными волчками.
Люди крепились, фыркали от холода, на временных
остановках чмокали носами и стучали ногой об ногу,
тщетно пытаясь согреться.
Когда прибыли в Степанован, носящий громкое назва¬
ние города, но тихий и по-деревенски вялый, разрушен¬
ный в свое время турками и еще не оправившийся, когда
лихие бубенцы внезапно оборвались у вывески:
СТОЛОВАЯ ПОПОЕВА
«СИМПАТИЯ»
с закусками и кабинетами
и толстый, сытый до тошноты, кабатчик весело вы¬
порхнул на холодок, заулыбался, заегозил, зазывая на
шашлык, мой возчик не выдержал и, хмуро смахнув
с усов ледяной студень, сказал:
— Ай, зима, ай да зима! Теперь на Карагаче метет, ай,
метет! Какой человек там теперь есть, совсем пропал, со¬
всем!
В столовой Попоева стоит холод. Из деревянных клету¬
шек-кабинетов остро несет свежим шашлыком и луком,
на стойке пыхтит пятиведерный самовар, «хазаен» веж¬
ливо взмахивает грязным куском полотнища, должен¬
ствующим заменить салфетку и передник.
— Закусить, душа, что хочешь? Шашлык маладой,
барашек маладой, вино есть, напиток разный есть! Есть
первый сорт!
Александр Решетников
Перекусив наспех, я стал сговариваться о подводе на
Воронцовку. Дилижансы ушли. Степенные крестьяне-
молоканы, величаво потягивая лопатообразные, рыжие
бороды, не соглашались. И тогда, когда уже грозила но¬
чевка в холодных, скучных кабинках степанованской
гостиницы, — услужливый Попоев оказал протекцию
и свел меня с Иван Максимычем.
Иван Максимыч важно протянул мне руку — корявую,
в бороздах с давнишней, глубоко залегшей грязью.
Одет он был в добротный желтый кожух, на ногах —
валеные сапоги, обшитые кожей, шея повязана грязным
шерстяным платком.
— Откедова будешь? — сказал он, пронизывая остры¬
ми, старьими глазами.
— Из центра.
— Центра-а-альный, значит, — протянул он, — по ка¬
ким делам?
— По крестьянским.
— По нашим, значит, так, так, значит. Насчет сыра, что
ли; купец будешь?
— Н-нет.
— Чего таишься, — хмуро сказал Иван Максимыч, —
мы люди духовные, в бога веруем, что на душе, то и на
словах!
Тогда я дружески похлопал его по плечу и сказал:
— Пойдем, отец, сядем, чайку попьем, пополоснем по
московскому свычаю да обычаю грешные кишки, погово¬
рим.
Иван Максимыч пил чай в прикуску. Я по городской
привычке бухнул в стакан три куска. Иван Максимыч не¬
одобрительно поглядел и укоризненно покачал головой.
— Роскошествуешь, — сказал он.
Его жадные, жабьи губы громко зачвакали. Отламывая
большие кусища ситного, он пальцем запихивал их в рот.
— Иван Максимыч, — сказал я, — приехал я к вам
в деревню из центра, и хочу я вашу жизнь крестьянскую
разведать, поглядеть, как она есть, всю правду.
— Ой-ли, правду хочешь? — усомнился Иван Макси¬
мыч. — А может, так, наскоком хочешь?..
— Самую правду.
— Каку, нашу, молоканскую, старью?
— Молоканскую.
Молоканский раскол
Он недоверчиво поглядел на меня, на городскую оде¬
жду и, не учуяв во мне ничего начальнического, вдруг
расплылся в улыбку, захватил в пятерню- свою рыжую
бороденку и сказал:
— Ну, тогда, браток, выпьем по этому случаю. Хоть нам,
молоканам, и не велено вина касаться, но только случай
такой — можно. Да и зима, согреться надо.
В последние дни в Воронцовку наезжает разный люд,
опрашивают мужиков, что да кто, да к чему, и в газетах
пишут почти ежедневно и ругают стариков (это нас-то, —
пояснил Иван Максимыч), будто через них, стариков, мо¬
лодежь в деревне буйствует, — и вот намедни убили в де¬
ревне комсомолиста Сачкова Давида.
— И не поймешь, чевой на белом свете деется, никогда
такого не было у нас, завсегда мы, молокане, одной стеной
стояли, стариков вважали, молодых тоже не забижали,
а нынче раскол пошел, раздор меж хрестъянами, а отчего
неизвестно как бы.
Иван Максимыч вопросительно поглядел на меня
и, выдержав паузу, сказал:
— Не знаешь отчего?
— Не знаю.
— Нне знаешь. Это, милый браток, от комсомола все
происходит да еще партейные у нас завелись. Завелись
и дражнятся, будто нет никакого бога. Вот намедни одно¬
го безбожника и приглушили. Чай теперь видать ему —
есть то бог или нет, а может и черта завидит, как за ребро
уцепят и поволокут на расправу. Да ты чего не ешь, ты не
брезгай, ехать-то еще далече.
Иван Максимыч ухватил добрый кусок шашлыка
и обильно поперчил, и посолил его. К еде он был явно не¬
равнодушен.
— Милый ты браток, ну ладно, удушили, так удушили.
Пишут про нас, пущай пишут, Христос тоже пострадал,
и старики наши при Николашке намаялись, а мы не то ли
лучше их, не лучше думаю. А теперь перейдем на факт;
главное, вот говорят, что кулаки мы-де, мол, кровопивцы
и прочее. А разве это вред государству, что у меня двенад¬
цать коров, ты скажи мине, браток, вред али нет. Ну, бери
налог, бери, ежели ты государство. Опять-таки, браток, ре¬
лигии не трогай, потому деды наши сосланы сюда за нее,
и мы пострадать могим, могим ей-же ей!
Александр Решетников
— Все-таки, — говорю, — нехорошо, что убили Сачкова?
— Убить-то убили. Нехорошо. Сознаю.
— А кто убил?
— А кто его знает, двух заренгговали. Только отпира¬
ются они.
— А из-за чего убили?
— Кто его знает. Говорят, из-за бабы. А вот газеты пи¬
шут по партийности. Комсомолисты тоже говорят, будто
из-за партии. Ну, да ладно. Опять, у нас землю взяли. Оно,
конечно, другие деревни без земли были, только земля-то
наша дедовская спокон веку наша была. Скажи мне, как
же так, теперь отобрали?
Иван Максимыч не приемлет аграрной политики Со¬
ветской власти. Двенадцать коров он считает сущими пу¬
стяками.
Под конец разговора он прощает все-таки Советской
власти земельное «ограбление».
— Пусть и другие живут, чего там, ладно.
Тяжело вздыхает, вспоминает наместника, графа Во¬
ронцова-Дашкова, и говорит, запахивая тулуп:
— Ты непременно поговори со Степаном Карпычем.
Это, браток, голова, председатель, можно сказать, нашей
веры. Я что? Я, можно сказать, молоканин такой — вишь,
пью, вишь, курю — тайком, правда, только опять же грех.
И, вообще, теперь среди молоканства грех пошел, особ¬
ливо среди молодежи. Вино сосут, от баб не оторвешь,
за басы («басы» — груди) цеплются, черта, что годовалые
младенцы. А есть такие, что в комсомол записью аются,
совместно с «басарней» (батраками) вожжаются, стари¬
ков раздражают. А какой это комсомол? Для чего он? Это
не комсомол, а комсодом. Помнишь, в библии — Содом
и Гомора, безбожная. Вот, она какая теперь пошла жизнь.
Да, браток, молоканская правда уже не та.
Закусив вдосталь, он степенно идет на постоялый двор
«упречь коня». Кони сытые и спокойные. Телега поражает
громоздкостью, ее гнутая спина расписана красными, си¬
ними разводами, с боку виснут ведра и мешки.
— Садись, что ли? Да ты никак без тулупа?
Он укоризненно качает головой, затем снимает кобе-
няк и тулуп, кобеняк дает мне, а сам глухо запахивается
в свой пышный, рыжий тулуп.
— Нно! Нно!
Молоканский раскол
Но кони раздумывают, ленивый оклик их не трогает
Иван Максимыч повторяет его — несколько раз кряду, по¬
вторяет вяло, нехотя, со стариковской степенностью.
А, между тем, ветер неустанно кружит легкую порошъ,
кружит весело, вприпрыжку — и хочется по старой при¬
вычке, чтоб выкрики рвались не по старинке молокан¬
ской, не по постному, а этак по-ямщичьи, с гиком и при¬
свистом:
— Эй, с-соколики, наддай, родимые! Эх, пошла, что ли!
Но тогда — внезапно бросается в глаза — вокруг зи-
ма-то зима, но мы-то, увы, на скрипучих, неуклюжих ко¬
лесах.
Опять едем. Опять суетливые, гарные речонки, дома,
уже крытые черепицей — немцы живут — и, наконец,
в сумерки набегает как стрела, широкая, рассейская, де¬
ревенская улица, тихая и безлюдная, щемяще и глубоко
волнующая человка из центра.
В избе натоплено до одури.
Иван Максимыч важно садится за стол в углу, где вме¬
сто икон висит белая кисея; детишки цепляются по ска¬
мье влево, вправо — я гость.
— Тишина, браток, слышишь, тишина кака!
На часах шесть. Но улица не дышит, не шелохнется.
Только кое-где рвется огрызный собачий лай.
— Да, тишина. Напужали молодежь нашу, — ухмыля¬
ется Иван Максимыч, — после убийства теперь никаких
шумов и драк. А раньше, бывало, напьются, хулитанют,
баб трогат. А нынче напужены. Намедни приезжал немец
с колонки, вино привез, каждый брал с опаской, не очень
много, чтобы голову не утерять промеж случая. А комсо¬
мол — этот, брат, шумит, зайди к нему в клуб, резолюции
пишут, все нас, стариков, укоряют. И правительство их
поддерживает. Только мы, молокане, мы, как деды наши,
мы крепки, мы за старое стоим.
Но, очевидно, некоторые форты крепости давно
и бесповоротно сданы. После чаю, когда на стол был при¬
несен увесистый горшок кислых щей, Иван Максимыч за¬
гадочно сказал:
— Пойдем.
Мы завернули в коровий хлев. Приятно потянуло те¬
плым выменем и навозом. Иван Максимыч запустил руку
куда-то и добыл бутылку водки и небольшой рог.
Александр Решетников
— Выпьешь? спросил он.
— Нет.
— Почему?
— Неохота.
— А я выпью. Зима — не шутка. Витъ, таюсь. Наши
старики тоже пужают, ох, как пужают. Допустим, ежели
узнают, то придется каяться на людях, а не то, гляди, и от
братства молоканского отошьют. Н-да, браток! Пужают.
Нынче все друг друга пужают. А ты думаешь, я не пужаю?
Тоже — бабу свою да детишек. Каждый по силам да по
средствам.
По двору идем осторожно. Огромный, лохматый пес
жалобно скулит и машет хвостом.
За столом перед едой Иван Максимыч, как ни в чем не
бывало, стоя, молится и вздыхает.
— Спасибо, господин, и т. д.
Изо рта его тянет водочным духом. И жена его Марфа
виновато глядит то на меня, то на своего алкогольного
мужа. Она наверняка знает, куда мы ходили, но не сме¬
ет сказаться, потому Иван Максимыч бабе своей воли не
дает, и баба у Ивана Максимыча, по его собственным сло¬
вам, «страсть кака пужливая».
По раннему утру—морозному и крепкому, когда Ворон-
цовка еще туманно покоится на снежной ладони, а с близ¬
ких окружные гор веселит бодрый холодок — на простор-
нойулицекрепко сбитые, широкоплечие, сугубо бородатые
люди уже стучат палками, похожими на палицы, уже мель¬
кают девки в красных шерстяных чулках и перчатках, от¬
менные щеголихи, синеглазые, румянощекие, уже тянутся
в большом количестве подводы в полной упряжке, и ло¬
шади разят сытостью и медлительной величавостью, под-
стать всей здешней неспешной деревенской жизни.
Иван Максимович, тепло одетый, упрягает свои подводы.
— А што, — говорит он, — в центре про войну ничего
не слыхать?
— Ничего.
— А тут, вишь, подводы требуют, лошадям обследова¬
ние делают.
Поясняю:
— Учет. Каждое государство должно знать, чем оно
может располагать на случай войны.
Молоканский раскол
— Государство, — фыркает Иван Максимыч, — разве это
государство, это — советы. Вот раньше, допустим, была им¬
перия — это да, это я понимаю: государство. Ты мне лучше
скажи, браток, могим ли мы, допустим, в Персию выехать.
Потому все равно не будет нам от этого государства никако¬
го удовольствия. По-ихнему, кулаки мы, вот и прижимают,
да и «кацы»19 серчают на нас за богатство да за Андроника20.
Я вышел на улицу. Небольшие будки, похожие на по¬
стовые, усердно принимали молоко.
Воронцовка — молочное Эльдорадо. Здесь вырабаты¬
вается всем известный «швейцарский» сыр и в десятках
тысяч пудов вывозится во все города Союза. Хозяйства
сбиты в молочные артели, которые прикреплены к цело¬
му ряду сыроваренных заводов. Самая худая корова дает
в год от 2 до 3 пудов «швейцарского» сыра, не считая мас¬
ла и тушинского сыра. Так что годовой доход от коровы —
минимум 100-150 рублей.
Выработка швейцарского сыра, сливание молока
в приемные пункты до того занимает крестьян Воронцов-
ки, что они не оставляют даже молока для собственной
потребности. Воронцовка быстро богатеет.
Я прошел к сельсовету. Иван Максимыч недовольно
похаживал около своих подвод и гуторил с соседями.
— Ишь, выдумали, лошадям пачпорт давать. В скоро¬
сти и курам зачнут мандаты выдавать. Им нгго, — бамаж-
ку подписал и с глаз долой. А ты из-за этой бамажки век
страдай.
Соседи «бородачи» поддакивали.
— Вот, ты из центра, — сказал Иван Максимыч, — рас-
скажи-ка, там, в Москве, как здесь скотину мучают.
Худой, рыжий детина в буром изодранном пальто утер
нос рукавом и усиленно зачухал голову.
— Вот, что, товарищи, — сказал он, — а зачем и здесь
теперь профсоюз вводят. Вот я, товарищ, специалист-сыро¬
вар, другого такого професона как я, нет во всем районе.
Могу я к хозяину по душе наниматься, безо всяких союзов?
19 «Кацы» - все не-молокане
20 «Андроник» - армянский партизан, дашнак, своими
действиями немало способствовавший национальной роз¬
ни и взаимной резни между армянами и тюрками Закав¬
казья.
Александр Решетников
Его дружно поддержали соседи и, обступив нас вплот¬
ную, хитро мигая бровями, подзуживали его на откровен¬
ности:
— Так, Сидор Иваныч, так, вали начистую, чего там.
— А ежели я не хочу пролетаром быть, можно, — ска¬
зал Сидор Иваныч, — что мне сделают, а?
— Можно и кулаком быть, и буржуем, все можно.
— Ишь, какой острый. Можно. А потом налогом при¬
кроют.
Иван Максимыч принял мою сторону.
— Ну, чего на человека фыркаешь. Не видишь, что ли,
человек только приехал. Не разобрался, значит, в нашей
местности. А ты пошел бы, покеда что, к нашему главно¬
му, Степану Карпычу. Поговорил бы с ним по душе, он
тебе всю правду скажет, и засияет она, как божее сол¬
нышко.
Иван Максимыч торжественно поднял руку.
— Степан Карпыч—высшей духовной жизни человек.
К человеку «высшей духовной жизни» я пошел не
один. Дорогой заглянул в избу-читальню, встретил там
тов. Вартанова, секретаря Степанованского учкома, и тов.
Алексеева, участкового инструктора комсомола.
Вартанов в огромной, длинношерстной бурке, в мохна¬
той, шоколадной папахе, выглядел весьма грозно.
— Еще напутаем Степана Карпыча.
— Чего там, — сказал Алексеев, — его буркой не попу¬
гаешь, человек он хитрый, на мякине его не проведешь.
Поболтаем с ним малость и ладно будет.
Алексеев весело нахлобучил фуражку на затылок, вы¬
пустил на лоб задорный серый вихор и закрыл кожаную
тужурку на все пуговицы. Ему уже не раз приходилось го¬
ворить со Степаном Карпычем. Все же его краснощекое,
здоровое лицо добротной, черноземной выпечки, неволь¬
но расплывалось в улыбку в предвкушении спора со Сте¬
паном Карпычем.
Степан Карпыч Жабин, духовный глава воронцовских
молокан, принял нас весьма вежливо и радушно. Зажав
мою руку в обе свои, он тряс их долго и сердечно.
На столе моментом очутились «сверкучий» самовар,
блюдце с вареньицем и свеже пахнувший пшеничный
хлеб.
— Прошу откушать. Чем могу служитъ?
Молоканский раскол
Крепкий, бодрый старик, он поражал ясностью своих
мыслей, уменьем тонко обходить скользкие места и да¬
вать удивительно наивные и уклончивые ответы.
За долгие годы своей жизни он знал хорошо Пругави-
на, Бонч-Бруевича, снабжал их документами и материа¬
лами из сектантской жизни, часто ездил на различные
съезды, немало читал о положении церкви в СССР, и по¬
тому чувствовал себе более или менее твердо и прочно.
Я молчал. Тов. Алексеев неустанно шпиговал его во¬
просами. Брал библейские истории и показывал их сме¬
хотворность и невозможность. Но старик находил отве¬
ты, которые вполне удовлетворяли его самого.
После каждой фразы Степан Карпыч язвительно хихи¬
кал и потирал руки. Очевидно, ему казалось, что он кла¬
дет своих противников на обе лопатки.
Беседа с ним не давала ничего нового. Это были сплош¬
ные увертки.
— Милый ты мой, — сказал он, между прочим, — рано
ли, поздно все, как братья, воссядем под смоковницами
и виноградными лозами и будем вкушать мирную жизнь.
Вот — серп и молот. Это, ведь, и наше. Ведь мы то же самое
проповедуем. Не дождемся дня, когда мечи перекуются на
плуги. — Он осторожно отпил из блюдца горячего чаю
и провел ладонью по лысеющему лбу.
— Милый ты мой, мы во как блюдем друг друга, поу¬
чаем, чтоб жить истинной жизнью, правильной. Толь¬
ко не достигли еще должной высоты. Вон Сачкова у нас
убили, а разве это достойно есть? Я, милый мой, не то что
человечьей крови, а и животного какого видеть не могу.
Мяса, голубчики, не ем. Не одобряю. Был когда-то грех.
Как-то стал резать барашка, самолично. Надрезал гор¬
лышко его, кровь пошла, не могу дальше его резать. Бара¬
шек мучается, а дальше не могу, не прикончу никак. С тех
пор никого не режу, даже кур.
Тов. Вартанов тщетно пытался узнать его мнение
о комсомоле. Даже задал ему такой вопрос: — Как он ду¬
мает, будет ли польза молоканам от комсомола?
Степан Карпыч ничего не ответил. Он свернул на другое,
на хозяйство, говорил много и сладко, сокрушаясь о пьян¬
стве, о хулиганстве, говорил о том, что сектантский союз
ведет к высшей жизни. Советскую власть не хулил, а даже,
наоборот, как-то сторонкой выходило — будто похваливает.
Александр Решетников
Просидели мы у Степана Карпыча этак незаметно око¬
ло трех часов: и от тошной скуки и бесконечного елея
слов меня разобрала черная меланхолия.
Домой я вернулся к вечеру, так как обедал у избача Ва¬
сильева.
— Ну, наговорились? — спросил Иван Максимыч.
— Наговорился, — сказал я.
— То-то, это, браток, большой человек; это, можно ска¬
зать, голова над головой, всем головам голова.
Я невольно вспомнил, что такие же точно слова имеются
у Гоголя об одном глупом сельском старшине, и рассмеялся.
Иван Максимыч обиделся.
— Чего ты?
— Так, вспомнил одну штуку.
Вечером, за чаем, он был почему-то хмур и подозрите¬
лен. Как потом оказалось, он узнал, что ходил я к Степану
Карпычу не один, а с безбожниками, и вел со Степаном
Карпычем далеко не богобоязненный разговор и держал
сторону двух — одного в бурке, другого в кожаном.
— А у нас блатик налодился, — сказал мне пятилетний
Петька, сын Ивана Максимыча.
— Молчи, не твоего ума дело, — зло сказал Иван Мак¬
симыч, — и наотмашь ударил Петьку деревянной ложкой
по лбу.
Петька захныкал. Иван Максимыч захватил по обык¬
новению в пятерню свою рыжую бороду и все больше
и больше хмурился.
Под конец он не выдержал и внезапно сказал:
— Тебе бы в сельсовет сходить насчет хватеры, приез¬
жим дают завсегда. Я не гоню, живи у меня, если хочешь.
Сам видишь, кака теснота.
Я понял, что Иван Максимыч не простит мне моего не¬
почтительного разговора со Степан Карпычем и что с ним
каши не сваришь более, и в тот же вечер решил ушиться.
Я сговорился с избачем Васильевым и, сложив монатки,
попрощался с семейством Ивана Максимыча.
— Заходи, — сказал он уже ласковее, — поговорим, мо¬
жет, о делах, какие будут.
— Как-нибудь зайду, — сказал я.
Уходя, я подарил пострадавшему Петьке «железные де¬
нежки» — серебряный гривенник, которые он так безна¬
дежно в течение двух дней на моих глазах скулил у отца.
Молоканский раскол
Легко вскинув на плечи мешок с дорожным барахлом,
я весело зашагал в клуб. Там меня ждали: худощавый, сме¬
шливый избач Васильев (красноармейский шлем, бурковые
сапоги, пальто, разодранное в 1001-ом месте) и его жена, тов.
Елена, белокурая армянка, заядлая комсомолистка, неуто¬
мимая говорунья, душа всего того небольшого комсомоль¬
ского «обчества», которое вечно с утра до ночи толкается
в небольшой личной комнатушке Васильевых.
В небольшой, насквозь прокуретшой комнатушке Ва¬
сильевых стоял обычный словесный тарарам.
У стены на скамье восседало человек S дюжих, ядре¬
ных парней в папахах и замасленных шапках. Тов. Елена
возилась у крохотной каменной печурки, подогревая мо¬
локо к чаю. Инструктор Алексеев что-то писал на неболь¬
шом листе бумаги, очевидно, отчет о своей работе.
Избач Васильев, вечно подвижной и смешливый, ще¬
голяя своей застарелой, развалочной походкой (эх, кава¬
лерия!), суетился вокруг, да около.
Он внимательно поглядел на меня, потом на ребят
и сказал:
— Ну, ребята, материал есть?
— Есть.
— Ну, и вываливайте.
Пятъ дюжих парней помялись и улыбнулись. Это был,
можно сказать, цвет воронцовской «комсы». Это они вы¬
держивали на себе главный напор стариковских нападок,
из их среды еще недавно воровски выхватили одного, Сач¬
кова Давида, и придушили, придушили на такой с виду
радушной деревенской улице.
— Вот что, друзья, — сказал я, — завтра с утра, часов
в 11, валите ко мне разговоры разговаривать. Утро вечера
мудренее.
Парни не протестовали. Покурив немного, они разо¬
шлись, кто куда. Мы распахнули форточку. Синий дым¬
ный столб стал медленно рассасываться.
Горячий чай густел красноватой теменью. Ничего не
поделаешь: русский человек так уж скроен — первым
делом должен он губы хорошенько ошпарить кипятком,
вторым делом — распарившись, накуриться до хрипоты,
после чего он неизменно впадает в полосу приятных ду¬
шевных бесед и признаний.
Первым разобрало избача Васильева.
Александр Решетников
— Вот она, наша работа, — сказал он, — в театре скаме¬
ек нет. Как спектакль, кланяйся «духовным христианам»,
чтобы одолжили на время скамьи из молельни. Беда. Ре¬
шили, вот, духовой оркестр завести—куда там. Видно, бу¬
дем играть на гребешках «Ой-ру». Не работа, а слезы.
— А в читальне — полярный круг, дров нет, — горячо
вставила тов. Елена. — Изредка топим своими дровешка-
ми. Получила сажень дров, как учительница, вот и разма¬
тываешь ее помаленьку.
Избач Васильев впал в мечтательное состояние:
— Нет, обязательно, уеду на родину, уеду в Ленинград.
Такое приключалось с ним часто. Очевидно, он не
свыкся с деревенской тишью. Он присел на минутку на
кровать, сузил зрачки и предался недолгой меланхолии.
Ему, верно, мерещились прямые ленинградские улицы,
ночные, сумрачные каналы, низко нависшие, сырые ту¬
маны, набережные, разгульные развороты площадей, гу¬
стые людские толпы.
Через мгновение он безнадежно махнул рукой и, со¬
рвавшись, снова зашагал вразвалку и заулыбался.
Разговор шел своим чередом.
— Никто не желает старух играть в пьесах, каждой по¬
давай роль молоденькой, будто все, как на подбор, краса¬
вицы. Очень за цвет лица беспокоятся.
Избач Васильев куда-то исчез и в скором времени вер¬
нулся с ворохом бумаг.
— Вот наш «Будильник».
Развернул несколько номеров: большие белые листы
исписаны крупными буквами от руки. В большинстве
заметок красной нитью проходит охвативший село бу¬
релом: молодежь отходит от стариков, «желает стать че¬
ловеками», сиречь комсомолистами; старики бубнят на
разные лады, в один голос, приблизительно следующее:
— Запишешься — голову оторву.
Я складываю пачку газет и сую в портфель.
— Нельзя, нельзя, — волнуется Васильев, — дело для
них заведено.
— Верну, честное слово. Вышлю по почте обратно.
Васильев соглашается.
Чай дает себя чувствовать. Теплота «малинит» и рас¬
слабляет. Уже неохота говорить вразброд о клубе, о сельсо¬
вете, о хозобрастании, о делах и делишках, о деревенских
Молоканский раскол
буднях, — все это на завтра попозже, на утро, а сейчас —
каждому невтерпеж рассказать что-нибудь этакое, герои¬
ческое, разворушить пачку отошедших лет и вытащить
чрезвычайное, незабываемое, значительное.
Первым открывает вечер воспоминаний инструктор
Алексеев. Говорит он, волнуясь, теребя свой непокорный
вихор, и его волнение невольно передается всем.
Его бывальщина — одна из многих, какие пережили
люди, по горло погруженные в гражданскую войну.
В беспорядке, в какой-то судорожной беготне замель¬
кали бронепоезда, засады, предательства, расстрелы, не¬
вероятные случаи спасения и, наконец, победоносный
шаг, последний вооруженный шаг накануне сегодняшней
передышки.
В комнате четверо. И все сразу самым тесным образом
бесповоротно сникли в какой-то далекий, чудный, герои¬
ческий клубок, который начал разматываться с февраля
1917 года.
Утром, едва я проснулся и успел хлестнуть в лицо сту¬
деной воды, как уж меня поджидал гостъ.
Первым заявился Иван Семилетов. Говорил я с ним
мало. Но зато он оставил мне примечательное письмо.
«Я был первым зачинщиком каких бы то ни было драк,
под моим руководством проделывались всякого рода де¬
боширства, ежедневно вечером я набирал шайку ребят
и орал всевозможные нелепые песни, которыми вызывал
всякое недовольство от стариков и вообще от всех граж¬
дан, которые даже несколько раз хотели бить мне морду,
чего им, конечно, не удавалось.
Однажды во время драки я, чтобы скрыться, забежал
в клуб. В клубе в это время была репетиция, которая, ко¬
нечно, меня заинтересовала, и я стал посещать клуб, где
посредством агитации комсомольцев я понял всю сущ¬
ность комсомола, узнал его задачи, которые шли напере¬
рез моей жизни, и немедленно подал заявление о всту¬
плении в комсомол.
Когда узнали о моем поступлении в комсомол мои роди¬
тели, которые были присоединены к секте (баптистов), то
не хотели мне отворять двери, когда я приходил вечером
из клуба. Они плакали о том, что я не стал посещать ихние
собрания, они называли меня погибшим человеком.
Александр Решетников
Ребята товарищи несколько раз хотели меня битъ за
то, что я вступил в комсомол. Старики и вообще граждане
говорили, что лучше бы ты орал на улице песни, чем всту¬
пить в комсомол.
Мое вступление в комсомол потянуло несколько това¬
рищей, с которыми я был до вступления, они сейчас тоже
комсомольцы».
Спрятав это достопримечательное письмо, я вместе
с Васильевым махнул в кооператив купить чего-нибудь
к чаю. На частых полках темнели куски мануфакту¬
ры, толстенные бабы в кожухах мяли разные ситчики,
и то-и-дело говорили: «рубчики, горошки, полосочки»,
и обязательно сомневались в добротности материала.
Но расторопные приказчики одним взмахом своего
спецприказчичьего языка рассеивали горестные вздохи
и сожаления покупателей.
Тут же шел прием сыра и масла. Окрестные крестьяне,
армяне и татары, усердно выменивали свои продукты на
ярко-красный сатин. Он так полонил их, что они не могли
скрытъ своего восторга перед красочной тканью, и от удо¬
вольствия фыркали.
На обратном пути мы завернули в сельсовет, где Васи¬
льев выпросил авансовый ордер в 13 рублей, ибо сидел
совершенно без денег. Но ордер моментально развеялся,
яко дым. В лавчонке комитета взаимопомощи он почти
целиком пошел на покрытие долгов, и бедняга Васильев
получил сдачи — 3 фунта баранины и два рубля сере¬
бром.
Он задорно зазвенел:
Последний нонешний денечек
Гуляю с вами я, друзья.
Эти строки оказались удивительно пророческими. Му¬
дрый сельсовет решил более не платить ему 13 рублей,
и Васильев сел на 19 рублей в месяц, которые он получал
от учполитпросвета.
Но Васильев унывал недолго. Он липший раз вспом¬
нил далекий Ленинград, липший раз помечтал о родине,
успокоился, и через короткое время обычная веселость
вернулась к нему.
Когда мы вернулись, в комнате уже успели накурить
донельзя. «Комса» ждала, чтоб ввести меня в курс инте¬
ресовавшего меня дела — дела об убийстве комсомоли-
Молоканский раскол
ста Сачкова, а по сути дела о раздоре промеж стариками
и «стариковской» молодежью и комсомолистами.
Выпив наспех чая, я забрался с ребятами в библиотеч¬
ную комнатенку клуба, где уныло висели два вылиняв¬
ших стародавних плаката с Врангелем и польскими па¬
нами и неприветливо стоял полупустой книжный шкаф.
Мы закрываем вплотную двери, выходящие в читаль¬
ню, где стоит хронический холод, но где все же за двумя
продолговатыми деревянными столами зябнет десяток
неугомонных читателей-комсомолистов.
— Кто первый?
— Первый — Иван Сачков, брат убитого, первый — по
праву, да и по значимости в местной комсомольской ор¬
ганизации.
— Брата свово мне очень жаль, смышленый был па¬
рень, башковитый, головастый. Еще в 1920 году замыш¬
лял он поступить в ряды комсомола, только никак нельзя
ему было, потому служит в батраках; если б записался,
непременно прогнали бы с работы. Ну в 24 году собрался
я на военные курсы, в Ленинград, и говорю брату: «уез¬
жаю я, не скоро вернусь, должен ты теперь пойтить
в комсомол, потому без смены нам никак нельзя». Эх,
молодцеватый был у меня брат, мускульный, в батраках
побудешь, известно, выломаешься. Перед убийством все
говорил: «поеду раньше сроку в Красную армию». Не отго¬
варивал. Дело хорошее. Из армии на курсы военные мож¬
но, словом, человек не пропадет, ежели осознал класс.
Он тяжело вздохнул и глубоко засунул дюжие руки
в полуоторванные, обвисшие карманы своего сермяжно¬
го пиджака.
— Удушили, сволочи. Удушили. Вообще положение
здесь неважное. Не любят здешние стариканы комсомол,
ненавидют. Партийцы наши тоже не дают ладной помо¬
ги, потому заело их хозобрастание так, что больше неку¬
да. Вот у нас и промеж комсы и партейцев не все ладно.
У нас бедняки, мозолевая батрасня, а у них — по десять
и двенадцать коров, со стариканами молоканскими во¬
жжаются, трудно нам, ой, как трудно. Не любили здесь
моего брата, больно зубастый был, в меня пошел. Мы по
деревни вечером ежели ходим, то непременно гуртом че¬
ловек пять или шесть, иначе прибьют. Тут у них имеют¬
ся свои молодежные организации по части хулиганства,
Александр Решетников
вроде фашистские. Как где поймают нашего комсомоль¬
ца, в одинешеньку, давай над ним издевку делать. А брат
мой тогда сдуру один шел, напали на него герасимовские
ребята и прикончили. Ежели бы шел другой — все рав¬
но порешили бы. Как узнали, что брата мово забили, об¬
радовались кулаки. Уж больно я им надосадил. Работал
я всегда здесь не покладая рук и линию держал настоя¬
щую.
Говорили и другие, говорили тихо, вполголоса, словно
выкладывали некую чрезвычайную тайну.
—Бывало, стенную газету делаем—обязательно Давид
принесет корреспонденцию, даст больше устную, — мало¬
грамотен еще был, но всегда в точку попадал. Смышлен-
ный был на голову человек. Последний раз принес ин¬
формацию про Старкова. Комсомолец. Узнала теща, что
записался он, стала прижимать. Постель отобрала, потом
самовар, потом стаканы да ложки, так прижала, что ни
сесть, ни с женой лечь куды нельзя, — смехота. Ну, что ж.
Дал парень слово теще не ходить в комсомол, а нам пись¬
мо прислал, что, ввиду бедности и неимения свово угла,
принужден временно уйти от товарищей. Посмеялись мы
тогда крепко: комсомол на самовар выменял.
— Теперь, конечно, стариканы присмирели, поняли,
что по головке за убийство не погладят, и на улице боле
не видать дебоширства. Раньше бывало к бабе ихней не
подходи, безбожные, какие, мол, женихи из их, а бабы-то
все беспартейные и сектантские еще, ну, а теперь ничего,
не препятствуют охаживать, ну, конечно, дома зудят: не
гуляй с ими, пропадешь, из дому выгоню.
На втором часу разговора мы принуждены были пере¬
йти на половину Васильевых, ибо рисковали превратить¬
ся в ледяные сосульки. Но у Васильевых прежний разго¬
вор уже не клеился, уж очень печальный и скорбный был
он, и говорить об этом на людях неохота.
Инструктор Алексеев принимал членские взносы. Ще¬
дро сыпались пятиалтынные и медные пятаки.
Перешли на шутливый разговор. Злоба дня — «бабы».
Комсомолистам не на ком жениться. Старики требуют,
чтобы свадьба была «справная», духовная, чтобы жених
«комсомолец» покаялся и вошел в сектсоюз.
— Да, ежели бы мы не комсомолисты были, — шутит
один, — давно обзавелись бы семействами.
Молоканский раскол
Но сегодня событие — сегодня «комсомолист» сватает
духовную. Невеста согласна, но старики упираются, хотя
и не вкрутую.
— Хотя бы раз такую безбожную свадьбу справить,
а там пойдет и пойдет.
Вечером того же дня я уже было собрался пойти в шко¬
лу, где происходил учительский съезд Воронцовского рай¬
она, как меня посетил один молодой, белесый парнишка,
незадачливый корреспондент «Крестьянской Газеты»,
и вручил мне печальную повесть своих дней на четырех
листках серой оберточной бумаги.
«Товарищи, —писал он (сохраняю орфографию) на имя
газеты, — ни упустихи в обиду болыпу мини и ни оставте
просьбы, я докладаюсь к вам уже третий раз, но ответа
никакова ни получал. Товарищи, ниужели моя просьба
вам ни трогательная, ниужели она вас ни убеждает, не¬
ужели она для вас авантюрная, товарищи, неужели мои
стихи, статейки принадлежат к ильюзии, неужели я не
подчиняю или не признаю Коминтерна.
Товарищи я же подчиняюсь советской власти, яже ра¬
ботаю товарищи безовсякой платы цельной год вячейки,
разежаю поселам, даеще вячейку хожу за пятъ верст и там
так приходилося что дня два и три работаишь все имев¬
ши, насваю квартиру, очинь далико ходитъ, атам нанять
квартиру незачто, так истрадаищ кто из товарищей при-
нисетъ кусок хлеба то покушаиш а если нет то и нет. И еще
товарищи поверте мне я нахожусь у вобидном положении
виду того что сапоги травленыя отцом поосениистрипал,
пиджак тоже, дамало того что это потрипаля заэтимниго-
нюсь, я и так могу ходить а втом бида, что вячейки два дни
голодной и придеш домой нидают пожрать, и я низнаю
что сетим делать Товарищи, да дайте пожалуста наставле¬
ния какое либо, товарищи обратите внимание еще нато,
чтобы вам ежедневно писалбы заметки, стихотворении да
три дела мишают 1) заключаица втом что симя балыпая
11 душ а изба маленькая, сядешь что-либо писать, тот крик¬
нет тот талкнет! тот куда либо посылать... 2) Родители
нидают покупать бумаги ниденег ни хлеба ничево совер¬
шенно, вячейки если разживешся лист напишиш ато все
так праходитъ, другой раз хорошая заметка так проходитъ
потому что нет бумаги. 3) Заключаица втом, том товарищи
Александр Решетников
что когда сядеш писать, то письмо уже и надумки нийдет.
Атолъко-лиш думаица одно, как бы попоесть, когда какое
либо дите носить кусок хлеба то вырвеш изрук покушаиш,
а то больше так то усигда, товарищи когда придеш домой
кровавыми слизами зальется да и только
Товарищи я бы вас просил, чтобы вы постарались обо
мне, где-далибо найти место я бы-вам товарищи работал
«бы даром, абы только обували одивали поили да-корми-
ли я-б и тем довлин был... товарищи я хотел поступить
в добровольческую армию но нипринимають говорят то
что ты еще молодыя, а мне тогда было восимнадцать лет,
и больше нистал добиваца, и досих пор страдаю в деревне
досихпор»...
Белесый парнишка проводил меня до самой школы.
Прощаясь, он долго упрашивал меня позаботиться о нем,
ибо нет больше у него мочи жить так, и если не помогут
ему, он обязательно над собой «что-либо исделает».
Его светлые глаза с беловатыми ресницами глядели
испуганно и открыто. Я похлопал его по плечу и сказал:
— Не дрейфь, авось что-либо выгорит.
Встретив на съезде Сачкова, просил обратить внима¬
ние на парня. Сачков улыбнулся и махнул рукой:
— Непутевый. Да разве кому легче. Все бьемся как
рыба об лед.
На съезде также не мало говорилось о комсомольцах,
о стариках, об учителях, о том, что работа должна быть
совместной, дружеской, товарищеской, что учителя в сво¬
ей внешкольной работе должны опираться на комсомол
и партию.
Указывалось на пример самой Воронцовки, где учи¬
тель Пужляков и другие вплотную подошли к молодежи
и завоевали ее искреннее расположение и доверие.
Учителя волновались, говорили, что если виноват учи¬
тель, то виноват и комсомол, что до сих пор не найден об¬
щий язык, но что его надо найти и сблизиться.
Закончился съезд дружной и единогласной резолюци¬
ей о совместной работе с комсомолом.
Со съезда я вышел с Сачковым Иваном и Садовнико¬
вым Михаилом, оба они были неразрывно связаны и ра¬
ботой в комсомоле, и ремеслом (оба «мастрювали» жестя¬
ные работы), и сугубой ненавистью к ним сектантского
стариковья.
Молоканский раскол
Ночь была морозная, ясная, со всех сторон хмуро
и тупо глядели горные кряжи, и тишина стояла глухая.
— Заглянем в мастерскую, что ли? — сказал Сачков.
И рассмеялся:
— Имущество проверить.
Мастерская занимала убогую, студеную хибарку.
На небольшом столе была навалена груда разного
«струменга», сбоку у стены торчали бурые, пыльные
меха, на полу валялись огрызки жести, стружки, завитки
железа.
Нередко по ночам в затхлой, густой тишине слышит¬
ся равномерный цокот молотков и забористый вздох ме¬
хов: зачастую днем оба жестяных мастера в долгом плену
у комсомольской работы.
— Фабрика, — ухмыляется круглолицый, белесый Са¬
довников. — Только от такой фабрики, того и гляди, сбе¬
жишь на край света. Работы не жирно.
— Насчет работы у нас дело вообще обстоит плохо. Вот,
допустим, вернулся из Красной армии тов. Зутиков. Ни¬
кто на работу его не принимает, человек почти голодует.
А почему? Комсомолец! Безбожник!
В комнате у Васильевых уже все было приготовлено ко
сну.
— Как дела? — сказал инструктор Алексеев. — Завтра
еду в соседнее село.
Он сложил кипу листочков в портфель, выправил на¬
верх свой непокорный вихор и деловито отчеканил.
— По-моему, товарищ, картина ясна. Я, как инструктор
комсомола, вижу ее насквозь. Надо усилить ячейку, под¬
тянуть местные власти, а главное устроить показатель¬
ный процесс здесь, в Воронцовке. Надо проучить зарвав¬
шееся кулачье.
Он побагровел, и злая гримаса искривила его губы.
— Я их, сволочей, знаю. Через их не один человек по¬
гиб здесь. Моего брата когда расстреляли...
— Давайте спать, — сказала тов. Елена. — Ведь ехатъ-то
по утру, спозаранку.
На другой день я выехал из Воронцовки обратно в Сте-
панован.
В тот день зима сдала свои ветряные и заморозковые
позиции, и тепловатое, радушное солнце нависло над
ущельями Карагача.
Александр Решетников
По дороге возчик жаловался на «жисть» (эх, ты, мо-
тузянная), на заобиду от «сильных мира сего», на Армен-
торг, почему-то распоряжающийся всей госфондовой
землей, на Приписную кассу, прославившуюся своими
очередями, наконец, на налоговые ошибки и волокиту
с обжалованием.
На степанованскую базарную площадь выехали лихо,
дребезжа и скрипя колесами. У Попоевского ресторана
«Симпатия» тупо торчали два каменных барана-украше-
ния, отрыжка прежних сытых годов, когда полки степано-
ванских частных магазинов ломились от товаров и когда
поставить у калитки дома или у входа в магазин камен¬
ное изваяние барана или лошади считалось и признаком
материального благополучия, и несомненной гарантией
на дальнейшее семейное счастие, и торговый успех.
Как и в прошлый раз, когда я впервые подкатил к ре¬
сторану, Попоев выкатился из духана шариком, сытый
и довольный, и загорланил:
— Ай, ай, ай, свежай птатплык, свежай!
Сегодня он был особенно весел и оживлен. Еще бы:
сегодня в Степановане состоялся целый ряд съездов
в участковом масштабе, и в деревянных, холодных кабин¬
ках Попоевского ресторана делегатами было уничтожено
немалое количество снеди и питья — и владелец не мог
скрыть, что сегодня он временно забывает налоговую си¬
стему, что сегодня он доволен Советской властью, как ни¬
когда.
232
Борис
Зильперт
Биографические сведения о Борисе Мо¬
исеевиче Зильперте (1891-1938) скудны.
Родился в городе Велигжа Витебской гу¬
бернии. В годы Гражданской войны жил
на Дальнем Востоке, где в 1919 году вме¬
сте с Венедиктом Мартом выпустил сбор¬
ник «Лепестки сакуры». Жил в Харбине,
возможно бывал в Италии и США.
В начале 1920-х оказался в Москве. Со¬
трудник «Крестьянской газеты», автор
брошюр с колхозной агитацией («Что
мы видели в деревне», 1930). Арестован
в марте 1938 года, расстрелян.
Путевые
заметки
I. В вагоне
Часто, когда нахожусь в вагоне, мне кажется, что это
инсценировка.
Какой-нибудь Холливудский кинокороль «творит»
длиннометражную фильму. Туда надо вставить малень¬
кий кусочек «пассажиры провинциальной узкоколейки».
Где-то властная рука подала знак: посадили, передвигают,
велят беседовать, спать, кормитъ детей, молиться богу
и щупать у изголовья — не стащили ли чемоданчик.
Каждое новое изобретение техники и культуры по¬
рождает новую болезнь. Боюсь, не заболел ли известной
в мире кино «статистоболезнью», когда тебе кажется, что
ты все время под полем зрения режиссера и оператора.
Путевые заметки
Вернее всего, это проще объясняется. Современная
жизнь полна инсценировками, а вагон — клочок жизни.
Из окна вагона можно видеть многое, даже больше,
чем профессор Устрялов.
Вот, например, стоит пастух. В одной руке дирижерская
палочка для овец, а в другой газетка. Различаю «Батрак».
Пока ликвидировал неграмотность, выкурил газеток
пятьдесят, а теперь нет. Теперь он рассказывает овечкам
о генеральной стачке в Англии. Овечкам интересно, пото¬
му что они живут и воспитываются в стране советов.
Поле. Землемер со своей сложной установкой. Крестья¬
не лежат на траве, изучают план. Рядом босый шустрый
пионерчик. Рваный зад шокирует международный вагон,
где иностранцы (может, даже дипломаты) с дамами тоже
смотрят из окна вагона. Зато кусок красного галстука —
лицом к деревне, к будущей землеустроенной, грамотной
деревне. Во избежание дипломатических конфликтов, из¬
виняюсь перед международным вагоном за обращенный
к ним рваный задик пионера. Пройдет год-два, и мы всех
оденем. Режим экономии снизит цены на штанишки.
Полоса корнеплодов. Развертываетесь по-датски? Бра¬
во, ребята! Агрономия вам в помощь! (Это вместо бога,
профессор Устрялов.)
Итак, шумно. Хотя каждый говорит тихо, даже шепо¬
том, а в общем выходит какой-то шум.
Так, вероятно, постоянно стоит в ушах мировых импе¬
риалистов шум Коминтерна, хотя некоторые секции ра¬
ботают шепотом, почти подпольно.
Вагонный шум всегда приятен. В нем чувствуется
жизнь, какая-то нервозность. Шутка сказать — люди в пу¬
ти! Это тебе не рутина английского консерватизма. Дви¬
жешься на горящих углях, силой пара. Все мелькает. От
мелькающих точек что-то все-таки остается, западает
и обогащает. От каждого передвижения какая-то сумма
увеличивается. Даже мануфактурный спекулянт Ицка
Дрейзин узнал многое. Узнал, что в Москве за спекуля¬
цию валютой расстреливают. Хорошо, что не за спекуля¬
цию сукном, слава богу, это другой вопрос; но все-таки он
кое-что узнал.
Немного разочарованная комсомолка Аня тоже узна¬
ла, что даже в самой Москве вопросы нового быта еще не
совсем разрешены, а, наоборот, почин должны дать места.
Борис Зильперт
Семимесячное алиментное существо. Увидело свет по¬
сле многих сомнений матери «быть ему или не быть». Че¬
ловечество обязано заявлению акушерки «все равно позд¬
но». Таким образом мы имеем в нашей среде еще одного
Гамлетика.
Он с большим напряжением ловит кончик веревочки,
как и мать его — кончик судьбы. Оба не могут словитъ,
а потому оба одинаково озлоблены и раздражены. Раз¬
ница лишь в том, что Вовочка пищит, а матъ, постигшая
искусство инсценировки, улыбается и кокетничает с си¬
дящим рядом заготовителем.
Хлебозаготовитель весь в веснушках. Мне кажется, что
у него вместо глаз тоже веснушки, но она, как видно, ре¬
шила, что против веснушек имеются мази и кольдкремы.
Не смею споритъ. Он уже сушит у окна пеленочки. Нельзя
знать, судьба превратна: у кого пеленки — это конец, по¬
слесловие, а у кого — это зацепка для начала. Мадам Брук
сама тоже не знает, где начало и где конец. В Америке ра¬
бочие через голову вождей помогают английским товари¬
щам, а здесь все идет через голову Вовочки.
Поздно вечером слышу отрывочные фразы: «но у меня
обуза, ребенок», «Ничего, — летит в ответ, — я его уже
люблю, как родного», т. е. через голову Вовочки. Пока ма¬
ленькая головка — не помешает.
Есть люди — как зубры — последние.
Еврей с бородой, заканчивающейся клином, а по бо¬
кам — кудряшками, как будто похищенной из Третьей
Художественной студии у родственников принцессы Ту¬
рандот.
На том месте, где парижанка Зи-зи делает особые бу¬
кли, у него толстые завитые пейсы, упрямые и жесткие,
как закон Ддоная. Таких пейсов, вероятно, во всем мире
осталось всего 20 тысяч пар.
Этот еврей торгует дрождями. Его магазин содержит
несколько десятков осьмушек дрождей. Осьмушек толь¬
ко втрое больше, чем детей. Дивиденд от продажи трех
осьмушек должен прокормить одного ребенка. Не рас¬
спрашивайте о чудесах божьих. Их не расскажешь, их не
поймешь. Зато по праздникам он, углубляясь в каббали¬
стические тайны Зогара, восторженно думает, что еврей
ничего напрасно не делает. Кто знает? Избранныйнарод—
Путевые заметки
дрожди мира, а ему бог поручил торговать дрождями не
для барыша, — это ерунда, это мелочь, — а для символи¬
ки показать, что божьи дрожди и дрожди, употребляемые
в субботней хале — это одно и то же. И запевает реб
Шмельке хасидскую бодрую песню «Хвала богу». Песня
ширится и переходит в пляс фанатика, заглушая стоны
зачахшей жены и рев голодной «дрождевой» армии.
Теперь он едет от шурина раввина. Все время шепчет
молитвы, моет руки, близорукими глазами штудирует ве¬
ликие мысли его предшественников, из заржавелого фо¬
лианта, чудом уцелевшего от десятка погромов.
Едущий из Москвы полуденди-полукоммиссионер
ошеломляет эрудицией молодую местечковую даму. У нее
открытый рот, глаза. Мне кажется, что она его слова вос¬
принимает зубами, до того они жадно и любопытно бле¬
стят. Она хочет разжевать, переварить. Столько новых
слов и комбинаций! А он шпарит. У него, как видно, уже
выработалась система. Прием «без передышки» дает бо¬
лее блестящие результаты. Наконец, слышу: дошел до
нового человека. Рассказывает о том, что в какой-то ми¬
ровой лаборатории уже создан химическим образом ис¬
кусственный человек.
— ...Представьте, этот человек лишен всей шелухи род¬
ственных чувств, жалости. Им руководят только законы
целесообразности. Это прототип нового человечества,
куда даже ваше местечко Колышки будет давать челове¬
ческий материал только по строгой разверстке. Нам не
нужны лишние рты! Должна быть введена плановость,
строгий расчет, хорошо проверенный контроль и добро¬
качественность сырья.
Дама слушает испуганно. Боится, как бы это не было
декретом зафиксировано до тех пор, пока она с мужем —
Исааком Менделевичем — не сотворят, еще старыми спо¬
собами, двух-трех детей.
Я вижу, что этот парень скоро ее будет целовать. Мо¬
жет и уговорит, что «искусственными», но вполне прове¬
ренными мерами можно предотвратить последствия...
Вообще, этот полуденди-полукомиссионер, как видно,
здорово сдружился с «искусственностью».
А, впрочем, кто не инсценирует, особенно в вагоне,
когда надвигают весенние сумерки?..
237
Борис Зильперт
Ко мне подбегает спекулянт Ицка Дрейзин. Спрашивает:
— Простите, не вы ли будете фининспектором Оршан¬
ского округа?
— Да, — ответил я.
Ему было совершенно безразлично, сказал ли я правду
или соврал. Важно найти еще одно подтверждение своей
философской теории. А философия его очень стильная.
Все люди делятся на две части — на спекулянтов и на фи¬
нинспекторов, а между ними, как тонкая общественная
прослойка, прозябает потребитель, кооператив и Моссук-
но.
Дрейзин очень энергичен и очень живуч. У него хо¬
рошо налажен аппарат от самой Москвы до Лиозно, а на¬
кладные расходы сведены до минимума. Он объявил уже
давно режим экономии и проводит с большей настойчи¬
востью, чем ВСНХ (да простит мне товарищ Дзержинский
за такое сравнение).
Ицка угощает на каждой остановке едущего с ним ко¬
оперативного деятеля бутылкой пива.
После восьмой остановки (а значит и восьмой бутыл¬
ки) Ицка с товарищем Кирилловым начали серьезно го¬
ворить о каком-то деле. Я не завидую майскому балансу
Кирилловского кооператива. Не завидую и товарищу Лю¬
бимову, главначу Кирилловых. Этот важнейший участок
нашего фронта бесспорно местами прорван. В вагоне яс¬
нее чувствуешь. Декларации, статейки и обращения не
помогут. Тут нужен нажим военного образца.
В углу сидит крестьянин. Ехал в Москву по поручению
своего села. Так сказать, проверить. В избе-чигальне радио¬
приемник передавал «Крестьянскую радио-газету» из
Москвы. Крестьяне не верили, что голос идет из Москвы.
Калякали, что избач где-нибудь закопал граммофон, —
вот и говорит труба. Некоторые мужики даже в чулане
и дворе избы-читальни искали спрятанный граммофон.
Село разделилось на две части. Пошел большой спор
о силе, конструкции и перспективах радио. Решили от¬
править ходока в Москву проверить. Теперь едет с отве¬
том: сам все осмотрел, сам говорил односельчанам.
Весь вагон смеется. Полуденди заливается. «Страна
дикарей»! Спекулянты вообще не понимают, зачем люди
едут в Москву, если не за мануфактурой...
Путевые заметки
— Правда дороже денег, — робко обороняется ходок.
Да, в Америке так не говорят.
Село Барашки ловит радио-волны.
Помещик Назимов, бывший владелец села, за жульни¬
чество радиоматериалами, осужден в Мюнхене к шести
месяцам тюремного заключения, а крестьяне его села слу¬
шают по радио дружескую беседу Калиныча.
Тут и фатоватый делегат, едет с какого-то съезда. Везет
новые туфлижене икипу тезисов, инструкцийи формпод-
отчетных бланков. Когда у нас прекратится этот «бумаж¬
ный дождь»? Во всяком случае орошению новой почвы он
не помогает.
Девушка читает книгу. Оказывается, учебник белорус¬
ского языка. Едет на экзамен. К первому июля судопро¬
изводство в республике переходит на белорусский язык.
Ее лицо засыпано пудрой. Она, правда, контрабандная,
дешевая.
Я с ней беседую. Рассказываю про Индию и Китай. Она
вдруг меня прерывает: «Как мне хотелось бы жить в Индии».
— Почему, — спрашиваю я, внутренне удовлетворен¬
ный, что удалось, очаровать собеседницу красотами Индии.
— Потому, что там не надо изучать белорусский язык...
— Когда экзамены на носу, тогда ваши Индии не лезут
даже в затылок. — Этим мне дали понять, что конверсей-
шен закончена.
Вечером всех «объединила» английская забастовка.
Почти летучий митинг, центральное внимание — спор
хлебозаготовителя с делегатом. Хлебозаготовитель, не
отрицая важности событий, напирает на экономический
характер стачки.
Делегат с пафосом швыряет фразы о великом восста¬
нии, — пока не вооруженном, но с часу на час им ожида¬
ется известие о битвах и поджоге Букингемского дворца.
Он протягивает свои руки во все стороны — на пари, что
короля в Англии к первому июня не будет.
Полуденди анализирует события с точки зрения тех¬
ники: аэропланы бомбами, удушливые газы задушат ра¬
бочих.
Спекулянт, играя золотой цепочкой, замечает:
Борис Зильперт
— Войска — ерунда, газы — ерунда, главное, это — что¬
бы в темной палате (где выключен ток) Болдуин в темном
углу не нащупал бы Макдональда и не сговорился бы с ним,
а потому он рекомендует датъ палате несколько лампочек
хотя бы по 16 свечей, чтобы наблюдать за Макдональдом.
Ицка знает, что такое сговориться в темном углу, что
такое нож в спину в час борьбы...
Мать Вовочки, поручив хлебозаготовителю подержать
ребенка, меняя одеяльце, тоже вставляет:
— В жизни, когда что-нибудь начинается, нельзя знать,
чем это кончится, — кивая головой в сторону Вовочки.
Хлебозаготовитель оппонирует:
— Надо всегда предварительно принять меры...
— Что меры, — нервничает она, — есть законы, кото¬
рые сильнее всех мер.
Полуденди отстаивает силу английских традиций.
Профсоюзный делегат кидает в ответ:
— Мы мобилизуем мировой пролетариат.
Мадам Брук испуганно опрашивает у меня шопотом,
когда будет объявлена мобилизация, потому что ее муж
Исаак Менделевич — запасный воин мирового пролета¬
риата.
Реб Шмельке больше не может удержаться и, очищая
свою бороде от крох хлеба, проверив особым жестом за¬
вивку пейс, он с дрожью сангвиника говорит по-еврейски
спекулянту Ицке:
— Что за диво! Если бог захочет, — может забастовать
тысяча миллионов человек, может забастовать даже
солнце, только неверующим такие события могут пока¬
заться диковиной.
В произношении каждого слова участвует не то пять,
не то десять пальцев.
Ицка с хитрой улыбкой переводит слова еврея.
Полуденди заливается:
— Вот вам новый вождь английской стачки. Недаром
Макдональд так дружит с богом.
Стоящий тут же проводник реагирует:
— На боге и короле, как на метле и кочерге. Без поездов
и угля далеко не уедешь.
Все хохочут. Даже маленький гражданин Вовочка
булькает от восторга губной слюной.
Ходок из села Барашки тоже говорит:
Путевые заметки
— Коли чугунка стала — то дело плохо, — добавляя, что
сегодня по радио, верно, в селе узнают новости.
Комсомолка Аня вся горит. Пока она еще не кончила
партшколу, а потому в международном рабочем движе¬
нии разбирается с трудом, но зато она знает, что комсо¬
мол Англии выпустил летучку «Деритесь, как черти». Это¬
го достаточно, чтобы Аня вся горела.
II. Сутки на старом рынке
Эпоха выдвинула много новых проблем, и мой крохот¬
ный маленький городок втянут в их разрешение.
Мой городок меньше, чем циферблат башенных часов
небоскреба в любом из американских городов. Между
римскими знаками можно смело поместить базар и ряд
частных лавок (не шутите, — нэп), затем церковь, си¬
нагоги и все остальные учреждения для души. А между
11 и 12 легко расположится население со своими перина¬
ми, горшками и субботними нарядами. На большую жи¬
лую площадь они и претендовать не будут.
Я взял образ часов не случайно: на каланче города,
как новаторство XX века, городской сторож маленьким
гимназическим колокольчиком отбивает часы. Тогда все
замирает. Весь город вслух считает количество ударов,
а имеющие часы выхватывают их из кармана и держат,
упорно в них впиваясь, пока сторож не кончает свою
сложную операцию. Часто на него клевещут, что он оши¬
бается на час или два. Тогда подымается общегородской
скандал. Собственно говоря, практического значения это
не имеет. Если бы даже потерялся целый день, то от этого
никто бы не пострадал, но здесь вопрос принципа: кому
поручетга такая ответственнейшая работа, тот должен
бытъ точным на посту.
Когда приедете в мой город и гид вдруг прервет по се¬
редине разговор и остановится, то знайте: что сейчас нач¬
нут отзванивать часы. Постойте с ним минуту, затаите, как
и он, дыхание и, если хотите, считайте громко: раз два —
три. После этого вам будет легче продолжатъ свой путь.
Я еще теперь в мировых столицах, когда слышу бой ча¬
сов, останавливаюсь и громко считаю.
Почти единственное, что у меня осталось от ранней
молодости.
Борис Зильперт
По этому признаку мои земляки узнают друг друга
во всех концах мира.
Скрытая потенция города не превышает силы муску¬
лов боксера Полюнчио, а, может, и немного меньше. Во
всяком случае, если бы он размахнулся, то все население
разбежалось бы.
Я не шучу. Первое впечатление, правда, чарующее. Ка¬
кая-то таинственная тишина. Как будто бы ты попал в по¬
селок алхимиков, где втайне, внутри идет колоссальная
работа мысли и комбинаций.
Затем этот массовый прирост. На улицах копошит¬
ся муравейный приплод. Видно, что люди чуют ответ¬
ственность перед человечеством и грядущими веками.
Это вам не легкомысленная цвай-киндер-систем. У ме-
ламда Хаим-Довида их 16 штук, было 18. Двое умерло
или — как мать говорит — не выдержали большевист¬
ского режима.
Река, кокетливо робкая, как провинциальная красави¬
ца, разрезает город на две части. Жители главной части
с пренебрежением относятся к малой стороне.
Я хорошо помню с ранних детских лет эту обиду, это
неравенство сторон. Нас было трое, защитников чести
меньшинства: я, Вилли и Яша.
А так как тогдашние дети — теперешнее население, то
встреча со мной была самая трогательная.
Из нас троих — Вилли профессор Венского универ¬
ситета, а Яша — кустарь — продает жестяные кружки.
Зашел к моему соратнику по кулачным боям. Долго
и нежно целовались. Многое вспоминали. Потом Яша го¬
ворит: «Зайдем к Сарре». Идем к моему большому другу
детства.
Ей я посвятил мою гавайскую балладу и восторженно
думал о том дне, когда я ей прочту ее.
Булочная находилась в полуразвалившемся домике.
У Сарры оказался длинный веснушчатый нос, как суббот¬
няя, немного поджаренная хала. Глаза — изюминки, вкра¬
пленные в тесто.
В переднем ряду не хватало нескольких зубов. Осталь¬
ные были цвета кошерного гусиного сала. Живот боль¬
шой. Видно, что он приспособился к роли родильной ма¬
шины.
Путевые заметки
По всей булочной на полу и вокруг прилавка были раз¬
бросаны семеро детей, пыльных и грязных, как пирож¬
ные в витрине.
О встрече говорить не буду. Так встречаются два мира,
две планеты. Больше всего — изумления.
Пригласила домой. Из-под кровати торчал узелок со
щетиной. Муж имеет патент только второго разряда, а по¬
тому часть оборота приходится прятать под кровать.
В углу на веревке сушился сырой опоек. В комнате
было столько же мух, сколько и счастья.
Сарре, слава богу, нечего жаловаться на судьбу. Хоро¬
шие дети (золотушно-фавозные), верный муж (о, да, им
соблазниться может только баба-яга) и сносный зарабо¬
ток (28-30 руб. в месяц).
Жаловалась она только на зубную боль, дороговизну
яиц и несправедливость фининспектора.
Я пил чай молча, угрюмо.
Чуткий Яша при выходе, вглядываясь в мою седеющую
голову и усталые глаза, дружески сказал:
— А все-таки тебе не надо было оставить родину, ски¬
таться по миру. Жил бы с Саррой в любви и согласии, был
бы отцом ее детей...
Притом доверил мне тайну, что производственный
станок — живот Сарры — пущен в восьмой оборот.
— Да, — сказал я,—ты, может быть, и прав, дорогой Яша...
Долго ночью думал: кто знает, где начинается перео¬
ценка ценностей: в Нью-Йорке, Токио, Москве или в квар¬
тире Сарры...
А в Гавайскую балладу я завернул купленные у нее
хлеб и шкварки.
Встретил старенького отца Афанасия.
— Здорово, батюшка!
Долго вглядывался, а когда узнал, зашамкал:
— Здорово, детка, здорово...
Скверно ему. Раньше знал одно: посредничество меж¬
ду Христом и приходом. Несложные и привычные комби¬
нации с телом и кровью Христовыми.
А теперь, на старости лет, надо стать дипломатом,
стратегом. Между тихоновцами, синодом, обновленцами,
недавно и от возрожденцев получился приказ, а зять со¬
всем примыкает к союзу древнеапостольской церкви.
Борис Зильперт
Запутался батюшка. А главное, все угрожают лишить
прихода. С большевиками, говорит, живет в мире. Здра¬
вицу им в октябрьскую годовщину справляет, а вот среди
своих запутался.
Вдруг подбежал внук-пионер.
— Будь готов, дед!
Старик, сморщив улыбку, поднял сухую дрожащую
руку:
— Готов!
Да, капитуляция полная. Так сдавались толпами солда¬
ты австро-венгерской армии, не зная, за что они бьются,
не видя ни цели, не понимая задач.
Отец Афанасий пережил свою церковку. Это большая
трагедия — хотя и врага.
Горбатый, обросший, седой, в дырах и заплатах. Как
не помнить — жандарм городка. Теперь тащит ведра
с водой за 20 копеек в месяц, на гору подымаясь.Помню,
как ты когда-то прощупывал наш двор, и я тебедал па¬
пиросу. На тебе вторую! Ты всегда лебезил, был жалким
и трусливым.
— Ну, а дети где?
«Не знаю», — отвечают слезящиеся, трахомные глаза.
Да, им верно приходится здорово врать в анкетах.
И каждый раз, заполняя, они выплевывают твое отцов¬
ское имя с отвращением.
Плотник Антон. Наш старый сосед. Ассимилировался
среди евреев, говорит по-еврейски, все законы религии
и быта знает не хуже провинциального раввина.
Антон и его жена прачка Федора снабдили человече¬
ским материалом все отделы мира и жизни.
Один сын — ученый химик в Дрездене, второй — высо¬
кий комиссар в Наркомпочтеле, затем идут — спекулянт,
сосланный в Нарым, бандит в лесах Полесья, дочь — ткачи¬
ха-коммунистка в Иваново-Вознесенске, вторая — прости¬
тутка в Ленинграде и еще несколько — растерянных без
вести во время империалистической и гражданской войн.
Антон находится под сильным влиянием его старого
друга — домовладельца Лейбы, а потому Октябрь полно¬
стью принять не может, а постольку-поскольку. Но одно
он не отрицает, что сбить «им» спесь надо было, но не
Путевые заметки
так. Он против того, что у Лейбы национализировали
два дома. Мотивирует весьма заслуженно:
— Да как же это так, ведь я их сам строил?
О жене его, Федоре, ходила когда-то плохая молва. Она
была прислугой у Лейбы и как будто у него с Антоном Фе¬
дорины дети компанейские.
Пантелеймон Романов пишет о запутанностях нового
быта. Нет, коллега. Старый быт тоже иногда извивался пе¬
ремотанным клубком.
Домовладелец Лейба. У него шесть домов. Он пережил
18 национализаций и 40 кассаций. Он бы мог написать
историю революции, борьбу классов, групп и группочек.
Он ведет борьбу с коммунотделом, а через коммунот-
дел и с Октябрем, самую ожесточенную.
Его знает сам Калинин и в Наркомвнуделе все юрис¬
консульты.
Не смотрите на него, что он маленький и в рваном
пальто. Этот из тех, которые подкапывают целые государ¬
ственные системы.
Теперь ему вернули все дома, и он собирается тре¬
бовать за убытки от революции. Это французский кре¬
дитор-рантье в миниатюре. Он не отстанет. Он мешает
нашему признанию, нашей мировой торговле, нашим
международным отношениям и штудирует декреты как
древний талмуд.
Кроме того, он одалживает червонец или два в рост,
закабаляя какого-нибудь маломощного кустаря, обратив¬
шегося к Лейбе — помочь ему в беде.
Лейба из тех врагов—которых по статье закона, по ко¬
дексу никогда нельзя привлечь к ответственности. Юри¬
дически — он всегда прав.
Базар.
Прогуливаюсь. Маленькие лавчонки: мылом, дегтем,
синькой, кусками железа, и разговоры вокруг диктатора
базара — райсоюза кооперативов.
Дальше — жалкие затхлые прогнившие торгашики го¬
рохом, мукой, селедками. Это все фаланга нэпа.
Страшные, грязные, заросшие, тупые и полуголодные
зверки, регистрируемые фининспектором, как единицы
обложения.
Борис Зильперт
Чего ты дичишься меня, Янкель? Делаешь вид, что не
узнаешь. Я не фининспектор, а твой друг детства. Вместе
учились, вместе ухаживали за твоей теперешней женой.
Она чешется о косяк лавчонки, и ножки, которыми я ког¬
да-то любовался, запрятаны в насквозь дырявый валенок.
Ведь теперь май, покажи ножку.
Дичишься? Не признаешь. Ты прав.
Все это за китайской стеной новой жизни. Огорожены
от мира кладбищенской оградой. Разница лишь в том,
что еще не поставлены дощечки и памятники, не высятся
курганы.
III. На солнечной стороне
На солнечной стороне воздвигается новый поселок.
Борец в кубе. Старый векапист Архипов заложил фун¬
дамент. Развертывает комсомол Сашка, а на стропилах,
на самой верхушке, пионер Золик.
Что за шествие? Ведь сегодня не «праздник Торы», ког¬
да пьяные хасиды танцевали на улицах и даже исправ¬
ник им милостиво это разрешал.
Нет, это гурьба строителей, день леса. Насаждают но¬
вый город, новые улицы, новую зелень жизни.
Кирки, лопаты, ростки, песни.
Жалко глядит двенадцатилетний сын лавочника Мее-
ра, глаза грустнее, чем у беспризорного. Он в стороне от
торжества, он сын грошевого нэпача, он прокаженный.
Но вот Золик положил ему ласковую руку на плечо,
втянут. Дрожат от радости худые плечики, и рахитичные
кривые ножки примеряются к новому шагу.
Если Золик положил руку, то это плечо уже завоевано
для будущего.
Спасайте, выхватывайте детей из кладбищенской
ограды, пусть гетто съест их родителей. Строгие вожаки,
секретари ячеек, пожалейте этих детей!
Прошу лопату, кирку. Я старый гражданин города, дай¬
те посадить деревцо.
— Где? На каком месте? — спрашивает запыхавшийся
Гришутка.
— Я хочу в центре базара, пусть ростки подкопают тор¬
гашеский ряд.
Путевые заметки
В центре города когда-то ярко освещенный дворян¬
ский клуб манил величием и таинственностью.
Там играли в карты и веселилась так называемая ин¬
теллигенция: предводитель дворянства, заведующий
училищем, пьяный акцизный чиновник, нотариус, судья
и учитель, — гроза молодых девушек, забирающий их не¬
винности, как козырные взятки.
Мирное население обходило тротуар, боясь встретить¬
ся с пьяным начальством.
Это был притон царского режима в уездном диапазоне.
Теперь рабоче-партийный клуб. Ежевечерно собрания,
конференции. Говорить о кружках трудно. Их в день не со¬
считаешь. Тут все разновидности человеческой культуры.
Кроме этого центрального клуба, имеются профсоюз¬
ные, комсомольский, кустарный и дом просвещения.
Всюду полно, всюду прорабатывается новый человек,
его жизнь мысли и действия.
Клубы моего городка — это своеобразная лаборатория,
где все приборы приведены в движение. Кругом ассистен¬
ты трех поколений.
Футболисты, натуралисты, художники, эсперантисты,
шахматисты, спортсмены всех видов и форм, не говоря
о политкружках. Это какая-то лавина активной энергии, ко¬
торая проходит через фильтр научно-общественной мысли.
Неграмотный, невежественный, забитый мир рас¬
крыл глаза, распустил свои мозговые щупальцы, словил
культуру, как радиоволну, и уже не отпустит.
А между всеми кружками шмыгает старуха Хана-Бейле.
Поправляет пионерам галстуки, щупает лоб комсомолу,
не устали ли, не вспотели и радуется за солнечных детей
и внучат.
Хана-Бейле перебежчица из кладбищенского лагеря.
Ее здоровый инстинкт подсказал: «Перескочи через огра¬
ду, спасайся».
Она перескочила, под проклятием анафемы, развалив¬
шиеся скелеты грозили местью, но спаслась. Седая голова,
горящие глаза, восторженно объясняет женской конфе¬
ренции о положении женщины в СССР.
Хмурый металлист Ошер чертит объявление о за¬
втрашнем митинге. Ни на кого не смотрит. Пыхтит. Он
Борис Зильперт
ответственен за завтрашнее собрание, чтобы весь город
знал. На повестке дня вопрос не шуточный: «Доклад о со¬
бытиях в Англии». Внизу объявления приписка: «Хозяева
обязаны отпустить прислуг на митинг».
Браво, Ошер, с твоей помощью мы научим кухарку
управлять государством!
Молодой белобрысый крестьянский парень. Приехал
поговорить в исполкоме о переселяющихся евреях на
землю. Требует кредитов, точных указаний, как помочь
бедноте переселиться. Говорит с особой любовью:
— Надо их обеспечить лесом, инвентарем, семенами.
В уисполкоме обороняются: «Сами не имеем». Крестья¬
нин из Усвятского РИК’а напирает:
— Чего взяли, да разорили, а теперь делай, что хочешь.
Трогательно видеть, как истый русский крестьянский
парень заботится об этой массе, рвущейся к оздоровле¬
нию.
Еврейские банкиры Лондона и Нью-Йорка, любящие
спекульнуть (заработать или пофилантропить — все рав¬
но) на национальных чувствах, запомните парня Фили¬
мона, которому интересы еврейской бедноты искренне
ближе, чем вам. Надувайте, кого хотите, только знайте,
что в СССР выковывается новая дружба и сожительство
народов, новое взаимное понимание людей.
А вот он сам — неуклюжий, угловатый. Из рукавов
полупиджака-полузипуна торчат большие крепкие заго¬
релые руки. Новая фигура — еврей-крестьянин. Его «еди-
новерцы»-горожане остры, торопливы, лукавы, а он уже
глядит по-черноземному. Спокойно, вглубь. Из коллек¬
тива «Горький». «Ну, что, тяжело?» — «Да, но пересилим;
пока живем в землянке, но к лавке не вернемся». — Оз¬
доровляется целый народ. Один из грандиозных ликов
Октября.
Общегородская конференция Мопр.
В моем городке все, что есть живого, входит в между¬
народное общество помощи революционерам, а потому
летний театр переполнен.
Докладчик знает одно, что класс выступил против
класса, а поэтому он волнуется, и все возбуждены.
Путевые заметки
Записок было подано 180. Все с тревогой, с напряже¬
нием — «как по мнению докладчика тов. Иванова — это
настоящая революция или только английский 1905 год?»
«Чем это кончится?» требует аудитория ответа. Ива¬
нов хороший парень, бесспорно революционер, кончил
партшколу, но все-таки сказать ясно, чем это кончится —
ему трудно, а потому он пожимает плечами и, хитровато
откладывая записку в сторону, говорит:
— Поживем — увидим.
Малограмотный кузнец Фома просит предупредить
английских рабочих, чтобы они больше всего опасались
провокации и предательства.
В медвежьем углу, где нет даже железной дороги, вы¬
ходит газета. Там клише и обзоры, последние радио-теле-
граммы и мысли партии.
Вокруг газеты — рабкоры, селькоры, пикоры, целая ар¬
мия.
А в мое время весь город выписывал всего пять экзем¬
пляров газет...
Разве можно исчерпать яркую струю, бьющуюся из
проснувшегося родника?..
249
\
/
Август
Явич
Август Ефимович Явич (1900-1979) родил¬
ся в городе Свенчаны (ныне Швянчёнис).
Принимал участие в Гражданской войне
на стороне красных. Работал в газетах —
сначала в Воронеже, потом в Москве. Де¬
бютировал в прозе повестью «Григорий
Пугачев» о людях ЧК (1925). В 1927 году
вышел роман «Путь». Много путеше¬
ствовал, писал очерки, в том числе цикл
«Калмыцкая степь» (1940). В годы Вели¬
кой Отечественной войны участвовал
в боях в Севастополе, работал во фрон¬
товой печати. Военные впечатления лег¬
ли в основу «Севастопольской повести»
(1948). В 1950-60-х создал романы «Утро»
(1956), «Жизнь и подвиги Родиона Анике¬
ева» (1965) и эпопею «Корневы и время»
о Гражданской войне. Умер в 1979 году
в Москве.
Омутнинская
сторона
I. Мающиеся дырники
Стоять этому мертвому уезду еще тысячу лет среди ди¬
ких лесов и болот.
Омутнинский уезд Вятской губернии о котором го¬
ворят с тревогой, называя его «омутом» и боясь его, как
ссылки, — по величине своей равен двум Бельгиям. Летом
сюда проникнуть нельзя и только зимой можно побродя¬
жить по беспредельным болотам. 91% его территории за¬
нят непроходимыми лесом и болотами; 9% земли заселе¬
ны. Глухая бедность. Любая волость отстоит от крайнего
села своего на 100—150 верст.
Еще недавно открыли такие селения, где крестьяне
впервые узнали, что надо платить сельхозналог, где ста¬
Омутнинская сторона
рики упомнили приезд одного человека из города, где
проживает столетний старец Парамон, сочувствующий
истинно православным странствующим христианам,
которому шестьдесят восемь лет тому назад пришлось
побывать в Вятке и на Урале. Его слушает молодежь, как
колдуна.
Он рассказывает, что на русскую землю войной пошли
некрещеные цари...
Тяжелым зимним рассветом, когда девственный снег
посинел, а в воздухе было тихо, мы выехали. В глубоком
молчании мы долго ехали. Изредка свист бича прогрызал
тишину, как мышь половицу.
Вдали виднелась темная груда леса, но мы проехали
5-6-10 верст, а лес к нам не приблизился ни на шаг. Он
чернел, как навороченные каменные глыбы. Вокруг рас¬
стилалась равнина, гладкая, снежная, не видать было ни
кустика, — оттого казалось, что все это неживое, нарисо¬
ванное, ложное.
— Болота здесь... летом если только каблуком попа¬
дешь в топь, конечно, уйдет человек в землю, глубже чем
в могилу... — пояснил возница, мужик скуластый, безбо¬
родый, с двумя бородавками на подбородке, заросшими
колючим волосом, напоминающим репей. Он вытирал
нос рукавом и часто впихивал свои оттопыренные уши
под малахай. Он близорук и моргает глазами, его называ¬
ют по-местному — моргослепым.
Долгими часами мы ехали по этой снежной, бесплод¬
ной равнине, изнуряя тишину молчанием, и как-то не¬
взначай, словно вынырнул откуда-то со стороны, подо¬
шел к нам шумящий бор, в который заехать страшно.
Сторонкой, неверной тропой, еле виднеющейся на глу¬
боком снегу, мы мчались на дикой вятской лошади.
— Кричи здесь весь век, никто, кроме неба и леса, и не
услышит... — заговорил возница, хлопая кнутом. — Такая
местность, суровая сторона...
Возница — человек словоохотливый, любит долго, не¬
уклюже и равнодушно рассказывать. Все время курит ма¬
хорочную цигарку и сдерживает коня.
— Тише, тише, милый, ножки утомятся, жадные до
спокоя будут.
Август Явич
Лошадь понимает своего хозяина и укорачивает шаг.
— Погнал бы ты коня, так до вечера не доедем...
—До вечера! Н-нет, зачем. Доедем. — Он задумчиво щу¬
рит глаза на запад, на несколько секунд лицо его немеет,
он застывает, потом дергает коня. — Но, но, милый, засто¬
ишься... Тише, тише...
И вот мы отъехали от леса, покружились и опятъ вер¬
нулись к манящей, черной громаде, храпящей в тишине
громче усталого, взмыленного коня. С неба струился па¬
смурный свет.
— Не пойму, — обернулся ко мне возница, — чего тебе
ехать по этой земле, ежели тебе совсем по другой надобно.
— Это как же?
— Да так. Тише, тише, милый!.. Ты где живешь?
— В Москве живу.
— И живи! Маешься зачем?
— Как маюсь?..
Лошадь рванула и обдала нас снежной, влажной пы¬
лью.
— Тише, тише... И чего это народ мается, так мается,
будто какой огонек неприкаянный... Страшно, говорят,
жить на земле, тяжко очень, вот и ищут на небе жизнь.
Большое сомнение в народе есть. А по-моему, скуплю
человеку на земле стало... Вот я тебе расскажу. Тут не¬
далече... — Он задержал коня, оглянулся задумчиво по
сторонам. — Совсем недалече, верстов сто, самое боль¬
шое двести, — дырники проживали. Немного их, а все
же было. Жили, значит, в починке, а деревне той имя
я и позабыл... Миру, говорят, конец обязательный будет,
ни сеять, ни жать не надо. Все только с года на год конец
254 ЭТ0Т пеРеклаДывали- То скажут, в нонешний год свето¬
представление, то сызнова перенесут на другой год. Пе¬
ред богом, дескать, не все грехи замолили... Ну, понятно,
всяк до жизни охоч.
Возница молча скрутил папиросу, долго закуривал,
пыхтел, затем сплюнул черной мокроты, и опять бубнит
его голос:
— Все ж занятные дырники эти... Врут много. Мы, го¬
ворят, на краю света живем, самые мы последние люди,
молиться нам за весь мир надобно. Человек — он первый
антихрист, за него молиться. Село-то это как раз послед¬
нее будет, от него кроме пустоты и дальности ничего нет.
Омутнинская сторона
Выходит, будто и верно, на краю света живем. Лес, значит,
до самого окияна уходит, а может и окияна нет, кто его
разберет... Дырники говорят, будто лес на небо уходит.
Да. Много врут они, всего не упомнишь, а раньше я на
каждый день всех святых знал, да. Не любят их мужики,
дырников-то. Уж больно все они страхи говорят. Русский
человек, конечно, до слова охоч, балясник большой, это
верно, только ни к чему это... Вот значит. В доме у них
в стене две дыры, с одной стороны и с другой — большие
дыры. Как солнце взошло, дыру открыли, молются. Захо¬
дит солнышко — другу дыру открыли, опять молются...
Говорят, православные, в Христа веруем, а на солнце мо¬
лются. Фу ты, идолы!.. Мужики их не терпят. Уйди, просят,
за ради Христа с этих мест, опаршивеет, глядучи на вас,
душа. На идолов, поганые, молитесь! Не идут. Мужики их
вилами, а они тоже... Война зачалась... А тут как раз совет¬
ская власть пришла, делу было годов три, может четыре,
а может и пятъ, кто его упомнит. Раганизовали сельсовет,
коллектив, а дырникам слободу дали. Молись, мол, от
зари до зари, хошь в дыру, хошь в другое место... Но, чего
застоялся!..
Лошадь рванула, но ему труднее стало говорить.
— Тише, тише... — зашептал он.
— Поглядели дырники, поглядели да прочь пошли,
вон из села, в леса ушли. Ежели, говорят, без притесне¬
ния, какое же страждание, никакого нету... А хресьянину
страждать надо, за бога, за тебя, за меня, за всех, без этого
царствия небесного нету... Скрылись в леса. Вот они, маю-
щиеся-то, а!.. — Возница замолчал.
Мне было тепло, не хотелось говорить. А он, видимо,
ожидал вопроса. Не глядя на меня, он зло спросил:
— Чейно ты шары-то выкатил? — Хотя глаза мои были
закрыты.
Он начал хлестать лошадь. Разозлился на меня, что ли,
что молчу. Мелькали деревья, снежная пыль дышать ме¬
шала. Как-то внезапно возница притих, сгорбился и боль¬
ше не пытался со мной говорить.
II. Мужицкая воля
На 52 версте мы нашли селение, приютившееся на бе¬
регу замерзшей речки, как испуганная овца, заблудивша¬
Август Явич
яся меж лесов и безверстной пустыней. Бедные колосив¬
шиеся домишки, старенькие, вялые, а вокруг дремучий
бор, и смешно, странно видеть ветхие домики возле не¬
проходимого леса.
Есть здесь сельсовет. Получают две газеты, предсе¬
датель аккуратно раскуривает их по воскресеньям —
и мельница стоит на пригорке и машет крыльями, точно
зовет кого-то: — а ну, мол, пойди, погляди на эту белую
безбрежность.
— Что,—спрашиваю, — крестком у вас есть?
— Это зачем?
— Как зачем?
— У нас, — поясняет председатель, не моргнув глазом, —
христовый комитет... Народ бедный, земли много, от лю¬
дей живем, как ворон на кладбище... Мужик себе засеет
своей землицы, а потом клочок для бедняков, ну, там, еже¬
ли вдова какая, сирота, инвалид... Все одно. Для них, зна¬
чит, — как Христос велел, так и делаем.
— Значит нет кресткома?
— Зачем нет... Есть, только ему делов нет...
Молоденькая вотячка несла ведро с водой, поскользну¬
лась, выронила ведро, и вода разлилась по снегу.
Был вечер, темные тени пробегали мимо нас, скра¬
дывались домики, становились призрачными, и только
мельница, почернев и выросши в сумерках, сильнее за¬
махала крыльями, точно беззвучно надрывалась.
— Вот весной дела настанут... От села к селу доехать
нельзя... Как раз три месяца и думать будем, будто земля
у нас махонькая, людей вовсе нет, и всего на земле всей
пятнадцать дворов. Вот как. — Председатель почесал сра-
2сс зу несколько мест на своем теле, открыл рот, закрыл. Он
указал вдруг на лес.
— До самого окияна идет...
Подкралась ночь, и крылья мельницы утихали. Они
повертывались неохотно, медленно, их клонило ко сну.
И веселая ватага звезд, как парни и девки на селе, вы¬
сыпали на небесную поляну.
Маленькие, жалкие стояли мы у подножия лесного ве¬
ликана. Рыжий председатель с обесцвеченными глазами
и лицом поджарым, как вылежавшаяся просохшая корка
апельсина, чесал себе голову и говорил:
— Ишь ты, до чего барство доходило. Был у нас на весь
Омутнинская сторона
уезд барин один, так он на рождество девок сажал голых
на снежный пригорок и пускал вниз, будто на салазках...
— А ты разве не местный?
— Нет, мы здешние, шестой год живем... А то раньше
в Вологодской жили... И здесь обжиться можно.
Изо рта рыжего пахло старыми, съеденными зубами.
Он ткнул желтым пальцем с черным ободком на ногте
в пространство и вразумительно заявил:
— Отбили барину зад, на одних ногах далеко не уй¬
дешь... Порассуди, человек, сколько теперь мужику воли
дали, много воли, — так много, что и девать-то ее некуда.
Другой раз и скуплю даже бывает, потому живем на селе
и никакого тебе приказа нету... Смотришь в окно, госпо¬
ди, думаешь, станового впрямь нету... Много воли дали.
И учиться тебе возможно, и газетку пришлют, книжка
какая тоже дается... Насчет просвещения из самой Вятки
люди едут... Потом земли дали, леса дали... — Председа¬
тель вдруг рванулся, хлопнул рукой по воздуху. — Леса-то
сколько нашинского, ты, мил человек, погляди только,
погляди!..
Он потянул меня, подбежал к огромному дереву и стал
его нежно ощупывать.
— Говорят, не то ерману, не то аглицкому буржую его
продавать будут, лес-то. Врут видно, а? — Он жалобно
и в то же время протестующе уперся в меня глазами. За¬
тем он медленно, с расстановкой произнес: — Зачем му¬
жику лес продавать? Мужику земля и лес — первые свя¬
тые. Как по пословице: на земле лес береги, на небе тебя
бог убережет. Вот как.
Слонялась ночь, от одного дерева к другому брела тем¬
ная, суровая, холодная. На селе блеснули огни.
III. Трясуны
Трясуны — секта молодая. Принесли это учение с юга
пятидесятники, но здесь север, здесь нравы жестче и кру¬
че. Дикий край, суровый, безмолвный.
У Чардынского лесного пути стоит этот починок из де¬
вяти дворов. От него на восток до села соседнего 100 верст;
на запад и юг столько же; на север уходит лес в безбреж¬
ность. Люди не смеют уйти в лес дальше меченых мест.
— В лес уйти — жизни лишиться...
Август Явич
Но трясуны живут в лесу, они ушли от мира, ибо
«прежде, чем возьмешь ты сноп, придет спаситель». Раз
в неделю выходят они из лесу, собираются на краю села
в «божьем» домике и молятся. И в этот день на них нисхо¬
дит божья благодать. Присутствовать на их молении всем
можно, но мужики боятся...
В комнате через двадцать минут стало душно и пот¬
но. Трещат лучины. Старухи и старики уселись на полу,
молча уставясь на проповедника, человека темного,
с густой бородой, горящими глазами, глубоко сидящими
в черепе, и руками, похожими на острые грабли. И весь
человек напоминает нечто тяжелое, загребающее, жад¬
ное, звериное.
Голос его гудящий, однотонный, если долго слушать,
начинает казаться, будто это эхо, откликающееся на жи¬
вой, мятущийся голос. В нем нет ни одной повышенной
нотки, ровно, уныло и низко звучит он, точно подымается
из-под ног человека.
— И кто не берет креста своего и не следует за мной,
тот недостоин меня, — говорит проповедник, и длинные
космы его содрогаются. — Нет на вас благодати божьей,
молитесь!..
И тогда люди начинают беззвучно шептать. Только
движутся синеватые, высохшие губы и скулы вздрагива¬
ют на лице. Желтые скелетики со старыми лицами и зем¬
листыми губами — это дети. Они ползут.
В углу прикорнула старуха. Седые, редкие волосы ее
спутаны и торчат клочьями, подбородок выдался впе¬
ред, а сморщенное лицо с упрятанными глазами восково
258 И ®езУМН0-0на шепч:ет> шепчет, но слов не слышно. Потом
она становится на корячки и начинает говорить гром¬
че, но неясно, непонятно. И двадцать человек шепчут за
ней искривленными губами, лица их начинают гримас¬
ничать, глаза медленно выползают из глубоких впадин
и вот видны зрачки — горящие, трепещущие, алчно¬
безумные. Рты шире открываются.
Какой-то старик на четвереньках ползет, длинная бо¬
рода его впереди подметает земляной пол, а подслепова¬
тые глаза слезоточат, но он не плачет. Он шепчет, шепчет.
И вдруг женщина вскакивает, секунду губы ее мучи¬
тельно отрываются друг от друга, она быстро выкликает
Омутнинская сторона
чужие, неслыханные слова. Они вылетают из ее рта цеп¬
ким потоком. Виден мечущийся язык, вот-вот готовый
свалиться. Женщина суха и отвратительна.
Тогда в разных местах раздается тихий, тоскливый
вой.
...Черный человек выгнул голову и закаменел. У него
надувается шея и борода ерзает, а лицо подергивается
мелко и быстро, но рот его туго закрыт.
Вой крадется, он неверен, он выползает не из ртов
людей, а из животов и вот явственно слышно, как в вой
вплетаются робкие искорки плача. Кажется, будто где-то
закрытым ртом ревет толпа и сюда долетает одичалое:
м-м-м... Похоже, очень похоже.
Откуда-то со стороны вырываются крики.
Человек, у которого только руки отчетливы: они изви¬
ваются, как гады, вот чудится сломались в локте, но вот
они снова выпрямляются, кисти их выворачиваются вбок
и пальцы, конвульсивно скрюченные, торопливо двига¬
ются, как чудовищные спруты, — остервенело по-собачье-
му лает густым тягучим брехом.
И внезапно черный проповедник, замерзший в при¬
падке экстаза, протянув вперед молящие руки, падает на
землю с ревом, на секунду заглушающим все голоса. Он
грызет землю, царапает ее, бьется головой об край дере¬
вянного сруба.
И тогда здесь разверзается бездна, из нее летят ликую¬
щие, дьявольские, торжествующие вопли, в этой комнате
худой и потной, задыхающейся в одном незаконченном
бешенстве, свершается жуткое моление.
Лают по-собачьи, лают долгам брехом, вопят, стонут,
бьются об земь и ползут, а возле печи лежит женщина, yrq
дрожит и из горла ее тянется хрип, словно разматываю¬
щаяся жестяная лента.
И вдруг столбняк.
Черный проповедник лежит без чувств, прильнув
ухом к земле. Во рту его окровавленная земля, в сжатых
кулаках земля и свои волосы. Один глаз полуоткрыт.
Подле него мальчик, как собака, зализывает раны
у ключиц: он ляскает зубами от холода, потом начина¬
ет тихо по-детски плакатъ, боясь протянуть вперед руку.
В глотке у него потрясенно клокочет придавленное рыда¬
ние.
Август Явич
Вот дохрипела женщина, голова ее соскользнула
с земляного холмика, на затылке у нее вздрагивает
тень.
А молодая женщина, обнаженная, грязная, тупая,
с лицом, сведенным сладострастием, изо рта которой
ручьями течет слюна, прижалась голой грудью к ножке
скамьи. Кто-то со скрежетом зубовным открыл рот и вы¬
пустил душный вздох. И тишина, беззвучность, жуть...
...Некогда в северных снегах, далеко за полярным кру¬
гом я был свидетелем дикой пляски лопарей.
Была полярная ночь, острые, зеленовато-огненные,
мертвые ленты сияния опоясали небо, невиданный ко¬
стер горел вверху, в нем сгорал мир реальный, все было
фантастично и страшно. Рыхлый снег вокруг был взбит,
будто кто-то многоспинный вывалялся в нем.
Тюлений жир тускло горел в юртах, но это было не¬
нужно, ибо расплавленное небо светило остро, пугаю¬
ще.
Лопари плясали пляску шамана, опьяненного спир¬
том, привезенным из Мурманска. Лопари кричали, мо¬
лились, выли, стонали и под конец окаменели. А когда
пришли в себя, объявили, что шаман был среди них.
Снова пили спирт — здорово пьют они, куда европей¬
цу — потом играли в карты производства Гознака и руга¬
лись по-русски не хуже меня. И старый лопарь, ни разу
за всю жизнь свою не раздевший малицы, не мог понять,
как это белые изготовляют огненную воду, которая сла¬
ще шамана самого. Это в 300 верстах от Мурманска.
***
Молодая женщина пришла в себя первой. Она мед¬
ленно оторвала грудь от ножки скамьи, посредине груди
осталась впадина, подобно рву. Женщина села, закатила
глаза и в такой позе, бесстыдная, истомленная, просиде¬
ла несколько минут. Потом открыла глаза, обвела всех
вяжущим взглядом, и глаза у нее оказались черными, та¬
ящими на мглистом дне своем злобу и тоску и еще кое-что
от убийства. Она вытерла рукой рот, поджала синие губы,
гримаса исказила ее лицо.
Ветер дул в окно, холодный, зимний ветер, женщина,
не оборачиваясь, повела плечами, спина ее изогнулась,
она обхватила себя руками и стала раскачиваться. Неле-
Омутнинская сторона
пую песню, заунывную, горькую плели ее губы, и песня
эта хрипло отдавалась по комнате, будто многоголосо
скрипели телеги.
Пробудился черный человек. Он сразу же поднялся, не¬
сколько секунд разглядывал всех неузнающими глазами,
затем сплюнул песок и сказал:
— Дух божий был у нас.
Ночью крестьяне выбили стекла в этом ненавистном
домике, где «враги человеческие скликаются с чертями
и мертвецами». Но в дом войти мужики боятся, даже
председатель сельсовета, поспешно крестясь, шепчет:
— Опоганили опять... свят, свят...
Крепкий рассвет побежал в снега встретить новый,
хмурый зимний день. Вокруг избы стояли крестьяне
и ждали. Чего ждали — неизвестно. Они с ненавистью
шептались меж собой, но переступить порог дома не ре¬
шались. Оттуда пола грузный вздох, стон, долгий, нутря¬
ной и из окна выливалась унылая песня, однотонная.
— Спалить бы домишко... Только боязно, все село мо¬
жет сгореть, а тут лес недалече... — говорил мне рослый
мужик, с задумчивой злобой поглядывая на дом. Но вижу:
не этого боятся они, а трясунов, этих диких, больных лю¬
дей.
Выходят трясуны, качаются. Желтые, худые, обросшие,
они хило плетутся. Старухи и дети бредут впереди. Под
глазами синева, у некоторых черно или зеленые круги.
Молодая женщина идет по правую сторону от проповед¬
ника. Крестьяне расступаются, трясуны уходят в лес.
— На каком языке вы молитесь?
Черный человек остановился, строго обвел всех нас
ничего не видящими глазами.
— Не мы молимся, дух божий молится на иностранных
языках.
Что говорил дух божий?
Дух божий велел не сеять, не жатъ, не молотить, ни¬
чего не делать, «ибо прежде, чем возьмешь ты сноп, при¬
дет спаситель и уничтожит все огнем и мечом».
Трясуны уходят в лес, и целую неделю не видно их.
Если в деревне что случится, мужики говорят:
— Вытрясли трясуны беду...
Властъ их не трогает, мужики же ненавидят и боятся
Они платят трясунам «мужицкой местью» за страх жи-
Август Явич
вотный свой, за обиду и горечь, но обидеть их не рискуют.
Так вот и живут, полные ненависти друг другу.
Кто же такие трясуны? Нищие. Не бедняки, а нищие.
Когда у мужика погорит домишко, а помощи нет, когда
ему деваться некуда, хоть по миру иди — он отправляется
к трясунам. Их немного. Больные, изможденные, пожалуй,
психически ненормальные. Жены погибших в мировую
войну солдат, выжившие из ума старухи — вот главный
контингент секты. Мужчин меньше, а молодежи вовсе нет.
Этим трясунам помочь уж ничем нельзя. У них нет
источника, способного их питать. Обездоленного крестья¬
нина теперь всегда выручит свое же село. Надо еще учесть
условия Вятского края — дикая сторона, беспросветная,
бедная. Благоустройство деревни — смерть секты.
***
Под утро я покинул это село. С чувством боязни и трево¬
ги я выбрался на околицу, а когда мельница, издали кажу¬
щаяся гигантской птицей, присевшей на землю, готовой
ежесекундно с неистовым клохтаньем улететь, — когда
мельница скрылась из виду, я обернулся. Исчезло село.
Бескрайная, снежная равнина убегала назад, конвои¬
руемая лесом.
И мне пришли на память бессмертные строки Гёте:
Im Nebelgenesel, im tiefen Sehne
Im wilden Wald, im Winternacht,
Ich horte der Wolfe Hungergeheul,
Ich horte der ЕШеп Geschrei.21
IV. Странники
Амундсен пишет, что тишина на него навевает широ¬
кий покой, когда ясны цели и каждое движение одиноко
и жизненно до физического ощущения.
Леонид Андреев находил, что в тишине сокрыто убий¬
ство.
21 В тумане текучем, в глубокий снег,
В глухом лесу, в полуночный мрак,
Мне слышится волчий голодный вой,
Мне слышится филинов клик
(перевод Н. Вилъмонта)
Омутнинская сторона
В Японии я встретил саксонца, который жаловался,
что здесь вообще не бывает тишины, здесь всегда что-то
звенит и волнуется, как прибившаяся к стеклу муха.
Китайский профессор X. определенно утверждал, что
человеку много читать подряд нельзя, ибо тишина, кото¬
рая возникает во время чтения, начинена грозой звуко¬
вых галлюцинаций, как голова русского мужика предрас¬
судками.
У тропиков и за полярным кругом я не слыхал, не ис¬
пытывал, не прикасался к такой потрясающе-уничтожа¬
ющей тишине, как в Омутнинском уезде. Здесь тишина
таит безумие.
Часами снежная гладь, из чугуна вылитый лес и ни
звука, ни вздоха. Невольно можно закричать. Мне понят¬
но, почему здесь такое обилие диких сект.
Как у тропиков в самой природе заложено сладостра¬
стие, так здесь вкраплено в природу безумие. Здесь лю¬
дям страшно, непонятно, здесь долгие, бесшумные ночи,
а ночь искреннее и глубже дня. Здесь человек ближе
к космосу, чем к нашему миру.
Он тоскует, а по местному — скучает. Отсюда и трясу¬
ны, и адвентисты, и бегствующие, и дырники, и хлысты,
и десятки других разных учений, в основе своей имею¬
щих одну и ту же сущность: боязнь и непонимание ве¬
ликого простора, предоставленного слабым, коротким
человеческим ногам, неспособным его исходить, слабому
человеческому мозгу, не совладеющему с тем, что резко
и красочно, таинственно и просто.
Странствующие или бегствующие истинно православ¬
ные христиане появились по их собственной летописи
в 1666 году. О них много писалось, да у них и своя литера¬
тура имеется. Мельников-Печерский исчерпывающе дает
о них сведения.
Но ведь время должно было их изменить. Ведь револю¬
ция прокатилась по России. Конечно, жизнь этой секты
значительно видоизменилась. Их называют норниками,
ибо живут они вдали от людей, не любят людей и считают
человечество в целом антихристом.
В свое время об них много врали. Говорили, что они
приносят человеческие жертвы — ложь все это. На них
были гонения.
При советской власти их не трогают.
Август Явич
— Во что веруешь? — не спрашивают.
— Како веруешь? — не познают.
И вот норники говорят теперь:
— Пришел антихрист при Алексее Михаиловиче,
с каждым годом все лютей становился. Николай второй
наилютейший антихрист был, а советская власть притих¬
ший антихрист, смирился, мол, знать конец света при¬
шел...
Опять идет сказ о конце мира.
«И придет бог, бездушный бог Анти-Христос», — гово¬
рили они некогда, а теперь иначе: «И пришел бог, бездуш¬
ный бог Анти-Христос».
Считают себя норники потомками настоящих славян,
не принявших реформ русской православной церкви. Так
как почитают они себя не от мира сего, то не признают
никаких гражданских записей, фамилий не имеют, и ко¬
личество их никому не ведомо. Отрицая все земное, живя
во имя небесного, они похищают детей из мира сего, объ¬
являя, что ребенок умер.
Теперь у них начался раскол по вопросу о браке. Более
молодые требуют разрешения брака, старики решитель¬
но против, и молодежь бежит.
— Да, — говорил укоризненно старейший Яков, хму¬
рый, строгий человек, — нынче времена пошли другие...
Антихрист игру затеял. Одной рукой будто и гладит, и не
трогает, а другой соблазн людям дает... Вот как... Люди
в разврат уходят... Ежели говорят, вы нонче от нас не раз-
ны, живите как мы. Вон разговор какой.
«Всякого, кто исповедует меня перед людьми, того
и я исповедую перед отцом небесным; а кто отречется
264 0Т меня пеРеД людьми, отрекусь и я от того перед отцом
моим небесным».
Но можно ли сочувствовать власти, всемирно отрек¬
шейся от бога? Однако власть-то эта никого не затрагива¬
ет, против сектантского антимилитаризма и антиграж¬
данства не идет. Что ж делать? Тут пропасть!
Молодежь бежит из пределов. В Вятку прибежали две
девушки, их приютил комсомол.
Во второй раз прибежал двадцатилетний парень, рос¬
лый, здоровый, краснощекий и скуластый. Документов
у него никаких не было, и только одно увольнение (пу¬
тевка) гласило: сын и брат наш Прохор едет в Тагильский
Омутнинская сторона
придел для исправления. За любовные записки попался
юноша. А весна как раз, точно солнышко, всходила. Юно¬
ша от норнического благочестия свернул на путь мятежа
и страсти.
У другого парня старики нашли невинную политгра¬
моту. На него наложили епитимию: 3000 поклонов.
Взял юноша листовку со ста рубцами и давай отбивать
поклоны. После 500 поклонов не выдержал, пошел к ста¬
рейшему.
— Не могу, — говорит, — отбивать, скоро лбом камни
сотру, а себе до кости голову протру... Ни поясницы, ни
спины уже не чувствую...
— Тогда сын наш еще надобно тебе 500 поклонов...
Вернулся он понуро назад сел на пол, посидел часа
два, а на 641 поклоне плюнул и удрал.
Неделю ждал грома небесного, не дождался и успоко¬
ился. Ничего. Теперь в комсомоле.
Обратный путь промелькнул быстро.
265
\
/
Вера
Ильина
Вера Васильева Ильина (по мужу — Будан-
цева, 1894-1966) родилась в Петербурге
в семье земского фельдшера. Училась
в гимназии и на Высших женских кур¬
сах. В поэзии дебютировала в 1914 году.
Единственный «взрослый» стихотворный
сборник — «Крылатый приемыш» (1923).
Была известна как автор книг для детей
(«Шоколад», 1922, «Гудок», 1923).
Соломенный
рай
(Из поездок по захолустью)
1. Приехали
Кублич — крохотная станция степной ветки от желез¬
нодорожной магистрали: Москва — Киев — Одесса.
Вылезаем.
Низкое кирпичное здание вокзала, осененное тополе¬
вой тенью, равнодушно раскрывает нам гулкое, пустын¬
ное, благоухающее свежей масляной краской лоно. Пере¬
секаем насквозь зал первого класса и веселым, желтым
коридорчиком, со стен которого неожиданно и знакомо
мечется в глаза засиженная мухами огромная реклама
Моссельпрома, выходим на противоположную платфор¬
ме сторону. Рыжий юркий еврей-извозчик. — «Паненкам
Соломенный рай
до Серебрим? За Теплык? В Высший Ташлык? Ну, и что же!
Готово. Можно. Пожалуйте!» — суетливо хватает наши
чемоданы. Но валкое, бурое сооружение на хлипких ко¬
лесах, торжественно именуемое фаэтоном, внушает нам
ужас. Мы предпочитаем местную бричку, — ящик на рес¬
сорах с двумя сиденьями и лавкой для возницы. Возница,
хохленок лет пятнадцати, обещает довезти за два часа (до
села около двадцати верст), испросив скромную сумму
в два с половиной карбованца.
— Едем!
Пара лошадей, в непривычной дышловой упряжи, —
без хомутов и дуг, — лихо трогает гремучую таратайку.
И, вот, уже вьется впереди вязкий и черный от недавних
дождей шлях. Медовой, величавой тишиной обнимает
со всех сторон степь, обтекает седыми волнами пшени¬
цы и жита, улыбается бело-розовыми шашками гречихи,
похожей на молоко, пролитое среди жирных глыб пара.
Под ровным дыханием ветра, словно пригибаемые чь¬
ей-то незримой ладонью, колосья непрерывно кланяют¬
ся убегающей бричке. Их сухой, легкий шорох похож на
любопытный шепот. Кругом, на много верст, ни дерева,
ни куста. Лишь изредка встречаются неглубокие балочки,
поросшие раскидистой коноплей: конопля любит расти
по низинам.
Но, вот, дорога круто обрывается, сползая в ярок, на
дне которого тусклым золотом поблескивает поверхность
запруженной речки. По обоим берегам живописно рас¬
кинулось большое село. Перебравшись через ветхую гре¬
блю, начинаем расспросы:
— Где тут Костик? Одесский?
— Костик? Якой Костик? А, цей... Це в той куток! Як по¬
йдете, та и побачите: уличка така узенька... коло кринич-
ки. Це близенько: як буде хата погорила, там вин и е. Там
спитаете.
Недоуменно пожимаем плечами и предоставляем ро¬
зыски вознице. Едем. Улица действительно сузилась: бли¬
зок конец села. Среди непросохшего озерка грязи лошади
внезапно останавливаются.
— Любка моя!
Чернявая босоногая женщина крепко обнимает мою
спутницу. Из-за ее плеча выглядывает белобрысый Пе¬
трусь, — муж. Мы у цели.
Вера Ильина
2. Злыдни
Несказанно, неописуемо прозрачны и сини, напол¬
ненные мерцаньями и переливами, светлые июньские
ночи Украины. Круглый, белый, будто отполированный
месяц, медленно обтекая хаты, гонит перед собой по лазу¬
ри трепетные отблески и тени. Клонятся над высокими
соломенными кровлями шелестом листвы ясени и то¬
поля. Расцветшая в палисаднике темно-красная мальва
в ночном освещении кажется черной. С реки наносит сы¬
ростью и острым запахом камыша, с близких полей — ме¬
довым духом гречихи и зацветающих хлебов.
Но село будто вымерло. Все дворы на запоре. Огромные
клыкастые псы сторожат их от прохожих и проезжих. Ни
одна тень не промелькнет вдоль залитых лунным сере¬
бром улиц. Ни гулянок, ни девичьих песен, ни любовного
шепота у завешенных лиственной сенью плетней.
Час еще ранний, — нет девяти. Но темно и слепо смо¬
трят на улицу хаты враждебными, настороженно-при¬
крытыми окнами, тревожно ворочается с боку на бок на
расстеленной по полу шубе хозяйка, то и дело шлепает бо¬
сыми пятками к двери хозяин послушать, не свел ли кто
со двора кабана, крепко ли зачинен запор у двери.
Крестьяне глухих степных углов правобережной Укра¬
ины почти сплошь середняки и кулаки, крепко цепляю¬
щиеся за нажитое добро. Они прижимисты, привыкли
к довольству, больше всего на свете боятся лишиться это¬
го довольства, и потому — ночи их полны страхов перед
завистниками и лиходеями, перед «злыднями», поджига¬
телями.
Пожары здесь, действительно, вещь довольно обыч¬
ная. Но поджоги чаще всего производятся на почве рев¬
ности и личной мести, редко — в целях простого грабежа.
Поджигателей знают все: и соседи, и сам пострадавший.
Но доносить на них милиции не решаются: «Вин зараз
убье, якузнае».
Дней через пять по приезде в Ташлык, проходя мимо
двора зажиточного селянина, пышно справлявшего
свадьбу единственной дочери, я, вместе с другими лю¬
бопытными, остановилась посмотреть на танцующую
молодежь. Внимание мое привлекла замечательно кра-
Соломенный рай
сивая, крупная и сильная девушка лет двадцати четырех,
которую беспрерывно приглашали сельские сердцееды
в зеленых гимнастерках и галифе (пережиток прокатив¬
шейся волны войн), в лихо заломленных на ухо черных
фуражках с красным кантом. «Кто такая?» — осведоми¬
лась я у стоящей рядом молодицы. «А злыдня поганая», —
с сердцем ответила та и, не заставляя долго просить, рас¬
сказала следующую историю:
Понравившаяся мне девушка, Олька, семь лет люби¬
лась с одним из местных парней, чернобровым Ондрием.
Четыре раза бегала к бабке делать аборт, чуть не умерла
от жестоких ее манипуляций, жила одной мечтой: поста¬
вит батъко Ондрию хату, и они поженятся. Хату отец, дей¬
ствительно, поставил. Но Ондрий женился не на Ольке,
а на богатой вдовушке из соседнего села. Билась Олька
на руках Ондриевых дружек, силясь ворваться в церковь,
где — по-старинке — происходило венчанье, грозила
убить Ондрия и разлучницу. Потом, присмирев, всех от¬
чаянней плясала на свадебном весельи, блестя на парней
слезами и улыбкой.
Кончился пир. Жинки развели по домам нагрузив¬
шихся горилкой чоловиков. Погасли за окнами тусклые
каганцы. Ондрий с женой ушли ночевать в новую хату.
И вдруг, среди ночи, запылала над хатой вычурная соло¬
менная крыша, с шипеньем и треском далеко рассыпая
жаркие искры. Молодые едва успели выбежать сами,
а все приданое незадачливой вдовушки: рубахи, кожухи,
рушники, килимы, все домотканое прочное рядно погоре¬
ло дотла. Подожгла, разумеется, Олька.
— И Ондрий не преследовал ее за это? Не отомстил? —
полюбопытствовала я.
В ответ рассказчица кивнула головойна промелькнув¬
шую мимо Ольку, которую, смеясь, прижимал к себе не
лишенный приятности чернобровый детина.
— Це ж вона с ним, с Ондрием... Опять снюхались.
Жену за богатство взял, а Олька — старая любка...
Вторая — тут же, кстати, рассказанная — история
о поджоге — коротка и мало романтична:
Бесхозяйственный мужичок, бобыль и неудачник,
не с силах перенести растущего довольства домовитого
и удачливого соседа, в одну темную августовскую ночь
свел у него со двора корову, а хату подпалил со всех че¬
Вера Ильина
тырех концов. Корову ему удалось припрятать и через не¬
сколько дней беспрепятственно спустить в соседнем ев¬
рейском местечке. А на пожаре он суетился больше всех,
махал руками и во все горло вопил:
— Ратуйте! Ратуйте! Горим!..
Никто, впрочем, не был этим обманут. Но, — заключи¬
ла рассказ словоохотливая молодица, — не пойманный —
не вор...
3. Свадьба
— Пиду на висилья! — радостно обнажив ровный
оскал, сообщает хозяйский приемыш Тодоска и, взяв под¬
мышку требуемый обычаем коровай, отправляется на
другой конец села, на свадебное пиршество. Я увязываюсь
за ней. Свадьба предстоит богатая и, потому, по-деревен¬
ски пышная.
На «печение коровая» мы уже опоздали. В доме неве¬
сты шли суетливые приготовления к торжественному
«расплетанию косы».
Перед хатой толпился народ, заглядывал в окна, тес¬
нился во дворе, норовя пробраться в самую хату. Мы
протискались вслед за другими. Горячий, банный воздух
густо ударил в лицо. Плотное полукольцо распаренных
спин женщин и девочек-подростков отгораживало от
зрителей застланный суровыми холстинами стол, за ко¬
торым дружки невесты нестерпимо громкими, сдавлен¬
ными голосами уныло тянули обрядовые песни. Невеста
билась об стол увитой лентами головой и, пряча в руках
залитое непритворными слезами лицо, на голос выводи¬
ла неразборчивые жалобы. Ждали приезда жениха, — он
был из другого села.
Чтобы ничего не упуститъ из волнующего зрелища,
Тодоска с подругами забралась на печку. Кое-кто примо¬
стился на спинке деревянной кровати, до потолка зава¬
ленной «приданными» подушками.
Наконец, нестройные звуки деревенского оркестра
возвестили о приезде жениха с «боярами». Две замуж¬
ние молодицы-свахи отвели его, счастливо и растерян¬
но улыбающегося, в дальний угол горницы, а посреди
хаты поставили небольшой столик с зеркалом и гребнем
и низкую скамейку для невесты. Любимый бояр жениха
Соломенный рай
вывел невесту из-за стола в мгновенно образовавшийся
девичий круг и, как требуется по обряду, начал усаживать
на приготовленную скамью всячески упорствующую
и борющуюся с ним девушку. Крепкая и мускулистая,
взросшая на тяжелой крестьянской работе, невеста с та¬
кой силой отталкивала от себя парня, что он то и дело
с размаха ударялся в крепко сцепившееся кольцо поющих
дружек, прорывая его, сминая своим падением слишком
близко насевших зрителей. А он, как медведь, ломал ей
спину, сжимал в железных узлистых лапах, так что треща¬
ли кости. Вихрем носились они по кругу, полыхало жел¬
тое пламя высоко подвешенной под потолок керосиновой
лампы. Зрители крякали, до ушей раздирали забитый
хохотом рот, напирали на дружек. А над всем — адской
музыкой стояло грохотанье медных тарелок, короткие,
глухие удары бубна, гнусавые взвизги трубы, душеразди¬
рающие вопли скрипки, по которой самозабвенно водил
смычком кривоглазый музыкант на деревянной ноге.
Но, вот, борьба окончена. Невеста сидит перед зерка¬
лом и снова роняет обильные слезы под причитанье хора:
Просю, братику, просю
из надвору до хати.
Прост, братику, прост
ко сынъку расплетати.
меж тем как старший брат неумелыми, дрожащими от
смущения пальцами распутывает затейливые узлы косо-
плеток, навязанные дружками на его посрамление. Нако¬
нец, косы распущены и на их умащенные коровьим мас¬
лом волны надет высокий венок из восковых ромашек
и зелени. Обряд расплетанья косы окончен. Гости, во гла¬
ве с женихом и невестой, высыпали во двор. Молодежь yji
пускается в пляс. Оркестр попеременно лихо наяривает
то польку в два па, то гопак. Других танцев здесь не зна¬
ют. Два босоногих щеголя в галифе, — рабочие с соседне¬
го сахарного завода, — попытались, впрочем, исполнить
нечто вроде испорченного ту-степа. Движенья их босых
ног и стана, затянутого в френч бутылочного цвета, отли¬
чались чрезвычайной четкостью и точностью, восхищен¬
ный шепот дивчат сопровождал их диковинный танец.
Но едва они кончили, — снова полновластно воцарился
всеми излюбленный гопак. Пляс продолжался до поздней
ночи.
Вера Ильина
На следующее утро происходило венчанье; по стари¬
не, — с певчими, зажженными паникадилами, кольцами,
толстыми сусальными свечами. Только церковная служ¬
ба совершалась на украинском языке вместо славянского.
После венца молодую покрыли бабьей хустынкой, и брач¬
ный поезд отправился в дом мужа, в другое село, откуда
молодые к вечеру снова вернулись к тестю и теще на пир.
Еще и на следующий день продолжались гостины, пере¬
несенные уже в новый дом молодых. Но на них свадебное
«висилье» и завершилось. Позднее, — на неделе, — при¬
ехал молодой муж забрать заготовленное родителями
жены приданое: корову, овец и пр. Село затихло, снова
зажив будничной, скупой на развлечения жизнью, — до
новой свадьбы или крестин.
4. Кабан заболел
— Петро! Петро! У-у, лядащий! Где вин е? Иди до мене!
У нашего кабанчика запал. Як бы вин не сдох!
По случаю воскресного дня и пропущенной за полдни¬
ком чарки горилки Петро Костик в отличном настроении.
Он на всю хату басит:
За Дунаем за рекой
козаки гуляют.
Козаки не дураки...
Но сообщение жены неприятно выводит его из лени¬
вого и радостного равновесия. В кабане весу около семи
пудов. К следующей ярмарке на него возлагаются боль¬
шие надежды. Можно на продажу в Теплык отвезти, а то
и в самую Умань. И на тютюн не придется таскать поти¬
хоньку гроши из скрыни у жаднущей Ев дохи, — карбова-
нец-другой все удастся утаитъ из поездки: прохарчился,
и конец.
Петро засуетился. Он сбегал в хлев. Долго и горестно
качал головой над тяжко хрипящим животным, ткнул
ему в тупое рыло чугунок с вчерашним борщом, попых¬
тел, покрякал и — поплелся спрашивать совета у сосе¬
дей.
Прибежала, тряся грудями, толстая, крикливая «бра¬
това» (жена Петрова брата), приковыляла многолет¬
няя, многомудрая Лукин, заглянула соседская молодица
с хлопчиком на руках, еще несколько женщин. Чоло-
Соломенный рай
вики не считали нужным из-за такой пустяковины от¬
рываться от крепкого тютюна и сладостного безделья
в собственных палисадниках. Бабы охали, ахали, трещали
и никак не могли придти ни к какому решению.
— Цепом надо давить, — авторитетно изрекла старая
Лукия.
Окружающие подтвердили, что средство, действитель¬
но, испытанное.
Петро Костик, недолго думая, выволок из сарайчика
цеп, которым молотят хлеб, и давай стягивать им изо
всех сил больную шею кабана. Кабан задыхался. Хрипе¬
нье переходило в едва слышный сап. У Ев дохи под серд¬
це подкатил ужас. Она с бранью и пинками накинулась
на мужа:
— Чи ты сказился? О-то, старый дурень! Не бачишь,
що кабан зараз сдохнет! Марш до дому и знай свой
тютюн.
Спровадив в хату мужа и тароватых на советы соседок,
Евдоха решила заняться лечением кабана сама. Несколь¬
ко раз забегала она в горницу, достала из скрыни кусок
грубого холста, стащила с гвоздя привезенную мной луфу,
прихватила сороковку горилки, да мой пузырек с йодом,
и минут на двадцать скрылась в хлеву. Затем нам дозво¬
лено было взглянуть на плоды ее трудов. Из-за низкой
загородки, уныло хлопая глазками, заплывшими салом,
страдальчески глядела на нас свиная харя, окруженная, —
как древний рыцарь брызжами, — толстой холщовой по¬
вязкой, на которую беспомощно и благодушно свисала
жирными складками раздутая от вспухших желез шея.
Евдоха остроумно применила к заболевшему борову сред¬
ство, которое применяют к людям, больным ангиной: она
поставила ему компресс, намочив холст вместо воды в са¬
могонке, а вместо ваты или фланели обвернула ему шею
моей луфой. Дружный хохот приветствовал это непредви¬
денное зрелище.
— Що це за комэдия? — грозно наступил Петро на
жену.
— Не тарабань! Твоего тут дела нема, — отрезала она. —
Фэнька! Дай кабану воды. Живо!
И с поклоном обратилась к гостям:
— Просю, дорогие гости, до хати. Лукия! Тетя Вася! Мар¬
фа!
Вера Ильина
Круговая чарка не раз в этот вечер обошла сердоболь¬
ных соседок, принявших горячее участие в судьбе Петро¬
ва кабана.
А кабан, вопреки всем ожиданиям, от самогонного ле¬
чения, усердно каждый день повторяемого, выздоровел
в ту же неделю. Опухоли на шее совершенно опали, и на
ближайшей ярмарке он был продан ни много ни мало —
за целых семьдесят карбованцев, из коих малая толика
«грошив» перепала в карман самого Петро. Евдоха дога¬
дывалась об утечке, но виду не подавала, — «нехай пидут
гроши старому на цукерки».
5. Проводы
На Духов день мои хозяева справляли так называе¬
мые «Проводы», — день поминовения умерших. Это одно
из самых любопытных зрелищ, которые мне когда-либо
приходилось наблюдать. В настоящее время проводы —
один из очередных деревенских праздников, на который
съезжаются гости из окрестных селений. Поминать по¬
койников на кладбище ходят только берегущие древние
традиции старики да близкие родственники покойных.
Прочие пользуются этим днем как приятным предлогом
попировать.
Десять часов утра, а хата моих хозяев полным-полна
народа. В красном углу, под увешенными рушниками
иконами сидит длинноусый, чубатый хуторянин Глухац-
кий, его сухонькая, немолодая, истощенная постоянными
абортами жена и шестилетний сын Петрусь, — такой же
носатый, как отец. Это самые почетные гости. Рядом —
помощник землемера Павло Паук, брат хозяина Ивась,
сваты и просто знакомые, — все с чадами и домочадцами.
На столе, застланном расшитой по углам холстиной, —
две огромные буханки белого хлеба, груда деревянных
ложек для борща, несколько бутылок желтой, сахарной,
настоянной на старолете самогонки и глубокое глиняное
блюдо квашеной капусты.
— Дай, боже!
Хозяин наливает полный, зеленого стекла, щербатый
стаканчик, смотрит на свет и, поклонившись присутству¬
ющим, выпивает до дна. Наливает снова, передает следу¬
ющему по порядку соседу, который медленно повторяет
Соломенный рай
ту же процедуру и, в свою очередь, пускает чару по кругу
гостей. Женщины жеманятся, отнекиваются, отхлебы¬
вают маленькими кокетливыми глоточками. Мужчины
пьют плотно, спокойно, покрякивают, обтирают усы ла¬
донью.
Кислую капусту сменяет жареная свинина, потом
борщ. За борщом следует лапша с молоком, голубцы
из кислой капусты, начиненные гречневой кашей, пи¬
рожки с печенкой, пампушки с повидлой, вишневый
кисель, взвар. Все обильно сдабривается горилкой
и хмелевым квасом. То и дело таскает хозяйка из-за печ¬
ки бутылки, бутылочки, графинчики, кувшинчики с па¬
хучей, плохо очищенной самодельной сивухой, — я им
и счет потеряла, а гости пьют без малейшего призна¬
ка пресыщения.
Уже за борщом, разошедшиеся молодицы затянули
песни. Постепенно к хору присоединились мужчины:
В саду винограду
зацвила калына.
Не журь мене, моя мамцю,
бо я сам журуся...
Наконец, женщины, краснолицые и распаренные,
с блуждающей хмельной улыбкой, отвалились от еды
и отправились посидеть в палисаднике, подышатъ све¬
жим воздухом. Павло Паук, не в силах одолеть опьянения,
завалился во дворе на солому спать. Только горбоносый
Глухацкий, весь залоснившись, засияв от обильных яств
и возлияний, продолжал лихо топтаться посреди хаты,
выделывая заплетающимися ногами причудливые крен¬
деля. Он хитро подмигивал сам себе и подпевал надтрес¬
нутым тенорком:
Тир ли-тир ли-тирли-тим,
Тир ли-тир ли-тирли-том...
А со двора, просунув голову в раскрытое оконце, не¬
утомимо вторил ему, — полный умиления и зависти, —
забредший на веселые голоса сосед-дед, сгорбленный под
тяжестью своих восьмидесяти лет, которому тароватый
хозяин поднес полную с краями чарку:
Дин-дирлин-дирлин-дирлам,
Дин-дир лин-дир лин-дирло м...
Густые сивушные пары волнами носились по хате.
Их кисло и тошнотно перебивал запах прелой капусты
Вера Ильина
и людского пота. Никем не замеченная, я поспешила
ускользнутъ в поле, предварительно высидев за столом
вместе с другими не меньше пяти часов. В хату я верну¬
лась часов в шесть вечера и застала ту же картину, —
будто не уходила.
Хозяева и гости, включая проспавшегося Паука, снова
тесно лепились вокруг накрытого стола, — полудновали.
А в мое отсутствие, — как сообщила с гордостью хозяйка, —
успели еще выпить целую дежку холодного кваса.
На полдник подавалось почти то же, что и на обед, —
за исключением борща и лапши с молоком, замененных
холодцом из свиных ножек. Снова рекой лился самогон.
Тучная, разнообразная снедь беспрепятственно исчезала
в бездонных желудках пирующих.
Что-то средневековое, — когда на стол подавались
огромные туши зажаренных целиком животных, — на¬
поминали эти украинские «проводы». Глядя на них, мне
припомнились: и семидневное празднование Петром I
«виктории» над шведами, когда многих замертво выно¬
сили из-за пиршественных столов, и празднества импера¬
трицы Елизаветы Петровны, тоже длившиеся нередко по
два, по три дня, зачастую сопровождавшиеся смертными
случаями, и описания современных крестьянских пиру¬
шек (где-нибудь в Гаскони, например), мастерски сделан¬
ные писателями Запада.
Наконец, часов в восемь вечера, гости лениво начали
собираться «до дому». Кое-кого пришлось мертвыми тела¬
ми сложить на телеги. Большинство, впрочем, держалось
довольно крепко.
Как требует обычай, хозяйка вручила каждому отъ¬
езжающему гостинец: большой пшеничный калач, по
вкусу напоминающий просфору, пирожок и несколько
коржиков. Телеги тронулись. Долго еще доносился до
нас неистовый тенорок Глухацкого, выводивший свое:
Тирли-тирли-тирли-тим,
Тирли-тирли-тирли-то м...
Дня три из хаты невозможно было выветрить липкий
запах самогонки. На мой вопрос, сколько было выпито,
хозяйка равнодушно ответила:
— А кто ж ее знае! Ведра два, мабуть...
На свадьбах в этих краях выпивают обычно ведер до
пяти и больше.
Соломенный рай
6. Калынь
Калынь — веселый, продувной хохол. Он любит горил¬
ку, шумную компанию, любит деньги, баб, — эдакий дере¬
венский прожигатель. Жена его Катерина, краснолицая,
кряжистая, здоровая крестьянка, из тех, о которых у Не¬
красова сказано:
Нам с лица не воду пить
и с корявой можно жить.
Да чтоб мясо на костях,
чтобы силушка в руках.
Живут они зажиточно. Хата, — одна из лучших в Таш-
лыке, крыта не соломой, а железной кровлей, — «под бля¬
хой». В хате, кроме Калыня с женой, ютятся дряхлая теща,
да юная свояченица Ганка. Два белоголовых хлопчика,
Калыневы отпрыски, с гиканьем носятся по двору, распу¬
гивая квочек и качек, лакомых до жирной зеленой ряски,
нанесенной из соседнего прудка во врытое в землю коры¬
то. Из тесного, глинобитного хлевушка доносится разне¬
женное сопенье раскормленного кабана. Круторогая ко¬
рова, тяжело переваливая беременный живот, топчется
в навозе у кормушки, сладостно и лениво жует пахучий
татарник. С плетня свисают многоаршинные дорожки
холстов, вытканные за дожую домоседную зиму, при све¬
те тусклого каганца, под певучие россказни старухи, под
звонкий щебет белоголовых ребят.
Но, с тех пор как перестали давать землю на каждо¬
го вновь родившегося ребенка, Калынь не хотел больше
иметь детей. Не раз бегала Катерина к бабке Лукии, пови¬
тухе и знахарке, с завернутым в рушник щедрым прино¬
шением и, пробыв у нее несколько часов, возвращалась
неверным, колеблющимся шагом, без кровинки в обычно
красном, как придорожный мак, лице. Крепкая и широ¬
кокостая, она, однако, быстро оправлялась от варварской
бабкиной операции и снова, как многожильная ломовая
лошадь, ворочала трудную крестьянскую работу.
Зато муж любил ее и лелеял: не одна соседка вздыха¬
ла завистливо, глядя на ее новые, желтой кожи, высокие
черевички на шнурах, на резиновый глянец калош, на
дорогую хустку в больших белых розанах по червонному
полю.
Вера Ильина
Не обходил Калынь подарками и свояченицу. Ганка
всякий раз получала то же, что и Катерина.
Калынь состоял в артели, грузившей по найму от за¬
вода вагоны сахаром. Утаивая по мешку с вагона, артель
порядочно на этом подрабатывала, — грузитъ иной раз
случалось вагонов сорок и больше. Украденный сахар де¬
лился на всю артель. Были также у Калыня кое-какие де¬
лишки в местном кооперативе.
Теща не чаяла души в тароватом зяте, мечтала млад¬
шую дочь пристроить столь же удачно, как и старшую,
и лишь сомневалась, сыщется ли еще человек, подобный
Калыню. «Мабуть, ина свите такого нема?»
Хлопцы льнули к хорошенькой Ганке, как мухи, о т же -
нихов не было отбою. Но властный Калынь высокомерно
отказывал всем под тем предлогом, что-де не такие же¬
нихи ей нужны, что она еще молода, что Катерине одной
в хозяйстве не управиться, и лучше взять, если будет
случай, хорошего «примака»22. Теща и жена слушали
его, как пророка. Все село дивилось его семейному ладу.
Только Ганка хитро и зло улыбалась, а по вечерам, когда
вместе с ароматным дыханием сумерек к распахнутому
окну приносились дрожащие звуки сопелки, она опи¬
ралась грудью на низкий подоконник и долго слушала
любимую песню ташлыцких хлопцев:
Оседлаю конеченька,
коня вороного,
Та повезе в чисто поле
парня молодого.
В чистом поле край дороги
трава зелененька.
За людяным чоловиком
жена молоденька.
В чистом поле край дороги
трава посыхае,
За лядащим чоловиком
жинка помирае.
22 Примак — муж, входящий хозяином в хату жены,
принятый ею в свое хозяйство.
Соломенный рай
На мгновенье стремительно падали на глаза запушив¬
шиеся слезами ресницы. Потом оконце резко звякало,
захлопывалось, отгораживая хату и девичью душу от том¬
ной летней синевы, от плача сопелки, от хлопцев.
=♦==*==*=
Ночь. Тишина. Над высокими соломенными кровлями
повис в синеве золотой осколок месяца и мохнатые, низ¬
кие звезды мигают лучами, словно деревенская красави¬
ца дремучими ресницами. В хатах темно. Двери крепко
зачинены. Злые, клыкастые псы сторожат дворы.
У бабки Лукии чуткий сон: ей доходит седьмой деся¬
ток, да и профессия такая, — ночная. Лукия спит. Но при¬
вычное ухо явственно различает, как кто-то осторожно
скребется в расписную ставню. Секунда, и сна как не бы¬
вало. Проворно шуршит босыми пятками по травяному
настилу, скрипит проржавленным засовом, впускает ноч¬
ную посетительницу. Это Ганка.
Пошептались. Из рук в руки скользнул расшитый руш¬
ник с петухами и алый шелковый платочек. Повитуха
увела девушку в боковую пристройку, при свете каганца
сделала все, что нужно.
— Ой, доню! Узнае Калынь, що вин зробиг? — сокру¬
шенно завздыхала, выпуская Ганку на тесный дворик. —
И хустынку возьме...
— Ничо’го не зробиг! — огрызнулась та. — Калынево
дитё. Вин со мной живе, и с Катрей живе. А ты не тара¬
бань! Твоего тут дела нема.
Бабка только присела от удивления.
А на другой день сам Калынь завернул к ней с мешоч¬
ком сахара подмышкой, прося не болтать по селу, о чем
сдуру проговорилась Ганка. Лукия его стыдила, ругала: за¬
чем губит девку, да и бабу свою, — хорошую бабу, — обма¬
нывает. Сахар, однако, взяла, спрятала на самое дно скры¬
ни, под старое тряпье.
— Дивчину люблю для забавы, для висилья, — кровь во
мне играет! А жинку прогнать, где такую другую сыщешь?
На старость берегу Катерину... Нехай, старёнька, две любки
будут! А карбованцив у Калыня хватит. Бувай здорова.
Так и ходят попеременно к бабке то жена, то свояче¬
ница. И за обеих исправно платит ворованным сахаром
Калынь, — весельчак и сластолюбец.
Вера Ильина
7. История одной любви
История эта началась довольно давно, а закончилась
уже этим летом, во время моих гостии в степном селе Таш-
лыке. Передала ее мне во всех подробностях любимейшая,
доверенная подруга печальной героини, о которой предсто¬
ит речь. Рассказала она приблизительно следующее:
Некий Данило Лещук, младший сын зажиточной, мно¬
годетной семьи, влюбился в безродную сироту, кроткую
белокурую Параску. Параска только тем и была замеча¬
тельна, что постоянно улыбалась, — даже плачет когда,
улыбка все не сходит с губ, словно сквозь дождь — солнце.
Молодые люди сошлись. Через год у них родилась де¬
вочка, потом другая, а еще через год Данило ушел в солда¬
ты, так и позабыв узаконить положение Параски. Трудно
ей приходилось с детьми. Кой-чем иногда помогала Дани¬
лова мать, соседки. Но, в общем, натерпелась она немало.
Однако нужду сносила терпеливо, надеясь, что вернется
из солдатчины Данило и устроит всех троих.
Данило действительно вернулся. Но похудевшая, помер¬
кшая Параска его больше не влекла, он даже не заглянул
к ней по возвращении. Защищать свои интересы Параска
не могла и не умела, детей же отдать на воспитание в се¬
мью Данилы боялась: «Заклюют без матери». Наконец,
в дело вмешалась будущая свекровь, властная, строгая, лю¬
бящая справедливость старуха. Она объявила сыну, что он
покрыл позором всю их зажиточную, не знающую ни в чем
нужды семью, обижая сироту, которую, не спросив отца-
матери, сам же выбрал, и что пусть он немедленно женится
на Параске, иначе она лишит его материнского благослове¬
ния и прочих, отсюда проистекающих, материальных благ.
Данило повиновался. Родители поставили ему новую хату,
дали для первого обзаведения коня и предоставили в даль¬
нейшем устраиваться по собственному усмотрению.
Как ни странно, двух своих девочек Данило очень лю¬
бил, вечно возился с ними. Матъ же едва выносил, меч¬
тая, как повернее сжить ее со света. Открыто покушаться
на ее жизнь он не решался, боясь судебной ответственно¬
сти, но под видом шутки или неловкости заставлял ее то
неловко падать, то натыкаться на нож или вилы, то рас¬
шибаться до крови в темноте. Единственная вещь могла
Соломенный рай
бы его примирить с женой — это рождение наследника,
сына. Но и ребенок, скинутый через год после свадьбы,
и ребенок, родившийся еще через год (к счастью, тут же
вскоре умерший), оказались младенцами женского пола,
и ненависть Данилы к жене перешла всякие границы.
Едва оправившись после родов последней девочки, Па-
раска снова забеременела. Данило и матери, и соседям, уже
не скрываясь, повторял, что только и надеется, что жена
умрет от трудных родов, — умирают же другие! Был ее бе¬
ременности на исходе четвертый месяц, когда, нетерпели¬
вый равно в ненависти и любви, Данило ускорил развязку.
На «Проводы», — в Духов день, — как того требует обы¬
чай, семья Данилы, а также сам Данило с Параской и ребя¬
тами отправились на кладбище, поминать умерших. Ехали
в телеге, доверху наполненной свежесрезанным камышом,
которым в этот день устилают могилы близких. Телега оста¬
новилась у кладбищенских ворот и поднявшаяся на ней во
весь рост Параска принялась сбрасывать камыш на руки
свекрови и деверьев. Данило вызвался ей помогать. Улучив
момент, быстро и резко толкнул он ее локтем в грудь. Па¬
раска пошатнулась и тяжело свалилась на землю. Свекровь
кинулась ее поднимать, осыпая попреками сына.
— Ничбго, не сдохнет! — ответил он с кривой усмеш¬
кой. —Живуча...—И прибавил непристойное ругательство.
Параска не умерла, но тяжело занемогла. Целую неде¬
лю мучилась она, валяясь без помощи на разостланном
по полу кожухе. Первая сжалилась над ней та же свекровь
и позвала повивальную бабку.
Бабка долго мяла и тискала несчастную женщину, бра¬
ла «на себя», так, что вытягивались и трещали суставы,
заставляла поочередно кланяться в пояс каждой иконе, урр,
а после, отойдя к порогу, бить по нем изо всей силы пят¬
кой, чтобы вытрясти плод. Параска в глубоком обмороке
свалилась на порог. Зародыш вышел: отвратительный,
жалкий трупик с отгнившей головкой. Это был мальчик.
Параску без чувств отнесли обратно на кожух, предоста¬
вив дальше организму справляться одному.
Пришел Данило.
— Поздравляю с хлопцим! — злорадно поклонилась
в пояс бабка, знавшая его страстное желание иметь на¬
следника.
Данило не взвидел света.
Вера Ильина
— Ой, дурень! — вопил он, рвя на себе волосы. — Ой,
кабы я тиличко знал, що воно так буде! Пыль с нее, ляда-
щей, сдувал бы, лекаря позвал! Пятьдесят, сто карбован-
цив не пожалел бы! (Деньги в этих краях чрезвычайно
дороги.) Сынку мий! Сынку мий!..
Очнувшаяся Параска долго слушала причитанья мужа
и, наконец, в первый раз за всю жизнь без улыбки, про¬
шептала:
— Не будет тебе больше, Данило, ни сынов, ни дочек.
Не можуя...
Непостижимая штука — человеческое тело: через три
недели, Параска, заглянувшая смерти в глаза, встала. Но
к ней никогда не вернется прежнее здоровье и рожать ей
действительно больше не суждено.
В середине лета я покидала степную глушь — дикар¬
ское существование виденного мной соломенного рая,
сдобренное могучими и примитивными страстями, сред¬
невековой жестокостью, кряжистым исконным бытом
и суеверьями.
В последний раз выглянули из-за поворота дороги вы¬
сокие сельские кровли и черный остов гребли над зер¬
кальной поверхностью запруды. Осенил мою голову ше¬
лестящей листвой последний тополь, растущий у самой
околицы. И вновь побежали за тележкой поля с пожел¬
тевшими, ждущими серпа, хлебами.
А там — одноколейная ветка с игрушечным паро¬
возом, с прямо на рельсы лезущей павителью, клеве¬
ром и ромашкой. Потом большая железнодорожная ма¬
гистраль с минутными остановками, кубами кипятка,
с бабами, продающими ягоды и яйца, с хриплыми свист¬
ками отправления и надоедливой стукотней колес. По¬
том — грохот, дымы, суета большого города, автобусы,
такси, цивилизация — Москва.
Амир
Саргиджан
Амир Саргиджан — псевдоним Сергея
Петровича Бородина (1902 — 1974).
Родился в Москве, отец — потомствен¬
ный дворянин, мать — из княжеского
татарского рода. Обучался в реальном
училище в городе Белеве, сотрудничал
в местном отделении Пролеткульта.
В середине 1920-х принимал участие
в этнографических экспедициях по Уз¬
бекистану. В 1926 году окончил Литера¬
турно-художественный институт имени
В.Я. Брюсова, до 1931 года — участник
«Перевала». Находился на Дальнем Вос¬
токе, в Казахстане, Таджикистане и Ар¬
мении, в 1951 году переехал в Ташкент.
Автор исторических романов «Дмитрий
Донской», за который получил Сталин¬
скую премию и трилогии «Звезды над
Самаркандом». В 1973 году получил
звание народного писателя Узбекской
СССР. Умер в Ташкенте.
Весна
в Локае
i
Человек пашет землю. Быки послушны ему, как муску¬
лы. Соха оставляет позади по земле синий шрам.
Сыры и голы горы Локая. И плоски. Такой была земля,
вышедшая из моря. Покрытая еще не травой, а лишаями
и плесенью. Если эту землю поцеловать, на вкус она ока¬
жется соленой и горькой.
Сер Локай. Лишь скудные оттенки серого создают
пейзаж. Но и оттенки однообразны. И безутешно счастье
азийской песни.
Человек пашет. Ярмо давит шею бородатым быкам. И жи¬
вотные смотрят вниз. Выгнув кривые сабли плоских рогов.
Печатая копытами тюльпаны — таков их след в глине.
Весна в Локае
Из глины сложены кишлаки. Из глины кувшины на
краю кровель. И каждый росток окрашен ее тусклым све¬
том. Здесь я видел сады, вылепленные из глины.
Толсты стволы деревьев, будто поднятые ручьи лавы.
Толсты и громоздки скудные ветви. Они растут — грубые,
как первобытные деревья рая.
В раю весна. Над своими голыми стволами урюки
и вишни сплошь покрыты голубым и розовым цветени¬
ем. Но едва к цветам привыкнет глаз, понимаешь, что
и они серы.
Много на деревьях цветов. А листьев еще нет. Нет ука¬
зания ни в Коране, ни в Библии, чем начат рай, — листья¬
ми или плодами. Цветами, а не листьями начинает свою
весну Локай. Сырой и скудный, как день мироздания.
2
Пристальные, с попутным ветром песен, идут мимо
люди.
На поля выходят тракторы. Они задыхаются от напря¬
жения жизни. Они годятся ворочать тяжести. Они слиш¬
ком тяжелы жить. Когда пройдет эпоха цветов и завязей,
пахот и всходов, ко временам сбора и уборочной, их не
будет, — стихия выродит их в легких и послушных, — но¬
сорогов в коней.
Жажда останавливает людей у глиняного порога. Здесь
не навешивают дверей. Когда уходят, дома раскрыты для
всех, как пещеры. Никого нет. Только в углу, где очаг, на
волчьей шкуре спят ягнята. Сон их крепок. Они растут.
Прохожие пьют из желтой тыквы. Вода свежа и соло¬
новата.
— Дайте и мне, — просит тракторист, входя в жилье.
Вода ползет в его горло, как змея. Пахнет он душной га¬
рью. И не смотрит в глаза.
— Откуда? — спрашивает тракторист людей. Их двад¬
цать два человека. Они идут мимо с песнями, босиком,
юноши и старики, перекинув через плечи халаты, накру¬
тив на головы рубахи от зноя, у кого нет чалмы. Надо оста¬
новиться, переждать зной. А ждать некогда: и в Локае,
здесь, и в Яваке — дальше; и на прочих полях долинной
Таджикии сейчас пошли на целину тракторы. Топтать
камышовые заросли. Рыть никем не троганную землю.
Перепахать рай.
Амир Саргиджан
И отсюда, и там, из зарослей, из тигриных теней камы¬
ша, тигры бегут в горы. И горят пустыри, зажженные не¬
терпеливым нашествием. Дым похож на цветущие сады.
Вспаханные пространства огромны. А людей нет.
И вот из тесной Ферганы на пустые места идут испы¬
танные хлопководы. Здесь самые жаркие поля Союза.
Только здесь и вызреет редкий и нежный сорт хлопка —
мизра, египтянин. И тогда не нужно будет везти его из-за
моря; он обживется на полях страны, как рожь, как тык¬
вы. Как стал своим, завезенный из-за океана, картофель.
Тогда были картофельные бунты против чужеземного
овоща. И когда пришли о них первые вести в наше дет¬
ство, кто из нас не смеялся на тех чудаков, бунтовавших
лет триста назад.
Здесь локайцы, — черное узбекское племя — пасли
стада. И земли были не мерены. И жизнь неизменна ис-
покон веков. Из камышовых циновок на лето, из глины
на зиму, строили локайцы жилье. Жили осторожной жиз¬
нью, готовой вскочить в седло. Оседланными стояли кони
у входов; несчитанные в зарослях брели стада. На быках
сохой царапали холмы, ради горсти пшеницы на хлеб; ло¬
патами копали болота, ради горсти риса на плов. И поля,
возделанные для жизни, были не больше ковра для сна.
Наступило время большого плана. Скотоводам дали
горы, куда некогда предки их оттеснили таджиков.
А пастбища — тракторам: только здесь, в горячей земле тад-
жикийских равнин, взойдет, выстоит и вызреет нежный
и поздний египетский сорт. Его волокна длинны и мягки,
подобны шерсти шленской овцы. Тонкорунный хлопок.
Тракторы пашут. А людей мало. Некому отмочить и за¬
ботливо разбросать по земле семена.
На пустую землю, разжавшую длинные, как бесстыд¬
ные губы, пласты, на ожидающую семян землю, идут сея¬
тели. В Локай, в Яван, на долины Вахша, на берега Пянджа
с полей перенаселенного севера, из родных виноградни¬
ков. Потомственные хлопководы. Пристальные, с попут¬
ным ветром песен, целыми колхозами, по двадцать два,
по сорок, по сто человек, юноши и старики, на первобыт¬
ную землю. Не учиться на ней труду, а ее обучать труду.
Остановились пить. Ягнята спят.
И человеку, и скоту, и хлопку нужна вода. Но стада
и человек ходят к воде. А сюда ее надо привести от рек.
Весна в Локае
И поднять уровень рек. Изменить древнее речное тече¬
ние. Чтоб вся эта низменная страна, пересыхавшая в лет¬
ние зной, обрела влагу.
И когда одни идут чрез Локай сеять, другие по этой же
дороге тянутся на Вахш, строить плотину. Самую боль¬
шую по всей Таджикии. А на Пяндж идут люди строить
плотину, чтоб у реки отнять заливные земли, где влага
слишком обильна и мешает египтянину.
Не только засеивать, а и орошать. А и человеческим
голосом, и плачем детей, и песнями женщин наполнить
страну, проходят через Локай люди. В их руках рукоятки
лопат кетменей вместо дорожных посохов.
Из длинного их запева, где только голос без слов из¬
лагает уклон песенной темы, потом проступают слова
о городах. Так поют несущие в новое место свою оседлую
жизнь земледельцы.
Раньше людей создана была ты,
Матушка-Бухара. И ты,
Отец городов Самарканд. И ты,
Ташкент, пасущий стада.
На земле на спинах лежите вы
И глядите в светлое небо вы,
И говорите между собою вы,
И дороги меж вами — ваш разговор всегда
Но все вы сучий живот, щенки,
Сосете, доколе сосцы реки
Обильны. Дотоле и велики.
И горды вы, города.
Раньше нас, людей, раньше вас, города,
Прошла по земле вода.
3
Кибитка пуста. Только два кувшина на полу. Да шкура
с ягнятами. Да стопа одеял на сундуке у стены.
Но свет от входа потускнел. У входа стал человек. Он
был широк и хром. И сел на корточки там же, у двери, не
входя внутрь. Он кусал и теребил в пальцах соломинку.
И молча царапала его пыль.
Как она лежит на земле, эта пыль. Ведь она легче воздуха.
Но сел он так, что мешал выйти. И, отирая губы, раис
колхоза спросил, не он ли хозяин.
— Нет. Тоже иду.
Амир Саргиджан
Они недолго помолчали. Переселенцы медлили всту¬
пить в зной дороги, словно купальщики в холодную воду.
И прислушивались к себе, утолившим жажду. Иные пере¬
обувались.
Хромой махнул на ягнят:
— Теперь овцы едят волков.
Раис переспросил хромого.
— Все опрокинуто. В опрокинутой чаше не удержится
вода. Вижу вас: набожность где вам держать! Вы опроки¬
нутые люди.
Тракторист свернул махорку. Он не знал языка. Там
ждал его трактор. Жажда пригнала его сюда. А удержива¬
ла прохлада.
Хромой выволок черепаху и положил перед собой. Она
мускулистой ногой царапнула пыль порога и поползла
обратно к его ногам.
— Вот взгляни. Знак. Вот и черепаха человеком была,
а наказана. Это был нечестный купец. Он всякого норовил
обвесить. И тогда прогневался бог, И чашки весов зажали
его между собой. И ему никогда из них не выбраться. Так
и ползает во прахе.
— А лжец обращен был в змею. Ей за ложь плюнул бог
в рот. И рот ее теперь ядовит.
— Или, например, слон. Это был пекарь. Неряшливый
сопляк. Он портил соплями хлеб. А хлеб свят. И бог сорвал
нарукавник с его руки и закрыл ему нос. Так он и ходит
теперь, прожорливый слон.
—И за гордость наказывает человека бог. Красива птица
павлин. А была она праведником. И жила в раю. О, в раю,
да. Но возгордилась перед смертными благочестием. И по¬
хвальбой прогневила бога. Он ее изгнал. И только в ее опе¬
реньях остался отсвет рая. И белы ее ноги, ступавшие по не¬
бесам. И послушаешь, как тосклив ее внезапный крик. Она
кричит, когда вспоминает утраченное блаженство.
— И тогда вспомнишь, что сказано в Коране о пути в рай
над адом в рай ведет мост тоньше волоса, острее бритвы.
— А кто ты такой? Откуда ты? — спросил раис.
— Так, прохожий.
— Откуда прохожий?
— От востока до запада. По пути божьему. Не так, как вы.
— А что?
— Исстари жили здесь локаи. Пасли скот. Теперь
Весна в Локае
взяты их земли. И перерыто все. Можно ли железом
резать землю, созданную богом!
— Начал раем. Кончил землей. Так бы и начал. А баран
тоже божий, а ведь режут.
— Как можно скота равнять. И как можно сеять одно
и одно: хлопок. Начни говоритъ всегда одно слово. Кто
поймет? Так и поля, как исстари, сеять надо зерном. Ведь
хлопок и есть нельзя.
— В Локае — хлопок. В Дангаре — хлеб. В Кулябе —
кунджут. Теперь большая страна говорит одним голосом.
И слов у нее не убавилось. Ты же смотришь через один
Локай. Хлеб сеют там, где хлопок не растет. Хлопок — где
не растет хлеб. Кто ты? Таджик?
— Локай.
— А к чему завел разговор?
— Вам надо понятъ; чужую землю не заселять. Не вы¬
живать хозяина. Может беда бытъ.
Так ответил раис:
— Пусти пройти.
— Погоди. Пройдешь.
Хромой встал, снова загородив свет. Тракторист, докурив,
прошел через него вон. Хромой, отстранившись, сказал:
— Пахнет адом.
Но переселенцы следом за ним выходили из жилья. Спут¬
ники ждали их, прислонившись в тени. И хромой кинулся
за ними следом. Словно сбегая вниз по крутой лестнице.
— Не будет вас и не будет рук. Чем они стали бы рабо¬
тать? И опять бы вернулись наши стада сюда. И было бы
все, как раньше здесь.
Только ускорил шаги колхоз. А тракторист сбежал
с пригорка вниз к бригаде. К своему трактору, В пыли
и копоти было его лицо. Он облизывал черные губы розо¬
вым языком. По пригорку крутились, как ветерки, козля¬
та Он махнул товарищам:
— В кибитке свежая вода есть.
Трактор пошел, волоча лезвия плутов, блестящие до
прозрачности.
Раис оглянулся.
Он увидел оседланного, пущенного невдалеке от ки¬
битки коня. Удивительно хорошего коня, Конь обернул к
хромому голову, покорную перед хозяином. Но тот разду¬
мал внезапно и снова захромал к жилью.
Амир Саргиджан
4
Он возвратился в кибитку и сел поперек порога. Трое
человек стояло в ее сумрачной глубине. Он не знал рус¬
ского языка. На нем разговаривают басом. По картавому
голосу хромой в одном узнал узбека. Второй пил больши¬
ми, медленными глотками. Третий, сидя на полу, рисовал
прилежным карандашом в записной книжке.
Мимо шел караван. Верблюды, перегруженные бидо¬
нами горючего. Хромой смотрел бока, боками растертые
до ребер.
В эту весну большого посева гибли, мучились и на¬
прягались верблюды не меньше людей. Уставших били.
Запрокинув головы от караванщиков, они поднимали
рев.
В пыли оставался, как растерянные четки, накрапан¬
ный кровью след.
Медленный караван. Длинный. Последний верблюд
гремел опрокинутым ведром, подвешенный к брюху.
Из этого колокола стучала, качаясь, большая, белая кость.
Этот верблюд был гружен саксаулом — топливом. Сакса¬
ул — это корни, восставшие против роста внутри земли,
выбравшиеся наружу. Их желтое тело маслянисто и горит
стойко. Кривые эти дрова, на верблюжьей спине, показа¬
лись хромому грудой оленьих рогов.
— А в Бадахшане, — сказал он, подразумевая Памир, —
есть и сейчас места; там вместо деревянных сох пашут
оленьим рогом. Видел сам.
Узбек перевел его слова и засмеялся.
Бригадный механик ответил, остановив карандаш.
— А я как раз рисовал верблюда.
— Грех, — сказал хромой. — Ничего живого изобра¬
жать нельзя. Ибо на том свете потребуют, чтобы все тобой
изображенное было тобой одушевлено.
— А мы такие люди, — ответил механик, — сначала
одушевим, потом изображаем. Можно, по-твоему, трак¬
тор изображать?
Локаец решил так:
— Трактор можно изображать, когда он стоит. Если
идет, нет...
— Если идет, нет?
— Тогда им владеет дьявол. А дьявол одушевлен.
Весна в Локае
Трактористы смеялись в его серьезную бороду. И хро¬
мой встал, оглянувшись в долину, где бродил конь.
— Странная у вас весна, — сказал механик узбеку, —
все заросло цветами. Алистъевнет. И люди такие же. Под¬
вижники.
Узбек понял не все. Он еще не освоился с языком меха¬
ника, говорившего без жаргонных слов.
Механик приехал из Самары, неделю назад. Его розо¬
вый ожог еще не перешел в зеленоватый локайский за¬
гар. Он записывал слова в книжку, зарисовывал пустяки.
Он хотел в этом народе стать своим. Обещал самарским
друзьям жениться на таджичке; Гаруном и Гафизом на¬
звать своих сыновей; жить в строгом соответствии с уста¬
вами местного быта.
А встретил пустые места. Локайский язык. Узбеки его
бригады носили черные комбинезоны, грубые простые
ботинки и ненавидели быт юности, из которого смотрела,
как плеть, черная борода ислама. Здесь русские меняют
кепки на тюбетеи и мусульманские комсомольцы тюбе-
теи на кепки.
Хромой перекинул через седло коня серый ватный ха¬
лат. Такие носят узбеки в Афганистане. И вытащил из-за
голенища плеть — камчу, обшитую синей кожей. Такими
торгуют афганцы на той стороне Пянджа.
Он легко, будто и не был хром, зажал под себя коня.
И с дороги свернул к горам.
S
Двадцать два человека вступили на тропу, протоптан¬
ную между взрытой землей, словно среди травы. Извили¬
стую, как трещина на посуде. Незапаханный холм перед
арыком оставлен для поселения.
Дикая трава путалась под ногами. Сплошная заросль
низких и мелких лиловатых цветов.
Раис размял цветок и понюхал. Он услышал запах пер¬
сиков, лета Ферганы, детства и родины.
Опустившись на колени, он разгреб цветы, как волосы,
когда ищутся в голове. И увидел голые до корня стебли.
Только цветы без листьев. Достал персть земли и размял
ее на ладони. Он медленно и пристально оглядел ее и под¬
нял ладонь к глазам старика.
Тот пересыпал ее на свою ладонь и его обступили
Амир Саргиджан
остальные, глядя не на размятую персть, а в губы, запле¬
тенные седой паутиной; а в брови, сложенные будто перед
полетом; а в морщины, вписанные долгим трудом.
Старик рассмотрел и взглянул на раиса. И попробовал
землю языком на вкус.
Чуть прищурив глаза, сплюнул. Отряхнул ладонь о ла¬
донь. Поднялся с корточек. И трижды обнял раиса.
Их беспокоил солоноватый привкус земли. Хлопок не
станет расти, если этот привкус окажется вкусом. Солон¬
чаками. Но привкус был слаб.
Тогда все разогнулись и разбрелись. По пустырю, раз¬
говаривая. Оглядывая уже свои поля или по другим ну¬
ждам, Кто, щурясь, всматривался в отдаленный куст,
границу колхоза, и в дорогу, откуда еще сегодня могли
привезти семена; кто в глубину борозду на пахоте, домо¬
вито и хозяйственно.
Набросили в кучу сухой камыш и бурьян. Развертыва¬
ли мешки.
Зачерпнули арычную муть в чайник. И вдумывались
в нее, так же, как в землю. Спешили испробовать.
У них еще нет жилищ. Нет лошадей. И далеко покину¬
ты имущества, дети и жены.
Строиться некогда.
После работ — сева и окучек — займутся постройками.
На лошадей им дана ссуда. Они купят лошадей в районе,
в первый же базарный день. А после посевной пошлют
двоих человек в Фергану, в город Ура-Тюбе, за детьми
и женами. И счастливы двое стариков.
Они выговорили себе дело: заняться огородами, — бу¬
дет пиослуксабзы — морковь: калампур — перец и сама
харбуза — дыня. Это небольшой огород, на свою нужду,
но первый огород под этим вот небом. Насадят деревья.
И, кроме садов, вырастят вдоль арыка голубое дерево сафе-
дор. Тополь. Чтоб давал прохладную тень и оберегал воду.
Жилищ еще нет. А есть колхоз. На душных цветах. Под
душным и пустым небом.
Набили на рукоятку похожий на плоскую раковину
и на большое черное ухо кетмень. Долго искали камень,
насадить железо на дерево. И вырыли яму возле арыка.
Вырытую землю плотно утоптали. Полу тел ось возвыше¬
ние —первое здание. Здесь сидеть и разговаривать. А в яме
будут замачивать хлопковые семена, прежде чем сеять.
Весна в Локае
Предстояло далеко к западу и далеко к востоку расчи¬
стить старый, оскудевший, затянутый тиной, арык.
В повечерелом небе птицы похожи на глаза. У коршу¬
нов мохнатые, мягкие при полете, крылья. И чем блажен¬
нее отдыхало от перехода тело, тем напряженней рос раз¬
говор. Возбуждал свежий ветер.
Пусть еще нет жилищ и нет имущества. Они все на¬
чинают трудом на пустой земле. В эту голую долину они
вошли с большим и умным опытом. Не нужда уводит
человека с родины. Чем пытливее человек, тем легче по¬
кидает он сад, возделанный отцом, возделывать пустыри
по-своему.
Леур.
Март.
295
\
Приложение
/
Николай
Ляшко
Николай Николаевич Ляшко (наст. фами¬
лия Лященко, 1884-1953) родился в Ле-
бедине, на Украине в семье солдата.
Окончил церковно-приходскую школу.
В 11 лет был увезен в Харьков, где ра¬
ботал в кофейной и на кондитерской
фабрике. В 1899 году стал учеником то¬
каря, работал на заводах Харькова Ни¬
колаева, Севастополя, Ростова-на-Дону.
С 1901 года участвовал в рабочем дви¬
жении, неоднократно подвергался аре¬
сту и ссылкам. Первые рассказы опу¬
бликовал в 1904-1905 гг («В ночную», «В
местах отдаленных»). В 1918-1919 годах
был связан с Пролеткультом, в 1920 году
стал одним из основателей группы «Куз¬
ница», где считался самым одарённым
прозаиком. Известность приобрели его
повести «В разлом» (1924) о русской ин¬
теллигенции и «Доменная печь» (1925)
на тему восстановления промышленно¬
сти после Гражданской войны, а также ав¬
тобиографический роман «Сладкая катор¬
га» (1934-1936). С 1928 года член ВКП(б).
Умер 26 августа 1953 года. Похоронен
в Москве на Новодевичьем кладбище.
Ворова
мать
298
I
Спала Федоровна в эту ночь на покрытом дерюгою са¬
довом сене. Коса была не под силу, — серпом сжала под
вишнями и яблонями траву. Луг скосить умолила родича,
да не верила, что скосит. Боялась за корову и тосковала
по сенокосью, — не пропитаются двор и сарай луговыми
запахами.
Спала под тонкой холстиной, до подбородка невидная,
худенькая и смутная в свете зари. Нос вострый, лоб воско¬
вой, в жилочках и морщинках, волосы серебряные.
Вечером дала слово встать до солнца, дополоть огород
и сходить в село, — нету ли от Никиты весточки какой.
Борова мать
Вскинула сквозные с синеватым отливом веки, но сна
превозмочь не могла. Поплыла, поплыла, а окошко дрог¬
нуло и ну звенеть:
— Динь-динь...
Трепыхнула руками и вынырнула из омута сна на свет:
— Господи Иисусе...
Оглядела окошки, — никого. Воздух был сквозным до
синевы. В вишеньи тенькало, чирикало. Огород шептал¬
ся шепотом предрассветного роста. Зевота свела челюсти
и оскалила не по летам белые зубы Федоровны.
«Почудилось», решила она, тужась стряхнуть истому.
Но слабость хрустнула локтем; в глаза прыгнули стеклян¬
ные мушки, запрядали, спутали думы и, померцав, пога¬
сли. Опять навалился сон, опять с окошка прыгнуло на
пол:
— Динь-динь-динь...
Федоровна схватилась, поджала под себя ноги и захо¬
лонула: со стороны огорода об окошко билась пичуга—не
то воробей, не то соловей, — маленькая, серая.
«Весть подает», подумала Федоровна и шепотом уко¬
рила себя: она вот на, — может, с полуночи тревожилась,
будила ее, старую.
— А я дура, а я дура...
Все лето с вишенья и огорода гоняла пичуг, чучело по¬
ставила. Поди, и эту пугала, бранила, а она вот на, — мо¬
жет, с полуночи тревожилась, будила ее, старую.
— Махонькая...
Умиление выжало из глаз по капле. Было уже раз так:
постучала на заре пичуга, пошла Федоровна в село, а там
письмо ей...
Да...
Сам Никита редко заглядывает, — ой, редко. Перед вой¬
ной, как смерть прибрала отца, был как-то тайком. Война
давно кончилась, началась другая, новые порядки пове¬
лись, а его все нету. Может сгинул: вор, жизнь горькая,
волчья...
II
День был богатым. Нетерпение, печаль и надежда
нет вместилось в нем. Федоровна звенела от насторожен¬
ности. Все прислушивалась, думала о встрече, шептала
разное, будто сын был уже дома.
Николай Ляшко
Солнце поднялось в вышину голубого шатра. Она со¬
бралась идти в волость и оробела: уйдет, а Никита явится,
походит, подумает о неладном да и уйдет. Потревожилась
и не пошла.
Крепче всего ей хотелось, чтобы Никита поцеловал ее
и сказал:
— Ну, больше ты не ворова мать. Будет.
Неслыханные, желанные слова знобили. Она приго¬
товилась к ним, откликалась на них своими и всхлипы¬
вала от горькой боли и боязни: не скажет сын ласкового,
не снимет с нее тяжести. Ну, а хоть и не скажет, заветное
тлело в душе, пило силы.
После полудня Федоровна охмелела от картофельного
цвета, ветерков и золотого пчелиного звона. Перестала
полоть, пожалела, что вишни отошли, насобирала палых
яблоков на пирог, зарезала цыпленка, устряпалась и до
вечера сидела на крылечке.
При каждом шорохе спешила на огород: выбегала на
тарахтенье телег за ворота. А как затрюкали по ночному
за задами перепелки в хлебах, да вызернилось золотом
небо, затосковала:
— Не придет, не придет...
Но дверь на ночь не заперла и легла в одежде. Одоле¬
ваемая сном, ушла в думы о завтрашнем дне и чуть ото¬
рвалась от них, в четырехугольнике двери вырос Никита
и спросил:
— Жива, мать?
— Жива, жива...
Вскочила и глянула. Чужой будто, — без усов и бороды.
Лишь глаза родные, да и их, кабы не пичужки весть, не уз¬
нала бы в темени. С гудящим сердцем шагнула к четыреху¬
гольнику и, касаясь крепких губ, жестких щек, почуяла —
он, он, единственный. С его теплом на лице заметалась
и забормотала:
— Огня бы, да это... Ахти мне... Керосину-то нету... Лу¬
чиной вот...
— Не надо, мать... у меня есть... Только это... завесь-ка
окна, а то...
В сердце Федоровны вполз холодок. Она завесила окна
и замерла. Никита закрыл дверь, повозился в вещах у по¬
рога, поставил зажженную свечу в накапанную на подо¬
конник слюдку стеарина и глянул на мать:
Борова мать
— Все такая же? Не-зт, сдала, сдала... Не гомозись,
сиди... Плохо, знать, было.
— Мне... мне ладно. Покормить тебя надо, — отозва¬
лась Федоровна и юркнула к печке: — Наготовила, знала,
что будешь...
Никита резко выпрямился и шагнул к ней:
— Как знала? кто сказал?
Его расширившиеся глаза испугали ее.
— Птичка весть подала, — торопливо проговорила
она.
— Какая птичка? ты толком говори...
— Да птичка... в окошко... под утро нынче...
Никита покраснел, готов был кричать, да вспомнил
примету и смущенно протянул:
— A-а, а я думал, что...
Стал ниже, сел на скамью, потупился и заиграл носком
пыльного сапога. А когда матъ подала пирог и жареное,
оживился:
— О-о, ай да мать! Целая буржуйка. Фу ты... вот так чу¬
деса. Впору памятник этой самой птичке ставитъ...
Федоровна глядела на него растерянно. Окна завеша¬
ны, у двери корзина, чемодан. Что в них? откуда? Ее бес¬
покойство передалось и Никите...
— Да, мать, дела... — неопределенно сказал он, отодви¬
гая чашки. — Не говори никому, что явился. Спасибо...
дремлется что-то...
Взял с чемодана узел и ушел на сарай. А она осталась
у стола с тлевшим под сердцем угольком: не будет, не бу¬
дет желанного. С болью приподняла с пустой половины
стола скатерть, накрыла ею посуду, перекрестилась:
— Спаси меня, окаянную, — и фукнула на свечу.
III
Утром поставила самовар и села. Сжала одной рукой
локоть другой, тремя пальцами уперлась в висок, четвер¬
тым, большим, прижала мочку уха, а сухой мизинец отто¬
пырила и оцепенела.
Ловили Никиту на кражах. Сидел в тюрьме. Пригоня¬
ли его в деревню. Ее прозвали воровой матерью. Горько,
зазорно. Служила она молебны, дала зарок не брать ниче¬
го от сына.
Во время войны обыскивали ее; кричали, велели ука-
Николай Ляшко
зать, где украденные Никитой вещи и деньги, где сам пря¬
чется он; грозили и ее угнать в Сибирь.
Сколько лет минуло, а он все хоронится. Значит, есть
что-то за ним. Шевельнулась и так сжала руки, что они
хрустнули: — Ох, матъ пречистая... Боль, серебрящая во¬
лосы, углубляющая морщины, свела рот и, вспугнутая ша¬
гами, затаилась.
Никита поздоровался и сразу же заговорил о мелочах.
Вспомнил детство, отца, разные случаи. Умывался с при¬
говорками и, сев к столу, бодро сказал:
— Садись, мать. Отдыхать тебе пора. Хотъ на старости
да поживи. Садись...
Затаившаяся боль дрогнула в груди. Горло обожгла ще¬
котка, — ведь, для этих слов, поди, и родила она сына. Вот
зазвучали же они, сыновние, снившиеся. Она вслушива¬
лась в них сердцем, душою. Здесь, в избе поют они, жале¬
ют ее лаской:
— При отце горевала; я мыторился... — горевала...
Баста, будет...
Федоровна стала большой. Сердце охмелело, глаза за¬
мутились. Она торопливо передохнула и захлебнулась:
— Да я... я что... все думала, придешь же, вместях бу¬
дем... хозяйствовать... А то луг сдала... и нива вот... самим
надо бы...
— Ну, это ты, мать, оставь, прервал ее Никита и обес¬
крылил ее слова.
Она сомкнула губы и сжалась.
— Нельзя мне этого, сама знаешь: тебе проходу не да¬
вали, а меня и совсем...
Федоровна взметнулась, схватила Никиту за рукав
и, будто поворачивая его на нужную дорогу, горячо про¬
говорила:
— Потерпи малость: увидят, иначе повелся, и отой¬
дут.
— А как я не хочу иначе вестись? — хмуро спросил Ни¬
кита. — Может, мне стыдно так, что хотъ в петлю, а толь¬
ко от людей подальше. Нет, матъ, ни к чему ты это, ни
кчему... не стоит... Ты без меня вот живи, а я предоставлю,
я все предоставлю. Поняла? С тем и приехал. Пусти...
Никита стал выкладывать из корзины и чемодана си¬
тец, валенки, сахар, шаль и разную мелочь. Сверток за
свертком клал на скамью и говорил:
Борова мать
— Вот, бери, прячь сюда... Эту корзину оставлю тебе... и
постель оставлю. А теперь давай чай питъ.
Федоровна заспешила к печке — за ложкой будто, —
провела рукою по глазам и с мукой оттеснила слезы.
IV
За чаем сидела на кончике скамьи и жила своим. Ни¬
кита расспрашивал о соседях, о деревне. Отвечала однос¬
ложно, скоро умаялась и со вздохом сказала:
— Наши все живут ничего. Город близко, в праздник
народу приходит видимо-невидимо. Кто за хлебом, кто за
картошкой, за молоком.
— Прижучило, — уронил Никита.
Это кольнуло ее.
— Бедуют люди, а наши забижают их.
— Чем забижают?
— Дорожатся все. Сахару, керосину, мыла давай им.
А где их взять, раз нету. Не картошка, чай, какая, на поле
не растут...
Никита впервые видел мать занятой людьми и с ус¬
мешкой отметил:
— А ты, выходит, мать, добрая.
И это кольнуло ее.
— Это я-то? — смущенно спросила она. — Нес чего раз¬
добреть. Ходит ко мне из города одна за молоком с маль¬
чонкой. Даю. Муж на войну взят. Картошки обещала ей.
Хорошая бабенка и мальчонка ладный...
Никита проглотил улыбку, взвихрил волосы, пробор¬
мотал:
— Добрая, добрая ты, — и указал ей место рядом с со¬
бою: — Садись ближе, давай поговорим толком.
Она придвинулась к нему. Хотела положить на его
плечо руку, но что-то удержало. Он вынул бумажник, рас¬
крыл его и провел пальцами по разноцветным пачкам:
— Видишь? за все труды твои. А то еще случится что,
так хоть ты бедовать не будешь. Получай...
Вытаскивал пачку за пачкой, клал на стол и считал:
— Двадцать тысяч, сорок, шестьдесят...
Опорожнил бумажник, придавил пачки смуглой пя¬
терней и сказал:
— Двести пятьдесят тысяч рублей. Все тебе. Всего поку¬
пай. Нужды чтоб ни-ни-ни.
Николай Ляшко
Сердце Федоровны ушло в плечо и дергало руку. Голову
глушил мутный шумок. Никита подумал, она опьянела от
счастья. Он с улыбкой перенес руку с денег на ее плечо:
—Хотъ раз, да горазд, матъ! —и заторопил: — Ну, прячь
их, прячь, а то еще придет кто...
Она сидела, вытянув шею, полная гула, и не шевелилась.
— Ну, ну... обомлела... давай я сам.
Никита снял с ее пояска ключ, открыл сундук, сложил
деньга в ситцевый платок, ударил по ним:
— Эх, родные! — и сунул их под холст и одежу на дно
сундука. Но тут же вынул их, взял одну пачку, разрознил
ее и кинул в коробку матери к двум керенкам:
— Это на мелкие расходы. Помни: в каждой пачке
двадцать тысяч рублей. Не береги, а то пробережешься:
дорожает все. И не скупись, этого сору много. Поняла?
Федоровна молчала.
V
Хорошо еще, что двор на отлете и изгородь есть. И так
издрожалась вся.
Сын был дорог. Жалко его, но он и пугал и жутко с ним.
Родной, кровь, а какой? что делал? откуда явился? чего бо¬
ится? украл? убил? ограбил? Ведь, сам не скажет, а спра¬
шивать боязно. А ну как глянет в глаза, улыбнется и отре¬
жет: «Убил!» — что тогда?
Смирилось сердце лишь под вечер. Закат был погожий
и золотил печь и стены. У Никиты был расстегнут ворот
рубахи. Он сидел за столом и рассказывал:
— Хохлы избу зовут хатой. Полы глиняные, ровные,
только блох много. Пашут на быках, плугами. Свиньи
у всякого, коровы, а молока этого — хотъ залейся.
В голосе чуялся звон зависти к хорошей сытой жизни.
Федоровна любовалась им, крепким, загорелым до ямоч¬
ки ниже шеи. Казалось, не водила она его мальчиком
в город, не отдавала в лавку, не был вором. Вернулся вот
из солдатчины и рассказывает. Завтра пойдет в село,
исхлопочет земли, поправит хозяйство, женится, пойдут
внучата. Федоровну холодило ветерком счастья.
Но брякнули ворота. Никита приник к окну и затрево¬
жился:
— Баба какая-то... выйди, а то увидит и загалдит, —
и с сердца схлынули тишина и холодок.
Борова мать
Федоровна метнулась к двери. Перед соседкой бегала
по сторонам глазами и притворялась спокойной. Остав¬
шись одна, стояла, как в чаду. От неловкости и лжи ло¬
мило голову, в глазах забилась муть, будто их засыпало
ПЫЛЬЮ.
В темень вновь пришлось завешивать окна. Никита ел
молча, а после ужина сказал:
— Ну, мать, я завтра в дорогу. Собери чего-нибудь съест¬
ного, а то дорогою не купишь. Клади в чемодан.
Федоровна уткнулась лицом в руки и заплакала. Он
сдвинул брови, растерянно пробормотал:
— Ну, чего ты? будет, будет... Я приеду еще... На покой
пора, а то поезд рано уходит, — и ушел спать.
Она долго корчилась под тяжестью боли и одиноче¬
ства. Выплакав слезы, поглядела на огонь свечи, дрожав¬
ший в мокрых ресницах золотой паутиной, и принялась
за стряпню. Глухо топала босыми ногами и прислуши¬
валась: а ну как придет кто на свет. Придется прятать
глаза и лгать. Обрадовалась, когда все сделала. Задула
свет, легла и почувствовала, что не уснет. Охала, утиша¬
ла себя:
— Спи, спи, старая...
Познабливало, кололись думы о деньгах и подарках,
о зароке, о том, что она не посмела сказать всего сыну.
Надо было что-то сделать, чтоб пришел сон. Крепко сом¬
кнула веки, вжала в мозг глаза и с шепотом:
— A-а, ну да, — села.
Пробралась к сундуку, вынула платок с деньгами
и вложила его в чемодан, под лепешки. Дрожащими ру¬
ками опутала себя крестами, покивала в сторону икон,
легла и уснула.
VI
...Никита умылся в темноте. Сунул в чемодан полотен¬
це с мыльницей и наткнулся на платок с деньгами. Вы¬
тащил его и замер. До зудящего в сердце озноба ощутил
между матерью и собою кражи, тюрьмы, — всю свою вол¬
чью жизнь.
Вытянувшись, увидел мать такой, какой она была
вчера, — робкой, молчаливой, печальной, и на цыпочках
подошел к ней. Нагнулся и остановил глаза на сером рас¬
плывчатом пятне. С минуту глядел, хотелось зажечь свет,
Николай Ляшко
разбудить мать, но было страшно. А вдруг на прощанье
она заговорит, заговорит по-настоящему, по-материн¬
ски?
Повел плечами, положил на пол деньги и заторопил¬
ся. В глазах его осталось окутанное запахом садового сена
серое пятно.
VII
На рассвете Федоровне привиделось беспокойное.
Она локтем задела за что-то твердое, лишнее и вскинула
веки. Скользнула взглядом по цедившим розоватую мглу
окнам и пошарила вокруг руками. Рядом лежал с день¬
гами платок. Вскочила и пошла к скамейке, — чемодана
не было. Кинулась во двор, в сарай заглянула, — пусто.
Кликнула:
— Никит!
Занемела и, пока вдалеке не заиграл пастух, ничего
не слышала и не видела. Звуки рожка как бы кинули под
ноги кур с цыплятами. Она встрепенулась, юркнула за
кормом и еле овладела голосом:
— Тип-тип-тип...
Руки дергало. Выгнав корову, опрокинула надоенное
молоко, заперла избу и метнулась с деньгами через ого¬
род к дороге на станцию.
По сизеющим хлебам позолотою разливалось утро.
Безлюдную дорогу обмахивали толпы колосьев и изум¬
ленно шептали бежавшей Федоровне:
— Ш-што сс тобою? ш-нгго сс тобою?
Дорога зыбилась, меняла тона и сквозь толпы мчала
Федоровну на мреющие крыши. В глазах сверкали ниточ¬
ки, будто уже стояли Покровские паутинные дни.
К станции ближе было дорогою, но Федоровна боя¬
лась встреч и свернула на межи. В запахах ржи, под го¬
лубыми взглядами васильков сил стало меньше, в душе
все посмутнело и расплылось. Федоровна остановилась
и, подрагивая, с минуту растерянно думала: куда это
она в такую рань идет? Опомнившись, укорила свою
память:
— Решетом стала, дырявым, и ринулась дальше.
Не слышала росы, полоскавшей подол и ноги, размахи¬
вала рукою и жалобно говорила:
— Не надобны мне деньги те... украл, небось, ты их...
Борова мать
VIII
На станции было людно. Одни пробирались за хлебом,
другие приехали на подводах и ждали поезда. Говорили
о ценах, менке, заставах и отрядах.
— Эй, сына искаешь?! — окликнул метавшуюся Федо¬
ровну однодеревенец-стрелочник. — Уехавши! Кинул, не¬
бось, штуки те свои? Не поймешь, говоришь? Теперь ни¬
чего не поймешь. Дома-то долго жил?
Федоровне трудно было отвечать. Сердце колотилось
часто, близко, — стучало в узелок с деньгами. Когда стре¬
лочник убежал, ей стало душно. Мнилось, сердце раз¬
растается и втягивает ее в свою боль. Вот-вот подкосятся
ноги. И некуда бежать, некому сказать. И не с кем словом
перекинуться, не перед кем душу открыть... Надо мол¬
чать, молчать...
К горлу подкатил жар, стеснил грудь и разлился му¬
рашками слабости. Федоровна заспешила под навес
и плюхнулась на мешок с зерном. Прижала к лицу руки
и запричитала. И чем труднее давались ей слова, тем тес¬
нее было груди, тем жарче палила скорбь.
Не увидит она избы, не услышит запахов садового
сена, — упадет здесь с узелком денег, в грязной рубахе
и испустит дух. И там, где-то спросят, где же прибережен¬
ная для смертного часа рубаха, чьи это деньги, зачем она
взяла их?
Она затряслась и закричала в руки о том, что она не
виновата, что деньги — сыновний грех, что у нее нет до¬
чери, некому доглядеть за нею, — оттого и рубаха грязная.
Сознавала, что кричит не о том, — с ласковой дочерью
всякий умрет в чистой рубахе. Как воск в пламень — ухо¬
дила в жажду оправдать себя, приблизиться к какому —
то кусочку света о себе. Ведь, должна же быть где-нибудь
эта искра. Ведь, должна же она где-то вновь стать Марфой.
Вдруг она стала легкой и потеряла власть над собою.
Болезненно взвизгнула и развязала платок; путаясь в его
концах, выхватывала пачки, разрѣшала их, комкала и ки¬
дала:
— Вот они, вот...
Говор вокруг оборвался. Люди оторопели. За них ахну¬
ла какая-то женщина:
— Ах ты, батюшки! — и они ринулись к Федоровне.
Николай Ляшко
Вырывали, перехватывали бумажки. Один, сильный,
жадно схватил вместе с деньгами руку Федоровны и дер¬
нул ее. Боль и толчки смяли в ней легкость. Она вски¬
нула помертвелые глаза, встрепенулась и испуганно
вскликнула:
— Ахти мне!
Люди будто ждали этого, — опрокинули ее, ногами
разбили мешок и из него мутным золотом брызнула
пшеница. Хищными пальцами комкали деньги, сова¬
ли их в карманы и толкались, как слепые, ужаленные.
Глаза лили яростное и уже не напоминали белых небес
с черными солнышками в кольцах. Первым опомнился
старик в сальном сюртуке. Его качало плечами, а он кри¬
чал:
— Стойте! раздавите!
Наклонился, вырвал из чьих-то рук клочья платка,
в котором были деньга, и взмахнул ими:
— Ничего нету! покалечитесь!
Его не слушали, толкались, пока в спины не плеснули
криком:
— Красноармейцы идут!
Толпа притихла и раздалась. Хозяин разбитого мешка
упал на колени и принялся сгребать разбрызганную нога¬
ми пшеницу.
... Понять, что произошло, трудно было. Одни разводи¬
ли руками:
— Да кто его знает.
Непоживившиеся осыпали красноармейцев криками
о каких-то деньгах, о платке. Старик в сальном сюртуке
твердил, будто Федоровну ограбили.
— Это мы-то ограбили? — накинулась на него женщи¬
на, — за эти слова да по кумполу бы тебя, старого дурака.
Сама она в мешок забралась, вот и хлопнули ее — не во¬
руй...
Юркий, вероятно, поживившийся мещанин уверял,
что Федоровну хватила падучая, и она упала на считав¬
шего деньги старика:
— С этого и закуралесилось...
Прибежавший стрелочник торопливым говорком:
— Да это тутошняя... От горя это она: сын уехавши.
Деньги? Какие там у нее деньги?.. — угомонил красноар¬
мейцев и сбил с толку толпу.
Борова мать
IX
Очнулась Федоровна в запахах садового сена. Сама не
подняла бы век, — помог розовато-синий рассвет. Было
тихо, обычно, а на скамье дремала соседка. Это озадачило
и испугало Федоровну. Она превозмогла боль и села:
— Лизанька.
— Ась! ты что? — вскочила соседка.
— Сон умаял... тяжелый, страшенный. Дай водицы,
пересохло все, — просипела Федоровна и затревожилась:
«Сон ли? али сон? ой, не сон, не сон».
Постучала зубами о край корца, залила водою грудь
и с натугой встала:
— Кричала я, небось, а?
— Не-э. Егозилась все, а как привезли, вроде и не жи¬
вая была.
— Снилось, не приведи Бог что. Ты не томись, иди...
Я ничего.
Соседка заглянула Федоровне в глаза, помялась и ше¬
потом спросила:
— А откуда, бабушка, у тебя столько денег?
— Каких денег? — испугалась Федоровна.
— А на станции раздавала гы всем?..
— Христос с тобою... где у меня? Одна корысть горе:
Никита заявился, было, и стрекача. Я за ним на станцию,
да не застала, уехал. А деньги снились мне. Сижу это вро¬
де я на мешке, плачу и рву деньги. Сколько их там, и не
знаю. Только много, много. Вот так.
Рукой показала, какую кучу денег видела во сне,
и уже верила, что это было наяву. Не глядела на Лизаньку
и шептала:
— Сон это, сон... спасибо тебе... не осуди, а гостинец за
мною.
Чувствовала: правда принесет расспросы, беду. Со
словами лжи плелась по избе, по сенцам. Окунулась
в розовый свет, сошла в него и стала у крыльца. Притво¬
рилась даже, будто зевает, и заспешила в избу. Выгляну¬
ла оттуда — не идет ли соседка обратно — ив тревоге
открыла сундук. Из коробки разноцветными пятнами
в глаза ударила разрозненная Никитой пачка денег и вы¬
давила из груди:
— Не сон, выходит, не сон...
Николай Ляшко
X
Совсем побелели волосы. Покойнее стало сердце. Все
реже душа просила слов, а если и просила, то настоящих,
пахучих. Глаза глядели пристально, и в них светилась
боязнь чего-то не дождаться и потерять свет и все, что
в нем.
Каждый день заходили однодеревенцы, соседи и ро¬
дичи. Вздыхали и осторожно заговаривали о деньгах.
Верили: раздавала она их на станции. В душе осуждали
ее. Ждали чуда: полюбятся они ей, и она наградит их, —
укажет место наворованного Никитой. Мялись, говорили
вкрадчиво, заботились, пытливо следили за нею и уходи¬
ли с придушенной досадой, как от ждавшегося клада: вот
оно счастье, рядом, а не возьмешь.
Федоровна всем твердила о бедности, о сне и болезни.
Это было самым горьким, гнетущим. Молва о ней, лепет
детей пугали, знобили ее и лишали сна.
Она горестно думала о случившемся и корила себя. Не
так старая, ой не так сделала. Коли не себе, так хоть раз¬
дать надо было кому следует. Ну, где это видано? Пришла
к чужим и раскидала добро на ветер. Наградила неведомо
кого, а обиженных обидела. Только с рук сбыть бы.
Крепче всего, верилось ей, обидела она ту, что с маль¬
чонкой приходила из городка за молоком. Вот уж у кого
душа, вот кто бедный и хороший. А мальчонка-то, маль¬
чонка какой! Ей надо было дать. Тогда, поди, и Никите
простилась бы толика волчьей жизни.
О женщине с мальчонкой Федоровна думала много
и, думая, улыбалась и грустила. Порою ей слышались их
голоса. И это было самым ярким в эти дни.
Ждала она их жадно. А сознание того, что говорить
о случившемся не с кем, — вот только с этой, а может
быть, с ее мальчонкой — распаляло жажду. Федоровна ча¬
сто представляла женщину рядом, говорила с нею, мыс¬
ленно падала ей в ноги и молила:
— Не кидай ты меня... торопко мне с бедою... Не родила
я дочери. Хоть ты поживи у меня перед кончиною...
XI
Женщина пришла на шестой день после отъезда Ники¬
ты. Федоровна не думала о ней в эту минуту, — от печки
Борова мать
увидела ее идущей по двору и обомлела. Кинулась, было,
в сени, хотела сказать о своей радости и — не посмела.
Тужилась казаться спокойной. Вглядывалась в жен¬
щину, в мальчонку и часто теряла нить разговора. Крепи¬
лась и таила главное: верила, наступит минута, станет ей
невмоготу, и она заговорит. Намекала, что в избе не тесно
жить и втроем, что по ночам ей знобко одной.
После обеда повела гостью на огород и взяла у нее
мальчонку. Под яблоней провела щекою по его пушистой
теплой голове и села. Слова жгли, теснились.
Прижала мальчонку и не то ему, не то женщине, ябло¬
ням, вишенью, небу, золотому пахучему свету стала рас¬
сказывать. Слова ее медом пали на лицо женщины и за¬
жгли глаза. Она долго слушала неподвижно. Она вдруг
встрепенулась, всхлипнула, приникла к болтавшимся
в подоле Федоровны ногам сына и запричитала:
— Не сама это ты делала — сердце... Оно знает... День¬
ги, да будь они прокляты... Беда без них, а подумаешь, сда¬
вит, духу нет... Горе они наше, змея лютая. А ты, бабушка,
хорошая, какая ты хорошая...
Обнимая мальчонку, Федоровна обхватила руками ее
голову — нет, не голову: давно жданное: искорку света
о себе — и уже не могла говорить. Да и не нужно было.
Обе плакали. Мальчонка беззаботно слушал их плач,
шелест огорода и сада, лепетал о чем-то, размахивал ру¬
ками и мочил их в падавших из старых глаз горьких ка¬
пельках.
311
\
/
Даниил
Крептюков
Даниил Александрович Крептюков (1888¬
1957) родился в батрацкой семье в горо¬
де Сквирь Киевской губернии. Обучался
в Сквирском землемерском училище.
За участие в подпольной народнической
организации был сослан в Архангель¬
скую губернию. В 1916-1917 годах воевал
на турецком фронте. Работал губернским
комиссаром по просвещению в Мурман¬
ске. В 1921 году по обвинению в убий¬
стве приговорен к пяти годам лишения
свободы. После освобождения занялся
писательским трудом, с 1928 — професси¬
онально. Автор романов «Мамзер» (1928),
«Времена», «Пух-перо» о Революции
и Гражданской войне. Умер в 1957 году.
Человек
с бородой
і
— Такой, эдакой, всякой... А собою смирён...
Это так мужики про товарища Челнокова промеж со¬
бою мырмотали...
Был он патлат, волосат, бородат, как петух галаган...
И так же тих... И так же смирен... Только
— В тихом омуте — черти водятся...
Это свои, собратья, сопартийцы, сотоварищи, сорат¬
ники, со..., со..., со..., этак про Челнокова. Почему, от¬
чего — сами не знали... А только — так положено ему
на роду было: и смирён, и на Ивана богослова схож, и
борода, как мак, махровитая, только черная, как жук, —
Человек с бородой
а вот же —не было у человека той самой кости в душе,
на которую люди, как мухи на мед, льнут, летят, липнут,
нависают...
— Борьба с излишествами...
— Ну, борьба — так и борьба... Какая разница?.. Разве
это не мы революцию устроили?.. Да еще какую!.. Мы же
ее устроили...
Этот такой один с подслепцем, в галифэ...
Другие сидели, чадили носоверткими папиросами,
поднимали руки, опускали, головами водили, тыняли,
слоняли из стороны в сторону, — от жары, от тепла, от
солнечной энергии, выжженной человеком из дров, из
продукции Вятколеса, из суземов дикой Вотландии...
Начали с одного, собою сухопарого, беззадого, и на две
пары смотрит...
Приехали к тому на трех подводах человек восемь...
Подступили...
— А это что?..
— Как что?..
— Та вот... на полу у тя-а разостлано?..
— А вы шож сами поослепевали... не видите?..
— А борьбу с излишествами знать?..
Тому стало скучно...
— Тэкс... Ермолай, запиши...
Ермолай записал.
А на полу у беззадого, — на две пары смотрит, — ков¬
рик ошарпанненький, одерганненький, сапогами заез-
женненький доживал не часы — минуты.
Записали ковер барахольный в большую, толстую
книгу... А эту книгу препоручил Челноков остроскулому,
ноздреватому, краснорожему, словно вывернутому наи¬
знанку товарищу Ермолаеву...
Кончили с этим. Вписали, вбухали, всунули... К безза-
дому ближе подкатились.
— А это что?..
— А это кресло...
Руками сиденье у кресла общупывали... Было оно ста¬
ро, с пружинными, острыми жилами, вывернутыми на¬
верх...
Головой замотал Челноков, как корова от гнуса.
— А почему мягкий... с пружинами?.. А пролетарий на
заводе тоже разве имеет мягкий?..
Даниил Крептюков
— Мягкий?.. Вот это такой мягкий?.. Да я всю шкуру на
ж... содрал, а он — мягкий...
Челноков влип тому в рожу... Корил глазами, проедал,
прокалывал...
А к Ермолаеву голову как на шарнире обернул — вы-
мымрил из себя, из скважины в бородатой, волосяной
трущобе...
— Запиши...
Записали еще чернильницу бронзовую, с дьяволёнком
на втулке... Только было у дьяволёнка доброе, спокойное
лицо, нос пуговчатый пообтерт самую малость...
Ушли. Дверями назидательно хряпнули внизу. Стало
тихо.
Только пострекотывали клавишами, буквы выбивали,
машинистки в Фердикорхозпромкомгубе у беззадого зава
Фердикорхозпромкомгуба.
А сам беззадый, тонкий, как лягаш, безживотый, без-
мясый — харкал кровью в тряпицу из кармана, руками
наводил страх на стены, на стол с обломанным углом, на
дырявое, просиженное кресло в кабинете.
Был он—в чахотке, в катаре кишок от фронтовых супов,
в малокровии, в неврастении и во многих других хворобах...
На курорт по комиссии просился, но ему сказали:
— Очередное излишество...
Он захрипел, закашлял и ушел.
А теперь — и сам знал, и все знали:
— До весны разве только... А там — крышка...
А кресло, — рваное, ребристое, с проволочными, игла-
стыми жилами, — точило упрек, бессмыслие упрека, не¬
лепость упрека тощему, беззадому, кровью харкающему,
домирающему человеку.
На дворе была стужа и был мороз... И за выгоном стла¬
лась река, как огромный белый лист бумаги.
А тут, в городе, в людях — прели люди в ярких, кри¬
чащих противоречиях... Искали неискомое, большое, как
мир, заливающее всех людей... Искали в просиженном,
продранном, харкающем паклей и обрывками рогожи,
креслице...
Борьба с излишествами...
А в Москве на Воздвиженке высокий, горбоносый че¬
ловек во френче вытянулся в кресле, расправил отекаю¬
щие ноги, зевнул, положил сводку дел по России «о боръ-
Человек с бородой
бе с излишествами среди членов партии» в заношенный,
пропоченныйпортфелек... Сказал не сказал, а подумал:
— Заставь богу молиться — а они лбы поклонами ото¬
бьют...
Такую мораль вывел человек от сводки.
II
Коммунист Ячеечкин был как глиста в брюхе, когда
в брюхо папоротниковой густоты, прозелени, вытяжки
вглотнут.
Ходил не ходил: двигался...
Был флегматичен, как покойник на морозе, был мед¬
лителен, как вол в ярме.
Только спокойные волы все побольше сытыми быва¬
ют, а этот, — член Р.К.П. (большевиков) товарищ Ячееч¬
кин, Единый Партбилет Ne 4762587582682 был гладей, тощ,
алч, наг... Ну, хоть не наг, а телеса, — не телеса — телесён-
ки.
— Отче-е у тя-а штаны каки-то таки эдаки?..
Это один такой спроснул, вроде как из жалю...
— С вентиляцыей... оно так, витттъ ты, свою пользу ока¬
зывай..
А третий:
— Не штаны, а портки... Языка русского не знашь...
Штаны — это, скажем, ежели в порядке одёжа... Тогда
штаны... А так — портки...
Был в чахотке, в неврастении, в катаре не кишок — ко¬
робки желудочной, — с воркотом, с песней, с протестом,
с передериверевкой, с почтой, с клейтухом в животе, под
сердцем, под грудобрюшной преградой.
— Вот так подворотит под эти места — не дохнуть...
Говорил и дышал хрипотно, блевотно, на разные голо¬
са, подголоски, подрывки.
Где-то на дальнем севере.
— Лешак занес...
в губсовнарсуд следователишкой.
— Старший следователь губсовнарсуда, — советской
рабоче-крестьянской фемиде...
Была она баба бойкая: но по библиям старым богу мо¬
лилась, — толстым, пыльным, архивным, а бессердым,
бездушным,
СВОД ЗАКОНОВ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ, —
Даниил Крептюков
а по своим акафистикам, марксизму, историческому
материализму:
«БЫТИЕ ОПРЕДЕЛЯЕТ СОЗНАНИЕ»,
книжице малой, пигольчатой, в политурках красносе¬
реньких, — одной, красной краски докрасить не хватило
оттого, что разруха в производстве, — толщиной на полде¬
сяток козьих лапок не хватит ежели да...
— Сами понимаете... Шо кодекс?.. Ну, шо он, примерно,
скажетъ?? У меня — ррреволюционная законность — это
раз... А второе — коммунистическое правосознание...
Это в восемнадцатом, в девятнадцатом, в двадцатом...
На двадцать первом году умные люди собрались
в Кремле. Выкурили две сотни папирос. Испоили два фун¬
та мелко искрошенного сахару. Три самовара ведерных
употребили. Не кричали, не ругались, а слушали: один го¬
ворил, а другие слушали. А потом поднимали руки...
И вышло от этого то, чем фемида советская носы всем
фемидам земли вытирала:
— Уголовный кодекс Р.С.Ф.С.Р.
— Уголовно-процессуальный кодекс Р.С.ФХ.Р.
— Гражданский кодекс Р.С.Ф.С.Р.
Это страшно важно потому, что товарищ Ячеечкин
спал с кодексами, ел кодекса, опоясывался кодексами, лоб
перекрещивал — кодексами, все истины всех времен, —
всех планетных, подпланетных, запланетных, межпла¬
нетных, правд, кривд, молитв, отченашей, богородиц,
всего, всего — чем живет человек, и чем думает, и чем ту
кишку, которая из души человеческой раструбом вытык
имеет, — думал, спал, бодрствовал, жил, серединой пол¬
зал, — середкой, печонками, — искал, нюхал по кодек¬
сам... Кодексиную кровь — иссосал, выпил, вварил в себя,
в свою кровь, в свои:
— Туберкулез во второй стадии...
— Катар желудка в застарелой форме...
— Неврастения, граничащая с функциональным рас¬
стройствам мозговых центров...
Собою был паршивый, чахоточный.
— Недоброкачественный какой-то... (это из губпродко-
ма один)
тощий, впалощекий, безбрюхий, костозадый, больше¬
головый, остроскулый...
Это физика.
Человек с бородой
А душа в человеке была — как мир, как мироздание,
как музыка, как река текучая, песнопевная веснами, успо¬
коенная в берегах летами, в море идущая, в море людско¬
го, сурового рокота, борьбы, металла, железа, крови, про¬
тестов, горя, голода, нужды, всех анеров большой страны,
заглотившей стихийным глотом одну четвертую мира.
Это психика.
Ну, а известно — бывает разное на свете: бывают сты¬
ки, свыки, смыки, ...ыки, ...ыки...
— Стык — это когда стыкаться: не от себя, не от своей
воли, а по чьему-то, по чьей-то, по чьим-то... От как ййир-
маниць и Россия...
— Смык — это когда по-своему, по волям своим, по
слабоде, по душам, по кережам своим, по болям в руках,
в ногах, в душах, в мозолях... От как город с деревней...
Муж ейный — город... Женка евонная — деревня... А поп,
к примеру сказать — ежели для порядку старого, — власть
совецка, камуния, рекепе...
— Свык — срост, привычка, навык... Собака на цепке —
привыкат,—буват,—тож... Такичеловек, ежели он смирён...
У Ячеечкина — не свык и не стык... У Ячеечкина —
смык: по доброй воле человека кишка нутряная, — своя, —
собственная, от души корень пустившая, — привела
в губсовнарсуд, в следователишки, в сердца советской фе-
миде вонзила, в трехрублевую службишку, в недоедание,
в недосыпание, в борьбу с преступностью, с воровством,
с конокрадством, с бандитизмом, с хозяйственными пре¬
ступлениями, с гумами, с богородско-херувимско-исусов-
скими трестами,—видно поп,—иже бе во Тихоне, — пре¬
дом правления треста состоял, — с контрреволюциями, со
всей маетой жизни, начало положившей под патлой во¬
лос в мозговой каше того самого, который смотрит грани¬
том, алебастром, мрамором, высеченным резцом совет¬
ской скульптуры, на Тверской, в том месте, где человек,
по кличке Каляев, одного прохвоста в Могилевскую губер¬
нию закалил, — начало положившей, — самую середину
взростившей в башке, в просторной душе того, кто сказал:
— Мир хижинам — война дворцам...
У кого умные, лукавоватые, русские, мужичьи глаза,
простецкий носище, середняцкий тулуб, интернациональ¬
ная, космическая душа, — у кого — лекари не лекари, —
лечат — не лечат, — один в Вяти сказал как-то на днях:
Даниил Крептюков
— Если не существует средств на земле, чтобы выле¬
чить Ильича — надо дать задание Марксу...
Сказал серьезно, оттого, что человек с ума начал схо¬
дитъ от горя, — должны вылечить, должны вернуть
шпиль одной четвертой мира..., — а конца — конца не
видно, нет, не будет, не было, потому что — нет конца
тому, что бесконечно, что неопровержимо, что как солн¬
це, или как законы мироздания, или как высшая стихий¬
ная правда неколебимости законов природы.
Нет конца бесконечному, к чему придет человечество
через
КОММУНИЗМ...
Это —
Маркс — начало,
Ленин — середина,
а коммунист Ячеечкин — тоже середина, потому что
коммунист Ячеечкин — это клетка от организма Ленина,
отмирающего, шелушащегося, давшего-приплод, при¬
рост, разродившегося —
Советской властью, закреплением завоевания Октября.
Будь же ты на век благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
(Есенин.)
Ячеечкин — это Ленин, это Маркс, это все люди, кото¬
рые — люди, а которые свиньи — те не люди: те вошва, те
гнидва, те
капитализм, поддерживающий старые за¬
коны экономических противоречий людей.
Но Ячеечкин—напоролся на кол. Оттого он напоролся,
что был он наивен, прост, целомудрен, чист... Тетка идея
вневестилась в него, вгнездилась, влипла, как шевская
смола в белое майское платье: не вымыть, не облизать...
Выломать?.. Заплатать?.. Живой души не заплатаешь...
А кол, на который напоролся Ячеечкин, был хоть и кол,
а не кол: человек был... И звали того человека по одной
кличке:
— Губпрокурор...
по другой:
— Член Р.К.П. (большевиков). Единый Партбилет
№29785784297486...
по третьей:
— Товарищ Горлодеров...
Человек с бородой
А собой был Горлодеров — как клоп, который к утру,
крови насосавшись, за обои норовит... Раздавишь—вони¬
ще, кровище... Видишь — кровище-то твое, от твоей кро¬
ви... А от чего ж вонище-то пошло?..
Ячеечкину за срочной справкой в неурочное время
к Горлодерову понадобилось. Из губсовнарсуда выгуль-
кнул. Руки в заусенях, в ободранцах, в рогоже ногтевой —
ко рту, к пару, к дыханию норовил, чтоб зябь, стужъ, холод
из рук выгнать...
Пришел. Позвонил. Выходит — курва-курвой, напу¬
дренная, лориганом прет, в кармине губами купалась,
золотое зубье изо рта кирпичины просит. Поморщилась.
Носом повела.
— Что вам угодно?..
— Мне бы к товарищу Горлодерову... По делам сроч¬
ным...
— Барин отдыхают... И дома они никого не принимают...
Французский замок щелкнул. Фыркнул наморщенный
зобик. Ячеечкин в губком. Горлодеров — тоже. Но Горло¬
деров —
ответственный
и Горлодерову
поверили.
А Ячеечкина
за склочность
в другую губернию.
Так и вышло.
Это —
не борьба с излишествами,
это —
РАВНЕНИЕ НА ДЕМОКРАТИЮ.
Много есть людей с разными винтами. У Ячеечкина —
свой винт, да такой — ищи не ищи, — другого такого не
найти.
Ячеечкин был музыкант.
На скрипке, на коробке деревянной, уродливой фор¬
мы, на четырех жилах, на пучке конского хвоста выводил
Ячеечкин такую музыку, такие печали, такую боль, какие
живому человеку не каждому удается и во сне слышать.
А Ячеечкин был свой, знаемый...
Собрать много народу, показать как человек в мертвую
коробку, в дерево, в сухие жилы жизнь влагает.
Даниил Крептюков
Не было случая такого... Забыли все о том, что Ячееч-
кин музыкант... А те, кто и знал,—как-то ни туда, ни сюда.
А выучился Ячеечкин в коробку, в дерево, в сухую
жилу жизнь влагать — в консерватории в Лейпциге.
Дело давнее и неохоч был в тары-бары пускиваться.
Все больше молчал. В себя заглатывал. В себе жевал, из¬
жевывал, прожевывал. Выходила — та самая харчъ, без
которой человек — не человек:
— Человек не человек, а и свинья не такая...
И вышло так, что та самая другая губерния, в которую
— за склочность
Ячеечкину высылка получилась, — совпала эта губерния
с той, в которой товарищ Челноков по партлинии тень наво¬
дил... Борьбу с излишествами среди членов партии открыл...
И еще вышло так, что нанесло товарища Ячеечкина, —
прямо с вокзала, как только в ссыльную губернию всту¬
пил, — нанесло на Челнокова.
Сошлись. Друг в друга, морда в морду, глаз в глаз, нос
в нос — вставились. Продержались так полминуты. Ни
тот, ни другой не сдал.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Тот, что борьба с излишествами, тот, что с бородой чер¬
ной, подкучерявленной, ляпал этому одно за другим:
— Откудова прибыли?..
— Из Цека...
— А-а-а-а-а...
— Та оно известно, шо от Цека... А все-таки... До Цека
где бували?..
— В судейских органах работал...
— А-а-а-а... В судеских говорите?..
Тот мыркнул что-то в ответ.
— Ну, — а иде вы учились?.. В каких школах?..
— Учился в реальном... А потом учился в Лейпциге...
— Игде... игде?.. В Липецке?.. Это будетъ из нашей Там¬
бовской гтубэрни?..
— В Лейпциге, а не в Липецке... Это в Германии будет...
Тот обескуражился, глазами зализал пол, потолок, пор¬
треты... Похоже было — от скуки углы считал в большой
комнате губкома.
— А я думал в том самом Липецке, иде мы с нашей ди¬
визией Деникина крыли...
Человек с бородой
— Нет, товарищ... В Лейпциге... В консерватории... По
классу скрипки... На скрипке играть учился...
— А-а-а-а... Вот оно как... Ну, так мы вас направим
в глухие места. Будете там играть на скрипке... Там ячейки
темные, слепые... Для их будете наигрувать...
У Ячеечкина защелкали челюсти. Побелел весь. Изжел-
та желтый стал.
—Товарищ... Я, полагаю, принес бы пользу в губернском
городе... Тоже и здесь можно на скрипке играть... Кро¬
ме того у меня вторая стадия... Врачебная помощь здесь
есть... А там...
— Излишества... Недопустимо... Ведем самую суровую
борьбу с излишествами среди членов партии...
— Игра на скрипке излишество?.. Вот это здорово...
— Чиво здорово?.. Дисциплины партейной не знаете...
Там можна... Тут нельзя... Потому — там демократия...
Равнение держим на демократию...
Через три дня трясся в тележке товарищ Ячеечкин за
двести верст от губернского города в дальнюю трущобу...
Это трясся человек с консерваторским образованием, ар¬
тист в душе, не нашедший себе применения, тынявший-
ся от тумбы к тумбе, сам не свой, себе не принадлежав¬
ший, паршивый какой-то, чахоточный, со всеми анерами
страны, стихийным глотом заглотившей одну четвертую
мира.
А вышло это оттого, что
борьба с излишествами,
и еще оттого, что
равнение на демократию.
А через две недели человек во френче, с горбатым но¬
сом, в Москве, на Воздвиженке в кресле вытянулся... Хруст¬
нул массивный костяк. Человек закурил, сложил разбро¬
санные бумаги, доклады, письма в толстую папку... А на
папке стояло:
Дело № 9627648759
О БОРЬБЕ С ИЗЛИШЕСТВАМИ СРЕДИ ЧЛЕНОВ ПАРТИИ.
Человек плюнул досадливо. Из себя, с середины выдох¬
нул:
— Заставь богу молиться, так они поклонами лбы рас¬
шибут...
И человек положил папку в портфель.
Взял отдельно лежащую тощенькую папку.
323
Даниил Крептюков
Было на ней старательно выведено:
Дело № 725984576297S8
О ВНЕДРЕНИИ ПРИНЦИПОВ ПАРТИЙНОЙ ДЕМОКРА¬
ТИИ...
Человек раскрыл папку, глазами влез в бумагу. Сидел
до четырех утра. Потом хряпнул дверью. Сел в машину.
Уехал в Кремль.
А за пятъ тысяч морских миль от Москвы, в огромном
дворце, посреди семимиллионного, — в саже, в слизи,
в тумане, в копоти, города, старый джентльмен прожевы¬
вал тоненький ломтик хлеба с маслом... Человек только
что проглотил кровяной ростбиф, а хлеб с маслом жевал
по старой английской привычке...
Шевелились старческие губы. Пергаментные нити
ползли по щекам, стянутым многолетней бритвой, за¬
таенной, стиснутой в себе желчностью, степенностью,
холодностью, сухостью застарелого британского лорда.
Под глазными мешками пергамент плелся в сетку.
Человек взял секретную папку с бумагами. Со всех
концов мира слали человеку верные люди то, что нужно
было президенту английского кабинета...
Все отложил человек ровно, бездосадливо, как маши¬
на. Только влип глазами оловянными в папку с красными
наугольниками...
Человек раскрыл папку. Мелкую дробь стенографист¬
ки глотал глазами. Прочел:
— О расколе среди большевиков...
Плотоядно ухмыльнулся. Вышел из каменного равно¬
весия, из которого не выходил со дня увода солдат влады¬
чицы морей из варварской страны. Руки потер от востор¬
га, заливавшего извилины мозга, сердца, души холодного
человека. Позвонил лакею...
А кругом млел семимиллионный город... В копоти,
в гнили, в тумане, в машинном сале — билась, тряслась,
скрежетала, пела, плакала, выла, стонала упругая челове¬
ческая мысль.
Человек сел в закрытый автомобиль.
Человек уехал в парламент.
III
Велика Вялъ, обильна, мездревата, покорлива... Кло-
плива... Как овца все равно, когда о ильинадни бабы
Человек с бородой
шерсть ильинку стригут: ногами, клавишами роговыми,
ратицами, пальцами двумя с надпальниками — в чокот,
в луск, в треск, в испуг овца ударяется... И с припахом:
чуть-чуть стойлом, калом овечьим, овечьей, пряной дро¬
бью относит...
Так и Вятъ: обильная, покорливая, мездреватая, сыто¬
рунная...
Такие еще бабы бывают: о осьмнадцати годках дома за¬
муж отдадут, а к сорока — двадцать двое головастых, пол¬
нобрюхих, налитых кровью свежей, красной, пахнущей
мякишем ржаным, полями ржаными, суземами звонко¬
голосыми, телятами опоечными, неторопкой, обстоятель¬
ной, вымозгованной жизнью...
— Таких баб, какв Вятке — а ни-ни нигде нет... Гликось —
одни ноги чего стоють... А зад... А утроба... А постать...
Прямо детородный трактор, а не баба...
Это был такой, умный очень, только худящий: должно
смалечку глиста иссосала сердешного...
Все говорил:
— От, скажем, интилигенцыя... Баба не баба, а так:
пшик один... Хороший, ежели, мужик придавит — шо от
ее скоится... Надо, значит, штобы для потомства — запре¬
тить рожать таким эдаким перехваченным... От их все
равно не потомство, а короста, тля... Баба, ежели она, ска¬
жем, мене пяти пудов навесит — рожать не должна... По¬
тому — люди крепкие штобы нам нужны, а не так...
Что не так — он так и не досказывал. А человяга ум¬
ный был. Только от самого-то:
— Трехпудовая была — и та сбежала с комиссаром...
Млявый был человек, сухоточный, высосанный еще со
студенческой парты шлюхами с Невского...
Коровы в Вяти—такие же: толстозадые, женственные,
ленивые, степенные, точь-в-точь как прежде заводчихи
со всех сорока сороков кожзаводов по Вятке, Вятице, Вяти:
в Слободском, в Вахрушове, за Дымковым, повсюду — где
яловая, выростковая, овечья, баранья, опоечная прибыль
хвост покажет.
Только новые люди понаставали — крепконравые,
волелюбивые, твердосердые, а собою, физикой, тулубом
людским — млявые, истертые, без крови, без мяса, — не¬
рвы одни в глазах съехались...
Такие вот еще пятаки бывали в прежнее время: пой¬
Даниил Крептюков
дешь за фунтом керосину, а за этот пятак и не дадут ниче¬
го: стертый, не видно и что за пятак такой...
А из какой меди сделан тот пятак, что в нем, в середке, —
за магнит такой — лавочникам дела мало: рожа была бы
как писанка размалевана, а до середки — начхать.
Губздрав комиссию сделал. Пустил на комиссию всех
людей новых. Смотрела комиссия неделю, другую смо¬
трела, третью, месяц, а конца все не видно было. Кончи¬
ла смотреть последнего, а первый уже ноги вытянул: не
дождался сердешный, пока комиссия хворь выгонять бу¬
дет...
А признала комиссия:
— Вполне здоровых —12%.
— Вполне больных — 70%.
— А так, — середка напополам, — все остальные.
Покрутили головами в губкоме, отправили десятка
полтора в Крым, а там пошло все по-старому.
А комиссия сказала:
— Ничего не поделаешь...
Это прежний социальный гнет на потомстве отразил¬
ся... Наследственность, подкрепленная лишениями граж¬
данской войны...
— Ну, конечно, комиссия — люди умные, ученые и все
такое...
А только на этом месте — дурака валяют ребята... Ле¬
чить надо — это первое. Кормить надо — это второе. Не
изнурять непосильной работой это третье.
Это тот самый такое крыл, который о бабах тоже...
— Чтобы, значит, баба не мене как на пятъ пудов...
А мене — рожать не моги...
Золотым поджаренным блином падало солнце в сузё-
мы за Вятью, в луга предвечерние, ночной дымчатой
истомой передернутые... За Дымково, за заводы спичтре-
ста со огоньками по ночам многими, свет точащими
в Вять, в зябь ночную, в пески прибережные, в холоде сна
земного слегшиеся над Вятью.
Всплакнуло раз-другой небо... Только радостные слезы
были, теплые, — такие, какими плачет мать над ребен¬
ком, когда у того на губе первым пухом обомшеет.
А от слез этих, от теплоты, от любви, от влаги слад¬
кой, какой плакало небо, шелестели шелестом шелко¬
вым ржи на полосах длинноподолых, яри — в том кли¬
Человек с бородой
ну за лесом, врезавшиеся промеж гула, промеж трепета,
промеж суземной, дикой воли лесной на широком лоне
земли.
IV
Борьба с излишествами среди членов партии.
В первую неделю — набрали лошадей с полдесяток,
семь ковров, четыре кресла, а прочего барахла — было не
было, — а не было...
Товарищ Челноков переступал с ноги на ногу, нос чи¬
стил мизинцем долгоногтым, не курил, не пил...
Только бороду черную маленькой расчесочкой, —
а толстозубой, — очесывал, скоблил, греб, выгребал дичь
деревень вятских, вотляндских, кумышечных, банных,
парких...
Вернулся самоглавный из Москвы: член ВЦИК и все та¬
кое...
Челноков к нему:
— Так что — борьбу с излишествами открыли... Успеш¬
но проходит...
Докладывал тому. Опережал бегущую мысль. Глазами
черными, — с желтизнинкой, с суровью, с мережковатой,
рябкой дрожью, — сек того в стекла, в середину, в глаза,
в свет глазной впуклые...
Кончил. Бороду метельчатую, из березы сделанную, —
как веник в бане, — чеснул, скребнул, одернул.
Булькнул расческу толстозубую в кармашку на левой
стороне гимнастерки.
Поглядел тот на Челнокова. Сквозь стекла всверлился
до сердцов тому...
— Прыти больно много, дорогие товарищи... Напрас¬
ной прыти много...
— Как это?..
Да так... Что сделано — то сделано... Не в том дело, что
на рысаках ездят, по коврам ходят, в креслах пухнут...
Ежели, скажем, ответственному работнику на кляче ез¬
дить, так скорей можно пешком дойти куда надо... Не
в этом дело...
— Ну... а в чем же?..
— А в том же... Не нужно допускать, чтобы все эти
кресла, ковры, рысаки — в мораль человека, в идеологию,
в душу въедались... Не нужно, чтобы люди от кресел —
Даниил Крептюков
кресельниками становились... Чтоб душу, мораль, идео¬
логию нашу все эти кресла не разъедали...
— Гм... гм... А-кхи...
Чихачка забрала Челнокова. В носу ковыряло, словно
будто кто туда соломинкой порснул.
А этот, — член ВЦИК и все такое, — свое резал:
— Ты возьми вот себя к примеру...
— Гм... Гм...
— Вот же сидишь ты в кресле?..
— Гм... гм... гм...
— И на белой лошади, — куда получше чем у мужика, —
ездишь?..
— Гм... гм... А-кхи... кхи...
— А на заводе когда был — ездил?..
— Гм... гм... чхи...
— Однако ты же от этого не перестал бытъ коммуни¬
стом?..
— Кхи-и... А-гмы...
— Или вот, скажем, когда на заводе выступаешь перед
рабочими... Маслом, олеонафтом, кочегаркой несет ото
всех...
— Гм-гм-гм-гм...
— Чувствуешь ты, как сливаешься с ними?.. Слышишь —
как грудь тебе распирает?.. Знаешь, что они и ты — это
одно целое, неразрывное тело?..
— А-мы-ы... гм... гм...
А ты ж в креслах сидишь, на рысаках ездишь, по
коврам ходишь, в теплой сухой квартире живешь?..
— Гмы... гмы... гм...
— Так-то, брат... Не в коврах дело, а в идеологии, в том,
как человек эти ковры воспринимает... Если ковры для
него главное — метлой такую сволочь из партии... А если
по коврам он ходит так, временно, потому что есть ковры
у нас — это пустяки...
Тот доколевал. Борода ершом в горизонталь, в перпен¬
дикуляр к подбородку, в прямой угол с носом взъерши¬
ла сь... Беленькой, необрубленной тряпочкой от сорочки
жениной, вымокал лоб, нос, переносицу, омоченную чув¬
ствами, саднившими нутро.
И ругался бы, и кричал, и голосил, и так бы и дал
в харю, стекла, в скулы остроуглые этому — член ВЦИК
и все такое — да чуял сердцем рабочим, середкой, селе¬
Человек с бородой
зенкой той, что у самой души горит горем горючим, несго¬
раемым в каждом рабочем сердце, чуял — что прав этот,
что говорит он — так как и след, что зарвался он, Челно¬
ков, в своей классовой прыти, в поисках правды рабочей,
в примитивном разрешении того, что веками вкаплива-
лось в каждую клетку жизни, выпарчивало, выгнаивало,
выкоростивывало всю святость, всю чистоту, всю красоту
возможной жизни человеческой, такой простой, такой
прекрасной, такой лучезарной, — но такой подлой, иска¬
леченной, превращенной в оконтуженного, ослепшего,
безногого инвалида на костылях...
Будь ты проклята, история, направившая пути челове¬
чества по обманному руслу...
Будьте прокляты вы, навозные жуки истории, слепые,
подлые кормчие, поворотившие руль корабля на заре
человечества — в туман, в згу, в гной, в изъязвленные,
немощные этапы канувших в вечность времен...
Возрадуйтесь, возликуйте, вострубите в трубы голо¬
систого зыка новые вожди новых людей, новой планеты
земли, в новой планетной социальной системе...
Но это неважно в данном месте... Важно только то, что
человек с бородой, член Р. К. П., товарищ Челноков, бе¬
ленькую, необрубленную тряпочку от жениной сорочки
в карман пихнул... Хмыкнул, гмыкнул, кхыкнул еще деся¬
ток раз¬
но чихачка уже прошла, и Челноков прямо и смело
глянул в глаза этому... Член ВЦИК и все такое...
Глаза их встретились, обняли, прожгли друг друга...
Два человека, через красный стол, через настольный
портрет Ильича, через кипы протоколов — протянули
черные, загорелые волосатые руки навстречу друг дру¬
гу.
А кругом гулко билась земля в осенней сырой росхля-
би. Косые прожекторы лучей от солнца огненными про¬
секами вклинивались в дымный, затабаченный дух ком¬
наты.
За окнами стлалась площадь, усаженная молодняком,
колючей порослью, живыми изгородями... А на площади
человек из металла выбросил правую руку вперед... Бун¬
товал, кликал, звал, мятежем рвал груды людских грудей
в яркую, бегущую навстречу, даль...
СТЕПАН ХАЛТУРИН.
Даниил Крептюков
Но два человека не думали об этом: они готовились
к очередному заседанию губкома, и первым вопросом
в порядке дня стояло:
о введении
в твердую систему
кампании по борьбе с излишествами
среди членов
партии.
V
Вечерами напирала тоска на душу... Сырой кирпичи¬
ной давила, гнела тощего, чахоточного человека.
Когда ехал сюда — было что-то такое в душе, что цара¬
палось лапками о боковины, щекотало, в задор вводило
человека, в блажь, в спорт к жизни, в жизненный энтузи¬
азм, в желание — жить, просто, без мудри, жигъ хотъ с до¬
гнивающими, охриплыми, на три четверти выгнившими
легочными мешками.
Полосами, снегом засыпанными, озерами, реками,
колдобоинами, омурованными зимней красой льдистой,
холодной, пропекающей больное изможденное тело до
печонок главных, — досовывался на клячонке, безовсой,
болтушечной, помойной.
— Сродясь овсов не видывала... И каки на масть овсы
ти...
Досовывался до тех краев, куда товарищ Челноков тур¬
нул человека догнивать, доживать минуты последние,
досамоанализировывать челноковскую премудрость,
скопившуюся на человеке в испарине теплой, мокротной,
противной, в поту чахоточном, в росхляби выгнивших
легочных пустот, куда дух чистый, надворный, зимний —
заходил, нос намарщивая, втыкался туда, бежал очищать¬
ся из груди хрипкой, как расколотый во многих местах
горшок, харкающей, на свежий дух зимы, луговин, полос,
сузёмов, хлебных озимей, деревень, в дыму оплываю¬
щих, в шаньгах, в сыти, в утробе теплой, в бабах толсто¬
задых, таких горячих утех обещающих, привольной, ши¬
рокой, как земля, грубой, податливой ласки, всего-всего
того, чего лишили человека Лейпциг, страсть к музыке,
а самое главное, мораль товарища Челнокова, коммуни¬
стического ирода, избивающего младенцев, из-за ложно
понятых, не в ту сторону выведенных, извращенных по¬
Человек с бородой
нятий, выводов, моралей, заграбастывающих человека,
— не одного, не другого, а десятки, сотни, — в клеть позо¬
ра, партнарушений, заклеймленности, партпровинности,
отщепенства, особо чутко рвущего души людей, меж ко¬
торыми:
Вполне больных 70%.
Вполне здоровых 12%.
Остальные — так себе: середка напополам.
А приехал товарищ Ячеечкин в края дебряные, глухие,
суземные, разные, — а точь-в-точь одинаковые, — явил¬
ся к кому надо, туда — куда еще борьба с излишествами
пройти не доимела...
Постоял перед лохматым человеком, в пуху от подуш¬
ки ночной, немытом, нечесанном, с булькающими в носу
нечистотными слизями, — в насморка, в нежить, в хворь
носовину людскую ударило, — в дырявых валенках, опу¬
стившихся в те опусти, в какие опускается человек ма¬
локультурный, когда свой пуп, свой руль, свою парусину
направит на одну цель, в одно место, удары дает в один
гвоздь... Только его вбить, вкромсать, вжилить, всучить
в трухлявое, подгнившее дерево, крестьянского, разорен¬
ного войнами, сыпняками, голодами, испанками, продот¬
рядами, колчаками, кронштадтской братвой, маленького,
такого неумного, забитого трехпольица.
Постоял Ячеечкин. Посмотрел на того. Подумал:
— Вот где она, жизнь-то настоящая... Вот куда надо
было сразу... Когда печонка была здоровая...
А тот скользнул по этому глазами... Анкету взял. Поню¬
хал ее общупал. Всасывался весь в каждое словцо в анке¬
те. Прочел о Лейпциге, и о консерватории, и о скрипке...
Сморщился под волосами в пуху. На этом глаза пригвоз¬
дил.
— Каку работу можете сполнять?..
— Судейскую... Кроме того — я музыкант... По полиг-
просветительной части могу...
— Э... кака там музыка... У нас все кампании... Кампа¬
ния за кампанией... Откончили осеннюю посевную — за¬
чалась по сбору продналога... Недобор по уезду шестьдесят
тысяч... А куды пойдешь?.. У кого возьмешь?.. Подай —
и раз... Тут така музыка — подохнешь с ней...
Перед новым человеком, из губернии, из центра, из
самой Москвы, — далекой, яркой, кипучей и кипящей
Даниил Крептюков
в соку новых мыслей, в живой, творческой крови, в цен¬
тре революционных новшеств, — из той самой, которую
по газетам знал лохматый человек: орготделовец, он же
учраспредовец, он же агитпроповец, он же предутрой-
ки по сбору продналога и много-много других должно¬
стей...
Которую, кроме газет, знал еще из окна теплушки, ког¬
да везли два года назад отсюда на Польшу многими десят¬
ками эшелонов мездреватую, шанежечную, ошарпанную,
кудельноштанную, волелюбивую Соврусь.
Из теплушки выгулькнул закрайком носа, с земляной
грушей схожего... Увидел площадь, и людскую оторопь,
и палахканье красных цветов, кричащих всему бездомно¬
му миру о том, что у него, бездомного, есть своя, — хоть
и небом крытая, хоть и оборванная, — хибарка, лачуга,
изба, халупа, хата: просторная, на четвертую часть мира
распанахавшая свои углы, ресофесоэрская, мозольносер¬
мяжная Русь...
А Ячеечкин принимал разверстую, необъемную душу
лохматого, твердом твердым втверживал в свою отвер¬
девшую, исполинскую душу Ячеечкина, коммунара во¬
семнадцатых, девятнадцатых, двадцатых лет, какими
долго-долго, многие сотни лет, опорасывалась история,
какие в себе вынашивала земля, — матерая, брюхатая,
толстосалая для одних, разъедающая земным, классо¬
вым щелоком голодные челюсти, для других, — пьяная,
беспутная, гулящая, изъеденная тлей разврата, болез¬
ни проституции, всего того, против чего кричали, пели,
горланили, бубнили, говорили, визжали, трубили, выли,
проскрежетывали стипнутым типуном классовой нена-
332 висти новые люди, на новой, одной четвертой всей пла¬
неты земляной:
— Мы наш, мы новый мир построим!
Но Ячеечкин дослушал этого... Глазами впалыми в си¬
нем венчике оглядел зашарпанную комнату, мухами оса¬
женные портреты Маркса, Ленина, Троцкого в шишаке,
часы об одной гирьке с подвязью мешочка холстяного,
песком набитого, плакат Наркомзема, — мужик верзило
в рубахе красной рот разинул, пальцами кочевряжисты-
ми на надпись кажет:
«Преступник тот кто режет молодняк» —
оглядел все это, из себя выхаркнул с кровью, со слизью,
Человек с бородой
с пеной, со сгустком подсердечным — выгнивший комок
легких... Глянул глубоко, в самую преисподнюю серых,
выпяченных глаз лохматого... И тот — тоже.
Как и те двое, — товарищ Челноков и член ВЦИК и все
такое, — через стол кривоногий, через все чахотки, сухот¬
ки, катарры, через все болячки керзоновские, выконсер-
вированные в консервных сердцах бригомордых палачей
эсесесер, — через все лишения, голод, продразверстки,
сыпняк, чуму киргизскую, — в юртах ни одного живого, —
нечисть, вошву, гнидву, тараканву, — через все калькуля¬
ции всей трестомании, синдикатомании, электромании,
тракторомании, через весь мясниковизм, через фракци¬
онности, склоки, заклоки, блоки, — через все гумы, щел-
кановки, через все — что в себе вваривает широкая брю¬
шина четвертой части мира, — эти двое протянули руки
друг другу.
А за шесть тысяч морских миль от ошарпанной ком¬
наты — бритомордого джентльмена перекочевряжило
всего, свернуло, как берестину на огне, затрясло, слихора-
дило, макаркой в зубы, в сердца, в мозг стегнуло...
Оттого все это так вышло с бритомордым, что в боль¬
шом листе бумаги, усыпанном миллионами буковок,
с двадцатью вкладными листами, на самой передней
позиции было вытыкано о том, что большевики — и не
думают вянуть после дискуссий, но что они еще больше
крепнут и что
«никакой надежды нет на развал
в большевистской партии».
Ввиду того, что большой лист бумаги назывался
«Таймс», и ввиду того, что сто пудов стерлингов пропали
зря, — бритомордый просычал про себя:
— Какая бестактность... Какая нечуткость... Без них
знаю об этом... Хотя бы денек-другой дали потешиться на¬
деждой...
И он по-джентльменски тощенько выматюкался про
себя... Выпил виски с содовой для укрепления пошатнув¬
шегося престижа... Закурил полнокровную гаванну.
VI
Умер Ячеечкин ранней повеснью, когда лапатое, север¬
ное солнце опекало землю, выпаривало из земли кровь
зимнюю, со снегу накопленную.
333
Даниил Крептюков
Похоронили Ячеечкина на закрайке кладбища, там,
где фигура деревянного человека изображала Маркса-
Фигуру выделал из корневища кокоры старый кустарь,
товарищ Ракитников, семидесяти годов... Оттого «това¬
рищ», что приходил он к орготделовцу в валенках в ячей¬
ку вписываться... Тот поговорил с ним, насчет одного
другого спроснул... Не сошлись на чем-то... Так и остался
дед Емеля без ячейки, но дедом Емелей быть перестал,
а стал — товарищ Ракитников.
Этот же дед и на горбу могилы Ячеечкина звезду де¬
ревянную, схожую с крестом староверским, скоил... А на
звезде, там, где «пролетария всех сторон — соеденяйся»,
только двумя верхами пониже, сделал дед Емеля вертуш¬
ку из дерева круглую, гладко выточенную ножом дедо¬
вым, с крылышками... Вертушка изображала земной шар,
на легчайшем ветру дреньчала, вертелась, билась упорно
и постоянно пела воркотливую песню над могилой Яче¬
ечкина.
Мальчата из деревни прибегали на закраек кладби¬
ща. Ртишки раззевали простодушно. Пальчонки заму¬
соленные в носы несли. Слушали музыку дедова земно¬
го шара на могиле большевика Ячеечкина, партбилет
№ 27814391031917.
Приволакивал старые ходули голокостые дед Емеля
на закраек кладбища, мальчат сзывал. Мымрил старыми,
растресканными губами...
— От так она, власть совецка, рекепе, как ветер... все ох¬
ватывай.. Ишь как вертит — землю-ту... планиду нашу...
Десяток-другой годков — всю обернет... власть совецка...
рекепе...
Мальчата слушали деда... Ушами лопоухими, ясноис-
крыми глазятами неслись туда, где гудел земной шар се¬
мидесятилетнего деда Емели на горбу могилы большеви¬
ка Ячеечкина.
Глеб
Алексеев
Алексеев Глеб Васильевич (настоящая фа¬
милия — Чарноцкий) (1892-1938) родился
в семье интеллигентов. Учился в 1-й мо¬
сковской гимназии вместе с И. Эренбур-
гом. Первой публикацией Алексеева был
рассказ в газете «Копейка» в 1909 году.
Учился в Московском университете. Во
время Первой мировой войны Алексе¬
ев служил сначала в пехоте, затем попал
в авиацию. В Гражданскую войну Алексе¬
ев находился на Украине и на Юге России,
работал в нескольких газетах. Заболел
сыпным тифом и вместе с госпиталем, где
лечился, был вывезен из Новороссийска
в Константинополь. Жил в Югославии,
в конце 1921 года перебрался в Берлин,
где занимался литературной работой (кни¬
ги «Живые встречи», сборник «Повести за¬
рубежных лет», повесть «Мертвый бег» —
1923). Попав под сильное влияние А. Тол¬
стого и М. Горького, Алексеев осенью 1923
году покинул Берлин и вернулся в СССР.
В 1925 вышел роман Алексеева «Подзем¬
ная Москва» о поисках «библиотеки Ивана
Грозного». Затем появились книги Алексе¬
ева о провинции — повесть «Жилой дом»
(1926) и сборник рассказов «Иные глаза»
(1926). Подвергался советской критике за
«чуждые и враждебные пролетариату»
взгляды. Последнее крупное произведе¬
ние - роман «Роза ветров» о строительстве
химзавода в г.Бобрики (1932). В 1930-е пу¬
тешествовал по национальным Киргизии,
собирал фольклор коми. Весной 1938 был
арестован и приобщен к делу ранее аре¬
стованных Б. Пильняка и А. Веселого. Дата
гибели установлена условно.
Дело о трупе
(Из документов народного следователя)
Акт о найденном трупе.
Народный следователь 2-го участка Збруевского уезда,
рассмотрев дело о неизвестном трупе, найденном сего
12 июля 1925 года, нашел:
12 июля близ посада Стрешнево, под городом Збруевым,
в кустах, недалеко от берега Оки пастухом Серегиным был
случайно обнаружен совершенно разложившийся труп
неизвестной женщины. По заключению судебного врача,
производившего осмотр трупа, определить причину смер¬
ти женщины ввиду крайне сильного разложения трупа
не представляется возможным. Живот оказался сильно
вздутым, нижняя челюсть, кишевшая червями, отвали¬
Дело о трупе
лась, глаза поклеваны птицей, и, кроме того, левая нога,
подвернутая в ненормальном для мертвеца положении,
обкусана зверком, имеющим мелкий зуб. Судя по степени
разложения, можно заключить, что труп находился в ку¬
стах не менее трех недель. По останкам платья и белья —
гражданки города Збруева Анна Феоктистовна Голубева
и ученица фабзавуча Евдокия Павловна Маршева призна¬
ли, что найденный труп принадлежит дочери первой —
Александре Петровне Голубевой, пропавшей несколько
дней тому назад без вести. По показанию гражданки Мар¬
шевой, с которой покойная жила последнее время, Голубе¬
ва похитила золотое кольцо и платье Маршевой. Будучи
задержана по заявлению Маршевой милицией, Голубева
была отпущена под подписку, но затем скрылась. По по¬
казанию Маршевой же, Голубева все время тяготилась
жизнью и намеревалась покончить с собой: отравиться
или утопиться. Такое же намерение покончить с собой
Голубева выражала комсомольцу Наседкину, Евгению
Ивановичу, которому показывала револьвер «наган», что
и видно из показаний Наседкина. Мысли о самоубийстве
находятся также в оставленном ею дневнике.
На основании вышеизложенного и принимая во вни¬
мание, что в настоящее время судить о причине смерти
Голубевой нет достаточных данных, но является боль¬
шая вероятность предполагать, что Голубева покон¬
чила жизнь самоубийством — народный следователь
2-го участка Збруевского уезда согласно ст. ст. 202-203 Уго¬
ловно-Процессуального Кодекса постановил:
Настоящее следственное производство препроводить
в Яловинский губернский суд для прекращения в уста¬
новленном порядке за неустановлением наличности пре¬
ступления в данном деле.
Народный следователь 2-го участка Збруевского уезда
С. Борисов.
Дневник.
Обыкновенная клеенчатая тетрадь ученического
типа. На первой странице нарисованы плохими фиолето¬
выми чернилами: роза, копье и подобие голубя, несущего
в несоразмерно большом клюве конверт с именем: Шура
Голубева, 17 лет.
Глеб Алексеев
Ниже три записи, все на одной странице:
Начало дневника.
Подарок в день моего рождения от Дины. Мне испол¬
нилось 17 лет. Начинаю писать все свои приключения.
Сегодня я подстригла волосы до уха.
***
Альбом сей прекрасен,
Я с этим согласна,
Но лучше всего
Хозяйка его — я, Шура Голубева.
Мы сидели дома в 9 час. вечера: я, Дина, Люба, Коля
Ложкин. Я думала, что приехала жить в общежитие дома
имени Ленина от мамы, из дома Тешкина, на самое корот¬
кое время, а вот уже декабрь, и я еще живу с девочками —
Диной и Любой. Когда-то я расстанусь с общежитием? Тог¬
да напишу на память...
Шура Голубева, 17 лет.
декабря 1924 г.
sjssjssjs
СОЧИНЕНИЯ А. П. ГОЛУБЕВОЙ.
По фабричной улице
В Ленинском доме
Есть три барышни у нас
С фабрики Калинина.
Много звездочек на небе,
Половина месяца —
В доме Ленина девчонки
От любви бесятся.
С утра и до ночи у них
Песни, пляски слышишь...
Люба с Диной сподтишка,
Одна Шурка с горлышка...
Дело о трупе
sis**
С сегодняшнего дня 6 декабря я начала работать на
банкоброшах. Все может быть! В скором времени буду
я банкоброшница.
На память Шуре Голубевой от Коли Ложкина.
Не трудно влюбиться,
Но трудно любить,
Но трудно расстаться,
Любовь позабыть.
Ты хочешь знать, кого люблю я
Его не трудно отгадать.
Будь повнимательней читая,
Я не могу тебе сказать.
Коля Ложкин.
7 декабря 1924 года.
Вечером, 9 декабря 1924 года.
Сегодня я сходила на фабрику, пришла с фабрики
в 10 час. утра, разулась и легла на диван читать книжку
о половой жизни молодежи, да и затем уснуть до 3 часов
дня, покамест придет с фабрики Дина. Ну, я легла на диван
и наверное читала с полчаса, а Динке оставила записку,
чтобы меня разбудила. Ну, сплю. Пришла с фабрики Дин¬
ка, будит меня: «Шура, Шура, вставай!» — а я не захотела,
и еще уснула. Проснулась я, и захотелось мне напиться
чаю. Вдруг стук в комнату, я отвечаю: «Войдите!». Пришел оэп
к нам Ложкин Коля и говорит: «Я хотел лечь дома спать,
но боюсь просплю на партдень к семи часам». Я сходила
за кипятком, напились мы с Динкой чаю, а Колька лег на
мою кровать и говорит: «Ох, если бы было возможно, то
я уснул бы здесь... Да боюсь, что вы меня не разбудите!».
Кончили мы питъ чай, Динка стала возиться с Колькой,
вдруг стук. «Войдите!». Пришел Женя Наседкин за Динкой
на собрание, а она говорит: «Сегодня—не комсомольский
день, я не пойду на партдень, я лягу спать». Потом Дина мне
говорит: «Шура, пойдем на собрание (вот гудит гудок на
ситцево-набивной — 9 часов вечера) в дом советов, а?» —
Глеб Алексеев
«Нет, нет!» — «Идем, ну, что мы будем сидеть дома, — мы
выспались, идем, Шур!» — «Нет, Дина, если хочешь —
идем гулять, а не на собрание». Она говорит: «Ну, идем!».
Идем, так идем. Мы оделись, обулись, — я, как всегда,
в своем пиджаке песочного цвета, в красной повязке,
в туфлях и в галошах. Коля говорит: «Девочки, идемте со
мною, вы меня кстати проводите для прогулки». На ули¬
це так хорошо: не особенно ветрено, не особенно мокро.
Шли мы по фабричной улице, — конечно, Коля взял нас
под руки, шли до самого дома советов. Дошли до театра,
вдруг два пьяных парня толкнули (сейчас поем хлебца
с маслом, буду еще писать) Кольку. Ну, тут, как и всег¬
да пьяные, стали придираться, — мы с Динкой скорей,
скорей, да и отошли ото всех: и от пьяных и от Кольки
с Женькой. Идем тихонечко, дошли до больницы Семаш-
ки — вдруг там в садочке сидят мужчины на лавочке,
а оказывается там один был в припадке. Мы зашли в огра¬
ду, посмотрели на припадочного, — он лежал на земле
с разбитой головой и с пеной у рта. Ну, посмотрели
и пошли дальше по Сталинской улице, дошли до ма¬
газинов, поинтересовались на выставке материалами
и пошли дальше. Вдруг навстречу Серко с товарищем.
Подошли к нам. Серко и говорит: «Пойдемте, девчата,
пройдемся!». Мы согласились, Серко взял нас под руки,
и пошли мы по Сталинской улице с большими разгово¬
рами. Дошли до дома, попрощались и разошлись мы до¬
мой, а наши ребята, — уж и не знаю: куда пошли? Пришла
домой, я прямо разделась и скорей давай записывать на
память нашу прогулку. А теперь нужно спать! Ну, оста¬
юсь жива и здорова до следующего дня. Динка уже лежит
в постели. Закончила писать в 10 часов вечера. Писала
волна — узнайте: кто она?
Никогда я не забуду
Твое милое лицо,
И вечно помнить буду, —
Приятно время так текло.
В правом углу страницы написано
большими буквами:
ШУРА-ДУРА.
Дело о трупе
Один лишь поцелуй,
Одно лишь необдуманное слово,
И мир уже не тот,
И счастье не вернется вновь.
10 декабря, вечером, когда не хотелось спать.
Без числа, на отдельном листке:
Когда-то я видела в свою жизнь раз затмение луны, это
мне пало на память. Я тогда жила у мамы. В ту ночь я гуляла
с Серко, а теперь о Серко и о тех вечерах мне остались одни
слезы. Остаюсь жива и здорова, Шура Голубева, 17 лет.
Дана душа, чтобы молиться,
Дано сердце, чтобы любить,
Но надо знать кому молиться,
И нужно знать кого любить...
Сейчас сижу и думаю: затем я живу и для кого я жила?
Для него. И то вдруг случилось, что он не со мной. Ну, что
ж делать — остаюсь жить.
Шура Голубева, 17 лет.
НА ЦЕРКОВНЫЙ МОТИВ.
Во время оно
Ехал поп из Иерихона.
За ним отец Макарий
На кляче карей.
Взбесишася кляча каряя
И понисоша отца Макария.
Возопияше Макарий гласом велиим:
О, господи, господи,
Услышь молитву мою,
Останови клячу сию!
И бысть услышан голос с неба:
Тп-п-пру!
***
Ведь комсомольцы мы,
Союз наш крепко выстроим,
Глеб Алексеев
Шестьсот тысяч ребят таких
Объединяем мы!
Ведь боевые парни мы,
Отрядами ударными
Пойдем бороться с властью мы
Насилья и тюрьмы.
Опадают осенние розы в саду,
Не поет соловей, только ты,
Моя дорогая, все сидишь
У постели моей.
12 декабря, в 11 часов вечера.
Пометка рукой Шуры Голубевой: Все писано в один
вечер.
13 декабря.
Только что пришла с фабрики, 8 часов вечера. Вот
сегодня я купила себе куколку, да мама еще подарила
мне вчера куколку с ванной. Значит у меня теперь одна
маленькая куколка в ванне, а другая побольше. Ну,
я их сейчас положила на кровать, а сама сижу пишу.
А ведь там около ворот ждет уже Колька Ложкин! Ну его
к черту! Не хочу я с ним проводить время. И не то, что¬
бы он мне не нравился — нет, он парень ничего себе, но
другой раз любить не могу и не хочу. Пусть гуляет Дин¬
ка, но не я. Вот как рассудила я сегодняшний вечер. Как
вспомнила я сейчас, что мне идти гулять — так и пред¬
ставляется Серко. Вот бы с ним я поговорила, рассказала
бы ему все, но это, конечно, теперь уже поздновато. Ну,
что делать — жду лета, а там видно будет. Еще раз пишу,
что лучше сидеть дома, а с Колькой Ложкиным быть не
хочу.
Вот на днях я поссорилась с Диной. Она говорит, что
никаких мужчин на свете не нужно, что без них гораздо
лучше. Теперь Дина ушла в клуб, а я одна. Ну, что я сей¬
час? Если я с ней на днях не помирюсь — уйду жить опять
к маме, — скорей, скорей от этой скуки! Сейчас ухожу
в дом крестьянина за булкой и колбасой. Остаюсь жива
и здорова, Ш у р а Голубева, 17 лет.
Дело о трупе
*
Вот сейчас я вышла на улицу, хотела идш в дом крестья¬
нина, а напротив наших ворот стоит Колька, — я вернулась
обратно в комнату. Лучше до завтра не поем, а гулять с ним
не пойду. Скорей бы он ушел Не хочу, не хочу! Жду, что бу¬
дет? Не успевши написать слова дальше — стук в дверь.
Я притаилась. Стучит еще. Во мне вся душа ушла в пятки, —
ох, этот момент я буду помнить всегда! Постучал он еще раз,
я молчу — и пошел. Я закрыла электричество и тихонько
к окошку подошла, села на диван и смотрю в окно, но ниче¬
го, покамест тихо, — что будет дальше? Иду за булками. Еще
раз пошла—все стоит. Ну и черт! Не хочу. К черту!
15 декабря, 4 часа дня.
Сегодня воскресенье. Я встала сегодня в 10 часов утра,
убрала кровать и пошла к маме, У мамы и пробыла до
3 часов дня. Провела время очень хорошо, собрала малень¬
ких ребятишек и девочек со всего дома и начала играть
с ними в мяч. Потом разорвался мяч, я стала обедать. По¬
обедала, немного посидела с мамой, от говорит: «Поче¬
му ты, Шура, живешь в общежитии, а не у нас, дома?».
Я говорю: «Мама, я работаю на фабрике иногда и ночью,
и мне надо заниматься в школе, я вас буду очень стеснять.
Нет, так будет удобнее». А к маме с фабрики очень далеко,
и потом у нее в комнате очень много икон, и она старых
взглядов, не понимает роли современной молодежи...
Ну, пообедала я и пошла на улицу. Пригласила я Марусю:
«Пойдем ко мне!» — она согласилась. Мы пошли, идем
тихонько, дошли до Каменного моста, немного отходим
от него — вдруг громкий залп выстрела. Мы с Марусей
перепугались, я говорю: «Это — выстрел, но не из ружья
и не из револьвера, очень что-то громко» — и опять идем
преспокойно. (Немного пропустила.) Когда мы ус¬
лышали выстрел, то я тотчас же увидела большой столб
дыма со старого моста. Мы постояли, подивились и опять
идем преспокойно. Но все-таки заглядываем и в ту сторону,
где много черного дыма. Это место на реке, возле ситцена¬
бивной фабрики. Вдруг видим: один бежит, за ним другой—
видно, дело плохо. Прибегаем туда, там оказывается вот что
было: ловили рыбу в проруби пять мальчиков, каждому
Глеб Алексеев
не больше пятнадцати лет. Ну, ловили рыбу, жгли костер
и нашли в навозе бомбу. Они наверное не подумали, что она
может им грозить опасностью, положили ее в костер. Ви¬
дят, что она не взрывается. Один из мальчиков взял палку
и пошел поковырять в костре. Подложил бомбу подальше
в угли, а сам бросился бежать. Не успел отбежать шагов де¬
сять — взорвалась бомба и убила мальчика, который упал
и умер с палкой в руке. Его во многих местах ранило. Маль¬
чику приблизительно около 11 лет. Вот я сегодня видела,
большое несчастье, пришла домой и села писать. А теперь
сейчас буду дожидаться 8 час. вечера, может быть пойду гу¬
лять. Остаюсь жива и здорова, Шура Голубева,17 лет.
Не ругай меня, мамаша,
Что сметану пролила!
Я сама себе не рада,
Что я в девках родила...
Писала волна! Узнайте, кто она?
***
Любовь — солома,
Сердце — жар.
Одна минута —
И пожар!!!
Шура собой некрасива,
Улыбка у меня хороша,
Но зато всем на диво,
Какие у Шуры глаза!
Я люблю тебя, ты мне нравишься,
Пойдем в совет — обвенчаемся...
Все четыре отрывка записаны в один день, число не указано.
НА ПАМЯТЬ ШУРЕ ОТ ДИНЫ.
Быть может, волны света меня умчат куда-нибудь!
Ты вспомнишь, что была у тебе подруга, на которую
Дело о трупе
Ты не надеелась, но это было напрасно!!! Помни
Меня, никогда не забуду тебе.
Твоя верная Дина.
А вот говорят;
Кто возьметъ дневник бесспроса,
Тот останется без носа,
А вот я взяла бесспроса
И осталась с носом.
Дина
18 декабря, 8 час. вечера.
Вот сейчас только что ушли девочки в клуб на занятия,
за ними зашли Колька и Женя. Ну, и что же! Вот все ушли,
а я дома. Мне очень и очень скучно, вечная политграмота
мне надоела, развлечения никакого нет, с мальчишками
я не занимаюсь, писать в дневник мне не хочется. Ведь
люди не знают, с какого вечера у меня всегда плохое на¬
строение. Что делать не знаю и потому бросаю карандаш
и ложусь спать. А завтра мне работать утреннюю смену.
Остаюсь жива и здорова, хотя и скучно мне, скучно
очень, но что делать: насильно мил не будешь...
Шура Голубева, 17 лет.
24 декабря 1924 года.
Пришла я от мамы в 6 часов вечера. Дина приготовила
чаю, сели мы чай пить, а Дина и говорит: «Я сейчас иду
в клуб, завтра наше рождество. Пойдем, ты стала очень ред¬
ко ходить в клуб, это могут заметить». «Нет, — говорю, —
я не пойду, я лягу спать». Ну, Дина вышла из дома, ви¬
дит пламя пожара, бежит обратно в комнату и говорит:
«Шура, одевайся, смотри пожар-то какой горит!». Я выле¬
заю из-за стола, одеваю пальто на плечи и в одних гало¬
шах алё! Прибежала, посмотрела, постояла несколько ми¬
нут... озябла, потому что было морозно, а я без перчаток
и в одних галошах, думаю: — что ж, надо бежать домой,
пожар меня не интересует, — горела мельница. Прибежа¬
ла домой и села писать для памяти. Сидела я долго одна
и сейчас думаю ложиться баиньки, завтра-то рождество.
Sis**
Эта жизнь мне надоела,
Этой жизни мне не жаль,
Глеб Алексеев
Сердце просит жизни новой,
Сердце рвется, рвется в даль.
Это я писала потому, что мне спать не хотелось. За ок¬
ном падает снег. Серко ушел от меня навсегда. Сегодня, на
улице увидев меня, перешел на другую сторону, чтобы не
поздороваться.
Пой, ласточка, пой...
Эту ты песню еще повтори
О счастьи любви.
24 декабря.
ЧАСТУШКА.
Мы с миленком живем-улыбаемся,
И коммуну создать собираемся.
Не ходили в церковь с ней к долгогривому,
Мы по-красному венчались, по-новому.
Причащаться не пойду, не хочется,
Там заразу подцеплю — не расплотишься.
Я в коммунию вступил, дело Ленина,
И Машуху прихватил, нету лени в нас.
Женоотделом делегаткой я назначена,
Запою я песню звонче солнца красного.
Это мы выступали дуэтам с Колькой Ложкиным на
рождественском вечере в посаде в клубе имени Буден¬
ного. На вечере была мама, после моей песни она ушла,
так что я ее не видела, а думала, что она меня позовет
к себе.
27 декабря, 10 часов вечера.
КОМСОМОЛЬСКАЯ СТИХИРА.
Рождество твое упраздняется,
Наше, новое рождается.
Ныне звездою служащие Астрономы и учащие;
Интернационалом и Чон’ами.
В землю вгоним старое, смердящее.
Днесь новь преосуществленную рояедаем
Дело о трупе
И комсомол мировой славословим.
Шар земной от края и до края
Звезда осветила новая —
Радуйтеся и веселитеся,
Все народы и нации.
Слава в вышних солнцу,
А на земле электрификации.
28 декабря 1924 года я сбрила брови. Это для того, что¬
бы я могла помнить, когда и с какого времени я сбрила
себе брови.
Шура Голубева, 17лет.
29 декабря 1924 года.
Я сидела совсем одевши и ждала, когда проснет¬
ся Дина, чтобы вместе идти на фабрику. Остаюсь жива
и здорова.
stcstcstc
Довольно, довольно,
Зачем издеваться?
Меня ты не любишь, я знаю, давно!
Зачем же над чувством другого смеяться:
Чувство от бога дано!
Шура и Серко.
30 декабря 1924 года.
Я работала на зачин, меня Дина разбудила в час ночи,
и я побежала на фабрику. Дошла до аптеки и спросила:
сколько времени? Мне сказали: час ночи. Делать нечего,
спать я не хочу, так даешь писать!
Эту неделю я всю ходила на фабрику бешено. То в час,
то в два ночи.
А в пятницу проснулась, думала, что час, а оказалось,
что второй гудок, но все-таки поспела.
Шура Голубева, 17лет.
Я верила ласкам твоим как святыне,
Мечтала в них правду найти.
И все поняла. Не верю отныне.
Не нужно объятий твоих.
Глеб Алексеев
Откуда произошел этот дневник? Да вот откуда! В день
моего рождения, когда мне исполнилось 17 лет, подарила
мне клеенчатую книгу Дина Маршева. Я так и наметила,
что книга эта будет у меня дневником. Потом я от глупо¬
сти стала вырывать листья, но теперь я никогда не буду
вырывать.
Да, есть у меня двоюродный брат Толя Кобяков. Ему
сейчас 15-й год, а я люблю его лучше, чем родного брата
Петю: он для меня уважителен. Я тоже всегда желаю ему
наилучшего счастья, как он мне сегодня пожелала новом
году.
Александра Петровна Голубева, 17 лет.
Я девчонка, а?
ЛИСТОК ТАЙНЫ.
7 сентября 1924 года.
В праздник юношеского дня (????).
Я должна справить годовщину 7 сентября 1925 года.
Во-первых, никуда не ходить, несмотря на то, что по все¬
му СССР будут развеваться красные знамена, несмотря на
то, что будут играть оркестры музыки... Мне нужно хоть
годовщину справить, т.-е. вспомнить сколько я, да?., пере¬
несла страданий и мук. И вот теперь наступает 1925 год,
я днем и ночью страдаю и никто не видит, никто не зна¬
ет...
О-о-о, рассвет моей жизни, вернись обратно!
sjssjssjs
Невинная жертва, как дорого ты
За сладостный миг уплатила,
За то, что не знала мирской суеты
И так горячо полюбила.
Как тихо, спокойно в семье я жила,
В родительском доме с мамашей.
Как райская роза тогда я цвела.
С невинною чистой душою.
Дело о трупе
А он, обольститель коварный и злой,
Осыпал богатством и лаской,
Хотел меня сделать поддельной женой,
Но игра вышла слишком опасной.
Достигнувши цели, угасла любовь,
Девица ему надоела,
Как грязную тряпку, ненужную вещь,
Бросает ее он так смело.
7 января 1925 года.
Я купила себе обновки: галоши (3 руб. 30 коп.), туфли
(3 руб.), кофточку (2 руб. 50 коп.). Остаюсь жива и здорова.
Подарил мне брат на память свою фотографическую
карточку сегодня, 7 января.
Сегодня к нам приходили мальчишки Колька Ложкин
и Женя Наседкин. Они сидели у нас до 8 час. вечера.
НА ПАМЯТЬ ШУРЕ ОТ КОЛИ ЛОЖКИНА.
Вечно, вечно ты пробудешь,
Шура, в сердце у меня.
Ты совсем меня забудешь,
Но я Шуру никогда.
Писать решился я невольно,
Любовь заставила меня,
Она мне сердце давит больно,
Прошу вас выслушать меня.
Коля Ложкин.
7 января 1925 года.
НА ПАМЯТЬ ШУРЕ ГОЛУБЕВОЙ.
Писать красиво не умею,
Письма украсить не могу,
Но извиняюсь, милая Шура,
Что я вас крепко так люблю.
Евгений Наседкин.
Хороший мальчик Евгений, а Шура Голубева — не ска¬
жу!
Глеб Алексеев
РОМАНС.
Любить, но кого же?
На время — не стоит труда,
А вечно любить невозможно...
К черту вас, сказал Тарас...
15 января 1925 года.
Сегодня я проснулась рано, в 9 час. утра, спала я на ди¬
ване для того, что у меня кроватка была хорошо убрана,
и мне не хотелось ее разбирать. Ну, встала я, разбудила
Динку, а сама тем временем стала прибираться в комна¬
те потому, что думала зайдет Женя Наседкин. Но мне его
видеть не пришлось... Что делать! Напились мы с Диной
чаю, она стала собираться в клуб на занятия физкульта, а я
решила подождать дома до 4 часов дня. Может быть, при¬
дет? Но вот миновало и четыре часа, я в комнате одна и ду¬
маю: дай-ка я пойду к маме от скуки. Пришла к маме, мама
мне предложила пообедать, поставила самовар, напились
мы чаю, я пошла навестить дядю Мишу, просидела у них
до семи часов вечера, попрощалась и ушла опять к маме,
взяла у мамы пироги и пошла домой. Шла я домой, так хо¬
рошо и приятно было идти: не очень холодно, а ласково
свежо. Домой не хочется, гулять идти тоже и не с кем. При¬
шла домой, разделась и села писать на память. А теперь
думаю: неужели я весь 1925 год буду жить так скучно, как
я нахожусь сейчас? Неужели прошли те дни расцвета моей
жизни? Ой, как скучно!.. Скоро уж придет весна, эта — как
называется — пора любви, а мне пора слез. Позабыть бы!
Уж видно придется ждать лета, может бытъ, я тогда
буду ходитъ гулятъ в бор, в сад, на кладбище, — мои лю¬
бимые места.
stcstcstc
На окраине возле города
Я в рабочей семье родилась.
Мне пятнадцать лет. Горе мы-мы-мы...
НИ О ЧЕМ НЕ ЖАЛЕЮ.
Так светло, уютно в землянке,
Тихо в печке поленья горят,
Дело о трупе
Вьются, прыгают искры-былинки
И о чем-то со мной говорят.
Вы горите, дрова, веселее,
Грей меня, огонек золотой.
Пусть в душе моей станет светлее,
И не буду я так одинока.
Не согрела меня горе-доля,
Много сил и огня отняла,
Познакомила с горькой неволей,
А взамен ничего не дала.
Не видала я от мальчиков ласки,
Дней счастливых я в них не нашла,
Не свивала меня ночь светлой сказкой.
На заре поцелуй не звучал.
20 января 1925 г.
С
т
О
л
О
Ш
А
Д
Е
Й
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Нужно поставить сто лошадей в десяти стойлах, чтобы
в каждом стойле была одна лошадь???
3 февраля 1925 года.
Вот сейчас семь часов вечера, я сижу дома одна и ду¬
маю: когда-то будет лето... февраль, март, апрель, май,
июнь, июль... Если я дождусь, то я должна написать
в те месяцы что-нибудь. Буду ждать! Остаюсь жива
и здорова.
Шура Голубева.
5)С5)С5)С
Ох, вы звери, мои звери, звери лютые мои,
Растерзайте мое тело, тело белое мое,
Выньте сердце, отнесите другу милому мому,
Милый взглянет, усмехнется,
Все может вспомнит про меня...
1925 г., 10 февраля, я писала на постели,
лежала и писала в 9 час. утра.
Глеб Алексеев
ПРИБАУТКА.
И туда-сюда дорожка,
И туда-сюда межа.
Кто мого С —у полюбит
Тот покушает ножа.
Бабы — дуры, бабы — дуры,
Бабы — бешеный народ,
Увидали девку с парнем
И стоят разинув рот.
Не скажу, кого люблю,
Не скажу которого,
У него четыре брата,
Люблю чернобрового.
Я хожу, хожу-гуляю,
Гуляю у сада,
Милый не был три недели,
Какая досада
Я страдала, страдать буду,
И собой не дорожу,
Мать мне голову отрубит,
Я баранью привяжу.
Вот мы сейчас сиделки с Женей на лавочке, а я даже не
знаю на какой это улице. Шура-Дура, черт!
24 февраля 1925 года.
Сижу дома и никак не могу ни с чем сообразиться. Уж
так мне скучно! Я одна, тихо в комнате. Дина ушла на репе¬
тицию, а мне не захотелось, и я осталась дома. Не знаю, что
и делать? Идти никуда не хочется, подруг иметь не хочется,
любви тоже. Все через Серку! Ах, зачем я так рано любила?
Неужели я не знала, что это — ложь, обман? Неужели я не
знала, что это не надолго, и думала, что это легко, но теперь...
О, где же года 1923 и 1924? Теперь только слезы и слезы...
Голубева Шура, 17 лет.
***
Я когда с тобой гуляла,—
Всегда был тебе почет!
Всегда милым называла.
А теперь паршивый черт.
Дело о трупе
Наша дружба с Женей Наседкиным.
Наша дружба с Женей началась 28 февраля 192S года.
Это я записываю себе на память.
Голубева Шур а, 17 лет.
Бери от жизни,
Все, что хочешь.
Бери хоть крохи от нее.
Ведь жизнь на жизнь Ты не помножишь,
А дважды жить не суждено.
НА ПАМЯТЬ ВЕЧНУЮ ШУРЕ ОТ КОЛИ ЛОЖКИНА.
Вы хороши и авантюрны,
Прекрасны, милы и добры,
Но для меня ничуть не важны,
По мне хоть чорт вас побери!
Николай Ложкин.
Это написано рукой Ложкина на вырванном листе.
Ниже стихотворения рукой Шуры Голубевой запись:
Колька Ложкин — дурак, это он вырвал лист небрежно
и написал всякую гадость.
sjssjssjs
Я гулять не нагуляла,
Только начудесила,
У мамаши на крылечко
Люлечку повесила.
Вот сегодня 18 марта 1925 года, в праздник Парижской
Коммуны мы с Динкой ходили гулять в бор и на кладби¬
ще, пришли на могилу дяди Васи, Динка стала меня ще¬
котать, как иногда щекочет в кровати. Я ей сказала, чтоб
она больше никогда так со мной не поступала на моги¬
ле у дяди Васи, потому что я любила дядю Васю больше
всех родных. С кладбища пошли мы в клуб имени Ленина,
в клубе народа никакого не было, потому что было еще
рано, только 6 часов. В бору мы насобирали шишек, при¬
несли их домой и теперь опять идем в клуб, Динка и я.
Глеб Алексеев
19 марта.
Вчера после спектакля в клубе ходили гулять с Женей,
оттого я проспала на занятия, хоть и не я одна, а и Люба
и Дина. Ну, да ничего! 1 руб. 50 коп. из кармана. Зато я се¬
годня наметила план идти встречать Женьку с фабрики.
Сейчас кончу писать, уберусь в комнате и пойду шататься
к дому советов, встречусь и пойдем прямо к станции.
Любовь и охота за погодой не гоняются!
Ах, Шура — баловница я!
30 марта 1925 года.
Я любила чернобровых,
Белых ненавидела,
У подруги я отбила,
Бедную обидела.
В бабах плохо, в бабах плохо,
В девках более того!
Повернешься с боку на бок —
Рядом нету никого.
Не отбивай, подруга, друга,
Не отбивай, красавица,
Он с тобой гулять не станет,
Со мной не расстанется.
12 мая 1925 года.
О, боже мой, что со мною делается? Я без него жить не
могу!
Баловница — я, баловница...
В тот же день вечерам:
Ведь люблю, люблю тебя.
Голубева Шура-дура.
Как уже 17 лет.
19 мая 1925 года, в семь часов вечера.
Делать было нечего, я ждала Женю, он должен был
придти в половине восьмого. Я сегодня не работала, са¬
мовольно ходила в амбулаторию имени Семашко, меня
Дело о трупе
признали больной, но это доктора брешут: я совершенно
чувствую себя прекрасно...
Стук в дверь.
Sis**
Нету года без апреля,
И апреля без цветов.
Нет любви без поцелуя,
Без поцелуя не любовь.
НА ПАМЯТЬ СЕБЕ.
Коль бояться поцелуев,
Так старайся не любить.
Но любовь без поцелуев
Никогда не может быть.
22 мая, вечером.
26 мая 1925 года.
Вот сейчас я сижу на маминых именинах, с дядей Фе¬
дей и братом Петей. Напилась я вина, выпила четыре
рюмки: две рябиновой и две портвейна, но я не очень
пьяная, но почувствовала вдруг большую скуку. Мне так
сейчас скучно! О, скорей бы вечер воскресенья, я пойду
гулять с Женей Наседкиным. Сейчас лягу спать, подумаю
что-нибудь и, может бытъ, усну.
27 мая.
Я сейчас нахожусь в саду — городском — с Наденькой
и Воликом. Погода не очень хорошая. Это на память мне:
Наденьке — 10 лет, Волику — 3. А мне-то 17 лет???!!! На¬
денька была одета так: платьице шотландка, с красной
отделочкой, а Волик в сером костюмчике. Ну, а я в пястрю-
щем платъи и с чалдоном на голове.
А сейчас мы находимся в центре сада, наверное скоро
пойдем домой: накрапывает дождь.
Клятва.
С сегодняшнего дня я не хочу иметь близкой связи
с Диной. Я ей об этом сказала. Я должна свою клятву ис¬
полнить. 29 мая 1925 года, в 5 час. 26 мин. дня.
Глеб Алексеев
ЧТО Я ЖЕЛАЮ ЖЕНЕ НАСЕДКИНУ.
В минуту жизни трудную
Не знаю, что сказать?
Но хочется украдкою
Тебя поцеловать.
Пусть вечно жизнь тебя ласкает,
Как мать любимое дитя,
Пусть сердце горести не знает,
Не унывай, живи шутя.
Пусть жизнь твоя течет счастливо,
Усыпана в фиалках, в розовых цветах,
Пусть вечно в сердце живет с тобою
Надежда, Вера и Любовь.
1925 года, 4 июня.
Вот сегодня уже неделя, как я в отпуску с фабрики.
Еще одну неделю осталось мне пользоваться, и что же
я сделала в этот отпуск? Да решительно ничего. Только
сплю, жру, да —у. Ну, а сейчас иду гулять к Жене Насед¬
кину. Если я сегодня с ним помирюсь, то буду посещать
свой дневник ежедневно, даю обещание, а если нет, то раз
в год, да и то по обещанию...
Был у меня знакомый по всей моей дружбе — Коля
Ложкин. Работал он на фабрике «Текстильщик», а сегодня
ему дали расчет. О, бедный Коля, какой ты несчастный.
6 июня.
Сегодня мы с Динкой ходили на фабрику, но получки
мне не дали, потому что я в отпуску. Ну, мы пошли с Дин¬
кой в ячейку. Я сказала: «Дина, ты на меня не сердись,
я больше не могу так быть с тобой, как ты хочешь, а пой¬
дем лучше я тебе покажу у нас при ячейке есть какой пре¬
красный уголок Ильича». Пришли, ей понравился уголок
В. И. Ленина. Я говорю: «Динка, давай в память нашей
дружбы мы себе устроим хороший уголок Ильича, купим
красной материи, и здесь кое-что спупырим». Она засме¬
ялась и говорит: «Пупырь». Не долго думая, я сняла с бу¬
фета головку Ильича и спупырила под вязаную кофту, —
и прощай, Макар, ножки озябли.
Дело о трупе
Вот значит я, Александра Петровна Голубева, спупы-
рила сегодня Владимира Ильича Ленина, значит все-таки
я не воровка, если я не знала, что значит «пупырить». Во
всем виновата Динка, я спупырила через нее, научила она
меня.
8 июня 1925 года.
Вот только что я пришла из милиции и что же? Что
я за девчонка, когда у меня все-все пропало ни за что? Ой,
правда в тюрьмах сидят много виновных, но больше по¬
ловины невиновных. За что же опрашивается пропала я?
За то, что я надела третьего дня к маме Динкино платье,
и ее колечко, а она по злобе на меня донесла? О, если мне
сегодня удастся то, что я задумала—(курсив
дневника), то завтра же я пойду к Жене Наседкину. За¬
чем я повстречалась с Женей, мне только с ним теперь
не хочется расстаться. Ну, да ладно. Я теперь противна
всему свету. Заканчиваю писать в половине одиннадца¬
того.
Александра Петровна Голубева.
Быстро катятся все дни нашей жизни,
Принося нам страданье и боль,
А в душе моей нет укоризны,
Не подскажет нам многое боль.
Припев.
Пей, Ольга, пей — сила вся в деньгах,
Теперь стыд и позор мы должны позабыть,
Чтобы беззаботно прожить!
Продает меня мать поневоле,
Что ни день, она гостя ведет,
Сердце щемит мучительно больно,
А она, утешая, поет:
Припев.
Полюбила я Женю студента,
Он один лишь хотел меня спасть,
Хотел меня вырвать на волю,
Но он денег совсем не имел.
Глеб Алексеев
Припев.
Раз он крикнул мне: пей, проститутка!
Я от ужаса вея замерла,
Сердце сжалось мучительно больно,
А он мне, утешая, запел:
Пей, пей, Ольга, ты проститутка теперь,
Ты проститутка и ею уж будь!
Пей — проститутки все пьют!
Тайна.
12 тоня 1925 года.
Вчера, 12 июня, мы ходили в клуб молодых ленинцев на
занятия: я, Женя, Люба. 12 июня я приобрела себе??????????
Вот сегодня 13 июня. Оно лежит в одном месте. Не знаю,
если улежит эта вещь, то, может быть, я наберусь храбро¬
сти и без причины? О, как не хочется жить! Мне только
17 лет, а жизнь уже опостылела с 15 лет. Я могла бы и сей¬
час, но сегодня нужно сообщить Жене. Что скажет он от¬
носительно всего? Он тоже как-то со мной думал на паях,
у нас дело тогда отложилось из-за отсутствия???? Но те¬
перь из-за причин. О, если бы с ним, я бы ни минуты не
ждала бы. Как раз там «пара!». Сначала бы меня, а потом
он сам. Вот бы хорошо! Остаюсь ненамеренная жизни
Александра Петровна Голубева, 17 лет.
Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль,
Ничего теперь не надо мне,
Никого мне больше не жаль.
На память Толе.
Толя, береги мой дневник и не рви листья. Все когда
вспонишь, что у тебя была сестра Шура.
15 июня 1925 года. Прощай, Толя.
18 июня.
Вот сегодня мне известили два больших несчастья.
Отец запретил Жене со мной гулять, а в милиции говорят,
Дело о трупе
что я буду судиться. Ну, что же делать. Я уж теперь реши¬
ла наверное завтра и уйду к Оке, чтобы не было ни похо¬
рон, ни славы, ни вообще-то ничего. Шура Голубева,
18 лет (без пяти месяцев).
1925 года, 19 июня.—Вот сегодня...
На последних страницах дневника сделаны записи
чужой рукой и нарочно безграмотно и измененным по¬
черком. Все записи без подписи, только под одной, по¬
меченной 9 июня 1925 года, имеются начальные буквы
Д. М., — это дает право предположить, что записи при¬
надлежат подруге покойной — Дине Маршевой.
НА ПАМЯТЬ ШУРЕ.
Эх ты; Шура — голова.
До чего нас довела!
Ты забрала у меня все,
А сама осталась без ничего.
Д. М.
Эх ты, Шура, Шура-дура,
Ты дурна, как пробка.
Зачем ты забрала, у меня одежу?
Знаешь ведь, — я не получаю по 10 руб. за вечер,
И мне не за что справить...
А ты получаешь десять рублей за вечер,
И у тебя нет ничего...
=*==*==*=
Голубева, ты пишешь, что ты стала всем противная.
Правильно ты написала. Но знай с какого время стала ты
противная. Мы были друзьями, когда я не знала про тебя,
а теперь я знаю. Забудь все!
(Под записью рисунок.)
Глеб Алексеев
Ты злодейка всему народу, Голубева. Ты готова была
съесть меня, а получилось наоборот. Но, наконец-то, все
произошло, теперь нет у нас крашеных губок и мазаных
бровей. Голубева пропала без вести. Очень жаль!
(Под записью рисунок.)
Показания свидетелей.
Николай Ложкин.
Допрошенный мною в качестве свидетеля 20 сего июня
1925 года Ложкин, Николай Павлович, 18 лет, ученик фаб-
завуча, грамотный, комсомолец, показал:
— Я, Ложкин, знал Голубеву по клубу молодых ленин¬
цев, познакомил мой товарищ Сергей Синев, который гу¬
лял с нею, но находился ли в близких отношениях — ска¬
зать не могу. Синев мне однажды сказал: «Вот хорошая
девчонка, с которой можно погулять, но только она ма¬
лосознательная и отец у нее кулацкого происхождения».
Я спросил Синева: «А кто же был отец Голубевой?» — на
что он ответил: «Говорят, что до революции он держал ла¬
рек на базаре». Тогда при встречах с нею в клубе молодых
ленинцев я решил быть настороже, однако заинтересо¬
вался ею как женщиной и начал у нее бывать. Жила она
вместе с Маршевой и Рудаковой в общежитии фабзавуча,
в отдельной комнате, бывшей до революции дворницкой.
Таким образом я был в гостях у Голубевой четыре раза,
всякий раз у нее в это время был кто-нибудь из молодежи,
и вдвоем с нею я никогда не оставался. В клубе молодых
ленинцев я старался, однако, держаться от нее подальше,
потому что однажды она пришла с намазанными бровя¬
ми и губами, и ей сделали товарищеское замечание, по¬
сле чего я в клубе ее не видел. Насколько я знаю, науками
и политической жизнью она интересовалась мало и была
мещанского склада мыслей. Однажды я предложил Голу-
Дело о трупе
бевой удовлетворить мою физическую потребность, —
но она отказалась, и я перестал к ней ходить. С тех пор
я старался не поддерживать с ней никакого сообщения,
убедившись, что она окончательная мещанка. Мне лич¬
но о своем недовольстве жизнью она никогда не выска¬
зывалась, но я полагаю, что оно могло быть у нее, как
у всякого изменника делу рабочего класса, хотя бы от¬
коловшегося от масс только в мещанском направлении.
В последний раз я встретил Голубеву в день авиации, она
шла в черном платьи, которое я видел раньше на Марше¬
вой, и была без повязки, так, что волосы ее растрепались
на ветру. Мне показалось, что глаза ее были заплаканы,
и я подумал, что это наверное потому, что ее исключили из
клуба молодых ленинцев за кражу платья, о которой мне
говорила Маршева. Я хотел посоветовать ей подать заяв¬
ление, но раздумал, так как несознательный элемент надо
решительно отсекать, и пошел в фабком. С тех пор я Голу¬
беву не видел и по делу больше показать ничего не могу.
Сергей Синев.
Допрошенный мною в качестве свидетеля 21 сего июня
Синев, Сергей Илларионович, 18 лет, ученик фабзавуча,
грамотный, комсомолец, показал:
— Я, Синев, познакомился с Голубевой в августе 1924 го¬
да, на фабрике, затем я стал с нею гулять, по праздникам
мы ходили вместе от базара до кладбища, где всегда гуля¬
ет наша молодежь. Я проводил с ней время с августа по
декабрь, и в это время ничего особенного за ней не заме¬
чал. Она была, как все наши девчата. Мне кажется, что
вопросы личной жизни ее интересовали больше, чем об¬
щественной. Это особенно заметно было по тому, что она
редко посещала собрания ячейки, и мне несколько раз
говорила, что ее тяготят бедность и труд ради только ку¬
ска хлеба. Но она была отзывчивая и добрым человеком,
и в минуту безденежья всегда, если у нее бывало са¬
мой, давала товарищам, что могла. Она мне нравилась,
и с сентября по декабрь я был с ней в близких отноше¬
ниях. На нашу связь я никогда не смотрел как на брак на
всю жизнь, потому что для этого, по моему мнению, нуж¬
но иметь одинаковые интересы, а у нас их не было. В де¬
кабре прошлого года мне стала нравиться другая девушка,
Глеб Алексеев
и я перестал бывать у Голубевой. Она была опечалена
моим отказом проводитъ с ней время, но никогда мне это¬
го не высказывала. Предположить, что наш разрыв стал
причиной ее смерти, я никак не могу, — мало ли парни гу¬
ляют и сходятся с девчатами, и если бы каждая девушка,
расходясь, убивала себя, то, вероятно, девчат давно не оста¬
лось бы в живых ни одной. Такие пустяки не могут быть
причиной самоубийства. Ревновать Голубеву я никогда ни
к кому не ревновал, так как в то время, когда она гуляла
со мной, — с другими парнями она не гуляла, а после того,
как мы разошлись, ее поведение мне стало безразличным,
и я не интересовался, с кем она гуляет. Слышал, что она
после меня гуляла с Наседкиным, но не ревновал, так как
вообще-то считаю чувство ревности недостойным себя.
После того как мы расстались — я видел ее всего два раза,
один раз она шла в компании двух девчат, и я их проводил.
Другой раз она шла одна и, увидев меня, протянула ко мне
руки. Мне показалось, что она хочет о чем-то поговорить
со мною, но я куда-то торопился и перешел на другую сто¬
рону. Обе встречи были в декабре, и с тех пор я Голубеву не
видел и больше по делу показать ничего не могу.
Евгений Наседкин.
Допрошенный мною в качестве свидетеля 21 июня
1925 года Наседкин, Евгений Иванович, 17 лет, ученик фа-
бзавуча, грамотный, комсомолец, показал:
— Я, Наседкин, познакомился с Голубевой в ноябре
прошлого года и до ее скрытия с нею гулял. Она мне нра¬
вилась. В близких отношениях я с нею не был, а гулял,
как вся молодежь. Гуляя со мной, она неоднократно гово¬
рила, что ей очень надоело жить, так как, по ее словам,
правды на свете мало и счастья тоже. Однажды, когда мы
проходили по кладбищу, она сказала, что знает уже все
и больше ей знать нечего и неинтересно. Я ей ответил,
что она забывает великую роль молодежи, но она только
засмеялась и говорит: «Молодежь — это и есть я. Что же —
мне для себя выворачиваться наизнанку?». По моему
мнению, Шура была девочка порывистая, с неустановив¬
шимися взглядами, но определенно хорошая. Она была
очень отзывчивым товарищем, и про всякое свое огорче¬
ние ей можно было рассказывать. Недели три назад я шел
Дело о трупе
с ней в парке. Она говорит: «Давай, Женя, присядем, —
я тебе должна сказать про что-то». Мы сели на лавочке,
она вынула из-за кофты револьвер и говорит: «Все-та¬
ки одной страшно. Давай вместе, — с тобой я не боюсь».
Я стал ее отговаривать, но Шура очень горячо меня упра¬
шивала, и говорила, что там как раз два патрона. Тогда
я сказал, что сейчас я ни за что не согласен, пусть она по¬
дождет, когда я кончу школу, а тогда будет видно. Потом
я ее спросил: — где она достала револьвер? Она ответи¬
ла, что ей дал знакомый милиционер, и назвала его фа¬
милию, но фамилию я позабыл. Но только я думаю, что
она револьвер украла, так как милиционерам, как я слы¬
шал, запрещено давать револьвер кому-нибудь. Гулять
с Шурой мне запретил мой отец, секретарь фабкома. Когда
я ей сказал об этом, она заплакала и говорит: «Если ты со
мной гулять не будешь, тогда я уж наверное умру». Мы
сидели на кладбище, на могиле ее какого-то родствен¬
ника, и она очень плакала. Я спросил ее: «О чем же ты
плачешь?». Она говорит: «О моей жизни, которую я уже
прожила. Это только ты видишь меня живую, а я давно
уже мертвая». Шура сказала эти слова так страшно, что
я испугался и предложил ей идти домой. Видя, что ей тя¬
жело запрещение моего отца гулятъ с нею, я продолжал
видеться с нею тайно, мы встречались у ворот городского
кладбища и оттуда шли к реке. Так я видел Шуру раз пять,
во время прогулки она молчала и часто плакала. Когда она
взяла надеть платье Маршевой, и все отвернулись от нее,
называя ее воровкой, я ее спросил: «Шура, зачем ты взяла
Динино платье?». Она говорит: «Разве не все равно Дине,
в каком платье я умру: у меня нет хорошего платья, что¬
бы умереть». Последний раз я видел Шуру за два дня до ее ogo
скрьггия. Я ждал ее у кладбища, но она не пришла, тогда
я пошел к ее дому и постучал в окошко, но она покачала го¬
ловой в окно и не вышла. Больше показать ничего не могу.
Евдокия Маршева.
Допрошенная мною в качестве свидетельницы 20 июня
1925 года Маршева, Евдокия Павловна, 20 лет, ученица фа-
бзавуча, грамотная, комсомолка, показала:
— Я, Маршева, начала жить с Голубевой с ноября про¬
шлого года; она пришла в общежитие и говорит, что мать
Глеб Алексеев
у нее старого понятия, и им трудно, да и на фабрику хо¬
дить далеко. Я говорю: «Что ж, живи с нами, с нонешними
матерями, оно верно, сладу нету». Мы стали жить вместе,
и я ее очень жалела, — такая она мне показалась хрупень-
кая и беспомощная, можно сказать, что первое время
я прямо заботилась о ней, как о дите. К ней в то время пар¬
ни не ходили, но о каком-то Серке она часто вспоминала
и убивалась. Раз призналась мне, что жила с ним, а я ее
успокаивала, что все мужчины одинаковы, хотъ партей-
ные, хотъ и беспартейные, и девке легко пропасть ни за
что. Так жили мы дружно, пока не обнаружилась ее под¬
лая натура во всей красоте. Она очень нахально украла у
меня платье и колечко с бирюзой, и пошла в нем гулять
на Троицу. Не была она дома цельных два дня, и я дума¬
ла, что она совсем сбежала, — пошла и заявила на нее
в милицию. Когда она пришла домой, я говорю: «Голубе¬
ва, как тебе не стыдно, ты ходишь гуляешь с Наседкиным,
и все говорят, что он тебе дал десять рублей, а ты мое пла¬
тье носишь и колечко. Я на тебя за твою подлость зашила
в милицию. Снимай мое платье!». Она села на стул игово-
рит, что теперь все равно, и платье она не снимет. Я очень
удивлялась ее наглости, и даже хотела поправить ей за то
прическу, но сдержалась. По моему мнению, поведения
она была плохого, и даже, можно сказать, проститутка. Ее
все за это презирали, но я защищала, пока не обнаружи¬
лась ее подлость. Такое отношение к ней очень ее угнета¬
ло, и она не раз собиралась покончить с собой. Однажды
она пошла в лес давиться, но ей помешали. Последний раз
я видела Голубеву в день авиации, я прошла около нее,
но ей ничего не сказала. Она была в моем черном платъи
и очень нахально мне улыбнулась. Я хотела тотчас зая¬
вить милиции, но милиционера поблизости не было, и Го¬
лубева прошла к Оке одна. Около кустов она остановилась
и опять нахально помахала мне рукой, а я, не помня себя
от злости, от такой ее подлости, побежала домой. С того дня
я ее не видела, и больше по делу показать ничего не могу.
А. Ф. Голубева.
Допрошенная мною в качестве свидетельницы
20 июня 1925 года Голубева, Анна Феоктистовна, 41-го
года, уборщица, неграмотная, беспартийная, показала:
Дело о трупе
— Конечно, я, как беспартейная вдова, много показать
не могу. Муж мой был трудящий элемент по крестьян¬
скому хозяйству, а в немецкую войну действительно тор¬
говал на базаре колесами и дегтем с возу, но только это
была не торговля, а одно горькое горе. Вскорости он умер
от тифа, а я осталась с четырьмя детьми на руках, мал-ма-
ла меньше. Сашенька была старшая, и я отдала ее хоть
и переростком в школу-семилетку, которую она проходи¬
ла трудно, но обещалась кончитъ очень отлично. Но толь¬
ко кончить она сама не пожелала, говорила: «мама, если
я ее кончу, я должна буду идти служить, а на фабрику меня
тогда не возьмут, а с фабрики дорога шире». Так, — уж не
знаю точно, — не доучилась она может всего несколько
месяцев и поступила на фабрику и в фабзавуч. Конечно,
мы все теперь, которые старые люди, — с прежними поня¬
тиями, и я не одобряла, когда она смеялась над иконами,
и говорила, что Никола Милостивый — малеваная доска
и больше ничего. Я про то завсегда была очень несоглас¬
ная с ней и раз даже обмолвилась, что если мол у тебя
такие самостоятельные взгляды на существо жизни, —
ты мол и живи одна, а мне еще трех подымать нужно,
и ты мне невинных младенчиков не порти. Вскорости она
пришла и деликатно говорит, что будет теперь жить в об¬
щежитии с Дуней Маршевой, и к фабрике, говорит, мне
будет ближе, а то мне приходится работать рано утром
и ночью. Я ее, конечно, отпустила, но только никогда
с нею не ссорилась, — все-таки своя кровь и жалко. Из
общежития она часто приходила домой, сядет иной раз
в углу и молчит, и тут я начала примечать, что девка не
в себе. Конечно, материнское сердце — оно чует. Взяла
я про то в толк, а раз ее и вспрашиваю очень хладнокров¬
но: «Что й ты, Сашенька, словно ни в себе? Нету ли, гово¬
рю, греха какого на твоей душе?». Но она только рассме¬
ялась на мои слова беспричинно. «Теперь, — говорит, —
мамаша, никакого греха нету, был да вышел! Гулять, — го¬
ворит, — не нагуляла, только начудесила...». И все, быва¬
ло, с братьями и с сестренкой возится, оденет их гулять
поведет. А придет с прогулки, заплачет и скажет: «Нет, —
говорит, ce-таки я отрезаный от вас ломоть». Однако ни¬
чего такого я за ней не примечала. Думала, — ну, девка
трудная, ну, да ничего, дойдет как-нибудь, по нынешнему
времю. Ан, вот и не дошла. «Причащаться, — говорит, —
Глеб Алексеев
не пойду — заразу подцепишь». А она, зараза-то, с дру¬
гою боку вышла. Сбилась девка с панталыку: и от старо¬
го трудно отстать, и к новому-то одним глазом пристала.
Про то и вышло несчастье. Еще больше показать не могу,
но только жалко мне Сашеньку очень, и как вспомню
я про ее горькую судьбу, так беспричинно плачу.
366
Борис
Зильперт
Маленький
двухэтажный
домик
(Листки из дневника)
Переступил порог моей судьбы, надолго или навсегда...
Все народы о судьбе имеют свои легенды: итальянский
гондольер рассказал мне, как древний рыцарь выехал со
свитой из ворот замка искать судьбу, у ворот стояла заку¬
танная фигура, он ее небрежно оттолкнул.
Судьбы он не нашел, потому что эта фигура была его
судьба.
Еврею надоело возиться с судьбой и он начал ею тор¬
говать; покупал, продавал, менял, закладывал, в рост от¬
давал; кончилось тем, что ему не вернули ни денег, ни
судьбы. И вот мотается бедный по трюмам Пильняковских
пароходов.
Маленький двухэтажный домик
А китаец-рикша из Фуд-зя-дяна (предместье Харбина)
считает, что хорошая судьба — это горсточка риса и толь¬
ко четыре удара в день по спине толстой американской
подошвой ездока с сигарой, а плохая судьба — это 25 бам¬
буков за «несоблюдение правил езды» и окровавленное
лицо, без риса.
Итак, маленький двухэтажный домик, очень напоми¬
нающий барскую дачу Орловской или Рязанской губер¬
нии.
Попал я в стан «оппозиционеров» стабилизованной
мировой логики. Расхождение с внешним миром не толь¬
ко в вопросах кулака, средняка и строительства социализ¬
ма на острове, окруженном кипящей слюной ненависти,
но несравненно более глубокие разногласия.
Например, юноша Г. ходит странно выгнутый неспро¬
ста: он объясняет убедительно и популярно — два раза
два 6, а не 4. Основы культуры, техники, жизни ошибоч¬
ны на одну треть, а потому все криво, неустойчиво. Вот
почему он выгнут по верной линии. «Не смотрите на
меня, — сказал он, — что внешне я как бы шатаюсь, это
Вас обманывает привычка, внутренне я крепче, я вернее,
математическая истина».
Порывистый Б. играет как бы на несуществующей стру¬
не. Удивлен. Спрашиваю. Оказывается: 5-я струна самая
чуткая и музыкальная, она передает ритм и ощущение
нового свободного человека. Остальные 4 — дряхлы, изби¬
ты, «капиталистический гнойник». А что касается самой
нужной, пятой, то пока еще нет декрета привинтить ее
к скрипке. Б. не понимает, почему медлит Совнарком, без
пятой струны музыка не удовлетворит нового человека.
Здесь мыслят конспектами новых теорий, тезисы пи¬
шутся по новой форме (не литера «А», как значится на
многих трафаретках многих учреждений). Жаль, что
сюда не подается требуемый подсобный материал. Я бы
рекомендовал лишить многих завов вовсе не нужных им
секретарей и прислать их сюда. Если бы только матери¬
ал и секретаря отсюда, вышло бы много новых, сложных
и замечательных теорий.
Об этом домике, людях мне придется еще много пи¬
сать, сегодня кончаю.
Засыпаю с тремя неразрешенными вопросами: во-пер¬
вых, почему улица, ведущая сюда, называется «Эльдора-
Борис Зильперт
довская»? Почему вздорожал Мосселыіромовский шоко¬
лад? (Как дела с червонцем?) И какое место я займу в этом
«мире»?
Не могу заснуть. Многие первые ночи бессонны; будь
это первая ночь любви, где попадаешь в объятия перин и
тела, первая ночь тюрьмы — в объятия вшей и железной
когорты перегарных преступлений. Первая ночь среди
безумцев, выражаясь стилем Маяковского, «тоже доложу
вам — ночка».
С верхнего этажа несутся звуки Шопеновского ноктюр¬
на, преломленные через шизофрению.
Запах тяжелый. Сестры стерегут. С левой стороны одна
уже уснула. Кропоткин сказал: «если есть что-нибудь не¬
возможное на свете — так это бежать из Петропавловских
казематов». Я скажу: «если есть что-либо легкое — так
это бежать из этого двухэтажного домика». Такая уверен¬
ность ободряет.
Буду ждать с исключительным нетерпением будущих
недель, месяцев, а может бытъ и лет.
Они руководят нашим временем и жизнью.
Он—начальник и психиатр. Маленький, весь в движе¬
нии, как пульс мятущейся под обстрелом лошади. Вместо
глаз — глубокие норы, где танкообразно передвигаются
фосфорящиеся кроты. Брови и ресницы по обилию свое¬
му могут смело украсить с избытком плешь Чемберлена.
Весь он с зимней шапкой, с психоанализом, наукой и опы¬
том не выше двух аршин. Говорит он быстро (как будто
щелкает белка орешки), быстро, быстро глотая зерна, т. е.
концы или, вернее, смысл слов. Психиатры должны быть
дипломатами, но это не значит, что каждый больной дол¬
жен сразу почуять их лукавство и хитрость.
Его жена, крупная женщина с лицом, слегка испуган¬
ным, с другой стороны «готовая к услугам», а центр проре¬
зывает линия осторожности. У нее все колоссально — как
спереди, так и сзади, у нее масса ключей (неужели и от
правильного мышления?), она ходит твердой поступью и
умеет ценить свое положение. Меня интересует вопрос,
как она смотрит на нас, только ли как на производство?
(источник дохода).
Сын тоже психиатр. Любит бега и пирожные, его лы¬
сина и лоб напоминают мессинский лимон, крупный,
Маленький двухэтажный домик
или, как торговцы его называют, «самец-лимон». Глаза
его — фальшивки, которыми легко надувают аферисты
всех наций котиковых дам с Петровки. Я бы этого сына
рекомендовал лейб-врачом «красных дербей», приводитъ
в чувство обморочных дам.
Надзирательствует женщина с седыми прекрасными
волосами, напоминающими арабскую поговорку: «Седи¬
на — коронованная краса, только непродолжительная».
Глаза холодные, как у Ангары, недалеко от Иннокентиев-
ского монастыря, где она страстно сговаривается с жутью
Байкала о едином фронте суровой замкнутости. Руки
у нее были когда-то очень красивы, — их, вероятно, много
целовали. Теперь эти руки приспособились к быстрому
короткому замыканию смирительной рубашки. Теперь
ей вообще безразлично, что делать.
Наши сестры—премилейший народ, одна из них по-мо¬
ему достойна кисти художника. Она чутка, нежна и ласко¬
ва, вместе с тем строго деловита. Как видно, она много ра¬
ботает над собой, чтобы бытъ более чуткой, более умелой.
Остальная прислуга еще не ликвидировала свою без¬
грамотность, а безграмотных людей труднее узнать, чем
грамотных, как говорит мой друг Россель. «Вся энергия,
которая у нас уходит на чтение книг и писание, у них ухо¬
дит в глубь хотя и мало извилистого мозга». Эти слова он
всегда подтверждает примером: «В Шанхае жил у англи¬
чан китайский бой, примерно и преданно служил 20 лет,
стал членом (на нашем языке, потомственным рабом)
семьи бритта и вдруг в одну ночь всех перерезал». Ото¬
мстил так сказать за безграмотность. Безграмотные люди
всегда таят в себе кусочек от ножа или колдуна. Надо ско¬
рее ликвидировать безграмотность, тов. Калинин.
Когда вы окружены упорными взглядами со всех сто¬
рон, тогда вы умудряетесь смягчить свой взгляд или вер¬
нее на глаза набрасываете «тогу». Я затаился, мне это уда¬
ется.
Сегодня был на верхнем этаже, там уютная семейная
обстановка с ученицей школы II ступени, она привыкла
к блуждающим людям. Она только замечает их тени,
кроме одного, с которым она охотно беседует. Он нервно
перебегает из угла в угол, он выбрасывает героическую
быль свою целыми пачками событий; у него косые глаза
Борис Зильперт
и неприятные морщинки у углов рта; он, вероятно, уме¬
ет симулировать ограбление казенных денег, а потом
в третьеразрядном ресторанчике будет изощряться с де¬
шевой проституткой. Он по-моему скорее неприятный
здоровяк, чем жалкий больной.
Девушка Э. Когда-то была по всей вероятности очень
красивой и пользовалась успехом (какая отжившая фра¬
за), владеет языками, корректна и по звериному скрытна.
Когда к ней приходит ее матъ, старомодная болтливая
еврейка, ее глаза заостряются, как режущий хрусталик.
Зато она нервно ожидает прихода своего брата, бросается
к нему и доверяет ему тайну о том, что у нее под полом
в комнате целая фабрика удушливых газов. (Не Веджвуда
ли отголоски?)
Фабрика работает только в одну смену — ночью, а Э.
является объектом экспериментов химизобретателей.
Ночью у каждого окна стоит почетный караул, а в два
часа раздается гонг, смена приступает к заготовке смер¬
тоносной пищи. Брат слушает рассеянно, жутко молчит,
слушает только потому, что ему придется все слово в сло¬
во передать психиатру, понятно, под строжайшим секре¬
том, чтобы больная не знала. Такие секреты у нас здесь на
каждом шагу: родственник по секрету говорит с врачом,
врач по секрету с больным, больной по секрету с сожите¬
лем, сожитель или сожительница с надзирательницей, та
все врачу и так далее.
Оригинальная старушка является моей соседкой. Ей
надлежит разрешить четыре проблемы, после этого она
будет способна вновь выйти в «свет».
Первое — был ли обрезан Христос, второе — почему
старец Амвросий из Оптинского скита уехал умирать из
своей хибарки в Шамардинский женский монастырь,
третье —разработка типа антихриста (понятно, не в зари¬
совке Мережковского), а четвертое — взаимоотношения
папы римского с Михаилом Архангелом. Эта старушка
образованна, как библиотекарь Стемфордского универси¬
тета, показавший мне однажды такой каталог прочитан¬
ных им книг, от которых мой мозг поседел.
С нею говорить приятно, у нее более веские аргумен¬
ты, чем у «древнего апостола» Введенского, когда он на
рапирах дерется с товарищем Луначарским.
Маленький двухэтажный домик
Она знает порядок и сроки всех месс Ватиканской ка¬
пеллы. Она собственногубно целовала 14 раз драгоцен¬
ный перстень на пальце Святого Петра, одеваемый лишь
раз в году (29 июня). Кроме того, эта оригинальная чудачка
знала, как любят 8 отцов церкви. Впрочем, вчера она мне
сообщила новость: новейшая мода Парижа — это черный
маникюр и зеленый педикюр, а вопрос губ пока остался
открытым. Чувствую, что мы сдружимся, ей 68, мне — 34.
Вот тебе и раздвоение! Проклятая шизофрения23.
Мне разрешили читать газеты и журналы. Мысли здо¬
ровых людей, инструктаж строительства и борьбы буду
смешивать с своеобразием моих соседей. От такого обме¬
на веществ может получиться что-нибудь интересное.
Больше всего нас раздражают посетители, родствен¬
ники, друзья — потусторонние. Зачем они сюда приходят
и что делают? Какие они хмурые и скучные. Я не зави¬
дую нашим визитерам. Нам лучше; а когда они уходят,
видишь из окна — бегут как от падали.
В Париже на улице Руж, говорят, есть домик, где преста¬
релый Ренд в тысячный раз комбинирует элементы ипри¬
та, чтобы получить новейший блеск смерти (не луч —
это старо). Тогда он его назовет своим именем «Рендид».
В Лос-Анжелосе на берегу бухты, где так много пальм,
а через километр апельсиновые рощи, сидит Кельмон
и стругает свои фиолетовые лучи, чтобы они были гибки
до уменья залезть в гортань танка и дирижабля, парали¬
зуя их энергию на расстоянии 25 километров.
В Сардинии до сих пор еще сидит гравер Арнетти
и заканчивает на маленьком кольце того рыцаря, кото¬
рый должен защититъ женщину от гнева божьего. Он ра¬
ботает над кольцом 18 лет, я с ним беседовал еще до вой¬
ны и революции об этом кольце, он был полон экстаза
и веры в своего рыцаря. Великий мастер проспал эпоху
«черных блуз» и их фильтрацию коммерческим банком,
их новую присягу собственникам лиры, проспал отдел
работниц и крестьянок при ЦК ВКП, проспал чадру, ко¬
торую изорвала в Стамбуле на глазах многотысячной
исламтолпы прекрасная Ля-ти-фэ. Жалкий гигант Арнет¬
ти! Женщина защищена без твоего рыцаря сельсоветом
и новым законом об алиментах. Что касается бога, то
23 Раздвоение личности.
Борис Зильперт
решили подавляющим большинством голосов на одной
шестой части территории мира, что его нет и никогда не
было.
Это не он обидел твою любимую, а толстяк — хозяин
Фаринечи, уплатив ей за это 55 лир (большие деньги для
довоенной эпохи), так что твой рыцарь теперь никому не
нужен. Придется продать коллекционеру Митчелю из Бо¬
стона, но разве он оплатит твой гений?
Я отклонился немного — а у нас в маленьком домике
тоже вырабатывают схемы, новые теории неотноситель¬
ности, жаль, что мы разрознены, надо работать коллек¬
тивно, возьмусь объединить. Мы организуем ячейку, мы
двинем наши мысли в мир, мы будем вам давать зарядку,
остов, хребет, а черную работу, отделку вы произведете,
на то у вас есть рабочая сила, научные секретари, спецы
по разработке сырья, машины и даже Госплан.
«Если вы будете так много читать, мы вас этого ли¬
шим». «Вы не так жестоки, милый доктор, сказал я ему», —
но он уже убежал, ведь ему не важно, что мы говорим, —
важно только то, что он говорит. Придется повоевать
с этим упорным старичком. Средства не важны — важна
цель.
Когда у Кира Персидского спросили: «Где искать кра¬
соту», он ответил: «В моем лагере прокаженных человек
со сгнившими глазами вам укажет на самое красивое».
Я это вспомнил сегодня, когда мой сожитель, художник С.,
показал мне набросок своего Ленина. Сложенные кирпи¬
чи кремлевской стены, гигантская фигура Ленина тоже
из кирпичей, он подымает Кремль над миром, наверху
маяк, а сзади костляво-уродливые ручища смерти из ве¬
ликой головы Ленина, из затылка вынимают кирпичик
за кирпичиком и зияющие, страшные, четырехугольные
дыры в мозгу Ленина приводят в жуть. Эта картина —
самый страшный человеческий протест против смерти
Ленина.
Девушка Э. перестала есть, она еле двигается и все об¬
нюхивает кругом, газы мерещатся. Так, вероятно, выню¬
хивают агенты мировых военных департаментов новые
изобретенияв областиудушливыхгазов. Страшно видеть,
как человеческий мозг протестует против цивилизации.
Во время империалистической войны, при обстреле Вер-
Маленький двухэтажный домик
дена, упало какое-то дерево с гнездом. В гнезде оказалась
живая птичка; зоолог Фиено сказал, что во время войны
много птиц умирали одиноко в своих гнездах и не спаса¬
лись, не улетали, как бы в знак протеста. Девушка Э. мне
напоминает эту птичку. Героические эпохи всегда полны
такими «птичками». Переварить 1914-1924 не каждый
мозг сумел.
Рабочий В., ответственный работник, тоже не выдер¬
жал. Был закаленным бойцом, но сколько можно выдер¬
жать свет сильнейшего прожектора? Пролить кровь во
время боя, когда кругом сама природа гранатна, на это
способны сотни тысяч. Но увеличивать пуговичную про¬
дукцию со дня на день — труднее. Герой Казани и Ураль¬
ска не выдержал дирекции на небольшом заводе пуго¬
виц, простых брючных пуговиц, запутался; теперь ходит
и все считает дюжины и гроссы, подводит итога, изучает
законы построения балансов, все его разговоры кружатся
вокруг мировой пуговичной конкуренции.
«Надо изучить рынок, а затем уже нетрудно победить»,
все время говорит В. Да, много ярких, как ты, падут, пока
мы изучим рынок, но ничего не поделаешь. Когда ломают
эпоху, то каждая старая пуговица, как вампир, поглощает
жертву, но это неважно, победа за нами.
Наумчик в бухарской шапчонке всех веселит, хотя
вся жизнь его была невеселая. В нищенские лохмотья
литовского гетто его мать Бейла пеленала. Она торгова¬
ла дегтем, ее дневной оборот не превышал, даже в дни
ярмарок, 50 коп., потом подмастерье в синяках у фана¬
тика сапожника Меера, затем демонстрация, участник,
суд, каторга. Побои, насилия вместе с учебой и закалом.
Октябрь-Иркутск, пом. комиссара тюрьмы, бунт, Лезбин
убит, голова Наумчика продырявлена. Зажило. Чехи
у Нижне-Удинска: пуля в руку, у реки Белой в ногу. Разору¬
жал анархиста Пережогина в Благовещенске, контужен.
Зажило. Партизан тайги. Победа у Омска. Начальник. За-
ведывающий. Редактор. Секретарь. Директор. А пули вну¬
три сверлят, припадки эпилепсии. «На фронте не отдыха¬
ют, а только погибают», и какой веселый; поет, со всеми
на ты. «Поскорее бы выйти, работа в управлении дороги
ждет». Но главный врач знает — этот уже не выйдет. Но¬
чью он бредит, — ласкается к матери, впивая горький за¬
пах ее жизни и дегтя.
Борис Зильперт
Труднее всего писать дневник. Звенья дней соединя¬
ются глубоко скрытно в артериях, а наверху кожица дат
и разрозненных мыслей, с трудом улавливаешь позво¬
ночник.
Мы пресыщены впечатлениями, редкими в истории
человечества. Теперь понос. Организовать никак невоз¬
можно. Нам нужен тот, который обязательно все это свя¬
жет «крепкими сваями».
Пока пишутся дневники в разнообразнейших формах,
начиная с замечательной книжечки Тайча «Хроникбух»
и кончая «Барсуками» Леонова.
Пока дневники — получеловеческие, полускелетные
документы. Настоящих художников и творцов не так бы¬
стро найдешь даже в «Вызовах на беспризорных».
Остроумнейший и искреннейший философ Дель-Ка-
стильо строил свой мир или мирок (называйте как хо¬
тите) на принципе контрастов. Мой сожитель, врач К.,
оригинальный псих (мы называем друг друга «психами»,
а девушка Э. — наш «обер-псих», без жаргона иногда труд¬
но сговориться).
К. не прекратил гражданской войны, не признает пере¬
дышки, продолжает войну с империалистами и белобан-
дитами. Может, он и прав. Не могут ведь все быть такими
дипломатами, как Чичерин. Ночью К. часто вдруг просы¬
пается, ищет бинты, марлю, в свой походный ранец затал¬
кивает тряпье (а ведь заменяло оно на войне бинты и мар¬
лю), перескакивает через мою кровать и осторожно бежит
на фронтовый участок, поближе к огню. Или гримируется,
натягивает вместо погон какие-то веревочки и ползет —
это он отправляется в лагерь белых на разведку.
К. рассказывает: «Отступали мы ненастной осенью.
Кругом трупы лошадей, пушек, людей. Все это каждым
новым отрядом затаптывается глубже в грязь. Силы сла¬
беют. Прикурнул на пне. Вижу сон: широкая дорога, чи¬
стая, гладкая, залитая ярчайшим солнцем, куски солнца
зацеловали глаза, потом дальше в душу, все просветлело...
Очнулся от терпкой жидкости вокруг глаз, кровь струи¬
лась из какой-то части тела товарища, упавшего рядом
со мной. Архитектор Жюльни говорит, что сила стропил
в контрастах»...
Маленький двухэтажный домик
За завтраком разгорелись прения вокруг Барбюса. Неко¬
торые говорят, что он больше из «Лиги прав человека», чем
из ФКГТ. Девушка Э. считает, что разница между этими ор¬
ганизациями только временная и все расхождения только
в вопросах «дисциплины» для своих членов. Рабочий В. вол¬
нуется, кричит: «использовать их необходимо, а потом сами
испугаются канонады, устанут и отстанут, знаю по опыту».
Я предложил отложить прения до первых баррикадных
боев в Париже. Итак, вопрос остался открытым. Кажется, за
разрешение его взялся талантливый Поль Моран, — посмо¬
трим, что выйдет. У Морана всегда неожиданные концы.
Самый страшный из всех — это наш Л. Он выдвигает
проблемы. Жутью отдает от его слов, каждое из которых
переживанье.
Ему кажется, что в него вошли двое: рабочий и кре¬
стьянин, напирают с обеих сторон, пожатие их рук лег¬
ло на его сердце и перегруженный мозг давит. Он с ними
беседует: «разберите меня по частям, дайте раствориться
в вас». Иногда припадки циклотимии. «Я гигант, великан,
почтенное место мне в исторической карете, иначе вам
грозит гибель. Видите: леса и сетки, на которые забралась
целая страна, открывая новый строительный сезон веков,
шатаются. Эх, вы, хамы! — без науки и техники!..».
Забавный А. Музейный работник. Попал сюда прямо
с антропософского «радения». Разветвление Арбата, Ма¬
лый Кисловский, под руководством летающего котика
или Котика Летаева (с трудом разбираюсь в их стиле).
Тайный пароль Дзер-Рудз-Рыбри (начальные буквы де¬
ятелей революции — Дзержинского, Рудзутака, Рыкова,
половинка от Бриана пришпилена для большей между¬
народной авторитетности). От революции взята основа
в лице буквы «р». Связь с Атлантидой постоянная, послы
от земли Хоггаров живут в одном общежитии на Пречи¬
стенке. А. не дождался последнего прыжка и запутался
в трех соснах (РРРодина, РРРоссия, РРРеволюция).
Впрочем, талантливый международный шарлатан
Конан Дойль, по поручению банковских ассоциаций Па¬
рижа и Лондона, открыл недавно Международный съезд
спиритов.
Борис Зильперт
Присутствовали делегаты от 5 млн духов, пока, к со¬
жалению, на нашей земле занимающиеся паразитизмом.
Интеллигенция музеев и архивов течет туда гнойным
разливом.
Скульптор Ф. лепит наших обитателей. Хочет сделать
группу. Назовет «Щель между двумя полюсами». Щель
становится все уже, между — нет, или, или... Мозг щели
просит помощи!
Характерная мелочь: недавно на углу Поварской ви¬
дел нищего старика с большой бородой в синих очках. Он
просит не «именем Христа», а во имя коммунизма, равен¬
ства, братства. Даже нищий почуял эпоху.
Странно, почему я не подумал, зачем меня поселили
сюда, что я здесь делаю и какую графу заполняю в этом жут¬
ком паноптикуме; а может еще пусто. Месячный стаж —
испытательный, как во всех приличных учреждениях,
состоящих на госбюджете. Мне безразлично. Вспоминаю
беседу с поэтом Венедиктом, он мне как-то раз сказал, что,
когда у него нет работы, он идет в психиатричку, уверяет
профессора, что на него надвигаются толпы быков и зве¬
рей, а когда дежурный врач — татарка, с глазами как точ¬
ки пустыни — спрашивает: «А мыши или другие мелкие
звери?», он замахивает руками с криком — «их тысячи,
миллионы, беленькие как в Сибири, также английской
породы шотландка». Его помещают, месяц подкормится
и «вылечивается». Но здесь жутко, щупаю мою голову,
проверяю мои мысли, кажется логически с начала до
конца: пробую наизусть Овидия, части моей гавайской
баллады, итальянские стихи Кастеса, которые я любил до
последних лет, перевожу в мозгу с немецкого «Капитал»
Маркса и пишу японскую поэму о злом боге Тайфуна Су-
саноо-Микото.
Где заноза? Как теперь в украинском театре Гамлета
национализируют: «чи буть, чи ни буть, о це заковыка»,
где заковыка? Завтра будет профессор К. прощупывать
меня своими глазами наподобие рентгеновского луча,
будет бегать зрачками по нервам и искать занозу, зака¬
выку.
Психиатрия еще темная область; когда-то я заперся
в Берклейском университете с доктором Ливай, и мы ме-
Маленький двухэтажный домик
сяц не выходя штудировали тайны мозга. Буду говоритъ
с профессором как маленький спец, во всяком случае терми¬
нологией, как водится в таких случаях, он меня не возьмет.
Партия, и я вне партии. Этот вопрос иногда прокалы¬
вает мой мозг больнее, чем палочки Коха, легкие в тре¬
тьей стадии. В16 году написал пьесу «Поверни штык» (до
Циммервальда), американское правительство запретило
к постановке. В 17 году выезжаю в революцию. Транзит¬
ная страна задерживает как большевика. Ноябрь 1917.
Работаю в окраинном совете, член ревкома, комиссар
печати, нелегальная работа во главе тройки, военно¬
революционный трибунал, затем партизанщина в да¬
леких тайгах. Нелегальная жизнь в отдаленном порту;
у меня партъявка, связь с партизанами, затем ответствен¬
ные посты. Их много, смешно сказать «доверие оправда¬
но», когда это дело твоей жизни. Опаснейшая работа реко¬
мендует больше, чем партбилет. Потом, когда стало тише,
когда начали работать пуговицы, чтобы застегивать кон¬
цы с концами, потребовался партбилет. Все время я о нем
не думал. Я пришел и сказал: «примите, ваш и с вами дав¬
но», но этого было мало. У меня «происхождение» (от со¬
вокупления мелкого купца с мелкой купчихой)...
Я знаю, что много, очень много из интеллигенции (не
боюсь этого слова) живут и дышат партией, болеют парт¬
болями, парттревогами, гордятся партпобедами, но по
уставу они вне. Не пора ли подумать об этом? Что-то надо
сделать с этим преданнейшим, нужным, культурным че¬
ловеческим материалом, надо эту многочисленную груп¬
пу приобщить к родникам сегодняшней жизни. Советская
работа вне партии тоже нечто очень большое, но это еще
не то, это живое вращение вокруг оси, но в самую ось...
Там, где энергия и сила — творческая, яркая, многоцвет¬
ная. С партболью, но без партбилета тяжело. Многим это
будет непонятно.
Сегодня у нас большое событие. Девушка Э. разбила
дюжину тарелок, а еще три женщины устроили истерику,
целую ночь возились. Кого-то будут завтра искусственно
питать, отвратительная картина.
Сегодняшний вечер провел со старухой, долго беседо¬
вали о Риме, она великолепно знакома с историей древ¬
него Рима и с католицизмом.
Борис Зильперт
Но с какой быстротой индустриальный Милан вытес¬
няет гондольерскую Венецию. Впрочем, американский
доллар зажимает Милан, пожалуй, не хуже, чем Берлин
и Лейпциг. Если стабилизироваться, — это значит стоя
выслушивать долларский гимн «Май каунтри», то вся
Италия, Франция и Германия стоят строго на ногах, как
оштрафованный солдат под ружьем в казармах Алжира
и Конго. От такой стоянки ноги побаливают, вернее, от¬
нимаются, а пульс? Он равен тошноте и рвоте голодного
желудка.
Ночью я проснулся. Вижу, художник С. стоит на крова¬
ти и произносит речь: «Объявляю заседание Парижского
Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депута¬
тов открытым». Он делает прекрасный анализ положения
Франции, наизусть читает баланс «Комитэ-де-Форж» —
синдиката, сосредоточившего в своих руках почти 90
процентов французской металлургической промышлен¬
ности, затем он открывает секцию искусства при Париж¬
ском Совете и с криком «ура» соскакивает с кровати. Ка¬
кой восторг, какой экстаз в глазах!
Утром бледная, как тень, девушка Э. тихо шепчет мне:
«Не за себя боюсь, а чтобы газы не задавили наши завое¬
вания, нашу свободу, я хочу написать статью о противога¬
зах, подымем страну на защиту революции». Нет, милая,
я и ты уже ее не подымем, но вся она — поднятая целина
и сумеет защитить себя.
Кто поставил вопрос — с кем интеллигенция?!
Наумчик сегодня рассказал мне, как убитый недалеко
от Хабаровска калмыковскими казаками китаец-крас¬
ногвардеец просил перед смертью передать Ленину, что
он, Ли-Ху-Чжан из Чифу, умер, как большевик — гордо
и счастливо. Как товарища Халфина разрезали унгернов-
цы на несколько десятков частей, а он с отрубленными
конечностями лепетал: «Месть палачам». Наумчик любит
говорить о матери; она была длинной, сухой, тощей ев¬
рейкой, платила городовому гривенник в неделю и очень
уважала трех человек — рабби Ицхок Элхонона, банкира
Бунимовича и сапожника Меера их соседа, более вели¬
ких, знатных и интересных людей она не знала. Наумчик
часто забивается в угол, тогда главврач говорит: «нельзя
его трогать».
Маленький двухэтажный домик
Новая больная — жена нэпмана. Ей здесь будет так же
скверно, как ему при выборах в Моссовет. Она в прекрас¬
ном халате и с тупыми глазами. Какой чужой человек
какой раскрошенный вдребезги класс, какое лишнее су¬
щество!
Сегодня меня посетил профессор. Его лицо страшно по¬
хоже на лицо шофера, бритта, которых теперь выписала
французская автомобильная компания Ситроен в Сахару.
Эта компания устанавливает рейсы по пустыне до Тим¬
букту. Пусть, мол, мелюзга забавляется в Ницце, Монако
и Венеции, мы вам доставим ощущения туриста, прорезы¬
вающего Сахару. Мчимся по следам тигров, пантер, гиен;
звук автомобильного рожка заглушает рев диких зве¬
рей. Ведем мы весьма откровенный разговор о грани ума
и безумия с разницей в том, что для него это тяжелая прак¬
тика, а для меня — спорт. Впрочем, будь у меня виски —
я бы его угостил, он вероятно любит виски, и тогда мы мо¬
жем поменяться ролями. Я разговариваю парадоксами,
он азбучными истинами. Он скучен, трафаретен и неин¬
тересен. Мне кажется, что так же осторожно и разведыва¬
тельно участковый врач разговаривает со стрелочником,
который у последнего мига остановил крушение поезда и,
пережив спасение сотен, сам запутался в мозговых сема¬
форах. Один из наших обитателей вчера целый день что-
то писал, вышло письмо, нацарапанное селькоровским
стилем. Впрочем, почему не обзавестись безумкорами,
они бы писали интересные письма. Я где-то читал, что
в Париже, в центральной психиатролечебнице больные
издают свою газету, и что из этой газеты была украдена
мысль о структуре подводной лодки нового типа. Надо не¬
пременно поднять кампанию за стенную газету в нашем
«общежитии». Сегодня жена врача вышла с опухшими
глазами, неужели и она когда-нибудь плачет?
Жена нэпмана говорила вчера о семье, она выразила
такую мысль, что сегодняшняя семья напоминает предве¬
сенний снег, тусклый, бледный, весь в дырах и заплатах,
вечерком иногда вновь покроется пушком, но надолго ли?
Вообще боится солнца, а какая ценность тех предметов,
вещей и понятий, которые боятся солнца?! К жене нэп¬
мана пришла в гости малюсенькая дочурка, я давно не
Борис Зильперт
видел цветов, не думал о них, при виде ее затосковал... Бе¬
седовал с нею о книгах, игрушках и шоколаде. Спросил ее,
кто ведет поезд, трамвай и автомобиль, она верно отве¬
тила — машинист, вагоновожатый, шоффер. Потом вдруг
этот пятилетний человечек спросил у меня: «А кто вел
и ведет трудящихся к победе?». Я как-то запнулся, она от¬
чеканила: «Ленин», а после его смерти «ленинизм»...
Матъ просветлела, я за неделю не видел ее улыбаю¬
щейся; кто знает, может в ее душе, в этой малюсенькой
душе, в уцелевшем от котиковой шубы и компаньонов
мужа уголке, тоже сверлит искорка. Один иностранец
описывает СССР, как страну героизма, трагизма, противо¬
речий и солнца. В трамвае рассказывал милиционер, что
к нему в участок привезли буйного пьяного инвалида, его
никак нельзя было успокоить, пока ему не сказали: «как
тебе не стыдно, вот на тебя смотрит Ильич», инвалид под¬
нял голову на портрет Ильича, упал на колени, зарыдал
и замолк. Я слышал от одного следователя, как какой-то
убийца упорно отрицал свою вину. Клялся богом, мате¬
рью, детьми. Когда ему сказали: «поклянись Ильичом»,
он побледнел и замкнул губы. Ленин — не только разум
и воля угнетенного человечества, он и совесть его. Одно¬
му из наших больных часто снится Ильич, назавтра он
бодрее, здоровее, человечнее.
Талантливый А. Газетный работник и поэт. Характер¬
но освещает жизнь наших редакций. Структура: Ответ,
редактор, он никого из рядовых работников не видит (мо¬
жет, и не замечает), и они его. В «присутственные дни»
где-то совещаются, он может и очень нужный, но очень
далекий от повседневной жизни редакции.
Замредактор так занят, так занят, что еле успеваешь два
слова ему сказать. Я знаю замредактора, который редакти¬
рует 15 изданий, плюс масса работы по заседаниям, сове¬
щаниям, разным комиссиям. Не следует забывать, что на¬
шим замредакторам нужно самим еще многому учиться,
а у них нет времени даже газетки прочесть, не говоря о бо¬
лее серьезном. Редактора полос не имеют даже библиоте¬
ки, нет нигде порядочного архива. Все делается на память,
впопыхах, вырезки за год часто хранятся в карманах брюк.
Журналисты, хроникеры, репортеры, ответственные
двигатели этого великого станка мысли, не только не
Маленький двухэтажный домик
повышают свою квалификацию, не увеличивают свои
знания, но в этой повседневной сутолоке теряют то,
что имеют. Вырабатывается трафарет, и по нем гонятся
строчки.
Рядовой работник совершенно оторван от редактора,
главное, нет времени. С этой суетой необходимо как мож¬
но скорее покончитъ.
У нас много талантливейших молодых сил, «но нет
времени» им самим продумывать строки и о них поду¬
мать. Дом Печати с его «специальными билетами» на ве¬
чера журналистов должен иначе поставить работу, менее
формально и более товарищески.
А. все время бредит: «побольше времени для журна¬
листов». В его мозговом разжиже можно можно выбрать
кое-что поучительное.
5 лет я не был ни на одной фабрике, не варился в про¬
летарском котле этого нового хозяина человечества, этого
нового корононосца.
Тяжело мне, потому что я не нерв ячейки, а облипа¬
ющая ее кора — чиновниче-обывательская. Тяжело мне,
потому что я не у источников творчества, как часто зады¬
хаюсь у моего канцелярско-писательского стола, как ча¬
сто мне не хватает воздуха, который накачивается только
оттуда, из источников КП. И как иногда стража у источни¬
ков не понимает жаждущих...
Беседовал с профессором. Разговоры психиатра с боль¬
ным — это своеобразный шахматный турнир. Наступле¬
ние, атака, оборона; сколько раз армии перестраиваются,
иногда удары идут с тыла, из глубокого тыла. У больного
только инстинкт самосохранения, а у психиатра —наука,
детально разработанный топографически план, все ата¬
ки. У вас спрашивают, какие пирожные вы больше всего
любите — с кремом или миндальные, предпочитаете ли
вы автомобиль извозчику, какие книжки вами легче чи¬
таются — в переплете или без оного и сколько раз в неде¬
лю вам нужна женщина. Ясно, что ни на один вопрос вы
не даете прямого ответа, и то, что вы думаете о пирожных,
вы отвечаете на вопрос о женщинах. Я раньше тоже на¬
прягал свой мозг, но, зная, что я буду бесспорно побежден,
я отвечал прямо.
Борис Зильперт
На вопрос о страсти, ответил — есть троякого рода
страсти. Восточная, где много цветов, ковров, вина, дрожь
мяса, так сказать гаремная, и европейская — оттоманка,
несколько капель вина, гвоздика, сложная теория и даже
хлыст, дрожь нервов, так сказать анархо-капиталистиче¬
ская, и третья — двух романов герой — театральной пре¬
мьерши и комиссариатской курьерши, плюс собственная
жена, тоже ответственная работница.
Я против всех этих родов страсти. Предпочитаю здоро¬
вую половую жизнь по разверстке Наркомздрава и в при¬
уроченные часы для данной социально-важной деятель¬
ности.
По вопросу о смерти, похоронах и обрядности.
Когда мотор останавливается, машину, как бы она ни
была ценна тащат на буксире на слом. Должен приле¬
теть с крыши аэро, туда заталкивают лопнувший двига¬
тель и марш — так и улетит, на небо или в землю, не все
ли равно. 3 минуты дается на глазение останков, две ми¬
нуты на всхлипывание, одна на прощание.
Благодарен «Вечерней Москве» за частые информа¬
ции о крематории, предлагаю устроить шикарную гале¬
рею под стеклянным куполом (зрительный зал), орган
играет средневековую музыку. Для желающих джаз-банд.
Когда хоронят женщин — обязательно романс Чичисбея,
а главное — чтобы был приятный и аппетитный буфет,
на похоронах всегда проголодаешься, что увеличивает
горе, а если будет кофе с бенедиктином и вкусный гарнир,
то многие детали обрядности разрешаются сами собой
(к сведению тов. Вересаева).
Еще десятки стратегических ходов делал профессор,
начиная с Чжан-Цзо-Линовских авантюр, шагая через
последнюю постановку Мейерхольда к новым веяниям
в итальянской скульптуре. Это было большое испытание
политкультграмоты, плюс мозщельности.
Результаты неизвестны мне. Последние слова были
такие: я знаю, что вы культурный человек, вы должны
написать подробнейшим образом всю вашу жизнь, но
(и здесь он запнулся)... но не так, как вы говорите, а про¬
сто, без образов.
Почему? — удивился я. Потому что образы — ваша
болезнь. Нельзя их так нагромождать. Этим болеют
целые литературные школы и иногда, хотя очень ред-
Маленький двухэтажный домик
ко, отдельные личности. Эта болезнь опасная, заумная
и может довести далеко.
Итак, профессор предоставляет мне слово?
Да.
Заполню анкету просто и ясно...
385
\
/
Борис
Садовской
Борис Александрович Садовской (насто¬
ящая фамилия — Садовский, 1881-1952)
родился в Нижнем Новгороде. В 1906 году
окончил историко-филологический фа¬
культет Московского университета. Вхо¬
дил в круг символистов, сотрудничал
в журналах «Весы», «Русская мысль», «Зо¬
лотое руно» и т.п. Издал ряд стихотвор¬
ных сборников («Позднее утро», 1909 год,
«Самовар», 1914 год, «Полдень», 1915 год
и др.), а также сборников рассказов
и литературной критики («Русская Каме-
на», 1910 год, «Узор чугунный», 1911 год,
«Озимь», 1915 год и др.). Позиционировал
себя как крайний монархист. С 1916 года
был парализован. Находился в изоляции
от общественной и литературной жизни.
В 1928 году вышла последняя книга Са¬
довского — роман «Приключения Карла
Вебера». В следующем году переехал
в Москву из Нижнего Новгорода. До са¬
мой смерти жил в Новодевичьем мона¬
стыре.
Дневник
генерала
(1885 г.)
1 января. Вчера мы встречали вместе Новый год:
я, Като и Паша Панютин. Я подарил Като турецкую шаль.
Сухой Редерер, по-моему, несравненно приятнее полусу¬
хого. Что-то теперь делается в Петербурге? Бедный Марке¬
вич! Его отпевали в той же церкви, где и Пушкина. Честь
эта им вполне заслужена. После «Перелома» ничего поря¬
дочного у нас не появлялось, а уж пора бы. Говорят, что
Маркевич любил мальчиков. Я не осуждаю.
Паша рассказывал про своего дядю, покойного Нико¬
лая Сергеевича Панютина, жандармского генерала. Он
жил в доме Невского на Малой Покровке, а напротив жил
отставной генерал Степанов. Оба они между собой знако¬
Дневник генерала (1885 г.)
мы не были, но любили сидеть у окна и глядеть на улицу,
и кто придет позже, вежливо кланяется пришедшему до
него. Так они лет пятнадцать прожили, наконец, Степа¬
нов умер. Панютин идет на панихиду и узнает, что покой¬
ник свой дом завещал ему. Паша помнит, как этот самый
Панютин делал жандармам смотр и парад у себя перед до¬
мом. Генерал стоит на крыльце, в халате, подпоясанном
дамской шалью, а жандармы перед ним гарцуют на конях
в полной парадной форме.
Вчера вдвоем с Пашей мы выпили 5 бутылок шампан¬
ского, и Паша ушел от нас в пятом часу, а нынче был у обед¬
ни. Я же выехал в собор только к молебну: голова болела.
6 января. Чалый хромает. Ветеринар сказал, что опоя
нет, а опухоль на ноге от растяжения жилы. Бисмарк про¬
сит полтораста тысяч марок на иностранные расходы.
Этого я, признаться, не понимаю, что за церемонии. Заез¬
жал с визитом губернатор, рассказывал, как у них в Мор¬
ском корпусе был кадет Пасынков. На экзамене у генера-
ла-немца он сказал: «Лютер был хотя немец, но храбрый
человек». Тогда адмирал ответил: «Ну, г. Пасынков, а вы
хоть и русский, а большой дурак». Лет 25 тому назад Ба¬
ранов был в Лондоне, когда служил старшим мичманом
на корабле «Олег». В Лондоне они с капитаном пошли
делать визиты. Сначала к послу Бруннову, тот их не при¬
нял. Потом отправились к Герцену-Искандеру. Выходит
Искандер; офицеры не знают, что сказать. Наконец, Ба¬
ранов надумался: «Мы хотим поставить на носу корабля
фигуру князя Олега, не можете ли сообщить нам, в каком
костюме ходил Олег?» — «Извините, но я никогда порт¬
няжным ремеслом не занимался» — поклонился и ушел.
Баранов хорошо рассказывает, заслушаться можно. Он
очень сильный, разрывает руками колоду карт пополам.
У Като мигрень.
15 февраля. Паша Панютин рассказывал, что покой¬
ный губернатор Анненков выезжал на охоту прямо из
губернского дома. Велит спустить на Благовещенской
площади зайца или лису и бросить на нее всю стаю. Лиса
летит по Большой Покровке, за ней собаки, охотники, пса¬
ри, и все это с криком и гамом через весь город несется
прямо в поле. Негры убили генерала Гордона. Давно пора.
У Чалого и задние ноги опухают. Ума не приложу, что за
болезнь.
Борис Садовской
6 апреля. Всю Пасху я пролежал и только сегодня был
с визитом у Баранова. Говорили про покойного государя.
Последние годы он перестал краситься и стал весь седой,
а лицо черное, от возбуждающих капель, которые Боткин
прописывал ему для Юрьевской. Покушений он ужасно
боялся. Когда Валуев с Маковым составили проект верхов¬
ной комиссии, то Валуев думал занять место начальника
ее. Государь остался в восторге от проекта и при всех ска¬
зал: «Ну, спасибо, превосходно, остается назначить лицо.
Надеюсь, что ты, Лорис-Меликов, единственный человек,
способный занять это место». Валуев был в отчаянии.
Чтобы утешить его, ему дали графский титул. Государь,
назначив Макова министром, спросил: «А что, Маков,
воображал ли ты, стоя на правом фланге в лейб-уланах,
что сделаешься такой важной птицей?» Вчера у нас были:
Паша, Анна Петровна, А. А. Одинцов и Коля с супругой.
8 апреля. До Ивановой ярмарки почти 3 месяца, а мне
не на чем выехать. Като советует взять левую пристяж¬
ную у Коли. Губернатор отдал визит. Рассказывал, как он
объявлял смертный приговор убийцам покойного госу¬
даря и предлагал им исповедоваться и причаститься. Ки¬
бальчич сказал, что он на том свете не бывал, может, за¬
гробная жизнь и есть, и попросил священника. Желябов
отказался. На вопрос Баранова, не желает ли она священ¬
ника, Перовская отвечала: «Если молод и недурен, да».
Вот стерва! Я бы ее собаками затравил. Во время казни
с Перовской сделался обморок, и ее так в обмороке и пове¬
сили. Кибальчич много страдал в петле, потому что был
худ и легок. Желябов из крепости писал Баранову запи¬
ски, а тот показывал их государю, который делал на них
свои пометки. Смешная история вышла во дворце, на па¬
нихиде после первого марта. Митрополит зовет Баранова
в алтарь и говорит, что убийца здесь, в хоре придворных
певчих. Тотчас сделали розыск, и оказалось, что это был
не убийца, а богатый курский или орловский купец, ко¬
торый дал регенту большую взятку, чтобы, переодевшись
певчим, проникнуть в хор и видеть на панихиде всю цар¬
скую фамилию. Баранов ездит на сером рысаке Воейков-
ского завода.
10 апреля. Была Кармен Зыбина и сообщила Като, что у
великого князя Владимира Александровича был на Пасхе
афинский вечер. На десерт подали голую француженку из
Дневник генерала (1885 г.)
балета, обложенную виноградом. Хорошо бы попробовать
этого винограду: вот, чай, сладко! Ай да Комаров! Ловко
наклал афганцам! Как бы только не случилось войны.
14 апреля. Обедал Паша Панютин и рассказывал, что
государь в Петербурге заехал в Александровский лицей
и, застав всех мертвецки пьяными, сказал: «Был бардак
и есть бардак». Я описал Паше афинский вечер у Влади¬
мира Александровича, а он мне другую историю поднес.
Великий князь с компанией кутил у Донона, а Грессер
предложил им разъехаться по причине позднего време¬
ни. Тогда великий князь вымазал Грессеру лицо горчи¬
цей. Тот в таком виде отправился прямо к государю. Что
было за это Владимиру Александровичу, неизвестно, но
по головке вряд ли погладили. Грессера я отлично помню.
Он был у меня субалтерном в гренадерском полку, а потом
служил в Харькове губернатором. Шампанское пил прямо
из горлышка. Ростом он немного пониже Петра Великого.
2 мая. День моего ангела. Служили молебен на дому
по причине моего нездоровья. От нечего делать хочу за¬
писать наши приключения в Париже во время Коммуны.
Когда я женился на Като, ей очень хотелось посмотреть
Париж, и мы отправились в заграничную поездку, упо¬
требив на это предприятие оставшиеся еще у меня выкуп¬
ные. Франко-прусская война только что окончилась, осаду
с Парижа сняли, и в нем находилось временное прави¬
тельство. Вскоре по нашем приезде мы узнали, что гене¬
рал Лекок и еще какой-то, фамилии которого я не помню,
расстреляны и что в Париже провозглашена Коммуна. Мы
не придали этому известию никакого значения, полагая,
что оно к нам, как к иностранцам, относиться не может.
Однако мы горько ошиблись. Я думал, что Коммуна —
это разбойничье правительство, при котором никаких
законов не существует, но что все иностранные поддан¬
ные освобождены от подчинения этому правительству, —
вышло же как раз наоборот. Мы с Като поселились в Hotel
du раѵіПоп des Rohnas в большом 8-этажном доме. Одной
стороной он выходил на площадь Palais Royal, другой
на улицу Saint Honore, третьей к Лувру на улицу Rivoli
и четвертой стороной на какую-то маленькую уличку. Все
это место очень бойкое, выложенное четырехугольными
плитами или panes, из которых главным образом и стро¬
ились баррикады. Из окон нашей комнаты виден был
Борис Садовской
дворец Tuilerie, тогда еще бывший в полной сохранности,
а весь тюлерийский сад и Луврская площадь были полны
бараками, палатками и лазаретами, везде тут виднелись
военные в блестящих мундирах коммунальной гвардии.
Мы платили за комнату по 30 франков в сутки. Как сейчас
помню чудный весенний день в конце марта или в нача¬
ле апреля 1871 года. Мы с Като пошли погулять и, кста¬
ти, позавтракать. Веду я ее под руку и ничего не думаю,
вдруг налетает какой-то господин и хватает мою Като за
другую руку. Я предложил ему убираться прочь, но он со
смехом обнял Като за талию. Тогда я его ударил и сшиб
с тротуара. Тогда нас всех захватили и, узнав, что мы
с Като иностранцы, повели на Ѵапсіобт’скую площадь,
где помещался главный штаб и Комитет общественной
безопасности. Против этих зданий расположился почет¬
ный караул из федеральных солдат или разведчиков,
defereurs de Paris, как объяснил нам наш portier, взятый
с нами в качестве свидетеля. Като страшно волновалась
и даже плакала, я же твердо знал, что меня, как полков¬
ника русской службы, никто не смеет тронуть, и был
спокоен. Мы ждали около двух часов. Вдруг показался на¬
циональный гвардеец с протяжным криком, наподобие
уличного разносчика: «Procureur de Іа commune!» Все за¬
суетились, и вошел господин, довольно полный, еще не
старый, курчавый, с русой бородкой и очень хорошо оде¬
тый. Пред ним шли два гвардейца с ружьями, а сзади се¬
кретарь с портфелем. У прокурора был утомленный вид.
Он выслушал сначала Като, потом меня. Когда я упомя¬
нул о своем чине, он улыбнулся и сказал фразу, которую
я не понял. Потом обратился к нахалу, затронувшему
Като на улице, допросил свидетелей и нашего portier
и сказал краткую речь. Он сказал, что правительство
не дает привилегий никому, но дамам оно предоставля¬
ет полные права, поэтому важна не обида, нанесенная
даме, а то, что дама может обижаться на такие пустяки.
Вообще что-то в этом роде, всего я хорошенько не пом¬
ню, а остальное забыл. Затем он сделал строгий выговор
нахалу и предложил ему удалиться. Нам же он посове¬
товал как можно скорее выезжать из Парижа и вообще
из Франции. Разумеется, мы с радостью согласились,
и прокурор велел сейчас же выдать нам пропуск. Тем
дело и кончилось.
Дневник генерала (1885 г.)
6 мая. Кармен Зыбина заезжала проститься перед
отъездом за границу и привезла пикантную новость про
министра Делянова. В Петербурге на Знаменской площа¬
ди есть номера, куда забираются на ночь парочки. Чи¬
новник ревизировал ночью эти номера и хотел пройти
в одну из комнат, но хозяин чуть не на коленях умоляет его
не ходить. Тот рассердился и все-таки вошел. Смотрит —
а в кровати Делянов с дамой.
393
\
/
Федор
Малов
Федор Иванович Малов (1902-1972) ро¬
дился в деревне Лалакино Нижегородской
губернии. Работал подручным слесаря,
жестянщиком, кочегаром, плавал по Вет-
луге лесогоном, приемщиком леса, мото¬
ристом. В 1921 году был избран председа¬
телем местного Лалакинского сельсовета.
Занимался сбором местного фольклора,
был направлен на учебу в Литературный
институт. С 1925 года начал публиковать¬
ся. Также учился в Ленинградском уни¬
верситете на кафедре писателя-этнографа
В. Г. Тана-Богораза. Автор книг «Престу¬
пление Афоньки» (1929); «Деревенское»
(1930);«Поездка на Кантегир» (первое
издание — 1953); «В краю Берендеевом»
(1963) и др.
Граммофон
отца Афанаса
Сосновый бор кончается у самой Волга. На морковно¬
красной глине косогора разметалось крупное село
Праскухино. Однообразное чередование тесовых и соло¬
менных крыш, дровяных костров, поленниц и плетней —
слилось в сплошное сероватое море. Наличники, кар¬
низы, крыльца и коньки потонули в кружевной резьбе,
как в пене, но не нарушают скупости деревянно-серого
однообразия. Когда бредешь Большой Завязной улицей
и пытливо всматриваешься кругом, то кажется, что амба-
рушки, избы, клетии дворы живут одинаковой—небе дной-
небогатой жизнью, с одинаковыми достатками и нуждой.
Эта внешняя одинаковость хозяйственных и жилых строе¬
Граммофон отца Афанаса
ний «мудро» соблюдается мужиками для того, чтобы под
ее скучным и однообразным пологом надежно скрыть от
лихих завистников разницу житейского благосостояния.
Там, внутри душных и серых избяных животов, одних за¬
грызает бедность и сгибают страдания, вторых тешат до¬
статки и радости, но попробуй, угадай с улицы, кто живет
богато, кто в захудалости! Может это и явилось оправда¬
нием того, что на все село, богатое зажиточными и много¬
земельными крестьянами, баржевиками и хлеботоргов¬
цами, в списках сельсовета значатся только три кулака
и один лишенец — сельский поп, «благочинный отец»
Афанас. Остальные полторы тысячи домохозяев с крепки¬
ми и слабыми хозяйствами, по «справедливому» опреде¬
лению сельсовета, числятся в середняках. На каких весах
взвешивал крестьянские хозяйства «справедливый» сель¬
совет, — никому не известно. И если кто из неугомонных
бедняков адресовался с такими вопросами, то ответ на это
получался один:
— Зачем нам вражду сеять в обществе? У вас — земля,
и у других — не сахар! Значит, одни стараются, другие по¬
леживать любят. Это уж у кого какой характер.
Сельсоветчики, зажиточные и сильные мужики, пу¬
скались в «глубокую психологию» и закручивали такие
крутые выводы, что у бедняков трещали с натуги лбы.
— Коли земля по едокам разверстана, то какого же по-
равнения вам нужно? Разве на фунта полосы перевеши¬
вать! Но можно это сделать нам или нет?..
— Где уж тут на фунта вешать!
— Ну, так и идите работайте. Чего здесь зря время тра¬
тить! Время — деньги, а деньги—хлеб, а хлеб — коренная
сила крестьянская.
— Возражать не приходится,—уныло тянут на это бед¬
няки. — Только вот по другим селам богатых на особую
черту нынче ставят... Легче там беднякам.
— Ну там! — тоном, не допускающим возражения, от¬
вечают сельсоветчики. — Мало ли что есть, например,
в Америке. Мы про это не говорим. Там особенное благоу¬
стройство, не всем так жить.
— Да этого никак и нельзя.
— То-то, согласились-таки! А на другие села тоже за¬
видки бросать не следует. Там враждуют хуже, чем на вой¬
не. То бедняка убьют, то селькора. Да и сельсоветчиков
Федор Малов
немало ухлопали. Лучше уж так жить: в мире, по совести.
Мы за вас горой стоим, обижаться нечего.
— Ну, это как сказать!.. Посмотришь, — так, как будто,
и не видно вашей защиты.
— Как не видно!.. А кто лесу навозил Митьке Беспа¬
лову после пожара? Мы!.. Все село взбузыкали, — да по¬
могли. И ты сгоришь — выручим!.. Не оставим в беде.
А враждовать будем, — никто никому тогда не поможет!
На этом прения обыкновенно заканчивались. Сель¬
советчики действовали и дальше на основах подобной
«психологии», а бедняки затихали с тем, чтобы на следую¬
щем сходе вновь безнадежно поднять этот вопрос. В спи¬
сках сельсовета не было ни кулаков, ни бедняков — село
исключительное!
«Благочинный отец» Афанас жил на краю села в не¬
большом уютном домике с ярко-зеленой крышей. Домик
утопал в кудрявой яблоневой зелени, в саду голубели
чистые дадановские ульи, цвели крыжовник, малина
и сморода. Афанас был низкоросл и тощ, с юрковатыми
движениями и подрагивающей походкой. До револю¬
ции он был «иеромонахом» в петербургской Александро-
Невской лавре, кончил духовную академию, хорошо знал
теософию и мифологию, писал проповеди для провинции
и отличался несомненными ораторскими способностя¬
ми. В жизни он был врожденным плутом, характер имел
«собаковатый», любил околпачивать и объегоривать
окружающих и неизменно легко выкручивался изо всех
историй. С революцией он первым покинул тихую бело¬
каменную обитель, год-два толкался при штабах белой
и красной армий, обрыскал половину России и, наконец,
очутился в столь «мирном» селе Праскухине. Здесь он
без труда «стал на приход», оттерев старого попа, купил
на лаврские ценности домик с усадьбой и сразу обзавел¬
ся двумя семьями. От законной супруги народилось пятъ
человек детей, а от тайной Маринушки — только четве¬
ро. Между соперницами вспыхивали отчаянные уличные
скандалы и схватки, но Афанас «ублажал» и ту и другую
«по совести» и вел отношения с хитрецой и обдуманно.
Паства снабжала его тучными злаками и овощами.
Афанас завел поросят, овечек и двух коров. Обзавелся па¬
секой и получал немалый доход от сада. Полевого земель¬
ного надела он не имел, но селяне безобидно давали ему
Граммофон отца Афанаса
полоску во всех трех полях. Однако это не удовлетворя¬
ло бывшего иеромонаха, и он задался целью выцарапать
полный надел, а главное — избавиться от «безголосого
права». Учтя, что сельсовет помочь здесь не может даже
и при глубокой «психологичности», Афанас обдуманно
нацелился на комсомольскую ячейку.
— В них коренная сила! Они все могут, коли захотят!
— Вполне одобряю это, — подтвердил Кузьма Долгобо-
родов, церковный староста. — И не таких молокососов ты
оплетешь.
— Сан мешает, — немного озадачился Афанас. — Они
и не подпустят, пожалуй, в ряске?
— Оплетешь! — твердо проговорил Кузьма. — Подса-
харишься!
— Со сторонки как-нибудь забежим. А не выйдет, — за
попытку не расстреляют!
Они разделили скрытую от пономаря и дьякона вы¬
ручку за неделю и «раздавили» по полбутылочке. Афанас
узнал от Кузьмы необходимые подробности о комсомоль¬
цах и решил не откладывать и стремительно действовать.
***
Ячейка помещалась на краю села в пустой избе уе¬
хавшего в Сибирь многосемейного крестьянина. Ребя¬
та собирались там по вечерам и, чтобы поднять свой
скудный бюджет, предпринимали небольшие «ком¬
мерческие» мероприятия. Они пускали по зимам в дом
посиделку, и за это девки платили керосином и дрова¬
ми, еженедельно мыли полы по субботам и протирали
оконницы. На стене висела рукописная сельская газета
«Праскухинский середняк», в шкафу валялось несколько 399
книг и множество пространных циркуляров укома. Под
потолком парили на ниточках соломенные голуби с алы¬
ми бумажными крылышками, по стенам пылились гир¬
лянды высохшей хвои. На месте выломанной божницы
висел потускнелый портрет Ленина, представляющий
собой большую крупную голову с простодушными гла¬
зами. Портрет был в густом венке хвои. Разноцветные
бумажные и сатиновые бантики и репьи были сделаны
девушками и прикреплены пряжей к веткам. Холодная,
нетопившаяся русская печь пахла глиной и пересушен¬
ным песком.
Федор Малов
Пол был затоптан по случаю большой грязи на улице,
лавки засорены обрывками бумаг и шелухой семечек.
Четверо комсомольцев — полный состав ячейки — гото¬
вили стенную газету и набивали цигарки махоркой из
стоявшего посреди стола глиняного худого горшка. Мате¬
риала для газеты недоставало, комсомольцы зевали и от
скуки пели частушки под аккомпанемент Гришки Овина,
изображавшего языком гармонику. Овин сидел, закинув
нога на ногу, перебирал в воздухе растопыренными паль¬
цами и разводил руками, заунывно выкомаривая языком:
Ирва — рвия, ирва — рвия,
Телелень, тень, телелень...
Остальные сидели с ногами на широких тесовых
скамьях; хриплые голоса их сливались в несуразный вой.
— Какая кра-со-та-а! — проблеял мелодичным тенор¬
ком Афанас, переступая порог избы. — Братцы, какая кра¬
сота! — еще исступленнее повторил он.
Ребята были поражены появлением столь неожидан¬
ного посетителя и, вытаращив глаза, быстро повскакали
со своих мест. Афанас подошел к столу и мягко согнулся
над материалом стенной газеты.
— Ах вы, молодежь, вы, молодежь, — соболезнующе
закачал он гривастой головой, — золотая вы наша моло¬
дежь, труженица!..
— Ты зачем, кадило, пришел? — басисто спросил секре¬
тарь Васька. — Говори!
— Вот она — красота новой жизни! — артистически об¬
вел рукой Афанас избу. — Да как к вам не пристать, да как
к вам не тянуться всеми сердцами нашими, всеми помыс¬
лами? Новую жизнь закладываете, а?
—И во веки веков аминь!—прохохотал Гришка Овин. —
Ребята, давайте его острижем!
— Чего с ним ладанитъся, — метнулся к Афанасу Федь¬
ка. — Мы к нему не ходим, — и ему к нам незачем.
— А загляните, места во храме много, — проговорил
Афанас, усаживаясь. — Но у вас у самих здесь недурно, вон
как изукрасились, вон как!
— Ну, а дальше что? — спросил Васька и тоже сел. Ре¬
бята последовали за ним и были рады случаю пошутить
и поиздеваться над Афанасом.
— А то, что я одобряю ваши идеи, — не торопясь, отве¬
тил им гость. — Вы за людей печетесь, корысть свою оста-
Граммофон отца Афанаса
вили, не о себе думаете — одобряю очень!.. Молодцы!..
Другие во пьянстве и разврате губят сами себя, а вы вот
собираетесь усталые, изможденные дневными трудами
и заботами, и пишете, пишете статью за статьей для про¬
свещения опустившихся и падших, для просветления
и образумления их.
— Ну, завел свою поповскую шарманку, — рассмеялся
Федька. — Мы не старухи, мы с тобой боремся. И будем
бороться, не сдадим.
— Это ваша обязанность бороться, — нашелся Афанас. —
И боритесь, потому в нашем брате много лжепророков
и лжеучителей.
— А ты самый ярый из них!
— Много таких, — невозмутимо продолжал Афанас, —
для которых церковь — только поприще для наживы и туч¬
ное пастбище для ожирения. Они не делают снисхождения
ни нищему, ни имущему, им только вынь да подай — да
побольше. А за что?.. За удовлетворение духовной потреб¬
ности! Разве это не грабеж?.. Грабеж! А бывает, что у бедной
вдовы и соли-то в дому нет, а они рвут, рвут, рвут яко львы!..
— Я бы арестовал всех попов — темных стервятников, —
ненавистно процедил Васька. — Да такого закона нет,
руки связаны!
— Таких-то следует, следует, — нараспев поддержал
Афанас. — Согласен, истреблять их надо, щадить не сто¬
ит. Они не должны брать последнее, должны поступать
согласно сочувствия, а не грабить.
— Не р-р-разжигай мою злобу! — вскочил разжа¬
лобленный Овин. — Сделай милость, уйди, пока космы не
вытаскал!..
— Обожди, чувствительный человек, — елейно про¬
пел Афанас. Я сам — не из таких, не из таких я... ты это
запомни! Я пришел вам полное сочувствие выразить
и предложить науку свою вашему делу.
— Остричься хочешь? — разом вырвалось у ребят.
Им страстно хотелось этого, они мечтали в долгие то¬
скливые вечера о влиянии на попа и дьякона, но заранее
были убеждены, что те не послушаются их благодаря «за¬
коренелости». Ближайшие ячейки давно уже гордились
подобными победами и упрекали праскухинцев в безде¬
ятельности. Афанас заметил их удивление, что-то сообра¬
зил и лукаво улыбнулся в примасленную бородку.
Федор Малов
— Где ножницы, а? — исступленно заревел Федька
Маринин. — Аллилую стричь будем!
— Погоди метаться, — удержал его четвертый комсо¬
молец, Ванька. — Мы при публичной обстановке это сде¬
лаем, с митингом.
— Да бросьте вы издеваться, черти! — сурово осадил
их Васька, неожиданно почуявший большую добычу. —
Батюшка... то есть гражданин священник, как тебя нам
называтъ-то? — с запинкой обратился он к Афанасу. — Ты
в самделе намерен снять это самое?..
Он хотел сказать «снять сан», но не знал отроду такого
выражения, и только непонятно перебирал растопырен¬
ными пальцами перед восковым, смеющимся лицом Афа-
наса. Ребята присмирели и ожидающе смотрели на попа
в упор. Афанас лукаво блеснул цветистыми карасиными
глазками и, не говоря ни слова, вышел из избы.
Ребята остолбенели и с горестью смотрели на захлоп¬
нувшуюся за Афанасом дверь.
— Это вы все смеялись! — заругался Васька. — Он —
воспитанный человек, к нему нужно с подходом.
— Куда он, черная ряса? Мы шутя покричали.
— Вот теперь и лови его, — сокрушался Васька. — Надо
было дипломатически действовать.
Но Афанас внезапно распахнул дверь и с размаху по¬
ставил на стол сверкающий граммофон с огромной ярко-
зеленой трубой в голубых цветах.
— Дарю вам в похвалу и в поощрение!..
Он встал, немного отставив вперед правую ногу, и, от¬
кинув голову, приготовился произнести зажигательное
слово. Пораженные комсомольцы одеревенели на своих
местах: на лицах боролось уныние еще не потухшего ра¬
зочарования с бурным восторгом вновь явившейся радо¬
сти. На кудлатых головах щетинисто дыбились волосы.
— Дарю вам в похвалу и в поощрение! — нарушил ти¬
шину сладкий, но зловещий тенорок Афанаса. — Дарю
вам в похвалу и поощрение за вашу неусыпную работу.
За вашу неусыпную заботу и работушку в пользу всех
бедных, в пользу всех угнетенных, в пользу беззащитных
вдов и сирот, болящих и страждущих сограждан и всех
стонущих под ярмом угнетения. Дружочки, вы объедини¬
лись здесь, чтобы вызволить и просветить честных тру¬
дящихся из-под страшного многовекового мирового зла,
Граммофон отца Афанаса
чтобы вызволить их из грешных когтей поработителей
и дать свободу их душам для безгрешной и светлой жиз¬
ни. Вы предприняли себе целью выжечь в надземной
атмосфере все электроны и атомы, все протоплазмы, пе¬
стики и тычинки, все злостные семена угнетения. Не сму¬
щайтесь, что мало вас! Дорого иметь одну умную голову,
чтобы спасти тысячи миллионов. Дорого иметь победо¬
носный, сожигающий пламень в сердцах и гореть этим
пламенем, устремляясь к мировому добру и братской
жизни всех трудящихся. Планы, что зажглися в ваших го¬
ловах, с течением времени неисчислимо умножатся. Ибо
один окунь выметает триста тысяч икринок, а сом содер¬
жит их миллионы. И если бы вся эта икра развивалась, не
погибала в зеленых недрах вод, то не только реки и озера
и пруды, но моря и океаны с заливами и проливами скоро
не вместили бы всей этой рыбы. Так и вы: несите чистый
огонь переустройства человеческой жизни и не огорчай¬
тесь, что результаты обретаются медленно. Придет время,
народ образумится и поголовно пойдет за вами, яко стадо
за пастухом на тучные пастбища. Но вы—пастухи полити¬
ческие, и ваши обязанности во сто крат ответственнее. Вы
не коров и свиней, а людей пасете, людей с разными харак¬
терами и устремлениями. Вы отвечаете за этих людей пе¬
ред высшей силой природы, как бы эту силу ни называли
по-разному. Одни ее называют «богом», вторые — «идеей»,
третьи — «сложной системой мироздания» и так далее. Но
это не важно: вы должны людей всемерно ублаготворять
и предоставлять им необходимые материальные возмож¬
ности к жизни. Возникнет вражда между ними — тушите!
Просят земли и правов — давайте! Ибо птица живет возду¬
хом, бабочка—душеприятным солнцем, человек—землей дгп
и честными плодами с нее, как полноправный гражданин
среды своей. Так вот работайте, достигайте, действуйте,
а я пришел к вам помочь — ставьте меня на любое дело!
Афанас закончил, опустился на стул и пытливо уста¬
вился на комсомольцев, теребя тощими перстами гриву.
С ребят лил градом пот, груди вздымались порывистым
дыханием. Такого красноречия они никогда не слыхали,
и Афанас зажег их сердца неспокойной завистью. Смысл
закончившейся речи казался им не столько понятным,
сколько увлекательным радужной расцвеченностью кра¬
сивых образов и выражений.
Федор Малов
— Вы это газетку приготовляете? — спросил Афанас,
заглядывая к бумаги, как кот в махотку. — Я сам раньше
в журналах писал, много упражнялся в статейном изло¬
жении фактов и мыслей.
— Да, мы готовим очередной номер, — глухо отозвался
Васька и не узнал своего голоса.
— С большим удовольствием помогу, — вдруг решил
Афанас. — Привлекайте меня, привлекайте! Рад!..
— Это нужно будет на бюро решить, — проговорил Ва¬
ська, самый смышленый и бедовый из всех комсомольцев.
— А много вас в бюро-то?..
— Я, Федька, Гришка — трое! — ответил Васька.
— А всех?
— Всех четверо, Ванька еще с нами!
— Он кем?..
— Он кандидат бюро, тоже присутствует на заседани¬
ях. Только с совещательным правом пока.
— Значит, все в бюро, все, — лукаво ощерился Афанас. —
Так, так, правильно! Все начальники, подчиненных нет.
— Мы живем неплохо и без начальников и подчинен¬
ных, —подчеркнул Васька.—Права у нас одни для каждого.
— Так решайте, братцы, — попросил Афанас. — Время
позднее.
— Завтра скажем, — решил Васька. — Иди, спи! Только
если ты с какой-нибудь провокацией, так мы и навихлять
тебе можем.
— Граммофон-то оставишь? — спросил Овин, неотвяз¬
но вертевшийся около блестящей машины. — Мы тебе
благодарность через газету вынесем.
— Нужно будет советских пластинок достать, а то здесь
все со вредной идеологией,—проговорил Васька, разбирая
пластинки.
— Эх, речь бы Ленина нам сюды! — загорелся Ванька. —
Владимира Ильича бы!
— Решайте, ждать буду, решайте, — проговорил Афа¬
нас от порога. — Если что — сан снятъ соглашусь! А работ¬
ник я вам за первый сорт буду.
Он вышел, оставив комсомольцев разрешать такой
сложный и необыкновенный вопрос. Но ребята прежде
всего закурили, наголодавшись при Афанасе, при кото¬
ром стеснялись заниматься этим, и потом только откры¬
ли «заседание бюро».
Граммофон отца Афанаса
— Надо привлечь и использовать, — сказал Овин. —
Он вона какая башка! В ораторы бы так сразу полную
революцию на селе произвел бы.
— Плутоват больно, опасно, — проговорил Васька.
— Мы под надзором будем держать. Станем перевоспи¬
тывать.
— За ним не уследишь. Уж больно хитер он и классово
неприемлем.
— Снял бы саван, — нарочно проговорил для смеху
Васька «саван» вместо «сан». — Тогда с почтением.
— Он обещается снять, чай, слышали!..
— Ну разве он снимет?
— А так — вопрос усложняется.
— Тебе все мало, — возразил Ваське Овин. — Человек
граммофон подарил, разве это не денег стоит?
— А может он взятку дал, чтобы на суд потребовать за
такую штуку?
— Ну, выдумываешь фантазию. Это для культурно¬
общественной цели.
— Я вношу предложение! — закашлялся от глубоко
хлебнутого дыма Ванька. — Мы берем Афанаса на долж¬
ность редактора стенгазеты.
— По-моему, датъ ему по шеям, а граммофон оставить, —
решительно заявил Васька. — Еще в укоме критику наведут
да взгреют.
— Нет уж как ты хочешь, а мы берем, — взгреб в обе
руки валявшиеся на столе бумажки Овин. — Вот у нас ни
черта здесь нового нет. Хотели описать хулигана Зубра,
а слов подходящих нету. А на одном заглавии «все трудя¬
щиеся — на борьбу с позорным хулиганством!» далеко не
уедешь. дпц
— Берем на службу социалистической стройки, — со¬
гласился и Ванька. — Нам специалисты до зарезу требу¬
ются.
— А если нагадит?
— Ничего, только бы между нами спайка была.
Ребята поспорили было еще с Васькой, но когда прого¬
лосовали «за» — поднялись четыре руки. Васька не хотел
бытъ один в воздержавшихся и поднял заодно со всеми.
Овин кое-как завел граммофон и, положив первую попав¬
шуюся пластинку, замер от сладчайших звуков. Простор¬
ная изба, не пахнувшая жильем, потонула в незнакомой
Федор Малов
музыке марша «Гибель Петропавловска». Ребята закру¬
жились по избе в бурной и развеселой пляске.
Граммофон орал в освещенной избе ячейки далеко за
полночь. Зычный, жестяной голос его соперничал с тре¬
вожным ревом пароходных гудков, сверкавших тысячью
отей на просторной потемневшей Волге.
Граммофон привлек в комсомольскую избу все скуча¬
ющее праскухинское население. Девки грызли семечки
и разучивали новые танцы «по пластинке», ребята мар¬
шировали по избе под музыку марша «Наполеон» или
вальса «Райский мотылек». Приходили также и мужики.
В теплые праздничные вечера граммофон выставляли
на раскрытое окошко и крутили ручкой, не переставая.
Немало удивлялись бабы, что скупой и расчетливый Афа-
нас бесплатно уступил граммофон ячейке.
— Вы какую-нибудь льготу ему изделали, не иначе? —
рассуждали они. — Так он битого горшка не уступит.
— Мы его сана лишим, — кричали из-за трубы комсо¬
мольцы. — В свою ячейку зачислим.
— Пойдет он к вам, дожидайтесь!
— Ему и в попах неплохо живется. Вон какие доходы;
одного масла за круглый год не съедает.
— Значит, не из-за корысти к нам идет, а по полной со¬
знательности.
— Его сознательность только собаке под хвост, да и то
самой паршивой, чтобы не жалко было!
— Ничего, мы его обработаем, укоротим длинные во¬
лосы.
— Полно-ка, наплюет он на них — и все. Вот староста
Долгобородов сказывал, что Афанас ходил по селу, соби¬
рал шерсть по домам — да напросил так мало, что ругался
на чем божий свет стоит. Безбожниками называл, отступ¬
никами.
— Неправда, он теперь за нас горой! На словах сам при¬
знавался!..
— Горой за кого-нибудь, да не за вас!
— Жалко вам, что он расстригается, вот и болтаете.
— Для нас он не только расстригись, а и глотку-то пе¬
рережь, и то не заплачем. Такого собаковатого попа не бы¬
вало еще. За что только и держат пса заядлого мужики!
Граммофон отца Афанаса
— С мужиками-то ладит он, ну а с нами бесчинству¬
ет. А мужики разве все видят? Нам больше всего касаться
приходится.
Афанас стал частым гостем в ячейке. Правда, он являлся
туда как будто крадучись, когда отужинавшие праскухин-
цы мирно засыпали в душных пологах на мостиках и в чу¬
ланах. Но комсомольцы этому не придавали значения. Он
засиживался с ними долго, редактировал и писал заметки,
а потомивсю газету стал брать на доминаутро приносил ее
совершенно готовенькой. Афанас пытливо расспрашивал
комсомольцев о текущих делах, писал отношения в уком
и разные места и обхаживал ребят незаметно. Те постепен¬
но располагались к нему доверием, целиком свалили на
него всю работу по «Праскухинскому середняку» и сами
только подписывали набело приготовленную газету.
Праскухино жило по-прежнему дикой и однообразной
жизнью. Хулиган Зубр высадил окошки у жены красноар¬
мейца и жестоко избил деверя Троши — Пимена. Барже-
вик Калиткин держал целый год в работниках безземель¬
ного парня Агафона Лыко и после ссоры с ним выгнал его
на улицу. Договора с волбатрачкомом не было, в суде Ага¬
фон добился только половины платы, но и то Калиткин
задерживал с выдачей. Два середняка Василий и Иван
каждую ночь ездили воровать бревна из государственной
дачи, наконец лесник поймал их и обложил штрафом.
В семьях стон и слезы: мужиков посадили в амбар до су¬
дебного следствия, милиция описала имущество.
Эти три истории комсомольцы решили описать и по¬
местить в газете, чтобы не щадить конкретных носителей дпу
зла и невежества. Афанас уже начинал тяготиться «тех¬
нической работой», и комсомольцы порешили возложить
на него работу по написанию этих заметок. Тот решился
«оправдать доверие» и, получив от ребят подробные све¬
дения о происшедшем, бросился «выполнять задание» не¬
медленно.
На третий день также поздним вечером он с улыбкой
явился в ячейку. Осторожно вынул из грудного кармана
ластиковой рясы нежно свернутые бумажки и положил
их на стол, поочередно потрепав комсомольцев по здоро¬
вым шеям.
Федор Малов
— Зажигательно изложил, — заморгал он карасиными
глазками. — Многое похвалы достойно.
— Да тут четыре! — изумились комсомольцы. — О чем
последняя?
— Три-то и помещать неловко, — запел Афанас, — это
цифра сугубо религиозная. Мы ведь рьяно поносим все ре¬
лигиозные догматы.
Комсомольцы внимательно всмотрелись в написан¬
ное и не без удивления обнаружили три «притчи» и «по¬
слесловие».
— Это ничего, сойдет лучше, — спокойно убедил Афа¬
нас. — Скорее на читателя подействует, а то приедаются
скучные статьи да заметки.
Комсомольцы вчитались еще и остановились на под¬
писи: «Написаны благочинным отцом Афанасием Бело-
крылянским».
— Нет, это уж совсем не подходит, — озадачился Вась¬
ка. — Ты ведь сбрасываешь рясу и поповство?
—Пока при колебании, а потом не воздержусь, потрафлю.
Ребята посоветовались и решили было совсем не пе¬
чатать, а переделать заново. Афанас ловко извертывался
и, наконец, убедил.
— Что вы, дружочки, разве можно такой материал от¬
пускать? Вас и в других газетах за это похвалят.
Подписи изменили по единодушному решению всех.
— Раз ты не там и не здесь, тебе такую и псевдониму
нужно.
«Притчи» поместили сразу в одном номере газеты
и по этому случаю несколько увеличили ее размер. Распо¬
ложение «притч» было в том порядке, в каком возникали
страшные события в селе Праскухине.
Свежий номер красовался в обрамлении ярко-красной
бумажной рамки и привлекал к себе широкого читателя.
На его переднем плане были помещены:
Современные притчи Афанасия Раздвоенного.
Притча о нахале.
Кто веря в веруемое посрамлен был! Кто укажет на ля-
гушку-пьяницу или воробья-табачника! Кто покажет на
плодоносящий куст смороды и назовет его сквернослов-
ником или грубияном!
Граммофон отца Афанаса
Братие-граждане! Человек ныне пошел нахал, не ве¬
рующий ни во что и глумящийся над высокими устремле¬
ниями. Тот, кто рвет изо рта другого добычу и хватает на
задушие себе всякие блага, только этот и живет без горя
и нуждаемости! Для него нет ничего святого ни в заветах
матери, ни в печали друга. И готов он учинять побоища
из-за каждого пустяка. О, он злономеренник есть и мно-
гозавистник; возвышая ничегонеделание в устав жизни,
он лишь думает: как бы отнять у своего соседа плоды не¬
утомимого труда. Для него жизнь — адское побоище, ха¬
пание, хватание за глотку ближнего. Он живет без красо¬
ты помощи в нужде другому, без утешения чужой скорби
и без всеохватных воспламенений тихих вечерних мо¬
литв, устремляющихся на возвышенности человеческого
разума. Он лишь мордобойствует и членовредительству-
ет, сокрушает ребра других и отупляет их ярой злобой
ненавистничества. Но благословенна общая борьба за
освобождение из-под гнета! Хотя в действительности на¬
шей сельской жизни и видим мы прегорькое преувели-
чивание: здесь нахал не борется за соседа и не служит
интересам брата, а удовлетворяет только собственную
корысть. Вот Семка, по ехидному названию Зубр, разбил
оконницу в мирной хижине и учинил членовредитель¬
ство хозяину — дряхлому и немощному старцу, отдающе¬
му богу душу. Отчего это? Оттого, что воля дана и огром¬
ная набалованностъ! Его бы надо сечь до могза костей его,
ему сокрушать бы ребра его и держать при трепете!.. Но
теперь отцов сажают в тюрьмы за поучение собственного
дитяти. Тако, тако, граждане, тако, тако, мирные братие!
Притча о бедняке Худобе и кулаке Акуле Акулиновиче.
Эту притчу составил я в поучительное назидание
гражданам по поводу возникшей истории между хозяи¬
ном Калиткиным и его работником Агафоном Лыко.
Жили по соседству два хлебопашца в одном и том же
мирном селении. Одного из них звали Худобой, а другого —
Акулой Акулиновичем. Худоба жил бедно и в не непрово-
ротимой нужде, а Акула Акулинович пухнул достатками
и жирел. У Худобы была великая семья в четырнадцать
человек, а у Акулы, — малая: в пять человек. Худоба имел
по две небольших полоски в каждом поле, да и те пусто-
Федор Малов
вали от бессилья, а Акула засевал своим зерном половину
целого поля. Так и жили они поживали: Худоба — в лох¬
мотьях и недостатках, а Акула — в суконных поддевках
и в непроворотимом добре. На этом и застигла их буря,
с грозным именем: Революция. Разверстали землю всю
по едокам, сенокос — тоже, усадебные земли — тоже. До¬
сталось Худобе четырнадцать десятин, а Акуле — пять
с половиною. Запахал и засеял Худоба великую землю, по¬
тому что семья была у него при силе и возрасте. Собрал
он урожай богатый, накупил скота и телег, конской сбруи
и кос с граблями и решил жить — крепко хозяйствовать.
Но вот приходят к нему из отдела податей и налогов
и облагают его тяжелой податью. А на другой год — еще
больше, а на третий год — и еще больше! Прожил тогда
и размотал Худоба имущество и решил жить снова по-
бедняцки. А у Акулы Акулиновича стало крепко недоста¬
вать земли, и хозяйская сила его захирела. Обкладывают
Акулу налогами и податями, лезет Акула из кожи, а никак
всех налогов и податей уплатить не может. Видит: власть
стала помогать Худобе деньгами и скотиной, а Худоба про¬
живает и прогуливает полученное, а землю держит в за¬
пустении нарочно. Пришел он тогда к Худобе и говорит:
«Худоба, отдай мне десять десятин земли, она у тебя пу¬
стует пустошью! А меня, как видишь, задушили налогами
и податями, но земли мало, чтобы снять урожай и упла¬
тить подати». Выслушал его Худоба и бессердечно сказал:
«Нет, Акула! Отдать тебе я не отдам, а продать — продам!»
Купил Акула у Худобы землю и стал ее обрабатывать. Ра¬
ботает ото всей силы, недосыпает, недоедает, а подняться
на прежнюю высоту и уплатить все налоги и подати так
и не может. И случилось, что в одном и том же царстве
жизнь для хлебопашцев стала разная. Один гуляет и ча¬
евничает, проживает и проматывает помощь от государ¬
ства, а другой бьется из последних сил под гнетом пода¬
тей и налогов и никак выбиться не может. Таки живут
они, соседи Худоба с Акулой, разной жизнью и будут жить
так до скончания века.
Притча о друзьях, поменявшихся шапками.
Один бедный человек доел весь свой хлеб и думает:
«Как же дальше жить?» Семья была у него большая, ра-
Граммофон отца Афанаса
ботииков из них, кроме хозяина, не было. Думал-думал
он так всю ночь и под утро решил: «Дай пойду в лес, на¬
рублю осиннику, наделаю корыт и продам на хлеб для
пропитания своего семейства!» Сказано — сделано. Нате¬
сал бедняк корыт и повез их на базар за Волгу. Приехал
на базарную площадь, распряг лошадь и стал ждать по¬
купателей. Ходит народ по базару, гомонит и волнуется,
а корытника будто и не замечает. Подошел, наконец, один
высокий мужик с густым голосом и говорит: «Почем ко¬
рыта?» Корытник отвечает ему: «А как другие продают,
так и я отдам». Поторговался мужик, купил корыто. Только
успел он отойти немного, как к корытнику подбегает ми¬
лиционер и говорит: «Предъяви патент, а то штраф упла¬
чивай». Корытник испугался и говорит: «Я своим издельем
торгую, а не перепродажным». Заспорили они, дошло до
того: милиционер поволок корытника в отделение. Увидел
корытника начальник и стук по столу кулачищем: «Напи¬
сать протокол и посадитъ под арест!..» Оробел корытник,
затрясся, но показал начальнику бумажки от совета: «Я
своим издельем торгую, а не перепродажным». Отошел
начальник, сделался скучным и отпустил корытника на
базар. Подошел корытник к своему возу, а ему базарни-
ки и говорят: «Дал бы ты лицемеру на бутылку — до на¬
чальника не дошло бы». Удивился корытник беззаконию
милиционера, продал корыта подешевле и поскорее уехал
с базара. Через неделю опять не стало хлеба у корытника,
лежит он на голом полу и думает: «Как же дальше жить?»
Ворочался он всю ночь с боку на бок и ничего придумать
не мог: «С корытами теперь нельзя ехать, милиционер
запомнил меня и на этот раз оштрафует обязательно...»
Думал-думал, на улице рассвело уже, ничего надумать не да а
смог и решил обмануть милиционера. Пошел к своему дру¬
гу, соседу-грибнику, и поменялся с ним большой мохнатой
шапкой, в которой ездил с корытами на базар. Заодно и его
сманил продавать соленые грибы и капусту. Вот приеха¬
ли друзья-соседи на базар, остановились на том же месте
и развязали товар. Чуть успели они это сделать, как под¬
бегает к ним милиционер и прямо к грибнику: «А, ты
с грибами во второй раз приехал!» Испугался грибник, но
показывает ему удостоверение, что торгует грибами своего
набора, а не перепродажными. Милиционер не слушает его
и говорит: «Не ври, я тебя по шапке сразу признал». Пово-
Федор Малов
лок грибника милиционер за шиворот, и там посадил его
начальник в холодную. А корытник стоял в стороне и про
себя смеялся своей выдумке: «Неправду неправда бьет».
Я изложил в сей притче грустное происшествие о се¬
редняках Василии и Иване, спойманных представителя¬
ми лесной охраны. Однако чем же жить, если нет хлеба
и возможности его добыть на пропитание? Я прошу вас,
граждане-миряне, вдуматься в смысл этой горькой прит¬
чи и... заклеймить позором расхитителей народного леса!
Под притчами узористой славянской вязью было на¬
писано «Послесловие»:
Так вот, любезные сограждане мои, до чего дошла
наша заблудшая жизнь! Надо, надо ее освежить, надо
и ласкою осердечить! Мы должны очистить ее и от злобы
и от торговли, от вражды и многозавистия, от недоверчи¬
вости и сумрака. Человек — это покоритель и господин
земли, и эта земля должна быть предоставлена ему по
первому требованию. Всех паразитов земли, не нуждаю¬
щихся в ней, нужно расстреливать. А всех просящих зем¬
лю нужно наделять и благословлять. И в первую очередь
нужно наделить духовного отца, потому что он — ответ¬
чик за ваши души и бдительный страж перед темнотой.
Нужно также снять с него и право бесправия, ибо голос
нужен ему для пробуждения сердец и умов ваших. Ваше
доверие оправдается, затрата окупится сторицей и при¬
былью. Мне и всего-то нужно шесть-семь десятинок, а от
праскухинского полюшка и незаметно будет моего кли-
ночка. От большого каравая ломоток не милостыня!
Селькор Красноголосов.
По нижнему краю газеты комсомольцы написали не¬
сколько строк, как пишутся в крупных газетах сопроводи¬
тельные замечания «От редакции». Строки эти гласили:
1) Заклеймить позором хулигана Зубра, терроризиру¬
ющего мирных трудящихся.
2) Усилить конфликт между Агафоном и Калиткиным
вплоть до нового судебного разбора.
3) Занести на черную доску расхитителей народного
леса, середняков Василия и Ивана Митрофановых.
4) Требование земли гражданином Афанасом принять
к сведению.
Граммофон отца Афанаса
Остальной газетный материал представлял собой пе¬
репечатку разных циркуляров укома, небольшую сель¬
скую хронику и воззвание к крестьянам о своевременной
уборке аржаного поля.
Обыкновенно читательским активом была молодежь.
Ребята прочитывали в газете однообразные и скучные
заметки, но устно передавали потом по селу в самых по¬
тешных и развеселых тонах. На этот раз газета привлекла
половину Праскухина. Мужики, не знавшие до этого о су¬
ществовании «Праскухинского середняка», сейчас толпи¬
лись у газеты и отталкивали визгливо любопытствующих
грамотных баб. Даже девки чаще стали собираться в избу
и постоянно толкались около газеты. Среди читателей ве¬
лись самые разноречивые толки.
— Коли поп написал, значит не о пустом!
— Насчет налогов тут не указано? Может, какой ди-
крет новый перепечатан?
— Ему что о налогах, он безземельный!
— Да это он проповеди пропечатал, — неистово побо¬
жилась баба. — Я не раз в церкви слыхала.
— Слог подходящий, смахивает на церковное.
— Ну, а новенького ничего нет?
— Какое! — отмахнулся мужик, отходя в сторону.—Все
о старом написано. Притчами, согласно святой веры, все
истолковано.
Комсомольцы неотступно разъясняли, что о чем на¬
писано, и добавляли от себя, что могли. Впечатление
у каждой читательской группы было свое. Одни уходили
совсем не понимая того, о чем говорится, другие видели
в написанном только старое, третьи — никому не нуж¬
ное занятие попа Афанаса, четвертые усматривали в этом да о
привлечение духовенства к общественности и уходили
сердитые и недовольные, в зависимости от убеждений.
Но пронырливые кулаки раскусили, чем пахнет это со¬
бытие, и, собравшись в просторной горнице церковного ста¬
росты Долгобородова, отпраздновали «начало» с водочкой.
— Прямо скажу: оплетет — и не вылезут! — смеялся
в курчавую бороду Калиткин. — Не такая собака залаяла,
чтоб зазря!
— С такого конца сумел заехать, — подтвердил Долго-
бородов.
— А что?
Федор Малов
— Дескать, сан сниму — ив вашу компанию!
Плечистые и высокогрудые праскухинские зубры рас¬
хохотались.
— Земли будто просит! Намек прямо поставил.
— На этот счет в совете бы нужно?
— В со-ве-те, — передразнил Калиткин, вымахнув из-
под кафтана густую метлу бороды. — В совете ему насчет
земли бесполезно действовать. Если бы могли, давно на¬
делили. Но их боятся, комсомолодцев-то этих. Потому,
все-таки, кабы чево нехорошего не произошло. А ежели
из ячейки-то ихней, прости господи, согласье будет, так
совет тогда не обидит.
— Граммофон свое дело сделает, — промолвил Долго-
бородов. — Усластит музыкой и не ихнего брата.
— Афанас почище граммофона обстряпает.
— Да уж раз взялся, так доведет до конца.
Собеседники неторопливо опрокидывали полные рю¬
мки и с довольством гуторили о предстоящем поражении
комсомольцев.
Под конец вечера они порешили собрать пятнадцать
рублей на газету и через Афанаса как-нибудь передать
в ячейку. Им казалось, что ячейка посмотрит на это как
на факт большой общественной значимости и особенно
кусасто не станет прохватывать кулаков.
В ячейке произошел раскол. Вдумчивый и до некото¬
рой степени опытный Васька стоял на изгнаньи Афана¬
са из ячейки и требовал окончательного разрыва с ним.
Васька не прошел мимо насмешливых уличных разгово-
414 ров и уразумел их выпирающий противообщественный
смысл. Дома ругал его отец и за граммофон и за притчи
и советовал поскорее выбросить и то, и другое. Старик
и думать не хотел, что Афанас без какой-то задней мысли
поговаривает о снятии сана, жертвует граммофон и пи¬
шет в комсомольской газете.
Это подтвердилось еще крепче, когда братишка Ва¬
ськи Сергунька рассказал дома, как пировали кулаки
у церковного старосты и что было нарешено там. Восполь¬
зовавшись тем, что хозяин был занят с гостями, Сергунь¬
ка с ребятишками забрался вечером в огород за малиной
и подслушал там, что говорилось у старосты.
Граммофон отца Афанаса
Все это Васька взял на заметку себе и стал настаивать
перед ребятами на своем решении. Ванька присоединил¬
ся к нему сразу и определенно. Федька и Гришка Овин
были решительно против.
— Вместо того чтобы помочь человеку выпутаться из
цепких лап суеверия, мы только травим его, как собаку.
— Конечно, человек закоренелый, пропитанный в опи¬
уме.
— Так вот — горбатого могила исправит, — хмурился
Васька. — Его в исправдоме переделывать, а не с нашими
силами.
— Чепуха, — возражал Гришка Овин. — Ты какой-то
упадочник стал. По-моему, не нужно быть и марк-
систом-ленинцем, если не видеть в человеке вовремя его
социальных запросов.
— Граммофон зря бы не подарил, — поддерживал секре¬
таря Ванька. — Значит, политическую цель имел в виду.
Сан-то он бы мог и без граммофона снять.
— В селе смеются над нами, а в укоме, пожалуй, может
серьезно нам нагореть.
— Мы не должны сдавать политической линии, — ре¬
зал на это Федька. — А ячейка наша слаба культурными
силами. Если попа не обратим мы в свою веру, так уком
тогда еще больше задаст.
— Вязаться с ним тоже рискованно. Он блокируется со¬
глашательски, а не идейно.
— Все-таки он оживит ячейку. Вот видишь, какая газе¬
та вышла! Все село читать приходило.
— Тогда надо собрать всех старух, колдунов и черносо¬
тенцев, может и они оживят ячейку.
— Ну, это уж полемика, а не доказательство!
Афанас по обыкновению застигал их на этом, как буд¬
то он находился где-то вблизи и подслушивал. Он прино¬
сил комсомольцам сотового меда с пасеки и заводил речь
о земле открыто. Соглашался за это пойти на все:
— Вы сходите, братцы, в совет, сходите, поговорите!
Там только за вашими умными головами и дело стало. Да¬
дут мне земли — проверчусь я в церкви годика два, пока
не соберу урожай с землицы, а там и сан сниму, остригусь.
Выводите меня на площадь, берите ножницы и стригите,
словно барана!.. Соглашусь!.. Митинг откройте, с речами
выступите. Праздник-то какой у вас будет, праздник-то!..
Федор Малов
Когда он говорил так, Васька и то начинал колебаться
в своем убеждении. Ему казалось, что он напрасно идет
против человека, правдиво стремящегося к обновлению
жизни, и что он отталкивает его от этой возможности.
Афанас действительно много хитрит и плутует. Но зате¬
вать такую серьезную игру с ячейкой для него не может
быть не опасным. Это должно быть для него самого по¬
нятно и ясно. Пока он действовал только в церкви и на¬
живал хозяйство, ячейка могла нажимать на него лишь
общественно-культурными воздействиями и средства¬
ми. Но общественность в селе самая слабая и застойная,
еще не вступившая в фазу открытой и решительной
классовой борьбы, а сильных культурных средств и воз¬
можностей ячейка не имела. От этого положение Афана-
са продолжало быть спокойным и прочным. Вцепиться
в него ощутимее и больнее у комсомольцев не было ни
повода, ни подходящего случая. Сельский приход Афана-
са был, главным образом, крепко середняцким, затем вы¬
соко зажиточным и определенно кулацким. Бедняцкая
часть была небольшой, жила не только крестьянством,
но и отходными заработками на лесных разработках,
или работала в навигации на Волге. В общественной жиз¬
ни бедняки еще не представляли собой верховодящей
роли и продолжали оставаться под давлением кулаков
и зажиточных. Именно такие общественно-социальные
условия и были для Афанаса на руку. Он поповствовал
и жирел, развивал свое влияние на местное население
и не встречал ни должного отпора себе, ни наступления
на захваченные позиции. Но теперь комсомольцы мог¬
ли оказать ему содействие в получении надела и будут
в состоянии потребовать от него выполнения своих обе¬
щаний. Не может же он отделаться одним увиливанием
и отговорками!
Так рассуждал Васька, стараясь уразуметь смысл отно¬
шений Афанаса с ячейкой. Ему казалось, что для попа не
будет возможности извернуться в будущем и безнаказан¬
но выпутаться из тех обстоятельств, которые он затеял
сам. К тому же Ванька при Афанасе прямо поддерживал
Гришку с Федькой. Дальнейшее несогласие в этом вопро¬
се могло окончательно развалить ячейку.
— Я уж в епархию написал предупреждение, — пока¬
зывал Афанас какую-то исписанную бумажку. — Пусть
Граммофон отца Афанаса
нового вместо меня подыскивают. От половины молебнов
и треб отказываюсь. Сокращаю и свертываю деятель¬
ность, только за землицей и дело стало. Решайте скорее,
не тяните мою юдоль...
— Если ты обманешь, в суд подадим и не отступим¬
ся! — резко озадачил его Васька. — Тогда ты не жилец на
этом свете!
— Недоверие, полное недоверие, — делал обиженный
и крайне оскорбленный вид Афанас. — Я человек духов¬
ный, старый, мы совесть еще имеем, батюшка!
— Ну, то-то!
— Я — за! — крикнул Ванька.
— Подтверждаю единогласно, — сказал и Федька.
Овин схватил бумагу и принялся писать:
— Фиксирую — и дело с концом. Земли в обществе
много, отрежем десятин десяток, какая разница!
— Я пчеловодству вас обучу потом, — обнадежил об¬
радовавшийся Афанас. — Разведете пасеку, потом орга¬
низуем хор. И будут у вас благолепие и чинность, весьма
похвальное времяпрепровождение.
— Даешь — и кончено!
— Протоколирую, продолжал Овин, дописывая.
Формулирую содержание кратко.
Он кончил и зачитал, что ячейка ничего не имеет про¬
тив наделения попа Афанаса землей, если он откажется
от религии и снимет сан.
Ребята проголосовали, но Васька не поднял руку, остав¬
шись на этот раз в стороне от этой процедуры. Это был
первый случай в праскухинской ячейке, когда при голо¬
совании не поднялась заодно со всеми рука одного полно¬
правного члена.
— Очень приятно видеть такую сознательность! —вос¬
кликнул Афанас и пожал комсомольцам руки.
— Ну, теперь за тобой дело.
— Ну, теперь за мной дело не станет,—почти передраз¬
нил Афанас, забирая с собой протокол комсомольцев. —
До свидания, граждане!...
Он вышел, производя рясой какой-то необыкновен¬
ный шорох, а комсомольцы завели граммофон и голоси¬
сто затянули песню, словно косцы, утгравившие трудную
сенокосную пору.
Федор Малов
sjssjssis
Дни проходили над Праскухиным, как и над тысяча¬
ми других деревень и сел. По утрам из-за далекой волж¬
ской горы круто всходило солнце, в полдни пекла жара
и пустела Большая Завязная улица, вечерами наступала
прохлада и возвращались с поля стада, неся на село звон
колокольцев, мычание и рев, и поднятые тучи дорожной
пыли.
Афанас и в этом однообразном течении времени дей¬
ствовал решительно и неутомимо. Принес протокол
в сельсовет, там многозначительно и с опаской покачали
головами, но передали на сход. Разноголосый и, как пра¬
вило, несговорчивый сход реагировал на это на сотни ла¬
дов. Одни прямо стояли: «Надо наделить, пусть работает,
но без наемной силы!» Их покрывали густые и визгливые
голоса: «И так развелось кулачья немало, еще одного при¬
бавляете!» На это разыгрывалась яростная буря новых вы¬
криков: «Нынче нет кулаков, а есть интенсивники!» — «И
без того задушили нашего брата, дыхнуть нет возможно¬
сти!» — «Лентяям завидно на нас, вот и рвут честных тру¬
жеников!» Наверх опять выбивались голоса протестую¬
щих: «Вы не альтенсивники, а мироеды!» — «Доколь будет
сила за вами, а?» — «Нахапали земли и покосу на задушье,
и все самого лучшего!» Бурные взрывы спадали, и голоса
продолжали орать в одиночку: «Беднота, голь-матушка,
пролетаристы! Ни налогов на вас нет, на разбойников,
ни повинностей! Работайте, и вас в кулаки зачислят!» —
«Хорошо тебе глотку рвать, еще старой силой орудуешь!
Нет, ты попробуй с моей семьей да со скотиной поднять¬
ся! Запоешь не так, окаянный!» С этого неизбежно пере¬
ходили на бесславных отцов и матерей, на кривых тещ
и обесчещенных девок. Перекапывают всю зловонную
и ядовитую грязь и мерзость вплоть до девятого колена
и осинного кола на могиле отошедшего лет сто назад род¬
ственника. Глотки устают орать, становятся сиплыми,
надрывными, сила делает свое дело — и все кончается
с заведомой предопределенностью.
Афанас получил надел, хотя и с оговорками и с преду¬
преждением. Мужики наперебой стали ему пахать и за¬
севать землю «за требы»; в церкви по-прежнему продол¬
жал блеять лукавый и лицемерный тенорок. В разговорах
с комсомольцами непременно отыскивались убедитель-
Граммофон отца Афанаса
нейшие мотивировки, благодаря которым «стрижка»
и «снятие сана» откладывались на неопределенное время.
— Вы, ребятушки, не хватайте меня за горло, — твер¬
дил Афанас, поставив перед ребятами решето с желтыми
сочными яблоками «украинский малет» — Мне нужно
книг советских начитаться сначала, а то со старинными
знаниями нынче никуда не сунешься.
— Ну что ж, вали, принимайся скорее, — старался под¬
вести его к книжному шкафу Гришка Овин. — У нас кое-
какое барахлишко и сейчас есть.
— А ты разорись, да и выпиши газету «Известия», —
подсказал Федька. — С этой газеты ты сразу на политиче¬
ские нош станешь.
— Куда тут одному такую выписывать! Дорого, ребя¬
тушки, одному-то, — жаловался Афанас. — Но я кое-что
предпринял на этот счет.
Он откинул длинную полу рясы и достал из кармана
нижних штанов бурый сафьяновый бумажник. Неторо¬
пливо порывшись в нем, вынул пятнадцать рублей, дан¬
ные ему кулаками, и передал комсомольцам:
— Держите-ка! Это я провел среди наших крестьян кол¬
лективную подписку на газету.
— Ага, раскачались-таки, темные головы!..
— А это все я их сколотил, я, — подтвердил Афанас. —
Вот уж одно общественное дело и сделано.
— Ладно, это мы зафиксируем, — согласился Овин. —
Только ты бросай церковь все-таки, а то перед селянами
неудобно.
— Какое тут неудобство может быть?
— Ну как «какое»! Мы тебе землю охлопотали под твое
обещание. Помнишь, чай не забыл?
— Ну что ж, я три года на это выговорил. Сразу церковь
я не могу покинуть. Нужно сначала от земли доходов до¬
ждаться и немножко окрепнуть хозяйственно.
— Проживешь и так, чего тебе. И все не как сыр
в масле катаются.
— Вы за горло меня не хватайте, — возвращался Афа¬
нас к прежнему. — Торопиться нам некуда, и потихоньку
все сделаем.
Но эти разговоры скорее свидетельствовали о «глу¬
боком такте» бывшего иеромонаха, чем о неотложной
необходимости их перед комсомольцами. Васька попал
Федор Малов
в Красную армию, ячейка без него заметно снизила темп
деятельности и стала не такой уж страшной для Афанаса.
Под конец тот стал заглядывать туда совсем редко, а при
случайных встречах с комсомольцами отворачивался
и делал вид, что не замечает. Когда же те продолжали
надоедать ему своими напоминаниями, Афанас стал от¬
крыто поносить их перед обществом и старался всячески
очернить.
— Нахалы, хулиганье бесшабашное! Чего отцы, матери
смотрят на них, не знаю! Поглядел я чем они занимают¬
ся, — душу стошнило от безобразия и невежества. Жрут
табачище непрестанно и еще село спалят, чего доброго.
— Волю им, окаянным, даем, а того не подумаем, что
это на свою же шею, — поддерживали Афанаса крепкие
праскухинцы. — Слыханное ли дело хулиганство терпеть
у всех на глазах!
— Ясно: развращают молодежь и разным глупостям
учат. То отца не слушайся, то иконы в печку бросай. Чего
им больше, разбойничают и ладно.
— Дураки мы. Напрасно такую похабщину терпим.
— Нужно выставить их из избы-то, а то приедет из Си¬
бири хозяин, с общества станет спрашивать.
— Конечно, в других местах такого безобразия не уви¬
дишь.
Все это поставило ячейку в такое положение, что заго¬
рись поблизости с ними изба — село растерзает их в миг
без всякого раздумья и разбирательства.
Ребята после времени догадались, что укрепляться им
надлежало не за счет «культурных» и явно чуждых эле¬
ментов, а на широкой сельской общественности. Но до
Афанаса ячейка не заглядывала туда ни разу и ровно ни¬
чего не сделала там. Однако Афанас знал лучше их, куда
и в какое время толкнуться, и успел напакостить им за¬
благовременно. Теперь и думать не приходилось, чтобы
идти за помощью на сход или в сельсовет: там восстанов¬
лены против них мужики поголовно, и никакой поддерж¬
ки найти было нельзя.
Вскоре настроение общества против комсомольцев уси¬
лилось еще больше. Середняки решили было выписать
молотилку из губернского склада сельскохозяйственных
орудий и заранее собрали всю сумму денег для этого. Но
ребята посоветовали деньги не отсылать, а сами написа-
Граммофон отца Афанаса
ли туда письмо и отправили его по почте не заказным,
а в одном пакете с отношением в губком комсомола. В ре¬
зультате прошло два месяца, из губернии ответа не посту¬
пало, и село во время молотьбы останется без молотилки.
Авторитет ячейки упал в глазах праскухинцев совершенно.
— Ну, теперь видим мы, что на деле вы не горазды.
— Да разве это от нас зависело? — скорбно оправдыва¬
лись комсомольцы. — Бюрократизма, видно, и в губернии
много.
— Болтуны, шарамыжники, лоботрясы! — заключило
общество и не стало разговаривать больше.
Между тем Васька слал и слал в ячейку категориче¬
ские наказы об отобрании земельного надела у Афанаса.
Но его пылкие инструкции казались досадной насмеш¬
кой окончательно запутавшимся ребятам. Они стали пи¬
сать в уком о присылке инструктора-организатора для
поправления своего расшатанного положения, но уком
предпочитал осуществлять руководство лишь на бумаге,
а не посредством теснейшей и оживленной спаянности.
Отношения с учительницей стояли «в разрезе» с самого
начала ее работы в Праскухине, и ребятам дорога к ней
казалась навсегда заказанной. В комсомольской избе тя¬
желые вздохи стали слышаться чаще и чаще:
— Вся надежда на Ваську!
Но Афанас предлагает им написать своему вожаку,
чтобы тот не спешил домой, а оставался на все время
в городе:
— После демобилизации его на любой рабфак примут
беспрекословно. Примут, напишите только. А выучится —
так человеком на всю жизнь сделается. Здесь вы и одни
управитесь!
Комсомольцы на это только сопели и в душе прокли¬
нали себя, что связались с хитроумным и заковыристым
Афанасом. Однако расправиться с ним не было силы,
и ограничивались только одним упрашиванием не хо¬
дить больше в ячейку.
— Только бы воротился Васька, а там мы по-другому
станем с тобой разговаривать.
— Чего он вам мозги затемняет? Гоните! — советовал
отец Васьки, когда ребята приходили к нему побеседовать
на лавочке, около самого обрыва над Волгой. — Нужно
вам было с таким треплом связываться!
Федор Малов
— Да, запутались, — соглашались те. — Теперь нужно
об одном мечтать, как бы ему подрезать крылья и нада¬
вать подзатыльников.
— Вот будут перевыборы, тогда старайтесь его на све¬
жую воду вывести.
— Ладно, если хорошие партийцы приедут. А то с на¬
шим обществом разве споешься.
Заходящее солнце медленно опускалось в огненные
воды реки. Изредка пробегали вверх и вниз огромные
белые пароходы в огнях и вздымали высокие взъерошен¬
ные валы, яростно разбивавшиеся о берега. Комсомольцы
провожали их долгими грустными взглядами за далекие
повороты реки.
На фарватере зажигались бакены. По морковному,
глинистому яру правого берега пылали пахучие костры
рыбаков. Косматые струи дыма, черного как смоль, закру¬
чивались в воздухе, словно хвосты дворняжек, спутыва¬
лись и медленно ползли над речным простором, ставшим
после заката яркой сиреневой тканью. С полей и лугов
поднимался холодноватый туман, и запахи жнив, оросив¬
шихся трав и деревьев, озер и земли делались ожесточен¬
но острыми и густыми.
422
В 2017 году в серии «Русское поле экспериментов»
выйдет еще три сборника, посвященных событиям первых
лет Советской России:
Революция продолжается.
1917 год глазами писателей
Владимир Короленко. Падение царской власти
Иван Шмелев. В Сибирь за освобожденными
Максим Горький. Письма к читателю. Революция и культура
Иванов-Разумник Р.В. Творчество и революция
Андрей Белый. Революция и культура
Максимилиан Волошин. О граде Господнем
Викентий Вересаев. Темный пожар: О свободе слова
Виктор Ховин. Сегодняшнему дню
Александр Блок. Интеллигенция и Революция
Владислав Ходасевич. О завтрашней поэзии
Манифест летучей федерации футуристов
Евгений Замятин. О литературе, революции, энтропии и прочем
Вольница. Гражданская война в забытой
прозе 1920-х годов
Борис Пильняк. Голый год
Андрей Соболь. Салон-вагон
Александр Малышкин. Падение Диара
Артем Веселый. Вольница
Глеб Алексеев. Мертвый бег
Беспокойное время. На заре красного террора
«Постановление о красном терроре»
Григорий Аронсон. На заре красного террора
Владимир Зазубрин. Щепка
common place
издательская инициатива/
волонтерский DIY-проект
Наши книги всегда можно купить в независимых магазинах
«Фаланстер», «Смена», «Все свободны», «Бакен»,
«Факел», «Пиотровский», «Подписные издания»
а также заказать с доставкой на сайте
vse-svobodny.com
Больше информации о проекте на сайте common.place
(1920-е)
Коллектив издательства common place выражает благодарность
Лилии Александровне Рязановой,
Александру Сергеевичу Соколову
и Ильдару Ибрагимовичу Галееву
за неоценимую помощь в издании этой книги
В оформлении книги использована литогравюра
К.К. Чеботарева из альбома «Революция» 1921 года
(собрание Галеев-галереи, г. Москва)
Редакторы — Анна Слащева, Кирилл Пашков
Оформление серии — Евгения Ставицкая
Подписано в печать 15.0S.2017
Формат 84x108/32
Тираж ЗОО экз.
Заказ № 161
commonplacel959@gmall.com
Отпечатано в ПАО «Т8 Издательские технологии»
109316, г. Москва, Волгоградский пр-т, д. 42, кори. 5
Тел.: +7 (495) 221-89-80