Публикация номера осуществлена
при поддержке Швейцарского совета по культуре
“Про Гельвеция”

Редакция и составители выражают благодарность всем тем,
кто помогал в создании этого номера.

Святослав Городецкий:
Мне хотелось бы поблагодарить Надин Райнерт за высокий профессионализм и колоссальный объем работы, проделанной для
организации швейцарских программ на КРЯККе в 2013—2019
гг., ее коллегу Мелоди Гугельманн, а также российских партнеров: гостеприимных сотрудников Фонда Михаила Прохорова,
помогавших на выступлениях в Красноярске, Елену Ковальскую, проведшую читки швейцарских пьес в Москве, нижегородцев Светлану Аверкину и Льва Харламова, согласившихся написать небольшие вступительные статьи для этого номера, и
многих других.
Анна Ямпольская:
Я бы хотела поблагодарить тех, кто помог мне организовать поездку на литературный фестиваль “Babel”: Ану Альбом, Наусикаа
Анджелотти, Анну Шлоссбауэр и Ванни Бьянкони, а также “Pro
Helvetia Москва” и лично Анну Арутюнову. Благодаря этой поездке я познакомилась с авторами, которых с удовольствием перевела для номера.
Анастасия Гладощук:
Я очень признательна профессору Жан-Филиппу Жаккару и
Сильвиане Дюпюи из Женевского университета за подробные
советы и разнообразную помощь в поиске авторов и текстов для
номера в то время, когда все библиотеки были закрыты, а также
директору “Центра изучения творческого наследия Блеза Сандрара” (Centre d’Еtudes Blaise Cendrars) профессору Кристин Ле
Келлек Коттье из Лозаннского университета, внуку Сандрара
господину Жан-Батисту Жилу и сотрудникам издательств “Zoе”
и “Denohl”.

[11]
2020
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

Швейцария: вчера и сегодня

4 Ив Россье Вступление к номеру. Перевод с
французского Анастасии Гладощук
5 Эва Штенсруд Вступление к номеру. Перевод с
немецкого Святослава Городецкого
Из современной
7 Альберто Несси Стихи из книги
швейцарской поэзии
“Безмятежная суббота”. Перевод с итальянского
Евгения Солоновича
13 Фабио Пустерла Стихи. Перевод с
итальянского Евгения Солоновича
18 Массимо Джецци Стихи. Перевод с
итальянского Анны Ямпольской
23 Ваэ Годель Стихи. Перевод с французского
Анастасии Гладощук
28 Анн Перье Стихи. Перевод с французского
Анастасии Гладощук
33 Рафаэль Урвайдер Стихи. Перевод с
немецкого и вступление Елены Раджешвари
Современная
42 Лев Харламов Прячась в ванну, или
швейцарская драматургия
Синхронное чтение
46 Лукас Линдер Человек в ванне, или Как стать
героем. Назидательная пьеса. Перевод с немецкого
Ильи Бекина
92 Фанни Вобманн Звезда рок-н-ролла. Перевод с
французского и вступление Елены Морозовой
В малом жанре
111 Светлана Аверкина Пять вариаций
114 Франц Холер Отвоеванный город. Перевод с
немецкого Марии Зоркой
125 Петер Штамм Sweet dreams. Перевод с
немецкого Марии Зоркой
139 Маттео Терцаги Рассказы. Перевод с
итальянского Анны Ямпольской

© “Иностранная литература”, 2020

[11]
2020
Ежемесячный
литературнохудожественный
журнал

151 Жан-Марк Ловэ Вечная принцесса. Перевод с
французского Тимофея Петухова
159 Дуна Лу Ильяс. Перевод с французского Елены
Морозовой
Вглубь стихотворения
166 Марина Скалова Короткое дыхание. Перевод
с французского и немецкого, вступление Святослава
Городецкого
Из классики XX века
174 Анастасия Гладощук Неврозы благоденствия
177 Коринна Бий Узел. Новелла. Перевод с
французского Ирины Дмоховской
184 Жак Шессе День расследования Артура Блоха.
Новелла. Перевод с французского Ирины
Дмоховской
Писатель путешествует
190 Блез Сандрар. Антверпен. Из книги
Бороздить моря и океаны. Перевод с французского
и вступление Анастасии Гладощук
215 Николя Бувье “Я забыл свою жизнь ради
ЖИЗНИ...”. Фрагменты книг. Перевод с
французского и вступление Анастасии Гладощук
Швейцарцы о швейцарцах 225 Жак Шессе Мы из Берна. Очерк из
книги Портрет водуазцев. Перевод с французского
Ирины Волевич. Вступление Анастасии Гладощук
Швейцария—Россия
238 Петер фон Матт Счастье как инфекция. Эссе
из книги Семь поцелуев. Перевод с немецкого
Михаила Рудницкого
261 Надин Райнерт ...а в итоге все дело в человеке.
Заметки. Перевод с немецкого Марии Шеврекуко
Ничего смешного
269 Агота Кристоф Неверный номер. Новелла.
Перевод с французского Ирины Волевич. Вступление
Анастасии Гладощук
Библиография
275 Швейцарская литература на страницах “ИЛ”
Авторы номера
278

© “Иностранная литература”, 2020

Говорить о литературе значит задаваться вопросом, почему мы пишем. Лучший
ответ на него содержится в первых строчках “Истории”, где Геродот Галикарнасский
изъявляет желание писать, “чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение и великие и удивления достойные деяния <...> не остались в без1
вестности” . Человек пишет потому, что сознает свою бренность. Выражать себя в
слове, на письме — занятие в высшей степени сродное человеку, поскольку цель его
состоит в том, чтобы передавать, преодолевая время, бесконечное многообразие человеческого опыта: накопленные нами знания, само собой, но вместе с тем и прежде всего — то, что связывает нас с другими людьми, множественные грани нашего
существования, темные и светлые области нашей души.
Но почему мы читаем? Думаю, ответ прост: потому что литература — великая литература, та, что имеет универсальный характер, — помогает нам жить. Забравшись
на плечи великих писателей, мы можем охватить взглядом опыт гораздо более широкий, чем тот, что могли бы извлечь из глубин своего смятенного сознания, не имея на
то таланта и времени жизни. Единственная тема литературы — человеческий удел.
Мы открываем в ней свои страхи и надежды, свою слабость и смелость, свободу и тяготы судьбы, все то, что делает нас одновременно великими и ничтожными. Все прочее — пустословие.
Должно быть, само понятие национальной литературы кажется мне очевидным заблуждением потому, что я швейцарец. Практически все наши писатели говорят на языке, который, безусловно, является их родным, но который в равной степени является
родным и для других народов. Фриш и Шессе — швейцарцы, но творчество их принадлежит литературе на немецком и французском языке соответственно. Сходным образом
для меня как для читателя Вийон, Мопассан и Камю — не иностранные авторы, поскольку их язык — это мой язык, и я так же непосредственно, можно сказать, на телесном
уровне воспринимаю их тексты, как коренной француз. И швейцарцы — не исключение:
язык, на котором пишет вся Америка, не является языком единой нации; целый ряд писателей, как, например, Жюльен Грин, Набоков или Конрад, переходили на неродной
язык и зачастую именно на нем достигали вершин творчества.
Произведение, конечно же, неразрывно связано с контекстом, в котором писатель вырос и жил: только русский мог написать “Войну и мир”, испанец — “Дон Кихота”, американец — “Гроздья гнева”. Однако произведением искусства становится
только то, что не несет на себе печати конкретных времени и места. В картинах Ван
Гога находят отражение не условия жизни эмигранта голландца, но муки человеческой души, терзаемой безумием. Стало быть, народ, из которого выходит великий писатель, не сможет себе его присвоить: писатель принадлежит всему человечеству,
поскольку обращается он ко всем, кто его слушает. Даже придворные художники, поставившие свое искусство на службу власть имущим, порой, как бы вопреки себе,
подчинялись овладевавшему ими гению и создавали универсальные по значимости
произведения искусства.
Поэтому меня радует мысль, что русским читателям представилась возможность
узнать писателей моей страны. Не ищите у них народных традиций и местных сюжетов, ведь контекст — всего лишь оболочка: писатель говорит не о своей стране, он
говорит о тебе, читатель, тебе он и принадлежит.
И в Р о с с ье ,
посол Швейцарии в России
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2020
1. Перевод Г. А. Стратановского.

“Про Гельвеция” определяет швейцарскую культурную политику с 1939 года.
Фонд, созданный накануне Второй мировой войны Национальным советом, поначалу
был объединением для “духовной защиты страны” от нацистской Германии и фашистской Италии. В 1940 году, став общественным учреждением, “Про Гельвеция” занял то здание в Цюрихе, где располагается и сегодня. Его задачей стало сохранение
швейцарской культуры, ее распространение за границей и поддержка внутри страны. Со временем международные инициативы фонда становились все более значимыми. В 1985 году “Про Гельвеция” открыла первое зарубежное представительство — Швейцарский культурный центр в Париже, а в 1988 году заработал офис в
Каире. Впоследствии фонд создал целую сеть из представительств и партнерских организаций по всему миру.
В 2013 году фонд запустил программу “Swiss Made in Russia — Contemporary Cultural
Exchanges”, способствовавшую активизации культурного обмена между Швейцарией и
Россией. За последующие четыре года окрепли контакты между швейцарскими и российскими культурными учреждениями, что позволило достичь открытого диалога деятелей
культуры обеих стран. В рамках этой программы было проведено более 700 мероприятий
в более чем 70 российских городах. Для продолжения этого плодотворного сотрудничества в начале 2017 года в Москве открылось российское представительство “Про Гельвеции”.
Сегодня цюрихская штаб-квартира фонда работает в тесном сотрудничестве с московскими коллегами, и постоянно осуществляются совместные проекты — например, выпуск номера журнала “Иностранная литература”, который вы держите в руках.
Одной из отличительных особенностей швейцарского культурного ландшафта,
несомненно, является его многоязычие. Как национальный фонд четырехъязычной
страны, мы понимаем, что эта особенность чрезвычайно обогащает культуру, привнося в нее разнообразие. Однако она в то же время требует более усиленной работы в
рамках культурного обмена. В литературном отделе это требование проявляется с
особой очевидностью, ведь литературному произведению для странствования по миру никак не обойтись без переводчика.
Перевод — в этом мы убеждены — играет важную роль для культурного обмена
не только между разными частями нашей страны, но и между разными странами и
культурами. Мы всегда испытываем особую радость, когда швейцарские тексты преодолевают языковые границы регионов, издаются в соседних странах или отправляются в еще более дальние путешествия, где они появляются не только на другом языке, но и в другой письменности.
Предлагаемый вашему вниманию специальный номер “ИЛ” объединил в себе литературу, написанную на трех языках. Подборка текстов включает в себя прозу, поэзию,
драматургию и эссеистику. Так что этот выпуск журнала — прекрасная возможность познакомить читателя с разнообразием нашей литературы. Поскольку в Швейцарии есть не
только четыре национальных языка, но и четыре литературных традиции, развивающиеся с учетом того, что происходит в литературах соответствующих приграничных стран.
Вот почему не всегда удается говорить о собственно швейцарской литературе. Правильнее было бы называть ее литературой из Швейцарии.
Итак, литература из Швейцарии в русском переводе — чудесный пример межкультурного сотрудничества “Про Гельвеции”!
Э в а Ш те н с р у д ,
сотрудница литературного отдела “Про Гельвеции”,
специалистка по немецкоязычной литературе
© Святослав Городецкий. Перевод, 2020

До 1943 г. журнал выходил
под названиями “Вестник
иностранной литературы”,
“Литература мировой
революции”,
“Интернациональная
литература”. С 1955 года —
“Иностранная литература”.

Главный редактор

А. Я. Ливергант

Редакционная коллегия:

Л. Н. Васильева
С. М. Гандлевский
А. В. Гладощук
О. Д. Дробот
Т. А. Ильинская
ответственный секретарь

Общественный
редакционный совет:

Международный
совет:

Ван Мэн
Томас Венцлова
Матей Вишнек
Милан Кундера
Кэндзабуро Оэ
Роберт Чандлер
Ханс Магнус
Энценсбергер

Л. Г. Беспалова
Н. А. Богомолова
Е. А. Бунимович
Т. Д. Венедиктова
А. А. Генис
В. П. Голышев
Ю. П. Гусев
С. Н. Зенкин
Г. М. Кружков
А. В. Михеев
М. А. Осипов
М. Л. Рудницкий
В. А. Скороденко
И. С. Смирнов
Е. М. Солонович
Б. Н. Хлебников
Г. Ш. Чхартишвили

Выпуск издания осуществлен при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

Из современной швейцарской поэзии

Альберто Несси

[ 7 ]
ИЛ 11/2020

Стихи из книги
“Безмятежная суббота”
Перевод с итальянского Евгения Солоновича

Цюрих и обратно
Восемьдесят манекенов made in Hong Kong
едут утренним региональным
едут служащая кладовщик из Камерлаты
и сотня детей изнасилованных священником
на четырнадцатой странице газеты:
так начинается будний день
горы последним снегом одеты
три ястреба голубеют в полете
навстречу диаспоре счастливцев.
Вечером на обратном пути
напротив меня сидят двое из Малькантоне —
розовощекая девушка

© Novara 2016, Interlinea srl edizioni
© Евгений Солонович. Перевод, 2020

[ 8 ]
ИЛ 11/2020

и в прошлом рабочий с изуродованным пальцем —
пострадал затягивая болты
две операции в Тичино ничего не дали
палец остается кривым. Сейчас он возвращается из
клиники
где исцеляют мертвых. Между тем в соседнем купе
два представителя железнодорожной полиции
спрашивают документы у молоденькой иностранки
марипосы
от которой отвернулась даже Мадонна
Кривопалый в ударе
и пока он рассказывает разные небылицы
мимо проходит рыжеволосый парень

Медельинские дети
Дети которые спят на асфальте
в колумбийском городе Медельине цветущем
выхлопными газами
и мечтают о славе Пеле или Рональдиньо
но на своем футбольном поле вместо того чтобы
играть
нюхают обувной клей и время от времени черный
ангел
похищает их для полета на прокатных крыльях

Из современной швейцарской поэзии

и они летят над цветущими круглый год орхидеями
в клубы на холме где официанты обслуживают
торговцев смертью
между тем как за окнами пролетает сорока
Дети продаваемые в рабство
в европейские деревни минувшими веками а нынче
в Азию Африку Латинскую Америку страны наших
вакаций
где женщинами девочки становятся в десять лет
старухами в двадцать
умирают в тридцать и где они обречены стать
добычей мужчинкрокодилов
и отдают свое тело за игрушку или стакан газировки

Маленькие мойщики стекол у светофоров
мы бросаем на них мимолетный взгляд и нажимаем
на газ
не решаясь посмотреть им в глаза
девушка у входа в шопингцентр
играющая на чаранго но ее неумелая игра
не мешает малышу подтанцовывать

[ 9 ]
ИЛ 11/2020

пока мать малыша
ищет в супермаркете сапоги
с кошачьими глазами на голенищах
а эти сапоги с кошачьими глазами
сделаны невесть где детьми у которых нет времени
на игры
потому что они должны баловать наших детей
делая мячи ковры кроссовки
игрушки шариковые ручки парики ленты
должны дробить камни убирать мусор брать в руки
оружие

И в этот солнечный день трудно забыть
неулыбчивого малыша, который хотел поплавать
хотя бы единственный раз в светлоголубом бассейне
и маленькую цыганку настигнутую пулей в автодоме
на ничейной земле где цветет полевая герань
здесь поблизости в двух шагах
и случается это когда идя по улице
я вхожу в прохладу деревенской церквушки
где на смену восковым свечам пришли электрические
где недоуменному взгляду предстает избиение
младенцев
красный плащ злодея развевается на ветру
и безжалостный меч горит в предвечернем сумраке

Альберто Несси. Стихи из книги “Безмятежная суббота”

искать серебро протискивась в тесные штреки
как наши дети когдато протискивались в печные
трубы
или свивали в клубок шелковые нитки для дорогих
рубашек

не думая что мы свидетели нового избиения
и не замечая того тут и там ходим по его следам
носим его на модных своих футболках

[ 10 ]
ИЛ 11/2020

в то время как у нас на глазах пленная ящерица
тщетно пытается подняться по стенам тюрьмы
навстречу весне
и эта ящерица олицетворяет собой отнятое детство
появившееся на свет там где ему ничего не светит
и ее обрубленный хвост быть может не отрастет
никогда

Из окна поезда, 1 сентября
...а я скучаю заранее по пейзажу оставляемому
за собой
“ИнтерСити” что мчится навстречу ночи
и яблоки на деревьях даже не успевают
отразиться в окне и часы на станциях показывают
всегдашнее время

Из современной швейцарской поэзии

Субботнее утро
Субботнее утро когда неторопливее
текут часы перед зелеными изгородями
оживленными майской влагой
живительный для колокольчиков свет
медлит между да и нет между или — или
два мальчугана играют в мяч между старых платанов
и продавщица из писчебумажного бесцветным
голосом
говорит мне “До свиданья профессор”
безмятежная суббота

Ночной дождь
всю ночь говорил
о вашем отсутствии в верхних комнатах
где оставались следы песка и солнца
на страницах книг карандаши в стакане

воспоминания о доме на равнине
всю ночь дождь
говорил о вас меря крышу
куньими шагами
подслушивал у дверей, срывающимся голосом
произносил ваше имя

[ 11 ]
ИЛ 11/2020

всю ночь
напролет
пересказывал наши воспоминания
связанные с четными и нечетными днями
твердил что время всеядно

Таинственный ветер

Помню столовую с видом на фабрику
балкон на котором ее мать старая Флоринда
проводила последние годы
со своей табакеркой
ее серые глаза смотрели жестко
было видно что ей
не повезло в любви и когда она пела я слышал
в ее сиплом голосе голос реки после отвесных
дождей
В последние годы тетя была служкой
оправляла лампады перед гипсовой Мадонной
подметала веником пол у порога
не упускала случая помолиться о возвращении волос
меняла воду в цветах покупала мне модные вещи
укорачивала мои брюки казнилась не в силах
простить
себе семичасовой омнибус
который умудрилась некогда пропустить

Альберто Несси. Стихи из книги “Безмятежная суббота”

В последнее время у моей тети портнихи стали
выпадать волосы
таинственный ветер уносил их ночь за ночью
когда святая Анна засыпала
в церковке в Боффалоре: и пока святая Анна спала
а тетя во сне занималась шитьем
они возвращались чтобы опять выпадать
волос за волосом тая снежинками
так что утром в зеркале была уже не она

Хватит, вставай
[ 12 ]

Из современной швейцарской поэзии

ИЛ 11/2020

“Хватит, вставай, — говорила вдова
над могилой мужа, — надоело,
вставай, хватит!” В тумане
никто ее не видел, гасли
даже бегущие по рельсам вагоны,
пустая бутылка стояла
на невысокой кладбищенской ограде,
оставленная какимто бомжом, и я думал
о тех, кого встречаю на улице.
“Ты меня не узнаешь? — спрашивают они,
похожие на призраков. —
Да, ты сын...”, — но имя
вспомнить не могут, не получается.
“Ты был недолго рядом”, — говорят
маляр, сосед по парте,
бывший ученик, у которого я покупал билет
в вокзальной кассе
и которого уже нет.

Фабио Пустерла
[ 13 ]
ИЛ 11/2020

Стихи
Перевод с итальянского Евгения Солоновича

Из книги “Звездное тело”
Страсти и смерть быка
Перед тем как спуститься неторопливо к мутной
реке вашего дикого праздника
перед тем как бежать с моими товарищами
под оглушительное гиканье
толпы за огражденьями
я все еще узник смотрю на вас
из двери фургона открытой
на мельтешню кулаков и пик над головами
вижу детей взбирающихся на решетки
в жажде понять тайну ненависти ко мне
неуемную ярость взрослых
ополчившихся на меня на жестокие флаги

© Marcos y Marcos 2010, Marcos y Marcos 2014, Marcos y Marcos 2018
© Евгений Солонович. Перевод, 2020

я смотрю из своей последней клетки
на это солнце на мой ветер

[ 14 ]
ИЛ 11/2020

на конных мужчин смеющихся в ожидании
на их смешную одежду
на возбужденных женщин с раздувающимися
в предвкушении близкой крови ноздрями
смотрю на сияние липовых веток
на скученность деток и полет семян
на жизнь которая больше нас
в которой мы гости
жизнь с ее песнями воды и земли
морозами на равнинах
серыми цаплями
чертополохом до неба где образует арку
шепотом травы молчаньем
ваших жестоких богов
и прошу вас об одном: приходите вечером
сгуртуйтесь стадом за ареной
с пивом с петардами
над трибуной голодранцев
возвышающейся над краем каменного города
где собачьи пасти опечатаны черной кожей

Из современной швейцарской поэзии

вооруженная стража чегото там сторожит
ангелы точат шпаги
приходите посмотреть на меня в последний раз
пройдите в зимнем мраке
навстречу поразительному зрелищу
задерживая до боли в груди дыхание
приходите посмотреть на страсти и смерть быка
на его красное графити на стене
на опускающийся крюк на мое поднимающееся тело
которое дымится от радости

что самое страшное позади
принимает свой конец, пропадает из виду.

Ответственный за чистоту меловых досок

[ 15 ]
ИЛ 11/2020

Час за часом день за днем годами
я вхожу и стираю
все подряд без разбора.
Это могут быть таблицы, формулы,
теоремы с примерами, как останавливать ветер,
длинные цепи цифр,
слова, которые я не читаю и не понимаю.
И мне кажется, что стирание,
скромное движение губки в руке,
и песенка, которую я напеваю,
пока ополаскиваю губку,
даже мел, который капает спермой с ногтей,
рождают во мне приятное понастоящему чувство.

В ожидании
Мост, еще один мост, и еще один:
как их не перепутать? Если река под ними
временами кажется неподвижной, дома и улицы
подвесными
и мир замершим перед прыжком в пустоту,
они нужны и они существуют,
они сокращают путь человеку,
можно часами с вышины смотреть на то, на другое,
стоя у перил над неуловимым
течением времени в ожидании.

Из книги “Аргеман”

Спортивные автомобили и черные внедорожники
въезжают в высокие ворота частной школы
и выгружают бедных детей богатеев.
Их до вечера будет опекать за решетчатым забором
школа, а на закате за ними вернется родительская
флотилия,

Фабио Пустерла. Стихи

Школа для богатых

не стоявшая бесцельно на якоре в течение дня, —
хром на хроме, вложение на вложении.

[ 16 ]
ИЛ 11/2020

Дети на переменах
выбегают во двор и нервно курят, чтото кричат
или молча стоят у ограды.
Они почти никогда не задирают друг друга,
и не похоже,
чтобы их чтото мучило или волновало.
Они готовятся стать такими, как отцы, как матери.

Стихи об отсутствии света
Нынче утром мороз леденит небо,
шаги скрипят по асфальту. Вода замерзла,
почти превратившись в кристально-чистый камень.
Ни одной журавлиной стаи в тумане: на причалах
онемевшие цапли и бакланы встречают
тоскливые холодные дни тоскливым молчаньем.
Душе, которую грела мысль о ней, остается
растерянно блуждать над черными льдами.
***

То, что ты, может быть, пишешь и тут же,
зачеркнув, бросаешь в воображаемую корзину
в придачу к ненужным документам —
обрывки черновиков, безрадостные наброски,
надежды и грезы.
С тихим шелестом недописанное
обречено в ненасытную бездну кануть.

Из современной швейцарской поэзии

Ничего не меняется.
***

После, если свет возвращается, он еще ярче.
Милый свет, — ты можешь сказать ему, — где ты
пропадал, где тебя держали
взаперти? Как тебе удалось
бежать? Люди боялись, что больше
тебя не увидят, не увидят
больше ничего, представь себе, никогда.
Ан нет, вон он ты, пусть на минутку хотя бы.
Немного осунулся, но ясный на диво.

Из книги “Прах и земля”
Брызги безликой грязи
безликая грязь всеядна
пальцами тычут налево и направо доносчики
новые речевки берут на вооружение новые
фалангисты
(тихой сапой власть вынашивает тайные планы
тихой сапой
тихой сапой прикидывает возможную выгоду)
холуи ведают микрофонами средствами информации
открытыми и закрытыми письмами завистью
угрозами
нежелательными результатами опросов
канонизациями.

[ 17 ]
ИЛ 11/2020

Мы слушаем только тех кто умеет молчать
тех кому в немногих словах ничего не стоит
передать шепот ночного воздуха
оценить разные точки зрения
описать с цветами на ней клумбу
мы выбираем молчание
как навязанное изгнание
континенты которые нам предстоит освоить
событие с нашим участием
бунт ожидание.

“Сегодня ночью вблизи Земли пролетит астероид”, —
говорят выпуски новостей. Это будет гигантский
серый камень летящий со скоростью
двести тысяч километров в час
над нашим сном
и нашими бессонницами. Пролетит
незаметно неслышно
этот ночной камень
как недодуманная мысль
неосознанное воспоминание
короткий шепот дыхания который нетнет
и снится нам возбуждая во сне и заставляя
стонать.

Фабио Пустерла. Стихи

Ночной камень

Массимо Джецци
[ 18 ]
ИЛ 11/2020

Стихи
Перевод с итальянского Анны Ямпольской

Из книги “Мгновение спустя ”

Из современной швейцарской поэзии

Заповедь
Не упусти ничего: свет
внезапно мигнувшего фонаря;
капли дождя, что колют
и колют лужу; улыбку женщины
в придорожном кафе — она болтает
у стойки с незнакомым мужчиной;
солнце, какое бывает ранним утром;
то ли задумчивое, то ли сосредоточенное
лицо старика, заполняющего в мэрии
очередную бумагу; то, как собака тихо
роняет голову и засыпает.
Все это не вернуть: мы чтото рисуем
на фоне прозрачного воздуха,
но вскоре солнце высушит лужу,
мужчина и женщина продолжат
каждый свой путь, а фонари
на улице и вовсе погаснут.
© Donzelli Editore, 2015
© Анна Ямпольская. Перевод, 2020
© Silvestar Orljic. Фото

В нашем краю
Опять выпал снег в нашем краю:
чтото поскрипывает, с крыши
падают капли на тротуар.
На белизне колёса машин
выписали множество “С”,
но снег и их заглушил.
Каждый измеряет шагами комнату
от стены до стены, да глядит в темноту,
сложив улыбку из слов.

[ 19 ]
ИЛ 11/2020

Разговор с тенью
Ты гасишь свет. Или нет, еще недолго
бродишь по комнате, шуршишь
занавесками. Теперь выдвигаешь ящик,
роешься в нем.
Ты садишься. То ли женщина, то ли мужчина.
Вижу, как расплывается облачко дыма,
вижу, как твои руки беспокойно
порхают. Тебе хочется пообщаться. Преодолеть
расстояние, что нас разделяет. Я готов.
Я слушаю, говори.

Задернув занавески, ты в последний раз
выдыхаешь дым и уходишь. Остается
свет лампы — твое тело больше ему не помеха.
Стол, твой пустой стакан,
мой полный стакан,
до которого не дотянуться.

Направления
Порой, сам того не понимая,
движешься не прямо, а в сторону —
так проще удержать равновесие.

Массимо Джецци. Стихи

Я снова и снова ищу тебя. Я храню на память
все, что ты навсегда потерял. Я объясняю,
что такое терпенье, рождение, любовь.
Чтобы ты знал, что я рядом, я часто
приобнимаю тебя. А ты думаешь: ветер.
А ты даже не удивился, когда в сентябре
в море внезапно подпрыгнула рыба.

[ 20 ]
ИЛ 11/2020

Ровные траектории — удел
самолетов и перелетных птиц,
что беседуют с ветром. Честные люди
не говорят: “Я иду”, а напевают тихонько,
если дорога сама ведет, если за поворотом
прячется ослепительное море.

Комната
Темная комната. Тихо стрекочет свет,
выталкивая на поверхность то очертанья предметов,
то деревянный шар на спинке кровати,
то зеркало — его пустота отражает
окаменелый огонек выключателя.
Внезапно проснешься ночью, протянешь руку
на соседнюю половину постели —
там никого. Свежесть необитаемого одеяла.
Тогда встаешь, раскрываешь ставни:
на улице ночь не в силах
проглотить свой туман, и ты
смотришь на плотную массу — так и тянет
потрогать. Выйдешь в коридор, обернешься —
мебель не успевает вернуться на место.
Ты их застукал:
стол и шкаф менялись местами,
диван лез на стенку, где висит
зеркало. Комната, в которой не было тайн,
лелеет тебя, как жемчужину, сплетя
плотные сети,
чтобы ты больше
никуда не сбежал.

Из современной швейцарской поэзии

Из книги “Число живых ”
Семь наставлений листьям,
что когда-нибудь опадут
Разглядывая анатомический атлас —
безжалостно рассеченное сердце,
предсердия, желудочки, тонкие стенки,
которые так легко повредить, —
он вдруг понял, что сердце напоено влагой,
и обратился к листьям, что еще держатся,
коченея на первом ноябрьском морозе:

Растите в хорошо защищенном месте. Лучше у ствола
или за толстым сучком.
Укрепляйте черешок. Напитайтесь соками,
приклейте свои полумесяцы к узловатым пальцам
ветвей.

[ 21 ]
ИЛ 11/2020

Берегите соседей, растите гуще. Когда вас терзает
ветер, прижмитесь друг к другу: если один
покачнется, другие поддержат его.
Раскройтесь и просияйте. Окрасьтесь изумрудом,
утомитесь от солнца и лета. Пусть другие надышатся
вами, и сами — дышите.
Ощутив усталость, тихо проститесь с надеждой.
Ваши края пожелтеют, прожилки закостенеют.
Сосредоточьтесь на силе, что помогает держаться за
ветку: следите, как эта сила уходит, не
сопротивляйтесь.
Главное — не падать стремительно, будьте легки.
Каждому уготован свой уголок парка, свой камень.
Вас подберут детишки, по вам проедет машина, вас
засунут в книжку или мешок.
Невидимая рука перемелет вас и развеет, а может, вы
превратитесь в хрустящий коричневый завиток.
Ветер подхватит вас и унесет далекодалеко. Больше
никто не узнает, чьи вы — платана, вяза, клена или
каштана. Ктото произнесет: “Паутина, стебель,
страница, рамка”. Все эти слова будут уже не про вас.

Девять событий, которые могут произойти

Некто шагает, чувствуя, как желудочный сок с
жжением поднимается по пищеводу, решает, что это
инфаркт, останавливается, боится худшего, но не
умирает. Продолжает путь, видя, как мартовский
утренний свет отражается от всего, что способно
блестеть.

Массимо Джецци. Стихи

Некто глядит на рыночные прилавки, видит поток
людей, видит ясное синее небо, видит траву, что
пробивается среди бетонных плит перед зданием
почты.

[ 22 ]
ИЛ 11/2020

Некто осознает, что занимает малую долю
пространства. Он знает, что люди каждый день
совершают ошибки, ему хочется их убить, заставить
почувствовать, как изза них страдают те, что
невидимы глазу; потом он одумывается, мягчеет,
никого не убив, идет обратно домой с надеждой, что
в мире добра больше, чем зла; он замечает старика —
тот пересчитывает сдачу с сосредоточенным видом, а
пересчитав, согласно кивает.
Некто выходит на улицу прогуляться, потому что
море бьется, смывая свое изображение с пейзажа,
некто видит это и думает: во всем, что нас окружает,
разлито добро.
Некто слышит, как мужчина оскорбляет женщину,
сидящую у почты и просящую милостыню. Он
кричит ей: цыганка, проваливай, вонючая тварь,
денег у тебя столько, что нам и не снилось. Люди в
очереди глядят на него, улыбаются, проверивший
сдачу старик тоже смотрит на женщину и говорит:
иди работать, как все, мерзавка.
Некто выходит из дома, чтобы увидеть то, что уже
видел прежде.

Из современной швейцарской поэзии

Некто приезжает из деревни, другой человек его
узнаёт: они вместе ходили в начальную школу. Второй
думает: надо же, я не надеялся услыхать этот голос, а он
тут как тут, голос, который мое тело слышало раньше, с
той же частотой, с тем же тембром, пробуждающий
чувства, которые я и не думал опять пережить;
внезапно он вспоминает сценку из прошлого, давно
утонувшую в глубинах памяти, нечто, о чем он и думать
забыл.
Некто возвращается домой, размышляя над
увиденной странной сценой.
Некто, наблюдая привычные сценки, которые не
казались прежде чемто особенным, вдруг понимает
их неповторимость. Любопытно, к чему это — к
приближению конца или к новой любви; занятый
размышлениями, он видит, как кто-то падает наземь,
словно сраженный молнией, хотя нынче чудесный
мартовский день, небо прозрачно, море вдали сияет
голубизной.

Ваэ Годель
[ 23 ]
ИЛ 11/2020

Стихи
Перевод с французского Анастасии Гладощук

Из книги “Темные просеки” (1974)
Я здесь
Я здесь
объяла тело
неизвестность
самой длинной ночи
бесшумно
погружаюсь
в толщу
крови
протяжно
дует ветер
вдоль
моих костей
— слабеет
тихнет
© Vahе Godel 1966–1968
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2020

(я голос
потерял)

[ 24 ]
ИЛ 11/2020

во мне
вовне
все неизменно
неподвижно —
лишь взгляд
заденет пустоту
охотясь
в темноте
я с ног до головы
вверху
внизу
до кончиков
ногтей
до глубины
костей
я весь лишь память
лишь молчанье
(память ветра
молчанье ночи)

Из современной швейцарской поэзии

Под
Под порогом под кровлей
под речи реки
под жёрновом ветра
под взглядом костей
под пенье гвоздик
под шепот травы
под ремнем под пращой
под саваном ран
под стерней минут
под змейками мест
под шорохом вен
под ямкой пупка
под клыками отцов
под песком под листвой
под огнем под углем
под слезами чернил
под отеками чувств
под корками язв

под узами под сердцем
посредине
— одинокий
живой

[ 25 ]
ИЛ 11/2020

Из книги “Клубы пыли” (1977)
Дерево
Ты древо древо пламени люби
лазурную кору древесной тени
в ветвях его блуждай
в дрожащей сети ночи
в запутанной тиши
движению ветвей внимай
лучистой мудрости листвы
глубокой памяти корней
(тобой начертанное древо
как птица околдовывает ветер
одна лишь сень его один лишь знак —
твое перо начертанная ветром птица)

Из книги “Дела и деяния” (1983)
С чего начну я?
надломлена последняя стрела
и вот иду по темной анфиладе
ищу часы сдуваю пыль с зеркал
и натыкаюсь на свои глаза колени тень
я собственный язык переступаю
(часы без стрелок
зеркало без отраженья)
вслепую силюсь
вспомнить тетиву
стрелою огненной

Ваэ Годель. Стихи

с чего начну я?

пронзенный мрак
мне не достать
во рту скопилась

[ 26 ]
ИЛ 11/2020

кровь
я сломлен
я сгораю
я стал мишенью для всех стрел
колчан мой засыпает снегом

Снежная птица
проникни в книгу самой длинной ночи
оденься в перья тишины
блуждай в узорах инея и снега
пусть расцветут в тебе костры зимы
наполни книгу белой темнотой
слепящими пригоршнями цветов
иди по снегу самой длинной ночи
захлебываясь тьмой слепящей книги
пусть опьянит тебя зима стиха
засыплешь снегом веки ночи
запишешь ночь в ладони тишины
где стих как птица снежная горит

Из современной швейцарской поэзии

Приоткрой
приоткрой эти створы сквозь чугун и базальт
ощущая чеканку дрожащих ресниц
приоткрой эти своды в прожилках бесед
собирая пьянящие соки корней
приоткрой свои десны чтоб сгинула тьма
где язык на пределе и тают снега
приоткрой не моргнув ядра черных камней
соколиные свитки что помнят ветра
приоткрой чуть коснувшись речистый живот
где ютится мой череп в песках золотясь
приоткрой сердцевину ослепшего дня приоткрой
лучезарные кольца ночей — приоткрой меня
тихо раздвинув шелка

Из книги “Золотой час” (1985)
Сущности 1

[ 27 ]
Дерево и книга — стяги одного
пожара.

ИЛ 11/2020

Эдмон Жабес

мою тревогу
чувствует ли бук?..
— быть может
чувствует ведь
как и я
дрожит
мое молчание
поймет осина?..
— поймет
наверное
ведь слушает
дыханье затаив

1. Одно из значений заглавного слова “essences” — “древесные породы”.
(Прим. перев.)

Ваэ Годель. Стихи

моим восторгом
полнится ли клён?..
— должно быть
полнится ведь
рдеет
и под сень свою
зовет

Анн Перье
[ 28 ]
ИЛ 11/2020

Стихи
Перевод с французского Анастасии Гладощук

Из книги “Согласно ночи” (1952)

Из современной швейцарской поэзии

Позвольте мне мои пейзажи
Где скрылись обездоленные грезы
И затаилось сердце как алтарь
Позвольте мне мои пейзажи
Пусть возведут чертоги тишины
Где смолкнут голоса изранившие душу
Мне помнится в глазах огромный небосвод
Мне помнятся на лбу узоры звезд
Проникнутых теплом опущенных ладоней
Мне помнится любовь что по лицу струилась
И синий путь что вел к исходу сердца
О верить что мы есть и не терять надежды
Позвольте мне мои пейзажи1

© Anne Perrier 1952–1988
© Еditions Zoе
© Анастасия Гладощук. Перевод, 2020
1. Стихотворением “Позвольте мне мои пейзажи...” открывается сборник
“Согласно ночи” — самый первый из опубликованных Анн Перье. (Здесь и
далее — прим перев.)

Из книги “Для витража ” (1955)
В зеленом свете дня
Тенями красными
Сплетаются деревья
Люблю как знать люблю ли

[ 29 ]
ИЛ 11/2020

В зеленом свете дня
Пустились в хоровод леса
Плененные луной
Люблю как знать люблю ли
В зеленом свете дня
Искрятся спелым золотом
Лимоны и пшеница
Люблю как знать люблю ли
В зеленом свете дня
Кружится вспять земля
Исходит влагой солнце
Люблю как знать люблю ли

Из цикла “Сестра наша смерть ”
в книге “Почило время ” (1967)
Встречает птица смерть
Одна
Никто
Ей не расправит крылья
Венчающие ветер
Никто не скажет ей
Как царственна она

Не вымолвят
Ни да ни нет
Немые вещи
Дрожь пустоты
На нитях паутины
Придет ли кто?
Пчела жужжит и
Жжется тишина

Анн Перье. Стихи

***

***

[ 30 ]
ИЛ 11/2020

Я жажду
Манят воды
Ложью
Здесь
Слова и вещи
Морок
Со мною лишь цветок
Тяжелый желтый
Одинокий

Из книги “ Пламя птицы ” (1975)
Из года в год прекрасней лето
Из года в год оно мертвей
И все прозрачней пчелы

***
Потерянное время
Над полями
Рассеивает в тайне ветер

***
Зовите в гости лето
Когда в коралловую рощу
Пойду я вслед за смертью

Из современной швейцарской поэзии

***
Сберечь желаешь в сердце
Розу
Сберечь придется и шипы

***
Как мир спокоен
Собран
Под кроной вечности

Из книги “ Путь кочевой ” (1986)
Занятие — Одно —
Пригоршней черпать
Рай

[ 31 ]
ИЛ 11/2020

Эмили Дикинсон

***
Души замерзшей синева
Как будет смерть удивлена
Открыв в тебе
Медовую прохладу
Спелой смоквы

***
Укрыть пытаюсь
Малым словом
Дрожащий голос
Вязнущий в песках
От слова к слову
Бесприютно
Иду я к вечному молчанью

***
И если суждено нам пасть
Пусть вместе упадем
Искрящиеся
Краткие как птица
Дерево
Зарница

***

Анн Перье. Стихи

Одиночество
Одичалые заросли
Сердца
Где взовьется на склоне дня
Стайка колибри

***

[ 32 ]
ИЛ 11/2020

Чуть только спеющий лимон
Скользнет в ладони дня
Глаза мои наполнит свежесть
Детства

***
Чем темней небосклон
Чем пустынней мой путь
Тем скорей тяжелеет
От звезд мой платок

***
Встаю ни свет ни заря
Бросаю на ветер слова
Горстью зерен чествую мир
Расправляющий крылья дня

***

Из современной швейцарской поэзии

Скажу себе остановись
Микены впереди
В пыли Истории
Взойди на склон
Пусть нежной флейты
Раненая трель замрет

Рафаэль Урвайдер
[ 33 ]
ИЛ 11/2020

Стихи
Перевод с немецкого и вступление Елены Раджешвари

Попытки описания пустоты и любви
Швейцарский поэт Рафаэль Урвайдер вошел в немецкую лирику вертикальным стартом с удивительно зрелыми и самобытными стихами, сразу
обратившими на себя внимание. Первый же поэтический сборник двадцатипятилетнего поэта, изданный в небольшом австрийском издательстве в
1999 году, завоевал престижную немецкую премию “Леонс и Лена”. За ним
последовали четыре новых сборника, и награды, премии и стипендии посыпались на молодого автора как из рога изобилия. При этом он совмещал
поэзию с музыкой, выступал как рэпер, ставил свои пьесы, возглавлял театр и был председателем Союза швейцарских авторов, а также регулярно
представлял свою страну на международных фестивалях поэзии.
Рафаэль Урвайдер родился в 1974 году в Берне в протестантской семье, его отец был пастором и кроме службы в церкви занимался еще и литературной деятельностью. Рафаэль посещал музыкальную школу джаза и
изучал германистику и философию во Фрайбургском университете. Это в
основном все, что известно о его биографии. Своей личной жизнью или

© Raphael Urweider 2003, 2008, 2018
© Елена Раджешвари. Перевод, вступление, 2020
© Harald Krichel. Фото
Публикуется с любезного разрешения автора.

[ 34 ]

Из современной швейцарской поэзии

ИЛ 11/2020

мотивами возникновения своих текстов автор не делится, покидая сцену
после презентации стихов.
Красота поэтического языка Урвайдера при всей его очевидной экспериментальности ставит его тексты над временем, настолько они независимы от мод и вкусов эпохи. Объединенные в циклы, его стихи напоминают
цепные реакции мыслей, медитаций, сконцентрированных на, казалось бы,
несущественных деталях — свитер подруги, ожидание поезда на вокзале,
узоры на камне, алкогольное опьянение. Строки набегают друг на друга,
сливаются, наталкиваются на следующие, слова бросаются врассыпную,
как будто им не хватает места в предложении, которое внезапно обрывается в неположенном месте. Сцепленные легко рвущимися и легко соединяющимися смысловыми связями строфы вибрируют в состоянии легкого
возбуждения между статикой и динамикой. Отсутствие знаков препинания
делает их еще более подвижными и препятствует односторонней интерпретации. Такой стиль письма, состоящий как бы из одного незаконченного предложения со многими пропусками, расширяет трактовку текста, но
затрудняет перевод — ограничить выбор каким-либо одним прочтением
кажется хирургическим вмешательством в живую ткань стиха. Поражает
несвойственная современной поэзии музыкальность звучания, несмотря
на грамматическую запутанность. А сугубо вещественный, объектный язык
не боится упреков в прозаичности, интегрирует разные художественные
приемы, расширяя возможности языка поэзии.
Первый большой сборник Урвайдера “Огни в Менло-парке” посвящен
научным открытиям прошлого и истории техники (в своей лаборатории в
Менло-парке в Нью-Джерси Эдисон изобрел электрическую лампочку) —
тема необычная для поэзии, но именно она наилучшим образом раскрывает кажущуюся парадоксальной идею автора: отсутствие покоя в покое.
Ключевое слово — “покой”, это то, из чего рождается беспокойство, побуждающее двигаться вперед на поиски нового. Предпочтение дается в
сборнике описанию физических законов, технического прогресса, природы континентов, а также портретам первооткрывателей, определивших ход
человеческой истории (Галилей, Гутенберг). Книга состоит из циклов, названных нарочито не поэтически: aрматура, кванты, повседневный труд,
мануфактуры. В стихотворениях цикла, посвященного земледельческому
труду, слышны отголоски традиций великой античной литературы — Геродота и Вергилия.
В сборнике “Противоположность плоти” Урвайдер обращается к теме
смерти, исследуя этот феномен с философской, мифологической и психологической позиции, при этом он избегает прямого упоминания слов
“смерть” или “умирать”, документируя лишь связанные с ними ощущения.
Цикл “камни” этого сборника, получил премию на конкурсе Ингеборг Бахман в австрийском Клагенфурте, вызвав оживленную дискуссию в жюри — не все признавали эти тексты поэзией, видя в них скорее поэтизированную прозу. Однако все члены жюри отметили в этом “своеобразном
реквиеме”, в “попытке описания пустоты” особую языковую одаренность

автора. Камни здесь — аллегория состояния человека, знающего о своей
смертельной болезни, и само сравнение этого состояния с камнем как символом пустоты и отсутствия жизни не может не вызывать у читателя ощущение безысходности. Но один из этих описанных автором камней, возможно, обладает гомеопатической дозой чуда, которая дает надежду на
исцеление, а это уже метафора самой поэзии.
Следующий сборник “Все твои имена” и одноименный цикл производят
впечатление грациозной музыкальной игры слов со скрытыми в них намеками на “серьезный смысл”, где автор искусно оперирует широкой гаммой
тонких психологических наблюдений. Любовные эпизоды, упорядоченные
по женским именам в алфавитном порядке, представляют все мыслимые
комбинации отношений между любящими. “Стихи о любви и певучести” —
так назвал автор свой сборник в подзаголовке, объявляя певучесть второй
по важности темой. Музыкальность подчеркивается и именами возлюбленных — Виола, Элоди — и позволяет трактовать подзаголовок как любовь к
фонетической и семантической игре со словами: Сесилия (от латинского
корня — “слепая”), Ирис (и название цветка, и радужная оболочка глаза).
Женские имена римской эпохи Квинта и Кварта, омонимы для обозначения
музыкальных интервалов, ввиду схожести между собой не позволяют лирическому герою предпочесть одну другой:

[ 35 ]
ИЛ 11/2020

Возврат к чисто любовной лирике чреват в сегодняшней поэзии немалым риском, но легкая ирония автора смешивает все карты в игре, игнорирует опасность и позволяет ему проскользнуть с танцевальной легкостью
между Сциллой современных канонов и Харибдой банального подражания
классике.
Выхода в свет последнего сборника “Браконьерство” любителям поэзии
Урвайдера пришлось ждать десять лет. В нем преобладают уже критические зарисовки современной цивилизации. Постоянные разъезды, впечатления от мировых мегаполисов и европейских столиц обогащают писателя

Рафаэль Урвайдер. Стихи

то ли квинта то ли кварта
не решаюсь я однако
понедельник он для квинты
вторник стало быть для кварты
в среду не совсем понятно
что мне делать в самом деле
в остальные дни недели
голову себе ломаю квинту
явно обожаю зато кварту и
подавно пятницы же для души
с квинтой очень хороши провести
субботу с квартой мне особенно
приятно но звонки по воскресеньям
то от квинты то от кварты
не дают принять решенье

[ 36 ]
ИЛ 11/2020

новыми темами. Не только инвентаризация недостатков мира и кризисы
межличностных отношений, но и поиск, а главное, нахождение точки абсолютного покоя на бегу и на лету, то есть возврат к органичному, к природе, — все это нашло отражение в “Браконьерстве”. Лирическое “я” автора, то под маской гонимого зверя, то бутона с очеловеченными
переживаниями, то демиурга, создающего свои миры на белом листе бумаги, оставляет открытым вопрос, что есть браконьерство: “я — охотник...
я — зверь... я — добыча... я — след... я сам порождаю охоту... а под конец... я — плющ и хвойные иглы, я — растительный мир”.
Представление поэта, и не только поэта, но и любого человека, творца
своего дома и мира, о своем “я” множественно и до конца не разгадано —
таково, возможно, закодированное послание “Браконьерства”. Метафора
поэтического труда, предложенная Рафаэлем Урвайдером, вполне сопоставима с поиском и созиданием личностного проекта жизненного пути каждого из нас, во всяком случае, чтение его стихов стимулирует к размышлению об этом.

Из книги “Противоположность плоти ”
(2003)
Камни

Из современной швейцарской поэзии

цепляться за камни.
держаться за них.
не отступать от камней.
руками ногами прочно
вцепиться в них как
в спасательные круги. Земли.
Читая о захоронениях в космосе. Никогда, никогда
не хотеть быть в нем погребенным. Никогда
не разлучаться с землей:
быть привязанным к ней, ее притяжению, ее обмену
веществ,
праха земного никогда избежать не хотеть, никогда.
Не быть сброшенным с земли
как избыточный груз с усталой спины
безатмосферного небесного тела
астероида: на земле оставаться, только бы в другом
месте не приземлиться.

Ни приручать ее как непослушного зверя,
ни быть просто так раздавленным ею.
Но быть ею сраженным, пойти ко дну
с привешенным грузом.
Лежать, растянувшись, на каменной осыпи. Камни
в обеих ладонях,
на обеих ногах, и во рту один, крошечный.

[ 37 ]
ИЛ 11/2020

Оглянись на камни, печалься, грусти по камням,
как мы сидели на корточках за камнями, как мы
пытались вспомнить отдельные камни, какие они,
например, в стенах, мшистые образования детства,
их сернистый лишайник, их трещины и прожилки,
в них всегда чтото было, чего теперь не хватает.

Эвридика поет
здесь ничто не возникнет ничто не прейдет
в смерти все неподвижность и лист и стебель
лишена уже тела погребенного но нехватки
не ощущаю его только жаль что оно сгниет
таким добрым ко мне оно молодое было
твоей же земле никак не послужит оно как
твоя скорбь совершенно излишняя тишине здесь

антония тише пожалуйста собаки
спят и равномерным стало дыханье
цикад антония кожу свою на кожу
мою возложи антония изнемоги и
замри собакам нужны сновиденья
чтоб вздрагивали лодыжки их чтоб
свечение цикад сошло на землю
антония спи биенье пульса в нашей
крови мне заменит цикад собаки
вздыхают видя сны а я так рад что
сердце твое мерцает рядом с моим
беатриче я пою когда никто не слышит
твои имена сочиняю себе я тихо и мне
хорошо спасибо тебе беатриче я бормочу
и тебя на губах не только с собой ношу
но и из легких тебя выдыхаю я люблю

Рафаэль Урвайдер. Стихи

Из книги “Все твои имена ” (2008)

тебя в воспоминаниях как высокий тон
в голове и ушах слушаю я беатриче тебя

[ 38 ]
ИЛ 11/2020

сесилия бледны лилии и долго не проживут
они зовут своим запахом безнадежно зовут
а ты не зовешь сесилия ты закрываешь глаза
ты пахнешь не запахом лилий а потом моих
усилий хотя я не пахну сесилия а изумляюсь я
при виде век твоих что копируют кожу лилий

Из современной швейцарской поэзии

жеральдин пуловер твоей подруги
оставляет следы на твоей фигуре
его ворсинки несешь ты в жизнь как
будто не можешь без них обойтись
преувеличен твой смех жеральдин
почти боязлив на что есть довольно
веских причин подруга ушла оставив
следы и твой пуловер о ней заговорил
я тоже помню ее по тем волоскам на
твоем пуловере что делают его краше
чем он был раньше этим напоминая
тебя в обществе которое отныне я
хелена забудь покровы
свои утром в четыре
между тобой и гардиной
ничего кроме сумерек
нет хелена тебя одевает
свет когда другие носят
кружевные сорочки
тебе утром в четыре
не нужны ни ночные
одежды ни дневные
cумерки дословно идут
тебе другие носят свои
покровы а ты хелена
носишь рассвет как он
тебя носит и идет тебе
вильма дальше так не пойдет
ты это знаешь и знаю я дальше
этого мы ничего не знаем тебя
здесь нет и отсутствую я а когда
я здесь ты устремляешься вдаль

вот так мы практикуем манеры
общения каждый сам по себе и
для себя но вильма так же нельзя
когда я смотрю на луну лея
что постепенно круглеет не
думаю о тебе я тот лик луны
с тобой ничего общего не
имеет его бледный шершавый
вид костяной белизны совсем
не такой как твой лик и все
же милая лея думаю о тебе я
гляжу ли я на луну что лениво
полнеет или совсем не гляжу
потому что задолго еще до
того как увидеть луну лея
думал больше всего о тебе я

[ 39 ]
ИЛ 11/2020

руфь твои рыжие волосы
медленно завоевывают мои
комнаты где только их не
найдешь везде разбросанные
по гостиной даже в камине
ясно кто хозяин в квартире

колокола звонят по тебе одной соня
стоит тебе появиться и балки скрипят
вспугнутые голуби кружат у колоколен
а потом начинают звонить колокола
церкви заражают друг друга звоном
как собаки лаем когда все спят они
по тебе трезвонят соня потому что ты
мимо них прошла и когда с колоколен
звон раздается то знаю я что ты уже
в городе соня ах был бы я звонарем
на колокольнях бил бы в колокола
и о твоем приходе возвещал в небеса

Рафаэль Урвайдер. Стихи

руфь твои рыжие волосы
ужасно идут моим комнатам
натыкаясь на них я пытаюсь
вообразить что ты делаешь
тут одна в моей квартире со
всем этим рыжим золотом

Из книги “Браконьерство ” (2018)
[ 40 ]
ИЛ 11/2020

я напал на след я по следу шел
а на след навел меня сокол мой
да и сам я след а за мною полярный
свет одуревший ветер небесную
твердь бичует кристаллами холода
я лишь морщу лоб я тепло одет шарф
на шее лицо в балаклаве я уловку учуял
продираюсь за ней сквозь кустарник
и как свежая кровь в глубину лесов меня
манит а в руках ружье и в запасе дробь
сокол знает что я приближаюсь и ищу я его
сокол знает а кругом тишина лишь дыханье
мое над снегами и полярна как я светит
с неба луна и библейский мороз пробирает
егерь я по следам следов как охотник нимрод
со взведенным курком я любую уловку узнаю

Бутон
r.h.l. dedicatus est1.

Из современной швейцарской поэзии

бутон слишком многое жаждет узнать
не ко времени хочет бутон —
быть в покое оставленным
в прекрасном и нежном покое но и
оставьте покой мой в покое
желает бутон сообразно природе
прямо сейчас умереть и расцвестъ
прекрасная смерть обещание
раскрыться он жаждет не

1. Посвящается р.х.л. (лат.). (Прим. перев.)

вскрытым желает он быть прорыв
всегда не ко времени и некстати
бутон это бомба
прекрасная хрупкая бомба которой
неприкасаемой лучше остаться бутоны
терпение требующее обещаний

Каир
о
каир
трубки
свои зажги
и воздух свой
сделай чернобелым
как уголь и прохладные
пепельные клавиши пыльного
пианино будь добр позволь танцевать
песку потому что ты сам каир сделан из пыли
и если сейчас пойдут дожди ты застынешь в глине

[ 41 ]
ИЛ 11/2020

Современная швейцарская драматургия
[ 42 ]

Лев Харламов

ИЛ 11/2020

Прячась в ванну, или Синхронное чтение
Что делает новая швейцарская драматургия в старом русском городе Нижнем Новгороде? Читается. В формате “между читкой и эскизом” в рамках
проекта “ДРАМА_talk”. “Читка”, безусловно, перестала быть вспомогательным этапом работы над спектаклем, а стала самостоятельным жанром, и это
само по себе — любопытнейшее явление в театре с его вечным поиском
“новых форм” и желанием оперативно реагировать на стремительно меняющийся мир, но затрудняющемся в этом “быстром реагировании” ввиду
громоздкости многих внутренних и внешних условий: от декораций до выученности текста, потому и с оперативностью, а следовательно и злободневностью, в театре — не очень. В ХХ веке (утвердившем примат режиссерского театра как системы и доминант репертуарного театра-дома как
структуры) термин “читка” означал общее знакомство труппы с текстом
пьесы: собираются актеры, получившие роли в будущем спектакле, и под
пристальным взглядом режиссера читают за столом по ролям. В ХХI веке
этим же словом стала обозначаться и особая форма подачи (представления) пьесы зрителям: актеры, не выучивая текст, читают его так же “по ролям”, но для “почтенной публики”. На резонный вопрос — почему почтенная не может прочесть сама? — есть простой ответ: пьеса — не повесть, а
скорее партитура, ноты, которые превращаются в музыку лишь с участием
музыкантов оркестра (а хорошо бы и дирижера). Встрече с публикой, ввиду ответственности акта, предшествует некоторое количество репетиций,
но очевидно меньшее, чем при подготовке спектакля. К тому же читка избавлена от декораций и, как правило, от костюмов. Отсюда — оперативность и экономия, дающие возможность в этой форме “чтения с листа” знакомить зрителей с современной драматургией, только что вышедшей
из-под пера автора, живущего в едином со зрителем и актерами времени.
Но форма “читки” в проекте (полное название которого звучит как
“ДРАМА_talk: между текстом и театром”) — лишь одна из двух стенок коридора возможностей. Дабы избежать пастернаковского противопоставления — “не читки требует с актера, а полной гибели всерьез”, — допустимый формат расширен до возможности “эскиза”. Этот термин имеет
отношение уже скорее к живописи, чем к музыке, а на театре означает показ наброска “людям, принимающим решения”. И тут режиссер стремится
использовать максимальное количество выразительных средств, которые
ему так или иначе доступны, ради воздействия на зрителя “всерьез”. Вот в

© Лев Харламов, 2020

[ 43 ]
ИЛ 11/2020

Лев Харламов. Прячась в ванну, или Синхронное чтение

таком коридоре и существуют читки/эскизы в нижегородском проекте
“ДРАМА_talk”, неизменно собирая большое количество зрителей, которые и
становятся по окончании “слушаний” участниками непременной дискуссии
вокруг пьесы: ее формы, актуальности темы, особенностях языка, etc., etc.
За 9 лет существования проекта прозвучало 83 драматургических текста российских и европейских авторов, но так исторически сложилось, что
“я люблю, конечно, всех, но швейцарцев больше всех”. Из 83-х воплощенных пьес 16 были написаны швейцарскими авторами (для сравнения: пьес
из Германии прозвучало 10, а французских — 12). Лидером среди соотечественников (да и среди всех коллег-драматургов) стал Лукас Берфус: режиссеры выбрали и воплотили с актерами четыре его текста: “Автобус”,
“Нефть”, “Путешествие Алисы в Швейцарию” и “Госпожа Шмиц”. К тому же
по итогам опроса зрителей о “наиболее впечатлившей швейцарской пьесе”
“Госпожа Шмиц” вошла в первую тройку наряду с изумительным по форме
“Доказательством обратного” Оливье Кьякьяри и шокирующей по теме
пьесе “Слишком короткие ножки” Кати Бруннер.
Обсуждения текстов часто проходят в присутствии и при участии переводчиков (Святослав Городецкий, Светлана Аверкина, Илья Бекин) и авторов: Жоэль Ласло (“Такой, с шерстью”), Доминик Буш (“Обет”), Ариана Кох
(“Homo digitalis”), Лукас Линдер (“Человек в ванне”). Разумеется, к обоюдному удовольствию швейцарцев и нижегородцев.
Обсуждение пьесы с некоротким названием “Человек в ванне, или Как
стать героем” стало беспрецедентно длительным по времени, заняв вкупе
с самой читкой более четырех часов и во многом совпав с ней, став ее невольным продолжением. Дело в том, что пьеса имеет оригинальную структурную особенность: два параллельных действия, одно из которых представляет собой вполне нарративную историю героя — Альберта
Вегелина — с участием его родителей, подруги, коллег, шефа и других, а
второе — “панельную дискуссию”, в ходе которой Ведущая, Философ, Политик и Автор обсуждают происходящее (и непроисходящее) с героем (негероем), возвышая спор до общих абстрактных рассуждений на тему “тварь
я дрожащая” или “герой нашего времени”. Причем Политик, спящий во
время панельной дискуссии, рано или поздно “вступает” на территорию
“нарративной истории”, совершая таким образом фантасмагорическое пересечение: из пространства, где присутствует Автор сюжета, он входит в
сам выдуманный сюжет, становясь дважды вымышленным персонажем. В
воплощении читки (режиссер — Лев Харламов) мы решили зайти еще
дальше, дав возможность участникам дискуссии — Ведущей, Философу,
Автору и Политику — сыграть параллельно Подругу, Мать, Шефа и Отца, а
девушке, разносящей чай, — Влюбленную Коллегу. Кстати, чаем дело не
обошлось, так как по сюжету пьесы Альберт Вегелин неожиданно перестает принимать пищу, что окружающие (каждый ради собственной выгоды)
превращают в акцию — голодовку протеста. При этом само окружение героя постоянно говорит о еде или ест. В процессе показа мы не только вкушали пищу недуховную, но и делились ею со зрителем, отчего последние
испытывали некую двойную неловкость: от искушения есть во время

[ 44 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

“спектакля” и от искушения есть на глазах у голодающего, что вновь создавало “двойную петлю” пересечения реальности с вымыслом. Чем дальше, тем больше времени герой избегал становиться Героем, прячась в вынесенной в заглавие ванне, где и был заживо похоронен к вящей радости
и пользе окружающих, был, можно сказать, съеден на глазах у соучаствующей публики, после финала приступившей к “перемыванию косточек” как
героев, так и автора, — Лукаса Линдера (причем, опять же, на его глазах).
Если говорить об атмосфере пьесы, то первым делом возникает не совсем
уместное слово “бодипозитивчик” (пожалуй, если ставить спектакль, то было
бы интересно взять на все роли, кроме героя, артистов “в теле”). “Позитивчик”
распространяет, в первую очередь, сам Альберт, у которого “все хорошо”, что
бы ни происходило вокруг него и с ним. Не отпускает ощущение бесконечной
радости жизни, постоянного легкого праздника, и вот эта несмываемая улыбка Героя, на фоне которой лодка (ванна) его жизни дает течь, а затем стремительно погружается в пучину, дает трагический зазор, в котором и прячется
глубокий современный смысл. По крайней мере, серьезный повод поразмышлять о том, кому выгодна пропаганда “позитивного мышления”, так ли уж хорошо — всегда улыбаться и жить во что бы то ни стало одной базовой эмоцией — радостью? Квинтэссенцией этого трагического зазора, приобретающей
форму знака, в пьесе становится совершенно отдельный по форме и ни с чем
не “зарифмованный” сон Вегелина, где возникает аллюзия на известный сюжет с Фридрихом Ницше, обнимающим лошадь, плачущим от какой-то вселенской Невозможности и теряющим рассудок. Только во сне Вегелина происходит заведомое снижение: Ницше обнимает осла...
В качестве постановочного решения мы взяли реальную ванну, водруженную посреди зрителей и... караоке с советскими хитами, которые поразительным образом совпали и с темой, и с атмосферой: “Хорошо!” Эдиты
Пьехи, “Очень хорошо” Аллы Пугачевой и “Человек из дома вышел” Эдуарда Хиля. И тут можно было бы вспомнить о понятии “швейцарский социализм”, тем более что и автором заявлена в пьесе одна песня — это “Интернационал”, а на обсуждении зрители много бродили вокруг темы
социализма. Кстати, на обсуждении другой читки в присутствии автора —
“Homo digitalis” Арианы Кох — тоже было предостаточно рассуждений о
марксистской парадигме, но эта тема уведет нас от швейцарской драматургии в область политики (пусть даже современная европейская драматургия,
по моим наблюдениям, гораздо более политизирована, чем российская).
Вернемся к музыке. Сначала — на примере только что упомянутой пьесы Арианы Кох, в которой скрывается бисерная россыпь процитированных
строчек из песен самых разных направлений, процитированных явно или
косвенно. И, конечно, автор не машет нам красным флажком: смотрите, это
цитата! Нет, напротив: откопаете — хорошо, не откопаете — тоже нормально. И зачастую, копая, кажется уже, что находишь цитату там, где ее и
не было. “I put you in the trash” — чуть видоизмененное название песни
Мика Джаггера? А “please don’t go away” — просто фраза или хит 60-х
Джонни Тиллотсона? А “paperbag” — бумажный пакет и больше ничего?
Или все же отсылка к “Radiohead”? Или к “The Beatles”? Эти вопросы срод-

[ 45 ]
ИЛ 11/2020

Лев Харламов. Прячась в ванну, или Синхронное чтение

ни тому, является ли закавыченное выражение “новые формы” в начале
этой статьи намеком на Треплева и есть ли в этом чеховская (и постчеховская) авторская самоирония? Нет ответа. Даже у автора статьи. Но цитаты
из песен, как трюфели из-под земли, постоянно появляются в пьесе Арианы Кох, пройти мимо них невозможно, и эта игра в рассыпанный бисер увлекает и затягивает. Но даже если режиссер и актеры мимо не прошли, как
показать все эти аллюзии зрителям? Проблема в том, что у нас разные
культурные контексты. Приведу не музыкальный пример из другой швейцарской пьесы, тоже ставшей читкой в “ДРАМА_talk”, даже специально для
проекта переведенной на русский: “Большое сердце Володи Фридмана”
(драматург — Герхард Майстер, переводчик — Светлана Аверкина, режиссер — Вадим Данцигер). В пьесе есть, к примеру, такое действующее лицо:
Фриц Брупбахер. А надо заметить, что в этом произведении реальные исторические личности перемешаны с вымышленными персонажами. Так
Фриц Брупбахер, второстепенный персонаж, оказался не только реальным
человеком, но очень даже известной личностью, и не только в Швейцарии:
о нем упоминают в своих книгах революционеры Лев Троцкий и Вера Фигнер, психоаналитик Вильгельм Райх; сам Брупбахер — автор книг по психологии, гигиене, истории и политике; его имя носит площадь в Цюрихе, о
нем написаны две повести (переведенные на русский)... но все это вряд ли
известно хоть сколько-нибудь значимому числу россиян. Значит, мы снова
получаем трещину в контексте, которую необходимо чем-то заполнять, както склеивать расходящиеся части, чтобы не дать развалиться восприятию.
Восприятие пьесы “Звезда рок-н-ролла” (еще ждущей своего воплощения в виде читки) без музыкального фона невозможно. Драматург Фанни
Вобманн строит этот монолог так, что он становится диалогом только при параллельном прослушивании песен, которые звучат в наушниках героини. Наушники она почти не вынимает и размышляет и рефлексирует, отталкиваясь
от фраз, услышанных в данный момент, во время пробежки. Внутри ее плейлиста Патти Смит, Леонард Коэн, Нина Симон, Сафия Нолен, Фредди Меркьюри говорят друг с другом, в основном соглашаясь (что естественно, ведь
плейлист составлен одним человеком). В другой момент ее успокаивают сестры Ибей, возбуждает “Led Zeppelin”, и все это складывается в четкий, но
рваный ритм неустроенности, невостребованности, недолюбленности, превращаясь в диалоги с реальными людьми, которых нет рядом, в болезненную
рефлексию, в острую потребность спрятаться — в одеяле, в лесу, в детстве,
в свитере, в чьих-то объятьях, в том времени, “когда еще не увлекалась рокн-роллом”... Но ритм не дает остановиться, и ты бежишь...
Швейцарской драматургии удается нас остановить, удержать от бессмысленного бега или вынуть из уютной, но опасной ванны и из эгоцентростремительной попытки спрятаться в себя, не дать нам окончательно дигитализироваться. Удается с помощью формы — предельно простой или эстетски сложной,
но всегда небанальной, с помощью темы — исторической или актуальной, неожиданной или провокационной. Удается сместить ракурс привычного взгляда
и расширить угол зрения, поместить нас в новый контекст и просто поиграть с
нами — в увлекательную интеллектуально-эмоциональную игру.

Лукас Линдер
[ 46 ]
ИЛ 11/2020

Человек в ванне, или
Как стать героем
Назидательная пьеса
Перевод с немецкого Ильи Бекина

Современная швейцарская драматургия

Действующие лица:
Политик
Философ
Автор
Ведущая
Вегелин
Рита
Шиндер
Дора
Мать Вегелина
Отец Вегелина
Шпиц (Шпац)
Я умею пособачьи лаять, может, вам нужен такой номер?

Даниил Хармс Цирк Шардам
© Lukas Linder
© Илья Бекин. Перевод, 2020
© Dominique Meienberg. Фото

Пролог

Ведущая. Микрофон выключен, а, нет, не выключен, хорошо. Тогда позвольте подвести итог сегодняшнему обсуждению. Мы обсуждалиобсуждали, три часа обсуждали.
Было интересно. Было поучительно. Было ново. Не всегда нам удавалось прийти к согласию, но в конце концов
мы сошлись на том, что мир переживает потрясения.
Автор. Да нет же!
Ведущая. Господин автор считает, что справедливее будет
говорить о том, что мир, истошно вопя, несется по рельсам в адские штольни.
Автор. Так и есть.
Философ. Да нет же, вы не правы.
Ведущая. Госпожа философ выдвинула конструктивный аргумент о том, что всеми этими новыми формулировками мы ничего не добьемся. Важно делать, а не говорить.
Философ. Мы пришли к тому, что каждое слово есть не более чем повторение уже сказанного и в этом смысле означает не прогресс, а как раз наоборот — шаг назад. Чем
больше мы рассуждаем, тем дальше в прошлое мы сами
себя забрасываем. Если мы будем продолжать в том же
духе, мы снова станем неандертальцами.
Ведущая. Поэтому мы обратились к представителям исполнительной власти. Господин политик изложил свой
взгляд на вещи, как мне кажется, с завидной уверенностью. Он обратился к нам с вопросом, вопрос такой:
“Что будет дальше?”.
Автор. Чтонибудь да будет. Об этом беспокоиться нечего.
Правильнее спросить, чего дальше не будет.
Ведущая. Мы все согласны, что так дальше не пойдет.
Автор. Если хочешь найти правильный путь, сначала нужно
исключить все неверные.
Философ. Господин автор! Так вы только и будете ходить
новыми неверными путями.
Ведущая. Ага. Почему же?
Философ. Позвольте привести еще один конструктивный
аргумент.

[ 47 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Серый мультифункциональный зал. Идет подиумная дискуссия. В воздухе стоит запах колбасы, оставшийся после десятков отпразднованных здесь юбилеев. В свете неоновых ламп
за длинным столом сидят спящий Политик, принципиально
недовольная Философ, спешно курящий Автор и
Ведущая, которая устало улыбается в микрофон.

[ 48 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Ведущая. Пожалуйста.
Философ. Можно считать, что мир вполне пригоден для
жизни.
Ведущая. Кому можно?
Философ. Всем и каждому. Это самое выдающееся человеческое свойство — видеть жизнь, как бы она ни была
плоха, в лучшем свете. Человек ко всему привыкает. От
того, что не может вынести мысль, что жизнь его бессмысленна и абсурдна. Даже если человек вынужден будет каждую ночь спать на гвоздях, он привыкнет, и
жизнь будет казаться ему прекрасной и полной смысла.
Ведущая. Тут вы слегка преувеличиваете.
Философ. Я всего лишь хочу сказать: между общим представлением, что мир переживает потрясения...
Автор. ...несется по рельсам в адские штольни!
Философ. ...и ему остро необходимы перемены и частным
восприятием своего собственного мира, который, по
мнению отдельного человека, в переменах не нуждается, есть несоответствие. Поэтому правильнее спросить:
“Как нам связать частное и общее?”
Ведущая. И что же?
Философ. Неверный путь, по которому идет большинство,
состоит в том, чтобы применять нормы частного к общему, что ведет к самообману. Человек любит мир собственный, следовательно, любит и мир внешний. Правильнее
было бы применять общее к частному. То есть каждому
нужно на себе испытать всю несправедливость мира.
Ведущая. Вопрос. Как же быть с правом каждого человека
на счастье?
Философ. Позвольте вам напомнить, что, согласно античным представлениям, нравственная жизнь и есть счастливая жизнь.
Ведущая. Я думала, мы не хотим возвращаться в прошлое.
Философ. Античность не есть прошлое.
Ведущая. А что же это, повашему?
Философ. Во временном отношении, конечно, да, но не в
отношении морали.
Ведущая. Понятно. Все не так просто, как казалось.
Автор. Позвольте вставить словечко.
Ведущая. Пожалуйста.
Автор. Если мы вспомним Геракла...
Ведущая. Какого Геракла?
Автор. Геракла. Человека. Вернее, легенду. Геракл пожертвовал своим правом на сытую счастливую жизнь во имя
общего блага. Настоящий герой. Если я правильно по-

нял госпожу философа, в наше время потребность в таком герое особенно остра.
Философ. Какая патетика!
Автор. Нужен человек, который отречется от собственной
жизни и тем не менее будет жить дальше. Как тот общий
человек, только что описанный вами, который возьмет
на себя несправедливость мира, потому что терпеть тяготы есть то же самое, что делать добро.
Ведущая. Госпожа философ, что вы скажете?
Философ. Я могла бы тысячу раз возразить, но воздержусь.
Автор. Кстати говоря, у меня есть одна подходящая история.
Она называется “Попытка героя”. Название еще не
окончательное, но история готова. Если вам интересно,
я могу ее кратко пересказать.
Ведущая. Замечательная идея! У меня уже голова идет кругом от громких теорий, а маленькая история поможет
привести мысли в порядок. Как вам кажется, госпожа
философ?
Философ. Я еще подумаю, а вы рассказывайте.
Ведущая. Господин политик?

[ 49 ]
ИЛ 11/2020

Что нам скажет зал? Как видите, наша встреча приобрела неожиданный поворот. Мы выбрали новый путь.
Правильный ли? Я вас приглашаю отправиться по нему
вместе с нами. Ну а если комуто из вас нужно домой, вы
всегда можете уйти, двери больше не заперты. Господин
автор, прошу вас.
Автор. Благодарю.
Ведущая. Попытка героя.
Автор. Благодарю вас, госпожа ведущая, госпожа философ,
господин политик, коллеги, почтенная публика. В марте
я как раз вернулся из Ниццы и, разбирая почту, увидел
приглашение на вернисаж моего знакомого художника — Ханса Штуценеггера, чьи дерзкие скульптуры
слишком мало известны широкой публике...
Ведущая. Господин автор!
Автор. Дада?
Ведущая. Это важно для понимания истории?
Автор. Только косвенно.
Ведущая. Может быть, стоит отказаться от предисловий и
перейти сразу к основному блюду?
Автор. Почему вы сказали “основное блюдо”?
Ведущая. А почему нет?

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Политик спит, сладко посапывая.

[ 50 ]
ИЛ 11/2020

Автор. Просто в моей истории пища имеет решающее значение.
Ведущая. Как интересно! Расскажите же нам, наконец,
свою историю.
Автор. История, которую вы сейчас услышите, совершенно
невероятная. Это история Альберта Вегелина, очень
стойкого молодого человека, целеустремленного сотрудника большой компании. Веселого парня. Счастливого человека. Человека, которому мало нужно для счастья и который не жалуется, если этого малого
становится еще меньше. Этого Альберта Вегелина, довольного всем и не самодовольного при этом, мы встречаем както утром по пути на работу. Вот он подходит к
офису. Его походка решительна, а в каждом шаге чувствуется радостное возбуждение...

Действие первое
1

Современная швейцарская драматургия

Входит Альберт Вегелин, сопровождаемый бодрой музыкой. Пружинящим шагом входит в здание фирмы. Может, он
насвистывает песенку или напевает про себя. Так он доходит
до приемной своего кабинета, где за старомодной пишущей
машинкой сидит Рита.

Вегелин. Доброе утро, Рита!
Рита. Господин Вегелин!
Вегелин. Ну, разве не чудесное утро?
Рита (смотрит в окно, за окном льет дождь). Как скажете.
Вегелин. Меня просто распирает от счастья! Так бы весь
мир и обнял. Думаете, это можно сделать?
Рита. Еще ни разу не пробовала.
Вегелин. Человек так мало пробует в жизни, поэтому и не
знает, что можно сделать. Правда ведь, Рита? Человек
очень быстро начинает сомневаться.
Рита. Вот так взять и обнять весь мир?
Вегелин. Мир не такой уж и большой.
Рита. Как скажете.
Вегелин (замечает письменный стол и стул, которые стоят
перед входом в его кабинет). Это что такое? Как здесь оказались мой стол со стулом?
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Не то чтобы я был против такой маленькой прогулки.
С другой стороны, здесь они просто стоят на проходе.
Рита. Господин Вегелин.

[ 51 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вегелин (подходит к кабинету и хочет открыть дверь; замечает дверную табличку). Рита?
Рита. Господин Вегелин?
Вегелин. Скажите пожалуйста, вы знаете, почему на двери
моего кабинета написано имя господина Шиндера?
Рита. Я как раз хотела Вам сказать. Вы, конечно, слышали,
какая у Шиндера получилась успешная сделка.
Вегелин. Черт. Я его еще не поздравил.
Рита. И за такую успешную сделку полагается поощрение.
Вегелин. Вы совершенно правы!
Рита. Например, хороший кабинет.
Вегелин. Вы совершенно правы! (Понимает, что Рита имеет в виду.)
Рита. Мне очень жаль.
Вегелин. Меня жалеть не нужно. Шиндер заключил хорошую сделку. Ему полагается хороший кабинет. Я только
рад, когда могу услужить людям.
Рита. А как же ваш кабинет?
Вегелин. Мне будет только лучше, и вы ближе. Зато не буду
один, отрезанный от всех. Нет, эта смена обстановки
пойдет мне только на пользу. Славный Шиндер. Я его
прямо сейчас поздравлю.
Рита. Он придет только около десяти.
Вегелин. Это хорошо. После такой сделки надо отоспаться.
Ах да, кабинет. (Смахивает с глаза слезинку. Подходит к
столу. Чуть подвигает его, приставляет стул, достает из
ящика фотографию в рамке и ставит ее на стол.) Ну вот.
Красота.
Рита. Это ваша подруга?
Вегелин. Так точно. Дора. Моя подруга. Если на столе есть
ее фотография, кабинет можно устроить где угодно,
хоть в туалете.
Рита. Какая прелесть. А вы романтик.
Вегелин. Рита, справедливости ради, я должен вам кое в
чем признаться, это не дает мне покоя. По поводу Доры.
Рита. Вашей подруги?
Вегелин. Она сейчас не то что бы моя подруга. Сейчас она
скорее моя слегка бывшая подруга.
Рита. Вы с ней расстались?
Вегелин. Нет! Нет! Нет! С чего вы взяли? Она просто ушла
и еще не до конца решила, когда вернется.
Рита. А что сказала?
Вегелин. Написала в письме. Ей легче написать. Она любит
находить выразительные слова. Но ведь не существует
однозначных окончательных высказываний, правда?

Рита. Господин Вегелин, мне правда очень жаль.
Вегелин. Почему жаль? Ровным счетом ничего не случилось.

[ 52 ]
ИЛ 11/2020

Молчат. Вегелин долго улыбается, так что улыбка становится
вымученной.

Ну, а теперь за работу! (Заходит в свой бывший кабинет.
Закрывает за собой дверь.)
Рита. Господин Вегелин?

Современная швейцарская драматургия

Вегелин возвращается.

Вегелин. Что это я? Да уж. Это все слишком внезапно. (Садится за письменный стол, поправляет фотографию.)
Рита (шарит в ящике и достает пачку печенья). Хотите печенья?
Вегелин. Спасибо, не хочу.
Рита. Точно не хотите?
Вегелин. Знаете, я в данный момент перестал есть.
Рита. Перестали есть?
Вегелин. В данный момент — да.
Рита. Но почему?
Вегелин. Мне в данный момент не хочется есть, Рита.
Рита. Это изза вашей подруги?
Вегелин. Поверьте мне, Рита, только изза того, что Дора
от меня ушла, я бы от еды не отказался. (Громко смеется.)
Рита. Но вы как раз отказались.
Вегелин. Отказался.
Рита. Вот видите.
Вегелин. Но не изза того, что от меня ушла подруга.
Рита. Нет.
Вегелин. Она от меня, в общем, и не ушла. А я, я прекратил
есть, потому что я в данный момент есть не хочу. Я в
данный момент хочу не есть.
Рита. Но нужно же вам чтото есть.
Вегелин. Не обязательно.
Рита. Хотя бы одно печеньице!
Вегелин. Спасибо, Рита. Правда не нужно.

2
Обеденный перерыв в столовой. Все сотрудники сидят с полными подносами. Жадно едят и разговаривают. Входит
Вегелин. Берет пустой поднос и ставит на свободный стол в
углу. Как только он садится, разговоры замолкают, в его сторону подозрительно косятся.

Вегелин. Приятного всем аппетита!
Шепчутся, шушукаются. Из толпы сотрудников величественно выходит Шиндер, решительно идет к Вегелину. Его лицо
выражает притворную озабоченность.

[ 53 ]
ИЛ 11/2020

Шиндер. Вегелин. Черт возьми. Я посижу с вами.
Вегелин. Господин Шиндер, наконецто мы увиделись. Поздравляю с успешной сделкой.
Шиндер. Вегелин, шшшш.
Вегелин. Ну конечно. (Пауза.) Господин Шиндер, чтото
случилось?
Шиндер. Да, случилось.
Вегелин. Чтото в офисе?
Шиндер кивает.

Хорошее или плохое?
Шиндер. Плохое. Очень плохое.
Вегелин. Ойой, а я и не знал. (Наклоняется поближе. Шепотом.) Не хочу быть бестактным, но виноват ктото из сотрудников?
Шиндер. К сожалению, да.
Вегелин. Какой ужас. Вы совершенно уверены?
Шиндер. Совершенно уверены мы быть не можем, но есть
все основания полагать.

Вегелин. У нас здесь такие хорошие отношения. Кто мог их
нарушить?
Шиндер. Вопрос не в том, кто, вопрос в том, почему.
Вегелин. Почему?
Шиндер. У него были причины.
Вегелин. Но изза этого он рискует таким хорошим местом.
Шиндер. Совершенно верно.
Вегелин. Бывают же странные люди.
Шиндер. Я не буду доедать свой бутерброд, хотите?
Вегелин. Спасибо большое, но не хочу. Знаете, я в данный
момент отказываюсь от еды.
Шиндер. Не хотите?
Вегелин. Нет, спасибо.
Сотрудники кричат: “Ага!”

Скажите, господин Шиндер, что вы сейчас предпримете?

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Сзади за столом все сотрудники кивают.

[ 54 ]
ИЛ 11/2020

Шиндер. Это вы мне скажите.
Вегелин. Я, к сожалению, недостаточно знаком с происшествием, чтобы составить цельное мнение. Но, думаю,
лучше не спешить.
Шиндер. А если нам ничего другого не останется?
Вегелин. Тем не менее надо все спокойно обдумать. (Задумывается, чешет голову.)
Шиндер. Раздумья стоят денег.
Вегелин (прекращает думать). Вот бы придумать чтото,
чтобы вам помочь.
Шиндер. Я знаю, чем вы мне поможете.
Вегелин. Ура.
Шиндер. Идитека домой.
Вегелин. И?
Шиндер. И оставайтесь дома.
Вегелин. Хорошо, господин Шиндер, а потом?
Шиндер. Потом посмотрим.
Вегелин. Замечательная идея. Мне все равно дома лучше думается.
Шиндер. Смотрите, никому ничего не рассказывайте.
Вегелин. Само собой! Господин Шиндер, внутренние дела
фирмы...
Шиндер. Мы же не хотим, чтобы эта история наделала много шума?
Вегелин. Чем меньше, тем лучше! Господин Шиндер, лучше
бы совсем без шума.
Шиндер. Значит, договорились?
Вегелин. Договорились.
Шиндер. А вы не отступитесь?
Вегелин. От чего?
Шиндер. От того, что делаете?
Вегелин (горячо и убедительно). Ни в коем случае!

Современная швейцарская драматургия

Шиндер качает головой, остальные сотрудники тоже.

Шиндер. Жаль.
Вегелин. Да. Жаль. (Улыбается.)
Шиндер встает.

Уверяю вас, господин Шиндер, все будет хорошо. Может быть, все не так уж и плохо, правда? Кто знает, что
будет?
Шиндер уходит. Остальные тоже. Вегелин остается один.

3
Вегелин приходит домой. Расхаживает по квартире. Думает
вслух.

[ 55 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин. Как быть с таким человеком? Разве не нужно ему
помочь? Ему нужно помочь, всем нужно помочь. А как
помочь? Господин Шиндер, я решил, справедливость
как таковая может существовать лишь в совершенно
объективном мире. Это значит, господин Шиндер, это
значит...
Дора (голос из ванной). Тысячу раз тебе говорила: прекрати
разговаривать сам с собой.
Вегелин. Прости!

Дора. От твоих разговоров с самим собой мне страшно.
Вегелин. Я не заметил, что ты дома, иначе бы тут же поговорил с тобой.
Дора. Не о чем разговаривать.
Вегелин. Не обязательно о чемто разговаривать, можно
просто поговорить.
Дора. Зачем ты вообще пришел?
Вегелин. Как зачем, Дора, я здесь живу.
Дора. Но не в такое время.
Вегелин. Дело в том, что...
Дора. Я просто хотела спокойно полежать в ванне, ты же
знаешь, что у меня ванны нет. Это мой недостаток.
Вегелин. Знаю, Дора.
Дора. В отношениях, которых уже нет, самое главное — не
видеться.
Вегелин. Не переживай, не видеться мне дается лучше всего.
Дора. А мне не очень.
Вегелин. Это верно. Какой я дурак.
Дора. Давай начистоту. Мне тяжело тебя видеть. Очень тяжело. Я разбила тебе сердце.
Вегелин. Совсем нет! Мое сердце целехонько. (Смеется и
похлопывает по левой стороне груди.)
Дора. А в глазах у тебя упрек.
Вегелин. Упрек? У меня?
Дора. Ненависть.
Вегелин. Как раз наоборот, Дора. Я люблю тебя.
Дора. Ну вот. Ты меня до сих пор любишь.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вбегает в ванную комнату. В ванне с огромной шапкой пены
лежит Дора.

[ 56 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Вегелин. Я изза этого не волнуюсь. Говорю себе: страдаю
от любви. Интересно. Давно такого не было.
Дора. Ты страдаешь от любви?
Вегелин. Не слишком сильно.
Дора. Лучше нам больше не видеться.
Вегелин. Честно говоря, уже почти прошло, так что можем
видеться часто.
Дора. Я не думаю, что это хорошо. К тому же Макс.
Вегелин. Макс?
Дора. Я теперь с ним.
Вегелин. Чудесно. Как чудесно.
Дора. Мне с ним хорошо. И это... это серьезно.
Вегелин (отчаянным голосом). И что, недавно познакомились?
Дора. Уже давно.
Вегелин. По всему видно, что это серьезно. Поздравляю.
Тебя. И Макса.
Дора. Можешь, пожалуйста, выйти? Я хочу спокойно принять ванну.
Вегелин. Жду на кухне. (Выходит из ванной, идет на кухню.
На секунду замирает, потерянный, потом начинает намазывать бутерброд.) На работе хотят когото сократить. Разве не страшно? Всегда думаешь: менято точно
не уволят. Думаешь, раз так думаешь, тогда не уволят.
Но знаешь что? Как раз оттого, что ты так думаешь, тебя и уволят.
Дора (одетая, выходит из ванной). Я пошла, Альберт. Как я
уже сказала, пока нам не стоит видеться.
Вегелин. Да. А...
Дора. Что?
Вегелин. Ничего. Нет. Ты хочешь бутерброд?
Дора. Спасибо, не хочу.
Вегелин. Я просто так намазал. Я в данный момент отказываюсь от еды.
Дора. Понятно. Всего хорошего.
Вегелин. Забавно. Есть совсем не хочется.
Дора. Пока. (Уходит.)

4
Вегелин лежит в ванне. Поворачивается ключ входной двери. Ктото пытается ее открыть.

Мать (голос за дверью). Отец, ктото загородил дверь.

Снова поворачивается ключ.

Что такое? Не заперто?
Мать и Отец входят в квартиру.

[ 57 ]
ИЛ 11/2020

Он опять не запер дверь.
Родители проходят в кухню, усаживаются за стол, на столе бутерброд.

Еще и плесневелый бутерброд. В телевизоре в таких
квартирах обретаются маргиналы. Странно. Отец, если
бы это был не наш сын, держаться бы от такого человека подальше. Мне это все не по душе. Сколько я сделала
для Альберта и сколько Альберт не сделал для меня. Разве это справедливо? Говорят, что в старости дети должны отплатить нам за заботу. Это звучит как угроза. Они
уже раньше должны начинать давать родителям повод
для гордости. А не тогда, когда те уже беспомощные. А
самое ужасное, отец, когда ничего не остается, как быть
за все благодарным.
Отец. ...
Вегелин (ипуганным голосом из ванной). Кто там?
Мать. Это что такое? (Спешит в ванную.)

Вегелин. Мама! Отец! Как я рад вас видеть.
Мать. Альберт, тебя уволили?
Вегелин. Нет, что ты.
Мать. Почему ты тогда принимаешь ванну? Зачем вся эта пена?
Вегелин. Я...
Мать. Отец, ты только посмотри! Рабочий день, четыре часа дня, а твой сын разлегся в ванне, как маргинал.
Вегелин. Все хорошо, меня просто отправили домой.
Мать. Когда все хорошо, домой не отправляют.
Вегелин. Ну так вот...
Мать. А где, собственно, торт?
Отец. ...
Мать. Мы принесли тебе торт. Я сама пекла. Постаралась.
Думала, придешь ты вечером голодный домой и будешь
прыгать до потолка, когда найдешь в холодильнике мой
вкусный сюрприз.
Вегелин. Торт?
Мать. А ты уже здесь.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Отец не торопясь идет следом, задерживается, чтобы поправить фотографию на стене.

[ 58 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Вегелин. Просто...
Мать. А где торт?
Отец. В машине.
Мать. Сходи принеси.
Отец уходит.

Вегелин. Меня просто отправили домой.
Мать. Вот, значит, какой ты незаменимый.
Вегелин. Я должен помочь господину Шиндеру с одним
важным рабочим вопросом.
Мать. Нельзя позволять, чтобы об тебя вытирали ноги.
Вегелин. Но я и хотел, чтобы меня отправили домой. Я даже это почти сам предложил.
Мать. Над тобой сейчас все коллеги смеются. Из Вегелина
можно веревки вить.
Вегелин. Мои коллеги не такие.
Мать. Ты слишком хороший, Альберт, поэтому думаешь, что
все люди такие.
Вегелин. Ты совсем не знаешь, какой я.
Мать. Я тебя уже почти тридцать лет знаю.
Вегелин. Ты не знаешь, какой я на работе. Там я...
Мать. Сколько ты там уже работаешь?
Вегелин. Уже четыре года.
Мать. И все та же работа. Ни прибавки, ни повышения. И
тот же затхлый кабинет.
Вегелин. Неправда. С сегодняшнего дня я в новом кабинете!
Мать. Наверняка какаянибудь крошечная подсобка.
Вегелин. Нет...
Мать. Завтра иди на работу и стукни кулаком по столу.
Вегелин. У господина Шиндера сейчас и так дел по горло,
не могу еще и я по столу кулаком стучать.
Мать. Скажи, чтобы тебе прибавили зарплату, что готов к
более ответственным поручениям.
Вегелин. Мне только что дали новый кабинет, я не могу сразу же выставлять условия.
Мать. Альберт, надо! Не только ради меня, ради Доры.
Вегелин. Ради Доры?
Мать. Она достойна большего, чем всю жизнь прожить с человеком, у которого паршивая работа.
Вегелин. Достойна.
Мать. Она тебе ни разу не жаловалась?
Вегелин. Жаловалась.
Мать. И что говорила?
Вегелин. Что с таким человеком жить не хочет.

Мать. Видишь? Лучше тебе сразу разобраться и постоять за
себя, пока не поздно.
Вегелин. Да. Ты права. Надо постоять за себя.
Мать. Такая хорошая девушка. Я даже иногда задаюсь вопросом, что она в тебе нашла.
Вегелин. По поводу Доры...

[ 59 ]
ИЛ 11/2020

Возвращается Отец с тортом.

Отец. Принес.
Мать. Сейчас разрежем. Хотя праздновать нечего.
Мать с Отцом уходят на кухню.

Вегелин. Почему нечего.
Мать. Какой торт, я сама себя превзошла.
Мать разрезает торт, отец замечает бутерброд, начинает его
поедать.

Вегелин. Я в данный момент отказываюсь от еды.
Мать. Не слышу. Отец, оставь ты этот гадкий бутерброд в покое.

5

Вегелин. Доброе утро, Рита.
Рита. Доброе утро, господин Вегелин.
Вегелин. Только не думайте, я попрежнему не ем. Этот
торт вчера испекла мама. Мне от него сейчас все равно
никакого проку, и я подумал, почему бы не отнести торт
на работу нашим милым сотрудникам. Хотите кусочек?
Рита. Нет, господин Вегелин.
Вегелин. Тогда попозже. Кстати, вы не знаете, куда пропали мои стол со стулом? Потом поищу. А что, Рита, господин Шиндер сегодня тоже спит?
Рита. Будет с минуты на минуту.
Вегелин. Мне надо с ним перемолвиться словечком, честно
говоря, я собираюсь ударить кулаком по столу, это касается моего будущего в фирме. Вам тоже кажется, что
мне нужно постоять за себя?
Рита. Господин Вегелин, я на вашей стороне. (Сморкается.)
Вбегает Шиндер.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

На следующий день. Вегелин идет на работу с тортом матери
в руках. Вприпрыжку бежит по зданию до своего нового кабинета. Рита сидит за своей старомодной пишущей машинкой.
Тихо плачет. Стол и стул Вегелина пропали.

[ 60 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Вегелин. Доброе утро, господин Шиндер!
Шиндер. Вегелин? Что вы здесь делаете?
Вегелин. Господин Шиндер, дело совсем не срочное, но если у вас найдется немного времени, можно с вами поговорить в вашем кабинете?
Шиндер. Не понимаю.
Вегелин. Это касается моего будущего в фирме.
Шиндер. Вашего будущего? Что вы несете?
Вегелин. Я работаю здесь уже четыре года.
Шиндер. Вот как.
Вегелин. То есть вы меня понимаете?
Шиндер. Видимо, возникла ошибка в кадровой логистике.
Вегелин. Могла возникнуть. (Торжествующе глядит на Риту.)
Шиндер. Я сейчас чрезвычайно занят, обставляю кабинет.
Послушайте, я хочу перекрасить стены.
Вегелин. Красота! В белый?
Шиндер. В красный!
Вегелин. Шикарно!
Шиндер. Я совсем забыл. Это вам. (Достает из кармана мятое письмо.)
Вегелин. Благодарю.
Шиндер. Ах да. Я. В кабинет! (Вбегает в кабинет.)
Вегелин. Смотрите, Рита, иногда оглянуться не успеешь, а
дело уже в шляпе.
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Люди всетаки хорошие. И по столу стучать совсем
не нужно. (Открывает письмо.)
Рита (все еще плачет). Господин Вегелин.
Вегелин. Что же это такое? (Недоверчиво оглядывается по
сторонам.)
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Подождите секундочку. (Подходит к двери кабинета. Стучит.)
Шиндер (голос за дверью). Что такое?
Вегелин. Господин Шиндер.
Шиндер. Вегелин?
Вегелин. Можно спросить?
Шиндер. Хм.
Вегелин. Письмо точно мне?
Шиндер. Да.
Вегелин. Понятно. Спасибо. (Ждет. Смотрит по сторонам.
Снова стучит в дверь.) Господин Шиндер?
Шиндер. Да?
Вегелин. Можно ненадолго вас отвлечь? Извините.

[ 61 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Шиндер. Черт побери! (Выходит из кабинета. На нем спецовка.) Что Вам нужно?
Вегелин. Я не совсем понимаю. (Потрясает письмом перед
Шиндером.)
Шиндер. Там черным по белому написано.
Вегелин. Вы правы. И тем не менее я не понимаю.
Шиндер. Вегелин. Вы уволены. Теперь понимаете?
Вегелин. Все еще не до конца.
Шиндер. Мы вас увольняем. Выставляем на улицу. Вы вылетаете с треском. Ваши дни здесь сочтены. Вы нам больше не нужны. Мы подыщем когонибудь другого.
Вегелин. Я понимаю вас и тем не менее не понимаю. Мне
ужасно жаль, но я не понимаю.
Шиндер. Давить на нас вам не удастся.
Вегелин. Что? (Беспомощно смотрит на Риту.)
Шиндер. Вы думали, что своей голодовкой вы убедите нас
вернуть вам кабинет, а кто знает, может, и не только кабинет. Может, вы хотите занять не только мой кабинет,
но и мое место. Может, вы со своей голодовкой хотите
пробраться на самый верх.
Вегелин. Господин Шиндер.
Шиндер. Но с нами этот номер не пройдет.
Вегелин. Господин Шиндер, нет никакой голодовки. Я просто перестал есть.
Шиндер. Если сотрудник перестал есть, он объявил голодовку.
Вегелин. Я этого не знал.
Шиндер. Фирма — пространство политическое. Если вы
бродите по этому пространству с пустым подносом, нам
приходится понимать это как выпад против политики
фирмы.
Вегелин. Но мне нравится эта фирма.
Шиндер. Об этом вам следовало думать до того, как вы перешли в наступление.
Вегелин. Господин Шиндер, все же попробуйте кусочек
торта. Мама испекла.
Шиндер. Поздно. Мы больше ни секунды не можем терпеть
вашу политическую активность.
Вегелин. Но я совершенно аполитичный человек.
Шиндер. С этого момента вы им быть перестали. Мне нужно идти красить кабинет. Прощайте! (Широким шагом
уходит в кабинет.)
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Что, Рита?
Рита. Можно вас спросить?

[ 62 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Вегелин. Спрашивайте.
Рита. Вы правда политический активист?
Вегелин. Не знаю, Рита.
Рита. Господин Шиндер говорил очень убедительно.
Вегелин. Я тоже так думаю. Тем не менее я слегка сбит с
толку.
Рита. И вы будете продолжать бороться?
Вегелин. Не знаю. Совсем не знаю. Я и не знал, что я начинал бороться.
Рита. Похоже, это не такто просто узнать.
Вегелин. Похоже на то.
Рита. Странная штука — мир.
Вегелин. Это как раз понятно. Непонятно, что это до сих
пор когото удивляет.
Рита. Мне очень жаль, что вас уволили.
Вегелин. Это, конечно, досадно, но мне как борцу сопротивления на другое рассчитывать не приходилось.
Рита. Вы были так преисполнены духом сопротивления, что
совершенно не предвидели возможного увольнения.
Вегелин. Да. Вы правильно заметили, Рита. Поэтому не стоит ни удивляться, ни отчаиваться. Ни печалиться. Случилось то, что, очевидно, должно было случиться. Поэтому нечего трястись. Чтото у меня слабость.
Рита. Вам нужно чтонибудь съесть.
Вегелин. Вы забыли, я объявил голодовку.
Рита. Ах да, простите. Все так быстро произошло.
Вегелин. Я и сам совсем запутался. Думаю, пойду домой, немного приду в себя.
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Что, Рита?
Рита. Всего вам хорошего. В борьбе.
Вегелин. Спасибо. И вам всего хорошего.
Вегелин идет к выходу. Рита напевает “Интернационал”. Сделав несколько шагов, Вегелин обессиливает и безжизненно
падает на пол.

Рита. Господин Вегелин!

Конец первого действия

Интермедия
Снова подиумная дискуссия.

Автор. Вегелин уходит с высоко поднятой, хотя и слегка помутившейся головой. Жизнь вновь приобрела неожиданное направление. И вновь случилось так, как если бы
жизнь Вегелина не принадлежала ему, а скорее Вегелин
принадлежал жизни, которая делает с ним все, что ей
вздумается. Но поскольку Альберт Вегелин не знает, как
можно жить без жизни, он будет двигаться в этом новом
направлении и поставит перед собой новые задачи. Под
победоносные звуки “Интернационала” Вегелин направляется к дверям, за которыми перед ним разверзнется неопределенность, которая через несколько шагов перевернет его жизнь, но он падает, не доходя до
дверей, падает и теряет сознание.

[ 63 ]
ИЛ 11/2020

Ведущая. Господин политик!
Автор. На самом интересном месте!
Ведущая. Минуточку. Господин политик? Вы нас покидаете?
Политик. Скоро вернусь.
Ведущая. Вы пропустите прекрасную историю.
Политик. Если я останусь, то пропущу важную встречу. Одна из тех досадных обязанностей, которые, к несчастью, составляют часть жизни политика. Как вы хорошо
говорите, господин автор: “как если бы мы были лишь
частью жизни”. Ах если бы мы все же были целым!
Автор. Вот как раз об этом я сейчас расскажу.
Политик. Надеюсь, я успею к развязке.
Ведущая. Господин политик?
Политик уходит.

Ведущая. Господин автор, по поводу темы нашего вечера.
Как вам известно, мир переживает потрясения.
Автор. Дада, мир всегда переживает потрясения.
Ведущая. У меня вопрос: Альберт Вегелин и есть тот герой,
которого вы описали?
Автор. И да и нет.
Ведущая. Ага.
Философ. Разумеется, он не герой. Как раз наоборот, он
есть полная противоположность героя. Человек, прошедший жизнь до половины. Полный устремлений и

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Между тем Политик крадется к выходу.

[ 64 ]
ИЛ 11/2020

желаний. Он, конечно, их подавляет, но всетаки везде
ищет понимания, любви, человечности и, прежде всего,
защиты. Вегелин не герой. Вегелин — прототип человека, который жаждет найти героя.
Автор. Позвольте я все же расскажу дальше?
Философ. Не хотите ли поберечь голос?
Автор. Я рассказываю дальше.
Ведущая. Пожалуйста.
Автор. Итак, Вегелин в коме.
Философ. Нас ждет мелодрама?
Автор. Тем временем разносится весть о его участи. Возможно, той, кто сообщил в газету об увольнении Вегелина и
его голодовке, была Рита, добросердечная секретарша.
Тем не менее новое направление жизни Вегелина принимает все более отчетливые очертания. Достаточно
пары статей с трогательными картинками и захватывающим содержанием, чтобы из простого служащего
Альберта Вегелина получился бесстрашный бунтарь, а
из безобидного отсутствия аппетита — героическая голодовка. Альберт Вегелин обо всем этом не догадывается. Он мирно и безмятежно спит.
Философ. Не спит он безмятежно. Он в коме.
Автор. Благодарю. И вот он просыпается.

Действие второе
1

Современная швейцарская драматургия

Вегелин просыпается в ванне. На краю ванны сидит Шпиц
и заправляет пленку в фотоаппарат. Он напряжен. В голосе
чувствуется пронзительная нотка.

Шпиц. Я забыл цветную пленку.
Вегелин. То есть?
Шпиц. Положил пленку на стол в кабинете. Подумал: ни в
коем случае не забыть. И забыл.
Вегелин. Вот так всегда, правда?
Шпиц. Досадно.
Вегелин. Еще бы.
Шпиц. Улыбнитесь.
Вегелин. Сейчас.
Шпиц. Сюда! В фотоаппарат! (Делает снимок.) Не свет, а катастрофа.
Вегелин. Скажите, а мы, собственно, где?
Шпиц. У вас в ванной. Посмотрите сюда.

Вегелин. Снова улыбаться?
Шпиц. Нет. (Щелкает затвором фотоаппарата.) Моя фамилия Шпиц. Я из газеты.
Вегелин. Чем я могу вам помочь? Если позволите, я бы
чтонибудь перекусил.
Шпиц (смеется очень быстро, коротко и пронзительно). Господин Вегелин! Вы знаете, что произошло?
Вегелин. Не то что бы.
Шпиц. Вы потеряли сознание.
Вегелин. Правда?
Шпиц. Если совсем не ешь, такое в порядке вещей. Вы привыкнете.
Вегелин. Я уже разволновался. Что вы говорите?
Шпиц. Вы совсем не едите.
Вегелин. Ох да. Я бы как можно скорее чтонибудь съел.
Шпиц. В вашем положении это самая глупая идея, которую
только можно себе представить.
Вегелин. Знаете, меня чтото мутит.
Шпиц. Дайте руку.

[ 65 ]
ИЛ 11/2020

Смотрите, какой вы еще упитанный.
Вегелин. К счастью. Правда?
Шпиц (громко и пронзительно). К счастью?!
Вегелин. Извините.
Шпиц. Господин Вегелин. Вы что, украдкой таскали еду?
Вегелин. Я ведь был без сознания.
Шпиц. Вам давно пора отправляться.
Вегелин. Так точно. Могу я спросить — куда?
Шпиц. На работу.
Вегелин. К сожалению, не получится. Работу я потерял.
Шпиц. Конечно, потеряли.
Вегелин. Так вы знаете?
Шпиц. Я все знаю, господин Вегелин. Знаю, что вы лишились работы. И вашего замечательного кабинета. Мы
знаем, что с вами обращались, как с собакой. Мы знаем,
что вы объявили голодовку.
Вегелин. Мы?
Шпиц. Или я чтото не так говорю?
Вегелин (задумывается). Все так. Я отказался от еды. А сейчас думаю, было бы разумнее снова начать есть.
Шпиц. Да. А как же голодовка?
Вегелин. Придется перестать.
Шпиц. Вы не хотите больше голодать?

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вегелин протягивает ему руку.

[ 66 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Вегелин. Простите. Я, право, не знаю, что вам ответить.
Шпиц. Значит пойду домой. Жаль хорошей статьи, я уже написал.
Вегелин. Господин Шпиц. Мне правда очень жаль. Мутнота...
Шпиц. Подумайте хорошенько. Голод вредит вашей воле.
Вегелин. Да. Я это чувствую.
Шпиц. С вами обращались, как с последней скотиной. Это
справедливо?
Вегелин. Думаю, что нет.
Шпиц. Разве не следует за себя постоять?
Вегелин. Следует. Правда?
Шпиц. Нужно быть справедливым. Не только с самим собой, но и со cправедливостью. Я, конечно, не могу вас
принудить, но если вы сейчас перестанете голодать, то
таким образом вы не только уничтожите свое неотъемлемое, заслуженное право, но и совершите предательство против своих сограждан, у которых есть право на то,
чтобы с ними не обращались, как со скотами.
Вегелин. Поверьте, мне даже в голову не приходило кого
бы то ни было предавать.
Шпиц. Жаль, что вы так долго были без сознания. За это
время люди обратили внимание на ваши страдания. К
нам в газету каждый день приходят десятки писем от читателей, которые в полном восторге от вашей голодовки. Это такие же люди. Люди, которых оскорбили, уволили, задели за живое. В вашей голодовке, господин
Вегелин, они видят надежду на то, что справедливость
восторжествует. Да, что еще осталась справедливость
на свете, что мир еще не настолько плох.
Вегелин. Мир и правда не настолько плох.
Шпиц. Видите, господин Вегелин, вы не одиноки. Вы боретесь не только за себя, вы боретесь за всех нас.
Вегелин. Это приятно.
Шпиц. Ну, дорогой господин Вегелин, что же вы будете делать?
Вегелин. Можно начать голодовку попозже? Тогда у меня
было бы время тщательно подготовиться.
Шпиц закрывает лицо руками.

Мне правда очень жаль.
Появляются Мать и Отец.

Мать. Альберт! Альберт! (Врываются в ванную.) Вот и он.
Наш герой.

[ 67 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вегелин. Здравствуй, мама. Здравствуй, отец.
Мать. Мы пришли тебя поздравить.
Шпиц. Можно обойтись без поздравлений.
Вегелин. Нет. Да. Нет. И да и нет.
Мать. Что ты там бормочешь? А вы? Вы, собственно, кто такой?
Шпиц. Моя фамилия Шпиц.
Мать. Ага!
Шпиц. Я из газеты.
Мать. Ага! Здравствуйте, уважаемый господин Шпац. Неимоверно рада с вами познакомиться. Как поживаете?
Шпиц. Шпиц.
Мать. Слышал, отец? Господин Шпац пишет для известной
газеты. Вы ведь пишете статью про голодовку нашего
Бертика?
Шпиц. Писал. Но, к сожалению, ваш сын решил снова начать есть.
Мать. Что?
Шпиц. Он проголодался.
Мать. Альберт. Господин Шпац...
Шпиц. Шпиц
Мать. ...говорит, что ты проголодался?
Вегелин. Совсем чутьчуть.
Мать. Борись!
Вегелин. Мама...
Мать. Я думала, ты хочешь за себя постоять.
Вегелин. Да.
Мать. Я думала, ты первый раз в жизни хочешь постоять за
себя. Получается, газетная утка? Господин Шпац?
Шпиц. Я изза этой утки тоже пролетаю.
Мать. Разве ты не перестал есть?
Вегелин. Перестал.
Мать. А теперь снова хочешь начать?
Вегелин. Ну да.
Мать. Нельзя сначала говорить одно, а потом другое. Люди скажут: какой лицемер. Отец со мной полностью согласен.
Отец. ...
Мать. Так кем ты лучше будешь, Альберт — героем или лицемером?
Вегелин. ...
Мать. Давай отец, пойдем. Господин Шпац.
Шпиц. Шпиц.
Мать. Пойдемте с нами. Здесь вы не найдете ничего, кроме
разочарования.
Шпиц. Господин Вегелин?

Мать. Даже не пытайтесь. Он заупрямился.
Выходят.

[ 68 ]
ИЛ 11/2020

Ключ от машины взял, отец?
Закрывают дверь ванной.

Вегелин. Мама! Идите все сюда!
Дверь приоткрывается. Мать заглядывает в ванную.

Мать. Ты чтото хотел?
Вегелин. Я собираюсь.
Мать. Что?
Вегелин. Я подумал, пойду на работу и начну голодовку.
Мать. Господин Шпац! Возвращайтесь!
Шпиц. Шпиц.
Вегелин. Я всегда хотел объявить голодовку. Я просто не
понял: вы хотите, чтобы я начал голодать здесь или на
работе?
Мать. Конечно, на работе.
Вегелин. Да. И я так думаю.
Шпиц. Будете продолжать голодовку?
Вегелин. Мне не терпится.
Мать. Браво!

Современная швейцарская драматургия

Входит Дора.

Дора. Что происходит?
Вегелин. Здравствуй, Дора. Это господин Шпиц.
Мать. Шпац.
Шпиц. Шпиц.
Вегелин. Из газеты. Он делает обо мне репортаж. Как я снова голодаю. А это...
Мать. Мы знакомы. А это отец.
Отец. Здравствуйте.
Дора. Так это правда? Ты объявил голодовку?
Вегелин. Так точно.
Дора. Не верю.
Вегелин. Сам удивился, Дора.
Дора. А почему ты мне ничего не сказал?
Вегелин. Я сам только недавно узнал.
Дора. Я считаю, это просто колоссально.
Мать. Просто? Это гениально.
Вегелин. Разве чтото поменялось?
Дора. Теперь ты герой.
Вегелин. Совсем нет. Я только перестал есть.

Дора. Тебе будет тяжело. Я тебе нужна. Я буду рядом, буду тебя поддерживать.
Вегелин. А Макс?
Дора. А Макс не голодает.
Вегелин. Вы же счастливы вместе, или нет?
Дора. Мне кажется, я тебя до сих пор люблю.
Вегелин. Какое совпадение. А я, кажется, тоже тебя люблю.
Шпиц. Поцелуетесь для фотографии?

[ 69 ]
ИЛ 11/2020

Дора хочет поцеловать Вегелина. Мать вклинивается между
ними.

Мать. Сделаем общую фотографию, так намного интереснее. Сюда, отец.
Встают вокруг Вегелина.

Шпиц. Пожалуйста, улыбайтесь.
Отец. Чиииз.

Вегелин. Как я счастлив.
Шпиц. Ну, хватит нежностей. Господин Вегелин, пора вам
приступать к делу.
Вегелин. Так точно.
Шпиц. А мне пора в газету. Меня ждет увлекательная статейка. Господин Вегелин, у вас есть в запасе какоенибудь напутствие для наших читателей?
Вегелин. Скажите им, что я очень рад.
Шпиц. Это прекрасно, но не главное.
Мать. Как вам: “Я люблю свою мать”?
Шпиц. Лучше, но я боюсь, к теме не относится. Как вам нравится: “Буду голодать дальше”?
Вегелин. Мне нравится.
Шпиц. “И, если нужно, пусть я умру от голода”.
Вегелин. Кстати говоря, какова, повашему, вероятность того, что голодовку я не переживу?
Шпиц. Если бы такой вероятности совсем не было, кому была бы нужна ваша голодовка.
Вегелин. Наверное, стоит найти золотую середину.
Дора. Альберт, нужно все правильно сделать.
Вегелин. Я сделаю. И остальные тоже. Да. Как правильно
сказал господин Шпиц, умереть всегда можно. Мы же
так мало знаем.
Дора. Но ты знаешь, чего хочешь.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Шпиц делает фотографию.

Вегелин. Точно знаю. Да.
Мать. Молодец, мой мальчик.

2

[ 70 ]
ИЛ 11/2020

Появляется Альберт Вегелин, сопровождаемый бодрой музыкой. Решительно катится в ванне по направлению к фирме.
Выбирает удобное место, останавливается и начинает голодовку. Из окон на Вегелина с любопытством смотрят сотрудники. Оживленно шепчутся между собой.

Вегелин. Всем добрый день!
Сотрудники тут же перестают шептаться.

Как поживаете?
Все молчат.
Из дверей появляется Шиндер и идет к Вегелину с притворно обеспокоенной миной.

Шиндер. Вегелин, черт побери, я иду.
Вегелин. Господин Шиндер. Рад вас видеть.
Шиндер. Объявили голодовку?
Вегелин. Объявил.
Шиндер. За справедливость?
Вегелин. Так точно.
Шиндер. Хм (погружается в мрачное, задумчивое молчание).
Вегелин. Как там ваш кабинет?
Шиндер. Шшшш.

Современная швейцарская драматургия

Молчат.

К вашему сведению, Вегелин, я на вашей стороне.
Вегелин. Господин Шиндер, как хорошо!
Шиндер. Шшш. Черт побери!
Вегелин. Ах да. Конечно.
Шиндер (шепотом). Я думаю, ваша голодовка — высший
класс.
Вегелин (также шепотом). Благодарю.
Шиндер. Я вам помогу.
Вегелин. То есть вы не исключаете возможности, что...
Шиндер (смотрит вверх на сотрудников). Касательно вашего кабинета.
Вегелин. Да?
Шиндер. Вы знаете, его отдали другому.
Вегелин. Вам, господин Шиндер.

Шиндер. Его отдали другому сотруднику, и он уже начал переделывать кабинет по своему вкусу. Понимаете? Потратил деньги на краску, выкрасил стены в шикарный красный цвет. Любовно, усердно, неустанно этот сотрудник
делал из кабинета собственное гнездышко. Я хочу вам
помочь, Вегелин. Я на вашей стороне, но нельзя так
просто взять и забрать у этого несчастного человека его
гнездышко.
Вегелин. Мне совсем не нужен мой старый кабинет. Мне хорошо у Риты в коридоре.
Шиндер. У Риты в коридоре больше нет места.
Вегелин. Нет места. Тогда...
Шиндер. Там теперь очень деятельный на вид молодой человек. Мы его пригласили, как только вы ушли. Он блестяще закончил один из лучших американских университетов.
Вегелин. Надо же!
Шиндер. Такой живчик! Трудится, как пчелка, всегда с
улыбкой — и пробивной. (Хитро усмехается. Смотрит
на сотрудников и показывает нос или по-другому гримасничает.)

[ 71 ]
ИЛ 11/2020

Ах да. У нас теперь на работе очень весело.
Вегелин. Это просто совершенно замечательное место.
Шиндер. Поэтому у нас нет возможности взять вас обратно.
Вегелин. Разумеется.
Шиндер. У нас все настолько хорошо, что мы, к сожалению, с этим ничего не можем поделать.
Вегелин. Право, не нужно.
Шиндер. Поэтому я хочу коечто для вас сделать.
Вегелин. Может быть, я могу помочь?
Шиндер. Да. Можете.
Вегелин. Как хорошо.
Шиндер. Идитека домой.
Вегелин. Так точно.
Шиндер. И оставайтесь дома.
Вегелин. А потом?
Шиндер. Потом посмотрим.
Вегелин. Господин Шиндер, замечательная мысль.
Шиндер. Значит, договорились?
Вегелин (горячо и убедительно). Еще бы!
Шиндер. Вот и хорошо. (Хлопает Вегелина по плечу.) Знаете, Вегелин, вы большой молодец.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Сотрудники смеются.

[ 72 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин. Правда?
Шиндер. Конечно. Вы большой молодец по тому, как вы
это делаете.
Вегелин. Спасибо вам.
Шиндер возвращается в здание.

3
Вегелин выбирается из ванны. Смотрит вверх на сотрудников.

Вегелин. До свидания! Хорошего дня.

Современная швейцарская драматургия

Появляются Дора и Мать.

Дора. Альберт? Куда это ты собрался?
Вегелин. Здравствуйте, милые мои. Поеду обратно домой.
Мать. Куда?
Вегелин. Мы с господином Шиндером очень хорошо побеседовали. Так. Похоже, мой старый кабинет перекрасили, обновили, а вместо меня теперь работает молодой
человек из Америки. Так что голодовка потеряла смысл.
Дора. Ты говорил с Шиндером?
Вегелин. Прекрасный человек.
Дора. Ты говорил с Шиндером и не отстоял себя?
Вегелин. И не нужно было. Мы сразу поняли друг друга.
Мать. Наивный. Наивный дурак.
Вегелин. Почему?
Мать. Тебя же обвели вокруг пальца.
Вегелин. Нет, нисколько.
Дора. Этот человек тебе не друг.
Вегелин. Зря ты. Зрязрязрязря.
Дора. Раз в жизни у тебя была возможность ему противостоять, и что ты сделал? Признал его правоту.
Вегелин. Я не признаю его правоту. Я только разделяю его
мнение.
Мать. Все равно так нельзя.
Вегелин. Но он прав. Для меня на работе сейчас нет места.
Дора. За это ты и борешься. Чтобы он такого больше не говорил.
Вегелин. Но в фирме похоже дела идут хорошо. Я буду только мешать.
Мать. Альберт, сейчас же полезай в ванну и голодай, пока
хватит сил.
Вегелин. Я...

Дора. Это для тебя хороший урок. Что бы люди ни делали,
это рассчитано на то, чтобы тебя обмануть. Никому не
верь, Альберт. Верь только тому, чего хочешь сам.
Вегелин. Я хочу...
Дора. А может быть, не хочешь?
Мать. Это никуда не годится!
Вегелин. Нет. Конечно хочу. Совершенно точно хочу. Я хочу.
Мать. Тото же.
Вегелин. Как легко слова могут сбить с толку!
Дора. Хорошо еще, что мы с тобой поговорили.
Мать. Теперь голодай дальше.
Вегелин. Уже.

[ 73 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин снова забирается в ванну. Мать с Дорой садятся на
землю, вынимают бутерброды.

Мать. Не обращай на нас внимания, дорогой. Мы только
слегка перекусим.

4

Политик. Господин Шпиц. Я хочу вам коечто рассказать о
человеческой природе.
Шпиц. Ваша сигара погасла. Позвольте. (Хочет дать ему
прикурить.)
Политик. Ничего страшного. Тому, что я хочу сказать, дым
только повредит. Итак, человек. Или будем говорить
подругому. Когда Господь создавал человека, не обошлось без некой погрешности в системе. Скажем так, эта
маленькая погрешность — какаято личная слабость каждого. Но именно на этой погрешности и держится вся
свобода человека. Когда нам удается выявить эту погрешность в системе, это слабое место, когда мы в состоянии привести этот рычаг в действие, тогда мы способны помочь человеку освободиться от самого себя.
Шпиц. Я совершенно согласен!
Политик. Однако как же нам выявить эту погрешность?
Шпиц. Методом исключения?
Политик. К счастью, сегодня нам доступны замечательные
инструменты, которые, как никогда раньше, позволяют
проникнуть в самую суть природы человека. В наше время человек уже не представляется неким непрозрачным

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Дорогой ресторан на старый манер: приглушенные цвета, массивная мебель. В воздухе сигаретный дым. Шпиц и
Политик сидят за столом. Едят мидии, пьют вино. Мерцают
огоньки сигар. Все дымят. Потягивают спиртное.

[ 74 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

существом. В наше время человека можно расколоть. В
наше время нам доступны знания, которые помогут найти разумное применение тому, что мы в нем найдем.
Шпиц. Еще вина?
Политик. Допустим, мы обнаружим погрешность. Кто приведет в действие рычаг?
Шпиц. Во всяком случае, тот, кто не будет выкидывать всякие фокусы.
Политик. Альтруизм, господин Шпац. Настоящая самоотверженность. Слово, которым сегодня пользуются
слишком часто, не задумываясь. При этом в своем первоначальном значении оно относится к области политики и только политики. Мы суть те, кто призван помогать
людям. Мы суть те, кто приводит рычаг в действие, и поэтому наша задача в том, чтобы помочь маленькому испуганному человеку стать, наконец, свободным.
Шпиц. Какая благородная цель.
Политик. Вы написали увлекательнейшую статейку, мой дорогой господин Шпац.
Шпиц. О, благодарю вас. Шпиц!
Политик. Судьба этого бедного господина Вегелина меня
необычайно волнует. Перед нами маленький человек,
который может рассчитывать исключительно на свои
собственные силы. Все, что у него осталось, — сила воли, иными словами, уязвимое место, рычаг, о который
этот человечек, особенно сейчас, когда у него осталась
только сила воли, постоянно спотыкается.
Шпиц. Ой!
Политик. Разве не нужно нам такому человеку помочь?
Шпиц. Разве нужно?
Политик. Спрошу подругому: если представляется возможность, было бы правильно и справедливо такому человеку не помочь?
Шпиц. В высшей степени несправедливо.
С шумом поглощают мидии.

Политик. Задача политики, мой дорогой господин Шпац, —
освободить человека из заточения, установить свободу.
Если же мы хотим освободить человека из заточения,
нам совершенно необходимо разобраться в нем, в его
самых сокровенных помыслах. Туда, где гнездится
ложь, где человек более всего сам себя обманывает. Где
среди роторов и шестерней находится рычаг, на котором все и держится.

Шпиц. О да!
Политик. За него мы и должны крепко ухватиться. Изо всех
сил!
Шпиц. Да!
Политик. Передвинуть рычаг!
Шпиц. Да!
Политик. Дабы настала свобода.
Шпиц. И справедливость.

[ 75 ]
ИЛ 11/2020

С шумом поглощают мидии.

Политик. Человек, который не позволяет себе помочь —
враг альтруизма. Ведь этим он только ухудшает и попустительствует величайшему греху нашего века — вере в
абсолютную свободу воли. Эта вера способствует разложению нашего общества изнутри, а это приводит только к большей несправедливости и в конечном счете
большей несвободе. Таким образом, говоря человеку,
что он свободен, мы фактически загоняем его в эту самую свободу. И я спрашиваю вас: это справедливо?
Шпиц. В высшей степени несправедливо.
Политик. Скажите, Вегелин сейчас худой?

(Съедает еще одну мидию.) Худой. Но это не предел.
Шпиц. Когда Вы намерены вмешаться?
Политик. Вы написали довольно захватывающую статейку.
Нужно с осторожностью подбирать слова, тем не менее
я бы осмелился утверждать, что ваша статья дает подлинное описание человека, который рассчитывает только на свои силы. Отданного на произвол сил природы.
Беспомощного. Без сил. Голодного. Потерянного. В испуганные глаза его заглядывает не жизнь, но смерть. Я
бы хотел еще чегонибудь в таком же роде.
Шпиц. С удовольствием напишу.
Политик. И прошу вас, господин Шпац, не скупитесь на
прилагательные. Люди сегодня так пусты. Их следует
кормить словечками, которые берут за душу.
Шпиц. Сейчас же куплю большой словарь.
Политик. Благодарю вас, господин Шпац.
Шпиц. Рад, что могу помочь. Шпиц.
Политик. А помочь нужно, господин Шпац. Человечество
без нас пропадет.
С шумом доедают оставшиеся мидии.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Шпиц показывает, насколько худой.

5
[ 76 ]
ИЛ 11/2020

Перед зданием фирмы. Пикник Доры и Матери в самом разгаре. Аппетита им не занимать.

Мать. Как же вкусно!
Вегелин лежит в ванне неподалеку. Он без сознания.

Дора. Кстати, где ваш муж?
Мать. Отец? Отец! (Cмотрит по сторонам.) Да. Отец кудато
пропал.

Современная швейцарская драматургия

Появляется Шпиц.

Шпиц. Какая красота!
Дора. Здравствуйте, господин Шпиц!
Мать. Здравствуйте, господин Шпиц!
Шпиц. Вотте на! Это у вас оливки?
Мать. Угощайтесь.
Шпиц (отправляет в рот пару оливок, жуя, идет к Вегелину,
говорит с полным ртом). Здравствуйте, господин Вегелин! (Трясет Вегелина за плечо. Вегелин не реагирует.) Эй?
Господин Вегелин? (Слегка тормошит Вегелина.) Что
с ним?
Мать. Ничего. Он без сознания.
Шпиц. Вы проверяли пульс?
Мать. Да. Пульс отличный.
Шпиц. Господин Вегелин? (Трясет Вегелина до тех пор, пока
тот не открывает глаза.) Как поживает наш замечательный борец за справедливость? Вы прилегли вздремнуть?
Вегелин. Здравствуйте, господин Шпиц. Только подумайте.
Я снова потерял сознание.
Шпиц. Вы просто крепко заснули. Вотте на, Вегелин. По
мне, вы порядочный лежебока.
Вегелин. У меня кружится голова, господин Шпиц. У меня
до сих пор кружится голова.
Мать. Одно вам скажу, мой сын первоклассный ипохондрик.
Шпиц. Я тоже. Думаю, это даже симпатично.
Вегелин. Но...
Шпиц. Знаете, что мне кажется? У меня как будто свист в
животе.
Мать. Смешно!
Вегелин. У меня както сердце барахлит.
Дора. Альберт, бери пример с господина Шпица. Он относится ко всему с юмором.
Шпиц. Только так и нужно жить.

[ 77 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Мать. Вы философ.
Вегелин. Бывает, сердце так и колотится. Даже странно.
Шпиц. Страннее было бы, если б оно вообще не колотилось.
Вегелин. Да. И знаете что? Иногда и такое бывает.
Дора. Разговоры о болезнях портят мне аппетит.
Шпиц. Господин Вегелин, Вы меня поражаете. Вы прекрасно знали, что голодовка — это не сахар. Тем не менее вы
ее затеяли. Приняли решение. Мы же вас не заставляли.
Мы вам говорили, господин Вегелин, это опасно. Но вы
были уверены в собственной правоте. А сейчас вы здесь
лежите и ноете, и делаете вид, будто вы — жертва вселенского заговора.
Вегелин. Я всего лишь думал, что, когда симптомы вызывают опасения, о них следует сообщить.
Шпиц. Никаких симптомов, вызывающих опасения, у вас
нет. Напротив, вы очень хорошо выглядите.
Вегелин. Благодарю.
Шпиц. На мой взгляд, даже слишком хорошо.
Вегелин. Все благодаря свежему воздуху.
Шпиц. У вас, к сожалению, от природы счастливое лицо.
Вегелин. То есть?
Шпиц. По вашему лицу не скажешь, что вы страдаете от голода. С этим нужно чтото делать.
Вегелин. С удовольствием. Но...
Шпиц. Есть одна вещь, которая меня очень пугает. Дора,
госпожа Вегелин, подойдите поближе. Господин Вегелин, вы тоже чутьчуть высуньтесь. Так вот, от одной
этой мысли мне сводит живот. Я очень боюсь, что люди
вам не поверят. Может случится, что люди скажут: какая
же это голодовка, он притворяется. Такие случаи уже
были. Например, Фабрицио Тестаро. Итальянец из Турина. Кстати, именно в Турине Ницше обнимал осла.
Не думаю, что это совпадение, господин Вегелин.
Дора. Альберт. Сам Ницше.
Мать. Обнимал осла.
Шпиц. Фабрицио Тестаро голодал два месяца. Не ел ни
крошки. А в это никто не поверил. Его тело показало завидную строптивость и отказалось тощать. В конце концов он умер от голода. А знаете, какой диагноз поставили? Ожирение сердца. Господин Вегелин, я не хочу,
чтобы вас постигла та же участь.
Вегелин. Получается, я умру?
Шпиц. Вы — нет.
Вегелин. А как же история Фабрицио Тестаро?
Шпиц. Он неправильно голодал. Поэтому умер. А вы голодаете правильно. Поэтому не умрете.

[ 78 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин. Так точно.
Шпиц. Поэтому сейчас вы берете и начинаете качать пресс.
Вегелин. Что?
Мать. Качай пресс!
Вегелин. Зачем?
Шпиц. Потому что Фабрицио Тестаро пресс не качал. Поэтому был толстый. Поэтому люди ему не поверили. Поэтому он умер. Поэтому берете и качаете пресс.
Вегелин. А если я, вместо того чтобы качать пресс, сделаю
березку?
Шпиц (шипит). Вегелин!
Дора. Пожалуйста, Альберт! Покачай пресс ради меня.
Мать. Или ради меня.
Дора. Я должна тебе сказать. Вчера я встретила Макса. Он
спросил меня, когда мы съедемся.
Вегелин. Дора...
Дора. Я ответила: подожди. Альберт. Я ведь тебя люблю.
Вегелин. У меня сердце остановилось.
Дора. Альберт? Ты вообще слушаешь? Я сейчас призналась
тебе в любви.
Вегелин. Я счастлив.
Дора. Но, может быть, я в тебе обманулась?
Вегелин. Нетнетнет.
Дора. Ну, Альберт?
Вегелин. Господин Шпиц, сколько раз мне качать пресс?
Шпиц. Как минимум двести. А потом уж как хотите.
Вегелин качает пресс. Остальные стоят вокруг ванны и смотрят на него.

Современная швейцарская драматургия

Дора. Лопатки к полу, Альберт!
Мать. Он раньше занимался легкой атлетикой.
Шпиц. Да?
Мать. Всего день.
Смеются.

Шпиц. Хотите пойти перекусить?
Дора. Мы только что поели, но...
Мать. Бутербродами не наешься.
Шпиц. Тут прямо за углом замечательный итальянский ресторан. Все, что душе угодно: хоть спагетти за пятнадцать франков, хоть филе за тридцать.
Мать. И на закуску зеленый салат.
Дора. Не откажусь. Мне чтото нездоровится.
Шпиц. Смотритека сюда.

Все трое смотрят, как Вегелин делает упражнения. На их лицах появляется широкая улыбка.

Вегелин. Ну что?
Дора. Ничего, спичечка моя.
Шпиц. Шпиц.
Дора. Все просто замечательно.
Мать. Отжимайся себе спокойно.
Шпиц. Вам только на пользу пойдет.
Мать. И все пойдет своим чередом.
Дора. Только верь нам.
Мать. Только слушай нас.
Дора. Ты такой хороший человек.

[ 79 ]
ИЛ 11/2020

Улыбаясь и махая Вегелину на прощание, уходят.

6

Ницше. “Долго спал Заратустра, и не только утренняя заря,
но и час дополуденный прошли по лицу его. Но наконец
он открыл глаза: с удивлением посмотрел Заратустра на
лес и тишину, с удивлением заглянул он внутрь самого
себя. Потом он быстро поднялся, как мореплаватель, завидевший внезапно землю, и возликовал: ибо он увидел
новую истину. И так говорил он тогда в сердце своем:
‘Свет низошел на меня: мне нужны спутники, и притом
живые, — не мертвые спутники и не трупы, которых ношу я с собою, куда я хочу.
Мне нужны живые спутники, которые следуют за мною,
потому что хотят следовать сами за собой — и туда, куда
я хочу’”1.
Процессия медленно исчезает в ночи. В темноте появляется
Рита.

Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. ...

1. Ф. Ницше “Так говорил Заратустра”, ч. I, гл. 9. Перевод Ю. Антоновского.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вегелин до темноты качает пресс. Перестает, падает без сил
и засыпает. Пока он спит на темную сцену выносят человеческое тело огромных размеров. Это труп Фабрицио Тестаро.
За трупом идут осел и Фридрих Ницше, торжественно
провозглашающий следующее.

[ 80 ]
ИЛ 11/2020

Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Кто тут?
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Дора?
Рита. ...
Вегелин. Кто это?

Современная швейцарская драматургия

Рита медленно подходит ближе. Теперь она стоит прямо перед Вегелином. Вегелин вздрагивает.

Ах!
Рита. Шшш.
Вегелин. Рита!
Рита. Господин Вегелин.
Вегелин. Что Вы здесь делаете? На работе все хорошо?
Рита. Господин Вегелин. Я пришла вас предупредить.
Вегелин. Посреди ночи? Как неразумно. Может быть, отложим до завтра?
Рита. Господин Вегелин. Послушайте.
Вегелин. Извините. Что вы хотели?
Рита. Прекращайте голодовку.
Вегелин. Этого я сделать не могу.
Рита. Господин Вегелин, умоляю вас.
Вегелин. Я же почти у цели. Что скажет мама? И Дора? И
господин Шпиц?
Рита. Вы себя погубите.
Вегелин. Не выдумывайте. Я прекрасно себя чувствую.
Рита. Вы умрете от голода.
Вегелин. Все хорошо, я просто устал. Это мне снится, правда?
Рита. Просыпайтесь.
Вегелин. Я бы с радостью, Рита, но не знаю, как. Я сейчас
видел осла.
Рита. Господин Вегелин, вам плохо.
Вегелин. И огромный труп. И человека, который очень красиво говорил. Но какое отношение это все имеет ко мне?
Рита (гладит его по голове). Бедный, милый господин Вегелин.
Вегелин. Если бы только знать, Рита. Если бы просто знать.
Что правильно, а что нет? Какое это все имеет отношение ко мне? Почему я лежу в ванне? А почему бы нет? Зачем вообще ванна? А зачем я?
Рита. Господин Вегелин. Послушайте меня. Бегите. Спасайтесь.
Вегелин. Как мне спасаться? Это и интересно. Какой путь
ведет к спасению?

Рита. Верьте мне. Послушайте меня. Вы такой хороший человек. (Обнимает его. Медленно уходит.)
Вегелин. Рита!

7

[ 81 ]
ИЛ 11/2020

На следующее утро. Вегелин просыпается в ванне. У него лихорадка. Лицо блестит от пота. Огромные глаза выступают из
глазниц. Руки дрожат.

Вегелин. Они хотят меня убить. (Выбирается из ванны. У него тут же подкашиваются ноги, падает наземь. Снова
встает на ноги. Сначала медленно и дрожа, а потом все
быстрее уходит.)

8
Вегелин сидит в ресторане. Нервно барабанит по столу, за
его спиной сидят Шпиц и Политик, но Вегелин их не видит. Они его тоже.

Вегелин. Извините, я бы чтонибудь съел.

Ведущая. Он был очень стойким молодым человеком, целеустремленным сотрудником большой компании. Веселым парнем. Счастливым человеком. Человеком, которому мало нужно для счастья и который не жалуется,
если этого малого становится еще меньше. Ему была уготована незавидная участь. И однажды он потерял не
только свой обожаемый кабинет, но и свою работу и
оказался на улице в полном одиночестве.
За спиной Вегелина Политик и Шпиц разражаются громким
хохотом. У Вегелина кружится голова.

Он решил постоять за себя, начал голодовку и целую неделю не брал в рот ни крошки, так что от него остались
только кожа да кости. Но справедливость пренебрегает
несчастным молодым человеком. Да и с чего бы? В чем
смысл посмертной награды? Тем не менее Альберт Вегелин борется за справедливость и продолжает голодовку,
не зная, что давно уже борется за собственную жизнь.
За спиной Вегелина раздаются голоса Шпица и Политика.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Над стойкой висит небольшой телевизор. Начинаются новости. Под уже знакомую нам бодрую музыку идет заставка. На экране появляется Ведущая.

Политик. Скажите, насколько он теперь худой?
Шпиц. Вот настолько.
Политик. Отлично.

[ 82 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин в ужасе вскакивает. Шпиц с Политиком оглушительно хохочут.

Ведущая (громким пронзительным голосом). Трагедия! Трагедия! Как только он дошел до такого? Каким надо быть дураком, чтобы вот так просто поставить свою жизнь на кон?
Вегелин воздевает руки и хватает воздух.

Посмотрите на его руки. Потерянный, он пытается ухватиться за веру в собственную жизнь.
Шпиц. Как вы думаете? Уже пора?
Политик. Полагаю, настало время.
Ведущая. Но теперь уже слишком поздно.
Вегелин вываливается из ресторана.

Вегелин! Несчастный глупец! На твоем месте я бы готовила гроб.

9

Современная швейцарская драматургия

Вегелин блуждает по улицам. Ему кажется, что его со всех
сторон преследуют. Он не знает, куда идти. По другой стороне улице идет Отец, такой же потерянный.

Вегелин. Отец?
Отец. Альберт? Мне очень жаль, но я спешу.
Вегелин. Да. Я тоже.
Отец. А они?
Вегелин. Что они?
Отец. Гонятся за тобой.
Вегелин. Да.
Отец. Никуда от них не деться.
Вегелин. Я знаю.
Отец. Надо спрятаться. Но мест, где спрятаться, почти не
осталось.
Вегелин. Не осталось.
Отец. Или ты знаешь, где?
Вегелин. Не знаю.
Отец. Прятаться больше негде.
Вегелин. Что мне делать?

Отец. Возьми. (Протягивает Вегелину бутерброд.) Только пообещай, что не скажешь матери.
Вегелин. Что, съесть?
Отец. Не здесь. Слишком много людей. Нужно есть, чтобы
никто не видел. Альберт. Нужно жить, чтобы никто не
видел. Жить, как крот, и зарываться в землю от света и
людей. Прощай, Альберт. (Уходит.)

[ 83 ]
ИЛ 11/2020

10
Вегелин в своей квартире. Идет в ванную комнату, долго
смотрит на пустое место, где раньше стояла ванна.

Вегелин. Ага! (Идет на кухню.) Теперь я понял. Теперь я понял. (Смеется. Отрезает кусок хлеба. Делает бутерброд.)
Господин Вегелин, что же вы делаете? А что вы думаете — делаю себе бутерброд. Не смейте! Почему же? Вам
это вредно. Поэтому я и делаю бутерброд. Я вообще теперь делаю только то, что мне вредно. Вы погибнете!
Другого не дано. Можно делать все, что вздумается. Все
равно умрешь. Вам это никогда в голову не приходило?
Господин Вегелин!
Бутерброд готов.

(Берет его в руку.) Господин Вегелин. Желаю вам приятного аппетита. (Открывает рот и хочет откусить.)
Тут входная дверь распахивается, вбегают Мать и Дора.

Бросаются на кухню.

Мать. Что ты тут возишься? Тебя все ждут.
Дора. Ты не поверишь, что произошло!
Вегелин. Я...
Дора. Бедняжка, ты совсем запутался. Не волнуйся, все будет
хорошо. Мы с тобой.
Мать. Мы с тобой.
Дора. Ничего не бойся.
Вегелин. Я...
Мать с Дорой забирают у него бутерброд.

Дора. Пойдем.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Мать. Сынок!
Дора. Спичечка моя.

[ 84 ]
ИЛ 11/2020

Вегелин. Куда?
Мать. На работу, глупенький.
Дора. Сегодня великий день.
Мать. Сегодня тебя забьют.
Вегелин. Ах!
Мать. Что это я? Я хотела сказать коронуют.
Дора. Скорее, Альберт, скорее.
Вегелин. Я не хочу. Пустите.
Они выводят Вегелина из квартиры. Он беспомощно оглядывается.

11
Перед зданием фирмы собралось много зевак. Они во все горло скандируют. Шпиц всюду снует с камерой, делает снимки.
На небольшом возвышении стоит Политик с микрофоном в
руке, переминаясь с ноги на ногу. В воздухе душный запах пота. Под знакомую бодрую музыку Мать и Дора выводят
Вегелина. Музыка тут же стихает. При виде Вегелина, от которого остались кожа да кости, смех людей сменяется испугом.
Шепчут: “Вы только посмотрите... На кого он похож... Какой
кошмар... Кожа да кости... Я сейчас в обморок упаду”. Тут и там
отчетливо раздаются всхлипывания.

Политик (запинаясь, в микрофон). Альберт Вегелин... Альберт Вегелин... Альберт Вегелин...
Идут мимо Шпица. Вегелин падает Шпицу в ноги. Шепот:
“Умер! Нет, он и был как мертвец... Вот теперь умер...”

Вегелин. Господин Шпиц, прошу вас, помогите.

Современная швейцарская драматургия

Шпиц делает фотографию.

Господин Шпиц.
Шпиц. Сожалею. Я всего лишь делаю репортаж. (Высвобождается, отступает в сторону.)
Вегелин. Мама? Дора?
Обе затерялись в толпе.

Политик. Альберт Вегелин... Альберт Вегелин... Альберт
Вегелин...
Шепот: “Думаешь, он был красивый? — Не поймешь. Вряд ли”.
Вегелин лежит на земле. Толпа молча смотрит на него и ждет,
что случится. Вегелин медленно поднимается и заползает в
ванну. Политик готовится произнести речь.

Альберт Вегелин был молодой, здоровый, веселый человек. Жил, что называется, спокойной жизнью. У него
была семья, друзья, которые его любили и разделяли его
радости и тревоги. У него была замечательная подруга, с
которой он в ближайшем будущем собирался завести детей, создать семью. У Альберта Вегелина было все, что
только нужно человеку для счастья. Но у него было еще
коечто. У Альберта Вегелина была надежда. (Запинается, готой вот-вот расплакаться.) Альберт Вегелин... Прошу прощения... Мне трудно говорить... Если бы я знал...
Если бы я только видел, что с ним будет!

[ 85 ]
ИЛ 11/2020

Люди испуганно вскрикивают.

Если знаешь, каким Альберт Вегелин был и что с ним
стало, возникает вопрос: как такое могло случиться? Как
могло случиться, что человек, полный жизни, здоровья,
надежд, у которого вся жизнь впереди, стал полной противоположностью всего этого? Существом, жизнь которого висит на волоске? Как такое могло случиться?

Альберт Вегелин хотел жить правильно. Он хотел бороться
со злом. И не имел представления, что таким образом причиняет зло себе. (Думает, что сейчас самое время для
театральной паузы, поэтому замолкает.) Что же сделал Альберт Вегелин? Пошел на поводу у собственной воли. Рассчитывал только на нее. До того, что воли ему не хватило, а
он сам по отношению к себе совершил величайшее зло.
Альберт Вегелин рассчитывал на собственную волю, только на собственную волю, и посмотрите, до чего его это довело. (Указывает на Вегелина, который сидит в ванне и испуганно озирается по сторонам, как животное.) Посмотрите
на него, люди. Человеку при рождении достается только воля, и чем человек становится, если руководствуется исключительно собственной волей? Животным. Но не сильным,
а испуганным, беспомощным, измученным, страшно одиноким животным, которое страдает от голода, боится смерти и везде, в каждом видит только врага.
Люди с любопытством подходят ближе. Вегелин испуганно мечется по ванне под их взглядами. Точит когти.

Посмотрите на Альберта Вегелина. В нас он тоже видит
только врага. Только опасность. Только угрожающее
ему зло. Смерть, от которой он хочет спастись.

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Толпа вторит: “Как такое могло случиться?”

Вегелин шипит.

[ 86 ]
ИЛ 11/2020

Однако человек — не животное. Он умирает, если боится смерти и бежит ее, единственное, что может спасти
его от смерти, это мы — люди! (В голосе появляется теплая нотка.) Человек живет среди людей. Только так он
и может жить. Так спасти его от того, чтобы он стал тем,
кем становиться не хочет, могут только люди.
Вегелин сворачивается в ванне калачиком. Некоторые шепчут: “Какая прелесть”.

В нашей природе помогать ближнему, потому что сам себе человек помочь не может. Потому что человека, полагающегося только на свои силы, на свою собственную
волю, эта воля ведет лишь к самообману и гибели, как нашего бедного Альберта Вегелина.
Шепот: “Бедный Вегелин”.

Только мы, другие люди, можем спасти человека. Силой
нашей любви. Которая сильнее любых слов. И сильнее
любой воли. Любовь отрывает нас от самих себя и вместе с другим человеком ведет к истинной свободе.
Внезапно все приходят в восторг, кричат “Браво!”.
Дора выбегает из толпы к Вегелину.

Дора. Альберт, я люблю тебя! Я люблю тебя!

Современная швейцарская драматургия

Вегелин хочет ее укусить.

Ах!
Мать. Сынок, нельзя! (Отвешивает Вегелину затрещину.)
Политик. Политика тоже есть форма любви, потому что
так же стремится помочь человеку, спасти человека от
того, во что превратился наш Альберт Вегелин. Поэтому я здесь. Поэтому я стою перед вами, дорогие мои, как
политик. Но прежде всего как человек среди людей, то
есть как радетель каждого из вас.
Громкие аплодисменты, которые длятся несколько часов.

Позвольте мне сказать. Только из любви. Позвольте обратиться к господину Вегелину. Господин Вегелин, дайте нам себя полюбить, позвольте нам помочь. Перестаньте слушаться собственной воли и послушайте,
наконец, послушайте нас. Все вместе!

Толпа (кричит во все горло). Перестаньте голодать!
Политик. Ешьте!
Толпа. Ешьте! Ешьте! Ешьте!
Политик. Умоляю вас.
Дора. Пожалуйста, Альберт! Послушайся нас!
Мать. Хоть раз в жизни послушайся нас!

[ 87 ]
ИЛ 11/2020

Из толпы выходит Шиндер. У него в руках огромный багетбутерброд. Подходит к ванне и сует его Вегелину под нос.

Шиндер. Вегелин, ешьте. Свеженький.
Дора. Ешь, Альберт.
Мать. Ешь.
Вегелин принюхивается к багету, морщится и отворачивается.

Шиндер. Ну же, Вегелин. Хватит. Вы победили. Слышите?
Возвращайтесь на работу и...
Политик. Да, господин Шиндер?
Шиндер. Я уступлю вам свой кабинет, правда, он красный,
но если захотите, можете перекрасить.
Политик. Справедливость, господин Вегелин. Вы ее добились. Она перед вами. Она вкусно пахнет. (Протягивает
Вегелину багет.)
Вегелин замирает в ванне. Его глаза горят. Медленно вытягивает шею.

Господин Вегелин, будьте же человеком! Вы что же, не
хотите быть человеком?

Браво! Откусите кусочек!
Шиндер. Ешьте, и к вам вернется ваша прежняя жизнь.
Дора. Альберт, ешь. Все будет хорошо, я всегда буду с тобой.
Мать. Я всю оставшуюся жизнь буду тобой гордиться.
Вегелин (долго и внимательно рассматривает багет. Потом
кладет его в ванну рядом с собой). Не хочу.
Толпа замолкает.

Политик. Что вы сказали?
Вегелин. Не хочу. Извините. Не хочу.
Мать. Альберт...
Вегелин. Я не хочу.
Дора. Спичечка...

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Вегелин берет багет.

Вегелин. Не хочу. (Шипит. Медленно поднимается.)
Шиндер. Вегелин, будьте же благоразумны.

[ 88 ]

Вегелин замахивается на Шиндера лапой. Толпа в ужасе отпрянула.

ИЛ 11/2020

Мать. Он сошел с ума.
Политик. Животное. Дикое животное. Вяжите его!
Дора. Альберт!
Вегелин отшатывается.

Эпилог

Современная швейцарская драматургия

Снова подиумная дискуссия. Автор заканчивает историю.

Автор. Альберт Вегелин взял ноги в руки и пустился бежать
что было сил. Его силы на исходе и тем не менее он легкий, как перышко. Как будто он в полете. Он летит. Убегает. От чего он убегает? От своей прежней жизни, которая уже осталась позади и малопомалу исчезает
совсем, как будто ее и не было. Он убегает. Он летит. Куда он летит? К новой, свободной и справедливой жизни,
очертания которой уже виднеются на горизонте. (Радостный и взволнованный последними словами истории, которые он произносит с большим пафосом, по очереди смотрит на всех за столом.) Вот так.
Ведущая. Вы закончили?
Автор. Да. Закончил.
Ведущая. Прекрасная история. Большое спасибо.
Автор. Как я и говорил, ее нужно отшлифовать.
Ведущая. А помоему, все совсем неплохо.
Автор. Как вам понравилась концовка?
Ведущая. Понравилась. Хорошая концовка.
Автор. Я специально закончил на поэтической ноте.
Ведущая. Мне очень понравилось.
Философ. Не знаю.
Ведущая. Госпожа философ?
Философ. Что теперь будет с Вегелином?
Автор. Он сбегает. Улетает.
Философ. Это уже случилось. А дальше что?
Автор. Сожалею. В этом и прелесть рассказа. Никто, даже
рассказчик, не знает, что будет после того, как рассказ
закончился.

[ 89 ]
ИЛ 11/2020

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Ведущая. Я полагаю, он всетаки чтонибудь съест.
Автор. Может быть.
Философ. Он погибнет?
Автор. Я не знаю. Да и не хочу знать. Видите ли, новая свобода Вегелина и заключается как раз в том, что мы потеряли его из виду. Спасен тот, кто способен исчезнуть.
Ведущая. А! И поэтому он герой.
Автор. Совсем нет!
Философ. Аргумент госпожи ведущей конструктивен и совершенно оправдан. Вы обещали нам героическую историю.
Автор. Героической истории я вам не обещал.
Философ. А почему же история тогда называется “Попытка
героя”?
Автор. Потому что попытка — пытка!
Ведущая. А я думала...
Автор. Героев в моей истории нет и в помине.
Ведущая. Господин автор, вы нас всех обманули.
Автор. А вот и нет.
Ведущая. Мы два часа слушали историю о герое, которого и
в помине нет?
Автор. Но отсутствие как раз и означает ту новую форму существования, которая начинается для Вегелина.
Философ. Ага, так вы всетаки знаете, что с ним будет дальше.
Автор. Нет.
Ведущая. Господин автор.
Автор. Уговорили. Я знаю, что с ним будет дальше. Он станет героем. Теперь это ему по силам, ведь Вегелин освобождается от прозаических оков общества, дабы вести
поэтическое существование. В своей поэтической концовке я намекал как раз на это.
Ведущая. Что вы подразумеваете под “поэтической концовкой”?
Автор. Я подразумеваю существование, определяемое не обстоятельствами, но обретающее значение в метафизических величинах высшего порядка. Лишь тот, кто способен быть выше обстоятельств и существовать вне их,
может утверждать, что его жизнь и все его действия не
омрачены субъективностью, релятивностью и банальностью социальной действительности. Лишь такой человек способен на подлинную справедливость.
Ведущая. И поэтому Вегелин — герой?
Автор. Совершенно верно.
Философ. Позвольте вам напомнить, что по Гегелю...
Автор. Пожалуйста, не надо Гегеля!

[ 90 ]
ИЛ 11/2020

Философ. ...по Гегелю высшая цель человеческой жизни —
объединить поэзию сердца с прозой общественных отношений.
Автор. Дорогая моя госпожа философ, именно изза такого
мышления, направленного на достижение цели, модернизм потерпел фиаско.
Философ. То есть вы предлагаете вернуться к абсолютному
отрицанию и сопутствующему ему постепенному исчезновению?
Автор. Верно. Конечная цель есть пустота, поэтому цель парадоксальна, цель есть совершенное отсутствие цели.
Ведущая. А Вегелин?
Автор. Попрежнему голодает.
Ведущая. Вы все конкретнее и конкретнее.
Автор. Снова не ест ни крошки и от этого все больше усыхает, пока наконец совсем не сморщится.

Современная швейцарская драматургия

В это время за ними появляется тускло освещенная клетка.
Внутри нее безжизненный человек. Это Вегелин.

Ведущая. Он умрет?
Автор. Все умрут. Но Вегелин не будет запятнан смертью. Он
останется свободным от искушений повседневности. Он
находится над обстоятельствами, вне их. Таким образом,
само его существование есть не собственно бытие, а идея
бытия. Идея абсолютного бытия, которое заключает в себе вcе возможные жизни, которые прожить невозможно.
Философ. Получается, Вегелин не герой.
Автор. Как раз наоборот, герой.
Философ. Нет. Герой, выражаясь банально, стремится к хорошему.
Автор. Вегелин стремится к хорошему. Голодовка продолжается. Голодный протест становится протестом его жизни. И именно тем, что он отказывается от своей жизни,
Вегелин показывает нам, что наша с вами жизнь — не истина в последней инстанции, что может быть, должна
быть и будет другая жизнь — лучшая, свободная, справедливая.
Мать. Ага. И поэтому Вегелин — герой.
Автор. Именно так.
Ведущая. Он добрый человек, но разве ему не нужно хоть
чтото есть?
Автор. Но он же не хочет есть. Вы не поняли? Он больше не
хочет есть. Он хочет голодать. Он больше не хочет
жить. Он хочет больше не жить.

Ведущая. Поразительно.
Философ. То есть он делает это намеренно?
Автор. Разумеется. Вегелин прекрасно знает, чего хочет.
Ведущая. Но разве ему не нужно помочь?
Автор. Он не нуждается в помощи. Ему хорошо.
Ведущая. Вы уверены?
Автор. Мне ли не знать. В конце концов, это я его придумал.

[ 91 ]
ИЛ 11/2020

Входит Политик.

Политик. Вы не проголодались, дамы и господа?
Ведущая. Господин Политик, вы пропустили поэтическую
концовку.
Политик. И это очень досадно. Может быть, расскажете
мне за столом, чем все закончилось?
Ведущая. Что ж, тогда пора завершать нашу дискуссию. Госпожа Философ, Вы хотите чтото добавить?
Философ. У меня тысяча аргументов за и против, но в данный момент мне трудно их сформулировать.
Ведущая. Господин автор?
Автор. Все уже сказано.
Ведущая. Ну что ж, пойдемте.
Встают. Уходят со сцены.

На сцене остается только освещенная клетка. Вегелин стоит в
клетке как вкопанный и смотрит через прутья наружу.

Конец

Лукас Линдер. Человек в ванне, или Как стать героем

Ведущая. Господин Политик, вы забронировали столик?
Политик. Да. В замечательном итальянском ресторане.
Мне о нем рассказал один знакомый журналист. Там
есть все, что душе угодно. Хоть спагетти за пятнадцать
франков хоть филе за тридцать.
Философ. И на закуску зеленый салат.

Фанни Вобманн
[ 92 ]
ИЛ 11/2020

Звезда рок-н-ролла

Современная швейцарская драматургия

Перевод с французского и вступление Елены Морозовой

“Звезда рок-н-ролла” швейцарской писательницы и драматурга Фанни Вобманн прекрасно вписывается в длинный ряд женских монологов, предназначенных для сцены и ставших очень популярными в наш XXI век. Женские истории в эпоху женского раскрепощения, стремительно
перешагивающего рамки разумного, не могут не привлекать внимания ни
зрителя, ни читателя. История, представленная Фанни Вобманн, — искренняя, трепетная, лирическая, трагическая, исполненная надежды, буквально
вырвавшаяся из-под пера автора в переломный момент ее жизни. Героиня,
молодая женщина, увлеченная творчеством, пытается восстановиться после эмоционального взрыва и кризиса семейных отношений, завершившегося разводом. Она заново ищет себя, погружается в сокровенные уголки
своей памяти, не боясь коснуться самого уязвимого — своего ребенка.
Эмоции, переполняющие ее, не позволяют ей сосредоточиться на чем-нибудь одном, мысли обрывочные, сумбурные, не сдерживаются знаками
препинания. Она говорит на бегу, и этот бег вкупе с ритмами тяжелого рока, который она слушает, определяют ритм всей пьесы. Героиня никогда не
говорит “я”, она говорит “ты”, словно смотрит на себя со стороны, одновременно вовлекая зрителя в орбиту своих чувств и ставя его на свое место.
Поэтому, как считает автор, читать этот текст может и одна актриса, и не-

© Fanny Wobmann
© Editions Flammarion Paris 2017
© Елена Морозова. Перевод, вступление, 2020
© Sophie Wobmann. Фото

сколько — количество исполнителей значения не имеет. Главное — выкарабкаться, через слово открыться навстречу миру, обнажить себя в надежде встретить искреннее понимание и найти свое новое место в мире. Слова не важны, важны чувства. Женская пьеса, созданная женщиной для
женщин. И в этом ее притягательность.

[ 93 ]
ИЛ 11/2020

Август 2019
I
И вот ты бежишь.

Это случилось на обратном пути.
Осень внезапно уступила место зиме.
Золото и медь рассыпались холодным пеплом. Краски улетучивались бесшумно, одна за другой. Ты убедила себя, что
время наконец вернуло свой прежний ритм, тот самый, который тебе никогда не удавалось понять, но он хотя бы тебе
знаком, это же не то тягучее, вязкое нытье, где ты барахтаешься с тех пор...
С каких пор?
А поезд шел дальше, и колеса крутились, не задаваясь вопросами. Зима снова отодвинулась, а время отступило.

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

А перед этим ты рассуждала о жизни.
Ты объясняла своим читательницам, к какому удивительному виду мы принадлежим, ведь основным времяпрепровождением этого вида является погоня за счастьем, за которым
мы готовы бежать все быстрее и быстрее. Хотя все очевидно.
Ты им говорила, что, скорее всего, счастье прячется внутри
нас, и как только мы перестанем за ним гнаться, а начнем
просто жить, оно явится к нам само.
Как ты говорила, так и думала.
За пять дней пропахать французскую провинцию, встретиться с читателями в библиотеках и рассказать им о своих
книгах.
Ты на это надеялась.
Однако действительность — впрочем, когда мы думаем о
действительности? В сущности, ты знала, что тебе до этой
действительности как до лампочки. И чувствовала, как с трудом выдавливаешь из себя связные фразы, как сдерживаешь
слезы. Не имея возможности вырваться наружу, они затвердевали у тебя в груди. Комом. Огромным. Раздавшимся. Закупоривая разум и душу.

[ 94 ]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

И ты вместе с ним.
Патти Смит у тебя в наушниках все громче и громче. Ты
попыталась понять, о чем она поет, у тебя появилась надежда
снова взять себя в руки, выправить дыхание и заставить
умолкнуть вопль в твоей черепной коробке; хватай самую легкую сумку, кинь в нее три пары трусов и уезжай, уезжай, сваливай. Осень обделила тебя своими красками, своим величием, пока ты продолжала талдычить себе, что зима и без того
слишком затянулась. Что если б тебе пришлось еще и на месте топтаться, ты бы исчезла еще до начала весны.
Исчезнуть — почему бы и нет.
Не умереть, это банально, чтото ты совсем разошлась —
просто исчезнуть.
Громогласно. С уверенностью, что все заметят твое исчезновение, потому что оно наделает шуму, непременно наделает шуму, ведь теперь уж невозможно, чтобы ктото другой, а
не ты, руководил тобой и тем бардаком, который ты же и создала в собственной голове, в собственной опустошенности, в
том, что ты называешь своей жизнью.
Ну да, и в жизни других тоже.
Ты бы предпочла никогда не приезжать, провести это время, все это непонятное время в какомнибудь поезде. В невесомости, которая бы двигалась вместо тебя.
А ты в пространстве, просто в пространстве.
Но поезд остановился на твоей станции. Там попрежнему
властвовала осень, но она преобразилась, надев посеребренную холодом маску, ту самую, которой ты всегда побаиваешься.
Ты вышла на перрон.
Стук колесиков твоего чемодана эхом отдается в тумане,
ты громко, на полную, включаешь музыку.
Леонард Коэн напомнил тебе: “I caught the darkness,
baby”1, — ты шла, все быстрее и быстрее. Сафия Нолин прошептала тебе: “Я сбежала, но не знаю, куда идти, это настоящий заговор”, — но ты это знала, ты с этим соглашалась. Нина Симон продолжила: “The poets say that all who love are
blind but I’m in love and I know what time it is”2, — приходилось вести настоящую войну, если полагалось кричать, ты
была готова кричать, если надо было выдохнуть весь воздух,
чтобы заново научиться дышать, ты рвала легкие в клочья, а
потом штопала их по новой. “Don’t forget who you are, you’re
1. “Я почувствовал тьму, детка” (англ.). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. “Поэты говорят, что все влюбленные слепы, но я влюблен и знаю, который час…” (англ.)

a rock & roll star, — еще раз пропела Патти, — I could hear the
angel calling, we rolled on the ground, he stretched out his
wings”1, крылья, наверняка гденибудь есть эти крылья, тебе
ж всегда казалось, что, если бы у тебя хватило смелости прыгнуть со скалы, ты бы почувствовала, что действительно можешь полететь. Потом группа “Queen” грянула: “It finally
happened oh yes, it finally happened, I’m slightly mad! Empty
spaces — what are we living for, abandoned places — I guess we
know the score, on and on, does anybody know what we are
looking for...
The show must go on”2.

[ 95 ]
ИЛ 11/2020

Подойти к своей двери, отыскать в сумочке ключи, роняя
мокрые бумажные платки, пусть валяются, вот уже месяц эта
болезнь твоя сообщница, упадок духа, сказать себе: все написано, но ты ж все равно будешь писать; сказать себе: надо поесть, но не сейчас; сказать себе: дерьмо, fuck shit3, сраное
дерьмо; больше тебе нечего сказать, орать своим надтреснутым голосом, эта болезнь, чертова болезнь, размахнувшись,
отшвырнуть к стене подушки, распахнуть шкаф, выудить легинсы для бега, спортивный лифчик, свидетеля твоей усохшей груди, носки, термоводолазку, флисовую ветровку,
шарф, повязку на голову, рывком, едва не порвав, открыть
молнию чемодана, откинуть крышку, вытащить косметичку,
спрей от астмы, глупо же в случае приступа умереть прямо
сейчас, особенно сейчас, вдохнуть полной грудью, сесть, потому что в глазах потемнело, медленно встать, прополоскать
рот, надеть кроссовки с дыркой возле большого пальца, сунуть в уши наушники, чтонибудь заглотить, высморкаться,
закрыть за собой дверь, сунуть ключ в карман и бежать куда
глаза глядят.

II
Вопервых, твоему телу необходимо раскрыться, тем хуже,
если оно слабое, но еще хуже, когда ты из месяца в месяц за1. “Не забывай, кто ты, ты звезда рокнролла... я услышал зов ангела, мы
катались по земле, он расправил свои крылья” (англ.).
2. “Это наконец случилось, о да, наконец случилось, я немного сошел с ума!
Пустые пространства — ради чего мы живем, заброшенные места, — полагаю, мы знаем, чего это нам будет стоить, знает ли ктонибудь, что мы тут
ищем… Шоу должно продолжаться” (англ.).
3. “Траханое дерьмо” (англ.).

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

И вот ты бежишь.

[ 96 ]
ИЛ 11/2020

ставляешь его работать на износ: мало спишь, мало ешь, постоянный стресс, взаимоисключающие эмоции, плохо, когда
ты ничего не ела со вчерашнего вечера, еще хуже, если у тебя
болит горло от того, что ты кашляешь ночи напролет, очень
плохо, ибо ты свалишься до срока. Может, и к лучшему.
Поначалу у тебя заледеневшие руки, оглушительная музыка, дешевая звонкая попса.
Ты идешь слишком быстро, грудь ввалилась, бронхи сморщились, холодно.
Но ты легкая. И каждое столкновение ноги с асфальтом
приносит освобождение. Тротуар узкий, но его пространства
тебе хватает. Тебе не нужно много места. Чтобы разрядиться.
Злость. Безысходность.

Современная швейцарская драматургия

Нет, ты не можешь уехать с концами, одна и свободная, ты не
одна. Есть твой ребенок, его личико, его круглое личико, он
очень красивый, бесстрашный, неутомимый, он пытается отвоевать себе место. Ласковый. Решительный. Целеустремленный.
Его нежность. Действенная. Неизменная. Она удерживает
тебя в настоящем времени.
Говорит с тобой
на языке любви, но ты не научилась его понимать.
Есть и другие реальности, их много. Но ими можно пренебречь. А главное, они могут существовать без тебя.
Итак, одна, тебе ничто не мешает быть одной в той действительности, что подстраивается под твой ритм и в конце концов становится твоей.
А свободная?
Это вопрос желания, должно быть вопросом желания.
Тропинка вьется среди виноградников и ныряет вниз, ведет прямиком то ли к озеру, то ли к небу, тебе остается только махнуть на все рукой, расслабить мышцы, забыть о суставах, дышать животом и не заводиться, ноги ритмично
движутся. Ты и сама находишься гдето между озером и небом.
В пространстве, просто в пространстве.
Ощути его, заряди его своей энергией, пусть она даст свои
плоды.
Нормальный подарок, не хуже и не лучше, твое подношение осени, твой дар самой себе.
Но сейчас и думать нечего, ясности нет, бегом ничего не
наверстаешь. Но ясность появится.
Мысли, воспоминания, надежды, романы. Образы путаются, и ты летишь.

III

Ты подходишь к озеру, оно с тобой с самого начала, с высоты оно кажется голубым, вблизи его цвет меняется. Дорожка ровная, темп замедляется. Сходишь с асфальта. Под ногами сухие листья и корни, спотыкаешься.
Музыка стихает, настает время ветра и волн.
Голоса этим пользуются.
Те же самые слова. У каждого своя интонация. А смысл...
Ты его теряешь или придумываешь, все чаще и чаще.

1. Выгорела (англ.).

[ 97 ]
ИЛ 11/2020

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

Долгими летними днями рисовать в саду, потому что слов
почти не осталось.
Оставшиеся же сбились в кучу, а ты слишком устала, чтобы даже попытаться их разобрать. Смешиваешь основные
цвета, используешь мягкий черный карандаш, делаешь ретушь, добавляя воды. Старая семейная фотография, которую
ты копируешь, получается непохожей и смотрится подурацки, но никаких ожиданий, никакого давления, ты имеешь
право совсем не уметь рисовать, ты не должна никому ничего
доказывать, особенно в садоводстве, и поэтому ты часами поливаешь помидоры.
Во всяком случае, ни на что другое ты больше не способна, и уверена, что уже никогда не будешь способна, ты обожглась, опалила нейроны, а это серьезно.
Burned out1.
Говорят, для восстановления когнитивных способностей
требуется два года. Твой мозг набрал воды, он видится тебе в
виде драной губки, которой ты пытаешься заткнуть дыры, но
течение слишком сильное, оно смывает принципы, которые
гораздо старше тебя, стереотипы, в которых ты утонула, но
потом выплыла, только угодила в водопад, скрывавший острые скалы, но в конце концов сумела выползти на берег.
Следует признать, как раз вовремя. Ибо сейчас лето, и вода
может быть водой из озера, водой, которая утешает и восстанавливает. Ты блаженствуешь, а она несет тебя на другой берег.
Ты встаешь и снова отправляешься в путь. В том же направлении, но только значительно медленнее.
Тебе говорят, что надо заняться собой, полюбить себя, но
тебя никогда не учили, как это делать.
Вместо этого ты любишь людскую толчею.
Самую разную.

[ 98 ]
ИЛ 11/2020

Слова, которые тебе не хочется говорить самой себе, слова, которые ты мечтаешь услышать. Слова, что преследуют
тебя даже во сне.
Выгорание. Требования. Вердикт. Разборчивость. Обожание. Раскрутка.
Слова, которые никому не удается произнести, потому
что они могут все изменить.
И слова, которые все произносят шепотом, потому что
они всё изменят.
Слово подружки, сказанное в баре, когда тебе было лет
шестнадцатьсемнадцать,
тогда ты еще не увлекалась рокнроллом.

Современная швейцарская драматургия

Фраза, услышанная десятки раз:
нельзя, чтобы все застопорилось, вы моя образцовая пара.
Образец чего?
Если ты должна быть образцом — что тебя, в общемто, не
колышет, — пусть это будет хотя бы по вдохновению, залогом
того, что если уж образец необходим, то можно не сдерживать полет фантазии.
Но это не то, что от тебя требуют, что тебе говорят, это
значит всего лишь не облажаться, не испоганить все.
Роль злодейки.
Это наверняка тебя рассмешит.
Ты красивая.
Мама, поиграешь со мной? О чем ты думаешь?
Я смотрю в твои глаза и знаю, что мы снова понимаем друг
друга.
Как хорошо касаться друг друга.
Не будем устраивать из этого сцену.
Мне нужен ты, я не могу это сделать в одиночку.
Я уже давно хочу любить каждый участочек твоего тела,
все больше и больше.
Ты красивая.
Это не в первый раз.
Ты поиграешь со мной?
Когда ты вернешься?
Но в этот раз все несколько иначе, и я вижу, что это надолго.
Мы никогда не танцевали вместе.
Мне нравится, что, несмотря на свою злость, через пять
дней ты вернешься и выслушаешь меня.
Мне нравится, что ты заставляешь меня размышлять. Ты
поиграешь со мной?

Знаю, я могу любить сразу нескольких. Точно.
Вовсе не потому, что вы чувствуете чтото, подталкивающее
вас к действию. Переживания без действий вам не повредят.
Не понимаю, почему это так сложно.
Я буду работать над своей ревностью.
Не думаю, что мне хотелось бы любить тебя, как раньше.
Я люблю тебя, как сейчас.
Ты красивая. У тебя красивые руки. Сейчас я больше не
могу видеть тебя. Ты играешь со мной. Люби меня. Ты красивая, это прекрасно, мне бы хотелось, чтобы гроза накрыла
нас целиком ты играешь со мной красавица твой взгляд я пытаюсь думать о другом, но твой взгляд я не знаю, могу ли я
нужна ли эта связь свобода нет, я не уеду один одна желание
вспыхивает вновь мы знаем друг друга с двенадцати лет я люблю тебя потому что мама целая сцена неужели ты в самом деле думала, что в такой важный момент можно было бы не устраивать сцену мне нравится, когда ты лазаешь по деревьям я
больше не мог добраться до тебя не знаю, могу ли я дать тебе
то, что ты просишь а если посмотреть я намерен действовать
ты мне сказала ты могла бы мне сказать ты мне не сказала радиоактивные осадки после взрыва а если я ничего не спрашиваю ты играешь не в первый раз мне нужны ты и я, мы вместе.

[ 99 ]
ИЛ 11/2020

IV

А потом на тебя наползают сумерки. Однозначно.
Проникновенные голоса сестер Ибей обволакивают: “No
man in the world is big enough for my arms, look at you now, so wild
and free”1. В конце лета, на крохотном балкончике, закутавшись
в одеяло, смотрю на озеро, на заднем плане горы гаснут на закате... дорогие тебе люди сидят за столом, соприкасаясь локтями
во время еды... твои слова услышаны, проглочены, они прибавляют в объеме, в них больше смысла, нежели ты их сознательно наделила, и позднее, по прошествии времени, они вновь по-

1. “Нет в мире такого мужчины, который бы не уместился в моих объятиях,
какой бы он ни был дикий и свободный” (англ.).

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

Ты идешь вдоль берега. Резные коряги, результат филигранной работы бобров, стволы, изгрызенные до такой степени, что, кажется, вотвот переломятся. Ты не привыкла сталкиваться с сопротивлением вещей.
Успокоиться — наверное, это недурная мысль.
Ты ускоряешь шаг, вынуждая напрягаться легкие и мышцы.

[100]
ИЛ 11/2020

являются, чтобы заново сформулировать твои намерения, твой
план действий, выставить тебя опытной соблазнительницей,
именно так тебя определят, любовно, не обвиняя, без тени сомнения.
Что ты делаешь с этими словами?
Ты с ними сосуществуешь.
Вместе с множеством вариантов тебя.

Современная швейцарская драматургия

Костер, вечерняя роса, окончание средней школы, возможно, песни, ты уже не помнишь. Зато помнишь жар язычков пламени на лице, крошечное расстояние, от которого
сердце замирает, но не чувствует страха. Узкая деревянная
скамейка перед летним домиком в лагере отдыха; вы решили
дождаться утра под открытым небом, в спальных мешках. Он
сидит рядом с тобой и ты чувствуешь, что его лицо повернуто к тебе, он говорит тебе: “Ты красивая”, — а ты абсолютно
не понимаешь, как и что ему ответить.
Впрочем, ты уже не помнишь, ответила ли ты ему вообще.
На рассвете вы засыпаете, вытянувшись на траве рядом с остальными; ковер из закутанных тел, взоры обращены в небо,
рука в руке.
Ночной сумрак спускается, хотя день едва успел начаться,
это север, это зима; в вашей крошечной квартирке всюду холод, вы выбираете бар, самый маленький, но самый многолюдный, заказываете карри, поднимаетесь на второй этаж
красного автобуса, разглядываете людей, слушаете их говор,
а по возвращении натягиваете влажные пижамы и греете чайничек, воображая, что прогоняете холод.
Ты прижимаешь свои заледеневшие ступни к его ногам,
потому что у него ноги согреваются моментально. Когда вам
больше невмоготу влачить свои дрожащие тела, ежась в напяленных на себя пальто, вы садитесь на поезд и едете на юг;
ночь вы встречаете на террасе кафе, пьете вино, едите оливки и наслаждаетесь теплом, разливающимся по всему телу.
Ночи. Они все одинаково важны. Даже те, которые ты
проводишь в поисках сна. Лежа на спине, пытаться применить методы релаксации; корни, вырастающие из твоего тела, пронизывают кровать, уходят в почву, привязывая тебя к
земле, к самому ее нутру, заставляют циркулировать воздух в
чреве, в членах, до последнего чувствовать, как воздух сопротивляется, а потом сдается и даже расплавляет глыбу у тебя в
груди, она попрежнему располагается там же, около сердца,
и ты знаешь, что пока она там, сон не придет.

Тебе сказали, что к этому образованию надо относиться
бережно, терпеливо заниматься им. И ты его себе представляешь. Абсолютно круглая сфера. Плотная. Тяжелая и жесткая на ощупь. Морщинистая поверхность. Она умещается у
тебя в руках, но немного пронесешь ее, и уже тяжело. Ты делаешь ей массаж с маслом календулы.
Иногда бывает, что среди ночи ты снова одеваешься, выходишь и идешь гулять по темным улицам, высматривая полуночников в освещенных окнах квартир, представляешь себе,
как они проводят ночь и форму камней у них в груди.
А потом вы часами разговариваете, не поддаваясь усталости, умоляющей вас расслабиться, лечь спать, простить, говорите о перспективах, о недоразумениях, о желаниях, обсуждаете, интересуетесь, ненавязчиво задаете вопросы, умело
выстраиваете, выкладываетесь несмотря ни на что.

[101]
ИЛ 11/2020

Тобою пройдена половина пути.
Но где точка отсчета? Этой истории.
Бывают поворотные моменты. Но определить точку отсчета означает найти начало, а главное, осознать, что есть конец.
Та самая ночь.
Она звучит громче других. Суетится. Бормочет у тебя в
ухе, пытается вытребовать особое место.
Быть может, без нее тебя бы здесь не было, тебе надо это
признать.
Возможно, тебя бы нигде не было.
Тебе бы оставалось только сбежать. Оставаясь на месте.
Онемев. Изза расстояния, возникшего между вами, изза по-

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

Нога наткнулась на корень, больно. Ты останавливаешься.
Ива.
Этим летом ты пришла сюда в поисках тени, и она обвила
тебя своими золотистыми руками,
словно соорудила хижину; мама, в ней можно было бы
жить, она могла бы стать еще одним небом или кораблем, который тоже сможет защитить нас от дождя.
Эти ветки нисколько не напоминают тебе ветви плакучей
ивы.
Круглый камешек пошел на дно. Никакого рикошета. Большой камень ушел под воду. Утонул. Ты отправляешься в путь.
Размеренным шагом. Утки, лысухи, лебеди. Плотный ковер из
опавших листьев. Слишком сырой, чтобы слышать их шелест,
скользко, ноги чавкают. Тебе хочется лечь на землю.

[102]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

иска той пресловутой действительности, давно уже потерянной, о чем тебе прекрасно известно.
Но ты не знаешь где, не знаешь почему. Много лет она была с тобой, однако, возможно, существует некое определенное время, на протяжении которого ей предназначено сопровождать тебя, подобно запрограммированному моральному
износу, а дальше одни вопросы.
Онемев. В поисках любви, которую ты больше не можешь
дать.
Во всяком случае, у тебя нет выбора.
Ты правда так думаешь? Где она, та воля, на которую ты
претендуешь? Если это не выбор, то что тогда?
Это баланс, ритм, ударный инструмент, сотни рук, что
поднимают тебя и танцуют вместе со своей ношей.
В ту ночь также не обходится без огня... —
круговорот твоей жизни: костер, озеро, деревья, слова, —
ты несколько раз воскрешаешь их в угасшем чреве камина.
Он сказал тебе, что не умеет разводить огонь. Ты умилилась и с гордостью берешь столь ответственное дело на себя.
В разгоревшемся заново пламени оживает твое детство, ароматы утра, стол с поджидающим тебя завтраком и тепло, которое все утро поддерживают в доме; тебя учат хорошим манерам, и ты им подражаешь.
Потому что помимо тела есть еще воспоминания. Они
всюду, появились еще до начала этой истории, они как точка опоры, вы их очищаете, пытаясь извлечь из них истину в
той форме, какую она принимает после того, как прошла через фильтр видения другого. Словно вам было важно вместе
выстроить эту действительность, которую на данный момент вы изобрели каждый в своем углу. Интересно, что за
ней кроется.
Поставить под вопрос настоящее.
Хотя уже совершенно очевидное.
А еще и ароматы.
Ароматы... очень странно.

V
От тумана осталась только дымка. За ней проступают горы. Легкий свет пробившегося луча.
Еще одна опорная точка: горы.
Твои суждения меняются, а горы отличаются постоянством, так что не беспокойся, если ты забудешь, что ты букашка, они тебе напомнят, но тебя это не волнует, замечательно

Хочу тебя.
Хочу, чтобы ты была счастлива.
Хочу ребенка.
Хочу тебя.
Хочу быть счастливой.
Я буду отвечать тебе конкретно.
Ты хочешь свободы, тогда уезжай.
Это вопрос принятия решения.
Я живу сегодняшним днем.
Ты такая красивая. Я скучаю по тебе.
Все стремительно разрушается само собой.
Я больше не могу тебе ничего обещать. Могу только сказать, что сейчас и здесь, в эту минуту, я хочу идти рядом с тобой, идти купаться вместе с тобой, рассказывать тебе, как
прошел мой день. Это уже много.
Все это ложь. В том, во что мы верим, нет никакой правды. Мы ее придумываем.

[103]
ИЛ 11/2020

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

чувствовать себя букашкой рядом с такой силищей, и тебе это
понятно, так что надо всегда принимать сторону гор,
всегда становиться на сторону гор.
Поездка на автомобиле, еще один поворот, которого ты
вовсе не ждешь, самодвижущаяся тележка слишком быстро
везет тебя к продолжению твоей жизни. Вы молчите, все
вчетвером, но вам приятно побыть всем вместе. Призрачная
картина, постепенно формирующаяся над поверхностью озера, струится с неба и уходит под воду, и вам хочется об этом
поговорить.
Однако вам нечего сказать, это невозможно понять... смешав дождь и солнце, свет и сумерки, загадочное видение впитало в себя все, что есть на земле, от отдельных частиц до неразрывного целого, и вы повторяете: это прекрасно,
невероятно, великолепно, вы твердите это снова и снова, хотите поделиться своим восторгом, очень важно, чтобы и другие это увидели, почувствовали, как это великолепно, сногсшибательно, вы видели, вы правда это видели?
Потом вы опять молчите, ты попрежнему не можешь подчинить себе время, оно заставляет тебя испуганно и смущенно прощаться на перроне, трястись в поезде, тащиться на вокзал, где они — такие душки! — ждут тебя, рассказывают тебе,
как провели уикэнд, требуют, чтобы и ты рассказала о своем
уикэнде, вечеринка временно отменяется.
И ты чувствуешь, как эта бомба, фитиль которой тлеет
уже несколько месяцев, взрывается.
А может, он тлеет уже несколько лет?

[104]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

К чему ты цепляешься? Знаю, не нужно ничего торопить,
но как понять, не слишком ли затянулось ожидание?
Я плохо распоряжаюсь самим существованием рядом с тобой. Чего ты хочешь? Скажи мне.
Все говорят, что время мне поможет, но чего я, собственно, жду? Все надо придумать.
Вчера я сказала прямо противоположное, тогда еще мне
казалось, что это верно. Но действительно ли мне хочется,
чтобы время исправляло суть вещей?
Не знаю, зачем я это тебе говорю. Абсурдная ситуация.
Издалека, из порта, доносится перестук мачт. И крик чаек.
Перед тобой подъем.
Крутой.
Долгий.
Ты импульсивна. Нетерпелива.
Следующий этап. Соразмерить силы. Продумать, как двигаться вперед. Выбрать музыку, задающую хороший темп,
жизнерадостную, но спокойную. Дышать носом. Ты чувствуешь, что он больше не заложен.
Выдох длиннее, чем вдох, он учит тебя этому, потому что
после десяти минут бега у тебя в боку начинается колика.
Уголки земли, которые вы открываете, шагая по ней в
кроссовках. По песку, ранним утром, чтобы избежать нестерпимой жары, перерытые улицы, ветхие дома, блеклые краски
и белые балконы, океаны и их слияние, пенные бурунчики,
холмы под дождем и захлестывающие вас волны, что, разбиваясь у ваших ног, вычерчивают пенистую дорожку, вы идете
за ней и вдыхаете запах моря. Както раз над морем идет снег,
и чайки превращаются в зимних птиц, их окраска прекрасно
приспособлена к новому окружению. Только их клювы явно
говорят о чемто другом, похоже, у них мерзнут лапы.
Открыть город на бегу — значит неожиданно поселиться в
нем, заставить его ждать тебя. Вы делаете это вместе, снова и
снова, везде. Ты видишь ваши крошечные фигурки, которые
в ускоренном темпе бегут по земле, по всем направлениям, ваши ноги столь быстры, что становятся невидимками, как и
следы, тянущиеся за вами.
Ты цепляешься. Слабая болезненная дрожь.
Неправда, что надо только подождать.
Положиться на время и его пресловутое всесилие.
Ибо надо справиться с этими часами, этими минутами,
этими секундами, которые уже не могут самостоятельно отсчитывать время, потому что ты должна выдернуть их из того,

что тобой потеряно, из того, что ты скоро потеряешь, того,
что у тебя никогда не будет, выхватить их из твоих надежд и
заставить их идти своим чередом, ощущая, пусть даже слабо,
что это частицы твоей жизни, эти дни, похожие на дни минувшие, дни, которые ты хочешь сделать похожими на дни минувшие, потому что это единственный способ проверить, сумеешь ли ты пережить их, любить их попрежнему, снова
сделать своими эти часы, минуты, секунды, месяцы, годы...
других у тебя не будет, но сейчас они тебя достали, достали мучительные колебания между тем, чего тебе хочется, и тем, что
можно сделать, не разрушая все до основания, строить, взобраться по склону, прожить секунды, минуты, часы, перестать
ждать, забыть, быть тут, возвращаться сюда, с концами, и в
это верить, верить хотя бы немного, но подъем, снова подъем, ты попадаешь под железнодорожное полотно, по мосту
идет поезд, грохоча у тебя над головой, ты смотришь на часы
и говоришь себе, что он, возможно, едет в этом поезде, ибо
знаешь, что сегодня он приедет в твой город по долгу службы,
а этот поезд прибывает как раз из его города, ты знаешь расписание наизусть, и это ужасно глупо, ты воображаешь, что
случайно встретишься с ним, когда он в нужный час будет гулять по берегу озера и тебя увидит, или же он войдет в кафе,
куда потом ты зайдешь, ты сама придумываешь подобные истории, массовую продукцию, чертовски эффективное конвейерное производство, вечные сказки, за которые ты цепляешься, ибо, если они исчезнут, не останется больше ничего.
Только склон.
Крутой.
Долгий.
Тебе не хватает воздуха. Идешь. Оборачиваешься. Все время смотреть на горы. Особенно зимой.

[105]
ИЛ 11/2020

Мама, как ты считаешь, папа красивый? Почему ты его любишь?
Улыбнись, мама!
Смех твоего ребенка.
Ответственность за этот смех.
Разумеется, ты слышишь,
как этот смех
взрывается у тебя за спиной как раз тогда, когда ты снова
обретаешь смысл своего пробега.
Быть матерью.
Каждый день.

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

VI

Эта жизнь — единственная, которая у тебя есть.
Песня в исполнении “Led Zeppelin”. Ты увеличиваешь
звук.

[106]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

Я хочу тебя.
Даже если я тебя отвергаю.
Я никогда не найду того, кто бы так совпадал со мной, как
ты. Я знаю тебя с двенадцати лет.
Неужели действительно чтото сломалось?
Я боюсь все испортить, потому что не могу выбросить тебя из головы.
Мне нужна любовница, а не соседка по дому.
Тебе пришлось мне пообещать.
Мне кажется, у меня сотня жизней, но я не могу распоряжаться ими одновременно.
Мне бы хотелось, чтобы мы были семьей.
Не позволяйте ей завлечь вас в лабиринт ее сомнений.
Можно было бы просто подарить себе радость.
Я хочу всего лишь распоряжаться собственным телом и
собственной жизнью. Я делаю то, что хочу, как мне хочется.
Но в том чувстве, какое я питаю к тебе, это ничего не меняет.
Вы больше не супружеская пара.
Я залег на дно. Могу не выдержать. Я ничего не знаю.
Знаю, что очень хочу до тебя дотронуться. Нестерпимо. Это
мое тело, я делаю с ним все, что хочу. Я безумно желаю тебя,
как прежде. Тебе мое тело уже давно не доставляет удовольствия.
Быть может, я тоже приеду туда. Ты хочешь все разложить
по полочкам, а я всего лишь хочу быть счастливым, твой ответ рассыплется сам собою, мне очень плохо, кругом ложь я
не могу жить с тобой просто так то что я считаю что думаешь
ты хочу купаться с тобой, танцевать с тобой наш день для всех
кто вдвоем думаю все наши дни исчезнут сами собой мы никогда не танцевали вместе придумать все изобрести время я изо
всех сил стараюсь оторваться от тебя что значит время я не
умею ждать это мое тело я не хочу ждать шанса оказаться вместе ты упорствуешь я упорствую стоим шагаем вместе мой ребенок возможно, это исправлено подправлено улучшено не
разбивать другие жизни все испортить так хочется других
жизней а из этой жизни ужасно хочется дождаться того, что
мы ждем от тебя.

VII

Кто ты на самом деле?
Что ты делаешь из того, что тобой забыто?
Ты смотришь, как твои ноги шлепают по асфальту. Твои
руки согрелись.
Улицы, которые ты пытаешься обживать, внезапно кажутся тебе чужими, хотя еще несколько секунд назад ты знала их
как свои пять пальцев.
Ты сталкиваешься со своей соседкой, той, что каждый вечер по воскресеньям устраивает скандал: выставляет из дома
своего бывшего мужа и с воплем захлопывает за ним дверь.
Но каждую неделю он возвращается.

1. “Я подожгла дождь и наблюдала, как он льется” (англ.).

[107]
ИЛ 11/2020

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

Чтобы сократить путь, ты сворачиваешь и идешь через виноградники, раскинувшиеся на холме. Лавируешь между рядами. Коегде висят забытые сморщенные гроздья.
Строчки, дарующие энергию продолжать: “But I set fire to
the rain, watched it pour”1. За маленьким кладбищем, пристанищем разлук, напоминающим компактный ларец, ты ускоряешься. Ширишь шаг, эндорфины зашкаливают, пульсируют
вплоть до самых кончиков пальцев, оживляя самые отдаленные участки тела.
Как сегодняшний полдень растапливает островки снега,
правильно, мама, надо ступать только там, где уже растаяло,
короткое затишье между двумя шквалами ветра, чтобы согреться, вы играете в лапки, как играли, когда были детьми.
Ты натягиваешь его куртку поверх всех своих одежек, вы карабкаетесь по скользким корням, кора царапает щеки. Это
дистанция вновь обретенной близости, сообщничество, содействующее полному раскрепощению воображения.
А еще тело другого можно закутать, обхватить крепкокрепко и не скрывать своего желания, словно оно никогда
не переставало быть желанным. Ощущение пребывания в
объятиях, в самом лучшем месте на всем свете.
Где начинается жертва, где продолжается надрыв. Где пестуется зависть?
Что это за новая связь, у которой нет названия?
Как ты закутываешь свое тело?
Как ты обустраиваешь его.

[108]

Современная швейцарская драматургия

ИЛ 11/2020

А потом возникает твоя сестра, которая объявляет тебе,
что она выходит замуж, твоя преподша театрального искусства, удивленная, что ты все время с одним и тем же молодым
человеком, это не навсегда, вот увидишь, быть актрисой и
всю жизнь прожить с одним и тем же мужчиной невозможно,
твоя бабушка, обеспокоенная тем, что ты состряпала для семьи, твоя подруга, которая признается, что влюбляется каждый месяц, подруга, что рассказывает о своих страхах и шепчет в телефон, что решение, возможно, в том, чтобы ни в чем
не каяться, все скрывать, переживать то, что мне надо пережить, в тайне, но я уже чувствую себя кругом виноватой, твоя
тетка, что спрашивает тебя, когда ты станешь мамой, и упрекает в том, что ты ставишь перед собой слишком много вопросов.
Ты не помнишь то время, когда вы решили завести ребенка, зато хорошо помнишь ту минуту, когда ты ему сообщила,
что скоро у вас появится малыш. Незабываемое воспоминание. Как и удобства, и полное доверие, что сопровождают
твою беременность.
Ты вспоминаешь старые фотографии своих родителей,
найденные в маленькой коробке на дне шкафа и вложенные
тобой в записную книжку, твои родители — ровесники, идущие вместе по жизни, и ты спрашиваешь себя, что твой ребенок сделает с твоими старыми фотографиями,
куда он их положит,
что он на них увидит.
Руки людей, которые тебе хотелось бы пожать, сильносильно, а потом расслабиться, как тебе хочется, ласки, украденные однажды вечером после танцев на глазах у группы;
он, тот, который притягивает тебя, тебе кажется, что ты
идешь за ним,
и никакое другое направление невозможно,
его лицо, утонувшее в твоих волосах, на крыльце у входа в
большой дом, снаружи хлещет дождь, шумно выдалбливая дырки в снегу, кошка трется о ваши ноги, ее мурчание и тепло ее
шерсти усмиряет ваши печали, ваши страхи.
Боль, которую ты причиняешь.
Удовольствие, взметнувшееся ввысь.
В маленькой комнате пытается заснуть твой ребенок. В темноте он трогает ручкой твое лицо, чтобы удостовериться, что
ты попрежнему здесь. Ладошка пахнет жаром, тающим снегом
и оливковым маслом. Его пальчики ощупывают твои веки.
Его нос прижат к твоему носу, у себя на ушах, на шее ты чувствуешь прикосновения его щек, его беспокойного рта.

Его запах впитывает твой запах и наоборот, два существа,
питающие друг друга с самого начала,
однако он тоже сам по себе и тоже ускользает от тебя, каждое мгновение, чтобы соединить с твоей плотью того, кто
будет потом.

[109]
ИЛ 11/2020

Ты не отвечаешь. Но это основной вопрос.
Кто ты? Можешь ли ты быть всем этим одновременно?
“We shall live again, shake out the ghost dance. Stretch out
your arms now tip and swing, throw out your shoe over the soil,
dust off the words that shaped from the tale”1.
Заново пережить минуты, чудесные своей достоверностью.
Ты чувствуешь себя старой.
И тебе кажется, что тебя только что придумали.
Все те жизни, на которые ты больше не можешь влиять,
уже потеряны. Как и те, до которых можешь дотянуться.
То, что ты шлешь миру, что ты можешь заставить прочесть в тебе самой. То, что есть у тебя, и то, что у тебя превратилось в крик, то, что ты задела, затронула, увидела, или даже
то, что вотвот встретишь, хотя ты этого даже не осознаешь.
То, что ты горишь желанием расцеловать.
В конце же только смерть. Все остальное тебе неведомо.

Финишная прямая, тот же самый узкий тротуар.
Бежать изо всех сил.
Добраться до своей двери, вытащить из кармана ключ,
войти, ощутить тепло, снять кроссовки, не развязывая шнур1. Мы снова будем жить, станцуем безумный танец. Так протяни же руки, и
будем танцевать свинг, брось на пол ботинки и стряхни пыль со слов, убежавших из сказки (англ.).

Фанни Вобманн. Звезда рок-н-ролла

Заставить свое тело преодолеть.
Ты знаешь, что клетки дышат, что глаза видят, что кровь
насыщает, что сила тяжести обеспечивает устойчивость. Надо их использовать. Ощущать их живыми. Сохранить ту бодрость, что пробуждается в тебе, внутри тебя, именно там ты
можешь сравняться силой с ивой, понять, как укорениться,
даже если корни ни за что не зацепились, из этого желания,
от твоего лона и до самого чрева, от твоей груди и до твоего
носа, могут родиться реальности и бесконечности.
Которые никому не навязаны.

[110]
ИЛ 11/2020

ков, шарф, головную повязку, сесть на пол, на паркет, положить телефон, наушники попрежнему в ушах, мышцы болят,
сопротивляются, постепенно расслабляются, выпить воды из
крана в туалете, где она особенно холодная, выключить музыку, оторваться наконец от телефона, уши гудят, не понимая,
что делать с тишиной, включить в ванной батарею на полную
катушку, обнюхать мокрую одежду, положить ее сушиться на
нагреватель, бросить трусики в бак для грязного белья, встать
под душ, долго стоять там под обжигающей струей, намазать
кремом кожу, руки, живот, спину, ягодицы, запахнет мускусом
и розой, эвкалиптом, геранью, натянуть спортивный костюм,
толстый свитер, тапочки, включить компьютер, взять стаканчик йогурта, злаковый батончик, устроиться на красном стуле, открыть нужную программу.
И вот...

В малом жанре

Светлана Аверкина
[111]
ИЛ 11/2020

Пять вариаций
Рубрика “В малом жанре” предлагает читателю познакомиться с небольшими текстами авторов, более известных как романисты. И если повесть и
роман позволяют широко развернуть панораму повествования, углубиться в характеры, то малая проза требует “ювелирного подхода”. Создание
короткого текста предполагает особый уровень мастерства, умение в лаконичной форме передать тонкие оттенки смысла. Авторам, представленным в рубрике, это удалось. Перед нами пять произведений короткой
формы, чья жанровая природа весьма разнообразна: сказка, стихотворение в прозе, антиутопическая аллегория, классический рассказ и фантасмагория. Писатели обращаются к ключевым темам современной швейцарской прозы: предчувствию катастрофы, затаившейся за идиллией,
стремлению погрузиться в вязкую трясину повседневности и открыть ее
напряженность. Наконец, одним из центральных остается мотив возвращения к природе, давно переставшей восприниматься в рамках наивного
“альпийского мифа”: человек бессилен перед ее законами и стихией, ее
могучие силы готовы поглотить хрупкую цивилизацию. Об этом два текста
раздела.
Дуна Лу в “Ильяс” доводит руссоистскую идею о “природном человеке” до опасного предела — героиня буквально растворяется в природе, превращается в иное, надчеловеческое. Превращение является результатом трагедии: мать Ильяс — двенадцатилетней девочки, живущей
в далекой деревне, — умирает, и она навсегда уходит в лес, который для
нее разрастается до пределов мироздания. Односельчане тянутся к “новой святой”, жизнь которой становится не только поводом для сплетен,
но и символом освобождения. Проходит время, Ильяс и ее брат заводят
дружбу с лесными зверями. Смешавшись, все они становятся чем-то
средним между человеком и животным.
В рассказе Франца Холера “Отвоеванный город” происходит обратный процесс: животные постепенно захватывают Цюрих. Олени, стаи
волков, медведи располагаются на парковках, во дворах домов, на площадях города, калечат людей; гигантские кустарники окутывают сети дорог, тротуары, дома. Слаженный механизм городской жизни за несколь-

© Светлана Аверкина. Вступление, 2020

[112]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

ко месяцев превращается в пыль, словно никогда никакого Цюриха и не
было. Наблюдающий за процессом писатель лишь смиренно разводит
руками, замечая: “Я вот сижу и размышляю, есть ли еще смысл уезжать
из города, или что-то неведомое лишь начинает безудержно распространяться отсюда”. В этом тексте стоит обратить внимание на один важный
фактор — особое отношение к “местному колориту”. Для многоголосой
и поликультурной Швейцарии ореол “места” дает ключ к пониманию
многих явлений. В рассказе Холера Цюрих представлен как живой, его
реальность контрастирует с фантастичностью происходящего, усиливая
эффект отчуждения.
Реалистическим, глубоко связанным с региональным контекстом является и рассказ Петера Штамма “Sweet Dreams”. Автор погружает читателя в атмосферу частной жизни с ее внешней простотой и внутренней
напряженностью. Герои рассказа, Лара и Симон, на автобусе возвращаются с работы домой, любуясь пейзажами Зеерюкена (кантон Тургау), с
его “лужайками, где растут старые яблоневые деревья”. По радио звучит
песня Рибы Макинтайр “Sweet Dreams” в стиле кантри. Отсюда и название рассказа. Кажется, что почти ничего не происходит: вот Лара и Симон дома, в их первом совместном уютном “гнездышке”. Мы узнаем обо
всех милых покупках, сделанных недавно, о посетителях ресторанчика,
расположенного на первом этаже дома, о сомнениях Лары в том, реально ли все это. В рассказе мельком упоминается даже Россия, вернее,
Черное море, о поездке по которому рассказал полупьяный завсегдатай
кафе. Однако оказывается, что Лара и о Черном море имеет весьма смутное представление. Наконец молодым людям удается сбежать от навязчивой хозяйки заведения, и неуверенная в себе героиня неожиданно
проявляет невероятную страстность, обескуражив друга. Симон засыпает, Лара остается наедине со своими мыслями, и ей приходит на ум, что
их история — возможно, еще один сюжет для романа задумчивого писателя, ехавшего вместе с ними в автобусе. “Sweet Dreams” — текст с характерной для швейцарской прозы проблематикой: прозрения большого в малом.
Близкой по эстетической программе, но иной по форме является зарисовка итальянского прозаика Маттео Терцаги. В журнале автор представлен циклом лирических фрагментов — искренних, курьезных, трогательных. И снова — о малом и великом в человеческой жизни. В первых
двух зарисовках Терцаги размышляет о природе дождя: он бывает только на нашей планете, а в летние дни превращает привычные ландшафты
в нечто загадочное и размытое. Дождевые черви — так называется второе эссе — предстают квинтэссенцией жизни: даже если разрубить их
лопатой на две части, из каждой вырастет новый червь.
Во фрагменте “Концерт” перед читателем разыгрывается фантастическая сцена. Все великие исполнители, заявленные в программе, уже
умерли — и Игнаций Ян Падеревский, и Микеланджело Бенвенуто Ферруччо Бузони, и Фридерик Шопен, но клавиши играют сами собой. Опом-

[113]
ИЛ 11/2020

Светлана Аверкина. Пять вариаций

нившись, герой понимает, что он один в зале. В эссе “Школьное сочинение как литературный жанр” и “Чернильные точки” ставится центральный вопрос цикла о сущности письма, которое позволяет вырваться из
плоскости “я” и “ты”, раствориться в большем. Неудивительно, что здесь
появляется образ Роберта Вальзера с его поздними пиктограммами, записанными на клочках бумаги, обрывках газет.
Антимилитаристской политической антиутопией с элементами аллегории можно назвать рассказ Жан-Марка Ловэ “Вечная принцесса”. Повествование ведется от лица неизвестного, чей друг художник решил
изображать только львов из страха перед невидимыми обитателями
“замка” (этот образ, вызывающий ассоциацию с Кафкой, дает ключ к замысловатой авторской логике), от одного решения которых зависят миллионы жизней, жаждущих смерти в облике “ядерной красавицы” — недос туп ной, об ре чен ной на бес пло дие прин цес сы. Об раз львов —
порождение искалеченного катастрофой 6 августа 1945 года сознания — затронут той же двойственностью: спасение видится только в
смерти. Синтезируя традиции иррационализма в искусстве XX века, Ловэ
развенчивает миф о фактическом и духовном “нейтралитете” Швейцарии. В уютном защищенном мире появляется все больше неравнодушных людей, задумывающихся о глобальных вопросах. Старая тема
“швейцарской вины”, связанная с положением страны во время двух мировых войн, наверное, никогда не перестанет волновать жителей альпийского рая.
Швейцарскую культуру порой уподобляют зеркалу, в котором отражается весь мир. Ведь здесь бывали многие писатели мирового уровня. Возможно, именно этот фактор делает прозу швейцарских авторов универсальной. И каждый из представленных в номере авторов, столкнувшись с
общечеловеческими вопросами, дает свой собственный ответ на них.

Франц Холер
[114]
ИЛ 11/2020

Отвоеванный город
Перевод с немецкого Марии Зоркой

В малом жанре

К

АКТО раз, в кабинете за письменным столом глядя в
окно, я заметил, что на телеантенне дома, расположенного напротив, сидит орел. Надо пояснить, что
живу я в Цюрихе и что орлы обитают у нас только в горах, отсюда ближе всего, наверное, в Гларнских Альпах, то есть километрах в пятидесяти от города. Однако я не сомневался,
что это именно орел, его удивительные размеры, вызывающая посадка головы вернули меня в ранние годы, к тому чучелу птицы за стеклом, мимо которого мы, школьники, проходили каждый день по пути в гимнастический зал и которое на
картонной табличке обозначалось как “беркут”. Совершенно
ясно, что там, напротив, на антенне соседнего дома сидел
именно беркут. “Может, — подумал я, — он улетел из зоопарка
или из вольера”, но тут же сообразил, что обычно у тех птиц
бывают подрезаны крылья и они способны исполнить лишь
несколько жалких подскоков. “Может, — продолжал я размышлять, — беркут просто заблудился, это ведь и с животными бывает”, но тут же я почувствовал, что такое не могло произойти с этой птицей напротив. Диковинным показалось мне
и то, что он просто взял да и уселся на крыше дома. Раньше

© Мария Зоркая. Перевод, 2020
Рассказ публикуется с любезного разрешения автора.

Франц Холер. Отвоеванный город

мы жили в деревне, несколько лет, и меня тогда вечно злило,
что канюки, которых я видел парящими в вышине, никогда
не залетали в наш сад и не уничтожали мышей, но мне тогда
объяснили, мол, хищные птицы остерегаются приближаться
[
]
к жилью. Они пренебрегали даже шестом, который я нароч- ИЛ115
11/2020
но выставил для них в стороне от дома, нет, за несколько лет
ни один и ни разу не отважился на нем усесться, а тут на тебе,
вот крыша напротив, вокруг разные другие крыши, и там сидит себе орел да смотрит, слегка наклонив голову, на улицу
внизу, где его пока никто не замечает.
Я решил, что надо бы позвать жену, и из кабинета спустился этажом ниже в нашу квартиру, но когда мы вернулись вместе, орел уже улетел. Мне показалось, это он парит в вышине
над отелем “Интернациональ”, который видно из моего
окошка, но права была жена, сказав, что это там канюк летает, а то и просто чайка.
Он вернулся спустя неделюдругую, а с ним еще один орел,
и вместе они начали вить гнездо на крыше соседнего дома,
между основанием антенны и той дымовой трубой, к которой
примыкает небольшой купол, то есть в самом укромном уголке крыши. Соседи, не зная, как поступить, для начала предоставили им свободу действий, и вот — в течение очень короткого времени появилось гнездо, где отныне подолгу
восседала одна из двух птиц, пока вторая охотилась на мышей, белок и мелких кошек.
Разумеется, птицы вызвали огромный интерес, тем более
что они оказались не единственными. Со всего города поступали сообщения о новых орлиных гнездах, орнитологическое общество составило специальный перечень и постоянно его пополняло, биологи занялись изучением внезапной
перемены в повадках редких представителей животного мира и не могли найти ей объяснения. Они утверждали, что в
животном мире никакие существа так быстро не меняют привычную среду. Жителей предупредили, что им следует внимательно следить за своими мелкими домашними животными,
собак по возможности выгуливать на поводке, а морских свинок и кроликов не выпускать в открытые загоны. В целом же
городские власти приняли решение проявлять терпимость
по отношению к орлам, поскольку выяснилось, что существенную часть их пропитания составляют крысы, а уж крыс в
нашем городе более чем достаточно.
И вот, когда все понемногу свыклись с тем, что прямо посреди улицы орел вдруг может спикировать на бродячую кошку и заклевать ее до смерти, город взбаламутило новое происшествие. Возле светофора на Бельвю — а это одна из самых

[116]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

больших, с оживленным движением, площадей Цюриха — однажды утром обнаружили оленьи рога. Данные рога, и тут никаких сомнений, были сброшены неведомым животным в
предшествующую ночь, да не абы какие рога, а оленьи с двадцатью четырьмя отростками. На соответствующий запрос
швейцарские лесничие ответили, что крупнейший из известных им оленей проживает на территории Беверина и имеет
двадцать два отростка. Беверин находится в кантоне Граубюнден, да и олени у нас принадлежат к тем животным, которые в течение последнего столетия почти полностью покинули центр страны — швейцарское плоскогорье. И здесь никто
не видел, как тот олень избавлялся от рогов, да и его самого в
последующие дни и недели нигде не встречали, ни в городе,
ни в нескольких ближних лесах, и потому было высказано
предположение, что рога на Бельвю оставил какойто человек, незадолго до того обнаруживший их в горах и явно не
имевший понятия об их исключительной ценности.
Оттого никто и ожидать не мог события, произошедшего
три месяца спустя, в один из первых летних дней. Некий человек, спозаранку выйдя на прогулку, в четыре часа утра позвонил в полицию с сообщением, что в сквере возле площади
Бюркли в немалом количестве завелись олени и что они не дают пройти по пешеходным дорожкам. Двое полицейских, отправившись на вызов, подтвердили сообщение и объявили
всеобщую тревогу, поскольку обнаружилось, что между кустами прогуливаются не отдельные олени, а целое стадо, численность которого с точностью определить непросто, однако
нельзя исключить, что речь идет о сотнях особей. Сквер с одной стороны ограничен набережной озера, а с другой — двумя
широкими улицами, так что полиция, проведя консультацию
с директором зоопарка, приняла решение выставить вокруг
сквера оцепление, с тем чтобы отловить или отстрелять животных по одному. В страшной спешке на место доставили
большие катушки электрической проволоки, какая используется для ограждения коровьих пастбищ, и, когда около семи
утра началось движение утреннего транспорта, сквер был
полностью обмотан проволокой под напряжением и заперт
на выход для оленей, которые с безмятежным спокойствием,
размеренно причмокивая, объедали газоны, цветочные клумбы и деревья. Но покуда шло обсуждение дальнейших действий, напротив Дома Конгрессов громадный олень подцепил
рогами проволоку и разорвал ее одним движением, самому себе при этом нисколечки не навредив. Этот самый олень, носивший рога с двадцатью четырьмя отростками, выпрыгнул
на улицу и, возглавив стадо, поскакал в сторону Бельвю.

Франц Холер. Отвоеванный город

Никто и понятия не имел, как подступиться к этому оленю. По тревоге вызвали стрелков, мобилизовали егерей и
охотников, но и думать было нечего о стрельбе посреди
оживленных улиц, а стадо как раз и придерживалось ожив[117]
ленных улиц, под присмотром полицейских автомобилей ИЛ 11/2020
оно пересекло площадь Бельвю и неспешно проследовало к
набережной Лиммата.
Все пришло в смятение. Трамваи встали в затылок друг к
другу, но пассажиры боялись выйти из вагонов, одни автомобилисты пытались заехать на тротуары, другие при виде приближающегося стада бросали машины посреди улицы и прятались по парадным, а третьи вращали ручки оконных стекол до
упора вверх и оставались сидеть внутри, теряясь среди оленей,
подобно тому, как камни теряются в бурном потоке. Странная
тишина сопровождала этот караван. Все заглушили моторы,
слышалось только топотанье и шарканье сотен копыт по асфальту, да иногда стекло разобьется со звоном или кузов автомобиля покарябается, но люди при этом вели себя тише воды,
ниже травы. Впереди стада бегом бежали полицейские, пытаясь предупредить горожан. От применения громкоговорителей отказались по совету директора зоопарка, чтобы не сеять
панику среди оленей, поскольку больше всего опасались, что
стадо разбежится. Надежды на то, что олени попытаются отыскать дорогу из города и направятся в какойнибудь окрестный
лесок, не оправдались, наоборот — избранный стадом маршрут
очень напоминал экскурсию по городским достопримечательностям. От площади Сентраль они резко свернули направо, в
Нидердорф, каковой покинули через Предигерплац, потом
они пообгрызли зелень возле театра “Пфауэн” и вслед за тем
снова свернули вправо, двинувшись по Ремисштрассе, далее
опять пересекли Бельвю, а оттуда, вопреки всеобщим чаяниям, направились совсем не на гору Утлиберг, но устремились
от Ратуши направо по Банхофштрассе. На Парадеплац крупные банки запирали двери на засовы изнутри, ювелиры и торговцы мехами с грохотом спускали жалюзи на входе, а сами
изза витринных окон испуганно наблюдали за бурыми существами, которые шли и шли мимо них, неудержимо напирая, и
заполонили улицу по всей ее ширине. Уже начали устанавливать заграждения в подземных переходах, ведущих к главному
вокзалу, уже основной вход на сам вокзал перекрыли большой
решеткой, как вдруг стадо резко свернуло вправо, от универсального магазина “Модисса” в сторону моста Рудольфа Бруна.
Чутьчуть позже, когда под мостом первые олени как раз миновали центральный полицейский участок, разразился ливень,
да такой силы, что заставил их всех замереть на месте.

[118]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

Олень ДвадцатьЧетыреРожка, бессменно возглавлявший стадо, запрокинул голову, огляделся по сторонам и тут
же легкой рысцой пустился прямиком в паркинг “Урания”, а
все остальные олени — за ним. Столь благоприятного развития событий никто и ожидать не мог. Как только они забежали внутрь, въезд и выезд паркинга забаррикадировали грузовиками, так что стадо оказалось взаперти.
Решение стрелять было принято незамедлительно. Людей, случайно находившихся в это самое время на автостоянке, через громкоговорители настойчиво призывали не покидать свои автомобили и держаться подальше от входов и
выходов — что, впрочем, удалось не всем, судя по доносившимся наружу воплям, а тем временем по диагонали от въезда и выезда расставили многочисленных полицейских с пулеметами и в качестве подкрепления направили к ним лучших
стрелков муниципального корпуса. Дождались, пока кончится ливень, после чего увели грузовики от въездавыезда, а в
паркинг бросили сигнальную петарду. Детонация сделала
свое дело. Мощным прыжком ДвадцатьЧетыреРожка рванул
вниз с третьего яруса открытой галереи, и стаду удалось догнать его за такой короткий промежуток времени, что муниципальные стрелки, постоянно менявшие позиции, сумели застрелить лишь одногодругого оленя, а до применения
пулеметов даже и не дошло, поскольку дома в квартале Линденхоф, как выяснилось, стоят прямо на линии огня. Лишь
единственную самку, заплутавшую возле нижнего выхода, настигла яростная пулеметная очередь, причем заодно с заправочной колонкой, так что кровь убитой оленихи и вытекающий бензин слились в одну краснобурую лужу.
Далее стадо, будто следуя какомуто плану, распалось на
группки из двухтрех особей и разошлось по всему городу, а
многие олени продолжали путь поодиночке. Итоги минувшего утра оказались неутешительными. Отстрелить удалось
лишь одиннадцать животных, а ведь общее их число, по оценкам, было выше в тридцать раз — как минимум. Ко всему прочему в паркинге получили ранения четыре человека, из них
одну женщину олени затоптали почти насмерть.
Отныне они более не покидали город, а если вдруг всетаки уходили, то по истечении недолгого времени возвращались вновь, и потому было сформировано специальное подразделение полиции по борьбе с оленями. Задача, требующая
исключительной осмотрительности, главным образом, изза
того, что применение огнестрельного оружия редко не создает опасности для людей. В связи с этим целый ряд бойцов отправили в Америку, где они обучались у ковбоев искусству ме-

Франц Холер. Отвоеванный город

тания лассо. Однако им тоже не удалось изгнать оленей из города. Постепенно всем стала привычной такая картина: по
улице с односторонним движением мчится олень, а за ним на
лошади гонится полицейский, бросающий лассо.
[119]
Есть в этом нечто прекрасное, разумеется, и в некотором ИЛ 11/2020
смысле богаче стала городская жизнь, но всетаки вместе с
этими животными в городе поселился ужас. Так, вопли кошки, когда она сопротивляется смертельной хватке орла, перенести почти невозможно. Кого осенним утром вырвал из сна
рев оленей — настырный и трубный в брачный период, эхом
отзывающийся среди городских фасадов, как будто в отвесных скалах, — тому уж не заснуть в этот день, и в каком бы
уголке города ни набросились друг на друга два оленя, где бы
ни сцепились они друг с другом, что только рога трещат, как
улица мигом пустела.
Так или иначе, орлы с оленями продержались у нас до осени, а когда пришла зима, тут уж они все и подавно остались,
да еще потянули за собой новых гостей.
Про оленя, найденного туманным утром посреди стадиона
“Хардтурм” — там валялись кости и кожа, а кровавые внутренности окрашивали снег вокруг красным цветом, — сначала было подумали, что на него напали собаки, но кантональный ветеринар, приглядевшись к следам, в этом усомнился и вызвал
нескольких биологов. Вместе они обследовали место происшествия, после чего высказали общее мнение. “Настоящий
след, — заявил кантональный ветеринар, в то время как биологи, всей командой стоя позади него, угрюмо смотрели в землю, — принадлежит волку, причем мы имеем дело не с единичной особью, а с целой стаей”.
Прошло много времени, прежде чем волков впервые увидели, поначалу на глаза попадались лишь их следы. Волки явно преследовали оленей, ведь олень со стадиона “Хардтурм”
оказался не единственным, примерно каждые дватри дня
гденибудь в городе находили разделанное подобным образом животное. Первыми лицом к лицу с волками встретились
школьники из класса моего восьмилетнего сына. Однажды утром, когда во время занятий спортом они катались на санках
у холма Кеферберг, откуда ни возьмись на опушке леса появились волки и набросились на того, кто шел последним в группе, на сына югослава. Он лишь один раз и вскрикнул, как рассказывала учительница вне себя от ужаса, похоже, волки
мигом перегрызли ему шейную артерию. Прибывшая полиция только и сумела, что пойти по кровавым следам, ведущим
к лесному озерцу. Там и нашли то, что осталось от Ильи, но
сами волки исчезли, их не сумели обнаружить даже специаль-

[120]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

но пущенные по следу собаки, ибо волчий след терялся близ
кладбища Нордхайм.
Отныне в Цюрихе установилось чрезвычайное положение. Нет, ничего подобного не объявляли, но жили именно
так. Школы вместе с родителями организовывали походы детей на уроки таким образом, что те передвигались только
группами и только в сопровождении взрослых, а мужчинам,
если военнообязанные, разрешалось сопровождать детей,
вооружившись автоматом со снятым предохранителем. Мой
сын был глубоко потрясен событием, произошедшим в его
классе, и несколько успокоился лишь после того, как я купил
ему большой походный нож, хотя раньше покупать его отказывался, считая слишком опасным. Нож этот он прикреплял
к поясу всякий раз, когда отправлялся вместе с остальными
детьми в школу, где, кстати, их учительницу замещала другая:
после испытанного шока их учительница вот уже несколько
недель не могла вести уроки.
Теперь власти предпринимали серьезные усилия, чтобы
справиться со всей этой странной ситуацией. Каждый год
под колесами автомобилей погибают дети, но это привычно,
в городских условиях это случается, а вот чтобы ребенка загрыз волк — разве подобное допустимо в таком городе, как
Цюрих?
К населению обратились с призывом сформулировать
предложения, которые оценит кризисный штаб, а лицам,
имеющим разрешение на охоту, позволили отстреливать
всех волков вообще, как и орлов, как и оленей, ибо все убедились, что это явления взаимосвязанные, но одновременно
стрелков уговаривали пускать в ход оружие лишь тогда, когда
это безусловно не представляет угрозы для человеческой
жизни.
Вследствие этого ситуация несколько улучшилась. За короткий срок уничтожили больше зверей, чем удалось их уложить спецподразделению полиции, и то, на что никто не отваживался даже надеяться, произошло довольно скоро. А
именно — волчью стаю удалось заманить в ловушку. Чтобы
это осуществить, раненого оленя в районе Фризенберг загнали в тупик и удерживали там обильным кормом, а наутро там
появились волки и на него накинулись, так что пулеметчикам, по всей длине улицы занявшим позиции на верхних этажах домов, без труда удалось их перестрелять — даже минуты
не прошло, как тридцать три волка с раззявленной пастью полегли наземь. Цюрих вздохнул свободно, а чиновник лесного
ведомства, автор идеи, получил сотни телеграмм и телефонных звонков с поздравлениями, и вечером весь город охвати-

Франц Холер. Отвоеванный город

ло праздничное настроение, часы работы всех заведений
продлили до ночи, во многих ресторанах бесплатно наливали пиво.
На следующее утро пришлось закрыть аэропорт, потому
[121]
что на пересечении взлетной и посадочной полос лежал на- ИЛ 11/2020
половину обглоданный олень. Освидетельствование показало: это волки.
С той поры люди стали постепенно привыкать к мысли,
что от этих зверей, по всей вероятности, избавиться не удастся и придется както к ним приноравливаться. Откуда они
явились, никто не знал, и никакой другой город не подвергся
их нашествию — что в Швейцарии, что гделибо в Европе, это
постигло единственно Цюрих, и никому не ведомо, по какой
причине.
Первый медведь появился ближе к весне. Он шел по вокзальному подземному переходу, именуемому “ШопВилл”,
сшибал лапищей и переворачивал мусорные контейнеры,
рылся в помойке, рассчитывая найти съестное. Люди мчались
вверх по эскалаторам, прижимались к дверям магазинов, пока
медведь вовсю лакомился продуктами, выложенными на лотках у входа в крупный продовольственный магазин. Служащий вокзальной охраны застрелил медведя сзади, когда тот
потянулся за дыней, и медведь как будто с удивлением стал
медленно оседать на пол, перевернулся и замер, улегшись на
брюхо и словно превратившись в шкуру возле кровати.
Вскоре после этого прошел слух, что в туннеле городского
района Энге медведь заставил остановиться весь транспортный поток, а потом пустился наутек кудато в сторону реки
Зиль. И вот пришлось нам — с учетом того, что последний раз
на медведя у нас охотились в Энгадине семьдесят лет назад, —
снова заняться изучением медвежьих повадок и подготовиться к тому, что медведя можно встретить прямо посреди города. Медведи оказались менее опасны, чем волки, они никогда
не появлялись семьями и обычно топали по улицам в одиночку. Тем не менее рекомендовалось проявлять осторожность,
особенно с маленькими детьми, и отстреливать медведей незамедлительно тоже разрешили. Однако истребить их
опятьтаки не удалось.
К появлению медведей люди отнеслись в целом довольно
спокойно, а вот настоящая паника среди городского населения началась, когда на остановке трамвая “Штауффахер”
один пожилой человек хотел взять газету со стойки возле киоска, а его укусила гадюка, и он, несмотря на оказанную без
промедления помощь, в тот же день скончался. В течение следующих дней неоднократно случалось, что из ящиков автома-

[122]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

тической камеры хранения на вокзале выползали ядовитые
змеи и пытались ужалить того, кто хотел достать свой багаж.
В районе Индустриквартир рассказывали про одну итальянку, которая стала было открывать хлебницу, а там змеюка,
она попробовала было укокошить змеюку лопаткой для жаркого, а та ее укусила. Отныне едва ли не каждый человек, готовясь ко сну, заглядывал под кровать, мы и сами всегда откидывали одеяло, так как слышали предупреждение о том, что
змеи всегда ищут местечко потеплее. В детском саду у моего
пятилетнего сына в ящике с игрушками обнаружили водяного ужа, и сторож тут же забил его насмерть. Впоследствии выяснилось, что эта змея не ядовита, однако мы впервые задумались о том, не стоит ли увезти детей к моему брату в Ольтен.
Многие родители забрали детей из школы и отправили кудато в другое место, переезжали целые семьи, найти жилье в
расположенных неподалеку от Цюриха городках стало еще
труднее, чем прежде, и уже в апреле яблоку было негде упасть
во всех кемпингах центральной части страны.
Тем не менее мы решили остаться, я тогда слышал от многих, мол, в Швейцарии появился никогда не виданный прежде орелзмееяд — хищник, который питается исключительно
змеями, и я понадеялся, что он поспособствует устранению
возникшей угрозы. Но этим и не пахло, наоборот, выяснилось, что городу грозит новая напасть, и против нее мы уж и
вовсе бессильны. Поначалу казалось — как безобидно, как
приятно, но вскоре стало ясно: именно тут нас может поджидать конец.
Угроза исходила от растений, главным образом от двух родов растений. Первый — это плющ, который нежданнонегаданно стал расти со страшной скоростью. За однуединственную ночь он ухитрялся добраться из сада до самой середины
улицы, а если его утром подстрижешь, то к вечеру он опять
вылезет по краям тротуара. С огромными усилиями, благодаря принимаемым ежедневно мерам, поначалу удавалось не
допустить, чтобы он цеплялся к стеклянным и бетонным постройкам, к центральным офисам крупных фирм, но отелям,
банкам, торговым домам, да и всем остальным пришлось нанимать людей, которые целыми днями занимались лишь тем,
что обрезали плющ, вот только следом за плющом стали распространяться разные другие ползучие растения — белая торица, клематис, глициния и прочие декоративные сорняки, и
они, объединившись с плющом, сообща вступали в борьбу
против улиц, зданий, подземных переходов.
Одновременно достигли невиданных дотоле размеров и
растения, относящиеся ко второму роду, то есть все те, что

Франц Холер. Отвоеванный город

вообщето произрастают на болоте, я не знаю, знаком ли вам
белокопытник, его второе название “матьимачеха”: это довольно мясистое растение с очень крупными листьями, оно
обычно встречается в горах вдоль ручейков и во влажных ни[123]
зинах, так вот, этот белокопытник вдруг полез из каждого га- ИЛ 11/2020
зона, а листья у него достигали таких размеров, что вполне
могли бы укрыть припаркованный автомобиль, да еще хвощи
вымахали до высоты берез, и папоротники с одной стороны
улицы клонились на другую, но так, что люди легко могли под
ними пройти. При всей гибкости эта зелень обладала такой
силой, что вытягивала жизненные соки из прочих растений,
и вскорости даже стойкие деревья засохли и стали ломаться
от порывов ветра, потому теперь при любой перемене погоды жители не высовывают носа из дому. Мы и сами выходим
на улицу только по насущной необходимости, ведь впечатление такое, будто вся эта растительность волкам, змеям, медведям и оленям на пользу больше, чем людям, а теперь, когда на
многих улицах уже прекращено движение, поскольку они
полностью обратились в заросли и горожане вынуждены
хлебными ножами и секачами через них прорубать себе путь,
еще меньше стоит обольщаться насчет того, что тебя успеют
спасти в случае нападения дикого зверя. Поэтому мы чаще
стараемся поддерживать друг друга сами, мы живем на свой
страх и риск, ведь, бывает, по целым дням от властей ничего
не услышишь и не встретишь полицейского патруля. Одновременно с новым ощущением соседства, которое появилось
благодаря тому, что все и во всем вынуждены оказывать друг
другу экстренную помощь, возникла и новая форма грабежа и
мародерства, ведь если никакая вышестоящая организация
не способна обеспечить нормальное жизнеустройство, то люди перестают доверять друг другу, вот и получается, что
ктото прорубает себе тропу через плющ в чужом районе, а в
него стреляют сопровождающие детской группы. Сейчас дело уже к осени, и никому не ведомо, как оно пойдет дальше.
Немногочисленны поезда, которые еще могут проехать по
серединным путям на главном вокзале, причем в отправляющихся всегда полнымполно народу, там и багажные вагоны
битком набиты чемоданами и туго перевязанными мешками,
а вот прибывающие поезда уже почти никого не привозят. На
автострадах свободны только съезды из города в любую сторону, а въезды в город давнымдавно заросли зеленью метровой высоты.
В целом надежды возлагают на то, что однажды растения
увянут и замедлят свой рост, еще планируется большая акция
по вырубке и корчеванию, в успехе каковой лично я сомнева-

[124]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

юсь. С самого начала гербициды — а применяли их в количестве, граничащем с безответственностью, — оказались непригодны, плющ зеленеет и зимой, и уже сейчас можно заметить,
что стебель у хвоща не мягкий и не гнется, он скорее приобрел свойства древесной коры. Вообще большой вопрос, какая теперь ожидается зима. Уже прошлая зима принесла с собой необычайно сильные снегопады, а мой бак с мазутом
полон лишь на четверть, потому что автоцистерна не может
проехать по нашей улице, и я на всякий случай распилил на
дрова грушу, рухнувшую тут у нас рядом с исполинским папоротником, я готов провести холодные дни со всей семьей в
моем кабинете, где стоит единственная в доме дровяная печь.
Глядя в окно кабинета, я попрежнему могу наблюдать между верхушками хвощей, как на соседней крыше орлы то улетают, то прилетают, как они приносят своим клекочущим птенцам кусок мяса — а тот все еще подрагивает, как измельчают
его и пихают им в клювики, и как отель “Интернациональ” высится на горизонте подобно гигантскому стволу дерева, весь
увитый плющом, из которого высовываются голубые и белые
цветочки клематиса и торицы, еще к ним недавно добавились
настурции, чьи желтые и красные цветки уже добрались, как я
вижу, до высоты десятого этажа.
Там, за моим окном, стало теперь потише, строительная
площадка под новый супермаркет “Мигрос” заброшена, стрела башенного крана колеблется на ветру, напоминая гигантский цветок, трамвайное движение остановилось, ближайшая улица, по которой еще можно проехать — вон там, у
плавательного бассейна, дом напротив опустел, а я вот сижу
и размышляю, есть ли еще смысл уезжать из города, или
чтото только начинает отсюда свое неостановимое шествие.

Петер Штамм
[125]
ИЛ 11/2020

Sweet dreams
Перевод с немецкого Марии Зоркой

Мне следовало знать:
Твое кольцо я никогда носить не буду.

Риба Макинтайр Сладкие сны

Ш

ТОПОР в форме девичьей фигурки, одетой в платье, знакомое Ларе по маминым детским фотографиям, — в короткое летнее платье пастельнозеленого цвета с юбкой колоколом. Только красный воротничок
не оченьто подходит, тут нужен белый, тюлевый, с вышивкой. Ларе вспомнились фотографии, сделанные в Северной
Италии, в саду на больших семейных праздниках, запечатлевшие стольких незнакомых людей, что их имена даже мама частью позабыла. Это вот сосед, как же его звали? Это дети Альберто, он кузен моей матери, Грациелла, Альфина, а вот имя
малыша никак не вспомню. Антонио? Тонино? Краски выцвели и оттого казались более резкими. Как будто в этих фотографиях спряталось солнце — яркое, палящее солнце детства.
Потом в семье все раздружились, каждый жил сам по себе.
Когда в Италию стала ездить Лара с родителями, там уже не
© Liepman Literary Agency 2012
© Мария Зоркая. Перевод, 2020
© Claudia Below. Фото

[126]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

устраивали никаких празднеств, кроме визитов в сумрачные
жилища к старикам, которые источали странный запах, а на
стол подавали сухое печенье и тепловатую фанту в больших
пластиковых бутылках.
Ручкой, которая вкручивает винт в пробку, служила голова девочки. Стрижка под пажа и застывшая маской улыбочка.
Лара взглянула на ценник. Штопор у них вообщето есть, к тому же вино они почти никогда не пьют. Лара долго колебалась, уже и продавщица стала на нее коситься, но всетаки собралась с духом и пошла к кассе.
— Запаковать как подарок? — спросила продавщица, удалив ценник и наклеив его себе на тыльную сторону ладони.
— Нетнет, — Лара покачала головой, — пускай так останется.
Посмотрела на часы. До автобуса еще минут тридцать.
Лара служила в “Райффайзенбанке”, работу заканчивала
раньше Симона, но предпочитала его дожидаться, чтобы поехать домой вместе. Обыкновенно она усаживалась под навес
на остановке и курила, листая бесплатную газету. И вдруг замечала, что ктото остановился прямо рядом с нею. Посмотрит
вверх, а там Симон ей улыбается. Она встанет, поцелует его в
губы, а он чтонибудь да скажет про ее грешок, иногда в шутку,
иногда всерьез. Правда, в последние дни стоял такой холод,
что она отказалась от своей любимой сигареты после работы
и сразу садилась в автобус, тот обычно уже подавали, когда
она приходила на вокзал.
Симон работал продавцом в салоне HiFiтехники. Когда
салон закрывался, ему следовало прибраться, а в отсутствие
шефа еще и подсчитать дневную выручку. Водители автобусов знали его и не уезжали, если видели, что он появился
изза угла.
— Мне еще пришлось деньги считать, — запыхавшись, проговорил Симон, упал на сиденье и поцеловал Лару в губы. —
Опять ты курила?
Она сидела в самом конце, уголок с тремя сиденьями в ряд
был ее излюбленным местом. Здесь и света немного, и шум
мотора заглушает их перешептывание.
Лара, даже не снимая пальто, чувствовала своим плечом его
плечо рядом. Симон рассказывал ей про свой день, про трудных покупателей и новую аппаратуру, и про ссору с шефом. Лара любила эти совместные поездки, особенно зимой, когда на
улице уже темно и автобус полчаса едет через Зеерюкен, по маленьким деревенькам, мимо лужаек, где растут старые яблоневые деревья, мимо пахотных полей. По радио звучала песня в
стиле кантри. Ведущая сказала, что это “Sweet Dreams” Рибы

Петер Штамм. Sweet dreams

Макинтайр, которой посвящена сегодняшняя передача. Лара
поцеловала Симона, положила ему голову на плечо.
Уже четыре с лишним месяца они вместе жили в маленькой
трехкомнатной квартире над вокзальным рестораном недалеко
[127]
от озера. Не о такой квартире она мечтала, но Симон непре- ИЛ 11/2020
менно хотел остаться в деревне, где провел детство, и вроде бы
деревню эту оживленной не назовешь, однако найти жилье оказалось непросто. Дом старый, в плохом состоянии, на лестнице
чудовищный кавардак, пройти мешают старый холодильник,
один на другом пластиковые белые стулья от столиков в саду,
пустые картонки и прочее барахло. На втором этаже — несколько гостиничных номеров, они редко бывают заняты, а на третьем — маленькая квартира и две студии. Одна стоит пустая, в другой живет Даница, молоденькая сербка, официантка в
ресторане. Когда Симон с Ларой пришли смотреть квартиру,
Лара и подумать не могла о том, чтобы сюда вселиться. Но побывав еще в нескольких квартирах, которые оказались намного
дороже, они всетаки вернулись сюда. До переезда они заново
покрасили все помещения, домохозяйка оплатила им материалы для ремонта и предоставила свободу действий. Целыми вечерами обсуждали они разные возможные цвета, а в конце концов все покрыли белым. После ремонта комнаты сразу стали
казаться жилыми. Лара чувствовала себя совершенно счастливой. Самое время было покинуть отчий дом, хотя с родителями
она уживалась нормально. Но ей уже не терпелось самой налаживать свою жизнь, покупать какието вещи, обустраиваться.
Ларе двадцать один, Симон на три года старше. С первой
своей подругой он съезжаться не стал. “Ничего у нас не было
серьезного”, — отвечал он, когда Лара донимала его расспросами. До последнего времени он жил с родителями, ему еще
пришлось привыкать, что вещи не умеют сами стираться, а
холодильник не заполняется автоматически. Но вроде бы и
ему доставляло удовольствие по выходным дням отправляться вдвоем за покупками и обсуждать, что они приготовят сегодня, а что завтра и послезавтра. Нужно нам еще молоко?
Кофе уже почти не осталось. Мусорных пакетов у нас совсем
нет. Была в этих фразах своеобразная привлекательность, и
тележка в магазине казалась провозвестницей полноценной
жизни, которая расстилалась впереди. Пока Симон толкал
тележку через подземный гараж торгового центра, Лара испытывала странное чувство гордости и глубокое удовлетворение от того, какая она взрослая и независимая.
Несколько раз они прокатились в “ИКЕА”, купили и матрас, и решетку под него, и всякую мелочевку для кухни и ванной, и светильники, салфетки, посуду. Родители Симона отда-

[128]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

ли им старый стол и четыре стула. Вместо шкафа использовался дешевый стеллаж, Лара сшила для него занавеску из красной ткани. Она любила всякие такие мелкие дела, шила чехлы
на подушки, прилаживала в ванной комнате новое сиденье для
унитаза и экономичную душевую лейку, развешивала постеры.
Симон, глядя на нее за всеми этими занятиями, тоже радовался. Только электрику она полностью предоставила ему.
Каждую неделю у них появлялись новые вещи: то подержанная кофемашина, которую Лара выторговала на “eBay”,
то обувница, то целая стопка больших желтых полотенец, купленных по акции. Симон почти не вмешивался, лишь изредка спрашивал, нужно ли им все это. Или еще: сколько все это
стоит? “Плохое качество не оправдывает себя, — отвечала Лара. — Эти вот полотенца прослужат целую вечность”. — “Вечность — это долго”, — отвечал Симон.
В их совместное хозяйство он вложил немногое, так что
арендованный пикап, на котором они заехали сначала к его,
а потом к ее родителям, оказался заполнен едва ли на четверть коробками с одеждой, компактдисками и старыми
школьными учебниками. Больше всего места заняла стереосистема с огромными колонками и компьютер. Телевизор
они купили в рассрочку, витринный образец, шеф Симона
сделал им хорошую скидку.
— Как тебе вот это понравится? — спросила Лара, доставая штопор из пакета, лежавшего рядом на пустом сиденье.
Симон, не произнеся ни слова, принялся крутить штопор в
руках. Наморщил лоб, повернул винт, фигурка взмахнула руками.
— Балетная танцовщица, — сказал он.
— Нет, маленькая девочка, — возразила Лара. — У нас еще
есть вино?
— Бутылка от твоих родителей, — ответил Симон. Он все
игрался со штопором, раз, другой, третий прокручивая винт,
так что девочка быстро махала руками, то ли на радостях, то
ли призывая на помощь. — Дорого стоил?
— Так мы же ее выпили, когда приезжали Ханни и Мартин, — сказала Лара.
Ресторан, над которым они жили, скорее напоминал забегаловку. Симон с Ларой никогда здесь не бывали, хотя квартиру им сдавала хозяйка ресторана. Если они и выходили кудато,
так в ближайшую закусочную, сто метров вверх по улице, там
“кордон блю” готовили с разными начинками. Дансинг внизу,
у озера, где они и познакомились, навещали редко. В будни рано ложились спать, а в выходные, если хотелось потанцевать,
ездили в город, где клубы лучше и менее известны.

Петер Штамм. Sweet dreams

Автобус остановился у здания вокзала, водитель в микрофон
пожелал всем хорошего вечера и заглушил мотор. Пассажиры выходили, обменивались еще двумятремя словами и отправлялись восвояси. Лара мельком знала большинство из
[129]
них, только одного человека она никогда не видела прежде. ИЛ 11/2020
Пока ехали, он раздругой оборачивался к ним и ее разглядывал. А когда водитель объявил остановку, тут же вскочил и
двинулся к двери, хотя остановка конечная. Пока автобус
проезжал последние повороты, он стоял прямо рядом с Ларой. Крепко держался за поручень и еще раз нажал на кнопку
остановки. Лет ему было, наверное, сорок, и в своем длинном
темном пальто он както не вписывался в окружение. Лара даже подумала: и что ему тут надо? А пока его рассматривала, их
взгляды встретились. Вид у него спокойный, даже равнодушный, но в глазах Лара прочитала внимательность и как будто
голод — это ее и оттолкнуло, и привлекло. Повернулась к Симону, поцеловала, спросила, не сходит ли он с нею вместе на
рынок завтра в обеденный перерыв. Сама заметила, что голос звучит неестественно, да и громче обычного, но ведь не
молчать же! Человек в темном пальто вышел первым. Лара
видела, как он пошел назад, в сторону главной улицы. Сделав
несколько шагов, он быстро обернулся, словно хотел проверить, следует ли она за ним, и их взгляды опять встретились.
— Ты его знаешь? — спросил Симон, а Лара отрицательно
покачала головой. — Лицо мне как будто знакомо.
Закрывая за собой дверь дома, Лара прочитала, как обычно, вывешенное там объявление от руки. Просьба не выбрасывать хлеб. У двери стояла старая картонная коробка, доверху наполненная засохшими кусками хлеба. Лара всякий раз
удивлялась, на что они понадобились хозяйке. Из ресторанного зала слышались музыка и громкий смех. Когда вечерами
по пятницам там выступали фольклорные группы, шум проникал наверх, в самую их квартиру. Однако еще хуже запах
уборной в коридоре и табачный дым, поднимавшийся по лестничной клетке. Симон уже пытался выразить возмущение,
но хозяйка только и сказала, что если кому плохо пахнет, так
надо проветривать почаще.
— Ты голодный? — спросила Лара. — Мне бы сейчас, до
ужина, в горячую ванну, я совсем продрогла. Полчаса в автобусе ехали, но я так и не согрелась. Я купила свежие равиоли,
они сварятся за три минуты.
— Нет, я пока не голоден, — ответил Симон, — я поздно выходил на обед.
Они стояли в кухне рядом, Лара раскладывала покупки.
Подняла вверх штопор:

[130]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

— Как тебе цвет?
— Зеленый, — произнес Симон, а Ларе опять вспомнились
выцветшие краски на итальянских фотографиях. Она сказала:
— Пятьдесят четыре франка его цена. Думаешь, это слишком дорого?
Симон пожал плечами. Лара продолжала:
— Пока я в ванне, ты мог бы принести бутылку вина снизу,
из ресторана, и тогда мы торжественно обмоем штопор.
Она пошла в ванную, пустила воду в ванну, разделась. Зеркало запотело, в помещении распространился запах хвои. Когда Лара закрыла кран, ей показалось, что в квартире стоит
полная тишина. Но вдруг она услышала шаги и голос Симона,
тот изза прикрытой двери сообщил ей, что идет вниз, в ресторан, за вином.
— Я думала, ты уже ушел. — И она высунула голову в дверь,
а он поцеловал ее в губы и с силой потянул дверь на себя, но
Лара удержала. Они еще раз поцеловались. — До скорого!
Странное дело, она и теперь чуточку его стеснялась. Когда они укладывались спать, Лара переодевалась в ванной
комнате, а потом залезала к нему под одеяло в ночной рубашке. С нетерпением ждала, когда же он к ней придвинется, но
сама никогда не начинала.
Пока не съехались, у них все складывалось довольнотаки
сложно. С родителями она познакомила Симона очень скоро,
он им понравился, но ночевать у нее никогда не оставался.
Спать с ним в собственной детской Ларе было бы стыдно, да
и страшновато, а вдруг родители войдут или коечто услышат,
хотя в постели им обоим удавалось вести себя тихо. Если уж
они спали вместе, так дома у Симона. Лару и это напрягало,
она вздрагивала при малейшем шуме. Летом они несколько
раз встречались в лесу, но в лесу неудобно, да и Лара все равно нервничала. Она и по сию пору не привыкла к новой свободе. Даже сейчас, когда они любили друг друга, Лара все боялась, что ктонибудь ее услышит или увидит. Бывало даже так,
что Симон лежит сверху, а она натягивает одеяло ему на голову. Симон пытается одеяло скинуть, а она держит крепконакрепко: мне, дескать, холодно.
Лежа в горячей воде, она размышляла о том, что еще следовало бы сделать в квартире, чего еще не хватает. Ей хотелось
бы ночной столик, но нет смысла его покупать, покуда у них
нет настоящей кровати. В одном мебельном видели они кровать в колониальном стиле, с балдахином, из тополя и под белым занавесом. Мечта, как сказала женщинаконсультант, выйдя к ним и выжидающе на них глядя. Для этой кровати имелись
подходящие ночные столики и даже платяной шкаф. Но тогда

Петер Штамм. Sweet dreams

и денег на такое не хватило бы, и Лара еще не разобралась,
нравится ли Симону подобная мебель, не считает ли он ее безвкусной. Когда они смотрели кровати в “ИКЕА”, он про каждую модель только и спрашивал, а насколько она прочна? Вы[131]
держит ли? Может, он ничего такого не имел в виду, но Ларе ИЛ 11/2020
все равно стало стыдно перед продавцом. “Не обязательно покупать всё сразу”, — заявила она. А теперь у них решетка из реек лежит прямо на паркетном полу.
Через двадцать минут она вылезла из ванны и вытащила
затычку слива. Вытерлась одним из желтых полотенец. Вообщето цвет ей не нравился, вот такой грязножелтый, даже чуточку горчичный. Но зато качество хорошее, она уже не раз
стирала эти полотенца, а они всё новехонькие. Волейневолей вспомнились слова Симона: вечность — это долго. Можно
предположить, что полотенца продержатся дольше, чем их
отношения... От одной только мысли об этом она перепугалась. Она любит Симона, Симон любит ее, но кто может гарантировать, что он будет любить ее через пять или через десять лет? Будущее она представляла себе и очень отчетливо,
и очень смутно. Чтобы дети, и чтобы дом, и чтобы работать
дальше, но только неполный день, когда появятся дети. Еще
несколько лет, и она станет одним из заместителей, а там,
глядишь, и директором филиала. Но все это кажется таким
далеким, как будто в следующей жизни. Порой она задавалась
вопросом, мечтает ли о том же и Симон. Сомнения охватывали, когда он говорил, мол, поглядим, посмотрим, как будет —
так и будет, мы ведь совсем молоды. И вообще он часто представлялся ей столь же чужим, сколь и само их жилище, которое уж очень неспешно становилось для нее домом. Никогда
она не знала, чего ему хочется, о себе он говорил мало и только в обществе друзей казался естественным и раскованным.
Она завернулась в полотенце, вымыла голову над раковиной, подсушила волосы. Вдруг ее охватила тоска по Симону,
вот бы его обнять, улечься с ним в постель, к нему прильнуть.
Пошла на кухню, а там его нет. “Симон, — закричала, пошла в
гостиную, потом в спальню. — Симон?” Должно быть, он еще
внизу, в ресторане, и вотвот придет. Она уселась за обеденный стол и принялась листать бесплатную газету, которую
прихватила в автобусе. Некая бывшая мисс намерена подняться на Килиманджаро, чтобы собрать деньги для детской
больницы, принц Уильям ради портретного фото использовал накладные волосы — во всяком случае, таково мнение газеты, какогото американца казнили за преступление, совершенное им двадцать пять лет назад. В заметке под заголовком
“Страшная находка на берегу озера” говорилось про челове-

[132]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

ка, который ловил форель и обнаружил у берега труп мужчины. Со ссылкой на полицию, поднявшую тело из воды, сообщалось, что тот числился пропавшим вот уже два месяца, и
речь идет, вероятно, о самоубийстве, но и несчастный случай
исключить нельзя. Температура воды — четыре градуса, если
туда упасть, так проживешь не больше нескольких минут.
Капелька воды с Лариных волос упала на фотографию
порта для малых судов, где нашли труп. Содрогнувшись, она
отодвинула газету. И невольно представила себе, как в нескольких сотнях метров отсюда человек лежал в воде, пока
они с Симоном тут обустраивались, ужинали, любили друг
друга. И ей стало холодно в полотенце. Только одна газовая
печь имелась в этой квартире, а из неплотных окон сквозило.
Лара пошла на кухню, поставила воду, чтобы сварить равиоли. Из шкафчика достала две тарелки, из сушилки для приборов взяла две вилки, попробовала затереть пятно на столешнице, но оно никак не поддавалось. Кухня семидесятых
годов, убирай сколько хочешь, она все равно не будет выглядеть совершенно чистой. Лара вернулась в ванную комнату,
высушила волосы феном, оделась.
Тихонько кралась она вниз по скрипучей лестнице. Свет на
площадке не зажгла, пусть никто ее не увидит. Музыка уже не
играет, да и шум голосов поутих. Лара почти добралась до низу, как вдруг дверь ресторанного зала распахнулась, и она
против света увидела силуэт высоченного человека. В ту же
секунду зажегся свет. Мужчина с раскрасневшимся лицом
прикрыл за собой дверь и прошел мимо нее в туалет, не поздоровавшись и будто вовсе ее не заметив. Отчетливо слышался громкий голос хозяйки, вот что она говорила:
— Сначала ему вообще не удалось его узнать, потому что
тот лежал на животе. Летом он точно всплыл бы скорее.
Лара открыла дверь и вошла в зал.
За столиками и у барной стойки сидели сплошь мужчины,
человек шесть. Лара напугалась, так как все смотрели прямо
на нее, она не сразу поняла, что взгляды обращены к хозяйке,
а та, расположившись позади стойки, рассказывает теперь
уже о чемто другом.
— Этого подонка самого надо отравить, вот тогда и узнает,
каково оно! — говорила хозяйка. — Бедные собаки...
В бульварной газете Лара видела заголовок: “Зооненавистник совершил очередное нападение”. Симона она обнаружила стоящим на скамейке у стены, голову не видно изза огромного телевизора, закрепленного на потолке. Вплотную к
Симону стояла Даница, официантка, и смотрела на него

Петер Штамм. Sweet dreams

вверх. Не первый месяц они проживали едва ли не бок о бок,
однако Лара всего несколько раз встретила ее в подъезде.
Иногда поздно ночью Лара слышала шаги Даницы на лестнице, но из самой студии никогда не доносилось ни звука. Дани[133]
ца подростком приехала со своими родителями в Швейца- ИЛ 11/2020
рию, это она рассказала, когда Лара с Симоном увидели ее
впервые. Места для продолжения учебы ей не нашлось, хотя
в школе она хорошо успевала. “Как ты считаешь, Даница красивая?” — спросила тогда Лара. — “Я не интересуюсь другими
женщинами”, — ответил Симон. — “Но ты же можешь сказать,
красивая она, или нет”, — не отставала Лара. — “Не знаю”, —
сказал он. — “Взгляд у нее многообещающий”, — заключила
Лара, а Симон рассмеялся и ее поцеловал.
Симон, кажется, пытался наладить телевизор. Вскоре он,
спрыгнув со скамейки, чтото сказал Данице. Та улыбнулась,
включила телевизор, и они вместе стали смотреть на экран,
где появилось дрожащее изображение лыжного гонщика. Симон, обернувшись, заметил Лару и подошел.
— Плохой контакт, — поделился он. Но поскольку Лара непонимающе на него смотрела, добавил: — Тут телик дурит.
Симон повернулся к хозяйке и объяснил, что надломился
антенный кабель и завтра он мог бы привезти ей новый.
— Как удобно — иметь мастера в собственном доме, — обрадовалась хозяйка. — Что будете пить? Вам по бокалу красного?
— Я хотел купить бутылку вина, — сказал Симон.
Хозяйка ответила, что угощает их за счет заведения.
— А что подать юной даме?
Симон, взглянув на Лару, сообщил, что лучше выпьет пива, а у Лары спросил, голодна ли она.
Хозяйка предложила им сесть, сполоснула в мутной воде
большой бокал и стала цедить пиво из бочки. Свободных столиков уже не было, Симон подсел к какомуто старику, хотя
тот, похоже, здорово набрался. Лара протиснулась на скамейку рядом.
— Она попросила меня посмотреть, что случилось с телевизором, — начал Симон, как будто желая оправдаться. — Контакт плохой.
— Я уж думала, ты вообще не вернешься, — сказала Лара. В
голосе ее прозвучал упрек, что ей и самой не понравилось. Она
ни в чем не хотела ограничивать Симона, клялась себе в этом.
Он всего лишь хотел помочь. Какая досада, что она спустилась
в ресторан. Останься она дома, так он не принял бы предложение хозяйки и сразу пришел наверх. Даница подошла к их столику, подала Симону пиво, а Ларе бокал вина. Хозяйка и гости

[134]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

продолжали рассуждать об отравленных собаках и о том, что
следует сделать с преступником, если его поймают. Пьяный
старикан тихонько заговорил: он, мол, тоже знает коекаких
собак, вполне заслуживающих того, чтобы их отравили. Лара
не поняла, к кому он обращался, а потому не ответила. Провела рукой по волосам, все еще немного влажным.
А старикан без всякой видимой причины вдруг взялся рассказывать про круиз по Черному морю, в котором побывал
вот уже почти двадцать лет назад:
— Скукотища, на таком судне событий почти никаких. Но
я побывал в Крыму, в Севастополе, там у русских подводные
лодки и корабли. Производит большое впечатление, и оно
того стоило.
Симон, кажется, не вслушивался, пил себе пиво да поглядывал вверх, на телеэкран, где уже появился следующий участник лыжных гонок. Из динамиков доносился звон коровьих колокольчиков и единодушные подбадривающие возгласы
болельщиков. Лара не имела четкого представления о том,
где находится Черное море.
Даница подошла к столику с бутылкой вина и наполнила
ее бокал, Лара даже не успела поблагодарить да отказаться.
Рукой закрыла бокал, когда тот уже оказался полон. С обеда
она ничего не ела и чувствовала теперь, как алкоголь туманит
голову.
— Выпьешь еще пива? — обратилась Даница к Симону.
Тот снова бросил быстрый взгляд на Лару, как будто нужно спросить у нее разрешения. И тут же поднялся со словами:
— Да, с удовольствием! Можно только я выйду на минутку?
Сейчас же вернусь.
Лара встала, дала ему пройти. Не успела она сесть на место, как пьяный старикан стал расспрашивать, здешняя ли
она, чтото раньше он никогда ее не видел. Лара чувствовала
себя неуютно в пивной, опасаясь шумной хозяйки и подвыпивших мужчин, которые на нее так и косились.
— Я выросла в Кройцлингене.
Сосед по столику протянул ей руку со словами:
— Меня зовут Манфред.
Она пожала протянутую руку, сказала:
— А меня — Лара.
— “Доктор Живаго”! — воскликнул он. — Какой прекрасный фильм. С Омаром Шарифом и с этой... Как ее звали?
— Джули Кристи, — сказала Лара. — В трамвае.
Пьянчужка заулыбался:
— В Кройцлингене у меня сестра. А ты была когданибудь в
России?

На плите вода бурлила изо всех сил, половина уже выкипела,
оставив по краю кастрюли белый известковый налет. Лара
поскорее выключила газ.
— Уходя из дома, никогда не оставляй плиту, — сказал ей
Симон.

Петер Штамм. Sweet dreams

— Нет, не была, — ответила Лара и хотела чтонибудь добавить, ведь пока она тут беседует, ничего с ней случиться не
может, но слова не шли. — А Черное море где находится? —
спросила она наконец.
[135]
Манфред принялся объяснять:
ИЛ 11/2020
— Выходишь из Средиземного моря, идешь мимо Стамбула через Босфор. На юге — Турция, на севере — Болгария, Румыния, Украина и Россия.
— И вы везде побывали? — удивилась Лара.
— Побывал в том круизе, — уточнил Манфред, — оттуда и
жену привез. Украинку. Работала на теплоходе. Но оно недолго продолжалось похорошему.
К столику подошла Даница с вопросом, не хотят ли они заказать чтонибудь еще. Оба отрицательно покачали головой.
Как только она удалилась, Манфред прошептал, дескать, ох
уж эти женщины с востока, и приложил палец к губам. Лара
обрадовалась, когда Симон наконец вернулся. Она полагала,
что он выходил в туалет, но он держал в руке замызганный белый кабель. Обменявшись несколькими словами с хозяйкой,
он опять залез на скамейку и заменил один кабель на другой.
Некоторое время экран только мерцал серым цветом, но затем картинка вдруг прояснилась, а звук, как показалось Ларе,
теперь даже стал громче. Симон на пульте нажимал кнопки
разных программ, чтобы убедиться в качестве приема по
всем каналам. На миг в телевизоре мелькнули двое мужчин,
сидящих друг против друга. Лара была почти уверена, что
один — тот самый человек в темном пальто из автобуса. Но
картинка тут же исчезла, появилась женщина, о чемто спорившая с девочкой, затем несколько солдат, пробиравшихся
через лес, а затем опять лыжные гонки. Симон с довольной
улыбкой вернулся к их столику:
— Вспомнил, что у меня есть еще один коаксиальный кабель.
— Ну что, пойдем? — спросила Лара, вставая.
Хозяйка не хотела брать деньги за бутылку вина: это, дескать, в обмен на кабель. Протянула Симону и Ларе руку, мягкую и чуть влажную от мытья.
— Только глупостей не делайте! — крикнул вслед ктото из
мужчин, когда они выходили из зала, а остальные засмеялись.

[136]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

Как будто Ларе это неизвестно!
— Но ято тут при чем? — ответила она. — Я же думала, ты
сразу вернешься.
Сейчас ей больше всего хотелось расплакаться.
— Я не хотел тебя обидеть, — сказал Симон, поцеловав
ее. — И ведь ничего не произошло.
Лара отвернулась, взяла в руки штопор. Симон внимательно наблюдал за тем, как она снимает пластиковый колпачок с
горлышка бутылки. Ей пришлось приложить некоторое усилие, зажать большим пальцем лицо девушки, чтобы c силой
ввинтить штопор в пробку. Лара смотрела Симону прямо в
глаза, пусть знает, до чего она сердита.
— Мне очень жаль, — сказал он, — я понимаю, что виноват.
Она отставила бутылку и как бы в знак примирения сказала,
мол, лучше ты давай. Симон с важным видом, словно он только и ждет чегото необычайного, стал медленно нажимать на
руки девочки. Пробка, громко хлопнув, выскочила из бутылки.
Симон с ухмылкой посмотрел на Лару. Она обвила руками его
шею, кинулась целовать, целовала и целовала, одновременно
пытаясь расстегнуть пуговицы его рубашки. Симон отложил
кудато в сторону штопор, и они, не отрываясь друг от друга,
разделись, а одежду побросали на пол. Симон чуть не упал, вылезая из джинсов, но успел ухватиться за Лару, пытавшуюся
совладать с крючками своего бюстгальтера. Когда они, наконец, полностью разделись, Лара улеглась на купленный ими в
“ИКЕА” кокосовый коврик, а Симон встал на колени между ее
ногами. Попытался овладеть ею, но не получилось.
— Может, лучше пойдем в кровать? — предложил он.
— Погодика! — воскликнула Лара и тотчас сбегала в гостиную за диванной подушкой. Улеглась снова, а подушку подложила под себя. Коврик жесткий, Лара чувствовала, как он царапает спину, но ей было не до того. Она поняла, что Симон
кончил, только когда он скатился на пол рядом с нею. Но сама, попрежнему возбужденная, и целовала его, и гладила, пока вновь не пробудила в нем желание. И уселась на него сверху. Симон, кажется, уже подостыл, но ей какое дело? Она
скакала на нем верхом, пока не перестала чувствовать жжение в коленях и кровь не бросилась ей в голову. Закрыла глаза, движения становились все сильнее, ей казалось, будто дело происходит только у нее в голове, будто все ее ощущения
слились в одноединственное сильнейшее чувство. Услышав
свой пронзительный возглас, она прильнула к Симону, тяжело дыша, головой к его голове, но не осмеливаясь взглянуть
ему в глаза. Полежала так сверху, потом дыхание пришло в
норму и она вновь стала чувствовать собственное тело, боль в

Петер Штамм. Sweet dreams

коленях и холод в спине. Села. Симон поглядел на нее удивленно и с улыбкой спросил:
— Ты всё, да?
Она прижала палец к его губам. И сделав серьезнейшее ли[137]
цо, произнесла:
ИЛ 11/2020
— Если когданибудь ты меня разлюбишь, обещай: ты мне
об этом скажешь.
— Но ведь я люблю тебя...
— Я имею в виду: никто не знает, что будет дальше, — сказала Лара. — Надо мне всетаки одеться, а то простужусь.
В ванной комнате она увидела, что узор кокосового коврика отпечатался у нее на спине, а ободранные колени совершенно красны. Ей бы душ принять, но пока она надела чистые трусики, накинула халат. Вернулась в кухню, а Симон уже
одет, снова поставил греться воду и накрыл на стол. Он разлил вино по бокалам, один бокал подал ей, и они подняли их
друг за дружку. За нас! Вино оказалось отвратительным на
вкус.
Лара села не напротив Симона, как всегда, а рядом с ним,
и за ужином то и дело трогала его, то руки коснется, то погладит по затылку, по спине. После ужина они долго еще сидели,
беседовали. Лара вконец разошлась, говорила и больше, и
быстрее обычного.
— Кажется, я слегка напилась, — призналась она.
— Значит, мне следует поостеречься, — улыбнулся Симон. — Не пора ли спать?
Он пошел в ванную и вернулся в пижаме. Ларе совсем не
хотелось чистить зубы. Она только скинула халат и скользнула под одеяло к Симону. Тот лежал на спине, она прильнула к
нему, просунула руку под пижаму и принялась гладить его по
груди.
— Ты устал, да? — спросила Лара.
— Да, — сказал Симон, повернулся на бок, и вскоре дыхание
его стало спокойным и ровным. Зато Лара вовсе не устала. Полежала немного без сна, поднялась и заварила себе чаю на кухне. Зашла в гостиную, включила телевизор. Полистала программы. Показывали в основном какието фильмы и токшоу.
На одном канале, где крутили сексролики, она задержалась и
стала рассматривать женщин, которые массировали себе грудь
и стонали: позвони мне, позвони. Впервые такие ролики не
вызывали у нее отвращения, даже наоборот, она испытывала
нечто вроде симпатии к этим женщинам и солидарность с ними, чему сама удивилась. И вдруг, переключившись на другую
программу, она увидела того типа из автобуса. На местном канале передачи повторялись каждый час. Студия находилась в

[138]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

центре города, недалеко отсюда. Ведущего Лара знала в лицо,
раньше он был учителем, Симон ходил в его школу.
Прошло некоторое время, и она догадалась, наконец, что
гость студии — писатель. Имени такого она никогда не слышала. Вопросы ведущего часто оказывались длиннее, чем ответы
гостя, — лаконичные и по существу. Лара вновь обратила внимание на внимательный взгляд, столь возмутивший ее в автобусе. На вопрос, где он берет сюжеты для своих произведений,
писатель ответил, что они, бывает, попросту лежат под ногами. Как раз сегодня он ехал сюда в автобусе и обратил внимание на одну парочку: двое совершенно нормальных молодых
людей сидели рядом и с трогательной серьезностью о чемто
говорили между собой. “Они напомнили мне собственную
юность и ту женщину, с которой я намеревался вступить в брак
и завести детей. Потом все сложилось поиному. Но никогда я
не чувствовал такой уверенности, как в то время, еще совсем
не имея понятия о жизни”.
Он представил себе, что эти молодые люди недавно съехались, что они вместе обставляют квартиру и покупают разные
вещи, и порой с легким удивлением размышляют о будущем,
задаваясь вопросом, сохранятся ли их отношения. Счастливое, но притом и немного пугающее начало пути — вот что мне
интересно, может быть, из этого сложится рассказ. “И чем же
закончится этот рассказ?” — поинтересовался ведущий. Писатель пожал плечами в ответ: “Это я узнаю, когда допишу его до
конца”. Еще он сказал, что молодые пары часто напоминают
старые пары, ибо и тем, и другим приходится посвоему справляться с неизвестностью. Ведущий спросил, тактично ли это —
превращать реальных людей в литературных героев. Писатель
отрицательно покачал головой. Речь не идет о том, чтобы изобразить этих двоих. Они навели его на мысль, но с героями
рассказа не будут иметь ничего общего. “Да они и вообще никакая не пара, — добавил он. — Они вышли на разных остановках
и на прощанье поцеловали друг друга в щечку”.
Лара услышала, как прибыл последний поезд — без четверти час. Подошла к окну, увидела, что он там стоит, но никто
не входит и не выходит. Чуть позже поезд бесшумно пришел
в движение. Писатель наверняка давно уехал домой, хотя и
продолжает выступать по телевизору. Целый месяц интервью с писателем будут показывать снова и снова, в бесконечном цикле, до тех пор, пока он и сам не станет фикцией, подобно Симону и Ларе.

Маттео Терцаги
[139]
ИЛ 11/2020

Рассказы
Перевод с итальянского Анны Ямпольской

Дождь

П

ТИЦЫ в дождь не летают: они умеют прятаться, как
комары и другие крылатые насекомые. Дождь прибивает пыль к земле, воздух становится прозрачнее.
Я люблю дождь за то, что он невероятно земной. На Луне
светит солнце, но дождя нет, не бывает дождя на других планетах Солнечной системы, как и на всех известных нам планетах. Споткнись марсианин о зонтик, он вряд ли догадается,
зачем тот нужен, скорее, примет его за музыкальный инструмент или складную скульптуру. Вспоминается Альберто Джакометти: вжав голову и накрывшись плащом, он словно в домике перебегает блестящую от дождя парижскую улицу.
Знаменитая фотография КартьеБрессона. Какое отношение
имеет Джакометти к инопланетянам? Некоторое все же имеет: он смотрел на мир из точки, расположенной совсем близко к Земле и ее обитателям и одновременно астрономически
далекой. К тому же он не был знаком с зонтиком или, по крайней мере, в тот день забыл его взять.

© Анна Ямпольская. Перевод, 2020
Рассказы публикуются с любезного разрешения автора.
© Sеbastien Agnetti. Фото

[140]
ИЛ 11/2020

Как сказано в учебнике природоведения, вся жизнь сосредоточена в десяти — максимум двадцати километрах ближайшего к Земле слоя атмосферы — там, где рождается дождь и
прочие погодные явления. Пар, кислород, азот, углекислый
газ; окутанные этой смесью газов, мы включаем старый приемник, который еще называют “транзистор” — прелестное,
вышедшее из употребления слово, — и слушаем прогноз погоды.
Дождь, дождь, снова дождь.
Вот и отлично. Пусть мы больше не уверены, кто мы такие
и где находимся, пусть порой нам кажется, будто мы потерялись, мы на правильной планете, и это успокаивает.
Дождь, дождь, снова дождь.
Китайский поэт Тао Юаньмин, живший в IV—V веках нашей эры, написал стихотворение, которое называется “Наводнение”: равнина превращается в широкую реку, посреди
реки — дом, в доме, у окна, сам Тао Юаньмин. Он смотрит
вдаль, но не видит ни одной лодки.
Чтобы описать стремительный летний дождь, который
порой застигает в горах, другой поэт, мой земляк, придумал
замечательное определение: “пронзенный солнцем дождь”.
Напиши он наоборот — “пронзенное дождем солнце”, — эти
слова тоже имели бы смысл, но не передавали бы ни на что не
похожий свет во время летнего ливня, когда на небе почти ни
облачка.
Дождь, дождь, ласковый дождь.
Осень уступает место зиме, по радио обещают “продолжительные осадки”.
Чувствуешь проникающую сквозь стены сырость? В нашем доме огонь не развести, но можно зажечь свечу. Любой,
даже самый малый огонек вторит песне дождя.
Пока я пишу эти строки, за окном идет дождь. Ничего удивительного. В дождливые дни не отличающиеся фантазией
учителя задают сочинение о дожде. Сегодня я сам себе учитель, передо мной самый малочисленный класс: в нем всего
один ученик.

В малом жанре

Дождевые черви

М

НОГО лет назад я прочитал в одной научнопопулярной книжке, что, если червяка разрезать пополам,
половинки выживут и превратятся в отдельных червяков. Мне захотелось отыскать эту книгу. Врезавшиеся в память слова звучат так: “Если разделить червяка, например, ло-

червяк
чер/вяк
черв/рвяк
червя/ервяк
червяк/червяк
Если первого червяка звали Джованни, как будут звать получившихся двух червячков? Джо и Ванни? Или Луиджи и Антонио?
Кстати, сколько раз можно повторить это трюк? Что произойдет, если разрезать пополам Луиджи, Антонио и их потомков?
Помню, в детстве я не мог отделаться от мысли о делении червяков. Тогда я решил, что пора провести эксперимент.
Червяки склонны к самоубийству: вспомните, как безрассудно они выползают на асфальт в дождливые дни. Или это
легкомыслие — то же легкомыслие, изза которого червяки
равнодушны к собственной личности и, очевидно, не задумываются над тем, сколько их — один или два? Несмотря на все
это, я никак не мог перейти к действию, наверное, потому
что видел перед собой безвредных и безоружных тварей.
Крайняя безропотность и была их защитой.
Кроме всего прочего, червяки слепы. В книжке есть поразительная фраза: “Червяк постоянно живет во мраке, у него
нет глаз. Но если посветить на него фонариком, он попытается спрятаться: значит, он различает свет и тьму. Объясняется
это чувствительностью кожи”.
И всетаки мне не хватало духу. Я понимал, что настоящий
ученый отчасти жесток, что наука требует жертв, как когда я
из любопытства разобрал радио. Однако в тот раз речь шла о
живом существе, я чувствовал, что посягаю на святое.
А потом однажды после очередной грозы — которой по счету в тот дождливый год! — я взял ножницы, отправился в парк
и разрезал одного червяка. Сердце бешено колотилось, в глазах потемнело, две половинки извивались в банке, которую я
захватил, чтобы удобнее было наблюдать исход опыта. Я чуть
не грохнулся в обморок, выбросил банку в кусты и убежал.
Наверняка на следующий день я обо всем позабыл. Мои
познания в зоологии оставались скудными и не подкреплялись экспериментами, но меня это не смущало. Я забыл о червяках и сосредоточился на чемто новом — так всегда бывает,
когда дети растут, загораясь то одним, то другим.

[141]
ИЛ 11/2020

Маттео Терцаги. Дождевые черви

патой, его части не умрут, а вырастят утраченные органы. У
одного появится хвост, у другого — голова”.
В той же книжке я нашел листочек с рисунками и сделанную мной запись:

Концерт

[142]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

О

ДНАЖДЫ я побывал на фортепьянном концерте, где
не было пианиста. Вернее, выступали знаменитые пианисты, но все они давно перешли в лучший мир. С первого ряда мне было хорошо видно, как клавиши двигаются сами
собой. Объявлял произведения и исполнителей приземистый
человечек с острыми глазками и выглядывавшим изпод пиджака пузом. Он спрашивал: “Известно ли вам, кто такой Падеревский? Так вот, Игнаций Ян Падеревский — один из самых знаменитых и популярных пианистов конца XIX — начала XX века.
Его концерты в Вене, Львове, Берлине, Париже, Лондоне и
НьюЙорке можно сравнить с... ну, не знаю... это был настоящий музыкальный триумф... К тому же Падеревский был смелым и влиятельным политиком, настоящим польским Мадзини. Он сражался за независимость своей родины, а в 1919 году
был назначен премьерминистром — исключительный случай в
истории музыки. Не думаю, что есть другие примеры музыкантов масштаба Падеревского, занимавших столь важные государственные должности. В любом случае, как и следовало ожидать, этот герой Польши — выдающийся исполнитель Шопена,
вероятно, лучший после самого Шопена”.
Произнеся это, ведущий пригладил волосы и пиджак —
который в талии был узковат (одной пуговицы не хватало),
а в плечах заметно широк — и отошел в угол. Призрак Падеревского уселся на банкетку, спустя мгновение зазвучала музыка.
Слушать Шопена вживую, в двух шагах от рояля — от такого по спине мурашки бегут. А если за инструментом призрак Падеревского, начинает казаться, что и сам ты вотвот
умрешь. Настолько трепетного и волнующего исполнения
Шопена я никогда не слышал, пусть даже ктонибудь из вас,
достопочтенные господа, сочтет меня излишне впечатлительным!
Всякий раз ведущий с острыми глазками возникал из полумрака и объявлял следующее произведение, следующего пианиста; был среди них и Данте Микеланджело Бенвенуто Ферруччо Бузони — мне он запомнился, потому в моем воображении
сначала возник человек с четырьмя головами, а затем многотомная энциклопедия. Пока ведущий чтото рассказывал, поглаживая усы, юноша с длинными пальцами открыл дверцу над
клавиатурой, вытащил оттуда рулон перфорированной бумаги
и вставил другой.
Затем ведущий объявил пьесу Эдварда Грига, которую исполнял... Эдвард Григ: “‘Бабочка’, из сборника ‘Лирические

Невероятные похороны

В

ЧЕРА утром директор собрал нас у себя в кабинете и
после должных объяснений отправился вместе с нами
на похороны отца учителя латыни. У латиниста в нашей школе немного учеников, но, как сказал директор, все
мы — его ученики. Подобное известие нас чрезвычайно уди-

Маттео Терцаги. Невероятные похороны

пьесы’, опус 43, номер 1. Кто не знает эту пьеску? Вы словно
наблюдаете прелестный, непредсказуемый полет бабочки,
дух свободы, который воплощает оставленный в воздухе причудливый росчерк...”.
[143]
Клавиши рояля задвигались сами — мне и правда казалось, ИЛ 11/2020
будто я вижу бабочку, порхающую между невидимых рук композиторапианиста. Бабочку, зовущую за собой подруг: две бабочки, три бабочки...
Я слушал и повторял себе, что вижу следы гения музыки: на
бумажной ленте записаны механические движения, которые
выполнял сам Григ, играя на инструменте. Об этом свидетельствовала его подпись — вытянув шею, ее можно было разглядеть на этикетке коробки, где хранился рулон. Прежде я видел
посмертную маску Бетховена, но маска была неподвижным, замершим, внушительным следом. След Грига, который я увидел
на концерте, существовал во времени, был динамическим. Да
и есть ли связь между чертами лица композитора и музыкальной фразой?
Выйдя из зала, где проходило выступление призраков, я
остановился взглянуть поближе на небольшую картину маслом, которую приметил еще раньше. Девушка в белом рыдала, закрыв глаза платочком, склонившись над клавиатурой
пианино. Сидевший рядом молодой элегантный наставник
притворялся, будто утешает ее, однако в его взгляде читалось
жестокое удовлетворение.
Пока я стоял и предавался фантазиям, подошла дама, выглядевшая как хозяйка дома, или устроитель концерта, или
супруга ведущего. Дама сообщила: “Картина называется
‘Урок игры на фортепьяно’. Чтобы избавить от подобной беды, от подобного огорчения, и изобрели механическое пианино. Сегодня нам посчастливилось слушать ‘БехштейнВельте’, инструмент прекрасно сохранился. Он известен во всем
мире — разумеется, среди знатоков. Надеюсь, концерт вам понравился и вы скоро придете к нам снова”.
Только тогда я заметил, что зал пуст и что на улице, в темноте, тоже никого нет.

[144]
ИЛ 11/2020

вило: судя по виду латиниста, он постоянно злится и явно недоволен нашими успехами.
За рулем микроавтобуса был школьный сторож. Директор
уселся рядом с ним, мы — сзади, автобус рванул. Было ясно,
что директор боится опоздать, хотя, когда, припарковавшись, мы подошли к церкви, как раз звонили зовущие на отпевание колокола.
По окончании службы мы вышли во двор и встали в сторонке, чтобы не мешать остальным — священнослужителям и
выносившим гроб могильщикам. Только теперь мы увидели
нашего латиниста вблизи: он всхлипывал, вытирал слезы,
крепко обнимал знакомых. Подобное зрелище нас всех поразило, поскольку он был в обычном сером костюме, с обычным коричневым галстуком, не доставало только портфеля с
книжками и тетрадками. В конце он подошел к нам, тяжело
вздохнул и наказал нам заботиться о своих отцах, беседовать
с ними, терпеливо выслушивать, поступать, как они велят, —
они тоже не вечны, рано или поздно нам предстоит разлучиться.
Тут он снял очки в массивной роговой оправе, вытер слезы и высморкался. На носовом платке голубым были вышиты
инициалы. Без очков круглую, гладко выбритую физиономию латиниста — бледнее обычного, покрытую красными
пятнами, — трудно было узнать, он походил на младенца, напившегося теплого молока.
После коротенькой речи он опять надел очки и поочередно, кладя руку на плечо, заглянул в глаза каждому из нас. Так
он выразил свою благодарность. Мы стояли растерянные, тянуло просклонять вслух: “Rosa, rosae, rosae...” — первое склонение, “Amicus, amici, amico...” — второе склонение. Но мы
молчали — еще и потому, что боялись, что ошибемся окончанием и латинист страшно рассердится, — тогда всем станет
неловко, и ему тоже. Не поднимая глаз, мы сели в автобус и
вернулись в школу.

В малом жанре

Милан — Венеция

Э

ТУ историю я записал дет двадцать назад, незадолго до
того, как все обзавелись мобильными телефонами. В те
годы происходило немало подобных историй, связанных со встречами, особенно несостоявшимися: люди нечетко
договаривались о месте или не могли предупредить, что сильно опаздывают, или у них внезапно возникало желание разорвать отношения, исчезнуть, сделать так, чтобы их не нашли.

Маттео Терцаги. Милан — Венеция

В то время двери поездов не закрывались в момент отправления, можно было вскочить в поезд на ходу, когда он успевал проехать несколько метров. Так, в последний момент,
я сел в Милане на поезд, идущий в Венецию. Поезд уже тро[145]
нулся, и тут стоявший на перроне мужчина с умоляющим ви- ИЛ 11/2020
дом сунул чтото мне в руки:
— Это для Дагмар, она едет в Хорватию. Это очень важно!
Отдайте ей, пожалуйста, это важно, меня зовут Квинто.
— Как я ее узнаю? Сколько ей лет?
Поезд набирал скорость, Квинто ускорял шаг, прижимаясь кулаками к грязному стеклу.
Я взглянул на то, что всучил мне Квинто, — это была примула в горшке, завернутая в целлофан. Мне было лень с ней
возиться, но затем я вдруг понял, что уже иду из вагона в вагон, из первого во второй класс, пристально вглядываясь в
лица пассажирок.
Я искал женщину, подходящую такому, как Квинто, — красивому мужчине, которого изрядно потрепала жизнь, с седой
бородкой, в черном пальто, с ярким шерстяным шарфом. Я
воображал сорокалетнюю даму — элегантную, сдержанную,
задумчивую. Решившуюся навсегда покинуть Италию. К примеру, женщину, которая до вчерашнего дня работала в Милане в медицинской лаборатории, а потом взяла и уволилась
без какихлибо объяснений. Сняла белый халат, оставила
пропуск на охране и ушла.
Когда я прочесывал поезд в третий раз, пассажирки и пассажиры уже не стеснялись показывать, насколько их раздражает болван, шатающийся тудасюда с цветочным горшком,
словно не зная, куда его пристроить. В переводе на собачий
они начинали негромко рычать.
Тогда я решил обратиться к начальнику поезда, который к
моему огромному удивлению немедленно забрал у меня цветок и произнес длинную и витиеватую речь, из которой мне
запомнился финал: “В наши дни в цветке могут спрятать что
угодно, даже взрывное устройство. Мы должны его ликвидировать”. Он так и сказал — “ликвидировать” и, прибавив “избавляю вас от этой обязанности”, направился в хвост поезда —
видимо, чтобы выбросить горшок в пробегавшие за окном поля, предварительно какимто образом обезвредив бомбу.
Спустя полчаса я вновь увидел начальника поезда в проходе. Он сиял: “Я ее нашел! Когда я вручил ей цветок, она залилась краской”. Теперь и сам он выглядел по уши влюбленным.
Повисла пауза. Мы словно замерли, в то время как Квинто
удалялся от своей прекрасной Дагмар со скоростью сто двадцать километров в час.

[146]

На следующий день в Венеции шел снег. Я подумал, что в
примуле, которая расцвела зимой, на самом деле есть чтото
подозрительное. Чтото на самом деле взорвалось, и каждый
обломок полетел в свою сторону.

ИЛ 11/2020

Ботинки, очки, зонтики

В малом жанре

Д

ОРОГИ, тропинки, железнодорожные пути, речные
берега, озера и моря покрыты следами человека: мусором или ускользнувшими от владельцев предметами.
Обычно глаз их не замечает, но, наткнувшись на ботинок или
туфлю, всякий раз невольно вздрагиваешь. Это вам не перчатка, соломенная шляпка или косынка: трудно понять, как
можно потерять обувь и не заметить этого. Наверное, поэтому брошенный ботинок и туфля воспринимаются как реликвия святого или след от какогонибудь грешного бродяги. То
же можно сказать об очках для чтения, которые поражают воображение не с меньшей, а даже с большей силой: сила эта
пропорциональна числу диоптрий.
Потерявший очки и сам потерян: он неуверенно бредет в
тумане. Потерявший обувь беззащитен, унижен, готов переступить порог.
Однажды мой брат во время прогулки по горной тропе потерял сандалию. Заметил он это, только когда мама подняла
тревогу и заставила нас вернуться обратно. Других подобных
случаев я не припоминаю.
Что же делают изящные дамские туфельки на клумбах городских парков? Что делают шлепанец у автострады и полный воды сапог в лесу?
Думается, они отмечают место, где произошло нечто невероятное: ктото провалился под землю или, наоборот, воспарил в небеса благодаря мистическим силам или инопланетянам. Представьте себе табличку: “Просьба оставить обувь у
входа на космический корабль”.
Зонтики — совсем другое дело, особенно черные: они с самого начала не желают никому принадлежать, они словно нарочно сделаны такими, чтобы их путали и забывали в темном
углу. Зонтики — герои эстафеты, которую, по крайней мере,
теоретически, всегда можно начать заново. Кому из нас не
попадался блуждающий зонтик — со сломанными спицами и
рваной тканью, кто не узнавал в нем старинного спутника?
Зонтик — словно ворона, которая приветствует тебя своим
“кар”, некоторое время сопровождает, а потом улетает, и этого даже не замечаешь.

Объявления о продаже

Е

СТЬ странное удовольствие в том, чтобы подолгу читать
объявления в газетах, специализирующихся на продаже
[147]
бывших в употреблении вещей. Продаются два велоси- ИЛ 11/2020
педных колеса, вот и фотография — мы словно подглядываем в
замочную скважину. Конечно, это форма вуайеризма — метафизического вуайеризма, ведь все эти велосипедные колеса и
прочие предметы повседневности, особенно мебель, безделушки и одежда, принадлежат другому измерению, жизни, которая начинается после жизни. Разумеется, в конце объявления непременно указан номер телефона, но нам прекрасно
известно, что, сколько ни звони, трубку никто не возьмет.

Чернильные точки

З

Ныряльщик

Д

ЕЛО было летом, на озере поставили вышку высотой
метров десять — казалось, ее собрали из деталей подъемного крана. На нижней платформе, неподалеку от
покачивавшейся на воде спасательной лодки, под зонтиком

Маттео Терцаги. Ныряльщик

АПИСЫВАЯ в дневнике свои мысли или какуюнибудь историю, мы разрываемся между “я” и “ты”: первый держит
перо, второй оценивает то, что изпод него выходит. Однако порой письмо требует такой сосредоточенности, что повествование становится безличным, оказывается над или вне “я” и
“ты”, если рассматривать их как положение в пространстве или
точку зрения. Это хорошо заметно в тетрадках, которые мой
брат исписывал одними точками. Представьте себе человека,
который проводит целые дни за письменным столом, крепко
сжав ручку и заполняя страницы дневника — клетка за клеткой,
строчка за строчкой, слева направо или сверху вниз — с неизменным прилежанием, и это самые спокойные и, возможно, самые счастливые часы в его жизни. Представьте себе текст, лишенный грамматики, сбросивший груз значения, ставший
непроизносимым: что это за письмо? В данном случае — как листочки и вырезки из газет, которые Роберт Вальзер заполнял
мелким почерком, записывая мысли и рассказы, которые заканчивались в мгновение, когда свободное пространство исчерпывалось, — очевидно, что письмо, как и многое другое, способно
превратиться в ритуальную формулу, творить волшебство.

[148]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

восседал в шезлонге спасатель. На верхней, размером поменьше, напоминавшей висящий в пустоте балкон, трое
мальчишек устроили представление.
Поразительно, сколько людей на набережной останавливались поглазеть на маленьких выпендрежников! Они возбужденно подпрыгивали на краю платформы, подначивали друг
друга, отскакивали назад. Чем больше они медлили, тем более
захватывающим, гипнотическим становилось зрелище. Мальчишки умело тянули время. При этом мы прекрасно знали,
чем все закончится: в какойто момент они неуклюже прыгнут, плюхнутся в воду, подняв кучу брызг, напряжение исчезнет как лопнувший мыльный пузырь, и каждый из нас пойдет
своей дорогой, жалея о впустую потраченном времени.
Когда две тысячи лет назад народ окружил Симона Волхва,
чтобы увидеть, как тот взлетит к небесам, а затем — что вовсе
не входило в его планы — рухнет на землю, всем хотелось поглазеть на колдуна. Народ на Римском Форуме спорил, способен ли колдун совершать чудеса, как Назаретянин. По сути,
провели теологический эксперимент.
В нашем случае внимание каждого подстегивалось не столько привлекшим его предметом, сколько вниманием окружающих. Шоу на трамплине было просто предлогом. Я следил за
ним, не отрывая глаз, лишь потому, что так же поступали все
вокруг. Наши умы вели себя, как молекулы мыльного пузыря.
Но тут произошло нечто неожиданное. Грузный мужчина
лет пятидесяти стянул футболку и штаны, положил их на парапет, зашел в воду и за несколько гребков добрался до основания вышки. Спасатель вскочил на ноги и замер с видом солдата, охраняющего государственную границу. Мы видели,
что они долго спорили и махали руками. Презабавная пара:
белый, как молоко, дряблый толстяк (казалось, он только что
прилетел с Луны) и крепкий, накачанный, загорелый спасатель. Вероятно, все мы воображали себе следующий диалог:
— Вы уверены, что справитесь?
— Да, да, не волнуйтесь! Я справлюсь.
— Там больше десяти метров!
— Ничего, ничего... Хотите, позвоним кардиологу?
Затем спасатель дал знак, что он не против, и толстяк полез на вышку, ступенька за ступенькой: ему заметно не хватало дыхания. Когда он наконецто забрался наверх, ребята посторонились, толстяк поправил красные плавки и, недолго
думая, полетел вниз.
Мы все замерли, у всех на мгновение закружилась голова,
стрелки наших часов прокрутились на месте, время усомнилось в собственном существовании.

Напряжение стало физически ощутимым: мы видели, что
он не выныривает на поверхность. В этом месте глубоко, вода
была темной, глаза ничего не различали, мы боялись худшего.
Почему спасатель ничего не предпринимает? Непонятно.
[149]
Прошло еще несколько долгих минут — или секунд? — ны- ИЛ 11/2020
ряльщик появился, затряс головой, высморкался, раздались
громкие аплодисменты. Лебеди и утки захлопали крыльями,
сидевшие на деревьях птицы взмыли ввысь, дав знак, что
представление окончено, наш воображаемый мыльный пузырь лопнул.
В тот вечер ныряльщик никак не шел у меня из головы. Что
он хотел этим сказать? Вряд ли лунный человек стремился
чтото комуто сообщить, в его поступке не читалось послание,
глубокий смысл, он не был высказыванием. Вероятно, ему просто захотелось ненадолго доверить свое грузное тело силе тяжести, и он сделал это со всей возможной невозмутимостью.

Школьное сочинение
как литературный жанр

Маттео Терцаги. Школьное сочинение как литературный жанр

В

школе пишут сочинения, множество сочинений — дома и в классе. Окончив школу, мы переходим к другим
литературным жанрам, их очень много — от торговой
рекламы до медицинских заключений, от писем с признаниями в любви или выражениями протеста до дневников
или, как говорят французы, journal intime. Некоторые начинают сочинять захватывающие или душещипательные романы, становятся знаменитыми писателями и писательницами, другие всю жизнь продолжают строчить школьные сочинения. Поскольку я, вероятно, принадлежу к последним,
позвольте мне изложить свои мысли в наиболее удобной для
меня форме.
Некогда первые подобные упражнения назывались “размышлениями” — по крайней мере, в моей школе. Осенью мы
отправлялись в лес, собирали листву и каштаны, если попадались — грибы, а на следующий день, переварив впечатления,
открывали тетрадки и записывали свои мысли. Начинали
обычно с какогонибудь наблюдения и сразу переходили к выводам о “дарах осени” и красоте времен года — всех, не только осени, потому что нам нравились все четыре.
После начальной школы внимание переключалось с отдельных фраз на цельный текст. Нам задавали сочинение, и
всякий раз казалось, что среди великого множества тем, как
назло, попалась та, на которую нам нечего сказать. Учитель-

[150]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

ница записывала ее на доске и медленно, делая паузы между
словами, зачитывала.
Тут владельцы карандашей брались их точить или терли о
парту ластик, очищая от грязи. Обладатели ручек с пружинкой щелкали кнопками, хозяева перьевых ручек проверяли
запас чернил и, если нужно, заменяли картридж. Все эти незамысловатые ритуалы помогали пробить пустоту, возникшую после объявления темы, между нами и белыми листами
бумаги — например, пробить каплей чернил, похожей на капельку крови, которая выступает на подушечке пальца, если
уколоться иголкой. Каплей, которая сразу же превращалась в
кляксу.
Ктото наугад открывал словарь, надеясь, что взгляд упадет на спасительное слово. Другой листал его и думал, что все
слова уже есть, нужно только выстроить их в правильном порядке. Словари дарят воздух, с ними легче дышать, они как
веер, как кузнечные меха...
Хорошо, мы уже приступили. Все сгодится, чтобы заполнить первые полстраницы, спрятать первую кляксу среди
других. Мы спешим вперед, издалека подбираясь к главному,
опираясь на смутные воспоминания или на чужой опыт, фантазируем, пытаемся связать то, что никак не связано, находим блестящие решения — слишком блестящие, чтобы оказаться удачными. Возвращаясь назад и перечитывая, мы и
сами не всегда понимаем, что написали, но твердо знаем, что
нужно двигаться дальше, чтото зачеркнуть, чтото придумать
заново, вставить абзац и так до тех пор, пока, если повезет,
если на этот раз все получится, не начнется нечто вроде химической реакции: текст закипит, забормочет, заговорит.
Возникнет чтото существенное, и неважно, какую поставят
оценку, — оценки и суждения не имеют ни малейшего значения, мы давно позабыли, что находимся в школе. Нам кажется, будто мы сказали большую правду или, по крайней мере,
были искренни. А может, совершили открытие!
Потом остается сложить по порядку листы и переписать
все на чистовик — быстрее, учительница уже расхаживает по
проходам, указывая пальцем на часы. Вот она опять подошла — пристально глядит на нас, чуть выпучив глаза, словно
вопрошая: “Ну что, сдаешь или нет?”.
Казалось, в нашем распоряжении вечность, но это не так.
Время истекло, и писателю, который постепенно рождался в
нас, уже пора умирать.

Жан-Марк Ловэ
[151]
ИЛ 11/2020

Вечная принцесса
Перевод с французского Тимофея Петухова

П

О юности тот, кто еще не стал живописцем львов,
кричал направо и налево, что он патриот и имеет право говорить о войнах всего мира, потому что однажды его отчизна будет втянута в одну из них. А говорить о войне значит — безо всякого колдовства — так или иначе влиять
на ее ход, стоит лишь произнести имя пылающей отчизны, в
кругу ли, в стороне ли от прочих отчизн, ведь в их утробе каждый гражданин непрестанно плетет тот самый фитиль, от
которого вспыхнет потом порох. Последний раз я слушал будущего живописца львов, когда он стоял на бочке в деревенском погребе, где зрели горные вина, и размахивал руками в
желтых лыжных перчатках, пытаясь впечатлить горстку пьяниц. По его словам, все высшие государственные и военные
чины, во всех странах мира, ненавидят без разбора всех своих избирателей, всех своих рабов. Тот, кто еще не стал живописцем львов, покачивался на бочке и говорил, что эти начальники никак не могут согласовать свою ненависть к тем
низам, что загнивают в пределах нормы, и к самому глубинному, ненормальному подонью. А он мог доказать согласованный, судя по всему, характер этой ненависти, ведь развива-

© Еditions Zoе 1993
© Тимофей Петухов. Перевод, 2020

[152]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

лась она исключительно в разногласиях. Щелкая челюстями,
точно клювом, он предъявлял нам, пьющей братии, это доказательство, ибо что есть доказательство как не дар неизвестного уже известному? Да, подарок от неясного тому, что перед ним совершенно ясно становится хаосом, как нога без
берцовой кости, когда ту вынули и положили рядом в доказательство, что нога больше не двинется. И будущий живописец львов воскликнул: “Я не просто покажу вам, что нога неподвижна, я докажу вам саму неподвижность этой ноги!” По
его словам, доказательством той ни с чем не согласованной
ненависти, какую питают к копошащимся внизу народам жители высокого замка, служит то, что едва война обагрит кровью чьюто отчизну по соседству или же группу стран вдалеке, главы еще не запятнанных кровью окрестных земель без
конца твердят, что скоро чужая кровь перельется через границы и затопит мирные народы, — чем, якобы, спасают их от
ужасов завтрашнего дня. И эти начальники, которые не могут
удержаться, чтобы не начальствовать, не преминут объявить,
что, дабы сдержать этот кровавый потоп, нужно отправить
сынов еще сухой, еще не пропитанной кровью, как те алые
болота, отчизны, послать еще чистых солдат обагряться ею
за каждым кустом, в каждой деревне, у каждой хижины, на
всех тех руинах, где еще не вздымался по замыслу тактиков
флаг с кровавокрасным крестом, еще не хлопал он на ветру
со звуком льющейся крови, тяжелой, черной крови, что течет мокрой дробью в укрепленных медпунктах и в полевых
госпиталях, открытых безумному небу тех стран, где каждый
гражданин спешит сколотить свой прилавок и радуется в глубине неприступной своей души, что сможет, наконец, накормить своих, когда над ним загорается братская вывеска: “Человечье мясо”.
И, стоя на уже старинной бочке, будущий живописец
львов говорил, что не для того он стремился под своды погреба, чтобы проломить себе череп, забыться, нет, дело в том —
восклицал он, — что есть сила, которой он покорился, и сила
эта обязывает его преподнести нам в дар доказательство, что
преследует его с рассвета того великого дня, когда он понял,
что две лоскутные империи потерпели крах изза беспорядочного руководства, изначально угодившего в ловушку ядерных вооружений. Сила эта, которую он не наследовал ни от
отца, ни от матери, заставляла его в сотый раз заявить, что та
презрительная злоба начальства к народу и к себе самим, ибо
они — тоже народ, то презрение гражданских и военных высших чинов, умеющих облачиться в самые скромные одежды,
роскошно живя в украшенных имперскими художникамисо-

Жан-Марк Ловэ. Вечная принцесса

мнамбулами городах, что презрение этих вождей к рядящимся в одно и то же платье крысам, которые выживают в искалеченных селах или на помойках гордых городов, где самые
населенные кварталы — районы больниц, приютов и тю[153]
рем, — что эта презрительная злоба доказывает, насколько ИЛ 11/2020
начальники слабы, ведь они никогда еще не осмеливались
бросить жизнь в пожар жизни, они отказывались выпустить
в мир то гениальное дитя, которое они взращивали, действуя
согласно по всем земным фронтам, и в итоге разрушили две
империи, скроенные из лоскутов гордых отчизн, а с ними — и
весь миропорядок. И будущий живописец львов стучал ногами по бочке, восклицая: “И знаете ли вы, кто это гениальное
дитя, нет, не просто дитя, дочь гения, да, вечная принцесса?”
И он еще три раза топнул по бочке, будто разгневанный кролик пробарабанил по столу бархатной задней лапой. И в углу,
изза шкафа с припасами, показалось лицо той, что еще была
его женой, и, возможно, в последний раз обращаясь к нему на
людях без слез, она сказала: ”Ты родился кретином, сам ведь
знаешь и этим пользуешься, а иначе даже с ума сойти нормально не сможешь!” Мы же со стаканами, ждущими вина,
кричали: “Давай, скажи, что за принцесса? Наша патриотка
или из какого другого отечества?” И он вытягивал губы, раскрыв руки ладонями вверх, будто приготовился ловить язык,
который, едва он разожмет зубы, выпрыгнет, пытаясь сбежать, упасть на пол, оказаться где угодно, только не у него во
рту. Но, ободренные тем, что языку не уйти, слова будущего
живописца львов выходили вразвалку, щеголяя шпорами слогов, точно на показе словесных мод в этом глубоком, как шахта, погребе: “Да, вечная принцесса, та, которой они никак не
дадут раскрыться, дочь любителей учить, ввергать в долги, укрывать, перенаселять, дочь тех, кто хочет, чтобы она вечно
дремала в зародыше, и кто оберегает ее сон, пока наши солдаты исходят кровавым потом. Да, дочь железных отцов, что
меряют жерла пушек золотыми кольцами, ими же калибруя
свое мужское достоинство. Я назову вам ее имя, имя той, что
спасла бы миллионы народов, когда бы ей дали воплотиться
в фабрикантшу ангелов, искупительницу пороков, искоренительницу трусливых подсчетов, в пьющую, что выпьет саму
себя, чтобы оставить отцов своих умирать от жажды, напоив
их ядовитым нектаром воли к спасению, от которой жажда
только крепнет! Блестящее творение, которым мы восхищаемся всякий раз, когда склоняемся посмотреть на себя в отполированном сапоге начальства! Она придает лоск корявым
математическим расчетам, но каждый вечер рыдает, потому
что за день был лишь ветер, солнце, да птица пролетела, гля-

[154]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

нув на нее всего разок, а ведь погода такая чудная, небо ясное,
и болотистая речка так спокойна в своей бесчеловечности.
Но нет, творцы не дают воли своему творению. Ради нее они
разрушили мир, чтобы напоминать нам время от времени,
что она есть, и если мы откажемся покорно ложиться к их ногам, они могут выпустить ее к нам, со всей ее яростью, и мы
тогда поймем, что получили то, чего всегда хотели. Ибо мы
всегда тянулись к ней. Мы ни на секунду не прекращали мольбы, чтобы она покинула свою свинцовую колыбель, чтобы накрыла нас, воспламенила наши головы и увела туда, где сама
родилась. Но она не приходит, потому что мы плохо молимся и потому что ее создатели презирают нашу веру, раз не дают этой ангелице хоть раз опуститься на город, где — генеральный штаб, где всякая война и зреет, а исполнив свое
предназначение, эта ангелица спасла бы сотни миллионов
рассеянных по миру народов, разом убив сотни миллионов
сообщников, что толпятся за стенами огромной крепости генерального штаба. Начальники знают, что мы призываем ее
в глубине души, потому что и сами, в глубине, зовут ее так же,
но презирают нас, а потому не даруют ее нам, и ненавидят
нас, как и самих себя, когда колеблются — сильней, чем одинокая обезьяна, заберись она на самую высокую ветку — перед
решением, от которого их вечно будет пробирать дрожь:
“Нет, ну всетаки атомная бомба... мы не можем, мы не имеем
права”. Меж поднятых стаканов протиснулся голос: “Хочешь
сказать, если б они нас уважали, они б ее использовали?”
— Да.
— Говоришь, тем бы они показали: мол, раз не хуже нас видят, что будет не меньше миллиона смертей, и все равно решились, значит, не так нас презирают?
— Да.
— Ну а Хиросима?
— Хиросима не в счет. Хиросима — это была проба.
Ктото запел: “Мы дарим небо детям всей земли...”, но никто не поддержал песню, потому что все мы уже толкали
дверь, выходившую на улицу ореховых деревьев, чтобы сбежать, затеряться среди речей, вроде той, что мы только что
слышали, которые беспрестанно, день за днем будут находить нас и заставлять себя слушать, пока однажды ночью мы
не увидим, как поднимаются, высятся в тумане стволы ореховых деревьев, держа на себе витающее в воздухе подземелье,
где в темных углах сидят те самые вампиры, что слышали каждое слово пропойцы, кричавшего в погребе перед другими
пропойцами, и поцеживали свое алое зелье, которое струится по венам, питая иллюзию, будто кровь — царица мира.

Жан-Марк Ловэ. Вечная принцесса

И многие годы спустя, когда тысячи петушиных гребней уже
поникли над тысячами петушиных голов, когда работники заснеженных краев смазывали и отирали от пыли тысячи боеголовок, я шел к дому того, кто стал живописцем львов. Я не ви[155]
делся с ним с того вечера в погребе, но мне рассказывали, что ИЛ 11/2020
он теперь рисует только львов и что он тщетно пытался научить своих детей рисовать только львов. Узнав, что я вернулся на родину, он написал мне письмо, в котором просил, чтобы я к нему заглянул и не забыл захватить мою любимую
фотографию со львом. Поскольку в семейных альбомах у меня
львов не водилось, я пошел в лавку коллекционера фотокалендарей, чтобы найти какойнибудь очаровательный снимок,
без пробковых шлемов и ружей: скажем, где лев задремал или
где он переступает через спящее человеческое дитя. Но я быстро перестал рыться в календарях, решив, что у такого художника уже наверняка есть все самые невообразимые снимки львов. И вдруг, уже на выходе, я заметил коробку с
благотворительными календарями про цирк, какие продавали, чтобы помочь артистам, попавшим в нужду. И на августовском листе за 1945 год нижняя половина мужчины с мощными, обтянутыми трико ногами, извиваясь, пыталась влезть в
потрепанную шкуру льва, а трое карликов на скамье, смеясь,
держали голову зверя за гриву. Егото я и нес, свернутым под
курткой, когда поднимался к живописцу львов, а изгиб дороги
ластился, нежно петляя под моими подошвами, как скользит в
тумане боа, согревая затылок незнакомки. И хотя я не смел бы
написать, что та дорога была нарочно создана, чтобы очаровать меня, про себя я думал именно так, я думал, что с каждым
шагом она подталкивает мои ноги, чтобы я решился спросить
себя: живописец львов пригласил меня, чтобы мне помочь,
или же ему самому нужна была помощь? Но в чем? Мне показалось, что у сумерек вотвот откажет мотор, но это внизу, под
туманом, садился старый самолет, и я пожалел, что не лежу в
этот чудный миг в траве, наблюдая, как колёса шасси касаются земли, свободный от гнета того, что нам со старым живописцем львов предстоит говорить друг другу. Перед калиткой
в его сад я развернул календарный лист, чтобы наедине с собой взглянуть на циркача, который влезает в шкуру льва. Дата
на нем — 6 августа 1945 года — шевельнулась в моей душе живым комком, как однажды разбудил меня в лесу уж, проснувшись у меня под поясницей. И мне показалось, будто потертая
львиная шкура мстит за прерванную песню, так и не спетую в
погребе, когда я последний раз слушал живописца львов. Мне
вдруг расхотелось дарить этот календарь, и я стал искать под
кустами тайник, чтобы он не попал в руки художника и тот не

[156]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

решил, будто я дарю ему картину поражения льва, пожирателя певцов опустошения. И хоть под мерзлой землей у кустов и
таились бреши забвения, не было той, где воробьи смогли бы
его разглядывать; ни одной уютной ямки, и даже за надгробием какогото типографа, погребенного здесь до прихода живописца львов или уже после, не было зазора, — а я не решался
просить когото подсказать, куда мне деть календарь. И я поддался точившим меня мыслям и стал думать, что, если бы люди не придумали календарь, чтобы дробить время, я бы не
ползал сейчас между кустов в этом саду, пытаясь спрятать лист
картона, и не был бы так же стиснут временем, как тот затянутый в трико циркач на картинке, силящийся влезть в львиную
шкуру. Я чувствовал, что, будь слой тумана, покрывший равнину, на несколько метров тоньше, я мог бы крикнуть живописцу львов: “Выйди, помоги мне спрятать календарь, потому что
я больше не хочу тебе его дарить, потому что боюсь, что ты заметишь там август 1945 года”.
И тут открылась дверца в сад, и я увидел, как художник
идет ко мне, толкаемый растущим на глазах исполином, как
наступала на меня выросшая за годы моего отсутствия его
тень. И в складках вскормленной и изломанной жизнью тени
я видел, как то растет, то уменьшается, то снова растет тело,
будто не может решиться быть среди нас, живых, пусть даже
и на обочине жизни. И видел, как из губ художника (они —
что обрезки артерий, достойные украсить рот великого вивисектора) вылезают, будто сами себя рожают, произносят себя
слова: “Ты помнишь наш пароль, которым мы всегда открывали обсуждение?” И из исполинской тени, которая все росла, уменьшалась и снова росла с тех пор, как дух объял плоть,
потянулись руки, ласково легли мне на горло, и я почувствовал, как когти радости вечного настоящего скользнули по моей спине и лукавый голос исполина смешался с моим дыханием, чтобы сорвать с губ: “Ужасы настоящего всегда родом из
ужасного прошлого!” И я стоял перед живописцем львов,
чьим духом польстился исполин, жадный до умозрительных
жестокостей, что мнятся такими полезными и приятными. И
протянул ему помятый календарь, тяжелый, будто камень,
привязанный к моей руке, чтобы утопить меня, унести под
воду как приманку, кружащую перед самой пастью рыбы, которую готовился подсечь тот исполин, что уже подчинил себе половину души и тела живописца львов. Тогда художник
заключил меня в объятия и поднял, как ребенка, ведь чем шире силился стать он, тем легче ему казался все сжимавшийся
я, и перенес меня по воздуху над корнями вырванного из земли вереска, в котором я пытался спрятать календарь. Этот пе-

Жан-Марк Ловэ. Вечная принцесса

реход через порог в руках художника мог бы длиться не один
день, будь порог шириной с реку, но вот я уже стоял в комнате, где занавески вдоль стен колыхались, как травы саванн.
Пахло соломой, черникой и типографской краской, и запах
[157]
усилился, когда он склонился над столом, чтобы рассмотреть ИЛ 11/2020
календарь, и сказал: “Помнишь мою речь в погребе, когда мы
последний раз с тобой виделись?”. Он побарабанил пальцами
по календарю, поднял его и хлопнул по столу, будто прерывая
невидимого оратора: “6 августа 1945 года случилась Хиросима, ты знал?” Я сказал: “В тот вечер в погребе ты кричал, что
Хиросима — это только проба. И я слишком поздно, уже в саду почувствовал, что дата эта в моей голове — как гиря, и, возможно, будет слишком тяжела для тебя, и мне захотелось,
чтобы календарь исчез”. Живописец львов сказал: “Вечер в
погребе — дело вчерашнее. Хорошо, что у тебя не было времени спрятать календарь. Послушай: когда все мы вышли в
тот вечер на улицу, ваши головы потянуло за поводки, каждый из вас пошел в свою сторону, я же остался стоять под ореховым деревом, слушая то, что казалось мне хрипом совы, ее
предсмертными вздохами. Но не сова страдала в ветвях ореха, нет. То был рев льва, примостившийся в ночной кроне,
рев, и его эхо, и память о реве, что раздавался там, где живет
уже забывший о нем лев, который, как и я до того вечера, не
мог знать, что рычание умеет иногда подняться в небеса и
унестись с ветрами. На следующий день я вспомнил об этом
перелетном реве и вспомнил еще, что никто из вас не возразил ни словом, ни криком на всю мою речь в том погребе. И
когда из моего мозга и моего нутра вышло все вино, выпитое
накануне мной, выпитое всеми вами, я решил, что буду отныне рисовать львов, и только львов”.
Теперь живописец львов плакал, и я вспомнил, что тогда,
выйдя из погреба, мы и правда разбежались кто куда, утекли,
как слезы по щекам маленькой девочки или мальчика, которые, пожелай мы того, явились бы и убедили нас никогда
больше не убегать. Но мы отвергли их, мальчика с девочкой,
потому как слишком боялись, что они появятся вдруг перед
погребом и станут умолять нас послушать сову и льва, решившихся наполнить ветви ореха песней. И художник взялся за
занавеску, и мне не казалось, будто он хочет сдержать слезы,
нет; я чувствовал, что он дает им упасть, как туча иногда решает пролить вниз дождь, принимая свое отраженье в плодоносном зеркале грозы. И он сказал, отдергивая занавеску: “Взгляни на картину, это наш автопортрет, мы писали его вместе с
детьми, втроем от начала до конца, пока мать не забрала их туда, куда не забрал бы и дьявол!” И я смотрел на картину, где

[158]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

грустило на полотне четкое лицо художника, а по нему привычно струились его собственные слезы, да, слезы эти — плод
ежедневных наблюдений, потому как я видел по картине, что
с того вечера в погребе не было ни дня, чтобы он не плакал.
Обнаженные тела девочки и мальчика я не узнал, потому что
никогда их раньше не видел, зато узнал футляр и медную
крышку, которые они держали кончиками пальцев, стараясь
прикрыть свои крошечные гениталии прежде, чем разразится беда. А на головах у них были шлемы местных пожарных, с
опущенными на лицо огнеупорными забралами, чтобы никто
не ослеп от молний из их глаз, которые вспыхнут, когда лев
бросится на них, чтобы убить. Ибо за человеческими телами,
дикий и неумолимый, мягкий и бессознательно кровожадный, задумчиво выжидал лев. Между его зубов серебрилась полоска металла, отблеск стальной, зримой музыки, родящейся,
чтобы умолкнуть и сгинуть в злодеянии, когда, со своей стороны, со стороны людей, мы натачиваем львиные зубы яростными напильниками, чтобы он прыгнул на нас и убил, потому как
мы уже не можем вынести воспоминаний о скрежете точила.
Рука художника заслонила от меня картину, и он спросил:
“Что думаешь?” И я отступил, чтобы взглянуть под углом, и
мне вспомнился сон, где я пытался разглядеть точное время
на дрожащих от землетрясения стенных часах. Я сказал: “Покажи мне всё”. И художник дернул за шнур, и занавески расступились со свистом, и львы со всех картин стали скидывать
мантии теней, и лоскутки тени заскользили с их лиц. Львы —
худые, малорослые — прекращали смеяться, показывая, что в
их власти отказаться вмиг от своей неполноценности, словно
до сих пор они не думали, что занавески однажды раздвинутся, но всё же хотели угодить комуто незримому, обмануть его,
тайно любя. И я видел, что полтора десятка львов уже наготове, и каждой тончайше выписанной чертой решились спрыгнуть однажды с полотна, перекусить кисти и сбросить с табурета художника, с дрожью взывающего к своим фантазиям. И
львы эти не пересекали морей на кораблях, это были те львы,
которых художник каждый день молил его сожрать, чтобы
они взяли его в свои пасти и разъяли на куски, чтобы ели, чтобы пели его, чтобы приняли в костер своей утробы, где нет
войн, нет бомб, нет средств для обжигания сердец, нет отчизн, нет ораторов, жадных до дьявольских глаголов, нет чучел львиных голов, висящих в свинцовых коридорах рядом с
головами художников, нет немых поджигателей, глядящих на
пожар, который разожгли, вырезая чтото на каменных плитах горелкой, и который бог распалил еще больше.

Дуна Лу
[159]
ИЛ 11/2020

Ильяс
Перевод с французского Елены Морозовой

О

НА родилась здесь,
в маленькой деревушке возле леса в домике при бывшей железнодорожной станции
Ильяс росла, не разлучаясь с лесом, откуда приходили лани,
опустошавшие капустные грядки, и кабаны, ломавшие заборы,
но жители деревни не обращали на них внимания
и спокойно укладывали сено в стога и собирали тыквы,
они понимали диких обитателей леса и не препятствовали
им лакомиться в своих огородах.
Они знали, что они здесь гости, ведь пришли они и поселились в самом сердце владений животных. И соглашались отдавать зверям то, что принадлежало им по праву.
Посреди деревни возвышалась часовня.
Ильяс нравилась улица, что вела к часовне, и нравилась сама
часовня,
жила же она возле леса, и за домом ее бежал ручей, часовня
же целыми днями стояла открытой, мессу там служили не часто, но Ильяс иногда приходила туда просто так, помечтать,
полюбоваться, как свет играет на витражах и скользит по де-

© Loup D 2020
© Елена Морозова. Перевод, 2020
© Elisa Larvego. Фото

ревянным скамьям, посидеть в одиночестве, преисполняясь
умиротворением, исходящим от стен.
Ильяс такая.

[160]
ИЛ 11/2020

Ей исполнилось двенадцать.
Она любит гулять одна, и родители ей разрешают. Она ходит
к старым дубам, что растут на холме. Настоящие исполины.
Молча приветствуя их, она усаживается среди корней и смотрит на листья.

В малом жанре

Кругом тишина.
Она часто сюда наведывается. Вокруг все спокойно, вроде и
рассказать не о чем. И все же старые дубы, шелестя листьями,
ласково переговариваются с Ильяс, их неслышные речи мягки как мох, а беззвучные слова легки как кора. Ильяс нравится разделять их безмолвие. В их тишине она чувствует себя в
безопасности. Ей нравится погружаться в их медлительную
жизнь, открывать в ней тайну безмятежности.
Но вот однажды она идет домой, в самый обычный день, приходит домой и видит подавленное лицо отца и растерянное
лицо брата и узнает, что мама ее упала замертво и лежит у себя в комнате.
Доктор сказал, что сердце ее остановилось.
Ильяс, отец ее и брат ее держатся за руки и смотрят друг на
друга.
Они не могут найти слов. И не говорят ничего. И закрывают
глаза.
Гроб, который отец смастерил из старого дуба, приносят в
часовню.
Мать обрядили в праздничное платье, музыка играет мелодии, под которые она любила танцевать.
Все плачут и улыбаются.
Ильяс поет.
Отец произносит несколько слов о покойной.
Брат рисует и кладет свои рисунки на деревянный ящик,
спрятавший тело.
Лес вот он, повсюду, размышляет Ильяс, лес окружает тело
мамы гробом из старого дуба, скамьями из каштана, сосновыми шишками, которыми набиты мои карманы.
И к Ильяс возвращается покой, лес здесь.
Лесом напоен дневной свет, он наполняет часовню, оберегает живых и охраняет мертвых.
Но потом, когда гроб опускают в глубокую кладбищенскую
яму,

когда понимаешь, что аромат мамы исчез навсегда,
что лицо ее исчезло навсегда, что голос и руки ее исчезли навсегда,
спокойствие покидает Ильяс, и она, разозлившись,
[161]
с криком бежит к лесу,
ИЛ 11/2020
в трепещущее сердце леса,
сердце, которое не может перестать биться
просто так, внезапно, среди бела дня, без причины.
Ильяс ложится и засыпает в пульсирующем сердце леса.

Ее так и не нашли, и отец ее и брат ее заснули в гостиной у камина.
Ильяс отыскалась на следующий день, под дубами; свернувшись клубочком, она не захотела ни уходить из леса, ни вымолвить хотя бы слово.
Отец и брат приносят Ильяс пирог с лукомпореем, орехи и
яблоки.
Они вместе съедают все в лесу, но Ильяс попрежнему молчит,
зато ест с аппетитом.
Наступает вечер и отец говорит, пора возвращаться.
Но Ильяс цепляется за деревья и упирается ногами в землю.
Напрасно отец уговаривает, увещевает ее, подыскивая слова.
Ильяс не хочет ничего слышать и остается раскорякой стоять в лесу.
Наконец отец уступает и уходит, устало молвив, если хочешь
спать на улице,
спи, дело твое, ведь не я подхвачу простуду.
Из дома брат приносит Ильяс три одеяла.
Ильяс спит под дубами, а утром вместе с братом, пришедшим
ее проведать,
завтракает хлебом.
И так каждый день. В деревне к этому постепенно привыкли.
Ильяс никуда не уходит из своей маленькой густой рощи. Между корней больших дубов она устроила себе чтото вроде
норки, очень уютной.
Она ест то, что ей приносят, и много улыбается, и, хотя со
дня похорон прошло уже два месяца, за это время никто не
слышал от нее ни слова.
Отец иногда навещает ее и до того волнуется, что щеки его
багровеют,
он говорит нарочито громко, вдвое громче обычного, словно
стоит усилить звук,

Дуна Лу. Ильяс

Вся деревня растревожена.
Стемнело, Ильяс повсюду ищут, громко зовут по имени.

[162]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

как Ильяс вновь овладеет звучащей речью.
Но все напрасно, и отчаявшийся отец смотрит, как она окружает себя стеной молчания,
улыбаясь иногда, но безмолвно, как луна.
Отец обнимает Ильяс своими сильными руками, она прижимается к нему и вертит головой.
И отец говорит ей, пойдем, Ильяс, примешь ванну, ты стала
грязная, как настоящая зверушка, пожалуйста, приходи домой
хотя бы раз в неделю, чтобы помыться... но она выскальзывает
из ласковых объятий, мотает головой, принимается искать камешки, и вот она снова убежала, и уже ничего не слышит.
А отец, пожав плечами, возвращается домой.
Спустя пару месяцев после бегства Ильяс к ней явилась хромая лань.
И она вылечила ее раненую ногу.
Она носила ей траву и воду, и лань, поправившись, осталась с
ней.
Когда к Ильяс приходят, лань убегает, прячется поодаль, а когда уходят, возвращается.
Отцу страшно.
Он говорит себе, Ильяс сойдет с ума и больше не вернется,
а скоро наступит зима, и она умрет в лесу от холода.
Я не перенесу, если она тоже умрет.
И отец идет за Ильяс, сажает ее на закорки, она отбивается
изо всех сил, но он подхватывает ее под ноги, она молотит
его по спине, и в конце концов ему приходится ее отпустить,
и Ильяс глядит на отца, открывает рот, глядит на него и спрашивает, зачем ты меня уносишь.
Он сказал, скоро зима, не хочу, чтобы ты умерла от холода в
лесу.
Она сказала, не собираюсь умирать.
Она сказала, под деревьями мне тепло.
Он сказал, холода на носу.
Она сказала, у меня лань, она согреет меня.
Он сказал, но это невозможно.
Она сказала, тогда построй мне избушку.
С согласия односельчан брат и отец стали строить избушку.
Маленькую дощатую избушку, покрытую мхом, листьями и
ветками.
Ильяс довольна, что ее избушка сливается с лесом.
Лань может в нее войти.
Внутри есть маленькая печка и запас воды.
Ильяс может сама подогреть воду и помыться.
Ей там очень хорошо.

А потом по деревне начинают ходить слухи.
Сначала никто не осмеливается во всеуслышание говорить
об этом, однако многие, проснувшись ночью от ужасного шума, видели, как Ильяс, сидя верхом на лани задом наперед,
мчалась по деревне, сметая все на своем пути.
Но они боятся об этом рассказывать, опасаясь, как бы не приняли их за сумасшедших.
Но вот однажды ночью шум на улице слышит Мадлен, она выходит и видит, как Ильяс верхом на лани, напевая, рвет папоротники.
Ильяс нагибается, срывает их и снова выпрямляется на спине лани, а та выхватывает папоротники у нее из рук. А потом
лань, рванувшись, мчится к лесу и, перепрыгивая через ручьи
и преодолевая овраги, исчезает в ночи.
На следующее утро вся деревня знала эту историю.
И вот уже языки работают вовсю, одни уверяют, что это невозможно, что хрупкая лань не унесет на спине молоденькую
девушку, другие утверждают, что это не сон, а чистейшая
правда, и вот уже в лес направляется маленькая делегация,
и Мадлен стучит в дверь избушки.
Ильяс выходит из ближних кустов и говорит, здравствуйте.
Мадлен спрашивает, где лань?
Ильяс отвечает, она пошла на водопой.
Мадлен говорит, что видела, как Ильяс мчалась верхом на лани, и теперь все обеспокоены, потому как это опасно, ведь
лань — не лошадь.
Все волнуются о лани, волнуются об Ильяс, так и упасть недолго и разбиться, и вообще так ездить — неосторожно.
А Ильяс смотрит на них и молчит, смотрит и вдруг начинает
хохотать.
Она говорит, что ее мама умерла на кухне, ни с того ни с сего,
потому что сердце ее внезапно перестало биться, так что не
напоминайте мне об осторожности, можете оставить ее при
себе, эту вашу осторожность, заявила Ильяс, а я буду жить
так, как хочу, спасибо вам за беспокойство, только оставьте
вашу осторожность при себе, мне она ни к чему.
Обиженная Мадлен пошла к отцу Ильяс жаловаться на дерзость дочери.

Дуна Лу. Ильяс

Отец спокоен.
Брат иногда ночует в избушке Ильяс.
Ильяс через день охотно приходит помогать в поле.
Говорит она мало. Только по необходимости. Но отец спокоен.
[163]
Вместе с Ильяс в поле приходит лань. Она освоилась.
ИЛ 11/2020
И добровольно возит мешки с картошкой.

[164]

В малом жанре

ИЛ 11/2020

Чтобы увидеть собственными глазами, увидеть девочку верхом на лани, жители
деревни просыпаются по ночам. Но они ничего не видят, а
дни проходят.
И ночи проходят.
А Ильяс попрежнему живет в своей избушке, во всяком случае, она в ней спит.
Приходит зима. Ильяс видит, как умирает и меняется природа.
Опадают последние листья.
Замерзают растения, перестают расти.
Ильяс любуется деревьями, землей, усыпанной листьями, и
инеем, который по утрам
одевает лес в серебро.
А по ночам, да, чаще всего по ночам она садится верхом на
лань, и они вместе блуждают по самым густым зарослям.
Покачиваясь на спине лани, Ильяс странствует по далеким
лесам, пробирается сквозь завесу ветвей, под соснами утопает в толстой подстилке из хвои и шишек, встречает барсуков,
лис и серых зайцев.
Днем она поет, чтобы согреться.
Потирает ладони. Собирает хворост для жителей деревни.
Заготовленные ею маленькие вязанки самые лучшие.
Однажды ночью любопытная Мадлен слышит шум в часовне
и идет посмотреть, в чем тут дело. Она видит лань, а у нее на
спине стоит Ильяс и перекрашивает в красный цвет платье
Девы Марии.
“Она очень грустная, вся серая и облупившаяся, и вообще она
сама попросила ее раскрасить”.
На следующий день ябеда Мадлен идет к отцу Ильяс жаловаться.
Ильяс издалека слышит шаги отца.
Отец говорит, что надо быть послушной, что жители деревни милые люди, но лучше их не злить.
Ильяс поет.
А отец продолжает увещевать.
Ильяс тихонько напевает.
В конечном счете, говорит отец, все это не так уж и важно, а вообще ты правильно сделала, что заново раскрасила ее платье.
Ильяс крепко жмет ему руки, и оба чувствуют себя счастливыми.
Весна сменяет зиму, и все видят, что у лани будет малыш. И
гадают, когда это случится.
Наконец олененок появился на свет.

Брат Ильяс приходит в избушку с пирожными и чаем, чтобы
отпраздновать рождение малыша. А так как у лани много молока, Ильяс пробует ее молоко, а следом и брат Ильяс. А потом они угощают лань сеном, водой и фруктами.
[165]
И смеются, глядя, как малыш лани раскачивается на своих тон- ИЛ 11/2020
ких ножках.
И избушка наполняется весельем.
Стоит апрель, а может, май. Во всяком случае, воздух теплый.
У отца в огороде наливаются стручки фасоли.
Превращение Ильяс и ее брата идет необычайно быстро.
Тело покрывается шерстью, изменяется разрез глаз.
Чем чаще они пьют молоко лани, чем чаще спят вчетвером,
все вместе, тем больше туловища их становятся похожими
друг на друга, и брат уже больше не уходит из избушки. Погода стоит чудесная, и отец о детях не беспокоится.
Но он не знает, что дети его уже едят траву, что тело их преображается. Не знает, что лань и ее малыш познают новый
язык, и что тело их преображается.
Чем чаще все четверо спят вместе, тем больше они друг на друга походят, чем больше они едят вместе, тем больше они меняются, и вскоре уже никто не смог бы отличить Ильяс от лани,
а ее брата от олененка. Но все понимают друг друга. Щиплют
травку. Бегают. Смеются. И прекрасно себя чувствуют.
Они покидают избушку, избушка опустела, и жители деревни
уверены, что обитатели ее умерли.
А они ушли далеко в лес и стали там жить.
Болтушка Мадлен рассказывает, что однажды ночью она услышала шум в доме отца Ильяс, и клянется, что видела у него
в гостиной лань с детенышем.
В деревне никто не поверил врушке Мадлен.
А четверо прежних обитателей избушки живут в лесу привольно и счастливо.

Вглубь стихотворения
[166]

Марина Скалова

ИЛ 11/2020

Короткое дыхание
Перевод с французского и немецкого, вступление
Святослава Городецкого

Одна из наиболее значимых и привлекательных особенностей создаваемой
в Швейцарии литературы — многоязычие авторов. В стране, где повседневная жизнь представлена в трех или четырех языковых вариантах, лингвистические литературные эксперименты напрашиваются сами собой, и
основным полем для творческих опытов традиционно остается поэзия.
Российскому читателю хорошо известны классические примеры авторов, пишущих стихи на двух языках, но, пожалуй, чуть менее знакомы
поэты, переводящие собственные строки. Поэтому творчество Марины Скаловой, во многом основанное на языковых тонкостях и нестыковках, наверняка вызовет интерес.

© Marina Skalova, Atemnot (Souffle court), Cheyne еditeur, collection Prix
de la Vocation, 2016. © Cheyne еditeur, all rights reserved.
© Святослав Городецкий. Перевод, вступление, 2020
© Dirk Skiba. Фото

[167]
ИЛ 11/2020

Марина Скалова. Короткое дыхание

Скалова родилась в Москве в 1988 году. В раннем детстве эмигрировала вместе с семьей в Западную Европу и долго жила между двумя языковыми и культурными пространствами Франции и Германии, изучая философию и литературу.
Вышедший в 2016 году дебютный сборник Скаловой “Короткое дыхание” (“Atemnot (Souffle court)”) с эпиграфом из Цветаевой: “Поэзия — уже
перевод”, получил престижную французскую премию “Prix de la Vocation”
(“Призвание”). Чуть позже Скалова приезжала в Россию и представляла
свои стихи в Нижнем Новгороде, где прочла специально написанную статью о своей поэтике, и на Красноярской ярмарке книжной культуры.
В предисловии к сборнику Скалова пишет: “Сочинительство всегда связывалось у меня с опытом остранения, с неким промежуточным состоянием. В этих текстах слово рождается на двух языках, отражаясь во всегда
слегка искривленном зеркале другого наречия, подчеркивая изменчивость
и нестабильность любого словесного образа. Использование перевода позволяет мне добиться межъязыкового резонанса за счет небольших смысловых вариаций, ни одной из которых я не отдаю окончательное предпочтение. Перевод выявляет авторские сомнения и показывает, насколько
шатки основы любого языка. Ни одного языка не хватит для того, чтобы
сказать то, что нужно было бы сказать. Тем более двух языков — что-то
всегда остается непереданным, недосказанным”.
Небольшая подборка, публикуемая на страницах “ИЛ”, — первое, краткое знакомство наших читателей с творчеством талантливой русской по
рождению поэтессы, для которой языком творчества стали одновременно
французский и немецкий.

[168]

***

ИЛ 11/2020

c’est un grenier
comme dans l’enfance
or la peur tremble
aux fengtres
or les absences se nouent
l` or palpitent les plis
au creux de monpouls
*

ein dachboden
wie in der kindheit
die angst flackert
am fenster
abwesenheit
schlingt knoten
am rande des pulses
*

чердак
как в детстве

Вглубь стихотворения

страх дрожит
у окон
отсутствия сплетаются
там где трепещут складки
у ямки пульса

[169]
ИЛ 11/2020

***

язык раскалывается
как полено
тело — это топор
рубящий в полутьме
*

la langue se fend
comme une bsche
le corps est une hache
qui s’abat dans l’ombre
*

die sprache spaltet sich
wie ein holzscheit

Марина Скалова. Короткое дыхание

der knrper, eine axt
die im schatten fbllt

[170]
ИЛ 11/2020

***

encore ce jour
dеplier les silences
sеparer
ce que l’on ne peut pas dire
de ce qui doit rester tu
*

auch an diesem tag
die stille entwirren
unterscheiden
was du nicht sagen darfst
und was du schweigen must
*

и сегодня
распутывать тишину
отделять
то чего нельзя говорить

Вглубь стихотворения

от того о чем надо молчать

[171]
ИЛ 11/2020

***

es ist nacht
die koffer sind gepackt
schweigend darauf warten
die sprache zu verrtcken
vor geschlossene ttren
*

ночь трепета
пора собирать чемоданы
молча ждать
пока язык приблизится
к закрытым дверям
*

c’est une nuit d’effroi
or l’on boucle les bagages

au seuil des portes closes

Марина Скалова. Короткое дыхание

se tait en attendant
de dеplacer la langue

[172]
ИЛ 11/2020

***

les mois gouttent
sur les fengtres
croix rouges
sur les calendriers
la rosеe aussi bleue
que les premiers gyrophares
*

monate tropfen
von den fenstern
auf den kalendern
rote kreuze
das tau so blau
wie sirenenlicht
*

месяцы каплями
стекают по окнам
на календарях
красные кресты

Вглубь стихотворения

сиреневая роса
сродни звукам сирен

[173]
***

Les chiffons pleins d’acide
grattent les jours sur les vitres
chassent les cheveux
dans l’еvier
les doigts s’еpluchent
on y laisse donc sa peau
*

Тряпки сочащиеся кислотой
соскребают дни с окон
сгоняют волосы
в сток
с пальцев сползает кожа
линяет жизнь
*

lappen voller sbure
kratzen die tage von den fenstern
jagen die haare
in den abfluss
die finger hbuten sich
das leben bleibt also
hier hbngen

ИЛ 11/2020

Из классики XX века
[174]

Анастасия Гладощук

ИЛ 11/2020

Неврозы благоденствия
Признанных классиков швейцарской литературы Коринну Бий (1912—
1979) и Жака Шессе (1934—2009) привычно упоминают рядом в связи с
Гонкуровскими премиями, которые они, преодолевая разрыв поколений,
получили с интервалом в два года: в 1973 году Шессе завоевал внимание
Академии романом “Людоед”, а в 1975 году Коринна Бий была награждена
Гонкуровской стипендией за сборник новелл “Дикарка”. Но не будь этого
формального основания, о Коринне Бий и Жаке Шессе все равно следовало бы говорить вместе, поскольку по-настоящему их роднит не столько писательское мастерство, сколько дерзость воображения, сочетающаяся с
целомудренной зачарованностью швейцарской природой и проявляющаяся в чувственной конкретности языка, вкусе к жестокости, интенсивном переживании телесности на образно-сюжетном уровне. Все эти черты в полной мере проявились в новеллах данной рубрики, которые объединяет как
время создания — то самое знаменательное для Бий и Шессе десятилетие,
1970-е годы, — так и место действия — окрестности двух самых больших
озер франкоязычной части Швейцарии, Леман (также называемого Женевским) и Невшатель.
Когда в октябре 1973 года издательство “Нувель ревю франсез” готовило подборку новелл со всего мира для специального номера (“Похвала новелле”), по решению редакторов, именно Коринна Бий представляла Швей1
царию, и выбор их пал на “Узел” — новеллу, действительно дающую ключ
к поэтике автора, выразительное определение которой мы находим в написанной чуть раньше статье Шессе “Читая Коринну Бий” (Une lecture de
2
Corinna Bille, 1971) : “Коринна Бий — это своеобразная интонация, кото-

© Анастасия Гладощук, 2020
1. C. Bille. Le N—ud // La Nouvelle Revue Fran»aise. 1973. № 250 (octobre):
Nouvelles fran»aises et еtrangfres. — P. 42—49.
2. Это эссе стало впоследствии одной из глав книги с провокационным заглавием “Священное Писание” (Les Saintes Еcritures, 1972), которую Шессе
посвятил двадцати трем собратьям по перу — швейцарским франкоязычным авторам. В связи с этим интересным представляется первое, опосредованное перепиской, впечатление Бий о Шессе, которым она делилась со
своим мужем Морисом Шаппа в начале 1962 г.: “Мне показалось, что Шессе
всецело поглощен собой как Писателем, но при этом он очень трогательно
восхищается другими. Если говорить обо мне, то меня он воспринимает не
слишком всерьез, ну и ладно”. (M. Chappaz, C. Bille. Jours fastes. Correspondance (1942—1979). — Genfve: Zoе, 2016. — P. 965.)

1. J. Chessex. Les Saintes Еcritures. — Lausanne: Еditions Bertil Galland, 1972. —
P. 107, 110.
2. C. Bille. Deux maisons perdues. — BoudryNeuchatel: Еditions de la Baconnifre, 1989. — P. 74.

[175]
ИЛ 11/2020

Анастасия Гладощук. Неврозы благоденствия

рую мы сразу же улавливаем, которая нами овладевает и которую невозможно забыть: приглушенный, изумленный голос — стоит нам его услышать, как мы понимаем, что любое событие способно до глубины души потрясти, поразить, удивить рассказчицу, и что рассказом своим она пытается
себя защитить, исцелить, успокоить, — а говорить она начинает, еще не оправившись от потрясения, сама с собой. Странный, немного безумный, растерянный голос — не очень хорошо поставленный, танцующий, он потому
так сильно нас увлекает, что со всей откровенностью, самим своим смятением признается в неодолимых страхах и желаниях, страсти к миру, нежности,
исполненной тревоги, любви к телам и душам! <...> Мы видим, что Коринна
Бий все более и более настойчиво отдается в своем творчестве под двойное
покровительство невинной чувственности и смерти. Мякоть света и экс1
прессионизм” . Невозможная, кровосмесительная любовь, жажда первоначальной цельности, восходящая к важному для писательницы мифу об андрогине, сопричастность человеческого, и прежде всего женского, существа
природным стихиям, в особенности воде — таковы постоянные мотивы
творчества и снов Бий, которые она на протяжении десятилетий регулярно
записывала в отдельные тетради. В новелле нашли также отражение самые
ранние детские впечатления Бий о “райских озерных пейзажах (Леман или
2
Невшатель?)” , вдоль которых она должна была проезжать на первой, купленной в год ее рождения, машине отца, ведь у художника Эдмона Бий было несколько необыкновенных, казавшихся его дочери сказочными домов,
один — в родном для матери писательницы кантоне Вале, настоящий замок,
окруженный садом и виноградниками, другой — в родном для него самого
кантоне Невшатель, и, по воспоминаниям Бий, вместе со своими многочисленными братьями и сестрами, они много путешествовали и жили как настоящие принцы.
Из воспоминаний детства выросла и новелла Жака Шессе “День расследования Артура Блоха” из сборника “Куда улетают умирать птицы” (Or vont
mourir les oiseaux, 1980). Попавшийся на глаза главному герою газетный заголовок — “Преступление 1942 года” — отсылает к написанному Шессе в
1967 году автобиографическому очерку, которому он дал точно такое же
название. 16 апреля 1942 года, за несколько дней до дня рождения фюрера, в родном городе писателя, Пайерне, группа прогитлеровски настроенных молодых людей убивает еврея Артура Блоха, торговца скотом из Берна.
Его останки были найдены в бидонах на дне Невшательского озера. Шессе,
которому на тот момент было восемь лет, оказался невольным свидетелем
этих событий, поскольку родители многих его одноклассников были в той
или иной роли причастны к этому делу: сам писатель сидел за одной партой
с дочерью главаря — механика-самоучки, известного распутника Фернана

[176]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2020

Иши, с ними вместе также учились сыновья задержавшего Иши начальника
караула и судьи, выносившего приговор убийцам. Каждый день мальчика
проходил в страхе за собственного отца (а был он руководителем местных
школ, видным преподавателем и филологом), поскольку кабинет Пьера
Шессе находился в том самом доме, где в ожидании суда отбывали заключение преступники. Впоследствии станет известно, что имя Шессе фигурировало в списке будущих жертв шайки. Это событие — едва заметное и
“ожидаемое” в масштабах общеевропейской катастрофы — имело большой
резонанс в сумевшей сохранить нейтралитет и дать отпор деятельности местных фашистских движений Швейцарии (показательно, что в 1973 году по
швейцарскому телевидению была показана серия документальных фильмов
“Швейцария и война”, один из которых был посвящен Артуру Блоху, а в
1977 году — время действия новеллы Шессе — журналист Жак Пиле готовит еще один обстоятельный телевизионный репортаж, в одном из эпизодов
которого Шессе дает интервью, и выпускает книгу “Преступление пайернских нацистов”) и оставило глубокий след в художественном сознании
Шессе, о чем свидетельствует тот факт, что он не единожды “проживает” его
в своем творчестве, а под конец жизни, в своей предпоследней книге —
“Образцовый еврей” (Un juif pour l’exemple, 2009), — вышедшей всего за несколько месяцев до его смерти, решает из чувства долга провести собственное “расследование”, создавая живые портреты преступников и жертвы и в
то же время — автопортрет.
Насилие, выход которому дают в своем творчестве Коринна Бий и Жак
Шессе, — признак назревшей ко второй половине XX века потребности в
самокритике швейцарского духа, на которую обращал внимание крупный
писатель и философ Дени де Ружмон в своей книге “Швейцария, или История счастливого народа” (La Suisse ou l’histoire d’un peuple heureux, 1965,
1970), поставив под вопрос представление о том, что “у счастливых народов нет истории”. Не случайно героине Коринны Бий вспоминается трагедия в Майерлинге, за счет чего ненадежная, вытесняемая вымыслом реальность изолированной швейцарской жизни уравнивается в правах с
“большой историей”. Таковы, говоря словами Ружмона, проявления смутного, неосознаваемого чувства вины за собственное благополучие, “невро1
зы благоденствия” .

1. D. de Rougemont. La Suisse ou l’histoire d’un peuple heureux. — Lausanne:
L’Ege d’Homme, 2002. — P. 273.

Жак Шессе
[184]
ИЛ 11/2020

День расследования
Артура Блоха
Новелла
Перевод с французского Ирины Дмоховской

Из классики ХХ века

А

РТУРУ Блоху недавно исполнилось шестьдесят лет. Человеком он был простым, скромным, деликатным и довольно корпулентным. В последнее время стал неважно слышать, поэтому носил в левом ухе маленький слуховой
аппарат. Знакомых у него было мало, кроме работы, он никуда не ходил, в синагоге не бывал уже много лет. Радио он не
слушал, телевизора у него вообще не имелось. Артур Блох
разве что бросал взгляд на газету, когда пил свой утренний
кофе в маленьком кафе на полпути в банк.
Артур Блох был холостяком — спокойным и любящим порядок. Больше никаких женщин. В пятьдесят лет он начал понимать, что они ему не нужны, сейчас убедился в этом окончательно. Сожалений по этому поводу он не испытывал. Ни
капли спиртного. Да спиртного он никогда и не любил. То же
и с табаком. У Артура Блоха имелось одноединственное увлечение, которому он предавался со своей обычной умеренно-

© Editions Grasset & Fasquelle, 1980
© Ирина Дмоховская. Перевод, 2020

[185]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. День расследования Артура Блоха

стью и интерес к которому искусно поддерживал. Каждое воскресное утро он ходил в розовый зал театрального фойе, где
собирались филателисты. От отца ему досталась коллекция
марок, и он понемногу обогащал ее, неторопливо и бесстрастно, уверенно и методично, с чувством исполненного долга.
Каждый день в пять часов Артур Блох выходил из банка и
добирался на метро до порта Уши. Выпивал чашку чая в кафе
гостиницы “Англетер”, затем в любую погоду, опираясь на
трость, проделывал путь по набережной и заходил в чайный
салон Вютриха, где садился за скромный ужин, состоявший
чаще всего из салата и трех маленьких бутербродов с яйцами,
креветками и спаржей. После чего пешком шел к себе домой
в квартал Лонжере.
Артур Блох отнюдь не чувствовал себя несчастным. В своей мирной и упорядоченной жизни он даже находил немало
удовольствий, так что и подчиненные в банке, и соседи могли считать его счастливым, более того, исключительно удачливым человеком.
Тем не менее в самом начале сентября 1977 года в душу Артура Блоха проскользнула тень, отравившая его спокойное
существование и наполнившая холодом душу. Это случилось,
когда он в среду утром рассеянно просматривал газету. На
глаза ему попался заголовок, от которого сразу стало не по себе: “Преступление 1942 года”. Прочитав же статью, он почувствовал себя еще хуже. Речь шла о документальном фильме,
посвященном нацистскому преступлению, которое было совершено в Пайерне в кантоне Во весной 1942 года. Жертвой
оказался некий Артур Блох, торговец скотом из Берна. Его
убили, а затем разрезали на куски. Все это было делом рук
прогитлеровской группки, желавшей после окончательной
победы фюрера обеспечить себе его благоволение.
Забыв про кофе, чувствуя в горле комок, Артур Блох, охваченный тревогой, перечитал длинный текст. По дороге в
банк он не переставал думать об этой истории. На работе легче ему не стало. Он испытывал тревогу и раздражение, и они
всё росли. В перерыве он купил газеты и телепрограмму, и
всюду говорилось об убийстве Артура Блоха, причем упоминались кровавые подробности, а также умозаключения политического характера, к которым в свое время пришли следствие и суд, рассматривавший дело убийц. Банкирхолостяк
Артур Блох долго рассматривал в иллюстрированном журнале фотографию торговца скотом Артура Блоха, чей труп,
словно говяжью тушу, разделали мясницким топором и ножом. Была там и фотография могилы несчастного на еврейском кладбище в Берне. Артур Блохбанкир чувствовал себя

[186]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2020

все хуже и хуже. В этот день он отказался от обычной вечерней прогулки и, купив еще газет, заперся у себя. На фотографиях невозможно было не заметить сходства. Возраст. Комплекция. Рост. Не говоря уже об имени. И такой же слуховой
аппарат в ухе... Его так и тянуло смотреть на эти портреты более чем тридцатилетней давности.
Артур Блох плохо знал Пайерн, город, где совершено было преступление. Он вспомнил, что когдато проезжал там на
машине вместе с дедом, основателем банка, — они навещали
дальних родственников, живущих поблизости от Аванша и не
менее полувека занимавшихся торговлей лошадьми. Потом у
него не возникало желания получше узнать город и окрестности, хотя его банк постоянно поддерживал связь с двумя крупными местными учреждениями: Земельным и Кантональным
банком, но это были чисто формальные, можно сказать, умозрительные, отношения.
В ближайшее воскресенье Артур Блох не пошел на привычную встречу филателистов. Машину он перестал водить
примерно тогда же, когда отказался от женского общества,
поэтому, вооружившись тростью, спустился пешком от Лонжере к вокзалу, сел на поезд в направлении Ла Бруа.
Нельзя сказать, что Артур Блох сразу решил отправиться
в путешествие. Это получилось както само собой, постепенно. Сначала ему захотелось просто погулять по Пайерну, подышать тамошним воздухом, посмотреть на местных жителей — в окнах домов или на улицах. С той самой среды, когда
Артур Блох узнал про убийство, его не покидало ощущение
упорного и беспокойного любопытства — а каково место преступления? Это ощущение порождало мучительную тревогу.
Четыре дня в голове Артура Блоха, ставшего мрачным и раздражительным, вызревала идея отправиться в Пайерн, чтобы провести “расследование”. Да, именно это слово он теперь повторял про себя, после четырех дней раздумий оно
упрямо напрашивалось, а его официальный характер, можно
сказать, успокаивал. Так что Артур Блох купил билет и направился в конец платформы номер один. В своем сером плаще,
с неизменной тростью, он ждал поезда в толпе принаряженных повоскресному семей.
Поезд отошел всего пять минут назад, но пассажир с тростью ощущал удовольствие, которого не испытывал давнымдавно.
Сентябрьское утреннее солнце заливало светом пейзаж за
окном: островки краснеющей листвы среди тесно растущих
деревьев, кусты, цепляющиеся за склоны холмов, яркие пятна цветов в садах. Артур Блох с радостной теплотой воспри-

[187]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. День расследования Артура Блоха

нимал все, что открывалось взору: берег Женевского озера
до Шебра, желтеющие виноградники, которые, как ему казалось, он видел впервые, сверкающее озеро и французский берег под четкими контурами гор. Даже пассажиры стали вызывать у него симпатию. Эти женщины в фисташковых и
розовых платьях, эти гладко выбритые мужчины, все до одного в белых воскресных рубашках, эти дети, набивающие рот
конфетами, — в другое время они бы действовали ему на нервы, но сейчас он смотрел на них с добродушным сочувствием.
Туннель Шебра остался позади, поезд шел теперь по зеленой лесистой местности. Как красиво! — думал Артур Блох,
глядя в окно. За стеклом мелькали одинокие фермы, теснившиеся на поросших лесом отрогах, огромные кубы навоза перед их округлыми калитками, деревни с невысокими колокольнями, сельские замки. Всю последнюю часть пути он
восхищался открывшейся перед ним долиной и холмами с
темнеющими дубовыми рощами.
Вот и Пайерн. Артур Блох, вновь серьезный, словно бы
протрезвевший, неторопливо надел плащ, взял трость и медленно вышел из вагона. На улице его ослепило солнце, и он
на минуту остановился — почувствовать, чем пахнет местный
воздух. Значит, это произошло здесь. Он снова глубоко вздохнул, перешел вокзальную площадь и направился к центру городка. Было солнечно и тепло, под платанами у здания почты
бегала веселая детвора, празднично одетые взрослые несли
картонки с круассанами и сладостями. На главной улице Артур Блох вновь испытал прежнее удовольствие: так приятно
было неторопливо идти по залитому солнцем тротуару. Витрины магазинов поражали разнообразием: то всевозможные
сорта хлеба и пирожных, то игрушки, то шоколад, то шерстяные свитера, то добротная обувь... Бесчисленные кафе, где на
террасах мужчины пили белое вино. Артур Блох несколько
раз останавливался перед колбасными. Одна произвела на него особенно сильное впечатление, и он долго стоял перед
витриной, разглядывая гору мяса, вызывающую в своем изобилии. Над дверью красовалось выведенное крупными буквами название магазина: “Розовый поросенок”. Витрина едва
вмещала круги колбасы, сосиски, окорока, копченые отбивные, черные и желтые куски сала. Среди всего этого богатства стоял на задних копытцах яркорозовый гипсовый поросенок. Он словно бы подмигивал и длинным языком облизывал
мордочку. Артур Блох пришел в восхищение. Как будто поросенок давнымдавно только его и ждал. Именно на него был
направлен этот хитрый взгляд гурмана. Артур Блох испытывал смущение и, странным образом, благодарность. Минут де-

[188]

Из классики ХХ века

ИЛ 11/2020

сять он стоял перед “Розовым поросенком”, как будто завяз
во всей этой массе жирной тяжелой пищи. Он ощущал ее
всем телом. И представлял себе поколения жителей кантона
Во, насыщавшихся свининой, словно видел, как все это мясо,
весь жир проникали в их кровь, в глубины их скрытной натуры, в благоразумную плоть. Он и сам как будто превращался в
жир, в свиную кожу, в кусок сала, в красноватый поросячий
пятачок... Без всяких возражений. Без всякого отвращения.
Позволяя себе стать толстым куском мяса, он скорее чувствовал нечто вроде опьянения, словно солнце, как хмель, вскружило ему голову. Но к этому ощущению примешивалось и неопределенное чувство вины.
По привычке и семейной традиции, а вовсе не повинуясь
закону, в который он давно не верил, Артур Блох не ел свинины. Но почему он вдруг подумал о законе? Почему в его памяти всплыли полузабытые картины семейных обедов, далекого детства, угрозы вещающего замогильным голосом деда,
его предупреждения и заклинания, длинная черная борода
раввина, череда праздников и постов? Потому что тот торговец скотом... То печальное воспоминание. Но нет, не стоит.
Было душно. Ощущение чегото приятного, пусть и с легким
привкусом греховности, попрежнему удерживало Артура
Блоха перед витриной с банками топленого свиного сала, сосисками и кусками шпика. Занятная история! Артур Блох
улыбнулся и мирно направился дальше. Пройдя сотню метров, он уселся на террасе кафе “Олень”, впервые за долгие годы заказал кружку пива, жадно выпил ее и начал обильно потеть.
“А расследование мне по вкусу”, — подумал Артур Блох,
сам удивленный тем, что в голову все еще лезут слова, связанные с едой. Он заказал вторую кружку пива и громко рассмеялся, сообразив, что сто лет ходил по воскресеньям на сборища филателистов, а сегодня вот первый раз не пошел.
Первый раз за тридцать лет выпил пива. Первый раз беззаботно отдыхал на террасе кафе.
Артур Блох подставил живот солнцу и окончательно расслабился. Заказал сыр и колбасу. Через час он расстегнул воротник рубашки и снял галстук. Как приятно было чувствовать запах пыли, сигарного дыма, разогретых листьев
платана на асфальте. Он попросил еще две кружки пива, выпил их, расплатился и с сожалением встал, дружески помахав
рукой прочим клиентам. На него уже смотрели с любопытством. Но Артура Блоха это не смущало. Теперь следовало
вплотную заняться “расследованием”, найти улицу и дом, где
произошло убийство...

Улица оказалась узкой, похожей на деревенскую, на одном
из низких подоконников спал кот. Все вокруг словно застыло.
На тротуаре валялись пучки соломы. Артур Блох остановился
у поворота. От выпитого пива он отяжелел и передвигался с
трудом. Невольно, как бы сам того не желая, он стал всматриваться в дом, находившийся шагах в тридцати от него, — приземистый, не поймешь, ферма или хлев. Внезапно дом показался ему бесцветным, было видно лишь, какой он
громоздкий. Дом, втиснутый в землю своим угнетающим весом, своим жутким молчанием. Это произошло здесь. Артур
Блох, охваченный отвращением, гневом, доводящим до дрожи страхом, узнал место, которого никогда не видел. Именно
здесь апрельским днем 1942 года Артура Блоха, шестидесяти
лет, торговца скотом, оглушили железным ломом, а потом топором разрубили на куски, потому что он принадлежал к той
же национальности и носил то же имя, что он сам.
Артур Блох сделал несколько шагов по направлению к воплощенному кошмару, потом остановился, опираясь на
трость, потный и отяжелевший. Он больше ни на что не
смотрел. Серый свет ослеплял его. Артур Блох покачнулся,
закрыл глаза, а когда открыл их, увидел только черный силуэт дома, выделявшийся на белом небе.
Вдруг он повернулся, торопясь уйти с узкой улочки, и зашагал прочь — удивительно быстро для человека, у которого,
казалось, только что кружилась голова. И все ускорял и ускорял шаг, направляясь к центру города. Часы на здании почты
показывали время: четыре. До ближайшего поезда два часа...
Нет, невозможно. Теперь Артур Блох бежал, делая тростью
знаки водителю единственного на вокзальной площади такси. Он добежал до машины, открыл дверцу и повалился на
заднее сиденье.
— В Лозанну, и как можно скорее, — задыхаясь, бросил он
удивленному шоферу.
Артуру Блоху было все равно, что подумает о нем человек
в каскетке. Главное — такси сдвинулось с места, унося его далеко от этого города, куда — он точно знал — он больше никогда не вернется.

[189]
ИЛ 11/2020

Писатель путешествует
[190]

Блез Сандрар

ИЛ 11/2020

Антверпен
Дать деру 1

Из книги Бороздить моря и океаны
Перевод с французского и вступление Анастасии Гладощук

Большую часть творческого наследия Блеза Сандрара (1887—1961), хорошо известного русскоязычному читателю как автор поэм “Пасха в НьюЙорке”, “Проза о транссибирском экспрессе и маленькой Жанне французской”, “Панама, или Приключения семи моих дядей”, составляют
произведения прозаические (“леворукие”, так как к прозе Сандрар обратился уже после полученного в 1915 году ранения и ампутации), где с наибольшей полнотой раскрылся его писательский и человеческий темперамент: не случайно, вопреки хронологии, именно с прозы началась
публикация собрания сочинений Сандрара в знаменитой серии “Библиотека Плеяды” издательства “Галлимар”, и первые два тома составила легендарная (во всех смыслах этого слова) “автобиографическая тетралогия”,
фрагментом которой и является “Антверпен”.
“Антверпен” входит в книгу с труднопереводимым заглавием “Bourlinguer” — “Бороздить моря и океаны”, — читателю предлагается посетить
одиннадцать портовых городов, какими они предстают в хаосе воспоминаний,

© Еditions Denohl, 1948
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2020
1. У каждой из одиннадцати историй, входящих в книгу, есть подзаголовок:
здесь им стало разговорное выражение “faire la ripe”. Благодаря форме
инфинитива возникает перекличка с заглавием всей книги.

выдумок и бесконечных книжных ассоциаций автора: Венецию, Неаполь, ЛаКорунью, Бордо, Брест, Тулон, Антверпен, Геную, Роттердам, Гамбург и Париж — “несуществующий”, по выражению Сандрара, порт, морские амбиции
которого так и не были удовлетворены. Одиннадцать — как будто по числу
букв заглавного слова, хотя, в соответствии с первоначальным замыслом издателя Рене Киффера, портов могло бы быть восемнадцать, а тексты должны были стать “иллюстрациями” к гравюрам, но Сандрар настолько увлекся, что писал десятки, а в случае Парижа и Генуи — сотни страниц вместо
требовавшихся одной-двух на каждый город, нарушив тем самым все договоренности и сроки. В результате книга вышла в издательстве “Деноэль” в 1948
году и стала третьим томом “мемуаров” писателя (на условности этого жанрового определения настаивал сам автор).
Трудно сказать, в какой степени в данном тексте отразился реальный бельгийский опыт Сандрара, еще не ставшего Сандраром. 25 февраля 1910 года
Фредерик Заузер бросает беспорядочную учебу в университете, куда ходил как
вольнослушатель на медицинский, философский, филологический и искусствоведческий факультеты, и уезжает в Брюссель для “восстановления душевных
сил”, где пробудет до конца апреля: стеснявшийся немецких корней юноша
мечтал вырваться из ненавистного Берна и оказаться “во французских краях”,
но не решался отправиться в одиночку в Париж. Не пройдет и двух месяцев, как
Фредди вновь поедет в Бельгию, но уже для восстановления сил физических, в
компании своей подруги (в скором будущем — жены и матери троих детей)
Фелиси Познанской. С детства страдая от нервных расстройств, поэт проведет
август на морском курорте Де-Панне, где новые приступы и головокружения не
дадут ему закончить работу о Мемлинге (отсылка к которому возникает ближе
к концу текста). Однако сил его хватило на небольшое эссе о кумире — Реми
де Гурмоне, — где он формулирует, сам того не подозревая, свой главный творческий принцип: “Возможно, желание создать о себе легенду — одна из отличительных черт гения. Подобно детям, гений — архиребенок — любит вообра1
жать себя героем придуманных им самим историй” .

[191]
ИЛ 11/2020

Посвящается ЖакуАнри Левеску2,
любителю поэзии,
исследующему ныне НьюЙорк

1. B. Cendrars. Inеdits secrets / Prеsentation de Miriam Cendrars. — P.: Le Club
fran»ais du livre, 1969. — P. 54.
2. ЖакАнри Левеск (1899—1971) — поэт, писатель, критик, страстный любитель джаза, основатель журнала “Орб”, близкий друг Сандрара, с которым они без малого сорок лет поддерживали постоянную переписку (при
издании их письма составили том в 700 стр.). С 1946 г. жил в США. (Здесь и
далее — прим. перев.)

Блез Сандрар. Антверпен

Один парижский ябедник — а таковыми оказываются почти
все юнцы, что под предлогом восхищения вашим творчест-

[192]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

вом и интереса к вашей работе приезжают к вам за город, не
дают вам покоя даже тогда, когда вы переселились из столицы на юг, и, воображая себя литераторами, только и делают,
что пересказывают старые сплетни да злословят, отнимая у
вас время, — так вот, один такой ябедник шепнул мне, что
т’Серстевенс1 говорит про меня ужасные вещи.
— Не ожидал такого от т’Серстевенса, ведь он мой старый
друг, — отвечаю я ему. — И что же он говорит?
— А то, что вы, Сандрар, настолько умны, что т’Серстевенс не знает никого, кроме вас, кто был бы способен, задолжав в борделе, спать в кредит.
Я выставляю этого дурака за дверь и сажусь писать
т’Серстевенсу, чтобы выяснить, в чем тут дело, и т’Сер — а он
и вправду мой старый товарищ по перу — отвечает мне с обратной почтой, что, насколько он помнит, в 1912-м или в
1913 году я ему признавался, что частенько бываю в маленьком борделе на улице Мазе, где сплю задаром.
Произошла путаница: то, на что намекает т’Сер, случилось со мной в 1910 году, у Юлии, в портовой части Антверпена, а не на улице Мазе, где доступна была всего одна женщина, Мадлен по прозвищу Ножницы: эта хромая еврейка,
подобие испанской Венеры, мстительной и расчетливой, обслуживала быстро, поскольку была одна и времени между
звонками в дверь терять не могла, а к ней, кстати сказать, выстраивались в очередь все местные художники, ведь Мадлен
Ножницы была штопальщицей во вкусе Гойи; у Юлии же, в
1910 году, в Антверпене, все шло посвойски, выбор был велик, никто никого не торопил, времени было достаточно, в
доме царила дружеская, семейная обстановка, можно было
поговорить, посмеяться с девушками, пока они, сев в кружок,
как сестры, вязали, или даже пойти с ними гулять в город, выехать на природу, и я должен сразу сказать, какого рода кредитом я там пользовался: у меня была комната, которую по ходатайству одной девушки предоставила в мое распоряжение
Мадам, сдавали мне ее для вида, и я ничего не платил, так как
не имел ни гроша, да, я жил в кредит в портовом борделе, но
спал в комнате один, ибо во всех странах мира милосердие,
доброта, чувствительность девушек и даже их мимолетное вами увлечение или романный интерес к клиенту кончаются,
так сказать, в преддверии любовных утех. Что поделаешь,

1. Альбер т’Серстевенс (1886—1974) — бельгийский романист, друг Сандрара с осени 1912 г., автор воспоминаний “Человек, которым был Блез Сандрар” (“L’Homme que fut Blaise Cendrars”, 1972).

пахать не руками махать, у девушек есть свои принципы, и
нужно быть Толстым, чтобы верить в обратное. Ах, чего
только не придумают эти ученые и кабинетные мужи! Вы можете задаром переспать с целым светом, но только не в публичном доме, если только вы там не хозяин, а значит, помимо всего прочего, блюститель порядка, кем ни я, ни мой
товарищ Корзаков1, с которым я мотался по Бельгии в 1910
году, разумеется, не являлись: балагуры, бунтари, дебоширы,
насмешники, мы были свободны, как беглые каторжники, и
настолько циничны, что красному фонарю предпочитали бутылку коньяка, пусть и самого низкосортного, — бутылка стала нашим светочем и совестью. А между тем именно тогда, в
начале зимы 1910 года, в Антверпене, мой товарищ Корзаков
меня бросит, найдет себя жену и, как говорят, остепенится.
Что до меня, то, пожив в свое удовольствие в легендарной
комнате у Юлии, я нанялся перевозить самых бедных эмигрантов Европы из Либавы2 в НьюЙорк на пароходах Ураниум Стимшип Ко. (руководство компании располагалось в Антверпене), так что рождественский сочельник в том году я
встретил в городе СентДжонс на острове Ньюфаундленд3.
Но это уже другая история... И именно этим прекрасен порт:
корабль отчалил, а значит, вы можете оказаться где угодно,
хоть на краю света, обогнуть весь земной шар, чтобы вновь
увидеть знакомый маяк, мерцающий, как лампа, вокруг которой собирается по вечерам семья, или красный фонарь, или
бутылка низкосортного коньяка, и вот уже показался Антверпен в тумане, мы вернулись в Антверпен...

[193]
ИЛ 11/2020

1

1. Имя главного героя — Korzakow — не может не напомнить фамилию
“РимскийКорсаков”, которому Сандрар посвящает эссе “РимскийКорсаков и мастера русской музыки: Глинка — Даргомыжский — Балакирев — Цезарь Кюи — Мусоргский — Бородин” (“RimskyKorzakov et les
ma{tres de la musique russe”, 1913; опубл. в 1919 г.).
2. Либава (с 1917 г. — Лиепая) — латышский город на берегу Балтийского
моря.
3. 21 ноября 1911 г. Сандрар отправится из Либавы в НьюЙорк на борту
парохода “Бирма”. Растянувшееся изза сильнейшего шторма плавание продлится двадцать один день: перед заходом в ньюйоркскую гавань (12 декабря) пароход действительно сделает остановку в городе СентДжонс на острове Ньюфаундленд, но произойдет это за две недели до Рождества.

Блез Сандрар. Антверпен

Он служил матросом на Черном море, участвовал в восстании на “Князе Потемкине” и впоследствии дезертировал (он
часто говорил мне о лейтенанте Шмидте и Марии Спиридоновой и даже носил с собой ее фотографию; но какой тогдаш-

[194]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

ний русский не был так или иначе замешан в революционных
событиях 1905—1908 годов, а открытки с фотографией героинимученицы продавались в пользу эмигрировавших социалистовреволюционеров). Я совершенно не помню, как и почему я связался с Корзаковым. Он был завсегдатаем бара на
улице Кюжаса — “бара фальшивомонетчиков”1; я также принадлежал к числу завсегдатаев этого заведения, и нас таких,
со своими привычками, набиралась добрая сотня, более или
менее подозрительных, входивших, выходивших, круглые сутки просиживавших в боковом зале, или простаивавших, не
снимая головного убора, как в синагоге (евреев там было
очень много), у столов, за которыми резались в карты, в то
время как разгоряченные анархисты вновь и вновь принимались спорить срывавшимися на визг голосами, ночные таксисты, собравшись в кружок, переговаривались с таинственным видом, сорбоннские букмекеры шумно делили выручку,
а женщины отсутствовали, за исключением жеманных солдаток из Армии спасения, пытавшихся всучить нам свою писанину, и сварливых сплетниц, рядившихся в сивилл, проходу
не было от “товарищей”, продававших мальтузианские брошюры и защищавших честь матерейдев, повсюду сновали охрипшие, липкие, захмелевшие полуночники с Бульмиш, от
которых несло абсентом, голодранцев было куда больше, чем
тех счастливчиков, что съедали за раз шукрут, бутерброд, тарелку мидий, луковый суп, горячие сосиски, кулек жареного
картофеля за два су или блюдце морских улиток, таперы лихорадочно жевали скорлупу от арахиса, чтобы утолить хронический голод, воришки норовили встать на сквозняке и
жадно глотали дым, пока курильщики раскуривали трубки, а
некоторые бедняги, из тех, что день и ночь бродят под дождем по бесконечным улицам Парижа, писались от усталости,
едва переступив порог перегретого помещения. С них по каплям стекала нищета. Комковатая человеческая взвесь, поднявшаяся со дна жизни.
Ночью у входа в “бар фальшивомонетчиков” дежурил не
Андре Жид, который о них написал2, но одна из самых темных
личностей округи Мобер — тот, кого я прозвал Сократом, потому как он тоже был акушером, правда, заботили его не души,
а все местные собаки; он стоял там до самого рассвета, подпоя-

1. Сохранено авторское написание названия бара со строчной буквы.
2. Роман “Фальшивомонетчики” был опубликован в 1925 г. Документальную
основу текста составило громкое дело так называемых “люксембургских”
фальшивомонетчиков (поскольку местом их встреч был расположенный в
Латинском квартале Люксембургский сад) 1906—1907 гг.

санный плотным синим фартуком, в кармане которого было
полно маленьких щенков; отодвигая пальцем занавеску, он то
и дело выглядывал наружу, и стоило ему заприметить выходившую из кафе “Пантеон” парочку — шикарную благоухающую
кокотку под руку с хилым юнцом, — как он выскакивал на улицу
и шел за ними по пятам, пытаясь навязать им не ухоженного
щеночка (маленькие декоративные собачки, как и наркотики,
вновь вошли в моду лишь много лет спустя), а одного из тех
уродцев смешанных кровей, что появляются на свет в каморке
консьержки: крысоловки, моськи, шпицы — слепые скулящие
комки шерсти, безродные и безымянные, — которых он брал в
охапку и совал прямо под нос благоухающей красотке, гнусно
улыбаясь и самым неприличным образом расхваливая свой товар. Затем этот мерзкий тип возвращался, запыхавшийся, в
бар, осушал полную кружку пикона с лимоном и занимал свой
пост возле двери, высматривая новых жертв.
В мгновение ока площадь заполоняли стаи голубей из
Люксембургского сада, а затем они так же стремительно разлетались при приближении небольшого обоза, поднимавшегося от ЛеАль.
Заря была голубой.

[195]
ИЛ 11/2020

...Я был тогда дурным поэтом
И до конца идти не смел 1.

В “баре фальшивомонетчиков” Корзаков слыл непорядочным
мошенником (есть среди жуликов совестливые!) и порядочным шулером (и не он один!). В целом его побаивались, поскольку был он, как полагали, не в своем уме. Поговаривали,
что была в его жизни женщина — женщина, которая его надула, обобрала как липку, предала, — полицейская дрянь, по доносу которой он был задержан и стал “дикарем”, как говорят на
жаргоне сутенеров о том, кого заклеймила женщина, и потому
не быть ему больше “в законе”; но его уважали за ученость: на
улице Кюжаса ходили слухи, будто в бытность свою студентом
он изучал химию или электрофизику и умел делать бомбы и обращаться со взрывчаткой. Был ли он замешан в деле стеклянных луидоров, взбудоражившем весь Латинский квартал, в ко-

1. Сандрар цитирует строки своей самой знаменитой поэмы “Проза о
транссибирском экспрессе и маленькой Жанне французской” (1913).
Перевод М. Яснова.

Блез Сандрар. Антверпен

2

[196]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

тором скомпрометировали себя отпрыски лучших семейств и
которому бар на улице Кюжаса, где собиралась разношерстная
шайка мастеров и студентовпосредников, обязан своей славой, или не был, — о чем только не сплетничали в этом баре,
где было полно легавых и их осведомителей, и я бы дорого заплатил за то, чтобы узнать, какие толки ходили обо мне, ведь я
имел вид... какой? до сих пор задаюсь этим вопросом! Как бы
там ни было, помню, что меня направили к нему, когда я собирался помочь одной русской студентке тихонько съехать от
любовника. (Чертовка Ксения, до чего ж она была тогда хороша! Я встретил ее спустя тридцать лет, она держала галерею современной живописи близ площади Звезды, и, хотя с возрастом она немного расплылась, в глазах ее все еще играл
озорной огонек, и говорила она, как и прежде, своим воркующим голоском — о этот пылкий голос русских женщин, который словно бы поднимается из самых глубин их тела и в котором заключено все их очарование, ведь слушать их можно
бесконечно, даже не понимая их языка!) Одним словом, я договорился с Корзаковым о встрече и обязался стоять на стреме.
Было одиннадцать ночи. Я дежурил в двух шагах от полицейского участка на площади Пантеона. Корзаков явился с полудюжиной товарищейматросов и тремя ручными тележками,
которые они оставили на тротуаре. Команда проникла в
“Отель Великих людей”1. Через несколько секунд со стуком
распахнулись ставни, на пятом этаже зажегся свет, и подручные Корзакова стали спускать на длинных веревках вещи Ксении, в то время как на других этажах захлопали другие ставни,
зажглись другие окна, из которых полетели другие чемоданы и
дорожные сундуки, а остававшийся внизу человек запихивал
все, что к нему таким образом попадало, без разбору в тележки.
У меня, наблюдавшего за этим переездом со стороны, было
впечатление, что выселению и разграблению подвергся весь
отель. Однако долго удивляться мне не пришлось. Операция
была завершена, тележек след простыл, бравые малые уносили
ноги, а встретились мы уже в одном питейном заведении на
улице Дюпейрон, что за Школой медицины, со стаканами в руках и выручкой в кармане; затем прикатила Ксения — на лице
улыбка, вещи аккуратно сложены, — к ней в фиакр запрыгнул
Корзаков и — ну же, трогай! — прижавшись друг к другу, как

1. Знаменитый “Hmtel des Grands Hommes”, в одной из комнат которого
весной 1919 г. Андре Бретон (там проживавший) и Филипп Супо (приходивший к нему в гости) создадут первый сюрреалистический текст —
“Магнитные поля”.

влюбленные, эти двое исчезли в направлении площади Дантона... Все случившееся напоминало пантомиму, представление
иллюзиониста. Никогда не доводилось мне видеть столь искусно сыгранного спектакля... Нас выставили за дверь, хозяин заведения запер ставни и зажег лампы. Бравые малые разбрелись кто куда. Только их и видели. Все дело заняло не более
получаса... Я остался один, дальше был тупик. Вокруг моей ноги терлась, мурлыча, черная кошка...

[197]
ИЛ 11/2020

Я в самом деле не могу вспомнить, ни при каких обстоятельствах я сошелся с Корзаковым, ни как, почему и по какому поводу я уговорил его оставить Париж и поехать вместе в Бельгию.
В то время я был студентом медицинского факультета, однако в Берне, где мне полагалось учиться на четвертом курсе,
я бывал гораздо реже, чем в Париже, Лондоне, Берлине и даже в СанктПетербурге, где у меня всегда имелось пристанище. Я интересовался всем. Но с тех пор, как я вел независимую жизнь (с 1904 года), побывал в Китае, Персии и России,
успел, занимаясь ювелирным делом, заработать и растратить
на кругосветные путешествия и развлечения в столицах свой
первый миллион, привычка к похождениям стала так сильна,
что я не мог себя дисциплинировать, университетская жизнь
и однокурсники — а в университете было много восхитительных русских студенток1, целый рой восторженных девиц,
многие из которых вполне заслуживали внимания (которое я
им, само собой, в должной мере уделил), — наводили на меня
скуку, за исключением книг, потребность в них у меня была и
будет всегда; но чтение ученых трудов лишь вносило новый
беспорядок — беспорядок высшего порядка, беспорядок духа — в мою рассеянную жизнь.
Поэтому, когда мне окончательно надоедали лекции, талмуды, читать которые можно только в библиотеке, трупы утопленников в анатомическом театре, больные и больницы, экзамены, я опускался на дно жизни или уходил в плавание... но
повсюду я возил с собой книги — книги, купленные в разных
уголках мира, десять огромных безмерно тяжелых ящиков,
которые я таскал за собой во всех поездках в течение многих
лет и на перевозку которых истратил целое состояние из рас-

1. Именно в Бернском университете в мае 1909 г. Сандрар познакомился со
своей будущей женой — польской еврейкой Фелиси (Фела) Познанской.

Блез Сандрар. Антверпен

3

[198]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

чета на тоннокилометры. Именно Корзакову суждено было
меня от них избавить...
В последний приезд в СанктПетербург мне представился
случай погрузить свои ящики на судно, направлявшееся в Антверпен, а по прибытии я не смог уплатить таможенной пошлины, потому как у меня кончились все деньги, и с тех пор... с тех
пор прошел почти год, расходы за хранение ящиков на антверпенском складе росли, и, получив извещение о том, что администрация порта собирается пустить мои книжки с молотка, я подумал, что, быть может, сумею выкупить их под шумок за
гораздо меньшую, чем накопившаяся недоимка, сумму, поскольку библиофилы — не самые частые гости на торгах такого рода,
и, сдается мне, не иначе как представив Корзакову в самом выгодном свете перспективы этой блистательной махинации, которая могла бы принести нам тысячи и сотни и поправить наше
бедственное положение, я смог убедить его поехать вместе со
мной в Антверпен, где мы несколько недель бродили по порту,
голодные, разбитые, грязные и лохматые (часть пути от Парижа до Антверпена мы проделали на своих двоих, другую проехали зайцами), спали в пустых доках, не имея никакой надежды
раздобыть хоть немного денег, чтобы уплатить залог или выкупить чертовы книжки, не имея — ни он, ни я — никакого желания пополнить ряды грузчиков, вместе со всеми гнуть спину, потеть, ведь оба мы терпеть не могли работать и быть в
подчинении, и вот мы слонялись без дела по порту, поджидая
удачу, гадая, какое она выберет обличье, какой готовит для нас
случай, подтрунивали друг над другом, поносили все на свете,
шутили, растратили кредит доверия во всех прибрежных кабаках, так что никто уже не соглашался угостить нас стаканчиком,
а девушки плевать на нас хотели, в особенности те, что работали у Юлии, где Корзаков якобы успел койкого подцепить в первую же ночь в Антверпене, и, главное, с тех пор как мы отправились в путь, мы без остановки, точно в угаре, мололи языком,
рассказывали друг другу истории, как делают славяне, стараясь
забыться, будь то в городе, в деревне, на привале, на ходу, или в
поезде, скользя дни и ночи напролет по бесконечной Транссибирской магистрали, или на пароходе, медленно, долго, монотонно спускаясь по Волге, говоря о Боге, о Вселенной, о любви,
о жизни, — легендарная говоречка 1, по образу которой вся огромная Россия представляется иностранцу кочующим лагерем, беспокойным митингом, на котором обсуждают все, что ни есть на
свете, говоречка, в которой я упражнялся три года подряд на яр1. В ориг. govoretschka — слово, придуманное автором.

Опишу его внешность: хорошо сложенный, не слишком грузный (не в пример многим русским) богатырь, только вот руки у него — сильные, сплошь покрытые волосами, округлые и
жесткие, как копыта бельгийских тяжеловозов, руки старшего матроса императорского флота — были изуродованы.
Большая, как у пугала в ярморочном тире, голова, кривые зубы, несколько оспин на лице, пронзительный взгляд, насмешливый вид, толстый, как завязанный узлом канат, нос,
прожорливый рот. А в его раскатистом смехе, в низком, утробном голосе слышалось чтото шаляпинское.
При этом он был ловок, как мальчишка, сметлив и изобретателен, как все мошенники.

[199]
ИЛ 11/2020

Блез Сандрар. Антверпен

марке в Нижнем Новгороде, где сопровождал Роговина, своего
бывшего патрона, приобщившего меня к ювелирному делу, и
только благодаря этому обстоятельству я имел право ни в чем не
уступать Корзакову, а иначе оказался бы в полной его власти...
По пути из Парижа в Антверпен я говорил себе сотни раз, что
лишь толстый корешок лежавшего у меня в кармане небольшого томика (то были “Завещания” Вийона) отделял меня от моего
спутника и не давал ему уподобиться — стать совершенной сволочью... Как знать? Быть может, я ошибался. Кто назовет себя
цельной личностью? И сотни раз на всем протяжении пути мне
вдруг становилось совершенно ясно, чем всетаки привлекал меня Корзаков...
Был ли он обольстителен? Едва ли...
Стал ли он мне другом? Откровенно говоря, нет, но он
стал моим спутником, да таким, что мало не покажется, будешь потом бегать от такого, как от огня...
Его отличали прежде всего чудесная способность презирать обстоятельства, совершенное отсутствие чувства собственности, беспечность, отменный аппетит, пьянство (поразительно, он мог выпить почти столько же, сколько и я!),
исключительный цинизм, в котором обнаруживала себя не
какаянибудь философская установка, а сперматическая
мощь духа, особый образ жизни, то, как он умел обходиться с
женщинами и получать от них все, чего желал (даже деньги,
я уж не говорю о еде, не было фермы, откуда бы он ушел с пустыми руками), хорошее настроение, раскатистый смех, физическая, животная сила, крепкое здоровье; но были в его характере и глубоко народные черты: он владел святым для
русских искусством бродяжничества, к которому я так неравнодушен, он знал, как обустроить очаг, понимал природу, чувствовал ее, питал наивную веру в сопричастность Земле и любил жизнь, какой бы она ни была...

[200]
ИЛ 11/2020

— Твои книги, эти чертовы книжонки, как ты их теперь
воротишь, как оттуда выудишь? — говорил он, почесывая голову то справа, то слева, так что его старая потрепанная фетровая шляпа все время съезжала набок.
Мы сидели, прислонившись к угрюмому фасаду мебельного
склада, там, где кончаются пирсы и вздымаются глухие железобетонные стены недавно построенных огромных пакгаузов, к
которым нас неудержимо влекло. Мы приходили туда каждый
вечер. На решетке висел замок. А за ней смотритель и ночные
сторожа, примостившись у маленького столика, который они
выставили наружу, поскольку погода еще стояла хорошая, закусывали, пили пиво ведрами, курили, переговаривались. На
специальной черной доске, извещавшей о публичных торгах,
администрация порта повесила объявление. Ближайший аукцион состоится в конце месяца. Времени терять было нельзя.
В длинном списке самых разных товаров, поврежденных или
невостребованных, значились десять ящиков книг.
Моих книг.
— Что поделаешь, — говорил Корзаков. — Пошли отсюда.
И мы шли обратно по набережным в поисках очередного
ночлега.
У нас не было ни гроша.
От голода сводило животы.
От голода слезы наворачивались на глаза; но самым тяжелым было другое: глаза наши вылезали из орбит от ужаса и отвращения при виде вод Шельды — винных на закате, мутных,
как золотистый абсент, искрящихся и переливающихся,
словно в них был разлит весь имевшийся в барах алкоголь, а
не мазут, масло и прочая корабельная моча, в то время как мы
двое не могли раздобыть ничего годного для питья.
От жажды сводило рты.
Так больше продолжаться не могло.

4
1

Писатель путешествует

От жажды умираю над ручьем...

— Послушайка, — говорю я Корзакову, — нам надо ополоснуться. Затем я отправлю тебя в город с одним поручением.
Мы пошли к фонтану за рыбным рынком. Разделись до
пояса и устроили большое купание, не обращая внимания на

1. Первая строчка “Баллады поэтического состязания в Блуа” Франсуа
Вийона. Перевод И. Эренбурга.

[201]
ИЛ 11/2020

Блез Сандрар. Антверпен

пересуды, не отвечая на оклики и пошлые остроты шедших
мимо простолюдинок и торговок рыбой, а зубоскалить антверпенские бабы умеют ничуть не хуже, чем в Марселе или
любом другом месте. У Корзакова все тело было в татуировках, а потому мы много чего хорошего на свой счет услыхали.
Но у меня был план.
Закончив водные процедуры, с проясненной головой я
повел Корзакова в хороший ресторан напротив вокзала. По
другую сторону от него располагается еврейский квартал —
не гетто, а богатый район, где живут алмазных дел мастера.
— Что это на тебя нашло? — спрашивает меня Корзаков. —
Ты, что ли, наследство получил?
— Не беспокойся. Присаживайся. Сначала мы с тобой перекусим, — отвечаю я ему. — А там видно будет...
И я заказал отменный обед и несколько бутылок хорошего вина.
Корзаков ел за четверых, да и я не отставал. Когда мы сели за стол, было одиннадцать утра, к трем часам пополудни,
когда я заказывал кофе, ликеры, сигары и письменные принадлежности, мы еще не утолили свой зверский голод.
— Такто лучше, — сказал Корзаков, отрыгивая повосточному. — А теперь что будем делать?
— Будем пить кофе.
— Ты что, спятил? — говорит Корзаков. — Улепетываем, да
побыстрее?..
Зал был на три четверти пуст. Официант ушел в подсобку.
Кассирша сидела в своей клетушке. Метрдотель болтал с последним клиентом — пожилым господином с орденом, — пока
тот старательно складывал салфетку. Удирай не хочу. Корзаков выразительно косился на открытую дверь.
— Нет, — говорю я ему. — Я остаюсь. Сейчас я дам тебе записку. Ты отнесешь ее в город. А там видно будет...
Корзаков повеселел. Вот он уже и стул отодвинул. Перекатывает в губах сигару. Смакует старый шартрез. Желательно
зеленый, а не желтый. Перешучивается с официантом, когда
тот подносит ему зажженные спички: в свое время малый стажировался в Париже, а потому забрасывал Корзакова вопросами о какомто клубе на Монмартре.
— Вот, — говорю я Корзакову, протягивая ему запечатанное письмо. — Отнеси его по указанному адресу. Это в двух
шагах отсюда, по ту сторону от вокзала, и постарайся либо
привести сюда этого типа, либо принести чистоган в обмен
на вот эту книжку...
Я достал из кармана маленький томик Вийона. Официант
отошел в сторону. А я нагнулся к Корзакову:

[202]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

— Она стоит в районе двух тысяч. Не рисуйся там и не
мешкай...
Корзаков вертел маленького Вийона в своих огромных лапах, бросая на меня недоуменные взгляды. Это было старинное издание, Лион, 1546 год. Казалось, он не знал, что ему с
ним дальше делать.
— Давай! — воскликнул я. — Сунь ее в карман и проваливай!
Он схватил свою старую шляпу, нахлобучил ее и вылетел
пулей.
— Оригинал! — обратился ко мне официант.
— Да уж.
— Не угодно ли месье еще чегонибудь? — вновь обратился
ко мне официант.
— Принесите мне еще одну сигару.
Вернется ли Корзаков или ночевать мне придется в тюрьме?
— Нет ли у вас газет? — спросил я официанта.
Я закурил сигару.
Официант принес газеты.
“Вот оно, так называемое мошенничество, какое красивое
слово! Одно “н” или два?” — размышлял я, затягиваясь.
Мне теперь казалось, что официант следит за мной краем
глаза. Я углубился в чтение газет, но был рассеян и в скором
времени их отложил. Откинувшись на спинку дивана, я устроился поудобнее, чтобы спокойно докурить сигару, наблюдая
за уплывающими вверх кольцами голубого дыма.
Я вытянул ноги и только тогда наконец заметил, что ботинки у меня дырявые и грязные, и осознал, насколько же
плохое я произвожу впечатление.
Но мне было все равно.
Мне дико хотелось спать.
Влажная солома тюремных камер. Это куда как лучше, думалось мне, чем тюк хлопка или развороченная товарная упаковка вместо постели на продуваемом сквозняками складе.
Мне в самом деле хотелось спать.
Вся эта гостиничная и буфетная братия совершенно не
разбирается в людях: они принимают рыцаря наживы, у которого все пальцы унизаны поддельными драгоценными камнями, за настоящего принца, а карточного короля, на чемоданах которого красуются короны, — за путешествующего
инкогнито монарха. Такими историями пестрят газетные колонки. А что же я?..
— Официант!
— Месье?
— Счет!

1

Смеюсь сквозь слезы над ручьем...

Время шло.
В Бельгии — почти как в России: обед может начаться во
сколько угодно; но в ресторанах Антверпена наблюдаются
две волны посетителей: в одиннадцать часов, перед открытием хлебной биржи в полдень, и в пять вечера, когда заканчивается рабочий день алмазных дел мастеров. А вот и они, легки на помине...
...А я все не оплачивал счет, поскольку Корзаков все не
возвращался.
Ах, мерзавец!

[203]
ИЛ 11/2020

...В 1920 году, ровно десять лет спустя, меня охватит такой же
панический страх, в том же самом ресторане Антверпена, где
я арендовал три зала на втором этаже, чтобы угостить ужином четверых сыновей Эмона2, как прозвали отпрысков одного судовладельца, с которым я утром того же дня, будучи в
Париже, заключил по телефону сделку на покупку груза трех
принадлежавших им кораблей — “Альбион”, “Альсион” и
“Альдион”, — а именно трех миллионов яиц, помноженных на
три, которые я теперь, выходя из машины, пытался по телефону же перепродать, в то время как четверо моих купцов и
их гости — сплошь биржевые шишки и их жены, твердыни и
столпы капитализма — танцевали под аккомпанемент негритянского оркестра, а их корабли боролись со штормом: первый кренился под напором волн в проливе ЛаМанш, второй — посреди Бискайского залива, третий (возвращавшийся
из Китая) — в устье Гибралтара, и ни один не отвечал на мои
радиограммы, а я пытался перенаправить их в Лондон, где в
открытую играл на повышение, только бы получить хоть грошовую прибыль за яйцо, и в этом деле мне помогали все мелкие служащие ресторана, от гардеробщицы, которая из кожи
вон лезла, чтобы Англия оставалась на проводе, до посыльных и лакеев, бегавших до телеграфа и обратно... и только
под утро, когда все было улажено, дело выгорело, корабли

1. Контаминация двух строк из цитировавшейся ранее “Баллады” Вийона.
2. Четверо сыновей Эмона — герои одноименной французской героической поэмы XIII в. (известной также под названием “Рено де Монтобан”),
непокорные вассалы Карла Великого.

Блез Сандрар. Антверпен

5

[204]
ИЛ 11/2020

оказались в Лондоне, а деньги — у меня в кармане (то был мой
первый крупный барыш с 1914 года), я со вздохом облегчения прыгнул в дорогущий “мерседесбенц”, отданный в мое
распоряжение одним из поклонников Ивонн Жорж1, — именно он, прежде чем я пустился в эту авантюру, одолжил мне денег на случай, если возникнут непредвиденные расходы, и
был поклонник Ивонн не принцем из “Тысячи и одной ночи”, а американским барменом, — и вернулся в Париж вовремя, так что даже успел преподнести ей драгоценное украшение; в ту пору певица, чей надломленный, дрожащий голос
завоюет впоследствии невероятную популярность, только начинала выступать в “Олимпии” на дневных концертах. Увы,
карьера ее была коротка. Ивонн Жорж была родом из Антверпена, вот почему она поведала мне тогда драму своей
жизни. Драму певицы. Но это уже совсем другая история. Однажды я обязательно ее напишу. Ивонн просила меня проведать ее отца: он был большой шишкой в Антверпене и в ту памятную ночь оказался в числе приглашенных у четверых
сыновей Эмона. Чертовски обаятельный человек...

Писатель путешествует

6
Далеко не каждый шлифовщик линз — Спиноза; но Мандаев — тот, к кому я отправил Корзакова, — был настоящим интеллектуалом, увлекавшимся математикой и любившим книги.
Интеллектуалов среди алмазных дел мастеров поразительно много. Под интеллектуалами я имею в виду не тех юнцов,
что спешат получить образование в университете, намереваясь занять более или менее высокое служебное положение, а
мастеровых, членов большой ремесленной семьи, которые,
следуя традиции двух или трехвековой давности, добывают
хлеб собственными руками и при этом не оставляют занятий
логикой, диалектикой и рациональной философией, стремясь
достичь ясности и свободы мысли; будучи выпускниками самых известных раввинских училищ Польши и южной России,
они настолько углублялись в комментарии комментариев (не в
этом ли суть Талмуда?), что в конце концов теряли веру и переставали исполнять установленные обряды: атеизм здесь передается из поколения в поколение со времен испанских гранильщиков и португальских золотобоев — первых обитателей

1. Ивонн Жорж (1896—1930) — бельгийская певица, в которую был влюблен
Робер Деснос.

1. Неточность, правильный порядок слов в заглавии книги: “Institutio
Christianae Religionis” — “Наставления в христианской вере” (лат.).

[205]
ИЛ 11/2020

Блез Сандрар. Антверпен

нидерландских гетто. Вот что из себя представляют алмазных
дел мастера в Антверпене, ну или, по крайней мере, совсем небольшая, обособленная их группа: созерцатели святого духа,
мистики, критики чистого разума. Это очень закрытый мир. У
всех, кто к нему принадлежит, еврейские корни.
“Алмазных дел мастера” — пожалуй, слишком громко сказано. В Антверпене гранильщики, скорее, исключение. Гранением алмазов занимаются главным образом в Амстердаме,
антверпенцы же в большинстве своем — полировщики цветных камней, рубинов и изумрудов. И вот несколько лет назад
я явился к ним в роли заказчика, принеся несколько мешочков драгоценных камней на переделку, — старых и слишком
крупных граненых китайских изумрудов, которые были добыты в 1900 году, когда армия коалиции разграбила Запретный город в Пекине, и которые Мандаев обработал для меня
на английский манер, обточив их до стандартного на ювелирном рынке размера, — и таким образом я смог проникнуть в
этот совершенно особый мир древнего благосостояния, богатых, заполненных красивыми вещами — восточные ковры,
мебель, столовое серебро, картины — домов, где работают в
семейном кругу и где в мастерских на всех верстаках громоздятся книги.
Книги...
Если не считать главного дела моей жизни — беспорядочного чтения, любовь к которому я, вероятно, унаследовал от
одного своего дальнего предка, а именно от Томаса Платтера (родился 10 февраля 1499 в Грехене, кантон Вале, умер 26
января 1582 года в Базеле): четырнадцатилетним пастушком
он спустился с гор в город, где выучился читать и писать, сделался странствующим студентом и в этом качестве вдоль и
поперек исходил германские земли, жил во Франкфурте,
Гейдельберге, Бреслау, Мюнхене, побывал в Польше и Венгрии, работал веревочником, изучал и преподавал иврит в Базеле, удостоился визита Эразма Роттердамского, был телохранителем реформатора Цвингли, затем стал корректором
в типографии, печатником и ученым издателем, знал Жана
Кальвина и выпустил в свет его первую книгу “Christianae
religionis institutio”1 (март 1536), а завершил свою долгую
карьеру этот гуманистсамоучка и сельский учитель директором Педагогической школы, так называемого “Gymnasium”,
или лицея в Базеле, владельцем одного из трех замков Гун-

[206]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

дельдинген и автором ставшей знаменитой автобиографии
(его сын, Феликс Платтер, 1536—1614, известный врач, умер
в должности ректора базельского университета); так вот, если не считать главного дела моей жизни — разветвленного и
обильного чтения, частенько грозившего мне удушьем, пожалуй, самую большую духовную радость мне доставляла математика, которой я не прекращал усердно заниматься из
чистой любознательности. Объять мыслью необъятное. Немногие приходят от таких упражнений в восторг. Думаю, я
унаследовал эту способность от моего двоюродного прадедушки, знаменитого математика Леонарда Эйлера1, которому было суждено завершить свою долгую карьеру при дворе
Екатерины II; именно я познакомил Мандаева с его творчеством и подарил ему ту самую книгу, которую дядя моей прабабки стал диктовать своему двенадцатилетнему внуку Гансу
уже в глубокой старости, желая знать, не потерял ли он вместе со зрением остроту мысли, — “АЛГЕБРУ”, являющую собой образец интеллектуальной ясности, блестящий анализ
потенциала математических величин и жизни цифр в Сложении, Вычитании, Умножении, Делении, которым посвящены соответствующие разделы книги, читающейся, как роман. (...Мой отец тоже начинал как учитель математики в
одном коллеже; потом он стал ворочать делами, путешествовать и пить, терзаемый мыслями о своих великих изобретениях и прорехах в кошельке...2)
Мандаев был человеком проницательного и скептического ума. В ту пору, когда я приезжал в Антверпен по своим ювелирным делам, я навещал его каждый день. Он слыл лучшим
среди местных мастеров, но изза туберкулеза работал крайне
редко. Родился он в Крыму. Хрупкий, слабый, очень маленького роста. В Антверпене жил вместе с сестрой, умевшей лечить или, скорее, чистить жемчуг так, что слава об ее искусных пальцах ходила по всем мастерским, и ей присылали
горы больных или низкосортных жемчужин из Парижа, Лон-

1. Родственные связи Сандрара с Леонардом Эйлером (1707—1783) не были
подтверждены. Книга, о которой идет речь, вероятнее всего —
“Универсальная арифметика”. Хотя Сандрар не испытывал особой привязанности к родине, о чем говорит образ его жизни, швейцарское происхождение не было ему безразлично: показательно, что набросок фрагмента об Эйлере был создан уже в 1917 г. как часть поэмы “В сердцевине
мира” (“Au c—ur du monde”). Там же Сандрар дополняет свою генеалогию
еще одним знаменитым швейцарцем — Иоганном Каспаром Лафатером.
2. Отец писателя Жорж Фредерик Заузер (1851—1927) был непоседливым
коммерсантом и неудачливым изобретателем.

[207]
ИЛ 11/2020

Блез Сандрар. Антверпен

дона и НьюЙорка. Она на этом очень хорошо зарабатывала.
Томная, пылкая еврейка с молочной кожей и тонкими чертами лица. Звали ее Сефира. Ей было двадцать лет. Как и брат,
росту она была невысокого, худенькая и хрупкая, и так же,
как он, любила книги. Мы часто читали вместе поэтов, воспевавших куртуазную любовь, но нередко бросали чтение, чтобы друг друга поласкать. Вот почему, когда у меня возникла
идея перехватить у ее брата денег, продав или заложив моего
маленького Вийона, я отправил к нему с письмом Корзакова,
их соотечественника, Корзакова, который все не возвращался... Я не видел их уже года тричетыре. А что, если Мандаев
умер, а Сефира вышла замуж?..
Стоявшая передо мной бутылка портвейна “Сандеман”
давно опустела. В ресторане прибавилось людей. Мне было
не до шуток. На всякий случай я велел принести еще четыре
прибора на наш стол. Горькое положение! Тогда я решил заказать виски, и пока он испарялся на глазах, совершенно неожиданно передо мной явилась Сефира, взволнованная, дрожащая, она казалась еще более хрупкой и маленькой в своих
мехах: оставляя открытой шею, две чернобурых лисы с тем
большей жадностью кутали ее зябкие плечи; она покраснела
до корней волос и, не протянув мне руки, произнесла:
— Последние пятнадцать минут я наблюдала за вами с улицы, стало быть, Гриша еще не приходил?
— Гриша? Нет... Но кто такой Гриша? — отвечаю я в полудреме и с трудом поднимаюсь, чтобы поприветствовать ее и
уступить свое место на диване.
— Гриша? — переспрашивает она, занимая нагретый мною
за полдня уголок. — Гриша — мой жених!..
— Мои поздравления, — процедил я и склонился, намереваясь поцеловать ей руку.
Но Сефира вцепилась в свой кошелек так, словно в нем —
а был он не маленький — лежало целое состояние, скажем, набор драгоценностей или партия больных жемчужин, которые ей предстояло очистить.
— А как ваша работа? Вы попрежнему довольны? — спросил я, лишь бы чтото сказать.
Настроение у меня было скверное. Меж тем официант
стал убеждаться в том, что не зря доверился мне. И вот он уже
нес бокал!
— Мы перестали работать много, много месяцев назад... У
моего брата нет больше сил... Он умирает... А у меня сердце не
лежит к работе... — рассеянно ответила мне Сефира.
По ней было видно. Чтото не ладилось. Нервы начинали
сдавать.

[208]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

Все в ней выражало нетерпение. Она волновалась. Избегала
моего взгляда. Наклонялась то вправо, то влево, словно искала
чтото под столами или когото, кто по ошибке оказался в другом конце зала. Нервно следила за временем: то бросит взгляд
на часы, висевшие на стене, то на свои — крошечный бриллиантовый шарик на ремешке из слоновьего волоса, который она
носила на внутренней стороне запястья, там, где бился пульс.
— А Гриша? — спрашивала она. — Неужели он не пришел?..
— Но я не знаком с Гришей, Сефира.
— Не лгите, месье Сандрар. Он ваш друг... тот, кто принес
мне эту маленькую книгу, вот сейчас, у нас дома... У него красивый голос... А кем он работает?
С этими словами она вынула книгу из своего платинового
кошелька и бросила ее на стол. Она вернула мне моего маленького Вийона.
Ох уж этот Корзаков, черт бы его побрал! А я и не знал,
что у него есть собственное имя.
В узком кругу, то есть на улице Кюжаса, приятелишулеры
звали его Полем, Большим Полем.
Я собирался ответить Сефире, задав ей неприличный вопрос о помолвке, но тут вошел Корзаков.
Этот малый был одет с иголочки.
Ах, свинья!
Но я ничего не сказал.
Мы молча поужинали втроем, и Корзаков оплатил счет.
Абсурдная ситуация, торжествовалто в итоге официант!
Было уже за полночь.
Мы отправились гулять.
Я так ничего и не сказал.
Чувствуя неловкость, обрученные, которым также не о
чем было друг с другом говорить, пускались в пляс.
Мы обошли все клубы Антверпена. Превосходно. За все
платил Корзаков. Меня разбирал смех...
На рассвете мы вызвали такси, чтобы проводить Сефиру домой. Дорога заняла три минуты. Я решил заглянуть к Мандаеву.
Он лежал у себя. Маленькая комната была заставлена книгами и
баллонами с кислородом, я слышал его хриплое дыхание, иссохшая голова неестественно светилась в потоке лучей, исходившем от наполненного водой стеклянного шара — одного из
тех, что алмазных дел мастера ставят перед источником света
так, чтобы отразить и сфокусировать световой поток в одной
точке. В руке он держал книгу. Но я уже не узнаю какую. Мне нечего было ему сказать. Он же обращался к смерти.

...Обратно мы шли по пустынным улицам, Корзаков тащил
меня к Юлии, где он якобы успел койкого подцепить в первую же нашу ночь в Антверпене.
— Налопались мы сегодня на славу! — воскликнул он, заходя в бордель. — Зовите мне Риж.

[209]
ИЛ 11/2020

Риж была знатной потаскухой, женщинойбочкой, весившей,
должно быть, килограмм сто десять — сто двадцать. Я нигде
не встречал другой такой величественной глыбы сокрушительно буйной плоти. Все свои дни и ночи она проводила в
изготовленном специально для нее кресле с мягкой обивкой,
которое она без конца украшала, обвивала лентами, обшивала тесемками, перевязывала бантами, вплетая в них золотые
и серебряные шнурки, вышивку, кружева: высокая увенчанная перьями спинка, нависавшая над ее головой, делала этот
трон похожим на беседку, заколдованный фургон, обитель гадалки, где она со своим властным голосом, насмешливым
взглядом, тяжелыми, подбитыми черной тушью веками и золотыми зубами, всегда полураздетая, неопрятная, возлежала,
как бесформенная свинья в ворохе шерстяных тряпок, поглощая невероятные объемы пива, и курила длинную гипсовую
трубку, набивая ее жирными пальцами, сплошь унизанными
перстнями; волосы меж голых ее бедер отросли до колен, затем шли бледные икры, на ногах — красносиние кожаные
туфли без задника, а под ними — меховая грелка, скрывавшая
посудину, куда она писала; на голове — подколотый бриллиантовыми гребнями пучок, на шее — рука Фатимы1, под ее же рукой всегда лежало зеркальце. Она походила на многодетную
мать, получившую медаль на сельскохозяйственной выставке, и вместе с тем — на индийского идола. Но сердце у нее было чувствительное, и переживала она о каждом встречном и
поперечном. В доме она пользовалась большим влиянием, поскольку имела свою собственную клиентуру, поклонников,
которые приходили к Юлии исключительно ради нее и которым приходилось садиться на корточки, подлезать снизу,
подходить спереди или сзади, чтобы совокупиться с этим монстром, этой королевой термитов, разлагавшей самцов и не
удостаивавшей их ни малейшего телодвижения.

1. Восточный амулет в форме открытой ладони с пятью симметричными
пальцами.

Блез Сандрар. Антверпен

7

[210]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

— К счастью, кишка у меня не тонка, — говорила она всякий
раз, как убирали ширму, за которой она работала в поте лица,
и ни за какую цену, даже за миллион, она бы не поднялась на
второй этаж. — Со мной не промажешь. Я вам не циркумфлекс,
как все эти дамочки. Я кругленькая. Ко мне можно и верхом, и
низом. Но мало кто из мужчин умеет впрячься, как надо, терпеть не могу побирушек, что начинают болтать и гримасничать, как они надоели, сил моих больших нет! Если б все женщины были сбиты, как я, любовь не была бы жеманством. Со
мной — дело серьезное. Тело так тело. И ничего лишнего. Все
как полагается. Смотритека...
Она хлопала себя по ягодицам, теребила сиськи, выпячивала живот, виляла бедрами, демонстрировала свои ляжки,
колени, мощные лодыжки, давала вам обхватить свои руки,
пощупать шею, спину.
— Жирное, как мыльце, правда? Гладкое, душистое. А как
пенится! Я одна такая. Барнум1 хотел везти меня в Америку.
Но я принадлежу Антверпену. Тут дело женской чести. Нельзя так просто выставлять себя напоказ...
Другие девушки — а было их восемнадцать, на что указывала выведенная на фонаре цифра, — садились вокруг Риж и, слушая ее бесконечные рассказы, спокойно вязали. То были подружки матросов, крепкие крестьянки, доярки и горничные —
все как на подбор. Простодушные. С ними можно было выйти
погулять. Покататься на лодке, то вверх по течению, то вниз,
устроить пикник или танцы гденибудь за городом, на природе
или в трактире; в дождливые дни пойти в кино или выпить в
одном из портовых кабаков; а вечером привести их домой, где
они вновь собирались вокруг витийствовавшей Риж.
Октябрь близился к концу. Такая жизнь начала мне надоедать. Проходя по набережной, я стал вновь заглядываться на
корабли. А что, если бы я нашел работу? Мне хотелось отправиться в плавание. Но Корзаков стал моим счетоводом. Он
давал мне столько, сколько я просил, сотню ли, тысячу. На
деньги, вытянутые у Сефиры в первый же день, он, не дожидаясь открытия торгов, выкупил ящики с моими книгами и
теперь перепродавал их одну за другой, став своим человеком
среди библиофилов, гоняясь за коллекционерами и в Брюсселе, и в Голландии. Я не возражал. Какое облегчение! Нам нечего было друг другу сказать. Мы слишком хорошо друг друга

1. Финеас Тейлор Барнум (1810—1891) — американский антрепренер, один
из зачинателей индустрии развлечений, показывавший в своем цирке диковинных людей и животных.

[211]
ИЛ 11/2020

Блез Сандрар. Антверпен

знали. И все же он — в своем новеньком, вонявшем одеколоном костюме, как у приказчика в магазине модных товаров, —
был мне противен. И чего он маялся в Антверпене? Сефира,
Риж. Похороны Мандаева. Все это несерьезно, все это ерунда. Риж, Сефира. Чего он ждал, почему до сих пор не удрал?
Мне хотелось его бросить. И уехать одному. Но, к счастью,
была в коллекции Юлии девушка из тех, что только земля и
небо Фландрии могут породить и только Мемлинг смог изобразить, коснувшись небесной синью кожи живота, пропитав золотом колосящейся пшеницы косы и волоски на теле
своих мудрых и безумных дев с ясными, сверхъясными глазами — дев, которые в обычной жизни ведут себя, как совершенно глупые и очаровательные щенки.
Звали ее Ледж.
Заниматься любовью с Ледж — все равно что играть с резвой
собакой. Ох и задорный же была она зверек! Сперва она бегала,
тявкала, скакала, металась, брыкалась, кусалась, смеялась, и в
этой схватке мы с ней еле переводили дух. Она нападала, я ее
отталкивал. Она вновь бросалась на меня, и я снова ее отпихивал. Мы катались с ней по полу кувырком. Она пыталась вырваться, а я ее ловил. В конце концов мы падали на кровать, где
разворачивалась потешная битва, завершавшаяся шлепками и
оплеухами, меткими и болезненными, хоть мы и обменивались
ими в шутку, как бывает в разгаре игры с молодой собакой, когда хочешь получше ее выдрессировать, не скупясь на ласки.
Когда я спрашивал ее:
— Скажи, Ледж, ты ведь не с каждым встречным так усердствуешь, а?
На что она мне отвечала:
— Еще чего! Ты не первый встречный. Я тебя терпеть не
могу. А люблю я только мерзавцев. Вот почему я стала шлюхой. Ах, мужчины!..
И это правда. Когда она уходила с незнакомым клиентом,
она была совсем другой. Становилась угрюмой, неприятной.
Она поднималась по лестнице с готовностью, но двигалась автоматически, как во сне, а когда спускалась, была холодна как
лед и в глазах ее играла дьявольская улыбка, будто за одно короткое свидание она подвергала беднягу тысячам пыток, унижений, оскорблений, и в большинстве случаев она сама его выпроваживала, открыто выказывая свое пренебрежение и
спесиво требуя еще и еще денег. Если она и подбивала своих
клиентов вначале выпить, сама никогда в этом не участвовала,
как бы ни были с ней учтивы, но зато потом, едва тип оказывался за дверью, глушила водку стаканами. Она пропивала весь
свой заработок. У нее не было постоянных клиентов. “Свя-

[212]
ИЛ 11/2020

жешься — не развяжешься”, — говорила она. И брала на себя
всех случайных незнакомцев.
Чудная девчонка. Взбалмошная. Часто, когда она спускалась шить в гостиную, вместо того чтобы сидеть со всеми кружком и слушать чушь, которую несет Риж, она кокетничала сама
с собой перед зеркалом, отражавшим ее в полный рост, делала
три шага вперед, четыре назад, торжественно приседала в реверансе, как маленькая девочка, вообразившая себя сказочной
принцессой, а потом вдруг принималась хлопать в ладоши, скакать, приплясывать, крутиться на месте, психовать и чуть ли
не биться в истерике, выводя своим тоненьким голоском песню, как ребенок, вступивший в хоровод:
Я путана из Путте, меня не трожь,
В Путте я и помру, как придется... Что ж!
А скажи, паренек, иль тебе невдомек,
Из какой же задницы ждать мне грош?
Эй, кюре, твой домишко и мне под стать!
Вот картинка: мой зад плюс твоя кровать.
А скажи, паренек, иль тебе невдомек,
Из какой же задницы гостя ждать?
Мама, папа, сестренка, малыш Дуду,
Из какой же задницы ждать беду?
Хлебопек без муки — вот и мне урок,
Чтобы детства хватило впрок.
Будет небо над Путте в лучах золотых,
Будет девочка в Путте невинней других.
Здесь танцуют, танцуют всю ночь до утра,
Эй, мальчишкидевчонки,
Нам тоже пора,
Шаг то вправо, то влево —
То путана, то дева...

Писатель путешествует

Я путана из Путте, меня не трожь,
1
В Путте я и помру, как придется... Что ж!..
И т. д.
2
(Ad libitum .)

1. Перевод М. Яснова.
2. На усмотрение исполнителя (лат.).

— Ну вот, опять на нее нашло, заткните ей глотку бутылкой и заприте ее в шкафу! — бранилась Риж, которую этот затасканный мотив доводил до слез.
Когда же Ледж выставляли вон, она объясняла:
— Жалость берет, глядя на нее! Девушкато серьезная.
Только я да она — никогда не выходим, вкалываем как проклятые, она вам мужчину в один миг, как тряпку, выжмет. Но далеко она не пойдет. Пьет больно много. Они все там такие, из
Путте...
— Вы сказали “Путте”, как в песне поется. Стало быть, есть
такое место, Путте? И где ж это?
— В пригороде Антверпена. Крупный поселок. Сплошь винокуренные заводы. Ребятишки там можжевеловую водку с
молоком матери впитывают, расплачутся, так она у них из
глаз так и брызжет, им ее и в бутылочки подливают. Путаны
из Путте — это уже вошло в пословицу. Они все не в себе... Сумасшедшие...

[213]
ИЛ 11/2020

Отплывали мы не раньше полуночи. У меня было время, у меня было вдоволь времени для того, чтобы пропустить по стаканчику с толстухой Риж, благодаря которой я спал задаром в
собственной комнате у Юлии, то было в ноябре, когда мерзавец Корзаков исчез, удрал без предупреждения, оставив меня
без гроша, в полной нищете.
Мы уже в третий или четвертый раз бросали якорь в Антверпене. Именно я сопровождал эмигрантов на пути из Либавы в НьюЙорк, исполняя при них обязанности переводчика.
“Вольтурно”1 — старая чернорыжая посудина — приплывал в
Латвию за самыми бедными переселенцами Европы, в обмен
на которых, уже по прибытии в Америку, пришвартовавшись
к одному из пирсов гденибудь в Бруклине или Хобокене, он
принимал в свои трюмы тонны не самых лучших американских быков, а к ним в придачу — партию неудачников, которые должны были ухаживать за скотом и вычищать навоз в
стойлах во время переправы, — то были лица, признанные нежелательными американской полицией, отверженные иностранцы, их привозили перед самым нашим отплытием на
правительственных катерах с острова Эллис — ада, в котором
застревали несчастные на подступах к НьюЙорку.

1. Пароход, на котором Сандрар возвращался из НьюЙорка в Европу (6—21
июня 1912 г.).

Блез Сандрар. Антверпен

8

[214]

Писатель путешествует

ИЛ 11/2020

Я хотел бы знать, чей обезьяний мозг измыслил систему
обмена европейских эмигрантов — крепких, трудоспособных
мужчин — на американских быков и всякий сброд — чахоточных, сифилитиков, умственно отсталых, проституток, воров,
преступников, калек, серийное производство которых отлажено на сталелитейных заводах Питтсбурга и Вифлеема, и я
часто задумывался о том, какого размера капитал могли вложить в подобное предприятие владельцы Ураниум Стимшип
Ко. и какие дивиденды оно им приносило. Стоило ли оно того? Верилось с трудом. Однако пути морской торговли неисповедимы! В общем, мы выгружали все вышеназванное в Антверпене. Из быков сделают консервы, которые пойдут на
прокорм молодой армии; те из отверженных, у кого еще оставались койкакие деньги, пользовались ими, чтобы скрыться
от полицейских на партизанских тропах, и считали, что им
крупно повезло; что касается остальных... все они, будь то
мужчины, женщины или дети, были отбросами.
...Нет ничего печальнее, чем ночные набережные Антверпена под дождем... А вот и красные фонари... Жирно выведенные цифры... 18...
Я вхожу.
Старуха Риж! А кроме нее — ни одного знакомого лица! За
несколько месяцев у Юлии произошла полная смена состава,
так как девушки ни с того ни с сего могли взять и уйти в монастырь напротив. Добрая настоятельница всегда готова их
принять!
— Посмотритека, кто пришел! Здорово, малыш! Как
жизнь? Думаешь, не ожидала тебя увидеть? А вот и нет. У меня
как раз на прошлой неделе был гость... Догадайся с первого
раза, кто. Мы о тебе говорили... Да как же, твой закадычный
друг, месье Гриша, тот русский, помнишь, он исчез в ноябре,
и мы все гадали, что с ним сталось. Представь себе, а ведь он
женился. И обосновался в Льеже. Его жена держит ювелирный магазин, а он обзавелся мануфактурой, заводом, лабораторией, уж не знаю, чем там еще, в общем, стал ученым и производит туалетную бумагу. Он, поди, на этом деле состояние
сколотит... Ах, видел бы ты его, приехал на красивой машине,
нарядный, а держится запросто... Ну ты знаешь, какой он... Он
меня совсем не обхаживал, не в его это манере, а я ему все, чем
богата, отдала... Послушай, ну могла ли я иначе?

Николя Бувье
[215]
ИЛ 11/2020

“Я забыл свою жизнь
1
ради ЖИЗНИ...”
Фрагменты книг
Перевод с французского и вступление Анастасии Гладощук

Всей своей жизнью и творчеством Николя Бувье (1929—1998) стремился
явить “миру” (это дорогое для Бувье слово выводится из плана бескровных
2
абстракций в первой же его книге — “Пути мира” ) другую, “не приземленную” Швейцарию и доказать на собственном примере, что швейцарцы не такие благоразумные, какими хотят казаться, ведь стыдливо замалчиваемая
ими тяга к скитальчеству освящена древнейшей из гельветических традиций (Дивико, Томас Платтер, Парацельс, Руссо, Сандрар и многие другие).
Отвечая на вопрос, хороший ли он женевец, Бувье писал: “Женева — город
‘черного биза’, ледяного порывистого ветра, что становится мистралем в низовьях Роны. Такие условия закаляют характер. Я научился любить этот

© Nicolas Bouvier
© Еditions La Dеcouverte
© Анастасия Гладощук. Перевод, вступление, 2020
1. “За без малого год путешествия я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ — до
того красочной, непредсказуемой и причудливой явилась она мне по дороге между Загребом и Ираном”. (Cit.: Dans la vapeur blanche du soleil. —
Carouge—Genfve: Еditions Zoе, 1999. — P. 58). (Здесь и далее — прим. перев.)
2. “L’Usage du monde”. Ни один из встретившихся нам вариантов перевода
заглавия — “Подход к нашему миру”, “Так в мире повелось”, “Обычаи мира” —
не передает грамматической неоднозначности предложной конструкции:
“monde” (“мир”) является и субъектом, и объектом “usage” (букв. “обычай”,
“применение”).

[216]
ИЛ 11/2020

черствый, трудолюбивый, колкий, космополитичный — сперва в силу обстоятельств, позднее по собственной воле, — кичащийся своим прошлым
город, годами пытаясь порвать всякую с ним связь. Парадоксальным образом шовинизм не мешает Женеве охотно принимать иностранцев. Половина здешних улиц названа в честь тех, кто, связав свои пожитки и таланты в
узелок, бежал к нам после отмены Нантского эдикта и вплоть до Венгерской
революции 1956 года. <...> Гениальный Борис Виан лишь раз соврал на
всем протяжении своего творчества, заявив, что ‘дальше вокзала швейцарцы не едут’. Это неверно уже потому, что примерно пятая часть населения
1
Швейцарии — так называемая ‘пятая Швейцария’ — живет за границей” .
Женевцы обнаруживают к “миграции” профессиональную предрасположенность, пользуясь славой надежных банкиров, искусных воспитателей и
заядлых ботаников. Бувье также мог стать образцовым гражданином “пятой
Швейцарии”, если бы из долгих и дальних странствий не возвращался неизменно в родной город, — до очередного приступа наследственной “claus2
trophobia alpina” . Путешествовать Бувье начал сразу после войны и, объехав за пару лет пол-Европы, в июне 1953 года, по окончании университета,
вместе с лучшим другом, художником Тьерри Верне, решил отправиться на
край света за рулем подаренного родителями “фиата тополино”. Домой Бувье вернется лишь в ноябре 1956 года. Накопленного за это время опыта
жизни в Югославии, Турции, Иране, Афганистане, Пакистане, Индии, на
Шри-Ланке и в Японии хватит на три книги: “Пути мира” (1963), “Японская
хроника” (1975), “Рыба-скорпион” (1981). Сделанные же в дороге многочисленные снимки были опубликованы лишь посмертно.
Выбранные нами фрагменты текстов Бувье, мозаичных по композиции,
воссоздают основные этапы его главного путешествия.

Из эссе “Карманная мораль
путешественника ” (1996)

Писатель путешествует

О больших и малых путешествиях
Несколько лет, с учетом длинных зимних остановок, ушло у
меня на то, чтобы добраться от Загреба до Иокогамы. Когда
я оглядываюсь назад, мой путь предстает чередой неспешных
прогулок или же одной долгой поездкой на “молочнике”, как
мы называли в детстве сельские поезда, забиравшие молоко

1. N. Bouvier. Petite morale portative // Pour une littеrature voyageuse. —
Bruxelles: Editions Complexe, 1999. — P. 50—51.
2. N. Bouvier. Immobile ` grands pas. Еloge de la folie et de quelques Suisses
vagabonds // Cahiers francophones d’Europe Centreorientale. № 4. La Suisse
ouverte: Nicolas Bouvier. — Vienne—Pеcs, 1994. — P. 16.

Алжир, 1948

Николя Бувье. “Я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ…”

со всех полустанков. Подводя итог моим впечатлениям: ничего экзотического, однако же я не переставал всему удивляться.
Не следует противопоставлять длинные и короткие поезд[217]
ки, теплоходы, на которых бороздил мир Блез Сандрар, — хо- ИЛ 11/2020
рошо смазанному велосипеду, на котором разъезжал
ШарльАльбер Сангрия, Бразилию и транссибирский экспресс — Тоскане и Савойе.
Мир начинается за нашей дверью, и прав был Лаоцзы, писавший две с половиной тысячи лет назад: “Путь длиной в тысячу ли (около 700 км) начинается с шага”. Суть путешествия — не
в расстояниях и километрах; чтобы потеряться, не обязательно
ехать в Монголию: покиньте пределы ШезДьё (департамент
Верхняя Луара), поверните четыре раза налево, идите по грязной проселочной дороге, пока не окажетесь на дворе какойнибудь фермы и не увидите большого сторожевого пса, норовящего сорваться с цепи. Ни один сыщик вас не найдет. Вы пропали.
Путешествие — это особое настроение, острое чувство опасности, охотничий азарт, исключительная восприимчивость к мелочам, которые и есть жизнь: влажный блеск глаз, запах травы,
гул буддийского гонга, затихающий в полдень над рисовыми полями, высота солнца, глухо сказанное “да”. Но прежде всего —
способность улавливать везде те тайные созвучия, что делают
возможными мгновения, когда с тихой очевидностью выявляется единство мира, которое мы так редко чувствуем, поскольку душам нашим не хватает цельности и Dasein (здесьбытия).
Нельзя сказать, что мгновения полного присутствия в мире — привилегия странствующих, они могут наступить в келье монаха, в объятьях женщины или же на плоскости грифельной доски, когда рука выведет на ней блестящую белую
строчку — математическую формулу, в которой окажется заново зашифрована Вселенная.

Из книги “Пути мира ” (1963)
[218]
ИЛ 11/2020

Путешествие не нуждается в мотивах. Оно не замедлит доказать свою самодостаточность. Пока мы думаем, что совершаем
путешествие, оно совершает — или разрушает — чтото в нас.

Возвращение в Белград
Конечно, Белград пахнет не только дынями. Есть в его воздухе
и другие, не менее острые запахи: смазочное масло и хозяйственное мыло, капуста и навоз. Это неизбежно: чтобы зарубцеваться, город, как рана, будет сперва нарывать, испуская зловоние, но молодая и здоровая его кровь исцелит любой недуг.
Важно то, что город уже давал, а не то, в чем он нуждался. И если мне крайне мало удалось там написать, так это потому, что я
все время был счастлив. Впрочем, нам ли судить о потерянном
времени?

Писатель путешествует

Прилеп, Македония
Македонский вобрал в себя слова из греческого, болгарского,
сербского, турецкого языков — и это помимо собственно македонских. Македонцы нетерпеливы и говорят быстрее сербов, а
потому тех нескольких фраз, что мы выучили в Белграде, нам
хватило ненадолго. Когда гробовщик спрашивает у Тьерри, который час, всякий раз разыгрывается знакомая сцена:
один показывает знаками, что
не может его назвать, и подносит к глазам другого циферблат; тот же дает понять, что
не может ничего разобрать.
По крайней мере, для непонимания у людей всегда найдется
общий язык.
Путешествие дает нам возможность встряхнуться, но,
вопреки ожиданиям, не делает нас свободными. Оно является, скорее, опытом ограничений: лишившись знакомой
обстановки, выбравшись из
Гробовщик. Прилеп,
своих привычек, как из мноМакедония, август 1953

Точка невозврата
Вчера
на черном пляже Каспия
из белых корешков и стебельков бамбука
мы развели костер
и закоптили маленькую рыбу

[219]
ИЛ 11/2020

Николя Бувье. “Я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ…”

гослойной упаковки, путешественник встает на путь малости и
скромности. В нем пробуждается пытливость, интуиция, влюбчивость.
Так, однажды утром, неожиданно для самих себя, мы пошли вслед за молодой кобылицей, которую хозяин вел с реки
после купания. Стройные длинные ноги, глаза — как два каштана, выглядывающие из приоткрытых скорлупок, безупречная кожа, под которой с царственным изяществом играли упругие мышцы. Я не видел ничего более женственного во всей
Югославии. На улицах на нее заглядывались все лавочники.
Мы шли за ней босиком по пыли в полном молчании, как два
старых потерявших голову повесы, и нас мутило от любви.
Услада для жаждущих глаз — в прямом смысле слова. Потому
что глазу нужно то свежее и нетронутое, чем обладает только
природа: налившиеся соком табачные листья, шелковистые
уши ослика, панцирь молодой черепахи. <...>
Накануне нашего
отъезда в Грецию
цю риль никту рок
Эюб пригласил нас
в гости. Чтобы показать свое радио. Он
несколько лет копил деньги, прежде
чем смог заказать в
Салониках превосходный приемник,
решив, за неимениМежду Прилепом и Салониками,
ем золота, украсить
сентябрь 1953
его со всех сторон
зеркальцами. Он без труда поймал романдскую Швейцарию...
Мы были в пути всего шесть недель, и тем не менее сытые, поучающие голоса дикторов заставили нас вздрогнуть. До чего
же знакомый менторский тон... Я боюсь открыть рот, боюсь
услышать этот голос от себя самого. Сколько же нужно пространствовать, до каких низостей нужно дойти, чтобы избавиться от пасторских интонаций?

чернело розовое тельце
вбирая дым

[220]
ИЛ 11/2020

Осенний мягкий дождь
под теплой шерстью бьется сердце
на севере
громады дивных туч
клубятся в крымском небе
вздымаются до самого Китая
В тот полдень
жизнь была так хороша
так голову тебе она вскружила
что ты сказал точнее прошептал
“я за тобой пойду куда угодно”
Плеск волн в ответ “пути обратно нет”
Трапезунд, 1953

Лодки и рыбацкие сети. Трапезунд, Турция,
побережье Черного мора, октябрь 1953

Писатель путешествует

Тебриз, Иран
Апрель
Стало чуть теплее. Одна из моих учениц принялась усиленно
думать. (Другие, скорее всего, тоже, но из осторожности не
подавали виду.) Мысли ее пришли в движение по прочтении
“Адриенны Мезюра”1 — истории угасающей в провинциальной глуши жизни со всеми ее тревогами и повседневным при-

1. Роман Жюльена Грина, опубл. в 1927 г.

[221]
ИЛ 11/2020

Николя Бувье. “Я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ…”

творством, — в которой она, к моему удивлению, узнала саму
себя. Она думала об этом даже ночью. И постепенно стала
размышлять обо всем подряд, до головокружения, и не могла
остановиться. Как невозможно бывает остановить кровотечение, погасить приступ паники. Она без конца требовала новых книг, дополнительных занятий и ответов на вопросы: неужели француженка может быть так несчастна?.. я отпустил
бороду — это экзистенциализм? и что такое абсурд? — последние два слова она вычитала в одном тегеранском журнале.
Борода была нужна мне лишь для того, чтобы казаться
чуть старше, ведь половине моих немногочисленных учеников было за сорок. Что касается абсурда... абсурд! Вопрос
этот поставил меня в тупик. Хотя вообщето мы, швейцарцы, — неплохие учителя; но как объяснить то, чего нельзя почувствовать, тем более — в городе, который не охватишь никакими Категориями? Здесь нет места абсурду... здесь
повсюду пульсирует, рвется наружу могучая, загадочная, как
Левиафан, жизнь, сдавливающая до крика грудные клетки,
влекущая мух на открытые раны, — жизнь, под напором которой всего через пару недель изпод земли пробьются миллионы анемонов и диких тюльпанов, расцвечивающих холмы
своей краткой красотой. И эта жизнь все время берет за грудки. Здесь невозможно оставаться безучастным к миру, посторонним — чего порой очень бы хотелось. Зима ревет вам в лицо, весна орошает сердце, лето забрасывает падающими
звездами, а когда осень играет на струнах тополей, нет человека, которого бы не тронула эта музыка. Жирный блеск лиц,
клубы пыли, липкая кровь — всё в движенье, темный улей базара вбирает в себя мед солнца, гул города — сплетенье тайных созвучий — вас подстегивает или разрушает. Но отстраниться от этого нельзя, и в подобной обреченности есть свое
счастье.
После тюрьмы Махабада у меня оставался один неразрешенный вопрос:
— Скажите... белый-замок-без-дверей... что бы это могло
быть?
— ЯЙЦО, — выпалила она. — Вы не догадались? Это легкая
загадка, ее знают даже дети.
И она задумалась, будто оценивая, насколько точным и
остроумным был ответ.
Яйцо? Я не видел связи. Сам Кирико не измыслил бы того,
что легко давалось худшему из моих учеников. Поскольку их
яйца и замки мало чем отличаются от наших, должно быть,
все дело в воображении. А ято думал, они его лишены! Но
нет, просто существует оно в ином, отличном от моего, мире.

Дорога на Исфахан
[222]
ИЛ 11/2020

Асфальт на дороге между Тегераном и Кумом испещрен ямами
настолько глубокими, что в них можно опустить руку по плечо.
За Кумом начинается грунтовая дорога, по насту приходится
ехать на двадцати пяти, не больше. Время от времени дорогу пересекает горчичная молния — тарантул или тень скорпиона,
спешащего по своим делам. На телеграфных столбах сидят
стервятники (перья у них — цвета грязи), а если их не видно,
значит, они уже забрались в труп овчарки или верблюда и выклевывают его изнутри. Вся эта живность потому так привлекает внимание, что днем, когда свет становится нестерпимо резок, а знойный воздух начинает струиться, пейзаж исчезает.
Ближе к пяти часам солнце раскаляется докрасна, и тогда —
словно ктото провел тряпкой по запотевшему стеклу — с удивительной четкостью проступают контуры пустынной долины,
по которой ангел, должно быть, вел когдато за руку Товию. Россыпь бледных кустов на желтоватой земле, увенчанной замысловатой резьбой фиолетовых, как баклажаны, горных хребтов. Изящные горы. Иначе не скажешь: иранские пейзажи
простираются на тысячи километров со сдержанным и царственным изяществом, как тончайший слой пепла, принявший
форму слабеющего ветра и горького опыта, издревле определившего место всему, что нарушает порядок — источникам, миражам, песчаным вихрям, — с той безупречной точностью, что
вызывает восторг или, наоборот, подавляет, но которую этот
край никогда не утратит. Даже голые равнины на юговостоке,
где царят только смерть и солнце, не лишены изысканности.

Писатель путешествует

Иран, 1954

5 декабря. Афганская граница.
Хайберский проход
Я курил кальян и смотрел на гору. Все человеческое подле нее —
сторожевой пост, чернокраснозеленый флаг, грузовик, перевозивший малолетних пуштунов с длинными винтовками за

Кабул, Афганистан, 1954

[223]
ИЛ 11/2020

Николя Бувье. “Я забыл свою жизнь ради ЖИЗНИ…”

спинами, — казалось угловатым, маленьким, разобщенным, точно вокруг было слишком много пространства, и непропорциональным, как на детских рисунках. Гора же не растрачивала себя на лишние жесты: поднималась, опускалась, затем снова
поднималась — мощное основание, широкие бока, граненые,
как у драгоценного камня, скаты. Башни крепостей на нижних
хребтах блестели, точно натертые маслом; за ними тянулись
высокие светложелтые склоны, рассекаемые тенистыми чашеобразными впадинами, куда вслед за ветром бесшумно скрывались орлы. Еще выше вставали отвесные черные скалы, на которых оческами шерсти повисали облака. А на самом верху — на
высоте двадцати километров от моей скамьи — узкие пологие
уступы курились солнцем. Воздух был удивительно прозрачен и
гулок. Я слышал, как звенят над древней дорогой кочевников
детские крики, как гремят вдоль перевала вылетавшие изпод
копыт невидимых коз камушки. Целый час я просидел неподвижно, опьяненный аполлоническим пейзажем. Казалось, у
подножия этой громадной наковальни, сбитой из земли и скал,
суетный мир обратился в прах. Цепочка гор, ясное декабрьское
небо, теплота полуденного света, потрескивание угольков в
кальяне и даже звон монет в моем кармане — все звучало в лад,
и я должен был оказаться здесь в этот миг, преодолев немало
препятствий, чтобы исполнить свою партию. “Вечность... прозрачная очевидность мира... тихая причастность...” — я тоже
никак не могу это выразить... ибо, говоря словами Плотина,
точку касания нельзя ни помыслить, ни описать.
Такой час дороже десяти лет странствий.
В тот день у меня было чувство, что я действительно чтото
приобрел и это чтото изменит мою жизнь. Но подобные приобретения по самой своей природе не бывают окончательными. Мир захлестывает нас, как волна, и мы на время озаряемся
изнутри его цветами. Когда волна отступает, мы вновь оказываемся на краю пустоты, которую носим в себе, нам
открывается сущностная
неполнота собственных
душ, и мы должны научиться преодолевать ее,
принимая, ведь в этой неполноте, быть может, и
заключена, парадоксальным образом, наша сила — сила, что неизменно
побуждает нас двигаться.

Из книги “Пути и распутья ” (1992)
[224]
ИЛ 11/2020

Диалектика странствия подчиняется двухтактному ритму:
привязаться — расстаться. На всем протяжении пути мы живем этими двумя глаголами. Нам больно расставаться с новыми друзьями, но в то же время мы радуемся возможности побродить по свету. И тогда говорим себе: если этой дружбе
суждено длиться, она продлится. Но в большинстве случаев
она прерывается. <...>
Существовать в этом мире. Это простое само по себе событие — глубокое счастье, но мы об этом забываем, потому как
слишком редко и не в полную меру живем. Монтень очень
красиво написал по этому поводу: “Я ничего сегодня не сделал, ничего не совершил. — Безумец, вы хотите сказать, что
не жили? Ведь это не только самое похвальное, но и наиболее
памятное из занятий”. Жить. Если мне есть в чем упрекнуть
свою страну, так это в том, что “делать” она всегда ставила выше “быть”. Помоему, быть труднее, чем делать. Ведь для того,
чтобы хорошо чтото сделать, нужно сперва гдето быть.

Из книги “Истории образа ” (2001)
Ночной поезд
Токио—Сендай, 1964

Я сделал эту фотографию
(диафрагма 1.8, выдержка
1/15 секунды) в декабре
1965 года в ночном поезде,
следовавшем из Токио
вверх до Сендая. Тогда путь
занимал четыре часа, теперь же, с появлением “поездапули”, — не больше полутора. Времена меняются.
Все спящие на этом снимке
постарели на тридцать лет,
если еще не умерли.
Можно подумать, что на
этот поезд была совершена газовая атака. Вовсе нет. Просто
у японцев есть талант, поражающий иностранцев: они умеют
спать, где бы ни находились.

Швейцарцы о швейцарцах

Жак Шессе
Мы из Берна
Очерк из книги Портрет водуазцев
Перевод с французского Ирины Волевич
Вступление Анастасии Гладощук

“Я решительно ненавижу путешествовать. Но я торжественно обещаю: 1.
приезжать и лично получать все премии, отличия, награды, дипломы, что
1
будут мне благосклонно присуждены” , — писал Жак Шессе в получившей
скандальную известность автобиографической книге “Карабас” (Carabas,
1971), и уже через два года он — первым из швейцарцев — был удостоен
Гонкуровской премии за роман “Людоед” (L’Ogre, 1973), действие которого, как и большинства его произведений, происходит в кантоне Во, где он
родился, жил и умер. Завоевав признание в качестве “французского” писателя, Шессе продолжал печататься главным образом в парижском издательстве “Грассе”, однако стать парижанином не хотел и не мог: “Когда я
2
бываю в Париже, я очень остро чувствую, что я житель кантона Во” . “Мне
нужен этот край, как Бодлеру был нужен Париж. Терпеть не могу уезжать,
3
ведь тогда я теряю свою толпу и свои пейзажи” , — эта духовная, эстетическая укорененность (“Все дело в корнях — и их трудно вырвать”) определила не только хронотоп, но и главную тему творчества Шессе — нару4
шенные отношения с “миром отцов” , — что нашло прямое отражение в
книге “Портрет водуазцев”.
Наследуя прочным в швейцарской литературе традициям регионализ5
ма , Шессе пишет серию очерков, развенчивающих патриотические (преж-

© Jacques Chessex 1990
© Ирина Волевич. Перевод, 2020
© Анастасия Гладощук. Вступление, 2020
1. J. Chessex. Carabas. — P.: Grasset, 1971. P. 117.
2. Цит. по: С. Н. Зенкин. Жак Шессе // История швейцарской литературы. — Т.III. — М.: ИМЛИ РАН, 2005. — С. 665.
3. J. Chessex. Carabas. — P.: Grasset, 1971. P. 116.
4. В. Д. Седельник. “Мишени” швейцарской новеллистики // Современная
швейцарская новелла. — М.: Радуга, 1987. — С. 17.
5. Одним из ориентиров для Шессе послужила книга “Портрет жителей
Вале, легендарный и подлинный” (Portrait des Valaisans en Lеgende et en Vеritе,
1965) Мориса Шаппа, которую он упоминает в посвящении.

[225]
ИЛ 11/2020

[226]

Швейцарцы о швейцарцах

ИЛ 11/2020

де всего религиозные и гастрономические, как, например, в “Пасторы и воскресенья”, “Похвальное слово свинье, или Второзаконие водуазцев”) и “туристические” (фальшивая Швейцария шикарных гостиниц “монструозного
1
Монтрё” ) мифы о родном крае, который он иронично именует “Империей
2
Середины” — мнимого благополучия и безмятежности, шаткого равновесия между “солнечными” и “сумеречными” наклонностями местного характера. Драматизм этой двойственности задается композиционной рамкой:
первая и последняя главы посвящены тем апрельским дням, что из года в
год запечатлевают торжество жизни — Пасха — и смерти — самоубийство
3
отца — на общем фоне “агонизирующего” под колесами бульдозеров, в
клубах бензинового дыма пейзажа. Заглавие последней главы — “Voir sa
mort” — можно понимать и переводить двояко (“Видеть его/ее смерть”),
поскольку момент осознания себя водуазцем трагически совпал для Шессе
с утратой отца: “Эта смерть сделала меня тем, кто я есть. Именно она явила
мне этот край, сделала меня водуазцем. <...> Мой отец стал этим краем.
<...> Это очень древняя, очень чистая земля, где я обретаю вместе с твоим
голосом истоки собственных мыслей и мой собственный голос в каждом существе... Где я обретаю? Вот что ужасно, вот что возмутительно, отец, ведь
этой земле грозит смерть! Грозит смерть. Разъедает. Преследует. Охватыва4
ет ее всю целиком” . Пытаясь понять, “что за яд источала земля этого кантона, обрекая на гибель лучших? что за черный ликер пьянил их кровь, за
5
что они себя наказывали и почему уходили?” , Шессе в очерке “Мы из Берна” обращается к “скорбному 1536 году”, ставшему важной вехой в истории
швейцарской Реформации: в то время как на севере Конфедерации увидело
свет первое издание “Наставления в христианской вере” Жана Кальвина, на
южных территориях, принадлежавших герцогу Савойскому и епископу Лозаннскому, утверждают свою власть новообращенные протестанты-бернцы,
и в том же году Кальвин, оказавшись проездом в Женеве, соглашается там
остаться и начинает проповедовать свое учение.
Именно в протестантизме — религии страха, запретов, сомнений, неизбывного чувства вины, одиночества, разрушительной интроспекции и угрызений совести — заключен, по мысли Шессе, корень всех водуазских
зол, а потому описание бернского завоевания принимает у него несправедливо (“Я не хочу быть несправедливым. Я размышляю об истоках наших
6
темпераментов”) шаржированные формы. Давая “злую и своевольную” ,
по выражению критика Жоржа Анекса, трактовку событиям, Шессе намеренно играет анахронизмами.

1. J. Chessex. Portrait des vaudois. — SaintAmandMontrond: Actes Sud, Labor
et L’Aire, 1990. — P. 136.
2. Ibid. P. 157.
3. Ibid. P. 21, 214.
4. Ibid. P. 204, 210.
5. Ibid. P. 212.
6. Ibid. P. 222.

[227]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. Мы из Берна

В основе очерка лежит очень плотная событийная канва: когда в начале 1536 года вступившую на путь Реформации Женеву окружили войска
герцога Савойского Шарля III, Берн посылает на помощь союзному городу
шесть тысяч воинов под командованием Ганса-Франса Негели. Путь их лежал через слабые, переходившие из рук в руки земли края Во, которые им
удается за считанные месяцы и без особого сопротивления себе подчинить: быстрый успех бернцев был во многом обусловлен тактикой религиозного невмешательства, от которой они сразу же отклонились. По приказу бернского правительства (“Их Превосходительства” — действительный,
не придуманный Шессе титул) в начале октября 1536 года в кафедральном
соборе Лозанны состоялся диспут, во время которого протестантские пасторы (среди них — так называемый “триумвират” франкоязычной Реформации: Гийом Фарель, Пьер Вире и Жан Кальвин) и католические священники были призваны обсудить десять тезисов новой веры, при том что
говорили они не на латыни, а по-французски, и на каждом заседании велся протокол. При немногочисленности и плохой подготовленности католиков победа протестантов была безусловной. В результате 19 октября и 24
декабря того же года были изданы эдикты Реформации (выдержки из второго приводит без искажений Шессе), утверждавшие новый религиозный
порядок в крае Во: запрещались мессы, уничтожались изображения святых
(в чем особенно отличился уроженец города Орб, водуазец Кристоф Оллар), из всех таинств признавались лишь крещение и причастие, сокращалось число праздничных дней, отвергался целибат. Принципы новой веры
не встречали единодушной поддержки на землях, изначально противившихся Реформации, не менее половины католических священников отправилось в изгнание, среди пасторов же преобладали французы, в свою очередь подвергшиеся гонениям.
В мае 1549 года Кальвин и преемник первого швейцарского реформатора Ульриха Цвингли Генрих Буллингер, придя к компромиссу по вопросу
о сущности евхаристии, подписали так называемое “Цюрихское соглашение” (Сonsensus Tigurinus), ставшее залогом единства швейцарской реформатской церкви; к договору также присоединились представители Берна и
других городов. Однако в XVII веке распространение неканонических теологических учений (Моисей Амиро смягчает кальвиновскую доктрину предопределения; Луи Каппель ставит под сомнение богодухновенность гласных в текстах Ветхого Завета) сделало необходимым принятие нового
символа веры — “Formula Consensus”, или “Consensus helveticus” (“Гельветическое соглашение”). Хотя текст был написан и утвержден в 1675 году, официальная печатная его версия появилась лишь в 1710-м, так как, вопреки намеченной цели, авторитарное ретроградное “Соглашение” не
сплотило, но разобщило швейцарских пасторов, видевших в нем препятствие к сохранению мира и объединению различных течений протестантизма в масштабах Европы и Англии. В скором времени в Базеле, а затем и в
Женеве было решено избавить пасторов от обязанности подписывать документ, сопротивление же водуазцев стало причиной серьезного конфлик-

[228]

Швейцарцы о швейцарцах

ИЛ 11/2020

та с Берном в 1722 году, на фоне которого вспыхивает единственный за
два с половиной века бернского господства мятеж, инициатором которого
стал благонравный сын пастора Жан Даниэль Абраам Давель: многоопытный наемник и нотариус, он был удостоен звания майора за военные заслуги и назначен на место коменданта округа Лаво. Собрав группу единомышленников, Давель написал манифест, изобличавший злоупотребления
бернских наместников (в целом же, как о том пишет Шарль Жильяр, бернские власти пользовались хорошей репутацией, были справедливы, суровы
1
и неподкупны) . 31 марта 1723 года, воспользовавшись их отсутствием по
случаю правительственного созыва, Давель во главе отряда в шестьсот человек направился в Лозанну, где обратился с речью к городскому совету,
члены которого, вероломно его поддержав, сразу же известили Берн о восстании. Давель был схвачен на следующий же день и казнен 24 апреля
(очевидно, что эта дата дополняет выстраиваемый Шессе символический
ряд). На допросах стало известно, что с тех пор, как тридцать пять лет назад неизвестная девушка с необыкновенно прекрасным лицом, пришедшая
в дом его матери в пору сбора винограда, предсказала ему великое будущее, Давель жил с верой в свое особое предназначение. Подвиг первого
водуазского “патриота без родины” (по выражению Шарля-Франсуа Ландри, посвятившего ему роман) был осмыслен и оценен лишь век спустя.
Завершая очерк поэтичной похвалой Давелю, Шессе обнаруживает явную непоследовательность, обходя молчанием тот факт, что Давель был
протестантом и звание майора получил за участие в разгроме армии католиков в Тоггенбургской войне (1712). Обращает на себя внимание также
труднопереводимое сравнение жестов героя с боярышником — “католическим кустом”, каким он виделся Прусту, майским цветком Девы Марии.
Возможно, Шессе вкладывал в этот образ и воспоминание о Варфоломеевской ночи в Париже: по легенде, утром 24 августа 1572 года на кладбище
Невинных расцвел куст боярышника, в чем католики усмотрели знак Божьего благословения, признания законным избранного ими кровавого пути
борьбы с гугенотами. Надо думать, этот эпизод был важен Шессе в той мере, в какой он свидетельствует об относительности и обратимости религиозных символов и верований. В этой перспективе очерк может быть прочитан как попытка найти безусловный ценностный ориентир в истории
родного края, преодолев тем самым его “срединность”, а также восстановить связь поколений, реабилитировав “отцов”.

1. Ch. Gilliard. Le triomphe de la Rеformation dans les contrеes romandes.
Conqugte et organisation du pays de Vaud par les bernois. Farel et la dispute de
Lausanne (janvier ` octobre 1536) // Guillaume Farel (1489—1565): Biographie
nouvelle. — Genfve: Slatkine, 1978. — P. 341.

[229]

Медведи в латах (отряды Ганса-Франса Негели) шествуют вдоль озера Леман.
Титульный лист народной песни о войне против герцогов Савойских и завоевании земель Во бернцами. Отпечатано в типографии Самуила Апиариуса, Берн,
1556 г. (Universitbtsbibliothek Bern)

Жак Шессе. Мы из Берна

ИЛ 11/2020

[230]

Швейцарцы о швейцарцах

ИЛ 11/2020

Мы из Берна! Мы из породы силачей, крепкие парни, нас ничем не проймешь! У бернцев и денежки водятся, и оружия
хватает. Они знают, с какого конца за нож браться. Мы из
Берна! У нас все амбары и сеновалы под надежной охраной!
Наш клич сменил смысл. К примеру, повозка сломалась на перевале. Ничего, вон она уже и тронулась в путь. “Мы из Берна!” — кричит возница1. Счастливый исход. Мы ведь из Берна! А где Берн, там оживает история, там огромный медведь2
топает вразвалку, и опля — сладкие медовые соты, огороды и
чердаки, всё, что он так долго и жадно вынюхивал в кантоне
Во, — крак, и прожевано, и проглочено в самом начале скорбного 1536 года, под грозный лязг алебард, скрип тяжелых возов, гром военных маршей на местных диалектах и тяжкий
топот подбитых железом сапог на виноградных дорогах монахов, на масличных дорогах крестьян. Под звуки флейт и барабанов пехотинцы, закаленные в огне и дыму, берут приступом замки и города, а добродетельные водуазки3 прячут
ямочки на щечках и своих кюре аккурат в тот момент, когда
неповоротливые, многомудрые бальи4, выпятив олигархические животы, с ликующим “йох” плюхаются на церковные
скамьи, увенчанные гербами капитула и знатных семейств.
Однако, слышь? — вон уже звучит Grtssgottmiteinander5, значит,
снова пора в путь, и войско Негели6 топает по снегу под вонючее пуканье молочников Эмменталя, безмятежно несущих
алебарды на своих бычьих предальпийских плечах. Катятся
повозки, гремят барабаны. Из фургона со скрипучими рессорами высовывается ликующая рожа Шарля Жильяра7. Вперед, вперед, не отставай! Укрепления рушатся. За Негели в

1. “Мы из Берна” (“On est de Berne”) — старинная пословица времен
Реформации, бывшая в ходу вплоть до начала нашего века. Использовалась
в значении “Вот повезло!”. Ныне вышла из употребления. (Здесь и далее —
прим. И. Волевич и А. Гладощук.)
2. Медведь — эмблематическое для Берна животное, изображение которого
фигурирует на гербе, знаменах, печатях, монетах города. По легенде,
своим именем Берн обязан первому животному, убитому его основателем
герцогом Бертольдом V Церингенским на последней охоте в местных
лесах, которые затем были вырублены, уступив место городу (1191 г.).
3. Водуазки и водуазцы — жители кантона Во, чье население прятало кюре
(католических священников) от воинствующих протестантов.
4. Бальи — бернские наместники.
5. Grtssgottmiteinander (нем.) — Буквально: “Всем здравствовать!”. Здесь:
“Отряд, стройсь!”.
6. ГансФранц Негели (HansFranz Naegeli (Nbgeli), 1497—1579) — бернский
военачальник, подчинивший себе земли кантона Во.
7. Скорее всего, под видом этого ярого сторонника бернцев Шессе выводит своего старшего современника Шарля Жильяра (1879—1944) — историка, автора книг “Завоевание края Во бернцами” (1935) и “История
Швейцарии” (1944).

1. Одна из достопримечательностей Берна — расположенный на площади
Корнхаусплац (“Площадь зернохранилища”) фонтан XVI в., увенчанный
фигурой богато одетого людоеда, пожирающего младенцев. Аре — река,
протекающая через Берн.

[231]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. Мы из Берна

кирасе и шлеме с плюмажем выступают аркебузиры, копейщики и прочие бравые вояки в касках, следом шагают алебардщики, а дальше полощутся на ветру огромные красножелтые знамена, где черный медведь, разинув зубастую
пасть, кажет свой красный язык. Недели бегут одна за другой.
Вот уже и весна на носу! Ландскнехты, даром что ноги от
ходьбы распухли, едят глазами девушек на зеленых обочинах
дорог, — ни дать, ни взять, Людоед с берегов Аре, что пожирает голеньких младенцев, восседая на своей колонне1. Наступило время первой нежной листвы и барвинков. На берегах Нозона и Веножа пробиваются светложелтые нарциссы.
Лихие вояки Негели беспардонно мочатся, выпятив животы,
в реки, вздувшиеся от стаявших снегов. Петухи взлетают с навозных куч, заслышав бряцание оружия; гудит набат, сдаются
города. “Мы из Берна!” — орет Шарль Жильяр, приплясывая
и хлопая в ладоши. Один из аркебузиров помогает ему взобраться в фургон. Пошел! Пошел вперед! От пронзительных
флейт закладывает уши, медведи хлопают на ветру, барабан
грохочет, что твоя пушка, заглушая железную поступь тупоумных вояк. Сдавайтесь, водуазцы! Спартанская гвардия спустилась с гор и вступила в вашу безмятежную страну. Деревья уже
в цвету. Людоеды восхищенно пялятся на розоватые соцветия груш, на белые облака вишен, нежно мерцающие под весенним, еще холодным ветерком. Осы набрасываются на
солдатское рагу. Негели и трое пасторов, вывезенных из
Франции, лакомятся сыром и курятиной, сидя за столом. Эта
троица ест из серебряной посуды и торжественно благословляет каждую перемену блюд; а рядом, над жаркими кострами,
крутятся на вертелах водуазские телята, — эти пойдут солдатне. “Аллилуйя!” — кричит Шарль Жильяр. — “Возблагодарим
Господа, Осанна! Аллилуйя!” Тем временем грохочет молот,
и статуи святых на фасаде церкви рассыпаются и рушатся наземь. Пятеро молодцов с налитыми кровью глазами крушат
железными шкворнями церковный притвор. Осколки нимбов усеивают каменные плиты, святые Петр и Павел обращаются в пыль, разрушители пляшут на ней, пьяные от радости.
Бей! Бей и в Отца и в Сына! К ним присоединяются французские пасторы, один из них, в кожаной шляпе, ударом палки
сбивает святой огонь и плюет в кропильницу. А Кристоф

[232]

Швейцарцы о швейцарцах

ИЛ 11/2020

Оллар1 берется за топор и вдребезги разносит витражи. Он прыгает, бегает, вопит, размахивает своим орудием, крушит алтари,
изрыгая угрозы в адрес тех, кто прячет кюре. И тут же решено отправить эмиссара к представителям верховной власти, — пускай
Их Превосходительства порадуются ходу событий. Мы из Берна!
Солдаты выбрасывают из окна золотые покровы, и Негели запихивает их в фургон. Вокруг церкви обирается толпа, местные жители испуганно следят за разгромом и надругательством над святынями. Негели раздает обещания, которые не сдержит. “Мы же
из Берна!” — твердит он, тряся своим плюмажем. С хитрецов и
трусов, уклонившихся от разбоя, срывают одежду и порют нещадно. А в церквях все еще слышны удары кирки. Пыль и прах!
Статуи с грохотом рушатся наземь, печальное эхо мечется по пустым нефам, стук молота, дробящего благородный мрамор и шлифованный камень, отдается погребальным звоном. Языки пламени с треском лижут деревянные статуи святых дев! В
Роменмотье, в Лозанне, в Орбе, в Ивердоне, в Нионе штукатуры
идут следом за разрушителями, собирая в груды изображения
святых, обломки фресок, ангелочков и гербов. Церкви напоминают гаражи и склады маленьких заводиков после землетрясения. Довольный Негели поглаживает бороду и размахивает шляпой с плюмажем. Alles in Оrdnung!2 С этими суефериями и
исобрашениями поконшено! Их Превосходительства будут довольны тем, как мы с этим растелались! Но грюйерцы и не думают паниковать. Они наполняют свои фляги настойкой из горечавки и
оттачивают лезвия боевых топоров; их девушки с маргаритками
в косах закаляют на огне копья и дубинки своих мужчин, а кюре
вынимают пращи для отпугивания воробьев и обтесывают круглые камни, предназначенные для крепких бернских черепов.
Однако в кантоне Во повсюду рыщут комиссары, бальи руководят делами, а могильщики набивают мошну. Мы из Берна! Косматый зверь высовывает язык из слюнявой пасти, запускает толстые волосатые лапы в кормушку и вгрызается в ароматные,
напитанные солнцем дары земли. Обжоры, налопавшись кренделей, запивают их сливками прямо из горшков и радостно гогочут. Сержант с Гуртена3, едва держась на ногах и пошатываясь,
стоит под яблоней; солдаты разбрелись по лесу, чтобы переварить съеденное. А водуазцы все еще беспечно перекидываются

1. Кристоф Оллар (Christophe Hollard) — уроженец Орба (кантон Во), обратившийся к протестантизму под влиянием проповедей Гийома Фареля.
Прославился как воинствующий иконоборец: с отрядом единомышленников они методично уничтожали алтари всех местных церквей.
2. Все в порядке! (нем.)
3. Гуртен (Gurten) — гора, расположенная к югу от Берна.

1. Халлеры и Ваттвили — представители знатных бернских семейств.
2. Имеется в виду расцветший жезл Аарона — чудо, засвидетельствовавшее
право его рода возглавлять священство (Чис. 16:17). Шессе было близко не
христианское, а ветхозаветное представление о Боге карающем.
3. Фрибур — столица одноименного кантона, расположенного между Во и
Берном, оплот католицизма.
4. Пьер Вире (Pierre Viret, 1509/10—1571) — уроженец Орба (кантон Во),
деятель Реформации, сподвижник и друг Кальвина. Будучи назначен протестантским пастором Лозанны, с 1537 по 1559 гг. жил при церкви Святой
Магдалины на территории бывшего доминиканского монастыря, основанного в 1234 г.
5. Шессе, вероятно, намекает на известного швейцарского педагога
Иоганна Генриха Песталоцци (1746—1827), стремившегося сделать приемы воспитания простыми и общедоступными. Песталоцци связывал процесс интеллектуального и нравственного развития ребенка с триадой “ум,
сердце, рука”. На протяжении двадцати лет центром его деятельности был
институт в городе Ивердон на берегу Невшательского озера.
6. Жан Даниэль Абраам Давель (майор Давель) (1670—1723) — герой борьбы за освобождение земли Во изпод власти Берна.
7. Далее Шессе приводит с сокращениями, но без искажений некоторые
пункты Эдикта Реформации от 24 декабря 1536 г.

[233]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. Мы из Берна

шуточками. Одни предрекают конец Негели. Увы, скоро им будет суждено убедиться в упорстве Халлеров и Ваттвилей!1 Другие — деды нынешних водуазцев, думающих, как и они — мол, поживем — увидим, кривая вывезет, — всетаки встревожены, хотя
и тешат себя надеждой: ведь между Савойей и оккупантами лежит такое большое озеро... Третьи уповают на чудо, ждут, зацветет ли жезл2. Четвертые хлещут вино кружками. Пятые мечтают
об экскурсии в Тун и Интерлакен. Шестые не нарадуются, что
попали на военную службу, и теперь их пуговицы на штанах украсит федеральный крест. Седьмые молятся и продолжают есть
окуньков по пятницам. Восьмым представляется, как они хозяйничают, подпоясавшись фартучком, в теплой, уютной кухоньке...
Девятые бегут во Фрибур3. Монашки из Орба мигрируют в Эвиан, как чайки. Пьер Вире4 обосновался у доминиканцев, при
церкви Святой Магдалины, где его друзьяпротестанты дробят
кости тамошних статуй. Город Ивердон смотрит, как гибнут в
пламени его романские Девы. Некий Песталоцци5, поплевав на
ладони, собирает осколки голов и серебряные глаза изваяний в
еще не остывшей золе. Давель6 плачет под вишневым деревом,
на которое набросились полчища прожорливых скворцов, налетевших с севера.
Ох и влипли наши бравые водуазцы! Крепко же их прижали, этих веселых латинян, любителей вина и женщин! Медведь
с отеческой заботой держит их в оковах, и отныне лица тех, кто
обитает на берегах Лемана, омрачены скорбью. Мы из Берна!
А, значит, прижучим наших новых подданных Эдиктом Реформации7!

Чревоугодие
[234]
ИЛ 11/2020

И, поелику чревоугодие есть великий порок, постановляем, что
все, кто съест и выпьет больше, нежели их утроба может вместить, а равно и те, кто пригласит других пить с ними за компанию и сверх меры, обязаны заплатить штраф размером в десять флоринов...

Супружеская измена
Объявляем и строго постановляем, что все, кто повинен в супружеской измене и прочем неподобном разврате, обязаны вернуться к честной жизни, покончив со всяческой скверною и скандальным поведением, буде желают избегнуть строгого наказания...

Богохульство
Касательно же богохульных высказываний постановляем, что
все мужчины и женщины, и молодые и старые, произнесшие
всуе имя Господне, поклявшиеся его телом, кровью, ранами или
плотью, обязаны, пав на землю, поцеловать ее, а те, кто означенные клятвы и божбу услышит, обязаны таковые деяния им
воспретить, а коли богохульники сии вздумают браниться и
землю целовать не пожелают, таковых должно заключить в
тюрьму...

Игры
Касательно игр, особливо азартных, а равно и закладов, в коих
можно выиграть или проиграть деньги <...>: приказываем всем
таковых избегать...

Швейцарцы о швейцарцах

Одежда
Касательно одежды: приказываем всем мужчинам и женщинам
одеваться благопристойно и сообразно своему положению; также
воспрещается отныне на платье своем и особливо на шоссах1 де-

1. Шоссы — старинные облегающие мужские штаны, похожие на рейтузы,
иногда с прорезями.

лать прорези, под угрозою штрафа в тридцать солей и конфискации означенных шоссов.

Колокольный звон

[235]
ИЛ 11/2020

Колокольный звон, призванный отогнать ненастье либо почтить память об усопших, есть занятие суетное и бесполезное, а
посему оное деяние упраздняется и запрещается.

Танцы

И таких ордонансов, связавших руки добрым гражданам Во,
набралось целых двадцать два1. А как же: мы ведь из Берна!
Написано и заверено печатями в воскресенье 24 декабря года
1536-го. Эдикт поработит все местное население, доселе беззаботное и жизнерадостное: прежде водуазцам были неведомы страх и тревоги. Они вели неприхотливую, приятную
жизнь. Ограничения, наказания, суровые правила Эдикта
тяжким гнетом легли на народ, оставив на нем свой отпечаток на долгие века. Суровый дух Реформы властно внедрился
в сознание нации, омрачив души и сердца ее граждан.
О бедные виноградари, бедные свинопасы! Выпить лишнюю каплю вина и вкусно поесть — запрещено! О бедные девушки, бедные кокетки! Танцевать и смеяться — запрещено!
Красиво наряжаться — запрещено! Соблюдать древние, устоявшиеся обычаи — запрещено! Нельзя креститься, нельзя паломничать, нельзя всуе поминать имя Господне, нельзя звонить в колокола, чтобы отогнать грозу или скорбь по
умершим. Начинают с того, что разбивают статуи, а кончают
тем, что разрушают дух и душу народа.
Это конец Средневековья. Берн силой вовлекает Во в новое время, под громкую барабанную дробь, бездушную и властную. Прощайте, старые святыни, прощайте, шествия, утопающие в цветах! Настало время голых храмов, суровой
администрации и кальвинизма.
Я не хочу быть несправедливым.

1. Неточность: двадцать пять.

Жак Шессе. Мы из Берна

Танцы суть развлечение непристойное, по каковой причине мы
их запрещаем под угрозою штрафа в три флорина, однако же
три приличных танца в день свадьбы дозволяются.

[236]

Швейцарцы о швейцарцах

ИЛ 11/2020

Я размышляю об истоках наших темпераментов. И нахожу в этой принудительной, навязанной народу Реформе — с
которой мы ведем отсчет трем векам подчинения завоевателю, рьяно оберегавшему свою власть, — возможное объяснение характера водуазцев. Попав под ярмо оккупантов, водуазец, этот сын земли, медлительный, но хваткий молодчик,
должен научиться скрывать свои мысли и свои намерения.
Эта новая грозная религия внедрит в его характер угрызения
совести и тревогу. Став подданным правительства, которое
никогда, никому и ни в чем не уступает своей власти, он будет
вынужден научиться осторожности и подозрительности, отточить свою природную хитрость, под гнетом обстоятельств
его шутки утратят легкость, а крестьянская скрытность обернется лицемерием; латинская и леманская беспечность перейдет в тупую покорность, почитание порядка, недоверие к
излишествам и блеску. Берну неведом дух кантона Во, но он
угадывает его податливость. Бернская администрация готовится превратить Во в современный край, чье процветание и
здоровье оставят далеко позади и Фрибур, и Вале. Увы, все
эти достижения послужат на благо Берна! Владение, содержащееся в должном порядке, приносит куда больше выгоды, нежели заброшенное поле.
Тот факт, что победители внедряют образование для народа, что они основали Академию1 (очень скоро превращенную в
питомник пасторов), говорит в их пользу, но, на самом деле,
ничего не меняет. Водуазцы, ставшие подданными Берна на
целых двести шестьдесят два года, переживают период, когда
всякая политическая, религиозная и военная инициатива, всякое либеральное деяние, всякое личное мнение объявляются
подозрительными и наказуемыми. Бедная голова Давеля, обескровленная и усатая, могла быть украдена, как святыня, на следующий же день после позорной казни в Види2!
Как можно быть водуазцем?3
Давель был созидателем! Напрягите воображение и попробуйте представить себе Во, где душили всякую инициати-

1. Знаменитая Академия в Лозанне, основанная в начале 40х гг. XVI в., в
которой преподавались свободные искусства, философия, богословие.
Обучение в Академии строилось на гуманистических принципах (так, большая часть времени уделялась чтению античных авторов) и велось на трех
языках (латынь, древнегреческий, иврит). Бернское правительство ежегодно выделяло крупные стипендии в поддержку неимущих студентов.
2. Види (Vidy) — район Лозанны, где 24 апреля 1723 г. был казнен майор
Давель.
3. Аллюзия на фразу из “Персидских писем” Ш.Л. де Монтескьё: “Как
можно быть персиянином?”.

1. Надо думать, Шессе имеет в виду как “Цюрихское соглашение” (1549),
так и “Гельветическое” (1675).

[237]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе. Мы из Берна

ву. Этот край не мог оправиться от Консенсуса1. Католицизм — попранный, униженный — сдавал позиции. Офицеров
низвели до статуса рядовых. Налоги ложились на население
тяжким бременем, росли с каждым годом. И вот в этом растоптанном, запуганном крае появляется поэт, который воспевает свободу, идет на приступ Лозанны во главе своих
войск, дерзко бросает свой девиз — “Свободу водуазцам!” — в
холеные лица судей и погибает под топором палача, объявив
перед смертью, что счастлив стать мучеником. Вот он — наш
первый великий провидец и человек действия, святой, образец для всех водуазцев. Взгляните на хрустальную каплю росы, мерцающую в его взгляде! Нам чудится букет боярышника в его воздетой руке. Он чист, как солнечное вино. Он
воплощенная нежность и сила. Орел и агнец. Смотрите! Вся
праведная жизнь этого человека становится волшебной сказкой, умиляющей и укрепляющей сердца, нашей подлинной
“золотой легендой”, самой прекрасной политической историей, разыгравшейся вопреки бернскому медведю и лозаннским предателям. Старозаветная стыдливость, боязнь насмешек остерегают нас от излишнего восхищения, от избытка
любви. “Не доверяй никому!” Но это девиз хитрости, девиз
оккупации, который пора выбросить на свалку истории. А
здесь уместно торжественное приветствие, поклон первому
водуазскому поэту, прародителю водуазской свободы и главных ее ценностей! Он шел прямо к цели. Он жаждал политической независимости, полного освобождения от десятин и
прочих поборов, разорявших наших крестьян. Хотел вернуть
родному краю его исконный дух, его истинное лицо, всю полноту его независимости. И, встав во главе своего войска, пошел на врага.
Я погружаюсь в раздумья о двух военных походах. О Негели и Давеле... Две весны. Два переворота. Все, что навеки соединило нас с Берном. Все, что навеки нас разъединило.

Швейцария–Россия
[238]

Петер фон Матт

ИЛ 11/2020

Счастье как инфекция 1
Эссе из книги Семь поцелуев
Перевод с немецкого Михаила Рудницкого

Толстой был последним из колоссов критического реализма,
кто осознавал свою нравственную миссию: невероятная
мощь его искусства сплавлена с воспитующей волей к исправлению нравов во всех сословиях. В его понимании любовь
еще сопряжена с возможностью греха, а грех — с неизбежностью заслуженной кары. Роман “Анна Каренина” — это ведь и
расплата за прелюбодеяние. Заглавная героиня впервые появляется перед нами на московском вокзале, и на московском
вокзале она же в конце бросается под колеса поезда. Это повествовательный прием — но в то же время и грозное указание на силы высшего порядка. Чехову, который на поколение моложе Толстого, до явлений высшего порядка уже дела
нет. Для него любовь никак не связана со священными запоЭссе публикуется с любезного разрешения Carl Hanser Verlag GmbH & Co.
KG.
© Михаил Рудницкий. Перевод, 2020
© Yvonne Bohler. Фото
1. Заключительный раздел книги “Семь поцелуев. Счастье и несчастье в
литературе” (Peter von Matt, Sieben Ktsse. Gltck und Ungltck in der
Literatur. — Mtnchen: Carl Hanser Verlag, 2020). (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, — прим. перев.)

1. Новелла австрийского классика Франца Грильпарцера (1791—1872).
2. Георг Кристоф Лихтенберг (1742—1799) — немецкий философ и публицист, классик афоризма.

[239]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

ведями и санкциями за их нарушение. И тем не менее в искусстве его любовь вездесуща. Она пылает или тлеет во всякой
груди — то неистовым вожделением, то заветной тайной.
Большинство чеховских персонажей изза нее страшно одиноки. Многие робеют сделать решительный шаг, которого
иной раз требует счастье. Они лелеют свое томление и свою
тоску, покуда будущность, сулившая исполнение желаний, не
истает, обернувшись прошлым. Отчего — трудно сказать. Ответы, которые принято давать на подобные вопросы, звучат
обычно настолько общо, что конкретных случаев ничуть не
проясняют. Они, скорее, туманно апеллируют к области социальноисторического, рассуждая об умирающем обществе,
как будто революция 1917 года, когда она и вправду грянула,
была результатом высшей необходимости.
Всякий, кто пытается свести спектр чеховских персонажей к некоей основной схеме, видя, к примеру, едва ли не в
каждом лишь вариации знаменитых трех сестер, совершает
прегрешение против самой сути его искусства. Ибо суть эта
как раз в том, чтобы отобразить бесконечное многообразие
человеческих индивидуумов, каждый из которых в уникальности своей не поддается ранжиру типизации. Они и странные, и смешные, и трогательные, пусть и в разных сочетаниях и пропорциях этих качеств. Хорошо ли, худо ли сложится
их судьба, выглядит делом случая. Конечный итог для этого
автора менее важен, чем само по себе отдельно взятое человеческое существо. Ему свойствен тот антропологический
“лютый голод”, о котором упоминает однажды повествователь в “Бедном музыканте”1 и в котором признавался также
Георг Кристоф Лихтенберг2. Последний — этот маленький,
горбатый человечек, — по его собственным словам, хаживал,
лишь бы видеть и изучать всё новые и новые лица, в самые
страшные кварталы Лондона, где за пару шиллингов его в
любую секунду могли прикончить.
Эта повествовательная углубленность в уникальность всякой человеческой личности, совершенно независимо от весомости ее судьбы или нравственного смысла ее деяний, возвышает Чехова над общей массой авторов, писавших в одно
время с ним, заполняя своими сочинениями страницы журналов на исходе ХIХ столетия. Вот почему искусство Чехова в
одинаковой мере сохраняет свою силу в воплощении как не-

[240]
ИЛ 11/2020

значительных фигур, так и людей незаурядных, выделяющихся из толпы масштабностью добра или зла. При этом как раз
люди незначительные, если дозволено сохранить такое словоупотребление, с точки зрения писательского мастерства
являют собой более трудную задачу. Ибо как, спрашивается,
автору заинтересовать читателей персонажем, все своеобразие которого только в том и состоит, что он никому не интересен?
Это и впрямь весьма коварная затея. Дело в том, что, когда
автор такого ранга, как Чехов, бросает заинтересованный
аналитический взгляд на человека несомненно и заведомо
скучного, существует опасность, что в этом зануде появится
нечто все более интригующее и в глазах читателей он, пусть
ненадолго, превратится в свою противоположность. Перед
нами, таким образом, возникает занятный зануда, что, конечно, свидетельствует об искусстве рассказчика, но в то же время грозит полностью его скомпрометировать. Разве его, рассказчика, долг не состоял в том, чтобы вывести нам этого
зануду во всей его человеческой пустоте, убивающей вокруг
себя все живое?
Можно рассмотреть эту проблему на конкретном примере. В своем рассказе “Поцелуй” (1887/88) Чехов ставит перед
собой как раз такую задачу. И чтобы не угодить в капкан собственного писательского мастерства, он в момент первого
появления своего героя прибегает к королевской прерогативе всех повествователей и ex cathedra auctoris 1 сразу же объявляет его самым невзрачным и бесцветным существом, какое
только можно вообразить в данном рассказе. Подобный акт
творения категорически необратим, сколь бы близким ни показался впоследствии оный персонаж читательницам и читателям.

Швейцария–Россия

Чехов сотворяет капитана Рябовича
Проходит непривычно много времени, прежде чем герой
рассказа вообще появляется в поле зрения. Он находится в
составе группы людей, живописуемых с профессиональным
знанием дела. Все шесть батарей артиллерийской бригады
долгим походным маршем следуют в учебный лагерь и 20 мая
останавливаются на ночевку в одном селе. Богатый местный
помещик, отставной генерал, приглашает господ офицеров

1. С кафедры автора (лат.).

1. А. П. Чехов. Собрание сочинений в 12 тт. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1954—1957. — Т. 5, с. 429. Здесь и
далее все цитаты А. П. Чехова приводятся по этому изданию с указанием
тома и страницы. В оригинале автор дает ссылку на сборник рассказов
Чехова: Anton №echov: Die Steppe. Erzbhlungen 1887—88. Aus dem Russischen
von Gerhard Dick, Ada Knipper und Georg Schwarz. Herausgegeben und mit
Anmerkungen von Peter Urban, Ztrich, 1976.

[241]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

вечером на чай и на танцы. Офицеры, хоть они и устали,
гурьбой направляются к роскошной усадьбе у реки, где встречают хоть и радушный, но несколько формальный прием и
постепенно смешиваются с многочисленными гостями, также приглашенными в этот вечер. Среди офицеров взгляд рассказчика сперва чуть подробнее останавливается на завзятом
“ходоке”, поручике Лобытко; он примечателен своим чутьем
и умением угадывать на расстоянии присутствие женщин, —
это мимолетный и скорее тривиальный портрет. В аристократической чопорной атмосфере военные чувствуют себя
не совсем в своей тарелке, они смущаются, и даже Лобытко
пока не может как следует развернуться. Именно тогда повествователь и вводит в действие человека, ради которого рассказывается история и которому этой ночью уготовано
странное приключение: “Больше всех чувствовал себя неловко штабскапитан Рябович, маленький, сутуловатый офицер,
в очках и с бакенами, как у рыси”1.
Описание лица в литературе — всегда более чем ответственный момент, а уж в отношении главного героя ответственный в особой мере. Тут каждое слово не лишено эстетических или моральных оттенков. Каждое обозначение той или
иной физической или физиогномической особенности вызывает симпатию либо антипатию, воздействуя на читателя
тем более сильно, что он, читатель, этого эмоционального
манипулирования со стороны рассказчика не замечает вовсе.
Цитируемая фраза подчеркивает контраст между военной
функцией (штабскапитан) и внешним обликом офицера. Ему
явно недостает телесной стати и элегантности; упоминание
об очках сразу же ассоциирует его с конторой, а вовсе не с пороховым дымом и громом сражений. А тут еще и эти “бакены,
как у рыси”. Это уж нечто совсем особенное, а что именно,
нам только из цитируемого пассажа узнать не дано. Знание
того, как выглядит лисья или, скажем, медвежья голова, допустим, еще можно предположить; но вот что у рыси могут
иметься бакенбарды — об этом, пожалуй, даже большинство
современных автору читателей узнавали тогда впервые. В наборе “животных стереотипов” рысь ассоциируется с хитро-

[242]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

стью, зорким зрением и бесшумным насилием. В данном случае все это как бы не в счет, ибо “рысьи бакены” делают невзрачного капитана Рябовича вдобавок еще и смешным. Но
рыси и правда отличаются причудливым волосяным покровом: удлиненные волосы по бокам морды образуют бакенбарды, это две белых кисточки, направленных книзу. Искушенный читатель уже в этом месте должен предположить, что
столь необычной портретной особенностью автор подготавливает нечто, что когданибудь еще сыграет свою роль в его
рассказе. Но пока что эта деталь всего лишь сообщает Рябовичу вид еще более курьезный.
Всего этого для физиогномической характеристики, казалось бы, вполне достаточно. Тем более удивительно, что автор этот портрет немедленно повторяет еще раз, усугубляя
свое отрицательное отношение: “В то время как одни из его
товарищей делали серьезные лица, а другие натянуто улыбались, его лицо, рысьи бакены и очки как бы говорили: ‘Я самый робкий, самый скромный и самый бесцветный офицер
во всей бригаде!’”1
Разве это не вопиющее прегрешение против повествовательной экономии? И это у автора, который — вместе со своим парижским коллегой Мопассаном — сделал короткую, лаконично выверенную историю одной из характернейших
примет литературной эпохи fin de sifcle2? Вместо того чтобы
присовокупить к первой цитате целый ряд словесных портретов других офицеров, автор тремя прилагательными в превосходной степени роняет Рябовича в наших глазах, обособляя его в худшую сторону от его товарищей. И совершает тем
самым вышеупомянутый диалектический трюк: незначительность благодаря диагностической непреложности, с какой
она устанавливается, получает некую особую значимость.
Бесцветный персонаж благодаря своей бесподобной бесцветности обретает своеобразную, пусть и трудно определимую
красочность.
Но к чему все это? Или Чехов вознамерился поведать нам,
что неприглядные субъекты встречаются среди артиллерийских мундиров и что они такие же люди, как все мы, достойные любви и уважения, даже если они скучны нам? Такая повествовательная канва не однажды встречается в реализме
ХIХ века. Там она служит подспорьем демократическипедагогическому идейному посылу: и самый ничтожный, самый ма-

1. Т. 5, с. 429.
2. Конец века (фр.).

1. Т. 5, с. 429.

[243]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

ленький из людей тоже полноценный человек и достоин стать
главным средоточием литературного произведения. И достаточно часто такой вот незначительный персонаж, безымянный мужчина, неизвестная женщина, — словом, ктото, кого
никто не замечает, — оказывается человеком потрясающей
судьбы. Подобного перехода от невзрачности к образцовой
незаурядности Чехов решительно избегает. Он не склонен
превращать неприглядного Рябовича с его противненькой
рысьей бородкой в эталон тихого величия, нет, он хочет его
исследовать. Он делает Рябовича объектом повествования не
как философ и не как моралист, а как ученыйестествоиспытатель. Кем он, врач по профессии, и был на самом деле.
Акцентированным повторением словесного портрета рассказчик добивается того, что мимо неинтересного субъекта
читатели теперь уже без интереса не пройдут. Они теперь по
меньшей мере готовы ждать, когда о нем зайдет речь снова. А
это происходит незамедлительно, поскольку автор тут же
предлагает нам как бы рентгеновский снимок психологии поведения донельзя робкого, застенчивого человека, вошедшего в ярко освещенную парадную залу, угодив в самый разгар
светского увеселения. Тем самым он демонстративно подчеркивает своеобразие своей повествовательной методы как некую форму научного анализа — вплоть до употребления специального психологического термина: “На первых порах,
входя в столовую и потом сидя за чаем, он никак не мог остановить своего внимания на какомнибудь одном лице или
предмете. Лица, платья, граненые графинчики с коньяком,
пар от стаканов, лепные карнизы — все это сливалось в одно
общее, громадное впечатление, вселявшее в Рябовича тревогу и желание спрятать свою голову. Подобно чтецу, впервые
выступающему перед публикой, он видел все, что было у него
перед глазами, но видимое както плохо понималось (у физиологов такое состояние, когда субъект видит, но не понимает, называется ”психической слепотой“)1.
Тут надо следить очень внимательно. Чехова интересует
здесь не социальный тип робкого человека — как бывают типы хвастуна или скупца, бабника или ипохондрика, из которых можно сделать эффектные комические фигуры, благо каждый такой типаж всем известен, — нет, Чехова скорее
интересует именно конкретный случай, его интересует индивидуум Рябович, человек застенчивый и бесцветный, которому, однако, не суждено, как это напрашивалось бы по трафа-

[244]
ИЛ 11/2020

ретным схемам традиционного повествования, излечиться
от своих слабостей — допустим, благодаря какойнибудь красивой женщине, — но который, напротив, именно в невзрачности своей достоин самого пристального, столь же ревностного наблюдения, с каким энтомолог изучает особенности
строения и повадки диковинного жука. А поскольку автор наделен величайшими полномочиями поставить своего героя в
ситуацию какого угодно из мыслимых испытаний, Чехов в последующей ключевой сцене своей истории именно так и поступает. Он выстраивает прихотливый, но весьма эффективный испытательный стенд, добиваясь сенсационного
повествовательного результата, и затем с предельной сосредоточенностью прослеживает и фиксирует все реакции исследуемого объекта на столь неожиданный для того опыт.
Подобный скачок из дидактики в эмпирию — первопричина и залог современности искусства Чехова, неизбывной свежести, что веет на нас со страниц его текстов, пусть действие
их и разыгрывается в затонувшем, канувшем в безвозвратное
прошлое мире.

Швейцария–Россия

Поцелуй во тьме
Итак, Рябович, оказавшись в знатном обществе, поначалу впадает в состояние патологической растерянности. Он видит
людей и предметы вокруг себя необычайно остро, но не в силах свести увиденное в одно целое. Чуть позже это сменяется
чемто вроде социальнокритического прозрения. Он начинает подмечать незаурядную светскую выучку хозяев, наблюдает, как те уверенно держат под контролем всех гостей и незамедлительно принимают меры, если ктото не угощается или
не участвует в разговоре. Они действуют с вышколенной любезностью, за которой Рябович все яснее видит заранее продуманный план, тонкий, даже хитрый расчет и виртуозное
умение поддержать беседу. Его робость, однако, все это не устраняет. Когда начинаются танцы, он жмется к стене. ”Во всю
свою жизнь он ни разу не танцевал, и ни разу в жизни ему не
приходилось обнимать за талию порядочной женщины“1. В
конце концов он, по коридорам и через комнаты, поплелся за
одним из хозяев и двумя офицерами в комнату, где решено было сыграть на бильярде. Но и здесь он участвовать не может.
Какоето время он, скучая, следит за игрой, потом решает вер-

1. Т. 5, с. 431.

1. Т. 5, с. 432.

[245]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

нуться в залу. Но на обратном пути он, заплутав, оказывается
в незнакомых комнатах и вообще не понимает, куда попал. Отворив первую попавшуюся дверь, он входит, очутившись в
полной темноте. Видна только дверная щель, в которую бьет
яркий свет. Он останавливается в раздумье. Вот тутто с ним и
происходит нечто неслыханное, к чему именно он, самый невзрачный, никогда и никого не привлекавший, вечно избегаемый всеми скольконибудь жизнерадостными людьми, готов
меньше всего.
”В это время неожиданно для него послышались торопливые шаги и шуршанье платья, женский задыхающийся голос
прошептал ‘наконецто!’, и две мягкие, пахучие, несомненно
женские руки охватили его шею; к его щеке прижалась теплая
щека и одновременно раздался звук поцелуя. Но тотчас же целовавшая слегка вскрикнула и, как показалось Рябовичу, с отвращением отскочила от него. Он тоже едва не вскрикнул и
бросился к яркой дверной щели...“1
Всегото один поцелуй, велика важность! И вдруг разом становится понятно, с какой целью автор столь обстоятельно создавал перед нами фигуру Рябовича. Ибо здесь происходит
столкновение двух крайностей. Бесцветному, робкому человечку суждено пережить соприкосновение с неистовой страстью.
Мягкое, теплое, благоуханное тело наградило его объятием и
готово себя ему подарить. Контраст и вправду ошеломляющий.
Такая женщина — и такой субъект. На долю секунды рассказчик
даже позволяет фантазии читательниц и читателей разыграться, вообразив, будто сказочнопрекрасное женское создание
тайно могло в нашего невзрачного героя влюбиться. Ведь сказано даже: ”раздался звук поцелуя“. То есть поцелуем Рябовича
награждают со всею страстью. Несомненная звучность увенчивает собой чудо мгновения, подаренного законченному недотепе. Но разве не происходит подобное в сказках, разве дурачку
на печи в конце концов не достается в жены царевна?
Однако испытывать сентиментальность читателя дольше
чем на долю секунды автор не склонен. Ибо этот поцелуй,
знаменуя собой начало магического мгновения, сам же подводит под ним черту. Едва он прозвучал, как раздается вскрик
отвращения. Почему, собственно? Ведь в комнате тьма непроглядная. Почему бы незнакомке не прошептать еще пару
нежных слов? Кто осведомлен в стратегических приемах искушенного повествователя, тому, конечно же, ответ известен
тотчас же, хотя автор не проронил об этом ни слова: рысьи

[246]
ИЛ 11/2020

бакены! Целуя нашего героя, незнакомка не могла их не ощутить! Прильнув щекой к щеке, она уткнулась в странную торчащую щетину и сразу поняла: это не ее возлюбленный! Поняла, ужаснулась, вскрикнула! Чем в свою очередь перепугала
остолбеневшего мужчину, заставив того в панике броситься к
яркой дверной щели.
В тот миг, когда женщина от него отскакивает, Рябовичу
показалось, что он ей отвратителен. Повествователь считает
нужным особо это зафиксировать, хотя первое, что приходит в голову: но это же само собой разумеется. Однако лишь
позже выяснится, насколько важным оказалось это первое,
спонтанное впечатление Рябовича. Дело в том, что дальнейший ход повествования сводится к клинически точному описанию чувств и самоощущений, которые переполняют Рябовича изо дня в день, за неделей неделя, на протяжении всего
лета. Это новая, совершенно не ведомая прежде радость, снова и снова окрыляющая его ежедневно. Внуши он себе, что
незнакомка поцеловала его, что называется, по любви, тогда
все эти смятения чувств в груди неказистого персонажа были
бы еще както понятны. Но поскольку он выскакивает из темной комнаты в твердой уверенности, что незнакомка питает
к нему отвращение, энтузиастический душевный пыл героя
следует подвергнуть рассмотрению как загадочный психологический и физиологический феномен.

Швейцария–Россия

Автор проводит исследование счастья
Научный подход Чехова сказывается уже в том, что внутреннее самочувствие Рябовича после произошедшего с ним сенсационного события скрупулезно распределено на фазы.
Первое, что он сам в себе обнаруживает после бегства из темной комнаты, — это необычные физические ощущения. Он
снова находится в зале среди прочих, танцующих и просто
болтающих гостей, которые, к его изумлению, ведут себя так,
словно ничего особенного не случилось, — вот тутто он и замечает странные ощущения в области головы и шеи.
”Его шея, которую только что обхватывали мягкие, пахучие руки, казалось ему, была вымазана маслом; на щеке около
левого уса, куда его поцеловала незнакомка, дрожал легкий,
приятный холодок, как от мятных капель, и чем больше он
тер это место, тем сильнее чувствовался этот холодок“1.

1. Т. 5, с. 432.

1. Т. 5, с. 429.
2. Там же.

[247]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

Повествователь фиксирует эти психосоматические рефлексы почти как симптомы инфекционного заболевания.
Позже, уже лежа в постели, Рябович все еще их чувствует.
Лишь на следующее утро они исчезают. Зато углубилось и усилилось то, что накануне заявляло о себе лишь исподволь, постепенно и робко: чувство радости в груди. Ведь его сперва
мучили страх и стыд, ему казалось, все люди в зале знают, что
его сейчас поцеловали, он ежился и беспокойно оглядывался, хотелось куданибудь спрятаться. Но постепенно он осознает, что эта паника прошла и сменилась чемто совершенно
противоположным. Ему вдруг захотелось плясать, говорить,
громко смеяться. И снова, как в музыкальной пьесе, рассказчик вводит в повествование уже знакомую нам тему внешности героя, однако на сей раз с обратным знаком.
”Он совсем забыл, что он сутуловат и бесцветен, что у него рысьи бакены и ‘неопределенная наружность’ (так однажды была названа его наружность в дамском разговоре, который он нечаянно подслушал)“1.
Он, однако, все еще не разобрался, что с ним происходит.
Он пытается все обдумать, в первую очередь — понять, каким
образом удостоился он загадочного поцелуя. И снова приходится изумляться проницательности Чеховапсихолога. Хотя
Рябович уже ощущает в себе первые волны подступающей эйфории, в анализе таинственного происшествия в темной
комнате он сохраняет полнейшую трезвость суждений. Ни
единой секунды не пытается он истолковать поступок незнакомки к своей выгоде, не намерен — воспользуемся психологическим термином — его рационализировать, внушая себе,
что все произошло в порыве любви. Напротив, он совершенно недвусмысленно констатирует:
”Наверно, какаянибудь барышня или дама назначила комунибудь свидание в темной комнате, долго ждала и, будучи
нервно возбуждена, приняла Рябовича за своего героя; это
тем более вероятно, что Рябович, проходя через темную комнату, остановился в раздумье, то есть имел вид человека, который тоже чегото ждет...“2
Подобный итог должен бы, по идее, лишить таинственный поцелуй всякой эротической ауры для того, кому он по
недоразумению достался. Как с поистине криминалистической логикой устанавливает Рябович, вовсе не ему предназначались любовь и нежность, а некоему неизвестному лицу. Он

[248]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

даже вводит в свой анализ ”нервное возбуждение“ — одну из
ключевых категорий психологической науки того времени.
Иными словами: итог рассуждений в эмоциональном плане
должен бы подействовать на него отрезвляюще. Но этогото
как раз и не происходит. Напротив, перед нами во всей своей
комической невероятности начинает проявляться и разворачиваться параллелизм между новым воодушевлением и второй фазой ”расследований“ нашего героя.
Все еще пребывая среди гостей, он вдруг загорается желанием узнать, кто же была та женщина, что во тьме наградила
его поцелуем. Ведь пока что все гостьи, а значит, и все ”подозреваемые“ еще здесь. Есть среди них и прелестные создания,
вот ихто он и разглядывает всех подряд, одну за другой. Однако в процессе этого занятия в критериях поиска незаметным образом происходит сбой. Главный вопрос — которая из
них та таинственная незнакомка — постепенно все более оттесняется совершенно новыми желаниями, и внезапно он начинает искать ту, которая была бы ему всех милее. И — вот
ведь в чем гротеск — не может присудить пальму первенства
ни одной из присутствующих. В каждой ему чтото мешает, в
каждой обнаруживается какойнибудь изъян, поэтому уже
вскоре он начинает комбинировать их прелести, создавая
для себя новые сочетания. Его беспомощность в отношении
женщин вдруг оборачивается тираническим произволом —
такой вот фортель.
”Он остановил взгляд на сиреневой барышне, и она ему
очень понравилась; у нее были красивые плечи и руки, умное
лицо и прекрасный голос. Рябовичу, глядя на нее, захотелось, чтобы именно она, а не кто другая, была тою незнакомкой... Но она както неискренно засмеялась и поморщила
свой длинный нос, который показался ему старообразным;
тогда он перевел взгляд на блондинку в черном платье. Эта
была моложе, попроще и искреннее, имела прелестные виски и очень красиво пила из рюмки. Рябовичу теперь захотелось, чтобы она была тою. Но скоро он нашел, что ее лицо
плоско и перевел глаза на ее соседку.
‘Трудно угадать, — думал он, мечтая. — Если от сиреневой
взять только плечи и руки, прибавить виски блондинки, а глаза взять у той, что сидит налево от Лобытко, то...’
Он сделал в уме сложение, и у него получился образ девушки, целовавшей его, тот образ, которого он хотел, но никак
не мог найти за столом“1.

1. Т. 5, с. 433—434.

[249]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

Не будем при этом забывать: столь рьяно Рябович ищет
особу, которой, по его собственным логическим выкладкам,
он внушил крайнее отвращение. Счастье, которое он в данный миг переживает, абсолютно не зависит от рациональных
соображений и фактических обстоятельств. Оно просто случается с ним, ощущается им — точно так же, как приятный холодок на щеке в месте поцелуя.
Разумеется, все это происходит в смятенной душе взбудораженного мужчины. У него ни на секунду и мысли не возникает подойти к какойнибудь из женщин, затеять разговор, даже выманить признание. Для этого к тому же пришлось бы
отменить, произвести в обратном порядке только что предпринятую операцию сложения. Словом, он переживает превратности любви, не имея возлюбленной, даже отдаленно ее
не зная.
И влюбленность эта не проходит. Нелепая, абсурдная, она
вместе с тем выглядит вполне объяснимо. Настолько убедительным, до жути изощренным оказывается чеховский психологизм. Он не желает знать никакой метафизики любви, не
признает теорий, объявляющих любовь высшей силой, которая, пронизывая все мироздание, только и сообщает смысл
космическому бытию. Все эти лихие умопомрачительные спекуляции, сопрягающие любовь с божественностью, видя в любящем существо, способное выйти за пределы собственно
человеческого, ибо в его единении с возлюбленной осуществляется новообретение рая, — все это для Чехова полный вздор.
И тем не менее ему беспрестанно приходится писать о людях,
снедаемых любовью или тоской по любви, людях, которые носят в себе мечту о счастье, словно нож, торчащий из груди. Чем
все более далека ему всякая философия любви — тем острее и
многообразнее видит он понастоящему любящих и изголодавшихся по любви простых смертных. Вздумай он равняться на
любую из метафизик любви — хотя бы на буржуазное представление о любви как спасительном тождестве общественного успеха, — тогда у него имелась бы и основная схема повествования об этом чувстве со всеми апробированными вариантами
развязки от счастья или несчастья до свадьбы, убийства или безумия (Порция, Отелло или Офелия соответственно). Поскольку же Чехову, убежденному позитивисту, все нюансы подобного рода безразличны, то и развязки его драм и рассказов
волнуют его гораздо меньше, чем сами протагонисты как таковые и все, что живет в потаенных глубинах их души. Вот почему и его драмы, и его рассказы так часто блуждают гдето между комедией и трагедией, а развязки их происходят, как
кажется, скорее благодаря игре случая, нежели подчиняясь не-

[250]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

умолимой закономерности. Достаточно часто это случаи такого свойства, что именно они срывают покровы с сокровеннейших тайн человека — будь то даже совершенно невзрачный недотепа с рысьими бакенами, которого угораздило в самый
неподходящий момент забрести в темную комнату.
Остается добавить еще коечто касательно отношения Рябовича к любви. В одной из приведенных цитат встречается
определение, многозначительность которого легко можно
не заметить. По поводу застенчивости Рябовича там говорится: ”ни разу в жизни ему не приходилось обнимать за талию
порядочной женщины“. Выходит, других женщин, продажных или испорченных, очевидно, приходилось. Однажды в
рассказе мимоходом, намеком, даже упоминаются соответствующие донжуанские набеги офицеров ”на слободку“. Иными
словами, Рябович отнюдь не девственник, как можно было
бы, вероятно, заключить из его неоднократно повторенного
портрета. Но он ничего не ведает о любви, которая не сводилась бы всего лишь к грубой сексуальности, — о нежности, увлеченности и готовности отдаться, о трепетной, с замиранием сердца, тяге друг к другу. Это переживание форменным
чудом впервые в жизни ошеломляет его в темной комнате.
На следующий день бригада отправляется дальше — в лагерь
на учения. Описание выдвигающейся на марш артиллерийской
колонны с ее лошадьми, пушками, солдатами, офицерами, со
всей негероической скукой походного передвижения — это
виртуозная музыкальная пьеса, блестящая демонстрация писательского мастерства. Много недель спустя уже на обратном
марше та же часть снова остановится на ночлег в том же маленьком городишке. Все это время Рябович проведет, переполненный своим переживанием. Он воспринимает все вокруг, думает и чувствует, как влюбленный, которого гдето вдалеке
ждет возлюбленная. Чехов дает это почувствовать одной из своих коронных крохотных сценок, сверкающих переливами иронии, — это как бы мгновенный снимок и самого персонажа, и
его внутреннего мира.
”Вечерами, когда товарищи начинали разговор о любви и
о женщинах, он прислушивался, подходил ближе и принимал
такое выражение, какое бывает на лицах солдат, когда они
слушают рассказ о сражении, в котором сами участвовали“1.
Хотя реальное событие, сам поцелуй, было всего лишь
чистейшей воды недоразумением, а все остальное — любовно

1. Т. 5, с. 442.

вынашиваемым вымыслом, герой на протяжении всего лета
живет в лихорадочном ожидании заветного дня, когда их
часть снова войдет в тот самый городишко. Он, будто наяву,
видит, как офицеров снова приглашают в то самое поместье,
и убежден, что именно там в его любви свершится некий решающий поворот. Правда, ввиду вопиющего несоответствия
между реальной жизнью и его мечтаниями это совершенно
исключено — и рассказчик позаботился о том, чтобы читатель об этом помнил, — но в явности испытываемого Рябовичем счастья это противоречие ровным счетом ничего не меняет. Вопрос лишь в том, как долго это внутреннее состояние
продержится.

[251]
ИЛ 11/2020

В долгожданный вечер приглашения нет как нет. Рябович в
растерянности и отчаянии. Оставаться с товарищами ему
сейчас невмоготу. А коли так, он уже знакомым путем в одиночку снова отправляется к усадьбе у реки. Он видит сад. Там
все недвижно, тихо и темно. В доме ни огонька. Он стоит и
ждет. Ничего. Тогда он поворачивает, решив возвращаться
короткой дорогой вдоль реки. Тутто нас и ожидает решающая сцена. При чтении эту сцену легко не заметить, поскольку все происходящее в душе у Рябовича передано через фиксацию сугубо внешних обстоятельств.
”Он подошел к реке. Перед ним белели генеральская купальня и простыни, висевшие на перилах мостика... Он взошел на мостик, постоял и без всякой надобности потрогал
простыню. Простыня оказалась шершавой и холодной. Он поглядел вниз на воду... Река бежала быстро и едва слышно журчала около сваен купальни. Красная луна отражалась у левого
берега; маленькие волны бежали по ее отражению, растягивали его, разрывали на части и, казалось, хотели унести...“1
Здесь все буквально вибрирует многозначностью, и тем не
менее символический пласт наложен столь бережно, что всю
сцену можно воспринять и как импрессионистический этюд,
добавленный, так сказать, ”для настроения“. Однако значимость момента — возвращение после долгого лета, томительное ожидание, связывавшее одинокого героя и с этим домом,
и с его обитателями, — настолько драматична, что мысль о сугубо декоративной функции данного эпизода сцены придется

1. Т. 5, с. 443—444.

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

Шершавая, холодная простыня

[252]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

исключить. Интимность описываемого места сама вызывает
в воображении образы людей, в особенности женщин, которых он ждал увидеть. Вывешенные для просушки, то есть использованные купальные простыни только усиливают это
ощущение. Рябович и в самом деле всходит на мостик, то есть
вступает в интимную сферу тех, чьи образы столь долго маячили перед его внутренним взором. Здесь купались молодые
женщины, а среди них, вероятно, и та единственная, что поцеловала его в темноте. Эти простыни касались ее дивного
тела. Он недвижно стоит рядом. Потом трогает простыню. У
Чехова написано: ”без всякой надобности“. Так и должно
быть, фетишистский оттенок мгновения подмечен лишь намеком. Это второе эротическое соприкосновение после объятия в темноте. Сопряженность двух этих эпизодов намеком,
ex contrario1, передается по осязательным ощущениям руки:
”Простыня оказалась шершавой и холодной“. Это полная
противоположность мягким, теплым рукам, которые в тот
знаменательный вечер обняли шею нашего героя. И точно
так же, как тогда, его кожа и нервы реагируют на происходящее гораздо быстрее, чем его неповоротливый мозг, — вот и
сейчас рука первой доносит до него печальное послание: нет
никакого счастья, все кончено! Литература мыслит сценами.
В этом контексте и отражение красной луны, растягиваемое и разрываемое на части волнами, вполне допустимо истолковать как намек на закат прекрасной иллюзии.
Но как же Рябовичу осилить эту катастрофу чувств умом?
Он ведь не бог весть какой мыслитель. Умение остро вычленять понятия навещает его отнюдь не часто. Его бесцветность, которую повествователь удостоверил с самого начала,
вполне распространяется и на моменты его философических
раздумий. Но в томто и величие Чехова, что людей незначительных и вполне заурядных он принимает столь же всерьез,
как и людей выдающихся. Для его исследования счастья, которое с полным правом можно считать весьма существенной
компонентой трудов всей его жизни, Рябовичи ничуть не менее результативные объекты изучения, чем какойнибудь гений или громогласный злодей. Вот почему он с предельной
сосредоточенностью следит за тем, как его герой переживет,
”переработает“ случившуюся с ним катастрофу.
Непосредственно к цитируемой сцене с холодной простыней и разорванной на части луной примыкает первая, спонтанная и пока еще фрагментарная рефлексия Рябовича: ”Как

1. По контрасту (лат.).

1. Т. 5, с. 444.
2. Там же.

[253]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

глупо! Как глупо! — думал Рябович, глядя на бегущую воду. —
Как все это не умно!“1
Вполне возможно, что это ”глупо“ отнесено к самому себе,
и не сказать, чтобы наш герой был тут совсем уж не прав. Даже с точки зрения Чехова. Ведь онто просветитель без всяких иллюзий, а просветителей категория глупости никогда
не отпугивала. Там, где это понятие подходит по смыслу, они
употребляют его без обиняков. Чтото от этой категоричности ощущается и в крохотном монологе несчастного офицера. Однако рассказчик на этом первом подступе Рябовича к
собственному диагнозу не останавливается. Он в ту же секунду ведет своего героя дальше, к размышлениям, предвосхищающим экзистенциалистскую философию ХХ столетия. В
руинах утраченной мечты Рябовичу видится всеобъемлющая
бессмысленность бытия. В том, что в подобном толковании
нет преувеличения, рассказчик убеждает нас почти сразу же,
когда замечает: ”И весь мир, вся жизнь показалась Рябовичу
непонятной, бесцельной шуткой“2. В этот миг он и в самом
деле становится тем трансцендентальным бездомным, каким,
вероятно, воспринимал себя и измысливший его автор.
Все заканчивается актом строптивого возражения против
всех посулов счастья на свете. Возвратившись к месту ночлега, Рябович узнает, что тем временем, оказывается, присылали верхового, который передал приглашение генерала всем
офицерам пожаловать к нему в гости, и все товарищи уже ушли. На мгновение в груди Рябовича вспыхнула радость, но он
погасил в себе это обманчивое чувство и улегся спать. Нельзя
не почувствовать уважения, которое автор воздает своему герою за этот поступок.
Так что перед нами? Комедия? Трагедия? Этот вопрос, возникающий в отношении данного писателя столь часто, похоже, встает перед нами и на этот раз, однако и на этот раз сам
вопрос следует признать неправильным. Ибо он негласно подразумевает в произведении некий обязательный смысл, требует от текста поучения для читательниц и читателей, требует,
так сказать, ”морали“, которую можно было бы вписать в книжку рядом с данным рассказом. Чеховский шаг в современность
в том и состоит, что подобный императив, определивший всю
эстетику буржуазной эпохи и еще раз ставший официальной
доктриной в искусстве социалистического реализма, императив, доживший до наших дней в подспудном требовании, что-

[254]
ИЛ 11/2020

бы авторы иллюстрировали в своих произведениях актуальные лозунги своего времени, — этот императив Чехов решительно оставляет за спиной. Этот автор, восторженный почитатель Дарвина, исследует homo sapiens, в особенности
вечные потуги его умствований и трудов по поводу отсутствующего, либо грядущего, либо утерянного счастья, не чеканя из
результатов своих наблюдений звонкую монету ”жизненных
правил“ или политической программы. Рассказ ”Поцелуй“ являет собой именно такой процесс исследования, заканчивающийся в тот самый момент, когда Рябович с ожесточенным
чувством презрения и досады ложится спать.
Нельзя, однако же, свести итог этой небольшой, но очень
емкой вещи к знаменитому изречению Зигмунда Фрейда в его
трактате ”Неудобства культуры“: ”Задача сделать человека
счастливым в плане сотворения мира не предусмотрена“1.
Ибо, как ни странно, этот человек с рысьими бакенами целое
лето и вправду был счастлив. Впрочем, и не менее знаменитая цитата почти забытого поэта, дошедшего до нас лишь благодаря одной из песен Шуберта — ”Там наше счастье, где нас
нет“2, — подходит к нему лишь постольку, поскольку все его
счастье свелось к ожиданию свершения, которое, он это точно знал, так никогда и не состоится.
Впрочем, если абстрагироваться от манипуляций, предпринятых Рябовичем над жизнью собственных чувств, придется признать, что оба этих прискорбных афоризма относятся к нему целиком и полностью.

Аксиома о локте

Швейцария–Россия

У Чехова встречается еще одна фраза, которую с полным правом можно присовокупить к этим двум афоризмам. Она
встречается в рассказе, повествующем о двух пастухах и объездчике, которые гдето в бескрайней степи проводят целую
ночь в беседе о счастье. Для пастухов оное состоит исключительно в отыскании зарытых в степи кладов. Они убеждены,
что в степи сокрыты под землей несметные горы золота, и

1. Корректная цитата звучит так: “…можно бы сказать, что задача сделать
человека счастливым в плане сотворения мира не предусмотрена”.
Sigmund Freud. Das Unbehagen in der Kultur. In: Sigmund Freud.
Studienausgabe Band LX. Fragen der Gesellschaft und Kultur. Frankfurt am
Main, 1982, s. 208. (Прим. автора.)
2. Цитата из песни Шуберта “Скиталец” (1816) на стихи Георга Филиппа
Шмидта (1766—1849), перевод Ф. Н. Берга.

1. Т. 5, с. 225.
2. Там же.

[255]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

обсуждают загадочные трудности, связанные с их обнаружением и извлечением. Объездчик больше слушает, чем говорит, пастухам не противоречит, но, похоже, понимает счастье несколько иначе, хотя и разделяет мысль о его
недостижимости. Впрочем, он поддерживает и убежденность
пастухов в том, что вожделенное богатство близко, совсем рядом. О нем самом, однако, сказано: ”Строгое лицо его было
грустно и насмешливо, как у разочарованного“1. Трудно отделаться от подозрения, что в образе этого непроницаемого,
призрачно обрисованного человека Чехов внедрил в повествование миниатюрный автопортрет. И именно этот объездчик в ходе обсуждения возможностей счастья вдруг роняет
удивительное по образности сравнение: ”Да, — сказал он, —
близок локоть, да не укусишь...“2
Распространенное убеждение, что счастье неизменно
гдето совсем близко, а все же недостижимо, явлено здесь с
пугающей наглядностью. Фраза напоминает первые опыты
детей с собственным телом, множество игр, в ходе которых
дети пытаются выяснить, что можно, а что невозможно вытворять с собственными конечностями. В частности, попытка укусить собственный локоть действительно приводит к
обескураживающему результату, когда понимаешь, что нечто совсем близкое странным образом для тебя не досягаемо. В качестве метафоры человеческого счастья образ этот
лишает нас иллюзий с такой же категоричностью, что и
мысль Фрейда в его трактате о неудобствах культуры, и
строчка из песни Шуберта. В качестве столь же наглядной
”визуализации“ проблемы можно противопоставить ему античное представление о Кайросе, божестве счастливого
мгновения. Он находится в постоянном и стремительном
движении; надо лбом у него единственный пышный локон,
зато больше на голове волос нет. Когда человек стоит перед
важным решением, от которого зависит успех или неудача,
счастье или несчастье, — тутто мимо него стремглав и пробегает Кайрос. Кто успевает ухватить его за локон, тому все удастся; кто замешкался, промедлил, тот сможет лишь скользнуть рукой по гладкому затылку — и шанс упущен. Эта
античная мифологема противопоставляет аксиоме о локте
мысль об азарте решимости, играющей столь важную роль у
Гёте и Клейста, побудив и того, и другого снова и снова с
обескураживающей настойчивостью утверждать, что дейст-

[256]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

вовать надо без предварительных раздумий. Стремительность, с которой Кайрос проносится мимо людей, и вправду
исключает возможность какихлибо умствований. Вместо
этого наше решение определяет азарт, чистая жажда риска,
от которого мы остерегаем наших детей и на который дети
тем не менее идут, как только окажутся вдали от неусыпного
пригляда взрослых авторитетов.
Эта полярность, за которой еще с эпохи средневековья
стоят теории о vita activa и vita contemplativa, жизни действенной и жизни созерцательной, выявляет себя во все новых и
новых более чем выразительных ипостасях. Одна из них возникла в России, в 1859 году, за год до рождения Чехова, в образе Обломова, главного героя одноименного романа Гончарова. Обломов — это воистину монстр праздности, он почти
не вылезает из постели, транжиря жизнь в неодолимой лености и летаргии. Воплощенный с реалистической точностью
европейского романа того времени — за два года до этого вышла ”Госпожа Бовари“, — Обломов, однако, напоминает скорее сюрреалистических персонажей Кафки или Беккета. И
именно его мифический силуэт смутно видится гдето за спинами многих чеховских мужчин и женщин, которые говорят
о счастье, раздумывают о нем, а потом позволяют Кайросу
стремглав промчаться мимо. Таким своим поведением они
прославились в особенности благодаря пьесам Чехова. Их тихая, но стойкая печаль, тень несчастья, приживалкой блуждающая в стенах их усадеб гдето вдали от Москвы и Петербурга, вошла в поговорки, стала хрестоматийной по мере
того, как чеховские драмы, не затрагиваемые обычно столь
капризными и переменчивыми перепадами вкусов и мод международной сцены, медленно, но неуклонно входили в нетленный репертуарный фонд мирового театра. Эта их как бы
заколдованность гораздо субтильнее, трепетней, чем животная, трутневая бездеятельность Обломова, но и она почти
всегда не свободна от налета комизма — как и вышеупомянутый образ недосягаемого локтя. Только в прискорбной безысходности мироощущения, когда то, что должно случиться, все никак не случается, это ничего не меняет.

Чехов — отнюдь не чеховский персонаж
Если в произведениях писателя из раза в раз воспроизводится некая характерная модель поведения, повторяющаяся во
многих персонажах, в читательской среде неизбежно возникает общеизвестное в подобных случаях суждение: не иначе,

Тем не менее за чеховской этикой труда кроется еще одна
тайна. Ведь, исходя из обстоятельств биографии, он с тем же
успехом мог стать никчемным нытиком, слабаком и бездельником.
Его отец, купец третьей гильдии, владевший бакалейной
лавкой, лупил будущего писателя, а также его братьев и сестру,
почти ежедневно. При этом был крайне набожен и во все горло распевал церковные хоралы. Затем все круто переменилось. Отец разорился, обеднел, спасаясь от кредиторов, бежал
из Таганрога, приморского города на юге России, в Москву,
где семья жила в нужде. Антон, к тому времени уже подросток,
остался в Таганроге, где учился в гимназии, а на жизнь зарабатывал частными уроками. Мало того, ему приходилось еще и
помогать семье, что побудило его начать сочинять небольшие
юморески, предлагая их различным газетам. Именно в ту пору
он развил в себе неистовое трудолюбие и поразительную работоспособность, не покидавшие его до конца дней. Эти качества знаменовали победу над отцовской жестокостью и, вместе с
тем, подарили откровение экзистенциальной свободы. Похоже, разорившиеся отцы — благоприятная предпосылка для успешной писательской биографии: пример тому — Генрих Гей-

[257]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

автор и сам таким был. Нередко это и вправду так. Другой вопрос, что сама по себе эта констатация для понимания значимости и художественной силы произведения ничего нам не
дает, не помогая его пониманию, а скорее даже искажая адекватное его восприятие. Тем не менее полностью освободиться от подобного предубеждения не удается почти никогда.
Вот почему особенно важно подчеркнуть: вышеописанные
свойства натуры — заторможенность действования, проживание жизни по инерции, усталый взгляд вослед Кайросу, промчавшемуся мимо, — все эти черты с личностью и характером
Антона Чехова ничего общего не имеют. Разумеется, в том,
что касается счастья, аксиома о локте, сформулированная
персонажем, приложима и к его создателю. Но по части действования, ежедневной, целеустремленной, упорной работы
Чехов являл собой полную противоположность своим инертным героям. Он работал истово и не покладая рук с юных лет
и до ранней, безвременной кончины. Это неожиданным образом роднит его с Шиллером, который — пораженный тем
же роковым недугом и одержимый такой же неистовой яростью труда — жил ровно столетием раньше: Шиллер с 1759-го
по 1805-й, Чехов с 1860-го по 1904-й. Над обоими тяготела угроза ранней смерти, и оба спешили упорным трудом отспорить у судьбы все, что только возможно.

[258]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

не, еще один — Роберт Вальзер, вслед за ними — Макс Фриш.
Это тема, еще не освоенная исследователями.
Но если вся жизнь Чехова отмечена столь решительной
деятельной силой, почему этой силы так часто недостает его
персонажам? Почему все они столь заметно, почти вызывающе лелеют в себе тоскливые мечтания, которым не суждено
сбыться? Современники нередко укоряли писателя в том, что
в произведениях его ”нет тенденции“. Подразумевая под этим
определенную социальнополитическую программу изменения мира и совершенствования общественной жизни. Например, революционные лозунги, каковые в России конца ХIХ
столетия звучали все громче и обсуждались все живей. Чехов
во всем этом участия не принимал, хоть ему и приходилось
сносить изза этого упреки даже близких друзей.
Иногда, впрочем, он воспламенялся общественным энтузиазмом до такой степени, что становилось ясно: ему очень хорошо известно, что такое ”тенденция“. Самым решительным образом это проявилось в разгар дискуссии о виновности или
невиновности французского офицера Альфреда Дрейфуса, которая с 1894 по 1906 год взбудоражила всю европейскую общественность, расколов ее на два непримиримых лагеря. Ее публицистическим апофеозом стало открытое письмо Эмиля Золя
президенту Французской республики под знаменитым заглавием “J’accuse...!”1. Чехов был безусловно и категорически на стороне Золя и Дрейфуса, изза чего ему пришлось порвать со старшим, едва ли не самым влиятельным своим другом издателем
Сувориным и искать себе новое издательство.
Говоря совсем просто: Чехов не верил в революцию, потому что он знал людей. Он знал их так и настолько, как, пожалуй, никто другой на бескрайних просторах России после
смерти Достоевского. Каждый мужчина, каждая женщина, которых он описывает, подвергаются пугающему по своей проницательности исследованию. Иногда это производит весьма
комический эффект, поскольку вся правда о человеке всегда
смехотворна. Вот почему грандиозный чеховский юмор следует признать существенным компонентом его антропологических изысканий. Основа его писательского жизнетворчества — аналитический гуманизм, в подспорье которому он, как
умелый, сноровистый, всюду поспевающий лекарь, призывает гуманизм практический. Но это гуманизм ни в коей мере не
программный. Если бы не его знание людей — а с каждой новой написанной вещью это знание становилось все глубже, —
1. Я обвиняю!.. (фр.)

1. Из письма И. И. Орлову 22 февраля 1899 г. — Т.12, с. 304. Здесь и далее
все высказывания А. П. Чехова цитируются в оригинале по биографии
писателя, изданной в популярной биографической серии: Elsbeth
Wolffheim: Anton №echov. Mit Selbstzeugnissen und Bilddokumenten. Reinbek
bei Hamburg 2009 (9. Auflage).
2. Цитата из воспоминаний А. И. Куприна “Памяти Чехова”, в которых воспроизводятся следующие слова А. П. Чехова: “Знаете ли, через тристачетыреста лет вся земля обратится в цветущий сад. И жизнь будет тогда
необыкновенно легка и удобна”. См.: А. И. Куприн. Собрание сочинений в
9 тт. — М.: Правда, 1964. — Т. 9, с. 405.
3. Из письма Г. Н. Россолимо от 11 октября 1899 г. — Т. 12, с. 350.

[259]
ИЛ 11/2020

Петер фон Матт. Счастье как инфекция

он, пожалуй, как и столь многие из его современниковинтеллигентов, поверил бы в исторический шанс революции во
мраке коррумпированной царской России и вообще в действенность радикальных и религиозных программ. Однажды он
со всей отчетливостью говорит об этом, описывая российскую интеллигенцию, которой пришлось бы осуществлять все
эти перевороты и преобразования.
”Пока это еще студенты и курсистки — это честный, хороший народ, это надежда наша, это будущее России, но стоит
только студентам и курсисткам выйти самостоятельно на дорогу, стать взрослыми, как и надежда наша и будущее России
обращается в дым, и остаются на фильтре одни докторадачевладельцы, несытые чиновники, ворующие инженеры. <...> Я
не верю в нашу интеллигенцию, <...> когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр“1.
В лучшее будущее он тем не менее все равно верил, но был
убежден, что до него еще лет тристачетыреста2. Эта его надежда зиждилась на вере в науки и технический прогресс. Он
ведь и научный характер своих произведений подчеркивал со
всей настоятельностью: ”Знакомство с естественными науками, с научным методом всегда держало меня настороже, и я
старался, где было возможно, соображаться с научными данными, а где невозможно — предпочитал не писать вовсе...“3
Это говорит человек, не только политически, но и в плане
литературной теории солидаризировавшийся с Золя и его
поэтикой. В ту пору эту поэтику называли натурализмом. У
нас, в немецкоязычном мире, это понятие употребляют для
обозначения стиля целой эпохи, когда первое, что вспоминается, — это кричащие картины людской нищеты, наследственные заболевания и диалоги на малопонятных диалектах.
Однако изначально ”натурализм“ предполагал не что иное,
как последовательную естественнонаучную обоснованность
повествовательной прозы и драматургии. Чеховский аналитический гуманизм в такое толкование вполне укладывается.

[260]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

Но разве не противоречит это неотразимому шарму чеховской прозы, поразительному сочетанию в ней проникновенного и смешного, остроумия и грусти, деликатности, которая
играючи уживается с грубостью и даже непристойностью? Усмотреть здесь противоречие можно, только понимая под натуралистическим взглядом на жизнь лишь голую фиксацию и
бездушное классифицирование. На самом же деле Чехов благодаря такому взгляду обретает как автор невероятную свободу. Он не обязан формулировать идейные тезисы, а все мыслимые поучения в концовках своих историй может спокойно
опустить. Его ”идейность“ — это его взгляд, его учение — это
уникальность каждого из созданных им персонажей.
В этом же — первооснова главного его художественного достижения: задумывая и создавая своих персонажей, он не исходит из заданной моральной шкалы. В его искусстве типологическое распределение людей по их добродетелям и порокам
преодолено окончательно. Это можно вполне досконально продемонстрировать на примере капитана Рябовича, протагониста
рассказа ”Поцелуй“, стоит попытаться вписать его в какойлибо
моральный типаж. Тут сразу же становится ясно, что имел в виду Чехов, заметив однажды: ”Художник должен быть не судьею
своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем“1. И по другому поводу: ”Я <...> не вывел
ни одного злодея, ни одного ангела (хотя не сумел воздержаться
от шутов), никого не обвинил, никого не оправдал...“2
Именно такая позиция исключала для Чехова возможность
солидаризироваться с какойлибо из радикальных политических программ, в том числе и с панславистскими идейными течениями и путаными спекуляциями относительно русской души, которыми переболели в те времена многие авторы. В его
мировоззрении на месте подобных умствований — твердая вера
в прогресс цивилизации, основанной на достижениях науки. И
этот прогресс, полагал он, однажды сведет на нет даже самое
скверное из всего, что ему доводилось видеть в царской России, — каторжные лагеря и поселения на острове Сахалин. То,
что эту задачу, как и предвидел Чехов, не в силах осуществить
русская революция, уже десятилетия спустя после смерти писателя показала убийственная система сталинского ГУЛАГа.

1. Из письма А. С. Суворину от 30 мая 1888 г. — Т. 11, с. 232.
2. Из письма Ал. П. Чехову от 24 октября 1887 г. Цитируемое место касается пьесы “Иванов” и в полном виде звучит так: “Я хотел соригинальничать:
не вывел ни одного злодея, ни одного ангела (хотя не сумел воздержаться
от шутов), никого не обвинил, никого не оправдал...” — Т. 11, с. 162.

Надин Райнерт
[261]
ИЛ 11/2020

...а в итоге все дело в человеке
Заметки
Перевод с немецкого Марии Шеврекуко

И вот, наконец, день отъезда. Вместе с двумя подругами я отправляюсь в путешествие из Базеля в еще незнакомую мне страну. Мы затаскиваем наши вещи в вагон. Поездка по Германии
кажется нам прологом, и ожидания растут с каждым оставленным позади километром. Но настоящее действие начинается на берлинском Восточном вокзале. Здесь чувствуется, что мы
ступаем на неизведанный берег. Как будто вторгаемся в славянский анклав. Запах в купе меняется. И пропорции начитают
смещаться. Иностранцы теперь не те, другие, — иностранкой
становлюсь я. Это происходит еще до того, как мы пересекаем
границу. Мы говорим теперь на языке меньшинства. Обрывки
слов и звуки, доносящиеся до моего слуха сквозь вокзальный шум,
мне непонятны. Поезд медленно трогается. Наши попутчики
взволнованы, им не терпится наконец оказаться в России, у себя
дома, пусть даже дом этот уже давно живет только в их воспоминаниях. Мы едем в одном поезде с русскими эмигрантами, с
пассажирами, которых ждут дела или родственники. Я замечаю в вагоне немногочисленных туристов.
© Nadine Reinert, 2020
© Мария Шеврекуко. Перевод, 2020
© Nicole Reichenback. Фото

[262]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

Или, быть может, мы были единственными туристами? Теперь мне трудно утверждать что-то с определенностью.
Мы выходим в тамбур покурить и сталкиваемся с мальчиком, в чьем голосе звучат странные металлические нотки. Трудно сказать, сколько ему лет. По росту я не дала бы ему больше десяти. И вся его фигура кажется еще детской. Тем больнее видеть,
как он закуривает одну сигарету за другой.
Лицо его угловато. Будто насаженная на шею карнавальная
маска, оно заставляет меня размышлять о том, что жизнь преходяща и напрасна. Мне грустно думать, что этот мальчик
слишком рано проиграл судьбе свое детство. Мы частенько сталкиваемся с ним, пока наш поезд несется вперед, и он не без развязного гонора и чувства собственного достоинства рассказывает
нам о своем превратном и уже криминальном опыте. Ночью поезд несколько часов стоит в Бресте, ожидая перевода на новую колею и продолжения движения. Пограничники не церемонятся с
пассажирами. Они с грохотом проходят по вагонам, громко требуя предъявить паспорт, и врываются в наше купе. Спросонья
мы даже не успеваем испугаться, а лишь обрадованы, что нам позволено беспрепятственно пересечь границу. И вот, наконец, мы
прибываем в Петербург. На вокзале нас ожидает Ольга (ее действительно звали Ольгой?) и первым делом сообщает нам, что провела всю ночь без сна в веселой компании. При этом она абсолютно не кажется усталой. Скорее возбужденной и болтливой.
С тех пор я уже так часто бывала в России, что потеряла счет
этим путешествиям. Меня постоянно спрашивают, что привлекает меня в этой стране. Сама я никогда не задавалась
этим вопросом. Особенно в России от меня ожидают разъяснений. Быть может, швейцарцев меньше интересует, почему
ктото делает то, что он делает?
Я могла бы назвать много причин, но мне трудно остановиться на какойто одной. Мой интерес к России возник в силу различных обстоятельств и встреч. Так, например, мне
сразу пришелся по душе русский язык. Но этот язык завоевал
мою симпатию не потому, что на нем говорят в России, а, напротив, Россия завоевала мою симпатию, потому что там говорят на этом языке. И то же самое я могу сказать о литературе или об искусстве и о многом другом. Мне представляется
неверным выводить из моей увлеченности отдельными аспектами и случаями из жизни правило, касающееся страны в
целом. Вероятно, именно в этом нежелании выражается типично швейцарская привычка ставить частное выше общего
и не пытаться стереть противоречия в угоду вышестоящего
целого. И не является ли именно эта потребность ставить ча-

Ольга с матерью занимают три крошечные комнаты в огромной коммунальной квартире с узким коридором. Обстановка,
как в кукольном домике, продумана до мельчайших деталей.
Стоит Ольге распахнуть дверцу кухонного шкафа, как за его задней стенкой словно обнаруживается новое пространство — такое множество тарелок, стаканов и чашек вынимает она оттуда. Я в изумлении, и первое изумление тут же сменяется
вторым, когда посуда снова без остатка исчезает в бездонном
нутре шкафа. Здесь определенно не обошлось без какой-то хитрости, или же Ольга умеет колдовать, и я просто еще не замечала
этого. Обнаружив в туалете нарезанную газету, мы не в состоянии воспользоваться ею. Мы решаем купить настоящую туалетную бумагу, нам стыдно за свою разборчивость. Ольга отправляется с нами за покупками. Она заходит в разные магазины, но,
как только мы собираемся что-то купить, увлекает нас за собой
в следующий. Причина ее действий нам непонятна. Без нее мы
уже давно бы все купили. Лишь некоторое время спустя мы догадываемся, что Ольга запоминает цены товаров, чтобы посоветовать нам, где будет дешевле. Вся эта процедура занимает несколько часов. Ольга не жалеет для нас своего времени, и мы
благодарны ей за помощь. Похоже, она даже получает удовольствие от процесса, в то время как нас постепенно оставляют силы. К тому же разница в ценах, по нашим понятиям, не столь
велика, и мы пытаемся объяснить Ольге, что хотели бы, наконец, приступить к покупкам. Но Ольга не оставляет нам никаких шансов. Похоже, мы сражаемся с ее священным принципом,
и нам удается что-то купить, лишь когда Ольга с уверенностью
может сказать, где найти самый дешевый товар.
В изнеможении мы возвращаемся домой. Мы собираем поесть, занимаем большую комнату и пытаемся осмыслить нашу

[263]
ИЛ 11/2020

Надин Райнерт. …а в итоге все дело в человеке

стное выше общего выражением какойто универсальной
идеи? Как и сама попытка назвать эту привычку типично
швейцарской? Как бы то ни было, я действительно спрашиваю себя, как можно восхищаться целой страной. Что именно должно тогда вызывать мое восхищение? Что определяет
характер целой страны? Любая страна — это сложное целое,
составляемое бессчетными факторами. И даже если удалось
бы аккуратно сложить все главные и второстепенные факторы в одну мозаику, нам вряд ли удастся полностью осмыслить
целое. Любая страна является тем, чем она является, и одновременно тем, чем она не является. Любая страна уже существует и одновременно находится в становлении — в ней сквозь
завершенность пробиваются ростки нового. И что из всего
этого доступно постороннему, прибывающему извне?

[264]

Швейцария–Россия

ИЛ 11/2020

магазинную эпопею. Про себя я называю эту комнату салоном.
Ее размеры придают ей что-то буржуазное.
Если смотреть беспристрастно, то салону необходим ремонт, и в нем не хватает мебели: обстановка исчерпывается лежащим в углу матрасом и парой подушек на полу. Места в этой
комнате хватило бы для танцев. Но мы ограничиваемся тем,
что много часов подряд сидим по-турецки на полу, курим, едим,
пьем и философствуем ночи напролет, объясняя друг другу свое
мировоззрение. Находя общее и подчеркивая различия, и все это
на смеси английского и обрывков первых русских фраз. Наши
толкования миропорядка вместе с планами по его обновлению
все больше смешиваются с клубами сигаретного дыма, вдыхаемого и вновь выдыхаемого нами. Мы пытаемся найти общее и в
конце концов создаем для себя переживаемое вместе одиночество.
Только впоследствии мне стало ясно, что эта комната предназначалась для всех жителей коммуналки, а не принадлежала
Ольге и ее матери. Другие жильцы тоже имели право пользоваться ею. Однако в те дни ее занимали только мы. Может
быть, соседи стеснялись к нам присоединиться или даже чувствовали себя вытесненными с общей территории? Тогда я не понимала устройства коммуналок, и мне даже не приходило в голову, что нас могли воспринимать как чуждых оккупантов.
Сейчас я опасаюсь, что как раз такое впечатление мы и оставили после себя.
Именно в этой комнате встает перед моим внутренним взором сцена из романа Достоевского “Идиот”, когда Настасья Филипповна бросает в огонь сто тысяч рублей, перевязанные в пачку. Мне трудно объяснить себе, почему это так, но мне чудится,
что в углу комнаты Рогожин нетерпеливо топчется со своей буйной ватагой. А вместе с тем, в комнате даже нет камина. Но в
этой комнате явно разверзлась не одна душевная бездна. Отчаяние, безысходность и печаль составляют ее главное настроение.
Ольга (или не Ольга) — волосы у нее темные и кудрявые — показывает нам эскизы и рисунки друзей. Рассказывает, что им не
удался прыжок в новую реальность. Нам не все ясно, но мы понимаем, что друзья в конце концов все же прыгнули, но не в новую
реальность, а в тот другой мир, который ждет каждого из нас.
Под новой реальностью — или она называла это как-то иначе? — Ольга понимает переход из коммунистической в капиталистическую эру.
Есть страны, чье самосознание основано на истории. Но есть
и другие, вдохновляемые мечтой, которая окрыляет их и вкладывает в них духовную сущность. Еще Достоевский обращался
к “русской идее”  а в начале двухтысячных, во время моей уче-

Ольга берет у меня книгу о русской философии, которую я купила в большом книжном магазине. Пока я сплю или пытаюсь
спать, она всю ночь напролет читает страницу за страницей.
Меня не удивило бы, если б я узнала, что она выучила все написанное в ней наизусть. Наутро она возвращает мне книгу. Книга по-прежнему выглядит как новая и даже на корешке не видно
залома. О том, с каким вниманием она читала, свидетельствует сделанный ею конспект, который она с гордостью показывает мне. Мы решаем снова отправиться в город. Дискуссия о целях нашей прогулки занимает довольно долгое время.
Вспоминая те дни, я не могу восстановить в памяти ни одной экскурсии — только эта комната снова и снова всплывает в
моей голове. Неужели мы действительно провели там большую
часть времени? Неужели мы предпочли эту добровольную изоляцию и даже не стремились познакомиться с городом? Или память изменяет мне, и я просто все забыла?
Слепящее солнце на Невском проспекте: куда ни посмотри,
солнечный свет бьет нам прямо в глаза. Все небо словно увешано
солнцами. Мы щуримся и стараемся на спотыкаться. Мы утратили координацию движений, и давящий зной вызывает у
нас тошноту. Из душного марева выныривают матросы.
Мы заходим в дом, где жил Достоевский, но от дальнейшей
прогулки по следам писателя отказываемся.
И снова возвращаемся в квартиру. Белые ночи уже давно закончились, однако ночные часы все равно мучительны для нас.
Слишком светло. Ни занавесок, ни ставен. Мне так хочется как

[265]
ИЛ 11/2020

Надин Райнерт. …а в итоге все дело в человеке

бы в университете, поиски этой “русской идеи” приобрели новое значение и пережили новый взлет. Быть может, в этом
есть чтото от бегущих навстречу друг другу волн. Чем меньше
определяющая роль прошлого, тем сильнее становится потребность ориентироваться на всеохватывающую визионерскую идею. И чем сложнее, в свою очередь, сохранить веру в
эту всеохватывающую идею, тем сильнее становится потребность искать опору в достижениях прошлого. Мы можем понять страну через ее культуру, язык, политику, историю — но
все перечисленное не является самодостаточными ценностями и благами, эти ценности и блага насущны для человека,
они формируются причастными к ним людьми. Страна создает людей или люди создают страну? Любая попытка дать определение какойто стране через одно из ее качеств рано или
поздно кончается тем, что это качество объявляют новой
идеологией или, по меньшей мере, формирующим общность
признаком, который станет единственно признанным и действительным свойством этой страны.

[266]
ИЛ 11/2020

следует выспаться. Я пытаюсь завесить окно полотенцем, и оно
превращается в рваную рану, сквозь которую в комнату врываются свет, вонь и уличный шум. Движение на улице не затихает ни на минуту, течет беспрерывно, проникает в мою комнату, липнет ко мне, завлекает и всасывает меня. А я уже и так
полностью погрузилась в свои мысли, и это выше моих сил. Я кажусь себе распахнутым окном, вокруг меня веет сквозняк из мыслей и впечатлений, а я лишь стараюсь удержаться на ногах.

Швейцария–Россия

Страны не являются статичными конструкциями — это живые, постоянно меняющиеся системы. С историей, современностью и будущим. Каждую секунду они находятся под воздействием этих трех сил, и каждый индивидуум может управлять
ими и изменять их. Возможно, это самый честный или, по
крайней мене, самый непосредственный путь — познакомиться со страной через знакомство с людьми, живущими в ней
или связанными с ней узами эмиграции. Другой человек является для меня зеркалом, в котором можно видеть влияние и
отпечаток его среды, и, таким образом, он становится ключом, открывающим темы и вопросы, которыми я хочу заниматься и которые приводят меня к новым людям. Если бы
страны были картинами, они состояли бы из частиц, возникающих от житейских трений между их обитателями. Описывая какуюто страну, мы неизбежно говорим о ее прошлом.
Говоря о ее современности, нам приходится вступать в контакт с отдельными людьми.
Мне не удается закрыть окно в моей комнате. Подоконник заставлен стопками книг и старым громоздким компьютером. За
день комната нагревается как духовка, а ночью немного остывает. Меня все еще мучает то, что у меня не получилось завесить
окно. Я затыкаю банное полотенце за верхний угол оконной рамы и сооружаю что-то вроде занавески. Но поскольку створки не
закрываются, то свет по-прежнему проникает внутрь, а некоторое время спустя сквозняк сдувает мою импровизированную
гардину, и полотенце жалко свисает, цепляясь за раму только одним краем. Я стараюсь смириться с тем, что не все идет так,
как мне хотелось бы. Несмотря на мои усилия, раздражение остается, и я падаю на кровать. Чуть не расплющивая кота — монументального, мягкого и грузного зверя, разлегшегося на моих
простынях в таком же изнеможении, как и я. У него даже не
хватает сил отпрыгнуть в сторону.
В ванной комнате, до которой можно добраться, только
пройдя три темных коридора, постоянно течет горячая вода.
Головка душа выскальзывает у меня из рук и разбивается о дно

ванны. Не знаю, как это могло случиться, но мне вообще не везет
с ванными комнатами. Это происшествие окончательно испортило отношения Ольги с соседями. С этого момента она лишилась их благосклонности. Кое-как ей удалось избежать скандала
и уберечься от грозящих обрушиться на нее обвинений и протестов. Но вскоре начались ссоры, и уже впоследствии мы узнали,
что после нас она отказалась от приема гостей.

[267]
ИЛ 11/2020

Поездка за город. Ольга пригласила нас провести выходные на
своей маленькой даче в зеленом пригороде. Мы с самого начала
воспринимаем эту идею скептически. Но почему? Для нас все
это чересчур. Мы вертимся вокруг своей оси, как спицы колеса,
пока жизнь весело проносится мимо нас. Потом мы едем к морю.
Пустое шоссе, тянущееся через лес, наводит на меня ужасную
тоску. У моря прохладно, вода слишком холодна для нас, небо серо и затянуто тучами. Ольга предлагает разжечь костер. Ее воодушевления хватило бы на всех четверых. Мы в нерешительности стоим на месте, пока она сбрасывает одежду и визжа
бросается в воду. Возможно, она надеется заразить нас своей радостью? Но мы не двигаемся с места. Может быть, мы так и не
разожгли костер, потому что не нашли подходящего места и не

Надин Райнерт. …а в итоге все дело в человеке

Заинтересованность определяется не только рассудком и интеллектом, но и сердцем и личным опытом.
Рациональные доводы и аргументы затрагивают лишь какуюто отдельную грань, в то время как сущность предмета остается незатронутой. Возможно, это похоже на личную интерпретацию любимой истории, которую мы создаем,
прибегая к тщательно подобранным аргументам, но в конце
концов история освобождается от всего надуманного и гордо
шествует дальше своей дорогой. И в какойто момент за спиной вдруг вырастают крылья — или не вырастают (в этом и
проявляется их неочевидная доступность).
И разве в таком опыте не заключается какаято сила и какоето волшебство, которые невозможно повторить? И даже
если на этих крыльях удается подняться в небо не сразу, а
лишь много позже, разве не останется этот момент в памяти
навсегда? Впоследствии мы вспоминаем о таких минутах с
особым наслаждением, ибо они являются началом и истоком
новой эры. Особенно любопытно, что, вспоминая такие моменты, мы хоть и остаемся прежними, но в то же время воспринимаем себя как двух разных людей. Потому что крылья
позволяют нам не только почувствовать чтото прежде нам
недоступное, но и дарят нам новых нас. Они преображают
нас, ибо мы уже никогда больше не будем прежними.

[268]
ИЛ 11/2020

знали, как правильно взяться за дело и пустить в ход валяющиеся вокруг ветки? Или мы все-таки жарили потом шашлыки?
Все это могло бы быть так увлекательно, но не было, нет. Не то
чтобы нам там не понравилось, просто все это было слишком.
Мы пребывали в растерянности, в каком-то миноре. Мы взяли
не ту тональность и не знали, как найти правильный настрой.
Нам не хватало правильного ключа. Ольга погружается в серую
влагу, а мы провожаем ее взглядом.
Тогда, в конце июля — начале августа 2001 года, я впервые была в России. В тот первый раз я не осмелилась войти в этот
незнакомый мне могучий поток. Я чувствовала себя лишней и
не верила, что это загадочная вода способна нести меня. Я
боялась утонуть или быть унесенной в еще более отдаленные
и непонятные воды, из которых мне было бы не найти дорогу назад. Я боялась потеряться и поэтому упорно хваталась за
нечто привычное, что позволяло мне удержаться на спасительном берегу. Но все же я чувствовала неодолимое стремление довериться этому огромному и ярко сияющему небу надо
мной и дать этому стремительному потоку увлечь себя.
Летом 2019 года я встречала рассвет в Нижнем Новгороде. В
поздний, или, лучше сказать, ранний час мы вышли c Женей
и Ильей из какогото подвала и с удивлением заметили, что в
небе уже занимается заря. Начинался Иванов день, и его нежное, ровным напором прогоняющее ночную тьму сияние привело наши усталые головы в радостное возбуждение. Мы
стояли на высоком берегу Волги, на горизонте из бесконечной дали навстречу нам поднималось пылающее солнце. Какието подростки толпились невдалеке, и из динамиков доносилась ритмичная музыка, бессильная заглушить тишину
этой картины. Мы танцевали и не могли оторвать глаз от медленно восходящего солнца.

Ничего смешного

Агота Кристоф

[269]
ИЛ 11/2020

Неверный номер
Новелла
Перевод с французского Ирины Волевич
Вступление Анастасии Гладощук

Агота Кристоф — писательница известная, все ее большие романы, два из
которых печатались на страницах журнала “Иностранная литература”
(1997, № 10 — “Толстая тетрадь”; 1998, № 9 — “Вчера”), переведены на
русский язык. Тем интереснее то обстоятельство, что в начале нашего века
нашлись неопубликованные материалы, открывающие нам “подготовительный этап” ее швейцарского творчества.
Новелла “Неверный номер” — своего рода проба “французского” пера, один из первых текстов, написанных Кристоф на чужом для нее языке,
задолго до создания знаменитой “Трилогии близнецов” (Кристоф с грудным ребенком на руках бежала из Венгрии в 1956 году, первый роман трилогии увидел свет тридцать лет спустя). Не предназначавшиеся для печати, эти короткие, простые по сюжету, но мрачные по тональности тексты
были обнаружены в архиве писательницы в тот момент, когда она уже решила оставить литературное творчество, и опубликованы в 2005 году в составе сборника под выразительным заглавием “Все равно”. По воспомина© Еditions du Seuil, 2005
© Ирина Волевич. Перевод, 2020
© Анастасия Гладощук. Вступление, 2020

ниям самой Кристоф, в их основе лежат созданные еще в Венгрии стихи,
которые она пыталась перевести на французский.

[270]

Ничего смешного

ИЛ 11/2020

Н

Е понимаю, что это творится с моим телефоном, —
вроде бы он ничем не отличается от большинства остальных. Вообщето я на него не жалуюсь. Каждый
звонок — маленькое развлечение в моей однообразной жизни. С тех пор, как я стал безработным, на меня иногда нападает скука. Не всегда, конечно, и не такая уж сильная. Дни проходят на удивление быстро. Временами я даже спрашиваю
себя, как мне раньше удавалось вместить восьмичасовой рабочий день вот в этот, который теперь стал таким куцым.
Зато вечера, наоборот, тянутся нескончаемо долго в стылой тишине квартиры. Поэтому я радуюсь каждому телефонному звонку. Даже если ктото — чаще всего, почти всегда —
просто ошибся номером.
Люди так рассеянны. Вот, например:
— Это автомастерская Лантмана?
— Нет, спасибо, — смущенно отвечаю я. (И когда только я
отучусь от этой мании — говорить “спасибо” по каждому поводу!) Вы ошиблись номером.
— Странно! — говорит мужчина на другом конце провода. — Я тут на автостраде между Серрьером и Арезом, у меня
машина забарахлила.
— Сочувствую вам, — это я отвечаю, — но ничем не смогу
помочь.
— Так это автомастерская Лантмана или нет? — нервно
спрашивает он.
— Извините, это не автомастерская Лантмана, но если я
могу быть вам чемнибудь полезен...
Я всегда стараюсь говорить по телефону любезно, даже
когда мне это ни к чему. Мало ли что... Иногда вот так завязываются отношения, появляются друзья.
— Да, вы будете мне очень полезны, если подвезете канистру бензина.
В его голосе звучит надежда, он думает, что напал на простачка, и вообщето и не ошибся.
— Сожалею, месье, у меня нет бензина, всего только немного спирта для розжига...
— Ну и разожгите себе чтонибудь, болван! — и он бросает
трубку.
Вот все они так — эти “неверные номера”. Если у вас нет
под рукой того, что им нужно, они тут же теряют к вам интерес. А ведь можно было бы и поболтать.

[271]
ИЛ 11/2020

Агота Кристоф. Неверный номер

Помню самый прекрасный неверный номер, какой мне
выпал в жизни. Я довольно долго слушал звонки, прежде чем
поднять трубку. У меня тогда был период тяжелой депрессии.
Звонила женщина. В десять часов вечера!
Я ответил томным голосом с оттенком скрытой горечи:
— Аллооо?
— Марсель?
— Ддааа, — осторожно ответил я.
— О, Марсель, я тебя разыскиваю уже целую вечность!
— Я тоже.
И это чистая правда — я всю жизнь ее искал.
— Ты тоже? Ну вот, я так и думала. Ты помнишь... на берегу озера?
— Нет, чтото не припоминаю.
Я так сказал, потому что кристально честен, не люблю
жульничать.
— Как это — не припоминаешь? Ты что, был пьян?
— Возможно. Я довольно часто бываю пьян. Но меня зовут
не Марсель.
— Ну, конечно! — парирует она. — Ты не Марсель, а я не
Флоранс.
Ага, это уже коечто, теперь я знаю, как ее НЕ зовут. И уже
готовлюсь положить трубку, как вдруг она говорит:
— Да, правда, вы не Марсель. Но у вас красивый голос.
Я сразу умолкаю. А она продолжает:
— Очень приятный голос, глубокий, бархатный. Мне хотелось бы посмотреть на вас, познакомиться.
Я продолжаю молчать.
— Вы слушаете? Почему вы замолчали? Я прекрасно знаю,
что ошиблась номером, что вы не Марсель, то есть я хочу сказать, что вы не тот, кто назвался Марселем.
Снова молчание. Особенно с моей стороны.
— Вы слушаете? А как вас зовут? Меня — Гаранс.
— Значит, не Флоранс? — это я спрашиваю.
— Нет, Гаранс. А вас?
— Меня? Люсьен. (Это неправда, но я подозреваю, что Гаранс тоже не Гаранс).
— Люсьен? Красивое имя. Послушайте, а что, если нам
встретиться?
Я молчу. Пот со лба стекает мне на глаза.
— Это было бы забавно, — говорит Гаранс. — Как вы считаете?
— Не знаю.
— Надеюсь, вы не женаты?
— Я? Нет, не женат. (Я — и вдруг женат, ничего себе!)

[272]

Ничего смешного

ИЛ 11/2020

— Ну, так как же?
— Да, — говорю я.
— Что “да”?
— Можно и встретиться, если хотите.
Она смеется:
— Мне кажется, вы человек робкий. Я люблю таких. (Наверно, я полная противоположность Марселю). Послушайте,
я хочу коечто вам предложить. Завтра днем, между четырьмя
и пятью часами, я буду в “Театральном кафе”. Кстати, завтра
суббота — я думаю, вы не заняты на работе.
Верно, не занят. Я не работаю по субботам, как, впрочем,
и в другие дни.
— Я буду... — продолжает она, — буду... ммм... в юбке из
шотландки, серой блузке и черном жилете. Вы меня легко узнаете — я брюнетка, волосы до плеч. Подождите минутку... (Я
только это и делаю.) И передо мной на столе будет лежать
книга в красной обложке. Ну, а вы?
— Что “я”?
— Ну, как я смогу вас узнать? Вы как выглядите: высокого
роста или маленького, толстый или худощавый?
— Ято? Да примерно такой, как вы сказали. Скорее среднего роста, ни толстый, ни худой.
— А у вас есть усы или борода?
— Нет, ни того, ни другого. Бреюсь как дурак каждое утро.
(На самом деле, раз в тричетыре дня, как получится.)
— Вы носите джинсы?
— Точно так. (Это неправда, но, похоже, она их одобряет.)
— И, наверно, толстый черный свитер, верно?
— Верно, чаще всего именно черный, — подтверждаю я
(надо же доставить даме удовольствие).
— Прекрасно, — говорит она. — А волосы у вас короткие?
— Да, короткие, но не слишком.
— А вы брюнет или блондин?
Она меня раздражает. Я брюнет с тусклой проседью, но не
могу же я так прямо ей это сказать. И поэтому бросаю:
— Шатен.
Если ей не нравятся шатены, ничего не поделаешь. Вообщето, честно говоря, тот парень с поломанной машиной был
куда занятнее.
— Не оченьто определенно, — говорит она, — но, думаю, я
вас узнаю. А что, если вам держать под мышкой газету?
— Какую газету? (Это она уже перехватила. Никогда не читаю газет.)
— Ну, например, “Нувель обсерватер”.

[273]
ИЛ 11/2020

Агота Кристоф. Неверный номер

— Хорошо, я захвачу с собой “Нувель обсерватер”. (Понятия не имею, что это за зверь такой, но постараюсь найти.)
— Ну, тогда до завтра, Люсьен! — говорит она и добавляет
на прощанье: — Это просто захватывающе!
Захватывающе — скажите на милость! И ведь есть же на
свете люди, которые вот так, походя, произносят подобные
слова! Мне вот никогда бы такого не выговорить. На свете
есть куча слов, которые я не способен произнести. Например, вот это “захватывающе”, или “волнующе”, или “поэтично”, “душа”, “страдание”, “одиночество” и прочее. У меня попросту язык не поворачивается их произносить. Я их
стыжусь, как будто это непристойные, грубые ругательства
типа: “дерьмо”, “сволочь”, “подонок”, “шлюха”.
На следующее утро покупаю себе джинсы и толстый черный свитер. Продавец утверждает, что они мне очень идут,
но я не привык к такому наряду. Потом иду к парикмахеру. Он
предлагает помыть мне волосы красящим шампунем. Ладно,
пусть моет; шампунь темнокоричневого цвета, если получится неудачно, тем хуже, я просто не пойду на встречу. Но получается удачно. Моя шевелюра приобретает благородный
каштановый оттенок, только я никак к нему не привыкну.
Прихожу домой, смотрюсь в зеркало. Время идет, а я все
никак не оторвусь от своего отражения. И мой двойник, этот
незнакомец, тоже. Он мне не нравится. Он лучше меня, красивее, моложе, но он — не я. Я был не так хорош, не так красив, не так молод, но привык к себе прежнему.
Уже без десяти четыре. Пора отправляться. Быстренько
переодеваюсь в свой коричневый вельветовый костюм, довольно поношенный, не покупаю газету “Ансьен обсерватер”
и в четверть пятого заявляюсь в “Театральное кафе”.
Сажусь. Смотрю.
Подходит официант. Заказываю бокал красного.
Оглядываю посетителей. Четверо мужчин играют в карты, скучающая парочка глядит в пустоту, а еще за одним столом сидит женщина — она одна, на ней плиссированная юбка
серых тонов, светлосерая блузка и черный жилет. И длинное
колье из трех серебряных цепочек. (Между прочим, ни о каком колье уговора не было.) Перед ней, на столике, чашка кофе и книга в красной обложке.
Не могу точно определить ее возраст с такого расстояния,
однако все же понимаю, что она красива, очень красива,
слишком красива для меня.
Вижу также, что у нее прекрасные, грустные глаза, в которых затаилось одиночество, и меня так и тянет подойти к
ней, но я не могу на это решиться, так как явился в своем за-

[274]
ИЛ 11/2020

ношенном вельветовом костюме. Выхожу в туалет, смотрюсь
в зеркало, и мне становится стыдно при виде моих каштановых волос. И стыдно от порыва, толкающего меня к ней с ее
“прекрасными, грустными глазами, в которых затаилось одиночество” — просто глупая игра моего воображения.
Возвращаюсь в зал и сажусь за самый близкий к ней столик, чтобы получше ее разглядеть.
Она на меня не смотрит. Она ждет молодого человека в
джинсах и черном свитере, с газетой под мышкой.
И поглядывает на стенные часы кафе.
А я не могу оторвать от нее взгляда, и это ее явно раздражает, потому что она подзывает официанта и расплачивается
за кофе.
В этот момент дверь отворяется или, вернее, обе дверные
створки резко распахиваются, прямо как в вестерне, входит
молодой человек, куда моложе меня, и останавливается перед
столиком ФлорансГаранс. На нем джинсы и черный свитер, — и я почти удивлен, что не вижу у него ни кольта, ни
шпор. Его черные волосы спадают до плеч, лицо обрамляет
красивая бородка того же цвета. Он окидывает взглядом всех
присутствующих, включая меня, и я хорошо слышу, о чем они
говорят:
Она:
— Марсель!
Он:
— Почему ты не звонила?
— Послушай, я, кажется, ошиблась в одной цифре номера.
— Ты когото ждешь?
— Нет, никого.
Но ято существую, я же здесь, она ждала именно меня, — к
счастью, это известно мне одному, и уж, конечно, я с ними
этим не поделюсь.
Тем более что Марсель спрашивает:
— Ну, тогда пошли?
— Да.
Она встает, и они уходят.

Библиография

Швейцарская литература
на страницах “ИЛ”
2013—2020
2013
Специальный номер
Переводим со швейцарского [11]
Аллеманн Урс

Стихи. Перевод с немецкого Святослава Городецкого
[11]

Бий Коринна

Россия, моя спящая любовь. Поэма в прозе. Перевод с
французского Натальи Шаховской [11]

Булетти Аурелио
Вальзер Роберт
Ванделер Фредерик

Короткие рассказы. Перевод с итальянского Анны
Ямпольской [11]
Утро. Фиделио. Жан. Перевод с немецкого Эллы
Венгеровой [11]
Стихи. Перевод с французского Михала Яснова [11]

Гробети Анн-Лиз

Нилли в ночи. Рассказ. Перевод с французского Михала
Яснова [11]

Гробети Анн-Лиз

Сдохни, мерзкая тварь. Рассказ. Перевод с французского Марии Аннинской [11]

Дезарзанс Корин

Из сборника “Глагол ‘быть’ и секреты карамели”.
Рассказ. Перевод с французского Марии Липко [11]

Жакоте Филипп

Этот чуть слышный звук. Перевод с французского
Бориса Дубина [11]

Жну Клэр
Камениш Арно
Майер Герхард

Из сборника “Времена тела”. Стихи. Перевод с французского Натальи Шаховской [11]
Сец-Нер. Фрагмент романа. Перевод с немецкого
Алексея Шипулина [11]
Бородино. Роман. Перевод с немецкого Ирины
Алексеевой [11]

Несси Альберто

Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича
[11]

Орелли Джорджо

Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича
[11]

Паньяр Роз-Мари

Коллекционер иллюзий. Рассказ. Перевод с французского Нины Кулиш [11]

[275]
ИЛ 11/2020

Пируэ Жорж
Пустерла Фабио

[276]
ИЛ 11/2020

Ракуза Ильма
Рамю
Шарль-Фердинанд
Реваз Ноэль
Сангрия
Шарль-Альбер

Тополя. Рассказ. Перевод с французского Аси Петровой
[11]
Стихи. Перевод с итальянского Евгения Солоновича
[11]
Стихи. Перевод с немецкого Елизаветы Соколовой [11]
Смерть Большого Фавра. Перевод с французского
Галины Модиной [11]
Когда Бабуля... Монолог для многих голосов. Перевод с
французского Ирины Волевич [11]
По поводу животных. Перевод с французского
Михаила Яснова [11]

Соннэ Жан-Франсуа Книга Лукаса. Рассказ. Перевод с французского Нины
Хотинской [11]
Стайнингер Анн-Лу

Гадалка. Женщина в синем на склоне дня. Рассказы.
Перевод с французского Натальи Мавлевич [11]

Таппи Жозе-Флор

Из сборника “Ангары”. Перевод с французского
Натальи Шаховской [11]

Холер Франц

Камень. Рассказ. Перевод с немецкого Вячеслава
Куприянова [11]

Шаппаз Морис
Швиттер Моник
Штамм Петер
Вальзер Роберт

Чудо женщины. Перевод с французского Михаила
Яснова [11]
А если снег, у крокодила... Рассказ. Перевод с немецкого
Марии Зоркой [11]
Дачники. Перевод с немецкого Н. Федоровой [11]
Прогулка. Рассказ. Перевод с немецкого Михаила
Шишкина [12]

2014
Старобинский Жан
Комман Бернар

Материя идей. Беседа с Сергеем Зенкиным [2]
Хозяин картотеки. Рассказ. Перевод с французского
Ирины Дмоховской [4]

2015

Библиография

Биксель Петер

Журнальные колонки. Перевод с немецкого и вступление Наталии Васильевой [12]

Лове Катрин

О погодных условиях в Швейцарии. Перевод с французского Евгении Моттирони [12]

Ракуза Ильма

Петербург, Бродский — и литература как эликсир
жизни. Перевод с немецкого Владиславы Агафоновой
[12]

2016
Стайнингер Анн-Лу

Рассказы. Перевод с французского Богдана Григоренко
[2]

[277]
ИЛ 11/2020

2017
Дюдан Камиль

Очерки из книги “Красная Россия”. Перевод с французского Ксении Жолудевой [11]

2019
Берфус Лукас
Бовар Жак-Этьен
Лайа Мишель

Эссе из книги “Стиль и мораль”. Перевод с немецкого
и вступление Анатолия Егоршева [4]
Садовые гномы. Перевод с французского Елены
Головиной [9]
Слезы моей матери. Роман. Перевод с французского
Тимофея Петухова [11]

Авторы номера
[278]
ИЛ 11/2020

Альберто Несси
Alberto Nessi
[р. 1940]. Поэт и прозаик. Пишет поитальянски. Лауреат Большой
швейцарской премии
по литературе [2016].

Фабио Пустерла
Fabio Pusterla
[р. 1994]. Италоязычный поэт, критик, эссеист, переводчик. Лауреат премий Монтале
[1986], Шиллера [1986,
2000, 2011], Швейцарской
литературной
премии [2013] и др.

Массимо
Джецци
Massimo Gezzi
[р. 1976]. Поэт, редактор, критик, преподаватель итальянского языка. Лауреат премии Кардуччи [2015], Швейцарской
литературной
премии [2016] и др.

Ваэ Годель
Vahе Godel
[р. 1931]. Поэт, прозаик, переводчик армянской поэзии. Лауреат
премии Шиллера за
книгу Кто говорит? Что
вы видите? [Qui parle?
Que voyez-vous? 1982].

Автор стихотворных сборников Будние дни [I
giorni feriali, 1969], На обочине [Ai margini, 1975],
Вровень с землей [Rasoterra, 1983] и др., книг рассказов Безумная земля [Terra matta, 1984], Мило
[Mill, 2014], романов Лирика [La Lirica, 1998],
На следующей неделе, быть может [La prossima
settimana, forse, 2008]. На русском языке его стихотворения печатались в ИЛ [1998, № 9, 2002,
№ 9, 2013, № 11] и представлены в книге Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича [М.:
Радуга, 2000].
Публикуемые стихи взяты из книги Безмятежная
суббота [Un sabato senza dolore. Novara: Interlinea, 2016].
Автор поэтических книг Уступка зиме
[Concessione all’inverno, 1985], Бокстен [Bocksten,
1989], Потерянный остров [Isla persa, 1997], Канувшая толпа [Folla sommersa, 2004], Звездное тело
[Corpo stellare, 2010], Аргеман [Arghfman, 2014],
Прах или земля [Cenere o terra, 2018] и др. На русском языке стихотворения печатались в ИЛ
[1998, № 9, 2002, № 9, 2013, № 11] и представлены в книге Итальянская поэзия в переводах Евгения Солоновича [М.: Радуга, 2000].
Публикуемые стихи взяты из сборников Звездное
тело [Milano: Marcos y Marcos, 2010], Аргеман [Milano: Marcos y Marcos, 2014], Прах
или земля [Milano: Marcos y Marcos, 2018].
Автор поэтических книг Справа море [Il mare a
destra, 2004], Мгновение спустя [L’attimo dopo,
2009], Число живых [Il numero dei vivi, 2015], Ничей. История Джованни Антонелли, поэта [Uno
di nessuno. Storia di Giovanni Antonelli, poeta, 2016],
сборника интервью с поэтами Между страницами и миром [Tra le pagine e il mondo, 2015]. Его стихи переведены на английский, испанский, французский, немецкий и др. языки.
Публикуемые стихи взяты из сборников Мгновение спустя [Roma: Luca Sossella editore,
2009] и Число живых [Roma: Donzelli
Editore, 2015].
Автор поэтических сборников Особые приметы
[Signes particuliers, 1969], Темные просеки [Coupes
sombres, 1974], Пути воды [Voies d’eau, 1977], Клубы пыли [Poussifres, 1977], Дела и деяния [Faits et
gestes, 1983], Золотой час [L’heure d’or, 1985] и др.;
прозаических книг Глаз — окно души [L’—il еtant la
fengtre de l’ame, 1972], Все в той же пустыне, все в
той же ночи [Du mgme dеsert ` la mgme nuit, 1978],
Темные труды [Obscures besognes, 1979], Естествен-

ные границы [Les frontifres naturelles, 1986] и др.;
литературоведческих очерков и эссе Поэты Женевы и вокруг нее [Poftes ` Genfve et au-del`, 1966],
Николя Бувье: Извлечь немного музыки из жизни,
что у нас одна [Nicolas Bouvier, faire un peu de
musique avec cette vie unique, 1998]. В ИЛ печаталась его стихи [1987, № 3].
Перевод выполнен по изданию Что-то кто-то:
Стихи (1966—1968) [Quelque chose quelqu’un:
Pofmes (1966—1968). Paris: Еditions de la
Diffеrence, 1987].

Анн Перье
Anne Perrier
[1922—2017]. Поэт, переводчик с португальского. Лауреат премии
Рамбера [1971], литературной премии кантона Во [1996], гранпри французской литературы, присуждаемого Королевской академией Бельгии поэтам
за пределами Франции
[2000], Большой национальной поэтической премии Франции
[2012, первой среди
женщин].

Рафаэль
Урвайдер
Raphael Urweider
[р. 1974]. Поэт, переводчик, режиссер, музыкант, исполнитель в стиле рэпа, сопредседатель
театра Шлахтхаус в Берне [2008—2010], президент Союза швейцарских
авторов
AdS
[2012—2016]. Лауреат
премий Шиллера [2001,
2009], 3satPreis на конкурсе Ингеборг Бахман
[2002], Клеменса Брентано [2004] и др.

Елена
Раджешвари
Поэт, переводчик с немецкого и итальянского
языков, изучала философию в Ленинградском
университете, новейшую историю в Мюн-

Автор поэтических книг Согласно ночи [Selon la
nuit, 1952], Лужайка [Le petit prе, 1960], Почило
время [Le Temps est mort, 1967], Утраченные письма
[Lettres perdues, 1971], Пламя птицы [Feu les
oiseaux, 1975], Книга Офелии [Le livre d’Ophеlie,
1979; рус. перев. 2016], Путь кочевой [La Voie
nomade, 1986], Имена дерева [Les Noms de l’arbre,
1989], Флейтист [Le Joueur de flste, 1994]. В ИЛ
печатались ее стихи [2002, № 9].
Перевод выполнен по изданиям Книга Офелии.
Путь кочевой [Le livre d’Ophеlie. La Voie nomade.
Genfve: Еditions Zoе, 2018], Путь кочевой и другие
стихи: Полное собрание сочинений (1952—2007) [La
Voie nomade et autres pofmes: uvres complftes (1952—
2007). Bordeaux: L’Escampette Еditions,
2008], Для витража [Pour un vitrail. Paris: Pierre
Seghers, 1955], Стихи (1960—1986) [Poеsie (1960—
1986). Lausanne: L’Ege d’homme, 1993].
Автор сборников стихов Добрый день, господин Гутенберг [Guten Tag Herr Gutenberg, 1999], Огни в
Менло-парке [Lichter in Menlo Park, 2000], Гоблин и
художественный свистун [Kobold und der
Kunstpfeifer, 2002], Противоположность плоти
[Das Gegenteil von Fleisch, 2003], Все твои имена
[Alle deine Namen, 2008], Браконьерство [Wildern,
2018], а также двух пьес. Его стихи переведены
на французский, русский, албанский, английский и румынский языки.
Публикуемые стихи взяты из сборников Противоположность плоти [DuMont Verlag, 2003],
Все твои имена [DuMont Verlag, 2008] и Браконьерство [Carl Hanser Verlag, 2018].

Автор сборников стихов Падежи [2011] и Существительность [2017]. Переводила с немецкого
стихи Г. Фалькнера, Н. Гомрингер, Р. Урвайдера, Г. Тракля, с итальянского — Э. Монтале. Публиковалась в журналах Берлин. Берега, Дети Ра,
Зинзивер, Трамвай и др., а также на немецком
сайте lyrikline и в журнальной серии soviele.de. В
ИЛ публикуется впервые.

[279]
ИЛ 11/2020

хенском университете и
живопись в Академии
художеств в Мюнхене.
Живет в Берлине.

[280]
ИЛ 11/2020

Лев Харламов
[р. 1971]. Актер, режиссер, педагог, колумнист,
теле и радиоведущий.
Лауреат национальных и
международных премий
в области театра, литературы,
радио.
Член
АСДИИСК, Гильдии радио Медиасоюза, РАО и
СТД. Участник российских и международных
театральных фестивалей
и лабораторий. Художественный руководитель
проекта ДРАМА_talk: между текстом и театром.
Соавтор проекта Pro(чтение). Основатель первой
FMрадиостанции на Чукотке. Сооснователь театра Zоопарк.

Лукас Линдер
Lukas Linder
[р. 1984]. Драматург,
прозаик. Победитель
конкурса драматургов
на фестивале sttck ftr
sttck в венском Шаушпильхаусе [2010], Гейдельбергского фестиваля драматургии [2015].

Фанни Вобманн
Fanny Wobmann
Писательница и театральный деятель, член
творческого объединения АЖАР. Лауреат премии Terra Nova фонда
Шиллер [2017].

Елена
Вячеславовна
Морозова
Переводчик с французского, кандидат филологических наук. Лауреат премии ЛеруаБолье [2014].

Осуществил постановку восемнадцати драматических, оперных и балетных спектаклей, читку
современной драматургии, ряда перформансов.
В ИЛ публикуется впервые.

Автор восемнадцати пьес, в том числе Меня здесь
не было [Ich War Nie Da, 2013], Человек из Оклахомы [Der Mann aus Oklahoma, 2015], Горькая судьба
Карла Клотца [Das Traurige Schicksal des Karl Klotz,
2010], романа Последний в своем роде [Der Letzte
Meiner Art, 2018].
Перевод публикуемой пьесы выполнен по изданию Человек в ванне, или Как стать героем [Der
Mann in der Badewanne oder Wie Man ein Held wird.
Hartmann & Stauffacher, 2012].
Автор романов Пыль, которую они поднимают
[La poussifre qu’ils soulfvent, 2013] и Две обнаженные в стакане воды [Nues dans un verre d’eau,
2017], пьес Форма, малая вода и горизонт [La
forme, la marеe basse et l’horizon, 2013—2014], Вояж
вояж [Voyage voyage, 2017].
Перевод пьесы Звезда рок-н-ролла [Rock’n’Roll
Star] выполнен по предоставленной автором рукописи.
Автор семи романизированных биографий из серии
ЖЗЛ: Казанова [2005], Маркиз де Сад [2007], Шарлотта Корде [2009], Калиостро [2011], Мария Антуанетта [2014], Робеспьер [2016], Людовик XVI [2018],
статей по французской литературе и истории.
В ее переводе выходили новеллы маркиза де Сада и Ш. А. Сангрия, романы С. Бромли, М. Магра, О. де Бальзака, Ж. Ф. Паро и др., историче-

ские работы Ж. Ле Гоффа, М. Левера и др. В ИЛ
в ее переводе опубликованы новеллы де Сада
[1992, № 1] и Ж.П. Камю [2016, № 9], повесть
М. Турнье Жиль и Жанна [1993, № 10], пьеса
А. де Нерсиа Мимолетное любопытство [2012,
№ 7], отрывки из романа А. Реверони де СенСира Паулиска, или Современная развращенность
[2012, № 7], статья А. Фарж Жизнь парижской
улицы в XVIII веке [2020, № 3] и очерки из книги
Л.С. Мерсье Картины Парижа [2020, № 3].

Светлана
Николаевна
Аверкина
Доктор филологических
наук, профессор кафедры зарубежной литературы и межкультурной
коммуникации НГЛУ,
германист, литературовед, переводчик. Руководитель Культурноинформационного центра
Швейцарии в Нижнем
Новгороде. Организатор ежегодных Дней
швейцарской и немецкой культуры. Специалист по творчеству
А. Штифтера, Ф. Кафки,
Т. Манна.

Франц Холер
Franz Hohler
[р. 1943]. Прозаик, поэт,
кабаретист. Лауреат премий Шиллера [1991],
Кассельской литературной премии [2002], премии Иоганна Петера Гебеля [2014] и др.

Петер Штамм
Peter Stamm
[р. 1963]. Прозаик, драматург. Лауреат многих
литературных премий.

Автор монографий, в том числе От идиллии к катастрофе [2013], Langsamer [2020], главы в коллективной монографии Литература ХIХ—ХХ века: проблемы поэтики [2019] и более 70 статей. В
ее переводе вышла книга Беньямин и Брехт — история одной дружбы Э. Вицислы [2017; в соавторстве], пьеса Большое сердце Володи Фридмана
Г. Майстера [2019].
В ИЛ публикуется впервые.

Автор романов Новая гора [Der neue Berg, 1989],
Стук [Es klopft, 2007; рус. перев. 2018], Платформа № 4 [Gleis 4, 2013; рус. перев. 2016], Посылка
[Das Pbckchen, 2017], новеллы Камнепад
[Steinflut, 1998], сборников рассказов Отвоевание
города [Die Rtckeroberung, 1982], Камень [Der Stein,
2011], сборников стихов После сорока [Vierzig
vorbei, 1988], Летний смех [Sommergelbchter, 2018],
книг для детей Чипо [Tschipo, 1978], Большая книга [Das Grosse Buch, 2009], Жил-был однажды
ежик [Es War Einmal Ein Igel, 2011], Ночь кометы
[Die Nacht des Kometen, 2015; рус. перев. 2019].
Перевод рассказа Отвоеванный город выполнен
по изданию Darmstadt [Luchterhand, 1982].
Автор романов Агнес [Agnes, 1998; рус. перев.
2004], Не сегодня — завтра [An einem Tag wie Diesem,
2006; рус. перев. 2008], Семь лет [Sieben Jahre,
2009], Ночь светла [Nacht ist der Tag, 2013; рус. перев. 2016], Далеко над землей [Weit tber das Land,
2016], Нежное равнодушие мира [Die sanfte
Gleichgtltigkeit der Welt, 2018], сборников рассказов
Гололед [Blitzeis, 1999], В незнакомых садах [In
fremden Gbrten, 2003; рус. перев. 2006], Летим [Wir
fliegen, 2008], пересказов классических произведе-

[281]
ИЛ 11/2020

ний Хайди [Heidi, 2008; рус. перев. 2012], Швейцарский Робинзон [Der schweizerische Robinson,
2012], а также пьес и радиоспектаклей. В ИЛ опубликован его рассказ Дачники [2013, № 11].
Публикуемый рассказ Sweet Dreams выполнен по
изданию Зерюкен [Seertcken. Frankfurt am
Main: S. Fischer Verlag, 2011].

[282]
ИЛ 11/2020

Маттео Терцаги
Matteo Terzaghi
[р. 1970]. Прозаик, редактор. Лауреат Швейцарской премии по литературе [2014].

Жан-Марк Ловэ
Jean-Marc Lovay
[р. 1948]. Прозаик.
Лауреат литературных
премий Жорж-Николь
[1969], Мишеля Дантана [1985], Призвания
[1976], Шиллера [1981],
Липп [2010], Швейцарской литературной премии за совокупность
творчества [2013].

Дуна Лу
Douna Loup
Прозаик,
драматург.
Лауреат премий Шиллера в номинации Открытие [2011], Мишеля
Дантана [2011], женевской литературной Питар де л’Анделен [2016],
Международной литературной города СенДени
в номинации метисный
роман [2016] и др.

Автор книг для детей и сборников короткой прозы, созданных в соавторстве с художником Марко Цюрхером, в том числе Тауэрский мост и другие рассказы с фотографиями [The Tower Bridge e
altri racconti fotografici, 2009], Что я тут делаю
[Che ci faccio qui, 2009], Заметки для большой космической энциклопедии, написанные и иллюстрированные, не выходя из дома [Appunti per una
grande enciclopedia dello spazio scritta e illustrata senza
uscire di casa, 2012], Отдел световых проекций
[Ufficio proiezioni luminose, 2013].
Публикуемые рассказы взяты из сборников Земля и
ее спутник [La Terra e il suo satellite. Macerata:
Quodlibet, 2019] и Отдел световых проекций
[Ufficio proiezioni luminose. Macerata: Quodlibet,
2013].
Автор романов Послание марсианам [Еpitre aux
Martiens, 1969, 2004], Хлебные края [Les Rеgions
cеrеalifres, 1976], Полента [Polenta, 1980], Конвой
полковника Фюрста [Convoi du Colonel Ftrst,
1985], Однажды вечером на берегу реки [Un soir au
bord de la rivifre, 1990], Там, вместе с Каполино
[Tout l`-bas avec Capolino, 2009] и др.; сборников
новелл Солнечный полдень [Midi solaire, 1993],
Негритянка и повелитель лавин [La Nеgresse et le
chef des avalanches, 1996], также известен своей
перепиской с Морисом Шаппа, изданной под заглавием Искушение Востоком: переписка вокруг
света [La Tentation de l’Orient: lettres autour du
monde, 1970], и Лекциями на краю света [Confеrences aux antipodes, Zoе, 1987].
Перевод рассказа Вечная принцесса [L’Infante] выполнен по изданию Солнечный полдень [Midi
solaire. Genfve: Еditions Zoе, 1993].
Автор романов Окно [L’Ambrasure, 2010; рус. перев. 2019], Мятущийся [L’oragе, 2015] и др., пьес
Солнце-в-животе [Ventrosoleil, 2014], Мой пес-бог
[Mon chien-dieu, 2016].
Перевод сказки Ильяс [Ilias] выполнен по предоставленной автором рукописи.

Марина
Скалова
Marina Skalova
Поэт, переводчик, драматург. Лауреат литературной премии Призвание в номинации поэзия [2016].

Святослав
Игоревич
Городецкий
[р. 1981]. Переводчик с
немецкого, кандидат
филологических наук.

Анастасия
Валерьевна
Гладощук
Литературовед, переводчик с французского и
испанского языков, кандидат филологических
наук. Специалист по истории литератур Латинской Америки и Франции. Постдок Школы
филологических наук
НИУ ВШЭ.

Коринна Бий
S. Corinna Bille
[1912—1979]. Прозаик,
поэт. Лауреат премии
Шиллера [1945, 1974]
и Гонкуровской премии в жанре новеллы
[1975].

Автор сборника стихов Короткое дыхание
[Atemnot (Souffle court), 2016], прозаических произведений Якоря [Amarres, 2017], Исследование потока [Exploration du flux, 2018], пьесы Падение комет и космонавтов [La chute des comftes et des
cosmonautes, 2019], а также книги Молчания изгнания [Silences d’exils, 2020; с фотографиями Надеж
Абади].
Публикуемые стихи взяты из сборника Короткое
дыхание [Devesset: Cheyne еditeur, 2016].
Переводил пьесы М. фон Майенбурга, Р. Шиммельпфеннига, А. Хиллинг и др., романы
П. Штамма, Й. Люшера, И. Брежны и др. В ИЛ в
его переводе опубликованы статья П. фон Матта
о П. Бикселе [2008, № 5], отрывки из романа
И. Шульце Новые жизни [2009, № 10], стихи
У. Аллеманна [2013, № 11], эссе Штраус и тишина [2020, № 1].
Автор статей о творчестве О. Паса, Х. Кортасара, Р. Дарио, рецепции французской литературы
в Латинскои Америке. В ее переводе вышла одна
из глав книги Лабиринт одиночества О. Паса
[2018] и его эссе о Р. Дарио [2017] и Ш. Бодлере
[2015]. В ИЛ опубликованы ее статьи Паломники
красной земли [2019, № 6], Кто вы, Филипп Супо?
[2020, № 4], переводы эссе А. Бретона и А. Арто
о Мексике [2019, № 6], Р. Десноса Тайна Авраама-иудея [2020, № 3], Р. Кено Знаете ли вы Париж? [2020, № 3], фрагменты книги Ф. Супо Утраченные профили [2020, № 4] и роман Последние
ночи Парижа [2020, № 4, 5; совместно с Е. Дмитриевой], фрагменты книги О. Паса Орел или
солнце? [2020, № 6].
Автор романов Теода [Thеoda, 1944; рус. перев.
2006], Венерин башмачок [Le sabot de Vеnus, 1952],
Гости Москвы [Les invitеs de Moscou, 1977] и др.;
повестей Эмеренция 1713 [Emerentia 1713, 1979]
и Виржиния 1891 [Virginia 1891, 1979], сборников новелл и сказок Черная земляника [La Fraise
noire, 1968; рус. перев. 2012], Сто маленьких жестоких историй [Cent petites histoires cruelles, 1973],
Дикарка [La Demoiselle sauvage, 1974], Овальный
салон [Le Salon ovale, 1976; рус. перев. 2000], Сто
маленьких историй о любви [Cent petites histoires
d’amour, 1978] и др.; книги, вдохновленной путешествием по России, Русь, Россия! — cтихи и короткие истории [La Rus, Russie!: pofmes et petites
histoires, 1995].
Перевод новеллы Узел [Le n—ud] выполнен по изданию Дикарка [La Demoiselle sauvage. Lausanne:
Еditions Bertil Galland, 1974].

[283]
ИЛ 11/2020

Жак Шессе

[284]
ИЛ 11/2020

Jacques Chessex
[1934—2009]. Прозаик,
поэт, критик. Лауреат
премий Шиллера [1963,
1997], Гонкуровской
[1973, 2004], Французской академии за вклад
в развитие французского языка и словесности
[1983], Малларме [1992],
Большой премии Жана
Жионо [2007] и др. Кавалер ордена Почетного
легиона [2002], командор ордена Искусств и
литературы [1996].

Блез Сандрар
Blaise Cendrars
[1887—1961]. Поэт, романист, путешественник. Лауреат Большой
литературной премии
Парижа [1961].

Николя Бувье
Nicolas Bouvier
[1929—1998]. Прозаик,
поэт, журналист, путешественник,
фотограф, фоторедактор.
Лауреат премий Рамбера [1968], Альпы—Юра
[1982], города Женевы
[1987], Большой премии Ш.Ф. Рамю за совокупность творчества
[1995] и др.

Автор повестей Исповедь пастора Бюрга [La
Confession du Pasteur Burg, 1967], Сон о Вольтере
[Le Rgve de Voltaire, 1995; рус. перев. 2002] и др.;
романов Людоед [L’Ogre, 1973], Пламенное царство [L’Ardent Royaume, 1975], Желтые глаза [Les
Yeux jaunes, 1979], Мадригал Моргане [Morgane
Madrigal, 1990] и др.; сборников новелл Обитель
мертвых [Le sеjour des morts, 1977], Двойник святого [Sosie d’un saint, 2000] и др.; поэтических сборников Битвы в воздухе [Batailles dans l’air, 1959],
Кальвинист [Le Calviniste, 1983] и др.; автор книг
о Флобере, Мопассане и др.
Перевод новеллы День расследования Артура Блоха выполнен по изданию Куда улетают умирать
птицы [Or vont mourir les oiseaux. Paris:
Bernard Grasset, 1980], очерка Мы из Берна — по изданию Портрет водуазцев [Portrait des
vaudois. Saint Amand Montrond: Actes Sud,
Labor et L’Aire, 1990].
Автор Девятнадцати эластических стихотворений [Dix-neuf pofmes еlastiques, 1919], поэм Пасха в
Нью-Йорке [Les Paques ` New York, 1912], Проза о
транссибирском экспрессе и маленькой Жанне
французской [La Prose du Transsibеrien et de la Petite
Jehanne de France, 1913], Панама, или Приключения семи моих дядей [Le Panama ou les aventures de
mes sept oncles, 1918] и др.; романов Золото, или Замечательная история Иоганна-Августа Зутера
[L’Or. La Merveilleuse Histoire du gеnеral Johann
August Suter, 1925], Мораважин [Moravagine,
1926], Дан Як [Dan Yack, 1946] и др.; сборников
новелл Правдивые истории [Histoires vraies, 1937]
и др.; автобиографических сочинений Бороздить
моря и океаны [Bourlinguer, 1948], Раздел неба [Le
lotissement du ciel, 1949] и др.; составитель Негритянской антологии [Anthologie nfgre, 1921], книги
Негритянских сказочек для белых детей [Petits
contes nfgres pour les enfants des blancs, 1928].
Перевод новеллы Антверпен [Anvers] выполнен
по изданию Собрание сочинений в 8 тт. Т. VI
[uvres complftes: En 8 vol. T.VI. Paris: Еditions
Denohl, 1961].
Автор книг Пути мира [L’Usage du monde, 1963],
Японская хроника [Chronique japonaise, 1975,
1989], Рыба-скорпион [Le Poisson-Scorpion, 1981],
Дневник Аранских островов и других мест [Journal
d’Aran et d’autres lieux, 1990], сборника стихов
Внутри и вокруг [Le dehors et le dedans, 1982], книги Швейцарское народное искусство [L’Art populaire
en Suisse, 1991] и др. работ, посвященных визуальной культуре разных стран и эпох: Истории
образа [Histoires d’une image, 2001], Тело, зеркало
мира [Le Corps, miroir du monde, 2000].
Тексты и фотографии взяты из книг Бессмертная
синева: Путешествие в Афганистан [Bleu immortel:

Voyages en Afghanistan. Ztrich: Verlag Scheidegger & Spiess AG; Genfve: Еditions
Zoе, 2003], Собрание сочинений [uvres. Paris:
Gallimard, 2014], В белой дымке солнца [Dans la
vapeur blanche du soleil. Carouge—Genfve:
Еditions Zoе, 1999].

Петер Фон
Матт
Peter von Matt
[р. 1937]. Литературовед, преподаватель. Лауреат премий Иоганна
Петера Гебеля [1994],
Генриха Манна [2006],
Гёте города Франкфурта [2014] и др.

Надин Райнерт
Nadine Reinert
Филолог, славист. Куратор программ базельского культурнообразовательного центра Философикум. С 2012 г. составляет швейцарскую
программу Красноярской ярмарки книжной
культуры. С 2019 г. в сотрудничестве с международными партнерами
работает над постоянной программой EASTWEST по культурному
обмену между странами
Восточной и Западной
Европы.

Агота Кристоф
Agota Kristof
[1935—2011]. Прозаик,
драматург венгерского
происхождения. Лауреат премий Шиллера
[1988, 2005], Готфрида
Келлера [2001], Австрийской государственной премии по европейской литературе
[2008] и др.

Автор книг Чернильно-синие конфедераты. О литературной и политической Швейцарии [Die
Tintenblauen Eidgenossen. Uber die Literarische und
Politische Schweiz, 2001] и Теленок перед Сен-Готардской почтой. О литературе и политике Швейцарии [Das Kalb vor der Gotthardpost. Zur Literatur und
Politik der Schweiz, 2012; Швейцарская книжная
премия]. На русском языке вышел сборник его
статей Литературная память Швейцарии. Прошлое и настоящее [2013]. В ИЛ опубликовано его
эссе о Петере Бикселе [2008, № 5].
Перевод публикуемого эссе Счастье как инфекция [Gltck als Infektion] выполнен по изданию
Семь поцелуев. Счастье и несчастье в литературе
[Sieben Ktsse. Gltck und Ungltck in der Literatur.
Mtnchen: Carl Hanser Verlag, 2020].
Публикуемый текст написан специально для данного номера.

Автор Трилогии близнецов [Trilogie des jumeaux]:
Толстая тетрадь [Le grand cahier, 1986; рус. перев.
в ИЛ, 1997, № 10], Испытание [La preuve, 1988],
Третья ложь [Le troisifme mensonge, 1991], романа
Вчера [Hier, 1995; рус. перев. в ИЛ, 1998, № 9],
пьес и новелл.
Перевод новеллы Неверный номер [Les faux
numеros] выполнен по изданию Романы, новеллы,
полное собрание драматических произведений
[Romans, Nouvelles, Thеatre complet. Paris: Еditions du Seuil, 2011].

[285]
ИЛ 11/2020

Пе ре во дчи ки

[286]
ИЛ 11/2020

Ев ге ний
Ми хай ло вич
Со ло но вич
[р. 1933]. Поэт, переводчик. Лауреат премий ИЛлюминатор [2001], Венец
[2011], Мастер [2012] и ряда зарубежных премий, в
том числе премии Монтале
[1983] и Государственной
премии Италии в области
художественного перевода
[1996]. Командор ордена
Звезды Итальянской солидарности.

Ан на
Вла ди сла вов на
Ям поль ская
Переводчик с итальянского,
кандидат филологических
наук, доцент Литературного
института имени А. М. Горького. Лауреат премии области Тоскана Серебряный гонфалон [2007], Премии имени
Н. В. Гоголя [2009], Государственной премии Италии
в области художественного
перевода [2016], премии
Инолиттл [2019] и др., награждена золотой медалью
Общества имени Данте
Алигьери [2017, 2019].

Илья Бе кин

Автор книги стихов Между нынче и когда-то [2018]. Переводил лирику Данте, поэтов Возрождения, римские сонеты Дж. Дж. Белли, стихи У. Сабы, Дж. Унгаретти, Э. Монтале, М. Луци и др. классиков итальянской поэзии ХХ в., прозу Л. Шаши, А. Камиллери, Ф. Пикколо и др. Неоднократно печатался в ИЛ.

Автор работ по истории итальянской литературы, стилистике и теории перевода, учебников для российских и
итальянских студентов, составитель антологий рассказов
итальянских писателей. Переводила произведения Дж.
П. Лучини, А. Палаццески, Ф. Т. Маринетти, А. Дельфини,
М. Мари, Л. Литтиццетто, М. Л. Спациани, П. Джордано,
Р. Пацци, П. Соррентино, К. Магриса, К. Малапарте, Р. Калассо, А. Де Карло, П. Коньетти и др., эссеистику, книги и
статьи по истории искусства и литературы. Составитель и
переводчик специальных номеров ИЛ — Итальянская литература в поисках формы [2008, № 10], Италия: времена года [2011, № 8], Сказки об Италии [2018, № 12], составитель и автор статьи рубрики Современный итальянский рассказ [2016, № 3].

В ИЛ публикуется впервые.

[р. 1993]. Переводчик с
английского и немецкого
языков. Аспирант кафедры
зарубежной литературы и
межкультурной коммуникации НГЛУ им. Н. А. Добролюбова.

Ма рия
Вла ди ми ров на
Зор кая
Литературовед, переводчик,
профессор Литературного
института им. А. М. Горького, руководитель творческого семинара перевода с немецкого языка.

Автор многочисленных статей по истории немецкоязычных литератур, в том числе о творчестве Э. Барлаха,
Г. Бёлля, В. Бределя, Г. Вальрафа, Я. Вассермана, К. Вольф,
Г. Гауптмана, Э.-Э. Киша, К. Манна, Я. Л. Морено, Э. Пискатора, Э. М. Ремарка, Р. В. Фасбиндера. В ее переводе
опубликованы произведения Ю. Беккера, Ф. Вольфа,
Г. Гессе, Г. Казака, А. Капю, Ю. Куккарт, Й. Люшера,
Г. Майстера, М. Марон, Г.-И. Трайхеля, Ф. Холера,
П. Штамма и др. В ИЛ в ее переводе публиковались эссе
Э. М. Чорана и О. Пёггерлера о Целане [1996, № 12],

очерк Г. Шолема Вальтер Беньямин и его ангел [1997,
№ 12], рассказы К. Хакер Карл [2004, № 11] и М. Швиттер
А если снег, у крокодила... [2013, № 11] и др.

Ти мо фей Пе ту хов
Переводчик с французского. Лауреат премии Инолит
[2018].

Мари на
Вла ди ми ров на
Дмо хов ская
Переводчик со скандинавских и французского языков.

Ири на Яков лев на
Во ле вич
Переводчик с французского. Лауреат премии Инолит
[1997], конкурса Книга года
[2006] и премии имени
М. Ваксмахера [2008].

Ми ха ил Льво вич
Руд ниц кий
[р. 1945]. Литературный критик и переводчик с немецкого. Кандидат филологических
наук. Лауреат премий Инолит [1996], имени Жуковского [2002], премии за лучший
перевод немецкой литературы [2014], Мастер [2014].

Ма рия Шев ре ку ко
Переводчик с немецкого.
Доцент Базельского университета.

В его переводе опубликовано эссе А. Монье Привратница
в сборнике Французы, нарисованные ими самими. Парижанки [2014], рассказ М. Эме Душа Мартена в сборнике
Проходящий сквозь стены [2016]. В ИЛ в его переводе
опубликован роман Ночная трава [2015, № 9] и пьеса Дебюты наших жизней [2019, № 9] П. Модиано, романы
К. Роса Теорема Альмодовара [2018, № 4] и М. Лайа Слезы
моей матери [2019, № 11] и рассказ Э. Вюйяра Повестка
дня [2018, № 7] и др.
В ее переводах со скандинавских языков выходили повесть
К. Бойе Каллокаин, пьеса К. Мунка Нильс Эббесен, стихи и
радиопьесы норвежских авторов, рассказы шведских, норвежских и исландских писателей. В переводе с французского — книга Ф. Лелора и К. Андре Он — шизофреник?!
[2007], повесть Ж.-М. Г. Леклезио Женщина ниоткуда
[2016], роман Д. Фонкиноса В погоне за красотой [2019,
совместно с И. Волевич], повесть Э.-Э. Шмитта Миларепа
[2020], сказки С. Каркен и Ф. Клоделя, рассказы Б. Фрио,
отрывки из книг Т. д’Ансембурга, Н. Приер, Р.-П. Друа,
К. Андре и др. В ИЛ опубликованы рассказы Б. Коммана
[2014, № 4], Ж.-К. Рюфена, А. Симон [2018, № 7], отрывки
из книг Б. Пиво [2018, № 7], О. Маньи, С. Тессона и Э. Кине
[2020, № 3], статья К. Говара и А. Корбена [2020, № 3].
В ее переводе вышли романы А. д’Обинье, Ж. Верна,
А. Моруа, Ж. Жироду, Р. Кено, Веркора, М. Леви, П. де
Мандьярга, Ж. Шессе, К. Барош, А. Гавальды, Д. Ван Ковеларта, Ф. Шандернагор, Ж.-М. Г. Леклезио, Э.-Э. Шмитта,
Н. де Труа, Ж.-Ж. Руссо, Д. Дидро, П. де Брантома, С. Малларме, М. де Гельдероде, А. Камю, Б. Виана, и др. Неоднократно публиковалась в ИЛ.
Автор книги Перед лицом правды [1987]. В его переводах издавались произведения Э. Т. А. Гофмана, Ф. Кафки, Г. Гессе,
Э. Канетти, Й. Рота, Э. М. Ремарка, В. Беньямина, Б. Брехта,
Г. Бёлля, Г. Грасса, Т. Бернхарда, П. Хандке, К. Вольф,
М. Мушга и др. Неоднократно публиковался в ИЛ.

В ИЛ публикуется впервые.

[287]
ИЛ 11/2020

Подписаться на журнал можно во всех отделениях связи.
Индекс 72261 — на год, 70394 — полугодие.
Льготная подписка оформляется в редакции
(понедельник, вторник, среда, четверг
с 13.00 до 17.30).

В оформлении обложки
использован фрагмент
картины швейцарского
художника Фердинанда
Ходлера [1853—1918]
Вид из Шебра на Женевское
озеро [1905].

Художественное
оформление и макет
Андрей Бондаренко,
Дмитрий Черногаев.
Старший корректор,
секретарьреферент
Ксения Жолудева.
Компьютерный набор
Надежда Родина.
Компьютерная верстка
Вячеслав Домогацких.

Главный бухгалтер
Татьяна Чистякова.
Исполнительный директор
Мария Макарова.
Менеджер по правам
Мильда Соколова.

Журнал выходит
один раз в месяц.
Адреса редакции: 115035, г. Москва,
Космодемьянская наб., д. 44/2, корп. А
(юридический);
125315, г. Москва, Ленинградский просп., д. 68,
стр. 24 (фактический, почтовый); м. “Аэропорт”.
Телефон: (495) 225-98-80.
E-mail: zhurnalil@yandex.ru

Купить журнал можно:
в Москве:
в редакции;
в книжном магазине “Фаланстер” (ул. Тверская, д. 17);
в киоске “Лингвистика” (ВГБИЛ им. М. И. Рудомино,
Николоямская ул., д. 1);
в Санкт-Петербурге:
в книжном магазине "Все свободны" (ул. Некрасова,
д. 23);
в книжном магазине “Книжные мастерские” (Каменноостровский пр., д. 10; наб. реки Фонтанки, д. 15);
в киоске “Книжные мастерские” (наб. реки Фонтанки,
д. 49А, 3-й этаж, новая сцена Александринского
театра);
в книжном магазине “Подписные издания” (Литейный
просп., д.57);
в интернет-магазине “Лабиринт”
(http://www.labirint.ru)

Официальный сайт журнала:
http://www.inostranka.ru
Наш блог:
http://obzor-inolit.livejournal.com

Оригинал-макет номера
подготовлен в редакции.

Регистрационное
свидетельство
ПИ № 8С77-63040
от 18 сентября 2015 г.

Подписано в печать
20.10.20
Формат 70х108 1/16.
Печать офсетная.
Бумага газетная.
Усл. печ. л. 25,20.
Уч.-изд. л. 24.
Заказ № 6758.
Тираж 2100 экз.

Отпечатано в
ОАО “Можайский
полиграфический комбинат”.
143200, г. Можайск,
ул. Мира, 93.
Сайт: www.oaompk.ru
Тел.: (495) 745-84-28;
(49638) 20-685.
Присланные рукописи не
возвращаются и не
рецензируются.